Городецкий Валерий Олегович

Гаврош, или Поэты не пьют американо

Шаг

От любви до поэзии тоже один шаг.

В ДК Ленсовета время остановилось. Все, как и 20 лет назад. Те же кресла, те же кулисы, и то же богемное кафе. Мы решили сесть в зале. Пришлось побеспокоить тех, кто пришел раньше, и нехотя приподнимался, пропуская и давая всем видом понять, что те, кто опаздывают, лишь отвлекают людей, которые пришли приобщиться к прекрасному. Мягкие красные кресла со скрипом поднимались секунд на семь и опять опускались все с тем же скрипом, приминаемые телами зрителей, предвкушающих действо.

Сели рядом с высокомерной женщиной, по виду главбухом, с синим платком на шее и в кремовом брючном костюме. На вид ей было за 40. Строгое выразительное лицо, аккуратно украшенное косметикой, слегка намекало, что она пришла сюда скорее за «неким смыслом», нежели за драйвом.

Это всегда один на один. Не надо юлить, называть эти вещи красивыми и изысканными словами. Она либо дошла до тебя, либо нет.

Тебе может казаться, что ты сидишь, а она там пляшет. Что твоя позиция в засаде, за десятком рядов. Что ты упакован и уверен в себе. Еще у тебя есть ключи от авто, стоящего за углом. В конце концов, твой кошелек не пуст, а это тоже какой-никакой, но вполне весомый аргумент. Это дает чувство уверенности и стабильности. Но не здесь. Не обманывай себя. Игра заключается в том, что в зале вас двое – ты и она, и она хочет тебя достать. Очень хочет. И ты тоже этого хочешь. Но, возможно, ты «взрослый» и потому играешь в прятки, спрятавшись в десятом ряду. Правда в том, что она ищет тебя, постоянно ищет. Ее прицел рыщет по залу, подобно прожекторам из фильмов про войну, разыскивающим самолеты, для того, чтобы высветить их на ночном небе. Высветить и больше уже не упустить. Если она тебя достанет, то назад пути не будет. Ты попал и ты пропал. Это страшно. Ты ведь цивилизован, и многие вещи сейчас могут показаться вне приличий. Таковы правила. Потому прятаться надо лучше. А она будет искать еще громче. Так ей легче. Но зачем-то ты сюда пришел, а значит, она тебя уже зацепила. И остается только подсечь. И если она не нашла тебя даже на «Винограде» или на «Небе», то что ты будешь делать, когда начнется «Земляничная»? Что чувствуют змеи, когда слышат дудочку факира? Ты понимаешь сейчас этих змей? Это сидя за партой, ты высокомерно насмехался над змеями под рассказы учителя о каких-то там звуках, которые резонируют в голове существа, находящегося гораздо ниже тебя на эволюционной лестнице. Сможешь ли ты продолжать игру в кошки-мышки, если она вдруг выдаст «Актрису» в тот самый момент, когда ты уже колеблешься – вперед или назад. Быть или не быть? И кто ты? Охотник или жертва? Субъект или объект? Цель или стрелок? Если вы сольетесь воедино, то имеет ли смысл прятаться? От кого – от себя? А может взять и взобраться на сцену? Если ты больше не жертва, то может быть ты и есть охотник? Тогда почему ты не на сцене? А те люди, про которых по ящику говорили, будто они срывают с кого-то майку или рвут на части джинсы? Они действительно сумасшедшие? Я их жалею? Их нужно лечить? А если я не способен на большее, чем нажать кнопку телевизора (уже даже не телевизора, а пульта, лежащего под рукой), то какова мне цена?

Да, я опоздал, но не потому, что позволил себе отвлечься на что-то меньшее. Я вез Гавроша. Вы понимаете меня? Я вез из аэропорта Гавроша на ее же концерт в ДК Ленсовета. Она сказала, что без нее не начнут. И в этом, конечно же, была права. Потом я заскочил у «Петроградки» в общеизвестное заведение, где можно съесть гамбургер и пошел на концерт.

Женщина слева постепенно поднимала руки, потом она стала хлопать. Тушь текла по ее лицу, но она не замечала, раскачиваясь в такт ударным Митрича. Потом поднялась и побежала вперед, ее синий платок мелькал среди людей под сценой, приближаясь к «алтарю». Еще пару минут, и она карабкается на сцену. Нет, не карабкается, она взбирается, покоряя свой Эверест. Ведь Эверест у каждого свой. Ей многое пришлось преодолеть – ряды поклонников, локти, металлические ограждения и перекладины под сценой.

Над чем не стоит смеяться, так это над чужими Эверестами. Никогда не знаешь, что человек преодолел по пути к той точке, в которой он сейчас есть. И может показаться, что он катится вниз по социальной лестнице, а завтра окажется, что он пролетел мимо тебя на лифте, несущем его вверх со скоростью штормового ветра.

Последним, как всегда, стоял охранник, по центру, почти под микрофоном. Его каменные скулы и играющие желваки излучали сакраментальное «Ты не пройдешь!». Женщина знала, что тут и правда не пройти, она напряглась, но не сдалась. Она сжалась в комок, но не могла же она отступить на глазах у всего зала.

Она уже готовилась к последнему решающему прыжку, когда Гаврош произнесла в микрофон «Стойте». Она подняла руку и просто громко сказала: «Стойте!». Музыка замолкла, и в зале включили свет.

«Я прошу, чтобы вы пропустили эту женщину», – произнесла в микрофон Гаврош, смотря вниз.

Охранник не только посторонился, но протянул руку, помогая женщине взобраться на сцену.

Она долго что-то говорила Гаврошу на ухо и, судя по дрожащим плечам, что-то важное для нее, что-то, копившееся годами, (а люди часто говорят Гаврошу именно то самое, – то, что копилось годами).

Гаврош ее обняла, что-то шепнула, женщина развернулась и пошла в зал. Охранник снова подал ей руку, теперь уже как джентльмен, который подает руку даме, выходящей из лимузина.

Снова грянули ударные и музыка продолжила свой стремительный бег, смывая те мелкие преграды и шероховатости, что возникали на ее пути…

Вступление

Если красота решит наконец спасти мир, то почему бы ей не начать с нас?

Когда все началось, мне было двадцать пять. Я решил записать то, что помню о Гавроше, пока воспоминания еще живы и не покрылись туманной пеленой, отделяющей нас от событий прошлого и делающей их нереальными и с каждым днем становящимися похожими на затертые корешки старых книг, про которые можно лишь сказать, что это точно случилось не со мной.

Мне все равно, что обо мне подумают мои товарищи. Я спрятался за границей общения. Все аккаунты удалены, и никто не знает ни моего телефона, ни адреса.

Я не знаю, было ли это на самом деле, или все только приснилось мне. Особенно сейчас, когда я живу далеко, и у меня все более-менее хорошо.

С каждым днем я чувствую, что друзья моей молодости становятся все дальше, их образы все более расплывчаты, и я хочу запечатлеть все это скорее для себя, пока помню. Когда ты меняешь место жительства и совершаешь скачок в другую цивилизацию, с другими устоями, обычаями, а главное, способами мышления, рано или поздно ты будешь обязан забыть прошлое. Забыть не полностью, но отречься, принять другие правила игры. Если ты уехал, то выходит, что у тебя была одна цель – уехать, а, значит, ты ее уже достиг. Ты победил, и неважно, какой ценой.

Но у меня нет чувства победы и свободы. У всех окружающих, кого удалось вытащить из панциря на откровенный разговор, это чувство есть, а у меня – нет.

Самое ужасное в том, что я перестал читать. Я потерял Маркеса и Пелевина, Улицкую и Бунина, Веллера, Кортасара и даже старика Толкиена. Пытался, заходил в магазин, брал книгу, листал ее минут пятнадцать и ставил на место. Что-то вдруг изменилось. Щелк – и больше неинтересно.

Гаврош как-то умудрилась ухватить жизнь за шкирку и оседлать страшную карму российского Поэта. Потому важно изложить подробнее те ее черты, которые, возможно, постоянно остаются за кадром.

Я так вам скажу: где хорошо Поэту, там будет хорошо и всем остальным.

Я устраивался на работу, ходил на курсы, путешествовал, но она держит меня. Я знаю, что слишком многим ей обязан, что мой долг – отразить все так, как это осталось в моей памяти, ибо таков был наш негласный уговор, который я должен исполнить перед судьбой за то, что этот билет вытащил именно я. И пока уговор не будет исполнен, я не смогу заниматься чем-то еще.

Я покажу вам своего Гавроша, такого, каким она осталась в моей памяти. Когда ты далеко, то можешь ощущать больше свободы. Не безнаказанность, но возможность приоткрыть потаенные уголки, которые держишь закрытыми скорее из страха получить плевок прямо в душу – такой, после которого твоя раковина закроется уже навсегда.

Нет поместий и графств, где можно было бы «провести пару лет вдали от городской суеты», лениво макая перо в чернильницу и предаваясь воспоминаниям и думам о былом. Если не газета или «ящик», то сети тебя достанут на Гоа или на Южном Полюсе. Где бы ты ни был. Так зачем ждать?! Лучше раньше, чем никогда. Нанесем удар первыми.

Вчера отдадим газетам, их век также краток, как жизнь шелухи, из которой они состоят. В конце концов, кому место на страницах наших книг?

Да, и вот еще что: грязи не будет, ибо к Поэтам грязь не прилипает.

Чирица

Смех да слезы, а чем еще жить?

Константин Кинчев

К нам в школу приехал Костя Кинчев. Неплохо, да?

У одной девочки, что училась на год младше, мама работала в рок-клубе, и она договорилась с КК о небольшой халтуре. По счастливому стечению обстоятельств моя мама с той женщиной была хорошо знакома и сообщила мне об этом первому в школе.

Конечно, все это не могло случиться, не будь в школе директором не кто иной, как настоящий учитель – Леонид Франциевич Чирица.

Леонид Франциевич был человеком справедливым, интеллигентным и мудрым. Он сколотил вокруг себя команду, в которой людей с мышлением обыденным и стандартным почти не было… Видать так уж положено, чтобы человек интересный был слегка не от мира сего. Но только слегка, конечно, иначе в школе долго не проработаешь. Определенная степень ненормальности – это явный показатель правильного хода вещей.

Леонид Франциевич мог рискнуть, когда дело того стоило. Учителем физкультуры у нас был Дим Димыч, человек, побывавший в местах не столь отдаленных (как часто бывало, ни за что). Но человек правильный, а потому вопреки всем законам ленинградской школы времен эпохи застоя Чирица взял его учителем, подставляя себя, но воплощая тем самым справедливость.

Про Чирицу в Веселом Поселке ходило много историй – интересных и непонятных. Но я расскажу только то, что видел сам.

Как-то на уроке политэкономии Чирица вызвал моего друга Хауса к доске.

– К доске пойдет… Русаков, – объявил он своим знаменитым басом.

Хаус не знал вообще ни черта. Просто полный ноль. Но ни один мускул не дрогнул на его лице. Хаус был Игроком с большой буквы. Он всегда шел до конца. Он не колебался и не переминался с ноги на ногу. Четко чеканя шаг, он направился к доске, отбросив в сторону любые сомнения.

– Садись, мальчик! Садись на место! – почти закричал вдруг Леонид Франциевич громовым голосом, словно рок-идол, призывающий к поднятию рук.

Класс замер в ужасе.

– Пять! – еще громче произнес Чирица, ставя в журнал жирную пятерку. – За выход ставлю тебе пять. Молодец! Вижу, что знаешь!

Таким же шагом Хаус прошел на место, хлопая по подставленным ладоням.

Алиса

Я начинаю путь,

Возможно, в их котлах уже кипит смола,

Возможно, в их вареве ртуть,

Но я начинаю путь.

Константин Кинчев

Последующие дни прошли в диком напряжении и ожидании. Спать и есть я не мог, также как и концентрироваться на домашних заданиях и контрольных.

Наконец, настал день «Х». С утра школа гудела как улей. Атмосфера уже была наэлектризована. Больше всего я опасался отмены – ветер перемен в 1988 был еще скорее легким дуновением, нежели всесокрушающим штормом.

Все скинулись, кажется копеек по двадцать.

Ситуация усугублялась тем, что за пару месяцев до того и вышла знаменитая статейка «Алиса с косой челкой», согласно которой Костя кричал на концерте в «Юбилейном» фашистские лозунги. То есть жареным пахло по-настоящему. Режим хоть и скрипел, но болезненно огрызался.

Занятия в тот день тянулись бесконечно долго. Последний урок высидеть было уже невозможно, я ерзал как на иголках, и каждая секунда шла за вечность.

Костя приехал не один. В обойме были Шаталин и Петя Самойлов, то бишь, выражаясь языком простым и понятным каждому, были даже соло-гитара и акустический бас. А это не просто три человека с гитарами. Это уже была «Алиса».

Дикий вакуум тех лет и жажда музыки превращала их в фигуры, овеянные ореолом таинственности и демоничности. Слава Богу, не было Ютьюба, иначе никакой «Алисы» бы к нам не доехало. Ведь прав был дедушка Уильям, что: «Музыка – звуча со всех ветвей, привычной став, теряет вдохновенье».

Когда прозвенел звонок, и мы толпой понеслись в актовый зал, он уже был наполовину забит счастливчиками, имевшими в расписании меньшее количество уроков и предусмотрительно занявшими первые ряды.

Как и положено звездам, они припозднились, появившись втроем с гитарами за спиной. С важным видом человека посвященного и знающего я объяснил Хаусу, Егору и Сан Санычу, что вот тот блондин – это Петя, он на басу, а второй, поплотнее – Шаталин, он играет на сологитаре. Одноклассники удовлетворенно покивали, а потом начался концерт.

Более благодарного слушателя, чем дети не найти. Странно, что в школах не дают рок-концерты…

Кажется, все началось с длинной баллады куплетов из двухсот, про которую Костя объявил, что это баллада всей его жизни. Зал только начинал въезжать. Потом пошли «Путь в сторону леса» и «Картонный дом».

Надо отдать должное – зал они завели. Даже законченные ботаны, (а это был физмат), через час уже кричали и бесновались от восторга.

Там были песни, которые в акустике невозможно было себе представить, типа «Меломана» и «Красного на Черном», что-то из «Блокады»…, что-то вышедшее позже в разных альбомах, «Аэробика», «Осеннее солнце» и много чего еще…

Костя был терпелив, отвечал на все вопросы, общался с охоткой и поднял зал на уши. Акустика акустикой, а драйв тремя гитарами в школьном актовом зале они подняли нешуточный. Бесновались и хлопали все – и школьники, и учителя. Акустика – это акустика. У нее свои законы. Это – сидя и лежа. Это мягко. Но не на «Алисе». Странно, как можно акустической гитарой сделать быстрый танец. Костя – может. На «Экспериментаторе» учительница младших классов пустилась в пляс между рядами, забыв о школьных правилах. Потом кто-то из старшеклассников тоже ломанул выкидывать коленца. Взметнулись «козы», все как-то перемешалось, и навалилось ощущение абсолютного и правильного рок-концерта, со своими штормами, девятыми валами и тихими заводями-медляками.

Под конец они укачали школу «Лодкой», а завершили все «Моим поколением», которое мы пели хором…На последнем аккорде первые ряды ломанули на сцену, следующие стали перепрыгивать через скамейки, сметая их. Наверное «Алиса» не была бы «Алисой», если бы что-то не было сметено. Группу окружили плотным кольцом, выжимая автографы на все, что можно. Сан Саныч подсунул свой паспорт, ибо больше у него ничего не было. Паспорта у меня не было, поэтому пришлось подставить руку и не ходить в душ целый месяц…

Когда все закончилось, на стене школы имени принца Ольденбургского со столетней историей осталась красная буква А, придуманная человеком, который впоследствии устраивал концерты Гавроша…

Цой

Для меня вообще важно,

Чтобы мне было интересно жить.

Все остальное меня не интересует.

Виктор Цой

Сказка не закончилась. Второй волной недели через две нагрянул Витя. Да, так оно вдруг и случилось… На память остался смешной автограф и пара фотографий.

Витя был один в поле воин. Он не привез с собой никого.

«Группа крови» уже звучала из каждой форточки, примерно за год до того «Мелодия» выпустила альбом «Ночь». Но «Кино» не поднялась еще настолько, чтобы потерять свою притягательность, размытую в тысячах передовиц.

Школа была забита до предела, учеников соседних школ пытались отсеять с разной степенью успешности.

Витя задерживался, и ребята стали кричать наспех сочиненную пугалку:

«Вместо ЦоЯ буду петь Я»

Толпу не пускали в зал, казалось, что коридор не выдержит, разойдясь каменными швами, как куртка, лопнувшая на спине старшеклассника, выросшего за год на два размера.

Наконец, мы увидели его за окном. Появился он в черном пальто до пят и с гитарой за спиной, бредущий по слякоти от остановки 140 автобуса, совершенно один… Школа взревела так, что стекла затряслись от напряжения.

Все забились в актовый зал, и начался концерт. Витя расчехлил инструмент и вдарил по струнам, начав, кажется, с «Время есть, а денег нет…». Дальше пошли «Закрой за мной дверь» и «Огурцы».

К тому моменту, как началась «Группа крови», зал уже расслабился, и установился тот самый контакт, когда не имеет никакого значения – слышал ты эти песни раньше или нет, случайно ты сюда зашел или ждал этого мгновения последние недели. Зал превратился в единый организм, пульсирующий в такт ударов по струнам. И эмоции делятся на всех – независимо от возраста и положения.

Далее Витя выдал как старое, так и новое – от «Троллейбуса» до «Саши» и «Друзей».

В чем страшно признаться – так это в том, что мы потроллили Цоя. В конце концов, нам не было шестнадцати, да и Витя еще не был отлит в бронзе…Мой друг Хаус толкнул меня локтем в бок и сказал: «Давай спросим про Алису?»

Я сказал: «Давай».

Хаус написал записку: «Как вы относитесь к Алисе?», а я написал записку: «Как Вы относитесь к Косте Кинчеву?». Цой ответил что-то из разряда «Дружим…». Потом еще раз.

Через 15 минут Егор заслал еще пару таких же записок, которые выбросил. Бровью не повел. Тогда мы послали записку с просьбой спеть несуществующую песню «Огнемет» Витя удивился: «Ну…я не знаю эту песню». Зал заржал.

Тогда Сан Саныч послал записку: «Спой восьмиклассницу, а то руку сломаю». В конце концов, совесть взяла свое, и мы продолжили просто слушать концерт. Редкое двухчасовое счастье нахлынуло и поглотило, подарив восторг и таинство приобщения к чему-то новому, молодому, но сильному и пробивающему себе дорогу, пока еще не вымощенную кирпичом, а потому похожему больше на тропу, где за ближайшим поворотом таятся как неведомые сокровища, так и нелепые удары судьбы.

Зачем рассказывать, как пел Цой? Вы и так все знаете. Я расскажу Вам, как Цой не пел.

Из зала идет записка, и первый ряд кидает записки на сцену. Он их поднимает, читает, потом бросает в сторону и пару минут смотрит в стену. Вот так сидит и смотрит. А все молчат. Стоит гробовая тишина, а он сидит и смотрит. Тогда-то я в первый раз понял, что шаманы все разные, у каждого своя пляска, свои приемы, любимые ноты, и даже… свое молчание. Молчание покажет все. Слова, приемы, звуки – это антураж. И лишь молчание не обманет – шаман перед тобой или нет. Нет масок, нет движений, за которыми можно скрыть все, что угодно. Ты будешь сидеть и чувствовать его присутствие совсем рядом. Твой взгляд будет прикован к сцене, и ты просто побоишься шевельнуться, потому что процесс обоюдный, и ты можешь спугнуть, прервать то самое мгновение, когда энергия течет прямо через тебя, наполняя счастьем.

Молчание может быть пустым, как бездонный колодец, или напряженным, как натянутая струна. В напряженном молчании, том самом, где слышен звон пролетающей мухи, – и есть самая суть. Ты ухватил сладкое мгновение, когда шаман готовит новую пляску, он вот-вот дернется и начнет, но пока… пока все только на подходе. Чаша наполнена до краев, и тебе предстоит испить живительного напитка, не проронив и капли…

Анекдоты

Слова уст человеческих – глубокие воды;

Источник мудрости – струящийся поток.

Тора

Сан Саныч был человеком добрым и умным. Он был полноват, страстно изучал иудаизм и любил хорошую музыку. Больше всего он любил рассказывать анекдоты. Чаще всего это происходило так: на большой перемене Саныч важно объявлял:

– Есть новый анекдот про Штирлица, свежак.

Когда собиралось кольцо страждущих, Саныч начинал со смаком рассказывать:

– Ну, значит, подошел Штирлиц к сейфу, открыл его, да и вытащил из сейфа письмо Бормана. А Борман только кричал и вырывался.

Воцарялась жадная тишина, требующая развязки.

– А вы чего не смеетесь? Не дошло что ли? – вопрошал Саныч, с превосходством глядя на окружающих.

После того, как оригинальная версия просачивалась в умы окольными путями, Саныча останавливали на каждой перемене с требованиями:

– Эй, Саныч, расскажи анекдот про письмо Бормана!

Майк

И я пишу стихи всю ночь напролёт,

Зная наперёд, что их никто не прочтёт.

Зачем я жду рассвета? Рассвет не придёт.

Майк Науменко

В июне восемьдесят восьмого в перерыве между школьными экзаменами, мы пошли на

6-ой рок-фестиваль на Зимний стадион.

Сан Саныч, ярый поклонник «Аквариума» и «Зоопарка» отошел на 5 минут «за угол». В перерыве к нам подошел один из длинноволосых системщиков, коих тусовалось пока еще немало в местах, уже омываемых ритмами новой волны.

Волосатик предложил купить кассету какой-то группы с очень хорошими песнями.

– Чего за группа? – спросил Егор.

– «Зоопарк»

– Не слушаем такую… (у нас просто не было денег).

Волосатик понуро отошел. Через десять секунд к нам подскочил Сан Саныч с выпученными глазами.

Запинаясь и почти заикаясь, он стал чего-то лепетать, невнятно жестикулируя:

– А чего это…

– Что?

– Ну это… с вами… стоял…

– Да чего ты? рожай быстрее!

– Ну тут, я видел, тут… Майка.

– Да какая еще майка? Ты тридцать третьего что ли опился?

– Ну, вы идиоты что ли? Майк же к вам подходил. Что он сказал?

– Да ничего. Какую-то кассету предлагал купить. Мы его послали.

– Дебилы, вы же послали Майка…

– Ну и что? Мы пришли на «Ноль»! – гордо подняв голову, ответил Егор.

Суп

Друг познается в еде.

Константин Кушнер

Галя не любила суп. Она его ненавидела. Каждое утро Галина мама уходила на работу, оставляя суп в холодильнике. Суп считался необходимым элементом питания для растущего организма. Галин долг был, придя из школы, открыть холодильник, достать суп, разогреть его на газовой плите и съесть.

Вместо этого каждый день она делала так: придя из школы, открывала холодильник, доставала суп, подходила с ним к окну, открывала окно и выливала суп.

Эта нехитрая последовательность продолжалась изо дня в день. Но случилось так, что в один из таких дней под Галиным окном проходил Сан Саныч. Действо к тому моменту вошло в привычку и выполнялось Галей автоматически, т. е. в одной руке она держала книгу, которую читала, а в другой кастрюлю с ненавистным супом.

Топая из школы, Саныч в тот день почему-то решил пройти не как обычно, по дороге, а свернуть и прогуляться вдоль дома. Сворачивая, он, конечно, не знал, что Галя уже открывала дверцу холодильника. Пройдя еще несколько шагов, Саныч замешкался, ибо у него развязался шнурок. Он присел, когда Галя доставала суп и встал, когда она уже открывала окно.

Саныч успел сделать несколько шагов, когда сверху на него обрушилась спрессованная холодная жижа так и не разогретого супа, состоящего из картошки, макарон, моркови и даже лаврового листа. Пережив первый шок от удара и холода, просочившегося за шиворот, Саныч посмотрел вверх, а потом сделал несколько шагов вперед.

– Эй, вы там! А по е-льничку за такое не хотите?! – закричал Саныч, но ответа не было. Тогда Саныч зашел в подъезд и стал звонить во все двери на седьмом, восьмом и девятом этажах. Он матерился и громко ругался, поэтому никто ему не открыл, в том числе и Галя.

После этого Саныч отправился домой стирать форму.

– Саша, ты почему сегодня без школьной формы? – урок математики начался с вопроса Марии Николаевны к Сан Санычу.

– Представляете, Мария Николаевна, иду вчера из школы, и вдруг на меня сверху ледяной суп падает. Всю форму гады испоганили.

– Ну это тебе еще повезло, что не кипяченый. Радуйся – легко отделался, – пошутила Мария Николаевна под ржание класса.

Никто не заметил, что Галя сидит пунцовая.

Только через 10 лет на концерте Гавроша Галя призналась, что это она вылила суп на Сан Саныча. Ее так проняло на «Ты город», что она подошла к Санычу и сказала ему об этом. Она всю жизнь боялась признаться, но вышло так, что Санычу уже было все равно и он не обиделся. Странные вещи порой делают с нами песни.

Школа жизни

Все знали Грега. Мне повезло, потому что с ним я учился в одном классе. У Грега не было денег на билеты, но он всегда обходился без них. ДК «Невский», Зимний стадион, Крупа, Рок-клуб, СКК, «Фонограф», ЛДМ, – он знал все залы и все чердаки, форточки, служебки, черные ходы, заброшенные дымоходы и входы для актеров, выходы во двор, дворницкие, места, куда заносят продукты в буфеты и даже лазы из подвала.

Самое главное – Грег мог незаметно пройти мимо билетеров. Это срабатывало в половине случаев. Для другой половины у Грега всегда имелись планы – основной и запасной.

На «Кино» попасть без билетов было невозможно. Но это перед концертом. Настоящий боец готовился к вылазке заранее.

В 2 часа к залу подъехала легковушка с кузовом, загруженная мороженым для кафе. Мы заботливо выгрузили металлические цилиндры с лакомством из багажника, помогая женщине-экспедитору и стали таскать их в буфет. Три-четыре ходки и мороженое расположилось в холодильнике, чтобы дожидаться участи быть поглощенным в антракте разгоряченной публикой.

Да, тяжело было продержаться последующие четыре часа в чулане со швабрами и грязной ветошью, но цель всегда оправдывала средства.

Вершиной тактической мысли Грега был проход на «Ноль» в ДК Невский. Первый ряд обороны держала милиция, которая еще снаружи отсеивала «неликвид». Дальше шли дюжие хлопцы в черном, словно сито выцепляющее рыбу поменьше. И лишь в конце стояли бабушки-пенсионерки, заботливо отрывающие корешок вожделенного билета.

ДК «Невский» – это отдельно стоящий куб, у которого окна первого этажа находятся на высоте вне досягаемости человеческого роста. Расположен он на пустыре. Других зданий рядом нет, пожарной лестницы тоже.

Зал вместил счастливчиков, и на улице осталось человек тридцать разношерстного люда – панки, алисоманы, рокабилы, в общем безбилетники априори.

«Вписки» не было. Вернее, почти не было, поскольку оставался все-таки какой-то пожарный вход в боковой части здания. Но двери были металлическими, на них висел здоровенный замок, а внутри, по слухам, дежурил наряд милиции.

– Стой здесь, – шепнул мне Грег и отошел в сторону. – Будь готов.

– К чему? – удивился я.

– Некогда, главное – не тормози в нужный момент.

– Эй, пацаны, кажется есть «вписка!» – крикнул он остальным, подозвав их в тесный кружок. Они о чем-то пошептались и отчалили за угол.

Если на стене висит ружье, то когда-то оно должно выстрелить – гласит закон драматургии. Если на рок-концерте есть запертая дверь, то недалеко должен валяться телеграфный столб – такой закон вывел в тот вечер Грег.

Обнаружив сей полезный предмет, группа меломанов под руководством Грега легко подняла его и, ускоряя шаг, пошла на таран. Первый удар сотряс двери, но они выстояли, слегка прогнувшись. Тогда меломаны отошли шагов на пять и нанесли еще один удар, посильнее предыдущего.

Всего этого я не видел, ожидая перед главным входом. Персонал лениво стоял за закрытыми дверями, покуривая и болтая о какой-то чепухе. Внезапно из глубины раздался какой-то крик, потом длинный милицейский свисток, и все бросились от дверей внутрь, оставив на входе одну «бабулю божий одуванчик».

Из раздумий меня вывел появившийся из-за угла запыхавшийся Грег, держащий в руке здоровенный кирпич. Задержавшись метрах в пяти перед входом, он с видом исполнения рутинной ежедневной работы метнул кирпич в стеклянную дверь и, дождавшись, когда все осколки упадут на бетонный пол, прошел внутрь.

Чего встал? Хочешь чтоб тебя повязали? – крикнул он, и я проскользнул внутрь мимо оцепеневшей бабули с широко открытыми глазами, направился в зал, где уже звучала со сцены «Школа жизни».

У Грега я научился главному – если хочешь оказаться на концерте, ты там будешь.

Человек в пиджаке

На шестой рок-фестиваль мы сходили еще раз. Там я впервые увидал этого странного человека.

Клоун, шут гороховый, олух, блаженный, петрушка, жердь, арлекин, посмешище, паяц, скоморох, комедиант, фигляр, юродивый…

Экзамены были сданы на хорошие оценки, и можно было расслабиться. Поехали я, Егор, Сан Саныч и Галя. Вообще-то мы пошли, как тогда говорили, «на Мост» (Калинов). Вышли из Гостинки и перешли на другую сторону Невского. Погода стояла солнечная и теплая, что для Питера редкость. Оттепель есть оттепель, а значит, светило Солнце.

У Елисеевского мы остановились купить мороженого в одном из уличных лотков на колесиках, ныне отправленных в отставку по совершенно непонятным причинам.

Галя протянула рубль женщине в белом халате и сказала:

– Нам 4 стаканчика по 15 копеек, крем-брюле.

Продавщица привычным движением открыла лючок, но достать мороженое не успела.

Ее взгляд остановился за нашими спинами. Не прекращая смотреть, она инстинктивно закрыла лоток и перекрестилась, прошептав:

– Господи, откуда берутся-то такие, куда только милиция смотрит…»

Мы тоже решили посмотреть, что там такое творится. Медленно поворачивая голову, я заметил, что множество окружающих тоже смотрят в одну точку, хотя ничего особенного вроде не происходило.

Группа людей, человек пять, проходили мимо нас. В центре шел и увлеченно что-то рассказывал высокий светловолосый человек в черном пиджаке. Все бы ничего, если б его грудь не была увешана десятками значков всех мастей. На лице были черные очки, как у кота Базилио, с висков свисали пейсы, коих тогда увидеть на улице было просто невозможно… тонкие штаны-дудочки были коротковаты, а завершали картину остроносые ботинки-гады, гордо смотрящие вперед, как ростры кораблей, готовые взлететь над расплавленным асфальтом Невского проспекта.

Странное ощущение, будто ты встретил инопланетянина. Так мы еще стояли пару минут, провожая худощавого верзилу взглядом. Потом жизнь вернулась в привычную колею, заставляя как обычно забыть мгновение чуда, как будто ты ничего и не видел.

– Что ты говоришь, девочка? – прервала, наконец, молчание хозяйка оазиса.

– Крем-брюле, тетенька, – повторила Галя.

– Держи, дочка, держи. И сорок копеек сдачи. Вот ведь черт, чтоб ему…

Есть один человек со сцены, приходящий к Гаврошу на все питерские концерты… Если, конечно, «Аукцыон» не на гастролях…

Города

Города как магниты. Притягивают себе подобных в орбиту бытия, медленно переваривая и сонастраивая под свои силовые линии.

Ты либо готов измениться, когда кривая судьбы делает зигзаг, либо ты уже внутри стал другим, а внешнее изменение – лишь отражение произошедшего внутри тебя? Или ты лишь хочешь стать другим, делая шаг в иной мир, а там уже как выйдет? А может быть, ты даже поменяешь что-то прямо там, в сердце города, и он станет другим?

Как бы то ни было, родители получили долгожданный вызов. В другую жизнь, с другими правилами.

Отъезд случился быстро, нервно и калейдоскопично. Кто-то вместо стандартного PLAY нажал перемотку, и лента кинофильма, который ты смотришь, открывая глаза по утрам, пролетела перед взором в считанные секунды. Два месяца сборов, беготни, отвальных и слезных прощаний не оставили отпечатка, содержащего что-нибудь значительное.

Просто в один прекрасный день я проснулся в школе для взрослых, сидя за партой и изучая немецкий. Так было надо, а думать о том, чего хочу, я еще не умел.

В России закончилась своя перестройка, а у меня началась своя. Городок был маленький и скучноватый, зато спокойный. Последующие месяцы прошли в изучении новых правил и законов. Не столько юридических, сколько бытовых.

Однажды, проходя из школы по улице, вымощенной старым камнем, я встретил старичка в клетчатом пиджаке. Остановившись, он изящно поклонился, учтиво приподнял шляпу и поздоровался. Почуяв подвох, я сделал вид, что не заметил его, и прошмыгнул мимо по своим делам. В памяти еще живы были рассказы математички об иностранцах, раздающих детям на Невском проспекте отравленную жвачку. Старичок был стопроцентным иностранцем, а потому и опасность, исходящая от него, была почти осязаемой.

На следующий день, на том же самом месте, я вновь встретил старичка в клетчатом пиджаке. Я помнил старое правило разведчика, услышанное в правильном фильме: встретил дважды одного и того же человека – верная слежка. Но виду решил не подать. Учтиво поклонившись в ответ, я пошел дальше. У ближайшего киоска сделал вид, что рассматриваю газету на витрине, и скосил глазом в сторону, откуда пришел. Старичок остановился и поприветствовал следующего человека, также учтиво приподняв кепку.

«Ага, передает меня следующему шпику, слыхали и про этот прием», – подумал я. Быстро повернув за угол, я пересек улицу, нырнул в подворотню и выскочил на другой стороне квартала. Сердце стучало бешено, но хвоста не было, и, успокоившись, я побрел домой.

На третий день я хотел сменить маршрут, но решил, что это будет подозрительно, ведь так они поймут, что я понял, и решил пойти из школы той же дорогой.

Еще за километр я приметил старичка в кепке. Волнение отдавало в живот бешеной пульсацией, но я не подал вида. А ну-ка, пугану – мелькнула шальная мысль. Когда до объекта оставалось метров двадцать, я сунул руку в карман, и сильно оттопырил указательный палец вперед, показывая, что у меня в кармане «ствол». Старичок виду не подал, и когда мы поравнялись, также учтиво приподнял шляпу. Я поздоровался в ответ и пошел дальше.

Вечером, я осторожно рассказал о старичке Сан Санычу, который приехал намного раньше и знал полгородка.

– А, так это ж Фридрих, он со всеми здоровается, он тут драмкружок любительский ведет, – запросто ответил Саныч.

Через месяц я купил кепку. Надоело кивать. Я привык здороваться с Фридрихом. Но кепка делала из банального кивания приятный ритуал. Я знал, что небезразличен Фридриху. А Фридрих стал небезразличен мне. Тому, как надо здороваться, я научился у старика в клетчатом пиджаке.

Лоцман

Мы простились тогда, на углу всех улиц,

Свято забыв, что кто-то смотрит нам вслед;

Все пути начинались от наших дверей,

Но мы только вышли, чтобы стрельнуть сигарет.

И эта долгая ночь была впереди,

И я был уверен, что мы никогда не уснем;

Но знаешь, небо

Становится ближе

С каждым днем…

БГ

День начался с тачки. Скопив первые 500 евро, Егор взял да и купил старый «Гольф». На все. Тачку надо было проверить в деле. Бундес – последний оплот бесплатных автобанов, и через полчаса мы уже выжимали свои 120 в крайнем правом ряду. Пусть нас обгоняли бабушки-пенсионерки на сверкающих мерсах, поправляя свободной рукой прическу, мы ехали вперед, навстречу светлому будущему. Первая машина – это первая машина, и неважно сколько она стоит.

Через 50 километров свернули на второстепенную дорогу, а с нее на лесную. Егор хотел «проверить клиренс». И надо ж такому было случиться, что «Гольф» взял, да и зачихал. А потом и вовсе заглох.

– Спокойно, я сейчас, – Егор деловито дернул за рычаг под приборной панелью, вышел и поднял крышку капота. Прошло минут десять, но Егор все возился с мотором, и мы тоже вышли из машины.

– Ну, чего у тебя тут? – спросил Саныч.

– Да, кажется, датчик накрылся.

– А чего делать? Попробуем с толкача может?

– Не надо.

Мимо проходил какой-то дедок, по виду типичный грибник с палочкой.

– Может деда попросим помощи? Смотри, а то заночуем тут.

– Не надо, щас разберусь.

Дед поглядел на нас и неторопливо прошел мимо. Секундная стрелка еще не сделала полный оборот вокруг своей оси, и папоротник продолжал качаться в том месте, где он только что был, а из-за поворота вдруг появилась полицейская машина. Поравнявшись с нами, она остановилась, и из машины вышли два здоровенных светловолосых полисмена – Скутер и Швайнштайгер.

– Что, масло сливаете? – спросил Scooter

– Да нет, у нас датчик, похоже, полетел, – ответил Егор

– Здесь частная территория. Вы надпись видели?

– Нет, ничего мы не видали.

– Залезайте в машину, поедем в город.

Мы забрались в аналог уазика с зарешеченным помещением для перевозки преступников.

Первые минут пятнадцать мы молчали.

– Странные они. Европейцы, – произнес вдруг Егор.

– И чего в них странного? Люди как люди, – ответил я.

– Да мы вот сейчас на юге, тут Италия рядом.

– Ну и что? Причем здесь Италия?

– Да, я вспомнил про Калигулу и его коня. Это ж надо – коню дворец построили, сенатором сделали и хотели даже в консулы произвести. И все ж молчали. Никто не пикнул. Патриции хреновы. А как на частную территорию заехал человек случайно, так сразу полицию вызывают.

– Так то было 2000 лет назад – с конем, – сказал я.

– Кстати, а мы чем лучше? Ты вот знаешь, что крейсеру Аврора, например, орден дали?

– Ну и что?

– А то, что это ж груда металлолома. Корабль. Конь хоть живой, а железяка по любому не живая. Куда ты ей орден прицепишь?

– Ясное дело, куда – на нос, который растр. Сбоку.

– «Ра-а-астр», – передразнил Саныч. – А ты теперь подумай, если между конем и Авророй 2000 лет прошло, то насколько мы отстали от Европы?

– А ты вот Аврору не трожь, – вдруг резко выступил Егор.

– Это почему?

– А потому. Аврора для меня – это святое, меня там в пионеры принимали.

– Ну и что? Мало ли кого и где в пионеры принимали. Меня вот, например, в Музее Ленина, на Горьковской.

– А вот и то, что сколько лет прошло, а я как сейчас все помню. Вот тут справа, пушка носовая, там мостик. Тут я стою, и передо мной комсорг, вяжет мне галстук и говорит, громко так, звонким голосом: «Будь готов!». А я ему также громко отвечаю: «Всегда готов!». Смотрю в глаза и отвечаю. А между нами и нет ничего, только готовность, на все готовность.

– А комсорг – мальчик или девочка? Тебя послушать, так будто у вас там секс, прямо на корабле был. А не прием в пионеры.

– Дурак ты. Это кстати, круче, чем секс.

– Да что ты? Чего ж ты тогда сюда уехал? Вступил бы там в партию, ходил на митинги, кайфовал.

– А одно другому не мешает.

– Это как же?

– А так. Я вот знаю, что здесь жить мне проще, знаю. Все знаю, про сырьевую экономику, про дефицит и профицит, про Ленина и Сталина, про Гулаг, читал Оруэлла и Варлама Шаламова, про ваучеры знаю, про Газпром и так далее, но дело не в этом.

– А в чем тогда?

– А в том, что при всем при этом, где-то там, глубоко в памяти есть островок, где я стою на Авроре и меня принимают в пионеры. И там я испытал такое счастье, какого с тех пор больше никогда и нигде не испытывал.

– Кажется, я понимаю, – сказал я. – Послушай, а вот у меня такой островок тоже есть.

– А у тебя чего за островок?

– Ездил я в детстве на Украину, к бабушке. И был у нее дом с садом. Сейчас думаю, посмотри я на тот дом, вообще ни о чем, развалюха, 1905 года постройки, а все б отдал, чтобы туда снова попасть. Потому как там я – царь и бог. Хочешь – в море купайся, хочешь – черешню собирай. Родители в Питере, лафа.

– Точно, и царь и бог. Вот и я, знаю что нет ничего в той Авроре, знаю. Корабль как корабль, с мутной историей. Но разве ж я могу тот островок разрушить, где я был счастлив? Что тогда от меня останется? Диплом о высшем образовании? Аусвайс?

За окном машины темнело. Внутрь попадал лишь свет фар, проносящихся мимо машин.

– А у меня островок – обрезание, – сказал вдруг Саныч.

– Это – как? – засмеялся Егор.

– А так, я ж обрезание сделал перед поездкой сюда. Осознанно.

– И что?

– А то, что до того я жил во тьме, а как обрезание сделал, будто новый мир увидел.

– Что-то я не понял, – сказал я, – мне кажется, это сюда не подходит.

– Очень даже подходит, – сказал Саныч. Говорю тебе, никогда я не был так счастлив, как в тот день. Если хочешь – то считай, что я испытал религиозный экстаз. В тот день я родился заново, я чувствовал себя большим и близким к Богу, и знаю, что это был самый важный день в моей жизни. И никакая Аврора для меня не сравнится с этим чувством.

– А, ну тогда подходит вроде, – закивал Егор.

– Есть у меня и второй островок, – добавил Сан Саныч.

– Какой? – спросил Егор. – Израиль?

– Нет, диск.

– Кто в лес, кто по дрова, – возмутился Егор. Сначала обрезание, теперь вот диск. И что это за диск?

– «День серебра» БГ.

– Не знаю, я начал про конкретное место вспоминать, а у тебя то обрезание, то диск. И что ты с этим диском делаешь? С собой его возишь?

– Не вожу, но он всегда со мной.

– Это как?

– Когда я чувствую, что я вдали от дома, я напеваю «Небо становится ближе», и через две минуты появляется ощущение, что я дома. Ну, а если диск есть под рукой, то вообще ништяк, ставлю, и все становится на свои места. Выходит – это и есть мой островок, и даже… моя Родина.

– Тогда выходит, – сказал я, – что ты, Егор, родился на Авроре.

– Да пошли вы…

– И у меня Родина не одна, – решил добавить я.

– Ну да – еще один космополит. У Саныча и Питер – Родина, и Иерусалим, и кабинет обрезателя, а еще и диск. Полный набор. А у тебя что?

– Концерт.

– Ой, не могу, – заржал Егор. – Чем дальше в лес, тем больше партизаны. Какой концерт? Самый первый? У тебя видеокассета и видак в кармане?

– Нет. Просто на хорошем концерте я чувствую, что я дома. А на плохом – не чувствую. С хорошего концерта не хочется никуда уходить. И вообще, если меня пробирает, я чувствую, будто Бог со мной говорит со сцены. Но это бывает редко, таких концертов были единицы.

– А исполнитель кто? Имеет значение?

– Почти не имеет. Но одним дано, а другим не дано. И если дано, то он про это знает, и ты знаешь. И другие, кто пришли – тоже знают, только сказать не могут. А если не дано, то учись – не учись: пластика, ноты – все без толку.

– Я, в принципе, согласен, – сказал Саныч. – На хорошем концерте с тобой говорит Бог.

– Не сотвори себе кумира, Саныч, – сказано в Писании, и не поминай всуе.

– А я и не богохульствую, по мне так артист транслирует нечто, что прямо сейчас ближе всего к Богу. То, что тебе нужно прям в эту секунду. А если Бог сейчас с тобой не говорит, то на фиг такой концерт нужен. Это фуфло. Это и есть шоубиз. Когда говорят, что купив билет, увидишь Бога, а подсовывают фуфло.

– Да, чуваки, – вздохнул Егор. – Начал я про Аврору, а вы меня так загрузили, что я уже сам не рад. Но, похоже, что у каждого из нас есть свои острова, и есть те, кто помогает твоему кораблю не заблудиться в безграничном океане времен. Твой лоцман. Причем только твой.

Машина притормозила. Раздался стук каблуков по асфальту, потом щелчок. Дверь открылась, и Scooter сказал:

– Эй, выходите, приехали. Расходись по домам, завтра эвакуатор вашу тачку привезет, заплатите ему сто евро.

– Как сто евро? У меня машина пятьсот стоит, мы на тросе можем, за мной дядя приедет, – возмутился Егор.

– Здесь так не принято, поэтому – сто евро, – строго повторил Scooter, подняв жезл, и мы разбрелись по домам.

Возвращение

Если надо вернуться – Вселенная тебе поможет.

В Питере у нас оставался старый гараж с «Москвичом», который надо было продать, и я решил слетать на недельку домой, повидать старых друзей и заодно избавиться от металлолома. Я позвал Егора, и он согласился.

Егор Волков был личностью легендарной. Есть такие интеллигенты – в очочках, скромные, но изобретательные и искусные в тех вопросах, которые вызывают их живой и неподдельный интерес. Перед отъездом он успел поучиться в Питерском Политехе, слухи о его деяниях доходили до меня даже за бугром.

Прославился он тем, что мог на лекциях пить портвейн из своего футляра для очков, и это ему сходило с рук. Ибо гений есть гений, а в Политехе гениям прощали все. Тем более, что на экзаменах ниже четверки он не получал. Вытаскивает Егор на экзамене билет с вопросом. Если на лекции по данному вопросу он сидел на последней парте с «футляром для очков» в руках и резался попутно в покер, то получал четверку. А если внимательно слушал и записывал лекцию, то это была бесповоротная пятерка.

Другая легенда гласила, что, будучи человеком добрым и отзывчивым, ради спасения гриппующего друга Егор однажды провез 4 остановки на троллейбусе от знаменитого студенческого пивняка на Гражданке до Площади Мужества кружку пива (с пеной!), не дав умереть от простуды и жажды своему приятелю Коке. Причем, как и полагается, интеллигентно оплатив проезд. Нигде ж не написано, что с кружкой пива нельзя. А гражданин, между прочим, в общественном транспорте не распивал.

В общем, я позвал Егория отправиться погостить на Родину, и он с радостью согласился. Купив на распродаже два билета на самолет с серебристым крылом, мы отправились на Родину.

Наслаждение

Как нам вернуться домой,

Когда мы одни;

БГ

Я вошел в метро на Чернышевской. И надо ж было встетить Галю, на самом выходе, там, где те, кто ныряют, встречают тех, кто выныривает. Мне показалось странным ее выражение лица, и я перемахнул через небольшой турникет, чтобы просто поболтать.

Снимая плеер, она вдруг сказала:

– Слушай, это все странно, очень-очень странно.

– Что именно? – спросил я.

– Каждый день я езжу от Чернышевской до Пушкинской, я спускаюсь в метро после Универа в 14–45 и выхожу в 14–59, подхожу через минуту к продуктовому, где в этот момент открывают двери после обеденного перерыва.

– А что же тут странного? – удивился я.

– Дорога от входа до выхода занимает десять минут, плюс по две минуты на эскалаторы, плюс минута туда-сюда, итого пятнадцать минут.

– Так, и что? – спросил я.

– А то, что сегодня я доехала за девять минут, – многозначительно сказала она.

– Так у тебя просто часы спешат, дай-ка их сюда, – сказал я.

– Нет, часы тут ни при чем, – сказала Галя.

– Так не бывает, – сказал я.

– Бывает! – не унималась она.

– Может сегодня поезд быстрее ехал? – предположил я.

– Нет, тут дело в другом – сказала она.

– В чем же? – опять спросил я.

– Сегодня я взяла плеер – ответила она.

– И что с того? А, понял, ты просто бежала по эскалатору, вот тебе и ответ, – нашелся я.

– Нет, я стояла, как обычно, я все делаю одинаково, каждый день.

– Может поезд пустили какой-то скоростной? – продолжал я искать решение.

– Нет, поезд тут ни при чем.

– А что тогда?

– Вот – сказала она, показывая мне наушники.

– Наушники? – удивился я.

– Не совсем, то – что в наушниках – ответила она.

– А что у тебя в наушниках? Сверхсовременный ускоритель? – удивился я.

– Ты «Свободу» слыхал?

– Радио что ли? – ответил я вопросом на вопрос.

– Не тупи, «свобода это деревянный шест, ломающийся в руках на высоте семь метров и еще чуть-чуть»

– Конечно слыхал – это ж раннее – кивнул я.

– Так вот, сегодня я включила «Свободу», сходя на платформу на «Чернышевской», и закончила ее слушать на «Пушкинской». Потом я зашла на эскалатор, поднялась вверх, и подошла к стеклянной двери продуктового магазина.

– Так, и что? – опять спросил я.

– А то, что дверь была закрыта. И открыли ее только через пять минут, когда наступило 15–00. Я подошла к двери, она была закрыта. Тогда я посмотрела на часы, и вот тогда я действительно удивилась, потому что на них было 14–55. И через 5 минут продуктовый открыли.

– Я, кажется, понял – сказал я, – вас препод просто раньше отпустил.

– Нет, у нас звонок, и он прозвенел как обычно! – отрезала Галя.

– Слушай, а почему я встретил тебя на Чернышевской? – спросил я.

– Потому что я провожу эксперимент, – ответила Галя.

– Какой? – удивился я.

– Езжу туда-сюда, от Пушкинской до Чернышевской, в плеере и без плеера.

– И что? – спросил снова я.

– Со «Свободой» доезжаю за 10 минут, без «Свободы» за 15.

– Да ладно, – не поверил я.

– Правда, хочешь проверим? – ответила Галя.

– Давай, погнали, – решился я.

– Мы встали на эскалатор, Галя подготовила плеер и когда мы вошли на платформу нажала Play.

На «Свободе» меня с тех пор всегда вышибает сразу. Гитара простая, запись плохая, но что-то в ней есть, что-то, берущее… не за душу нет, за душу – это слишком мелко. Свобода берет тебя сразу за шкирку и вдруг ты взлетаешь как на аттракционе в Диво-острове под небеса, и невесомость вдруг со всей невероятной очевидностью показывает тебе, что ты жил от нее до нее, а то, что было между, почти не имеет значения, а если и имеет, то это то, строил ли ты из этого «между» трамплин туда, куда давно собирался и не мог вернуться, или бил баклуши, притворяясь, что эта очами видимая невероятность, в которую ты когда-то вообще не верил и есть «данная тебе в ощущениях»…

Свобода – это когда грызешь веревку зубами.

Свобода – соль простыней обмотанных вокруг тела

Новой победы измученной кашей признаний.

Свобода – шум лифта ночью, на кухне свет

Не от свечи. Зачем? просто для чтения книг

Свобода это когда ты ничей, ни в чем, нигде,

Ни за чем, никуда, ни во что, никогда.

Свобода – это деревянный шест,

Ломающийся в руках на высоте семь метров

И еще чуть-чуть.

Свобода – это пот на лбу это пот на висках,

Это забытое слово «забудь», это улыбка, да.

Это изумрудная чистота,

И вопрос – почему буквы вдоль белого листа черны?

И какое кому дело, что ты

Побывав в руках моих

Заставила захотеть забыть.

Я схожу с ума

Из какого ты теста свобода,

Я короную тебя, любимая,

Я короную тебя, любимая,

Я короную тебя, любимая.

Свобода, спасибо тебе, родная.

Ты колешь мне пальцы

Избалованное дитя,

Ты жалишь изгиб плеча

И не шутя ты шепчешь слова, звенящие в воздухе будней,

Ставшим вечным week-end’ом

Между тобой и мной,

Между тобой и мной,

Между тобой и мной.

Когда прозвучало последнее «между тобой и мной…», я услышал как металлический голос объявляет «Станция Пушкинская». Открыв глаза, увидел открывающиеся двери и торжествующее Галино лицо.

– Ну что, убедился? – спросила она

– Кажется, это пипец, – ответил я.

– А можно еще послушать? – попросил я.

– Погоди, пока ты все не забыл, согласись, что все так и было, как я сказала. Мы же проехали три станции, а песня длится чуть более пяти минут. – сказала Галя.

– Да, точно так и есть, все верно, – подтвердил я.

– И что теперь делать? – спросила Галя.

– Не знаю, – пожал я плечами.

Мы помолчали.

– Я знаешь про что подумал? – решил спросить я.

– Про что? – переспросила Галя.

– Вот представь, что ты в гостях, – начал я.

– Так, – кивнула Галя.

– И тебе дают горячее, картошку, предположим с курицей, – продолжил я.

– А при чем тут картошка?

– Да погоди ты, слушай дальше.

– Ну, слушаю, принесли картошку с курицей. – сказала Галя.

– Так вот, ты ешь картошку с курицей, но сама ждешь торт.

– Ха, было такое.

– Во, про то я тебе и намекаю. Ты ешь картошку с курицей, и время длится очень долго, оно почти остановилось, – продолжал я.

– Точно. – кивнула Галя.

– Потому что ты думаешь про торт, – продолжил я.

– Так, а дальше? – внимательно слушала она.

– Дальше приносят торт. Но штука в том, что ты его съедаешь за минуту, а то, за чем ты охотился, мгновенно ускользает из твоих рук.

– А при чем тут торт и Свобода? Что-то я не поняла. – спросила недоверчиво Галя. – я тебе про высокие материи, а ты мне про какой-то там торт.

– А при том, что у них есть кое-что похожее.

– Что же это? – спросила Галя заинтересованно.

– Наслаждение. – ответил я неожиданно для самого себя.

– Что-что?

– На-сла-жде-ни-е! – повторил я по слогам с победным видом.

– Ну допустим, немного похоже, хотя это и разного поля ягоды – сказала Галя.

– Наслаждение, во-первых, никогда не бывает долгим, оно мимолетно, а во-вторых, после него ты всегда возвращаешься к той двери, через которую зашел, а то, что было там, за дверью, кажется тебе эфемерным и почти несуществующим. И вообще, оно от слова «Сладкое», так что связь есть, еще какая!

– Послушай, я вот чего думаю – сказала Галя.

– Что? – спросил я.

– Если у нас такое Наслаждение, здесь, прямо в метро, среди этих сотен людей, то что же там происходит у тех, кто все это придумывает?

Я напрягся, попытавшись понять, но мозг не дал ответа.

– Наверное это и есть космос, – сказал я.

– Кажется, я поняла – сказала вдруг Галя.

– Что?

– Помнишь Эйнштейна и его теорию относительности? – спросила она.

– Ну да, – ответил я.

– Недаром он написал, что все относительно, – уверенно сказала Галя.

– Ну он не совсем так написал, там еще есть скорость света и все от нее зависит, и чем быстрее летит тело, тем больше скорость, потому что масса тела становится меньше.

– А я тебе про то и говорю, мы едем в метро, слушаем Свободу, и в голове у нас свет. И проблемы будто отступают. А значит, мы становимся легче. Ведь проблемы создают тяжесть.

– Точно, так все и есть, – подтвердил я.

– Может нам за это Нобелевку дадут? – спросила Галя.

– А что, может и дадут!? – ответил я, и мы рассмеялись, глядя на окружающих бегущих по своим делам прохожих.

С тех пор, если опаздываю, я всегда включаю «Свободу», ведь теперь я знаю, что опоздать невозможно.

Встреча

Поэты не предают свою Музу

Мы шли по Невскому, предаваясь воспоминаниям о школе, когда чья-то тяжелая рука легла на плечо Егора.

– Здорово, чувачок.

– Ни хрена себе. Дрозд, ты что ли? Откуда?

– Так я здесь живу.

Над нами возвышался гигант в кожаных штанах с развивающимися темными волосами и с гитарой за плечами.

– Слушай, а чем тогда закончилась вся эта история? Ты же ушел из института? Мы тебя месяц искали. Так и не понял никто, куда ты пропал? – спросил Егор.

– Первые полгода был ад. Я летел в пропасть, и чем быстрее я падал, тем дальше от меня отдалялось дно. Но я знал, я знал, что ни хрена больше не хочу. Ни сопромат, ни «вышка» меня не прельщали. Я кроме музыки ничем не мог заниматься. Понимаешь, просто не мог. На все наплевать было.

Я вставал в девять утра и ложился в одиннадцать вечера. Не бухал, не водил девиц и ни в чем предосудительном замечен не был. Все это время я играл на гитаре. Понимаешь, ни хрена больше не делал, просто играл на гитаре.

На такую мелочь, как повестки из военкомата не было желания и времени хоть как-то отреагировать. Все стуки в дверь игнорировал. Да и все равно в наушниках ничего не слышно.

– Я «не бренчал», мешая соседям спать. Аккуратненько, сидя в наушниках, с электрогитарой в руках, разучивал нотную грамоту с утра до вечера. В парикмахерскую не ходил. Через месяц лишили стипендии. Еще через 3 месяца родители перестали присылать матпомощь. В 91-ом сытых в моем окружении в принципе не было, не говоря уж об общаге Политеха.

Затянувшись, он продолжил:

– Из общаги я почти не выходил. Когда почувствовал, что могу хоть что-то изобразить на гитаре, стал выбираться в люди. Через полгода познакомился с басистом неплохим. Он подтянул ударника, одноклассника своего. Точку нашли, стали репетировать. У ударника была сестра, она в хоре пела. Стали на фесты звать. Там с Сохатой познакомился, а она уже как-то в нужный момент в хорошую команду пригласила.

– Я в Питере сейчас базируюсь, ищу квартиру или комнату. У тебя никто не сдает? – спросил верзила.

– Знакомые двушку сдают, – ответил Егор.

– Двушка дорого. Нужен тогда кто-то еще, – сказал Дрозд.

Инстинкт не подвел – я понял, что это свой.

– Давай я впишусь ненадолго, – предложил я. – Егор завтра улетает, а я еще должен тут по делам остаться.

– Заметано.

Дрозд

– Слушай, а кто этот чувак здоровенный в кожаных штанах? Я малость припух, когда увидал его? – спросил я Егора после.

– Это же Дрозд. Крутой мэн. Он с нами в Политех поступил. Все шло путем, пока он вдруг не пропал, – начал Егор.

– Куда пропал? – спросил я.

– Вот так просто не пришел в один прекрасный день на лабораторную по физике, и все тут. Прошла неделя, потом еще одна, а Дрозд все не появлялся.

– И что, никто этого не заметил в деканате? – удивился я

– Ну, мы-то с Санычем заметили. После занятий мы отправились в Политеховскую общагу на «Лесной».

– Где тут у Вас Дрозд, длинный такой? – говорю я.

– Да на третьем этаже он, в 305-ой, пьет видать, неделю уже из комнаты не выходит, – махнула рукой пожилая вахтерша.

Подходим мы с Санычем к 305-ой комнате, я почтительно постучал в дверь согнутым средним пальцем. Ответа не было. Тогда мы постучали сильнее, теперь уже кулаками. Тишина… Мы начали бешено колотить в дверь каблуками, развернувшись к ней спиной.

– Погоди, я лимонада куплю, горло пересохло, – сказал Егор, отойдя к ларьку.

– Давай.

– Ну вот, – отпив из горла, продолжил Егорий. Минут через десять из-за двери наконец раздался недовольный голос Дрозда:

– Кто там?

– Да мы это, Егор и я.

– Идите к черту, я занят, – недовольный голос указал нам ориентир для дальнейшего движения.

Но Саныч, как ты знаешь, парень настырный:

– Открывай, а то дверь вышибем.

– Я вас щас убью с ноги. Я бросил Политех, все, точка!

Рисковать мы не стали, тогда его габариты превышали наши с Санычем вместе взятые и давали основание полагать, что любое физическое столкновение закончится для нас фиаско…

Однако, много воды утекло, – добавил задумавшись Егор и отпил еще лимонада.

Рубеж

Но это просто рубеж, и я к нему готов,

Я отрекаюсь от своих прошлых слов.

Я забываю обо всем, я гашу свет.

Д.А.

Через неделю мы жили на «Достоевской», рядом с метро, занимая по комнате на втором этаже старинного дома с эркерами по Большой Московской.

Через две недели у Дрозда был концерт.

Возле клуба кучковались группки молодежи. Уже на подступах я уловил ту самую атмосферу, которую позже десятки раз ощущал перед концертами Гавроша… В какой бы точке мира они ни были.

У каждой группы предконцертная атмосфера своя. Со своим запахом, аурой и фоном. На «Алисе» небезопасно. Там уже на подступах воздух был колючим. «Аквариум» давал что-то мягкое, заманчивое и скорее восточное. На «Кино» как ни странно чувствовалась эдакая помесь вина и парфюма. (Но, то, возможно, было влияние Густава). Запах кедрового леса, опережающий выход «Калинового моста» на сцену витал еще за квартал.

Страшнее «Алисы» была лишь «Гражданская оборона». Этот поезд несся на космической скорости прямо в пропасть, несся безостановочно, неудержимо и фатально. И пассажиры-зрители этого поезда, судя по всему, неслись в бездну вместе с ним в своих черных футболках и кожанках с «Балтикой» наперевес.

Достаточно «зацепить» атмосферу и любой концерт уже с тобой, будто все случилось только вчера.

Только фестивали портили колорит. Фестивали несут все усредняющий запах пива. Ибо на фестивалях всё один винегрет, требующий скорее всеобщего угарного веселья, нежели позволяющий разглядеть в общей обойме каждый бриллиант по отдельности.

Фест привлекает обилием имен, и ты несешься, ожидая синергии и многократного усиления частей, ожидая, что сложившись, они дадут нечто потрясающее, превышающее по воздействию каждого участника.

Но фест лишь лоскутное одеяло, и куски в нем не похожи друг на друга. Дело в атмосфере. Как парфюмерный магазин, где аромат «Шанель номер 5» перепутан с «Пуазоном» и «Ля Фе Дассе», что вызывает лишь тошноту, но никак не дарит тебе прекрасный букет, достойный вдохновенного восхищения. Каждая мало-мальски интересная группа – это Вселенная. Ей нужно прокачать зал, настроить его «под себя», зарядить и вымотать, отпустив через пару часов восвояси. А затолкав всех в одну коммуналку, получишь только набор, берущий за душу в момент произношения с придыханием имен-брэндов…

– Я с черного хода пойду, у меня выход с девчонками на сцену через 5 минут. Вот тебе браслет для входа, после концерта увидимся, – сказал Дрозд, цепляя мне на запястье какую-то синюю резинку.

Мне надо было позвонить домой, я дошел до ближайшего телефона-автомата на Невском, купив попутно карту в киоске Союзпечати. Вернулся я минут через пятнадцать.

Спустившись по ступенькам вниз, я зажмурился от навалившейся темноты и сразу получил удар под дых. Сразу. Потом жесткая и сильная рука схватила за шиворот и потащила за собой в сторону сцены. Я попытался зацепиться сначала за перила у лестницы, потом за официанта, потом упал и схватил ножку ближайшего кресла. Но все было тщетно. Силы были слишком неравны, и на мгновение я вырубился. В конце концов, пятеро на одного безоружного – это нечестно.

То были «Пароходы», самое начало, когда барабаны бьют, подобно бревну-тарану, штурмующему ворота замка. Когда все решено и пути назад нет. И тот, кто с бревном, знает, что он либо войдет внутрь, либо сдохнет прямо сейчас, ибо нет большего позора, чем бросив все, вернуться назад. Ладно, барабаны, но была еще и скрипка. Разное приходилось слышать – вот Дядя Федор давал жару на своем баяне. Даже пианино на «Аукционе». Или Терминвокс, на котором никто так и не научился играть. В дело шли разные инструменты. Те, что были под рукой, те и шли…

Но никто не рискнул со скрипкой начать – там, когда еще нет ничего, лишь пустота и предчувствие нарождающейся песни. Ты и понять-то еще ничего не успел, а она уже по-тихому начинает свой разбег, а потом пилит и пилит, пилит и пилит… А потом тебе наносят удар под дых барабаны. Никто не устоит, даже самый толстокожий или хитрый. Ибо Гаврош еще хитрее. У Гавроша всегда все рассчитано и просчитано до мелочей… Теперь я чуть-чуть понимаю, как она готовит эти ловушки. А тогда я сдался сразу и бесповоротно.

Очнулся я у самой сцены, в окружении беснующейся молодежи. Клуб был маленький. Его девизом могло бы стать «в тесноте да не в обиде».

Дальше пошло то, что впоследствии стало известно как «Рубеж», «Кошка», «Волчата», «День Рождения» и много того, чего я не запомнил. Помню лишь, что на этом микроскопическом пятачке уместились пятеро, Света слева, а Дрозд был крайний справа, и что они там вытворяли – так это нескончаемый драйв и рок-н-ролл, который никогда не умрет. Слов, как и положено, я не разобрал, но там было главное – ощущение жизни и невесомости.

Два часа пролетели как мгновение. Если в том подвале, вмещающем от силы человек сто, легко спрессовалось двести, то и время там спрессовалось соответственно. Весь в поту и выжатый как лимон я устало поднялся по ступенькам и присел на ближайшем подоконнике.

Через пятнадцать минут появился Дрозд.

– Ну как? – спросил он.

– Охрененно, – только и смог промямлить я устало.

– Вот так я и живу, – скоро в Москву поедем, потом в тур по стране.

Знакомство

Она отравляет ритмами изнутри.

Сутулится, супит брови, когда грустит.

Но если ты вдруг полюбишь её – умри.

Она тебе точно этого не простит.

Вера Полозкова

Гостья чувствовала себя как дома.

С короткой стрижкой, в военной рубашке цвета хаки, я узнал девчонку со сцены из клуба «Молоко». На ней были джинсы, подвернутые снизу. В руках та же самая гитара.

Она и тогда смотрела пытливо, но как будто немного смущенно.

Знакомьтесь, это Гаврош, – сказал Дрозд.

Я представился.

– Чем занимаешься? – спросила она.

– Да расчетами разными, компьютерными, – ответил я.

– Интересное дело. А мы музыкой.

– Я знаю. Я в «Молоке» был.

– И как тебе?

– Мощь!

– Приходи завтра в «Зоопарк»

– С удовольствием, спасибо!

Дальше она просто взяла первый аккорд. Что такое аккорд, лишь зажатые струны и движение правой рукой…

Я был неплохо защищен – скромен, старался держаться с достоинством. У меня были щит и кольчуга. Я мог послать хулигана или того, кто просит милостыню. Свои приемы для цыганок, милиционеров и просто дураков. То есть, я был вполне себе состоявшейся многослойной луковицей за семью печатями, приспособленной к выживанию в условиях современного мегаполиса. Но Гаврош хитрее таких смешных и неказистых приемов. Без хрипотцы, может быть, я бы еще и уклонился. Но с хрипотцой все сложнее. Она сразу и мягко отодвинула первый щит (тот который автоматически отвечает «нет» при попытке отжать жетон на метро). Ударив по струнам, она еще и поглядела в глаза. Да, в глаза. Сейчас ведь не очень-то принято смотреть в глаза. Это в метро я могу уткнуться в книгу, будто не замечая калеку, бредущего между сиденьями. А когда ты напротив, там, и она смотрит со своим извечным вопросом во взгляде. И бежать некуда, и уткнуться не во что – сидишь и смотришь, пока она будет обволакивать тебя, хоть и мягко, но довольно прочно, а самое главное, навсегда…

Время, конечно, сразу остановилось, окружающая обстановка задержалась на пару секунд, а потом, вслед за временем, испарилась, оставив чашки, да стол, парящие в воздухе и служащие лишь антуражем к песням. Помню только «Вечер в Крыму» и «Алмазного британца», от которых мурашки бегали по коже.

Так я и познакомился с Гаврошем.

SMS

Мысли поэта – дыхание ветра, не упусти его дуновение…

Где-то уже была похожая история.

Через день я уезжал в Германию.

Я приехал проводить группу в Москву. Поезд отходил в 23–59, и мне надо было успеть на метро до 00–00. На часах было 23–45. На перроне Московского вокзала стояли я, Гаврош, Чайка, басист Герыч, Дрозд и Митрич.

Герыч рассказывал байки.

– Знаете, почему поезд уходит в 23–59, а не в 00–00, например?

– Нет.

– Потому что командировочные раньше платили за сутки. Даже одна минута – значит ты этот день уже в командировке. И в этот день, кстати, можно не выходить на работу. Вот она где – халява.

Я обнял всех по очереди.

Гаврош вдруг взяла меня за рукав и отвела в сторону.

– Слушай, мне нужно кое-какие вопросы порешать в Питере. Джульетта в Москве и так зашивается с утра до вечера, а мы тут в Питере альбом печатаем, продукцию. И квартирой надо заняться. Помоги.

– Не понял, я же уезжаю послезавтра.

– Да знаю-знаю, ну позже уедешь.

– Когда позже?

– Может через месяц, – она пожала плечами. – Да ладно тебе. («Да ладно тебе», превращающее твои проблемы вселенского масштаба в абсолютную пыль бытия, не стоящую даже разглядывания под микроскопом).

Это у меня всегда все сложно. Надо подумать, помучиться, посоветоваться. А у Гавроша все просто.

Просто не улететь в Германию, и все…

Я знал, что рано или поздно и у меня появится свой Морфеус. Чего я не ожидал, так это того, что он настигнет меня тут, на вокзале, неожиданно и бесповоротно. Я почувствовал, что если скажу «нет», упущу что-то важное в жизни, что-то такое, чего я ждал тысячи лет. Ждал и всегда отказывался именно в этот, последний момент, хватая свою синицу, и навсегда отказываясь от журавля. Я хотел извиниться и уйти, но кто-то вдруг произнес моими губами:

– Ладно, согласен.

– Держи ключ, адрес кину смс-ом (у всех «эсэмэс-ка», а у нее непременно «эсэмэс-ом», так весомее).

Сделав шаг, я понял, что пришел конец. Что сказать родителям, на что жить. Вселенная разверзлась, и я летел в бездну.

Это был самый длинный месяц в моей жизни. Он растянулся на несколько лет…

Операция «Газификация»

Когда закончится нефть,

Ты будешь опять со мной.

Когда закончится газ,

Ты вернёшься ко мне весной.

Ю. Шевчук

Саныч уехал. Навсегда. А дело было так.

Саныч всю сознательную жизнь мечтал о своем доме. Сейчас любой собственный дом почему-то называется коттеджем. Саныч много работал, с утра и до вечера, а потом еще вечером подрабатывал. Он присмотрел неплохой участок в приличном месте. Участок Саныч искал с перспективой, чтобы недалеко был газ. Не топить же дровами всю жизнь. Наконец, он собрал нужную сумму для того, чтобы купить участок и начать строительство дома. Стройка – дело небыстрое и затратное. На первом этаже деньги закончились. Тогда он одолжил немного у друзей. Хватило на дом, но не хватило на отопление. Саныч одолжил еще немного у родственников. Поставили газовый котел нужной модели и сделали разводку труб по комнатам. Теперь Санычу не хватало на газификацию.

Саныч взял кредит и стал искать, кому бы доверить финальную часть.

Саныч был калачом тертым, он знал, что «могут кинуть», поэтому подготовился к переговорам хорошо. Фирмам, которые занимались газификацией, он делал такое предложение:

Вы делаете все без предоплаты, и только по договору. Но если вы мне сделаете газ в дом, я плачу вам двадцать процентов сверху.

Первые пять человек Саныча послали сразу. Но шестой неожиданно легко согласился.

В назначенное время на пороге появился приличный молодой человек в темном костюме и при галстуке, представившийся Алексеем. Он сказал Санычу, что они работают «только под ключ» и могут сделать все без предоплаты, потому что «Саныч все равно никуда от них не денется, ведь с домом не сбежишь».

Саныч понял, что он ничем не рискует и, потирая руки, заключил с Алексеем договор. Фирма Алексея не только брала на себя все работы по газификации, но еще и утрясала все «юридические аспекты с Газпромом», а также пробивала для Саныча «по своим каналам» возможность оплатить первые полгода потребления газа 50 %-ной скидкой.

А откуда скидка? – удивился Саныч.

Да у нас квота для пенсионеров по району, – заверил его Алексей – а квоту не выбирают. Вы не волнуйтесь – оплату же все равно вносите после подачи газа. Тут вы как потребитель защищены со всех сторон. И квитанция будет.

Удачно, – подумал Саныч.

В понедельник приехала бригада – с лопатами, экскаватором и кучей труб. Шум стоял страшный, работа закипела с раннего утра. Саныч объяснил соседям, что это всего на пару дней, те покивали, и Саныч уехал на работу. Вечером Саныч застал обстановку, по которой понял, что до воплощения его мечты оставались считанные часы. Рядом с домом тянулась прорытая траншея, в которой были уложены новые сверкающие пластиковые трубы – символ, соединяющий новый дом с главным национальным достоянием. Если по национальности еще были кое-какие разногласия, то достоянием Саныч точно являлся, а потому заслужил выстраданное «голубое золото» и все сопутствующие ему блага.

В конце второго дня Санычу позвонил Алексей и сказал, что они немного не успевают и им надо еще буквально часов шесть.

«Ну, вы смотрите там, не затягивайте сильно-то, орлы!» – пожурил его Саныч, еле сдерживая предвкушение и даже в душе радуясь тому, что удовольствие можно еще растянуть и посмаковать. Да и расставаться с деньгами лучше позже, чем раньше – так учила житейская мудрость.

На следующий день Саныч пораньше уехал с работы и мчался домой как на крыльях. Бригада уже уехала, и на пороге его встретил Алексей.

– Ну что ж Александр Александрович. Я поздравляю вас с ответственным моментом, – торжественно начал Алексей. Он достал из пиджака позолоченную Zippo. – Прошу вас погасить свет, – подобно опытному фокуснику Алексей подыгрывал Санычу, делая момент еще более приятным.

Саныч не верил своему счастью. Алексей казался ему ангелом, спустившимся с небес.

«Внимание!» – голос Алексея стал еще более торжественным и звонким.

Повернув ручку, Алексей щелкнул зажигалкой, и поднес ее к конфорке, от которой донеслось заветное шипение.

Раздался небольшой хлопок и конфорка превратилась в искрящийся цветок, переливающийся в темноте голубым и красным цветами.

– Есть газ, есть, – смотрел завороженно Саныч на конфорку.

– Прошу вас подписать договор и внести оплату! – прервал медитативное состояние Саныча Алексей.

– Конечно, конечно – давайте, все давайте, – Саныч не мог оторвать взгляда от голубого цветка.

– Вот здесь, здесь… и здесь. Так, с вас триста тысяч, и еще за газ сразу за полгода со скидкой, восемнадцать.

– Все, берите – вот – сдачи не надо, молодцы, спасибо вам». – Саныч долго тряс Алексею руку.

На следующее утро Саныч закатил пир горой – ибо с долговых денег еще осталось немного – на шашлыки, пиццу и шампанское. Все поздравляли Саныча с тем, что его мечта сбылась, и он наконец живет в собственном доме.

Прошла неделя…

То утро Саныч начал с просмотра почты. С вечерними газетами пришел «вызов» на ПМЖ. Все родственники Саныча уже были в Германии, и его вызов лежал на рассмотрении в консульстве уже года три. Дела у Саныча и здесь шли неплохо, поэтому, подумав пару минут, Саныч, скомкав, отправил бумажку в корзину и отправился по многолетней привычке сварить крепкого утреннего кофе.

Повернув привычным движением ручку конфорки, позевывая Саныч нажал несколько раз на кнопку, дающую искру, но ничего не произошло. Саныч нажал еще раз, но искры не было. Саныч пошел к котлу, покрутил вентили, но эффекта не было.

Тогда Саныч заметил, что в доме прохладнее обычного. Потрогав батарею, он понял, что газа в котле нет.

Метнувшись к аппарату, Саныч стал звонить по телефону, указанному в оставленной квитанции.

– Добрый день, у меня газ не идет, – почесывая живот, сказал Саныч. Чтобы к вечеру все было. Квитанции все оплачены на полгода вперед.

– Адрес? – спросила девушка.

– Садовая, 22

Минутку, – девушка куда-то отошла. – Нет у нас подачи газа по этому адресу, – сообщила она Санычу через пару минут.

Девушка, у меня все оплачено. Я вас по-хорошему прошу. Я Миллеру позвоню и вас уволят, – начал угрожать Саныч.

– Да хоть Мюллеру звоните – по вашему адресу газа нет, – и повесила трубку.

– Вот сука, – подумал Саныч и следующие 2 часа звонил по разным инстанциям, но все ему говорили, что газификация по его адресу не проводилась.

Саныч «поехал в город», долго тряс в разных конторах какими-то бумажками и квитками, но никто не мог его понять. Телефон Алексея был отключен. Дома было холодно. Делать было нечего и Саныч стал копать. Экскаватора у него не было, а потому, дело шло медленно. Саныч позвонил друзьям. Приехали я и Егор. На дворе стояла осень, и земля поддавалась с трудом. Копали по полчаса, потом шли отдыхать. Мы откопали уже первые два метра труб, но сюрпризов не было.

Я отошел попить чаю. Со двора раздался голос Егора.

– Слышь Саныч, – позвал Егор, – а чего это? – Лопата уперлась во что-то твердое. И это была не труба. При ударе лопатой объект издавал скрежет, то есть был металлическим.

– Давай-ка навалимся – поднажми.

– А вдруг сундук там? Вдруг клад? – Саныч суетливо бегал вокруг ямы.

Егор ускорился, и постепенно из-под земли стало вырисовываться что-то синее.

– Это чего за херня, – в недоумении спросил Саныч, переводя взгляд попеременно с меня на Егора.

Повозившись еще полчаса, мы поняли, что трубы закончились, а от них идет какой-то странный шланг к чему-то твердому и синему.

Егор взмок, но заветное место у «клада» не уступал.

– Ты знаешь Саныч, сколько стоит килограмм серебра? – приговаривал он, методично выбрасывая землю из ямы?

– Ну, примерно пол-штуки баксов за кило, это если грубо, – ответил Саныч.

– Хорошо, а золото? – опять спросил Егор.

– Да около штуки за кило, не больше, – отвечал Саныч.

Егор напрягся и стал тащить что-то тяжелое.

– Ну так вот – и этот газовый баллон – обошелся тебе, считай, по штуке за кило. То есть он воистину «золотой»!

И он вытащил на поверхность из канавы синий газовый баллон.

– Вот она, Саныч – твоя газификация.

– Это чего за херня? – повторил еще раз Саныч. – Где мой газ?

– Был газ, да весь вышел, – ответил Егор.

– Суки!!! – заорал Саныч на весь поселок и побежал в дом. – Поеду я и правда, к Мюллеру, ну вас всех на х… с вашим Миллером, – приговаривал он через полчаса, аккуратно разгребая кучу мусора из помойного ведра в поисках вызова.

Продав быстро дом, Саныч через месяц уехал. Через год уехал и Егор.

Круг

У ритуала нет смысла,

Но есть цель.

А. Генис

Инициация случилась неожиданно.

Не знаю как у других. У других групп. Есть ли у них свои ритуалы. У футболистов, хоккеистов – что-то такое есть.

У Гавроша команда перед выходом всегда образует круг, положив руки на плечи друг другу.

Кажется, первый раз это было в клубе «Порт». В том самом «Порту», со стеклянным полом между первым и вторым этажом и Исаакием, возвышающимся по соседству.

Публика уже бушевала, ибо Гаврош, как обычно, слегка томила ее перед соблазнением.

Я скромно сидел в углу, уткнувшись в ноутбук.

– Ну что, готовы? – позвала Гаврош.

Парни отложили настроенные гитары и встали в круг.

Она вдруг повернулась и махнула рукой:

– А ты чего там в углу? Дуй сюда… Ты же в Команде.

Я робко встал и вошел в круг, положив руки на плечи Гаврошу и Дрозду.

Ногу надо было поставить в центр. Так что в итоге получалась ромашка.

Помолчали секунд десять.

– Ну, двинули… – и, отодвинув занавес, они растворились на сцене,

Прошло 15 лет, а я до сих пор храню это ощущение. У кого-то дом – это место, где он родился, у кого-то избушка в деревне. Другие стремятся вернуться к Альма-матер – в школу, которая подарила путевку в жизнь.

Для меня дом – это круг, в который меня пригласили. Я до сих пор помню то чувство локтя. Помню руку Гавроша, лежащую на моей пояснице. Круг – это доверие. Доверие, в котором ты можешь положиться на кого-то, а кто-то – может положиться на тебя.

И может быть – все войны, которые мы устраиваем друг против друга – это лишь желание ощутить плечо, на которое можно опереться, подставив взамен свое. Где еще мы теснее зависим друг от друга, как не на войне? Не в компьютерной игре, не в дорожной пробке и уж точно не в очереди на распродаже, сжимая в руке заветный купон со скидкой.

Даже сейчас, я забрел в этот дом, ведь в гостях книги не пишутся…

Мастер

И где бы ты ни был

Чтоб ты ни делал

Между Землей и Небом – Война

В. Цой

У Гавроша сломалась гитара.

Чего-то там, то ли с грифом, то ли с декой отсоединилось и потребовало срочного вмешательства гитарных дел мастера. А ей надо было ехать на концерт в Эстонию. Гитару мне передал на вокзале Негр, и я отправился по адресу, предлагавшемуся к инструменту на клочке бумаги.

Изрядно поплутав по закоулкам вокруг Сенной площади, я нашел по указанному адресу старый четырехэтажный дом с белыми полуколоннами на фасаде.

Кто искал квартиры в старых питерских домах, тот знает, что нумерация и логика – здесь разругались в пух и прах еще в 1917-ом, когда квадратные метры перекроили на новый лад. В первом подъезде были квартира 3, 4 и 25, во втором 1, 16 и 18 и так далее. После получасового обхода я нашел лестницу с истертыми ступенями, ведущую в подвал. На двери висела табличка с нужным номером. Спустившись, я неуверенно постучал в металлическую дверь. Ответом была лишь тишина, да карканье ворон, взлетевших с потревоженных мест. Постучал громче.

Внутри что-то зашевелилось, раздались шаги, потом дверь распахнулась и в темноте я увидел средних лет мужчину с волосами до плеч. На груди у него красовался серый передник

– Вам кого? – спросил он скорее безразлично, нежели тепло.

– Да меня тут попросили, вот, вас должны были предупредить, – я протянул ему гитару в чехле.

– А, знаю, Чайка звонила, – кивнул он. – Проходите, сейчас посмотрим. Может быть сразу и решу.

Я прошел внутрь и окинул взглядом большую комнату.

Самые подходящие слова для этих мест – «Гитарное царство». Везде были гитары и какие-то деревяшки, колки, грифы, струны и звукосниматели – на стенах, на потолке и на полу. Гитары акустические и гитары электрические, гитары семиструнные и гитары шестиструнные, какие-то балалайки, банджо и даже один контрабас.

Помимо хозяина в комнате сидел еще один человек плотного телосложения, в зеленой рубахе и камуфляжной куртке.

– Кофе хотите? – предложил подобревший хозяин.

– Да не, я уже пил недавно, – ответил я

– Ладно, сейчас поглядим», – произнес Мастер, распаковывая заботливо чехол.

– Так, ну здесь делов-то на час. Подождете?

– Конечно, лучше сразу сделать.

Мастер достал какие-то щипцы и стал ковыряться в инструменте. Я расположился поудобнее в старом потертом кресле и настроился на томительное ожидание.

– Вы в армии служили? – ни с того ни с сего вдруг спросил меня гость в камуфляжке.

– Да не, на сборах только, пару недель, а что? – слегка смутился я.

– Федя у нас спец по оружию, мы с ним в технаре вместе учились. Только потом дорожки разошлись. Держит тут магазинчик с пневматикой по соседству.

– Ясно, – я понимающе кивнул.

– Разошли-и-и-сь…, – передразнил Федя. – Моя дорожка была всегда прямой, как ствол калаша, – сказал он с некоей гордостью, в которой ощущался даже определенный вызов тем, кто рискнет не согласиться.

– Вот Вы, например, как относитесь к калашу? – обратился ко мне Федя.

В словах его, я почувствовал определенное придыхание, сопровождающее обычно повышенный пиетет перед объектом обожания.

– Да вроде надежная машина, – сказал я осторожно.

– Надежная, верно, – ободряюще кивнул Федя. – Еще какая надежная, – он сжал кулак и погрозил кому-то невидимому.

– А магия, чувствовали магию?

– Какую магию? – непонимающе удивился я, а сам подумал: «Вот ведь занесло, попал похоже к ролевикам-толкиенистам».

Федя приободрился. Он стал расхаживать по комнате: «В калаше есть магия. Стоит взять его в руки, и ты чувствуешь, как сила начинает прибывать и пульсировать в тебе. Будто она тысячи лет таилась в этих металлических частях и ждала назначенного часа. Подобно джину, ищущему своего хозяина в лампе Аладдина, она начинает наполнять тебя. А вслед за силой всегда приходят мысли. Мысли о том, что ты можешь достичь большего и взять многое. Ты ведь не так прост, и те парни в боевиках, они, возможно, не такие уж герои, а встреться они тебе на пути, когда ты с калашом, еще посмотрим, кто кого».

Он расправил плечи, будто и впрямь собираясь нанести удар невидимому врагу, отомстить за лишь ему ведомые обиды: «Знаете, это чувство? Ты гладишь калаш, и это приятно. Ты знаешь, что он безупречен, что он никогда не предаст тебя и никогда не подведет. Его тяжесть не напрягает, а скорее придает весомости. Его твердость дарит твоей позиции в этом мире недостающей жесткости, которая заставит недоброжелателей при встрече отойти и не приближаться на расстояние ближе положенного. Его холод не леденит душу, а скорее отрезвляет, не давая повода сентиментальности заставить тебя дать осечку».

Тут в другом углу кашлянул Мастер и добавил с легкой ехидцей: «Ну и главное – к калашу должен прилагаться враг. Иначе не бывает. Как в театре – висящее на стене ружье должно выстрелить, так и в жизни: есть калаш – значит найдется и враг. И тогда те, кто убеждали тебя выбрать богом калаш с самодовольной ухмылкой скажут: «Ну вот, видите, мы же предупреждали. А вы говорили про какие-то там гитары…»

– Да ты знаешь, где б мы сейчас все были, кабы не было у нас калаша? – вдруг разозлился Федор

– Где? – спросил Мастер.

– Далеко, вот где. И все бы об нас ноги вытирали, – не унимался Федор.

– Кто это – все? – Мастер подтрунивал, незаметно подмигнув мне.

– Как кто? Враги.

– Какие еще враги? – продолжал иронизировать Мастер, но видно переборщил.

Федя неожиданно подскочил к нему, опрокинув стоявшее между ними кресло.

– Ты что, сука, меня изводишь. Я тебя гада, сейчас… я тебя… – он схватил Мастера за грудки и начал трясти.

Федя явно был подшофе.

– Стойте, гитара же, погодите! – я подскочил и выхватил вовремя инструмент.

– У меня дед воевал. Понимаешь? – не унимался Федор.

– Да уймись ты, Федька, я все понимаю, я тебе объясню сейчас.

– Не надо мне ничего объяснять. – Федор тряс Мастера за свитер, он весь побелел и казалось, что глаза выпрыгнут у него из орбит. – Дед воевал, с ППШ всю войну прошел, а ты… ты… Ты «Белорусский вокзал» смотрел?

– Вот ведь попал, – подумал я в ужасе, – надо сваливать.

С этими словами он вдруг подскочил к стене, размахивая длинными ручищами и схватил стоящую рядом балалайку, весьма внушительного размера. Такие балалаищи на концертах обычно стоят углом на полу, а тот, кто на ней играет, лишь поддерживает гриф левой рукой.

Схватив это устрашающее оружие, он поднял его над головой, попутно зацепив люстру и пошел на Мастера.

– Ты что делаешь, гад? – заорал Мастер. Ты хоть знаешь, сколько это стоит? Это же бас-балалайка, ее Краснощекин делал.

– Да плевал я на твоего Краснощекина. И на Синещекина тоже. Ты на Калашникова моего плюешь, а я на твоего Краснощекина.

Федор размахнулся и вдарил со всей силы инструментом, но Мастер успел отскочить, и здоровенная балалайка, натолкнувшись на спинку стула, разлетелась на куски.

Мастер такой обиды стерпеть не мог. Подняв табурет, он прикрылся им словно щитом, удерживая левой рукой. В правой у него был какой-то деревянный молоток.

Федор, не найдя подходящего оружия, сделал пару прыжков в соседнюю комнату и захлопнул за собой дверь.

– Да они оба пьяные, – успел подумать я.

Мастер подскочил к здоровенному бревну, служившему то ли табуретом, то ли верстаком, с упругим кряхтеньем, переходящим в крик, поднял его над головой, и, раскачиваясь, пошел на дверь. Новоиспеченный таран ударил ровно в центр. Мастер вложил в удар всю свою чудовищную силу, полностью сокрушив дверь. Расколовшись, она с треском слетела с петель. Как выяснилось, Федор успел придвинуть к кровати стоявший рядом шкаф, но его постигла та же участь – он отлетел от двери, развалившись в воздухе.

Выбравшись из-под придавившей его части шкафа, Федор схватил небольшое банджо, размахнулся и запустил его в дверной проем.

Я едва успел увернуться, и банджо в щепы разлетелось, ударившись о стену. Со стены посыпались какие-то скрипки-виолончели.

Мастер осторожно выглянул из-за угла. Это было ошибкой, потому что в лицо ему уже летели какие-то гусли, чья участь теперь была предрешена. Содрав напрочь шмат кожи с правой щеки, гусли пролетели и с треском разлетелись о ту же стену.

От других объектов, брошенных Федором, я предпочел уклониться заранее. Я успел залезть под стол, и в следующие мгновения пару струнных инструментов ударили в стену и превратились в кусочки дерева.

– Ну, смотрел я «Белорусский вокзал», смотрел, и что с того? – продолжил вдруг дискуссию Мастер, постепенно наступая.

– Так вот, я когда смотрю «Белорусский вокзал», всегда деда вспоминаю, и плачу – а такие как ты, враги…хотят сказать… – начал отвечать Федор из-за двери.

В этот момент Мастер ворвался в комнату. Он был вооружен длинным смычком, поднятым над головой, словно кавалерист-буденовец из старого фильма, несущийся вперед, чтобы восстановить справедливость в тот самый момент, когда зло почти победило.

Федор, судя по всему, был опытным бойцом. Он поднял дверцу шкафа и использовал ее, словно щит. Украшенная резьбой дверца надежно защищала его от разящего смычка.

– Да, погоди ты, дурень, я ничего… не хочу… я, понимаешь… – они двигались по комнате, перемещаясь из угла в угол в безумном боевом танце.

– Когда поют песню…деревья не растут… Это про моего дела понял… гад.

– Да пойми ты… – произнес Мастер, отплевываясь от опилок. – Когда Нина берет…

Тут Федору не повезло. Отступая, он не заметил валяющийся на полу инструмент. Зацепившись ногой, Федор утратил равновесие, и грохнулся спиной о пол, выпустив из рук надежный щит. Через мгновение Мастер уже был рядом.

Схватив Федора за рубаху, он ударил его лбом по носу, а затем собрался добавить еще – какой-то стамеской, валявшейся рядом.

Предупредив это намерение, Федор схватил Мастера за руку.

– Какая… еще… Нина… – сипел Федор. – Причем здесь… какая-то Нина…

– Она берет… Она берет… – сипел Мастер, пытаясь подобраться к горлу Федора.

Я подумал, что, наверное, пора сваливать, но решил остаться. И мне все-таки было интересно, при чем здесь Нина.

Они еще минуту провели на полу, борясь с переменным успехом, потом разомкнули объятия и, отцепившись друг от друга, тяжело дыша, отползли в разные углы.

– Так что, что берет Нина? – тяжело дыша, спросил Федор.

– Нина Николаевна Ургант, – ответил Мастер отдышавшись, – берет гитару. Поэтому ты и плачешь. В этом суть, пойми, а не в ППШ, не в калаше и не в чем-то еще…

Они пролежали в разных углах минут десять, потом Федор, отдышавшись, произнес:

– Ты прости меня, сегодня я не в форме с утра.

– Да ничего, мы ж не первый год знакомы, – ответил Мастер спокойно. – Ты ж мне как брат, ей-богу.

Мастер, встав, подошел, пошатываясь, к маленькому оконцу, поглядел на синевшее вдалеке небо и сказал задумчиво:

– И вообще, знаешь Федяй… Самое главное – у гитары есть струны. Ее не надо разбирать и заряжать, чтобы прочувствовать характер. Достаточно тронуть струну. Струна покажет тебе все. Она может зазвенеть, плавно вибрируя и постепенно затихая. Она может дать хрипотцу, ту самую, по которой ты узнаешь вдруг, что эта гитара твоя, и больше ты ее уже никому не отдашь. Ты запретишь к ней приближаться, чтобы не давать даже повода для измены. Гитару тоже можно гладить, и она теплее. Если это дерево, то ты почувствуешь ее характер по прикосновению. Дерево имеет душу, и ты можешь с ним подружиться. И тогда, считай, что ты овладел своей гитарой. Если ваши характеры близки, гитара будет служить тебе верно, покрывая ошибки и дополняя удачи.

Мастер прервался, взял у меня из рук инструмент и что-то подкрутил в нем.

– Вот человек от Гавроша пришел, например, – Мастер кивнул в мою сторону.

– И что? – не сдавался Федя.

– Странные у них беседы, – подумал я, – только что чуть не поубивали друг друга, и тут же философствуют.

– А то. Сейчас без гитары просто тяжело. То Маяковский мог взять несколько сот человек махом, прокричать, прорваться и овладеть наскоком. Залы не те. Не маленькие кафешантаны, но стадионы и дома культуры. Да, публика жаждет звука, громкого звука. Живем плотно. Небоскребы-муравейники плодоносят тысячами, но теперь нужна техника. Случилось, что мы выбрали гитары. Могли выбрать и что-то еще, но сложилось с гитарами. Симбиоз.

Ну и самое главное – гитарой мало овладеть, на ней надо уметь играть. Это требует усилий, стертых до мозолей пальцев и месяцев усердного труда.

А калаш твой взял – и пошел на войну проблемы решать. Это легче. А то, что легче, всегда соблазнительней.

Пойми ты, Федька, мир разделился на тех, кто владеет калашом, и тех, кто владеет гитарой. Хотя бы в мечтах. Третьего не дано. И дело не в патриотизме, не в сепаратизме и не в миллионах других измов. Один отнимает жизнь, а друг дарит.

Мастер неожиданно повернулся ко мне и спросил:

– А вы-то с кем?

– В смысле? Что Вы имеете в виду? – не понял я.

– Ну, вот поэты, они выбирают гитары. А с кем Вы? – разъяснил он.

Я махнул рукой:

– Так я, выходит, уже выбрал…

– Ну, забирайте – готово! – Мастер провел рукой по струнам бывалого и вновь готового к сценическим боям инструмента.

С облегчением я вышел из подвала, вдохнул свежего воздуха и поехал домой, сжимая в руках многострадальный инструмент, посетивший столько стран и континентов.

Рука

Никогда не забуду эту руку.

Теплая, цепкая и надежная.

Даже Гаврош может испугаться. Взять и испугаться. Ты же не железный, каждый день подниматься по этим ступенькам. А вдруг тебя ждет осечка? А если связки, струна, монитор, возьмут и подведут?

А Гаврош вдруг возьми, да и скажи:

– Проводи меня на сцену.

Впереди был кордон из милиции, за которым тянулись десятки, сотни и тысячи рук. Не то, чтобы это походило на выход гладиатора, но требовало усилий. Я взял ее ладошку и пошел вперед. Первые уже ревели, так что перепонки с трудом выносили давление. А еще и Митрич начал долбить по «бочке».

В другой руке у меня была связка плакатов и календарей с Гаврошем. Кто-то резким движением вырвал ее почти сразу. Лезть в толпу за справедливостью было бесполезно. Пару раз чья-то рука скользнула по волосам, но я успел увернуться. Со всех сторон вдруг накрыло эмоцией то ли всеобщей любви, то ли неземной ненависти. Я и не думал, что тут, на подступах бывает так страшно. Висок пульсировал, раз-два, раз-два, отвлекая внимание от окружающих лиц и тел.

Если где и есть настоящий страх – то это там, на подходе, когда на тебя обрушивается неизвестность и стремится придушить волю цепкой лапой, вжать в землю, а потом растоптать, дабы не повадно было… Тут же к ней на помощь приходят те, кого ты боялся всю жизнь, – чудовища из детских страхов, сомнения в себе и мысли-самоеды, которых ты вроде почти победил, но они откуда ни возьмись появляются внутри, в самом центре тебя и сковывают мозг космическим холодом.

Спустя вечность мы подошли к заветным ступенькам. Она лишь хлопнула по плечу, шепнула «спасибо» и побежала туда, навстречу новому испытанию…

Преображение – вот что самое загадочное. Миг перехода в иное пространство, которому не устаешь удивляться. Секунду назад рядом с тобой стоял обычный человек, возможно, он трясся от страха или выглядел подавленным. Я опрашивал многих, всех кто попадался, из когорты выходящих на сцену. И все они испытывают СТРАХ. Да, каждый выход не дает гарантий, кто бы ты ни был – обладатель «Грэмми» или человек, впервые рискнувший прийти на конкурс «Ищем таланты». Что там на сцене такого, что им все время приходится преодолевать себя, дабы получить ЭТО? Тот священный Грааль, ради которого тратятся месяцы, годы, а порой, и десятилетия упорных репетиций. Он достается лишь единицам счастливчиков, да и, доставшись, преподносит порой больше неурядиц, нежели долгожданного счастья.

Как бы то ни было, но когда она взошла на сцену, все встало на места.

Это ведь мы возвращаемся домой, в обычную жизнь, оттуда, откупившись подаренным букетом и ударами ладони о ладонь, а Поэт живет там, абсолютно один, как Робинзон Крузо на необитаемом острове, он возвращается туда из царства обыденности и суеты. В наших сутках остается на жизнь еще двадцать два часа, а в его сутках их всего два.

Потому наша жизнь часто кажется длиннее.

Армия

Вертикалью штыка

Дыбом холка волка.

Там где жгут корабли

Ждут его

7 десятков солдат моей армии.

Дар

Нас было мало. Несколько тысяч. Ты либо попал, либо нет. Третьего не дано. Возрастом до семи и после семидесяти семи. Галстуки, шорты, лосины и фуражки с лампасами, твой гардероб не имел большого значения.

Как ты попадал непонятно. У каждого дорога своя. Но всегда было то самое мгновение. Ты ехал в машине и слушал радио, или кто-то давал кассету, или ты просто шел по торговым рядам, когда выстрел настигал, неумолимо и точно.

Я говорил со многими, и каждый помнит ту секунду, когда мир изменился. Было До и После. После ты уже не пропускал ни одного концерта. Ты прилагал усилия, чтобы найти себе подобных, чтобы зацепиться за «то ощущение», стараясь возродить его, но порой лишь бередя рану до крови и натирая мозоли на кончиках пальцев.

Их лица постепенно блекнут в памяти, оставляя лишь нечеткие силуэты и отголоски былых событий.

Скорость

Пристегнись наверно крепче

Я свою превышу скорость

И. Лагутенко

Желтый, классический Москвич 2140. Он не был предназначен для ралли или для гонок.

Лишь после концерта в ДК Ленсовета ему пришлось выжать 120. Случилось это так.

То был хороший, крепкий концерт, которые остаются в памяти надолго. С бисами, счастьем, единением всех со всеми и прочими добротными атрибутами, неизменно сопровождающими правильные концерты. А у Гавроша они все правильные.

После концерта мы загрузили багажник цветов и гитару.

Раздав автографы, а заняло это минут тридцать, Гаврош прыгнула в Москвич, предпочтя его казенному Мерсу, чем несказанно меня обрадовала. Загрузилась также Ксюха из группы «Тотал», Чайка и кто-то еще.

Под свист и улюлюканье, мы отъехали с Ленсоветовского заднего двора и выехали на Каменноостровский проспект.

На перекрестке с нами поравнялась «девятка» с незнакомыми девчонками.

Они бесновались, показывали большие и средние пальцы и что-то кричали через закрытое стекло.

– Гони, – закричала вдруг Гаврош прямо мне в ухо, и от неожиданности я втопил педаль газа в пол.

Лишних деталей типа инжектора и компьютера в Москвиче нет, поэтому бензин поступил в двигатель сразу. До 60 мы разогнались секунд за 10. Через 30 секунд на спидометре уже была сотня.

Раньше я думал, что это максимум.

Рядом с Гаврошем так всегда – то, что неподвижно, начинает шевелиться, то, что ползет – начинает ускоряться. А то, что едет, начинает летать.

На ближайшем повороте я резко тормознул и свернул направо. «Девятка» тоже успела тормознуть и тоже свернула.

Выскочили на набережную и там ускорились.

«Девятка» не отставала.

– Жми Глеб Егорыч… – заорал кто-то в ухо, и я поддал еще газа.

Не знал, что старый отцовский Москвич способен выжать 110, но это случилось.

2 светофора были зелеными, мы были с ними в сговоре той ночью.

Помню только, что Ксюха на заднем сиденье каждые 60 секунд кричала истошным голосом «Ксюха будет транссухой!» и дико ржала.

Что такое 110, скажете вы?

Но 110 в Москвиче и 110 в Мерседесе – это разные 110.

В Москвиче 110 – это Космос и звезды, летящие тебе навстречу.

Где-то напротив Авроры Москвич стал взлетать, глянув на спидометр, не поверилось, там было 120, так что сдутость шин в тот вечер обвинять не пришлось.

Арсенальная набережная стала взлетной полосой, ведущей в полет к космическим странствиям и приключениям.

Про «девятку» все забыли – мы летели по этому магическому городу, едва касаясь колесами земли, да и не то, чтобы касаясь, мы скорее отталкивались от нее и снова взлетали, не думая о силе притяжения и прочих условностях. За окном проносились дома и мосты, плывущие катера и пешеходы, бредущие по неотложным и важным делам.

Справа показался Смольный Собор, подмигивая желтой подсветкой и золотыми куполами.

Где-то сзади донесся чей-то крик «Лелик, останови…»

Все земное было тленно, как-то несерьезно и несущественно. Лишь ветер, вечный спутник счастья, был рядом, мягко овевая ветровое стекло.

Повернувшись на миг вполоборота, я обратил внимание на Гавроша. Сжавшись в клубок, она что-то корябала на очередном клочке бумаги, не смея отказать себе в удовольствии отдаться истинной страсти. Ее не беспокоило происходящее – скорость, погони и крики.

Тогда, очень смутно, на краю сознания, мелькнула дикая мысль, что именно она создает все это: гонки, вопли, полет. Что эта скорость нужна ей сейчас, чтобы лучше чувствовать то, чему суждено превратиться после в нечто осязаемое. Что стоит мне закрыть глаза и мысленно напрячься, и я проникну в суть вещей, вспомню самое важное, увижу эту волшебную нить, которая тянется из ее сердца наружу.

Но все было тщетно, я уперся в бетонную стену и отскочил от нее, вернувшись в мир реальности, где правят законы, предложенные сэром Ньютоном и так легко принятые миром.

Это длилось минут пять, мы были обречены рано или поздно, упереться в Большеохтинский мост, неумолимо ведущий к Московскому вокзалу.

Сейчас понятно, что у «девятки» не было шансов, потому что она не умела летать. А тогда я просто подумал, вздохнув: …«Оторвались…»[1]

Скульптор

Скульптор должен в своих произведениях выражать состояние души.

Сократ

– Камень – мой главный враг, – сказал скульптор, поднимая сумку с огромным булыжником. – И он же – мой главный друг и союзник.

В поезде Москва-Питер моим соседом оказался крепкий мужичок-боровичок, в кепке хаки и с курчавой бородой на пол-лица.

У мужичка оказался тяжеленный рюкзак и не менее тяжеленная сума, оторвать которую от пола стоило немалых усилий. Я решил помочь. На счастье, тащить груз пришлось не так далеко – на улицу Черняховского, что за Лиговкой.

Не будучи хорошим рассказчиком, я всегда старался разговорить собеседников, с коими мне почему-то всегда везло.

Сам мужичок оказался каменных дел мастером, а в сумках у него были какие-то редкие булдыганы, за которыми он мотался «к своим людям, потому что нынче вокруг одни барыги».

– Слушайте, а вы действительно отсекаете лишнее, когда работаете? Есть у вас такое ощущение? – начал я с банальностей.

– Все это чушь про отсекание лишнего – так – для красного словца. Камень не врет – вот в чем его сила. Писаки могут соврать, превратившись в журналюг, поэты превратились в пугал, вместо трибунов. А мы ближе к корням, с нами правда-матка.

– Ну, знаете, я с вами не во всем соглашусь, – осмелился я робко возразить.

– Например? – поднял бровь ваятель.

– А кто ж всех тиранов увековечил, так сказать, в камне. Одни миллионы людей подвергали репрессиям, другие бросали в котлы миллионные армии, на благо страны. А вам хоть что – изобразили героя с поднятой рукой, с орлиным взглядом, грудь в орденах, фуражки-околыши, сняли гонорар, а то и звание народного – и дальше жить.

– Хитрый ты, жук, – сказал скульптор покряхтывая, перехватывая суму другой рукой. – Так то ж верили. Все верили.

– Ну, так и писатель верил, чем он тогда хуже скульптора? – мне стало как-то обидно за писателей.

– Все хитрее. Мое поколение, все на Рубинштейна выросли. Сайгон, слыхал?

– А то как же.

– Так вот, все бредили искусствами. Потом развела жизнь, кто куда пошел, кто в Литинститут, кто в Театральный, а я один в Сурикова поехал. Это в Москве.

Лет через пять встречаю тех, кто в Линституте учился. И что ты думаешь, кто в газете, кто в журнале.

– А что плохого?

– Ха. Как быстро жизнь людей поменяла. Когда ты рядом – это проходит незаметно. В восемнадцать мы мечтали о том, чтобы покорить мир, о космосе, о повестях, которые изменят жизнь. А когда я вернулся – все уже кропали статейки о демонстрациях, да трудовых успехах.

– Но это же не так плохо?

– Не так, если твоя цель просто выжить. Все на этом попались – думали, что если у тебя ручка в руках, то ты типа здесь пишешь про действительность, а по вечерам, на кухне, для Вечности. А оказалось, что твое перо днем так затупилось, что вечером ты уже ничего стоящего написать не смог.

– А почему? Усталость?

– Нет, все не так. Мне это камень помог осознать. Камень прост, потому надежен и понятен. У него нет таких хитростей, когда ты заблудился в тысяче букв, и потом уже не можешь понять, кто ты есть.

– Это как вам камень помог?

– А так. Я пока учился – все отражал да отражал ее – реальность-то – все мы лепили натуру разную. Кто лучше, кто хуже. Мы ж дети соцреализма. Строго с этим было. Долбил я тот камень, долбил и вдруг чувствую – живой он.

– Ну да, вы уже говорили.

– Точно. И вот долблю я один раз, делаю копию. И вдруг чую – что вижу ее не так, как надо – и так – и не так.

– Это как?

– А так, что я вдруг увидел, что могу ее сделать лучше, не ту фигуру дискобола, что надо было на зачете сваять. И стал я свое лепить. Вышел у меня вроде дискобол и тот, и не тот. Скорее сильно не тот. Но дискобол. А препод у нас был – старой школы, нравился я ему, он как мое художество увидал, отвел в сторону – и говорит, тебе повезло, что я тут рядом. Ставлю зачет, иди ломай своего дискобола, и никому не показывай. Теперь у тебя два пути – либо вверх, либо вниз. Третьего не дано. Тут я и понял главную науку – если ты отражаешь реальность, то ты отражаешь реальность. То есть ты очередное зеркало в Королевстве кривых зеркал. А если ты хочешь изменить мир, то ты хочешь изменить мир. Ты – фонарь. Оба вроде из стекла. Да разница – бездна.

Да, я могу взять халтуру – памятник там сваять, еще что-то. Но даже в военной теме будет правда. Камень не даст соврать.

Вот мой учитель – его Хрущев травил-травил, чуть до самоубийства не довел.

И что – когда Хрущева не стало, оказалось, что он хотел, чтобы именно мой учитель его и сваял.

– И что учитель?

– Сваял.

– А чего не отказался?

– А зачем? Если ты творишь, тебя дрязги не задевают.

– Порой наоборот, полезно идти туда, где тебя гнобят. Правду жизни высекать огнивом ищущего разума.

– Мм, да, интересно, никогда не общался со скульпторами, не знал, что за этим может стоять такая глубокая философия, – сказал я.

– А с кем ты общался-то? – усмехнулся Ваятель.

– Ну, как раз с поэтами, – ответил я.

– Ты, наверное, думаешь, что например писатели и поэты, это одного поля ягоды? – неожиданно спросил он.

– Ну да. По крайней мере, близкие по духу формы, – утвердительно ответил я.

– А вот шиш тебе – самые близкие по форме – это скульптор и писатель. Не ожидал?

– Признаться, нет. Мне всегда казалось, что скульптура – она всегда особняком. Все-таки и дело тяжкое, и какое-то приземленное.

– А вот так. Поэт обычно на эмоциях весь, то на него нахлынуло вдохновение, то не нахлынуло. Субтильные натуры. То ли дело – мы. С утра встал, херачишь по камню. Пообедал – и опять херачишь. А писатель – что?

– Что?

– То же самое – возьми книгу, хорошую, забористую, толстую книгу. Она ж не за день пишется. Минимум – год! Минимум! А то и два, три, пять, бывало и десять!

– Да, теперь понимаю, действительно, похоже.

– Вот. И я тебе про то. Писаке – усидчивость, а ваятелю – устойчивость. Хорошо сказал?

– Да, реально хорошо.

– Давай остановимся, передохнуть – предложил борода, и закурил. – Не куришь?

– Нет, спасибо

– Правильно делаешь. Камень – он никогда не простит, никогда. Слово – простит, слажал и выкинул, порвал листок, перечеркнул там, замазал. Камень – нет. В камне твоя мысль навечно. Ладно, если глина, но я глину не люблю, камень надежней. Он сам миллион лет формировался – тот камень, и ему еще миллион лет стоять. А как выразить, например, полет? Или Бога? А если у меня дома, например, сын двойку принес. А мне сейчас надо полет высечь на миллион лет вперед. Как не соврать?

Мне было не все понятно.

– Скажите, а почему камень – враг? Он же ваш материал, друг ваш. Как для музыканта – гитара – лучший друг, для художника – холст и краски.

Потому что он умный. Хитрый и умный. Мне от него свое нужно. Приручить, обуздать. А он не хочет, сопротивляется. Он хочет остаться тем, кем он уже был миллион лет. Ему просто лень. Он живой – я точно тебе говорю – живой. И он начинает сопротивляться. Ты его точишь. А он сопротивляется. Художнику твоему. Поэту – им что – знай себе – вдохновляйся, да воплощай свое вдохновение. А мне надо камень приручить. Под себя его обуздать. Я человека если ваяю, я должен из камня живого человека сделать.

– Давайте отдохнем, – теперь сказал я.

Мы опять остановились, теперь около скамьи. Присели.

– Что, тяжело? – спросил скульптор.

– Да, пожалуй, труд нелегкий у вас, – ответил я.

– Эх, не тот мужик пошел, вытирая лоб, проворчал Скульптор. Слабеем. Из-за нас женщины лямку тянут. Вот ты – женат?

– Нет пока, но собираюсь.

– Вот так вот многие сейчас – по десять лет собираются. Из-за вашей слабости девки вместо того, чтоб дома сидеть с детьми – и в политику, и на баррикады, и в бизнес.

– Так у нас же это в генах – коня на скаку остановит, в горящую избу войдет.

– А чем тут бахвалиться? Понавешали на девок забот, а сами в кусты. Возьми хоть зарплату. У нас почему-то мужики по статистике на тех же должностях больше получают, чем женщины.

– Вы за эмансипацию что ли?

– Да я не к тому – мужикам почему больше платят. Не потому что они умные. А потому, чтоб женщина могла детей растить, пока мужик пашет.

А у нас мужик пошел хилый, не пашет, а так, по полю жизни, шатаясь, слоняется. Потому девки сейчас сильнее порой. И умнее.

– Да уж – эт точно, – вздохнул я. – И бесстрашнее.

– А это вообще беспредел. Женщине нужен инстинкт самосохранения. Ладно мужики на дуэлях дураки стрелялись, в авантюры лезли, войны начинали. А женщина – продолжатель рода. Ей детей растить.

– А к чему вы вообще мне это рассказываете? – с вызовом спросил я.

– Да ты молодой пока. Сейчас гляжу на тщедушных прилизанных мужичонок – тошно порой становится. Береги женщин, не прячься за ними, а то так глядишь – род наш вымрет, оглянуться не успеешь. А с кого началось? С нас – мужиков.

– Я вам так скажу – похвастаться мне пока нечем.

– Да я и вижу, что нечем, – хохотнул скульптор. – Ну ничего – камни таскать умеешь, некоторые и того делать не хотят, белоручки. Дело за малым. Бывай. Пришли уже, домой не зову, у меня бардак.

– Счастливо, мне итак пора по делам.

И он скрылся за дверью трехэтажного дома с облупившейся штукатуркой. А я, пошел дворами до Стремянной, чтобы оттуда… прогуляться по Невскому.

Страх

Поэт неумолимо двигается навстречу своему страху.

Я во всем был ей антиподом, во всем.

Она – сильная, я – слабый. Она – смелая, я – трус.

Она рисковала и побеждала. Я вечно боялся и проигрывал. Она общалась со стадионами. Я мог робко общаться с телефоном, в который робко посылал сообщения. Иногда читал почту.

Порой хотелось спрятаться. А она искала стену потолще, чтобы не просто проломить ее. А наслаждаться процессом, делая шаг за шагом, почти погибая и делая новый удар, голой рукой или лбом, от которого не то, что щепки, кирпичи разлетались в разные стороны.

В тот день Гаврош прилетела внезапно.

Короткая смс-ка в 5 утра состояла из 2 слов: «встретишь? вылетаю».

В 7 утра я был в аэропорту. Моросил тревожный питерский дождь. Короткое «Салют» зачало[2] этот день в правильном направлении.

Дорога к Нике Стрижак была прямой и небыстрой, как Московский проспект, и чтобы скрасить неловкую тишину, я затеял глупые расспросы.

– Слушай, а можно про что-то личное спросить?

– Валяй.

Люди болтали с Гаврошем для удовольствия, наслаждаясь мгновением. Я же, оставшись наедине, все пытался найти какие-то ключики, разгадать какие-то формулы успеха, ища тот самый Грааль, который и даст ответы на все вопросы.

– Слушай, а как у тебя все-таки получается?

– Что именно?

– Ну, ты же говоришь, что страшно на сцену выходить?

– Ну да.

– Но ты же постоянно выходишь.

– Конечно.

– Это же кошмар, каждый день испытывать столько страха.

– Я так живу.

– Я бы не смог.

– Смог бы, ты просто себя не знаешь.

– Да точно не смог бы.

– У тебя просто нет цели. Если твоя цель не чашка американо, страх сам тебя найдет, поэтому нанеси удар первым. Так проще и вернее. Понял?

– Да вроде, – промямлил я как-то неуверенно.

– Ну, вот ты, например, в темной комнате, понимаешь?

– Да.

– И ты боишься темноты. Понимаешь?

– Да

– Найди в ней самый темный угол и иди туда. Понял?

– Нет.

– Почему?

– Ну, я найду где посветлее, встану там в стойку и, если что, нанесу ответный удар.

– Чушь.

– Почему? Так все живут. И делают все наоборот.

Исповедь меломана

И все перемелется

Найдет свои места

Конца света не будет

Встречай Новый год

Романтика – никогда не умрет

Влад Демьян

Я шел по Стремянной. Просто шел, и небо светило над головой. И надо было зайти во вполне себе официальное учреждение, в Банк. И вдруг ты понимаешь, что сейчас, вот прямо сейчас тебе нужно услышать «Кошку московскую». Тебе просто необходимо ее услышать, иначе ты умрешь. Ты знаешь, что бумаги, очень важные бумаги, которые тебе надо подписать, они ничто, просто ничто – пыль и макулатура. А «Кошка московская» – это Вечность, к которой ты должен прикоснуться прямо сейчас. Это источник, к которому ты должен припасть. И если ты из него не глотнешь, то просто умрешь от жажды. Потому что в Банке все официально, и там большие дубовые двери, и строгий охранник, и заведующая несет на лице печать суровой ответственности за всех тех людей, которые должны внести свой ежемесячный платеж. Ведь если они его не внесут, ей придется передать дело гораздо более суровым людям. И вообще, помогать людям (не конкретно вам, но каким-то другим людям, которых, наверное, много) это практически ее миссия и крест, почти бескорыстный и тяжкий. Так вот, на самом пороге банка, уже практически на первой ступеньке, тебя вдруг накрывает «оно…». Мир вокруг вдруг превращается в шелуху. И толстые стены, эти метровые стены из векового кирпича вдруг становятся такими тонкими и прозрачными, что ты понимаешь – рука пройдет насквозь, если ты только попытаешься на них опереться. И все это вдруг отходит даже не на второй и не на третий план. Ты знаешь, что есть вещи важные и неважные, и то, что с утра казалось важным, вдруг становится полной ерундой. И вот есть Вечность, и ты в ней был и будешь всегда, но ты о ней забываешь, постоянно забываешь. И чем становишься старше, тем реже ты вспоминаешь о чем-то главном и самом важном. А если вдруг вспомнил, то тебе нужно хоть какое-то зеркало, в котором ты вдруг увидишь отражение настоящего мира. И этим зеркалом прямо сейчас должна стать «Кошка московская», в звуках которой ты и найдешь отражение того настоящего, – того, за чем ты бежал всю жизнь, так и не найдя в детстве ответов на самые важные вопросы.

Потому что другое зеркало прямо сейчас найти сложно. Ведь можно подойти к первому встречному, но он может послать на три буквы, и тогда в следующий раз подойти и спросить о важном кого-то еще будет почти невозможно. И можно позвонить лучшему другу, но он давно уехал, а писать в сети как-то несподручно и глупо. И потому нет совсем иного выхода, кроме как глотнуть «Кошки московской». А в кармане нет ничего, кроме смарта, и нет даже наушников к нему. Ты все равно пытаешься выйти на первый попавшийся сайт и качнуть ее. Но на батарейке осталось 3 %.

И слава богу, зарядка с собой!

Поэтому, войдя в банк, ты сразу кидаешься направо, туда, где розетка (жаль что она у пола, слишком низко, да еще и за столиком с буклетами).

И встав на четвереньки и пытаясь воткнуть вилку, краем глаза успеваешь заметить, что в одних буклетах тебе дают деньги под 18 % годовых, а в других берут под 12 %. И поскольку сейчас, вот прямо сейчас, ты близок к Вечности как никогда, голова работает на пределе, но очень четко, и за долю секунды ты успеваешь понять, что банк берет у одних и отдает другим, и больше здесь нет ничего. Что большие зеленые фургоны с деньгами и красивые карты с чипами, черные костюмы и компьютеры с большими экранами, и пара шикарных машин у входа – это просто фикция. И проносится мысль, что если бы мы были честнее друг к другу, то те, кому нужны деньги, могли бы брать их у тех, у кого их излишек, и отдавали бы им 15 % и банк был бы не нужен. А нужен он лишь потому, что мы разучились держать слово, которое превратилось в фантик, обертывающий часто лишь другой фантик. И у одних за вторым фантиком есть хоть какая-то конфета, а у других нужно раскрыть не один десяток фантиков, чтобы появилась хоть что-то. И чем больше мы треплем языком, и меньше держим слово, тем больше будет банков и других мест большей или меньшей степени отдаленности и полезности.

Но ты пришел сюда не за этим, ты ведь шел за «Кошкой московской», потому ты упорно двигаешься дальше.

И после пяти или семи попыток попасть вилкой в розетку из неудобной позы (и кадры из «Бриллиантовой руки», где «брюки превращаются» как никогда близки тебе в этот момент, потому что все посетители банка смотрят именно на тебя, ведь наконец-то появилось что-то двигающееся и достойное внимания) наконец ты понимаешь, что вилку надо повернуть на 90 градусов и попадаешь точно в цель.

И от охранника ты отмахиваешься, как от надоедливой мухи. Да ну и что, что частная, ну и что, что имеем право отказать. Ты знаешь, что Вечность на твоей стороне, и бумажные стены не дадут ввести тебя в заблуждение. И вообще, в рукаве есть джокер, что ты клиент, а не просто какой-то там… «у меня есть карта вашего банка, между прочим!»

И пот течет по щекам, соленый и терпкий пот, и руки трясутся, потому что грузится не всегда то, что надо, или всплывает не та страница. Еще не весна, но всплывает черт знает что, и за одну миллионную долю секунды ты и тут успеваешь словить в вечности ответ на вопрос, который тебя давно мучил – кто, черт побери, зарабатывает на этих всплывающих идиотских окнах. И даже неважно уже кто зарабатывает, с этим все слишком просто и понятно, страшнее ответ на вопрос – кто там платит и за что. И позакрывав всплывающие страницы, поняв, что служители дьявола платят за наши взгляды, а взгляды это уже, возможно, и есть часть того ценного, что мы постоянно упускаем, ты находишь то, что тебе нужно и запускаешь «Кошку».

Но тебе надо сделать еще один мучительный шаг на пути к себе. Ведь все эти люди, они не хотят ее слушать и они смотрят на тебя, кто-то с непониманием, а кто-то с негодованием, и бабушка с хозяйственной сумкой уже готова взорваться и высказать все, не просто о тебе, а все, что наболело к твоему поколению. Но они-то думают, что ты сидишь на полу с телефоном, из которого уже начинает звучать гитара с этими невыразимо прекрасными аккордами вступления. А ты не просто сидишь, ты летишь выше и выше, ты близок к Вечности как никогда, и потому ты знаешь, что бабушка просто последние 20 лет ждала хорошего слова от сорванца-внука, но слышала лишь «Ба, отстань…», и потому ты просто улыбаешься бабушке и киваешь ей многозначительно. Но ты киваешь не саркастически, нет, ты не отмахиваешься от нее. Ты киваешь ей как внук, которого она ждет уже 20 лет. Ведь любви, которая тебя наполняет, сейчас хватит на целый город, и неважно, что ты не ее внук, ты можешь сделать это так, как это и должно было произойти. И она не знает, что именно случилось, она не сможет это объяснить, но ей вдруг стало хорошо. И она знает, что все идет правильно, и все идет своим чередом. И потому она шепчет тебе: «Внучок, возьми вон табурет, пол-то кирпичный». Но ты лишь многозначительно киваешь, показав ладонью, что «все идет по плану». И состав жизни бабушки проносится мимо тебя, как игрушечный. И каждый вагон того поезда равен десятку лет. А за стеклами, за каждым стеклом по году. Блокада, карточки, бараки, юность, танцы, замуж, фабрика, институт, телевизор, сериалы, дача, все проносится одним маленьким мигом, и ты знаешь и понимаешь абсолютно ВСЕ, не акцентируясь на подробностях. И постепенно твоя любовь заполняет все пространство, тебе становится все равно, и ты погружаешься в эту вечную музыку, и только в очередной раз мельком отмечаешь, что безумно хорошо, что есть второе гитарное соло в конце, а не одно, как это принято, и что Светка в припеве вступает там, где и надо вступить, и что каждая нота – это совершенство и вечное наслаждение.

И, победив, ты встаешь, и на трясущихся ногах гордо идешь по банку, и людям абсолютно все равно, что с тобой случилось, и они совсем не страшны. И единственный, с кем ты боролся, – это ты сам. Но ты бесконечно счастлив, ты знаешь, что опять произошло что-то значительное, ты на верном пути, и все опять будет хорошо, несмотря на то, что кровь бешено пульсирует в висках…

Физики и Лирики

Поэты имеют власть над временем

Лао Хны

Все было как всегда.

Обычный солнечный день, один из тех немногих питерских дней, когда забытый дома зонтик не равнозначен упавшему маслом вниз бутерброду.

Чайка что-то говорила о ближайшем туре, о том, что организаторы могут подвести, о райдерах и количестве проданных билетов. Свернув в какой-то переулок, мы заскочили в первое попавшееся кафе и заказали там чай с чабрецом.

– Что-нибудь еще, – дежурно спросил официант?

– Конечно, ручку и салфетку, – неожиданно сказал Гаврош.

– Не понял, – ответил официант

– Дайте быстрее салфетку и ручку.

– У нас в меню нет ручек.

– Принесите, пожалуйста, сал-фет-ку и руч-ку, – она сказала по слогам, но официант понял, что надо найти, иначе случится катастрофа.

Когда Гаврош злилась, я каменел. Я так и не смог привыкнуть к этому. А если она злилась, то это было серьезно. Порой даже взрослые упитанные мужчины начинали выглядеть нашкодившими пацанами.

Скулы ее начинали поигрывать, кулаки сжимались, и ты никогда не знал, что она выкинет – может окатить острым словом, и будешь неделю ходить пришибленный, а может и двинуть так, что будешь долго брести и освещать фонарем путь далеко впереди себя. Но это, к счастью, прерогатива лишь самых близких…

Через 30 секунд у нас были ручка и салфетка, и Гаврош принялась что-то чертать на узорчатом белоснежном теле салфетки.

Она моментально «выпала». Лицо сосредоточено, она сконцентрирована и пишет серьезно. Она всегда делает это серьезно, как будто именно сейчас пишется главный стих ее жизни, тот самый, что и есть вершина всего, и выше уже не поднимешься и лучше не напишешь.

Писала все также сосредоточенно, беспощадно к себе и окружающему миру. Салфетка кончилась с двух сторон и в ход пошло меню. Когда закончилось меню, перешла на скатерть. Официант было дернулся, но Чайка легким движением руки показала, что надо стоять. Вернувшись, откинулась на стул, посмотрела на нас и вздохнула, как вздыхает уставший после трудовой вахты шахтер.

В этот момент она дернулась и случайно двинула локтем лежащий на краю стола нож. Он чуть сдвинулся, центр тяжести пришелся на грань стола. Нож качался и тяжелая металлическая ручка двигалась вверх-вниз, будто задумавшись, остаться тут, на ровной и привычной поверхности или продолжить движение, теперь уже вниз, навстречу полу, в который можно вонзиться, если повезет. Поразмышляв так, секунд десять, нож все-таки сорвался. Я не знаю, что это было. Она начала читать Брэдбери, а нож еще только соскальзывал. Он должен сорваться максимум за секунду. Но она успела прочитать четверостишие. Ведь порой сидишь дома и смотришь телевизор. Просто смотришь телевизор и знаешь, что время течет медленно, как клей «Момент», выдавливаемый из тюбика. Ты просмотрел 3 фильма и новости. Причем 2 фильма, любимых с детства. Прошло 7 часов. Но тягучее время ничего не дало тебе, ровно ничего. Ты остался точно таким же. Оно было настолько тягучим, что ты не мог рукой пошевелить, настолько это было тяжело. А с Гаврошем все не так. Все по-другому. Нож падал, а она читала. Нож сделал в воздухе 3 оборота, он крутился очень медленно, будто в фильме с замедленной съемкой. Лезвие то неслось к полу, то менялось с ручкой местами, смотря в потолок и с каждой долей секунды отдаляясь от него. За каждые пол-оборота она успевала прочесть четверостишие. Мне кажется, что было слышно свист рассекаемого воздуха. Мир был легким, очень легким. И даже нож не торопился, он явно хотел продлить мгновение полета, стремясь прибыть не слишком быстро, а задержаться в этой почти что невесомости. Нож не был ножом, нож был змеем воздушным, парящим на волнах. А время, время лишь воздух, оно вмещало в себя настолько много всего… Все было здесь, все дела сделаны, и все планы осуществлены прямо сейчас. Прошлое настигло будущее, а потому спешить было некуда и некому, даже ножу, и он мог позволить себе плавное движение из сейчас в сейчас, приближаясь от себя прошлого к себе будущему, невзирая на обстоятельства.

Конец войны пришелся на ноябрь.

Дешевая гостиница. Шезлонги.

Дождь как у брэдбери. Распятые зонты.

И – не поверишь – мерзнут перепонки.

Я здесь два дня. Решительно один.

Терзаюсь от капризов носоглотки.

Лечиться не в привычке. Всё само.

Нет ничего прекрасней русской водки.

Берлин как и тогда. Кирпич в кирпич.

Хожу до ресторана и обратно.

И девочки плющами вьют углы.

Готовые за марки и бесплатно.

Я не могу ни с кем. Прошло 6 лет.

Измену чувствуешь уже в прихожей.

Я знал их всех в лицо. Я шёл в кино

И спал как в плащ-палатке макинтоше.

Я был как мальчик. Я такой сейчас.

Нелепый для неё с момента встречи.

Европа постарела и гниёт

И равнодушна к винегрету речи.

Он приземлился, отскочив от пола и сделав еще один кульбит вокруг своей оси. Потом упал, и лежа, продолжал несколько секунд звенеть, растрачивая остатки энергии.

Я отпустил её. Не знаю сам зачем.

Она была одна такая.

Со мной с тех пор всё было. Всё прошло.

Я струсил.

Каюсь, каюсь, каюсь, каюсь.

Мы сидели молча, даже официант боялся шелохнуться. Сидели мы так минут двадцать. Пока завалившиеся посетители не разрушили хрупкое очарование неповторимого мгновенья.

Тогда-то мой внутренний физик и проиграл окончательно лирику вековую битву.

Басё

Между Поэтами существует вневременная духовная нить.

Я встречал его часто, гораздо чаще, чем он меня. Я-то был зритель, а он брал стадионы от Калининграда до Камчатки.

Седьмой рок-фестиваль. На Рубинштейна. Вездесущий Грег протащил меня на утренний концерт, где выступали «Ноль» и «Петля Нестерова». Надо было как-то остаться на вечер, ведь там будут то ли «Нате!», то ли «Алиса». Мы не могли этого пропустить. Я слушал завороженно «Петлю» с их необычным гитарным саундом. Неожиданно почувствовал, что кто-то дергает за рукав. Грег сделал страшное лицо, мол, что ты тут завис и «есть вписка». Я не понял, но посеменил за видавшим виды знатоком всех «вписок». Я не знаю, как у него это получалось, но он умел. Умел проходить на все концерты. То мимо бабушки-билетерши. То с черного входа. То найдет билет прямо на асфальте. Если в туалете есть окно, Грег влезет в это окно.

Рядом со сценой шла пожарная лестница на чердак. Проходила она прямо через сцену. Грег сделал дикое лицо, не терпящее возражений, и подтолкнул меня в спину. Все его существо выражало «Сейчас или Никогда!». Я понял, что других шансов остаться на вечерний концерт (как и денег) у нас нет и шагнул на дрожащие ступени. Сердце ушло в пятки, ступени тряслись, но самое страшное заключалось в том, что лестница просматривалась как со сцены, так и из части зала. Казалось, что сейчас появится милиция, нас школьников, за шкирку возьмут и вытряхнут с концерта в течение 3-х следующих секунд. Ступенек через 10, я остановился на мгновение (страх взял свое) и в ту же секунду мой взгляд встретился со взглядом басиста. Это длилось считанные мгновения. Никогда больше не запечатлевались басовые партии в моей памяти так четко и так надолго. Казалось, прошла вечность. Сейчас я понимаю, что музыканты концентрируются на своей игре, и если вокруг и происходит что-то интересное, то скорее это привлечет их внимание как средство развлечься. А тогда я был абсолютно уверен, что сейчас концерт прервут, басист пожалуется организаторам и нас с позором изгонят из Царства музыки. Его пальцы двигались, и в отличие от многих, этот человек умел бить по толстенной струне большим пальцем, а не просто дергать за нее, что было признаком большого шика. Так я первый раз увидел Герыча.

Солист выводил:

Холодный воющий ветер гонит обрывки газет

Холод бетона и стали, едкий неоновый свет.

Скрипач, поджигающий скрипку, греет озябшие руки

Слезами он гасит улыбку, в огонь превращаются звуки.

Очнулся я от пинка сзади. Грег торопил и, делая ужасающее лицо, давал понять, что нельзя зависать в таком месте и в такое время. Я рванул вверх и через 3 секунды мы оказались на чердаке старого доброго рок-клуба. Там было темно и пыльно, но ничто не сравнится с наслаждением наблюдать сквозь щели в досках за настоящим драйвовым рок-концертом. Ты почти на небесах, ты видишь все, паришь над этим миром. Есть только музыка, и в этой вселенной, величиной в чердак, ты главный небожитель.

Только много позже я узнал, что это был тот самый Герыча Копылов, один из лучших басистов на просторах нашей Родины.

После я видел его пару раз в «Телевизоре», в золотом составе «Наутилуса», и даже, страшно произнести, в «Аквариуме». Он всегда был прям и держался с достоинством. В нем был этот стержень мужчины и музыканта. Настоящий питерец, интеллигент, но без слабины и слюнтяйства.

Басист – это много, это почти все. Это то, что заполняет вакуум, и на чем держится мир. Позади «Москва» в лице Митрича. Бас – это пульс музыки. Если басист «не качает», то лучшая песня будет, словно картина, писаная блеклыми красками.

Страшно было, лишь когда Герыча выпьет.

«Е – ться!» – Он кричал всего одно слово и бежал куда-то с выпученными глазами. Концерт заканчивался, Герыча издавал свой боевой клич и растворялся среди домов, ведомый ему одному известной целью…

Гаврош ценила Герыча. Даже когда Герыча ушел. Потому что Герыча был не просто музыкантом.

Гаврош видит не снаружи. Не смотрит на сиюминутное. Исконное шаманское нутро заглядывает в самую-самую суть, туда, где лежат первопричины, архетипы и краеугольные камни бытия. Можно быть музыкантом, а можно быть платаном, на котором держится мир. Но даже платан можно спилить.(?[3])

Уже будучи вне группы, после концерта, году в 2008, Герыча пришел на вокзал проводить всех. После концерта мы всегда ехали на вокзал.

Я отошел купить мороженое, до отхода поезда оставалось минут пятнадцать. Вернувшись к последнему вагону увидел их – Гаврош и Герыча стояли сомкнувшись лбами с закрытыми глазами и молчали. Прошло пять минут. Потом еще пять. И еще. Поезд дернулся, все запрыгнули в вагон, проводница уже почти захлопнула дверь. Наконец, Гаврош оторвалась от Герыча, побежал и в прыжке, зацепившись за ручку, нырнула в вагон. Поезд уходил, моргая огнями в темноте, а на шпалы мягко ложились кружащиеся снежинки.

Подвиг

Поэты вдохновляют на подвиги.

Чайка летела так легко, будто она прыгает со сцены каждый день…

Кингисепп находится в Ленобласти, на расстоянии пары часов езды в сторону Эстонии. Группу пригласили выступить там на Дне города, который, как оказалось, раза в 2 был старше Питера. История у города была древняя и интересная, он постоянно переходил из рук в руки, неоднократно возвращаясь в состав Руси. Расположен он на берегу реки Луга, имеет красивую древнюю крепость и несколько старых церквей.

В Кингисеппе родился артист Саша Кержаков, который играл с Гаврошем в спектакле «Маугли», но это уже совсем другая история.

Погода стояла уже теплая, с утра мы загрузились в микроавтобус и поехали в гостеприимный городок. За окном сменяли друг друга фасады домов, дорога была размеренной и ровной. С шутками-прибаутками два часа пролетели незаметно и весело.

Подъехали к стадиону. Выгрузившись из микрика, группа пошла на саундчек.

Ни до, ни после Гаврош в Кингисеппе не выступала, а потому народу к началу концерта набралось не мало – тысяч десять на местном стадионе было точно.

Многие приехали из Питера, были как всегда и люди из Москвы, следующие за группой по пятам.

Играли в основном «Рубеж» и «Цунами», публика принимала на ура, летние концерты на открытом воздухе – это всегда кайф и пьянящее ощущение свободы. Гаврош была весела, песни лились одна за другой, а в довершение всего, ближе к полночи начался шикарный салют, освещающий сцену, артистов и довольные лица жителей славного города Кингисеппа и примкнувших к ним гостям.

Неожиданно к сцене приблизился здоровенный бугай весом килограмм в 140. Он с выпученными глазами пялился на Гавроша. Охрана была настолько поглощена салютом, что он остался абсолютно без присмотра.

Бугай держал в руке почти пустую уже бутылку портвейна. В какой-то момент между песнями наступила трехсекундная тишина и со стороны бугая донеслось хриплое:

– Ну ваще пи..ец.

Дальше заиграли «Зву-чи», небо осветило вспышками продолжающегося салюта.

Все последующие события происходили не более секунд пяти.

– Ну ваще пи..ец, – проревел бугай и неожиданно легко перемахнул через ограждение сцены. Здоровенная масса двинулась к Гаврошу, которая продолжала петь. Их разделяло уже метров пять, бугай несся и размахивал бутылем над головой, держа его за горлышко. Встреча была неминуема. Неожиданно что-то метнулось из-за кулис наперерез. Секундой позже я понял, что это была Чайка. Разбежавшись и набрав скорость, она приняла, как говаривали в таких случаях, «единственно верное решение»… Мощь импульса, как мы знаем из физики, зависит как от массы, так и скорости. Проигрывая минимум раза в 2 в первом, Чайка выиграла раз в пять во втором. Врезавшись в тушу, она не остановила, но изменила направление ее движения. Тонкий Лорик немного нелепо отскочил от бугая и полетел куда-то в сторону. Бугай же, не удержавшись на краю, рухнул с воплем со сцены, пытаясь ухватиться за какие-то колонки, но не достиг в этом успеха.

Лорка тоже остановиться не могла и отправилась за ним, правда в двух метрах левее.

Высота сцены была метра два, и обоим пришлось не сладко. Бугая тут же скрутил и увел ОМОН, Чайку осмотрел врач, констатировав, что кости целы, а ушибы заживут.

Концерт продолжился под вспышки салюта и закончился за полночь.

Большинство зрителей, как обычно ничего и не заметили.

Так я первый, но не последний раз увидел, что люди готовы пожертвовать многим, защищая Гавроша…

Дезертир

Егор приехал за своей женой в Питер, и я решил подарить ему истинное чудо – сводить на концерт Гавроша – да еще не где-то там в огромном БКЗ, а в маленьком клубе, где плотность песни на квадратный сантиметр не оставит возможности увильнуть.

– Ты где сейчас?

– На Рубинштейна. В Mitte.

– Погоди меня, буду через десять минут.

– Я больше не слушаю рок, – сказал Егор, пережевывая здоровенный бутерброд.

– Ух ты. Что же ты теперь слушаешь? – удивился я.

– Рэп.

– Предал, значит?

– Кого предал?

– Ну как, – БГ, Витю, Костю, нас с Санычем – и много кого еще.

– Не предал. Переоценил.

– И что почем для тебя теперь? Изменилась система ценностей?

– Не почем, а изменилась точка зрения на тексты. Я просто понял, что рэп – более глубокая и правильная музыка.

– А что в нем правильного?

– Хорошая история должна быть длинной. Ты не можешь рассказать за два куплета и припев хорошую правильную историю. А без этого – ты не получишь хорошую песню.

– Я вот тебе скажу – история не должна быть длинной. Длинная она тогда, когда ты не можешь рассказать ее коротко. Помнишь – как если ребенку малому не можешь что-то объяснить в двух словах, значит и сам этого не понимаешь.

– Ладно, давай разбираться, – предложил я.

– Давай, – согласился Егор.

– Ты, например, понимаешь, что такое осень?

– Ясное дело, время года.

– Сам ты время года. Я тебе так скажу – твой рэпер будет пи..еть про то, что он шел по парку, и листья шуршали под ногами, и вокруг было желтое, очень желтое море листьев. И что на него либо кто-то напал, и он кого-то замочил и защитил свою девчонку. А потом сел в тачку. И вся эта тема будет длиться полчаса, и слушать эту историю второй раз я уже не смогу.

– Ну и что с того? Хорошая история должна быть длинной, – Не согласился Егор. – Ты должен ее смаковать, как хорошее вино. Ты что больше любишь – не торопясь выпить бокал вина в хорошей обстановке или стакан колы в Макдональдсе? – подмигнул Егор.

– Когда как. По ситуации. А что?

– А то, что, правильная история, как хорошее вино, ты не сможешь смаковать ее как стакан колы. Для этого нужна обстановка, время. А нынешний формат трехминутный – это какая-то деградация. В этом плане рэп – это большой шаг вперед, шаг, ломающий форматы.

– Хорошо, я приведу тебе пример.

– Давай, – кивнул Егор.

– Я буду говорить это медленно, очень медленно. И буду делать между словами паузы, чтобы ты мог сосредоточиться и понять.

– Давай.

– Готов?? – спросил я

– Да, готов уже, давно готов, не томи.

– Итак:

– Терпкая, – сказал я с нажимом.

Егор кивнул.

– Клевая.

– Да, понимаю, давай дальше, – кивнул Егор.

– Осень.

– Так, а потом чего?

– Все.

Егор откинулся на спинку кресла и посмотрел с недоверием.

– Реально все? Без дураков? – спросил он.

– Реально все.

– Заебись. И что за историю ты мне тут рассказал? «Я знаю три слова»?

– Я рассказал тебе хорошую большую историю про клевую, очень клевую осень. Понимаешь? Она настолько клевая, что у тебя дух захватывает. И если ты добавишь ей терпкости, то это будет покруче, чем любое вино столетней выдержки, которое ты будешь смаковать в своем дебильном ресторане, в котором на стенах висят дешевые репродукции, и единственная цель, для которой они там висят, – это чтобы ты это вино не в маркете купил раза в три дешевле, а пришел в этот ресторан. При этом, глядя на эти репродукции, ты будешь проводить языком по нёбу, кивать головой как болванчик и повторять: «Да, хорошее божоле стоит тех денег, которые я за него заплатил».

– Ты идиот, бро, – сказал Егор.

– Ты сам идиот, бро, – ответил я.

– Я тебе еще раз скажу – осень у каждого своя, и история у каждого своя. У тебя своя осень. А у меня своя, – настаивал я.

– Ты сумасшедший, – ответил Егор.

– Я никогда не понимал это так четко, как сейчас. Мне слов терпкая, клевая осень хватит для того, чтобы посмотреть длинный хороший фильм. При чем я сам его снял и сам себе показал. В этом суть.

– Ты шизофреник – если ты сам снял фильм и сам же его посмотрел, то ты точно шизофреник.

– Ты понимаешь, что такое классика? – не сдавался я.

– Да, скукота, которую в школе изучают, – ответил Егор.

– А вот хрен те. Нас обманули. Классика – это то, что не стареет с годами. Даже твое поганое вино когда-нибудь скиснет, а настоящее слово будет жить вечно. И то, что в одной фразе содержит столько мудрости, что она будет верна, несмотря на то, что происходит за окном.

– И как это относится к нашей теме? – спросил Егор.

– А так, что мы переходим напрямую к теме Творчества, как такового.

– Прежде чем мы перейдем, к теме этого твоего «Творчества», я хочу тебе кое-что напомнить, – сказал Егор.

– Валяй.

– Когда мы учились в школе – там были произведения, оставившие в моей душе неизгладимый отпечаток. Хочешь узнать какие?

– Давай.

– Сначала меня ранили, заставив прочесть «Муму» Тургенева, потом подкосили «Гробовщиком» Пушкина. Они вынесли мне мозг окончательно и бесповоротно. Я рыдал несколько дней. И когда рана стала заживать, мне дали толстую, очень толстую книгу про мужика, который топором убил беззащитную старушку. И, конечно, тоже заставили ее прочитать. А чтобы доказать, что я ее прочитал, мне надо было написать сочинение. И если бы я его не написал, то злая мымра с указкой, вычислила бы, что я попытался ускользнуть, и не перевела бы меня в следующий класс.

Как сказал тезка дяди, породившего то чудище с топором «Так получил я полезные, нужные знания». У взрослого есть выбор. У меня его не было. Ты должен это прочесть и твоего желания никто не спросит.

– Я понимаю. Тебя. Это враги.

– Кто, Пушкин? Тургенев? Михалыч?

– Враги все извратили и подсунули тебе другую сторону медали, – сказал я.

– Да на хрен мне такая классика? – не унимался Егор.

– Давай все же перейдем к Поэзии как таковой. К лучшей ее стороне.

– И что не так с поэзией? Типа намекаешь, что рэп – это не поэзия?

– Я этого не говорил, – сказал я.

– А что тогда? – спросил Егор.

– А то, что история может быть твоя или чужая. Когда тебе расскажут чужую историю, это не про тебя, – ответил я.

– Ну и что? Ясное дело, откуда они могут знать что-то про меня? – опять спросил Егор.

– Могут, очень даже могут, – сказал я. – Вот тут и есть вся соль, ответ на все вопросы этого мироздания. Окончательный и бесповоротный ответ. Помнишь, мы ехали со Скутером и Швайнштайгером, когда мужик нас заложил и машину твою в лесу бросили?

– Конечно, помню – я отдал сто марок эвакуатору, – поморщмился от воспоминаний Егор.

– Саныч еще сказал, что со сцены с тобой должен говорить Бог, – продолжал я.

– Точно, помню.

– Так вот, Егорий, запомни – Настоящий Поэт всегда поет только про тебя.

– Слушай, а ведь точно. Но, с другой стороны, рэп тоже может рассказать про меня, – сказал он.

– Точно, и попса может, – ответил я. – Все может быть. Но у попсы история обычно простая, вернее упрощенная. Сам знаешь маркетинг, все просчитано. Самое главное, она всегда одна и та же. И вчера, и сегодня, и завтра.

– Как это? – удивился Егор.

– Ну, например, – уехал он прочь на ночной электричке. И все. То есть и завтра, и послезавтра и через много лет – ты сможешь вспомнить лишь одну историю, прямую и простую, как рельс. И тысяча человек снимут тысячу похожих фильмов, с одинаковым финалом.

– А терпкая, клевая осень – это осень навсегда. Пройдет пять лет, ты уже изменился, но у тебя найдется новая осень, может быть еще более клевая и терпкая, чем та, что была раньше. И у каждого клевая, терпкая, осень своя. Это уже от тебя зависит, а не от Поэта – подытожил я.

– Ну, допустим, в чем-то ты может и прав, кроме одного, – согласился Егор.

– Это кроме чего же? – удивился теперь я.

– Ты сказал, что это чуть ли не ответ на основной вопрос мироздания. Это ты скорее для красного словца придумал, – ответил Егор.

– Вовсе нет, – возразил я.

– Как это? Тогда объясни, – сказал Егор.

– Кругом копии – время копий пришло. Оно началось с первым конвейером Форда, укрепилось с первым ксероксом и окончательно победило с приходом Интернета.

Не говоря уже об одежде.

– Ты имеешь ввиду паленый адидас? – спросил Егор.

– Да к черту твой адидас. Это цветочки. Нижний уровень. Выше бери. Сайты одинаковые эти вокруг, сначала у всех короткие, потом у всех длинные, крутишь мышкой крутишь, а он все не кончается, пока ты не закажешь какую-то херню, интернет-магазины, товары в этих магазинах, копирайтеры-рерайтеры бесконечные, одинаковые дома, песни, слова в песнях, переписанные по сто раз. Фасоны, лекала, джинса, тосты за столом, книги.

– Ты хочешь сказать, что интернет – зло? Это итак все знают, – ухмыльнулся Егор.

– Не в этом дело, – ответил я.

– А в чем тогда? – опять спросил Егор.

– В том, что когда у тебя есть твоя и только твоя терпкая, клевая осень, ты не такой как все. У тебя же свой фильм, верно?

– Ну, вроде как да, – неуверенно произнес Егор.

– А когда у тебя электричка как у всех, какое у тебя тогда лекало? Такое же, как у тех, кто снял тысячу фильмов про одну и ту же электричку.

– А что отсюда следует? – спросил Егор.

– А то, что классик и сказал – что красота спасет мир. Круг замкнулся, – ответил я.

– Точно. Слушай, я никогда не думал, что это все вот так вот, как-то повернется.

– Я тоже не думал, так что пошли, – резюмировал я.

– Куда? – спросил Егор.

– Мир спасать, куда же еще. Иначе ты – дезертир.

Надежда

Концерты бывают разные.

Есть концерты-пустышки и концерты-презентации, концерты-реклама и концерты на всю жизнь. Те, что запоминаются, и те, что забываешь через час. Те, что меняют ход твоей судьбы, и те, после которых хочется плакать.

Вы скажите, концерт не может внезапно поменять судьбу?

Надю привели на концерт Гавроша случайно. Кажется, это было в «Б-2». Именно там, где первый раз была сыграна «Актриса». Не просто сыграна, а сыграна еще и еще. Вы часто видели, чтобы песни игрались, потом игрались еще, а потом еще? Одна и та же песня. Гаврош могла такое себе позволить, нарушив каноны. Вот так вот, закончив песню, махнуть рукой и закричать:

– А теперь еще раз!

И не то, чтобы песня была та же – она звучала по-другому, набираясь сил, и одновременно молодея, распускаясь словно роза и даря себя залу, становясь еще лучше.

Надежда со всего этого просто обалдела.

На следующий день она взяла билет на поезд и уехала за группой в тур.

Не то, чтобы она хотела – она не могла не ехать. Ее судьба изменилась с первым звучанием струны. Быть может, так оно было предначертано, и кто знает, что бы случилось, не затащи ее однокурсницы на концерт. Она не думала долго, не плакала и не смеялась.

Она не испила из этой чаши, но нуждалась в этом. Я видел ее глаза. Они не были ни пьяными, ни сумасшедшими, ни больными. Они были спокойными.

Говорили потом, что она стала дизайнером, открыла какую-то галерею. Я уверен, дальше она была счастлива.

А что есть важнее счастья?

Кольцевая

Мне кажется, я узнаю себя

В том мальчике читающем стихи

Он стрелки сжал рукой

Чтоб не кончалась эта ночь

И кровь течет с руки…

БГ

В тот вечер она прилетела после полуночи. Откуда-то с Урала.

Утро сулило интервью на «Нашем», встречи с поклонниками в Буквоеде и интервью на «Пятом».

В аэропорту было пустынно и скучновато. Воздушные врата надежно охранялись воротцами-пискунами, реагирующими на металл.

Воротца устрашающе звенели на каждого, у кого в кармане лежали ключи, а ведь лежали-таки в карманах они действительно у каждого. Это заставляло усомниться в полезности аппарата, но скрашивало тишину в пустынном здании.

Директора да менеджеры среднего звена из персон важных и существенных при подходе к воротцам начинали суетиться и хлопать по карманам. Доставая ключи и монеты, они повторяли примерно одно и то же:

– Ой, совсем забыл, у меня еще ремень с пряжкой, снимать?

Девчушка-курсант в пилотке с плоской резиновой дубинкой в руках лениво кивала «да ладно, проходите…», и все повторялось снова.

Она вынырнула из недр Пулково как всегда быстро и резко, среди таких же усталых заспанных пассажиров.

– Слушай, давай к «Октябрьской», но по кольцевой, я посплю, устала страшно.

– Давай.

Ночь надвинулась быстро, нахлобучив на город шапку из непроглядной тьмы, лишь изредка подсвечиваемой фарами авто, огибающих по кольцу многомиллионный муравейник. Их рулевыми были пилоты, жаждущие адреналина.

Другую часть составляли совсем неравнодушные таксисты, напряженные из-за обилия таких же неравнодушных конкурентов.

Вырулив на кольцевую, погнали на юг. Отрубилась сразу.

Я знал, что на Октябрьской набережной надо свернуть. Просто свернуть направо. Знал. Но не свернул.

Просто проехал дальше.

На следующем повороте тоже не свернул. И через один тоже…

Втопил на 130, проехали Озерки. Проснулась, сонно оглянувшись по сторонам

– Еще не доехали?

– Нет, спи, я разбужу.

– Хорошо.

Через полтора часа опять проехали Пулково.

Я понимал, что делаю что-то не так, но остановиться не мог, я просто хотел, чтобы она была рядом еще и еще, а потом еще, и снова еще и еще.

Просыпалась пару раз и тут же падала в глубины сна опять.

Так мы дали 4 круга и когда бензин был на нуле подъехали к Октябрьской.

Поездка из Пулково заняла 6 часов.

Открыв глаза, повернулась, испытующе пробуравила взглядом, процедив:

– Я оценила, зато выспалась, спасибо. Угадал, не люблю холод казенных простыней. Пойду, пожалуй, прогуляюсь по Невскому.

И исчезла среди ранних прохожих, из которых часть была еще в дне вчерашнем, а другая – уже в дне сегодняшнем, и двигалась навстречу новым событиям, непрерывно плетущим канву повседневности.

Художник

Жить осталось чуть-чуть

И уже на ладонях

Заметны следы

Прозрачного льда

Д. ар.

То был подарок Судьбы.

– Располагайтесь и наслаждайтесь на мой «валютный вид», – сказал Художник, указывая на разноцветные купола Спаса напротив окна его Мастерской.

Лера решила взять интервью у Художника, ну и почему-то предложила мне присоединиться за компанию.

Мы прошли от Невского вдоль канала Грибоедова и попали аккурат к желтоватому старинному дому, в котором и обитал Художник.

Гаврош загорелась выпуском одноименного журнала, ну и все, кто мог написать что-то интересное, старались, как могли, придумать и изложить материал, имеющий отношение к группе. Лера знала, что Митьки устроили ранний концерт Гавроша в акустике, и мы пошли расспрашивать про это, вооружившись пишущими устройствами.

Художнику было за 50, а рядом была молодая Муза, что вызывало уважение, граничащее с завистью.

Художник говорил. Мы внимали.

Стены маленькой Мастерской были увешаны полотнами Художника. Везде краски, кисти, полотна. И маленькая кухня.

Я мало что помню… Слова Художника не повторить. Он не вязал слова в простые нити предложений.

Поначалу Художник рассказал про знакомство с Гаврошем, что-то про БГ, про первые кассеты, андеграунд и концерты.

Он подливал чаю и угощал нас овсяным печеньем.

Темнело, а Художник все говорил. Лера писала.

Постепенно Художник брал все выше, как воздушный змей, парящий на восходящем потоке.

Художник общался в категориях Вечного, Нетленного и неповторимого. Он кидал фразы, в которых страны, вселенные и время были лишь крохотными частичками окружающего мира, вечно находящегося в движении, и в то же время тленного и являющегося декорацией или предметами для натюрморта, с которого Творец лишь черпает вдохновение для своих полотен.

Стемнело.

– Гаврош была последней, кто вскочил на подножку уходящего поезда…, – говорил он, отпивая чая из жестяной кружки. – Наверное, это был тот самый поезд, в котором двое сошли-таки под Таганрогом. Многие ехали в том поезде, сходили в степях и вместо них на полустанках подсаживались другие. И когда поезд был в огне, все было проще и как-то яснее. Локоть к локтю, кирпич в стене…

Подойдя к окну и задумчиво глядя на купола Спаса-на-Крови, он продолжил:

– И кто-то всю жизнь ехал и был кочегаром, заботливо и неустанно подкидывая угля в топку, чтобы давление в котлах не упало и новые пассажиры могли подсесть, а кто-то лишь присоединялся на время, будучи попутчиком случайным. Другим доводилось лишь стоять на полустанке, где «дополнительный 38-ой» никогда не остановится и промчится мимо, но можно помахать рукой тем, кто выглядывает из окна, и приобщиться к общему драйву и нескончаемому рок-н-роллу. И получить в ответ такое же движение рукой, что было равносильно пропуску в мир единения и братства. И «под дождем оказались разными», когда все фенечки и заклепки остались в прошлом, осталось лишь то, что ты есть на самом деле:

Истинный Поэт уже никогда не станет пассажиром.

– Вы пейте чай, пейте, – сказал он, подливая черного и терпкого индийского. – Казалось, что мастодонты, сделали почти невозможное, выжив в эпоху мучительно медленного умирания всего и вся, оживляя этот мир мазками кисти, имея в барабане порой лишь семь безобидных нот для борьбы со всепоглощающей серостью и ничего больше… и пронеся тот самый луч надежды, который должен был вдохновить подрастающих и идущих следом.

Кто знал, что после падения стены, отделяющей нас от остального мира, вместе с возможностью увидеть Pink Floyd и Маккартни, мы погрязнем в изливающихся со всех сторон потоках джинсы, кроссовок и котлет, аккуратно помещенных меж двух кусков белого хлеба. И лица тех, кто заботливо вложит нам в руку кредитку, будут хоть и добрее, но едва ли искреннее тех “генералов, что пили и ели нашу смерть”. И следующим Гаврошам, казалось бы, вот-вот станет легче. Но новый мир, оказавшись слаще и богаче на удовольствия, как вязкая патока стал поглощать тех, чьи глаза еще недавно горели жаждой служения Музам.

Лера кашлянула и, извинившись, сказала, что опаздывает на поезд.

– Да, понимаю, – задумчиво кивнул Художник, и уже на пороге, выйдя на площадку парадного, сказал на прощание:

– Мир продолжает крутиться, и новое время будет не хуже старого. Злопыхатели говорили, что Гаврошу не суждено рвать грудью финишную ленточку и результат предопределен. Время все расставило по местам, оставив на вершине того, чей стержень стальнее и выкован надежней в кузнях небесных служителей Музы.

Гаврош легла мостиком меж двумя мирами, и ничего тут не попишешь, кроме того, что истинный Поэт способен соединять Эпохи…

Проводив Леру на поезд, я пошел пешком по Старому Невскому, мимо бутиков и галерей со странными модерновыми картинами, пытаясь осмыслить, что означают, слова о том, что Истинный Поэт уже никогда не станет пассажиром. И какие Эпохи имел в виду Художник…

Чабрец

Не знаю почему, но чай должен быть с чабрецом. И этот чай, если он у нее дома – он всегда разный и всегда другой.

Я возвращался к себе, шел в магазин, покупал этот злополучный чабрец, но чай всегда получался другой. Я не могу воссоздать этот чай. У нее он всегда неповторимый, сочный и терпкий. Будто это она его растила и сорвала лишь за полчаса до твоего прихода. Ты выходишь на улицу и знаешь, что пил какой-то невероятный, фантастический чай, знаешь, что чабрец это лучшее, что только может быть добавлено в чай. Что с ним ты теперь всегда будешь другим, ведь этот аромат не так сложно повторить, достаточно лишь добавить немного этой колючки, этого сводного брата чеснока, добавить и накрыть крышкой чайник, и ты будешь на вершине. Но всегда выходит не то. На другой день ты пытаешься все повторить, на волнах послевкусия поймать ускользающий миг… но оно рассеивается как дым, как на другой день рассеивается ощущение вчерашнего концерта. И ты уже не знаешь, был он или нет, а может быть все это тебе лишь приснилось. Но где-то в глубине души ты знаешь и веришь, что именно обычная жизнь это и есть сон, а там, вчера было что-то настоящее или тот чай с чабрецом и был чем-то важным, и стоит запомнить его вкус, как что-то истинное и самое важное. Что-то, за что потом можно зацепиться, чтобы снова найти тропинку к вечно ускользающему мгновению счастья.

Она просто человек. Потому видел я иногда тех, что разочаровывались. Они видели рядом человека и после решали, что он недостоин. Вот так просто – решали, что он чего-то там недостоин, потому что у него нет крыльев за спиной или потому что он не вознесся над ними с нимбом над головой. Им нужен то ли бог, то ли дьявол.

Если вошел в доверие, обидчику перегрызет глотку.

Нету снобизма. Предложит чаю, кофе и чего ты только попросишь. Гостеприимна, если попал домой. Правда, попробуй попади. Закрыта сильно. Много терзали, били, щипали, кололи. Пытались подмять, разнести и раздавить. Украсть то, что заработала для себя, и недодать то, что заработала для других. Купить то, что написала, и продать то, что напишет завтра.

Сечет твою мысль с полуслова. Понимает абсолютно все. Дельцов и торгашей от музыки вычисляет за километр. Не обманывает себя по пустякам.

Компромиссы заставляют страдать…

Актер

В Мюзик-Холле я первый раз встретил Пушкина.

Гаврош давал Питерского «Мотофозо». Я как обычно пришел пораньше, «глотнуть атмосферы». Пожилая билетерша, спросив фамилию и услышав в ответ «Городецкий», укоризненно пожурила:

– Эх, молодые люди, помешались вы все что ли на этом «Ночном дозоре»? Лучше бы в театр ходили чаще.

Не найдя чем ответить на неожиданный выпад от представителя старшего поколения, я прошел внутрь и отправился гулять по коридорам и закоулкам, коих несметно в любом уважающем себя театральном заведении.

Каждый театр не похож на другой. Со своей аурой, своими стенами и своими запахами. Возьмите подмостки. Дерево – это только дерево. Но подмостки хранят все. В подмостках суть театра. Они могут скрипеть от старости, а могут от страсти – и им это простительно. Это придает шарм. Но не только. Ценность шага, цена движения. Если ты рискнул и сделал шаг, шаг за которым раздастся скрип, который привлечет взгляды, то нет права на ошибку. Ты не можешь обмануть эти сотни повернувшихся голов, и выдать пустышку. Подмостки не прощают.

Зал всегда в противовес. Мягкий занавес прочнее великой китайской стены. Занавес никогда не пустит вас в тайны, хранимые им.[4] Он умрет вместе с театром, разделенным испокон веков на две вселенных, немыслимых друг без друга.

Рожденный для сцены не усидит в мягком кресле зрителя.

Я неспешно слонялся по тихим коридорам Мюзик-холла, пока внимание мое не привлек голос, звучащий в конце одного из темных коридоров. Как будто что-то читали. Голос то становился громче, то затихал. Подойдя поближе, я понял, что за дверью читают Евгения Онегина:

Когда же юности мятежной

Пришла Евгению пора,

Пора надежд и грусти нежной,

Monsieur прогнали со двора.

Вот мой Онегин на свободе;

Острижен по последней моде;

Как Дэнди лондонский одет —

И наконец увидел свет.

Голос был приятный и низкий. Я решил послушать дальше, присев на пол.

Неожиданно дверь распахнулась и на пороге появился человек среднего роста, как ни странно совершенно лысый.

– А вы что здесь делаете? – спросил он, уставившись на меня.

– А как вы узнали, что я здесь? – ответил я вопросом на вопрос, слегка смутившись.

– Да у меня чутье на зрителя. Я люблю один репетировать. А как кто слышит, сразу чувствую. Профессиональное.

– Интересно. А я перед «Мотофозо» решил побродить тут.

– Понятно. Я тут, в Балтийском Доме работаю, ну и в Мюзик-Холле иногда. Пушкина репетирую.

– Погодите – я вас знаю. В «Ментах…» по телеку видел, в последней серии.

– Да, есть такое. Приглашают, – слегка смутившись, ответил актер.

Достав из кармана табак и какой-то станочек, он начал скручивать папироску.

– Вы не против, если я закурю? – спросил актер.

– Курите, мне все равно. А почему вы не покупаете их в магазине?

– Да недавно в Англии был, по личным делам. Там пачка Мальборо стоит 5 фунтов. Даже богачи крутят. Целый месяц привыкал. Теперь так привык, что и здесь продолжаю.

– А почему тут репетируете?

– Меня тут все знают, а дома не могу, не идет. Каждому актеру нужно найти свое место для репетиций.

– Слушайте. Это же очень тяжело – столько текста запомнить?

– Да ерунда, профессиональное. Тем более Пушкин легко идет обычно. Слог хороший. Вот Есенин тяжелее.

– Да, я Есенина в школе тоже не мог осилить, – понимающе кивнул я.

– Меня другое печалит в этом спектакле.

– Что именно?

– Да вот, например, все знают Дантеса.

– Ну да, и что?

– А почему? Почему его знают?

– Потому что он убил Пушкина.

– Вот и я про то. А он разве достоин, чтобы мы его знали?

– Наверное нет.

– Вот и я про то же. Зачем нам знать Дантеса.

– Ну, это же история.

– Точно. Это как Герострат, спаливший храм Артемиды. Я вот своих друзей опросил – знают ли они кто такая Артемида.

– И что?

– А Вы как думаете? Конечно же, никто не знает.

Я понимающе кивнул.

– Кстати, а кто это?

– Между прочим, сестра Аполлона. Личность известная, богиня всего живого, плодородия и чадорождения. Она же Диана, богиня охоты у римлян. А вот Герострата все знают. Что с вами? Вам неинтересно? Вы смотрите в окно.

– Да нет, я о своем задумался. Извините, отвлекся, не знал я… про римлян.

– Ну так вот, – продолжил актер, – у нас в спектакле 2 действия. Рассказывать долго, там разный баскетбол – в современном стиле все переделано. Для современного зрителя. Не суть…Половина второго действия – это личность Дантеса.

– И что?

– А то, что Евгений Онегин занимает у нас полчаса в спектакле, а Дантес – час. Я просто понять хочу. Вот кто он такой Дантес? Никто. И ничто. Никому вроде должен быть неинтересен. А вот поди ж ты. Вместо того чтобы разбираться, как писался Онегин, и в чем его сила, мы копошимся в грязном белье Дантеса. Кстати, вы знаете, лет через двадцать после дуэли он имел наглость претендовать на наследство Пушкина, то есть пытался отсудить часть денег у его детей. Каков подонок? – спросил неожиданно актер.

– Про это я вообще ничего не знал, – поразился я.

Ну да, он же был женат на сестре Натальи Николаевны. Сестра лет через семь умерла. Так вот. Меня что бесит во всей этой истории – что Пушкин повелся…

– Как это? На что повелся? – удивился я.

– Да на письма. Кто-то распространял слухи, что у Дантеса роман с Натальей Николаевной. А Пушкин повелся, стал метаться, на дуэль вызывать. Вся штука в том, что это он же Дантеса на дуэль вызвал.

– А что здесь особенного?

– Ну, по сути – выходит, что Дантеса на дуэль вызвали, и ему отказать было несподручно. То есть Пушкин как бы сам виноват.

– А что ему было делать?

– Ну, тебя когда-нибудь в школе дразнили? – спросил актер.

– Да, бывало. Буратино, например, – ответил я.

– Ну, ты всегда реагировал? – продолжил он.

– Чаще да, – ответил я.

– А если нет?

– То все и отставали.

– Вот и я про то. Если не ведешься, то и неинтересно никому тебя подкалывать. А Сергеич, судя по всему, был натурой горячей, вспыльчивой, вот и повелся. Вот у нас в театрах тоже так порой – сплетни, интриги. Чтобы выжить, надо делом жить. Иначе спалишься.

– Мда – тяжело вам, – понимающе кивнул я.

– А кому сейчас легко? – подыграл актер. – Вывод, знаете, какой?

– Нет, пока не знаю.

Он глубоко затянулся, глядя в потолок, выпустил дым кольцами, которые не торопясь стали подниматься к потолку.

– А вот какой – выходит, что порой гений обречен тащить негодяев в Вечность!

– Мда, интересно получается. Вы во многом правы, наверное.

Неожиданно я обратил внимание, что на часах уже было к восьми.

– Вы знаете, у нас сейчас начнется концерт. Я пойду.

– Успехов!

В дверях я на мгновение замялся:

– Можно к вам на спектакль прийти?

– Да, приходите послезавтра на Сирано в «БалтДом». Я поставлю +1.

– Спасибо!

Я вспоминаю Актера, когда вижу его среди «Разбитых фонарей». Почему-то ему постоянно дают роли бандитов. Но какую бы роль он не играл, я сразу начинаю думать, вот почему, почему так выходит, что зачастую…

…Гений обречен тащить негодяев в Вечность…

Бойцовский клуб

Бить человека по лицу

Я с детства не могу

В.С. Высоцкий

Драка была неизбежна.

Жарким летом 2003-го вдруг позвонил Дрозд и сказал, что у них «будут серьезные съемки с дракой».

– Что за драка? – спросил я изумленно.

– Есть какой-то проект на телевидении. С каждой группы берется по три человека, и они дерутся на ринге. Так мы будем драться с «Рефлексом».

– Охренеть, правда что ли? – не поверил я.

– Ну да, – подтвердил Дрозд.

Рефлекс я знал как двух девчонок-блондинок с хитом: «Сойти с ума».

– Странно, – сказал я. – Там же девчонки? Ты-то с кем будешь драться?

– Да есть там, вроде, еще какой-то парень на клавишах.

– А, ну ладно, – сказал я и на время забыл обо всем этом.

Через месяц в назначенный день и час я уже был на Московском вокзале. Загрузив гитару в машину, мы поехали на Васильевский, к месту будущей схватки.

Торговый комплекс «НЕО» (или его преемник) и поныне находится на том же месте – на Большом проспекте Васильевского острова, неподалеку от старой квартиры Гавроша с окнами на залив.

Вокруг торгового центра уже было немалое количество народа, а также телевизионных машин, с огромным количеством проводов, тянущихся от них в здание.

Внутри было тесно. Помимо набившегося народа всех мастей – от бизнес-вумен до людей в косухах присутствовало множество персонажей, раскачивающих шоу, типа полуголых средневековых воинов со щитами в руках. Воины стучали в щиты и создавали атмосферу нервную и напряженную.

Я немного увлекся окружающим действом. Вернул к реальности жесткий тычок в бок. Это был Дрозд.

– Ты в курсе, что пойдешь на ринг?

– Да не пи-и ты, – с вызовом ответил я, но почувствовал неприятное ощущение пустоты в животе.

– Ну да, в «Рефлексе» же трое, а от наших только я приехал, да Гаврош. Больше некому.

– Да не пойду я, – просипел я как-то неуверенно, ощущая, что ноги начинают подкашиваться от внезапно нахлынувшей слабости.

– Ладно не сцы, я пошутил, за нас одна девчонка впишется, ее организаторы поставили, – засмеялся Дрозд.

– Это уже неплохо, – облегченно вздохнул я.

– Ну, я разминаться, – сказал Дрозд и пошел куда-то по лестнице в гримерку.

Кому-то пришла гениальная идея ставить на ринг представителей попсы и рока и таким образом, привлекать внимание зрителя к своему каналу.

Все шло мирно и спокойно. Пока участник группы «Рефлекс», а звали его, кажется, Гриша не совершил «поступок». То ли коварные организаторы подсказали, то ли он додумался до этого сам. Но вынес он на ринг не что иное, как гитару, простую деревянную гитару, положил ее на пол и стал молотить по ней бейсбольной битой. Через 3 минуты он превратил ее в щепки. Да-да, вот так вот: только что на полу лежала гитара, гитара, рожденная для извлечения чарующих звуков, и от нее остались лишь щепки да скрученные струны.

Это был вызов. А вызовы на Руси всегда оканчивались кровью.

Публика взревела, то ли от восторга, то ли от ненависти. Поделить на своих и чужих возможным не представлялось, хотя наших я видел много. Судя по всему, посетителей к этому моменту удалось-таки разогреть до критического состояния, когда любое действие начинает вызывать ответную реакцию, состоящую из дикого нескончаемого вопля, более подобающего первобытным предкам, нежели похожего на эмоции людей начала двадцать первого века.

Бой барабанов становился все громче.

На уроках истории нас учили, что в Древней Греции были некие патриции. И вот они издевались над несчастными гладиаторами-рабами, заставляя их сражаться между собой. А что до зрителей, так то неразумные плебеи, коим недоступны были развлечения более утонченные и возвышенные, чем зрелища кровавые, и чьи потребности ограничивались лишь поисками хлеба насущного.

Сейчас, по прошествии «двух тысяч лун, отданных нелепой игре», эмоции были ничем не утонченнее, хотя публика с виду посовременнее. Наверное, если загнать ограниченное количество людей в замкнутое пространство и долбить им час по перепонкам барабанным боем, проснутся некие древние инстинкты, доселе дремлющие в глубинах подсознания.

Ну да вернемся к действу. Вызов был брошен не просто от человека человеку – это был вызов от попсы к року, от легковесного шоу-бизнеса к более тяжелому собрату, от коммерции как таковой, к музыке, трогающей совсем другие струны. И эти вот струны были растоптаны и вдавлены в пол прямо здесь и сейчас.

Сложно было разозлить Дрозда. При своем сабоническом росте он являл собой человека миролюбивого и абсолютно незлобного. Но Грише это удалось. За что он собственно и поплатился.

На парней нацепили боксерские шлемы и перчатки, запустили на ринг, и свисток судьи возвестил о начале боя.

Дрозд, вполне себе пребывавший с утра в состоянии мирном уже был на взводе из-за разбитой гитары, а потому сразу накинулся на мнимого обидчика, коего превышал сильно ростом, и стал молотить своими кулачищами. Гриша пытался отвечать, но силы были слишком не равны. Как Гриша продержался положенное время – я не знаю, но думаю о содеянном с гитарой он сильно пожалел.

Гонг был воспринят с облегчением, победа явно осталась за Дроздом.

Недалеко от меня стоял маленький лысый человечек – кто-то из хозяев «шоу». Он все время потирал руки и давал кому-то команды, то по телефону, то знаками. После этого звуки барабанов становились еще громче, либо появлялся очередной персонаж, подогревающий интерес публики.

Гаврош сидела в углу, какой-то человек в спортивной куртке объяснял, как надо будет действовать, показывая движения боксера кулаками.

Она кивала, но казалось, что у нее зреет какое-то свое решение.

Желваки быстро двигались, выдавая внутреннее напряжение.

Зал ревел, жаждая крови, организаторы бегали, махая руками и призывая зрителей орать еще больше.

Солистка «Рефлекса» и Гаврош разошлись по своим углам, потом рефери подозвал их в центр.

После короткого инструктажа девчонки встали в стойку и ударил гонг.

Они стали кружить по рингу, робко сближаясь и даже нанося редкие удары.

Жажда крови заполняла все пространство. Ее свирепая морда зловеще отражалась в лицах зрителей.

Барабаны загрохотали во всю мощь. Еще секунда, и эмоция захлестнет ринг и двух девчонок, превратив их в сумасшедших боксеров, молотящих друг друга по лицу.

Гаврош неожиданно опустила руки и остановилась. Блондинка сделала пару шагов в сторону, потом тоже опустила руки в боксерских перчатках. Гаврош сделала ей шаг навстречу, потом подошла еще ближе. Блондинка не ожидала такого развития и тоже сделала шаг. Гаврош неожиданно подошла вплотную и стала что-то шептать ей на ухо. Публика замолкла. Повисла напряженная тишина. Так или иначе, энергия была здесь, она висела в воздухе туго скрученным жгутом, готовясь в любой момент выплеснуться на зрителя.

Гаврош вдруг скинула первую перчатку, потом вторую. Блондинка поступила также. Потом они просто стали ходить по рингу.

Зал дернулся, но дело было сделано. Злоба, минуту назад захлестнувшая зрителей, неожиданно испарилась, и стало ясно, что драки не будет.

Рядом со мной маленький лысый человечек суетливо бегал взад-вперед, звоня кому-то по телефону. Он был в бешенстве и брызгал слюной, отдавая какие-то команды.

Наверное, организаторам хотелось бы большего, но заставить Гавроша плясать под свою дудку, ей-богу, еще никому не удавалось…

После, монтажом, попытались все как-то скроить, но вышло все равно нелепо.

Буратино

С поэтом у тебя всегда есть что-то общее.

Даже если ты об этом еще не знаешь.

Общий знаменатель я нащупал года через три.

Совершенно случайно, лишь внешнее его проявление.

Мы шли по Петроградке на студию Пятого канала, где должно было состояться очередное предконцертное интервью.

Увидев в витрине детского магазина классическую деревянную игрушку с длинным носом, я признался:

– Знаешь, у меня в детстве была кличка «Буратино».

– Знаешь, у меня тоже, – ответила она.

– Да ладно, – не поверил я.

– Честное слово, – сказала она.

Мы переглянулись, но каждый предпочел промолчать.

Перед прощанием сжала руку. Крепче обычного.

Тогда я ни о чем не думал, и лишь сейчас понимаю, что я себя совсем не знал, и те, кто знаком со мной, знают не меня, а кого-то другого. Кто-то общался с фасадом, заходя в парадный подъезд, друзья заходили с черного хода. Кто-то видел черты хорошего человека. Были и те, кто искал лишь черноту, находя часто свое отражение.

Сейчас я понял, почему мы читаем книги, почему ходим на концерты, выставки или в театр. В конце концов – только Поэт видит тебя таким, какой ты и есть на самом деле…

Человек у стойки

И каждое утро было как подарок,

И каждый новый день был прекрасен и ярок,

Мы не знали, что такое тишина и седина,

Скажи, куда ушли те времена.

Майк

На каждом концерте есть человек у барной стойки.

Человек с пустыми глазами. Он зашел случайно. Или не случайно, ведь разве есть в нашей жизни хотя бы одна случайность? Как в любом классе есть отличник и двоечник, так и на любом концерте должен быть человек, который как бы из другой Вселенной. Он не в своей тарелке, и он смотрит вокруг слегка отдаленно и с непониманием.

В «Зале ожидания», что в здании бывшего Варшавского вокзала стойка в самом конце. Так что можно наблюдать за сценой. Где-то в 2010-м Гаврош решила отметить там очередной День Рождения, без коего ни одно питерское лето за последние лет 10 не обходилось. Я поболтал с Енотом и ТД, которые торговали продукцией в закутке у входа. Продукция шла хорошо, Гаврош была на подъеме и «Зал ожидания» явно не мог вместить всех желающих, многие из которых слушали концерт с улицы. Проходя обратно к гримерке, я остановился выпить чашечку хорошего кофе.

– Пива не желаете? – спросил вдруг человек справа. Вид его был не очень опрятен, волосы давно не видали расчески, а в уголках глаз таилась неявная, но глубокая печаль.

– Да я не пью, – ответил я

– Жаль – поболтали бы, – еще более погрустнел незнакомец.

– Так поболтать можно и без пива, – предложил я осторожно.

– А, ну да. Я гляжу у вас название этой группы на футболке, – он кивнул в сторону сцены. – Играете?

– Да не, я на подхвате, помогаю по мелочи. А Вы?

– А я тут работаю недалеко, к друзьям в клуб зашел. Раньше тоже играл, да не сложилось как-то.

– А что не сложилось?

Незнакомец налил еще пива.

– Была своя группа, в других играл. «Выставка», – слыхали может?

– Ага, мастодонты.

– Ну да, – незнакомец оживился.

– Все хорошо было, но деньги ж всегда нужны. Стал по свадьбам чесать, по кабакам. Телки, тачки, все было. Рок-клуб забросил. Песен больше уже не писал. Бухали по-черному конечно, народ на бабки легко разводили.

– Это как?

– Ну смотри, к примеру, приходит человек, ему группа нужна на свадьбу.

– Так.

– Я ему говорю: «Сотка».

– А он?

– Он говорит: «Договорились». И уходить собирается. Тут я ему вдогон, как бы на пороге уже: «А вам с бас-гитарой или без?» Он: «Ну конечно, с бас-гитарой. А разве бывает без? Я ему говорю: «Конечно, бывает. С бас-гитарой с вас сто тридцать».

– А он?

– А ему куда деваться. Так на каждой свадьбе я еще тридцать сверху поднимал. В нашей филармонии таких денжищ в те годы не водилось.

– А потом?

– Да как-то проснулся утром, а вокруг никого. Группа развалилась окончательно, перессорились все. Цифровые пришли технологии, на свадьбы никто не звал. Технику чиню иногда, да бухаю тут по вечерам.

Он многозначительно почесал затылок и вдруг изрек, глядя в стену мутными глазами, обращаясь то ли ко мне, то ли к самому себе:

– Бойтесь каверов. Эпоха каверов – страшное время. Тебе кажется, что все хорошо, Ты двигаешься и все идет своим чередом. Каверы – ловушка, объедки пиршеств былых времен. Никуда ты не двигаешься, тебя просто сносит назад, быстрее и быстрее, и вот уже лет десять пролетели незаметно.

Он отпил еще и продолжил, заплетающимся языком:

– Картинка за окном сменяется и в кармане даже что-то начинает звенеть. Но стекло запотело и ты не понимаешь, что массовка, пробегающая за стеклом с ветками в руках, бежит в другую сторону.

Можно окунуться в ретро на мгновение, будто семейный альбом пролистать, слезу вышибить. Но погрузившись, рискуешь никогда не выплыть назад.

Он отодвинул бокал, и поднялся:

– Ладно, я пойду.

– Может на концерт останетесь? Тут жесть сейчас будет.

– Да чего я там не видел, – отмахнулся он устало. – Плавали, знаем.

Расплатившись с барменом, он пошел, шатаясь к выходу, растолкал всех и исчез за дверью, а я пошел поближе к сцене, потому что уже послышался первый удар барабанных палочек…

О смерти

Поэты живут так, как будто завтра могут умереть.

Вез из аэропорта до гостиницы.

– Как тебе удается – триста концертов в год и тридцать новых песен?

– Все может случиться, самолет, машина, а вдруг не успеешь, то самое, самое главное, не успеешь сказать. Жизнь и так короткая. Какие-то слова, какие-то важные вещи сделать, написать песню, ту самую важную, еще не написанную, но самую-самую любимую. Понимаешь?

– Нет, мне кажется у меня нет самой важной ненаписанной песни.

– Если этот день ты живешь как последний, ты весь вложишься, по максимуму. Если отложишь на завтра, ничего в итоге не успеешь.

Я не нашел ничего лучше, как продолжить вопросы, рискуя надоесть.

– Но ведь умирать страшно. Если завтра тебе суждено умереть, разве можно не думать сегодня о смерти?

– Думать надо о том, что не сделал. То важное, понимаешь, самое важное, что ты должен сделать.

– А как мне узнать, что я должен сделать?

– Дурачок, – нежно вздохнула она и заснула, запрокинув голову на подголовник.

Глава о барабанных палочках

Барабанщик Будит Бога

Боем Брассом сильных рук

Д. ар.

Есть люди, которые говорят, что кульминация концерта случается на последней песне, или когда артист выходит на бис. Другие утверждают, что это «середина концерта», когда артист куражится, а группа «качает зал» ритмично и без остановок.

Все совсем не так.

Кульминация концерта настает в тот момент, когда на сцену выходит барабанщик. У Гавроша это происходит в темноте, когда напряжение зала достигает пика. Зал готов, он изможден и голоден, он хочет встречи… Именно в этот момент Митрич появляется в абсолютной тьме. Только те, кто у рампы, замечают небольшое движение на сцене, едва уловимые тени… вот что-то промелькнуло и ветерок пронесся, ветерок, который чуть скользнул по лицу, предвещая волну, которая уже близко…

Барабанщик всегда стучит 4 раза…

В тишине раздается первый удар палочки о палочку. Это первый знак, который дает начало… Это еще не музыка, но уже сигнал, что все начинается. Это начало вдоха, первозданное мгновение «Поехали!». Зал колыхнулся, почувствовав сигнал, колыхнулся, но устоял, лишь устремив вперед, во тьму, взгляды и внимание, собранное в тугой и жесткий узел.

Второй щелчок приближает долгожданное мгновение начала еще ближе. Ты знаешь, что концерт в любом случае состоится, прямо сейчас, что этот мучительный день ожидания, тоски и счастья подходит к концу, что ты страдал и ждал не зря, что девятый вал стал ближе еще на четверть вечности и он несется прямо на тебя, ПРЯМО В ЛИЦО, даря свежесть и долгожданное ощущение свободы и радости.

Третий – это уже после половины. Осталось пройти «не больше четверти пути». Волна уже не поднимается, она несется сверху вниз, нависнув прямо над тобой. Мгновение, и она накроет, поглотив, как песчинку поглощает мировой океан. Больше деваться некуда, в мыслях пустота, мучительное ожидание достигает своего апогея. Зал застывает. При взгляде из-за кулис эти лица становятся детскими и полностью открытыми, готовыми принять Гавроша, какой бы она ни была сегодня…

Четвертое касание… Это и есть кульминация. Воистину говорю вам – это вершина. Потому что пройдет полсекунды и все случится. За спиной не осталось ВООБЩЕ НИЧЕГО, все только впереди, ты вновь родишься сегодня, что-то новое уже на расстоянии вытянутой руки от тебя, осталось только пошире открыться, ничего не брать с собой из той, старой жизни…

Зал уже двигается в такт, потому что поток пошел, первые подняли руки, середина качнулась вперед, и только сзади, «на галерке», где все происходит с опозданием, люди с широко открытыми глазами тянутся и тянутся, боясь пропустить самое важное. Они знают, что немного проиграли в эту рулетку, что надо было брать партер, что надо было прийти пораньше, но поздно – это откровение внезапно обрушивается, и ты к нему не готов, ведь ты «почти случайно зашел поглядеть, только одним глазком…».

Что будет дальше – уже не важно. Ты там, ты внутри, в другом мире, живущем по своим правилам и законам…

Человек у сцены

У настоящего поэта рядом всегда есть рыцари

В такие дни я всегда просыпался рано. Как только Гаврош приземлялась в аэропорту, я знал что «Они в городе». Эта магия словно ток, пронзала мгновенно и резко. Не было ничего, все дела и мысли пропадали, все отходило за пределы сознания и покрывалось завесой ненужности, бессмысленности и тленности всего сущего[5]. Так было, когда они играли в маленьком «МОЛОКЕ», и так было, когда они брали «Юбилейный».

Есть люди, которые судят об артисте по тому, как он спел, какие взял ноты, или даже, как он выглядел. «Сегодня концерт был удачный, потому что N был в ударе…» или «Он 3 раза сфальшифил…» Это полная шелуха. Это пойдет для жонглера в цирке или для балерины, которая обязана сделать 32 фуэте. А вот если она сделала только 31 фуэте… это будет фиаско…

Если зритель днем думает о каких-то своих делах, о работе и житейской чепухе, значит концерт уже провалился.

Я говорю вам – концерт начинается не вечером, он начинается утром, в самом разгаре он к обеду и вечером он достигает апогея. Есть исполнители, которых видели сотни тысяч зрителей, но они дали лишь несколько концертов, а есть и те, кто не дал ни одного, хотя их афиши висели на стадионах.

Гаврош всегда знает зал. Гаврош чувствует его. Ей не нужно смотреть в зал тайком из-за кулис. Она сидит в гримерке, она может пить кофе и болтать с ударником. Но это все бутафория. Гаврош уже «прощупывает». Она готовится. Если зал холодный, первыми пойдут «боевики».

Когда вы приходите на Гавроша, там уже все в самом разгаре. Даже если до концерта еще целый час. Я бывал в залах часа за 4 до концерта и могу вам сказать, что воздух уже «заряжен». Зритель начинает смаковать, создавать концерт с самого утра, зал «электризуется», потом появляется первый зритель (а самые закаленные бойцы армии занимают места за несколько часов до концерта, чтобы стоять у сцены, если охрана пропустит конечно). Этот зритель вносит свою маленькую лепту в общее поле, потом вереницей идут остальные, процесс усиливается, а лавина нарастает. Ожидание растет с каждым зрителем, как воздушный шарик после каждого вдоха. Только шарик может лопнуть, а зал нет. Зал покорно ждет. Зал замирает. Зал на мгновенье умирает. Зал на пределе. Зал хочет взорваться. Залу нужен драйв.

Мне нужно было развесить какие-то плакаты у сцены. Скорее всего на день рождения Гавроша. Я приехал рано, сильно рано. Потому что надо было успеть на работу. Там не было никого. Никого – кроме Леры. Она прибыла из Москвы, одиноко ожидая приближения действа. На часах было восемь утра.

Первыми приходят самые преданные. Эти не с утра ждут концерта, эти не спят уже две ночи. Они вообще не от мира сего, и порой их жизнь это «от концерта до концерта».

Простоять четыре часа в пустом зале это вам не шуточки. Нельзя отойти, нельзя отлучиться с поста, ведь свято место пусто не бывает. Отошел и пиши-пропало – место «под солнцем» занято, и ты зря прожил этот день, ты всего лишь второй. Зато они видят всё на расстоянии вытянутой руки, а повезет – доведется пожать заветную ладонь.

Мало бойцов как Лера. Каждый из нас рано или поздно предаст Гавроша. Жизнь повернет свое русло круто вбок, и вот уже твоя лодка свернула и понеслась по своему пути, все дальше и дальше от счастья, которое было совсем рядом, но неминуемо должно было ускользнуть.

Я знаю, что Лера никогда не покинет Гавроша. Лера предана беззаветно, тотально и всецело.

За 15 лет в двух столицах не было концерта без Леры.

Она пойдет до конца. Эта маленькая глава просто посвящена Лере – рыцарю без страха и упрека.

Ольга

Поэты страдают сильнее, глубже и дольше остальных…

Я общался с Олей лишь дважды.

Мы провожали группу в аэропорт, куда я привез Дрозда на желтом отцовском Москвиче.

Прощания всегда были трогательными, обнимательными и крепкими.

Когда самолет с серебристым крылом растаял за облаками, остались только я да Оля.

Она была абсолютно беззащитной, доброй и бесхитростной. Ее тело было слегка неуклюжим, а близорукие чистые глаза всегда широко раскрыты и смотрели будто бы сквозь тебя. Время стирает все, осталось только легкое ощущение радости и юношеского братства. Оле можно было задавать любые вопросы о «юношеских годах Гавроша» в универе и вообще болтать о чем угодно. Мы немного скрасили путь из Пулково, поболтав о Казани, «о старых временах», и я ее высадил где-то в Центре.

Оля часто приходила на концерты, с ней было комфортно. Она была настолько тотально беззащитна и трогательно слаба, что рядом с ней ты ощущал себя абсолютно уверенным в себе, самодостаточным и практичным человеком.

Когда она попала под трамвай, я не поверил. Говорят, что Гаврош заперлась на 3 дня в комнате, не пила и не ела. Потом она вышла с песней «Поговори со мною, Ольга», которая взлетела в чартах. Кто знает, как она пережила бы эту боль, не выплесни ее в песне.

Сложно найти слова, но я запомнил точно – был звонок, какой-то звонок, Гаврош позвонила Оле домой, и кто-то брякнул в трубку, что Оля умерла. Но то была неправда. Это случилось после. Лишь через две недели после звонка. А то была глупая шутка… Глупая провидческая шутка.

Будь Оля была сейчас жива, Гаврош стала бы другой. Оля привносила в мир Гавроша мягкость, легкость и ощущение очень-очень простого и спокойного тепла. Она писала хорошие стихи и прозу, но абсолютно не была рождена для пробивания дороги в этом жестоком мире.

Тяжело было попасть к Гаврошу в сердце. Таких были единицы. Уходя, они оставляли рубцы.

Каждая смерть делала Гавроша не закаленней и не сильней, нет – лишь безжалостнее к себе, стремительней и непреклоннее.

Тропикана-женщина

Никогда, никогда, никогда, никогда не сдавайтесь

Уинстон Черчилль

Негодяйка. Ненавижу ее.

Я мог бы раздавить этого муравья, ведь я сильнее.

Протащила меня, как щенка за шкирку.

Я знал, что будет проверять. Знал, что видит. Но не был готов.

После концерта поехали на залив, что рядом с квартирой Гавроша на Приморской. Кто пил пиво, кто болтал. Басисты, звуковики и гитаристы как обычно обсуждали какие-то комбики и комбинации то ли звуков, то ли нот, которые они вечно строят, но никак не могут выстроить.

Заскочили домой к Гаврошу забросить гитары.

В квартире были велосипед и телескоп. А что еще нужно поэту для полного счастья?

После пошли в кафе на пляже неподалеку.

Погоды стояли солнечные, плескание волн убаюкивало, и жизнь казалась спокойной и безмятежной.

Принесли шашлыки.

Вдруг Гаврош возьми, да и скажи мне в упор: «Ну что, а слабо вам с Чайкой спеть?»

Я вздрогнул, мы переглянулись, я даже сначала не понял, что именно имелось в виду.

А она сидит и смотрит. Не моргает, не ухмыляется, не улыбается. Просто смотрит.

Сначала я решил, что ослышался или быть может мы все сейчас что-то такое запоем застольное. Чайка уже пошла, когда смысл фразы проник в мой пребывающий в благодушном и слегка приторможенном настроении разум. В животе появился нехороший холодок. В последний раз я ощущал такой на экзаменах, в Институте, когда математик валил каждого второго, с прищуром и брезгливостью закрывая зачетку.

На Голгофе стоял какой-то компьютер и микрофон.

Официант уже нажал какие-то кнопки, подготавливая орудие пытки.

Невероятным усилием воли заставил тело подняться и на деревянных ногах вскарабкаться на местные подмостки.

Три шага до микрофона были долгими, как долгая дорога в дюнах. На всякий случай я оглянулся – а вдруг там, в конце зала, вдруг появился милиционер, который преследует опасного преступника, гонится за ним от Невского проспекта, и этот преступник совсем рядом. Тогда он закричит: «Держите, милиция!» – я спрыгну вниз, брошусь ему наперерез, и в невероятной красоты прыжке настигну гада, вместе с украденным кошельком. Подоспевший милиционер оденет на вора наручники, а я получу благодарность. Но получу я ее так, что мне ни хрена не надо будет делать, все как бы сами все сделают, похвалят меня и наградят.

Но чуда не случилось, милиционер ловил вора в другом месте, а до Голгофы оставалось уже пара шагов.

Оставался еще маленький шанс отключения энергетической системы страны или хотя бы части Васильевского острова. Но он был настолько мал, что неумолимая теория вероятности победила. Мольбы страждущих остались безответными.

Повернувшись, я понял, что все изменилось. Все не просто немного изменилось, а кардинальным образом изменилось. Мы переместились в другое полушарие, с другими законами, формой пространства и системой координат.

Вся штука в том, что, когда ты в зале, – кажется, что до микрофона, например, метров пять. Сделай пару шагов, и ты уже там, рядом.

Но это все обман. От микрофона до слушателя расстояние метрами не измеряется. Оно зависит от калибра. От калибра того, кто рискнул. А он у каждого свой. У Гавроша от микрофона до любого зрителя сантиметров пятьдесят, не больше. А есть и такие, до кого как до Луны, хотя вот он тут – протяни руку и ты его за лацкан схватишь.

Я понял, что от меня до «слушателей» – километров 500. Откуда-то с Марса донесся голос Гавроша: «Миллион роз давайте». Послышались какие-то свисты, хлопки и крики.

Живот скрутило так, будто чья-то невидимая лапа вцепилась и крутит, невзирая на боль и стоны страдальца.

Откуда-то из-под земли зазвучали первые удары Раймонда по клавишам.

«Рожденный ползать, летать не может», – память как обычно выдала подходящую цитату из прошлого. Вот кого имел в виду хмурый усач в шляпе. А нам говорили, что это связано с верхами и низами. Ну да, я же не умею брать верхи. Правда, низы тоже… Я сделал усилие и выдавил из себя первый звук:

«Жил-был художник один…»

Чайка тоже не упала в грязь лицом, старательно пытаясь взять нужную ноту. Процесс извлечения звуков постепенно увлек меня и полностью поглотил.

В какой-то момент стало все равно, кто и что думает, как это выглядит со стороны и зачем я это делаю.

Кураж есть кураж, если он овладел тобой, то ты на коне, а какое имеет значение, что будет потом. Почему-то промелькнуло уважение ко всем панкам мира. Панки – это всего лишь люди, мечтающие петь, но не умеющие делать этого, а потому возводящие это неумение на пьедестал, что само по себе достойно хотя бы уважения.

Мы стояли по-взрослому, держась за микрофон, а впереди были только наши «благодарные» зрители и финский залив.

Сквозь туман я видел, что пробежали какие-то люди в белых рубашках, один махал руками и хотел зачем-то отнять стойку микрофона. Чайка на мгновение отвлеклась, кинув в него стоявшую рядом вазу. Человек пропал, сорвавшись в пропасть за ближним столом, а мы уже переходили ко второму куплету.

Это странное чувство – ты знаешь, что у Гавроша все серьезно. Вроде мелочи – но без мелочей, вроде все не так важно, и очень важно. Я видел только, что наши все почему-то смеются, но излучают поддержку и благожелательность. Постепенно пришло ощущение, что ничего страшного не произошло (или в любом случае уже произошло). Пели мы все громче и яростней, и по рок-н-ролльному.

«Встреча была коротка, в ночь ее поезд увез…»

Я перестал стесняться и под конец чувствовал себя все вольготней и свободнее.

К моменту окончания песни рубашку можно было выжимать, но я наконец понял суть, понял то, зачем они летят в этот Космос. Мы были счастливы и исполнены решимости продолжать.

Но все прервал назойливый, не к месту появившийся официант. Он неожиданно возник впереди, обломав кураж, сделал страшное лицо, махал руками и показывал куда-то вглубь зала. Чайка отошла разбираться, а я присел отдохнуть. Вернувшись, Чайка сказала, что директору кафе, коим оказался дородный дядька, не понравилось наше творчество, а несколько посетителей так даже соизволили покинуть заведение, а посему нам напрочь запрещено продолжать пение.

Сев за стол, мы проклинали на чем стоит заведение и его руководство.

Вечер подходил к концу, кто-то позвал негодяя-официанта, мы расплатились, поднялись и пошли к выходу. Только Гаврош сидела, задумчиво глядя на залив.

Неожиданно она встала, спокойно подошла к микрофону, вдохнула… и спела

Всего 2 строки. Но громко, очень громко и сочно.

«Тропикана-женщина горяча и бешена,

А внутри соленая словно кровь текила-любовь.»

Воцарилась мертвая тишина. Почему именно «тропикана» я не знаю. Нет нужды вдаваться в подробности. Я поглядел на дородного дядьку. Он как-то поник, втянул голову в плечи. Он хотел встать, нелепо дернулся, но почему-то не смог. Сидящие рядом блондинки хлопали глазами и губы их как-то сами собой приняли искривленное и обиженное выражение.

В воздухе ощущался почти материальный сгусток мощи, сносящий на своем пути любые преграды…

Никогда в жизни не видел более гуманной и изощренной расправы, беспощадной, неудержимой и красивой.

Официанты застыли со своими блокнотами, посетители переглядывались и перешептывались.

Мы стояли с открытыми ртами, все заняло секунд семь.

– Не бросать же вас, молодежь…, – процедила Гаврош и пошла вразвалочку к выходу, засунув руки в карманы штанов.

Мы переглянулись и тоже пошли на выход с видом бойцовских петухов и с гордо поднятыми головами.

Правда теперь я могу выйти перед сотней-другой, и нет той дрожи в коленях.

Ведь тропикана-женщина всегда со мной.

Воплощайте мечты. А-то встретите случайно Поэта, и он заставит вас сделать это.

Но будет больнее.

Пастернак

Три родинки как Бермудский архипелаг.

Четыре кольца взамен одного кастета.

А выглянешь из окна университета —

Всё башенки, купола и трехцветный флаг.

Михайло похож на шейха в тени чинар.

Подруга пьет чай под лестницей, поджидая

Родного короткостриженого джедая,

С которым пойдет прогуливать семинар.

Вера Полозкова

Марина училась в «Герцена». Когда мы поженились, Марина уже была на пятом курсе. Пора было выбрать тему диплома.

После недолгого семейного совета решили, что интересно будет писать диплом по Пастернаку. По крайней мере, это не скучно и познавательно.

Несколько месяцев наш дом был завален книгами – «Доктор Живаго», воспоминания, переписка и ранние стихи – в которых было ничего не понять, но после расшифровки критиками они превращались в философские поэмы вселенского масштаба.

В тот день совпало много всего – во-первых, Гаврош давала свой осенний концерт в Питере. Во-вторых, Сан Саныч прилетел из Германии на пару дней в Питер. И мы решили сводить его на концерт Гавроша. Ну, а в-третьих, у Марины была предзащита диплома на кафедре, назначенная в[6] день концерта.

Марина с утра уехала на предзащиту, а я днем встретился с Сан Санычем.

Мы побродили по городу: прошли по улице Рубинштейна, заглянули в подворотню, где когда-то обитал рок-клуб, и далее пошли по Невскому. Перейдя через Неву по Дворцовому мосту, отправились встретить Марину, ибо концерт был уже близок, а известий от нее все не было.

По пути Сан Саныч рассказывал о своем новом житие-бытие, и с ностальгией вспоминал наши школьные и студенческие веселые приключения.

Найдя наконец факультет филологии, мы поднялись по ступенькам старинного здания с обветшалыми стенами и отправились на поиски двести первой аудитории, которая оказалась на втором этаже, в одном из закоулков.

Приоткрыв слегка дверь, мы стали прислушиваться к происходящему.

– А скажите, милочка, – вопрошал писклявый женский голос. – Тему вы, надеюсь, проработали хорошо. Так вот, сам главный герой – Живаго, во что был одет во время поездки в поезде?

– Не помню, – отвечал тихий девичий голосок.

– Что вы говорите? Не слышу вас. Говорите громче, – в голосе преподавательницы послышалось раздражение.

– Н-н-н-н-е помню, – еле слышно раздался ответ.

– Ну что же вы, милочка. Взяли такую серьезную тему, и совершенно не готовы выходить на диплом. Это же классика, Пастернак. Надеюсь, вы понимаете всю серьезность темы? Вы ведь будущий учитель, врачеватель, так сказать, юных душ. Такие вещи надо знать. Я вижу, вы не понимаете всю меру взятой ответственности. Ответственности, которую возлагает на вас диплом, который вы хотите получить.

– Я понимаю, – раздался еле уловимый звук, будто мышь пропищала откуда-то из-под пола.

– Не чувствую, не чувствую, милочка. Я буду ставить вопрос о том, что вы не готовы выходить на диплом. Вы абсолютно не владеете темой.

– Что за фигня здесь творится? – повернулся ко мне в недоумении Сан Саныч.

– Я сам не знаю, – ответил я. – Может это исторический факультет? Да не, вроде двести первая аудитория, как записано у меня.

Чуть приоткрыв дверь, мы заглянули внутрь, где увидели группу студенток, сидящих за партами. У доски, за кафедрой, находились три женщины-преподавателя. В центре восседало рыжое существо с кичкой и в роговых очках. Существо строго обводило взглядом присутствующих и вещало:

– Я всегда строго слежу за пониманием учащимися темы. Если вы не потрудились досконально изучить предмет своего диплома, вы не пройдете у меня предзащиту. Вам надо понять это основательно. Без этого вы не поймете русскую литературу.

Сан Саныч уже жил в другой вселенной, но ситуацией владел, ибо прошел суровую школу классного старосты. Он открыл дверь и войдя внутрь громким уверенным голосом произнес, обращаясь к существу в центре:

– Марина здесь?

– Да, а что вам надо? У нас предзащита, – отвечало существо.

– Я из ректората. Ее вызывают к ректору, – спокойно заявил Саныч.

– По какому поводу? – голос стал менее уверенным и даже более тихим.

– Там с телевидения приехали. С японцами. Она недавно выиграла в конкурсе красоты «Мисс «Коника» среди студенток, интервью хотят взять. Поедет в Японию, страну представлять. А заодно и наш Универ, – продолжал Саныч звонким и даже слегка снисходительным тоном.

– Охренеть, – подумал я.

– А, ну тогда, конечно. Марина, идите. Завтра только зайдите ко мне, я должна проверить вашу готовность. Комиссии правда не будет, но думаю, мы это решим.

– Ты что творишь? – накинулась Марина на Саныча, отойдя от дверей.

– Ты же все равно не помнишь, во что доктор Живаго был одет, когда ехал в поезде? – спокойно сказал Саныч.

– Ну не помню, и что? – сказала Марина.

– Пошли на концерт, а то тебя тут до диплома не допустят. Завтра спокойно пройдешь предзащиту, – объяснил Саныч.

– Завтра же все равно придется отвечать!

– Ты не сечешь – завтра не будет зрителей. А значит – не будет и шоу.

– Ладно, пошли, – Марина обреченно махнула рукой.

– Послушай, – спросил я. – А кто это такая, в центре у вас сидела, в очках?

– Балашихина – специалист по 18–19 векам. Каждого героя наизусть знает – где стоял, во что был одет. Валит только так – сначала на предзащите, потом на дипломе, – ответила Марина.

– А какое это имеет отношение к литературе? – удивился Саныч.

– Да кто его знает, мы привыкли уже: не сдашь – вылетишь.

– Кажется, я понимаю, – сказал Саныч. – В школе это называлось, «раскрыть тему».

– Ну да, так и есть, – ответила Марина.

– А знаешь, что в этом самое интересное? – продолжил Саныч.

– Что?

– Что никакой темы нет, – утвердился Саныч.

– Как это? В любом произведении есть тема! – возразила Марина.

– Может и есть, но тогда у вас тут кружок по разгадыванию кроссвордов, а вовсе не Альма Матер по выпуску творческих единиц, сеющих Разумное, Доброе, Вечное. Ладно, не будем о грустном, скоро концерт начнется, побежали, – поторопил нас Сан Саныч.

И мы отправились на концерт.

А диплом мы и так защитили. По Пастернаку.

Выбор

В одно окно смотрели двое.

Один увидел дождь и грязь.

Другой – листвы зелёной вязь,

Весну и небо голубое.

Омар Хайям

То был один из тех счастливых дней, который провел рядом с ней.

День 8 июля 2003 года.

Где-то в конце июня раздался звонок и знакомый, с хрипотцой, голос выпалил как всегда бодро и быстро:

– Салют. Хочу на Казани сыграть для зайцев. Скажи админу, что сбор в шесть на Казани.

– Ок.

– Встретить можешь?

– Конечно.

– Ну, до восьмого.

– Пока.

Воодушевленный новым и необычным действом, я попросил выложить новость на форум и стал ожидать наступления долгожданного дня.

Наконец настал он, День Рождения, коему впоследствии я присвоил аббревиатуру ДРДА.

С семи утра дежурил на вокзале.

Из вагона выпрыгнула одна, с гитарой за спиной и небольшой сумкой в руке.

– Будь другом, возьми инструмент, я прогуляюсь по Невскому.

Это «прогуляюсь по Невскому» сопровождало почти каждый приезд. Одни люди встречали ее на Фонтанке в восемь утра, другие на Дворцовой в одиннадцать. Сколько она бродила не знаю. У Поэтов с Городами свои места встреч и свои тайны. Для меня Питер никогда не пах никотином. Но я в него врос с детства, я не приземлялся после долгой разлуки. Не менял города как перчатки, не тасовал их, как колоду, где миллионник проносится перед взором как картинка на экране, сменяясь через сутки другим миллионником, с другими людьми, домами и запахами.

Вечером на Казани было уже человек сто. Расчехлив инструмент, сразу приступила к песням. В основном из «Бочки меда» и «Детского Лепета», но было и кое-что из «Рубежа»: «Блины», «Русский Пассажир», «Автомобильный Блюз», «Так начинается день», «Париж» и т. д. Народ подпевал.

Пошел дождь. У кого были – открыли зонты. У кого не было – стояли так.

Прошло 2 часа.

Никто не уходил. Пели и пели.

Дождь усилился. Прошло еще полчаса. Круг вырос человек до двухсот. Подошла милиция, да так и осталась в кругу.

Я отошел передохнуть.

Мимо проходили два человека – туристы. Один, услышав:

– Слушай, ты погляди – это же эта, ну по телеку показывали. Пошли, послушаем.

– Да чего я там не видел, – ответил второй. – Пошли лучше пива попьем на Дворцовую.

– Да ты что, когда еще в Питер приедем.

– Ты мне друг или кто?

– Да никто я тебе, я хочу послушать, я никогда ее не видел вживую, и может никогда не увижу…

– Ну и катись ты, слушатель, я пошел на Дворцовую…

Песни лились и лились, и три зонтика на двести человек, защищали всех, подобно пяти хлебам, накормившим тысячи…

Дождь стал плотнее. Мы ответили, сомкнув строй, никто не ушел. Казалось, что мы стоим в сфере, внутрь которой вода не попадает. Это был свой мир, с другими законами, не подвластными законам, предложенным дедушкой Ньютоном.

С каждой песней становилось легче. Даже Барклай прислушивался в пол-оборота. На «Париже» его торс напрягся, почуяв имя неприятеля, но поняв, что «все свои», вернулся к привычному времяпровождению, взирая на вечно спешащий куда-то Невский проспект…

А еще через пару часов бежать было некуда, ибо куда тебе бежать, если ни одной сухой нитки все равно не осталось…

Валенки

Не для молвы, что, мол, чудак,

а просто так.

В. Высоцкий

Всего раз в жизни я встретил ее случайно. Две тысячи пятый. Зима. Холодная. Питерская. За тридцать. На Невском. У Маяковской, закутавшись в пуховик, она коротко кивнула.

– Холодно, – сказала перехватив взгляд.

В валенках никто не ходил уже лет двадцать.

Мы заглянули в подвальные «Двадцать четыре», спустившись по каменным, затертым до дыр ступеням. Если двести лет назад этот магазин уже существовал, то, наверное, в него захаживал еще Федор Михайлович.

Мадам Брошкина за прилавком, заподозрив неладное, неотступно наблюдала, косясь то на валенки Гавроша, то на наши руки. Помада и пудра не могли скрыть прячущегося в засаде опытного охотника, готового кинуться на защиту стеклянных шеренг.

Подошли к кассе.

– Чего вам, молодежь? – недобро спросила Брошкина.

– Голуаз, – буркнула Гаврош.

– Голуаз? – переспросила Брошкина.

Гаврош кивнула и напряглась – не внешне, нет, я почувствовал, как сжалось ее нутро. Изготовилась как пантера перед прыжком и играет скулами.

Неужели даст в морду – я испугался и на всякий случай просчитал, что до выхода было метров пять. Если что – успеем сбежать.

Ее левая рука сжалась в кулак, я услышал хруст суставов.

Правой полезла в карман джинсов, достала монету и кинула металлический диск на прилавок.

Я перевел взгляд с продавщицы на летящую монету, блеснувшую отражением в воздухе. В этом и была моя главная ошибка. Бестия провела меня этим нехитрым приемом. Когда я поднял глаза, за прилавком стояла Василиса Прекрасная в самом соку и улыбалась, излучая доброту и приветливость.

– Берите, ребята, свой Голуаз, но не забывайте, что курение вредит вашему здоровью!

– А где мадам Брошкина? Я же видел ее секунду назад. Как она это сделала? – пронеслось у меня в голове.

Я поглядел на Гавроша, но она стояла как ни в чем ни бывало, забирая пачку Голуаза. Потом повернулась и пошла к выходу.

Поднявшись по кособоким каменным ступеням, мы вышли на Невский.

– Послушай, как ты это делаешь? Скажи мне честно, я тоже так хочу!? – спросил я в упор.

– Я тоже человек, покурить захотела. Могу я раз в полгода покурить? Что у тебя за странные вопросы все время? – она поглядела исподлобья, потом взяла под руку, придавая ускорение. – Так, ты иди в гостиницу, там Чайка, а я пойду, еще полчасика прогуляюсь по Невскому…

Порой, увидев на рынке, как кто-то торгует валенками, я думаю, а может взять да и купить их, ведь зимы бывают холодными, но ловлю себя на том, что это будет глупо, на работе будут смеяться, да и вообще, надо экономить.

Прохожу мимо и забываю об этом до следующей зимы…

Луи Виттон

Я хожу в цилиндре не для женщин —

В глупой страсти сердце жить не в силе, —

В нем удобней, грусть свою уменьшив,

Золото овса давать кобыле.

С. Есенин

– Ты взяла паленый «Виттон», дура. Я что тебе говорила? В аэропортах нет «Виттона» – это знает даже школьница.

У Лены было две страсти. Музыка и Брэнды. Лена приходила на каждый концерт.

– Не бери «Хайлфайгера», – советовала Лена. – Пойми, ты – молодая девчонка, а «Хайлфайгер» – это для сорокалетних. Пенсионерская марка. Достойная, но пенсионерская.

Речи Лены были чудными и исполненными новых, неизведанных слов. Я внимательно слушал Лену, а иногда даже записывал, так как хотел соответствовать окружающей действительности и тем правилам, благодаря которым можно было достичь чего-то в этой жизни. Лена приоткрывала дверцу в иные миры – туда, где живут представители рода человеческого, достигающие успеха и уверенные в себе, имеющие проверенные четкие мерила, чтобы отличать людей своего круга и избегать чужаков.

– Будь смелее, ты что, всю жизнь будешь в «Эйч энд Эм» бегать на распродажи? Всех денег все равно не заработаешь, в конце концов есть кредитки. Есть грэйс-период, смелее. А еще кэшбек и прочие фишки. Мне в девяностые было сложнее начинать, все потом и кровью, даже Левик.

Никогда не встречал таких людей как Лена. Лена служила брэндам, и они отвечали ей взаимностью. Внутренний мир Лены состоял из торговых марок, и все они имели свою полочку, с понятной и четкой историей. Их было настолько много, что больше туда уже ничего не вмещалось.

– Ты понимаешь, GUESS действительно хорошая марка. Со вставками джинсу – просто обожаю. Кстати протертые джинсы они первые придумали. Но все от завода зависит и от линейки. Кстати, обязательно надо знать, что такое G и GUESS? Ты в курсе?

– Нет.

– Да это практически то же самое, что Armani exchange.

– А что такое Armani exchange?

– Ну, Армани для бедных. Понимаешь?

– Нет.

– Ладно, проехали. В общем, если денег мало, бери Armani exchange, попробуешь твое-не твое. Если поймешь, что твое, двигайся дальше, бери Армани полноценный.

– А как же все-таки GUESS?

– А, да GUESS – это покруче, чем Армани. У меня в твоем возрасте GUESSа еще не было, завидую. Брэнд тонкая штука, а вдруг не твое. Найти свой брэнд – это как замуж удачно выйти, точно тебе говорю, не больше не меньше.

К Лене обращались за советом и за экспертной оценкой. Лена вершила судьбы.

– Модели у них деревянные. Тебе сколько сейчас? 35? Ну смотри, Ecco: по идее очень консервативен, у скандинавов все брэнды консервативные – если ты, например, в банке работаешь, то да, тебе Ecco в самый раз. У Ecco базовая тема – надежность, у банка тоже, поэтому будет в самый раз. А если тебе 25 нет еще, то тебе нельзя Ecco. Тебе ж надо замуж выходить. Тимберлэнд? Тоже нельзя, только если ты не турист. Но турист понятие относительное. Понимаешь, Тимберлэнд это как джип-паркетник – ты как бы в душе путешествуешь и всем даешь понять, что ты ковбой, а сам сидишь, строчишь на компьютере докладные записки. Но кого это волнует? Сейчас время такое, я бы сказала, не брэнд для человека, а человек для брэнда. Понимаешь, о чем я?

– Нет, – с усилием признавался собеседник.

– Ну ты вот, предположим, воображаешь, что ты турист, бесстрашный такой – по горам лазаешь, это все в твоей башке конечно, а также типа ты хочешь, чтобы про тебя так думали. Особенно на работе. При этом в горы ты не ездишь, ясное дело, кому они нужны.

– Так – а при чем тут брэнды?

– Пойми ты, дурья башка – все наши мыслишки давно существуют в брендах. Ты еще подумать не успела эту свою «мечту», а под нее уже есть свой брэнд.

– Как это?

– Так я ж тебе объясняю, ты типа косишь под туриста. Твоя тема – Тимбер, ты как бы бесстрашный, лазаешь там, по горам, в брутальных ботинках и Тимберлэнд носишь, потому как на рекламе там дядька такой, покоряющий разные горы и леса. Тимберлэнд помогает тебе выебнуться перед другими, такими же, как ты. А ты укрепляешь бренд Тимберлэнда, показываешь, что ты под это свое ковбойство выбрал именно Тимбер, а не какую-то шнягу. Это накладывает на тебя ответственность. Ты должен соответствовать брэнду, типа укрепляешься в своем образе брутального туриста. Таким образом, ты двигаешь Тимбер, а Тимбер – двигает тебя. Ты – мне, я – тебе. Врубаешься?

– Ну так, немного.

– А что непонятного-то?

– А что такое джип-паркетник?

– Ну это в машинах примерно то же самое, что Armani exchange.в одежде. Теперь въезжаешь?

– Понемногу…

Родилась Лена в длинной питерской коммуналке, как следовало из ее рассказа.

В юности покупать брэнды Лене помогали «папики». Она уже тогда выгрызала из голодных мужчин то, что хотела. Способов было несколько. Во-первых урожайный Новый год. Во-вторых День Рождения плюс именины, плюс выдуманный день рождения для тех, кто не видел паспорта.

Ну и папики водили Лену в казино. А в казино Лене везло всегда. У нее была своя убойная «система».

Папик, приводя ее в игорный дом, сувал баксов триста на развлечения и шел на какие-то переговоры «в кабинеты», где заседали люди, решающие серьезные вопросы. Вернувшись через пару часов, он забирал заскучавшую Лену, и они ехали в ресторан.

– Ну что, проиграла? – спрашивал папа.

– Ага, – грустно кивала Лена.

– Ничего, малыш, заработаем. «Деньги – это бумага», как поется в хорошей песне, – сочувственно и заботливо говаривал Папик. Ему нравилось показать свою силу и возможности.

– Жалко, лучше б я джинсы новые купила, – начинала Лена свою песню.

– Джинсы? Ну завтра с утра купим.

– Обещаешь?

– Заметано.

Приезжали они не в ЦУМ, а непременно на Тверскую, в один из модных бутиков. ЦУМ – не катит, – убеждала Лена, – там паленка.

– Ого, – удивлялся папик, – у вас что тут – джинсы с золотыми нитями что ли?

– Зая, ну ты же обещал, – делала обиженные глаза Лена.

– Ну… обещал, так обещал, малыш. Купим тебе джинсы.

Так Лена получала джинсы или что-то еще.

Вечером она покупала туфли на те триста баксов, что получала, выменяв в казино фишки обратно на деньги, пока папик был «на серьезных переговорах».

Так Лена убивала двух зайцев. А иногда и трех, если чек оставался на руках, а лэйблы нетронуты, то джинсы можно было сдать после тринадцати дней эксплуатации.

Мозг Лены чутко улавливал любые веяния в околокультурном пространстве.

Лена не была дьяволом, но платье от Прада на ней появилось на следующее утро после появления первой афиши с Мэрил Стрип.

Лена могла не есть неделю. Это случалось когда у нее появлялась цель.

А цели у нее появлялись часто. Ровно на следующий день после достижения предыдущей. Она копила на брэнды. Усиленно копила. Лена экономила ради брэндов на еде, на транспорте и на все остальном.

Когда ей было за тридцать Лена не опускалась ниже Fendi, даже выходя в булочную.

После первой сумки от Луи Виттона, Лена почувствовала, что она вышла наконец на уровень, где крутится что-то настоящее – настоящие мужчины, настоящие деньги и… настоящие брэнды.

По слухам, вершиной на карьерной лестнице Лены стало платье от Оскара де ла Рента – настоящий Оскар де Ла Рента, ради которого Лена продала машину, взятую в кредит.

Поговаривают, что сейчас Лену можно встретить на Манхэттене, и будто она приходит на каждый концерт Гавроша в Штатах, пересекая Америку вслед за самолетом с группой на шикарном красном Ламборджини.

Другие злословят, что жизнь ее не сложилась, пути с музыкой разошлись, и ее можно встретить на московских развалах, где она наметанным глазом выхватывает из кучи шмотья настоящие брэндовые шмотки, продолжая собирать свою коллекцию.

Чего не знаю, того не знаю.

Я же никогда не видел Лену – только читал в чате ее отчеты о концертах и рассказы о брендах и трудностях, которые она умело преодолевала, на пути к заветной цели…

Капля

Лицом к лицу

Лица не увидать.

Большое видится на расстоянье…

С. Есенин

Я даже не помню где это было, то ли в ДК Ленсовета, то ли в Октябрьском, но скорее всего во МХАТе. Точно, это было во МХАТе.

Ночной переезд в поезде Питер-Москва, в очередной раз одарил бессонницей, и выкатившись устало в 6 утра на Ленинградский вокзал, я отправился побродить по мокрому и скользкому Арбату, а после по Садовому кольцу и Тверской, уже готовым принять после очередной ночи удары тысяч башмаков.

Кирпич шавермы не принес удовольствия, но утолил утренний голод.

После прогулки, воспользовавшись прерогативой внесенных в список гостей я отправился спокойно осматривать помещение театра.

Закулисье всегда вызывает благоговение. Не будучи никогда связанным с театром, при попадании за кулисы, меня всегда охватывало совершенно особенное состояние – пиетета и некоего трепета перед творениями прошлого, чьи тени и поныне заботливо охраняются этими стенами. Как будто сама атмосфера хранила столетиями образы великих прошлого, ступавших по этим помосткам.

У меня не было каких-то особенных дел, и я смело отправился осматривать театр и его “внутренние помещения”, благо наличие VIP-браслета давало возможность беспрепятственно проникнуть в любые закоулки. Побродив по разного рода коридорам, я наткнулся на двухэтажный красный автобус. Очевидно, он использовался в спектакле, посвященном событиям из жизни Лондона XX века. Я залез в автобус, где обнаружил много разного реквизита, сваленного по углам. Усталость, накопленная за сутки, сказалась, я прилег на гору реквизита и незаметно заснул…

Проснулся я от того, что где-то громко играла музыка.

Я подумал, что началась предконцертная настройка, вскочил и понесся искать выход в зал. Помещений во МХАТе довольно много и с непривычки я заплутал.

Я брел и брел по разным витиеватым и нескончаемым коридорчикам.

Неожиданно, совсем рядом заиграл рояль. По знакомым ритмам я узнал одну из любимейших – “Она выпускает змей”.

Я повернул за угол и еле успел остановиться, чтобы не врезаться в рояль.

Справа меня прикрывала кулиса, слева сидела Гаврош и пел “Змей…”

Она была так близко, что казалось я мог протянуть руку и дотронуться… Будучи погруженной в песню, не сразу увидела меня, да и увидев, лишь расширила глаза и опять сосредоточилась на клавишах.

Раньше это состояние постепенно нарастало во время концерта, я входил в него не сразу, а песня за песней. Тут же все случилось слишком быстро, будто окатило ушатом и заставило застынуть. Страх вкупе с восторгом сковал мышцы.

Гаврош никогда не бывает такой обнаженной, как на сцене. Там она беззащитна и слаба. Там ее вершина, но там и ее ахиллесова пята. Там она дирижер и повелитель, но там же она и слабый щенок с неокрепшей хордой.

Я боялся пошевелиться, ожидая окончания песни и сконцентрировался на ее лице. Казалось, что никогда еще я не видел лицо человека так близко.

Я видел каждый волосок, каждую морщинку в уголках сосредоточенных глаз. Она склонилась над клавишами, слившись с роялем в напряженном и нервном танце, где уже непонятно кто кого ведет – она – рояль, или рояль – ее.

Она выпускает змей, она улыбается мне.

Я вижу ее силуэт в моем напротив окне.

Я двигаюсь ей навстречу, я пячусь назад.

Линзы не красят того, у кого слезятся глаза.

Она выпускает птиц, она открывает окно.

Она приглашает меня и дрожит, когда я смотрю на нее

В измученный шарф она незаметно прячет плечо.

Она покупает платки, она меняет зонты.

В ее снах горячо.

На лбу Гавроша образовалась капля пота, соленого трудового пота. Капля держалась долго, непозволительно долго, весь первый куплет она не двигалась, лишь наливаясь больше и больше, и наконец. на припеве, качнувшись, двинулась вниз, постепенно (совсем не быстро) достигнув переносицы, где снова задержалась, будто слушая припев вместе с залом.

Она променяла меня на пару дешевых фраз.

Она испугалась меня, она захотела домой.

Она любит тонкие кольца и бледный фаянс.

Она вытирает пыль под песни мои. Достойный альянс.

Она выпускает зайцев в дремучем лесу.

Сердечный вальсок, и в дороге теряется соль.

Она любит все, чего она лишена.

Мне нравится в ней перспектива уехать в Сибирь.

На втором куплете ее догнала другая капля, подтолкнула и слившись, они двинулись вниз, под углом, достигнув края, на самом кончике носа. Казалось, что сейчас она сорвется, исчезнув и будучи позабытой навсегда, но ведь песня еще не закончилась, и даже маленькая капля, которая умудрилась прыгнуть, но зацепиться-таки за верхнюю губу. И тут ее подстерегала вторая опасность, опасность оказаться поглощенной, испитой до дна, опасность того, что ее в прямом смысле смахнут языком и короткий путь ее будет окончен. Но и тут ловкая капля исхитрилась., а ведь уже заканчивался второй куплет, она-таки перемахнула и оказалась на нижней губе, на том самом проигрыше, ну вы знаете, когда ты понимаешь, что жить можно хотя бы из-за того, что есть вот этот самый проигрыш на пианино между куплетами в “Змеях”.

Мне было 17, ей было 143.

Моим отражением стали причуды ее.

Она мне подарит краски, я нарисую ее изнутри.

Покажется блекло – плесну хлороформа еще.

Дыши и смотри.

С нижней губы капля покатилась спокойно по подбородку, приближаясь к своему Южному полюсу, и повисев на нем еще пять секунд, дрожа, но цепляясь за кожу покатилась по горлу за ворот белой рубахи…

Раздались овации, зал был в экстазе. Я отполз назад, передохнул и очухавшись, вспомнил Сережу и его расстояния, которые иногда совсем не нужны, чтобы увидеть что-то по-настоящему большое…

Писатель

– Ты либо строишь замок, либо не строишь, больше здесь ВООБЩЕ ничего нет, – сказал Писатель, запахивая пальто.

Я пришел к Писателю за первым экземпляром книги Гавроша. Да, книги стихов, которую Гаврош выпускала в издательстве Писателя. Писатель и сам был маститым и заслуженным. Я читал его еще в детстве, а позже он выпустил книгу про музыку, на которой мы собственно и выросли.

Учуяв Большую Магию, я зубами ухватился за эту нитку и вписался помогать по книге.

Писатель умудрился остаться самим собой, хотя прошел Застой, Смуту и Лихолетье.

Я привозил к Писателю на Петроградку, где он жил, какие-то фотографии и правки стихов. В назначенный день Х, мы наконец-то собрались в издательстве и стали грузить ящики с книгами для отправки в разные города и веси.

Книг было много, потому к вечеру, усталые и вспотевшие, пожав друг другу руки, наконец-то вышли на улицу с чувством исполненного долга.

Выйдя из Издательства, побрели по темным улочкам в сторону Петроградки, где жил Писатель.

Совместный физический труд сближает, и я сходу решил перейти к сути, пока хрупкое чувство локтя, сокращающее дистанцию, еще не рассыпалось.

– А почему вы решили издать именно Гавроша? Что Вас привлекает в этом?

Писатель вздохнул, подумал, потом сказал:

– Почему? Меня привлекает упругость. И плотность.

– Плотность? Какая плотность? Нас в школе учили, что плотность – это связано с физикой. Плотность, например у металла больше, чем у дерева.

– Все верно. Тут то же самое. Кстати, у меня техническое образование. Ты либо строишь замок, либо не строишь, больше здесь ВООБЩЕ ничего нет, – повторил Писатель, запахивая пальто. – А строишь ты его либо из камня, либо из пластилина и бумаги.

– Какой еще замок?

– Настоящий замок, там, в мире, куда ты должен пригласить человека. Человека, понимаешь? Ты его либо в берлогу пригласишь, либо в зоопарк, либо в замок.

– Что посеешь, то и пожнешь что ли? – спросил я.

– Что построишь, туда и пригласишь. Ты вот в каком доме живешь? – спросил, усмехнувшись Писатель.

– В панельном жил всегда, в девятиэтажке, – ответил я.

– Ну и как, зимой тепло?

– Какое там. Как переехали, отец первым делом расковырял помню дыры. Сами месили раствор, замазывали, чтоб было сносно.

– Так и здесь то же самое. Ты когда книгу читаешь – дыры видишь?

– Дыры? Нет вроде. Может, Вы про картинки?

– Хорошо, давай так – было, что читаешь по диагонали, будто рыщешь по странице, потом листаешь, пока наконец не зацепит?

– Ну да, я всегда так читаю. Но это моя проблема, внимание рассеивается.

– Это проблема того, кто тебя пригласил в свою Книгу. Как твой строитель, он слажал, а ты должен терпеть, потому что у тебя выхода нет. Ты ж не можешь за писателя переписать его творение. Вот и приходишь в книжный, а там на полках порой дыры-дыры.

– Точно, стоишь, листаешь, а купить нечего, – согласился я.

Мы переходили Неву. Пошел дождь, я оступился и черпанул из лужи, но решил не останавливаться, дабы беседа ненароком не свернула с нужной колеи.

– Вот я тебе и говорю, что у Гавроша нет лишних букв и слов, все упаковано, это я и называю плотность. У хорошего Поэта нет дыр, он строит свой замок как надо, чтобы «не было стыдно за бесцельно писаные строки»…

– А может тогда это больше похоже на красивые обои? – решил я выпендриться, – кто красиво рифмует, у того красивые обои. Наклеил их – вот тебе и красиво.

– Это называется Потемкинские деревни. Заклеил дыры обоями. Сейчас руку набить не так сложно. Все детективные ходы-выходы известны со времен бабушки Агаты, знай только обои меняй. А замок построить сложнее. Ты когда-нибудь видел два одинаковых замка?

– Нет, только девятиэтажки, – сказал я.

– Точно, то же и с книгами, считай, однотипный детектив – это девятиэтажка.

– Вы знаете, мне кажется мы живем в каком-то дырявом мире – где ни дыра, там пластмасса, где ни пластмасса, там резина, – сказал я поразившись рассказу Писателя.

– Точно, а никто не обещал, что сразу попадешь в замок или во дворец. Дворцов еще надо понастроить, – ответил он. – А строить их обычно некогда…

– А что делать человеку, если он, например, не умеет строить дворцов? – спросил я.

– Да кто его знает, бежать наверное, – ответил Писатель.

– Бежать? Откуда?

– Не откуда, а куда. Домой. Ладно, бывай, мне пора, я пришел, – он пожал мне на прощанье руку и свернул на улицу Профессора Попова…

Фотография

Я беру глыбу мрамора и отсекаю от нее все лишнее

Микеланджело.

Их было много – их были не десятки и не сотни – их были тысячи и десятки тысяч.

Стоя и лежа, перед микрофоном и прыгнув в зал. В Сан-Франциско и в Нью-Йорке. С гитарой, без гитары, за роялем и за ударными. На улице, на саунд-чеке, на пляже, на сцене и за сценой.

ТД взяли в Америку, и она там отсняла гигабайты, нет, террабайты отличных фотографий, которых нам вечно не хватало.

Потирая руки, предвкушая, мы собрались после концерта в номере «Октябрьской» и воткнули заветную флешку в ноутбук.

– Ладно, начнем, – изрекла Гаврош, – Надо ж удалить неудачные.

– Да, это надо, – я кивнул, – бывают же повторы и ракурсы плохие.

Гаврош села перед ноутбуком, а мы просто стояли сзади.

– Так, тут у нас двойные, нет в них смысла, – палец чередовал кнопку со стрелкой и delete быстро, не зная пощады.

– Класс, – подумал я, – даже ничего самому отсеивать не придется.

– Тут у нас шея плохо вышла, а вот тут вообще световик неудачно сработал, это мы выкинем целиком.

– Ого, целую папку грохнула, ну ничего, впереди еще полтеррабайта, о чем тут жалеть, – пронеслось в голове.

Минут через 30 я обернулся и понял, что Чайка с ТД незаметно вышли. Через час ноги затекли, но я решил стоять до конца. За это время мы избавились от десяти папок и доброй половины фотографий.

– Во сколько ж мы начали? А, неважно.

Темнело. На метро я уже не успевал.

– Так – тут у меня морщина, так… тут взгляд какой-то тяжелый, – бормотала она тихо себе под нос.

Я понял, что если останется штук сто – это будет большая удача на сегодня.

– Стою как-то неудачно, это вид сзади, тут толстая… тоже не комильфо.

Вселенная рушилась на моих глазах, и спаси ее было нельзя.

– Ракурс неудачный, тени – удаляем. Ты присядь, – обернулась она. – Скоро закончим.

– Ага, хорошо, – хотя деревянные ноги не хотели сгибаться.

Чайка приходила и уходила, где-то звонил телефон.

– Так, – вещал экзекутор, – такая уже была в Нью-Йорке, копии нам не нужны. Тут, пожалуй, все-таки не хватает жизни, эту в корзину.

Осталось процентов двадцать пять.

Палач был неумолим. Ушли те, что с плохим светом и те, что слишком яркие. Те, что немного размытые и те, где переборщили с резкостью.

– Так, вот эту вот, пока оставим, – пробормотала, нажимая стрелку.

Подошедшая сзади Чайка шепнула:

– Кайфовое фото.

– Хотя… – неумолимая нажала стрелку, вернувшись, задумалась на пару секунд и… нажала delete.

– Я тут на себя не похожа.

Нитка оборвалась, мы летели в пропасть. Зацепиться было не за что.

К двум ночи – оставалось фотографий десять – все как на подбор – экспрессия, жизнь, восторг – каждая могла взойти на обложку Vogue или что там есть для хороших фотографий.

К трем все-таки осталось пять. Уничтожались не сразу, но в каждой был маленький изъян.

Светало.

У трех следующих не было изъянов. У них были крохотные недостатки, не крохотные, нет, микроскопические шероховатости, неуловимые, но ощущаемые лишь подсознательно флюиды, испускаемые в миг создания. Вы не могли указать на несовершенство, но если приглядеться, очень внимательно приглядеться, не сразу, но минут через пять вы вдруг понимали, что фотограф думал не о том. ТД была на посту, она делала все как надо, но именно в тот момент, запуская спусковой механизм, призванный запечатлеть мгновение в Вечности, она подумала о чем-то, важном для нее – например о доме, о недопитом кофе или о любимом человеке, от которого уехала. Клянусь вам, еще минут двадцать и я бы точно сказал, о чем она думала в тот момент, но в этом уже не было смысла. Карающая длань опустилась неумолимо, уравняв кандидата с ранее отвергнутыми претендентами.

Когда осталось две, она задумалась надолго.

– Нет – это не я, – и безжалостно отправила в корзину ту, на которую я готов был поставить миллион.

– А что – вот теперь хорошо, а? – сказала она, ткнув меня локтем в бок. – Зато какая, а?

Внутри была не злость, нет. Внутри сидела благородная ярость, вскипающая как волна и готовая выплеснуться и задушить это маленькое, наглое, но прекрасное существо, уничтожившее целый мир – мир, который оно же и создало…

Обессиленный, я положил флешку в карман и пошел вниз, проклиная все на свете…

– Пойду что ли, прогуляясь по Невскому, – подумал я и двинулся по Старому Невскому, навстречу всаднику, бредущему мне навстречу от Лавры…

Я до сих пор храню ее в папке с документами – с паспортом, страховкой и прочей лабудой. Единственная капля жизни по соседству с ярлыками, на которые мы были обречены с рождения. Фотография, на которую можно смотреть часами.

Высоко прыгнув, Гаврош застыла и летит, поджав колени и замерев над залом.

Кажется, что она никогда не приземлится, что мгновение будет длиться вечно, и те кто там есть, так и останутся в нем навсегда, замерев от восторга, где-то внутри этой ноты, не желая возвращаться в мир, исполненный суеты и печали…

Газеты

Какие-то люди тебя окружают

А ближе чем были – уже невозможно

Н.С.

Все началось с Чайки.

Вы же знаете, что строку “В газетах писали, что ты идиотка, во всем виновата проклятая водка” из “Асфальта”, предложила именно Чайка. Ну так она в песне и осталась.

Году в 2003 группа готовилась к выступлению в “Юбилейном” – старинном спортивном комплексе у метро “Спортивная”. За день до того дома раздался звонок. Бодрый Чайкин голос произнес, что к концерту надо найти пару “надежных людей” из фанатов и несколько килограммов газет – чем больше, тем лучше. Будем готовить секретную “фишку”.

Людей «надежных» я на тот момент не имел, но за стенкой на работе сидела и обучалась в универе Марена, человек, ходивший на каждый концерт, то есть причастный и от Гавроша фанатеющий. Мне оставалось только постучать ей в Асю и попросить найти еще одного “надежного человека”. Также мы порешили, что каждый соберет столько газет, сколько сможет.

Я выгреб из дома все газеты, что были, попутно прошелся по почтовым ящикам всех соседей как своего так и других подъездов, чем избавил их от необходимости материться на “очередную рекламную макулатуру”.

На машине я объехал несколько друзей и родственников. Конечно, было жаль некоторых детей, которым так и не удалось победить в конкурсе по сбору макулатуры, к которому они готовились целый месяц, заботливо складывая газетка к газетке. Но их старания не пропали даром, а пошли на пользу, ведь искусство, особенно большое, всегда требует жертв.

В означенное время, около 13–00 мы пересеклись с Мареной и вторым “надежным человеком”, коим оказался некто Тоник, которого после этой истории я никогда не встречал. Тоник оказался щуплым человечком, фанатеющим от всех групп подряд и готовым легко вписаться в любую авантюру.

Марена тоже совершила маленький подвиг. Она подрабатывала в деканате соцфака Универа, что у Смольного. А за дверью у них были сложены килограммы заветных факультетских газет с ценными открытиями, а также мировыми и местными новостями из жизни социологов всех мастей. В нужный момент на факультете раздался звонок и декан был вынужден отойти “минут на 20 по неотложным делам”. Нам хватило и десяти для того, чтобы столь ценная подборка новостей социологической жизни оказалось в багажнике “Москвича”.

К 14–00 мы подъехали к черному входу “Юбилейного”, где нас ждала Чайка и мужчина средних лет, работающий в Юбилейном “по хозяйственной части”. Мужчина, представившийся Колей, выпучил глаза на наши килограммы макулатуры, пробормотал только:

– А точно все согласовано? – и удалился, получив утвердительный ответ Чайки о том, что согласовано все “на самом высоком уровне”. Судя по всему никакого “высокого уровня” не существовало, но Чайка имела за плечами такой опыт разруливания сложнейших и запутаннейших жизненных ситуаций, что позволяло ей в мгновение ока разрешать эти самые ситуации одним только уверенным видом и голосом, излучающим спокойствие и силу.

У Чайки были с собой заветные ключи от лестницы на крышу, по коей мы в течение часа и таскали нелегкие пачки.

“Фишка”, придуманная Чайкой, заключалась в том, чтобы нарвать газеты кусками определенного размера, а потом, в нужный момент они должны были начать падать на зрителей из-под потолка, легко планируя и плавно опускаясь на головы. Вспомнилась передача, в которой показали Гагарина, ехавшего на машине по Москве после полета. Документальные кадры с миллионами листовок вызывали состояние эйфории и как бы приобщали тебя к делам важным и даже где-то космическим. Мы согласились, что это будет мегакруто и приступили к разрыванию газетных листов на более мелкие части.

Вся процедура заняла часа четыре и оказалась более утомительной, чем казалось вначале.

Попутно мы смеялись над вычитываемыми новостями из жизни социологической и городской. С высоты нашего местонахождения данные новости казались чем-то маловажным.

Где-то часам к шести вечера мы почти закончили. Я решил заснять “действо” из зала на видео. Тоник и Марена остались наверху.

Условились, что как только начнет звучать “Рубеж” – Тоник с Мареной начнут бросать макулатуру с чердака через люк в потолке.

До поры до времени все шло по плану. Концерт продолжался своим чередом. Играли “Цунами”, публика бесновалась и принимала альбом на Ура. Наконец настал час Х. Я направил камеру под потолок и с него действительно планируя полетели куски газет. Зрители сначала ничего не заметили, но газеты, планируя достигли первых голов. Постепенно взгляды стали устремляться вверх. Люди стали тянуться, хватать газеты руками, зал взревел. Так продолжалось минуты две. Я наслаждался действом и причастностью к нему.

Как выяснилось впоследствии, девчонки подустали к концу и упустили несколько бумажных пачек, аккуратно перевязанных бечевой. Данные пачки благополучно были закиданы кусками газет и ждали своего рокового часа.

В какой-то момент куски бумаги стали крупнее и падать некоторые из них стали сначала быстрее, а потом еще быстрее и быстрее.

Видать, и сбрасывать бумагу девочкам было тяжело, а потому минут через 5 после начала “акции” они просто подталкивали ногами макулатуру к открытому люку, не заморачиваясь особенно на тему того, что там еще есть в куче.

Под конец полетели те самые пачки, и народ стал шарахаться со злосчастного места под люком.

В центре зала под люком образовался вакуум, люди стремились быстрее отпрыгнуть с роковой точки. Они наталкивались на других зрителей, толпа сгущалась у сцены, потом пружина выпрямлялась, и кого-то опять сносило к злосчастному месту под люком.

Мне стало страшно.

Только за день до того Гаврош заявила, что если кто-то погибнет на ее концерте, она больше не выйдет на сцену. Никогда.

Один крепкий мужчина, вырвался из толпы под сценой и метнулся к охранникам. Он ожесточенно что-то пытался доказать, размахивая руками и показывая вверх. Охранники только недоуменно пожали плечами и отправили его восвояси.

Пустое место под люком пульсировало, то расширяясь, то сжимаясь под наплывом новых тел. Куски газет и целые пачки плюхались тут и там, чудом избегая попадания в зрителей.

Рано или поздно, одна из пачек должна была в кого-то угодить, и тогда…

Я закрыл глаза, предчувствуя неминуемое. Прошло еще пару мгновений, и песня закончилась. Когда я снова рискнул взглянуть на происходящее, концерт продолжался, а с потолка плавно опускался последний газетный лист.

Макулатура закончилась.

До сих пор страшновато, вспоминая эту “акцию”.

Все-таки газеты не так уж безопасны, как кажется.

Чернышевский

Не они стоят слишком высоко,

А вы стоите слишком низко.

Николай Григорьевич Ч.

– Что делать? – кричал Саныч, бегая вокруг дерева.

– Не суетись – сейчас справимся. Сам виноват – не надо было окно оставлять открытым.

Егор одолжил на футбольном поле мяч и стал бегать под деревом, кидая мяч в Чернышевского, чтобы сбить его с ветки. Но попасть в Чернышевского он не мог. Все вышло намного хуже. Где-то на пятнадцатую попытку Егор решил, что надо бить по мячу ногой. Разбежавшись, он изо всей силы ударил подкинув по-вратарски мяч, тот поднялся на высоту третьего этажа, пролетев мимо ствола, и аккуратно высадил стекло в квартире, находящейся прямо над квартирой Саныча. Осколки со звоном посыпались вниз, предательски возвещая о свершившемся преступлении.

Через минуту из подъезда выскочил немалых размеров мужчина в тельняшке и шлепанцах. Он размахивал над головой разводным ключом и был исполнен решимости наказать обидчиков.

Егор сказал, что он заплатит в валюте вдвойне, вызывать милицию не надо, и отдал в залог свой паспорт.

Тогда Саныч взял у какого-то мальчика водяной пистолет. Егор раздобыл ведро, полное воды и стал обстреливать Чернышевского, с намерением сбить его с ветки струей воды. Но Чернышевский просто забрался по ветке еще выше.

Мимо проходила бабушка в коричневом плаще. Она сказала, что в деревне есть старое проверенное средство – надо облить ствол дерева валерьяной (но не менее трех банок), и тогда «он сам спустится, потому что это для него как водка». Я побежал за валерианой и купил в аптеке шесть банок.

Мы облили валерианой ствол, от земли и до той точки, куда только смогли достать. Через полчаса с окрестностей стали собираться родственники Чернышевского всех мастей – рыжие, пятнистые, полосатые, хвостатые и бесхвостые, одичавшие и не очень. Они орали и стремились вылизать и перегрызть ствол. Лишь Чернышевский неумолимо сидел на своем.

Кто-то из добрых соседей успел вызвать пожарников, которые приехали с мигалками. Они сказали, что мы все – идиоты, и зря отвлекаем серьезных людей своими идиотскими проблемами.

Мальчик в бейсболке, который наблюдал за нами уже минут пятнадцать сказал, что один раз у них из дома сбежал Рыжий, тогда они с родителями сделали так – привязали к веревке гаечный ключ, перекинули его через ветку, и так тряханули, что Рыжий свалился в руки папе. Главное в этом деле – стоять прямо под тем местом, где сидит Чернышевский, – уверенно сказал мальчик, представившись Колей.

Сосед отдал Егору свой ключ и побежал за веревкой. Через десять минут они привязали ключ к веревке. Егор зажал один конец, сосед размахнулся и швырнул ключ, но немного переборщил. Стальной разводной ключ, перелетев ветку, продолжил свой стремительный полет, и приземлился аккуратно на крышу стоящей невдалеке иномарки. Рев сигнализации возвестил о начале новой эры – эры Милосердия, которая наконец дала Чернышевскому свободу от непонятных людей, бегающих под деревом.

Потому что через пять минут во двор уже въезжала милиция, которую вызвал владелец иномарки…

Весь двор писал объяснительные, и за полночь мы наконец разошлись.

Через два месяца Чернышевский сам вернулся. Из чего мы сделали вывод, что порой лучше вообще ничего не делать, и все как-нибудь само разрешится. А также, если кто-то в чем-то и виноват, то это сам Чернышевский. Но он лишь урчал и лениво жмурился, лакая из блюдца свое молоко. Да и не такой уж он был стопроцентный Чернышевский. Ведь на груди у него был орден – большое белое пятно.

Самолет

Поэт находится выше обстоятельств этого бренного мира

Суфий Вано

В 2006-м Гаврош из Питера улетала в столицу.

Я подъехал к Октябрьской, чтобы отвезти их с Чайкой в Пулково. Погрузившись, быстро проехали по Лиговке, потом вырулили на кольцевую. Там мы и уперлись в гигантскую многокилометровую пробку, как речной поток упирается в плотину.

Дело было дохлое, на рейс они не успевали.

Глядя в окно, как бы равнодушно, Гаврош процедила:

– Звони.

Чайка тяжело вздохнула и достала телефон:

– Добрый день, мы опаздываем на рейс.

– Ну и что?

– Задержите, пожалуйста, рейс номер такой-то.

– Да вы что там, совсем ох…ли?

– У нас тут… (“Фамилия Гавроша”), у нее концерт.

– Чего ж вы сразу не сказали, попробуем…

– Спасибо.

Пробка через полчаса как-то рассосалась, мы подъехали ко входу в аэропорт, и они улетели.

Через пару месяцев я спросил:

– Слушай, а ты не волновалась, что сорвется концерт, что опоздаешь?

Пожав плечами, ответила:

– Ты же знаешь, что без меня не начнут…

Камера

– Рамка, сука, кривая, – кричал кучерявый, бегая вокруг камеры.

В студию Лендока я попал случайно. Мирра снимала свой фильм о Женщине, и я заехал по ее просьбе с ноутбуком для оцифровки.

Она дала какой-то адрес на Крюковом канале. Старинная студия документального кино располагалась в особняке с серыми стенами. Фильм снимали полуподпольно, в ночное время, ибо финансирования почти не было, а камеры брали «по блату», пока они отдыхали от дневных съемок.

Я ждал Мирру в коридорчике.

Неожиданно сбоку распахнулась дверь, и вывалился какой-то лохматый человек, весь в проводах

– Они думают, что мы дерьмо, понимаешь? Что я никто, что все зависит от них, все расчеты, просчеты, х – щеты, планы и мизансцены, – обратился он неожиданно ко мне.

– Вы о ком? – опешил я от такого напора.

– Да все эти режиссеры, продюсеры, директора хреновы.

– А вы кто?

– А то не видно? Оператор, – и гордо тряхнул кучерявой шевелюрой.

– Вообще не видно. Чем оператор должен отличаться от обычного человека? Прической что ли?

– Не только, Делом. Мы дело делаем, пока все фантазируют, мечтатели…

– Послушайте, а вы меня можете научить снимать хоть немного для себя? – осмелился спросить я.

– Завтра в шесть приходи, покажу пару штук.

На другой день я уже был на месте, благо временем располагал, а отдаленные особняки на Крюковом манили чем-то загадочным.

– Понимаешь, картинка – это бог, – тыкал он в меня пальцем.

– Ну как-то не очень, – защищался я.

– А что непонятного? Вот сценарист писал-писал свой сценарий год, продюсер бабки еще год искал, режиссер готовился. Помреж подбирал актеров, бегал по площадке. А если картинки нет, то все это коту под хвост – фуфло. А с другой стороны? И он хитро подмигнул.

– Что с другой?

– Бывает же и так, что сценарий – отстой, актеры – отстой, даже режиссер – отстой, а фильм оператор тащит, как вратарь, который достает пенальти из девятки на девяносто первой минуте. А почему?

– Почему?

– Потому что оператор – он последний, замыкающий. На нем все держится. Выставил свет неверно – и все, конец твоему фильму и клипу или чего у тебя там в башке уже готово. Каждый же мечтает об «Оскаре», а как свет выставить, не знают. Ладно, держи камеру. Снимай.

– Что снимать?

– Да что хочешь, то и снимай. Давай, начинай.

– Как так? А может теории немного?

– Да ты сними сначала пол-минуты, там главную теорию сам найдешь. Будь практиком, теоретиков у нас хватает.

Я взял цифровую камеру, нажал боязливо на красную кнопку REC и стал снимать окружающие дома, вращаясь вокруг своей оси. Это заняло секунд тридцать.

Солнце светило яркое, и в маленьком окошечке на камере окружающие дома выглядели впечатляюще и даже как-то по-особенному. Я был уверен, что достойно справился с задачей, и врожденное чувство гармонии не подведет.

– Готово.

– Перегоняй на комп, – скомандовал оператор.

Прошло двадцать томительных минут, во время которых картинки перелетали из одного устройства, укравшего их из внешнего мира, на устройство другое, готовое это украденное вернуть, пусть в виде преломленном, но, как я надеялся, вполне приемлемом для просмотра.

Еще через пару минут я кликнул на экране PLAY.

Картинка была совсем не такой, как в окошечке камеры. Дома сменяли друг друга с бешеной скоростью, и разглядеть ничего не удавалось.

– Вот так, братец, все у тебя трясется. Понял главный урок?

– Нет, ничего не понял.

– Ну если по мелочи, то ты камеру должен двигать раза в два медленнее, чем смотришь глазами. Иначе у тебя все будет нестись перед зрителем, как будто он на карусели сидит. А если по-крупному… Ты можешь два года готовить свой «проект», а потом лажануться на технике и все это похерить. Че, думал приперся тут на один час и завтра «Оскара» получишь? Хрена лысого.

Я малость опешил.

– Ладно, не дрейфь, я сегодня добрый. Карандаш есть?

– Нет.

– Эх ты, «оператор», даже карандаша нет. Он достал из кармана клетчатой рубашки огрызок и накарябал название какой-то книжки. Прочтешь 2 раза, выполнишь то, что там написано, тогда считай, что уже пол-шага сделал. А если не прочтешь, то и на фиг тебе не надо это все операторство – и время потеряешь, и деньги на дорогую технику выкинешь. Напокупали цифровиков, операторы хреновы…

И он ушел, оставив меня с клочком бумаги в руке.

Дом Мирры

Дом, в котором жила Мирра – странное место.

Как и сама Мирра: красивая, таинственная и непонятная. Рисует. Когда не рисует – снимает кино. Когда не снимает кино – играет на виолончели. Ну так ведь рядом с Гаврошем обычно – либо музыканты, либо инопланетяне.

Я зашел к Мирре просто так – и случись, что Гаврош тоже зашла – просто так. Вечером вышел проводить до магазина.

Проходя мимо одного из подъездов бросил:

– Я тут кое-что потерял.

– Хм, я тоже, – ответила она.

– Не ну так не бывает, – сказал я, но подумал, что рядом с Гаврошем бывает все что угодно.

– А что ты-то потерял? – заинтересовалась она.

– Девственность. Так, по глупости, ничего интересного, – вон в том окне.

– А я девятку. Разбила машину дедушке-дачнику, тоже ничего интересного. Вот у этого дерева, – вздохнула она под грузом воспоминаний.

– Совсем рядом, – сказал я.

Переглянувшись, засмеялись…

Так я второй раз нашел с Поэтом что-то общее.

Шабат

А дальше – по разным мишеням

Д. ар.

Саныч и Егор поехали на концерт.

Нет, не в клуб Б2 и не в Юбилейный. Не в ДК Ленсовета и не в Арену.

Оба к тому времени жили в Германии, но решили тряхнуть стариной и сходить на концерт Гавроша, которая давала тур по Германии. Жили они недалеко от города, в котором тот концерт случился, и на концерт отправились на машине.

Саныч уже в школе читал Тору и ходил в синагогу, что впоследствии трансформировалось в настоящую веру, подкрепленную деяниями человека, истинно верующего и в вере своей принципиального.

Егор остался атеистом.

Как прошел тот концерт, нам неведомо, ибо нас там не было.

История хранит лишь рассказ о пути назад, в котором вышло такое приключение.

На бисы не остались, поскольку Саныч сказал Егору, что ему надо срочно домой.

Дело было в пятницу.

Ехали по автобану быстро, Саныч втопил до пола.

– Саныч, ты чего так разогнался, – спросил Егор, лениво позевывая.

– Понимаешь, какая штука, – начал издалека Саныч. – Ты, конечно. знаешь, что я выбрал своей религией иудаизм.

– Ну да, знаю, и не осуждаю, – отвечал Егорий.

– Так вот, завтра суббота. А суббота у нас начинается в пятницу.

– Нет, ну то, что понедельник начинается в субботу – это я читал. А вот как суббота начинается в пятницу? Кстати, вон впереди заправка, давай остановимся, мне отлить надо.

– Вот к тому-то я и веду. У иудеев седьмой день недели – это шабат. По сути своей – это праздник. А в праздник мы не работаем.

– Да, это интересно. А почему ты проехал заправку – я же попросил тебя остановить – мне отлить надо.

– Погоди, я же тебе объясняю. Остановиться я боюсь, ибо могу опоздать, а вот объяснить тебе подробнее, чтобы ты меня понял, я могу.

– Я тебя Христом-богом прошу – останови машину, мне на минуту всего.

– В шабат иудеи посвящают себя Богу и семье. А все остальное – это работа, например, звонить по телефону, смотреть телевизор, стирать белье. Ну и самое главное… – тут Саныч многозначительно поднял палец. – В шабат нельзя управлять автотранспортным средством.

– Б-ь, а при чем здесь я? – кипятился Егор, – вон рощица, давай там остановимся на минуту.

– Солнце садится – если я остановлюсь, и солнце сядет, мне придется бросить здесь машину. А потом за ней ехать в воскресенье, а это дорого и долго, здесь даже автобус не ходит.

– Ах ты, сученыш, останови машину, я тебе сейчас всю бэху обоссу.

– Погоди, послушай лучше, я тебе еще расскажу…

– Я ничего не хочу слышать! – вопил Егор.

– Ты можешь мне возразить, что невозможно посвятить день семье целиком, если нельзя ни к плите подойти, ни шнурки завязать, чтобы выйти погулять? – продолжал Саныч, выжимая максимум из старой бэхи. – Но пойми, для семьи гораздо важнее любовь и общение. Именно для этого в шабат мы имеем все условия.

– Сволочь, какая сволочь, – орал Егорий, катаясь с боку на бог, прижав колени к груди.

– Мы встречаем шабат трапезой, – невозмутимо продолжал Саныч. – Мужчина читает благословние, женщина зажигает свечи. Пьем шабатное вино, преломляем халу – специальный хлеб. Сидим за столом всей семьей, общаемся, поем песни. Шабат начинается с заходом солнца в пятницу и заканчивается в субботу, также, с заходом солнца. Для еврея, соблюдающего традиции, Шабат – самый главный день. Эту традицию я никогда не нарушу. Ибо я должен отделить святой день от будней.

Солнце садилось все ниже, окрашивая черепичные крыши пригородных домов.

Бэха влетела в город на скорости около 200 километров в час. Она со свистом тормознула у ближайшего парка и оттуда выскочили два человека.

Один из них, худой и высокий, с проклятиями совершил несколько гигантских прыжков и скрылся среди кустов.

Второй, невысокий и слегка полноватый быстро побежал по узким улочкам домой.

Только песни нас порой и объединяют. Когда пластинка закончилась – каждый идет своей дорогой.

Фрегаты лета

Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнёт алый парус.

Сияющая громада алых парусов белого корабля

Двинется, рассекая волны, прямо к тебе.

А. Грин. Алые паруса

Я цеплялся за эту работу, как умирающий цепляется за жизнь. Все, чтобы иногда быть рядом с ней, обменяться парой фраз и даже получить телефонный звонок.

Сама жизнь выплескивалась из нее как нектар, хотелось припасть к нему и пить-пить нескончаемо. Я не верю, что кто-то мог быть рядом из-за денег – это всегда быстро заканчивалось. Вращаться в ее орбите было тяжело, но игра стоила свеч. Ты получал много больше. Ты получал вдохновение, силы и душевную опору.

Гаврош не глупа. Она все это знает. Творцов иногда вырисовывают эдакими чудиками, “не от мира сего”. Она всегда все понимала. Гораздо глубже, чем люди обычно предполагают. Не помню повод, но один раз она сказала: “Да, мы поднимаем…” и сделала жест рукой, изображая подъемный кран.

Я вник в ее жест не сразу, и лишь наблюдение за собой и другими людьми на протяжении дней, недель и месяцев дало истинное понимание ее силы и осознания своего места в этом мире. Так до меня дошло, что имел ввиду дядя Женя, написав однажды что: «Поэт в России больше, чем Поэт».

Страшно повезло. Гаврош подарила стих. Вдвойне редкая удача, ибо даже если Гаврош посвящает кому-то стих, этого никто никогда не узнает. Есть закоулки, куда Гаврош никогда и никого не пустит. Чему посвящена и как написана песня остается тайной навсегда.

Все там же, на Приморской, на берегу залива. Он был написан за 5 минут.

– Чем занимается твоя жена, Марина? – спросила она

– Школьной мебелью, – ответил я.

– Ручка есть?

– Да.

– Давай.

Взяла бумажную тарелку со стола и отсела на 5 минут, задумчиво глядя на залив.

31 день августа

Школьная мебель.

Фрегаты лета.

Парты в чернилах.

Затылок под бокс.

Было 15.

Язвы побоев.

Пуля. Решетка. Кокс.

Школьные доски

Мелками по сердцу

Изюминкой риса

В ботинки блюю.

Взяли с поличным.

Сдержался:

Не слышали

Все мои стоны рулю.

Поэта узнаешь безошибочно. Осечки не будет. Если захочешь найти свой золотник, то ты отсеешь всех, кто прибился по пути – рифмоплетов-математиков, клеящих окончания, душещипателей, влюбленных, дураков, безусых юнцов, тех кто не от мира сего, и тех, кто просто мучает себя, журналистов от поэзии, и поэтов от журналистики, тех кто балуется на досуге, и выпускающих пар, тех, кто имеет хобби, и профессоров, которые талантливы во всем, тех, кто пишет к юбилею, и тех, кто может блеснуть перед женщиной… Поэта узнаешь безошибочно.

Странная ночь

«Не верь в миражи»,

«Не зарывай талант в землю».

В. Шефнер

В следующую историю вы все равно не поверите, поэтому я изложу ее целиком.

Теплой весной 2010 года группа поехала в очередной гастрольный тур по России. Что-то екнуло, как оно бывает, когда не знаешь почему, но надо ехать. Я покидал пару вещей в рюкзак и рванул на вокзал. Сверив гастрольный график с наличием билетов на Московском вокзале, понял, что самое удачное направление – ехать в Курск и уже там пересечься с командой на месте.

Короткий обмен смс-ками с Джульеттой дал информацию, что по приезде надо двигать в гостиницу “Центральная”, где все благополучно и должны были обосноваться.

Взяв билеты за час до отправления поезда и побродив немного по Невскому, спокойно сел на поезд, который благополучно тронулся точно по расписанию, оставляя за спиной прекрасный, но уже по-летнему пыльный город, и унося меня навстречу новым приключениям. Немолодой уже проводник выдал белье, а от чая по космической цене я предпочел отказаться.

Дорога прошла без происшествий, и на следующее утро я уже вышел на железнодорожном вокзале славного города Курск.

Гостиница “Центральная” располагалась в самом центре города в большом старинном сером доме с белыми колоннами на фасаде. В холле не было никого, кроме убощицы, намывавшей пол в дальнем углу холла и строгого вида администратора за стойкой.

Облом долго сидел в засаде и сделал свой решительный выпад, как ему и положено, в последний момент.

Видавшая виды картонная табличка на ресепшене обескуражила коротким, но емким: “Мест нет”.

– Послушайте, – доказывал я молодой властительнице судеб, в чьих руках был доступ к заветным комнатам – Тут вся группа у нас остановилась – техники, гитаристы… Я же с ними, должно хоть одно местечко найтись.

– Не положено у нас так, бронировать надо было заранее, – был ответ.

– Да я же смотрел в интернете, есть у вас места, – настаивал я на своем.

– В интернете места может и есть, а у нас нет – не положено.

В расстроенных чувствах я отошел в сторону, раздумывая над дальнейшими действиями.

Неожиданно кто-то ткнул меня в бок чем-то острым.

– Слышь, милок, есть тут одна комната, на ремонте она, но могу пристроить за полцены. Я здесь работаю, ключи есть у меня, – что-то острое оказалось ручкой швабры, а предложение поступило от той самой уборщицы, что натирала пол в другом конце холла.

– Надо глянуть, – осторожно сказал я

– Пошли, – повернулась уборщица, и я поплелся за ней. – Ты не дрейфь, милок, за полштуки переночуешь. Гостиница у нас знатная, здесь еще Пушкин останавливался. Да и дружок его лицейский, Антоша Дельвиг в ресторации местной, у Полторацкого любил откушать. Истинная правда, мне бабка рассказывала. А ей ее бабка, – вещала женщина.

– А кем была бабушка вашей бабушки? – спросил я, поразившись легкости, с какой уборщица сыпала маститыми именами, ныне и в Питере-то не каждому знакомыми.

– В таверне местной прибирала. Это у нас потомственное.

– Понятно, – пробурчал я недоверчиво.

Мы прошли по длинному коридору, свернули пару раз, после чего нам открылась винтовая лестница, ведущая куда-то вниз.

– А вы уверены, что там есть какие-то номера? – спросил я недоверчиво.

– А то как же, есть милок, есть, не дрейфь. Один точно есть.

Спустившись по винтовой лестнице, мы наконец уперлись в массивную дубовую дверь, по виду и правда находившуюся здесь уже более сотни лет.

Женщина отворила дверь ключом, по размеру более подходящим для крепостных ворот, чем для современного гостиничного номера.

– Ну вот мы и пришли. Располагайся.

Взору открылась странного вида каморка, более похожая на келью. В маленькой нише в стене, находился небольшой лежак.

– А кондишн здесь есть? Тут же душно, – решил уточнить я.

– Есть милок, есть, показала бабушка на круглое слуховое оконце под потолком. Вот тебе кондишн, а вот и пульт, ткнула она ногой деревянный табурет. Встанешь на него, руку протянешь, чай не сломаешься, кондей твоей и заработает, – хихикнула она, поразившись своему чувству юмора. Ну, мне пора, работы непочатый край, скоро делегация депутатская заезжает. Штука с тебя за 2 ночи. Вот ключ, мне отдашь, а не в контору.

Расплатившись с бабушкой, я огляделся.

Удобства и прочие блага цивилизации отсутствовали в принципе, за ними надо было идти в коридор.

Кинув короткую смс-ку Дрозду с описанием своего месторасположения, я прилег на топчан, раздумывая о столь странном месте и культурно подкованной бабушке.

Но длительная дорога все-таки начала сказываться, и глаза мои постепенно начали смыкаться.

Неожиданно я услышал шаги на винтовой лестнице. Они приближались.

– Ага, вот и группа видать подъехала. Отлично, пойдем хоть на Курск поглядим, – подумал я, ожидая, что сейчас вломится Дрозд.

Дверь отворилась без стука, но за ней стоял не Дрозд, а странного вида субъект, держащий в руках не что иное как подсвечник с тремя горящими свечами.

– Черт, зря бабке доверился, – подумал я, дверь ведь даже не запирается, главное кошелек и паспорт при себе держать.

Субъект был одет в черный фрак и белую манишку. Его кучерявое лицо с бакенбардами показалось мне смутно знакомым. Движения его были быстрыми, но не суетливыми, скорее энергичными и точно выверенными.

– Е-мое, так это же Африканец, бывший техник Гавроша, – подумал я.

– Африканец – ты что ли? Ты чего так вырядился, какой-то фест что ли тут? – спросил я.

– Добрый вечер, сударь. Почивать изволите? Простите за беспокойство. Кабы не обстоятельства высшей степени важности, беспокоить вас я никогда бы не стал.

– Не, вроде не Африканец, – убедился я. – Тот так точно говорить не станет.

– Это что ж за обстоятельства такие, что позволяют вам врываться среди ночи?! Да, я без брони, но вы-то куда ломитесь? Я ж знаю, что есть места. Могли и по белому провести. Я ж не бесплатно, – сказал я.

– Я вижу, сударь, что отчета вы большого ситуации не отдаете, да и не можете вы этого знать пока, ибо более-менее понятно о чем я собираюсь вам растолковать станет годков эдак через пять, – произнес субъект.

– Это почему же? Вы кто? – спросил я.

– Звать меня Сашей, а пришел я вам растолковать кое-что важное, вернее не вам, но даже это не важно. Вы главное слушайте меня хорошенько, а остальное все само произойдет в нужное время и в нужном месте, – ответил субъект.

– А что за информация? Что вам нужно? Вы занимаетесь ставками на тотализаторе? – я почему-то вспомнил Дока из фильма «Назад в будущее»

– Бывало играл-с в карты до умопомрачения. Но сейчас, конечно, не о том. Совет короткий, но емкий. Он дорого мне стоил. И честь имею передать сие знание как говорится “из уст в уста”.

Он приподнял и приблизил ко мне подсвечник, чтобы лучше разглядеть мое лицо, будто это должно было придать ему определенной уверенности, что я не подведу со столь важным для него делом.

– Не бойтесь власть предержащих – но и не приближайтесь близко. Держи дистанцию. Они тоже вас боятся. Они никогда этого не покажут, но дрожат еще пуще. Их цель – самое ценное, что у вас есть – ваша искра. Как только выжмут все, ты станешь не нужен. Искра – понимаешь? – произнес он, пристально глядя мне в глаза.

– Нет. Из искры возгорится пламя. Так у нас говорили, – нашелся я ответить первым, что пришло в голову.

– Можно и так сказать. Одоевского чтите? Признаюсь, не ожидал, думал забудут, – сказал Саша.

– Нам так в школе говорили, а больше я ничего не знаю, – признался я.

– Ясно. Пламя – это опасно. Я бы написал – от искры искреннее станем, ну да Бог с ним, каждому свое.

Секунд пятнадцать Саша молчал, потом стал объяснять:

– Смотри, сударь, искра – это тепло, понимаешь?

– Ну да, – ответил я.

Он продолжил:

– На тепло слетаются мотыльки. Тепло это самое ценное, что есть в этом холодном мире. У одних искра больше, у других меньше. У поэтов она самая большая. Цель любого умного правителя, боярина – собрать больше искр. Деньги – дело второе и даже третье. У кого больше искр под крылом, у того и власть. Когда деньги есть, начинается поход за властью. Долго объяснять, но не становись придворным поэтом. И глашатаем тем паче не становись.

– Да мне и не грозит. Вы меня с кем-то перепутали, – промямлил я осторожно, все больше убеждаясь, что передо мной представитель местной преступной группировки, промышляющей по командировочным в гостиницах.

– Ну ты же с Гаврошем приехал, – не унимался незваный посетитель.

– Ну да, с ней, – осторожно подтвердил я.

– Вот ей и передай. А еще важнее, не забудь эту историю, пригодится в нужное время, – сказал Саша и загадочно подмигнул.

– А почему вы ему сами не передадите? – спросил я.

– Да к ней не пробиться, она там что-то строчит, – ответил Саша.

– Что строчит? – не понял я.

– Строчит что-то Вечное, пока ты, остолоп, спишь.

– Кто – спит, я же с вами разговариваю, – опять не понял я.

– Вот я выйду отсюда, поймешь. Не отвлекай меня, это важно. Ты понял? Ты обещаешь? – посетитель был настойчив.

– Да, да, обещаю, – ответил я, лишь бы отстал.

Безумная догадка показалась слишком неправдоподобной, но я все же решил проверить:

– Послушайте, Александр Сергеевич, я хотел бы Вас спросить…

– Какой к еб-ям Сергеич. Мне 37 было на дуэли. А тебе сейчас сколько?

– Тридцать три.

– Вот и пи-уй, миссию свою исполняй, а с отчествами ты это брось, проще надо быть. Я “Памятник” не для того написал, чтобы вы идолопоклонничеством занимались. Я просто удовольствие получал. Да и главное там, в “Памятнике” знаешь что? – спросил он

– Нет, – ответил я.

– Вот эти строки:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

– Вот что главное. А вы небось первые две строки только помните?

– Да, точно так, только их и помню. Хотя нет, еще две следующие тоже – только все время путаюсь, то ли столба, то ли столпа, – ответил я.

– Олух, – коротко резюмировали бакенбарды.

Саша повернулся, чтобы выйти и свет свечей отразил на кирпичной стене его удлинившуюся тень. На мгновение он замешкался, потом повернулся в пол-оборота и спросил заинтересованно через плечо:

– А ты, сударь, кстати знаешь, что пока я жив был, “Памятник” так и не напечатали?

– Нет, не знал, – удивился я.

– Ну вот, будешь знать. В России всегда так, пока живешь, не пророк в своем отечестве. Только помер, а лучше если тебя убили, сразу герой. – Сказал он и вздохнул.

– Точно. У нас так с Цоем было, – согласился я.

– Не читал-с. Ладно, мне пора, помни о главном, я на досуге начертал:

«Лишь только грань златую перейдешь

К тебе придут, но надо воздержаться

Поэту правильно, запомни, в век любой

К властям не безопасно приближаться…»

Саша задул свечи и вышел, слегка хлопнув дверью. Стук его шагов почему-то становился не тише, а громче, заполняя помещение все больше и больше.

Я закрыл на мгновение глаза, а когда открыл, понял, что в дверь кто-то громко колотит.

– Просыпайся ты, опоздаем на концерт! – орал Дрозд. – Автобус сейчас придет.

Телефон показывал 7 вечера. Вскочив, я распахнул дверь.

– Слушай, а какое сегодня число? – спросил я.

– Семнадцатое мая, – ответил Дрозд. – Еле нашел тебя тут, хорошо бабка-уборщица подсказала.

– А я думал шестнадцатое. Странное место. Пошли, – сказал я.

– Нормальное здесь место. Недавно в Перми были, так там в гостинице воду отключили. Вот где было странное место, – сказал Дрозд.

Подъехав к местному концертному залу, мы разгрузили барабаны и гитары.

Воспользовавшись подходящим моментом, я отвел Гавроша в сторону, набрался серьезности и поведал:

– Тут такое дело, в общем, не стоит тебе, если пригласят, глашатаем становиться. Опасно это.

– Каким глашатаем? Тебя что, укачало в поезде? – удивилась Гаврош.

– Да, и опять соседи с курицей попались… – пробубнил я невнятно, и пошел в зал…

Одиночество

У меня для тебя плохие новости – там нет стиляг…

(фильм «Стиляги»)

«Ты будешь одинок, бесконечно одинок», – это я запомнил хорошо.

Клуба “Старый Дом” больше нет. Его открыли “Король и Шуты”. Как и многие, он канул в Лету. Но там успели отыграть пару концертов с шикарными гитарными соло, минут эдак на 10, бисами, цветами и всем, чему положено было случиться. Странное место для клуба – вдали от станций метрополитена и мест скопления молодежи. Ну да речь не о том.

Там было море цветов. Ни до, ни после, я столько не видел. Мы тащили охапки, забивали багажники, потом задние сиденья, потом возвращались и набирали еще.

Там были розы красные и розы белые, розы розовые и розы желтые, гладиолусы, орхидеи, кактусы и нелюбимые Гаврошем лилии.

Они занимали 2 комнаты и все бутыли, стаканы, вазы, вазоны и горшки, которые можно было найти

Я заскочил за очередной порцией роз в гримерку, налил немного чая, чтобы передохнуть. Дверь неожиданно распахнулась и влетела Гаврош, таща за руку мальчугана лет 16-ти в кожаной косухе.

– Не помешаем?

– Нет, конечно, – ответил я.

– Садись на подоконник, я все прочла. Стихи мне понравились, но мне кажется, ты не понимаешь.

– Чего? – смущенно спросил парнишка.

– Ты будешь одинок, бесконечно одинок. И глубина твоего одиночества будет с каждым днем все больше и больше. На Поэтов не учат, им не дают дипломов. Они не пишут и не защищают диссертацию. Они всю жизнь защищаются. Даже автокредитов им не дают. Можно стать техником, бухгалтером, программистом. Пойми – бухгалтера бывают плохие и хорошие. Разница в их зарплате может быть большой, но не бесконечной. Поэты бывают только навсегда. Если ты не сможешь навсегда, жизнь сотрет тебя в порошок, проглотит и выплюнет то, что осталось, развеяв по миру. А если сможешь, то из таких как ты, а их будет тысяча, останется один, который сорвет куш.

Она почувствовала кураж, будто продолжая выступать на сцене. Открыв окно и широко вдохнув, продолжила, перемещаясь широкими шагами от одной стенки до другой.

Выиграть в эту лотерею можно, лишь отдаваясь целиком, без остатка. Самая ужасная судьба ждет того, кто хочет найти лазейку, в виде редакторской или журналистской работы. Они обречены. Обречены всю жизнь править чужие творения, или “отражать реальность” и находясь будто бы “в теме”, жить в вечной мечте и сходить с ума от иллюзорности своего существования, когда все, что тебе нужно, о чем ты мечтал в юности, будто бы рядом, но с каждым днем ускользает все дальше и дальше, пока ты не обнаружишь, что из подающего надежды ты превратился в профи с “набитой рукой”.

Она явно еще была в зале, почти кричала, но без пафоса. Мальчуган втянул голову в плечи, одновременно получая кайф от аудиенции, превратившейся в лекцию и ужас от грядущей перспективы.

Да и взяв Кубок и получив все лавровые, ты обнаружишь, что стал еще более одинок. Там, на вершине никого нет, там одиноко и холодно. Лишь спины льстецов вдруг будут устилать пространство перед тобой. И тогда тебе вновь придется спуститься вниз, дабы поднять с собой кого-то еще, а потом еще и еще. И рано или поздно, ты все-таки сорвешься, потому что так не может продолжаться вечно.

Увидев у меня на столе чашку с чаем, подошла, отпив, и тут же продолжила

– Какая мать пожелает своему сыну такое будущее? Хождение по мукам, сквозь нищету и презрение, которые могут никогда, никогда не закончиться. Те, с кем ты учился в школе, возьмут ипотеку и переедут в хорошие дома, куда постесняются тебя однажды пригласить, женщины, которых ты любил скорее всего не выдержит тягот ничем неоправданного декабризма, которому не суждено будет войти в учебники, чтобы хоть как-то оправдать “бес-цель-но прожитые годы”.

Ворвался водитель:

– У нас машина отходит, поехали, на поезд опоздаем!

– Бегу, Бегу. Ну, мне пора, Прощай!

На мгновение все-таки остановилась в дверях, задумавшись.

– А неплохие стихи… Может, все-таки кубок? Решай сейчас!

И убежала, хлопнув дверью. Юноша стоял, не шевелясь.

Тогда-то я впервые и задумался об обратной стороне медали, о том, что же на самом деле находится там, между концертами, горами цветов и толпами поклонников…

Через месяц, на концерте, она отложила гитару в сторону, и достав из кармана листок зачитала:

Одиночество есть человек во фраке.

Много жалоб и слез. Я как теннисный мячик

Отражаю себя от прозрачного тыла

Что зовется столом. Я запомнил как стыла

На плите коммунальной волшебная греча.

Я отдал бы себя всем кто хочет но вечен

Мой восторг и печаль под покровом дудука

Знала б ты как тогда я хотел твою руку

Искупать в ласках гордых в коварстве севана

(Знала б ты как тогда я хотел…)

Одиночество, одиночество есть нить подъемного крана

На котором висит поплавок из бетона

И ломает Литейный на пустыне бездомность.

Одиночество есть водка без наслажденья.

Лучше кофе вино и безвкусные деньги

Заработать их не составляет усилий —

Просто выйти и спеть. Запеленутый в силу

Голос мой дарит годы бессмертному залу

Одиночество есть. И таится в вокзалах

Эмигрантом скулит на коленях – обратно.

Но я больше не верю. Никому. Только брату.

И не смей меня звать шифром, азбукой Морзе

Я ушел навсегда. Всё предельно серьезно.

Салютую. Пока. Посошком сказки Грина

Одиночество есть. Буду ждать терпеливо

Плюс итог. Одиночество – фрак вдет в петлицы.

Четкий абрис лица. Загнут угол страницы.

И зима как наждак по лицу будто в драке.

Одиночество есть человек во фраке…

Одиночество есть человек во фраке…

Одиночество есть…

Патагония

Где-то уже весна и будет лето

И я с тобой туда уеду

Плюс, разумеется, моря

Д. ар.

От нее всего можно ожидать. Но чего я не мог знать, ложась спать в тот вечер, что смогу заснуть в горизонтальном положении теперь лишь в трущобах Буэнос-Айреса.

Где-то в полночь раздалось пищанье, сопровождающее приход на телефон очень коротких сообщений.

Смс-ка была от Джульетты.

«Не ложись пожалуйста, тебе через два часа надо вылетать».

– Смешно. Звонки отключил, а где вибра на смс отключается – не понял, – подумал я, переворачиваясь на другой бок.

Глянул на часы. Полночь. Норм – до подъема еще почти 8 часов. Не страшно.

Взбив подушку, чтобы быстрей уснуть, я закрыл глаза и стал считать до тысячи.

Через 10 минут раздался подозрительный писк пришедшей смс-ки.

– Наверное баланс на нуле, – попытался я мысленно приободрить себя, хотя в глубине души уже знал, что это опять Джульетта.

“Вставай, возьми паспорт, сейчас приедет такси”, – гласило сообщение.

Я бросил взгляд на экран телефона – пятнадцать пропущенных звонков. Набрав, и не успев даже сказать «алё», я услыхал:

– Дуй в Буэнос-Айрес, билет тебе уже заказали в Пулково, через Испанию, там пересадка, долетишь до Буэнос-Айреса, там на автобус сядешь, до Патагонии, название города не помню, скину в смс. Там где-то на центральной площади.

– Дуй? А вот х-й!

«Ей помощь нужна. А у нас ни у кого нет виз. Это в Аргентине».

– Ты сумасшедшая. Какая помощь?

«Не знаю, там на месте узнаешь? Конкурс какой-то».

– Какой конкурс? Как Две звезды? Где это? Сколько туда лететь?

«Некогда. Короче, я бронирую билет тебе и быстро гостиницу ищу, дуй в аэропорт, приземлишься, лови смс с отелем».

– Охренеть, вы за меня все решили?!

«Ты в команде или нет?»

– Да в команде, в команде я. Черт бы тебя побрал.

«Паспорт не забудь свой заветный. Спускайся, такси уже внизу».

– Ну ты крутая.

«Я не крутая, я ответственная».

Упав в такси, я попытался осмыслить происходящее.

Вспоминал родителей, которые желали мне хорошего будущего. А я не поступил в Технологический и теперь полечу к черту на куличики, потому что кому-то нужно помочь. Что держит меня здесь? Ведь меня никогда не повысят даже до барабанщика.

– Да, ты точно этого хотел, – думал я, вспоминая детскую жажду приключений, «бесцельно прожитые годы», Жюля Верна и «Копи царя Соломона». – Кто я в этом мире? И чего лично я хочу? Играть на инструментах я не умею, а изучать программирование не хочу. Тогда как жить? И где?

В аэропорту было предрассветно, то есть серо и почти страшно, ведь предыдущий день ты еще не закончил, но оказался в дне новом, и этот новый, я даже не успел о нем подумать с утра, ибо утра не было. Я не успел его расчертить, а значит, он таил в себе неведомые опасности и преграды.

Приземление не стало примечательным. Все аэропорты похожи друг на друга. Словно крепости-аванпосты всеобщей уравниловки, из стекла и металла, в котором нет места живому колориту.

Телефон приземлился со мной, пропутешествовав в багажном отделении джинсов и через 5 минут он словил смс, в которой было указано, куда ехать.

Такси в Бунос-Айресе оказались не желтыми, как в Питере, а черными, но с желтой крышей.

Я успел подумать, что черный цвет не вяжется с той жарой, что была на улице.

Показав таксисту название отеля с экрана телефона я заметил его неодобрительную ухмылку, и мы двинулись в путь.

Из Москвы все отели кажутся Кемпинскими.

Сам центр города был красив, мы проехали мимо какой-то площади, на которой стояла стелла точь-в-точь как в Питере на площади Победы.

Мы двигались в сторону окраин, дома становились проще, улицы уже. Наконец, приехали на место.

Вокруг находились разноцветные многоэтажные лачуги, окна в которых были зарешечены. Будто кучу строительных вагончиков поставили друг на друга, раскрасив в различные яркие цвета.

«Отель» оказался полузаброшенной каморкой за пределами Буэноса. Хотя заплатить господину Кемпинскому я все равно бы не смог. Заплатив сто песо на «ресепшене», который представлял собой какой-то стол, я закрыл дверь лачуги и предпочел провалиться в омут сна, дабы не думать о том, где нахожусь и как сюда попал.

Утро не принесло облегчения, но дало возможность глотнуть кофе с круассаном в ближайшем кафе. Мулат в синей футболке любезно нарисовал на клочке папируса, как добраться до нужного городка.

Подъехал двухэтажный автобус. Заняв место наверху, я уставился в лобовое стекло и принялся глазеть на окружающую действительность, которая не таила в себе чего-либо загадочного или опасного.

Через пару часов начало клонить в сон.

Переезд на автобусе был еще более мучительным, чем два перелета. Заснуть я не мог и только проваливался в полудрему, как что-то привлекало внимание и выводило из сна – иногда это были горы какого-то странного сиреневого цвета, иногда отвесные скалы и озера, от красоты которых захватывало дух. Один раз у дороги валялся труп какого-то животного, похожего на лошадь.

Спасал дешевый кофе Зато теперь про меня нельзя сказать, что «ничего не может измениться».

Когда кофе потребовал свободы, пришлось спуститься на первый этаж.

На двери туалета висела устрашающая бумажка с надписью, которую гугл перевел как «Только писать».

Стемнело. Ночью навалил вдруг дикий холод, В России и Европе таких перепадов не бывает. Слава богу, на креслах были одеяла, замотавшись в них, как в кокон, удалось немного согреться.

Утром мы въехали в нужный городок. Автобус притормозил на старой площади, где вдоль домов стояли продавцы фруктов. Я прошел метров сто до нужного адреса. Я сразу понял, в каком она доме. В том, у которого было открыто окно, а из окна доносилась трель аккордеона.

Поднявшись на второй этаж, я постучал в старую деревянную дверь. Трель умолкла.

Дверь распахнулась, и я увидел ее – с растрепанными волосами, в синей футболке и каких-то шлепанцах.

До сих пор удивляюсь – почему на меня нахлынуло то чувство, будто вернулся домой из долгого путешествия? Ведь я никогда не был дальше от дома, чем в то мгновение.

– Салют. Спасибо, что не бросил. Я подумала, что теряю хватку.

– Хватку? Какую хватку?

– Хватку выйти навстречу неизвестности. Полной неизвестности.

– И что теперь?

– Теперь мне надо выступить. Но здесь ни бельмеса по-русски никто не понимает. В общем, по-английски тоже.

– А при чем здесь я?

– Помогать будешь. Тебе только виза не нужна из наших. Что-то с организаторами перетереть. Я аккордеон купила. На площади, в Буэносе у Диего. Классный, правда? – и смотрит своими глазищами.

Злость угасла, в центре циклона всегда тишина.

– Да, вроде ничего такой. А что надо делать? – спросил я.

– Сейчас нужно по-быстрому выучить несколько песен. С едой поможешь. Ноты распечатать. Иначе я не выиграю. Конкурс вообще смешной – скорее на выносливость. Местная традиция, очень красивая. Мне Диего как рассказал, я сразу поняла – мое. Его кроме местных и не знает почти никто. Съезжаются бандеонисты, это в общем местный аккордеон. В первый день надо показать, что ты вообще умеешь танго играть. Плевое дело, тут все правда на бандеонах играют, аккордеон местный. Второй день – аккомпанируешь парам в танце. Всех выстраивают на площади, по кругу, ну и запускают пары – тех кто хочет танцевать танго. Шпарят все на площади, кто сколько сможет, люди танго под это все вытанцовывают – причем танцует народ всех возрастов, съезжаются из окрестных городков и деревень. Кто дольше всех продержится из бандеонистов, тот и выиграл.

– А если никто не сломается? – спросил я.

– Тогда тот, у кого танцоров больше рядом остается в момент, когда солнце скроется целиком. Нехило, да?

– Вроде как да. Получается, кто больше понравится танцорам, они его как бы выбирают танцем? Где им лучше танцевать?

– Точняк. То, что мне сейчас нужно. У меня как раз месяц был научиться, убиваю двух зайцев. Еще и песен напишу на аккордеоне новых. Я-то уже кое-что умею, – и гордо тряхнула челкой. Хотя у меня и не бандеон, но я попросила Диего позвонить организаторам, и они обещали подумать и скорее всего нас допустят.

– Слушай, а есть такая вероятность, ну хотя бы небольшая, что мы проиграем на первом этапе и уедем домой?

Я был на голову выше, но она посмотрела сверху вниз:

– Даже не думай. Иначе зачем ты здесь?

– Понял.

– Что понял?

– Что я здесь, чтобы помочь тебе выиграть.

– Неверно. Главное – «даже не думай»!

Площадь была небольшой, вымощенной старинным крупным, но ровным как зеркало камнем, отшлифованным тысячами башмаков. Дома невысокие, в основном из какого-то старого, но крупного камня. На каждом доме балкон, увитый то ли плющом, то ли похожим местным растением.

Первый день промелькнул легко и быстро, из тридцати человек осталось двадцать четыре.

Жара. Гаврош выступала лишь семнадцатой. Все утро она наигрывала мелодию, перебирая пальцами клавиши.

Невысокий помост на маленькой площади окруженной старинными трехэтажными особняками служил минисценой, через которую прошли участники. Нужно было продержаться минут десять и показать, что ты в состоянии выдать четкую мелодию, под которую пары смогут выдавать свои па.

Были те, кто не умел почти ничего. Сходу отсеялись пару школьников, заехавших покуражиться, пьяный дядька в кожаной безрукавке с карманами и еще трое человек, не имевшие достойных примет, а потому не удержавшиеся в памяти.

Они приехали под старым, но проверенным девизом «Главное – участие». Получив свои призы в виде аплодисментов и каких-то бумажек, отправились восвояси.

На время обеда мы пошли в соседний квартал. Я ткнул пальцем наугад в меню. Странно было получить порцию вареной сгущенки, вот куда она эмигрировала, ведь со времен пионерлагеря наши пути не пересекались.

Вернувшись на площадь, я увидел, что народу стало гораздо больше.

На маленьких балкончиках, увитых плющом, сидели на табуретах готовые слушатели. На примыкающих улочках тоже стояли люди, много машин и мотоциклов.

Шатер организаторов располагался на улице, примыкающей к площади, там уже находилась группа таких же участников со своими инструментами. Многие пялились на нее, ибо женщин среди участников больше не было.

На небольшом помосте стоял одинокий барабанщик, который по команде ведущего начал выдавать трель – сначала тихую, потом быстрее и сильнее, заводя публику и готовя ее к предстоящему действу.

Участники стояли в ряд со своими инструментами, последним – хрупкая Гаврош. Самая маленькая и худая. Как она держала свой аккордеон, то известно лишь древним индейским богам.

Ведущий махнул какой-то тряпкой, и они пошли вокруг площади.

На помост вышел мужик в широкополой шляпе, что-то объявил на испанском, но я ни черта не понял.

На площади оказался очерчен круг, за который уже не пускали зрителей. Круг был похож на часы. Участников развели по местам, так словно они образовали цифры на большом циферблате.

Ведущий что-то прокричал. Вышли пары танцоров – 48 человек, женщины в атласных платьях, переливающихся под лучами вечернего солнца. Около каждого музыканта остановилось по паре.

Двадцать четыре – две пожилые, седовласые пары, четверо юных, почти школьников и восемь пар, взрослых, загорелых танцоров в сочных и ярких костюмах.

Пока я рассматривал голую спину ближайшей креолки, раздался выстрел, и вдруг все заиграли. Я подобрался к Гаврошу и встал у нее за спиной. Что играют другие я не слыхал.

Гаврош ровненько наигрывала мелодию, ту же, что репетировала дома.

Сколько это продолжалось, я не могу сказать. Пары двигались в ровном ритме, чеканя шаг.

Та, что стояла напротив нас, двигалась, то ближе к центру, то приближаясь к периферии. Я заметил, что у других некоторые пары перемахнули, кто через центр, кто просто в сторону ближайшего инструмента.

Гаврош стояла твердо, иногда подкидывая плечом сползающую лямку.

Я иногда глазел на лица других игроков. Кто-то был сосредоточен, другие улыбались. Бородатый дядька в джинсовом костюме вообще стоял с закрытыми глазами.

Прошло минимум полчаса.

Первым вышел за круг старичок в панаме. Возраст.

Юноша в голубой полосато-матрасной футболке с десятым номером тоже устало вышел за круг.

В центре площади было легче. Мелодии там сплетались почти в какофонию, но в ней можно было различить магию звука, силу, с которой меха выдавали ритм.

Еще через полчаса сошел с дистанции бородатый дядька в джинсовом костюме. Потом толстяк с голым торсом и бакенбардами.

Когда кто-то выбывал, ближайшие игроки делали шаг в сторону, закрывая образовавшуюся брешь.

Темнело. Зажгли факелы. Тени от кружащихся пар падали на стены старинной площади, от чего действо приобретало вид все более магический.

Минут через двадцать осталось 15 человек.

Я слышал лишь то, что выдает Гаврош, потому остальные персонажи казались лишь марионетками, беззвучно двигающими руками.

Еще полчаса. Играют восемь.

Среди обилия звуков стали различаться обрывки мелодий. Даже не обрывки, а волны. Да, волны. Они ведь гнали, качали это море шелка. Сначала техника отошла на третий план, потом эмоция, радость, грусть или что там тебя заставило выйти на круглый ринг. Осталась только воля, жажда и сила.

Я решил пройти вокруг площади, чтобы узнать, кто что играет, но отойдя метров на пять ощутил на спине ледяное жжение.

Я даже оборачиваться не стал, чтобы не видеть этот взгляд, полный презрения к дезертиру, покинувшему редуты в момент, когда неприятель был уже близко.

Просто сделал пять шагов назад и снова занял свой пост.

Еще минут через десять осталось четверо: Гаврош, креол с длинными волосами, темноволосый здоровый дядька и высокий худой парнишка с крашеными светлыми волосами.

Те, что танцевали, жили вне времени. Особенно двое – странный темноволосый высокий аргентинец в черном костюме и креолка с таким вырезом на спине, что забываешь о том, что ты здесь висишь вверх тормашками, пока все ходят там, дома, как и положено, макушкой кверху. Эти ухитрились просто скользить по кругу. Скользить и все – двигаясь от одного музыканта к другому. И когда ритм менялся, они продолжали свой танец без остановки, но меняя темп, будто отвечая взаимностью тому, кто гонит мехами волну. Они так и двигались кругами, не размениваясь по мелочам.

Парнишка и креол продержались еще минут по пять и после сошли с дистанции, хотя у креола и кружило четыре пары.

Осталось двое. Твердых и устремленных. Тех, кто пришел не просто так.

Между ними была натянута струна – точно вам говорю. Скорее стержень. Потому что вперед они шагнуть не могли. И назад тоже. Шпарили вдвоем по своим кнопкам сначала с остервенением, потом с исступлением. Я не слышал темноволосого в шляпе. Я смотрел, как он двигает руками и вращает глазами. Не скажу, что я видел его взгляд – скорее движение белков, выделяющихся на фоне загорелой кожи. Сколько это продолжалось – я не знаю. Я только боялся, что Гаврош уронит свой аккордеон или случится еще что-нибудь.

Я видел этот стержень, хорошо видел. Он искрился, прорезая темнеющую площадь. Потоки искр двигались сначала от Гавроша к темноволосому, и тогда Гаврош заполняла площадь музыкой почти до противоположной стены, то обратно, и тогда темноволосый расправлял плечи и будто наступал, пытаясь выдавить нас за круг. Танцоры знали, они точно знали, ведь никто не осмелился его пересечь – двенадцать пар слева, и двенадцать справа. И они видели. А что было со зрителями, то осталось неведомо. Они были неподвижны, погрузившись в транс, хотя и с открытыми глазами наблюдали за теми, кто двигается по площади.

Не знаю, как она стояла.

Я смотрел то на кружащиеся пары, перемещающиеся по кругу, то на шею Гавроша, напряженную и хрупкую. Если мне и хотелось сделать хоть что-то в этот миг, то тронуть ее там, где тонкий ручеек волос заканчивается, под самым затылком, превращаясь в почти невидимые волоски на коже. А потом и ручеек иссыхает, растворяясь на загорелом плато…

Пары готовились к взлету. Особенно те, в которых платья были красными как кровь. Да, красные платья, развевающиеся в такт мелодии. Они цепко держали взгляд, не разрешая оторваться. Икры креолок мелькали в стройном и правильном ритме.

Мелодия постепенно стихала, я чувствовал, что Гаврош слабеет. Инструмент тянул ее гирей к Земле. Она хотела победить притяжение, но слабела не только шея, пальцы отказывались слушаться.

Я помню только картинку, ничего кроме картинки. Шелк, кружащийся в свете факелов и пальцы, бегающие по клавишам.

Прошло еще две минуты, и вдруг на площади воцарилась тишина.

То ли пауза, то ли затишье перед бурей, то ли еще что-то более значительное.

Кто-то кашлянул, потом что-то крикнули из переулка справа.

На другой стороне площади тоже была тишина.

Темноволосый в шляпе опустил инструмент и пошатываясь сделал шаг в сторону и шаг обратно. Потом он опустил бандонеон на землю и лег рядом, подставив лицо лунному свету.

Гаврош тяжело дышала, я видел лишь надувшуюся шейную вену и плечи, то поднимающиеся, то опускающиеся в такт тяжелому дыханию.

Испарилось секунд пятнадцать. Танцоры замерли, лишь одна седовласая пара, кружила и кружила, без музыки и слов, и стук их каблуков был единственным, что можно было услышать в тишине.

Слух неожиданно стал различать множество звуков, доселе ускользающих. Факелы потрескивали в кромешной тьме, освещая площадь. Вдалеке прогудел мотоцикл. Но люди молчали. Все.

Стук четырех каблуков отдавался гулким дробным эхом – раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре.

А потом Гаврош возьми, да и начни на чистом русском:

Я хочу чёрное платье,

Подари мне чёрное платье.

Чёрное платье из ситца,

Оно будет долго носиться.

Со штрипкой на бёдрах, проймой впереди

И маленький бантик на левой груди.

– Все, пипец, проиграли, – подумал я, петь же нельзя.

И такая тоска вдруг накрыла. Словно та самая тьма, пришедшая когда-то со Средиземного моря… и накрывшая город.

Стало жалко Гавроша, ее жажду побед. Сейчас нас сольют, и мне придется ее успокаивать, даже жалеть. А этого делать я не умею и не люблю. Я уже подбирал слова, как это может происходить, вот мы летим в самолете, она у окна, и смотрит то на облака, то на крыло. И по щеке катится слеза, а она не поворачивается, чтобы слезу не было видно.

А я говорю так нежно, и как бы сочувственно.

– Слушай, ты была просто нереально крута.

Нет, не так.

– Да не расстраивайся ты, ведь в следующем году будет новый конкурс, приедем, точно задвинем всех. Заодно на аккордеоне подучишься.

Из болота мыслей меня выдернул темп. Гаврош надавила сильнее. Отставив назад толчковую правую, она приняла стойку хищника и давай поливать площадь. Не сказать, чтобы как-то там изысканно, а просто нависла над ними и качает, с каждой нотой сильнее и сильнее.

Смотрит на всех сразу, исподлобья, и поет.

Сначала взяла за горло первый ряд, потом дальше и дальше, а потом и всю площадь, накинув лассо из окружающих стен. Вот только что перед тобой была маленькая девочка-подросток, а сейчас нависает великан, поднявшийся над площадью, и деваться тебе некуда – ведь не убежишь и не спрячешься.

Я хочу чёрное платье,

Надень на меня чёрное платье.

Запахнет верхушками сосен,

И станет небо высоким.

И глазом не моргнет, шпарит и шпарит.

Будто она в клубе «Зоопарк», а не в Патагонии.

Ведь я уже был готов согласиться на серебро, подобно усталому солдату Васе Теркину. Быть может, потому все ордена доставались генералам, что солдаты не брали их сами? А ордена были вот тут, рядом, подобно нависающему Южному кресту, заменившему той ночью родную Медведицу.

И вдруг что-то щелкнуло. Там, в механизме, который включается неуловимо, если тебя «зацепило». Гаврош вдруг взяла да и включила магнит. Взяла площадь и уловила, чего там хочет загадочная аргентинская душа.

– Это невозможно, – успел подумать я. – Они же не знают слов.

Неожиданно женщина, стоящая на ближайшем балконе, закричала:

– Ева!

Сотни голов повернулись в ее сторону.

– Ева!

Площадь-то была маленькой, как из сказки, у нас таких нет – до балкона рукой подать. У меня итак от напряжения свело все мышцы, а после этого непонятного крика я понял, что мне надо на что-то опереться, иначе я упаду.

Рядом с ней встал какой-то мужчина в широкополой шляпе, похожей на смесь цилиндра и самбреро, и как крикнет тоже:

– Евита! Евита!

На площади вдруг стали вставать люди и что-то кричать.

Почему-то поднялись все женщины старшего возраста и стали хлопать. Потом и девушки. За ними мужчины в шляпах и все остальные.

С балконов полетели какие-то бумажки и цветы. Много цветов.

И мы затанцуем, неловко сперва,

Страстное танго на раз-два, раз-два.

Сними с меня чёрное платье,

Чёрное-чёрное платье,

Угрюмо и нежно касаясь.

Натянется ткань парусами.

Я запутаюсь кистью в змее рукава.

И платье порвётся на раз-два, раз-два.

Люди поднялись со своих табуреток, кто-то стал кидать вверх шляпы.

Даже старички в простых ситцевых рубахах стали приглашать дам и пустились в пляс, грациозно держа ритм. Их движения не были так быстры, но эти люди знали толк в настоящем танго.

Площадь превратилась в море искрящегося атласа… подобно бабочкам, креолки порхали, чеканя шаг. Не то чтоб они выбрали Гавроша. Я-то знал, что сегодня Гаврош выбрала их, что все наоборот, но когда ты там, в сердце танца, есть ли тебе дело до таких мелочей?

А Гаврош молотила и молотила по кнопкам, будто она не играла уже практически два часа, а вышла на три минуты, между делом размять пальцы.

Худощавая женщина в пончо с ближайшего балкона что-то громко закричала на испанском и стала махать руками, будто призывая к себе.

Какие-то люди окружили Гавроша. Не переставая играть, она двинулась в подъезд под балконом, окруженная плотным кольцом. Меня оттеснили, и я остался внизу, в суматохе полностью потеряв связь с нитью происходящих событий.

Через минуту она появилась на балконе. На голове была шляпа с круглыми полями, рядом махали сине-белыми флагами какие-то подростки.

Я один там не танцевал и прижался к шершавой стене ближайшего дома. Площадь вдруг осветили лучи, в которых мелькали тысячи насекомых. То на прилегающих улицах водители зажгли фары, а после стали гудеть своими клаксонами, заглушая аккордеон…

Площадь стала океаном, бушующем в свете факелов и фар, океаном, где каждая капля была человеком, двигающимся в ритме аккордеона.

Сколько это длилось я не знаю. Она закончила «Черное платье» и стала играть его вновь, а потом еще и еще… Потом поток увлек и понес меня куда-то по улицам городка, плывущего во тьме вне времен и расстояний. Минут через пятнадцать я осел в каком-то баре, взяв кофе с вареной сгущенкой и размышляя о том, что, все это, скорее всего, мне просто снится и скоро я проснусь в Питере.

Мимо сновали туда-сюда люди, с бандеонами и факелами, музыка не умолкала ни на минуту.

Через пару часов я отправился гулять по городку, глазея на странных людей, живущих в мире вечного танго.

Под утро я вернулся домой и вырубился, упав на циновку в углу комнаты…

Через день на площади Восстания я закинул сумку с вещами и аккордеон в номер «Октябрьской». Лифт не работал, я дотащил инструмент на третий этаж по лестнице, и мы пошли вниз.

Пока спускались по лестнице, я лишь успел подумать, что аккордеон немало весит, и что я ищу, где проще, а она, где тяжелее. Потому мои мышцы слабее.

– Это между нами, понял? Скажешь кому – убью, – она пробуравила меня взглядом, проверяя на прочность.

Я кивнул.

– Слушай, но ведь тогда я все забуду, пройдет год и я совсем все забуду. А я не хочу. Я не хочу забывать Патагонию.

– Не было никакой Патагонии. Потогония была, а Патагонии не было. Ладно, пойду, прогуляюсь по Невскому, – бросила она привычно и шагнула в сторону Адмиралтейства.

Куски жизни длиной в шесть месяцев или даже в шесть лет я почти не помню, будто кто-то скрыл их под черной вуалью, сквозь которую просвечивают лишь призрачные тени событий, то ли случившихся во сне, то ли запечатленных на пленку «в глупом несмешном кино».

Эти шесть дней я до сих пор вижу в мельчайших деталях, так, будто они случились вчера.

Лагман

Если хочешь сохранить глянец

На крыльях бабочки

Не касайся их

Пикассо.

Как-то в середине 2000-ых она вдруг позвонила и попросила приехать на 2-ую Советскую. – Кафе “Лагман”, -пробормотала и повесила трубку.

Я рванул и через 30 минут был там. Они сидели с Миррой, о чем-то болтали. На столе был чай. В неизменной кожанке, она смотрела куда-то вдаль и как-то чувствовалась, “что-то уже подступает”. Мы обсудили последние фото с концерта. Кивнула мне. Я почти физически уловил, как она стала вибрировать, не в силах сдерживать нахлынувшее напряжение и потянулась за ближайшей салфеткой. Схватив ее, резко бросила, “ручка есть?”

Слава Богу, ручка у меня была

Минут 20 что-то писала. Мы с Миррой сидели не шелохнувшись, ведь боишься спугнуть. Мгновение было тугое как тетива, а главное, что оно так и было мгновением, просто тянувшимся почти бесконечность. Чувствовал я себя напряженно и по-идиотски. Я так и не разучился стесняться в ее присутствии, за что себя всегда ругал и занимался самоедством. Вот Мирра всегда была спокойна и хохмила, а я всегда был напряжен, и так и не смог превратиться в приятного расслабленного собеседника. Ей-то было все равно, она вся была “там”. А мы сидели. Мы знали, что лучше молчать, что надо терпеть, потому что “оно уже здесь, совсем рядом”… Спугнешь и крышка. Маленькая корейская забегаловка, набитая макаронами и морковью, была пустовата, только мы сидели, ощущая ответственность бесконечного момента.

Тряхнула челкой,

– Ладно, слушайте:

Смерть наряжает ёлку в фотокарточки папы и мамы.

Коленки скулят от йода. Праздник – а хочется плакать.

И лишние вилки как рёбра непойманной рыбы скелеты.

Я в скатерти дырку сделал – меня отлупили за это.

И гости степенно на стуле за стол опускали спины.

И трепетно передавали друг другу салаты и вина.

И воздуха разом не стало в накуренном жарком доме.

Я голову прятал от влажных духами пропахших ладоней.

Меня целовали в щёки в пунцовые мягкие уши.

Ко лбу прижимались губами. Виски царапали дужки.

Жалели, жалели и пили и пили и ватой хмелели.

И в дедушке плакала водка. Он мне утыкался в колени.

И бабушка как изваянье крестилась привычно и скоро.

И будто молитву шептала: мне скоро мне скоро мне скоро.

А в полночь часы зазвонили и били 12 ударов.

Меня моментально забыли. Меня моментально не стало.

А я стал дышать на узоры мороза в кухонной раме.

Уверен – так будет теплее уснувшим папе и маме.

Я ни черта не понял, просто сидел с открытым ртом и делал вид, что въезжаю… Даже кивал. Но что-то изменилось в этом мире. Я знал, что прикоснулся к чему-то важному и почти божественному, что оно прошло совсем рядом, как ветерок, обдав меня своим ласковым дыханием и улетело дальше. С тех пор не могу совсем читать детям стихи – ни дядю Степу, ни Маршака, ни про животных, ни про игрушки.

Да и стихи вообще читаю с трудом. «Мысль изреченная есть ложь», – сказал Поэт. Стихи, остановленные бумагой есть ложь в квадрате.

Пить из источника – опасно.

Концерт

То был великий концерт. Из тех что на все времена.

Я вспоминал, где он случился – в Горбушке, Ленсовета, БКЗ или Б2. Но какое это имеет значение? Не стены создают шедевры.

Стены лишь хранят воспоминания или служат указателем к ним, по которым ты можешь прийти назад, будто по хлебным крошкам, заботливо хранимым в глубинах памяти.

Буквально за несколько недель до того, она прилетела из Швеции, с рюкзаком за плечами и потертыми джинсами на ногах.

– Где была?

– Да побродила по Стокгольму, в музей АББА зашла.

– Ух ты, и как там? – спросил я увлеченно.

– Да ничего, там уже нет АББА, – ответила она спокойно, пожав плечами. – Пиджаки какие-то да гитары.

Пробравшись заранее в зал, я наблюдал за саунд-чеком. Музыканты настраивали гитары, подтягивая колки, а Митрич молотил по ударным, выжимая сочный бит, отзывающийся где-то в животе глухой вибрацией. Откуда ни возьмись, появилась Лера, заняв место перед сценой. Я подошел, и мы заболтались о последнем туре, крайнем альбоме и каких-то еще мелочах.

За разговором, я совершенно не заметил, что свет уже погас, а группа ушла в гримерку.

Издалека лишь доносились какие-то крики, почти неслышимые из-за закрытых дверей. Лера сказала, что на входе гигантская очередь, и неизвестно, как зал сможет вместить всех желающих.

Кто-то со сцены вдруг крикнул «Запускай». Повернувшись, я успел заметить, как охранник повернул ключ, и двери, находящиеся в конце зала, начали медленно открываться. Охранник дернулся в сторону, а двери, распахнувшись, впустили людской поток, стремительно хлынувший в зал. Впереди бежали самые прыткие, с самолетами и плакатами в руках, с горящими глазами, устремленными на микрофон.

Я успел лишь махнуть Лере на прощание и проскочить перед лавиной вдоль сцены в один из боковых служебных входов. Пространство под микрофоном было заполнено в считанные секунды, и далее, подобно крупинкам в песочных часам, люди стали оседать вдоль стен.

Зал был не резиновым, но свои тысячи тел он поглотил за считанные минуты, приняв ту форму, которую обязан был принять, подстроившись под грядущее Действо.

Свет погас, погрузив нас в кромешную тьму. Раздался первый протяжный свист, хлопки и крики, в которых как обычно не разобрать слов, лишь эмоции, призывно зовущие охотника и возвещающие, что жертва уже здесь, готовая добровольно сдаться на милость победителя…

Через пару минут тьму прорезал одинокий луч прожектора, выхвативший пятно на сцене.

Одинокая фигура в черном пиджаке и белой рубахе, выскользнула из-за кулис, подошла к микрофону. Зал взревел.

«Давно не виделись, здравствуй» – было ожидаемым и первым лучом, проникшим в темное царство, томящееся во тьме в ожидании Чуда.

Странная вещь – Чудо. Порой ждешь его годами, а оно все не случается

Только Гаврош никогда не обманет – сотворяя непостежимым образом его от года к году, вновь и вновь, делая лишь сочнее и наваристее.

Не скажешь, что зал сразу вот так взял, да и завелся. Это было бы слишком просто. К нему еще надо было подобраться. Зал лишь хотел, он стремился туда, к поднебесью, но дирижабль, на который был куплен билет, еще не поднялся и не давал подняться ему сам же зритель, притащивший с собой чемодан повседневных забот, тщательно собираемый на случай «а вдруг пригодится». Чемодан сегодня был обречен стать-таки тем, чем он и является – балластом, от которого суждено будет избавиться. Ведь если ты не избавишься от него сегодня, ты обречешь остальных на то, что Чудо может не случиться, и не будет тебе прощения ни перед собой, ни перед остальными воздухоплавателями.

После «Давно не виделись…» пошли «Цунами» и «Волчата», но зал-то стоял себе и стоял, как вкопанный.

Только на «Кубе», середина, подхватив энергию первого ряда (а у первого ряда она есть всегда) подхватила, переминаясь с ноги на ногу, понемногу раскачиваясь и заводя соседа, чтобы тот завел следующего соседа и дальше, энергия постепенно потекла в глубину, затухая где-то в випложах.

На «Грязных танцах» мы получили передышку, позволившую смахнуть пот, катящийся за шиворот. Девятый вал превратился в волны, плавно скользящие от одной стены до другой. На волнах было легко. Они дарили спокойствие и возможность вдохнуть полной грудью перед следующим штормом, который был близок.

Когда начался «День Рождения», зал не надо было подбадривать или как-то поднимать на танец. Зал уже был живой. Партер пошел к сцене, ибо магнит Гавроша уже начал работать во всю мощь, притягивая не только ближних, но и тех, кто прятался у задней стены. Балкон еще был холодноват, но теплел с каждой минутой, понимая, что скоро придет и его очередь.

В конце концов, на балконе были флаги. Флаги парят, как символ свободы и ветра, двигаясь в такт волнам, катящимся по залу.

После нас окатило «Розами», которые окончательно подняли интеллигенцию и бабушек с детьми, (а разве есть еще люди, никогда не слышавшие «Розы»?) и «Питерской», и зал превратился в единый сосуд, цельный и состоящий из живительной влаги, переливающейся и блестящей в лучах прожекторов.

Пулеметной очередью пролетели «Асфальт», «Доктор», «Морячок» и «Зву-Чи», слегка успокоившая зал перед новым смерчем. Было и еще несколько сетов, попеременно бьющих со сцены, раздавая лучи света и снопы искр, из которых разгоралось даже не пламя, а целое солнце, взошедшее откуда ни возьмись прямо над залом.

На «Побеге» я отвлекся лишь на секунду, позволив себе уставиться на Митрича, непрерывно молотящего по ударным. Так всегда бывает на Гавроше. Секунду назад ты был в действе, сосредоточившись на ней. Отвлекся – и все – будто пролетел целый час. Режиссер сменил декорации и приходится догонять… Она была уже там – внизу. Это не был обычный прыжок в толпу. Она просто сошла вниз. Сошла и все тут. Зал не накинулся, не растерзал и не смял. Зал расступился. Она шла пожимая руки сквозь толпу, и никто не посмел не отойти. Сотни рук тянулись, получая свое рукопожатие и опускаясь, уступая другим, тем что еще не получили свою долю тепла. Как ледокол пройдя сквозь стоячий партер, пошла по центральному проходу в конец зала. Вы думаете, это было в тишине? Нет, “Побег” же продолжался, и все шло своим чередом.

Ударные качали ритмично и с силой, расталкивая зал, будто били куда-то в основание позвоночника, там, где ты ищешь опору, там, где фундамент твоей конструкции, готовой превратиться из гипсового памятника в пластичного и гуттаперчевого танцора.

Я побегу искать тебя

По фотографиям и снам

По черно-красным ножевым

По рикошету южных стран

По родинке в тылу плеча

По желудям твоих измен

Я побегу искать тебя

Никто иной бы не посмел

Партер поднялся, ряды за рядами. Она шла и шла, продолжая петь, пожимая руки, пока не уперлась в конец зала, и вышла в те самые двери, впустившие поток в зал двумя часами ранее.

Пока зрители, вытянув шеи, наблюдали за Гаврошем, группа незаметно выскользнула за кулисы.

Это был конец, конец концерта, вечера и вообще всего на сегодня.

Но если ты считаешь, что Шоу должно продолжаться, то ты не уйдешь.

Прошло минут десять. Зал хлопал и хлопал, призывая к продолжению. Митрич вышел первый, и рев возвестил о том, что рано ставить точку.

Они вышли опять и вдарили сразу «Тридцать первой весной».

Беспроигрышный выбор, тот что сносит крышу, даже если ты здесь никогда не был.

Потом «9 с половиной» и «Сенберы», финальной кодой обрушивающие на зал лавину эмоций, от которой по позвоночнику бежит ток – сначала вверх, а потом вниз, а потом снова вверх и вниз, и так до тех пор, пока не остается другого выхода. кроме как начать кричать и махать руками, давай выход потоку, раздирающему тебя изнутри. С последним аккордом Митрич наносит финальные удары по басовому барабану, и группа растворяется за сценой.

Я был уверен, что теперь точно все, ведь скоро самолет, впереди следующий город, затаившийся в ожидании своей обоймы счастья.

Но тот день и правда был особенный. Зрители просто стояли и все тут. Как спартанцы, которые не отступят, потому что им некуда отступать.

Клавиши взяли магические три ноты, предваряющие «Землянику». На «Землянике» всегда происходит что-то странное. Хочешь ты или не хочешь, она затянет тебя в танец.

Есть песни простые и сложные, есть быстрые и медленные. Но «Земляника» особенная, будто она и есть сама ягода, сочная и налитая, без лишних компонентов, оставляющая истинно волшебное послевкусие, наполненное соком и сладостью.

Кто сидел – встал, единственный раз, когда я выскочил на концерте на сцену. Не потому что хотел, а потому что этот смерч взял, да и просто втянул, притягивая к зияющей воронке, в центре которой маленький маг водил указательным пальцем, из кончика которого в разные стороны расходились мириады тонких нитей. В руках была камера, и единственное что я мог сделать – это притвориться, что увлечен съемкой. Меня прибило почти прямо к контрабасу, плетущему свою магическую сеть. Я успел заметить, что с другой стороны ТД вышла из-за кулис и снимает в упор «Гавроша». Я-то сразу понял, что ее тоже «вынесло». «Земляника» не простит тебе фальши, сорвет маски и заставит открыть правду.

После были еще «БиК» и «Столица»…

Сколько сказано о самолетах? Тысячи, миллионы слов?

Но самолеты каждый раз новые. Это ведь другие самолеты, не те что были сделаны вчера. Они не сошли с конвейера, их создавал человек, один на один с листом бумаги, который недавно был деревом, а сегодня принял очертания биплана. Не худшая судьба для представителя флоры. И в каждом сидит свой Ричард Бах, поднимающийся над облаками.

Ты знаешь, что они взлетят, но каждый раз их взлет дарит новое ощущение свободы и легкости, будто ты увидел их в первый раз.

И вот тогда, когда казалось, что энергия зала, опустошенного «Столицей» стала угасать и сил не осталось – они и начали «Русского Пассажира». Того самого, в электричестве, когда клавиши начинают свой волшебный перебор, подготавливая тебя к полету под самый купол.

Зал уже не ревел, он просто издал стон, ответив новой волной любви, рванувшись навстречу и подпевая каждому слову.

«Пассажиру» почти двадцать, но он, подобно Бенджамину Баттону, лишь молодеет от концерта к концерту, наливаясь новыми звуками и переливами, настигая сводного брата, рожденного Игги еще на двадцать лет ранее.

Поднявшись по служебной лестнице на балкон, я выглянул в зал со второго этажа. Сверху тысячи людей казались пенящимся морем, живым и ритмично качающимся. Волны вздымались и опускались в такт музыке, бешеным водоворотом закручиваясь в немыслимые вихри.

Наконец, и этот вал угас, не имея возможности подняться для нового прыжка, и лишь покачиваясь в такт ударным, плавно затихающим после рывка, ведущего к окончанию всего и вся в этот вечер.

Все было сыграно – то, что заготовлено, и все что не заготовили, но могли вспомнить.

В любой другой день это было бы достойным оправданием. Но этот зал стоял твердо. Сегодня мы пришли не для того, чтобы сдаться не то что на втором, но даже на третьем бисе и уйти домой, подобно театралу, интеллигентно поднявшемуся со своего места, когда занавес начал свое неумолимое движение вниз, словно гильотина, обрывающая вечер и начинающая ночь, которой будет суждено лишь начать следующий день – тот в котором уже не будет песен.

Зал не просто стоял, он рыдал. Он хотел еще, стоном доказывая, что акт любви еще не закончен.

Она вышла одна. Нет, конечно не одна, ибо черная подруга с оцарапанным корпусом достойный соратник в решительной схватке.

«Во мне предчуствие чуда» – первый аккорд.

Конечно, это были «Травы». А что еще можно спеть в самом конце, когда даже запятых больше нет, и пора заканчивать Чудо, которое все равно когда-то должно закончиться?

Зал уже не мог стонать, зал выдохнул, мучительно, но удовлетворенно. Кто мог – хлопал, а кто не мог, просто раскачивался в такт нотам, летящим из динамиков.

После «Трав» случился окончательный, неминуемый и бесповоротный «Вечер в Крыму», начавшись медленно и закончившись на вершине единения и экстаза, стершего последние границы между залом и сценой.

Я, наверное, смогла бы уйти с тобой, выбросив горло в пролёт окна,

Но ворот белой рубахи параллелен полоске на распухшей шее, она так черна.

После четырех бисов все было кончено. Оставив зал опустошенным и обессилевшим, Гаврош скрылась кулисами…

Поэты не пьют Американо

По утрам здесь пьют дешевый кофе – ничего не может измениться…

ДИ

В клубе «Былое и Думы» всегда хорошо.

Там даже есть хоть и маленькая, но сцена, где поместились однажды все участники “Голоса”.

В «Былом и Думах» проходили “квартирники” Гавроша. Ее книжные полки, мягкие диваны и фотографии в рамках располагали к состоянию расслабленному и отдохновенному. Хотя всего в двух шагах шумело Садовое кольцо с невыразимым чадом многочасовых пробок. Заведовала клубом Кэт, старинный друг Гавроша.

Я что-то рассказал Гаврошу о том, что из-за кризиса снизилась покупательская способность населения. И даже альбомов стало выпускаться меньше, а музыкальные эксперты прогнозируют спад в звукозаписывающей индустрии. И вообще, непонятно, как дальше выживать, если золотовалютные и нефтяные запасы станут меньше.

– Посмотри сюда – что ты видишь? – неожиданно спросила она, подвинув вплотную мою чашку.

– Ну, кофе, – как-то неуверенно ответил я, чувствуя подвох.

– Внимательнее смотри.

Я напрягся, сосредоточив взгляд на чашке с ароматным напитком:

– Да, все равно – кофе. А, стой, сахар же еще! Вот сахар, в пакетике. Так, ложка еще, с узором. А…еще блюдце, а на блюдце каемка золоченая.

Мне полегчало. Врожденная наблюдательность не подвела. Я почувствовал, что легко обойду любой подвох.

– Глубже гляди, глубже, – продолжала она.

Ладно, играть так играть. Взяв волю в кулак, сосредоточившись на объекте, я стал выдавать одно за другим, задействовав наблюдательность:

– Так… ну значит блюдце – фарфор, скорее всего китайский, ложка скорее сплав, легкий, и достаточно мягкий, явно с молибденом, хотя… возможны вкрапления алюминия, сахар скорее всего тростниковый, дорогой, на нем эмблема “Думы”, значит заведением руководит профи, на мелочах экономить не станут…, – не сдавался я.

– А если по сути? – сказала она.

– Начался Шерлок Холмс. Хорошо… – подумал я.

– Значит смотри – блюдце лежит на столе, на нем чашка и ложка. А, погоди, – я хлопнул себя по лбу, – вот ты про что. Ложки нет, верно? Ну ты даешь! Да, видел конечно, гениально. Я эту фишку тоже просек, я сразу въехал. А ты? Кстати, Будда еще говорил…

– А воду видишь? – перебила она, не дав договорить.

– Воду? Какую воду? Нет, не вижу, – ответил я.

– Это же американо. Ты заказал американо, – сказала она.

– Ну да – он побольше, хочу насладиться, – кивнул я.

– Чем насладиться? – сросила Гаврош.

– Кофеем. Чем больше, тем лучше.

– А вода? – спросила она.

– Какая вода? – не понял я.

– Ты газеты читаешь?

– Ну да, просматриваю. Но я больше в интернете – смотрю что произошло в мире.

– Без разницы. И чего там видишь? – спросил Гаврош.

– Новости разные, события. Надо быть в курсе всех событий, – ответил я.

– Каких?

– Мировых, городских, да и про вас иногда новое узнавать, – ответил я скорее как-то осторожно, чем утвердительно. Про фесты разные, съемки…

– Это как-то меняет твою жизнь? – продолжала она допрос.

– Ну как меняет… время там убить можно, отвлечься немного, – отвечал я.

– Это что-то тебе дает?

– Ну как бы…

– Что? – настаивала она.

– Наверное… нет, – признался я.

– Мне времени на воду жалко. Лучше одну хорошую книжку прочесть, чем тысячу газет. Не разменивайся. У тебя что, миллион лет в запасе? – продолжила она.

– Нет… а как же отдых? – нашелся что спросить я.

– Ну так и отдыхай по полной, не валяйся на пляже, а учись плавать!

– Так это что, и есть тот самый секрет твоего успеха?

– Опять ты за свое. – Посмотрела на меня как-то странно, скорее как на ребенка, но без превосходства. – Ладно, слушай главное…, – она неожиданно схватила меня за ворот, притянула и стала шептать в ухо. Нас и так бы никто не услышал, но слова не должны были разлететься по комнате впустую. – Нет ни латте, ни гляссе, ни фрапуччино ни капуччино, разбавленного сливками. Как осетрина у Михаил Афанасьевича.

– Кстати знаешь, что Михаил Афанасьевич, которого сейчас боготворят, писал в личной переписке?

– Н-н-нет, не знаю. А что он писал?

– Сознание своего полного, ослепительного бессилия нужно хранить про себя! Ты понимаешь, что такого О-С-Л-Е-П-И-Т-Е-Л-Ь-Н-О-Г-О бессилия??

– Да, понимаю, – кивнул я, хотя в голове лишь промелькнул образ Семен Семеныча Горбункова – Зачем я соврал, я же не участвую…

Она сверкнула глазищами, будто буравя меня и проверяя, действительно ли я понимаю:

– А он уже писал “Мастера”, понимаешь? Его травили, не кто-то там, а Маяковский разнес в пух и прах. Вот где уже дно. Но даже это еще не оно, – напирала она.

– Про Маяковского не знал, – вставил я.

– Конечно, в школе только «Паспорт» проходят. Если бы Коба не ходил 14 раз на «Турбиных», его бы уже к стенке поставили. А он писал «Мастера»…

– Как можно выжить в этом мире?

Она отвернулась к стене, потом продолжила:

– Нет никакого секрета. На тебе секрет: лишь лень и уныние берут за горло, кусай до крови губу, и повторяй мантру… Кусай в тот самый момент, когда уже почти проиграл. Почти, это еще не совсем. Понимаешь разницу между “Почти” и “Совсем”?

Лишь молчаливые кивки были ответом на этот простой на первый взгляд вопрос.

Она еще сильнее сжала мой воротник и касаясь уха губами прошептала:

– Ты еще не решил, ты только готовишься к сдаче, к тому, чтобы опустить руки. Это и есть тот самый момент, который меняет судьбу. Ни позавчера, ни вчера, и даже не сегодня утром. Все решается в тот самый миг, когда ты готов отступить. Неважно, в ежедневной вылазке, или в сражении, к которому готовился последние 10 лет. Когда тяжесть навалилась свинцом, и каждый шаг дается как последний метр для марафонца, когда тьма длится пятые сутки, и надежды уже не осталось. Именно тогда и стоит достать последнего джокера из рукава своего старого, но проверенного временем плаща, и повторять, помня о главном:

«Поэты не пьют американо».

Секунд двадцать мы напряженно смотрели друг другу в глаза, потом ее хватка ослабла и она отодвинулась.

Так мы сидели еще минут пять. Потом она встала.

– Ладно, приходи вечером в «Б2». Эспрессо будем варить…

Пожав на прощанье руку, она накинула куртку и исчезла за порогом «Думы», оставив меня наедине с последней чашкой недопитого американо…

Малевич

Поэты лишь отражают мысли Бога.

Буддийская притча

Теплым майским днем две тысячи десятого Гаврош должна была принять участие в концерте фонда “Подари Жизнь”. Как и положено делу, имеющему цели по-настоящему благие, фонд поддержали все, учитывая авторитет и красоту Чулпан – как внешнюю, так и внутреннюю, а главное, ее незапятнанное закулисье – что ныне редкость. Все – это значит от самого низа до самого верха. То есть на концерт помимо просто зрителя как такового должны были приехать множество официальных лиц, включая Губернатора и Президента. А значит, проникнуть в зал заранее было невозможно.

Мероприятие было назначено в самом центре Питера, в Михайловском театре.

Побродив по площади Искусств и намотав три круга, обходя памятник Поэту, облюбованному вездесущими голубями, я уперся в Здание Русского Музея, где не бывал уже лет десять.

Подумав, о том, почему не скоротать время за приобщением к классическому Искусству, я купил билет и шагнул в царствие русской живописи.

Переходя из зала в зал, где можно было лицезреть классику – от волн Айвазовского, до яркой луны Куинджи, путь постепенно привел на второй этаж корпуса Бенуа к Черному квадрату Малевича. Как ни странно, в этом зале никого не было.

Задержавшись у картины минут на десять, я напряженно вглядывался, силясь понять глубину и посыл шедевра.

Отошел шагов на семь, оглядел издалека. Потом подошел поближе, почти в упор, силясь поймать какие-то энергетические потоки (читал в одной книге, что истинные ценители могут с закрытыми глазами почувствовать шедевр по его энергетике). Все было тщетно.

Внезапно за спиной кто-то кашлянул.

– Супрематизмом интересуетесь, молодой человек?

Обернувшись, я увидел немолодую женщину в старомодном твидовом костюме. Ее седые волосы были собраны на затылке в аккуратную кичку. На вид за пятьдесят, взгляд умный и располагающий.

– Да вот, силюсь понять, почему эта картина здесь висит, – ответил я.

– Это хорошо, – сказала женщина.

– Что хорошо? Что она здесь висит? – спросил я

– То, что вы прикладываете усилия. Большинство проходящих этим себя не утруждают, – ответила женщина.

– Да прикладывай не прикладывай, все равно ничего непонятно, – посетовал я.

– А что бы Вы хотели понять? – спросила она.

– Ну например – почему эта картина висит здесь, а другие тысячи, которые кажутся мне более красивыми, пылятся по чуланам, а их создатели прозябают в безвестности и нищете? – задал я закономерный вопрос.

– А просто рассматривая картину вы этого никогда и не поймете, – ответила она.

– Это почему же? Я лично в состоянии определить – что красиво, а что нет. Например по сочетанию цветов, технике, композиции, – не сдавался я.

– Ну тогда и ответьте – почему же диплом “Мухи” получают десятки человек каждый год, а здесь никого из них нет? – парировала она.

– К сожалению, не знаю. – Пожал я плечами. – А вы знаете?

– Этого никто не знает. Но могут быть предположения.

– Какие? – С некоторым недоверием спросил я.

Мимо прошла бабушка-смотритель, но моя спутница кашлянула, и бабушка прошла мимо, не сказав нам ни слова.

– Да, кстати, меня зовут Галина Борисовна. Я обычно работаю в Петропавловке, а здесь сейчас в архивах собираю кое-какую информацию.

– Очень приятно, – ответил я.

– Вы не против прогуляться по залам? – неожиданно предложила женщина.

– Нет, совсем не возражаю, – ответил я заинтересованно.

– Пойдемте, – она взяла меня слегка за локоть, и мы двинулись неторопливо вперед, переходя из зала в зал.

Я шел, оглядывая шедевры прошлого. Полотнища гигантские вызывали пиетет одной только мыслью о затраченном времени и усилиях на создание какого-нибудь гребешка волны или генеральского костюма.

– Во-первых, помните как классик сказал: «Да, были люди в наше время, богатыри, не мы»? – начала она с вопроса

– Еще бы не помнить, в школе учили, – ответил я, вспомнив многочасовые бородинские сражения по заучиванию совсем некоротких строф.

– Человеку проще боготворить тех, кого с нами уже нет. Кто-то все уже за тебя решил, а тебе только поддакивать остается. В этом кругу и школа, академии разные. Вместо того, чтобы гениев растить, учат молодежь преклоняться. А потом та молодежь сама вырастает и учит тому же следующих в очереди.

– В какой очереди? – удивился я.

– В очереди на Олимп. Каждый же мечтает сорвать куш, взойти туда, где не ступала нога другого Художника. Только не все доходят, а если и доходят, то не на Олимп, а непонятно куда. Хорошо, если еще до члена союза художников.

В другом обществе я бы сострил, но усилием воли заставил себя промолчать.

– Ну это более-менее понятно. Человек консервативен. Что имеем, не храним, – парировал я пословицей.

– Да, примерно так, – поддержала женщина.

– А что по Квадрату? Что вы такого видите, чего я не вижу? – не мог уняться я.

– Ничего особенного я не вижу. И вы ничего не увидите, – спокойно ответила она.

– Почему?

– Потому что контекста нет.

– Как это? – все это было не очень понятно.

– А так – время-то другое.

– Каждому времени свои ордена? – блеснул я.

– Точно. Ты поэт что ли? – неожиданно спросила женщина и в глазах ее блеснуло уважение.

– Да не, это цитата, – ответил я.

– Хорошо сказано. Я тут по залам да запасникам тридцать лет работаю, и знаете что думаю?

– Нет, что же? – заинтересовался я.

– Даже тут шедевров, настоящих шедевров, процентов тридцать. От силы.

– Ну а вот допустим, такая ситуация, – решил я узнать поподробнее, – в детстве я любил Стругацких. Все перечитал, запоем. А недавно достал с полки свою любимую «Понедельник начинается в субботу», и…

– И что?

– Да не идет, и все тут, – продолжил я.

– Это нормально, ты изменился, мир изменился, – сказала Галина Борисовна.

– Хорошо. А что же такое настоящий шедевр? Вот, скажем, “Квадрат” шедевр? – норовил я все время вернуться к началу.

– Вот о том мы и говорим, еще одно измерение добавляется, временное. Скажем, для тех, кто тогда жил, и задумывался, он шедевром тоже не сразу стал. Только лет через…дцать. Для нынешних, шедевр, если они смогут представить те времена, 1915-ый, революция через 2 года, Гражданская начнется, то есть пропасть уже готова разверзнуться. По меркам Вселенной оставались считанные секунды… Ну, и, самое главное, важно понимать, что тогда главенствовало в умах. Без этого все тщетно.

Мы проходили мимо Саврасова с его “Грачами”. Заходящее солнце бросало последние лучи на картины в золоченых рамах, от чего они казались слегка ожившими среди серых стен.

– А если, например, красивая картина, типа “Девятого вала” – ее же большинство скорее признают гениальной, чем “Квадрат”? Она ведь заслуженно тут висит? Но она ведь ничего глобального не предсказывает и не открывает.

– Конечно, техника очень-очень важна. Айвазовского все любят. Но там и душа есть. Решение о том, что должно сюда попасть принимали люди разные, часто они так или иначе были придворными, т. е. людьми во многом зависимыми, у каждого свои протеже. За каждым стоит какая-то идея, группа. Но мне кажется, важнее первый посыл, тот самый импульс, у которого есть цель и который сам и есть цель.

Не торопясь проходили мимо Репинского зала с его Учредительным собранием.

– А как кстати это связано с Властью? Ведь к одному двору одно искусство придется, а к другому совсем другое, порой противоположное, – обратил я внимание.

– Есть и такой момент, – кивнула она.

– Выходит, кого-то случай привел на Олимп, а кого-то на Голгофу?

– Бывает и так, – спокойно ответила женщина. – Но я вот к чему постоянно веду. Во-первых, Гений – это тот, кто создал что-то абсолютно новое, абсолютно, понимаешь? – она сделала упор на абсолютно.

– Нет. Но ведь была же до Малевича картина “Драка негров в темном подвале”.

– Это не то, там просто черный прямоугольник был.

– ??? – от изумления не мог выдавить и звука.

– Посыла не было. Пустота. А у Малевича посыл есть. Ты представь, что испытал человек, выставляясь с такой картиной в то время. Это был вызов обществу. Не каждый на такое пойдет. Мне иногда кажется, что сам-то Казимир не до конца понял, что он предвещал. Он говорил, что это конец старой эпохи, но после старой, как обычно началась новая.

– Кажется я начинаю вас понимать, – я оживился, – погодите, а если вот например, он бы понял и не стал бы рисовать? Революции что ли не было бы?

– Революция, думаю, все равно бы произошла. Кстати, многие ж художники радостно сначала ее приняли… Я раньше атеисткой была. Но не от того, что не верую, а скорее не доверяю, – задумчиво произнесла женщина.

– Кому? – спросил я.

– А кому сейчас можно верить? Сейчас, я так думаю: есть Бог, и он творит дела свои, нам неведомые, мыслит в своих скажем так, категориях, а вот художники в авангарде тех мыслей и находятся. А мысли те как стрелы, летят то в цель, то мимо цели.

Метафора мне понравилась и я решил спросить о том, что мне было в тот момент ближе:

– А вот поэты скажем?

– Одна масть. Я вот что тебе хочу сказать – гений не просто новое создает. Гений создает целый мир, в котором другие потом живут, – произнесла она с нажимом на «целый мир».

– Не до конца понимаю. Это как? – решил спросить я.

– Ну вот Малевич придумал супрематизм, например. Сколько людей теперь так рисуют? Тысячи. А другие потом смотрят. Сложился целый мир – для художников и для зрителей, микрокосм. Представь, что есть тысячи людей – они живут ТОЛЬКО этим – рисуют, ходят на лекции, обсуждают что-то новое и это и есть их жизнь.

– Тогда они не от мира сего? – решил вставить я.

– А кто от мира сего? Посредственность? Серость? – слегка надавила она.

– Интересная у вас теория, – сказал я, решив загладить легкий шторм.

– А в Питере знаешь кто главный гений? И будет им на все времена, – она взглянула из-под очков с определенным вызовом.

– Нет.

– А ты подумай! – не давала ответа женщина.

– Пушкин? – начал гадать я.

– Нет, – отрезала она.

– Ленин? – выдал я то, чему учили в далеком красногалстучном детстве.

– Да типун тебе на язык. Хотя пытался, да…

– Кто же тогда? – мне уже хотелось удовлетворить интерес.

– Петр Первый! – сказала Галина Борисовна.

– Это почему же? – удивился я такому повороту.

– А потому, что он все это придумал, распланировал и начал. А мы теперь ежедневно лишь следуем заданному им курсу, не замечая того.

– Так он же ничего не создал, ни картин, ни стихов, – не согласился я.

– Ну как же… А Летний Сад? А Петродворец с фонтанами? Без электричества между прочим…фонтаны-то били. А Петропавловка? Чем не микрокосм? – настаивала Галина Борисовна.

– Так это же не он создал, – продолжил я возражения.

– Он задумал. Другие конечно, реализовали, спланировали да отстроили. Царь сказал – значит встали и пошли строить.

– Так и народу ж сколько померло, – заметил я.

– Ну то я тебе для примера. Царям сложнее. Заметил, кстати, что Питер не сильно на остальную Россию похож? – ответила Галина Борисовна.

– Есть такое, – согласился я.

– А все потому, что не по законам Киевской Руси он создан. Даже церквей – таких как Исаакий, да Казанский на Руси и нет больше нигде.

– Также как и Спас, и Чесменская церковь. Мысль понятна. А вот скажем как отличить – несколько человек, все вроде про одно поют-рисуют, кто гений, а кто – нет? – тема меня увлекла.

– А тебе и не надо отличать. Жизнь сама все расставит. То задачка для критиков, так они за деньги работают. А ты – получай удовольствие, – успокоила меня женщина

– А если ошибется? – я не унимался.

– Жизнь-то? Нет. Ошибки быть не может. Лишь отставание во времени, – был ее ответ.

– Погодите, вот вы сказали, что Малевич создал супрематизм? – тема взяла меня глубоко, я даже нащупал в кармане ручку, но записывать было бы глупо и эту затею я оставил.

– Я сказала, что он его придумал, то есть надумал проще говоря, – поправила меня женщина.

– Но он же не один его думал? Там были группы, футуристы разные, Кандинский, например. В конце концов, Маяковский, – продолжал я спрашивать.

– А вот тут самое интересное. Помнишь, мы про стрелы говорили? – напомнила она.

– Да, – ответил я.

– Так вот представь острие, самое острие той стрелы. Представил?

– Да.

– Вот там, на острие-то – холодно и страшно. Там находиться иногда жутко, не то что думать. Потому легко и соблазнительно соскользнуть – поближе к оперению.

Свернули. На стенах располагались батальные полотна Верещагина.

– К тому же острие, оно тонкое, как иголочная головка. И на том острие места мало.

– А почему все-таки страшно? Знай себе лети, получай удовольствие. Вам ли не знать о богемной жизни, – решил я ввернуть.

– Потому что стрела. А со стрелой всякое может случиться. Она может пролететь мимо – и все труды твои, все, чем ты жил, пойдет коту под хвост, и никто тебя даже не вспомнит. Жизнь проведешь в нищете и помрешь в канаве. А если семья, дети… – обрисовала она.

– Действительно, страшно, – подтвердил я.

– Не то слово. А второй вариант такой – стрела попадает куда надо. И тут опять развилка, почти как у вон того богатыря, – показала она рукой. Мы зашли в зал Васнецова.

– Какая? – спросил я.

– Первый – стрела попала точно в цель, но сломалась.

– А еще?

– Стрела попала, сделала, так сказать, дыру в пространстве, через которую проник наконец “луч света в темное царство” и спокойно полетела дальше.

– А какой вариант предпочтительнее? – вопрос у меня роился сам собой.

– Кому как. В первом варианте ты имеешь героя, который погибает. “На этом рубеже легли Байрон и Рэмбо”. А во втором “The winner take the all” и “We are the champions my friend”. То у них. А у нас в традиции: “И жили они долго и счастливо…”.

– У нас чаще первое происходит. И по теории вероятности, последний вариант самый редкий, – заметил я.

– Еще бы. Порой думаешь, что первый путь с точки зрения Вселенной бывает предпочтительней. Ни мучительной старости, ни тебе воспоминаний в духе “Да, бывали времена”. Ни сора из избы. Хотя неплохой вариант вон как Гаврила Романыч – пристроиться при дворе – молодежь вдохновлять и просто быть символом эпохи. Дело нужное, ибо традиции молодежи надо передавать, – она указала на портрет седовласого мужчины в кителе, украшенном множеством драгоценных орденов.

Следующие минуты три мы шли молча.

– Так вот, нарисовать – это только полдела. Даже четверть. Дальше нужна смелость, – возобновила она разговор.

– Смелость для чего? – не сразу понял я.

– Смелость взойти на эшафот. Потому как когда ты свой “квадрат” решил выставить на всеобщее оборзение (она сделала упор именно на ЗЕ), то тут-то твой эшафот станет либо алтарем, либо Голгофой. Третьего не дано. Даже если тебя никто не заметит и не заплюет, то это еще страшнее, как смерть медленная страшнее смерти быстрой. Ну, а если тебе удалось оборзеть до такого предела, что на тебя посыпались плевки (сначала один, потом больше), то ты идешь в верном направлении. Как минимум, ты привнес что-то новое. Пойми, гений Малевича не только в том, чтобы нарисовать квадрат в нужном месте и в нужное время, а в том, чтобы продолжать убеждать людей, что он несет посыл. А большинство постепенно потом со всем согласится, им на самом деле все равно.

– Так я много людей сейчас знаю, которые только сбором плевков и занимаются, причем специально, чтобы внимание привлечь, – заметил я.

– Да, такие времена – пиарщики. Но у них своего квадрата за душой нет. Пустышку видно за километр, – ответила она.

– Я вообще не понимаю, зачем друг в друга плевать, топить другого в грязи, – высказался я.

– А потому что им тоже страшно. Всем страшно. Представь критика какого-нибудь, редактора или, тем паче, владельца галереи. Он свое гнездо обустраивал лет 20–25 – вступительные экзамены в ВУЗ, лестница карьерная, с которой кого-то пришлось отодвинуть. А тут вдруг рядом предъявляют вещи: во-первых, непонятные, а во-вторых, что самое главное, конкурентные. Потому сначала они тебя будут бить и валять в грязи. И только много позже, если ты выстоишь, и тебе удастся пройти грань успеха, они к тебе сами придут. Ибо слаб человек…»

Она на мгновение задумалась, вздохнула и продолжила, не торопясь:

– Они только-только нащупали вроде бы свободно конвертируемую почву под ногами, а тут какие-то выскочки вокруг, да если еще и интеллигенты с виду, их место просто не предусмотрено в сложившейся системе… А чтобы место под солнцем отвоевать, его придется создать. А для этого кому-то придется подвинуться…Ведь даже на стене место ограничено.

– А не может быть разве, что плевков совсем нет? – решился я спросить.

– Может, конечно. Но ты сам-то такое встречал? Почитай переписку – Пастернака, ван Герыча, Оскара Уайльда, Бродского, Чехова, Толстого. Если нет плевков, то может и интересного ничего нет, – сказала она.

Немного помолчав, она продолжила:

– А теперь представь еще раз острие.

– Представил.

– Оно тонкое как кончик иглы. Если стрела выкована хорошо, то оно очень-очень тонкое. А на самом острие точка. А в той точке – только одно место. Перефразируя классика “острие не выдержит двоих”. Потому супрематистов было много, а народ помнит Малевича. Импрессионистов еще больше было, но на самом острие для обывателя остался ван Гог, – сказала она.

– Так может Гоген ван Герыча ухо откусил из-за этого? Из-за острия? – спросил я.

– Кто его знает, все может быть. Чувствуют они обычно, что узко на острие. Потому и непонятно порой простому человеку, что там делят-то художники, а они ее и делят – Вечность, то бишь острие. Только никто из оперения этого не понимает. Там, в оперении, другие заботы.

– А можно вопрос? – решился я.

– Конечно.

– А те кто…летят… на острие этой стрелы, могут они – как бы это сказать… повлиять?

– На что? – спросила она.

– На всю эту ситуацию, – сказал я.

– По-разному бывает. Кто-то осознает, что он есть на самом деле, а другой может вообще не думать и не понимать, кто он, зачем здесь и ради чего старается. Хотя порой такие вещи творит, что Вселенная содрогается от счастья, – сказала она.

Лицо ее стало серьезнее, женщина улыбнулась и сказала мне тихо:

– Слушай, мне кажется я понимаю в чем тут суть.

– В чем же? – еще тише спросил я.

Она остановилась, глядя задумчиво в окно, на памятник, отлитый в бронзе.

– Неважно – художник, математик или поэт. Я так думаю, – она кашлянула и продолжила, истинный гений – это тот, кто может изменить направление стрелы.

Пару минут я пытался переварить. Потом спросил:

– Слушайте, так выходит прав был критик?

– Какой критик? – наступила ее очередь удивиться.

– Который сказал, что “Пушкин – это наше все”?

– Ага, начинаешь понимать. Я по молодости все на Васнецова не могла наглядеться, да на Сурикова, но прошлое хорошо для понимания настоящего, а будущее надо создавать прямо сейчас. Иначе его не будет.

– А Дима Быков сказал, что СССР – это страна, придуманная Гайдаром. – мне стало по-настоящему интересно.

– Да, тоже в яблочко, – подтвердила женщина.

– «Через четыре года здесь будет город-сад!» – нашел я еще.

– Оно, но стрела пролетела мимо цели. Кстати, он плохо кончил, – она вздохнула.

– Не мудрено. Не угадал… с целью-то.

Тут меня осенило:

– Так с другой стороны, выходит, что гений – это понятие относительное. Для одних один гений, для других – другой – на всех же не угодишь?

– Выходит, что так. Чья-то картина изменила ход твоих мыслей, или ты решил стать художником. Так ты тому человеку всю жизнь благодарен потом будешь. А что тебе до того, какие картины на стенах где-то висят? Или до того, что там бородатый академик написал в многотомных трудах. Сам решай.

Очнувшись от раздумий, я спросил:

– Послушайте, а который сейчас час?

– Восемь уже.

– Ого – мне же бежать надо. А где другие посетители? – удивился я.

– Музей уже закрыт – смотритель вас не выгнал, потому что вы со мной шли.

– Спасибо. Вы многое мне прояснили, – поблагодарил я за беседу Галину Борисовну.

– Да не за что. Заходите чаще, у нас интересные выставки бывают. Скоро из Лувра коллекция приедет, – пригласила она.

– Обязательно зайду, – сказал я на прощание.

Я вышел на Площадь Искусств, где на большом экране шла трансляция из Михайловского театра. Соня Пятница старательно выводила “Южный Полюс”. Накрапывал мелкий дождик, но люди не расходились.

Постояв полчаса перед экраном, я побрел домой, закинув по пути несколько купюр в установленные на улице кубы благотворительного фонда “Подари Жизнь”…

Юго

А так всё больше по миру шатаюсь,

Захлёбываюсь своим секретом,

Бросаюсь навстречу, других бросаю

И слушаю песню ветра…

Н.С.

“Юго” – это ритм. Главное – в руках. Не в руках гитариста, не в руках барабанщика. И даже не в руках Гавроша. Все в руках тех, кто под сценой. В наших руках.

На «Юго» ритм достигает своей вершины. Энергия пульсирует безостановочно и обоюдно. То от сцены к залу, то от зала к сцене. До того действующее лицо, возможно, было одно. Но на «Юго», там, на финишной ленточке все выравнивается и сливается в едином порыве окончательно.

Те, кто внизу уже не могут просто стоять. Руки понимаются сами. Там нет символов. Только руки – но зато их две. Они двигаются – просто двигаются в ритме – в том самом ритме – влево-вправо, влево-вправо. Когда ты поднял 2 руки – это почти сдача. Но никто не причинит тебе вреда. Ты отдался потоку, но что есть сдача волне, которая поднимет тебя, словно тот самый долгожданный Девятый Вал, который не поглотит, но вздымаясь, поднимет на самый верх.

Ты двигаешься, а значит – ты живой.

Поле чудес

Мы стояли в Останкино, прямо посередине студии…Был перерыв в съемках между номерами.

– Помнишь, мы говорили о прозвищах, про Буратино, – начал я.

– Ну да, – сказала она.

– Если тебя назовут Буратино – то что это для тебя значит?

– Это значит, что я брожу по Полю Чудес.

– Интересно. Смотри-ка, – я толкнул ее локтем, – это же Леня Якубович. А он-то что здесь делает?

– Так у них съемки наверняка в соседней студии, – пожала она плечами.

– Ни хрена себе съемки – мы начали говорить про Поле Чудес, и мимо нас прошел Якубович. Это же чудо. Ты понимаешь, что сейчас здесь произошло чудо?

– Какое же это чудо – есть люди, которые работают в Останкино и каждый день видят Якубовича, – возразила она.

– Но для меня это – чудо. Я никогда не видел вблизи Яубовича, но не в этом дело. Главное – что ты сказала про Поле Чудес, и тут же появился Якубович. Поэтому для меня – это чудо. И я про него буду всем рассказывать.

– Тебе все равно никто не поверит, – возразила она.

– Почему? – спросил я.

– Потому что это никакое не чудо. Якубовича можно встретить на Арбате, на Тверской, на вокзале или где-нибудь в аэропорту. А в районе Останкино, особенно внутри, его можно встретить каждый день.

Я замолчал, а она вдруг говорит:

– Оглянись вокруг. Что ты видишь?

– Людей, стены, софиты, – ответил я.

– Ты уверен?

– Кажется… Ты что, хочешь сказать, что… если я только что… видел чудо, то мы прямо сейчас на Поле чудес?

– Ну ты же сам сказал, что это было чудо?

– Точно, но Поле чудес находится в Стране Дураков. Значит где-то рядом бродят и кот Базилио, и лиса Алиса, и Дуремар, и даже Карабас-Барабас.

– А если мы прямо сейчас находимся в сказке, то что мы должны здесь видеть? – спросила она вдруг.

– Болото черепахи Тортиллы? Цирк? Нарисованный камин на стене? Нам же нужен Золотой ключик! Точно, там есть золотой ключик! И мы должны его найти.

– Ты уверен?

– Ну да, если я – Буратино, я должен найти свой Золотой ключик.

– А я свой уже нашла.

– Тебе легко говорить, а для меня это все-таки – чудо.

Мы решили прогуляться и вышли побродить вокруг здания студии. И вдруг она говорит:

– Смотри, вон Останкинская башня.

Я хлопнул себя по лбу:

– Она круглая. Это же барабан. Это барабан, который крутит Якубович. У меня такое странное состояние, будто Вселенная сейчас начнет раскалываться пополам. Или кто-то откроет снаружи молнию, проходящую через небо, и там будет что-то другое.

– Что другое? – спросила она.

– Что-то невероятное… и другое, – ответил я. – Ты что – всегда так чувствуешь? Вот так?

– Не всегда, но часто, особенно когда песни пишу. Давай дальше, а то вон сколько народу на съемки прет, собьют тебе все своими мыслями. Рассказывай про свою страну, пока назад не позвали.

– Как жить в этом всегда? – спросил я.

– Я ж тебе и говорю – я песни пишу. И стихи, – ответила она.

– Ты что, каждый день их пишешь? – удивился я.

– Ну да, почти каждый, – сказала она.

Что-то не давало мне покоя:

– Барабан, барабан – что всегда связано с барабаном?

– К барабану всегда прилагаются призы, – поддержала она.

– Точно! – сказал я. – Большие и маленькие призы. Можно угадать одну или две буквы.

– А еще? – она решила идти дальше.

– А еще можно взять деньгами, – ответил я.

– А ты когда смотрел передачу – колебался? – спросила она.

– Конечно, я всегда думал – приз или деньги, приз или деньги…

– И когда игрок проигрывал, что ты делал?

– Бил себя по лбу и говорил – надо было взять деньги, надо было взять деньги.

– А сейчас? Сейчас что думаешь?

– Я думаю… – у меня появилось какое-то смутное чувство.

– Что? – продолжала она.

– У меня такое чувство…как будто… – отозвался я.

– Как будто что? – продолжала она.

– Что я… я нашел свой Золотой ключик, открыл дверь за нарисованным камином, а за ней…

– Чего за ней? – последовал вопрос.

– За ней Суперприз, – сказал я неожиданно для самого себя.

– А еще чего там есть? – продолжала она.

– Ничего, – ответил я, удивившись своему же ответу.

– Совсем ничего? – уточнила она.

– Но это не просто ничего, это нечто большее чем самое большое Ничего, – ответил я.

– Как это?

– Самое главное, что там нет больше ни кота Базилио с лисой Алисой, ни Дуремара, ни Карабаса-Барабаса…

– Почему? – заинтересовалась она.

– Кот Базилио был слеплен из моего вранья, – ответил я.

– Интересно.

– Дуремар – это моя глупость.

– Продолжай, – сказала она.

– Лиса Алиса – это моя хитрость.

– А Карабас-Барабас?

– А Карабаса-Барабаса я создал из своих страхов.

Я передохнул и спросил ее:

– А ты это все чувствуешь?

– Я чувствую, что с тобой что-то происходит, и мне это нравится, – ответила она.

– Мне тоже, но самое главное, знаешь в чем? – спросил я.

– В чем?

– Если бы тебя тут не было сейчас рядом, этого бы никогда не произошло. Я проснулся утром, и чувствую – температура, и думаю, не поеду в студию. И так тяжело было, пришлось приложить просто титанические усилия. Сходил за лимоном, выпил чаю. И… решил все-таки поехать. Все порой зависит от таких вот мелочей. Порой миллиметр меняет все…маленькое усилие.

– Точно, чаша вдруг перевешивает от одной капли, – кивнула она.

– А что будет теперь? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она.

– А кто знает?

– Ты сам. Нам пора, вон Джульетта машет из студии, – махнула она рукой в ответ.

– Погоди, – не унимался я.

– Чего? – спросила она.

– Ты точно чувствовала – вот это – вот сейчас?

Она пожала плечами:

– Да чувствовала я, чувствовала. Пошли. И Золотой ключик смотри, больше не теряй, – и направилась в студию.

– Не потеряю… – пробормотал я и пошел за ней.

Почти конец

Все кончилось как-то неожиданно и спокойно.

Гаврош вдруг пропала. Вот так взяла да и пропала – ни концертов, ни интервью. Месяц, второй, третий… Никого не было на связи – ни Дрозда, ни Чайки, ни Джульетты.

Она все сделала верно. С годами стало понятно, что чутье опять ее не подвело. Есть такие развилки, когда либо вверх, либо вниз. Именно там, за медными трубами, таятся драконы, поджидающие тебя, чтобы сожрать быстро и верно. Когда не с кем посоветоваться, ибо кто может подсказать тебе как выйти из леса, если никто в том лесу не был.

Как бывает, когда события реки времён попадают в правильное русло, все вокруг начало перестраиваться, формируя новую карту этого изменчивого и пластилинового мира.

Как-то утром пришло письмо из Университета, в который я подавал заявление несколько месяцев назад. Там сообщалось, что мне необходимо приехать, меня зачислят после успешного собеседования.

Я написал письмо Гаврошу и Чайке, уладил кое-какие формальности, сел на самолет и переехал в другую жизнь.

Сейчас я чувствую облегчение и могу спокойно жить дальше. Если будет трудно, у меня есть притчи на все случаи жизни, ведь кто еще может дать мне советы, как ни человек, начавший свой тернистый путь из мест, достаточно отдаленных, и покоривший этот мир, не имея за спиной ни денег, ни связей, ни богатых родителей.

Может быть и вам пригодится что-то из этих историй. Что, если вам не удалось пока применить все то, чему вас кто-то учил. Так может быть ваше призвание создавать что-то такое, чего еще не было до вас, а не учиться старому. Тогда вы можете достать эту книжку с полки, открыть на любой странице и, кто знает, вдруг вы найдете совет, необходимый именно сейчас. А если зебра судьбы легла темной полосой, то посмотрите на название на корешке и двигайтесь дальше, не размениваясь на мелочи. У Вас наверняка есть мечта, о которой знаете только Вы. И она обязательно должна сбыться. Хотя бы для того, чтобы Вы могли жить в ладах с самим собой.

Прошло еще полгода, и с экрана я узнал, что она стала мамой. Вот так взяла да и стала, назло злопыхателям, завистникам и просто дуракам. Из интервью я понял, что у нее начался новый этап, исполненный глубокого и настоящего счастья…

Я часто думал, почему я встретил Гавроша, и зачем я провел именно так эти 10 лет.

Лишь сейчас, по прошествии лет, когда слова сами льются на бумагу, вся мозаика событий сложилась в простой и ясный витраж, ушла пыль обыденного, застилающая истинную картину жизни и причинно-следственных связей. Каждый день, каждая минута прозрачны и чисты, будто Вселенная, прятавшая до того свои секреты, развернула наконец старую карту, на которой обозначены места, в которых когда-то, очень давно были закопаны клады с несметными сокровищами.

И тогда будто проступили на карте до того невидимые, но ждущие своего часа буквы:

Это не мы выбираем книги, а книги выбирают нас.

Кажется, в самом конце я нашел Золотой Ключик, который искал всю жизнь. И вы всегда можете найти свой. Для этого надо порой сделать лишь небольшое усилие.

Продюсер

Удовольствие – советчик более надежный, чем правота или чувство долга.

Сэмюэл Батлер

Я распечатал книгу, сел в поезд и поехал в Москву.

Я почти закончил ее, точно вам говорю.

И надо ж было встретить Продюсера.

Друзья пригласили на День Рождения, в кафе ЛУК, где-то в центре Москвы.

Странный город – Москва.

У здания с крупными буквами «Чайковский» стоит памятник, но оказалось, что это не Чайковский. Окончательный выбор, сделанный этим городом стал ясен при посещении старого Арбата, которого больше нет.

Именинник сказал тост:

– Друзья, я благодарен Петербургу, бесконечно благодарен Петербургу и его музыке. Они изменили мою жизнь.

– О чем это он? – спросил я сидевшего справа дядьку в очках.

– Тут такая тема: была у него точка в ГУМе, ни шатко, ни валко – человек шузами торговал, фирмовыми, лабутенами и прочим. На жизнь хватало, но не шиковал.

– А, понял. Вот наверное поднялся дядя на лабутенах-то?

– Какой там, наоборот все вышло. Как песня в Питере вышла, китайцы ломанули со своими лабутенами, и накрылся тот магазин. Ну а человек начал заниматься всякими полезными товарами, витаминами и суперфудами и разбогател реально.

– Интересно вышло. Я не знал, что музыка так может повлиять на бизнес.

– Ха, еще как может, музыка может все! Кстати, Леонид, продюсер, – представился он.

Он не был похож ни на сноба, ни на отполированный софитами глянец, под которым не то что душу, кожи не разглядеть. Продюсер был обычным человеком. Любовь к музыке быстро свела мосты. Он был разговорчив, любил травить байки.

– Я все сам люблю делать, все. Порой заедешь в студию в шесть вечера, возьмешь гитару, что-то там строгаешь, очнулся, а за окном уже три часа ночи. А больше ничего и не надо, вот где кайф. Возьми например Пола, сэра Пола Маккартни, – рассказывал он. – Ты знаешь как у Пола свадьба проходила?

– Не знаю, – ответил я.

– Ну, значит, смотри – день свадьбы. С утра Пол идет в студию, писать тамбурин. Представляешь – песня уже была написана, все сделано – бас, вокал, ударные. Но сэр Пол решил дописать лично тамбурин. Не отдал ведь никому – можно было щелкнуть пальцами и выстроилось десять ударников и пяток тамбуринистов. Нет, он идет с утра писать тамбурин. Но что-то там не клеится – ну не клеится и все тут. Час пишет, два, не идет… А в церкви – гости, невеста, священник. Все ждут. Время прошло, священник плюнул, ушел домой. Темнеет. Появляется Пол. Все, конечно, охреневают с такой свадьбы. Ну ладно, поехали к священнику. Стучат. Кое-как священника уломали – не каждый день же сэр Пол венчается. Обвенчались, сели за стол. Выпили. И что дальше? Догадываешься?

– Тамбурин? – предположил я.

– Точно, сечешь, – засмеялся Продюсер, – сэр Пол отчаливает дописывать тамбурин.

Вот это – страсть.

Ну, думаю, надо рискнуть. Достаю свой талмуд из сумки и начинаю подкатывать к Продюсеру:

– А вы не могли бы глянуть? Я тут книгу написал. Она в общем про музыку, про интересных людей, коих довелось повстречать.

– Брось ты это, – остановил меня Продюсер легким движением руки.

– Думаете – очередная лажа очередного графомана? – внутри все оборвалось.

– Вовсе нет, – отвечал Продюсер.

– А чего, времени нет?

– Не в этом дело. Я никогда, никогда и никому не даю советов, после одного случая.

– Какого случая? – спросил я.

– Ко мне ж регулярно люди приходят с советами, демки скидывают. Поют что-то. Пришел однажды человек, Стас звали. Приехал с провинции, Москву покорять, как и все мы когда-то. Что-то стал играть. А у меня то ли настроения не было, то ли просто не понравилось. Ну я ему и говорю: «слушай, не катит, бросай ты это дело». Ну, парнишка духом пал, собрал вещички и на вокзал. А недавно, включаю телевизор, бабах, а он на Первом канале. В зале правда одни женщины за сорок, ну неважно, по Москве, по Питеру, по стране гастроли. На годы вперед все расписано, альбомы в топах, Стас в шоколаде. Хорошо, сил хватило у человека. А могло не хватить, – вздохнул Продюсер.

– Никогда не ломись в эти двери. Если рисуешь – не иди к художнику, пишешь – не иди к писателю, поешь – не иди к певцу. Они будут со своей колокольни на тебя глядеть. А ты лезешь на свою. Иди сразу к читателю, на хрен тебе чьи-то советы? Где бы я сейчас был, если бы спрашивал советов?! Скажи я кому, что нас в Китае на руках будут носить, меня бы засмеяли. А там мои песни сейчас на вершине. Завтра на гастроли летим на три месяца.

– А как вычислять тогда гениев, истинных поэтов, это ж проблема всего общества… проблема образования, будущего стран и континентов?

– Да кто его знает. Вот что я тебе по крайней мере скажу. Как отличить шамана от исполнителя? Все просто. Движение руки шамана заставляет сотни людей слушаться: смеяться, прыгать, плакать или поднимать руки. Шаман никогда не будет пороть чушь типа: “Я не вижу ваших рук” или “Я вас не слышу” на потребу публике, смешно приложив кисть руки к уху ракушкой…То массовик-затейник, шутовская копия и отражение, не ведающее смысла в том, что и зачем делает “исходник”. Понимаешь?

Я кивнул.

– Шаман поднимет руку, и зал сделает это вместе с ним, – продолжал Продюсер. Почему шаманы не учатся “в консерваториях”? Учатся. Но выходят оттуда уже исполнителями. Ибо консерватории созданы для защиты власть предержащих, чтобы отсеивать шаманов еще на подходе к алтарю, откуда они могут перехватить силу. В консерваториях их хорошенько полируют путем обучения тому, что такое хорошо, а что такое плохо. И то, что было хорошо, конечно становится плохо. В детстве у шамана обязательно найдется история – “да, беспокойный был ребенок, все-то мешал “учителю”. “Мешал учителю” – переводится как всячески препятствовал системе “поиметь свой мозг”. Запомни – нигде не учатся на шаманов. Ими рождаются.

Кто-то говорил тосты, официант приносил изысканные блюда.

Быстро подскочив к нашему столу, он предложил:

– Чай, американо с кексом?

– Спасибо, нам 2 эспрессо, с кексом, – ответил я и попросил Продюсера продолжить.

– А как ты угадал, что я люблю эспрессо? – удивился Продюсер.

– Да по Вам сразу видно, – ответил я.

– Не понял.

– Да ладно, ерунда, считайте это комплиментом. А может консерватория – это от слова консервировать? – предположил я робко.

– Ха, может и так. А знаешь, – продолжил Продюсер – девяносто девяти процентам людей “консерватории” нужны. Если ты не шаман, то без “консерватории” будет тяжело по нынешним временам. А если ты шаман, то в консерватории тебе капут. Такие дела…

Он помолчал с минуту.

– Кстати, ты уверен, что закончил этот, свой очерк? – он кивнул на мою стопку бумаги.

– Почти, еще две главы дописать хочу.

Продюсер нацелил в мою сторону четыре острых металлических зуба, удерживаемых в левой руке, прищурился, и сказал:

– Никогда, никогда и никому не давай недоделок. Ты сам за все отвечаешь. Тебя могут не понять, могут сбить с толку. Направить по ложному пути. Кто такой продюсер? Знаешь?

– Ну типа те, кто все держат. Бабки гребут.

– Фигня! Это взгляд обывателя. Продюсер – это человек, отвечающий за результат. Ты про кого там опус написал?

– Про Гавроша.

– О! В точку! Есть у нее продюсер?

– Нету.

– Знаешь почему?

– Кажется, да. Потому что она все делает сама? До конца?

– Точно. Кто-то должен видеть самую суть, результат. Если ты не видишь ни хрена, а просто ноты извлекаешь, то тебе нужен продюсер. А если ты знаешь, куда идешь, то на кой он тебе? Если тебе нужен чей-то совет, значит ты сам себе не веришь! – сказал Продюсер, и мы перешли к десерту…

Молоко

Поэт никогда не врет.

Граф Кирилл Волянский

Я сидел в кафе на ”Горьковской”, прямо в парке напротив центра “Великан”.

Было полчаса свободного времени. Я взял кофе и смотрел новости на телевизионном экране.

Праздная публика направлялась в близлежащие театры, мюзик-холлы и зоопарки.

Неожиданно на телеэкране мелькнуло лицо Гавроша. Я подсел поближе и попросил продавца с именем Алик на бэйдже прибавить звук. Шло какое-то заседание с руководством страны. Насколько я понял, на прием в палаты пригласили звезд музыки, театра и кино для некоего обмена мнениями.

Я успел заметить также Алису Бруновну, Лию Ахиджакову и Юлианыча.

Поднимали какие-то насущные проблемы – про Марши и Демарши, про Согласие и Несогласие, про Справедливость и Несправедливость, в общем обсуждались вечные от основания Мира противоположности, давшие искусству большинство сюжетов.

Поэты, как обычно, угодили в ловушку, спустившись на пять этажей вниз и начав решать вопросы хозяйственные и всенародные.

Неожиданно слово взяла Гаврош. Из ее слов я понял, что ее не пустили в самолет с жидкостью – ну то есть со сцеженным молоком для близнецов. Надо было передать молоко детям, а с молоком в самолет не пускают, опасность на каждом шагу…

За соседним столиком женщина в берете и с гамбургером перестала жевать и спросила мужа:

– Слушай, Вась, а у нас правда что ли не пускают в самолет, с молоком-то?

– Да черт его знает, Зин, – задумчиво и как-то неуверенно ответил Вася, одетый в джинсы и черную кожанку, – “выходит что не пускают.

– Вот ведь изверги…

– А может врет она все? Чего не пускать-то?

То ли солнце поднапекло голову, то ли просто захотелось поговорить с кем-то из реальных осязаемых людей, я вдруг обратился к женщине:

– Вы знаете, я немного в курсе. Тут и есть вся Гаврош – говорит, что думает. Ее волнует молоко и баста. Люди же часто склонны искать несуществующий второй и третий смысл, подтекст в контексте и пиар в гипертексте.

Женщина отложила гамбургер в сторону и посмотрела на мужа. Тот немного напрягся, но ничего не сказал.

– Да вы не волнуйтесь, я вам сейчас все объясню. Вся штука в том, что Гаврош живет слишком быстро. Она за день проживает столько событий, сколько обычный человек испытывает за месяц, два, а кто-то и за год. За день она может влюбиться, разлюбить, подраться, поссориться с музыкантом и снова помириться, а в перерывах написать пару песен.

– Ну и что с того? – спросил мужчина в кожанке, переглянувшись с женой.

– А то, что родители видят ее раз в полгода, и всегда к ним возвращался совершенно другой человек, проживший 100 жизней и словно вернувшийся после межгалактического перелета. Внешне человек почти тот же, а внутри на вечность старше.

– Слушай, Вась, пошли отсюда – нам же стирку еще сегодня надо закончить.

– Нет, погоди. Присядь-ка, Зин. Сто жизней говорите? А дальше что?

– Сейчас поймете. Все окончательно встало на свои места, когда я понял, что это действительно так. Никак иначе вам не удастся понять все те странности и нестыковки, на которых Гавроша постоянно ловили, и каждый раз она выходила сухой из воды, будто так все и должно быть. Гаврош никогда не врет.

Женщина зачем-то незаметно достала телефон и стала нажимать на кнопки.

– Она живет тотально сейчас и верит на все сто в то, что говорит, а значит это правда. Там где для вас прошло 3 дня, для нее промелькнула вечность и три жизни, где она умерла и снова восстала из пепла как птица Феникс.

– Какая птица? Что-то я не понял, – спросил Вася. В его суровом голосе проступило что-то, похожее на обиду.

– Птица Феникс, которая не поддалась искушению, взяв плоды из рук Евы, а потому осталась бессмертной, сгорая и возрождаясь раз в тысячу лет. Вы Гарри Поттера смотрели? Там же тоже Феникс был, в последней серии он возродился. Так вот, если в другой жизни Гаврош снова влюбится, то она не перестанет быть однолюбом, она даже станет им еще больше, так и не изменив себе… Она убъет того, предыдущего Гавроша вместе с ее любовью, и тут же родится новый. Как бы вы ни хотели ее запятнать…

– Ну хорошо, – хлопнул кулаком по столу Вася, – ты вот говоришь, что живет она быстрее меня. А чем докажешь? И почему, вот почему она так типа быстро живет? – Вася уже кричал, нависая надо мной.

– Стой, Вася, да уймись ты, – прыгала сбоку его жена, пытаясь усадить его обратно на стул.

Очередь, состоящая из трех человек, замерла, все обернулись. Молодой продавец Али перестал считать сдачу и тоже смотрел на меня. В их лицах читался немой вопрос: Почему?

– Да потому! – закричал я в ответ, тщетно пытаясь найти аргументы.

– Что «Потому?» Что?

– Потому, что…

– Ну, ну, что? Не знаешь? Теоретик хренов, знаем мы вас, довели Россию, теперь расхлебывай за вас, интеллигенция вшивая!

– Знаю. Знаю почему! – закричал я

– И что? Почему она живет быстрее меня? – вопил Вася, вращая выпученными глазами.

– Потому что она на острие стрелы! – выпалил я

– Чего? Чего-чего? – Вася победно обвел взглядом аудиторию.

Алик вернулся к своей кассе, а очередь отвернулась, поняв, что в споре двух подвыпивших посетителей вряд ли стоит искать глубокие истины.

– Да я вам сейчас все объясню, я недавно общался в Русском музее с удивительным человеком…

– Слышь, Гарри Поттер, – перебил меня Вася. – Пора нам, вон жена уже ушла, ждет меня. Спасибо, что все растолковал – про Вечность, про любовь… и про птицу.

Вася нацепил бейсболку и пошел вслед за женой, растворившись среди тропинок Александровского парка, иногда покачивая головой из стороны в сторону, будто продолжая неразрешенный спор…

Эпилог

Вперед Бодхисаттва, вперед!

БГ

Раз в год я прихожу на концерт. Ведь они приезжают. Я не могу подойти к Гаврошу, у меня не хватает духу, я пытаюсь затеряться в зале, где-то там – между Человеком у сцены и Человеком у барной стойки. Но она ищет, я чувствую, что она ищет. И когда она нащупывает меня, я знаю, что попался. И она это знает. Тогда я кусаю изо всех сил губу, чтобы не закричать. Тяжелее всего остаться на месте, чтобы не побежать туда, к сцене, где ты можешь дотянуться до нее рукой. Главное – продержаться первые две минуты, потом становится легче, в конце концов я теперь совсем взрослый и могу контролировать себя.

И я не уверен, что она узнает меня, ведь Гаврош живет слишком быстро, и вдруг, это будет уже другая Гаврош, а не та, которую я знаю. А если она поздоровается по-другому, не так как это было раньше, то этого я не выдержу.

Да и зачем, ведь Золотой ключик теперь всегда со мной. Я сжимаю его в руке и ухожу с концерта прямо перед бисами. Концерт всегда в пятницу, и Саныч дергает за рукав перед самым заходом солнца, потому что он не может нарушить шабат.

Тогда я иду домой и ложусь спать в маленькой квартирке, вдали от Питера.

Порой мне кажется, что сейчас раздастся звонок, и надо будет сорваться в аэропорт или на вокзал, встретить и обнять Гавроша и куда-то мчаться. Я бы все отдал, чтобы завтра я обязан был проснуться где-то в трущобах Буэнос-Айреса.

Но телефон молчит, все осталось в прошлом, и только фонарь поскрипывает за окном.

Я не знаю, где лучше жить, там где спокойнее, или там, где твоя душа может быть рядом с такими как и ты. Везде есть свои плюсы и минусы. Но я знаю точно, что где-то на необъятных просторах мчится поезд и маленький человек готовится выйти на сцену снова и снова, он двигается навстречу своему страху, гораздо большему, чем я могу себе представить. И, может быть, ему было бы легче, если бы каждый из нас делал свой шаг навстречу своему страху. Если бы мы делали эти шаги, страха на всех бы не хватило, и, возможно, началась бы совсем другая жизнь.

Тогда я закрываю глаза, проваливаюсь в полудрему, и мне снится один и тот же сон, я вижу нити, связывающие меня с другими, эти нити вечны, есть нить к Гаврошу, к ее маме, к ТД, Дрозду, Джульетте, Чайке и остальным, они сверкают и переливаются, и где бы мы ни были, какие океаны бы нас ни разделяли, я знаю, что я навсегда связан с этими людьми, я чувствую их настроение, и другие связаны еще с кем-то, и так все человечество пульсирует как единый живой организм, двигающийся вперед и вверх, и кто-то из нас обогнал других, кто-то плетется прихрамывая и немного приотстав, но мы идем вперед, и кому-то надо постоянно делать первые шаги, торя путь. Им тяжелее всего, и этот терпеливый подвиг порой незаметен, но он есть. Меняются времена и нравы, но суть остается неизменной. Пусть пятьсот лет назад было достаточно звонкого сонета, чтобы вдохнуть в кого-то жизнь, спустя еще лет двести скрипичные симфонии наполняли нас теплом, а еще через одну сотню лет мы замирали под звонкое пение труб. Время идет, сменяются поколения и чтобы достучаться, Поэт должен искать новые пути. Мы обрастаем коростой и отскребать ее становится с каждым днем сложнее. Но кто-то еще есть снаружи, кто-то хочет достать меня, кто-то живой ждет и тебя и продолжает рваться навстречу, пока у него есть силы. И важно идти, ползти вперед, делать шаги, помня о главном, и тогда, где-то впереди, мы сможем встретиться и спеть Самую Красивую Песню на Земле…

Берегите сильных.

Конец…

Эта книга – участник литературной премии в области электронных и аудиокниг «Электронная буква – 2019». Если вам понравилось произведение, вы можете проголосовать за него на сайте LiveLib.ru http://bit.ly/325kr2W до 15 ноября 2019 года.

Примечания

1

Здесь предполагается, что у читателя останется вопрос «Что же произошло на самом деле?»

2

Да, интересный оттенок.

3

Думаешь, может нельзя?)))

4

Есть некоторые сомнения в уместности этой метафоры.

5

Всё тлен)))

6

На.

Content

Городецкий Валерий Олегович Гаврош, или Поэты не пьют американо

Шаг

Вступление

Чирица

Алиса

Цой

Анекдоты

Майк

Суп

Школа жизни

Человек в пиджаке

Города

Лоцман

Возвращение

Наслаждение

Встреча

Дрозд

Рубеж

Знакомство

SMS

Операция «Газификация»

Круг

Мастер

Рука

Армия

Скорость

Скульптор

Страх

Исповедь меломана

Физики и Лирики

Басё

Подвиг

Дезертир

Надежда

Кольцевая

Художник

Чабрец

Актер

Бойцовский клуб

Буратино

Человек у стойки

О смерти

Глава о барабанных палочках

Человек у сцены

Ольга

Тропикана-женщина

Пастернак

Выбор

Валенки

Луи Виттон

Капля

Писатель

Фотография

Газеты

Чернышевский

Самолет

Камера

Дом Мирры

Шабат

Фрегаты лета

Странная ночь

Одиночество

Патагония

Лагман

Концерт

Поэты не пьют Американо

Малевич

Юго

Поле чудес

Почти конец

Продюсер

Молоко

Эпилог

Примечания