Вивенди Мо

Тот самый

Пролог. Море в барабане стиральной машины

Мы, как стрелки часов, движемся вперёд, но на самом деле всякий раз возвращаемся к исходной точке, запертые внутри циферблата. Каждая чёрточка – веха в жизни. Время – мгновения, которые я отмечаю на контурной карте моей жизни. Мы помним прошлое, живём в настоящем и ждём будущего. Трудно наслаждаться настоящим, когда память извечно подбрасывает воспоминания. С каждой новой секундой на нас несётся поезд будущего. Он обещает увезти в беспечную жизнь, ведь в будущем, не иначе, люди всегда счастливее. Будущее состоит из мечтаний, а настоящее – из осколков событий, оставляющих никому незаметные шрамы в душах.

Я бы мог найти десятки причин, почему никогда не был счастлив здесь и сейчас. Такова моя жизнь: она предоставляла мне уйму вариантов, но я всегда выбирал самый худший из них. Родиться в семье Граниных, возможно, не было самым худшим вариантом, но и назвать это путёвкой в счастливую жизнь трудно.

Казалось, моя жизнь началась с переезда. До этого меня, может быть, и вовсе не существовало, потому что я почти ничего не помнил до того, как мы переехали на Черепаховую гору. Мама устала от холодов и серых пятиэтажек с безликими окнами. «У меня аллергия, – гордо заявила она нам, сидя на стуле и прикуривая сигарету. Мы с Алисой разместились на холодном полу и кивали головами как заводные болванчики. – Аллергия на холод, аллергия на серость, в печёнках уже засело это место… Вы только посмотрите! – Она протянула руку с зажатой сигаретой между пальцев и задрала рукав водолазки, демонстрируя чешуйчатую кожу. От локтя к запястью кожа шелушилась и трескалась, напоминая пересушенную солнцем землю. Нам с Алисой было неловко глядеть на «вторую» кожу мамы. Алиса спрятала лицо в светлых пушистых волосах, похожих на одуванчик. Я же запутал пальцы в тёмных вихрах на затылке. – Аллергия на отсутствие лета! Сколько можно это терпеть? Зима здесь длится не три месяца, а пять, как минимум. Серый туман наплывает на серые пятиэтажки, под ногами лежит серый снег, перемешанный с грязью, а на голову давит серое небо! Бе-зо-бра-зи-е, – с отвращением процедила мама по слогам и потушила сигарету в алебастровой пепельнице. Она щёлкнула зажигалкой, и в полутьме кухни загорелся огонёк, осветивший наши бледные лица. Мама обхватила сигарету губами, оставляя красный след на бумаге, и помахала рукой в сторону окна. – Это всё от недостатка витамина D. Посмотрите на себя: бледные, худощавые, да вас и людям показать стыдно».

Вместо того, чтобы взглянуть друг на друга, бледных и худощавых, мы с Алисой заворожённо смотрели в окно, рама которого очерчивала тёмно-лиловый прямоугольник неба. В густые сумерки врезались вспышки – огни машин. Я водил пальцем по швам между чёрно-белых плиток и вдыхал аромат остывшего кофе на плите. На белой поверхности у конфорки растеклось коричневое пятно: завтра утром Алисе придётся соскабливать его железной губкой. Из соседней комнаты доносился шум крутящегося барабана стиральной машины. Алиса, мама и я сидели в темноте. Алиса прислонилась щекой к маминому бедру с одной стороны, а я – с другой. Веки медленно смыкались от наплывающего сна, но я всё ещё слышал далёкий голос, обещающий нам вечное солнце и южный ветер. Мне снилось море, а шум крутящегося барабана с грязной одеждой заменял гул непокорных волн. Маленькая кухонька превратилась в каюту, раскачивающуюся на волнах моего воображения. Оно несло меня к белой полоске берега, к солёному воздуху и к свободе. Тогда я не был уверен наверняка, но мне казалось, будто свобода похожа на непокорное море. Пока волны уносили меня всё глубже, приглушённый голос мамы становился тише.

Так и началась наша жизнь – жизнь Граниных. С мечтаний на холодной кухне о безоблачном будущем. Мы переехали, когда мне исполнилось пять лет, а Алисе – шесть. Мы совсем не были похожи друг на друга, и всё время сталкивались с любопытными взглядами, буквально ощупывающих нас с макушки до ног.

Сначала мы тряслись в автобусе, после – в поезде. Остановки казались всё короче, сидения под нами крепче, а время пути – длиннее. Последним испытанием стала поездка на такси в прокуренном салоне с деревянными чётками на зеркале заднего вида. Когда мама устала терпеть холод, а, быть может, себя в опустевшей квартире, мы переехали в большой дом на Черепаховой горе, доставшийся ей после смерти родной сестры. Та в завещании прописала Софию Гранину, нашу маму, единственной наследницей двухэтажного дома. Дом находился на высокой горе. Поначалу она была безымянной, но мы быстро прозвали её Черепаховой.

– Этот дом – большая черепаха, – восторженно пролепетала Алиса, оглядывая голубыми глазами величественный фасад. – Крыша дома – крепкий панцирь, посмотрите, – она ткнула пальцем в воздух и потянула маму за руку. Черепичная крыша напоминала чешуйки. – Мир стоит на трёх китах и на черепахе, ма, это правда? Может быть, наш дом держит весь мир? Может быть, мы – его центр? – Алиса нетерпеливо дёргала ладонь мамы, дожидаясь ответа, а я разглядывал стрельчатые окна. «За такими окнами, – подумал я, – должны жить короли и королевы».

– Может быть, – задумчиво ответила мама, сжимая ладонь Алисы и поглаживая меня по голове, – панцирь черепахи – это купол. Купол, защищающий нас от мира.

– Зачем нам защищаться от мира? – я прижался щекой к бедру мамы, чувствуя кожей шёлк юбки, и поднял на неё пытливый взгляд.

– Ты обязательно это узнаешь. Когда немного подрастёшь.

Мы жили, не зная, что можно уехать от холода только в том случае, если он поселился на улицах или в тесной квартире, а не в душе, заледеневшей и выстуженной, какая была у нашей мамы.

Холод следовал за нами, словно тень.

Глава I. Зелёная кожа

Порой воспоминания захлёстывали поднявшимся внутри меня цунами. Память обломками кораблей-воспоминаний бередила старые раны, которым я не позволял зажить. Я расковыривал их каждый раз, как только они начинали затягиваться. Я закрывал глаза и видел себя в маленьком мальчике, цепляющимся тонкими ручками за мамину юбку: он метался в темноте, натыкался на острые углы и не понимал, что делать. Возможно, вся моя жизнь похожа на блуждание во мраке. Стоило только где-то забрезжить свету, я сразу мчался к нему, словно мотылёк, не зная, как огонь может обуглить крылья. Я жаждал любви матери, любви безызвестного отца, любви всех вокруг и льнул к рукам, даже когда эти руки меня отталкивали.

Наш новый дом располагался на окраине города у железной дороги. Ещё издалека можно было увидеть высокий фасад, к которому примыкал балкон. Стрельчатые окна недружелюбно смотрели на путников, нечаянно наткнувшихся на это маленькое подобие замка. Подобие неуместное, вычурное, слишком выделяющееся среди низких домиков и выкрашенных белой краской фасадов. Такими же неуместными стали и мы. Черепичную крышу заливало полуденное солнце. Дом находился на самой высокой точке холма и всегда грелся в лучах южного солнца. Сколько бы солнечного света не пролилось на наш маленький замок, в нём всегда было холодно, будто мы никак не могли вытравить из него дух одиночества.

При первом осмотре новых владений я наткнулся на сарай с покосившейся крышей. Он стыдливо прятался за домом в ветках вишни. Чтобы открыть дверь, которая царапала деревянным углом землю, нужно было навалиться на неё плечом со всей силы. Однажды Алиса порвала торчащим гвоздём рукав футболки, а вместе с ним и кожу. Остался шрам в виде кривой буквы «Г». В сарае лежали трухлявые дрова и садовая утварь. Неухоженный сад безжизненным: если оживить Эдгара По и поместить его на Черепаховую гору, он обязательно вдохновится садовым унынием и напишет новую историю. А писать было про что… У забора, граничащего с сосновым лесом, стояло несколько маленьких статуй для украшения сада. От дождя на серых лицах появились тёмные струйки, напоминая застывшие слёзы.

– Моя сестра была эксцентричным человеком, – заявила мама, боязливо оглядывая статуи, будто они сейчас оживут и двинутся на неё, таращась пустыми глазницами. Я не знал, что значило слово «эксцентричный», но догадывался: это как-то связано с каменными людьми у нас в саду. – И с широким кошельком, – добавила мама, касаясь плеча каменного человека. – И совершенно не умела тратить деньги. Вот я бы…

После этого начинались пространные рассуждения, которые мы с Алисой никогда не слушали. Мы были маленькими, и нас волновало, как достать языком до носа, а не стоимость коммунальных услуг.

Может быть, мама обладала прагматичным складом ума: больше всего её беспокоила неисправность водопровода. Стоило только повернуть вентиль крана, как водосточные трубы издавали бульканье, напоминавшее звук глотков в сухом горле. Приходилось ждать, пока вода добиралась по старым трубам к конечной цели. Обычно я отсчитывал секунды, соревнуясь с водопроводом: пока вода бежала по трубам, я должен был успеть сосчитать до десяти. Сначала появлялась ржавая струйка. Её сменяла чистая вода, которой я споласкивал рот. В кафельных стенах зияли паутинки трещинок, подползая к потолку. По отдельности они не казались опасными, но, сплетаясь, наверняка могли разрушить потолок. Чистя зубы, я приглядывал за трещинками. Я был убеждён, что под моим взглядом они не разрастутся ещё больше.

По ночам дом стонал трубами, как старик на смертном одре, смотрел с холма мутными глазами-окнами и осыпался давно выцветшей краской. Девичий виноград оплетал фасад от самой крыши до бетонного фундамента.

На самом деле пока мама пыталась привести дом в надлежащий вид, нас с Алисой мало волновало всё, что творилось внутри стен нашего жилища. Мы проводили всё свободное время на улице как беспризорники: на речке или в лесу, пока мама, занятая хозяйственными делами, не замечала, как мы ускользали через калитку забора в саду, ведущую прямиком в лес. Мы разукрашивали маленькие статуи акварельными мелками и наряжали их в мамины шали, разыгрывали спектакли перед равнодушными каменными людьми и наслаждались новой жизнью, спеша успеть попробовать всё. Мы боялись, что новая жизнь закончится, так и не начавшись. Неподалёку от статуй стояли фигурки садовых гномов с отколовшимися носами и руками. Складывалось впечатление, будто мамина сестра оставила весь хлам в саду, так и не решив, что с ним делать. Я нисколько не сомневался: у нас во дворе можно было отыскать что угодно, словно одичалый сад располагался в точке пересечения времён, и вещи, когда-то принесённые сквозь века, оставались здесь навсегда.

– Мир состоит из хаоса, – говорила Алиса всякий раз, как только мы оказывались в саду.

Я долго не мог понять, что она имела в виду. Возможно, Алиса тоже не понимала, подслушав где-то эту фразу.

Мы повзрослели и стали выбираться в город, исследуя каждую улицу и каждый неприметный поворот. Однажды мы наткнулись на зелёный парк с живым забором из подстриженных кустов и велосипедными дорожками. В нём собирались все мамы города с колясками, становясь настоящим препятствием для велосипедистов. Может быть, ничего в нашей жизни не происходило случайно, и мы оказались в парке не по воле случая, а по велению судьбы. Невидимые нити тянули нас в городской парк, сплетаясь в гордиев узел, который не разорвать и не разрубить.

– У Бога на всё есть план, – уверяла нас бабушка, когда мы сидели на кухне в старой квартире. Бабушка умерла ещё до нашего переезда, но я хорошо помнил её пронзительные глаза и холодные руки. – Никогда не знаешь, какая роль тебе отведена. Никогда не знаешь своё предназначение. Наши жизни соприкасаются с другими жизнями, и мы не знаем, какой след оставляем в людях.

В Бога я перестал верить тогда, когда перестал верить в Деда Мороза. Это не мешало мне слушать бабушку с волнительным трепетом, поднимающимся в груди. Я всегда пытался понять, в чём состояло моё предназначение. Для чего я родился? Что я мог дать миру, и что мир мог дать мне? Как только я научился писать, я стал придумывать истории, чтобы, соприкасаясь с чужими жизнями через строки, давать надежду.

После смерти бабушки мама заплакала только раз, когда горстка сырой земли из чьей-то ладони упала на крышку гроба. Тогда я и решил, что любому из нас нужна надежда. Я мог сотворить вымышленные миры, в которых не было смерти и горя.

В тот день, когда мы оказались в парке, мама устроила травлю тараканов и выгнала нас из дома на прогулку. С детства мы напоминали сорняки: нас можно было топтать, рвать и прятать в тени, но мы всё равно росли с неистовой жаждой к жизни, и чем яростнее нас топтали, тем сильнее мы разрастались, отвоёвывая себе всё больше места в жизни, но не в мамином сердце. Она относилась к нам не как к любимым детям, а как к проектам, из которых можно получить выгоду. И если мы не оправдывали ожиданий, мама прибегала к тому, что умела лучше всего: она игнорировала нас, не замечала, словно мы – набор неудачных генов, а не люди с душой и с сердцем. «Чепуха, – говорила мама, обводя губы карандашом цвета бордо. – Никакой души нет. Ни у меня, ни у вас, – чуть подумав, она зашла карандашом за контур, чтобы губы казались больше. – Вот вырастете и поймёте. Душа не принесёт вам денег, только страдания и боль. Так что… – Мама потрепала меня по волосам, не отрывая взгляда от отражения в зеркале. – Мой дорогой мальчик, если считаешь, что у тебя есть душа, избавься от неё как можно скорее, пока не натворил дел».

В подобном тоне она отвечала на мои мечты стать великим писателем. «Мой дорогой мальчик, – заговаривала она заготовленными фразами. Иногда перед тем, как мама начинала рассуждать, я беззвучно шевелил губами, мысленно повторяя каждое слово, которое она собиралась произнести. Мы говорили в унисон, но если мама замечала мои кривляния, я получал подзатыльник. – Все писатели несчастные бедняки. Либо пьяницы, либо бедняки, понимаешь? А порой и всё сразу. Моя задача: научить тебя здраво смотреть на жизнь. Подумай о чём-нибудь более реальном».

Я понятия не имел, какие вещи можно отнести к более реальным, а какие – к детским глупостям, поэтому мама каждый раз выходила из разговора победителем.

День, когда мама решила устроить вражду с тараканами, выдался особенно солнечным даже для южного городка. Я шёл по краю велосипедной дорожки. При полуденной жаре парк с неброским памятником жертвам войны казался вымершим. Памятник на пьедестале, потемневший и загаженный голубями, выглядел чёрной тенью, и мне чудилось, будто раскалённый воздух над ним дрожал, поднимаясь от нагретого асфальта. Ничто вокруг нас не двигалось. Велосипедная грунтовая дорожка через несколько километров сменялась землёй. Поваленные сучья деревьев преграждали любые пути, поэтому велосипедисты появлялись здесь редко. Колёса тонули в грязи или буксовали в сухой траве, которая прорастала по бокам от вытоптанной колеи. Узкая тропинка выходила к обрыву, обрамлённому полем. Сюда часто приходили школьники всех возрастов, чтобы выпить пива или просто побыть наедине с собой. Мы натыкались на пустые бутылки, окурки, разбросанные в грязи, и целлофановые пакеты.

На этом пустыре я выкурил первую в жизни сигарету, позорно подавившись дымом на глазах у всех.

Мы брели по обе стороны от колеи, глядя под ноги, и играли в слова. Ветви деревьев укрывали нас от жаркого солнца. Моя кожа до сих пор не привыкла к солнечным лучам, она будто бы отторгала солнце: загар, не успев появиться на бледной коже, тут же слезал. Я стащил бейсболку с головы Алисы и надел её на себя, перевернув козырьком к затылку. Рубашку, заляпанную мороженым, пришлось снять и повязать на бёдра, чтобы спрятать пятно. Когда нам надоела словесная перепалка, Алиса остановилась и упёрлась руками в бока. Я знал это настроение Алисы, граничащее между настоящей скукой и пустыми капризами, и всячески старался его избегать.

– Отстойное лето!

– Бывало и хуже…

– Это ты про то лето, когда я сломала руку? Да уж… И всё равно скучно. Мне здесь не нравится.

– Стоит меньше зависать дома и хотя бы иногда разговаривать с одноклассниками, – беззлобно отозвался я, срывая сухую травинку.

– Фигня, они все тупые. Сам-то чем лучше, Матвей?

Спорить было бессмысленно. Я путешествовал, не выходя из комнаты. Стопки книг едва ли не заменили мебель у меня в спальне. Я ничего не умел делать так хорошо, как читать. Я гулял вместе с Диккенсом по узким улочкам Лондона, чёрным от копоти, блуждал в тёмном лесу с Вильгельмом и Якобом, отыскивая хлебные крошки. Однажды я потерпел кораблекрушение с Дефо и выживал на острове вместе с Голдингом, дрожа при виде отвратительной свиной головы. Я проживал несколько жизней одновременно: я умирал и снова воскресал, пока другие гоняли мяч на стадионе и курили за школой, пробуя первый дым на вкус.

– Ничем. Только я не ною об этом на каждом шагу. Может, по фисташковому мороженому?

Мне не хотелось говорить о том, что мы не вписывались в маленький мирок южного города. Я верил, что если не разговаривать об этом, всё само собой когда-нибудь образуется, и мир примет нас со всеми вытравленными и невытравленными тараканами. Если в доме возможно избавиться от противных насекомых, изгнать их из головы – трудно и неоправданно.

– Ты уже съел две порции! Скоро и километра не пробежишь. – Алиса улыбнулась и протянула руку, пытаясь схватить меня за щёку. На самом деле я был всё таким же худощавым, как и в детстве, но Алиса любила приписывать мне несуществующие изъяны.

Я увернулся и едва не зацепился за корень, торчащий из-под земли. Поднял голову и увидел велосипед, мелькнувший между деревьев как тень. Тропинка, ведущая к обрыву, резко поворачивала вправо, а колея из затвердевшей грязи осложняла путь. Обычно велосипедисты возвращались в парк, как только специальная дорожка сменялась землёй. Я оттолкнул Алису в траву и почувствовал тупую боль в левом боку. В глазах потемнело, а небо растеклось синей кляксой: теперь оно было не над головой, а прямо у меня перед носом. Я быстро моргнул, пытаясь привыкнуть к такому раскладу, и постарался сделать шаг. Только тогда я понял, что небо никуда не делось, просто я упал в траву. Коснулся локтя и тут же стиснул зубы от боли: на пальцах осталась кровь. Любимая рубашка была уничтожена грязью, потом и кровью. Я лежал и представлял реакцию мамы: она молча вздёрнет тонкую бровь и попросит меня кинуть рубашку в стиральную машинку. Чем спокойнее будет тон, тем злее будет мама.

– Совсем рехнулся? – услышал я у себя над головой. Звонкий голос, проникая сквозь кожу, передавался по нервным импульсам прямо в мозг. – Чего под колёса бросаешься? Жить надоело?

Голос не переставал задавать вопросы, а я всё ещё глядел в небо, иногда погружаясь в темноту от медленного моргания.

– Ничего страшного, – наконец услышал я Алису. – Это его пятнадцатая попытка свести счёты с жизнью. На этот раз почти получилось!

– Эй! – возмутился я, но собственный голос получился чужим и далёким.

– Всё-таки шестнадцатая?

Я хотел было напомнить, что несколько секунд назад героически спас жизнь Алисы и теперь, как минимум, мне полагалась двойная порция фисташкового мороженого, а не язвительные шутки, которые вовсе не подходили моему новому облику героя.

– Тогда нужно было прыгать с обрыва, – заключил незнакомый голос. – Так надёжнее, да и мой велик теперь в грязи. Кажется, цепь слетела.

«Вот говнюк», – мысленно сказал я, но вместо этого произнёс вслух только:

– Я всё ещё жив. И всё слышу.

Руки, появившиеся из воздуха, рывком подняли меня. Перед глазами зарябило.

– Тогда тебе придётся перестать изображать мёртвого и встать. – Руки придержали меня от падения, и я, убедившись, что твёрдо стою на ногах, сделал шаг в сторону от незнакомца. – Больно?

Я оглядел рубашку и разочарованно выдохнул: она была безнадёжно испорчена. Рукав порвался. На джинсах через дырку торчала коленка, стёсанная сухой землёй. Всё еще не чувствуя боли, первым делом я постарался оттереть грязь с груди, но Алиса одёрнула меня.

– Ага. Чувствую себя так, будто меня только что сбил велик.

Незнакомец усмехнулся

– Меня, кстати, Алиса зовут, – она улыбнулась незнакомцу, и только тогда я поднял взгляд. Голос Алисы, насквозь пропитанный неприкрытым кокетством, вызвал во мне доселе незнакомое чувство. Я понял только потом, что не злоба заставила меня сжать кулаки, а ревность – ядовитая, колючая, горькая. Как травяная настойка от кашля, но в десять раз противнее. Ревность отравила воздух вокруг нас, напитала его горечью и сделала густым как кисель. Мне стало трудно дышать. Я привык, что мы делили мир на двоих: для посторонних дверь в него была надёжно заперта. По крайней мере, так я думал.

Боль медленно подкрадывалась ко мне. Я заметил на себе насмешливый взгляд незнакомца.

– Назовёшь своё имя? Может быть, мне придётся угадывать?

Я не ответил, но вспомнил слова бабушки. Сейчас жизни двух незнакомых людей схлестнулись довольно грубо. Свидетельством пересечения были раны на моих коленках.

– Мой герой и защитник, – сказала Алиса кокетливым голосом, и я бросил на неё недовольный взгляд.

– У защитника есть имя?

– Защитникам не нужны имена. Они предпочитают благородно оставаться в тени.

– Как супергерои в плащах, – заключил незнакомец.

– Матвей, – я прервал их разговор, который опасно приближался к черте «флирт». – Я не герой, и у меня есть имя.

До сих пор я так и не понял, смеялась Алиса надо мной или гордилась. Она отличалась умением делать комплименты так, что после них я чувствовал себя самым никчёмным человеком в мире.

– Нам нужна вода и зелёнка. Будем реанимировать героя, – в голосе незнакомца я почувствовал усмешку. Может быть, на самом деле это было не так, но я верил, что все люди могли только насмехаться надо мной. – Ближайшая аптека у выхода из парка. И ещё, вы случайно не видели тут такую… странную девушку с голубыми волосами? Не проезжала мимо?

– Я бы заметила, – улыбнулась Алиса. – В такую жару здесь почти никого нет.

Незнакомец был выше Алису и меня на голову, да и выглядел он старше нас. Футболка с закатанными к плечам рукавами обнажала загорелые крепкие руки. По нему сразу видно, что он – местный, любимчик солнца, не то что мы, худощавые и бледные, которых, по заверению мамы, и людям показать стыдно. Выгоревшие волоски на руках переливались золотом, а светлая растрёпанная чёлка падала на лоб. Незнакомец нервно дёргал головой, чтобы сбросить её с лица. На миг мне захотелось оказаться в его шкуре и посмотреть на мир чужими глазами. Зависело ли восприятие мира от цвета глаз? Возможно, если бы у меня были такие же голубые глаза, всё в моей жизни складывалось бы иначе.

Я потёр ногу над коленом, чтобы расслабить мышцы, и отвернулся.

– Значит, всё-таки обогнала меня… Идёмте. Так уж и быть, зелёнка с меня.

Мы с Алисой плелись за спиной незнакомца, а он катил грязный велосипед рядом с собой, держа его за руль. Слетевшая цепь позвякивала от каждого шага. Выйдя из парка, я сел на скамейку в тени. Парень бросил велосипед в траву.

– Сидите здесь и никуда не уходите.

– Благодаря тебе уйти теперь будет не так уж и просто, – я кивком указал на разодранную коленку.

– Мы никуда не уйдём, – добавила Алиса.

Незнакомец изучающе посмотрел на меня. Мы встретились взглядами, словно в немом поединке, где каждый пытался доказать известную только ему истину. Я не хотел показаться слабым, поэтому не отводил взгляда до тех пор, пока незнакомец не развернулся и не зашагал к аптеке с вывеской, у которой одна буква погасла, и теперь аптека превратилась в «апеку».

– Ну и как он тебе? – Алиса подсела ближе и коснулась разбитого колена. Я тут же недовольно шикнул на неё.

– Не умеет ездить на велосипеде, – я безразлично разглядывал стекающую струйку крови. – И не назвал своего имени. Значит, что-то скрывает, – безапелляционно заявил я.

– А мне он понравился.

– Тебе все нравятся.

– Он кажется милым.

– Ну, не знаю… – задумчиво возразил я. – Он выглядит так, как будто может сказать «пойдёмте съедим по ванильному мороженому», а после тут же добавить «а ещё свернём голубю шею».

– Что? – фруктовое дыхание Алисы пощекотало ухо. Она выплюнула жвачку в урну и сложила руки на животе. – У тебя слишком живое воображение. Нужно меньше читать, Эйнштейн!

– А кому-то больше. Эйнштейн был физиком…

– Эйнштейн физик, а ты – заучка.

– Просто он не показался мне таким уж милым, как тебе.

– Просто ты хочешь испортить моё мнение о нём.

Светлые глаза посмотрели на меня с прищуром. Я никогда не умел врать Алисе, и она распознавала все мои планы ещё до того, как я успевал воплотить их в жизнь.

– Нет!

– Ну ты и придурок. Я тебя раскусила!

Когда виновник аварии приближался к нам, Алиса рассуждала: неплохо было бы заманить его в кафе, потому что у него красивые голубые глаза. «Человек с такими глазами не может быть плохим», – уверенно сказала она, выпрямляя спину. Мне же казалось глупым общаться с человеком только из-за красивых глаз, о чём я тут же заявил Алисе, за что она стукнула меня и назвала истуканом. Как только незнакомец вывалил передо мной бутылку воды, пузырёк зелёнки и пачку пластырей, мы замолчали. Алиса разглядывала незнакомца, а я усиленно пытался вспомнить, кто такой истукан.

Вода, полившаяся на коленку, выдернула меня из размышлений, и я возмущённо взглянул на парня. Теперь джинсы были не только грязные, но и мокрые. Очистив рану, он плеснул туда зелёнки, и моё положение стало совсем безнадёжным. Не выдержав такой несправедливости, я зачерпнул пальцем зелёнки с колена и оставил длинный изумрудный след на щеке незнакомца. После секунды замешательства он повторил за мной. Через несколько минут мы все трое, громко смеясь, были в зелёнке.

Каждый пытался отвоевать пузырёк с зелёнкой и нанести как можно больше урона противнику. Когда Алиса выхватила у меня из рук стеклянный пузырёк, я тут же откатился в траву с возгласом ужаса, зная, чем это может закончиться. Зелень растеклась по шее и застыла на ключицах, сама же Алиса теперь напоминала воинственную амазонку с длинными линиями, пересекающими скулы и переносицу. Светлые волосы незнакомца наполовину стали зелёными, тёмные капли застыли на щеке и груди.

Когда пузырёк опустел, мы лежали в траве и щурились от солнца. Я нашарил рукой бутылку с водой и сделал несколько больших глотков.

– Кир.

Мы с Алисой одновременно повернули головы на голос. Я тяжело дышал и пытался восстановить дыхание.

– Кирилл Авдеев, но все зовут меня Кир. Вы ведь неместные?

– Вообще-то, живём тут уже давно, но, видимо, этого недостаточно, чтобы стать местными. – Алиса повернулась на бок, подперев кулаком щёку, и взглянула на Кира.

– И где же вы живёте? Почему я раньше вас не видел? – Кир приподнялся на локтях и посмотрел на меня сверху вниз.

– На Черепаховой горе, – тут же ответил я.

– Где-где?

Алиса бросила на меня взгляд, означавший «ты что, совсем придурок?» и села в позу лотоса.

– Это он так шутит. На окраине города, дом на высоком холме. У железной дороги. Ты наверняка видел его.

– А-а-а… – протянул Кир. – Так это тот самый дом, где живёт ведьма?

– Нет там никаких ведьм, – возразил я.

– Но так все говорят.

– Наша мама даже не рыжая. А у всех ведьм обязательно должны быть зелёные глаза и рыжие волосы, – серьёзно заявила Алиса голосом профессора, будто только что защитила докторскую по ведьминским делам.

Иногда Алиса вела себя как настоящая ведьма. Возможно, для меня не стало бы удивлением, если бы она однажды подожгла взглядом свой школьный дневник, чтобы тот не попал в руки мамы.

– У ведьм не должно быть души, всё остальное – фигня, – заключил Кир, жуя сухую травинку. – Так вы что, э-э-э, родственники?

– Он мой брат. – Алиса бросила в меня камушек. – Младший занудный брат.

– Просто вы…

– Непохожи?

Братом и сестрой скорее можно было назвать Алису и Кира: оба со светлыми глазами и волосами.

– Просто мама забрала Матвея из детдома, а теперь нам приходится терпеть его. – Алиса показала мне язык и вскочила, тут же став большой чёрной тенью. Солнце светило ей в спину, и я видел только тёмный силуэт, подсвеченный золотом.

Ещё с детства Алиса пыталась убедить меня, что я приёмный ребёнок, и когда мои детские нервы не выдерживали, я со слезами бежал к маме: та показывала мне наши одинаковые родинки на сгибах локтей. Это меня успокаивало, и я крепко засыпал, завёрнутый в плед.

Не желая вступать в очередную перепалку, я зажмурился, наслаждаясь тёплым летним ветром. Боли в коленке я почти не чувствовал. Или сейчас она казалась мне совсем незначительной.

– Ладно… Похоже, я должен искупить вину.

Я все ещё лежал с закрытыми глазами: от земли исходил холодок, проникающий сквозь одежду. Судя по звукам, Кир поднялся. Неохотно открыв глаза, я увидел протянутую руку, но быстро встал сам, стряхнув с себя травинки.

– Выглядите так, будто на вас напал зелёночный монстр, – Алиса засмеялась.

– Сама-то чем лучше? – я улыбнулся и проверил разбитую коленку. Рана подсохла и уже покрывалась корочкой.

– Можем сказать, что мы герои и спасли мир от зелёной лихорадки ценой собственных чистых лиц. – Кир поднял велосипед с земли и внимательно посмотрел на нас. – Ну что? Героям полагается мороженое.

Я думал, что мы скажем маме о нашем внешнем виде. За размышлениями прошла вся дорога, и через десять минут мы вчетвером (я, Алиса, Кир и его железный друг) оказались перед вывеской кафе. Зелёные и растрёпанные мы сели за самый дальний столик, но и это не спасло нас от насмешливых взглядов.

– Героев нигде не любят, – с грустным вздохом заметила Алиса, потягивая из трубочки молочный коктейль.

– Такова наша участь, – Кир смахнул зелёную чёлку со лба и постучал пальцами по столу.

– Терпеть насмешки?

– Пить молочные коктейли и размышлять о жизни, – возразил он с ухмылкой.

– Это я могу! – радостно завопила Алиса, и все взгляды снова устремились к нашему столику.

Я пил апельсиновый сок, разглядывая мякоть на дне стакана, и тёр щёку, пока зелёная краска не смешалась с красным цветом кожи.

– Прекрати. – Кир толкнул меня локтём в бок. – Это бесполезно.

– Нужно уметь принимать последствия, – серьёзно заявила Алиса.

Разговор, напоминая бурную горную речку, перетекал с одной темы на другую. Очень скоро я узнал, что Кир хорошо учился, что есть одно секретное место, где мы должны обязательно побывать, и что он не любил алгебру.

Когда наши стаканы опустели, а от мороженого уже тошнило, Кир вызвался проводить нас.

– Кто знает, – сказал он и подмигнул мне. – Когда тебе захочется в следующий раз прыгнуть под колёса велосипеда.

Под недовольным взглядом Алисы я отказался: мне не хотелось знакомить его ни с мамой, ни со старым домом на Черепаховой горе. Наши жизни соприкоснулись, чтобы оттолкнуться друг от друга. Я по-прежнему не верил ни в судьбу, ни в планы Бога.

Уставшие и опьянённые жарой мы брели по улице, скрываясь от солнца в тени аллеи. Пиная камушек и не слушая болтовню Алисы, я даже не подозревал, что боль от разбитой коленки – это сущие пустяки. В жизни есть такая боль, которую не замаскируешь таблеткой но-шпы и толстым слоем зелёнки.

Глава II. Маленький призрак

В маленьком замке на Черепаховой горе нас на самом деле было четверо. Каждое утро мы садились за накрытый стол в гостиной и завтракали: это единственная традиция, которая объединяла нас. За спиной я всегда чувствовал призрак. Все чувствовали его, только никто об этом не говорил. Мы молчали. Алиса, я и мама. Мама молчала особенно громко.

Однажды в нашей жизни появился мужчина. Дом на Черепаховой горе подарил нам возможность почувствовать себя полноценной семьёй. Мужчина, которого привела мама, частично починил водопровод и дверь в сарае. Он научил меня кататься на скейтборде. Сначала он появлялся, когда мы с Алисой были в школе. Мы быстро заметили присутствие чужого человека в нашем холодном замке. Дом подсказывал нам о вторжениях чужака. Его появления выражались в кружке с ещё не остывшим кофе, покрывшимся плёнкой, в капельках воды на керамике ванны и в тяжёлом запахе мужского одеколона. Много раз я задумывался: чем пах мой настоящий отец? Узнал бы я его, если бы увидел в толпе, или нет? Хотел бы он знать меня, своего сына, или ему было плевать? Может быть, он уже давно умер. Каждый вопрос оставлял в моей душе червоточину. Порой я мучил себя вопросами, на которых не существовало ответа, и моя душа превращалась в решето.

Осенью мама решилась познакомить нас с чужаком. «Надеюсь, – сказала она, хмуря брови. – Он когда-нибудь сможет стать вам папой». У нас уже был отец. Мы не знали его, никогда не видели, но в наших детских головах давно сложился образ, который мы не хотели отпускать так просто. Алиса представляла его космонавтом, погибшим на важном задании, я видел его храбрым полицейским. У него обязательно были тёмные вьющиеся волосы, как у меня, и голубые глаза, как у Алисы. Как-то я бежал по подъездной лестнице и не заметил соседку. Я задел её, и круглые яблоки, выпавшие из пакета, покатились по заплёванным бетонным ступенькам. Как только я согнулся, чтобы собрать их, она закричала:

– Маленький болван! Весь в свою непутёвую мамашу! – голос эхом разносился по лестничной клетке и хлестал меня по щекам. Я крепко сжимал яблоко, впиваясь короткими ногтями в подгнившую кожуру. – Сначала понарожают от разных мужиков, а нам, соседям, мучайся!

Яблоко выпало из рук. Я вскочил и побежал, не оборачиваясь, а соседка с третьего этажа всё кричала и кричала, а я бежал, зная, что от правды мне не убежать.

До того вечера меня не беспокоило, что мы с Алисой совсем не были похожи друг на друга. Я услышал шкворчание масла на сковородке и обнаружил маму на кухне. Она стояла в старом халате, с заколотыми волосами, и что-то тихонько напевала под бульканье масла.

– Ты понарожала нас от разных мужиков, да? – спросил я у худой спины, приваливаясь к дверному косяку. Лёгкие горели от бега, в горле пересохло, но я стоял и гипнотизировал мамину спину.

– Что? – мама обернулась с деревянной лопаткой в руке. – Что ты сказал?

Голубые глаза сверкнули гневом. Я съёжился, чувствуя себя источником её злости. Нашарив рукой железную заклёпку на куртке, я стал теребить её и медленно отступать в тень коридора. Мама часто повторяла: «если бы не вы, всё в моей жизни сложилось по-другому». Как выглядело «по-другому» она не рассказывала, но я ощущал вину за своё появление на свет.

«Прости, ма, – хотелось сказать мне. – Если бы я только мог исчезнуть, я бы это сделал, прости, только не злись».

– Ты понарожала нас от разных мужиков. А соседи теперь мучаются, – терпеливо повторил я, разглядывая маму. Черты лица заострились, а кожа на шее покрылась пунцовыми пятнами. – Ты понарожа… – снова начал повторять я, думая, что мама оглохла.

– Кто тебе это сказал? – она выключила конфорку, медленно положила деревянную лопатку на стол и двинулась ко мне. – А ну говори!

Я подумал, что она ударит меня, и зажмурился. Когда удара не случилось, я боязливо приоткрыл глаз, глядя на маму сквозь ресницы.

– Молчи! Я знаю, кто это сказал… Сейчас эта дрянь у меня получит! – Мама выбежала из квартиры, подвязывая пояс халата.

Я нашёл Алису под кроватью и по секрету сообщил ей, что мама понарожала нас от разных мужиков и что соседи теперь мучаются.

– Пусть мучаются, – ответила Алиса. – Нам-то что?

– Разве можно быть счастливыми, когда другим плохо?

Мы лежали под кроватью, словно испуганные котята, забившиеся в тёмный угол. Из приоткрытой двери доносились крики. Каждое слово впаивалось под кожу, растворялось в крови и отравляло мой организм. Почему природа позволила нам, людям, быть такими уязвимыми? Почему эфемерные слова бывают острее лезвий бритвы? Звуки рассыпались внутри меня, как битые осколки, и я зажимал уши ладонями. Когда мама вернулась, мы всё ещё прятались в нашем убежище, прижавшись друг к другу. Длинные волосы Алисы щекотали шею, а от пыли, собравшейся на полу, хотелось чихать. В тот вечер мы с Алисой узнали тайну.

– Значит, мы не брат и сестра?

– Вы по-прежнему брат и сестра, Матвей. Вы оба были у меня в животе, просто… – Мама села рядом с кроватью и обняла коленки. – Всё сложно.

Из-под кровати я видел только худые ноги. Я лежал спиной на полу, разглядывая панцирную сетку, и сдерживал слёзы. Я сам не понимал, почему мне так хотелось плакать, но я не мог показать слабость Алисе.

– Просто ты шлялась с разными мужиками, – продолжила Алиса.

– Кто тебя такому научил?

– Так говорят соседи. Я слышала.

– Учитесь защищаться, – коротко ответила мама. – Если кто-то оскорбил вас, не молчите! Никто не имеет права оскорблять вас, вы поняли?

– Проще дать сдачи, например… кулаком в глаз, – Алиса положила голову мне на плечо. – Можно?

– Иногда даже нужно. – Мама закончила разговор и ушла на кухню.

Этот вечер из детства повторился снова. Мама привела на ужин мужчину и попросила нас быть терпеливыми. Она утверждала, что этот человек может стать нам отцом. Ночью мы с Алисой забрались под кровать и долго разговаривали, представляя, какими могут быть наши отцы. Вновь я чувствовал пыль у себя в носу, и запах гнилого яблока из воспоминаний просачивался в каждый дюйм моего тела. Сладковатый привкус мякоти осел на кончике языка. К глазам подступили слёзы.

Тогда мы не знали, что новый отец не задержится надолго в нашей жизни, но оставит глубокую рану.

Сначала он приходил к нам по вечерам и уходил, когда чёрное небо опускалось на Черепаховую гору. Иногда он отвозил нас с Алисой в школу. Он всё чаще и чаще появлялся в нашей жизни, отодвигая личные границы. Я долго противился, убегал и воздвигал стены, которые он терпеливо разбирал по кирпичику. Я прогонял его и злился на Алису, потому что она так быстро поддалась его чарам.

– Он нам не отец, – в который раз уверял я маму.

– Нет, но может им стать. Если ты позволишь. Он хороший.

Мама обнимала мои плечи, а цветочный аромат духов укрывал меня плотным покрывалом.

– Дай ему шанс, – просила она со слезами. Мы сидели в тёмной комнате на краю кровати и беззвучно плакали. Слёзы текли по щекам, но я быстро смахивал их и отворачивался, разглядывая круглую луну сквозь узорчатый тюль. Мама повторяла за мной. Мы делали вид, будто верим друг другу. – Первый раз в жизни у нас может всё наладиться.

«Мама, – хотел сказать я, но вместо этого только закусил щёку. – Никакой мужчина не сможет сделать нас счастливыми». – Я знал, что дело было не в отсутствии отца в нашей жизни, а в отсутствии чего-то более важного, и эту пустоту не сможет заполнить ни один мужчина. Никто, кроме нас самих.

Я лежал головой у мамы на коленях, а она тихонько напевала колыбельную из детства про злого волка и гладила мои волосы. Казалось, в ту ночь ничто не могло разорвать нашу связь: я ощущал одну кровь, циркулирующую в венах. Она пульсировала в висках и делала нас похожими. В этом мире мы оба чувствовали себя лишними, нескладными, чужими. Если Бог действительно существовал, то он, когда создавал нас, отвлёкся на более важные божественные дела, и получились мы – грифельные намётки людей. Блёклые наброски.

В ту ночь я поверил маме. И впустил его не только в наш дом, но и в свою душу.

Мы вместе играли в мяч, рисовали, готовили обед и читали книги. Он провёл меня на чердак, заставленный книгами, и открыл магию слов. Я боялся ступить на деревянные скрипучие ступеньки, ведущие на чердак, и крепко держался за его ладонь. Сильные мозолистые пальцы сжимали мою ладошку ровно настолько, чтобы не сделать больно. Наши разговоры с Алисой постоянно сводились к мужчине, который должен был стать нам отцом. Я не хочу называть его имени или вспоминать его внешность – теперь он призрак. Призрак, всё ещё блуждающий в моих мыслях. Может быть, он был высок и красив, а, быть может, от природы ему достался низкий рост и смешной расплющенный нос. Сейчас внешность не играла никакой роли, потому что он стал пустым местом. А пустота не имеет глаз или носа. Отчётливо я помнил только одно: от него всегда пахло сырой землёй и травой.

«Он, он, он», – мы с Алисой перебивали друг друга, пытаясь доказать, кто ему на самом деле важнее.

– Он научил меня рисовать! – кричала Алиса, прыгая на матрасе и поднимая пыль. Под её ногами скрипели пружины.

– Он научил меня кататься на скейтборде, – спокойно отвечал я.

– Он дал мне порулить в машине! Мы ехали прямо в городе…

– Он показал мне чердак с книгами.

Унылый сад, подпитанный любовью и правильным уходом, ожил.

Пока наши дни начинались и заканчивались спорами, чей отец он был больше, у мамы вырос живот. Он рос, рос и рос, и вскоре у нас появился младший брат. Мы так и не узнали его имени. Толком не познакомились с ним. Кто-то провёл его в эту жизнь, наполнил лёгкие воздухом и выдернул из темноты, чтобы вновь погрузить в чёрную бездну.

Через несколько дней после того, как мама вернулась из больницы с сияющими глазами и маленьким свёртком на руках, наш маленький брат навсегда уснул. Мама уложила его спать, а через час обнаружила безжизненное холодное тело, завёрнутое в пелёнку. «Синдром внезапной смерти», – объяснила она нам после долгого разговора с врачом. Сияющие глаза стали блёклыми как мутные бутылочные осколки.

«Чтобы что-то получить, нужно сначала отдать», – любила повторять мама, только этот закон не работал на нашей семье. Мы отдавали, отдавали и отдавали…

Я прочёл в энциклопедии, что младенцы далеко на сразу начинают видеть так, как мы. Первые недели жизни мир для них состоит из цветных размытых пятен. В тот день я заперся у себя в комнате и не выходил до ночи: мне не давала покоя мысль, что наш маленький брат ушёл, так ни разу и не увидев лица тех, кто любил его задолго до появления на свет. Он родился в одиночестве и исчез в одиночестве. Это казалось мне несправедливым.

Мама настояла на том, чтобы его похоронили в безымянной могиле на городском кладбище. Маленькая могильная плита терялась среди других гранитных камней. У надгробной плиты лежало несколько тюльпанов и белые пинетки, связанные мамой во время беременности.

После похорон никто больше не говорил о том, что случилось. Мы зажили так, как раньше, пряча чувства под замком, и доставали их только тогда, когда думали, что никто нас не видел. День ото дня мама плакала, пока её душа, став бесцветной, окончательно не высохла. Я скользил невидимой тенью по коридорам, боясь наткнуться на чужие обнажённые чувства. Незаметно для всех наш дом превратился в алтарь скорби.

Тайком я приходил на могилу, садился на скамейку и воображал, как мог бы научить младшего брата читать. Я показал бы ему всё, что знаю. Алиса и мама тоже иногда приходили на могилу в тайне друг от друга. Алиса оставляла цветные камушки на гранитной ракушке, а мама приносила новые пинетки.

Однажды Он, Мужчина, Человек, который должен был стать нам отцом, пожелал нам хороших выходных и больше никогда не появился в доме на Черепаховой горе.

Мы снова остались одни. И в нашем доме появился маленький призрак.

Глава III. Терра инкогнита, или тёмные пятна в душе

День, разукрасивший кожу изумрудным цветом, не заканчивался. Я свернул на тропинку, петлявшую между кустов к кромке озера, и Алиса, не возражая, шагнула за мной. Я шёл впереди, чувствуя себя первооткрывателем в непроходимых джунглях, и раздвигал руками колючие ветки. Крапива кусала щиколотки. В спину мне сыпались упрёки из-за того, что я не позволил Киру пойти с нами. На озере мы постарались смыть с себя зелёнку: все попытки оказались неудачными. Зелень потускнела, но не настолько, чтобы стать незаметной. Я скрёб кожу ногтями, пытаясь стереть зелёные следы – следы маленького веселья. Алиса была права: нужно уметь отвечать за свои поступки. Или, по крайней мере, умело скрывать их последствия.

К ночи нам удалось вернуться незамеченными. У мамы был сложный день: она занималась репетиторством, преподавая литературу. Мама старалась брать учеников, когда нас не было дома. Может быть, она стеснялась нас, худощавых и бледных, может быть, у неё были другие причины. С её учениками мы пересекались редко. Иногда мама подрабатывала в библиотеке: она помогала составлять библиографические пособия. Я знал, что у нас остались накопления от бабушки, но мама предпочитала не обсуждать с нами финансовые вопросы, считая нас маленькими несмышлёными детьми.

Я сунул грязную рубашку и рваные джинсы на дно бельевой корзины, прикрыв их другими вещами. За мной по кафельной плитке тянулась крохотная цепочка капель воды. Сейчас я играл роль жертвы, а мама – хищника, который ловко отыскивал следы добычи. Хищник таился в темноте и выжидал: ему незачем спешить. Он уже удерживал взглядом будущую жертву, и когда та угодит в его когтистые лапы – вопрос времени. Мама, как и хищник, умела выжидать и подбирать моменты, чтобы поймать нас с поличным. Она едва не застала меня, когда я выходил из ванной комнаты. Темнота сыграла мне на руку, поэтому я быстро пожелал маме спокойной ночи и шмыгнул к себе в комнату. Взбучку удалось оттянуть до утра. Интересно, приходилось ли Киру прятаться так, как мне, или его семью мало интересовали подобные шалости? Он выглядел независимым, как человек, которого не беспокоили такие глупости, как запачканная рубашка. «Когда-нибудь», – пообещал себе я. – Это тоже не будет меня беспокоить».

За завтраком мы встретили маму с зелёными лицами. Чтобы задобрить её, я приготовил кофе, а Алиса накрыла на стол. В стеклянной вазе стояли свежие ромашки, сорванные утром. Несколько белых лепестков упало на скатерть. Тревожно переглянувшись с Алисой, я наколол на вилку горелую яичницу. Внутри меня медленно сжималась и разжималась пружина.

– Это я винова… – с Алисой мы заговорили одновременно.

Два переплетённых между собой голоса объединились, чтобы смягчить наказание.

Алиса всегда пользовалась своим положением старшей сестры, но сейчас она не пыталась сбросить вину на меня, и я приподнял брови от удивления.

Завтракали мы молча. Мама не требовала объяснений: она вообще ничего в тот день от нас не требовала. Когда она не сделала ни глотка из кружки с заваренным мной кофе, я понял, что всё действительно было плохо. Мама наказала нас недельной работой в саду. Если бы она сказала нам перерыть весь сад, мы бы сделали это без малейших возражений. Алису в качестве наказания мама заставила прочесть книги по школьной программе, меня же она об этом не просила, зная мою любовь к книгам. Чтобы по-настоящему наказать меня, нужно сжечь все книги в доме.

К концу недели ранка на коленке практически затянулась, стала гладкой и светло-розовой, но я не давал ей зажить. Всё время отковыривал корку, пока кровь не появлялась на пальцах. В тот жаркий день мне было легко и свободно, и я не хотел терять это чувство. Думая, что воспоминания сойдут вместе с зажившей раной, я не позволял ей затянуться.

Через несколько дней упорных работ в саду под палящим солнцем мама смилостивилась над нами. Отработав наказание, я мог не чувствовать вину, но она всё ещё жила у меня в душе. Я так и не понял, за что именно испытывал вину: за испорченную рубашку, за проявленную глупость или за мимолётное ощущение радости, которой не было места в нашем доме.

Однажды я сидел на крыльце, выходящем во внутренний двор, с раскрытой книгой на коленях. Мысли не могли зацепиться ни за одну напечатанную букву: я витал в мечтах, но механически перелистывал страницы. Я не заметил, как мама подсела ко мне. Она внимательно оглядела меня, задержавшись взглядом на разбитой коленке, и поджала губы. Когда она делала так, её лицо становилось озлобленным. Подсознательно я чувствовал, что сейчас она собирала все мысли, чтобы придать им форму. Форму, которую я беспрекословно должен буду принять.

Я рассказал маме о прогулке в парке, о новом друге и о его велосипеде, о зелёнке и о той минутной радости, которая посетила меня. Я говорил отстранённо и сухо, словно это всё случилось с кем-то другим, а я только фиксировал события.

– Ты помнишь, что случилось с Икаром?

Я молча кивнул. В моей жизни был период, когда я с утра до ночи зачитывался мифами Древней Греции.

– И что же с ним случилось, Матвей?

Назидательный строгий голос не сулил ничего хорошего, поэтому я заранее заготовил несколько ответов, чтобы парировать любое нападение в мою сторону. Мама, словно самолёт, пикировала, не боясь задеть меня железными крыльями. Мне оставалось только зажечь сигнальные огни и надеяться, что обойдётся без жертв.

– Он поднялся слишком высоко в небо, и воск, скрепляющий перья на крыльях, стал плавиться, и Икар упал в море. Погиб.

– Почему это произошло?

Снова наводящий вопрос. Она хотела посеять в моей душе зерно сомнения и внушить, что я сам пришёл к этому выводу.

Я проследил взглядом за тонким пальцем: острый ноготь колупал чешуйки взбухшей от дождя краски.

– Икар хотел взлететь к солнцу.

– Он ослушался своего отца, сынок, и поэтому погиб. Вот, что бывает, если не слушать своих родителей. Понимаешь… нужно трезво оценивать свои возможности. Я знаю тебя лучше других и вижу, как тебе даётся дружба с людьми. Падать будет слишком больно. Крылья, подаренные дружбой и однажды поднявшие тебя над землёй, вмиг испарятся, и что тогда ты будешь делать?

– Икар хотел подняться к солнцу, – ответил я, растирая переносицу. – У него была мечта.

– И куда она его привела? Разве короткий миг счастья стоит вечности, наполненной страданиями?

Я захлопнул книгу и вплёл пальцы в вихрастые волосы, натягивая тёмные пряди до лёгкой боли.

– Но я не могу всё время сидеть дома, понимаешь? Нельзя всю жизнь провести в клетке, ма. Мне уже шестнадцать лет! Ничего не случится, если я буду делать то, что делают все другие нормальные люди…

– Знаешь, я тоже так говорила матери. Протестовала. Но она оказалась права. Я сбегала из дома, а потом появились вы.

Для всех, кто умел вычитать и складывать, не скрылся интересный факт: Алисе было семнадцать лет, а нашей маме – тридцать три года. Она родила её, будучи подростком. Ещё одно тёмное пятно на семье Граниных.

– Тогда одной проблемой стало меньше, ма. Ведь я не могу залететь, да? Поговори об этом с Алисой… – получилось гораздо язвительнее, чем я планировал, но остановиться уже не мог. Запущенный механизм шуршал шестерёнками. – Я не ты, как ты не понимаешь? Я не собираюсь делать никаких глупостей, я хочу быть как все! Ты не хочешь выпускать нас из дома, потому что сама натворила глупостей в нашем возрасте. Ты держишь меня на привязи, думая, что так сможешь исправить свои собственные ошибки. Но я – не ты! И, заперев меня, ты не сотрёшь своё прошлое, ма. Не сотрёшь нас. Разберись сначала с собой, а потом указывай нам, что делать! И вообще, раз уж мы так тебе мешаем, не нужно было нас рожать! Если хочешь знать, нам и самим не в кайф всё это…

С губ, обжигая горло, едва не сорвалась фраза «ненавижу тебя», но я вовремя прикусил щёку. Почему мы должны расплачиваться за ошибки наших родителей?

Оставив книгу на крыльце, я влетел в дом, пытаясь усмирить чувства. Одновременно я злился и волновался, обижался и нервничал. Как дикий зверь, я метался в маленькой комнате и мерил её шагами от стенки до противоположной стенки, считая шаги, чтобы успокоиться. Я чувствовал себя мухой в коконе липкой паутины.

Несколько дней мы проверили в траурном молчании, оплакивая все несбывшиеся надежды. Как и всегда, мы заговорили, будто ничего не случилось, будто между нами не встали все сказанные слова. Каждый раз стена из обидных слов становилась всё крепче, а ниточка, всё ещё связывающая нас, тоньше.

Тем временем Алиса замкнулась, и я не мог вскрыть замок, который она повесила на наши доверительные отношения. Я не понимал причины, но догадывался, что она могла злиться на меня из-за маминого наказания. Я не лез к ней, дожидаясь, когда буря стихнет сама собой. Буря не стихала.

– Такой у вас возраст, – отмахивалась мама на мои попытки узнать, из-за чего переменилось настроение Алисы.

– Какой?

– Возраст подвергать всё сомнению, ни с чем не соглашаться и раздражаться от нечаянного вздоха.

– Значит, у тебя всю жизнь такой возраст, ма? – бодро спросил я.

– Не смей перечить матери! – серьёзно произнесла она, но в голосе сквозила улыбка.

– Никакой свободы слова в этом доме! – в тон ей ответил я.

Чтобы занять вечера, я стал выгуливать лабрадора нашей соседки – он был забавным, а его уши смешно подлетали вверх при беге. Мы быстро подружились. Он ставил передние лапы мне на плечи и облизывал лицо шершавым языком. Мы вместе бегали в парке и купались в озере. Ноги соседки, поражённые артритом, не позволяли ей гулять с четвероногим другом так часто, как требовалось.

Во время очередной прогулки я лежал в тени деревьев, затерявшись где-то в глубине парка, и читал. Пёс носился рядом с мячиком в зубах и вилял хвостом. Его хвост служил единственным источником ветра, поэтому я смачивал сухие губы водой и вновь принимался читать, увлечённо перелистывая страницу за страницей.

Когда грязный мяч упал мне на ноги, я недовольно шикнул на пса.

– Себа! Ну он же грязный… и слюнявый… – я смахнул пыль с шорт и тут же улыбнулся, увидев довольную морду пса. – Ну я же только что с тобой играл! Даже не проси…

Я быстро капитулировал под молящим взглядом и бросил мячик в дальние кусты, чтобы пёс дал мне больше времени на чтение.

– Давай, Себа, ищи…

Он метнулся в сторону, и мой взгляд успел зафиксировать только светлый хвост, утопающий в зелени. Алиса утверждала, что соседка назвала его в честь краба Себастьяна из мультфильма Русалочки, но я ставил этот факт под сомнение. Скорее всего, она хотела выставить меня дураком, поэтому я не поддавался на очередные уловки. Со временем я научился не доверять каждому её слову.

Я пытался одолеть «Мастера и Маргариту» Булгакова. Губы беззвучно шевелились, оживляя слова и пуская их в раскалённый воздух. Я снова и снова бросал мячик и тут же погружался в тонкое кружево слов.

Когда кусты сбоку от меня зашелестели, я мысленно приготовился к довольной морде лабрадора. Трава захрустела под чьими-то быстрыми шагами. Сначала я не обратил на этот звук должного внимания и только потом понял, что мало кто рискнул бы забраться в глубины парка.

Развернувшись, я буквально тут же упал обратно в траву. Пёс, преследуя летевший мяч, прыгнул на меня. Высвободившись, я огляделся.

– Мяч застрял в ветках кустарника. Я помог.

Рука подняла мяч с земли и вновь бросила его. Пёс, взвизгнув от удовольствия, помчался за ним. Закрыв книгу, я с прищуром посмотрел на невесть откуда взявшегося Кира.

– Всё ещё не зажило? – пытливый взгляд сместился на коленку. Я неловко погладил пальцами тонкую подзажившую корку. Это было личным воспоминанием, непредназначенное для глаз чужаков.

– Всё ещё, – лаконично ответил я.

Кир взял книгу и провёл ладонью по гладкой обложке, задевая пальцами растрепавшийся корешок.

– Странно. Обычно такие раны заживают быстро.

– Не быстрее, чем сходит зелёнка.

– А где Алиса? – похоже, он решил сменить тему. – Хочу с ней поздороваться

– Дома.

– Я думал, вы вместе гуляете.

Изображая поиски, я внимательно огляделся по сторонам и произнёс с разочарованным вздохом:

– Кажется, её здесь нет. Если мы живём в одном доме, это не значит, что мы везде ходим вместе, – с лёгким раздражением ответил я. От меня не ускользнула мысль, что в этот момент я даже радовался, что Алисы здесь не было. Я слишком хорошо знал её и не мог позволить ей натворить глупостей. Может быть, во мне говорила ревность, которую я маскировал неуклюжей заботой. – Что ты тут делаешь? – я постарался задать вопрос без обвиняющего тона, но получилось отвратительно, и я сам себе не поверил.

Мысленно выругав себя, я сорвал травинку и растёр её между пальцев.

– Это общественный парк. Гуляю вообще-то.

– Тогда приятной прогулки, Кир.

Этой фразой я хотел показать, что наш разговор окончен. После того Человека, который должен был стать нам отцом, после наших родных пап, так и не появившихся в жизни, после всех глупых школьных насмешек, после ругани мамы я понял, что опасно пускать кого-то в наш мир. Мир делился на две параллельные реальности, которые по большей части не пересекались, – наша семья и другие люди.

Я показательно отвернулся.

К моему счастью, вернулся запыхавшийся пёс. Я потрепал его по холке, и он завалился рядом со мной. Я ждал, когда Кир уйдёт, но он не уходил. Я не смотрел на него, но всё ещё чувствовал его присутствие и слышал тихое ментоловое дыхание. Мы молчали, и молчание давило как камень, повязанный на шею.

– Хороший мальчик, – я коснулся пальцем влажного носа, и пёс облизал мне ладонь.

– Догадайся, что со мной случилась беда, – донёсся до меня тихий голос Кира. – Приди, приди, приди…

Я повернул голову и удивлённо уставился на него. Серьёзно посмотрев на меня, он прикусил губу и засмеялся.

– Видел бы ты своё лицо! Так ты ещё не дошёл до этого момента? – он вернул мне книгу. – Двойка. Читай внимательнее.

– Иди в задницу.

Возможно, я бы и сам ударил себя за такие слова, но мне хотелось испытать терпение Кира на прочность. Я гадал, насколько далеко меня могло увести любопытство, но вместо того, чтобы продолжить, быстро сунул книгу и бутылку воды в рюкзак и позвал пса, цокая языком.

– Себа! Себа! Пора домой…

Пёс, гавкнув, скрылся в кустах, явно не намереваясь заканчивать прогулку.

– Смотрю на вас и думаю: всё-таки ты выгуливаешь пса, или он тебя?

Алиса обязательно съязвила бы в ответ. Но я не был Алисой и ответил только недружелюбным взглядом. Кир встал и стряхнул с джинсов невидимые пылинки. Он жевал зелёную травинку, а над верхней губой проступило несколько капель пота. Полуденное солнце раскалялось добела, мерцая на ветках деревьев неестественно белым светом.

Пёс всё ещё не отзывался на мои просьбы вернуться.

– Сейчас придёт Же. Можешь позвать Алису, и мы покажем вам по-настоящему классное место. Я же обещал, помнишь? Парк довольно тухлый, разве нет? Особенно в такую жару…

Внутреннее чутьё наперебой с голосом разума подсказывали мне, что не стоило соглашаться на это предложение. Любопытство, заглушившее голоса, одержало победу ещё до того, как я озвучил ответ. Где-то в подсознании я понимал, что поступаю неправильно, что мама будет недовольна, но именно это и подталкивало меня согласиться. Нарушить запрет – вот, чего мне хотелось на самом деле. Поступить неправильно. Сломать установленные правила. Это было маленькое приключение и повод растормошить Алису. Она не простила бы меня, узнав, что мы пропустили приключение.

Я бы мог позвонить Алисе и позвать её сюда, но вместо этого я хотел увидеть Алису лично. К тому же, мне нужно было вернуть Себастьяна.

– Ладно, – коротко ответил я, хотя Кир наверняка догадался о моём согласии ещё до того, как я сказал об этом. – Встретимся через полчаса на этом месте, – произнося эту фразу, я чувствовал себя, как минимум, шпионом на тайном задании.

– Можно просто позвонить, – он похлопал себя по карманам в поисках телефона.

«Хотел ли он узнать номер Алисы?» – мысленно задался я важным вопросом.

– Нет, – жёстко отрезал я. – Мне нужно отвести Себу.

Эта отговорка казалась мне убедительной. Возможно, Кир даже поверил. На самом деле я дал себе возможность отступить. Я мог отвести пса, вернуться домой и ни словом не обмолвиться о случившейся встрече. Я верил, что мог обо всём забыть, но на самом деле это было не так. В ту секунду, когда я бежал из парка, надо мной уже властвовали новые ощущения, и я не собирался отступать. Я, как муха, всю свою бессмысленную жизнь искал собственную паутину и наконец нашёл её.

Себа не хотел заканчивать прогулку, поэтому на покосившемся пороге соседки мне пришлось тащить его за ошейник. Дома я рассказал Алисе о встрече. Первый раз за неделю голубые глаза озорно зажглись, и я понял, что сделал всё правильно. Я получил прощение.

– Это же настоящее приключение! – она вскрикнула и тут же зажала рот ладонью, перейдя на шёпот: – это же настоящее приключение…

Мама на втором этаже, в одной из комнат, обустроенных под кабинет, занималась с очередным учеником. Больше всего мама любила зарубежную литературу.

– А ты не пропускаешь приключения.

– Кир что-нибудь говорил обо мне?

Мы сели на велосипеды, разрезая горячий воздух резиновыми колёсами.

– Нет.

– Совсем-совсем?

– Совсем-совсем.

– Даже самую чуточку?

– Даже самую чуточку.

– И ничегошеньки?

– И ничегошеньки…

Теперь наш разговор напоминал эхо, отскакивающее от стен. Так мы развлекались в детстве, передразнивая друг друга и выводя маму из себя. Игра могла продолжаться часами, пока нам самим не надоедало.

– Мы оба понимаем, что он не мог устоять передо мной!

– Ну конечно! Все так и падают штабелями, просто не проехать, – съязвил я, убирая руки с руля. Я ехал так до первой кочки.

– Ну ты и придурок!

– Дура!

Мы въехали в парк. Чем быстрее я приближался к месту, где нас ждал Кир, тем сильнее хотелось развернуться и уехать. Я как будто чувствовал, что любое соприкосновение с миром не могло пройти бесследно. Крепче сжав руки на руле, я съехал с велосипедной дорожки. Алиса не отставала. Ещё издалека я заметил два силуэта: один стоял, прислонившись к дереву, а второй сидел на траве. Алиса обогнала меня и резко затормозила. Я едва не врезался в неё, но вовремя остановился.

Поднявшийся с травы силуэт оказался Киром.

– Думал, вы не придёте, – он обратился ко мне, и на губах появилась тень улыбки. – Привет, – переведя взгляд на Алису, он протянул ей ладонь для рукопожатия.

Алиса оделась слишком откровенно, о чём я не забыл ей сообщить. Короткий цветастый топик обнажал живот, а шорты напоминали тонкую ленту, прикрывающую бёдра. «Чего уставился, – сказала она, стукнув меня кулаком по плечу. – Жарко. Очень жарко». Я знал, что оголёнными участками кожи она надеялась приковать к себе всё внимание.

Кир окинул её быстрым взглядом. У него за спиной появился второй силуэт. Девушка с голубыми волосами. Серые глаза, оттеняющие волосы, казались двумя большими озёрами в грозовую погоду. На миг я забыл, как говорить.

– Же, – он кивком указал на неё. – Кхм, точнее Женя. Или Женька. Или Жека.

– Алиса, – не дав договорить, она настырно протянула руку новой знакомой и поздоровалась с ней.

– И где же твоя страна чудес?

Мы с Алисой переглянулись, сдерживая смех. Уже не сосчитать, сколько раз был задан этот остроумный вопрос.

– Попасть в неё дано не каждому…

– А это Матвей, – Кир переместил взгляд на меня.

– Так это вы живёте в том большом доме?

– Может, и мы, – ответил я.

В который раз я мысленно поблагодарил себя за исключительную многословность и сжал пальцы в кулак, впивая ногти в кожу. Почему в самые неподходящие моменты все слова мира испарялись из головы, а мозг сжимался до точки? Ещё не хватало, чтобы они подумали, будто я глупый болван, который и слова связать не мог. Порой в моей голове звучали невероятные диалоги, достойные пьес Шекспира, но как только я открывал рот, мысли теряли всякую форму и растворялись в воздухе. Может, я и правда был болваном?

– И там, правда, есть привидения?

– Правда-правда, – заверила её Алиса. – Каждое утро одно из них так и норовит заглянуть ко мне в душ, – она подмигнула Киру. – Никакой личной жизни!

Я незаметно, но ощутимо пихнул Алису в бок.

– Ладно, успеете ещё познакомиться. Идёмте. И, да, зря вы, конечно, взяли велики…

От обрыва мы повернули влево, а после ещё долго шли, поднимаясь и петляя поросшими травой тропинками. Я катил велосипед рядом с собой, крепко держа руль, и действительно жалел об этом. Дорога становилась всё труднее, капельки пота собирались между лопаток и скатывались по позвоночнику. Жека быстро нашла общий язык с Алисой, и я даже слегка расстроился. Она носила ту же фамилию, что и я, но в отличие от меня умела общаться и заводить друзей. Я говорил себе, что не нуждался ни в каких друзьях, но это, конечно же, было неправдой. Я всеми силами старался в неё поверить. Алиса и Жека шли впереди и о чём-то перешёптывались. Я держал в поле зрения ярко-голубые волосы, чтобы не отстать. Хоть я и чувствовал усталость и лёгкое пощипывание на ногах от кустов крапивы, я не останавливался. Кир шёл позади меня, замыкая нашу цепочку. Алиса обернулась и поймала меня взглядом: на щеках проступил лёгкий румянец.

– Куда мы идём? – спросил я у Кира, не оборачиваясь.

Я не был уверен, что он услышал меня, поэтому не расстроился, когда ответа не последовало. Может быть, он и правда не услышал, а, может, просто не захотел отвечать. Я бы не удивился ни тому, ни другому. Впервые я шёл куда-то без цели, шёл, не зная, куда приведёт тропа: она могла закончиться у обрыва, вывести меня в тупик или открыть новый мир. Я доверился случаю, и мне это нравилось. Я чувствовал себя так, словно подбросил монетку и с трепетом ждал, какой стороной она упадёт. Случай ничего не решал, но ожидание заставляло сердце биться чаще. Шаг за шагом я покорял себя, узнавал и отыскивал тёмные пятна на своей душе, будто та – терра инкогнита: дикая и поросшая сорняками.

– Скоро увидите, – он поравнялся со мной и перехватил руль велосипеда. Глаза Кира, большие и внимательные, смотрели вперёд. На мгновение наши пальцы соприкоснулись. – Давай я.

Я разжал пальцы и позволил ему дотащить свой велосипед до конечного пункта в наших планах. Вытер пот со лба и окинул взглядом спины Алисы и Жеки. Та была чуть выше Алисы и стройнее. Широкая футболка едва ли не полностью скрывала очертания фигуры. От каждого шага футболка на лопатках собиралась мелкой рябью. На миг я поймал в голове мысль или даже желание, чтобы Жека сняла футболку, и я увидел узкие плечи, лопатки, обтянутые светлой кожей, плавный изгиб поясницы. Возможно, любая другая девушка вызвала бы во мне ту же реакцию. Как только подобная мысль появилась, я сжал кулаки и раздавил её, будто таракана, не вытаскивая на свет из тёмной черепной коробки.

– Вот мы и на месте! – завопила Жека, и на долю секунды я почувствовал себя оглохшим. – Видок – просто закачаетесь…

Мы оказались всего лишь над городом, а по трепету в груди я ощущал себя не меньше, чем на вершине мира. Город раскинулся под нами, словно разрисованная цветными карандашами контурная карта: зелёные холмы, цветные частные домики и хмурые пятиэтажки ближе к центру. По левому краю текла река – перламутровая голубая лента, обрамлявшая холмы. Синими точками сияли маленькие озёра.

– Ого, – прошептала Алиса. – Как красиво!

Я поравнялся с ней и оценил взглядом вид, представший передо мной. От ощущения себя мизерной, ничего незначащей точкой в этом огромном мире перехватывало дыхание. Здесь любые проблемы казались пустяками: недопонимание в школе, ссоры с матерью и даже потеря нашего маленького брата – всё растворялось в раскалённом дрожащем воздухе, поднимаясь к куполу неба. Когда осознаёшь масштабы мира и чувствуешь себя частью чего-то намного большего, все проблемы сжимаются до крохотной крупицы в голове, которую можно разглядеть только под микроскопом.

На миг я ощутил крылья за спиной, сплетавшиеся из невесомых мыслей, я почувствовал себя Икаром, и мне захотелось улететь к солнцу. Сделав шаг и почувствовав под ногами осыпающуюся землю, я замер.

«Падать будет больно», – твердил голос матери у меня в голове.

«Даже если ты больше никогда не ощутишь ничего прекраснее, чем короткий полёт», – мысленно ответил ей я.

– Эй. – Алиса сжала моё плечо.

– Ты права, тут очень красиво.

– Про это место знают только местные, и то не все, – с гордостью заявила Жека, будто весь этот прекрасный мир под нашими ногами принадлежал только ей. – Тут, кстати, недалеко есть озеро. Если хотите, можем искупаться.

– У меня нет с собой купальника, – Алиса пожала плечами.

– И в чём проблема? – Жека накрутила на палец локон голубых волос и хитро улыбнулась. У прямого пробора виднелись отросшие светлые корни.

– Ни в чём, – Алиса быстро подхватила её игру.

– Кто последний, тот…

Последние слова утонули в смехе. Побросав велосипеды, мы помчались по тропинке, ведущей вниз. Едва не зацепившись за торчащий корень, я перепрыгнул его и последовал за всеми, вновь ощущая крылья за спиной. Они несли меня над землёй прямо к ослепляющему солнцу.

Жека на ходу стягивала футболку, путаясь в широких рукавах, и Алиса повторяла за ней. Оставшись в одном белье, они с плеском прыгнули в воду. Вокруг них разошлись тёмно-синие дрожащие круги. Замерев у кромки озёра, я замялся: неуверенно стянул футболку и шорты, обнажая бледную кожу с неровными полосами загара. Останавливаясь, я рисковал оказаться последним. Горячие сухие ладони толкнули меня вперёд, и я упал в воду. От ощущения воды, подобравшейся к горлу, перехватило дыхание. Я нырнул с головой, на несколько секунд перестав дышать, и вынырнул, растрепав волосы одним быстрым движением.

Сердце металось в груди, как птица, запертая в клетку. Я хватал ртом воздух, а блики солнца, отражавшиеся от воды, ослепляли.

– Кир, ты просто лузер! – крикнула Жека, пытаясь забраться на плечи к Алисе. – Прибежал последний… Проиграл! С тебя ужин в кафе. И коктейль.

Ощутив спиной взгляд, прилипший к коже, я обернулся.

– Можешь не благодарить, – Кир перевернулся на спину и выпустил ртом фонтанчик воды.

Я кивнул и, кое-как вернув одеревеневшему телу подвижность, заставил себя поплыть вперёд. Я быстро потерял счёт времени. Мы пробыли в воде десять минут, а может быть час или вовсе весь день. На спор мы ныряли под воду и задерживали дыхание как можно дольше. Алиса всё время мухлевала. Она быстро выныривала, делая несколько больших глотков воздуха, и опускалась под воду. Когда я заметил её, она показала мне средний палец, но я не собирался сдаваться. Между нами завязалась нешуточная борьба. Она прыгнула на меня, утягивая под воду, как ундина, а я молотил ногами илистое дно. Когда мне удалось перехватить цепкие руки, я потащил её ко дну. Вдвоём мы вынырнули, тяжело дыша. Лёгкие все ещё жгло от нехватки воздуха.

– П-придурок, – пытаясь отдышаться, протянула Алиса по слогам.

– П-придурок, – передразнил я.

– Идиот!

– Идиот!

– Выскочка!

– Выск… – договорить я не успел, потому что Алиса снова набросилась на меня.

– Неважно, как ты победил, главное – результат, – довольно прошептала Алиса. – Никто не запомнит тебя за честный проигрыш, но все запомнят твою победу.

– Я играю честно.

– Ну и дурак!

Мы дурачились, пока Жека не предложила новую игру. Мы перевернулись на спины и старались без движения как можно дольше удержаться на воде. Я глядел на яркое солнце, пока глаза не начинали болеть, а на веках не появлялись цветные вспышки. Подняв руку, я вновь посмотрел в небо через пальцы. Голубое небо, казалось, превратилось в гладь воды, и теперь в него можно было нырнуть.

Когда озноб пробежался по позвоночнику, я выплыл к берегу и накинул на плечи футболку, чтобы не обгореть. Я смотрел, как три тёмных силуэта плескались в озере, и приглушённые голоса долетали до меня обрывками фраз. Обняв руками ноги, я опустил подбородок на колени и закрыл глаза, полностью растворившись в звуках природы. Мне нравилось чувствовать себя частью чего-то большего, чем я являлся на самом деле.

Как только солнце окончательно подсушило влагу на коже, на меня посыпались капли холодной воды. Я встрепенулся и помотал головой, стряхивая с волос тяжёлые капли. Передо мной стояла Жека, которая всё ещё пыталась намочить меня с рвением марафонца, бегущего к финишной ленте.

– Ну всё, всё, я уже достаточно промок! – я шутливо увернулся.

– Всё ещё нет! – воинственно сообщила Женька и села рядом со мной. Наши мокрые плечи соприкоснулись, и в точке соприкосновения я ощутил мурашки.

Поднявшийся ветер слизывал блестящие капли-жемчужины с кожи и вызывал лёгкую дрожь. Алиса и Кир сели в траву в нескольких метрах от нас. Я видел их, но не мог услышать ни слова.

– И чем вы обычно занимаетесь летом?

Жека внимательно посмотрела на меня.

– Ждём, когда лето закончится.

Рассмеявшись, она отжала волосы, и в песок с кончиков голубых прядей полилась струйка воды.

– Очень занимательно!

– Если хочешь знать, и увлекательно!

– Вот только не нужно говорить стихотворениями… От лирики у меня несварение желудка.

Мы вновь рассмеялись, из-за чего получили два внимательных взгляда Алисы и Кира.

– Стихами, – уточнил я. – Стих и стихотворение, на самом деле, разные понятия, понимаешь… Стих – ритмически упорядоченный фрагмент текста, стихотворение – поэтическое произведение.

– Охренеть! – Жека оценивающе посмотрела на меня. Таким взглядом обычно примеривались к продуктам по акциям на полках магазина. – Спасибо за лекцию, проф. И давно вы тут? Помню, как в том доме жила одинокая женщина, кажется, её звали…

– Да, – я перебил её. – Это мамина сестра. А дом достался нам по наследству. Вот так мы и оказались здесь.

– Класс! – с восторгом воскликнула она. – А в гости можно? Знаешь ли, хочу лично удостовериться, что никаких привидений там нет.

– Вообще-то, – серьёзно произнёс я, загребая пальцами песок. К ладони прилипло несколько песчинок. – Может, это прозвучит глупо, но мы с Алисой долго верили, что на чердаке живут призраки, которые не могут дождаться, когда глупые дети наконец поднимутся, – я с воодушевлением поймал заинтересованный взгляд. – Знаешь, что такое мастаба?

– Нет, но, похоже, хочу узнать…

– Вот и мы не знали, пока мама не решила нас напугать. Мы долго упрашивали её подняться с нами на чердак, нам очень хотелось посмотреть, что там. День ото дня мы приставали к маме, пока она не посадила нас на диван и не сказала: дети, вы когда-нибудь слышали о мастабе? Так вот, это жилище мёртвого. Мастабы строили в Древнем Египте, чтобы у мёртвых было своё место обитания. В каждом мастабе есть нарисованная дверь, её невозможно открыть, но за такой дверью начинается мир мёртвых. По ночам она открывается, и оттуда выходят духи всех мастей. Думаете, они такие уж и добренькие и захотят с вами играть? Нет уж, никому не понравится сидеть за закрытой дверью вечность…

Жека придвинулась ко мне: я чувствовал её теплое дыхание на плече. Она внимательно слушала, покусывая губы. Я понизил голос и продолжил, оживляя в голове воспоминания.

– Так вот, дети, я не хотела вам говорить, но у нас на чердаке есть такая же дверь… И вы – лёгкая добыча для духов. Стоит вам попасть на чердак, они тут же схватят вас и утащат в свой мир. Вот почему я не хочу показывать вам чердак, дорогие мои. Я забочусь о своих милых детках…

– И что потом?

– А потом мы больше ни разу не просили маму отвести нас на чердак. Естественно, мы боялись до ужаса и даже не произносили это жуткое слово «чердак» вслух. Нас даже не смутило, что мастабы строили в Древнем Египте. Откуда бы такой двери для мёртвых взяться у нас на чердаке? В общем, мамин план сработал на ура, и попали мы на чердак ещё нескоро.

– Не разочаровывай меня и скажи, что увидел хотя бы одного призрака…

– Только полотнища паутины, осиные гнёзда между деревянными балками и куча хлама. Там были призраки – призраки прошлого.

– Тоже неплохо… – она подмигнула мне, и на щеках я заметил россыпь веснушек. Таких же, как у меня, только темнее.

– А как насчёт твоих призраков прошлого?

Жека выгнула бровь.

– Расскажи что-нибудь о себе.

– Ну… – задумчиво протянула она. – Семнадцать лет тухну здесь, изнывая от скуки. Даже не знаю, что ещё сказать. У тебя бывает такое, когда в голове всё звучит правильно, а стоит только произнести слова вслух, они тут же теряют всякий смысл?

– Я так живу! – с воодушевлением воскликнул я.

– То-то я и смотрю. Как только увидела тебя, сразу подумала: такой странный парень, нужно обязательно с ним познакомиться! А теперь я ещё больше убедилась в этом!

– Ну спасибо, хотя на комплимент это мало похоже…

Жека улыбнулась и толкнула меня плечом.

– Так вы живёте втроём?

– Да, так было всю жизнь, – я коротко кивнул.

– А как же отец?

– Задаюсь этим вопросом каждое утро… – я улыбнулся и зачерпнул в ладонь песок. Говорить об этом совсем не хотелось. – А что насчёт твоей семьи?

– О! Мама умирает от рака груди, а папаша день проводит у её постели, а в ночь уходит на работу, – она показала пальцами кавычки в воздухе. – У работы четвертый размер груди, я сама видела. А так я люблю папу, да…

Между нами повисло тягостное молчание.

– У тебя он хотя бы есть, – это самое глупое, что я мог бы сказать, и я действительно это сделал.

– Ну ты и придурок, – она повалила меня на спину, прямо щекой в песок, и громко засмеялась. Мы катались по берегу, изредка вскрикивая от тычков, пока не собрали на себе все песчинки. Песок был в глазах, на зубах и даже в трусах, что беспокоило меня особенно сильно.

– О чём это вы тут говорите? – приглушённый голос Алисы вывел меня из размышлений.

– О числах Фибоначчи, – мечтательно протянула Жека.

– Говорят, – подхватил я игру Жеки. – Что семена подсолнухов располагаются согласно числам Фибоначчи…

– Фу! Какие вы нудные…

Волосы Алисы почти высохли и теперь лежали растрёпанными волнами на плечах.

– Может быть, сыграем в бутылочку?

Алиса протянула пластиковую бутылку, наполовину наполненную водой.

– Кир?

– Я как и все.

– Что-то не хочется… – с сомнением протянул я, оглядев решительно настроенную Алису.

– Знаете, что нам не помешает? Немного расслабиться…

Жека подскочила с места. Через несколько секунд она рылась в рюкзаке с сосредоточенным выражением лица. Когда она хмурилась, у неё появлялась тонкая складка между бровей, а взгляд становился серьёзным. В руках мелькнул огонёк зажигалки, и до меня донёсся странный густой запах. Она подошла ближе, и между пальцев я увидел нечто, похожее на сигарету.

– Что это?

– Матвей, дурак невозможный, это косяк, – Алиса села рядом со мной и заинтересованно посмотрела на Жеку. – Травка.

Кир подсел к нам, тряхнув головой. От воды светлые, выгоревшие на солнце волосы слегка потемнели, а несколько прядей упало на лоб. Я медленно оглядел всех и поджал губы.

– Давайте представим, что это трубка мира, и каждый сделает по затяжке?

Я вспомнил свой сомнительный опыт, когда не смог докурить первую в жизни сигарету и подавился дымом на глазах у других.

– А мы прямо как вожди из древних племён? – глаза Алисы загорелись.

– Точно! Как вожди, – Жека сделала первую затяжку и выпустила сладковатый дым. На скулах дрожали тени от ресниц. – Это будет нашей тайной, которую мы унесём в могилу.

– Может быть, мы ещё порежем руки и скрепим дружбу кровью? – скептически произнёс я, поглядывая на Алису. Её воодушевление мне не нравилось.

Кир тихо засмеялся.

– Мне нравится, как ты говоришь, – он улыбнулся, глядя на меня и не разрывая зрительного контакта, выхватил косяк из рук Жеки и быстро затянулся.

Алиса взяла косяк и поднесла его к губам под моим внимательным взглядом.

– Не будь занудой, – тихо сказала она и добавила уже шёпотом. – Мамы здесь нет. И никто об этом не узнает. Если ты не расскажешь. А ты не расскажешь, да?

Она сделала глубокую затяжку и прикрыла глаза. Выпущенный дым окутал серым облачком лицо Кира.

– Твоя очередь, – Алиса протянула мне косяк.

Я снова посмотрел на неё и на косяк в тонких пальцах.

– Матвей, чего застыл? – Жека опустила ладонь на моё плечо. – Это не страшно.

– Я и не боюсь, – коротко ответил я. – Просто не хочу.

– Не хочешь, потому что не пробовал. Всего разок.

Алиса уже сделала затяжку, поэтому мне ничего не оставалось, как последовать за ней. Ведь я не мог допустить, чтобы она делала это в одиночку. Взяв косяк, я ещё раз недоверчиво посмотрел на него и сделал неглубокую затяжку под внимательными взглядами Алисы и Жеки. Не без усмешки я заметил, что сейчас они напоминали строгих мамочек, которые ждали, когда ребёнок сунет ложку с кашей в рот, а не размажет её по столу.

– И как?

– Так, как будто я вдыхаю и выдыхаю дым. Никак! – я вернул косяк Жеке.

– Погоди, это только пока…

– Фигня, ничего не чувствую, – возмутилась Алиса. – Как узнать, что тебя вставило?

– Это нужно не узнать, а почувствовать… – Жека задумчиво прикусила губу. Только сейчас я заметил ямки на её щеках. – Ну, ты уже что-нибудь чувствуешь?

– Ага, – Алиса рассмеялась и замолчала, чтобы перевести дыхание. – Хочется смеяться. А ещё у тебя такой большой нос!

– Ну всё-всё, хватит ржать! – Жека пнула её ногой по коленке.

Косяк снова пошёл по кругу из наших пальцев. Мы сидели на песке, соприкасаясь коленями и склонившись друг к другу. Мы были похожи на железные звенья, приржавевшие друг к другу: если нас отделить, прочная на первый взгляд цепь со звоном распадётся. Когда косяк закончился, Алиса встала, принесла бутылку и положила её в центр импровизированного круга, созданного нашими коленями.

– А теперь сыграем в бутылочку.

– На желания? – Кир взглянул на неё из-под светлых ресниц. Долгий взгляд, подаренный Алисе, наверняка взбудоражил всех чертей в её омуте.

– На поцелуи, – кокетливо ответила она.

Я быстро раскусил её план. Это представление было сделано только для одного единственного зрителя. Алиса хотела поцеловать Кира, а мы с Жекой являлись декорациями. Мебелью. Или массовкой в фильме, в котором у Алисы была главная роль. Она одновременно сторонилась людей и пыталась оказаться в центре внимания. Алиса была создана из противоречий. Я разозлился и сжал челюсти до лёгкой боли. Мысли заволокло туманом. Я тряхнул головой, чтобы избавиться от него. Тёмная прядь волос упала на глаза. Тягучие мысли неуклюже двигались в голове, и пока я думал, убрать прядь или оставить всё, как есть, ветер сдул её с моего лица. Руки стали тяжёлыми, поэтому я положил их на колени.

– Так начнём? – Жека посмотрела на меня. – Крути бутылочку. На кого укажет горлышко, того ты и поцелуешь.

С сомнением я раскрутил бутылку. Она была лёгкая, почти пустая, поэтому крутилась быстро, всё время уходя влево. Когда горлышко указало на Жеку, я издал тихий вздох. Ладони тут же вспотели.

– О-о-о-о… – Алиса тихонько рассмеялась и ободряюще хлопнула меня по плечу. – Давай, Ромео, только без смертей…

На мгновение мне показалось, будто губы Алисы яркой кляксой стекли по подбородку и упали в песок. Я тряхнул головой, а когда вернулся взглядом к её лицу, всё было на месте. Я перевёл взгляд на Жеку, пытаясь уловить её эмоции. Она улыбалась, или мне чудилось, будто она улыбалась. Она легонько подалась ко мне, и я заметил язык, мелькнувший между губ и оставивший на них влажный след. Я чувствовал себя яичной скорлупой, которая могла расколоться даже от самого лёгкого прикосновения. Закрыв глаза, я наклонился и быстро коснулся сухими губами губ Жеки. В горле пересохло, и мне захотелось пить.

Я отстранился и только спустя несколько секунд открыл глаза. По моим представлениям, первый поцелуй должен быть особенным: с трепетом в груди, с фейерверками и электричеством на кончиках пальцев. На деле же я почувствовал только щекотное дыхание на щеке и влажные губы на своих губах. Если люди называли это проявлением чувств, то я мало что понимал в жизни.

– Всё случается в первый раз. Особенно когда тебе шестнадцать лет, – Алиса хихикнула мне в ухо.

Мы переглянулись, и Жека раскрутила бутылочку. Я потрогал пальцами губы, словно теперь они должны были стать другими.

Горлышко бутылки указало на Алису. Они тихо рассмеялись и быстро чмокнулись в губы.

– Никогда раньше не целовала девочек, – доверительно сообщила нам Жека. – А ты? – она посмотрела на меня.

– Я тоже раньше никогда не целовал девочек.

– Дурак. Я о другом…

Не получив ответа, она вновь раскрутила бутылочку. Мы с Жекой ещё пару раз поцеловались, но поцелуи были быстрыми и смазанными. Едва ли я ощутил её губы или смог запомнить, чтобы после воссоздавать их в воспоминаниях. Когда горлышко показало на Алису, я скривился.

– Фу! Это просто отвратительно…

– Согласна, – Алиса кивком подтвердила мою мысль. – Я скорее поцелую жабу, чем тебя. В таком случае есть шанс, что она превратится в принца…

– Ты слишком высокого мнения о себе. Жабе ты, может, и понадобишься, а вот принцу…

– Так, ребята, не ссорьтесь. – Кир подсунул мне бутылку. – Просто раскрути её ещё раз.

Я кивнул и раскрутил бутылочку. До того, как она успела остановиться, Жека прижала её ладонью к земле так, чтобы горлышко указало на Кира.

– Ну а что? – она вскинула брови под моим вопросительным взглядом и ухмыльнулась. – Со мной же ты уже целовался. С Алисой не хочешь. Не нужно быть оракулом, чтобы понять, что остался только Кир.

– Но это нечестно, – шёпотом произнёс я. – Почему бы мы не могли поцеловаться ещё раз?

Жека рассмеялась.

– Давай, я же поцеловала Алису. И до сих пор жива.

Я взглянул на Кира. Он сидел в позе лотоса и спокойно смотрел на меня. По его взгляду я не мог понять, о чём он думал, поэтому остался на месте.

– Ну… – Алиса подтолкнула меня в плечо.

Не успев смерить Алису раздражённым взглядом, я почувствовал движение рядом с собой. Когда чужие губы прикоснулись к моим, я инстинктивно закрыл глаза, как делал это с Жекой. Ресницы пощекотали щёку. Длинные пальцы мимолётно погладили шею под линией роста волос, растерев капельки пота. Как только я приоткрыл губы, перед моим лицом оказалась пустота. Я шумно втянул воздух под довольные возгласы Алисы и Жеки, а когда открыл глаза, все сидели на своих местах. Их лица казались белыми масками. Я быстро моргнул и вновь почувствовал жажду, раздиравшую горло.

Вскоре бутылочка всем надоела.

– Идёмте купаться! – Жека вскочила с места и потянула Кира в воду. – Ну, чего отстали?

– Нам пора домой, – прямо сейчас я старался быть голосом разума Алисы. Я говорил тихо, чтобы слышала только она. – Ты же знаешь, что будет, если…

– Если, если, если… сколько можно, Матвей? Тебе самому не надоело? Идём! – она взяла меня за руку и с силой потащила вперёд.

На самом деле мы оба понимали, что прямо сейчас мамины слова и запреты – всего лишь пустой звук. Сегодня я ощутил это особенно остро. Мама выстраивала клетку из воздуха, думая, что та сможет удержать нас.

– Алиса…

– Ещё полчасика и домой. Обещаю.

Белки глаз покраснели. Обрамлённые светлыми ресницами, они казались неестественно тусклыми и сухими, словно Алиса выплакала все слёзы.

– Ладно, – сдался я. – Но только полчаса.

– Хорошо, мамочка!

Как только я сделал шаг, раздался крик Жеки.

В тот день я действительно смог отыскать тёмные пятна в душе, и их оказалось гораздо больше, чем я предполагал. Они разрастались подобно чёрной дыре в космосе. Я верил: если мою душу просветить рентгеновским лучом, на снимке обязательно окажутся тёмные пятна. Моя терра инкогнита. Я нашёл её, когда позволил себе довериться случаю.

Глава IV. Призвание апостола Матфея, или разбитая копилка с мечтами

Я стоял напротив маленькой репродукции картины Караваджо «Призвание апостола Матфея». Каждый раз я оказывался перед ней, когда хотел исповедаться. Она – мой священник и мой палач, я доверял ей все исповеди и откровения. Репродукция, приклеенная кусочками прозрачного скотча, висела на бежевой стене маминой спальни. На мой взгляд, поступать так с творением барочной эпохи – настоящее кощунство, но мама была непреклонна. Картина пережила ни одну семейную бурю. Однажды я сорвал репродукцию со стены под оглушительные крики, а тусклые уголки, намертво зафиксированные скотчем, остались болтаться на обоях как оторванные крылья бабочек. Во время затишья я постарался приклеить её к стене. Репродукция, местами затёртая, с белыми полосами от сгибов не несла в себе совершенно никакой ценности. Её значимость заключалась в воспоминаниях, запечатанных в ярких образах Караваджо. Когда я заходил в мамину спальню, взгляд в первую секунду цеплялся за репродукцию: в одинокой комнате она смотрелась неуместной кляксой, как будто мама повесила на стену первое, что попалось ей под руку, чтобы спрятать плесневое пятно на обоях.

Мы с Алисой любили слушать историю, связанную с этой картиной. Каждый раз в рассказах мамы появлялись новые подробности, словно она забывала, о чём уже успела рассказать. Историю, которую мы слышали десятки раз, я знал наизусть, будто все слова отпечатались у меня на внутренней стороне век. Может быть, то была красивая сказка, придуманная для нас. Прошлое нельзя изменить, но никто не говорил, что его нельзя выдумать. Если в выдумку поверит хотя бы один человек, значит, с чистой совестью можно считать вымысел реальностью. Мы садились у ног мамы, и она, пользуясь властью над нами, медлила и томно вздыхала, удерживая интригу.

– Когда я была беременна тобой, у меня совершенно ничего не складывалось в жизни, – говорила мама, перебирая волосы у меня на макушке. – Всё шло под откос, и я даже несколько раз задумывалась о том, чтобы прекратить мучения… Меня останавливало одно, – она переводила многозначительный взгляд на Алису, и та быстро кивала. В темноте она оказалась лучиком света. – Я не могла оставить её в этом гадком мире, ведь у нас никого нет, кроме друг друга, но и жить я так тоже не могла. Как только я забеременела тобой, Матвей, начались проблемы. Казалось, весь мир был против нас. Ужасный токсикоз, слабость, тонус… вечно отёкшие ноги. У меня пучками выпадали волосы. Даже после родов жизнь не стала легче, да и ты выжил только благодаря акушерке. Родился с пуповиной, обмотанной вокруг шеи. Ещё бы чуть-чуть и… Это я ещё молчу про то, как к нам относились люди. Гадкие люди.

Я отводил взгляд, чувствуя вину перед мамой.

– Ма, и что потом? – с восторгом спрашивала Алиса.

От нахмуренных выщипанных бровей появлялись тонкие складки на лбу, напоминая изломы на бумаге. Худое лицо мамы становилось сосредоточенным, казалось, она смотрела очень внимательно, но ничего не видела. Зрачки расширялись, затопляя голубую радужку, а взгляд обращался в себя – в прошлое. Она перебирала воспоминания, бережно вытаскивая их на свет, будто те были старинными фотокарточками, которые могли рассыпаться от нечаянного прикосновения. В такие моменты мы с Алисой особенно сильно понимали значимость прошлого. Мы мало в чём разбирались, но торжественность ощущалась даже в маминой позе: гордо выпрямленная осанка и приподнятый подбородок. Так она показывала нам, что жизнь её не сломила.

Схватки начались ночью, когда мама возвращалась домой. Живот стал сжиматься, словно упругий мячик, а боль волнами проходилась по телу, вонзая иглы в каждый миллиметр кожи. Казалось, будто копчик дробили молотком. Нестерпимая боль захватывала тело.

«Такую боль не может вытерпеть ни один человек. Никто, – думал я с восхищением. – Никто, кроме женщины».

За болью следовала тошнота. Мама упала на колени, растесав ладони асфальтом, но заставила себя подняться и пойти вперёд. До дома оставалось несколько километров, и она решила дойти до единственной подруги, у которой как раз сейчас оставалась Алиса. Как только мама вышла из парка, придерживая живот, деревья поредели, и перед ней появились одинаковые пятиэтажки. «Ты так жаждал жить, что полез из меня раньше времени», – говорила мама, поглаживая меня за ухом. Её прикосновение я ощущал летним ветерком на коже. «Ничего я не хотел, иначе бы я это запомнил, – резонно замечал я. – Не отвлекайся, рассказывай дальше», – нетерпеливо поторапливал её я, ёрзая на месте. Казалось, улицы, спрятанные вуалью из темноты, совсем опустели. Мама брела в одиночестве, придерживаясь рукой за серые стены. От очередной схватки ноги подогнулись, и мама упала, инстинктивно выбросив руки вперёд. Боль усиливалась. Мама с трудом поднялась и зашагала, почти не разбирая дорогу. Когда силы были на исходе, она остановилась перед первой попавшейся подъездной дверью. Пальцы потянулись к железной ручке, но, прежде чем дёрнуть дверь на себя, мама навалилась на неё, а по ногам заструилась горячая влага. Как только в глазах начало темнеть, она ощутила руки, подхватившие её под локти. Промокшие колготки прилипли к ногам, слова вторая кожа. Приглушённый голос вызывал скорую помощь. Мама оказалась в тепле квартиры. Крепкие руки усадили её на стул, и перед тем, как провалиться в чёрную бездну, она наткнулась взглядом на репродукцию картины Караваджо. На пол, стекая по ладони, скатилась капля крови.

– Тогда я ничего не знала о картине, только название. Во время родов я пыталась детально вспомнить её, чтобы облегчить боль, и это удерживало меня от обморока. Такая вот странная игра подсознания. Призвание апостола Матфея – как только я увидела её, я поняла, что назову тебя в честь него.

Алиса слушала маму с восторгом, казалось, она сама проживала эту историю, погружаясь в липкий мрак холодной ночи. Внимательное выражение лица Алисы становилось восторженным: с чуть приоткрытым ртом она ловила каждое слово, будто то – редчайшая ценность. Алиса представляла себя сильной героиней, а я – крошечным кричащим младенцем в глубине тёмного парка.

История мамы состояла из множества тёмных пятен. Она никогда не рассказывала нам, от кого возвращалась ночью. Мы решили, что в ту ночь мама виделась с моим отцом. По нашим догадкам он выгнал её, и тогда начались преждевременные роды. Правду знала только мама, и она не собиралась делиться ею.

Призвание апостола Матфея – одна из самых необычных картин Караваджо. Из любопытства я много читал о ней, ища в себе сходства с Матфеем. Христос стоял не в центре, а в тёмном углу, и указывал жестом на молодого парня. Я придерживался мнения, что Матфей – это парень, который пока что ещё не поднял взгляд. Оставалось несколько секунд до того, как он узнает, что избран для важного дела. На картине запечатлено мгновение, когда Матфей всё ещё находился в тёмном мире порока, но уже был спасён.

Сколько же мне отмерено до обретения главного предназначения в жизни? В минуты сомнений я, как и мама, становился у старой репродукции, представляя, как она, раздираемая болью из-за меня, впервые увидела картину Караваджо.

Чем больше я вглядывался в картину, тем сильнее понимал, что мама ошиблась: между нами не могло быть ничего общего. Я – обычный парень, живущий обычной жизнью и мечтающий о совершенно обычных вещах.

В тот день, когда я выкурил свой первый косяк, я мечтал о том, чтобы отмотать время назад. Всё было нормально до тех пор, пока не раздался крик Жеки. Мы бросились на звук. Жека лежала в песке, а её запястье неестественно выгибалось вниз. Кожа, обтянутая поверх кости, казалось, вот-вот порвётся. Кир придерживал голову Жеки у себя на коленях. По играющим под загорелой кожей желвакам я понял, как Кир был напряжён и испуган. Рядом с Жекой из песка торчал острый камень, напоминавший треугольник. Этот момент отпечатался в моей памяти настолько ярко, что я помнил его до каждой песчинки.

– Чего встали? – крикнул Кир. – Тащите велики сюда. Нам нужно в больницу! Быстро!

Алиса дёрнулась, и только тогда я осознал, что она стояла рядом, мёртвой хваткой вцепившись в мой локоть. Когда она разжала пальцы, на коже остались красные вмятины.

– Нет… – слабо запротестовала Жека. Лицо опухло от слёз, верхняя губа блестела, а шея покрылась пунцовыми пятнами. – Вдруг там поймут, что мы… курили… – она говорила медленно, останавливаясь после каждого слова. – Если мой папаша узнает, мне конец!

– Ладненько… Тогда оставим тебя тут? – Алиса наконец очнулась.

– Просто… просто мне нужно отлежаться…

– У тебя рука сломана, – возразил я. Мне хотелось перестать смотреть на сломанное запястье, но взгляд будто бы прикипел к натянутой на кость коже. – Нужно в больницу! Никто не узнает. Оставайтесь тут, а мы сходим за великами.

Жека прижимала сломанную руку к груди как перебитое крыло птицы. Заплаканные серые глаза потемнели, а на щеках застыли слёзы. До этой секунды Жека казалась мне той, для которой нет ничего невозможного, сейчас же я видел в ней испуганную девочку. Всё же эта девочка была гораздо сильнее многих, кого я знал.

Не став слушать возражений, я развернулся и побежал к лужайке, куда был брошен велосипед. Всё ещё чувствуя скованность в теле, я старался идти быстрее, но мышцы будто онемели. Когда мы с Алисой вернулись, Жека старалась улыбаться и шутить, не желая показаться слабой. Я бросил на землю подобранную одежду и помог зафиксировать руку ремнём. Наспех одевшись, я шумно выдохнул. Жека села на багажник, держась здоровой рукой за сидение, а Кир занял мой велосипед. На второй велосипед сел я, а Алиса разместилась на багажнике.

Я совершенно не помнил, как мы добрались до больницы, но дорога казалась мне бесконечно долгой. Тропинки петляли между деревьев, как лабиринты, пот стекал по спине, а жажда душила горло. В голове крутились разные «если», и каждое из них пугало меня до дрожи. Если кто-нибудь узнает, что мы курили? Если Жека не поправится? Если мама узнает, что мы ослушались её? Если мама узнает, что я целовался с мальчиком? И с девочкой тоже. Если она поймёт, что мне даже немного понравилось? Если, если, если… Всякое «если», словно тлеющий уголёк, выжигало дыры на коже.

Когда мы остановились у входа в больницу, голова раскалывалась от боли. Кир повёл Жеку внутрь, придерживая под локоть, а мы с Алисой остановились на бетонном крыльце. Мне казалось, что две реальности (наша семья и другие люди) соприкоснулись, и в мире произошёл сбой. Могли ли мы быть виновны в том, что случилось с Жекой?

– Охренеть, вот тебе и приключение, – прошептала Алиса, растирая ладонями лицо. Обгоревшая кожа слегка покраснела.

– Да уж, – только и смог выдавить я, глядя себе под ноги. Я наклонился, чтобы завязать шнурок.

– Полчаса уже давно прошло, кстати.

– Какая разница? Опоздаем или нет, всё равно будет скандал.

Мы вошли в больницу. Длинные коридоры, выползавшие из мрака на бледный свет флуоресцентных ламп, внушали тревогу. Больница со стойким запахом медикаментов, так или иначе, всегда ассоциировалась у меня со смертью и безнадёжностью. Мне казалось, будто смерть бродила по коридору холодным сквозняком и выбирала, кому суждено покинуть это место, а кому – нет. У светлой стены в ряд стояло несколько стульев. На одном из них, под плакатом с инструкцией по оказанию первой помощи, сидел Кир и разговаривал с кем-то по телефону. Пальцами свободной руки он сжимал переносицу, низко склонив голову. Кир напоминал призрака, затерявшегося среди одинаковых больничных стен. Мне вдруг захотелось успокоить его и вывести из этих длинных лабиринтов смерти, но я только привалился спиной к стене, чувствуя усталость, запрыгнувшую ко мне на плечи. Воспоминания о больнице навевали тоску. Я до сих пор помнил, как милый врач с усами накладывал мне шов на коленку. Я помнил так остро, словно игла застряла где-то под кожей и всё ещё беспокоила меня.

– Пойду узнаю, как обстоят дела… – Алиса похлопала меня по руке и, поймав мой растерянный взгляд, слабо улыбнулась. – Эй! Не вешай нос! Из какой задницы только не вылезали Гранины, да? Всё фигня! Знаешь, когда случится апокалипсис, выживем только мы и тараканы.

Я молча кивнул и улыбнулся, чтобы Алиса отстала. Она ждала от меня улыбки, и я дал ей то, что она хотела. Сладковатый дым, освободив лёгкие, подобрался к горлу. Тело не слушалось. Язык едва ли не прилипал к нёбу от жажды. В воспоминаниях ожил яркий образ: Жека, прижимающая сломанную руку к груди, как мать, прижимающая новорождённого ребёнка. Я увидел, как кость неестественно натягивала тонкую кожу. Ощутив тошноту, я быстро зашагал по коридору в поисках нужной двери. Закрывшись в кабинке, я склонился над унитазом и зажмурился: горло раздирала изжога. Меня рвало, и я цеплялся пальцами за фаянсовые края. Перед глазами плыли цветные пятна. Я ощущал себя переполненным сосудом, в который поместили больше, чем он мог вместить. Слишком много впечатлений, слишком много мыслей. К любому слову в эту секунду можно было приписать «слишком», и это оказалось бы правдой. Сидя на холодном кафельном полу, я всё больше понимал, насколько далёк от образа святого Матфея. Я нажал на кнопку слива и вышел из кабинки.

Опустив руки под холодную струю воды, я держал их в таком положении, пока пальцы не начали неметь. Я сполоснул лицо и оглядел себя в заляпанном зеркале. Отражение мне совсем не понравилось: покрасневший рот, будто я пытался стереть губы с лица, острые скулы, веснушки, напоминавшие грязные пятна. Бледная кожа в неестественном свете лампы отливала нездоровой зеленью, а мутные глаза казались пустыми. Из отражения на меня смотрела тень человека, которым я не хотел быть. До тошноты во мне зрело желание выскаблить душу из этой оболочки и поместить её в другое, более подходящее тело.

С мыслями о Жеке я вернулся в больничный коридор. Разум прояснился, и теперь белый свет ламп под потолком не резал глаза. Стены по-прежнему давили, а боль медленно вбивала ржавые гвозди в виски.

– Скоро приедет папаша Же, – услышал я голос Кира рядом с собой. Алиса с закрытыми глазами сидела на стуле, подперев кулаком подбородок.

– Ясно, – только и смог сказать я, сверля взглядом необъятную пустоту в коридоре. Меня всё ещё знобило. – С ней всё будет в порядке?

– Ещё как, – Кир усмехнулся. – Знал бы, сколько от неё проблем было в детстве. Её мама любит говорить, что поседела из-за Жеки раньше времени, а той хоть бы что…

– Наверное, ломать руку не очень то приятно. По крайней мере, я бы не хотел проверять на себе.

– Да уж… ты сам-то как? – он посмотрел в мои красные глаза и добавил, заметив плохо скрываемую дрожь. – Тут довольно холодно.

«Мне не холодно, – хотел ответить я. – А колотит, потому что за день я ощутил то, что не ощущал целую жизнь».

На загорелой шее Кира выделялся чёрный шнурок, основная часть которого пряталась под футболкой. Раньше я не замечал его, а, быть может, мне просто было всё равно. Подняв взгляд, я посмотрел в голубые глаза. Мне показалось, что я увидел в них беспокойство. Всё время я считал, что это чувство неприменимо ко мне от посторонних людей.

– Нормально, – ответил я, пряча руки в карманы. – У меня всё нормально. Ведь это не я сломал руку.

– Знаешь, я бы не хотел, чтобы из-за случившегося кто-нибудь из нас четверых расплачивался…

– Я никому ничего не скажу, – перебил его я, разворачиваясь. – Разве я похож на стукача?

Невесть откуда взявшаяся злость импульсом сжала кулаки, и я поднял руки, чтобы толкнуть Кира в грудь, но так и застыл.

– Нет, я не об этом… – он проследил за мной взглядом, но не шелохнулся. Я опустил руки. – Просто в следующий раз не ведись на всё, что предложит тебе Же. Иногда её голову посещают безумные мысли. Научись говорить нет. Это спасёт тебя от многих ошибок.

Боковым зрением я уловил движение: Кир собирался положить ладонь мне на плечо. Я невольно дёрнулся в сторону, и Кир убрал руку в карман. Я не нуждался в поддержке и в жалости, принять поддержку – значит показать свою слабость. А я не слабак.

Несколько долгих секунд мы молчали, игнорируя неловкость, возникшую между нами.

– Наверное, они чем-то похожи… – я отстранённо посмотрел на Алису.

– О чём ты мечтаешь?

Соображал я всё ещё медленно. Опираясь плечом на холодную стену, я покачал головой.

– Что?

– Говорю, о чём твоя мечта?

– Причём здесь моя мечта?

– Ни при чём. Просто выглядишь загруженным, решил тебя отвлечь.

– У меня всё в порядке.

– По моим представлениям порядок выглядит несколько иначе, – на губах Кира появилась улыбка.

– Я мечтаю о всяких глупостях.

– Разве мечты бывают глупыми? – Алиса открыла глаза и посмотрела на нас сонным взглядом. – Ладно, Матвей, идите домой. Всё равно сейчас приедет отец Жеки. А я тут останусь. Пригляжу за Же.

– Наверное, это мы виноваты. Я и Алиса. Не следовало нам…

Вина поднималась во мне, как ртуть в раскалённом градуснике. Ещё чуть-чуть, и она взорвётся, вспыхнет жидким серебром и обожжёт нутро.

– Фигня!

– Нет!

– Говоришь так, будто вы лично толкнули Же и сломали ей руку. Матвей, она сама упала. Слушай, просто иди и поспи.

– Ты не понимаешь, Кир, ты ничего не понимаешь! Зря я согласился пойти с вами.

– Это уж точно! – вспылил Кир. – Зря!

– Ты придурок.

– А ты, я смотрю, умеешь заводить друзей.

– Мы пойдём, – я жестом подозвал Алису. – Нам лучше не общаться. Это была ошибка.

– Классная идея!

– Эй, что случилось? – Алиса встала рядом со мной. – Оба выглядите так, будто кто-то умер.

Мы с Киром смотрели по сторонам, только чтобы не встречаться взглядами.

– Может быть, и умер, – непринуждённо сказал Кир. – Нельзя спасти утопающего, если он с таким упорством рвётся обратно в своё уютное болото, – он с лёгкой улыбкой смотрел на Алису, но я знал, что эти слова предназначались мне. Мы оба это знали.

– Ничего не случилось, – отрезал я. – Можешь передать ему, что мы уходим.

Алиса перевела взгляд с меня на Кира, а после – с Кира на меня.

– Можешь передать ему, – сказал Кир, барабаня пальцами по бедру. – Что мне всё равно.

– Я всё ещё ничего не понимаю, но мы и правда пойдём. Прости и пока, – Алиса неловко помахала рукой.

Я схватил Алису за запястье и потащил к широким двойным дверям в конце коридора. За спиной я услышал отдаляющиеся шаги Кира. Злость во мне утихала, уступая место сожалению.

Наши жизни соприкоснулись и тут же оттолкнулись друг от друга как противоположные полюса магнита.

– Вот придурок! – воскликнул я, как только мы вновь оказались в духоте улицы.

На крыльце я чуть не столкнулся с мужчиной: он быстро бежал вверх по ступенькам. Его лицо от крыльев носа до уголков губ рассекали две глубокие морщины. Возможно, это был отец Же.

– Извините, – пробубнил я себе под нос.

– Нечего смотреть себе под ноги!

– Вот козёл… – прошептала Алиса.

Дома нас ждала тишина. Она заполнила пустотой каждый тёмный уголок, вытеснила через оконные проёмы все звуки, впитала свет, и теперь наш дом погрузился в небытие: упал на дно как тонущий корабль, а мы не успели спастись.

Мама начала без прелюдий, задевая только там, где всегда болит. Мы, самые близкие люди, безжалостно ранили друг друга, словно у каждого из нас были запасные жизни. В этом и заключалась опасность ссор: мы не осознавали, что сказанные слова нельзя вернуть. Они навсегда останутся внутри нас.

– Где вы шлялись весь день? Только посмотрите на себя, как вы выглядите… Хотите, чтобы вас считали бездомными?

«Может, у нас и нет дома?» – мысленно спросил я.

Бездомные – это значит без дома. Дом – это любовь и забота. Было ли у нас с Алисой что-то из этого? Если мы были без любви и заботы, значит, мы были без дома. Без-дом-ны-е.

– Ма, всё в порядке. Мы просто гуляли, вот и всё, – Алиса сделала первую попытку. – Забыли о времени. Телефон разрядился.

– Забыли? Я потратила на вас столько времени, сил, денег! А вы неблагодарные… не можете хотя бы раз сделать так, как я прошу.

– Ничего же не случилось! Никто не умер! Как будто ты в нашем возрасте не делала ничего подобного…

Я сидел на кухне и молча слушал доносящиеся до меня голоса. Чем громче они становились, тем дальше становились друг от друга Алиса и мама.

– Ничего, говоришь? Ты ещё слишком мала, чтобы что-то понимать. Ты хотя бы понимаешь, сколько денег я на вас потратила? Сколько трачу до сих пор, и во сколько мне обходится этот чёртов дом с ржавым водопроводом!

– Так давай продадим его! Ну, давай!

– Нет, это память моей сестры! Как ты смеешь мне предлагать такое…

– Да ты ни разу о ней не вспомнила!

– Заткнись! Не смей об этом говорить. Закрой свой рот…

– Мама, да у нас никогда нет денег! Мне стыдно, понимаешь, я…

– Стыдно? Так иди и найди работу. Я растила и ращу вас одна!

– Но я школьница!

– Посмотри, во что ты одета… Что это за топик? Перед кем ты так вырядилась?

– Ни перед кем!

– Врёшь! Так и знай, если принесёшь ребёнка в подоле, вышвырну вас обоих из дома! Содержать до пенсии я не собираюсь…

– Мама, я девственница! Какой ребёнок!

Я молча встал, взял глиняную копилку в виде розовой свиньи с отколотым хвостиком и бесшумно зашагал в гостиную. На фоне лунного света в окне мама и Алиса выглядели чёрными пятнами. Я, по-прежнему сохраняя молчание, швырнул копилку маме в ноги, и монеты со звоном покатились по полу. Звон на фоне тишины казался оглушительным. Монеты подскакивали, крутились и останавливались. Несколько секунд мы слушали стук монет, перетекающий в давящую тишину.

– Просто скажи, скажи нам, ма, сколько ты потратила на нас денег? Сколько мы тебе должны, а? – я остановился перед мамой. – Как только я окончу школу, я заработаю столько денег, чтобы оплатить вдвойне ту сумму, которую ты назовёшь. Я заработаю их и отдам, чтобы больше никогда в жизни тебя не видеть!

Я говорил спокойно, словно все эмоции разом улетучились и оставили меня. Мама молча развернулась и зашагала по лестнице к себе в спальню.

Мы с Алисой сидели на полу среди блестящих монет и слушали тишину.

– Наверное, она беспокоится о нас, – сказала Алиса. Она лежала на ковре и не шевелилась.

– Наверное.

– Наверное, она даже хочет, как лучше.

– Наверное.

– Ты что, забыл все слова в мире, кроме одного?

– Наверное.

– Ну всё, это уже не смешно, – я ощутил несильный тычок в плечо. – Что у вас там произошло с Киром?

– Ничего. Просто нам не следует с ними общаться, вот и всё.

– А с кем следует?

– Ни с кем?

– По-твоему, мы должны сидеть дома?

– Не знаю. Но мне кажется, у нас ничего не получается. У меня не получается.

– Я не хочу сидеть дома, Матвей.

– Я тоже.

Мы встали и, не сговариваясь, зашагали наверх по скрипящей лестнице. Я остановился у двери маминой спальни и прислушался. Тишину разбавляли тихие всхлипывания. Прежде чем войти, Алиса остановила меня за плечо.

– Я соврала.

Я молча ждал, когда она продолжит говорить. В темноте блестели белки глаз и зубы.

– На самом деле я уже не девственница. Я соврала маме. У меня всё было…

– Мне всё равно.

Алиса благодарно кивнула, и мы без стука отворили дверь, проскользнув в тёмную комнату. Мы залезли на кровать и легли по обе стороны от мамы поверх одеяла.

– Наверное, мне не следовало становиться матерью, – заключила она, тихо вздыхая. Из-за плача голос осел.

– Наверное, нам не следовало становиться твоими детьми, – в тон ей ответила Алиса.

Они тихо засмеялись, и давящая тишина распалась на осколки. Лунный свет тонкой полосой падал на репродукцию картины Караваджо. Блестели кусочки скотча, выделяясь на обоях перламутровыми пятнами. Засыпая, я разглядывал картину, как в первый раз, а на душе у меня было спокойно, потому что прошедшая буря забрала все силы.

В отсветах луны мы заснули в обнимку.

Глава V. Мёртвый свет

Лето длилось бесконечно долго. Прошла неделя, а, может, и две недели с тех пор, как мы перестали общаться с Киром и Же. Последний раз мы виделись в больничном коридоре. Они быстро ворвались в наши жизни и быстро исчезли. Это была не дружба. Я глядел в потолок и мечтал о том, чтобы наконец зажить настоящей жизнью. Мне казалось, будто мои нынешние дни – все не взаправду. Мираж летних мгновений. В моей жизни не было ничего настоящего: дни в одиночестве – ненастоящие, книги в моих руках – ненастоящие, чувства – ненастоящие. Мой первый поцелуй не был настоящим. И второй тоже. Настоящие поцелуи случаются наедине, когда сталкиваются не только губы, но и души. Когда чувства переплетаются, идут внахлёст и заполняют нутро. Поцеловать можно кого угодно, но будет ли это настоящим поцелуем? Настоящим в моей жизни было только ожидание. Я всё время чего-то ждал. Ждал момента, когда можно зажить по-настоящему, так и не понимая, что уже живу.

Беспокойные мысли зудели под кожей, вынуждая меня ворочаться и сбивать простынь. Я столкнул одеяло и завернулся в простыню, не забыв перед этим вылезти из футболки и бросить её туда же – комом на пол. Мама не раз повторяла, что люди специально придумали шкаф, чтобы складывать туда одежду, но разбрасывать её на полу мне нравилось больше.

Я не мог уснуть, когда солнце исчезло в ржаво-красных отблесках заката, не мог уснуть и сейчас, когда лиловое небо взгромоздилось над Черепаховой горой. Я глядел на тёмный прямоугольник неба, изрешечённый ветками тополя, и задавался вопросом: небо – это предел? Однажды мне снился сон, как я взмывал в воздух на крыльях и тут же ударялся головой о невидимую границу: что-то, превращаясь в стеклянный потолок, не пускало меня к густым облакам.

Как только я совсем отчаялся уснуть, рядом со мной раздались странные звуки, напоминавшие осторожные шажки маленьких эльфов. Я приподнялся на локтях и вгляделся в темноту за окном. Ничего, кроме тускло мерцающих звёзд, я не увидел. Прислонившись щекой к подушке, я стал тише дышать, прислушиваясь. Через несколько секунд звуки повторились, но я снова не смог определить их источник. Я поднял взгляд к потолку: неужели на нашем чердаке и правда жили привидения? А, может быть, наша мама всё-таки была ведьмой и прямо сейчас в чёрную ночь готовила свою метлу к шабашу? Представив маму на метле, я тихонько засмеялся и подумал, что об этом обязательно нужно рассказать Алисе.

Я закрыл глаза, но шорох вкрадывался в моё сознание, граничащее между явью и сном. Теперь звуки напоминали тихий скрежет, словно кто-то пытался открыть задвижку окна. Я рывком поднялся, едва не запутавшись в простыни, и подошёл к окну. Прислонившись лбом к холодному стеклу, я замер, разглядывая пустынный задний двор. Сад в темноте приобретал причудливые очертания. По крайней мере, обрадовался я, это были не воры. Только если они не научились становиться невидимыми.

Теперь к звукам прибавились голоса. Шёпот одновременно звучал отовсюду. Может быть, я всё-таки уснул и видел кошмар?

Осторожно приоткрыв дверь, я нырнул в темноту коридора. Прислушавшись, я понял, что звуки доносились из комнаты Алисы. Решительно зашагав по длинному коридору, мысленно я приготовился к чему угодно, но когда я отворил дверь, заготовленные слова испарились, а я так и застыл на пороге, сжимая резную железную ручку. В тонкой полоске лунного света, упавшего на пол, кружилась пыль.

– Привет, – коротко поздоровался со мной Кир.

«Серьёзно? Привет?» – хотелось сказать мне, но я только закусил губу. Он сидел на подоконнике, свесив одну ногу на улице, а вторую – в комнате, упираясь стопой в батарею. Кир поздоровался так, будто это я залез к нему в дом и застал за чем-то неподобающим.

– Знакомься, – улыбнулась Алиса. – Это Карлсон, который живёт на крыше.

– А варенье есть? – выгнул бровь «Карлсон».

– Только с мышьяком, – язвительно улыбнулся я, опираясь плечом о дверной косяк. – Какого чёрта он тут забыл?

Я намеренно обратился к Алисе, игнорируя ухмыляющегося Кира.

– Не очень-то вежливо так разговаривать в присутствии гостей, если хочешь знать.

– Обычно гости заходят через дверь, а не через окно.

– Эй, ну вы скоро там? – из открытого окна с улицы послышался голос Жеки. – Сколько я ещё буду здесь торчать? Я всё-таки не молодею, пока вас жду…

– Не кричи! Всех сейчас разбудишь, – шикнул на неё Кир. – Так днём ты, значит, тихоня, а по ночам играешь в греческих богов?

Только сейчас я осознал, что до сих пор стоял в простыни, перекинутой через плечо. Спустя мгновение в небе зашелестела гроза, а ещё через несколько секунд блеснувшая молния озарила комнату неестественным светом.

– Как видишь, – ответил я, довольный стечением обстоятельств.

– Ого!

– Эй, – снова подала голос Жека. – Сейчас вольёт!

– Нам нужно поговорить, – с этими словами Алиса вытолкнула меня из комнаты в коридор.

– Какого хрена?

– Если не хочешь разбудить маму, говори тише.

Мы оба с опаской взглянули на закрытую дверь в конце коридора, будто за ней таилось чудовище.

– Я спала, и меня разбудил странный звук. Камушки, летевшие в окно. Это были Кир и Же.

– Как они поняли, что это именно то окно, которое им нужно?

– Понятия не имею! Я открыла окно, и Кир залез в комнату. Мы как раз собрались идти за тобой.

– Что? Зачем?

– Чтобы полюбоваться на то, как ты пускаешь слюни на подушку… – Алиса стукнула меня по плечу. – Матвей, дурак невозможный, конечно же, чтобы улизнуть из дома.

– Я…

– Одевайся, а я спущусь за ключом. У меня есть план.

– И с каких это пор ты не на моей стороне? – я улыбнулся.

– С самых древних!

Алиса была настроена решительно, и спорить с ней, всё равно что совать руку в пасть голодной акуле. Я развернулся на пятках и зашагал в комнату. Сбросив простынь на пол, я натянул джинсы, висевшие на спинке стула, и открыл шкаф в поисках одежды.

За окном снова сверкнула молния. Маленькая комнатка то погружалась во мрак, то озарялась неестественно белым светом. Тени веток тополя расчерчивали стену, придавая ей зловещий вид. Слушая шум хлынувшего дождя, перемешанный с грохотом грома, я ощущал себя запертым в кошмаре. Казалось, стены спальни вот-вот начнут сдвигаться, пока не раздавят меня.

Густой непроницаемый мрак давил на оконное стекло. Темнота здесь была в сто раз чернее, чем в городе, в котором мы раньше жили. Там её разрезал свет из окон пятиэтажек, тесно наставленные фонари, здесь же человек оказывался один на один с темнотой. Когда к ней прибавлялся гром, едва ли не раскалывающий землю напополам, она становилась пугающей.

Наткнувшись в шкафу на тонкую рубашку в полоску, я накинул её и стал застёгивать пуговицы, оставляя воротничок расстёгнутым. Дверь со скрипом медленно отворилась, и я развернулся, готовясь столкнуться лицом к лицу с самым страшным кошмаром. Когда комната озарилась новой вспышкой света, я разглядел лицо Кира, которое будто светилось белой маской. Резко очерченные тени на лице выделяли высокие скулы. Сердце пропустило быстрый удар и вернулось к прежнему ритму. Опасность миновала.

– Как насчёт экскурсии по дому с призраками?

Он опёрся плечом о дверной косяк и внимательно посмотрел на меня. Не то чтобы я отчётливо видел его лицо, но такие вопросы, как мне казалось, задаются исключительно с внимательным взглядом. Я захлопнул дверцу шкафа чуть громче, чем следовало, и тихо выругался. Звук хлопка дерева о дерево растворился в густом воздухе.

– Как насчёт экскурсии до входной двери и нафиг отсюда?

– Очень заманчи…

В коридоре послышался шум. Шаги. Шаги уверенные и неспешные, совсем непохожие на быстрые шаги Алисы, переходящие в бег. Я давно научился различать маму и Алису по скрипу половиц. Я быстро втянул Кира в комнату за футболку и закрыл дверь, лихорадочно соображая, что делать. Лучшим вариантом мне показалось выпрыгнуть в окно и больше никогда не появляться в доме на Черепаховой горе. Я метнул растерянный взгляд на Кира.

– Встань здесь! – я потащил его к шкафу, но тут же остановился. – Нет, не поместишься… Сюда! – я поставил Кира у стены так, чтобы в случае чего отворившаяся дверь полностью закрыла его. – Просто молчи, – объяснил я шёпотом, заметив его растерянный взгляд. – И не шевелись.

– В чём дело?

– Дракон проснулся и готов поджарить любого на своём пути. Тихо, – я приложил палец к собственным губам и взглянул на Кира, желая убедиться, что тот меня понял. Он кивнул.

Пока шаги приближались к моей двери, я успел скинуть с себя рубашку и замотаться в простыню. Я уповал на темноту. Возможно, так себя ощущает человек в падающем лифте, осознавая неизбежность. Когда раздался тройной стук, я сделал вид, что вскочил с кровати, громко топая, и подбежал к двери, немного приоткрыв её. Я бы мог выйти в коридор, но мама сочла бы это странным, к тому же на мне были надеты джинсы. Прокрутив в голове все варианты, я осторожно открыл дверь, изображая сонливость.

– Ма?

Голос получился слишком хриплым и неестественным, мысленно я уже расправился с собой всеми способами, начиная с гильотины и заканчивая гуманным умерщвлением через инъекцию. Не зря говорят, что если должно случиться что-то плохое, оно обязательно случится. Я надеялся, что Алиса успела замести следы. По маминому голосу я пытался понять, видела ли она Алису или нет.

– Что такое?

– Меня разбудил гром. Давно такой погоды не было… – она стояла в коридоре как призрак, сложив худые руки на груди. Казалось, будто она сильно замёрзла.

– Точно. Гадская погода, – с сонной улыбкой подтвердил я.

Сбоку от себя я ощутил лёгкое шевеление, словно тень отделилась от обоев. С абсолютно непроницаемым лицом я нажал на дверную ручку, слегка придавив Кира к стене. Я почувствовал мамин взгляд. Она молча разглядывала моё лицо, пока не шагнула к порогу. Капли пота выступили между лопаток. Я ощущал себя канатоходцем. Или человеком, прыгнувшим в пропасть без страховки. Где же Алиса?

– Я услышала странные звуки и подумала, что могло выбить пробки. Или замкнуть. У тебя всё в порядке? Ты ничего не слышал?

– Да-да, – слишком быстро закивал я, вскидывая брови. – Всё нормально. И я ничего не слышал. Может, крысы?

– Чтоб мне сдохнуть, если это так, – я почувствовал, как к лицу приливала краска. Мама никогда не выбирала выражений. – Я их недавно перетравила. Не боишься?

– Ма, ну я же уже не маленький, – я улыбнулся и покачал головой. Тёмные завитки упали на лоб, и я сдул их.

– А в детстве, только услышав гром, сразу бежал ко мне под одеяло.

Прямо сейчас я готов был провалиться под землю или навсегда исчезнуть. Щёки покраснели, и я в который раз поблагодарил темноту: она прятала мой стыд. Снова почувствовав шевеление рядом с собой, я сильнее надавил на дверную ручку, а когда до ушей донёсся тихий, едва различимый смешок, я закашлялся. Замаскировав смешок Кира кашлем, я взволнованно посмотрел на маму.

– Это было давно…

Моё волнение она приняла за страх перед грозой.

Адреналин щекотал горло, и мне на мгновение даже понравилось это ощущение.

– Ты прав. Я выпила снотворное, и ты тоже постарайся уснуть, ладно?

– Конечно, – для убедительности я зевнул. – Уже практически сплю.

Мама развернулась и зашагала по коридору, растворяясь в густой темноте. Когда я начал закрывать дверь, мама окликнула меня, и моё сердце превратилось в пульсирующий страх. Начавшаяся гроза показалась бы глупой шуткой по сравнению с маминым гневом, если бы она увидела Кира или Жеку. Если бы она поняла, что я врал.

Может быть, она уже поняла?

Ладони вспотели.

– Да?

– Спокойной ночи, Матвей.

Иголки страха, вонзившиеся в сердце, растворились, и я спокойно выдохнул, стараясь ничем не выдавать облегчение.

– Спокойной ночи, ма.

Я закрыл дверь и прижался лбом к деревянной панели, дожидаясь, когда все звуки в коридоре исчезнут. Как только шаги прекратились, мы с Киром медленно опустились на корточки и беззвучно засмеялись. Страх окончательно отступил, а его место заняла эйфория. Мурашки всё ещё бегали по коже, и я тихо смеялся, вспоминая лицо мамы.

– А в детстве ты сразу мчался ко мне под одеяло… – шёпотом заговорил Кир, изображая мамин голос. – Милый маменькин малыш!

Я шутливо пихнул его в плечо так, что он перекатился на спину и продолжил смеяться. Я видел, как от смеха поднимались плечи. Новая вспышка на секунду выхватила наши лица из темноты.

– Все в детстве боялись грозы, – невозмутимо возразил я, сжимая губы, чтобы не засмеяться.

– Я вот совсем не боялся.

– Ну конечно!

– Разве только совсем чуть-чуть…

– Чуть-чуть? – я скептически выгнул бровь.

– Ладно-ладно, признаюсь, я тоже боялся. Но это секрет! Только попробуй кому-нибудь рассказать, и я…

– Что?

– А вот что!

Боковым зрением я уловил движение, и в эту секунду длинные пальцы прошлись по рёбрам, щекоча. Я выгнулся, уходя из-под немного болезненных прикосновений, и стал беззвучно ругаться, молотя ногами по воздуху. Кир щекотал меня, и я всеми силами пытался не засмеяться и отбивался от рук.

Когда дверная ручка с тихим скрипом вновь начала поворачиваться, мы замерли, и липкий страх подкатил к горлу.

– Пронесло? – в узком проёме появилась голова Алисы. Чуть ниже я увидел голову Жеки и ярко-голубые волосы. Они выглядели забавно, и я улыбнулся.

Я нащупал на полу валявшуюся рубашку и снова накинул её, застёгивая пуговицы.

– Не то слово, – подтвердил кивком, не отрывая взгляд от чёрных пуговиц.

– Там дождь, – шёпотом добавила Жека.

– Да ладно? – наигранно удивился Кир. – Я думал, там апокалипсис начался. А это всего лишь дождь.

– Придурок, – заключила Жека. – Я к тому, что нужно переждать.

– И я знаю где, – заговорщицки произнесла Алиса.

Мы все внимательно посмотрели на неё. Алиса, удостоенная вниманием, гордо откинула прядь светлых волос с лица.

– Чердак! – добавила она.

Кир и Жека пошли за ней, тихо ступая на старые половицы, а я одёрнул Алису за руку.

– Нам нужен свет, – сказал я, пытаясь разглядеть в темноте выражение её лица. – Схожу за свечами, пока вы подниметесь наверх.

– Только тихо, – Алиса приложила палец к моим губам. – Не разбуди маму.

– Сейчас её разбудит разве что… – я задумчиво почесал затылок, растрепав вьющиеся волосы.

– Шелест денег? – тихо засмеялась Алиса.

– Или аромат дорогого мужского одеколона.

– Знаешь, что? – Алиса улыбнулась. – Никому не пожелаю таких детей, как мы!

– Гадкие-гадкие мы, – подтвердил я с ухмылкой. – Ну всё, я за свечами.

Мы молча кивнули друг другу и разошлись. В одной из пустующих комнат я отыскал старый сервант с сервизом. Сервант был громоздким, неуютным, с облупившейся краской: он стоял здесь, покрытый древней пылью, забытый и никому ненужный. Он достался нам от погибшей маминой сестры, мама сложила туда привезённый сервиз, но через несколько дней стеклянные полки рухнули, обрушив на дом звон осколков. Практически вся посуда разбилась, а битые хрустальные осколки до сих пор можно было отыскать под ковром или за таким же старым креслом. Ничто живое не задерживалось здесь, и мне самому не хотелось оставаться в этой комнате, хотя я не считал себя трусом.

В темноте я быстро юркнул к серванту, словно меня могли зацепить невидимые руки, тянущиеся из мрака, и наощупь достал с нижних полок несколько восковых свечей с подсвечниками. Когда-то эти свечи жгли, и под пальцами я чувствовал бугорки застывшего воска.

В коридоре я вновь оглянулся на дверь, ведущую в мамину спальню, будто та могла отвориться в любую секунду, и осторожно зашагал к чердаку. Когда я ступил на первую ступеньку, раскат грома заставил наш дом вздрогнуть. Под ногами я ощутил лёгкую вибрацию. Вздрогнув вместе с домом, я зашагал наверх. Коснувшись пальцами деревянной панели, я почувствовал единение с домом, и мне вдруг стало жаль его. Одинокого старика на высоком холме никто не любил. Может быть, поэтому он так надсадно кашлял проржавевшими трубами, скулил, как брошенный пёс на цепи, и скрипел половицами.

Я поднялся на чердак, прислушиваясь к голосам, и остановился. Поставив свечи на ящики с хламом, я вспомнил:

– Зажигалка!

– Что? – в темноте я различил голос Алисы.

– Свечи есть, а зажигалку взять забыл.

Мне не особо хотелось возвращаться вниз. Точнее совсем не хотелось.

– А Прометей из тебя, честно говоря, так себе, – в чердачной темноте ожил голос Кира. – Представьте, спускается такой Прометей к людям и говорит: я вам тут кое-что принёс! Тянется рукой в карман и добавляет: а нет, забыл!

В воздухе вспыхнул рыжий огонёк, напоминая пузатого светлячка. Несколько секунд я наблюдал за мерцанием, пока фитиль не озарился ярким пламенем. В тишине раздавались щелчки, и Кир зажигал свечу за свечой.

В мерцающем свете я наконец разглядел Жеку. Она прижимала загипсованную от запястья до локтя руку к груди, но это не делало её уязвимой. В таинственном свете свечей лицо Жеки наоборот казалось решительным и сосредоточенным. Несколько голубых прядей прилипли к скулам, вырисовывая на коже тёмно-синие узоры. За всё время мы с Алисой так ни разу и не узнали, как у неё дела.

– Но вам повезло, что у меня есть зажигалка, – добавил Кир, пряча зажигалку в карман.

– О, спасибо, великий и могущественный! – Жека поклонилась, поднимая руку над головой, и все засмеялись.

Я заметил, что Жека дрожала. На ней была промокшая насквозь одежда. Я не без труда открыл старый комод с проржавевшим замком и заглянул внутрь. На дне валялась куча бесполезного тряпья и несколько изъеденных молью пледов. Достав тяжёлое полотно ткани, я встряхнул его, и пыль поднялась в воздух. Я протянул плед Жеке, и они с Алисой уселись на ящик. Возможно, я не умел извиняться вслух или извиняться вообще, но мне показалось неплохой альтернативой предложить Жеке плед. Она понимающе взглянула на меня, едва заметно кивнула и замоталась в плед вместе с Алисой.

На чердаке было ощутимо холоднее, чем в доме, а дождь, барабанивший по крыше, усиливал это чувство. Я растёр плечи руками и огляделся. Давно мы не поднимались сюда. Осиные гнёзда, спрятавшиеся между деревянными балками, по-прежнему угрожающе свисали с потолка. Они выглядели хрупкими, способными рассыпаться от одного прикосновения, и всё же было неприятно представлять, как оттуда мог вылететь рой ос. «Огромных и злых ос», – мысленно добавил я, но тут же отбросил эту мысль.

Мы молчали, словно непогода измотала нас. Я взглянул на маленькое окошко под потолком: чёрное небо, окутанное тучами, едва разрезали молнии. Наша жизнь, подумал я, похожа на грозовое небо. Часто мы движемся в темноте, на ощупь, не зная, куда приведёт дорога, и только изредка появляются вспышки, озаряя развилки путей.

– А кто-нибудь из вас знал, что мы видим все звёзды не такими, какие они есть на самом деле? – Жека заговорила, проследив за моим взглядом в окно. – Я много об этом читала. Когда-то…

– Как это? – Алиса повернулась.

– По сути, мы видим только их фантомы. То, какими звёзды были сотни, тысячи, а то и миллионы лет назад. Некоторых вообще уже давным-давно нет, а они всё ещё светят, будто бы не желая исчезать. Мы смотрим на свет звёзд, который они когда-то излучали, и видим только их оболочку, если это можно так назвать.

Все внимательно слушали Жеку. Огоньки свечей мерцали в полумраке.

– Понимаете? Некоторых звёзд уже давно нет, но в небе остались их горящие следы!

Мы наблюдали за мёртвыми холодными звёздами, а они наблюдали за нами.

«Прямо как люди, – подумал я. – Умирая, сгорают. Сгорая, умирают».

– Это всё, конечно, очень романтично, – Алиса первая нарушила тишину. – Но как я теперь буду любоваться небом с мёртвыми звёздами? Могу ли я считать себя некрофилкой?

Я уселся на пол перед свечами и задержал руку над трепыхающимся огоньком достаточно высоко, чтобы не обжечься, но согреть пальцы.

– Разве что человеком с лёгким отклонением, – Кир улыбнулся, держа руки в карманах.

– Что ж, я всегда знала, что со мной что-то не так! – с воодушевлением воскликнула Алиса.

– А мне не верила! – возмутился я, водя пальцами над пламенем. С каждым разом я подносил ладонь ниже и ниже. – Я всегда говорил, что ты ненормальная…

– С нами со всеми что-то не так. Со всеми людьми на свете, – заключила Жека. – Вопрос в том, принимаем мы это или нет.

Она одарила Кира странным задумчивым взглядом. Мне показалось, будто сейчас они общались телепатически о какой-то общей тайне.

Алиса показала мне средний палец и переключила внимание на Жеку. Когда огонь лизнул мои пальцы, я приложил их к губам, остужая.

– Твой гипс выглядит слишком скучно. Глядя на него, люди подумают: о, бедняжка, она сломала руку! А надо, чтобы они подумали: ого, как круто, она сломала руку!

Жека с сомнением смотрела на Алису. Её брови слегка приподнялись, а губы изогнулись в улыбке.

– Надо его разрисовать!

– А ты можешь?

– Могу! Мы, девочки, вообще всё можем, – Алиса подмигнула Жеке.

– Ну куда уж нам до вас, – поддакнул Кир, садясь рядом со мной.

– Наконец-таки ты это понял, – Жека кивнула, гордо вскидывая подбородок. – Давно пора было признать, что мы лучше во всём!

– Вы убежали из дома? – Алиса подскочила, скидывая плед, и растворилась в тёмном углу чердака. Из темноты доносился шум. – Родители не узнают?

– У Же есть сто один способ, как убежать из дома и остаться незамеченной, – ответил Кир, поднося руку к огоньку свечи. Теперь мы молча соревновались, кто сможет ближе поднести ладонь к пламени. Я побеждал. – А за меня не беспокойся.

Алиса принесла тюбики с акриловыми красками: охряной, тёмно-синей и лазурной. Она достала из упаковки несколько пушистых кисточек.

– Зря мы так редко бываем на чердаке, – заявила Алиса, раскручивая крышки на тюбиках и поглядывая на меня. Она выдавила краски на найденную деревяшку и жестом подозвала Жеку.

Я молча кивнул, увлечённый разглядыванием пламени, и нечаянно потушил пальцами тусклый огонёк свечи. Кир зажёг фитиль зажигалкой.

– Можно и без воды, чтобы цвета были насыщеннее, но краска подсохла немного, старая, и мне нужна вода!

Став рыться в одном из ящиков, Алиса отыскала запыленный стакан с отколотым краем.

– Я так понимаю, ни у кого тут воды не найдётся? – Алиса обвела всех серьёзным взглядом, не дожидаясь ответов. – И очень жаль, а вдруг пожар?

– Стакан воды вряд ли бы тебя спас, – резонно заметил я.

– Уж мне то виднее! – Алиса взмахнула кисточкой, напоминая фею.

– Есть идея!

Кир подсадил Алису к себе на плечи, чтобы та смогла дотянуться до маленького высокого окошка. Она приоткрыла его и высунула руку со стаканом, пока Кир удерживал её на плечах.

– Можешь не торопиться, мне совсем не тяжело… – улыбнулся он, задирая голову. – Совсем-совсем…

Сделав шаг назад, он задел ногой пустую бутылку, и та покатилась по полу.

– Вообще-то я лёгкая!

– Об этом я и говорю!

Когда Алиса вернулась на пол, Кир примирительно выставил ладони перед собой. Алиса, больше не обращая на него никакого внимания, поставила наполненный стакан на пол и села рядом с Жекой. На белом гипсе вырисовывалось небо, и вскоре пейзаж напомнил мне картину Ван Гога «Звёздная ночь». Охряные точки-звёзды расплывались на тёмно-лиловом фоне, переходящем в насыщенно-синий цвет. Когда краска подсохла, мы оставили след на гипсе: маленькие, незаметные глазу подписи. Теперь Жека будет носить нас с собой, пока ей не снимут гипс.

– Ну что, мы так и будем сидеть на чердаке как крысы? – Жека довольно оглядела загипсованную руку и посмотрела на нас с упрёком.

– Там дождь!

Мы прислушались к стуку крупных капель, скатывающихся по крыше.

– Вот ещё, буду я какого-то дождя бояться!

Мы не успели опомниться, как Жека выбежала из чердака. Алиса, а после и Кир бросились за ней. Я побежал следом, но быстро вернулся, вспомнив о свечах. Я задул маленькие огоньки и оказался в непроницаемой темноте. Спускаясь по лестнице, я наткнулся на неожиданное препятствие.

– Матвей?

Я выставил руки вперёд и коснулся пальцами курносого носа, худых плеч и загипсованной руки.

– Жека? – шёпотом спросил я. – Ты что тут делаешь?

– Тебя жду.

– А где все?

– Тут их нет!

Наш резкий шёпот сливался в один неразборчивый голос.

– Это я вижу… точнее понял.

На самом деле мне хотелось спросить: почему ты меня ждёшь?

Мы неловко столкнулись плечами, стоя на верхних ступенях. Я держался рукой за перила и прислушивался: никаких посторонних звуков, только стук дождя и тихое дыхание Жеки, оседавшее на моей коже мурашками. Мы, отрезанные темнотой от мира, стояли и слушали тишину, будто в ней было нечто завораживающее и таинственное, но что именно мы объяснить не могли. Объяснение бы разрушало всё очарование ночи.

Тишина становилась нередкой гостью дома на Черепаховой горе. В нём жили люди, связанные узами крови, но зачастую неспособные найти друг с другом общего языка. Иногда тишина затягивалась днями, и мы бродили по дому, словно одинокие тени. Алиса и мама часто вели войну, для чего и во имя чего я не знал, но сам порой погружался в пучину войны, одновременно становясь палачом и жертвой.

– Ты боишься? – спросил я, поворачивая голову в сторону, где предположительно стояла Жека.

– Чего?

– Темноты.

– Нет, – едва различимый шёпот пощекотал ухо. – Только то, что в ней прячется.

– А что в ней прячется?

– Сама не знаю. Это и пугает. Неизвестность.

– Откуда ты столько знаешь о звёздах? – я постарался скрыть восхищение в голосе, вспоминая рассказ Жеки. – Не думал, что ты увлекаешься… звёздами.

Жека хмыкнула.

– Нет, не в смысле, что ты глупая и у тебя не может быть увлечений…

– Всё было лучше, пока ты не начал объяснять. – Она тихо рассмеялась.

– Мне просто интересно.

– Я и не увлекаюсь звёздами. У меня был ночник, купленный мамой. Маленький ночник-проектор звёздного неба. Вместо сказок мама читала мне энциклопедии, считая, что так я буду умнее. Самым любимым был раздел про звёзды. Мы считали звёзды, вместе изучали их, отыскивали созвездия в небе… не то чтобы мне очень нравилось, но это объединяло нас с мамой, – Жека сжала мою ладонь. – Мы ждали вечера, чтобы провести время вместе. Это было только наше время. Только наши звёзды.

Наши пальцы переплелись, и мы медленно зашагали вниз, осторожно ступая на каждую ступеньку, словно вместо скрипящего дерева под ногами могла разверзнуться бездна. Я чувствовал приятное тепло в руке, слегка покалывающее кожу как маленькие искорки от пламени свечи. Сжимая худые пальцы, я спускался с мыслью, что сейчас был подходящий момент для поцелуя. Наши переплетённые пальцы, пугающая темнота, сжимающаяся кольцом вокруг дома на Черепаховой горе, и стук дождя. Я не мог понять: для поцелуев существуют специальные моменты, или можно целоваться, когда захочется? Я попытался вспомнить ощущение тёплых губ на своих губах и невольно крепче сжал ладонь. Нравилась ли мне Же? Или мне нравилась мысль о поцелуях с девчонками?

Когда мы оказались внизу, я решил это проверить, ведь я мог сколько угодно знать об этом в теории, но совсем ничего не понимать на практике. Я повернулся к Жеке, чувствуя биение сердца. Страх, отличавшийся от того страха, когда мама едва не поймала наших гостей, обуял меня. Этот страх был волнительным. Я склонился, и в эту секунду на нас из темноты набросилось нечто бесформенное. Жека вскрикнула, а я, едва не упав от толчка, удержался за перила.

– Страшно?

Алиса, замотанная в тряпку, напоминала привидение из старых фильмов. Она только что испортила мой первый настоящий поцелуй. Я разочарованно выдохнул и отступил, жалея об упущенном моменте. Я чувствовал себя ребёнком, выпускающим из руки нитку с шариком. Ветер подхватывал его, и цветное пятно в небе становилось всё выше и выше, пока совсем не исчезло. Мой шарик улетел.

– Говорил же, ненормальная!

– Мы вас потеряли… Идёмте!

«Может быть, – подумал я. – Мы хотели потеряться».

Жека зашагала к приоткрытой двери, ведущей в задний двор, а я поравнялся с Алисой.

– Думаешь о маме? – спросила она, бросая тряпку на кресло.

– Нужно будет прибраться.

– Сам знаешь, в такую погоду её мучают мигрени. Она проспит до обеда, не меньше. Успеем!

Алиса потянула меня за руку, и мы оказались в саду, беззащитные перед дождём. Тепло ладони Алисы отличалось от тепла ладони Жеки. Подставляя лицо дождю, я думал о том, что у меня не было встроенного компаса, который чётко указывал, какого человека нужно искать. Компаса не было и у мамы, поэтому она всегда выбирала не тех и не в то время.

Мы с Алисой редко контактировали с миром, будто мы с ним были двумя противоположными полюсами магнита – всегда отталкивались друг от друга. Сейчас же всё сбилось: дождь, прилипающий к коже, колючий ветер и шелестевшая трава не отталкивали нас. Я чувствовал себя частью этого мира, я чувствовал себя в мире, а не за его границами. Взглянув на Алису, я понял: она ощущала то же, что и я. На секунду мы замерли, наслаждаясь этим моментом.

Выбравшись из двора через калитку, я покинул всех призраков дома на Черепаховой горе. Колыхающаяся от ветра калитка провожала нас ржавым скрипом. Гром давно стих, но дождь всё ещё поливал город, прибивая дневную пыль к земле. Мы отыскали пруд, но только Кир решился прыгнуть в него прямо в одежде. Наверняка Жека бы тоже прыгнула следом за ним, но ей мешал гипс, поэтому она отыскивала плоские камушки и бросала их в воду, считая расходившиеся круги.

Отыскав сухое место под деревом, мы с Алисой сели в траву. Я слегка озяб, мокрая одежда неприятно липла к коже и собиралась складками. Я разглядывал два тёмных силуэта на берегу и бездумно срывал травинки, растирая ароматную зелень между пальцев. Этот запах сразу возвращал меня в детство: в дикий и непокорный сад дома на Черепаховой горе. Джинсы, заляпанные грязью, стали тяжёлыми. Я попробовал сесть удобнее, поджав под себя ногу.

– Как ты понимаешь, что чувствуют люди? – я внимательно посмотрел на Алису. Голубые глаза отстранённо взирали на меня, а я пытался увидеть во взгляде ответы на все волнующие меня вопросы.

Взрослея, мы меньше проводили времени вместе. Алиса иногда задерживалась после школы или уходила гулять одна: по крайней мере, я считал, что она часами бродила по городу в одиночку. Я никогда не задумывался, как Алиса коротала время. Иногда у Алисы появлялись знакомые, но они не оставались надолго в её жизни. Может быть, один их таких знакомых и стал объектом прошлой влюблённости Алисы. Я не хотел, чтобы она повторяла судьбу нашей мамы, вручая своё сердце и тело всем без разбору.

– Они сами подают нам сигналы: взглядами, жестами, улыбками.

– А если сигналы противоречивы, что тогда? К примеру, наша мама не поддаётся никаким расшифровкам.

– Тогда спрашиваю напрямую, – ответила Алиса, подставляя вытянутую руку под дождь.

«Нравлюсь ли я тебе, или ты дружелюбна со всеми?» – я бросил взгляд на спину Жеки. Тонкая ткань прилипла к талии, повторяя каждый изгиб.

Нравилась ли она мне? Или мне нравились все, кто проявлял ко мне внимание?

– Как понять, что человек тебе нравится?

– Эй, не хотите поплавать? – донёсся до нас голос Кира. – Одному скучно! Поверьте: ночью купаться гораздо круче, чем днём.

Может быть, Кир был прав. Он выглядел белым светящимся пятном на фоне чёрной воды. Звёздное небо отражалось в пруду, но казалось более мягким и расплывчатым. Складывалось впечатление, будто Кир плавал среди россыпи мерцающих звёзд, а небесная пыль оседала на его коже перламутровым свечением. Он рассекал небо руками и нырял в его глубину, оставляя после себя дрожащие круги.

– Нет уж, спасибо! – ответила Алиса, задерживаясь заинтересованным взглядом на широких плечах Кира. Она не сразу посмотрела на меня. – Это нельзя понять, но можно почувствовать. У тебя появится желание проводить с человеком как можно больше времени, обнимать его, целовать, да просто касаться. А, главное, ты захочешь, чтобы этот человек чувствовал то же самое и к тебе. Иначе будешь всё время раздражаться и грустить.

– У тебя такое уже было?

– Было.

Алиса грустно кивнула и поднялась с земли. Несколько травинок прилипли к подолу платья, создавая хаотичные узоры на светлой ткани. Любопытство шло впереди меня: я хотел узнать, тогда ли у Алисы всё случилось, но не решался задать вопрос, который казался мне ужасно личным. Я подался вперёд, слегка щурясь от капель дождя, и прикусил губу.

– Да. Это было не взаимно, – ответила Алиса на мой немой вопрос и побежала к Жеке, а я, окружённый сотней вопросов, остался.

На мгновение я испытал ревность с примесью злости: мне казалось, Алиса всегда была неотъемлемой частью моего закрытого от людей мира. Мы, словно сиамские близнецы, – если нас разделить, скорее всего, погибнем. Сейчас я понимал абсурдность своих мыслей и чувствовал себя слепым котёнком. Я не хотел замечать попытки Алисы сбежать от одиночества дома на Черепаховой горе. Алиса всегда стремилась в мир. Алиса общалась, тайком заводила мимолётных друзей, чтобы я не ощущал себя одиноким, и, быть может, даже серьёзно влюблялась. Она, в отличие от меня, жила.

Тёмные тучи рассеивались, и звёзды становились ярче. Они озаряли пруд мёртвым светом, рассыпая по прозрачной глади белые блики. Сильный дождь превратился в морось.

Жека и Алиса, обе перепачканные в песке, строили замок, который всё время распадался. Этому способствовал Кир. Он ерошил потемневшие от воды волосы, запуская пальцы в выгоревшие пряди на затылке, и старался осторожно наступать ногой на стену песчаного замка, пока Алиса или Жека отвлекались. Когда пакость не оставалась незамеченной, в Кира летела горсть мокрого песка.

Меня немного клонило в сон: по ночам я привык спать, а не гулять под дождём, и это откладывало отпечаток на моём состоянии. Я прижался спиной к стволу дерева, чувствуя через мокрую рубашку выпуклую кору, впивавшуюся в кожу.

– Привет?

Кир сел рядом. Он тряхнул головой, и несколько крупных капель попало мне на лицо. Я оттёр щёку рукавом рубашки и зябко поёжился.

– Привет, – ответил я, слегка улыбаясь. – Ты слишком мокрый, – я предупреждающе выставил ладонь, и Кир улыбнулся.

– Если тебе интересно, под дождём это происходит со всеми людьми.

– Неужели?

Кир приподнял брови и быстро закивал головой. Песчинки прилипли к загорелой коже.

«У тебя появится желание проводить как можно больше времени с человеком», – в голове звучал голос Алисы. Я перевёл задумчивый взгляд на Жеку. Она что-то рассказывала Алисе, жестикулируя: плавно опускала и поднимала руки, разрезая тонкими пальцами густой воздух. В темноте блестело несколько серебряных колец на фалангах. Гипс нисколько не сковывал её движения.

– У тебя песок на щеке, – сказал я, прерывая молчание. – Выглядишь как… – я замолчал и взмахнул рукой, перебирая пальцами. – Как будто умер и воскрес. Не. Как будто восстал из размокшей от дождя могилы и забыл умыться.

– Трупом меня ещё никто не называл, спасибо, – Кир закивал, и несколько капель воды снова попало на меня.

«Ты захочешь, чтобы этот человек чувствовал то же самое и к тебе».

Я перевёл взгляд с Жеки на Кира. Он вёл ладонью по скуле, оставляя на коже невидимые линии. Расширившиеся из-за нехватки света зрачки практически вытеснили светло-голубую радужку. От переносицы по прямому носу катилась дождевая капля, но Кир будто не чувствовал её.

– Не здесь.

Подняв ладонь, я аккуратно, едва касаясь, словно между нами была невидимая граница, смахнул рыжий песок, чувствуя, как мелкие песчинки царапают пальцы. Мокрая рубашка липла к лопаткам, и я зябко передёрнул плечами.

– Моя мать – алкоголичка.

Кир серьёзно посмотрел на меня и сжал пальцами переносицу, растирая каплю воды. Этот жест я уже видел в больнице, когда Кир звонил отцу Же. Привычка? Сейчас я понял, что совершенно ничего о нём не знал. Мог ли я назвать его другом? Должны ли друзья знать важные вещи друг о друге, или достаточно того, что им нравится делить один на двоих воздух?

– Поэтому тебе так просто сбежать из дома?

– Нет, и это неважно, – Кир улыбнулся. – Предлагаю игру, – я вопросительно приподнял брови, и он продолжил: – если один из нас называет любой факт из своей жизни, второй должен ответить тем же. На размышления не больше пяти секунд. Понял?

– Это легко! – я быстро кивнул, растирая грязь на штанине.

– Факты должны быть равноценны, умник. – Кир снова улыбнулся, переводя взгляд на Алису с Жекой. – Если я говорю, что замочил всю свою семью, ты не можешь ответить, что любишь фисташковое мороженое или группу Тату…

– Но я не люблю группу Тату!

– А я не убивал свою семью, – он ухмыльнулся уголком рта. – Но ты уловил в чём суть?

– Уловил, – я прикусил губу, размышляя, какой факт можно доставать на свет, а какой – лучше не стоит. – М-м-м…

– Не так и легко говорить о себе, правда?

– Это случилось в детстве. Мы ехали к стоматологу. Мама была за рулём, машину она водила редко, потому что считала это не женским делом. Алиса пристёгнутая ехала спереди, я – сзади. Они как всегда собачились насчёт денег, кричали, злились друг на друга. В общем, всё как всегда. А я так боялся похода к стоматологу! Ещё и они мешали. Мама постоянно отвлекалась от дороги на Алису, ехала медленно и задевала все кочки. И тогда я…

– Боюсь представить…

– Открыл дверцу и вылетел из машины.

– Что? – Кир засмеялся. Он подпёр подбородок кулаком и изучающе посмотрел на меня.

– Они до сих пор уверены, что это произошло случайно.

Кир всё ещё смеялся, но я продолжил говорить:

– Я тогда так разозлился, что сделал это специально. Что угодно, чтобы не слушать их препирательства.

Плечи Кира дёргались от смеха.

– А как же стоматолог?

Я и сам едва сдерживал себя, стараясь оставаться серьёзным.

– Сначала мы поехали в травмпункт, – я прикусил губу. – Отделался ссадинами и вывихом колена. Запись к стоматологу пришлось отложить на несколько дней. В следующий раз я ехал на переднем сидении. Между прочим, надёжно пристёгнутый.

– Значит, любовь к прыжкам под колёса у тебя пошла из детства.

Я толкнул Кира в плечо. Теперь мы оба смеялись. Кир задрал голову, а я рухнул спиной в траву и закрыл глаза ладонью. Вспоминать об этом было смешно и немного стыдно. Когда мы перестали смеяться, из дальних кустов до нас донёсся неразличимый шорох. Может быть, с ветки вспорхнула птица, испуганная громкими звуками.

– Пошли, камикадзе, – Кир неторопливо поднялся и протянул мне руку. Я ухватился пальцами за запястье и встал, стряхивая налипшие к джинсам травинки.

Из кустов снова раздался хруст. Мне показалось, что я услышал стон. Тьма всё ещё не рассеялась, поэтому разглядеть кусты вдалеке было просто невозможно.

– Посмотрим? – Кир взглянул на меня.

Я молча кивнул, и мы зашагали к кустам. Может быть, от дождя в листве прятался бездомный пёс. Или кот. «Главное, чтобы не бешеный», – подумал я, чувствуя, как под ногами хлюпает мокрая земля.

Мы осторожно придвинулись к зарослям и переглянулись. Я шагнул вперёд и отодвинул ветку кустарника. Вместо ожидаемого пса мы увидели полуобнажённого парня. Он, лёжа в траве, тихонько стонал и прижимал руку к груди. Кожа на предплечье, перепачканная в крови, напоминала ткань, изорванную на лоскутки.

Кровь, сочащаяся из ран, при лунном свете казалась чёрной.

Глава VI. Реинкарнация, или Конфуций-пацифист

Та ночь запомнилась мне дождём, впивающимся иголками в кожу, и холодным голубоватым светом больницы. Та ночь запомнилась мне ощущением липкой крови на ладонях и таких же липких взглядов медсестёр, которые молча гадали: хотели мы убить того беднягу или спасти.

В больницах, как мне казалось, всегда холодно, даже если за серыми стенами плещется жара. Будто коридор и примыкающие к нему светлые палаты – холодильные камеры, узником которых я невольно стал.

Под потолком тянулись длинные лампы: они едва слышно жужжали, словно мы находились в туго сплетённом клубке змей. Красные улыбки медсестёр, словно осколки или бритвенные лезвия, ранили меня.

Холодный больничный свет всегда пробуждал во мне не самые приятные воспоминания. Воспоминания, которые я предпочёл бы похоронить глубоко под землёй или сжечь, развеяв пепел по ветру. Они были тёмными пятнами в моей терра инкогнита.

Когда мы бросили всё и переехали сюда, в маленький замок на Черепаховой горе, мы с Алисой пытались свыкнуться с новой жизнью, а жизнь – с нами. Мама металась по городу в поисках работы, а мы были предоставлены сами себе. На самом деле мы не были одиноки, когда крепко держались за руки. Алиса – моя спокойная гавань в бушующем море жизни. Так было не всегда, так будет не всегда, но от осознания, что у меня есть семья, я чувствовал себя спокойнее.

Наш всякий день заканчивался одинаково: если Алиса освобождалась раньше, она ждала меня, и мы вместе брели к нашему маленькому замку на Черепаховой горе, оставляя размытые очертания школы за спинами. В тот день уйти далеко у нас не получилось. Я испытал себя, понимая, что не всегда разум преобладает над чувствами, какими бы гадкими они не были.

– Эй вы!

Голос прозвучал жёстко и решительно. Мы не обернулись. В школе, как новеньких, нас выбрали мишенями для насмешек, и каждый день бросали в нас обидные слова-дротики. Не реагировать на чужую глупость казалось мне разумным до тех пор, пока я умел сдерживать злость.

– Вы чё, оглохли там?

Алиса крепче сжала мою руку. Спину оттягивал тяжёлый рюкзак, но я старался не замедлять шаг, подгоняемый безликим голосом. Несмотря на быстрые шаги, мне хотелось повернуться и посмотреть в глаза того, чей голос заставлял вздрагивать Алису. Смесь злости и ощущения несправедливости медленно поднимались во мне, словно песчаный вихрь. Песчинки по отдельности не значили ничего, но если они, объединённые ветром, поднимались в воздух, они могли разрушить города.

Когда я решил, что преследование закончено, Алиса вскрикнула. Я не сразу понял, в чём дело. Обернулся и увидел несколько фигур.

Держась за коленку, Алиса сверлила злым взглядом наших преследователей.

– Так лучше?

Рядом с Алисой лежал брошенный камень. Через несколько секунд полетело ещё несколько камней, но все они приземлились недалеко от нас, словно их кидали не для того, чтобы причинить боль, а только напугать. Я не боялся.

– Отвалите!

Убедившись, что Алиса только оцарапала колено, я взял её за руку, и мы пошли дальше. Через мгновение меня что-то сбило с ног, а в глазах потемнело от удара. Я вслепую отмахивался, но тычки попадали мне под рёбра, а чьи-то руки сжимали горло, и я мог только хрипеть. Когда лёгкие обожгло, а руки безвольно забились в воздухе, ладони разжались, и я сделал длинный вдох, как рыба на берегу, борющаяся за воздух.

– Теперь будете знать…

В нависающем раскрасневшемся лице я узнал Филатова. Он всё время приставал к Алисе и всячески пытался заполучить её внимание. Я встал, отряхивая колени, и молча посмотрел на него. Мне казалось, что моим взглядом можно было порезаться.

– И сучку свою забери.

Последняя фраза, брошенная нарочито небрежно, сработала как спусковой крючок. Возможно, Филатов этого и добивался. Я сплюнул кровь ему на ботинки. Через секунду удары повторились. Мы дрались, словно от этого зависела наша жизнь. Я не заметил, как оказался сверху, вжимая острые коленки в бока. Мои руки колотили по худому лицу, которое с каждым ударом превращалось в кровавую кляксу.

– Матвей!

Голос звучал отдалённо и смутно, где-то на периферии моего сознания. Я даже не мог сказать, кому он принадлежал: Алисе или какому-то другому зрителю драки. Я ничего не мог сказать: казалось, все мои навыки свелись к минимуму, и теперь я умел только колотить руками по обмякшему подо мной телу, напоминавшему бесформенный мешок.

Может быть, в эту секунду я хотел его убить. Сбоку от меня раздался сдавленный крик: Алиса врезала камнем по плечу одного из преследователей. Несколько ребят разбежались, самые любопытные остались поглазеть на ненормальных Граниных.

– Да она больная… – услышал я.

– И больные не отвечают за свои поступки, – с потемневшим взглядом ответила Алиса, сжимая острый камень. Она занесла руку в воздух, и мне показалось, будто она целилась прямо в висок.

Паника подступила к горлу. Я стискивал пальцы на воротничке рубашки Филатова. Наша кровь смешалась. Испуганный взгляд Филатова скользнул по лицу. Он боялся меня. Он боялся, что я мог его убить.

Я боялся того же.

Мгновение показалось вечностью.

– Гранин!

Я не помнил, кто и как нас разнял, не помнил, как мы оказались в больнице. Не помнил я и то, как распахнулись широкие больничные двери, впуская в холодные коридоры разъярённую маму. Я не помнил, как ныли костяшки пальцев от боли, не помнил, как мама долго не выходила из кабинета врача и кричала. Она кричала и дома, расхаживая взад и вперёд под свист чайника. Я почти не помнил уважения в глазах Алисы и ощущения засохшей крови на ладони. Чужой крови. Тёмные пятна – моя терра инкогнита. Я не хотел исследовать её, ведь каждый отвоёванный шаг по неизведанной земле – шаг в неизвестность. Прыжок без страховки в бездну того, на что на самом деле я был способен.

– Ты сама учила нас защищаться, – отвечал я на крики мамы. – Не терпеть нападки.

– Защищайся сколько влезет, но оставайся непойманным. Это главное правило. Понял? – мама крепко сжимала мои плечи, разглядывая разбитое лицо в свете лампы.

– Оставаться непойманным, – бесцветным голосом повторил я.

Тот день сделал нас невидимками почти для всех школьников. С тех пор насмешки прекратились, но и никто не пытался заговорить с нами, словно мы расщепились на тысячи атомов и перестали существовать как прежние люди. Я ощущал себя тенью. Я знал, что поступил неправильно, но ничего не мог с этим поделать.

Едва ли я что-то запомнил из того дня. Я отчётливо слышал, как чей-то голос звал меня по имени.

– Матвей!

– Это несправедливо, – говорил я маме, сидя за столом и разглядывая тёмные чайные пятна на керамике.

В руках я держал любимую кружку с фламинго. Угомонив дрожь в пальцах, я плеснул ароматную заварку чабреца из чайника и долил кипятка так, чтобы ощущать приятный жар через стенки кружки. Я добавил сахар, хотя ненавидел сладкий чай, и стал методично размешивать его, звеня ложкой о белые стенки. Эти действия успокаивали меня. Возможно, я даже не собирался пить чай: меня вполне устраивал звон ложки, дробящий гневную тираду мамы.

– Прекрати! – мама вздрагивала от каждого удара ложкой о кружку и сжимала пальцами виски. Она прикрывала глаза, будто вся усталость мира поглотила её, и качала головой. – Матвей, а ну прекрати сейчас же!

После её крика я стал ещё быстрее мешать сахар в кружке, делая удары громче и чаще.

Мама бросила кухонное полотенце на стол и повернулась ко мне спиной, опустив руки по обе стороны от плиты. Тёмные волосы, небрежно забранные в пучок, выбились завитками. Полосатый сарафан натянулся между лопаток.

– Хватит!

– Это несправедливо, – повторил я, позволяя ложке наконец замереть в чёрном круге чая.

– В этой жизни не бывает справедливо, Матвей, и чем раньше ты это поймёшь, тем легче тебе будет жить.

– Может быть, я не хочу легче.

– И как же ты хочешь? – мамины вопросы делились на несколько категорий: нейтральные вопросы, предупреждающие вопросы и вопросы-нападки. На этот раз мне достался вопрос-нападка, заданный с пассивной агрессией.

– По-настоящему. Хочется жить настоящей жизнью.

– По-твоему, как ты сейчас живёшь?

– Не знаю, – я пожал плечами. – Вполсилы. Всё время чего-то жду.

– И чего тебе не хватает? – мама принялась с усердием водить тряпкой по плите. – Знал бы ты, как мне даётся эта твоя ненастоящая жизнь. И жизнь Алисы. Я кручусь как проклятая, а ты…

– Ма, скажи, ты родила нас, чтобы тебе было кого упрекать, да?

На самом деле я давно перестал удивляться тому, что мы жили втроём, а все мамины воздыхатели как-то слишком быстро испарялись.

Я крепче сжал пальцы, собираясь устроить ложкой новый перезвон. Горло всё ещё горело от цепких пальцев.

– Матвей… – снова позвал меня голос. Я разглядывал мамину спину.

– Как может быть легко, если всё, абсолютно всё в этом мире против тебя?

– Со временем это чувство пройдёт… когда повзрослеешь. Когда-то мне тоже так казалось. Может быть, и не всё против тебя, – она уже успокоилась и делала вид, будто полностью контролировала ситуацию. Мы оба понимали, что это не так, но позволяли друг другу спокойно доиграть роли матери и сына. – Может быть, найдутся те, кто встанет на твою сторону.

– Матвей!

Голос звучал приглушённо, а ладонь, сжимающая моё плечо, казалась эфемерной. Мы с Киром сидели на пластиковых стульях под новым плакатом о борьбе со СПИДом. В тот день, окружённый больничным светом, я узнал, что никакой справедливости не существует. И только чужая кровь на ладонях уверяла меня в обратном. Сидя под тихими жужжащими лампами, ощущая стягивающую кровь на пальцах, я возвращался в прошлое. Только в прошлом не было Кира, сейчас он – свет маяка, не позволяющий забыть, что я находился здесь и сейчас. Я успокоился, но только на время. До тех пор, пока меня не взволновали новые мысли: как скоро проснётся мама? И во сколько баллов можно будет оценить шторм, который поднимется в нашем доме? Загадывая наперёд, я оценивал его в тринадцать баллов из двенадцати существующих по шкале Бофорта.

Каждая мысль, мелькавшая в голове, отражалась на лице как еле заметная полутень. Только почувствовав пристальный взгляд, я повернул голову на голос.

– Спать хочешь?

Кир склонил голову к левому плечу и взглянул на меня с лёгким прищуром. Насмехался ли он надо мной или не доверял? Может быть, он просто был сосредоточен. Решив не спрашивать это вслух, я прислонился затылком к холодной стене.

– Может быть, и хочу, – уклончиво ответил я, соскабливая с ладони запёкшуюся кровь. – А, может, и нет.

Когда мы позвали Алису и Жеку, чтобы посмотреть на находку, было решено, что парня нужно отвести в больницу. Он рассказал, что развлекался с девушкой, пока на них не бросился бездомный пёс. По словам незнакомца, девушка убежала, как только пёс впил клыки в его руку. Парень лежал со спущенными штанами, и я сразу догадался, как они развлекались, пока их не потревожили.

– Ого! – воскликнула Жека. – Руку как будто через мясорубку пропустили…

– Бедняга, – отозвалась Алиса, не отводя взгляда от крови.

– Ему бы в больницу, – вклинился в обмен впечатлениями Кир.

Я молча переглянулся с Алисой. Мы понимали, что не могли оставаться здесь вдвоём: рано или поздно проснётся мама, и тогда начнётся война. Если дома будет кто-то один из нас, есть надежда, что не все падут в этой страшной семейной войне.

Кир, заметив наши переглядки, перебросил руку парня себе через плечо.

– Уже поздно… Точнее рано. Вам лучше вернуться домой. Мы с Жекой разберёмся.

Это было разумно, но слишком легко. А легко я не хотел. В конце концов, решил я, если поторопиться, можно успеть вернуться до того, как проснётся мама. Алиса уничтожит улики, оставленные нами, а я помогу этому парню, который болезненными стонами убеждал меня в правильном решении.

– Я помогу, так будет быстрее.

Кир старался удобнее перехватить руку парня и внимательно следил за каждым моим движением. Он будто бы пытался понять, блефую я или действительно собираюсь помочь. Чтобы облегчить ему задачу в этом нелёгком вопросе, я подхватил парня под вторую руку, помогая встать ему на ноги.

Я чувствовал неуверенность Кира, которая проявлялась в лёгком прищуре глаз. Так мы и оказались на пластиковых стульях. Чужая кровь вновь была на моих руках, только в этот раз я никого не бил, а, наоборот, помогал.

– Привет, – Кир снова нарушил молчание. Его «привет» означало вовсе не приветствие, оно говорило «я всё ещё тут».

– Привет, – быстро отозвался я. Мой «привет» значил то же самое. – Как думаешь, что с ним будет?

– Несколько швов и психологическая травма на всю жизнь от побега той девки, – он криво усмехнулся уголком рта. – Не хотел бы я оказаться на его месте.

– А от тебя сбегали девушки?

– Нет… – он задумчиво подёргал мочку уха. – Точно нет. Я сам от них сбегал.

– Как трус?

– Между прочим, жизнь героя коротка, а вот ссыкло всегда живёт долго и счастливо, – Кир довольно усмехнулся, наблюдая за моей реакцией.

Я притворно фыркнул, выражая недовольство, и прикусил губу.

– Ты веришь в реинкарнацию?

Повернув голову, я с любопытством взглянул на Кира, скрывая улыбку ребром ладони, и слегка подался вперёд. Я опустил руки и сжал крепкое сидение стула по краям.

– Нет, – он нахмурил брови, сбитый с толку вопросом, и сплёл пальцы в замок. – А что?

– Да вот, похоже, в тебе переродился Конфуций, правда, никак не пойму: то ли он поглупел спустя тысячи лет, то ли сквозь него проскальзывают твои мысли. Решай сам.

– Ещё слово, и мы с Конфуцием за себя не ручаемся.

– Вообще-то Конфуций был пацифистом… – мне нравилось иронизировать с Киром по поводу и без. Точнее мне нравилась его реакция. Алиса обычно не улавливала иронию, либо делала вид, будто не замечала её, чтобы я поскорее отстал.

– Вообще-то ты сказал уже четыре слова. Это больше, чем одно…

– И меньше, чем пять… – продолжил я с усмешкой.

Мы рассмеялись, не глядя друг на друга.

– Тогда хорошо, что мы в больнице. Не придётся меня никуда тащить.

– Я всегда на шаг впереди.

Словами мы нащупывали границы личного пространства друг друга, пытаясь понять, что можно, а что – нельзя. Чаще всего, когда любые взаимодействия с людьми доходили до этой точки, я капитулировал, потому что всё, что связано с общением, давалось мне с трудом. Сейчас же я чувствовал лёгкость, и эта лёгкость меня пугала. Я слишком хорошо помнил мамины наставления и миф об Икаровых крыльях.

Я перестал скоблить ногтями грязные ладони и сунул их в карманы, стараясь сидеть спокойно. В детстве, когда я нервничал, мои руки начинали беспокойно шевелиться вне зависимости от моего желания, а сам я, по словам мамы, превращался в юлу. По её же словам она всегда обещала купить мне поводок с ошейником, но так и не сделала этого. Держа ладони в карманах, я разжимал и сжимал пальцы в кулаки.

– Однажды я украл книгу, – мой взгляд скользил по белой шершавой стене. – Не помню, кажется, это был томик стихотворений какого-то неизвестного поэта. Сунул книгу под кофту и вышел из магазина, а сам так ни разу и не открыл её. Нет… это был Керуак «В дороге». Понятия не имею, зачем я её стащил…

Вспоминая, я осознавал, что на моей терра инкогнита было гораздо больше тёмных пятен, чем я предполагал.

– Что? – Кир повернул голову, наморщив лоб.

– Факт, – лаконично напомнил я.

Как только Кир понял, о чём я говорил, его лицо стало задумчивым, а пальцы неосознанно коснулись подбородка, словно этот жест помогал ему вспомнить что-то важное.

– Почему ты так и не открыл книгу?

– Не знаю, вроде лежит в стопке других книг, а всё равно как будто чужая. Краденая.

– Логично, ты же её украл, – усмехнулся Кир.

– Спасибо, что напомнил. Вообще в том-то и дело, я не думал, что это может стать проблемой. Совесть что ли?

– В шестом классе я сжёг школьный журнал. Заканчивалась четверть, а мои оценки были отвратительные. Я решил это самым, как мне тогда казалось, эффективным способом, – Кир улыбнулся, постукивая пальцами по колену.

– И как, помогло?

– Не особо. Так вот, если когда-нибудь захочешь сжечь журнал, не делай этого в школьном дворе.

Мы тихо засмеялись, будто боясь нарушить мёртвую тишину.

С каждой новой минутой я увеличивал собственный риск быть обнаруженным мамой. Точнее необнаруженным в собственной постели, что было ещё хуже. К тому же, мне действительно хотелось спать.

Я медленно встал, по-прежнему держа руки в карманах, и оглядел коридор, словно он был заполнен людьми. Влажные волосы завились от влаги и сбились неаккуратными завитками.

– Уже поздно… Точнее рано, – повторил я фразу Кира.

– Малышам давно пора спать, – я поймал на себе насмешливый взгляд и не решил: злиться мне или смеяться. Не выбрав ни один из вариантов, я сосредоточенно прикусил губу.

Повестись на провокацию означало всё равно, что отдать лавры победителя Киру. Я не собирался этого делать.

– Я должен убедиться, что Алиса всё сделала правильно, – заговорил я как ни в чём не бывало.

– Ну конечно, – подтвердил Кир всё ещё издевательским тоном. – Иди и убеждайся, сын мой. – Он сложил руки перед собой жестом китайского философа.

– Выключи Конфуция.

– Не могу… Процесс необратим.

– Кир.

– Что? – он вопросительно выгнул бровь и посмотрел на меня снизу вверх. Я сделал несколько шагов вперёд, а потом столько же назад, оказавшись в итоге на том же месте, где и стоял. Кир по-прежнему сидел на стуле, колупая сиденье соседнего стула.

– Я хотел кое-что спросить…

– Если хочешь – спрашивай.

Я вынул руки из карманов, разглядывая чёрные потёки запёкшейся крови, и покачал головой.

– Я передумал.

– Значит, не спрашивай, – просто ответил он.

– И не буду.

Я и сам не был уверен, о чём именно мне хотелось спросить.

– Мне действительно пора.

– Увидимся позже. – Кир встал и пожал мне руку. Его рука, как и моя, была липкая и грязная. На мгновение наши ладони склеились чужой кровью. Я не стал уточнять, когда наступит «позже». С каждой минутой усталость всё быстрее одолевала меня.

– Увидимся, – подтвердил я кивком и, развернувшись на пятках, зашагал по длинному коридору.

Когда я вернулся домой, незаметно проскользнул в свою комнату и завалился в кровать, предварительно спрятав грязные вещи в шкафу, я не знал, что Алиса уже спала и что у нас появился новый член семьи.

Глава VII. Милая мегера

Прошла неделя с тех пор, как мы совершили ночной побег и замерли в мгновении свободы. Мама не могла помешать нам. Мы медленно уходили от её власти над нами, и она это чувствовала. Чувствовала и пыталась всячески это изменить. Прошла неделя с тех пор, как с нами стал жить Гораций. Прошла неделя с тех пор, как Алиса и мама развязали холодную войну, включив тотальное игнорирование друг друга.

Алиса, под утро возвращаясь домой с Жекой, нашла в кустах грязного и мяукающего кота. Она испугалась, что пёс доберётся и до него, и забрала его домой. Алиса всегда хотела кота, но мама не позволяла нам заводить домашних животных. Она считала, у нас нет ответственности, чтобы заботиться о других. Мама никогда не любила животных и старалась навязать нам эту нелюбовь. Меня радовало, что эта черта характера не передавалась по наследству как цвет глаз или форма носа. Если с формой носа я ещё мог смириться, то с таким холодным равнодушием к животным – нет.

Найденный кот оказался одноухим: то ли врождённый изъян, то ли полученный в уличных боях. Чёрная шёрстка топорщилась, и кот недоверчиво поглядывал на Алису янтарными глазами. Она налила ему воды в блюдце и нашла несколько кусков охлаждённой индейки, предназначенной для нашего обеда. Пока безымянный кот лакомился, Алиса быстро убралась, чтобы никак не выдать нас, и забрала кота в спальню. Алиса уснула почти сразу же, как её голова коснулась подушки, а кот пристроился рядом на пледе, серпом поджав облезлый хвост. Так их и обнаружила мама.

К тому времени я уже был дома и спал, пока меня не разбудили крики.

– И зачем ты притащила это в наш дом? В чистую постель!

– Я спасла его… И вообще он не это, а кот!

– Ничего не хочу слышать! Чтобы через десять минут его здесь не было…

Я прокрался к спальне Алисы, приложив ухо к двери. Голоса сотрясали воздух в комнате как раскаты грома. Грозовая ночь, казалось, вовсе не заканчивалась и плавно перетекла в день, омрачив наш маленький замок тревожными сумерками. Я представлял, что если выгляну в окно, то увижу кольцо густого тумана, отрезавшего наш дом от солнечного и радостного мира. На самом деле летний зной отступать не собирался.

– Нет!

– Это не просьба. Я сказала, сейчас же выкинь его! Он наверняка заразный. Не хватало ещё подцепить лишай или ещё чего хуже…

– Ма, ну это же просто кот. Я буду за ним ухаживать!

– Деньги на его корм ты тоже будешь сама зарабатывать? Не забывай, кто тебя обеспечивает. Алиса!

– Хватит попрекать меня деньгами! Я могу вообще не есть, если тебе так жалко!

Алиса сдержала своё слово.

– Я повторять не буду.

– Если выкинешь его из дома, я тоже уйду.

Я знал, что Алиса никогда не говорила ничего просто так. Мама тоже знала это.

Она ответила молчанием. Тиканье часовой стрелки в тишине казалось особенно громким. Воздух, наэлектризованный криками, стал густым: он давил на оконную раму и дверь, заполняя каждый дюйм спальни. Мама еле заметно дёргала указательным пальцем. Я нисколько не сомневался, что сейчас после очередного тиканья она сорвёт часы со стены и выбросит их в окно. Время остановилось. Все замерли, напоминая ненастоящих актёров кукольного театра, забытых после спектакля. Каждый из нас чего-то ждал. Я видел напряжённую спину и шею мамы, спрятанную небрежными завитками, через тонкую дверную щель. Вместо того чтобы разразиться очередными криками, мама смерила Алису строгим взглядом и выскочила из комнаты так быстро, что даже не заметила меня в коридоре.

Так в нашем доме началась холодная война. Так у нас появился кот Гораций. Я никак не мог понять, почему Алиса решила назвать его Горацием.

– Тогда хотя бы Винсент.

Я сидел на корточках и разглядывал белые пятнышки на чёрной шерсти. Когда я осторожно коснулся пальцами спины, кот недовольно дёрнул шерстью и убежал под кровать. В темноте, словно светлячки, горели два янтарных глаза. Озорно блестели чёрные широкие зрачки. Гораций понравился мне сразу, а вот я ему – вряд ли.

– Почему это Винсент?

Кот неодобрительно махнул хвостом.

– Ну, потому что Винсент Ван Гог тоже отрезал себе ухо… Хоть какое-то сходство.

– Ты идиот? – Алиса уставилась на меня, и мне стало неловко. – Какой, по-твоему, нормальный человек назовёт кота Винсентом?

– А Горацием?

В том, что Алиса притащила кота, был весомый плюс, перекрывающий многие минусы. Мама зациклилась на нём и теперь точно не могла заметить нашего побега. Её мучили мигрени, и она редко выходила из комнаты. Летом приступы случались постоянно: духота, палящее солнце и яркий свет отрицательно сказывались на самочувствии мамы. К часу дня она появлялась на кухне, чтобы приготовить нам обед, точнее разогреть полуфабрикаты, но Алиса упорно игнорировала её и ничего не ела. С появлением мамы в любой из комнат воздух будто бы заканчивался, и становилось трудно дышать. Казалось, она высасывала весь кислород и оставляла нас задыхаться. После последнего разговора они с Алисой так и не заговорили друг с другом, делая вид, что так было всегда.

Гораций мне по-прежнему нравился. Он как будто чувствовал благодарность к Алисе. Возле неё он крутился больше всего.

После ночного побега и проливного дождя Алиса заболела. Когда я выбежал из дома в аптеку, то наткнулся на небольшой свёрток на щербатом крыльце. Решив, что кто-то ошибся адресом, я покрутил посылку в руках и заметил на картоне своё имя, нацарапанное карандашом.

Я не стал распаковывать посылку. Я и сам не знал, что в ней было, но мне почему-то не хотелось ни с кем этим делиться. Там только моё имя, а, значит, посылка предназначалась мне одному.

Вернувшись из аптеки, я вывалил из пакета на кровать Алисы несколько пластинок с таблетками и поставил на тумбочку стакан с водой, стараясь вести себя абсолютно нормально. Алиса всегда замечала мелочи, и я не хотел выдать свою новую тайну. Всё обыденное люди делают автоматически, сами того не замечая, поэтому я старался быть нормальным и делать всё как всегда. Слегка замедлив шаг в дверном проёме, я ждал, что Алиса окрикнет меня и спросит, что случилось. Я не услышал её голос, даже когда аккуратно прикрыл дверь. Простуда и усталость усыпили бдительность Алисы.

Я заперся в своей комнате, чувствуя лёгкое волнение, и прыгнул на кровать, прижимая посылку к груди. Подо мной скрипнуло несколько ржавых пружинок, и скрип показался мне настолько оглушительно громким, что я тут же пожалел о таком неаккуратном приземлении. Выждав несколько секунд, я вновь начал дышать. Посылка была прямоугольной и твёрдой. Оглаживая растрепавшийся уголок картонной бумаги, я думал, что ещё никогда не получал посылок. В руках я держал не просто посылку – тайну. Всегда приятно знать чуть больше, чем остальные, хранить секрет и чувствовать себя особенным.

Подрагивающими от нетерпения пальцами я разорвал картон: в руках оказалась книга с гладкой глянцевой обложкой. Джек Керуак «В дороге». Я провёл невидимую линию по корешку и осторожно раскрыл книгу. На форзаце темнели острые неровные буквы, по всей видимости, написанные в спешке. «Я совершил сделку с твоей совестью. Конфуций».

Я порывисто завалился на спину, вновь провоцируя пружинки на скрип. Поднеся книгу к лицу, я коснулся кончиком носа гладкой бумаги и втянул запах типографской краски. Сейчас в голове крутилась только одна мысль. Она казалась мне самой значимой, отличающейся от других мыслей. Мысли, словно тёплый летний ветер, невидимы, но ощутимы. Каждая мысль всегда ощущалась по-разному, но эта была особенной.

Это мой подарок.

Мой настоящий подарок. Подарок, не приуроченный ни к какой дате календаря, казался необычным. Настолько необычным, что мне захотелось тут же встать и обвести сегодняшнюю дату в календаре красным маркером. Этого делать, конечно, нельзя: Алиса быстро заметит. С тайнами Алиса обращалась грубо: она выдёргивала их из тёмных уголков души умелыми манипуляциями. Для этого ей были не нужны ни сила, ни железные клещи. Только слова.

Я вновь перелистал страницы в самое начало и шёпотом прочёл первые строки:

– С Дином я познакомился вскоре после того, как расстался с женой. Я тогда перенес серьёзную болезнь, распространяться о которой не стану, скажу только, что она имела отношение к страшно утомительному разводу и еще к возникшему у меня тогда чувству, что кругом всё мертво. С появлением Дина Мориарти начался тот период моей жизни, который можно назвать жизнью в дороге.

Порой меня тоже преследовало чувство, что всё вокруг мертво, недвижимо и безнадёжно. Только это не делало меня интересным героем книги какого-нибудь знаменитого писателя.

Я захлопнул книгу и поставил её на полку среди других книг. Мама и Алиса не знали, сколько у меня книг, поэтому я мог не бояться за свою маленькую тайну.

В нашем доме по-прежнему властвовало молчание. Алиса болела и почти не выходила из комнаты, с особым рвением сосредоточив всё внимание на Горации, мама ни в чём не уступала ей и запиралась в спальне. Находясь в заточении и томясь в импровизированных темницах, они упивались одиночеством. Я остался один вместе с маленьким призраком.

Дни сменяли друг друга, словно неотличимые тени. В один из таких дней мы с Жекой пошли в больницу. Ей всё ещё не сняли гипс, на котором переливались акриловые краски, но причиной нашего визита стал вовсе не перелом.

Нас интересовала судьба пострадавшего незнакомца. Медсёстры совершенно ничего не хотели нам говорить, будто от каждого слова зависела их жизнь, и тогда Жека представилась девушкой пострадавшего. Она даже заплакала. Я поначалу удивился, увидев слёзы, но быстро понял, что она разыгрывала свой маленький спектакль перед равнодушными зрителями. Худые руки, обнимая плечи, подрагивали, а ресницы трепетали, оживляя тени на выбеленном от света флуоресцентных ламп лице. Жека, словно одинокий призрак, запертый в больничном коридоре, легонько раскачивалась из стороны в сторону в такт тихим всхлипываниям. Я восхищался. Умело врать – тоже искусство. Порой правдоподобно соврать гораздо сложнее, чем сказать правду.

– По… по… по… – Жека всхлипывала, а дымчато-серые глаза блестели от слёз. – Понимаете, мы… поссорились, я виновата перед ним и… очень волнуюсь, – она делала большие паузы между слов, касаясь пальцами кончика острого носа.

Я и сам почти поверил ей. Медсёстры, привыкшие к слезам и мольбам, оставались непоколебимыми как статуи в нашем саду. Хотя у тех пустые каменные глазницы выражали больше чувств, чем у апатичных женщин в белых халатах.

– Ну пожалуйста! – просила Жека, шмыгая носом. – Мне нужно знать!

И молчание ей было ответом.

– Вы убьёте меня, если не скажете! Я сейчас выйду отсюда и утоплюсь, вы ведь этого не хотите, да?

Жалостливый тон становился обвинительным. Безобидная плакса собиралась превратиться в мегеру. Для меня не стало бы удивлением, если бы вместо голубых прядей появились змеиные головы. Жека меняла тактику. Она делала несколько неуверенных шагов вперёд, после – назад, возвращаясь на место, и утирала слёзы ладонями. Эта мизансцена повторялась трижды, но так и не возымела отклика у придирчивых зрителей.

– Пожа-а-алуйста, – протянула она, спрятав в себе мегеру, и вновь стала безобидной. – Мне очень нужно…

Жека наступала, проверяя чувства белых ангелов на прочность.

Я наткнулся на скучающие взгляды медсестёр и понял, что добиться мы ничего не сможем. Я опустил голову, разглядывая швы между шахматных плиток, и улыбнулся. Отчего-то мне стало смешно, и я отвернулся, спрятав улыбку ребром ладони. Мой смех мог бы окончательно разрушить все напрасные старания Жеки.

Когда она порывисто прижала ладонь к груди, я всё-таки хохотнул и тут же получил упрекающие взгляды.

Нам удалось узнать только одно: бедняге наложили несколько швов. Сказанное казалось настолько очевидным, что мы вышли из больницы разочарованными. Жека утирала слёзы на раскрасневшемся лице, а я всё ещё улыбался. Возможно, со стороны мы выглядели странно – плачущая девушка и улыбающийся парень. Даже если удивлённые взгляды прохожих и останавливались на нас, мы не обращали на них никакого внимания.

– Зато мы знаем, что с ним всё хорошо.

По прямой улице мы вышли на окраину города. Нас окружали приземистые домики из красного кирпича с наглухо закрытыми ставнями. Люди старались спрятаться от жары любыми способами. Железные заборы отгораживали частные участки от длинной ленты тротуара. Вдоль аллеи росли деревья алычи. Они стояли настолько близко к домам, что их зелёные пушистые кроны касались крыш, образуя над нами теневые арки. Аллея, выложенная серым камнем, то блестела в лучах солнца, то пряталась в тени алычи. Стриженые кусты, обрамляя асфальтовую дорогу, тянулись под деревьями, а скамейки перед запертыми калитками домов пустовали. Цветочные клумбы пестрели лилово-оранжевыми пятнами на фоне травы.

Привстав на цыпочки, я сорвал несколько штук алычи, свисающей над головой, протёр краем футболки и протянул Жеке. Наши ладони соприкоснулись, и я ощутил жар сухой кожи. Солнце, замершее в воздухе белым кругом, плавило облака. Как только зубы Жеки сомкнулись на желтоватой кожуре, воздух напитался сладким ароматом.

Я обтёр липкие пальцы о джинсы и улыбнулся Жеке. Прячась от солнца, мы жались к фасадам домов.

Мы вышли к городскому парку, и я остановился в поисках ветвистого дерева. Увидев большой дуб, я сел на траву и прислонился к торчащему из-под земли корню. Я провёл пальцами по травинкам, собирая влагу, и растёр её между ладоней.

– Плевать, – сказала Жека, когда я успел забыть, о чём мы говорили. – Мне пофиг, что с ним, веришь?

– И зачем мы тогда ходили в больницу? – я вскинул брови.

– Ради интереса. Ради приключения.

– Ты противоречишь себе.

– А ты придираешься к словам.

Мы переглянулись. Жека улыбнулась, и я вернул ей искреннюю улыбку. Мы молча прислушивались к звукам парка. Изредка по вытоптанной тропинке пробегали ребята, совершенно не замечая нас в тени дуба на склоне холма. Морщинистые сухие корни вылезали из-под земли и образовывали у подножия удобные места. Они напоминали обломки костей или сломанную клетку рёбер, торчащую из земли.

Я сидел напротив Жеки. Подошвы наших кед соприкасались, и для меня этого было достаточно, чтобы вспомнить о не случившемся поцелуе в дождливую ночь. Губы Жеки блестели от сладкого сока, она перекатывала из ладони в ладонь алычу. От жары все мысли испарялись, словно вода в грязных лужах. Я дёрнул плечом, чувствуя стекающую капельку пота на шее, и отмахнулся от комара. Коленка чесалась от укуса. Переборов желание разодрать укус, я поднял взгляд на Жеку.

– Как Гораций?

– Полагаю, лучше, чем Алиса, – подумав, я добавил: – Чем любой в нашем доме.

Сорвав травинку, я сжал её зубами, ощущая кисловатый привкус во рту. Тряхнув головой, сбросил влажные пряди со лба и сел удобнее.

– Хороший дом, знаешь ли. Большой.

– Большой, – повторил я. – Но большой не значит хороший.

– Он хороший, потому что в нём можно ни с кем не пересекаться. Классно же? У меня вот так не получится, а я хотела бы…

– Не видеть папу?

– В точку.

– Ты слишком строга к нему.

Я скосил взгляд: у ствола дуба, облепляя кору, вилось облачко мошкары. Мошкара висела в воздухе, не двигаясь с места, как хаотичные чёрные точки.

Несмотря ни на что, я всё ещё верил, что наличие какого угодно отца лучше, чем его отсутствие. У Жеки хотя бы было, на кого злиться.

– Кир скоро придёт, – она быстро перевела тему, и я не стал настаивать. – Или не придёт.

– Это как?

Ещё с утра я хотел спросить о нём, но по каким-то неведомым причинам этого не сделал. Мне казалось, как только я заговорю о Кире, все узнают мою тайну, спрятанную на полке с книгами.

– А вот так. Я сказала, что мы тут, а он принял к сведению, – Жека быстро улыбнулась, посмотрев на меня, и бросила в рот алычу. – Нужно было взять воду. Жарко.

– Нужно и жарко, – подтвердил я.

Жека выпрямилась и подсела ко мне, обняв колени руками.

– Есть один дом, – таинственно сказала она. Выдержав паузу для интриги, Жека продолжила с улыбкой: – В вашем, я убедилась, никаких призраков нет.

Я не стал её переубеждать: никто не должен знать о нашем маленьком призраке. Он не был призраком в общепринятом понимании этого слова. Он витал в каждой комнате, в каждом уголке как напоминание о возможной жизни, которая уже никогда не наступит.

– Так вот, есть один дом, говорят, что там есть призраки. Реальные призраки, прикинь? А ещё там… Эй! Эй, ты вообще меня слушаешь? Эй, Матвей, приём-приём, пш-ш-ш… – худые пальцы впились в рёбра, и я засмеялся от щекотки. Я наткнулся спиной на шершавый корень, остановивший мой побег.

– Слушаю я, слушаю! Ну всё… всё, хватит… эй, прекрати! – я старался одновременно говорить через смех и перехватить запястья Жеки.

Разговаривать было легче из отдельных слов, которые кружились в голове быстрым вихрем.

– И что же я сейчас сказала, Гранин? Ну-ну.

Я ещё не успел ответить, но Жека уже торжествовала.

– Ты сказала, что в нашем доме нет никаких призраков.

– Пра-а-авда? – довольно протянула она, склонившись надо мной. – А после этого?

– Ну, ты сказала… сказала, что… – я огляделся, замышляя побег, и прикусил губу, изображая глубокую задумчивость.

– Что? – наседала Жека.

От жары цветочный запах духов усиливался, перемешиваясь с потом, он становился приторным и окутывал нас невидимым облачком аромата луговых цветов.

– Я не могу говорить, пока ты меня щекочешь! – задыхаясь, я постарался отбиться от ловких рук. – Между прочим, так раньше людей пытали.

– Значит, почувствуй печальную историю на своей шкуре, – она занесла надо мной руки и замерла. – Последний шанс, заключённый Гранин, и пытка продолжится. Что я сказала?

– Ты слишком жестока.

– Не увиливай.

– Характер у тебя в отца?

– Что. Я. Сказала? – лицо Жеки стало серьёзным. Она произнесла каждое слово по отдельности, делая большие паузы, и склонилась надо мной. Голубые пряди волос пощекотали шею, и я дёрнул плечом, ощущая мурашки.

Наши губы оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Я снова вспомнил ту дождливую ночь в доме на Черепаховой горе, когда хотел поцеловать Жеку. Может быть, тогда не пришло время? Я поднял взгляд, надеясь увидеть в серых глазах отражение своих мыслей.

Ресницы, густо прокрашенные тушью, как крыло бабочки, невесомо коснулись моей щеки. Мы не играли в бутылочку, и мне совершенно нечем было оправдаться. Под пальцами я чувствовал быстрый пульс.

– Ты сказала, что…

Я приподнялся на локтях, сокращая между нами расстояние, и замер в нерешительности.

– Поцелуй меня.

Я вопросительно выгнул бровь.

– Тормоз. Я сказала: поцелуй меня.

Молча кивнул, соглашаясь сразу с двумя предложениями, я закрыл глаза и коснулся губами губ Жеки. Во рту остался горький привкус помады. Пропустив сквозь пальцы мягкие голубые пряди, я разомкнул губы, осторожно ведя языком по верхней и нижней губе, чувствуя фруктовое дыхание после жвачки. Это не было похоже на мой первый поцелуй. Это вообще не было ни на что похоже. Одновременно я испытывал неловкость, любопытство и страх.

Когда Жека погладила кончиками пальцев щёку, начался дождь. Несколько холодных капель упало на лоб и плечи. Жека открыла глаза и резко отскочила от меня, хотя я всё ещё чувствовал фантомное тепло её касаний, словно кожа считывала и запоминала каждое прикосновение. Подняв взгляд, я увидел Кира, закручивающего крышку на бутылке с водой.

– Что-то жарко сегодня… – он, как ни в чём не бывало, сел у одного из корней дуба и бросил бутылку рядом с собой.

Голубое прозрачное небо слепило глаза. Не было и не могло быть никакого дождя в такую погоду. Кир облил нас холодной водой.

Чувствуя, как кровь приливала к щекам, я сел и поспешно отвернулся. Сам не понимая почему, я застыл и не мог повернуться: то ли не хотел видеть чужие эмоции, то ли не хотел показывать свои. Возможно, моя сгорбленная спина была красноречивее всяких взглядов. Я провёл пальцами по влажным губам и сложил руки на груди. Говорить о случившемся я не собирался. По крайней мере, сейчас. Отчего-то я чувствовал себя так, будто посторонние люди ворвались в душевую кабинку и увидели меня голым. Сидя в одежде, но абсолютно голый, я перебирал пальцами травинки.

– …один попался на приманку, их осталось трое… – в тишине прозвучал приглушённый голос Кира. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить считалочку, но я по-прежнему хранил молчание.

«Их осталось трое», – он говорил об Алисе. Точнее о её отсутствии.

– Что? – услышал я тихий голос Жеки. Я всё ещё не решался обернуться, ощущая жар, прилипший к щекам.

– Десять негритят, Же. Считалочка.

– Считалочка?

– Интересно, как быстро мы пройдём стадию от «их осталось трое» до «и никого не стало»?

Вопрос, повисший в раскалённом воздухе, остался без ответа. В тишине я слышал, как гулко билось сердце в груди. Мне хотелось встать и уйти.

– А я тут Матвею про заброшенный дом с привидениями рассказывала.

– Правда? – усмехнулся Кир.

– Ага, – Жека то ли не услышала сарказм, то ли сделала вид, что не услышала. Оба варианта были разумными.

Уже через пять минут она в красках рассказывала о старом доме, в котором давно никто не жил. По слухам, в нём повесился то ли парень, то ли девушка. Из-за несчастной любви или из-за плохих отношений с родителями. Или из-за оценок в школе. А, может, из-за чего-то ещё. Порой причины для самоубийства найти гораздо легче, чем причины для жизни. У всех, знавших эту историю, были свои версии, а дом считался проклятым. Ходит легенда, что если постучать три раза в дверь, её отворит призрак.

У Жеки был настоящий талант трепаться на любую тему. Без умолку и в одиночку. Для интересного разговора ей не нужен собеседник: она сама задавала вопросы и сама же на них отвечала. Она говорила так, будто ничего не случилось. Я тоже делал вид, словно ничего не произошло, но оборачиваться всё равно не стал. Я не хотел смотреть в глаза ни Жеке, ни Киру.

– Мы обязательно сходим туда и помашем призраку ручкой! Вот классно будет…

– Мне пора, – коротко бросил я.

Жека начала рассказывать очередную версию гибели обитателя заброшенного дома. Я поднялся и быстро зашагал по склону вниз. Скользкая трава под подошвами затрудняла мой побег, и я старался не упасть во чтобы то ни стало. Как только голос за спиной стал едва различимым, я перешёл на бег и бежал так быстро, словно за мной гнались все существующие кошмары мира. Когда я остановился перед калиткой дома на Черепаховой горе, лёгкие горели от бега.

Глава VIII. Призраки не ходят через двери

Маленькое окно, прорезавшее красный кирпич фасада полукругом, едва выглядывало из-за кустарника, ветки которого поднимались по стене зелёными росчерками. Окно было неприметным, как будто кто-то нарочно запрятал его в зарослях. Я обошёл дом несколько раз, прежде чем увидел запыленное стекло, ведущее в подвал.

Подув на грязное стекло, я протёр пыль рукавом рубашки. Сложил ладони козырьком, вглядываясь внутрь, и прислонился носом к стеклу. В надежде увидеть хоть что-то, я опустился на колени и плотнее прижался к окну. Оно располагалось слишком низко к земле. Тьма, скопившаяся внутри подвала, словно бросилась на меня диким зверем, и я отпрянул от окна. Сев на траву, я по-прежнему держал в поле зрения полукруглое окошко и стенку фасада: я ждал неминуемого проклятия, посланного на меня призрачными обитателями дома. Я ждал, когда в одном из окон зажжётся свет, даже если проводка давно неисправна, а мебель, брошенная в воздух, с оглушительным звуком выбьет стёкла. Секунда за секундой ничего не происходило, и я убеждался, что призраку не было до меня совершенно никакого дела: возможно, он занимался более важными призрачными делами.

Мимо меня с жужжанием пролетел шмель и сел на сиреневый цветок клевера, оттопырив мохнатые лапки. Я отчётливо вспомнил, как мы в детстве с Алисой потревожили осиное гнездо на чердаке, но отделались только парой укусов и трясущимися коленками. До сих пор от вида жужжащих насекомых мне становилось не по себе.

Алиса всё ещё болела. Или делала вид, что болела. Ясно я знал только одно: она по-прежнему не хотела говорить с мамой. Мама и сама не проявляла к ней должного интереса, забыв, что у неё на самом деле два ребёнка. Наш дом превратился в горячую точку, поэтому я сбежал оттуда при первой же возможности. Алиса, конечно, могла обидеться, что приключение прошло без неё, но если здесь действительно будет что-то интересное, мы сходим сюда вдвоём. Я скучал по тому, как мы вместе проводили время. Алиса замкнулась не только от мамы, но и от меня.

Я встал и снова огляделся. От улицы меня ограждал высокий забор: сторона, выходившая на дорогу, была металлической, полностью прятавшей дворик. Другие три стороны забора – ненадёжные железные сетки с дырами у земли. Прохаживаясь вдоль крошечного окна со сложенными руками за спиной, словно надзиратель призрака, я ждал Кира и Жеку. С тех пор, как мы виделись последний раз, прошло пять дней. Слишком мало для того, чтобы забыть неловкость случившегося, и слишком много, чтобы запомнить ощущение поцелуя на губах. Я всё ещё надеялся, что говорить об этом не придётся, хотя догадывался, что разговора не избежать. Решив, что буду вести себя как обычно, я слегка успокоился. Мне не хотелось терять друзей, которые только появились в моей жизни. Да и были ли мы на самом деле друзьями? Пиная камушек, я не мог подобрать слово, подходящее к нашим отношениям. Знакомые, приятели, друзья?

Я стоял во дворе заброшенного дома и думал о перипетиях человеческих отношений – лучше и не придумаешь. Может быть, Кир и Жека не собирались приходить, а, может, они сейчас наблюдали за мной и смеялись. Может быть, может быть, может быть… – всего лишь два слова, но сколько в них сомнений.

Жека прислала смску, но я пришёл на полчаса раньше назначенного времени. Возможно, я хотел дать себе шанс сбежать незамеченным. Я походил по веранде, нащупывая скрипучие доски, дёрнул дверную ручку и три раза постучал в дверь, заведомо зная, что мне ответит пустота. Я заглянул в зашторенные окна, до которых смог дотянуться. Чтобы занять мысли, я исследовал каждый дюйм двора, разглядывая сорняки и булыжники, некогда обрамлявшие клумбы.

Устав бороться с мыслями, я сел на ступени под навесом. После ночного ливня трава, прибитая к земле, переливалась глянцем на солнце. Солнечные лучи подсвечивали каждую травинку. Я поднял взгляд, услышав шум неподалёку. Кир вскарабкался на ограду, перекинул через неё ноги и спрыгнул в высокую траву.

– Привет, – он подошёл ко мне, крутя в руках клевер.

– Привет, – кивнул я, посмотрев на Кира, и замолчал.

Я ждал. От того, как он ответит, зависел тон нашего общения. Оно и без того напоминало мне шаги по ветхому мосту над бурной каменистой рекой. Стоило допустить только один неверный шаг, и хрупкий мост под нами разрушится. Возможно, Кир догадался о моих мыслях по взгляду. Он склонил голову к плечу, слегка щурясь от солнца, и внимательно посмотрел на меня. Волосы Кира выгорели ещё больше с момента, когда мы познакомились, и стали светлее. Небрежно зачёсанные набок, от ветра они распадались неаккуратными прядками. На смуглой от загара коже голубые глаза становились ещё выразительнее.

Когда я подумал, что молчание затянулось, Кир, оценив заброшенный дом взглядом, заговорил:

– Будет круто. Если ты, конечно, не боишься всяких привидений, – он посмотрел на меня, ожидая ответа.

Похоже, Кир выбрал ту же тактику, что и я, – делать вид, что ничего не произошло. Мне стало легче от мысли, что не придётся об этом говорить. По моему мнению, о поцелуях говорить не следовало: о поцелуях можно мечтать или ждать их, но никак не говорить. Иначе всё, что создавали прикосновения губ, становилось бессмысленным, обретая форму в словах.

– Нельзя бояться то, чего нет, – ответил я, поворачивая голову, и взглянул на входную дверь. Разумом я понимал, что привидения – это выдумки, но подсознательно ждал, что дверная ручка сейчас повернётся.

– Наоборот.

Я вопросительно вскинул брови.

– Обычно люди боятся то, чего нет. Монстров в темноте, привидений, подозрительных теней в темноте улицы.

«Будущего несуществующего разговора», – мысленно добавил я.

С чего я вообще взял, что Киру было дело до того, с кем я целуюсь? Конечно же, ему не было никакого дела. Может быть, он уже забыл об этом, а, может, вообще не придавал такого значения, как я. Ему всё равно. От этой мысли я должен был почувствовать облегчение. Осознание этого факта неприятно укололо меня.

– Эй, помогите… если не хотите, чтобы я сломала вторую руку!

Я поднялся, увидев Жеку, но Кир опередил меня. Он помог ей перебраться через забор, и теперь мы все трое оказались в логове призрака. С Жекой мы перебросились парой незначащих фраз о Горации и Алисе, и на этом наше неловкое общение закончилось.

Входная дверь была заперта. Я исследовал веранду и двор, вспоминая все фильмы, когда хозяева, покидая дом, оставляли ключ под самым неприметным камнем. Когда я поднял очередной булыжник, раздался звон битого стекла. Я обогнул дом и увидел Жеку, сидящую рядом с полукруглым окошком.

Кир, разбив стекло камнем, уже нырнул в затхлую темноту подвала.

– Не думаю, что призрак будет против, – Жека сидела достаточно близко к окну. Она выглядела спокойной, но в то же время была напряжена. – Возможно, ему даже одиноко.

Наши взгляды на мгновение встретились.

– Возможно, он не хочет иметь с нами никаких дел, – ответил я, садясь на корточки.

Я достал телефон и сделал фото разбитого окна. Стекло, оставшееся по бокам, напоминало острые зубья акулы. Я отправил фотографию Алисе и сунул мобильник в карман.

– Возможно, у него нет выбора, – в тон мне ответила Жека. – Когда ты умираешь, твой выбор достаточно ограничен.

– Не могу знать наверняка. Ещё никогда мне не приходилось умирать.

Жека улыбнулась. Я посчитал это своей маленькой победой.

– Эй! – голос Кира звучал отдалённо. Возможно, он отыскал дверь из подвала или отошёл от окна. – Мы здесь собрались ради светской беседы или как?

– Там высоко? – Жека на коленях подползла к окну и заглянула в темноту.

– Прыгни и узнаешь, – ответила ей темнота голосом Кира.

– Нет уж, – фыркнула Жека, касаясь пальцами осколка. В лучах солнца осколки блестели как брызги воды.

– Трусиха.

– Разумный человек с развитым инстинктом сохранения. В отличие от тебя.

Я наклонился и сел, свесив ноги в опасную темноту. Ничего страшного не случилось, поэтому я оттолкнулся руками и спрыгнул. Спрыгнул и упал на осколки стекла, выбитого камнем. Если с кем-то это и должно было случиться, то только со мной. Мама не любила говорить о моём отце, но она любила повторять, что везучестью я пошёл в него. «И если бы на гектаре земли лежала одна маленькая кучка дерьма, – говорила она, – ты бы обязательно в неё вступил. Как и твой отец».

Осколок оцарапал кожу между большим и указательным пальцами. Капля крови, увеличиваясь, скатилась по ладони. Боли я не чувствовал.

– Жека, твоя очередь, – я мог только слышать голос Кира. Глаза ещё не привыкли к темноте.

– Лучше не надо, – сказал я, растирая пальцами капельку крови.

– Почему?

– Прыгать со сломанной рукой не очень удобно.

– Эй, может я сама решу, удобно мне или нет?

– Кто-нибудь из нас может открыть входную дверь изнутри, – продолжил настаивать я.

– А если я хочу прыгнуть?

– Правда? – я задрал голову, но свет из окна, казавшийся особенно ярким в тёмном подвале, на мгновение ослепил. Я зажмурился и помотал головой.

– Нет.

– Тогда решили, – ответил Кир. – Жди нас у двери.

Телефон в кармане завибрировал, и я достал его, взглянув на экран с лёгким прищуром. «Только не стань тем чуваком, которого в фильме всегда убивают первым», – Алиса не могла написать ничего другого. Через секунду телефон в моих руках снова ожил. «Хотя ладно, тогда мне достанется твоя комната».

Я улыбнулся.

«Не дождёшься», – быстро написал я.

«Не будь жадиной».

Оставив сообщение без ответа, я положил телефон в карман и огляделся. Сначала темнота вокруг меня казалась непроницаемой вуалью. Я не видел совершенного ничего и от этого чувствовал себя неуютно. Воображение пририсовывало злого призрака во все тёмные уголки. Я не знал, где Кир, но слышал шорохи слева от себя: это наверняка был Кир, а не какой-нибудь гостеприимный призрак, решивший встретить незваных гостей.

Я на ощупь двинулся вперёд и задел ногой пустую коробку. С шуршанием она отлетела в сторону, и я остановился.

– Полтергейст или ты? – голос Кира всё ещё звучал достаточно отдалённо.

– Полтергейст, – без заминки ответил я.

– Ну конечно, – со мной разговаривала темнота. – Всегда проще свалить ответственность на кого-то другого.

Я промолчал. Мне показалось, что этот упрёк относился вовсе не к тому, что я нечаянно задел коробку. Дом пустовал, поэтому шум, если и мог привлечь кого-то, то только призраков. Кир упрекал меня, и мне нечем было ему ответить. Должен ли я извиниться?

«Прости, что поцеловал твою подругу».

Это звучало отвратительно, поэтому я решил не продолжать разговор. Выставил руки перед собой, чтобы ни во что не врезаться, и пошёл вперёд. Постепенно мои глаза начали привыкать к темноте, и мне показалось, что я даже различаю цвета. Деревянные полки, заставленные хламом, скрученный коричневый ковёр в углу, коробки, перемотанные скотчем. По всей видимости, подвал располагался под всем домом. Большое пространство разделяло несколько бетонных балок. На одной из полок стояли банки с соленьями, покрытые изнутри сизой плесенью. На полу валялся велосипед без заднего колеса. Я нагнулся и провёл пальцами по раме: тёмно-зелёная краска облупилась. Слева от меня лежали пустые пластиковые бутылки, коробки с грудой одежды. Я разглядел старинную швейную машинку. Книги без обложек с пожелтевшими и оборванными страницами. Запчасти для мотора.

Каждая вещь в подвале свидетельствовала о том, что сюда давно не ступала нога хозяина дома. Или хозяйки. Я пытался нарисовать себе её образ, но все мысли разлетались как летучие мыши при вспышке света. Тёмный подвал стал склепом для забытых, никому ненужных вещей. Может быть, их оставили здесь намеренно. Я посветил телефоном на открытую коробку и достал из неё грязную куклу: карие глаза, когда-то способные смыкать пластиковые веки, залипли в глазницах: один глаз был полностью закрыт, второй – полуоткрыт и украшен жёсткими ресницами с наростами пыли. Одним глазом кукла внимательно смотрела на меня. Рыжие волосы, сбившиеся в клок, застыли в одном положении. Изъеденное молью платье теперь напоминало половую тряпку. Я закрыл кукле глаз, словно давая последний покой, и положил её обратно в коробку. Этот жест невольно напомнил мне церемонию погребения. Когда-то куклу любили, расчёсывали рыжие локоны, переодевали наряды и поили чаем из игрушечной чашки. Сейчас же кукла не нужна даже крысам. Несправедливо, а справедливо, по уверению моей мамы, вообще не бывает.

«Всегда проще свалить ответственность на кого-то другого».

Я всё ещё думал о словах Кира. Они засели в голове как навязчивая песня: будто я не помнил всех слов, но всё равно напевал мотив. Возможно, я и правда не умел отвечать за свои поступки. Раньше в этом не было нужды, а сейчас мне было проще делать вид, что ничего не произошло. Поведение, недостойное уважения. Наверняка Кир на моём месте поступил бы иначе. Кир был не такой, как я. Смелый и уверенный в себе. Я это сразу понял в день нашего знакомства, когда его не беспокоила рубашка, перепачканная зелёнкой.

– Спасибо, – сказал я темноте, наткнувшись рукой на очередную полку.

Это было не обязательно, но мне хотелось сказать.

– Хм, – ответила мне темнота после минутного размышления. – За что?

– За Керуака.

– Тогда я тут не при чём. Это Конфуций.

Разговор не клеился, и я решил выбираться отсюда. Я посветил телефоном вокруг себя, пытаясь отыскать взглядом ступеньки, ведущие к спасительному свету. Темнота давила и отнимала кислород, казалось, будто раскалённая проволока обвила лёгкие. Затхлый тяжёлый воздух пропитался запахом сырости. С каждым новым вдохом плесень будто разрасталась в лёгких, опутывала рёбра перламутровыми чешуйками и просачивалась через кожу. Я чувствовал себя отравленным.

«Всегда проще свалить ответственность на кого-то другого», – его слова звучали как мантра. Как проклятие. Как заклинание. Я повторял его снова и снова, будто после стократного повторения это перестанет быть неприятной правдой.

В книгах всё было проще. Читая, я примерял на себя разные роли. В книгах я был кем угодно, а это значило, что на самом деле я был никем. Все вокруг принимали за меня решения, но только не я сам. Мама, Алиса, обстоятельства, книжные персонажи… все они всегда говорили за меня, а Матвей Гранин оставался пустым местом. Чего я хотел на самом деле? Мама выбирала, кто нравился мне, а кто – нет, все мои желания и стремления создавала мама.

Эта правда всё время лежала на поверхности, но я не замечал её, потому что неудобную правду легче игнорировать.

Я отыскал взглядом ветхие ступеньки и мысленно обрадовался: больше не придётся оставаться здесь. Сделав порывистый шаг, я наткнулся на препятствие.

– Снова полтергейст?

– Теперь я.

– Надо же! Жека ждёт.

– Я поцеловал её, потому что тогда мне хотелось её поцеловать. Не то чтобы…

– Поздравляю!

В темноте вспыхнул дисплей телефона и тут же погас.

– Нет, не то чтобы она мне нравилась так, как должна нравиться… Просто я… – всё, сказанное мной, выглядело как оправдание. Пока я пытался подобрать правильные слова, вопрос Кира разбил все мои мысли.

– И зачем ты мне это говоришь?

– Не знаю, – после секундного замешательства ответил я. – Потому что нам надо об этом говорить?

– Зачем?

Затеяв этот разговор, я не думал, что говорить об этом будет так сложно. Зачем? Я и сам не знал, зачем.

– Я не знаю зачем, а зачем люди вообще разговаривают?

– Чтобы не слушать тишину.

Злость Кира я принял за ревность. Ревность к Же. Сейчас я понял, что ничего не знал об их отношениях, поэтому выглядел глупо. Возможно, Кир уже жалел о нашем знакомстве.

– Очень смешно, – ответил я без тени улыбки. В конце концов, я тоже начал злиться, чувствуя, что разговор заходит в тупик. Кир будто специально оставлял меня без возможности на ответ, потому что любой мой ответ разбивался об его вопрос «зачем». – Я понимаю, что Же тебе нравится, и, наверное, я должен был извиниться за то, что поцеловал её. Так что извини. Я не собирался её целовать, если тебе от этого станет легче, просто так… просто так получилось и всё. И всё, – повторил я на выдохе.

Дыхание перехватило, словно я пробежал кросс или собирался прыгнуть с обрыва. Не услышав ответа, я шагнул на ступеньку. Ветхое дерево заскрипело под подошвами. Я больше не собирался оставаться здесь.

– С чего ты взял?

Рука, перехватившая запястье, рывком остановила меня, и я едва не полетел вниз.

– Что?

– Что она мне нравится.

– Потому что это очевидно.

– Правда?

Я молчал. Фантомное тиканье, которое можно было принять за ход часов, оказалось бомбой, отсчитывающей время до взрыва.

– И давно ты делаешь выводы о людях, даже не поговорив с ними? Знаешь, а я понял, почему у тебя нет друзей.

Это было слишком. Я дёрнул рукой, не собираясь дослушивать, но Кир только крепче сжал пальцы на запястье.

Я молча ждал, когда взорвётся бомба. И она взорвалась.

– Думаешь, что знаешь всё лучше других, и что ничьи советы тебе не нужны, да? Считаешь всех вокруг себя идиотами. Чувствуешь себя взрослым, а на деле бежишь, как только появляется первая реальная проблема. И даже сейчас пытаешься свалить. Это очень по-взрослому, Матвей, если хочешь знать.

– Нет, не хочу.

Бомба задела меня осколками. Я не собирался слушать Кира, но с особым мазохизмом вслушивался в каждое слово. Слова-лезвия вонзались в меня, а я стоял под ударами, словно принимая наказание за неправильный поцелуй.

– Вот видишь. Что и требовалось доказать.

Кир всегда казался мне прямым и открытым. Он говорил правду, говорил то, что люди не хотели слышать. Что я не хотел слышать.

– Пора взрослеть.

– Спасибо, я сам разберусь. И вообще… забудь всё, что я сказал.

В тишине раздалось жужжание телефона. Кир сунул свободную руку в карман и достал мобильник. В темноте я видел только блеск глаз и смазанные движения.

– Дверь заклинило, – ответил он, прижимая телефон к уху. – Да не кричи ты так, скоро будем… Нет… нет, говорю же, вечность нас ждать не надо… Же, ну правда.

Когда Кир закончил говорить, я молча выдернул руку из его пальцев.

– Она мне не нравится.

Я остановился, решив ответить Киру его же словами.

– И зачем ты мне это говоришь?

– А зачем люди вообще говорят?

– Чтобы не слушать тишину.

Кир задел меня, и теперь мне тоже хотелось задеть его, чтобы установить равновесие – отвоевать победу в неназванной войне.

– Иногда тишина лучше, чем пустые слова.

Развернувшись, я взглянул на Кира: на темноту, где он предположительно стоял. Возможно, мы даже встретились взглядами. Я бы хотел видеть глаза Кира и его мысли, отражавшиеся в голубых радужках. Задел ли я его? И почему мне так хотелось его задеть? Возможно, мысленно вёл монолог я, его слова были для меня важны, поэтому задевали сильнее, чем обычно. Я хотел, чтобы и мои слова были для него важны.

Кир хмыкнул.

– Ты закрылся от мира и бежишь, когда этот мир нечаянно задевает тебя. Ты решил спрятаться, просидеть всю жизнь в своём огромном, но пустом доме. Чтобы ничего не чувствовать. Ты трус, Матвей. И это меня бесит.

– Ты тоже меня бесишь. Что ты вообще от меня хочешь? – я прикусил губу и нащупал пальцами перила. – Никто не просил тебя врезаться в меня. И тем более общаться. Что это: акт милосердия для лузеров? Ещё тогда в больнице я сказал, что нам не нужно общаться. Я не просил делать мне одолжений.

– Ну конечно! Я, я, я… Всегда только «я». Ты когда-нибудь думаешь о других? Перестань быть трусом.

– А ты перестань быть таким придурком.

Я развернулся, но злость, начавшаяся с мелкой ряби, нарастала, пока не превратилась в шторм.

– По-твоему, я придурок, потому что говорю правду?

– Хватит! – я с размаху ударил Кира в плечо, в темноте и на ощупь. Я не видел, но понял по звукам, что тот отшатнулся на несколько шагов. – Хватит уже это говорить! Никто не заставлял тебя общаться с таким трусом, как я. Отвали уже от меня, понял? Заткнись!

Я считал Кира другом, но сейчас… сейчас я с горечью думал, что мама была права. Крылья, сотканные дружбой, были хрупки, как крылья Икара. Они распались при первых лучах солнца.

– Ты так ничего и не понял.

– Что я не пон…

Договорить я не успел, потому что внезапно лишился воздуха. Темнота обрела плоть: у неё появились руки. Ладони Кира обхватили моё лицо, а сухие обветренные губы прижались к моему рту. Я замычал, но, будто парализованный, не смог сдвинуться ни на шаг. Я почувствовал тепло прикосновений: большие пальцы вели линии по моим скулам. Кир целовал меня, а я, сбитый с толку, стоял неподвижно, напоминая одну из статуй в саду дома на Черепаховой горе. Когда нервные импульсы наконец достигли мозга, ко мне пришло осознание.

По теории вероятности я предполагал, что ссора между нами могла закончиться убийством или кровопролитием, но никак не поцелуем. Это казалось мне куда более реальным, чем то, что сейчас происходило.

– Совсем рехнулся?

Я хотел сказать что-то ещё, что-то умное и колкое, но не смог. С лёгкостью сбросил с себя руки Кира, не встретив никакого сопротивления, будто он ждал, что я сделаю это в любую секунду. Я с силой пихнул его кулаками в грудь. В темноте зазвучали неуклюжие шаги. Я развернулся и зашагал наверх. Когда я со скрипом открыл дверь подвала, свет на мгновение ослепил меня, и я пошатнулся, опираясь рукой о стену. Свет, хоть и был тусклым, после темноты казался слепящим. Он разрисовывал внутреннюю сторону век белыми пятнами-вспышками. Сердце, став большим, быстро билось в груди. Я чувствовал пульсацию в висках. Мне казалось, будто я физически ощущал, как сердце гоняло кровь, и как та циркулировала по венам.

У входной двери нас по-прежнему ждала Жека. Я пересёк длинный коридор, не глядя по сторонам. Адреналин в крови делал мои движения резкими и быстрыми.

Повернув замок по часовой стрелке, я распахнул дверь, и мы с Жекой едва не столкнулись носами. Мы, как два отражения по разные стороны зеркала, отшатнулись друг от друга.

На пол упала полоска жёлтого света, очертив блёклый ковролин геометрическими линиями.

– Привет, – сказал я первое, что пришло в голову. Жека всё ещё выглядела удивлённой, поэтому я продолжил игру: – это доставка пиццы?

– Привет, – наконец ответила Жека, всё ещё стоя на пороге. – Пицца стухла, пока я ждала. Пожалуйста, больше никогда не обращайтесь в нашу службу доставки.

Она оттеснила меня плечом и проскользнула в дверной проём. Несколько секунд я смотрел на пустой двор и высокий металлический забор, думая, что если я собирался сбежать, то сейчас самое время. Помедлив, я всё-таки захлопнул дверь и снова повернул замок. На этот раз я не собирался сбегать. Я не трус.

Я не трус, я не трус, я не трус.

В голове жило поверье: если повторять что-то, чего очень желаешь, много раз подряд, вселенная сжалится над тобой и обратит все невысказанные слова в правду.

– Не знала, что тебя заводят ролевые игры… А где Авдеев?

Я заметил, что Жека всегда быстро перескакивала с темы на тему, как только ей наскучивал разговор. Иногда она могла не закончить фразу и начать говорить о чём-то совершенно другом. Порой мне казалось, что любая мысль, едва начиная созревать, не могла зацепиться в её голове, не могла пустить корни и отвоевать себе место в сознании Жеки.

– Сейчас придёт.

– Выглядишь так, будто увидел привидение.

– Мы разве не для этого сюда пришли?

Жека внимательно посмотрела на меня. Большие глаза, подведённые сиреневым карандашом, казались ещё больше, чем обычно. Тёмно-серые, словно грозовые тучи, радужки обрамляли сузившиеся зрачки – сейчас Жека напоминала кошку. Не ту, которая будет ластиться к ногам, дай только повод, а ту, которая разорвёт глотку когтями, если что-то пойдёт не по её замыслу.

Короткий топик с этническими узорами подчёркивал тонкую талию. На животе я заметил россыпь тёмных родинок. Джинсовые шорты, обрамлённые бахромой, ярко выделялись на бледно-молочной коже. Голубые волосы, заплетённые в две косички по бокам, блестели от атласных лент, прикреплённых к длинным прядям. Я заставил себя отвести взгляд и начал разглядывать холл.

– Всегда мечтала завести друга призрака.

– Как рука?

– Всё ещё сломана.

– Хм…

Я подошёл к торшеру и провёл линию по краю тканевого абажура. На пальцах не осталось пыли.

– Я думал, что заброшенные дома выглядят не так.

В отличие от подвала дом выглядел гораздо лучше. Никаких отклеенных от сырости обоев, никакой плесени и паутины. Дома-призраки должны выглядеть совсем не так.

– И сколько он уже заброшен?

– Не знаю… Дофига лет точно!

Мебель была старой, но хорошо сохранившейся. Коридор делился на две части и уводил на второй этаж. Старый плешивый ковролин вылинял и стал однородного серого цвета, хотя раньше на нём красовался рисунок.

– Как вы познакомились с Киром?

Я подошёл к пузатому телевизору и приложил ладонь к тёмному экрану. В квадратном отражении я увидел себя.

– Давно. Очень давно, – Жека пожала плечами.

– Друзья навеки?

У меня не было тех, кого можно назвать настоящими друзьями. Я не знал, каково это, и слушать рассказ Жеки я начал с лёгкой завистью. Они с Киром были друг у друга, у меня же было только одиночество, приправленное враньём о ненадобности дружбы.

– Можно и так сказать… Когда мне было пять, я гуляла вместе с мамой во дворе. Стояла поздняя осень, а холод был просто офигительный. Так вот, пока я играла с другими детьми, мама заметила на лавке маленького мальчика, который сидел один и дрожал от холода.

Я попытался представить маленького растерянного Кира, растирающего холодные руки.

– Это был Кир, – заключил я, касаясь пальцами ажурной салфетки на телевизоре.

Бывшая хозяйка дома любила вязать, создавая особенный уют. Моя мама совершенно не умела вязать. И шить тоже. Однажды у меня на куртке оторвалась петелька: мама пришила её, и на следующий день, когда я попытался повесить куртку в школьной раздевалке, петелька оторвалась. Чёрные нитки торчали из куска ткани как паучьи лапки. Куртку пришлось повесить за капюшон. С тех пор с Алисой мы привыкли сами решать проблемы, связанные с одеждой.

– Точно, – Жека понизила голос. Она стояла у полки, перебирая книги и журналы. Оглядевшись, она заговорила шёпотом: – Мама просто забыла его во дворе и ушла.

Я вспомнил слова Кира о том, что его мама – алкоголичка. Мне стало грустно.

– Моя мама подошла к нему и узнала, где тот живёт. Мы поели в кафе, а потом отвели его домой. Вот так всё и получилось.

– Что получилось? – Кир, спускавшийся со второго этажа, сел на нижней ступеньке.

– Любопытной Варваре сам знаешь что…

В гостиной повисло напряжение. Каждый делал вид, что всё в порядке, но в то же время каждый из нас чувствовал дискомфорт от присутствия друг друга в одной комнате. Что-то в наших отношениях переменилось. Я не был уверен в том, что, покинув стены этого дома, мы вновь начнём общаться.

– Так что здесь случилось? – спросил я, чтобы отвлечься.

– Не знаю, – ответила Жека. – Все говорят разное, кому верить – непонятно. Слухи они и есть слухи. Тут жила семья, кажется, у них была дочь. И, если верить слухам, она умерла в этом доме.

– Самоубийство?

– Оно самое. Кто-то говорит, что она повесилась на чердаке, кто-то – что наглоталась таблеток и заблевала всю ванную.

Даже после рассказа Жеки дом не выглядел устрашающе. Милые абажурные салфетки украшали овальный стол, светлые обои, казалось, отражали дневной свет и делали гостиную светлой и уютной. Никаких призраков, никакого ощущения злого рока, нависшего над домом.

Сложно было представить, что человек каждый день завтракал здесь, смотрел телевизор, разговаривал с семьёй. В один из таких непримечательных дней он позавтракал и сделал домашнюю работу, а после поднялся наверх и затянул петлю на шее. Или проглотил горсть таблеток. Я всё ещё не мог понять, что должно случиться, чтобы смерть стала избавлением? И каково осознавать, что минуты – это последние минуты в твоей жизни?

Я вздохнул и прикусил губу. Вспомнил, как мама рассказывала о желании убить себя. Представляла ли она, о чём будет думать в последние минуты жизни? Она хотела закончить всё, когда была беременна мной. Передавалась ли склонность к суициду по наследству?

– Давайте осмотрим дом? – Жека сначала посмотрела на меня, потом перевела взгляд поверх моего плеча на Кира, который всё ещё сидел на ступеньках. – Вдруг откопаем что-нибудь интересненькое.

– Это вандализм…

– Это дух авантюризма!

– Тогда я пойду наверх.

Я кивнул Жеке и зашагал к лестнице.

– И как ты вообще дожил до шестнадцати лет? – она кивнула на мою ладонь, и я только сейчас вспомнил о порезе. Кровь запеклась и стала чёрной. Я провёл ногтём по тонкой корке и улыбнулся Жеке.

– Случайно.

Заметив взгляд Кира, я отвернулся и быстро поднялся по лестнице на второй этаж. Наугад толкнул незапертую дверь и очутился в просторной светлой комнате. Здесь всё ещё витали призраки хозяев дома.

Стены обклеены бежевыми обоями. На полу лежал ковёр того же цвета, но с мелкими сливовыми цветами – благодаря ажурному узору пятна на ворсинках почти не бросались в глаза. Местами ковёр, казалось, был прожжён сигаретами.

По обе стороны от широкой кровати стояли пустые тумбочки. На дальней тумбочке я увидел старый дисковый телефон. Я повернул пальцем круг с цифрами и поднёс трубку к уху, наматывая на запястье чёрный шнур. Ответом мне была тишина, сотканная из молчания.

С лёгким разочарованием я вернул трубку на место и огляделся. Мне казалось, что телефон вот-вот зазвонит, и со мной свяжутся хозяева дома, упрекнув в нарушении личного пространства.

На бежевых однотонных обоях выделялось несколько прямоугольных пятен от рам. Когда-то здесь висели фотографии, которые сняли по неизвестной причине. Кто-то пытался избавиться от воспоминаний, но те всё равно возвращались в виде тёмных следов на обоях.

Я вернулся в длинный коридор и остановился перед белой дверью. Аккуратно повернул ручку, будто всё ещё не желая тревожить покой призраков, и вошёл в комнату. Узкая кровать, приставленная к стене, а над ней ряд чёрно-белых рисунков, прикреплённых канцелярскими булавками. Их цветные головки выглядели неуместно на фоне белой бумаги. Я подошёл ближе, чувствуя, как прикасаюсь к чему-то, что должно быть сокрыто от чужих глаз.

На карандашных рисунках всюду были люди. Слева направо прослеживалась их эволюция: сначала на меня смотрели едва узнаваемые человечки с чёрными линиями вместо рук, после их силуэты угадывались всё отчётливее, а в конечном итоге фигуры людей прорисовывались анатомически. Кто-то рисовал обыкновенную семью: папа и мама держали дочку за руки. Вместо улыбок художник подарил им кривые изогнутые линии. Их рты напоминали леску, натянутую по краям. С каждым рисунком лица родителей становились всё техничнее. На последнем портрете их лица были хаотично заштрихованы с такой силой, что грифельные линии оставили глубокие борозды на бумаге. Нетронутым осталось только лицо дочки – художницы этой домашней выставки.

Я посмотрел в нарисованные глаза, которые оказались как раз напротив моих глаз, и коснулся пальцами карандашной линии подбородка. Призраки за моей спиной оживали, и я дёрнулся, как будто кто-то окликнул меня.

Внизу я слышал голоса Кира и Жеки. Мне стало интересно, о чём они говорят, и я вышел в коридор, чтобы подслушать. Моё внимание привлёк странный звук.

Я огляделся и замер.

– Разве призраки пользуются дверьми?

Жека и Кир резко обернулись на голос. Они проследили за моим взглядом, и мы вместе уставились на входную дверь.

Дверная ручка медленно поворачивалась.

Глава IX. Чаепитие у Шляпника

– Обычно человек просыпается и не знает, что сегодня – последний день в его жизни. Лиза знала.

Я молча слушал, разглядывая узловатые вены на запястье объявившейся хозяйки дома. Морщинистая рука, сражённая тремором, наливала кипяток в кружки. На дне плавали засушенные листья черники. Как только горячая вода коснулась керамических стенок, сладковатый лесной аромат наполнил кухню. Передо мной стояла стеклянная вазочка с леденцами. Чуть дальше лежала открытая пачка печений – на вид им было лет сто, не меньше. Если попробовать надкусить печенье, можно было сломать зуб. По разумным соображениям я сидел и не двигался.

В воздухе пахло черникой, солнечный свет заливал обеденный стол, оставляя жёлтые блики на ажурных салфетках. Со стороны всё выглядело мило, и между тем я чувствовал себя Алисой на чаепитии у Шляпника.

Всё случилось стремительно. Когда дверная ручка опустилась вниз, Жека схватила Кира за руку и уволокла его в коридор, а я, пойманный врасплох, так и остался стоять на втором этаже, опираясь руками о перила.

Дверь медленно отворилась, и на пол упала полоска света. Возле двери чья-то рука водрузила маленький чемодан. Я будто бы очнулся от этого простого жеста и огляделся в поисках путей бегства. Чтобы сбежать через маленькое окошко в подвале, мне пришлось бы спуститься на первый этаж и пройти мимо входной двери. Так рисковать я не мог. Воображение уже рисовало страшные картины: кто мог вернуться в дом-призрак? Что меня ждало? Это ли проклятие за то, что мы нарушили покой дома?

Пока я думал, чувствуя проступивший на спине пот, мир вокруг меня продолжал жить. Открывшаяся нараспашку дверь впустила солнечные лучи в мёртвый дом, и вокруг силуэта появился ореол света. Я видел только тёмную фигуру. Мысли заходили в тупик, а пальцы всё крепче сжимались на перилах, будто этот жест мог удержать меня от падения в бездну страха. Я убеждал себя, что всё нормально. На самом деле всё, происходящее сейчас, никак нельзя назвать нормальным. Всё здесь было неправильным, ненормальным, и я в том числе. Я в первую очередь. Вместо того чтобы сбежать как можно скорее, я стоял и вспоминал то, что случилось в подвале. Может быть, так на нас повлияли призраки дома. Чтобы не впадать в панику от того, что происходило на первом этаже, мозг начал занимать меня другими мыслями. Когда я занят своими мыслями, я занят как никто другой: в такие моменты меня не существует для мира, а мира – для меня. В подвале было слишком темно: я не мог видеть Кира, а он – меня. Когда я поднимался по лестнице, я хотел, чтобы он видел, как я уходил. Я хотел, чтобы он знал: я сделал это специально с намерением задеть его.

Дверь со стуком захлопнулась, и я опустил взгляд. Женщина поправила фетровую шляпу и придирчиво оглядела себя в зеркало. Прямо сейчас я осознавал значимость первобытных инстинктов: животные, предчувствуя пожар, бегут к воде. Для этого необходимо чутьё. Необязательно видеть – достаточно только чувствовать. Ощущать. Бывают такие взгляды, которые можно почувствовать кожей, даже если стоишь спиной к тому, кто на тебя смотрит.

Женщина, повинуясь первобытным инстинктам, почувствовала мой пристальный взгляд, ощутила чужое присутствие в доме и вскинула голову, точно зная, где я стою.

Я пригнулся, глядя на оживший призрак дома через деревянные перила.

Наши взгляды встретились. Это длилось всего секунду или целую вечность – когда дело касается взглядов, трудно измерить их временем.

Я приготовился врать, но ни одна из заготовленных фраз мне не понадобилась.

– Разве сегодня вторник? – буднично спросила женщина. – Обеденное время прошло, пора пить чай.

Так мы и оказались за кухонным столом. Сначала там сидел только я, но вскоре на звон кружек пришли Жека с Киром. Казалось, будто дом был единым целым с хозяйкой, и та знала, что я не был одиноким гостем. Когда вышли Кир с Жекой, она нисколько не удивилась: только поставила на стол две кружки. Мы узнали, что призрака звали Эллой, и что на самом деле она не была никаким призраком. Элла возвращалась в этот дом каждое лето, чтобы провести немного времени со своей погибшей дочерью. Заметив наши скептические взгляды, она добавила:

– Все вещи хранят воспоминания. Прикосновения. Всё, к чему я здесь прикасаюсь, помнит отпечатки пальцев Лизы. Когда-то она помогала вязать мне эти ажурные салфетки, когда-то и она крутила эти кружки в руках. – Элла скосила взгляд на кружки в наших руках. Повинуясь порыву, я медленно отодвинул от себя кружку. – Эти невидимые частички, оставшиеся здесь, проникают в мои ладони, поднимаются к плечу и достигают сердца.

Жека посмотрела на меня взглядом «эта старуха точно свихнулась». Вот почему дом не показался мне заброшенным. Каждое лето его приводили в порядок.

– Сюда постоянно пытаются забраться любопытные дети. Вы не первые, – этой фразой она отняла у нас право считаться первооткрывателями. – Эти чёртовы дети постоянно бьют окна, разрисовывают стены и портят клумбы. Настоящие свиньи! Считают, будто дом проклят…

Я опустил взгляд. Ведь и мы были такими же детьми.

– Ничего-ничего, – сказала Элла, заметив наше смущение. – Виктор всё время наводит здесь порядок перед моим приездом. Если вы понимаете, о чём я говорю.

Мы не понимали.

– Это даже хорошо, что вы здесь, – продолжала Элла, подливая из чайника кипятка в кружки. – Возвращаться в пустой дом всегда плохо… А ты, кстати, похожа на Лизоньку, – взгляд Эллы обратился к Жеке.

Комплимент звучал неутешительно: наверное, никому не хотелось быть похожим на мёртвого человека. Жека растерянно поправила голубые косы и сгорбилась.

В какой-то момент из сказочного чаепития со Шляпником я попал в другую сказку: теперь я ощущал себя Гензелем, пойманным в ловушку старой ведьмой. Пряничный домик скоро перестанет казаться милым, а чай превратится в яд.

На самом деле я не был уверен, что Элла хорошо видела: на нас смотрели тёмные мутноватые глаза, затянутые катарактой. Серые пятна растекались по чёрным радужкам, словно мазутные пятна на земле. У соседа по лестничной клетке из моей прошлой жизни была катаракта, и мама говорила, чтобы я не подходил к нему, потому что это заразно. Я верил маме, ведь она не могла врать. Спустя несколько лет я узнал, что катаракта незаразна, и что мама врёт куда лучше, чем другие люди.

В уголках глаз Эллы расходились морщинки. Я разглядывал её без стеснения, надеясь, что её нисколько не заботили мои взгляды. Она выглядела одинокой, забытой, как все те вещи, оставленные в подвале. Может быть, ей не с кем было поговорить.

Она всё время поправляла прядь волос, падающую на лицо, и не замолкала ни на секунду.

– Виктор – мой сын, – пояснила Элла. Складывалось впечатление, будто она говорила не с нами: вспоминала свою жизнь, перебирая куцые обрывки памяти.

– А где он сейчас? – впервые за полчаса я услышал голос Жеки.

Наверняка она боялась, что тот мог вернуться в любую минуту. Он явно не будет рад нам, как Элла.

– Он уже уехал. Он никогда не остаётся здесь.

Мы расслабленно выдохнули.

– Вы сказали, что Лиза знала о том, что это её последний день. – Когда я заговорил, Кир и Жека посмотрели на меня так, будто я предложил им выскочить из окна многоэтажки. Выдержав удивлённые взгляды, я продолжил: – почему?

– Потому что она убила себя, глупышка, – морщинистая рука потянулась к моей голове, чтобы встрепать лёгкие кудри, но я медленно отклонился в сторону. Рука, словно ядовитая змея, покружила в воздухе в поисках жертвы и легла обратно на стол. Сухие жилистые пальцы смяли ажурную салфетку. – Всякий человек, решивший убить себя, знает свои последние минуты.

– Разве вы не любили её?

– Конечно, любила, – Элла нисколько не смутилась моим вопросом, и я почувствовал благодарность. – Понимаешь, в чём дело, дорогуша, – она не знала моего имени, поэтому время от времени придумывала мне ласковые клички. Материнская забота, запертая внутри, прокладывала себе ход через тёмные уголки души. – А ты почему ничего не ешь? – забыв, с чего начала, она пододвинула к Киру вазочку с леденцами. – Так вот… Для тех, кто дорожит тобой, ты – самый лучший. Тот самый. Самый любимый, самый-самый. А для кого-то другого тем самым человеком будет совсем иной человек. Понимаешь? Нельзя быть тем самым для всех, но все мы для кого-то те самые. Понимаешь? – она повторяла один и тот же вопрос, словно объясняла теорему Пифагора. – Моя Лиза была для меня самой лучшей, но многие её не принимали… Ей было мало моей любви, понимаешь? Она хотела стать той самой для человека, которому было всё равно. Понимаешь?

Я молча опустил взгляд, разглядывая стёртый линолеум, выглядывавший из-под ковра. В конце концов, подумал я, виновата любовь. Всё всегда сводится к любви. Из-за любви пишут песни, из-за любви совершают безумные поступки. А ещё из-за любви умирают. Из-за любви или из-за её отсутствия.

Огладив пальцем каёмку кружки, я скосил взгляд на входную дверь: мысль о побеге всё ещё жила в голове. Только это казалось нечестным: мы разбили окно, вторглись в чужое пространство и теперь собирались сбежать. Я видел это по напряжённым позам Кира и Жеки. Им не терпелось уйти. Они сидели, слегка развернувшись к двери.

– Вот и ты для кого-то такой же человек, да? Тот самый. – Мутные глаза уставились на меня.

– Я в общем-то… – мне не хотелось откровенничать перед Жекой или Киром, не хотелось жаловаться и обнажать свои мысли, но этот вопрос по-настоящему задел меня. Задел настолько, что я, возможно, почувствовал себя самым одиноким человеком в мире. – Да, наверное, – коротко ответил я, дёргая плечом. – Вы надолго здесь?

Боковым зрением я уловил движение Кира: он развернул леденец и крутил фольгу в руках. Я чувствовал его взгляд. Возможно, потому что я хотел чувствовать, а возможно, я действительно мог отличить его взгляд от других взглядов.

– На месяц. Может, чуть больше. Если повезёт – на всё лето.

Мы сидели за столом чужого дома и обсуждали вещи, которые обычно не обсуждают за обеденным столом. Между тем мы забыли о неловкости, витавшей между нами. Для неловкости сейчас не осталось места.

– Извините нас, – сказала Жека, вставая. Она отодвинула стул, и деревянные ножки с неприятным скрипом царапнули линолеум. – Мы, наверное, пойдём. Не будем вам мешать. Вы только приехали… наверняка устали.

– Спасибо за чай, – Кир встал вслед за Жекой и отодвинул нетронутую чашку. Тёмная капля чая пропитала салфетку.

Взгляд Эллы потух. Никто не слушал её. Никто не знал её историю, которую она так хотела поведать миру.

Мы медленно направились к двери, словно любое наше движение могло нарушить хрупкое спокойствие, воцарившееся в доме. Я так и не узнал, почему Лиза убила себя. Когда Жека и Кир вышли на улицу, я замешкался на пороге.

– Если вы захотите, я могу прийти снова.

Мне показалось, что она нуждалась в надежде, а я – в месте, куда можно вернуться. Мы могли помочь друг другу. Исцелить от одиночества. У каждого человека своё собственное одиночество, но лекарство для всех одинаковое. Иногда достаточно того, что в тебе кто-то нуждается.

– Если ты действительно этого хочешь, – сказала она, оглядывая меня. – Я готовлю вкусный черничный пирог.

– Значит, до встречи, – ответил я с улыбкой.

Развернувшись, я опустил ладонь на ручку двери и повернул её, но голос Эллы остановил меня.

– Постой!

Я замер. Всё не могло закончиться так хорошо. Жека и Кир наверняка уже ушли. За секунды в голове пронеслась тысяча мыслей, и одна была хуже другой. По придумыванию худших концовок мне не было равных.

– Как тебя зовут?

С губ сорвался облегчённый вздох.

– Матвей, – я обернулся через плечо, чтобы взглянуть на Эллу. Отчего-то я знал, что ей можно доверить своё имя.

– Я должна знать твоё имя. Когда ты перешагнёшь порог этого дома, у меня останется только твоё имя, и я буду знать, что ты не призрак и не плод моего старческого воображения.

– Матвей, – зачем-то громче повторил я.

– Матвей, – повторила Элла, словно примиряясь к моему имени. – Что ж, до встречи, Матвей.

Я молча кивнул и вышел на крыльцо, оставив в доме всех призраков. Чаепитие со Шляпником закончилось, но я не чувствовал облегчения. Напротив, я ощущал тяжесть на плечах, как будто каждый шаг давался мне с трудом. Я пересёк каменную тропинку, ведущую к калитке, и обернулся, чтобы ещё раз взглянуть на дом-призрак. Теперь мне казалось, что он ожил.

Слева от меня послышался хруст, и я повернул голову. Жека и Кир не ушли. Они стояли в тени дерева, о чём-то перешёптываясь.

Они ждали меня. Сейчас я понял одну вещь: мне не хотелось, чтобы они уходили. Думать об этом было легко, как дышать тёплым летним воздухом.

– Ну и полоумная бабка, – Жека прикусила губу, улыбаясь. Она прижимала загипсованную руку к груди. – Слышали, какой бред она несла? Ну и ну! Понимаешь? Нет, ты понимаешь? Понима-а-аешь? – она изображала Эллу, протягивая ко мне руку. На её запястье я заметил браслет из чёрных бусинок.

– Ей просто одиноко, – я пожал плечами и кивнул на браслет. – Откуда это?

– Позаимствовала у Лизы… – Жека пожала плечами. – И не смотри на меня так! Я взяла его, когда Элла ещё не пришла. Я не думала, что там кто-то живёт. А вообще… вот Элла и слетела с катушек от одиночества, – Жека обернулась и с опаской посмотрела на тёмные окна дома.

– Разве её можно в этом винить?

Мы не выбираем, быть нам одинокими или нет, но одиночество выбирает нас. Возможно, Жека почувствовала моё настроение и не стала продолжать.

– О чём вы с ней говорили?

– Извинился за вторжение, – соврал я.

Жека сочла мой ответ приемлемым и быстро прекратила допрос.

– На сегодня хватит приключений, – сказал Кир, становясь между нами с Жекой. – Не знаю, как вам, а мне вот так точно.

Мы молча кивнули. Пожалуй, сейчас я полностью согласен с ним. Приключения должны быть дозированными.

– И мне, – согласилась Жека.

– И мне, – повторил я.

Кир и Жека развернулись и зашагали в противоположную сторону от дома. Я, обернувшись, последний раз посмотрел на дом: мне показалось, что в тёмном окне я увидел силуэт Эллы. Может быть, случившееся мне только привиделось?

Когда Жека с Киром отошли на достаточное расстояние, я догнал их и, помедлив, встал сбоку от Кира. Я думал о том, что произошло, и знал: Кир тоже об этом думал. Мы молча шли рядом, не нуждаясь в словах. Я не поворачивал голову, но слышал шаги: торопливые Жеки и спокойные Кира. Должен ли я что-то говорить? Возможно, я всё ещё злился на него, но не из-за поцелуя. Из-за сказанных слов. Сказанные со злости слова нельзя вернуть обратно или выкинуть из воспоминаний: мы ругаемся в полную силу, а миримся так, между делом, словно не существует лимита на слово «прости». Я знал, когда лимит исчерпается, слова раскаяния потеряют всякую значимость. Возможно, я слишком громко думал, потому что заметил на себе взгляд Кира.

– Проводишь меня? – слова, сказанные Жекой, были обращены к Киру. Не ко мне.

Кир замешкался. Он растерялся только на секунду, но потом улыбнулся, глядя на Жеку. Знала ли она о том, что произошло? Рассказал ли ей Кир?

– Провожу.

Он кивнул ей, и они оба посмотрели на меня.

– Пока, Матвей. Было классно! – Жека накручивала на палец локон голубых волос.

– Было классно, – повторил я. – Пока-пока.

Я не стал смотреть, как их силуэты становились всё меньше и меньше, пока совсем не исчезли, и отвернулся. Я зашагал в противоположную от них сторону – к дому на Черепаховой горе, где меня никто не ждал. Может быть, они всё-таки смотрели, как я уходил. Слушали мои стихающие шаги и глядели в спину. Может быть, я тоже чувствовал взгляд, но не обернулся.

Потому что на самом деле боялся увидеть, что никто из них не смотрел на меня.

Телефон в кармане завибрировал. Только сейчас я вспомнил, что Алиса просила купить корм для Горация. Достав мобильник, я приготовился оправдываться, но увидел новое сообщение на дисплее.

«Встретимся в пять у фонтана». Через несколько секунд пришло ещё одно уведомление. «Если хочешь».

Это был Кир.

Оставив сообщение без ответа, я сунул телефон в карман и быстрее зашагал к дому.

Глава X. Тревога: красный код

Я сидел на кухне и слушал стук лезвия о разделочную доску. Изредка оно отбрасывало солнечные зайчики на бежевую стену над плитой. Мама готовила индейку. Этого хватало для того, чтобы удивиться, поэтому я не отводил взгляда от изящных рук, порхающих над кухонной тумбой. Разве сегодня мой день рождения? Почему она взяла в руки нож? Я бы больше поверил в то, что она решила перерезать себе вены, а не приготовить индейку для счастливого семейного обеда. Ведь обычно так начинались заголовки криминальных сводок новостей: было обычное, ничем непримечательное утро, многодетная мама приготовила вкусный завтрак, после чего зарезала своих детей и повесилась в гараже. К счастью, гаража у нас не было.

Время едва перевалило за десять утра, и день ещё мог преподнести нечто хорошее. Мама высоко забрала тёмные, пушащиеся от влаги волосы: она совсем недавно вышла из душа. Полотенце, пропахшее лавандовым кондиционером, висело на спинке стула. Несколько крупных капель скатилось по шее к плечам, застывая у широких лямок сарафана. Мама была красива в естественной небрежности: когда мы вместе выбирались в супермаркет, я, толкая вихляющуюся тележку, нередко замечал на маме заинтересованные взгляды мужчин.

Нежность утреннего солнца сменилась немилосердным пеклом. Открытое нараспашку окно не спасало: полупрозрачный тюль, оставляя узорчатые тени на ламинате, едва дрожал от нагретого воздуха.

Мне по-прежнему не давал покоя разговор с Эллой. Я вспоминал её белое лицо с большими выразительными глазами и густые каштановые волосы, пронизанные серебряными нитями.

– Ма-а-а, – протянул я, опуская локти на стол.

– М-м-м? – ответила она, не оборачиваясь.

На сковороде тушилась цветная капуста. Когда пар повалил из отверстия на прозрачной крышке, мама убавила огонь и помешала капусту. Мама хотела жить правильно, и цветная капуста в сковороде – очередная попытка начать правильную жизнь.

– У тебя когда-нибудь был тот самый?

– Кто-кто?

От готовки она прервалась только на секунду, чтобы бросить на меня удивлённый взгляд.

– Ну, тот самый… – невозмутимо продолжил я. – Тот, кого ты очень любила. Тот, от кого у тебя замирало сердце, тот, кого ты никогда не забудешь, – я потянул свободную майку вверх, задирая, и спрятал в ней голову от жары, прислонившись щекой к холодной столешнице. Сцепив пальцы на затылке через трикотаж, я закрыл глаза.

Жара сводила меня с ума.

– Что толку говорить о прошлом?

Я услышал звук лезвия, распарывающего мясо.

– А что толку тогда вообще разговаривать? Давай помолчим.

Мама всегда велась на провокации. Мне оставалось только ждать. Я уловил в воздухе цитрусовый аромат и сглотнул. Внутренне я всё ещё надеялся, что тем самым для мамы был мой отец.

– Тот, кого я очень любила, быстро свалил, когда у нас появились первые трудности.

– Звучит так себе… Но он всё-таки был?

Это внушало слабую надежду, что вместо сердца у мамы – не камень.

– Был, и, слава богу, что только был. И, да, это звучит дерьмово, – заключила она.

– И кто он?

Я много раз задавал этот вопрос и ещё ни разу не получил ответ.

– Просто говнюк. И сука!

Лезвие воткнулось в разделочную доску, а по ощущениям – в моё сердце.

– Ма, не выражайся при детях! – Я наконец высунул голову из укрытия. – Иначе не получишь десерт на ужин.

Когда здесь жил Тот, кто должен был стать нам отцом, по утрам пахло горелой яичницей, лосьоном для бритья и крепким кофе. Наш дом утратил этот запах, но иногда, солнечными летними днями, я вновь ощущал его. Это было давно – напоминал себе я. Это было в прошлой жизни с прошлым мной. От воспоминаний никогда не становилось легче.

Я встал и стащил пару сладких яблок из вазочки, попутно успев поцеловать маму в плечо. Когда я поднимался наверх, жонглируя яблоками, она окрикнула меня.

– А с чего вдруг такие вопросы? Ты что, влюбился?

Из маминых уст слово «влюбился» звучало как преступление. Становиться заключённым я не собирался.

– Разве Гранины умеют любить? – полушутливо спросил я и толкнул плечом дверь в комнату Алисы.

– Что за дурацкая привычка отвечать вопросом на вопрос?

Я молча захлопнул дверь за спиной и окинул спальню Алисы быстрым взглядом, оценивая бардак недельной давности. Мятые вещи висели на спинке стула, валялись у шкафа и на кровати. Через задёрнутые шторы слабо проникал свет, отчего казалось, что тени на стенах колыхались как живые.

Пахло скипидаром и масляными красками. Стол, приставленный к подоконнику, сверкал залакированными царапинами. Я до сих пор помнил: на деревянной ножке несколько лет назад мы вырезали свои инициалы канцелярским ножом. Мама ничего не заметила, и общий секрет сплотил нас.

Алиса, поджав ноги, расположилась на полу в центре хаоса. Она рисовала Горация, сидевшего на тумбочке. Тот самозабвенно вылизывал чёрные лапы. На секунду я поверил, что между ними сложилась особая связь, понятная только им двоим.

Я положил рядом с Алисой два яблока, сдвинул с тумбочки книги и журналы и поставил на тёмное поцарапанное дерево бутылку с водой и пачку аспирина, которую нашёл в нижнем ящике. Алиса практически не выходила из дома: она превратила свою комнату в мастерскую. Здесь всё время пахло красками и растворителями, отчего у Алисы болела голова.

– Вам нужно поговорить.

– Нам – это кому? – отстранённо поинтересовалась Алиса, оставляя небрежные мазки на холсте. – Мне и Горацию? Можешь не беспокоиться, он понимает меня лучше, чем любой в этом доме. Да, Гораций?

Гораций сверкнул янтарными глазами.

– Не придуривайся, – я надкусил яблоко, чувствуя во рту сладковатый вкус. – Тебе и маме. Ты сама-то хоть знаешь, за что борешься?

Алиса всегда жила не по здравым законам этого мира, а по вдохновению. Однажды в третьем классе, когда ей наскучил урок рисования, она встала, собрала вещи в рюкзак и молча вышла из кабинета. Маму вызывали в школу, и той в которой раз пришлось объяснять Алисе: нельзя всегда делать только то, что хочется. «Почему?» – спрашивала Алиса.

Я и сейчас не знал почему.

– Разве ты не заметил? – её строгий тон не сулил ничего хорошего. А ведь я на миг поверил, что сегодняшний день обязательно будет хорошим.

– Не заметил что? – осторожно начал я, прикусывая губу. Обычно с такой опаской вступают на тонкий лёд поздней зимой, не зная, проломится тот под ногами или нет.

– Матвей, ты такой невнимательный! – Алиса укоризненно закатила глаза и покрутила в пальцах кисть. – Вечно вы мужчины ничего не замечаете…

Она повернулась ко мне: на щеке расцвели чёрные пятна от краски. Я машинально потянулся, чтобы стереть их, но Алиса резко дёрнула головой.

Гораций, лениво взглянув на нас, свернулся клубком и поджал хвост.

– Запах! – Продолжила Алиса, взмахивая кисточкой как дирижёр. Несколько капель упало на ковёр. – Разве ты не чувствуешь? Да весь дом уже провонял этими дурацкими духами Томми Хилфигер! Тебе всё равно что ли?

На кухне я уловил цитрусовый аромат, но не придал этому запаху значения. Теперь всё становилось на свои места. Мамина нервозность, запах духов, готовка…

– Новый отец… – одновременно прошептали мы, глядя друг на друга.

– Этого нельзя допустить! – воскликнула Алиса. Больше она не пыталась рисовать.

– И что ты думаешь?

– Для начала нужно за ней проследить… Узнаем, кто он, – Алиса взглянула на меня с недоверчивым прищуром. – Ну а потом как всегда.

В нашем доме зародилось поверье: чувствуешь запах духов Томми Хилфигер – жди нового отца.

– Звучит как вторжение в личное пространство, – с сомнением произнёс я.

– Вторжение в личное пространство – это притащить в наш дом чужого мужика и просить называть его папой, – злобно прошипела Алиса. – Это вторжение! А у нас здоровое любопытство, вот и всего.

– Здоровое любопытство? – громко прошептал я. – А залезть в чужой телефон – это тоже здоровое любопытство?

Я не собирался заговаривать об этом снова, но слова, сорванные злостью с моих губ, было не вернуть.

– Не передёргивай! Это сестринская забота, – Алиса заправила за ухо прядь светлых волос. – Ты вернулся сам не свой и ничего не рассказывал. Я стала беспокоиться и…

– Залезла в мой телефон! Не рассказывал, значит, не хотел, понимаешь?

Я всё ещё злился на Алису. Недавно я оставил телефон на зарядке, а сам ушёл в душ. Когда вернулся, Алиса сидела на кровати и открывала сообщения. Я выхватил у неё телефон, но она успела прочитать последнее сообщение.

На мгновение в глазах Алисы мелькнула вина, а после – обида, замаскированная равнодушием. Алиса всегда стремилась всё держать под контролем.

– Ты ничего не рассказывал, – настойчиво повторила она, словно её это оправдывало. – А мы никогда друг от друга ничего не скрывали… Никогда, понимаешь? Всегда друг за друга. Что изменилось? – Алиса закусила щёку. – Мы были друг у друга, но сейчас… Что сейчас, Матвей? И почему ты никуда не пошёл?

– М-м-м?

– Встретимся в пять у фонтана, – Алиса процитировала сообщение Кира.

– Ненавижу тебя, – прежде чем ответить на вопрос, я многозначительно посмотрел на Алису. Она невозмутимо отбросила волосы с лица и ехидно улыбнулась. – Это не твоё дело. Ещё раз попытаешься залезть в мой телефон, и я…

– И что?

– Просто не надо, – я сжал кулаки. – И мне не нужно будет объяснять почему, да?

– Нам нужно узнать, кто он, – Алиса вернулась к беспокоящему её вопросу. На самом деле я тоже был смущён маленьким открытием сегодняшнего утра.

– Значит, узнаем.

Я быстро встал.

– И, да, я тоже тебя терпеть не могу, – добавила Алиса, прежде чем я закрыл дверь.

– Дура.

– Придурок.

Как только разговор исчерпал себя, я вышел из спальни Алисы и вместо того, чтобы пойти в свою комнату, спустился на первый этаж, взял велосипед и под вопросительным взглядом мамы оставил дом на Черепаховой горе. Тот вскоре стал маленькой размытой точкой за спиной, пока не исчез вовсе.

Школьный двор превращался летом в заброшенное место. По вечерам пятниц тут иногда собирались подростки, чтобы покурить или выпить пива, но сегодняшний день не был пятницей, и я без опасений бросил велосипед рядом с лавкой. Прохлада, поднявшаяся от земли, столкнулась с горячим сухим воздухом, и на мгновение у меня закружилась голова. Жажда царапала горло.

Я злился на маму, злился на Алису, злился на весь мир. Я устал, вспотел и запыхался, и даже остановка у фонтана в парке не спасла моё бедственное положение. Я зачерпал в руки воды прямо из фонтана и сделал несколько глотков под удивлёнными взглядами прохожих. Если бы не запланированный маршрут, я бы стянул с себя футболку, окунул бы её в воду и надел, наслаждаясь прикосновением мокрой ткани. Вместо этого я быстро оттёр рот рукой, сел на велосипед и гнал, пока не оказался здесь, на школьном дворе.

Школьное здание высотой в три этажа, построенное в виде буквы «П», одиноко стояло на холме. Я решил заехать через задний вход, и прежде чем попасть во двор, мне пришлось размотать ржавую цепочку на калитке. К ней вела просёлочная дорога, напоминавшая ленту из белого мела посреди зелёной травы. Когда с цепочкой было покончено, я обогнул детскую площадку, которая состояла из старых облупившихся горок, и нашёл чистую лужайку, не заброшенную окурками. Я бросил велосипед рядом со скамейкой, подложил под голову рюкзак и поднял взгляд.

Первым делом я запаролил телефон и только потом позволил себе полюбоваться небом. От того, что я лежал на земле и смотрел, как плыли облака, казалось, что земля подо мной тоже двигалась, только в противоположную сторону. «Почему я тогда не пришёл?» – мысленно спрашивал я себя в который раз, выуживая разные ответы. Все они были неправильными. Я и сам толком не понимал почему. На самом деле я не знал, что готов был услышать, а что – нет.

Я ждал. На меня смотрели чёрные окна школы: летними вечерами они изредка загорались, когда сторож делал обход. Сейчас же они зияли пустотой. Я нервно поглядывал на дисплей телефона, наблюдая мерцающие цифры времени. Минуты сменялись минутами, но ничего не происходило, только солнце обжигало лицо всё сильнее. На горизонте маячила новая проблема – мистер N, заполучивший мамино сердце. Когда она доставала из тумбочки сладкие духи Томми Хилфигер, это значило лишь одно. Новый мужчина.

Я нашарил в кармане наушники и включил первую попавшуюся песню. Музыка – быстрый и безболезненный способ отключиться от мира.

Когда мне наскучило смотреть в небо, я закрыл глаза, почесав пальцами шелушащийся нос: под загаром проступала привычная бледность. Как только я решил, что ждать бессмысленно, музыка стала тише.

– Привет, – рука выдернула наушник из моего уха, и я услышал шелест травы.

Тень упала на лицо, но только на секунду: когда Кир лёг в траву, солнце снова ослепило меня. Я повернул голову в надежде избавиться от солнечного луча, бьющего по глазам.

– Думал, ты не придёшь. – Возможно, я звучал более отстранённо, чем мне хотелось бы.

– Я тоже так думал.

Перед тем, как сесть на велосипед, я отправил Киру сообщение, не думая, что тот ответит. Вместо ответа он пришёл, к чему я был не совсем готов.

Прямо сейчас я не знал, что сказать, и Кир не собирался помогать мне, сохраняя молчание. Я протянул ему наушник. Мы не проронили ни слова, а мир вокруг нас зазвучал песней Illuminated. Каждый из нас, погружённый в мысли, разглядывал облака. Те не были похожи на причудливые фигурки животных: они были просто облаками – сгустками водяного пара. Я думал о маме и об её новом мужчине: разве она не помнила, чем всё закончилось в прошлый раз? Сердце рвалось когтями наружу, требуя любви, но мама выбирала только тех, кто уничтожал её любовь. Та, подобно хрупкой бабочке, могла сидеть только на раскрытой ладони, но все они слишком сильно сжимали кулаки, ломая крылья.

Я думал об Алисе: меня страшила мысль, что со временем она станет такой же, как мама. Меня страшила мысль, что Алиса будет также вручать своё сердце первому встречному, пока то не превратится в кровоточащий рубец. Со временем рубец омертвеет, и тогда уже ничего не исправишь. Меня страшила мысль, что я и сам не знал, что делать с собственным сердцем. Наша семья совсем ничего не смыслила в любви. Любовь никогда не была милосердна к нам: уж это я точно знал. Знал, когда появлялся тошнотворный запах духов, знал, когда на двери в маминой комнате щёлкал замок, знал, когда ночами спинка её кровати стучала о стену, знал, когда она, уставшая, выходила и прятала от нас синяки в безразмерных кофтах. Всё это – не о любви.

Слабый ветер коснулся лица, и я прикрыл глаза ладонью. Чтобы отвлечься, я стал думать обо всём подряд. Возможно, Кир тоже пришёл сюда не через главный вход, а скрежет ржавой цепи я не услышал из-за музыки в наушниках. Когда-то большинство школьников попадало во двор через дыру в заборе, пока её не заделали. Однажды четвероклассница сбежала с уроков и утонула в реке, которая пролегала в двух километрах от школы. Река ныряла под деревянный мост и расширялась, заросшая камышами и высокой травой. В ней постоянно плавали полиэтиленовые пакеты и бутылки. После несчастного случая забор починили, а на калитку заднего входа повесили замок. Со временем школьники стали сбивать его, поэтому руководство школы ограничилось цепью, которая ни для кого не была помехой.

Открыв глаза, я несколько долгих секунд смотрел на солнце, пока веки не начало жечь, и отвернулся. Я взглянул на Кира: тот безмятежно лежал с закрытыми глазами. На нём были обрезанные по колено джинсы и светло-жёлтая футболка. Волосы, зачёсанные назад, блестели от пота. Кир изредка хмурился и легонько качал головой в такт музыке. Когда сменился очередной трек, я осторожно вынул наушник из уха и сел, прикрыв ладонью лицо от солнца.

– Может быть, я и правда трус. Ссыкло, – вспомнил я слова Кира.

Признаться вслух оказалось гораздо сложнее, чем повторять про себя эти слова каждое утро.

– Извини, – Кир вынул наушник. – Я не должен был этого говорить.

– Должен или не должен, но раз сказал, значит, хотел сказать.

– Я не совсем то имел в виду…

Я выгнул бровь.

– А что ещё можно иметь в виду во фразе «ты трус»? – я встрепал волосы, облокачиваясь на колени, и окинул взглядом опустевший двор. Ссориться я не хотел, поэтому быстро покачал головой. – Ладно, проехали. Это неважно.

– Да?

– Серьёзно, не парься.

– Значит, тебя беспокоит только то, что я сказал?

Кир сел одним рывком и обхватил руками колени. Я знал, что он ждал от меня ответа, но я молчал. Через несколько мгновений молчание превратится в неловкую паузу, и мы перейдём Рубикон. Наше общение либо закончится вовсе, либо станет другим.

– Понятно, – без упрёка, но с лёгкой обидой в голосе сказал Кир в ответ на молчание. – Мог бы не писать мне. Было бы достаточно одной смс «мне противно тебя видеть, педик».

Набрав в лёгкие воздуха, я покачал головой. Он счёл моё молчание за неприязнь.

– Мне не противно.

– Тогда почему молчишь?

На колено опустилась мелкая мошка, и я раздавил её пальцами.

– Просто не знаю, что сказать.

– Это то же самое.

– Нет, не то же. А… Жека знает?

– О чём? – Кир усмехнулся. – О том, что я педик?

– Я этого не говорил, – я старался говорить спокойно, но обвиняющие вопросы Кира не особо способствовали мирному настрою.

– Но подумал.

– Нет! – я резко повернулся, внимательно посмотрев на Кира. – Мы можем просто поговорить? Без домыслов и ссор.

Ссор мне хватало. Добавлять в копилку ещё одну я не хотел.

– Знает. – Кир крутил в руках наушники, завязывая их провода в узелки. – Мы когда-то встречались, – я приподнял брови, но промолчал. – И я не педик, если хочешь знать. Просто это не важно. Люди не понимают, но это действительно так.

– Не важно…

– Не важно, кого любить, а важно – как. Ты не подумай чего, просто мысли вслух.

В голове снова зазвучал хриплый голос Эллы. С тех пор, как мы побывали в том доме, его призраки не оставляли меня, а главный вопрос, на который я так и не получил ответа, занозой впился в сознание. Возможно, быть для кого-то тем самым – очень важно. Возможно, это самое важное в жизни.

– А у тебя был тот самый человек?

Я надеялся, что Кир сам вспомнит слова Эллы, и мне не придётся снова их повторять.

– Может быть.

– Может быть, – задумчиво повторил я. – Может быть.

Кир повернул голову, и блик на его груди на мгновение ослепил меня. Я сощурился и разглядел подвеску на чёрном шнурке: солнечный луч отражался от маленького кусочка меди.

– Что это? – Кир не сразу понял, о чём я спрашивал, но, проследив за моим взглядом, быстро догадался. Он опустил взгляд и покрутил в пальцах подвеску. Немного погодя, он снял её с шеи. – Дай руку.

Мне на ладонь легла нагретая солнцем и разгорячённой кожей медь.

– Перо. Орлиное.

Я погладил твёрдые, слегка почерневшие зубья железа, вырезанные в форме пера. Перо венчала чёрная бусинка. Однажды я уже видел этот шнурок на шее Кира.

– Почему орлиное?

– В основном только вожди индейцев носили орлиные перья. Их было трудно достать, охота занимала несколько дней, а орёл мог поцарапать охотника когтями. Или выклевать острым клювом глаза. Охотников на орлов уважали, – с гордостью добавил Кир, глядя на медное перо в моей ладони.

– Хочешь сказать, что ты – вождь индейцев? – для надёжности я указал пальцем в его сторону.

Кир рассмеялся. Немного нервно, но нить напряжения между нами ослабла, и мне стало легче.

– Это подарок от брата.

– У тебя есть брат?

– Ага, – Кир дёрнул плечом. – Старший. Он живёт не здесь.

В глазах Кира я уловил лёгкую грусть, вызванную воспоминаниями.

– Ты не говорил, что у тебя есть брат.

– Ты не спрашивал.

– Оно что-то значит? – я поднял взгляд. Кир слегка нахмурился, почесал кончик носа и подцепил подвеску двумя пальцами на моей ладони.

Перо, застывшее между нами, переливалось как осколок стекла. Оно слегка раскачивалось от ветра, словно маятник, от одного края пропасти к другому – от разума к ощущениям. Блеск меди. Запах пыли. Жар полуденного солнца на коже.

– В детстве мы любили играть в индейцев. Ну, знаешь там, разрисовывали лица маминой косметикой, бегали полуголые с перьями голубей в волосах. Всё как полагается. Наш интерес только удвоился после книги «Повелитель мух». Дети, попавшие на остров, совсем одичали без взрослых. Они мастерили копья, охотились, раскрашивали тела кровью. Были дикарями. Сами себе на уме. Помнишь?

Насыщенно-голубые глаза загорелись. На загорелом лице они выделялись так ярко, словно два блестящих камушка аквамарина.

Я молча закивал. Я читал Голдинга, но помнил сюжет не как цепочку событий, а как яркие мазки на холсте – отдельные эпизоды и слова, сплетавшиеся во фразы, которые навечно врезались в моё сознание.

«Голова раскроилась, и содержимое вывалилось и стало красным. Руки и ноги Хрюши немного подёргались, как у свиньи, когда её только убьют. Потом море снова медленно, тяжко вздохнуло, вскипело над глыбой белой розовой пеной; а когда оно снова отхлынуло, Хрюши уже не было».

Этот фрагмент я помнил наизусть: он вклинился в память как осколок. Ошеломлённый я перечитывал его снова и снова, молча шевеля губами: Хрюши уже не было. Вот так легко забрать жизнь человека. Вот так легко превратить человека в дикаря: достаточно лишить его привычного социума и правил. Может быть, все мы на самом деле были дикарями, которые научились маскироваться.

– Я не сомневался, что помнишь, – Кир усмехнулся. – Так вот. Сегодня ты законопослушный гражданин, а завтра для тебя не существует никаких законов. Грань между нормальным и ненормальным настолько тонка, что порой неощутима. И переступить её гораздо проще, чем кажется. Можно пересечь её и не заметить, как ты оказался по ту сторону нормальности. Нам нравилось чувствовать себя, как те ребята, понимаешь? Мы придумывали свои правила, и никто не мог нас остановить. А когда мы долго были сами по себе, нам казалось, что мы действительно где-то на необитаемом острове.

– Те дети пытались убить друг друга, – напомнил я.

– Те дети выживали в рамках заданных условий.

– Так перо что-то значит?

Кир вернул его себе на шею. Я ощутил жар, прилипший к коже, и сухость во рту. Я встал, и мы переместились в тень. В рюкзаке я нашёл яблоко: на истончившейся кожуре уже появлялись мягкие коричневые пятна. Бросив яблоко Киру, я лёг, перебирая пальцами высушенную солнцем траву.

– У индейцев есть традиция: один подвиг – одно перо.

Я недоверчиво сощурился.

– Если брат подарил тебе его, значит, ты совершил какой-то подвиг. Так?

– Может быть. А, может, и нет.

Я приподнялся на локтях и взглянул на Кира. Я молча ждал продолжения, но хитрая ухмылка на его лице посеяла во мне мысль, что конец истории я так и не услышу.

– Нет-нет, – он решительно замотал головой. Волосы песочного цвета небрежно упали ему на лоб. – Я ничего не скажу, – под моим вопросительным взглядом он покрутил яблоко в руках, поднёс его к носу и втянул сладкий аромат красной кожицы. – Мы договаривались. Факт на факт. По-другому не катит.

Кир подбросил яблоко и поймал его. Наши взгляды встретились.

– У меня нет интересных историй.

Я не знал, какой подвиг совершил Кир, но хотел узнать.

– Хочешь сказать, что история о том, как ты выпрыгнул из машины и сломал руку – неинтересная? Да ты себя недооцениваешь, чувак!

Он улыбнулся, и я прикусил губу, размышляя, какую на этот раз рассказать историю. Воспоминания виделись мне старыми плёночными фотографиями: если часто доставать их на свет, они выцветут и потеряют былую ценность.

– Иногда мама приводила домой разных мужиков. Раньше. Сейчас она так не делает.

– Потому что…

– Не торопи, – бросил я Киру. – Потому что мы с Алисой делали всё, чтобы они больше никогда не вернулись. Мама об этом не знает. После одного случая, – я сглотнул ком в горле, вспомнив Того, кто должен был стать нам отцом, и сжал кулаки в карманах так, чтобы Кир не видел. Мне не хотелось быть слабым в его глазах, а грустить – значит быть слабым. – В общем, мы больше не хотели впускать в дом чужаков. И как только оставались наедине, делали всё возможное, чтобы поскорее их выпроводить. Как только мама отлучалась на кухню, чтобы поставить чайник, я изображал ужасного сына. А, может, был им на самом деле. Однажды, когда мама оставила нас, Алиса подошла к её новому кавалеру, невинно хлопая глазами, взяла его за руку и тихонько прошептала: я очень рада, что ты теперь мой новый папочка. Поднимемся наверх? Предыдущий папочка всегда со мной поднимался… И на этих словах она погладила ладонью его бедро. Он, раскрасневшийся и испуганный, чуть ли не вылетел из нашего дома, толком не попрощавшись. Конечно же, он больше не возвращался.

Кир рассмеялся. Его лицо стало задумчивым: он размышлял, подходила ли моя история взамен на его историю. Я молча ждал, а взгляд время от времени опускался на медное перо. Мы сидели в тени, но на глаза Кира падала полоска света.

– Мы нередко были сами по себе, – Кир провёл ногтём по мягкой кожуре. – Гуляли одни, творили всякую фигню. И вот однажды в один из таких беззаботных дней мы наткнулись на машину. На обочине. Она выглядела заброшенной. Мы прижимались лицами к стёклам, разглядывая салон. Нам просто было интересно, вот и всё, ничего плохого мы делать не собирались. – Кир бросил на меня короткий взгляд, и я ему поверил. – Брат пнул колесо, и сработала сигналка.

– Пришёл хозяин?

– Не то слово! Примчался в ярости… – Кир, улыбнувшись, достал из кармана складной ножик и коснулся лезвием кожуры яблока. – Может быть, он подумал, что мы бездомные. Или что собираемся обокрасть его развалюху. В любом случае вопросов он не задавал, – лезвие оставило тонкий след на яблоке. Из пореза сочился липкий сок. В воздух поднялся приторно-сладкий аромат, и я ощутил во рту слюну. – Налетел на брата и хорошенько вмазал ему. До сих пор помню хруст сломанного носа… Этот ненормальный бил его, потом прижал грудью к капоту и держал. Кровь лилась из носа на белый корпус… Глядя на растекающиеся красные капли, я достал ножик из кармана и проткнул лезвием ладонь мужика. Просто взял и всадил лезвие ему в руку. – Одним ловким движением Кир разрезал яблоко напополам, и я от неожиданности вздрогнул. Сладкий запах растёкся между нами. Кир бросил мне половину яблока, но вместо яблока с разрезанной кожурой я представил пригвождённую лезвием ладонь. – Пока мужик с криками хватался за рукоятку, брат ещё раз ударил ногой колесо, и мы убежали под вой сигналки. Вот так.

– Один подвиг – одно перо. У тебя только одно перо?

– Потом мы бросили играть в индейцев.

К яблоку я так и не притронулся. В кармане завибрировал телефон. Я молча вчитывался в строки сообщения, задумчиво кусая губу. Мои мысли перенеслись к одинокому дому на Черепаховой горе. Слушая Кира, я совсем забыл о новой проблеме. Духи Томи Хилфигер. Гадкие духи. Я покачал головой и перечитал сообщение ещё раз.

– Что-то важное?

«Тревога: красный код! Объект N. покинул территорию».

– Алиса решила поиграть в шпиона.

Я всё ещё не мог понять, почему у тревоги был красный код, но неосознанно засуетился. Выбросил свою половину яблока в кусты и встал, оттерев липкие ладони о футболку. Кир поднялся вслед за мной. Новое сообщение подстегнуло меня.

«Объект N. нанёс боевой раскрас, надел самую короткую юбку и кружевное бельё».

– Приключение? – Кир вопросительно выгнул боль.

– Что-то вроде того, – я уклончиво покачал головой, а в руках снова завибрировал телефон.

Я хотел продолжить беззаботный разговор с Киром, не вспоминая о проблемах. Я чувствовал себя свободным подобно Икару, который первый раз взлетел в небо. Мне не хотелось терять обретённую лёгкость, но вибрирующий телефон вынуждал меня вернуться в реальность.

Прочитанное вызвало во мне прилив злости. Неужели мама и правда собиралась это сделать?

Кир, заметив перемены в моём лице, больше не задавал вопросов.

«В следующем сообщении вышлю координаты».

Я закатил глаза. Алиса всё вокруг себя превращала в тайну.

– Мне нужно ехать, – я отыскал взглядом велосипед в траве и посмотрел на Кира. – Наверное, это важно. Пока не знаю.

Кир так и остался стоять на месте, подкидывая половинку яблока. Он небрежно кивнул и спрятал перо под футболку. Кир посмотрел на меня и отогнал от лица муху. Я стоял достаточно близко, чтобы слышать размеренное дыхание. Голубые глаза Кира смотрели куда-то поверх моего плеча. Я засомневался, но только на секунду.

– Если хочешь, можем поехать вместе.

Кир мог отказаться, и я на мгновение пожалел о сказанных словах. Кому интересны чужие семейные разборки? Я не хотел слышать отказ, и мне следовало промолчать, сохраняя иллюзию контроля ситуации. Только доверие как раз и состояло во временной потере контроля. «В добровольном отказе от контроля», – мысленно поправил себя я.

Вопреки мыслям Кир снова кивнул. Я кивнул в ответ и пошёл за велосипедом.

– Я думал, ты тоже приехал на велике, – с лёгким прищуром я взглянул на Кира.

– Ты ошибался.

– Ладно. Тогда садись сзади.

Прежде чем покинуть школьный двор, Кир слез с багажника и размотал ржавую цепочку на калитке. Когда мы уезжали, солнце светило нам в спины, а под пальцами я чувствовал шероховатость ржавчины руля.

Затылком я ощущал тёплое дыхание Кира. Волосы прилипли ко лбу крупными кольцами. Очертания города в лучах солнца казались чёткими и резкими.

Подъезжали к указанному в сообщении месту, я готов был выплюнуть лёгкие, и всё, что мне хотелось – сделать глоток воды. Глоток ледяной воды. Я остановил велосипед и молча слез с него. Оказавшийся рядом Кир перехватил горячий от солнца руль: я же склонился, опираясь ладонями о колени, и тяжело задышал. Сердце билось где-то в горле. Как только дыхание пришло в норму, мы двинулись вперёд.

Я увидел Алису. Чёрные солнечные очки прятали глаза. Она сидела на скамейке, а тени ветвей каштана покрывали её лицо узором.

– Я и сам не знаю, что мы здесь можем увидеть, – я смотрел только вперёд.

– И думаешь, можно ли это видеть мне.

– Не знаю… – я пожал плечами. – Всё сложно. Мы не то чтобы нормальная семья…

– Если ты думаешь, что я жил в нормальной, то ты плохо слушал мою историю.

Мы обменялись быстрыми взглядами. Кир катил велосипед рядом с собой. С каждым шагом Алиса становилась всё ближе к нам.

– Если думаешь… – сказал я Алисе, по-прежнему ощущая сухость во рту. – Если думаешь, что мама не узнает тебя в солнечных очках, то у меня для тебя плохая новость. Шпион из тебя так себе.

Я постарался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной, поэтому я быстро бросил эту затею.

– Заткнись, – злобно прошипела Алиса. Она развернулась и только сейчас заметила Кира – Привет, Кир. Не думала тебя здесь увидеть.

– Если ты не против, – сказал я.

– Я не против. Так даже лучше.

– Привет-привет, – Кир кивнул ей и улыбнулся.

Когда я увидел Алису, её нервные движения и быстрые взгляды куда-то вверх, то понял, что всё ещё злился на неё. Злость никуда не делась. Притаилась, усыплённая жарой, но не исчезла. Мы посмотрели друг на друга, и я догадался, что Алиса тоже это поняла. Тёмное стекло солнечных очков не могло скрыть её взгляд.

– Там, – она кивком указала наверх, и мы все трое задрали головы.

Я молча разглядывал пустые окна пятиэтажного дома. Их закрывали застиранные ситцевые занавески, тюли, плотные струящиеся шторы. Я смотрел в квадраты окон, подсвеченные светом люстр. За стеклом воображение рисовало тонкие узловатые пальцы на занавесках и людей, приникших к окнам по ту сторону квартир. На самом деле никого не интересовали подростки, скучающие во дворе. Таких, как нас, были миллионы по всему миру.

Алиса по-прежнему сидела на скамейке, я стоял, скрестив руки на груди, а Кир расположился чуть впереди. Он сел на бордюр и вытянул ноги. Велосипед лежал там, где его бросили, наполовину в сухой траве.

Из окон первых этажей лился голубоватый телевизионный свет, оставляя размытые пятна на пыльных стёклах. Наконец в окне второго этажа я заметил их. Силуэты. Мама быстро взмахивала руками. Мистер N., скорее всего, пытался её успокоить. Он хватал её за запястья и притягивал к себе, но мама каждый раз вырывалась и начинала ещё больше махать руками. Она подошла к окну и обвела взглядом двор: в какой-то момент я решил, что сейчас она нас заметит, но прежде чем её взгляд нашёл незадачливых шпионов, затерянных среди зелени кустов, большая рука опустилась ей на плечо и развернула к себе.

– Вот говнюк, – прошептала Алиса. – Гад!

Я решил оставить эту ситуацию без комментариев. Пальцы, стиснувшие плечо мамы, казались ужасно огромными. Его рука на маминой шее выглядела, словно кулак великана. Я ярко представил, как от таких касаний на светлой коже остаются красные пятна – отпечатки пальцев, а после – уродливые синяки.

Сделав шаг вперёд, я сжал кулаки, но Алиса остановила меня лёгким прикосновением ладони. Прямо сейчас я действительно не мог ничего сделать. Злость от бессилия растекалась внутри меня чёрным ядом. Мир сузился до крошечного окна с двумя смазанными силуэтами за стеклом.

Мама смахнула с себя руку и пропала из виду. Вскоре исчез и мистер N. Мы молча ждали. Алиса встала и начала ходить вдоль скамейки.

– Не мельтеши, – я бросил на неё короткий взгляд.

– Что хочу, то и делаю.

Между нами назревала новая ссора, подогретая старыми недомолвками, но голос Кира остановил нас.

– Вон там, – он показал пальцем вперёд.

Мы заметили маму с мистером N. Они стояли под аркой дома, ругаясь.

– Нет, я не могу!

– Ты даже попробовать не хочешь… – мистер N. ткнул пальцем в воздух.

– Это невозможно. Ты не понимаешь, о чём просишь…

Оглядевшись, они понизили голоса, и я перестал понимать слова, брошенные сгоряча. По губам мистера N. я прочёл: «Заткнись, хватит!».

Мне хотелось отвлечь их друг от друга. Отвлечь мистера N. от мамы. Недолго думая, я поднял с земли первый попавшийся камень и подбежал к окнам. Нагретый камень удобно лежал в ладони. Через секунду раздался звон битого стекла.

Когда мистер N. обратил внимание на звук, мы уже убегали вглубь двора. Я слышал крики, и моё сердце ликовало.

Мы зашли в то же кафе, в котором были в первый день знакомства с Киром. Тогда коленки горели от стёсанных ран, сейчас же кожа затянулась белыми шрамами. Изменилось не только это, и все чувствовали перемены в воздухе. Они пахли фисташковым мороженым и клубничным коктейлем Алисы.

Та сидела напротив. Она сняла очки, поглядывая на нас с Киром, и не спеша потягивала коктейль из трубочки. Кир, сидевший рядом со мной, выковыривал орехи из мороженого, а я размазывал подтаявшее мороженое ложкой по стеклянному дну креманки. Есть мне совсем не хотелось.

– Вот ублюдок, – Алиса облизала трубочку.

– Интересно, что он хотел… – я воткнул ложку в мороженое.

– Как будто ты не знаешь, что все мужики хотят от нашей мамы. Вообще-то все мужики хотят одного и того же, уж поверьте мне, – она с прищуром посмотрела на нас с Киром, сканируя внимательным рентгеновским взглядом, и криво ухмыльнулась уголком рта. – Ну ладно, все, кроме вас. Вы славные ребята.

Я не знал: счесть это за комплимент или за оскорбление. Судя по замешательству на лице Кира, он думал о том же.

На секунду я задумался, но потом покачал головой.

– Не знаю… Мне показалось, они говорили о чём-то другом.

– Всё равно он урод.

Кир тактично не вмешивался в наш разговор, изображая огромный интерес к трещинкам в столешнице.

– Нужно узнать, чего он хотел, – вновь заговорила Алиса, и я молча кивнул. – Теперь, по крайней мере, мы знаем, как он выглядит.

Я понял, что едва ли запомнил его внешность. Только гладко выбритые щёки, квадратный подбородок и тёмные, почти чёрные, глаза.

Через полчаса мы без настроения попрощались с Киром и на велосипеде поехали в большой и одинокий дом на Черепаховой горе. С Алисой мы молча разошлись по своим комнатам, не обмолвившись и словом с тех пор, как вышли за двери в кафе.

Дом пустовал. Вместо мамы остался только приторный запах духов. Мама была с ним – с тем, кто никогда не станет нам отцом.

Сев на кровать, я расстегнул пуговицу на джинсах и потянул их вниз. Из кармана выкатилось что-то маленькое и блестящее, замерев у босых ног. Вглядываясь в блеск на полу, я поднял находку.

Я надел подвеску на шею, и нагретый металл прилип теплом к коже. Это было медное перо с чёрной бусинкой.

Один подвиг – одно перо.

Глава XI. Чисто гипотетически

Пока мама копалась в саду, в очередной раз пытаясь привести его в надлежащий вид, я растянулся в тени яблони с книгой на коленях. Я читал Керуака, а медное перо блестело у меня на груди.

Алиса лежала недалеко от нас: в джинсовых шортах и в коротком топике. Несколько минут она с усердием растирала крем от загара по бледной коже, после чего легла в траву и надела наушники. Каждое действие сопровождалось демонстративным молчанием, но я знал, что Алиса на самом деле слушала наш разговор: один наушник болтался у её плеча. Тот факт, что Алиса и мама находились в нескольких метрах друг от друга, давал мне слабую надежду на их примирение. Мама по-прежнему разговаривала только со мной, хотя время от времени поглядывала на Алису. Та, в свою очередь, делала вид, что ничего не замечала. Сейчас, по крайней мере, в эту секунду, я чувствовал себя самым адекватным представителем семьи Граниных.

Мама в перчатках отламывала сухие ветки с кустов малины. Я лениво разглядывал её из-под тени ресниц: мне хотелось немедленно нарушить тишину и сказать, что я всё знаю. На секунду я представил, как рассказываю о мистере N. и об их ссоре. Я не произнёс ни слова: отыскивал взглядом синяки на мамином теле или другие повреждения. Обычно мама тайком наблюдала за мной, а сейчас мы поменялись ролями. В каждом движении я искал неуловимые изменения, несущественные детали, выбивающиеся из привычной рутины нашей жизни. Никаких изменений не было.

Перелистнув страницу, я заметил на себе мамин взгляд. Сдул чёлку со лба и склонил голову.

– Что?

– Ничего…

– Я так и подумал.

Я снова принялся за чтение, найдя пальцем нужную строку, и почувствовал очередной взгляд мамы. Она явно хотела со мной поговорить: возможно, она считала, будто я умел телепатически читать мысли, поэтому попыталась передать мне взглядом невысказанное. Может быть, она догадалась, что мне всё известно? Увидела в моих глазах тысячи вопросов и страх, что прошлое может вернуться?

– Между прочим, – сказала она после недолгого молчания, – Ромео было столько же, сколько и тебе, когда он убил себя.

На губах мамы появилась мимолётная ухмылка. Уголок рта приподнялся, и родинка на щеке поднялась чуть выше.

– Спасибо за предупреждение, ма, но я не влюблён, – повторил я, поднимая взгляд. – И, кажется, мы не держим дома яд… К тому же, у меня нет склонности к суициду. Или это передаётся по наследству?

Я выгнул бровь, ощущая себя победителем в словесной дуэли.

Мама повязала чуть выше колен длинный сарафан в пышный узел на бедре. Лёгкая ткань струилась складками по загорелым точёным ногам. Мышцы, натянутые под кожей, плавно двигались, образуя рельеф, и я смотрел на маму взглядом скульптора, будто одна из его греческих статуй ожила и обрела блеск в глазах. Ничего удивительного, подумал я, что мужчины обращают на неё внимание. С одного взгляда трудно догадаться, что у ожившей статуи все ещё каменное сердце.

– В последнее время ты какой-то странный, – заключила мама, с треском отламывая сухую ветку от куста, и очарование рассеялось. Мама снова стала просто мамой.

Мимо меня с жужжанием пролетел шмель, и я невольно сжался, прижав книгу к груди как щит. Когда шмель скрылся в траве, я облегчённо выдохнул.

– Странный потому, что не сижу дома?

Алиса молча перевернулась на спину: белокурые волосы упали на зелёную траву. В прядях запуталось несколько цветов клевера. Щёки покрылись лёгким румянцем от жары и утреннего загара. На правой скуле, в лучах солнцах, две родинки стали выделяться ярче как пятна шоколада. Алиса положила ногу на ногу и развела руки, пропуская сквозь пальцы траву. Прямо сейчас моя сестра напоминала мне Белоснежку: казалось, по её зову должны были собраться все дикие зверьки и насекомые.

Любой, кто не знал Алису, подумал бы, что она сейчас безмятежна и расслаблена. Сосредоточенное внимание выдавала левая изогнутая бровь. Алиса вслушивалась.

– Просто не такой, как всегда, вот и всё.

– Может быть, твои дети выросли, а? И теперь не могут всё время сидеть дома…

Раньше меня это не особо беспокоило, но сейчас я знал, что за стенами нашего дома открывался большой неизведанный мир.

Я положил книгу на колени корешком вверх и прижался спиной к шершавому стволу яблони. Рядом со мной лежало несколько подгнивших яблок. Учуяв сладкий аромат, я невольно вспомнил разговор с Киром на лужайке перед школой. Тогда было жарко, как и сейчас, только солнце стояло выше.

– И когда вы только успели? – мама разогнулась, смахнула с лица тёмную прядь локтём, чтобы не испачкать лицо грязью, и окинула меня внимательным взглядом. Я по-прежнему не находил в ней ничего, что бы говорило об её новой связи с мужчиной. Даже аромат духов куда-то испарился. – Начинаю подозревать в себе ранний Альцгеймер…

– Ма, тебе всего лишь чуть больше тридцати… – я улыбнулся.

– Не говори это вслух! – она нахмурилась, стягивая с рук грязные перчатки. – И не называй меня так при людях. Никогда!

– Как? Мамой?

Она выгнула бровь и села рядом со мной. Теперь её лицо пересекали дрожащие тени ветвей яблони. Вблизи я учуял запах сигарет, горький и густой.

– Как думаешь, Алиса захочет со мной поговорить?

– Об этом стоит спросить у неё.

Мама рассеянно обвела взглядом сад. Её неподвижный взгляд упёрся в одну из маленьких статуй. Несколько минут мы сидели молча. Я ловил между пальцев ноги солнечный луч, а трава щекотала ступни. Прямо сейчас я должен был беспокоиться о мамином мистере N., но меня заботили совсем другие мысли, и от этого я чувствовал себя неправильно.

С тех пор, как мы побывали в заброшенном доме, я навещал Эллу уже несколько раз. Мы пили кофе с молоком, чай с замороженными ягодами брусники, пекли морковный торт и разговаривали одновременно обо всём и ни о чём на свете. Я чувствовал одиночество в каждом её движении и не хотел, чтобы мама со временем стала такой же – маленьким, ничего незначащим призраком в пустых коридорах дома.

Разговоры с Эллой всегда заставляли меня думать о том, чему я раньше не придавал значения.

– Трудно понять, чего ты хочешь от жизни, когда тебе всего шестнадцать лет, – я отложил книгу и посмотрел на маму. В её глазах я хотел увидеть ответы, но видел только собственное отражение в узких зрачках.

– В любом другом возрасте тоже, – резонно заметила она, отряхнув подол сарафана от пыли. – Я тоже не знаю. Думаешь, другие знают? Они притворяются.

– Значит, мы все – просто дети в этом огромном мире?

На мгновение я ощутил доверие между нами, хрупкое и пугливое, и мне захотелось поделиться с ней обо всём, что случилось. О Кире, о Жеке… о многом другом.

– Дети, которые научились платить по счетам и считать деньги. Жить по взрослым правилам. Вообще знаешь… любовь – корень всех бед. Иногда, если повезёт, она бывает взаимной, но чаще всего она разбивает нам сердце.

– Ма, к чему ты опять клонишь? – Я нахмурился. – Можешь не беспокоиться, моё сердце в порядке.

Её взгляд остановился на чёрном шнурке у меня на шее, и я спрятал перо под футболкой.

– Порой трудно заметить, когда порядок переходит в хаос. Матвей… – мама задумчиво прикусила губу и понизила голос, чтобы Алиса нас не услышала. – Как бы ты отнёсся к тому… – она снова замолчала и стала крутить серебряное кольцо на указательном пальце.

Под кольцом осталась белая полоска незагорелой кожи.

– К чему? – я сразу же насторожился.

– Давай представим чисто гипотетически…

Я кивнул, пока не зная, что придётся представлять. Мама с опаской бросила взгляд на Алису.

– Ты бы хотел, чтобы у тебя был брат? Чисто гипотетически, естественно.

Мимолётное желание поделиться с мамой тайной о своих друзьях вмиг испарилось. Порой доверие, выстроенное годами, исчезало после одного неверного слова. Слово – изощрённое оружие: его можно сделать лёгким, как пёрышко, а можно превратить в заострённый клинок.

– Чисто гипотетически? – я невольно приподнялся, а мой голос нарушил спокойствие спящего сада. Я скрестил руки, защищаясь.

Алиса повернула голову и заинтересованно взглянула на нас. Я сжал кулаки.

– Чисто гипотетически, – со смущением подтвердила мама.

– Чисто гипотетически у меня уже был брат, – мой голос прозвучал резче и холоднее, чем я хотел.

Во взгляде мамы мелькнули обрывки прошлого: я видел это по появившимся морщинкам в уголках глаз. Никто из нас не оправился от того, что произошло, но и никто не собирался признавать этого. Я вспомнил безымянную могилу, цветные камушки на надгробии, принесённые Алисой, вспомнил плач мамы, когда та думала, что её никто не слышал, и собственную бессильную ярость. Я вспомнил всё: на самом деле я просто ничего не забывал.

– Ладно, давай забудем, что я сейчас сказала.

– Ты что…

Я резко повернулся к маме и уставился на неё.

– Нет, – когда я продолжил смотреть на неё, она повторила: – нет! Я не беременна.

– Ма?

– Разве я когда-нибудь тебе врала?

Я промолчал. Несколько минут я разглядывал копошащихся в траве букашек.

– Такие вопросы не задают просто так, – заключил я, по-прежнему не глядя на маму.

– Конечно, ведь тебе же виднее в свои шестнадцать, – она покачала головой. – Я спросила это у тебя, потому что ты более рассудительный, чем Алиса.

– Но это же чисто гипотетически… Значит мы говорим о том, чего нет, так?

– Так. Чисто гипотетически, – снова подтвердила она. – Ты бы хотел уехать отсюда?

– Сегодня день гипотетических вопросов что ли?

Наш разговор мне не нравился. Я встал, размял мышцы шеи и поднял с земли книгу. На обложку падал луч солнца: на ощупь она стала горячей.

– Нет, – нарушил я молчание. – Не хотел бы.

– Я думала, тебе никогда не нравился наш дом. К тому же, мне казалось, у тебя нет здесь друзей.

– Ты ошибалась, – я дёрнул плечом. – Чисто гипотетически у меня есть друзья, ма, вопреки твоему чисто гипотетическому желанию запереть меня дома.

– Вообще-то всё не так…

Я не слушал: быстро прошёл мимо лужайки с Алисой и оказался внутри холодного дома. Я всё ещё не мог поверить, что мама всерьёз спрашивала об этом, а главное, я не мог представить, какое будущее сулил этот разговор.

Случившийся разговор казался мне недоразумением. Неужели мама могла с нами так поступить? Неужели она беременна от мистера N.? Нет, конечно нет! Я вспомнил большую ручищу на мамином плече и помотал головой. Всё это – неправда. Один из кошмарных снов. Иногда я просыпался от ощущения чьей-то руки, закрывавшей мне рот, иногда я просыпался от бешено колотящегося сердца и долго вглядывался в темноту, выискивая растревоженные ночные тени. Прямо сейчас я тоже должен был проснуться.

Я ущипнул себя за локоть и беспокойно походил по коридору, превращаясь в одного из призраков дома на Черепаховой горе. Быстро взбежав по лестнице на второй этаж, я переоделся.

Через полчаса мой велосипед лежал в траве перед фасадом заброшенного дома, а сам я сидел на кухне Эллы, медленно пересказывая всё, что случилось. Мы много говорили обо мне и никогда – о её дочери. Я всё ещё не знал, что вынудило Лизу расстаться с жизнью.

– Время не стоит на месте, – сакраментально изрекла Элла, наливая чай в керамическую чашку. – Время идёт, одни призраки подменяют других призраков.

Элла всегда говорила загадками, и по большей части я её не понимал, но мне становилось легче, когда она внимательно меня слушала. Она слушала и не пыталась подогнать моё мышление под своё собственное. Она принимала мои мысли такими, какими они были, даже если я говорил всякие глупости. Именно поэтому я так часто ссорился с мамой: она хотела, чтобы я думал, как она. Но я никогда не был похож на неё.

– А если я не хочу расставаться со старыми призраками?

Я наблюдал, как Элла кидала в чашку замороженную бруснику, и поджимал губы. Хорошее настроение закончилось в тот момент, когда закончился наш с мамой разговор.

– Ты ведь не знаешь, будут перемены к лучшему или нет. И не узнаешь, пока они не произойдут.

Элла со скрипом отодвинула стул и селя рядом со мной. Я отхлебнул горячего чая, обжигая язык, и сморщился.

– Я не хочу брата. И уезжать не хочу.

– А ведь когда-то ты не хотел приезжать сюда, да?

– Это другое…

– Разве?

Ответить мне было нечего, поэтому я снова принялся за чай. Подул на чёрную поверхность, видя несколько всплывших ягод, и сделал маленький глоток. Сладкий аромат и тихий, вкрадчивый голос Эллы успокаивали меня. Сейчас всё произошедшее не казалось мне настоящим кошмаром. Я старался рассуждать здраво. Во-первых, я ничего не знал наверняка. Может быть, мама и правда не была беременна. Во-вторых, пустые разговоры ничего не значили.

Обычно так бывало после кошмаров: стоило только проснуться с дрожащим сердцем, увиденный кошмар казался самым ужасным и реалистичным видением. Днём воспоминания о нём притуплялись, и плохой сон уже не выглядел таким зловещим.

Я пообещал себе во всём разобраться и только после этого делать выводы. Я пока не знал, стоило ли рассказывать Алисе о случившемся. Она всегда жила эмоциями. Ухудшать обстановку в нашем доме мне совсем не хотелось, к тому же всё начало налаживаться. До сегодняшнего утра.

По всей видимости, Элла прочла все эмоции на моём мрачном лице и подсунула мне круассан с шоколадом.

– Мама говорит, что от сладкого можно потолстеть. А толстых никто не любит.

– Правда? – Элла снисходительно улыбнулась.

Я быстро закивал.

– Ладно, не пропадать же добру, да? – она бросила на меня задумчивый взгляд и расстроенно покачала головой. – Тогда я сама его съем.

– Думаю… – я вытянул руку, и пальцы зависли над круассаном. – Что моя мама несправедлива.

Одним движением я подцепил круассан и разом откусил половину. Шоколадная начинка испачкала губы.

– Любят всяких, Матвей. Любовь, она… не имеет форму, понимаешь? Неважно, толстый ты или худой, грустный или весёлый. В любви нет никаких рамок, она не делится на правильную или неправильную. И любовь всегда тебя найдёт.

– Вы помните, как влюбились?

– Конечно! Такое случается только раз…

Я постарался вспомнить всех маминых мистеров N. Сколько их было в нашей жизни и сколько ещё будет?

– И как же понять?

Мне пришлось прерваться, чтобы дожевать круассан. Как только я с ним расправился, я сделал глоток остывающего чая и внимательно посмотрел на Эллу. Тёмные глаза внимательно глядели на меня. Возможно, на моём месте она представляла свою дочь, и от этого мне становилось не по себе. Может быть, Элла говорила мне всё, что не успела сказать ей. Чтобы её слова не исчезли, не рассыпались прахом и не растворились бесследно. Она говорила, чтобы эти слова жили хоть в ком-то.

– Понять что?

– Что это тот самый человек, – мы снова вернулись к нашему первому разговору. – Что это тот самый раз.

– Никак, – она пожала плечами. В искусственном свете лампы морщинки на её лице выделялись особенно ярко. Бледная кожа с синими прожилками, морщинистые дрожащие руки, тусклый взгляд… Только сейчас я понял, как Элла была далека от своей первой влюблённости, и как я – близко.

Элла встала, отодвинула чашку и молча скрылась в гостиной. Я решил, что надоел ей с глупыми разговорами, и поднялся со стула. Мне стало неловко.

Наверху я услышал звук, похожий на выдвигание деревянных ящиков, и вместо того, чтобы развернуться и уйти, я побежал наверх. Только оказавшись перед дверью комнаты, откуда исходил источник звука, я замедлил шаг. Осторожно толкнул дверь и нырнул в полумрак.

В комнате кружилась пыль. Затхлый сырой запах тут же ударил в ноздри. Похоже, Элла была тут нечастой гостьей, и эта комнатка превратилась в призрак.

Элла, надев очки, сидела на полу и перебила старые, выцветшие по краям фотографии.

– Вот, – она ткнула пальцем в фотокарточку. Я сел рядом и осторожно взял фотографию в руки, чувствуя, как прикасался не к старому глянцу, а к дорогим воспоминаниям.

Я сразу же узнал Эллу. Не ту Эллу, которая сидела передо мной полупрозрачным призраком, сокрушаясь о прошлом, а ту Эллу, которая светилась от счастья. Тёмные большие глаза, гладкая кожа, пышные каштановые волосы… Рядом с ней был мужчина. Такой же счастливый.

– Первая любовь, – прошептал я, разглядывая мужчину.

– И последняя, – мрачно добавила она. – Так вот, это нельзя понять, Матвей. Но можно почувствовать.

– И как же это почувствовать?

– Сердцем.

Такой ответ меня не устраивал. Я надеялся отыскать единственно правильную формулу подобно краеугольному камню, но сейчас я всё ещё не понимал, как не совершить ошибку. Как не бегать от одной фальшивой влюблённости к другой, словно моя мама, в надежде, что одна из них окажется той самой.

– Ты всё поймёшь, – добавила Элла, видя мои сомнения. – Просто позволь себе чувствовать.

Просто позволь – это звучало так, будто я мог переключить в себе тумблер и настроиться на нужную волну. Под пристальным взглядом Эллы я кивнул, делая вид, что всё понял, и она забрала у меня фотографию. Аккуратно вложила её в стопку и спрятала в железной коробке из-под печений.

Этот жест говорил: «время для воспоминаний закончено». Когда-нибудь и мои воспоминания окажутся в железной коробке.

Ещё полчаса я послонялся по дому подобно призраку, бесцеремонно заглядывая в каждую комнату, снова вернулся к карандашным рисункам Лизы и спустился к Элле. Мы выпили чай, разговаривая об одной из пьес Шекспира, которую я недавно прочёл, и я уехал. Уехал, оставив Эллу наедине с железной коробкой воспоминаний. Я не оборачивался, но знал, что Элла стояла у окна, сдвинув штору полупрозрачными артритными пальцами, и смотрела мне вслед. Тусклые глаза, утратившие жизнь, следили за мной, пока я окончательно не скрылся за поворотом.

В доме-призраке я дал себе обещание, и я был намерен его выполнить.

На этот раз мой путь лежал не к дому на Черепаховой горе. Кусты сирени, росшие по краям дороги, наполняли воздух сладковатым ароматом. Бледно-сиреневые лепестки пестрели на фоне зелёной травы. Повсюду слышалось жужжание насекомых.

Я остановил велосипед под каштаном, сел на скамейку и принялся нервно теребить чёрный шнурок на шее. Заглядывая в квадратное окно, я с волнением ждал появления мистера N. Когда приходится чего-то ждать, время замирает, и секунды превращаются в часы. Я должен узнать, тот ли он самый для мамы. Кроме меня о ней некому позаботиться.

Разбитое окно стало целым, и я подумал, не бросить ли в него камень снова. Когда я опустил взгляд в поисках подходящего камня, из-под арки кирпичного дома вынырнул силуэт мистера N. Он сел в чёрную машину: звук тарахтящего мотора нарушил тишину, и машина медленно покатила по дороге вдоль дома. Я поехал за ним, чувствуя, как медное перо нагревалось на солнце. Я превратился в одного из детей Голдинга на необитаемом острове. Я охотился, словно индейский вождь, только моей добычей были не орлиные перья, а знания.

С этой секунды, когда руки коснулись ржавого руля, мои дни превратились в дни выжидания. Каждое утро я уходил из дома и садился под тенью ветвей каштана, вглядываясь в окна до рези в глазах. Я знал маршрут мистера N. от и до, я знал, какими дорогами он предпочитал ездить, я знал, что он обедал в торговом центре на втором этаже, заказывая пасту со шпинатом и кофе без молока. Я стал его тенью, о которой он не подозревал. Стоило ему сделать шаг, и я делал шаг, стоило ему остановиться и перевести дыхание, я делал то же самое.

Ещё ни разу я не видел с ним маму. Ни за пыльным окном, ни под низкой аркой кирпичного дома, ни на пассажирском сидении автомобиля – её не было нигде.

Однажды мистер N. едва меня не заметил. Когда я ехал на велосипеде, за мной увязалась дворовая собака. Она разлаялась, и я в последний момент успел свернуть за дом перед тем, как мистер N. обернулся. Скорее всего, ему не было дела до мальчишки на ржавом велосипеде, но я не хотел рисковать. Всё должно быть правильно.

Когда маршрут был изучен наизусть, я дал себе послабление.

Иногда я оставлял место слежки и уходил на прогулку с Алисой, Жекой и Киром. Порой мы поднимались на наше место, разглядывая раскинувшийся перед нами город, порой мы оставались в парке на лужайке или часами просиживали в кафе. Я поглядывал на время и представлял, где в это время находился мистер N.

Жека повеселела. В первую встречу она рассказала о матери, больной раком. Жека практически никогда не говорила о ней и не отвечала на вопросы, только Кир проговорился, что её матери стало лучше. Жека заслуживала того, чтобы всё в её жизни становилось лучше. Мы так и не поговорили о нашем поцелуе, а я не мог подобрать подходящего момента. Возможно, подходящих моментов для таких разговоров вообще не существует.

Я всё ещё гулял с лабрадором соседки, а иногда к нам присоединялся Кир. Обычно мы носились по парку вместе с Себой, кидая ему мячик, а после заваливались у широких корней дуба. Мы молча читали. Наши плечи едва соприкасались, но мы были далёко от земных оболочек – в вымышленных мирах. Открывая новую книгу, мы каждый раз подвергаем себя риску: мы вторгаемся в авторский мир, не зная, что нас ждёт, и полностью принимаем его законы.

– Ты спрашивал, о чём я мечтаю, – сказал я, откладывая книгу в траву.

Кир бросил на меня удивлённый взгляд поверх книги. Я выжидающе молчал.

– Так мы молчим или говорим?

– Спроси меня ещё раз.

Я неосознанно коснулся пальцами корешка книги, поглаживая глянец.

– И о чём же ты мечтаешь? – я с выдержкой встретил насмешливо-серьёзный взгляд Кира.

– Мечтаю стать писателем. Создавать свои миры.

Я ждал реакции. Насмешливой улыбки или язвительных слов. «Мой дорогой мальчик, – звучали слова мамы у меня в голове. – Моя задача: научить тебя здраво смотреть на жизнь. Все писатели несчастные бедняки».

Судя по тому, что Кир молчал достаточно долго, его реакция мне не понравится.

– Думаешь, ими становятся?

Я вопросительно выгнул бровь.

– Ну, не знаю… – Кир неопределённо махнул рукой. – Мне всегда казалось, что писателями рождаются.

– Может быть, ты прав, – я пожал плечами. – Может быть, мои мечты и правда глупые.

Мы снова погрузились в чтение. Я читал, пока не заметил боковым зрением движение. Кир рылся в рюкзаке. Достав ручку из кармана, Кир протянул мне её вместе со своей книгой. Я вопросительно посмотрел на него.

– Если кто-то и должен был родиться писателем из нас двоих, то явно не я, – Кир подтолкнул ко мне ручку. – Хочу автограф от будущего великого писателя. Естественно, чтобы потом продать его, – он улыбнулся.

Я расписался на форзаце его книги с улыбкой.

В один из июльских дней, когда я наконец решил прекратить бесполезную игру в шпиона, я заметил в окне мистера N. силуэт. Я продолжил возвращаться туда, как пёс, прикованный невидимой цепью. Моей цепью стала надежда. Мистер N. по-прежнему уходил и возвращался один, а за шторой его квартиры я всё ещё мельком замечал силуэт.

Когда мистер N. вновь ушёл, я усомнился в собственном зрении. Сомнения, догадки и теории прочно поселились в голове. Я дождался, когда из подъезда вышла маленькая девчушка лет девяти, и проскользнул в холодную темноту вместе с велосипедом. Железная дверь захлопнулась за спиной, а кнопка домофона прощально пикнула и мигнула красным. Как только я шагнул вперёд, загорелся свет. Оставив велосипед под лестницей, я поднялся и нашёл нужную квартиру. Посередине блестели железные цифры – 89. Я постучался. По ту сторону двери стояла глухая тишина.

Сосредоточившись на мистере N., я выдумал этот призрак, чтобы тайные скитания не казались такими бесполезными. Разочарованный я резко развернулся и зашагал вниз, но меня остановил тихий звук. Звук снимаемой цепочки.

Поворачиваясь, я был готов увидеть что угодно: пленницу, тайный массонский орден или монстра, ведь мистер N. обязательно должен оказаться чудовищем, потому что мама не умела выбирать нормальных спутников. Дверь со скрипом приоткрылась на несколько сантиметров, и в щели я увидел курносый нос.

– Нам ничего не нужно, – сказал мне голос. Я попытался разглядеть его обладателя, но в квартире было слишком темно. – Мы ничего не покупаем.

Я по-прежнему стоял на ступеньках, держась за перила. За спиной болтался рюкзак, потёртая лямка стягивала только одно плечо. Я тряхнул головой, сбрасывая со лба волосы, и неуверенно поднялся на одну ступеньку.

– Я ничего не продаю.

Похоже, некто решил, что я один из тех навязчивых продавцов, которые обходили квартиры и пытались всучить никому ненужный товар по якобы невероятно огромной скидке.

Судя по всему, некто мне не поверил.

– Я атеист, – сказал он. – Нам не нужны ваши брошюры. До свидания.

Теперь он думал, что я – один из свидетелей Иеговы.

Счёт шёл на секунды, и я срочно должен был что-то предпринять. Постучавшись, я и на мгновение не задумался о том, что скажу, если дверь вдруг откроется. Ещё чуть-чуть, и некто захлопнет дверь у меня перед носом. Последняя надежда ускользала из рук.

– Вы нас заливаете! – выпалил я, лихорадочно вспоминания, на каком я сейчас стоял этаже. К моему счастью, этаж оказался вторым. – Потолок превратился в решето, это просто жуть!

По округлившимся глазам я понял, что моя уловка удалась.

– Не может быть! – воскликнул некто. – Я же выключил воду…

Дверь закрылась на несколько секунд, после чего я услышал звук лязгающей цепочки, и дверь снова отворилась.

– Может быть, у вас прорвало трубу… – ненавязчиво предложил я, и некто отступил вглубь квартиры.

Меня никто не приглашал, но я решил, что открытая дверь – это молчаливый пропуск. Я переступил порог и закрыл за собой дверь. Щёлкнул выключатель, и нас озарил искусственный свет торшера. Тесная прихожая, заваленная коробками из-под обуви, напоминала мне чулан. Я успел увидеть только светлый затылок перед тем, как его обладатель скрылся в дверном проёме ванной комнаты. Совсем скоро он поймёт, что я соврал.

Я медленно двинулся вперёд, и взгляд наткнулся на окно в гостиной. Именно перед ним стояла мама, сбрасывая с себя лапищу мистера N. Я встал на то же место и посмотрел во двор. Слева от меня, за стеклянной дверцей шкафчика, лежало несколько фотографий. Я быстро открыл дверцу, схватил фотографию с мистером N. и некто, и сунул её под футболку. Осмотреться не получилось.

– Нет никакой воды, – тихий голос остановил меня, когда я потянулся ладонью к фарфоровой статуэтке белокурого ангела. – Нигде ничего не течёт.

Я отдёрнул руку и спрятал её за спиной.

– Красивая статуэтка, – кивком указал на ангела, отвлекая мысли некто, и взглянул на него. – Не может быть, – мы впервые встретились взглядами. – Вода течёт и течёт…

Напротив стоял парень примерно моего возраста: худощавый и нескладный, чуть ниже меня ростом. Большие глаза смотрели через толстое стекло очков. За ними я даже не мог разобрать цвет глаз: то ли светло-карие, то ли зелёные.

Рыжие взъерошенные волосы торчали в разные стороны. Всё указывало на то, что парень спал до того, как я постучался. На щеке осталось несколько заломов на веснушчатой коже от подушки.

– Я всё проверил, – серьёзно сказал он, разглядывая меня с таким же любопытством, как и я его. Мы примерялись друг к другу, и парень наверняка пытался предугадать: опасен я или нет. Я заметил, как он сдвинулся в сторону дивана, на котором лежал телефон. – Нигде ничего не течёт.

– Может быть, на кухне…

– Нигде. Ничего. Не. Течёт, – настойчиво повторил он, не отрывая от меня внимательного взгляда. Он на секунду снял очки и протёр их краем футболки. На переносице я заметил красный след от очков. – Ты вор?

– Нет, – словно в доказательство я примирительно приподнял руки перед собой, сдаваясь. – По-твоему, все воры признаются в том, что они воры, когда их об этом спрашивают?

– Что ты тут делаешь?

– Я же сказал.

– Нет, ты соврал. Сказать и соврать – большая разница. Так что?

– Возможно, течь где-то в нашей квартире… – я осторожно начал обходить его, пятясь к двери. Мы медленно менялись местами: он подходил к окну, а я – к прихожей. Мы держались на расстоянии, словно между нами встала невидимая преграда.

– Я могу позвонить отцу.

Он говорил о мистере N.?

– Нет, не надо, – слишком быстро среагировал я. – Мне есть, кому позвонить. Я вызову сантехника.

Внимательные глаза за стёклами очков снова уставились на меня. Я остановился в дверном проёме и окинул быстрым взглядом гостиную. Я не увидел ни одной книги.

– Ты не читаешь? – спросил я первое, что пришло в голову, чтобы ослабить напряжение и отвлечь незнакомца.

– Я слушаю.

– Что?

– Я слушаю, – терпеливо повторил он. – Я слушаю книги.

Только сейчас я заметил болтающиеся наушники на его груди. Они практически не выделялись на фоне белой футболки-поло.

– Разве самому читать не интереснее? Слушать собственный внутренний голос, а не чужой.

– Может, и интереснее, – всё также спокойно сказал он и деловито поправил очки. – Но у меня дислексия.

Я внимательно смотрел на него, держась ладонью за дверной косяк, и не отводил взгляда от рыжей копны волосы. В груди оживал липкий страх, что мистер N. именно сегодня решит изменить планы и явится домой раньше обычного. Нужно бежать.

– Дис-лек-си-я, – он повторил по слогам, упираясь руками в бока.

– Я понял, – коротко сказал я. – Мне жаль, что ты не можешь читать сам.

– Всем жаль.

– Мне пора… Извини, что побеспокоил. Похоже, течь и правда где-то в нашей квартире… Пока, – я помахал ему рукой, хотя это выглядело нелепо, и вылетел из квартиры. Спустился по ступенькам, выбежал из подъезда и уехал, оставив позади цветущие кусты сирени и странную встречу с этим парнем.

Парнем с дис-лек-си-ей.

Глава XII. Здесь и сейчас, или Изнанка жизни

Я сидел на гранитной ракушке и приглаживал ладонью колючую сорную траву. Она разрослась по маленькому участку, огороженному забором, и теперь тянулась сухими лапами к небу. Воткнув яркий искусственный тюльпан в землю, я пробежался взглядом по могильной плите.

Ветер заставил меня съёжиться, и я натянул капюшон серой толстовки на голову. Похолодание наступило несколько дней назад, но синоптики обещали возвращение жары. В воздухе по-прежнему витали летние ароматы цветов, только я всё равно понимал: лето отступало. Неуловимое предчувствие увядания природы по-особенному ощущалось на кладбище среди надгробий и искусственных цветов.

Я слушал умиротворённую тишину. Сотни счастливых и несчастливых судеб уместились в крохотные чёрточки между датами рождения и смерти на гранитных плитах. В каждом человеке заключалась вселенная, и мне трудно было представить, что однажды эта вселенная исчезала в никуда. По сухой земле у надгробия расползлись чёрные трещинки, такие же трещинки тянулись и по моей жизни. Они появились, когда я впервые столкнулся со смертью – сначала со смертью бабушки, а после и со смертью брата, который так и не узнал, что значит жизнь.

– Ты веришь, что люди могут возвращаться после смерти?

Наконец я повернул голову и взглянул на Кира: тот молча сидел рядом. Он не знал, что случилось, но маленькая надгробная плита вызывала в нём чувство скорби.

– В смысле как зомби?

– В смысле как люди.

– Не понял…

Он крутил в пальцах травинку. Небо затянуло предгрозовыми тучами. Я потеребил резиновые шнурки толстовки и слегка качнулся вперёд. Глядя на могильную плиту, я думал, что всё могло бы сложиться иначе. Если бы он только жил. «Если бы» было невозможно, и я постарался избавиться от назойливых мыслей.

– Может быть, никто не умирает. А уходит в другой мир, о котором мы не знаем. Может, они сбрасывают телесные оболочки и оказываются где-то ещё.

Я знал: это глупые фантазии. Всё же часть меня хотела верить, что смерть – это не конец. Я часто задумывался о своём предназначении в этой жизни и о предназначении других людей. Какое предназначение могло быть у моего брата, прожившего всего неделю?

«Наши жизни постоянно соприкасаются с чужими жизнями», – всё время твердила моя бабушка. Даже после её смерти я слышал скрипучий голос, вещающий о планах Господа.

Наши с братом жизни на мгновение соприкоснулись. Я держал его на руках и чувствовал особое тепло. Может быть, он появился на свет не зря. Ещё после смерти бабушки я решил, что каждому человеку нужна надежда. Я всегда хотел писать истории, но теперь знал для чего.

– Когда бабушка умерла, я много думал о смерти. А когда смерть случилась с братом… – я заговорил тихо и неуверенно, пробуя каждое произнесённое слово. Сейчас это не было игрой в факты: я делился тайной, потому что хотел об этом говорить. Я ощущал острую потребность быть услышанным. Кир перевёл взгляд с могильной плиты на меня, и его холодная рука накрыла мою ладонь. Я разжал пальцы и выпустил горсть земли. – Это наш семейный секрет, – я бросил взгляд на могилу. – Пообещай, что никому не расскажешь.

– Обещаю.

Одно короткое слово послужило для меня спусковым крючком. Мысли, спрятанные от самого себя, стали обретать форму и слетать с губ словами. Словами, которые я доверил Киру.

– Когда умер брат, толком не пожив, я не мог выбросить это из головы. Приходил на могилу с блокнотом и сидел здесь часами. Писал, пока не заканчивались силы. Я вспоминал смерть бабушки и мамины робкие слёзы. Во время похорон она заплакала только раз, – я закрыл глаза, вспоминая. Вновь я отчётливо услышал горсть сухой земли, падающей на крышку бабушкиного гроба, и мамин сдавленный всхлип. Именно тогда я понял, что все люди нуждаются в надежде. – Я писал и пытался заключить пари со смертью, понять, зачем мы рождаемся и умираем. В чём наше предназначение.

– Получилось?

На мгновение я снова вернулся в тот осенний день похорон. Меня била дрожь, и её причиной был вовсе не холод.

– Моя история получилась короткой, насколько хватило несколько листов исписанного блокнота. Я не мог примириться со смертью и придумал Изнанку. Место, куда уходят мёртвые. Представь, что земля по обратную сторону – это Изнанка. – Свободной ладонью я коснулся твёрдой земли, воображая под ней огромный неизведанный мир. Может быть, по ту сторону сейчас сидел мой брат и прикладывал ладонь к моей руке через тонкую преграду земли. – Изнанка нашего мира, отражение. И когда мы хороним кого-нибудь, на самом деле он не умирает и не уходит насовсем. Он оказывается в Изнанке. А люди по ту сторону хоронят своих близких и оплакивают их, не зная, что те попадают в наш мир. Такой круговорот. Я писал о том, как человек с остановившимся сердцем вдруг оживал в Изнанке и начинал новую жизнь. Все заслуживают второго шанса. А у кого-то, как у моего брата, не было и первого.

Я обвёл взглядом могилу, но не увидел белые пинетки, которые связала мама. Похоже, кто-то украл их. Цветные камушки Алисы по-прежнему лежали на краю плиты. Солнце клонилось к закату, а его кроваво-ржавые лучи пронизывали пустое кладбище. Среди мёртвых мы были единственными живыми людьми.

– Когда мне становится грустно, я вспоминаю эту историю. Или представляю, как повзрослевший брат живёт по ту сторону от нас.

– Ты кому-нибудь рассказывал свою историю?

Я покачал головой и с беспокойством взглянул на Кира. Ветер трепал светлые волосы. Веснушки на фоне загара почти исчезли. Возможно, Кир посчитал мою историю глупой фантазией, и я ответил без прежней уверенности.

– Нет.

– Знаешь… – Кир задумчиво прикусил губу. Я безуспешно пытался прочесть его мысли. – Не стоит прятать её. Опубликуй где-нибудь в Интернете. Может быть, кто-то как раз нуждается в ней. И в надежде.

– Но ведь это враньё, – возразил я, качая головой. – Такого не бывает. Это обман. Боль от этого не утихнет.

– Нет, не утихнет. Но ведь каждому нужна надежда. В этом нет ничего постыдного.

Красные лучи, проникая сквозь тучи, озаряли наши силуэты закатным светом. Каменные плиты отбрасывали тени. Петлявшие между плитами дорожки поросли травой и сорняками.

– Он умер спустя неделю после рождения. И мы почти не говорили об этом. Я думал, почему и за что он умер. А сейчас понимаю – ни за что, и от этого мне стало легче. Просто так случается. – Я покачал головой: моя бабушка была религиозной и всегда твердила, что у Бога на всё есть свой замысел. – У Бога на самом деле нет никакого плана. Мы рождаемся и умираем.

– А в промежутке между этим случается жизнь, – Кир старался шутить, но его голос звучал тихо и приглушённо. Когда я обернулся, на его лице не было ни намёка на улыбку.

– Жизнь, – повторил я, разглядывая трещинки в сером камне.

– И только от нас зависит, какая она будет. Может, в этом и есть наше предназначение: делать чью-то жизнь чуточку лучше?

Прямо сейчас, сидя перед холодным могильным камнем, я понимал, что прошлое и будущее иногда не имеют никакого значения, потому что у нас есть только настоящее – здесь и сейчас.

– Жизнь здесь и сейчас.

– Точно, – согласился Кир. – Здесь и сейчас.

– Ты помнишь, что об этом нельзя никому рассказывать? – я кивнул на могилу. – Даже Жеке.

– Если так мне не доверяешь, мог бы ничего не рассказывать.

После секундного замешательства, не скрывшегося от Кира, я ответил:

– Я доверяю, – медленно поднявшись, я стряхнул землю с коленей. – Пора возвращаться домой.

Кир молча кивнул, и мы плечом к плечу зашагали к железным воротам кладбища. Мы брели по пустынным улицам, огибая зелёные пышные кусты, и шли в тени фасадов домов. Я думал о жизни и о смерти, о предназначении и о долге. О семье, об одинокой Элле в заброшенном доме с маленьким призраком её дочери и о маме Жеки, больной раком. Я думал об Алисе и о Кире.

Я не заметил, как мы остановились у холма, ведущего к дому на Черепаховой горе. Кир сунул руки в карманы джинсов, согреваясь, и качнулся на пятках. В вечерней тиши застрекотали сверчки.

Позади нас горело несколько окон домов. Солнце, несколько минут назад блестевшее красными бликами на черепичных крышах, скрылось, и мир погрузился во тьму. Огни фонарей создавали иллюзию безопасности.

– Вот и пришли, – сказал Кир, оглядываясь на звук.

Одинокий силуэт, громко шагая по тротуару, исчез за углом дома.

– Вот и пришли, – коротко кивнул я.

– Тогда пока? – Кир протянул ладонь для рукопожатия. – Передавай Алисе и Горацию привет.

Я всё ещё думал о нашем разговоре на кладбище. Через секунду у меня уже не будет здесь и сейчас. У меня останется прошлое, которое я мог изменить только в это мгновение.

– Пока, – вместо того, чтобы развернуться и зашагать к дому, или пожать протянутую ладонь Кира, я резко придвинулся, сократив между нами расстояние, и поцеловал его. Сейчас не было ни прошлого, ни будущего – только здесь и сейчас.

Первый поцелуй получился быстрым и неловким.

– Да, пока, – повторил Кир и обхватил холодными ладонями моё лицо. Мы целовались, а воздух в лёгких постоянно заканчивался. Приходилось отстраняться, чтобы сделать несколько вдохов и снова прижаться губами к сухим обветренным губам Кира.

Сначала я не знал, куда деть руки, но моё тело, поддаваясь неведомому инстинкту, подсказывало мне, посылая по нервным импульсам электризующее волнение. Я опустил ладонь на затылок, растрепав светлые волосы, а пальцами второй руки коснулся шеи. Под ладонью пульсировала жилка.

«Вот она, жизнь, – подумал я. – Стучит у меня под пальцами».

Тёплое дыхание на щеке казалось летним ветром, ворвавшимся в холодный ночной воздух. От контраста на коже проступили мурашки.

– Пока, – прошептал я, и мы отстранились друг от друга. В темноте я увидел блеск глаз.

– Пока.

Через секунду мы снова целовались.

Несмотря на прохладный воздух, я ощущал жар в каждой мышце тела. Жар ослаблял меня, я шагал медленно и лениво. Щёки пылали: жидкое пламя струилось по венам. Под рёбрами я чувствовал лёгкое покалывание, будто через меня пропускали ток. По бокам мелькали неоновые вывески магазинов. Их рыжие отблески сверкали в прозрачных витринах. Изредка проезжали машины, поднимая пыль, скопившуюся у бордюров.

Когда я остановился у дома на Черепаховой горе, я задрал голову и посмотрел наверх. Очертания черепичной крыши сливались с чёрным небом. Зажигались первые звёзды. Мёртвые звёзды наблюдали за мной, а я – за ними. После заката наш дом превращался в призрак: смазанные контуры растворялись в темноте, а тёмные провалы окон напоминали пустые глазницы. Нашему дому шли летние ночи. Стоя у фасада в тени тополей, я чувствовал тонкую связь с этим домом: по-своему я любил его, а он любил меня. Он видел, как рушились мои мечты, и как появлялись надежды.

Как прежде это делал Кир, я взобрался наверх: пропустил руку через щель в приоткрытом окне и повернул ручку вбок. Я оказался в полумраке комнаты Алисы. Летом она всегда оставляла окно открытым, а утром жаловалась на укусы комаров. Я осторожно отодвинул тюль и бесшумно вернул ручку в прежнее положение. Пол рассекала серебристая полоска лунного света, и в её свечении кружилась пыль, поднимавшаяся от моих шагов.

Я встал у изголовья кровати и поправил сбившееся одеяло. Гораций сверкнул недовольным взглядом: он недоверчиво смотрел на меня, примостившись к боку Алисы. Я неосознанно приподнял ладони, сдаваясь пушистому охраннику, и переместил взгляд на Алису. Светлые волосы разметались по белой наволочке, Алиса размеренно дышала, подложив ладонь под щёку. Я любил Алису, несмотря на её недостатки. Мы были семьёй.

Я тихо вышел, стараясь не наступить на разбросанные по полу эскизы, и прикрыл за собой дверь. Теперь я остался наедине со старым домом и своими мыслями. Оглянувшись на дверь в спальню мамы, я зашагал в ванную комнату. Я сполоснул лицо холодными брызгами и внимательно посмотрел в отражение, надеясь отыскать нечто неуловимое в чертах лица. Я провёл большим пальцем по верхней и нижней губе к подбородку, всё ещё чувствуя чужое прикосновение. Фантомное тепло. Нравился ли я Киру по-настоящему? Мог ли я вообще кому-то понравиться по-настоящему? Разглядывая янтарные вкрапления в зелёных глазах, я думал, каково быть для кого-то тем самым человеком. Я не знал, изменится ли что-то во мне после того, как я однажды сам стану тем самым, а потому старался запомнить себя настоящим в это мгновение.

Я пригладил вьющиеся волосы. Отодвинул вырез толстовки и взглянул на неровный загар: он лёг грязными полосами на бледную кожу. Если Алиса, как мне всегда казалось, излучала свет, я его поглощал. Я посмотрел на себя со скепсисом, щёлкнул выключателем и вышел из ванной комнаты. Прежде чем лечь спать, я сидел на полу, привалившись спиной к железному каркасу кровати, и писал. Писал о мёртвых звёздах, о домах-призраках и о надежде.

Я засыпал с мыслями о завтрашнем дне.

Утром, едва открыв глаза, я ощутил волнение, покалывающее на кончиках пальцев. Сегодня я собирался примирить Алису и маму. Всё шло как обычно. Мы вместе завтракали в тишине: так продолжалось несколько недель. Ещё никогда мы не были одновременно так близко и далеко друг от друга. Мои попытки заговорить пресекались недовольными взглядами, словно я нарушал негласное правило дома.

– Говорят, через пару дней снова будет жарко.

Тишина.

– Мам, отлично выглядишь.

Тишина, помноженная на тишину.

– Как насчёт того чтобы всем вместе прошвырнуться по торговому центру? Кажется, у Алисы заканчиваются краски…

Алиса гордо качнула головой и раздражённо сбросила с лица белокурый локон. Мама наколола на вилку кусочек яичницы и сосредоточилась на разглядывании специй в салате. На секунду у меня появилось желание опрокинуть стол, чтобы грохот падения нарушил тишину, но я сжал кулаки и спокойно выдохнул. Скоро холодная война закончится. По крайней мере, я попытаюсь её закончить. Попытка лучше, чем бездействие.

Тонкий луч света пробивался через тюль и запутывался в каштановых волосах мамы, оставляя медовые блики. Хотела ли она также завтракать с мистером N., буднично обсуждая планы на день? Хотела ли она, чтобы он, как и я, видел её утреннюю несобранность? Я смотрел на маму и гадал, каково ей делить с нами завтрак, но не делиться тайной. Если она и нервничала, я этого не замечал.

Я машинально съел завтрак из яичницы и салата, почти не чувствуя вкуса, и побежал наверх. Телефон Алисы, как я и предполагал, всё ещё лежал на тумбочке. Алиса допускала возможность залезть в мою личную жизнь, но она не думала, что я могу поступить точно также. Алиса верила, что я не переступлю границы, и я этим воспользовался. Воровато оглядываясь на дверь, я быстро напечатал сообщение и выбежал из комнаты. Мобильник мамы валялся на не застеленной кровати. На осуществление плана у меня ушло несколько секунд.

– Куда идёшь? – я поймал Алису у двери.

– Не твоё дело. – Она держала телефон в руках, и я нервничал. Если Алиса увидит сообщение раньше времени, мой план станет безнадёжным. Я должен отвлечь её.

– Хм, – я выгнул бровь, изображая притворное недовольство. – Кажется, ты сама недавно жаловалась, что я тебе ничего не рассказываю.

– Это разные вещи.

Алиса нагнулась, чтобы зашнуровать кеды.

– По-моему, одно и то же.

– Зазнайка.

Она выпрямилась и вновь взяла телефон.

– Так куда?

Я покрутил в пальцах яблоко, перекатывая его с одной ладони на другую. Алиса скептически поглядела на меня и поправила причёску. Я чувствовал её раздражение, но не собирался отступать.

– К Жеке.

– Вот так бы сразу, – я улыбнулся. – Ты почти ничего не съела.

– Извини, мамочка, но я нормально поела.

– Размазать еду по тарелке не выглядит, как нормально поесть. Держи, – я быстро бросил ей яблоко. – В яблоках содержится витамин С.

Реакция сработала быстрее, чем Алиса могла сообразить. Она выронила телефон и поймала яблоко. Я тут же подскочил к ней, поднимая мобильник, и сунул его в боковой карман рюкзака Алисы.

– Вот гад! – Алиса улыбнулась, кидая яблоко мне в живот, и сделала шаг вперёд. – А теперь посторонись, если не хочешь быть убитым, – она сложила ладонь в форме пистолета и направила на меня «заряженные» пальцы. – Никаких шуток, Джонни.

– Джонни?

– Так часто зовут преступников в фильмах, – она закатила глаза и вновь направила на меня пистолет из пальцев. – Проваливай с моего пути, грязный Джонни.

С улыбкой я поднял руки, сдаваясь, отошёл в сторону и приоткрыл дверь подобно учтивому швейцару. Алиса быстро прошмыгнула мимо меня. Когда она обернулась, стоя на каменной тропинке, я изобразил вежливый поклон. Алиса показала мне средний палец и зашагала к калитке, а я уже отсчитывал минуты до претворения плана в жизнь. Я собирался вернуться в дом, но Алиса окликнула меня.

– Эй, Джонни! Ты кое-что забыл!

Я вопросительно приподнял брови.

– Пулю!

Она выстрелила в меня из «заряженных» пальцев, и я изобразил пулевое ранение в плечо, схватившись ладонью за дверной косяк.

– И пусть каждый в этом городе знает, что со мной лучше не связываться! – крикнула она, закрывая калитку.

Через несколько секунд её силуэт исчез в зелени деревьев. Прежде чем войти в дом, я поднял взгляд и увидел в окне второго этажа маму. Она, скрестив руки на груди, наблюдала, как Алиса спускалась по холму. Мама стояла неподвижно подобно манекену за витриной магазина. О чём она думала?

Я закрыл дверь и вернулся в дом.

Вчерашний разговор повлиял на мои представления о времени. У нас есть только здесь и сейчас, и совсем нет времени на бессмысленные ссоры. Я покормил Горация под довольное урчание и выбежал на улицу: ночью прошёл дождь, но утреннее солнце уже практически уничтожило его следы. Я заправил медное перо под рубашку, сел на велосипед и поехал в парк.

Наверняка Алиса и мама уже увидели сообщения друг от друга. «Срочно нужна помощь, встретимся у фонтана в 12:00». Я удалил отправленные сообщения с их телефонов, чтобы они ничего не заподозрили.

В детстве мы часто гуляли в парке, и это место показалось мне самым подходящим вариантом. Общие воспоминания должны послужить катализатором для примирения. Может быть, они наконец вспомнят, что мы – семья. Упрямство и гордость порой стирали кровные узы.

Я бросил велосипед в траву и сел поодаль от фонтана на скамейку, затерянную среди кустов сирени. Шумела вода. Брусчатка вокруг фонтана пестрела тёмными пятнами от брызг. Я нервно поглядывал на время: 12:15.

Первой появилась Алиса. Она остановилась у фонтана, подставляя лицо холодным брызгам. Светлые волосы, зачёсанные назад, тут же намокли. Алиса сделала несколько шагов в сторону и огляделась. Она нервничала. Теребила браслет на руке и беспокойно кусала красный ноготь на большом пальце. Я нервничал вместе с ней. Пока Алиса не догадывалась о том, что я узнал о мамином мистере N., и я не представлял, как ей об этом рассказать. Я обязательно всё расскажу, и мы вместе во всём разберёмся. Как раньше.

Алиса поднесла телефон к уху, и мой мобильник завибрировал в кармане.

– Привет, – прошептала Алиса.

– Привет, – ответил я, отодвигая ветки сирени и глядя на Алису. – Думал, ты с Жекой. Или занята ловлей преступников.

Она тихо засмеялась.

– Появились неотложные дела, Джонни. Ты дома?

Алиса нервно огляделась, и я невольно огляделся вместе с ней.

– Ага. А что?

– Мама тоже дома?

– Не знаю, я в своей комнате. Спуститься поискать?

– Всё в порядке?

– Если всё, что происходит в нашей жизни, считается порядком, то да.

– Придурок, – фыркнула Алиса. – Не надо никого искать, – рассеяно сказала она и прикусила губу. – Ладно, потом поговорим. Пока.

Алиса сунула телефон в карман, и я повторил за ней. По аллее неуверенным шагом шла мама. Их взгляды встретились, и я ощутил напряжение, витавшее между ними. Скрещенные руки, прямые спины и настороженные взгляды. Они вели себя так, будто являлись друг для друга незнакомцами, нечаянно столкнувшимися в парке.

Сейчас они всё поймут. Я рисковал, но жизнь стоила того, чтобы рисковать.

Алиса и мама держались отстранённо. Я не слышал, о чём они говорили, но видел напускное равнодушие в глазах каждой из них. Гордость по-прежнему мешала им признать ошибки, но в этом и заключалась суть семьи: иногда, чтобы не потерять друг друга, приходится идти на уступки. Любить не за что-то, а вопреки, любить – просто потому что ты существуешь в этом огромном мире. Алиса махнула рукой и недовольно нахмурилась: наверняка она уже догадалась и прямо сейчас проклинала меня. Я затаил дыхание, словно короткий вдох мог спугнуть надежду на примирение.

Опустив голову, Алиса зашагала по тенистой аллее мимо мамы, будто та была ничего незначащей тенью. Я разочарованно выдохнул и покачал головой. Мама окликнула Алису, и та замерла. Мама приблизилась к ней и, помедлив, неловко обняла за плечи.

Я улыбнулся. Сел на велосипед и незаметно уехал: теперь Алиса и мама могли сами разобраться со всеми претензиями друг к другу.

Вечером мы с Алисой планировали съездить на пустырь у оврага: по пятницам там часто собирались старшеклассники разных школ, чтобы выпить пива, узнать все сплетни и просто интересно провести время.

До вечера оставалось много времени, и я написал сообщение Жеке.

Вернувшись домой, я оставил велосипед во дворе и направился к Жеке. Я ждал её у подъезда, поглядывая на тёмные окна. Нам необходимо было поговорить, но я не знал, как начать разговор, поэтому ходил вдоль клумбы. Когда я в очередной раз повернулся, огибая клумбу, кнопка домофона запищала, и я поднял взгляд. Жека, распахнув дверь, вынырнула из тёмной прохлады подъезда.

– Привет, Матвей.

– Привет.

Она подошла ко мне, и я сразу же почувствовал изменения. Жека выглядела как человек, который утратил все краски: тусклые глаза, тени усталости над скулами и поникшие плечи. Я мигом забыл всё, что собирался сказать.

– Что случилось?

Мы бездумно брели по аллее.

– У меня никогда ничего не случается. Всё отлично, – она улыбнулась, но серые глаза остались неподвижными.

Теперь волосы Жеки были светло-розовыми.

– Неправда. У всех людей что-то случается. Разве что, ты не человек.

Жека улыбнулась.

– Нет, я – оружие массового поражения. По крайней мере, так считает мой папаша.

– И он прав?

– Решать не мне.

Жека хмыкнула, и мы свернули за угол дома. Свежесть ветра проникала под полосатую рубашку. Я опустил закатанные рукава и посмотрел на Жеку. Я молча ждал, когда она будет готова, чтобы всё рассказать.

– Маме стало хуже. Врачи говорят, что осталось совсем недолго, – Жека остановилась и внимательно взглянула на меня. – На самом деле это и ежу понятно было, но когда тебе говорят об этом вот так в лоб… – она замолчала, закусывая губу, и нервно отбросила прядь розовых волос с лица. – К этому нельзя подготовиться. И смириться с этим нельзя.

Я молчал. Мне всегда казалось, что для Жеки не существовало ничего, что могло бы испортить ей настроение. Она всегда выглядела весёлой. Сейчас я понимал, как ошибался. Каждый в этом мире справлялся с проблемами по-своему, и Жека выбрала смех вместо грусти.

– Мне жаль.

Никакие слова не могли выразить то, что я чувствовал.

– Я могу чем-то помочь?

– Если только ты умеешь останавливать время, – она улыбнулась. – Или лечить рак. Всё в порядке, правда. Не парься. Рано или поздно это должно было случиться.

– Не думаю, что это вообще должно с кем-то случаться.

– Знаешь, какой бы говнюк не сотворил рак, ему абсолютно плевать на то, что ты думаешь.

Мы вышли на городскую площадь. Вдоль аллей росли высокие сосны, отбрасывая тени на брусчатку. В центре площади толпились люди: я видел разложенные палатки и сувениры в них.

– Ярмарка? – я посмотрел на Жеку.

– Ярмарка, – подтвердила она. – Пройдёмся?

Я кивнул, и мы зашагали в гущу толпы. Продавались цветные ракушки, браслеты и ожерелья из ракушек, самодельные ловцы снов и деревянные разукрашенные ложки. Игрушки, кольца, шкатулки.

– Самое паршивое, что папаша скорее всего женится на этой сучке сразу после смерти мамы, и мы уедем отсюда.

– Куда?

– Куда пожелает та стерва! – Жека дёрнула плечом и задела локтём проходившую женщину. Та собралась возмутиться, но увидев взгляд Жеки, молча прошла мимо.

– Может, она хорошая?

– Не будь таким наивным. Ты видел хороших людей с такими сиськами? Клянусь, однажды она ворвётся в мою комнату и задушит меня ими.

Я улыбнулся.

– С тобой бесполезно спорить, да?

– Хорошо, что ты понял это сейчас и не будешь зря тратить время.

– Может, буду.

– Нет.

– Да.

– Тогда ты проиграешь. Кстати, куда Алиса убежала так быстро?

– Исправлять ошибки прошлого.

– Ну-ну, – Жека ухмыльнулась.

Мы замерли перед брезентовой палаткой, стоя за спинами любопытных людей. Где-то рядом с нами играла музыка, а в толпе я ощущал стойкий запах пота, духов и дезодоранта.

– Смотри, какой красивый, – я проследил за направлением пальца Жеки.

– Кто?

– Ну вот же, – она вновь указала пальцем. – Ловец снов.

Связанный ловец снов венчался пушистыми перьями и бусинками. Он представлял собой нежное переплетение розового и белого цветов.

– Красивый, – подтвердил я.

– Давай украдём его?

– Мы можем его купить, – возразил я.

– Можем. Но не станем. В этом вся суть.

– В обмане?

– В адреналине. Никто не подумает на девчонку со сломанной рукой. Да ладно, просто подыграй мне, – Жека ткнула меня локтём в бок и протиснулась сквозь толпу ближе к палатке, не оставляя мне возможности не согласиться.

Жека огляделась. Я медленно подошёл к палатке, разглядывая пёстрые сувениры. Продавец отсчитывал сдачу полному мужчине, который сжимал красными от загара руками разрисованную шкатулку. Жека прикусила губу, сунула ловец снов под футболку и побежала. Когда она потянулась к ловцу снов, то задела локтём деревянную фигурку кота. Та со стуком упала на брусчатку. Всё произошло слишком быстро.

Продавец перевёл взгляд с меня на Жеку и выбежал из палатки. Он растолкал столпившихся людей и ткнул пальцем в убегающую Жеку.

– Воровка! Держите эту тварь…

Не думая, я побежал следом за ней и вскоре догнал её. Мы бежали, а крики за спиной становились всё тише. Мы петляли одинаковыми дворами. Горло пересохло от жары.

Когда я остановился внизу улицы у вывески магазина, я понял, что мы находились недалеко от заброшенного дома Эллы. На самом деле он вовсе не был заброшенным, но в моих мыслях всё время всплывало это прилагательное. Прежде чем заговорить, Жека отдышалась.

– Вот видишь, как это легко! Он не обеднеет, уж поверь.

Я кивнул. Мне пришлось сохранить тайну: перед тем, как побежать за Жекой, я оставил деньги в монетнице.

– Да уж, – ответил я, смахивая со лба пот. – Мы рядом с домом Эллы. Может, заглянем?

– Серьёзно? – Жека уставилась на меня. – К сумасшедшей Элле?

– Не такая уж она и сумасшедшая.

– Ты перегрелся что ли, пока бежал? – Жека прищурилась и прижала ладонь к моему лбу. – Или адреналин в голову ударил?

– Может, я всегда был таким? – я улыбнулся. – Ну так что?

– Пошли уже.

Жека потянула меня за рукав рубашки. К дому Эллы мы приближались в молчании, пока Жека вновь не заговорила.

– Так о чём ты хотел поговорить?

Она ловко перепрыгнула бордюр и обернулась.

– С чего ты взяла, что я хотел с тобой поговорить?

На самом деле я хотел поговорить, только не знал о чём: о нашем поцелуе? Или о поцелуе с Киром?

– У тебя на лице всё написано.

Жека широко улыбнулась. Мы пролезли в щель между забора и остановились, оглядываясь. Заросший сад навевал уныние, и я поёжился, растирая плечи руками.

– И что же там написано? – я скептически выгнул бровь.

– Там написано… Сейчас, секундочку… – Жека подошла ближе ко мне и коснулась пальцем щеки. – Там написано: я, Матвей, влюблённый дурак… – она выводила невидимые буквы по моей коже.

– Что? – я отпрянул резче, чем следовало, и Жека засмеялась.

– В точку?

– Не понимаю, о чём ты говоришь.

– Пра-а-вда? – Жека вновь приблизилась ко мне, и я попятился, пока не врезался в дерево. – А вот Кир…

– Он что, тебе всё рассказал?

Я отреагировал слишком быстро и агрессивно: теперь она точно всё поняла. Если Кир обо всём рассказал Жеке, то я мог считать его настоящим предателем. Волнение сменилось злостью, и я сжал кулаки.

– Что рассказал?

– Тогда причём тут Кир… – я метнул рассерженный взгляд на Жеку, и злость на лице сменилась озарением. – Так ты это специально?

– Ага. И ты попался. Ничего он не рассказывал. Но как будто по тебе ничего не видно… Слепой заметит.

– Я… Мы просто друзья, вот и всё.

Я зашагал по дорожке к входной двери, сунув руки в карманы джинсов.

– Просто друзья уже целовались? – Жека поравнялась рядом со мной и опустила руку на плечо, замедляя мой шаг. – И как, тебе понравилось?

Я промолчал, чувствуя, как кровь приливала к лицу. Я дёрнул плечом и сбросил ладонь.

– У вас уже что-то было? Ну, ты же понимаешь, о чём я… Давай, ну, я жажду самых грязных подробностей!

Я поднял руку, чтобы постучаться в дверь, и замер. Сердце, казалось, билось так быстро, что задевало рёбра. Я выдохнул и повернулся к Жеке, прикрывая ладонью глаза от солнца.

– Даже если бы у нас что-то было, ты бы узнала всё последней, извращенка, – я постарался уверенно улыбнуться.

– Фу, какой невоспитанный! Секс – неотъемлемая часть отношений, – будничным тоном заметила Жека.

Моё терпение заканчивалось.

– Мозги – неотъемлемая часть человека. Но некоторые, по всей видимости, как-то живут и без них, – я усмехнулся.

– Это намёк?

– Это факт. Как ты поняла?

– Как будто я не замечала ваши гляделки.

Я недоверчиво прищурился.

– Же… ты ведь специально тогда поцеловала меня в парке, да? Ты ведь знала, что Кир придёт и увидит. Зачем?

– Мне было интересно, что будет.

– Серьёзно?

– Серьёзно, – она невинно улыбнулась. – Алиса знает про вас? Что ты влюблён?

– Влюблён? Никто не знает… – я покачал головой. – Господи, да нечего знать, хватит! Толком ничего не произошло, ясно? Я не знаю! И я не влюблён.

Я то злился, то волновался. Я чувствовал себя маятником, мечущимся между двумя краями пропасти.

– Тогда почему краснеешь? Влюблён, но похоже пока сам этого не знаешь…

Я собрался возмутиться, но дверь передо мной резко распахнулась, и Жека отшатнулась на ступеньку вниз.

– Кричите так, будто кого-то режут… – в дверном проёме появилась Элла. – Если вы пришли ко мне, то либо заходите, либо не стойте на пороге и проваливайте.

Она вновь нырнула в темноту, а мы с Жекой остались на бетонном крыльце.

– Между прочим… – начала говорить Жека, но я остановил её жестом, предупредительно подняв палец.

– Ненавижу тебя.

– Вообще-то…

– Ещё одно слово, и я… – я покачал головой.

– Что?

Я вспомнил разговор с Алисой.

– И я тебя застрелю, – я сложил ладонь в виде пистолета и поднёс пальцы ко лбу Жеки. – Усекла?

– Я слишком молода, чтобы умирать.

Жека приподняла руки, сдаваясь, и протиснулась мимо меня в коридор. Я зарядил пистолет из пальцев и выстрелил ей в затылок. Мне стало легче.

Мы сидели на кухне и ждали, пока Элла сварит кофе. Она решила, что в такую погоду непременно нужно пить крепкий кофе без молока, а мы не возражали, поглощённые собственными мыслями. Когда у Жеки завибрировал телефон, она улыбнулась и развернула его дисплеем ко мне. Ей звонил Кир. Я сделал вид, что перезаряжаю пистолет из пальцев. Жека сбросила вызов и нахально поиграла бровями.

Элла поставила перед нами вазочку с твёрдым овсяным печеньем с шоколадной крошкой.

– Вам помочь? – прямо сейчас я хотел отвлечься от мыслей и рассчитывал на положительный ответ.

– Можешь поставить чашки на стол. И вон те конфеты.

Я встал под пристальным взглядом Жеки и подошёл к кухонной тумбе. Взяв две чашки с горячим кофе, я поставил их на стол и вернулся за третьей. Я принёс конфеты и искренне надеялся, что моя помощь вновь понадобится. Желательно за пределами этого дома, подальше от Жеки и от её многозначительного взгляда. Когда Элла отодвинула стул и грациозно опустилась на него, разгладив перед собой морщинистыми руками ажурную салфетку, я понял, что обречён.

– У вас уютно, – Жека обхватила чашку двумя руками и поднесла её к губам. – Красивая кухня.

В воздухе витал терпкий аромат кофе. У меня заурчало в животе.

– Мы обустраивали дом вместе с мужем. Это он всё придумал.

– А вы?

Я медленно пил кофе и кусал губы. Я смотрел то на Жеку, то на Эллу: они увлечённо разговаривали об интерьере, и меня полностью устраивала эта тема. Интерьер – что может быть безобиднее?

– А я помогала ему. Мне казалось, я ничего такого не сделала, но он всегда говорил, что без меня бы не справился.

Надкусив печенье, я взглянул на Эллу – печальный призрак собственного дома, в каждом сантиметре которого заключены воспоминания о погибшей дочери. Не просто погибшей, а по собственной воле решившей расстаться с жизнью. Я не понимал, почему Элла каждое лето возвращалась сюда.

– Как поиски? – тёмные глаза Эллы, ещё не утратившие блеск, посмотрели на меня.

– Поиски чего? – я отложил печенье и сделал большой глоток кофе.

– Поиски того самого человека, – она по-матерински улыбнулась мне.

Я бросил взгляд на Жеку, который значил только одно: «вы что, сегодня сговорились все?». Она закрыла лицо руками, и я услышал тихий смешок.

– Я никого не искал.

– Но ты хотел понять, что значит тот самый человек. Каково это.

– Это разные вещи.

– Разве?

Я снова посмотрел на Жеку: она усиленно мешала несуществующий сахар в кофе, чтобы не засмеяться. Если бы я знал, чем обернётся сегодняшний день, я бы не вышел из дома. Никогда.

– Ты изменился.

– Вам кажется. Я всё такой же.

– Удивительно, как любовь меняет человека… – мечтательно протянула Жека, глядя на меня с хитрой ухмылкой. – Правда, Элла? Вот я хочу влюбиться, а не в кого…

– Интерьер у вас и правда очень красивый, – со всей серьёзностью сказал я, стараясь держать лицо. – Это ламинат или паркет? – кивком я указал на пол.

Элла и Жека одновременно засмеялись. Я улыбнулся.

– Правильно, – Элла кивнула и погладила пальцами край ажурной салфетки. – О любви не нужно говорить, ведь её так легко спугнуть.

Мы разговаривали с Эллой около часа, а после помогли ей вымыть посуду и убраться. Мне показалось, что Жека больше не считала её сумасшедшей. Возможно, она смогла понять Эллу.

Когда мы вышли из заброшенного дома, тучи заслонили солнце. Воздух ощутимо остыл, и я чувствовал холодное прикосновение ветра к шее.

– Вечером всё в силе? – Жека достала ловец снов из кармана и покрутила его в пальцах, держа за колечко. – Идём на пустырь? Там будет весело!

– Да. Но я не хочу, чтобы Кир знал о сегодняшнем разговоре, а иначе…

– Ты меня застрелишь, – серьёзно добавила Жека.

– Застрелю. И мне будет не жаль.

– Совсем нисколько?

– Совсем-совсем.

– Вот говнюк.

Я улыбнулся.

– Таким меня сделало общество… – я притворно вздохнул с усталостью и оглянулся на окна Эллы.

– Ну прямо Печорин двадцать первого века.

– Я думал, что нравлюсь тебе.

– Я тоже так думала.

Мы замолчали.

– Тебя проводить?

– Нет, у меня ещё кое-какие дела, – Жека покачала головой. – И вот что знаешь. По большому секрету. Понятия не имею, что творится в твоей башке, но с Киром мне всё ясно. Разобьёшь ему сердце, и тогда стрелять буду я.

Она направила на меня пистолет из пальцев и невинно улыбнулась. Я промолчал, провожая Жеку задумчивым взглядом. Я неподвижно стоял, пока она не свернула за угол дома, и только тогда двинулся с места.

В эту секунду я чувствовал слишком много, чтобы говорить. Я надел наушники и медленно побрёл к дому на Черепаховой горе, надеясь, что мама с Алисой давно помирились.

Глава XIII. Близкие далёкие люди

На город медленно опускался первый сумрак. Зажигались фонари и окна домов. Стрекот сверчков поглощал тишину, а витрины магазинов отражали рыжие отблески. В воздухе ощущалось неминуемое приближение осени. Совсем недавно мне казалось, что лето длится бесконечно, но сейчас я чувствовал, будто оно заканчивается слишком быстро.

– Знаешь, я тебя ненавижу, – Алиса повернулась ко мне и покачала головой. – Ненавижу и горжусь одновременно, такое возможно вообще?

Я выгнул бровь с улыбкой.

– Вы помирились.

– Не будь так уверен. Это не отменяет того, что мама была неправа. Я всё помню.

– Она во многом не права, но она наша мама. Сегодня мама впервые погладила Горация.

– Вообще-то не впервые, – возразила Алиса. – Однажды я видела, как она гладила Гора на кухне. Случайно увидела.

Несколько минут мы брели в тишине. Я накинул на плечи джинсовую куртку и застегнул воротничок рубашки. Вместе с темнотой в город просачивался холодок – первое дыхание надвигающейся осени.

– Слушай, Матвей, – Алиса механически накрутила на палец белокурый локон и пнула мыском кед камень у бордюра. – Вы ведь с Киром друзья?

Я ощутимо напрягся. Алиса на меня не смотрела. Поглощённая мыслями, она глядела вперёд, кусая губу. Может быть, Жека ей всё рассказала? Нет, подумал я, тогда бы Алиса разговаривала со мной по-другому.

– Ты чего молчишь?

– Да, наверное.

– Он случайно не говорил, какие девушки ему нравятся?

– Что? – я резко остановился.

Алиса сделала несколько шагов вперёд, прежде чем остановиться. Она удивлённо посмотрела на меня. Мы, как призраки, стояли в жёлтом пятне фонаря.

– Ну, мальчикам нравятся девочки, девочкам нравятся мальчики, понимаешь? – она усмехнулась. – Господи, ты такой истукан, это же элементарные вещи! Ты вообще что-нибудь чувствуешь? Надеюсь, когда-нибудь ты поймёшь меня.

Я молчал.

– Ну так что? Не говорил?

– Нет, не говорил.

– Думаю, сегодня у нас с Киром всё случится… – Алиса мечтательно прикрыла глаза. Я отвернулся и быстро зашагал вперёд, сунув руки в карманы.

– Случится что?

Я и так знал ответ. Это же Алиса.

– То, что обычно случается между мальчиками и девочками. Думаю, я ему нравлюсь. Ты видел, как он на меня смотрит?

– Как-то не обращал внимания.

– Ты ничего не замечаешь.

– Мне бы твою внимательность, – безрадостно усмехнулся я.

Я не понимал, почему из всех парней Алиса выбрала именно Кира. Если она на чём-то зациклилась, она постарается достичь цели любой ценой. Я не мог ей ничего рассказать: думал, что могу, но это оказалось не так. Признаться в чём-то, в чём я и сам не был уверен, слишком сложно. Я чувствовал, будто стоял на краю обрыва, а передо мной разверзалась пропасть – неизвестность. Что будет, когда я в неё прыгну?

Мы молча свернули на аллею, ведущую в парк. Мимо нас оживлённо ходили люди, и мне казалось, словно мы попали в разворошённый улей. Как только тень ложилась на город, тот просыпался.

– Эй, ты чего такой странный? – Алиса с беспокойством тронула меня за плечо. – Не хочешь идти на пустырь? Я знаю, что ты не очень любишь проводить время среди людей, это же не твои любимые книги, да? – она улыбнулась по-доброму. – Но, может быть, тебе будет весело. И прости. Ты совсем не истукан.

– Всё в порядке.

Я не чувствовал злости. Только растерянность и вину. Я догадывался, что Кир нравился Алисе, но я думал, что это было для неё мимолётным влечением. Ведь Алисе нравились все. Любой, кто проявлял к ней чуть больше внимания. Сердце пропустило удар, пуская по венам отравляющую вину.

– Хочешь, мы тебя с кем-нибудь познакомим?

Алиса ободряюще улыбнулась мне, когда мы углубились в парк.

– Ты знаешь мой ответ.

– Конечно же, нет. Матвей всегда говорит нет!

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Думаю, тебе нужно с кем-нибудь поцеловаться. И не только.

Я повернулся к ней и вопросительно приподнял брови. Наш разговор всё больше повергал меня в неловкость. Если днём после разговора с Же я думал, что не может быть ничего хуже, я понял, как ошибался. Слово «хуже» с каждой фразой Алисы становилось всё ощутимее.

– Ты ведь не хочешь умереть девственником, – Алиса с улыбкой обняла меня за плечи, и мы оказались на вытоптанной тропинке.

В подсохшей грязи виднелись следы от колёс велосипеда. Неподалёку слышались весёлые голоса.

– Не думаю, что это должно волновать мою сестру, – я постарался непринуждённо улыбнуться.

– Кто ещё об этом будет волноваться, если не я?

– Надеюсь, что не ты.

Я усмехнулся.

– Не бойся, я не буду этого представлять, – она засмеялась.

Мы шли по тропинке прямо к пустырю. К оврагу. Здесь мы и познакомились с Киром. Шрам на коленке вдруг неприятно заныл. Я вспомнил летнюю жару того дня, зелёнку и фисташковое мороженое.

– Уж постарайся.

Чем ближе мы приближались к пустырю, тем громче становились голоса. Я видел силуэты, мелькавшие за деревьями. Где-то среди них были Жека и Кир.

Теперь Алиса шла впереди меня. Похоже, ей не терпелось попасть на пустырь. Она всегда стремилась к вниманию. Я же, напротив, замедлил шаг, и нехотя поплёлся за ней. Раньше я пытался представить себе, что скажу Алисе, но сейчас во мне не осталось слов.

Я смотрел в спину Алисы. Светлые, слегка завитые волосы, локонами спускались на плечи. Алиса шла с гордо расправленными плечами навстречу своей цели. Я шёл, опустив голову.

Когда мы оказались совсем близко к пустырю, я окликнул Алису. Что я мог ей сказать?

«Знаешь, я целовался с тем, кто тебе нравится».

«Произошло недоразумение. Я недавно поцеловался с Киром, а сегодня узнал, что он тебе нравится».

«Может быть, он тоже мне нравится».

В последнем я отказывался признаваться даже себе. В любом случае ситуация получалась абсурдной.

– Ну что завис? – Алиса вопросительно посмотрела на меня. – Ты чего хотел, а?

– Тебе действительно нравится Кир? – я сделал шаг вперёд и незаметно сжал кулаки в карманах джинсов. – В смысле не так, как другие, как раньше, а по-настоящему?

– Думаю, он кто-то особенный для меня…

Я промолчал. Её ответа для меня было достаточно. Я кивнул и, обойдя Алису, пошёл вперёд.

На пустыре оказалось гораздо больше людей, чем я представлял. Кто-то катался на велосипедах, перепрыгивая через импровизированные трамплины, кто-то сидел на поваленном бревне и пил пиво. Кто-то курил, столпившись у кустов, кто-то громко разговаривал. На мгновение я растерялся.

– И почему мы раньше пропускали это веселье? – Алиса догнала меня и опустила руку на плечо.

– Пока не вижу здесь ничего весёлого, – флегматично ответил я. – Веселье начнётся, когда все начнут блевать.

– Так! – Алиса предупреждающе подняла палец у меня перед носом. – Даже не думай занудничать, понял? Расслабься и получай удовольствие, как все нормальные люди.

Я огляделся.

– Видишь Же или Кира? Они уже должны быть тут, – Алиса покрутилась вокруг себя, разглядывая собравшихся.

Широкие рукава светлой блузки напоминали крылья бабочки.

– Нет, не вижу. Может, они опаздывают?

– Пойду поищу их, – Алиса повернулась ко мне. – А ты веди себя хорошо.

Это наставление подошло бы Алисе гораздо больше, чем мне, но я не стал озвучивать это вслух.

Через мгновение Алиса, следуя за шумом, как мотылёк за светом, скрылась за широкими спинами. Я снова растерянно огляделся. Слишком много людей, слишком много голосов, слишком много улыбок. Я чувствовал сладковатый запах сигарет. В толпе я заметил знакомое лицо: оно принадлежало парню, которого мы нашли на озере в кустах. В прошлый раз он выглядел намного хуже. Вспомнит ли он меня? Как мне казалось, моё лицо, бледное и непримечательное, не оставалось в памяти ни у кого, кто смотрел бы на меня. Всё же после разговора с Эллой теперь и я хотел быть тем самым. Может быть, это важно – оставаться не только в памяти, но и в сердце.

Я зашагал вперёд, аккуратно протискиваясь через пьяных подростков.

– Привет, – сказал я, когда между нами было несколько шагов.

– Ну привет, – он небрежно кивнул и взглянул на меня. Любопытство в карих глазах сменилось узнаванием. Он несколько секунд оглядывал меня, словно пытался убедиться, что это не иллюзия. – Так это ты… тот самый, кто…

– Да, в тот вечер я помог тебе…

Он схватил меня за плечо и быстро вывел из тесного круга друзей. От него пахло пивом и сигаретами.

– Эй, чувак, полегче. Никто не знает, что…

Я вопросительно посмотрел в карие глаза. Они блестели от алкоголя.

– Вообще-то все думают, что я героически спас девушку от бешеной псины, – он задрал рукав рубашки и показал швы. – Усёк? Пусть и дальше так думают.

Улыбнувшись, я кивнул. Руку от локтя до запястья рассекали розовые шрамы, ярко выделяющиеся на загорелой коже. Теперь эта метка останется на всю жизнь.

«Как и мой шрам на коленке, – подумал я. – На всю жизнь».

– Я усёк. Ты – герой, – с лёгкой усмешкой сказал я.

– Вон, видишь её? – я развернулся и проследил за его взглядом. В толпе стояла красивая блондинка. – Она считает меня героем.

– А как же та…

– Мы расстались.

– Понял.

– И, да, спасибо, – он перевёл взгляд на меня. – Я серьёзно. Не знаю, что было бы, если бы вы меня не нашли.

Я кивнул.

– Если в следующий раз понадобится дотащить твой голый зад до больницы – обращайся, – отстранённо ответил я, ища взглядом в толпе знакомые лица. Я не видел ни Кира, ни Алису, ни Же. Это меня беспокоило. Прямо сейчас я попытался представить, как Алиса в привычной манере накручивала белокурый локон на палец и пыталась обворожить Кира.

Я напрягся и снова обвёл взглядом пустырь.

Парень рассмеялся.

– А ты смешной. Хочешь сигарету? – он щёлкнул зажигалкой. В полумраке вспыхнул маленький огонёк.

– Да, давай.

Он протянул мне сигарету, и я сделал первую затяжку. Вдохнул совсем неглубоко, чтобы не закашляться, и выпустил дым.

– Пойдём, познакомлю тебя с друзьями, – он кивнул и повернулся ко мне спиной.

– Может быть, чуть позже. Мне нужно кое-кого найти, – я взглянул на него. – Как тебя зовут?

– Серьёзно? Хочешь сказать, что тебе это реально интересно? – он вновь рассмеялся. – Судя по тому, как ты занят своими мыслями, ты забудешь моё имя через пять минут.

Смутившись, я ничего не ответил и сделал новую затяжку. Это действительно было вопросом вежливости.

– Извини.

– Но я хочу знать, как зовут тебя. Ведь ты помог мне.

– Матвей, – рассеянно ответил я и сделал глубокую затяжку, закашлявшись. – Матвей Гранин.

– Что ж, рад знакомству, Матвей Гранин. Кто-то должен в этом мире спасать такие неуклюжие задницы, как мои.

Он с ухмылкой пожал мне руку и направился к друзьям. Я вновь остался один. Щелчком выбросил сигарету, растоптал её подошвой и зашагал в сторону сосен. Я хотел отдохнуть от шума и придумать выход из ситуации. Что вообще можно сделать, когда твоей сестре нравится тот, кто нравится тебе? Этого я не мог представить и в кошмарных снах. С Алисой мы всегда были слишком разными даже в мелочах. Нам нравилась разная музыка, разная погода, разная еда… К тому же, я не подозревал, что мне может понравиться парень. «Мальчикам нравятся девочки, девочкам нравятся мальчики», – говорила Алиса. Значило ли это, что я был неправильным?

Когда голоса за спиной наконец стали тише, я успокоился. Чья-то рука резко дёрнула меня в сторону, и я едва не упал. Спустя мгновение я оказался прижатым к дереву, а мои губы прижались к чужим губам. Это был Кир. От него всегда пахло летом: пылью дороги и свежескошенной травой. Этот запах напоминал мне запах Того, кто должен был стать мне отцом.

В груди неприятно защемило: люди всегда уходят. Может быть, мама была права, и миг полёта не стоит вечности падения? Рано или поздно Икаровы крылья опалит солнце.

– Ого, ты курил? – Кир улыбнулся.

– Да, немного, – быстро ответил я и тут же перешёл в наступление. – Ты рехнулся что ли? А если нас кто-нибудь увидит! Здесь столько людей!

Моя тирада не возымела никакого действия. Кир, усмехаясь, цокнул языком, принюхиваясь к вороту джинсовой куртки.

– Тебе говорили, что курение приводит к раку лёгких?

– Очень смешно, – съязвил я.

– Нет, рак – это не смешно.

– Тебе совсем всё равно?

– Всё равно на что?

Кир держал меня за ворот джинсовой куртки. Я упёрся ладонями в его плечи. Говорить оказалось гораздо сложнее, когда Кир стоял так близко, что я мог разглядеть каждую веснушку на его лице.

– На всё! На то, что нас может кто-то увидеть.

– А что такого случится, если нас кто-то увидит?

Он выгнул бровь. Я дёрнул плечом, но Кир не ослабил хватку. Мы, словно неприкаянные тени, стояли неподвижно. Вокруг нас стрекотали сверчки. Порыв ветра обжёг кожу холодом, и только тогда я понял, что всё, происходившее с нами, – реальность.

– Серьёзно? Тебе рассказать, что случается с такими, как…

– Какими? – голубые глаза сверкнули злостью. – Педиками?

– Нет, я… я… – прикусив губу, я покачал головой, избегая пристального взгляда. – Просто не хочу, чтобы Алиса увидела нас.

Я привык быть изгоем для общества, но не для Алисы. Она доверила мне свои чувства, я не мог предать их.

– Ты можешь ей рассказать.

– Нет, теперь не могу.

– Серьёзно, расслабься. Никто не увидит. Никому нет дела. Большинство ребят здесь настолько пьяны, что завтра они с трудом вспомнят, как их зовут. Прекрати уже, – Кир перебирал пальцами воздух, словно играл на невидимых клавишах фортепиано. Его холодные пальцы провели линию по шее над воротничком моей рубашки и скользнули чуть выше – к кадыку. В местах соприкосновения с кожей оставались мурашки. Мне хотелось, чтобы он коснулся меня снова.

– Прекратить что?

– Защищаться. Ты всегда защищаешься. Мир не такой уж и плохой…

Кир потянулся ко мне, но я, по-прежнему избегая взгляда, увернулся. Губы Кира ткнулись мне в подбородок.

– Что не так? – спокойный тон сменился беспокойством.

– Всё нормально.

– Я не слепой.

– Всё в порядке, – заверил его я.

– Серьёзно? Давай проверим, – он снова потянулся ко мне, и я отвернул голову.

– Я не могу…

– Недавно мог.

– А сейчас не могу, – я опустил ладонь ему на шею, сомневаясь: то ли отстранить, то ли погладить загорелую кожу.

– Ты жалеешь, да? – он отстранился и заглянул мне в глаза. – Стыдишься? Может быть, тебе противно? Ну, имей мужество сказать мне правду, – Кир тряхнул меня за плечо, подгоняя мысли.

– Нет, я не жалею, – я покачал головой, разглядывая клетку на рубашке Кира. – Я не могу, потому что ты нравишься Алисе.

Кир рассмеялся.

– Так в этом всё дело? Я думал, ей много кто нравится.

– Ты нравишься ей по-особенному, – я посмотрел ему в глаза.

– А кто нравится тебе?

Я промолчал.

– Я не предатель. Я не могу так поступить с Алисой. Она… похоже ты и правда ей нравишься. Неважно, кто нравится мне.

– Не предатель? – повторил Кир с ухмылкой.

– Она моя сестра, и она верит мне. Мы семья.

Я надавил Киру на плечи, и он отшатнулся. Я верил, что поступал правильно.

– Извини.

Коротко бросил я и зашагал в сторону гудящей толпы.

– Трусы не носят орлиные перья.

Я резко остановился и замер спиной к Киру. Что-то под рёбрами больно кольнуло. Я молча снял с шеи подвеску на кожаном шнурке, вложил её в ладонь Киру и быстро зашагал к толпе, не оборачиваясь.

Оставаться на пустыре я не собирался. К тому же мне не хотелось говорить ни с Алисой, ни с Жекой, ни с Киром. Кир и сам теперь вряд ли захочет говорить со мной. Алиса на моём месте поступила бы точно также. Я шагал сквозь толпу, но голоса людей доносились до меня только отдалённо: я был поглощён мыслями.

На мгновение я остановился, когда увидел Жеку. Она сидела на поваленном бревне с каким-то парнем. Тот положил ей руку на бедро и медленно повёл пальцами вверх к талии. Жека прихлопнула его руку ладонью: похоже, ей нравилась эта игра. Надеясь проскользнуть незаметной тенью, я быстро зашагал вперёд.

– Эй, Гранин! – окрикнула меня Жека. – Если ты решил заделаться в невидимки, то знай: я тебя вижу!

Она подбежала ко мне: слишком весёлая и слишком активная. Она потрясла меня за плечи, широко улыбаясь, и выдохнула сладковатый дым в лицо. В её пальцах я заметил косяк.

– Развлекаешься?

– А ты сюда разве не за этим пришёл? – она снова улыбнулась. – Эй! А где Кир? Я думала, он с тобой.

Я огляделся, словно Кир был где-то поблизости.

– Я не знаю, где Кир. Он не со мной.

Жека нахмурилась. Я невольно приложил ладонь к груди: туда, где медное перо недавно грело кожу.

– А ты чего такой поникший? Хочешь? – она протянула мне косяк.

– Нет, спасибо, – я покачал головой. – Давай забудем о нашем сегодняшнем разговоре, ладно?

Мы огляделись по сторонам, когда раздался громкий смех.

– Нет, не ладно. Я жажду подробностей. Если не грязных, то хотя бы самых обыкновенных. – Жека схватила меня за руку и вновь потащила к толпе. Пальцами загипсованной руки она держала косяк.

– Просто мы с Киром… просто ничего не может быть, вот и всё. Тут не о чем говорить, понимаешь?

Я высвободил руку и с надеждой взглянул на Жеку. Я хотел увидеть в серых глазах понимание.

– И что же случилось?

Она сделала затяжку и выдохнула бело-серое кольцо дыма в воздух, задрав голову.

– Ничего. Всё изначально было ошибкой.

Жека прищурилась.

– Я предупреждала.

– О чём?

– Что буду стрелять, – она ткнула пальцем мне в грудь.

Я вновь огляделся. Я и сам не знал, что хотел увидеть.

– Кир нравится Алисе. Она тебе об этом не говорила?

– Ты первый, кто мне это сказал. Но я догадывалась.

– Значит, теперь ты понимаешь.

– Нет, не понимаю.

Жека вновь сделала затяжку. Её зрачки расширились.

– Она моя сестра.

– И поэтому ты должен с ней поговорить.

– Ей лучше ничего не знать.

– Но ведь не тебе решать, знать ей или нет. Я могу с ней поговорить, – она бросила косяк на землю и наступила на него.

– Даже не думай об этом! Почему всем так не терпится всё решить за меня? То Алиса пытается меня с кем-то познакомить, то ты хочешь поговорить за меня. Нет…

– У меня есть рот. И иногда я даже им разговариваю…

– Всё равно нет. И я всё-таки пойду. Как там твоя мама?

– Всё также же больна раком, если ты об этом.

Я покачал головой. Жека улыбнулась кому-то за моим плечом. Я обернулся и встретился взглядом с незнакомцем. Я машинально помахал ему и вновь повернулся к Же.

– Мне пора. Ещё увидимся.

Быстро кивнув, я развернулся и зашагал к тропинке, петлявшей между сосен. Когда я обернулся, Жека уже исчезла. Я медленно брёл сквозь толпу: голоса людей казались неразборчивым шумом. Все смеялись, пили и наслаждались жизнью. Я ускорил шаг, но когда увидел знакомое лицо, остановился.

Вокруг большого плоского пня сидело несколько ребят. Одним из них был рыжий парень с взъерошенными волосами и в смешных очках с толстыми линзами. Парень с дис-лек-си-ей. Сын мистера N. Из любопытства я подошёл ближе, чтобы расслышать, о чём они говорили. Парень выглядел растерянным.

– Да ладно тебе, не ссы… – убеждал один из компании ребят.

– Просто закрой глаза, – подначивал второй.

– Ты же не ссыкло, ну!

Я пригляделся. У одного из парней в руках блеснул нож.

– Не собираюсь я резать твои пальцы, чего боишься! Ты ведь хочешь доказать, что смелый, да? – он схватил рыжего парня за запястье под довольные взгляды своих друзей и положил его ладонь на плоский пень. – Хочешь, чтобы тебя уважали? Готов?

Я вспомнил, как мистер N. сжимал плечо мамы. Вспомнил, как мама чисто гипотетически расспрашивала меня о всяком. Возможно, сейчас я должен был злиться.

«В мире и так слишком много дерьма, – говорил Тот, кто должен был стать мне отцом. – Кто-то должен быть добрым».

Его я тоже не мог вспоминать без злости, ведь он бросил нас, бросил и своего мёртвого сына. Сейчас я злился на весь мир. Я решительно подошёл к ребятам и широко улыбнулся. Парень с дис-лек-си-ей сразу узнал меня. В его глазах мелькнуло удивление вперемешку с испугом.

– Привет, – я помахал рукой всем сразу. – А вы тут веселитесь, да?

– Лучше вали, если собираешься нам мешать. А если хочешь посмотреть, сядь и заткнись.

Я сел на траву напротив рыжего парня и взглянул на того, у кого был нож.

– А можно мне?

– Чего?

Я молча положил ладонь тыльной стороной вверх на плоский пень и расставил пальцы.

– Я вместо него. Вам ведь всё равно?

Они просто издевались над парнем, который не вписывался в их компанию. Я знал, каково это. Я хотел доказать себе, что не трус. Пусть Кир считал иначе, пусть, по его мнению, я не был достоин носить орлиное перо.

Я вспомнил рассказ Кира. Вспомнил сладковатый аромат яблока и лезвие, разделившее его пополам. Мурашки усеяли затылок. Я покачал головой, прогоняя липкий страх, и с вызовом посмотрел на парня с ножом.

– Зачем тебе это?

– Хочу убедиться, что я не трус.

– Может быть, ты просто псих? – сказал один из парней, и все засмеялись.

– Может быть. Ну так что?

– Закрой глаза.

В темноте блеснуло лезвие.

– Нет. Я не хочу закрывать глаза.

Если вдруг он отрубит мне палец, я хочу это видеть.

– Смотри сам. Знаешь, говорят, это игра фортуны.

Раздался первый стук ножа о дерево. Лезвие вонзилось между большим и указательным пальцем, оставив вмятину в древесине. Я затаил дыхание. Второй стук, третий, четвёртый… Лезвие плавно стучало по дереву. Я не отрывал от него взгляда, словно приворожённый, а сам повторял про себя мантру: я не трус, я не трус, я не трус…

После нескольких ударов скорость увеличилась. Лезвие прыгало между пальцев, и я видел в воздухе только смазанный блеск стали. Похоже, этот парень делал подобное не впервые. Он выглядел ловким и внимательным: вскоре я перестал бояться за свои пальцы. Страх отступил, но часть его тягостно сдавливала сердце каждый раз, когда раздавался глухой стук. Вот сейчас, думал я, вот сейчас точно не повезёт. Я не собирался убирать руку, потому что должен был убедиться: я не трус.

Чувство опасности покалывало кожу. Адреналин разливался в груди. Лёгкий страх вперемешку с адреналином оттеснили мысли, очистив разум. Сейчас я был сосредоточен только на лезвии, которое скользило между пальцев.

Внезапно кто-то выдернул меня с места. Я невольно одёрнул руку. Лезвие оцарапало ладонь, но я не почувствовал боли.

– Совсем рехнулся? – Кир оттащил меня за рукав рубашки в сторону. – Хочешь без пальцев остаться?

– Предатель! – я не сразу понял, что другой голос обращался ко мне. – Ты предатель!

Алиса оттолкнула Кира и стремительно приблизилась ко мне, как ураган, который оставлял после себя только обломки. Она ударила меня. Щека горела от удара, и я невольно приложил холодную ладонь к коже, чтобы притушить ощущение жара.

За спиной Алисы стояла Жека. Она виновато смотрела на меня, прикуривая косяк.

– Я хотела как лучше… – прошептала Же, задерживая косяк у губ. – Но она обо всём догадалась.

– Знаешь, кто ты? – Алиса отшатнулась от меня, словно от прокажённого. – Как ты вообще мог? Ты… ты… ты…

Она ткнула пальцем в воздух.

– Алиса, я…

– Что ты? Что ты, Матвей?

Я обернулся. Ребята ушли, остался только рыжий парень, который стоял чуть поодаль от нас.

– А ты чего пялишься, а? – Алиса метнула на него рассерженный взгляд. – Проваливай, пока не влетело!

– Это сын мистера N.

– Что? – Алиса уставилась на меня. – Сын кого? И откуда ты вообще знаешь?

– Я следил за ним. За мистером N.

– И ничего не сказал мне? Я не думала, что ты постоянно врёшь. Прямо как наша мама.

Раз уж Алиса узнала тайну, я решил рассказать обо всём: уже не могло быть хуже. Я рассказал ей о разговоре с мамой в саду, о возможном брате и о возможном переезде. Я выпалил всё на одном дыхании, быстро и не останавливаясь, чтобы она не могла перебить меня.

– Похоже, нам лучше уйти, – Жека ткнула Кира локтём под бок, но тот не двинулся с места.

Алиса перевела взгляд с него на меня.

– Я не думала, что ты такой, Матвей. Я думала, что мы самые близкие друг у друга люди.

– Это так, – подтвердил я, понимая бесполезность собственных слов.

– Близкие не врут друг другу!

– Дай мне всё объяснить. Давай уйдём отсюда и спокойно поговорим.

– Я никуда не пойду с тобой. И я не хочу с тобой говорить.

Алиса подошла ко мне настолько близко, что между нами оставался всего шаг. Её щеки покраснели от злости. Глаза блестели то ли от слёз, то ли от выкуренного косяка.

– Алиса…

– Мне противно разговаривать с тобой, – прошептала она едва слышно. – Противно видеть тебя. Противно, что ты такой.

Она резко развернулась и побежала к тропе, уходящей в темноту парка. Жека бросилась за Алисой. Я, ошеломлённый услышанным, так и стоял, прижав ладонь к щеке.

– У тебя кровь, – Кир взял мою ладонь. – Дай посмотрю.

Я почувствовал, что к глазам подступали слёзы от слов, которые рани больнее самых острых ножей. Пренебрежение Алисы и внимательность Кира сбивали с толку. От контраста эмоций я чувствовал, как перехватывало дыхание.

– Всё будет в порядке, – тихо сказал Кир, ведя пальцем вдоль пореза.

– Нет, – машинально ответил я. – Уже ничего не будет в порядке.

– Она злится, и это нормально. Ей нужно время.

– В этом нет ничего нормального! – я резко выдернул руку из ладони Кира и ощутил боль содранной кожей. – Нет ничего нормального ни в нас, ни в том, что Алисе противно. Это всё ненормально! Я не такой… Не такой, как ты.

Я молча развернулся и быстро зашагал к тропе. Когда я оказался вдали от шума голосов, я вытер рукавом злые слёзы и остановился. Всё это было неправдой. Алиса не могла так сказать, ведь мы – семья.

В темноте стрекотали сверчки, едва нарушая хрупкую тишину. Она накрыла меня непроницаемым куполом. За спиной раздались шаги, и я обернулся.

– Я не хочу тебя видеть! Убирайся…

Я толкнул Кира в грудь, но тот только легонько качнулся. Он резко обнял меня.

– Если бы не ты, ничего бы не было… – тихо прошептал я, но Кир ничего не ответил. – Если бы не ты, Алиса бы не ненавидела меня.

Я крепко зажмурился, и из глаз потекли слёзы. Футболка Кира под моей щекой потемнела. Мы неподвижно стояли в тишине, как статуи в доме на Черепаховой горе, только статуи, в отличие от нас, ничего не чувствовали. Теперь я сомневался, что у меня остался дом. Возможно, Алиса уже всё рассказала маме. Я попытался представить себе её реакцию и шумно выдохнул. Больше ничего не будет, как прежде.

Кир гладил меня по спине, но я чувствовал: как только руки разомкнутся – наше общение закончится. С Киром, с Же, с Алисой… Всё изменилось. Я хотел извиниться перед Киром, но любые слова сейчас были бессмысленны. Руку жгло от пореза, а сердце – от слов. От всех сказанных и ещё невысказанных слов.

Мы по-прежнему стояли молча. Я чувствовал тепло Кира, чувствовал щекой биение сердца. Чувствовал ли он моё тепло? Мне казалось, что от меня исходил холод, а тело било дрожью. Я дрожал от холода.

Я обнял Кира. Слегка отстранился, чтобы посмотреть на него. Я рассчитывал увидеть в его глазах злость или разочарование, но увидел нечто совсем иное. Я закрыл глаза и поцеловал его. Губы были сухими и тёплыми. Мы целовались медленно, с привкусом горечи и обиды, вкладывая в поцелуй то, что не могли сказать. Я ощутил пальцы, перебирающие волосы на затылке, и шумно выдохнул.

Кир отстранился первым. Мы встретились взглядами. Если жизнь была циклична, повторяясь круг за кругом, всё должно закончиться здесь. Здесь мы познакомились, здесь мы и расстанемся. Прохладный ветер пощекотал шею. Я вспоминал нашу первую встречу.

Мы зашагали по тропе к выходу из парка. Я не смотрел по сторонам, только под ноги – на рыхлую землю, изрезанную колёсами велосипеда.

Когда тропинка закончилась, а перед глазами появились огни фонарей, мы молча остановились. Я кивнул Киру. Он коротко кивнул в ответ.

– Догадайся, что со мной случилась беда, – донёсся до меня тихий голос Кира. – Приди, приди, приди…

Я сразу узнал эти строки из романа Булгакова. Вспомнил, как Кир забрал у меня книгу и прочёл отрывок вслух. Мы лежали на траве в парке, а Себа бегал вокруг нас. Тогда мы совсем не знали друг друга. Может быть, мы не знали друг друга и сейчас.

Кир протянул мне чёрный шнурок с медным пером. Я покачал головой, глядя на перо, блестевшее в свете фонаря.

– Думаю, храбрым вождям не нужно подтверждение в их силе.

– Ты прав. Они знают это и без доказательств.

Кир выбросил шнурок в урну. Раздался короткий звук удара о металлическое дно. Мы молча разошлись в противоположные стороны, оставляя доказательство нашей связи в городской урне.

Как только я остановился перед развилкой дорог, я свернул на тротуар, ведущий к заброшенному дому Эллы.

Только она могла понять меня.

Глава XIV. Возвращение блудного сына

Я проснулся с головной болью, лёжа на продавленном диване. Чтобы поместиться, я поджимал ноги. Ночью я решил не стучаться: осторожно толкнул дверь, и та оказалась не заперта. Ветхий дом с одиноким призраком никого не интересовал. В нём обитали только духи прошлого. Я шагнул в тёмный прямоугольник и по памяти отыскал гостиную, в которой стоял старый диван с подушками в вылинявших чехлах.

Сейчас Элла сидела рядом со мной, словно совсем не была удивлена моему ночному визиту. Ощутив прилив боли, я поднял ладонь и увидел бинт, пропитанный кровью. Я закрыл глаза рукой и протяжно выдохнул: воспоминания о прошедшем вечере разом обрушились на меня. Как дальше жить? Семья была моей единственной гаванью в этом шторме жизни.

Сквозь зашторенное окно слабо проникал свет. В его луче кружилась пыль. Я сосредоточился на тонком луче, будто от этого зависела моя жизнь. Случившееся ночью казалось мне кошмаром. Мне почти удалось убедить себя, что это сон, но забинтованная рука не давала забыть о боли.

Элла с беспокойством разглядывала меня, слегка покачиваясь в кресле. Мои пальцы подрагивали, будто я долго держал их под ледяной водой.

– Сколько сейчас времени?

Я прищурился, чувствуя болезненную пульсацию в висках, и приподнялся на локтях. Мышцы затекли от неудобного положения. Ментальная боль превращалась в физическую и ощутимую боль, словно собиралась разрушить организм изнутри до каждой клетки. Что сейчас чувствовал Кир? О чём думала Алиса с разбитым сердцем? Я до сих пор не понимал, как одно решение могло повлиять на несколько жизней, которые не должны были пересечься. Любой, повстречавшийся на пути, изменял нас. От кого-то мы приобретали любовь к зелёному чаю, от кого-то – пристрастие к чёрно-белым хичкоковским фильмам, а от кого-то оставались только шрамы на сердце.

– Девять утра.

– Девять утра, – бесцветным голосом повторил я.

Время ничего не значило.

Жизнь напоминала лабиринт Минотавра. Если войти в него, уже нельзя вернуться обратно. За каждым поворотом могла поджидать смерть, разочарование или любовь. Тёмные коридоры лабиринта таили неизвестность, и к ней нельзя подготовиться. Мы следуем за нитью Ариадны, шаг за шагом создавая собственную жизнь. Мы не можем предугадать будущее, не можем изменить прошлое, но мы можем жить настоящим, жить здесь и сейчас, не оглядываясь на пройденный путь.

Мне никто не звонил, потому что я отключил телефон. Возможно, мне никто не звонил вовсе не поэтому. Я взъерошил спутанные волосы и опустил ноги на пол.

– Пойдём завтракать.

Элла поднялась со стула, разгладив складки на платье морщинистыми руками, и медленно, словно сломанная кукла, зашагала в сторону кухни.

– Вы даже не спросите, что я здесь делаю?

– А тебе так не терпится рассказать?

Я промолчал. Встал и пошёл вслед за Эллой. В тишине мы позавтракали: ела только Элла. Я выпил только кофе: есть мне совсем не хотелось. Возможно, когда рушится жизнь, еда – это последнее, о чём думают люди.

Мы поднялись на второй этаж, и Элла достала из ящика железную коробку со старыми фотографиями. Я лежал на полу и разглядывал чёрно-белые фотокарточки. Элла сидела в кресле и курила. Руки, поражённые артритом, слегка дрожали, но Элла старалась твёрдо держать сигарету между пальцев. Я раскладывал фотографии вокруг себя, чувствуя под пальцами ворсинки ковра.

– Почему вы каждый раз возвращаетесь сюда? Разве воспоминания не делают вам больно? По-моему, проще навсегда забыть это место.

– Здесь я провела почти всю жизнь, – Элла грустно улыбнулась. – Здесь бы я хотела умереть. Знаешь, если что-то за гранью жизни всё-таки существует, мы с Лизой обязательно встретимся. Может быть, её призрак до сих пор бродит по дому…

Я огляделся, словно мог увидеть её прямо сейчас.

– Воспоминания делают меня живым человеком, – Элла стряхнула пепел в глиняную пепельницу. – Воспоминания причиняют боль, но в то же время возвращают в счастливые мгновения жизни. Нет любви без боли, света без тьмы, понимаешь? Я никогда не откажусь от воспоминаний. А ты никогда не откажешься от своих, даже если сейчас хочешь ничего не чувствовать.

Я и правда хотел ничего не чувствовать. Может быть, мама была права: от души следовало избавиться как можно раньше. Счастье рано или поздно сменялось болью, а боль заполняла нутро. Даже хорошие воспоминания ранили. Хорошие воспоминания ранили куда сильнее: в них мы счастливы, и это мгновение может больше никогда не повториться.

– Воспоминания не дают жить настоящим, – возразил я, разглядывая бинт на ладони.

– Воспоминания не дают забыть, кем ты являешься. Не пренебрегай ими.

Я хмыкнул и сложил фотографии в железную коробку из-под печенья.

– Если тот самый человек оказывается совсем не тем, кем ты предполагал?

Я поднял взгляд на Эллу. Она курила с закрытыми глазами.

– Разве такое можно предположить?

– Не знаю. Если два человека встречают друг друга, но не могут быть вместе, что тогда?

– Знаешь, если это предназначено судьбой, они найдут дорогу друг к другу, даже если им перестанут светить все звёзды.

– Вам бы книги писать…

Спокойный голос Эллы успокаивал меня. Я почти перестал представлять, как возвращаюсь в дом, люди в котором мне стали чужими.

– Мне уже поздно, а вот тебе самое время. Пиши, пока твоё сердце горит. Главное не будь равнодушным.

– Может быть, чтобы написать что-то великое, нужно быть одиноким?

– Вложи в произведение душу, и оно обретёт величие.

Я с сомнением хмыкнул.

– И как же определить наличие души в произведении? – я сел на полу у дивана, облокотившись об обивку, и взглянул на Эллу снизу вверх. – Это слишком субъективно. Одни упрекнут автора в сухости слога, другие пожалуются на бездушность книги.

Элла запустила сухие морщинистые пальцы мне в волосы, и я почувствовал приятное тепло. Я закрыл глаза руками, позволяя себе на время раствориться в темноте и звуках тихого голоса. Боль подкрадывалась незаметно, и я не мог с ней совладать. Я прикусил указательный палец и сморгнул слёзы.

Щека до сих пор ощущала удар Алисы. Кожей всё ещё чувствовался взгляд Кира, в котором читался немой упрёк. Я всех подвёл.

– Если ты чувствуешь, что твоя душа откликается на написанные строки, значит, всё получилось.

Я кивнул, вновь представляя возвращение домой.

– Вы говорили, любовь бывает разная.

– У любви нет стандартов.

– А если она приносит боль? Не только тебе, но и другим людям.

Элла потушила сигарету о дно пепельницы и выпустила остатки дыма изо рта. Я положил голову ей на колени. Когда её пальцы коснулись моих волос, глаза защипало. Меня трогала её забота и доброта.

– Любовь не бывает исключительно счастливой. У луны ведь тоже две стороны, понимаешь? Светлая и тёмная, которую мы не видим. Вот и у любви две стороны.

– И что же делать с тёмной стороной?

– То же, что и со светлой. Принимать её. Боль помогает нам острее чувствовать счастье.

Элла была права. Может быть, Тот, кто должен был стать мне отцом, ушёл, потому что не смог принять тёмную сторону мамы. Может быть, они все не смогли. Иногда и мне удавалось это с трудом, но всё же я любил все её стороны.

Я не мог прятаться и делать вид, что ничего не произошло. Мне необходимо вернуться домой, даже если там меня никто не ждёт. Один подвиг – одно перо. Я не трус.

– Спасибо, – я встал и улыбнулся Элле. – Мне стало легче.

– Мне тоже, – Элла улыбнулась. – Двери этого дома для тебя всегда открыты.

Я кивнул с благодарностью.

Чем ближе становился дом на Черепаховой горе, тем тяжелее становились шаги. Я остановился перед калиткой, помедлив, просунул руку сквозь щель и отодвинул щеколду. Во дворе поселилась тишина. В окнах не горел свет. Никто меня не искал.

Я выдохнул и растёр лицо холодными руками. К глазам вновь подступили слёзы. Я поднял взгляд к небу, дожидаясь, когда чувства внутри меня стихнут, и зашагал к крыльцу. Я бесшумно вставил ключ в замочную скважину и сделал два поворота. Мне нужно было всего лишь два раза повернуть ключ, чтобы оказаться дома.

Дверь со скрипом отворилась. Я вошёл внутрь.

– Матвей, где тебя носило всю ночь? – мама стремительно вышла из кухни и перекрыла мне путь наверх. – Тебе шестнадцать лет, чёрт возьми!

Я промолчал. Расшнуровал кеды и бросил их у порога. Ругаться не было сил. Под мамиными глазами вырисовывались синяки от бессонницы. Руки дрожали.

– Алиса мне всё рассказала!

Сердце пропустило глухой удар, и на мгновение я перестал ощущать себя в мире. Липкий страх опутал меня.

Мама с силой тряхнула меня за плечи, как тряпичную куклу, порывисто прижала к груди, сдавливая в объятиях, и тут же оттолкнула. Я пошатнулся и отступил к двери.

Подняв взгляд, я заметил Алису, сидевшую на верхней ступеньке лестницы. Она смотрела куда-то поверх моего плеча красными заплаканными глазами. Мне не нужно было ничего спрашивать, чтобы понять, что я был неё пустым местом. Она игнорировала меня даже взглядом.

– Я всё знаю… – мама по-прежнему преграждала мне путь. – У тебя кровь!

Неужели она и правда всё знала?

– Я просто упал.

– Алиса рассказала, что ты напился и отказался идти домой. Это правда?

Я бросил непонимающий взгляд на Алису. Та по-прежнему не смотрела на меня, игнорируя любое моё движение. Почему она не сказала правду?

– Извини, – безразличным голосом сказал я и обошёл маму, на ходу скидывая джинсовую куртку.

Я поднимался на второй этаж, а мама, словно тень, шла за мной. Я слышал тяжесть шагов на скрипучей лестнице.

– Извини? Матвей, это на тебя непохоже… Где ты был всю ночь? А ну отвечай!

Гораций, пробегавший мимо, с мурчанием потёрся о мои ноги и свернулся клубком на ступеньке.

– Я гулял.

– Тебе шестнадцать лет!

– От того, что ты это повторяешь, ничего не изменится.

– Как ты со мной разговариваешь! Ты шлялся пьяный где-то всю ночь! Что о нас подумают люди… Алиса убедила меня не искать тебя и немного подождать до утра. Сказала, что ты сам вернёшься… Я как на иголках всю ночь не спала, сидела в саду и ждала тебя, а ты… Кого я вырастила?

Я остановился перед дверью своей комнаты, бросив взгляд через плечо.

– Твоего сына не было всю ночь, а тебя беспокоит только то, что подумают какие-то люди? Научись уже быть нашей матерью.

Я шагнул в комнату и захлопнул дверь перед лицом мамы. Сегодня ей не удастся опустошить меня, сделать меня уязвимым и вытащить все чувства наружу, потому что вытаскивать было нечего. Я чувствовал себя пустым сосудом. Безразличным ко всему миру. Равнодушие хуже ненависти, подумал я. Ненависть – это чувство, которое гонит вперёд. Ненависть – это движение. Равнодушие – это пустота.

Зашторив окно, я завалился в кровать прямо в одежде и накрыл голову подушкой. От наволочки пахло свежим кондиционером с лавандовым ароматом. Кровь пульсировала в висках, а голова болела так, словно в неё вбивали гвозди.

Воспоминания не давали мне забыть, кем я являлся. Кем являлись мы. Я вспоминал Того, кто должен был стать мне отцом. Я вспоминал день, когда он ушёл от нас. Мы столько пережили вместе и всё равно заставляли друг друга чувствовать себя одинокими.

Когда он ушёл, светило солнце. В доме было солнечно и тепло, но каждый из нас всё ещё ёжился от внутреннего холода. Память о смерти брата была слишком свежа. Мы не могли простить себе его потерю. Мы не могли жить, зная, что он лежал в сырой земле.

Я застал маму на втором этаже: дрожащими руками она пыталась открыть окно.

– Очень хочется подышать свежим воздухом, – сказала она, заметив меня в дверном проёме. Большие голубые глаза блестели, словно стеклянные. На мгновение мне показалось, что в них совсем не осталось чувств живого человека. Может быть, мама оставила свою душу в земле вместе с сыном. – Я замерзаю. Нужно впустить тёплый воздух.

В горле, прямо под нёбом, защекотало от неприятного предчувствия. Я невольно напрягся. Каждое движение мамы сквозило болью. Она повернула голову, как сломанная шарнирная кукла, и я закусил щёку.

– Но в доме тепло…

Я подошёл ближе и с удивлением посмотрел на маму.

– Здесь не осталось воздуха. Здесь нет воздуха для меня, – она вновь потянулась к окну. Её тело содрогалось мелкой дрожью. Каждая мышца была напряжена. Мама хватала ртом воздух, будто задыхалась, и я действительно испугался за её жизнь. Грудь мамы быстро поднималась и опускалась.

Я так и стоял, не понимая, что случилось. Когда мама надавила на оконную раму, я быстро перехватил её руку.

– Хватит!

– Я умираю! – закричала мама, и я содрогнулся от оглушительного крика. Она молотила руками по тонкому стеклу. Старое окно едва выдерживало натиск: белая линялая краска осыпалась на подоконник чешуйками.

– У тебя истерика.

– Пожалуйста, Матвей, открой окно, мне нужно сделать только вдох!

У ножки табуретки я заметил полупустую бутылку водки. Мама, захлёбываясь рыданиями, вцепилась в оконную раму. Я обхватил её за талию и постарался оттащить: длинные ногти мамы со скрежетанием царапнули по деревянной раме, соскабливая краску. Неприятный звук резанул по барабанным перепонкам.

На крики прибежала испуганная Алиса. Увидев нас, она замерла, разглядывая тёмные силуэты на фоне окна.

– Что происходит?

– Мне нечем дышать!

Мама ударила кулаком в окно, и стекло взорвалось. За секунду оно разлетелось блестящими осколками по полу. Рука мамы окрасилась в красный цвет. Тёмные капли падали на щель между половиц. Осколок оцарапал мне ухо. Я чувствовал тёплую кровь.

Мы схватили маму и потащили её в коридор. Мама плакала и умоляла нас открыть окно. Мы с трудом отвели её в ванную комнату: мама оседала на пол, и нам приходилось её поднимать. Иногда она вырывалась и вновь пыталась добраться до окна, следуя за солнечным светом. Я включил душ, и холодный поток воды обрушился на маму.

В ту ночь никто из нас так и не смог заснуть. В ту ночь мы слышали фантомные крики матери: открой окно, открой окно! Мне нечем дышать…

На мгновение мне показалось, будто воздух в лёгких заканчивался. Воспоминание о том дне исчезло, и я сделал глубокий вдох. Мне не хватало воздуха. Встав, я сбросил подушку на пол, сдвинул шторы и настежь распахнул окно.

Я засыпал под шум ветра и стук дождя о подоконник.

Глава XV. Беда не приходит одна

Лето подходило к концу: я перестал считать дни до окончания тёплых дней. Я сидел на полу в спальне с распахнутым окном, прижимаясь спиной к холодной стене, и читал Керуака. Иногда отличной мыслью мне казалось разжечь костёр, медленно вырвать страницу за страницей и бросить их в огонь, наблюдая, как буквы рассыпаются пеплом.

Каждый раз я думал, что именно сегодня сожгу книгу, и каждый раз бережно возвращал её на полку. «Я совершил сделку с твоей совестью», – острые буквы на форзаце, торопливо выведенные рукой Кира. Чайное пятно на тринадцатой странице, нечаянно пролитое мной. Самодельная закладка, наполовину торчащая из книги. Царапина на глянцевом корешке. Любая отметина – маленькое воспоминание. Маленькое воспоминание – память о Кире.

Я мог сжечь книгу, но не мог выбросить воспоминания из головы. Я коснулся ладонью груди, где когда-то висело медное перо, и выглянул в окно. Несколько раз я набирал сообщение и тут же стирал его. Может быть, Кир делал точно также, а, быть может, он уже давно забыл обо мне.

Медленно я возвращался к прежнему себе: сидел в комнате и читал с утра до ночи. Мерилом моего времени стали рассвет и закат солнца. Вымышленные миры не приносили прежнего удовлетворения: теперь я знал, каков был настоящий мир. Легче не иметь воспоминаний вовсе, чем вспоминать то, что уже не повторится.

Иногда я поднимался на чердак с блокнотом, зажигал свечу и долго писал в приятной сырой прохладе. В маленьком окошке я видел мёртвые звёзды, и их свет озарял дощатый пол. Слова не заканчивались. История, рассказанная пустоте, заполняла листы в блокноте и опустошала мою голову. С каждой страницей воспоминания становились тусклее: они превращались в буквы между линованных белых строк. Я выводил слова чёрной пастой, зачёркивал их и подбирал другие слова – чтобы они не казались обезличенным набором символов.

Порой ко мне присоединялся Гораций: он ложился на ящик у меня за спиной, клал голову на плечо, и я чувствовал шеей чёрные усы. Возможно, он наконец признал меня.

Я всё ещё любил гулять с Себой. Мы вместе ходили в парк: Себа был таким же непослушным и энергичным. Он носился за мячиком так быстро, словно от набранной скорости зависела его жизнь. Себа прыгал на меня, пачкая лапами футболку, и валил в скошенную траву. Я уворачивался от шершавого языка и убегал, пока пёс снова не застигал меня.

– Красивый собака…

Пока Себя гонялся за хвостом, я не заметил, как к нам подошла девочка лет четырёх.

– Может быть, красивый пёс? – я улыбнулся, прикрывая книгу.

Карие глаза девочки смотрели на меня с нескрываемым любопытством. Она помолчала, оценивая мои слова.

– Нет, – сердито возразила она. – Очень красивый собака.

Она ткнула пальцем в бок Себы, и тот сразу довольно завилял хвостом. Я не стал разубеждать маленькую незнакомку. На ней были надеты джинсовые шорты, ярко-салатовая футболка и кепка с длинным козырьком. Тень от козырька закрывала половину лица.

– Как её зовут?

Девочка сделала шаг в сторону и пристально оглядела нас. Под внимательным взглядом мне стало неуютно, но Себа был рад компании. Он завалился на спину и подставил пузо маленьким ладошкам.

– Себа. Себастьян.

– Как краба из мультика?

– Да, как краба.

Незнакомка деловито коснулась пальчиками чёрного влажного носа.

– Но у краба клешни. А ещё он разговаривает.

– Себа не краб. Он – собака.

Пёс заскулил.

– Красивый собака.

– Красивый пёс.

– Красивый нос, – незнакомка коснулась ладошкой моего носа. – Красивый волосы, – она дотронулась до моих волос. – Красивый футболка. И красивый собака.

Теперь я понял, что у незнакомки всё определялось словом «красивый». Я улыбнулся и кивнул.

– Лиля, – она протянула мне худую ладошку.

– Матвей, – я пожал её руку с лёгкой улыбкой.

– Красивый имя.

К нам подошла молодая женщина, взяла Лилю за руку и смерила её строгим взглядом.

– Извините за беспокойство, – она неловко улыбнулась мне и повела Лилю назад.

Лиля, делая маленькие шажки, быстро оборачивалась и махала мне, словно мы за мгновение стали лучшими друзьями и теперь были вынуждены расстаться навсегда. Я помахал ей в ответ. Темноволосая женщина старалась перехватить ладошку удобнее, но Лиля выворачивалась и смотрела на нас с Себой, пока её не увели с лужайки.

Каждый раз заходя в парк, я думал, что сейчас увижу Жеку или Кира. Каждый раз мои ожидания обманывались.

Только однажды я поднялся туда, где впервые почувствовал себя свободным. Я вспоминал, как мы курили косяк, словно трубку мира, и играли в бутылочку. Город лежал перед нами как на ладони. Мы были так высоко, что никто не мог до нас дотянуться.

Я медленно шёл к обрыву, чувствуя усталость, пока не заметил силуэт, сидевший на длинном нагретом камне. Я остановился, разглядывая тёмный силуэт. Ветка хрустнула под подошвой, и силуэт обернулся. Серые глаза взглянули на меня с лёгкой грустью. Это была Жека.

– Не думала тебя здесь увидеть.

– А я не думал увидеть тебя.

Я сел рядом с ней на край камня. Только сейчас я понял, что у Жеки больше не было гипса. Гипс исчез вместе с рисунком Алисы и с нашими крохотными подписями масляными красками. Память о нас медленно растворялась в уходящем лете.

Жека молча потушила косяк о камень.

– Как ощущения?

– Теперь у меня две руки, – Жека выставила некогда сломанную руку. – Смотри, как похудела. Врач сказал, мышцы атрофировались от долгой неподвижности. Надо разрабатывать.

Я кивнул.

– Ты неплохо смотрелась с гипсом. Гораздо привычнее, чем сейчас, – я постарался улыбнуться. – Как насчёт ещё одного перелома?

– Непременно подумаю над этим предложением.

Мы вновь замолчали. Теперь слова давались нам с трудом. Я оглянулся, остановив взгляд на глади блестящего озера. Воспоминания нарисовали образы четырёх силуэтов, плещущихся в воде. Я отвернулся и тихо хмыкнул.

Жека протянула косяк, и я сделал затяжку.

– Как дела?

– Паршиво, – Жека постучала ногтями по камню. – Папаша планирует переезд в начале осени.

Это значило лишь одно – мама Жеки не доживёт до осени. Я сочувственно положил ладонь ей на плечо.

– А ты?

– Ему плевать на мои слова, – Жека вновь затянулась, глядя на раскинувшийся перед нами город. Черепичные крыши после дождя блестели, словно глазурь. – Думаю свалить из дома и податься в бродячие артисты. Как смотришь на эту идею? Рванём вместе! Или будем грабить банки…

– Как Бонни и Клайд?

– Как Бонни и Клайд, – Жека быстро закивала и выпустила кольцо дыма.

– Они убивали, если ты не забыла.

– А кто сказал, что я против? Ничто так не сближает людей, как убийство.

– А ещё они получили пули в головы…

– Ничто так не сближает людей, как смерть в один день.

– У меня больше нет аргументов против, – я улыбнулся.

– Значит, завтра же начинаем преступную карьеру!

Мы разговаривали, чтобы заполнить пустоту. Я повернулся к Жеке, собираясь задать вопрос, но передумал и просто взглянул в чистое небо.

– Кир в порядке, – ответила Жека на мой незаданный вопрос. – Но вам лучше не видеться.

Я кивнул.

– Как Алиса?

Пожав плечами, я взглянул на Жеку.

– Мы не общаемся.

– Совсем-совсем?

– Ага.

– Живёте под одной крышей и не говорите?

– Примерно так и есть.

Жека затянулась, протянула мне косяк, но я молча покачал головой.

– Она рассказала маме?

– Нет. Но мама запретила мне вечерами выходить из дома.

– Думаю, ты не виноват в том, что случилось, – Жека пожала плечами и потушила косяк о камень, размазывая бело-серый пепел. – Никто не виноват, наверное. Разве только общество, которое вынуждает нас жить по правилам… Я не виню тебя в твоём решении, но Кир мой лучший друг, понимаешь? Не думаю, что нам следует общаться, как раньше.

– Может быть, нам и вовсе не стоило знакомиться, – грустно улыбнулся я.

– Мы всегда можем сделать вид, что незнакомы.

– И обмануть память?

Жека встала и похлопала меня по плечу.

– Нет, с воспоминаниями придётся жить до последних дней жизни.

Я не оборачивался, вглядываясь в голубое небо, и слушал тихие шаги за спиной. Вскоре тишину нарушал только ветер, играющий с листьями на ветках деревьев.

Последний раз взглянув на озеро, чтобы запечатлеть его в памяти, я поднялся и зашагал к вытоптанной тропе, поросшей чертополохом. Мой путь лежал к дому Эллы. Земля под ногами сменилась нагретым асфальтом. Солнце горело высоко в небе, и казалось, будто воздух плавился над асфальтовым покрытием. Синоптики обещали, что последние дни лета будут жаркими. Я привычно вошёл через калитку и, не постучавшись, толкнул дверь. К моему удивлению, дверь не распахнулась как обычно. Я повторил снова, но запертая дверь не открывалась.

Я постучался.

Ответом была тишина. Я постучался громче и прижал ухо к двери. Казалось, тишина поглощала все звуки, создавая внутри дома вакуум. Я постучался в третий раз.

Когда тишина повторилась, я заволновался. Вдруг Элле стало плохо, и никто об этом не знал? Воображение рисовало образы в голове: вот Элла встаёт с кровати, хватается за сердце и падает, задевая тумбочку и нечаянно стягивая излюбленную ажурную салфетку в попытке удержаться на ногах. Вот Элла варит кофе, ей становится плохо, и она роняет на себя джезву с горячей пузырящейся жижей. Вот Элла курит, сердце прихватывает, и она выпускает сигарету из пальцев.

Воображение нарисовало образ Эллы, лежащей на полу среди любимых воспоминаний-фотографий из железной банки для печенья. Я представил, как призрак Эллы и её дочери берутся за руки и исчезают.

Я быстро обогнул дом и отыскал окошко в подвал, запрятанное за пышным кустом. Разбитое Киром стекло было прикрыто листом картона. Я отодвинул его и спрыгнул вниз: сердце бешено колотилось в груди, гоняя кровь. Я ощущал жар и липкий страх за Эллу. Быстро пробежав через тёмный подвал по памяти, я оказался в доме.

Тишина пугала меня. Некогда заброшенный дом действительно превращался в заброшенный дом.

– Элла, вы тут?

В воцарившейся тишине вопрос звучал слишком громко. Не став тратить время на разговор с пустотой, я стал оббегать комнату за комнатой. Перед каждой дверью сердце замирало от волнения. Поворачивая резные ручки, я боялся увидеть Эллу, лежавшую на полу. Я боялся не увидеть её вовсе.

Когда осталась последняя комната с воспоминаниями-фотографиями, я на мгновение замер в тёмном коридоре, напоминая одного из призраков этого дома. Я помедлил, не желая мириться с реальностью, и наконец повернул дверную ручку вниз.

Я шагнул в тишину комнаты, которая тут же поглотила меня, и огляделся. Эллы здесь не было. Её не было нигде: она не варила кофе на кухне, не курила в кресле и не перебирала фотографии-воспоминания.

Захлопнув за собой дверь, я лёг в центр комнаты и закрыл лицо руками. По всей видимости, Элла уехала до следующего лета. Я стукнул кулаком по полу и сел, оглядываясь. На стене, подвешенный колечком за гвоздь, болтался ловец снов. Я резко встал и взял его в руки: этот ловец снов принадлежал Жеке. Возможно, после прошлого раза Жека тоже заходила к Элле.

Я вернул ловец снов на место и огляделся. Дом стал одиноким, как и прежде. Взявшись за дверную ручку, я напоследок обвёл пустую комнату взглядом, чтобы оставить ей место в собственной памяти.

Помедлив, я присел на пол и выдвинул ящик с железной коробкой. Я открыл крышку и взглянул на стопку старых фотографий. Они были обмотаны канцелярской резинкой. Сверху лежал клочок бумаги. Я перевернул его и увидел неровный, едва читаемый почерк.

«Не обесценивай воспоминания. Однажды для кого-нибудь ты станешь тем самым человеком. Однажды тот самый найдёт тебя».

Я кивнул, словно Элла могла меня видеть, сунул записку в карман и вернул коробку на место.

Уходя, я оглядывался на дом, который смотрел на меня пустыми чёрными окнами. На мгновение мне показалось, будто в окне второго этажа я увидел призрак дочери Эллы. Размытый силуэт, держась тонкими пальцами за штору, следил за мной с тоской и немым укором. «Не покидай меня», – говорил взгляд силуэта. «Останься».

Я быстро заморгал. Никакого силуэта за окном не оказалось – его придумало моё воображение, чтобы заполнить давящую пустоту дома.

Возвращаясь домой, я брёл по тротуару в тени деревьев и перебирал пальцами в кармане джинсов записку. Лето, подарившее мне друзей, медленно отнимало их. Оно заново выстраивало сбившийся баланс в мире. Ведь мир Граниных и иной мир, как мне всегда казалось, никогда не пересекались. Если такое происходило, как в случае с нашим отчимом, мир забирал вдвойне.

«Чтобы что-то получить, нужно что-то отдать», – вспомнил я любимые слова мамы. Сейчас для меня это звучало так: «чтобы что-то получить, нужно отдать своё сердце: его искромсают и вернут обратно пустым».

Может быть, это было справедливо. Может быть, все люди отдают кому-то сердца и ходят пустыми оболочками, играя в чувства.

Дорога до дома на Черепаховой горе заняла чуть больше времени, чем обычно. Я брёл по аллее с наушниками в ушах и разглядывал людей вокруг себя. Они торопились по делам, не спеша прогуливались и разговаривали с улыбками. Все они – те самые люди для кого-то. Все они – центр маленькой вселенной.

Когда я подходил к дому, то заметил чёрное пятно на обочине у поворота. Я спрятал наушники в карман и зашагал к чёрному пятну. С очередным шагом я осознал, чёрное пятно – это Гораций. Неподвижный Гораций.

Я подбежал к нему и прижал руки к шерсти: ладони почернели от тёплой крови. Маленькая лужица крови скопилась у мордочки с полузакрытыми глазами. Я в ужасе отдёрнул руки.

За спиной раздались шаги.

– Вот урод! – крикнул звонкий голос. – Я видела, как он его сбил! Ублюдок…

Алиса упала на колени и нависла над Горацием.

– Гор, маленький, давай, очнись же, ну…

Мне показалось, что Гораций не дышал. Этого не может быть.

Алиса ласково погладила его между ушей. Шерсть на боку слиплась от крови, а передняя лапа неестественно выгнулась.

Я не слышал дыхания. Не видел, как поднималась его грудная клетка. Алиса гладила шерсть, всё больше пачкаясь в крови. Я замер в оцепенении, а в голове билась только одна мысль.

Этого не может быть. Этого не может быть. Этого не может быть.

– Гор, тебе нужно домой. – Алиса нежно провела грязными пальцами по холке и потянула кота к себе.

Я резко одёрнул руку Алисы.

– Если он умрёт, ты будешь виноват! Если бы не ты, ничего бы…

– Тише! – шикнул на неё я. – Тише!

Алиса замолчала. Мы услышали слабое дыхание Горация.

– Неси коробку или что-то, куда можно его положить. И деньги. Повезём его в ветклинику.

Молча кивнув, Алиса не шелохнулась, и я с силой тряхнул её за плечо, возвращая в реальность.

– Давай, скорее! Я схожу за великом.

Когда я ехал на велосипеде, а Алиса сидела сзади меня на багажнике, крепко держа коробку в руках, я думал только об одном.

Он не мог умереть.

Глава XVI. Рисунки любви

Когда мы оказались в длинной очереди, уставшие люди, увидев Алису с коробкой в руках, пропустили нас. Возможно, в этот момент мы выглядели как два испуганных ребёнка. Алиса сжимала коробку из-под обуви дрожащими руками: на ладонях запеклась кровь. На указательном пальце засох сгусток крови, похожий на глубокую рану. На бледных щеках Алисы осталось несколько тёмных пятен – отпечатки грязных пальцев. Алиса испуганно озиралась: в голубых глазах плескался страх за Горация. Два широких зрачка напоминали бездны.

Люди с сочувствующими взглядами расступились перед нами.

В небольшом помещении, отделанном светлым кафелем, нетерпеливо сидели хозяева и их домашние любимцы: собаки, коты и даже морская свинка. Пёс корги, спрятавшийся у ног хозяина, дружелюбно поглядывал на меня и вилял хвостом. В воздухе витало напряжение: большинству людей не терпелось вернуться домой, некоторые же из них переживали за своих питомцев. В углу, на мягкой скамейке, я заметил пожилую женщину, прижимавшую белую кошку к груди. Она гладила её по холке и приговаривала: ну-ну, моя хорошая, всё будет хорошо.

«Всё будет хорошо», – повторил я.

Алиса вручила коробку с Горацием ветеринару в белом халате. Когда молодой мужчина с тенями усталости под глазами коснулся ладонями блестящих боков коробки, Алиса недоверчиво сжала пальцы на картоне и потянула коробку к себе. Несколько секунд она стояла неподвижно, будто оценивая мужчину на доверие, и кивнула. Он бережно взял коробку. На его руках я увидел синие хирургические перчатки.

– Он не может умереть, – сказал я, останавливаясь взглядом на бейджике, прикреплённом к халату мужчины. Я вглядывался в чёрные аккуратные буквы, и это меня успокаивало. – Он не может…

Смерть Горация положила бы конец всем надеждам. Его смерть навсегда бы разделила нас с Алисой. Последние дни между нами с Алисой разверзлась пропасть – огромная и невидимая. Любые слова, сказанные мной, не долетали до Алисы: их поглощала пропасть. Я говорил с ней. Я чувствовал ледяное касание ветра, поднимавшееся с чёрного дна бездны.

Я стоял на краю пропасти.

Алиса говорила с ветеринаром, но я не слышал голосов. Их рты беззвучно открывались: они напоминали декоративных рыбок за толстым стеклом аквариума. Горация отнесли в светлую операционную комнату. Из операционной выходили две бежевые двери с табличкой «вход только для персонала». Я видел, как на чёрную лапу Горация ставили катетер. Пушистый бок со слипшейся шерстью медленно поднимался от дыхания.

«Борись, друг, – мысленно просил его я. – Не умирай».

Я сел на скамейку с мягкими подушками, находящуюся под плакатом о поиске клещей в шерсти животных. Молодой парень, сидевший на краю скамейки, встал и пересел в противоположный конец – ближе к стойке.

Длинная стойка, за которой стояла приветливая девушка, переходила в витрину, сделанную в виде буквы «Г». Глянцевый плакат с пушистым котом на половину стены рекомендовал приобрести корм немецкой фирмы. Люди в очередях уткнулись взглядами в дисплеи телефонов. Стеклянные витрины пестрили лекарствами, игрушками и кормом. Я заметил напечатанное на бумаге предупреждение крупным шрифтом «продажа антибиотиков для животных только по рецепту врача». Я вслушивался в голоса: они звучали как белый неразборчивый шум.

Прямо сейчас ветеринары боролись за жизнь Горация. Я представил острые скальпели, перепачканные в крови, и железные подносы с инструментами. Когда женщина, сидевшая напротив меня, чихнула, я вздрогнул, словно невидимый скальпель вонзился в мою плоть.

Я закрыл глаза, переводя дыхание, и почувствовал рядом с собой движение. Алиса невесомо, как дуновение ветра, опустилась на скамейку. Мы молчали, нервно поглядывая на время. Алиса сдирала ногтями засохшую кровь с ладоней. Звук соприкосновения ногтей с кожей вызывал неприятные мурашки на затылке. Время тянулось медленно как жвачка, прилипшая к подошве. Иногда медсёстры в белых халатах, безучастные к волнению, витавшему в воздухе, вызывали на приём хозяев с животными, и те быстро возвращались.

«Он не мог умереть», – снова повторил я, разглядывая светлую плитку под ногами. В швы между плиток въелась грязь, принесённая подошвами сотнями каблуков, кед и ботинок.

Я стучал пальцами по колену и считал секунды.

– Он не умрёт, – тихо сказала Алиса, не поворачиваясь. Она по-прежнему сидела неподвижно, словно восковая фигура, а её лицо не выражало никаких эмоций. Мне показалось, что Алиса не моргала.

Это выглядело так, будто она обращалась не ко мне, а к пустоте перед собой, поэтому я промолчал. Последние дни Алиса не желала со мной разговаривать: она всячески избегала меня и даже не садилась обедать за стол, если там уже находился я. Мы отталкивались друг от друга, и общая кровь в наших жилах ничего не значила. Внутри нас бились похожие сердца, качая одну и ту же кровь, но мы не могли склеиться, будто два осколка от разных ваз. Мы всегда были разными, но сейчас это ощущалось особенно сильно.

Я помнил: Алисе было противно. Я предал нашу связь.

– Он не умрёт. Он не может умереть, это же Гор.

Я кивнул, соглашаясь, и взглянул на Алису. Нижняя губа слегка дрожала, словно Алиса собиралась заплакать. Спутанные волосы, заправленные под водолазку, обрамляли перепачканное лицо.

– Там есть туалет. Прямо и налево, – ответил я. – Можешь сходить умыться. У тебя руки в крови.

– Он не умрёт, – повторила Алиса дрожащим голосом.

Сейчас Алиса больше всего напоминала мне маму, и это сходство пугало.

– Он не умрёт, – сказал я то, что Алиса хотела услышать. – Идём.

Я встал, собираясь приобнять Алису за плечи, но быстро одёрнул руку: я вспомнил, что ей всё ещё противно. Я не знал, как она отреагирует на моё касание, поэтому просто кивнул, и Алиса медленно поднялась. Сейчас она не была похожа на прежнюю себя: заплаканные глаза, бледная кожа, спутанные волосы. От Алисы, любившей находиться в центре внимания, остался только яркий след в виде тёмно-лиловой помады на губах.

Мы молча дошли до туалета. Алиса бесшумно скользила по кафелю подобно призраку, не оставляя следов. Я стоял у холодной стены, скрестив руки на груди, пока Алиса умывалась. Она брызгала на лицо холодной водой и стирала помаду, будто тёмный слой на губах причинял ей физическую боль. Когда Алиса закончила, кожа вокруг её рта покраснела.

– Я видела, как его сбили. Просто сбили и уехали. Оставили умирать на дороге…

– С ним всё будет в порядке, – быстро успокоил её я, глядя в отражение в заляпанном зеркале.

– А с нами?

Вопрос повис в воздухе без ответа.

Я молча пожал плечами, и Алиса, не оборачиваясь, посмотрела на меня в отражении. Наши взгляды встретились. В осунувшемся лице и в хрупкой фигуре я неосознанно искал сходства – доказательства, что мы всё ещё были семьёй.

«Всё ещё», – мысленно повторил я и заметил, что сочетание слов всё ещё носило оттенок безысходности. Обычно так говорили, когда всё хорошее должно закончиться: я всё ещё тебя люблю, я всё ещё в тебя верю, я всё ещё… Каждое всё ещё неизменно сменялось безразличием. Когда человек произносит всё ещё, можно начинать отсчитывать секунды до неминуемого конца. Всё ещё – это бомба замедленного действия, которая обязательно взорвётся и ранит тебя осколками.

– Кажется, кто-то говорил, что во время апокалипсиса выживем только мы и тараканы, – я усмехнулся, но получилось совсем невесело. Уголки рта опустились, будто их тянули железными крючками вниз.

– Ты разговаривал с Киром?

Она сорвала бумажное полотенце и вытерла руки. Я отвёл взгляд.

– Нет, не разговаривал.

Алиса тщательно вытирала лицо до красноты, а я разглядывал трещины в кафельных стенах.

– Я не знала, что ты такой. Ты ничего не говорил.

– Я и сам не знал, кто я. К тому же… – я замолчал, подбирая слова, но ни одно из них не казалось мне правильным. – Неважно, кто тебе нравится, важно – почему.

Алиса молча кивнула. Я повернул дверную ручку, и мы вновь оказались в светлом помещении. Мы были не самой образцовой семьёй, но всё же мы ею были. Как только дверь хлопнула, Алиса быстро подскочила с места, словно только и ждала этого звука. К нам подошёл ветеринар.

Я отстранённо слушал их разговор. Наркоз, сломанная лапа, внутреннее кровотечение, разбитая мордочка, гематомы и ушибы. Наш Гораций победил смерть. Я ощутил лёгкость, и вместе с ней на меня навалилась слабость, будто я не спал несколько суток. Будто все последние дни были затянувшимся кошмаром.

Через полчаса мы вернулись домой без Горация: его мы заберём завтра, когда угроза жизни окончательно отступит. Сейчас он лежал под капельницей. Я верил, что с ним больше не могло случиться ничего плохого. Он вернётся домой на Черепаховую гору. Он будет жить.

Когда я перешагнул порог дома, то быстро поднялся к себе, на ходу скидывая кроссовки, и рухнул в кровать. Усталость сковала меня и лишила возможности двигаться. В эту секунду я ощущал себя кем угодно, но только не человеком: бесформенным сгустком, маленькой точкой в огромной вселенной. Вселенной не было дела до ничтожной точки.

Я проспал несколько долгих часов и проснулся с головной болью. Время снова дало ход. Сердце Горация билось. Я вслушивался в тиканье настенных часов и смотрел в потолок: он являлся преградой к мёртвым холодным звёздам. Я хотел подняться над черепичной крышей к ним и стать таким же равнодушным и далёким от всего мира. Я хотел наблюдать за миром, но не соприкасаться с ним.

Элла твердила: нельзя жить без надежды. Я верил: в нашей семье всё наладится. Всегда налаживалось. Наша семья напоминала мне одинокую лодку без паруса, дрейфующую в море. Её подбрасывало на волнах, заносило в стороны и сильно качало, но лодка всегда оставалась на плаву. В нашей семье никогда не было абсолютно хорошо или абсолютно плохо.

«Не бывает света без тьмы», – вспомнил я слова Эллы. – И любви без боли».

Может быть, она была права.

На следующее утро мы забрали Горация. Белый бинт ярко выделялся на фоне чёрной шерсти. На стёсанном подбородке виднелась тонкая розовая кожа и красно-коричневая корка. Когда Гораций пытался медленно встать на лапу, он тут же падал и шипел, никого не подпуская. Алиса не отходила от него.

Он был нашей надеждой.

Мы вместе сели обедать. Алиса села напротив меня, и я воспринял это как маленький сигнал, вспыхнувший зелёным светом: может быть, она когда-нибудь примет то, что случилось. Может быть, она поймёт меня. Сейчас я хотел этого больше всего на свете.

– С Горацием всё будет хорошо, – мама поставила на стол пузатый чайник. За стеклом плавали крупные чёрные чаинки. Мягкий аромат заполнил кухню. – У всех всё будет хорошо.

– Жизнь не бывает справедливой, – повторил я слова мамы и налил себе крепкого чаю в любимую кружку. Я наблюдал, как на чёрной поверхности расползалась белая плёнка. – Нужно привыкать. И трезво смотреть на жизнь. А желательно вообще никогда не подниматься к солнцу, как Икар, и летать только у земли, чтобы не спалить крылья.

Я поднёс кружку ко рту и медленно, смакуя каждое движение, подул на её поверхность.

Мама желала, чтобы я стал человеком без души, и я действительно мог им стать.

Алиса покачала головой, не глядя на меня, и оглянулась на Горация. Тот лежал на цветастой подстилке, не шевелясь. Ветеринар прописал ему антибиотики, перевязки, мазь и полный покой. Мама не хотела признаваться, но она привязалась к коту. Я видел её обеспокоенный взгляд и напряжённые плечи.

После сказанных слов я ждал одобрения мамы, ведь она всегда мечтала, чтобы я мыслил, как она.

– Я была не права.

Звякнув вилкой по тарелке, я удивлённо уставился на маму. Её лицо, в отличие от моего, выражало спокойствие. Тонкая морщинка между бровей придала ей строгости. Мама пригладила каштановые волосы одним движением и остановила на мне задумчивый взгляд. Я почувствовал себя прикованным к стулу.

– Я во многом была не права и хочу исправить свои ошибки. Я наблюдала за вами и видела, как вы выросли. Какими большими вы уже стали. – Мама перевела взгляд с меня на Алису. – Часто я была плохой матерью, но я надеюсь, что вы сможете когда-нибудь меня простить.

Я ответил молчанием. Алиса последовала моему примеру.

– Матвей, я вижу, как тебя что-то мучает, но ты не хочешь обсуждать это со мной. Ты мне не доверяешь.

– Есть причины, – коротко ответил я, размазывая салат вилкой по тарелке. Яичница оказалась пересоленной. Алиса оставалась безучастной. – Но есть ли причины тебе доверять?

Теперь молчала мама. Голубые глаза казались стеклянными.

– Почему он ушёл?

Мне не нужно было уточнять, о ком именно я говорил: этот вопрос давно беспокоил нас. Прошло много лет, но мы никогда не говорили об этом.

Я до сих пор помнил тот день: помнил крики мамы, помнил, как нечаянно увидел порезы на бёдрах Алисы. Она резала себя, чтобы боль просочилась сквозь раны и улетучилась. Она резала себя от обиды. Старые шрамы наверняка давно побелели и затянулись, но мы всё ещё слишком хорошо помнили ощущение пустоты после его ухода.

– Всё слишком сложно…

Такой ответ я слышал десятки раз. Не стоило надеяться на откровенность от мамы. Её слова были пустым звуком. Я встал из-за стола и отодвинул тарелку с едой. Деревянные ножки стула с неприятным скрипом царапнули по полу.

– Матвей, постой!

– Я не собираюсь это слушать! Ты просишь доверия, но сама никогда ничего не рассказываешь… Говоришь заученными фразами, от которых уже тошнит! Хватит, я больше на это куплюсь.

Я развернулся и немного помедлил, ощущая спиной растерянный взгляд.

– Я изменила ему. После того, как ваш сын умер… мне трудно объяснить, что я чувствовала.

Я замер. Алиса отставила кружку с чаем.

– Ваш отчим охладел ко мне. Всё рушилось на моих глазах, и я ничего не могла с этим сделать. Он винил меня в случившемся. В его смерти. Но, главное, я была безразлична ко всему: мне хотелось днями и ночами лежать, не вставая с кровати, и смотреть в потолок.

Отчасти я понимал её чувства. Я сжал кулаки и обернулся. Бледная мама, словно призрак, легонько качалась из стороны в сторону, перебирая пальцами белую скатерть.

– Я совершила ошибку. Совершила ошибку, и он ушёл.

– Значит, это ты виновата, что он бросил нас… – Алиса с вызовом посмотрела на маму.

– Я виновата, – согласилась она, и по её щекам потекли слёзы. – Я во всём виновата.

Я до сих пор помнил крик мамы, помнил разбитое окно и дрожь по всему телу. Помнил обиду на отчима. Я не понимал, почему он ушёл от нас. Винил себя. «Наверное, я был плохим сыном, – просыпаясь, повторял я каждое утро. – Наверное, он не захотел быть моим отцом. Я заслужил это».

Я заслужил всё самое плохое в мире – с такой установкой я жил долгие годы.

Сейчас я ясно осознавал: никто не заслуживал такой жизни. Любовь вообще не нужно заслуживать: тебя либо любят, либо – нет. Дни и недели, проведённые в чувстве вины, были впустую.

– Может быть, тогда расскажешь, кто твой новый хахаль? – Алиса крепко сжала вилку в руках до побелевших костяшек.

– Что?

– Мы всё знаем. Знаем, что у тебя кто-то есть.

– Был, – с отчаянием ответила мама. По щекам текли слёзы, но мама выглядела отстранённой к миру. Казалось, взгляд был обращён в себя. – После разговора с тобой в саду, Матвей, я долго думала. Я была уверена, что не умею жить в одиночестве. Что мне кто-то нужен. – Мама прикрыла лицо ладонями и шумно выдохнула. Она беззвучно плакала. Вены на её ладонях вспухли, просвечиваясь зеленовато-голубыми линиями на бледной коже. – На самом деле я поняла, что всё это время мне нужны были только вы. Я выбрала вас и всегда буду выбирать вас.

– Как вы познакомились?

– В продуктовом магазине. У меня порвался пакет, он помог. У нас всё так стремительно завертелось, и я не знала, как вам рассказать, да и не была уверена, что нужно.

– Снова бы поставила перед фактом, когда притащила бы его в дом? – Алиса ехидно улыбнулась.

– Наверное, мы любили друг друга.

– Наверное? – я вопросительно приподнял брови.

– Я не знаю, что такое любовь.

Мама сгорбилась, словно наши вопросы ложились тяжёлой ношей на её плечи.

– А сейчас? Сейчас вы любите друг друга?

– Может быть. Может быть, я не знаю…

– Тогда почему вы не вместе?

Я вспомнил одинокую Эллу, любовно перебирающую старые фотографии. Эти фотографии – всё, что у неё осталось от любви. Я не хотел, чтобы мама стала такой же, ведь все мы имели право на любовь и на счастливую жизнь.

– Матвей, ты и сам прекрасно понимаешь. Не всё в жизни складывается так, как мы хотим. Мы редко бываем с теми, кого любим. Нам не позволяют обстоятельства, понимаешь?

Я понимал. Алиса, внимательно слушая маму, нахмурилась и перевела взгляд на меня. Я чувствовал на себе её цепкий взгляд. Алиса задумчиво, едва слышно стучала железной вилкой по краю тарелки. Тихое постукивание задавало ритм нашему разговору.

– Может быть, любовь сильнее обстоятельств, ма, – отстранённо сказал я. Мои слова предназначались Алисе. – Может быть, любовь стоит того, чтобы за неё бороться.

Алиса уставилась в тарелку немигающим взглядом.

– Это звучит сказочно, Матвей.

– Но мы сами решаем, как будет выглядеть наша жизнь.

– Хочешь сказать, что ты не злишься? – мама подняла на меня заплаканные глаза. Она оттёрла слёзы и постаралась улыбнуться. Бледные дрожащие губы едва выделялись на её лице.

– Злюсь. Злюсь потому, что не сказала нам, – я дёрнул плечом. – Но если ты по-настоящему его любишь, ма. Если ты его действительно любишь… Это твоя жизнь, и не нам решать, с кем тебе быть.

Перед глазами я всё ещё видел одинокую Эллу. Тусклый призрак.

Полгода назад я ответил бы совсем иначе, но сейчас в моей жизни многое изменилось. Я желал маме счастья. Неважно, от чего или от кого оно зависело.

– Может быть, он тот самый человек, – тихо сказал я. – Тогда нельзя упускать его.

– Ты, правда, так думаешь? – мама медленно посмотрела на меня и утёрла слёзы. Тушь осыпалась чёрными комочками на высокие скулы.

– Да, – я кивнул. – Ты спрашивала меня про брата. Почему?

– У него остался сын от первого брака… Я… я рассматривала возможность, может быть, может быть мы когда-нибудь съехались бы. Мы расстались, и я выбрала вас.

Я не стал говорить, что мы знали о сыне мистере N. О парне с дис-лек-си-ей.

– Ты раздавала свою любовь кому не попадя, но на самом деле мы больше всех нуждались в твоей любви, ма, – Алиса покачала головой и с упрёком взглянула на маму. Теперь и она плакала, хотя старалась не показывать этого. – Всё, что от тебя требовалось – любить нас. Уважать нас. Доверять нам.

– Может быть, я никогда не была хорошей матерью, но я всегда любила вас.

Мама вышла из кухни и бесшумной тенью направилась на второй этаж, осторожно ступая по широким ступенькам. Мы молча последовали за ней. Она поднялась в свою спальню и задумчиво остановилась перед комодом. Мы с Алисой стояли в дверном проёме. Я глядел на выцветшую репродукцию картины Караваджо. Кусочки скотча блестели в лучах солнца.

Спальня казалась слишком пустой. Широкая кровать с крепкими ножками, тумбочка, комод и репродукция картины. Несколько цветных подушек, выделявшихся ярким пятном на фоне общего уныния.

Мама, опустившись на колени, открыла нижний ящик комода и поманила нас жестом. Мы, как дикие зверьки, осторожно приблизились, медленно ступая на дощатый пол, будто тот был заминирован. Я встал за спиной мамы, с детским любопытством заглядывая через её плечо. На деревянном дне ящика лежала толстая стопка листов. Я пригляделся: это были детские рисунки. Мои и Алисы.

– Я храню их с тех самых пор, как вы научились держать карандаш.

– Думала, ты все их давно выбросила… – Алиса тихо выдохнула и опустилась на колени. – Боже, что за уродство, – она улыбнулась, разглядывая детские каракули.

Она достала несколько листов, и я увидел разноцветные линии. «Мама и я», – кривая подпись в углу листа. «Наш дом и мы», «Мама спасает нас от дракона» и «Семья».

– У нас никогда не получалось понимать друг друга, потому что мы были слишком разными. Но это не мешало нам любить друг друга. Так почему же мы забыли об этом?

Мама взяла рисунок. На белый лист упала слеза, размывая цветные лепестки нарисованной розы. Алиса обняла маму и теперь заплакала по-настоящему, выпуская застаревшую боль. Плечи Алисы содрогались от всхлипов.

– Я люблю вас. – Мама посмотрела на меня поверх головы Алисы. Я пытался вспомнить, когда последний раз слышал эти слова. – Я не могу обещать, что всё будет хорошо, но мы можем попробовать, правда? Ты дашь мне шанс?

Мама глядела на меня. Я медленно кивнул и осел на пол. Мы все заслуживали второго шанса. Разглядывая рисунки, мы разговаривали до ночи, вспоминая детство. Алиса смеялась, вспомнив, как я упал с горки и разбил нос, когда хотел красиво съехать на виду у всех. Мама рассказывала, как мы любили слушать сказки, и как я всё время пытался предугадать конец, придумывая свои истории.

Я чувствовал: мама была ещё далека от меня. Я злился, винил её… обижался. Но она сделала первый шаг. И я готов был сделать шаг навстречу.

В углу ящика я заметил вязаные пинетки, которые не пригодились, и сердце болезненно сжалось. С нами жил маленький призрак: из распахнутого окна я ощутил невидимое прикосновение летнего ветра к плечам. Мне хотелось думать, что призрак сейчас был с нами. В тесной спальне мы делили на троих общие воспоминания.

«На четверых, – мысленно поправил себя я. – Нас всегда было четверо. Мама, Алиса, я и наш маленький призрак».

Воспоминания делали нас семьёй.

С того вечера прошло несколько дней. Каждый раз я засыпал с мыслями о доме и о семье. Гораций медленно шёл на поправку. Алиса ухаживала за ним, и иногда ей помогала мама. Алиса и мама по-прежнему ругались, но их ссоры быстро затухали как тлеющие огоньки в костре. Мы учились слушать друг друга.

Алиса всё ещё не разговаривала со мной, но порой я чувствовал на себе её долгие взгляды, как будто она хотела что-то сказать мне, но не решалась. Я ждал, позволяя всем мыслям в её голове сформироваться в слова.

Я не выпускал из рук блокнота, записывая все слова, зудящие под кожей. Истории, жившие во мне, обретали материю. Они состояли из букв, слов и предложений, но я точно знал, что в них заключалась моя душа. У каждого человека должна быть надежда, и я писал о ней. Писал, надеясь, что и для меня в мире найдётся тот самый человек.

Однажды я проснулся от странного шума на первом этаже. Мне показалось, что я слышал голоса. Раннее утро не располагало к гостям. Одинокий дом на Черепаховой горе не располагал к гостям. Шум вынудил меня подняться из кровати. Я быстро оделся, почистил зубы и побежал вниз на звук голосов. Алиса наверняка ещё спала.

– Не знал, что ты ждёшь гостей… – подняв взгляд, я увидел Кира и резко замолчал.

Сердце пропустило удар. Он сидел с мамой на кухне за одним столом и пил чай из моей любимой кружки с фламинго. Я не знал, что меня удивило больше: Кир в нашем доме на Черепаховой горе, или Кир, наливающий маме чай из заварника.

На мгновение я решил, что до сих пор не проснулся и видел сон. Я протёр глаза, смаргивая утреннее наваждение, и прислонился плечом к дверному косяку. Наваждение никуда не исчезло. Напротив, оно стало ухудшаться.

Мама взглянула на меня и жестом пригласила присоединиться. Теперь я считал, будто попал в кошмар, и разум моей матери захватила инопланетная дрянь. Я не двинулся с места и инстинктивно коснулся ладонью груди: там когда-то висело медное перо. Этот жест стал привычкой.

За моей спиной раздались шаги. Я обернулся и увидел заспанную Алису, которая тёрла глаза кулаками и зевала.

– Кого ещё принесло в такую рань?

Она заглянула через моё плечо и повторила мои действия: замолчала и удивлённо уставилась на Кира с чайником в руках. Мы так и стояли, пока мама не нарушила тишину.

– Похоже, этот молодой человек пришёл к вам, – сказала она будничным тоном и поднялась со стула. – Жаль, что вы так быстро пришли. Я как раз собиралась показать ему ваши детские фотографии.

– Надо же, какая удача! – Алиса первая вышла из оцепенения.

– Пойду проверю клумбы…

Мама кивнула Киру и прошла мимо меня в гостиную, коротко коснувшись моего плеча. Через несколько секунд мы остались втроём в доме.

– Отмазки глупее не придумаешь. – Алиса неловко улыбнулась и села за стол. На ней была надета пижама в клетку. Алиса пригладила волосы и пытливо посмотрела на Кира.

– Ты пришёл, потому что…

– Мать Же умерла.

Глава XVII. Надежда в сердцах

Солнце заливало сад ярким светом, оставляя позолоту на листьях. Вишнёвые и яблоневые деревья тянулись ветками к голубому небу. В воздухе чувствовалось приближение осени. Трава под подошвами, не такая зелёная, как прежде, увядала. Уходящее лето позволяло довольствоваться последними тёплыми днями. Сейчас тепло для нас ничего не значило. Мы чувствовали ледяное дыхание смерти, которая на этот раз подобралась слишком близко.

Я вспомнил, что забыл взять кое-что важное для Жеки. Я не мог прийти к ней без надежды.

– Я сейчас.

Оставив Алису и Кира во дворе, я вернулся в дом и поднялся к себе в комнату, не разуваясь. Я сунул маленький блокнот из крафтовой бумаги в карман джинсов. В коридоре я встретил маму. Она подвела глаза чёрным карандашом, и теперь они казались бездонными озёрами с прозрачной водой. Бледная кожа, без следов загара, контрастировала с чёрным джинсовым сарафаном.

– Это ваш друг?

Она держала в руках тюбик с мазью для Горация.

– Да, наверное. Теперь не знаю. Может быть.

– Не знаешь, друг он вам или нет?

– Совсем не знаю.

Я взъерошил волосы. Мама улыбнулась.

– Тогда тебе придётся это поскорее узнать. – Я вопросительно выгнул бровь. – Я хотела пригласить вашего друга на обед. Но если он вам не друг…

– Кто вы и куда вы дели нашу маму? – я коротко улыбнулся и зашагал к двери. – Не думаю, что это хорошая идея… Как будто мы когда-то приглашали друзей.

Я повернул дверную ручку и услышал тихий голос мамы за спиной.

– Когда-нибудь следует начать.

Я вышел во двор. Алиса и Кир о чём-то перешёптывались, но как только дверь распахнулась, они одновременно замолчали. Сейчас их лица, казалось, превратились в маски, не выражающие никаких эмоций. Возможно, я помешал их разговору. Я взглянул на Алису в надежде, что общая кровь в наших жилах подскажет мне, о чём они говорили. Алиса выглядела расстроенной. В уголках чуть раскосых глаз я заметил крупные капли – слёзы, задержавшиеся на густых ресницах.

Я кивнул Киру, словно обозначая своё присутствие. Через калитку мы вышли к тропинке, утопающей в зелени. На коре сосны я заметил маленькое коричневое пятнышко. Через мгновение пятнышко расправило крылья и улетело с жужжанием. Я проследил за ним взглядом, пока оно не уменьшилось, превращаясь в точку, и исчезло.

Думая о Жеке, я теребил блокнот в кармане, касаясь пальцами растрепавшихся уголков. Ощущение бумаги под пальцами меня успокаивало. Всюду я чувствовал смерть. Я не знал, насколько Же была привязана к матери, но знал, что к смерти нельзя подготовиться.

Мы шли молча, и в нашем молчании угадывалась глубокая задумчивость. Каждый из нас пытался смириться со смертью, осознавая, что у всего есть конец. У деревьев, растущих на холмах у нашего дома, у жучков, у каждой живой души, и даже у нас. Особенно у нас. Отчего-то мне всегда казалось, что мы будем жить вечно. Я не помнил себя в младенчестве и чувствовал так, будто всегда существовал в этом мире. Вместе с миром.

Я знал, чего хотел Кир: он желал, чтобы мы поддержали Жеку. Я не мог представить, каково ему давалось общение с нами. Может быть, он был обижен, может быть, ему было неприятно. Может быть, он делал это только ради Жеки. Я гадал, усердно глядя себе под ноги. Гравий сменялся асфальтовой дорогой и землёй. Сквозь сухую землю прорастали дикие цветы.

Тёплый ветер остужал кожу, а солнечные лучи пробивались сквозь густую крону деревьев. Судьба выбирала для смерти отличные дни, чтобы отравить память о них бессилием. Я догадывался, как сейчас ощущала себя Жека. Пустота, как воронка, поглощала все эмоции, оставляя только распускающуюся в организме черноту.

Мы свернули за угол. Алиса быстрым шагом шла между мной и Киром. Её лицо было сосредоточенно. Светлые волосы, завязанные в хвост, развевались на ветру. Алиса чуть опережала нас, и я видел гордо расправленные плечи. Алиса словно каждым движением пыталась оказать сопротивление смерти. Она пыталась доказать, что та над нами не властна. «Когда тебе семнадцать лет, – думал я, глядя на Алису. – Для тебя не существует ничего невозможного. Нет никаких преград»

– Не представляю, каково это – потерять маму. – Единственная фраза, произнесённая Алисой за всё время дороги, заставила меня вздрогнуть.

Я представил, как исчезала наша мама: клеткой за клеткой растворялась в воздухе.

– Иногда её можно потерять ещё при жизни. Как и любого другого человека, – спокойно ответил Кир, подбрасывая ключи. Он ловко поймал связку ключей и снова подкинул их.

В воздухе блеснул металл.

– Это как? – Алиса повернула к нему голову.

– Когда физически она всё ещё здесь, в мире, но на самом деле ты не помнишь, когда последний раз разговаривал с ней. Или когда она была в состоянии это делать. В такие моменты начинаешь думать, что, может быть, было бы лучше, если бы она действительно умерла, – Кир тихо хмыкнул. – Один раз оплакать и успокоиться.

Мать Кира любила приложиться к бутылке. Я помнил это, и мне стало не по себе от того, в чём я часто винил собственную маму. Мы были несправедливы друг к другу.

– Думаешь, ничего нельзя исправить? – Алиса посмотрела на Кира.

– Думаю, исправлять уже нечего.

– Без надежды жить нельзя, – возразил я, вспомнив наш разговор на кладбище.

– Иногда с надеждой жить совсем невозможно. Порой только и ждёшь, что случится чудо. А чудес не бывает… Мы пришли.

Мы остановились перед серым многоэтажным домом и взглянули на чёрные окна. Воображение рисовало образы смерти, сочащейся из тонких трещинок в оконной раме. Сколь ни была разрушительна смерть, сейчас она нас объединила. Связала крепкими невидимыми узлами. Разрезать мне их совсем не хотелось.

Я помнил последний разговор с Же, и это воспоминание вселяло в меня неуверенность. Может быть, она не хотела меня видеть. Жека ясно дала понять: короткой летней дружбе пришёл конец. Я в нерешительности смотрел в темноту окон, пытаясь разглядеть силуэт Же. Мне не хотелось усугублять ситуацию своим присутствием.

– Она знала, что мы придём? – Алиса остановилась на бетонной ступеньке.

– Нет.

– Какой номер квартиры? – решительность в её голосе нисколько не убавилась.

– Пятьдесят шестая квартира.

Алиса поднялась к железной двери и набрала номер. Я стоял на ступеньке, прислушиваясь к писку домофона. Сердце в груди замерло, и на миг я забыл, как дышать.

– Не уверен, что Же будет рада моему присутствию… – прошептал я, глядя Алисе в спину. Под тканью проглядывали острые лопатки.

Кир стоял на одну ступеньку ниже меня. Затылком я чувствовал его дыхание.

– Она всегда рада друзьям.

Возможно, она и правда считала меня другом. Может быть, когда-нибудь мы даже отправимся грабить банки как Бонни и Клайд и получим смертельную пулю. Сейчас мне хотелось верить, что дружба не заканчивается никогда.

Слова Кира придали мне уверенность. Обернувшись через плечо, я с благодарностью взглянул на него. Голубые глаза пробудили во мне чувство вины: под рёбрами я ощутил болезненный укол совести. Кир кивнул мне, словно ещё раз подтверждая сказанные слова.

Алиса открыла железную дверь, и пронзительный сигнал домофона наконец умолк.

– Идёмте.

Она решительно шагнула в темноту, будто намеревалась драться с невидимыми тенями. Когда мы поднимались по лестнице в прохладе подъезда, наши с Киром пальцы соприкоснулись. Соприкоснулись только на мгновение, но я почувствовал, словно мне вернули то, что я однажды потерял.

Алиса, помедлив перед входной дверью, нажала на кнопку звонка. Спустя несколько секунд дверь распахнулась, и на грязный кафельный пол упала полоска света. Я сощурился, ощущая себя ослеплённым жёлтым светом. Цветные пятна появились на веках.

Жека стояла на пороге, словно тень, напоминая человека, лишившегося жизни. Худая, с тёмными кругами под глазами и впалыми щеками. Серые глаза наполнялись пустотой. Тусклая кожа в искусственном свете посерела и приобрела болезненный оттенок. Жека куталась в клетчатый плед. Алиса молча шагнула в квартиру и обняла Жеку. Я услышал тихий сдавленный всхлип, и моё сердце болезненно сжалось.

Через секунду мы все обнимали Жеку. Наши руки и пальцы переплелись, и было неясно, где и чья находилась ладонь. Казалось, будто мы превратились в одного человека. Мы делили боль на четверых, уменьшая её, забирая от Жеки себе. Всюду я чувствовал тепло. Мы стояли в тускло освещённом коридоре с распахнутой дверью, не шевелясь. Шею щекотали волосы Алисы. На плече я чувствовал ладонь Кира. Рука Жеки сжимала мою футболку. Жека беззвучно плакала, и мы обнимали её, успокаивая. Жека прислонилась щекой к плечу Алисы и закрыла глаза.

– Наверное, не очень гостеприимно с моей стороны не предложить вам чаю… – Жека утёрла слёзы и постаралась улыбнуться.

– Кто-нибудь хочет чаю? – Кир огляделся.

– Нет… – тихо прошептала Алиса. – Ненавижу чай. Терпеть его не могу.

– И я, – коротко отозвался я. – Никто из нас не любит чай.

Жека рассмеялась и прикрыла лицо руками. Её плечи вздрогнули, и смех превратился в плач.

– Вот видишь, – заключил Кир, обнимая Же за плечи. – Ты отличная хозяйка.

Мы переместились в гостиную. Алиса и Же сели на диван. Несмотря на духоту, стоявшую в квартире, Жека дрожала и куталась в безразмерный плед. Серые большие глаза покраснели и покрылись тонкой капиллярной сеткой. Я и Кир сели чуть поодаль на пол, не мешая разговору. До меня долетали только обрывки фраз.

– …со дня на день это должно было случиться…

– Мы не оставим тебя, – шёпотом говорила Алиса.

– Грёбаный папаша, наверное, уже всё решил…

Алиса держала Жеку за руку, поглаживая большим пальцем выпирающую косточку на запястье.

– Нет, правда. Со мной всё будет в порядке. Я знала, что это случится. Просто нужно привыкнуть.

Я посмотрел на Кира, хотя всё ещё сосредоточенно слушал разговор. Наши взгляды встретились.

– Же сильная, – тихо сказал я, чтобы нас никто не услышал.

– Сильнее, чем кажется.

Я кивнул. За стеклянной дверцей шкафа я заметил чёрно-белую фотографию молодой женщины с красивыми серыми глазами. Точно такими же, как у Жеки. Моё сердце болезненно сжалось. Всё же частица матери Же останется здесь, на земле: она будет жить, пока Жека смотрит на мир её красивыми глазами.

Кир переплёл пальцы в замок, разглядывая короткие ногти. Я наблюдал за ним, нервно постукивая ладонью по полу. Комната погрузилась в неуютную тишину. Я поглядывал на Кира, подбирая слова. Все слова не устраивали меня.

– Я почти дочитал Керуака.

– Правда? – он выгнул бровь и посмотрел на меня. В голубых глазах я увидел лёгкую усмешку.

– Ага. Я хотел сказать…

Кир поднял руку, останавливая меня.

– Давай поговорим позже?

Я кивнул. Почему я сразу не догадался, что Киру больше не нужны мои слова? Я снова кивнул, поднимаясь, и направился к Алисе с Жекой. Кир быстро остановил меня за руку.

– Я хочу поговорить, но не здесь. И не сейчас.

Заметив пристальный взгляд Алисы, я сел рядом с Жекой и протянул ей блокнот. Она вопросительно взглянула на меня.

– Однажды это помогло мне справиться со смертью.

Я выбрал свою старую историю про человека с остановившимся сердцем, который попал в Изнанку жизни и продолжил жить, пока близкие люди оплакивали его на Земле. В этой истории жила наивная, но такая необходимая надежда.

Жека крепко обняла меня: мне показалось, будто мои кости сейчас треснут под её руками.

– Кир, пойдём всё же заварим чай, – Жека поднялась и утянула Кира на кухню.

Я встал, разглядывая гостиную. За стеклом шкафчика стояли разные фотографии в резных рамках. Я коснулся пальцами стекла, оставляя мутные отпечатки, и прикусил губу.

– Матвей…

За спиной раздались едва различимые шаги. Звук шагов скрадывали ворсинки ковра. Я обернулся.

– Я должна извиниться, – Алиса подошла ближе и замерла в нескольких сантиметрах от меня. В голубых глазах я видел серые крапинки. Алиса стояла так близко, что я чувствовал её дыхание. – Я должна извиниться перед всеми вами.

Я молчал, позволяя сказать Алисе всё, что её мучило. На самом деле я давно простил её. Мы отдалились друг от друга, но всё ещё могли сделать шаг навстречу. Я чувствовал, как мама медленно возвращалась в нашу семью. Я до сих пор злился, но чувствовал её любовь. Я смогу простить её.

– Мне не противно. Мне не было противно. Я сказала это специально, чтобы задеть тебя. Мне хотелось, чтобы тебе было больно. Сегодня я увидела… увидела, как Кир смотрел на тебя, – она смахнула слёзы и опустила взгляд. Алиса замолчала, и я посчитал, что сейчас в задумчивости она закончит разговор. – Знаешь, наверное, на меня никто так не смотрел. Думаю, ты не должен терять его.

– И тебе не противно? – я выгнул бровь.

– Думаю, любовь не выбирает людей. Я пособие по недостаткам, но надеюсь, ты всё ещё меня любишь, – она грустно улыбнулась. – Мама – кладезь недостатков. Но мы любим её. Знаешь, наверное, мы даже до сих пор продолжаем любить его. Нашего отчима. Даже когда он ушёл. Даже когда он оставил нас. Быть семьёй – значит принимать человека таким, какой он есть. Любить – значит не пытаться переделывать человека под себя. У любви нет границ.

– И ты готова принимать мои недостатки?

– Только в том случае, если ты готов принимать мои.

– Ты неисправимая эгоистка… – я, качая головой, улыбнулся.

Алиса улыбнулась. Глаза всё ещё блестели от слёз.

– Прости меня, Матвей. Я была так неправа.

– Да, – тихо ответил я. – Ты была ужасно несправедлива. Если хочешь знать, ты самая отвратительная сестра на свете.

Алиса протянула руку и взглянула на меня с грустной улыбкой. Я переплёл наши пальцы, и мы крепко обнялись. Я чувствовал, как на выжженной пустоте внутри меня вновь расцветали чувства.

– Я бы никогда не рассказала маме, пока ты сам этого не захотел. Я бы никогда не сделала ничего такого.

– Я знаю.

На кухне пронзительно засвистел чайник.

После сегодняшнего дня мы четверо практически не расставались. Похороны, организованные отцом Же, прошли достаточно быстро, но Жеку это не волновало. Она выглядела спокойной, и я решил, что так на неё действовал шок.

Когда похороны закончились, Жека кивком позвала меня к себе.

– Я прочитала про Изнанку жизни и… спасибо, Матвей. Я ни в чём не могла найти утешения. Этот рак, папаша с его девкой, смерть… Всё казалось отвратительным. Знаешь, я не смирилась со смертью мамы, но, быть может, мне стало спокойнее. Может, где-то и существует такая Изнанка. Может быть, однажды мы все окажемся там.

– И отыщем друг друга?

– Обязательно, – согласилась Жека и крепко сжала мою ладонь. – Нельзя жить без надежды.

Я заметил на себе задумчивый взгляд Кира. Мы так и не поговорили. Я не знал, простит ли он меня, или в нашей истории поставлена точка.

Одно я знал наверняка: я не собирался жить без надежды.

Эпилог

Мама суетилась всё утро. Когда я собирался в школу, она доставала из холодильника замороженное мясо и пыталась справиться с кастрюлями. Они ударялись железными боками и звенели. Мама вздыхала, словно на неё навалились все муки мира, и вновь принималась за войну с кухонной утварью. Я никогда не видел маму такой нервной.

Я собирался в школу под свист чайника. Алисы не было дома: сегодня она ночевала у Же. Скоро Жека уедет вместе с отцом, но она пообещала писать нам. Мы договорились, что наша дружба никогда не закончится, и я верил в это как в самую настоящую истину.

Когда я зашнуровывал ботинки, я заметил тень, появившуюся в коридоре. Мама встала рядом со мной, изучая меня задумчивым взглядом. Тонкие морщинки у внешних уголков глаз нисколько не портили её.

– Матвей! Сегодня очень важный день…

– Да-да, я помню, – сказал я с улыбкой и выпрямился, просовывая руки в лямки рюкзака. – Отлично выглядишь, ма.

Она стояла в фартуке, перепачканная в муке. На щеке остался белый след. Я быстро стёр его и покачал головой. Каштановые волосы, небрежно собранные в пучок, тоже пострадали в войне с мукой.

– Матвей, пожалуйста, не опаздывай.

– Разве я могу пропустить всё веселье?

– Сегодня ровно в шесть!

– И ни минутой позже.

Сегодня мама намеревалась познакомить нас с мистером N., о котором мы знали чуть больше, чем она предполагала. Мама считала, что мы однажды видели их вместе, поэтому узнали о её тайных отношениях. Мы с Алисой решили не рассказывать, что летом провели маленькое независимое расследование.

Мама прикусила кончик языка. Она каждый день училась быть нашей с Алисой матерью. Между нами ещё оставались обиды, но мы делали шаги навстречу друг к другу. Однажды мы встретимся в одной точке.

– Не опаздывай! – повторила она, когда я стоял в дверях. – Можешь позвать своих друзей.

– Я подумаю, ма.

У ног мамы крутился Гораций, выпрашивая лакомство. Она погладила его, оставляя белый след муки на спине.

– И не опаздывай!

– Ты не забыла, что ужасно готовишь? – я слегка улыбнулся.

– Я отвлеклась всего на минуту!

– И чуть не спалила весь дом, – я коротко хохотнул. – А сковородку, с намертво прилипшей едой, пришлось выбросить.

Довольный собой я взглянул на маму.

– Ты отвратительный сын, я не хочу тебя видеть. Убирайся в школу, – с улыбкой она разгладила складки на грязном фартуке. – Но всё же не опаздывай…

– Будет сделано.

Улица обдала меня свежей прохладой. Я теплее укутался в ветровку и сел на велосипед. Я ехал по опавшим листьям, выпуская ртом белые облачка пара. Осенний холодок медленно просачивался под одежду. Заехав в парк, я остановился и прислонил велосипед к дереву. Рядом стояла скамейка, но я не садился: нервно ходил, подбрасывая мыском ботинка жёлтые листья. Казалось, нервная дрожь мамы передалась и мне.

Я взглянул на дисплей телефона и сунул его в карман, подув тёплым воздухом на замёрзшие руки. Похоже, сегодня я собирался пропустить первый урок.

– Привет.

Я обернулся на голос.

– Привет.

– Я скучаю по лету.

– Осень тоже бывает неплохой.

Кир бросил велосипед рядом с моим велосипедом и остановился передо мной. Веснушки на лице потускнели, а волосы стали чуть темнее. Летний загар по-прежнему держался на его коже.

– Привет, – снова повторил он, протягивая мне руку.

– Привет, Кир, – я шутливо пожал его холодную ладонь.

– Привет?

– Ты издеваешься?

Я улыбнулся.

– Разве совсем немного…

Он подошёл ко мне, и я ощутил на щеке холод его губ.

– Фу, какой холодный, – скривился я, но не отстранился.

– Может быть, пошлёшь меня? Ну, как ты это любишь…

– Может быть, и пошлю, – серьёзно сказал я, взъерошивая светлые волосы. – Мама сегодня организовывает ужин. С мистером N.

– Которому ты разбил окно… – учтиво напомнил Кир.

– И разобью снова, если он обидит маму, но ей лучше этого не знать. Ты хочешь прийти? Вкусный ужин не обещаю, но хотя бы будет весело.

– Непременно подумаю над твоим предложением.

– Уже подумал?

– Нет.

– А теперь?

В отражении чёрных зрачков я видел себя.

– Всё ещё нет…

– Может быть, сейчас?

Кир выгнул бровь и подпёр кулаком подбородок, изображая задумчивость. Я, подловив момент, уронил его в кучу пожухлых листьев. Когда мне почти удалось скрыться с места преступления, Кир поймал меня за щиколотку, и я рухнул на землю. Через мгновение солнце погасло – Кир навис надо мной и заслонил его.

– Ты подумал?

– Да.

– И какой ответ?

– Я уже ответил.

Кир провёл холодными пальцами по подбородку к шее, и я вздрогнул от щекотки. Я увернулся, и Кир нахмурился.

– Я кое-что должен тебе.

Кир молчал, глядя на меня с недоверием.

– Закрой глаза.

Кир всё ещё смотрел на меня.

– Пожалуйста, закрой глаза.

Помедлив секунду, он закрыл глаза, и я улыбнулся. Я взял руку Кира и перевернул ладонью вверх. В сердцевину ладони опустился нагретый металл. Я сжал холодные пальцы вокруг металла, и Кир открыл глаза.

– Привет, – коротко сказал я.

Кир разжал пальцы и увидел орлиное перо на шнурке, высеченное из меди. Мне понадобился месяц, чтобы отыскать в сувенирных магазинах подобное перо. Кир провёл пальцами по железным зубьям и надел кожаный шнурок на шею.

Медь блеснула у него на груди. Он поцеловал меня, и я почувствовал тепло, так непохожее на осенний холодный ветер.

– Один подвиг – одно перо.

Крепко держась за ржавый руль, я не мог перестать думать. Жёлтые листья шуршали под колёсами велосипеда. Это лето кое-чему меня научило: любовь – это не просто слово из шести букв. Любовь бывает разная. Мы любим отцов и матерей, любим друзей, иногда, в особенно хорошие дни, мы любим всех людей на свете. Порой любовь оставляет глубокие раны, но только она исцеляет боль. Стоит только довериться любви. Любовь, как говорила Элла, бывает разная. Глядя в мутные глаза, затянутые катарактой, я пытался понять её, но понял только сейчас.

«Дорогуша моя, все мы для кого-то те самые люди, – шептала она, прикуривая сигарету. – Самые лучшие, самые любимые, самые-самые. И жизнь смотрится по-другому, когда мы находим того самого человека. Когда мы становимся теми самыми».

Я чувствовал холодок ветра, бьющего в лицо. Сухие опавшие листья разукрасили землю. Я быстро крутил педали, ощущая приятную щекотку в животе от скорости.

У любви нет границ и стандартов. У любви нет срока годности или штрих-кода: мы не можем узнать, когда она закончится или испортится как старый глазированный сырок. Когда дело касается любви, мы не можем знать ничего, и в этом кроется суть. Доверяясь любви, мы становимся на край пропасти. Я понимал: бессмысленно прятаться от мира, ведь он всё равно тебя найдёт.

Я не знал, закончится ли наше общение с Киром завтра, или оно не закончится никогда. Я не знал ничего о любви, и в то же время мне всё было о ней известно.

Любовь приходит и уходит, но никогда нельзя забывать о себе. Моя мама всё время пыталась отыскать того самого человека и только ранилась, забывая о себе и своих чувствах. Алиса вручала своё сердце каждому встречному и забирала его с новыми рубцами. Она не думала о себе, прятала чувства и переживала их внутри себя, не позволяя им пробраться наружу.

Я всё время винил себя и глушил любые чувства, не разрешая себе жить по-настоящему.

Только теперь я понимал, чему меня научило это лето. В первую очередь тем самым человеком для себя являешься ты сам.

Я живу.

Я чувствую.

Я люблю.

Я – тот самый.

* * *

В оформлении обложки использована фотография автора Ben Sweet с сайта unsplash.

* * *

Эта книга – участник литературной премии в области электронных и аудиокниг «Электронная буква – 2019». Если вам понравилось произведение, вы можете проголосовать за него на сайте LiveLib.ru http://bit.ly/325kr2W до 15 ноября 2019 года.

Content

Вивенди Мо Тот самый

Пролог. Море в барабане стиральной машины

Глава I. Зелёная кожа

Глава II. Маленький призрак

Глава III. Терра инкогнита, или тёмные пятна в душе

Глава IV. Призвание апостола Матфея, или разбитая копилка с мечтами

Глава V. Мёртвый свет

Глава VI. Реинкарнация, или Конфуций-пацифист

Глава VII. Милая мегера

Глава VIII. Призраки не ходят через двери

Глава IX. Чаепитие у Шляпника

Глава X. Тревога: красный код

Глава XI. Чисто гипотетически

Глава XII. Здесь и сейчас, или Изнанка жизни

Глава XIII. Близкие далёкие люди

Глава XIV. Возвращение блудного сына

Глава XV. Беда не приходит одна

Глава XVI. Рисунки любви

Глава XVII. Надежда в сердцах

Эпилог