Каришнев-Лубоцкий Михаил Александрович

Волшебные каникулы Уморушки

Михаил Каришнев-Лубоцкий

Тайна Муромской чащи

повесть-сказка

Глава первая

Славная минута – я начал!.. Давно уже собирался рассказать эту историю, да все как-то руки не доходили. То авторучка плохая, то бумага, то то, то се… И вдруг я спохватился: время бежит, а моя история так при мне и остается! Разве это дело? Нужно рассказывать! Накупил я хорошей бумаги, авторучек с десяток, взял отпуск на работе, сел за письменный стол и… задумался: а с чего начинать? С того, как Маришка Королева первый класс закончила и на каникулы к дедушке с бабушкой в Апалиху заявилась? Не очень-то интересно. С того, как бригадир лесорубов Григорий Опилкин самовольно решил в Муромскую Чащу ехать, чтобы всю ее подчистую вырубить? Ну, это совсем для взрослых! С того, как… Нет, и с этого не хочется. И тут мне словно подсказал кто-то: «Да начни с телеграмм! Ведь если бы не телеграммы…» Я и дослушивать не стал, так обрадовался этой подсказке. Точно, с телеграмм начинать нужно! А там уж как получится. История такая запутанная, что и не знаешь, за какой кончик браться нужно, чтобы ее распутать.

Итак, пришли однажды в Апалиху две телеграммы, и обе Королевым.

– Пойду отнесу, – сказала почтальонша Нина Николаевна, – порадую стариков.

Сказала так, взяла телеграммы и пошла. Уже у королевского дома, только-только из проулка вынырнув, встретила Нина Николаевна Маришку. Та как раз перед палисадником с друзьями играла: с Ромкой и Семкой. Увидев Маришку, Нина Николаевна крикнула:

– А Королевым телеграммы! – и помахала в воздухе белыми бумажными листками.

– Ура! – закричала Маришка и побежала навстречу почтальону.

– Дома-то кто? Бабушка или дедушка? – спросила Нина Николаевна подлетевшую к ней девочку.

– Никого, – ответила быстро Маришка. И пояснила: – Дедушка где-то ходит, а бабушка куда-то ушла.

– Так, понятно… – Почтальонша тяжело вздохнула. – Значит, ты сейчас за хозяйку?

Маришка кивнула головой и спросила:

– А от кого телеграмма?

– Да вам их целых две! – Нина Николаевна снова помахала бланками телеграмм. – Только я должна вручить их или дедушке или бабушке.

Маришка печально опустила голову:

– Что ж я до вечера не узнаю, от кого телеграммы?

Почтальонше стало жаль Маришку, и она сказала:

– Вручить телеграммы я тебе не могу… А вот прочитать – пожалуйста! Они не секретные.

Маришка вскинула голову и радостно защебетала:

– Читай, тетя Нина Николаевна! Читай скорее!

Почтальонша взяла первую телеграмму и медленно, чуть ли не по складам, прочла: «Встречайте Митеньку пятого московским семнадцать тридцать московского целуем Гаряваря».

Последнее слово очень удивило тетю Нину Николаевну, и она прочла его еще два раза: один раз про себя, а другой – вслух.

– И точно «Гаряваря».. Это кто же такое?

– Не такое, а такие, – поправила ее Маришка. – Дядя Гаря и тетя Варя. А Митенька их сынок.

И тут только до нее дошло:

– Так, значит, он все-таки приезжает?

– Как видишь. – Почтальонша покрутила телеграмму от загадочного Гаривари. – Пятого, в семнадцать тридцать.

Она развернула вторую телеграмму: «Ждите пятого буду не буду пятого не ждите Гвоздиков».

Прочитав текст телеграммы, тетя Нина Николаевна вдруг пошатнулась и ойкнула:

– Ой!.. Голова что-то закружилась…

– И у меня, – призналась Маришка. И тут же догадалась: – Это телеграмма такая головокружительная!

Почтальонша спрятала бланки телеграмм в сумку.

– Что-нибудь запомнила?

– Все запомнила! – похвалилась Маришка. И отбарабанила, как на уроке: – Ждите пятого! Буду не буду! Пятого не ждите! Гвоздиков!

– Вроде бы так… А может, и не так… Ладно, авось бабушка с дедушкой разберутся что к чему.

И тетя Нина Николаевна отправилась в обратный путь на почту.

Глава вторая

Когда почтальонша отошла от Маришки, Семка и Ромка приблизились к подружке.

– Кто приезжает? – спросил Ромка с любопытством.

– Когда приезжает? – спросил Семка с притворным равнодушием.

– Митя приезжает, брат мой двоюродный, пятого.

– А-а… – протянул Ромка.

– Понятно, – сказал Семка.

– А еще дедушкин друг приезжает, Гвоздиков. И тоже пятого.

– Теперь тебе не до нас будет, теперь у тебя гостей полон дом! – обиженно произнес Ромка.

– А я друзей бросала? А я друзей забывала? – пошла на него в атаку Маришка.

Не выдержав натиска, Ромка попятился. И в этот момент за домами вдруг послышался громкий шум, и на дорогу выкатил грузовик, в кузове которого сидели трое неизвестных ребятам мужчин. Поравнявшись с королевским домом, машина остановилась, и из кабины высунулась голова четвертого неизвестного дядьки.

– Ребятки! – хрипло прокричала голова. – Где тут дорога на Муромскую Чащу?

– А туда нет дороги! – ответил Семка.

– Почему? – удивился дядька.

– А туда никто не ездит, – пояснил Семка.

– И не ходит, – добавил Ромка.

– Уже лет сто или двести, – уточнила Маришка окончательно.

Но незнакомца ответ не удовлетворил. Он вылез из кабины грузовика, подошел к ребятам и представился:

– Я – Опилкин, бригадир лесорубов. А это – моя бригада, – он кивнул в сторону сидящих в кузове людей. – Нам в Муромскую Чащу – во, как нужно попасть! – И Опилкин провел ребром ладони по горлу.

– А зачем? – спросила его Маришка.

– Как зачем? – удивился бригадир. – Рубить станем!

– Муромскую Чащу рубить?! – ахнули ребята хором.

– Говорят, что этот лесной массив здесь так называется, но нам все равно. – Опилкин зевнул. – Так где ваша Чаща находится?

Маришка посмотрела на Опилкина, на сидящих в кузове лесорубов и поняла, что они НИЧЕГО НЕ ЗНАЮТ.

– Вам жить надоело, да? – спросила она тихо и загадочно у бригадира.

– Что ты, девочка… – попятился от нее Опилкин.

– И вам тоже надоело жить? – уже громче спросила Маришка у других лесорубов.

Лесорубам жить не надоело, и поэтому они тут же повскакали с мест.

– В чем дело, девочка?!

Тогда Маришка поманила приезжих к себе. Когда они вылезли из машины и подошли вплотную, она сообщила:

– Вы же ничего не знаете!

И Ромка поддержал ее:

– Ну, совсем ничегошеньки!

А Семка сказал:

– И не узнали бы, если бы нас не встретили.

– Да чего не узнали бы?! – не выдержал Опилкин. – Мы торопимся, нам ехать нужно, а вы загадки загадываете!

– И ехать вам не нужно, и загадок мы не загадываем, – Маришка чувствовала себя сейчас хозяйкой положения и потому хотела рассказать приезжим о Муромской Чаще подробно и обстоятельно. – Если вы хотите, мы вам расскажем, ПОЧЕМУ вам не нужно ехать в Чащу.

Опилкин посмотрел на свою бригаду:

– Послушаем, что ли?

– А что не послушать, послушать можно, – сказал один из лесорубов.

– Тогда садитесь, – пригласила Маришка всех и первой уселась на траву, которая буйно росла по обочинам дороги. – В ногах правды нет!

– А в твоей истории правда есть? – на всякий случай спросил Опилкин, усаживаясь поудобнее.

– Конечно, есть, – обиделась Маришка, – хоть у них спросите! – И она кивнула на Ромку и Семку, примостившихся рядом с ней.

И хотя у них никто не спросил, Ромка и Семка охотно подтвердили:

– Точно-точно!

– Маришка не станет вам сказки рассказывать!

Глава третья

«Правдивая история о Муромской Чаще, рассказанная Маришкой Королевой приезжим лесорубам».

Давным-давно, много-премного лет назад жили в нашей Апалихе два брата: Иван и Демьян. Фамилия у них была Горюшкины, и жили они небогато.

Вот однажды Демьян и говорит:

– Пойду я, Вань, новые земли искать. Говорят, есть неподалеку от нас Чаща Муромская: мечта-край и без хозяина. А ты тут пока живи, меня дожидайся.

– А если не вернешься? – спросил Иван.

– Вернусь. А коли к весне не свидимся, что ж, не поминайте лихом!

Сказал так Демьян и ушел. А Иван его дома остался ждать. Вот месяц прошел, другой, третий… Нет Демьяна! Иван волноваться начал. Да и родня, и соседи его пилить принялись: «Зачем одного Демку отпустил?! Почему с ним не пошел?!»

Мучился-мучился Иван Горюшкин, а к весне не выдержал. «Эх, – говорит, – пропадай моя телега, все четыре колеса! Пойду брата искать!»

Заколотил дом, свел к тетке своей корову, взял суму переметную, переметнул ее через плечо и пошел в края неизведанные, в Муромские края.

Вот день идет, вот два идет, на третий приходит…

– Километров сто отсюда будет? – перебил Опилкин.

– Восемьдесят шесть, – ответил за Маришку Семка. – Отец мой туда на мотоцикле гонял.

– Вот видишь! – обрадовался Опилкин. – А говорите, никто туда не ездит!

– Он два километра до Чащи не доехал – мотор заглох. Еле назад вернулся. – И Семка кивнул Маришке: – Давай, Мариш, рассказывай дальше.

– …Вот приходит на третий день Иван Горюшкин к Муромской Чаще. А куда дальше идти? Где брата искать? Стоят перед ним дубы столетние, стоят перед ним сосны могучие – нижними ветвями травы-муравы касаются, верхними за облака уходят.

– Эй, дубы столетние! Эй, сосны могучие! – закричал Иван Горюшкин во всю богатырскую мочь. – Не видали вы моего братца Демьяна Елисеевича?

Молчат сосны, молчат дубы, не дают ответа.

Тут выбежал вдруг из-за деревьев заяц и ширк Ивану под ноги! А Горюшкин хвать его за уши и – в суму переметную!.. «Будет чем мне поужинать, – радуется, – не помирать же с голода, пока брата ищу».

И опять суму через плечо повесил и в Чащу наугад пошел. Только не успел он и трех шагов ступить, как услышал за спиной голос знакомый:

– Так-то ты брата встречаешь, так-то ты брата привечаешь! Ах, Иван, Иван!.. Ох, Иван, Иван!..

Остановился Ваня, как вкопанный. Повернулся – нет никого! «Устал, вот и померещилось…»

Только он так подумал, только еще три шага ступил, как сзади опять кто-то как закричит Демьяновым голосом:

– Стой, говорю, Ванька! Стой, а то худо будет!

Остановился Иван. Кричат рядом, а никого нет.

– Сними суму переметную! – скомандовал невидимка.

Послушался Иван, снял суму.

– А теперь меня достань!

Вроде бы из сумы кричат… Открыл Иван суму, заяц оттуда как выпрыгнет, да как на Ивана напустится!

– Ты зачем меня в суму переметную запихал?! Я к тебе целоваться, а ты меня – за уши?! Ах, Иван!.. Ну, Иван!..

Ругается заяц Демьяновым голосом на чем свет стоит, а Иван на него глаза таращит. Наконец опомнился Ваня.

– Это ты, Дем? – спрашивает.

– Я, – отвечает заяц.

Жаль стало Ивану брата своего, чуть от жалости не заплакал во всю богатырскую мочь.

– Кто ж над тобой такое вот этакое сотворил?! Скажи, Дем, не таись, уж я с ним за тебя поквитаюсь!

Вздохнул заяц тяжело, потом сказал:

– Колдун меня здешний заколдунил.

– …Заколдовал, – поправил Опилкин.

Но Маришка упрямо повторила:

– Заколдунил.

И пояснила:

– Это не я так сказала, а Демьян. Я своего ни одного слова не добавляю.

И она продолжила свой правдивый рассказ:

– Я, – это Демьян говорит, – я сюда как пришел в Чащу, так душой и возрадовался. Землищи сколько!.. Лесу!.. Зверья!.. Рыбы!.. Ну и давай делянку подыскивать. Тут он и пожаловал!

– Кто? – спросил Опилкин.

Но Маришка ему не ответила.

– Кто? – спросил Иван. (Стала Маришка рассказывать дальше).

– Колдун. «Ты чего сюда пожаловал?» – у меня спрашивает. – Да вот, – говорю, – хочу в этих местах поселиться. Потом брата сюда вызову, тетку с дядьями, племяшей… Хорошо тут! – говорю. А он мне в ответ: «Ну что ж, раз тебе у нас так понравилось – поселяйся. Живи сколько хочешь. Только о брате, о тетке с племяшами и думать забудь.» Ну я, известное дело, рассердился на такие слова и говорю ему: «Шел бы ты, дедушка, на печку, не мешался бы под ногами». Нагрубил, одним словом. Он меня и заколдунил!..

Маришка скосила один глаз на Опилкина, но бригадир уже и не думал поправлять рассказчицу. Тогда Маришка продолжила:

– Взмахнул старик руками и заговорил громко-громко, так что сосны затряслись, и с них какие-то шишки посыпались.

– Известно какие с сосны шишки падают, – вмешался один из молоденьких лесорубов, – сосновые!

– Да кто их знает, какие это были шишки! – рассердилась Маришка. – Некогда было Демьяну их разглядывать! Посыпались шишки, ну и посыпались, не в них суть. А колдун прокричал: «Оставайся же ты в Чаще Муромской навеки вечные! И ходи в образе заячьем, и питайся морковкой и капустой, и пусть тебя брат родной не признает, если сюда пожалует!» – И ударил колдун в ладоши, и превратился я в зайца! – закончил Демьян свой печальный рассказ.

– Бедный ты, бедный! – погладил его Ваня Горюшкин по голове. – И живешь ты в образе заячьем, и не признал тебя брат родной!..

Так сидели они долго-долго, а потом Иван и говорит:

– Вот что, Дем, пойду-ка я того колдуна искать. Или он тебя расколдует, или пусть и меня в длинноухого превращает. Нету нам, видно, другой середины!

Попробовал Демьян его отговорить, да только Иван крепко на своем стоял.

– Пойду, – говорит, – или я его, или он меня!

И пошел он прямо вперед, а Демьян потихоньку сзади запрыгал. Долго ли, коротко ли шел Иван, долго ли, коротко ли прыгал Демьян, только добрались они до того домика, в котором колдун жил.

– Эй, есть тут кто живой? – закричал Иван и забарабанил по ставням ладонью.

Открылась из сеней дверца, вышел старик-колдун на крыльцо.

– А, Иван пожаловал! С худым или с добрым?..

– Ты нашего Демку в зайца превратил, а еще спрашиваешь! А ну, превращай его обратно в человека, не то худо будет!

Кричит Иван, а старичок только в усы и в бороду посмеивается.

– Нет, Вань, не будет мне худо. А вот тебе, глядишь, и не поздоровится. Разве можно старшим грубить?

– Нельзя, – согласился Горюшкин.

– А раз нельзя, так и не груби. – Старичок присел на ступеньку, улыбнулся: – Это хорошо, что ты за брата заступаешься. Только он поделом наказан: не спросясь рубить – корчевать надумал! Да еще помощников нагнать посулил. Этак от всей красоты нашей одна голая степь останется.

– Так уж и степь… – буркнул Ваня недоверчиво.

– «Так уж и степь»! – передразнил его старик-колдун. – А ты как думал?

– Никак, – признался Горюшкин.

– Вот то-то и оно! И Демка твой о нашей Муромской Чаще «никак» думал. Схватил топор и айда валить! – Старичок поднялся с крыльца, поежился от вечерней прохлады. – Вот пусть теперь одну морковку с капусткой похрумкает.

Он увидел прячущегося в кустах Демьяна и спросил:

– Ну как: вкусна капустка?

– Так нету ее еще… Не выросла… – отвечает Демьян. – Чем попало питаюсь…

Пожалел тогда старик-колдун зайца непутевого и сказал:

– Ладно, расколдую я тебя, так и быть. Но сперва возьму с вас обоих клятву. Согласны?

– Согласны! – закричал Демьян, вылезая из кустов.

– Согласны! – сказал Иван, подойдя к колдуну поближе. – А какую клятву?

– Поклянитесь мне и всей Чаще Муромской, что пока свет стоит и Земля вертится, пока род людской на земле живет, не ступит здесь нога человечья, не рухнет от руки его ни одно дерево в Чаще Муромской, не падет от стрелы его ни одна птица муромская, не сгинет от ружья охотничьего ни один зверь муромский. И ту клятву со всех людей возьмите. А кто ее не даст или нарушит ее кто и к нам сюда в Чащу пожалует, то приключится с тем злодеем такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать!

Только смолк колдун, как загремел гром, засверкала молния, и превратился Демьян снова в человека.

– Клянемся тебе, дедушка, что так и будет! – говорит колдуну Демьян.

– Да уж не придем сюда больше, так и быть, – говорит Иван, – попробуем у себя в Апалихе жизнь получше наладить.

С тем поклонились они старичку и пошли от него прочь, в свое село.

И с тех пор – тысяча лет прошла! – не ходит в Муромскую Чащу никто, обходят-объезжают ее стороной, клятву, данную Горюшкиными, соблюдают! – закончила Маришка свой рассказ.

А Семка добавил:

– И самолеты там не летают. Один полетел, да еле вылетел. Летчик живой, а ничего не помнит!

– Слыхал про такой случай. – Опилкин поднялся, стряхнул с брюк насевшую пыль. – Разве это здесь было?

И не дождавшись ответа, скомандовал бригаде:

– В машину – арш!

Повернулся снова к Маришке и сказал напоследок:

– Спасибо, девочка, за сказку. Так где, все-таки, тут дорога на Муромскую Чащу?

Глава четвертая

Если бы Маришкин дедушка знал, что ему сегодня пришлют сразу две телеграммы, то он наверняка бы остался дожидаться их дома и никуда не ушел бы с Дружком. Но Петр Васильевич ничего о телеграммах не ведал и потому, с легкой душой выйдя утром на крыльцо и сладко потянувшись, сказал, косясь на солнышко:

– А не размяться ли нам?..

Из-под крыльца вылез Дружок и, беря с хозяина дурной пример, тоже потянулся и тоже сладко зевнул.

Дедушка поправил на голове кепку и, берясь за крючок на калитке, спросил:

– Ну, хвостолов, куда сегодня пойдем?

– Куда хочешь! – хотел крикнуть Дружок, но у него почему-то так не получилось. Он только пролаял: «Гав-гав!», – и растерянно уставился на хозяина.

– «Гав-гав!», – передразнил дедушка пса и проворчал не зло: – А точнее нельзя сказать?

– Нельзя! – ответил глазами Дружок. – Не получается точнее!

– Эх-хе-хе… – вздохнул Петр Васильевич и открыл калитку. – Пойдем тогда без маршрута.

И они отправились туда, куда глядели их глаза и вели ноги. Так получилось, и это навеки останется загадкой и для дедушки и для Дружка, что глаза и ноги привели их в лес.

– Гляди, Дружок, никак мы в лес притопали! – удивился Петр Васильевич, входя в сосновый бор.

– Это ж надо ж… – тяжело продышал в ответ пес, поблескивая озорными карими очами.

– Теперь делать нечего, теперь придется по лесу прогуляться… – И дедушка вдруг задорно и оглушительно запел любимую походную песню, которой его обучила внучка Маришка еще два года тому назад:

«На парад идет отряд,

Барабанщик очень рад,

Барабанит, барабанит

Полтора часа подряд!..»

Дедушкино пенье Дружок терпел молча. Нельзя было сказать, что он вообще не любил музыку и песни, просто он не любил ТАКОЕ, ТАК и ТУТ. «В лесу нужно тихонько охотиться, – думал Дружок, внюхиваясь на бегу в лесные ароматы, – и выть при этом во все горло совсем не обязательно».

«Раз-два!.. Левой-правой!..

Барабан уже дырявый!..»

Дедушка прокричал последний куплет и рухнул со стоном на траву. «Не знаю как барабан, а вот Петр Васильевич вроде бы и вправду худой стал…» – подумал дедушка о самом себе как о постороннем человеке.

Поняв, что в округе все птицы и звери распуганы дедушкиным пеньем и что охота не состоится, Дружок повалился на землю рядом с хозяином. «Нельзя человека в лес пускать… Пользы от него там никакой, а вреда много, – подумал Дружок сердито и понюхал первую попавшуюся под нос ветку. Ветка пахла зайцем. – Обидно, – снова подумал Дружок и тяжело вздохнул, – запах остался, а заяц убежал. Лучше бы наоборот». – И он устало закрыл глаза, отдаваясь в плен грустным мыслям.

Плыли высоко в небе, поглядывая сверху вниз на Петра Васильевича с Дружком, белые кучевые облака и небольшие редкие тучки.

– Ишь разлеглись, лежебоки! – рассердилась вдруг одна из тучек и запустила в отдыхающих на поляне крупную дождевую каплю.

ШЛЕП! – Дружку прямо в нос.

– Ай! – подпрыгнул Дружок.

Вредной тучке понравилось, как скачет от ее капель глупый пес, и она на минуту остановилась над поляной и принялась швыряться дождинками.

ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! – зашлепало вокруг Петра Васильевича.

– Чего лежишь, прятаться нужно! – скакал рядом с ним Дружок, не желая спасаться в одиночку.

Кряхтя, дедушка поднялся.

– И чего дождь пошел? – шептал он, прячась под ветви огромного дерева. – По всем приметам, не должно быть дождя, а он – на тебе! – пошел!

Дедушка подставил ладонь и поймал несколько капель.

– Брось! Брось – чихнул сердито Дружок. А про себя подумал ворчливо: «О приметах заговорил… Стареет хозяин!»

Дождь кончился быстро, но дедушка все стоял и стоял под деревом и никак не хотел уходить домой. Неподалеку от него, низко опустив голову и чуть ли не касаясь носом земли, бегал кругами Дружок.

«Ему бы сапером быть, мины искать… – подумал Петр Васильевич, глядя на верного пса. – Цены ему тогда бы не было!»

Вдруг Дружок резко остановился и замер.

– Ну вот, – улыбнулся дедушка, – то минера изображал, а теперь собаку охотничью передразнивает!

И он громко крикнул:

– Дружок, ко мне! Не в театр пришел выступать, а в лес!

Но Дружок его не послушал, он только вильнул хвостом и передернул ушами.

– Что ж ты там такое услыхал интересное? – не очень сердито проворчал Петр Васильевич и приставил к правому уху ладонь.

Полминуты он слышал только одну звенящую тишину. Но вот до него донесся ровный протяжный звук. Звук плыл над деревьями и, по мере приближения к Петру Васильевичу и Дружку, он усиливался.

Дружок заскулил.

– Не реви! – прикрикнул на пса дедушка, спутав его из-за волнения с внучкой Маришкой. – Никто тебя не съест!

«Твоими устами да мед бы пить!..» – подумал Дружок, однако подвывать и скулить перестал.

А Петр Васильевич, вслушиваясь в странный гул, принялся молча гадать: «Самолет? Нет. Вертолет? Нет. Ракета с космонавтом? Вряд ли. Метеорит? Кто его знает, скорее всего, нет». Отчаявшись отгадать, Петр Васильевич в сердцах воскликнул:

– Не Баба Яга летит, же, в самом деле!

И сам улыбнулся своему странному предположению.

Но скоро улыбка сползла с дедушкиного лица так же быстро, как и появилась. Над деревом, под которым стоял Петр Васильевич, мелькнула тень, и через секунду, прекратив свист и гул, на полянку опустилась большая, потемневшая от времени и разных передряг, ступа. В ней, цепко держа в руках старенькое пересохшее помело, сидела Баба Яга. Петр Васильевич узнал ее сразу, хотя ни разу в жизни с ней и не встречался.

Дружок, успевший вовремя опомниться, с визгом отскочил от садившегося ему на голову летательного аппарата. Дедушка отступил на два шага назад и уперся спиной в могучий ствол дерева. Подлетевший к нему пес прижался к ногам хозяина. Отступать дальше было некуда.

– Ну, здравствуйте, голубчики! – весело сказала Баба Яга, насладившись впечатлением, которое она произвела на общество. – Вы-то мне и нужны!

И она не спеша стала вылезать из ступы, а дедушке и Дружку ничего не оставалось делать, как только терпеливо ее дожидаться.

Глава пятая

Из леса дедушка и Дружок вернулись живые, но «повредимые». Бабушка так и сказала, стоило ей только увидеть вошедшего с улицы Петра Васильевича:

– Ах, батюшки!.. Да ты, никак, повредился!

Голова и руки дедушки мелко тряслись, а сам он бормотал что-то странное:

– Кто говорил: «Нету?».. Все говорили: «Нету!».. И я говорил: «Нету».. А они… А оно… А она…

Бабушка и Маришка еле-еле усадили Петра Васильевича на сундучок.

– Да что с тобой приключилось? – попыталась дознаться бабушка.

Но дедушка только шептал:

– Нету… Вот вам и «нету»!.. А на голову Дружку… кто сел?..

– На голову?!. Дружку?!. – вскрикнула Маришка и выбежала во двор.

Дружок ходил кругами по двору и изредка жалобно повизгивал. «Тоже повредился», – подумала Маришка и ласково позвала пса к себе:

– Друженька, иди ко мне, миленький!

Сделав еще один круг, Дружок совершил посадку возле Маришки. «Мы такое видали!.. Мы такое слыхали!..» – хотел он сказать девочке, но не сказал, а только чихнул. Однако по его глазам Маришка успела все прочитать.

– В лесу были? – спросила она строго.

– Да, – кивнул головой пес и снова виновато чихнул.

– Волка или медведя встретили? – продолжила свой допрос Маришка.

«Что волк!.. Что медведь!.. – подумал Дружок и грустно улыбнулся про себя. – Стали бы мы нервничать из-за них!»

Сообразив, что от Дружка не добьешься толка, Маришка вернулась в дом. За это время бабушка успела немного отпоить деда чаем, и тот начал потихоньку приходить в себя.

– Да что же с вами стряслось? – пытаясь говорить как можно спокойнее, спросила бабушка, ставя стакан на стол.

– Да уж стряслось…

– Расскажи, дедань! – приступила к Петру Васильевичу с расспросами и Маришка.

– Что рассказывать, все одно не поверите…

– Поверим-поверим! – попыталась убедить его Маришка.

А бабушка даже немного обиделась:

– Это когда я тебе не верила? Да было такое хоть раз, а?

– Не было, – признался дедушки виновато. – Ну, слушайте…

И он рассказал жене и Маришке о том, что приключилось с ним и Дружком в лесу.

– Значит, про братьев Горюшкиных не сказка… – проговорила бабушка задумчиво после того, как дедушка закончил свой рассказ. – Значит, В Муромской Чаще и правда эти самые есть…[1] И что им от тебя надобно?

– Да то же, что и от Горюшкиных, – вздохнул дедушка и добавил фразу, которую слышал недавно по телевизору: – только на современном этапе.

Он выпил еще один стакан чая и окончательно пришел в себя:

– Прилетела эта раскрасавица к нам со специальным заданием. Уполномочили меня объявить какому-то Опилкину, чтоб он не затевал вырубку Муромской Чащи.

Петр Васильевич пожал недоуменно плечами:

– А я и не знаю никакого Опилкина!

Маришка, стоявшая до этого молча целых три минуты у порога, вдруг сделала шаг вперед и тихо сказала:

– А я его знаю…

– Откуда?! – удивились дедушка с бабушкой дружно.

Но Маришка словно бы и не слышала их вопроса.

– Предупреждала его…

– О чем?! – еще больше удивились бабушка с дедушкой.

Но и этот вопрос остался без вразумительного ответа. Словно подводя итог своим мыслям, Маришка прошептала:

– Ну, теперь им покажут!..

Глава шестая

Третьего июня в семь часов сорок восемь минут по московскому времени астроном-любитель Георгий Александрович Жмуркин схватился обеими руками за голову и со слезами на глазах счастливо прошептал:

– Наконец-то!.. Наконец-то я сделал открытие!..

После чего он отпустил голову и вновь вцепился в подзорную трубу.

– Я назову его «НЛО ЖМУРКИНА», – шептал Георгий Александрович, тщетно пытаясь поймать снова в окуляр Неопознанный Летающий Объект. – Я уверен, что его никто еще кроме меня не видел!

Он направлял подзорную трубу и влево, и вправо, и вверх, и вниз – тщетно: НЛО исчез! Жмуркин отпустил трубу и присел на стул. «Да видел ли я его?» – закралась к нему в душу сомнение. Астроном-любитель устало прикрыл глаза. Странный предмет, по форме напоминающий большую ружейную гильзу, проплыл перед его мысленным взором. Предмет летел в нарушение всех законов аэродинамики «торчком», и не по прямой, а виляя, причем изредка предмет взмывал вверх или нырял вниз, словно проваливаясь в воздушные ямы. Из НЛО что-то торчало, но что именно Жмуркин никак не мог рассмотреть – ни в трубу, ни мысленным взором. К летящему предмету был прикреплен небольшой шест с радиоантенной. Только «метелка» антенны находилась почему-то не вверху шеста, а внизу.

«Нужно сделать запись в „Журнале наблюдений“, – подумал Георгий Александрович, открывая глаза. – И рисунок НЛО не мешало бы туда поместить».

Он подошел к маленькой тумбочке, открыл журнал и, присев снова на стул, стал описывать все, что видел пять минут назад. Сделав обстоятельную запись авторучкой, он взял в руки карандаш. «НЛО ЖМУРКИНА» – красиво вывел Георгий Александрович название. После чего он начал рисовать по памяти СВОЙ НЛО. Рисовал Жмуркин хорошо, и вот что у него получилось:

– Странно… – прошептал Георгий Александрович, откладывая карандаш в сторону и глядя на свое графическое творение, – кажется, где-то когда-то я видел что-то похожее на это…

Но на воспоминания у Жмуркина уже не оставалось времени: нужно было спешить на работу.

Глава седьмая

Если бы ты знал, дорогой читатель, как не терпелось Жмуркину поделиться новостью о НЛО с кем-нибудь из своих коллег! Но Георгий Александрович хорошо понимал, что никто ему не поверит. Хуже того – засмеют. Итак над ним изрядно посмеивались за его пристрастие к звездному миру. Во всем городе у Георгия Александровича был только один человек, которому он мог рассказать об увиденном. Этого человека звали Аяксом Гермогеновичем Окуляровым.

– Есть новость, – позвонил Георгий Александрович во время обеденного перерыва другу.

– Какая? – спросил Аякс Гермогенович.

– Потрясающая! – охотно ответил Жмуркин.

Окуляров поморщился: он не любил потрясений.

А Жмуркин, тем временем, продолжал шептать в телефонную трубку:

– Только, Аякс Гермогенович, это не телефонный разговор… Услышат посторонние – будут смеяться… Давайте встретимся после работы, и я тогда все расскажу подробно?

– Хорошо, – согласился Окуляров, – в восемнадцать ноль-ноль на углу Коперника и Королева.

И он, повесив трубку, направился вслед за коллегами в заводское кафе «Ромашка».

Ровно в шесть часов вечера друзья повстречались в условленном месте. Пожав Жмуркину руку, Окуляров спросил:

– Что за новость? Выкладывай.

Жмуркин покосился по сторонам: прохожих было много, но все спешили по своим делам и подслушивать чужие секреты, кажется, не собирались.

– Я видел НЛО! – прошептал Георгий Александрович в ухо Окулярову.

– Не ты первый, – меланхолично заметил Аякс Гермогенович. – Это была летающая тарелка?

– Нет! – сияя от счастья, хрипло зашептал Жмуркин. – Не тарелка! Скорее, стакан, бидон, термос, но только не тарелка!

Аякс Гермогенович покачал головой:

– Только летающих стаканов нам и не хватало!

Окуляров взял приятеля под руку и медленно повел его по тротуару в сторону городского парка с красивым и скромным названием «Липки».

– Ты сам увидишь мой рисунок, а может быть, и НЛО, если он только снова покажется. Я сделал запись в «Журнале наблюдений» и нарисовал Объект. – Жмуркин не обижался на недоверчивость Окулярова, понимая всю исключительность своего сообщения. – И ты знаешь, Аякс Гермогенович, НЛО управляется живым существом!

Окуляров вопросительно приподнял густые черные брови и уставился на Георгия Александрвоича.

– Да-да, управляем! – повторил Жмуркин и потянул Окулярова к уютной скамье в глубине парка. – На его борту находится гуманоид!

– Даже так? А почему не два, не три, не четыре гуманоида?

– Я видел только одного. Объект крайне мал, чтобы вместить еще кого-нибудь.

Окуляров, услышав эти слова, снисходительно улыбнулся:

– Тем более, мой друг, ты мог ошибиться. Крошечный НЛО – это нелепица! Где размещать в нем приборы, питание, другие необходимые для длительного полета вещи? Или ты считаешь, что гуманоиды могут обходиться без них?

Задав ехидный вопрос, Аякс Гермогенович терпеливо стал дожидаться ответа. И он не замедлил последовать:

– А почему бы и нет?

Теперь Жмуркин смотрел на Окулярова чуть хитровато прищурившись, а тот, сердито вдруг засопев, заерзал на скамейке.

– Ну, знаешь, Георгий Александрович… Без еды, без приборов, без оружия… Кто отважится на такое путешествие?

– Из людей никто, – охотно согласился Жмуркин, – но гуманоиды…

– Да нет никаких гуманоидов! – вспылил вдруг Аякс Гермогенович. – Гуманоиды – плод досужей фантазии писателей-фантастов! Бред! Мистика! Ну, сам скажи: кто их видел?

– Я, – скромно и тихо ответил Георгий Александрович, – целый час тебе об этом толкую и все без толку!

Жмуркин схватил валявшуюся под скамейкой сухую палочку и принялся чертить ею на парковой дорожке изображение НЛО. Но на асфальте, которым была покрыта дорожка, никаких следов от палочки не оставалось. Тем не менее Георгий Александрович терпеливо скреб асфальт, а Окуляров так же терпеливо наблюдал за его манипуляциями. Наконец Жмуркин закончил свой сизифов труд и, выпрямляясь, спросил Аякса Гермогеновича:

– Теперь тебе понятно?

– Не все, – признался Окуляров, – многое осталось неясным.

Он помолчал, потом развел руками и добавил удрученно:

– А если быть до конца честным, то я ничего не понял!

Аякс Гермогенович нагнулся над невидимым чертежом и, ткнув в него пальцем, спросил:

– Вот это, например, что за метла?

Жмуркин не удержался и засмеялся:

– Ну, Аякс Гермогенович, ты и шутник! Разве это – метла? Это – антенна!

И он еще раз изобразил палочкой на асфальте любимое помело Бабы Яги.

– Примитивная радиоантенна… А я принял ее за метлу… – смущенно сказал Окуляров и покраснел как морковка.

– Бывает! – снисходительно произнес Георгий Александрович и похлопал приятеля по колену. – Я сам часто вижу одно, а принимаю его за другое!

– А почему антенна торчит вниз, а не вверх? – полюбопытствовал Окуляров снова.

Жмуркин пожал плечами:

– Это для меня самого загадка. И НЛО летел как-то странно – торчком… Скорее всего у НИХ все не так, как у нас, устроено.

Такой ответ не удовлетворил Аякса Гермогеновича:

– У НИХ ТАМ действительно все может быть по-другому. Но у НИХ ЗДЕСЬ должно быть все, как у нас.

И он добавил чуть грубовато:

– Иначе расшибутся в лепешку.

Пока друзья говорили и спорили, в парке стало темнеть. Пожилые люди начали расходиться по домам, спеша к вечерней усладе жизни – телевизору. На смену им в аллеи хлынула молодежи.

– Кажется, нам пора, – спохватился первым Аякс Гермогенович, – помоложе нас пришли звездочеты, – и он кивнул на усевшихся от них неподалеку двух молодых людей в одинаковых майках.

– Встретимся в моей обсерватории? – спросил Жмуркин, поднимаясь вслед за Окуляровым со скамьи.

– Завтра в двадцать ноль-ноль. Предупрежу своих – и я твой до утра!

Они вышли вместе из парка и там у ворот простились.

Глава восьмая

Оставим же, дорогой читатель, на время наших астрономов-любителей, и вернемся в Апалиху. Тем более, что ни четвертого, ни пятого июня НЛО не появлялся больше вблизи от жмуркинской обсерватории.

Встречать гостей на железнодорожную станцию отправились бабушка, Маришка и Дружок. Дедушку они не взяли с собой, так как после знакомства с Бабой Ягой он плоховато себя чувствовал, а в лес, пусть и неподалеку, и вовсе боялся ходить. Он и бабушку с Маришкой сначала не хотел пускать на станцию, но потом все-таки согласился.

– Ты что, Петр Васильевич, – сказала ему бабушка, – к нам гости едут, а мы встречать не придем? Да делали мы так хоть раз?!

– Не делали, – развел руками дедушка, – но и с нечистой силой, вроде бы, не встречались…

– И не встретимся больше, – заверила его бабушка. – Чего она будет зря на глаза-то лезть? Сказала, что надо – и сгинула.

Бабушкины слова оказали свое доброе воздействие. Дедушка повеселел, разрешил Маришке идти с бабушкой на станцию, а сам проводил их до калитки.

– И правда, чего ей зря на глаза лезть? – повторил он бабушкины слова на прощанье. Подумал немного и пожал плечами: – Разве что, напомнить захотят?

Бабушка улыбнулась и, уже с улицы, сказала:

– Это дело мы потом обсудим. С гостем твоим, с Иваном Ивановичем!

– Гвоздиков – мужик толковый, этот присоветует! – обрадовался дедушка и помахал вслед уходящим кепкой: – Ну, до свидания!

– До свидания! – крикнула ему в ответ Маришка и, взяв бабушку за руку, потянула ее в лес.

Поезд пришел на станцию вовремя. Машинист весело погудел в гудок и помахал Маришке рукой в окошко. Когда состав остановился, дверца одного из вагонов отворилась, и наружу высунулась голова Мити:

– Бабушка-а-а!.. Маришка-а-а!.. Я зде-е-есь!

Бабушка радостно ахнула и кинулась к внуку. Маришка хотела последовать за ней, как вдруг увидела, что дверь еще одного из вагонов тоже отворилась, и по ступенькам стал спускаться невысокого роста старичок в белом костюме и белой широкополой шляпе. «Гвоздиков!» – догадалась Маришка и побежала его встречать.

Дружок, который вначале помчался за бабушкой, метнулся теперь за Маришкой, но быстро растерялся и сел на землю. Оба эти человека были дороги его сердцу, но разорваться на две части он не мог, хотя очень этого сейчас хотел.

Когда Митя спрыгнул с нижней ступеньки вагона на землю, он сразу же оказался в объятиях у бабушки.

– Какой большой! – удивлялась она, прижимая к себе внука, – совсем-совсем взрослый!

Спустился на землю и Гвоздиков. Проводница подала ему небольшой чемодан, попрощалась с любезным пассажиром – и поезд отправился дальше. Иван Иванович огляделся по сторонам и недоуменно подумал: «Странно: девочку вижу, мальчика вижу, старушку вижу, собаку какую-то и ту вижу. А друга юности – нет! Может быть, заболел Петя? Или телеграмму не получил?»

Но все его сомнения развеяла подбежавшая к нему Маришка.

– Вы Гвоздиков? Вы Иван Иванович? Вы дедушкин друг юности? Вы в гости к нему приехали? – затараторила она быстро-быстро.

Иван Иванович сначала было растерялся, но скоро пришел в себя. «Да это же Маришка, Петина внучка! – догадался он. – Петя писал о ней».

– Да, я Гвоздиков, – представился он Маришке, – а ты – Маришка? Ну, здравствуй! – и Гвоздиков протянул ей руку.

– Здравствуйте! – Маришка вложила свою ладошку в ладонь Ивана Ивановича. – С приездом!

После чего потащила Гвоздикова к тому месту, где стояли Митя и бабушка.

Дружок радостно взвизгнул и помчался к ним. Наконец-то все собрались вместе, и не нужно рвать себя на части!

Глава девятая

Встречать всю ораву дедушка вышел за околицу. Дальше идти он не решался – дальше был лес.

Приезд гостей так обрадовал Петра Васильевича, что он до позднего вечера даже и не вспомнил о Бабе Яге и ее поручении. Без нее у него нашлось, о чем поговорить с Иваном Ивановичем.

После ужина – досыта наевшись и досыта наговорившись – гости и хозяева разбрелись кто куда: Маришка повела Митю знакомить со своими друзьями, а дедушка и Иван Иванович вышли посидеть перед домом на скамейке и подышать свежим воздухом.

– Ты тоже приходи, – пригласил Петр Васильевич бабушку, – секретов у нас нет.

– Приду, только потом, – пообещала бабушка. И тут она напомнила: – А ты пока посоветуйся с другом…

Петр Васильевич сначала не понял, о чем это он должен советоваться с Гвоздиковым. Но как только понял, то сразу же вспомнил и Бабу Ягу, и ее предостережение – и ему стало невыносимо грустно.

– Ну что ж, пойдем посоветуемся… – сказал он другу, надел на голову любимую кепку и вышел из дома первым.

Гвоздиков, сняв с вешалки свою белую шляпу, поспешил за ним следом.

Иван Иванович Гвоздиков был очень ученый человек. Он с детства верил в науку и никогда не верил в нечистую силу. Поэтому появление Бабы Яги из Муромской Чащи он сразу же попытался объяснить с научной точки зрения.

– Что такое «нечистая сила»? – спросил он Петра Васильевича и многозначительно поднял вверх указательный палец.

Маришкин дедушка посмотрел на палец и, немного подумав, ответил:

– Сам, что ли, не знаешь… Лешие, русалки, Баба Яга вот…

Но такой ответ не удовлетворил Гвоздикова. Он опустил руку и сам ответил на свой вопрос:

– Нечистая сила – это представления многих и многих человеческих поколений о непонятных, странных явлениях природы. Понятно?

– Понятно, – кивнул дедушка, соглашаясь с приятелем. – Видал я недавно одно такое «представление»… И Дружок наш видал… – Дедушка тяжело вздохнул. – Как только не представился после него – сам не пойму!

Гвоздиков немного рассердился и поспешил с разъяснением своей идеи:

– Ты не представление видел! Ты видел материализованное представление! По-видимому, здесь, в ваших краях, эти представления о нечистой силе сконцентрировались наиболее плотно. И им удалось – вот как, этого я и сам не пойму – материализоваться. Теперь понятно, Петь?

Петр Васильевич поднял грустные глаза на своего ученого друга, и тот сразу понял, что апалихинский старожил не полностью уяснил себе его слова. Но другого ответа у Гвоздикова не было. Повисло минутное молчанье. Наконец, словно очнувшись и выйдя из глубокого раздумья, Петр Васильевич спросил:

– Ну и что с ними делать? С материализованными-то? А?

Но Гвоздиков молчал, наука была бессильна пока ответить на этот вопрос.

– Придется, видно, этих лесорубов искать. – Дедушка снял кепку и положил ее на колени. – А то начнут лес валить, а их и вправду…

Тут Петр Васильевич внезапно замолчал и закашлялся.

– Договаривай, коли начал, – хмуро произнес Гвоздиков.

– И договорю! – рассердился дедушка не известно на кого. – Договорю! Заколдуют их, превратят в какую-нибудь пакость, потом ни один профессор обратно не расколдует. Нужно выручать бедолаг!

Гвоздиков с ним согласился:

– Точно, Петь! Позвоним по телефону…

Договорить до конца он не успел. Петр Васильевич подскочил на скамейке как ошпаренный, кепка его свалилась наземь, но он даже не заметил этого.

– Ты что?! О тайне великой звонить повсюду собрался?!

– Не повсюду, а в институт, – обиделся Гвоздиков.

Но Петр Васильевич снова перебил его:

– Не нужно, сами справимся! Сами экспедицию соорудим. – Тут он заметил валявшуюся на земле любимую кепку, поднял ее и, стряхивая ладонью пыль, уже тише и спокойнее, сказал: – Только Маришке о том – ни гу-гу! Рано ее в такие дела брать, мала еще.

На том и порешили.

Глава десятая

Сначала все получалось по-дедушкиному: тайком от Маришки заготовили рюкзак с необходимыми вещами и продуктами, выбрали кратчайший маршрут до Муромской Чащи, назначили час отправления в поход… И тут случилось непредвиденное: дедушка заболел. Ночью, накануне путешествия, у Петра Васильевича вдруг поднялась температура, появился сильный кашель, и Гвоздиков с бабушкой сразу поняли, что он в Муромскую Чащу теперь не ходок. Понял это и дедушка. Откашлявшись и тяжело дыша, он тихо и виновато прошептал своему другу на ухо:

– Прости, Вань… Вот ведь как у нас все вышло… Хотели два добрых дела сделать: людей от Чащи и Чащу от людей спасти, да ни одного не сделали…

Петр Васильевич уткнулся лицом в подушку, бледной и худой рукой натянул одеяло на себя до самых плеч. Гвоздиков хотел утешить друга и потому сказал бодрым голосом:

– А я и один справлюсь! Всего-то и дел – лесорубов вернуть!

Дедушка высвободил лицо из подушки, с трудом повернул его к Ивану Ивановичу:

– Ты дороги не знаешь…

– Узнаю!

– В трех соснах заблудишься…

– Не заблужусь, я компас с собою возьму!

– В озере или в болоте утонешь…

Гвоздиков хотел было ответить весело и бодро: «Выплыву!», но не успел. В этот момент дверь из соседней комнатки отворилась, и на пороге появилась Маришка.

– Тебе, дедушка, вредно волноваться, – сказала она строго, – спи, пожалуйста.

Потом Маришка повернулась к Гвоздикову:

– И вы, Иван Иванович, тоже спите спокойно. Так и быть, мы вас возьмем с собой.

Гвоздиков очень удивился:

– Куда вы меня возьмете?

– И кто это – «мы»? – добавил дедушка растерянно.

– Как кто? Мы с ребятами! – Маришка потянулась и, прикрывая рот ладошкой, сладко зевнула.

– Ох, как спать хочется!.. – сказала она и, догадавшись, что ее до конца так и не поняли, пояснила: – В Муромскую Чащу возьмем, неужели неясно?

И Маришка бережно, боясь скрипнуть и разбудить уже спящего Митю, затворила за собой дверь.

Глава одиннадцатая

Итак одна хитрость не удалась: тайна экспедиции была Маришкой раскрыта. Но Гвоздиков не унывал. Перед самым рассветом, когда петух Королевых еще сладко подремывал на своем насесте, сочиняя во сне новую утреннюю песню, Иван Иванович поднялся с постели, тихо оделся, взял в руки рюкзак и, надевая его на плечи, вышел из дома.

«Пока Маришка хватится, я уже далеко буду!» – радостно думал он, шагая по пустынной улице. Кругом было тихо. Собаки, облаявшись до хрипоты еще со вчерашнего вечера, теперь крепко спали, уткнув носы в собственные животы. Коровы и овцы, услышав сквозь дрему далекие человечьи шаги и быстро сообразив, что этот одинокий путник не имеет ничего общего с пастухом Васей, принялись торопливо досматривать последние предутренние сны. Легкий ветерок, совсем еще несмышленыш, родившийся каких-нибудь пять минут назад прямо здесь на апалихинской улице, взметнулся из-под ног Ивана Ивановича и весело помчался по дороге, окропляя себя и Гвоздикова пылью столетий. «Ах, баловник!..» – покачал головой старый путешественник, пытаясь спрятать от себя самого ласковую улыбку. Дойдя до конца села, Гвоздиков остановился:

– Сейчас сориентируемся и дальше пойдем…

Иван Иванович стал снимать рюкзак. Расстегнув ремешки рюкзака, он принялся рыться в его содержимом. При этом он не переставал все время бормотать себе под нос:

– Сейчас сориентируемся и дальше пойдем… Найдем компас и – полный вперед!.. По компасу – раз! – и сориентировался…

Гвоздиков дорылся до самого дна рюкзака, но компаса не обнаружил.

– Где же он тут завалялся… – пробормотал Иван Иванович, тщетно ощупывая все рюкзачные закоулки. Но компаса, который он сам положил туда своими собственными руками, нигде не было. Он исчез!

– Странно… – прошептал Иван Иванович, потеряв всякую надежду отыскать пропажу, – очень странно…

Он медленно застегнул ремешки на рюкзаке и снова взвалил его на плечи.

– Ну и как быть дальше?

Вернуться назад он никак не мог, идти вперед без компаса…

И тут Гвоздикова осенило. «Пойду по звездам!» – решил Иван Иванович и бодро вскинул голову вверх.

И вовремя: он успел увидеть, как на небе погасла самая последняя звездочка. Наступал рассвет.

Глава двенадцатая

Маришка тихонько распахнула окно на улицу и, обернувшись, прошептала вглубь комнаты:

– Вылезай скорее!

Поеживаясь от ночной прохлады, хлынувшей в окно, Митя нырнул через подоконник в палисадник. Следом за ним полезла Маришка. Прикрывая за собою окно, она прошептала:

– Теперь за Семкой и Ромкой!

Выскользнув через калитку на улицу, беглецы зашагали к условленному месту. Но Семки и Ромки там не оказалось.

– Не продержались, уснули! – с горечью и обидой проговорила Маришка. – Пусть теперь на себя и пеняют!

– Может быть, еще подождем? – предложил Митя.

Но Маришка мгновенно отвергла его предложение.

– Они теперь до утра продрыхнут, а нам спешить нужно. Люди погибнуть могут, понимаешь? Сама Чаща Муромская погибнуть может!

Маришка перевела дыхание и деловито осведомилась:

– Компас в кармане?

– В кармане, – подтвердил Митя.

– Записку для дедушки и бабушки оставил?

– Оставил.

– Тогда идем! Нам еще Ивана Ивановича догнать нужно, пока он без компаса совсем не заблудился.

И Маришка решительно сделала первый шаг в ту сторону, где их никто не ждал, но ждали необыкновенные приключения и злоключения.

Глава тринадцатая

А теперь, мне кажется, самое время вернуться к нашим лесорубам. Где они? Добрались или нет до заветной цели?

Добрались. Правда, последнюю часть пути до Муромской Чащи бригаде пришлось проделать пешком. Предсказания апалихинских ребятишек стали сбываться, как только грузовик выкатил за село. Сначала лопнула левая передняя шина. Потом правая задняя.

– Все! – сказал шофер, меняя второе колесо. – Запасок больше нет!

– Больше и не понадобятся, – бодро ответил ему Опилкин, – скоро мы приедем. Во-он она Чаща! – И он ткнул пальцем в далекий, чуть видный в знойном мареве, лес.

Машина радостно рыкнула, рванулась с места и покатила туда, куда указывал опилкинский палец.

Но не успели лесорубы проехать и сотню метров, как под грузовиком снова бабахнуло, и его снова перекосило на левый бок.

– Все, – повторил обреченно шофер, останавливая машину, – приехали…

Он вылез из кабины, попинал по шоферскому обычаю осевшее колесо, прошел по дороге несколько шагов назад. Лесорубы, смотревшие на него с любопытством, увидели, как он вдруг остановился и стал носком ботинка ковырять землю. Потом нагнулся и вытащил из нее непонятный предмет, похожий издали на огромную погремушку.

– Что откопал? – крикнул ему из кузова самый старший по возрасту лесоруб.

– Не знаю, дядя Егор… Железяка какая-то ржавая. В колючках вся.

Шофер крутил в руках странную находку и не знал, что ему делать с ней: то ли выбросить подальше от дороги, то ли взять на всякий случай с собою.

Подошедший к нему Опилкин сердито выхватил железяку и, брезгливо осмотрев ее, проворчал:

– Ты что, Баранкин, ни разу в жизни такой штуки не видел?

– Не видел, – честно признался шофер.

– Эх ты! – усмехнулся бригадир, – ведь это же самая обыкновенная булава!

И он отбросил булаву в густой придорожный чертополох.

После небольшого совещания лесорубы решили идти дальше пешком. Егор Ведмедев, как самый сильный, взвалил на себя груз потяжелее. Братья Разбойниковы – одного звали Саша, другого Паша – взяли то, что полегче. А бригадир Опилкин взял все остальное.

– Эх, и жалко мне вас! – не выдержал Баранкин, прощаясь с бригадой. – Пропадете вы там!

– Ты сам не пропади, – буркнул сердито Опилкин.

– Я-то не пропаду! – не обидевшись, ответил шофер. – Встречу попутку, попрошу целую камеру и – айда домой!

Улыбнувшись, он помахал рукой вслед удалявшимся уже от него лесорубам.[2]

Глава четырнадцатая

В Муромскую Чащу они не вошли, а вползли. Тяжеленный груз на плечах с каждым шагом клонил лесорубов все ниже и ниже к земле, пока совсем не свалил их с ног.

Первым упал Саша. Вторым – Паша. Третьим опустился на четвереньки Ведмедев.

– Тут близко… – пропыхтел он Опилкину, – я так дойду…

Один лишь бригадир сумел до самой Чащи удержаться на ногах.

– Потерпите, братцы, – шептал он спекшимися от жары губами, – тут недалече…

До этого «недалече» оказалось полчаса ползком.

– Не послушались детишек, теперь вот расхлебываем! – простонал Ведмедев, роняя свою седую кудрявую голову на мягкую бархатистую траву.

Опилкин, хотя и устал, старался держаться молодцом.

– Дети должны старших слушаться, а взрослые детишек – нет! – огрызнулся он, спихивая с головы прижавший его к земле вещмешок. Потом бригадир помог освободиться от груза братьям Разбойниковым, потом снял поклажу с Ведмедева. – Поднимайтесь, ребятки, обедать сейчас будем.

– Обедать – дело хорошее, – сказал Егор Ведмедев, но не поднялся, а только сел, прислонясь спиной к дереву.

– Поесть не мешало бы, – Саша жалобно посмотрел на брата.

– Сейчас… сейчас встану… – с трудом проговорил Паша и сделал попытку подняться.

– А ты не сразу, не сразу, – поспешил к нему на помощь Опилкин, подхватывая Разбойникова-старшего под локотки. – Куда спешишь?

– За дровами, – ответил Паша, оказавшись вновь на ногах. – Костер нужно запалить, еду греть.

– Ну, ступай, – охотно разрешил бригадир и вручил Паше новенький с белым, не крашеным топорищем походный топорик.

Засунув топорик за пояс, Паша Разбойников двинулся в глубь леса.

– Чуть что – кричи! – посоветовал ему вслед Ведмедев.

– А что кричать? – обернулся Паша.

– Что успеешь, – сказал Ведмедев и предложил три варианта: – «Караул!», «Спасите!», «Помогите!».

– Ладно, – кивнул Паша Разбойников, и кусты за его спиной сомкнулись.

Паша не хотел удаляться от друзей слишком далеко, да в этом и не было никакой необходимости. Деревья, кусты, сухой валежник – все было под рукой. «Сейчас натяпаю охапочку и обратно пойду» – подумал Паша, и рука его потянулась за топором. Но вдруг неподалеку хрустнула ветка, и он испуганно вздрогнул:

– Кто тут?

Из кустов высунулась кудлатая мальчишеская голова и, уставясь растерянно на Пашу, удивленно проговорила:

– Эх, ты-ы!.. Вот это да-а!..

Смущенный тем, что испугался мальчишки, Паша сказал, виновато улыбаясь:

– Фу, леший, напугал! – и уже строже добавил: – Чего по лесу шастаешь?

Пришел в себя и мальчишка. Все еще не вылезая из кустов, он бойко проговорил:

– А ты, дяденька, откуда знаешь, что я леший?

Мальчишка смотрел на Пашу и ждал от него ответа. Но ответа не было. Скорее был вопрос, который при желании можно было прочитать в глазах Разбойникова-старшего: «Леший?! Настоящий леший?!»

Так и не дождавшись от человека ответа, мальчуган выбрался из кустов и подошел поближе.

– Ты кто? – спросил он Пашу. – Заблудший?

Паша несколько раз отрицательно мотнул головой, что должно было означать одно: нет!

Мальчуган подтянул сползавшие домотканые штаны, переступил с ноги на ногу и снова спросил:

– Ты вправду настоящий человек или понарошку им притворяешься?

На этот странный вопрос у Паши тем более не было ответа. Мальчишка, которому не терпелось всласть наговориться с ЗАБЛУДШИМ НАСТОЯЩИМ ЧЕЛОВЕКОМ, начал сердиться:

– Сапоги надел и уже загордился? Погоди, ужо дед Калина тебе язык развяжет!

Мальчишка вдруг засмеялся:

– Сначала развяжет, а потом опять завяжет, в три узелочка!

Такое будущее заставило Пашу заговорить.

– Паша я… – тихо произнес он, пересиливая испуг и удивление.

– А я – Шустрик! – охотно представился житель Муромской Чащи. Он протянул свою руку бедному лесорубу, и тот с чувством, похожим на ужас, пожал ее. Рука была как рука: теплая и немытая, совсем как Пашина, только меньше. Это немного успокоило Разбойникова-старшего, и он снова проговорил:

– А дед Калина кто?

– Как кто? – удивился Шустрик. – Дедушка мой. Его все знают! Но догадавшись, что хотя дедушку Калину и знали все в округе, однако человек по имени «Паша» его все-таки не знал, объяснил поточнее:

– Дедушка Калина – самый главный лешак в Муромской Чаще. Его все слушаются. А кто не слушается… Впрочем, таких у нас теперь нет: все давно позаколдованы.

И довольный своим объяснением, Шустрик кивнул на топор, заткнутый у Паши за пояс:

– А это чего и для чего?

– Это? – переспросил Разбойников-старший по привычке и так же по привычке потрогал топорище рукой. – Это – топор. Деревья рубить.

– Деревья рубить?! – ахнул маленький лешачок, побелев от гнева. – А я-то думал, что ты заблудший!..

И выкрикнув эти слова, Шустрик вдруг растворился в воздухе. А из-за пояса изумленного и вновь растерявшегося бедолаги-лесоруба вывалилось топорище и упало на землю. Рядом с топорищем просыпалась горстка ржавчины. Это было все, что осталось от новенького, выданного со склада пять дней назад, топора.

Глава пятнадцатая

Добрый старый лешак Калина Калиныч спал в трухлявом пне, уютно свернувшись калачиком и похрапывая от наслаждения. Ему снова снились цветные сны со звуком. По этому счастливому похрапыванию Шустрик и отыскал своего деда.

– Калина Калиныч! Дедушка! – закричал он, кружась возле пня. – Вставай скорее!

Сны, испугавшись громко вопящего мальчугана, смолкли, обесцветились и исчезли. Поняв, что смотреть больше нечего, старый леший нехотя поднялся со своего ложа.

– В чем дело? – хмуро спросил он внука. – Почему кричишь средь бела дня? Леший ты или нет? Жди своего часа!

Но Шустрик нее мог ждать и минутки.

– Вставай, дедушка! – закричал он снова, только чуть тише. – Вставай скорее! Тут такое там!.. – И он махнул рукой в глубину леса.

– Что-что? – переспросил Калина Калиныч внука. – Объясни-ка потолковее.

И он приготовился слушать ТОЛКОВУЮ речь Шустрика. Но бедный лешачок сгоряча понес что-то несусветное:

– Тут такое случилось!.. Там такое появилось!.. Вроде бы человек, а вроде бы не человек!.. Я к нему с добром, а он ко мне с топором!.. Зовут его Паша… Вот где беда наша!

И Шустрик, шмыгнув носом, смахнул рукавом рубахи выступившую на ресницах слезу.

Калина Калиныч, усевшись поудобнее на пеньке, смотрел на внука и пытался сообразить, что же такое сейчас сообщил ему Шустрик. Он понял, что в Муромской Чаще появился человек по имени Паша с топором в руках и, кажется, с не лучшими намерениями в сердце. Может быть, это и был кто-то из лесорубов, о которых говорила ему недавно старая летунья Бабя Яга? Но услышать подробности от Шустрика Калина Калиныч уже не надеялся. Нужно было действовать самому.

– Где он? – спросил он у внука, поднимаясь с пенька.

– Там, – еще раз махнул рукой Шустрик в сторону, откуда недавно примчался он сам, – около ивы Плаксы.

Калина Калиныч хотел было еще что-то спросить, но вдруг приложил палец к губам и прошептал:

– Тсс!.. Нас подслушивают!

Шустрик быстро обернулся туда, куда смотрел его дед, но увидеть шпиона уже не успел. И только по мелькнувшим в зарослях орешника маленьким золотистым лапоточкам он понял, кто там сидел каких-то несколько мгновений тому назад.

До места стоянки лесорубов Калина Калиныч и Шустрик добрались за одну секунду: они умели это делать. Высунувшись слегка из-за кустов и протянув вперед руку, Шустрик зашептал над самым ухом Калины Калиныча:

– Вот они, дедушка! Всю поляну помяли, нечистики!

Там, куда указывал внук, дед разглядел две брезентовые палатки. Возле одной из них стояли Опилкин и Ведмедев и о чем-то ожесточенно спорили.

– Который тут Паша? – поинтересовался Калина Калиныч. Шустрик всмотрелся в незнакомцев и ответил:

– Его здесь нет.

Но стоило ему только произнести эту фразу, как из палатки вышел еще один лесоруб, в котором Шустрик признал своего старого знакомца, хотя на самом деле это был Саша.

– Вот он, дедушка, вот он! – горячо зашептал Шустрик, указывая на Разбойникова-младшего.

Из-за пояса у Саши поблескивал новенький, остро оточенный топор. Шустрик, увидев топор, чуть было не выскочил из кустов, за которыми он хоронился вместе с Калиной Калинычем.

– Я же его в порошок стер! – плачущим голосом проговорил он на ухо деду. – От топора одно топорище осталось!

Калина Калиныч погладил внука по голове ладонью.

– Ну-ну, верю… Мы и этот топорик сотрем.

– А Пашу?

Калина Калиныч пожал плечами:

– Там видно будет. Сперва с человеком по-человечески поговорить нужно. Вдруг поймет…

– А не поймет?

– Тогда волшебство применим.

Тем временем Саша, пошептавшись о чем-то с товарищами, двинулся в глубь леса, в противоположную от лешаков сторону. Калина Калиныч пошлепал беззвучно губами, и через секунду и он, и Шустрик стали невидимыми. Пройдя метров двести от палаток, Саша наткнулся на то, что искал: прямо перед ним тянулись густые заросли орешника. Облюбовав подходящий для удилища прямой и тонкий ореховый ствол, Саша потянул из-за пояса топор. Но ударить он им не успел.

– А постой-ка, голубчик, – раздалось у него за спиной, – не руби с плеча…

Саша удивленно обернулся. В двух шагах от него стояли странно одетые, но довольно симпатичные, дед и мальчишка. «Не их ли недавно Пашка повстречал?» – подумал Разбойников-младший, опуская топор.

– Чего тебе, дедушка?

– Мне-то ничего не нужно, а вот вы зачем сюда пожаловали? Или не предупреждали вас в Апалихе не ходить, не ездить сюда? Что вы потеряли здесь?

Саша улыбнулся:

– Привык, дед, в лесу жить, в лаптях ходить? Теперь с этой привычкой прощайся!

– Что так?

– В городе жить будешь. Мы вашу Чащу срубим, а тут когда-нибудь город выстроят. – Саша похлопал ласково Шустрика по плечу и спросил его дружелюбно: – Хочешь, пацан, в городе жить?

Но Шустрик молчал и только завороженно смотрел на зажатый в могучих Сашиных руках топор. Поймав его взгляд, Саша спросил:

– Нравится топорик? Сам затачивал!

И Саша тюкнул топором по ореховому кусту. Готовое удилище упало к его ногам.

– Сабля, а не топор! – еще раз похвалился Разбойников-младший. – В две недели ваши дебри распластаем!

И он нагнулся за удилищем. Когда же Саша распрямился, то с удивлением обнаружил, что старик и мальчишка, появившиеся здесь три минуты назад неизвестно как и откуда, точно так же незаметно и быстро исчезли. Саша вспомнил рассказ брата, в который он, сказать правду, сначала мало поверил, и чуточку испугался.

– Ну и ну!.. – протянул он, бледнея, и стал быстро запихивать топор обратно за пояс.

Но вдруг, прямо на его глазах, топор покрылся ржавчиной и рассыпался в прах, а за поясом осталось торчать лишь гладкое блестящее топорище. Саша робко посмотрел по сторонам, никого не увидел и испугался еще больше.

– Мамонька… – прошептал он чуть слышно и кинулся прочь со всех ног, оставляя лежать на земле срубленное удилище, и маленькую красно-коричневую горстку ржавчины.

Глава шестнадцатая

После встреч с Калиной Калинычем и Шустриком братья Разбойниковы забились в палатку и наотрез отказались из нее выходить.

– Боюсь! – говорил Паша, когда добрый Егор Ведмедев пытался ласково выманить его из палатки.

– Страшно! – говорил Саша и забивался вглубь ненадежного жилища, когда сердитый Опилкин нетерпеливо звал братьев наружу.

Два дня и две ночи просидели они без дела, два долгих дня и две страшных бессонных ночи.

А вот Маришка, Митя и Иван Иванович Гвоздиков за это время успели благополучно достичь Муромской Чащи.

– Переночуем здесь, – сказал Иван Иванович, снимая с плеч надоевший рюкзак, – не станем пока углубляться в дебри.

– Здесь так здесь, – охотно согласился Митя, – давайте тогда шалаш строить.

И как ни хотелось Маришке шагать дальше, пришлось ей подчиниться большинству.

– Только чуть-чуть поспим, а на рассвете снова пойдем, – поставила она свое условие.

– А как же, конечно, пойдем. – Гвоздиков достал еду, разложил ее на газете. – Идти нужно – люди и Чаща пропасть могут!

Перекусив, друзья стали делать немудреный шалаш. Когда жилище было готово, Иван Иванович скомандовал:

– А теперь спать! Утром нас будут ждать великие дела!

Путешественники дружно улеглись на мягкие пахучие травы, которые они постелили себе вместо одеял и простыней. И то ли потому, что отшагали они немало километров, прежде чем добрались до Муромской Чащи, то ли потому, что от этих трав шел дурманящий запах, но наши друзья уснули мгновенно. И ночь, будто черная бесшумная птица, тихо и вмиг пролетела над ними.

Глава семнадцатая

Маришка проснулась первой от переполнявших ее беспокойных и противоречивых чувств. Сначала сквозь сон она почувствовала утреннюю прохладу, проникшую в их шалаш. Потом почувствовала голод. Но самым сильным чувством, заставлявшим Маришку встать и идти дальше, было чувство невыполненного долга.

– Вставай! – шептало оно в уши замерзшей и голодной девочки. – Вставай скорее!

– Сейчас, – пыталась Маришка успокоить это чувство, – сейчас встану. Только еще одну минуточку полежу и встану…

Но чувство невыполненного долга не оставляло ее в покое и на минуточку.

– Они приезжие! – шептало оно Маришке в ухо, имея в виду Гвоздикова и Митю. – Им Муромская Чаща не родная земля. А ты в этих краях родилась!

– Я не тут родилась, – отбрыкивалась Маришка, – я тут выросла только.

– Тем более понимать должна! – беспокойное чувство уже не шептало, а почти кричало во весь голос. – Родная земля тебя вырастила, а ты ей чем отплатишь? Тем, что проспишь ее?

– Ну, встаю, встаю… – пробурчала Маришка и через силу открыла глаза.

В шалаше было темно и холодно. Рядом с ней, сладко посапывая, лежал свернувшись калачиком Иван Иванович. Маришка пошарила сначала глазами, а потом и руками, пытаясь найти другой калачик – Митю, но его она нигде не обнаружила.

«Размяться, наверное, вылез, – решила она, – украсть же его не могли». – И Маришка быстро успокоилась, хотя успокаиваться было рано.

Следом за Маришкой проснулся и Гвоздиков. Его тоже разбудили тревожные чувства и беспокойные мысли. Увидев, что Маришка не спит, Иван Иванович спросил, с удовольствием потягиваясь:

– Кофейку горячего хочешь? В термосе, я думаю, за ночь не остыл. И Гвоздиков потянулся за рюкзаком, чтобы достать из него термос.

– Митю буди, – сказал он, уже развязывая ремешки.

– А он уже проснулся, – ответила Маришка, – самый первый.

– Да? – удивился Гвоздиков. Затем высунул голову из шалаша и громко позвал:

– Митя! Ау-у!..

– Ку-ку, – раздалось в ответ издалека.

«Это как следует понимать?» – подумал Иван Иванович и снова крикнул:

– Ау-у!.. Митя-я!..

Митя не отзывался. Положив рюкзак и термос, путешественники быстро полезли наружу.

– Мить! Митя-я-я!.. – кричали они что было силы, но Митя молчал и не отвечал им, несмотря на все их мольбы.

Прокричав минут пять и охрипнув, Иван Иванович понял, что звать мальчика бесполезно – его теперь нужно только искать.

– Кажется, началось… – прошептал он хмуро и как-то загадочно самому себе.

Но Маришка услышала его слова и спросила:

– Чудеса начались, да?

– Неприятности, – ответил Гвоздиков и тяжело вздохнул: – Впрочем, какая разница…

Помолчал немного и добавил:

– Теперь не лесорубов, теперь Митю нужно искать.

И они кинулись искать Митю.

Поиски поблизости от шалаша ничего не дали: мальчик исчез, не оставив следа. Ни одного.

– Не мог же он улететь… – шептал Иван Иванович, близоруко вглядываясь в росные травы.

– Не мог, – поддакивала ему Маришка, – без крылышек не полетишь!

Такая техническая безграмотность Маришки покоробила хмурого Ивана Ивановича. Он сердито буркнул:

– И без крыльев летают… У ракеты где крылышки?

Маришка почесала затылок: действительно, ракеты без крыльев!

– Они реактивные. А наш Митя реактивный разве? – Довольная своим точным ответом, она еще старательней принялась отыскивать ЧТО-НИБУДЬ ОТ МИТИ. Вскоре ей удалось обнаружить на сухой ветке шиповника небольшой клочок серой материи.

– Нашла! – закричала Маришка радостно. – Нашла чего-то!

Этим «чего-то» оказался выдранный лоскут мешковины. Повертев его в руках, Иван Иванович вымолвил:

– Мешок тащили, Зацепили за сучок – и готово! – дыра!

Маришка забрала обратно себе клочок материи понюхала его зачем-то и, не почуяв носом ничего подозрительного, спросила Гвоздикова:

– А в мешке, Иван Иванович, что лежало?

Гвоздиков пожал плечами:

– Разве я это знаю?

И грустно улыбнулся:

– Ты бы, Маришка, не содержимым чужих мешков интересовалась, а Митю бы искала!

И он снова пополз на четвереньках по густой и влажной от росы траве.

Не найдя Митю в окрестностях шалаша, путешественники решили поискать его в другом месте. Кряхтя и постанывая, Иван Иванович поднялся с колен и выпрямился.

– Итак, – сказал он, – мы заявились сюда с северо-востока. Назад нам пути нет. Значит, двинемся мы…

– Вперед! – перебила его Маришка, хватаясь за рюкзак.

– На юго-запад мы двинемся, – закончил свою мысль Иван Иванович. – Куда мы идем и откуда нужно знать точно. Тогда мы не заблудимся, хотя места эти нам и не знакомы. Понятно?

И Гвоздиков посмотрел на Маришку строгим учительским взглядом.

– Понятно, – ответила Маришка, – это называется «ходить по каземату».

Услышав Маришкин ответ, Гвоздиков невольно улыбнулся:

– Слышала звон, да не знаешь где он! С компасом ходят по азимуту. А каземат – совсем другое дело, там не очень-то разгуляешься.

Маришке стало стыдно за свою ошибку, и она, покраснев, виновато произнесла:

– Весь телевизор в голове перепутался! И слова, как нарочно, на одно лицо: «каземат». «азимут»… Идемте лучше по компасу!

И они отправились по компасу на юго-запад, хотя Митя находился в это время на востоке. Но друзья Мити об этом, к сожалению, не знали.

Глава восемнадцатая

«Нужно просыпаться, – подумал Митя и повернулся на другой бок. Просыпаться ему не хотелось. Митя открыл глаза и ничего не увидел: было совсем темно. – Вот и хорошо, значит, еще ночь и можно еще поспать».

Но уснуть ему не пришлось.

– А ну, лежебока, поднимайся, день давно начался! – услышал он вдруг чей-то сердитый голос, глухой и далекий.

«Странно, – подумал Митя, – голос стариковский, а на Ивана Ивановича не похожий».

– Маришка-а!.. – крикнул Митя, но голос его прозвучал вяло и тихо, как будто он кричал из какой-то бочки.

«Где я?» – Митя поднялся со своей лежанки и неуверенно шагнул вперед.

«БУММ!» – натолкнулся он на преграду.

Митя свернул налево и снова шагнул.

«БАММ!» – загремело в жилище.

Митя дернулся вправо и снова стукнулся о стену. Оставался только один путь – назад. Робко попятившись, Митя сделал два коротких шажочка. Так и есть: и тут его ждала преграда!

«Где я?» – подумал Митя уже со страхом.

– Долго ты будешь прохлаждаться, бессовестный лежебока?! – раздалось снова рядом, откуда-то из-за стены. – Огород не прополот, сад не полит, а ты все валяешься?!

Над головой мальчика вдруг распахнулась небольшая круглая дверца, и через нее хлынул яркий свет. Несколько секунд Митя жмурился и ничего не мог разглядеть. Но постепенно он привык к свету и тогда попробовал осмотреться. Он находился внутри какого-то странного сооружения, имеющего форму цилиндра. На полу лежали ветви деревьев, бережно прикрытые коврами из сплетенных трав и цветов. Потолка не было: деревянные стены цилиндра уходили вверх, постепенно сужаясь. Дверью и одновременно окном служило круглое отверстие, через которое и лился сейчас солнечный свет.

– Вылезай немедленно! – услышал Митя вновь сердитый голос. – Не вылезешь сам, за ухо вытащу!

«Конечно, это не Гвоздиков…» – огорченно подумал Митя и стал быстро заправлять выбившуюся рубашку и застегивать на ней пуговицы. Вдруг он услышал еще один старческий голос и на минутку затаил дыхание: может быть, это Иван Иванович?! Невидимый старичок ласково выговаривал сердитому старичку:

– Ну, что ты привязался к несчастному мальчику? Пусть поспит. Сам его потревожил ночью, в мешке целый час по лесу протаскал – спать не давал, а теперь будишь. Нехорошо, братец ты мой!

Голос ласкового старика тоже не принадлежал Гвоздикову, и Митя это сразу понял. Сердитый старик что-то забурчал в ответ, но он уже не вслушивался в разговор. «Меня таскали в мешке?! – думал он с ужасом, ничего еще толком не соображая. – Да где же это я нахожусь?!»

Митя подвинулся поближе к окну-двери и обнаружил лестницу. Вскарабкавшись по ней вверх, он робко выглянул наружу. Он находился в дупле старого большого дерева, только до земли от широкого отверстия было не меньше четырех-пяти метров, а до вершины Митя не смог бы смерить и на глазок. Внизу на поляне стояли два старичка, похожие друг на друга как две капли воды. Они и одеты были одинаково: светло-зеленые костюмчики старинного покроя, коричневые туфельки с чуть загнутыми вверх носками и похожие на цветок колокольчика большие широкополые шляпы. Только у одного старичка шляпа была зеленого цвета с коричневым узором по краям, а у другого коричневую шляпу украшала светло-зеленая вышивка.

Старичок в коричневой шляпе опирался на небольшую лопату и сердито ворчал:

– Все бы ты, Ясь, не в свои дела лез! Детей нужно воспитывать в строгости, тогда из них НАСТОЯЩИЕ ВЗРОСЛЫЕ получатся. А то вырастут большие, а сами как дети!

Старичок плюнул сердито и стал окапывать грядки.

Старичок, которого, как оказалось, звали Ясем, нагнулся за лейкой и, поливая цветочную клумбу, ответил:

– Вот и хорошо, Ось. Взрослый человек с душой ребенка – что может быть лучше?

Разглядывая двух старичков со странными именами, Митя даже сам не заметил, как недавний его страх совершенно исчез, сменившись жгучим любопытством. Немного покопавшись лопатой в земле, Ось снова заворчал:

– Сейчас за ухо вытащу ленивого мальчишку! Взрослые трудятся, а он…

Старичок поднял голову, увидел торчащего в отверстии дуба Митю и оборвал свою речь на полуслове. Увидел Митю и Ясь. Широко и ласково улыбнувшись мальчику, он протянул ему руки и крикнул:

– Дитя мое, припади на грудь ко мне! Здесь ты найдешь покой и утешение!

– Не порть мальчишку! – завопил Ось сердито на доброго старика. И, повернувшись к Мите, рявкнул: – А ну, живо принимайся за работу! Иначе выпорю как сидорову козу!

По висевшей из дупла веревочной лестнице дитя, нуждавшееся в покое и утешении, поспешно полезло вниз. Оно не хотело испытать на себе то, что довелось испытать когда-то легендарной сидоровой козе, слава о которой докатилась и до Муромской Чащи.

Глава девятнадцатая

За всю свою жизнь Митя не посадил ни одного дерева, ни одного цветка. Лопату и грабли он знал – они были нарисованы в букваре, и во многих книгах, и даже в учебнике по математике, – но вот как ими орудовать, Митя не знал.

Увидев, что грабли похожи на гребень, он кинулся «причесывать» аккуратно подстриженный газон. Ясь вовремя успел выхватить у него из рук злополучные грабли, иначе Митя выдрал бы всю траву вместе с корнями.

– Ты что, никогда не видел грабли? – спросил ласковый старичок у мальчика.

– Видел, – ответил Митя.

– Ты говоришь неправду, дитя мое! – рассердился внезапно старичок. – Я двести лет живу на свете и еще ни разу не видел, чтобы кто-нибудь так безжалостно драл граблями цветы и траву.

– Возьми лопату, – приказал Ось бедному Мите. – Надеюсь, ты знаешь, что ею делают?

– Копают, – тихо ответил Митя.

– Правильно, дитя мое! – обрадовался за мальчика Ясь. И, посмотрев на брата, произнес слегка задумчиво: – Мне кажется, он не безнадежен. Как ты считаешь?

Ось пожал плечами:

– Время покажет…

И он стал поливать из лейки клубничные грядки.

Митя, вцепившись в лопату покрепче, всадил ее с размаха в землю. Хотя он и вложил в этот удар всю свою силу, лопата погрузилась в почву не более чем на один-два сантиметра. Тогда Митя размахнулся еще раз и еще раз ударил ею об землю. Лопата не входила глубоко в мягкий чернозем, и Митя ковырял только верхний слой.

– Что он делает? – изумленно спросил Ось у брата.

– По-моему, играет… Ему кажется, что лопата – это вовсе не лопата, а лом, а земля – лед, и он его долбит… А впрочем, я не знаю! – сокрушенно развел руками Ясь. Он подошел к Мите и как можно спокойнее спросил его: – Играешь, дитя мое?

– Какое играю!.. – вытирая со лба выступившие капли пота ответил Митя, всаживая с размаха в двадцатый раз лопату. – Копаю!

– Так на нее нужно ножкой наступать, вот так!.. – И Ясь, взяв у Мити лопату, показал, как правильно нужно копать землю.

– Понял! – обрадовался Митя. – И как это я раньше не догадался! Он снова ухватился за лопату, и теперь работа у него пошла веселее.

А Ось, поставив лейку на землю, подошел к брату и тихо сказал ему на ухо:

– Кажется, я ошибся, Ясь… Этот мальчик не может быть лесорубом. Иначе он давно бы оттяпал себе и руки и ноги, а, может быть, изловчась, и голову. Завтра я его отпущу, а сегодня пусть поработает у нас. Ему, я думаю, это только пойдет на пользу.

Старичок в коричневой шляпе оказался прав: Мите работа действительно пошла на пользу. Ну, посуди сам, дорогой читатель. Чтобы выучить какой-нибудь предмет, Мите приходилось затратить в школе целый учебный год, а иногда и несколько лет. А в Муромской Чаще только за один день он на «отлично» запомнил три предмета: грабли, лопату и носилки. Ось хотел освоить с мальчиком еще два несложных предмета – вилы и косу, – но Ясь категорически воспротивился этому.

– Ребенок и так переутомился, – сказал он сердито брату. – Видишь, как он шатается от усталости? У бедного дитяти наверняка голова идет кругом, а ты не хочешь его пожалеть.

– Хочу, – печально ответил Ось, – но не могу. Мы с тобой уже очень старые, Ясь… Кто будет вместо нас возделывать наш общий сад?

Митя, который стоял рядом и все слышал, невольно ужаснулся: «Как?! Они хотят заставить заставить меня вечно возделывать свой сад?! Хотят сделать из меня садовника?! Нет, нужно бежать…»

Приняв такое решение, Митя немного успокоился. «Ночью убегу… Сейчас нельзя…» – думал он, ровняя лопатой гигантскую клумбу с алыми тюльпанами.

Когда старички собрались заканчивать работу и начали уже укладывать на место лейку, лопаты, грабли и другие инструменты, из чащи вдруг вылетела огромная сова и уселась на ветку дерева поближе к Ясю и Осю.

– Приветствую вас, уважаемые! – солидно и чуть нараспев произнесла она. – Я уполномочена… – Тут сова разглядела наконец Митю и, прервав свое сообщение, удивленно спросила: – А это что за подозрительная личность?

– И никакая я не личность! – обиделся Митя. – Я – обыкновенный человек… Это вы тут подобрались… необыкновенные!

– Мальчик груб – это плохо, – сказала сова учительским тоном, – но мальчик с характером – это хорошо. Из него что-нибудь получится, если получится.

Сова вытянула вперед указательный коготь и закончила свое нравоучение по-латыни:

– Табула раса!.. Терра инкогнита!..[3]

Она хотела еще что-то сказать, но пошатнулась и, чтобы не свалиться с дерева, вцепилась покрепче обеими лапками в ветку.

– Вы что-то хотели нам сообщить, уважаемая Сова? – спросил быстро Ясь. Он знал, что если Сову не остановить, то словесный фонтан ученых и мудреных слов будет бить из нее бесперебойно.

– Да, – сказала Сова, чуточку обидевшись, – я хотела сказать, что уполномочена сообщить вам, – тут она сделала поклон головой Ясю и Осю, – что вы приглашаетесь на Лесной Совет.

– Когда? – спросил Ось.

– На заре. – Сова усмехнулась: – Старый леший Калина сказал: «Утро вечера мудренее!»

– По-моему, он прав. – Ясь не понял, чем недовольна Сова. – Утром, когда выспишься, голова всегда лучше думает.

– Позвольте мне иметь свое мнение на этот счет! – сказала Сова и, презрительно фыркнув, взмахнула крыльями и полетела прочь.

– Идемте ужинать, – позвал Ось брата и Митю. Он посмотрел на мальчика и сказал вдруг непривычно тепло и ласково: – Ты заработал сегодня кусок хлеба своими руками, дитя! Запомни этот день надолго!

– Кажется, я запомню… – ответил Митя и проглотил слюну. Он готов был сейчас съесть не меньше двух десятков котлет, но и от куска хлеба отказываться ему не хотелось.

Глава двадцатая

Если бы Шустрик не кричал так громко, когда будил Калину Калиныча!.. Может быть, тогда его страшную весть и не подслушали бы чужие уши и не случилось бы то, что случилось…

Впрочем, уши были не чужие, а свои. Родные. Сестренкины. Когда Шустрик и Калина Калиныч увидели в зарослях орешника мелькнувшие золотистые лапоточки, они сразу догадались о том, кто их подслушал.

– Вот я тебе! – посулил вслед шпиону Калина Калиныч.

– Только приди домой! – крикнул Шустрик вслед ломившей сквозь кусты сестренке.

Через мгновение легкий ветерок донес им ответ: – «Все обещаетесь да обещаетесь…» После чего наступила привычная тишина.

– Повезло на внучку, нечего сказать! – пробормотал старый лешак и взял Шустрика за руку. – Пошли к гостям незваным, не будем зря время терять!

– Идем, дедушка. – Шустрик вдруг улыбнулся: – А ведь и вправду нам с ней повезло! И весело всем, и не соскучишься!

Калина Калиныч хмыкнул и промолчал. Но в душе согласился с внуком. Шустрик был прав: им действительно повезло на девчонку. А ведь сначала везло только на мальчишек!..

Каждой весной над Муромской Чащей пролетали аисты.

Каждой весной они приносили Шустрику по братику.

– Хочу сестренку! – кричал Шустрик вслед улетавшим аистам.

– Хочу сестренку! – кричал Шустрик своим папе и маме, купающим в утренних росах свалившегося им на головы нового младенца.

– Мы тоже хотим девочку, – терпеливо отвечали ему родители каждый раз, – но что же делать: аистам не прикажешь!

А дедушка Калина, узнав о появлении еще одного внука, добродушно крякал и говорил:

– Нашего полку прибыло! Только этого лешего нам и не хватало!

И старый лешак был прав: скоро все в лесу привязывались к новорожденному так, что от добровольных нянек папа и мама Шустрика никак не могли отвязаться: так всем хотелось понянчить юного лешачонка.

И все-таки однажды случилось чудо: однажды Шустрик проснулся и увидел в колыбельке, приготовленной для очередного братика, какое-то смешное и непонятное существо, одетое вместо рубашки и штанишек в бирюзовое платьице и беленький чепчик. Это существо удивленно разглядывало одним глазом Шустрика, а другим весь остальной мир.

– Эх ты!.. Вот это да!.. Ну и умора!.. – сказал восхищенно Шустрик и протянул палец, чтобы потрогать живую куколку в бирюзовом платьице и получше убедиться в том, что это не сон.

«Цап!» – цапнула Шустрика за палец бирюзовая куколка.

– Вот умора! – повторил, отдергивая руку, Шустрик. – Зубов нет, а кусается!

Папа и мама, которые были рядом и слышали, как их дочку Шустрик дважды назвал уморой, переглянулись и дружно согласились:

– Ну что ж, пусть будет «Уморой». Тоже красивое имя, да и встречается не так уж часто.

Хотя Умору назвали Уморой, но все ее звали просто и ласково – Уморушкой. Она так и осталась единственной девочкой в семье, и все близкие не чаяли в ней души.

Аисты, когда сообразили, какое сокровище они потеряли, стали облетать их семейство стороной и новых братиков и сестричек уже не приносили Шустрику. Да и этих, если признаться честно, хватало с лихвой: семеро орлов-лешаков сидело за обедом по лавкам, куда же больше?

Все братья Уморушки уже учились у дедушки Калины лесным лешачьим премудростям, одну ее старый Калиныч жалел и давал ей вволюшку порезвиться.

– Пусть до шести лет играет, – говорил он, гладя любимицу по головке, – а с шести – милости прошу в нашу школу!

Конечно, и к пяти годам Уморушка уже кое-что знала: и что такое лихо, и почем оно фунт, и где раки зимуют, и как крапива жжется, и зачем зайцу длинные ноги, и еще многое-многое другое. Она даже знала, почему нельзя все время спрашивать: «Почему?», но постоянно об этом забывала и спрашивала. Но вот из «волшебства» Уморушка почти ничего не знала и не умела. Когда она пыталась упросить дедушку Калиныча научить ее чему-нибудь «такому-эдакому», он строго выговаривал ей:

– Детям до шести лет колдовать строго воспрещается!

– А очаровывать? – спрашивала Уморушка.

– А очаровывать после шестнадцати будешь, когда школу закончишь! – почему-то еще сильнее сердился дедушка.

– А раньше никак нельзя? – на всякий случай спрашивала любопытная девочка.

Но после такого вопроса дедушка так багровел и зеленел, что Уморушка сама быстро делал вывод: «Все ясно – нельзя!»

Однако несмотря на запреты Калины Калиныча, Уморушка кое-чему научилась от братьев. Так она научилась РАЗДВАИВАТЬСЯ и УЛЕТУЧИВАТЬСЯ.

От первого волшебства ей была польза: она могла, например, сидеть дома и есть варенье из ежевики и одновременно лежать на берегу Журавлиного Озера и загорать под ласковым летним солнышком. Этому волшебству Уморушка выучилась первым делом. А вот от второго волшебства ей пока было мало пользы. Улетучиваться-то она научилась, только от кого ей было улетучиваться? От папы с мамой? От дедушки Калиныча? Они сами отлично умели это делать и даже лучше, чем неопытная Уморушка. Вот, наверное, почему она всегда охотно раздваивалась и очень редко, только когда чувствовала за собой какую-нибудь вину, улетучивалась в неизвестном направлении.

Глава двадцать первая

С тех пор, как Уморушке удалось подслушать новость о приходе в Муромскую Чащу страшных лесорубов, она окончательно потеряла покой.

– «Лесовичка я или не лесовичка? Тут злодеи пришли с топорами, а я и в ус не дую? Надо что-то делать!» – подумавши так, Уморушка быстренько накинула на голову ромашковый венок для повседневной носки и выбежала из дома.

«Первым делом нужно злодеев найти. Потом… – Уморушка не знала, что она будет делать потом, но огорчаться от этого сильно не стала. – Потом видно будет, главное, их отыскать надо».

Уморушка вспомнила, как Шустрик рассказывал о встрече с Пашей около ивы Плаксы, и решила поискать непрошенных гостей возле Плакучих Ив. Но там лесорубов не было. Уморушка хотела расспросить Плаксу о Паше, но ива замахала на девочку ветвями и страдальчески запричитала:

– Ах, Уморушка, не мешай!.. Мне своих слез не выплакать, а ты с чужими горестями лезешь. Уходи, пожалуйста, нет здесь твоих лесорубов!

И Плакса нагнулась еще ниже к ручью, чтобы не видеть окружающий мир с его заботами и получше насладиться собственными страданиями.

Уморушка посмотрела ни иву и поняла, что с такой подругой Муромскую Чащу не спасешь. Да и вросла в свой кусочек берега эта Плакса корнями сильно и прочно: не сдвинешь ее с места, даже если вокруг все будет гореть синим пламенем.

Побывав у Плакучих Ив и убедившись, что здесь никаких лесорубов нет и в помине, Уморушка отправилась наобум – все прямо и прямо, никуда не сворачивая. И вскоре убедилась, что маршрут выбрала правильно: она вышла к палаткам лесорубов.

Глава двадцать вторая

Три дня было спокойно, и бригада Опилкина понемногу пришла в себя. Даже братья Разбойниковы вылезли на третий день из палатки и стали поговаривать о работе.

– Раз приехали сюда – нужно рубить, – заявил Паша геройски.

– Топорик дадут новый – поработаем, – скромно поддержал его Саша.

– Дам, дам, ребятки! – Довольный такой переменой в настроении своих подчиненных, Опилкин велел Ведмедеву выдать братьям Разбойниковым по новому топору. – Сегодня воскресенье, будем отдыхать, – сказал бригадир, а завтра с зарей приступим.

Ведмедев, который без дела не мог посидеть и минуты, добровольно взял на себя обязанности бригадного повара. Услышав радостную весть, он приготовил такой роскошный завтрак, что обедать потом не пожелал ни один человек. Правда, жарить еду Егору Ивановичу пришлось на маленьком походном примусе: костер он, все-таки, побоялся разжигать…

– Ничего, – уписывая за обе щеки ведмедевское угощение, говорил Опилкин, – все перемелется – мука будет. Леших бояться – в лес не ходить!

По просьбе бригадира, братья еще раз поведали своим товарищам о встречах с таинственным Шустриком и его дедушкой. История, хотя и была уже ими слышана несколько раз, снова распалила Ведмедева, и он принялся рассказывать всякие загадочные случаи из своей или чужой жизни. При этом он клялся, что все, о чем он рассказывает, чистая правда, и очень обижался, если ему все-таки не слишком верили. Все истории были почему-то на одну и ту же тему: о чертях, леших, ведьмах, оборотнях и вурдалаках.

Опилкин, послушав немного для приличия, вскоре поднялся и пошел в свою палатку. Он не хотел забивать себе голову всякой ерундой, тем более, что своих забот у него было весьма предостаточно. Подойдя к палатке, он откинул полог и хотел было уже войти внутрь, но вдруг застыл на пороге как вкопанный. В палатке, в которой он всегда поддерживал образцовый порядок, все было перевернуто сейчас вверх дном. Важные документы валялись вперемежку с не очень важными документами, на столе рядом с обкусанным кем-то карандашом лежала любимая авторучка и истекала красными чернилами, напомнившими бригадиру кровь. Тут же на столике находился чистый лист бумаги с какими-то странными, похожими на буквы, знаками:

Опилкин переборол в себе страх и вошел в палатку. Попробовав прочесть и расшифровать таинственные закорюки, Григорий Созонович вскоре оставил это бесполезное занятие.

«Кажется, написано по-гречески, – подумал он, – только из нашей бригады никто не прочтет, вот беда-то какая!»

Он нагнулся и стал собирать разбросанные по полу вещи. Поднимая и раскладывая их по привычным местам, Опилкин сердито ворчал:

– Нигде от хулиганов покоя нет! И куда только милиция смотрит? В лесу и то безобразничают!

Он ворчал и все никак не мог успокоиться. Когда уже почти все вещи и бумаги были уложены, Григорий Созонович решил на всякий случай посмотреть под низенькой походной раскладушкой: вдруг и туда что-нибудь закатилось? Он медленно, держась одной рукой за край раскладушки, а другой за столик, опустился на колени и заглянул под свою походную кровать. В ту же секунду что-то быстро метнулось из-под раскладушки и торпедировало Опилкина в лоб.

Два вопля слились в один: один вопль – высокий, почти поросячий, принадлежал Григорию Созоновичу, другой – густой и низкий, похожий на привальный гудок старых волжских пароходов, принадлежал неразорвавшейся торпеде.

Глава двадцать третья

– Нехорошо рыться без спроса в чужих вещах! – учил Уморушку и других внуков старый лешак Калина Калиныч. – К каждому, кто нарушит это правило, обязательно придет возмездие!

Произнося последнее слово, Калина Калиныч всегда поднимал вверх правую руку с оттопыренным и чуть загнутым крючком указательным пальцем, а его ученики долго и внимательно рассматривали этот палец, давая в душе клятву никогда не касаться чужих вещей без разрешения хозяина.

И вот Уморушка нарушила свою клятву, и к ней, как и обещал дедушка, пришло ВОЗМЕЗДИЕ… Оно распахнуло полог палатки и грозно застыло у входа. Возмездие оказалось здоровенным дядькой с огромными ручищами и выпученными глазищами. Уморушка хотела улетучиться или хотя бы стать невидимой, но от страха она все-все позабыла и только что и успела сделать, так это быстро и незаметно юркнуть под раскладушку.

«И зачем я его чертилку откусила? – подумала она, лежа в укрытии, – вдруг она ядовитая?» – И Уморушка выплюнула на пол кусочек отгрызенного карандаша.

Возмездие в образе дядьки стояло на пороге и не входило в палатку.

«Может быть, ОНО потопчется-потопчется и уйдет?» – шевельнулась слабенькая надежда.

Но дядька вдруг ожил и шагнул, глухо ворча себе что-то под нос, внутрь палатки. Уморушка видела, как он стал собирать разбросанные ею повсюду бумажки и вещи, и сжалась в комок.

«Сейчас все заберет, а потом и меня!.. – с ужасом подумала она и почувствовала, как у нее защипало в носу. – Дедушка, миленький, вызволи!..»

Дядька нагнулся и заглянул под раскладушку.

Уморушка не умела летать, но тут у нее вдруг получилось. Причем без всякого колдовства. Она не знала, как летают пули, поэтому вылетела из-под раскладушки стрелой. Но, увы, возмездие поджидало ее, выставив вперед крепчайшую преграду. Уморушка стукнулась об нее со всего маху и заревела так громко, что с тех пор в Муромской Чаще стали передавать из уст в уста легенду о заколдованном великане, который прячется в подземелье и только раз в сто лет выходит наружу и кричит диким и безобразным голосом.

Глава двадцать четвертая

Услышав со стороны бригадирской палатки дикие вопли и рычание, Ведмедев и братья Разбойниковы сразу догадались, что в жилище Григория Созоновича проник какой-то огромный и страшный зверь, может быть, даже тигр или лев.[4]

Нападение хищника застало бригаду врасплох: все оружие лежало в палатке Опилкина, которым тот, по всей видимости, не успел воспользоваться. У одного Егора Ведмедева торчал из-за пояса поварской нож, которым очень удобно было потрошить рыбу, но никак не львов и тигров. Братья Разбойниковы с надеждой посмотрели на Ведмедева, и Егор Иванович понял их взгляд.

– Я попробую…

И он двинулся к палатке Опилкина ползком, по-пластунски, зажав в зубах нож.

Тем временем в палатке наступила гробовая тишина. «Неужто слопал?!» – с ужасом подумал Егор Иванович, подползая к страшному месту. Он прислушался, но ни чавканья, ни жадного звериного урчания не доносилось из-за брезентовой стенки палатки.

«Мало ему одного Григория, наверное, еще кого-нибудь поджидает, – подумал Егор Иванович, беря поудобнее в правую руку нож, – но кого?»

Так и не найдя ответа на свой вопрос, Ведмедев уже хотел было ворваться в палатку, как вдруг полог ее отодвинулся в сторону, и на волю вышел живой и невредимый Григорий Созонович Опилкин. Вышел бригадир не один: за шиворот он волок за собой маленькую, лет пяти-шести, русоволосую девочку с тремя голубыми глазами. Левый и правый глаз бегали у нее испуганно туда-сюда, и только средний – на лбу – взирал на окружающее спокойно и умиротворенно.

– Да это же синяк! – приглядевшись получше, тихо воскликнул Ведмедев.

Уморушка заметила в траве еще одного здоровенного дядьку, вдобавок державшего в руках острый, сверкающий на солнце нож, и попробовала вырваться из цепкой опилкинской лапы.

– И не пытайся удрать! – строго предупредил ее разгневанный бригадир. – Пока не признаешься, кто ты и откуда – живой я тебя не выпущу!

Поднявшийся с земли Ведмедев и подошедшие к нему Паша и Саша окружили их сплошной стеной, и Уморушка поняла, что ей сейчас придется туговато.

– Я только топоры искала! – закричала она отчаянно. – И еще ультиматум хотела написать! А чертилку я нечаянно укусила, она сама в рот залезла!

Опилкин вспомнил белый лист с затейливыми значками и удивленно спросил:

– А почему ты свой ультиматум по-гречески написала?

Уморушка с недоумением посмотрела на Григория Созоновича: неужели по-гречески получилось? Наверное, нечаянно…

– Тебя как зовут? – спросил Ведмедев и спрятал нож обратно за пояс. – Как ты здесь очутилась?

– Зовут меня Умора, – честно призналась юная лесовичка. Но КАК она здесь очутилась, Уморушка объяснять не стала.

– Странное имя… – протянул недоверчиво Григорий Созонович. – Похоже на прозвище…

– А мальчишку Шустриком звали, – вспомнил вдруг Ведмедев и повернулся к братьям Разбойниковым. – Ведь так, брательники?

– Точно, Шустриком! – подтвердил Паша.

А Саша сказал:

– Мальчишку – Шустриком, а старика – Малиной Рябинычем.

В другое время Уморушка обязательно бы рассердилась, что так бессовестно исковеркали имя любимого дедушки. Но сейчас ей было не до этого: она лихорадочно вспоминала заклинания. Да ей и нужно было только одно заклинание – как улетучиться. Но оно упорно не приходило в голову.

Заговорив о Шустрике, Ведмедев вспомнил слова Уморушки о топорах. О том, что она пришла топоры искать. Страшная догадка осенила его.

– Подержите-ка ее пока… – сказал он Разбойниковым, а сам подмигнул незаметно Опилкину, отзывая его в сторону.

Григорий Созонович неохотно передал добычу из своих рук в руки Паши и Саши и побрел за Ведмедевым.

– Ну? – спросил он, когда они отошли достаточно далеко, – что за тайна у тебя появилась?

– Девчонка – волшебница! – горячо зашептал Егор Иванович, испуганно озираясь по сторонам. – Топоры ищет, рассыпать их хочет! Как тот мальчишка с дедом!

Опилкин вздохнул и потрепал Ведмедева ласково по плечу:

– Девчонка хуже любого лешего, я согласен. Но она не волшебница. Видал, как она твоего ножа боится? А уж если ей топор показать…

– А зачем она их ищет?

Опилкин пожал плечами:

– Кто ее знает… Может быть, родители у девчонки лесники, вот и надумала им новый топор подарить.

Опилкин помолчал немного и добавил:

– Ты знаешь, Егор, я и в старика с мальчишкой плохо верю. У нас с тобой топоры целые, только у братьев утеряны. УТЕРЯНЫ! – повторил он, особо налегая на последнее слово.

– Ладно, жизнь покажет, кто из нас прав. – Ведмедев повернулся и хотел было идти обратно к братьям Разбойниковым.

В это мгновение Уморушка и вспомнила наконец заклинание о том, как можно улетучиться. Она радостно засмеялась и стала беззвучно шевелить губами.

– Ты что? – удивленно спросил ее Паша.

– Ничего! – ответила весело Уморушка и исчезла.

Подержав еще некоторое время пустоту, братья Разбойниковы разжали свои руки и посмотрели на них.

– Ничего… – повторил вслед за исчезнувшей девочкой Саша.

– Ничего… – как эхо, повторил Паша.

Глава двадцать пятая

Там, где продирались сейчас Гвоздиков и его юная спутница, Мити не было и не могло быть. Там были НЕПРОХОДИМЫЕ ДЕБРИ.

– Вообще-то, лесорубов не мешало бы сюда послать, – проговорил Иван Иванович, с трудом пробивая дорогу сквозь сплетенные ветки шиповника. – Наши силы могут кончиться раньше, чем этот тернистый путь.

Маришка, которая шла следом за Гвоздиковым, сосредоточенно молчала. Она уже мысленно сконструировала кустодрал, веткоруб и комбинированный чащеход и теперь вспоминала свою родную и любимую Апалиху. Словно наяву, увидела Маришка нахохлившегося петуха Сашу на заборе, печального Дружка под крылечком, бабушку и дедушку, сидящих у окна, – и у нее защемило сердце.

Может быть, Маришка и расплакалась бы от горьких чувств и грустных воспоминаний, как вдруг НЕПРОХОДИМЫЕ ДЕБРИ кончились, и перед путниками открылась огромная прекрасная поляна, сплошь усеянная необыкновенными одуванчиками. Белые, красные, синие, коричневые, цвета морской волны и цвета маренго, оранжевые, зеленые… да мало ли каких цветов росли здесь одуванчики!

Гвоздиков, ослепший на мгновение от этого великолепия красок, остановился, зато Маришка, забыв про усталость, кинулась вперед со всех ног.

– Стой! – закричал Иван Иванович, – Стой, Маришка!

Куда там! Маришка летела к загадочным цветам, чуть касаясь ногами земли.

И тогда Гвоздиков решил побить мировой рекорд по бегу на средние дистанции. Сбросив осточертевший рюкзак, он ринулся к поляне огромными скачками, напоминая своим бегом бег австралийских кенгуру. Разогнавшись невероятно сильно, Иван Иванович проскакал мимо Маришки и первым достиг поляны с одуванчиками.

– Стой! – тяжело продышал он, оборотясь к Маришке. – Их нужно исследовать.

С этими словами Гвоздиков нагнулся и сорвал первый попавшийся под руку одуванчик. Одуванчик был светло-оранжевый, и легкий пушок, словно седина, покрывала его. Иван Иванович держал одуванчик за тонкий стебелек и толком не знал, с чего именно нужно начинать исследование.

– Отойдем-ка пока в сторонку, – проговорил он Маришке чуть слышно и хрипло. – Ноги устали…

Они уселись под одиноким кустом боярышника, росшего на краю поляны, и занялись исследованием.

– Никогда не нужно спешить, Мариша, – по-учительски строго сказал Иван Иванович. – А вдруг они ядовитые? Представляешь, какая беда могла бы с тобой приключиться?

– А я и не собиралась их жевать. Я их нюхать собиралась, а вы не дали. – И Маришка обиженно опустила голову.

Ее подсказка пришлась как нельзя кстати.

«Проверю на запах», – подумал Гвоздиков и, поднеся живой золотистый шар поближе к носу, стал втягивать в себя воздух.

Еще не успел Иван Иванович разобраться, чем пахнет странный цветок и пахнет ли он вообще, как глаза его вдруг закрылись и, роняя из рук злополучный одуванчик, неудачливый исследователь повалился на траву.

– Что с вами, Иван Иваныч?! – бросилась к старому учителю Маришка.

Но ее предводитель молчал и только изредка сладко почмокивал губами.

«Да он спит! – догадалась Маришка. – Понюхал разок одуванчик – и готово! – спит!»

Она выдернула из рук Ивана Ивановича коварный цветок и бросила его в сторону.

«Когда же он проснется? – Маришка глядела на спящего, как младенец, Гвоздикова и готова была разреветься. – Нужно Митю искать, лесорубов…»

Легкий дурман шел со стороны Долины Волшебных Одуванчиков и нагонял сладкую дремоту.

«Сейчас и я свалюсь…» – Маришка открыла глаза, которые умудрилась как-то незаметно для нее самой закрыться, и поднялась с земли.

– Нельзя спать, Иван Иванович! Нельзя! Вставайте скорее!

Но злые чары были сильнее Гвоздикова – он не поднимался. И тогда Маришка решила поискать Митю и лесорубов одна. Достав из рюкзака блокнот и карандаш, она быстро и коряво написала:

«ИВАН ИВАНЫЧ Я УШЛА ИСКАТ МИТЮ И ЛИСАРУБОВ СПИТЕ ПАКА НЕ ПРИДЕМ М. КОРОЛЕВА»

Маришка никогда бы не наделала столько ошибок, но сейчас… Впрочем, она даже не догадывалась, что наделала кучу ошибок в короткой записке. Ей было не до того. Вложив записку в карман Гвоздиковской рубашки, она снова полезла в рюкзак.

«Компас Ивану Ивановичу теперь ни к чему, а мне – к чему». Маришка достала компас, открыла крышку и посмотрела на двухцветную, слегка подрагивающую, стрелку. «Юг там, Запад там. Значит, Юго-Запад посерединке. Туда и идти нужно». Маришка взглянула в последний раз на Ивана Ивановича, вздохнула с затаенной в глубине души завистью, и быстро зашагала в сторону далекого голубого бора, который как раз находился между югом и западом.

Глава двадцать шестая

Поужинав после непривычно тяжелого рабочего дня, Митя очень захотел спать. Ноги его гудели, спина разламывалась, пальцы на руках мелко-мелко дрожали от перенапряжения, и все-таки он не пошел отдыхать: отдыхать было нельзя. Дождавшись удобного момента, когда старички, решив искупаться, сняли с себя верхнюю одежду и дружно намылили головы, закрыв при этом, конечно, глаза, Митя на цыпочках двинулся в сторону лесной чащи, благо она находилась отсюда в каких-нибудь двадцати-тридцати метрах. Близнецы намурлыкивали себе под нос веселую песенку и шагов его не слышали совершенно.

«Жил на свете глупый гном,

Он построил хилый дом,

Но ударил сильный гром…

Где тот дом и где тот гном?»

– пели они, с азартом намыливая шеи и щеки.

Дойдя до деревьев, которые стояли стеной, Митя на секунду остановился и перевел дух. Страшновато было одному входить в незнакомый, полный неожиданностей, густой и темный лес. Вот если бы снова рядом оказались Маришка и Гвоздиков… Митя оглянулся. Он увидел, как один из старичков потянулся за кувшином с водой, желая, наверное, смыть с головы и лица едкое мыло. Митя вздохнул и быстро вошел в лес.

«У маленького гнома

Была собака – гном.

Сидел хозяин дома,

А песик под окном…»

– услышал Митя далекий и уже одинокий голос.

«А они совсем не злые! – подумалось вдруг ему, и какое-то странное чувство, похожее на нежность, поселилось в его сердце. – Нет, не вернусь… Ивана Ивановича нужно искать, Маришку, лесорубов этих несчастных… Заколдуют их, чего доброго, кто потом расколдует?»

Митя шел вперед и не замечал, как ветки и цепкий кустарник бьют его по рукам и ногам, оставляя на них кровавые ссадины и царапины.

– Я дойду, дойду… – шептал он самому себе, – я обязательно дойду до них…

Страх, который еще совсем недавно тревожил Митю, исчез, и только одно желание разыскать во чтобы-то ни стало своих друзей жило сейчас в Митиной душе.

«Лишь бы не зашло солнце!.. Лишь бы хватило сил!..»

Сосновый бор, по которому продирался Митя, внезапно кончился, и перед ним открылась большая опушка. А на опушке, на низеньком трухлявом пенечке сидела Маришка и горько-прегорько плакала.

Глава двадцать седьмая

Конечно, она заблудилась. Во всем виноватыми оказались компас и малина. Сначала вышел из строя компас. Синяя стрелка, которая должна была показывать только на север – на букву «С», показывала почему-то теперь и на букву «В», и на букву «З», и на букву «Ю». Она показывала даже туда, где вообще никаких букв не было.

«Сломался, – догадалась Маришка, – в одну сторону только показывает».

Спрятав ставший ненужным компас в карман, Маришка решила идти напрямик, никуда не сворачивая. Прямиком до соснового бора оказалось не так уж и далеко: через каких-нибудь полчаса Маришка достигла его опушки. Но здесь ее ждала новая неприятность: на опушке росло полным-полно малины.

«Не мешало бы подкрепиться», – подумала радостно Маришка и бросилась собирать с кустов красные спелые ягоды. А когда она досыта наелась и присела на пенек отдохнуть, она вдруг с ужасом обнаружила, что забыла ОТКУДА она пришла и КУДА идет. Бескрайние долины и холмы, поросшие густым лесом, виднелись в одной стороне. В другой стороне, в той, где она сейчас находилась, тянулся сосновый бор. Третьей и четвертой стороны почему-то нигде не было. Маришка достала компас и посмотрела с надеждой на стрелку. Синий кончик, поколебавшись немного, миновал букву «С» и остановился возле буквы «З». Красный кончик, не добежав до буквы «Ю» тоже прекратил свой бег, застряв около буквы «В».

Маришка с силой потрясла компас и снова посмотрела на стрелку. Но тряска плохая замена настоящему ремонту. Синий конец стрелки подергался и встал точно против «З», а красный уперся в букву «В». Получилась страшная ерунда: север оказался на западе, а юг на востоке. Маришка спрятала бестолковый компас обратно в карман и заплакала. Плакала она, кажется, второй раз в жизни, а, может быть, и в третий. Этого уже точно никто не помнит, даже она сама.

Глава двадцать восьмая

Вспомнив заклинание, Уморушка так постаралась улетучиться, что явно перестаралась. Ее занесло в такую даль, какую она еще никогда и не видала.

«Вот это я залетела!.. – думала она, разглядывая с восхищением огромные корабельные сосны. – Никак, я в шишкинские леса попала!» Про шишкинские леса ей много рассказывал дедушка Калиныч, но пускать ее туда пока не решался.

– Во-первых, – говорил он строго, – там граница Муромской Чащи. Во-вторых, там медведи водятся. Медведя встретишь – не страшно, а вдруг охотника с ружьем? Вот напугаешься!

И Уморушка не слишком-то рвалась в эти шишкинские леса. Но сегодня ее ЗАНЕСЛО сюда, и Уморушка была даже рада. Здесь не было лесорубов, не было охотников, не было медведей. Здесь были только красота и покой.

– Хорошо-то как! – улыбнулась Уморушка, глядя на облака, проплывающие над верхушками сосен, и стала подумывать, а не раздвоиться ли ей, чтобы стало лучше еще в два раза.

И тут она заметила на одной из опушек сидящих на пеньке людей: мальчика и девочку.

– Охотники!.. – прошептала она, прячась в густом кустарнике и лихорадочно соображая, что же ей делать дальше. Но вскоре Уморушка изменила свое мнение: – Нет, не охотники… Снова лесорубы пожаловали!

До нее донеслись слова, которые произнес мальчик:

– Вот что, Мариш, если ты будешь меня пилить, я обижусь, так и знай!

Мальчик замолчал, но и этих слов Уморушке было предостаточно:

– Точно, лесорубы!.. Вот злодеи: сами друг дружку пилят, удержаться не могут!

Она хотела тут же приступить к решительным действиям, но ее остановили слова девочки-лесоруба:

– Ладно, Мить, не сердись. Вместе дров нарубили, вместе и расхлебывать будем.

– Ты нарубила, не я! – буркнул в ответ мальчишка.

После услышанного волосы на голове Уморушки поднялись дыбом, и венок шлепнулся на землю. Резко нагнувшись за ним, Уморушка обломила нечаянно сухую ветку. Ветка бабахнула, как из ружья.

– Кто тут? – испуганно спросили лесорубы, вскочив с пенька.

– Я, – ответила Уморушка и вышла на опушку.

Маришка и Митя (это были, конечно, они) кинулись к незнакомой девочке со всех ног. Но когда до нее оставалось добежать всего несколько метров, девочка вдруг исчезла.

Маришка и Митя встали как вкопанные.

– Ну что же вы? – раздалось внезапно чуть в стороне от них.

Маришка и Митя как по команде перевели туда свои взгляды и снова увидели юную незнакомку. Она стояла возле зарослей малины и от нетерпения переступала с ноги на ногу.

– Что же вы? – повторила она, негодуя.

«Лесорубы» двинулись к ней. Десять шагов оставалось дойти до девочки, девять, восемь, семь…

– Я здесь! – раздалось за спинами Маришки и Мити. Они обернулись и увидели ЭТУ девочку. Повернулись к малиннику – девчонки не было!

– Какие вы неповоротливые! – рассердилась странная незнакомка. – А ну, догоняйте! – И она снова исчезла.

– Давай не будем догонять? – шепотом спросил Митя Маришку. – Я тут разных типчиков повидал…

Но ответить Маришка не успела.

– Ага, испугались! – раздалось из-за кустов малины.

Маришка побелела от горькой обиды и ринулась прямиком через кусты. Митя припустилась за ней, пытаясь руками прикрыться от хлещущих по нему колючих хлыстов.

– Я тут! – раздавался временами девчачий голосок. – Туточки я! Голосок перемещался все глубже и глубже в лес, но Маришка и Митя уже этого не замечали.

– Кто тебя боится! – кричала время от времени в ответ Маришка. – Никто тебя не боится!

– Связываться с девчонкой не хочется, а то бы я тебе показал! – поддержал Маришку Митя. Он очень устал, от жары, бега, от мелькания деревьев перед глазами ему на мгновение показалось, что предметы стали раздваиваться. Митя вдруг увидел, как из-за огромного дуба выглянули две одинаковые маленькие девочки с ромашковыми венками на головах и дружно пропищали: – «А ну, покажи, трус несчастный! А ну, покажи!» После чего девчонки исчезли, будто растаяли в воздухе.

Маришка, у которой тоже стало двоиться в глазах, не снижая скорости, пропыхтела на бегу:

– Ничего… Вас двое и нас двое… Посмотрим еще… Кто кому… Косички… Потреплет!..

Так они пробежали еще метров двести. Наконец Митя не выдержал и взмолился:

– Все! Не могу больше бежать!

И он упал на траву, как подкошенный. Плюхнулась возле него и Маришка.

– Ладно, – сказала она, тяжело пыхтя и отдуваясь, – мы их и так здорово погоняли…

– Вроде бы даже совсем прогнали, – подал свой голос и Митя, – что-то больше не видать и не слыхать их.

И, действительно, Уморушки не было теперь видно и слышно. Заманив «лесорубов» в глубинные дебри Муромской Чащи, она с ужасом спохватилась: «Заблудить-то я их заблудила… А как сама теперь отсюда выберусь?» Обратной дороги она не знала. Может быть, ее и не было вовсе? Уморушка опустилась на траву и тихо заплакала. Ей было всего пять лет, она не ходила еще в школу, и плакать ей пока чуть-чуть разрешалось.

Глава двадцать девятая

Где только не искал потерявшихся ребят бедный Иван Иванович! Он искал их в лесу, на полянках, в чистом поле, за горизонтом. Наконец он добрался до огромного болота. Кого только не было в этом болоте!.. Жуки всех мастей и размеров, пауки, комары, пиявки, змеи разных калибров так и кишели и над и под изумрудно-лимонной ряской. Даже Кикимора, настоящая болотная Кикимора, жила здесь и правила всем этим царством. Если кого тут и не хватало, так это, наверное, одного Ивана Ивановича Гвоздикова. И вот он пришел, точнее влез, нагло, без спроса, с шумом и сопением, сначала пытаясь пробираться по кочкам, а потом, когда кочки кончились, а болото еще только началось, он, махнув на все рукой, полез напрямик. Метров пятнадцать ему удалось преодолеть не держась за что-либо. На шестнадцатом метре Иван Иванович начал тонуть. Он вдруг заметил, что движение вперед прекратилось, а движение вниз усилилось. Он замер, задумался и испугался. Нет, Иван Иванович не был трусом, и вы напрасно подумали, что он испугался за себя. Он испугался за ребят: за Маришку и Митю.

«Они ведь совсем не знают фольклора! – подумал он и чуть было не заплакал. – Из-за этого они могут пропасть в волшебной Муромской Чаще!»

Он рванулся, но болото цепко держало его, желая, видимо, пополнить свою коллекцию. Змеи подплывали к нему, обнюхивали со всех сторон и отплывали прочь, почему-то не кусая. Пиявки тоже ни разу не вцепились в его погруженное почти наполовину тело.

«Странно, – подумал Иван Иванович, – очень странно… Чего они ждут? Когда я совсем утону?» Он снова рванулся что было силы и еще на два сантиметра погрузился в болото.

«Лучше не дергаться… – грустно пролетела мысль. И тут же исчезла: – А чего ждать? Точнее, кого?»

Иван Иванович попытался повернуть голову, словно желая увидеть, нет ли хоть где-нибудь человеческой души, зная прекрасно, что кроме него никого нет в этом проклятом месте. Сначала он посмотрел через правое плечо и ничего не увидел кроме бескрайней болотной равнины. Тогда он посмотрел через левое плечо и увидел рядом с собой, а точнее, за собой… Кикимору.

– Здравствуйте… – сказал он, вздрогнув от неожиданности.

– Здравствуй, коли не шутишь, – ответила Кикимора. – Да ты не шебуршись, – добавила она ласково, увидев, что Иван Иванович пытается к ней повернуться, но вместо этого только сильнее уходит в жидкую бездну, – я сама к тебе подойду.

С этими словами Кикимора не спеша прошлепала по ряске и стала как раз напротив Ивана Ивановича.

– Ну, мил друг, отвечай: зачем пожаловал в мою вотчину?

– Простите, с кем имею честь разговаривать? – ответил вопросом на вопрос Иван Иванович. И тут же поспешно отрекомендовался: – Иван Иванович Гвоздиков, педагог.

– Педагог? Из фокусников, что ли? – удивилась Кикимора, услышав незнакомое слово, и присела на корточки, чтобы получше разглядеть утопающего.

– Нет, не фокусник, – поспешил разочаровать любопытную старушку Иван Иванович. – Я – учитель, детишек в школе учу, – и он зачем-то добавил: – Языку и литературе.

– А-а!.. – радостно пропела Кикимора, и на лице ее расцвела улыбка. – И я малых детушек уму-разуму учу! Дело хорошее.

– Очень приятно, коллега, – сказал Иван Иванович и вдруг резко задергал рукой, пытаясь вытащить ее из-под болотной ряски на волю. – Извините, – стеснительно улыбнулся он при этом Кикиморе, – но меня, кажется, кто-то держит…

– Это Хведька, – Кикимора выпрямилась и грозно обратилась к кому-то невидимому, спрятавшемуся под лимонной ряской: – Хведька, брось баловать! Я кому говорю!

Она пригляделась и добавила, но уже менее грозно:

– Брысь! Не мешай с бедолагой беседовать.

Она снова присела на корточки и тихо пожаловалась Ивану Ивановичу:

– Вот и учи таких! Все озорник знает, а хулиганничает. Я уж и родителей его вызывала, и на солнышко за ушко вытаскивала – ничто не помогает! Так и растет обормотом.

– Кто? – только и вымолвил бедный Гвоздиков.

– Да Хведька! Водяной. Кого я шугала.

– Настоящий водяной?! – Иван Иванович не верил своим ушам.

– Да какой он настоящий! – брезгливо сморщилась Кикимора. – Мальчик еще, ему до своего отца расти и расти.

Иван Иванович вытащил наконец свою руку, посмотрел на нее как на чудо и, переведя взгляд на собеседницу, робко вымолвил:

– Простите, коллега… А вас как зовут?

– Кикимора, – охотно ответила старушка.

Иван Иванович устало закрыл глаза. «Ну да, – подумал он, – а кого же еще я мог встретить здесь?..»

Собравшись с силами, он открыл глаза. Перед ним сидела на корточках небольшого росточка старушка в стареньком болотного цвета балахончике и глядела на него зелеными, будто кошачьими, глазами: любопытно и весело.

– Что мигаешь? – спросила она, улыбаясь, и погладила Ивана Ивановича маленькой сморщенной ладошкой по голове. – Тонуть неохота?

– Нельзя мне тонуть… Дети у меня…

– Все так говорят, у всех дети, – перебила его Кикимора и тяжело вздохнула. – Не лез бы в болото. Ежели вы все станете в болота лазить, да ежели вас всех вытаскивать… Пошто сюда сунулся?

– Дети у меня… – снова повторил Иван Иванович, и звонкая слезинка вдруг спрыгнула с его щеки и нырнула в воду, – потерялись… Нельзя мне тонуть!

И он еще сильнее заерзал в своем капкане.

Заерзала и Кикимора.

– Где ж ты их потерял, болезный?

Старый учитель пожал плечами:

– Мальчик, кажется, похищен, а девочка… Девочка сама куда-то ушла. Вот…

Гвоздиков достал из кармана рубашки Маришкину записку и протянул ее Кикиморе.

– Написала мне, что Митю ушла искать, да сгинула где-то тоже.

Кикимора повертела в руках записку, но читать не стала, а только спросила:

– Как же, милый, ты их проспал? Какой же ты учитель, коль за двоими углядеть не смог?

– Так получилось, коллега… – Гвоздикову было стыдно признаваться, но лгать он не любил и не умел. – Одуванчик меня подвел. Странные нам попались одуванчики.

– Уж не в Долину Волшебных Одуванчиков вы забрели? – перебила его Кикимора, и глаза ее зажглись любопытством еще сильнее.

– Наверное. Вся поляна была в одуванчиках разноцветных!

– Мне бы синеньких принес букетик! – мечтательно произнесла хозяйка болота и на мгновение прикрыла глазки. – А то бессонница замучила старую, что хочешь делай!

– Знал бы, сорвал. – Ивану Ивановичу искренне было жаль бедную старушку, страдающую бессонницей. – Я оттуда, когда проснулся, бегом убежал!

– Ну и правильно сделал, – согласилась Кикимора, – разве можно спать, когда детишки разбежались?

– Нельзя, конечно. – Гвоздиков бережно отодвинул от себя двумя пальцами особенно настырного ужа и добавил сокрушенно: – А я вот тут торчу и то – наполовину…

Грустные мысли овладели Иваном Ивановичем с новой силой, и он замолчал. Перестала задавать вопросы и соскучившаяся по живому человеку Кикимора. В глубокой задумчивости Гвоздиков погрузился в болото еще на вершок, а затем еще…

Так бы он, наверное, и ушел бы под воду, погруженный в свои невеселые мысли, как вдруг Кикимора очнулась и заговорила вновь:

– Вот что, любезный… Утопила бы я тебя, да злости у меня нет. Отпущу, так и быть!

– А разве это плохо, что злости нет? – робко спросил Иван Иванович, еще не веря в свое спасение.

– Конечно, плохо. На свете всего вдосталь должно быть, значит, и злости тоже. А у меня ее на всех не хватает, прямо беда! – Кикимора опустила голову, плечи ее поникли, и вся она как-то сразу сжалась и постарела лет на двести.

Иван Иванович удивленно посмотрел на пригорюнившуюся старушку, но спорить с ней не стал, а попытался пошевелить ногами, попробовал опереться ими обо что-нибудь. И – о, чудо! – он почувствовал под ними твердую почву.

– Спасен! – прошептал Гвоздиков, бледнея на этот раз от счастья. – Спасен, уважаемая коллега!..

Кикимора подала потрясенному от пережитого учителю руку и помогла добраться до берега.

– Ну и где ты будешь своих головастиков искать? – вместо прощанья спросила она, снимая с одежды Гвоздикова прилипшие водоросли.

– Не знаю… Пойду на юго-запад…

– «На юго-запад»!.. – передразнила его Кикимора. – По-нашему, это называется «Пойду туда – не знаю куда».

Она на минутку задумалась, а потом решилась все-таки дать совет:

– Вот что, уважаемый бедагог…

– Педагог, – вежливо поправил Гвоздиков.

– Пусть педагог… На рассвете на Журавлином Озере соберется Лесной Совет. Мне тоже сегодня срочный штафет с нарочным был. Так вот… Соберутся там все почтенные жители Муромской Чащи со всех ее краев и окраин. Туда и ты приходи. Вдруг кто подскажет, где твоих головастиков искать.

– Спасибо, – поблагодарил добрую старушку Иван Иванович, – только до рассвета я их еще поищу.

– Поищи, попробуй, – не стала спорить Кикимора. – А Журавлиное Озеро вон там! – и она ткнула рукой в ту сторону, куда уже опускалось усталое солнце.

– До свидания! – сказал Гвоздиков и приподнял рукой шляпу. Маленький лягушонок вывалился из головного убора учителя и, радостно квакнув, запрыгал в родное болото.

– Гляди ж ты!.. – ахнула Кикимора, провожая лягушонка ласковым взглядом. – Тебя корю, а сама чуть своего воспитанника не проморгала! Ведь пропал бы длиннолапый в лесу не за понюх табаку!

– Извините… – смутился Гвоздиков и, не найдя в свое оправдание никаких слов, неуклюже повернулся и зашагал к далекому лесу. Уже пройдя метров пятьдесят, он вдруг остановился, обернулся и, замахав над головой шляпой, громко прокричал: – До свидания, коллега! Не поминайте лихом!

И снова зашагал навстречу синему лесу и загадочной неизвестности.

Глава тридцатая

Общая беда сдружила Уморушку с Митей и Маришкой. Когда маленькая лесовичка узнала, что ребята никакие не лесорубы, а спасатели Муромской Чащи, она горько выдохнула:

– Что же я глупая наделала! Вас заблудила, себя с пути сбила…

Испугавшись, что Уморушка сейчас вновь разревется, Митя поспешно сказал:

– Слезы потом лить будем. Теперь другие дела есть.

– Какие? – спросила Уморушка.

– Искать Ивана Ивановича, лесорубов… Искать путь к спасению в конце концов!

Путей было много, и тот, по которому они зашагали, вел прямехонько к покосившейся избушке с двумя обитателями: с древней, но бодрой старушкой, и с ее черным ворчливым котом Асмодеем. Когда путники вышли на опушку леса, первым увидел избушку Митя.

– Что это? – шепнул он спорившим о чем-то Маришке и Уморушке и протянул дрожащую руку прямо перед собой.

– Это? – машинально повторила Маришка, вглядываясь в темноту. – Это – избушка!

И тут ее голос слегка дрогнул:

– Но только на курьей ножке…

– Выходит, мы к Бабе Яге притопали?

– Все лучше, чем ни к кому… – Маришка тяжело вздохнула и опустила голову. – А она и накормит нас, и напоит, и спать уложит…

– А потом посадит на лопату и съест!

Маришка удивленно посмотрела на Митю:

– А мы – глупые, на лопату садиться?

Уморушка, которая внимательно слушала разговор Маришки и Мити, вдруг улыбнулась и, смахивая ладошкой со щеки последнюю слезинку, проговорила:

– Как вы плохо, ребята, про мою нянечку думаете! Да нам повезло всем, что мы на ее избушку наткнулись. Бродили бы сейчас по лесу голодные… – Она вспомнила слова Мити о лопате и поспешила его успокоить: – А лопат у нее в дому уже лет сто никто не видал!

– А как же она малых детушек в печку тискает? – искренне удивилась Маришка. – Прячет, наверное, лопату, вот и не видал никто!

– Сказки это все, – засмеялась Уморушка, – Баба Яга сама их про себя придумала, а другие повторяют.

Путники подошли поближе к избушке и остановились.

– Ни окон, ни дверей… – прошептал Митя, – все сходится…

– Кто ногой топать будет? – деловито спросила Маришка. – По правилу если, так всегда Ванечки топают.

– Я могу, – предложила Уморушка, – а то пошли так, без топанья?

– Нет уж, давайте по правилу. Раз у нас Ванечки нет, пусть тогда Митя топает. – Маришка посмотрела на Митю, и тому не оставалось ничего делать, как поднять ногу и топнуть ею об землю.

– Избушка, избушка, – зашипела Маришка в Митино ухо, подсказывая, – встань к лесу задом, ко мне передом!

– Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом! – громко повторил Митя.

Но избушка не торопилась выполнять приказание.

– Оглохла она что ли? – спросила Маришка неизвестно кого и, не дожидаясь ответа, что было силы оглушительно закричала: – Избушка, избушка, встань, пожалуйста, к лесу задом, а к нам передом! Очень тебя просим!

Но избушка и на этот раз не стала поворачиваться. Зато из нее выбежал огромный черный кот и, сверкая в сгустившихся сумерках изумрудными глазами, завопил:

– Места вам в лесу мало! Размяукались тут под окном! А ну брысь, мышата!

– Асмодеюшка! Ты что, кисонька? Это ведь я – Уморушка! – И маленькая лесовичка бесстрашно шагнула к огромному коту.

Асмодей протер лапой глаза и снова взглянул на незванных гостей. Точно, это была Уморушка! От радости у бедного кота сперло дыхание в горле, и вместо имени любимицы из пасти взволнованного Асмодея вырвались какие-то нечленораздельные звуки:

– Мрр!.. Мррнау!.. Муррнаушка!..

– Узнал, узнал, кисонька! – обрадовалась юная лесовичка. – Только имя немножечко перепутал, не Мурнаушка я, а Уморушка!

Асмодей виновато боднул Уморушку головой под коленку и крикнул в сторону избушки:

– Прошу принимать гостей!

После чего запоздало шлепнул по земле лапой.

Несколько секунд избушка стояла неподвижно. И вдруг она вся мелко-мелко задрожала, заскрипела, закачалась, зашаталась и начала на глазах изумленных путников поворачиваться – к ним передом, а к лесу задом.

– Прошу! – протянул Асмодей лапу, приглашая всех в избушку.

Уморушка пошла первой, за ней поспешила Маришка, а за Маришкой потянулся и Митя. Асмодей шел сзади, и душу его переполняла двойная радость: во-первых, он искренне был счастлив видеть Уморушку, а во-вторых, он знал, что его хозяйка щедро накормит гостей, и что-нибудь от этого ужина ему обязательно перепадет.

Асмодей и Маришка не ошиблись в своих ожиданиях: Баба Яга напоила и накормила бедных путников доотвала. Асмодей, усевшийся за компанию немножко закусить, так увлекся, что чуть было не съел все сам, но вовремя спохватился:

– Ой, кажется больше не лезет!

– И тут же печально добавил:

– Жаль, что я такой маленький…

Асмодей вылез из-за стола, лег на свою любимую лежанку и, посмотрев на Бабу Ягу сонными глазами, сказал напоследок:

– Их бы в баньку сводить…

И уснул, положив мордочку на передние лапы.

– В баньку бы неплохо, – повторила вслед за котом его хозяйка, – только нету у меня баньки, вот беда!

– Ничего, – утешил ее Митя, – мы завтра в речке искупаемся.

И он робко посмотрел по сторонам, пытаясь взглядом обнаружить печально знаменитую лопату. Но лопаты нигде не было. Не найдя ее, Митя не огорчился, а обрадовался. Пихнув легонько локтем Маришку в бок, он шепнул:

– И, правда, лопаты нет…

Уморушка услышала его шепоток и засмеялась:

– А я что говорила? Нянюшка напридумывала про себя с три короба, вот теперь ее и боятся!

Митя смутился и низко опустил голову. Смутилась и Баба Яга. Желая хоть как-нибудь оправдаться, она проговорила:

– С детишками нянькаться, да сказок не придумывать? Захочешь – не получится: заставят!

– Это точно! – поддакнула ей Маришка. – Моя бабушка те же самые слова говорит.

– Про меня она много тебе сказок сказывала? – поинтересовалась Баба Яга.

– Много! – похвалилась Маришка. И стала перечислять, загибая пальцы: – Как вы Нюрочку-девчурочку в лесу поймали, как братца Иванушку с сестричкой Аленушкой разлучили, как другого Иванушку на лопату посадили да чуть в печь не сунули…

– Ишь ты, – удивилась Баба Яга, сокрушенно качая головой, – много сказок до вас дошло. А добрые сказки про меня у вас сказывают? – И она с надеждой посмотрела в глаза Маришке.

Но та виновато опустила взгляд и чуть слышно пролепетала:

– Нет, Ягусь, не сказывают…

Баба Яга подошла к окну. Там, за окном, уже была ночь. Избушка стояла к лесу задом, к поляне передом, позабыв повернуться после того, как в нее вошли гости. Над поляной сиял месяц. Возле него одна за другой, словно бы сбрасывая с себя шапки-невидимки и становясь видимыми, вспыхивали звезды. С земли к месяцу летела какая-то странная железная штука и противно пищала: «Пи-пи-пи-пи-пи…»

«Скоро этих пищалок столько в небо накидают – в ступе и лететь побоишься: сшибут и не извинятся», – Баба Яга подумала об этом печально, почти с тоской. Летать на луну и она сама любила, особенно в юности.

– Нянь, а нянь… – прервала ее раздумья Уморушка, – мне домой нужно скорее.

– Теперь-то не заблудишься? – Бабя Яга согнала с лица грустное выражение и улыбнулась.

– Теперь не заблужусь. – Уморушка встала из-за стола, поблагодарила свою няню за приют и угощение, после чего попросила ее как можно ласковее: – Нянь, а нянь… Помоги ребяткам Иван Иваныча найти. Порастерялись все в нашей Муромской чаще, прямо беда!

– Мы с Митей не потерялись, – поправила юную лесовичку Маришка, – Это Иван Иванович теперь потерялся, а мы нашлись.

– Поищем, так и быть, – согласилась Баба Яга охотно, – только утром. На Лесной Совет слетаю, там и узнаю все новости.

– А мы? – спросила Маришка, и глаза ее зажглись любопытством. – Мы с Митей не полетим на Совет?

– Нет, конечно! – ответила строго Баба Яга. – Еще в жизни такого не бывало, чтобы человеческие дети на Лесной Совет являлись, да еще в моей ступе!

– Мы и не уместимся втроем, – подал свой голос Митя.

– Уместимся, – успокоила его Маришка, – я вон какая маленькая, да и ты не крупный мальчик. – Маришка осмотрела Митю с ног до головы и словно бы впервые его увидела: – Просто хилый какой-то!

Митя обиделся и повернулся к Маришке спиной. Маришка сообразила, что сказала немного лишнего, и виновато проговорила:

– Настоящий мужчина и должен быть худощавым. Мой папа такой, его иначе бы и в полярники не взяли.

– Почему? – удивился Митя и снова повернулся к Маришке лицом.

– Потому что под толстым полярником лед все время будет проваливаться. А под хи… – тут Маришка вдруг поперхнулась, закашлялась и еле-еле закончила: – А под худощавым лед и не треснет даже.

Пока Маришка объясняла Мите полезность худобы, Баба Яга постелила им постель в углу своей маленькой, но уютной избушки.

– Ну, соколики залетные, прошу почивать!

Уморушка, которой давно была пора спать, засуетилась:

– Полетела я, завтра встретимся!

Она чмокнула свою нянечку в щеку, помахала прощально ладошкой Маришке и Мите, ласково потрепала дремавшего Асмодея по загривку и… улетучилась.

– Ну, торопыга! – проворчала Баба Яга не очень сердито. – Эку скорость развила, еще сшибет кого-нибудь на лету! – И она укоризненно покачала головой.

Митя, который начал потихоньку засыпать за столом, приоткрыл веки, увидел постланную постель и еле поднялся с места.

– Чур, я у стенки! – крикнула Маришка и первой успела забраться на лежанку. – Спокойной ночи, бабусь!

– Спокойной ночи, – ответила старушка и помогла уснувшему на ходу Мите добраться до постели.

– Спи, Митрий, – сказала она, накрывая мальчика льняным одеялом, – умаялся-то как за день!

– Угу… – пробормотал Митя во сне, пытаясь поглубже закопаться головой в подушку. – Угу…

И уже совсем погружаясь в сон, прошептал напоследок:

– А лопаты нет у нее… нет лопаты…

Глава тридцать первая

Лесной Совет должен был начаться с минуты на минуту. Все собравшиеся ждали Бабу Ягу, которая на этот раз почему-то опаздывала.

– Может быть, она решила поспать? – предположила Ученая Сова. – Самое время присесть вздремнуть.

Но с ней никто не согласился.

– Ночь была для этого, – сердито сказала Кикимора, – а нас с Ягушей бессонница замучила. Уж коли ночью не уснула – утром тем более не заснешь.

– Может быть, без нее начнем? – неуверенно спросил Калина Калиныч. – Дело важное, ждать и тянуть никак нельзя!

– Начнем! Начнем! – раздались голоса из разных мест. – Опоздавшие свое мнение потом выскажут!

Шустрик, который тайком проник на Лесной Совет, хотя дедушка и не брал его, не выдержал и крикнул из-за пенька, за которым прятался:

– Начинай, дедушка! Семеро одного не ждут!

Разглядев внука, старый лешак ахнул:

– Наш пострел везде поспел! А ну, марш к Уморушке! Снова потеряется – с тебя взыщу!

– Не потеряется… – буркнул Шустрик, но на всякий случай стал невидимым и осторожно забрался на верхушку дерева.

Калина Калиныч, разумеется, заметил все ухищрения внука, но гнать его больше не стал. «Пусть послушает. Судьба Муромской Чащи и его судьба…» Старый лешак потер брови, собираясь с мыслями, вскинул взгляд на сидящих поблизости товарищей по несчастью и только было открыл рот, чтобы начать говорить, как из-за деревьев вылетела ступа Бабы Яги и приземлилась на поляне.

Все ахнули. В ступе кроме самой хозяйки сидели ЛЮДИ! МАЛЬЧИК И ДЕВОЧКА!

– Здравствуйте, – сказала девочка и первой вылезла из ступы. Следом за ней выбрался мальчик, а за мальчиком ступила на землю и Баба Яга. Сунув помело в ступу, бывшая няня Уморушки виновато сказала присутствующим на Лесном Совете:

– Простите великодушно за опоздание! Из-за этих вот дитятков задержалась.

Кикимора поднялась с пенечка, на котором сидела, и подошла к ребятам.

– Уж не вас ли тот бедолага искал, что давеча в моем болоте тонул?

– Иван Иванович?! В болоте тонул?! – охнула Маришка, и глаза ее наполнились слезами.

– Не утоп, не бойся, – успокоил ребят Кикимора, – вас пошел искать.

– Я ему записку оставила, просила не уходить никуда, а он…

– Послушался бы тебя твой учитель, так и по сей час там бы торчал, – перебила Маришку хозяйка болота, – а он искать вас пошел, да на меня наткнулся… Я ему присоветовала сюда придти.

Кикимора вдруг рассердилась:

– Из-за вас, сорванцов, не только в болото залезешь, а еще куда похуже. Зачем учителя сонного, сморенного оставила?! – Кикимора уставилась на Маришку зелеными глазками.

– Я бы не оставила, – стала горячо оправдываться Маришка, – но у нас Митя пропал, и целая бригада лесорубов может пропасть, и вся эта Муромская Чаща может пропасть, и…

Тут Калина Калиныч властным жестом остановил девочку.

– Подожди-подожди, тараторка. Мы для того и собрались сегодня, чтобы участь лесорубов решить, да нашу Чащу от них отстоять.

– А Ивана Ивановича найти? – пискнула Маришка.

– Сам найдется, – сказала Кикимора, садясь снова на пенек. – Сюда заявится, куда же ему еще идти?

Калина Калиныч рассадил вновь прибывших на свободные места и решил продолжить Лесной Совет.

– Да, друзья мои, – сказал он печально и чуть торжественно, – нам нужно обсудить два вопроса: как спасти Муромскую Чащу от лесорубов, и что сделать с ними самими, когда мы их поймаем. Кто хочет высказаться – прошу!

Но никто не спешил высказываться. Обитатели Муромской Чащи привыкли решать все проблемы добром, не прибегая даже к колдовству. А если они и колдовали иногда понемножку, так только для веселья и шутки.

– Кто хочет говорить? – еще раз спросил Калина Калиныч и обвел взглядом всех присутствующих на Совете.

– А что говорить? – подала первой голос Баба Яга. – И говорить тут нечего, все ясно.

И она по привычке стала загибать пальцы на руке:

– Предупрежденье делали? Делали. Пугать пугали? Пугали. Время одуматься было? Было. Одно осталось – ультиматум предъявить. Люди раньше завсегда так делали: чуть что – ультиматум: «Сдавайтесь, и никаких!»

– А подействует на этих? – недоверчиво спросил Калина Калиныч.

– Средство для нас новое – не знаю… А попробовать нужно!

Тут в разговор вмешалась Ученая Сова, которая хоть и подремывала слегка, но все слышала.

– Ультиматум – изобретение человеческой мысли. А нам нужно приложить НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ УСИЛИЯ, чтобы спасти Муромскую Чащу, – сказала она нравоучительно. – Человек мнит себя царем природы…

– Долой монархию! – не выдержал и крикнул из своего убежища Шустрик. После чего он испуганно пискнул и мгновенно улетучился.

– Какая невоспитанность! – возмущенно захлопала глазами Ученая Сова.

Калине Калинычу стало стыдно за внука и он пообещал:

– Я с ним дома поговорю…

Вдруг Маришка протянула руку, как она обычно это делала в школе на уроке, когда хотела отвечать, и, не дожидаясь, спросят ли ее или не спросят, быстро заговорила прямо с места:

– Можно я скажу? Я тоже хочу сказать свое мнение!

– Не сказать, а высказать, – поправила ее Ученая Сова, успокаиваясь.

– Высказать можно мнение? – охотно поправилась Маришка.

– Ну, говори, пичужка, – разрешил старый лешак. И добавил: – Только быстро.

– Я быстро, – пообещала Маришка, поднимаясь с места. – Можно мы с Митей к лесорубам пойдем и с ними побеседуем? В Апалихе они мне не поверили, а здесь поверят.

– Сомневаюсь я… – протянула Баба Яга угрюмо. – Ультиматум надежнее.

– А вот и нет! – выкрикнула Уморушка, которая, как и Шустрик, не усидела дома и явилась на Лесной Совет. – Никакого толку от этих ультиматумов! Даже от греческих толку нет!

– А тебе откуда про это известно? – удивился Калина Калиныч.

– Да уж известно… – протянула Уморушка и потрогала зачем-то на лбу синяк.

И тут на поляну из лесных зарослей вышел, пошатываясь от усталости, бледный и растерзанный Иван Иванович Гвоздиков.

– Иван Иваны-ыч!.. – закричал Митя радостно и кинулся со всех ног навстречу старому учителю.

– Иван Ваныч!.. – рванулась следом за Митей счастливая Маришка.

– Нашел… Нашел… – лихорадочно шептал Гвоздиков, уже не имея сил сделать хотя бы один шаг им навстречу. – Наконец-то нашел…

О том же, что он сам нашелся, Иван Иванович даже не подумал.

Глава тридцать вторая

А теперь, дорогой читатель, настало время вспомнить нам о двух друзьях: астрономах-любителях Жмуркине и Окулярове.

Как и было условлено ранее, Жмуркин и Окуляров встретились вечером шестого июня в обсерватории Георгия Александровича. Аякс Гермогенович старался не показывать своего душевного волнения, поднимаясь по шаткой лестнице вверх, он пытался насвистывать любимую мелодию из оперетты «Звездные дожди». Но сидевшее в глубине души Окулярова беспокойство выдавало себя: Аякс Гермогенович страшно фальшивил.

Жмуркин карабкался по лестнице первым и волнения своего не скрывал.

– Он пролетит, и ты увидишь! – говорил Георгий Александрович не оборачиваясь назад и глядя себе под ноги. – Тогда ты не так засвистишь!

– А если не пролетит, и я не увижу? – прервал свой художественный свист Окуляров.

– Нет-нет!.. – испугался такого варианта Жмуркин и распахнул дверь в обсерваторию. – Он выбрал эту зону для приземления!

– ну-ну… – многозначительно проговорил Аякс Гермогенович, входя следом за другом в знакомое и любимое им помещение.

Телескоп, старинная подзорная труба, два сильных цейсовских бинокля, фото-ружье и маленький портативный фотоаппарат были приготовлены заранее.

– Жаль, что завтра снова идти на работу, – усаживаясь на стул и приглашая присесть друга, проговорил Жмуркин, – а то просидели бы весь день здесь и наверняка засекли бы ЕГО.

– Послезавтра суббота, – успокоил Георгия Александровича Окуляров, – не увидим сегодня – понаблюдаем в субботу.

– И в воскресенье! – быстро добавил Жмуркин и прильнул глазами к большому морскому биноклю.

Аякс Гермогенович открыл «Журнал наблюдений» и внимательно прочитал последние записи. Рисунок, сделанный Георгием Алесандровичем, насторожил его. «Где-то я видел нечто подобное… – подумал он взволнованно. – Где-то видел, а где – не помню…»

Так и не вспомнив, где он видел похожий рисунок, Окуляров обратился к другу с вопросом:

– А вас не удивляет, уважаемый Георгий Александрович, тот факт, что ваш НЛО избрал не совсем удобное для приземления место?

И он ткнул пальцем в сторону далекого, спрятанного в туманной голубой долине, леса.

– Удивляет, – охотно согласился с Окуляровым Жмуркин, ни на секунду не отрываясь от бинокля, – могу сказать, что дважды удивляет.

– Дважды? – озадаченно переспросил Аякс Гермогенович, и его густые мохнатые брови поползли вверх.

– Да, дважды, – подтвердил Жмуркин. – Во-первых, место действительно неудобное для посадки: деревья кругом, лес. Во-вторых, – добавил он после короткой паузы, – зона эта… – тут Георгий Александрович замялся, пытаясь отыскать нужное определение. Так и не найдя его, он объяснил как смог: – Зона эта называется Муромской Чащей.

– Я знаю, – перебил приятеля Окуляров, – ну и что?

– А то! Про нее много ходит разных легенд.

– Сказок?

– Пусть сказок. Однако туда никто не ходит и не ездит, а сама Муромская Чаща объявлена заповедной. Правда, неофициально. – Жмуркин устал держать тяжелый бинокль навесу и на минуту опустил руки. – Гуманоиды с НЛО могут не знать о запрете входить туда, и наверняка не знают об этом, – добавил он с жаром, – но садиться на лесной массив… это не умно!

– Или загадочно, – поправил Георгия Александровича Окуляров. И поспешил сказать: – Только я ни во что не верю: ни в гуманоидов, ни в чудеса этой Чащи!

– Хотите верьте – хотите нет, но доля истины здесь имеется!

Жмуркин снова приложил к глазам бинокль и стал обозревать пустынный горизонт. Окуляров, не любивший безделья и бездельников, тоже решил понаблюдать за небесами. Подойдя к окну, он выставил в форточку подзорную трубу и прильнул к ней левым глазом.

– Ничего! – сказал он минуты через две-три и стал смотреть правым глазом.

– Ничего! – сказал он еще минуты через три-четыре.

– Да, ничего… – как эхо повторил за ним Георгий Александрович, высматривающий НЛО в оба глаза одновременно.

Гуманоид и его странный летательный аппарат не появлялись. Может быть, он улетел навсегда? Может быть, он уже вернулся на свою планету? Может быть, его и не было вовсе, а была зрительная галлюцинация? Ответов на эти вопросы Георгий Александрович не находил. И оттого ожидание для него было особенно мучительным.

В четверг Неопознанный Летающий Объект так и не появился. Не было его и в пятницу, и в субботу. В воскресенье, вскарабкавшись с утра пораньше в жмуркинскую обсерваторию, Окуляров заявил ее хозяину:

– Все, сегодня последний раз тут торчу!

Он плюхнулся на стул и, все еще тяжело дыша, стал с возмущением говорить:

– Летающие бидоны!.. И двое солидных мужчин вот уже четвертые сутки ждут их появления!..

– Я не говорил, что это был летающий бидон, – обиделся Жмуркин. – Я сказал, что Объект похож скорее на бидон, чем на тарелку.

Георгий Александрович подвинул второй стул поближе к приятелю и тоже уселся.

– Сегодня последний день караулим. У меня тоже семья недовольна.

– Ты им сказал про гуманоида? – вскинул мохнатые брови Окуляров.

– Конечно, нет. Жена не поверит, сын и невестка засмеют, а внук Степочка… Тот бы тогда здесь торчал безвылазно.

– Хоть внуки нам верят, и на том спасибо, – вздохнул Аякс Гермогенович. Он вспомнил своего десятилетнего внука Кирюшу, и на душе чуть-чуть отлегло.

Георгий Александрович, увидев, что приятелю стало легче, протянул руку к лежащему на тумбочке биноклю. Но взять его он не успел.

– Смотри!.. – закричал вдруг Окуляров и первым кинулся к открытому окну. – Смотри какое чудо!

Жмуркин подсунулся под руку заслонившего все окно друга и увидел над далекой, скрытой утренней дымкой, Муромской Чащей долгожданный НЛО.

– Фотоаппарат! Скорее фотоаппарат! – закричал Георгий Александрович и ринулся обратно в комнату.

Схватив заранее приготовленное фото-ружье, он выставил его в окошко и, поймав видоискателем парящий над деревьями Объект, успел отщелкать несколько кадров, прежде чем странный летательный аппарат скрылся за вершинами вековых дубов.

– Теперь мы посмотрим какие у нас галлюцинации! – сказал торжествующе Жмуркин, кладя на место фото-ружье. – Проявим пленку и убедимся!

– Да-да, ты совершенно прав… – невпопад произнес растерянный и потрясенный Аякс Гермогенович. – И эти гуманоиды…

– Ты видел его? – радостно спросил Георгий Александрович. – Признаться честно, я не успел толком ничего рассмотреть.

– Да-да… – снова повторил Окуляров и снял запотевшие очки. – Я видел их…

– Их? – переспросил Жмуркин. – Он же один летает!

– Нет, – покачал головой Окуляров, – он был не один. Их было трое. Я явственно видел их головы. И – самое удивительное! – они очень похожи на человеческие. Особенно две, поменьше.

Глава тридцать третья

Проводив Аякса Гермогеновича до автобусной остановки, Георгий Александрович поспешно с ним попрощался и чуть ли не бегом кинулся домой проявлять драгоценную пленку. Дома никого не было, и Жмуркин только обрадовался этому. Он любил заниматься фотографией в полном одиночестве, не отвлекаясь на посторонние дела или разговоры.

У него все было приготовлено заранее: проявитель, закрепитель, чистый фото-бачок, точный термометр. Оставалось зарядить пленку в спираль бачка и, добившись нужной температуры проявителя, можно было начинать проявление.

Осторожно опустив термометр в банку с раствором, Георгий Александрович выключил свет в маленькой комнатке без окон, для большей надежности накрылся шерстяным одеялом и в кромешной тьме приступил к зарядке пленки в бачок. Жмуркин был опытный фотолюбитель и эту операцию он проделал быстро и аккуратно. Уже через минуту он снова включил свет, подошел к столу с приготовленным раствором и, поставив фотобачок с заряженной пленкой на стол, достал термометр из проявителя. Градусник показывал двадцать четыре градуса, а нужно было двадцать.

– Ай-яй-яй… – прошептал Георгий Александрович и взял банки с растворами. Пройдя на кухню, он открыл холодильник и поставил их туда. А сам уселся попить чайку, желая хоть как-то скрасить томительное ожидание.

И тут грохнула входная дверь, и на пороге возник внук Степочка.

«Нелегкая принесла бесенка…» – ворчливо подумал Жмуркин. А вслух сказал:

– Ничего не трогай! Я пленки проявляю.

– Хорошо, дедушка, – пообещал внук охотно, – я только посмотрю…

И Степочка прошел в комнату, где Георгий Александрович расположился проявлять. Не допив чай, Жмуркин кинулся за ним следом.

– Не трогай! – закричал он, увидев, что Степочка завороженно уставился на бачок с уникальной пленкой.

– Я и не трогаю, – ответил ласково внук, – я только посмотрю…

И Степочка быстро открыл бачок и вытащил из него спираль с намотанной на нее пленкой.

– И ничего не видно! – обиженно проговорил Степочка, обманутый в своих надеждах.

Из рук его сизой змейкой свисала засвеченная пленка. Георгий Александрович посмотрел на нее, мгновенно все понял и упал в обморок.

Глава тридцать четвертая

Лесной Совет длился больше двух часов. Чего только не предлагали обитатели Муромской Чащи, но в конце концов все сошлись в едином мнении, и Калина Калиныч смог подвести итог.

– Первое! – торжественно объявил он собравшимся на Совет, вытирая со лба пот. – Поручается нашим гостям из Апалихи побеседовать с незванными лесорубами. Если беседа не поможет, то мы снарядим ходоков…

– Поможет! – выкрикнула Маришка и тут же прикусила язык под грозным взглядом Ивана Ивановича.

– И третье… – произнес Калина Калиныч, забыв договорить о втором решении. – Если и ходоки вернутся ни с чем, то мы заколдуем наглых пришельцев!

– Надеюсь, что дело до этого не дойдет, – тревожно проговорил Гвоздиков. – Мы побеседуем, и они образумятся.

– Образумиться может любой, – нравоучительно сказала Ученая Сова, с недоверием поглядывая на старого учителя, – любой, но только не бессовестный!

И она была права, во всяком случае, она была права сегодня. Гвоздиков, Маришка и Митя целый час втолковывали неудачливой бригаде, что они не лешие, не колдуны, не волшебники, а обыкновенные люди, пришедшие в Муромскую Чащу для их спасения и для спасения самой Муромской Чащи. Особенно старалась убедить упрямых лесорубов Маришка. Она подступала к братьям Разбойниковым и сердито им выговаривала:

– Вы что: меня не узнаете? Я же вам в Апалихе еще про Муромскую Чащу рассказывала!

– Почему не узнаем – узнаем… – опускал Паша глаза, продолжая упорно гнуть свою линию, – там ты просто девчонкой была, а тут…

– Ну, что тут, что тут?!

– А тут ты волшебницей окажешься, – поддерживая брата, сказал Саша.

– Я – волшебница?! – искренне удивилась Маришка. – Я самая обыкновенная второклассница! Видите у меня еще на руке чернильное пятно не стерлось?

И она по очереди стала протягивать им свою руку с бледным фиолетовым пятнышком у запястья.

– Сейчас видим, – шептали парни, дружно пятясь от наседавшей на них девчонки, – а через минуту – хоп! – и нету…

Хитрый Опилкин решил проверить старика и мальчишку с девочкой более надежным способом. Он быстро сбегал в палатку и взял там свой старый топор. Спрятав его за спину, он вернулся и продолжил прерванный было разговор.

Старик, мальчик и настырная девчонка просили лесорубов немедленно покинуть Муромскую Чащу. Бригада, и сам бригадир с радостью хотели бы исполнить их просьбу. Но сколько дней и сил было уже потеряно! Сколько денег ушло впустую, выброшено на ветер… А сколько не заработано! Подумав об этом, Опилкин заскрежетал зубами. Только трудом, упорным трудом до седьмого пота могла бригада искупить и исправить совершенные ими ошибки.

– Нет! – решительно ответил после долгих и мучительных раздумий Григорий Созонович. – Мы не вернемся, пока не сделаем задуманное!

Разговаривая, он время от времени доставал из-за спины топор и, покрутив его в руках, прятал снова за спину. Старик и особенно мальчишка косили глаза на топор, но рассыпать его впрах, кажется, не собирались. Опилкин окончательно уверился, что перед ним обыкновенные нормальные люди, а никакие не волшебники, и потерял к просителям всякий интерес.

– А ну, ребятки, отдыхать! – громко объявил он и зачем-то похлопал три раза в ладоши. – Завтра тяжелый день!

– Утро сегодня тоже было не легкое… – вздохнул Ведмедев и первым отправился на покой в палатку.

За ним потянулись и братья Разбойниковы. Опилкин, который хотел было уже идти следом за Пашей и Сашей, посмотрел в последний раз на странных пришельцев, и жалость к ним на мгновение шевельнулась в его одеревеневшем сердце:

– Прошу и вас к нашему, так сказать, шалашу… Устали, чай, с дороги?

Но Иван Иванович вдруг заупрямился и отказался от приглашения.

– Благодарю вас, – холодно сказал он Григорию Созоновичу, – и я, и дети сыты. Мы раскинем свой бивуак где-нибудь в другом месте! – И он повернулся к Опилкину спиной.

А Маришка удивленно подумала: «Оказывается, у нас какой-то бивуак имеется… А я и не знала!»

Глава тридцать четвертая

Но бивуака у Гвоздикова не было. Он сказал про него Опилкину лишь для того, чтобы отказаться от бригадирского приглашения.

– Наши друзья из Муромской Чащи подумают, что мы заодно с лесорубами, – объяснил Иван Иванович ребятам, – но разве мы можем согласиться на вырубку прекрасного заповедника?

– Не можем! – сказала Маришка решительно.

– Не можем, – ответил также и Митя. И тут же спросил: – А что мы можем?

Гвоздиков отвел ребят подальше от стойбища лесорубов и пригласил их на минутку присесть.

– Что мы можем? – повторил Иван Иванович Митин вопрос, после того как они все уселись на траву. – Многое! Безвыходных положений не бывает, нужно только хорошо раскинуть мозгами.

Митя улегся на спину и сладко потянулся:

– И чего здешние граждане с ними чикаются? Не понимаю! Колдовать разучились, что ли?

Гвоздиков посмотрел на мальчика и некоторое время не отвечал ему, сосредоточенно думая. Потом проговорил:

– Это было бы нечестно с их стороны воспользоваться колдовством. Лесорубы колдовать не умеют, и силы поэтому явно не равны. Превратить царевну в лягушку или бригадира Опилкина в козявку – пара пустяков. Но как трудно будет ему потом из козявки вновь превратиться в настоящего человека!

Митя, до этого безмятежно глядевший на облака, вдруг резко подскочил.

– Смотрите! – крикнул он, показывая рукой куда-то вдаль. – Что-то летит, кажется, вертолет!

Маришка и Гвоздиков тоже быстро поднялись на ноги и уставились в синее бездонное небо.

– Не-а, – сказала Маришка через несколько секунд, – это не вертолет. У вертолета крутилки наверху крутятся, а у этого махалки сбоку махают. Должно быть, махолет летит.

Иван Иванович, хотя и был взволнован неожиданным известием, все-таки не удержался и сделал Маришке замечание:

– Кто же так говорит, Мариш! «Махают»!.. Такого слова-то в русском языке не найдешь!

– Что ж я его сама придумала? – удивилась Маришка.

Пока они пререкались, таинственный летательный аппарат приблизился к ним настолько, что его можно было рассмотреть получше.

– Кажется, это действительно не вертолет… – проговорил неуверенно Иван Иванович.

– Я же говорила махолет! – засмеялась Маришка и подпрыгнула от радости на месте.

Гвоздиков снял очки, протер их платочком, снова надел и, посмотрев чуть прищурившись вверх, тихо сказал:

– По-моему, это – Змей Горыныч…

Действительно, это был Змей Горыныч.

Глава тридцать пятая

Когда Змей Горыныч узнал, что он опоздал на Лесной Совет, то очень рассердился.

– Почему меня не дождались?! – закричала на Бабу Ягу левая голова Змея Горыныча.

– Почему без меня все решили?! – закричала затем правая.

А средняя голова покачалась укоризненно и прошептала:

– Ай-яй-яй…

– Спать помене нужно! – рассердилась в свою очередь Баба Яга. – Прилетел, налетел на старую, раскричался! Тут такие дела делаются, а он спит себе в пещерке, похрапывает!

– Да что делается-то? – уже спокойнее спросила правая голова Змея.

– Из-за чего Совет собирали? – заглядывая Бабе Яге в глаза, спросила левая голова.

– Об этом тебе Калиныч расскажет. Калина! – позвала Баба Яга, – тут к тебе дружок заявился, растолкуй ему, пожалуйста, что у нас творится, а то я, боюсь, напутаю.

В этот момент на поляне появились Иван Иванович Гвоздиков и его юные друзья Маришка и Митя.

– Вот он! – закричала запыхавшаяся Маришка. – Сюда сел!

– Близко не подходить! – предупредил Гвоздиков. – Мало ли что случиться может…

– Идите, не бойтесь! – позвала ребят и старого учителя Баба Яга. – Горыныч вас не тронет!

– А мы и не боимся. – Митя посмотрел на Ивана Ивановича. – Вы ведь не боитесь, Иван Иванович?

Гвоздиков безвольно махнул рукой:

– Ступайте… Ежели что – пеняйте на себя!

– Ладно! – и Маришка, а следом за ней и Митя, бросились к лежащему на полянке Змею Горынычу.

Змей Горыныч, казалось, дремал. Все шесть глаз его были прикрыты тяжелыми веками, дыхание стало ровным и тихим, сложенные крылья чуть пообвисли, и края их лежали на земле.

Иван Иванович тоже подошел поближе и, не в силах сдерживать своего восхищения, громко произнес:

– Какой прекрасный экземпляр! Типичный представитель Киевского и Новгородского былинных циклов!

Змей Горыныч не спал. Приподняв веки, он секунду-другую внимательно рассматривал стоявшего перед ним Гвоздикова, затем тихо и гордо, но с затаенной в глубине души обидой, сказал:

– Может быть, вы были и правы, назвав меня прекрасным. Но слово «экземпляр» я расцениваю, как оскорбление личности. Вы еще бы сказали: «Хороша штучка!»… Вы сами-то кто?

Иван Иванович немного опешил:

– Гвоздиков… Учитель…

– Оно и видно! – ехидно проговорил Змей Горыныч. И передразнил: – «Типичный представитель!.. Былинных циклов!..»

Баба Яга поспешила их помирить:

– Ну что вы, в самом деле, как маленькие! Разве об этом сейчас нужно думать? Муромская Чаща на краю гибели!

– Я, кажется, для этого сюда и прилетел, – стал оправдываться Змей Горыныч. – Только пусть перестанут приклеивать ко мне ярлыки и давать всевозможные клички. Я устал за полторы тысячи лет от всего этого.

– Я и не думал давать вам клички, уважаемый. – Гвоздиков повернулся к Бабе Яге и, словно бы, попросил у нее защиты: – Вы сами слышали, что я не сказал ничего оскорбительного.

– Не говорил, не говорил! – примиряюще сказала Баба Яга. – А с лесогубцами говорил?

– Говорил, – опустил голову Иван Иванович, – без толку только.

– Ах, древотяпы!.. – Баба Яга хотела еще что-то сказать, но передумала и снова громко позвала: – Калина Калиныч! Куда ты запропастился?!

– Тут я, внучаток вразумлял, – словно из-под земли вырос Калина Калиныч.

Змей Горыныч, который чуть было вновь не задремал, услышал знакомый голос, приоткрыл глаза и увидел своего старого приятеля Калинушку. Как он постарел за сто лет разлуки!.. Мощные плечи обвисли, исчезли куда-то брусничная алость губ и щек, некогда прямой и широкий стан похилился, и только блеск умных, с легкой лукавинкой глаз выдавал в этом старом лешем прежнего молодца-лешака.

– Калинушка, – вильнул хвостом Змей Горыныч, – сколько лет, сколько зим!..

– Много, Горынушка… Поди, за сто будет?

– Пожалуй, будет. Я в Далекой Пещере безвылазно около века просидел.

Средняя голова Змея Горыныча тяжело вздохнула и добавила от себя лично:

– Я против была, да вот они уговорили на глаза никому не показываться.

И она покосилась сначала на левую, а потом на правую головы.

– Чем же вы питались все это время, уважаемый?! – воскликнул изумленный Гвоздиков.

– Воспоминаниями, – охотно ответила левая голова, – у нас их много!

– Если бы вы знали, каких трудов мне стоило уговорить их на это путешествие! – пожаловалась средняя голова на своих соседок. – Они никак не хотели расставаться с воспоминаниями о былом и начать жить настоящим.

– А чего хорошего в нем? – буркнула сердито левая голова. – Только взлетишь высоко, только почувствуешь, что крылья окрепли, а тут тебе команда: «Стоп, прилетели! Дальше нельзя – чужая территория!»

– Да если бы не Муромская Чаща, мы бы и не прилетели! – поддержала ее правая голова. – Не хватало только, чтобы и Муромская Чаща пропала!

– Пропасть она может. – Баба Яга покосилась на Калину Калиныча. – Наш воевода запретил колдовство применять, а разговоры-то не очень нам помогают!

– Это точно, – подтвердил печально Иван Иванович, – беседовали мы с лесорубами, вразумляли их – все без толку!

Баба Яга стала потихоньку закипать:

– Долго, Калиныч, мы с ними возиться будем? Терпенье у всех лопнуло, пора их и поприжать! Вот и Горыныч на подмогу пожаловал…

Она вдруг ехидно улыбнулась:

– Он с ними чикаться не станет!

Но Змей Горыныч внезапно обиделся и хмуро огрызнулся:

– Что «Горыныч»? Чуть что, сразу «Горыныч»! Съесть, что ли, мне их прикажете? Съесть человека недолго!

И тут Ивану Ивановичу пришла в голову гениальная идея.

– Есть никого не нужно! – перебил он начавших было ссориться старых приятелей. – Их нужно усыпить! Хотя бы одного – бригадира. – Гвоздиков обернулся к Калине Калинычу и спросил того, хитровато улыбаясь: – Вы на Совете что постановили сделать, если наши переговоры ни к чему не приведут?

– Ходоков послать к начальству лесорубов. Пусть своих разбойников забирают, пока мы с ними сами не расправились!

– Вот и посылайте ходоков. – Иван Иванович присел на траву, приглашая присесть и остальных собеседников.

Все уселись рядышком со старым учителем, один только Змей Горыныч продолжал лежать: сесть он не мог при всем своем желании.

– Пока Опилкин будет спать, ни одно дерево лесорубы не свалят – побоятся. А ходоки за это время в город съездят, начальству доложат: «Так мол и так, самоуправство ваш работник проявил. Заповедное место вырубить хочет – до последнего деревца!» Оттуда скомандуют – они и уйдут не солоно хлебавши.

– А если не скомандуют? – усомнился Калина Калиныч.

– Скомандуют. Там-то понимают, что Муромскую Чащу сберечь нужно. Одна такая на всю страну. – Иван Иванович не стал дожидаться новых сомнений со стороны недоверчивого лешака и поспешил до конца изложить свой план: – Нужно слетать вам, уважаемый Змей Горыныч, в Долину Волшебных Одуванчиков. Нарвите с десяток разных и – обратно. А вы, Калины Калиныч, подложите их незаметно в палатку Опилкина…

– Рыженьких нужно нарвать! – перебила его Баба Яга. – Синенькие очень уж крепкие!

– Хорошо, нарвите рыженьких, – согласился Иван Иванович, – они действуют безотказно, я на себе проверил.

– А кто в город поедет? – спросил Змей Горыныч. – Дело ответственное…

На этот вопрос Гвоздиков не нашелся сразу, что ответить, и только сказал:

– Нужно подумать…

Он хотел ехать в город сам, но тащить снова за собой всю «гвардию» было невозможно. Оставить же их без присмотра в Муромской Чаще Гвоздиков все же боялся: вдруг опять пропадут?

И тут, словно читая мысли Ивана Ивановича на расстоянии, Калина Калиныч заявил:

– Я поеду. Я старший здесь, мне и ехать. – Он тяжело вздохнул: – Плохо только, что я города не знаю. Лет двести не бывал в нем, поди, изменилось там многое.

– Перемены есть, – подтвердил Гвоздиков, – большинство из них к лучшему.

Митя, который сидел до этого молча, прислонившись к теплому боку[5] Змея Горыныча, вдруг подал свой голос:

– Я с вами поеду, Калина Калиныч.

– Поехали, сынок! – обрадовался старый леший. – Вдвоем веселее! Может быть, и Шустрика возьмем… Там видно будет.

– Чего «видно», чего «видно»! – раздался ворчливый голос Шустрика. – Конечно, поеду!

– Ты сперва здороваться со старшими научись, а уж потом в путешествие напрашивайся! – Калина Калиныч сердито погрозил невидимому лешачонку: – Опять подкрадываешься? Опять деда напугать хочешь? Вот я тебе, постреленок эдакий!

– Надо больно пугать… – проворчал Шустрик и стал видимым. – А в город я с вами поеду! – И он запоздало поздоровался: – Здравствуй, деда Горыныч!

– А меня с собою возьмете? – на всякий случай спросила Маришка. Она уже догадывалась, что Иван Иванович не отпустит ее теперь ни на шаг от себя, и оказалась права.

– Ты здесь нужна, – отрезал сердито Гвоздиков. – Будешь разведчицей.

Маришка никогда не была настоящей разведчицей и поэтому сразу же согласилась остаться.

– Ну, не будем терять зря время, – сказал Калина Калиныч. – Кто с тобой полетит за одуванчиками, Змеюшка?

– Я! – закричали одновременно Митя и Маришка.

– Я! – запоздало выкрикнул Шустрик и первым влетел на спину Змея Горыныча.

– Одного Шустрика хватит, – остановил других ребят старый лешак. И строго наказал внуку: – Нарвешь рыженьких и синеньких. Рыженьких Опилкину, синеньких бабке Кикиморе. Бессонница старую замучила. Понял?

– Понял! – весело ответил Шустрик и нетерпеливо лягнул Змея Горыныча лаптем в бок.

Змей Горыныч вздрогнул, встрепенулся, открыл глаза и спросил:

– Летим?

– Летим! – крикнул Шустрик и помахал рукой провожавшим.

– Сам-то не нанюхайся и Горынычу не давай! – спохватился Гвоздиков и тоже помахал платочком улетавшему Шустрику.

Из ноздрей Змея Горыныча повалил клубами дым, легкое пламя вырвалось из приоткрытых пастей, крылья затрепетали и расправились, тело напряглось, наливаясь силой, – минута – и он взвился в небо, поднялся над облаками и исчез там вместе со своим лихим седоком.

Глава тридцать шестая

Сначала все шло точно по плану. Не минуло и часа, как Змей Горыныч и Шустрик вернулись с огромной охапкой золотистых и синеватых одуванчиков.

– Хватит для начала и одного, – сказал Калина Калиныч, откладывая в сторону самый крупный цветок, – другие для добавки пойдут.

– Такого большого одуванчика и на три дня хватит! – радостно проговорила Баба Яга.

– Может, и обернемся за три дня, – неуверенно пробормотал Калина Калиныч, – а, может, и нет…

– Обернемся! – пообещал Митя бодро. – Туда день, там день, оттуда день – как раз три дня получается!

– Ну-ну… – буркнул старый лешак и, держа в вытянутой перед собой руке огненно-рыжий одуванчик, двинулся к месту стоянки лесорубов.

– Только нужно незаметно положить… И только Опилкину… – бросил вслед Калине Калинычу Гвоздиков.

Но старый леший не удостоил его ответом. Пройдя еще несколько метров, он вдруг стал невидимым. Невидимым стал и одуванчик. И только по назойливо кружащемуся шмелю можно было догадаться о их местонахождении.

Пока все наблюдали за Калиной Калинычем, со Змеем Горынычем случилось маленькое происшествие. Его левая голова не вытерпела и сунулась носом в ворох прекрасных одуванчиков.

– Ах, какая прелесть! – успела она произнести восторженно, закатывая от наслаждения глазки. – Какой чудный аромат!..

И тут же рухнул на землю, сраженная богатырским сном.

– Что ты наделала?! – завопили две другие головы в ужасе.

Но левая голова сладко посапывала и ничегошеньки уже не слышала.

– Придется и вам подремать, – сказала Баба Яга расстроившимся головам, – делать нечего.

Змей Горыныч вздохнул и отполз за ракитовые кусты, волоча за собой по земле дурную голову.

– Я тут расположусь, – сказал он друзьям убитым голосом. – Надеюсь, я вам не понадоблюсь в течение этих трех дней?

И Змей Горыныч, закрыв остальные четыре глаза, погрузился в воспоминания, похожие на дивный сон.

Глава тридцать седьмая

Когда невидимый и неслышимый Калина Калиныч проник в палатку Опилкина, то он застал хозяина сидящим за походным столиком со счетами в рках.

– Строгий выговор за самовольную поездку в Муромскую Чащу – раз! – И Григорий Созонович отодвинул одну костяшку вправо.

– Лишат премии за июнь – два! – И вторая костяшка присоединилась к первой.

– За поломку машины и трату горючего еще один выговор – три! – Палец отбросил вправо третью костяшку.

– Когда вернусь в город, Березко скажет: «Ай-яй-яй, Опилкин!» – итого четыре!

Григорий Созонович хотел откинуть четвертую костяшку, но не успел. Он вдруг увидел на столе, неизвестно откуда взявшийся одуванчик.

«Готов поклясться, что его здесь не было!» – подумал взволнованно Опилкин и поднял голову вверх, словно надеясь увидеть в палатке дыру, сквозь которую и свалился сюда загадочный цветок. Но дыры не было, да и не падают одуванчики с неба… Григорий Созонович опустил голову и уставился на таинственную находку. Одуванчик был свеж и красив, ни одна его пушинка еще не успела сорваться и улететь с безжалостным разлучником-ветром прочь, и каждая из них излучала сейчас легкий, чуть-чуть дурманящий аромат.

Рука Опилкина сама по себе потянулась к цветку и взяла его. «Обычно одуванчики не пахнут, – подумал Григорий Созонович, поднося золотистый шарик к носу, – а этот пахнет…»

Опилкин хотел разобраться получше, чем пахнет странный цветок, но не успел. Перед его глазами вдруг поплыл легкий, золотистый, как одуванчик, туман, и бригадирская голова улеглась рядом со счетами.

– Так-то лучше будет… – прошептал Калина Калиныч, подкладывая под щеку Опилкина небольшую подушку. Потрогал счеты и, сам не зная зачем он это делает, откинул вправо еще одну костяшку. После чего тихо и незаметно, также как и появился, исчез, оставив Григория Созоновича в объятиях Морфея.

Глава тридцать восьмая

Удар, который нанес по своему дедушке Степочка, засветив пленку с уникальными кадрами, был сильным и болезненным. Но Георгий Александрович Жмуркин не сдался. Придя в себя после обморока, он кинулся звонить по телефону Аяксу Гермогеновичу. На его счастье друг находился дома, и взволнованный Жмуркин тут же излил ему свои горести и страдания.

– Да-а… – протянул на том конце провода уравновешенный и спокойный при любых обстоятельствах Окуляров. – Удружил нам твой Степочка, нечего сказать! Уничтожил все вещественные доказательства!

– Без них нам никто не поверит! – чуть ли не плакал Жмуркин, крепко сжимая телефонную трубку дрожащей рукой.

– И с ними не поверят, – «успокоил» его приятель. – Вот что: давай-ка мы еще посидим в твоей обсерватории. Вдруг повезет?

Помолчав немного, Жмуркин отчаянно махнул свободной рукой:

– Была не была!.. Жду!

Аякс Гермогенович прикатил к Георгию Александровичу на такси буквально через полчаса. А по прошествии следующих тридцати минут оба приятеля уже сидели в жмуркинской обсерватории и напряженно осматривали пустынный горизонт.

Они надеялись увидеть снова знакомый им НЛО: небольшой, гильзообразный, с маленькой радиоантенной внизу. Они высматривали на горизонте знакомый силуэт, поэтому не сразу обратили внимание на далекий, летящий среди облаков, летательный аппарат. Сначала они приняли его за самолет, но по мере приближения летательного аппарата, астрономы-любители стали склоняться к мысли, что это дирижабль.

– Удобная вещь, – кивнул в его сторону Аякс Гермогеноич, – правильно делают, возвращая их в строй.

– По-моему, у дирижаблей винт сзади должен быть, – заметил Жмуркин, взглянув на секунду, туда, куда показывал Окуляров, – а у этого крылья…

Тут он проглотил комок, подкативший от волнения к горлу, и снова уставился на таинственный дирижабль.

– Ну да! – ликующе произнес Аякс Гермогенович. – Настоящее чудо техники! Дирижабль-махокрыл!

Тем временем летательный аппарат приближался все ближе и ближе.

– Смотрите! – закричал вдруг взволнованно Жмуркин. – На его поверхности находится живое существо! Это – другой НЛО!

– Скорее, коллега, за фотоаппарат! – Аякс Гермогенович уже видел сам, что это был не дирижабль, а что-то другое: загадочное и неизвестное…

– Обратите внимание: шум двигателей совершенно не слышен, – наводя объектив фотоаппарата на таинственный НЛО, горячо шептал Георгий Александрович.

– Однако они есть, они работают! НЛО регулярно выделяет выхлопные газы через три сопла! – также горячо прошептал в ухо приятелю Аякс Гермогенович, стараясь при этом не толкнуть друга под руку и не помешать ему тем самым сделать редчайшие снимки.

– Вижу… Только снова какая-то ерунда: сопла должны быть сзади…

НЛО, словно почувствовав, что за ним ведется наблюдение, вдруг изменил курс и через одну-две минуты исчез за далеким, синеющим в легкой дымке, лесом.

– Проявим пленку вместе, – сказал Окуляров, садясь на стул весь обессиленный. – И обязательно сделай запись в своем «Журнале наблюдений». Немедленно!

– ОХотно сделаю, – ответил Георгий Александрвоич и, достав из кармана авторучку, выполнил просьбу друга.

Вот эта запись:

«Наблюдали передвижение по воздуху необычного летательного аппарата, напоминающего по форме дирижабль. На верхней палубе (крыше?) летательного аппарата просматривалась фигура, похожая на человеческую. Периодически летательный аппарат выделял отработанные газы через сопла, расопложенные почему-то в нарушение всех аэродинамических законов не сзади самого аппарата, а спереди. Сопла находятся в конце трех больших выхлопных труб.

Гуманоид, летевший на этом НЛО, очень похож на гуманоидов, виденных нами ранее на другом НЛО.

Это позволяет сделать вывод, что в окрестностях Муромской Чащи совершил посадку инопланетный корабль с исследователями на борту. Пользуясь описанными мною выше подсобными транспортными средствами (гильзолетом и махокрылом),[6] гуманоиды приступили к активному изучению „Зоны М. Ч.“[7] Цели и задачи этих исследований неизвестны и подлежат скорейшему выяснению».

Сделав запись в «Журнале наблюдений», Жмуркин отправился вместе с Окуляровым к себе домой проявлять драгоценную пленку. На этот раз Степочки не было, и все прошло удачно. Огнедышащий махокрыл и его пассажир четко смотрелись на глянцевых отпечатках, которых Георгий Александрович наделал десятка два, как только высох негатив. Часть снимков Жмуркин и Окуляров решили разослать во всевозможные журналы и газеты.

«Сенсация! Умопомрачительная сенсация!» – думали друзья, засовывая фотографии в большие пакеты и надписывая адреса. Они уже предвидели, какой шум наделают их снимки и сообщения во всей стране, а может быть, и во всем мире. Аякс Гермогенович и Георгий Александрович даже немного повздорили, споря о том, на какой странице напечатают их материалы. Жмуркин уверял, что на первой, а Окуляров допускал, что их могут напечатать на второй или даже на третьей странице. Если бы они знали тогда, как жестоко ошибались оба!..

Уже потом, после долгих и томительных ожиданий, к ним стали поступать ответы из редакций. Ответы были разные, но смысл их был один: «Напечатать Ваши фотографии и текст к ним редакция не считает для себя возможным. С уважением…» – и дальше шли подписи работников этих редакций.

Только одна очень серьезная газета напечатала их снимок. Правда, он был помещен не на первой странице, как надеялся Георгий Александрович, и даже не на второй или третьей, как предполагал Аякс Гермогенович, а на самой-самой последней странице под рубрикой «Что бы это значило?». И вместо бурной и горячей научной дискуссии, на которую с полным правом надеялись наши астрономы-любители, в газете развернулось соревнование на лучшего остряка.

Но эти удары судьбы свалятся на их голову в будущем, а сейчас…

– Я еду в областной центр! – заявил Жмуркин приятелю. – Возьму три дня отгулов – и на поезд!

– Тогда уж лучше сразу в Москву, – посоветовал Окуляров.

Но Георгий Александрович отмахнулся от умного предложения:

– И в Светлогорске есть кому подзаняться небесными странниками. Ты помнишь Лешу Березко?

Окуляров улыбнулся:

– Конечно, помню! Как он любил торчать в твоей обсерватории!.. Аякс Гермогенович вдруг спохватился:

– Но с тех пор прошло больше двадцати лет. Вряд ли тот белокурый мальчишка думает теперь об астрономии.

– Думает, Аякс Гермогенович, еще как думает! – успокоил товарища Жмуркин. – Я как-то раз встретил его в городе. Он просто засыпал меня вопросами!

Георгий Александрович, вспомнив о встрече с Лешей Березко, расцвел и даже чуть-чуть помолодел.

– И он по-прежнему называет Альдебаран «Айдабараном»!.. Жаловался только, что работа мешает ему получше заняться проблемами Вселенной. Он теперь большой начальник – командует всеми лесными угодьями области!

– Ну что ж, поезжай, – нехотя согласился Окуляров, – но лучше бы сразу в Москву…

– Москва далеко, а Березко близко! – улыбнулся Георгий Александрович. – Чуть свет – и я уже в Светлогорске.

Жмуркин достал из-под кровати чемодан и начал укладывать в него необходимые в дороге вещи и оставшиеся снимки с махокрылом. Положи он в чемодан и свой «Журнал наблюдений».

– Покажу Алексу записи, рисунки… Должно его заинтересовать. – Георгий Александрович закрыл крышку чемодана и выпрямился. – А на работу мне позвони, пожалуйста, утром. Пусть оформят три дня отгулов.

Аякс Гермогенович хотел сделать еще одну попытку отговорить приятеля ехать в Светлогорск, но тут с улицы заявился Степочка, и Окуляров поспешил уехать домой.

– Желаю удачи! – проговорил он с порога Георгию Александровичу и исчез за дверями.

А Степочка, достав из-за пазухи лягушонка, горько вздохнул:

– Опять не успел положить ему в карман лягушку… А одну ящерицу – это совсем не интересно…

Степочка прошел на кухню, сунул лягушонка в чистую кастрюлю, быстро накрыл ее крышкой и терпеливо стал дожидаться, когда его папа и мама придут с работы.

Глава тридцать девятая

Шел двенадцатый час ночи. В маленьком вокзальчике станции Ворожейкино – ни души. До прихода пассажирского поезда «Большие Усищи – Светлогорск» оставалось около часа свободного времени.

«Подремлю полчасика, – подумала ворожейкинская кассирша, закрывая окошко кассы фанеркой, – раз нет никого, можно и подремать.» – Она положила голову на мягкие пухлые руки, с успехом заменяющие ей в нужный момент подушку, и приготовилась свое намерение претворить в жизнь.

И тут в фанерную заслонку кто-то резко и нетерпеливо забарабанил.

«Принесла нелегкая кого-то…» – сердито подумала кассирша и оторвала голову от теплых пуховиков. Однако амбразуру не открыла, а спросила через спасительную преграду:

– Чего колотитесь? Вы в свою голову так поколотитесь!

Тут на глаза кассирше попался прикрепленный к стенке вымпел «За отличное обслуживание пассажиров», и ей стало немного стыдно. Уже мягче и вежливее она спросила:

– Чего надо? – и открыла окно кассы.

Прямо перед окошком стоял мальчик лет одиннадцати – двенадцати в голубенькой, в чуть заметную клеточку, рубашке, вихрастый и голубоглазый. В стороне, около входа, его дожидались древний старик и такой же мальчишка, только обутый почему-то как и его дедушка, в новенькие золотистые лапти.

«Ишь ты… – подумала кассирша, с интересом разглядывая Калину Калиныча и Шустрика, – в лаптях!.. Должно быть, в область едут, на смотр художественной самодеятельности…»

Так оно и оказалось: старик и оба мальчика ехали в областной центр.

– До Светлогорска билет сколько стоит? – спросил голубоглазый мальчик. И поспешил добавить: – В общем вагоне?

Кассирша охотно назвала стоимость проезда.

«Так и есть: только на один билет хватает…» – подумал расстроенный Митя, но билет все-таки купил и отошел с ним к Шустрику и Калине Калинычу.

По грустному виду паренька, купившего билет, по опечаленным физиономиям его спутников, кассирша быстро догадалась об их финансовых затруднениях. Однако помочь она им ничем не могла. Она могла только посочувствовать и предупредить незадачливых путешественников:

– Не вздумайте зайцами ехать! Ревизоров на линии – пропасть! Да и стыдно в таком возрасте без билета кататься.

Сказав это, она снова скрылась в своем дзоте, предоставив старичку и двум мальчикам право искать самим выход из сложившейся ситуации.

Как только голова кассирши исчезла, Митя взволнованно спросил у Калины Калиныча:

– Что делать-то будем? Билет – один на троих!

Старый лешак задумчиво почесал затылок и, не ответив Мите на его вопрос, предложил:

– Выйдем-ка отсюда… Не привык я к помещениям…

Они выбрались из вокзальчика на пустынную платформу и с удовольствием вдохнули свежий ночной воздух. На небе уже вовсю светили звездочки, месяц, чуть-чуть располневший за эти несколько дней, висел прямо у них над головами, вдали, почти у горизонта, сияло незнакомое Калине Калинычу и Шустрику созвездие изумрудных, фиолетовых и рубиновых звезд.

– Что это? – удивленно спросил Шустрик и протянул в их сторону руку.

– Обыкновенные сигнальные огни, – пояснил Митя, – чтобы поезда в темноте не заблудились.

– Понятно… – прошептал Шустрик, хотя ему не все еще было ясно и понятно.

Калина Калиныч вспомнил слова кассирши и спросил у всезнающего Мити:

– А как это «зайцем ездить»? Разве люди тоже колдовать научились?

Митя улыбнулся:

– Что вы, Калина Калиныч! Просто так говорится: «Ездить зайцем». Это значит: ехать бесплатно, без билета.

– Вот оно что… Ну-ну…

Старый лешак задумался. Ему пришла в голову простая и светлая мысль, он придумал, как можно без лишних хлопот провезти внука и юного друга Митю.

– Вот что, – сказал он через минуту мальчикам, – превращу-ка я вас в двух зайчат…

У Мити испуганно взметнулись брови, и он уставился на Калину Калиныча ничего не понимающим взглядом. Шустрик, уже привыкший к фокусам и чудесам своего деда, только хмыкнул в ответ и поскреб пальцем веснушчатый нос, словно пытаясь соскрябать с него хотя бы одну веснушку.

– Да-да, – повторил Калина Калиныч, радуясь в душе тому впечатлению, какое произвела на Митю его необыкновенно мудрая выдумка, – превращу вас в зайцев, посажу в корзинку, – неизвестно откуда и неизвестно как, но в руках у него появилась небольшая плетеная корзинка с ручкой посередине, – и вперед, в Светлогорск!

Митя хотел возразить, но не успел. Калина Калиныч беззвучно пошевелил губами, и Митя вдруг почувствовал, как ноги его подкосились, и он упал на платформу, еле успев вытянуть руки. Секунду он ошалело рассматривал асфальт под своим носом, а когда чуть приподнял глаза, то с удивлением увидел возле себя большого рыжеватого зайца с раскосыми и озорными, как у Шустрика, глазами. Заяц подмигнул Мите левым глазом и лениво прыгнул в стоявшую на платформе корзинку.

– Вот вам морковка, – раздался у Мити над головой голос Калины Калиныча.

Огромная рука деда Калины нырнула в корзинку и бережно положила туда несколько свежих и аппетитных морковок. И Мите вдруг так захотелось похрумкать морковки, что ноги его, а точнее, мягкие заячьи лапы сами собой оттолкнулись от черного асфальта и опустились в корзину, рядом с неунывающим Шустриком.

– Так-то, ребятки, будет лучше, – сказал, нагибаясь над корзиной, счастливый обладатель единственного билета, – ночку подремлете в заячьем облике, а утром я вас расколдую.

Говоря эти слова, Калина Калиныч на всякий случай перевязал верх корзины своим веревочным пояском: крест-накрест, несколько раз. После чего прислушался, уловил дружное похрумкивание и сопение двух дружков, улыбнулся, и, взяв корзину в руку, стал терпеливо дожидаться страшного чудовища по имени «Поезд».

Глава сороковая

Чудовище прибыло без опоздания: минута в минуту. Словно чувствуя присутствие на платформе станции Ворожейкино родственную нечистую силу, чудовище еще издали приветственно загудело и стало сбавлять ход, пока не остановилось возле Калины Калиныча.

Проводник Чайников, выглянув в окно и увидев одинокого пассажира с корзинкой в руках, выскочил в тамбур и открыл дверь.

– Поскорее, гражданин, сейчас отправляемся!

Чайников протянул руку, желая взять у старичка-пассажира корзинку и тем самым облегчить ему посадку в вагон, но упрямый дед в старомодных лаптях и рубахе-косоворотке еще крепче вцепился в свою корзину и стал карабкаться по неудобным и высоким ступенькам вверх самостоятельно.

Вышла из вокзальчика поглядеть в последний раз на любопытного старичка с двумя мальчишками ворожейкинская кассирша.

– А где мальчики? – протянула она удивленно, увидев, что старик садится в вагон один.

– Нет мальчиков, – ответил сердито Калина Калиныч, достигнув с трудом заветного тамбура.

Проводник Чайников заглянул в корзинку и засмеялся:

– Нет мальчиков, зато зайчики есть!

И, любезно открыв перед старым лешаком дверь в вагон, пригласил:

– Прошу! Есть свободная нижняя полка. Берегу специально для престарелых и пассажиров с детьми.

– Для нас, выходит? – переспросил странный старичок проводника и почему-то при этом кивнул на корзинку, – ну, спасибо.

Чайников закрыл наружную дверь, затем входную в салон и провел Калину Калиныча к свободной полке.

– Вот, пожалуйста! – сказал он и, дождавшись когда старичок усядется, бережно поставив рядом с собой корзину, спросил: – Вам куда?

– В Светлогорск, – ответил Калина Калиныч услужливому проводнику и протянул билет.

Услышав, что странный пассажир едет в Светлогорск, Чайников очень обрадовался:

– В Светлогорск?! Ну, тогда можете спать спокойно! Светлогорск – станция конечная, ее не проспите.

И он, кивнув на прощанье Калине Калинычу головой, ушел в свое служебное купе.

На противоположной от деда Калины лавке сидел большой грузный мужчина лет сорока пяти. Казалось, что мужчина спал, однако старый леший чувствовал на себе его цепкий взгляд из-под полуприкрытых век.

«Нехороший мне сосед достался, ох, нехороший… – подумал о нем Калина Калиныч, – притворяться любит…»

Состав дернулся, и мимо окна поплыли редкие станционные огоньки. Калина Калиныч нагнулся над корзиной и прошептал:

– Ну, ребята, кажется, поехали… Спите пока, и я вздремну.

Но Митя и Шустрик, не дожидаясь его приглашения, уже давным-давно спали. Калина Калиныч придвинулся поближе в угол, прислонился к стенке, и вскоре непритворный храп раздался в их купе. Мужчина, сидевший напротив, раздраженно выпрямился, посмотрел по сторонам и, увидев, что все вокруг спят, быстро пересел на лавку к Калине Калинычу. В купе было темно, однако мужчина разглядел на дне корзинки двух рыжеватых зайцев.

«Мне на следующей станции сходить, а такое жаркое дальше поедет…» – подумал он горько и еще раз воровски осмотрелся по сторонам. Все спали… Рука сама собой потянулась к корзине, вцепилась в плетеную ручку. «Лишь бы успеть сойти, – думал жулик, приподнимаясь медленно с лавки, – сойду, а там поминай как звали! Не один леший этих зайцев не отыщет».

Мужчина встал и, крепко держа обеими руками корзину, на цыпочках двинулся в соседний вагон. Дверь в тамбур скрипнула, и вор исчез. Калина Калиныч сонно почмокал губами, поуютней прижался щекой к вагонной стенке и принялся рассматривать второй увлекательный сон. В вагоне было темно, пахло сырой древесиной и плесенью, и все это напоминало старому лешаку родной и любимый трухлявый пень. Калина Калиныч спал и даже не чувствовал мерного покачивания вагона на стыках рельс и судорожного подергивания состава во время частых и коротких остановок. А поезд мчался сквозь тьму, унося его все ближе и ближе к Светлогорску и все дальше и дальше от несчастных и заколдованных Мити и Шустрика.

Глава сорок первая

Они проснулись от яркого электрического света и громких незнакомых голосов. Разговаривали двое: мужчина и женщина.

– Насть, а Насть! – звал мужской голос, – гляди, что я достал!

По полу зашлепали чьи-то босые ноги, и вскоре над Митей и Шустриком показалась женская голова, вся утыканная металлическими трубками.

– Аркашенька! – радостно пропищала голова. – Золотце ты мое! И как только ты догадался их купить?!

Митя и Шустрик навострили уши: не может такого быть, чтобы Калина Калиныч их продал!

Но мужчина честно признался и тем самым развеял все сомнения:

– А я не покупал их. Дед какой-то в вагоне корзину оставил. А я и того… взял.

«Врет, – подумал Шустрик, – не мог дедушка нас оставить.»

Не поверил мужчине и Митя. Он привстал на задние лапы и высунул нос из корзины, желая получше рассмотреть обманщика и вора, а заодно и место, где он находился теперь вместе с Шустриком.

– Гляди, какой любопытный! – показала жена мужу на торчащий из корзины заячий нос. И вдруг предложила: – Давай зажарим его! У Коленьки как раз именины.

Услышав эти слова, Митя без сил плюхнулся на дно корзины, а Шустрик подумал: «Надо расколдовываться, а то поздно будет…»

Но как ни старался Шустрик, какие только волшебные слова не произносил, у него ничего не получалось. Слишком хорошо умел колдовать Калина Калиныч! Снять его заклятье мог только такой же чародей, как он сам, а Шустрик… Шустрик был бессилен!

Меж тем хозяин дома, обдумав предложение жены приготовить жаркое, произнес не совсем уверенно:

– Ну что ж, зажарить можно… Только ведь у нас кабанчик в чуланчике лежит?

– А шкурки на шапку! – Хозяйка упорно добивалась своего, и Митя с Шустриком чувствовали, что уже не жар, а ледяной холод обдает их от лап до хвоста. – У Коленьки как раз нет новой шапки!

Хозяин, казалось, не спорил с женой, а соглашался, однако вывод у него получался совсем другой.

– Да, шапку Николаю надо, растет парень. И шкурки хороши, не мешало бы сшить… Только я этих зайцев лучше Вырубалкину, завскладом нашему, отнесу. В подарок.

– В подарок?! – Хозяйка ахнула и подавилась. Несколько секунд было тихо, но вот голос ее снова прорезался: – В подарок?! Этому ироду!?

– Нужному человеку. Он мне лесу за них на дачу отпустит. – Хозяин помолчал немного, потом добавил: – А дача – это покрупнее зайца зверь!

Хозяйка обдумала слова мужа и облегченно вздохнула:

– Ну что ж, делай, как знаешь. И то правда: кабанчик еще весь целехонький лежит, а Колька и без заячьей шапки побегает. Еще заячью не трепал обормот!

И она, выключив свет, снова легла спать. Улегся вскоре и хозяин.

Только Митя и Шустрик не смогли уже сомкнуть глаз. Тщетно пытались они прогрызть дыру в корзине или хотя бы сорвать переплетенные крест-накрест ремешки и веревки. Жулик для надежности обмотал всю корзину медной проволкой, и бедный Шустрик ничего не мог с ней поделать. Когда старый Калина Калиныч объяснял лешакам-внучатам свойства меди, Шустрик прогулял с буйным ветром в обнимку весь урок. И вот теперь ему и его товарищу по несчастью Мите приходилось расплачиваться за тот прогул такой страшной ценой! Шустрик понял, какую непоправимую ошибку он совершил, и, ткнувшись розовым носом в пушистый Митин бок, зарыдал беззвучно и горько.

Глава сорок вторая

Утром первым к Мите и Шустрику подошел сынок жулика Колька. Он заглянул в корзинку и радостно завопил на весь дом:

– Ура-а!.. Зайчики!.. – разбудив своим воплем отца и мать.

– Ну, зайцы, ну и что? – сердито проворчала хозяйка и, встав с постели, пошла во двор выгонять корову в стадо.

Когда мать вышла, Колька боязливо спросил у отца:

– А можно я их за уши потрогаю?

– Потрогай, – милостиво разрешил папаша.

Мальчишка сунул руку в корзину и ухватил первого попавшегося зайца за уши. Им оказался Митя. Он судорожно задрыгал всеми четырьмя лапами, но Колька крепко держал его за удобные для такого дела лопушки. В другое время Шустрик расхохотался бы, увидев такую картину, но сейчас ему было не до смеха. Да и видел ли кто-нибудь хохочущего зайца?

«Цап!» – цапнул Шустрик мальчишку за руку. Не столько от боли, сколько от страха и неожиданности, мальчишка оглушительно заревел и, разжав пальцы, выпустил Митины уши на свободу.

– Кусается? – спросил отец сына. И сам же ответил себе: – Кусается. Не любит, когда за уши дерут.

– А я драл?! Подержал немного, а тот и вцепился! – И Колька указал пальцем на Шустрика.

– Да ну?! – удивился жулик. – Сам пропадай, а товарища выручай?! Гляди-ка ты…

И он, поднявшись с кровати, подошел к корзине.

– Вот и ты так себя в школе веди, – наставительно сказал он сыну, разглядывая двух съежившихся на дне корзины зайцев, – за друзей заступайся, помогай им во всем. Тогда и они тебе когда надо помогут, а то и из беды выручат.

Жулик склонился пониже над корзинкой и улыбнулся как смог поласковее:

– Попались, братья-кролики! Что ж делать: не я, так тот старик вас бы продал. Должно быть, на базар в Светлогорск вез? А к чему старому деньги? Ни к чему. А я дачку построю, вас, косоглазых, добром вспомню…

Он хотел погладить Митю и Шустрика по их длинным ушам, но вовремя спохватился и отдернул руку.

Да он и не успел бы погладить их. В тот момент, когда он собрался было это сделать, Митя и Шустрик вдруг начали медленно, а потом все быстрее и быстрее, приподниматься из корзины. Веревка и медная проволока, которыми был переплетен верх корзины, лопнули, и через три-четыре секунды зайцы уже висели в воздухе и как раз между потолком и полом. Потом они плавно, словно пушинки, двинулись в сторону открытой форточки.

– Колька… – хрипло прошептал перепуганный до смерти папаша остолбеневшему сыну, – улетят же зайцы…

Однако сам не тронулся с места ни на шаг.

А Митя и Шустрик, плохо еще сами соображая, что же с ними такое происходит, уже ныряли один за другим в спасительную форточку. Миг – и они исчезли совсем.

А в комнате остались стоять с открытыми ртами неудачливый жулик и его еще менее удачливый сын Колька. Папаша лишился двух зайцев и на некоторое время рассудка – только и всего. А вот несчастному Коле пришлось вытерпеть от врачей сорок уколов. И самое обидное было то, что врачи вкатили ему эти уколы не столько за укушенный палец, сколько за правдивый рассказ о летающих зайцах.

Глава сорок третья

Поезд пришел в Светлогорск точно по расписанию. Давно проснувшиеся пассажиры – их было немного – вышли из вагона, оставив сладко посапывающего в своем уголочке Калину Калиныча в полном одиночестве. Проводник Чайников, которому тоже было жаль будить утомленного путника, все-таки подошел к нему и легонько потрепал по плечу:

– Дедушка, Светлогорск!

– А? Что? – вздрогнул Калина Калиныч и открыл глаза.

– Приехали, дедушка, – повторил Чайников. И тут он заметил, что корзины с зайцами нигде не видно. – А где наши зайчики?

Калина Калиныч начал судорожно шарить по лавке, заглянул затем под нее, под соседнюю лавку… Митя и Шустрик исчезли!

– Милые мои… Внучики…

Чайников побледнел: впервые в его вагоне совершена кража! Он кинулся помогать Калине Калинычу искать пропавшую корзину с «внучиками», хотя и понимал, что дело это почти бесполезное.

Старый лешак смотрел на елозившего под лавками проводника и понемногу приходил в чувство: «Где они, бедные?.. Неужели я не услышу, как стучат их маленькие сердчишки?.. Калина Калиныч закрыл глаза и прислушался. Откуда-то издалека до него донеслось глухое туканье. „Живы, милые, живы!..“» – радостно подумал он и тихо проговорил заклинание.

Что было потом, мы знаем. Митя и Шустрик, вылетев в открытую форточку, понеслись, будто птицы, в Светлогорск. Поля, луга, перелески и небольшие речушки мелькали под ними. В населенных пунктах, над которыми они пролетали, редкие прохожие останавливались, задирали вверх головы и, тыча в небеса руками, что-то оживленно кричали: что именно – этого ни Митя, ни Шустрик разобрать не могли. Настоящие птицы, завидев их, в ужасе разлетались с диким граем.[8] Никто не смел преследовать двух странных зайцев.

И только с пенсионеркой Зотовой из поселка Новые Куличики и ее фокстерьером Персиком из-за них произошла невероятная история. В то роковое утро Зотова как всегда вывела на поводке своего любимца прогуляться по окраине поселка. Целый час они беззаботно перебегали от одного зеленого кустика к другому. Возле каждого кустика Персик обязательно выполнял свое любимое гимнастическое упражнение: поднимал заднюю ногу выше спины и секунды три-четыре стоял на трех лапах, задумчиво глядя перед собой в пространство.

И вот в ту минуту, когда Персик застыл в любимой позе около последнего кустика, Зотова, чтобы не смущать его своим взором, отвернулась в сторону и посмотрела вверх.

– Смотри, Персик, какие милые птички летят вон там в небе! – сказала она, близоруко вглядываясь в приближающихся к ним Шустрика и Митю.

Персик охотно посмотрел вверх, втянул влажным носом воздух и сильно натянул поводок.

– Не хулигань, Персик! – нежно пожурила Зотова собачку и несколько раз намотала на руку поводок. – Посмотри на птичек, и пойдем домой!

Но Персик идти домой не желал. От «птичек» так сильно пахло зайчатиной, что идти сейчас домой мог только круглый идиот. Персик еще сильнее натянул поводок и сделал стойку.

Зайцы проплыли над головой.

Персик пронзительно взвизгнул и кинулся за ними следом. Пенсионерка Зотова, привязанная за руку к фокстерьеру, бежала чуть сзади, не отставая ни на шаг от любимца. Сначала она делала попытки уговорить Персика остановиться, но промчавшись по кочкам и ухабам километров пять или восемь, она смирилась со своей участью.

«Должны же птички устать и сесть… – думала она на бегу. – Тогда и негодный Персик остановится…»

Но Митя и Шустрик летели без остановок.

Словно отсчитывая каждый преодоленный километр, Зотова вскрикивала время от времени:

– Лишь бы не в жаркие страны!.. Лишь бы не в жаркиестраны!..

– И бежала дальше навстречу к летящим ей навстречу далям.

Перед Светлогорском Зотовой крупно повезло: бездорожье кончилось, и последние двадцать километров она пробежала по ровному, хорошо заасфальтированному шоссе. Обрадовавшись такому облегчению, Персик и Зотова заодно с ним, прибавили скорость и чуть было не настигли добычу. Они приблизились к ней на такое расстояние, что близорукая старушка смогла наконец получше рассмотреть злополучных птичек. Ей очень показалось странным, но птички здорово смахивали на двух зайцев.

– Переутомилась… – и Зотова отвела от них взгляд, чтобы окончательно не сойти с ума.

Вскоре пенсионерка и ее фокстерьер вбежали в Светлогорск и запетляли по узеньким улочкам, словно зайцы. А зайцы, мелькнув над домами, плавно пошли на посадку у железнодорожного вокзала.

Обегав весь Светлогорск вдоль и поперек раза три, Персик наконец понял, что добыча улетела у него из-под самого носа, и остановился возле крашеного серебристой краской металлического столба. Но поднять заднюю ногу у него уже не хватило сил…

– Бедный мой зайчик!.. – с горечью прошептала пенсионерка Зотова, гладя дрожащей рукой фокстерьера по загривку. – Как тебя загоняли эти подлые псы!..

Персик чихнул и стыдливо отвернулся. Он словно догадывался, что по его вине несчастная старушка на склоне лет обрела спортивную славу, о которой не помышляла всю свою жизнь, и что теперь ни ей, ни ему не будет никогда покоя от назойливых журналистов и фотокорреспондентов.[9]

Пока Зотова и Персик петляли по улицам городка, Митя и Шустрик прошли на бреющем полете над головами многочисленных пассажиров, разгуливающих по платформе и влетели в открытое окно вагона N 7 недавно прибывшего поезда «Большие Усищи – Светлогорск».

– Зайцы, зайцы влетели в окно! – раздались на платформе крики, и толпа любопытных хлынула к седьмому вагону.

Проводник Чайников, который уже в пятый раз ходил за чаем, считая своим долгом отпаивать Калину Калиныча, вышел в этот момент из служебного купе.

– В чем дело, граждане? – спросил он удивленно, заметив на платформе перед запертой дверью своего вагона толпу пассажиров.

– У тебя зайцы в вагоне! Два зайца! – закричали ему с платформы.

– Вы ошибаетесь, граждане, – как можно спокойнее и вежливее ответил Чайников, высовывая голову в приоткрытое окошко, – во-первых, поезд дальше не идет. Во-вторых, высадка давным-давно произведена. А, в-третьих, я никогда и нигде не возил «зайцев». Разве что настоящих! – добавил он, улыбаясь.

– Настоящие и влетели! – крикнул ему здоровенный детина, стоявший под самым окном. – Вж-жик над головой! – и влетели!

– Я сейчас разберусь, – ответил ему Чайников и, вытащив голову из окна, побрел по вагонному коридору.

Никаких зайцев, разумеется, нигде не было. Зато проводник с изумлением обнаружил в купе Калины Калиныча кроме несчастного обворованного старичка еще двух мальчиков.

– Нашлись внучики! – поделился Калина Калиныч своей радостью с остолбеневшим Чайниковым. – Прилетели милые!

И он с еще большей энергией принялся обнимать и целовать счастливых Митю и Шустрика.

А Чайников подумал: «Кажется, доработался… Пора брать отпуск». И, выпив чужой чай, он медленно побрел к окну доказывать видевшим летающих зайцев, что они ничего не видели.

Глава сорок четвертая

У Березко была секретарша, которую все звали Танечкой. Танечка была волшебница. Она умела самые обыкновенные фразы произносить так, что в ее устах они превращались в необыкновенные.

– Березко занят! – говорила она очередному посетителю, пытавшемуся проникнуть в кабинет Алексея Ивановича. И посетитель в страхе исчезал, потому что ему слышалось:

– Пошел вон немедленно!

Если кто-нибудь пытался узнать у Танечки, когда можно будет попасть на прием к ее начальнику, то она сурово сдвигала брови к переносице и переспрашивала любопытного посетителя:

– Чего-чего?..

И любопытный сбегал, краснея от стыда, а в ушах у него еще долго слышались Танечкины слова: «А поглупее вы ничего спросить не могли?»

Конечно, волшебница могла бы подыскать себе работу и поинтереснее, но Танечке очень нравилась именно эта. Она даже не любила выходные: за субботу и воскресенье Танечка успевала отвыкнуть от постоянных телефонных звонков, беспрерывно раздававшихся в ее приемной, и поэтому по понедельникам у нее всегда болела с утра голова и было плохое настроение.

И надо же было такому случиться, что именно в Понедельник Георгий Александрович Жмуркин приехал в Светлогорск и появился в приемной у Танечки!

– Здравствуйте, – сказал он вежливо секретарше.

– Добро пожаловать, – тихо ответила Танечка.

Ее слова заставили Жмуркина слегка поежиться: «Она права… Я напрасно заявился без предупреждения…»

– Мне Березко, Алексея Ивановича… – сказал он вслух, бледнея от собственной наглости.

– Вы к нему по делу?

Георгий Александрович судорожно сжал папку с фотографиями Змея Горыныча:

– Почему вы решили, что я пришел с ерундой?

– Разве я так сказала? – удивилась Танечка. Она пожала плечами и фыркнула: – Мне-то что, ждите!

«Шли бы вы лучше домой и не шлялись без дела по учреждениям» – повторил Георгий Александрович про себя последние слова Танечки. Горькая обида обожгла его сердце. Жмуркин заставил себя собрать всю свою волю в кулак твердо решил: «Ну, нет! Буду ждать!»

И он уселся на один из стульев, стоявших вдоль стены приемной. Не успел Жмуркин опуститься на мягкое сиденье стула, как входная дверь распахнулась, и на пороге появился Калина Калиныч, а следом за ним робко вошли в приемную и Митя с Шустриком.

– Здравствуйте, люди добрые! – низко поклонился Танечке и Георгию Александровичу старый лешак.

– Здравствуйте! – приветливо привстал и тоже поклонился старику вежливый Жмуркин.

Поздоровались со всеми и мальчики. Только Танечка вместо «здравствуйте» почему-то сказала невпопад:

– Если вы за путевками в лагерь, то вы опоздали. А на третью смену будут выдавать позже.

– Нам не нужны путевки на третью смену, – вмешался Митя, – нам…

Договорить он не успел. Танечка вдруг побагровела и привстала из-за своего стола:

– Ах, вас не устраивает третья смена?! Ах, вам вторую подавай?!. Ах…

– Тсс… – тихо сказал Калина Калиныч, и волшебница почувствовала, как язык ее онемел и стал похож на сосульку, которую она так любила сосать в детстве.

– Нам Березко нужен, по важному делу, – произнес Калина Калиныч, глядя теперь не на Танечку, а на Жмуркина.

– Его нет, но он должен придти, – охотно объяснил новым посетителям Георгий Александрович, – я сам его жду.

– И мы подождем, – бодро проговорил Калина Калиныч и обернулся к Мите и Шустрику: – Присаживайтесь, ребятки!

Чтобы как-то скрасить томительное ожидание, Георгий Александрович решил показать старику и мальчикам свои бесценные снимки. Он открыл папку, в которой лежали фотографии, взял несколько штук и протянул Мите, сидевшему рядом с ним.

– Хочешь взглянуть, какие мне удалось сделать снимки? – смущенно произнес Георгий Александрович, вручая Мите фотографии.

– Хочу! – загорелся любопытством Митя.

– И я хочу! – откликнулся Шустрик и склонился над странными картинками.

На картинках была нарисована Муромская Чаща. Шустрик ее сразу узнал, хотя она была покрашена не зеленой, а темно-серой краской. Над Чащей в белом небе летел черный Змей Горыныч. На спине у него виднелась маленькая человеческая фигурка.

– Это я! – толкнул Митю в бок радостный Шустрик.

Жмуркин услышал эти слова и молча улыбнулся про себя: «Какая все-таки у детей богатая фантазия! Не успел еще толком разглядеть фотографии, а уже представил себя летящим на НЛО!»

А вслух Георгий Александрович сказал:

– Это – гуманоиды. Они прилетели к нам на Землю на Неопознанном Летающем Объекте. Это, – тут он ткнул пальцем в Змея Горыныча, – по всей видимости, вариант дирижабля с машущими крыльями. Еще у них имеется небольшой гильзолет. Эти фотографии я привез Алексею Ивановичу Березко. Нужно выследить таинственных пришельцев из космоса и узнать каковы их планы!

Митя передал Жмуркину фотографии и задумался. Тайна Муромской Чащи могла быть раскрыта со дня на день, а ее спасение не продвинулось ни на шаг!

И тут появился Березко. Он увидел Георгия Александровича и громко сказал, улыбаясь при этом широко и приветливо:

– Ба, кого я вижу!

И потащил Жмуркина в свой кабинет.

Танечка хотела что-то сказать вслед начальнику, но не смогла. Тогда она взяла листочек бумаги и быстро на нем написала:

«Если мой язык не заработает, то вы будете отвечать!»

Танечка протянула записку Калине Калинычу. Тот, повертев бумажку в руках, передал ее Мите.

– Если мой язык не заработает, то вы будете отвечать! – охотно прочел Митя.

Но Калина Калиныч сделал вид, что не понял смысла Танечкиной угрозы, и, как ни в чем не бывало, спросил у мальчиков:

– Интересные картинки показывал вам тот дяденька?

– Ой, интересные, деда!.. – восхищенно зажмурился Шустрик. – И Муромская Чаща там есть, и Змей Горыныч, и я на нем верхом! Вот какие, деда, картинки!

– Откуда же у него такие? – забеспокоился Калина Калиныч. – Неужто тайное стало явным?

– Стало, Калина Калиныч, – хмуро произнес Митя. – Это не простые были картинки, а фотографии. Картинкам никто не поверит, а фотография – важный документ. Хочешь не хочешь, а поверишь, если на фотографии изображено.

– Да-а, плохо дело… – выдохнул старый лешак, опустив голову. – Выходит, Березко теперь всю тайну Муромской Чащи будет знать? Не хотел я ему всего рассказывать…

– Если бы фотографий не было, а то фотографии… – Митя тоже низко опустил голову и тоже пригорюнился.

Один лишь Шустрик не хотел унывать. Ему так понравились необыкновенные картинки, что он решился на небольшой фокус. Подойдя к онемевшей волшебнице Танечке, Шустрик взял у нее карандаш и чистый листок бумаги. Закатив глаза вверх, он немного подумал, а потом, тихо хихикнув, быстро стал рисовать.

Затем Шустрик беззвучно пошевелил губами, творя заклинание, и медленно провел ладонью над поверхностью листа.

Танечка вздрогнула: рисунок исчез!

Шустрик снова пошевелил губами и снова провел ладонью над листом.

Танечка вздрогнула еще сильнее: на бумаге появилось изображение какого-то чудища с крыльями и тремя головами.

Шустрик свернул картинку и сунул ее за пазуху. Почуяв что-то неладное, Калина Калиныч угрюмо сказал внуку:

– Сядь на место, Шустрик. Не время сейчас баловаться.

– А я и не балуюсь! – И Шустрик вновь уселся на стул рядом с Митей.

Внезапно дверь из кабинета Березко распахнулась, и на пороге появился взволнованный и перепуганный Алексей Иванович:

– Танечка, где у нас вода?! С Георгием Александровичем плохо!

И Березко снова исчез за дверью.

Танечка взметнулась с места, подхватила графин с водой и, уже на ходу, бросила посетителям:

– Оою!

И хотя все сейчас имели полное право не понимать Танечку, Митя понял ее правильно. Он подбежал к телефону и быстро вызвал «Скорую помощь».

Глава сорок пятая

А теперь, дорогой читатель, перенесемся на некоторое время к Аяксу Гермогеновичу Окулярову. Иначе кое-какие дальнейшие события, развернувшиеся в кабинете Березко, тебе вряд ли будут понятны.

У Аякса Гермогеновича понедельник начался без всяких приключений. Спокойно проработав до обеденного перерыва, он быстренько перекусил в заводском кафе и, увидев, что до начала работы оставалось еще минут пятнадцать свободного времени, решил забежать в книжный магазин.

В магазине Окулярова ожидал приятный сюрприз: только что привезли и стали продавать новые книги. Аякс Гермогенович пристроился в хвост небольшой очереди и вежливо принялся расспрашивать окружающих о книжных новинках.

– Сказки, сказки есть! – раздались в очереди радостные возгласы.

– Можно посмотреть? – протянул Аякс Гермогенович руку к лежащей на витрине книге в яркой обложке.

– Охота вам эти байки читать? – спросила продавщица Окулярова, однако книгу дала. – Купили бы лучше роман или повесть!

– Сказка – ложь, да в ней намек! – улыбнулся в ответ Аякс Гермогенович и открыл книжку.

От первой же иллюстрации, на которую он наткнулся, у Окулярова сперло дыхание: он увидел огромного Змея Горыныча, летящего над лесом и изрыгающего из трех пастей огненно-красное пламя.

«Махокрыл!»

От второй иллюстрации у Аякса Гермогеновича подкосились ноги: через реку, зорко и грозно глядя вперед, летела в ступе Баба Яга с помелом в руках.

«Так вот какую радиоантенну видел Георгий Александрович!»

– Берете? – нетерпеливо спросила продавщица. – Или вам лучше роман подать?

– Нет-нет… Это… – И, расплатившись, Аякс Гермогенович отошел в сторону.

«Что делать? Как поступить?»

Окуляров рассеянно повел глазами по сторонам, и в поле его зрения случайно оказалось заводское отделение связи.

«Пошлю телеграмму Березко!.. Срочную!.. Чтоб знали, с кем дело имеем!..»

И Аякс Гермогенович ринулся на почту, составляя на ходу текст телеграммы.

Глава сорок шестая

Георгий Александрович Жмуркин сидел в кабинете Березко, держал в правой руке стакан с водой, а в левой свои фотографии и грустно смотрел в пространство. Он хотел плакать, но за последние сорок пять лет он забыл как это делается.

– Прекрасный фотомонтаж, я даже не понимаю, почему вы так расстраиваетесь, Георгий Александрович! – Березко стоял рядом и безуспешно пытался утешить Жмуркина.

– Я никогда не занимался монтажом… Я не умею…

Георгий Александрович мельком взглянул на фотографии, и его снова всего передернуло. На снимках вместо чудесного махокрыла летела над деревьями крылатая буренка с лохматым мальчишкой на спине.

– Не было там никакой коровы… НЛО был, а коровы не было… – твердил Георгий Александрович, как провинившийся школьник, пряча свой взгляд от Алексея Ивановича. – Честное слово, не было!

– Верю, Георгий Александрович, верю! – Березко подлил в опустевший стакан воды из графина и спросил: – Ну, а мальчик там был?

– Был, – охотно кивнул Жмуркин, но быстро спохватился и добавил, приподнимаясь из кресла: – Но на махокрыле, а не на корове!

Березко понял, что Георгий Александрович упорно будет стоять на своем, и спорить с ним больше не стал.

– Хорошо, я разберусь. Все-равно мне нужно в ваши края. Вот и проверим, откуда корова взялась и куда махокрыл подевался.

– И гильзолет еще, – поспешно добавил Жмуркин, – у них еще гильзолет был.

– Хорошо, и гильзолет поищем. – Березко вежливо взял земляка под руку и отвел его в сторону к небольшому креслу в углу. – У меня еще посетители есть, Георгий Александрович, а день уже в разгаре… Я приму их, а потом мы снова займемся с вами. Хорошо?

– Разумеется, Алешенька. Они уж заждались бедные…

Березко пригласил Калину Калиныча, Митю и Шустрика в свой кабинет. Старый лешак не умел хитрить и изворачиваться, поэтому он прямо с порога заявил Алексею Ивановичу:

– Добром дело решим или к волшебству придется прибегнуть?

– Какое дело? Какое волшебство? – удивился Березко.

– Опилкин ваш человек?

– Наш, – ответил Алексей Иванович, – с ним что-нибудь случилось?

– Пока нет, но может случиться. – Калина Калиныч приблизился к уху Березко и прошептал: – Если из Муромской Чащи не уйдет подобру-поздорову со своими неугомонами…

Алексей Иванович улыбнулся:

– Вы ошибаетесь, гражданин! Бригада Опилкина находится не в Муромской Чаще, а на участке Старых Куличиков!

Березко подошел к большой, в пол-стены, карте и ткнул рукой в крошечный бурый квадратик на ней:

– Здесь будет построен город Куличанск!

Но Калина Калиныч, покачав отрицательно головой, протянул указательный палец к зеленому крупному кругу, нарисованному на карте:

– Вот здесь они.

И грозно добавил:

– Если завтра сами не уйдут, то там и останутся!

Георгий Александрович, сидевший до этого молча в углу, вдруг приподнялся из кресла и сказал:

– И махокрыл там летал… И гильзолет… И…

Тут он не договорил и упал снова в кресло.

Березко потер виски: он явно перестал понимать, что говорят ему окружающие. Он хотел позвать Танечку, но не успел. Секретарша без вызова появилась на пороге с телеграммой в руках и молча передала ее Алексею Ивановичу. Березко сразу заметил пометку «Срочная» и быстро стал читать текст. Но прочитав, ничего не понял.

«Сумасшедший день! Сумасшедшие посетители! Сумасшедшие телеграммы!» – подумал он раздраженно и еще раз перечитал текст послания Аякса Гермогеновича.

«Если хотите все понять зпт читайте русские народные сказки издательства Мальчиш за этот год тчк с приветом тчк Окуляров тчк»

Алексей Иванович повертел в руках загадочную телеграмму и передал ее Жмуркину:

– От Аякса Гермогеновича…

Потом повернулся к Танечке:

– Закажите на завтра вертолет к восьми утра. Мы полетим в Муромскую Чащу.

Танечка немного помедлила, затем быстро стала что-то писать в блокнотике.

– Что с вами? – удивился Березко.

Вместо ответа Танечка протянула ему блокнот:

«Кажется, я проглотила язык. Вертолет закажу, хотя еще сама не знаю как… Гоните этих троих в три шеи! А четвертый безобидный, хоть и с глупыми фотографиями».

Дождавшись, когда Алексей Иванович прочтет ее записку, Танечка взяла блокнот и вернулась в приемную. А Березко, глядя ей вслед, подумал: «Главное, не волноваться! Вместо махокрыла летающая корова? Пустяки! Секретарша проглотила язык? Мелочи! Вот самоуправство Опилкина – это ЧП! Этим и займемся. А сказки пусть Окуляров сам читает, а нам некогда».

Глава сорок седьмая

Тем временем события в Муромской Чаще разворачивались своим чередом. Утром в понедельник Егор Ведмедев заглянул в палатку Опилкина, чтобы позвать Григория Созоновича на делянку. Каково же было удивление пожилого лесоруба, когда он застал своего бригадира спящим за столиком!

– Эй… Григорий Созоныч… – позвал Ведмедев.

Но Опилкин не отзывался.

«Умаялся бедный… Поди, опять всю ночь не спал – трясся…» Ведмедев вернулся в свою палатку, растолкал братьев Разбойниковых.

– Все полегли! А кто работать будет? А ну, подъем!

– Сейчас, дядя Егор, сейчас… – и Паша повернулся на другой бок.

А Саша пробурчал нехотя:

– Ты иди, дядя Егор, мы догоним.

– Ну, смотрите…

И Ведмедев отправился на делянку. Придя туда, Егор Иванович облюбовал себе самое могучее дерево, поплевал на ладони и нагнулся за бензопилой «Урал». Но завести ее он не успел. Над лесом послышался ровный свистящий звук, и через каких-то несколько секунд на полянку к Ведмедеву мягко спланировала ступа с Бабой Ягой.

– Исполать тебе, добрый молодец! – ехидно проговорила старуха, кивнув слегка головой одеревеневшему лесорубу.

Егор Иванович, лишившийся вмиг дара речи, молчал и только хлопал глазами.

– Старшой ваш спит, а тебе неймется? – строго спросила Баба Яга, так и не дождавшись, когда с ней поздороваются. – Или вы наше предупреждение не получили?

– По-ппо… – забормотал Ведмедев.

– Поппо? – удивилась Баба Яга, складывая на груди усталые руки. – Это еще что за «поппо»?

– Пополучили… – выдавил из себя через силу Егор Иванович.

– И все-таки рубите? Такую красоту – и в щепки?

Ведмедев огляделся. Он словно впервые увидел Муромскую Чащу, увидел ее будто чужими глазами: сказочную, великолепную, неповторимую…

– Придется тебя наказать, милок, – вывел его из глубокой задумчивости голос старухи-летуньи.

– К-как?.. – растерянно прошептал перепуганный лесоруб.

Зато Баба Яга находчивости не теряла.

– А это мы сейчас придумаем! – весело сказала она и стала вылезать из ступы. – Пеньком можно заколдовать, или жабой, или, опять же, колодой дубовой. На любой вкус выбирай! Хочешь жабой? – спросила она, подойдя совсем близко к Егору Ивановичу. – Все-таки прыгать будешь, пеньком да колодой скучнее.

Она заглянула в глаза Ведмедеву и не прочла в них горячего желания стать жабой, пеньком или дубовой колодой.

– Мне с тобой валандаться некогда! – начала сердиться Баба Яга. – У меня других дел по горло! Решай, пока сама за тебя не решила.

Но Егор Иванович, уже самостоятельно превратившись наполовину в пенек, все еще колебался с выбором. Так он, наверное, и допревратился бы полностью в пень, если бы не пришла внезапно к нему подмога.

Повалявшись еще немного, братья Разбойниковы все-таки встали и начали собираться на делянку к Ведмедеву.

– Втроем веселее! – сказал Паша, беря новый топор и брезентовые рукавицы.

– За работой и страх поменьше нападает! – поддакнул Саша, пряча в газету шесть бутербродов и горстку конфет, завернутых в фантики с загадочной надписью: «А + В = С».

Через каких-нибудь десять минут они уже были на участке. Братья думали, что Ведмедев за это время успел спилить немало деревьев и что им придется только обрубать ветви и сучья. Каково же было их удивление, когда они не увидели ни одного поваленного дерева! Зато братья Разбойниковы увидели стоявшего столбом Егора Ивановича и крутящуюся возле него подозрительную старушонку. Не здороваясь со старшими, Паша сердито пробасил:

– Мы-то думали, что тут нарублено, а тут все целехонько стоит!

– Знали бы – не спешили так! – с обидой добавил Саша и положил газетный сверток на землю.

Разглядев товарищей по бригаде, Ведмедев собрался с силами и выдавил из себя вопль о помощи:

– Бра!.. Кра!.. Дра!.. (что в переводе означало: «Братцы!.. Караул!.. Драпайте!..»)

Но Паша и Саша, которые плохо разбирались в элементарных алгебраических функциях, оказались слабоваты и как переводчики. Недоуменно переглянувшись, они проговорили:

– Кончай баловать, дядя Егор!

– Работать бум, дядя Егор?

После чего Саша полез в сверток за бутербродом, а Паша сердито крякнув и не найдя ничего получше, во что можно было бы воткнуть топор, всадил его с размаха в ступу.

Летательный аппарат, переживший три царских династии: Царей – Горохов, Рюриковичей и Романовых, повидавший на своем веку и Батыевы полчища, и пленение князя Игоря, и месть его жены Ольги, летавший по нескольку раз из варяг в греки и обратно, претерпевший дьявольские перегрузки во время полета на Луну, куда Баба Яга летала в молодости из чистого любопытства, – на этот раз не выдержал и развалился на две равные половинки. Любимое помело Бабы Яги было перерублено самым безжалостным образом.

– Тьфу! – рассердился Паша не на шутку. – Трухлявый пенек попался!

Он кинул топор на землю и нагнулся за бензопилой. Но взять ее в руки он не успел. Бензопила вдруг взревела во всю свою мощь и приподнялась над землей. Бедолаги-лесорубы несколько секунд завороженно смотрели на нее: их подружка-пила на глазах у всех превращалась в зверя!

Первым опомнился Егор Иванович. Пискнув чуть слышно свое любимое: «Бра!.. Дра!..», – он кинулся прочь с делянки. Братья Разбойниковы, которые на этот раз перевели то, что крикнул Ведмедев, ринулись за ним. Бензопила взревела еще громче, взмыла вверх, сделала круг над поляной и устремилась в погоню за лесорубами.

А Баба Яга, прижимая к груди две половинки ступы – два деревянных корытца – прошептала, чуть сдерживая готовые пролиться слезы:

– Мы еще посмотрим, кто тут трухлявый пень!.. Мы еще разберемся!

Глава сорок восьмая

Уморушка, которая совершила несколько героических поступков, до сих пор не успела похвастать ими перед кем-нибудь. Правда, сначала она боялась и заикнуться о своем визите в бригадирскую палатку. Но постепенно страх прошел, а желание похвастаться осталось. Но, увы, достойного слушателя рядом с Уморушкой не оказалось. Все были заняты, всем было некогда. Даже Иван Иванович Гвоздиков и Маришка не стали ее слушать. Гвоздиков заканчивал строительство «Штаба спасения Муромской Чащи», который здорово напоминал по внешнему виду обыкновенный шалаш, а Маришка стояла на посту и охраняла этот штаб. А часовым, как известно, разговаривать не положено, даже с друзьями.

Уморушка хотела было уже расстроиться, но тут ей в голову пришла светлая мысль. Забравшись на самую вершину Шабашкиной Горки, она отдышалась, поправила на голове венок и раздвоилась.

– Ты знаешь, как здорово я ультиматум написала! – без всяких предисловий похвасталась она перед своим двойником.

Но Уморушка номер два, вместо того, чтобы похвалить ее, вдруг заявила:

– И вовсе не ты его написала, а я! Причем, по-гречески!

– Ты?! – поразилась Уморушка-первая.

– Я.

– Ты?!

– Я!

Уморушка-первая хотела в третий раз выкрикнуть негодующее: «Ты?!», но посмотрела в этот момент вниз и ахнула.

Там, под горой, бежали три человека, а за ними, рыча и ревя от злости, гналось какое-то железное чудовище, которому никак не удавалось схватить добычу. Стоило ему прибавить скорость и приблизиться к кому-нибудь из несчастной тройки, как бедная жертва, почуяв спиной смертельную опасность, тоже прибавляла прыти и уходила от разъяренного монстра.

– Смотри! – воскликнула Уморушка-первая. – Сейчас ОНО их слопает!

– Точно слопает! – побледнела Уморушка номер два.

Они переглянулись и дружно прошептали заклинание, которое совсем недавно Уморушка-первая подслушала у Шустрика.

Бензопила «Урал», настигшая было Ведмедева, вдруг смолкла и камнем рухнула вниз. Лесорубы, оглохнув от наступившей внезапно тишины, оглянулись и обомлели: новенькая бензопила валялась в траве проржавленная насквозь. Ведмедев робко коснулся ее носком сапога, и пила рассыпалась от одного прикосновения.

– Конец зверюге… – тихо прошептал Егор Иванович и вытер ладонью пот со лба.

– Дяденька, а, дяденька, – услышал он вдруг девчачий голосок откуда-то сверху, – а почему ОНО на вас бросилось?

Ведмедев поднял голову и увидел на вершине горы двух одинаковых девочек. Одну из них он видел вчера и даже держал за шиворот, но какую именно – Егор Иванович сейчас не мог точно сказать.

– А кто ее знает… Как видно, сбесилась… Правда, бензопилы редко с ума сходят, с моей, наверное, первый случай.

Братья Разбойниковы тоже увидели Уморушек и наперебой закричали:

– Гляди-ка, пропавшая нашлась!

– В двух экземплярах!

Ведмедев, уже отойдя слегка от пережитого страха, спросил с любопытством:

– А это не вы, сестренки, тут шутки шуткуете?

– Мы, – признались Уморушки, – только какие же это шутки, когда ОНО вас чуть было не слопало?

Уморушка-первая внимательно вгляделась в стоявших у подножия горы людей и спросила:

– А ваш самый-самый главный где? Спит или уже проснулся?

– А зачем он тебе? – удивился Ведмедев. – Опять забодать его хочешь?

– Надо нам бодаться! – презрительно фыркнула Уморушка номер два и потрогала левой рукой чуть заметный синяк на лбу. – Просто…

– Просто велено вас в штаб доставить, если проснетесь и озоровать начнете! – закончила Уморушка-первая и победно взглянула на Уморушку номер два.

Та показала ей язык и успокоилась: кажется, они были квиты.

Услышав про какой-то штаб в Муромской Чаще, Ведмедев удивился еще больше:

– Какой штаб? Откуда в такой глухомани штаб?

– «Штаб спасения Муромской Чащи», – охотно ответила Уморушка-первая, – вам тоже придется туда пройти.

– Для выяснения личностей! – добавила Уморушка номер два.

И, переглянувшись между собой, Уморушки вдруг исчезли.

– Вот чудеса какие: опять пропала! – воскликнул Паша Разбойников.

– Уже две пропали, и обе сразу, – поправил его Саша.

– Ну что вы стоите, как вкопанные? – раздался внезапно знакомый девчачий голосок рядом с ними. – Идите в штаб!

– А где он? – развел руками Ведмедев. – И где ты?

Он помолчал немного и решил поправиться:

– Вы…

– Я тут, – сказала Уморушка и вынырнула из-за огромной спины Егора Ивановича (хотя братья Разбойниковы готовы были поклясться, что секунду назад ее там не было), – А «Штаб спасения Муромской Чащи» находится там, – и она протянула руку вперед. – Неужто не знаете?

– Не знаем, – робко поворачиваясь к странной девчушке, ответил за всех Егор Иванович. – Мы тут ничего не знаем. – Он помолчал и грустно добавил в заключение: – И не понимаем мы тут ничегошеньки…

Глава сорок девятая

А вечером проснулся Опилкин, хотя по всем правилам он должен был проспать еще сутки. Ему вдруг приснился грозный Березко, явившийся в Муромскую Чащу снимать с бригадира стружку за его самоуправство.

«Начальство прилетело, а я сплю!» – в ужасе подумал Григорий Созонович и, превозмогая через силу чары волшебного одуванчика, проснулся.

– Алексей Иванович, где вы? – робко спросил он, поводя кругом глазами. Но в палатке, кроме самого Опилкина, никого не было.

«Приснилось!» – радостно подумал Григорий Созонович и сладко потянулся. Дрема еще не совсем покинула его тело, нужно было освежиться. Опилкин вышел из палатки, сделал несколько разминочных гимнастических упражнений и направился в палатку к своим друзьям. Но там он никого не обнаружил.

«Где же бригада? – подумал Григорий Созонович. – Неужто без меня на делянку ушли?»

Опилкин тревожно посмотрел по сторонам и прислушался. Обычный лесной шум был ему ответом. Пели – посвистывали птицы, шелест листьев, не умолкая, стоял над головой, тихо звенели кузнечики в пышном разнотравье. Но ни тюканья топора, ни надрывного воя бензопилы Григорий Созонович не услышал. И он испугался. И кинулся туда, куда утром, живые и совсем здоровые, отправились Ведмедев и братья Разбойниковы.

Но и на делянке бригады не было. Опилкин, хоть и волновался, с удивлением заметил, что все деревья стояли целые, и ни на одном из них не было видно даже следов пилы или топора. А ведь были же здесь и Ведмедев, и Паша с Сашей! Лежали нетронутыми бутерброды, любимые Сашины конфеты, топор, рукавицы… Валялась неподалеку от них перерубленная пополам старая, истертая и измочаленная метла…

– Всего и нарубили… – тяжело вздохнул Опилкин и поднял обрубки помела.

И вдруг он побледнел.

«Откуда в лесу метла?! Кто ее хозяин?! – Григорий Созонович побледнел еще сильнее от жуткой догадки. – А, может быть, у метлы не хозяин, а хозяйка?!»

Опилкин стал озираться по сторонам, но ни одной живой души не увидел. Тогда он решил отправиться к месту, где расположились странный старичок-учитель и его юные друзья.

«Все-таки люди, – подумал печально Опилкин, – присоветуют что-нибудь».

Григорий Созонович медленно брел на север, привычно ориентируясь по деревьям, ветви которых гуще росли к югу и реже к северу. Он шел, вспоминал своих товарищей, и грусть все сильней и сильней разъедала его сердце.

«Ведмедеву почетную грамоту пообещал вручить осенью, Паше крючков рыболовных хотел подарить, Саше… что я Саше-то думал отдать? Ах да!.. „Мурзилку“ с кроссвордами! Кому я теперь все это вручу?»

Так в печали и унынии добрел наконец Опилкин до «Штаба спасения Муромской Чащи». И первым, кого он там увидел, был Ведмедев!

– Егор Иваныч!!

– Григорий Созоныч!!

Друзья кинулись навстречу друг другу, тяжело топая сапожищами по земле. От их топота затрясся «Штаб», и из него выскочили все, кто там находился. От громкого топа проснулась средняя голова Змея Горыныча, но, убедившись, что это не горный обвал, через мгновение снова уснула.

Опилкин, у которого от счастья выступили слезы на глазах, поначалу даже не заметил крылатого чудовища. Он обнимал Ведмедева, Пашу, Сашу и с чувством, неожиданным для него самого, бормотал:

– Живы, ребятки!.. Ну и хорошо!.. А я-то думал!.. Ну и замечательно!..

И тер рукавом рубахи красный, похожий на маленький спелый помидор, нос.

Глава пятидесятая

«Знаете ли вы украинскую ночь?

О, вы не знаете украинской ночи!..»

Н.В. Гоголь

Знаете ли вы Муромскую ночь? О, вы не знаете Муромской ночи!.. Мириады звезд безустанно льют свет свой с небес на Муромскую Чащу; золотая луна и серебряный месяц, сменяя друг друга, вершат над нею обход; Журавлиное Озеро, мерцая в их свете, кажется в темноте больше, чем есть на самом деле.

Ночами, особенно безлунными, одинокая русалка редко доплывает до его середины: вверху темь и внизу темь – страшно! Выспавшийся за день заяц шустро ширнет мимо прилегшего к пеньку лешака. Чихнет со сна лешачок, пискнет напугавший себя самого заяц, и вновь тишина и покой повисают над Чащей.

Тихо сидит в своем болоте Кикимора: она не спит, преклонные годы да разные думы гонят прочь ее сны.

Кот Асмодей выползает иногда по ночам на крышу избушки, и тогда еще две изумрудных звезды вспыхивают во мраке. Глупые ночные бабочки тут же кидаются на их яркий свет и, едва достигнув, стукаются о черный, невидимый в ночи, кошачий лоб. Ах, эти несносные бабочки!.. Ах, эти проклятые коты на крышах!..

В «Штабе спасения Муромской Чащи» тишина: сладкий сон сморил и спасателей, и спасенных.

За штабом, прикрытый ворохом листьев и веток, дремлет Змей Горыныч. Смелый еж, набегавшись по холодной земле, на минуту задержался возле него погреть замерзшие лапки о теплый Горынычев бок. Погрел – и вновь пустился в путь по извилистой, чуть видной ему одному, ежиной тропке.

Ночь, ночь над Муромской Чащей!..

Глава пятьдесят первая

А утром…

Утром прилетел вертолет. Первым его увидела Уморушка, которая ни свет ни заря заявилась в «Штаб спасения». Высунувшись из шалаша, она заметила вдруг маленькую движущуюся точку над деревьями и громко закричала:

– Глядите-ка! Никак еще один безголовый Змей Горыныч летит!

Правая и средняя головы Змея Горыныча проснулись от ее крика и обиженно проговорили:

– А почему «еще один»?

– По-моему, если кто тут безголовый и есть, так это горластый сорванец в голубеньком сарафанчике!

Уморушка растерянно поморгала и, догадавшись, что имеют в виду ее саму, спросила чуть тише:

– А что же тогда летит? – И ткнула рукой в сторону загадочной точки.

Иван Иванович, Маришка и все лесорубы вылезли из штаба наружу и стали внимательно разглядывать приближающийся к ним летательный аппарат.

– Нет, это не Змей Горыныч, – подтвердила Маришка, – у Змея Горыныча махалки сбоку… – Она не договорила и быстро поправилась: – Крылья могучие и красивые сбоку. А это… – вертолет!

– Точно! – узнал вертолет Паша Разбойников. – «МИ-восемь»!

– Березко летит! Алексей Иваныч! – обрадовался Ведмедев и похлопал Опилкина по плечу ласково и нежно.

Но Григорий Созонович не спешил радоваться. Он чувствовал, что встреча с начальником не принесет ему много счастья и веселья.

Пока вертолет летел над Муромской Чащей, шум его двигателей разбудил всех ее обитателей.

– Что это? Что случилось? – стали раздаваться испуганные возгласы то тут, то там. А те, кто не мог кричать и спрашивать, тревожно попискивали и прятались в норки или под кустики.

Но переполох был устроен напрасно. Конечно, это был никакой не дракон, а самый обыкновенный трудяга вертолет МИ-8. Подлетев к полянке, на которой столпились встречающие, вертолет на минуту завис над ней, а потом медленно стал спускаться. Вот колеса коснулись травы, вот смолк двигатель… Прокрутились по инерции лопасти винта и остановились.

– Ур-ра! – закричала радостно Маришка. – Ур-ра! Наши вернулись!

И все, даже те, кто не знал, что оно означает, тоже громко и весело подхватили Маришкино «Ура!».

А прилетевшие уже выходили из вертолета. Первым показался Калина Калиныч, за ним шли Березко, Шустрик, Митя, секретарша Танечка. Последним на землю спустился пилот. Окинув взглядом ликующую толпу, пилот даже присвистнул:

– Мать честная!.. Да сколько вас тут всяких-разных!..

И, благоразумно решив не мешаться у всех под ногами, отошел в сторонку, как раз к тем кустикам, за которыми уже не дремал, а потягивался Змей Горыныч.

От шума и гвалта, поднятого на поляне обитателями Муромской Чащи, пробудилась наконец и левая голова. Жадно вдыхая утренний воздух, она вдохнула и запах сгоревшего вертолетного горючего. Ноздри левой головы расширились, верхняя губа, мелко подрагивая и обнажая острые клыки, поползла вверх, и через несколько мгновений поляну потряс оглушительный Змей-Горынычев чих. Он был так громок, что даже заглушил и приветственные крики, и еще не смолкшее «ура».

«Салют устроили, черти, – подумал Березко, – пожара лесного нам только и не хватало».

И он посмотрел вверх, рассчитывая увидеть там яркие огни фейерверка.

Но вместо огней Березко увидел падающего с поднебесья вертолетчика и ахнул.

– Ловите его! – закричал Алексей Иванович, тыча рукой в небо.

Но он мог бы и не кричать. Змей Горыныч, увидев, что он натворил своим чиханием, позеленел от страха и кинулся спасать неизвестного. Уже у самой земли, в каких-нибудь десяти-пятнадцати метрах от нее, средняя голова Змея Горыныча ухватила ушедшего в глубокий штопор пилота за хлястик его кожаной куртки. Куртка была сшита на Светлогорской фабрике «Руслан» и, наверное, поэтому выдержала страшный рывок. Только верхняя пуговица, которую пришил сам вертолетчик, а не его жена, оторвалась и улетела далеко в болото, где и досталась водяному Федьке на добрую и долгую память.

– Вот это бахнуло, так бахнуло! – произнес восхищенно пилот, когда к нему вернулся дар речи. – Жертв и разрушений нет?

И когда ему сказали, что нет, он успокоился совершенно и даже похлопал Змея Горыныча ладонью по левой шее.

– Спасибо, приятель, ты здорово меня выручил, – сказал он своему спасителю. – в такой переделке, как сегодня, признаться честно, я побывал впервые!

– Не стоит благодарности, – скромно потупя все глазки, буркнул Змей Горыныч, – на моем месте вы поступили бы точно также.

– Конечно, – охотно подтвердил пилот, – а как же иначе?

И он, похлопав еще раз Змея Горыныча по шее, отправился к собравшимся на Большой Лесной Совет.[10]

Эпилог

Вот и подошла к концу наша история. Что делать: пора расставаться! Как ты, наверное, догадался, дорогой читатель, все в нашей истории закончилось хорошо: лесорубы остались живы, а Муромская Чаща цела и невредима. На Большом Лесном Совете Опилкину влепили строгий выговор с предупреждением. Против выговора Григорий Созонович не стал возражать, а вот предупреждение ему показалось явно лишним.

– Да чтоб я!.. Да чтоб еще раз!.. – клялся он перед всеми и лупил себя кулаками в грудь.

Но ему не очень-то верили поначалу, и только потом, когда он перестал клясться и колотить кулаками, а вдруг часто-часто заморгал и поспешил низко опустить голову, ему поверили.

– На первый раз прощается! – выкрикнул Шустрик и быстро посмотрел на окружающих.

– Это уж как водится! – поддержал его Калина Калиныч.

– Ступочку мне новую пусть сколотит – и с миром, по домам! – подала свой голос и Баба Яга.

– Прощаем!..

– Так уж и быть!..

– Кто старое помянет!..

– Скатертью дорожка!.. – посыпались на головы лесорубов выкрики местных жителей.

А Березко, когда увидел, что вся заваруха, которую устроил самоуправец Опилкин, закончилась так хорошо для всех, поспешил сообщить радостную весть:

– Отныне и навсегда Муромская Чаща объявляется заповедником! Вот ваша «Охранная грамота»! – И он поднял высоко над головой большую красивую папку из ярко-красного коленкора.

– Была Чаща Муромская местом заповедным, а стала заповедником… – буркнула сердито Баба Яга, – Не звери же мы… – Однако спорить она не стала.

Калина Калиныч принял «Охранную грамоту» из рук Алексея Ивановича и тоже высоко поднял ее над головой.

– Ура! – закричала Маришка, – наша взяла! – И громко захлопала в ладоши.

Глядя на нее, захлопали и другие.

Секретарша Танечка, которую Калина Калиныч давно уже расколдовал, протянула старому лешаку авторучку, какую-то бумажку и, стараясь перекричать шум аплодисментов, попросила:

– Распишитесь, пожалуйста, за «Грамоту». Вот здесь, – и она ткнула пальцем в самый низ бумажки.

Калина Калиныч повертел в руках авторучку, приноровился к ней и медленно вывел: К.К. ЛЕШАК.

– Спасибо, – поблагодарила Танечка и отобрала авторучку.

Паша и Саша, которым особенно не терпелось вернуться домой, не стали дожидаться конца Совета. Не сговариваясь, они дружно поднялись со своих мест и подошли к Бабе Яге.

– Мы того… – начал первым говорить Паша. – Мы ступочку сделать хотим…

А Саша добавил поспешно:

– Только из чего делать-то? Рубить нам не разрешается…

– Для хорошего дела, да разумно если – можно немного порубить! – засияла обрадованная старушка. – Айда покажу из чего!

И она повела братьев Разбойниковых в небольшую рощицу.

Братья были не только хорошими лесорубами, они были и хорошими плотниками: новая ступа вышла на славу. Не удержавшись от соблазна, Баба Яга тут же уселась в нее и сделала несколько кругов над поляной, где заседал Большой Лесной Совет.

– Здесь летайте, а за пределами Муромской Чащи ни-ни! – крикнул ей Алексей Иванович и погрозил пальцем.

– Ладно! – весело откликнулась Баба Яга, взмыла еще выше и скрылась за густым кучевым облаком.

Танечка нагнулась поближе к уху Березко и прошептала:

– Рассказать кому про такое – ни за что не поверят!

– Вы правы, Танечка… – вздохнул с легкой грустью Алексей Иванович. – Уж лучше не рассказывать…

После того, как Большой Лесной Совет закончился, перед самым отлетом, Березко предложил всем сфотографироваться на память. Еще мальчиком он научился у Георгия Александровича Жмуркина фотографировать, и вот сейчас это умение пригодилось как нельзя кстати. Первые снимки делал сам Березко, а потом его и всю компанию запечатлел Шустрик. Фотографии получились замечательные! Правда, на одном снимке у Змея Горыныча оказалась опущенной левая голова, а на другом правая, зато на других снимках все три головы смотрели в объектив весело и с любопытством.

Несколько фотографий Алексей Иванович отправил потом Жмуркину и Окулярову. Они долго хранились в семейных альбомах друзей, пока их внуки Степочка и Кирюша не утащили драгоценные снимки в только что организованный школьный музей экологии. Через полгода музей закрылся, и фотографии куда-то исчезли. Куда именно – этого так никто и не смог узнать.

И вот прошло много лет…

Наши друзья выросли и стали работать – кто кем. Митя пошел по стопам родителей и выучился на геолога. А вот Маришка… Маришка стала учительницей. Теперь она уже не обижается, когда ее называют по имени-отчеству: привыкла. Но вот привыкнуть к тому, что она уже никогда не сможет прокатиться верхом на Дружке или просто побывать в Муромской Чаще, – к этому она привыкнуть никак не может.

Изредка, на уроках по внеклассному чтению или где-нибудь в походе со своими учениками, она нет-нет да и вспомнит о тех приключениях, в которых она побывала когда-то. В этот момент ребята слушают ее особенно внимательно: затаив дыхание и открыв рты. Иногда они смеются. Особенно тогда, когда Мария Васильевна рассказывает им о полетах на Змее Горыныче. Они смеются не потому, что не верят ей. Они смеются потому, что это просто здорово: полетать на Змее Горыныче. Особенно на таком, который совсем не кусается…

КОНЕЦ

Михаил Каришнев-Лубоцкий

Каникулы Уморушки

сказочная повесть

Часть первая

Неудачное похищение

Глава первая,

в которой Маришка становится принцессой и получает загадочное письмо

Маришка стала принцессой после третьего класса. А случилось это вот как. Однажды на самом-самом последнем уроке, когда учебный год уже заканчивался и начинались летние каникулы, в третий «Б» кто-то тихонько постучался.

– Войдите, – сказала Маришкина учительница Ирина Петровна.

И в класс вошел Игорь Игоревич Башмаков – преподаватель русского языка и литературы. Извинившись за вторжение, он поздоровался и попросил Ирину Петровну разрешить ему сделать небольшое объявление.

– Пожалуйста, Игорь Игоревич, объявляйте, – милостиво разрешила учительница.

И тогда Башмаков повернулся к классу и…

…С этого-то и началась наша история.

– Вы знаете, ребята, – сказал Игорь Игоревич, – что скоро состоится смотр школьных драмкружков. А у нас ЧП: исполнители главных ролей Саша и Даша Сундуковы переехали в другой город на новое местожительство! Мы сделали декорации, сшили костюмы, выучили свои роли назубок, – а главных артистов нет! Может быть, в вашем классе они найдутся?

И Игорь Игоревич со жгучей надеждой посмотрел на третий «Б».

– У нас все артисты! – сказала Ирина Петровна с гордостью за свой класс. – Выбирайте любых!!

Сраженный такой щедростью, Игорь Игоревич на мгновение растерялся, но потом опомнился и бросился выискивать из сорока мастеров сцены двух подходящих для спектакля. Выбор его остановился в конце концов на Маришке Королевой и Пете Брыклине.

– Вот… – сказал он нерешительно, все еще боясь ошибиться. – Эти двое подходят… – И уже с опозданием спросил Маришку и Петю:

– А вы хотите в спектакле участвовать?

– Конечно, хочу! – не раздумывая, ответила Маришка.

А Брыклин сказал:

– Смотря кого играть…

– Ты – Кота в сапогах, а девочка – принцессу. Костюмы уже готовы и словно на вас сшиты. Ну что: согласны?

– А можно я буду не в сапогах, а в кроссовках? – снова полюбопытствовал Брыклин. – В кроссовках бегать удобнее.

– Бегать тебе не придется, у нас маленькая сцена, – ответил Игорь Игоревич. – И, потом, где ты читал про Кота в кроссовках? В мировой литературе такого образа нет. Это твое свежее прочтение классики?

Не дождавшись ответа от Пети, Башмаков объявил:

– Смотр школьных театральных коллективов начнется первого июня и продлится десять дней. У нас мало времени и уйма работы! До встречи, ребята!

И Игорь Игоревич, поблагодарив Ирину Петровну и еще раз перед ней извинившись, ушел. А Ирина Петровна, усмирив лишь одним взглядом из-под черных бровей расшумевшийся класс, сказала:

– Надеюсь, что Маришка и Петя не посрамят третий «Б» и выступят в спектакле достойно. Удачи вам, Брыклин и Королева! После смотра можете разъезжаться по дедушкам, бабушкам и лагерям отдыха, а сейчас – за работу!

И тут прозвенел звонок: последний звонок в этом учебном году.

– Счастливо вам отдохнуть, ребята! – улыбнулась Ирина Петровна. – Все свободны! До встречи в сентябре!

Бывший третий «Б» дружно сорвался с мест и вытек шумящим ручьем на улицу.

А на улице была весна: радуясь теплу и синему небу, кричали, как первоклассники на перемене, воробьи на деревьях, тополиный пух белой метелью кружил по пыльным улочкам Светлогорска, небольшие пестрые компании здешних собачонок деловито перебегали центральную площадь города и пропадали в густых зарослях горпаркового чертополоха, на крышах домов и государственных учреждений коты и кошки принимали солнечные ванны, лениво подставляя целительным лучам свои спины, бока и мохнатые брюшки, где могла, из земли, из-под асфальта лезла трава, тянулись вслед за ней неприхотливые одуванчики. Лето стучалось в ворота Светлогорска – триста семьдесят шестое лето в его жизни.

Маришке хотелось гулять и гулять по тополиной пороше, вспугивая очумевших от майской теплыни воробышков, но нужно было идти домой радовать родителей своими успехами. Папа и мама обещали вырваться к обеду на часок к дочке, но почему-то не вырвались, и квартира была без них тиха, как остановившиеся часы. Тогда Маришка решила позвонить родителям на работу.

– Это ты, Маришка? – спросил в трубке папин-мамин коллега Гейзеровский. – Как дела?

– Отлично, – ответила Маришка.

– А в дневнике?

– Тоже отлично. Дядя Гоша, где родители?

– Порадовать хочешь? – Гейзеровский тяжело вздохнул. – Сейчас не получится: они оба в морозильнике сидят. Срочно потребовалось испытание нового снегообразователя.

– А когда они оттуда вылезут?

– Кто его знает… К ужину будут дома. А ты, Маришка, обедай самостоятельно и здорово не скучай.

И дядя Гоша положил трубку.

Обедать не хотелось, тем более в одиночестве.

– Мало ли чего тебе не хочется! – сказала сама себе Маришка, поставила греться на плиту кастрюлю со щами и отправилась доставать газеты и журналы из почтового ящика.

Кроме обычной корреспонденции она обнаружила в ящике странный конверт, без марки, с какими-то каракулями. Вот такой:

Маришке Каралевай

в Свитлагорск

на улицу Гогаля

от У.М.

«Странно, – подумала Маришка, – марки нет, адрес кое-как написан, а письмо дошло… Чудеса!»

И она побежала обратно в квартиру, на ходу разрывая конверт и гадая, от кого бы могло быть это послание.

С первых же строчек Маришке стало ясно, кто скрывался за этими загадочными «У.М.». Ну, конечно же, Уморушка! Маришка выключила газовую плиту и погрузилась в чтение. И вот что она прочла:

«Здравствуй мая падрушка Мариша! Горячий привет тибе, Мите и Иван Иванычу от миня, Шустрика и деда Калины и всех-всех! И всем-всем! Во первых страках своево писма саабчаю тибе што я кончила первый клас и пиришла во второй. Чиво и тибе жалаю! У нас все харашо, все живы и здоровы и никто Чащу не рубит и пусть папробует. Я соскучилась по тибе и вам. А ты соскучилась? Я приеду к тибе пагастить на нидельку обязательно. Можно я приеду? До горада я дабирусь сама а там встричай за околицей где чугунка кончаица и люди вылазят. Буду скоро в перву ночь как народитца месяц. Не проспи! От миня, Шустрика, деда Калины и всех-всех горячий привет тибе и все-всем! Астаюсь твая вечная падрушка Умора Муромская.

Цалую и обнимаю крепка-крепка».

Весь текст Уморушкиного письма был разукрашен красным карандашом Калины Калиныча, а в самом низу письма была сделана приписка: «Ай-ай-ай… Стыдно, Уморушка! Перепиши!»

Под этой припиской синела другая: «Извините за ошипки. Пириписывать некада. У.М.».

Маришка так обрадовалась, что сразу же захотела поделиться своей радостью с кем-нибудь из близких. Но папа и мама еще сидели в морозильнике, Митя находился за много километров от Светлогорска и единственный человек, с которым можно было бы поделиться здесь ТАКОЙ новостью, был, конечно, Иван Иванович Гвоздиков.

– Иван Иванович! – закричала Маришка в трубку, как только старый учитель подошел к телефону. – Уморушка приезжает!

– Здравствуйте, Мария Васильевна, – сказал Гвоздиков, – докладывайте по порядку.

– Ой, простите, здравствуйте… – Маришка помолчала секунды две и снова сообщила: – Уморушка приезжает. Одна. На недельку. Когда месяц народится. Встречать за околицей, где чугунка кончается.

– Очень приятно, я рад, – донесся потеплевший голос Гвоздикова. – А то, признаться, что-то я заскучал…

– Уморушка вас развеселит! – бодро выкрикнула Маришка.

– В этом я не сомневаюсь, – охотно согласился Иван Иванович. – Теперь, главное, не проворонить гостью: не очень точно она определила место встречи и дату приезда.

– А правда, – удивилась Маришка, – где у нас околица? А где чугунка? А когда месяц народится?

Маришка ахнула, ойкнула и затараторила в телефонную трубку: – Иван Иванович, провороним! Чугунку не знаем, околицы нет, с месяцем тоже ничего не ясно! Провороним, Иван Иванович!

– Погоди, Мария Васильевна, успокойся. Ты что: письмо получила или телеграмму?

– Письмо!

– Обратный адрес есть? Хотя какой так обратный… – Иван Иванович помолчал немного и снова спросил:

– Про деда Калину пишет?

– Пишет! Калина Калиныч приветы шлет!

– Приветы… Спасибо, конечно… А провожатых?

– Ничего про них не написано!

Гвоздков помолчал еще полминуты. Маришка, собрав всю свою волю в кулак, молчала тоже. Наконец Иван Иванович произнес нерешительно:

– Ну что ж, займусь рассчетами. Ночь рождения месяца узнать для нас, Мария Васильевна, пустяки. Околица, как я полагаю, находится там, где чугунка кончается. А кончается она для лешаков там, где для нас начинается. Понятно?

– Почти, – честно призналась Маришка. – А где эта чугунка кончается и где начинается?

– Я так понимаю, – самодовольно хмыкнул в трубку Иван Иванович, гордясь своей сообразительностью, – что начинается и кончается она у вокзала. Ведь чугунка – это железная дорога!

– Правильно, Иван Иванович, правильно! – радостно прокричала в ответ Маришка. – Как я только сама не догадалась!

– Еще успеешь Уморушкины загадки поотгадывать, – успокоил ее Гвоздиков. – У нашей лесовички этого добра впрок заготовлено. Давай лучше подумаем, на каком поезде она приедет. На утреннем или вечернем?

– А мы оба встретим!

– Ну что ж, Александр Македонский вряд ли смог бы лучше тебя ответить на этот вопрос. Встретим оба, – Иван Иванович подумал немного о чем-то и добавил:

– Вот что, Мария Васильевна, пусть твои родители мне вечером позвонят. Мы с ними посоветуемся, как лучше гостью принять.

– Хорошо, – ответила Маришка и, попрощавшись с Гвоздиковым, положила трубку на место.

Глава вторая,

в которой Маришку оставляют на попечение

А вечером Маришка узнала еще одну новость: ее родители едут в срочную командировку! Новая модель снегообразователя, над которой бился весь папин-мамин коллектив целый год, удалась наславу. Но работал он пока только в морозильнике: в теплом помещении из него текла вода, а снег почему-то не лез.

– Опробуем снегообразователь в Заполярье и вернемся, – сказал папа Маришке. – А ты у дедушки с бабушкой погостишь.

– Стране нужен хлеб, а хлебу нужен снег, – сказала мама.

– Я понимаю… – Маришка, и правда, все понимала. – И к дедушке с бабушкой я хочу…

– Так в чем же дело? – удивился папа.

– Сегодня и поедешь, – заявила мама. – Дорога знакомая, не первый раз едешь.

– Я куда хочешь доеду, – скромно призналась Маришка, – дороги я не боюсь. Но у нас в школе смотр драмкружка. Городской смотр! А я участвую.

Папа сел на диван и задумался. Положение было безвыходным: самолет в Заполярье улетал на рассвете, дочку оставлять одну было нельзя ни под каким видом, срывать участие в смотре тоже получалось как-то непорядочно.

– А я еще письмо получила… – подлила масла в огонь Маришка. – Ко мне подружка в гости едет.

И она достала странный конверт и показала его родителям.

– Это еще от кого? – удивилась мама. – Боже, какие каракули!

– Она в первом классе пока. Правда, уже закончила…

– Кто же это такая? – папа повертел конверт в руках. – «У.М.» Ульяна? Урсула?

– Уморушка! – улыбнулась Маришка. – Помните, я вам про нее рассказывала?

– Сказку твою мы помним, но верить в такие фантазии отказываемся, ты уж извини, – Мама присела к папе на диван и усадила рядом дочку. – Леших не бывает, это – фольклор, народные предания и легенды.

– А это? – Маришка снова показала родителям кривобокий конверт.

– А это глупые шутки твоих подружек, – мама упорно стояла на своем. – Тебя разыграли, а ты поверила. Обыкновенная первоапрельская шутка.

– Май на дворе, без пяти минут июнь, – папа снова взял в руки конверт, снова повертел его перед глазами и, немного смущаясь, спросил:

– Почитать можно?

– Секретов нет, читайте.

Папа и мама склонились над письмом. Минуты три в комнате было тихо. Наконец, кончив читать, мама сказала:

– Конечно, это розыгрыш. Хорошо продуманный оригинальный розыгрыш. Слова-то какие употребляют: «околица», «чугунка»… Нынешние дети таких слов и не слыхали, наверно.

– В книгах зато читали, – папа почему-то не спорил с мамой, скорее, поддакивал. – А вот написали как ловко! Нарочно так не напишешь.

– Ловко это написано или не ловко – для Маришки не имеет уже никакого значения. Вечерним поездом она едет в Апалиху. – Мама поднялась с дивана, готовая к решительным действиям. – В школе найдут замену нашей артистке.

– Смотр через десять дней! Я – принцесса! Все роли уже распределены! – Маришка готова была заплакать, но, конечно, плакать не стала. – Через десять дней – пожалуйста! – поеду в Апалиху.

– Десять дней одна в городской квартире? С цветным телевизором, газовой плитой и с английским замком? Ну уж нет!

Мама достала Маришкин чемодан и стала укладывать вещи.

– Может быть, соседи посмотрят? – робко вмешался папа. – Всего-то десять дней…

– А ты их видел когда-нибудь – наших соседей? Ты помнишь, как их зовут?

Папа напряг свою тренированную память ученого, но вспомнить соседей по этажу не смог.

– Вот и познакомимся… Три года рядом живем, а друг дружку не знаем.

– У нас в Заполярье самолет улетает, а ты знакомиться с соседями решил! Поздно спохватился.

– Лучше поздно, чем никогда… – Папа тоже поднялся с дивана, положил конверт на стол и тяжело вздохнул:

– Приедет гостья, а у нас никого нет… Не по-людски это.

– Какая гостья? – ахнула мама и посмотрела на папу так, как будто впервые его увидела. Ты что, Вась?.. Какая гостья?..

– Может, и никакой… А может… – папа махнул рукой и не стал договаривать.

Но мама и Маришка его хорошо поняли.

– А еще ученый человек!.. Кандидат наук!.. В леших верит!

Маришка испугалась, что родители могут впервые в жизни серьезно поссориться, и поспешила вмешаться:

– Ну хорошо-хорошо! Леших нет, а подружка все-таки приезжает! Хоть у Ивана Ивановича спросите!

– У какого Ивана Ивановича? – удивилась мама. – У дедушкиного приятеля?

– Ну да, у него!

– Он тоже хороший фантазер, тебе не уступит, – мама закрыла чемодан, отложила его в сторону. – Ты помнишь, что он наговорил нам тогда? – обратилась она к папе.

– Ничего сверх того, что рассказала Маришка. Он просто подтвердил ее слова.

– Он подтвердил ее сказки!

– Веселый старик, что тут плохого?

Маришка подошла к телефону и набрала номер Гвоздикова.

– Иван Иванович? Добрый вечер! Да, передаю трубку папе, – и Маришка протянула трубку отцу.

Пожалуй, ни к чему пересказывать весь длинный и путанный разговор Маришкиных родителей с Иваном Ивановичем: разговор получился не из легких. Но кончился он победой старого учителя. Когда папа положил трубку на место и вытер пот со лба, он устало сказал:

– Ну что ж, Мария… ваша взяла! Оставляем тебя Ивану Ивановичу на попечение. Встречайте свою Уморушку, участвуйте в смотре и – марш в Апалиху! – на летний отдых.

– И чтоб никаких приключений! – строго добавила мама.

– А это уж как получится… – тихо прошептала Маришка и стала готовится к переезду на квартиру Ивана Ивановича.

Глава третья,

в которой Калину Калиныча тянут за язык

Когда Уморушка пошла в школу, то она сделала очень неприятное для себя открытие: оказывается, на уроке нужно сидеть тихо и смирно, а если хочешь что-то сказать, то следует поднять правую руку (левую почему-то нельзя!) и терпеливо ждать, когда тебя спросят. Такие правила были написаны явно не для Уморушки. Как она себя ни сдерживала, но к концу первой четверти у нее в дневнике получилась вот такая картина:

Арифметика – 5 (27 замечаний и 14 серьезных предупреждений).

Пение – 4 (13 замечаний и 26 серьезных предупреждений).

Основы колдовства – 5+ (14 замечаний и 1 серьезное предупреждение).

Основы доброты – 5+ (замечаний нет).

Природоведение – 5+ (28 замечаний и 36 серьезных предупреждений).

Устное народное творчество – 5 (10 замечаний и 8 серьезных предупреждений).

Физкультура – 5+ (замечаний нет).

Поведение – хуже некуда.

Прилежание – так себе.

– Ну и что будем делать, внученька? – спросил Уморушку Калина Калиныч, ставя в дневнике последнюю отметку. Будем продолжать в том же духе или начнем исправляться?

– А чего я сделала? Я ничего не делала… – не глядя в глаза деду, прошептала Уморушка. – Учусь-то я хорошо…

– А на уроках как сидишь?!

– Как? – удивилась Уморушка.

– Как егоза! – рассердился старый лешак.

Уморушка попыталась вспомнить, как выглядит егоза, но не вспомнила.

– А на кого она похожа, дедушка?

– На тебя! – окончательно рассердился Калина Калиныч и пригрозил внучке: – Если до конца учебного года не исправишься – не видать тебе каникул, как своих ушей!

Уморушка тут же скосила до предела глаза: левый – налево, правый – направо, но ушей, и правда, не увидела.

– Я же не виновата, что я такой живой ребенок… Я же маленькая еще. Единственная дочка в семье… – выложила она Калине Калинычу свои главные козыри.

Но старый лешак не стал даже слушать внучкины оправдания.

– Заговаривай зубы и отводи глаза своим родителям, а меня на мякине не проведешь! Или хорошее поведение – и в награду каникулы, или… или я лишу тебя чародейной силы!

Уморушка побледнела. Только научилась кое-чему из колдовства и – нате вам! – уже прощайся с чародейной силой!..

– Деда-а-а!.. – заныла Уморушка привычным воем. – Сказала ведь – не буду, значит, не буду!..

– Что не будешь? – попросил уточнить Калина Калиныч.

– Все не буду, – пообещала Уморушка. – Скакать не буду, подсказывать не буду, язык отвечающим показывать… Мало ли чего! Всего не упомнишь.

Калина Калиныч задумался. После долгих колебаний спросил с сомнением:

– Твердо обещаешь?

– Твердо!

Старый лешак посмотрел на внучку чуть ласковее и, после небольшой паузы, сказал:

– Ну вот… Так-то лучше… А то – стыд на всю Чащу… А каникулы у вас будут, я обещаю.

И тут Уморушка вдруг спросила:

– А если я ни одного замечания не получу, ну, ни одногошеньки!.. – тогда в Светлогорск к Маришке съезжу?

– Куда?.. – удивился Калина Калиныч. – В Светлогорск?! К людям?!

– А что? Они-то к нам ездили!

Калина Калиныч хотел было произнести громовым голосом привычную фразу: «Ни под каким видом!» и быстренько улетучиться, но в последний миг вдруг передумал и сказал:

– Ну что ж… Если ни одного замечания не получишь, то, пожалуй, и съездишь к подруге в город. Только этому, Уморушка, никогда не бывать – не из того ты теста леплена, чтобы на месте сидеть.

– Я-то? – переспросила Уморушка.

– Ты-то, – подтвердил Калина Калиныч.

– А вот увидишь! – посулила Уморушка.

– Ну-ну… – усмехнулся Калина Калиныч.

– Так по рукам?

– По рукам!

Калина Калиныч, продолжая тихо улыбаться в седые усы, протянул внучке руку, и та не замедлила крепко вцепиться в нее своей ручонкой.

– Федюшк, – крикнула Уморушка вертевшемуся неподалеку подростку-водяному, – а ну-ка, разними.

Федюшка охотно исполнил просьбу, а потом спросил:

– А про что спор?

– Тсс!.. – сказала Уморушка, прижимая указательный палец к губам. – Пока тайна!..

Глава четвертая,

в которой Калина Калиныч сдается на милость победителя

Всякая тайна рано или поздно становится явной. Минуло еще три четверти, и всей Муромской Чаще стал известен спор между Уморушкой и ее дедом. А позаботилась об этом сама Уморушка. Еще бы: за все три четверти она не получила ни одногозамечания!

– Не иначе тебе нечистая сила помогла, – удивлялся Калина Калиныч, записывая в дневник любимой внучки одни пятерки. – Без колдовства тут никак не обошлось, ну, никак!

Дедушкины слова очень возмутили Уморушку, и она, пыхтя от негодования и горькой обиды, стала выговаривать деду:

– Всегда так!.. Чуть что – «Нечистая сила помогла!..» Поможет кто – жди!.. Сама молчала, сама ниже травы, тише воды сидела. Думаешь, легко, деда, так сидеть? Попробуй! И дня не высидишь. Или подскажешь кому-нибудь, или за ухо дернешь А я помалкивала, за ухи не дергала…

– Знаю, что не дергала, знаю, что помалкивала… Оттого и дивлюсь: не чародейство ли это?

– Не-а… – ответила Уморушка и почему-то покраснела, как рак.

Но дедушка не заметил перемены в окраске внучки, а может быть, сделал вид, что не заметил. Расписавшись в дневнике за учителя, он вручил его Уморушке.

– Держи, отличница. Иди, хвастай перед братьями и родителями!

Но уходить из лесной школы Уморушка не спешила.

– А обещание? – спросила она и уставилась на деда прокурорским взглядом. – Забыл, деданя?

– Какое обещание? – попробовал юлить Калина Калиныч. – Что-то запамятовал…

– К Маришке съездить, в Светлогорск!

Старый лешак прошептал что-то под нос – не то укорил себя за длинный язык, не то пробубнил заклинание – и начал потихоньку растворяться в воздухе.

Но Уморушка была начеку.

– Деда, не крути! Держи слово!

Калина Калиныч нехотя вернулся в прежнее состояние и сердито буркнул:

– Мала еще по городам ездить! Подрасти чуток!

– Ребенки должны получать яркие впечатления с детства! Ты сам родителям так говорил! Держи слово, деда!

Калина Калиныч затравленно покрутил головой, словно бы надеясь найти кого-нибудь, кто бы защитил его от настырной внучки, но никого, кроме водяного Федюшки, свидетеля его злополучного спора, не увидел.

И тогда старый лешак сдался.

– Хорошо, – сказал он, – поедешь в гости к своей Маришке. Но смотри: ежели что…

– Знаю: буду пенять на себя! – Уморушка вспомнила о брате и робко спросила напоследок деда: – А если еще и Шустрика взять? Вдвоем пенять не так обидно, как одной.

Но Калина Калиныч отказался пустить внука, хотя в глубине души понимал, что так бы ему самому было спокойнее за Уморушку.

– Нет, – сказал старый лешак, – Шустрик останется в Муромской Чаще. Лесной Совет принял решение о расчистке этим летом пещеры Змея Горыныча от тысячелетней трухи и мусора, и Шустрик с другими своими товарищами отправится на раскопки. Поедешь в Светлогорск одна, если родители возражать не станут.

– Они не станут! – заверила Уморушка деда. – Они сознательные. Я же не так просто еду, я свой уровень повышать еду.

– Какой уровень? – удивился Калина Калиныч.

– Пока не знаю, какой, – пожала плечами Уморушка. – Какой-нибудь повышу.

И она побежала к Федюшке и другим друзьям хвастаться своей победой в споре с дедом.

– Письмо, письмо напиши! – крикнул ей вслед Калина Калиныч. – Маришкиных родителей предупредить нужно!

– Хорошо-о-о!.. Напишу-у!.. – откликнулась Уморушка и, вытянув руки в стороны и сильно оттолкнувшись от земли ногами, взмыла над луговыми травами.

Глава пятая,

в которой Петя Брыклин попадается на крючок

У каждого человека есть второе «я» или иначе «альтер эго». Некоторые люди не знают об этом и живут себе припеваючи. А вот те, кто знает…

Маришкин одноклассник Петя Брыклин был из тех, кто знал. Об Альтер Эго ему рассказала бабушка Виолетта Потаповна, которая, в свою очередь, вычитала все данные о втором «я» из толстенной книги под названием «Этика». Ей очень хотелось, чтобы ее внук вел себя в жизни этично, а не совсем напротив.

– Помни, Петечка, – сказала Виолетта Потаповна, заглядывая внуку в глаза проницательным взглядом, – в человеке сидит еще один как бы человек по имени Альтер Эго и он, этот Альтер Эго, толкает того человека на противоположные поступки.

– Руками толкает? – спросил удивленно Брыклин. – Или ногами пихается?

– Словами. Против слов очень трудно человеку устоять.

– А если уши заткнуть? Заткнуть уши и не слушать его. Нельзя разве?

– Нельзя, – горестно развела руками Виолетта Потаповна, – Альтер Эго внутри сидит, от него не скроешься. Одно спасенье – думать, НА ЧТО толкает Альтер Эго. Если на хороший поступок – нужно прислушаться, если на плохой – стой крепче прежнего.

«Вот еще заботы не хватало… – подумал Брыклин, но вслух говорить этого не стал, не хотел расстраивать бабушку. – Мало мне учителей в школе, так еще какой-то Альтер Эго прибавился!»

Петя решил проверить бабушкины слова и прислушался. Но никакого внутреннего голоса он не услышал. Целую неделю Петя ходил с чуть повернутой набок головой и все пытался уловить хоть какое-то бормотание в своем животе. Но второе «я», как видно, впало в длительную спячку и молчало, подобно двоечнику у доски. Наконец, Пете надоело караулить невидимку и он позабыл про него. Но вот однажды…

Однажды Петя Брыклин шел по Большой Собачьей улице и повстречал на свою беду завуча из тринадцатой новокуличанской школы Светлану Николаевну Барабанову.

– Брыклин! Петр! – радостно воскликнула бывшая детсадовская воспитательница Пети. – Тебя-то мне и надо!

– Здравствуйте, Светлана Николаевна… – поздоровался Брыклин. – Рад видеть…

– Ты, Петенька, самый озорной в группе был, так в память и въелся, – учительница улыбнулась бывшему воспитаннику и продолжила: – Но я твой актерский талант отметила. Такой талант – на всю жизнь зарубка!

Впервые услышав о своем артистическом таланте, Брыклин, однако, не стал разубеждать Барабанову, а только скромно потупил голову и немного зарделся.

– Все-таки, какое счастье, что я тебя повстречала! – продолжала тем временем завуч новокуличанской школы. – Через три дня городской смотр школьных драмкружков, а у нас нет подходящего артиста на главную роль! Петечка, выручай!

– Я уже занят, Светлана Николаевна… Я Кота в сапогах играю. Мы тоже в смотре участвуем.

– Кота в сапогах любой изобразить сумеет. А вот пушкинских героев зрителю на должном уровне преподнести – не каждому дано!

– Пушкинских и я не смогу, – честно признался Петя. – Вот Кота…

Но Барабанова не пожелала даже дослушать Брыклина.

– Нет! Нет! И нет!.Лучше тебя бесенка никто не сыграет! Ты читал «Сказку о попе и работнике его Балде»?

– Ну, читал…

– Так роль бесенка Пушкин писал прямо для тебя!

Петя немного усомнился в правоте такого утверждения, однако промолчал. А Барабанова, воспользовавшись его замешательством, снова ринулась в атаку:

– У вас призы давать актерам будут?

Брыклин пожал плечами: этого он не знал.

– А у нас будут! – радостно воскликнула предводительница новокуличанской детворы. – Шефы на плейеры расщедрились и еще на «дипломаты».

Петя ахнул: плейеры!.. Предел его мечтаний!..

По обомлевшей физиономии Брыклина учительница догадалась, что рыбка уже на крючке и пора ее вытягивать из реки.

– Тебе что хотелось бы получить? – спросила Светлана Николаевна гения сцены, для которого писал роли сам А.С. Пушкин. – Плейер или «дипломат»?

– Конечно, плейер!

– Ты его получишь, – тут же заверила Петю Барабанова. – Директор школы так и сказала: «Плейеры – в первую очередь приглашенным!»

– Так и сказала? – недоверчиво выдохнул Брыклин.

– Да, так и сказала, – снова подтвердила учительница.

– Ну что ж, я подумаю…

– Думать уже некогда, Брыклин. Послезавтра в десять тридцать репетиция. – Светлана Николаевна сделала небольшую паузу и спросила:

– Где наша школа расположена, знаешь?

– Знаю, – ответил Брыклин. – На трамвае нужно ехать до Новокуличанска, а там пешком метров сто.

– Триста, – поправила Барабанова Петю. – Но это все равно рядышком. Так ты приедешь к нам?

Брыклин пожал плечами:

– Я подумаю…

– Ну, думай, думай. – Барабанова улыбнулась и стала прощаться. – Ладно, Брыклин, уже поздно, я спешу. До скорой встречи! Не забудь: репетиция в десять тридцать!

И Светлана Николаевна быстро зашагала к трамвайной остановке.

Глава шестая,

в которой Альтер Эго подает голос

А Петя Брыклин стал думать. Хотя, если сказать по совести, и думать-то тут было нечего: желанный приз – это, конечно, здорово, но выступать за чужую школу, предавая при этом свою, это, без всякого сомнения, свинство. Петя был смышленый мальчик, и он быстро обо всем догадался.

– Ну уж нет, – сказал он решительно самому себе, как только бывшая воспитательница оставила его в покое. – Предателем я не был и не буду. А плейер мы еще купим!

И он, взбодрив себя довольно зыбкой надеждой, зашагал домой. Но дома, стоило ему только уединиться в своей комнате, дурные мысли снова приползли к нему: «Купят тебе плейер, держи карман шире!.. У мамы сапог зимних нет, у папы шапка старая… А ты – плейер! – И никакое это не предательство, а взаимовыручка. Тебя кто попросил? Твоя бывшая воспитательница. А ты ее за воспитание так благодаришь?»

Петя мотнул головой, и дурные мысли вылетели из нее на некоторое время.

– Не уговорите, не таковский я… – прошептал Брыклин и подошел к окну, чтобы хоть как-то отвлечься.

За окном было уже темно, внизу у второго подъезда тускло светила лампочка в сорок ватт, по-братски делясь освещением с первым – Петиным – подъездом. Обычно ее здорово выручала луна, но сегодня на небе висел тоненький месяц и, если он и светился, то не столько светом, сколько худобой и прозрачностью. Черные листья тополей тихо шуршали под окнами, навевая на Петю печаль и тоску.

«За две школы выступать нельзя: все равно одна победит, а другая проиграет… Скажут, нарочно так сделал… Да и не получится за две школы: репетиции тут и там в одно время. Разорваться что ли?»

Подумав о разрывании себя на две части, Брыклин вспомнил об Альтер Эго.

– Ну, что молчишь? – спросил он мысленно второе «я». – Советуй, как поступить!

– По-совести, – ответил вдруг Альтер Эго.

– А это как?

– Не притворяйся, сам хорошо знаешь.

– А если я так не хочу? Если мне хочется плейер получить?

– Тогда потеряй совесть – и никаких проблем!

Брыклин сжал зубы от злости и сердито хмыкнул:

– Молчи, совестливый! Тебе-то плейер не нужен! Тебе вообще ничего не нужно, поэтому и выступаешь!

Он передразнил второе «я»:

– «Совесть-совесть!..» А если бы ты с руками-ногами был, не так бы пел!

– Ну что ж, смотри сам, Петька… А меня больше не спрашивай, – и Альтер Эго умолк.

– Выключился, учитель… – проворчал Петя Брыклин уже вслух и отправился на кухню пить чай.

– Ты что, Петенька, не ложишься? – спросила его Виолетта Потаповна. – Уже поздно.

– Не спится что-то… – Петя присел за стол рядом с бабушкой и лениво, без всякого аппетита отпивая душистый чай, спросил немного невпопад:

– Когда тебя просят доброе дело сделать, то надо его делать или нет?

– Конечно, нужно! – отозвалась бабушка.

– А если из-за этого других людей подведешь?

– Тогда, конечно, не нужно.

Петя вздохнул: «Ловко получается: и так, и так плохо! Кого-нибудь да обидишь…»

– А в чем дело, Петечка?

Но Брыклин не стал делиться с бабушкой своими проблемами. Допив чай, он пожелал Виолетте Потаповне спокойной ночи и поплелся к себе в комнату, где дурные мысли вновь накинулись на него с особой яростью: «Спи, спи, Петечка!.. А плейера тебе не видать! Светлана Николаевна так на тебя надеется, а ты ей неблагодарностью ответишь? Молодец, хороший воспитанник! Плейеров хороших в продаже может долго не быть, а тут – через неделю, задаром! Плейер пока только у Кузнечикова есть, а тогда и у тебя будет. Кузнечиков от зазнайства враз вылечится! А ты зазнаваться не будешь, ты сам плейер поносить дашь! И друзья тебя поймут и простят. Соглашайся, Петя, соглашайся!..»

Брыклин подошел к окну, взглянул на далекий, просвечивающийся насквозь месяц, прислушался к чуть слышному отсюда перестуку колес пассажирского поезда и тихо, боясь признаться в этом самому себе, согласился…

Глава седьмая,

в которой Маришка и Уморушка приходят к важному решению

Уморушка приехала в Светлогорск как и обещала: в ночь, когда народился месяц. Калина Калиныч не стал провожать ее до города, – другие дела и заботы удержали его в Муромской Чаще, – но взял с внучки клятву, что Уморушка будет сидеть тихо-смирно в вагоне до тех пор, пока не приедет на место.

– Иначе смотри, егоза, вмиг лишу чародейной силы! – пригрозил старый лешак, усаживая свою отличницу на поезд.

– Буду сидеть, как приклеенная! – пообещала Уморушка. И тихо прошептала: – Анды-шаланды-баланды…

– Что? – не расслышал Калина Калиныч. И, не дожидаясь ответа, добавил: – В окно не высовывайся, а то ветром утянет!

– Теперь не высунусь… – угрюмо ответила внучка, – до самого Светлогорска…

Она поерзала на жесткой вагонной лавке и еще печальнее повторила:

– Точно, деда, не высунусь, это уж как пить дать!

– Ну и хорошо, ну и славно…

Тепловоз взревел, и состав, набирая скорость, покатил по рельсам.

– Приветы, приветы всем передай! – запоздало выкрикнул Калина Калиныч и, достав из кармана расшитый узорами платочек, замахал им вслед уносящим любимую внучку вагонам.

Маришка и Иван Иванович встретили Уморушку цветами и поцелуями, а потом повели ее домой. Несмотря на поздний час, они устроили приехавшей на каникулы юной лесовичке праздничный ужин с тортом, пирожными, мороженым и лимонадом. Уморушка пробовала все подряд и не успевала восхищаться:

– Ой, какое ЭТО!..

– Ай, какое ЭТО!

– Ух, какое ЭТО!

– Ох, какое ВСЕ!

И хотя ей на самом деле понравилось все, больше всего понравился все-таки лимонад, а точнее, углекислый газ, который старался вырваться на свободу через Уморушкин нос.

На следующий день Иван Иванович собрал после завтрака попечительский совет, на который пригласил Маришку и Уморушку.

– Присутствуют трое: значит, совет собрался полностью, – объявил Гвоздиков своим подопечным. – На повестке дня один вопрос: что делать с зелеными кудрями Уморушки и ее не менее великолепным нарядом?

Маришка посмотрела на подругу и вдруг увидела ее словно другими глазами: действительно кудряшки Уморы за время разлуки успели принять изумрудный оттенок и здорово отличались теперь по цвету от волос светлогорских девчонок. Да и костюм лесовички – домотканое платье, расшитое красными петухами и синими курочками, золотистые липовые лапоточки и вязаные носки из медвежьей шерсти – не очень-то вписывались в требования здешней моды.

– Придется тебя переодеть, – сказал Иван Иванович после небольшой паузы.

– И переобуть, – добавила Маришка.

– И перекрасить, – решительно подвел итог главный попечитель.

– Надо, так надо, я согласная, – не стала спорить Уморушка. – Я краситься люблю, да мне дедушка не всегда разрешает.

– Ничего, сегодня можно, – и, посоветовавшись с Маришкой, Гвоздиков объявил: – Быть тебе, Умора Муромская, светлой шатенкой! Отныне и на весь срок каникул!

И старый учитель пошел колдовать над тюбиками с краской для волос, которой, на Уморушкино счастье, у дочери Ивана Ивановича имелось в достаточном количестве. А Маришка, открыв свой походный чемодан, стала доставать из него платья и запасные сандалии.

– Ну-ка, Умор, примерь…

В тот момент, когда Уморушка с разгоревшимися от азарта глазами примеряла второе платье, в коридоре зазвонил телефон.

– Мариш, возьми трубку! – крикнул из ванной Гвоздиков. – У меня руки в краске!

Маришка подошла к телефону.

– Алло, я слушаю.

Звонил Петя Брыклин. Сбивчиво и неясно он пробубнил однокласснице, что он никак – ну просто никак! – не может выступать в спектакле «Кот в сапогах», а должен выступить в постановке «Сказок Пушкина» новокуличанской школы, так как об этом его попросила любимая воспитательница детсада Светлана Николаевна Барабанова, и он дал ей слово, что выступит. И теперь он не может нарушить слово, данное любимой воспитательнице, и просит Маришку и свой класс на него не рассчитывать, а лучше пусть они постараются подыскать другого кандидата на роль Кота в сапогах, и чем скорее, тем лучше. Выговорив все это, Петя бросил трубку. А растерянная Маришка еще некоторое время продолжала слушать бессмысленное пипиканье.

– С кем это ты разговаривала? – спросила Уморушка Маришку, когда та вернулась в комнату. – Вроде бы, никто не приходил?

Маришка пока не стала объяснять лесовичке, что такое телефон, – ей было не до того, – но на ее вопрос она охотно ответила:

– С предателем я разговаривала! С подлым перебежчиком!

И Маришка рассказала Уморушке, какой коварный удар нанес Петя Брыклин родной школе и родному классу. Выслушав подругу, Уморушка глубоко задумалась. «Покарать его, что ли… Хоп! – и поквитались… А зарок?! А мои обещания?..»

Она тяжело вздохнула и сказала Маришке:

– Нет, подруженька, со свету я сживать его не буду. Дедуля мне за это все ухи оборвет.

– Да я и не просила его со света сживать! – испуганно воскликнула Маришка. – Как Петьку за нашу школу заставить выступать, вот о чем я говорила!

Уморушка повеселела:

– Тогда это проще! Тогда мы его похитим и в вашей школе, когда надо выпустим. Второй раз не переметнется, если в мешке часок-другой посидит, подумает.

– Похитить?! В мешке?! Петьку?!

– А что? Дело обыкновенное. Не он первый, не он последний, кого в мешке похищают. А не хочешь в мешке, давай его в чумадане твоем похитим.

– В чемодане? Да он задохнется, бедненький!

– А мы дырочек навертим. Дело привычное.

– И не поместится он там! Брыклин вон какой, а чемодан вот какой!

– Не волнуйся – моя забота в чумадан Петьку упрятать, – и, считая вопрос решенным, Уморушка крутнулась на одной ножке перед своей подругой: – Ну как, Мариш, это платье в самый раз, али велико? А обувка? Не знаю, как тебе, а по мне – в самый раз!

И она побежала к Ивану Ивановичу, горя от нетерпения поскорее превратиться в светлую шатенку.

Глава восьмая,

в которой Петя Брыклин меняется на глазах

Петя Брыклин приехал в новокуличанскую школу за полтора часа до генеральной репетиции. Предстояли важнейшие процедуры: примерка костюма бесенка и нанесение грима. Костюм новокуличанцам удался наславу: перекрашенное в темно-коричневый цвет спортивное трико было все оклеено клочками рыжеватой шерсти неизвестного происхождения; отлитая на уроках производственного труда в специально для этого сделанных формочках резиновая обувь ничем не отличалась (по внешнему виду) от настоящих копыт. Но, пожалуй, главной гордостью новокуличанских костюмеров был хвост. Составленный из пластмассовых звеньев, он мог свободно менять свою форму: мог изгибаться дугой, мог вытягиваться стрелой, мог принимать форму вопросительного знака или восклицательного (но уже вверх ногами), мог извиваться змеей или сворачиваться баранкой (сворачиваться кренделем он тоже мог). Венчала этот чудный хвост кисточка из надерганных, откуда только пришлось, черных и коричневых волосков. Когда Петя переоделся и показался костюмерам, те ахнули и зарделись от удовольствия: костюм бесенка сидел на Брыклине, как влитой!

– Теперь грим! – скомандовала Барабанова. – Копейкина, Рубенс, Брызгалова – приступайте!

Лучшие художницы новокуличанской школы Оля Копейкина, Галя Рубенс и Вероника Брызгалова усадили кандидата в нечистую силу за маленький столик, поставили перед ним трехстворчатое зеркало и принялись за колдовство. Ножницы, как кузнечики, стрекотали в ловких руках Вероники Брызгаловой, летая над головой Пети и отсекая от его шевелюры все лишнее. Лишнего было много, и Брыклину не хотелось с ним расставаться, но приходилось терпеть, тая в душе надежду, что волосы еще когда-нибудь вырастут и, может быть, даже скоро. Пока Вероника колдовала над прической, дочка артиста областного театра и однофамилица голландского живописца Галя Рубенс накладывала на лицо своей жертвы театральный грим, румяна и тени. А победительница областного конкурса «Юный дизайнер» Оля Копейкина изощрялась в фантазии, где бы получше приляпать или сделать нашлепку.

Через каких-нибудь пятнадцать минут тонкие белесые брови Пети закустились, закурчавились рыже-коричневым мехом; нос, и без того поглядывавший гордо в небеса, еще больше задрался вверх, навеки зарекаясь смотреть на грешную землю; уши Брыклина, маленькие, плотно прижатые к голове, вдруг выросли как на дрожжах и вытянулись острыми лопушками над затылком сантиметров на двадцать-тридцать, – при этом они почему-то свой природный бело-розовый цвет опрометчиво поменяли на цвет кофейной гущи, чуть тронутой местами изумрудной плесенью. После долгих раздумий и тяжелых душевных колебаний Оля Копейкина приклеила к Петиному носу (уже на две трети ему не принадлежащему) большой свинячий пятак. Когда Петя увидел его в зеркале, то непроизвольно хрюкнул от ужаса. Но так как он был умный и смелый мальчик, то сумел все-таки быстро взять себя в руки (точнее, в лапы).

– Ну, что? Готово, девочки? – спросила Барабанова, заглядывая в гримерную.

– Готово! – дружно доложили Копейкина, Рубенс и Брызгалова.

Тогда Светлана Николаевна вошла в комнату к гримерам и посмотрела на Петю.

– СОВСЕМ КАК НАСТОЯЩИЙ!!! – радостно выдохнула Барабанова, временно утратив бдительность борца-атеиста.

– Еще бы клыки приделать и вместо глаз фонарики воткнуть – и стал бы КАК НАСТОЯЩИЙ, – поддакнула ей Галочка Рубенс.

Но клыков, после небольшого размышления, Пете не стали втыкать в рот. И менять глаза на фонарики тоже не стали. Брыклин и так был хорош, так хорош, что если бы черти и в самом деле существовали, то они не задумываясь приняли бы его в свою компанию. А когда бы они узнали, что Брыклин променял родной коллектив третьего «Б» класса на щедрые подарки, наверняка стали бы относиться к нему с огромным уважением.

Глава девятая,

в которой в новокуличанскую школу приносит нечистую силу

Уморушка и Маришка вошли в новокуличанскую школу с парадного входа без всяких приключений. Пожилая нянечка, дежурившая у дверей, лениво окинула девочек и их огромный чемодан сонным взглядом и также лениво подумала: «Носит тут всякую нечистую силу… Полы только топчут…»

Подружки вежливо поздоровались с нянечкой и тут же с горечью убедились, что бедная женщина страдает сильной глухотой. Тогда они не стали расспрашивать, где проходит репетиция драмкружка – это наверняка было бы бессмысленной тратой времени, а решили самостоятельно попробовать найти здешних артистов.

– Идем, – сказала Маришка Уморушке. – Они скорее всего где-нибудь на первом этаже. Зрительные залы всегда на первом этаже делают.

И девочки бодро зашагали по гулкому школьному коридору, непривычно тихому и безлюдному. Нянечка посмотрела им вслед, и снова ленивая мысль пролетела, еле помахивая тяжелыми крыльями в ее голове: «А „дипломаты“ теперь, видать, пошли – ну, настоящие чемоданы!.. И кто эту моду придумывает? Наверное, за границей».

А Уморушка и Маришка с супермодным «дипломатом» уже приближались к заветной цели. Свернув в конце коридора направо, они вдруг уперлись в большие двустворчатые двери с красивой табличкой:

АКТОВЫЙ ЗАЛ

Чуть ниже таблички висел лист ватмана. На нем было написано:

Посторонним не входить!

Идет репетиция!

– Ее-то нам и надо! – обрадовалась Маришка, прочитав объявление.

– Кого «ее»? – удивилась Уморушка. – Нам Петя Брыклин нужен!

– А тут, по-твоему, кто?

– Здесь какая-то репетиция ходит… Вдруг она кусачая? Видишь: «Посторонним не входить!»

Маришка догадалась, что ее подружка может через минуту улетучиться, испугавшись неведомой «репетиции», и поспешила ее успокоить:

– Не волнуйся, она не кусается. Репетиция – это вроде театрального урока. На ней спектакль разучивают.

Уморушка уже знала, что такое спектакль (она их сама устраивала дедушке каждую неделю, но без репетиций), и успокоилась. Подружки приоткрыли одну створку дверей, заглянули в актовый зал и увидели сидящую за столиком с включенной настольной лампой Светлану Николаевну. Она внимательно следила за всем происходящим на сцене и сверяла то, что говорили актеры, с подлинным текстом стихов А.С. Пушкина.

Когда Маришка и Уморушка заглянули в актовый зал, Барабановой не за чем было особо следить: на сцене шла пантомима. Жутковатого вида маленький облезлый бесенок безуспешно пытался подлезть под гнедую кобылу, сделанную руками Вероники Брызгаловой и Галочки Рубенс из твердого картона. Огромная, с очень мирным, по-видимому, характером, лошадь, не шевелясь, стояла на сцене и сосредоточенно думала о чем-то потустороннем. Но стоило только исчадию ада приблизиться к ней вплотную, как лошадь вдруг начинала валиться набок, стремясь упасть на уже порядком взмыленного бесенка, чтобы своей тушей попытаться сделать доброе дело: вышибить из представителя нечистой силы если не душу, то хотя бы дух. Рядом с лошадью-убийцей и затравленным чертенком прохаживалась по сцене длинноногая девчонка, наряженная в мужской костюм крестьянина восемнадцатого века, и без всякого сострадания смотрела на упорные попытки гнедой кобылицы разделаться с варягом из светлогорской школы. Когда лошадь падала, не успев привести свой тайный приговор в исполнение, девчонка поднимала ее на ноги для новых подвигов.

– Зайди с той стороны!.. Зайди с этой стороны!.. Зайди крадучись!.. Зайди быстро!.. – командовала из зала режиссер-постановщик Светлана Барабанова.

Любитель щедрых призов послушно выполнял волю режиссера, но лошадь было постоянно начеку и с огромным успехом отражала все дьявольские ухищрения бесенка и его вдохновителей: С.Н. Барабановой и А.С. Пушкина.

– Центр тяжести не рассчитали!.. – шептала за кулисами Оля Копейкина и прижимала к губам кулачки, перемазанные краской и гуашью. – Нужно было гирьки в ноги кобыле вложить, тогда бы она не кувыркалась!

– А кто ее тогда поднять бы смог? С гирьками в четырех ногах? – остудила подружку Галочка Рубенс. – Этому пацаненку из пятнадцатой школы вовек не поднять!

Пока они спорили, Петя Брыклин сделал еще две безуспешные попытки подлезть под их ужасное творение, чудом избежав оба раза смертельной опасности. Наконец Петя не выдержал, уселся рядом с поверженной кобылицей и тихо заплакал, размазывая по щекам бесовский грим.

– Ты что, Петь? – с неожиданной для него сердечностью спросил длинноногий Балда и заглянул неудачливому чертенку в залитые слезами глаза.

Режиссер Барабанова объявила перерыв и поспешила на сцену к ревущему дарованию.

– Пора, – сказала Маришка. – Действуй, Уморушка!

– Ага… – побледнев. ответила та. – Сейчас…

И распахнув гостеприимную пасть чемодана, громко произнесла:

– Абрус-швабрус-кадабрус!.. Анды-шаланды-баланды!..

– Петя, ты где? – спросила, взбегая на сцену, Светлана Николаевна Барабанова.

– Петька, кончай дурить! – ахая и садясь рядом с лошадью, сказал посеревший от страха Балда.

– Петенька!.. Петенька!.. Где ты?! – сказали дружно из-за кулис юные художницы Брызгалова, Копейкина и Рубенс.

Но Петя Брыклин в одно мгновение исчезнувший у всех на глазах, не отзывался. Не сговариваясь, Барабанова и Балда приподняли гигантское тело лошади: Брыклина под ним не было.

Глава десятая,

в которой Петя бросается из огня в полымя

Уморушка была не так глупа, чтобы тащить здоровенный чемодан с довольно упитанным мальчишкой. Прежде чем переместить Брыклина со сцены в менее уютное местечко, она уменьшила его в размерах.

«Потом обратно увеличу, – подумала она, прислушиваясь к шороху в чемодане, – а пока ТАКИМ пусть посидит, ТАКИМ даже удобнее».

Свершив задуманное, подружки поспешили исчезнуть с чужой территории.

– Теперь на трамвай и домой! – скомандовала Маришка.

– Угу, – охотно согласилась Уморушка. – Ему, поди, там не сладко.

В вагончике трамвая, в который вошли подружки, оказалось свободным одно место, и Уморушка поспешила занять его, поставив рядышком чемодан.

– Пойду талоны прокомпостирую, – сказала Маришка и направилась к компостеру.

– Пробей, пожалуйста, и нам, – попросила Уморушку женщина, сидевшая рядом и державшая на коленях четырехлетнего малыша.

Уморушка, которая ни разу в жизни не пробивала компостером талоны, с удовольствием отправилась выполнять просьбу соседки. И это было ее роковой ошибкой, потому что в ту же минуту карапуз, привлеченный шуршанием в чемодане, с удивительной ловкостью сумел отомкнуть на чемодане блестящие замочки. Крышка мгновенно приподнялась и тут же захлопнулась, но мать и сын успели заметить, как из чемодана что-то юркнуло на сиденье и, скатившись вниз, быстро поскакало, лавируя между ног пассажиров, к выходу.

– Что ты наделал?! – сердито зашептала мамаша на ухо озорнику сыну. – Ты выпустил чужую морскую свинку!

– Нет, обезьянку! – вступил в пререкания карапуз. – Это была обезьянка!

– Хорошо-хорошо… – зашептала, успокаивая юного спорщика, его перепуганная мать. – Это была обезьянка! Только помолчи хоть немного!

Она захлопнула замочки на чемодане и уставилась в окно.

Прогулявшись по вагону взад-вперед, вернулись с прокомпостированными талонами Уморушка и Маришка. Уморушка, сев снова на свое место, прислушалась к звукам в чемодане и улыбнулась: Брыклин, кажется, спал!.. В чемодане стояла гробовая тишина. Уморушка повертела весело головой в разные стороны и тоже стала смотреть в окно.

– Скоро приедем? – спросила Уморушка Маришку через некоторое время. – А то как бы наш Петруша храпеть не начал…

– Еще не скоро, – вздохнула Маришка. – Сейчас Башибузуки будут, потом Разбойщина, затем Кусачие Змияки, потом Бармалеево…

– Сначало Вурдалаково, потом уж Бармалеево, – поправила Маришку женщина. – А мы с Кирюшенькой после Бармалеево сойдем – в Лешачьем Гае.

– А мы после вас! – обрадовалась Маришка. – Еще Окраинная будет, а там и Светлогорск!

– А обезьянка где сойдет? С вами? – спросил вдруг малыш.

Но мамаша сердито хлопнула его по затылку и тут же преувеличенно-ласково зашептала:

– А кто это там, Кирюшенька, на лужочке пасется?.. Правильно, Кирюшенька, коровочка… А рядом кто лежит? Правильно, Кирюшенька, собачечка…

Уморушка и Маришка вслед за Кирюшей стали с любопытством глазеть на «коровочку» и «собачечку», но как на ближайшей остановке с задней площадки трамвая выскользнул Петя Брыклин, они, увы, не увидели. Спрыгнувший со ступеньки крошечный бесенок Брыклин вмиг затерялся в башибузукских травах.

Глава одиннадцатая,

в которой капитан милиции Ираклий Гаидзе получает загадочную телефонограмму

Поздним вечером третьего июня участковому инспектору милиции капитану Гаидзе Ираклию Георгиевичу передали в районном отделении МВД телефонограмму: «Срочно приезжайте Башибузуки тчк Местные жители находятся в панике тчк Иван Кузюкин встретил не то черта зпт не то снежного человека тчк Приезжайте и разберитесь тчк Председатель Башибузукского сельсовета Лопоухин П.П.».

«Только этого мне и не хватало, – подумал Ираклий Георгиевич, вертя в руках странную и нелепую телефонограмму. – Однако, придется ехать: на сигнал нужно реагировать».

Гаидзе надел на голову тяжелый шлем и пошел заводить милицейский мотоцикл.

– Скажите начальнику – Гаидзе поехал в Башибузуки снежного человека ловить, – бросил он на ходу дежурному по отделению.

– Кого?! – переспросил удивленный дежурный.

– Может быть, снежного человека, а может быть, и черта, – повторил, чуть уточняя свой ответ, Гаидзе. – Ты же сам принимал телефонограмму?

– Я только что заступил… – Дежурный прочитал раза два странное послание из Башибузуков и вернул его Ираклию Георгиевичу. – Что ж, удачи тебе, приятель!

– К черту! – по привычке ответил Гаидзе и засмеялся: – Видно, и правда суждено мне с ним повстречаться! Ну, не скучай, дорогой!

И, подарив дежурному конфету «барбарис», доблестный капитан милиции покинул стены родного отделения.

Через минуту ярко-желтый мотоцикл с коляской радостно рыкнул и урча покатил по Перекопской улице в сторону Бисова Шляха – центральной автодорожной магистрали, соединяющей Светлогорск с Новыми Куличиками.

Глава двенадцатая,

в которой ничего не происходит

Есть еще на белом свете места, где пахнет Русью, есть! Видите эти маленькие домики, покрытые бурым кровельным железом или серым шифером, вытянувшиеся вдоль единственной улочки, переходящей в узкую тропинку, убегающую за березняк и ельник к далекому и шумному Бисову Шляху? Это и есть Башибузуки. Сладкий запах свежего навоза, густо перемешанный с запахами цветущих садов и палисадов, с запахом парного молока и столетних лип и еще чего-то знакомого и вместе с тем непонятного, витает над ними все лето, сменяясь зимой непередаваемой словами смесью запахов все того же навоза с запахом морозца или легкой оттепели. Летом в ожидании ветерка или шальной автомототехники мирно дремлют, щедро укрывая улицу, пылевые дюны. Возле запертого на два ржавых замка сельского клуба хрипловатым, но бодрым голосом что-то втолковывает о новых путях развития спящей в тенечке козе алюминиевый репродуктор. Изредка коза кивает сквозь сон головой, и репродуктор, вдохновленный таким вниманием, усиливает поток красноречия. Чуть дальше клуба, уже за околицей, взяв пример с козы, тихо дремлет колесный трактор, увязший еще неделю назад в заботливо вырытой БЕЛАЗом яме. Вякнут иногда башибузукские собаки, промычат лениво здешние коровы, прокудахчут нервно из-за какого-нибудь пустяка бестолковые клушки – и вновь повисают над селом тишины и покой. А над этим покоем и маленькими домиками, над ельником и березняком, над увязшим трактором и спящей козой, над мальчишками, сельсоветом, пылевыми дюнами и запертым клубом плывут в синем небе барашковые облака. Куда они плывут из этих благословенных мест? Что ищут? Где им будет спокойнее и лучше, чем здесь? В городах – шумных и дымных? В поселках городского типа – серых и скучных? Где? Но облака плывут, плывут, и нет нам ответа…

Впрочем, кажется, мы отвлеклись. Какое отношение имеют облака к нашей истории? Весьма отдаленное. А вот Иван Егорович Кузюкин – самое прямое. Но давайте я расскажу все по порядку.

Глава тринадцатая,

в которой всем не везет

Иван Егорович Кузюкин был очень хороший человек. Но – упрямый. Когда ему говорили «белое», он говорил «черное», когда говорили «брито», он говорил «стрижено», а когда говорили, что сегодня грибов в лесу нет, он говорил, что есть, брал корзину и отправлялся бродить по ельничку и березнячку.

Такая история приключилась с ним и третьего июня. После обеда Иван Егорович вышел на улицу, чтобы немного прогуляться, и столкнулся там с соседом-однофамильцем Кузюкиным Егором Ивановичем.

– Здорово, сосед! – обрадовался Егор Иванович. – Хорошая нынче погодка!

– Чего ж хорошего? Жара, сушь…

– Это ты верно заметил. За грибами нынче не сходишь, – согласился Егор Иванович.

– Это еще почему? – удивился Иван Егорович. – Самая грибная пора!

– Нету сейчас грибов! – рассердился сосед.

– Есть! – рассердился Иван Егорович.

– Нету! – снова крикнул сосед.

– А вот и есть! – еще громче соседа крикнул Кузюкин-первый. – Как раз сейчас за грибами собрался идти, да ты задержал!

– Ну, иди-иди, посмотрим, что ты вечером принесешь!

– Известно что: грибы! – и Кузюкин-первый, забежав домой за корзинкой, поспешил в лес за грибами.

Долго и упорно шарил он прутиком по кочкам и ямочкам в соседнем ельнике, часа два шнырял туда-сюда в белоствольном березняке, – корзина была пуста.

– Засмеет меня теперь сосед, – грустно подумал Иван Егорович, когда почувствовал, что стало темнеть и пора возвращаться. – На все село ославит, Пройдусь-ка я еще по ельничку, вдруг на ужин насобираю…

Пол-ельничка обшарил в десятый раз Кузюкин, но и в десятый раз грибы не объявились. Зато наткнулся Иван Егорович на странного зверька, прижавшегося спиной к елке.

– Кажись, тушканчик… Ишь хвост-то какой… – и он нагнулся пониже, чтобы получше разглядеть удивительную зверушку.

И вдруг тушканчик пропищал тонким плаксивым голосом:

– Дяденька!.. Помогите!.. Дяденька!

Вперил вытаращенные очи в говорящего грызуна – друга степей – Кузюкин и разглядел дополнительно: у тушканчика вместо лапок били о землю от нервной дрожи чуть раздвоенные копытца!..

– Спаси мя и помилуй мя… – вспомнил Кузюкин чью-то спасительную цитату.

Но мелкий бес, вопреки ожиданиям Ивана Егоровича, не рассыпался и не расточился, а напротив, стал вдруг расти в размерах с непостижимой скоростью и через каких-то пять-семь секунд сравнялся в росте с десятилетним мальчишкой.

– Чур меня!.. Чур!.. – выкрикнул в испуге потрясенный грибник и бросился прочь, сломя голову.

– Дяденька!.. Дорогу хоть до города покажите! – раздался вслед ему вопль лохматого чудища.

Но Кузюкин этот крик о помощи уже не слышал. А если бы и услышал, то ни за какую награду – даже за полную корзину позорно проспоренных соседу грибов – возвращаться назад и указывать нечистому дорогу в город не стал. За одну минуту Иван Егорович пролетел весь ельник и заросший камышом буерак, миновал березняк и пригорок, лихо обошел притаившийся на дороге в засаде колесный трактор и влетел в село.

А еще через минуту мирные Башибузуки были подняты по тревоге в ружье. И тут оказалось, что во всем селе нет ни одного ружья или хотя бы завалящего пистолета. После недолгих колебаний было принято решение звонить в Светлогорск в милицию и вызывать участкового инспектора Гаидзе: уж он-то во всем разберется.

Глава четырнадцатая,

в которой Петя Брыклин создает аварийную ситуацию на Бисовом Шляхе

А ночь уже наступала на степь, на Бисов Шлях, на Башибузуки, на ельник, в котором волею судеб оказался Петя Брыклин. Увеличившись до прежних размеров, он немного успокоился и стал подумывать о спасении.

Первым делом нужно было выбраться из леса и попробовать вернуться к автотрассе. Петя прислушался. Вскоре он различил периодически возникающий и исчезающий шум пролетавших по шоссе машин. «Там дорога!» – радостно подумал Петя, глядя в сторону Бисова Шляха.

Подобрав проклятый хвост, который норовил вцепиться во все встречающиеся на пути елочки-сосеночки и обмотаться вокруг них мертвой хваткой, Брыклин зашагал к автотрассе.

Когда он достиг шоссе, была уже настоящая ночь. Звезды сияли в затуманенном облачками небе, тонкий месяц врезался серпом в бледные тучки и проходил сквозь них, как острый нож сквозь кусок сливочного масла; под звездами, месяцем, черным небом лежала степь, перерезанная Бисовым Шляхом будто серым обручем. Звенели кузнечики, тяжело дышали в пруду лягушки, объевшиеся жирными комарами.

Поднявшись по насыпи на шоссе, Петя опустил надоевший до смерти хвост и стал ждать. Машины здесь ездили часто – им больше негде было ездить: на сто верст в округе царило бездорожье. Уже через две-три минуты показался первый автомобиль. Брыклин поднял правую руку и на мгновение замер. Увы, новенькие «Жигули», замедлившие было ход, едва приблизились к Пете, вдруг резко вильнули в сторону, чуть не съехали вниз по насыпи и, еле вырулив куда надо, рванули с места в карьер. Все остальные машины, проезжавшие в этот роковой для них час по Бисову Шляху, тоже почему-то повторяли этот маневр.

– Стойте! Стойте! – кричал им Петя Брыклин вслед и пытался догнать заметавшиеся среди оградительных столбиков машины. – Я свой! Мне в Светлогорск надо!

Но перетрусившие легковушки и грузовики, самосвалы и рефрижераторы не поддавались на его агитацию и улепетывали прочь, врубая полную скорость.

«Боятся… Меня боятся…» – догадался Брыклин, и снова слезинки проторили в дьявольском гриме две глубокие борозды. Из бело-розового Петин пятачок стал красно-коричневым и немного съехал набок, так что можно было подумать, что наш чертенок сегодня успел сразиться и в боксерском поединке.

«Ведь знают, что чертей нет, а боятся… Съем я их, что ли?.. Мне только до города доехать…» – Петя поднял руку, но и двадцатая по счету машина, жутко виляя по шоссе и страшно визжа тормозами, успела благополучно миновать нечистое место.

«А еще атавизм,[11] наверное, учат… На лекции всякие ходят… – грустно подумал Брыклин и почесал поросшую бурым мехом щеку. – И зачем я только за чужую школу выступать согласился… Ведь не хотел! Ведь говорило мне второе „я“ – „Откажись!“ Не послушал… На дорогие призы клюнул… Вот и стой теперь – шугай машины…»

Петя опустил голову и сердито лягнул копытом камень, валявшийся под ногами. Камень со свистом ударился в дорожный столбик и рикошетом отлетел к Брыклину. Не успев увернуться, Петя вскрикнул от боли: коварный булыжник врезался в его тело в двух сантиметрах от хвоста.

«Все против меня! – подумал несчастный бес, потирая ладошкой ушибленное место. – Все против меня!.. За что?»

Он поднял взор к небу, но ничего, кроме лукаво подмигивающих звезд и запрокинутого немного набок месяца, не увидел. Тогда он опустил голову чуть пониже, и сердце его вновь замерло в робкой надежде: где-то, еще далеко, прорезал мрак на Бисовом Шляхе луч мотоциклетной фары. Догадливый читатель уж, конечно, понял, что это мчался в Башибузуки не кто иной, как участковый инспектор милиции Ираклий Георгиевич Гаидзе. Петя шмыгнул носом и поднял вверх дрожащую от холода и волнения правую руку. Левой он безуспешно попытался прикрыть ненавистный хвост.

Глава пятнадцатая,

в которой Гаидзе протягивает нечистой силе руку помощи

«Эх Лопоухин, Лопоухин!.. А еще председатель сельсовета! Нет бы на месте самому во всем разобраться – он в милицию сразу звонить, Гаидзе ему подавай… Видишь ли, ему Кузюкин сказал: „В лесу бесы прячутся!“ Ну, сказал Кузюкин… А ты проверь сходи, удостоверься, раз председатель. Нет, сразу звонить!.. А тут мальчишка посреди степи замерзает, дорогу домой ищет – это как, товарищ Лопоухин? По-людски, а?» – Ираклий Георгиевич скосил глаза и посмотрел на лохматую голову чертенка, торчащую из мотоциклетной люльки. Голова жмурилась и сияла, а уши на ней, трепеща от ветра, издавали звук, похожий на шум вертолетных лопастей.

– Скоро приедем! – сказал Гаидзе пассажиру. – Еще километров десять осталось, и мы на месте!

– Что? – не расслышал бесенок. – Где?

– В Светлогорск, говорю, скоро приедем! – повторил Гаидзе, надвигая мотоциклетный шлем пониже на лоб. – Еще минут десять – и мы в отделении!

На этот раз Брыклин хорошо расслышал слова капитана.

– Я домой хочу! – закричал нарушитель спокойствия. – Меня бабушка ждет!

– Всех дома ждут, всем домой хочется, – спокойно ответил Ираклий Георгиевич. – А протокол составлять кто будет?

– Какой протокол? Не надо протокола! – испугавшись новой беды, свалившейся на его голову, завопил гуляка-чертенок.

Но милиционер был с ним категорически не согласен:

– Телефонограмма была? Была. В Башибузуках тишину нарушали? Нарушали. Автодорожные средства передвижения подвергали опасности? Подвергали. Неужто без протокола тебя отпустить? А газеты, радио, телевидение… Ты о них подумал?

И правда, о телевидении, радио и газетах Петя Брыклин еще не думал. Все мысли его сейчас были заняты одним: скорее домой!.. скорее в ванну!!! скорее смыть, содрать, очистить с себя эту дьявольскую шкуру, оторвать этот проклятый хвост и это свинячье рыльце, прилипшее намертво к родному носу, скорее переодеться, переобуться, сбросить с уставших ног ненавистные копыта, а руки освободить от скрюченных и острых, облипших грязью и выдранной из Петиной головы, шеи и щек серо-буро-малиновой шерстью, когтей.

– Домой хочу… – с бесовским упрямством повторил он своему спасителю. И вдруг тихо добавил, опуская взгляд на дно люльки: – Я больше не буду… никогда-никогда…

Удачливый ловец сбежавших бесенят не расслышал эти слова, но богатый милицейский опыт подсказал ему их смысл.

– Все так говорят: «Не буду!». А потом за старое берутся. Нет уж, составим протокол как полагается, а затем и домой покатим. Сам отвезу, слово мужчины!

Мотоцикл надсадно взревел, глуша клятву Ираклия Георгиевича, и быстро вскарабкался на крутой подъем Бисова Шляха. Там, с другой стороны огромного холма, лежал в долине сияющий электрическими огнями Светлогорск.

– На тебя, поди, розыск уже объявлен, – спросил скорее самого себя, чем Петю, Ираклий Георгиевич. И сам же ответил себе: – А, ладно, семь бед – один ответ!.. Отвезу тебя сразу домой.

– Спасибо… – На глаза Пети Брыклина снова навернулись слезинки. Но это были уже слезы радости. – Я больше никогда-никогда…

– Знаю, слыхали. Все так говорят. А мы без работы не сидим. – Гаидзе въехал в Светлогорск и, резко сбавив скорость, тихо покатил по ночным улочкам. – Завтра в десять ноль-ноль придешь с родителями в отделение. Понял?

– Понял… Только они в отъезде, а я с бабушкой живу. А она ни за что не поверит!

– У нас тоже не поверят. Но… такой порядок, понял? Запишем, что и как – пусть бумага лежит.

Мотоцикл почти неслышно вкатился во двор дома № 12 по улице Гоголя и остановился возле первого подъезда.

– Проводить? – участливо спросил Ираклий Георгиевич.

– Нет! Не надо! Я сам! – и Петя вылез из люльки.

– Спасибо. – Он пошатнулся на разбитых от долгого странствия копытах и стал прощаться: – До свидания, товарищ милиционер… Спасибо вам…

– Не стоит благодарности, всего доброго, путешественник! – Гаидзе протянул правую руку и аккуратно пожал Петину лапку. – До завтра!

И милиционер Гаидзе уехал. А Петя Брыклин побежал по лестнице на пятый этаж в свою родную квартиру. Он думал, что бабушка уже легла спать, так и не дождавшись его прихода, и очень опасался, как бы она спросонок не испугалась его вида. Если бы у него был ключ!.. Но спасительный ключ остался в гримерной в кармашке летней курточки. Петя робко нажал кнопку звонка и замер в тоскливом ожидании.

Разумеется, он ошибся: Виолетта Потаповна не спала. Обнаружив исчезновение драгоценного внука, она подняла на ноги половину города, а сейчас обзванивала по телефону вторую половину. Услышав переливчатые трели у входных дверей, она бросила телефонную трубку и ринулась в прихожую. По многолетней привычке в последнее мгновение она поглядела в дверной глазок и рука ее, готовая уже щелкнуть замком и распахнуть перед пришедшим дверь, застыла в воздухе. Там, за дверью, вытянув к самому глазку поросячье рыло, стояло одноухое чудовище с проеденной плешинами головой, но с густыми баками на щеках. Чудовище тянуло рыло к глазку и время от времени терло мохнатой лапкой заросшие мхом глазенки. В лапе чудовище держало связку воровских отмычек.[12]

Собрав всю свою волю в кулак, Виолетта Потаповна решительно произнесла:

– Убирайтесь немедленно вон! Или я вызову милицию! Вы слышали? Вон!

Чудовище судорожно всхлипнуло и сделало попытку возразить. Но горловые спазмы не дали незваному гостю вымолвить и слова. Впрочем, в словах уже не было надобности. В нервном всхлипе чудовища Виолетта Потаповна распознала родимые Петичкины нотки.

– Внучек! Внучек вернулся!.. – всхлипнула она ответно и распахнула дверь.

Поцокивая по деревянному паркету копытцами, чудище ринулось в ванную комнату.

– Петечка!.. Где ты был?.. – успела выкрикнуть вслед косматой комете Виолетта Потаповна. Но ответа не дождалась.

Комета, вильнув перед бабушкиным носом ужасным хвостом, скрылась в ванной.

Глава шестнадцатая,

в которой Виолетта Потаповна убеждается в том, что того, что было, не было

Виолетта Потаповна хотела шмыгнуть вслед за внуком в ванную, но не успела: Петя с бесовской ловкостью сумел закрыть дверь перед самым ее носом.

– Петенька… Открой… Расскажи, что случилось…

Но из ванной кроме ворчания водопроводной системы и всхлипываний чертенка ничего не доносилось. И вдруг Виолетта Потаповна услышала в ванной голоса: один – Петечкин, а другой – какой-то незнакомой девочки.

– Ты зачем от нас удрал? – спросила девочка, и в ее голосе явственно прозвучали милицейские нотки. – Не удрал бы, и все тогда кончилось бы хорошо, Сам виноват!

– Че виноват!.. Че виноват!.. – заплакал в ответ Петя. – Я просил вас меня заколдовывать?!

– У ребенка бред!.. – ахнула Виолетта Потаповна. – Он заговаривается! Заговаривается на разные голоса! Его нервная система не выдержала какого-то жуткого стресса!

Она с яростью стала дергать за ручку дверь ванной. Дверь не открылась, но голоса за ней притихли.

И тогда Виолетта Потаповна подумала: «А может быть, это у меня галлюцинации? И этот хвост, и этот голос девочки, и эти ее слова… Необходимо взять себя в руки и все выяснить!»

Она быстро прошла на кухню, налила полный стакан холодной воды и выпила.

– Ну вот… А теперь главное – не нервничать…

Виолетта Потаповна снова подошла к ванной комнате, прислушалась и, не услышав ничего подозрительного, постучала костяшкой согнутого указательного пальца в дверь.

– Ну че? – раздался в ответ недовольный голос внука.

– Петя… Ты должен сказать мне правду… Что у тебя СЗАДИ?

– Ничего.

– Это неправда, Петя! Я видела… Это… хвост?

– Нет у меня ничего! Нет! Нет! И не было!

– Хорошо-хорошо, не волнуйся… Скажи, Петечка, ты один там в ванной? Или еще кто-то есть? – Виолетта Потаповна сделала героическое усилие и попыталась выжать из себя улыбку. Ей удалось это сделать, хотя проще было бы для получения такой улыбки лизнуть лимон. – Ведь я слышала голос!

– А я – нет! – выкрикнул Петя сердито. – Я моюсь!

– На здоровье, с легким паром! – немного невпопад поторопилась сказать Виолетта Потаповна.

– Спасибо, – буркнул за дверью внук.

Бабушка отошла в сторону и села на стул.

– Сейчас он выйдет и я все узнаю…

Это «сейчас» случилось минут через тридцать – не раньше. Дверь из ванной, наконец, отворилась, и на пороге показался свежепропаренный внук Виолетты Потаповны. Он был ТАКОЙ, КАК ВСЕГДА. Уши его торчали там, где торчали обычно, вихры на голове были тщательно причесаны и приглажены, бабушкин халат, разукрашенный волнистыми попугайчиками, совершенно не напоминал то жуткое трико, обклеенное еще более жуткой рыжей шерстью, на ногах красовались голубые «ванные» тапочки, ничем, даже отдаленно, не схожие с ужасными копытами. А главное!!! – не было хвоста, этого безобразного облезлого хвоста с грязно-бурой и плохо расчесанной кисточкой на самом конце. Виолетта Потаповна хорошо успела его рассмотреть, пока внук скакал мимо нее в ванную. Она даже запомнила этот хвост на всю оставшуюся жизнь, хотя она считала его явной, но совершенно необяснимой, зрительной галлюцинацией.

Часть вторая

Альтер Эго

Глава первая,

в которой Уморушка делает то, что делать не следовало бы

Вернувшись от Брыклина в квартиру Ивана Ивановича, Уморушка прямо с порога стала хвастаться:

– Уж я показала этому несчастному Петрушке, где раки зимуют! Уж я ему все вылепила!! Он, бедный, от меня даже в ванну запрятался, но я его и там достала – от меня не спрячешься! Ты погляди, Мариш, что он с костюмом бесенка сделал, ты посмотри только!

Маришка посмотрела и ахнула:

– Что же мы теперь вернем в новокуличанскую школу? Эту жалкую тряпку? Ну, я ему завтра тоже все скажу! Ну, он у меня попляшет!

А утром Маришка в сопровождении Уморушки отправилась заниматься воспитанием отбившегося от рук и предавшего родную школу Пети Брыклина. Подкараулив, когда Петя выйдет из дома, девочки дружно набросились на него и стали стыдить. При этом Маришка норовила сунуть облезлый костюм бесенка прямо ему под нос.

Брыклин попытался сбежать, но вдруг почувствовал, что ноги его словно бы приросли к земле и не могут ступить ни шагу. «Только этого мне не хватало!» – подумал он с горечью и обреченно подставил свою голову под град упреков.

Долго ругали его Маришка и Уморушка, но, наконец, и они устали.

– Будешь просить прощения? – спросила Уморушка, пыхтя и отдуваясь. – Иначе с места отсюда не сдвинешься!

Петя дрогнул. После вчерашней истории он испугался попасть в новую. «Придется каяться… И перед кем – перед девчонками!..» – Брыклин всхлипнул и жалобно произнес:

– Простите… Больше не буду…

– Что не будешь? – спросила Маришка.

Петя посмотрел в небо и задумался. А, правда, что? Несчастья, которые свалились на его бедную голову, совсем сбили с толку горемыку-Петю.

– Предавать не буду, – подсказала ему Маришка.

– Не буду предавать… – послушно повторил Брыклин.

– Буду беречь чужие костюмы! – подсказала Уморушка.

– Буду беречь чужие костюмы… – пробубнил Петя.

– Не буду сбегать из чемоданов! – добавила Уморушка.

– Не буду сбегать из чемоданов… – обреченно повторил Брыклин. И вдруг не выдержал и вскипел:

– А вы меня уменьшать будете?! А в чемоданы пихать еще станете?! А к земле приковывать?! А похищать?! Что молчите?

Услышав о «приковывании к земле», Маришка почуяла неладное, посмотрела на ноги Брыклина и скомандовала:

– А ну, переступи!

Петя молча развел руками и продолжил стоять, не шелохнувшись.

– Твоя работа? – спросила Маришка Уморушку.

– Моя, – призналась юная лесовичка. И, вскинув голову, с жаром воскликнула: – Так сбегет, окаянный! Опять сбегет!

– Не «сбегет», а «сбежит», – поправила ее Маришка. И добавила: – От нас не сбежит, расколдовывай.

Уморушка что-то сердито буркнула, и Петя облегченно вздохнул:

он снова почувствовал, что к нему вернулась свобода передвижения.

– Я ни за что бы не согласился участвовать в смотре за чужую школу, – признался он, хотя уже никто не настаивал на его признаниях. – Но меня заставили… уговорили…

– Кто? – удивились Уморушка и Маришка разом.

– Альтер Эго.

Девочки переглянулись: это странное имя они слышали впервые.

– Мое второе «я», – пояснил Петя Брыклин. – Так уговаривал, так уговаривал…

«Не ври! – вдруг прошептал проснувшийся Альтер Эго. – Я уговаривал тебя НЕ ВЫСТУПАТЬ за чужую школу!»

«Отстань! – огрызнулся Петя. – Не тебе пришлось по кустам продираться, не тебе довелось на шоссе замерзать!»

Альтер Эго смутился и смолк. Воспользовавшись его молчанием, Брыклин с жаром стал расписывать Маришке и Уморушке те страдания, которые ему причиняет днем и ночью жестокий Альтер Эго. Петя так растрогал девочек, что Уморушка, наконец, не выдержала и, всхлипнув, спросила:

– Как же ты с ним дальше жить будешь? Ведь вся жизнь впереди!

– Не знаю… – развел горестно руками Брыклин. – Буду терпеть… Не отделю же я его от себя!

Услышав последние слова, Уморушка вдруг побледнела. Она часто бледнела, когда ей в голову приходило важное решение.

– Ты не отделишь… – сказала она медленно и многозначительно. – А я отделю!

– А может, не надо? – тихо спросила Маришка и тоже побледнела.

– Надо, – решительно ответила ей Уморушка. – Человек страдает. – Она кивнула на Петю, а тот тоже почему-то кивнул головой. – Дело доброе, а для добрых дел и запрет нарушить можно.

И она, не дожидаясь новых возражений со стороны подружки, громко произнесла:

– Анды-шаланды-баланды!.. Эс-фэс-бэс!.. Абрус-швабрус-кадабрус!

В синем безоблачном небе сверкнула молния, где-то над полями прогрохотал рассыпчатый гром, и Петя Брыклин вдруг почувствовал, что у него в груди кто-то затрепыхался, словно пойманный в силки голубь. Но через миг это ощущение исчезло, сменившись другим – тяжелой и щемящей пустоты.

– Не надо!.. Пожалуйста, не надо!.. – вскрикнул он тихо.

Но было уже поздно…

Глава вторая,

в которой Альтер Эго меняем имя

Но было уже поздно, рядом с Петей стоял веснушчатый темноволосый мальчик в голубой клетчатой рубашке и потертых джинсах, чуть курносоватый, как сам Петя, и с такими же светло-карими глазами.

– Ой, мамочки… – сказала Маришка дрогнувшим голосом и боязливо дотронулась рукой до незнакомца. – Настоящий…

– А то как же! – с гордостью произнесла Уморушка. – Мы баловством не занимаемся!

И, посмотрев на растерянного Петю Брыклина, добавила:

– Знакомься, Петюш. Твое второе «я»!

Брыклин робко протянул руку.

– Привет…

– Привет!.. – ответил Альтер Эго, обмениваясь рукопожатием с Петей Брыклиным. – Вот ведь чудеса какие начались! Я, честно сказать, никак этого не ожидал.

– Мы тоже не ожидали, – вмешалась в их разговор Маришка. – Это все наша торопыга наделала – Уморушка!

Уморушка обиженно надула губы:

– Для доброго дела старалась… Сам же просил…

– И что мы теперь с ним делать будем? – не унималась Маришка. – Может быть, ты знаешь, что с ним теперь делать?

Уморушка пожала плечами: об этом она еще не подумала.

– А со мной ничего делать не нужно, – успокоил Маришку Альтер Эго. – Я сам устроюсь. Вот школу кончу – в арктическое училище поступлю. Я с детства полярником стать хочу.

– Это я полярником хотел стать! – выкрикнул и тут же поймал себя на слове Петя Брыклин. – Хотел… А сейчас не хочу…

– Почему? – удивилась Маришка. – С ним не хочешь на одной льдине зимовать? – и она показала рукой на отделившегося от Пети мальчишку.

Про зимовку на одной льдине с Альтером Эго Брыклин еще не думал, но ему вдруг вспомнились те трудности, что выпадали на долю всех полярников, и ему мгновенно расхотелось идти учиться в арктическое училище. Вспомнив о морозах в 50–60 градусов, он даже поежился.

– Там холодина знаешь какая? – ответил Петя Маришке. – Белые медведи еле выдерживают!

– Закалишься – никакой холод не будет страшен, – сказал Альтер Эго.

Про закалку Брыклин и без него хорошо знал. Он даже пытался уже закаливаться, но делал это не регулярно и крайне редко. Правда, неделю назад он твердо решил, что с первого января обязательно приступит к систематическому закаливанию, но тут, после слов Альтера Эго, его словно бы подменили.

– Это что, «моржом» стать? Каждый день в ледяной воде купаться? Ну нет, не выйдет!

– Как хочешь, – миролюбиво сказал Альтер Эго, – а я не отступлюсь от мечты. А жить… – Он замолчал, задумался, и кто знает, сколько бы времени он так простоял, если бы Петю Брыклина не осенила вдруг великолепная идея.

– Ладно, – пожалел он своего двойника, – у нас пока поживешь. А там что-нибудь придумаем. Все равно мы сейчас вдвоем с бабушкой: родители на юг отдыхать уехали. Только запомни: никакой ты не Альтер Эго и – уж тем более – не Петя Брыклин. У меня два брата двоюродных в Костроме живут, один – Костя, другой – Витя, на год помладше. А Костя ровесник наш.

– Я самозванцем быть не хочу, – заявил Альтер Эго.

– Ничего, побудешь! Доставишь бабушке удовольствие. Бабушка этих внучат лет сто не видела, уж не помнит их совсем, а в гости зовет.

– Сделать бабушке приятное – доброе дело, – поддержала Петю Уморушка. – Тут и раздумывать нечего: соглашайся!

– Только запомни, – добавил Брыклин, – Костя Травкин на музыканта учится, очень он музыку любит, хочет в консерваторию после школы поступать.

– А я в арктическое училище хочу пойти. И не играю я ни на чем. И вообще…

Но Брыклин снова перебил двойника:

– Хорошо-хорошо, успокойся, детали обсудим позже. А сейчас одно затверди: ты – Костя Травкин из Костромы, мой двоюродный брат.

Но Альтер Эго уперся:

– Нет, я бабушке лгать не стану.

– Подумаешь – лгать! Твоя, что ли, бабушка? – засмеялся Петя.

– А чья же? – вдруг искренне удивился Альтер Эго.

Он посмотрел на Петю, а Петя и его подружки посмотрели на него и не могли понять: шутит ли Альтер Эго или говорит серьезно.

– Ну-у, нахал! – протянул, наконец, Брыклин, приходя в себя.

– Точно… ты эту… как ее… совесть-то имей! Его бабушка! – ткнула рукой в Петю взволнованная Маришка.

– И его, и моя. Нас же двое теперь.

Брыклин хотел кинуться с кулаками на зарвавшегося нахала, но Маришка удержала его:

– Подожди, Петь! Не ссорься! Она его и не признает вовсе!

– Он и не похож на тебя ни капельки! – подала голос Уморушка. – Совсем другой человек!

Брыклин, услышав это, немного успокоился:

– Вот что, дорогое «я»…

– «Второе Я», – поправил его Альтер Эго.

– Пожалуйста – «Второе Я»! Если тебе так хочется, чтобы тебя все считали сумасшедшим, то можешь называть себя хоть «третьим я», хоть «четвертым я». Но учти: это не в твоих интересах!

– Я знаю… Но что же теперь: врать?

– Будем считать это шуткой. Лучше такой розыгрыш, чем такой сюрприз, – Петя Брыклин ткнул рукой в Альтера Эго. – Когда от внука остается полвнучека – это не может не сказаться на здоровье бабушки.

Против такого довода у Альтера Эго не нашлось возражений.

– Ну что ж, идем, – сказал он обреченно. – Хотя, я чувствую, ничего хорошего из этого не получится.

И новоиспеченный Костя Травкин зашагал в сопровождении своего «двоюродного братца» к подъезду, в котором жили Брыклины.

– Мы к вам заглянем попозже! – крикнула им вслед Маришка и, взяв Уморушку за руку, потащила ее прочь от нечистого места.

Глава третья,

в которой Виолетта Потаповна сердится на систему просвещения

Брыклин обрадовался тому, что Маришка и Уморушка не увязались вместе с ним и «Костиком» преподносить бабушке сюрприз. Врать без лишних свидетелей все-таки легче. Подумав об этом, Петя вдруг поймал себя на мысли, что ему теперь не должно быть стыдно за обман, ведь «второе я» отделилось от него и плелось сейчас рядом, грустно вздыхая и посапывая. Но Брыклину почему-то было немного стыдно. Наверное, с этим Альтером Эго не все от него отделилось до конца, а может быть, на Петю влияло его близкое нахождение? Так и не найдя ответа на это вопрос, Брыклин вошел в дом. Костя хотел остаться внизу, но Петя чуть ли не силой затащил его за собой:

– Только попробуй удрать!

– Учти: я врать не буду!

Брыклин прошипел что-то сердито и нажал кнопку звонка. Открыв дверь и увидев Костю, Виолетта Потаповна приветливо поздоровалась с ним, а у Пети спросила:

– Это твой новый товарищ?

Петя понял, что пора приступать к розыгрышу:

– Не-а, – сказал он, – не товарищ…

– А кто же? – удивилась бабушка и посмотрела уже не с любопытством, а скорее, с удивлением на незнакомого мальчика.

– Отгадай! Ни за что не отгадаешь! – Петя повернулся к стоявшему столбом «двоюродному брату» и показал ему на домашнюю обувь: – Надевай тапочки, проходи в комнату.

Его «второе я» охотно выполнило приказание. Видно, ему тяжело было присутствовать при таком жутком вранье, и только жалость к бабушке, которая не смогла бы перенести весть о раздвоении внука, удержала его от честного и немедленного признания.

А Петя Брыклин уже позабыл о своих недавних мучениях и с удовольствием входил в роль шутника – мастера по розыгрышам.

– Кто в нашем роду без пяти минут Паганини? – спросил он у растерянной бабушки. – Кто у нас без музыки жить не может? А?

Некоторое время Виолетта Потаповна сосредоточенно молчала, перебирая в уме всех своих многочисленных родственников. Перебрав светлогорских родичей и не найдя среди них кандидатов в Паганини, она мысленна переехала в Кострому. И тут ее лицо расплылось в улыбке: «Костенька!.. Костенька приехал!..» И Виолетта Потаповна ринулась в комнату, схватила Альтера Эго в охапку и стала осыпать его поцелуями:

– Костенька!.. Наконец-то приехал!.. А где Витенька?.. Не может приехать?.. А как мама? Хорошо?.. А папа? Тоже хорошо?

Немного успокоившись, бабушка выпустила полузадушенного внука-костромича из объятий и принялась за воспоминания:

– Господи, как ты потемнел, Костенька! А был беленький-беленький! А вырос как! А был вот такой! – жестом она показала, какими бывают все мальчики в возрасте двух-трех лет. – Вершка два – не больше! Тогда ты был похож на папу. А сейчас… сейчас на маму! Хотя нет, на Люсю! Ты помнишь Люсю?

Костя отрицательно мотнул головой. Петя тоже мотнул головой, потому что и он не помнил загадочную Люсю. Через несколько секунд позабыла о ней и Виолетта Потаповна, вспомнив о другом:

– А где твои вещи, Костенька? Где твой музыкальный инструмент? Тебе же, насколько я понимаю, нужно постоянно репетировать!

Костя героически молчал, но по его лицу Пете было видно, чего стоило ему это молчание. Брыклин стал делать бабушке знаки, чтобы та прекратила допрос костромского внука. Виолетта Потаповна заметила Петины знаки, но толком их не поняла и спросила:

– Что тебе, Петенька? Что ты гримасничаешь?

Тогда Брыклин отвел Виолетту Потаповну в сторону и сердито прошептал ей в ухо:

– Нельзя его про музыку спрашивать! У него от музыки стресс получился, врачи велели отдохнуть, сменить обстановку. Вот он и приехал к нам. А вещи… Зачем ему вещи? У нас есть все, что надо.

Виолетта Потаповна оглянулась на Костю и тихо всхлипнула:

– Бедный ребенок! Доигрался!

Ей, наверное, снова захотелось обнять и поцеловать костромского внука и она ласково позвала его к себе:

– Костя! Костенька!

Но «второе я» Пети Брыклина, которое в этот момент разглядывало названия книг на книжной полке, совершенно не отреагировало на ее зов.

– Костя! – еще раз жалобно позвала Виолетта Потаповна.

Но Константин и ухом не повел в ответ на ее мольбу.

– Результат стресса!.. – прошептал Петя бабушке. – Это еще пустяки!

– Бедный ребенок! – тяжело вздохнула Виолетта Потаповна, глядя на повернувшуюся к ней спиной жертву искусства. – Пойду приготовлю обед… Ему нужно укреплять пошатнувшееся здоровье!

И она ушла на кухню подбирать для страдальца драгоценные калории и витамины.

А Петя Брыклин тут же накинулся на Костю с упреками:

– Ты что молчишь, когда бабушка с тобой разговаривает?! Тебе что: трудно ответить?

– Разве она со мной говорила? Я думал, что с тобой, – удивился Альтер Эго.

– Кто у нас Костя? Я – Костя? Она ведь Костю звала!

– Прости, я забыл, – и «второе я» снова принялось рассматривать книги.

А Петя все никак не мог успокоиться:

– Это ж надо: свое имя забыл!.. Ты уж помни его, дорогой, не забывай! А то мы с тобой в такую кашу попадем, что и не выпутаемся после.

– Мы в нее и так попали, – не отрываясь от книжной полки, проговорил Костя. – И пока правду всем не скажем – из каши этой не выберемся.

– Только попробуй! Тебе же будет хуже – не мне!

– Почему?

– Потому что я – первый Петя Брыклин, а ты второй. Ты отделился, не я!

Кто знает, чем бы закончился этот разговор, но тут заявилась Маришка, которая все-таки не выдержала неизвестности, и Петя с Костей прекратили на время все препирательства.

Войдя в комнату, Маришка первым делом спросила Петю:

– Ну что: не признала?

– Нет, – ответил Брыклин. И быстро поправился: – Меня в нем не признала, а Костю – да.

– Обрадовалась? – снова поинтересовалась Маришка.

– Обрадовалась…

– Что же вы тогда оба невеселые? – удивились Маришка.

– Мы веселые, – вздохнул Петя.

В комнату из кухни пришла бабушка. Увидев Петину одноклассницу, она поздоровалась с ней и спросила:

– Уже познакомилась, Мариш, с Костиком?

– С каким Костиком? – не поняла сразу Маришка.

– Как с каким? С нашим! – и Виолетта Потаповна кивнула в сторону гостя из Костромы.

Маришка догадалась о своей ошибке и, покраснев проговорила:

– А-а… с ним… да-да… познакомились…

Тут «второе я» Пети Брыклина снова не выдержало и громко заявило:

– Все! Надоело! Надоело обманывать! Хватит!

– Кого обманывать?.. – побледнела Виолетта Потаповна.

– Вас, бабушка, и вообще всех, – разъяснило разбушевавшееся «второе я». Никакой я не Костик Травкин, я – Петя Брыклин, вот кто!

– Бедный ребенок! – застонала Виолетта Потаповна, и на ее глазах появились слезы. – Доучился!

Но через минуту она взяла себя в руки и решительно заявила:

– Я все-таки напишу министру просвещения… Разве можно так перегружать неокрепший детский организм?

Петя решил подлить масла в огонь и жалостно проговорил:

– А вы еще хотели меня в школу с математическим уклоном записать…

Бабушка вытерла слезы и потеплевшим голосом ответила внуку:

– Теперь я рада, что этого не случилось…

Она повернулась к Косте:

– Хорошо, внучек, не будем об этом… Расскажи лучше, как Витенька поживает? Не балуется?

– Какой Витенька? – удивился Костя.

– Твой брат – Витя!

– У меня нет никакого брата.

В комнате снова повисла гнетущая тишина. Первой ее нарушила Виолетта Потаповна:

– Я всегда говорила, что Лиза и Саша легкомысленные родители! Разве можно ребенка в таком состоянии отпускать одного в чужой город?!

И она, ругая школьную программу и ни в чем не повинных Костиных родителей, снова ушла на кухню.

– Ты будешь уговор соблюдать?! – набросился Петя на забывчивого костромича, как только за бабушкой закрылась дверь. – Видел, до чего ее довел?!

– Видел… – тяжело вздохнул Костя. Помолчал немного и добавил: – Я уйду, Петь. Сегодня уйду…

– Куда? – обомлел Брыклин.

– Не знаю, – пожал плечами Костя. – Ты не бойся: я не пропаду, – он подошел к шифоньеру, достал из него спортивную сумку и стал искать махровое полотенце.

– Только попробуй уйти! – вцепилась в сумку Маришка. – Бабушка тогда точно не переживет!

– Мне в бассейн пора, – спокойно ответил Костя и, отобрав у Маришки сумку, положил в нее необходимые для купанья вещи.

– Это мне в бассейн пора! – взорвался Петя Брыклин. Но вдруг быстро стих: – Только неохота что-то…

– Ты же обещал тренеру не пропускать больше занятий, – по старой привычке упрекнул его Альтер Эго.

Но Петя отмахнулся от «второго я», как от назойливой мухи:

– Подумаешь, обещал! Обязан я, что ли, в бассейн ходить? – и хмуро усмехнулся: – Вот ты за меня и сходишь, если тебе совесть не позволяет занятия пропускать.

Костя, довольный таким поворотом дела, радостно схватил спортивную сумку и исчез. А Маришка занялась подсчетом убытков:

– Бабушка – его, сумка – его, бассейн – его… Так он постепенно все у тебя заберет.

– Пусть попробует! – запоздало пригрозил Брыклин. – Я ему заберу!

Но Маришка охладила его пыл:

– Тебе с ним драться нельзя. Разве можно самого себя лупить?

– Можно… – буркнул Петя. – И даже надо!

– Тогда это нужно было делать вовремя, когда он тебя уговаривал за чужую школу выступать, а не сейчас, когда он отделился. Кстати, о школе: ты вернул им костюм?

– Завтра верну, бабушка еще его не отчистила.

Петя полез в шифоньер и достал костюм Кота в сапогах. Аккуратно свернул, положил в полиэтиленовый пакет и протянул Маришке:

– Держи. С моей актерской карьерой покончено навсегда.

– Почему? – удивилась Маришка. – Ты самый смешной мальчишка во всей школе!

– Вот и не хочу быть шутом. Хватит! Выступайте без меня.

– Но это снова предательство!

– Ха-ха!.. – презрительно засмеялся Брыклин. – Меня теперь такими словами не проймешь. Альтера Эго стыди – он у нас совестливый.

В этот момент в комнату заглянула бабушка:

– А где Костик? Я думала, что Маришка ушла.

– В бассейн отправился наш Паганини, – сердито ответил Петя.

– Один? – удивилась Виолетта Потаповна.

– А что мне там делать? Он все мои вещи унес!

– Проводил бы… Он рассеянный такой, как бы чего не вышло… Впрочем, бассейн Костику на пользу пойдет: пусть ребенок нервную систему укрепляет!

Повздыхав еще немного, Виолетта Потаповна пригласила Петю и Маришку отобедать с ней. Но Маришка вежливо отказалась и стала собираться домой. Отказался от обеда и Петя.

– Что-то не хочется есть… – проговорил он, недовольно морщась. – Весь аппетит пропал из-за этого двоюродного братца.

Маришка, которая уже открыла дверь, чтобы выйти из квартиры, застряла на пороге:

– Неужто и аппетит отделился?!

– Что?! – удивилась Виолетта Потаповна.

– Ничего… я так просто… – спохватилась Маришка и исчезла за дверью.

Глава четвертая,

в которой Иван Иванович Гвоздиков делает опрометчивый шаг

Вернувшись от Брыклиных, Маришка сердито бросила пакет с костюмом Кота в сапогах на диван и пожаловалась Уморушке:

– Еще одна новость! Этот предатель отказывается играть и в нашем спектакле! Подвел новокуличанцев…

– А мы-то ни при чем? – ради справедливости поправила ее Уморушка.

Но Маришка пропустила слова подруги мимо ушей:

– …подвел новокуличанцев – даже костюм еще не вернул! – а теперь нашу школу подводит. Дал зарок на сцене не выступать больше!

– Может быть, его снова Константин уговорил? Прицепился, как репей, а тот и поддался?

– Костя в бассейн ушел! Сразу! И не уговаривал он его, Брыклин сам отказался.

Уморушка задумалась. Знакомых Котов в сапогах у нее не было, да и среди артистов она еще не успела завести знакомств.

– А если другого мальчишку на Кота обучить?

Маришка хмыкнула:

– А где их летом найдешь, лишних мальчишек? Все, кто в смотре не участвует, давно поразъехались. Да любой и не справится с этой ролью – она самая главная.

Уморушка сочувственно вздохнула и опустила печально глаза. Положение, кажется, становилось безвыходным.

И тут из кресла поднялся Иван Иванович, который все это время молча читал газету и, казалось бы, не слушал, о чем говорят его квартирантки, и сказал:

– Не спорьте, друзья мои. Роль Кота в сапогах исполню я сам.

– Вы?! – удивилась Уморушка.

– Кота в сапогах? – удивилась Маришка.

– А что? – спокойно ответил Гвоздиков. – Не гожусь в артисты? Я в молодые годы кучу грамот насобирал за участие в любительских спектаклях!

– А вы роль знаете? – спросила Маришка. – Один день до смотра остался!

– Знаю, – успокоил ее Иван Иванович. – Вот костюм подойдет ли – это вопрос…

Гвоздиков примерил костюм Кота и вздохнул тяжело: «Как в воду глядел… Не лезет костюм, на мальчишку сшито было…»

– А мы новый сошьем! – бодро предложила Маришка. И тут же осеклась. – А из чего? Ткани-то больше нет…

– А я знаю, что делать надо! – Уморушка была рада, что наконец-то может предложить свои услуги. – Шкуру наколдовать – пустяки. Только надо не костюм шить, а Ивана Ивановича самого в кота превратить! Он повыступает-повыступает, а потом обратно в человека обратится. Ну как, здорово я придумала?

– Здорово… ничего не скажешь… – Иван Иванович вдруг пошатнулся и быстро сел в кресло: ноги почему-то отказались ему служить.

Маришка посмотрела на подругу и покачала укоризненно головой: да разве же можно ТАКОЕ предлагать пожилому человеку!..

Уморушка почувствовала, что ляпнула не совсем то, что нужно и виновато сказала:

– Не хотите – как хотите, можно и костюм пошить.

– Не пошить, а сшить! – по старой учительской привычке поправил Уморушку Иван Иванович. – Только кто тебе сказал, что я не хочу в кота превращаться?! Я, кажется, не говорил.

– Я сама вижу, как вы обрадовались… Еле в кресло сели.

– Да, немного подкосило меня твое предложение, уж очень оно неожиданное. Ну и что? Может быть, в самом деле стоит попробовать?

– А если не получится? – спросила Маришка.

– Не получится – не стану котом.

Маришка недовольно поморщилась:

– Да нет… Я другое имела в виду… А вдруг НЕ ПОЛУЧИТСЯ?.. Получится, но что-нибудь другое…

– Это у меня-то не получится? – обиделась Уморушка. – Да я с пяти лет тайком колдую!.. Да у меня по основам колдовства одни пятерки!.. Да я…

– Погоди-погоди! – остановил ее Иван Иванович. – Верю, что получится. Разве я против? Я согласен!

– А Иван Иванович говорить сможет? Коты ведь не разговаривают, – спросила Маришка юную колдунью.

– Сможет! – махнула рукой Уморушка. – Разговорчивый кот у нас получится!

– Не разговорчивый, а говорящий, – снова поправил ее старый учитель. – Это ты у нас разговорчивая.

– А мы сейчас без лишних разговоров… – буркнула обиженно Уморушка. Она подняла руки вверх и, глядя своими изумрудными глазенками в голубые глаза Гвоздикова, громко произнесла: – Абрус-швабрус-кадабрус!.. Анды-шаланды-баланды!..

Иван Иванович хотел было подняться из кресла, но не успел. Он вдруг быстро, за какую-то долю секунды, растворился в воздухе, а на его месте, точнее на том месте, где он сидел, Маришка и Уморушка увидели большого серо-дымчатого кота в чуть заметную темную полоску.

– Вот это да… – побледнев, ахнула Маришка.

– А я что тебе говорила… – гордым, но тоже дрожащим голосом ответила ее подружка. – У меня по основам хвастовства одни пятерки…

Уморушка даже не заметила своей оговорки, впрочем, не заметила ее и Маришка. До того ли им было, когда на старом продавленном кресле лежал их старший друг и наставник, краса и гордость пятнадцатой школы Иван Иванович Гвоздиков, и от волнения бил влево и вправо пушистым хвостом!

Глава пятая,

в которой Маришка и Уморушка узнают о великом реформаторе сцены и его системе

«Кажется, получилось…» – это была первая мысль, пришедшая Ивану Ивановичу в голову, когда он вдруг увидел себя В ТАКОМ ПОЛОЖЕНИИ.[13] Некоторое время время он лежал молча, опасаясь, что вместо членораздельной речи у него может невольно вырваться кошачье мяуканье.

«Только не волноваться… получше сосредоточиться… Подумаешь – в кота превратился… Со Змеем Горынычем обнимался и то ничего…» – пытался успокоить себя старый учитель. И это ему частично удалось сделать. Уже минуты через две после чудесного превращения Гвоздиков взял инициативу в свои руки (точнее, лапы).

– Вы почему стоите столбом? – спросил он весело Маришку и Уморушку. – Кто теперь нам будет готовить ужин?

– Мы… – робко ответила Уморушка.

– Я… – тихо сказала Маришка.

– Правильно: вы! Но под моим чутким руководством, – Гвоздиков сладко потянулся в кресле и несколько раз запустил коготки в подушку. – Мне с этого вечера тяжело будет возиться с кастрюлями и сковородками.

– Да, конечно, мы еды наготовим! – оживилась Уморушка. – Хотите, картошки нажарим?

– Или отварим в мундире и – с селедкой? А? – предложила Маришка, вспомнив про любимое папино блюдо, которое она умела уже готовить.

Но Иван Иванович почему-то от картошки отказался.

– А не зажарить ли нам курицу? – преложил он юным поварихам. – А можно и рыбу отварить. Как вы думаете?

– Что-то вас на кошачью еду потянуло, – удивилась Уморушка. – Курица, рыба… Чего доброго, еще за мышами бегать начнете!

При упоминании о мышах Иван Иванович невольно вздрогнул, глаза его загорелись, а уши встали торчком.

– Иван Иванович, вы что? – удивилась Маришка. – И правда, за мышами бегать хотите?

Гвоздикову стало стыдно и он сказал:

– Минутная слабость… Вживаюсь в образ… Как учил великий реформатор…

– Кто учил за мышами бегать? – не поняла Уморушка. – Какой реформатор?

– Да не за мышами бегать, а в образ вживаться учил! Станиславский! Великий реформатор сцены! Понятно?

И Гвоздиков стал рассказывать подружкам о великом русском режиссере Станиславском и его системе обучения актеров.

– Для того, чтобы зритель поверил артисту, – объяснял Иван Иванович, – нужно актеру как следует вжиться в образ персонажа. Вот, например, я буду изображать Кота в сапогах…

– Вы его уже изображаете, – подсказала Маришка.

– Только внешне, – ответил тут же старый учитель. – А внутренне? Я должен показать повадки кота, его походку, его привычки… Вот тогда зритель мне окончательно поверит.

– У котов привычка по крышам лазить, – сказала Уморушка. – Вы что: тоже полезете?

– Деваться некуда – полезу, – развел передними лапами по старой привычке Гвоздиков. – Я всегда в любительских спектаклях действовал по системе Константина Сергеевича, и она меня никогда не подводила. У меня всегда был огромный успех.

Иван Иванович поднялся, и, уже стоя на четырех лапах, снова сладко потянулся, запуская в подушку свои острые коготки:

– Готовьте, что хотите, а я пойду разомнусь. Только будьте осторожнее с газом.

– Я всегда обед сама себе грею, – сказала Маришка. – Что-что, а газом я умею пользоваться.

Уморушка открыла дверь и выпустила Ивана Ивановича на лестничную клетку.

– Мальчишек нет – это хорошо, – сказал, довольно покачивая хвостом, Иван Иванович. И быстро шмыгнул вверх: туда, где находился чердачный люк.

– Не задерживайтесь долго, Иван Иванович! – крикнула ему вдогонку Уморушка. – И не деритесь там с другими котами, а то еще свалитесь с крыши!

И, захлопнув за собой дверь, Уморушка вернулась в квартиру помогать Маришке готовить ужин: картошку в мундире с селедкой иваси.

Глава шестая,

в которой Иван Иванович Гвоздиков рассказывает капитану Гаидзе нравоучительную историю

На следующий день после странного вызова в Башибузуки и не менее странной встречи на Бисовом Шляхе с облезлым бесенком капитан Гаидзе шел по Большой Собачьей улице в родное отделение милиции на вечернее дежурство. Часы показывали 19.30, солнце спускалось за тополя, и у капитана в душе тихо пела свирель.

«Хорошо, когда кругом хорошо, – подумал Ираклий Георгиевич, слушая голос свирели. – Особенно хорошо, когда хорошо хорошим людям. Хорошие люди должны хорошо жить, я так полагаю».

Он хотел еще что-то подумать важное и полезное о хороших людях, но тут его внимание привлекли две девочки и мальчик, благодаря своему профессиональному чутью, Гаидзе быстро узнал вчерашнего бесенка. Девочки что-то укоряюще говорили мальчишке, но тот не слушал их, а только сердито отмахивался руками и торопился сбежать от назойливых подружек.

– Мариша! Умора! Возвращайтесь скорее! – услышал Ираклий Георгиевич вдруг чей-то голос. Гаидзе машинально поднял голову и с удивлением обнаружил, что ни в одном из окон людей не было видно. Однако девочки, на секунду бросив тормошить мальчишку, как по команде остановились и дружно прокричали: – «Мы скоро, Иван Иванович!» – и, снова вцепившись в несчастную жертву, быстро исчезли вместе с ней за углом.

Ираклий Георгиевич мысленно прочертил траекторию их взглядов, и глаза его остановились на третьем окошке второго этажа. Окно было открыто, но люди из него не высовывались. Единственной живой душой, красовавшейся в нем, был большой серый кот. Увидев милиционера, кот сладко зевнул, потянулся, выгибая спину и царапая когтями подоконник, после чего спрыгнул в комнату на пол и исчез из поля наблюдения капитана Гаидзе.

«Коты кричать не могут, – подумал Ираклий Георгиевич, снимая с головы фуражку и почесывая затылок. – Их горький удел мяукать…»

Однако смута уже поселилась в его душе. Чтобы унять ее, Гаидзе решил вычислить номер этой квартиры и подняться на второй этаж. В спешке Маришка и Уморушка не захлопнули дверь, и она была открыта. Гаидзе остановился перед ней и прислушался. Мужской голос, который две минуты назад призывал девочек вернуться домой пораньше, теперь бодро и весело распевал в глубине квартиры песню о страшно невезучем черном коте. Гаидзе покачал головой и решительно постучал в дверь.

– Разрешите? – спросил он неведомого пока хозяина.

Песню оборвали, но разрешения на вход не дали.

«Странно, – подумал Гаидзе, колеблясь, входить или не входить в квартиру. – Неужели певец совершенно глух?»

Ираклий Георгиевич немного помялся в нерешительности и все-таки вошел, благо дверь была отперта. Опытным милицейским нюхом Гаидзе быстро определил, что в квартире людей нет: ни в комнатах, ни в ванной и туалете, ни на кухне, ни даже за шторами или в шкафу. Один только серо-дымчатый в темную полоску кот лежал, развалясь, как барин, в мягком старинном кресле.

– Здорово, приятель, – поздоровался с ним Ираклий Георгиевич. – Где твой хозяин, посмевший соперничать с самим Бубой Кикабидзе?

Иван Иванович, наступив на горло своей врожденной вежливости, не ответил на приветствие и промолчал. Да Ираклий Георгиевич и не ждал, признаться, от него вразумительного ответа.

– Спеть и не показаться публике на аплодисменты – не очень-то красиво, приятель… Так и передай своему хозяину от моего имени.

Гаидзе не спешил уходить из странной квартиры. Он словно бы надеялся еще обнаружить пропавшего певца.

– Придется ждать, – сказал он и уселся неподалеку от Ивана Ивановича на свободный стул. – А потом оформим протокол.

– Зачем? – невольно вырвалось у кота.

– Для порядка, – так же машинально ответил Гаидзе и подскочил на месте.

Долго – целую минуту – изучали друг друга слегка ошалелыми взглядами старый учитель и милиционер. Гвоздиков готов был откусить свой проклятый язык, так подведший его сейчас, а Ираклий Георгиевич так же решительно был готов сейчас разделаться со своими ушами, начавшими откалывать неприятные шуточки со своим владельцем.

Первым не выдержал и нарушил тягостную тишину Гвоздиков.

– Что вам угодно? – сухо, чуть прерывающимся голосом, спросил он Гаидзе.

– У вас дверь открыта… – ответил тот и махнул рукой в сторону прихожей. – И еще вы пели… песню моей юности…

– Ну и что? – удивился Гвоздиков. – Разве нельзя петь? Разве нельзя подержать немного открытой дверь для проветривания?

– Можно, дорогой, можно… И петь до одиннадцати, и проветривать… Любопытный я такой родился, что поделаешь… Иду: мальчишка выбегает, за ним девочки. Потом – кот в окне. Затем – дверь… Как ни войти – вошел.

– Надеюсь, протокол составлять не будете?

Гаидзе неуверенно пожал плечами:

– В квартире – кот… говорящий… Надо зафиксировать…

– Не нужно… – резко сказал Иван Иванович. – Говорящий кот интересует науку, а не МВД. Или вы, капитан, другого мнения?

– Согласен, дорогой… Хотя в милиции собаки давно уже служат.

– Не говорите мне о собаках! – вздыбив на спине шерсть, сердито произнес Гвоздиков. – Не люблю! Ищут, ищут, вынюхивают… А слова толкового сказать – не могут, один лай…

– Верно, дорогой, золотые слова! Прости, что потревожил! – Гаидзе поднялся со стула и хотел было уже попрощаться и уйти, но был остановлен хозяином квартиры.

– Так как насчет протокола, уважаемый…

– …Ираклий Георгиевич! – подсказал Гаидзе.

– …уважаемый Ираклий Георгиевич?

– Раз в этом деле замешана наука… – капитан немного помялся и закончил: – Не стану протокол составлять.

– Надеюсь, и устно не будете распространяться о том, что здесь видели и слышали?

– Не буду, дорогой.

– Слово?

– Зачем спрашиваешь, уважаемый? Капитан Гаидзе один раз слово дает, но – навеки! «Давши слово – держись, а не давши – крепись», – процитировал он свою любимую пословицу.

У Ивана Ивановича отлегло на душе и он сказал, умиротворенно улыбаясь:

– Совершенно верно, дорогой Ираклий Георгиевич! Точно так же говаривал один мой знакомый кот после очередной трепки. Если желаете, я могу рассказать о нем.

– Пожалуйста, расскажи! – и капитан Гаидзе, снова присев на стул, приготовился слушать.

И вот какую историю поведал ему Гвоздиков.

«Однажды в один приличный дом принесли котенка, который был так мал, что не умел даже мурлыкать. Его забрали от родной матушки совсем крошкой, и несчастная мамаша ничему не успела научить бедолагу. Но когда котенок подрос, он заметил этот свой недостаток.

– Как?! – вскричал он в ужасе, обнаружив у себя изъян. – Я не умею мурлыкать?! Я?! – и он, схватившись передними лапами за голову, стал раскачиваться из стороны в сторону, страшно горюя и плача.

Но на его счастье, а еще больше на свое, этот плач был услышан одной хитрой мышкой. Она высунула голову из норки и громко спросила кота:

– Ты хочешь научиться мурлыкать? Я тебя научу.

– Научи, о радость моего сердца! – воскликнул обрадованный кот и подошел к норке поближе.

Но мышь остановила его.

– Во первых, – сказала она, – я радость твоего желудка, но никак не сердца. Во-вторых, ни шагу дальше, иначе останешься неучем. И, в третьих, дай мне честное благородное слово, что ты никогда больше не станешь ловить мышей, если я научу тебя мурлыкать.

– Клянусь! – сказал кот, замерев на месте.

Тогда мышь спросила его:

– Знаешь ли, как мычат коровы?

– Знаю. Они мычат: „Му-у!“

– А знаешь ли ты, как рычат собаки?

– Знаю и это. Они рычат: „Р-р-р!“

– Молодец, – похвалила кота мышь. – Все-таки не зря ты валяешься по вечерам на диване перед экраном телевизора: кое-какие знания перекочевали в твою круглую головку. Ну, а раз тебе известно, как мычат коровы и рычат собаки, попробуй и сам помычать и порычать.

– Му-у… Р-р-р… Му-у… Р-р-р… – начал упражняться кот.

Мышка слушала его и в такт помахивала хвостиком: Раз-два!.. Раз-два!.. Раз-два!..

Когда она почувствовала некоторые успехи в занятиях своего ученика, то сказала:

– Прибавь еще немного нежности и ласки, приятель. Ты – кот, не забывай об этом!

Ученик внял совету, и его мурлыканье стало просто прелестным!»

– Каким? – спросил Гаидзе.

– Прелестным, – охотно повторил Иван Иванович.

– Ага, понятно… – кивнул головой Ираклий Георгиевич, хотя очень удивился тому, что мурлыканье может быть ПОЛЕЗНЫМ. – Рассказывайте дальше, дорогой.

– А что рассказывать? Я почти все поведал вам, товарищ капитан. Кот научился мурлыкать и с тех пор перестал ловить мышей. Не мог же он нарушить данное им слово!

– Молодец! Настоящий мужчина! – похвалил кота Ираклий Георгиевич. После чего встал, надел фуражку и, попрощавшись с Иваном Ивановичем, отправился на вечернее дежурство в милицию.

Глава седьмая,

в которой Виолетта Потаповна чует неладное

Костя вернулся из бассейна бодрый и радостный.

– Ну, я сегодня и наплавался! – похвалился он Пете и бабушке. – Тренер сказал, что я на второй разряд могу сдавать!

– Я тоже на второй разряд могу сдавать, – обиженно перебил его Брыклин. – Я два года тренировался, а не ты!

Виолетта Потаповна попробовала успокоить внука:

– И ты, Петечка, тренировался, и Костик, наверное, тоже. Кострома на Волге стоит, там все хорошо плавают.

И чтобы прекратить окончательно все споры, она увела Костю обедать.

А у Пети снова испортилось настроение. На тебе: он два года, не жалея ни сил, ни времени ходил в бассейн, учился плавать, закаляясь, терпел страшные муки под холодным душем, и все ради чего? Чтобы удостоверение о втором разряде и значок достались тому, кто не пахал не сеял? И это – справедливость?

К Пете на секунду заглянула бабушка:

– Костя хочет в кино. Ты пойдешь с ним?

– Нет, – машинально ответил Петя.

– Жаль. Костя говорит, что фильм хороший, – и Виолетта Потаповна скрылась за дверью.

Ну вот!.. Еще одна «радость»!.. Теперь Альтер Эго пойдет в кино, а Петя будет сидеть дома и тоскливо скучать, умирая от зависти к счастливчику. А идти вместе с ним в кинотеатр Брыклину уже не позволяло самолюбие. Пусть ущербное, но оно, кажется, у него сохранилось.

– Пойду к Маришке и ее чуде-юде, – решил Петя. – Потребую воссоединения со своим «вторым я». Имею такое право.

Он встал и, сказав Виолетте Потаповне, что скоро вернется, пошел к Гвоздикову.

Но, увы, девочки наотрез отказались выполнять его требование.

– Костя хороший мальчик, – заявила Уморушка. – И я не буду загонять его обратно. А тебе, Брыклин, пора кончать капризничать! То отдели, то соедини, то буду участвовать в смотре, то не буду! Стыдись!

В комнату, где разговаривали ребята, заглянул и быстро юркнул обратно большой серый кот.

– Пойдем на улицу, там договорим, – зашептала вдруг испуганно Маришка и первой направилась к выходу.

– Идем-идем! – подтолкнула Уморушка Петю. – На улице я тебе все скажу, что думаю о капризах!

Они вышли из квартиры, забыв захлопнуть входную дверь, и через полминуты оказались на улице.

– Мариша! Умора! Возвращайтесь скорее! – раздался из окна второго этажа голос Ивана Ивановича.

– Мы сейчас, Иван Иванович! Мы скоро, Иван Иванович! – крикнули Маришка и Уморушка и, увидев, что за ними наблюдает какой-то милиционер, стоящий на другой стороне улицы, быстро схватили Брыклина за руки и потащили его за угол.

Когда они поняли, что преследования не будет, девочки остановились и высказали Пете все, что они о нем думают.

– Нам некогда твоими капризами заниматься, у нас участие в смотре на носу! Из-за тебя нового артиста вводить приходится, жалкий перебежчик! – выпалила Маришка своему окончательно запутавшемуся в жизни однокласснику.

– А если он у меня все лучшее заберет, то с чем я тогда останусь? – жалобно проговорил Петя Брыклин. – Костька не только вещи мои берет, но и желания, мечты!

– Может быть, ты не ту половину отделила? – спросила Маришка Уморушку. – Вдруг перепутала?

– Ничего я не перепутала! Маленькая я, что ли? Хорошую половину – туда, вредную половину – сюда… – Уморушка вдруг осеклась и покраснела. – Точнее, вредную половину – туда, хорошую сюда. Я отлично все помню!

– Так я и знала… Опять напутала… – Маришка выпустила Петину руку и с жалостью посмотрела на одноклассника: – Ошибки бывают не только в диктантах… Извини нас, Петечка…

– Чего «извини»? Чего «извини»? – заволновался Брыклин. – Оттяпали не ту половину, да еще и стыдят? Укоряют, что я нехороший!

И он заявил, как оратор на митинге:

– Требую воссоединения! Немедленного и полного! С возвратом отобранного имущества!

Но Уморушка тоже была крепким орешком.

– И не подумаю! – сказала она, глядя прямо в глаза Пете Брыклину. – Что сделано – то сделано! Добрые дела обратно не переделываются.

– Так то добрые… А я страдаю… – Петя выдернул руку из цепких пальцев Уморушки и пошел прочь, низко наклонив голову.

– Иногда и пострадать надо! – крикнула ему вслед настырная Уморушка. – Может, тогда в тебе снова совесть проснется!

Не оборачиваясь, Петя взмахнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и скрылся за зеленью тополей.

Вернувшись домой, Брыклин снова отказался от предложенного бабушкой обеда, прошел в свою комнату и сел на диван. Уставясь в одну точку – маленькую фаянсовую статуэтку на книжном шкафу, – он стал думать о том, как жить дальше. Мыслей было много, но все они приходили какие-то путанные, странные, и Петя никак не мог толком остановиться хотя бы на одной из них.

«Признаться бабушке во всем и просить ее увнучить Костьку? Нет уж, оставим этот вариант на потом… Сбежать из дома и устроиться в другом городе на работу? Вряд ли меня там примут… Уехать к дяде Саше в Кострому, а Костька пусть здесь поживет? Так ведь надолго не уедешь…»

Тихо вошла в комнату бабушка. Увидев, что ее любимый внучек завороженно смотрит на фаянсового гномика в книжном шкафу, она спросила:

– Может быть, съешь одну котлетку? Последняя осталась – Костик целых три съел!

– Жаль, что не все… – глухо отозвался внук.

Виолетта Потаповна подошла к Пете поближе и заглянула в его грустные, похожие на залитые дождем окошки, глаза:

– Что с тобой, Петечка?

Крупная прозрачная слеза лениво прыгнула в карман Петиной рубашки.

– Ты плачешь?

Петя шмыгнул носом и отвернулся.

– Тебя обидели?

Вторая слеза промахнулась и просвистела мимо кармана. Свист летящей слезы был почти не слышен, но только не для бабушкиного сердца. Виолетта Потаповна вздрогнула и побледнела.

– Петечка, умоляю тебя, не молчи!

Петя стер кулаком проторенные слезами борозды на своем лице и глухо буркнул:

– А че говорить-то? Все одно не поверите…

Он помолчал немного, а потом ехидно передразнил бабушку:

– «Петечка-Петечка!.. Единственный-ненаглядный!..» А двух Петечек получить не желаете?! – и еще раз провел кулаком под глазами, окончательно стирая следы минутной душевной слабости.

Услышав про «двух Петечек», Виолетта Потаповна беззвучно ахнула: «Заболел… Не иначе, заболел!» Она быстро протянула руку и потрогала лоб любимого внука ладонью. Петя дернулся, но было поздно: бабушка успела провести замер температуры. Тридцать семь градусов были налицо! Виолетта Потаповна поспешила в коридор к телефону.

– Алло, это детская поликлиника? – зашептала она дрожащим от горя голосом. – Срочно пришлите участкового доктора! Пожалуйста! Что?.. Гоголя двенадцать, квартира одиннадцать… Брыклин Петр… Что?.. Да-да, спасибо, ждем.

И Виолетта Потаповна, положив трубку, снова заглянула в комнату к внуку. Петя сидел на диване и по-прежнему внимательно разглядывал фаянсового гномика. Он был несомненно, болен. Но чем?

Глава восьмая,

в которой врач Чихаева ставит первый и последний в своей жизни правильный диагноз

Поднимаясь в квартиру Брыклиных, участковый врач Леля Чихаева очень волновалась: ведь больной мальчик по имени Петр был ее первым пациентом!

«Ах, – думала Леля, шагая медленно по бетонным ступенькам, – и зачем я только поступила в медицинский институт! В физкультурный надо было идти, в физкультурный!.. А теперь прощай, спорт, прощай навсегда!»

Чихаева всхлипнула от жалости к самой себе и смахнула с покрасневших век слезинку: «В ясельках лучше всех погремушки метала, в детсадике мячики, в школе гранаты, в мединституте ядра… Всегда чемпионкой была, по соревнованиям ездила, – до учебы ли мне было! А теперь спорт оставь – больных лечи! А как? Чем?»

Так и не найдя ответов на эти вопросы, Леля остановилась возле квартиры Брыклиных и нажала на звонок.

– Больной жив? – спросила она, когда ей открыли дверь.

Виолетта Потаповна поперхнулась и замахала на юную врачиху руками.

– Ну что ж, тогда будем лечить… – грустно сказала Леля и поставила свой чемоданчик на стол в гостиной. – Начнем нашу первую тренировку…

– Что? – не поняла Виолетта Потаповна.

– Начнем лечение, – поправилась Чихаева.

Увидев Петю лежащим на диване и грустно разглядывающим потолок, Леля с порога заявила:

– Конечно, ОРЗ! По глазам больного вижу – ОРЗ! Пусть попьет кислоту…

– Какую? – удивилась Виолетта Потаповна.

– Сама не знаю какую. Такое трудное название у нее – никак запомнить не могу.

– Наверное, ацетилсалициловую? – подсказала бабушка. – Иначе аспирин?

– Да-да! – обрадовалась Леля. – Отличный допинг для больного ОРЗ!

Она хотела взять чемоданчик и поскорее уйти, но Виолетта Потаповна задержала ее.

– Может быть, вы ребенку температуру померите? – спросила она странную врачиху. – Горлышко посмотрите, язык… Петечка, покажи тете врачу язык.

– Вот еще! – возмутилась Чихаева. – Станут мне всякие мальчишки язык показывать!

– Ну, хотя бы горлышко посмотрите! – взмолилась несчастная бабушка.

Чихаева сжалилась и, подойдя к больному поближе, сказала:

– Петр, откройте, пожалуйста, рот.

Брыклин послушно выполнил указание врача.

– По-моему, все на месте, – с некоторым сомнением в голосе произнесла Леля, заглядывая Пете в рот. – Посторонних предметов не наблюдается тоже.

– А температуру померите? – спросила Виолетта Потаповна просто для очистки собственной совести. Веры в помощь местной медицины у нее уже не было.

– Померить можно, – кивнула головой Чихаева и, открыв свой чемоданчик, достала из него рулетку.

– Надеюсь, вы будете мерить температуру не этой штуковиной?! – не выдержала Виолетта Потаповна и брезгливо указала на рулетку.

– Простите, но я перепутала чемоданчики, – покраснела Леля. – По привычке взяла свой любимый…

Виолетта Потаповна достала из тумбочки градусник и сердито положила его на стол.

– Не забудьте его встряхнуть! – напомнила она врачу.

– Зачем?! – ахнула Леля. – Если я стряхну градусник на пол, то он разобьется!

– Вы что, никогда не пользовались термометром? – удивилась Виолетта Потаповна.

– Конечно, нет, – гордо ответила Леля. – Я ни разу в жизни не болела!

– С вами все ясно… – грустно проговорила Виолетта Потаповна и тяжело вздохнула: – Бедные дети!.. Бедный мой Петенька! Я так и не узнаю, чем ты болен!

Чихаевой стало стыдно и она, пряча глаза от пациента и его бабушки, сказала:

– Зато я защищала честь института… тридцать три раза!!! У меня двадцать медалей и шестьдесят четыре диплома! А еще два бронзовых ядра и одно серебряное!

Она положила рулетку обратно в чемоданчик, закрыла его и пошла к выходу. Уже в дверях, собираясь попрощаться с Виолеттой Потаповной, тихо проговорила:

– Наверное, мой диагноз насчет ОРЗ ошибочный… Не давайте внуку аспирин… Пусть полежит, отдохнет…

– Но что же все-таки с ним? – спросила бабушка юную врачиху. – Ходит скучный, глаза отводит, от еды отказывается, на щеках красные пятна… Ума не приложу, что с Петенькой случилось!

– А может быть, он что-нибудь скрывает? И даже в чем-то вас обманывает? – предположила Леля.

– Мой внук не станет обманывать свою бабушку! – обиделась за Петю Виолетта Потаповна. – Его второе «я» не позволит ему это сделать! А вам, уважаемая, профессора в институте, наверное, иначе объясняли эти симптомы.

– Что говорили профессора – мне мешали узнать мои вечные соревнования. Но мой личный жизненный опыт… – Леля не договорила и, кивнув на прощание головой, отправилась к другим пациентам.

Глава девятая,

в которой не вовремя зазвонил телефон

Иван Иванович и раньше любил немного помурлыкать себе под нос какую-нибудь песенку, а уж когда превратился в настоящего кота, то дал своей слабости волю на всю катушку. Он даже стал напоминать чем-то радиоприемник, который, включив, чтобы послушать новости, позабыли выключить. Богатейший репертуар, накопленный за долгие годы, выплеснул Иван Иванович на своих немногочисленных слушателей. Здесь было все: арии из опер и старинные романсы, народные песни и песни эстрадные, были даже песни без слов (просто мурлыканье). А некоторые вещи Гвоздиков сочинил сам. Весь репертуар Ивана Ивановича почему-то строился вокруг двух-трех тем: о кошках, о мышах, о мартовский ночах. Из огромных мировых запасов песенного творчества он выбирал вещи именно на эту тему. Так, например, в очередной раз сладко потянувшись и поточив коготки о ковер, Иван Иванович вдруг оповещал во всеуслышание:

«Я пушистый серенький котенок,

Не ловил ни разу я мышей…»

А через минуту, как ни в чем не бывало, серьезно заявлял:

«Жил да был черный кот за углом.

И кота ненавидел весь дом.

Только песня совсем не о том,

Как обидно быть черным котом!»

Пока Уморушка и Маришка гадали, как это из серенького котенка мог получиться черный-пречерный кот, Иван Иванович затягивал уже романс собственного сочинения:

«Хоть снег еще лежит на плоских крышах,

Но сердце чует март!.. любимый март!..

Хвосты котов колотятся по трубам,

И всюду слышен гвалт,

кошачий

громкий

гвалт!..

И пусть хозяйки люто проклинают

Нас по ночам, —

по мартовским ночам!..

Мы вопли их иль не заметим вовсе,

Иль прямо с крыш

пошлем

ко всем чертям!»

– Какой снег, какой март, какие вопли, Иван Иванович!.. – пробовала вразумить вошедшего в раж певца Маришка. – Лето на дворе! И снега давным-давно нет! И вообще, вы – не кот, а человек!

После таких замечаний Гвоздиков начинал немного сердиться и концерт свой на некоторое время прекращал.

– Послезавтра спектакль, я в роль вхожу, по системе великого реформатора занимаюсь… А вы… Эх вы! – и старый учитель, обиженно свернувшись клубочком, отворачивался к спинке кресла, чтобы не видеть глупых и ничего не смыслящих в театральном деле девчонок.

Но уже через пять или десять минут из глубины кресла вновь раздавалось:

«Тише, мыши, кот на крыше,

А котята еще выше!

Разбегайтесь, мелкота!

Не тревожьте вы кота!»

И, услышав это, Маришка и Уморушка радостно переглядывались: кажется, их старый друг сменил гнев на милость!

Пел Иван Иванович про котят, умудрившихся залезть выше крыши, и вечером накануне смотра драмкружка. А спев, надумал и сам погулять на свежем воздухе.

– Вы тут хозяйничайте, – сказал он юным квартиранткам, – а я пойду промнусь. Мурзик с Пантелеичем, поди, заждались меня.

– Какой Мурзик? – удивилась Маришка.

– Какой Пантелеич?! – удивилась Уморушка.

– Кот Пантелеич из семнадцатой, а Мурзик из четвертой квартиры. Очень порядочные коты, оба прекрасно воспитаны. Да вы что, не знаете их разве? – в свою очередь удивился Гвоздиков.

– Не знаем. Нам не до них сейчас, – ответила за себя и за подругу Маришка.

– А я с удовольствием наблюдаю за ними, – прогибая спинку и царапая лапками коврик, сказал Иван Иванович. – Такие краски, такие черточки для роли нахожу – просто на удивление!

– А Мурзик с Пантелеичем, на вас глядючи, не удивляются? – поинтересовалась Уморушка. – Хорош друг, который по-человечески и поговорить-то с ними не может!

– По-человечески как раз и могу, – вздохнул сокрушенно Иван Иванович. – По-кошачьи пока не получается.

И он, дождавшись, когда Маришка откроет ему входную дверь, шмыгнул вверх по лестнице к чердачному люку.

– Совсем окотеет скоро со своей системой, – сделала печальный вывод Уморушка. – Мало ему, что в шкуру кошачью залез, так он из нее еще вылезти норовит, чтобы уж совсем на кота похожим стать. Старательный больно учитель ваш, хлопот с ним – уйма.

Маришка в душе согласилась с подругой, но вслух все-таки сказала:

– Просто он поклонник Станиславского. Если бы не Станиславский, так он, может быть, и в своем костюме сыграл бы. Прицепил бы усы подлиннее и сыграл. А так…

Она еще что-то хотела сказать, но не успела: зазвонил телефон.

– Алло! Я слушаю! – проговорила Маришка уже в телефонную трубку.

– Алло? Это кто? Гвоздиков? Или ты, Даша? Алло! – раздалось в ответ откуда-то издалека сквозь громкое потрескивание.

– Это не Гвоздиков и не Даша, – ответила Маришка. – Тетя Даша уехала, а Иван Иванович на крыше гуляет.

– Где? – удивились в трубке. – На крыше?

Маришка сообразила, что сказала не то, что следовало, и добавила:

– Нет! Уже не гуляет! Они с Пантелеичем, наверное, в сад ушли! – и снова прикусила губу, проговорившись про Пантелеича.

На том конце телефонного провода не стали выяснять личность загадочного Пантелеича, а спросили, кто же тогда отвечает, если Гвоздиков гуляет, а тетя Даша уехала.

– Маришка. Маришка Королева.

– Внученька!! – раздался в трубке радостный крик. – А я тебя и не признал, милая! Это ж я, дед твой, Петр Васильевич!

– Деда!.. Здравствуй!.. Ты где? Ты приехал? А бабаня где? Она приехала? – засыпала Петра Васильевича вопросами Маришка. – А мы тут… У Иван Иваныча… Я и Уморушка… А сам Иван Иваныч гулять ушел… С Мурзиком…

– С Пантелеичем! – прошипела, подсказывая, Уморушка.

– С Пантелеичем ушел, – поправилась Маришка. – А Мурзик – он на крыше…

Но дедушке было не до Мурзика. Слушая голос любимой внучки, он одной рукой цепко держал телефонную трубку, а другой смахивал со щек непрошенные слезинки.

– Я здесь, внученька, в Апалихе… И наша бабаня здесь, только она дома… Нет, не болеет. С Калинычем идти постеснялась на почту. «Куда, говорит, я с вами лешими, потащусь. Застыдят еще подруженьки». Вот и сидит теперь дома… Что? Калина Калиныч? Тута! Вот он, трубку из рук дерет!

Несколько секунд в трубке кроме треска ничего не было слышно, и Маришка с испугом подумала, было, что их разъединили. Но вот раздался снова старческий голос, но уже не дедушкин, а Калины Калиныча.

– Мариш, привет! Да, Калина Калиныч… Спасибо, по-маленьку… Шустрик пещеру расчищает, чтоб Змею Горынычу попросторней было. А сам Горыныч умахал куда-то, уж и не знаю, что делать… Чую, что он живой, а где – не ведаю. Что? Розыск объявить? Всемирный? Нет уж, давай подождем. Наверно, спит где-нибудь за ракитовым кустом – ему невпервой такие шутки проделывать. Мариш, а где моя егоза? Тут? Рядышком? Дай ей говорилку, пожалуйста…

Маришка с явной неохотой протянула телефонную трубку подруге. Уморушка, ни разу в жизни не говорившая с дедом по телефону, радостно ухватилась за нее.

– Деда, это я! Ага, Умора! Что? Не «ага», а «да»? Ага, поняла… Поняла, да… Забуду навеки… Что? Не колдую? Конечно, нет… Если честно? Если честно – случилось разок… Что? Нет, все живые… Все живые, говорю! Что сделала? Что – пустяки… Ну, бесенка одного в размерах уменьшила… Что – зачем? А-а… Ну, чтоб в чемодан влез. Нет, бесом он сам стал, я только уменьшила. Честное слово, не вру – сам! Вот не сойти мне с этого места!

Услышав о проделках любимой внучки, Калина Калиныч сначала побледнел, потом позеленел, а когда пришел немного в себя, то выкрикнул в телефонную трубку громовым голосом:

– Все!!! Запрещаю тебе колдовать до следующего года!.. Абрус-кадабрус!!! Все!!!

И вслед за страшными словами заклятия Уморушка услышала короткие и противные гудки: это Калина Калиныч в гневе швырнул трубку на телефонный аппарат. Уморушка, еще не понимая толком, что произошло, тоже положила трубку на место. «Запрещаю колдовать до следующего года!.. Абрус-кадабрус!.. Все!..» – гудело в ее ушах.

И тут она вспомнила Ивана Ивановича, безмятежно прогуливающегося в обществе Мурзика и Пантелеича, вспомнила «лишнего» Петю Брыклина – и слезы градом посыпались на пол из ее чудесных изумрудных глаз.

Часть третья

Путешествие за приключениями

Глава первая,

в которой принцесса получает записку

Вот и наступил ответственный и праздничный день для Маришкиной школы: сегодня у них представление! Уже установлены нарядные декорации, уже надеты отличные костюмы, уже наложен на актеров грим… Еще минута – и спектакль начнется. Правда, запропастился куда-то главный постановщик всего этого торжества – учитель литературы, Игорь Игоревич; но вот появился и он и прямо с порога заявил:

– Ребята, срочно вносятся поправки. Пьесу будем играть без свадьбы маркиза Карабаса и принцессы. Так что ты, Королева, участвуешь только в первом действии. А спектакль закончим победой Кота над Людоедом.

– Почему, Игорь Игоревич? – удивилась Маришка. – Ради чего тогда Кот в сапогах старался? Ведь без меня маркиз Карабас ничего не получит!

– Он получит моральное удовлетворение, узнав о гибели пожирателя французских тружеников. А сцены замужеств играть третьеклассницам, пусть и бывшим, еще рановато. И не спорь, Королева! – предупредил попытавшуюся ему возразить Маришку Игорь Игоревич. – Новый текст сказки уже утвержден в районном отделе образования. Так что вопрос решен окончательно и бесповоротно.

И, обернувшись к остальным участникам спектакля, он громко спросил:

– Друзья, вы все готовы? Иван Иванович готов? Начинаем!

Видя, что Маришка не на шутку расстроена, Уморушка поспешила ее утешить:

– Вот и хорошо, что свадьбу отменили! А то мальчишки потом тебя задразнили бы: «Жених и невеста!.. Жених и невеста!» А теперь дразнить не за что. Давай лучше занавес открывать будем, это в сто раз интереснее, чем с женихом целоваться.

Тем временем Игорь Игоревич вышел на авансцену и, очень волнуясь, обратился к переполненному зрителями залу:

– А сейчас, дорогие ребята, перед вами выступит коллектив драмкружка пятнадцатой средней школы города Светлогорска! Он покажет вам спектакль по сказке французского писателя Шарля Перро «Кот в сапогах». В главной роли старейший учитель нашей школы Иван Иванович Гвоздиков!

Зал радостно захлопал, услышав посление слова.

– Постановка спектакля, эскизы декораций и костюмов – мои, – скромно потупившись, признался Игорь Игоревич.

Зал охотно наградил аплодисментами и его.

– Итак: Шарль Перро! «Кот в сапогах»! Ассистенты, занавес!

И Игорь Игоревич исчез со сцены. Маришка и Уморушка дружно стали вертеть ручку, при помощи которой приходила в действие сложная система открывания занавеса.

– Ни пуха ни пера! – шепнула Маришка Ивану Ивановичу, в волнении теребящему лапами шикарную шляпу с петушиными перьями.

– Муррнау!.. – откликнулся Гвоздиков и, нервно махнув хвостом, метнулся на сцену.

Спектакль начался.

Уморушка и Маришка стояли за кулисами и восхищались игрой своего старшего друга, а также игрой своих товарищей по школе, которым волей-неволей приходилось соответствовать актеру-премьеру.

– Молодец, Гвоздиков! – время от времени гордо произносила Маришка. – Совсем в образ вжился!

– Молодец, Станиславский! – в тон Маришке шептала Уморушка. – Это он Ивану Ивановичу помог!

Возможно, спектакль и закончился бы весьма благополучно (для зрителей он и закончился с большим успехом), если бы не Петя Брыклин. В самый разгар представления он заявился в пятнадцатую школу черный, как туча, и мрачно, без всяких объяснений, вручил Маришке конверт. На конверте было написано:

«Маришке, Уморушке и И.И. Гвоздикову».

– Читай скорее! – стала теребить подругу Уморушка. – Может быть, там секретная тайна написана! Читай, Мариш!

Маришка открыла конверт – он был уже распечатан Брыклиным – и достала небольшой лист бумаги. Потом стала читать вслух. И вот что она прочла:

«Дорогие друзья! Нет больше моих сил смотреть на то, как мучается Петя. Я хорошо понимаю его: потерять в себе целого человека – потеря не маленькая. Я сам чувствую, что мне чего-то или кого-то не хватает, наверное, Пети. Уморушка ни в чем не виновата: она хотела сделать, как лучше. Не мучайся, Умора, ты не виновна! А я принял решение: еду в Москву к ученым НИИЗЯ (есть такой институт, я о нем прочитал сегодня в газете). Пусть ученые соединят нас с Петей обратно в одного человека. Обо мне не печальтесь и постарайтесь меня поскорее забыть. Привет вам и всего доброго.

Ваш Альтер Эго (он же Петя Брыклин № 2, он же Костя Травкин из Костромы.)»

– Если он своего добьется, – сказал Брыклин после того, как Маришка прочитала записку, – то одного из нас не станет. – Губы Пети вдруг искривились, и он, едва сдерживая плач, договорил: – И я знаю, кого не станет!.. Его!

– Тихо ты! Не реви! – прошипела Уморушка. – Ивана Иваныча заглушишь!

Но Брыклина будто прорвало:

– Я места себе не нахожу!.. Во мне снова кто-то сидит и шепчет: «Из-за тебя все!.. Такой человек погибнуть может!.. Альтер Эго!.. В расцвете лет!.. Не вкусив… не вкусив этих самых»…

– …прелестей жизни, – подсказала Маришка.

– Их самых! Прелестей! – обрадовался Брыклин. – А я что могу? Колдовать-то я не умею! И она теперь не умеет! – кивнул он в сторону Уморушки.

– Колдовать я умею получше вашего, – обиделась юная лесовичка. – Просто я пока права колдовать не имею, до следующих каникул.

– Только приедь еще! Только поколдуй! – зарычал Брыклин.

– Тихо!.. Тихо вы!.. – замахала на поссорившихся приятелей Маришка. – Не спорить нужно, а Костю спасать!

– А как? – удивилась Уморушка. – До следующих каникул…

– Без колдовства обойдемся. Хватит колдовать! – перебила ее Маришка. – Найдем Костю, уговорим его не ехать в Москву…

– Он уже уехал, – вмешался Петя. – Записку-то он вчера написал.

– Значит, и мы поедем. У тебя есть в копилке деньги? – обратилась Маришка к Брыклину.

– Рублей пятнадцать было… – нехотя ответил тот.

– Жалко, да? – ехидно спросила, прищуривая изумрудный глаз, Уморушка.

И хотя сейчас Пете было жальче расставаться с деньгами, чем неделю назад, он сказал: «Нет, не жалко».

– Вот и хорошо, – подытожила Маришка, – и у меня семнадцать рублей есть. Да еще мама с папой тридцать рублей на жизнь оставили.

– На чью жизнь? – удивилась Уморушка.

– На мою. Но потратим на Костину. – Маришка подумала о чем-то еще и сказала: – Ждать Ивана Ивановича не будем. Времени нет, да и какой от него толк сейчас? Еще потеряется в Москве.

– Мы ему записку оставим, – предложил Петя Брыклин. – Чтоб не волновался он.

– Ага., – поддержала его Уморушка. – Напишем еще, что окно в спальню открыто. Пусть через окно в квартиру лазит, дверь-то ему не открыть.

Так и решили.

Маришка быстро написала записку, вложила ее вместе с Костиным посланием в его же конверт и попросила одноклассника Пузырькова передать все это Коту в сапогах. В награду за услугу Пузырьков получил право закрыть занавес после того, как закончится спектакль. Пузырьков охотно согласился и, пряча за пазуху конверт, стал на рабочее место.

– Идите, раз вам так некогда, – милостиво разрешил он, – сделаю все в лучшем виде, будьте спокойны.

Бросив прощальный взгляд на сцену, на Ивана Ивановича, с жаром уговаривающего Людоеда превратиться в льва, друзья поспешили на улицу.

– Деньги-то я выну из копилки, – хмуро бормотал Петя, стараясь не отстать от быстроногих спутниц, – а вот с бабушкой как?

– А что с бабушкой? – не поняла Уморушка. – Бабушку с собой брать не надо.

– А кто ее брать собирается? – удивился Брыклин. – Я, например, не собираюсь! Меня не отпустит – вот чего боюсь!

– Для доброго дела? – снова удивилась Уморушка. – Для доброго дела меня мой дедушка куда хошь отпустит!

– Не «хошь», а «хочешь», – поправила Маришка. – Это во-первых. А во-вторых, объяснять Виолетте Потаповне наше «доброе дело» никак нельзя! У нее, может быть, сердце слабое.

– Ну, не будем объяснять, – пошла на уступки Уморушка. – Напишем записку, как Ивану Ивановичу, и в поход!

– Вот это правильно, – поддержала ее Маришка. – Напишем, что срочно в турпоход ушли, на денек-другой. А предупредить не успели: Виолетта Потаповна в магазин за продуктами ушла. Ну как? – обратилась она к Пете.

Но Брыклин вдруг заупрямился.

– Нет, – сказал он грустно и чуть обреченно, – обманывать бабушку я не стану.

– Для доброго дела!!! – простонала, сердясь на упрямца, Уморушка.

– И для доброго дела не стану. Все: хватит. Иначе… иначе он меня загрызет.

– Кто? – удивилась Маришка.

– Кто?! – поразилась Уморушка.

– Он… Альтер Эго… – И Петя Брыклин несколько раз ударил себя кулаками в грудь. – Еще один завелся мучитель… Я теперь снова его слышу… Вредный такой… Со свету сживает, из-за Костьки… И из-за бабушки. Просто проходу не дает. «Не жалеешь ты ее», говорит.

После некоторых колебаний Маришка решила:

– Придется тебя оставить, ничего не поделаешь. В Москву мы и вдвоем с Уморушкой съездим. А вот в Муромскую Чащу все вместе отправимся, если Костя с учеными дров не наломает. А в Муромской Чаще Калина Калиныч решение примет!

– А бабушка? – снова напомнил Брыклин. – Она туда вовсе меня не отпустит.

– А мы Виолетту Потаповну тогда с собой возьмем. Свежий воздух полезен пожилым людям.

– Калина Калиныч враз мои чары развеет, – посулила Уморушка Пете. – И будет все, как прежде. А может, и по-другому, уж дедушке лучше знать.

– Ну что: по рукам? – спросила Маришка Петю.

– По рукам… – нехотя согласился Брыклин.

– Тогда за деньгами – и на чугунку! – весело скомандовала Уморушка. И добавила: – Давненько я по чугунке не ездила – поди, неделю! А в Москве, так сроду не была. Вот оказия!

И, тряхнув золотисто-зелено-каштановыми кудряшками, Уморушка взяла за руки Петю и Маришку и потащила их к подъезду дома, где жили Брыклины.

Глава вторая,

в которой Иван Иванович съедает мышку и дает интервью корреспонденту местного радио

А покинутый своими друзьями Гвоздиков, не подозревая о случившемся, играл роль Кота в сапогах так, как не играл ни одной из своих ролей в жизни. Когда поддавшийся на его уговоры Людоед превратился в льва, Иван Иванович с шипеньем и фырканьем забился под стол и уже оттуда, сверкая позеленевшими очами и тщетно пытаясь утихомирить вставшую на спине дыбом шерсть, попросил, а точнее, умолил Людоеда превратиться в мышь. И лев исчез, а на его месте возникла маленькая серая мышь, сделанная из папье-маше и других подручных материалов в кружке «Юный дизайнер». И Гвоздиков увидел мышь – и этот момент был вершиной его перевоплощения.

Великий реформатор сцены Константин Сергеевич Станиславский непременно уронил бы слезу восторга и восхищения при виде поклонника своей системы, сигаюшего из-под стола на беззащитную жертву театрального искусства. Тихий треск, легкое шуршание – и Людоед исчез в пасти вероломного слуги маркиза Карабаса. Людоеду пришел конец, а вместе с его концом пришел конец и спектаклю.

Пять раз Пузырьков закрывал и открывал занавес, и все пять раз подряд под шумные крики «браво!» и гремящие аплодисменты выходили участники спектакля на поклоны к зрителям. «Скорей бы они раскланялись! – подумал он, облизывая пересохшие губы. – В буфете лимонадом торгуют, вот бы напиться сбегать!»

И его мечта сбылась: после пятого выхода на поклоны Игорь Игоревич сказал: «Довольно, братцы! Больше не выходим».

Зрители, похлопав еще немного, успокоились и пошли по домам. А Пузырьков кинулся в буфет и с аппетитом опустошил целую бутылку лимонада. Отдышавшись, он хотел было, как и все, идти домой и тут вдруг вспомнил о втором поручении Маришки Королевой.

– А письмо-то я не отдал Иван Иванычу!.. – хлопнул он себя ладонью по лбу. – Хорошо, хоть вовремя вспомнил!

И Пузырьков ринулся снова в актовый зал. На счастье, Иван Иванович еще не ушел: он стоял неразгримированный и не переодевшийся в нормальный костюм и давал интервью корреспонденту областного радио.[14]

– В каждом ребенке есть какой-нибудь талант. Иногда этот талант сидит в ребенке тихо, как мышка, и задача педагогов откопать его, вынуть из этой мышеловки, которую многие называют апатией и ленью, – услышал Пузырьков последние слова старого учителя.

Корреспондент поблагодарил Ивана Ивановича, еще раз поздравил с победой в смотре, выключил диктофон и, попрощавшись, ушел.

– Вам записка, Иван Иваныч, – протянул Пузырьков конверт Гвоздикову. – Маришка просила передать.

– А где она сама? – удивился тот. – Где ее подружка?

Не получив ответа, Иван Иванович решил прочитать послание. Записок было две, и когда Гвоздиков их прочел, то по одному его виду Пузырьков понял, что дела у почетного педагога плохи.

– Что-нибудь случилось? – участливо спросил он пригорюнившегося артиста. – Может быть, вам помочь?

– Нет-нет, мальчик, спасибо, – торопливо поблагодарил Гвоздиков. – Я сам. – Он не стал объяснять, что сделает «сам», и, попрощавшись с Пузырьковым, быстро пошел прочь, на ходу пряча в ботфорты сапог злополучные письма Маришки и Кости.

– А переодеваться не будете? – крикнул ему вслед заботливый Пузырьков. – Так и пойдете в кошачьем костюме?

– Дома, дома переоденусь! – уже в дверях откликнулся Гвоздиков и исчез в пустынных школьных коридорах.

Так закончился городской смотр драмкружков, но не наша правдивая повесть.

Глава третья,

в которой говорится о том, что голод не тетка, а также о том, что кроме чувства голода есть еще и чувство собственного достоинства

Если Маришке и Уморушке для того, чтобы сесть в поезд и ехать в Москву было достаточно одного – купить билеты, то для Гвоздикова этого было маловато. Ему еще нужна была справка из ветеринарной лечебницы о том, что он совершенно здоровый и незаразный кот. Конечно, Иван Иванович мог бы сбегать в ветлечебницу и выпросить там такую справку, но по здравому рассуждению он не стал этого делать.

«Прорвусь на поезд и так: без всякой справки, – решил он после некоторых колебаний. – Дам проводнику понять, что я от цирка отбился, от самого Юрия Куклачева. Нехорошо, конечно, обманывать, но что делать…»

И Иван Иванович, с трудом зажав в правой лапе карандаш и мучаясь от неудобства и стыда за свой обман, вывел на маленьком клочке бумаги:

«Просим вернуть кота Ю.Куклачеву. Москва. Госцирк».

После чего засунул бумажку за бантик, повязанный на шее заботливой Уморушкой, и выскочил в окно на улицу.

На вокзале, несмотря на обычную летнюю толчею и огромное скопление народа, никто не обратил внимания на странного бродячего кота. Все пассажиры были заняты своими делами: кто покупал билеты, кто узнавал в справочном бюро о прибытии и отправлении поездов, кто перекусывал тем, что послал общепит в привокзальном буфете, кто… Да мало ли дел у пассажиров на железнодорожном вокзале? Вот и Гвоздиков, подкараулив момент, когда место у автоматической справочной опустеет, и воровски оглянувшись по сторонам, лихо запрыгнул на пульт автомата и быстро нажал на клавишу со словом «Москва». Захлопали металлические листы, сменяясь один на другой, и вскоре остановились на том месте, где было расписание московских поездов.

«В шестнадцать тридцать ближайший», – отметил Гвоздиков и быстро спрыгнул с автомата. Посмотрел на часы, висевшие посреди вокзала под потолком, и радостно подумал: «Уже шестнадцать… Через полчаса – в путь!»

И тут он почувствовал голод, страшный собачий[15] голод.

«Я же с утра ничего не ел!.. – с горечью вспомнил Гвоздиков и прислонился к стене. – Блюдечко жидкой сметаны, кусочек черствого сыра – и все!.. С восьми утра до шестнадцати ноль-ноль, кроме фальшивой мышки из папье-маше, маковой росинки во рту не было!»

Иван Иванович посмотрел по сторонам в робкой надежде увидеть, чем можно было бы поживиться, и на свое счастье узрел сидевшего в дальнем углу зала ожидания мужчину, с аппетитом уплетающего молочные сосиски. Мужчина ехал из Москвы в Хабаровск, и в Светлогорске у него была пересадка. Пошатываясь от голода и чувства неловкости за свое поведение, Гвоздиков поплелся непрошенным гостем на чужое пиршество.

Но пассажир с сосисками словно бы и не заметил пришедшего к нему попрошайку. Он продолжал уплетать за обе щеки столичные деликатесы. «Жадный молодой человек, – грустно подумал Гвоздиков, – очень жадный… Такой ни за что не угостит…»

Ивану Ивановичу захотелось рассказать жалкому скупердяю историю о мышке, которая съела однажды дюжину молочных сосисок, не поделившись ни с кем из своих братьев и сестер, и от этого в тот же день скончалась от заворота кишок. Но подумав хорошенько, Гвоздиков не стал ее рассказывать.

Пассажир, наконец, изволил заметить присутствие голодного кота и лениво спросил Ивана Ивановича:

– Что, микроба, лопать хочется? А сосиску-то заслужить надо.

И Гвоздиков вдруг у ужасу и стыду своему встал на задние лапки, протянул левую переднюю и на чистом кошачьем языке с легкой примесью светлогорского диалекта произнес: «Мррнау!..» – и подумал при этом: «Боже, как низко я пал!»

Удивленный пассажир ахнул и растерянно протянул одну сосиску Ивану Ивановичу. Крепко вцепившись в добычу коготками, Гвоздиков побрел прочь, забыв от расстройства встать на четыре лапы. «Как я мог так унизиться? – думал он, шествуя сквозь толпу удивленно глазевших на него пассажиров и не замечая их. – Выпрашивать еду у какого-то ничтожества, забавляя его шутовскими выходками… Да лучше умереть с голода!.. Лучше разделить грязный мосол или ржавую селедку с каким-нибудь бродячим псом, чем есть сосиску, добытую унизительным способом!.. Прочь ее!! Прочь эту несчастную сосиску!!!» И Гвоздиков в гневе швырнул сосиску прямо в окошко дежурному по вокзалу.

– Милиция!.. Милиция!.. – тут же взметнулась за окошком женщина в железнодорожной форме. – Скорее сюда! Здесь хулиганят!

От этого крика Иван Иванович пришел немного в себя и осмотрелся по сторонам. Плотным кольцом вокруг стояли люди и с огромным любопытством глядели на него.

– Из цирка сбежал, – повторяли одни версию, выдвинутую еще раньше самим Иваном Ивановичем. – Ишь, на задних лапах как ходит, ну, чисто Гоголь!

«Причем тут Гоголь?!» – невольно мелькнуло в голове у Гвоздикова.

Другие пассажиры не соглашались с мнением первых:

– Станет вам цирковой сосисками бросаться! Они ради сосисок и ходят на задних лапах. А этот… этот психический!

«Ну вот, – подумал Гвоздиков, – вот и договорились… Кажется, пора удирать… А то будет мне Москва…»

И он ловко шмыгнул между ног заспоривших до хрипоты зевак к выходу на перрон.

– Держи! Держи его!.. – закричали в толпе.

Но было поздно: уже через полминуты Иван Иванович сидел на крыше одного из привокзальных зданий и, чуть поеживаясь на ветру, поругивал мысленно Станиславского и его систему, из-за которых ему выпало столько неприятностей.

Глава четвертая,

в которой Ивану Ивановичу немного нездоровится

Хотя Гвоздиков просидел на крыше не более двадцати – двадцати пяти минут, его здорово продуло. Нос стал сухим и горячим, к неприятному чувству голода прибавилось ощущение легкого озноба – особенно противно подрагивал в лихорадке хвост – и Иван Иванович понял, что он, кажется, простудился.

«Сейчас бы домой: вскипятить молока, выпить валерьянки, закусить все это кусочком жареного леща…»

Но нужно было спешить на поезд, до отправления которого оставались две-три минуты. Выбиваясь из последних сил, Гвоздиков спустился с крыши там, где было наиболее безлюдно, и бросился напрямик к второй платформе. Около вагона № 9 пассажиров не было, все уже сели на свои места, и Иван Иванович хотел шмыгнуть в него, но бдительная проводница Катя Кипяткова стояла в тамбуре и была начеку.

– А ну, брысь, безбилетник несчастный! – замахнулась она веником на Ивана Ивановича, и того будто ветром сдуло из тамбура на платформу.

Бежать к другому вагону? Но и в других тамбурах стояли грозные проводники: кто с веником, а кто с разноцветными флажками в руках.

– Вниманию пассажиров! – донеслось со стороны вокзала. – Скорый поезд № 10 «Светлогорск – Москва» отправляется со второй платформы! Граждане, будьте осторожны!

Иван Иванович ахнул и сделал новую попытку прорваться в облюбованный им вагон. И снова Катя Кипяткова и ее жесткий и грязный веник встретили его непониманием и явным недружелюбием.

– Кому сказала «брысь»! – крикнула проводница вслед улетающему на платформу коту. – Без хозяина, справки и намордника – не пущу!

Вагоны качнулись, дернулись и плавно, набирая скорость, покатили по рельсам.

– Не имеете права требовать намордник! – взвыл Иван Иванович. – Я не собака!

Он кинулся за убегающим вагоном и, поравнявшись с тамбуром, взвыл еще громче:

– Пусти-т-те!.. Пусти-т-те меня, уважаемая!..

И, взвившись с платформы стрелою вверх, мягко приземлился рядом с остолбеневшей Кипятковой.

– Пожа… пожа… пожалуйста… – промолвила она, лишившись вмиг красноречия, а ее веник тут же любезно отворил перед Гвоздиковым дверь из тамбура в коридор вагона.

– Спасибо… – буркнул Иван Иванович и гордо шагнул мимо усмиренного им драчуна и вышибалы.

– Купе все заняты… – извиняющимся голосом доложила Кипяткова странному пассажиру. – Разве что, в служебное…

Она отворила дверь в служебное купе и таким же виноватым голосом спросила у своей сменщицы:

– Любаш, тут кошечку приютить надо… Не уступишь ей нижнюю полку? А, Любаш?

Любаша приподняла голову с подушки и вежливо, но как-то очень многозначительно поинтересовалась:

– А больше вам с кошечкой ничего не уступить? Например, шоколаду или мармеладу?..

– Спасибо, мне ничего не нужно… – ответил за Катю Кипяткову Гвоздиков, который уже падал с лап от усталости, голода и простуды. – Я тут прилягу… в уголке…

И он рухнул под складной дорожный столик.

– Господи… Никак разговаривает!.. – ахнула сменщица Кипятковой и, нагнувшись над пылающим жаром Гвоздиковым, пожелала кому-то: – Да расточатся врази его…

Она хотела высказать еще какое-то пожелание, но Катя перебила ее:

– Поднимай Мурку! Вишь, она расхворалась!

– Я не Мурка… – поправил заботливо подхвативших его на руки проводниц Иван Иванович. – Я Гвоздиков… Простите, что доставил вам беспокойство… Я не желал… Костя уехал в Москву, и я… Проклятый жар… продуло на крыше… Зачем я выпрашивал сосиску… все из-за нее… Передайте Мурзику и Пантелеичу: косточки я запрятал под шифер у второй трубы!.. Тише, мыши, кот на крыше!.. Вперед, друзья, только вперед!.. – и Иван Иванович понес что-то несусветное.

– Любаш! Тащи аспирин, чай, варенье малиновое тащи!.. Сгинет ведь говорунчик наш! – И Катя Кипяткова, забыв о том, что ей нужно идти проверять билеты, кинулась накрывать непрошенного гостя шерстяным одеялом.

Любаша достала из дорожной аптечки аспирин, налила в стакан горячей воды из титана и густо заправила ее малиновым вареньем.

– Скушай таблеточку, кисонька… – дружно стали упрашивать напарницы заболевшего чудо-кота. – Чайку отведай… Тебе молочка бы… Да нету, кисонька.

Иван Иванович открыл глаза и мутноватым взором поглядел на сердобольных женщин:

– Благодарю… Вы очень любезны…

Острым розовым язычком слизнул с Любашиной ладони таблетку аспирина и, проверив усами не очень ли горяч чай, прильнул ртом к краешку стакана.

– Гляди-ка: и пьет не по-кошачьи… – зашептала Катя на ухо своей подружке. – Кошки языком наяривают, а этот…

– Ровно как человек пьет, – согласилась Любаша. – Может быть, заколдованный?

– Да ты что! – замахала руками Кипяткова. – Из цирка он сбежал, точно тебе говорю – из цирка!

Она заметила торчащий из-под бантика край бумажки и, вытащив ее, прочитала:

– «Просим вернуть кота Юрию Куклачеву. Москва. Госцирк». Как в воду глядела – из цирка сбег! – обрадовалась Катя и засунула на всякий случай бумажку на прежнее место. – А теперь понял, голубок, что на свободе не шибко сладко, и снова к своим в Москву пробирается.

Иван Иванович, хотя и слышал краем уха, о чем перешептывались проводницы, однако в разговор не вмешивался: во-первых, он не хотел разубеждать женщин в их ошибке, а во-вторых, несмотря на аспирин и чай, жар еще продолжал туманить его сознание. «Лишь бы до Москвы оправиться… – думал он, лежа под грубым шерстяным одеялом. – Вот простудиться в июне сподобило…»

Он снова закрыл глаза и, свернувшись под одеялом калачиком, задремал. Ему снились Костя, Маришка, Уморушка, Брыклин, снились светлогорские крыши и прогуливающиеся на них Мурзик и Пантелеич, снился огромный вокзал и почему-то целая куча сосисок, снилась даже сама Москва. Когда снилось хорошее, Иван Иванович спал спокойно и тихо, когда же виделось плохое, например, сосиски, веник, дежурная по вокзалу, – он вздрагивал и нервно урчал во сне. Иногда приговаривал: «Ничего… ничего… и не такое видали…»

Проводницы, увидев, что странный пассажир, кажется, успокоился и уснул, не сговариваясь вышли на цыпочках из служебного купе и тихо затворили за собой дверь.

Глава пятая,

в которой Иван Иванович сначала попадает впросак, а затем встречает добрую душу

Всю ночь проспал Иван Иванович, как убитый, а наутро, перед самой Москвой, поднялся здоровым и бодрым, будто и не простужался он совсем недавно и не валялся в бреду и в жару. Отнекиваясь и извиняясь за доставленные хлопоты, он разделил скромную утреннюю трапезу с добрыми проводницами Катей и Любашей и почти в одиночку, увлекшись за разговорами, съел все запасы жареного хека. Но подружки даже не заметили этого, впрочем, как и сам Иван Иванович. Уж очень интересный получился у них разговор! Катя и Любаша спрашивали Гвоздикова о цирке, о клоуне Куклачеве, а он с удовольствием рассказывал им все, что знал сам. При этом Иван Иванович не лгал: он говорил только о цирке, а не о своей работе в нем.

– В Москву-то, поди, к своим катишь? – полюбопытствовала Катя Кипяткова, когда разговор о цирке чуть-чуть поостыл. – Без цирка, видать, и жизни нету?

– Да нет… не в цирк… – вздохнул Иван Иванович и брезгливо стряхнул лапкой крошки рыбы со своей груди. – В НИИЗЯ еду, к ученым.

– К ученым? – переспросила Кипяткова. И быстро сообразила: – Ну да… Куда же еще…

А Любаша поинтересовалась:

– НИИЗЯ – что за контора? Там на котов говорящих, что ли, учат?

– НИИЗЯ – это научно-исследовательский институт загадочных явлений. Второй в стране научный институт такого профиля. Еще НИИЧАВО есть, но это, как говорится, совсем другая песня…

Проводницы еще хотели порасспрашивать Ивана Ивановича, но тут по местному радио начальник поезда объявил:

– Граждане пассажиры! Наш поезд прибывает в город Москву – столицу нашей Родины! Всего вам доброго! Просьба вещи в вагонах не оставлять!

Гвоздиков еще раз поблагодарил любезных проводниц, попрощался с ними и выскользнул на платформу.

Москва встретила Ивана Ивановича ясным нежарким солнышком, синим небом с белыми кучевыми облачками и шумом сотен пассажиров у красивого здания Павелецкого вокзала.

«Где же находится НИИЗЯ? – подумал Гвоздиков, остановившись у одного из входов в вокзал. – Москва большая, всю не обежишь».

Легче всего, конечно, было обратиться к услугам справочного бюро, но ставшие уже привычными для Ивана Ивановича сложности его положения мешали это сделать без лишнего и ненужного шума.

«Попрошу-ка я вон ту девочку узнать адрес в справочной, – пришла в голову Гвоздикова удачная мысль. – Дети отзывчивей взрослых, да и к чудесам относятся несравненно проще».

И он подошел к стоявшей в сторонке и с аппетитом уплетающей эскимо девочке лет двенадцати в красивом голубом платье и с небесного цвета бантом на курчавой светлой головке.

– Могу ли я попросить тебя о небольшой любезности, милая незнакомка? – начал Иван Иванович свою речь, галантно распушив хвост и подняв его вверх трубой. – Тебя не затруднит…

Но его перебили.

– Вас?.. – спросила девочка, перестав лизать мороженое и увеличив размер своих глаз как минимум вдвое. – Вас?..

– Да не меня, а тебя не затруднит ли моя просьба… – повторил Иван Иванович, делая ударение на слове «тебя».

И снова был остановлен на полуфразе непонятливой девочкой.

– Вас? – спросила она в третий раз и попятилась от Гвоздикова к дверям вокзала.

– Вас? – прошептала в четвертый и скрылась в зале ожидания.

А вскоре до Ивана Ивановича донесся ее, набравший силу и звонкость голос:

– Мутти!.. Мутти!.. Айне шпрехенде катце!.. Их хабе айне шпрехенде катце гезеен![16]

«Кажется, первый блин комом… – подумал Гвоздиков, быстро меняя место своей дислокации. – Попал на иностранку… Ничего: попробуем еще раз».

Теперь он был осторожнее. Подкараулив отбившегося от толпы в сторону мальчика в коричневой курточке и широкополой ковбойской шляпе, Иван Иванович дождался момента, когда его новая жертва проронит хоть слово. Это слово – а точнее их было семь – адресовались самому Гвоздикову и звучали чисто по-русски.

– Мышей пасешь? – спросил лениво юный ковбой тершегося рядом с ним серо-дымчатого в темную полоску кота. – Так здесь одни микробы бегают!

На что Иван Иванович радостно отозвался:

– А мне, мальчик, ни тех, ни других не надобно. Мне бы справочку достать…

– Ишь ты… – удивился, но не очень сильно, молодой ковбой. – Разговаривает… – и уточнил (человек он был, как видно, деловой): – Какую справку достать? Где?

– Да здесь, – обрадовался Гвоздиков, – в справочной! Мне адрес НИИЗЯ нужно, а сам спросить не могу.

– Почему? – удивился ковбой.

– До окошка не достаю, – хитро прищурив глазки, ответил Гвоздиков.

Его ответ удовлетворил мальчишку, и ковбой пообещал помочь малорослому коту: сам-то он уже доставал до окошка!

– У тебя есть мелочь? – поинтересовался Гвоздиков. – За справку заплатить нужно, а я свои деньги дома оставил, ты уж извини…

– Ладно, сочтемся, – улыбнулся ковбой и его рука отправилась в карман брюк на поиски нужных капиталов.

Через пять минут – пять долгих томительных минут – он вернулся с узеньким листочком квитанции.

– Вот, пожалуйста, улица Пересвета и Осляби, дом шесть. Ехать на метро до станции «Маяковская». А там на троллейбусе № 536 до Куликовского переулка.

– Спасибо, – поблагодарил Гвоздиков. – Был рад познакомиться.

– Я тоже, – признался ковбой. И поинтересовался: – Жетонов на метро и троллейбус не нужно? У меня еще деньги остались.

– Благодарю вас, юноша, – дернул в поклоне головой Иван Иванович, – но я уж как-нибудь «зайцем»…

– Вам можно и котом, – дал дельный совет отзывчивый москвич.

– Можно и котом, – согласился Гвоздиков и, еще раз поблагодарив доброго мальчика, скрылся под сводами входа в метро.

Глава шестая,

в которой Костя знакомится с Дрозофилловым

Костя был смелым мальчиком, но и у него дрогнуло сердце, когда он подошел к массивным дубовым дверям с огромными бронзовыми ручками и двумя – по одной на каждой из дверей – солидными вывесками.

На левой вывеске золотыми буквами на красном фоне было написано:

НИИЗЯ

стационар

На правой вывеске такими же золотыми буквами, но уже на синем фоне, красовалась другая надпись:

НИИЗЯ

филиал

Поборов минутную робость, Костя открыл дверь и вошел в здание.

– Тебе кого, мальчик? – тут же спросила его соскучившаяся по живой душе пожилая вахтерша.

Костя еще сам не знал толком, кого именно ему нужно.

– Мне бы профессора или академика, которые в колдовстве разбираются…

– Нечистолога? – уточнила вахтерша. И не дождавшись от Кости ответа, охотно пояснила: – Так это тебе, дружок, в филиал нужно. На второй этаж. Только академиков там нету, а профессоров всего два: Дрозофиллов и Анчуткян.

– А мне к кому лучше? – робко спросил Костя. – Я ведь ни того, ни другого профессора не знаю.

Вахтерша наморщила лоб и на минуту задумалась.

– Анчуткян, так тот больше по мокроте всякой работает: по водяным, русалкам, морским чертям…

– А по обычным кто? – перебил вахтершу Костя. – Мне бы специалиста по заклятьям…

– Так тебе тогда к Дрозофиллову надо! – радостно откликнулась добрая женщина. – Он у нас главный лешевед и ягист. Анчуткян – тот кикиморист, а Дрозофиллов в чертологии ну, никому не уступит!

– Так мне к нему? К Дрозофиллову? А как его зовут?

– Еремей Птоломеич. Он на втором этаже в лаборатории «Живой и мертвой воды» сидит. Как наверх подымешься, так по правую руку второй кабинет его будет.

– Спасибо вам огромное, – поблагодарил Костя отзывчивую женщину и быстрым шагом направился к лестнице.

– Да смотри в первую комнату не войди! – крикнула ему вслед вахтерша. – Там у нас чудище трехглавое сохраняется, ух и злющее!.. Правда, спит оно сейчас, как словили, так и спит, будто на воле не выспалось. Но ты, все-таки, не входи, постерегись!

– Не войду! – пообещал Костя, уже миновав первый лестничный пролет.

На втором этаже Косте в нос ударили резкие запахи: пахло серой, подпаленной шерстью и, почему-то, болотом. С непривычки Костю слегка передернуло, и он немного замедлил шаг. Глухое уханье, сопровождаемое странным подхохатываньем, прокатилось по коридору второго этажа и рассыпалось на лестнице. Перед входом в коридор Костя увидел небольшое объявление, написанное красным фломастером на клочке ватмана:

«Съезд водянологов и кикимористов переносится с 5 июня на 21 июня в связи с недомоганием Хухрика Болотного.

Зав. лаб. гидронечисти Л.Т. Анчуткян»

Прочитав объявление, Костя повернул направо. За дверями первого кабинета стояла мертвая тишина. «Спит, наверное, – подумал Костя о трехглавом чудище. – А может быть, его и нет». Но в первую комнату он все-таки заглядывать не стал: к чему сейчас лишние неприятности? (Хотя, если с умом посмотреть на вещи, то будь там трехглавое чудище и загляни к нему Альтер Эго на одну-две минутки, – проблема существования двух Брыклиных была бы решена в момент.) Но Костя, поборов в себе здоровое любопытство, благополучно миновал первый кабинет и тихонько постучался во второй.

– Кто там? – отозвался сердитый мужской голос. – Я занят!

Костя в нерешительности замер на месте.

– В чем же дело? – еще сердитее произнес мужской голос за дверью. – Почему не входите?!

Костя пожал плечами, вытер рукою пот со лба и вошел в лабораторию.

– Здравствуйте, – поздоровался он, еще не видя хозяина лаборатории. – Мне профессора Дрозофиллова… Птоломея Еремеича…

– Еремея Птоломеича, – поправил Костю уже знакомый голос сердитого мужчины. – Это я. Выкладывайте, что вам нужно.

Костя удивленно пошарил глазами по комнате, но никого, не увидел.

– А вы где? – спросил он, обращаясь к огромной колбе с буро-малиновой жидкостью.

– Здесь, где же мне еще быть! – уже мягче ответил загадочный хозяин лаборатории.

И тут из сушильного шкафа показалась лохматая голова профессора Дрозофиллова.

– Я думал – рванет, а она, – он кивнул на колбу, – не рванула. Не те яблочки наливные пошли: с гадостью всякой, с нитратами да прочей мерзостью. Вот и попробуй из них живой воды добыть! – в заключение своей тирады горестно вымолвил Еремей Птоломеич и выпрыгнул из шкафа на пол.

– Познакомимся получше, юноша, – сказал он через минуту, усаживаясь за стол и предлагая жестом сделать то же самое Косте. – Меня зовут Дрозофиллов Еремей Птоломеич. А вас?

– А меня пока зовут Костей… – честно признался Альтер Эго. – А некоторые – Петей. А вообще-то я – человек без имени. Так: Альтер Эго какой-то…

– Альтер Эго? – переспросил с любопытством профессор Дрозофиллов, и в его глазах вспыхнули азартные огоньки ученого-первооткрывателя новых тайн науки. – Интересно, интересно…

– Нас раздвоили, а обратно не сдваивают, – начал торопливо объяснять суть своего дела Брыклин-два. – Петька очень от этого переживает, измаялся просто весь, да и мне не сладко… А она говорит: «Не могу вас обратно соединить – меня дедушка чародейной силы лишил».

– Как лишил? – вырвалось у профессора.

– По телефону, – ответил Костя. – Бухнул сгоряча заклятье и трубку повесил. А нам теперь расхлебывать…

Костя вспомнил о Гвоздикове и невольно всхлипнул:

– А Иван Иванович… Тому каково… в кошачьей шкуре жизнь доживать…

– Погоди-погоди, – перебил его несвязную речь Дрозофиллов. – Давай-ка толком рассказывай. Кто тебя раздвоил?

– Не меня, а Брыклина. Уморушка.

– Кто такая? Почему не знаю?

Костя пожал плечами:

– Ее мало кто знает. Иван Иванович только да Маришка Королева. Да мы теперь с Петей Брыклиным.

– А Иван Иванович кто?

– Учитель наш бывший, теперь на пенсии.

– А почему он в кошачьей шкуре?

– Уморушка все! Хочет как лучше сделать, а получается одна ерунда. Тут еще Калина Калиныч не вовремя позвонил… – Костя печально махнул рукой и подытожил: – Вся надежда на вашу помощь. Вы не поможете – придется к лешим в Муромскую Чащу ехать, другого нам, как видно, ничего не остается…

– В Муромскую Чащу? – переспросил Еремей Птоломеич. – Так, значит, сказки про нее совсем не сказки? Еще водятся там нечистики?

– Кто? – удивился Костя. – Нечистики?

– Ну да, – повторил Дрозофиллов, – лешие и колдуны, лихоманки и кикиморы, ну и «протчая, протчая, протчая…»

– Водятся, – подтвердил Костя. – Может, не все, но водятся. Лешие, например: Калина Калиныч, Шустрик, Уморушка…

– Значит, вас лесовичка раздвоила?

– Ну да, Уморушка… Первый класс еле успела закончить, а уж колдует вовсю. Дед ее и наказал…

– По телефону? – снова уточнил Дрозофиллов.

– По телефону.

– Впервые такое слышу. Если факт подтвердится, он станет новой страницей в лешеведении. «Роль телефонизации в передаче заклинаний на расстоянии», «НТР и чародейство: пути и перепутья» – да тут целый кладезь тем!.. – Еремей Птоломеич встал из-за стола и в радостном возбуждении забегал по лаборатории. – «Отделение второго „я“ от субъекта и его последующая материализация» – открытие, не меньше!..

– А нельзя ли это открытие обратно прикрыть? – перебил размечтавшегося профессора Костя. – Петя Брыклин извелся весь… Шутка сказать: человек половину себя потерял.

– По собственной воле или насильно? – быстро спросил Дрозофиллов.

– По собственной. Надоел я ему, жить, наверное, как хочется, мешал.

– Так… – Профессор снова забегал по лаборатории. – Так… Значит, субъект был заранее подготовлен к раздвоению… А вы, молодой человек? Вы были готовы к отделению от объекта П.Б.?

– От чего? – не понял Костя.

– Назовем Петю Брыклина «объектом П.Б.», а Вас «объектом А.Э.». Так легче для формулировки теории. Если таковая у нас получится. Так вы, юноша, были готовы к отделению?

– Объект П.Б. мне тоже здорово надоел. То врет…

– Говорит неправду, – поправил Дрозофиллов.

– То дурака валяет…

– Занимается пустяками, – снова внес поправку Еремей Птоломеич.

– А то на подарки клюнул, переметнуться решил.

Профессор не успел перевести последние слова Кости на понятный ему, Дрозофиллову, язык, и Костя благополучно закончил:

– Вот и допрыгался О.П.Б.: лишился О.А.Э.

Еремей Птоломеич улыбнулся:

– Прекрасная формулировка! П.Б. = (П.Б. – А.Э.), а А.Э. = (А.Э. – П.Б.)

Костя махнул рукой:

– Не до формулировок нам! Как с Петей быть? Ведь измаялся человек!

Профессор посмотрел на вновь пригорюнившегося мальчика, подумал немного и сказал:

– Вот что, юноша, идемте ко мне домой чай пить. Там, возможно, что-нибудь и придумаем. Заодно Левона Тиграновича прихватим. Может быть, он нам хороший совет даст.

– А кто это – Левон Тигранович?

– Профессор. Голова! Лучший гидронечистолог России!

Еремей Птоломеич снял белый халат и шапочку, повесил их в шкаф, причесал свои космы и, взяв Костю за руку, повел из лаборатории к своему другу и коллеге Анчуткяну.

А мы, дорогой читатель, на время оставим их и перенесемся к другим героям нашего правдивого повествования.

Глава седьмая,

в которой Уморушка хлопает ушами

Уморушка и Маришка приехали в Москву на два часа раньше Гвоздикова. Быстро и без хлопот узнали, где находится НИИЗЯ, съели вместо завтрака по две порции мороженого, прошли в метро – без всяких приключений! – и, спустившись по эскалатору вниз, стали дожидаться электричку до станции «Маяковская».

И тут с Уморушкой произошло небольшое ЧП. Увидев электронные часы с ярким светящимся циферблатом, она открыла от удивления рот и стала смотреть на них, как на какое-то волшебное чудо. Подошла нужная электричка, все пассажиры вместе с Маришкой вошли в вагоны, а Уморушка продолжала стоять с открытым ртом перед необыкновенными часами.

– Осторожно, двери закрываются! – объявили в динамиках вагона. – Следующая станция – «Новокузнецкая»!

– Умора!!! Ко мне!!! – крикнула Маришка.

Но было уже поздно: двери захлопнулись, и состав, набирая скорость, покатил в страшную пещеру.

– А я-то!.. А меня-то!. – закричала, опомнившись, Уморушка.

Но только удаляющийся гул электрички был ей ответом.

Эх!.. Превратиться бы сейчас в птицу, в стрелу, в легкий, но быстрый ветерок! Помчаться бы следом за сгинувшей вереницей голубых вагонов, догнать бы их, влететь в распахнутую форточку того вагона, где мечется в волнении верная подруга Маришка!.. Но увы: нет у несчастной Уморы чародейной силы и летать ей пока не дано…

– Ты что, девочка, плачешь? – спросила Уморушку одна из подошедших на платформу пассажирок. – От мамы отстала?

– И ничего я не плачу… – ответила Уморушка, стирая ладошкой непрошенную слезинку. – Просто ветром из пещеры дует, вот она и капнула…

Пока Уморушка разговаривала с женщиной, пока мечтала о невозможных превращениях в птицу, Маришка успела сойти на следующей станции, пересесть на другую электричку и вернуться назад.

– Теперь-то я тебя не выпущу! – сказала она, хватая Уморушкину руку. – Буду все время за тебя держаться!

– Это мы еще посмотрим, кто крепче будет держаться… – буркнула Уморушка виновато. – Я, может, покрепче буду держаться…

Так они и вошли в вагон: держась друг за дружку и тихо препираясь. Снова в динамиках объявили, что двери закрываются, снова сказали, что следующая станция «Новокузнецкая», и электричка плавно двинулась с места, но уже вместе с Уморушкой и Маришкой.

Уморушка надеялась увидеть в пещере[17] много интересного, но ничего, кроме мелькающих изредка огней, в кромешной тьме не разглядела. Тогда она стала изучать вместе с Маришкой схему Московского метрополитена. Маришка быстро разобралась, что к чему в этой схеме, и гордо сообщила подруге:

– Мы по зеленой дороге едем. Если до конце ехать, до Речного вокзала доехать можно.

– А если не до конца? – спросила Уморушка.

– Тогда еще до чего-нибудь доедем. Кому куда нужно – тот туда и едет. Мы вот с тобой до станции «Маяковская».

– А я до «Моряковской», – вмешался в их разговор пятилетний карапуз, сидевший вместе со своей мамой прямо под схемой метро.

– Такой станции нет! – заявила Маришка. – Я весь маршрут выучила.

– А вот и есть! – продолжал спорить карапуз. – Там еще на площади каменный дядька стоит, который книжку написал про моря и про маяк.

– Так это, наверное, Маяковский? Конечно, Маяковский! – улыбнулась Маришка.

Однако мальчишка остался при своем мнении. Так они и вышли из метро: Маришка с Уморушкой на «Маяковской», а карапуз с молчаливой мамой на «Моряковской». Поднялись по экскалатору вверх и уже на улице расстались.

Глава восьмая,

в которой Маришка и Уморушка встречают старого друга

До Куликовского переулка троллейбус № 536 катил добрых полчаса. За это время Уморушка и Маришка досыта успели насмотреться в окошко на Москву.

– Домов-то сколько! – ахнула Уморушка, зыркая своими шустрыми глазенками во все стороны. – А высоченные!.. А народу сколько! Как муравьев!

– А памятников-то, памятников!.. – вторила ей Маришка. – И на конях есть, и без коней!.. Этот вот – Пушкину поставили…

– Пушкину? – переспросила Уморушка и посмотрела на уплывающий из вида памятник. – Ну и зря!

– Почему? – удивилась Маришка.

– Из-за него все наши беды. Напридумывал про бесенят, а нам расхлебывать.

– Откуда Пушкин знал, что так получится? Знал бы – другую сказку сочинил. Да у него их много!

Так за разговорами докатили подружки до своей остановки.

– Переулок имени Куликовской битвы! – объявил в микрофон водитель троллейбуса. – Следующая остановка «Бульвар Ивана Калиты»!

– Слезаем, приехали, – скомандовала Маришка и первой выскользнула с задней площадки на тротуар.

– А теперь куда? – спросила Уморушка, пулей вылетев из тролейбуса вслед за подругой.

– На улицу имени Пересвета и Осляби, дом 6, в НИИЗЯ.

Они спросили у прохожих, где расположена нужная им улица, и вскоре уже стояли перед входом в НИИ.

– Вам кого? – спросила бдительная вахтерша возникших в вестибюле девочек.

– А мы сами не знаем, кого, – призналась Маришка. – Нам самого главного профессора по колдовству нужно.

– Тогда вам к Дрозофиллову, – объяснила отзывчивая вахтерша. – К нему теперь часто дети обращаются. Давеча вот один паренек приходил, ныне вы заявились.

– Слыхала?.. – шепнула Уморушка на ухо Маришке. – Наверное, Костя тут уже побывал.

– Торопиться нужно! – заволновалась Маришка. – Вдруг его просьбу исполнят, тогда что?

И она обратилась к словоохотливой вахтерше:

– Точно-точно, тетенька, нам к профессору Дрозофиллову! Где его кабинет, скажите, пожалуйста?

Вахтерша объяснила и так же, как Костю, предупредила посетительниц:

– Смотрите только в первую комнату не входите. Там чудище-юдище трехглавое сидит.

– Хорошо, не войдем, – пообещала Маришка.

А Уморушка почему-то промолчала и только сильно сжала подружке руку.

Поднявшись на второй этаж, Маришка поспешила в лабораторию Еремея Птоломеича, а Уморушка вдруг решила задержаться на лестнице.

– Ты иди, иди, – сказала она подруге, нагибаясь и поправляя сползший на левой ноге носок. – Я тебя догоню.

– Не вздумай в первую комнату заходить! – строго наказала Маришка. – Мы слово дали!

– Я слово дала? – удивилась Уморушка. – Что-то не помню.

– Я дала, за обеих!

– Наверное, здорово за язык тянули, если ты так расщедрилась… Ладно, не буду я туда входить, загляну только.

– И заглядывать нельзя.

– Можно. Заглядывать тетенька не запрещала.

– Ну, Уморушка, смотри! Опять в историю вляпаемся!

Уморушка обиженно шмыгнула носом, поправила носок на правой ноге и, не реагируя на упрек Маришки, подошла к двери первого кабинета.

– В щелочку посмотри – и дальше пойдем! – слегка уступила Маришка. Ей тоже было интересно посмотреть на таинственное чудо-юдо, хотя чувство долга и гнало ее к Дрозофиллову.

Уморушка послушно приложилась к замочной скважине сначала левым глазом, потом правым.

– В щелочку только табурет видно, а на нем ведро. А чудище в дырочку не влезает.

Сказав это, Уморушка взялась за ручку и потянула дверь на себя. Рассеянный Анчуткян, отвлеченный беседой с Костей и Еремеем Птоломеичем, забыл запереть дверь на ключ, и она открылась.

– Горынушка! – вскрикнула Уморушка через миг и ринулась, позабыв обо всех обещаниях, внутрь кабинета. Там, занимая добрую половину помещения, дремал прикованный за ногу к стене Змей Горыныч. Горыныч уснул, даже не притронувшись к пище.

– Как же он здесь очутился? – спросила Маришка подругу, хотя та и сама этого не знала. – Кто его на цепь посадил?

– Сейчас узнаем! Сейчас нам Горынушка пожалится! – заявила Уморушка, подходя к средней – главной – голове старого приятеля. – Горынушка-а!.. Вставай, миленька-ай! – прокричала она в левое ухо средней головы.

Горыныч слегка махнул хвостом, и со стены упали два плаката и кусок штукатурки.

– Проснись, любезна-ай!.. – прокричала Уморушка в правое ухо любителя сновидений.

Горыныч отмахнулся хвостом и от вторичного приглашения пробудиться. Со стены снова рухнула штукатурка, и еще три плаката свалились на пол.

– Во недотепа попался! – возмутилась Уморушка не на шутку. – Удрал из Муромской Чащи, маханул аж в саму Москву, стал чьей-то добычей и – спит себе! Посапывает во все шесть ноздрей! А ну, вставай, соня-засоня!

Но и на третий раз Змей Горыныч не пожелал подниматься, а только постучал по полу хвостом, осыпая со стен последнюю штукатурку.

– Придется хором кричать, – предложила Маришка. – Поодиночке нам его не добудиться.

– Давай хором, – согласилась Уморушка, – Давно я хором не кричала.

И подружки что было сил крикнули:

– Го-ры-ныч!! Вста-вай!.. Го-ры-ныч! Вста-вай!..

Правый глаз левой головы Змея Горыныча лениво приоткрылся и посмотрел на источник шума.

– Батюшки: никак Уморушка!

– И Маришка! – показала Уморушка на подругу. – Не признал, что ли, Змеюшка?

– Со сна не угадал сразу… – виновато вымолвил Змей Горыныч. – Теперь вижу.

Он снял с табурета ведро с едой, смахнул крылом крошки, подвинул еще один табурет и пригласил девочек присесть.

– Как вы сюда ко мне залетели? – спросил он после того, как подружки разместилась на табуретках. – Признаться, не ожидал…

– Мы-то поездом залетели, а вот ты, Змеюшка, почему здесь на цепи сидишь? – Уморушка посмотрела на цепь и вздохнула: – Я бы ее мигом в прах рассеяла, да чародейной силы пока лишена.

– Цепочку я и сам порву, когда время придет, – сказал Горыныч в ответ. – А за доброе слово – спасибо.

Маришке не терпелось узнать, каким образом Змей Горыныч оказался в Москве, да еще в НИИЗЯ, и она спросила:

– Горыныч, а Горыныч, а почему вы тут сидите? Уж не пожаловал ли снова Опилкин в Чащу с какими-нибудь лесорубами или охотниками?

– Да нет, – ответил Змей Горыныч, сладко потягиваясь и звеня цепью. – Опилкин к нам теперь и глаз больше не кажет. Пошло ему ученье впрок!

И тут Горыныч вдруг вздохнул:

– От своих друзей я сбежал! Сам!

– Сам?! – удивилась Уморушка. – Почему?

– От шума отвык, от общества, – признался трехглавый отшельник. – А тут понаехала молодежь пещеру расчищать!.. Шум, гам, вой, пенье… Лешие, водяные – вся Чаща съехалась! Ну и не выдержал: взмахнул крыльями и улетел куда глаза глядят. Сел я где-то на полянку, вздремнул денек-другой. Просыпаюсь – а я уже тут… Профессора ходят температуру пасти измеряют, анализ дыма проводят… Люди хорошие, не обижают. Вот и решил я пока здесь подремать, а как пещеру очистят, я тут же цепь пополам – и в Чащу!

– Не обижают, значит, профессора? – переспросила деловито Уморушка. – Что ж, это хорошо. А то мы их… – Она вспомнила, что колдовать ей пока нельзя и, потупившись, смолкла.

– Не обижают, не обижают, – подтвердил Змей Горыныч. – На цыпочках передо мной все ходят, тишину соблюдают. А дыму для науки мне не жалко, пусть для опытов сколько хотят берут.

– А вы, уважаемый Горыныч, с профессором Дрозофилловым знакомы? – спросила Маришка, вспомнив о том, зачем она с Уморушкой сюда пожаловала.

– С Еремеем Птоломеичем? А как же! Сосед мой, его кабинет рядышком. – И Змей Горыныч вильнул хвостом в сторону освободившейся от штукатурки и плакатов стены. – Только сейчас я его что-то не слышу, наверное, профессор домой ушел.

– Вот те раз! – взмахнула руками Уморушка. – Теперь нам его дом искать придется!

Но Змей Горыныч успокоил ее, объяснив, что Еремей Птоломеич живет не за тридесять земель, а в этом же здании, только в другом подъезде.

– Квартира, кажется, номер сорок пять. Со сна я точно не запомнил!

– Спасибо, Горынушка, найдем, – поблагодарила Уморушка старого приятеля и поднялась с табуретки. – У нас к нему дело важное, пора идти.

– До свидания, Змей Горыныч! – попрощалась Маришка, тоже вставая. – Может быть, и увидимся еще!

– Какие наши годы – конечно, увидимся! Приезжай ко мне на новоселье, – пригласил Горыныч Маришку.

– Приеду, – пообещала Маришка и, взяв Уморушку за руку, направилась с подругой на поиски Дрозофиллова.

А Змей Горыныч, радостный и счастливый от того, что повидал земляков, снова смежил очи и опрокинулся в сладостный сон. Здесь, посреди Москвы, ему было тихо и спокойно, не то, что в Муромской Чаще в родной пещере.

Глава девятая,

в которой два профессора признаются в бессилии науки

Дрозофиллов был холостяк и жил в небольшой однокомнатной квартире в том же доме, где находился НИИЗЯ. Большого различия между его жилищем и его лабораторией не наблюдалось: стены комнаты были увешаны не картинами, а штриховыми изображениями змеев горынычей и драконов, оборотней и лихоманок, предметов ведовства и чародейства. На подоконнике стоял аквариум, на дне которого лежали какие-то катышки размером с грецкий орех, очень странные на вид. Еремей Птоломеич был убежден, что это яйца морского змея, страшного чудовища – погубителя многих кораблей. Из катышков вот уже третий год не вылуплялись ни один змееныш, но Дрозофиллов упорно менял воду в аквариуме и сыпал туда всякие питательные вещества.

– Ничего, – говорил он неверующим, – мы еще поглядим через годик-другой… Еще ахнете!

Левон Тигранович думал несколько иначе, но в споры не лез.

– Ученый сам должен понять свою ошибку, – считал он твердо. – Отрицательный результат, если он понят и проанализирован, тоже шаг вперед в науке.

Пока Еремей Птоломеич заваривал чай на кухне, Костя с интересом прочел несколько поздравительных адресов, висевших рядом с изображениями лешаков и домовых. На одном адресе было написано:

«Дорогой и горячо любимый Еремей Птоломеич!

Поздравляю тебя с твоим полувековым юбилеем и желаю прожить еще тысячу лет! Спасибо тебе за то, что ты сделал из меня настоящего человека!

Твой д. Федька»

– А почему он не написал «друг»? – спросил Костя Левона Тиграновича, примостившегося рядом в кресле. – Места, что ли, не хватило?

– Это «Д» не «друг» означает, – ответил Анчуткян, поворачивая голову в сторону поздравительного адреса. – Просто Федя из-за стеснительности своей так подписывается. А полностью будет «домовой».

– Домовой? – переспросил Костя. – И Еремей Птоломеич сделал из него человека?

– Как видишь, – кивнул Анчуткян на поздравительное послание неизвестного Косте Федора. – Хотя, я считаю, зря он так поступил. Хороших людей на земле много, а вот домовых сейчас… – он не договорил и горестно махнул рукой: – Такой экземпляр пропал!

– А мне вы поможете? – тихо спросил Костя, склоняясь поближе к Левону Тиграновичу. – Пусть Петя Брыклин снова настоящим человеком станет! Ведь Федору вы помогли?..

Анчуткян не успел ответить: в комнату вошел Еремей Птоломеич с подносом в руках. На подносе стояли чашки, сахарница и вазочка с конфетами.

– Прошу к столу! – пригласил хозяин гостей.

Чай был вкусный, с добавлением каких-то неизвестных Косте трав, от чашек даже на расстоянии чувствовался волшебный аромат.

– Никогда такого не пил! – признался Костя, на миг позабыв свои беды.

– Феденька рецепт прислал! – похвалился Дрозофиллов. – Рецепт и травки. Могу поделиться, юноша.

– Спасибо, поблагодарил Костя, но вспомнив при упоминании Феденьки зачем он приехал, спросил: – Так как же, Еремей Птоломеич… насчет Пети-то…

– А ты как думаешь, Тиграныч? – переадресовал Дрозофиллов Костин вопрос своему коллеге. – Может наука помочь юношам или нет?

– На данном этапе? – уточнил Анчуткян.

– Да, на данном этапе.

– На данном этапе – нет, – признался Левон Тигранович. – Они будут, – тут он кивнул на Костю, – раздваиваться, а нам их обратно сдваивать! Нет уж, дудки!

– Я-то не против… Мне и отдельно неплохо живется… Но Петька!.. Он-то как?!

– А никак, – отрезал сурово Дрозофиллов. – Пусть теперь один поживет, без Альтера Эго.

– Не получается у него, опять кто-то мучает! – Костя отставил чашку в сторону и положил конфету на развернутый фантик. – Так и грызет Петьку, так поедом и ест!

– По ночам? – спросил Анчуткян.

– И по ночам, и по утрам, и днем! – Костя подумал и вспомнил: – И по вечерам тоже грызет. Такой вредина попался – хуже меня.

Дрозофиллов посмотрел на Костю и улыбнулся:

– Да ты вроде бы милый юноша. Добрый.

– Мужчина настоящий, – подтвердил Анчуткян. – Ради глупого мальчишки жизни своей не жалеешь, пожертвовать собою ради него готов. Молодец!

– А вы на моем месте не так бы поступили? – спросил Костя, обращаясь сразу к обоим профессорам. – Если бы вы отделились, а тот, ну первый который, мучаться бы стал?

– Во-первых, это еще разобраться нужно, кто из вас первый, а кто второй, – заметил Еремей Птоломеич. – Может быть, ты главнее. А во-вторых, нам такая идея в головы, – он посмотрел на Анчуткяна, и тот, с полуслова поняв мысль своего друга, согласно кивнул головой, – ни за что бы не взбрела. Отделять от себя второе «я»! Лишать себя индивидуальности, голоса совести – какой-то бред!..

– Да он сгоряча… – хмуро буркнул Костя. – Уморушка рядом стояла, ну и…

– Так ты говоришь, что все натворила Уморушка? – снова уточнил Дрозофиллов. – Юная лесовичка из Муромской Чащи?

– Она… – вздохнул Костя. – Торопыга ужасная! Сначала наколдует, а потом думать начинает.

– Дитя своего времени, что поделать, – изрек впавший в глубокую задумчивость Левон Тигранович.

– Какое «дитя»!.. – возмутился Костя. – Первый класс уже кончила, пора бы посерьезнее стать!

Анчуткян тяжело вздохнул и махнул рукой.

– Реки она не поворачивает? Каналы не роет?

– Да вроде бы нет… – растерялся Костя.

– Вот видишь! – улыбнулся Дрозофиллов. – А ты говоришь: «Уморушка – большая!..» Не доросла она еще до настоящих подвигов.

– Калина Калиныч, дед ее, старый уже лешак, а тоже реки не поворачивает, – обиделся за леших Костя. – Деревья сажает, русло рек чистит, а уж река сама течет, куда ей хочется.

– Если реки будут делать, что им захочется, то какой работой займутся сотрудники «РОСГИДРОВСПЯТИ»? – спросил Анчуткян. – Призыв наших дней: «Волгу – на арыки!» станет ненужным. Итак, существует альтернативное предложение: сделать из Волги море.

– Этим занимается «ВОЛГОМОР», – уточнил Дрозофиллов. – А «ВОЛГОМОР» своего добьется.

– Он уже добился! – с горечью воскликнул Анчуткян. – Несмотря на все мои предупреждения! И что мы имеем на сегодня? – он стал загибать пальцы: – Русалки повывелись, водяные целыми семьями высохли от горя, кикиморы, если и встречаются, то разве что в низовьях… И все почему?

– Почему? – спросил Костя.

– Потому что на «ВОЛГОМОР» нет управы в стране! В старину от чуда-юда житья водяным не было, а сейчас от «ВОЛГОМОРа».

– Может быть, Калина Калиныч вмешается? – предположил Костя, не на шутку встревоженный судьбой великой реки. – Он страсть какой лютый, если природу обижают!

– Каждый раз Калиныча не позовешь… – печально промолвил Еремей Птоломеич. – Придется людям самим выкручиваться.

– Если они свои вторые «я» отделять начнут – им ни за что не выкрутиться! – с горячностью, свойственной южанам, произнес Левон Тигранович. – Альтер Эго, может быть, и пойдет природу спасать, а вот Петя Брыклин…

Анчуткян не договорил и только криво усмехнулся.

– Брыклин тоже пойдет… – обиделся за Петю Костя. – В нем новый «альтер эго» завелся, он Петьку загрызет, если тот откажется.

– Что ж, хорошо, если так, – сказал Дрозофиллов, наливая гостям еще чаю. – Значит, вопрос о вашем «воссоединении» отпадает сам собой.

– Почему? – удивился Костя.

– У человека должно быть одно второе «я», а не несколько, – объяснил Еремей Птоломеич. – Брыклин снова его имеет – это, конечно, чудо, но наукой вполне объяснимое.

– А мне что делать? – спросил Костя.

– А ничего, – ответил за друга Анчуткян. – Живи, радуйся жизни, получай образование и культуру.

– Образование тебе дадут в школе, а культуру придется добывать самому, – добавил Дрозофиллов.

– Я добуду! – пообещал Костя. – И учиться я стану хорошо, вот увидите!

В этот момент у входной двери раздался протяжный звонок.

– Еще гости пришли, – сказал, улыбаясь, Дрозофиллов и пошел открывать дверь.

Каково же было его удивление, когда он увидел на лестничной клетке кота, вцепившегося одной лапой в электрический провод, а другой готового во второй раз нажать на кнопку звонка!

– Пардон… – сказал кот виновато и, отцепившись от провода, шмякнулся на пол. – Извините, что потревожил…

Услышав знакомый голос, Костя выбежал в коридор.

– Иван Иванович!

– Костенька!! Мальчик мой родной!! Нашелся!

И говорящий кот тигриным прыжком сиганул на грудь Альтера Эго.

Это был, конечно, Гвоздиков.

Глава десятая,

в которой дедушки собираются в путь

А теперь, дорогой читатель, давай на время оставим Москву, оставим Змея Горыныча и его друзей, которые, как ты уже, наверное, догадался, благополучно встретились в квартире у Дрозофиллова, и перенесемся в Апалиху, в домик Маришкиных деда и бабушки.

В тот вечер, когда скорые пассажирские поезда мчали наших героев в столицу, старый лешак Калина Калиныч, не выдержав разлуки с внучкой, заявился в Апалиху к Петру Васильевичу и стал слезно просить его поехать в город «за компанию».

– Да я и сам собирался, Калиныч, хоть у хозяйки спроси, – кивнул Маришкин дедушка в сторону своей супруги. – Еще денька два – и поехал бы. Мы тут с Дружком извелись: как она, как они… Петух Саша и тот не кукарекает… Нет, ехать надо!

– Ему в город съездить, как мне чихнуть: ничего не стоит, – подтвердила бабушка. И добавила: – Путешественник он у меня, Миклуха-Маклай.

Петр Васильевич хотел было поспорить с женой и отказаться от почетного звания, но Калина Калиныч не дал ему произнести и слова.

– Поехали нынче, а? Душа за девчонку болит. Я ее сгоряча колдовской силы лишил, она теперь и постоять за себя не сможет.

– Это что ж: прямо сейчас ехать? – удивилась бабушка. – Не спамши, не емши?

– В вагоне поспим, дело привычное, – успокоил ее Калина Калиныч. – В вагоне прохладно, плесенью пахнет… – Он спохватился, покраснел и прибавил: – А еды у меня много, не волнуйтесь.

– Что-то не видать… – усомнилась бабушка.

– Пожалуйста! – Калина Калиныч прошептал что-то беззвучно, и на столе появились разные кушанья: пироги, оладьи, грибы в горшочках со сметаной, орешки в туесочке, ягоды…

– С голоду не погибнем, – гордо произнес Калина Калиныч, – не таковский мы народ!

– Что верно, то верно… – прошептала бабушка и присела на табуретку: у нее почему-то враз ослабели ноги.

– Угощайтесь, – жестом хлебосольного хозяина пригласил старый лешак Петра Васильевича и его жену к заставленному разнообразной снедью столу. – Отведаем даров леса – и в путь!

– Благодарствуем, Калинушка. И ты с нами садись, – попросила нежданного гостя Маришкина бабушка.

Петр Васильевич первым отважился попробовать угощенья лешака. Взяв вилку, он стал охотиться за маринованным опенком и через одну-две минуты азартной погони ловко всадил свой гарпун в желанную добычу.

– Шустрый, шельмец! – улыбнулся Петр Васильевич, разглядывая замаринованного спринтера. – Еле догнал бесенка!

– Гриб как гриб, – обиделся почему-то Калина Калиныч. – А у тебя, Васильич, рука уже не та.

На этот раз черед обижаться пришел Петру Васильевичу.

– У меня рука не та? – возмутился он не на шутку. – Да я своих апалихинских в одну секунду по три штуки на вилку нанизываю! А ваши муромские с нечистой силой грибочки! На них не с вилкой ходить, а с сетями надобно!

Еле успокоила Маришкина бабушка поссорившихся дедушек.

– Эх, вы! – пристыдила она их обоих. – Внучки в городе, может, правда в беду попали, а они тут из-за грибов войну затеяли! Ты, Петь, с лешим за одним столом сидишь, а опенка в нечистой силе упрекаешь. Стыдись, Петь, аль не совестно?

– И я хорош, – покаялся бабушке Калина Калиныч. – Наши грибочки и впрямь, наверное, от ваших отличаются. В одном лесу с Уморушкой росли, вот и стали озорниками, – он вспомнил о внучке, и вновь глаза его заволокли грусть и печаль: – Росла в лесу… а теперь – в городе… Без силы чудодейственной, без любимого дедушки… Ехать надо, ехать!

– Раз такое дело – едем, – согласился Петр Васильевич. – Старость нужно уважать, – и, кивнув на старого лешака, сказал жене строго: – Калина Калиныч постарше нас будет, так что не спорь больше.

– А я и не спорю, это ты шумишь, – сказала бабушка. – А по мне что ж: езжайте… Я ведь за Маришку тоже, ой как волнуюсь. Езжайте, Бог с вами!

Калина Калиныч сердито крякнул, но промолчал.

И дедушки поехали.

Петр Васильевич знал, что Маришка находится на попечении у его друга детства и юности. Поэтому, приехав в Светлогорск, он и Калина Калиныч сразу же отправились на квартиру Гвоздикова.

– Вот придем сейчас на Большую Собачью улицу, – радовался Петр Васильевич, широко шагая по потресковшемуся тротуару, – отыщем одиннадцатый дом, подымемся в двадцать третью квартиру, а там…

– Уморушка! – подхватил Калина Калиныч.

– Маришка! – добавил Петр Васильевич.

– Гвоздиков! – закончил список Калина Калиныч.

– Тут же они, конечно, чай поставят греть, варенье какое-никакое из шкапа вынут… – мечтал Петр Васильевич, перепрыгивая через росточки тополей, пробившихся сквозь асфальт.

– Да и мы не с пустыми руками заявимся, – поддержал его мысль Калина Калиныч. – Видал, сколько гостинцев у нас? Ну-ка, помогай тащить!

И он передал Петру Васильевичу одну из тех двух корзинок, что внезапно оказались в его руках.

Так с мечтами и надеждами пришагали дедушки на Большую Собачью улицу, разыскали одиннадцатый дом, поднялись на нужный этаж и… вскоре убедились, что в двадцать третьей квартире никого нет.

– Может быть, погулять пошли? – высказал предположение Петр Васильевич.

– Может быть, может быть… – рассеянно повторил Калина Калиныч и, напрягая что было силы свой чудодейственный слух, прислушался.

Где-то далеко-далеко он услышал биение трех дорогих ему сердец: Уморушки, Маришки и Ивана Ивановича.

– Живы… – сказал он Петру Васильевичу. – Только уж очень далеко они гулять забрались. Еле услышал бедолаг…

Дедушки вышли на улицу и стали советоваться, как быть дальше.

– Перенести их сюда – дело рискованное: уж очень расстояние большое, да и проводов нынче всяких кругом – уйма. Самим перенестись – тоже не лучшая придумка. В нашем возрасте летать – только людей смешить…

Калина Калиныч присел на лавочку возле подъезда и стал сосредоточенно думать. Чтобы не мешать ему, Петр Васильевич тихо примостился рядом, поставив корзинку с гостинцами себе на колени. Но вскоре их сосредоточенное молчание нарушил неизвестный мальчишка лет десяти-одиннадцати. Влетев сначала в подъезд, он через минуту вылетел обратно на улицу и, увидев двух старичков, греющихся на солнышке, обратился к ним сразу с двумя вопросами:

– Извините, вы тут случайно двух девочек и одного мальчишку не видели? А кота полосатого?

Петр Васильевич развел руками: нет, не видели! А Калина Калиныч вдруг заинтересовался:

– Каких это ты девчонок ищешь, вьюноша? Уж не Маришку ли с Уморушкой?

– Их! – обрадовался Петя Брыклин (Это был, конечно, он.) – А еще Костьку и Иван Иваныча.

– Про Гвоздикова ты не спрашивал, – внес поправку Калина Калиныч. – Ты о коте полосатом интересовался.

– А… Да… – замялся Брыклин и покраснел, как рак.

Почуяв неладное, старый лешак строго спросил:

– А ну-ка, мил-друг, выкладывай, в чем дело? Не стесняйся – тут все свои.

– Я – дедушка Маришки, – представился Петр Васильевич.

– А я – Уморушки, – представился Калина Калиныч. – Говори, не бойся.

– А я и не боюсь, мне уже теперь все равно… – И Петя рассказал дедушкам все, что он знал.

– Я думал, они уже вернулись из Москвы, а их еще нет… – добавил он, окончив свой рассказ.

– И может быть, не будет! – с горечью воскликнул Калина Калиныч и резко поднялся со скамейки. – Едем, Петр Васильевич! Едем в Москву!

И дедушки помчались на вокзал, забыв у подъезда свои корзины с гостинцами.

– Я с вами! – крикнул им вслед Петя Брыклин. – Я только предупрежу бабушку! Я мигом!

И он побежал говорить бабушке о необходимости отправиться срочно в туристический поход. Потом, примчавшись на вокзал, он отыскал в толпе пассажиров Петра Васильевича и Калину Калиныча, уже успевших купить билеты, и сказал им:

– Спасите Костьку! Это я во всем виноват, мне и страдать! А он… пусть он живет, пожалуйста!

– Потом в этой каше разберемся: кто виноват, а кто нет, – сухо отозвался Калина Калиныч. – А пока веди нас лучше к нашему вагону.

Отправление через час, – сказал Петр Васильевич. – Но давайте все-таки пройдем на платформу.

Петя послушно повел стариков к тому перрону, где обычно останавливались московские поезда.

– Сейчас из Москвы прибудет, а потом на Москву подадут, – объяснил он Калине Калинычу и Петру Васильевичу. – Московские, как часы ходят, без опоздания!

И точно: через десять минут прибыл состав из столицы. Толпы встречающих перемешались с толпой приехавших. Старый леший, его приятель и Петя Брыклин оказались в самом центре людского водоворота.

– Да чтоб я Муромскую Чащу еще когда покинул!.. Да чтоб я в город на жительство перебрался!.. Да разрази меня гром!.. – ругался Калина Калиныч, вертясь, как щепка, в воронке этого водоворота.

И вдруг на сотом витке он увидел Уморушку. А рядом с ней Маришку. А еще темноволосого мальчика в голубой рубашке и большого серого кота, шарахающегося от тележек носильщиков, сотен человеческих ног и десятков увесистых чемоданов.

– Вернулись! Они вернулись! – прокричал громовым голосом Калина Калиныч и, взмыв вверх, единым прыжком оказался рядом с любимой внучкой, которую тут же не замедлил заключить в горячие объятия.

Эпилог

Вот и подошла к концу наша история… Догадливый читатель уже, наверное, понял, что в ней все закончилось хорошо (а как же иначе, если она так похожа на сказку?). Первым делом, конечно же, Калина Калиныч расколдовал старого учителя: для этого он отвел Ивана Ивановича в сторонку – подальше отчужих любопытных глаз – и прошептал: «Анды-шаланды-баланды…»

– Благодарю, – сказал Гвоздиков, принимая прежний вид. – Я никогда не забуду оказанной вами любезности, дорогой Калина Калиныч!

– Охотно верю… – смущаясь, ответил старый лешак.

Потом, вернувшись на прежнее место, они вместе со всеми стали думать: что же теперь делать с Петей Брыклиным и Альтером Эго.

– Соединять их в одного человека – решительно отказываюсь! – заявил Калина Калиныч сразу. – Убивцем не был и не буду. Да и Петюшу никто не неволил – сам от второго «я» отказался.

– А я и не прошу его возвращать, – сказал Брыклин обиженно. – Мне и второго Альтера Эго достаточно. Где Костьке жить теперь – вот вопрос!

– Мы с Уморушкой можем его с собой взять. В Муромской Чаще место ему найдется. – Калина Калиныч помолчал и добавил: – Он ведь тоже, если подумать, вроде нечистой силы.

– Человек я! – не согласился с ним Альтер Эго. – Самый обыкновенный человек! Я полярником стать хочу!

– Придется мне его к себе брать, – вмешался в разговор Иван Иванович. – Годы мои, конечно, не те, но еще одного мальчишку, глядишь, на ноги и поставлю. Пойдешь ко мне во внуки, Константин? – обратился Гвоздиков к Альтеру Эго.

– Пойду, – согласился тот.

Но Брыклин вдруг заупрямился.

– Вот еще! Что мне Костька – чужой? И бабушке моей не чужой – она в нем души не чает!

– Но он же не Костя, – напомнила ему Маришка. – Настоящий Травкин в Костроме живет, и Виолетта Потаповна скоро об этом узнает.

– Пусть узнает, а Костьку не отдам… – хмуро проговорил Брыклин. – Раз отделился – что поделать: пусть отделенным живет, вроде брата.

– Родители твои скоро вернутся? – спросил Петю Иван Иванович. – Без них мы этот вопрос не решим.

– Через две недели, – Брыклин поднял голову и посмотрел на старого учителя. – Вот вы, Иван Иванович… Хотели же его во внуки взять? А моя бабушка, думаете, откажется? Ни за что не откажется!

– Она его враз увнучит, можете не сомневаться! – вмешалась Уморушка.

– Ну-ну… – Калина Калиныч все еще колебался принять окончательное решение. – А то махнули бы втроем в Муромскую Чащу… Я из тебя такого лешего сделал бы – заглядение!

Но Альтер Эго, хотя и был тронут до глубины души заботой старого лешака, от блестящего будущего все-таки отказался.

– Спасибо, Калина Калиныч, – сказал он доброму старику, – но я, пожалуй, стану учиться на полярника. Что поделать: мечта детства!

– Я тоже буду учиться на полярника, – заявил Петя Брыклин решительно. – Я уже два дня в бассейн хожу и холодной водой обливаюсь! А зимой снегом обтираться начну – я твердо так решил!

– Не хочешь отставать от братца! – улыбнулся Иван Иванович. – Что ж, молодец!

И всей оравой они отправились на улицу Гоголя просить Виолетту Потаповну увнучить Альтера Эго.

А мы, дорогой читатель, расстанемся с ними прямо здесь, на вокзале. В конце концов, если хорошенько подумать, не такое уж это плохое место для окончания сказки. Ведь именно здесь не только разлучаются, но и встречаются люди, а некоторые из них даже отправляются отсюда в новые путешествия за новыми приключениями. Так будь же счастлив, вокзал! И до скорой встречи!

Конец

Михаил Александрович Каришнев-Лубоцкий

Почти кругосветное путешествие

Вместо предисловия

Ну вот, дорогой читатель, мы снова с тобою встретились. И где!.. На светлогорском вокзале! Не прошло и недели после приезда дедушек Уморы и Маришки в город, как они, не сговариваясь, дружно засобирались домой.

– Хватит гостить, – сказал Петр Васильевич, складывая Маришкины пожитки в ее походный чемодан, – пора и честь знать. В Апалихе дел – целой бригаде не переделать! Пока Маришка с Уморой что-нибудь снова не учудили – надо домойвозвращаться.

– Пора, пора! – поддержал его Калина Калиныч. – За хлеб-соль, конечно, спасибо Ивану Иванычу, да хозяйство свое забывать нельзя. Опять же пещера Горыныча меня беспокоит: как там молодежь управляется?

– Хоть подарки давайте купим ребятишкам! – взмолился Гвоздиков, тяжело переживая неминуемую разлуку с друзьями. – Скажете там: от Ивана Ивановича.

– За подарки спасибо, – поблагодарил Калина Калиныч, – а вот вручить их и сами смогли бы.

– Это как? – удивился Гвоздиков.

– А очень просто: езжайте с нами, – предложил глава Муромской Чащи.

Иван Иванович растерялся: приглашение было столь неожиданным, что он не нашелся сразу, что и ответить.

– У меня дочка еще не приехала… Квартира пустая…

– Вот и хорошо, что дочка не приехала, пока ее нет – у нас и погостите.

– А квартира?

– А что делать одному в пустой квартире? – вопросом на вопрос ответил Калина Калиныч.

Гвоздиков хотел рассказать о жуликах, которые могут залезть в пустую квартиру, но не желая порочить светлогорцев в глазах старого лешего, промолчал. Его молчание Петр Васильевич и Калина Калиныч поняли как согласие.

– Маришке так и так в Апалиху ехать, вот и ты с ней езжай за компанию, – весело проговорил Петр Васильевич своему приятелю. – Свежим воздухом подышишь, разомнешься немного.

– Я уже поразмялся… – неуверенно ответил Гвоздиков, вспоминая недавние приключения. – Пожалуй, хватит…

– Теперь-то вам ничего не грозит, – догадавшись об опасениях Ивана Ивановича, сказал Калина Калиныч. – Я надолго лишил Уморушку чародейной силы, так что можете быть спокойны.

– Ну, если так… если таким образом.. – Гвоздиков на минуту представил себе, как вечером он, проводив друзей, вернется в осиротевшую квартиру и несколько дней просидит в ней совершенно один, и сердце его сжалось от тяжелой тоски и печали. – Хорошо… Я согласен… Денька на три-четыре, не больше…

– Ура! – закричала Маришка. – Едем все вместе! – И она, взяв за руку Уморушку, побежала с ней в магазин покупать подарки Шустрику и всем-всем.

А вечером в семнадцать ноль-ноль по московскому времени от первой платформы светлогорского вокзала отошел пассажирский поезд Светлогорск-Карачарово. В плацкартном вагоне № 12 в одном из купе сидела шумная компания: три старичка и две бойкие и веселые девочки. У всех пятерых билеты были куплены до маленькой промежуточной станции «Апалиха».

– Отдыхать, наверное, в деревню едут, – подумала проводница, принеся шумливой ватаге чай, – на травке полежать, под солнышком погреться…

Думали так и сами веселые пассажиры. Увы, они все ошибались: их ждало совсем другое…

Глава первая

Недолго прогостили Маришка и Иван Иванович в Апалихе всего-то один вечерок да короткую летнюю ночь. А наутро, проснувшись, засобирались скорей в Муромскую Чащу.

– Мы там недолго пробудем: денька три или четыре, – утешала Маришка пригорюнившихся деда и бабушку. – Пещеру Горынычу поможем расчистить, Шустрика повидаем – и к вам вернемся!

– Да виданное ли это дело – в пещеру к трехголовой змеище лазить! – вздыхала бабушка, глядя, как внучка укладывает свой чемодан. – Чай, она огнем пыхает, спалить может!

– Не спалит: мы с Горынычем друзья неразлучные, – успокаивала ее Маришка. – Да и нет его сейчас, в Москве он, наукой занимается.

Маришкин дедушка тоже хотел было попробовать отговорить внучку и приятеля от поездки в Муромскую Чащу. Но, подумав, только махнул рукой: «Ладно… Пусть едут… Негоже от доброго дела отлынивать».

Бабушка только и ахнула: «Петр Васильевич! Опомнись! Что говоришь-то?! Чай, там нечистики!»

– Знаю… Видались… Как видишь, не слопали меня. И их не тронут. И, как о деле, окончательно решенном, дед Маришки сказал: – Пять дней вам даем, Иван Иваныч. Чтоб к понедельнику были тут. Договорились?

– Договорились! – улыбнулся Гвоздиков, довольный хорошим окончанием тяжелого разговора.

За околицу провожать путешественников вышло все семейство Королевых: сам Петр Васильевич, его жена и, конечно, их верный пес Дружок. Не пошел к лесу один только петух Саша. Но и он, торопливо взлетев на забор, бодрым голосом прокукарекал на прощанье: «В добрый путь, Маришка! Скорей возвращайся!»

Маришка оглянулась, помахала свободной рукой любимому петуху и снова зашагала по апалихинской улице туда, где совсем уже неподалеку синел долгожданный лес.

Глава вторая

Как и было условлено раньше с Калиной Калинычем, ровно в десять часов утра за Маришкой и Гвоздиковым прилетела в новенькой ступе Баба Яга. Увидев, что пассажиры заявились на посадку с чемоданом и увесистой сумкой, набитой до отказа всевозможной снедью, она не на шутку разворчалась. Но потом все-таки сменила гнев на милость и, радушно указав на ступу, пригласила гостей:

– Так и быть, садитесь, любезные! А поклажу придется в руках держать: у меня багажных отделений не предусмотрено!

Гвоздиков и Маришка забрались в ступу, тщетно пытаясь сжаться в комочки и занять как можно меньше пространства, чемодан и сумку они свесили за борт летательного аппарата.

– Можем взлетать? – поинтересовалась Баба Яга, глядя при этом почему-то на Дружка, который лежал с прижатыми к затылку ушами за кустом боярышника, робко наблюдая за приготовлениями к отлету.

Дружок что-то сдавленно гавкнул в ответ, смущенно чихнул и ткнулся носом в траву.

– Значит, можно, – проговорила Баба Яга и громко скомандовала остальным провожающим: – Геть в сторону! Зашибет!

После чего взмахнула помелом, и ступа с тремя летунами взметнулась ввысь.

– До свиданья, бабушка! До свиданья, дедушка! До свиданья, Дружок! – донесся откуда-то изподнебесья звонкий голосок Маришки и быстро рассеялся по лесу, слившись с птичьим гомоном и свистом.

Дружок запоздало выскочил из кустов, громко залаял, но пассажиры в ступе и отважная летчица его не услышали: они были уже далеко-далеко отсюда.

Глава третья

Ох и огорчились Иван Иванович Гвоздиков, Маришка и Уморушка, когда узнали, что работы по расчистке пещеры Змея Горыныча близятся к концу! Им так хотелось внести свой вклад (а Иван Иванович даже какую-то лепту) в общее дело, что они чуть было не обиделись на своих друзей за то, что те их не подождали. Хорошо хоть Шустрику удалось немного успокоить рассерженных гостей и разгневанную сестренку.

– Всем еще работы хватит! – сказал он свалившимся, как снег на голову, Гвоздикову и его спутницам. – Самая дальняя часть пещеры не расчищена, возле пещеры мусора много, то, что вытащили, закопать надо… Дня на три еще дел!

– Вот и хорошо, – миролюбиво кивнул головой Иван Иванович, – у нас как раз пять дней в запасе: и поработаем, и отдохнем.

– Чур, я копать буду! – заявил тогда Уморушка. – Страсть как в земле рыться люблю!

– А мы с Иваном Ивановичем на носилках мусор стаскивать станем, – согласилась Маришка. – У нас с вами настоящая бригада получится!

– «Бригада Ух», – добавил Гвоздиков. И улыбнулся: – «„Бригада Ух“ – работает до двух». А после двух часов дня – обед и отдых.

– А у нас будет «Бригада Ах», – сказал Шустрик и показал на себя и своего лучшего друга водяного Бульбульчика. – Мы с ним в пещере работаем, у нас «Бригада Ах». – И он объяснил: – «Бригада Ах – работает впотьмах».

– А у нас какая бригада будет? – спросила сестренка Бульбульчика крошечная Росиночка. – Нас еще вон сколько народу осталось! – И она показала на толпившихся неподалеку других юных обитателей Муромской Чащи.

– Всем дело найдется, – заверил ее Шустрик, – это новичкам рабочее место найти было нужно, а вы народ бывалый, третью неделю здесь трудитесь, сами, что делать, знаете! – и он, подмигнув сестренке левым глазом, направился к пещере Горыныча. За ним потянулись и остальные.

Глава четвертая

Шустрик нашел потайную пещеру, когда все работы были почти закончены. Обметая мягким веничком стены и своды в самом глухом углу жилища Горыныча, он нечаянно сковырнул кусок сухой глины и обнаружил за ним пустое пространство. Тогда любопытный лешачонок нарочно отколол еще один кусочек глины и расширил дыру. Прильнув к ней левым глазом, он увидел еще большую темноту и мрак, чем в самой Горынычевой пещере, но догадался, что там скрывается ЧТО-ТО ИНТЕРЕСНОЕ…

– Наверное, это ход в другую пещеру, – сообразил смышленый лешачонок, – только не понятно, почему он замазан глиной…

Шустрик хотел было расковырять таинственный лаз пошире и сейчас же проверить, что за ним скрывается, но передумал: «Лучше потом еще раз приду. А то сбегутся все любопытные, только пещеру развалят…».

Он поднял с пола куски отколотой глины, поплевал на них и ловко приставил на прежнее место. Потом взял веник, берестяной совок и выбрался из пещеры наружу, где находились все его друзья и товарищи.

– Вроде бы все, раскопки закончены, – сказал он приятелям и торжественно высыпал из совка в вырытую ямку последний мусор. – Закапывай! – скомандовал он весело сестренке и вытер руки о мягкую траву.

– А полы мыть в пещере? – спросила крошечная Росиночка, удивленно тараща и без того пучеглазые глазки. – Братик Бульбуль даром сюда ведро тащил?!

Но Шустрик только поморщился:

– Нечего сырость тут разводить! Горыныч в сухости и в тепле спать любит.

– Ну и неси ведро сам обратно! – обиделась Росиночка. – А то колдовать все норовят, а тяжести таскать, так все братику достается!

– Понесу-понесу, – успокоил ее Шустрик, – если хочешь, с тобой вместе домой доставлю.

– Вот здорово! – обрадовалась Росиночка, забыв мгновенно про обиду, нанесенную ей Шустриком. Она подпрыгнула и весело плюхнулась в ведро, наполненное речной водой.

– Ныряй и ты, – великодушно предложил Шустрик своему другу Бульбульчику.

Но тот категорически отказался.

– Что я – маленький, что ли! – сказал он укоризненно приятелю. – Это Роська пусть в ведрах путешествует, а я сам до реки доберусь.

– И я не маленькая! – высунулась из ведра его сестренка. – Меня все лягушки боятся!

– От смеха они лопнуть боятся, вот и не связываются с тобой! – сказал Шустрик и, подняв довольно тяжелое ведро, зашагал домой докладывать деду Калине о завершении работ по очистке пещеры.

Глава пятая

А вечером, когда Маришка и Иван Иванович легли уже было спать в своем уютном и просторном шалаше, как к ним вдруг заявилась Уморушка и свистящим от волнения шепотом вызвала подружку наружу, чтобы сообщить ей «важную-преважную новость».

Ворча на неугомонную лесовичку, Маришка выбралась из шалаша и сердито спросила:

– Ну? Что еще за новость ты припасла на ночь глядя?.

– У-У!.. – протянула Уморушка, загадочно закатывая глаза под верхние веки. – Такая новость!.. Ты еще такого и не слыхивала!

– Снова тайна? – заинтересовалась Маришка. – Или пустяк какой-нибудь?

– Стану я по пустякам людей будить! Конечно, тайна! – и Уморушка, склоняясь к самому уху подружки, горячо зашептала: – Только я спать собралась, слышу – к Шустрику Бульбульчик пришел. Ну, пришел и пришел. А Шустрик ему говорит: «У меня тайна есть! Только тебе и скажу!» А Бульбульчик спрашивает: «А Уморушка знает про нее?» А Шустрик говорит: «Этой проныре…». То есть он говорит: «Я сестренке, конечно, скажу, только она сейчас спит. Я ей потом скажу». А Бульбульчик спрашивает: «Какая тайна?» Тогда Шустрик подкрался на цыпочках к моей кровати посмотреть, сплю я или не сплю, а я как всхрапну, он и отошел поскорей к Бульбулю.

– Может быть, он с тобой тоже поделиться тайной захотел? Заодно с Бульбулем? – спросила Маришка, сама в душе сомневаясь такому предположению.

Но Уморушка только хмыкнула что-то невразумительное в ответ и снова горячо зашептала на ухо подруге:

– Отошел он к Бульбулю и говорит: «Поклянись, что никому не расскажешь о том, что я тебе расскажу!» Бульбуль говорит: «Клянусь! Век мне реки и озера не видать!» Тогда Шустрик склонился к нему, как я сейчас к тебе, и зашептал: «В пещере Горыныча еще одна пещера есть!.. А там клад замурованный находится!.. Сам видал! Сундук кованый в стене, одному его тяжело наружу вытаскивать, так я тебя хочу позвать. Пойдешь?» – «Пойду, – говорит Бульбульчик, – а когда?» – «На рассвете». Тут братик мой опять к постели подошел, а я опять как всхрапну!.. Он и успокоился. А я, Мариш, наоборот: весь покой после его слов потеряла…

Уморушка закончила свой рассказ и тяжело вздохнула.

– А я, думаешь, не потеряла? – сказала Маришка, взволнованная услышанной новостью действительно не меньше самой Уморушки. – Шустрик и Бульбульчик вдвоем клад найдут, а мы с тобой ни при чем останемся!

– Надо его вчетвером найти, – предложила Уморушка, – отправимся следом за Шустриком и Бульбульчиком, а потом следом и в пещеру залезем. Куда они в ней денутся? Улетучатся? Так с сундуком тяжеловато будет улетучиваться.

– Правильно, – поддержала ее Маришка, – только находить клад впятером придется, куда мы Ивана Ивановича денем?

Уморушка почесала пятерней в затылке и после недолгого раздумья согласилась:

– Хорошо, возьмем с собой Гвоздикова. Всегда он с нами был, пусть и тут с нами прогуляется.

Уморушка сделала вдруг серьезное-пресерьезное лицо и снова горячо зашептала Маришке:

– Только смотри, ничего ему заранее про клад не говори! Так, мол, на прогулку просто идем, проверить, не надо ли еще чего Змею Горынычу сделать.

– Понимаю, – кивнула головой Маришка, – сюрприз для Ивана Ивановича приготовим!

– Во-во: сюрприз! Он их страсть как любит! – И Уморушка, попрощавшись с Маришкой до рассвета, побежала к себе домой.

Глава шестая

Быстро разобрав потайной лаз, Шустрик и Бульбульчик проникли из одной пещеры в другую.

– Темнотища здесь какая… – протянул Бульбульчик испуганным голосом, когда оказался в кромешном мраке. – Надо бы светлячков с собою взять или хотя бы гнилушек…

– Ничего, сейчас привыкнешь, – успокоил его Шустрик, – сюда все-таки свет немного доходит, причем с двух сторон.

Друзья сделали несколько шагов в глубь таинственной пещеры и остановились возле какого-то углубления с правой стороны.

– Здесь он… – прошептал Шустрик, шаря в загадочной нише, – здесь наш сундучок…

Бульбульчик тоже протянул трясущуюся руку в углубление и вскоре нащупал жесткие бока и крышку обитого железом сундука.

– Хватай его за ручку! Тащи наружу! – скомандовал радостно Шустрик и первым вцепился в драгоценную находку, готовый чуть ли не бегом спешить с ней на волю.

– Подожди, давай хоть заглянем в него, может быть, и тащить-то не стоит, – предложил рассудительный Бульбульчик. И пожаловался другу: – Я и так упарился – сил нет, того и гляди испарюсь!

– Воды нужно было с собой взять! – упрекнул его Шустрик. – Предупреждал ведь: трудновато будет!

Бульбульчик пропустил этот упрек мимо ушей и стал открывать крышку. На их счастье сундук не был заперт на замок, и крышка легко открылась. Друзья запустили вовнутрь сундука руки, надеясь обнаружить там груды серебра и злата, о которых они слыхали только понаслышке. Но с удивлением почувствовали, что пальцы их погрузились во что-то мягкое.

– Тряпки какие-то… Сапог с колючкой… Шапочка… – прошептал огорченно Шустрик и прекратил копаться в сундуке.

Бульбульчик, порывшись чуть-чуть подольше, тоже вскоре прекратил это занятие.

– Барахло одно там лежит, – проворчал он сердито, – нужно нам было за ним сюда тащиться! Одну только вещь и нашел толковую: ореховую палочку. Хоть погрызу ее, раз воды нет…

И он принялся хрустеть в темноте найденной ароматной веточкой без сучков и листьев, но со свежей, почему-то, корой.

Может быть, он так и сжевал бы ее всю в глубокой задумчивости, если бы вдруг не охнул испуганно секунд через пять или десять:

– Ой, мамоньки!.. Чудище какое-то сюда шагает!.. Многоножка!..

После чего машинально сунул недогрызенную палочку в карман штанов.

Шустрик тоже прислушался и тоже вздрогнул: он явственно различил чьи-то бесстрашно топающие по горынычевой пещере шаги.

– Лаз мы с тобой не закрыли!.. – снова прошептал перепуганный Бульбульчик. – Сейчас ОНО сюда заявится и нас съест!..

– Не съест – подавится… – хмуро пробурчал Шустрик, однако понял, что дела их плохи. Он напряг свой лешачий острый слух и попробовал отгадать, чьи это шаги. Но толстые стены пещеры, извилистые ее переходы искажали звук, и Шустрик вскоре прекратил свои безнадежные попытки что-либо узнать.

Оставалось одно – исчезнуть отсюда. И чем скорее, тем лучше. Тем более, что клад уже потерял свою первоначальную ценность.

– Нужно улетучиваться, – предложил он единственно верный выход из создавшегося положения своему приятелю, – ты сможешь улетучиться?

– Нет! – отчаянно замотал головой в темноте несчастный мальчишка-водяной. – Растечься по глади озерной – могу, к водорослям улиткой прильнуть – всегда пожалуйста, а улетучиться… нет, не в силах…

Шустрик поскрябал нос и принял спасительное решение: схватив Бульбульчика покрепче, он улетучился вместе с ним. И вовремя: в потайную пещеру вскоре ввалились таинственные пришельцы.

Глава седьмая

Читатель, конечно, давно уже догадался, что это были никакие не чудовища и не многоножки, а наши старые знакомые Маришка, Уморушка и Иван Иванович. Пройдя пещеру Змея Горыныча до самого ее глухого угла, они уткнулись в разобранный лаз и захотели, разумеется, узнать, что же там такое находится. Первой попыталась юркнуть в потайную пещеру Уморушка, но Гвоздиков успел ухватить ее за шиворот.

– Сначала я обследую таинственную нору, а уж затем вы, – сказал он и бесстрашно сунул голову в черный проем. – Кажется, это пещера, – доложил он через две-три секунды, – но здесь такая темнота, что ничего не видно.

Гвоздиков постоял немного в нерешительности, а затем отчаянно шагнул в потайную пещеру. Шмыгнули за ним, не дожидаясь приглашения, и Маришка с Уморушкой.

– Жаль, что батарейки совсем сели, – посетовал Гвоздиков, шаря в темноте руками по каменистым стенам, – фонарик сейчас нам очень бы пригодился.

– Ничего, – успокоила его Уморушка, – скоро глаза привыкнут, – что-нибудь да увидим.

– А я уже, кажется, вижу, – сказала Маришка. – Луч света откуда-то изнутри пещеры идет.

– Точно! – обрадовалась Уморушка. – Наверное, там запасной выход!

– Или главный вход, – поправил ее Гвоздиков. – Еще неизвестно, чья это пещера…

Столь важный вопрос нужно было получше обсудить, но в это время путешественники наткнулись на нишу с кованым сундуком и вмиг позабыли о всех проблемах!

– Клад! – обрадовалась Маришка. – Наконец-то мы нашли клад!

– Сундук – это еще не клад, – остудил ее мудрый учитель, – клад – это то, что бывает в сундуке.

– Пустых сундуков в пещерах не закапывают! – убежденно заявила Уморушка. – Наверняка в нем злата-серебра целая куча понапихана!

Гвоздиков взялся за ручку и попробовал приподнять сундук. Сундук оказался довольно легким.

– Похоже на то, что злата-серебра в нем нет, друзья мои, – вздохнул Иван Иванович с невольной грустью. – Иначе мы не сдвинули бы его с места.

Маришка подняла крышку и запустила в сундук руку.

– Какие-то вещи…

– Нужно на свет его вынести! – предложила Уморушка. – Там и рассмотрим хорошенько.

– Дельный совет, – согласился Гвоздиков. И скомандовал: – Беритесь с того края вдвоем, а я с этого бока сундук ухвачу!

Кряхтя, кладоискатели вытащили таинственную находку из ниши и стали спорить, куда теперь с ней идти: Иван Иванович предлагал двигаться знакомым маршрутом через потайной лаз и пещеру Горыныча, Маришка и Уморушка хотели же идти кратчайшим путем – туда, где светился чуть заметный лучик. После недолгих споров Гвоздиков сдался, и процессия двинулась по непроторенному пути. И вскоре, не дойдя чуть-чуть до заветного входа-выхода, они вдруг разом рухнули куда-то вниз и покатились по гладкому и скользкому желобу, все ускоряя и ускоряя и без того стремительный лет.

Глава восьмая

Странный и коварный желоб, в который угодили наши друзья, выходил с противоположной стороны на лужайку, заросшую густой травой. Поэтому приземление и сундука, и Уморушки, и Маришки с Иваном Ивановичем оказалось на редкость мягким. Вылетев из желоба, они поплюхались один за другим на спасительный травяной ковер и отделались только легким испугом.

– Где это мы? – спросила удивленно Маришка, поднимаясь с колен и оглядываясь по сторонам. – Какой-то лес… Куда мы попали?

– Кажется, в новую историю… – кряхтя произнес Иван Иванович, тоже вставая с четверенек.

– И ни в какую ни историю, а в Муромскую Чащу! – тут же опровергла Уморушка его слова. Но, покрутив головой туда-сюда, она уже не была так сильно уверена в своей правоте. – Во чудеса: не то Муромская Чаща, не то не Муромская Чаща… Все кругом какое-то не такое: деревья, кусты, тропки… Во дожили – свой лес не узнаю!

– Оно и неудивительно, – вздохнул почему-то Гвоздиков, – город отрывает сельского жителя от его корней.

– Ну, я-то не сельский житель, – гордо заявила Уморушка, – я – лесной житель! меня не очень-то вырвешь.

Она снова закрутила головой по сторонам и через минуту радостно вскрикнула:

– Точно – Муромская Чаща! Вон и Плакучие Ивы виднеются, значит, там Журавлиное Озеро!

Прикрыв сундук валежником, Иван иванович, Уморушка и Маришка быстрым шагом направились к озеру. Каково же было удивление Уморушки, когда она вместо огромной густой ивы Плаксы увидела тонкий и жалкий прутик, торчащий из земли у самой воды!

– Плакса, это ты, что ли? – робко спросила Уморушка, склоняясь к прутику.

– Уа… Уа… – кивнул прутик. И вдруг жалобно пискнул: – Не ння!.. Не ння!..

– Чего «не ння»? – удивилась Уморушка.

– Ляля бай-бай!.. Не ння!.. Уди-уди!.. – запищал прутик еще пронзительней. – Ляля нака, дядя кака!

Услышав последнее заявление юной капризули, Уморушка строго поправила ее: «Дядя нака, ляля кака!» – после чего отошла от заревевшей Плаксы к своим друзьям и сказала:

– Идемте отсюда. От этой ревы-коровы мы ничего не добьемся. Одно ясно – мы в Муромской Чаще.

– Но, кажется, в другую эпоху… – добавила тихо Маришка.

А Гвоздиков по старой учительской привычке подвел итог:

– И как вернуться в прежнюю – мы с вами пока не знаем. С чем вас и поздравляю, мои юные друзья!

Глава девятая

Сделав несколько неудачных попыток вскарабкаться в коварный желоб, наши герои оставили эту бесполезную затею.

– Без колдовства туда не залезть, – со знанием дела сказала Уморушка. – Будто намазали чем-то или заговорили…

И она, отойдя подальше в сторону от заманчивого, но не доступного лаза в пещеру, предложила:

– Побродим по Чаще, глядишь, и встретим кого. Тогда и домой вернуться помогут. А сейчас… – она не договорила и только грустно и безнадежно махнула рукой.

Маришка и Гвоздиков охотно согласились с ее предложением, однако прогулку по Муромской Чаще решили сделать чуть-чуть попозже.

– Сейчас, друзья мои, – сказал Иван Иванович, берясь за тяжелую крышку таинственного сундука, – нужно ознакомиться с содержимым вашей находки. Вдруг там есть нечто такое, что поможет нам выбраться из этой сложной ситуации?

– Брулианты там, золото… – буркнула Уморушка сердито. – От брулиантов нам никакого толку нет.

– А мы посмотрим…

Иван Иванович откинул крышку и вместе со своими подопечными склонился над сундуком. То, что они увидели, поначалу вызвало у них даже легкое разочарование, если не досаду.

– Уу… – протянула недовольно Маришка, еще надеясь найти внутри сундука груду алмазов и аметистов. – Какие-то вещи старые… Рухлядь…

– Драгоценностей нет, это верно, – сказал Иван Иванович, перебирая содержимое сундука. – А вот предметы старины имеются, хотя стоимость их пока не известна.

Гвоздиков вынул из сундука вещи и разложил их аккуратно на траве, после чего на всякий случай сделал в своей записной книжке такую запись:

«В пещере Змея Горыныча найден сундук кованый. В нем имеется:

а) ковер ручной работы;

б) пара сапог со шпорами;

в) скатерть тканая, тоже ручной работы;

г) бутыль из темно-зеленого стекла необычной формы (объем 0,3 л) с этикеткой и с какой-то жидкостью внутри;

д) шерстяная шапочка светло-коричневого цвета».

Пока Гвоздиков старательно переписывал в записную книжку найденные вещи, его подопечные решили получше их рассмотреть.

– Чур, я первая шапку примерю! – сказала Маришка и быстро нахлобучила шапочку себе на голову. – Ну как? – спросила она у подружки еще через секунду.

– Ты где? – удивилась Уморушка, пораженная внезапным исчезновением Маришки.

– Как где? Перед тобой!

Уморушка протянула руку и неожиданно коснулась плеча подруги.

– Да это же шапка-невидимка! – догадалась Уморушка и радостно рассмеялась.

Гвоздиков, пораженный исчезновением Маришки еще больше чем Уморушка, спрятал трясущимися от волнения руками записную книжку в карман и хрипло проговорил:

– Еще два-три таких сюрприза – и я не ручаюсь за свой рассудок!

Маришка поспешила снять чудо-шапку и стала успокаивать старого учителя:

– Ну что вы, Иван Иванович, в самом деле! Пора привыкнуть! Ну, шапка-невидимка, ну, сундук кованый, ну, эпоха другая… Что вам: впервые с чудесами встречаться?

– Не впервые… – согласился Гвоздиков. – Если бы не возраст, так я, пожалуйста…

Чтобы как-то отвлечь Ивана Ивановича и рассеять его дурное настроение, Маришка стала показывать ему вещи и спрашивать, выдвигая одновременно свои предположения:

– А это скатерочка, Иван иванович, волшебная или нет? А этот ковер? А эти сапоги с секретом или без секрета? А эта бутылочка с волшебным зельем или просто с обычным квасом?

От обилия вопросов старый учитель немного растерялся. И Уморушка решила придти к нему на помощь:

– А это мы сейчас проверим: квас там или не квас!

И она протянула руку к зеленой бутылочке, желая на себе проверить ее содержимое.

– Умора, не трогай! – воскликнул Иван Иванович, останавливая торопыгу-лесовичку. – Наверняка там что-нибудь такое-эдакое…

И он, не найдя более точного определения, покрутил в воздухе кистью правой руки.

На бутыли была этикетка с почти стершейся от времени надписью. Крупные буквы еще проступали довольно явственно и составляли название неизвестной жидкости: «Вавiлонскiй эликсiръ». А вот инструкция по употреблению этого напитка была написана мелкими буквами, и время почти напрочь стерло их с этикетки. Однако Гвоздиков, хотя и с трудом, умудрился ее прочесть.

– «Принимать по одному глотку в одну глотку не более одного раза в век…»

Гвоздиков почесал затылок и вскоре догадался:

– Змея Горыныча напиток, у него несколько глоток.

– Ну, по одному-то глотку и нам можно сделать… – прошептала Уморушка, поглядывая с завистью и любопытством на блестящую бутыль.

– А если отравимся? – спросил Гвоздиков, которого тоже мучил зуд естествоиспытателя.

Но Маришка развеяла его сомнения:

– Змей Горыныч по три глотка делал и больше тысячи лет прожил. Значит, питье это не во вред!

– Так мы же не Горынычи… – попробовал сопротивляться Гвоздиков.

На что Уморушка нашла веский контраргумент:

– А чем мы его хуже?

Против такого довода Иван Иванович не стал возражать и только робко попросил подопечных:

– Вот, что, друзья мои… Так и быть, мы отведаем этот эликсир… Но с уговором: я буду первым!

– А я второй! – сказала Маришка быстро.

– Нет, я второй! – обиделась Уморушка. – Ты первой шапку мерила!

– Хорошо-хорошо, только не спорьте! – остановил ее Гвоздиков. Он отвинтил пробку – она была с резьбой – понюхал содержимое бутылки. – Пахнет травами… Кажется, ромашкой…

– Дайте мне понюхать! – Уморушка склонилась над бутылью, поморщила носиком и доложила: – Правильно, пахнет ромашкой! А еще резедой, чебрецом, клевером, черемухой, липой, табаком и анютиными глазками. А чем еще – больше не разберу!

– Такой состав внушает надежду на хороший исход нашего опыта… – прошептал Гвоздиков и сделал один глоток.

– Ну как? – спросили его Маришка и Уморушка одновременно.

– Пока результат не ясен… не вижу изменений…

– Вы что: опять в кота превратиться рассчитывали? – удивилась Маришка.

– Да нет… хватит… – улыбнулся Гвоздиков.

А Уморушка поспешила разъяснить недогадливой подружке:

– Вот если бы Иван Иванович из копытечка выпил, тогда бы он превратился в кого-нибудь. А он из бутылочки отхлебнул, из бутылочки не опасно.

Старый учитель хотел было возразить ей и заодно объяснить, что «из бутылочки отхлебывать» тоже бывает вредно, как вдруг замер и насторожился.

– Тихо девочки… – прошептал он, глядя по сторонам и явно кого-то выслеживая. – Тихо, пожалуйста… Я, кажется, слышу посторонний голос…

Маришка и Уморушка дружно завертели головами, но никого не увидели.

– Кто-то ворчит на нас, – прошептал снова Гвоздиков, продолжая выискивать невидимого ворчуна. – Ворчит и ужасно злится!

– Ворчит? – переспросила Маришка. – Но здесь никого кроме нас нет!

– Разве что птицы да букашки, – добавила Уморушка. – Но они, по-моему, не ворчат.

Она прислушалась к лесному гомону и уверенно повторила: – Ворчащих не слыхать. Все рады и довольны солнечным деньком.

– Но я же слышу! – рассердился Гвоздиков. И он стал повторять вслед за ворчуном: – Ходят тут всякие… Траву топчут, тропинки засыпают… Сами бездельничают и другим работать спокойно не дают!.. А сделать с ними ничего нельзя: великаны!

– Это мы – великаны?! – удивилась Уморушка. – А они тогда кто – ворчуны эти?

– А вот кто! – улыбнулся Иван Иванович, догадавшись наконец, нагнуться пониже к земле. Муравей-трудяга на нас ворчит!

– Вы по-муравьиному понимаете?! – поразилась Маришка. – С каких это пор, Иван Иванович?!

– С недавних, – радостно отозвался Гвоздиков, – видимо, с тех пор, как отведал чудо-зелье. Теперь-то мне понятно, почему оно «вавилонским» называется! – И он весело засмеялся.

– Подумаешь, по-муравьиному понимает! – обиделась внезапно Уморушка. – Я, может быть, тоже по-муравьиному понимаю! Не расслышала, вот и не поняла кто ворчит…

Гвоздиков поспешил успокоить самолюбивую лесовичку:

– Теперь мы с вами не только язык зверей, птиц и насекомых понимать будем, но, наверное, и все языки народов мира! И теперь мы с вами полиглоты, вот так-то, друзья мои! – и он протянул драгоценный сосуд сначала Уморушке, а потом Маришке.

Сделав по одному глотку, подружки вместе с Иваном Ивановичем стали прислушиваться к лесным голосам. Маришке так понравилось это занятие, что она даже не выдержала и вступила в спор с громкоголосой и певучей иволгой. Зато Уморушке вскоре наскучило слушать чужую болтовню и она принялась изучать другие вещи из таинственного сундука: – «Сапоги… Должно быть, скороходы… – и она, окликнув Гвоздикова, поинтересовалась: – Иван Иванович! Сапоги-то скороходные али нет?»

– Наверное, скороходные! – отозвался Гвоздиков, прислушиваясь к перебранке двух белок, сидящих на высокой сосне. – Смотри не надень!

– Пока не надену… – прошептала Уморушка, откладывая чудо-сапоги в сторону. – А там видно будет…

Она взяла в руки скатерть, повертела ее перед глазами и тоже отодвинула в сторону. Потом развернула ковер и полюбовалась на его узоры.

– Во красота! На таком и полетать – диво!

И она окликнула на этот раз любимую свою подружку:

– Мариш! Хватит с сусликами пересвистываться! Иди ко мне, покажу че-то!

Нехотя Маришка подошла к ней.

– Что тебе, Уморушка? Не видишь, я делом занята.

– «Делом»! – передразнила ее Уморушка. – В лесовички готовишься, да? Ты посмотри лучше, какой мы ковер раздобыли! Наверняка самолет!

– Настоящий?! – ахнула Маришка и глаза ее заблестели еще сильнее.

– Конечно, настоящий. Станет Горыныч не настоящий ковер-самолет охранять! – Уморушка наклонилась поближе к Маришкиному уху и заговорщицки зашептала: – Давай чуть-чуть покатаемся? Пока Иван Иванович в клевере со шмелями пережужживается, мы с тобой несколько верст отмахаем!

– Куда отмахаем? – удивилась Маришка.

– Все равно куда, лишь бы на ковре-самолете!

Маришка немного подумала и согласилась. На чем – на чем, а на ковре-самолете она еще не летала! Девочки быстро уселись на середину ковра и замирающими от волнения голосами сказали дружно:

– Вперед, ковер! Вперед, миленький!

И тут же ковер налился невидимой силой, края его, обшитые золотистой бахромой, приподнялись вверх, секунда – и он, взмыв над поляной, бесшумно поплыл над нею, набирая медленно высоту.

– Маришка, Уморушка, куда вы?! – крикнул Иван Иванович, когда черной тенью ковер-самолет промелькнул над его головой, распугивая стрекоз и шмелей. – Немедленно вернитесь!

Но юные летуньи были уже далеко и слабого голоса своего наставника, конечно, не слышали. Что оставалось делать бедному Гвоздикову? Он быстро подбежал к злополучному сундуку, торопливо переобулся в сапоги-скороходы, сунул за пазуху на всякий случай волшебную скатерку и со всех ног кинулся в погоню за ковром-самолетом и его беспечными пассажирками.

Глава десятая

Хорошо летать в ступе Бабы Яги, лучше, чем в самолете, честное слово!

Но когда сидишь в ней не один, а втроем, все удовольствие от полета почти пропадает, и уже минут через пять начинаешь злиться на тесноту и ужасное неудобство.

Другое дело, полет на Змее Горыныче! Вот где простор и раздолье, вот где хватает места для дюжины, а то и более, пассажиров! Трое отважных седоков могут оседлать гибкие шеи Горыныча, еще шесть человек могут с удобством расположиться меж парой прекраснейших крыльев, еще с десяток найдут себе место вдоль гибкого зеленовато-серого хребта.

Но, если сказать откровенно, то и в полетах на Змее Горыныче есть свои недостатки. Гладкая, без единой морщинки кожа мешает седокам крепко держаться руками, любовь Горыныча к воздушным пируэтам страшит пассажиров возможностью свалиться с него и совершить полет уже в одиночестве…

И только на ковре-самолете вы можете летать без хлопот и ненужной нервотрепки. Мягкая ворсистая ткань притягивает ваше тело к себе, легкий ветерок, проникающий сквозь приподнятую бахрому, приятно обвевает разгоряченное лицо, бесшумный лет ковра невольно дает ощущение, что вы летите, как птица. А главное – он не мечется самовольно туда-сюда, не взмывает вверх без вашего на то приказания, не падает камнем вниз и не устремляется вдруг ни с того ни с сего делать фигуры высшего пилотажа.

Маришка и Уморушка так увлеклись полетом, что даже не заметили, как отмахали добрых сто верст. И только тогда, когда внизу вдруг промелькнула избушка на курьих ножках, Уморушка спохватилась и закричала: – «Стоп, стоп, ковер! Лети к нянюшке!»

Ковер-самолет плавно развернулся и пошел на снижение. Приземлившись метрах в сорока от покосившегося на левую лапу домика, подруги скатали транспортное средство в рулон и положили его под куст.

– Пусть пока полежит, не будем с такой тяжестью по гостям таскаться, – сказала Маришка и, взяв Уморушку за руку, весело зашагала с ней к избушке.

Но подойдя к намеченной цели поближе, девочки испуганно замерли: избушка была не нянюшкина, избушка была чужая!

– Еще одна Баба Яга объявилась… – прошептала Уморушка, разглядывая незнакомое жилище. – Вот это находка, так находка!

– Это не она объявилась, это мы объявились! – поправила ее Маришка. – Зачем мы сюда прилетели? Надо к Ивану Ивановичу скорей возвращаться!

Но Уморушка вдруг заупрямилась:

– Вот еще, вернуться всегда успеем! Может, нянюшкина родня здесь живет?! Не бойся, она своих не тронет!

Бойкая лесовичка храбро топнула ножкой:

– Избушка-избушка, стань к лесу задом, к нам передом!

Избушка дрогнула, закачалась и нехотя повернулась к юным путешественницам резным крылечком.

– Воды попросим напиться, перемолвимся с хозяйкой парой слов – и назад! – пообещала Уморушка и первой шагнула по шатким ступеням в избу. Маришке не оставалось ничего другого, как покорно последовать за ней.

Пройдя через темные сенцы, девочки уткнулись в тяжелую дубовую дверь, обитую не то медвежьей, не то козлиной шкурой. Нашарив с трудом в густейших шерстяных зарослях ручку, Уморушка потянула ее со всей силы на себя, и дверь открылась.

– Можно? – с некоторым опозданием спросила незванная лесовичка и переступила порог.

– Кто там? – вопросом на вопрос ответил чей-то недовольный голос.

– Мы, – сообщила Уморушка.

В передней горнице заскрипела кровать, кто-то босой зашлепал по полу.

– Разбудили человека… Явились незванными… – прошептала Маришка, чувствуя какую-то неясную тревогу.

В прихожую вышла худющая девица в цветастом сарафане, сладко зевнула и уставилась на пришельцев.

– Кто такие? По делу блукаете али от дела лыняете?

– Мы не лыняем, – поспешила ответить Маришка, – мы блукаем!

– К вам заглянули воды напиться да про нянюшку мою расспросить, – добавила Уморушка.

– Про какую нянюшку? – удивилась девица и поскрябала пальцем веснушчатый крючковатый нос.

– Да вы ее, наверное, не знаете… Старенькая, Ягой Ягиничной кличут…

– Мою мамку тоже так кличут, только она отродясь никого не нянчила. Разве, меня одну… – Девица подозрительно поглядела на девочек и, хмуря густые брови, спросила: – А вы не тати ночные? Давеча к лекарихе нашей бабке Болотихе двое таких зашли, воды попросили испить, а потом хозяйка бочонка с пиявками не досчиталась.

– Нет, мы не тати, – успокоила ее Маришка, – мы водички попьем и дальше полетим…

Тут она прикусила язык, но было уже поздно.

– Полетим? Это на чем же вы полетите, птички мои залетные? – прицепилась любопытная девица.

– Пойдем быстро, почти как на крыльях! – не очень ловко поправилась Маришка.

Хозяйка избы недоверчиво посмотрела на девочек, но расспрашивать больше не стала. Снова сладко зевнув, она взяла берестяную кружку и жестом пригласила непрошенных гостей в сени. Уже в сенях, в кромешной темноте, девица сказала, словно бы извиняясь:

– Темнотища тут у нас… А мамка свечек зажигать не велит… Помолчала и добавила уже по-деловому:

– Вода в ведрах, а ведра в чуланчике.

Брякнул крючок на двери чулана, и повеселевший голос хозяйки дома радушно пригласил:

– Прошу, голубоньки… Ведра в левом углу…

Маришка и Уморушка, взяв у любезной девицы кружку, вошли в чулан и ощупью стали искать левый угол и ведра. Не успев добраться до заветной цели, они вдруг услышали за спиной скрип затворяемой двери и стук наброшенного крючка.

– Эй!.. В чем дело?! – крикнула Маришка испуганно. – Откройте немедленно дверь!

В сенях посопели, потом лениво ответили:

– И не подумаю. Еще чего! Мамка всю неделю по лесу рыскает, пропитание ищет, а вы сами к нам притопали. Вот мамка придет, разберется: есть вас или не есть! А мое дело маленькое, я спать пошла!

Глухо скрипнула тяжелая дубовая дверь, и в сенях стало тихо-тихо. Уморушка попробовала просунуть в щель палец и скинуть крючок, но попытка оказалась неудачной. Тогда Уморушка нащупала у стенки чулана деревянную лавку и села на нее, усадив рядом с собой Маришку. Подруги сидели молча, горестно опустив головы и думая о скорой встрече с голодной Бабой Ягой, избушку которой они так опрометчиво приняли за домик добрейшей нянюшки.

Глава одиннадцатая

Заперев незванных гостей в темном чулане, Ягуся – так звали носатую девицу в цветастом сарафане – вернулась в горницу и легла на любимый топчан. Взяла в руки книгу о похождениях славного рыцаря Арчибальда, но через минуту оставила чтение. Что-то неясное и смутное нарушило вдруг ее покой и мешало теперь с удовольствием предаваться мечтаниям.

– И че это со мной? – подумала с тревогой Ягуся, приподнимаясь с подушек. – Съела что-нибудь не то али сделала че не так?

Но вспомнив, что с вечера маковой росинки в рот не брала, она чуть-чуть успокоилась.

– Наверное, из-за девчонок этих переживаю… Жалко, видать… – Ягуся подошла к окну, раздернула ситцевые занавески, распахнула ставни. Сладкий липовый дух потек волной в избу, дурманя голову. – Отпустить, что ли? Еще глупых девчонок не ела… Неделю без мясного жили – еще потерпим…

Ягуся взяла со стола наливное яблочко, лениво куснула. Яблочко оказалось кислым, хотя бока его заманчиво алели. Подумалось вдруг: – А ведь от коварства не всегда выгода бывает… Иной раз обманешь кого, а потом у самой душа изболится… Уж лучше бы и не коварничала!

Ягуся хотела было идти обратно в сени, чтобы выпустить поскорее несчастных девчушек из мрачной западни, но в этот момент неподалеку рассыпалось сердитое стрекотанье сороки, и дочка Бабы Яги поняла, что это возвращается ее матушка.

– Эх, не успела!.. Все одно человеческий дух учует и по следам нагонит!

Ягуся захлопнула ставни и юркнула в постель. Вскоре до ее слуха донеслись удивленные и одновременно рассерженные возгласы маменьки: «Да что же это деется, родненькие?! Избушку к лесу задом поворотили да так и оставили!.. А на крылечке-то наследили!.. Да кто же это тут похозяйничал?!»

К визгливому голосу Бабы Яги присоединился еще чей-то спокойный и хрипловатый, в котором Ягуся быстро признала голос тетки Болотихи – местный лекарихи-ведуньи.

– Детишки, видать, к тебе заявились, кума, – говорила Болотиха, пытаясь успокоить шумную соседку. – Следы на крыльце манюсенькие, ребятишковые. В избу, гляди, ведут, а из избы – нет.

– Ну, ежели они там!.. Ну, я тогда!.. – Баба Яга торопливо взбежала по ступенькам, распахнула дверь в сенцы и, потянув носом воздух, сразу учуяла сидящих в чулане Маришку и Уморушку.

– Тут они, кума! – радостно доложила она Болотихе. – Взаперти сидят, участи своей дожидаются!

– Вас дожидаемся! – откликнулась из чулана Маришка. – Что за безобразие – обманом детей запирать!

– Обманом? – переспросила удивленная Баба Яга. И догадавшись, кто был этим обманщиком, весело рассмеялась: – Ах, доченька!.. Ну, молодец!.. – и, не обращая никакого внимания на крики и стук из чулана, провела в избу соседку-лекариху и прошла за ней сама.

Ягуся лежала на топчане, старательно притворяясь спящей, и когда в горницу заглянули любопытные глазки родимой матушки и тетки Болотихи, она даже не шевельнулась и не проронила ни звука.

– Ну, здравствуй, касатушка, – поздоровалась первой лекариха.

Ягуся сладко зевнула и повернулась на бок.

– Молчит… – вздохнула Баба Яга. – Целый день лежит и молчит…

– Уже хорошо: бреда нет, – важно сказала Болотиха, прошла в горницу и села на топчан рядом с Ягусей. – Температуру мерили? – строго спросила у Яги, прошлепавшей за нею следом.

– Нет… – растерянно ответила несчастная мамаша.

– И не надо. Бестолковое занятие!

– Почему? – удивилась Яга.

– Скачет она у больных. То такая, то эдакая. Вот выздоровеет Ягуся, тогда и померяем. – Болотиха снова строго взглянула на Бабу Ягу: – Лягушку на голову клали?

– Нет…

– Зря, очень помогает. Пульс есть? По глазам больной вижу, что есть. Ну-с, приступим… Открой, Ягуся, рот…

Чувствуя, что от назойливых старушек не отделаться, покорно не выполнив все их требования, Ягуся перевернулась снова на спину и широко открыла рот.

– Воспаления легких не видно… – сообщила Болотиха Бабе Яге и велела «больной» улечься на живот. После чего прислонила ухо к спине Ягуси и весело проговорила: – Кашля тоже не слышно. Вполне здоровый больной.

– Да какой же здоровый! – всплеснула руками Баба Яга. – Здоровая нечисть по лесу шмыгает, а эта с утра до ночи в дому сидит, книги читает!

Болотиха задумалась. Потом, глядя немигающими глазами в лицо Ягуси, быстро задала несколько коротких вопросов:

– В детстве с крыши не падала? А в отрочестве? А с дерева? С помела? Из ступы не вываливалась? Нет? А если получше вспомнить? Не падала? Ну что ж, видишь, как все хорошо для тебя складывается. Может, и выздоровеешь…

И она задала на всякий случай еще один вопрос:

– А сама-то на что жалуешься?

– На судьбу, – охотно ответила Ягуся.

Болотиха вновь обернулась к опечаленной горем мамаше и без колебаний сообщила рецепт от напасти:

– Одну лягушку на голову, другую на живот: как рукой хворь снимет!

Баба Яга поблагодарила за совет, однако жаловаться не перестала:

– Делать ничего не хочет: ни гадостей, ни пакостей, ни мелких мерзостей. Уж как она этих девчонок в чулан заперла – ума не приложу… Мечтать стала, – вспомнила она вдруг и чуть не заплакала. – На луну всю ночь без передыху смотрит, вздыхает…

Болотиха нагнулась к больной:

– Ну-ка, дай-ка я тебе в глаза посмотрю…

Ловко раздвинула пальцами Ягусины веки и протянула сокрушенно:

– Да-а… Коварства ни в одном глазу нет… Бесстыжести тоже. Тут двумя лягушками не обойтись: три лягушки надо. И еще пиявочек – полдюжины с утра и десяток после ужина за тридцать минут до бессонницы.

– А если не поможет?

– Тогда погибнет твоя Ягуся.

Баба Яга ахнула и схватилась рукой за край стола, чтобы не упасть. Болотиха, насладившись эффектом от своих слов, стала успокаивать подругу:

– Да ты не пугайся, кума, баба-яга в ней погибнет, а сама Ягуся жива останется. Просто она в человека превратится, ничего тут не поделаешь.

Ягуся, услышав это, так и подпрыгнула:

– Правда?!

– Лекари больных никогда не обманывают, – обиделась Болотиха.

Ягуся привстала в постели, обняла обиженную тетку и, крепко поцеловав ее в щеку, радостно прошептала на ушко:

– Вот здорово – я человеком буду!.. Всю жизнь мечтала!

Слезы, которые так мужественно сдерживала Баба Яга, хлынули теперь градом в два потока:

– Доченька, одумайся! Тыщи лет людьми не были и еще тыщу протянем! Чего мы там не видали?!

– Чахну я, маменька, скоро совсем изведусь.

– А ты на свежем воздухе почаще бывай, – вмешалась Болотиха, – лягушки лягушками, а в ступе полетать тоже для здоровья полезно. Я тебе как лекарь велю: летать от Лысой Горы до Шабашкиной Горки утром и вечером по два… нет, по три раза! Туда и обратно, туда и обратно, туда и обратно. Всю дурь выдует, если не продует.

– С нынешнего дня и начнешь! – Баба Яга вытерла краешком передника слезы, и лицо ее вновь посуровело. – Пока я соседушку провожаю да жаркое из девчонок готовлю – полетай, милая, нагуляй аппетит.

– Нынче Ягусе лучший кусок, она девчонок в чулан заманила, – похвалила подружкину дочку Болотиха. – Так что, кума, еще не все потеряно.

Пожелав Ягусе скорейшего выздоровления и попрощавшись с ней, Болотиха засобиралась домой. Баба Яга, рассыпаясь в благодарностях, вышла ее провожать.

Торопливо соскочив с топчана, Ягуся опрометью кинулась в сени.

– Не померли еще со страха? – спросила она пленниц, отмыкая темницу. – Чего молчите?

– С обманщицами не разговариваем… – буркнула Уморушка.

Ягуся покраснела, но спасительная темнота скрыла ее смущение.

– Уж и пошутить нельзя… – Она открыла дверь на улицу и скомандовала: – А ну, кыш, бродяги! И чтоб духу тут вашего не было!

Маришка и Уморушка не заставили долго себя упрашивать и кубарем скатились по ступенькам крыльца.

– Да смотрите, маменьке моей не попадайтесь! – крикнула им вслед Ягуся. – Она-то вас точно слопает!

– Не слопает! – уже от леса откликнулись девочки. – Нас теперь в ракете не догонишь!

Они вбежали в лес, и вскоре над деревьями взметнулся в небо ковер-самолет, унося подальше отсюда двух юных путешественниц.

Глава двенадцатая

Если бы Ивану Ивановичу не приходилось обегать озера и реки, он, может быть, и застал бы в избушке на курьих ножках своих подопечных. Но сапоги-скороходы не желали лезть в воду и самовольно пускались в обход, когда на их пути попадались какие-нибудь водоемы. Сначала Гвоздиков пытался упрашивать своих рысаков не делать этого, но потом смирился и только шептал во время очередного вынужденного крюка: «Лишь бы с курса не сбиться… Лишь бы куда надо бежать…».

Но и без его заклинания сапоги-скороходы летели в нужном направлении. Через полчаса после того, как Маришка и Уморушка обрели свободу и умчались на ковре-самолете от страшной избушки подальше, пара бойких рысаков вынесла Ивана Ивановича Гвоздикова на поляну и, замедляя ход, доставила его к резному крылечку.

– Вот они где! – обрадовался старый учитель, вытирая платочком пот со лба. – К нянюшке Уморы погостить залетели!

И он, обмахнув пучком травы пыль с сапог, бодро вбежал по ступенькам в избу. На его глухой стук в обшитую шкурой дверь никто не отозвался, и тогда Иван Иванович вошел в дом без приглашения. В прихожей не было ни души, и Гвоздиков, не решаясь идти в горницу, громко произнес:

– А где же хозяева? Принимайте еще гостя!

Но хозяева не только не появились на его зов, но даже не откликнулись. Не услышал Иван Иванович и голосов Уморушки и Маришки. Тогда, позвякивая шпорами, он миновал прихожую и заглянул в просторную горницу. Увы, и в ней не было ни единой живой души! Радость от ожидания скорой встречи с дорогими девочками мгновенно улетучилась, в сердце старого учителя вновь поселилась печаль и тревога. Иван Иванович переступил порог, медленно добрел до деревянного топчана с грудой пуховых подушек и сел на краешек. «Может быть их Баба Яга в баньку повела с дорожки помыть? Тогда они скоро вернутся», – попробовал он успокоить себя зыбкой надеждой.

На топчане лежала стопка старинных книг, и Гвоздиков не удержался, чтобы не взять их в руки и не полистать. «Похождения славного рыцаря Арчибальда», «Дон Рамон и Прекрасная Сесилия», «Благородное сердце несчастного идальго»… Иван Иванович снова сложил книги в стопку, покачал головой: «С чего бы это нянюшка Уморы вздумала читать такую старину?»

И тут он вспомнил, что находится совсем в другом веке, и еще не известно, в каком именно. «А ведь ТОГДА у нашей Уморы нянюшки не было! – сообразил он мгновенно. – Точнее, самой Уморушки еще не было, а Баба Яга уже была. И ТЕПЕРЬ они встретились как незнакомые…».

Гвоздиков попытался представить себе результат подобной встречи, но к единому мнению так и не пришел. Он хотел было уже встать с топчана и отправиться снова на поиски исчезнувших девочек, как вдруг услышал стук дверей в сенях и понял, что это вернулась хозяйка.

Иван Иванович оказался прав: проводив лекариху Болотиху почти до ее избы в камышовых зарослях и вдоволь ей наплакавшись на непутевую дочку, Баба Яга поворотила домой. Следы от сапог-скороходов здорово ее напугали, но когда она увидела пустой чулан и поняла, что жаркое исчезло, страх ее улетучился, а на смену ему пришла сильная злость.

– Убежали все-таки, шельмецы! Скрылись, негодницы этакие! – зашумела она так громко, что задребезжали на полках чугуны и сковородки. Баба Яга схватила серники и запалила свечу, хотя и не выносила ее запаха. Посветила во все углы и убедилась окончательно: девчонки исчезли.

– Ягусь! – позвала она убитым голосом. – Доченька! Куда ужин наш подевался?

Но Ягуся не ответила: она летала сейчас на помеле от Лысой Горы до Шабашкиной Горки, как и предписала ей лекариха Болотиха. Не дождавшись дочки, Баба Яга, вздыхая и охая, побрела в избу, даже забыв от волнения погасить свечу.

В избе ее ждал еще один сюрприз: Иван Иванович Гвоздиков. Увидев хозяйку, наш славный путешественник вежливо поклонился, поздоровался и почти без паузы спросил:

– Вы не видели, уважаемая, двух девочек? Целый день ищу – все сапоги стоптал! – и он виновато указал рукой на чудесные скороходы.

Баба Яга машинально взглянула на гвоздиковскую обувь и грубо пробурчала в ответ:

– Видала, видала… Век бы их не видеть! Одно расстройство…

– Так где же они?! – обрадовался наш скороход. – Скорее скажите, где мне их искать!

У Бабы Яги мелькнул в глазах какой-то нехороший огонек, и она вдруг расцвела в улыбке:

– Конечно, скажу, касатик! И где они отдыхали, покажу! Идем-ка за мной, милок, идем скорей!.

Баба Яга провела Ивана Ивановича в сени и, пустив его впереди себя в чулан, ласково проговорила:

– Вот тут они, лапушки, водицу из ведерочка черпали, вот здесь они, милушки, на лавочке отдыхали! Глянь-ка: не оставили там чего?.

Доверчивый Гвоздиков, подслеповато щурясь, пошел в чулан и стал послушно обшаривать лавку, а Баба Яга тем временем быстро прикрыла за ним дверь и набросила крючок. После чего разразилась ехидным и злорадным хохотом:

– Попался, касатик? Посиди-ка теперь на лавочке, отдохни, пока я печь растоплю!.. Тебя как кличут-то?

– Иван Иванович… – Гвоздиков торкнулся в закрытую дверь и понял, что крупно влип.

– Ивашечка… сын Ивашечки… – повторила Баба Яга имя и отчество незванного гостя, переиначивая их на свой лад. – Это хорошо, что Ивашечка… Ивашечек мы уважаем…

Она хотела было идти в избу, но природное любопытство заставило ее задержаться еще немного.

– Что ж ты, касатик, так припозднился? Тебе к нам годиков с полсотни назад забрести бы – уж вот была бы радость! А сейчас что мне с тобой делать? Навару с тебя никакого, жаркое сготовить – только зубы потом ломать… Задал задачу – нечего сказать!

– Со мной, уважаемая, ничего делать не нужно, – отозвался из-за двери чулана встревоженный Гвоздиков. – Я своих подопечных ищу, мне не до шуток!

– Да кто шутит, кто шутит-то? В печи шаром покати, мясного уже неделю как не видали… А из тебя какой прок? Ни щей сварить, ни жаркого сготовить!

– Вы что же – есть меня собираетесь? – удивился Иван Иванович и присел на лавку, почувствовав сильную слабость в усталых ногах.

– А ты думал, смотреть на тебя буду? – огрызнулась Баба Яга. – Дочка исхудала, совсем шкелет стала, ей суп понаваристей нужен. да только какой с тебя навар? Ивашечка – да не тот!

Гвоздиков задумался. Он уже привык за последние год-два попадать в различные затруднительные ситуации, поэтому и сейчас не очень-то испугался, хотя сердце его и обдало неприятным холодком. Правая рука сама собой потянулась к левой стороне груди и вдруг уткнулась в мягкий ком, спрятанный под рубашкой. «Скатерть-самобранка! – вспомнил Иван Иванович и подскочил от радости с лавки, совершенно забыв о ноющем сердце. – Какая удача!». Он подошел к двери чулана и через узкую щель между досками обратился к Бабе Яге повеселевшим и бодрым голосом:

– Вот что, уважаемая… Как вы сами изволили мудро заметить, кушать вам меня – совсем не в радость. А вот от жареного поросеночка или котлет по-киевски вы, наверное, не отказались бы. Или я ошибаюсь, уважаемая?.

– Ты не ошибаешься, злодей, ты издеваешься! Я поросят жареных сто лет не видала, а про котлеты киевские вообще не слыхивала!

Иван Иванович радостно потер руки и продолжил:

– Я не издеваюсь, хозяюшка, я просто спрашиваю. Что вам предпочтительнее: слопать меня или вышеперечисленные блюда?.

– Да уж тут какие сомнения могут быть… – замялась Баба Яга. – Не глядя бы променялась…

– Будем считать, что договорились! – Гвоздиков торопливо расстелил на лавке волшебную скатерку и мысленно приказал появиться на ней дюжине котлет по-киевски и поджаренному на вертеле, с хрустящей корочкой по бокам, поросенку. Вмиг желание Ивана Ивановича было исполнено, и в чулане, в сенях разлился ароматный запах съестного.

Гвоздиков еле успел спрятать за пазуху скатерку, как к нему ворвалась оголодавшая Баба Яга со свечою в руках. Уставясь на изысканные кушанья и словно бы завороженная ими, она сделала несколько робких шажков в сторону лавки и застыла перед ней, как перед святыней.

– Так я пошел? – небрежно сказал Гвоздиков, не то спрашивая разрешения на свой уход, не то просто прощаясь.

Баба Яга стояла молча, будто обращенная в соляной столб, и только по ее глазам, беспрестанно бегающим от котлет к поросенку и от поросенка к котлетам, можно было догадаться, что она жива и здорова.

Тихонько ступая по половицам, Иван Иванович вышел из чулана в сени, стараясь не брякнуть и не нарушить тем самым сеанс гипноза, отворил дверь на улицу и быстро сбежал по ступенькам вниз. Наконец-то он был на свободе, на желанной свободе! Гвоздиков осмотрелся по сторонам, поглядел в небеса, но следов Маришки и Уморушки нигде не увидел. Кружили только над лесом смоляные вороны, гонялись друг за другом увертливые стрижи, да где-то далеко у покрытой кустарником и редкими деревцами горки, летала на помеле еще одна Баба Яга.

Глава тринадцатая

Маришка и Уморушка, когда сидели в чулане, запертые Ягусей, твердо дали себе слово немедленно вернуться к Ивану Ивановичу, если ВСЕ закончится хорошо. Но стоило им только вырваться на волю и оседлать ковер-самолет, как их твердое решение тут же забылось. Переполненные впечатлениями от недавней смертельной опасности, девочки делились ими между собой, не имея под руками других слушателей. Ковер-самолет, получив команду лететь вперед, вперед и летел, но совершенно в противоположную сторону от Ивана Ивановича сторону. Мелькали внизу озера и реки, леса и горы, мелькали города и села, и даже целые страны, а девочки, увлеченные разговором, не замечали этого. И только наговорившись всласть, они наконец спохватились.

– Слушай, Мариш, а куда мы летим? – спросила Уморушка подругу, разглядев внизу острые готические шпили городских зданий. – На Светлогорск не похоже, на Москву, вроде бы, тоже…

Маришка взглянула на исчезающий в дымке город и ахнула:

– В другие страны залетели! На запад куда-то нас занесло, а нам на восток нужно!

Девочки собрались, было, поворачивать ковер-самолет и лететь поскорее обратно в Муромскую Чащу, но в этот момент острый глаз Уморушки разглядел на вершине большой горы, поросшей лесом, чей-то одинокий костер. И юной лесовичке страшно захотелось узнать у мирного пастуха* (Уморушка почему-то сразу решила, что у костра сидит мирный пастух, а рядом с ним пасется мирное стадо овечек), в какую это страну их нечаянно занесло. Маришка попробовала ее отговорить, но упрямая Уморушка стояла на своем.

– Пастух – не Яга, есть нас не станет, – решительно заявила она, мысленно уже давая ковру команду идти на снижение, – а вот супчиком полевым угостит! Ух и проголодалась я, надо признаться! – и Уморушка весело похлопала себя ладонью по животу.

Захотелось подкрепиться и Маришке, поэтому она не стала долго упорствовать и вскоре махнула рукой: «Не съедят же нас в самом деле! А ковер не станем скатывать: чуть что – и на него!».

Сделав плавный поворот, путешественницы опустились совсем рядышком от костра. Не сворачивая летательный аппарат, они оставили его лежать распластанным на земле, а сами тихонько направились к одинокому пастуху, печально сидевшему у огня. Пастух – это был огромных размеров мужчина с черной кудлатой головой и такой же черной, как смоль, бородой – помешивал сучковатой палкой золу и угли и о чем-то сосредоточенно думал, глядя грустными карими очами на желто-алые языки пламени. Над огнем, как и предчувствовала Уморушка, кипел в металлическом котелке ароматный суп.

Остановившись в двух шагах от костра и его хозяина, Маришка чуть слышно кашлянула и сказала:

– Здравствуйте… Простите, но мы заблудились…

Пастух дернулся, как-будто его ужалили, быстро обернулся лицом к девочкам и живо-живо заговорил на старофранцузском: – «Кто вы такие? Откуда свалились, детишки? Как вас зовут? А вы знаете, кто я такой?! Хотите суп из свежих кореньев? У меня есть яблоки, очень вкусные!..».

На их счастье Маришка и Уморушка хлебнули «Вавилонского эликсира» до полета, а не после него, поэтому они прекрасно поняли сбивчивую речь гостеприимного пастуха и постарались тут же ответить ему на том же французском: – «Мы не свалились, мы путешествуем. У нас каникулы. Меня зовут Маришка (Маришка ткнула себя пальцем в грудь), а меня Уморушкой (владелица редкого имени тоже дотронулась пальцем до своей груди, опасаясь, как бы ее не перепутали с подругой). Суп мы хотим и яблоки тоже. Спасибо. А как вас зовут? Вас, простите, мы пока не знаем».

При каждом ответе путешественниц бородач-пастух весело кивал головой, и лицо его озаряла теплая сердечная улыбка. Но как только дело коснулось его собственного имени, мужчина помрачнел и попытался отмолчаться. Но Уморушка повторила этот вопрос еще дважды, и бородач нехотя представился гостям:

– Меня зовут Разорвакль. такое вот имечко родители дали… Не обращайте внимания…

– Разорвакль? – переспросила Маришка и искренне удивилась: – И точно редкое имя… А вы, простите, кто по профессии? Пастух? Лесник? Охотник?

Разорвакль виновато улыбнулся, как-то странно пожал плечами и отвел свой взор от проницательных глаз Маришки. Лгать он не хотел, а говорить правду, видимо, никак не мог. Чтобы как-то разрядить неловкую паузу, Уморушка рассмеялась:

– А я знаю, кто он!.. И никакой он не лесник и не охотник!.. Он – леший!

Разорвакль смутился и поспешил отвергнуть такое предположение:

– Нет-нет!.. Я не леший!.. Я… Я – людоед!

И он, сделав такое признание, поднял руки и горестно закрыл лицо могучими ладонями.

Глава четырнадцатая

В далекие-далекие времена было принято, чтобы дети наследовали дело своих родителей. Особенно это правило касалось старшего сына. Родился первенцем – будь добр, наследуй дело! Так получилось, что Разорвакль оказался в семье потомственных людоедов первым ребенком. И хотя еще задолго до появления мальчика на свет дело семейства пришло в упадок и его пришлось прикрыть, слух о рождении нового людоеда разнесся по окрестным селам с быстротой молнии.

– Вы слышали, – судачили на базаре всезнающие кумушки, – у месье Проглотини и его супруги родился сынок! Сущий разбойник! Не успел родиться, как сразу запросил есть! Представляете, что из него вырастет в будущем?!

К тому моменту, когда Разорваклю исполнился год, его людоедская слава достигла самых глухих уголков округи. А когда мальчику сравнялось шестнадцать, родители поняли, что житья ему в родных краях не будет. Они попробовали пристроить его к троюродному дяде, тоже людоеду по происхождению, который вот уже много лет трудился оценщиком в ломбарде в одном из городков страны. Но дядя отказался взять племянника, сославшись на безработицу и трудные жилищные условия. Что было делать бедному Разорваклю? Хотя все эти годы он питался только растительной пищей, его земляки упорно считали его людоедом и кровожадным разбойником. Жители округи были убеждены: раз семейство занималось людоедством, значит и потомки будут идти по той же дорожке, как бы они не отнекивались и не старались показаться настоящими агнцами. После долгих семейных споров было решено: Разорвакль уйдет в горы и станет жить там отшельником. Ему собрали кое-что из одежды, кухонной утвари и, поплакав тихонько, чтобы не услышали соседи, проводили под покровом ночи из дома.

– С тех пор я живу здесь, на этой горе Ужасьон, вот уже сколько лет! – закончил Разорвакль свой печальный, но честный рассказ.

Маришка и Уморушка с таким интересом внимали несчастному отшельнику, что даже забыли про суп, которым их щедро угостил Разорвакль. Им хотелось помочь несчастному и одинокому бедняге, но пока они не знали как это сделать, и единственное, что им оставалось сейчас – это только сочувствовать. А Разорвакль, видя как ему внимают, отводил душу:

– Вот называют меня людоедом. А кто-нибудь видел, как я людей ел? Кто-нибудь видел?! На охоте поймаешь рябчика, выловишь в речке карасика, выкопаешь в лесу съедобные коренья – тем и сыт… Я к людям всей душой, а они от меня врассыпную… – «Разорвакль!.. Разорвакль!..». Одного имени моего боятся пуще зверя лесного!.

– А вы имя себе поменяйте, на другую гору переберитесь, глядишь, и подружитесь с кем-нибудь, – посоветовала Маришка.

Но бедняга-людоед печально махнул рукой:

– Нет уж… Раз батюшка с матушкой так нарекли, грех от имени отказываться. Да и землю свою на чужую менять – тоже дело не похвальное. Я тут выйду на западный склон, а деревня моя – вот она – как на ладони видна. Мне и жить легче становится. Нет уж, попробую любовь людскую иначе заполучить…

– А как? – спросила Уморушка. – Насилу, ведь, мил не будешь.

– Подвиг я хочу совершить, – признался Разорвакль, подбрасывая в угасающий костер хворост. – Спасти кого-нибудь от чего-нибудь. Вдруг где-либо что-то такое случится, а я тут как тут. И – спасу!

– В жизни всегда есть место подвигам, – кивнула головой Маришка. – Главное, нужно места эти хорошо знать!

– Лучше речки места для подвига и не придумать, – вмешалась снова в разговор Уморушка, – кто-то кого-то всегда там спасти может. На льдине вдруг от берега оторвет, а смельчак его вытащит.

– Лето на дворе, – заметила укоризненно Маришка, – какие льдины!

– А летом кто-то в речку упасть может, – тут же предложила другой вариант Уморушка. – Кто-то упадет, а кто-то вытащит. Разве это не подвиг?

– Подвиг, – согласился Разорвакль. – Я бы обязательно вытащил, для меня это – пара пустяков. Только никто в речку не падает, вот в чем беда!

– А хотя бы я упаду! – воскликнула Уморушка, осененная, как всегда, внезапной идеей. – Для доброго дела могу в речку прыгнуть!

– Лучше не надо… – испугалась Маришка за подругу. – Вдруг месье Разорвакль не вытащит?

– Вытащу! – поклялся, стуча кулаком в грудь бедняга-людоед. – Хоп за шиворот – и вытащу!

– Только надо такой момент подкараулить, когда у реки народ соберется, – деловито разъяснила своим собеседникам Уморушка. – тогда я прыгну, а вы, Разорвакль, следом. А до тех пор в кустах хоронитесь, чтобы никто вас до времени не видел. Понятно?

– Понятно! – радостно отозвался Разорвакль.

На том и порешили.

Глава пятнадцатая

Утром, позавтракав на скорую руку, Маришка, Уморушка и людоед Разорвакль отправились на подвиги. Идти было недалеко: река Мон-Пасье протекала в полумиле от подножья горы Ужасьон, и сюда частенько приходил наш отшельник половить рыбку или постирать одежду. Зато земляки Разорвакля здесь почти не бывали: они-то знали, кто живет на страшной горе! Вся надежда была на одиноких путников, которые нет-нет да и забредали сюда напоить коней, а заодно и освежиться самим в прохладных и чистых водах красавицы Мон-Пасье.

Видно, фортуна решила наконец улыбнуться Разорваклю, потому что, как только он и его юные спутницы дошли до реки, из-за рощицы, совсем рядом от них, показалась крестьянская телега, груженная сеном. Возница лежал на вершине копны и, кажется, дремал.

– Быстрее прячьтесь! – крикнула Уморушка Маришке и Разорваклю. – Пока не скомандую – не выбегайте! – И она пулей устремилась к реке.

Когда пегая лошаденка поравнялась с тем местом, где совершался подвиг, Уморушка была уже на середине Мон-Пасье. Увидев, что настал ее звездный час, Уморушка завопила: «Спасите!.. Помогите!.. Тону…» – и что было силы замолотила руками и ногами по воде.

Лошаденка с испуга шарахнулась в сторону, чуть не перевернув телегу, и громко заржала. Хозяин, спавший на мягком сене, вскочил, тараща глаза и ничего не понимая, и завертел головой во все стороны. В это время из кустов выскочил бородатый разбойник и кинулся ему навстречу.

– Держись!.. Держись!.. Я сейчас!.. – кричал разбойник, размахивая на бегу руками.

Испуганно заржав еще раз, лошаденка рванулась с места рысью, чуть не свалив хозяина на землю. Еще минута – и телега, вздымая за собою клубы пыли, исчезла за березняком.

– Эй, куда же вы?! – крикнула Уморушка и, на всякий случай, снова чуть-чуть побултыхалась в воде. – Я же тону, спасите!

Но олько отдаленное громыхание разбитой колымаги по каменистой тропе было ей ответом. Грустно вздыхая, Разорвакль выбрался из реки, куда он успел забраться по самую грудь, и стал сушить свою одежду, не снимая, а только поворачиваясь к солнышку то одним, то другим боком.

– Первый блин комом, попробуем еще раз, – сказала Уморушка, подплывая к берегу. – Орать теперь будем тише, чай, не глухие – услышат и так.

Не успел Разорвакль обсохнуть, а Уморушка отдохнуть, как все из-за той же рощицы показалась целая кавалькада свидетелей: шесть всадников на красавцах-конях и карета, запряженная тройкой.

– Ныряю!.. Спасай!.. – прошептала Уморушка растерявшемуся людоеду и торопливо поплыла на середину Мон-Пасье.

– Караул! Тонет! Спасите! – прохрипел Разорвакль себе под нос и тоже полез в воду.

– Спасите!.. Помогите!.. – закричала и Уморушка сдавленным голосом, после чего вновь замолотила руками и ногами, поднимая вокруг себя белоснежные буруны.

– Антуан, что случилось? – спросила важная дама у одного из всадников, когда карета подъехала поближе. – Кажется, кто-то тонет?

– О, не волнуйтесь, мадам, – ответил услужливый Антуан, – это всего лишь крестьяне. К тому же кто-то спешит на помощь, и вы можете быть спокойны.

– Тогда трогайте, я спешу! – И карета вместе с отрядом всадников устремилась прочь.

– Куда же вы? – крикнул обиженно Разорвакль, выудив из Мон-Пасье трепыхавшуюся Уморушку и поспешая с ней к берегу. – Ребенка нужно доставить в селение! Оказать медицинскую помощь!

Но карета, прогромыхав по каменистому участку дороги, скрылась за белоснежными березами.

– И второй блин комом! – рассердилась Уморушка не на шутку. – Трудно совершать подвиги, когда на них не обращают внимания!

– Мне-то не трудно… – вздохнул Разорвакль, понурив голову. – Тебе каково? Ныряешь-ныряешь, а свидетели все разбегаются… Замерзла, наверное…

– Ничего, сейчас отогреюсь, – успокоила его Уморушка. И громко позвала подружку: – Мариш, идем на песочке позагораем!

Маришка охотно вылезла из кустов и подошла к купальщикам.

– Еще один разок нырнешь, – сказала она, устраиваясь рядом с Уморой, – и станешь другие подвиги придумывать. Этот что-то не получается.

Разорвакль снова грустно махнул рукой:

– Не нужно ничего придумывать… Судьба моя такая, видно…

– Если судьба не нравится, ее надо менять! – строго заметила Уморушка. – Главное – не сдаваться!

В этот миг что-то неясное, похожее на пылевой смерч, пронеслось перед ними уже знакомым маршрутом: от дубовой рощицы до березняка и далее по каменистой тропке. Разорвакль побледнел и истово зашептал молитву. Кончив молиться, – он помнил только одну молитву и ту очень короткую, – Разорвакль сказал:

– Если бы вы знали, дети мои, как нам всем повезло! Ведь это был посланец дьявола, который забирает с собою в ад каждого, кто встретится на его пути!

Маришка улыбнулась и постаралась успокоить перепуганного беднягу-людоеда:

– Никакой это не посланец дьявола, а самый обыкновенный смерч! Физическое атмосферное явление!

– Агасферное? – переспросил Разорвакль, и глаза его снова расширились от испуга. – Спаси и сохрани вас от встречи с Агасфером, дети мои!

Маришка хотела было рассказать Разорваклю и Уморушке о природе возникновения смерча, а заодно поведать и про самумы, торнадо, цунами и тайфуны, но не успела. Из-за березняка стремительно вылетел знакомый нашим героям пылевой вихрь и устремился прямо на них.

– Мы погибли! – закричал Разорвакль и бросился навстречу ужасному посланцу дьявола. – Бегите в лес! Я попробую с ним сразиться!

Маришка и Уморушка послушно кинулись в сторону спасительной рощи. Тем временем смерч поравнялся с Разорваклем, смело раскинувшим руки перед ним, и попытался обойти его. Смерч заметно убавил в скорости, поэтому маневр не удался, и людоед сграбастал «посланца дьявола» в свои объятия.

– Простите уважаемый! – закричал вдруг недовольно человеческим голосом пойманный смерч. – Я очень спешу, а вы меня почему-то задерживаете! – и «посланец дьявола» сделал попытку освободиться из лап бесстрашного бородача.

Разорвакль, который давно уже простился с жизнью, очень удивился, когда понял, что остался жив и невредим. Он с изумлением уставился на серый пыльный кокон, зажатый в своих руках, и по смутным его очертаниям догадался, что это, кажется, человек. Тогда он ослабил объятия и выпустил добычу на свободу. Серый мохнатый кокон снял с головы шляпу и при ее помощи стал отряхиваться. Через минуту перед пораженным Разорваклем стоял уже не посланец дьявола, а обыкновенный седовласый старичок в сапогах со шпорами. Кинув укоризненный взгляд на посмевшего задержать его чудака, старичок крикнул вслед улепетывающим без оглядки девочкам:

– Мариш! Уморушка! Это я! Иван Иваныч!

И высоко подняв в руке шляпу, приветственно замахал ею. Девочки, услышав зов, остановились, как вкопанные. Дружно обернулись на сто восемьдесят градусов и увидели: рядом с растерянным Разорваклем стоял Гвоздиков и махал шляпой. Сам Иван Иванович!.. Собственной персоной!..

Глава шестнадцатая

Пожурив Маришку и Уморушку за самовольный отлет из Муромской Чащи, Иван Иванович отправился вместе в ними и Разорваклем к горе Ужасьон, где лежал, оставленный без присмотра, чудесный ковер-самолет. По дороге Гвоздикову поведали о плачевной судьбе несчастного людоеда, и старый учитель мгновенно проникся к нему участием.

– По-моему, – сказал он, выслушав внимательно всех троих, – нужно не в речку прыгать, а идти к людям и все им объяснять хорошенько. Большинство людей слова понимают, это уже доказано наукой.

– Боюсь, месье Жан, наши люди все-таки не поймут, – печально отозвался Разорвакль, – они родились на этот свет с мыслью, что я – людоед и, кажется, с нею умрут…

– Но я им докажу! – начал кипятиться Гвоздиков. – Я расскажу им, как вы бесстрашно кинулись навстречу страшному вихрю…

– Лучше скажите «посланцу дьявола», – робко перебил Разорвакль.

– Хорошо, посланцу дьявола. Вы же не знали, что это я?

– И они пусть не знают… – попросил Разорвакль и смущенно потупил очи. – Я забочусь не столько о себе, – торопливо добавил он, – сколько о вас, месье Жан. Если сельчане узнают, что вы – посланец дьявола, у вас могут быть неприятности.

– Хорошо, не скажу, – согласился Гвоздиков. – Я предъявлю им вещественные доказательства: Маришку и Уморушку. Разве настоящий людоед не слопал бы их в одну секунду?

– Конечно, слопал бы, – кивнул головой Разорвакль.

– А я сомневаюсь, – буркнула Уморушка с обидой, но развивать свою мысль не стала.

Запрятав ковер понадежнее, четверка друзей отправилась в деревню, где жил Разорвакль. Односельчане, завидя его приближение, попрятались по домам. Но потом все-таки набрались храбрости и вышли на улицу. Со слезами радости встретила после долгой разлуки своего первенца постаревшая чета Проглотини: они, хоть и навещали изредка сына, но в родной деревне видели его впервые за последние тридцать лет.

Долго втолковывали Иван Иванович Гвоздиков, Маришка и Уморушка мнительным землякам Разорвакля, что он никакой не людоед, а самый обыкновенный человек, к тому же герой, отважно сразившийся с посланцем дьявола и победивший его. Они терпеливо объясняли недоверчивой толпе крестьян, что людоедов давным-давно в семействе Проглотини не существует, а нести моральную ответственность за своих предшественников Разорвакль не обязан, единственный его долг – это верой и правдой служить старикам-родителям и всем людям.

Наконец, лед недоверия тронулся, и старейшина деревни от имени всех односельчан сказал:

– Может быть, мы и ошиблись в дорогом Разорвакле… Что ж, это бывает. Пусть он отныне остается здесь и трудится вместе с другими. Это верно, месье Жан, времена людоедов прошли и, кажется, безвозвратно.

– Пусть сменит имя!.. Пусть возьмет другую фамилию!.. – закричали из толпы сельчан. Но старейшина одним лишь жестом властно поднятой руки утихомирил земляков:

– Это его личное дело, друзья. Главное – поступки, по ним и будем судить.

– Уж теперь мы себя слопать не дадим! – не удержался и все-таки выкрикнул один молоденький парень. – Мы сами кого хочешь слопаем!

И все, даже Разорвакль и его старые отец и мать, громко рассмеялись, услышав такое заявление.

А Гвоздиков, увидя, что история с людоедом закончилась благополучно, взял Уморушку и Маришку за руки и незаметно увел их с деревенской улицы за околицу.

– Нечего нам теперь здесь делать, – сказал он своим подопечным, – нужно спешить домой!

И они бодрой походкой отправились обратно в горы, где их ждал припрятанный в кустах ковер-самолет.

Глава семнадцатая

– Куда теперь? – спросила Маришка, когда ковер поднялся выше облаков и завис над ними в прозрачной синеве бездонного неба.

– Конечно, домой! – воскликнул Иван Иванович, поглубже надевая шляпу на голову и опасаясь, что ее унесет ветром. – Вам мало тех приключений, что нам уже выпали за какие-то сутки? По-моему, вполне достаточно.

– Но мы же теперь вместе! – стала спорить Уморушка. – Чего бояться? А от дедушки Калины все равно влетит, так было б за что!

– Нет-нет!.. – заупрямился Гвоздиков. – Только домой! Пока все живы и здоровы – нужно возвращаться.

Иван Иванович вдруг громко чихнул, извинился и сказал виноватым голосом:

– Не хватало нам еще всем простудиться… Чувствуете, какая холодина?

– Да, – поддержала его Маришка, тоже начав дрожать от холодного ветра и сырости. – Сейчас бы куда потеплее…

– Так в чем же дело? – бодрясь, сказала Уморушка (холод пробрал и ее), – махнем на юг, отогреемся и – домой!

Гвоздиков задумался. Побывать на юге было, конечно, заманчиво. За всю свою жизнь он так ни разу и не выбрался отдохнуть к теплому морю, хотя с юности мечтал увидеть огромные корабли, поглядеть на бескрайний морской простор.

Замечтавшись, Иван Иванович не заметил сам, как стал намурлыкивать себе под нос по старой привычке:

Никогда я не был на Босфоре,

Ты меня не спрашивай о нем.

Я в твоих глазах увидел море,

Полыхающее голубым огнем…

– А Босфор – это где? – спросила Уморушка, нарушив мечтания Гвоздикова.

Иван Иванович очнулся, посмотрел по сторонам, вспомнил, ГДЕ он находится и с грустью ответил:

– Далеко… Там, где Турция, Иран… А в старину Иран назывался Персией…

– Там тепло? – снова спросила Уморушка. – Ну, в этой Персии?

– Еще как! – ответила Маришка за Гвоздикова. – Там и зимы не бывает – круглый год лето! А вкуснятины всякой растет – гибель! Бананы, ананасы, виноград…

Глаза Уморушки полыхнули адским огнем:

– Никогда бананасов не ела!! Иван Иванович, летим!

Гвоздиков чуть не поперхнулся:

– Куда? В Персию?!

– Ну, на минуточку!.. Ковер волшебный – чик! – и там! А потом обратно!

– Заодно отогреемся, – поддержала Маришка подругу. – Когда еще в Персии побывать придется!

«Пожалуй, никогда…» – печально подумал Гвоздиков, а вслух сказал:

– Только, ежели на часок! И сразу назад!

– Ура! – крикнула Маришка и весело скомандовала: – Курс – Персия! Вперед, ковер-самолет, полный вперед!

Края ковра загнулись, он взмыл еще выше и бесшумной кометой упал в синеву…

Глава восемнадцатая

Они приземлились в долине, окруженной со всех сторон высокими горами. В долине росло много плодовых деревьев, и через пять минут карманы путешественников были набиты персиками, грушами и абрикосами.

– Бананов здесь нет, но нам и этого хватит, – сказал Иван Иванович, выгружая на ковер свою добычу. – Главное – здесь тепло!

– Я уже отогрелась, – доложила Уморушка, уплетая за обе щеки румяный абрикос. – А если чего есть захочется – скатерочка нас накормит!

– Настоящие путешественники сами себе пищу готовят, – возразил ей старый учитель, – на скатерочки волшебные надеяться – лучше и не путешествовать!

Гвоздиков осмотрелся и, увидев неподалеку небольшую пещеру, сказал:

– Раскинем свой бивуак здесь, в этой пещере. Отдохнем, перекусим и – в обратный путь!

Они перетащили свои немногочисленные пожитки во временное жилище и стали думать, что бы такое приготовить на обед.

– В детстве, – сказал Иван Иванович, – мы с твоим дедушкой, Мариш, рыбу ловить любили. Есть удочка – удочкой, нет удочки – рубахой или майкой. Завяжем ворот – вот и бредень готов.

– Ушицы не мешало бы отведать… – вздохнула Уморушка тяжко. – Да где же рыбку взять?

– В речке, – ответил Гвоздиков.

– А речку? – спросила Уморушка.

– А речку найти нужно; раз плодовых деревьев здесь много, наверное, и водоем какой-то поблизости есть. Вы пока с Маришкой костер приготовьте, а я пойду окрестности осмотрю.

– Может быть, все-таки скатерочку попросим? – робко предложила Маришка. – А то уйдете куда-нибудь и заблудитесь…

Но гвоздиков ее успокоил:

– Что ты, Мариш, я далеко забредать не буду. Я здесь, рядышком…

И он, весело подмигнув своим спутницам, исчез за ближайшим валуном.

А Маришка и Уморушка принялись хозяйничать, как заправские путешественницы. Первым делом они аккуратно скатали ковер и положили его в пещеру, чтобы он зря не выгорал под персидским небом. Потом, собрав сучья и ветки, соорудили из них огромный костер.

– Зажигать пока не будем, – сказала Маришка, – не известно еще, принесет Иван Иванович рыбу или нет.

– И котелка у нас не имеется, – вздохнула Уморушка, – в чем станем уху варить?

– Не бойся, Гвоздиков придумает в чем варить. – Маришка посмотрела на вершины гор, прятавшиеся в белоснежных облаках, и тихо сказала: – Вот мы и в Персии… Красиво, конечно, но я другого ждала…

– Чего? – удивилась Уморушка.

– Не знаю, – пожала плечами Маришка. – Чего-то необычного, сказочного…

– Сплюнь-ка скорей через левое плечо, – скомандовала Уморушка, сердито хмуря брови. – Нам за прежнее всыплют по первое число, а тебе все мало! «Сказочного хочется!.. Необычного!..» – передразнила она подругу.

Маришка виновато опустила глаза:

– Книг я всяких начиталась про Персию, про город Багдад… Вот и сказала так. А приключений, и правда, хватит!

Услышав слова Маришки о разных интересных книгах, Уморушка попросила рассказать ей хоть немного из прочитанного подругой. И Маришка, которая не умела ломаться и заставлять долго себя упрашивать, охотно поведала Уморушке несколько историй о древнем Багдаде и его обитателях. Наверное, прошел целый час, пока она рассказывала эти истории открывшей рот до ушей подруге. И только когда он прошел, Маришка и Уморушка спохватились о своем наставнике.

– Где же Иван Иванович? – воскликнула первой красноречивая сказительница. – Сказал, на минуточку, а его все нет!

– Наверное, рыба плохо клюет, – предположила Уморушка. – Рыбаки такой народ: чем хуже лов, тем упорней сидят. По Шустрику знаю: никакими заклятьями с места не сорвешь!

– Мы и без заклятий обойдемся. Идем-ка со мной! – и Маришка первой двинулась в ту сторону, куда ушел неугомонный путешественник Иван Иванович Гвоздиков.

Обойдя два огромных валуна, девочки вновь оказались на открытом месте. Еще одна долина простиралась перед ними, и в низовье долины, как и предполагал их наставник, серебристой змейкой сверкала река. Маришка и Уморушка быстро сбежали вниз и вскоре увидели на берегу мокрую с завязанным воротом рубаху Гвоздикова.

– А где же Иван Иванович? – спросила Уморушка, глядя на подругу, и тут же сама догадалась, что учитель бесследно исчез. – Ты только не волнуйся, – стала она успокаивать Маришку, – утонуть он не мог: видишь, как здесь мелко?

– А я и не волнуюсь… – дрожащим голосом ответила Маришка. – Наверное, он пошел искать новую пещеру, поближе к воде…

И она показала на высокую скалу, из-за которой вытекала безымянная речка.

– Идем скорее туда.

Подобрав рубашку Ивана Ивановича и на ходу развязывая мокрый узел у ворота, Маришка вместе с Уморушкой поспешили к скале.

– Что-то не видать тут пещеры… – обходя каменистую громадину, проговорила Уморушка не совсем уверенно. – Мышке проскочить – и то некуда.

– А это что? – спросила Маришка и ткнула рукой в чьи-то следы, ведущие прямо к скале. – Видишь, как земля утоптана? И трава почти не растет…

– Точно-точно! – обрадовалась Уморушка. – И как это я сама не заметила – а еще лесовичка!

Она нагнулась к земле и вскоре доложила:

– Следы лошадиные и человеческие. Много лошадей и много людей топталось. И чего они вокруг скалы крутились?

Уморушка недоуменно пожала плечами.

– Мы эту загадку потом разгадаем, – сказал Маришка, – а сейчас нам Ивана Ивановича найти обязательно надо.

Пройдя еще немного, они наткнулись на новую скалу, а обогнув ее, увидели на холме незнакомое дерево, высотой в две огромные сосны. на верхушке дерева в густых ветвях покоилось громадное гнездо, сложенное из сухих веток и сучьев. Острый глаз Уморушки различил в просветах гнезда какой-то белый комок, мечущийся по дну диковинного сооружения, и сердце ее замерло от тревожного предчувствия.

– Гляди, Мариш… Не то птенчик скачет, не то Иван Иванович…

Не сговариваясь, они что было силы припустились к холму и через минуту оказались у гигантского дерева.

– Иван Иваны-ыч!.. – закричали Уморушка и Маришка разом. – Миленький, это вы?!

Из гнезда посыпались щепки, чьи-то обглоданные кости, сухие листья и прочий мусор.

– Я, девочки!.. Я тут!.. – донеслось из поднебесья. – Уходите скорее, здесь очень опасно!

– Что, что случилось?! – прокричала Маришка уже одна. – Как вы туда попали?!

В отверстие между ветвями показалась взлохмаченная седая голова Гвоздикова и грустно поведала стоявшим внизу:

– Я ловил рыбу… и не заметил, как… огромная птица схватила меня и притащила… притащила сюда… Спасайтесь, она скоро вернется! – Голова заерзала и исчезла внутри гнезда.

– Мы не уйдем без вас, Иван Иванович! Слезайте скорее1 – прокричала что было мочи Уморушка.

– Не могу! – донеслось в ответ из странной ловушки. – Здесь очень высоко, я расшибусь!

– И ничего не высоко! – туту же заспорила бойкая лесовичка. – Раз-раз – и внизу!

– Нет… не могу… Прощайте и не поминайте лихом! – Гвоздиков снова высунул голову в отверстие и стал давать последние советы: – Возвращайтесь скорее на прежнее место, садитесь на ковер и удирайте отсюда! Если успеете… залетайте за мной… Впрочем… – Голова тихо всхлипнула и замолчала.

– Нет уж, без Ивана Ивановича мы никуда не улетим! – твердо заявила Уморушка. – Разве мы дадим какой-то птице склевать его?!

– Конечно, нет, – так же твердо поддержала ее Маришка, – надо что-то придумать… – Она вспомнила о шапке-невидимке и весело хлопнула подружку ладонью по плечу: – Уже придумала!.. Пока мы с тобой за ковром бегаем, Иван Иванович в шапке волшебной посидит. Даже если проклятая птица и заявится, так она его не увидит!

– Давай скорее! – обрадовалась Уморушка. – Я вмиг ее наверх доставлю!

Когда Иван Иванович приоткрыл глаза, юная лесовичка уже была на полпути к вершине.

– Что ты делаешь, Уморушка! – закричал он в ужасе. – Ты свалишься и разобьешься вдребезги!

– Не свалюсь… – услышал он в ответ бодрое пыхтенье, – ни на такие деревца лазили…

– Сейчас же ползи обратно! – пытался настоять на своем бедолага Гвоздиков. – Ты меня слышишь?!

– Слышу, слышу… – пропыхтела Уморушка, уже цепляясь за свисающие из гнезда ветви. – Вот вам шапочка-невидимочка, – она просунула в узкую щель спасительный головной убор, – побудьте пока в ней… А мы сейчас прилетим. – И Уморушка медленно поползла вниз. Достигнув земли, она облегченно вздохнула и снова посмотрела вверх.

Именно в этот момент из-за скалы бесшумно вылетела огромная черная тень и плавно скользнула к гигантскому гнезду. Это была птица, унесшая Гвоздикова, птица Рухх!

Глава девятнадцатая

Девочки еле успели скрыться за скалой, а Гвоздиков надеть спасительную чудо-шапку, как птица Рухх грузно опустилась на гнездо, сотрясая его и грозя разрушить. Зловещее чудовище принесло в когтях новую добычу: отнятую у шакалов тушку дикого козленка. Бросив окровавленную тушку чуть ли не на голову Гвоздикову, страшная птица повела рубиновым оком вокруг себя и сердито заклекотала: она с удивлением обнаружила пропажу другого блюда. Иван Иванович втиснулся в неглубокую выемку в стенке гнезда и затаил дыхание, он боялся, что даже судорожное туканье сердца может выдать его присутствие. Переступая с лапы на лапу, птица неуклюже повернулась вокруг оси, но съестных запасов так и не нашла. Еще более сердитое и злое клекотание потрясло округу. Боясь оглохнуть, Иван Иванович торопливо зажал уши обеими руками. Лежащая у ног растерзанная тушка несчастного козленка увеличивала его мучения. Наконец, смирившись с пропажей деликатеса, ужасная птица решила перекусить тем, что еще имелось. Перед едой Рухх надумала привести себя в порядок и стала чистить клювом перышки, своим грохотаньем напомнившие Ивану Ивановичу листы кровельного железа на светлогорских крышах. Не имея больше сил терпеть запах крови, Гвоздиков решил воспользоваться возникшей паузой и, превозмогая страх, вцепился обеими руками в тушку козленка и с трудом выпихнул ее в отверстие гнезда, через которое совсем недавно вел переговоры с Маришкой и Уморушкой. Увлеченная туалетом, птица Рухх не услышала возни позади себя: перья ее так гремели, что шум, который невольно производил Иван Иванович, выбрасывая козленка, начисто заглушался ею самой. Вдоволь погремев, чудовище решило приступить к трапезе. Тут-то оно и обнаружило, что и эта еда куда-то исчезла! Громовое клекотанье сотрясло горы. Маришка и Уморушка в страхе отскочили от скалы и нырнули в кусты шиповника, боясь быть задавленными покатившимися со скал камнями. Рухх неловко кружилась по гнезду, выискивая пропажу, время от времени кусая от злости края своего жилища. Гвоздиков сидел в жесткой яме ни жив, ни мертв: с одной стороны, ему грозило быть затоптанным страшным чудовищем, с другой стороны, открывалась неприятная перспектива вывалиться из гнезда с огромной высоты. Наконец, бестолковая птица сообразила выглянуть за борт своей утлой постройки и посмотреть вниз. Радостное, но такое же оглушительное клекотанье вырвалось из ужасной пасти голодного страшилища. Чуть присев и быстро оттолкнувшись лапами, Рухх взмыла над гнездом. Но еще быстрее стартовавшей птицы Гвоздиков успел вылететь из своего убежища и вцепиться двумя руками в холодные и жесткие крылья ненавистного врага. Секунда – и Рухх на бреющем полете подхватила козленка и снова взмыла вверх. Боясь расшибиться о землю, Иван Иванович все-таки заставил себя разжать онемевшие пальцы и покатился кубарем по густой траве. Шапка-невидимка свалилась с его головы, но прожорливое чудовище, увлеченное только козленком, уже не смотрело вниз, и Гвоздиков успел подобрать головной убор и снова натянуть его поглубже на взмокшую голову.

– Мы здесь!.. Здесь, Иван Иванович!.. – зашептали Маришка и Уморушка, увидев на миг перед собой любимого друга и наставника.

– Тише!.. Умоляю вас: тише!.. – прошипел в ответ невидимый Гвоздиков и на цыпочках, пошатываясь от усталости, побрел к кустам, из-за которых раздались знакомые и такие родные голосочки.

Кусты шиповника дрогнули, чуточку раздвинулись и вскоре вновь сомкнулись, как и прежде.

Глава двадцатая

Вернувшись на место своей стоянки, путешественники, конечно, не стали разжигать костер: во-первых, у них не было рыбы, а во-вторых, они боялись привлечь внимание страшной птицы.

– Отдышимся немного, перекусим, чем скатерочка угостит, и домой! Хватит судьбу испытывать, – сказал Иван Иванович, без сил валясь на ковер-самолет.

– Да уж, – поддержала его Уморушка, – пока нас не скушали, летим-ка в Чащу! – Она по-хозяйски растелила скатерть-самобранку, подумала немного, что бы такого заказать, и попросила: – Скатерочка-скатерочка, дай нам пирожков с визигой и грибков в сметане, пожалуйста!

– А еще кваску! – добавил Иван Иванович торопливо.

Не прошло и секунды, а на хлебосольной скатерке уже красовались желанные блюда. Гвоздиков, залпом опорожнив целую кружку кваса, снова прилег на ковер и устало смежил глаза.

– Если я вздремну, разбудите меня через полчасика…

И он моментально опрокинулся в сон.

Пообедав, Маришка и Уморушка решили все-таки отлучиться от Ивана Ивановича и получше изучить загадочные следы возле той скалы, где проходили недавно.

– Пока не узнаю, в чем дело, не улечу! – сказала Маришка подруге, шагая знакомой дорожкой. – Вдруг там клады закопаны?

– Может, и закопаны, а может, и выкопаны… – проговорила Уморушка, боязливо поглядывая по сторонам. – Лишь бы гремучка нас не заметила…

– Не бойся, не заметит. – Маришка проверила, на месте ли волшебная шапка и вздохнула: – Жаль, что шапка одна! В двух мы бы без страху шагали!

– Я и так не боюсь… – буркнула обиженно Уморушка. – Я просто опасаюсь…

Они подошли к скале и снова внимательно исследовали следы.

– Ничего не понимаю! – пожала плечами юная лесовичка. – Следы под самую скалу уходят, а входа нигде никакого нет!

«Уж не ТА ЛИ ЭТО САМАЯ пещера?!» – вспыхнула вдруг в голове Маришки догадка. Маришка потрогала скалу пальцами, но пазов или хотя бы маленьких трещин нигде не заметила. Все-таки она решила проверить себя и громко произнесла дрожащим от волнения голоском:

– Сим-сим, открой дверь!

Тут же скала задрожала, заскрипела и с каким-то противным зудящим скрежетом стала отодвигаться в сторону, открывая перед девочками вход в подземелье. Пораженная не столько двигающейся скалой, сколько могуществом подруги, Уморушка ахнула:

– Мариш, ты стала волшебницей?

Но Маришка только досадливо поморщилась в ответ на глупый вопрос и сделала шагов пять по ступенькам вниз.

– Смотри, сколько здесь всякого добра! – повернулась она к Уморушке, сияя от того, что наконец-то раздобыла самый настоящий клад. – Идем посмотрим!

Уморушка, боясь, что ее заподозрят в трусости, торопливо шагнула вслед за подругой.

– Брать ничего не будем, – предупредила она, – поглядим – и сразу назад!

Девочки спустились вниз и стали с интересом рассматривать несметные сокровища, сваленные в кучи по всему подземелью как попало. Груды золота и серебра привлекли внимание юных путешественниц меньше, чем горы драгоценных камней и целый арсенал странных сабель, мечей и кинжалов. Были здесь и ковры, какие-то изящно изогнутые сосуды, прочая домашняя утварь…

Вдоволь насмотревшись на сокровища, девочки вдруг спохватились, что пора бы им возвращаться. Быстро взбежав по ступенькам вверх, они хотели было выскочить наружу, но у самого выхода замерли, как по команде: к скале, понукая лошадей и что-то сердито крича друг другу, уже подъезжали какие-то странные и страшные по виду люди.

– Как их много… – прошептала Уморушка, невольно пятясь назад и пряча свою кудрявую голову пониже. – Один, два, три, четыре, пять, шесть…

– Можешь не считать, – бледнея и чуть сдерживая готовые пролиться слезы, так же тихо прошептала в ответ Маришка, – их сорок, ровно сорок!

Испугавшись разбойников – хозяев пещеры – кладоискательницы вместо того, чтобы выскочить из западни, в которой они оказались, юркнули обратно в подземелье. Пометавшись взад-вперед в коварной ловушке и несколько раз больно поранив ноги о золотые подносы и серебряные сабельные ножны, они наконец кое-как сумели запрятаться:

Маришка, надев шапку-невидимку, скрылась в самом дальнем и глухом углу пещеры, а Уморушка, не известно каким образом умудрившись съежиться до предельно малых размеров, нырнула в странный сосуд из меди, напоминавший по форме кувшин и вазу для цветов одновременно.

И тут в пещеру ввалились разбойники: сорок человек, как и предсказала Маришка.

Глава двадцать первая

Первым делом разбойники стали обыскивать пещеру, надеясь поймать храбреца, который осмелился войти в их жилище. Разбойники перевернули вверх дном все, что только можно было перевернуть – и никого не нашли. Тогда они решили проверить, а не пропало ли чего из их несметных богатств, но сокровищ было так много, что разбойники вскоре оставили это бесполезное занятие.

– Неужели мы так и не узнаем, кто осмелился войти в нашу пещеру? – спросил атаман, тяжело садясь на крышку сундука с изумрудами. – Мустафа, ты самый хитрый из нас, скажи: что нам делать?

Хитроумный Мустафа склонился в поклоне:

– Сначала, о мой неустрашимый атаман, нужно отдохнуть и пообедать. Прикажи своему чудесному рабу накормить нас всех, а заодно спроси: не видел ли он здесь кого? – и Мустафа, продолжая кланяться, отошел в сторону.

– И как я забыл о своем джинне Маруфе? – хлопнул себя ладонью по лбу атаман Ахмед. – Конечно, он укажет нам нашего обидчика!

Ахмед грузно поднялся с сундука и медленно, стараясь соблюдать важность и достоинство, направился к тому месту, где стоял сосуд, в который недавно нырнула со страху Уморушка.

Но не успел он и поравняться с заветным сосудом, как из него тонкой синеватой струйкой заструился дымок, на глазах удивленных разбойников принял форму стрелы и быстро исчез в распахнутом лазе пещеры.

– Сим-сим, закрой дверь! – запоздало выкрикнул атаман, и скала со скрежетом стала на место.

– Кажется, Маруф нас покинул, о неустрашимый Ахмед? – уже не кланяясь, а ехидно улыбаясь, проговорил хитроумный Мустафа. – Теперь у тебя нет раба и мы все стали равны?..

Заскрипев от злости зубами, атаман Ахмед протянул руку к осиротевшему, как он думал, сосуду и яростно потер его своей могучей лапой по выпуклому красновато-желтому боку.

– Я, атаман Ахмед, сын Ахмеда из Бухары, хозяин этой лампы и всех сокровищ пещеры повелеваю: раб лампы, выйди и сделай все, что я прикажу!

И снова синеватый дымок поплыл из горла сосуда, оказавшемся на деле старинной медной лампой, снова вытянулся он в прозрачную, колеблющуюся от дыхания сорока грабителей, ленту, но уже не стал превращаться в стрелу и уноситься куда-то прочь, а тихо завис над полом рядом с лампой и через миг обратился в Уморушку: бледную и перепуганную.

– Слушаю тебя, о мой повелитель! – согнулась она в глубоком поклоне перед атаманом, поднося по очереди обе ладони к груди, губам и взмокшему лбу. – Я, рабыня лампы, исполню все твои приказания!

– Уфф!.. – сказал атаман Ахмед и сел там, где стоял. – Ты кто?

– Я – Умора, рабыня лампы, – повторила послушно Уморушка.

– А где Маруф?

Бывшая лесовичка пожала плечами:

– Куда-то исчез… Велел мне быть рабыней лампы и исполнять желания ее владельца, а сам – пыхх! – и сгинул.

– И ты будешь послушно исполнять все, что я прикажу? – недоверчиво переспросил атаман Ахмед.

– А что мне еще остается делать? – грустно опустила голову новоиспеченная рабыня. – Знала бы – нипочем в этот кувшин не залезла!

– Так это ты отодвинула скалу и проникла в нашу пещеру? – догадался хитроумный Мустафа. – Признавайся, или я отрежу тебе голову!

– Режь головы своим джиннам, когда они у тебя будут, а моих не трогай! – резко осадил Мустафу грозный атаман. И ласково проговорил Уморушке: – Не бойся, джан, они тебя не тронут!

– Пусть хоть накормит нас… – пробурчал недовольно Мустафа, прячась за спины других разбойников.

– Пусть накормит, и тогда ни один волос не упадет с ее головы! – стали просить и клясться другие разбойники.

Атаман Ахмед тоже был голоден и сейчас, когда вся шайка напоминала ему об этом, аппетит разыгрался еще сильней.

– Умора-джан, – обратился он к застывшей в полупоклоне начинающей рабыне, – раз уж ты вылезла из лампы, то будь добра: разожги очаг и накорми нас – мы очень проголодались.

– Хорошо, я попробую… – и Уморушка принялась хозяйничать. Дел было не так уж много: нужно было запалить огонь под большим казаном, налить туда кувшин или два воды да накидать всевозможных продуктов, начиная с мяса и кончая щепоткой соли. Впрочем, до соли дело так и не дошло. С трудом добыв огонь, Уморушка поспешила завалить его сырыми ветками. Огонь зачах, зато дым весело и бурно повалил в пещеру. Разбойники с удивлением смотрели на загадочные действия могущественной джиннши, но помочь или наоборот помешать ей не решались.

– Сейчас разгорится… – шептала себе под нос юная шаманша, орудуя вместо кочерги дамасской саблей, – еще не взялось как следует…

Эти заклинания окончательно заворожили разбойников, и они с небывалым для них терпением дожидались, когда вся пещера заполнится едким дымом.

Единственный, кто попробовал нарушить коллективный сеанс гипноза, был хитроумный Мустафа. Робко склонившись к уху атамана, он прошептал дрожащим от понимания своего святотатства голосом: – О, неустрашимый! По-моему, она разжигает очаг неправильно!.. Джинн Маруф разжигал совсем иначе!

На что получил ясный и мудрый ответ:

– Сколько на свете джиннов, столько на свете и способов разжигания огня. Человеку никогда не понять того, что делает джинн, смирись с этим, Мустафа, и сядь на место.

Хитроумный разбойник поклонился атаману и, зажимая обеими руками рот и нос, отошел в сторонку. Глядя на него, зажали рты и носы и другие разбойники, а самые умные спрятали лица в полы халатов. Эти меры помогли им продержаться лишних пять минут. Наконец, когда процесс копчения был в самом разгаре, кто-то в дальнем углу пещеры не удержался и громко, как-то по-девичьи, чихнул. Этот чих прозвучал одновременно командой к всеобщему чиху и пробуждению от гипноза.

– Апчхи!.. Что ты наделала, негодная?!.. Апчхи!.. Какая ты после этого… апчхи… рабыня… гаси очаг немедленно… – атаман Ахмед подлетел к выходу и, задыхаясь, еле-еле сумел проговорить: – Апчхи!.. Открой дверь! – и долго, почти полминуты смотрел, вытирая слезы, на неподвижную скалу.

– Нас замуровали!.. – выкрикнул кто-то, и дружный пронзительный вопль вырвался из тридцати восьми глоток и потряс своды пещеры. Не вопили только четверо: атаман Ахмед, хитроумный Мустафа, невидимка Маришка и закопченная до черноты рабыня лампы.

Пока Ахмед думал, почему вход пещеры не открывается, Мустафа уже догадался о промашке своего предводителя и тихо, чтобы никто не услышал, подсказал атаману:

– О, неустрашимый!.. Слугу скалы зовут не «Апчхи», а совсем иначе!

– Сим-Сим!.. Открой дверь! – радостно закричал Ахмед, и скала со скрежетом поползла прочь.

Радостно бормоча слова благодарности за свое спасение, разбойники ринулись на свежий воздух. Выбежала из пещеры и наша бедная Уморушка.

– Мариш, ты где? – стала она тихо звать невидимую подругу. – Где ты, Мариш?..

Но Маришка, которая осталась в подземелье, не отзывалась.

Атаман Ахмед, придя в себя, крепко ухватил за шиворот неумеху-рабыню и, грозно топорща разбойничьи усы, прорычал:

– Ступай немедленно в пещеру и загаси огонь! А потом проветри наше жилище и полезай в свою лампу! И чтоб мы тебя больше не видели до скончания дней! Понятно тебе, Умора-джан?!

– Понятно, о мой господин… Слушаюсь и повинуюсь… – Уморушка поднесла чумазые ладошки к животу, груди и еще чумазому лбу и исчезла в дымящемся кратере.

– Маришка, ты где? – снова позвала она подругу, очутившись в подземелье. – Не бойся, мы здесь одни!

Маришка сняла шапку-невидимку и предстала перед Уморушкой такой, как есть: бледной и полузадохшейся от дыма.

– Что нам делать? – тихо спросила она, обнимая подругу. – Там – разбойники, здесь – дым… Неужто мы не спасемся?

– Еще как спасемся! – бодро сказала Уморушка и стала давать наставления. – Пока ни о чем не спрашивай, расскажу все потом. Сейчас ты одно сделай: потри эту лампу.

– Зачем? – удивилась Маришка.

– Потри и увидишь сама.

Сказав это, Уморушка вдруг побледнела, истончилась, превратилась в прозрачный синеватый дымок и втекла тонкой струйкой в волшебный сосуд. Маришка, не медля ни секунды, схватила лампу и стала с ожесточением тереть ее ладошкой.

И снова из медной посудины выплыл в уже задымленную пещеру небольшой клубок дыма, и из него возникла чумазая Уморушка.

– О, хозяйка лампы, – склонилась она в поклоне перед подругой, боясь поднять на нее свой взор, – приказывай, что желаешь, и я исполню твою волю!

– Я никогда не буду тебе приказывать! – рассердилась не на шутку Маришка. – Это еще что такое?!

– Ну, так положено… – зашипела Уморушка на свою госпожу. – Ты попроси, ну, как будто приказываешь, а я исполню. И поскорей, пожалуйста! – топнула она ногой от нетерпения.

– Что ж, ладно… – И Маришка скомандовала: – Перенеси нас отсюда как можно дальше! Быстро, а то у меня нет больше сил!

– Слушаю и повинуюсь… – еще ниже склонилась Уморушка и… исчезла.

И в этот же миг Маришка с удивлением обнаружила, что находится она не в задымленной пещере сорока разбойников, а на свежем воздухе, возле небольшой речки. Рядом, чуть левее от нее, виднелась высокая глинобитная стена, за которой высились причудливые здания старинных домов и минаретов.

– Если не промахнулась, – раздался за ее спиной Уморушкин голос, – то это – Багдад. Сейчас умоемся и проверим.

И Уморушка побежала к реке смывать с себя слой гари и копоти.

Маришка не спеша пошла за ней следом. Уже подходя к воде, ненароком спросила:

– А что же ты сразу Ивана Ивановича не перенесла вместе с нами?

– Но ты же мне этого не велела! – удивилась Уморушка, на секунду отрываясь от приятного купания.

– Так перенеси! – сердито сказала Маришка, злясь на свою и Уморушкину несообразительность.

– Пожалуйста. – Уморушка выпрямилась и вышла из речки. – Три лампу и приказывай!

И тут подруги одновременно вспомнили, что они в спешке оставили драгоценный сосуд в пещере сорока разбойников.

Глава двадцать вторая

– Я могу исполнять только по одному желанию, – сказала Уморушка, слегка опомнившись от пережитого потрясения, – после каждого пожелания нужно снова тереть лампу.

– Почему же ты ее не взяла? – спросила Маришка, все еще сердясь на себя и подругу. – Я-то в лампе не сидела, откуда мне все порядки знать?

Уморушка виновато опустила голову:

– Разве все упомнишь… Главное, от разбойников поскорее удрать!

– Вот и удрали… Мы в Багдаде, а Иван Иванович не известно где. Если птица Рухх его не склюет, так разбойники схватят. Одна надежда: на ковре улетит нас разыскивать… – Маришка махнула рукой и стала не спеша умываться: не ходить же по древнему Багдаду грязнулей!

Глядя на нее, продолжила свое купание и Уморушка. Теплая и прозрачная вода одного из притоков реки Евфрат взбодрила юных путешественниц и разогнала их дурное настроение. А чудом сохранившийся в кармане Маришки пирожок с визигой окончательно развеял грусть и печаль.

– Не такой человек Иван Иванович, чтобы разбойникам даться, – сказала Уморушка, дожевывая свою половинку пирожка. – Спохватится, что нас нет, сядет на ковер и – в Багдад! Мы же в Багдад собирались наведаться.

– Ну, не сразу махнет, сначала подумает, – возразила ей Маришка, но не привычно боевым, а мирным тоном, – а потом сообразит, что нас нигде нет, и в Багдад слетает, на всякий случай.

– А мы тут – в Багдаде! – весело поддержала Маришкину мысль Уморушка.

Но Маришка слегка остудила ее:

– Пока еще не в Багдаде, а в пригороде. Так что нам нужно спешить.

Они поднялись с прибрежного камня, на котором сидели, надели на чистые ноги обувь: Маришка – сандалии, а Уморушка – лапоточки, и отправились к городским воротам, около которых уже стояли повозки крестьян с окрестных селений, везущих свои фрукты и овощи на шумный и веселый багдадский базар.

Глава двадцать третья

Увы, Уморушка и Маришка ошиблись: когда Иван Иванович Гвоздиков очнулся от тяжелого сна и с ужасом обнаружил, что девочки исчезли, он не кинулся седлать ковер-самолет и мчаться в Багдад, а бросился обшаривать все близлежащие горы и пещеры, лелея в глубине души лишь одну зыбкую надежду – увидеть своих дорогих подопечных живыми и невредимыми.

Возле скалы сорока разбойников Иван Иванович чуть-чуть задержался: его привлек горьковатый запах дыма, сочащийся откуда-то из-под гигантской глыбы, и множество следов от лошадиных копыт и человеческих ног вокруг нее. Обойдя скалу и не найдя входа в предполагаемую им пещеру, Иван Иванович решил немного поаукать. Минуты две сиротливое «ау» металось среди персидских гор, мешая дремать полуголодной птице Рухх. Наконец, Гвоздиков оставил свое занятие и отправился дальше, даже не догадываясь о том, что явись он сюда чуть пораньше, его громкий призыв не остался бы безответным и нашел бы отклик в сорока пусть и пропавших, душах. Кружа между скалистыми горами, Иван Иванович старался не потерять ориентиры и не заплутаться в незнакомых местах: не хватало еще лишиться ковра-самолета и чудо-скатерки. Сапоги-скороходы, конечно, облегчали его задачу, но не намного: при быстром беге было плохо видно детали, и Гвоздиков, опасаясь просмотреть Маришку и Уморушку, передвигался крайне медленно.

Облазив весь здешний горный массив, он решил вернуться на прежнее место и уже с воздуха осмотреть этот район Персии. Торопливо прыгая с камня на камень, Иван Иванович двинулся к своему бивуаку.

Каково же было его удивление, когда он обнаружил в тихой пещерке, где хранил драгоценные вещи, незнакомого старца в восточной одежде и с явно восточной внешностью! Незнакомец сидел, прислонясь к скале спиной, и сладко дремал. Но услышав цоканье гвоздиковских сапог о камни, он быстро проснулся, поднялся на ноги и учтиво склонился в глубоком поклоне перед Иваном Ивановичем.

– Да ниспошлет тебе аллах еще тысячу лет славной жизни, о достопочтимый старец! – сказал он, не поднимая взора от носков сапог невезучего путешественника. – Прости, что вторгся в твое пристанище без приглашения, но только важное дело толкнуло меня на этот дерзкий поступок! Прости меня и выслушай, а потом суди, как тебе будет угодно!

Растерянный Гвоздиков тут же простил незнакомца и попросил его больше не кланяться. А в награду посулил охотно выслушать, хотя в голове были совсем другие планы.

– Я, Маруф, сын Маруфа, могущественный джинн и волшебник, раб проклятой лампы, припадаю к твоим стопам (тут незнакомец и в самом деле хотел было ткнуться носом в запыленные сапоги-скороходы, но только яростное сопротивление Гвоздикова помешало ему это сделать), припадаю к твоим стопам и дерзко молю: уговори свою подопечную по имени Умора вернуть мне мое жилище.

– Вы ее видели? – радостно вскрикнул Иван Иванович. – Где? Когда?!

Он усадил джинна на скатанный ковер, присел рядом сам и не столько попросил, сколько властно приказал:

– Немедленно рассказывайте!

И Маруф, привыкший беспрекословно выполнять чужие желания, стал рассказывать:

«Известно ли тебе, о достопочтимый чужеземец, о наших обычаях заточать несчастных джиннов во всевозможные сосуды? В кувшины, лампы, стеклянные бутылки и прочую утварь, предназначение которой совсем иное? Так вот, меня еще в юности, а это было две тысячи двести лет назад, обманом вселили в жалкую медную посудину, призванную освещать в темное время суток чье-нибудь жилище. Вселили и наложили страшное заклятье: служить тому, кто потрет стенку этой злополучной лампы. Что было делать? Я стал рабом! Две тысячи двести лет я исправно вылезал из этого сосуда по первому зову и исполнял все, что мне прикажут. О если бы ты знал, достопочтимый чужеземец, как опостылела мне такая жизнь!.. Одно желание – вырваться из проклятой лампы – горело в моей груди. Но я не мог покинуть презренного сосуда, не оставив в нем другого раба. Согласись, глупо было ждать, что кто-то по доброй воле залезет к тебе в твою жалкую медную посудину, – но я ждал! Две тысячи двести лет – и, о чудо! – я дождался! Недавно ко мне нырнула девчушка со странным именем Умора. Видимо, она испугалась разбойников, которым принадлежала злополучная лампа, я точно не знаю, потому что, как только она ко мне залезла, я тут же передал ей все свои права и обязанности и вмиг улетучился на свободу. Единственное, что я успел сделать, это спросить, кто она такая и откуда взялась.

О, чужеземец, если бы ты знал, как я жаждал свободы, сидя в проклятой лампе и только изредка появляясь на белый свет, чтобы исполнить желание какого-нибудь мошенника или грабителя!.. И вот я на свободе, на желанной свободе, но я не счастлив!.. Я отвык от нее, отвык совершенно! Оказывается, на свободе нужно думать о своем пропитании, о сотнях, если не тысячах других забот… И все сам, своей головой! Сидя в лампе я не знал таких хлопот, поверь мне. Готовя еду хозяину, я наедался сам, жилье – ты знаешь – у меня было, а самое главное – у меня был смысл жизни и мечта. И вот в единый миг я лишился всего! По собственной глупости! И если, о высокочтимый странник, ты не поможешь мне, я проведу остаток дней своих в тоске и печали!»

И с этими словами джинн Маруф все-таки повалился в ноги потерявшему бдительность Ивану Ивановичу и, изловчась, чмокнул его левый сапожок. Отскочив с легкостью серны в сторону, Гвоздиков сердито надул щеки и, пыхтя от негодования, спросил:

– Я не понимаю, голубчик… Вы что: желаете обратно в рабы записаться?

– Да-да, мудрый чужеземец! – радостно закивал головой коленопреклоненный Маруф. – Привычка – вторая натура, и я не могу от нее избавиться! Молю тебя: уговори свою спутницу Умору вернуть несчастному джинну его лампу! – и легкомысленный чародей боднул лбом каменистую землю.

– Я с радостью бы выполнил вашу просьбу, дорогой Маруф Маруфович, хотя мне и не понятно ваше желание вернуться в рабы, – сказал смущенный Гвоздиков, отдирая прилипшего к почве джинна, – но где я найду эту волшебную лампу и мою бедную Уморушку? Где они? Где другая девочка – Маришка?

– Они были в пещере сорока разбойников, – охотно ответил джинн и стал подниматься на ноги. – А сейчас они далеко: в Багдаде.

– В Багдаде? – ахнул Иван Иванович.

– Да, – повторил джинн Маруф, – в Багдаде. Перепугавшись озлобленных разбойников, они маханули в Багдад – ведь теперь Умора может делать и не такие чудеса. Правда, второпях они забыли взять лампу…

– Так в чем же дело? – удивился Гвоздиков. – Лампа пуста – влезайте в нее и живите!

Но джинн Маруф грустно покачал головой:

– Ты не знаешь главного, о добрый чужеземец! Пока Умора не передаст мне свои обязанности, лампа остается за ней. Умора – раба лампы, а я – жалкий бездомный джинн! – И, стукнув себя два раза ладонью по затылку, Маруф наклонился, взял щепоть земли и с удовольствием высыпал ее себе на голову.

– Тогда что же мы теряем драгоценное время?! – воскликнул Иван Иванович и стал раскатывать ковер-самолет, готовя его к полету. – В путь, уважаемый Маруф Маруфович, в путь!

– Зайдем за лампой сначала? – робко попросил джинн, сплевывая песчинки, попавшие ему в рот. – Багдад не улетит…

– Зато с девочками может случиться беда! – резко ответил Гвоздиков. И уже мягче добавил: – Да и некогда мне сейчас тратить время на разбойников, отнимать у них лампу. Сорок человек – не шутка – придется повозиться. В путь, дорогой товарищ Маруф, в путь! И, горя нетерпением поскорее увидеть Маришку и Уморушку, Гвоздиков решительно ступил на разостланный ковер. Джинн, не столько по принуждению, сколько в силу привычки, послушно присоединился к седовласому чужеземцу. Иван Иванович прошептал заветные слова, и ковер-самолет, взмыв в поднебесье, взял курс на древний город Багдад.

Глава двадцать четвертая

Опасаясь, что они привлекут нездоровое любопытство к ковру-самолету жителей Багдада, Иван Иванович совершил посадку за городом. Торопливо свернув ковер и взгромоздив его на плечо, Гвоздиков сделал несколько шагов по направлению к городским воротам и упал, придавленный тяжестью летательного аппарата.

– Позволь, о добрый странник, я понесу твою поклажу, – предложил любезный джинн и снял злополучный ковер с Ивана Ивановича.

– Благодарю вас, Маруф Маруфович, – сказал, поднимаясь, Гвоздиков, – но я не хотел бы утруждать вас…

– Пустяки! – перебил его джинн и весело улыбнулся, – Я таскал и не такие тяжести!

– Но вы же не сможете теперь быстро передвигаться, – сказал Иван Иванович, – а время не ждет!

– Если бы можно было потереть лампу, я перенесся бы в город в единый миг! – воскликнул Маруф и, горестно разведя руками, добавил: – но, увы, такое сейчас невозможно! – и он медленно побрел к городским воротам.

Гвоздиков достал из кармана свои старинные часы на цепочке, открыл крышку и тяжело вздохнул: «Боже мой: уже прошло три часа, как я ищу Маришку и Уморушку, целых три часа!»

Обернувшись, Маруф поглядел на незнакомый предмет в руках седовласого странника и спросил, не скрывая любопытства:

– Что это, всемогущий чужеземец? Я слышу голос мертвого металла, ты оживил его?

– Это часы, – объяснил Иван Иванович, – они показывают время. А стучат колесики внутри часов, их толкает пружинка.

– Как много интересного в твоих часах! – с восторгом произнес Маруф. – А в моей лампе пустота, там нет даже масла, которым питался бы жалкий фитиль, изъеденный молью!

И тут джинна вдруг осенило. Он прервал свой размеренный шаг и горячо зашептал седовласому спутнику, словно боясь, что их могут подслушать:

– О славный чужеземец! Я понял, что надо сделать, чтобы побыстрей и вместе с тем незаметно попасть в город!.. Я должен стать…

Тут Маруф наклонился к самому уху Ивана Ивановича и совсем тихо прошептал:

– Я должен стать рабом твоих славный часов! На время, пока не найдем лампу и твоих замечательных спутниц.

– Рабом часов?! – переспросил Гвоздиков и невольно отпрянул от странного джинна. – По-моему, это слишком… У меня не было и не будет рабов!

Маруф печально вздохнул:

– Тебе хорошо, чужеземец, идти в сапогах-скороходах… А каково мне? – и он взглядом пригласил Ивана Ивановича полюбоваться на свои босые ноги.

Пришлось пойти на уступки джинну. Гвоздиков снова открыл часы, и Маруф с радостным воплем обратился в столб дыма, а затем быстро исчез в недрах точного механизма. Самое удивительное – пропал в часах и огромный ковер-самолет.

– Будь любезен, о высокопочтимый чужеземец, закрой, пожалуйста, вход в мое жилище! – попросил кто-то невидимый голосом Маруфа.

Гвоздиков захлопнул крышку.

– А теперь потри эти великолепные часы и смотри что будет!

Гвоздиков послушно исполнил и эту просьбу. И тут случилось чудо: крышка часов открылась сама по себе, джинн синеватым дымком вытек обратно на свободу и через миг обрел свою телесную оболочку.

– Приказывай, о мой повелитель! Я, раб часов, охотно исполню все твои пожелания! – И он согнулся перед Иваном Ивановичем в глубоком поклоне.

– Прошу вас, Маруф Маруфович, не называйте меня больше «моим повелителем», – в свою очередь робко попросил Гвоздиков. – И еще: не называйте себя «рабом часов». Это унижает человеческое достоинство!

– Но я не человек… – тихо возразил Маруф. – Я – джинн…

– Тем более. Такой всемогущий – и раб. Вы мой товарищ по несчастью, вот вы кто! Товарищ! Понятно?

– Понятно, – снова поклонился джинн. И снова попросил Гвоздикова: – Приказывай, о мой дорогой товарищ, и я исполню все твои пожелания!

Иван Иванович укоризненно покачал головой, но больше заниматься воспитанием джинна не стал: нужно было спешить на помощь Маришке и Уморушке.

– Сможешь ли ты перенести меня и себя, уважаемый Маруф Маруфович, к моим пропавшим девочкам?

– Нет ничего проще, о любезный владелец чудесных часов! – улыбнулся весело джинн. – Ты еще не успеешь пересчитать пальцы на одной руке, как мы окажемся там, где находятся эти озорницы! – Маруф снова стал терять очертания, превращаясь в столб дыма.

Гвоздиков по привычке сунул часы в карман, а когда поднял голову, то с удивлением обнаружил, что стоит посреди огромного скопища людей, оживленно торгующихся друг с другом. «Кажется, я нахожусь на базаре… – подумал Иван Иванович, – Здесь можно оглохнуть с непривычки!» Он завертел головой в разные стороны, желая увидеть Маришку и Уморушку, и через минуту действительно их обнаружил, беззаботно прогуливающихся вдоль торговых рядов и глазеющих на россыпи экзотических товаров.

– Умора! Маришка! – крикнул Гвоздиков, что было силы, но его слабый голос все равно заглушил тысячи голосов купцов и зазывал.

«Еще чего доброго потеряю их в толпе…» – подумал Иван Иванович и ринулся напролом к своим подопечным.

– Пустите! У меня важное дело!.. Извините!.. Мне нужно туда!.. – выкрикивал он время от времени на всевозможных арабских языках и наречиях, пробиваясь сквозь заградительные отряды тысяч покупателей и продавцов. Но, странное дело: чем сильней он орудовал локтями, тем больше его относило прочь от желанной цели.

«Даже сапоги-скороходы не могут пробиться в такой толчее… – с грустью подумал Гвоздиков, теряя последние силы. – Придется снова обращаться за помощью к Маруф Маруфовичу. А в эдаком скопище людей крайне нежелательна паника…» – Он все-таки протянул руку к заветному кармашку и вдруг похолодел: часов с джинном не было!.. Лишь жалкий обрывок серебристой цепочки сиротливо свисал из пустого карманчика. «Несчастный Маруф!.. тебя похитили презренные воры!.. – ахнул тихо Иван Иванович и, страшась потерять сознание, прислонился спиной к огромному буйволу, привезенному на продажу в Багдад. – Ты снова станешь рабом у жалких ничтожеств, Маруфчик, и в этом будет и моя вина!..» – Гвоздиков закрыл глаза, но две жгучие слезинки успели скатиться по его щекам. Наверное, минуту он пробыл в таком полубессознательном состоянии, благо опора его стояла не шевелясь, и лишь изредка взмахивая хвостом. Но вскоре Иван Иванович вспомнил о гуляющих по базару Маришке и Уморушке и резко оттолкнулся от жаркого бока буйвола. «Где?.. Где они?…» – заметались его глаза по торговым рядам.

Но Уморушки и Маришки уже нигде не было видно.

Глава двадцать пятая

Помыкавшись по базару еще с полчаса, Иван Иванович хотел было уже уйти оттуда, но в последний момент насмешливая судьба решила немного сжалиться над ним и вынести его к лавке перекупщика разных вещей.

– А вот чалма, совсем новая чалма! – кричал перекупщик, держа в левой руке старую, выцветшую за несколько десятилетий своего существования, чалму. Видя, что головной убор не очень-то привлекает внимание покупателей, перекупщик подцепил правой рукой из груды своих товаров другую вещь и радостно возвестил: – А вот чудо-игрушка из дворца султана! Поет и разговаривает на тиктакском языке! Всего пять дирхемов!

Гвоздиков машинально скользнул печальным взором по блестящей игрушке в руке перекупщика и замер: это были его часы!!!

– Откуда они у вас? – кинулся Иван Иванович к торговцу краденым. – Это моя вещь!

– Ай-яй-яй… – укоризненно покачал головой перекупщик, совершенно не меняясь в лице, – такой седой, такой уважаемый франк – и вдруг нехорошие слова говоришь! Ай-яй-яй…

– Но это мои часы! – снова выкрикнул Гвоздиков. И, чтобы подтвердить правоту своих слов, показал торговцу остаток цепочки, свисающей из кармана.

– Гасан, эй, Гасан! – позвал тогда перекупщик кого-то из недр лавки.

– Я здесь, хозяин, – вынырнул оттуда чумазый мальчишка лет десяти-одиннадцати.

– Зачем ты оторвал кусок цепочки и выбросил ее на базаре? – грозно спросил торговец и ухватил мальчишку двумя пальцами за ухо. – Теперь уважаемый чужеземец уверяет, что эта вещь (он сунул свободной рукой часы под нос мальчугану) – его. А ведь эта вещь – моя!

– Твоя, хозяин! Я больше не буду отрывать и выбрасывать! – закричал ни в чем не повинный работник.

– А мы не верим тебе! – сказал перекупщик и сжал ухо еще сильнее. – Ты будешь отрывать и выбрасывать!

– Не буду! Клянусь аллахом!

– Отпустите мальчика! – не выдержал Гвоздиков. – Он не виноват!

– Значит, это не твоя вещь? – лукаво спросил торговец. – Ты просто так пошутил?

– Да… – грустно кивнул Иван Иванович. – Я, наверное, ошибся…

Перекупщик отпустил мальчугана, и тот мгновенно исчез.

– Может быть, ты хочешь ее купить? – уже по-деловому обратился торговец к Гвоздикову. – Всего пять дирхемов!

– У меня только двадцать рублей… – Иван Иванович достал из кармана четыре смятые пятерки и протянул их алчному перекупщику.

Торговец недоуменно повертел в руках странные бумажки и вернул их владельцу.

– Возьми себе свои жалкие кусочки папируса, а мне нужны золото и серебро! – презрительно сказал он Ивану Ивановичу. – Если у тебя нет дирхемов, давай динар, я разменяю.

– У меня нет динара и дирхемов, – печально развел руками Гвоздиков. – Я случайно в Багдаде…

– Может быть, ты тогда хочешь что-нибудь продать? – пришел ему на выручку перекупщик. – Например, сапоги?

– Нет-нет… – испугался Гвоздиков. – Только не сапоги!

– А что же тогда? – поинтересовался перекупщик.

Помявшись, Иван Иванович предложил торговцу свою шляпу.

– Один дирхем! – назвал цену торговец.

Гвоздиков протянул пиджак.

– Два дирхема! И только из уважения к твоим сединам, чужеземец!

Порывшись в карманах брюк, Иван Иванович выудил из них зажигалку. Чиркнув два раза и добыв огонь, он поднес зажигалку поближе к лицу перекупщика.

– Еще два дирхема! – прошептал изумленный торговец, уже гадая в уме, сколько динаров он выручит сам за такое чудесное огниво.

Поправив выбившуюся из-под сорочки скатерть-самобранку и схватив покрепче двумя руками злополучные часы с джинном, Гвоздиков поспешил прочь с базара.

– Надумаешь продать сапоги, чужеземец, приходи ко мне! Дам десять дирхемов! – крикнул ему вслед довольный сделкой перекупщик. Но Иван Иванович его уже не слышал: подхваченный нужным течением, он плыл в сторону главных ворот базара.

Глава двадцать шестая

Видимо, воспитательные речи Гвоздикова возымели какое-то действие на джинна, потому что как только Маруф выскользнул из тикающей ловушки и обрел видимые очертания, он не стал сгибаться в учтивом поклоне перед могущественным владельцем часов и интересоваться, что тот желает, а яростно набросился на бедного Ивана Ивановича с упреками:

– О странный и упрямый чужеземец! Разве не просил я тебя взять вначале лампу и только потом переноситься в Багдад! Зачем ты снял свои уши с гвоздя внимания и пренебрег моими советами? Разве случилось бы тогда то, что случилось?

– Прости, Маруфчик, я не знал, что багдадские воры утащат часы… Надеюсь, ковер с тобой? – и Гвоздиков виновато улыбнулся продолжавшему сердиться джинну.

– Цел твой ковер! – доложил Маруф незадачливому путешественнику. – Но ты получишь его только после того, как вернешь мне лампу. Я хочу жить в лампе, а не в этой болтливой и тесной западне! – и он с презрением ткнул пальцем в гвоздиковские часы.

– Хорошо-хорошо! – поторопился успокоить его Иван Иванович. – Мы сейчас же летим за лампой! Только… где мои девочки: Маришка и Уморушка?

– Ты увидишь их через миг! Но сначала верни мне лампу! – И Маруф снова ткнул пальцем в часы. – Три скорее! И – в путь!

Что было делать бедному Ивану Ивановичу? Он привычным жестом потер крышку часов и тихо, и как-то безвольно прошептал приказание: «Хочу в пещеру, где хранится лампа…»

И в тот же миг он оказался в пещере сорока разбойников. Взял из-под носа обомлевшего атамана Ахмеда и его головорезов медный сосуд, смущенно кивнул членам шайки, то ли извиняясь за свой странный визит, то ли просто на прощанье, и быстро исчез.

– Теперь живо к твоим проказницам! – скомандовал джинн Маруф, когда стопы его ног и ног Ивана Ивановича вновь коснулись священной земли Багдада. – Они здесь рядом – на берегу Евфрата!

Гвоздиков и джинн запетляли по тесным улочкам древнего города и через какую-то минуту оказались в шумном порту.

– Маришка! Уморушка! – радостно крикнул старый учитель и бросив тяжелый медный сосуд джинну Маруфу, широко распростер объятия. Девочки, перестав глазеть на старинные фелюги и легкие парусные суда, как по команде сорвались с места и бросились к Гвоздикову.

– Иван Иванович!.. Мы знали, что вы нас найдете!..

– Иван Иванович!.. Мы больше не будем уходить без спроса!..

– Иван Иванович!.. Милый!.. Дорогой!..

Счастье от долгожданной встречи было так велико, что все невольно прослезились, даже Маруф. Утирая морщинистой рукой горючую влагу со щек, старый джинн уже совсем не сердито попросил Гвоздикова:

– О, достопочтимый!.. Я не стал бы тревожить тебя в такой чудный миг, но я привык доделывать все до конца… Верните мне мое жилище, и я буду молить аллаха, чтобы он послал вам тысячу лет благословенной и счастливой жизни!

– Да-да, – спохватился Гвоздиков, – конечно, дорогой Маруф Маруфович! – И, уже обращаясь к бывшей лесовичке, сказал: – Вот что, Умора, вы совершили с уважаемым джинном необдуманный поступок – поменялись ролями…

– Я не менялась! – воскликнула Уморушка обиженно. – Я только в лампу нырнула, а Маруфыч все дела на меня побросал и улетучился!

– Хорошо-хорошо, – успокоил ее Иван Иванович, – не будем выяснять подробности. Главное, что ты должна сейчас сделать – это уступить милому джинну его вещь.

– Пожалуйста! С нашим удовольствием!

Маруф радостно засмеялся и, взвившись стрелой в небо, упал оттуда тонкой дымовой змейкой в любимую лампу.

– Благодарю вас, добрые чужеземцы! – загрохотал он уже из сосуда. – Я никогда не забуду вашей доброты и щедрости! Просите, что вы желаете, и я исполню все ваши просьбы!

– У нас одно желание, Маруфчик, попасть домой, – сказал Иван Иванович и, вспомнив о ковре-самолете, смущенно напомнил: – и еще хотелось бы получить свой ковер…

– Не пройдет и минуты, как твои желания будут исполнены! – заверил Гвоздикова Маруф. – Три лампу и приказывай!

Иван Иванович сделал несколько шагов к лампе, стоявшей на песке, протянул к ней руку и…

Глава двадцать седьмая

И тут перед его лицом мелькнула какая-то черная тень и жадно схватила драгоценный сосуд.

– Лампа!.. Моя волшебная лампа!.. – закричала тень визгливым мужским голоском. – Сколько лет я ждал этой минуты!.. И вот она моя!.. Моя!.. – и тень разразилась противным, похожим на лай, смехом.

Когда Маришка, Уморушка и Иван Иванович немного опомнились, они увидели, что тень – это худощавый горбоносый мужчина, закутанный с ног до головы в черную, как смоль, ткань. Мужчина крепко держал руками лампу и все никак не мог оборвать свой смех, хотя и видел, что привлекает внимание окружающих.

– Простите, гражданин, но вы, кажется, ошиблись… – первым опомнился Гвоздиков. – Эта лампа не ваша…

– Уж не ваша ли?! – свирепо огрызнулся незнакомец в черном.

– Нет, не моя, – честно признался Иван Иванович, – она принадлежит Маруфу Маруфовичу…

– Это он принадлежит лампе! – внес ясность неизвестный похититель. – А лампа теперь моя, значит, и Маруф – мой! Не так ли, Маруф? – окликнул он джинна.

– Так, о, проклятый магрибинец, твои змеиные уста не лгут… – отозвался со дна сосуда опечаленный джинн.

– Я научу тебя вежливости, Маруф! – злобно сверкнул очами незнакомец. – Потом, не сейчас… – Он перевел гневный испепеляющий взор на седого старика и двух девочек и, подумав, насмешливо произнес: – Сейчас я займусь торговыми делами.

Не обращая внимания на Гвоздикова и его спутниц, умоляющих вернуть им лампу или хотя бы ковер, незнакомец из Магриба подошел к одному из владельцев парусных судов и спросил его:

– По-моему, ты, уважаемый купец, возишь невольников на своем корабле? Не возьмешь ли у меня, в таком случае, по сходной цене трех моих рабов?

И он небрежно ткнул пальцем через плечо в обомлевших горе-путешественников.

– Старика мне и даром не нужно, а девчонок я взял бы по три динара за штуку…

– Мы – свободные люди, а не рабы! – возмутились Гвоздиков и Маришка.

А Уморушка гневно добавила:

– Эх и заколдунила бы я вас в чего-нибудь!.. Да силы чародейной нет…

Магрибинец, который был готов отдать Ивана Ивановича и несчастных девчонок бесплатно, не стал торговаться и уступил Маришку и Уморушку за шесть динаров. Тут же несколько дюжих молодцев подскочили к юным спутницам Гвоздикова и в миг доставили их на корабль.

– Счастливого плавания! – засмеялся злодей-магрибинец и побежал прочь, цепко держа в своих лапах желанную добычу – лампу с джинном Маруфом.

– Отпустите детей! Вы не имеете права покупать и продавать свободных граждан! Я буду жаловаться! – бушевал на берегу Иван Иванович, пытаясь вбежать по зыбкому трапу на невольничий корабль. Но двое стражников в огромных тюрбанах отбрасывали его прочь при всякой подобной попытке.

Наконец, работорговцу надоели крики иноземного старца и он милостиво соизволил изречь:

– Так и быть, неугомонный франк, я готов продать тебе этих двух девчонок. Боюсь, что из них не выйдут хорошие рабыни. Плати десять динаров – и они твои.

– Но ты купил их за шесть! – отчаянно выкрикнул Гвоздиков. – Я же был свидетелем!

– За это время они выросли в цене, – улыбнулся работорговец.

– Но у меня нет десяти динаров! – Гвоздиков готов был заплакать, но понимал, что главное сейчас – спасти детей, а не ронять слезы. – Я готов продать вам часы… скатерть…

– Больше у тебя ничего нет, чужеземец? – загораясь жадностью, спросил хозяин невольничьего корабля. – Этого слишком мало за двух таких рабынь…

Гвоздиков развел руками:

– Карманы мои пусты… Это – все.

Работорговец задумался. Он понимал, что девчонки могут не выдержать длительного плавания в жарком и душном трюме среди десятков других рабов, и тогда он лишится и своих шести динаров, и этих невольниц, и, конечно, вещей, которые ему предлагает странный старик на берегу.

– У тебя еще есть хорошие сапоги, – сказал он вкрадчивым голосом, – отдай мне их, и я уступлю тебе этих девочек…

Гвоздиков посмотрел на Маришку, затем на Уморушку, которых цепко держали дюжие воины из охраны работорговца, и горестно прошептал:

– Берите… Слеза ребенка не стоит всех драгоценностей на свете… – он сел на краешек трапа и с трудом стянул с ног сапоги-скороходы.

– Отпустите девчонок! – приказал торговец живым товаром своим охранникам. – И дайте этому старцу – франку мои старые туфли. Не ходить же ему босым по острым каменьям!

Слуги в одну секунду выполнили приказание хозяина. Выпустив Маришку и Уморушку из лап, они быстро принесли из каюты купца стоптанные и измочаленные туфли, больше похожие на тапочки, и бросили их Гвоздикову.

– Счастливо оставаться! – насмешливо произнес работорговец ободранному, как липка, Ивану ивановичу. После чего скомандовал своим матросам: – Убрать трап! Поднять паруса! Время не ждет – наш товар может испортиться!

Полуголые матросы – кто в чалмах, кто с огромными тюрбанами на головах – кинулись исполнять команду. Не прошло и двух минут, а корабль уже медленно разворачивался и выходил из гавани. Гвоздиков, Маришка и Уморушка стояли на самом краю причала и с горечью смотрели, как уплывают бесценные реликвии.

– Эх, деда, деда… – вздыхала Уморушка, глядя на быстро удаляющиеся белоснежные паруса. – И зачем ты только меня чародейной силы лишил… Уж я бы им показала…

Паруса сверкнули в лучах ослепительного южного солнца и скрылись за грядой островов. Так уплыли за рубеж последние русские сапоги-скороходы и чудесная скатерть-самобранка.

Глава двадцать восьмая

Когда трое друзей молча, без слез и причитаний, оплакали потерю своих волшебных вещей, они стали думать о том, что им делать дальше. Перспектива вырисовывалась явно не заманчивая: без дирхема в кармане, без ковра-самолета и чудо-сапог, без спасительной скатерти-самобранки в древнем городе Багдаде можно было запросто сгинуть. Осталась, правда, шапка-невидимка, одна на троих, но сейчас от нее было мало толку.

– Воровать не будем, – сразу предупредил Иван Иванович, – милостыню просить – тоже. – Он вспомнил, как однажды, в бытность свою котом, выклянчил у пассажира на светлогорском вокзале одну сосиску, и его передернуло от омерзения. – Попробуем наняться в работники, – предложил Гвоздиков не очень уверенно, – руки есть, головы есть – должны с простой работой справиться! А заработаем немного деньжат и поплывем в Европу. А там до России-матушки рукой подать…

– А если нам на корабль в работники наняться? – предложила вдруг Маришка. – Или в юнги? Тогда и в Европу приплывем, и денег скопим одновременно. Как вы считаете, Иван Иванович, возьмут нас в юнги?

Гвоздиков улыбнулся:

– Мысль хорошая! Хотя меня-то вряд ли в юнги запишут – из возраста вышел. Да и что мы делать умеем? Паруса ставить, править румпелем?

– Румпелем пусть другие управляют, – вмешалась в разговор Уморушка, – а мы стирать будем, готовить…

Она вспомнила, как готовила обед для сорока разбойников, немного замялась и закончила:

– Вы будете готовить, а мы станем помогать.

Иван Иванович задумался. Особой надежды на успех он, признаться честно, не питал. Но это был все-таки шанс, один из тысячи…

– Хорошо, попробуем устроиться на корабле. А если не выйдет – поживем в Багдаде. Будет что вспомнить, когда вернемся домой.

Маришка удивилась:

– А вы еще верите, что мы вернемся?

– Не сомневаюсь, – ответил, не отводя своих глаз от взгляда Маришки, Гвоздиков. – Проблема преодоления временного барьера, конечно, имеется, но я думаю, что Калина Калиныч что-нибудь придумает и не оставит нас в средневековье.

– Он придумает! – поддержала Уморушка старого учителя. – Он обязательно придумает!

Друзья отошли в сторонку от причала и присели в тени восточного платана – красивой стройной чинары. Спросив у прохожего, какой сейчас год, Иван Иванович углубился в сложнейшие расчеты. Для начала он перевел с мусульманского летоисчисления на христианское. Получилось – одна тысяча четыреста пятьдесят второй год.

– Далековато забрались, видно, не все в конструкции ковра-самолета было нам известно… – проговорил он и вдруг, осененный внезапной догадкой, горячо зашептал: – Подождите-подождите!.. Наши дела не так уж плохи, друзья мои!..

– Куда уж лучше… – буркнула Уморушка, любуясь на торчащий из дырявого лапоточка палец. – Сидим в каком-то Багдаде без ковра, без скатерки… Одежа на людях иноземная, обувка тоже не наша… Время – и то не наше. Хороши дела, нечего сказать!

– Вот и хорошо, что ВРЕМЯ НЕ НАШЕ! – радостно проговорил Иван Иванович, совершенно не обращая внимания на ворчание лесовички. – Нашего времени еще не было, оно будет!!! У нас есть возможность вернуться домой почти в тот же час, в который мы исчезли! Вы понимаете, друзья мои, в чем весь фокус?!

Маришка, которая стала кое о чем догадываться, подхватила мысль Гвоздикова:

– Точно-точно! Нас ведь еще нет на свете! Ни меня, ни тебя, Уморушка, ни Ивана Ивановича! Мы еще и не родились вовсе!

– Здравствуйте-пожалуйста! – изумленно развела руками сбитая с толку лесовичка. – Нету нас!.. Мы что, привидения и сейчас друг дружке мерещимся? – Она обиженно нахохлилась и ворчливо буркнула в заключение: – Вроде в тени сидим… Не на солнышке… А речи – как у перегретых!

– Вот ты какая несообразительная! – рассердилась Маришка на подругу. – Тебе русским языком говорят: «Мы в другом времени!» В этом времени мы есть, а в том – будем!

– Если вернемся, – охладил ее пыл Иван Иванович. И он обратился к Уморушке с важным вопросом: – Калине Калинычу сколько лет последний раз отмечали?

– Четыреста девяносто девять. Через полгода пятьсот сравняется. А что?

– Ничего. Хочу высчитать сколько ему сейчас, в ЭТОМ времени лет. – Гвоздиков закатил глаза и беззвучно зашевелил губами. Через минуту сообщил результаты своих подсчетов. – Калинушке нашему годков пять-шесть, не больше. Такие дела!

– Дедушке?! – ахнула Уморушка. – Пять-шесть лет?! Меньше, чем мне?!

– Да, – кивнул головой Иван Иванович, – и это очень печально…

– Почему? – спросила Маришка.

– А потму что он пока не в силах нам помочь. Разве что его родители выручат.

– Откуда у него родители! – махнула рукой Уморушка. – Деду Калину в капусте нашли, он мне сам об этом рассказывал.

Услышав про капусту, в которой находят лешачат, Гвоздиков смутился и немного покраснел.

– Вот те, кто его подобрал, нам и помогут, – сказал он маленькой лесовичке. – Кто-то ведь его кормил-поил, пока он был ребенком.

– Кормил-поил, – согласилась Уморушка, – Калина Вылкович, мой прадедушка.

– Вот он нас и выручит. Если мы, конечно, до него доберемся.

Друзья посидели еще немного под чинарой и вскоре отправились в обход по кораблям с единственной целью: наняться, если не в юнги, то хотя бы в поварята на судно, следующее рейсом в Европу.

Глава двадцать девятая

Однажды какой-то мудрец заметил, что жизнь человеческая очень похожа на зебру: за темной полосой в ней обязательно следует светлая. Не знаю как для кого, а для наших героев это определение оказалось достаточно справедливым. После многих неудач им вдруг стало везти: первый же капитан, к которому они обратились, согласился взять их до Басры. А в Басре они пересели на другой корабль и через несколько дней оказались в Палосе – крупном морском порту Испании.

– Ну, друзья мои, – сказал Иван Иванович Маришке и Уморушке, когда они все трое ступили на землю, – вот мы и в Европе! Сей радостный миг нужно отметить праздничным обедом. А заодно обсудим наши дальнейшие планы. – И он царственным жестом пригласил своих спутниц в ближайший кабачок «Мечта тореро». Праздничный обед состоял из трех порций жареной курицы и одного арбуза. На старости лет Гвоздиков стал прижимистым и скуповатым, считал каждые песо и сантим, перепадавшие ему от капитанов тех судов, где он работал поваром. Ивана Ивановича можно было понять и простить: ведь копил он деньги не для себя, а для покупки лошади и брички.

– Сейчас перекусим, отдохнем и пойдем, друзья мои, выбирать Пегасика, – весело делился Гвоздиков мыслями с девочками, аккуратно разрезая арбуз на равные дольки. – От Испании до России за три месяца, глядишь, доберемся.

– За три месяца?! – ахнула Уморушка. – Так долго?!

– Что поделаешь, – вздохнул Иван Иванович, – лошадь – не ковер-самолет, вмиг не доставит.

– Значит, зимой приедем, – подсчитала Маришка, – вся первая четверть – сплошной прогул!

Гвоздиков почесал затылок, подумал, потом неуверенно вымолвил:

– Приедем-то зимой… Но если Калина Вылкович расстарается, то вернемся мы в прежнее время в середине августа. Не замерзнуть бы, пока Калину Вылковича ищем, вот проблема!

В этот момент в трактирчик вошел рыжеволосый мужчина в красивой богатой одежде, голубоглазый, быстрый в движениях. Пошептавшись о чем-то с хозяином трактира, он сердито стукнул кулаком по столу, возле которого стоял, и громко помянул нечистого: – О дьявол, тысячу монахов тебе в глотку!

В ужасе трактирщик замахал на рыжеволосого руками:

– Дон Адмирал Моря-Океана, умоляю вас, молчите! Даже у стен есть уши святой инквизиции!

Человек с таким странным званием метнул взгляд по столикам и остановил его на Гвоздикове.

– Уж не тот ли сеньор является ухом папы?

Иван Иванович, багровея от негодования, поднялся с лавки и, подойдя к рыжеволосому, потребовал от него извинения.

– Простите, сударь, не имею чести знать вашего имени-отчества, но я не позволю вам называть меня ухом какого-то папы! – заявил он решительно.

– Не «какого-то», а римского!.. – зашептал трактирщик, коченея от смертельного страха.

– Хоть парижского! – отрезал Гвоздиков и продолжил: – Немедленно извинитесь, гражданин, иначе я и мои спутницы перестанем вас уважать!

Услышав последние слова разгневанного старика, рыжеволосый вдруг весело рассмеялся и сказал:

– Ну что ж, я готов принести вам свои извинения! Теперь я вижу, что вы, дон…

– …Иван Иванович, – подсказал Гвоздиков.

– …Дон Жуан, не является ухом и глазом нашего дорогого и любимого папы римского… – Мужчина бросил озорной взгляд на трактирщика, и тот начал снова дышать. – Простите меня, дон Жуан, заботы и дела выбивают иногда из колеи… Нужно отправляться в плаванье, а команда еще не набрана…

Рыжеволосый в знак примирения пожал Ивану Ивановичу руку. Гвоздиков, приняв извинения, тоже дружелюбно ответил рукопожатием.

– Понимаю: нервы, – сказал он незнакомцу, – сочувствую вам, дон…

– …Христофор Колумб, – представился в свою очередь рыжеволосый.

Гвоздиков и Маришка побледнели: перед ними стоял сам Христофор Колумб!..

– И… и куда же вы собираетесь плыть? – полюбопытствовал Иван Иванович, чуть-чуть отдышавшись. – Уж не в Индию ли?

– В Индию, – подтвердил Колумб.

– Я так и думал… – Гвоздиков слабо пожал еще раз руку отважному моряку и тихо сказал: – Желаю удачи!

– Спасибо. Мне бы еще дюжину молодцев – и в путь!

– Ничем не могу помочь… – вздохнул Иван Иванович. – Поваром быть приходилось на корабле, а матросом нет.

– Поваром? – заинтересовался Адмирал Моря-Океана, собиравшийся было уже уходить. – Повара нам нужны!

– Так возьмите нас! – вскочила с места молчавшая все это время Маришка. – Мы и салаты делать можем, и щи варить, и котлеты жарить! А Уморушка гоголь-моголь отлично делает, лучший в мире!

– Гоголь-моголь? Щи? Котлеты? – переспросил Колумб. – Я такие блюда еще не пробовал…

– Так попробуете! – пообещала Маришка.

– Но ведь нам в Россию нужно! – напомнил ей Гвоздиков.

– На зиму глядя? – отпарировала Маришка.

Аргумент был веским, и Гвоздиков надолго задумался. Можно было, конечно, накупить шуб, валенок, зимних шапок и теплых кафтанов, но где взять на все это деньги? Тех, что скопилось, едва хватит на покупку Пегасика, а ведь нужно было еще питаться три месяца в дороге… Надеяться на случайные приработки? Не серьезно. Ехать, на зиму глядя, в Россию в легких платьицах и тонкой рубашке без пиджака – почти безумие… Гвоздиков, наконец, махнул рукой:

– Хорошо, мы согласны. Глупо отказываться от такого путешествия.

– Я жду вас на «Санта-Марии»! – сказал Колумб и, громко топая сапогами по каменному полу трактира, пошел к выходу.

– До свиданья, дон Адмирал! – торопливо попрощался с ним хозяин «Мечты тореро». – Может быть, я еще и уговорю кого из наших палосских головорезов!

Колумб открыл дверь и скрылся за ней, ничего не ответив трактирщику.

Глава тридцатая

Согласившись плыть с Христофором Колумбом, Иван Иванович Гвоздиков дал себе слово не ввязываться в ход истории. «Пусть будет, как будет, – подумал он, поднимаясь по трапу на борт флагманской каравеллы „Санта-Мария“, – не нужно адмирала ни в чем переубеждать».

С Маришки Гвоздиков тоже взял обещание поменьше болтать об Америках, а побольше заниматься салатами. Лишь у говорливой Уморушки Иван Иванович не стал требовать обета молчания: ее исторические и географические познания освобождали его это от этой обязанности.

– В Индию!.. Мы поплывем в Индию!.. – щебетала Уморушка, наводя порядок в каюте, которую им отвел Колумб. – Вот уж где не была, так это в Индии! Там слоны есть? – обращалась она к Маришке. И получала ответ: – «Есть!» – А тигры? – Уморушка глядела уже во все глаза на Гвоздикова, а тот нехотя бурчал: – «Есть и тигры…» – А бананы? – «И бананы, и апельсины, и мандарины – все есть!» – успокаивала ее Маришка. И Уморушка искренне радовалась: – Ну надо же: все есть!

– Тебя там нет… – бурчал Гвоздиков. – Макаки есть, а лесовички Уморушки нет.

Так за разговорами, за обычными хозяйскими хлопотами прошло незаметно два дня. А третьего августа 1492 года, подняв паруса, три корабля покинули палосский порт и отправились на поиски нового пути в Индию. Ясная погода, стоявшая все первые дни путешествия, попутный ветер и отличная еда сделали из разношерстной матросской братии дружную команду. Повар дон Жуан и его поварята стали всеобщими любимцами.

Один только Гонзалес Пиранья, мелкий жулик из Толедо, случайно прибившийся к Адмиралу Моря-Океана, был всем недоволен и постоянно ворчал: «Набрали девчонок на корабль… Дурная примета… Если не потонем, морской змей каравеллу сожрет… Помяните мое слово: удачи нам не видать!»

Моряки пытались образумить Гонзалеса, но он твердо стоял на своем и изрядно всем надоел за какие-нибудь два дня. Его земляк, бывший плотник, а теперь рулевой, Мигель Корридо тоже попробовал увещевать Пиранью, однако и он потерпел неудачу.

– Или заплывем не туда, куда надо, или сгинем все, как один! – каркал Гонзалес, бросая сердитые взгляды на земляка-толедца. – Морские дьяволы только и ждут такого богатого улова!

Ворчуна Пиранью даже хотели оставить на Канарских островах, куда каравеллы Колумба приплыли через шесть дней с начала путешествия, но потом передумали и оставили на борту «Санта-Марии».

– Каждый матрос на счету, – сказал капитан «Пинты» Мартин Алонсо Пинсон Адмиралу Моря-Океана, когда тот пожаловался на скверный характер толедца Гонзалеса, – если будем ими разбрасываться…

Капитан Алонсо не договорил, но Христофор Колумб прекрасно его понял. «Поставлю-ка я его за ампольетами следить, пусть на них ворчит, а людей оставит в покое», – решил Адмирал и тут же отдал приказание назначить Гонзалеса Пиранью главным смотрителем песочных часов-ампольет.

Заправившись на островах свежими продуктами и водой, отремонтировав «Пинту», давшую течь, каравеллы двинулись дальше на запад. День плыли, два, три… Огромный океан простирался перед ними во все стороны света, и уже нигде не было видно земли. Когда миновало три недели изнурительного плавания, а желанная Индия так и не показалась на горизонте, матросы стали роптать.

– Куда нас завел наш безумный Адмирал? – первым начал крамольные речи все тот же ворчун Гонзалес. – Гордыня помутила его разум, заставив плыть в противоположную сторону! Мы все погибнем, ведь мы плывем прямо в ад!

Зашумели и другие моряки. У них было много причин бояться ада, и они всячески старались отсрочить туда свой визит.

– Поворачивай! Поворачивай румпель! – закричали самые грешные. – Ставь паруса на обратный ход!

Услышав шум на палубе, Христофор Колумб быстро вышел из своей каюты. Покинули камбуз и Гвоздиков с Маришкой и Уморой.

– В чем дело? – резко оборвал крики взбунтовавшихся матросов Адмирал. – Чем вы недовольны?

– Вами, дон Адмирал! – нагло заявил Пиранья, прячась, однако, за могучую спину земляка-рулевого. – Вы тащите нас прямо в пасть морскому дьяволу, а сами преспокойно спите в тиши и прохладе!

– Я немного болен, но я слежу за курсом, все идет пока хорошо. – Колумб окинул взглядом острых и проницательных глаз толпу моряков на палубе и, подумав немного, объявил: – Еще три дня – и мы у цели. Если земля не покажется – плывем обратно.

И, повернувшись резко спиной к команде, твердыми шагами направился в свою каюту.

Пошумев еще немного, побрели по местам и другие моряки. И только Гонзалес Пиранья все никак не мог успокоиться. Перевернув в сотый раз осточертевшие ему ампольеты, он подошел к земляку Мигелю, стоявшему на вахте, и зашептал, склонясь к самому уху Корридо:

– Эти бараны идут за пастухом-адмиралом на гибель – это их дело… Но мы-то, Мигель, не должны с тобой пропасть, если мы хотим еще раз повидать Толедо!

– Ты предлагаешь выпрыгнуть за борт и плыть обратно? – спросил Корридо спокойным и скучным голосом.

– Нет!.. – снова зашептал Пиранья, злясь в душе на глупого земляка. – Я предлагаю повернуть «Санта-Марию» ночью на обратный курс!

– Сейчас рано светает, – тем же нудным и размеренным тоном заметил Корридо, – ты не успеешь и шести раз повернуть свои ампольеты, как мы будем болтаться на висилице. Адмирал не простит измены.

– О дьявол! – вскипел Пиранья, чувствуя, что его планы захватить корабль рушатся, как карточный домик.

– Когда матросы узнают, что мы плывем домой, они сами повесят адмирала, если ему вздумается поворачивать «Санта-Марию»!

– У тебя кончился песок в ампольетах, – напомнил Мигель и кивком головы указал на часы.

Пиранья бросился на свой пост.

– Вечером поговорим еще! – крикнул он, торопливо переворачивая ампольеты.

Уморушка, которая крутилась неподалеку от рулевого, краем уха слышала часть разговора Корридо и Пираньи, но ничего из подслушанного не поняла. «Придется вечером еще послушать, – подумала она, спускаясь по крутой лестнице в камбуз, – кажется, эти типы что-то затевают. Не то вешать кого-то собрались, не то корабль в другую сторону поворачивать. Нехорошо, конечно, подслушивать, да что делать: людей вешать или корабли без разрешенья поворачивать – еще хуже».

Но о своих планах она никому не сказала, даже Маришке.

Глава тридцать первая

И вот вечером, захватив на всякий случай шапку-невидимку, Уморушка незаметно прокралась к тому месту, где стоял на вахте Мигель Корридо, и спряталась за огромной пушкой. Ждать пришлось добрых полчаса: Пиранья заявился к другу, когда совсем стемнело.

– Ну что, Мигель, – сразу взял быка за рога наглый толедец, – надумал поворачивать каравеллу или все еще сомневаешься?

– Адмирал сам обещал повернуть корабли через три дня. Один день прошел, осталось два.

– Ты уверен, что мы не погибнем за эти два дня?

Мигель Корридо пожал плечами: особой надежды на спасение у него не было.

– Поверни корабль, и я сделаю тебя капитаном «Санта-Марии»! – снова зашептал Пиранья. – Матросы выбросят Адмирала за борт, когда он начнет бушевать, а потом выберут тебя капитаном! Ведь ты – лучший рулевой на этой каравелле!

Услышав о коварных замыслах злого Пираньи и видя, что Мигель Корридо колеблется и вот-вот готов пойти на уговоры земляка, Уморушка решила действовать. Надев на голову спасительную шапку, лесовичка-мореплавательница, едва касаясь ногами палубных досок, промчалась в свою каюту, где уже сладко посапывали во сне Иван Иванович и Маришка, схватила свою простыню, сложила ее как можно плотнее и снова выскочила на палубу. Решив не приближаться вплотную к морякам-заговорщикам, Уморушка забралась на одну из мачт, находившуюся неподалеку от места рулевого, уселась на рею и осмотрелась. Пиранья уже ушел, и Мигель Корридо стоял у румпеля один, задумчивый и хмурый, и что-то бормотал себе под нос. Прислушавшись, Уморушка поняла, что он шептал молитву о прощении за тот великий грех, который он сегодня совершит.

«Значит, согласился…» – подумала Уморушка и, усевшись поудобнее, развернула простыню и накинула ее себе на плечи. Легкий ветерок заиграл краями белой мантильи, а яркая луна и южные звезды поспешили отразить в ней свой золотисто-лимонный свет. Вспыхнувшее перед Мигелем Корридо призрачное сияние заставило его прервать молитву на полуслове и обратить свой взор к возникшему видению. Сначала глазам его предстало что-то неясное и бесформенное, колеблющееся на ветру, но как только Уморушка догадалась снять шапку-невидимку, а потом еще весело тряхнуть своими кудряшками и лукаво подмигнуть бедняге-рулевому, Мигелю Корридо сразу стало ясно, ЧТО ЭТО ТАКОЕ.

– Санта-Мария! – прохрипел он сдавленным голосом. – Пресвятая Дева Мария!..

Поправив рукой смятые шапкой кудри, видение поспешило внести в слова рулевого полную ясность:

– Маришка спит, а я – Умора.

– Санта-Умора! – торопливо исправил свою оплошность Мигель Корридо. – Неужели это не сон, и я тебя вижу?!

– И видишь, и слышишь, – успокоило его видение. И строго спросило: – Готов ли ты внимать тому, что я скажу тебе?

– Готов! Клянусь! – И рулевой, желая сделать глубокий поклон явившейся ему деве, сильно боднул лбом дубовый румпель. Как ни странно, Мигель Корридо не только не потерял после этого сознание, но даже умудрился чуть-чуть его прояснить. – Я сделаю все, что ты прикажешь, о, пресвятая дева Умора! Говори, и это будет выполнено немедля!

Тогда Уморушка, выждав небольшую паузу, произнесла как можно торжественнее:

– Мне стало известно, Мигель Корридо, что ты…

– О, ты знаешь мое ничтожное имя!!! – восхищенно пролепетал бедняга толедец, перебивая сидевшую на рее «пресвятую деву».

– …Мне стало известно, Мигель Корридо, – повысила голос Уморушка, – что ты и твой друг Гонзалес…

– Он мне больше не друг!

– Не перебивай, Мигель, а то я запутаюсь… Так вот, мне стало известно, что вы хотите повернуть корабль назад… Этого нельзя делать, Мигель!

– Почему? – невольно вырвалось у Корридо.

– Потому что скоро за бортом появятся чайки! – торжественно объявила Уморушка. – Нам… Вам недолго осталось терпеть мучения. Крепитесь! И вы одержите победу!

Предусмотрительно сделав на этот раз шаг в сторону, рулевой повалился на колени.

– Клянусь всеми святыми, я не отверну от указанного курса! – Корридо стукнул лбом в палубу и еще более воодушевился: – Будь благословенно в веках твое имя, о, чудная дева Умора! Прости, что раньше я не слышал его: невежество и постоянные странствия не дали мне счастья узнать о нем чуточку раньше!

И рулевой Мигель еще разок приложился лбом о смоленые доски.

«Пожалуй, пора улетучиваться… – подумала Уморушка, начав опасаться за здоровье моряка. – Одно из двух: или он добъется сотрясения мозга, или разбудит всю команду». Являться всем морякам – не входило в планы Уморушки. Поэтому, торопливо достав чудодейственную шапочку, она нахлобучила ее на головку, аккуратно сложила простыню, быстро спустилась вниз и также быстро исчезла с палубы, забыв даже попрощаться с коленопреклоненным моряком и пожелать ему «спокойной ночи».

А бедняга Корридо еще долго стоял на коленях и смотрел в ту сторону, куда укатил белый комочек, бессильно пытаясь понять, почему дева Умора ушла сквозь корабль куда-то вниз, вместо того чтобы, как и полагается ей по чину, вознестись в бездонные небеса к ослепительным звездам.

Глава тридцать вторая

Ох злился же Гонзалес Пиранья на следующее утро, когда увидел, что все три корабля, как ни в чем не бывало, следуют друг за другом привычным курсом! Он готов был разорвать земляка Мигеля на мелкие кусочки, однако пришлось сдержать свой гнев и, скрепя сердце, встать на вахту к проклятым ампольетам.

– Сатана помутил твой разум, жалкий трус! – прорычал он шопотом Мигелю Корридо, когда тот вздумал подойти к нему, чтобы поделиться ночными впечатлениями. – Почему ты не выполнил обещания и не повернул корабль?! Отвечай, как на духу, подлый предатель!

– Я не мог этого сделать, даже если бы очень хотел, – миролюбиво стал объяснять земляку рулевой Корридо. – Мне было видение ночью! Я видел чудо своими глазами! – И лицо Мигеля расплылось вдруг в простодушной и светлой улыбке.

– Тебе явился дьявол? Сатана? Морской змей? – нахохлившись, спросил Пиранья. – Или, быть может, все трое сразу?

– Нет: мне явилась святая дева Умора! – и Мигель Корридо, осенив себя крестом, чистосердечно добавил: – Да светится ее благословенное имя в веках!

– Не знаю такой святой… – буркнул сердито Пиранья. – Какое-то варварское имя: Умора… Одну такую и знаю: помощницу повара дона Жуана.

– Должно быть, ее назвали в честь этой святой девы, что явилась ко мне ночью, – Корридо помолчал, вспоминая видение, и уточнил вскоре: – Санта-Умора была ярдов шести-семи росту и доставала головой средней реи мачты. А помощница повара чуть выше ярда… Санта-Умора предсказала нам скорую встречу с землей!

Пиранья зло сплюнул: планы рушились, как карточный домик!

– Хорошо, – сказал он приятелю, – будем ждать еще два дня. Но на третий…

Он не успел договорить, так как в тот момент то тут, то там стали раздаваться радостные и взволнованные крики матросов: «Чайки! Глядите: чайки!..»

Все, даже больной Колумб, выбежали на палубу.

– Где?!.. Где чайки?.. – спрашивал Адмирал Моря-Океана стоявших рядом с ним матросов. – Мне что-то нездоровится, я плохо вижу…

– Они слева по курсу, дон Адмирал! И справа!.. И прямо над нами!..

– А я что говорила! – не выдержала и громко выкрикнула, сияя от счастья, Уморушка. – Вот вам и чайки! Я землю за сто верст чую!

– Кому это ты говорила о чайках? – тут же прицепился к ней Гвоздиков. – Что-то я не помню, чтобы кто-нибудь нас о них спрашивал!

– Да так это я… Хотела сказать, да не сказала… – И Уморушка поспешила поскорее улизнуть от дотошливого Ивана Ивановича.

Любуясь на стремительные пируэты белоснежных чаек, никто не заметил, как с востока, следуя тем же курсом, что и испанские каравеллы, стала приближаться какая-то точка. По мере приближения к кораблям точка росла в размерах, и когда очутилась совсем рядом, то стало ясно, что это – огромный трехглавый крылатый змей.

– Тревога! Тревога! – закричал, наконец, кто-то из матросов, случайно оглянувшись назад. – Морской змей! Мы погибли, дон Адмирал!

Как по команде взоры всех стоявших на палубе устремились к корме каравеллы. И тут же полсотни хриплых матросских глоток издали вопль ужаса: почти над каравеллой, ярдах в пятидесяти-семидесяти от нее, и на такой же приблизительно высоте, лениво помахивая тяжелыми крылами, двигалось какое-то трехглавое чудовище.

– Спокойно! – скомандывал побледневший Колумб, подходя к борту корабля, чтобы лучше видеть страшного преследователя. – Всем соблюдать спокойствие! Морские змеи живут в морской пучине и нападают на путешественников, выныривая внезапно. А это чудовище летит по небу и, кажется, настроено весьма миролюбиво.

– Кто же это все-таки, дон Христофор? – спросил рулевой Корридо, подходя к Адмиралу поближе. – На святого эта образина тоже совсем не похожа.

– Скорее всего, не известное нам животное, дорогой Мигель. Вряд ли оно нас тронет. – Колумб подумал немного и тихо добавил: – Однако, приготовьте на всякий случай пушки. Если оно передумает и нападет на нас, мы дадим чудовищу достойный отпор.

Маришка, которая стояла вместе со своими друзьями в толпе перепуганных моряков и тоже глазела на «морского змея», вдруг схватила Гвоздикова за руку и взволнованно прошептала:

– Смотрите, Иван Иванович, да это же наш Змей Горыныч!

– Не может быть… – ахнул Гвоздиков. – Здесь, в другую эпоху…

– Точно-точно! – подтвердила Уморушка правоту Маришкиных слов. – Он самый!

– И она крикнула что было силы:

– Горынушка-а!.. Миленька-ай!.. Возьми нас отседа-а-а!..

Горыныч, который хотел было убираться восвояси, удивленно повернул правую голову и посмотрел на столпившихся на палубе корабля людей. «Кажется, кричала одна из девчонок…» Змей Горыныч сделал плавный разворот и завис над каравеллой.

– Что ты делаешь, глупая негодница! – закричал Уморушке перепуганный до смерти Пиранья. – Ты погубишь нас всех своими воплями!

Но Уморушка даже не обратила внимания на его шипение.

– Горынушка, миленький, ведь это же я – Уморушка! – крикнула снова юная путешественница. – А это – Маришка, Иван Иванович… Ты что, не узнаешь нас, что ли?

– Первый раз вижу, – отозвался Змей Горыныч, чуточку сбитый с толку. – Простите, но вы обознались, уважаемые.

И он продолжил свой прерванный полет.

– Куда же ты?! – крикнула ему вслед огорченная Уморушка.

Но Горыныч уже не услышал ее жалобного зова.

– Похож, очень похож… – приходя в себя, произнес Иван Иванович, поправляя на носу очки. – Та же гордая посадка голов, то же ехидное выражение левой головы… Редчайшее совпадение!

– Да не совпадение это! Это – наш Горыныч! – рассердилась Уморушка. – Только молоденький совсем, лет сто ему – не больше.

Поддержала Уморушку и Маришка:

– Точно, наш Горыныч! У него на левой шее розовое пятнышко в виде яблока. У других Горынычей есть такие пятнышки? Наверняка нету!

– Чудеса… – развел руками Иван Иванович. – Хотя я к ним и привык за последнее время, но признаюсь, они продолжают меня удивлять.

– А ничего чудесного тут и нет, – объяснила ему Маришка, – просто полтыщи лет назад Змей Горыныч решил размяться и совершил кругосветное путешествие.

– Молодому только и дел, что летать! – подхватила Уморушка. – Это он потом, на старости лет, таким соней стал.

Пока Гвоздиков и его подопечные выясняли личность крылатого чудовища, моряки понемногу стали приходить в себя. Первым опомнился Гонзалес Пиранья. Проводив завороженным взглядом исчезающего за горизонтом трехглавого змея, коварный толедец подошел к Христофору Колумбу и заговорщицки прошептал Адмиралу:

– Дон Христофор… Наш повар и его помошницы знаются с нечистой силой… Пусть съедят меня акулы, дон Христофор, но они продали свои души всем змеям, что есть на свете: и морским, и земным, и небесным.

– Не спеши в пасть акулам, Гонзалес, это всегда успеется. Твои подозрения ничем не оправданы. – Колумб посмотрел на перекошенное злобой лицо Пираньи и, не скрывая брезгливости, добавил: – Ты жаждешь крови? У нас еще будут впереди тяжелые испытания, и тогда мы ее волей-неволей прольем. А пока уйми свой пиратский пыл и ступай к ампольетам.

– Но они разговаривали с чудовищем! Мы все это слышали, дон Христофор! Они разговаривали с ним на каком-то варварском языке!

– Разговаривала с чудовищем только одна девчонка, дон Жуан и Мария молчали, – сухо заметил Колумб. – Может быть, девочка молила Змея пощадить корабль и всех нас заодно? Тогда ее молитвы достигли цели: чудовище не тронуло нас и улетело прочь.

Пиранья не ожидал такого объяснения и, смешавшись, отошел от Христофора Колумба к своим ампольетам, шепча под нос проклятья в адрес странного повара и его девчонок. Остальные же матросы, воздав хвалу небесам за чудесное спасение, тихо разбрелись по местам. В отличие от Гонзалеса они были уверены, что спасло их от неминуемой гибели только небесное провидение, да еще, может быть, сытый желудок трехглавого чудища.

Глава тридцать третья

И вот наступил исторический день: одиннадцатое октября 1492 года. В этот день моряки Колумба наконец-то увидели долгожданную землю. Догадливый читатель, конечно же, сообразил, что первой увидела ее Уморушка, которая с рассвета и до заката сидела теперь на носу «Санта-Марии» и, вглядываясь в даль, ждала исполнения своих предсказаний.

И она дождалась.

– Земля! Я вижу землю! – раздался одиннадцатого октября счастливый вопль мореплавательницы из Муромской Чащи. – Вон там!.. Какие-то деревья!.. Похожие на сосны!..

Весь экипаж «Санта-Марии» высыпал на палубу и дружно уставился в ту сторону, куда показывал дрожащий от волнения палец юной поварихи. Но увы, даже самые глазастые моряки не увидели в знойном мареве и слепящей синеве океана и неба каких-нибудь признаков земли.

– Померещилось… – вздохнул Мигель Корридо и ласково погладил свою знакомую святую по кудрявой головке. – Смотри, совсем перегреешься на жарком солнце.

– Да не перегрелась я! – возмутилась Уморушка. – Точно землю вижу! Три больших сосны и две маленьких. А за ними – кустарник густой. Видимо-невидимо!

– Пальмы, наверное, это, – предположила Маришка, ни минуты не сомневаясь в словах подруги. – Откуда здесь сосны?

В этот момент с «Пинты» раздался выстрел бомбарды.

– Земля!.. Действительно – земля!.. – прошептал Колумб и, обняв Маришку и Уморушку, крепко расцеловал их обеих.

На «Пинте» первым увидел землю моряк Родриго де Триана. Как было условлено, он сообщил об этом капитану, и тот тут же приказал выстрелить из бомбарды, оповещая команды «Санта-Марии» и «Ниньи» о радостном событии. Вскоре увидели загадочные сосны и остальные моряки. Три огромных пальмы и две поменьше выплыли из слоистого марева и стали отчетливо видны всем, кто стоял на палубе.

– Кажется, это – остров… – сказал Колумб. – Узнаем, впрочем, попозже. А пока позовите ко мне нотариуса Родриго Эсковеду.

– Я здесь, дон Христофор, – поклонился Адмиралу нотариус, который стоял до этого позади Колумба, а теперь вышел вперед. – Все бумаги готовы.

– Хорошо, дон Родриго. Запишите в документе под присягой и скрепите печатью факт нашего вступления на эту землю.

– Вы первый должны сделать шаг по этой земле, – подтвердил Эсковеду правоту слов Адмирала. – Тогда никто не станет отрицать вашего права на нее.

– Они думают, что земля ничья, – прошептала Маришка Ивану Ивановичу, – но она наверняка чья-то! Разве это честно – присваивать чужую землю?

– Средневековье… Что поделать, Мариш… – вздохнул Гвоздиков, отводя взгляд свой от взгляда подопечной девочки. – Главное, что вы должны запомнить с Уморушкой, это не влезать в историю.

– А я никуда и не влезала! – тут же заявила Уморушка, ухватив острым слухом конец гвоздиковской фразы. – А если вам Мигель что-нибудь наговорил про мачту, так это ему показалось!

– А землю кто первым увидел? Не ты разве? – спросил ее Иван Иванович.

– Я, – призналась Уморушка, – а что, нельзя?

– Нельзя! Ты вмешиваешься в историю! Она может пойти совсем другим путем!

Уморушка нахохлилась:

– Ладно… Не буду больше… Разве теперь что изменишь?

Она вскинула голову и уже чуть бодрее заявила:

– Другим путем пусть идут в других странах, а здесь уже не переделаешь!

Колумб оказался прав: земля, которую они увидели, была островом. Местные жители называли ее Гуанахани. Моряков здесь встретили одновременно и дружелюбно, и с некоторым страхом: что можно ожидать от загадочных существ, спустившихся на Гуанахани с небес?

Проведя кое-какие исследования, обновив запасы еды и пресной воды, экспедиция Колумба двинулась через четыре дня в дальнейший путь. Один за другим вставали перед кораблями испанских мореплавателей новые острова: Куба, Эспаньола…

Кто знает, какие еще открытия смог бы сделать Христофор Колумб, если бы не два несчастья, свалившиеся одновременно на голову Адмирала Моря-Океана. Двадцать пятого октября «Санта-Мария» дрейфовала возле берега, и поэтому у румпеля сочли возможным оставить одного лишь юнгу. Неопытный рулевой не заметил песчаной отмели, и в единое мгновение сильным ударом было проломлено днище красавицы каравеллы. Морская вода хлынула в страшное отверстие, и вскоре корабль пошел на дно. Команде удалось спастись: на «Санта-Марии» были приготовлены для такого случая лодки, да и берег был совсем рядом с местом гибели каравеллы Колумба.

Недаром говорят, что беда не приходит одна, вскоре морякам стало известно, что «Пинта» самовольно повернула в Испанию.

– Капитан Пинсон предал нас! – с горечью сказал Адмирал командиру единственного оставшегося в его распоряжении судна – небольшой каравеллы «Нинья». – Он решил первым доложить королю Испании о новых землях сказочной Индии!

– Если дон Христофор прикажет мне обогнать «Пинту», я с огромной радостью постараюсь это сделать, – поклонился капитан «Ниньи» Адмиралу Моря-Океана. – Но как быть с моряками? Ведь я не могу взять их всех на борт своей каравеллы.

– Я сам поплыву в Испанию, – заявил Колумб и сурово нахмурил брови, пытаясь отогнать гнетущие мысли о погибшей «Санта Марии» и предательстве Пинсона. – А те, кто останется здесь, пусть строят на Эспаньоле форт и дожидаются моего возвращения. А я вернусь, клянусь Богом, я снова вернусь в эти земли с другой экспедицией!

Выбрав удобную бухту – ее назвали Навидад – моряки по приказу Адмирала Моря-Океана выстроили на берегу довольно надежный форт. После небольшого совещания с капитаном «Ниньи» Колумб решил оставить в Навидаде тридцать восемь человек.

– Пожалуй, мы тоже останемся, дон Христофор, – сказал Иван Иванович Гвоздиков Адмиралу, когда узнал о его решении. – Слишком рискованно плыть с детьми на порядком измочаленной каравелле. В нашем положении потерять несколько месяцев – сущие пустяки. Зато девочки укрепят свое здоровье: здесь чудесный климат.

– Что ж, дело ваше, – кивнул головой Христофор Колумб, – жаль, конечно, лишаться такого прекрасного повара, но… – Адмирал не договорил и, сердечно пожав руку Ивану Ивановичу, отправился на «Нинью» давать последние распоряжения перед отплытием.

А Гвоздиков деловито зашагал в хижину, где дожидались его Маришка и Уморушка, чтобы по старой учительской привычке провести с ними беседу на тему: «Как себя вести на острове, полном индейцев».

Глава тридцать четвертая

Ах индейцы, индейцы!.. Доверчивые, как настоящие русские интеллигенты, невежественные, как многие выпускники средних школ, любопытные, как Маришка и Уморушка! Не приди они в форт Навидад поглазеть на белых пришельцев, может быть, и не случилось бы то, что случилось. Но они пришли, пришли во главе с вождем Катапото и его верным советником Ватанабой и попросили моряков о великой милости: поговорить с ними. И моряки откликнулись на просьбу, и повыходили из хижин. Лучше бы они этого не делали!.. Острый глаз Пираньи сразу разглядел на руке Ватанабы тяжелый золотой браслет, и яркий блеск украшения индейца тут же отразился в алчных очах коварного толедца.

– Не подаришь ли ты мне это колечко, приятель? – вкрадчиво произнес Гонзалес Пиранья, кивая головой на правую руку Ватанабы с килограммовым браслетом. – А я тебе уступлю волшебное стеклышко, совсем почти новое.

И он протянул советнику вождя небольшое зеркальце с двумя трещинками посередине.

Вздох черной зависти вырвался из толпы индейцев: везунчик Ватанаба стал обладателем волшебной вещи! Трясущейся левой рукой советник вождя стянул с правой руки осточертевшее грузило и подал его щедрому пришельцу.

Но зеркальца Ватанаба не получил, его забрал себе вождь Катапото.

– Я дам тебе за него заговоренный зуб акулы – их у меня две штуки, – сказал он огорченному советнику, выдирая из цепких рук волшебное стеклышко. – Тогда тебя будут слушаться все жители острова.

– Они и так меня слушаются, о великий вождь…

– Теперь будут слушаться больше. – Катапото взглянул в отобранный трофей, увидел в нем свое отражение и радостно захохотал: – Ну и красавчик там сидит!.. Один носище чего стоит! Давненько я не видал такого чудовища!

– И не увидишь, мой мудрый вождь, – поклонился с почтением обиженный Ватанаба, пряча в глазах ехидную улыбку. – Не увидишь по крайней мере до тех пор, пока не отважишься совершить омовение в озере. – И Ватанаба поклонился вождю еще раз.

Пока вождь и советник совершали обоюдовыгодный обмен, сияние солнечных лучей в золотом браслете пробудило алчность и в других моряках.

– Здесь должно быть порядочно золота, если они таскают такие тяжести на своих грязных лапах! Нужно хорошенько потрясти хозяев этого острова!.. Если мы их припугнем, они отдадут нам все золото сами!

Иван Иванович Гвоздиков, еще двое-трое разумных и добрых душой испанцев попытались уговорить распалившихся жадностью моряков, но старания их пропали даром. Выпроводив поскорее индейцев, навидадцы стали готовиться к походу в глубь острова.

– Трусы могут оставаться здесь, а мы пойдем и наберем золота столько, сколько сможем унести на своих плечах. А плечи у нас крепкие! – смеялись бывшие члены команды «Санта-Марии», вмиг превратившиеся в жалкую банду грабителей.

– Счастливо оставаться, дон Жуан! – бросил напоследок ехидный Пиранья мрачному, как туча, Гвоздикову. – Приготовь хороший ужин к нашему возвращению! Так и быть, тогда мы отсыпем тебе дюжину звонких крузейро!

К середине дня отряд новоиспеченных конкистадоров был готов. Наскоро похлебав несоленый суп из потрохов дикой индейской курочки (Иван Иванович в горе и волнении забыл его посолить), златоискатели отправились в путь. Весело шутя и посмеиваясь, перебрасываясь колкими фразами, они вышли за пределы форта и вскоре скрылись за густыми зарослями вечнозеленых кустарников и за стройными стволами высоких пальм. И никто, кроме Ивана Ивановича Гвоздикова, не догадывался еще, что скрылись они там навсегда.

Глава тридцать пятая

Грабя индейские деревушки, отряд мародеров во главе с Пираньей передвигался довольно быстро от одного селения к другому. Но еще быстрее летела по острову весть: пришли враги! они не жалеют ни стариков, ни детей, ни женщин!..

Уже через два дня была готова к отпору грабителям целая индейская армия: сотни три разгневанных до предела воинов с копьями и дубинками в руках. Бой был недолгим. Через каких-то полчаса сражение закончилось полной победой хозяев острова. Даже хитрый Пиранья, попробовавший улизнуть от рассвирепевших аборигенов, был застигнут самим вождем Катапото ярдах в ста от места побоища и принял кару за свои прегрешения из его божественных рук.

Упоенные своей победой, индейцы ринулись в форт Навидад громить остальных, оставшихся в живых бледнолицых посланцев небес, оказавшихся на деле обыкновенными грабителями. На рассвете, когда Маришка, Уморушка и Иван Иванович еще сладко спали в своей тростниковой избушке, разъяренные мстители ворвались в форт. Громко вопя, островитяне окружили убогие жилища бледнолицых и стали требовать, чтобы те немедленно вышли наружу. Индейцы думали застать в Навидаде человек десять, не меньше, но им пришлось довольствоваться только тройкой наших друзей: все остальные моряки сгинули вместе со злосчастным Пираньей.

Моргая от яркого солнечного света, еще окончательно не проснувшись, Иван Иванович Гвоздиков и обе его юные спутницы вышли из хижины туда, где стоял дикий шум и ор.

– Что такое? Что случилось, друзья? – спросил Иван Иванович, разглядев в толпе потрясающих копьями индейцев уже знакомого ему вождя Катапото.

– Мы пришли, о бледнолицый старец, чтобы сделать доброе дело, – охотно ответил вождь аборигенов, – мы пришли избавить вас всех от дурных мыслей, запавших вам в головы.

– Вас обуяла жадность!.. Злые духи помутили ваш разум!.. Вы решили ограбить нас, не жалея стариков и детей!.. – раздались возмущенные крики со всех сторон.

– Мы?! – удивилась Маришка. – Мы вас грабить не собирались!

– А ваши друзья? – ехидно спросил советник вождя Ватанаба. – Где они – ваши друзья?

– Мы за них не ответчики, – грустно понурил голову Гвоздиков, – средневековье, простые матросы, что с них возьмешь…

– Нет, бледнолицый старец, нас не обманешь! Вы все заодно, вас нужно всех покарать! – закричал сердито главный советник вождя.

– Не кричи, Ватанаба… – сморщился брезгливо Катапото. – С криком уходит ум, а это плохо для советника вождя. – Он снова обратился к Ивану Ивановичу: – Дурные мысли ваших друзей не могли не перейти к вам. Дурные мысли, как болезнь – косят всех, кто живет в одной хижине. Но мы освободим вас от них.

– Каким образом? – перебил вождя Гвоздиков, начиная злиться.

– Дурные мысли сидят в головах. Нет головы – и улетели мысли, – спокойно ответил Катапото и почесал могучей пятерней приплюснутый нос.

– Вы хотите на казнить?! – ахнул, задохнувшись от негодования, Иван Иванович, и прижал к себе побледневших девочек. – Вы не имеете на это никакого права! Казнить без суда!.. Детей!.. Безвинного пожилого человека!.. – Он снова задохнулся и на мгновение смолк.

Вождь Катапото, который считал себя самым справедливым вождем, поспешил успокоить Гвоздикова:

– Конечно, мы устроим суд! Сам великий дух Макемба решит вашу судьбу. Если он захочет покарать вас – вы лишитесь жизни, не захочет – останетесь живы.

И Катапото, обернувшись к островитянам, торжественно объявил:

– Когда солнце встанет прямо над нами, состоится суд над бледнолицыми пришельцами. Макемба должен хорошо видеть, что мы делаем, его нельзя обманывать. А пока, Ватанаба, – обратился он к советнику, – закрой пленных в хижине и поставь охрану.

– Хорошо, великий, я так и сделаю, – поклонился помощник вождя, – и еще, если ты позволишь, я приготовлю все, что нужно для суда.

– Я позволяю, – разрешил Катапото и важно зашагал прочь из форта бледнолицых.

Потянулись за ним гуськом и другие индейцы, оставив в опустевшей обители пришельцев наших друзей под охраной четырех дюжих воинов.

Глава тридцать шестая

Пока Маришка, Уморушка и Иван Иванович, сидя в темной тростниковой хижине, приходили в себя от свалившейся на их головы беды, пока обдумывали план своих дальнейших действий, коварный Ватанаба зря времени не терял и, рыская по острову, вскоре выловил зазевавшуюся под камнями гремучую змею. «Пусть Трататака волю Макембы исполнит, – подумал Ватанаба, пряча полутораметровый трофей в плетеную корзинку, предусмотрительно захваченную им с собой. – Сунем Трататаку под дверь хижины, а там, что Макемба захочет, то и свершится.»

На всякий случай Ватанаба решил еще взять на суд грозного обитателя здешней округи – ужасного Пукуаку. «Пришельцев много, – подумал хитрый Ватанаба, залезая в самую чащобу острова, – Трататака одного укусит, а других поленится. Что тогда делать? Макемба сердитый спать ляжет, всю ночь гроза будет. А Пукуака – молодец, всех троих перекусает и еще голодный останется. Макемба тогда добрый уснет – дождя не будет.»

Так, уговаривая самого себя, Ватанаба достиг, наконец, логова ужасного Пукуаки. Громадный черный паук, безмятежно спавший в паутиновом гамачке, заслышав шаги человека, нервно проснулся и мигом изготовил тройку крепких лассо. Но и советник вождя был парень не промах. Свитые из лучших сортов лиан, его арканы ничуть не уступали по качеству Пукуакиным. Исход битвы двух ковбоев решало только одно: скорость и точность метания. Пукуака был великолепен в ближнем бою, Ватанаба предпочитал действовать на расстоянии. Судьба улыбнулась индейцу: он увидел страшного паука метров за двадцать от себя. Мгновение – и петля из лианы захлестнулась на левой средней лапе Пукуаки. Еще бросок – и правая задняя лапа рассвирипевшего громилы оказалась окольцованной нежной, но крепкой лианой. Намотав вторые концы использованных арканов на ветку апельсинового дерева, Ватанаба отбежал в сторону и одну за другой метнул еще две петли. Попадать в цель было уже не трудно: Пукуака размахивал свободными лапами безустанно, и они почти все время находились приподнятыми над землей. Передняя правая и задняя левая лапки попали в капканы тоже. Усмирив оставшиеся две лапы, Ватанаба безбоязненно напичкал несчастному Пукуаке банановых листьев в пасть (пользуясь для этого из предосторожности двумя палочками), после чего отрезал острым кремневым ножом концы лиан от деревьев и сделал из них что-то наподобие упряжки.

– Теперь Ватанабу все слушаться будут, – подумал советник вождя, цепляя на себя самодельный хомут, – Ватанаба Трататаку не побоялся, Ватанаба Трататаку и Пукуаку изловил, самый смелый Ватанаба теперь!

Придерживая болтавшуюся на животе корзинку с Трататакой, кряхтя и сопя от напряжения, советник вождя двинулся обратно в форт бледнолицых. Пукуака юзом скользил за ним, приминая могучей тушей все живое, что попадалось на их тернистом пути.

Вывихнутая левая средняя лапа сильно болела, и эта боль чуть-чуть заглушала горечь позорного поражения. «Съем, обязательно съем злодея! – думал Пукуака, выдирая целый куст шиповника. – Такого не съесть – лучше и не жить на белом свете!» И он снова вырвал из земли куст шиповника, но уже другой.

При виде Ватанабы, волокущего на аркане ужасного Пукуаку, индейцы, устроившие привал неподалеку от форта, повскакали с мест с воплями изумления и гордости за своего соплеменника. Когда же Ватанаба показал им в щелочку корзины другое страшилище – Трататаку – сила воплей удвоилась. Сам Катапото похлопал героя по плечу и, не скрывая зависти, тихо сказал дрожащими губами:

– Ты – смелый воин, Ватанаба… Теперь ты всегда будешь ходить в бой одним из первых…

Но советник вождя почему-то промолчал на этот раз, и Катапото не услышал от него привычных слов благодарности.

Глава тридцать седьмая

И кончилось утро, и наступил полдень, и солнце встало на фортом Навидад в зенит. Снова гуськом потянулись друг за другом индейцы племени Катапото: уже притихшие, не орущие. Миновали брошенные испанцами хижины и вскоре остановились полукругом возлей той единственной, где еще были живые человеческие души.

– Выводите бледнолицых! – приказал Катапото охраняющим пленников воинам.

– Хорошо, о великий! – тут же поклонились стражники.

Но Иван Иванович опередил их: «Только без рук!» – и первым гордо вышел из хижины. За ним, пытаясь скрыть страх и волнение, вылезли Маришка и Уморушка.

– Справились? Да? Справились? – не удержалась все-таки от упрека и правда очень бледнолицая Маришка. – Сто лбов раскрашенных на нас троих?

Однако вождь, его советник и верные воины не удостоили ее ответом.

– Мы не собираемся вас казнить, о, незванные пришельцы, мы только хотим отдать вас на суд Макембы, – сказал Катапото, обращаясь больше к Ивану Ивановичу, чем к Маришке или Уморушке. – Макемба мудр, он решит вашу судьбу сам.

– Простите, но мы с ним совсем не знакомы, – попробовал возмутиться Гвоздиков. – Какое право имеет судить нас какой-то гражданин Макемба?

– Макемба не гражданин, Макемба – дух, – объяснил Ватанаба Ивану Ивановичу.

– Что-то не встречалась с такой нечистой силой! – отважно заявила Уморушка. – Мы, муромские, всех знаем, а про Макембу слыхом не слыхивали!

– Еще услышите, – сурово отрезал злой и коварный советник вождя. – Макемба пошлет вам три испытания…

– Может быть, хватит одного? – вмешался мягкосердечный Катапото.

Но Ватанаба сказал, как отрубил:

– Нет, великий, Макемба пошлет им три испытания.

И уже с обидой шепнул на ухо вождю:

– Зря, что ли, я за Трататакой и Пукуакой гонялся?

– Значит, два испытания? – начал сдаваться Катапото. – Ты плохо считаешь, Ватанаба!

– Я хорошо считаю, мудрейший! – огрызнулся советник. – Просто, если они пройдут эти два испытания, мы им устроим третье!

– Мы? – удивился вождь. – Почему мы?

– Макемба, конечно, Макемба! – поправился Ватанаба. И он, чтобы прекратить опасную дискуссию, приказал воинам из охраны: – Введите бледнолицых обратно в хижину! Сейчас Макемба начнет свое первое испытание!

– Это самосуд!.. Макембы нет!.. Вы ответите за самоуправство!.. – стал возмущаться Гвоздиков, но дюжие индейцы быстро впихнули его, а вместе с ним и Маришку с Уморушкой в их убогое жилище, ставшее теперь западней.

– Принесите корзину с Трататакой! – снова приказал Ватанаба воинам. – Пусть Трататака займется пришельцами!

Индейцы из охраны, боясь ослушаться грозного советника вождя, тут же доставили к хижине пленников корзинку с ужасным сюрпризом.

– Отойдите все подальше! – властно сказал Ватанаба своим соплеменникам. – Я сам впущу Трататаку в хижину, и да исполнится тогда воля Макембы!

И с этими словами Ватанаба быстро открыл корзинку, метнул ее содержимое внутрь хижины и молниеносно захлопнул дверь.

Сотня луженых индейских глоток исторгла вопль ужаса и заглушила девчачий визг, раздавшийся внутри жилища бледнолицых. После чего наступила томительная и тяжелая тишина. Ватанаба напряг слух и вскоре различил идущее из хижины змеиное шипение и негромкое, но очень неприятное побрякивание хвоста Трататаки. Шипение и побрякивание время от времени менялись по тональности, и Ватанаба готов был поклясться, что в хижине ползают не менее двух Трататак, если бы не знал точно, что там находится только одна.

«Почему она шипит и трясет хвостом, а не бросается на бледнолицых? Почему не кричат бледнолицые?» – метались в смятенном мозгу Ватанабы вопросы, на которые он никак не мог найти ответов.

Внезапно под дверью хижины показалась голова змеи, и первый советник вождя, испуганно взвизгнув, метнулся в сторону. Трататака, зло пошипев на него и других индейцев, быстро поползла в сторону зарослей кустарника и через несколько мгновений исчезла в них. Ватанаба ринулся к хижине, отворил дверь и увидел живых и невридимых пленников, сидевших на циновке из лианы.

– Вам привет от нашей подружки Трататаки! – сказала Маришка обалдевшему индейцу. – Просила вас приходить к ней в гости!

Ватанаба захлопнул дверь. «Чудеса!.. – подумал он. – Бледнолицые живы, Макемба не покарал их!..»

Наверное, минут пять простоял главный советник вождя в столбняке, пока не очнулся от громкого пения своих соплеменников. Индейцы пели песню о добром и славном Макембе, который прощает маленьких детей и седых стариков и прогоняет из хижин, где они живут, злых Трататак голодными.

– Посмотрим, изгонит ли великий дух Пукуаку? – скрежеща зубами, заявил Ватанаба индейцам. – Притащите его и оставьте у дверей хижины!

Двое из стражей бледнолицых нехотя пошли исполнять приказание. Через минуту истерзанный и помятый, весь в песке и травинках, со связанными лапками, гигантский паук был доставлен по назначению.

– Путэтэ, – приказал Ватанаба одному из индейцев, – по моему сигналу ты откроешь дверь хижины и закроешь ее, когда увидишь, что Пукуака оказался внутри. Ты, Гуамба, – обратился он к другому воину, – возьмешь шест и впихнешь Пукуаку в хижину, когда я дам знак, а Путэтэ откроет дверь.

– Пукуака может рассердиться, если его пихать шестом, – выразил тревогу Гуамба.

Но советник вождя его успокоил:

– Конечно, рассердится. Но я надеюсь, что он выльет свой гнев не на нас, а на бледнолицых пришельцев.

И с этими словами Ватанаба достал нож и отправился срезать арканы с лап Пукуаки, дав знак Гуамбе и Путэтэ следовать за ним и исполнять то, что он велел.

Ватанаба был хитер и все рассчитал до тонкости: когда слетела последняя стягивающая лапы лиана, бедный Пукуака не смог в первый момент даже шевельнуться – так затекли его многочисленные конечности. Этой паузой и воспользовался советник вождя.

– Открывай! – крикнул он посеревшему от страха Путэтэ.

– Пихай! – скомандовал посиневшему по той же самой причине Гуамбе.

Секунда – и растревоженный Пукуака влетел в хижину бледнолицых пришельцев. Ватанаба собственноручно захлопнул дверь, подпер ее для надежности шестом, после чего прильнул к ней ухом и затаил дыхание. Вождю Катапото стало вдруг очень завидно и он, подойдя к своему советнику, молча пихнул его плечом. Ватанаба дернулся, и половина двери оказалась в распоряжении главы племени. В первую минуту в хижине бледнолицых стояла тишина, но вдруг она резко оборвалась, и все индейцы, даже те, что не прислонялись ухом к двери, услышали, как в жилище несчастных пришельцев поднялся настоящий тарарам. Кто-то (наверное, седовласый старец и его бледнолицые спутницы) стал топать по земляному полу ногами и руками так сильно, что убогая хижина заходила ходуном, грозя развалиться прямо у всех на глазах.

– Ты слышишь, великий? – ухмыльнулся довольный Ватанаба, не отрываясь, однако, от двери. – Бледнолицые пытаются спастись от Пукуаки и бегают от него из угла в угол!

– Неужели тебе не жаль детей и старика, о жестокосердный Ватанаба? – спросил Катапото, тяжело вздыхая и еле сдерживая желание войти в хижину и сразиться с ужасным пауком в смертельном поединке. – Пукуака возьмет их жизнь, хотя давал бледнолицым ее совсем не он! Разве это справедливо?

– Если все свершается по воле духа Макембы, то справедливо. Ведь не может Макемба совершать несправедливое дело?.. – ехидно прищурился коварный Ватанаба.

– Макемба один, он не может уследить за всеми.

Сомнения вождя вновь разозлили Ватанабу.

– Макемба все может: Макемба – дух! – выкрикнул он с яростью. – У Макембы тысяча глаз и десять тысяч когтей! В каждом когте он держит по тысяче жизней! Ты разве забыл об этом, великий?.. Если Макемба захочет, Пукуака их укусит, если Макемба не захочет этого, Пукуака вернется домой голодным, – повторил Ватанаба свою главную мысль.

И вдруг стрелой отлетел в сторону: в щели под дверью показались страшные лапы исполнителя воли Макембы.

Катапото так же не заставил себя уговаривать и постарался побыстрей убраться подальше от опасной хижины.

Нащупав передними лапами шест, Пукуака резко отбросил его прочь и распахнул дверь своей западни.

– Смотри, Ватанаба, у него перевязана лапка! – с удивлением произнес вождь Катапото, орлиным оком разглядевший белую повязку на левой средней лапе паука. – Бледнолицые сделали доброе дело, и Пукуака их не тронул.

– Макемба велик, Макемба мудр! – отозвался уже с вершины пальмы перепуганный до смерти Ватанаба.

Пукуака постоял в раздумье около минуты в дверях хижины, близоруко вглядываясь в толпу индейцев, словно пытаясь увидеть в ней кого-то из своих знакомых, после чего вдруг быстро-быстро побежал прочь и вскоре скрылся в зарослях тростника, решив, видимо, перенести желанную встречу с приятелем-индейцем на более удобное для себя время.

Глава тридцать восьмая

Ах Ватанаба, Ватанаба!.. Сколько героических усилий потратил он на ловлю гремучей змеи и огромного паука, но все его старания пошли прахом, рассыпались, как домик, построенный из морского песка. И все почему? А потому что Ватанаба жил на острове в отрыве от цивилизации и слыхом не слыхивал о таких вещах, как чудодейственный «Вавилонский элексир». Догадливый читатель, конечно же, давно сообразил, ЧТО произошло в хижине бледнолицых пленников, когда туда одного за другим подбросили двух чудовищ.

А произошло там вот что. Как только со свистом и шипением в жилище наших друзей влетела полутораметровая змеища и шлепнулась на землю у дальней стенки хижины, Иван Иванович Гвоздиков оттолкнул закричавших от неожиданности девочек к противоположной стенке и прикрыл их своим телом. Взвизгнув, как по команде, Маришка и Уморушка так же дружно и смолкли. В гнетущей тишине смотрели они и Гвоздиков на ужасную гостью. А Трататака, опомнившись от необычного полета, уже приходила в себя. Гордо подняв голову и бросив сердитый взгляд на затаившихся людей, она прошипела: «Попались, проклятые мучители!.. Ужо я вам покидаюсь!..» После чего угрожающе потрясла небольшим пузырьком на конце хвоста, что означало одно: готовтесь к крупным неприятностям.

– Мы не виноваты, сударыня! – прошипел в ответ Иван Иванович, незаметно для самого себя перейдя на змеиный язык. – Мы тоже пленники местных индейцев! Сжальтесь над нами, уважаемые! Ведь мои подопечные – дети!

И он для пущей убедительности показал рукой на жавшихся к нему Маришку и Уморушку.

– Это все Ватанаба виноват! – прошипела Уморушка, едва удерживая слезы, готовые хлынуть из глаз. – Он и вас, наверное, словил!

Растерявшись, Трататака сникла и опустила хвост. Ей редко выпадало счастье встречаться с людьми нос к носу, а если и выпадало, то совершенно не было времени убедиться в их знании змеиного языка. Теперь же, услышав родимую речь из человечьих уст, она была поражена от кончиков ядовитых зубов до кончика хвоста.

– Вы знаете змеиный? – только и смогла пролепетать несчастная Трататака, забыв совершенно о своих недавних планах.

– Наверное, плохо… – призналась Маришка, старательно произнося шипящие и свистящие.

«Какое редкое кокетство!» – подумала Трататака, но вслух сказала другое:

– Надеюсь, вы еще подучите. У вас впереди – вся жизнь!

И громыхнув на прощанье хвостом что-то отдаленно напоминающее «Аривидерчи!», она юркнула в щель под дверью хижины.

– Уф-ф… – вздохнул облегченно Иван Иванович и, как сноп, повалился на циновку. – Вот что значит, друзья, найти общий язык! Даже со змеей можно договориться о дружбе и взаимопонимании, если поговорить с нею по-человечески!

– Но мы с ней говорили по-змеиному, – поправила своего попечителя Маришка.

– А хоть по-комариному! – улыбнулся Гвоздиков. – Лишь бы с уважением!

Но не долго пришлось отдыхать седовласому путешественнику на мягкой травяной циновке: минуты через три дверь снова распахнулась и в хижину ввалился огромный черный ком. Иван Иванович уже по привычке вскочил побыстрей с пола и вновь оттеснил Маришку и Уморушку в сторону, подальше от незнакомого гостя.

Тем временем косматый черный ком зашевелился, распрямляя кривые лохматые конечности, и вскоре пленники с ужасом догадались, что перед ними ни кто иной, как гигантский шестипалый паук. «С этим не поговоришь… – лихорадочно думал Иван Иванович, глядя на делающее гимнастику страшилище. – Пауки, ведь, всю жизнь проводят молча…»

Пукуака не опровергал тяжелых дум старого учителя и занимался разминкой, не издавая и звука. И только когда очередь дошла до раненой лапы, паук невольно подергал двумя передними, как бы жалуясь на свою судьбу.

«У них же в ходу язык жестов!.. – осенило Ивана Ивановича. – И как же я сразу об этом не догадался!»

Гвоздиков рухнул на колени, вытянул перед собой руки и вдруг начал молотить ими по земляному полу. То же самое проделали и Маришка с Уморушкой. Наверное, если смотреть со стороны, это было довольно странное и забавное зрелище: три человека стоят на коленях перед очумевшим от невзгод гигантским пауком и выколачивают ему под нос из циновок и пола всю пыль, какая там есть. Но кому-кому, а Гвоздикову и его спутницам было не до смеха.

– Не трогайте нас! – изо всех сил колотила по циновке Уморушка. – А мы вас точно не тронем!

– Это все Ватанаба, наверное, подстроил! – отстукивала по другой циновке Маришка. – Он здесь главный заводила на такие дела!

А Гвоздиков, не найдя свободной циновки, молотил кулаками прямо по земле и поводил плечами при разбивке фраз на отдельные слова:

– Ватанаба хочет вашими зубами уничтожить нас! Не поддавайтесь на провокацию! Мы такие же несчастные жертвы его вероломства, как и вы! Если хотите, мы перевяжем вашу больную ногу, и, пожалуйста, бегите отсюда прочь!..

– А вы?.. – неуверенно передернул лапами Пукуака.

– Мы спасемся сами! – торжественно отбарабанил Иван Иванович.

– Мы два испытания выдержали, выдержим и третье! – отстучала в добавление Маришка.

Вытерев руки о траву, которой было немало в хижине, Иван Иванович достал из кармана носовой платок и бережно перевязал Пукуаке пораненную лапу. Уморушка и Маришка аккуратно смахнули приставшие к нему колючки и травинки, ладошками пригладили взлохмаченную шерсть – и паук за одно мгновение совершенно преобразился, стал красавцем хоть куда.

– Благодарю вас, – сделал реверанс вежливый Пукуака, – мне пора.

Он заглянул под дверь, потом просунул под нее передние лапы, пошуровал немного ими, после чего саданул в нее здоровым правым боком и распахнул дверь настежь.

– Прощай, Пукуака! – крикнули Маришка и Уморушка стоявшему к ним спиной на пороге хижины пауку. – Спасибо, что ты нас не тронул!

Но Пукуака им ничего не ответил. Он постоял чуть-чуть на пороге, а потом быстро побежал прочь. Да и что он мог им ответить? Ведь Пукуака понимал только язык жестов!

Глава тридцать девятая

Ватанаба недолго сидел на вершине пальмы. Когда он увидел, что Пукуака исчез в глубине острова и, кажется, не собирается оттуда возвращаться, он быстренько слез со спасительного дерева на землю и решительно приступил к вождю с требованием провести последнее испытание бледнолицым. Но Катапото также решительно отказался заниматься безнадежным делом.

– Они заговоренные! – стал он втолковывать Ватанабе, который от волнения и злости ходил кругами перед хижиной. – Трататака их не взяла, Пукуака в живых оставил – чем еще бледнолицых проймешь?

Ватанаба предложил на выбор испытание огнем или ядовитыми стрелами, но вождь моментально отверг оба способа.

– Ты что, Ватанаба! – воскликнул он, потрясая руками и словно бы призывая на помощь самого Макембу, чтобы тот вразумил зарвавшегося советника. – Трататака ушла, Пукуака ушел, что делать будем, если огонь уйдет и стрелы прочь улетят?

Ватанаба замедлил кружение. «Глупости! – подумал он, косясь на вождя исподлобья. – Огонь уйти не сможет, у него ног нет. А стрелы… стрелы новые наделаем, если эти прочь улетят!» Однако советник решил не спорить с главою племени, тем более, что у него возник новый план. Радостно ухмыльнувшись, Ватанаба подошел поближе к Катапото и, многозначительно посмотрев на него и других индейцев, стоявших рядом, тихо сказал:

– Бледнолицые пришли к нам из моря… А в море они спустились с небес, значит, и уйти они должны от нас тем же путем! Как Макемба дал, так Макемба и возьмет их. Я правильно говорю, о мудрый Катапото?

Довольный тем, что его снова назвали мудрым, вождь тут же кивнул головой:

– Ты всегда говоришь правильно, Ватанаба. И не твоя вина, если все иногда получается по-другому.

Радуясь поддержке вождя, Ватанаба продолжил:

– Мы посадим бледнолицых в самую большую пирогу и отдадим их морю. Пусть Макемба решит судьбу бледнолицых, а не мы – его глупые слуги!

И опасаясь, что Катапото передумает, советник вождя торопливо приказал Путэтэ и Гуамбе:

– Приготовьте пирогу вождю! Весла в нее не кладите.

Воинам из охраны Ватанаба велел вывести пленных из хижины и доставить их немедленно на берег.

– Нужно дать им еды на первое время! – спохватился сердобольный глава индейцев. – Кто знает, когда Макемба призовет их к себе.

И он побежал, забыв о солидности, в ближайшую деревню собирать продукты для отплывающих в неизвестность бледнолицых пришельцев.

Вернулся Катапото минут через двадцать с большой корзиной, наполненной доверху бананами, кокосовыми орехами и большим куском вяленой свинины.

– Это вам на дорожку! – выдохнул он, задыхаясь от бега, и поставил корзину в пирогу к ногам Ивана Ивановича, который уже давно сидел там с Маришкой и Уморушкой.

– Спасибо… – прошептал старый учитель, стараясь скрыть дрожание в голосе. – Вы были очень любезны…

Катапото зарделся от смущения и, не зная, что еще можно сделать доброго для несчастных бледнолицых, снял со своей шеи акулий зуб и подарил его Ивану Ивановичу вместе со шнурком.

– Хорошая вещь, – сказал, – хранит от злых духов!

– А как же вы? – попробовал отказаться от щедрого подарка Гвоздиков.

Но вождь замахал руками:

– У меня еще есть! Вам нужнее! – И чуть ли не силой нацепил волшебный талисман на шею Ивану Ивановичу.

– Толкайте пирогу! – скомандовал Ватанаба Гуамбе и Путэтэ. – Великий Макемба, поди, заждался бледнолицых, – он тихо засмеялся, довольный своей людоедской шуткой.

Войдя в воду, индейцы ухватились за борта пироги: Гуамба слева, а Путэтэ справа, и мощным рывком толкнули жалкое суденышко в открытый океан.

– Прощайте! Не поминайте лихом! – прокричал Катапото и помахал бледнолицым могучей лапой.

Но бледнолицые сидели в пироге молча и старались не поддаваться панике, глядя, как их все дальше и дальше уносит от берега в открытый океан.

Глава сороковая

А что же делали Калина Калиныч и Шустрик, когда обнаружили исчезновение Гвоздикова и Маришки с Уморушкой? Наверное, моему читателю давно не терпится об этом узнать, и я прошу у него прощения за столь долгое молчание.

Вряд ли Уморушке и ее спутникам удалось бы улизнуть незамеченными, если бы не одно событие, случившееся через пять минут после их ухода. Ровно в восемь тридцать утра по местному времени на поляну, где дремал в пеньке Калина Калиныч, приземлился Змей Горыныч, прибывший из города Москвы. Шум его крыльев, конечно, разбудил старого лешака и всех обитателей Муромской Чащи.

– Змей Горыныч прилетел!.. Горынушка к нам пожаловал!.. – понеслась по округе радостная весть.

Долетев до Шустрика и Бульбульчика, она заставила их позабыть о своих мелких горестях и страхах и вернуться поскорее на поляну к деду Калине.

Обнявшись с другом и трижды поцеловавшись по старому обычаю – раз с левой головой, раз с правой, и еще один раз со средней – Калина Калиныч принялся расспрашивать Змея Горыныча о столичных впечатлениях. Но Горынушка больше знал о московской жизни из сообщений по радио и телевидению, чем видел ее воочию, поэтому он предпочел поделиться только своими научными наблюдениями.

Наговорившись вдоволь с Калиной Калинычем, Змей Горыныч поинтересовался у Шустрика, где пропадает его разлюбезная сестричка Уморушка, по которой он, Горыныч, изрядно соскучился.

И тут все вспомнили про Уморушку.

И про Маришку.

И про Ивана Ивановича.

И поняли, что они исчезли.

– Да где же они? – ахнул старый лешак и побледнел от волнения. Напрасно призывал он на помощь свое волшебное чутье и не менее волшебный слух: ни биения сердец, ни легкого дыхания родных существ он так и не услышал, сколько ни бился и ни шептал волшебные слова.

– Уж не сгинули ли наши лапоньки? – проговорила старая Кикимора и тут же прикусила себе язык: разве может сгинуть в Муромской Чаще добрая и живая душа, а уж тем более сразу три?

– Нужно по следу пойти, – догадался первым Шустрик, – следы куда надо приведут!

– А есть следы? – спросил любопытный Бульбульчик и вылез на берег, прихватив с собой корчажку воды на всякий случай.

– Есть! – радостно сообщил глазастый Шустрик, разыскав в густой траве чуть видимые следы трех пар знакомых ног. – Туда ведут! – и он махнул рукой на северо-запад, где высилась вдалеке скала с пещерой Змея Горыныча.

– В мои владения подались, – сказал Горыныч, и вдруг тревога окатила холодным ознобом его старое усталое сердце. – Уж не в потаенную ли пещеру они залезли?!

– Какую-такую «потаенную»? – заволновался еще больше Калина Калиныч.

– Да есть там одна пещерка… – нехотя признался Горыныч, отводя взоры всех трех голов от глаз приятеля. – Я ее специально замуровал и хворостом засыпал… Вдруг кто, не спросясь, полезет…

– Да что за пещерка, Горынушка?! – не выдержал старый леший медлительной речи крылатого друга. – Чем она опасна, милый?

– Особо ничем… А вот если в нее поглубже сунуться, можно и во время оное запросто улететь. С сюрпризом пещерка, что поделаешь… – и Змей Горыныч тяжело и печально вздохнул разом тремя пастями.

– Мы замурованную пещеру видели, но в нее не лазили, – признался Шустрик деду и, словно бы ища поддержки, кивнул в сторону Бульбульчика. – Хоть у него спроси!

– Точно не лазили! – поддакнул Бульбульчик и поскорее отхлебнул глоток воды из корчажки, чувствуя, как сохнет во рту от волнения. – Хворост убрали, штукатурку осыпавшуюся вымели, а вглубь нос не совали!

– Совсем-совсем? – недоверчиво спросил Змей Горыныч.

– Совсем-совсем! – не моргнув глазом, соврал Бульбульчик и поскорее отхлебнул из корчажки еще один глоток.

Калина Калиныч подошел к внуку и пристально посмотрел ему в глаза.

– Не лги, Шустрик, дело не шутейное, – сказал он дрожащим голосом, – не заставляй деда колдовством из вас правду вытаскивать. Говори: что за пещера? Лазил ли ты в нее?

– Только с краешку и полазил! – чуть ли не со слезами признался Шустрик. – А как сундук откопали, так и про пещеру с Бульбульчиком позабыли! Ведь так, Бульбуль?

– Так, деда Калина, так! – закивал головой Бульбульчик. – Сундук откопали, потом бросили его и скорей домой бежать! А в пещеру вглубь мы не лазили: темно там, реки никакой не слыхать… Что мы там позабыли? – и снова отпил из корчажки глотка два спасительной влаги.

– Сундук откопали? – удивился Калина Калиныч и бросил вопросительный взгляд на Горыныча. – Что еще за сундук они у тебя нашли?

– Какой-какой… – проворчала левая голова сердито. – Обыкновенный: волшебный!

– Вещи в нем волшебные, а сам сундук простой, – внесла поправку средняя голова.

А правая объяснила окончательно:

– На сохранение еще деду моему они были завещаны: шапка-невидимка, ковер-самолет, скатерть-самобранка, сапоги-скороходы… Деду завещаны, а я проворонил, по Москвам порхая… Видать, друзья наши в пещеру потаенную залезли, да в века далекие махнули. Вот почему, Калинушка, ты и не слышишь ни сердец ихних, ни дыхания…

– Так что же мы сидим?! – воскликнул Калина Калиныч, взмахнув от волнения руками. – Бежать надо в потаенную пещеру, Умору и Гвоздикова с Маришкой спасать!

– Вперед так вперед, – вздохнул Змей Горыныч и расправил затекшие от усталости крылья. – До пещеры крылом подать – минуты три лету.

Калина Калиныч, Шустрик и водяной Бульбульчик торопливо вскарабкались на спину Горынычу и через мгновение стремительно взмыли ввысь.

Глава сорок первая

Приземлившись у родимой пещеры, Змей Горыныч первым юркнул в нее и помчался со всех лап к замурованной нише. Калина Калиныч, Шустрик и Бульбульчик поспешили за ним. От бега в закрытом помещении Горыныч здорово распалился, и у него при выдохе стали вырываться из пастей струи пламени, которые помогали бегущим освещать дорогу.

«Вот жарища-то! – думал Бульбульчик, умудряясь на ходу отхлебывать из корчажки воду. – Испарюсь, и поминай, как звали!»

На счастье Бульбульчика потайная пещера была расположена не так уж и далеко, и наш мальчишка-водяной остался жив и невредим.

– Гляди, Калинушка, – крикнул Змей Горыныч, добежав до цели, – и правда, пещеру размуровали!

– Не трогали мы ее, сама рассыпалась! – обиделся Шустрик. – Мы только мусор выкинули да чуть-чуть у входа пошуровали.

– А вглубь не лазили – точно! – добавил Бульбульчик и отодвинулся подальше от жаркого бока Горыныча.

Хозяин владений сунул в зияющее отверстие среднюю голову и подул слегка огнем.

– Нет сундука, – печально доложила присутствующим правая голова.

А левая съехидничала:

– Пошуровали орлы, вот и нет его!

– Не брали мы ничего! – снова обиделся Шустрик. – Напугал нас кто-то, мы и улетучились!

– И внутрь сундука не заглядывали? – строго спросила средняя голова, вытянув себя из узкой пещеры.

– Заглядывали… – признался Шустрик. – Тряпки там всякие лежали, сапоги со шпорами, пузырек какой-то…

– А веточка там лежала? – снова поинтересовалась средняя голова Змея Горыныча.

– Да я не помню, – честно ответил Шустрик.

А Бульбульчик почему-то вдруг покраснел и поскорее сделал еще один глоток из корчажки. В пещере было темно, Горыныч перестал подсвечивать пламенем своды жилища, и поэтому никто не заметил смущения мальчонки-водяного. Да и некогда было присматриваться: нужно было решать, что делать дальше.

– Значит так, – сказал Калина Калиныч, загибая палец правой руки, – Уморушка, Маришка и Иван Иванович наверняка забрели в эту потаенную пещеру…

– И нашли сундук, – добавила правая голова Горыныча.

А левая тут же хихикнула:

– Взяли его поносить!

Калина Калиныч метнул в ее сторону обиженный взгляд, однако нехотя загнул еще один палец.

– Что теперь будем делать? – хрипло спросил он присутствующих.

– Догонять и вызволять! – выпалил, почти не раздумывая, Шустрик.

– Правильно, – похвалил внука дед и ласково погладил его по вихрастой головке шершавой ладонью. – Другого решения я тоже не вижу.

– Я бы рад, Калинушка, тебе помочь, да только я не влезу в эту пещеру – мала она для меня! – сказал огорченно Змей Горыныч.

– Дело поправимое, – успокоил приятеля старый леший и тихо прошептал: – Абрус– кадабрус… Шаланды-баланды…

И в тот же миг Змей Горыныч стал ростом не больше Бульбульчика и Шустрика.

– Ну, спасибо! – крикнула левая голова Горыныча в сердцах. – Я еще такого принижения личности не видала!

Калина Калиныч поспешил успокоить друга:

– Не волнуйся, Горынушка, это на время. Пещеру минуем – обратно расколдую.

– Да не желаю я по чужим пещерам ползать! – не утихала левая голова разобиженного Горыныча. – У меня своя есть, я по ней в Москве страх как соскучилась!

Правая и средняя головы принялись уговаривать строптивую соседку, но та не желала их даже слушать.

– Нет, вы как хотите, а я останусь дома! Эти девчонки будут мотаться по белу свету с гражданином Гвоздиковым в поисках приключений, а мы должны таскаться за ними, не зная ни сна, ни покоя! Нет уж, я остаюсь.

– Это каким же образом? – строго спросила средняя голова.

– Не знаю, над этим нужно подумать.

– Хорошо, думай, – милостиво разрешила правая голова, еле сдерживая смех. – Даем тебе две минуты на размышление.

Левая голова закрыла глаза и задумалась. Когда истекло отпущенное ей время, она приоткрыла правый глаз и покосилась на двух соседок:

– Прошу дополнительно еще две минуты, проблема оказалась сложнее, чем я думала вначале.

Но правая и средняя головы не на шутку рассердились.

– Хватит капризничать! Без тебя мы все равно не улетим! Ты слишком близка и дорога нам, и мы не можем с тобой легко расстаться. В путь, милая капризуля, в путь!

– Ну, если так… Если вы ставите вопрос таким образом… Тогда что ж… Тогда – в путь! – и уже улыбаясь, левая голова Змея Горыныча добавила: – Мне и самой станет жалко, если они пропадут. Хотя такие сорвиголовы пропасть не могут, это я вам точно говорю!

Глава сорок вторая

И они бесстрашно шагнули в зияющий чернотой вход потаенной пещеры. Первым шагнул хозяин этих владений Змей Горыныч. За ним, кряхтя и постанывая, не столько от усталости, сколько от волнения и тревог, побрел старый лешак Калина Калиныч, замыкали группу спасателей неунывающий Шустрик и его верный друг Бульбульчик со своей непременной корчажкой. Время от времени Змей Горыныч пыхал огнем, но толку от этого пыханья было мало: крошечные языки пламени, вылетавшие из его пастей, не освещали даже и двух-трех метров пути.

– Перестань, Горынушка, серу зря палить, слепишь только! – взмолился наконец Калина Калиныч. – Скажи-ка лучше: далеко ли нам до цели?

– Сейчас… Тут рядышком…

Не успел Змей Горыныч договорить до конца, как ухнул в знакомый уже читателям желоб и стремительно заскользил вниз, тщетно пытаясь затормозить своими слабенькими крылышками. За ним полетели Калина Калиныч, Шустрик и Бульбульчик с корчажкой, из которой хлестала во все стороны драгоценная влага.

Спасатели не успели даже толком испугаться как их скольжение в бездну прекратилось, и все четверо благополучно приземлились на заросшей мягкой травой поляне.

– Смотрите: сундук! – радостно закричал Шустрик и первым побежал к драгоценной находке.

– Мы идем по верному следу! – улыбнулся Бульбульчик и поспешил за другом.

– Сундук есть, а Уморушки, Маришки и Ивана Ивановича что-то не видать. – Калина Калиныч порылся в сундуке, но кроме волшебного гребешка, флакона с «Вавилонским элексиром», топора-саморуба ничего не нашел. – А где же ковер-самолет, сапоги-скороходы, шапка-невидимка и другие вещи? – обратился он к Змею Горынычу.

– А ты не догадываешься? – Змей Горыныч тяжко вздохнул и положил головы на прохладные листы подорожника. – Наши друзья наверняка улетели на поиски приключений вместе с волшебными вещами!

– Старый лешак захлопнул крышку сундука и устало присел на нее. Шустрик и Бульбульчик примостились рядышком. Все четверо долго молчали, пытаясь осмыслить случившееся, но ничего дельного в головы им не приходило.

«Куда они могли улететь? В какую сторону? И где они сейчас, вот в эту данную минуту?» – Калина Калиныч опытным взглядом окинул окрестности и понял, что это – Муромская Чаща, но только помолодевшая лет на сто или двести.

– Кажется, Горынушка, мы на два века назад вернулись, – поделился он с приятелем своими соображениями. – А вот Уморушка и Маришка с Гвоздиковым тоже здесь, как ты думаешь?

– А кто его знает… На ковре-самолете куда хочешь залететь можно: и в государства иные, и во времена отдаленные… – Горыныч сладко потянулся на мягкой траве, зевнул левой и правой пастями и робко попросил Калина Калиныча: – Пещеру мы с тобой миновали – верни-ка мне образ мой…

– Конечно-конечно, – засуетился старый лешак, – извини за задержку. – И торопливо произнес привычное заклинание: – Анды-шаланды-баланды… Кадабрус-абрус…

Змей Горыныч так стремительно вырос в размерах, что чуть не сшиб и не расплескал до конца Бульбульчикову корчажку. Бедняга-водяной еле успел выхватить из-под гигантского брюха Змея свой ненаглядный сосуд.

– Осторожно, деда Горыныч! Разольешь ведь! – закричал он испуганно и прижал корчажку к груди.

– Ничего, новую нальешь, – успокоило его трехглавое чудище. Однако за пережитые Бульбульчиком страхи извинилось.

Идея Змея Горыныча поменять воду в корчажке понравилась всем.

– Точно! – радостно воскликнул Шустрик. – Заодно местность обследуем! Вдруг еще какие следы отыщутся?

Экспедиция тронулась в путь. Края были, конечно, им знакомые, но что-то иное жило и шелестело вокруг. Если для Шустрика и Бульбульчика все было внове: и незнакомые деревья, удивленно трепещущие им вслед ветвями, и птицы, впервые увидевшие неизвестных мальчишек в заветном лесу, и испуганные, почти ручные белки, стеснительно поглядывающие сквозь листву на пришельцев, то для Горыныча и лешего Калины все они были старыми знакомцами. Но вот чудеса: ни деревья, ни птицы, ни белки почему-то не узнавали своих приятелей, с которыми они когда-то много играли вместе. Один только старый ворон Кар, вглядевшись получше в ползущего по Муромской Чаще Змея Горыныча, недоверчиво крикнул с вершины сосны:

– Ты что ль, Горыныч?

– Я, дружочек Кар, я! – охотно отозвался усталый Змей. – А это – Калинушка, леший наш! Не узнал озорника Муромского?

– Не узнал, – повинился ворон, – что-то старые вы оба стали. А ведь два дня как видались!

– Два дня! – воскликнул Калина Калиныч с горечью. – Два века минуло, Карушка, два века! – И он, дождавшись, когда ворон слетит пониже, поведал ему обо всем. – Так не видал ли ты здесь мою Уморушку и ее спутников? – спросил леший друга Кара, закончив свой рассказ.

– Видал, видал, – кивнул головой ворон. – Прямо надо мною, озорницы, промчались. А вот старичка седовласого с ними не было, он по Чаще в гордом одиночестве бежал.

– Куда? В какую сторону? – разом спросили Калина Калиныч и Шустрик.

– На запад, – и ворон ткнул левым крылом в нужном направлении.

– Высота большая была? – поинтересовался Змей Горыныч.

– Саженей на тридцать повыше сосен.

Горыныч задумался, что-то лихорадочно вычисляя. Наконец он сказал:

– Лет на двести еще они перемахнули в прошлое, теперь их не достать. Одна надежда: сами вернутся.

– Ну уж нет! – выкрикнул Калина Калиныч, багровея. – Я сидеть сложа руки не стану!

– И я не усижу! – поддакнул деду Шустрик.

– А как же мы за беглецами в другое время погонимся? – полюбопытствовала левая голова. – По векам летать еще не научены!

– Нам бы палочку волшебную, тогда другое дело, – добавила правая.

А средняя голова печально промолвила напоследок:

– Только нет ее, палочки той волшебной, озорники наши все с собою взяли!

– Палочка? – переспросил Шустрик, вдруг что-то вспомнив. – Зелененькая такая, с шишечками на коре?

– Ну да, – кивнули головы Змея Горыныча.

Шустрик метнул сердитый взгляд на Бульбульчика.

– А что я? Ничего я… – попятился мальчишка-водяной.

– Куда палочку из сундука девал? Ты ее все в руках вертел! – строго спросил лешачонок у перепуганного товарища. – Верни, Бульбуль! Мы тогда Уморушку спасем и Маришку с Иваном Ивановичем тоже!

– С палочкой мы – раз! – и на тысячу лет назад умахнем! – обрадовался Змей Горыныч. – Отдай нам ее, Бульбульчик, отдай, милый!

Отступив от напиравших на него лешаков и трехглавого чудища, водяной вдруг разревелся, как маленький.

– Нету у меня вашей палочки!.. В речке она осталась, под белым камушком!.. Сказали бы сразу, что она волшебная, так я ее и в руки бы ни за что не взял!.. – И он так залился слезами, что корчажка уже через минуту вновь была заполнена до краев.

– Не плачь, Бульбуль, – стал успокаивать Калина Калиныч расстроенного мальчишку. – Слезами горю не поможешь. Давай-ка мы с тобой быстренько вернемся и палочку волшебную отыщем. А вы, – обратился он к Шустрику и Змею Горынычу, – пока нас тут обождите. И Калина Калиныч, взяв Бульбульчика за руку, потащил его к потаенной пещере.

– Корчажку-то оставь! Я тебе свеженькой водицы наберу! – уже ласково и миролюбиво крикнул вслед приятелю Шустрик. – У тебя-то, поди, морской она стала, соленой! – и он побежал подбирать корчажку, оставленную Бульбульчиком на поляне у старого пня.

Глава сорок третья

Не успели Калина Калиныч и Бульбуль скрыться из вида, как Змей Горыныч тут же отполз в сторону, завалился за ракитов куст и моментально захрапел на всю округу. Шустрик, который и минуты не мог посидеть спокойно, не стал следовать его примеру, а взяв поудобнее в руки корчажку, отправился за свежей водой к Плакучим Ивам.

«Искупаюсь заодно, – думал он, бодро шагая знакомым маршрутом, – жарища-то нынче какая!»

Придя на речку, Шустрик удивился было, не найдя там знаменитой на всю Чащу Ивы Плаксы. Но вспомнив, ГДЕ он находится, весело улыбнулся и, поставив глиняную посудину на берег, быстро разделся и прыгнул в воду.

Несколько брызг, полетевших от него во все стороны, упали на тонкий ивовый прутик, который тут же запищал истошным голоском: – Не ння!.. Не ння!.. Дядя кака, ляля нака!..

Шустрик удивленно оглянулся и наконец увидел знакомую Иву.

– Это ты, Плакса? – спросил он и подплыл поближе к ревущему росточку. – Кто тебя обидел?

Но тоненький прутик только пропищал в ответ свое любимое: «Не ння!.. Не ння!..» и Шустрик больше от него ничего не добился.

– Плакса, она и есть Плакса, – сказал он обиженно, – с ней по-доброму разговаривают, а она, как девчонка, ревет.

– Плакса! Плакса! – закричали радостно жучки-плавунцы, разбегаясь во все стороны по реке и сообщая всем имя новорожденной. – Пришлый мальчишка дал нашей ревушке звонкое имя!

– А мы хотели назвать ее Матильдой, – проворчали сердито Грустные Ивы – родители Плаксы, – или, на худой конец, Розалиндой…

– Плакса – тоже неплохо, – успокоила их соседка, старая Озерница, – хватит нам плодить иностранщину! – И она послала знакомого рака Клешню Попятного оповестить о новом имени юной ивушки все подводное население.

«Опять в крестные попал… Ну, дела…» – подумал Шустрик и, поплавав еще немного, вылез на берег. Минут пять посидел он, обсыхая на большом валуне, с любопытством поглядывая на знакомую и вместе с тем незнакомую местность, а потом, набрав полную корчажку свежей воды, отправился обратно к Змею Горынычу.

Горыныч как и прежде спал за ракитовым кустом, наслаждаясь тишиной и прохладой. Ему снились прекрасные сны: правой голове припомнилось вдруг далекое детство, средней – веселое и озорное отрочество, а левой – буйная, полная приключений и странствий, юность.

Когда Шустрик подошел к спящему Змею, левой голове Горыныча как раз привиделось давнее кругосветное путешествие. Запах воды из корчажки напомнил вдруг запах океана, и левая голова даже вздохнула во сне, догадываясь смутно, что это не явь, а только сон… Мелькали отрывисто в памяти белоснежные облака, лазурный простор бездонного неба, бирюзовая гладь морей… И еще острова… то скалистые и неприступные, то поросшие диковинными деревьями и кустарниками, с желтыми песчаными берегами… И редкие корабли под разноцветными парусами с загорелыми матросами на палубах…

И вдруг левая голова Горыныча испуганно всхрапнула и открыла глаза. Посмотрела ошалело на Шустрика и вновь смежила очи.

– Что с тобой, Горынушка? Сон дурной привиделся? – спросил, сочувствуя, лешачонок.

Но левая голова только еще сильнее зажмурилась и не проронила ни слова.

Наконец она все-таки отомкнула свой взор и, не обращая внимания на Шустрика, торопливо и взволнованно стала будить другие головы:

– Эй! Сони! Хватит дремать! Мне нужно сказать вам что-то важное и любопытное!

– А? В чем дело?.. Калиныч вернулся? – начали пробуждаться правая и средняя головы.

– Нет, еще не вернулся, – ответила левая голова, – но зато я видела такой сон – вы ахнете!

– Мы не хуже сны видели, однако не ахаем, – заметила правая голова.

А средняя полюбопытствовала:

– Ну, что же ты такое особенное видела? Говори, коли нас разбудила!

– А то и видала, как мы пятьсот лет тому назад вокруг шара земного летали. Помните?

– Помним, – подтвердили другие головы, – ну и что?

– А то! – ехидно улыбнулась левая голова. – Как летали – помните, а что видали – забыли.

– Да ничего мы не забыли! – рассердились правая и средняя головы.

– А как мы корабли в море-океане повстречали и как с одного из них нам кто-то кричал, помните?

Головы задумались:

– Кажется, помним…

– «Кажется!..» – передразнила их левая голова. – Точно кричали: – «Горыныч!.. Горыныч!.. Это мы: Маришка с Уморушкой и Иван Иваныч!»

Шустрик и две головы Змея Горыныча, как и было предсказано, дружно ахнули: «Где?! Где это было?!»

Левая голова напрягла свою чудную память и вспомнила:

– В Атлантическом океане, недалеко от каких-то островов.

– Ну да! – вспомнила и средняя голова. – В пятнадцати минутах лету от берегов Америки.

Шустрик, не в силах сдерживать свою радость, обнял поочередно все головы Змея Горыныча и крепко их расцеловал.

– Теперь-то мы знаем, где их искать! – весело сказал он, пускаясь в пляс перед Горынычем. – Деда Калина их враз сыщет, дай только ему до Америки добраться!

– Надо еще палочку волшебную сыскать, – остудил его мудрый Змей. – В Америку слетать – дело нехитрое, туда и я слетать могу, а вот как в века другие забраться?

Но Шустрик только махнул рукой на его слова: он-то знал, что волшебная палочка цела и невредима, и что ее сейчас непременно принесут.

И он оказался прав: вскоре на поляне появились сияющие от радости Калина Калиныч и Бульбульчик. В руках у старого лешего была заветная палочка.

Эпилог

А что случилось дальше, ты, мой читатель, наверное, догадался сам. Узнав, где и в каких веках нужно искать Маришку, Уморушку и Ивана Ивановича, Калина Калиныч велел Бульбульчику и Шустрику садиться скорей на Горыныча, после чего уселся на него и сам. Взмахнув чудо-палочкой, попросил ее перенести их немедленно в те края и в те времена, которые указал Змей Горыныч. Хоть и была обгрызена палочка с двух концов зубастым Бульбульчиком, но волшебных свойств своих не потеряла. Не успели наши герои и глазом моргнуть, как оказались над бескрайним океаном.

– Вон они! Вон они! – закричал остроглазый Шустрик. – В лодке плывут! Все трое!

Змей Горыныч повернул левую голову в ту сторону, куда указывал его юный всадник, увидел индейскую пирогу с Маришкой, Уморушкой и Иваном Ивановичем, и, сделав плавный поворот на девяносто градусов к юго-западу, быстро пошел на снижение.

Ох и радости было у всех семерых, когда они вновь оказались вместе! Калина Калиныч даже прослезился и долго не мог от волнения произнести волшебной палочке приказ о возращении в Муромскую Чащу. Он несколько раз бестолково взмахивал ею и все никак не мог вымолвить и слова. Наконец он все-таки прошептал: «Домой!.. Домой!.. В наше время!..» – и еще раз взмахнул чудо-палочкой.

…А потом прошли годы. Недавно я был проездом в Светлогорске и, конечно, мне захотелось навестить моих старых друзей. Увы, Маришки Королевой я не застал: она уехала в Москву поступать в педагогический институт. Зато Ивана Ивановича Гвоздикова я встретил, причем случайно, в городском скверике. Иван Иванович сидел на скамейке и увлеченно перечирикивался с двумя десятками воробьев, окруживших его со всех сторон. Редкие прохожие, увидев эту картину, почему-то сердито крутили пальцем у виска, а затем, насмешливо поглядывая на старого учителя, проходили мимо, что-то шепча себе под нос. Но Гвоздиков, видимо, привык к такому отношению и потому не обращал на прохожих никакого внимания. Однако для меня это было внове и, признаюсь честно, очень задело. Так не уважать своего славного земляка: великого путешественника и полиглота! Я не выдержал и, стараясь, чтобы Иван Иванович нас не заметил, отозвал очередного прохожего-невежу в сторонку и попытался доказать, что он глубоко заблуждается. Я стал рассказывать о «Вавилонском элексире», о свойствах этой чудесной жидкости, но прохожий грубо меня перебил и, покрутив ожесточенно пальцем у виска (адресуя этот жест теперь уже не Ивану Ивановичу, а мне самому), торопливо зашагал прочь.

И тогда я понял, что бесполезно что-либо рассказывать тому, кто НИ ЗА ЧТО И НИКОГДА не согласится даже на миг поверить в чудо. А тем, кто верит, я уже все рассказал. Так что, до свидания, мой дорогой читатель! Удач и счастья тебе и твоим близким!

КОНЕЦ

Михаил Александрович Каришнев-Лубоцкий

Охотники за мизераблями

Вместо предисловия

Не успел я с тобой проститься, дорогой читатель, а уже пора снова здороваться. Ну, здравствуй, рад тебя видеть! Как ты, наверное, помнишь, мы расстались с тобой в светлогорском парке в тот момент, когда я повстречался там с Иваном Ивановичем Гвоздиковым, нашим общим знакомым.

И вот что случилось дальше. Увидев меня, Иван Иванович так обрадовался, что даже забыл о воробьях, с которыми он перечирикивался всего лишь минуту назад. Обняв и расцеловав по русскому обычаю трижды, Гвоздиков повел меня к себе домой и угощал весь вечер всем, чем только мог: ужином, чаем, своими рассказами. А когда он утомился и понял, что терпеливый гость, возможно, тоже хочет отдохнуть, проводил меня в свободную комнату.

– Будьте как дома, дорогой, – сказал он мне, показывая на аккуратно застеленную постель. – А если хотите что-нибудь почитать перед сном, то я могу предложить вам это, – и он протянул мне две пухлые тетради, которые достал с книжной полки.

– Что это? – поинтересовался я скорее из вежливости, чем из любопытства.

– Мои записи о нашем последнем путешествии, – скромно потупившись, признался Гвоздиков.

И пожелав спокойной ночи, он быстро ушел к себе. А я принялся за чтение манускрипта и через некоторое время так увлекся, что начисто позабыл про сон, и про то, где нахожусь.

Только к утру я закончил изучение этого уникального документа и, разумеется, за утренним чаем не преминул обратиться к Иван Ивановичу с двумя вопросами: не думает ли он опубликовать свои воспоминания? И если пока не собирается этого делать, то не разрешит ли он мне хотя бы снять копию для себя? Будет очень жаль, если единственный экземпляр, не дай Бог, затеряется, или с ним что-то случится.

И, представьте себе, Гвоздиков на оба вопроса ответил утвердительно! Он не только разрешил мне снять копию, но и попросил меня похлопотать в издательствах о публикации его воспоминаний.

– Не ради славы соглашаюсь на это, но ради науки, – сказал он мне, – так что постарайтесь, дорогой мой, похлопочите, вы в таких делах – ас, а я – новичок…

Я пообещал ему помочь, и, как видите, свое обещание выполнил. Перед вами лежит теперь новая книга о четвертом путешествии Ивана Ивановича Гвоздикова и его постоянных спутниц Маришки и Уморушки. Книга, написанная самим Гвоздиковым. А я, не успев появиться перед тобою, дорогой читатель, уже снова скромно ухожу в тень. Да, мое авторское самолюбие немного уязвлено, однако и в этой ситуации я нахожу для себя положительную сторону: ведь вся ответственность за правдивость и достоверность описываемых в книге событий лежит теперь не на мне, а на Иване Ивановиче Гвоздикове…

Глава первая

Когда мы вернулись из Америки в Муромскую Чащу, я понял: нужно срочно собираться домой. Иначе Маришка с Уморушкой снова что-нибудь натворят, и мы в который раз попадем в необыкновенную историю. Калина Калиныч согласился с моими опасениями и, скрепя сердце, смирился с нашим возвращением в Светлогорск, хотя и мечтал о том, чтобы мы подольше у него погостили.

– Не волнуйтесь, – сказал старый лешак, – вы окажетесь дома мгновенно и без всяких приключений, – и он показал нам волшебную палочку, которую бережно хранил в кармане старомодного кафтана.

– Тогда уж давайте в Апалиху заглянем, – пробурчала Маришка, недовольная тем, что так мало побыла в волшебной Муромской Чаще, – дед с бабушкой нас ждут не дождутся, а мы в Светлогорск сразу махнем…

– В Апалиху? – переспросил я. И, подумав немного, согласился: – Хорошо, в Апалиху можно на денек заглянуть. – (Мне самому не терпелось повидать друга юности и его славную и милую супругу.)

– Вещички свои собрали? – поинтересовался Калина Калиныч. – Тогда сейчас и полетим, не станем зря время терять да душу надсаживать.

– А я?! – спохватилась Уморушка. – А меня в Апалиху?

– Хватит, напутешествовалась, – резко осадил ее старый лешак.

Уморушкины очи мгновенно наполнились горячими слезами: такой обиды она не могла простить и любимому деду.

– В Америку что ли прошусь?! В Москву?! В Апалиху – не куда-нибудь еще!

– Ты и в Апалихе дел натворить можешь. – Калина Калиныч был непреклонен.

– Без волшебных вещей?! Без колдовской силы?! Что я сделаю без них?!

– А это я уже не знаю, – развел руками строгий дед, – это пока никому не ведомо.

Мне стало жаль Уморушку, и я робко сказал Калине Калинычу:

– Может быть, возьмем ее? В Апалихе она будет под нашим присмотром, а здесь…

Я не договорил, но многозначительно покачал головой. Мудрый лешак тут же представил себе мысленно все будущие «геройства» своей внучки, если она останется хотя бы на часок одна, и сразу же отменил первоначальное решение.

– Хорошо, возьму тебя в Апалиху. Но ежели что случится…

– Останусь на неделю без сладкого! – быстро определила себе страшное наказание Умора.

– Дешево отделаться хочешь? – улыбнулся Калина Калиныч. – Плата за «подвиги» тогда покрупнее будет! – И он, еще раз поинтересовавшись у нас, готовы ли мы к отлету, взмахнул волшебной палочкой и что-то тихо прошептал себе в усы.

И в тот же миг, не успев попрощаться с Шустриком и нашими старыми друзьями, мы оказались вдруг не на поляне в Муромской Чаще, а в Апалихе, у самого крылечка королевского дома.

Глава вторая

Попали мы к Королевым в субботу, в банный день.

– Да чтоб я дорогих гостей и в баньку не сводил – да отродясь такого не было! Милости просим! – принялся уговаривать Петр Васильевич всех нас спустя каких-нибудь полчаса после нашего неожиданного появления в Апалихе.

Мы пробовали было отказаться (особенно Калина Калиныч), но натиск четы Королевых преодолеть не удалось.

– Сперва я схожу, затем девицы красные, а уж потом мужчины париться станут, – деловито и спокойно установила Маришкина бабушка очередность посещения бани. – Ну, а там и за ужин примемся, за чай да пироги.

– Что супружница моя сказала – то закон для всех! – улыбнулся Петр Васильевич. И, подмигнув нам лукаво, сказал: – Побегу, водицы еще натаскаю и дровишек в печь подкину!

Сказал так и побежал – только мы его и видели.

А через час банька была готова, и наши дамы отправились пробовать первый пар. Вернулись они довольно быстро: хозяйка спешила на кухню печь пироги, а Маришка с Уморушкой боялись опоздать к американскому фильму ужасов «Нападение мизераблей».

Войдя в комнату, девочки включили телевизор и уселись на диван в предвкушении увлекательного зрелища. И ожидания их сбылись, уже через пять минут они позабыли про все на свете – такие ужасы стали разворачиваться у низ прямо на глазах!

Страшные четырехрукие и четырехглазые существа, мизерабли, напали на маленький поселок, затерянный на западном океанском побережье. Грозя оружием, мерзкие монстры принялись выгонять несчастных жителей из домов на улицу. Одна из девушек, надеясь спастись, попыталась сбежать и скрыться в ночной темноте (мизерабли напали на поселок ночью), но яркие лучи фонариков тут же высветили беглянку, и двое чудовищ за кинулись ней в погоню.

– Эх, не уйдет! – воскликнула Маришка, видя, как расстояние между девушкой и ужасными существами неумолимо сокращается.

– Криволапые, а бегают быстро, – кивнула головой Уморушка, – подножкой бы их подсечь…

– Всех не подсечешь, – вздохнула Маришка, – видела, сколько их там налетело?

– Видала… Нас бы туда, мы этих четырехглазиков живо бы проучили!

– Мы? – удивилась Маришка. – Силенки-то у нас с ними неравные!

– А волшебная палочка на что? – Уморушка кивнула в сторону вешалки, на которой красовался кафтан Калины Калиныча. – Махнули бы палочкой – и нет ужастиков!

Маришка улыбнулась:

– Это ты здорово придумала…

– Я всегда здорово придумываю, – похвалилась Уморушка, – хоть у деда Калины спроси.

Пока девочки переговаривались между собой, события в фильме продолжали разворачиваться по нарастающей. Одному из чудовищ удалось наконец догнать несчастную девушку. Схватив ее за волосы свободной левой рукой (в другой левой руке чудовище держало фонарик), мерзкое существо поволокло свою пленницу обратно в поселок. Второй мизерабль шел рядом с ними и злобно хихикал над бедной девушкой.

– Нет уж, Мариш, ты как хочешь, а я сейчас проучу этих криволапиков… – прошептала Уморушка и, встав с дивана, направилась к вешалке.

– Это – кино, – попробовала переубедить взволнованную лесовичку ее подружка. Но решительная Уморушка не пожелала даже вдуматься в эти слова.

– А мы и киношных попробуем проучить, – проворчала бледная мстительница, роясь в глубоком кармане дедова кафтана. – Во!.. Есть!.. – радостно воскликнула она, обнаружив, наконец, волшебную палочку.

– Нужно тогда в этот городок пораньше попасть, до налета, – высказала свое предположение мудрая Маришка, – хотя бы за день: мы тогда бы жителей предупредили, получше приготовились бы к встрече мизераблей…

– Пораньше так пораньше, мне все едино, – согласилась Уморушка. И, увидев, как мерзкое чудовище толкнуло несчастную девушку в толпу перепуганных людей, быстро взмахнула волшебной палочкой и торопливо сказала: – Хочу, чтобы мы оказались в тех краях!

– На день раньше! – добавила Маришка, вставая с дивана.

И в этот роковой момент я как раз вошел в комнату, в которой начинали разворачиваться удивительные события, и стал невольно их самым активным участником.

– Что случилось? – спросил я, останавливаясь на пороге. – О чем вы кричите, девочки?

Но ответа я уже не получил. Какая-то мощная невидимая сила подхватила вдруг нас троих, приподняла над полом, закружила по комнате, выпрямила наши тела словно по струнке и втянула в экран телевизора: сперва Маришку, потом Уморушку и третьим меня самого.

Мы летели по ослепительно-белому, наполненному ярким светом тоннелю, и почти не видели друг друга, хотя расстояние между нами и не превышало двух-трех метров. Наконец этот полет по тоннелю все-таки прервался, и мы оказались вдруг в какой-то незнакомой долине, заросшей высокими травами и полевыми цветами. Неподалеку виднелись горы, а там, где гор не было, синело на горизонте бескрайнее море.

– Неужто мы снова в Америке?! – прошептала Маришка, оглядываясь по сторонам. – Вот это палочка так палочка!..

– На день раньше, как ты просила… – виновато проговорила Уморушка.

Придя немного в себя от пережитого, я набросился на торопыгу-лесовичку, чуя сердцем, что этот «полет» – ее рук дело.

– Что ты наделала, озорница ты эдакая! Мы, кажется, вновь из-за тебя влипли в историю, и на этот раз, вовсе не шуточную!

Уморушка потупила в землю глазки и тихо прошептала:

– Мне девушку стало жалко, Иван Иванович… Такое страшилище бедную сцапало!

– Какое страшилище? Какую девушку? – удивился я. – Ничего не понимаю!

– Фильм такой по телевизору показывали, – принялась объяснять мне Маришка, – американский. «Нападение мизераблей» называется. Про страшилищ четырехруких и четырехглазых, про то, как они в поселок один прилетели и на людей набросились…

– Фильм? Про страшилищ? И мы к ним попали?! – воскликнул я, совсем обескураженный и сбитый с толку.

Уморушка недовольно сморщила носик, сердясь на мою непонятливость:

– Мы не к страшилищам попали, а в ту местность, где этот поселок находится! Как он, Мариш, называется?

– Маусвилл.

– Во-во: Маусвилл!

Я пошатнулся и поспешил присесть на землю.

– Великолепно… Значит, мы там, где за девушками бегают чудовища… четырехрукие…

– И четырехглазые, – добавила Маришка.

– Великолепно… – повторил я навязчивое и вовсе не подходящее к данному моменту слово.

– Мы на день раньше сюда попали, – стала оправдываться Уморушка, – может быть, еще никаких страшилищ здесь нет… Если бы не эта девушка и не эти люди…

– Но они же придуманные!! – закричал я, не выдержав. – Придуманные!! Ты это понимаешь?

– Понимаю… Только мне и придуманных жалко… – пролепетала Уморушка.

А Маришка, видя, что ее подружка вот-вот расплачется, сказала тихо:

– Мне тоже придуманных жалко, Иван Иванович… Сначала я понимаю, что они придуманные, а потом забываю… Если бы не волшебная палочка, то мы на помощь героям фильма и не смогли бы прилететь…

Я укоризненно покачал головой, оперся руками о землю и, покряхтывая, поднялся на ноги.

– Немедленно возвращаемся! Слава Богу, что у нас есть волшебная палочка! Ну-ка, Уморушка, взмахни ею – и живо домой!

Уморушка сунула левую руку в один карман, затем сунула правую руку в другой и, страшно побледнев, проговорила:

– Кажись, тово…

– Что «кажись тово»?! – передразнил я лесовичку и тоже побледнел.

– Кажись… Кажись… – и Уморушка вдруг заплакала чуть ли не навзрыд.

– Ты ее в руках держала, – напомнила Маришка подруге, – ну да: в правой руке!

– Держала!.. А теперь не держу! – прорыдала Уморушка.

– Может быть, выронила? – предположил я. – А где ты ее выронила?

Уморушка пожала плечами: этого она, конечно, не помнила.

– Если в доме обронила, то дедушки ее найдут и нас отсюда вызволят. Если же во время полета выпала – то пиши пропало. А если где-то здесь, то мы ее найдем сами, – стала рассуждать Маришка.

Согласившись с ее мудрыми догадками, я тяжело вздохнул и спросил девочек:

– А откуда мы прилетели? С запада? С востока? С юга? С севера? Где искать нам волшебную палочку, в какой стороне?

– По-моему, мы сверху упали, – неуверенно проговорила Уморушка, перестав плакать. – Бух! – И здесь!

– Точно! – поддакнула ей Маришка. – Над долиной мы, кажется, не летели, сразу сюда шмякнулись.

– Тогда палочка где-то здесь лежит, – с сомнением в голосе сказал я. – Если она, конечно, не в другом месте потеряна.

– А мы это сейчас проверим! – бодро воскликнула Маришка и первой кинулась на поиски волшебной палочки.

Часа три, не меньше, рыскали мы по густым травам, облазили всю долину вдоль и поперек, но чудесной палочки так и не нашли. Когда стало темнеть, я приказал прекратить поиски.

– Оставить бесполезное занятие! – грустно произнес я, с трудом распрямляя затекшую спину. – Поищем-ка лучше место для ночлега. Скоро станет совсем темно, и тогда мы окажемся в незавидном положении.

– Сейчас в завидном… – буркнула себе под нос Уморушка, однако мое предложение пришлось ей, как видно, по душе. – Давайте вон в тех кустиках переночуем, – показала она рукой на куст боярышника, росшего неподалеку от того места, где мы находились, – летом тепло, не замерзнем за ночь. А утром пойдем Маусвилл искать. Вы согласны?

– Будет лучше, если мы спрячемся в горах, – возразила ей Маришка, – в горах и деревья большие растут, и пещерка какая-никакая найдется.

– Я пещерками по горло сыта, – угрюмо отозвалась Уморушка, – как туда попаду, так обязательно на приключения нарвусь. Хватит с меня пещер, Мариш, хватит!

– А ты по лампам не лазь, тогда ничего не случится!

Я поспешил прервать разгоравшийся спор юных путешественниц и, показав рукой на небо, произнес примиряющим тоном:

– Не ссорьтесь, друзья мои. Видите эти тучки? Если бы не они, то можно было бы и здесь наш бивуак раскинуть. Но вдруг пойдет дождь посреди ночи? Что тогда? А в горах мы от него живо спрячемся.

Промокнуть, не имея смены одежды, не хотели ни Маришка, ни Уморушка. Оборвав ненужный спор, они зашагали к высокой горе, поросшей по склонам кустарником и редкими деревьями. Прихрамывая, я поплелся следом.

Когда мы добрались до облюбованной нами горы, Маришка радостно сказала:

– Смотрите: и точно пещера есть!

– Стойте на месте, я обследую землю вокруг этого лаза! – предупредил я торопливых девочек и стал тщательно выискивать чьи-нибудь следы на рыхлой почве. Но отпечатков звериных лап или человеческих ног, на наше счастье, у входа в пещеру не было видно. – Входите, друзья мои! – радушно пригласил я своих уставших спутниц, закончив расследование.

Пещера была неглубокая, и солнечный свет проникал в нее почти до самого конца.

– А здесь чисто и уютно, – удивился я, пройдя по всей пещере раза два вперед и назад. – Располагайтесь, а я поищу что-нибудь на ужин.

– Мы тоже поищем, Иван Иванович, – сказала Маришка в ответ на мои слова, – в грибах и ягодах мы с Уморушкой знаем толк!

– По ягодам я профессор! – улыбнулась Уморушка. – Мигом раздобудем пропитание!

Через полчаса у входа в пещеру весело потрескивал небольшой костер, и на нем, нанизанные на деревянные шампуры, жарились грибные шашлыки. На широких листах мать-и-мачехи лежали алые ягоды лесной земляники и ждали, когда их подадут на десерт.

Утолив голод, мы загасили костер, завалили вход в пещеру двумя густыми ветками и улеглись в глубине своего временного пристанища на ложе из трав и листьев.

– Спокойной ночи, друзья мои! – пожелал я своим верным спутницам, укладываясь поудобнее. – Утро вечера мудренее! Мы обязательно спасемся и вернемся домой, хотя и не знаю пока, каким образом!

– А я знаю! – отозвалась мечтательным полусонным голосом Уморушка. – Чудесным образом мы спасемся!

Маришка грустно улыбнулась в ответ на ее слова, вздохнула и тихо сказала:

– Спи, Умор, спокойной ночи…

– Спокойной ночи…

Через минуту мы все трое уже сладко спали.

Глава третья

Увы, спокойной ночи у нас не получилось. Первой проснулась Маришка, которую под самое утро разбудили какие-то странные звуки, похожие на человеческие голоса. Разговаривали, кажется, по-английски, но спросонок Маришка ничего не разобрала и принялась тормошить меня и Уморушку.

– Иван Иванович! Уморушка! Вставайте! Здесь кто-то – есть!

Привычный уже ко всяким неожиданностям и сюрпризам, я быстро проснулся и торопливо сунул руку в карман за спичками.

Лучше бы я не зажигал огонь!.. Странное и нелепое зрелище предстало перед моими глазами: я увидел, что у моей дорогой и любимой Уморушки вырос гигантский нос, похожий на слоновий хобот! А через секунду я почувствовал, что такое же «украшение» появилось и у меня самого. В ужасе я выронил спичку и ухватился обеими руками за чудовищный, мерзкий отросток.

– Уморушка, миленькая, проснись! – снова затормошила спящую подругу Маришка. – Вас заколдовали!

Уморушка что-то сердито проворчала сквозь сон и попыталась приподнять голову от травяной подушки. Но не смогла: тяжеленный носище надежным якорем приковал ее к полу пещеры.

– Ой!.. Да что же это?! – испугалась несчастная лесовичка. – Иван Иванович, родненький, помогите!

– Сейчас… Сейчас разберемся, в чем тут дело… – проговорил я как можно спокойнее, стараясь не показать девочкам, что тоже очень испугался. – Вот оказия: и у меня хобот вырос!

Я попробовал улыбнуться, но попытка на этот раз оказалась неудачной.

– Кто тут шутки над нами шутит?! А ну, покажись! – строго спросила Маришка срывающимся от волнения голосом.

Но никто на ее дерзкий вызов не появился. Только где-то, совсем рядом с нами, зашептали зловредно:

– Чтоб у тебя не только нос, но и уши до потолка выросли!.. Хи-хи-хи!.. Ха-ха-ха!..

И в тот же момент и Уморушка, и я почувствовали, как наши уши с неудержимой силой потянулись вверх и вскоре уперлись в своды пещеры.

– А у тебя пусть уши лопухами вырастут! Вот красавицей станешь! – засмеялся кто-то омерзительным смехом за спиной у Маришки.

Девочка быстро оглянулась, но никого не увидела. И в ту же секунду ее уши стали наливаться тяжестью, и вскоре два лопуха украсили Маришкину голову.

– Мы попали в волшебную пещеру! – догадался я. – Наши дела плохи, но не будем терять выдержку и надежду, друзья мои!

– Чтоб у тебя оленьи рога повырастали, догадчик несчастный! – просипел отвратительный голос одного из невидимых обитателей пещеры.

И через миг моя голова упиралась в свод уже не только ушами, но и парой увесистых рогов.

– Нас проклинают, и проклятья сбываются! – воскликнул я, хватаясь руками за новое «украшение». – Мы, кажется, попали в Пещеру Проклятий!

– Чтоб у тебя, у несчастного умника… – снова заскрежетал отвратительный голос, но был мгновенно перебит мною.

– А ну-ка, замолчите, уважаемый! И чтобы я вас больше не слышал, пока мы здесь находимся!

– Кажется, подействовало! – радостно прошептала Маришка.

– Ключ к спасению найден, друзья мои! – улыбнулся я в ответ.

И тут же «проклял» своих юных спутниц:

– Чтоб у вас немедленно уши стали маленькими! Такими, как прежде!

– И нос-с-с!.. – просипела Уморушка, все еще держась обеими руками за свой хобот.

– И чтоб нос у нее стал маленьким! Немедленно!

Через мгновение я убедился в силе своего колдовского могущества: уши у девочек и нос у бедной Уморушки приняли свой первоначальный вид.

– А сейчас я прокляну Ивана Ивановича, – сказала Уморушка, вставая с травяного ложа. И, не дожидаясь на то моего согласия, тут же выполнила свое обещание:

– Чтоб у вас рога и уши немедленно отпали!

– Что ты наделала, несчастная?!

– Опять перестаралась… – виновато проговорила Уморушка. – Простите, Иван Иванович, я больше не буду!

– А больше и нет у меня ушей! Все кончились!

– Сейчас будут… – и Уморушка «прокляла» меня еще разок: – Чтоб у вас новые уши выросли, такие, как прежде!

Почувствовав в ладонях вновь обретенные уши, я облегченно вздохнул.

– Прочь, прочь отсюда! – скомандовал я своим юным спутницам.

И вдруг с изумлением увидел, что нахожусь в Пещере Проклятий один-одинешенек.

«Господи!.. В этом проклятом месте нужно выражаться поосторожнее!» – подумал я испуганно и поспешил выйти из пещеры наружу.

Маришка и Уморушка ждали меня у входа.

– Здорово вы нас из пещеры выкинули! – засмеялась бедовая лесовичка. – Хоп! И мы здесь!

– Хорошо, что здесь, а не где-нибудь еще… – проговорил я хриплым от волнения голосом. И, взяв девочек за руки, торопливо повел их подальше от страшного места.

Глава четвертая

Мы обошли ужасную гору с Пещерой Проклятий, миновали еще три невысоких холма и вдруг увидели на краю широкой долины, в нескольких шагах от моря, небольшое рыбацкое селение.

– Слава Богу, наконец-то нам повезло! Вот он – наш Маусвилл! – воскликнул я, разглядывая аккуратные домики с черепичными крышами. – Надеюсь, люди нам помогут. За мной, друзья мои!

И мы чуть ли не бегом припустились с предгорья в долину.

Вскоре мы уже стучались в двери первого дома, всего увитого плющом и диким виноградом. Но, странное дело, нам почему-то их не открыли. Испуганный хозяин только на секунду выглянул из-за беленьких занавесок и через оконное стекло что-то сердито и одновременно виновато прокричал незваным гостям. После чего скрылся в глубине дома и уже не показывался, хотя Уморушка и барабанила в двери еще с полминуты.

В соседнем домике нас ждал точно такой же прием. Увидев странную троицу бродяжек, хозяйка отчаянно замахала в окно руками. Этот жест означал одно: ступайте, ступайте отсюда с Богом!

И только в третьем доме нам наконец-то открыли дверь и впустили на порог.

– Кто вы? Зачем пришли в наши проклятые места? – спросила меня женщина средних лет, одетая в скромное светло-коричневое платье и обутая в старомодные тяжелые туфли.

– Мы попали в ужасную переделку, уважаемая миссис…

– Грей, – подсказала мне женщина. – Нэнси Грей.

– Очень приятно, миссис Грей, – поклонился я. И продолжил: – Мы угодили в Пещеру Проклятий и еле спаслись от тамошних призраков…

– Вы там были?! – всплеснула руками добросердечная женщина, и ее глаза невольно расширились от ужаса. – Жители Маусвилла не ходят туда уже лет двадцать или тридцать! Нам хватает и других бед и горестей…

– Не можем ли мы вам чем-нибудь помочь? – поспешил я предложить свои услуги.

Но миссис Грей, горько улыбнувшись, отвергла их:

– Благодарю, но вам, дорогие, не по силам избавить нас от проклятья.

Радушным жестом она пригласила нашу компанию в комнату.

– Как вас зовут, девочки? – спросила хозяйка дома, как только Маришка и Уморушка уселись на удобную кушетку.

Подружки охотно назвали свои имена.

– Иван Иванович Гвоздиков, – поклонился я миссис Грей и стал устраиваться поудобнее в старинном кресле.

– Так вы иностранцы? – удивилась хозяйка. – По вашему произношению это совсем не заметно!

– Да, мы из России, – ответил я. И, опасаясь, что кто-нибудь из девочек сейчас заговорит о «Вавилонском эликсире», добавил торопливо: – Решили вот немного попутешествовать по Америке!

– Могли бы и миновать несчастный Маусвилл… – покачала головой миссис Грей. – Тем более накануне полнолуния…

– А в чем дело? – спросил я. – Надеюсь, в полнолуние призраки не выходят из Пещеры Проклятий? (О четырехруких монстрах, о которых мне рассказывали недавно Маришка и Уморушка, я начисто позабыл из-за пережитых ночью страхов.)

– Призраки не выходят, – тяжело вздохнула хозяйка гостеприимного дома, – зато прилетают мизерабли, мистер Джон… Каждое полнолуние, вот уже целых три года к нам являются ужасные существа на каких-то странных летающих бочонках и требуют дань: одного юношу и одну девушку. А потом улетают вместе сними, и мы уже никогда больше не видим наших славных детишек…

– И вы терпеливо сносите все это безобразие? – возмутился я. – Нужно немедленно дать отпор мерзким мизераблям, миссис Грей! Немедленно!

– Отпор давали, но все кончилось плачевно для нас самих, почти все мужчины Маусвилла погибли… – Нэнси Грей вытерла платочком слезы. – Вот и мой Фрэдди тоже пал в бою с чудовищами… Он был настоящий герой и успел сразить пятерых мизераблей!

– А вы не пробовали обратиться за помощью к армии? – поинтересовался я.

– Пробовали, мистер Джон. Но что толку? Их локаторы почему-то не улавливают мизераблей, и поэтому нам не верят…

– Неужели на мизераблей нет управы?

– Пока нет, – развела руками несчастная женщина.

– Значит, нужно найти управу! – не выдержала Маришка и влезла в разговор старших. – Нельзя сидеть вот так, сложа руки, и ждать, пока в Маусвилле никого не останется!

– Может быть, и найдем управу, – печально вздохнула хозяйка дома. – Мы отправили гонцов в другие города за подмогой: глядишь, кто-нибудь и отзовется на наш призыв. – И, желая прервать тяжелую и грустную беседу, миссис Грей пригласила гостей отобедать вместе с нею.

После сытного и вкусного обеда Нэнси Грей уложила путников отдыхать. Измученные, усталые, пережившие ужасные испытания, мы охотно залезли под одеяла: я на кушетку, а Маришка с Уморушкой в постель самой миссис Грей. И проспали мы без малого десять часов: до самого-самого вечера.

– Батюшки!.. Уже темно!.. – воскликнул я, проснувшись и взглянув в окно. – Маришка, Уморушка, живо вставайте!

Услышав мой голос, очнулись ото сна и юные путешественницы.

– Мы потеряли целый день! – ужаснулась Маришка, когда поняла, что мы проспали столько времени. – Если так спать, то и за сто лет до дома не доберешься!

– На ночь глядя я вас ни за что не выпущу, – решительно сказала миссис Грей, входя в комнату, – тем более, в ночь полнолуния!

Мы посмотрели в окно повнимательнее и увидели в черном небе яркий, струящий желтоватый свет, диск луны.

«Мизерабли!.. Сегодня должны прилететь мизерабли!..»

И стоило нам только вспомнить о жутких пришельцах, как на фоне лунного диска явственно проступили темные движущиеся точки. Они летели по направлению к Земле, как раз туда, где находилось селение Маусвилл, и по мере приближения становились все крупнее и крупнее.

– Раз, два, три, четыре, пять… – принялась считать вслух летательные аппараты Уморушка. – Их пять штук! – доложила она охрипшим от волнения голосом.

Космолеты, и правда, очень напоминали по форме деревянные бочонки. Тупорылые, с усеченным хвостом, они совершенно не были похожи на те космические ракеты и корабли, которые доводилось нам с Маришкой видеть раньше по телевизору и на фотографиях. Какая сила заставляла их преодолевать сопротивление воздуха и помогала двигаться по выбранному маршруту? Увы, это навеки осталось великой тайной для всех нас.

Через каких-то пять минут безобразные бочонки зависли над городком, из них ударили мощные лучи прожекторов, и по веревочным лестницам быстро-быстро стали спускаться на землю странные четырехрукие существа – мизерабли. Да, у этих жалких пародий на человека были руки, а не лапы, ног – коротких и кривых – было две, глаз – целых четыре: один во лбу, один на затылке и по одному на висках. Одежду мизераблей составляла чешуя, сильно напоминающая рыбью. В одной руке у каждого мизерабля был фонарик, в другой – оружие, похожее на пистолет-автомат, еще пару рук пришельцы старались держать свободными, чтобы ничто не мешало им хватать свои жертвы.

Когда мизерабли оказались на земле, самый долговязый из них, наверное, вожак, что-то приказал остальным и взмахом руки, с зажатым в ней фонариком, показал на ближайшие домики. Мизерабли громко вскрикнули «Хап!» и побежали выполнять команду. Через минуту они уже волокли к своему командиру несчастных жителей Маусвилла: двух девушек и одного юношу, пожилую женщину и двух стариков.

– Быстрее прячьтесь! – взволнованно шепнула Маришке и Уморушке миссис Грей. – В наш дом они, кажется, уже не полезут, но на всякий случай заберитесь под кровать или кушетку!

– И не подумаю! – вдруг заявила в ответ Уморушка. И, обращаясь скорее в пространство, чем к нам всем, проговорила с упреком: – Эх, деда, деда! И зачем ты меня колдовской силы лишил? Уж я бы сейчас без ошибки доброе дело сотворила бы!

Не успела она договорить свой упрек до конца, как в дом миссис Грей с шумом и грохотом вломились сразу два мизерабля.

– Кулетаки мук! – крикнул один из них, ярко осветив лучом фонарика хозяйку дома и ее гостей. – Мулетаки оп! – скомандовал он всем нам, сопровождая свой приказ выразительным жестом свободной правой руки.

«Вот еще добыча!.. А ну, выметайтесь прочь!..» – быстро перевели его речь на родной язык Маришка, Уморушка и я.

Решив оставить сопротивление на потом, мы подчинились грубой силе, понуря головы, побрели за Нэнси Грей на улицу.

– Брутаки эл! Кулемаки ор! – доложил старательный мизерабль командиру.

«Пока доставили этих, шеф! Думаю, на сегодня хватит!» – снова перевели мы слова четырехрукого пришельца.

– Бэк!.. Бэк!.. Бэк!.. – стал тыкать фонариком в обитателей Маусвилла долговязый мизерабль.

«Эту!.. Этого!.. Эту!..» – тихо прошептали мы с Уморой и Маришкой вслед за ним.

Но как только холодный фонарик коснулся плеча Уморушки, юная лесовичка не выдержала и громко вскрикнула:

– Букаки мук эл нипан?! – и тут же охотно перевела на русский: – А черта лысого ты не хочешь с собою увезти?!

– Ююю!!. – удивленно выдохнули растерянные мизерабли. – Бэк нэни мизе эл рабли пок!! (О-о-о!!. Эта девчонка понимает язык мизераблей!)

– Да, понимаю, – гордо призналась Уморушка, – не вы одни такие умные!

– И ты нас не боишься? – поинтересовался долговязый.

– Каждого четырехглазика бояться – страху не хватит! – ответила отчаянная лесовичка. – Ведь правда, Мариш?

– Мук, – поддакнула Маришка, – эл нипан кук! (Да, чертей бояться – в лес не ходить!)

– Эл воо кук (Не чертей, а волков), – поправил я девочку, и тем самым выдал себя.

– Сколько здесь знатоков нашего языка оказалось! – поразился вожак мизераблей. – Придется вас, видно, пощадить и оставить на Земле.

– Вы всех оставьте, а сами улепетывайте поскорее, – посоветовала ему Маришка. И добавила: – За злодейства всегда расплата приходит!

Мизерабли дружно расхохотались:

– Смелая девчонка! И, правда, нужно удирать! А то пропадем!

Космические пришельцы смеялись долго и еле успокоились, устав от хохота.

– Мы отпустили бы вас всех, если бы нам заплатили выкуп, – сказал вожак мизераблей, прекратив потешаться над словами Маришки, – но ваш поселок беден, как та луна, что светит нам сейчас!

– Вам нужно золото? – спросил я, выходя из толпы вперед и пытаясь тем самым незаметно заслонить собою смелых и отчаянных девчонок.

Долговязый кивнул головой:

– Да, именно оно нам и нужно, – и, ехидно прищурив три глаза (тот, что во лбу, и те, что у висков), спросил меня, не скрывая насмешки: – у тебя, наверное, много золота накопилось, почтенный старец?

– Представь себе, мизерабль, много! – ответил я, не обращая внимания на издевательский тон пришельца из космоса. – Ваших бочонков, – я указал рукою на висящие в воздухе космолеты, – не хватит даже для того, чтобы переправить за один раз на свою планету все мое золото.

Долговязый меня успокоил:

– Ничего, утрамбуем и увезем. Говори, старец, где оно?

– Если не скажешь, мы заберем с собою этих девчонок! – влез в разговор один из мизераблей.

– Поди прочь, Мукака! – прикрикнул на него вожак.

– Ну?.. Где золото?.. – вкрадчиво спросил меня долговязый.

– В пещере мое золото, мизерабль, в пещере… Я зарыл его там подальше от чужих глаз.

– Твоя пещера находится отсюда очень далеко?

– Нет, она совсем рядом с поселком, мизерабль.

– Тогда идем туда, и если твои слова – правда, я отпущу вас, – и, уже обращаясь к своим подчиненным, долговязый приказал отрывисто: – Взять все наши емкости! И следовать за мной! Живо!

Мизерабли торопливо полезли в свои бочонки и через несколько мгновений вновь спустились на землю, держа в руках коробки, ящики и просто куски чешуйчатой ткани.

– Веди нас в пещеру, старец, – приказал мне главный налетчик, – и страшись обмануть меня: твоя участь будет тогда ужасна!

– Прошу не пугать – пуганые, – огрызнулся я. И тут же, смущаясь своей беспомощности, обратился к долговязому: – Будьте так любезны, дайте мне, пожалуйста, ваш фонарик, я плохо вижу в темноте…

Командир мизераблей приказал одному из своих подчиненных отдать фонарик и, когда я взял его и неумело включил, он снова скомандовал:

– Вперед, старец! У нас мало времени!

Глава пятая

Наша процессия двинулась в сторону той горы, где была Пещера Проклятий. Лунный свет и яркий луч фонарика достаточно хорошо освещали путь, но я все равно шел не спеша, тщательно осматривая тропинку впереди себя. В отличие от мизераблей мне некуда было спешить…

– Скорее, скорее, старец! – поторапливал меня долговязый бандит и время от времени подталкивал в спину свободной левой рукой.

– Не толкайтесь, невежа! – огрызался я сердито и уже откровенно нарочно замедлял шаг, чтобы хоть этим досадить наглецам из космоса.

Но даже самый длинный путь когда-нибудь кончается, а уж короткий тем более. Минут через сорок или пятьдесят процессия златоискателей достигла волшебной пещеры.

– Здесь мое золото, – сказал я предводителю мизераблей и посветил лучом фонарика в темный лаз.

– Прошу! – издевательски поклонился мне долговязый и обеими правыми руками пригласил меня первым войти в пещеру.

– Пожалуйста, – ответил я нахалу спокойно и с достоинством. После чего, обращаясь к Маришке и Уморушке, тихо произнес: – Я скоро вернусь, девочки. Гости из космоса получат свое, и тогда я снова буду с вами.

– А пока с ними побудет Мукака. Мукака, останься здесь и охраняй пленниц! – приказал долговязый своему приближенному.

Мукака кивнул головой и встал за спинами Маришки и Уморушки.

– Ну что ж, идемте, – сказал я мизераблям и смело шагнул в черную пасть Пещеры Проклятий.

За мной, поддерживая ящики и пустые коробки, последовали алчные пришельцы. Мукака остался охранять моих подопечных, и это очень тревожило меня: я не был уверен в том, что мне удастся выбраться из коварной пещеры, а уцелевший мизерабль мог здорово навредить Маришке и Уморушке.

Но я волновался напрасно, мои опасения не сбылись. Как только я и вся компания мизераблей скрылись в пещере, Мукака, которому тоже не терпелось нахватать побольше золота, начал метаться перед входом в пещеру взад и вперед, нервно поскуливая, как побитый щенок. Маришка и Уморушка быстро раскусили причину его «душевных мук» и, чтобы раздразнить охранника еще больше, затеяли между собой спор.

– Как ты думаешь, Умора, сказала по-мизерабльски Маришка, – с Мукакой его дружки поделятся золотом или нет?

– Если они глупые, то поделятся, если умные, то навряд ли. Он в пещеру не лазил, в сторонке пенечком стоял, – четко ответила Уморушка.

Мукака бросил на девочек злобный взгляд, громко взвыл от обиды и ринулся в пещеру догонять своих собратьев.

– Ура! – захлопала в ладоши Уморушка. – Наша взяла! Теперь все мизерабли в западне!

– Но там находится и наш Иван Иванович, – напомнила ей Маришка.

Но Уморушка, крепко верившая в удачу, только отмахнулась от подруги рукой:

– Его-то мы спасем! Главное, от мизераблей избавиться нужно!

Маришка хотела ей что-то сказать, но в этот момент из Пещеры Проклятий донеслись ужасные крики и вопли, которые через мгновение так же внезапно и смолкли.

– Иван Иванович!.. – ахнула Маришка и собралась было ринуться в страшный лаз, чтобы спасать своего учителя и наставника, но не успела – я вышел из пещеры сам, пошатываясь из стороны в сторону и держась за холодные каменные стенки руками.

– Проклял… Навеки… – устало прошептал я своим перепуганным спутницам и улыбнулся: – Все будет хорошо, девочки… Вот увидите… – Я сунул дрожащую руку в карман и достал фонарик. – Вот… сувенир… На память о мизераблях!

Маришка и Уморушка с легкой завистью посмотрели на мою добычу, но ничего не сказали: фонарик я раздобыл в тяжелой и неравной борьбе, и теперь он принадлежал мне по праву победителя.

Глава шестая

Криками радости и счастья встретили жители Маусвилла известие о гибели ужасных мизераблей. Целый час они пели и плясали на центральной улочке поселка, восхваляя доблестных путешественников Маришку, Уморушку и вашего верного слугу. Наконец, когда веселье чуть-чуть поутихло и маусвилльцы немного успокоились, все стали думать о том, что же теперь делать с ненавистными бочонками, все еще болтающимися над поселком. Местные жители хотели их изрубить и сжечь, чтобы и памяти не осталось о проклятых мизераблях, но мы с Маришкой категорически воспротивились такому решению.

– Эти космолеты нужны науке, – строго сказала Маришка особо горячим маусвилльцам, – придется их вам поберечь. А чтобы они не болтались над крышами до приезда ученых, можете летательные аппараты спустить на землю.

– Чтобы они вам глаза не мозолили! – тут же добавила Уморушка.

С веселым смехом и шутливыми прибаутками жители поселка взялись за веревочные лестницы и стали подтягивать космолеты мизераблей вниз.

– Раз-два!.. Раз-два!.. Раз-два!.. – командовала спуском Уморушка и тоже пыталась ухватиться за лестницу руками, хотя и понимала, что ей не удастся этого сделать: вся лестница уже была обвешана более шустрыми, чем она, маусвилльцами.

И в эти мгновения начался рассвет. Луна стала бледнеть и очень скоро из ярко светящегося диска превратилась в белесый блин. Звезды, мерцающие серебристыми лучиками, поблекли и быстро растаяли на посветлевшем небосклоне, а темный мрак ночи, окружавший Маусвилл и его окрестности, вдруг исчез, уступив место утренней зорьке.

И подобно ночному мраку, внезапно стали исчезать, теряя свои очертания, ужасные летающие бочонки. Миг – и истончившись совсем, они сгинули, будто их и не было вовсе.

– Даже пыли от космолетов не осталось… – прошептала Маришка, склонившись к земле и пытаясь найти хоть какой-нибудь крошечный обломок от страшных космических кораблей.

Я подошел к любознательной девочке и попытался объяснить происхождение этих бочонков с научной точки зрения, хотя и понимал, что это только моя гипотеза:

– Возможно, мизерабли использовали для построения своих космолетов лунный свет. Недаром они выбирали для полетов ночь полнолуния, ночь, когда лунный свет излучается с максимальной силой!

– А почему они облюбовали для посадки именно Маусвилл? – спросила меня Уморушка. – Во всех местах луна светит, однако в Муромскую Чащу они что-то не летят!

Ее вопрос поставил меня немного в тупик.

– Я не астроном и не могу тебе ответить, Уморушка… Возможно, такая траектория полета этих бочонков наиболее удобна… Придет время, и ученые отгадают эту тайну!

– А наше дело – изгнать мизераблей, подытожила Маришка, – и, кажется, Ивану Ивановичу это удалось наславу!

Комплимент доброй девочки заставил меня зардеться, как маков цвет, и я, чтобы скрыть свое смущение, пробормотал торопливо:

– Повеселились – и хватит! Идемте к миссис Грей. Три часа на отдых – и в путь!

– Нас ждут великие дела? – поинтересовалась Уморушка.

– Кто знает… – развел я руками. – Может быть, и великие испытания.

Уморушка улыбнулась и подмигнула нам с Маришкой:

– Ничего, справимся! И с делами, и с испытаниями. Мы вместе, а это главное.

И она, взяв нас за руки, повела в дом к миссис Грей.

Глава седьмая

Отдыхать нам, действительно, пришлось недолго: часов в девять утра в прихожей домика миссис Грей раздался звонок, и к нам заявился неожиданный гость.

– Джо! Какими судьбами! – всплеснула руками хозяйка, когда увидела на пороге высоченного мужчину, загорелого и седого, как лунь.

– Мчался воевать, а попал на торжество, – ответил мужчина, обнимая миссис Грей левой рукой (правой руки у него не было). – Говорят, конец пришел мизераблям?

– Это они победили мизераблей, Джо! – Нэнси Грей показала гостю на нас. – Мистер Джон и эти славные девочки – Мэри и Умми.

– Хотя меня зовут немного иначе, я не стану возражать и против нового имени, – сказала Уморушка, с любопытством разглядывая нового человека. – Вы сюда мчались… А на чем?

– На своем катере, мисс. Если бы не поломка в двигателе, я успел бы к ночи.

– Ничего, мистер Джо, мы обошлись своими силами. – Я слегка поклонился мужчине и поинтересовался: – Как я понимаю, вы родственник миссис Грей?

– Да, я прихожусь ей шурином с отцовской стороны. Мое имя Джо Вильямс Грей, но все зовут меня просто Джо. Зовите меня так и вы, мистер Джон.

Пока мы разговаривали, Нэнси Грей успела принести наш завтрак. Поблагодарив заботливую хозяйку, мы принялись за еду. Мистер Джо и миссис Грей, разумеется, присоединились к нашей компании. Когда с завтраком было покончено, Джо Вильямс Грей предложил нам:

– А не покататься ли нам по заливу? Вряд ли вам выпадет такая возможность в будущем, мистер Джон.

Его слова попали в самую точку: покататься на катере по заливу Фламинго в дальнейшем нам не удастся, в этом можно было не сомневаться. Мы переглянулись. Соглашаться?.. Не соглашаться?..

Первой сдалась Уморушка:

– Едем!

Второй уступила Маришка:

– Раз Уморушка хочет…

Третьим поддался на уговоры я сам.

– Двое против одного… Что ж, ваша взяла.

И мы, захватив термос с горячим кофе и бутерброды с сыром, отправились за мистером Греем к берегу, где стоял на приколе его катер.

Глава восьмая

Любопытство и страсть ко всему новому – вот что чуть было не сгубило всех нас. Когда мы избороздили залив вдоль и поперек и наступила пора возвращаться домой, Маришка вдруг попросила Джо Грея:

– А нельзя нам поплавать в открытом океане? В Атлантике мы уже были, а в Тихом нет.

– Моя посудина не рассчитана на океанские плавания… Однако сегодня штиль, мили на две можно высунуть нос… – Джо Грей весело улыбнулся и отчаянно махнул своей единственной рукой: – Была не была! Гулять так гулять! – и он направил катер к горловине залива.

Я хотел было запротестовать и отказаться от опасной прогулки по открытому океану, но кто-то невидимый внутри меня (наверное, бес, любопытства) шепнул повелительно: «Сиди, Иван Иванович! Тихий океан не видел – теперь повидаешь. А приключений не бойся, тебе к ним не привыкать».

Катер промчался остаток залива и вырвался на простор. Недавние впечатления вновь вспыхнули в моей памяти: и форт Навидад, и древние индейцы, и наш дрейф в пирогах… Уморушка и Маришка, видимо, тоже вспоминали о своих недавних заморских походах и теперь сидели примолкшие и задумчивые. Один Джо Грей, примостившись на корме и ловко управляя левой рукой ходом катера, громко выкрикивал какие-то слова, пытаясь выполнять одновременно и роль экскурсовода, хотя, признаюсь честно, мы не очень-то вслушивались в его пояснения.

Я очнулся, когда побережье материка почти скрылось из вида.

– Мистер Грей! Мы, кажется, здорово заплыли за буйки! Нужно возвращаться!

– О'кей, мистер Джон! – Наш экскурсовод ловко развернул катер и направил его в обратную сторону.

И тут глазастая Уморушка разглядела по правому борту какой-то островок, чуть видный в воздушном мареве.

– Глядите, глядите! – закричала она, показывая на таинственный клочок земли. – Там остров! Он, наверное, необитаемый!

– Да, – подтвердил Джо Вильямс Грей, – на нем никто не живет. – И наш рулевой улыбнулся добродушной улыбкой: – Нам хватает пока материка, мисс Умми!

– А как он называется? – спросила любопытная лесовичка.

Мистер Грей пожал плечами:

– Никак… Он слишком мал, и его еще не успели окрестить.

– Наречем его «Остров Умми», – предложила Маришка. – Уморушка первая его увидела и первая подумала о названии.

Умора зарделась от смущения:

– Если вы не возражаете… Я не против… – И тут же предложила: – Заедем на минутку на мой остров? Хоть одним глазком на него взглянуть…

Я тяжело вздохнул, но согласился.

– Так и быть, заедем на минутку.

Через полчаса мы были на Острове Умми. Остров оказался крошечным: не более одной мили в длину и, наверное, с милю в ширину. Однако его малые размеры с успехом компенсировались буйно растущей на нем растительностью: остров был похож на настоящий ботанический сад.

– И чего здесь только нет! – ахнула Маришка, когда наши ноги ступили на земную твердь и мы сразу же оказались в гуще высоких трав и деревьев – Сосны, пальмы, гигантские папоротники… А цветов-то, цветов!..

– У нас в Муромской Чаще не хуже, – заметила ей Уморушка, – пальм, конечно, нет, зато кленов и дубов сколько хочешь. А остров хороший, я не возражаю.

– Есть ли на нем родник с пресной водой? – спросил мистер Грей у «хозяйки» острова. – Наша водичка нагрелась в катере, и было бы не плохо набрать холодной.

Уморушка взяла пустой котелок и двинулась в глубь острова.

– Сейчас узнаем, есть там родники или нет.

– Лучше бы вернуться, мистер Грей, – робко обратился я к нашему рулевому.

Но Джо Вильямс Грей бесшабашно воскликнул:

– Все будет в порядке, мистер Джон!

И тоже направился вслед за Уморой. Пошли в глубь острова и мы с Маришкой. Не стоять же нам с нею, как последним трусам на берегу, и ждать, когда наши товарищи принесут нам прохладной водички, чтобы мы утолили жажду?

Сколько шагов мы успели сделать по Острову Умми? Тридцать? Сорок? Пятьдесят? Никто не считал. Одно могу сказать твердо: наша экспедиция застыла на месте, не пройдя в глубь острова и двух минут.

НА ЗЕМЛЕ, ПРЯМО ПЕРЕД НАМИ, МЫ УВИДЕЛИ ЧЬИ-ТО СЛЕДЫ!

– Кажется, остров все-таки обитаем… – прошептала Маришка, вглядываясь в загадочные отпечатки. – По-моему, здесь живут люди…

– Но почему тогда у них такие маленькие ножки? – поинтересовалась тут же Уморушка и для сравнения приставила к таинственному оттиску чьей-то ступни свою такую же маленькую ножку.

– Одно из двух, – произнес я дрожащим от волнения голосом, – или это бегали дети и оставили здесь свои следы, или… на острове живут пигмеи!

– Мы в Америке, мистер Джон, а не в Австралии, – напомнил мне Джо Вильямс Грей, – пигмеев в наших краях никогда не было.

– Да, не было, – подтвердил я правоту его слов. И тут же добавил: – А теперь они решили расселиться и заняли свободный необитаемый остров.

– А пигмеи добрые? – снова полюбопытствовала Уморушка.

– Обычно да, но иногда…

– Они ловко умеют стрелять отравленными стрелами, – перебил меня мистер Грей, желая блеснуть своими познаниями о жизни пигмеев, – намажут острие тонкой стрелы ядом кураре, вставят стрелу в трубочку и…

– Это не пигмеи! – воскликнула вдруг Маришка и указала рукою на одно из деревьев. – Это совсем другие существа! Они с крыльями!

Уморушка, мистер Грей и я мгновенно оторвали свои взоры от загадочных следов и перевели их на то место, куда показывала дрожащая Маришкина рука.

– Крыластики! Вот чудо-то! – ахнула Уморушка, увидев в гуще ветвей загадочное человекоподобное существо с огромными крыльями за спиной.

– А вон еще один! – показала Маришка на другое дерево. – А вон сразу двое!

Крыластики поняв, что их обнаружили, гортанно вскрикнули и, прыгнув с веток и распластав крылья, бросились на бреющем полете прямо на нас.

– Скорее прячьтесь! – крикнул я своим подопечным и, схватив обломленную сухую ветку, приготовился к отражению противника.

Мистер Грей тоже поднял с земли хворостину, громко сетуя на то, что забыл захватить с собою из катера острый охотничий нож и пистолет.

Мы готовились к долгой и упорной борьбе, но сражения, увы, не получилось. Крыластики оказались удивительно верткими и сильными. Подлетев к нам, они мгновенно разоружили и меня и мистера Грея, вырвав цепкими ручками наши безобидные прутья. Затем, сделав крутой разворот в воздухе, крылатые человечки вновь набросились на меня и моих спутников и, изловчившись, ухватили нас сзади за одежду и взмыли с добычей вверх.

Они быстро передумали тащить мистера Грея в свое логово: он был слишком тяжел для этих хищников. Крыластики бросили беднягу Джо с высоты десяти-одиннадцати футов, и он только чудом не разбился о землю. А то, что он остался жив и невредим, мы еще успели увидеть: мистер Грей, шлепнувшись вниз, тут же вскочил на ноги и помчался к катеру. Наш славный друг хотел гнаться за крылатыми монстрами и наверняка надеялся спасти нас из плена, но старенький двигатель снова подвел своего хозяина в самый ответственный момент: он так и не завелся с первого оборота.

Крыластики оказались очень смышлеными существами: не сговариваясь, они наметили каждый сам себе жертву по собственным силам. Самый крупный хищник подхватил меня; Маришку и Уморушку разобрали те, что были послабее. Два крыластика летели налегке и выполняли роль запасных.

– Курра-мурр! – скомандовал державший меня крылатый уродец и первым устремился за пределы острова куда-то в западном направлении. За ним, цепко держа в коротких, но сильных ручках свои трофеи, гуськом потянулись и другие крыластики.

– Не отчаивайтесь, друзья мои! – крикнул я примолкшим и перепуганным девочкам, пытаясь хоть как-то поддержать в них силу духа и помешать им впасть в панику. – Еще не все пропало, милые! Помните: еще не вечер! Мы объясним этим монстрам… этим…

Крыластику, несшему мое трепыхавшееся в воздухе тело, надоели, видимо, мои крики и вопли, и он, склонившись к моему левому уху, громко и гортанно рявкнул:

– Кррра!! (Перестань вопить, иначе я брошу тебя вниз!)

Я дернулся от испуга еще раз и обвис, перестав на время кричать и стараясь не провоцировать больше нервного хищника на необдуманный и глупый поступок.

Наверное, не менее часа летели мы над океаном с огромной скоростью, пока не достигли, наконец, другого острова. В полумиле от побережья мы увидели целый городок из причудливых деревянных сооружений, напоминающих по форме пчелиные ульи. Эту гигантскую пасеку окружала со всех сторон высокая стена из бревен. Перелетев через нее, крыластики плавно приземлились в центре городка и наконец-то выпустили наши затекшие и онемевшие тела из своих цепких рук. Маришка, Умора и я попробовали ступить по земле хотя бы два-три шага, но не смогли и повалились на нее, как снопы.

– Куар! Куар! – громко крикнул вожак крыластиков, и на его призыв тут же из отверстия самого большого дома-улья стали выпархивать многочисленные домочадцы.

– А у них и дверей-то нет, все в окна сигают! – прошептала Уморушка на ухо подружке и насмешливо улыбнулась. – Вот кто нелюди – крыластики эти!

– Ты о другом думай – как спастись! – отозвалась сердито Маришка. – Кто их знает, что у них на уме?

– Скоро узнаем, друзья мои, – успокоил я своих подопечных, с трудом поднимаясь на ноги. – Надеюсь, они не людоеды, иначе откуда бы они брали себе постоянно пищу?

– Может быть, спросить у них, что они собираются делать с нами? – посмотрела на меня Маришка. – Язык-то их мы понимаем!

– Не будем торопиться, крыластики сами выдадут нам свои намерения. А вот если они узнают, что мы понимаем их речь, то они попробуют затаиться, и тогда нам труднее будет разгадать их планы.

И я оказался прав: как только слетевшиеся на зов вожака крыластики слегка остыли от впечатлений по поводу богатой добычи, они сразу же принялись деловито обсуждать проблему ее дележа.

– Чур, я возьму себе эту смешную зверушку! – крикнула маленькая девочка-крыластик и вцепилась своими ручонками в побледневшую Уморушку. – Я буду нянчить ее и воспитывать!

– Фурри! – воскликнула дородная дама-крыластик, услышав такое сумасбродное желание дочки вождя, и в сильном волнении всплеснула пухлыми ручками. – Этот звереныш может тебя укусить или очень поранить!

Но Фурри еще больше закусила удила:

– Нет, я хочу эту зверушку! – топнула она ногой на свою даму-гувернантку. – И не надо нервировать ребенка!

После этого капризная девочка подхватила Уморушку под мышки и, тяжело отдуваясь, подлетела вместе с ней к отцу.

– Папа! Папа! – заверещала она противным скрежещущим голоском. – Я хочу взять себе эту двуногую зверушку! Я стану ее воспитывать, и она вырастет настоящим бескрылым крыластиком! Вот увидишь!

– Бескрылых крыластиков не бывает, Фурри, – спокойно заметил папаша капризули. – Это – абсурд.

– Я хочу вырастить абсурд! – упрямо заявила дочка.

Вождь крылатых монстров криво усмехнулся, но спорить с девчонкой больше не стал.

– Хорошо, – сказал он, – эта зверушка – твоя. Но если она тебя укусит, я прикажу отправить ее к своим собратьям – двуногим говорунам.

– А куда ты их отправишь, папа?

– В зверосад, куда же еще? – и вождь небрежным жестом отдал команду подчиненным крыластикам отвести меня и Маришку в таинственный зверосад. Потом он лениво взмахнул крылами и полетел отдыхать после удачной охоты в свой просторный дом-улей.

Глава девятая

– Крра! (Входите!) – сурово и отрывисто проскрежетал угрюмый смотритель зверосада и распахнул передо мною и Маришкой дверцу в один из свободных вольеров.

– Крра! – повторил за ним и воин-крыластик, стоявший за нашими спинами и приведший нас сюда по велению своего вождя.

– Сами в клетку лезьте, а мы не звери! – огрызнулась Маришка и сердито показала крыластикам язык. – Вот вам, чирикалки несчастные!

Охранник злобно подернул сложенными за спиною крыльями, что-то прошипел не совсем разборчиво и ткнул меня в плечо жестким и костлявым кулачком.

– Крра! Крра! (Входите в клетку, а не то вам не поздоровится!)

– Нельзя ли повежливее, грубиян! – рассердился я не на шутку. – Так и быть, мы войдем, но знайте: мы не звери!

И гордо подняв головы, Маришка и я шагнули в вольер. Дверца за нами тут же захлопнулась, приглушенно щелкнул закрывшийся замок. Крылатый охранник довольно потянулся, сладко зевнул и, распахнув крылья, слегка подскочил на месте и взлетел метра на три-четыре вверх.

– Крру-крру! (Счастливо оставаться!) – проворковал он нам на прощанье и подался из зверосада к себе домой.

Проводив приятеля взглядом, смотритель отодрал с нашего вольера старую табличку и заковылял, смешно переваливаясь с ножки на ножку, в свой домик, находившийся в нескольких шагах от нас. Минут через пять он вернулся, но уже с другой табличкой.

– Что там написано, Иван Иванович? – спросила меня Маришка, и в нашем плачевном положении не утратившая до конца своего любопытства.

Я скосил глаза и умудрился прочитать надпись. Она гласила:

«БЕЛЫЙ ГОВОРУН. Водится в просторах океана. Легко поддается дрессировке и может быть использован при разных работах. Относится к семейству обезьяньих».

– Тоже мне, Чарльзы Дарвины нашлись… – хмыкнул я обиженно, переведя Маришке оскорбительную надпись на табличке. – Мы еще докажем этим нахалам свою сообразительность… А пока устраивайся, нам нужно отдохнуть и собраться с силами.

За одну минуту мы обследовали наше новое жилище и убедились в том, что оно достаточно просторно для двоих пленников: в вольере было четыре отдельных отсека и даже небольшой садик для прогулок.

– Пусть будет проклята неволя, Мариш! – тяжело вздохнул я, закончив осмотр вольера. – Даже в таких хоромах чувствуешь себя жалким пленником и рабом!

– Но мы скоро удерем отсюда, Иван Иванович, вот увидите!

– Конечно, конечно… – грустно улыбнулся я в ответ и присел на мягкий, сладко пахнущий ворох свежего сена. – Но сначала нам придется испить чашу позора.

– Пусть крыластики стыдятся за свое поведение, а нам стыдиться нечего! – с пылом воскликнула Маришка. – Новое испытание, говорите, нам выпало? Что ж, выдержим и его! Нам не привыкать!

– Браво, Мариш, это речь героя, а не труса!

Маришка присела рядышком со мной. Глаза ее продолжали сверкать праведным гневом.

– Уморушка на свободе, а это уже удача, – продолжила она развивать свою мысль. – Если ей удастся незаметно открыть засов, то мы сбежим отсюда, и пусть крыластики тогда попробуют нас догнать!

– На острове далеко не сбежишь… Кругом море, Маришенька…

– Сделаем плот!

– И приманим крыластиков шумом и треском!

Взгляд Маришки слегка опечалился:

– Что ж, Иван Иванович, никакого выхода, получается, у нас с вами нет?

– Пока нет… Но он найдется, вот увидишь!

Маришка улыбнулась и легла на разбросанную по вольеру кучу сена.

– А я что говорила, Иван Иванович? Выход всегда найдется, если его хорошенько поискать!

Глаза Маришки сомкнулись, и она задремала, уронив голову на мягкую, но колючую подушку.

Глава десятая

Теперь мы жили в вольере зверосада, и каждое утро смотритель приносил нам с Маришкой ведро с водой и ведро с овощами и фруктами. Рядом с нами, в других вольерах, резвились мартышки и шимпанзе, бегали пушистые разноцветные кролики, деловито суетились лисы и дикие собаки динго. Смотритель зверосада относился к нам так же, как и к другим: одинаково равнодушно и довольно доброжелательно.

– Ешь банан, говорунчик, ешь! – говорил он иногда ласковым голосом и тыкал очищенным бананом мне или Маришке в рот. – Ишь, ты, глупая животина, от такой вкуснотищи отворачивается!

И он, немало удивленный нашим отказом от его угощения, начинал рассуждать тихонько вслух:

– Тоже, видать, о себе что-то зверюка мнит… На крыластиков похожа, да не крыластик! Говорит не понятно, значит, речь бессмысленна. Крыльев нет, значит, создан не по подобию Крыломаха. Ест гадость всякую, а не как мы: гусениц, ящериц, ужей и каракатиц… Не доросли вы до нас, белые говорунчики, не доросли!

И смотритель уходил от нашей клетки, устало придерживая за спиной отяжелевшие от жира и безделья крылышки.

Маришку очень возмущали такие рассуждения, и она еле сдерживалась, чтобы не высказать глупому служителю зверосада все, что она думает о нем самом и других заносчивых крыластиках.

– Терпи, терпи, Маришенька, – успокаивал я оскорбленную девочку, – недолго нам осталось сносить унижения: скоро Уморушка выпустит нас отсюда, и тогда мы докажем крыластикам силу своего ума и человеческой сообразительности.

И словно чувствуя наши мечты и желания, Уморушка старалась приблизить счастливый миг освобождения, как только могла. Она безропотно терпела все сумасбродные фантазии капризной Фурри и, сжав зубы, выполняла их старательно и прилежно.

Нужно было съесть на завтрак большую зеленую гусеницу, завернутую в банановый лист, – Уморушка ее съедала. Нужно было вместо утренней зарядки раз двадцать спрыгнуть с ветки дерева на землю, размахивая при этом руками, как крыльями, – Уморушка прыгала и всем своим видом показывала Фурри, что и она надеется на то, что у нее от упорного махания вскоре отрастут за спиною крылышки. Если дочка вождя требовала ложиться немедленно в постель и спать, – Уморушка не прекословя укладывалась в кроватку, и хотя ей приходилось проделывать эту процедуру десять раз на дню, она не спорила и делала вид, что спит.

Из всех уроков, которые ей давала «мамаша Фурри», Уморушке больше всего нравился урок языка крыластиков. Благодаря «Вавилонскому эликсиру» она его и так уже знала на «пять с плюсом», и теперь эти познания ей здорово облегчали дальнейшее обучение.

*– показывала Фурри первую букву алфавита крыластиков и тут же произносила ее вслух: – КРР!

– КРР, – охотно повторяла за учительницей Уморушка и наслаждалась временно отпущенной ей передышкой.

_ – показывала Фурри вторую букву алфавита. – КРРА!

– КРРА, – кивала головою Уморушка. – КРРА – КРР! – соединяла она две буквы и к радости своей наставницы получала целое слово «АР-БУЗ»

+ – показывала Фурри третью букву. – КРРУ!

– КРРУ-КРРУ!.. КРРА-КРР!.. КРРУ-КРРА!..

– Здорово!.. – восхищенно шептала девочка-крыластик, пораженная способностями своей ученицы. – Вот здорово!..

И она уже вслед за Уморой произносила сложенные ею слова и фразы:

– Идем гулять!.. Арбуз!.. Хорошая погода!..

Когда Фурри поделилась своей радостью с отцом, строгий папаша немного остудил ее пыл и объяснил, что есть на свете и другие животные и птицы, которые могут передразнивать речь крыластиков не хуже, чем эти белые говоруны, и это обстоятельство еще не позволяет зачислить новых питомцев зверосада в разряд мыслящих существ, равных самим крыластикам.

– Таких, как мы, нигде больше нет, – заключил он тоном, не терпящим возражения, – следовательно, все другие не такие, как мы, и место им в зверосаде, а не у нас за столом.

Хотя Уморушке и не удалось добиться, чтобы ее признали равной с крыластиками, ей все-таки выпала кое-какая награда за успехи в учебе. Во-первых, Фурри сводила ее на свидание со мной и Маришкой. То-то было радости, когда мы увидели нашу славную лесовичку живой и здоровой! Маришка и я засыпали бедную Уморушку расспросами о ее житье-бытье в доме крыластиков, и через пять минут мы уже все-все знали о ее мытарствах и пытках.

Во время нашего разговора Фурри стояла рядом и насмешливо поглядывала на трех забавных бескрылых говорунов, лопочущих что-то невнятное и бессмысленное. Ей было невдомек, что за эти пять минут мы успели разработать с Уморушкой план нашего побега. Уморушка принесла нам с Маришкой радостную весть: ей удалось узнать, что на северном побережье стоит на приколе чья-то небольшая яхта. Ее владелец бесследно исчез в океане, а неуправляемое суденышко прибило ветром к острову крыластиков.

– На яхте и удерем! – решительно предложила Маришка, узнав о великом подарке судьбы. – По морям плавали – дело навигацкое знаем!

Я хотел напомнить Маришке, что плавали мы больше корабельными коками, чем рулевыми и юнгами, но, подумав, не стал этого делать. Других моряков на острове все равно не было, и выбора у нас не оставалось, кроме как самим браться за штурвал и шкоты.

– Ждите меня завтра или послезавтра в полночь, – сказала нам Уморушка на прощанье, – я узнаю еще, где хранится ключ от вашей клетки, и когда раздобуду его, немедленно прибегу к вам.

– Кажется, смотритель вешает его в своей сторожке на гвоздик, – неуверенно проговорила Маришка. – Иногда он выходит оттуда со связкой ключей, а иногда с пустыми руками.

– Ключей много? Какой именно ваш? – поинтересовалась Уморушка.

– Самый длинный ‑ это я приметил! – похвастался я своей наблюдательностью.

– Ладно, запомним… – Уморушка весело подмигнула нам и с отчаянной храбростью проговорила: – Прощайте пока, говорунчики! Пойду гусеничные бутерброды жевать!

И, обернувшись к дожидавшейся ее Фурри, несколько раз смешно взмахнула руками, словно крыльями, и громко вскрикнула:

– КУАР! КУАР! (Вперед! Вперед!)

– КУАР! КАРРА! (Вперед, говорунчик!) – откликнулась Фурри и заковыляла на неокрепших еще ножках к своему дому-улью.

За ней, еле сумев пересилить себя и оторваться от нашего вольера, зашагала Уморушка. Маришка и я молча смотрели им вслед, думая в этот момент каждый о своем. И только когда калитка зверосада тихонько закрылась за ними, Маришка прошептала с благоговением в голосе:

– Теперь я понимаю, что такое подвиг! Это когда ты ешь бутерброды с гусеницами и улыбаешься при этом во весь рот! Разве я не права, Иван Иванович?..

Глава одиннадцатая

Уморушка решила бежать в эту же ночь. Где хранится ключ от вольера, было известно, яхта на берегу давным давно дожидалась отважных беглецов. Зачем откладывать побег? Еле-еле она заставила себя пролежать в кроватке без движения до полуночи – времени, когда все в доме вождя крыластиков крепко засыпали. Сама Уморушка не боялась задремать: она еще днем раз десять-пятнадцать укладывалась в постельку по просьбе «мамочки Фурри» и так хорошо выспалась, что теперь могла за себя не бояться: бессоница ей была обеспечена до рассвета.

Наконец в доме вождя крыластиков все сладко захрапели, уткнув короткие носы в подушки и безвольно распустив на спине крылышки. Уморушка полежала еще минутку, потом слезла с кроватки и на цыпочках вышла из спальни Фурри. Прошла несколько шагов по коридору и оказалась у выхода из домика-улья.

«Крылышки мне сейчас не помешали бы», – подумала она, глядя вниз: до земли было метров пять-шесть, не меньше. Уморушка зажмурилась и, быстро-быстро замахав руками прыгнула. «Уроки летания», которые ей давала Фурри, не пропали даром – прыжок получился на славу. Уморушка мягко приземлилась и, не медля ни секунды, бросилась в зверосад. На наше счастье смотритель спал на крылечке своей сторожки, уткнув голову под крыло. Прокравшись мимо него, храбрая лесовичка тихонько отворила дверь и стала шарить руками по стене. Вот и гвоздь, а на нем ключи!.. Она схватила связку и… с грохотом уронила ее на деревянный пол. Смотритель слегка вздрогнул, поежился и еще сильнее уткнулся головой под теплое крылышко. Уморушка несколько раз глубоко вздохнула и, оправившись от испуга, подобрала с пола ключи и побежала к нам.

– Сейчас я отопру… Сейчас… – шептала она, отыскивая в связке самый длинный ключ. – Еще один миг – и вы на свободе!

Тихо щелкнул замок, заскрипела дверца – и Уморушка ворвалась в нашу клетку, как вихрь. Она подхватила ведро с водой и, кивнув Маришке на ведро с овощами и фруктами, сказала деловито:

– Возьми его, пресная вода и продукты нам еще пригодятся.

Стараясь не греметь ведрами, тройка беглецов двинулась из зверосада прочь. Очутившись за его пределами, мы что было духу припустились к побережью, стараясь держать курс в северном направлении. И через пятнадцать минут мы выбежали точно к тому месту, где стояла яхта.

– Ставь, Мариш, паруса! Иван Иванович, выбирай якорь! Скорее, милые, скорее! Пока не проснулись крыластики, мы должны уплыть как можно дальше!

Забравшись в яхту, мы торопливо выбрали якорь, державший судно на приколе возле берега, и дружно закрепили на мачте паруса. Юго-западный ветерок тут же натянул шелковую ткань, и яхта стала отплывать от берега.

– Всем зайти в рубку! Я встану к штурвалу! – скомандовал я своей немногочисленной команде. – Уморушка будет впередсмотрящей, а Маришка назадсмотрящей. Не дай Бог, крыластики хватятся нас, тогда все пропало!

– Не хватятся, – уверенно сказала Уморушка, – я за это время хорошо изучила их повадки: они любят спать до утра, как настоящие дневные птицы.

– Пока мы еще близко от берега и не известно, где будем к рассвету, – заметила мудрая Маришка, – хорошо, если далеко уплывем!

Она посмотрела на удалявшийся от нас в ночную темь остров и почему-то вдруг прошептала с затаенной грустью:

– Прощай, Остров Крыластиков! Прощай навсегда!

Уморушка услышала ее слова и улыбнулась:

– Не горюй! Скоро нам еще какой-нибудь остров подвернется, вот увидишь!

– Надеюсь, он будет необитаемый? – полюбопытствовал я.

«Предсказательница» пожала плечами:

– А это как получится… На какой вынесет.

Я усмехнулся в душе над ее словами, но ничего не сказал в ответ. И правильно сделал: Уморушка оказалась права, остров нам действительно вскоре подвернулся. Да еще какой!..

Глава двенадцатая

Главной задачей теперь было добраться до материка. Попасть в Маусвилл я уже не надеялся – не такие мы были хорошие мореплаватели, чтобы с точностью до мили высчитать курс. Но промахнуться и пройти мимо американского материка тоже было довольно трудной задачей. Ночью мы шли по звездам, и кое-какие сомнения в правильности выбора маршрута нас одолевали, но когда наступил рассвет, все наши колебания отпали сами собой.

– Америка там! – сказал я уверенно и ткнул рукою в беспредельный простор океана. – Самое большее день пути – и мы на континенте!

Не успел я договорить до конца обнадеживающей фразы, как ветер вдруг стих, и наши паруса обвисли на мачте, подобно лопнувшим воздушным шарикам. Волны, весело плескавшиеся еще минуту назад о борта яхты, мгновенно опали, превратив поверхность океана в ровную и гладкую равнину.

– Нам, кажется, снова не повезло, друзья мои, – проговорил я, с тоской глядя на безжизненное пространство, – это называется «мертвый штиль», если вы, конечно, не забыли…

– При мертвом штиле корабль стоит на месте, словно на якоре, – заметила мне Маришка, – а мы, кажется, все-таки движемся.

– Да, мы плывем, – подтвердила Уморушка, – на юго-восток.

Не имея надежных ориентиров, неопытным мореплавателям на море очень трудно определить несет ли их корабль куда-то скрытым течением или он стоит на месте, как прикованный. Но у нас на такие дела уже был наметан глаз, и мы быстро разобрались что к чему.

– Мы попали в зону сильного течения, – сказал я, убедившись в правоте своих подопечных, – яхта движется в направлении зюйд-ост вместе с водным потоком!

– Я не хочу плыть зюйд-ост, я хочу плыть в другую сторону! – проворчала Уморушка.

Я печально развел руками:

– Это – судьба, терпите. Лишь бы нас не притащило снова к острову крыластиков…

– Он находится западнее, а течение несет нашу яхту на восток, – успокоила меня Маришка. – Если и приплывем к какому-нибудь острову, то наверняка не к Острову Крыластиков.

– Твоими устами да мед бы пить… – вздохнул я, не скрывая вдруг овладевшей мною грусти. Стараясь прогнать дурное настроение, я проговорил чуть-чуть веселее: – Приказываю не вешать носы! Задача остается прежней: не смотря ни на что добраться домой живыми и невредимыми. Мы победили мизераблей, удрали от крыластиков, спаслись из Пещеры Проклятий и теперь никакие хитрые течения и мертвые штили нас не испугают! Вы согласны, друзья мои?

– Согласны, – кивнула головою Маришка.

А Уморушка вдруг вся напряглась и неуверенно прошептала:

– Кажись, земля… Точно земля, Иван Иванович!

И верно: там, куда нас тащило коварное течение, медленно вырастала из океанских пучин неизвестная земная твердь. Что это было? Материк? Остров? Мы пока не знали. Но земля неумолимо приближалась к нам, и оставались считанные часы до встречи с нею.

Глава тринадцатая

По всей видимости, это был все-таки остров, а не материк. Две важные вещи говорили в пользу такого вывода: во-первых, это нам подсказывала наша интуиция, а, во-вторых, американский континент должен был находиться в диаметрально противоположном направлении.

Исследование неизвестной суши, к которой прибило нашу яхту странным течением, мы решили оставить на следующий день. А сейчас главным для нас было устроить себе временное жилище на берегу и приготовить, наконец-то, горячую пищу, пусть и вегетарианскую. Надежно закрепив яхту, мы поднялись по склону вверх и оказались в сказочном лесу, переполненном гомоном птиц и стрекотанием заливистых кузнечиков.

– Собирайте сушняк, сейчас запалим костер, – сказал я своим верным спутницам. – На наше счастье, крыластики не отобрали у меня ни спичек, ни зажигалки, ни даже фонарика мизераблей.

– Они посчитали нас за зверушек, а зверушек не обыскивают, – объяснила мне смышленая лесовичка.

Пришлось согласиться с Уморой, хотя напоминание о недавних унижениях больно укололо мое самолюбие.

– Собирайте хворост, – повторил я, – а потом мы поищем грибы и ягоды. Сделаем шашлык из грибов – фирменное блюдо нашей гоп-компании.

Вскоре на берегу заполыхал костер, на котором на деревянных прутиках стали поджариваться очищенные и промытые в морской воде съедобные грибочки.

Подкрепившись, мы немного отдохнули и принялись искать источники с пресной водой. И мы нашли живительную влагу: метрах в ста от нашей стоянки в сосновом бору, бил из-под большого валуна бойкий родник с кристально чистой ледяной водой.

– Ура! – крикнула Маришка, первая обнаружившая спасительный источник. – Теперь от жажды не пропадем!

Мы наполнили пустое ведро и вернулись к костру.

– А теперь давайте строить хижину, – предложил я, – наверняка нам придется прожить здесь какое-то время.

– Видно, волшебная палочка и впрямь пропала… – вдруг печально вздохнула Уморушка. – Иначе дед Калина давно бы нас отсюда выручил и домой доставил… Как он там теперь? Поди, мучается, бедный, себя клянет за то, что кафтан в передней на вешалке забыл…

– Не казнись, Умор, что сделано, того не исправишь. Идем-ка лучше ветви для хижины собирать. – Маришка встала и взяла подругу за руку. – Идем, хватит киснуть!

Умора поднялась и побрела за Маришкой в лес. Я зачерпнул самодельным деревянным черпаком воды из ведра, с наслаждением выпил ее и тоже направился к лесу, шумевшему в нескольких шагах от нашей стоянки.

Глава четырнадцатая

Построив хижину, очень похожую на обыкновенный шалаш, мы забрались внутрь и улеглись отдыхать после праведных трудов и пережитых треволнений. Мы проспали до самого вечера и, когда проснулись, поняли, что вновь ложиться на покой нам не хочется.

– Давайте разожжем костер, поужинаем и посидим – помечтаем, – предложил я своим спутницам, – смотрите, какой чудный вечер! Жара немного спала, появилась прохлада…

– Я это чувствую, – поежилась Маришка, – костер нам не помешает!

Подружки быстро соорудили новый костер и уселись возле него греться. Я снова приготовил свое коронное блюдо – жаренные грибочки на вертеле – и тоже примостился поближе к огню.

Уже смеркалось: солнце опустилось в океанскую пучину, и на потемневших небесах стали проступать яркие чужие звезды. Океан почернел и слился с небом в единую бездонную пропасть, у которой, как ни вглядывайся, ни за что не увидишь дна. Только смутно белеющая неподалеку от нас яхта да шелест набегающих на берег волн говорили нам о том, что рядом с нами живет и дышит океан.

– Завтра отправляемся в экспедицию, – напомнил я девочкам, когда с едой было покончено. – Изучим остров и это проклятое течение: вдруг оно обтекает побережье только с одной стороны? Тогда есть шанс отбуксировать яхту в другое место и оттуда вновь отправиться в плавание.

– Так и сделаем, – кивнула Маришка в знак согласия, – сидеть сложа руки не будем.

– Тихо, девочки, тихо…

– Кажется, кто-то ковыляет, – прошептала Уморушка и протянула правую руку в сторону черного леса, – вон там, чуть левее Маришкиного Ключа.

– Хруп-храп… Тррак-тррук… Хруп-храп… Тррак-тррук… – явственно различила загадочное хрупанье и Маришка.

Прошла тягостная минута, и мы поняли, что источник загадочного шума медленно, но верно приближается к костру.

Уморушка хотела было вскочить и помчаться на разведку, однако я вовремя успел ее перехватить.

– Сидеть! – прикрикнул я на торопыгу. – Я сам схожу и узнаю, кто там расхрупался!

Покряхтывая и опираясь руками о землю, я поднялся, взял из костра самую большую головню и, освещая ею, как факелом, мрак ночи, отважно двинулся навстречу неизвестности.

Конечно, я мог бы воспользоваться и фонариком, но я знал, что животные боятся огня, и поэтому предпочел орудовать горящей головешкой: так было надежнее и значительно безопаснее для меня самого.

Пройдя шагов тридцать, я вдруг различил в темноте какую-то странную фигуру, напоминающую очертаниями человека. Странное существо, словно лунатик, медленно передвигалось по небольшой полянке возле самого леса и с каждым шагом издавало неприятные потрескивающие звуки, так встревожившие нас троих:

– Хруп-храп… Тррак-тррук… Хруп-храп… Тррак-тррук…

«Если это не человек, то почему ОНО не бросается на меня или не бежит прочь? – мелькнуло в моей голове. – Почему ОНО не замечает меня?»

Так и не найдя ответов на свои вопросы, я сам решил поприветствовать встреченного мною в ночи одинокого путника.

– Эй!.. Синьор, месье, сэр, сударь! Кто вы?! – крикнул я как можно громче.

– Хруп-храп… Тррак-тррук… Хруп-храп… Тррак-тррук…

Существо двигалось в сторону костра, не обращая на мои крики никакого внимания.

Я решил проучить невежу, а заодно и выяснить его подозрительную личность. Быстро пройдя еще шагов двадцать (и глядя все это время не на молчаливого путника, а себе под ноги), я почти поравнялся с таинственным молчуном и поднял голову, чтобы высказать ему прямо в глаза все, что считал нужным и необходимым.

И оторопел: передо мною стоял человеческий скелет в истлевших наполовину шляпу, камзоле и ветхих дырявых штанах!

– Хруп-храп… Тррак-тррук… – сделал скелет новый шаг, мерно раскачивая в такт ходьбе тем, что когда-то называлось «руками».

– Боже мой!.. – прошептал я в ужасе, не смея от неожиданности и охватившей меня растерянности оторвать свой взгляд от пустых глазниц ожившего скелета. – Только этого нам с Маришкой и Уморой и не хватало!..

Скелет снова шагнул, и его левая кисть небрежно толкнула меня в сторону. Я не успел опомниться от такого неслыханного нахальства и унижения, как вдруг откуда-то справа до моих ушей донеслось:

– Хруп-храп… Тррак-тррук… Храп-хруп… Тррак-тррук…

Я посмотрел направо и различил во тьме еще одного собрата «молчуна», тоже шагавшего к нашему костру.

«Бедные девочки!.. Они увидят скелеты, перепугаются и убегут от меня прочь!..» – подумал я и тут же поспешил к своим подопечным на помощь.

– Ну? – спросила меня Маришка, как только я подбежал к костру. – Кто там хрупает, Иван Иванович?

Я с трудом отдышался и сказал срывающимся от волнения голосом:

– Вы не пугайтесь, девочки… Они, кажется, мирные… Меня, как видите, они не тронули…

– Кто вас не тронул?! – в один голос воскликнули Маришка и Уморушка.

– Скелеты… Живые… Неприкаянные… Они идут сюда, их двое… – Я положил в костер потухшую головню и взял другую: так, на всякий случай…

Словно подброшенная невидимой пружиной, Уморушка подскочила вверх, тоже ухватила горящую головню и отбежала на несколько метров в ту сторону, откуда доносились ужасные звуки.

– Их не двое, а целых четверо! – раздался вскоре звонкий голосочек глазастой лесовички. – И все они к нам ковыляют, только не шибко что-то торопятся!

– Как вы думаете, Иван Иванович, они огня боятся? – спросила меня Маришка и тоже вооружилась увесистым факелом.

– Может быть, боятся, а, может быть, напротив – на огонь идут, – вздохнул я в ответ. И вдруг счастливая догадка осенила мою голову: – А ведь и верно!.. Скелеты наверняка на огонь идут!

– Зачем? – посмотрела на меня Маришка удивленно.

Я пожал плечами:

– Кто их знает… Возможно, они хотят погреть свои старые кости… Сейчас прохладно, вот скелеты и выползли на тепло…

В другое время я сам бы возмутился подобной чуши, но в этот момент у меня просто не было другого объяснения. Скелеты ожили и теперь направлялись к нам – это был факт, с которым нельзя было не считаться в данную минуту!

– Потом разберемся, что заставило их явиться на огонек, – сказал я своим перепуганным спутницам, – а пока нужно уносить ноги подальше отсюда. И чем скорее мы это сделаем, тем лучше будет для нас.

Маришка и Уморушка переглянулись между собой: покидать насиженное возле костра местечко им явно не хотелось. Они посмотрели в ту сторону, откуда раздавалось ужасное хрупанье, и увидели, что неприкаянные скелеты уже находятся в полусотне метров от нашего бивуака.

– Бежим на яхту? – предложила мудрая Маришка, взяв в свободную руку ведерко с пресной водой. – Мне кажется, там будет немного спокойнее.

– Оставим этот вариант про запас, – возразил я умной девочке, проявляя не свойственные мне упрямство и глупую бесшабашность, – а пока отойдем в сторонку и понаблюдаем за незваными гостями.

Маришка пожала плечами, но спорить со мной не стала. Она опустило ведро на землю и сказала, обращаясь к Уморушке:

– Идем, Умор, скелеты совсем близко.

Мы отошли за куст орешника и спрятались за ним. Факелы мы с собою не взяли: пламя костра отлично освещало худые фигуры в истлевших одеждах, а привлекать внимание к своим собственным персонам мы не считали нужным.

Когда скелеты подошли к костру вплотную и встали вокруг него кружком, мы еще раз посчитали их. Незваных гостей оказалось семеро.

– Могло быть и больше, – заметила мне Маришка, закончив несложные подсчеты, – нам еще повезло, Иван Иванович!

С последним ее утверждением я не был согласен, однако затевать сейчас бесплодные споры не стал.

– Сидите тихо, – прошептал я девочкам, начинавшим терять бдительность, – своими разговорами вы можете рассекретить наш наблюдательный пункт!

Из-за кустов орешника хорошо было видно все, что творилось у костра. Мы прекрасно видели, как «великолепная семерка» расселась, гремя костями и ржавыми саблями (три скелета держали в кистях зазубренные, изъеденные ржавчиной, сабли!), вокруг костра и с наслаждением стала протягивать к огню свои руки и подставлять для лучшего обогрева замерзшие в холодной земле бока. Остатки одежд неприкаянных скелетов были пропитаны сыростью, и хозяева этих странных нарядов не опасались, что их небогатый гардероб может пострадать от жаркого пламени. Напротив, скелеты были рады выпавшей им возможности хорошенько просушить свои костюмы и дырявую обувь.

«Вряд ли скелеты прогуливаются по острову средь бела дня, – мелькнула в моей голове догадка, – иначе они бы так откровенно не радовались теплу разожженного нами костра». Из моей верной догадки следовал безошибочный вывод: с наступлением рассвета скелеты должны убраться отсюда восвояси.

Наблюдая за удивительными гостями, мы с Маришкой и Уморушкой даже не заметили, как подул юго-западный ветерок. А ведь именно этот ветер мог помочь нашей яхте преодолеть роковое течение и выбраться из коварных вод на простор океана! Но мы спохватились слишком поздно: нас обогнал один из сидевших возле костра скелетов. Почуяв ветерок и словно бы услышав легкое похлопывание парусов и поскрипывание мачты, долговязый бродяга в холщовых штанах и дырявой рубахе вдруг прекратил ковыряться в костре своей заржавленной саблей и с хрустом и треском поднялся с земли. Он неуверенно сделал один шаг, другой… И вдруг, чуть ли не бегом, припустился в ту сторону, где стояла на приколе наша бедная яхта.

«Сейчас он натворит дел!..» – испуганно подумал я и, не в силах уже прятаться за кустами, кинулся вслед за скелетом. Маришка и Уморушка бросились за мной вдогонку.

Робкая надежда на то, что скелет рухнет с обрыва и рассыплется на мелкие части, тут же исчезла, как только я увидел, что долговязый бродяга благополучно преодолел опасный спуск и уже находился в двух шагах от нашего судна.

– Сэр!.. Подождите!.. Сэр!.. – крикнул я на бегу, стараясь привлечь к себе внимание этого типа.

Но скелет, добежав до места стоянки яхты, вдруг принялся с ожесточением рубить тупой зазубренной саблей канат, придерживающий наше судно возле берега.

– Простите, сэр, но это наша яхта! – сказал я более настойчиво, когда поравнялся с долговязым нахалом. – Не смейте трогать ее, вы слышите?!

Скелет на секунду прервал свое занятие и повернул ко мне череп с пустыми глазницами. Легкая дрожь прошла по моему телу двумя волнами, и я еле-еле сумел с нею справиться.

– Сэр… Не трогайте яхту…

Нижняя челюсть у черепа отпала и тут же со стуком сомкнулась с верхней. Возможно, скелет просто хотел выругаться в ответ на мои приставания, а может быть, он не сумел сдержать своего удивления перед моей настойчивостью, – этого я не могу сказать с большой уверенностью. Он хлопнул челюстями и тем самым украл у нас драгоценную минуту – вот факт, который я должен обязательно отметить в своем правдивом повествовании.

Отпрыгнув от щелкающего челюстями скелета, мы с Маришкой и Уморушкой невольно дали ему возможность перепилить канат и с грохотом и треском взобраться на нашу яхту. Уже ничем не сдерживаемая яхта стала отдаляться от берега, унося на своем борту нахального островитянина. Опомнившись, я бросился было в воду, надеясь успеть вскарабкаться на палубу следом за похитителем, но наглый скелет вдруг злобно взмахнул саблей у себя над черепом и снова громко клацнул зубами.

– Иван Иванович! Вернитесь! Он вас зарубит! – испуганно крикнули Маришка и Усморушка.

Я прикинул свои шансы на успех и понял, что они равны нулю. Мокрый с головы до ног, я выбрался на берег, так и не сумев отвоевать нашу яхту.

А она, эта белая красавица, уже таяла в темной пропасти океана, унося на своем борту неприкаянного бродягу и оставляя своих бывших хозяев на загадочном острове в компании оживших скелетов.

Глава пятнадцатая

Промокший до нитки, я быстро стал замерзать на ветру, и единственным моим желанием теперь было желание присоединиться к товарищам похитителя яхты. Легко одетые Маришка и Уморушка тоже были не прочь посидеть у костра, но кое-какие сомнения заставляли нас не спешить.

– Лучше давайте еще один костер запалим, – предложила Уморушка после некоторого мучительного раздумья, – еще мы с противными скелетами рядышком не сидели!

– А они на новый огонек не придут? – усомнилась Маришка. – Хотя им, наверное, и у этого неплохо сидится!

– Идея хорошая, кивнул я головой, выбивая от холода дробь зубами, – свой костерок недурно бы разжечь… Да вот беда: спички и зажигалка в хижине остались, и фонарик мизерабльский с ними вместе!

– Это разве беда! – улыбнулась Уморушка. – Из хижины всегда свое добро забрать можно. Идемте скорее, Иван Иванович, а то вы совсем замерзли!

И Уморушка почти бегом припустилась по крутому берегу вверх, туда где пылал наш костер, и где сиротливо стоял, брошенный хозяевами, шалаш-хижина. Мы так торопились забрать свои пожитки и удрать с ними подальше от этого места, что не догадались даже пересчитать сидевших у костра скелетов. А ведь их там теперь грелось не шестеро, а всего только четверо! Двое самых шустрых (если не считать нахала, уплывшего на яхте), понежившись у костра, надумали отправиться в разведку. И вскоре наткнулись на хижину и, разумеется, тут же полезли в нее, надеясь отыскать там что-нибудь ценное для себя. И они нашли эти ценные предметы. Ими оказались мои спички, фонарик и газовая зажигалка. Спички и зажигалку они через минуту выбросили добровольно, а вот за фонарик нам пришлось повоевать со скелетами основательно. Щелкая челюстями и отмахиваясь от нас своими жесткими руками, любители поживиться чужим добром никак не хотели отдавать его нам. И только ловкая подножка Маришки заставила одного из мародеров выпустить из цепких костлявых пальцев мой маусвилльский трофей.

– Хватайте фонарик! Бежим! – скомандовала Маришка, свалившая с ног одной подножкой сразу двоих громил.

Я подобрал с земли фонарик, включил его и помчался от хижины с разозленными скелетами прочь в глубину острова. Маришка и Уморушка кинулись за мною следом. Грохот упавших собратьев заставил других скелетов обернуться на шум. Догадавшись, что с их друзьями что-то случилось, они встали с насиженных мест и, гремя костями, двинулись к хижине.

– Сейчас разберутся что к чему и за нами погонятся! – выговорила на бегу догадливая Уморушка. – Только им нас не догнать: нам удирать не в новинку!

– Не удирать, а ретироваться, – поправил я лесовичку, – удирают трусы, а умные ретируются.

– Вот не знала! – искренне удивилась Уморушка. И тут же деловито предложила: – Давайте поднажмем, братцы. Поверьте мне: от разъяренных скелетов лучше всего во все лопатки ретироваться. А догонят – беды не оберемся!

И мы, согласившись с Уморушкой и ее опасениями, приударили во все лопатки. И минут через десять мы были уже далеко-далеко от нашего костра, разрушенной хижины и шестерых обозленных скелетов.

Глава шестнадцатая

Я проснулся от того, что почувствовал на себе внимательный взгляд чьих-то любопытных глаз. Я приподнял голову и увидел за кустиками неподалеку от нашего нового бивуака пару маленьких вытаращенных глазенок, увлеченно изучающих меня и спящих девочек.

«Аборигены… – подумал я, медленно поднимаясь на ноги и боясь резкими движениями перепугать неизвестного гостя. – Тоже не подарок, однако лучше скелетов…»

«Абориген», догадавшись, что его засекли, робко высунул из-за кустика голову, и я с радостным изумлением признал в нем обезьянку.

– Фить-фить-фить… – ласково посвистел я хвостатому островитянину, пытаясь этим посвистыванием пригласить его подойти к нам поближе и одновременно стараясь успокоить его и выразить ему свои миролюбивые намерения.

– Чиччаки! – воскликнула в ответ обезьяна, слегка уязвленная моим фамильярным «фить-фить». – Чиччаки чип!

«Подойди ко мне сам! – тут же перевел я услышанное из обезьяньих уст. – Подойди ко мне сам и не вздумай драться!»

– Чин чуча чин, – дружелюбно проговорил я, приближаясь к новому знакомому по его просьбе. – Чичи чуп чичча! (Я не стану с тобой драться, я только хочу с тобой познакомиться!)

– Чуу!! – выдохнул пораженный островитянин, когда услышал родную речь из моих уст. – Чуу!!

– Да-да, – подтвердил я, поравнявшись с застывшей в столбняке обезьяной, – я понимаю ваш язык, и мои юные спутницы (тут я показал рукою на спящих Маришку и Уморушку) его тоже хорошо понимают.

– Чуу… Чуччаки чиппа!.. – уже спокойнее проговорил хвостатый незнакомец. (Вы понимаете наш язык… Чудеса!..)

Я решил представиться и протянул обалдевшему хозяину острова правую руку:

– Гвоздиков Иван Иванович. Мы попали сюда случайно, нас прибило течением.

Островитянин внимательно посмотрел на мою протянутую руку и вдруг, догадавшись, быстро показал мне свои пустые ладошки.

– Я Чуччо, – представился он, – камней у меня нет. – Чуччо опустил передние конечности и после некоторого мучительного раздумья сказал с сомнением в голосе: – А прибить течением нельзя. Прибить можно деревом, камнем или большим орехом.

– Но я не обманываю! Нас вынесло к вашему острову коварное море!

– Таких больших и тяжелых? – снова недоверчиво ухмыльнулся Чуччо.

– Можешь не верить мне, но это так, – сказал я обиженно и, желая прекратить глупый спор, спросил обезьяну: – А где твои друзья, Чуччо? Ты ведь здесь не один живешь?

– А зачем они тебе? – тут же поинтересовался хвостатый туземец, и в его глазах мелькнула искорка недоверия и подозрительности.

Я поспешил успокоить обезьяну:

– Мы хотели бы познакомиться с вами, подружиться… Маришка и Уморушка любят хорошую компанию.

– Мы сами к вам придем, – ответил Чуччо слегка успокоившись. И крикнув что-то похожее на «Чао!», он быстро исчез в кустах.

Глава семнадцатая

Когда Чуччо рассказал своим сородичам о появлении на острове трех странных незнакомцев, две самые любопытные обезьянки тут же помчались в ту сторону, где мы сооружили новую хижину. Прискакав к нам, они принялись разглядывать нас и делиться друг с другом впечатлениями.

– У них по две руки и по две ноги! – радостно кричала одна обезьянка. – Это настоящий чучелло!

– Нет, – спорила с ней другая, – это не чучелло, это две чучеллятки и один… один… не знаю кто! У него седая шерсть на голове и хилые лапы, а у настоящего чучелло на голове жесткая черная шерсть и лапы сильные-сильные!

– Руки, ты хотела сказать, – поправила ее подруга. – Но я с тобой не согласна, он – чучелло, он умеет делать из веток норку, и у него есть запасная шкурка. Он такой же чучелло, как Великий Лу!

Услышав последнее утверждение, вторая спорщица разразилась ехидным хихиканьем и чуть было не свалилась с пальмы, на которой сидела держась за ветку только кончиком хвоста.

– Ой, уморила!.. Ой, не могу!.. – запричитала она, давясь от смеха. – Чучелло!.. Как Великий Лу!.. Этот белошерстый хилячок! – И смешливая обезьянка снова ехидно захихикала, раскачиваясь на хвосте и вися вниз головой.

– Стыдно, Чичетта! – строго выговорила подруге серьезная обезьянка. – Да, этот чучелло стар, и его шерсть бела, как мякоть неспелого банана, но он подобен Великому Лу: у него есть запасная шкура, и он умеет делать большую норку!

– А еще я умею разговаривать, – вмешался я в спор обезьянок, когда почувствовал, что обсуждение моей персоны в присутствии моих подопечных девочек принимает почти оскорбительный характер. – И я докажу Чичетте, что я настоящий чучелло, и, может быть, не уступаю в могуществе даже Великому Лу. Хотя, если честно признаться, я совершенно не знаю, кто он такой.

– Чуу!! – воскликнули обе подруги-обезьянки, когда выслушали речь загадочного пришельца. – Он, и правда, настоящий чучелло!

– И мы чучеллы, а не чучеллятки, – добавила к моим словам обиженная Уморушка, – прошу вас больше не обзываться!

– Чуу!! – еще раз выдохнули изумленные обезьянки и поскакали с ветки на ветку к своим друзьям, чтобы доложить о том, что Чуччо не соврал, и на острове действительно поселились белошерстый чучелло и две маленькие чучелятки.

Через пятнадцать минут все обезьянье семейство сидело на деревьях рядышком с нашей хижиной и наблюдало, как мы готовим себе обед.

А обед обещал быть прекрасным: Маришка и я умудрились изловить в речке, протекающей неподалеку от этого места, большую форель, и теперь, вычистив и облепив ее глиной, мы собирались запечь нашу рыбину в костре. Девочки быстро натаскали хворост, а я, достав из кармана зажигалку высек огонь и подпалил сухие ветки.

И в ту же секунду вопль изумления исторгли все тридцать обезьяньих глоток: еще бы, оказывается, добывать огонь таким способом не мог даже сам Великий Лу!

– Чучелло Чиппо!! – восторженно крикнула смешливая Чичетта, как только немного пришла в себя. – Чучелло, Высекающий Огонь!!.

– Чучелло Чиппо! – подхватили другие обезьяны мой новый титул. – Чучелло Чиппо!

Я улыбнулся, услышав эти слова, и негромко проговорил на обезьяньем языке, слегка подшучивая над самим собой:

– Высекать огонь я умею, а вот добывать очень быстро соль – пока не могу…

– Соль? – переспросила Чичетта. – Это такой белый порошок? Горький-прегорький?

И она скорчила такую уморительную рожицу, что мы с Маришкой и Уморушкой невольно расхохотались до слез.

– Да, Чичетта, это такой белый порошок, – подтвердил я, перестав наконец смеяться, – было бы неплохо посолить им нашу печеную рыбу.

Обезьянки о чем-то взволнованно пошептались, и Чичетта, получив согласие большинства, ринулась к себе домой. А вскоре, как раз когда жаркое было почти готово, вернулась обратно, держа в левой передней лапке маленький деревянный бочоночек.

– Это вам, Чучелло Чиппо, – протянула она мне свой подарок, – ешьте эту гадость и поминайте Великого Лу.

Поблагодарив Чичетту и других обезьянок за сувенир, я внимательно посмотрел на бочонок и увидел, что он состоит из двух частей. Я отвернул верхнюю половинку и убедился, что в нижней, большей половинке бочонка, была насыпана соль.

– Откуда она у вас?! Кто он – этот Великий Лу?! – спросил я обезьянок.

– Такой же, как ты, чучелло, – охотно объяснила мне Чичетта, подбежав поближе, – только он не белошерстый, а черношерстый. И здесь, – она ткнула лапкой себе под нос, – у него тоже растет густая длинная шерсть.

– Великий Лу называл ее «усы», – пояснил Чуччо.

– А где он? Я хотел бы познакомиться с ним и подружиться.

– И мы хотим подружиться с ним! – поддакнула Маришка. – Ваш друг – наш друг!

– Увы, это невозможно! – всхлипнула вдруг Чичетта. – Великий Лу уплыл! Много дней и ночей он мастерил себе плот и вот однажды он покинул нас, рыдая от горя и печали!

– Великий Лу любил нас, а мы любили его, – пояснил Чуччо, опасаясь, что новый чучелло и его юные спутницы не поймут причин всеобщего плача.

– От нашего друга остались нам на память всего три вещи: этот деревянный орех с белым порошком, именуемым «солью», небольшая доска, исцарапанная рукою Великого Лу, и его норка, такая же, как ваша, – сказала Чичетта, вытирая невольно выступившие слезы передними лапами.

– Вы покажете нам доску и норку Великого Лу? – спросил я добрых обезьянок. – Нам очень хочется взглянуть на эти царапины.

Обезьяны молча переглянулись между собой и все как одна дружно кивнули: покажем!

Глава восемнадцатая

Мы решили не откладывать экскурсию к «норке» Великого Лу и к месту обитания неприкаянных скелетов в долгий ящик, и сразу после обеда было решено отправиться в поход. До жилища таинственного друга обезьян нам пришлось идти не менее часа. Хижина Великого Лу находилась на берегу чудесной лагуны и была точной копией нашей.

– Великий Лу несомненно человек! – обрадовалась Маришка, завидя это архитектурное сооружение.

– Великий Лу – чучелло! – подхватили сопровождавшие нас обезьяны, услышав знакомое слово.

Мы подошли к хижине и на мгновение застыли у входа.

– Заходите, исцарапанная доска лежит внутри норки! – радушно пригласил нас Чуччо.

Мы глубоко вздохнули и зашли в хижину. Самодельные стол и табурет, лежанка с пересохшим сеном вместо матраца – вот и все, что мы увидели в жилище Великого Лу.

В хижину заглянул Чуччо.

– Ну как? – спросил он, ожидая от нас криков восторга и восхищения (у бедняги Чуччо не было и такого «богатства»).

– Норка прекрасная, лучше, чем наша, – сказал я, жалея чувства доброй обезьянки. – Но где же доска с царапинами? Я что-то ее не вижу.

– Она под кроватью, – кивнул на лежанку Чуччо, – сейчас я ее достану.

И он, встав на четыре лапы, в два прыжка оказался у постели Великого Лу.

Бережно приняв из лап услужливой обезьяны кусок корабельной доски, я вытер тыльной стороной ладони слой пыли с нее и стал с волнением всматриваться в корявые строки, нацарапанные загадочным Великим Лу.

И вот что я прочел:

«Я, Луиджи из Палермо, моряк итальянского корабля „Санта-Лючия“, покидаю Остров Обезьян в надежде добраться до своей родины. Все мои спутники погибли в Проклятом Море, но я не боюсь его и бросаю вызов коварной пучине. Неизвестный друг, собрат по несчастью! Не поддавайся унынию, строй плот, плыви вперед! Море отступит перед смельчаком, ты будешь спасен!

И еще: не обижай, пожалуйста, обезьянок, они чудесные существа, они станут тебе настоящими друзьями, если ты сумеешь открыть им свое сердце. Да хранит тебя Бог и Пресвятая Дева Мария!»

– Луиджи из Палермо… – повторил я задумчиво имя храброго моряка, когда закончил читать его послание. – Странно, а почему он не поставил дату своего отплытия?

Чуччо, которому я адресовал свой вопрос, охотно объяснил мне:

– Великий Лу потерял счет дням, пока находился здесь.

– Но зато мы хорошо помним час его появления! – добавила Чичетта, просовывая в хижину свою головку. – Это случилось в обед, клянусь своим хвостом!

Я передал доску с письменами обратно Чуччо и попросил его беречь этот драгоценный кусочек дерева пуще собственного глаза.

– Мы не потеряем, не бойся, – заверил меня Чуччо, – у нас тут всегда находится стража.

– Вот и чудесно, – улыбнулся я, – а теперь нам с Маришкой и Уморушкой пора идти в другое место.

– Куда? – зажглись любопытством глаза Чичетты.

– К неприкаянным скелетам, – ответила Уморушка.

– Чуу!! – поразились Чичетта и Чуччо. – К неприкаянным скелетам!.. Да мы уже лет пять к ним не ходим и вам не советуем! Чучелло капутто – страшные существа, от них всего можно ожидать!

– Но мы должны узнать тайну их оживления, – объяснила обезьянкам Маришка, – иначе мы не сможем спокойно жить здесь.

– К вечеру мы вернемся, а днем скелеты не страшны, – успокоил я добрых обезьянок. – Так что не волнуйтесь!

– Если они нападут на вас, то прыгайте на деревья и удирайте по веткам! – посоветовала нам Чичетта. – Проверенный способ, клянусь своим хвостом!

Глава девятнадцатая

Совет Чичетты был очень хорош, но нам не пришлось им воспользоваться: все скелеты мирно лежали в открытых могилах, скрестив на груди руки, и вовсе не собирались бросаться на нас. Рядом с могилами лежали поваленные деревянные кресты, и чуть в стороне от них валялась ржавая металлическая лопата.

– Какое безобразие! – возмутился я, увидев такую плачевную картину. – Разве можно тревожить покой умерших! Это святотатство, друзья мои, настоящее преступление!

– Наверное, кто-то искал клад в могилах, – сказала Маришка, с грустью глядя на поврежденные кресты, – пираты часто прятали в них золото.

– А по-моему, пираты здесь ни при чем, – заявила вдруг Уморушка, – во всем виновато Проклятое Море! – и она показала рукою на бившиеся о берег, совсем неподалеку отсюда, волны. – Был шторм, и могилы размыло, разве не так?

Уморушка посмотрела на меня и Маришку торжествующим взглядом.

– Пожалуй, ты права, – согласился я, – но почему тогда шторм не унес деревянные кресты?

– Он бы унес, но Роковое Течение все возвращает к острову, – догадалась Маришка. – Бедные скелеты! Им нет успокоения ни в земле, ни в море!

– Придется нам поработать, друзья мои, – сказал я после некоторого раздумья, – судя по крестам, это христиане, и они должны быть погребены как полагается. Печальное занятие и совсем не детское, но что поделаешь…

И не договорив до конца свою фразу, я взялся за ржавую, но еще довольно крепкую лопату и принялся закапывать могилы.

Девочки кинулись мне помогать, ставя на место кресты. На наше счастье, могилы были неглубокие, и эта грустная работа длилась недолго. Не прошло и часа, как все бедняги были погребены.

– Пусть покоятся с миром… – прошептал я, когда последний – шестой – крест украсил небольшой холмик.

– Где-то сейчас куролесит их товарищ? – вздохнула Маришка, глядя затуманенными глазами в океанскую синь. – Тоже мне, Летучий Голландец нашелся… Наверняка уже яхта о рифы разбилась…

– Не будем думать о грустном, друзья мои, – произнес я бодрым тоном, – сейчас нам нужно приниматься за выполнение главного завета Великого Лу.

– Это какого такого завета? – удивилась Уморушка.

– Мы начинаем строить плот! Сидеть сложа руки не в наших правилах. За мной, друзья мои, нас ждут великие дела!

И мы, подхватив лопату, бодро зашагали к Райской Лагуне, уже не волнуясь о том, что к нам могут нагрянуть среди ночи незваные гости – неприкаянные скелеты.

Глава двадцатая

В этот день мы так и не успели приступить к постройке плота. Единственное, что мы сумели сделать, так это справить еще одно новоселье – третье по счету за последние сутки. Поразмыслив хорошенько, мы приняли решение перебраться в хижину Луиджи: Райская Лагуна была прекрасным местом для нашего славного начинания.

– Завтра нужно встать пораньше, – сказал я Маришке и Уморушке, когда мы закончили наводить порядок в нашем новом жилище. – Пока нет жары, выполним самую трудную работу – заготовим бревна.

– А чем пилить деревья? У нас же нет ни топора, ни пилы, – напомнила мне Маришка.

– Но у нас есть огонь, будем пережигать стволы.

– А это не грех? – испугалась Уморушка. – Дед Калина не заругается?

– Для доброго дела не грех, – успокоил я побледневшую лесовичку.

Мы поужинали, попили чай, заваренный душистыми травами, и улеглись спать в новой хижине, надеясь, что хоть эта ночь будет у нас спокойной.

Но наша подружка Чичетта спутала нам все карты и превратила сладкий сон усталых путешественников в очередной кошмар.

А произошло все так.

Вечером, когда все обезьяны усаживались поудобнее на деревьях, готовясь отойти ко сну, Чичетте взбрело в голову еще раз навестить нас и проверить, хорошо ли мы устроились на новом месте.

– Я быстро, Чуччо, – сказала она брату, спрыгивая на землю, – только слетаю туда и обратно и сразу вернусь!

– Они спят, ты потревожишь их сон! – крикнул с дерева умный Чуччо.

Но Чичетта, задрав хвост кверху и держа его пистолетом, уже мчалась во весь дух к нашему жилищу. Когда она прискакала к хижине, то убедилась, что ее брат оказался прав: новые островитяне чучеллы, уже крепко спали, безмятежно разбросав по травяной постели натруженные за день руки.

Она хотела было уже бежать обратно, но в этот момент ее внимание привлек блеск электрического фонарика, лежащего у меня в изголовье. Свет луны проникал в хижину и матово отражался в его металлическом корпусе.

«Какой странный светлячок, – подумала любопытная обезьянка, – никогда не видела такого!»

Она полезла поглубже в хижину и робко протянула правую переднюю лапку к фонарику. Почувствовав в жилище постороннего, я подскочил, словно подброшенный сильной пружиной.

– Кто здесь?! – крикнул я по-русски, забыв спросонья перейти на обезьяний язык. – Немедленно отвечайте!

От страха и неожиданности Чичетта остолбенела и на мгновение превратилась в живую статую.

Я схватил фонарик и, нажав кнопку, направил луч света на непрошеную гостью. Чичетта издала какой-то странный, непереводимый ни на один язык вопль и рухнула в обморок.

Прямо на моих проснувшихся и перепуганных подопечных.

Глава двадцать первая

Луч фонарика так перепугал Чичетту, что она придя в себя после глубокого обморока, стала заикаться и, как ни пыталась, не могла нормально связать даже двух-трех слов. Лишь какие-то жалкие бессвязные звуки да отдельные бессмысленные слоги вырывались из ее судорожно раскрывающегося ротика.

– Ччи… ччи… чиччи… чу… чуччу… чап… пап… пап… – бормотала она, глядя жалостным взглядом на своих собратьев, прискакавших к нашей хижине на ее перепуганный вопль. – Чччупап… пап… ччи… чи… ччи…

– По-моему, она хочет рассказать нам о том, что с ней приключилось, – догадался умница Чуччо. И, обратившись к сестре, ласково промолвил ей: – Мы тебя слушаем, Чичетта, рассказывай.

Но Чиччета в ответ на его просьбу снова разразилась бестолковыми вскриками и всхлипами.

Наконец обезьяны не выдержали и попросили меня и Маришку с Уморушкой поведать им о том, что произошло с их любимой Чичеттой.

– Ничего особенного, – ответил я, удивленно разводя руками, – просто она залезла в нашу хижину посреди ночи, и мне пришлось включить фонарик, чтобы посмотреть на незваного гостя.

– Пришлось что сделать? – переспросил любознательный Чуччо.

– Включить фонарик, – повторил я и продемонстрировал хвостатым аборигенам свои недавние действия.

– Чучелло Чаппа!! Чаппа Чучелло Чиппо!! (Чучелло, Посылающий Свет!! Посылающий Свет и Высекающий Огонь Чучелло!!) – раздались восхищенные возгласы.

– Обыкновенный фонарик, ничего особенного, – пояснил я ошарашенным обезьянам. – А ваша Чиччета свалилась в обморок и стала заикаться… Но не волнуйтесь: мы ее вылечим! В школе мне приходилось иметь дело с такими ребятками.

– Вылечи ее, пожалуйста, Чучелло Чаппа! – умоляюще посмотрел на меня добросердечный Чуччо. – Мы и раньше плохо понимали, что она хочет сказать, а теперь… – и он грустно махнул лапкой и тяжело вздохнул.

– Вылечим-вылечим! – успокоила его Уморушка. – Через денек ваша Чичетта будет сыпать без запинки и остановки хоть три часа!

Услышав ее слова, Чуччо задумался.

– А может, не нужно лечить? Может, само пройдет? – неуверенно спросил он меня.

– Само не пройдет, – сказал я строго, – а после курса лечения Чичетта будет разговаривать ровно так же, как разговаривала до лечения. – И, желая прервать ненужную дискуссию, произнес на прощанье Чуччо: – Ступайте домой, а завтра приходите снова. Спокойной ночи!

– До завтра, Чучелло Чаппа! До скорой встречи, чучеллиты! – попрощались с нами обезьянки и, взяв под передние лапки Чичетту, поволокли обессиленную страдалицу к себе домой.

Глава двадцать вторая

Я оказался прав: за несколько часов упорных занятий мне удалось полностью избавить Чичетту от заиканья. Болтливая обезьянка так обрадовалась своему излечению, что принялась тараторить без умолку, и только мой сердитый окрик заставил ее на время замолчать.

– Стыдно, Чичетта, – строго сказал я неуемной говорунье, – ты отвлекаешь нас от важного дела. Мы строим плот, выполняем завет Великого Лу, а ты гудишь над ухом, как назойливый шмель над цветком.

– Я тоже буду строить плот, я могу таскать бревнышки. – Чичетта тут же схватила одно поваленное нами дерево и попробовала его приподнять. – Нет, тяжело… А нельзя ли выбирать бревнышки потоньше?

– Нельзя, – объяснила ей Маришка, – на тонких мы потонем. Подожди, скоро понесем бревно все вместе.

– Я позову нашего Чуччо, он очень сильный, и мы оттащим к воде все бревна! – пообещала Чичетта и поскакала домой звать на помощь брата.

С хвостатыми помощниками дела у нас пошли быстрее. Не минуло и трех дней, как плот был готов. В середине его мы установили небольшой шалаш, чтобы можно было прятаться в непогоду, а перед шалашом поставили невысокую мачту и закрепили на ней парус, сшитый из широких лиан стебельками трав. Плот получился замечательный!

– Как мы его назовем? – спросила Уморушка, имея в виду творение наших рук и обезьяньих лап. – Без имени кораблей не бывает!

– «Быстрый», – предложила Маришка. – «Решительный!» «Неустрашимый»…

– Два последних названия очень даже неплохи, – кивнул я в знак согласия, – но первое… По-моему, «Быстрый» к плоту не подходит.

– А давайте его как-нибудь попроще назовем, без затей, – сказала вдруг Уморушка. – Например, «Калиныч»?

– Отлично! – обрадовался я. – Кораблей с таким названием ни в одном океане не сыщешь!

– Я не возражаю, пусть будет «Калиныч», – согласилась и Маришка.

Мы нашли кусок розоватого известняка и крупными печатными буквами нацарапали на парусе имя нашего славного судна.

– Теперь можно отплывать, с формальностями покончено. Дождемся попутного ветра – и в путь!

Не успел я договорить последнюю фразу, как из нашей хижины вновь раздались испуганные вопли Чичетты.

«Господи!.. Что там еще случилось?!»

Со всех ног мы кинулись спасать бедную обезьянку. Когда мы подбежали к хижине, то увидели такую картину: Чичетта сидела возле большой выдолбленной тыквы и, держа в ней правую переднюю лапку, дико завывала на разные голоса, а ее брат Чуччо суетился рядом и подавал советы: «Дерни лапу!.. Еще сильнее!.. Теперь лягни тыкву задней лапой!.. А теперь лягни другой!..»

– Стойте!.. Стойте!.. – закричал я перепуганным обезьянам. – Так вы ничего не добьетесь! Чичетта, успокойся и слушай мою команду! На счет «три!» разжимай лапу и вытаскивай ее из тыквы! Приготовились… Раз!.. Два!.. Три!!

– Ой!.. Получилось! – пискнула Чичетта, вынимая из капкана свою переднюю лапку. – Спасибо, Чучелло Чутто! (Чучелло, Творящий Чудеса.) Ты настоящий волшебник!

– Не стоит благодарности… В следующий раз не суйте лапы и носы в чужие тыквы… Тем более, если в них хранятся чужие фонарики и зажигалки.

– Ты хотела взять вещи Чучелло Чаппы?! – поразился благородный Чуччо и с негодованием уставился на сестру. – В нашей семье никто и никогда не брал чужие зажигалки и фонарики!

– Я не хотела их брать… Я хотела только потрогать… А это совсем-совсем другое дело, Чуччо, поверь мне!

– Все равно извинись. Скажи, что больше не будешь.

– А разве в этом кто-нибудь сомневается? – Чичетта удивленно посмотрела на нас. – Да я после таких страхов и близко не подойду к этой тыкве!

– Извинись… – сквозь зубы сердито процедил Чуччо.

Чичетта опустила голову вниз и пролепетала:

– Простите… Это больше никогда не повторится… Клянусь своим хвостом…

Мы весело переглянулись с Маришкой и Уморушкой и дружно сказали:

– Прощаем! А потрогать фонарик и зажигалку обязательно дадим! Жалко нам что ли? Совсем не жалко!

Глава двадцать третья

Нам повезло: на рассвете подул попутный ветер, и мы, тепло попрощавшись с обезьянами, отплыли из Райской Лагуны. Что ждало нас в открытом океане? Какие новые испытания? Увы, этого мы не знали. Мы верили в одно – в удачу, да еще в самих себя. А это не так уж мало, поверьте мне…

И фортуна не подкачала, она снова улыбнулась нам, представ на этот раз в виде таможенного патрульного катера. Сначала нас приняли за контрабандистов, но потом, когда обшарили весь плот и не нашли на нем ничего, кроме сушеных фруктов, вяленой рыбы и двух глиняных сосудов с пресной водой, нам немного поверили.

– На месте разберемся, кто вы такие и что делаете в пограничных водах, – сказал командир корабля и отдал приказ держать курс к родному причалу.

Решено было не брать плот с собой, чтобы он не мешал быстро плыть патрульному катеру.

– Все равно он скоро развалится, – сказал один из бывших матросов, – лианы не самый лучший крепежный материал.

– Прощай, «Калиныч»… – прошептала Уморушка, глядя, как исчезает в легкой дымке наш чудесный плот. – Ты верно служил нам, и мы тебя никогда не забудем.

Прошло еще минуты две или три, и «Калиныч» навсегда пропал из поля нашего зрения.

На таможне нас привели в какой-то кабинет и усадили в приемной на стулья.

– Ждите, вас скоро примут, – сказал нам один из таможенников и вышел в коридор.

В приемной кроме нас находился еще мужчина средних лет с черной-пречерной шевелюрой и такими же черными усами под длинным горбатым носом. Темные глазки его испуганно бегали из стороны в сторону, а руки и ноги била мелкая дрожь.

– Мистер Альварес! – раздался громкий голос из-за двери, ведущей в соседнюю комнату.

Мужчина подпрыгнул как ужаленный и ринулся в кабинет.

– Это клевета! – услышали мы его срывающийся, но довольно зычный голос. – Я никогда не нарушал таможенных правил! Весь товар, который я везу компании «Фифти-фифти», разрешен властями, и я не вижу препятствий для его задержки!

– Вы везете товар в Бостон?

– Да, в Бостон! Там проходит научная конференция, и компания заказала для ее участников немного нашей продукции… Я имею в виду продукцию из лаборатории профессора Карамбоса.

– Ну-ну…

– Можете включить телевизор, и в новостях вам расскажут об этой конференции.

– Спасибо, мистер Альварес, что напомнили о новостях, я как раз собирался их послушать.

Через несколько секунд к голосам начальника таможни и мистера Альвареса прибавился голос телевизионного диктора. Сообщив две-три новости из мира политики, диктор действительно поведал о всемирном слете ученых-нечистологов и мистиковедов, который начнет работу в ближайшие дни в Бостоне.

– Бостон… Бостон… – проговорил я чуть слышно, пытаясь мысленно представить себе карту Соединенных Штатов. – Это, кажется, не так далеко от Вашингтона… – Я посмотрел на своих притихших спутниц и, немного подумав, спросил их обеих: – А не попробовать ли нам доехать вместе с мистером Альваресом? Прямой транзит – лучший вариант для нас!

– Вряд ли он возьмет такую ораву, да еще бесплатно, – засомневалась Маришка.

– Если машина маленькая – не возьмет, а если большая – мы его и спрашивать не станем, так залезем, – развеяла ее сомнения Уморушка.

В ответ на ее слова я укоризненно покачал головой, но читать нотацию не стал: у нас на это просто не было времени. Мы тихонько поднялись со стульев и вышли в коридор. На выходе из таможни меня и девочек на минутку остановили.

– С вами уже побеседовали? – лениво поинтересовался дежурный таможенник.

– Нет, – честно признался я, – пока беседуют с мистером Альваресом.

– С этим типом будет долгая беседа… Хорошо, погуляйте, только не уходите далеко. О'кей?

– О'кей, – ответил я. И поинтересовался: – А где стоит машина мистера Альвареса?

– За углом, синий рефрижератор. Странный груз он возит, я вам скажу!

Я поблагодарил таможенника за разъяснения и медленно, стараясь не дать повода в чем-либо нас заподозрить, двинулся в указанную сторону. Маришка и Уморушка такой же беззаботной походкой зашагали за мной. Свернув за угол таможни, мы увидели огромный грузовик-рефрижератор.

– Сюда еще сто человек залезут, и все равно места останутся! – уверенно заявила Уморушка. – А нас троих и не заметит никто.

Мучимый сомнениями и угрызениями совести, я все-таки заставил себя подойти к грузовику и отворить дверь.

– А здесь прохладно, – сказал я, почувствовав сильный холод, хлынувший из рефрижератора.

– Авось не замерзнем! – махнула рукой Уморушка. – Зато в машине просторно, кроме нескольких ящиков и нет ничего внутри.

На раздумывание не оставалось времени, нужно было принимать решение.

И я его принял:

– Садитесь, девочки! Прячьтесь за ящики!

Мы быстро залезли в рефрижератор и захлопнули за собой дверцу. Щелкнул замок – и мы оказались взаперти.

– Брр!.. Ну и холодина! – сказала Уморушка, зайдя за один из высоких ящиков. – До Бостона мы закоченеем!

– Не закоченеем, успокоила ее Маришка, – видишь, сколько кнопочек на стенке? Наверняка они холодом управляют.

И верно: на стенке рефрижератора находился пульт регулировки температуры.

– Ничего не трогать! – предупредил я торопыгу-лесовичку. – Будем терпеть! Когда машина тронется, немного попрыгаем и помашем руками.

– До Бостона прыгать станем? – удивилась Маришка. – Это, наверное, далековато?

Я не успел ответить, потому что в этот момент щелкнул замок и дверца отворилась. Мы быстро пригнулись за ящики, и мистер Альварес, который заглянул в рефрижератор, нас не заметил. Снова хлопнула дверца, и мы поняли, что отступать теперь поздно. Тихо затарахтел мотор, и огромный грузовик тронулся с места. Мы поехали в Бостон!.. Доедем ли мы туда? Этого никто из нас точно пока не знал.

Глава двадцать четвертая

Нашего терпения хватило часа на два, не больше. Попрыгав, помахав руками, побоксировав с невидимым противником, мы так устали, что совсем лишились сил.

– Сейчас начнем замерзать… – прошептала Маришка, лязгая зубами от холода.

Я подошел к пульту и стал рассматривать кнопки и надписи под ними. Вскоре мне стало понятно что к чему и я уверенно нажал одну из кнопок. Потом подумал немного и нажал еще одну. Была не была! Погреемся чуть-чуть, а «товар» мистера Альвареса, Бог даст, за это время не испортится.

Минут через пять в рефрижераторе заметно потеплело. Я уже собирался переключить кнопки на прежний режим, но Маришка остановила меня умолюящим взглядом.

– Еще минутку, Иван Иванович…

Я сжалился и отошел от пульта. Свет дежурной лампочки и свет, проникающий внутрь рефрижератора через маленькое оконце в самом верху кузова, хорошо освещали наше временное прибежище. Когда в грузовике потеплело, здесь даже стало уютно. Мы сняли из штабеля один из ящиков и все трое уселись на него.

– Благодать! – сказала Уморушка. – Всю жизнь так и просидела бы!

Мы с Маришкой улыбнулись в душе над ее словами, но ничего не ответили, нам не хотелось тратить минуты сладостного блаженства на философские споры.

Вдруг в ящике под нами что-то заскреблось и тонким противным голоском запищало. Мы дружно соскочили с него и отбежали в сторону.

– Что это? – удивленно спросила Уморушка. – Неужели в ящик залезла мышь?

– Сейчас проверим, – Маришка снова подошла к ящику и, увидев, что он не заколочен, а закрыт на две маленькие защелки, приподняла крышку. – Здесь какие-то резиновые мячики… Они шевелятся, Иван Иванович!

Уморушка и я кинулись к ящику. В нем, отгороженные один от другого тонкими фанерными перегородками, лежали темно-серые, размером с небольшой детский мяч, шары. Время от времени шары вздрагивали и издавали противный, скрежещущий писк.

– Как крысята пищат, – заметила Маришка, невольно сморщившись, – я даже разбираю, что они требуют: «Есть!.. Есть!.. Есть!..»

Я побледнел: эти шары были живые!.. Они пищали по-крысиному!.. Вглядевшись получше в содержимое ящика, я удивился еще больше: шары были явно синтетического происхождения. Маришка правильно назвала их «резиновыми мячиками».

Словно угадав мои мысли, Маришка сказала с уверенностью опытного ученого:

– Это – синтекрысы, чудо науки и техники. Я читала про них в каком-то журнале.

– А они кусаются? – поинтересовалась Уморушка. – Если кусаются, то лучше нам от них держаться подальше!

– «Подальше» не получится, мы заперты в одном рефрижераторе с ними вместе, – хрипло сказал я и закрыл крышку ящика.

Вскоре противный писк и скрежет стали доноситься и из других ящиков. Голодные синтекрысы норовили выбраться на свободу и прилагали к этому все усилия.

– До Бостона далеко? – спросила у меня Маришка. – Если мы не успеем доехать…

Она не договорила: сразу в двух ящиках появились проломы, и в них мы увидели ужасные крысиные морды.

Уморушкин визг – вот что спасло нас от неминуемой гибели. При виде крыс несчастная лесовичка заорала так громко, что испуганные синтекрысы тут же спрятались обратно в ящик.

– А они не так храбры, как мы думали… – прошептал я, обрадованный первой победой. Однако полагаться на один только Уморушкин визг я не стал. – Нужно что-то предпринять… Давайте попробуем остановить машину.

Я подошел к передней стенке рефрижератора и принялся молотить в нее руками и ногами. Ко мне присоединились мои подружки по несчастью.

Увы, мистер Альварес нас не слышал, он продолжал гнать автомобиль в славный город Бостон, даже не догадываясь о том, что творится в его кузове.

А тем временем синтекрысы, опомнившись от первого испуга, снова пошли в атаку. Обдирая бока о торчавшие в отверстиях ящика обломки фанеры, голодные зубастые хищники стали по одному выбираться из ящиков и строиться в боевое каре, готовясь к нападению. Вспомнив, какой эффект произвели в свое время на Чичетту и ее друзей фонарик и зажигалка, я торопливо достал из кармана эти «страшные предметы» и продемонстрировал их действие десятку синтекрыс. Но публика осталась совершенно равнодушной к моим манипуляциям. Тогда я попробовал вступить с ними в переговоры. Но и тут потерпел фиаско.

– Мы хотим есть, – сказал мне самый крупный синтекрыс, – а кроме вас есть некого. Так что не пытайтесь нас разжалобить.

– У вас этот номер не пройдет! – вскрикнула маленькая синтекрыска, и тут же получила от главаря лапой в лоб.

– Помолчи, Грыззи, мы разберемся без тебя…

Потирая ушибленное место, синтекрыска обиженно отползла в угол. Я понял, что наступил решительный момент и нужно что-то немедленно делать. Но что именно?! Недаром в кузове машины поддерживалась низкая температура! Тигриным прыжком я преодолел расстояние, разделяющее меня и спасительный пульт. Боясь ошибиться и второпях нажать не на ту кнопку, я надавил сразу на все. О, какой это был аккорд!! Под потолком зажужжала вентиляционная система, на стенах дружно заработали холодильные установки, – миг, и в рефрижераторе наступили ужасные заморозки. Синтекрысы, ошарашенные этими переменами, так и застыли, как статуи, даже не успев по привычке свернуться в калачики.

– К…к…кажется, мы п…п…победили… – пролязгала зубами Маришка.

– Не к…к…кажется, а т…т…точно! – поддакнула ей в ответ Уморушка.

Я хотела было сказать им, что до полной победы еще далеко, и что нам грозит так же, как и синтекрысам, этот страшенный холод, вновь заполнивший все пространство рефрижератора, но не успел: машина вдруг резко затормозила, и мы все трое рухнули на заледеневших чудо-грызунов. Через несколько секунд – мы даже не успели подняться на ноги – дверь распахнулась, и в ней показалось испуганное лицо мистера Альвареса.

– Что здесь происходит?! Кто вы такие?! – крикнул он нам, и мы увидели, как его правая рука невольно потянулась во внутренний карман пиджака.

Я понял, что этот владелец мороженных синтекрыс сейчас достанет пистолет, и тогда может произойти что-то непоправимое.

– Нам нужно в Вашингтон, мистер Альварес… Мы решили воспользоваться вашим рефрижератором… – заговорил я спокойным миролюбивым голосом, хотя это и стоило мне немалых усилий. – У нас нет денег, а нам позарез нужно в столицу…

– Я еду в Бостон, а не в Вашингтон. И откуда, мистер Заяц, вам известно мое имя?!

– Мы встречались с вами на таможне…

– Ах да… – вспомнил мистер Альварес. – Тогда другое дело… – Он посмотрел на разросанный по полу рефрижератора бесценный товар и, забыв о пистолете, схватился обеими руками за голову: – Что вы натворили, негодные?! Вы нарушили температурный режим! Теперь они станут добрее кроликов, у них пропадет вся агрессивность! А ну, выметайтесь отсюда живо! – и мистер Альварес сопроводил свою последнюю фразу красноречивым жестом.

Находиться в ужасном морозильнике вместе с синтекрысами, пусть и подобревшими, у нас не было большого желания, и мы охотно выполнили его требование.

– Счастливого пути, мистер Альварес! – пожелали мы торговцу синтекрысами. – Просим прощенья за доставленные неприятности!

– Счастливо оставаться… – буркнул Альварес, залезая в кузов, чтобы навести там прежний порядок. – Надеюсь, больше не встретимся…

Встречаться с мистером Альваресом нам тоже не хотелось.

Глава двадцать пятая

В этот день нам, определенно перестало везти: после пережитых в рефрижераторе волнений мы проторчали часа два на обочине шоссе, пытаясь остановить хотя бы одну машину из потока сотен автомобилей, мчавшихся в восточном направлении. Увы, наши старания были напрасны, легковушки и грузовики, автобусы и контейнеровозы прошмыгивали мимо нас, даже не сбавляя ход.

– Будем стоять здесь до скончания века или пойдем искать местечко, где можно отдохнуть и привести себя в порядок? – спросил я своих спутниц, когда понял, что мое терпение и терпение юных путешественниц окончательно лопнули.

– Погладить одежду не мешало бы… – вздохнула в ответ Маришка. – После разморозки я выжала из платья литра два воды.

– А где мы утюг возьмем? – удивилась Уморушка. – В чистом поле утюги не валяются!

– Зато в чистом поле ферму найти можно, а в ней фермера или его хозяйку, – догадалась Маришка, – у них утюги наверняка имеются.

– Верно, Мариш, будем искать ферму, а не утюг, – кивнул я. И, посмотрев на своих усталых подопечных печальным взглядом, спросил их обеих: – В какую сторону тронемся?

– Туда, где дымок вьется, – тут же ответила Уморушка. И, сообразив, что мы ее не совсем поняли, махнула рукой в западном направлении: – Туда идти нужно, там кто-то что-то поджаривает.

– Ну у тебя и зрение! – поразился я восхищенно. – Как у горной орлицы, честное слово!

– В Муромской Чаще все глазастые, – скромно ответила Уморушка, – такими уж мы уродились…

И она, не дожидаясь от нас новых комплиментов, зашагала прямиком через поле ржи к далекому дому фермеров.

Глава двадцать шестая

На этот раз фортуна улыбнулась нам: мы попали к прекрасным людям. Супруга хозяина фермы, добросердечная Ливия Джейсон, как только увидела нас и услышала о наших мытарствах, тут же распорядилась приготовить душ для гостей, сухую одежду и горячий сытный обед.

– Хорошо, мэм, я все сделаю, – кивнула головой ее служанка, получив указания. – Наверное, нужно и койки им застелить? Вряд ли они смогут идти дальше, не выспавшись хорошенько, мэм?

– Да, Бэсси, постели мистеру Джону и девочкам в свободных комнатах на втором этаже, им там будет удобнее.

– Мы привыкли не разлучаться… – робко заметил я хозяйке.

– Пожалуйста, можете разместиться в одной комнате. Ступай, Бэсси, гости валятся с ног от усталости.

После горячего душа и чудесного обеда нас так разморило, что мы еле-еле взобрались по лестнице на второй этаж в приготовленную для нашего отдыха комнату. Большая широкая кровать и мягкий диван были уже застелены белоснежными простынями и накрыты легкими летними одеялами.

– Располагайтесь, мистер Джон, устраивайтесь, девочки, – радушно пригласила нас заботливая миссис Ливия, – завтра мой муж Робертс или наш сын Джек проводят вас до станции в Догвилле. Спокойной ночи! – И она, ласково кивнув нам на прощание, ушла вниз.

А Бэсси вдруг беспричинно усмехнулась и, опасаясь рассмеяться еще сильнее, торопливо закрыла ладонью рот. Когда приступ смешливости у нее прошел, она убрала руку и виновато проговорила:

– Простите, пожалуйста… Это – нервы… Все будет о'кей, девочки, ничего не бойтесь…

И она, лукаво подмигнув нам, ушла вслед за своей хозяйкой.

– Странная она какая-то, – сказала Маришка, садясь на постель и снимая с ног сандалии, – смеется не известно над чем, подмигивает…

– Намеки намекает, – подхватила Уморушка.

Я тут же поправил ее по своей учительской привычке и объяснил, что намеки не намекают, а делают. Однако с сутью Уморушкиных и Маришкиных слов я, разумеется, согласился. Действительно, странная женщина эта Бэсси! Чего мы должны не бояться? Кого? Разве должно что-то случиться? И почему «все будет о'кей»? Так и не найдя ответов на эти вопросы, я улегся, пожелав девочкам спокойной ночи. Легли спать и Маришка с Уморушкой. Усталость наша была так велика, что вскоре мы все трое погрузились в сладостный сон.

Глава двадцать седьмая

…И через полчаса или час были разбужены громкими криками семейства Джейсонов и топотом их ног на первом этаже.

– Быстро одевайтесь! – скомандовал я удивленным девочкам. – Кажется, что-то случилось!

Мы торопливо натянули на себя одежду, быстро обулись и кинулись по лестнице вниз. Там, забаррикадировав двери на улицу кухонным шкафом и обеденным столом, стояли возле окон, держа в руках ружья, мистер Робертс и его двенадцатилетний сын Джек. Миссис Ливия, бледная, с растрепанными слегка волосами, сидела на корточках на полу и заряжала патронами еще два ружья. Бэсси, вооруженная скалкой, караулила подходы со стороны кухонного окна.

– Что случилось, мистер Робертс? – спросил я у хозяина дома. – Ожидается налет бандитов?

– Хуже, мистер Джон… – хмуро и как бы нехотя ответил глава семейства Джейсонов. – Индейцы…

Словно в подтверждение его слов за окнами раздались лошадиное ржанье и цокот копыт. Мы подбежали к Джейсонам и посмотрели в темные оконные стекла. Была уже ночь, однако яркий лунный свет позволял разглядеть то, что творилось за пределами дома. Мы с ужасом увидели возле гаража и конюшни десятка полтора вооруженных всадников со странными головными уборами.

– Перья у всех торчат… – прошептала глазастая Уморушка. – Луки со стрелами у каждого…

– И ружья есть, – добавила Маришка, – не у всех, но есть…

– Откуда здесь индейцы?! – воскликнул я удивленно. – Сто лет прошло, как все войны с ними закончились!

– С этими только начинаются, – вздохнул мистер Робертс, – верно Джек?..

Не оборачиваясь к отцу лицом, продолжая завороженно смотреть в окно, сын ответил:

– Да, папа…

– Кто на этот раз ступил на тропу войны? Говори, несносный мальчишка! – сердито спросила миссис Ливия, кладя на пол заряженный винчестер.

– Орлиный Глаз – вождь апачей.

– Орлиный Глаз нападал на нашу ферму наделю назад!

– Но он ушел, мама… И набрал теперь новых воинов…

– Они приняли решение, они скачут сюда! – воскликнул вдруг мистер Робертс и, не дожидаясь выстрелов со стороны нападающих, открыл стрельбу сам.

Джек тоже принялся палить из ружей, которые ему подавала миссис Ливия, успевавшая с молниеносной быстротой вставлять в них новые патроны. Вскоре зазвенели оконные стекла и рассыпались в прах: это индейские стрелы и пули сделали свое черное дело. К счастью, никто из людей пока не пострадал, и я поспешил оттолкнуть Маришку и Уморушку от окна к стене.

– Стойте здесь и не высовывайтесь, – приказал я не в меру любопытным подружкам, – надеюсь, мы отобьем атаку индейцев.

И проговорив эти слова, я торопливо взял у миссис Ливии одно из ружей и занял позицию у кухонного окна. И вовремя: человек пять или шесть из числа нападавших решили зайти с другой стороны дома, рассчитывая застать обороняющихся врасплох. Но мы – я и миссис Бэсси – были начеку. Стоило только первому налетчику сунуть голову в окно, как он получил мощный удар скалкой по лбу и был надолго выведен из боя. Почти не целясь, я дважды бабахнул из своего ружья в темноту и, кажется, отбил охоту у хитрых индейцев заходить к нам с тыла. Во всяком случае, в кухонное окно уже никто не совался.

А вот мистеру Робертсу приходилось туговато: нападавшие, видимо, решили израсходовать все свои запасы пуль и стрел и палили теперь почти безостановочно. Пули изрешетили всю стену напротив окон, индейские стрелы торчали в шкафах, картинах, торшере, люстре и даже в холодильнике.

– Еще пять минут – и нам нечем будет обороняться, – сухо, как о чем-то простом и обыденном, сообщил нам мистер Робертс.

– У нас есть это, – сказала ему в ответ служанка Бэсси и показала свое грозное оружие – скалку.

– И это, – добавила Уморушка и взяла в руки тяжелый электрический утюг.

Мистер Робертс усмехнулся и, поворотясь к окну, произвел еще два выстрела.

– Может быть, пора будить мальчишку?.. – вдруг ни с того ни с сего произнесла миссис Ливия и вопросительно, с какой-то затаенной надеждой, посмотрела на мужа, когда тот нагнулся к ней, чтобы взять перезаряженные винчестеры.

– Джек будет недоволен, Ливия, – тихо ответил мистер Робертс, – у нас еще есть патроны, а врагов мы подстрелили совсем немного…

Со свистом рассекая воздух, в комнату влетела еще одна стрела и вонзилась в плечо мистера Робертса.

– Проклятье! – застонал глава семейства Джейсонов и рухнул на колени. – Ливия… Выдерни стрелу… Она мешает мне обороняться…

– Я не могу, Бобби, это выше моих сил! – проговорила миссис Ливия.

– Джек! Вытащи стрелу! – приказал отец сыну.

С закрытыми глазами, словно лунатик, Джек подошел к мистеру Робертсу и ухватился обеими руками за основание стрелы.

– Сейчас, отец… Сейчас я ее выну…

Еще две стрелы мелькнули совсем рядом с мистером Робертсом и Джеком и вонзились в стену. Миссис Ливия, схватив ружье, кинулась к окну и сделала несколько выстрелов. Кто-то вскрикнул неподалеку от дома и упал: в разбитое окно хорошо был слышен звук рухнувшего на землю человеческого тела.

– Скорее, сынок, скорее! – морщась от боли, проговорил мистер Робертс, горя желанием снова ринуться в бой.

Джек Джейсон зажмурился еще сильнее и дернул стрелу.

– Слава Богу – она вышла! – крикнула радостно Бэсси и бросилась к своему хозяину перевязывать рану.

Мы – я и миссис Ливия – сделали еще два-три выстрела и поспешила к ящику с патронами: оружие наше было теперь не заряжено.

И в этот миг в окнах появились головы индейцев. Поняв, что они застали нас врасплох, воины Орлиного Глаза издали победный атакующий вопль и полезли в комнату.

– Это – конец… – прошептал я и попробовал ударить одного из нападавших прикладом.

Но могучий индеец насмешливым и небрежным движением левой руки отбросил мой винчестер в сторону, а правой рукой неторопливо стал доставать из-за пояса острый нож.

– Мистер Робертс, да разбудите вы, наконец, мальчишку! – взмолилась вдруг миссис Бэсси. – Эти ироды вон как несчастных девочек напугали!

– Боялись мы их… – прошептала презрительно побледневшими губами Маришка. – Пусть они нас боятся…

– Ага, пусть они боятся, а мы – пуганные! – поддержала ее Уморушка и включила утюг в электросеть.

Но применить в бою горячее оружие она не успела. Мистер Робертс, сдавшись наконец просьбам служанки, принялся вдруг трясти сына за плечи.

– Джек… Проснись… Умоляю тебя, проснись!

Индейцы (а их уже влезло в дом не менее дюжины) стояли посреди комнаты и, ухмыляясь, смотрели на эту картину. Они словно ждали, когда мальчик откроет глаза и взглянет в лицо своей судьбе, а заодно и своему противнику.

И они дождались этого. Веки мальчика вдруг задрожали и стали медленно открываться. И все, что было в комнате: мебель, индейцы, семейство Джейсонов, их служанка, Маришка и Уморушка, все, что я видел секунду назад четко и ясно, внезапно стало расплываться в моих глазах и таять, как странное видение. Я пошатнулся, попробовал было схватиться рукою за спинку стула, чтобы не упасть, но промахнулся, так как и стул, и стол исчезли, подобно миражу в пустыне, и, потеряв равновесие, я рухнул…

Но не на пол, как следовало ожидать, а на свою постель в комнате на втором этаже! А на диване, ошеломленные и обалдевшие не менее меня самого, уже лежали мои бедные и несчастные спутницы Маришка и Уморушка.

– Что это было, Иван Иванович? – спросила меня Маришка, спуская ноги с дивана на пол и снимая сандалии. – Привиделось нам или как?..

В ответ я только развел руками: объяснить происшедшее я был не в силах.

Уморушка, которая тоже было принялась снимать лапоточки, вдруг передумала это делать и, соскочив с дивана, побежала к лестнице, ведущей на первый этаж.

– Куда ты?! Стой! – закричал я и с быстротой необыкновенной для меня, кинулся ей наперерез.

– Я только посмотрю… – прошептала Уморушка и хотела было уже спускаться вниз, как я решительно взял ее за руку и отвел в сторонку.

– Хорошо, мы проверим, что там творится, – сказал я непоседливой и любопытной лесовичке, – но первым пойду я сам.

– Я тоже пойду, – поднялась Маришка с дивана, – в беде я вас не оставлю.

Она взяла в руки тяжелый подсвечник и присоединилась к нам. Так вереницей, друг за другом, мы все трое спустились на первый этаж. Каково же было наше удивление, когда мы не обнаружили даже каких-нибудь признаков недавнего сражения! Окна были застеклены, на стенах и мебели не виднелось никаких следов от пуль и стрел, а кругом царил такой порядок, что можно было подумать, что здесь совсем недавно проводили генеральную уборку.

Маришка и Уморушка выглянули во двор, но и там не увидели ни индейцев, ни их лошадей.

– Странно… – прошептала Маришка. – Очень странно… Столько палили – и все даром…

Из другой комнаты вышла вдруг служанка Бэсси в халате и со свечою в руках.

– Что не спите, дорогие гости? Уже час ночи! – спросила она нас и сладко зевнула, прикрывая свободной рукою рот. – Простите, мистер Джон, но так хочется спать!..

– А где эти, которые в перьях? – поинтересовалась у нее Умора.

Бэсси помялась, но на вопрос не ответила и еще раз попросила нас идти ложиться и ничего не бояться. После чего удалилась и сама в свою комнату. Поплелись и мы на второй этаж, так и не узнав, ЧТО ЭТО ТАКОЕ БЫЛО И БЫЛО ЛИ ВСЕ ЭТО ВООБЩЕ.

– Спокойной ночи, Иван Иванович! – сказали мои верные спутницы.

Мы снова уснули и проспали, наверное, целый час, пока не были разбужены чьим-то чужим и хриплым голосом.

– Эй!.. Мистер!.. Вставайте, это моя постель! – требовательно рокотал голос над самым моим ухом. – Я тоже хочу спать и прошу вас покинуть мою койку!

Я проснулся и с удивлением обнаружил возле себя огромного негра в длинной до пят ночной сорочке. Лунный свет, проникающий в окошко, довольно хорошо освещал его лицо, но придавал ему какие-то очень неприятные оттенки: от бледно-желтого до синего. Увидев, что я открыл глаза, негр протянул руку и положил ее мне на плечо:

– Вставайте, мистер…

Невольно я громко вскрикнул – так холодна была рука, коснувшаяся моего тела! Я дернулся и откатился на край кровати. Негр ухмыльнулся и присел на освободившуюся половину постели.

– Хотите, чтобы я прилег? – просипел он насмешливо. – Но я привык спать один!

В этот момент проснулись Маришка и Уморушка: мои крики, чужой хриплый голос и скрип кроватных пружин разбудили их обеих.

– Кто это? – удивленно спросила Маришка, увидев в комнате странного гостя. – Что он здесь делает, Иван Иванович?!

Я что-то хмыкнул в ответ и поспешил перебраться на диван: соседство с ледяным негром начало меня немного пугать.

– Так-то лучше, мистер… – проворчал таинственный визитер и улегся, с наслаждением потягиваясь и зевая. – Давненько я не валялся в своей кроватке, считай, с самой смерти…

Последние его слова заставили нас сильно вздрогнуть: так вот кто был наш удивительный гость!.. Теперь мне стали понятны и странный холод его тела, и этот ужасный цвет лица, и даже его одеяние, которое я по ошибке принял за ночную рубашку – на негре был настоящий саван!

Привыкнув за последние два года попадать в самые невероятные ситуации, я научился быстро восстанавливать самообладание и ясность мысли (к чести моих спутниц могу сказать о них то же самое). Я понял: нужно удирать из этой комнаты, и чем скорее мы это сделаем, тем будет лучше для нас троих.

– За мной, девочки, – шепнул я Маришке и Уморушке и первым поднялся с дивана, – не будем мешать дорогому гостю отдыхать…

– А вы мне не мешаете, мистер, – откликнулся, услышав мои слова, оживший покойник, – лежите себе, пожалуйста, на диване, спите.

На лестнице вдруг послышались чьи-то шаги, и в нашу комнату поднялся хозяин дома, Робертс Джейсон, с фонариком в левой руке и винчестером в правой.

– Джо? – удивился он, разглядев в моей постели пришельца с того света и узнав в нем своего бывшего работника, скончавшегося полгода тому назад от скоротечной болезни. – Как ты здесь очутился?

– Пришел за своим, мистер Джейсон… Чужого мне не надо, – охотно ответил покойник. И пояснил: – Хочу забрать к себе законную супругу, мою дорогую Бэсси… Скучно там, мистер Джейсон, одиноко…

– Где – там?.. – поразился хозяин дома.

– В могиле, мистер Джейсон, в могиле… – мертвец поворочался в постели с боку на бок и решил немного посидеть, пока разговаривает с бывшим хозяином. Кряхтя, он спустил ноги на пол и с удовольствием напялил на них тапочки, любезно предоставленные лично в мое пользование самой миссис Ливией.

– Этому не бывать, Джо… – проговорил, с трудом переводя дыхание, мистер Робертс. – Бэсси останется с нами.

– Нет, она пойдет со мной! – рассвирепел вдруг оживший покойник. – Убирайтесь отсюда все и отдайте мою Бэсси!

И он стукнул кулаком по спинке кровати.

Джейсон-старший медленно направил ствол винчестера в сторону Джо:

– Это ты убирайся подобру-поздорову… Иначе тебе придется во второй раз стать покойником.

В ответ мертвец засмеялся и, нахально глядя бывшему хозяину в глаза, сказал:

– Стреляй, Джейсон, стреляй… Разряди свой винчестер в мою несчастную грудь, прошу тебя…

– Считаю до трех, – предупредил мистер Робертс, и указательный палец его правой руки слегка надавил на курок.

Мы – я, Маришка и Уморушка – поспешили ретироваться поближе к лестнице.

– Раз… – начал считать Джейсон-старший.

– Два! – ухмыльнулся наглец Джо и глупо расхохотался.

– Три!

Раздался оглушительный выстрел, и пуля, пройдя сквозь тело покойника, вонзилась в стену, отколов от нее солидный кусок штукатурки.

– Стреляйте еще, мистер Робертс, – предложил любезно нахальный Джо, – Бэсси потом зашьет мне дыры на саване.

Подняв ствол повыше и целясь теперь прямо в лоб мертвецу, Робертс Джейсон выстрелил во второй раз. И снова пострадала стена в нашей комнате, а проклятый зомби остался цел и невредим, как и прежде.

– Отдайте жену, мистер Робертс, – хмуро проговорил неуязвимый Джо и поднялся с кровати. – Или… или я задушу вас всех…

И он протянул свои длинные руки прямо к лицу опешившего хозяина дома.

– Спускайтесь вниз, – приказал нам Джейсон-старший.

Мы кубарем скатились по лестнице и столкнулись внизу с миссис Ливией, Бэсси и все еще спящим Джеком.

– Снова индейцы? – спросила меня супруга мистера Робертса. – Что за пальба в вашей комнате?

– Нет, миссис, это не индейцы… Это…

Я не договорил и отскочил в сторону, увлекая за собою Маришку и Уморушку. И в ту же секунду на то место, где мы только что стояли, рухнули, пересчитав боками ступеньки, мистер Робертс и покойник Джо.

Джейсон-старший был уже безоружен, да в винчестере, как мы убедились, и не было большой надобности. Теперь все решали наша ловкость да Божье провидение. Я кинулся на помощь мистеру Робертсу и, ухватив гиганта Джо за левую ногу, попытался оттащить его в сторону. Но через миг я сам был отброшен в противоположный угол комнаты мощнейшим пинком обозленного мертвеца.

– Отдайте Бэсси, и я уйду, – прохрипел Джо, отдирая пальцы мистера Робертса от своего горла, – иначе вас всем придется туго… – Он расцепил кисти рук Джейсона-старшего и отвел их подальше от собственной шеи.

Бедняжка Бэсси, услышав желание покойника мужа, громко вскрикнула и упала в обморок. Зато миссис Ливию наглое заявление бывшего ее работника моментально привело в чувство.

– Нахал! Ты совсем распоясался! – воскликнула она, дрожа от гнева и негодования. – Но тебе недолго придется изгаляться над нашей семьей и нашими дорогими гостями!

– Что ты хочешь предпринять, Ливия? – просипел мистер Робертс, пытаясь сбросить с себя тяжеленную тушу (Джо успел оседлать его и теперь сам пытался придушить своего противника).

– Я разбужу мальчика, – и она выразительно посмотрела на сына, стоявшего рядом с ней с закрытыми глазами и словно бы пребывающего в лунатическом сне.

– Джек будет недоволен, Ливия, – хрипло выговорил Джейсон-старший, тщетно стараясь выбраться из-под ледяной громады и из последних сил мешая рукам покойника сойтись на своем горле.

– Ничего, Бобби, сын нас простит, – миссис Ливия принялась изо всех сил трясти сонного мальчишку.

Джек недовольно замычал, болтаясь как кукла-марионетка в руках у матери, но просыпаться, кажется, пока не собирался.

Тем временем очнулась служанка Бэсси и, увидев покойника-мужа, пришедшего за ней, чтобы увезти с собой в могилу, завизжала, как резаная. Невольно мы все шестеро – я, Маришка, Уморушка, мистер Робертс, миссис Ливия и негр Джо – зажали уши руками, не в силах терпеть этот душераздирающий вопль, от которого вот-вот могли лопнуть барабанные перепонки. Джек почему-то не зажал уши, но визг голосистой Бэсси, видимо, достал и его. Он недовольно сморщился, замотал головой, что-то проворчал нечленораздельно и… открыл глаза.

– А где покойник? – спросила меня Маришка и дернула за рукав рубашки. – Где миссис Ливия и все другие?

Я обвел глазами комнату и удивился: никого не было!

– Нам это все привиделось? – поинтересовалась Уморушка. – Тогда почему мы не лежим в своих кроватях, а бродим по первому этажу?

Я что-то хмыкнул ей в ответ и поскорее повел девочек в нашу спальню: находиться в темной гостиной, где минуту назад на всех бросался агрессивный зомби, было все-таки страшновато.

– Завтра все узнаем, – сказал я взволнованным спутницам, – главное, нужно переждать эту ночь. Не волнуйтесь, скоро наступит утро.

Я не ошибся: до рассвета оставалось каких-нибудь два часа. Мы дружно приняли решение больше не спать, чтобы не оказаться вновь застигнутыми врасплох, и стали просто валяться в постелях, обсуждая недавние события и строя догадки ЧТО ЭТО ТАКОЕ МОГЛО БЫТЬ И БЫЛО ЛИ ЭТО.

Мы так заговорились, что даже не сразу заметили новую метаморфозу, происшедшую с нашей комнатой, а точнее, с нашим местопребыванием. Яркий солнечный свет – вот что заставило нас обратить внимание на то, где мы находимся. Подскочив, как по команде, в своих постелях, мы к своему ужасу и огромному недоумению обнаружили, что комната наша исчезла, а мы плывем по широкой реке в большой индейской пироге (мы уже однажды плавали в такой, и наши воспоминания о том плавании были не самые радужные), и вокруг нашего суденышка то и дело всплывают и вновь уходят под воду огромные серо-зеленые бревна.

– Аллигаторы… – прошептал я, угадывая в этих «бревнах» прожорливых хищников, – аллигаторы…

– Кайманы, – поправил меня Джек Джейсон, чудом тоже оказавшийся в нашей пироге. – Берите оружие, будем отбиваться.

Он кивнул на ящик, битком набитый винчестерами и автоматами, и мы все трое бросились разбирать оружие. Нам хотелось расспросить мальчишку о том, что происходит, но кайманы заставили нас отложить все распросы на более позднее время. Они, словно почуяв, что мы готовимся дать им отпор, ринулись в атаку с обоих бортов одновременно. Но автоматная очередь, выпущенная Джеком, отрезала нападавших с левого борта и заставила их торопливо уйти под воду. Уморушка и Маришка, передернув затворы винчестеров, дружно пальнули в «правофланговых» кайманов и чуть было не вывалились за борт сами: так сильна была отдача после выстрелов. Но залп сделал свое дело, и «правофланговые» хищники тоже трусливо ушли на глубину, не рискуя продолжать нападение.

На этот раз Джек не спал, напротив, он зорко высматривал в зеленовато-бурой, покрытой слоем болотной ряски, воде опасных и коварных врагов и, обнаружив их, короткими автоматными очередями заставлял снова уходить на дно.

– Мистер Джон, – обратился он вскоре ко мне, – возьмите весло, нам нужно убираться отсюда подобру-поздорову.

Я был абсолютно согласен с его соображениями и потому торопливо поменял ружье на весло. Встав на корме пироги, я принялся что было силы грести, правя наше суденышко к ближнему берегу, до которого была добрая морская миля. Хитрые крокодилы пытались спинами поддеть пирогу и перевернуть ее, но фортуна пока улыбалась нам ‑ а не им, и все усилия наших врагов пропадали даром.

– Смотрите, какой здоровый крокодилище плывет! – закричала вдруг глазастая Уморушка и показала рукой на гигантского хищника, спешившего на всех парах к своим собратьям. – Такой наверняка нашу лодку потопит!

Я понял, что ее слова могут оказаться пророческими, и принялся грести еще сильнее. Джек, Маришка и Уморушка пальнули по очереди в нового преследователя, но, кажется, не причинили ему ни малейшего вреда: крокодил продолжал плыть за нами с прежней скоростью, и расстояние между ним и нашей пирогой сокращалось с неумолимой быстротой.

– Берите гранаты! – скомандовал вдруг Джейсон-младший и распахнул крышку деревянного ящичка, неизвестно каким образом оказавшегося на дне пироги (готов поклясться, что этого ящика до сей поры у нас не было!). – Будем отбиваться гранатами.

Маришка и Уморушка тут же запустили в крокодилов по гранате, забыв в спешке выдернуть чеку. Гранаты шлепнулись в реку и камнем ушли на дно.

– Разини! Вот как надо! – крикнул Джек моим оконфузившимся спутницам и, действуя как опытный воин, выдернул чеку и бросил гранату в скопище хищников. Раздался взрыв, разбросавший оглушенных кайманов в разные стороны.

– Кидаем еще! – радостно закричала Маришка, увидев обнадеживающие результаты гранатометания. – У нас есть шанс, и мы его не упустим!

Еще три гранаты полетели за борт, и еще три водяных фонтана поднялись над рекой, расчищая дорогу к спасительному берегу. Нам повезло, и мы распугали десятка два крокодилов, но самого крупного и страшного испугать и обернуть в бегство нам не удалось. Он был непотопляем, этот речной монстр, и, кажется, неуязвим. Две гранаты разорвались рядом с его зубастой пастью, три автоматных очереди прошили водную гладь в дюйме от его бронированного туловища – крокодил плыл за нами и не думал отказываться от своих коварных планов.

Минута – и он, догнав нашу пирогу, медленно и лениво нырнул под нее. И через миг мощный удар потряс наше утлое суденышко. За ним последовал второй удар, третий… После четвертого удара лодка перевернулась, и мы оказались в реке.

«Кажется, это все…» – подумал я, судорожно хватаясь за ушедшие под воду борта лодки и пытаясь вернуть ее в первоначальное положение. Рядом барахтались мои верные спутницы Маришка и Уморушка. Джек, невозмутимый как всегда, плавал возле лодки с закрытыми почему-то глазами.

– Разбудите мальчика!!! – заорала вдруг ни с того ни с сего Маришка. – Разбудите его, или я за себя не отвечаю!!!

Я отпустил лодку и вцепился в мальчишку.

– Джек! Джек! Открой глаза и держись за мою руку! – стал умолять я странного мальчугана. – Нужно уметь встречать опасность не зажмуриваясь!

Словно в подтверждение моих слов к Уморушке тут же подплыл огромный кайман и раскрыл свою ужасную пасть. Но юная лесовичка мигом поднырнула под лодку, и кайману пришлось довольствоваться только кусочком лодки, который он оттяпал, смыкая челюсти.

То ли от моей тряски, то ли от моего крика, то ли еще по какой причине, но Джек все-таки начал просыпаться и чуточку приоткрыл глаза.

– Где я? – спросил он сонным, слегка капризным, голосом.

– Среди крокодилов! – крикнула в ответ Маришка.

Джек вздрогнул и широко открыл глаза.

И в ту же секунду я вдруг почувствовал под собою твердь, а еще через мгновение с удивлением обнаружил, что нахожусь не в реке среди разъяренных крокодилов, а в комнате мистера Джейсона на своей постели, и почему-то с ожесточением трясу пуховую подушку, а не этого странного и сонливого мальчишку Джека. И – самое главное! – рядом со мною сидят живые и невредимые Маришка и Уморушка и с интересом глядят, как я вытрясаю душу из бедной подушки.

– А где кайманы? Где Джек? – растерянно спросил я у девочек, отпуская, наконец, измочаленную постельную принадлежность.

– Не знаем… – дружно пожали плечами Маришка и Уморушка. И в свою очередь спросили меня: – Вам тоже этот сон привиделся?

Я ничего не ответил им и еще раз с удивлением осмотрел нашу комнату, свою одежду и одежду девочек. Потом я вздохнул и пересел с кровати на стул. Хватит! Поспали всласть! Глядя на меня, перебрались с дивана на стулья и Маришка с Уморушкой. Им «веселых» снов тоже смотреть уже не хотелось.

Глава двадцать восьмая

А утром все прояснилось. Бэсси, сгорая от любопытства, поднялась в нашу комнату и, робея, поинтересовалась, как ночевали в «этом доме» (она сделала особое ударение на слове «этот») молодые мисс и уважаемый мистер Джон. И с удовлетворением узнала, что ночевали они довольно паршиво в «этом доме» (я тоже сделал ударение на слове «этом»), и лучше было бы для них всех заночевать где-нибудь в чистом поле, чем здесь, на мягких постелях и пуховых подушках.

– Это все Джек, мистер, все Джек! – вздохнула Бэсси и многозначительно закатила глаза к потолку. – Любит смотреть ужасные сны со всякой пальбой, нечистью и бродячими покойниками! А мы терпи, отбивайся, отстреливайся…

– Так это все были сны?! – ахнули мы все трое.

– Конечно, – Бэсси с удивлением взглянула на нас. – А если бы это было взаправду, разве бы мы остались живыми?

В ее словах был некоторый резон, и я не стал с нею спорить. Я только спросил служанку:

– А как удается Джеку материализовывать свои сны? При помощи заклинаний или чего-то другого?

На что миссис Бэсси, разведя руками, сказала:

– У Джейсонов в роду все первые мальчишки такими рождаются. Сам мистер Робертс тоже первенцем был и до восемнадцати годков закатывал такие ночные сеансы своей семье!.. А после восемнадцати – как рукой сняло: перестали проклятые сны матери… материли…

– …материализовываться, – подсказал я зарапортовавшейся служанке.

– Вот именно, мистер Джон! Это самое они и перестали делать, как только Робертсу восемнадцать стукнуло. – Бэсси вздохнула и закончила свою речь: – Жди теперь, когда нашему Джеку восемнадцать сравняется… А до тех пор, дорогие мои, ох, как далеко!

Мы еще немного подивились чудесной способности семейства Джейсонов превращать сны в реальность, поахали вместе с бедняжкой Бэсси над ее трудной участью терпеть все фантазии Джека и вскоре стали собираться в путь. Провести еще одну ночь на ферме мистера Робертса у нас не было никакого желания.

Глава двадцать девятая

Что в Америке самое отличное – так это дороги! Все штаты вдоль и поперек опоясаны прекрасными шоссе, и где бы вы ни оказались, везде вас ждут великолепные автомобильные магистрали. Вот и в полумиле от фермы Джейсонов проходила одна такая магистраль, соединяющая штат Алабама с Северной Дакотой. Мы встали у края шоссе и стали останавливать машины, мчавшиеся в северном направлении. Пять грузовых и десятка полтора легковых автомобилей промелькнули мимо нас, даже не думая притормозить, и только шестнадцатая или семнадцатая легковушка (кажется, это был «Форд»), засвистев и заскрежетав шинами по асфальту, остановилась, слегка прижавшись к обочине. Дверца машины открылась и из нее высунулся огненно-рыжий, довольно плотный и кряжистый мужчина лет пятидесяти.

– Вам куда, мистер? – поинтересовался он у меня.

– В Вашингтон… Ну, хотя бы поближе к Вашингтону…

– Поближе можно, – ответил водитель, – садитесь скорее: время – деньги.

Мы подбежали к автомобилю и, поблагодарив любезного шофера, торопливо уселись на заднее сиденье – все трое.

– Можно ехать, мистер…

– Паттерсон, Клайд Паттерсон.

Мы тоже назвали свои имена и, еще раз поблагодарив мистера Клайда, принялись любоваться открывшимся перед нами пейзажем. Было утро, ясное летнее утро, и кучевые облака дивными белоснежными стадами плыли в бездонном синем небе, цепляясь за вершины гор, виднеющихся милях в десяти на запад от нас. Поля пшеницы по обе стороны дороги, казалось, не столько впитывали в себя тепло яркого солнца, сколько сами излучали его, и над ними слоились пласты чуть видимого прозрачного воздуха, в которых все предметы, будь то поросшие лесом горы или небольшие рощицы, окаймляющие поля, казались одушевленными и готовыми вот-вот сдвинуться с места и отправиться куда-нибудь в путешествие.

Хорошая погода и прекрасный вид, открывавшийся перед нами, сделали свое доброе дело: настроение у нас улучшилось, пережитые ночью ужасы притупились в памяти и почти забылись.

– Славный денек! – поделился я своими радостными чувствами с рыжеволосым водителем. – В такой денек хорошо проводить уик-энды!

– Да, это верно, – кивнул головой мистер Клайд. И поинтересовался: – Приезжие? Эмигранты?

– Туристы, – ответил я, – путешествуем!

Внезапно Маришка ткнула меня кулачком в бок и красноречивым взглядом показала на руки водителя: они претерпевали значительные изменения!.. Красновато-золотистые волоски на них стали вдруг темно-серыми, кожа покрылась легким роговистым панцирем, а хорошо подстриженные ногти почему-то удлинились и стали напоминать по своему виду собачьи когти.

Клайд Паттерсон перехватил в висевшем перед ним зеркальце Маришкин взгляд и, мельком посмотрев на свои руки, спокойно сказал:

– Какая-то хворь привязалась… Никак не могу от нее отделаться… Ну-ка, девочка, достань мне таблетки из сумки.

Маришка повернула голову и увидела позади себя небольшую спортивную сумку. Взяла ее, расстегнула молнию и, найдя пачку таблеток, протянула шоферу.

– Эти, мистер Клайд?

– Эти, эти…

Паттерсон вынул одну таблетку, положил ее в рот. И уже через минуту лекарство сработало! Собачьи когти стали уменьшаться и превратились вскоре в обычные ногти, кожа на руках снова приобрела свою мягкость и эластичность, а серая жесткая шерсть заменилась на ярко-золотистые волоски.

Подивившись на такую метаморфозу, Маришка и Уморушка вздохнули облегченно и вновь занялись разглядыванием пролетавших за окнами автомобиля пейзажей. Но я уже не мог спокойно присоединиться к ним: в мою душу закрались страшные подозрения. Что это за болезнь такая, которая может набрасываться на человека внезапно и так же быстро отступать? Изменить до неузнаваемости внешность – это не температуру сбить! Я принялся следить за мистером Клайдом и одновременно старался делать вид, что он меня вовсе не интересует, что я, как и мои спутницы, давным-давно забыл о случившемся.

Однако Паттерсон быстро раскусил мои нехитрые уловки и, саркастически ухмыльнувшись, проговорил:

– У мистера Джона появились проблемы? Он чего-то боится?

От негодования и возмущения я покраснел и хотел было тут же опровергнуть наглую клевету нашего странного водителя, но не успел: Клайд Паттерсон вдруг резко переменился в лице, улыбка на нем сменилась внезапно большой озабоченностью. Я понял, что произошло что-то очень неприятное для мистера Клайда, и через мгновение понял, что именно. За нашей машиной гнались другие автомобили! Их было не менее десятка, и они явно пытались настичь «Форд» Паттерсона.

– Проклятье… – прошептал мистер Клайд и стал увеличивать скорость.

Разрыв между нами и преследователями немного увеличился, но вскоре вновь стал медленно сокращаться. Теперь Паттерсону уже некогда было следить за своей внешностью, перед ним стояла одна задача: скрыться от погони. Он вцепился обеими руками в руль и, глядя полубезумными глазами в зеркало обратного вида, гнал что было мочи свой старенький автомобиль по шоссе, никуда не сворачивая. Мы сидели сзади и не знали, что нам предпринять: то ли сидеть смирно и ждать, чем все это кончится, то ли сделать попытку остановить машину мистера Клайда.

Вдруг Уморушка прошептала:

– Опять шерсть лезет…

И показала на руки Паттерсона.

И верно: «болезнь» мистера Клайда вновь обострилась. Через полминуты уже не только руки, но и голова нашего странного шофера покрылась серой жесткой щетиной, лицо постепенно вытянулось и стало похоже как две капли воды на волчью морду, а ногти, удлинившись, снова превратились в песьи когти.

– Оборотень! – первой догадалась Уморушка. – Настоящий оборотень!

Паттерсон вздрогнул и, не поворачивая к нам свою ужасную морду, прорычал:

– Дайте таблетку! Дайте скорее таблетку!

– А конфету не хочешь? – огрызнулась в ответ Маришка. И, достав из сумки пачку с лекарством, кинула ее в открытое окошко автомобиля.

Ужасный волчий вой потряс стенки автомобильного салона и чуть было не оглушил нас троих. Чтобы не слушать этого дикого воя, мы закрыли уши руками, и только, наверное, эта спасительная мера уберегла наши барабанные перепонки. Клайд Паттерсон был готов разорвать нас в клочки, но опасность, угрожавшая ему самому, на какой-то срок отодвинула эту расправу. Перестав выть, оборотень злобно клацнул зубами и вновь переключил внимание на дорогу и своих преследователей. Мы поняли: если Паттерсон уйдет, то для нас это будет означать только одно – неминуемую гибель.

– Ну, девочки, держитесь… – прошептал я своим верным и отважным спутницам и, вытряхнув из спортивной сумки Клайда Паттерсона все содержимое на пол, быстро напялил ее на голову хозяина.

Новый, но уже приглушенный волчий вой раздался в машине. «Форд» завилял по широкой дороге то влево, то вправо и через несколько секунд на огромной скорости съехал в кювет. Ткнувшись передним бампером в землю, он резко остановился. Клайд Паттерсон вышиб головою стекло, судорожно дернулся и обмяк, улегшись животом на руль.

Маришка, Уморушка и я отделались легкими ушибами и неприятным головокружением – последствием быстрого торможения.

– Приехали… Вылезайте… – скомандовал я отважным победительницам оборотня и открыл дверцу машины.

Когда мы вышли из автомобиля, то увидели, что преследователи были уже рядом с нами. Десятка два мужчин с ружьями, револьверами, охотничьими ножами стояли полукругом возле места аварии и удивленно смотрели на нас и на обезвреженного оборотня.

– Клайд жив? – спросил один из них.

На груди у мужчины красовалась звезда шерифа, и я понял, что это – глава местной полиции.

– Не знаю, проверьте сами, – я поднялся на шоссе и обнял за плечи прижавшихся ко мне Маришку и Уморушку.

– О'кей, – кивнул шериф и уверенными шагами направился к «Форду» Клайда Паттерсона. Пощупав пульс и послушав, бьется ли сердце у потерпевшего автомобильную аварию оборотня, он крикнул своим землякам: – Злодей дышит! Он уцелел, черт возьми!

Словно в доказательство его слов Паттерсон зашевелился и тихо, совсем тихо, что-то печально провыл. Но на этот раз его вой не был таким страшным, как прежде и напоминал, скорее, не волчий вой, а обычный, собачий.

Шериф сдернул с головы Паттерсона сумку и брезгливо отбросил ее в сторону. Посмотрел на волчью морду оборотня и поморщился:

– Попалась, нечистая сила…

После этого он снял со своего кожаного пояса блестящие наручники и ловко замкнул их на запястьях Паттерсоновских полулап-полурук.

– Майк! Николсон! Джек! Энди! Идите сюда, забирайте этого изверга!

Четверо мужчин, передав свои ружья и пистолеты товарищам, быстро спустились к машине оборотня и принялись извлекать из нее бесчувственное тело мистера Клайда.

– У вас, как я полагаю, были проблемы? – спросил нас шериф и, лукаво подмигнув Маришке и Уморушке, добавил: – У нас они тоже были. Но сейчас, благодаря вам, проблемы отпали. Замучил всю округу проклятый оборотень! – пожаловался он в заключение.

– А откуда он взялся у вас? – поинтересовалась Маришка. – Всегда здесь жил или приехал откуда?

– Приезжий, – охотно ответил шериф, – своих мы наперечет знаем. К тому же у нас с ними договор: не безобразничать, людей не пугать и не трогать. А этот, – он брезгливо кивнул в сторону Паттерсона, – только и занимался тем, что людей доводил до дрожи.

Связанного оборотня для надежности закутали в брезент и положили в кузов «Бьюика».

– Готово, мистер Смит, можно ехать! – доложил шерифу один из мужчин, принимавших участие в погрузке пленника.

– Сейчас, Энди, – отозвался представитель местной власти. И, пожав крепко руки мне, Маришке и Уморушке, еще раз поблагодарил от всей души: – Спасибо за помощь! Доброе дело – оно не забывается!

– Пустяки, – смутилась Уморушка, – и не такое мы видывали!

Но распространяться о том, что она «видывала», болтливая лесовичка на этот раз не стала.

Шериф предложил отвезти нас в город, а оттуда отправить поездом в Вашингтон. Мы, было, согласились на его любезное предложение, но в последний момент отказались. Причиной отказа послужила жалостливая фраза, брошенная подошедшим к нам фермером Энди.

– Господи, – сказал он, – как вы измучены! Вам бы отдохнуть да сил набраться…

– А ведь ты прав, Энди, – похлопал приятеля по плечу бравый шериф, – подлечиться им не мешает.

– Пусть у Гарри поживут, – предложил снова сердобольный фермер, – за наш общий счет, – он обвел рукою всех присутствующих, и те дружно и согласно закивали головами. – Горный воздух, родниковая вода, тишина, покой – вот лучшее лечение для победителей оборотня!

– Сейчас напишу Гарри записку – и к нему! – шериф показал на виднеющиеся неподалеку от шоссе горы и добавил: – Там находится отель Гарри Вуда. Чудесной местечко! Силы ваши вмиг восстановятся.

Я попробовал было протестовать, доказывать, что мы спешим, – но все было тщетно, спасенные нами жители округи желали во что бы то ни стало нас отблагодарить, устроив нам райский отдых в уединенном крошечном отеле.

– Сейчас у Гарри нет клиентов, они только зимой приезжают на лыжах кататься. Гарри даже обслугу в отпуск отправил, один в отеле живет. Вам у него очень понравится! – шериф написал что-то в блокноте и, вырвав листок с посланием, передал его мне. – До подножия подброшу, а там рукой подать. Едем, друзья!

Что было делать? Мы немного пошептались с Маришкой и Уморушкой и приняли решение: денек или два можно отдохнуть. А потом – в путь! Хватит с нас и тех приключений, что уже и так выпали на нашу долю.

Глава тридцатая

– Эй! Есть кто дома? – крикнула Маришка, когда мы вошли в уютный и небольшой двухэтажный отель с забавной вывеской: «ПРИЮТ СУМАСБРОДОВ».

В ответ – тишина.

– Эй! Мистер Гарри! – окликнула Уморушка хозяина отеля, взобравшись по лестнице на второй этаж.

И снова ответом нам было полное молчание.

– Кажется, владелец «Приюта Сумасбродов» куда-то ушел, – догадалась Маришка.

– Или уехал, – добавила Уморушка, – в Америке люди мало пешком ходят, все больше на машинах ездят.

Я удивился глубоким познаниям русской лесовички американского образа жизни, но расспрашивать ее о том, где она почерпнула богатые сведения, не стал: у нас были дела и поважнее.

– Ушел мистер Гарри или уехал, не имеет большого значения, – сказал я моим усталым спутницам, – важно то, что его пока нет дома. Придется нам подождать на крылечке.

– Я есть хочу, – заявила Уморушка решительно, – и еще пить!

– Я тоже пить хочу, – призналась Маришка, – с едой потерпеть можно, а вот с питьем…

– Сейчас я принесу воду, – кивнул я головой и поспешил на поиски кухни и водопроводного крана.

И снова совершил ошибку, уже в который раз!.. Стоило только мне оставить моих подопечных без присмотра на одну минуту, как они вновь попали в очередную историю. И все из-за своего любопытства, да еще из-за мучившей их обеих жажды, будь она трижды неладна! Пока я ходил на поиски живительной влаги, Маришка и Уморушка времени зря не теряли. Они тут же сунули свои носы в соседнюю комнату и обнаружили там холодильник, высотой метра в два.

– Ого! – сказала Маришка. – Вот это находочка! Целый погреб!

– Без разрешения нельзя ничего трогать, – напомнила ей Уморушка, – придется терпеть до прихода мистера Гарри.

– Поглядеть и без разрешения можно, – пробурчала Маришка недовольным голосом, – за погляд денег не берут…

– Это верно, – поддакнула ей Уморушка, – поглядеть и без спроса можно.

Любопытные девочки, подталкивая друг дружку в бока, подошли к холодильнику и в нерешительности остановились возле него.

– Ну?.. – сказала Уморушка и поглядела на Маришку многозначительным взглядом.

– Сейчас… – Маришка взялась за ручку и отворила дверцу холодильника.

– Ну-у-у… – повторила Уморушка любимое словечко, но уже с другой интонацией: не вопросительной, а, скорее, полной разочарования и легкой обиды.

И, наверное, было из-за чего обижаться и разочаровываться: ведь в холодильнике из съестного не было ровным счетом ничегошеньки! Все чрево вместительного холодильного агрегата было забито какими-то банками, склянками и красивыми бутылочками с разноцветными жидкостями.

– Еды никакой, – вздохнула Маришка, – одни соки…

– Попробуем? – предложила вдруг Уморушка, которую особенно мучила проклятая жажда. – Из-за стаканчика сока мистер Гарри не очень рассердится.

Минута душевного колебания – и правая рука Маришки решительно потянулась к графинчику с ярко-желтым, почти оранжевым, напитком.

– Должно быть, апельсиновый, – сказала Маришка, отвинчивая пробку, – сейчас проверим.

– Точно апельсиновый! – радостно воскликнула Уморушка, втягивая носом аромат, идущий из открытого графина. – Я апельсины в Багдаде ела и на всю жизнь запомнила, как они пахнут.

– Попробуем? – спросила ее Маришка и, не дожидаясь ответа, налила в высокий узкий стакан с какими-то цифрами и полосками, начертанными на стекле, душистый оранжевый напиток.

– Чур, я первая! – воскликнула Уморушка и в одну секунду опорожнила стакан. – Отличная вещь! Лучше кваса! – доложила она Маришке, едва только успела перевести дух.

Тогда Маришка налила и себе «апельсинового сока». Услышала мои шаги в коридоре и, торопясь убрать следы преступления, залпом выпила ароматную жидкость.

– Иван Иванович идет! Прячь графин скорее! – прошептала она подружке сдавленным голосом и в страхе вдруг увидела, что Уморушка внезапно исчезла! – Умор, ты где?.. – прошептала Маришка еще тише и оглянулась: любимой лесовички нигде не было!

– Да здесь я! Где же еще? – неожиданно раздался ворчливый голос Уморушки. – Графин и стакан прячу!

И голос Уморы не лгал: немытый стакан и опустошенный наполовину графин внезапно взмыли над столиком и двинулись по воздуху в сторону холодильника, где и разместились на одной из его полок. «Бум!» – и дверца холодильника захлопнулась.

И вдруг Маришка увидела Уморушку, но, Боже, в каком странном виде предстала та перед ней!.. Прозрачная, просвечивающая насквозь так, что через нее бледно-оранжевую, почти стеклянную оболочку были видны все предметы, находящиеся за нею. Вдобавок создавалось впечатление, будто Уморушка парит над полом, и сделай она малейшее усилие, ее легкое, совсем воздушное тельце взлетит к потолку или начнет кружить по комнате, как голубиное перышко.

– Ой… – прошептала Маришка и всплеснула руками. – Что с тобою случилось?..

– А с тобой? – удивленно ответила вопросом на вопрос Уморушка. – Ты, Мариш, какая-то прозрачная…

Маришка испуганно взглянула на свой живот и увидела… открывающуюся позади нее входную дверь: в этот момент как раз заявился я с бидоном прохладной воды в руках.

– Ой!.. – воскликнула Маришка. – Никак мы с тобою невидимками стали!

– Тсс!.. – прошипела Уморушка, прижимая к бледным губам чуть видимый палец и кивая прозрачной головой в мою сторону. – Иван Иванович услышит!

– А я и так все слышу, – подтвердил я Уморушкины слова, еще не подозревая о том, что здесь произошло в мое отсутствие. – А ну-ка, вылезайте, подружки, хватит от меня прятаться.

Маришка и Уморушка переглянулись между собою и сделали два робких шажочка мне навстречу.

– Вы где? – спросил я, начиная сердиться. – Прекратите со мной в прятки играть, пейте лучше воду, которую я вам принес!

Но жажда, видимо, перестала мучить любопытных подружек, и на мой зов они откликнуться не поспешили.

– Я рассержусь! – предупредил я шаловливых путешественниц и, поставив бидон с водой на столик, принялся их разыскивать.

– А вы не будете нас ругать? – услышал я вскоре совсем рядом с собой голос Маришки.

Я обернулся – Маришки не было!

– Мы нечаянно, Иван Иванович… – виновато проговорила Уморушка, чуть ли не дыша мне в затылок.

Я снова резко повернулся на сто восемьдесят градусов – Уморушки и след простыл!

– Что за чертовщина… – прошептал я, садясь в кресло. – Что еще вы успели натворить, негодницы?!

– Мы ничего не творили, Иван Иваныч! Это все сок виноват! – дружно прощебетали невидимые мною бедолаги.

– Какой сок?! В чем дело?! – вскипел я, невольно наливаясь гневом. – Где вы, говорите скорее, несчастные!!

– Перед вами, Иван Иваныч… Только не ругайтесь, вы обещали… А сок – апельсиновый…

Я вгляделся в пространство перед собой – и ничего не увидел. Но голоса-то я слышал! И голоса были родные, до боли знакомые: Маришкин и Уморушкин.

– Вы что, невидимками стали? – Я начал понемногу догадываться о случившемся.

– Да, – признался Маришкин голос. А Уморушкин быстро добавил:

– Во всем этот сок виноват! Если бы не он…

– Какой сок? – перебил я болтливую невидимку.

– Да апельсиновый!!

Дверца холодильника вдруг сама по себе открылась, и из недр холодильного агрегата выплыл графин с ярко-желтой жидкостью. Графин подождал, когда к нему присоединится стакан, и дождавшись спутника, полетел вместе с ним по воздуху прямо ко мне.

– Вот этот сок мы выпили! Из этого стакана! – сказал Уморушкин голос, и в ту же секунду графин и стакан опустились передо мной на столик. Пробка на графине с легким скрежетом повернулась и, взмыв чуть-чуть вверх, тут же медленно и плавно упала на стол. – Понюхайте, – снова сказала Уморушка, – точно апельсинами пахнет!

Словно загипнотизированный, я наклонился к стеклянному сосуду и втянул носом воздух: от жидкости струился апельсиновый аромат, в этом Уморушка была права.

– Бред какой-то… Очередной кошмар… – прошептал я устало и откинулся в кресло – силы мои начинали, кажется, здорово сдавать.

– Может быть, у этого сока временное действие? – высказала предположение Маришка. – Побудем часок-другой невидимками, а потом расколдуемся.

– Это мы узнаем через часок-другой… – тихо, почти неслышно, проговорил я. – Вся надежда теперь на мистера Гарри.

А если другой сок попробовать? – спросила вдруг Уморушка. – В холодильнике их видимо-невидимо!

– Нет! Нет! Ни в коем случае! – я подпрыгнул в кресле как ужаленный. – Хватит! Напробовались! До прихода мистера Гарри не сметь больше ничего пить!

– Пожалуйста! – обиженно протянул Уморушкин голос. – Хотела сделать как лучше…

– Вы уже сделали, на сегодня достаточно!

На некоторое время в комнате повисла гнетущая тишина. Но вскоре раздался веселый и какой-то неуместный для данной ситуации смех Маришки.

– Ой!.. Смотри, Уморушка, смотри!

В ответ послышалось хихиканье нашей бедовой лесовички и неразборчивое шушуканье обеих подружек.

– Вам весело? – с грустью и легкой обидой спросил я своих невидимых спутниц. – Может быть, и мне заодно с вами посмеяться?

– Иван Иваныч! Мы сквозь стенки проходим, честное слово! – раздался радостный голос Маришки. – Хоп!.. – и через секунду ее приглушенный смех донесся уже из коридора. – Хоп!.. И я здесь!

– А где я, отгадайте? – откуда-то сверху долетел до меня голос Уморушки. – Мариш, ты молчи, пусть Иван Иваныч скажет.

– На потолке? – спросил я, поднимая голову вверх и силясь рассмотреть хоть какую-нибудь бледную тень моей несчастной лесовички.

– На люстре! – и в доказательство своей правоты Уморушка немного потрясла люстру. – Мы теперь летать можем!

– Поздравляю, ваши родители очень обрадуются…

Пробурчав эти слова, я углубился в размышления. Превращение моих подопечных в привидения не сулило ничего хорошего. Если до этого момента они находились в поле моего зрения и я мог хоть как-то следить за ними, то теперь эти озорницы полностью могли выйти из-под контроля своего наставника и попечителя. Вдруг в их прозрачные головы взбредет мысль полетать по окрестностям или совершить еще какой-нибудь непредвиденный поступок, грозящий им страшной бедой или крупными неприятностями? Смогу ли я предотвратить несчастье и сохранить моих любимых торопыг до лучших времен живыми и невредимыми? Вряд ли… Значит, оставалось одно: разделить с ними их судьбу, как я это делал раньше. И пусть будет, что будет…

Моя рука потянулась к графину, и через мгновение ярко-желтая ароматная жидкость тонкой струйкой полилась в стакан.

– Иван Иванович! Что вы делаете?! – вскрикнула сидящая на люстре Уморушка.

– Утоляю жажду, – печально отозвался я и слегка дрожащей рукой поднес стакан к губам.

– Не пейте! – раздался вдруг за спиной незнакомый громкий голос мужчины. – Не пейте, умоляю вас!

Появись мистер Гарри на мгновение раньше, я, может быть, и отменил бы свое решение. Но мистер Гарри опоздал ровно на мгновение. Именно этого времени мне вполне хватило на то, чтобы проглотить волшебный прохладный напиток, пахнущий свежими, только что разрезанными, апельсинами.

Глава тридцать первая

– Что вы наделали! – воскликнул Гарри Вуд, глядя расширенными от ужаса глазами на опустошенный мною стакан. – У меня же нет эликсира с обратным действием!

Испуганное ойканье раздалось с потолка и заставило мистера Вуда обомлеть еще больше.

– А это кто? – удивленно прошептал он, и его голова нервно дернулась в сторону люстры.

– Мои подопечные: Маришка и Уморушка, – ответил я и быстро растворился в воздухе.

Наконец-то я смог увидеть своих бедолаг-невидимок!.. Бледно-желтенькие, они сидели на люстре и чуть струились, покачивались в легких потоках воздуха, принимая довольно причудливые формы. Оттолкнувшись от пола, я взмыл вверх и присоединился к своим дорогим привидениям.

– Я делал этот напиток совсем не для вас, господа! – рассерженно проговорил хозяин отеля, когда немного опомнился от увиденного. – Применение «Коктейля Гарри» планировалось совершенно в других целях!

– Извините, мистер Гарри, но мои девочки этого не знали.

Я спустился вниз и стал рассказывать владельцу «Приюта сумасбродов» всю нашу историю. Когда я дошел до того момента, как мы расправились с оборотнем Клайдом, мистер Гарри Вуд радостно воскликнул:

– Значит, этому негодяю крышка?! Молодцы, ребятки.

И он, извинившись, что перебил меня, попросил рассказывать дальше.

Впрочем, рассказывать было больше нечего. Я поведал Гарри Вуду о том, как шериф доставил нас сюда, потом объяснил, почему я пошел искать воду и оставил девочек одних, сообщил ему ЧТО я увидел, когда вернулся в комнату, и в заключение пояснил, почему я принял решение отведать коварного эликсира.

– Когда я вижу их, мне легче на душе, – сказал я, – а если пропадать, то пропадать вместе – таков наш девиз.

– Это когда мы пропадать собирались? – удивленно переспросила меня Уморушка и мягко спланировала с люстры на пол. – Я, например, не помню что-то такого.

– И я не помню, – согласилась с ней Маришка и тоже спорхнула с потолка вниз.

– Не придирайтесь к словам, сейчас не до этого, – буркнул я дотошным девчонкам и снова обратился к Гарри Вуду:

– Значит, эликсира с обратным действием у вас нет? Очень жаль…

– Но я ищу его! – воскликнул мистер Гарри. – И, кажется, я на верном пути, не хватает только одного компонента – травы «хрумхрум».

– А это еще что за трава? – удивилась Уморушка. – Впервые про такую слышу.

– Это чудесная трава, мисс…

– Умора.

– Мисс Умора… И еще эта трава очень редкая, растет на вершинах гор после четверговых дождей.

– У вас горы, – заметил я, – и сегодня как раз четверг…

– Но нет дождя! – горестно развел руками создатель чудодейственных эликсиров. – Я облазил с утра пять вершин и ничего не нашел!

– Найдем в следующий четверг, – успокоила его Маришка, – теперь нас четверо!

– Вчетвером мы ее отыщем! – обрадовался мистер Гарри. – Вчетвером мы – сила!

И, радостный, он отправился подготавливать нам комнату, в которой мы смогли бы обустроиться на то время, пока не найдем заветной травы «хрумхрум» и не сделаем спасительный эликсир.

Глава тридцать вторая

Итак, мы стали привидениями. Было от чего потерять самообладание и рассудок! Но я вовремя успел взять себя в руки и приказал моим спутницам не отчаиваться и верить в спасение от постигшей нас всех троих ужасной напасти.

– У нас есть шанс, девочки, – сказал я Маришке и Уморушке, когда мистер Гарри вышел из комнаты, в которую он нас поселил, – и мы этот шанс не упустим!

– Вы верите, что мы найдем волшебную траву? – спросила Маришка недоверчиво и бухнулась с разбега в постель.

– Верю, – ответил я, помогая Маришке выбраться из-под кровати, под которую она угодила, не рассчитав силу прыжка и пройдя сквозь одеяло, простыни, перину и пружины в одну секунду. – Мне хочется верить, – добавил я, усаживая неопытную девочку-привидение на край кровати, – что вы с Уморушкой освоите свое новое положение и не будете больше скакать и прыгать как оглашенные.

– Да, теперь я буду вести себя осторожнее, – испуганно проговорила Уморушка и, воспарив над постелью, медленно-медленно спланировала на нее. – Кажется, лежу, – доложила она вскоре, – кажется, не проваливаюсь…

– Ничего, – успокоил я подопечных, – привыкнем!

Маришка и я, следуя примеру сообразительной лесовички, взмыли вверх и зависли над своими кроватями.

– Обувь-то не сняли! – спохватилась вдруг Маришка, и, продолжая парить в воздухе, ловко скинула одну за другой свои сандалии. Бледненькие тени, отдаленно напоминающие Маришкину обувь, скользнули вниз и шлепнулись на пол возле кровати.

– Вот чудеса! – улыбнулась владелица сандалий, следя за их быстрым полетом. – Наши вещи тоже привидениями стали!

– Загадка… – покачал я головой и сбросил вниз свои туфли. Прозрачные продолговатые пятна, сотканные словно из лунного света, спикировали на пол и улеглись на коврик возле моей кровати.

– Теперь можно опускаться, – сказала Маришка и претворила свое намерение в жизнь. – Все о'кей, Иван Иванович! – воскликнула она, убедившись, что лежит на постели, а не под кроватью.

Тогда я тоже спланировал вниз.

– Я говорил, что можно привыкнуть к новому положению, – отметил я удовлетворенно, – и, кажется, мы уже привыкаем!

Желто-лимонная, прозрачная как стекло Уморушка сладко зевнула и потянулась на мягкой перине.

– Маришке будет трудно, а нам с вами, Иван Иваныч, и привыкать особо не надо!

– Я сметливая, я вмиг на привидение выучусь! – обиделась вдруг Маришка. – А вот некоторым торопыгам попыхтеть придется!

– Ну-ну… – пожурил я обеих подружек. – Не нужно ссориться. Давайте-ка лучше отдохнем: впереди нас ждут большие дела.

Девочки послушались моего совета и утихли. Замолк и я, погрузившись в свои не очень-то веселые думы. До следующего четверга еще должна была пройти целая неделя, и ее нужно было прожить, не теряя бодрости духа. Если бы знать, что в следующий четверг пойдет дождик, и мы обязательно разыщем волшебную траву «хрумхрум»!.. Если бы знать!.. Но мы не были провидцами, и предугадать будущее нам не было дано. Волей-неволей приходилось быть мужественными и полагаться в этой ситуации только на себя. А это так трудно, друзья мои, так трудно!

Глава тридцать третья

Наверное, это прозвучит нескромно, но стремление к правдивому изложению нашей истории заставляет меня произнести эти немного хвастливые слова: я снова оказался прав, уже в который раз!

Не успел наступить первый вечер нашего «привиденческого» состояния, а мы уже привыкли к нему и научились ловко перемещаться в пространстве и орудовать предметами. Теперь мы не проваливались сквозь кровати и кресла, не выпадали случайно в коридор из комнаты и не влетали с разбега в шкаф или телевизор, а делали только то, что хотели сделать, и ничего больше.

Одна досадная помеха портила нам все настроение в течение нескольких часов: сквозняки, которые пытались подхватить наши бледные тени и унести их в открытые форточки или в отдушину над газовой плитой. Но и здесь мы нашли спасительный выход из неприятной ситуации – мы повесили себе на шеи самодельные бусы из яблок и груш и теперь, под их дополнительным грузом, стали чуть-чуть тяжелее и уже не так легко могли поддаться коварным сквознякам и страшным ветрам.

Эта идея – сделать бусы из яблок и груш – первой пришла в голову Уморушке. И наша лесовичка очень этим гордилась. Она раз пять или шесть в течение часа обращала мое и Маришкино внимание на сей неопровержимый факт, а заодно, по ходу хвастовства, вносила усовершенствования в свое изобретение.

– Яблоки и груши, – говорила она, – можно с бус снимать и есть, когда захочется. А взамен съеденных свежие цеплять. Можно фрукты из компота достать и навесить, но они мокрые, неприятно, наверно, будет с ними ходить… А еще надо подумать о бусах из шоколадок… Или из бутербродов… И о браслетах можно подумать…

Мысль о браслетах мне показалась почти гениальной, и я тут же принялся изготавливать их из медных пруточков, которые мне любезно предоставил мистер Гарри. Маришка, любившая мастерить, взялась мне помогать и сделала за час три пары прекрасных браслетов для ног.

– Почти индийские получились! – похвалилась она перед Уморушкой и прогулялась перед ней настоящей павою, чуть слышно позвякивая своими обновками.

Но Уморушка, которая не была завистливой, ни чуточки не обиделась и улыбнулась в ответ:

– У тебя индийские браслеты, а у меня индейские бусы!

И она потрясла своим увесистым изобретением.

– Надень-ка и ты индийские, – сказал я, протягивая лесовичке пару украшений для ног и еще парочку для рук, – принарядись, пока ветром не сдуло.

С браслетами мы стали неуязвимы для потоков воздуха. Это нас очень обрадовало, и мы заплясали по комнате, позвякивая самодельной увесистой бижутерией и взмывая время от времени к потолку, чтобы покружиться там в хороводе вокруг люстры, как когда-то у себя дома вокруг новогодней елки.

– Теперь нам и улица не страшна! – смеялась Маришка, подныривая под один плафон и взмывая над другим.

– Теперь и по горам безбоязненно ходить можно! Камешков в карманы насуем на всякий случай – и айда в горы! – поддакивала ей Уморушка, раставив прозрачные слюдяные руки в стороны и паря по комнате как птица. – Никакая «хрумхрум» от нас теперь не спрячется!

– Лишь бы дождик в четверг пошел, лишь бы дождик пошел! – поддакивал и я, описывая по комнате большие круги и радуясь как ребенок.

И было чему радоваться: ведь благодаря сообразительности Уморушки мы избежали большой опасности. А разве это не счастье, когда неминуемая, казалось бы, беда отведена чьей-то доброй рукой? Тем более, если эта рука вашего верного и славного друга…

Глава тридцать четвертая

Сидеть взаперти в четырех стенах и ждать, когда наступит четверг, было не в наших силах. Уже на следующий день Маришка и Уморушка принялись упрашивать меня отпустить их на прогулку в окрестностях отеля. Они ныли не переставая до тех пор, пока я не сдался.

– Хорошо, – сказал я, не выдержав их нытья, – вы покинете на часок «Приют сумасбродов». Но… вместе со мной!

– Ура! – воскликнула Маришка, подпрыгнув от радости к потолку и на треть пройдя сквозь него в другую комнату. – С вами – хоть на край света! – добавила она, вылезая обратно.

– Мы и так на краю света, – заметил я довольно резонно, – и забираться еще куда-нибудь считаю делом излишним.

Мы надели свои «индийские» браслеты на руки и на ноги, нацепили на шеи «индейские» ожерелья, сунули в карманы для большей надежности по килограмму дополнительных грузов и отправились на прогулку. Мистер Гарри Вуд ушел из отеля еще раньше нас, предупредив, что если мы надумаем выйти из «Приюта сумасбродов», то ни в коем случае не должны удаляться в сторону запада.

– Именно оттуда, – сказал он, – и приходят ко мне всякие напасти: оборотень Клайд, Малютка Элли, налоговые инспекторы…

С оборотнем Клайдом мы были уже знакомы, о налоговых инспекторах я тоже имел некоторое представление, но вот Малютка Элли была для меня новой и непонятной загадкой. Я тут же спросил мистера Гарри, что представляет из себя эта особа, но хозяин «Приюта сумасбродов» в ответ только сердито махнул рукой, пробурчал что-то невразумительное себе под нос и ушел из отеля, так и не внеся ясности в им же сказанные слова.

«Что ж, – подумал я, когда мы с Маришкой и Уморушкой вылетели через окно на улицу, – в нашем распоряжении осталось еще три стороны света. Не так уж это мало для утренней прогулки». Мои подопечные полностью разделяли мое мнение, радостно порхая по южному склону самой большой горы.

– Смотрите: вереск! – восклицала Уморушка и летела стрелой к облюбованному цветку.

– Смотрите: эдельвейс! – выкрикивала Маришка и мчалась на бреющем полете к другому цветку.

Я, мечтающий на старости лет повидать и вереск, и эдельвейс, и разные другие цветы и травы, не виданные мною до сей поры, метался взад-вперед по огромному горному склону, норовя поспеть и за Маришкой, и за неугомонной лесовичкой, и, в конце концов, притомился так, что свалился, как подкошенный, в душистые травы.

– Я отдохну… – взмолился я, сбрасывая с шеи вязанку фруктовых гирь и снимая с запястий и щиколоток пудовые украшения.

– Отдыхайте, Иван Иванович, – чирикнул надо мною голосок невидимой Маришки (на фоне неба мы стали почти незаметны даже для самих себя), – конечно, отдыхайте!

– Если бы не эти грузила… – вздохнул я, поглядывая с легким раздражением на осточертевшие мне браслеты и ожерелье. Потом закрыл глаза и почти задремал, с наслаждением вбирая в грудь свежайший горный воздух, напоенный ароматом цветов и трав.

И вдруг, откуда ни возьмись, налетел коварный порыв ветра, подхватил меня словно жалкую букашку и понес с бешеной скоростью прочь от моих подопечных и «Приюта сумасбродов». Я даже не успел вскрикнуть и дать сигнал о постигшем меня несчастии моим верным спутницам. Секунда – и я уже был далеко-далеко от моих благоразумных девочек (они-то не сняли с себя тяжелые грузы, хотя наверняка устали под их гнетом!). Теперь же мои запоздалые вопли уже ничего не решали и были так же бесполезны, как и оставленные в траве «индийские» браслеты и ожерелье из груш и яблок.

– Куда же несет меня этот проклятый ветер? – вскоре спохватился я и перестал орать. – Если я определю маршрут своего принудительного полета, то еще не все потеряно: я смогу вернуться к своим милым подопечным, благо теперь я умею передвигаться значительно быстрее, чем раньше…

Я сосредоточился и стал определять направление ветра.

«Так-так… Меня несет на запад… Строго на запад… – Я вдруг похолодел еще больше и вздрогнул всем телом: – На запад?! Но ведь именно туда нам и запретил ходить и летать мистер Гарри Вуд!»

Я попробовал «нырнуть» и выскользнуть из потока сжатого воздуха, но у меня ничего не получилось. Словно невидимый капкан крепко сковал мое тело и не давал вырваться на свободу.

«Пусть будет, что будет…» – подумал я и снова закрыл глаза, смирившись на время со своей участью и не желая зря расходовать силы.

И я поступил разумно: промчав меня еще километра три-четыре в западном направлении, ветер друг стих, и мое бренное прозрачное тело мягко спланировало на землю.

«Легко отделался… – подумал я, вставая на ноги и разминая застывшие и одеревенелые суставы. – Но теперь-то я не буду таким беспечным!»

Прежде чем отправиться в обратный путь, я решил на всякий случай смастерить себе новое ожерелье и утяжелить свой вес каким-нибудь дополнительным грузом. Хватит с меня неожиданностей и стремительных полетов в качестве жалкой пушинки по воле безумного ветра! Не видя поблизости яблонь и груш, я решил удовольствоваться камешками, которых было полным-полно в этой местности. Насобирав килограмма три-четыре разнокалиберных булыжников, я принялся рассовывать их по карманам и пихать за пазуху, поеживаясь от их прохладных прикосновений. Я был почти готов к полету в обратный путь, когда вдруг услышал позади себя тихий детский голосок:

– Простите, мистер, но вы не поможете найти мне мой дом?

Я обернулся и увидел премиленькое созданье: крошечную, лет шести-семи девочку в шелковом нарядном платьице, в широкополой шляпе, украшенной искусно сделанными цветами, и в белых башмачках с голубыми бантиками. В руках она держала небольшой летний зонтик и игрушечную собачку.

– Как тебя зовут, малышка? – спросил я, еще толком не успев опомниться от неожиданной встречи.

– Секрет! – улыбнулась девочка. И, продолжая удерживать на лице улыбку, сказала весело: – А как вас зовут, я знаю: Мистер Привидение!

И она вдруг засмеялась так оглушительно, что с близстоящих деревьев упало несколько засохших листочков.

«Она же меня не видит!!.» – сообразил я с некоторым опозданием и растерялся еще больше.

– Нет, девочка, я не привидение, – забормотал я, силясь понять, кто стоит передо мною: обычное человеческое дитя или коварный монстр, принявший столь обворожительную оболочку.

– Почему же вы прозрачный? – спросила девочка с некоторым недоверием в голосе, мгновенно оборвав свой оглушительный смех. – Если бы не пыль и соринки, которые прилипли к вам, я ни за что бы вас не разглядела!

«Так вот оно что!..» – обрадованно подумал я, поняв причину моего «разоблачения». И тут же вновь засомневался: «Но ведь пылинки и соринки, пристав ко мне, тоже должны были стать невидимыми!..»

Девочка, словно угадав мои мысли, вдруг сказала:

– Вот чудеса, мистер! Они тоже прозрачные, как и вы сами! Ну-ка, повернитесь, пожалуйста!

Она заставила меня встать к ней спиной, и как только я выполнил ее просьбу, девочка вновь рассмеялась:

– Ну и забавно! Теперь я снова вижу вашу фигуру и весь мусор, прилипший к вам!

– Будьте любезны, отряхните меня, пожалуйста…

Я подал удивительной незнакомке пучок травы, и она с удовольствием смахнула с грязнули-привидения невидимый сор. Я поблагодарил девочку и, вспомнив ее просьбу, спросил:

– Так кто твои родители, милая крошка? И где твой дом: на западе, на юге, на востоке или на севере?

– Моих родителей зовут Билли и Кэт. А наш дом находится там, где стоит старая кладбищенская церковь. Кажется, это на западе, мистер Привидение.

– Как же ты оказалась здесь, бедняжка? – задал я коварный вопрос.

Но девочка, даже не моргнув глазом, тут же на него ответила:

– Прибежала.

И, догадавшись, что я не очень-то ей поверил, добавила:

– Майти-озорник от меня удрал, а мне пришлось его догонять.

– Майти? – переспросил я. – Это еще кто такой?

– Моя собачка, – и девочка сунула свою плющевую игрушку чуть ли не в самый мой нос (она ведь теперь не видела меня и действовала, только ориентируясь на слух).

Я ошалело уставился на мохнатую морду проказника Майти, и – клянусь всеми святыми!! – собачонка ехидно подмигнула мне левым оранжевым глазом!

«Они же стеклянные… из пуговок…» – подумал я, не в силах поверить увиденному.

Целую минуту я молча смотрел в золотистые глазки игрушечного пса, словно надеясь, что они снова подадут какие-нибудь признаки жизни. Но не дождался: видимо, Майти и его хозяйка пока не желали выводить меня из дурацкого состояния раздвоенности и полного смешения мыслей и чувств.

– Так вы проводите меня домой, мистер Привидение? – снова повторила свою просьбу загадочная незнакомка.

– Да-да, конечно… – пробормотал я, пытаясь вернуть себя в уравновешенное состояние. – Только сначала я должен сказать об этом своим спутницам – Маришке и Уморушке.

– А где они? – вспыхнули любопытные огоньки в глазах у девочки (и, кажется, у ее собачки, будь она трижды неладна!).

– Там… – махнул я рукой на восток.

Хотя незнакомка и не видела моего жеста, но ответ ее вполне удовлетворил.

– Идемте к ним, – сказала она решительно и довольно требовательно, – а потом… потом вы все трое проводите нас к моему домику. Да, Майти?

Тихое утробное ворчанье донеслось до моих ушей и вновь заставило сильнее заколотиться мое сердце.

– Он разговаривает?.. – спросил я, указывая невидимой рукой на плюшевого песика.

– А как же! – улыбнулась девочка. И пояснила: – Только по-собачьи. Он ведь не человек!

«И не собака тоже!» – подумал я про себя, но вслух не стал высказывать свое соображение. Напротив, я весело улыбнулся в ответ и искусственно-бодрым голосом произнес:

– Молодец, Майти! Собаки должны рычать и гавкать!

Мой комплимент пришелся по душе игрушечному зверю, и он снова проурчал что-то неразборчивое, но на этот раз явно миролюбивое и дружественное. Я успокоился и, взяв девочку под мышки, взлетел с нею метра на два над землей.

– Тебе не страшно? – спросил я ее на всякий случай.

– Нет, – ответила она, – даже забавно!

«Забавно? Потерять родителей, заблудиться в неизвестной местности, оказаться с глазу на глаз с незнакомым привидением, а потом, вдобавок взмыть с ним над землей и отправиться по воздуху куда-то вдаль, – и это называется „забавно“?»

Я укоризненно покачал головой и, не желая больше зря тратить время на разговоры со странной незнакомкой, отправился в полет, держа курс на восток.

Глава тридцать пятая

Не такие были люди Маришка и Уморушка, чтобы сидеть сложа руки и терпеливо дожидаться, когда вернется их седовласый попечитель, унесенный коварным порывом ветра. Не успел я пролететь и трех-четырех километров, как они, не сговариваясь, бросились за мною вдогонку. Конечно, им трудно было соперничать с быстрым ветром, и они здорово от меня отстали, но благодаря тому, что девочки изрядно сократили расстояние между нами, наша встреча произошла значительно раньше, чем могла бы произойти. Уже через несколько минут я услышал радостный и удивленный возглас дорогой и любимой Уморушки:

– Гляди-ка!.. Гляди-ка!.. Девчонка летит! А с ней Иван Иванович, кажется!

– Иван Иванович! – счастливым голосом подхватила Маришка и ринулась мне навстречу.

За ней устремилась и Уморушка. Мгновение – и наша компания вновь соединилась. Вот было радости и веселья, друзья мои!.. Я тут же представил Маришке и Уморушке свою спутницу (имя девочка мне так и не назвала, и поэтому я ее окрестил «Прекрасная незнакомка»), рассказал о ее проблемах и предложил, не откладывая дела в долгий ящик, проводить заблудившуюся девочку домой к родителям.

– Правда, она живет на западе, – заметил я попутно, – однако, ведь нас не испугает сей прискорбный факт?

– Не испугает, – хмыкнула Уморушка, – нас пусть боятся! – И она вдруг проговорила «замогильным» голосом: – Мы теперь привидения-я-я!.. Страшные привидения-я-я!..

– Р-р-р… – тихо прорычала игрушка в руках у девочки.

– Ого, – удивилась Маришка, – заводная?

Но хозяйка песика сделала вид, что не слышала вопроса, и, наклонившись к мохнатому уху плюшевой собачки, укоризненно сказала:

– Тихо, Майти, тихо!

Уморушка и Маришка молча переглянулись, но расспрашивать девочку больше ни о чем не стали.

– Ну что, летим? – произнесла Уморушка и, не дожидаясь ответа, приняла горизонтальное положение и устремилась вперед, держа курс в западном направлении.

Подхватив поудобнее девочку с собачкой, я поинтересовался у нее, не слишком ли она устала.

– Нет, мистер Привидение, спасибо, мистер Привидение, – сказала она и даже попробовала сделать книксен, но тут же потерпела неудачу. – Можно лететь, – пролепетала она, заливаясь краской стыда за свою неловкость.

– Когда висишь в воздухе в руках у привидения, не очень-то удобно делать реверансы, – заметил я добродушно, – у меня, наверное, тоже ничего не получилось бы, находись я в таком положении.

Сказав это, я прибавил скорость и через минуту нагнал Маришку и Уморушку, которые вырвались далеко вперед.

– Чур, не рассеиваться, – приказал я строгим командирским голосом, – иначе рискуем потерять друг друга из вида.

Вскоре на горизонте показались городские постройки, и нам стало понятно, что мы достигли цели.

– В вашем городе несколько церквей, возле какой именно ты живешь? – спросил я у своей пассажирки.

– Возле той, что слева, мистер Привидение.

Я посмотрел в ту сторону и увидел на самой окраине городка большое кладбище и в центре его деревянную церковь.

– Ты живешь на кладбище? – невольно вырвался у меня недоуменный вопрос.

– Да, мистер, родители снимают там жилье за мизерную плату.

«Бедняжка!.. Тебе приходится проводить свое детство в таком грустном и печальном месте!..» – подумал я и, обращаясь уже к Маришке и Уморушке, скомандовал громко:

– Курс на кладбищенскую церковь!

Чтобы не привлекать внимание жителей и не вызывать у них удивленные вопросы о летающей девочке, мы миновали городок стороной и мягко приземлились на асфальтированную дорожку возле самой церквушки.

– Нам сюда? – спросила Маришка и показала на ветхую покосившуюся калитку, через которую можно было пройти в церковный дворик.

– Нет, сюда, – и девочка кивнула головой в сторону небольшого кирпичного склепа, стоявшего рядом с церковью.

– Вы снимаете склеп под жилье?! – снова невольно вырвалось у меня.

– Да. Папа и мама говорят, что это самое подходящее для нас место, – и девочка, странно хихикнув себе под нос, подбежала к дверям склепа и забарабанила в нее свободной рукой (в другой руке она держала плюшевого песика Майти).

Затаив дыхание, мы с Маришкой и Уморушкой ждали появления родителей странной девочки. Но… не дождались. Зато на дверях склепа вдруг стали проступать какие-то письмена. Бледно-розовые буквы наливались багровым кровавым цветом, и вскоре они сложились в слова:

«ГЛУПАЯ ДЕВЧОНКА! СКОЛЬКО РАЗ ТЕБЕ ГОВОРИТЬ, ЧТОБЫ ТЫ НЕ ЯВЛЯЛАСЬ СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ, А ПРИХОДИЛА ЗАТЕМНО!»

– Кажется, пора удирать… – прошептала Маришка и взяла меня за руку. Я взглянул на свою подопечную и обнаружил, что она стала еще прозрачнее: так она побледнела.

– Да-да, конечно… – пробормотал я в ответ. – Немедленно улетаем…

– Папа! Мама! Они сбегают! – заколотила снова кулачком в дверь склепа коварная незнакомка. – Люди-привидения! Вы такого еще не пробовали!

В склепе послышалось глухое ворчанье, потом что-то громко хлопнуло (как будто на каменный пол сбросили тяжелые доски) и дверь вдруг распахнулась.

– Где они? – спросил скрипучий мужской голос, и на пороге склепа появился одетый в строгий черный костюм мужчина с бледным, как мел, лицом. – Я не вижу их, Элли…

«Элли! Малютка Элли!.. Как же это я сразу не сообразил!» – вспыхнула в моем мозгу запоздалая догадка.

– Вот они, папочка, вот они! – завопила коварная дочь вампиров и вцепилась в рукав Уморушки. – Они прозрачные, но их все-таки видно!

– Летим, Иван Иванович! – крикнула испуганная лесовичка и, оставив клочок платья в цепкой руке Малютки Элли, свечою взмыла вверх.

То же самое проделала и Маришка, успев дать завидного щелчка по затылку злой обманщице. Растерявшись, я замешкался на секунду, и этой секунды было вполне достаточно, чтобы мой взлет оказался весьма затруднительным. Элли, видя, что мы удираем, а ее родители, не привыкшие орудовать при солнечном свете, стоят на пороге склепа и глупо щурятся, пытаясь разглядеть странную добычу заботливой дочки, быстро опустила на землю своего плюшевого песика и звонко крикнула:

– Майти, кусай его!

И в тот же миг игрушечный барбос подскочил ко мне и с громким рычанием вцепился в штанину.

– Прочь! Прочь! – заорал я и что было силы оттолкнулся ногами от земли.

Метров тридцать, не меньше, пролетели мы вместе с рычащим псом, и только когда высота превысила тридцатиметровую отметку, Майти выпустил мою штанину из пасти и спикировал обратно к дверям склепа.

– Бедняжка, он разбился! – воскликнула Маришка, подлетая ко мне и показывая рукою вниз на удивительную собаку.

– А вот и нет! – успокоила ее Уморушка. – Он игрушечный, ему ничего не сделается!

И верно: немного полежав неподвижно, Майти вдруг снова ожил и, подбежав к своей хозяйке, запрыгнул ей на руки.

– Счастливо оставаться! – крикнула Маришка семье кровожадных вампиров и полетела домой в «Приют сумасбродов».

– Не обессудьте, но вам придется остаться сегодня без ужина! – Уморушка помчалась догонять подружку.

Я тоже хотел крикнуть вампирам что-нибудь обидное, но почему-то передумал и, махнув на них рукой, полетел за моими подопечными. Хватит! Прогулялись! Пора и честь знать. Я поднажал и вскоре поравнялся с Маришкой и Уморушкой.

– Ну что, довольны прогулкой? – спросил я строго.

– Угу, – кивнула Уморушка, – веселенькое приключеньице получилось!

А Маришка тихо заметила мне:

– Если бы некоторых дедушек ветром не уносило, то, глядишь, и не было бы ничего…

Уморушка ехидно хихикнула, и я мгновенно покраснел как рак: виновен-то сегодня оказался я сам!

Но, слава Богу, девочки, кажется, не заметили моего смущения: ведь я был совсем прозрачный на фоне ясного голубого неба…

Глава тридцать шестая

После злополучной истории с Малюткой Элли мы дали клятвенное обещание мистеру Гарри Вуду, а заодно и самим себе, никуда больше не отлучаться из «Приюта сумасбродов». До самого четверга, а если понадобится, и дольше.

– Наша задача сейчас – искать спасение, а не новые приключения, – сказал я присмиревшим девочкам, – прошу не путать эти понятия!

– А мы не путаем, – проворчала Уморушка, устраиваясь поудобнее на старинном комоде, – мы впутываемся…

Тонкое замечание юной лесовички немного смягчило мою строгость, и я улыбнулся в ответ:

– Впутываться тоже не следует. Распутывать за нас в Америке некому, дед Калина далеко, помощи ждать неоткуда.

– Это верно, вздохнула Маришка, – только на себя, да на мистера Гарри вся надежда.

Поклявшись вести себя тише воды, ниже травы, мы трое суток твердо держали свое слово и сидели в «Приюте сумасбродов» безвылазно. И только на четвертые сутки обстоятельства вынудили нас покинуть отель и невольно нарушить данное обещание. А случилось все так.

В понедельник мистер Гарри Вуд отправился в город по своим делам, а мы остались дожидаться его в «Приюте сумасбродов». И вдруг, через час после отъезда нашего гостеприимного хозяина, мы вновь услышали натужный рев взбирающегося по крутой дороге автомобиля.

– Неужели мистер Вуд? – удивился я. – Так быстро?

– Конечно, он! – обрадовалась Уморушка. – Купил гостинцы – и назад!

И она полетела к парадной двери встречать мистера Гарри. За ней, стараясь сохранить достоинство и некоторую чинность, медленно поплыла по воздуху Маришка.

Увы, их обеих ждало разочарование: к «Приюту сумасбродов» подкатила чужая машина. Увидев в ней троих незнакомцев, Уморушка тут же вернулась ко мне и доложила:

– Это не мистер Гарри, а чужие дяденьки. Три человека и все в черных очках.

Чужая машина, три незнакомца и еще эти черные очки… В моей душе поселилась тревога.

– Ни в коем случае не шуметь! – приказал я девочкам. – И не разговаривать! Нужно выяснить, кто к нам пожаловал и какие у них планы.

Маришка и Уморушка дружно кивнули головами и, не сговариваясь, взлетели на комод. Подумав немного, я присоединился к ним.

Нам повезло: незнакомцы начали осмотр отеля с нашей комнаты, и поэтому их планы, а также их имена вскоре стали нам известны полностью.

– Горемыка-Билл, – обратился один из незваных гостей к самому рослому своему приятелю, – ты проверил комнаты на втором этаже?

– Сейчас проверю, Боб, – и долговязый отправился обследовать второй этаж.

– Джек! – позвал Боб другого товарища. – Захлопни рот и открывай шкафы: у нас не так уж много времени в запасе.

– Колдун Гарри уехал недавно, значит, вернется нескоро. А в отеле никого нет, Боб.

– В отеле мы, Джек, а это плохо. Лучше было бы, если мы уехали.

– Верно, Боб! – засмеялся напарник. И принялся обшаривать все ящички в комоде и шкафах.

– Это жулики, – догадалась Уморушка, – нужно что-то делать…

Я торопливо зажал болтливой лесовичке рот ладонью, но было уже поздно: ее услышали.

– Ты что-то сказал, Боб? – спросил грабитель Джек своего приятеля.

– Разве у меня писклявый голос? Это ты что-то сказал, Джек, но я не расслышал, что именно!

– Я не говорил, Боб…

Маришка слегка приоткрыла дверцу комода, и в комнате раздался раздражающий писк и скрежет. Лица жуликов просветлели:

– Это сквозняк, Боб!

И с наслаждением прислушиваясь к противному скрипу, Джек затворил дверцу.

– Кидай барахло без разбора, Джек. Дома рассортируем, и пошевеливайся: мне не нравятся сквозняки в закрытой наглухо комнате…

Дав указание младшему напарнику, Боб принялся энергично открывать ящики комода. Вскоре он обнаружил набор серебряных ножей и вилок и не удержался от радостного восклицания:

– Ого! Нам, кажется, здорово подфартило!

Ножи и вилки перекочевали из комода в большой саквояж грабителя.

– Посмотри, что тут есть еще ценного…

Он выдвинул соседний ящик и запустил в него свою жадную лапу.

И вдруг ножи и вилки стали выскакивать из саквояжа и влетать на привычное для себя место в комоде. Одна из вилок, сбившись с маршрута, внезапно вильнула в сторону и ткнулась острыми концами в ногу Джека, не уделявшего им до сей поры должного внимания. После этого вилка отбуксировала немного назад и снова устремилась вперед – в ящик к своим дружкам и подружкам.

– Боб!.. – взвыл перепуганный жулик. – Здесь нечистая сила!

– Ага! – подтвердил девчачий голосок.

– Ты слышал, Боб?

– Слышал, Джек. Это все проклятая старая мебель: скрипит, будь она неладна, как тысяча ревматиков!

– А вилки?.. А ножи?..

Предводитель шайки грабителей метнул быстрый взгляд в саквояж, потом перевел его в ящик комода.

– Зачем ты их выложил обратно, Джек?!

– Они сами выпрыгнули, Боб, клянусь всеми святыми!!

Главарь заботливо приложил ладонь ко лбу напарника: температуры не было, хотя Джека и трясло, как в лихорадке.

– Приспичило тебя заболеть… – покачал головой бывалый жулик. – Держись, скоро мы уедем. – Он снова переложил столовое серебро в саквояж и, не оборачиваясь к Джеку, посоветовал: – Сходи на кухню и выпей воды, сразу полегчает.

– Да, Боб, да! – обрадовался Джек и помчался из страшной комнаты прочь.

– Он белены объелся? – спросил через минуту Горемыка-Билл, входя к нам и боязливо оглядываясь на дверь. – Чуть было не сшиб меня в коридоре!

– Новичок, – пояснил Боб, – первый раз на большое дело пошел. Вот на него «трясун» и напал.

– Понятно, бывает! – улыбнулся Горемыка-Билл и протянул руку к глобусу, стоявшему на самом верху комода. Глобус дернулся назад и отъехал немного вбок. – Ого… – удивился Горемыка-Билл и снова попытался ухватить шалунишку-глобус. Но вторая попытка ему также не удалась: резвый пятнистый шар мгновенно переехал в противоположную от руки Билла сторону. – Боб, ты видал, что он вытворяет?!

Глава шайки обернулся к напарнику и сердито рявкнул на него:

– Вы что, сговорились с Джеком?! Я работаю, выгребаю барахло, а вы стоите, как истуканы, и болтаете разную чушь!

– Но он не дается, Боб… Попробуй сам…

Предводитель жуликов быстрыми шагами подошел к комоду и… Поднять руку вверх он не успел: глобус сам спрыгнул к нему на грудь, но промахнулся и угодил на голову. Хорошо, что Бобу досталась крепкая голова!.. Иначе дальше мне пришлось бы рассказывать о двоих грабителях, а не о всей бравой тройке.

– Проклятье! – простонал глава шайки, хватаясь за ушибленное место. – Зачем ты его сдвинул на самый край?!

– Я не сдвигал, Боб… Он сам сдвинулся…

– Что-то в этой комнате многовато сдвинутых… – проворчал невезучий главарь и, попинав ногой расколотый пополам и ненужный теперь глобус, сказал: – Пошарь еще в других комнатах и поторопи Джека. Чем скорее мы смотаемся отсюда, тем будет лучше для нас.

– Да, шеф, сейчас потороплю, – и Горемыка-Билл исчез за дверью.

Боб пододвинул стул и присел на него. И упал на пол, потому что стул оказался чуть-чуть в стороне от его зада.

– Неужто у меня нарушилась координация движений?! – испуганно прошептал бедняга, поднимаясь с пола. – Проклятый глобус! – и он снова лягнул ни в чем не повинный макет земного шара. Затем пододвинул стул, оглянулся через левое плечо и сел… на пол, как и в первый раз.

«Если пошла невезуха, то лучше и не брыкаться, от судьбы не уйдешь», – вспомнил он воровскую примету и решил возвращаться восвояси. Кряхтя, встал на ноги, подхватил левой рукой набитый до отказа саквояж и побрел, прихрамывая, на поиски друзей.

А мы с Маришкой и Уморушкой поспешили за ним: ведь нужно было не только изгнать грабителей из отеля, но и постараться вернуть мистеру Гарри Вуду его украденные вещи.

Когда мы влетели в кухню, вся воровская троица находилась уже там. Горемыка-Билл доедал наш салат. Джек, напившись воды прямо из-под крана, искал, чем бы подкрепить свои угасшие от тяжких переживаний силы, а Боб по привычке шарил в столе и шкафах, надеясь отыскать там второй серебряный набор ножей и вилок.

– Хватит трескать, – сказал глава жуликов после тщетных попыток найти что-нибудь ценное, – пора сматываться.

– На втором этаже во всех комнатах установлены телевизоры, – заметил Горемыка-Билл, – возьмем парочку?

– Нет, – сухо отрезал предводитель шайки. И пояснил: – Фортуна сегодня гуляет вдалеке от нас, чую, что будут проблемы с телевизорами. Давайте-ка, парни, в машину.

– О'кей! – весело отозвался Горемыка-Билл, поставил пустую салатницу в раковину под кран и направился к холодильнику.

– Поспеши, Билл! – сказал главарь прожорливому напарнику и, подхватив саквояж, пошел к дверям. – Джек, за мной!

Джек радостно засеменил за шефом, счастливый от мысли, что сейчас уедет из проклятого дома.

– Сейчас-сейчас! – лениво бросил им вслед Горемыка-Билл и открыл дверцу холодильника. – Одно питье! – с раздражением хмыкнул он, обнаружив в морозильном агрегате многочисленные склянки с разноцветными жидкостями. Однако, подумав, все-таки протянул свою могучую лапу и вытащил из холодильника бутыль с «апельсиновым соком». – Отличная вещь, должно быть! – похвалил он напиток, когда отвинтил пробку с резьбой и втянул в себя носом приятный аромат.

– Не пей, дурень! – шепнула, не выдержав, Уморушка и тут же сама себе зажала ладошкой рот.

– А? – обернулся Горемыка-Билл. Не увидел никого и очень удивился: – Есть тут кто?

Но ему не ответили. И тогда он расслабился и даже усмехнулся в свой адрес:

– Эх, Билл, Билл!.. Ты не Джек-новичок, а старый мошенник, гроза округи! На тебя «трясун» лет десять уже не нападал! – и Горемыка-Билл, покачав головой, быстро приложился губами к бутылке и выпил несколько глотков прямо из горлышка. После чего завинтил пробку, поставил бутылку на полку в холодильник и закрыл дверцу. – Теперь можно ехать! – удовлетворенно похлопал он себя по животу.

– Счастливого пути! – от всей души пожелал ему Маришка.

Горемыка-Билл вздрогнул и опрометью бросился вон из кухни. Наспех побросав в карманы разные грузы, мы поспешили за ним. Боб и Джек уже были в двух шагах от машины, когда их настиг бедняга Билл.

– Здесь нечистая сила, здесь нечистая сила! – заорал он прямо в уши своим друзьям, спеша поделиться с ними своим открытием. – Надо скорей удирать!

Боб и Джек завертели головами, пытаясь увидеть если не нечистую силу, то хотя бы своего приятеля Горемыку-Билла, но не заметили вокруг себя на расстоянии ста ярдов ни одной живой души.

– Билл, ты где? – не сговариваясь, спросили они хором.

– Да здесь же, здесь! Рядом с вами! – Билл неумело облетел товарищей и, покачиваясь от легкого ветерка из стороны в сторону, снова крикнул: – Я сам слышал эту нечистую силу! Клянусь вам, парни!

Теперь нечистую силу услышали и Джек с Бобом. И, перепугавшись до смерти, одинаково подумали: а почему ОНА разговаривает голосом Горемыки?.. Так и не найдя ответа на этот важный вопрос, они ринулись к машине. Билл – тоже.

– Скорей, скорей, парни! – поторапливал он друзей, которым никак не удавалось открыть дрожащими руками передние дверцы автомобиля. – Они здесь, я их вижу! – При этом он судорожно косился в нашу сторону и почему-то совершенно не радовался выпавшей ему возможности наконец-то нас разглядеть и даже познакомиться с нами.

– Мне кажется, он еще не понял, что с ним случилось, – шепнула Маришка мне и Уморушке, – нужно ему объяснить, Иван Иванович.

– Пока не нужно, – остановил я добрую девочку, – о своем наказании он узнает чуть позже. А пока необходимо задержать грабителей и сдать их в полицию.

– Вот еще! – буркнула Уморушка сердито. – По полициям мы еще не ездили! Пусть они сами туда едут, а нам с полицейскими лучше не встречаться!

– Блестящая мысль! Мы так и сделаем! – обрадовался я. – Они сами отвезут себя в полицию! Гениально!

Пока мы выясняли проблему, как нам поступить с налетчиками, Боб и Джек сумели наконец открыть упрямую дверь и усесться на переднее сиденье. Боб сел за руль, а Джек, держа в обнимку саквояж с награбленным добром, примостился с ним рядом. Горемыка-Билл, видя, что его друзья собираются удрать без него, взвыл от обиды и влетел в открытое окошко на заднее сиденье. В другое время он наверняка бы обратил внимание на свою поразительную ловкость, но сейчас… Усевшись поудобнее, он вцепился обеими руками в плечи Боба и умоляюще зашептал ему в самое ухо:

– Скорее, Боб, скорее… Пока эти привидения нас не слопали – трогай!

Боб оглянулся, увидел пустое сиденье и клацнул зубами:

– Сгинь, нечистая сила, сгинь!

После чего с особым усердием стал заводить мотор.

– Они сейчас уедут! – крикнула мне Маришка и стрелой влетела в открытое окно автомобиля.

Следом за ней ловко впорхнули Уморушка и я. Все трое мы примостились рядышком с Горемыкой-Биллом. В этот момент мотор автомобиля взревел, и машина с бешеной скоростью сорвалась с места. Нас чуть было не выбросило по инерции из салона через заднюю стенку, но мы успели вцепиться в Горемыку-Билла, который, в свою очередь, мертвой хваткой держал за плечи Боба, и поэтому вся наша компания осталась в машине.

– Боб, не гони под гору… – взмолился Джек, – терпеть не могу слалом…

– И мы вас очень просим не гнать машину, – попросил я водителя-лихача, – мы, кажется, никуда не опаздываем.

Боб метнул затравленный взгляд назад, разумеется, меня не увидел и снова испуганно клацнул зубами. Скорость он так и не сбавил, и машина только чудом не перевернулась, совершая стремительный спуск почти по отвесной горе. Когда мы достигли подножия, в автомобиле раздался дружный вздох облегчения:

– Слава Богу, пронесло! (Это сказал Джек.)

– Уфф!.. (Это сказали мы с Маришкой и Уморушкой.)

А Горемыка-Билл, отпустив наконец плечи главаря шайки, бессильно откинулся на спинку сиденья и начал жалобно подвывать тонким и противным голосом. Так под завыванья Билла грабители домчались до своего городка и, ворвавшись в его пределы, закружили по тесным улочкам, почти не сбавляя скорости.

– Куда теперь? – спросил Джек лихого водителя. – Ко мне или к тебе?

– Ко мне… Нет, к тебе! – дрожащими губами пролепетал глава незадачливой шайки и обернулся на секунду назад, словно бы ища совета у сидевшей там «нечистой силы».

– Рулите в полицию, – охотно посоветовала Маришка, – там очень обрадуются вашему появлению!

– Да-да, езжайте в полицию! – радостно подхватил я Маришкино предложение. – Тогда вы точно останетесь живы!

Лицо Джека просветлело:

– Боб, они гарантируют нам жизнь!

И на его глазах выступили слезы счастья и умиления.

Предводитель шайки скрипнул зубами от злости, но все-таки вскоре свернул за угол и погнал машину к полицейскому участку.

– Нужно выбросить улики! – прошептал он напарнику Джеку и передал ему саквояж с награбленными вещами.

– Еще чего! – воскликнула Уморушка грозно, и саквояж с переднего сиденья вдруг перекочевал на заднее.

Через минуту машина взвизгнула тормозами и резко остановилась возле полицейского участка. Горемыка-Билл, который на этот раз ни за кого не держался, по инерции вылетел со своего места, прошел сквозь Боба и ветровое стекло и упал пластом у ног полицейского, дежурившего у входа в полицию.

– Берите меня, мистер… – прошептал он, поднимая голову и пытаясь встать на четвереньки. – Я сдаюсь добровольно и не оказываю сопротивления… Вы это учтете, мистер?..

Полицейский вздрогнул, недоуменно повел плечами и, немного потоптавшись на месте, быстро повернулся и побежал в здание полиции.

– А вы чего ждете? – спросила Маришка Джека и Боба. – А ну-ка, догоняйте его!

– И не забудьте захватить вот это! – добавила Уморушка, и саквояж перелетел на переднее сиденье.

– Хорошо, мисс Привидение, мы так и сделаем… – пробормотал бедняга Джек, открыл дверцу и кулем вывалился из машины.

Боб, подхватив злосчастный саквояж, кряхтя и чертыхаясь, выполз следом за ним. Несколько мгновений жулики стояли в глубоком раздумье, словно решая проблему, идти или все-таки не идти в полицию. Но после того, как Горемыка-Билл подполз к приятелям и, взявши их за руки, принялся умолять немедленно сдаться на милость победителя, они, не сговариваясь, опрометью кинулись в участок. Билл, стеная и охая, устремился за друзьями следом.

Глава тридцать седьмая

Ох и сердился мистер Гарри Вуд, когда узнал про случившееся!.. Он бегал по комнате взад и вперед, размахивая руками и громко выкрикивая через равные промежутки времени отрывистые фразы:

– Что вы наделали!.. Еще одно привидение!.. Да, к тому же грабитель!.. А если ему в голову взбредет снова красть?.. Кто его поймается, невидимого?.. А если мы не найдем траву «хрумхрум»?.. Что тогда делать?..

Еле-еле нам удалось успокоить ученого-естествоиспытателя. А когда он успокоился, то принял решение:

– Еду в полицию. Объясню этому Биллу, что с ним случилось. Пообещаю исправить вашу ошибку.

– Но сначала потребуйте с них клятву больше не воровать! – заметил я доброму рыцарю науки. – Мы наказали этих мошенников за воровство. Таких словами не проймешь – таких пугать нужно, тогда они понимать начинают.

– Хорошо-хорошо, попробую их вразумить.

Мистер Вуд хотел было ехать в полицейский участок один, но мы уговорили его взять нас с собой.

– Мы ни одного слова в полиции не произнесем! – пообещали Маришка и Уморушка. – Никто и не заметит нас!

– А Горемыка-Билл скорее вам поверит, – добавил я, поддерживая просьбу моих подопечных. – Сейчас он, наверное, успокоился немного и от нас шарахаться не станет.

– Хорошо, садитесь в машину. Но при полицейских – ни слова!

Мы дружно кивнули головами в знак согласия (как будто мистер Гарри Вуд мог видеть наши кивки!) и полетели занимать места в автомобиле. Через полчаса мы были уже в знакомом полицейском участке. Мистер Вуд представился старшему офицеру как «специалист по аномальным явлениям» и попросил его показать задержанных преступников.

– Я слышал, – сказал он, – что вы арестовали троих жуликов с украденным ими саквояжем? И, кажется, один из грабителей немного странновато выглядит?

– Я не сказал бы, что он «странновато выглядит», – буркнул полицейский с легким раздражением, – слово «выглядит» для него не совсем подходит…

– Он… невидим?

– Да, – признался полицейский. И тут же рассердился на своих коллег: – Болтуны! Уже всему городу известно, кого мы задержали!

– Не известно, не волнуйтесь, – успокоил офицера Гарри Вуд, – просто я давно следил за этим существом, и его следы привели меня к вам.

– Тогда это другое дело! – обрадовался полицейский. – Если вы не боитесь невидимок, то я готов устроить вам встречу с ним!

И он приказал сержанту провести мистера Вуда к задержанным.

Боб, Джек и Горемыка-Билл сидели в большой просторной комнате с одним окном, наглухо закрытым металлической решеткой. Боб и Джек уже свыклись с присутствием привидения и больше не уговаривали его оставить их в покое и исчезнуть. Они поняли, что дух, говорящий голосом Горемыки-Билла, не покинет их отныне нигде и никогда и будет сопровождать их повсюду, куда ни забросит судьба. Увидев нас, Горемыка-Билл тихонько взвизгнул и забился в самый дальний угол комнаты. Полицейский нервно дернул головой, словно отгоняя мух, и, стараясь не терять достоинства, произнес:

– К вам пришел мистер Гарри Вуд. Побеседуйте с ним.

И он вышел обратно в коридор и закрыл за собою тяжелую металлическую дверь.

– Садитесь, мистер, – любезно пригласил ученого главарь незадачливой шайки и указал на свободную койку, – мы вас слушаем.

– Спасибо, – поблагодарил его мистер Гарри и, в свою очередь, предложил присесть и нам: – Садитесь, мистер Джон, устраивайтесь поудобнее, мисс Мэри и мисс Умора.

Мы не стали отказываться от любезного предложения и спикировали с потолка на койку. Пружины зловеще скрипнули под нами, заставив несчастных грабителей сильно вздрогнуть.

– Снова привидения… – прошептал Джек, бледнея. – Одного нам мало, видать…

– Не привидения мы, не привидения! – успокоил я беднягу, – И ваш Билл не привидение!

– А кто я? – жалобно пискнул из дальнего угла Горемыка.

– Наглый грабитель, вот ты кто! – охотно объяснила ему Маришка. – И все вы трое – грабители!

– Профессия, мисс… – начал оправдываться Боб, косясь на пустую койку напротив себя.

Но я резко перебил его:

– Дурная профессия, дорогой! А за дурные дела нужно расплачиваться!

– Сколько?.. – выдавил из себя Горемыка-Билл. – Я готов отдать все, что имею!

Уморушка фыркнула презрительно:

– Деньги нам не нужны! Мы их и заработать можем, если понадобится!

– Что же вы тогда хотите? – спросил Боб. – Мы сделаем все, что вы пожелаете, только, пожалуйста, расколдуйте Билла!

– Клятву дадите? – вмешался в разговор мистер Гарри Вуд, сидевший все это время молча. – Поклянитесь, что бросите свое позорное ремесло, и тогда я попробую вернуть вашему приятелю человеческий облик, а вас освободить из-под ареста.

– Клянусь! – ни секунды не медля воскликнул Горемыка-Билл и подлетел к нам вплотную, уже не страшась ни меня, ни моих славных девочек. – Чтоб я еще хоть раз чужую вещь взял… да ни за что!

– И я клянусь, – проговорил Джек и положил руку на Библию, – клянусь Святым Писанием, что с этого дня прекращу воровать!

Помявшись, дал клятву и предводитель шайки Боб. А что ему оставалось делать? Не расставаться же теперь с друзьями!

– Хорошо, мы завяжем, – проговорил он, глядя в пол тупым взглядом, – попробуем начать новую жизнь…

– Мудрое решение! – похвалил я его и, перелетев на койку Боба, ласково похлопал раскаявшегося жулика по плечу.

Боб вздрогнул и через силу улыбнулся:

– Горе научит мудрости…

Взяв с жуликов клятву, мы стали прощаться с ними.

– А когда я в человека превращусь? – спохватился Горемыка-Билл. – Сил нет привидением маяться!

– Будем надеяться, что это произойдет в четверг, – объяснил ему мистер Гарри Вуд, уже открывая дверь и останавливаясь на минутку у порога, – все будет зависеть от погоды.

И он вышел в коридор, пропустив нас перед собою. Потом мистер Вуд немного побеседовал с офицером, пообещал ему все уладить в ближайшее время и вскоре покинул здание полиции.

Покинули участок и мы: нам больше здесь нечего было делать.

Глава тридцать восьмая

Грабители побывали в «Приюте сумасбродов» в понедельник. А уже во вторник все утренние американские газеты пестрели сообщениями о поимке загадочной шайки мошенников. Даже серьезная научная газета «Ой ли?!» дала статью профессора Лешека Вампировского, в которой ученый с мировым именем досконально проанализировал показания пойманных жуликов. Статья называлась: «Умора – реальность или галлюцинация?»

Левон Тигранович Анчуткян, когда увидел заголовок, чуть было не задохнулся от удивления: Умора?! Его старая знакомая?! Отдышавшись, Анчуткян принялся читать статью. А когда прочитал ее, то понял: кажется, его друзья снова попали в беду! Сам Левон Тигранович в эти дни находился в Америке в городе Бостоне на конференции по загадочным явлениям. Он должен был делать доклад о новой породе рыб, выведенной в московском НИИЗЯ.[18]

Доклад Анчуткяна обещал вызвать фурор в научных кругах, и наш профессор тщательно готовился к своему выступлению. Но статья в газете «Ой ли?!» нарушила все планы Левона Тиграновича. «Бог с ним, с докладом! В следующий раз выступлю. Главное – друзей спасать нужно!» И профессор, скомкав газету и сунув ее в портфель, ринулся к выходу из университетской аудитории. Спустя тридцать минут он уже сидел в автобусе и мчался в Нью-Икс, а уже через пять часов Анчуткян переступил порог отеля «Приют сумасбродов».

– Маришка… Уморушка… Иван Иванович… Где вы?

Мы были здесь! Невидимые, мы набросились на нашего старого друга и стали тискать его в своих объятиях и целовать в разгоряченные щеки. Профессор стоял ошеломленный и даже не делал попытки ответить нам тем же: он, хотя и знал, что встретится с привидениями, все-таки не был готов целоваться с ними.

Глава тридцать девятая

Когда мы рассказали профессору Анчуткяну обо всем, что с нами произошло, Левон Тигранович долго не мог придти в себя и только время от времени негромко восклицал: «Ну, надо же!.. Кто бы мог подумать!.. Ну и ну, друзья мои!.. Ну и ну!..»

А когда он все-таки пришел в себя, то спросил:

– И долго вы намереваетесь ждать четвергового дождика? Не лучше ли вызвать сюда Калину Калиныча и воспользоваться его феноменальными способностями в области колдовства?

– Уже недолго, Левон Тигранович, – вздохнул я, не скрывая своей печали. – Мы не хотели волновать старого лешака и думали обойтись без его помощи.

– А разве он не волнуется сейчас? Его любимая внучка и друзья куда-то сгинули, и вы считаете, что он не волнуется?!

Я улыбнулся:

– Сегодня семнадцатое июня, Левон Тигранович, а мы пропали двадцать первого. У нас четыре дня осталось в запасе!

Профессор обомлел:

– Как четыре дня в запасе?! Вы что – еще не пропали?!

– Нет, – объяснила Уморушка, – мы еще в Навидаде Христофора Колумба дожидаемся.

– Какого Колумба?..

– Того самого, Христофора.

Я понял, что Уморушка сейчас окончательно запутает бедного Анчуткяна, и пришел ему на помощь:

– О Колумбе потом поговорим, Левон Тигранович. А ситуация у нас сложилась простая, хоть и парадоксальная. Все еще только случится, Левон Тигранович, вы понимаете это?!

– Понимаю… – профессор вжался в кресло еще сильнее. – Значит, все еще можно исправить… отменить… исключить…

– Нет! – воскликнула вдруг Маришка, сидевшая все это время молча рядом с Анчуткяном. – Отменять ничего не нужно! Иначе мы не спасем Маусвилл от мизераблей, не задержим оборотня Клайда и трех грабителей…

– Нам расколдоваться нужно и домой вернуться, а больше нам ничего не требуется, – добавила Уморушка.

Левон Тигранович посмотрел на меня (точнее, на то кресло, в котором я сидел), и в его глазах я прочитал немой вопрос: «Вы с ними согласны?!»

– Пожалуй, девочки правы, – проговорил я не совсем решительно, – что было, то было… Живы остались – и слава Богу!

В этот момент к нам в комнату постучались.

– Да-да, мистер Вуд, входите!

Владелец отеля открыл дверь и в растерянности остановился на пороге.

– Кажется, здесь никто не сидит, – показал ему Левон Тигранович на свободное кресло.

– Благодарю, – и мистер Гарри Вуд присоединился к нашей компании. – Вы что-нибудь решили? – спросил он после небольшой паузы у Левона Тиграновича.

– Пока нет, – ответил Анчуткян, но я думаю, что нужно вызвать ее дедушку, – и он кивнул головой в сторону одного из пустых кресел.

Кресло скрипнуло и ответило Уморушкиным голосом:

– Лучше не надо… После четверга – уж так и быть…

– Осталось два дня до четверга, дайте мне шанс самому исправить случившееся, – попросил и мистер Гарри. – Это так важно для науки!

Услышав про науку, Анчуткян чуть-чуть сжалился:

– Хорошо, до четверга подождем. Но если дождя не будет, я даю срочную телеграмму в Апалиху. Петр Васильевич найдет возможность передать ее адресату. Вы со мной согласны, Иван Иванович?

Разумеется, я был согласен! Торчать еще неопределенное время в «Приюте сумасбродов» мне никак не хотелось. К тому же приближалась роковая суббота – день нашего исчезновения.

– Или мы расколдовываемся в четверг, или шлем телеграмму, – заверил я твердо профессора Анчуткяна, – а пока потерпим.

– Тогда до четверга, – Левон Тигранович поднялся и пожал на прощанье руку мистеру Гарри Вуду, – желаю успеха, коллега! – Анчуткян повернулся к пустым креслам и отвесил общий поклон: – До встречи, друзья мои! В среду я сделаю доклад на конференции, а в четверг буду у вас.

Анчуткян и Гарри Вуд вышли из нашей комнаты и направились по коридору к выходу из отеля. А мы все трое прильнули к окну и не отрывались от него до тех пор, пока автомобиль с профессором не скрылся из вида.

Глава сороковая

А теперь, пожалуй, самое время рассказать о тех событиях, что произошли в Апалихе после нашего исчезновения. А произошло там, оказывается, вот что. Как только мы с Маришкой и Уморушкой были втянуты в прожорливый экран телевизора, Калина Калиныч со всего маху ударил проклятый ящик об пол. Кинескоп взорвался, и телевизор рассыпался на мелкие кусочки. Тщетно рылись несчастные дедушки в обломках: кроме битого стекла и запыленных радиодеталей они ничего не смогли разыскать. Даже волшебной палочки – и той не было в груде телевизионных останков.

Вставая с пола и прекращая бессмысленные раскопки, Калина Калиныч поклялся:

– Я найду их! Я все равно найду их! Я обшарю всю землю, загляну во все укромные ее уголки, но я отыщу наших любимых внучек и беднягу Гвоздикова! Клянусь своими сединами!

– И мы сидеть сложа руки не станем! – кивнула головой Маришкина бабушка. – Садись, Петр, пиши заявление в милицию! Пусть всемирный розыск объявят!

– В милицию – это обязательно… Это я сейчас напишу… – Петр Васильевич открыл трясущимися от волнения руками шкафчик, где хранились письменные принадлежности, и достал из него тетрадку и авторучку. – Очки еще надо, в пиджаке которые… – Он снял с вешалки свой пиджачок и вынул футляр с очками. – Я готов! – доложил он вскоре, усаживаясь поудобнее за столом.

– Пожалуй, я полечу… – тихо проговорил Калина Калиныч, обращаясь одновременно к супругам Королевым. – Каждая секунда сейчас дорога.

– Да-да, лети, Калиныч, – попрощался с лешаком Петр Васильевич, не вставая из-за стола. – Ежели что – дай знать… – Он открыл футляр, собираясь достать из него очки, и вдруг вскрикнул: – Стой!.. Стой, Калинушка!.. Не исчезай!..

Калина Калиныч, который уже шептал слова заклинанья, оборвал волшебную фразу на полуслове.

– В чем дело, уважаемый? – спросил он удивленно. – Мне лететь нужно, внучек спасать!

– А куда лететь, тебе ведомо? Может быть, в этой бумажке и хранится ответ! – и Петр Васильевич бережно развернул листок бумаги, который оказался телеграфным бланком. – Вчера принесли, думал, розыгрыш… – Петр Васильевич надел очки и стал читать:

– «Сообщаю Калине Калинычу зпт что требуется его помощь тчк Умора зпт Маришка зпт Гвоздиков находятся в США зпт в штате Калифорния зпт городе Нью тире Иксе зпт отеле Приют Сумасбродов тчк ваш друг Анчуткян тчк».

– Когда отправили телеграмму? Откуда? – спросила Маришкина бабушка своего супруга. – Что-то я ничего, Петр, не пойму…

– Из Америки прислано, срочная. А отправили телеграмму девятнадцатого.

– В четверг, значит… – быстро подсчитал Калина Калиныч. – В четверг они, верно, в Америке были. Только в океане, а не в городе. И телеграмму ТОГДА и ОТТУДА они послать не могли.

– Шутка, получается? Розыгрыш? – тихо спросил старого лешака Петр Васильевич. – Анчуткян человек веселый, взял да пошутил…

Калина Калиныч отрицательно помотал головой:

– Нет, Васильич, профессор так шутить не станет. Тут, видно, загадка большая кроется, и отгадать нам ее пока не под силу…

– А что же тогда делать, Калиныч? Может, и телеграмму в милицию отнести? – Маришкина бабушка смотрела на старого лешего с мольбой и затаенной надеждой. – В милиции загадки умеют разгадывать, правда, не все и не сразу.

– А мы и не станем ее разгадывать! – принял вдруг решение Калина Калиныч. – Мне теперь все равно по белу свету рыскать придется, так я с Америки начну! Как там город-то прозывается?

– Нью тире Икс, – напомнил Петр Васильевич, заглядывая в телеграмму.

– Дадут же имечко… – с легкой укоризной проговорил старый лешак и тут же бодро вскинул голову и повеселевшим голосом добавил: – Найдем и тире! Был бы город, а мы его разыщем!

И он, помахав на прощанье супругам Королевым правой рукою, снова прошептал волшебное заклинание (на этот раз до конца) и сгинул.

…А через мгновение оказался у пещеры Змея Горыныча и бегом помчался будить старого верного друга.

– Горынушка! Просыпайся, миленький! Опять лететь нужно, Уморушку с Маришкой и Гвоздиковым из беды выручать!

Трехголовый Змей, который и заснуть еще толком не успел, судорожно вздрогнул:

– Как – лететь?! Куда?! Что с ними опять стряслось?!

– Что стряслось – не знаю, а только они, Горынушка, снова сгинули. Один след и остался – телеграмма от Анчуткяна.

– От Тиграныча? Что пишет профессор?

– В Америке, пишет, наши соколики, в какой-то Калифорнии, город Нью Тире Икс называется.

– Медом что ли эта Америка мазана! – не на шутку возмутился Змей Горыныч. – Второй раз туда удирают!

– Не удрали они, в телевизор их утянуло. А телевизор я разломал сгоряча. Да я потом все тебе расскажу, а сейчас лететь нужно!

– Ну, ежели пропали, тогда летим… До Америки путь знакомый, а там разберемся, где Калифорния, а где город этот… Название-то крепко помнишь?

– Крепко!

– Тогда лезь на спину, нечего зря время терять.

Калина Калиныч вскарабкался на старого друга, обнял его за среднюю шею и прошептал:

– Вперед, Горынушка, вперед, милый!

Трехглавый Змей не спеша выбрался из пещеры, тяжело вздохнул, сожалея о вновь утерянном покое, взмахнул крылами и поднялся в воздух.

– Люблю вечерами на запад летать! – проговорил он, оборачивая правую голову к приятелю. – Солнце от тебя уходит, ты за ним спешишь – красота!

И он, словно желая подтвердить правоту своих слов, прибавил скорость и устремился в погоню за ускользающим солнцем.

Глава сорок первая

И снова наступил четверг, и снова небо над Нью-Иксом и его окрестностями было чистым и ясным. И тогда Анчуткян, соблюдая наш уговор, отправил срочную телеграмму дедушкам Маришки и Уморушки. Два долгих дня и две долгих ночи ждали мы ответа. И дождались: в субботу, за три часа до нашего исчезновения в прожорливом телевизоре, в «Приют сумасбродов» прибыл запыхавшийся и взмыленный Змей Горыныч с Калиной Калинычем на разгоряченной спине. То-то радости было у нас, то-то счастья!.. Мы кинулись целовать и обнимать дорогих гостей, и наши невидимые слезы громко шипели, падая на дымящиеся пасти Горыныча, вмиг испаряясь на них, как на раскаленных сковородках.

Когда все немного успокоились и пришли в себя, Калина Калиныч принялся за самое важное и ответственное дело: он стал расколдовывать нас. Глухим и рокочущим голосом он проговорил одно из своих сильнейших заклинаний и на последнем слоге резко взметнул ввысь сжатые кулаки. И чудо свершилось: мы вновь стали видимыми! Ободренный этим успехом, Калина Калиныч решил еще попытать счастья и при помощи чародейства постараться вернуть пропавшую волшебную палочку. Но, увы, как он ни бился, драгоценная пропажа так и не объявилась.

– Видать, навеки сгинула… – прошептал старый лешак, прекращая свои тщетные попытки. – Жаль, конечно, однако и без нее жить можно.

– На себя надеяться лучше, деда! – сказала Уморушка, стараясь успокоить погрустневшего Калиныча. – Тогда и мизераблей победишь, и оборотня поймаешь, и жуликов от их ремесла навсегда отвадишь. Верно я говорю, Мариш?

И Маришка весело кивнула ей:

– Верно!

Вспомнив о сидящих в заточении бедолагах-грабителях, я попросил Калину Калиныча освободить их и вернуть Горемыке-Биллу нормальный человеческий вид.

– Но при одном условии, деда! – строго заявила Уморушка. – Пусть они свое обещание запомнят навечно!

– Какое обещание, внученька?

– Они знают… Какое трем привидениям давали.

Калина Калиныч улыбнулся и охотно согласился с Уморой:

– Хорошо, так и сделаю!

И он снова пророкотал свое главное заклинание и снова воздел вверх сжатые кулаки.

– А теперь домой, – сказал Калина Калиныч, закончив дела с грабителями. – Маришкины дедушка и бабушка, поди, заждались.

Он поблагодарил мистера Гарри Вуда за сердечное гостеприимство и заботу о нас и дал нам команду усаживаться на Горыныча.

– Хоть и не впервой вам на Змеюшке летать, однако держитесь крепче: путь до России неблизкий, как бы не задремали и не свалились с него.

– Ничего, деда, ты нас поймаешь, – улыбнулась Уморушка и первой вскарабкалась на спину Горыныча.

– Прощайте, мистер Гарри, спасибо за все! – помахали мы руками владельцу «Приюта сумасбродов». – Желаем дождаться четвергового дождика и найти траву «хрумхрум»!

Ученый-любитель благодарно кивнул головой и отошел вместе с Анчуткяном в сторонку: они боялись, что Горыныч, взлетая, ненароком заденет их могучими и тяжелыми крылами. Сам Левон Тигранович летел в Москву самолетом, в Америке у него оставались еще кое-какие дела, да и природная скромность не позволяла ему заставлять усталого Горыныча делать лишний крюк и приземляться в российской столице.

– Счастливого пути! – крикнул он нам и помахал на прощанье ковбойской шляпой, подаренной ему вчера профессором Лешеком Вампировским. – До скорой встречи!

– До скорой встречи! – ответили мы дружно, и Змей Горыныч плавно начал подъем в небеса.

Часов через десять (в воскресенье к вечеру) мы были уже в Муромской Чаще. А через пять минут Маришка и я стояли на пороге королевского дома в родной Апалихе.

– Ну, здравствуйте… – прошептала побледневшими от волнения губами Маришка и шагнула в знакомые сенцы.

Скрипнула входная дверь, раздались счастливые возгласы Петра Васильевича и его супруги, и я вдруг отчетливо понял, что нашему четвертому путешествию пришел долгожданный конец.

Посткриптум

Иногда вечерами, когда к сердцу вдруг подступает беспричинная грусть, я достаю из ящика письменного стола фонарик мизераблей, деревянный бочонок для соли моряка Луиджи, меню корабельной команды «Санта-Мария» с личным автографом Христофора Колумба и, трогая их нежно и ласково руками, начинаю вспоминать о былом. Воспоминания мои светлы и ярки, и в них никогда не бывает места тоске и печали. И только одна мысль тревожит меня и не дает покоя: где сейчас находится волшебная палочка? Может быть, она так и лежит где-нибудь на пороге между реальным миром и миром фантазии и ждет, когда появится перед ней какой-нибудь чудак из числа тех, кто любит отправляться иногда в путешествия за приключениями?

Может быть, ее и найдут, может быть…

КОНЕЦ

1

Бабушка не знала как нужно правильно называть обитателей Муромской Чащи и поэтому назвала их «этими самыми».

2

Баранкин был прав, он действительно не пропал. Он и сейчас, возможно, стоит на том же месте и ждет попутки.

3

«Табула Раса!.. Терра инкогнита!..» – «Чистая доска!.. Земля неизвестная!..» (лат.)

4

Лесорубы знали, что в тех краях не живут львы и тигры, но после встречи с Шустриком и Калиной Калинычем они могли поверить во встречу с кем угодно.

5

Змеи относятся к холоднокровным, но Змей Горыныч был огнедышащий змей, и поэтому бок у него был теплый.

6

Гильзолет и махокрыл – так Георгий Александрович назвал ступу Бабы Яги и самого Змея Горыныча в своем описании.

7

«Зона М. Ч.» – Зона Муромской Чащи.

8

«С диким граем» – с диким криком и воплем.

9

Зотова А.А. побила мировой рекорд в беге на дистанцию 100 километров. Прежний мировой рекорд принадлежал восемнадцатилетней спортсменке из Дендиленда Луизе Марии Антуанетте Пинго дель Понго. Правда, рекорд Зотовой не был официально засчитан, но…

10

Пилот совершенно не испугался и не удивился, увидев Змея Горыныча, по двум причинам: во-первых, он наслушался во время полета разных разговоров о разных чудесах в Муромской Чаще. Во-вторых, Змей Горыныч спас ему жизнь. А разве можно бояться своего спасителя? Конечно, нет, его можно только любить. Вот почему пилот полюбил Змея Горыныча чуть ли не с первого взгляда.

11

Петя перепутал «атавизм» с «атеизмом».

12

Виолетта Потаповна приняла бесовские когти за воровские отмычки.

13

Т. е. не сидящим в кресле, а лежащим.

14

Это Пузырькову показалось, что Гвоздиков не успел разгримироваться и переодеться.

15

Точнее, кошачий голод.

16

Мамочка!.. Мамочка!.. Говорящая кошка!.. Я видела говорящую кошку!

17

Так Уморушка назвала для себя тоннель метро.

18

Примечание: Путем скрещивания обыкновенных речных лещей с летающими океанскими рыбками удалось создать уникальный вид крылатых лещей, способных при сбросе в реку ядовитых отходов с химического комбината подниматься в воздух и пропускать под собою отравляющие стоки.

Content

Каришнев-Лубоцкий Михаил Александрович Волшебные каникулы Уморушки

Михаил Каришнев-Лубоцкий Тайна Муромской чащи повесть-сказка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Эпилог

Михаил Каришнев-Лубоцкий Каникулы Уморушки сказочная повесть

Часть первая Неудачное похищение

Глава первая, в которой Маришка становится принцессой и получает загадочное письмо

Глава вторая, в которой Маришку оставляют на попечение

Глава третья, в которой Калину Калиныча тянут за язык

Глава четвертая, в которой Калина Калиныч сдается на милость победителя

Глава пятая, в которой Петя Брыклин попадается на крючок

Глава шестая, в которой Альтер Эго подает голос

Глава седьмая, в которой Маришка и Уморушка приходят к важному решению

Глава восьмая, в которой Петя Брыклин меняется на глазах

Глава девятая, в которой в новокуличанскую школу приносит нечистую силу

Глава десятая, в которой Петя бросается из огня в полымя

Глава одиннадцатая, в которой капитан милиции Ираклий Гаидзе получает загадочную телефонограмму

Глава двенадцатая, в которой ничего не происходит

Глава тринадцатая, в которой всем не везет

Глава четырнадцатая, в которой Петя Брыклин создает аварийную ситуацию на Бисовом Шляхе

Глава пятнадцатая, в которой Гаидзе протягивает нечистой силе руку помощи

Глава шестнадцатая, в которой Виолетта Потаповна убеждается в том, что того, что было, не было

Часть вторая Альтер Эго

Глава первая, в которой Уморушка делает то, что делать не следовало бы

Глава вторая, в которой Альтер Эго меняем имя

Глава третья, в которой Виолетта Потаповна сердится на систему просвещения

Глава четвертая, в которой Иван Иванович Гвоздиков делает опрометчивый шаг

Глава пятая, в которой Маришка и Уморушка узнают о великом реформаторе сцены и его системе

Глава шестая, в которой Иван Иванович Гвоздиков рассказывает капитану Гаидзе нравоучительную историю

Глава седьмая, в которой Виолетта Потаповна чует неладное

Глава восьмая, в которой врач Чихаева ставит первый и последний в своей жизни правильный диагноз

Глава девятая, в которой не вовремя зазвонил телефон

Часть третья Путешествие за приключениями

Глава первая, в которой принцесса получает записку

Глава вторая, в которой Иван Иванович съедает мышку и дает интервью корреспонденту местного радио

Глава третья, в которой говорится о том, что голод не тетка, а также о том, что кроме чувства голода есть еще и чувство собственного достоинства

Глава четвертая, в которой Ивану Ивановичу немного нездоровится

Глава пятая, в которой Иван Иванович сначала попадает впросак, а затем встречает добрую душу

Глава шестая, в которой Костя знакомится с Дрозофилловым

Глава седьмая, в которой Уморушка хлопает ушами

Глава восьмая, в которой Маришка и Уморушка встречают старого друга

Глава девятая, в которой два профессора признаются в бессилии науки

Глава десятая, в которой дедушки собираются в путь

Эпилог

Михаил Александрович Каришнев-Лубоцкий Почти кругосветное путешествие

Вместо предисловия

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Эпилог

Михаил Александрович Каришнев-Лубоцкий Охотники за мизераблями

Вместо предисловия

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Посткриптум

1