Иван Миронов

Замурованные: Хроники Кремлёвского централа

Произведение печатается в авторской редакции с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

Замурованные

Предисловие

Я начал писать «Хроники Кремлевского централа» спустя месяц после моего ареста, по ночам, под фонарем аварийного освещения трехместной камеры Федеральной тюрьмы номер один, куда я был брошен по обвинению в покушении на Чубайса. К этому времени персонажей и коллизий, политики и быта, горя и смеха уже накопилось на долгие ночи арестантской прозы. Я тогда не верил, что моя неразборчивая скоропись когда-нибудь обретет читателя и не будет похоронена в архивах оперчасти изолятора. Я не мог надеяться, что рукописные странички «Хроник» станут книгой, в фокусе тюрьмы отразившей нашу эпоху. Перспектива сгинуть на пару десятилетий в строгорежимных лагерях за Уральским хребтом была для меня тогда гораздо зримей и реалистичней, нежели литературный успех начатых записок. Все было в те дни против меня, и даже в глазах сокамерников я прочитывал собственную обреченность.

Удивительно, но даже самая страшная реальность, изложенная на бумаге, теряет тошнотворный вкус гнетущей жути, которая остается лишь острой приправой сюжета. Парадоксален и юмор, пронизывающий «Замурованных». О нем святитель Николай Сербский писал из концлагеря: «Сегодня только сила и шутка могут спасти нас от отчаяния и безумия». Этим девизом тех, кто не сдается и продолжает бороться, преодолевая страдания и побеждая уныние, дышат «Замурованные», страшные и смешные. Два года судьба писала эту книгу, посылая новые испытания и уникальных попутчиков — фигурантов самых громких дел первого десятилетия нового века, от легендарных киллеров до олигархов, от «вождей» до «мессий». Но мало было написать, нужно было суметь вывести рукопись на волю из стен почти секретного изолятора. Отрывки книги украдкой от камер слежения удавалось скидывать адвокатам, часть записок я сумел передать маме через клетку в судах за спинами утративших бдительность конвоиров. Однако сохранить удалось не все. Куски рукописи были безвозвратно изъяты во время регулярных обысков камеры.

Журналист, попавший в тюрьму, волею судеб и профессии неизбежно становится историком. У писателя, оказавшегося за решеткой, кошмар непредсказуемости рано или поздно сменяется подсознательным азартом первопроходца — поведать миру о том, что еще никому не открыто. Для всякой тоталитарной системы губительно пожирать интеллигенцию тюрьмами. Это лакомство ядовитое…

Мое освобождение из плена после двух лет тюремного заключения явилось лишь промежуточной победой общества над политической системой. Впереди предстоял суд присяжных, растянувшийся почти на десять месяцев. Я по-прежнему оставался обвиняемым, а свобода была ограничена прихотью следователя и судьи.

Уже через месяц после издания книга попала в разряд негласно запрещенных. По звонкам сверху отменялись презентации, изымались из продажи тиражи. Но «Замурованные», достойно встреченные читателем, устояли. И спродюссированная Вадимом Цыгановым, озвученная народным артистом России Виктором Никитиным при участии автора, книга вышла даже в аудиоверсии.

Судьбы некоторых героев «Замурованных» за минувшие годы определились, изменились, оборвались, но об этом в следующей книге.

Декабрь. 11-ое

Всё одолеет воля

Если утро затянулось до обеда, то день безнадежно пропал.

11 декабря 6-го года, в полпервого дня я сидел на кухне на улице Дмитрия Ульянова, обретаясь в тяжелом настроении от позднего подъема, раздраженно посматривая на часы, светящиеся на электронном табло плиты. Черный циферблат размеренно выплевывал ядовито-красные числа, безвозвратно съедавшие понедельник.

— Какие планы? — Наташка разлила источающий ароматную горечь кофе в изысканный фарфор.

— В институт надо отскочить. Передать завкафу окончательный вариант диссертации и обратно. За пару часов уложусь.

— Когда защищаться планируешь?

— По весне защититься, по осени жениться.

— Хе-хе. — Наташка, сверкнув тонкими запястьями, распечатала пачку «Вог». — И все это будучи в федеральном розыске?

— Чушь. Какой розыск?! Ты же дело видела! Перед законом я чист, да и офицеров не сегодня-завтра оправдают. Вначале хотели жути поднагнать, на показания давануть…

— Ты это моему отцу объясни… — глаза девушки подернулись хронической грустью.

— Да, душный у тебя батька. Тяжело с вами — хохлами. Мутные, как самогон, зато беленькие, как сало…

— Вань, прекращай. — Наташа обидчиво дернула бровями, резко вдавив сигарету в пепельницу.

Я подошел к окну, с одиннадцатого этажа отыскал грязным пятном сливающуюся с асфальтом свою машину, припаркованную на стоянке, занимавшей почти всю территорию двора-колодца.

«Надо бы помыть», — мелькнула обрывочная мысль в до конца не проснувшемся сознании.

— Купи что-нибудь на ужин, — вклинилась в мои планы Наташа.

— Хорошо, — нехотя отозвался я.

— Кстати, как будем Новый год встречать? — Этот вопрос за два дня звучал уже раз пятый.

— Как скажешь, Наташенька, — попробовал отмахнуться, но безуспешно.

— Давай что-нибудь придумаем. Времени-то мало осталось.

— Времени валом. Еще почти три недели, — я напряженно выдумывал, как соскочить с назойливой темы. — Кстати, я же вчера ухи наварил. Будешь?

Накануне, в воскресенье, я накупил на рынке рыбной всячины, заполночь провозившись с ушицей. Все честь по чести, с процеживанием бульона и обязательной рюмкой водки, щедро опрокинутой в кастрюлю. Ночью, сняв пробу, я оставил блюдо на завтра в предвкушении чревоугодных радостей.

— Собрался ее сейчас есть? — искренне удивилась Наташа.

— А когда?

— Ну, как вернешься.

— Буду сейчас.

Наташка, недовольно фыркнув, ушла из кухни.

Уха действительно получилась настоящей. Бульон переливался блестящей перламутровой мозаикой, разряженной малахитовыми искорками укропа. А вкус! До сих пор мне кажется, что я больше не ел ничего вкуснее той ухи.

Разобравшись с трапезой, оделся, взял телефоны, бумаги, сунул в карман травмат, проверил документы на машину.

— Наташ, пока, — я щелкнул дверной задвижкой.

— Пока, — девушка дежурно мазнула помадой по моей щеке. — Не забудь про магазин. Ну, и про Новый год.

— Не занудствуй, — бросил я в закрывающуюся за мной дверь.

Пересчитав этажи, лифт без остановок приземлился на первом.

Поздоровавшись с консьержкой, толкнул промежуточную дверь.

— Вы из 55-й? — окликнула консьержка, высунувшись из своей будки.

— Да, — я отпустил дверь.

— Я извиняюсь, — продолжила женщина. — У вас там небольшой долг за вахту.

— На обратном пути рассчитаюсь.

— Да, да. Конечно, — протараторила консьержка, исчезнув за решеткой.

Снова толкнул дверь, оказавшись перед второй — тяжелой, железной, на магнитном коде. Нажал кнопку, калитка запищала, выпустив меня на волю.

В пяти метрах, наискосок от подъезда стояла незнакомая красная «тойота». Почему-то она сразу бросилась в глаза: старая, тонированная, просевшая под тяжестью пассажиров.

— Все! Приплыли! — пронеслось в голове.

Сделал шаг назад. Дверь, медленно закрывавшаяся за мной на доводчиках, еще спасительно пищала, но в то же мгновение звук потух, металл лязгнул о металл. Движение началось. Из машины высыпались хмурые мужчины. Они бежали слева и справа, копошась в подмышках, отстегивая табельное.

— Стоять, сука! Руки в гору! На землю! — загудело в ушах.

В глазах запестрели вороненая сталь, порезанные фурункуловые жирные рожи, запаршивленные щетиной. Дальше пленочка в голове стала крутиться медленнее, обволакиваясь багровой дымкой. Голоса стали звучать то приглушенно до нежного шепота, то резко до боли в висках.

Я лежал на тротуаре, когда мне, выламывая руки, крепили наручники. Перед глазами топтались ботинки, дорогие, но крепко замызганные. Первый удар пришелся под ребра. Ощущение, как будто в тебе сломали карандаш. Это хрустнуло плавающее ребро. Адреналиновая анестезия нивелировала боль. Из кармана куртки достали травмат, что было отмечено летящей мне в голову остроносой туфлей. Я успел отдернуть шею, поэтому вместо сломанной челюсти отделался разбитым ртом.

— Хорош, убьете! — раздался визгливый окрик. — Нам его еще в прокуратуру сдавать. Поднимите.

Меня подняли.

— Полковник милиции… — свою фамилию мусор опустил, махнув передо мной красными корками. — Назовитесь!

— Да пошел ты, — о плечо я вытер сочившуюся изо рта кровь.

— Иван Борисович, мы сейчас с Вами проследуем в Генеральную прокуратуру для дачи показаний.

Меня закинули в машину, на пол, в проем между сиденьями. Две пары ног водрузились на обмякшее тело, тяжелый каблук припечатал голову к резиновому коврику. На правом переднем, насколько я мог ориентироваться по голосам, восседал полковник.

— Все в порядке! Мы его приняли! Встречайте! — радостно сообщил он кому-то по телефону. — Снимайте группу со стоянки.

Значит, ждали и возле машины, знали, на чем езжу и лишь приблизительно где живу. Ехали недолго, остановились, меня выволокли из «тойоты», перекинули в «жигули», в «семерку», посадили на заднее сиденье, подперев по бокам двумя обрюзгшими товарищами с потухшими, практически немигающими глазами.

— Ты, парень, не подумай — ничего личного, Чубайса сами ненавидим и замочить его — дело правое, но приказ есть приказ, людишки мы подневольные, не держи зла, — посочувствовал сосед справа, владелец до боли знакомой остроносой туфли.

Я судорожно засмеялся.

— Чего ты ржешь? — удивился мусор.

— И ухи поел, и с Новым годом порешали, — я сцедил густую кровавую жижу себе под ноги.

Голова плыла, браслеты жевали запястья, я отключался. Сосед слева, пристроив пакет на моем плече, всю дорогу смачно жрал плов вприкуску с какой-то дрянью.

Из забытья я был извлечен, когда подъехали к высокому, цвета незрелого баклажана строению, огороженному чугунным частоколом. То было здание Генеральной прокуратуры в Техническом переулке. Туда же подтянулись остальные участники героического захвата.

— Слышь, Иван, ты в какой квартире жил? Адрес свой нам скажи, — как бы между прочим пробросил полковник.

Его милицейская непосредственность заставила меня улыбнуться.

— Перетолчетесь, — бросил я.

— Мы же тебя по-хорошему спрашиваем, — оскалился полковник.

— Я тебе и по-плохому не скажу.

— Мы же все равно найдем. Весь подъезд на уши поставим. Тебе оно надо? — не унимался правоохранитель.

— Ищите! Работа у вас такая — искать.

— Зря ты так, — в голосе милиционера прозвучали обидчивые нотки. — Мы к тебе по-человечески подошли. Тебя вообще СОБРом хотели брать.

Квартиру сыщики нашли ближе к полуночи. Зашли по-простецки, распилив дверь болгаркой и до полусмерти напугав Наташку. В ходе четырехчасового обыска, на который не пустили даже адвоката, обнаружили несколько патронов от травматического пистолета «Оса», две брошюры, один диск, книгу отца… Вся их добыча.

Небольшой узкий кабинет следователя был заставлен четырьмя столами с компьютерами, толстыми подшивками уголовных дел и прочим хламом. Внутри наводил суету молодой человек посыльного вида с затертым «я», со взглядом кролика, но хомячьими щеками от значимости учреждения, в котором ему приходилось шустрить.

Сначала я принял его за курьера, хотя смущал его костюмчик, отливающий какой-то гадкой зеленью. Но когда «курьер» начал по-хозяйски рассаживать моих мусоров, обходительно приобнимая их за плечи, я окончательно запутался. Еще одной обитательницей кабинета оказалась бледная как моль женщина, настолько бледная, что моя память сумела выхватить лишь бельмообразную тень, снующую по комнате. Наконец появился подлинный хозяин кабинета, чье имя красовалось на коридоре возле двери: Краснов Игорь Викторович.

В старшем следователе по особо важным делам Генеральной прокуратуры Краснове было больше от Маньки Облигации, чем от Жеглова. Бабья манерность, бесстыдная вертлявость и витринный лоск содержанки сливались воедино в советнике юстиции. Он походил скорее на дорогого адвоката или финдиректора какой-нибудь добычи. Его костюм в отличие от ублажавшего ментов чаем шныря-модника на отливе был идеально подогнан по фигуре и тянул явно не на одно месячное жалованье сотрудника Генпрокуратуры. Из пиджачных рукавов то и дело выныривали золотые запонки на белоснежных манжетах сорочки. На правой руке подполковника болтался турбийон, нескромно отливая сапфировыми бликами.

— Поаккуратней не могли? — укоризненно бросил Краснов, ни к кому не обращаясь, кидая на стол предназначенную явно мне коробку с салфетками, разукрашенную фиалками.

— Это что, по-вашему, больница?

— Оказание сопротивления при задержании, был вооружен, сами понимаете, — лениво отозвался кто-то из ментов.

— Короче, пишите рапорта. Потом все свободны, кроме двоих для конвоирования гражданина Миронова на Петровку.

— Адвоката вызови, — голова болела и кружилась. Кровь, наполнявшую рот, приходилось сглатывать, и от этого речь давалась с трудом.

— Набери его адвокату, пусть подъезжает, — приказал Краснов «курьеру», даже не взглянув на него.

Однако парень, прирученный к определенной интонации шефа, тут же бросился к телефону.

— Иван, — размеренно и вкрадчиво зажурчал Краснов, профессионально отрабатывая на доверии. — Я хочу, чтобы ты понял всю серьезность своего положения. Тебе вменяются очень суровые вещи, которые по совокупности тянут минимум лет на двадцать и то если тебя сочтут заслуживающим снисхождения. Как ни крути — «ван вэй тикет» или…

— Или что? — пейзаж расплывался, а голос Краснова звонко бил по перепонкам.

— Или расскажешь, как все было. Если забудешь чего, мы напомним. Посидишь недельку на Петровке, пока будем оформлять твои показания. Пойдешь по делу свидетелем.

— Поцелуй меня в плечо, — я харкнул кровью на вишневый ламинат.

— В смысле? — поперхнулся следак.

— Ну, ты же тоже издалека начал.

— Иван, зря хорохоришься. Этого никто не оценит. Заживо себя хоронишь. А ведь как все хорошо складывалось: карьера, наука, невеста, красивая, умная девушка. Забудь! Уже через год тюрьмы станешь инвалидом. И это даже без нашей помощи. Ну, а если нас разозлишь…

— Вот, возьмите. — Краснова прервал мент с отекшим лицом, сальными руками, в загаженной черными подтеками некогда красной куртке, положив на стол кипу разрисованной каракулями бумаги, мятой и заляпанной.

— Хорошо, спасибо. — Краснов брезгливо отодвинул подальше от себя ухоженными наманикюренными пальцами отчеты о моей поимке.

«Венским вальсом» Штрауса зазвонил телефон Краснова. Взглянув на экран, подполковник торопливо даванул кнопку.

— Слушаю, Дмитрий Палыч. Все отлично. Задержали, доставили, сейчас работаем. Хорошо, как сдадим на Петровку, сразу тебе наберу.

Краснов отключился.

— Иван, откровенно, шансов у тебя нет. Видишь, какие люди тобой интересуются. Дмитрий Павлович Довгий.

— Кто это? — мотнул я головой.

— Тебе лучше и не знать, — хмыкнул подполковник. — Если у такого человека нет сомнений в твоей причастности к столь тяжкому преступлению, считай, что тебя уже не существует.

— Свое-то существо этот твой Палыч надолго намерил?

— Мы — это система, которая позволяет стране жить и развиваться. И система эта и была, и будет.

— Лучше расскажи, сколько тебе с твоим другом, как его, Долбием, занес Чубайс?

— Иван, не усугубляй, — Краснов театрально провел рукой по волосам. — Хотя терять, по-моему, тебе уже нечего…

Пофилософствовать подполковнику не дали, подъехал адвокат. Мне предъявили обвинение, мы в ответ заявили алиби и 51-ю статью Конституции. Что-то писали, о чем-то спорили. Адвокат ушел. Меня повезли на Петровку 38 в ИВС — изолятор временного содержания.

Час мариновали в узкой железной клетке, затем долго и дотошно обыскивали: раздеться, присесть, встать, одеться. Выдав вонючую подушку и матрац, больше похожий на грязный мешок с насыпанными в него комьями ваты, меня закинули в камеру. Трехместная «хата» — полтора на четыре, стены окрашены в унылый серо-голубой цвет, окно, по местному — «решка», с обеих сторон занавешенное рядами решеток, почти не пропускало солнечного света, который с лихвой восполняли две лампы, включенные круглые сутки и светившие, как автомобильные фары. От всего этого вскоре потерялось ощущение времени, пространство же оставалось неизменным.

С непривычки в глазах рябит от решеток, которые везде — на окне, фонарях, даже на шконках в виде металлических планок. Кстати, первое, к чему с трудом приходится привыкать, — это нары. Вместо матраца все время ощущаешь под собой только холод врезающегося в ребра железа. Спишь в одежде, надвинув на глаза шапку, спасаясь от назойливого вечного света. По ночам постоянно просыпаешься, с минуту-две отжимаешься, приседаешь, чтобы разогнать кровь и согреться.

Сокамерниками оказались таджик-гастарбайтер и старый рецидивист, словно рукодельная гжель, расписанный узорами тюремной романтики. Сутки спустя соседей поменяли. Здесь как в поезде, — одни пассажиры сходят, другие заходят. А ты едешь и едешь, и не знаешь, как сорвать стоп-кран.

В четверг повезли в суд выносить постановление об аресте. После трех суток, проведенных в изоляторе на Петровке, уже за счастье было выйти на воздух. В Басманный суд везли одного, в клетке, оборудованной в «газели». По ту сторону решетки — конвойный-автоматчик. Как только тронулись, сержант предложил сигарету.

— Знаешь, я не верю, что это вы организовали, — тяжело вздохнул мент, чиркнув спичкой. — Хотя жалко, конечно, что гада этого не взорвали. Будь у меня руки подлиннее, лично бы его придавил…

В коридоре суда среди объективов телекамер и вспышек фотоаппаратов отыскал глаза матери. Тогда я еще не знал, что в один день со мной взяли отца, не знал, что ей пришлось пережить, разрываясь сердцем между московской и новосибирской тюрьмами…

По возвращении на Петровку первым делом из обуви выломали металлические супинаторы и срезали с одежды все металлические застежки — приговор суда вступил в силу. Еще через сутки — «с вещами на выход». Через полтора часа скитаний по запруженной машинами Москве воронок въехал в узкий шлюз тюремных ворот.

Часть первая

Федеральная тюрьма номер один

Единственное здание, не разрушаемое временем, не подвластное ходу истории, непоколебимое в войнах и революционных потрясениях, — это тюрьма.

Тюрьма — неизменный символ своей эпохи, непременная изнанка государственного прогресса и просвещения, свободы и равенства, демократии и политического плюрализма. Историю Франции можно изучать по узникам Бастилии, историю Российской Империи — по Шлиссельбургской крепости и Петропавловским казематам, а образы «подвалов Лубянки» и ГУЛАГа неотделимы от доброй половины советской эпохи.

Уже почти двадцать лет кремлевским острогом, наводящим ужас на обитателей высоких кабинетов, является Федеральная тюрьма № 1. Суровый образ политической тюрьмы, как хороший коньяк, требует выдержки. Пройдут годы, и мрачная слава централа в Сокольниках затмит легендарный блеск своих исторических предшественников. Снимут фильмы, напишут книги, сложат песни. Да и как иначе. Ведь эти стены обрекали на страдания гэкачепистов, опальных олигархов, проштрафившихся министров, зарвавшихся банкиров, главшпанов самых могущественных ОПГ — организованных преступных группировок. Все, по своей сути, жертвы собственных преимуществ.

Название сего заведения уложилось в три цифры — ИЗ-99/1. Две девятки говорят о федеральном значении изолятора (всего в России две федеральные тюрьмы, вторая — 99/2 — «Лефортово»), остальные имеют региональный статус: 77/1 — «Матросская тишина», 77/2 — «Бутырка», 77/3 — «Пресня»… Неофициально ИЗ-99/1 называют и «фабрикой звезд», и «девяткой», и «Абу-Грейб», и «подводной лодкой», и «Бастилией», и «Гробом»… Здесь ждут своей участи фигуранты самых громких дел последнего десятилетия. Многие сидят годами, и дорога отсюда на свободу в разы уже, чем на пожизненный остров «Огненный». ИЗ-99/1 — это точка, реже многоточие в сумасшедших карьерах, блистательных биографиях, захватывающих боевиках и душераздирающих трагедиях. Это скала в море власти и успеха, о которую разбиваются судьбы их вершителей.

Посадочных мест на «девятке» не больше сотни, именно «посадочных», поскольку, как правило, им всегда предшествует стремительный взлет. Избранностью клиентуры определяются индивидуальный подход и исключительная изоляция. Единственная связующая нить с родными — письма, насквозь пропахшие едкой, безвкусной парфюмерией цензоров, с размазанным, словно с медицинской справки, штампом «Проверено». Камеры, адвокатские, прогулочные дворики, продолы от души нашпигованы подслушивающей и подглядывающей электроникой. Под запретом любые веревочки, даже шнурки, и, чтобы подвязать на подбитых баландой животах штаны, сидельцы плетут веревки из сорочек от Бриони, Армани и Гучи…

Проехав шлюз, «газель» остановилась. Сквозь наслоение стекла и решеток воронка я смог разглядеть лишь кусок серой обшарпанной стены да нижний угол большого окна. Зато шума снаружи прибавилось. Кричала «дорога», истошно выплевывая цифры: «два два семь», «четыре три девять», «три один пять» — номера камер, созвучные статьям Уголовного кодекса. Своим бесконечным жужжанием «Матроска» напоминала необъятный улей.

Работавшая в машине печка не грела, но мерзли только ноги.

Сильное внутреннее возбуждение согревало лучше всякой шубы. Два конвоира выскочили из воронка, оставив водителя в одиночестве. Тот заглушил двигатель, достал миниатюрный дивиди-проигрыватель, по экрану которого запрыгали титры. Американская комедия отвратного качества с гнусавым переводом пробивала мента на «ха-ха» каждые пять минут. Сколько было таких пятиминуток, сложно сказать, но судя по развитию сюжета и по онемевшим пальцам ног — не менее часа. Наконец, вернулись автоматчики, и мы снова куда-то ехали, наворачивая непонятные круги по тюремным дворикам, пока не остановились возле одинокой полуоткрытой двери под аккуратным резным козырьком. Меня вывели на улицу. Зимнюю ночь угрюмо разрезал масляный лунный серп.

Навстречу милицейскому конвою вышли трое в зеленой пятнистой форме. Стандартное «фамилия, имя, отчество» — из уст одного из них прозвучало как-то неофициально, непривычно растянуто. Получив ответ, он, зевая, приказал следовать за ним.

Меня поразила тишина. Пчелиный гул утих. Где я? Куда завезли? Что дальше? Новые провожатые явно не походили на экскурсоводов: небольшие ростом, с отекшими лицами, потертый безразмерный камуфляж, сбитые ботинки и словно лейблом этого человеческого материала на рукавах красовался шеврон «Министерство юстиции. ГУИН». Три ступеньки вниз — подъезд и три лестничных пролета вверх.

«Менты, вертухаи — все одно, — размышлял я, считая ступеньки, — но, по крайней мере, зеленый цвет приятнее мышиного». Эстетика на тюрьме — дело далеко не последнее, но об этом позже. Как только мы вошли в здание, шедший впереди меня конвоир нажал на стене кнопку — по ушам ударили разрывы сирены…

Поднявшись на третий этаж, ведущий постучал ключом-«вездеходом» по железной двери, провел рукавом по черному электронному датчику, на котором, пискнув, зажегся зеленый диод, далее три оборота ключа и дверь впустила нас на этаж. В коридоре стояли еще несколько вертухаев. Снова «фамилия, имя, отчество», не успел оглянуться по сторонам, как оказался в камере — сборке, временной для прохождения посаженным процедур.

После изолятора на Петровке хата выглядела вдохновенно. Четырехместная, пустая и необъятная: по паре двухъярусных шконок, между ними стол — по-местному «дубок», над раковиной для мыльно-рыльных принадлежностей висел зеркальный пластиковый ящик, вместо привычной параши в углу возвышался унитаз, а сам «дальняк» был обнесен бетонной оградкой высотой в метр. Возле двери, по-местному «тормозов», висела радиоточка, над которой громоздилась металлическая полка под телевизор — антенный кабель торчал из стены. Размером камера примерно пять метров в ширину и три в длину. Метра под три — потолок. Окно впечатляло: решетка снаружи, решетка изнутри, матовая пленка на стеклах, зато нет скрадывающих свет сеток и «ресничек». Не было и шершавой, оспой изъеденной «шубы» — стены ровные, выкрашены в голубые тона. Пол бетонный — в мелкую коричневую клетку. Камеру освещали две стандартные потолочные лампы дневного света и фонарь над дверью, правда, фонарь был почему-то погашен, но чуть ниже радиоточки я узрел выключатель — одиночный, белый, клавишный.

«Ух, ты, значит, тут светом можно манкировать», — я нажал на кнопку в ожидании фокуса, но фокус не удался: ничего не загорелось, ничего не погасло. С десяток тщетных попыток — и я сдался. Зато после долгих манипуляций с радио из динамика раздалось «Ретро-FM».

После недели принудительного слушанья на Петровке шипучего «Маяка» музыка показалась райской. Дальнейшее изучение местности проходило уже под сиплые вздохи Юрия Антонова. На стене ярким белым пятном красовались «Правила содержания в следственном изоляторе подозреваемых, обвиняемых и осужденных». Самым увлекательным показался раздел «Распорядок дня»:

1. Подъем 6 час. 45 мин. — 6 час. 50 мин.

2. Утренний туалет, уборка камер и заправка спальных мест 6 час. 50 мин. — 8 час. 00 мин.

3. Запись на прием к врачу и руководству изолятора 8 час. 00 мин. — 9 час. 00 мин. (во время утренней проверки).

4. Завтрак 8. 00 — 9.00.

5. Обед 1 час в период с 12.00–14.00.

6. Ужин 18. 00–19.00.

7. Отбой 22.45.

8. Ежедневная прогулка 1 час.

9. Санитарная обработка (душ) — один раз в неделю (15–20 мин.).

10. Стрижка один раз в три месяца.

12. Выдача книг — один раз в 7 дней.

12 Подача заявлений ежедневно (в рабочие дни), во время утренней проверки.

13. Просмотр телепередач ежедневно с 6.45 до 22.45».

Между тем нервное напряжение продолжало будоражить каждую мышцу. Несколько десятков приседаний, отжиманий, и волнение, погашенное усталостью, начинало понемногу отпускать. Зарядку прервал хруст замка: вошел невысокого роста капитан с бодрой выправкой и забавной прической, за ним — сутулый лысеющий майор.

— Знаете, куда попали? — спросил капитан после набивших уже оскомину формальностей (фамилия, имя, отчество, дата и место рождения, уточнения прочих анкетных данных).

Судя по всему, вопрос с ударением на слове «попали» должен был нагнать на меня жути. Но не к месту щегольской вид офицера, его нелепая прическа-укладка и плохо скрываемая улыбка вселяли слабый оптимизм и некоторую уверенность в ближайшем будущем. Что-то подсказывало, что хуже уже не будет.

В отличие от капитана, майор был строг, молчалив, держался подчеркнуто отчужденно. Приказав раздеться до пояса, он изобразил медицинский осмотр и снова ушел в себя. Как выяснилось позже, майор — начальник медчасти изолятора, капитан — «ДПНСИ», в переложении на слова — «Дежурный помощник начальника смены изолятора», за свою внешность среди мужского контингента заключенных получивший погоняло «мальчик-девочка», а среди женского — «красавчик».

Офицеры вышли, посоветовав внимательно ознакомиться с настенными правилами содержания, и моя зарядка продолжилась.

Спустя еще минут сорок появился тучный прапорщик в сопровождении двух сержантов. Личный обыск и опись вещей прошли довольно быстро. Спортивная сумка и почти все вещи были отметены на склад, вместо них выдали квитанцию «о приеме изъятых вещей у арестованного», в правом углу которой в графе «наименование органа» от руки вписали «ФГУ ИЗ-99/1», но название тюрьмы мне пока ни о чем не говорило.

В то время как прапорщик оформлял бумаги, тщедушный младший сержант притащил положняковую казенку — старый матрац, грязную подушку, комплект застиранного постельного белья и небольшую картонную коробку, запаянную в целлофан, в которой лежали кусок хозяйственного мыла, зубные паста и щетка. Потом повели в «баню».

С третьего этажа под рявканье сирены спустились на второй.

Отсыревшую раздевалку с тщательно зачищенными надписями на деревянной лавке отделяла от душа очередная железная дверь. В душе всего пять леек, вентили с холодной водой сняты, из горячего крана вода лилась чуть теплая. После помывки — обратно на «сборку». Матрац — в одну руку, миску, кружку — в другую, так и двинулись в камеру.

По дороге мне, наконец, удалось рассмотреть, где нахожусь. Тюремный продол, по которому вели, был на удивление аккуратным и никак не подходил к традиционному образу темницы. Приятное освещение, снежные потолки, вездесущая чистота создавали больше санаторно-больничную, нежели тюремную атмосферу. Камеры располагались по обеим сторонам коридора, по десять хат на этаже, рядом с каждой висела белая табличка с номером, первая цифра которого соответствовала этажу. Подойдя к триста восьмой, находившейся почти в самом конце продола, вертухай приказал встать лицом к стене, открыл глазок и, не отрываясь от «штифта», несколько раз повернул ключом в замке. Тормоза, громыхнув, открылись, насколько позволяли фиксаторы. Из камерной утробы ударили дискотечные басы на полную мощность работавшего телевизора. Боком обогнув ворота, я протиснулся внутрь.

Представшая передо мной картина всколыхнула яркие, противоречивые чувства, подытоженные долгожданностью конечной остановки. По планировке хата аналогична «сборке», но из-за обжитости выглядела гораздо теснее — нечто среднее между комнатой в общаге и продуктовым складом. Вдоль стен рядами возвышались многочисленные коробки с овсяными, гречневыми хлопьями, пакеты молока и кефира, стаканы со сметаной, колонны синих пластиковых банок с повидлом, фальшивой бронзой блестели плошки с тушенкой и кашами. Под шконками пухли баулы, просвет между телевизором и стеной забили блоки «Мальборо» и «Парламента».

В нервном ожидании воплощения художественных представлений о тюрьме с ее «прописками» и пресс-хатами стал рассматривать публику. По краям верхних шконок в одинаковой позе лотоса, словно сфинксы, застыли два внушительного вида и габаритов сидельца. Хмурые лица, бритые затылки, спортивная «заточка» — в тучных фигурах проглядывало многолетнее самоистязание железом. Один слегка переваливал за центнер, другой мог не вписаться и в полтора. Этот сиделец весь был запартачен цветными картинками.

Сидя, он опирался на изуродованную руку, на которой отсутствовали указательный, средний и безымянный пальцы. На нижней шконке робко жался парнишка лет двадцати двух, имея улыбку за обыкновенное выражение лица, что-то вроде приобретенного рефлекса — единственной для него возможной психологической защиты. Киношный образ пресс-хаты разрушал последний сокамерник — несуразно сложенный высокий очкарик, примерно мой ровесник. Толстые диоптрии, облегающая водолазка и кальсоны цвета хаки, подчеркивавшие рахитизм фигуры, нелепость движений, неосознанно подгоняемых под музыку, невольно вызывали улыбку и недоумение. К тому же шконку этот танцор хамовато-интеллигентного покроя занимал, по моим вольным представлениям, самую почетную — правую нижнюю, возле окна.

— Здравствуйте, — механически бросил я, озираясь по сторонам и пытаясь анализировать увиденное.

Кто-то поздоровался, остальные молча кивнули, пристально изучая вновь прибывшего. Свободные нары были заставлены, но тут же сверху пошла команда: «Заяц, убери вещи». И парень в камуфлированных кальсонах, не сбиваясь с музыкального такта, ловко принялся рассовывать и утрамбовывать в пустые щели камеры баулы, пакеты, мешки.

Когда я, наконец, бросил матрац на освободившееся пространство, началось знакомство с круговым рукопожатием. «Заяц» представился Севой, остальные оказались Сергеями.

— Что за беда, Вань? — поинтересовался Сергей с погонялом Алтын.

— Чубайс.

— Да, точно, — подпрыгнул танцор Сева, изобразив на лице необъяснимое удовольствие. — По ящику тебя видели и фотку твою в газетах пропечатали.

— А мы тут поспорили, кто к нам заедет — комерс или не комерс, — объясняя нечаянную радость Зайца, нехотя добавил Алтын.

— Серега, ну и кто угадал? — Сева самодовольно уставился наверх, на что собеседник лишь криво ухмыльнулся.

— А у вас что за дела? — спросил я в ответ.

Алтына грузили убийством в составе банды, беспалого тяжеловеса по кличке Бубен судили за организацию наркомафии, самый юный пассажир уже получил срок за мошенничество и ждал этапа на зону.

Сева Заяц назвал свои статьи.

— Это куда? — для меня цифирь Уголовного кодекса начиналась и заканчивалась убойной сто пятой.

— Изнасилование, — расстроенно пояснил Заяц.

И без того, мягко говоря, сомнительная шутка прозвучала глупостью с тухлым душком.

— Ты че гонишь?! — закипел Бубен.

— Серега, ну, я пошутил, — извиняясь, развел руками Сева и, переведя на меня взгляд, театрально выдержал паузу: — Вымогалово шьют. Я «Черный плащ». Слышал?

— Нет пока, — за последнюю неделю я первый раз рассмеялся.

— Значит, здесь такая постанова, — вполголоса напутствовал Бубен. — Живем людским, шнырей нет, на тряпку упасть не западло. О своих делюгах не базарим. Собрался на дальняк — распрягаешь занавеску, если в хате кто-то ест — дождись, пока закончит. В остальном по ходу разберешься.

Камера дружно закурила. Тренировать волю натянутыми до предела нервами не достало сил. Сигареты хватило на три жадных затяжки: отпустило, согрело, расслабило.

— А как вещи с воли затянуть? — прикуривая, я машинально пытался греть ладони от горящей спички.

— Здесь все через заявление на имя начальника изолятора. Утром на проверке забирают, в течение трех дней рассматривают, если отказ не принесут, значит, разрешили.

— Как писать заявление? Не силен я в подобном жанре.

— В правом верхнем углу пишешь: «Начальнику ИЗ 99/1 полковнику внутренней службы Прокопенко И.П., к.308, по центру — «Заявление». С новой строки: «Прошу Вас разрешить», далее суть просьбы, например, получить от моих родных, или выдать со склада то-то и то-то, или посещение спортзала и тому подобное, затем число и подпись.

— Какого спортзала? — недоверчиво переспросил я.

— Да, есть здесь такое, — улыбнулся Серега. — Сто сорок рублей в час с рыла, как правило, вместо прогулки, и то в порядке поощрения. Начнешь с ними кусаться — о спорте можешь забыть.

Я вспомнил, что шесть дней ничего не ел. Тут уж по-хозяйски уважил Бубен. После недолгого колдовства над электрочайником по шлейкам растеклось что-то очень вкусное, сочное и жирное. Глаза слипались в полудреме. Но хата на покой не собиралась. В телевизоре бесперебойно гудела музыка.

— Может, чифирнем? — спросил Бубен.

— Можно. — Алтын лениво приподнялся со шконки. Пластиковое ведерко из-под повидла Бубен наполовину засыпал чаем и залил до краев кипятком. Минут через двадцать густую жирно-бурую, словно отработанное масло, жидкость он слил в другое ведерко, которое пошло по кругу. Каждый, сделав по три-четыре глотка, передавал «братину» следующему. Вкус необычный и немного тошнотворный, с тупой горечью.

— Ну, как? Бодрит? — поинтересовался Заяц, явно хорохорившийся передо мной своим семимесячным тюремным стажем.

— Ты вообще заткнись! — оборвал Севу Алтын, повернувшись ко мне, пояснил: — Заяц две недели назад пару таких бадеек в одно рыло засадил. Сначала блевал дальше, чем видел, потом сутки проср… не мог. Так ведь?

— То ж «конь» был, — попытался оправдаться Черный плащ.

— Что такое «конь»? — спросил я.

— «Конь» — почище чифиря будет, — хохотнул Сева, воспользовавшийся предоставленной возможностью съехать с неприятной темы. — Много чая, много кофе и банка сгущенки.

За разговором закончился чифирь, оставив на дне бледно-ржавый осадок.

Взгромоздив на шконку пачку прессы из толстой стопы газет и журналов, возвышавшейся в углу хаты, я жадно принялся за чтение, изголодавшись по новостям. Список изданий оказался внушительным — от «Коммерсанта» и «Комсомолки» до «Работницы» и «Мурзилки».

— А я все выписываю, — поймав мое удивление, пояснил Заяц.

— Все подписываются на издания, а Сева — на подписной каталог, — заржал Бубен.

— И сколько стоит это удовольствие? — не удержался я.

— Фигня. Что-то около двушки зелени в месяц, — отмахнулся Сева, Алтын злобно поморщился.

Расположение стола и шконок напоминало вагонное купе, только в купе поуютнее, а здесь поудобнее. Подобная мебелировка обеспечивала эстафетную бесконечность беседы, текущей в камере. Заяц, узрев во мне благодарного слушателя, ударился в вольные воспоминания, смакуя их пополам с тюремными байками. Было Севе Зайцеву двадцать четыре года, еврей по национальности, манерам, взглядам и суетливоюркому уму. Свое гневное возмущение на обращение «Эй, жид!» со стороны блатных сокамерников он беспощадно давил в себе страхом, в ответ на сию бесцеремонность Сева обидчиво и беспомощно разводил руками: «Ну, зачем вы так».

По словам Зайца, он учился в двух аспирантурах и подавал большие надежды отечественной науке. Себя Сева относил к «золотой» молодежи высшей пробы, в кругах которой был известен как «Сева-ГАИ». Хвастался близкой дружбой с Митрофановым и Кирьяновым… Свое погоняло «Сева-ГАИ» получил за способность решать любые проблемы, связанные с ГИБДД, на чем, собственно, и погорел. Подвела молодость и жадность. При обысках на квартирах у него нашли под миллион вечнозеленых, тридцать незаполненных «непроверяек», форму майора ФСБ с липовой ксивой хозяина погон, выписанной на Севу, и главную реликвию Зайца — комплект автомобильных номеров с надписью «Черный плащ».

От правосудия Севу спасали семь адвокатов, энергично, но бестолково.

Устав тарахтеть, Зайцев достал «дембельский альбом», где вперемешку с похабными распечатками из Интернета он расфасовал личные фотографии.

— Вот этих, — причмокивая, Сева водил пальцем по фотографиям, — Листерман подгонял… Это мы в Барвихе… Это в Куршавеле год назад…

— Ты чего, сука, меня не понял?! — свой вопрос сверху Алтын сопроводил гулким ударом по шконке, от чего затряслась вся конструкция.

— Зачем стучишь? — весь передернулся Заяц.

— Я тебе сейчас, жид, по чердаку стучать буду, — взбеленился Алтын от наглости соседа.

— Хорош, Серега, — жалостливо-заискивающе пролепетал Заяц, на что Алтын издал матерную тираду в адрес Севы и уставился в телевизор.

Отношения Зайца с Алтыном не задались с первого дня их знакомства. Когда Алтынова, Бубнова и вора Леху Хабаровского перекинули с пятого этажа в 308-ю, там уже прописались Сева Зайцев и Слава Шер, якобы наладивший производство фальшивых «полосатых» номеров. Шера увезли в суд на продление срока содержания, на хозяйстве оставался Черный плащ. Войдя в хату, вор и авторитеты увидели похабно развалившегося на нижнем шконаре юношу.

— По какой статье? — ошарашил молодой человек вопросом вошедших.

— Я жулик, — растерянно пробормотал вор.

— Двести девятая, сто пятая, — по инерции прожевали блатные.

— Ну, с тобой все понятно. — Сева взглядом оттеснил Хабаровского. — А вы, значит, людей убивали?! За деньги!

— Да, — буксанул Алтынов, по делу будучи в полном отказе.

— С каких группировок?! — с прокурорским задором продолжил Заяц.

— Я тебе, псина, покажу группировки! — первым очухался Алтын, нога которого в хлестком щелчке прошла в сантиметре от головы юноши, но тот успел вжаться в дальний угол шконки.

— Раскрутка голимая, Серега. — Бубен грудью заслонил Зайца. — А если оперская постанова?

С тех пор Сева жил под страхом неминуемой расправы, несмотря на то что грел хату едой и куревом на несколько тысяч долларов в месяц. Однако страх не останавливал Зайца в его стремлении поравняться с сокамерниками, что у последних вызывало в лучшем случае лишь насмешку. Однажды Сева доверительно сообщил Бубну, что имеет твердое намерение встать на блатную стезю. Намерение встретили с должным сочувствием.

— Масть — не советская власть, может поменяться. Для начала надо закурить. Без этого никак не получится, — авторитетно заявил бродяга некурящему юноше.

И Заяц начал курить. Много и часто, одну за другой просмаливал до фильтра и на последний вздох зажигал от окурка новую сигарету.

Бывало, по две-три за раз, до сильного кашля, до зеленых обмороков. Чернели легкие, но не масть. Вскоре было решено переходить ко второй ступени посвящения в уголовники.

— Слышь, Заяц, надо качать режим, — как-то на прогулке заявил Бубен.

— Как же его раскачаешь, на нашем-то централе? — почувствовав недоброе, пролепетал кандидат в блатные. — Ни дорог, ни телефонов, и хрен до кого достучишься.

— Вскрываться будем, — с похоронной торжественностью заявил Бубен. Стоявшие рядом Алтынов и Шер одобряюще мотнули головами.

— К-к-как вскрываться? — Сева начал заикаться.

— Как-как, всей хатой, — раздраженно уточнил Сергей.

— Ну, да. Утром перед поверкой заложим доминиш-ками тормоза, чтобы цирики не вломились, — развивал мысль Бубен. — Дружно суициднемся. Часа на три нас должно хватить, за это время подтянем журналистов и выставим требования.

— Требования? — Севу перекосило.

— А как же! Телефоны, дороги, бухло, наркотики. Кокаина хочешь?

— Я не смогу суицы… суицы… калечить себя, — простонал Черный плащ.

— Эх, ни своровать, ни покараулить. Ладно, ты не волнуйся, мы тебя сами вскроем. Вот так. — Бубен провел ребром ладони по сонной артерии юноши. — Шер, справишься?

— С удовольствием, — отозвался мошенник.

— У моего папы сердце больное, он не переживет. — Севу колотило.

— Зато по телевизору тебя увидит, — без намека на иронию подбодрил Алтын.

— Не гоните жути. Может, все еще обойдется. Условия примут, врачи успеют, — зевнул Бубен.

Сева лег на лавочку и не поднимался до конца прогулки.

По возвращении в хату день пошел по новой кривой. Алтын с непроницаемым видом взялся точить пластмассовый нож. Мерный скрежет пластика о железные нары звучал в ушах Зайца нарастающим набатом. Он давился куревом и панически перебирал в голове возможные варианты срыва. Увы, ничего порядочного в голову не приходило. И вдруг осенило! Раскопки в развалах газет и журналов увенчались успехом. На свет была извлечена «Работница» с иконой Михаила Архангела на одной из страниц.

Аккуратно вырвав образ, Сева умиленно обратился к блатным:

— Смотрите, это Сергей Радонежский. Ваш святой!

— И чего? Соскочить хочешь? — Бубен всегда старался смотреть в суть проблемы.

— Я?! Нет… — замялся Заяц. — Просто, если я погибну, папа не переживет. И на вашей совести будут две смерти. Нельзя, грех большой.

— Ты когда это верующим стал? — поинтересовался Алтын, аккуратно снимая с ножа пластиковую стружку. — Заяц, ты от греха подальше засухарись до утра, а то вскроем тебя не по расписанию.

После отбоя потушили свет. Зэки завалились на койки, в полудреме топчась по музыкальным телеканалам. Сева, дабы не раздражать общество, тихохонько сидел за столом в засаде на спящих сокамерников. Он твердо решил не смыкать глаз, угроза Алтына звучала как приговор. Взбадривал себя Заяц методичным уничтожением недельных запасов растворимого кофе и курева. Храп, раздавшийся сверху, стал для него сигналом к действию. Достав из баула блокнот, Сева судорожно вырвал страницу и крупными буквами написал: «Утром камера вскроется, заблокируют дверь, вызовут прессу. Меня хотят убить! Помогите!!!»

Засунув маляву в кальсоны, Заяц с кружкой направился к шипящему чайнику, руки ходили ходуном, но кофе на этот раз в его планы не входил. Налил кипятка, сжал зубы, зажмурился и плеснул на руку.

Сева взвыл благим матом, камера проснулась, вертухаи застучали в тормоза.

— Позовите, пожалуйста, врача! Я сильно руку обжег! — промычал Заяц, прижавшись щекой к штифту.

— А ну-ка иди сюда! — сонный Бубен заподозрил подвох. — Давай сюда руку!

Все было взаправду. В натуральности ожога и искренности страданий Севы сомневаться не приходилось. Таких последствий от членовредительства не ожидал и сам пострадавший.

— Иди отлей на руку, дебил, — участливо посоветовал Бубен. Заяц послушно пошкандыбал на дальняк.

Через десять минут «кормушка» отвесилась, в проеме замаячила медичка.

— Что у вас произошло? — Доктор недоуменно поморщилась от запаха покалеченной руки.

— Ошпарился, доктор! — прокартавил Сева, здоровой рукой незаметно просовывая в «кормушку» записку.

— Сам ошпарился? — скинув маляву в карман халата, недоверчиво уточнила врачиха, брезгливо натягивая перчатки.

— Сам, сам, — облегченно вздохнул Заяц. — Случайно получилось.

Обработав сваренную руку, медичка удалилась. Сева, распечатав очередную пачку сигарет, направился к дубку.

— Стоять! — заорал Бубен. — Куда пошел?

— В смысле, Серега? Чего ты? — залепетал Заяц.

— Тыкни кобыле под хвост! Все, теперь живешь у тормозов.

— Почему? — Сева начал заикаться.

— Зафаршмачился, народный целитель, сам себя обос…

— Ты же сам сказал?!

— А если я тебе скажу в……, начнешь?

— Или уже начал? — ехидно подхватил Шер с соседней полки.

Заяц обмяк, сполз по стене на корточки и уставился в пол.

— Ладно, утром посмотрим на тебя. Может, заработаешь себе скачуху, — зевнул Бубен, переворачиваясь на другой бок.

Скачуха Севу не интересовала. Ночь перевалила за экватор, реакции на записку не наблюдалось. Поскольку доступ к баулу был закрыт, пришлось воспользоваться клочком туалетной бумаги, на котором под шум воды Заяц накропал: «Заберите меня из камеры! Спасите!»

— Будьте так любезны, позовите, пожалуйста, врача. Пусть, если возможно, принесет обезболивающее, — заныл он, вжавшись губами в дверной косяк.

— Ты что такой тревожный? — встрепенулся Бубен.

— Рука болит, — проскулил Сева.

— Не помогает больше народная медицина? — загоготал Шер.

Железная форточка отворилась, в ней снова возник женский профиль.

— Сделайте что-нибудь. — Сева высунул наружу голову дальше руки, скинув в коридор очередное послание.

— Не волнуйтесь, все утром, — шепнула врач и громко продолжила: — Кроме но-шпы, ничего больше нет.

— Давайте. — Сева сгреб таблетки.

Ровно в семь включили свет. Все мирно спали. Один лишь Заяц, одев под утро толстый шерстяной свитер с воротом под горло, куртку с капюшоном и сверху замотавшись шарфом, изо всех сил таращил глаза, борясь с одолевающей дремотой. В тишине из-за двери отчетливо доносилось шуршание, сопение вертухаев. Ждали представления, но оно не начиналось. Настало время поверки. Под лязг замка арестанты попрыгали со шконок, все еще пребывая в сонном забытьи. Вместо дежурного офицера в камеру ввалился «резерв» — тюремный спецназ в полной амуниции: маски, каски, щиты, дубинки. Из-за щитов выглядывала знакомая рожа капитана.

— В камере четверо. Все нормально, — доложился Шер, накануне назначенный дежурным.

— Точно все в порядке? — оскалился капитан.

— В порядке — спасибо зарядке, — ошарашенный взгляд Алтына разрывался между ощетинившимися гоблинами и закутанным Зайцем.

Со Славой Шером и Зайцем вышла некрасивая, но очень живописная история. Заяц признавал в мошеннике неоспоримый авторитет, опору и защиту в непостоянстве тюремных будней. Но с появлением в хате блатных он решил поменять учителей, переметнувшись под бандитское крыло. Как-то раз, желая закончить пустой спор с Зайцем, Шер в сердцах назвал его петухом. На следующий день во время прогулки Бубен, внимательно оглядев Зайца, спросил его:

— Сева, ты действительно дырявый?

— Нет, ты чего, нет, конечно, — замельтешил Заяц.

— Интересная фигня получается. Тебя Шер при всех объявил пидором, а ты смолчал.

— Серега, а что мне теперь делать?

— Если объявил, пусть обоснует. Обоснует — будешь курой, если нет — тогда должен с него спросить.

— Как это — спросить? — предложенная альтернатива Севу не вдохновляла.

— Как с понимающего! — в глазах Бубна блеснул кровожадный огонек.

Спустя часа два сокамерники уселись за дубок. Заклокотал чайник, по кружкам захлюпал кипяток, поднимая со дна пряные россыпи.

— Слава, ты меня вчера петухом назвал, — без предисловий начал Заяц, косясь на Бубна.

— Ну, и что? — зевнул в ответ Шер.

— Обоснуй! — дерзость была напускной и фальшивой. Заяц геройски посмотрел на Серегу, тот одобрительно кивнул.

— Без объяснения причин, — отрезал Шер.

Заяц не растерялся. Схватив кружку Алтына, он резко плеснул содержимое в лицо обидчику.

Кипяток плетью врезался в кожу, оставив на щеке и шее мошенника размашистые рубцы. Шер не успел матерно взвыть, как под грохот тормозов в хату влетели вертухаи…

После моего заезда Заяц пробыл в хате четыре дня, не переставая развлекать и раздражать окружающих.

Модным аксессуаром среди сидельцев изолятора были беруши. Их периодически запрещали и изымали, но Севу эти репрессии обходили стороной. И вот, затромбовав берушами уши, Плащ наслаждался послеобеденным сном. В камере дым стоял коромыслом: шла непрекращающаяся готовка, перед штифтом мелькали спины, заслоняя нижнюю шконку с похрапывавшим юношей.

— На «3» с документами, — раздалось с продола.

В целях конспирации сотрудники изолятора при вызове арестанта обязаны называть одну лишь заглавную букву его фамилии.

— Сейчас, старшой, позову его, — доброхотом откликнулся Бубен. — Заяц, просыпайся, зовут тебя.

Но то, что слышал выводной, не мог слышать Сева с набитыми поролоном ушами. Зато вместо него и под него, ломая голос и картавя, прокричал Бубен:

— Через пару часов приходи!

— Чего ты сказал?! — возмущенно донеслось по ту сторону порога.

— Я даже для тупых мусоров два раза не повторяю. Отвали, я сплю. — Серега прекрасно справился с закадровой озвучкой.

— Да я сейчас резерв вызову! — в хате запахло грядущей расправой.

— Пошел ты в ж… со своим резервом, мусорюга! — хата дрогнула от хохота. Но, решив не дожидаться атаки гоблинов, Бубен в последний момент тряхнул Севу. Тот подпрыгнул, ударившись головой о верхний шконарь, выдернул беруши и поскакал к тормозам выяснять причину трехэтажного гнева вертухая…

То были истории моих сокамерников, в которых тюрьма окрашивалась в новые, пока непонятные мне цвета.

Ощущения от происходящего в первую неделю на тюрьме очень разные, яркие, но в большинстве своем смутные и тягостные. Здесь это называют «гонкой». «Гоняют» все, кто постоянно, кто периодически. Неимоверно трудно смириться с мыслью, что тюремная реальность отныне данность, которой не избежать, что жизнь резко и безвозвратно сменила русло, течение по которому не остановит ни одна плотина. Гулкой болью бьет по вискам звук топора в саду, который ты сажал, лелеял, сберегал. Все, чем дорожил, что наполняло радостью и смыслом твое существование — теперь безжалостно рубится и выкорчевывается, оставляя в сердце пустырь и пепелище. Словно «Вишневый сад», только без антрактов, оваций, театральной бутафории. От тоски рецепта нет, тоска — самый суровый приговор, который ты выносишь себе сам по требованию судьбы. Как спастись? Мысленно отречься от свободы, определить, что хорошего может дать тебе тюрьма, и постараться не вспоминать, что она отнимает. Во что бы то ни стало сохранить нервы и здоровье.

Но над чем плачут в одиночестве, хором — смеются. Арестантское житье — горькое веселье. Стадный цинизм оказывается очень даже полезным и действенным в борьбе с индивидуальным тюремным психозом.

В первую ночь в новой обстановке я заснул быстро под телевизор и густой табачный смог. Часа через четыре проснулся от холода. Натянул на себя все, что было — куртку, шапку, перчатки и снова провалился в сон. Ровно в семь утра разбудил треск накаляющихся галогенок — подъем! Чтобы не загреметь в карцер, надо заправить шконку и одеться, хотя и так все спали в одежде. Еще немного погодя брякнула кормушка.

— Завтрак! — раздался неприятный женский голос.

— Не будем! — сквозь дремоту крикнул Бубен вслед захлопывающемуся окошку. Минут через двадцать, словно передернутый затвор, громко лязгнул металл.

— Что это? — вздрогнув, поинтересовался я.

— Тормоза разморозили, — не вдаваясь в детали, пояснил Алтын. — Сейчас проверка придет.

Пока выходили на середину камеры, дверь открылась и порог переступил плешивый низкорослый, с отвислым мамоном капитан, за которым толпились пятеро в камуфляже.

— Доброе утро! — офицер огляделся по сторонам.

— В камере пятеро человек. Все в порядке, — бойко доложил самый молодой.

— Вопросы есть? — продолжил капитан. Хата лениво мотнула головами.

— Тогда по распорядку, — служивый забрал стопку заявлений и вышел из камеры.

Хата ожила. Поставили чайник. Вся кухонная утварь, за исключением чайника да еще положняковой алюминиевой посуды — миски, ложки, кружки — пластиковая: терка, дуршлаг, разделочная доска, плошки, чашки, нож. По мискам запарили овсяные хлопья, добавив в разбухшую серую массу немного тертого сыра. На пробу было непривычно, но вкусно.

После трапезы повели на прогулку. Как только вывели из камеры, сразу: «руки на стену, ноги на ширину плеч!» — неполный личный досмотр; перемещения по тюрьме — руки строго за спиной. Поднялись на седьмой этаж — такой же коридор с нумерованными дверями, за которыми крохотные прогулочные дворики размером с камеру. Пол во дворике закатан асфальтом, посередине вмурована металлическая лавка. Бетонный колодец метра четыре глубиной сверху был закрыт мощной решеткой и железной сеткой. От дождя, снега, солнца и неба арестантов укрывает высокая оцинкованная крыша, под козырьком которой дефилирует вертухай. Расстояние в метр между краем крыши и стенкой колодца скрадывает сетка и двойная колючка. Над двориком свешиваются фонарь и динамик — радио орало так, чтоб не слышно было гуляющих за стенкой зэков. Все продумано. Ни одной детали зря.

Кружит поземка, ощущение холода не перебивается ни надвинутой на глаза шапкой, ни зимними башмаками, уступленными мне Бубном. Иллюзию теплоты создает лишь сигарета, согревающая воображение обжигающей пурпурной окаемкой. Дружно закурили.

— Женат? — спрашивает Бубен.

— Теперь уже не знаю, — грустно хмыкаю я в ответ.

— Сел в тюрьму — меняй жену, — назидательно изрекает Алтын.

— Они редко дожидаются, — добавляет Бубен.

К горлу подступает комок. Я поднимаю голову и отрешенно вглядываюсь в самую желанную полоску на свете — волю, зимней серостью растворявшую стальные заросли проволоки.

— Вань, здесь самое главное — не гонять, — нарушает мое тоскливое созерцание Алтын, протягивая сигаретную пачку.

— Легко сказать, Серега…

— Знаешь, это как гнилой зуб: дергать больно, тянуть еще больнее. Чем дольше тянешь, тем сильнее и бесконечней боль. А резко выдрал, сплюнул, пару дней поболело, через неделю и думать забыл.

— Зубов до хрена, сердце одно — не вырвешь.

— Ну, это у кого как. Сидел я с одним рейдером. Так он пять месяцев со шконки не вставал, все ныл, что там кто-то спит с его бабами. Быстро спекся. Здесь или нервы побеждают тебя, или ты побеждаешь нервы. Да и вообще, зашивай горе в тряпочку. Мне лично здешнего головняка с лихвой хватает, чтобы еще о вольных заморочках гонять.

— Неужели все так скучно?

— Этот централ — единственный в своем роде. Считай, что научно-исследовательский институт. Разбирают и собирают каждого по молекулам по нескольку раз.

— Как это?

— Начинают от пассивного составления твоего детального психо-физиологического портрета, а заканчивают провокациями, направленными на изучение принимаемых тобою решений в состоянии аффекта. Мы здесь как собаки Павлова: то жрать дают, то глотки режут. И все во имя науки и правосудия.

— Мрачновато, — я недоверчиво покосился на собеседника.

— Скоро сам все поймешь. Каждое твое движение, слово — точкуются. Ни одна хата не обходится без суки. Постоянно прививают изжогу…

— То есть?

— Вот смотри, опера просчитывают твои самые болевые точки и начинают на них давить. В первую очередь это что или кто. Как правило, это жена, дети.

Если это так, ты начинаешь получать письма от всех, кроме них. И так месяц, два, три, полгода. Называется — «сколько можно мучиться, не пора ли ссучиться».

— Люто!

— А ты как думал. Все бы отдал, чтобы с прожарки этой сорваться. — Серега помолчал, сделал пару затяжек. — Случайностей здесь не бывает. Одна сплошная оперская постанова. Через полгода сдают нервы, начинаешь точить клыки. Уже и кормушку ногой выбивали, и продол заливали, и оголенные провода на тормоза кидали.

— Ну и?

— Ничего. Списали с лицевого счета пятихатку за ремонт кормушки. Воду убрали. А то, что какого-то сержанта — сироту казанскую трошки током тряхануло, вольтами брови повыпрямляло, — это вообще мало кого заботит. Неделя, максимум две карцера, и все по новой. Эх, поскорей бы на зону!

— А как здесь со спортом? — я попытался свернуть с тоскливой темы. Грусти на сегодня и так через край, но не тут-то было.

— Как и с остальным. Только втянешься в режим со спортзалом, тебе тут же его заморозят. Две-три недели регулярно водят, потом — бах, забудь месяца на три. Но если во дворике будешь ногами махать, Ван Дама из себя корчить — заточкуют как опасного каратиста, влепят в дело полосу, чтобы по приезде в зону гоблины из тебя последнее здоровье выбили. Короче, поплаваешь здесь до весны, сам во всем разберешься.

— Благодарю за науку.

— Судьбу благодари! — усмехнулся Алтын. Потянулись на выход к заскрипевшим тормозам.

С прогулки подняли обратно на этаж. Термин «опустили» здесь используется обычно по другому назначению, поэтому глагол «поднять» применяется ко всем разнонаправленным перемещениям по тюрьме. Перед заводом в камеру традиционный обыск: «руки на стену!», «ноги на ширину плеч!», удар берцем по внутреннему ребру ступни, чтобы раскорячить тебя, как натянутый парус, и тщательное прощупывание одежды.

Сегодня суббота. Все оперативно-следственные мероприятия отложены до понедельника. Зэки тоже имеют право на выходные. Бубен принимается кашеварить. Своими кулинарными талантами он гордится и вовсю пользуется ими на радость хате. Бубен утверждает, что он по специальности повар, а мать его в свое время трудилась шеф-поваром в «Праге». Местную баланду есть невозможно — макароны, перловка, пшено, сечка, ячка, разваренные в склизкую кашу, обильно сдобренную комбижиром, напоминают корм для скота. Частицы мяса, случайно попадавшиеся в этом месиве, баланд ерши остроумно называли «волокнами». Отсюда оригинальное название блюд: перловка или макароны «с волокнами». Обязательные в арестантском рационе супы обычно порошково-гороховые, щи или борщ — из замороженной почерневшей капусты и гнилой свеклы, отчего бульоны отсвечивают серобурой радугой. Остается надеяться только на передачи — по местному «дачки» — да на ларек.

Бубен неутомимо трудится над дубком, разгоняя тоску и с пользой убивая время. Рецепты разные, технология одна. Плиту, кастрюли и сковороды заменяет классический советский металлический двухлитровый электрочайник с медной спиралью. В доведенную в чайнике до кипения воду забрасываем мелко нарубленную морковь, минут через десять — нашинкованный лук, затем капусту. Добавляем растительное масло и соль. В овощную суповую основу вместо мяса кидаем кусочками нарезанную колбасу. Чайник выдергиваем из розетки, накрываем стол. К горячему вдобавок — морковные салаты, творог со сгущенкой, запариваем гречневые или овсяные хлопья, куда добавляем тертый сыр. Жить можно. Однако передачки имеют свойство заканчиваться, а ларька приходится ждать по два месяца. День-другой разгрузочной «голодовки» и на ура идет баланда.

Горячая еда — это не только здоровье, это способ согреться. В середине декабря мороз не лютовал, но нас это не спасало. Внешняя стена промерзает насквозь, покрываясь ледяными пупырышками, словно гусиной кожей. И если днем греешься едой, куревом и чифирем, то ночью приходится худо, особенно с непривычки. Перед сном я натягиваю на себя всю одежду, которая есть, в том числе три пары носков, шапку и шерстяные перчатки. Однако ближе к утру, просыпаясь от холода, мастыришь грелки из залитых горячей водой пластиковых бутылок. До подъема хватает. Рваный мерзлый сон восполняешь днем: после наваристого обеда глаза сами собой слипаются, остается лишь занырнуть под фуфайку и часа два блаженственно давить шконарик.

— Может, в нарды? — предлагает мне Бубен, доставая деревянную коробку.

— На просто так, — скалится Заяц.

— На просто так ты со своими корешами дырявыми будешь шпилить, — рявкнул Бубен, обнажив пару одиноких зубов (остальные, как утверждает, выбиты при задержании).

— Играем без интереса.

— «Просто» — это жопа! — заливаясь смехом на верхней шконке, прокомментировал реакцию Бубнова Алтын.

Расставили фишки, кинули кости. Удивительно, но первая партия оказалась за мной. Бубен лишь сокрушенно качал головой и по новой расставлял нарды. Но дальше начался разгром: Бубен сравнял счет «марсом» (два очка за победу), потом вышел вперед «коксом» (три очка), далее последовала простая, опять «марс»… На счете 10:2 довольный Бубен предложил передохнуть.

Заварили чифирь — пустили по кругу.

— Давно сидишь? — интересуюсь у Бубнова, закусывая шоколадом чайную горечь.

— Одиннадцать месяцев уже да четыре в Загорской тюрьме.

— Как здесь народец?

— Необычный. Считай, почти по всем громким делам: «ЮКОС», «Три кита»… кингисеппские, орехово-медведковские: Генерал, Карлик, Грибок, два Солдата…

— Солонник отсюда сбежал?

— Ушел, как дети в школу. Точнее, вывели. Он в четыре утра с прогулочных двориков спустился, тогда еще крыши не было, на глазах у арестантских близких с большой «Матроски», стоявших в очереди с дачками. Так ему вся эта толпа аплодировала. Кстати, Саша Копцев здесь недавно сидел.

— Это которого в синагоге порезали да еще дали, сколько не живут?

— Ага. Его сразу с Петровки к нам в хату закинули. Дело менты за неделю закрыли, еще на Петрах.

— Как это?

— Он мне так рассказывал. Представляешь, говорит, посадили меня на Петровке к двум жуликам. Они прямо так и сказали, мол, мы воры в законе. Саша, говорят, со следствием надо сотрудничать, и даже чистиху помогли написать. Подсказали-продиктовали, короче, за вечер уложились. Теперь, говорят, проблем у тебя не будет. Потом вызывает его следак и говорит: «Саня, если бы не мои погоны, с тобой бы пошел жидов резать. Все, что смогу, для тебя сделаю. Ты пока расскажи без протокола, по-дружески, что там случилось». Копцев и повелся на эту шнягу, исповедался перед мусором. А тот еще ему и говорит: мол, ты не обращай внимания, что я пишу, это совсем другое дело, зашиваюсь, ничего не успеваю. Потом просит его подписать там-то и там-то. Копцев спрашивает: «Что это?» Следак отвечает: «Справка, что ты у меня сегодня был». Саша и подмахнул собственный приговор. Жалко парнишку. Хотя воля для него беспросветней тюрьмы была. Ни работы, ни учебы, еле концы с концами сводил, на еду и то не хватало, да еще и сестра умерла… А паренек духовитый, на зоне может далеко пойти. Он тут с Гимрановым сцепился…

— Подожди, подожди… Это который подельник Шутова?

— Да, которому в оконцовке пыжик (п.ж. — пожизненное заключение. — Примеч. авт.) выписали. Гимранов по первости на Сашку жути гнал: «С такой статьей тебе на зоне петля… Ты людей хотел гасить за их национальность». Как-то раз что-то готовили, а Копцев спал в это время. Я говорю Гимранову, что надо морковку натереть. Тот начинает трясти спящего Копцева, бить его по щекам и орать: «Ты, сука, не слышишь, что тебе старшие говорят!» Саня спросони наотмашь хлопнул по чердаку этому «старшому». Делать нечего, пришлось вмешаться мне, выломить Гимранова из хаты, а то забил бы Сашку.

— Не скучно у вас.

— Теперь и у вас. Недавно с Мавриком месячишко скоротали.

— С каким Мавриком?

— Ну, с Мавроди.

— Он тоже здесь?

— Уже как четыре года. Сидится ему сладко, как никому. Личный повар с воли пожрать загоняет: медвежатину, оленину, устрицы, крабы. С администрацией договорился — лампу с переноской затянул. Днем спит, ночью хрень всякую пишет и пресс качает, как одержимый, по паре тысяч раз за подход. Чистый черт, грязномазый, носит разом по три пары носков.

— Зачем?

— Чтобы не поддувало. Носки-то все дырявые и протертые, но в разных местах. И так во всем.

— Чего его здесь держат?

— Где ж его еще держать? Такой заморозки больше нигде нет. С него бабки хотят получить, а он артачится.

— За свободу можно поделиться. Надо же быть таким жадным!

— Жадный, но не тупой. Маврик, когда граждан на билетах-то разводил, наличку в квартирах складывал. Бабло считали комнатами. После раскулачки у него хата осталась, где маются семь миллиардов зелени. Ему чекисты говорят: давай два ярда и свободен. Понятно, что если им дать ключи от квартиры, где деньги лежат, они заберут все, а этого демонюгу отправят зону топтать. Это при самых благоприятных для него раскладах. Маврик, естественно, буксует, тянет время, четыре года с мусорами компромиссы ищет.

— Крутоваты суммы.

— А какими же еще быть. Полстраны выставил. Сыта свинья, а все жрет.

Около восьми вечера кормушка открылась, сиплый голос спросил: «Врач нужен?»

Арестанты потянулись за таблетками от головной боли, поноса, изжоги, по дороге придумывая недуги, чтобы приболтать врача-лепилу, — заглушить скуку. Впрочем, Алтына действительно мучили головные боли от контузии, а Бубна донимали язва и гепатит. Тюрьма здоровья не прибавляет.

В девять над тормозами зажглась лампочка, на продоле загремели двери — вечерняя поверка. Через пару минут в хату вошел дежурный, в точности повторив утренний церемониал. С этого момента можно лезть под одеяло. В 22.45 выключили галлогенки. Мои первые сутки на тюрьме подошли к концу.

В воскресенье вместо прогулки нас ведут в «спортзал», оборудованный в противоположной камере и по своим размерам рассчитанный на восемь пассажиров. Вместо коек и стола на деревянном полу стояли две атлетические скамьи, две стойки со штангами, три шведских стенки, две сломанные беговые дорожки, допотопный велотренажер, универсальный «Кетлер», бесполезный за неимением приводных тросиков, на полу валялись две пары гантелей. За этот спортивный восторг хата официально платила 700 рублей в час.

Тренером выступил Бубен, задававший темп и последовательность упражнений. Он бинтом привязывал двадцатикилограммовую гантель к искалеченной руке, в ловкости и отлаженности движений не уступавшей здоровой. В «спортзале», точнее спортхате, почти не до разговоров, выкладывались по полной. К финишу руки налились свинцом, футболка набухла липкой влагой.

По возвращении «домой» начались баннопрачечные движения. По карусели мылись, стирались, заодно наводили порядок в самой хате. В хозяйственном отношении в коллективе царили семейственная идиллия и равноправие, на которые личные осложнения между сокамерниками никак не влияли.

Между тем тучи над Севой стремительно сгущались. От суровой расправы его спасало лишь бдительное око продольного. Масла в огонь подливали постоянные вызовы Зайца к операм, что давало лишний повод блатным видеть в нем суку и интригана. Осознавая всю тщетность оправданий, Сева жалко лебезил перед авторитетами в надежде выкрасть у судьбы еще денек пацанской доли. В ответ на очередную матерную тираду Бубна гламурный мальчик, завсегдатай «Дягилева», «Феста» и Куршавеля, «майор ФСБ» нежно брал за руку наркобарона, жалостливо заглядывал ему в глаза и, подвсхлипывая, грассировал на местечковый манер: «Сехгей, ну, зачем ты такое говогишь?» Брезгливо-снисходительную улыбку Бубна Заяц воспринимал как заветную отсрочку экзекуции и, подбоченясь, в своем костюме ихтиандра отплясывал на радостях «семь сорок» возле дальняка, под негритянский рэп телевизионной музыкалки.

— Как ты думаешь, мне разрешат на суд пригласить Сережу Зверева, чтобы он меня постриг? — как-то раз полюбопытствовал у Бубна Сева.

— Проще голову в парашу обмакнуть. Так и красоту наведешь, и местечко себе под шконкой забронируешь.

Через пару дней Зайца забрали из хаты к большой досаде соседей.

— Сам, сука, на лыжи встал («встать на лыжи» — сломиться с хаты, по тюремным понятиям, западло. — Примеч. авт.). С опером договорился. — Бубен был категоричен. — Мы же на него ларек выписали тысяч на шестьдесят. Вот и встретили Новый год! Забрали булку с маслом.

— Черт с ним. — Алтын не разделял уныния сокамерника. — День-два и я бы на этой животине по сто пятой раскрутился.

— Проехали, — вздохнул Бубен. — Глядишь, к праздникам заедет какой-нибудь да комерс.

Но на следующий день вместо комерса на пороге с матрацем под мышкой возник молодой человек лет двадцати восьми. Спортивная, но уже поплывшая и сгорбленная фигура, напряженный пляшущий взгляд, скромные пожитки, уместившиеся в одном пакете, проявляли портрет стрелка или бандитской сошки.

Бросив вещи на пустую шконку, бродяга поздоровался, представившись Максом.

— Сто пятая проклятая? — спросил Алтын, отрешенно улыбнувшись.

— Так, — в растяжечку произнес вновь прибывший, исподлобья рассматривая сидельцев. — Грузят, как самосвал.

— Встал под загрузку — грузись, — монотонно изрек Алтын.

— Что-то громкое? — поинтересовался Бубен.

Парень замялся, подобные откровения да еще и в незнакомой компании были ему явно не по душе.

— Убийство… эта… — промямлил он. — Козлова.

— Зампреда ЦБ?! Так это вас недавно приняли? Как там твоя фамилия? — Бубен почесал затылок. — Половинкин? Четвертинкин?

— Прогляда, — буркнул Максим. — Тот, которого ты назвал, — мой подельник.

— Понятно с тобой, — протянул Алтын и прибавил звук в телевизоре.

Больше Прогляду никто расспросами не донимал. Дело было уже после отбоя. Вскоре в хате раздался мирный дружный храп.

Следующий день ознаменовался приходом начальника тюрьмы. Вошел невысокий худощавый товарищ в дорогом, идеально выглаженном костюме, черный узкий галстук завязан по чекистской моде мелким узлом. Лацкан полосатого пиджака украшал значок с летучей мышью.

Последним навстречу хозяину со шконки слез Прогляда, приняв расслабленную стойку уставшей путаны.

— Как вы стоите? — вместо «здрасьте» изрек начальник, обращаясь к Максу.

В ответ Прогляда вальяжно перевалился с ноги на ногу и грозно зыркнул на хозяина, мол, иди, куда шел. Доморощенный стрелок явно играл на публику, пытаясь утвердиться в коллективе.

Как только за начальником громыхнули тормоза, Прогляда, окинув хату орлиным взором, резюмировал:

— Совсем мусор попутал… «Как вы стоите?» Пошел бы он…

Однако все получилось с точностью до наоборот. Не успело общество оценить дерзость и патетику гражданина Украины, как в дверь застучали: «Всей хатой, с вещами по отдельности!»

— Слышь, ты, чмо, тебе кто разрешил хлебало разинуть? — первым от такой неожиданности пришел в себя Алтын.

— Да ладно тебе, братан, — не успев выйти из образа, ляпнул Прогляда.

— Твой братан за Амуром желуди роет!

— А че он того… Как он эта… разговаривает… Нормально я стоял, — беззубо парировал Прогляда, в ежовый комок свернувшись на шконке.

Камера в злобном трауре молча принялась скручивать хозяйство. Провизия делилась поровну, разбирались и расфасовывались по тюкам доселе аккуратно выстроенные стеллажи из провианта. Вскоре хата стала похожа на разгромленный продсклад. Прогляда беспрестанно курил, стараясь ни с кем не пересекаться взглядом. Он даже покаянно отказался от дежурно предложенной пайки, заглушая голодняк никотином. На мешках просидели почти до отбоя, пока с продола не донеслось глумливо-задорное: «Переезд отменяется!»

Все вздохнули облегченно, кроме Прогляды, у которого сорвалось расставание с опасными попутчиками. Но горевал он недолго, быстро оценил продуктовый потенциал хаты, и, что главное, казалось, неисчерпаемые запасы сала. Дорвавшись до буфета, Прогляда остановиться уже не мог, поглощая постоянно все подряд. Сжирался весь неликвид, выкинуть который не поднималась или не дошла рука: рыба с душком, пожелтевшее сало, подкисшее молоко, пластмассовые запарики. На прогулки Максим не ходил, используя любую отлучку сокамерников, чтобы вольготно похозяйничать в холодильнике. Любимым блюдом Прогляды было порошковое картофельное пюре, заправленное колбасными ошметками и селедкой. Сей гастрономический писк он ласково именовал «оселедица с картоплей».

Буквально через пару дней по телевизору пошли сюжеты, посвященные убийцам первого зампреда ЦБ и его шофера. Увидев себя по ящику, Прогляда преобразился, подтянул живот, крутанул грудь, на лице заиграла горделивая улыбка. Между тем с экрана повествовалось о «жестоких бандитах», некогда входивших в Луганскую организованную преступную группировку, оборвавших «славный трудовой путь» банкира Козлова.

— Слышь, Макс! Рассказывай, как было. Ты же в раскладах, — прервал Бубен вожделенное самолюбование Прогляды.

— Я не хочу об этом говорить, — смутился стрелок.

— Ты че, хохол, сухаришься? — раздраженно продолжил Бубен. — Сам раскололся до жопы, вся страна знает, как ты водилу мочил, а здесь говорить не хочешь? Или ты только с мусорами откровенничаешь?

— Денег-то тебе обломилось? — спросил Алтын.

— Пятерка грина, — сквозь зубы процедил хохол.

— Конченые дебилы! Это ж надо за пятеру в такой блудняк вписаться! Вы что, не знали, на кого заходите?

— Знали бы, не влезли, — робко огрызнулся Прогляда.

— Знал бы прикуп, жил бы… Вы ж его пасли?! А у нас граждане на «полосатых» номерах не ездят.

— Сказали же по ящику, — уточнил Бубен, — что не курсанули, кого валить придется. А как прочухали, кого зажмурили, решили тупо сдаться.

— Гонят они, — возмутился стрелок. — Это дружок мой с мобилы бабе своей позвонил на домашний. Ну, мусора его и пробили.

— За пять тысяч долларов, — задумчиво произнес Алтын. — Таквы, получается, энтузиасты-бессеребреники. Вы хоть магнитолу из «мэрса» выдрали?

— Только золотые фиксы у жмуров, — заржал Бубен под скрежет зубов Прогляды.

— Ну, теперь киллеры-гастарбайтеры за козла ответите. Пыжик — не пыжик, а двадцатку выхватить проще некуда.

— Мне за чистуху обещали не больше червонца.

— Сколько можно мучиться, не пора ли ссучиться! Не знаю, как у вас в Луганске, а у нас чистосердечное признание смягчает вину, но увеличивает срок. В России вернее с цыганами договориться, чем с мусорами, — сочувственно изрек Алтын.

— Значит, сдал корешей, как пустые бутылки, — резюмировал Бубен, на что голова Прогляды резко нырнула в плечи. — Анекдот в тему: один хохол — гопник, два — банда, три — партизанский отряд, четыре хохла — партизанский отряд и один предатель.

На следующий день, с утра пораньше Бубна выдернули опера, по возвращению от которых его негодованию не было предела. Со слов Сергея выходило, что Сева настрочил на него и на Алтына несколько заяв об угрозах расправы и вымогалове. Бубен немедленно заклеймил Зайца петухом и сукой. От соответствующей сопроводиловки по тюрьме Севу-ГАИ спасало лишь полное отсутствие межкамерных коммуникаций, за исключением «доски объявлений» — широкой деревянной планки под вешалку в душевой. Однако краткие надписи, ручкой выцарапанные на дереве, были безымянны и оперативно затирались вертухаями. Неприкосновенными оставались лишь те послания, которые устраивала сама оперчасть для дискредитации определенных сидельцев в глазах тюремной общественности.

Первые недели кипучая суета тюремных будней проносилась мимо меня. Я пребывал словно в коме, в психологической коме. Вокруг лихо закручивалась арестантская жизнь с острыми сюжетами и интригами, ценностями и мерзостями, правилами и понятиями, я ощущал ее физически: кожей, носом, ушами, но духовно меня там не было. Мое тогдашнее состояние сродни мгновениям после пробуждения: видишь кровать, люстру, шторы, слышишь дребезжание будильника, но сознание все еще продолжает переживать бурные перипетии сновидений. Здесь эти мгновения растянулись в недели. По-настоящему я оживал только в письмах, где окружающая действительность преломлялась через разум, отражаясь на клетчатых листках осмысленным изложением. Писал не для того, чтобы быть прочитанным, а дабы вернуть душе дорогие образы. Разговаривал с сокамерниками и не слышал самого себя, но каждое слово, выскальзывавшее из-под «шарика», казалось, обретало голос громадной силы, важности и убежденности, захватывало воображаемого собеседника и возвращало меня домой.

По-настоящему я просыпался только во сне. Любые грезы были понятней, ближе и реалистичней каменного мешка, километров колючки и пронзающего до костей холода.

На третий день пришла посылка, зашла дачка, как здесь говорят: чай, конфеты, шоколад, сахар, сало, колбаса, масло, сыр. Все сладкое и жирное — у родных сработал стереотип «голодной тюрьмы». Плевать было на еду, очень не хотелось отдавать бланк о получении передачи, заполненный материнской рукой. С воли передали вещи: толстенный шерстяной свитер и, самое ценное, что только можно было вообразить, — фуфайку. Обыкновенную рабочую фуфайку, синюю, ватную, спасительно теплую. В эту ночь я в первый раз выспался: ноги по пояс засовываешь в свитер, фуфайку — на оставшуюся человеческую половину, — блаженство.

Дни неслись быстро, изматывающе и бестолково. Постоянно ели, качались и чифирили, последнее, чтобы разогнать кровь и просто от безделья. Чифирили под шоколад, курево и даже воблу. В качестве альтернативы чифирю мастырили тошнотворного «коня» или бросали в смолянистый отвар горсть донормила, после такого компота топорщились волосы и таращились глаза. Много курили, за день уходил блок. Для меня курево стало спасением от… курева. Куришь, чтобы не задыхаться от дыма, чтобы не чувствовать смрад хабариков, въевшийся в полотенце, постельное белье, одежду, волосы. Дурацкий замкнутый круг.

Сидели весело, даже смешно. Чтобы не плакать, в тюрьме смеются. Сначала остроумие и злословие оттачивались на Зайце, потом на Прогляде. Но дальше анекдотов и тюремных баек разговоры не шли. Всякая другая тема на этом централе могла привести к «новым обстоятельствам по делу».

Как-то Алтын с грустью завел разговор о родном Питере, быстро съехав на политическую конъюнктуру северной столицы: «Тетя Валя — формальность и недоразумение, реальный губернатор — Кумарин. В Питере последнее слово всегда за ним».

Удивительно, но в тюрьме очень часто слова материализуются. Стоит только вспомнить о семье, и именно в этот день придет письмо из дома. Порой темы разговоров сидельцев, будто подслушанные, тут же начинают звучать по телевизору. Напоешь мотив всплывшей в памяти мелодии, можешь идти включать радиоточку и слушать ее в оригинале. Не случайно сонник Миллера — одна из самых востребованных книг на централе. И вот спустя буквально тридцать минут после упоминания всуе Барсукова-Кумарина, в камеру завели свежего постояльца.

Подтянутый, годами слегка за сорок, он вошел в хату уверенно, не по-хозяйски, но с видом долгожданного гостя. Вещей не было вовсе, за исключением казенки. Дутая ярко-красная куртка «айсберг» подчеркивала спортивную выправку. На лице играла сдержанная волевая улыбка, глаза в хитром прищуре скорее сравнивали и сопоставляли, нежели удивлялись, что выдавало в нем человека, не понаслышке знакомого с российской пенициарщиной. Поздоровался, представился Славой, познакомились.

— Сам откуда? — поинтересовался Алтын.

— Из Питера.

— Выходит, что земляки мы с тобой.

— Даже здесь наши. А я близкий Сергеича, — сразу обозначился Слава.

— Понятно, — нараспев произнес Алтын, бросив на меня изумленный взгляд. «Сергеич» в Питере звучало не менее убедительно, чем Барсуков, Кумарин, или просто Кум, правой рукой которого следствие считало нашего нового соседа.

— Сюда-то какими судьбами? — присоединился к разговору Бубен, явно не испытывавший приливов гостеприимства.

— Сняли с рейса, домой собирался лететь. Маски-шоу устроили прямо в самолете. Причем, суки, закрыли технично, задним числом объявили в розыск, и лишь по этому единственному основанию суд принял решение об аресте. А это что за централ?

Далее последовал матерный, но емкий комментарий. Слава с сочувственным эгоизмом посмотрел на нас.

— Я-то здесь проездом, меня везли на «пятерку» (ИЗ-77/5 — «Водный стадион». — Примеч. авт.), но у мусоров на полпути бензин кончился. Сказали, что сегодня здесь переночую, а завтра дальше поедем.

— Шуткуют мусора. Ты не первый, кто сюда с такой хохмой заезжает. Здесь транзитных нет, сидят плотно, решение о размещении официально принимает заместитель Генпрокурора.

Разговор продолжили за подоспевшим чаем и наскоро собранной поляной.

15 января 2007 года нашу хату заказали с вещами, оставили только Алтына. Это был мой первый переезд, к которому, как ко всему новому и непонятному, я подошел нервно, да и за месяц уже успел попривыкнуть к соседям.

— По ходу решили Алтына на заморозку посадить, — предположил Бубен. — Надо еды побольше оставить.

Сказано — сделано. Холодильник разгружать не стали, подсобрали овсяные и гречневые хлопья, по куску сыра, по пачке майонеза, по пакету молока, на карман — карамели. Упаковав баулы и вытащив их на середину хаты, посворачивав матрасы, заварили чифирь, распечатали блок сигарет. Первым забрали Прогляду, потом пришли за мной. Под визги сирены и строгие молчаливые взгляды вертухаев я за раз поднял вещи на шестой этаж.

Шестой этаж разительно отличался от третьего, как пять звезд — от приемника-распределителя. Свежая зеленая краска, «накрахмаленные» потолки, на полу ковровые дорожки. Остановились возле 609-й, делившей стену с лестничным пролетом. Хрум-хрум, и цирик вскрыл камеру. Тормоза, упершись в фиксатор, образовали узкий проход. Проткнув вперед сумку, я с трудом протиснулся внутрь.

Тусклый свет растворял хату полумраком, обостряющим апатию и беспокойство. Это была трехместка. Шконки стояли вдоль левой стены. Одинокая — напротив дальняка, двойные — следом, возле окна. Вполне цивилизованная обстановка. Узкий железный шкаф с двумя тумбочками, приделанный к правой стене аккуратный дубок, над ним завис дээспэшный буфет. Нижняя и верхняя шконки перехвачены лестницей, унитаз огорожен высоким «слоником» (бетонной оградкой), на полу красовался крупный кафель. Но ни холодильника, ни телевизора. Даже сушильных веревок на решке не было. Лишь на дальней шконке сидел маленький черный человечек с опасливо дрожащими угольками глаз, слабо тлеющими, почти затухающими. Ничего человеческого в этих глазах, и животного мало, преобладало одно лишь насекомое, вселявшее жуткую оторопь. Представьте муху в человеческий рост, и вы поймете природу моей жути. Муха назвалась Игорем, заехавшим, с его слов, полчаса назад. Из вещей у Игоря лишь вялый баул, новенький черный комплект «тимбирлэнда» и фуфайка, тоже черная.

Подавленный видом человека-мухи, — ни разу не смог поймать его взгляда, посмотреть в его глаза, — я улегся на верхнюю шконку, уставился в потолок. Присутствие рядом такого пассажира явно не спроста. Мысли в голову полезли противные: «Если утром хочешь проснуться, то ночью лучше не спать, придушит и к решке подвесит или к моим же нарам…

Да какая разница, где болтаться… А спать-то хочется… Мэра Подольска Фокина где-то здесь повесили…»

Тягостные размышления в дреме прервал скрежет тормозов, и дверной просвет закрыла… беззубая улыбка Бубна. Испытав спасительное облегчение, я спустился на землю. Слово за словом, Серега быстренько пробил нового соседа. По фамилии Нестеров, из курганских, получил семнадцать лет строгача, отсидел десятку, сюда привезли из Иркутской зоны якобы для «показаний по убийству Листьева». Поскольку в свое время курганские не гнушались ни воровской, ни ментовской кровью, им были обеспечены кресты (воровской приговор) и точковка (особый контроль, команда по зонам — прессовать). Мусора их безжалостно ломали, блатные убивали по тюрьмам и этапам.

— Старшой, давай с телевизором, с холодильником порешаем. — Бубен по-свойски пытался приболтать продольного через запертую кормушку.

— Завтра пиши заявление, — последовал дежурный ответ.

В хате воцарилась непривычная тишина. Есть не хотелось, да и еды особо не наблюдалось. Занялись чаем. Глаза слипались. Настроение и обстановочка к общению не располагали.

— Вань, готово, спускайся. — Бубен прогнал мою набегавшую дремоту.

— Чего? — промямлил я спросонья, вынужденный вновь озирать тюремные стены.

— Чайку, — подмигнул Бубен. — Не водка, правда, много не выпьешь.

— Чаю так чаю.

Бурый завар был уже разлит по казенному алюминию. Выпили. Покурили. Помолчали. Эйфория накатывала мягко, легкой волной бархатного прибоя. Сонливость уходила вместе с чувством роковой перемены. Сознание охватывало вдохновенное красноречие. Мне вдруг открылось, что никогда не встречал столь приятной, благодарной и понимающей меня аудитории. Каждое слово падало на благодатную почву и возвращалось ко мне усиленной энергетикой. Я включился как радио: говорил много, долго, красиво, жадно, словно боялся не успеть выговориться, боялся упустить главное, потерять тему и тему, следующую за этой темой. Соседям достаточно было время от времени подкидывать поленья вопросов в топку моего словоблудия, и исповедальное пламя разгоралось с новой силой.

Бубен старался не оставаться в долгу. Как говорится, откровенность за откровенность. Моему вниманию была предложена захватывающая история растерянных зубов и пальцев, не обошлось и без увлекательной автобиографии. Сергей рос без отца, мать трудилась поваром в «Праге», последнее обстоятельство определило не только кулинарные способности Сергея. Уже в школе Бубен начал фарцевать «фирменной» джинсой и кедами. Затем пошел крутить наперстки. В середине девяностых организовал пирамиду, из-за которой семь месяцев пришлось посидеть. Дальше пошел серьезный бизнес по городу Мытищи и его окрестностям — от импорта машин до крупного строительства. Бизнес Сергей завязал на мусоров, которые в итоге и обеспечили ему посадку по некрасивым статьям. В эту шаткую историческую хронологию Бубен поместил героическую службу в Афгане, естественно, в спецназе.

— Духи заманили нас в засаду, — как на духу рассказывал Серега. — Всех положили. В плен попал я и дружок мой Саня Кротов. Посадили нас в яму. День, два сидим. На третий решили бежать. Сутки шли. Почти ушли, до своих километров пять оставалось. Поймали. Сашке голову отрезали, мне пальцы отрубили. Крови потерял уйму. Выбора тогда у меня не оставалось. Или еще раз попытаться бежать, или сдохнуть от гангрены в яме. Через два дня решился. Меня духи особо уже не стерегли. Кто мог рассчитывать, что изможденный, с искалеченной рукой доходяга отчается на вторую попытку. Короче, дошел я до наших, а там госпиталь, демобилизация…

Принимали Бубна менты на его собственной кухне по всем правилам детективного жанра: пока основная группа захвата ломилась через дверь, двое бойцов влетели в окно.

Руки захлестнули за спину, по пораженной гепатитом печени застучали милицейские берцы, камуфлированный гоблин тяжелой рукоятью «стечкина» выламывал Сереге зубы…

При всем желании, воспроизвести все, что было нами сказано, невозможно. Беседа шла до четырех часов утра, до физического изнеможения, до умственного истощения. Под конец я еле влез на шконку, лег, сделал глубокий вздох и только тогда понял, что организм находится в странном состоянии, которое даже сравнить было не с чем. Сильное внутреннее возбуждение, учащенное сердцебиение, сдавливание глазниц, самое необычное то, что нерв, расположенный в нижней губе, бешено колотился о зубы.

Сразу стала понятна вся эта «непринужденная» атмосфера, отсутствие телевизора и непривычная тишина. Только через год я узнал, что эта шестьсот девятая камера — особая, нежилая. Больше двух недель в ней никто не сидит… За шесть часов исповеди я, пожалуй, надиктовал свое полное досье за всю жизнь. Записи эти хранятся в спецчасти ИЗ-99/1. Придет время — почитаем. Знать бы, кто и для чего читает их сейчас.

Я проснулся на следующий день, когда уже разносили обед. Себя на утренней проверке не вспомнил. Спал в одежде — отключка пришла неожиданно, голова трещала в тяжелом наркотическом похмелье. Но при этом отчетливо помнил, что я нес в исповедальные часы: в принципе, ничего крайне криминального, ничего интимного.

В силу обывательских представлений о нестандартных оперативных приемчиках по расширению-сужению сознания, которые в итоге меня не обманули, я ждал подобных экспериментов над своей психикой. Конечно, предполагал нечто более оригинальное, вроде таблеточек и прививочек. А тут — на тебе, такая пошлость!

Еще на Петровке, сразу после ареста я обозначил для себя табуированную информацию, ссылка на которую в любом контексте становилась невозможной, и некоторые жизненные ситуации из разряда мелкого хулиганства изменил с учетом широкого слушателя. Таким образом, выражаясь занудно, если сознание получает запрет на воспроизводство определенной информации или последняя перепрограммируется, то даже «сыворотка правды» ее не достанет.

На следующий день принесли телевизор, Нестеров поглотился сериалом «Солдаты», комментируя и сам с собой обсуждая казарменное «мыло». В холодильнике упорно отказывали, видимо, зная, что надолго здесь никто не задержится. Продукты в камерном душняке тухли на третий день, до очередной передачи приходилось дотягивать на баланде.

Через две недели я поехал дальше.

Восьмое февраля — сестренке исполнилось двадцать лет, а мне приказали собирать вещи. Переезд из 609-й «пещеры» — добрый подарок брату на день рождения сестры. Сумка с одеждой, пачка гречневых хлопьев, матрац под мышку: «Готов, старшой!» Дежурно простившись с Бубном и Нестеровым, который нехотя оторвался от «Солдат», я вышел из хаты.

Десять метров налево по коридору — камера шесть ноль два — третья по счету за полтора месяца моего закрытого бытия.

С любопытством и горечью ощущения своего подопытного статуса я перешагнул порог новой хаты. Свет, яркий, жесткий, режет глаза, привыкшие к полумраку прежней берлоги, хотя зэку чем больше ватт, тем больше радости. Потемки удручают, накатывая тоской беспросветности, пыльно-колючей мешковиной набрасывают на голову колпак обреченности и шершавой безнадеги.

Хата была пустой, но обжитой, маленькой, но уютной, если подобное определение вообще применимо к тюрьме. Двухъярусные нары возле решетки аккуратно застелены красивым цветным, затянутым с воли постельным бельем. Рядом с компактным однокамерным холодильником белорусского производства пластиковая полочка, с горкой заваленная апельсинами. Узкий пятачок под железными крючками заняли большеразмерные адидасы, китайские шлепанцы; под менее тяжеловесную ногу предназначались изящные кеды «Альберто Гурдиани» и кожаные тапки «Прада». На вешалке особняком от черкизовского ширпотреба хранился немецкий спортивный костюмчик любимой марки Путина — «Богнер». Судя по всему, два моих новых соседа разительно отличались друг от друга и по габаритам, и по запросам.

В своих расчетах я не ошибся. Хозяева пожаловали после девяти. Первым в тормоза протиснулся угрюмый здоровяк тяжелоатлетической тучности. Казалось, все его эмоции беспощадно задавлены мясом, грудой мышц облепившим тело. Круглое лицо, в чертах под стать фигуре, отсвечивало кладбищенским спокойствием братской могилы чувств и переживаний с высеченной надгробной надписью мрачной улыбкой.

«ОПГ (организованная преступная группа. — Примеч. авт.) и стопятка, — иного диагноза увиденное не предполагало. Такой не сворует и не обманет. А замочить — в легкую». Еще что могло быть сразу отмечено, так это прямота слова и мысли, а также неприятие базара с собственной совестью без исключения для ментов.

Из-за широкой, как булыжная кладка, спины здоровяка вынырнул приземистый, юркий, простоволосый арестант с резкими семитскими чертами, которые в сочетании с длинной, седой, разбросанной по сгорбленным плечам шевелюрой, перетекавшей в ухоженные бритвообразную бороду и усы, делали его похожим на злобного, хитрого тролля, сошедшего с немецких гравюр к сказкам Гауфа.

Я сразу вспомнил криминальный сюжет, показанный всеми российскими каналами, о задержании главаря банды мошенников, которые промышляли продажей поддельных правительственных номеров, разрешений на мигалки, спецпропусков и других всяко-разных ксив. Запомнились кадры скрытой видеозаписи, на которых мой новый сокамерник в элегантном полосатом костюме объяснял клиенту, как закрыть вопрос с ментами, чтобы вернуть «мерседес», арестованный за «левую» мигалку.

И хотя о Славе Шере я уже был наслышан и от Бубнова, и от Зайца, окончательная картина срослась у меня только сейчас.

Федеральная популярность Шера стала возможной благодаря истеричной кампанейщине против привилегий на дорогах, с одной стороны, обусловленной ситуацией, когда каждый второй решал проблему своей неполноценности посредством синей лампочки на крыше и крякалки под капотом. С другой, в России назрела политическая необходимость очередной информационной шумихи во укрепление имиджа власти и органов. Крайним сделали Шера, скромного еврейского сироту пятидесяти двух лет, отца-одиночку, способного мошенника, в хорошем смысле этого слова, то есть не жадного, и, подобно лисе, никогда не путавшего курятник с загоном для крупного рогатого скота. Он летал низенько, яко пчелка, опыляя вечнозеленую ботву, и никак не думал пасть жертвой противовоздушной обороны.

Следствие заявило, что возглавляемый Шером коллектив изготовил сто двадцать комплектов флаговых номеров-двойников с соответствующими документами. Схема выглядела следующим образом. Располагая информацией, что такой-то сенатор или депутат ездит на такой-то машине такой-то модели и цвета, с таким-то спецномером, мошенники делали аналогичные номера, требуя от клиента вешать их только на такие же «колеса». В комплект входили документы прикрытия, должные залегендировать присутствие на лимузине коммерсанта правительственных атрибутов, и инструкция по эксплуатации, которую следует привести дословно:

«Уважаемые господа!

Настоящим представляем вам эксклюзивное предложение, которое реально будет способствовать в уменьшении различных проблем, с которыми приходится сталкиваться повседневно.

Постоянно взаимодействуя с чиновниками на разных уровнях и пользуясь их возможностями, мы получили доступ к такой льготе, как обладание удостоверением Управления Делами Президента (УДП) Российской Федерации на физическое лицо и плюс одноименный пропуск — триколор со всеми необходимыми печатями и государственной символикой на лобовое стекло вашего автомобиля.

В данное время подобным комплектом пользуется около ста человек наших партнеров в Москве и области, Питере, Челябинске, Краснодаре, Сочи, Туле и Оренбурге. Всего в УДП выдано около 150 комплектов данного образца. Настоящая форма введена в действие с 2003 года.

Практика применения настоящего документа показала, что удостоверение эффективно работает в следующих случаях:

— облегчает любые контакты с сотрудниками силовых ведомств и полностью заменяет в этих случаях гражданский паспорт;

— обеспечивает беспрепятственный вход (въезд) во многие государственные учреждения, в том числе министерства, ведомства, префектуры, управы, отделения милиции и т. п., бизнес-центры, в здания фирм и компаний, дома и зоны отдыха и в центры развлечений, на рынки и другие новомодные образования;

— обеспечивает правом внеочередного приобретения ж/д и авиа билетов, в том числе и в случаях «когда их нет в наличии»;

— обеспечивает ваше превосходство по отношению к «другим людям» в любых иных жизненных ситуациях.

Практика применения пропуска на лобовом стекле автомобиля:

— автомобиль, стоящий «под знаком», не будет эвакуирован на штрафную стоянку;

— парковка бесплатна практически везде;

— беспрепятственный въезд на многие «полузакрытые» территории;

— обеспечивает снисхождение со стороны сотрудников ГАИ при нарушениях ПДД, особенно в провинции.

Сроки действия: удостоверение действует до срока его сдачи «при оставлении должности» (практически бессрочное). Пропуск на автомобиль выдается на календарный год.

О популярности документарного комплекта:

Отмечена наилучшим образом в областях и дальних провинциях России при взаимодействии со всеми представителями власти, в том числе и с ГИБДД, высоко оценившим «крутость» персоны, владеющей данным комплектом.

Что необходимо для получения:

— отсутствие судимости (обсуждается);

— два цветных фото 3x4, матовые;

— копию гражданского паспорта;

— копию свидетельства о регистрации автомобиля (автомобиль любой: зарегистрированный на физическое лицо или организацию).

Срок получения — 4–6 рабочих дней.

Возможно получение документов раздельно: или удостоверение, или пропуск.

Рекомендуемый порядок пользования настоящим удостоверением и пропуском на автомобиль, входящим в комплект.

Уважаемые господа, вы стали обладателем уникального комплекта, дающего вам право быть на порядок выше всех остальных граждан, не осведомленных о нем, не использующих его и не понимающих, какими привилегиями можно обладать, если грамотно использовать данный комплект.

Вы сможете избежать массы проблем и неприятностей, если воспользуетесь нашими советами по применению настоящего комплекта, которые, в принципе, одинаково действенны и для всех иных всевозможных удостоверений, которые действительно имеют вес в настоящее время в России.

Если учитывать тот факт, что документы сотрудника аппарата высшего руководства страны практически всегда если не вызывали некий страх, то склоняли к подсознательной лояльности и, зачастую, к подчинению лицу, ими обладавшему, то намного проще решать свои задачи и проблемы в данный момент времени, в данном месте.

В подавляющем большинстве случаев, получается, что отдельно взятый чиновник только тогда выполняет свои обязанности, когда видит как минимум равнозначного по статусу человека перед собой, во всех остальных случаях вы — никто. С вами можно вступать в перепалку, тормозить выполнение возложенных по закону функций, тянуть время или же открыто посылать вас прийти или получить положенное вам через неопределенное время.

Практика по крайней мере двухсот человек, имеющих данный комплект, показала, что существуют определенные рекомендации, соблюдая которые вы всегда будете на высоте и сможете преодолеть любые трудности, возникающие на вашем пути в плане взаимоотношений с чиновниками большинства ответвлений от вертикали власти нашей страны, представителями всяческих администраций, муниципальных образований, ФГУПов, коммерческими структурами любого уровня, рынков, и в самых разнообразных иных ситуациях, где ваше воображение само подскажет, как необходимо действовать.

Итак, мы рекомендуем:

1. Иметь достойный внешний вид при любых обстоятельствах.

2. В любом случае стараться выказывать уважение к человеку, не теряя достоинства, с которым вы вступили во взаимодействие с целью решения вашей проблемы или задачи.

3. Ни при каких обстоятельствах не «включать фактор распальцовки», вышедший из моды по прошествию девяностых годов двадцатого века.

4. Своевременно включать собственный ресурс провидения и интуиции, «функцию находчивости» и иные положительные качества, способствующие воплощению в жизнь вашего личного статуса индульгенции.

5. Не стесняться применять комплект в любых жизненных ситуациях, определенно понимая, что вы действительно имеете на это полное право.

6. При возникновении нештатных ситуаций понимать лично и дать понять оппоненту, что всякие инсинуации в ваш адрес могут быть чреваты использованием вами административного ресурса, вследствие чего оппонент может понести серьезную ответственность за свои действия.

7. Ни в коем случае не комплексовать по поводу устрашения вас на предмет попыток установления вашей легальной причастности к обладанию настоящим комплектом. Пусть попробуют «пробить». Вы должны знать и дать понять «инициатору», что вы готовы на потерю времени при этом, однако база данных Администрации Президента все же является закрытой, и попытки проверки закончатся бесполезной тратой времени.

8. Пропуск на лобовом стекле вашего автомобиля является документом внутреннего использования, т. е. действует на территориях объектов системы Управления Делами Президента, и никакого отношения к ГИБДД и иным силовым структурам не имеет. В случае разногласий имеет смысл предъявить удостоверение в завершение ненужной беседы. Вместе с тем, замечено, что пропуск имеет довольно серьезную силу на всей территории РФ и подобные коллизии имеют единичный характер.

9. Используя данный комплект, вы вполне имеете право:

— избегать проблем в разбирательствах с инспекторами ГИБДД, сотрудниками милиции на всей территории РФ, в особенности в провинциях;

— проходить по упрощенной схеме на территории ведомственных учреждений, государственных и коммерческих предприятий, «закрытые» объекты;

— осуществлять парковку вашего автомобиля в нужных вам местах без оплаты;

— существенно поднимать свой статус вопреки желаниям различных субъектов;

— иметь преимущественное право проезда по отношению к прочим транспортным средствам;

— сопровождать колонны и любой другой транспорт «в связи со служебной необходимостью»;

— преимущественно приобретать билеты на все виды транспорта вне зависимости от их наличия;

— пользоваться правом первоочередного размещения в отелях и гостиницах, получать лучший сервис;

— и многое другое».

Цена комплекта, по версии прокуратуры, кружилась около двухсот тысяч долларов. Авторство инструкции следствие приписывало Шеру, которому сие обстоятельство очень льстило.

В лице Шера вечно сквозил легкий налет раздражения, но профессиональная улыбка — отмычка к чужому сердцу, привычно обнажала добротную металлокерамику. Из подернутого морщинами прищура постаревших глаз сладкой патокой сочилась липкая ушлость. Подобный типаж не редок, он всегда придерживается взглядов собеседника, виртуозно врастая в роль преданного единомышленника, но лишь для достижения короткой цели — или развести тебя, или через тебя кого-то. У них бронебойный социальный иммунитет и собачья адаптация к любому «концу света». Даже в аду они готовы торговать смолой и рогами.

— Миша, — представился объемный арестант. — Сухарев. Фильм «Бумер» помнишь?

— Помню.

— Помнишь, как они там за дальнобойщиков впряглись, типа «мы с Сухарем работаем».

— Ты тот самый Сухарь?

— Ага, — довольный собой подытожил Миша.

Михаил Сухарев уже догонял свои сорок лет. По версии следствия один из участников кингисеппской ОПТ. Ему, как и Сереге Алтынову, вменялся эпизод почти пятнадцатилетней давности — соучастие в убийстве белорусского банкира, застреленного в мае 1993-го в Минске.

Брали Сухаря дома в Питере, группа захвата сработала прямо напротив тамошнего ФСБ. Принимали жестко. Со страху отбив сухожилия на ногах и, обездвижив центнер с гаком, мусорам пришлось волоком тащить Сухаря до машины на глазах у изумленной публики. Затем повезли в лес.

«Я думал мочить везут, — рассказывал Саня. — А они, оказывается, отрывались от возможной погони. Во до чего бздливые! Постояли в лесочке, отзвонились, проверились и снова в город. Привезли домой на обыск. Старший группы, полковник, жевало, как вокзальные часы, легче закрасить, чем объехать, — говорит мне: “Вот у тебя машина хорошая, значит, кого-то одного, по крайней мере, убил, квартира большая — значит, минимум еще двоих!”.

“С чего ты взял?” — спрашиваю я. “У меня логика такая”, — скалится мусор, а на руке котлы от двадцатки. “У тебя картошка дома есть?” — спрашиваю мента. “Ну, есть”, — отвечает. “Выходит, что ты пидор! Такая вот у меня логика!”»

В Москву этапировали этой же ночью. Билетов на поезд в кассе не хватило даже для мусоров. Поэтому выгнали проводницу из ее будки. Меня — на нижнюю полку, а пристегнутого ко мне козла — на пол».

— На обыске ничего не сунули?

— Сунуть не сунули, а сто штук зелени ушли, как дети в школу.

— На 51-й?

— Конечно, — усмехнулся Сухарь. — Мусорам что ни скажи, перекрутят, как хотят.

— А что по срокам?

— Хрен знает. Менты кошмарят двадцаткой. — Миша равнодушно вздохнул. — Посмотрим…

— Вань, ты куришь? — спросил меня Слава, возившийся возле холодильника.

— Никак не соберусь бросить. А вы не курите? — недоуменно уточнил я, покосившись на чернеющую на углу «слоника» пепельницу.

— Не-а, — осуждающе-деликатно покачал головой Шер. — До тебя здесь Андрей Салимов сидел по банку «Нефтяной», может, слышал? Он курил.

Миша оказался скуп на слова. Казалось, всякое общение его тяготило. Однако это обстоятельство не мешало видеть в Сухаре удобного сокамерника и приятного собеседника, редкость высказываний которого лишь обостряла значимость последних.

За первые два месяца тюрьмы самым больным вопросом для меня стали письма. Посланные с воли, они большей частью терялись по дороге ко мне. Некоторые навсегда оседали в спецчасти изолятора, которая цензурировала почту, иные, якобы способные пролить свет на обстоятельства моего уголовного дела, безвозвратно уходили к следователю. Негласный выборочный запрет на переписку с близкими являлся своеобразной формой пресса, используемой на «девятке». Особенно тяжко это по-первости, когда тюрьмой еще не начал жить, когда все еще по инерции дышишь волей, не осознавая мрачную явь казематных стен, когда решетки, тормоза, параша, шевроны и «руки на стену» кажутся зловещей бутафорией к какой-то глупой заезженной трагедии, где вот-вот рухнет занавес, вспыхнет свет и ты, не утруждаясь аплодисментами, рванешь в гардероб… Единственное, что до последнего держит иллюзию спектакля вокруг тебя, — это переписка с домом, безответность которой замуровывает душу осознанием горькой реальности.

— Письма доходят? — поинтересовался я у соседей.

— Сюда редко, — пояснил Миша. — И отсюда со скрипом.

— «Со скрипом», — это как?

— Да вот на днях дергает меня к себе опер и спрашивает, мол, что это у тебя в письмах за шифровки? Достает и показывает мое письмо жене, которое я отправлял с месяц назад, где прошу ее прислать судоку.

— И что?

— Вот кум и толкует мне: «Что это за судока, что это за тайнопись?» Минут пять пришлось объяснять мусору, что судоку — цифровой кроссворд.

— Неужели такие идиоты?

— Или идиоты, что вряд ли, или спецы кровь сворачивать.

Дни в нашем тройнике текли однообразно. Шер ездил на суд, Сухаря изредка выдергивали к адвокату.

Не прошло и недели, всех нас заказали с вещами. После непродолжительных сборов скопом перекинули в соседнюю хату под номером 601. Аналогичная нашей — трехместка, но чуть более вытянутая за счет небольшого выступа внешней стены. 601-я — единственная на 99/1, а возможно, и на всех тюрьмах нашей необъятной Родины, оборудованная кондиционером: дешевенький «Самсунг» с ярким синим стикером «3 года гарантии» висел на левой стене над тумбой-буфетом возле окна. Помнится, в свое время гуляла шутка, что Ходор повесил у себя в хате кондиционер. Шутка оказалась реальностью. 601-я была та самая камера. Другими изысками в архитектуре и комфорте она не отличалась от остальных хат, хотя, наверное, по уровню оснащенности скрытым записывающим оборудованием могла дать фору профессиональной звукозаписывающей студии.

Слава Шер сидел уже более полутора лет. Сначала на Бутырке, потом здесь. Он не унывал, держался, хотя это давалось ему нелегко. В пятьдесят два года — без родины, без причала. Из близких — только маленькая дочка, которую Слава воспитывал один. Мать ее он прогнал за то, что наркоманила. И надо же: Шер столкнулся с бывшей супругой в автозаке — услышал знакомый голос из стакана, куда отдельно от мужчин сажали женщин, бывших сотрудников и «особо изолированных». Ее дело по наркоте рассматривал соседний районный суд. Дикая, неожиданная встреча.

«Я люблю все красивое и вкусное», — часто говаривал Слава. На воле он жил на широкую ногу, с верой в залимоненное завтра, поэтому особых накоплений на черный день не делал. Не в его характере: заначка — пораженчество, сомнение в неизбежности замшевого счастья. Но как только Слава оказался в СИЗО, сладкие мечты рухнули. В Москве Шер проживал в съемной трешке на Таганке. Своего у Славы был лишь подержанный Мерседес “CLK” и шикарный гардероб. Машину новоиспеченный арестант успел продать по доверенности за пятнадцать тысяч долларов, что-то удалось скинуть из дорогих шмоток. На вырученные деньги Слава отправил дочку вместе с няней на Украину. Содержать их в Москве оказалось финансово неподъемно. Остатки нераспроданных футболок, курток, джинсов, костюмов и обуви Шер загнал на тюремный склад, составив оценочную опись каждой вещи. В итоге получилось чуть больше двадцати тысяч евро.

Для своего возраста Шер выглядел достаточно бодро, даже несмотря на залеченный туберкулез и скептическое отношение к спорту. В последнем вопросе Слава руководствовался принципом: «Если бы спорт был полезен, то в каждой еврейской семье висело бы по турнику». При этом к пьянке и куреву Слава подходил как к членовредительству. Однако под шконкой у Шера пылился здоровенный баул, набитый блоками «Парламента» и «Мальборо», которые проспорил ему Заяц.

К своему бизнесу Слава относился с вдохновенной увлеченностью и одержимостью, имея страстишку к регалиям и разномастным блатным коркам. Официально Шер представлялся заместителем председателя профсоюза работников телевидения, действующим казачьим полковником (купил по случаю, не дорого), помощником министра внутренних дел, удостоверение которого проходило по делу вещдоком. На обыске у Славы изъяли в том числе и золотые часы «от Президента Российской Федерации», и благодарственную грамоту Шеру Вячеславу Игоревичу за ударную службу в железнодорожных войсках от Путина В.В. Авторство афоризма «Россия — страна ксив и мигалок» Слава приписывал себе, что было вполне справедливо, поскольку заниматься столь дешевым плагиатом для Шера было бы слишком пошло.

Под рукой у казачьего полковника всегда лежала свято хранимая подборка фотографий, половину из которых составляли портреты дочурки, далее шло несколько фоток молодой дородной и симпатичной барышни на фоне Красного моря и дорогого интерьера, затем группы товарищей со статусных мероприятий из серии «я в третьем ряду, второй справа от Героя России. Похож?», далее в полный рост Черный плащ — Сева Зайцев, вольный, холеный и до неузнаваемости жирный; скаченная из Интернета Пэрис Хилтон в нижнем белье и, наконец, особая гордость Шера — его брудершафт с Жириновским.

С подельниками ударнику железнодорожного строительства, мягко говоря, не повезло. Банда вышла на редкость потешной и разношерстной: коммерсант-издатель Александр Яковлев, не пойми кто Алексей Иванов, бывший майор Службы внешней разведки Александр Тарасов, замнач Главного центра административно-хозяйственного и транспортного обеспечения МВД полковник Дмитрий Шапатин, а также бывший гаишник Михаил Моторико, ранее отсидевший больше шести лет за постановку на учет нерастаможенных и краденых иномарок.

Вменяемые группировке эпизоды не менее анекдотичны, особенно в свете ненормального информационного ажиотажа, развернувшегося вокруг нее. Вместо двухсот заявленных следствием фактов мошенничества до суда дошло только три.

В декабре 2004 года бывший разведчик Тарасов познакомил своего нового шефа Виктора Валивача, украинского бизнесмена, обосновавшегося в Москве, с Шером, представившимся помощником министра внутренних дел Нургалиева по связям с общественностью. За сто тысяч долларов в порядке «спонсорской помощи подразделениям МВД» Слава обещал наивной малоросской доверчивости должность помощника министра внутренних дел по экономике, голубые номера и разрешение на спецсигналы. Взаимные обязательства были выполнены, и вскоре хохол, ослепляя московские проспекты милицейской голубизной, поплевывал на разметку и светофоры в окошко своего двести двадцатого мерса. Правда, блаженство властью оказалось недолгим. В ходе спецпроверки знаков отличия Валивача тормознули далеко не рядовые сотрудники ГИБДД на Новом Арбате. Спалив свои левые номера, глупый лох, чтобы избежать ареста машины, достал ксиву помощника, которая также не отличалась выдающейся подлинностью. В итоге, машину и документы менты забрали до выяснения всех обстоятельств, возбудив пока лишь административное дело. Удивленный Валивач немедленно вызвал к себе Шера, потребовав от последнего сатисфакции. Слава спокойно и резонно объяснил припотевшему парубку, как за «двадцатку» закрыть административку и вызволить машину, пообещав со временем обязательно компенсировать непредвиденные расходы. Шер даже предположить не мог, что в этот момент стал героем скрытой видеозаписи. Пленочку законопослушный хохол отнес в милицию, записавшись первым терпилой и свидетелем.

Второй эпизод случился весной 2005-го. Тогда начальник юридического отдела «Объединенного промышленного банка» Алексей Рыбаков захотел повесить на свой служебный опять-таки «мерседес» «полосатые» номера. Через знакомых банкир вышел на Шапатина, который предложил комбинацию: иномарка формально сдается в аренду ХОЗУ Совета Федерации якобы для человека, имеющего право на спец-номера. После оформления всей документации машина поступает в пользование прежнему владельцу по договору аренды. Шапатин заявил, что оформлением займется его знакомый, сотрудник Совета Федерации Яковлев, за все про все Шапатин запросил 75 тысяч долларов. Далее, якобы действуя по указанию Шера, Моторико через бывших коллег подобрал уже существующий номер, который ездил по городу Саранску, а именно «А ИЗ АР флаг», закрепленный за «мерседесом» председателя Госсовета Республики Мордовия Валерием Кечкиным. Вероятность того, что московский «мерседес»-двойник встретится с мордовским оригиналом сводилась практически к нулю, поэтому оставались лишь технические нюансы.

С документами к жестяным копиям желанных номеров мошенники мудрить не стали. Взяв за болванку бланк договора на прокат автомобиля «Элекс-Полюс», название фирмы заменили на «Совет Федерации», убрали пару лишних пунктов, вбили реквизиты машины банкира, а внизу напротив подписанта, которым значился начальник управления транспортом ХОЗУ Совета Федерации Шульга С.М., ковырнули закорючку-подпись.

Третья история фактически и поставила тюремный крест на торговцах властью. 25 июля 2005 года в селе Успенском Московской области сотрудники 2-го отдела ДПС лейтенант Анисимов и старший лейтенант Сильченко остановили принадлежавший гражданину Омельницкому автомобиль «Мерседес S-600» с регистрационным знаком К 923 МР 77, оборудованный маяком, разрешение на который оказалось «мытым». На языке протокола это звучит так: «Было предъявлено свидетельство о регистрации транспортного средства № 77 ОЕ 33024, в котором имелись оттиски штампа, печати и подпись должностного лица ДОБДД МВД РФ, разрешающие использование на данном автомобиле специальных звуковых и световых сигналов, с явными признаками подделки». «Мерседес» арестовали, номера изъяли, возбудив административное дело.

Утрясать вопрос с бдительными гаишниками на следующий день отправился Миша Моторико, которому на взятку выделили тысячу долларов.

В разговоре по душам со старшим лейтенантом Сильченко Миша между прочим умудрился вломить дублера председателя Госсовета Мордовии. Кто бы мог подумать, что эта беседа, ставшая одним из основных вещдоков по делу, слушается и пишется оперативниками. Запись ее из материалов дела Шер с возмущением и выражением зачитывал сокамерникам:

«Денис Сильченко (Д.С.): Слушаю.

Михаил Моторико (М.М.): Короче, надо забрать всю эту… и отдать человеку. В дальнейшем с тобой работать, потому что у меня эта порнография постоянно. (Пауза.)

Д.С. Сколько здесь?

М.М. Сейчас. Мне пацаны звонили, я уже не знал, кого быстрее подключить. Сейчас ситуацию уясню. Сам хозяин в Швейцарии, завтра прилетает. Но, понимаешь, я за все решение вопроса брал вот столько, я тебе честно говорю. Но что-то съели, что-то это (не договаривает). Я готов отдать, честно говоря, одну (понятно, что пишет). Мне сейчас надо будет пять еще таких делать на компанию. Я готов одну сразу (не договаривает).

Д.С.: Понимаешь, что это «уголовка» чистой воды?

М.М. Понимаю, конечно. Поэтому я и решаю. Я сам гаишник бывший, надо порешать вопрос нормально. Давай порешаем и будем решать вопросы эти. Сможем решать в дальнейшем, нет? Не сможем, да? Я как бы заносил бы и все. Я давно хотел найти нормальных людей, с которыми можно общаться. У меня кроме этого мигалок ездит четыре штуки. Не знал, кому слить этих г…в. Тебе слил, они каждый день ездят мимо тебя. Там чистая з…па, свидетельства мытые. И нормально, хлопнешь их, они все равно ко мне прибегут решать вопрос.

Д.С.: Вопрос очень серьезный.

М.М.: Давай его обсудим, как надо решать. Нарисуй мне, что и как.

Д.С.: Все рисовать на бумажке?

М.М.: Да, давай я нарисую. Так или что? (Пишет). Или давай, может быть все-таки вот так влезем?! Ну, не могу больше, было бы, нашел бы. Сейчас эту еще одну сгоняю, найду. Что делать? Ну, мне надо забрать сегодня, отдать им. Там народ такой серьезный! Люди очень серьезные, мне башку отрежут ножом просто или тупой бритвой…чтобы ты не боялся порешаем.

Д.С.: Сколько здесь?

М.М.: Вот. Нет, не переживай за это, ничего. Я тебе даже (не договорил). Вот, вот я, погоняло у меня среди гаишников — Мотор. Понял, да? Я такая личность известная. Я в «восьмерке» работал… на проспекте Мира. У нас Главк, спецгаи. Сам я родом — можайский. Если есть пацаны можайские, сразу тебе скажут, кто я такой.

Д.С.: Все ясно.

М.М.: У меня, понимаешь, постоянно такие моменты идут и идут. У меня с мигалками ездят примерно штук двадцать у тебя на дороге. Я всегда вопрос решал, всегда.

Д.С.: У меня больше с мигалками ездит.

М.М.: Не, ну моих мигалок двадцать висит, понимаешь. У тебя если больше ездят, вопросов нет, может быть, ты будешь решать мне их.

Д.С.: Я говорю, что у меня настоящих ездит.

М.М.: A-а, настоящих?! Нет, моих там ездит только штук двадцать. Я тебе сделаю такой подарок, вот так вот, можешь завтра прямо хлопнуть (пишет) 220-й черный.

Д.С.: Угу.

М.М.: Флаг. Понял, да. Там, значит, такая з…па сделана: свидетельство разрезано и внутри сделана запись о том, что машина стоит на Госсовете Республики Мордовия.

Д.С.: Ты мне лучше скажи, ты как считаешь, это нормально?

М.М.: Это мало, серьезно тебе говорю. Но когда с дороги уезжает — вопросов нет, а это говно полное — согласен с тобой. Завтра этот х… прилетает, дает четыре машины делать. Ему надо «МР»-ки номера выдать, он еще спецталоны просит и маяки. Лучше бы заносил сразу мне и все. Я бы сказал: «Вот эти мои машины». Хлопнули бы, я бы уже сказал: «Ребята, я заранее вам заплатил». Потому что зае…! Представляешь, поехал в деревню, у отца там пчелы, ем сижу. Этот звонит мне. Я ему говорю: «Дай денег, я приеду тебе отдам. Дай денег на дороге». — «Я денег давать не буду, у меня нет ни х…». Я говорю: «Ты что гонишь-то?! Что у тебя не было косаря дать нормально человеку и уехать?! Я должен приехать…»

Д.С.: Пойми, что поймают — всех посадят.

М.М.: Думаешь? А как поймают?

Д.С.: Хрен его знает.

М.М.: Говорю тебе, башку мне отрежут! Тебя как зовут?

Д.С.:Денис меня зовут.

М.М.: Денис, давай нормально найдемся, давай определимся. Если надо будет, я довезу. Скажешь, кому передать, хоть на улице подойду отдам, и все, чтобы ты не переживал. Правильно, я понимаю, сам также работал — никогда не брал у посторонних людей, видал я эту беду. Поэтому говорю, помоги. Сам бывший гаишник. Ну, не могу! Мне надо отдать машину этому м…ку. Порешаем?

Д.С.: Настоящие?

М.М.: Ты что?! Не переживай ни о чем вообще. Если возможно, оставь мне мобильничек, чтобы я хоть был на связи, потому что у меня-то он никогда не меняется… У меня прямой номер. Я тебе запишу:…91–07. Без вопросов: надо что помочь, когда, сам знаешь, по любому вопросу».

Облобызать старшего лейтенанта Дениса Сильченко Мише не позволила группа захвата, принявшая Мотора на факте дачи взятки должностному лицу.

Моторико у Шера работал личным водителем и порученцем, типа «подай, принеси, иди на хрен, не мешай». Вместе с потерей «правой руки» Слава обзавелся «говорящей головой», которая за скачуху в суде с остервенением принялась грузить своего бывшего шефа. И хотя у следствия против Шера кроме показаний Валивача и Моторико ничего не было, хохол с молдаваном топили бедного еврея на совесть.

Помимо мошенничества Славе вменялось еще и «Незаконное пересечение Государственной границы Российской Федерации» в десятках эпизодов.

Дело в том, что Слава любил заграничные курорты, особенно Египет, который он старался посещать, как только забронзовелая загаром кожа приобретала естественную бледность. Когда Шера приняли, первым делом откатали пальчики и пробили их по базе. Ответ пришел из Псковской колонии общего режима, где Слава оттоптал семь лет своей молодости еще в самом начале восьмидесятых. Однако фамилия, под которой числилась дактилокарта, была Гаспль. Причина тому вроде бы пустячная. Лет пятнадцать назад, чтобы подчистить биографию, Слава официально поменял отцовскую фамилию Гаспль на материнскую Шер, соответственно получив новые общегражданский и зарубежный паспорта. Но следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Магомедрасулов оказался не промах. На основании советской дактилокарты он выписал постановление, по которому Шер снова превращался в Гаспля, а все прохождения пограничного контроля под материнской фамилией признавались незаконными и, соответственно, уголовно наказуемыми!

В тюрьме Шер вел список всех своих сокамерников, делая соответствующие пометки против тех фамилий, которые, по его мнению, представляли коммерческий или административный интерес. В свободные от суда будни Славу регулярно дергали к операм, из встреч с которыми он даже не делал особого секрета. Близость к оперчасти и незаурядные сценические способности позволили Шеру заинвалидить свою тюремную медкарту, согласно которой ему полагались яйца и каши, а с воли разрешалось принимать отварную курицу. Кроме того, Славе по медпредписанию нельзя было поднимать больше трех кило веса.

Во время каждодневного вечернего обхода Шер минимум минут на двадцать задерживал дежурного врача, жалуясь на несуществующие болячки, на судьбу и злых мусоров. Равнодушно выслушав порядком надоевший монолог, дежурный врач, позевывая в кормушку, насыпал еврею тяжелую горсть «колес». Тут же преследуемый уже рефлекторным вопросом Шера: «Доктор, дайте еще донормил, не могу спать», лепила, вздыхая, передавал пару маленьких прямоугольных сонников и радостно захлопывал железное окошко. Все жалостливо выцыганенные лекарства Слава складывал в пластиковую банку из-под майонеза. Таблетки Шер не принимал принципиально.

На следующий день после заезда в 601-ю случился шмон. Все вещи следовало вытащить из хаты и занести в смотровую, где сумки вытряхивались, вещи прозванивались, арестантов раздевали донага, заставляя выполнить несколько приседаний, дабы исключить возможность сокрытия запрещенных предметов в прямой кишке и между ягодиц.

— Вещи выносим! — вторично потребовал молодой капитан от Шера, который продолжал неспешно вычесывать волосы перед зеркалом.

— Мне больше трех килограммов нельзя поднимать. Боюсь даже матрац не осилить.

— Вещи собираем и выходим! — побагровел капитан.

— Старшой, вызывай врача, что-то сердце прихватило. Как бы не инфаркт, — мошенник схватился за грудь, не выпуская из руки расческу. — Тебе русским языком говорят, запрещено тяжести поднимать и нервничать запрещено, у меня эта, как ее, ишемия.

— Врача вызови, — рыкнул капитан пузатому сержанту.

Через пару минут подтянулась Наталья, немолодая врачиха с каштановым каре, водянистыми глазами и стянутой дешевыми кремами кожей. Пошептавшись с капитаном, Наташа отошла на обочину продола, чтобы наблюдать за «тяжело больным».

— Пусть сокамерники вам помогут, — предложил компромисс вертухай.

— Они не понесут, они не нанимались, — улыбнулся Слава. — Вам надо, вы и тащите, только аккуратней. У меня одна куртка дороже, чем твоя почка, причем обе.

— Ладно, — злобно отмахнулся старшой. — Свои вещи оставьте в камере.

И пока мы с Сухарем в две ходки перетаскивали свои баулы, Слава с полотенцем и зубной пастой — все, что он смог поднять, — дожидался нас в смотровой.

Шер пошел на личный обыск первым, а нас с Мишей закрыли в стакане. Через вентиляционную сетку над дверью доносился диалог Славы со шмонщиками.

— Фамилия, имя, отчество? — раздраженно бурчал капитан.

— Шер Вячеслав Игоревич.

— Гаспль, а не Шер, — одернул вертухай.

— Моя фамилия Шер, — ласково уточнил еврей, подчеркнутым спокойствием разрушая психику капитана.

— Раздевайтесь, — заскрипел мусор. — Трусы снимаем…

— Гражданин начальник, вы хотите посмотреть?

— Посмотррр…

— Позвольте уточнить, это интерес служебный или личный? Если личный, смотреть смотри, только не трогай… А можно я только вам покажу, а то я стесняюсь… Ой, молодой человек, вы покраснели. Право, не стоит! Поверьте мне, старику, что созерцательный гомосексуализм вещь вполне нормальная. Кроме того, ни в коем случае нельзя сублимировать в себе свои половые отклонения, ибо это может привести к нервным заболеваниям, псориазу и энурезу. Вы, гражданин начальник, по ночам не ссытесь?

— Что?! — просопел вертухай под стоны сдерживаемого смеха своих нижестоящих сослуживцев.

— Бедный мальчик! Еще столь юный, а уже засматриваетесь на старую мужскую плоть.

— Здесь пишите: претензий не имею, число, подпись, расшифровка, — еле слышно шипел вертухай.

— Так я не понял, вы что, смотреть не будете?

— Давай следующего! — с трудом выдавил капитан.

Меня и Сухарева досматривали формально. Боясь встретиться со мной взглядом, старшой бубнил под нос перечень представленных вещей, а толстый сержант с утрамбованной в куриную гузку улыбкой вносил его в протокол. Интерес к раздеванию у капитана в этот раз оборвался уже на штанах…

Как-то Слава вернулся из суда необыкновенно взбудораженный.

— Я этого Моторико, суку, уничтожу! — ревел Шер. — Такое про меня городить! Мол, я его заставлял, принуждал, угрожал!..

— Да не переживай ты, Слав, — лениво усмехнулся с верхней шконки Сухарь.

— Обидно, Миша! — развел руками Шер. — Ладно, я бы за свое страдал. Сделайте красиво, возьмите на факте. Не можете, пошли на… А то нашли двух замусоренных… Моторико с Валивачом, которые, чтоб с прожарки сорваться, еще и меня грузят.

— Разборчивей надо быть с кадрами.

— Нет, ну если Моторико дебил, пусть он и сидит. Дуракам на воле делать нечего. А я-то за что?

— Был у нас тоже Вася один, Лешей звали, — риторический вопрос мошенника Сухарь оставил без внимания. — Блатной-заводной, носки, постельное белье не стирает, сразу выкидывает. Живет — газует. В оконцовке додумался до того, что решил вроде как лохам впарить партию мела под видом героина. И так удачно угадал: менты контрольную закупку проводили. Короче, я подробностей не знаю. Но как получилось: мусора поняли, что лопухнулись, и решили отомстить. Через несколько дней Лешу приняли, засунули ему в шорты тэтэху и чек с гердосом и оформили по 222-Й и 228-й. Леша как-то за деньги договорился на суд ходить по подписке, а перед приговором очконул и ударился в бега. В итоге, нашли его в Казахстане, дали восемь лет общего и отправили на зону в Ярославль. Оттуда звонит мне: «Здорово, братан! Я здесь баннопрачечным комбинатом заведую». Я говорю: «В козлах ходишь, шерсть дремучая (шерсть, козлы — актив зоны. — Примеч. авт.)?! Твой братан за Амуром желуди роет. Цифры (номер телефона. — Примеч. авт.) забудь и сам потеряйся».

В конце февраля Сухаря забрали из хаты, как позже выяснилось, его отправили на Пресненский централ.

Первое марта, первый день весны. Хотя еще зябко, и воздух, скользящий сквозь оконные щели, пронизан морозной серостью, но в душе уже хлюпает капель, сверкают лужи вчерашнего снега, сердце лениво щурится вырвавшемуся на свободу солнышку. Безумно хочется на волю, ненавидишь тюрьму, захлебываешься желчью зависти к невидящим казематных стен. Как же охота домой, как же боишься свежего солнца, обжигающего своей недоступностью, освещающего в тюремных потемках всю безнадежность твоего положения, тоску, грусть и одиночество, растворенные зимними сумерками…

Дернули на вызов. Адвокат ходит раз в десять дней, но поскольку с его последнего визита не прошло и недели, значит — пришел следак. Идти рядом. Следственные кабинеты на шестом этаже. Всего каких-то десять метров: коридорная решетка, железная дверь на лестничную площадку, еще одна напротив. Далее в указанный кабинет. Десять метров непредсказуемости, десять метров ожидания, десять метров адреналинового кайфа. Через пару месяцев это пройдет, а пока каждый твой шаг чеканит надежду на счастливое освобождение.

«Экспертиза ничего, конечно, не подтвердит, и единственное, что останется мусорам, выпустить меня под подписку, — пульсирует в голове. — На волю, да по весне… Красиво, Ваня!»

Отчасти я оказался прав. Следачок Вова Девятьяров, тот самый «курьер» с хомячьими щечками, прикомандированный в Генпрокуратуру из Смоленска, выложил на стол результаты дактилоскопической и биологической экспертиз, где мною и не пахло: пальцы, волосы и пот с изъятых вещдоков ко мне отношения не имели.

Расписавшись в ознакомлении, я вопрошающе уткнулся взглядом в Девятьярова. Тот стыдливо потупил зрак и протянул плотный документ — постановление о предъявлении обвинения в новой редакции. Я пробежал по бумагам, не вчитываясь, лишь выхватывая ключевые фразы и номера уголовных статей.

Когда дошел до третьей страницы, во рту появилась сухая горечь, язык прилип к небу, заныло в скулах, хотя ныть там особо нечему. Я молча жестом попросил у адвоката сигарету. Пластиковая зажигалка показалась непомерно тяжелой, а кремниевое колесико тугим и жестким. Легкие работали как у трубача, поглощая табачную копоть очередной сигареты. К концу документа стало подташнивать, то ли от прочитанного, то ли от непривычной никотиновой дозы.

К покушению на убийство, единственной статье, которую мне предъявили и декабря прошлого года, теперь добавили еще четыре: нанесение ущерба в особо крупном размере, приобретение, перевозка и хранение оружия, изготовление взрывного устройства и терроризм. Совокупность статей вполне тянула на пожизненное.

Загудело в голове где-то в области темени, заболели глаза, заложило уши. Я машинально нашарил последнюю сигарету в пачке, про себя, как очень важное, приятно отметив, что в кармане еще один непочатый «Парламент». В этот момент больше всего не хотелось поседеть и заработать какую-нибудь невралгическую хронь.

Из обвинения вытекали два факта. Во-первых, полное отсутствие каких-либо доказательств против меня никого не волнует. Это заказ, который Генпрокуратура будет реализовывать во что бы то ни стало, не оглядываясь на реальность, здравый смысл и закон. Во-вторых, как ни прискорбно, весна отменялась, посидеть еще предстояло не один месяц, да и, наверное, не один год. То, что казалось туризмом, оказалось эмиграцией. А, значит, самое дорогое, что надо сохранить, это самообладание и здоровье. Я достал из кармана новый «Парламент», сорвал целлофановую обертку, выковырял из картона и фольги сигарету. Покрутил в пальцах, сломал и раздавил в пепельнице. Дежурно-нецензурно отказался давать какие бы то ни было показания. Особенно раздражала безответность Девятьярова на поношения в свой адрес. Вова лишь вяло морщился и гнусно улыбался. Быстро оформив все необходимые бумаги, он вызвал конвой. Меня подняли в хату. Початую пачку сигарет я оставил на столе на радость вертухаю. Курить я бросил.

…Третья шконка по-прежнему оставалась вакантной. Из суда Шер каждый раз приезжал под впечатлением от кретинизма подельников и благодушия судьи.

— Приятная баба, — очаровывался Слава. — Мне даже кофе в клетку носит. Вся такая обходительная: Вячеслав Игоревич то, Вячеслав Игоревич се.

— Не обольщайся, Слава. Мягко стелет, да жестко спать, — пытался вразумить я соседа. — Последнее слово у тебя готово?

— Я вместо последнего слова сделаю Люсе Дубовской подарок на память.

— Дубовская — это судья?

— Ага. Баба Люда, слезай с верблюда, гадом буду, пороть не буду…

— А что за подарок?

— Альбом. С фотками, мыслями про жизнь, про меня, про мусорской беспредел. За неделю его завершу.

Слава с гордостью достал из железного ящика свое творение. С виду обыкновенный среднеформатный блокнот с выдавленными на твердой обложке иероглифами. Внутри вклеены вырезки из газет и журналов по делу и без. Темы, затронутые Шером, касались российских судей, тюрем, методов милиции, должностных злоупотреблений, коррупции… Освещалось и личное. В альбом аккуратно были вставлены фотографии, непосредственно отражавшие публичное прошлое и активную гражданскую позицию автора. Вот Слава на вручении какого-то ордена, вот в кругу казаков, вот среди каких-то нетрезвых полковников и генералов, вот в обнимку с мордатым мужиком и припиской большими буквами «зам. председателя профсоюза работников телевидения В.И. Шер с председателем общественного движения “Россия Православная” А.И. Буркиным», и вдруг портрет жирного Плаща Севы Зайцева с еще более неожиданной припиской:

«Это Всеволод Зайцев, очень интеллигентный и талантливый молодой человек, которого следователь Генеральной прокуратуры Магомедрасулов посадил в тюрьму, где сделал из этого юного дарования гомосексуалиста»…

— А Зайца-то ты зачем прописал?

— У нас же общий следак. Этим я показываю, какая все-таки мразь этот Магомедрасулов. К тому же мне искренне жалко Зайца.

В своей нелюбви к следствию Шер пошел еще дальше. В тюремном ларьке из средств гигиены можно было приобрести губку для душа со звучным именем «Кайфушка». После получаса художественных усилий над губкой посредством маникюрных ножниц из-под руки Шера вышло пористое творение, по контурам напоминавшее человечка. Для большего сходства Слава там, где предполагалась голова, нарисовал фуражку, глаза и рот, ниже сердце, еще ниже — репродуктивные органы. По утверждению мошенника, это не что иное, как кукла вуду Магомедрасулова. В последующие дни утром и вечером Слава ожесточенно втыкал зубочистки в вышеперечисленные фрагменты анатомии изуродованной «Кайфушки». При этом пронзенный деревянными шпажками поролоновый следак все время болтался вверх ногами, привязанный к шконке Шера.

— Что это у вас висит? — спросил на утренней проверке дежуривший «мальчик-девочка».

— Это следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации Магомедрасулов, — четко доложился Шер.

— Ааа… Эта… — промямлил капитан, пытаясь сформулировать следующий вопрос, но, вконец растерявшись, молча ретировался.

Шер оказался очень удобным сокамерником, веселый жизнелюб, тонкий психолог, что позволяло в разговорах избегать острых углов, которые неизбежно вылезают во время длительного общения между достаточно разными людьми. А еще он мало ел. Это обстоятельство в ту пору стало существенным достоинством Славы, поскольку, честно говоря, сидеть было голодновато.

Раз в месяц Шеру заходила вареная курица, но ее удавалось растянуть максимум на неделю. Мне в передачах разрешалось получать только рыбу крутого засола и сырокопченую колбасу. Тюремного же ларька могло не быть и месяц, и два. Приходилось есть баланду и хотя, по слухам, ее сдабривали расширяющей сознание фармацевтикой и бромом, выбора не оставалось.

— Давай картошку во фритюре сделаем, — как-то раз предложил Слава.

— Шутишь?

— Вовсе нет. Масло подсолнечное у нас есть, картофана наловим в баланде, солью у баландерши разживемся.

— А фритюрницей у кого разживаться будем?

— Гляди сюда, у меня есть кипятильник. — Слава перешел на шепот, косясь на тормоза. — Заливаем масло в железную шленку, туда кипятло. Когда масло закипит, наваливаем туда картошки. Всех делов-то…

— А почему нет. Попробуем, — обрадовался я одной только мысли о румяной картошечке с хрустящей корочкой.

Однако простой технология оказалась только на первый взгляд. За неделю нам удалось набрать лишь граммов двести вареных кусочков картошки, выловленных в капустных щах. При этом картофельные дольки резко воняли кислой капустой. Тогда решили поставить их отмокать в холодной воде. Через сутки запах потерялся, но на вкус разбухший и размякший корнеплод отдавал теперь кислятиной. Но уже ничто не могло нас остановить. Залив в миску масло, Слава засунул в нее кипятильник и включил в сеть.

Надо сказать, что сей электроприбор внушал некоторые сомнения: маленькая металлическая спираль в грубой обмотке проводов из изоленты с медицинским пластырем. В самом конце электрошнура еще дергался оплавленный кусок твердого пластика, теперь уже имевший исключительно декоративную функцию. Слава кипятильником дорожил и гордился, что на «девятке» больше ни у кого нет такого инструмента.

Масло разогревалось долго. Это вам не вода, соткой по Цельсию здесь не обойдешься. Впрочем, при какой температуре вскипает масло, упорно не вспоминалось. Минут через двадцать вязкая жижа запузырилась янтарем, устремившимся на поверхность. Засыпали соли и бросили несколько долек клубня. Спустя десять минут, предварительно отключив прибор, достали «фри». Пока деликатес остывал, закинули остатки картошки во фритюрницу. Попробовали. Понравилось. Хотя масло и соль оставили от картофеля лишь сладковатую горечь кислых щей, но горячее не может быть сырым, а съедобное — невкусным.

12 марта, уже после отбоя к нам заехал новый сосед. Его лицо говорило о многом. Мокрушник — без вариантов. Слишком тупое, чтобы обмануть, и слишком жестокое, чтобы не убить. «Какая отвратительная рожа», — прозвучал в голове голос профессора из «Джентльменов удачи», что заставило меня невольно улыбнуться вновь прибывшему.

В хату он вошел на полуспущенных, проваливаясь в коленях под тяжестью крепко сбитой, спортивной, но бесформенной туши. Физиономия с выпученными помешанными глазами, уродливым носом и плотно сжатыми толстыми, словно грубо вылепленными из пластилина, губами была покрыта буграми. Угловатость лицу придавали и выпирающие кости нижней челюсти, свидетельствовавшие о недюжинном радиусе захвата последней. Из-под густой шевелюры с будто молью выбитым клоком на полысевшем темени в растопырку торчали коростообразные, похожие на устричные раковины уши, из которых настырно лезла черная грязная шерсть. Глазные яблоки отливали кровавой мочой, в которой плавал ржавый размытый зрачок. Одет был бычара в линялые шмотки, в правой руке матрац, в левой — одинокий баул. На вид парнокопытному где-то под сорок. Парень был на взводе, нервы и мышцы скручены в пружину, сдавленную непредсказуемостью момента. Однако осмотревшись и узрев всего две пары глаз, старых и молодых, в меру культурных и соответственно безопасных, гость заметно расслабился.

— Привет, бродяги! — крикнул вновь прибывший, обшаривая тяжелым взглядом закоулки хаты.

— Привет, привет. — Шер неспешно слез со шконки и подошел к быку. — Откуда приехал?

— С Лефортова привезли, — поморщился арестант. — Это что за тюрьма?

— Те же яйца, только в профиль, — усмехнулся Слава. — 99/1. Централ такой же замороженный, как и Лефортовский. Как звать-то?

— Леха.

— Погоняло есть? — продолжил Шер.

— Есть, — растерялся Алексей столь грубому напору стареющего мошенника. — Боксер и Космонавт.

— Давно сидишь?

— На Лефортово семь месяцев и на зоне четыре года. А вы?

Вкратце сообщив о себе, уже за чаем мы продолжали расспрос Космонавта.

— Что за беда? — поинтересовался Шер.

— Две сто пятые, ОПТ. Я кингисеппский, слышал, наверное? — надменно-гордо выразился Леха.

— Слышал-то, слышал. Только как ты успел четыре года на зоне оттянуть? Вас же еще судить не начинали?

— Да, я срок по другой делюге тянул, менты ствол и героин подкинули, а сюда уже на раскрутку по Финагину привезли.

— Знаешь Финагина?

— Конечно, Сереня — кентуха мой. Вместе газовали в 90-е…

— Погоди, погоди, — перебил я Космонавта. — Это ты мусорам мел за гердос впаривал?

— Да-а, — напряженно вытянул Леха. — Откуда информация?

— Сухарь здесь сидел, рассказывал про тебя.

— Понятно, — проскрипел зубами Леха.

— Только он не говорил, что вы подельники.

— Он еще не знает, — скривился Космонавт.

— Ты тоже на 51-й? — усмехнулся Слава.

— Я? — замялся Леха. — Нет. Какой смысл? Чтоб на пэжэ заехать? Я в раскладах.

— Значит, грузишь подельников?

— Я за свое рассказываю, — недовольно рыкнул бандюган.

— Как это за свое, если у вас ОПГ? Где свое, там общее. Грузишься сам — грузишь всех, — недоуменно констатировал я.

— Со своей делюгой я сам разберусь, — ощетинился Космонавт. — Тебе что, своей мало?

— Леша, а ты масти-то какой? — вмешался Слава.

— Блатной был масти, — натужно выдавил убийца.

— Масть — не советская власть, может поменяться.

— В смысле? — рыкнул Леха.

— Где, говорю, такие погремухи заработал?

— Ну, Боксер — это я на зоне боксом конкретно занимался.

— А Космонавт? Погоняло какое-то наркоманское.

— Это точно! По воле травился, на зоне бросил.

— Долго?

— Лет десять.

— Героин — наш витамин?

— Ага. Сначала герыч только нюхал, потом по вене стал заряжать. По большому счету, тюрьма меня и спасла.

Леха, подплясывая в стойке, нервозно задвигался по хате, по ходу нанося по воздуху хуки и апперкоты. Руки у Космонавта впечатляли. Костяшки здоровенных кулаков были стесаны в кровавые мозоли.

— Что это у тебя за приемчики? — прокряхтел Шер. — Ты решил на нас жути нагнать?

— Э-э-э. Не-а, — растерянно-глупо хохотнул Космонавт. — Это — того. Тренируюсь. Того я, это, на спорте… Вы не курите?

— И ты бросишь, — ответил Слава с улыбкой отеческой заботы.

— Я сдохну без сигарет, нервничаю много. И так спать не могу. — Леха достал из кармана куртки распечатанный «Винстон».

— Только кури у тормозов, — поморщился Шер. — И проси вертухаев, чтоб вытяжку включали. А лучше всего, скрути из старых газет трубу, типа дымовой, и через нее выдыхай прямо в вентиляцию.

— Давай, Слава, прекращай… В трубу… В тюрьме сидим. Сам-то понял, что сказал? — оскалился Боксер.

— Понял, чем дед бабку донял. А почему ты должен курить в ущерб нашему здоровью? — распалялся Шер.

— Ты еще запрет на куреху поставь, — рыгнул Космонавт и с зажженной сигаретой удалился на дальник.

— Черт — закатай вату, — вполголоса определил Слава. — Через неделю он сам сломится или под шконарь полезет.

— С какой стати? — засомневался я.

— Увидишь, — интригующе улыбнулся Шер, потирая руки.

Фамилия у душегуба и бывшего наркоши была подходящая — Заздравнов. Как позже выяснилось, Леша шел говорящей головой по делу кингисеппской группировки. На показаниях его и Сергея Финагина по кличке Фин крепили в том числе и Сухаря, и Алтына. Самому Космонавту предъявляли соучастие в убийстве в девяносто втором молодого дагестанца за то, что тот слишком усердно искал своего без вести пропавшего брата — коммерсанта, который трудился в подконтрольной кингисеппской братве авиатранспортной компании «Витязь». Тогда стрелял Финагин, Леша подстраховывал. Через четыре года Заздравнов грохнул в подъезде директора фирмы «Авалон-Трейд» Нидара Ахмедова. За первую мокруху Космонавт и Фин получили по «Форд-Проба», за вторую — двадцать тысяч долларов на двоих. Теперь Леху как особо ценного свидетеля прятали на «девятке».

Во время врачебного обхода Заздравнов жадно приник к кормушке.

— Доктор, дайте чего-нибудь успокоительного… Я спать не могу… А можно снотворного, пожалуйста… Хотя бы пару таблеточек.

Получив горсть колес, Леша немедленно сожрал все залпом.

— Что с тобой? — спросил я.

— Нервы. С этой еще — с психикой проблемы. По весне так и вообще…

— Весеннее обострение?

— Типа того. В Лефортово совсем хреново стало. Раньше голоса только снаружи чудились, а сейчас изнутри пошли.

— С дозой не перебарщиваешь?

— То, что врачиха дала, вообще ерунда. Мне, чтоб заснуть, три таких надо.

— С учетом твоего наркоманского стажа, это не удивительно, — подвел итог Шер.

— Да, ладно, Слава. Я на зоне нормально спал, просто сейчас гоняю много.

— Дети есть? — спросил мошенник.

— Две жены, пятеро детей, — вздохнул Космонавт. — А у тебя?

— Дочка, — ответил Слава. — Четыре года.

— Женат?

— Жил с девчонкой, расход ей выписал через восемь месяцев, как приняли.

— Сколько лет-то ей?

— Девятнадцать. Из Нижнего Новгорода привез. Хочешь, фотки покажу? — скромно заулыбался Шер и, не дожидаясь ответа, полез в тумбочку.

На свет были извлечены драгоценные фотографии. «Девчонкой» оказалась та симпатичная барышня на морском побережье.

— Уважаю, Слава! — похотливо заурчал Заздравнов, разглядывая девушку. — А это кто такая? — спросил Леха, дойдя до Пэрис Хилтон.

— Секретарша моя, — глазом не моргнул мошенник.

— А че она такая раздетая?

— Это в обеденный перерыв.

— Славян, я тебя реально признал! Красиво на воле жил, как я… Телки, молодые, красивые…

— Люблю я все красивое и вкусное, — облизнулся Шер, довольный комплиментом.

— Я тоже дорогую одежду любил, рестораны шикарные…

— Да что ты пробовал слаще морковки? — презрительно фыркнул Слава.

— Зачем так говоришь? — обидчиво возразил Космонавт. — Видел бы ты меня семь лет назад. Я дома почти не питался. «Манхэттен-Экспресс» — клуб в гостинице «Россия», помнишь, был такой?

— Ну.

— Мы его держали. Для нас всегда там был и стол, и девочки, — мысль о еде навела Леху на размышление. — Кстати, эта, у вас на завтрак кашу дают? У нас в Лефортово давали.

— Какую?

— Ну, там разные. Когда манную, когда рисовую. Тепленькую, на молоке…

— Здесь тоже наливают, но не всем, — подмигнул мне Слава.

— А кому? — Заздравнов явно не ждал подвоха.

— Кто заявление пишет.

— Да ладно тебе… — недоверчиво махнул рукой Космонавт.

— Че «ладно»! — Шер изобразил натуральное возмущение встречным сомнением. — Здесь все через заявление: склад, передачи, посылки, каши.

— А кто не пишет?

— Кому западло, тот не пишет. Жулики, стремяги. За это не переживай, тебе уже все не западло.

— Это почему ты так решил? — напрягся Леха.

— Ты с мусорами сотрудничаешь.

— Куда ты лезешь, Слава?! Лучше скажи, как заявление писать.

— В правом верхнем углу пишешь — коменданту…

— Почему коменданту, везде же начальники?

— Это «девятка»! Здесь все по-другому. Слушай и не перебивай.

— Извини, Слав. Лучше сразу напишу это заявление, чтобы потом ничего не напутать.

— Космонавт почесал лысую темень. — Есть бумага с ручкой?

— Дай говна, дай ложку, — проворчал Шер, вручая Заздравнову мятый листок с грубо оборванными краями и еле живой шарик. — Значит, в правом верхнем углу: «Коменданту ИЗ-99/1 в скобочках «ДАХАУ». Записал?

— Да-ха-у… Записал… А что это такое?

— Шифр тюрьмы. Теперь следующей строчкой: «Берии Л.П.».

— Знакомая фамилия. Я ее уже где-то слышал. Че дальше?

— От такого-то такого-то. Затем посередине листа большими буквами «Заявление». Готово?

— Ага. — Леша беззвучно шевелил губами, про себя проговаривая каждую прописываемую букву.

— Дальше с красной строки: «Уважаемый гражданин комендант, Лаврентий Палыч! Прошу завтракать меня манной и рисовой кашами в связи с энурезом, сотрудничеством со следствием и активной жизненной позицией. Число, подпись».

— Не торопись, я не успеваю. А последнюю фразу зачем писать?

— Как это зачем?! Чтобы обозначить, что ты встал на путь исправления, что не в отрицалове…

— Слава, а что такое инарез?

— Э-ну-рез — это общее физическое истощение, обусловленное длительным пребыванием в заключении. Ты же длительно пребываешь?

— Длительно.

— Значит, пиши. Написал? Молодец, утром отдашь на проверке.

— А вас кормят кашей? — довольный выполненной работой спросил Заздравнов.

— Кто же нас будет манкой кормить, мы ж на 51-й! Исключительно сечка! Столько сечки съели, что стыдно лошади в глаза смотреть.

— Ну, если че, я могу поделиться своей порцухой, — благородно предложил Леха.

— Не стоит, ты начнешь делиться с нами, мы начнем делиться с тобой, и что получится?

— Что получится? — Леха удивленно округлил глаза.

— Колхоз получится. А где колхоз, там голод. А у меня и так, кроме аппетита, больше ничего не осталось.

— Да хорош, Слава, — запучеглазил Космонавт. — У меня на днях мать должна приехать на свидание и передачу сделать.

— Жены не греют? — спросил я.

— Я с семьями не общаюсь, так, иногда сын один пишет, — вздохнул Заздравнов.

— Сколько ему?

— Пятнадцать.

— Родители твои где живут?

— В деревне под Тулой. У бати пчелы, на зону мне по целому бидону меда привозил.

Леша погладил жирные губы и полез за сигаретами.

— Сколько можно дымить?! — отследив замысел Космонавта, запротестовал Шер.

— Слава, это вторая за полчаса, — неожиданно для себя стал оправдываться тот.

— Это пятая за десять минут, — не унимался Шер.

— Я и так скачуху тебе делаю, все-таки возраст, сидишь немало. Поэтому заканчивай, — угрожающе прорычал Заздравнов.

— Леша, я еще не начинал! — подскочил Слава, который был вдвое уже и на голову ниже собеседника. — И голос здесь повышать не надо. В тюрьме сидим.

— Я такой же арестант, как и ты, я с тобой нормально сейчас разговариваю…

— Курят только дебилы, — стоял на своем мошенник.

За полночь, смолотив батон колбасы, Заздравнов завалился спать. Под утро, проснувшись, я посмотрел на одиночную возле тормозов шконку, на которой поселился Космонавт. Он лежал с искаженным, словно парализованным лицом, с открытыми хрустальномертвыми глазами, отрешенно уставившись в потолок.

По заявлению Заздравнова на кашу оперативники вызвали на беседу Шера, пообещав, по его словам, выписать карцер, если нечто подобное повторится. Леха для оперчасти являлся ценным пассажиром. Здоровенный, тупой, полностью зависимый от следствия, сдавший товарищей, редко подогреваемый с воли. Как сказал один мудрый сиделец, у дурака две лампочки — зеленая и красная. Красная — опасность, зеленая — жрать. У Заздравнова этот светофор работал безотказно. Конечно, для использования в тонкой информационной разработке нужных арестантов Леха был не пригоден, но для организации психологического пресса, вроде постоянного источника физической угрозы, Космонавт подходил идеально.

Сукам на «девятке» платили. Тем, кто тупо стучал и гнобил сокамерников, обычно раз в месяц на лицевой счет кидали по тысяче рублей, которые должны были покрывать нужду в сигаретах. Если сосед получал извещение о переводе именно этой суммы, возникали серьезные сомнения в его порядочности. Леша получил такую квитанцию через два дня после заезда в нашу хату…

Первое, с чем нам пришлось столкнуться, Заздравнов четыре раза на дню, минимум по двадцать минут за подход чистил зубы.

— Леша, тебе диагноз «шизофрения» не ставили? — как-то раз поинтересовался Шер.

— He-а. Кто ж мне даст на дурку уйти?! А почему шизофрения?

— Признак шизофрении, когда человек конкретно на чем-то заморачивается. Очень наглядный пример — полировка бивней каждый час.

— Почему каждый час? Не каждый, только после еды.

— Да ты постоянно жрешь. Ты только не подумай, я без претензий. Не в обиду, Алексей, просто если ты исполняешь, хочешь на дурку сорваться, то я тебе могу рассказать, как это лучше сделать, если нет, то ты в натуре псих, — сочувственно заключил Слава.

— На счет этой самой, как ее?..

— Шизофрении, — подсказал Шер.

— Во-во. Не уверен, но с головой у меня реальные проблемы. Сегодня ночью голоса слышал.

— Слушай их, может, что нужное скажут.

— Хорош тебе. Что они нормального могут сказать?

— Например, — задумался Шер. — Чтобы ночью вскрылся на дальняке. Не, лучше не так. Потом кровянку твою гнилую собирай. С твоим наркоманским стажем у тебя полюбому гепатит. Чтобы тихо повесился на решетке.

— С чего ты решил, что у меня гепатит? — возмутился Заздравнов. — С чего мне вешаться?

— Всяко лучше, чем сдохнуть на «Черном дельфине» (колония особого режима, в которой содержатся приговоренные к пожизненному заключению. — Примеч. авт.) годков через двадцать.

— Какой «Черный дельфин»?! — в глазах Космонавта блеснул ужас. — Это за две-то мокрухи?

— А ты думал условным отделаться? Сейчас в России пыжак и за одну могут дать, — авторитетно кошмарил соседа Шер.

— Мне обещали не больше десяти, — неуверенно возразил Космонавт.

— Это ты в последнем слове скажешь. Плавать тебе, Леша, дельфинчиком, ихтиандр ты наш мордовский, — рассмеялся Слава.

Схватив сигарету, Заздравнов занавесился на дальняке.

— Куда пошел? — хохотнул вдогонку мошенник, перекрикивая шумящую воду в унитазе.

— Надавило на клапан.

— Хочешь, я тебе подавлю? — резвился Шер.

— Не понял! — промычало за загородкой.

— Да все ты понял. Ты туда не ср… а курить ходишь. На клапан ему надавило.

— Правда, прихватило, — снова стал оправдываться разбойник.

— А я, по-твоему, идиот, по звуку воды не могу определить. Туда же ничего не падает. Так что, Леша, не надо здесь засранство симулировать. Подписался на поср…, будь мужчиной — ср…, а не кури втихушку на параше.

— Ты говори, да не заговаривайся! — свирепо прогремел Космонавт.

— Ты мне угрожаешь?! — взвизгнул Слава. — Не, Вань, ты это слышал? Он мне угрожает. Конечно, я больной и старый журналист, а ты, Леша, здоровое, крепкое быдл… бык, здоровый и крепкий. В легкую можешь меня убить или покалечить, только спросят с тебя потом как с гада, потому что я живу по понятиям, а ты черт закатушечный…

— Ответишь за свои слова! — взревел Заздравнов, вылезая из-за занавески. Лицевые бугры залились багрянцем, пустые глаза стелила красная пелена.

Шер, сообразив, что малость перебрал, стал перекручивать разговор, пытаясь снова загнать разъяренного оппонента в оборону.

— Леша, дорогой, личного у меня к тебе ничего нет, — широко улыбаясь и глядя в глаза, Слава «заякорил» собеседника, легко коснувшись ладонью его локтя. — Просто поступки за тобой бл…ские числятся.

— К-к-какие? — охолонулся Заздравнов, сохраняя сжатыми кулаки, все еще угрожавшие Шеру сиюминутной расправой.

— Ну ты в натуре, как будто вчера заехал, — по-отечески вкрадчиво продолжал Слава, мастерски остужая градус кипения. — Ты же людей за деньги убивал, а это бл…ский поступок.

— Время такое было, — окончательно сдулся Космонавт.

— Время-то оно, конечно, идет, меняется. А понятия постоянны. Так вот, Леша, — назидательно вздохнув, Шер решил добить дурака жалостью. — Спишь ты плохо, гоняешь много, совсем себя не бережешь. Отсюда озлобленность, отсюда истерики.

— Не могу я спать, — заскулил Заздравнов. — Видишь, не дают они мне снотворного.

— Лешенька, они же врачи, им диагноз нужен. Конечно, когда ты говоришь: «Тетенька, дайте мне таблеточку, спать хочу», она тебе никогда ничего не даст.

— А как надо? — раскрыв рот, Космонавт покорно внимал Шеру.

— Вот! Вместо того чтоб сразу подойти ко мне и сказать: «Слава, братуха, подскажи как и что», ты начал здесь быковать, хамить, на меня бросаться, на дальняке фокусничать. А теперь: «Слава, помоги!» Какой ты, Леша, оказывается, подкожный, — брезгливо поморщился Шер.

— Че, тебе трудно сказать? — насупился Космонавт.

— Не трудно, даже тебе. Леша, никогда не ломись в открытые двери, ясно?

— Ясно, — склонил голову убийца.

— Короче, слушай, лепиле надо сказать: «Доктор, дайте мне, пожалуйста, пять таблеток донормила в связи с резким обострением копрофилии».

— Копро… как-как? Я лучше запишу.

— Копрофилии. Это такое психическое заболевание, скрытое, без особо видимых признаков.

— От души, Слава! Да я с пяти колес по двенадцать часов спать буду. Облегчил ты мои страдания!

— Ты уже должен, — снисходительно бросил Шер.

— Это по-любому, — заурчал Космонавт.

Вечером кормушка открылась: «Доктор нужен?» — крикнул продольный.

— Нужен, нужен. — Слава засеменил к тормозам, предусмотрительно опередив Заздравнова.

— На что жалуетесь? — раздалось в окошко.

— На все, доктор. Болит все. Еле хожу, спать не могу, кушать не могу. Не жилец я, доктор, боюсь, что долго не протяну, — стонал Слава в кормушку. — Психика не выдерживает, с ума схожу. Представляете, какое давление на меня оказывается!

— Какое еще давление? — пробурчал врач.

— Ну, как же! Меня, интеллигентного человека, тонкой душевной конституции, журналиста-международника, зама председателя профсоюза работников телевидения посадили под плен бандитов.

— Чем же я-то могу помочь?

— Пониманием, доктор! Пониманием всей глубины несправедливости и чудовищности беззакония, чинимых над больным, несчастным человеком. А я ведь, доктор, дочку один растил, совсем маленькая, четыре года. Они ведь ее… — Слава всхлипнул. — Фактически сиротой оставили, при живом-то отце…

С полными пригоршнями пилюлек Шер довольный заковылял от тормозов.

Тут же в кормушку Заздравнов поместил свою живую репродукцию «Портрета неизвестного» Пикассо.

— Здрасте, доктор, дайте мне пять, а лучше десять сонников, у меня это, блин, обасрение, как ее, мать твою… — Леха полез в карман за бумажкой, — обасрение ко-про-филии. Вот!

— Облажался, Смоктуновский! — захохотал Шер, когда под аккомпанемент матерного врачебного фольклора железное окошко захлопнулось. — Слова учить надо! Ты же не Путин, чтобы по бумажке читать. Эх, какую идею испоганил.

— Что теперь делать, Слава? — взмолился Космонавт. — Варианты еще есть?

— Есть! Осталось стырить и унесть! — всплеснул руками мошенник. — Медицинский справочник во мне увидел? Копрофилия уже не пролезет.

— А шизофрения не пролезет?

— Не то пальто… Хорошо, в следующий раз скажешь, что страдаешь эксгибиционизмом. Только не жадничай, больше пяти не проси. Завтра Наталья дежурит, она оценит…

19 марта главной новостью всех федеральных СМИ стал приговор «группе аферистов», торговавшей поддельными спецномерами и разрешениями на установку спецсигналов. Слава, как паровоз, получил семь лет, Яковлев — пять лет и один месяц, Иванов — два года, Тарасов — пять с половиной, Шапатин — два с половиной, Моторико — четыре года.

Шер вернулся мрачный, но с гордо поднятой головой. Этот удар он выдержал достойно, хотя тюремная семилетка в его планы явно не укладывалась. Первые несколько дней после приговора он выговаривался: костерил судью, мусоров и подельников, подбадривал себя перспективами условно-досрочного освобождения и неизбежностью свободы.

Я залез в текст приговора. Логика и русский язык у судьи Тимирязевского райсуда Л.А. Дубовской были явно не в чести. Приведу лишь некоторые выдержки, естественно, сохраняя оригинальную орфографию и пунктуацию: «…На первоначальном этапе судебного разбирательства, Гаспль В.И., так же как и в ходе предварительного следствия он пояснял, что паспорт на фамилию матери — Шер, был приобретен за 5000 рублей у станции метро Маяковская, согласно информации полученной из газеты <…>. В последующем Гаспль В.И. в этой части изменил показания и поясняя, что паспорт получал в паспортно-визовой службе, не заходя в помещение, поскольку форму № 1 вынесли ему на улицу и там он прописался <…>. Гаспль В.И. <…> виновны… а также подделке, официальных документов, представляющих права в целях их использования, и сбыте таких документов <…> Гаспль через неустановленного следствием лица изготовил поддельное удостоверение помощника министра внутренних дел…»

Внутреннее напряжение и злобу Слава снимал, подтравливая Заздравнова с изяществом маститого психолога и просчитанным риском дрессировщика хищников. Благо и повод выдался подходящий. У Леши кончились сигареты, а ларек, где можно было бы потратить казенную тысячу, не предвиделся.

— Слава, у меня куреха закончилась, — сообщил Космонавт соседу, точно зная, где можно разжиться табачком. — У тебя есть сигареты?

— Есть. Целый баул. Вон, под шконкой стоит, самый жирный. «Мальборо», «Кент», «Парламент», — потер руки мошенник.

— Дай мне… пару блоков, — растянуто произнес Космонавт, соображая, не продешевил ли он в просьбе.

— Дай уехал в Китай, с Ярославского вокзала, поезд «Москва — Пекин».

— Тебе что, жалко? — Леха шутливо пристыдил Шера, до конца не осознавая серьезность отказа.

— При чем здесь жалко — не жалко? С чего это я тебе должен что-то давать?

— На «общее» же выделяют сигареты, — улыбка на лице Заздравнова стала трансформироваться в звериный оскал.

— Сам-то понял, что сказал. Где ты и где «общее»?! Общее — на «Матросской тишине», а здесь 99/1.

— Я тогда сам возьму. — Космонавт подступил к заветному баулу.

— Объявим тебя крысой, пустим прогон соответствующий.

— Выходит. — Леха решил выкрутить ситуацию на свой лад. — Что ты мне, правильному пацану, отказываешь в нужде?

— Во-первых, — Слава был неумолим. — Правильный пацан — это не профессия. Во-вторых, в этой жизни за все надо платить и все надо зарабатывать.

— А что ты хочешь? — недоверчиво скосил взгляд на табачный склад разбойник.

— Надо подумать, — цинично скривился мошенник. — К примеру, самое легкое — на вечерней проверке сломай нос дежурному помощнику, два блока твои.

— Хорош ерунду говорить. — Леха угрюмо потупился в матрац.

— Ладно, черт с тобой… просто отними у него фуражку.

— Я же в карцер сразу поеду.

— Не сразу и с двумя блоками «Парламента». Согласен? Если да, то один блок могу прямо сейчас тебе авансом выдать. — Слава расстегнул на сумке туго стянутую молнию, обнажив разноцветные края фирменных коробок. — Но, если фуфло двинешь, то не обессудь. Сам знаешь, фуфлыжник — хуже пидараса.

— А-а-а, — простонал Заздравнов.

— Поражаюсь, — Шер застегнул молнию. — Как ты, такой слабоочковый, замочил кого-то. Фуражку у мусора отнять и то не можешь.

— А ты можешь?! — взревел Леха.

— А я не курю. Кстати, стрелочник от фуфлыжника мало чем отличается, — ворчал Шер. — Еще боксер! Слушай, а ты боксер, который дерется или который в ж……?

Заздравнов был раздавлен в полное ничтожество. Он хотел и мог разорвать Шера, но этим Леха лишил бы себя последнего шанса получить курево. Столь паскудный мотив заставлял Космонавта лебезить перед «журналистом-международником».

— Слава, выдели хотя бы пачку. Будешь моим лучшим другом.

— Лучший друг — это тумбочка. А у тебя, как у латыша, только хрен да душа. Даже покурить нет.

Леша выдохся, сник и пошел чистить зубы. Он с трудом дождался завтра. Пепельно-бледный, с опухшими от бессонницы глазами, но с выражением детского счастья на лице, он шел на допрос в расчете выклянчить у следаков пачку, а то и две никотиновой радости.

Не став дожидаться сокамерника, мы с Шером сели обедать: остатки курицы, которая накануне зашла Славе, немного сыра и положняковая ячка на гарнир.

Леша вернулся в невменяйке: глаза горели, тушу трясло, словно в лихорадке, говорить связно он не мог, лишь давился матом. По ходу выяснилось, что целых три пачки дьютифришного «Мальборо», которые щедро сцедил следак за очередные «разоблачения» Космонавтом своих бывших товарищей, выводной от-шмонал у Леши на обратном пути.

— Гадина-а-а! Сигаретки даже не оставил! Все забрал, сволочь! — верещал Космонавт.

— Слышь, ихтиандр, не переживай ты так. Иди, поешь, — поддержал Шер обескураженного сокамерника.

— А что, курочки больше нет? — Леха разочарованно окинул скромное нутро холодильника.

— Извини, опоздавшему поросенку и сосоку жопы! — прочавкал Шер, обгладывая цыплячью ножку.

— Слава, дай покурить, — тоскливым голосом, пробивающим на жалость, вновь заревел Заздравнов. — Не могу я больше!

— Если тебе совсем невмоготу, то существуют два варианта. Первый — это сломиться из хаты. Второй — это заставить мусоров выдать тебе курево.

— Как заставить? Че ты несешь?

— На любом централе есть запасы курева, которыми в случае крайней потребности опера могут греть арестантов. Поэтому кипешуй, требуй, борись. Не поможет — вскройся у тормозов. Добьешься у них хоть одной пачки, я тебе сразу подгоню блок.

Случай «потребовать» у вертухаев сигарет выдался только во время вечерней проверки.

— Гражданин начальник, у меня сигареты кончились, а ларька нет, а я не могу без курить, — протараторил Космонавт.

— Пишите завтра заявление, так и так, прошу выдать из фонда изолятора сигареты. В течение трех дней ваше заявление будет рассмотрено.

На следующий день мой послеобеденный сон был грубо прерван душераздирающей истерикой Космонавта, сопровождающейся ударами кулаков в тормоза:

— Дайте сигарет. У-у-у! Я же сегодня рапорт написал.

— Что-что ты там написал? — сквозь сон процедил я. — Рапорт?!

— Ну, эта… — осекся и покраснел Космонавт. — Заявление, я хотел сказать.

— Что ты хотел — ты сказал. Про кого писал?

— Не надо к словам придираться, — неуверенно пробормотал Заздравнов. — Оговорился я.

— Оговорочка-то по Фрейду, — я окончательно проснулся.

— Леша, я что-то не понимаю, — включился в разговор Слава. — У тебя словарный запас максимум слов пятьдесят, из них половина матерных. Объясни, как в остальные скудные литературные объедки, которыми ты изъясняешься, попал этот иностранный термин?

— Да, я… эта…

— Понятно все с тобою, Леша. Не напрягай голову, заболит с непривычки, — я натянул на себя фуфайку в надежде досмотреть столь бесцеремонно прерванное сновидение.

Слава решил не останавливаться в своих психиатрических опытах, воспользовавшись привычкой Заздравнова пить холодный зеленый чай, который постоянно настаивался в литровой пластиковой банке. Когда Космонавт ушел на вызов, Шер щедро растворил в питье несколько доз крепительного. Вернувшись от следаков, Леха залпом осушил емкость. К несчастью Космонавта, была пятница, поэтому рассмотрение всех заявлений переносилось в лучшем случае на понедельник.

В воскресенье на быка было больно смотреть. Совершенно спятившее выражение лица, изможденного бессонницей и разукрашенного грязным ворсом щетины. Он то и дело чистил зубы и занавешивался на дальнике.

— В голове не укладывается, как ты наркоманить бросил, — удивлялся со своей шконки Слава. — Коли ты так переживаешь из-за какой-то привычки.

— Смог, Слава, смог! — рычал не находивший покоя Космонавт. — Мне и курить уже почти не надо. Если бы не привычка, то совсем бросил бы.

— Вот видишь, Леша, мне еще спасибо скажешь, что не потворствовал слабине твоей. — Шер вдруг разглядел еле заметные перекаты блесток по щекам соседа. — Ты что, плачешь? — остолбенел мошенник от столь неожиданного эффекта.

— Я никогда не плачу, просто иногда слезы текут, — потупил глаза Космонавт и, распрощавшись с остатками собственной гордости, продолжил: — Слава, пожалуйста, ну дай покурить! Я без курехи третий день проср… не могу.

…В понедельник на вечерней проверке дежурный помощник принес Заздравному две пачки «Явы».

— Держи, заслужил! — Слава после ухода вертухаев достал блок «Мальборо». — Молодец, добился-таки своего!

— Слава, братан, от души! Я тебя реально признал. Ошибался я в тебе. Не в обиду ошибался. Прости, дорогой! Благодарю, Слава.

В этот момент Леха готов был целовать Шеру руки.

Ранний подъем. Заказали «по сезону». Через час закинули на «сборку» — в пустую узкую хату на третьем этаже. Щели в окне залеплены хлебом с туалетной бумагой, видно, зима здесь выдалась тяжелой. Сон победил страх застудить почки, и я заснул на железной решетке нар. Еще часа через полтора лязгнули тормоза, в хату вошли четверо цириков. Все, как один, болезненно-недокормленного вида. Старший из них — прапорщик лет двадцати семи, но уже с огромной залысиной — сел за протокол осмотра. Захваченные в дорогу «Мертвые души» изъяли сразу. Мол, не положено вывозить книги, вернем по приезду. Тщательно изучили носки, стельки от обуви, все складки на одежде. Затем вывели на продол, где на зеленом фоне гуиновского камуфляжа неприятно резанул глаза мышиный ментовский мундир.

Вперед! На этап!

Куда? Зачем? — Вопросы бесполезны и бессмысленны, на них никто не ответит. Вывели во двор. Весна! Сердце охватил сладостный и тоскливый трепет. Закружила ностальгия, словно кадры кинопленки запрыгали картинки вольной жизни. Вспомнилась деревня, почудился дымок паленой прошлогодней травы, послышались родные голоса. Как будто где-то рядом, за спиной, над мангалом колдовал дед, а чуть поодаль ворчала бабушка…

Но короткой оказалась пленка, оборвалась она быстро. Меня затолкали в зеленую «буханку». Последний раз я ездил на такой лет пять назад в археологической экспедиции. Только в этом УАЗике вместо лавок по бокам навинчены четыре глухих отсека, в один из которых меня заперли. Свет в стакан проскальзывал через узкое отверстие в кузове, скрытое с улицы металлическими «ресничками». Минут через сорок простоя в буханку загрузили еще троих бедолаг с «Матроски». Поехали.

Первая остановка — Бутырский суд. Следующая — Институт имени Сербского. В бойнице зеленого фургона запестрело Садовое кольцо.

Проскочили Новый Арбат, Зубовскую площадь и Счетную палату, потом ушли куда-то налево. Снова дворы, шлагбаум, колючка и ребятишки в камуфляже. Однако территория мало походила на тюремную. Белые бордюры, вечнозеленые ели, столики со скамейками, одним словом — «дурка».

Остановились напротив двери с вывеской «Комната психологической разгрузки водителя». Хлопанье дверей и внова круженье вдоль свежевыкрашенных поребриков. Машина встала, мотор умолк.

— Миронов! — раздалось снаружи.

— Здесь, — я стукнул по двери стакана.

Взвизгнул замок, и весна снова издевательски ухмыльнулась нежно-бархатным солнышком.

— За мной иди, — смердящий скотиной лысый и жирный мент в сержантских погонах затопал впереди. Вход в «Сербского» явно не парадный: обшарпанная дверь с фанерными заплатами, узкий коридор, снова дверь, за которой шло броуновское движение врачей, ментов и уголовников. В просторном закутке длинного больничного холла с пятиметровыми потолками располагалась клетка а-ля зоопарк, рядом с которой, уткнувшись в засаленные фуражки, скопом дремал младший сержантский состав. За решеткой уныло жались бедолаги, судя по виду, алкоголики-душегубы, порешившие жен и собутыльников.

Не успел я толком изучить новых соседей, как в горловине холла, словно видение, возникла девушка в наброшенном на тонкие плечи белом халате. Опасливо косясь на ментов, она чирикнула мою фамилию, и тут же раздалось быстрое цоканье ее удаляющихся шпилек.

Серая форменная масса пришла в ленивое шевеление, и лишь минут через пять, разминая затекшие от браслетов запястья, я сидел в огромном кабинете. Здесь, давя служебной необходимостью приветливую улыбку, восседала та самая, с тонкими плечами

— Значит, Миронов Иван Борисович, — для верности девушка дважды глянула в бумаги.

— Так точно, товарищ доктор, — ответствовал я, пытаясь пробить ее натянутую серьезность, и не безуспешно. Уголки губ девушки уже было опрометчиво дернулись, но тут же поспешно замерли.

— Вам предстоит пройти расширенную психолого-психиатрическую экспертизу, — ее лоб нарочито съежился, покрывшись морщинками. — Зовут меня Оксана Николаевна. Я психолог.

— Очень приятно, Оксана… — оборвав ударение, я ловко поймал ее взгляд.

— Называйте меня Оксаной Николаевной, — девушка покраснела и отвела глаза.

— Сколько тебе лет, Оксана Николаевна? — надо было срочно развивать успех. — Здесь-то практику небось проходишь?

— Это не важно! И, пожалуйста, называйте меня на «вы», — она, верно, злилась, что ее врачебный статус в глазах обвиняемого оказался не слишком высок.

— Как скажете, Оксана Николаевна, — акцент на отчестве прозвучал издевательски.

— Вам будет предложено пройти ряд тестов, — казалось, вновь вернулась к привычной роли, хотя от дежурной серьезности Оксаны не осталось и следа.

— С вами все, что угодно, доктор, — не унимался я, наслаждаясь огромным кабинетом, больше похожим на залу, чьи высокие своды напоминали стены педагогического института, где минули без остатка бесшабашные студенческие годы.

Девушка, не поднимая глаз, улыбнулась и, слегка замявшись, протянула первое задание.

— Как все банально! Знакомые фокусы над человеческим сознанием! — передо мной лежали тесты, на которых мы проводили опыты с детьми при изучении психологии в институте.

— Конечно, методики-то все старые. — Оксана нисколько не удивилась моему замечанию. — Приходилось сталкиваться?

— Я же учитель по образованию. Готовили к работе с детьми. Кто ж знал, что это на мне в «дурке» будут испытывать.

— Да, точно! Вы же педагогический заканчивали. Историк, если я не ошибаюсь? — Оксана оживилась. — Ну тогда для вас труда не составит, хотя можете отказаться.

«Ага, отказаться! Сама ведь не поняла, что сказала, — размышлял я про себя. — Нет, миленькая, всю вашу ерунду будем проходить от начала до конца, долго и медленно!»

Еще бы, при моем-то выборе: или, сидя в этих просторных палатах, целый час трепаться с милой врачихой, параллельно разгадывая их дурацкие «кроссворды», или снова быть запертым в железную клетку.

Не дождавшись ответа, Оксана впервые с начала беседы уткнулась взглядом мне в переносицу, сверкнула снежным блеском зубов, словно фортепианными клавишами, и протянула карандаш.

Тестов я насчитал восемь: на память, на логику, на ассоциативное мышление, на агрессию, на темперамент… Как говорится, избито, но проверено. Однако картинки, цифры, цвета поглотили меня не целиком, все внимание было занято случайным знакомством и окружавшей нас вдохновенной обстановкой.

За соседними столами шло пристальное изучение еще двух арестантов. Вопросы давались им нелегко. Рисованием и писаниной их не озадачивали за бесполезностью оных. Мои товарищи по несчастью скорее мычали, чем говорили.

— Зачем вы убили свою жену? — терпеливо допытывалась рядом немолодая женщина-врач у своего подопечного.

— Не убивал я ее! Я ей только ноги порезал! Она же, сука, с корешем моим… — речь и мысль подследственному давались с трудом.

— У вас же в деле написано — сто пятая, убийство, — поперхнувшись смехом, женщина принялась листать бумаги.

— Не-е-е… А… Да-а… Это… Так это я первую свою бабу, ну то есть жену зарубил, так я за то уже отсидел, — изумление на лице арестанта сменилось четко читаемым победным выражением: «Ну и дура!».

— Иван Борисович, вы не могли бы чуть-чуть побыстрее, — голос Оксаны вежливо прервал мое созерцание соседей. — У нас еще три задания. А с вами потом должен поработать еще психиатр, а затем еще и комиссия.

Беспокойство Оксаны Николаевны объяснялось тем, что я уже минут двадцать как завис над пятнадцатым вопросом из двухсот вопросов задания, состоявшего из длинного нудного теста, и раздумывал: то ли тупо расставить буквы в хаотическом порядке, то ли перейти к следующему упражнению. И все же решил не сдаваться.

В следующей головоломке предлагалось продолжить предложение с «если». С таким мне раньше сталкиваться не приходилось. Задание явно предназначалось для извращенцев и дегенератов. К примеру, требовалось продолжить предложение «за что я ненавижу свою мать…», «за что я люблю своего отца…», «если бы у меня был нормальный секс, то…», «я хотел бы стать…» и тому подобное. Любые ответы на столь бесхитростные вопросы сами по себе круче всякого диагноза, и я решил поставить точку в психологических экзерсисах. Оксана любезно проводила меня к психиатру, пообещав, что мы еще увидимся с ней на комиссии.

Врач-психиатр, представившаяся Светланой Павловной, уже давно миновала полвека жизни, но выглядела бодро и здраво, без следов многолетнего ковыряния в больных умах. Академическая обстановка ее кабинета совсем не напоминала больницу и удивительно точно гармонировала с ее профессорской внешностью. Перед Светланой Павловной на столе лежала пухлая подшивка, на титульном листе которой значилось «Дело №… Миронов И.Б.».

— Читала я вашу статью, Иван Борисович, — неспешно начала разговор старушка.

— Ну и как?

— Мне понравилось, — врач улыбнулась. — Стиль очень оригинальный.

— А где прочли? В «Завтра»?

— Нет. Статья ваша подшита к делу.

— Понятно. Значит, получается, вместо того чтобы передать рукопись адвокату, следователь подшил ее к делу.

— Получается, что так.

По ходу беседы выяснилось, что в дело подшили все, что подшивается: статьи, письма, заявления, медсправки и тому подобное. Но, к сожалению, быстро раскусив, что я посвящаюсь в оперативные тайны, Светлана Павловна аккуратно оборвала мое любопытство, раздраженно спохватилась, что разболталась, и дальше, как при приеме в партию: «Пожалуйста, расскажите о себе, родителях, работе, учебе».

— Не понимаю, как вы здесь оказались? — психиатр поправила очки.

— Уже четыре месяца это же пытаюсь выяснить и я.

— Ну, как же, — снисходительно улыбнулась женщина. — У вас при обыске нашли патроны от какой-то «Осы». Как я понимаю, это что-то вроде гранатомета. «Мухой», кажется, называется.

Говорили долго и обо всем, кроме дела. Тюремный дефицит общения не позволяет быть щепетильным в выборе собеседника, к тому же Светлана Павловна оказалась приятной собеседницей. Однако минут через сорок произошла очередная смена декорации. Узкий кабинет на два стола, за которыми заседала комиссия: какая-то древняя, но по виду матерая психиаторша («Наверное, супруга самого товарища Сербского», — мелькнуло у меня предположение), моя предыдущая собеседница Светлана Павловна, рядом с ней ухоженная миловидная дама, одетая по гражданке, дорого и со вкусом («На белых билетах поднялась», — подумал я, хотя уточнять не стал). Чуть поодаль на краешке стула примостилась Оксана, которой в обществе маститых коллег, чувствовалось, было не по себе.

Трудно сказать, на сколько растянулась беседа, счастливые часов не наблюдают, а у несчастных они отсутствуют. Разговор протекал непринужденно, мало касался дела, хотя поначалу в каждом, даже самом безобидном вопросе я продолжал выискивать подвох. И только в конце разговора успокоился, убедившись, что нет у комиссии ничего, кроме живого человеческого интереса и искреннего сочувствия.

Увы, судебная психиатрия — работа поточная, со мной ученые дамы и так выбились из графика. Мне пожелали удачи в скорейшем освобождении. На том и распрощались.

Выйдя из кабинета, я пошел искать отвечавшего за меня сержанта.

Нашел в соседней подсобке, он заряжал сотовый телефон.

— Старшой, дай позвонить, — грех было не попробовать развести мента на звонок.

— Тарифы наши знаешь?

— С учетом нынешнего уровня инфляции и курса валют?

— Пятихатка за звонок, но не больше трех минут.

— Давай пять минут за косарь, но деньги тебе с воли подвезут.

— Так бабла при тебе нет? — Мент оттопырил без того не худые губищи, выражая сожаление за бесцельно потерянное на разговор время.

— Пустой как барабан. Говорю тебе — вечером подвезут.

— Не-е. Такой расклад не пойдет. Единственное, можем свиданку устроить, пока тебя не вывезли.

— Каким образом?

— Обычным. По звонку выдергиваешь сюда подругу.

— Почему именно подругу? — трудно было сдержать любопытство.

— Да мне кого хошь. Но тащат сюда только баб. На входе встречаемся, провожаем к тебе в стакан. Час у тебя будет, если, конечно, за тобой раньше не приедут.

— Понятно. Сколько?

— Входной билет двести зеленых, выходной — в подарок. Понял?

— Продуманная рекламная политика.

— Чего?

— Трубу давай.

— Погоди. Сначала отведу тебя в стакан, узнаю, когда этап, потом звонить будешь. Нацепив на меня наручники и поправив на себе фуражку, мент повел меня к выходу, возле которого к нам присоединился еще один конвоир. Обогнули здание и по широкой каменной лестнице вошли в больничное парадное. «Стакан» был вовсе не стакан, а перегороженный дверьми, упирающимися в высокий потолок, кусок коридора, по обеим сторонам которого к полу были привинчены металлические кресла-лавки. Из-под лавок торчали две пустые конфетные коробки, набитые окурками, источавшими едкий запах гнилой соломы. Здесь, как в загоне, кругами бродил зэка в безразмерной куртешке, в обутках не по сезону и не по ноге. Парня кумарило: глаза навыкате, зрачки бесновато прыгали, съеденные метадоном гнилые зубы черным рубцом врезались в лицо, перекореженное звериной отрешенностью.

Мент вернулся быстро. Самодельное окошко в двери отъехало, в дырке появился порезанный бритьем слоистый подбородок.

— Тебя через час уже заберут, — расстроено вздохнул сержант. — Пытался задержать, не проходит. Здесь же не автобусная остановка. А ты еще с «девятки», на особом контроле. Короче, не получится.

Форточка нервно дернулась и не с первого раза закрылась.

Изловчившись, я зигзагом улегся на металлические сиденья, перекинув ноги через поручень. Глаза слепили галогеновые колбы, свет которых сквозь опущенные веки сливался в ядовито-красную полосу.

Проснулся под выкрик своей фамилии. Судя по резкому и раздраженному тону, это была не первая попытка ментов меня добудиться. Вместо буханки у входа стоял «Зил». Внутри к решке первой голубятни приникли женщины, с интересом оглядывая нового попутчика. Все на одно лицо, возраст терялся от четвертака до бесконечности. Второй рукав забит под горлышко. Пробившись сквозь арестантскую массу, я уселся напротив робко переговаривавшихся зэков, выбивавшихся своим видом из общего пейзажа. Один — дерганый, седеющий и лысеющий, с испуганным лицом, выражавшим отчаянье и обреченность. Другой — помоложе, в приличном костюме, в свежей сорочке, гладко выбритый, излучал уверенность и сдержанный оптимизм.

В щели приоткрытого люка проносились верхние этажи домов, по которым, словно по карте, эти интеллигентные зэки прокладывали возможный маршрут этапа, оживленно споря за каждый поворот воронка, хотя молодой особо не отстаивал свои географические догадки, принимал на веру мнение собеседника, больше из вежливости, чем из доверчивости.

Если ты не куришь, то, очутившись в автозаке, сразу же начинаешь задыхаться. Едкий запах до боли сжимает виски, очень хочется закурить самому. Но это только первые минут пять, потом привыкаешь, и остается только ноющее раздражение. Как и я, мужчины не курили, здесь это тоже бросалось в глаза. Меня разглядывали исподтишка, видимо, вспоминая, где видели раньше.

— С какого централа? — спросил я.

— С Лефортова, — обрадовался молодой началу разговора. — Сам откуда?

— Девять-девять-один.

— Что за беда?

— Всего и не вспомнишь… Три гуся (Статья 222. -Примеч. авт.), терроризм, сто пятая…

— А, погоди-ка, — в разговор вмешался лысый. — По Чубайсу, что ли?

— Точно! Миронов, по-моему, — торопливо перебил молодой. — Смотрю, лицо знакомое, а вспомнить не могу.

Помоложе представился Серегой, постарше — Игорем. Они шли подельниками, сидели всего десять месяцев, но уже начался суд — корячилось от восьми до шестнадцати.

Знакомства на этапах развиваются стремительно, за пару часов успеваешь узнать и услышать то, на что обычно не хватает и суток. Человек — животина социальная, склонная к общению. Вот и стараются все не упустить случая, который может еще долго не представиться. При этом услышанное надо не только переварить, но и запомнить и для себя, и для алчущих новостей сокамерников. Набор тем в разговоре стандартен: как звать? с какой тюрьмы? сколько сидишь? что за делюга? Далее — детали: с кем сидишь? какие условия… И только потом, в случае обнаружения взаимной симпатии, переходят на личное: чем занимался на воле? где жил? как семья?..

Сергей Генералов оказался коммерсом, залетевшим на попытке вернуть долг. Шили ему вымогалово с вариациями. Брали его чекисты на помеченном бабле.

— Представляешь, — Серега злобно ухмыльнулся. — У меня обыск майор проводил, которого я с детства знаю, в соседних подъездах жили, дружили… «Горячее сердце, чистые руки»… За звездочку отца родного закроет…

Услышав это, Игорь насупился, отвернулся и продолжил созерцание улицы через потолок.

— Короче, через месяц после ареста, — на выдохе, боясь не успеть всего рассказать, продолжал Генералов. — Приходит ко мне следак с предложением: или чистуха, или сто пятая в придачу. Я года два назад попал в легкий блудняк. Выхожу как-то из подъезда, иду к машине, вижу: рядом бомж валяется, башка у него в крови. Ну, я вызвал «скорую». Лепилы, естественно, ментов подтянули. Оказалось, что доходяге из травматики в глаз шмальнули, и на глушняк. Мусора тогда все оформили, меня отфиксировали как свидетеля с благодарностью, как говорится, за гражданскую сознательность. А спустя два года, в Лефортово мне следак заявляет, что поскольку у меня в машине имелось травматическое оружие, значит, я и замочил того мужика. Проложили конкретно.

— Как сидится-то?

— Нормально. Знаешь, в тюрьме вкус к жизни обострился или вновь появился — сам не пойму. Если б завтра выйти, то спасибо судьбе за такую школу. Кстати, как у вас? С кем сидишь?

— С одним бандюком из кингисеппской группировки. Его из Лефортово перекинули.

— Заздравнов?! — лысый, нарочито отстранившийся от нашего разговора, подскочил, словно ошпаренный.

— Пересекался с ним?

— Животное! — Игорь взвыл. — Я с этим гадом три месяца отсидел.

— Не сладко, я смотрю, тебе с ним жилось.

— Да он урод отмороженный, сволочь тупая, на «ры» берет… — лысый осекся, не совсем своевременно сообразив, что слишком увлекся.

— Не, у нас он смирный, правда, жрет все, что не приколочено, но строго по разрешению. Привет передать?

— Обойдется! — лысый в досаде закусил губу.

— Как фамилия-то твоя?

— Зайцев, — нехотя пробормотал собеседник.

По дороге заехали еще в несколько судов. На одной из остановок в воронок закинули девочку. Она присела на краешек скамьи в открытый стакан, практически вплотную к нашей решетке. Звали ее Милой, статья два два восемь. Простые, светлые черты лица, хрупкая фигурка, глубокий уставший взгляд тонули в этом человеческом смраде. Мат затих, заиграли улыбки. Эта девочка, сама того не ведая и не желая, стала внезапно ожившей душой и совестью нашего покрытого коростой безнравственности многоликого организма. Как же их пронзительно жалко, молодых русских девчонок, словно маленьких бездомных ребятишек. И жалость-то самая подлая, потому что слезливая, беспомощная и бестолковая.

Возле «Матроски» половину этапа перекинули в другой автозак. На территории тюрьмы меня пересадили еще в один воронок, который, сделав «круг почета», остановился возле козырька с резными наличниками и деревянной табличкой «99/1». Подняли в хату: горячий чай, свежие газеты.

— Леша, тебе привет из Лефортова.

— От кого? — Заздравнов напрягся.

— От Зайцева.

— Ты эту суку бээсную видел?! (бээс — бывший сотрудник. — Примеч. авт.)

— Так он гэбэшник, что ли?

— Полковник ФСБ. Я еще до него доберусь!

Отмерив по продолу шагов пятнадцать, припарковали с пожитками возле камеры под номером боб. Хата, очередной тройник, заселена двумя не похожими друг на друга страдальцами. Один — приземистый бычок, с благообразной окладистой бородой и тучной фигурой, другой — высокий, в меру крепкий, в меру сутулый, с вычурной интеллигентностью лица, которую подчеркивал широкий, слегка приоткрытый рот с завернутыми во внутрь губами. В выражении этом уже угадывались легкие полупрозрачные мазки тихого безумия. Новые соседи без вопросов помогли занести в хату вещи. Высокого я определенно где-то видел, но ничего конкретного в голову не приходило, хотя меня он узнал сразу. Бородатый представился Игорем.

— Алексей, — второй протянул руку, ожидая немедленного узнавания.

— Где-то я тебя видел, — я явно не оправдывал надежд.

— Пичугин, — с легкой досадой открылся собеседник.

— Да-да-да, замглавы службы безопасности ЮКОСа, если не ошибаюсь, — запоздало реабилитировался я в глазах Алексея.

Фамилия Пичугин была знаковой. Его арест стал новой вехой в эволюции политической системы страны, закатом империи Ходорковского.

Начальника отдела внутренней экономической безопасности НК ЮКОС Алексея Владимировича Пичугина приняли 19 июля 2003 года, предъяв обвинение в убийстве тамбовского коммерсанта Сергея Горина и его жены Ольги. Гориных похитили в ноябре 2002 года при невыясненных обстоятельствах, тела их так и не нашли. Спустя два месяца после задержания Пичугину добавили покушения на сотрудницу мэрии Москвы, бывшую служащую ЮКОСа Ольгу Костину и сотрудника «Роспрома» Сергея Колесова, а также угрозу убийством бизнесмена Сергея Лобикова.

За избиение Колесова летом 1998 года, взрыв мусоропровода по месту жительства мамы Ольги Костиной в ноябре того же года, эпизод с Лобиковым в ходе судебного разбирательства сняли в связи с истечением срока давности, Мосгорсуд 30 марта 2005 года приговорил Пичугина к двадцати годам колонии строгого режима. Через две недели после приговора Генпрокуратура предъявила Алексею новые обвинения: организацию убийств директора торговой фирмы «Феникс» Валентины Корнеевой, мэра Нефтеюганска Владимира Петухова и двух неудавшихся покушений на управляющего компании “East Petroleum Handtls gas” Евгения Рыбина. Корнееву застрелили 21 января, мэра Петухова — 26 июня 1998 года. Свидетели утверждали, что Сергей Горин, по приказу Пичугина и Невзлина «участвовавший в совершении нескольких убийств», собирал на заказчиков компромат, за что и был убит вместе с женой.

17 августа 2006 года суд добавил Пичугину еще четыре года строгача. Однако Генпрокуратура добилась отмены приговора как слишком мягкого, потребовав для обвиняемого пожизненного заключения. Верховный Суд направил дело на новое рассмотрение…

Мы познакомились с Алексеем, когда судилище с предрешенным пожизненным финалом уже перевалило свой экватор и до людоедской развязки оставались считанные недели.

С учетом спортивно-офицерского прошлого Пичугин выглядел неважно. Сто десять килограммов боевой массы сгорели до восьмидесяти. Тело сорокапятилетнего мужчины опоясывал желеобразный «спасательный круг», вздувшиеся ноги покрывали варикозные паутинки.

— Меня когда из Лефортова привезли сюда, потащили в соседнее здание, — рассказывал Алексей. — Несколько в штатском, мол, туда-сюда, коллеги, фээсбэшники, пришли поддержать, разобраться, что здесь происходит. Слово за слово, предложили кофе… Очнулся уже в камере, на руках следы от инъекций. Ширнули «сывороткой правды», перебрали, по-видимому, с дозой. Адвокаты сделали запрос: кто и куда такого-то числа меня вызывал, официальный ответ: никаких вызовов, целый день находился в камере. Естественно, сделать анализы на наличие препаратов в организме, никто не позволил. После этого стал стремительно худеть и отекать. Нарушили обмен веществ, по всей видимости.

— Сначала в Лефортово?

— Ага, сначала туда. Впрочем, разницы практически никакой.

— С кем там сидел?

— Из громких — с Игорем Сутягиным, который за шпионаж. Жалко мужика, спятил он там маленько.

— То есть?

— Сидит, пишет что-то, потом резко разбирает ручку и линейкой мерит, сколько чернил исписал. Его на два месяца бросили на прожарку к двум неграм. Негры с разных племен, не то что русского или английского, друг друга не понимают, в отличие от задач, возложенных на них оперчастью. Началось с малого. Негров не грели. Передачки заходили только Игорю. А в Лефортово в самих хатах холодильников нет. Только на продолах. Каждый день надо писать заявление с просьбой выдать то-то и то-то из твоих же собственных продуктов. И каждое утро тебе приносят на целый день. Ну вот, принесут Сутягину еду, а он с утра уходит на ознакомку, — возвращается, все сожрали негры. И так изо дня в день. Пробовал прятать — бесполезно: находят и сжирают. Протестует — смеются. Тогда он решил очаровать негров справедливостью, провиант делил на три части и жестами показывал: это тебе, это тебе, это — мне. Понятно? Те кивают — улыбаются. Возвращается — ничего нет.

— Больше они с ним ничего не сотворили?

— Сотворили, — Пичугин поджал губы.

— Что?

— Все, что смогли… Ладно, хватит об этом.

— Неужели опустили?

— Я не хочу это обсуждать. — Алексей резко закрыл разговор.

Пичугин являл собой олицетворение демократического охранительства. Кремлевский солдат девяностых, он был представителем плеяды советских офицеров, присягнувших на чубайсовском ваучере. Закончил с отличием Высшее командное училище Министерства внутренних дел в Новосибирске, потом школу КГБ, в девяносто первом защищал Белый дом, в девяносто третьем в составе милицейского «Витязя» защищал от Макашова Останкино, в ельцинской контрразведке дослужился до майора, чем неподдельно гордился. Слово «чекист» воспринимал комплиментарно, «гэбня» — оскорбительно.

Алексей восхищался Ельциным, восторгался Ростроповичем, превозносил Бобкова. Из творческой интеллигенции особо выделял Басилашвили, в первую очередь, как подчеркивал Пичугин, за его гражданскую позицию. Что касается истории, то для Пичугина здесь не было неоднозначных фигур. Иван Грозный и Сталин — тираны-кровопийцы, Александр II и Дзержинский — великие государственные правители. ЧК-КГБ и казачество прочно оставались закрытыми не только для малейшей критики, но и вовсе для любого обсуждения, этакие интимно-исторические аспекты мировоззрения Алексея. Своим бутафорским званием полковника казачьих войск Пичугин гордился всерьез.

Я как-то предложил Алексею почитать «Историю русской революции» Троцкого.

— Как ты можешь такое читать?! — возмутился сокамерник. — Это же антихрист.

— Ну, во-первых, это история. Как можно определить белое, не познав черное? А, во-вторых, скажи, пожалуйста, чем отличается Троцкий от того же Дзержинского, который в своих воспоминаниях писал: «Будучи еще мальчиком, я мечтал о шапке-невидимке и уничтожении всех москалей»?

— Откуда ты это взял? — насупился Алексей.

— Из сборника опубликованных писем Феликса Эдмундовича жене.

— Все это чушь, — вполне искренне возмутившись, обиделся Алексей.

Стандартным набором либеральных исторических и политических штампов, чуть-чуть искаженных тюрьмой, Пичугин владел в совершенстве. Избегал споров и был по-детски обидчив, в качестве самого сильного аргумента использовал «закрытые архивы КГБ». Как-то во время прогулки Алексей, закатив глаза, изрек, ставя точку в споре:

— Иван, ты очень многого не знаешь. Я в нашем архиве такие секретные документы видел, что нам с тобой вообще не о чем разговаривать.

— Расскажи, — азарт историка оказался сильнее задетого самолюбия.

— Я же не враг себе, — Пичугин театрально огляделся по сторонам. — Здесь же все пишется, а я подписку давал о неразглашении. Не хватало мне еще одной статьи.

К здоровому питанию Алексей не тяготел. Шутил, похлопывая себя по отвалившимся бокам: «Запасы! С собой на “Огненный” заберу. Глядишь, месяца на три хватит!» Но на прогулках в выходные от суда дни кружил по дворовому периметру с завидным упорством марафонца.

Практически все свободное время Алексей посвящал переписке с родными. Жутко скучал по двум супругам, троим сыновьям, «фазенде» в элитном подмосковном поселке и необъезженному «лексусу». Пока он сидел, старший сын, которому исполнился двадцать один год, женился.

— Меня невестка папой называет, — с гордостью сообщил нам вернувшийся со свидания Алексей.

— Крестным папой? — не совсем удачно схохмил я, тут же одаренный ненавидящим взглядом счастливого свекра.

Нудная еврейско-ментовская сага «МУР есть МУР» стала у Пичугина любимым телевизионным сериалом.

Держался Алексей красиво, с вызовом. Без ненависти к свидетелям, терпилам и прокурорам, с одним лишь презрением. Морально был выше их, не гнулся, не петлял, не выгадывал. И пусть улыбка и смех над обложившей его шушерой были бравадой, эта бравада вызывала восхищение, бравада была стержнем, выкованным из воли и мужества. Его бравада была подлинной свободой, порождавшей уважение и зависть в пустотелых душах, устремлявших на Лешин эшафот растительные взгляды сальных мышиных глазок. Может, за это и недолюбливал Пичугина наш третий сокамерник Игорь Лосев. Либерализму Алексея да еще с густой патриотической пенкой Игорь противопоставлял свою нехитрую философию:

«Когда на чужое говорят — общее, то пахнет голимым разбоем! Наше общество после девяносто первого разделилось на три части: первые жвачку продавали, вторые жвачку покупали, третьи отбирали и жвачку, и деньги».

Лосев — выходец из ореховских братков, дружил с «Иванычем» — Сильвестром. Благодаря показаниям на своих главшпанов и подельников за пять трупов получил двенадцать лет. Остальные «эпизоды», как признался Игорю следователь, не имели судебной перспективы.

Расчет Ходорковского и цинизм Невзлина у Пичугина выродились в фанатизм — единственное бесспорное человеческое начало. Алексей не питал иллюзий относительно приговора, но спасался политическими заблуждениями, которые активно подогревались целой бандой его адвокатов. Он верил, что президентские выборы станут либеральным реваншем, который распахнет тюремные двери со всеми пушкинскими последствиями — и свободой, и мечом, и братьями. Он непоколебимо верил, что дальше шестого коридора смертников на Бутырке его не увезут — не успеют.

Подробностями дела и ходом процесса Алексей делился неохотно, о деталях упоминал лишь к слову.

— Знаешь, что Гена Цигельник заявляет на суде? (Цигельник и Решетников были непосредственные исполнители убийства мэра Нефтеюганска. — Примеч. авт.).

— Ну?

— Что при нем в офисе ЮКОСа в присутствии Ходорковского, Невзлина, Чубайса и других якобы обсуждали ликвидацию мэра Петухова и Старовойтовой, зачем им понадобилась последняя, он не знает. И показания эти, как хорошо заученный урок, тараторит из раза в раз…

…Как-то из суда Алексей вернулся в бодром настроении, распираемый задорной улыбкой.

— Иван, есть такой адвокат Александр Добровинский.

— Это такой еврей с вечной идиотской бабочкой в крупный горошек и круглыми роговыми очками?

— Именно. Так вот он у меня терпилой проходит. Сегодня в суде давал показания, плакал и сквозь слезы: «Пичугин мне, мол, так страшно угрожал, что у моей жены случился выкидыш». Это ж до какой низости надо дойти, чтобы так кривляться?!

Сидел Алексей тихо, режим не нарушал, распорядка придерживался неукоснительно. Во время своего дежурства по камере он с офицерской выправкой выходил на середину камеры и чеканно докладывал: «В камере три человека. Все в порядке».

Как-то по телевизору мелькнула блеклая женщина с сожженными дешевой рыжей краской волосами, червивой кожей и с выражением нереализованного права на любовь на лице.

— Вот она! — скрежетнул пломбами Пичугин, свесившись с пальмы.

— Кто такая?

— Оля Костина, которую я-де по поручению Невзлина заказал. Причем взрывали ее достаточно странно: по месту жительства мамы рванули хлопушку возле мусоропровода.

— А мотив?

— Костина работала в ЮКОСе, ее выгнали оттуда за профнепригодность. После нас она ушла в мэрию, где заявила, что Невзлин ее домогался и уволил за неуступчивость. Ха! Где она и где Невзлин! Страшная, как моя жизнь, а возле Невзлина всегда такие девки были, что…

— Ты от темы не отклоняйся, Алексей Владимирович.

— Ну да. За нее зацепился Сечин и компания и сделали из этой дуры диссидентку, преследуемую ЮКОСом.

…26 июня. День рождения Ходорковского. Душой Пичугин с Михаилом Борисовичем. Это скорее преданность, чем просто солидарность. Вечерние «24 часа» по РЕН-ТВ показали салют группы поддержки возле читинского СИЗО и озвучили единственное официальное поздравление за подписью Чубайса:

«Уважаемый Михаил Борисович!

Поздравляю Вас с днем рождения и желаю Вам, прежде всего, крепкого здоровья, ведь именно оно понадобится Вам, когда Вы покинете место своего заключения. Не сомневаюсь, что этот день непременно наступит, и Вы еще очень многое успеете совершить. Желаю еще больше стойкости, сил и терпения Вам и Вашим близким».

— Сволочь! — взвыл Алексей. — Провокация!

— Отчего же провокация? — недосообразил я. — Сам говоришь, что даже Старовойтову вместе заказывали. Все с вами ясно.

— Рыжий пидор! Это провокация для дискредитации Ходорковского!

— Не усложняй, Алексей. Анатолий Борисыч за дружбана переживает, а ты ругаешься. Мужества Чубайсу не занимать. Так открыто, правительственной телеграммой поздравить твоего шефа… Глядишь, вас с такой поддержкой действительно всех скоро нагонят.

Лень, пустота, усталость. Неужели выдохся? Однако быстро. Еще и года не прошло. Вроде время только входить во вкус. Хотя, если разобраться, навалилось одно на одно. Пост приходится нести лишь на овощах и орехах, лето — три месяца застоя, коллектив поднадоел. Да и сама обстановка отдает напряженной обреченностью, которую сдерживают только пост и молитва. Нервяк, как искра, пробивающая из мягкого, теплого и пушистого свитера. Так же и здесь, все на улыбках, на смешках, но коротит часто и конкретно. Да и есть с чего. Игорь Лосев — завсегдатай местных оперов, а роль барабана легко дается не каждому. Тяжелая эта роль, паскудная, но кроме брезгливого сочувствия ничего большего из души не вынимает, как гадливая жалость к бездомным шелудивым псам.

У Игоря — «вилы»! За пять трупов двумя судами «по зеленой» двенадцать лет, из которых четыре уже взял, подельников сдал, а, значит, милицейская страховка жизни и здоровья заканчивается за порогом 99/1. Вот и сидит Игорек на единственном для него в этом мире островке безопасности. В кратких перерывах между чтением духовной литературы Лосева неожиданно пробивает вслух ностальгия о «шаболдах», «сигарах» и любимом «кадиллаке». Но на самом интересном месте резко уходит в себя, и в хате раздается мерное шуршание страниц молитвослова. Последнее время мысль о неотвратимости приближающегося этапа бьет Игоря по нервам. Споры и разговоры нередко выходят за рамки взаимоуважения. Все чаще скатываемся на личное, что я с удовольствием поддерживаю: выплеск раздражения доступней водки. Правило жесткое: ни одно слово не должно оставаться без ответа, даже намек на хамство не должен зависать в воздухе. Немедленный ответ — сильней, грубей, остроумней.

Алексей Пичугин в ожидании приговора. Держится молодцом, как-никак корячится «пыжик». Для Алексея четыре года Лефортова и нашего централа даром не прошли: легкая, но броская дрожь подбородка. Рассвет Алексей встречает молитвой, далее — гимнастика, завтрак, суд, к двадцати трем уже спит. По-человечески к Алексею нельзя было не проникнуться глубоким уважением и сочувствием. По-граждански — ощущения резко противоположны. Мировоззрение Пичугина, сложившееся к его сорока пяти, похоже на размытые штампы разных организаций, где ему довелось послужить-поработать — от Новосибирского училища внутренних войск до ЮКОСа. Получился гремучий историко-философский чекистско-либеральный гибрид, круто сдобренный казацко-местечковым колоритом.

Алексей лгал с такой патетической самозабвенностью, что сам, казалось, начинал верить в свою ложь. Ходорковский в его рассказах представал то патриотом-бессребреником, то мучеником, сознательно выбравшим свою горькую долю, чтобы потом триумфально низвергнуть своих гонителей с кремлевского Олимпа. Со слов Пичугина выходило, что в конце девяностых Ходорковский возродил убыточную и загибающуюся отечественную нефтянку, обеспечив «спасительным» наемным трудом голодную многотысячную русскую массу. Лгал, что Ходорковского арестовали на взлетной полосе в Новосибирском аэропорту в зафрахтованном олигархом ЯК-42, потому что личных самолетов у Ходорковского якобы не было. Аскетизм Ходорковского не позволял ему, дескать, потратить на себя и семью лишнего доллара, не говоря уж о невозможности вывоза капитала, — все шло на возрождение России. Когда же Пичугин время спустя вновь заговорил о жертвенности своего шефа: «Готов был Ходорковский к посадке, из страны уезжать принципиально не хотел», то, чтобы развеять мой недоверчивый скепсис, Алексей в подтверждение собственных слов уверял: «Михаил Борисович знал, что его посадят, поэтому все активы, которые было возможно, вывел за рубеж, прикупил в Европе нефтяную компанию и перекинул туда все наиболее квалифицированные, преданные кадры». Во время очередной полемики на прогулке Алексей изрек: «Правильно вас фашистами называют, а Глазьева с Рогозиным вообще надо посадить». Что ж, коей мерой мерите… «Да ты фашист!» — получил в свой адрес Алексей Пичугин через неделю на суде из уст свидетеля обвинения.

Пичугин постоянно искал подвоха даже там, где его не могло быть.

Как-то на прогулку пошли вдвоем, — отличная возможность пообщаться без видимых глазу свидетелей, комментаторов, арбитров. Обычно я специально обострял тему разговора, превращая его из взаимно сочувственного обсуждения в эмоциональную дискуссию, как в политический тренинг. Меня мало занимал предмет, но увлекал сам процесс спора. В этот раз бегать, разминаться и говорить было лень. Поскольку скука невыносима, то давить ее пришлось вялым поддержанием монотонной беседы.

— Они же идиоты! И-ди-о-ты! — Алексей бойко жестикулировал, хая власть.

— Кто они?

— Администрация. Сечин, Сурков… — Пичугин принялся перебирать недругов.

— Были бы идиотами, сидели бы не на Старой площади, а где-нибудь в Чертаново.

— Ах, вот ты как, — Алексей обидчиво фыркнул и отвернулся.

Дальше гуляли молча. Ну, забыл я, честно забыл, что Алексей жил в Чертаново… Алексея подняли в хату около двух. Как всегда на бодряке и с улыбкой. Оторвавшись от шконки, я приветливо махнул рукой. Интересоваться «что нового?» или «как дела?» обычно не поворачивался язык, но у меня повернулся.

— Дела у прокурора, у меня делишки, — грустно улыбнулся он, и хотя спросонья из-под моего натянутого сочувствия нагло лезло любопытство праздного зрителя, вежливо продолжил: — Все, закончили. Остались только прения, — по одному дню на каждую сторону. И суд удалится на приговор. До пятницы перерыв.

Он умылся, переоделся, стал задумчиво листать телевизионную программу.

— Значит, через неделю будут показывать тебя по ящику, — резюмировал Лосев.

— Получается что так, — хата вдруг наполнилась чем-то невидимо тяжелым, гнетущим.

Я прильнул к решке: дождь бесшумно размывал летнее небо. Дождя здесь почти не слышно, нет ни карнизов, ни водостоков. Как там хорошо! Вид отсюда потрясающий. Прямо под окнами липы, в которых теряются колючие заборы. Чуть подальше стальной змеей выскальзывают трамвайные пути, а венчает всю эту запретную красоту далекий нимб высоток. Соседнее здание, почти вплотную примыкающее к изолятору, — тюремная психушка. Прямая насмешка судьбы: сидеть в тюрьме напротив дурдома.

Решка напоминала старую детскую игрушку-калейдоскоп: тряхнул — и ловишь глазом новый набор картинок. Только здесь трясти ничего не надо. Картинки сами со скоростью кинопроектора проносятся в сознании, царапая сердце, наполняя душу горьким дурманом.

Пили чай, вспоминая о школе, учителях, одноклассниках. Хата ожила, уныние отступило. И снова сон. Укутываешь ноги в свитер, как в валенок, и пошел блуждать по закоулкам бессознательного.

По возвращении застал Алексея за готовкой. Он колдовал над рассольником. Все очень просто и, как говорит Алексей, пронзительно: кипятишь немного воды, затем льешь побольше огуречного рассола, варишь мелко порубленную морковку, лук-репку, кидаешь уже промытую от комбижира положняковую перловку, под конец завариваешь рубленую зелень и чеснок. Алексей добавляет еще немного растворимого картофельного пюре, чтобы гуще получилось варево. И обязательно в процессе кипячения добавляется натертый помидор.

Естественно, соль и масло растительное для усвояемости овощей. Высокая кулинария меркнет перед голодной пытливостью зэка, особенно после надоевшей сечки.

Тишина. Алексей в нервной прострации — болеет.

На прогулке достался крайний п-образный дворик, большой, но несуразный. Вместо ностальгической попсы вертухаи врубили «Энергию», транс действует угнетающе. Каждый молча бродит по своему пятачку, на большее — ни сил, ни настроения.

Сразу после прогулки Игоря заказали «с документами». Отсутствовал часа три. Интересно: он пишет много или просто медленно?..

После четырех лет крытки, сидит он чуть меньше Пичугина, ему можно издавать бестселлер «Мои сокамерники» под редакцией опера такого-то или книгу «Моя жизнь, мои наблюдения». Как же причудливо сходятся в людях подлое и благое. На прогулке заметил у Лосева на плечах симметричные синяки размером с рублевую монету. Что это? Ничего подобного раньше видеть не доводилось. В это время Игорь, поймав взглядом солнечный зайчик, истово перекрестился. Все стало ясно. Воистину прав святитель Николай Сербский, написав, что тюрьма — «страшное и святое место». И даже в человеческих душах сплетение страшного и святого.

В хату передали для меня бандероль из Читы — новый фотоальбом Николая Петровича Назарова с видами Забайкалья — родины отца. Приятное и трогательное внимание, и нет здесь ничего его дороже.

Часов в десять утра — на выход «с документами». В такое время может быть только следователь, адвокату в столь ранний час не прорваться. Но, к большому моему удивлению, в следачку № 5 зашел адвокат Александр Алексеевич, будто, как и я, оторванный от сна. А чем еще заниматься защитникам в очереди на встречу с подсудимыми? Новости с воли, серые, вяло текущие, как, впрочем, последние месяцев пять.

Вернулся в пустую камеру, соседи гуляют. Не успел скинуть кеды, как заказали с вещами, значит, или перекидывают в другую камеру, или на другой централ, надежда на свободу тоже отозвалась приглушенной, ноющей болью старой раны.

Непредсказуемость грядущих перемен и новых знакомств приятно будоражила и бодрила. Вскоре вернулись Пичугин с Лосевым. С порога им тоже приказали собираться. Через час заставленная пакетами и баулами каюта стала казаться сиротливо опустевшей.

Разъезд после трех месяцев, проведенных вместе, похож на расставание родственников, надоевших друг другу, но все же родственников. День сползал к вечеру. В камере царила атмосфера вокзала. Сидим на пожитках, ждем поезда. За тормозами не смолкает «кукушка», что может говорить о массовом переселении арестантов.

Наконец, очередь дошла до нас. Около семи вечера дернули меня.

Дорога оказалась прямой и короткой, до конца по коридору, камера 601, отсюда три месяца назад меня и забрали. В несколько заходов перетащили вещи, открыли тормоза. Прежним уютом здесь уже не пахло, обстановка смахивала на опрятный бардак, в котором мои новые сокамерники смотрелись вполне гармонично.

Один — худой, невысокий, запартаченный старухой с косой на левом предплечье, представившийся Русланом, неопределенной кавказской национальности, как выяснилось потом, чечено-татарской, сорока одного года, погоняло — Бесик Таганский. Другой — бритый наголо, с широким выпуклым лбом, подминавшим под себя мелкие, как щелки, глаза, назвался Игорем Золотенковым. Бесика грузили кровавой расправой над грузинским коммерсантом и его семьей. Игорь же выхватил свою «девятку» за пособничество в убийстве мэра Дзержинска Доркина. Бесик сидел в 99/1 с конца апреля, Игорь — одиннадцать месяцев, с августа 2006 года, ждал касатки (кассационная жалоба. — Примеч. авт.) в мечтах об этапе.

Еды было мало, блатных почти не грели. В ящике под дубком стояли две огромные бадьи с сухофруктами и обезжиренным печеньем — наследство от съехавшего Васи Бойко. Ни телевизора, ни холодильника считай нет, так как старая раздолбанная тумбочка до конца не закрывается, какой там мороз.

Неожиданно из тюремной утробы раздался истошный, словно с минарета, вопль на ломаном русском: «Мусора! Пидарасы! Ненавижу!». Заклинание повторилось раз десять и стихло.

— Это чего? — удивился я.

— Грузин какой-то голосит уже третью неделю, — пояснил Игорь. — Несколько раз в день, как по расписанию. Прямо над нами, в одиночке. По ходу, на дурку хочет съехать.

— Да, уж. Режим здесь не раскачаешь, — со знанием вопроса вздохнул Бесик.

Во мне Руслан сразу же узрел свободные уши, на которые не замедлил присесть. Я и не возражал. Руслан оказался прекрасным рассказчиком с незаурядным юмором и блатной афористичностью языка.

Икон в хате не было, а вот на двери навесного ящика маленький прямоугольный клочок тетрадного листа тесно заполнили корявые, но аккуратные печатные буковки:

«Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне настоящий день. Дай мне всецело предаться воле твоей святой. На всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня. Какие бы я ни получил известия в течение дня, научи принять их со спокойной душой и твердым убеждением, что на все святая воля Твоя. Во всех моих делах и словах руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что все ниспослано Тобою. Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом моей семьи, никого не смущая и не огорчая.

Господи, дай мне силы перенести утомление наступающего дня и все события в течение его. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, терпеть, прощать и любить. Аминь. Аминь. Аминь».

— На «мэ», — под стук ключей по тормозам раздалось с продола.

— Миронов, — чуть приподнявшись со шконки, откликнулся я.

— На вызов без документов, — донеслось с продола.

«Ага, значит, свиданка, значит, мама».

С шестого этажа меня спустили в подвал изолятора, в помещение для свиданий.

Всего три бокса. Каждый отделен бетонной перегородкой с мощным звуконепроницаемым оргстеклом. По обе стороны стекла — прикрученные к полу круглые табуретки и смежная полка, на которой стоит телефон двусторонней связи. Со всех трех боксов разговоры по общему кабелю транслируются на наушник сотрудника изолятора, поэтому невольно приходилось слушать соседей. Отделение бокса за стеклом отличалось от нашего лишь отсутствием металлического кольца для наручников, вмороженного в стену. Подвал и бетонка давали приятную прохладу после камерной духоты.

Минут через пять появилась мама: улыбка, смеющиеся глаза без намека на тоску. Первые полчаса пытаешься выговориться, кажется, что час вот-вот оборвется, поэтому надо успеть все рассказать и все услышать. Иногда, заранее поняв мысль, обрываешь мать на полуслове, чтобы двигаться дальше.

Ей очень тяжело, прежде всего от бессилия что-либо изменить, от этой муторной тишины, от глухой заморозки, в которой я оказался. Единственной отдушиной для нее остается лишь поиск путей спасения и вызволения меня из плена.

— Нужен перечень нарушений твоего содержания, — спустя минут сорок разговор перешел в юридическое русло.

— Зачем? — отмахнулся я, предвидя бесполезность затеи.

— Надо. Адвокат запросил, — в глазах у матушки блеснул уверенный задор.

— Ну, если надо, запоминай. Раз за разом сижу в камере с осужденными, рецидивистами, психами, наркоманами, больными гепатитом и туберкулезом.

Даже сквозь матовую приглушенность оргстекла нельзя не заметить, как лицо матушки резко отдало известковой бледностью. Да мне и самому стало слегка не по себе от услышанного, хотя все это чистейшая правда. Воспоминания о сокамерниках, собранные за семь месяцев, действительно звучали жутковато.

— Мама, не волнуйся, все хорошо. Просто ты просила список, я тебе его озвучил. А так все ровно, — как мне показалось, успокоил я матушку, но тем не менее поспешил переменить тему.

— Литературу получил? Очень много отправили, — поинтересовалась мама.

— He-а. Ничего, кроме альбома Назарова.

— Вот гады! — как-то естественно-интеллигентно резюмировала она. — Не пускают, значит.

— Ладно, пойду к хозяину, попробую разобраться, — вздохнул я, предвидя недельные интриги с администрацией за какие-то три-четыре книги.

— И я пойду, запишусь к начальнику, — безапелляционно заявила мама. — Что поесть передать? Кроме овощей и сала больше ничего не пускают.

— Да, мясо под запретом.

— Не для всех. Передо мной последний раз какой-то грузин передачу делал, килограмм двадцать вареной баранины, крольчатины, курятины…

Простились с боевым настроем, но с грустным гадливым осадком от подлости моих тюремщиков.

Сокамерники в хате лениво читали. Накануне вечером зашла перловка, и я принялся за рассольник. Супец получился отменный, хотя Игорь Золотенков сразу заявил, что рассольник он не ест, и предпочел последнему запаренное пюре с сальными ошметками. После обеда вялые разговоры, редкие дискуссии и нарды с почти всегда предрешенным исходом. Соседи снова вспоминали о своих терпилах.

— Видели бы вы, какое Доркин сальто назад сделал. Восемь выстрелов очередью в грудь и полетел, хе-хе, а потом еще восемь в голову. Главное, в гробу, сука, лежал как живой. Ему, по ходу, дырки в башке пластилином замазали.

В камере раздался дружный гогот.

— Он в тот день был на сходняке мэров областных городов, — продолжал рассказчик. — Ему там картину подарили «Стая волков». Затем Доркин поехал на телевидение, там распинался о борьбе с преступностью и плакался на весь город, как он виноват перед своей женой, и просил у нее прощения. Во, мудак. — Игорь злобно ухмыльнулся. — А потом со «Стаей волков» поперся домой, ну и по дороге из «борза» (по-чеченски «волк». — Примеч. авт.) его и ухлопали. Мистика…

— Получается, что вы здесь не при чем, — вывел Бесик. — Он уже был обречен, когда ему картину подарили… А «борз» — хорошая машина, обойма на пятьдесят патронов, скорострельность мощная, единственно — ненадежная, недоделанная. В Чечню когда-то привезли из Израиля линию по сборке «узи», что-то недопоставили, и на выходе получился не «узи», а «борз». Хотя, т-ррр, т-ррр — восемь в грудь, восемь в голову…

Над тормозами зажглась лампочка.

— Кто сегодня по камере козлит? — Руслан натянул футболку. — Сегодня по камере козлю я.

С утра снова вызов «с документами».

— Наверное, к хозяину по поводу книг, — бросил я сокамерникам уже перед открытыми тормозами.

Меня завели в кабинет № 2 — следачку, которая отличается от адвокатских отсутствием над дверью видеоглаза. Через полчаса в кабинет вошел заместитель начальника тюрьмы Дмитрий Игоревич Романов.

— Что у тебя там случилось, товарищ Миронов? — Романов дежурно протянул руку.

— Особо ничего. Но…

— Как это ничего? — перебил Романов. — Мать только что скандал устроила, кричит, что тебя здесь прессуют уголовники. Говорит, что дальше пойдет. Мне теперь придется уголовное дело заводить на твоих сокамерников.

Романов врал и гнал жути. С этого обычно начинался любой разговор, дабы прямо с порога довести арестанта до нужной психологической кондиции, размять волю, расшатать нервы, чтобы затем вести беседу в нужном начальнику ключе. Перед таким напором серьезность и искренность намерений заранее обречены на неудачу. Потому приходится принимать правила игры: наглеть и дурковать, хотя заметно, что возбуждение Романова, по крайней мере, отчасти искреннее.

— А что вы хотите, Дмитрий Игоревич, от женщины, у которой муж под судом, сына же по беспределу вот уже восемь месяцев держат в тюрьме.

— Да мы-то здесь при чем? — запыхтел кум. — Не мы же держим. Пиши заявление о своих отношениях с сокамерниками.

— Понимаете, в чем дело, — неспешно начал я, отодвинув от себя бумагу. — Мне все равно с кем сидеть, но мне, как воздух, нужны книги, которые вы не пропускаете.

— Пользуйтесь библиотекой, — буркнул Романов.

— А мне нужны именно эти книги. Без книг я нахожусь в состоянии жесткого психологического стресса.

Романов все понял. Покривлявшись, насколько его обязывала должность, все же дал добро на получение книг со склада.

С победоносным чувством я написал о прекрасных взаимоотношениях с сокамерниками.

— Хочешь, я тебя в другую хату перекину? — дружелюбно предложил кум, хотя сей жест был мне мало понятен, поскольку для него этот вопрос уже решенный.

— Не надо. Если только с некурящим обществом.

— Ну, где я тебе его здесь найду? Тут не санаторий, — фыркнул Романов, пожал руку и вышел.

Через полчаса подняли в хату. Пусто, никого. Похоже, ошарашенные соседи писали объяснительные «по факту» издевательств над сокамерником.

«Сейчас постучат и закажут с вещами», — пронеслось в голове и тут же воплотилось в реальности. Снова сбор вещей и хозяйственного склада. Как мог, тянул время, чтобы попрощаться с бродягами, но спустя час под нетерпеливые покрикивания за тормозами понял, раньше, чем я выйду, их не поднимут. Чтобы дольше не морозить соседей в стаканах, я крикнул о готовности. Детальный шмон с раздеванием, затем на пятый этаж. Здесь я еще не был.

Моим соседом по стакану в подвале Басманного суда оказался «особо опасный» контрабандист и активный участник ОПГ, значилось в предъявленном ему обвинении. После разгона их группировки мощный канал поставки дешевого китайского барахла на Черкизовский рынок ушел в небытие или перешел под другую правоохранительную юрисдикцию.

Зэка зовут Мишей, ему тридцать четыре, два месяца уже отстрадал на общей «Матроске». Его, как и меня, привезли на продление срока содержания под стражей. Ничего криминального в обличье, типичный «белый воротничок», жизнь его только-только вышла на прямую дорогу коммерческого счастья. Миша — образцовый представитель среднего класса, кирпичик в фундаменте пресловутой стабильности. За плечами факультет международной экономики МГИМО, деловая суета московских офисов и венец карьеры — право первой подписи. С год как расплатился по ипотеке, с полгода как стал отцом. По пятницам — пиво с коллегами, по воскресеньям сноуборд в «Волене», законный отпуск с женой на Канарах. Сейчас он спит в третью смену, по ночам тянет «дорогу» и с азартом рассказывает, как сидельцы выгоняют самогон.

Тюрьма сегодня неизбежно становится частью корпоративной культуры. Менеджерам вместе с искусством хорошего тона, умением всегда и всем улыбаться, правильно подбирать башмаки и галстуки под цвет и фасон костюма теперь надо осваивать еще и внутри-камерный этикет и правила внутреннего распорядка. Серость среднего класса на тюрьме приобретает новый, яркий, подчас пошловатый колор — на беду себе и на радость обществу. Нынешние репрессии похожи на хрущевские аграрные новации, когда в землю, доселе не знавшую ничего кроме хлеба и клевера, стали сажать кукурузу в масштабах страны. Одним — смешно, другим — жутко. Весело наблюдать, страшно участвовать.

Тюрьма — это те же «казаки-разбойники», тот же пейнтболл или экстремальный туризм. Но здесь острота ощущений достигается подлинной реальностью и непредсказуемостью происходящего с тобой. Здесь хороший коллектив дорогого стоит. Чем круче статья, тем интереснее компания. Тупо набьешь морду или отнимешь телефон, — хочешь не хочешь, будешь изучать чухонские наречия. Правда, прежде чем освоить таджикско-казахский диалект, забудешь свой родной коряво-сленговый и начнешь мычать. Зато, заехав по третьим-четвертым частям особо тяжких статей, предусматривающих от червонца до старости, можно быть уверенным в новых, как говаривал банкир Френкель, качественных приключениях. Может быть, кто-то, читая эти строки, недоверчиво ухмыльнется, зевнет, потянется в пухлом кресле и подумает: «Во гонит! Сорвался с прожарки и тел ежит на свободе!». Эх, если бы так оно и было! Наверное, на воле таких тюремных восторгов из себя не выдавишь…

На этом месте тормоза открылись, и меня подняли в зал, где судья в очередной раз решил продлить мне срок содержания под стражей. Зато из клетки повидался с родными, увидел только что вышедшую книгу «Роковая сделка: как продавали Аляску» под своим авторством. Аж пробирает от гордости. Адвокаты ходатайствовали о приобщении книги к делу, мол, сидел — писал и не скрывался от органов.

Когда везли в суд в автозаке, прямо надо мной потолок вдавливала крышка люка. Из надписи «аварийный выход» путем отрываний и перестановок собрали короткое «В РАЙ». Как все просто, близко и верно — кусок жести между преисподней и раем. Только люк оказался заварен…

В стакан Басманного суда за девять месяцев я попадаю в третий раз. Надписи на стенах — крик арестантских душ, — исполнены в духе «здесь был Вася», только к «Васе» непременно приписка статьи и срока: «Минск 228 ч. 3 Толя» (наркота в особо крупном, группой лиц), или «Вано из Челябинской обл. г. Сат-ка, дали 4 года ст. 162 ч. 2» (групповой разбой), а вот еще «Лобастый ст. 158 ч. 1» (кража), «Оса 228 ч. 2, 5 Централ х. 402» (этот сидит за наркоту в СИЗО 77/5 «Водный стадион» в камере № 402). Есть и сугубо исторические: «Дзержинский Ф.Э. — пидор». Далее следует политэкономия: «Тамбов! Стоять насмерть!

За вами Ленинград!» (судя по всему — отклик на арест Кумарина), чуть ниже уже другой рукой карандашом нацарапано «Выстоим!», «ВВП… у МБХ», «N-банк не сдается и не признается. Генпрок посет!» (Рука менеджера банка «Нефтяной»), «Смерть козлам! Свободу хохлам!» (недобрая ирония над памятью почившего во бозе первого зампреда ЦБ)… Одним словом, утром — в газете, вечером — в куплете.

Стакан, в котором я сижу, похож на келью своим угловым сводом. Площадью полтора на полтора, высотой чуть за два метра, с узкой железной дверью, над которой в выдолбленном в стене квадратном отверстии спрятана лампа, загороженная решеткой и оргстеклом, чуть повыше слева — вытяжка, перекрытая металлическими ресничками. Напротив дверных тормозов, вдоль стены — деревянный приступок длиной соответственно полтора метра, высотой сорок и шириной тридцать сантиметров. Можно даже изловчиться полежать, скрутившись, закинув ноги на стену. Пол бетонный, бордово-грязный. Стены в серо-зеленой шубе, зашпаклеванной хабариками. Ход времени здесь теряется, подсчет его весьма относителен: в девять вывели из хаты, где-то к одиннадцати привезли в суд, через пару часов подняли в зал, измывались над правосудием еще полтора часа. Значит, сейчас где-то в районе трех, конура приедет не раньше восьми. Итого чистых семь-восемь часов маяты в этой вонючей кладовке.

Сижу один. С одной стороны, скучно, с другой — можно спать, отжиматься, не глотать табачный дым и нервяк от соседа. Внутреннее напряжение глушится физическими нагрузками, усталость забивает чувства. Чтобы не взмокнуть, раздеваюсь до пояса. Стакан позволяет выполнять пять видов отжиманий в зависимости от угла наклона и расстояния между руками. Пять подходов, на каждый по пятнадцать-двадцать повторений — хватает часа на два. Потом стучишься в тормоза, чтобы выйти в туалет, где можно смыть пот. По возвращению — приземляешься на лавку, погружаешься в рваную дремоту — час, второй, третий… пока не пришел этап.

Сегодня отъезд затягивается — какая-то банда ждет приговора. Наконец начали выводить, пристегивая в упряжки по двое. Кинули в дальнюю «голубятню» автозака, русских здесь нет, одни индейцы. На общей «Матроске» «зилок» подразгрузили, меня перекинули в другой рукав, запихнули в темноту, разъедаемую дымом. Немного протиснувшись вглубь, наткнулся на протянутую руку. В грузном силуэте проступило круглое лицо с близко поставленными глазами, застекленными диоптриями.

— Мы разве знакомы? — поинтересовался я, хотя уверен, что ни на воле, ни в тюрьме мы не пересекались.

— Тесак, — вполголоса представился парень. — А я тебя узнал.

Растерянно-интеллигентный вид Максима Марцинкевича никак не соответствовал телеобразу «скинхеда-отморозка», «убивца таджиков и кавказцев».

— Значит, тоже на 99/1?

— Ага, — с тоской ответил Тесак.

— Откуда везут? С продленки?

— He-а. На Сербского возили — на экспертизу. Продленка на прошлой неделе была — еще на три месяца.

— Сидишь-то уже сколько?

— Два месяца, — парень тяжело вздохнул.

— 282-я?

— Ага.

— Кто ведет? «Генка»?

— Нет, менты.

— Хотят чего?

— Показаний. На Белова, на Белковского, на Березу.

— Ну и под ельнички у тебя! Ха-ха! Откуда мусора взялись с такой изощренной фантазией?

— Не знаю, они каждую неделю ходят.

— Как это «не знаю»?

— Ну, это… они не представились.

— Ты что, без адвоката с ними лясы точишь?

— Без. Жути гонят.

— На тебя у них есть что конкретное?

— Нет.

— Ну, вот и не спеши под загрузку становиться. Тем более арифметика здесь простая: больше четверки не дадут, условно-досрочное по половине, пока следствие, суд… короче, при самых мрачных раскладах — доедешь до зоны и домой. Так что шли ментов по общеизвестному адресу.

— Наверное, ты прав, — напряженно процедил Тесак. — Самому-то сколько светит?

— Столько не живут!

Разительный контраст в перспективах явно взбодрил собеседника.

— Где сидишь? — сменил я тему.

— В 607-й.

— В большой, что ли?

— Да, в восьмиместке.

— Что за коллектив?

— Орехово-медведковский, кингисеппский, Шафрай, который по Козлову…

Началась разгрузка воронка.

Хата 506-я, очередной тройник, отличается от камер третьего этажа серо-голубым пластиковым полом. Большое зеркало, дээспэшный буфет «под орех», непривычная форма шконок с высокими спинками. Занята лишь крайняя шконка напротив дальняка. Все шкафчики для документов и ниши под дубком заняты аккуратно подшитыми папками с бумагами, стопками газет и юридической литературой. На столе несколько блоков «Кэмэла», на плечиках — темно-синий костюм небольшого размера и рубашка с ярлычком «Brioni».

Стопку газет придавил толстый том уголовного дела, с небрежной карандашной записью «Френкель».

Кинув матрас на верхнюю шконку, не тороплюсь распаковывать баул, у столь неожиданного пассажира необходимо выяснить кое-какие детали. Банкира завели часа через полтора. Увидев меня, он натужно, растерянно улыбнулся, поздоровался, неуверенно протянул руку.

— Надо прояснить один момент, Алексей, — рука банкира зависла в воздухе.

— Какой? — недоуменно-вежливо протянул Френкель.

— Что у тебя с ориентацией? — с неуверенной надеждой, что не придется выламывать банкира из хаты, спросил я.

— Все нормально, — улыбка банкира обрела естественные очертания. — Традиционная.

— А что за слухи ходят?

— Мусора прокладывают. Меня, когда на Бутырку кинули, на следующий день туда газету с этой липой бросили.

— Ну и?

— Блатные разобрались… Не прошел у ментов этот номер.

— Женат?

— Три года. Только ребенка решили завести и на вот…

Любопытный парень этот банкир. На вид типичный «ботаник», тщедушный очкарик. Таких обычно шпыняют в школе, не любят бабы, не уважают мужики. В свои тридцать шесть он выглядит так, как, наверное, выглядел и в двадцать шесть, и в шестнадцать. Самые любимые его воспоминания — путешествия по Европе за рулем, самые теплые — работа проводником поезда «Москва-Владивосток». По взглядам, как и всякий банкир, — либерал, но либерализм Френкеля — это прежде всего свобода рынка. От политики отчужден, хотя благодаря редкой памяти и интересующейся натуре о ней блестяще осведомлен.

Спрашивает вдруг:

— Вань, я похож на еврея?

Интересный вопрос от банкира по фамилии Френкель, по отчеству Ефимович.

— А как же! Ефимыч! — ответил я.

— Странно, — растянул тот. — А я ведь себя к евреям не отношу. У меня только дед по отцу еврей.

К своему положению Алексей относится так же неожиданно, как и к национальности.

— Для меня тюрьма — это приключение, путешествие в затерянный мир. Да, в каждой сложной ситуации нужно уметь находить свои удовольствия.

Его закрыли 11 января, ровно на месяц позже, чем меня. Закинули на Бутырку, в большую хату — на 15–20 человек. Менты думали сломать — не сломали. Привезли сюда, в ИЗ-99/1 на постоянное место жительства.

Воли и дисциплины в этом путешественнике по затерянным мирам российского бытия хватит на роту спецназа. Вечная улыбка, близорукий прищур сквозь очки, из самых негативных чувств — удивление и растерянность. С вертухаями исключительно на «вы»: «будьте любезны», «спасибо», «здрасьте». Просидев семь месяцев в тюрьме, Алексей сумел не только не поднахвататься каторжанских манер, словечек, вычурной арестантской тоски, но, словно назло судьбе и неписаному тюремному уставу, упорно сохранял в себе свое вольное «я». Воронок он называет автобусом, шконку — кроваткой, камеру — номером, допросы — встречами, все процессуальные действия — работой. Единственные, кому достается от Френкеля, так это цирики, которых он зовет «звероящерами» и «насекомыми». С присущей ему интеллигентностью Алексей никогда не спорит, он лишь высказывает свою точку зрения, всегда соглашаясь с логикой. Злобы и ненависти в нем ни грамма, о своих врагах, о ментах, прокурорах, судьях отзывается с иронией, порой даже с сочувствием. Иными словами, Френкель человек порядочный или очень натурально его изображающий. Хотя в тюрьме, если надел маску, рано или поздно она непременно сползет.

…Целый день идет дождь. На прогулке дали большой дворик. Впервые за неделю я побегал. Френкель, терпеливо дождавшись, пока закончу, стал сам наматывать круги. Бегает он на счет, борясь с собственными рекордами. Последний у него — четыреста кругов.

…В хате тишина, только мерно работает вытяжка. Хочется спать, банкир на ознакомке. Я улетел на свою верхнюю шконку — прямо на уровне решки. Отчего-то стало вдруг по-вольному радостно, нахлынули забытые чувства, голову закружило умиротворение. Отчего? Прямо с подушки, сквозь решетки и открытую форточку между ними я вижу улицу, зелень, крыши домов, но все не то, близко, рядом, но не то, это уже все было… Может, дождь? Небрежной рябью мазков сошедший с полотен Моне… Но небо плачет уже вторую неделю. И все-таки это ближе, теплее. Вдруг обжигает. Все! Нашел! Я слышу дождь! Прекрасная музыка, которая не играла в ушах с прошлой осени. Я и не мог ее слышать из-за особенности расположения окон в камерах, где прежде сидел. Здесь же, на пятом этаже, прямо под решкой раскинулась цинковая кровля дурдома, издававшая звуки торжественней и благозвучней любого музыкального оркестра.

С утра Френкеля забрали на суд. У него продленка. Сутки подряд он писал текст своего выступления, практически не спал. Работоспособность и упорство у него колоссальные.

На прогулке вдоволь набегался, в хате облился холодной водой, прямо к завтраку принесли газеты. Чем не жизнь?! Полистав прессу, завалился на шконку, ночью толком не спал. Под накатывающий сквозь форточку ветерок засыпается здесь быстро. Часа в четыре застучали тормоза.

«Собираемся с вещами». Сопоставив факты, прихожу к выводу, что перекидывают на общую тюрьму. В таком случае к полуночи смогу хлопнуть боевые сто грамм и услышать родные голоса, пусть даже и по телефону.

Упаковавшись, черкнув сокамернику прощальную записку, перекусив на дорожку, сообщаю продольному о готовности на этап. Через двадцать минут вывели, под вой «кукушки» повели вниз. Ура! Срываюсь с заморозки! На четвертом этаже сидят баланд еры, третий этаж — для нас, обвиняемых, но он вроде как под ремонтом. Но маршрут этапа обрывается именно здесь. Пятнистая сутулая спина остановилась возле хаты 303. Синие обшарпанные стены, облезлая краска на сером металле тормозов с середины января успели подзабыться.

Вещи перенес за три ходки. К этому времени соседние камеры на пятом этаже уже сиротливо распахнуты. Похоже, разгружают этаж. С учетом того, что пятый этаж недавно из-под ремонта, значит, расчищают или под чей-то массовый заезд, или для переоснащения аппаратурой.

Новое мое прибежище четырехместная 303-я — в ужасном состоянии. Штукатурка пузырится от влаги, трубы гнилые и ржавые, вентиляция гудит, как вертолет, и работает в обратную сторону. Верхнюю и нижнюю шконки уже подобрали два пассажира. Один совсем молодой, на вид лет семнадцати-восемнадцати, другому слегка за тридцать, сухой, с рельефной мускулатурой, с явным прибалтийским акцентом. Хлопцы заехали передо мной, поэтому разруха в хате вполне оправдана.

Судя по всему, камера давно нежилая. Повсюду пыль, черный налет на стенах, слепая от грязи форточка. Решка стандартная для третьего этажа: окно замуровано матовыми блоками, с правой стороны вморожена форточка, помимо основной решетки снаружи прикрыта металлической сеткой. Ни занавески на дальняке, ни сушильных веревок, ни крышки на унитазе. Ни холодильника, ни телевизора. В электрочайнике — толстый слой ржи и накипи. Пожитки новых соседей беспорядочно украшают унылый пейзаж.

Подростка зовут Пашей Скачевским, ждет суда за убийство гендиректора страховой компании Карена Абрамяна. Атлет представился Сашей, сидит по 228-й.

Слух меня не подвел: Саша Золин, будучи русским, действительно гражданин Латвии. С его слов вырисовывается смешная и мало правдивая история. Якобы Сашин одноклассник отбывал пожизненный срок в Эквадоре, и спустя пять лет ему представилась возможность совершить побег — за 20 тысяч долларов вертухай обещался вывести его за ворота. «Или на следующей неделе, или никогда». Одержимый идеей спасения товарища, Саша подписался под халтуру — доставить из Питера в Москву кило кокаина. Дальше как в криминальной хронике: поставщики «дури» оказались мусорами. Вот и приходится Саше уже пять месяцев вместо культурных любоваться тюремными достопримечательностями столицы. Оккупировав верхний шконарик, я погрузился в тягостную дремоту. Сон не шел. Чтобы не теребить душу, надо срочно заглушить нахлынувшую тоску. Заварили чай, достали сушки и шоколад. Затем по плану: кто из какой хаты, кто с кем сидел…

После отбоя за тормозами началось движение — переезжал претендент на свободную шконку. Включили свет, открыли тормоза. На пороге стоял Френкель. Он настороженно улыбался, пристально вглядываясь сквозь золотооправные диоптрии в постояльцев пещеры. Вокруг него стояло восемь вертухаев. На полкоридора раскинулся обоз банкира, который с трудом загрузили в камеру.

Тропики. В хате стопроцентная влажность, невозможно дышать. Табачный дым накаляется, тяжелым паром наполняет легкие. Пот заливает глаза, горькой солью омывает губы. Полотенце не может высохнуть вторые сутки. Чайник стараемся не кипятить, каждое чаепитие на полчаса превращает камеру в парную. Мыться бесполезно, стираться нельзя. По полопавшейся черно-желтой штукатурке ползут опарыши, время от времени срываясь на головы. По первости непривычно мерзко, потом не замечаешь. Отсыревшие спички зажигаются через одну. Френкель на ознакомке, остальные в ошалелом от духоты забытьи. Саша нараспев по памяти декламирует «Мцыри». Завидное для латышского наркодилера знание классиков.

— Слушай, молодой, — кричу я Паше. — Узнаешь поэзию?

— Не-а…

— Ладно, — не отставал я. — «Мцыри» кто написал?

— Не знаю, — честно отвечает парень.

— Сам студент, мама школьный завуч и не знаешь?!

Паша развел руками, отрешенным, немерцающим взглядом не отрываясь от телевизора.

За тормозами звучит спасительное «на вызов с документами». Через пару минут с наслаждением и радостью ловлю коридорные сквозняки. Вместе с адвокатами пришел следователь ознакомить меня с результатами почерковедческой и судебно-психиатрической экспертиз. Впрочем, следователем назвать его трудно. Мой одногодок, по натуре — ничтожество, по повадкам — хам. Старлей-побегушечник, приписанный к следственной группе из Смоленской прокуратуры. Неглаженый синеполосатый костюм, футболка с блестками, волосы обильно напомажены какой-то жирной дрянью. «Сутенерский прикидон», — отметил я про себя. Последний раз видел его первого марта, когда мне было предъявлено обвинение в новой редакции. За это время Владимир Анатольевич Девятьяров успел обзавестись обручальным кольцом.

«Амбулаторно-судебная комплексная психологопсихиатрическая экспертиза» резюмировала: «…не выявлено каких-либо нарушений интеллектуальной и эмоционально-волевой сфер… эмоциональная сдержанность, достаточные возможности контроля и волевой регуляции эмоций и поведения». Чем не повод за себя порадоваться, но радость где-то потерялась, вместо нее неприятно засосало ощущение безысходности перед этим вонючим, тщедушным хорьком Девятьяровым, натянувшим на себя снисходительную хозяйскую улыбку.

…Уже неделю сидим втроем — Френкель, Золин и я. Чтобы спокойно работать, мне пришлось перебраться на нижнюю шконку. Сразу тебе и кухня, и спальня, и рабочий кабинет. Удобно! Напротив ночами под настольной лампой отсвечивает бледное лицо Френкеля, корпящего над нескончаемым потоком жалоб и заявлений. Сверху над банкиром скрипит зубами Золин. История про выручку одноклассника из латиноамериканского плена оказалась фуфлом. Судя по всему, ребята банально налаживали канал поставок «кокса» из Эквадора. На прогулках Саня выжимает из себя все соки: закачка пресса, бой с тенью, ходьба на руках. На восторженный вопрос банкира: «Много вас таких русских в Латвии?», следует заносчивым ответ: «Большинство! Ждем нападения России, чтобы взорвать Латвию изнутри». В свободное от сна, еды и прогулок время пятая колонна Прибалтики перерисовывает картинки из газет и журналов, гадает сканворды и со студенческим упорством конспектирует книгу «Поведенческий калькулятор».

Гоняет он жутко, переживая о жене: по нескольку раз переписывает для нее письма, непременно украшает их узором и дополняет срисованными обезьянами, медвежатами и прочим детским зоопарком. Столь трепетная тоска вызывает у меня недоумение и скепсис. В тридцать семь лет с уже одной ходкой за плечами подобное обострение сопливо-плюшевой романтики выглядит пошловато и возмущает нервный штиль хаты. Время от времени Золин сливает нервяк в коллектив, цепляясь к Френкелю. Повод найти не сложно. Банкир, который, по версии следствия, не пожалел трехсот тысяч долларов на устранение первого зампреда Центрального Банка Козлова из исключительно мстительных соображений, в тюремном быту с сиротской жадностью собирал и в уголке складировал судовые пайки, стирал и сушил все целлофановые пакеты, в том числе дырявые, завешивая ими постоянно сушильные веревки. Естественно, это не могло не вызывать протеста сокамерников. В ответ Френкель клеймил наше расточительство. Я веселился, Золин срывался.

После обеда всю хату заказали с вещами без раздела продуктов, значит, переезжаем скопом на шестой или пятый, и, наверное, в восьмиместку. При таком варианте явно просматривается оперативный интерес администрации: поскольку среди нас троих сук нет, Саша, ходивший под подозрением, уже вторую неделю из «хаты» не отлучался, значит, не стучит, по крайней мере, пока, поэтому наше общество должно расшириться, как минимум, на одного человека.

После восьми вечера за нами пришли. Начался переезд на пятый этаж. Ночные продолы централа обдавали спертой больничной грустью и уютом, тишина и приглушенный свет действовали умиротворяюще, но гнетуще. В окне лестничного марша фабричными огнями величественно мерцала большая «Матроска».

Вопреки нашим прогнозам, новая хата оказалась трехместной. Переселение растянулось минут на сорок. Первым рейсом подняв в хату пару баулов и разобравшись что к чему, я нацелился на облюбованную верхнюю шконку и направился за матрасом. Но мне навстречу наперевес с матрасом уже спешил Золин, решивший сработать на опережение. Пришлось довольствоваться нижней шконкой возле решки, самой блатной, по тюремным понятиям. Телевизор, холодильник поднимали на себе под неусыпными взглядами десяти цириков, цепью растянувшихся между этажами.

Разница между камерами третьего и пятого этажей разительная, как между подвалом и пентхаусом. С непривычки от свежего воздуха постоянно клонит в сон. Как после долгой томительной жажды накидываешься на воду, пытаясь напиться впрок, так, попав с третьего этажа на пятый, пытаешься вдоволь надышаться. Ах, какой здесь сладкий и глубокий сон!..

Сентябрь бежал в приятном однообразии: ударный спорт, чтение, сон.

Френкель бодается с системой: жалобы — суды, суды — жалобы.

Каждая десятая жалоба в Басманном — его. К каждому заседанию ночью накануне банкир пишет речь листов на десять-пятнадцать мелкого убористого почерка. При этом Леша находит время на тяжбы с администрацией изолятора, протестуя против обысков с раскинутыми ногами и руками на стене. Постоянные жалобы беспокойного арестанта вертухаи воспринимают крайне мстительно. О спортивном зале мы и помнить забыли, телевизор отключается ровно с отбоем, в большие дворики на прогулку выводят только при отсутствии Френкеля. Озлобленные дежурные прикладывают все усилия, чтобы стравить сидельцев между собой. Однако репрессии вертухаев не задевают моего отлаженного арестантского бытия, а интеллигентное, но назойливое покусывание банкиром цириков вносит хоть какое-то развлечение в однообразное течение жизни.

Френкель — педант и рационализатор до противного. При заказе очередного ларька каждый перечень продуктов он тщательно переписывает вместе с ценами, со всякой исходящей и входящей бумаги обязательно снимает рукописную копию — поэтому каждый день пребывания Френкеля в тюрьме отмечен кипой бумаг. Здравый смысл Алексей доводит до безумия, и так во всем. Леша, например, не может просто съесть овощной салат. Он обязательно разделит свою порцию на три части: первую употребит с растительным маслом, вторую — со сметаной, третью — с майонезом…

Прекрасно понимая, что наша хата по оперскому определению без суки не может обойтись, грешим с Френкелем на Сашу. Кандидатура вполне подходящая, тем более если не мы, то кто же? Исходя из этого, Леша избрал очень интересную политику по отношению к соседу. Он начинает «гнать дуру» раздражающе навязчиво и потрясающе естественно, так что казалось, вот оно — его настоящее «я» — взрослого придурковатого ребенка. Во время еды может по нескольку раз, тупо, но искренне улыбаясь, доставать Сашу вопросом: «А есть такое животное — Ефимус обжиратус?». Может часами насвистывать себе под нос «Ляля-ля, жу-жу-жу, волосатого рожу» или декламировать стихи: «Сегодня праздник у ребят, ликует пионерия, сегодня в гости к нам пришел Лаврентий Палыч Берия…» Все споры, в которые Саша пытается затащить банкира, пресекаются размеренной фразой последнего: «Как говорит моя мама — на вкус и цвет товарищей нет».

Каждый раз, обнаруживая в собеседнике полудурка, Золин покорно отступает, сосредотачиваясь на картинках, сканвордах и каллиграфических письмах жене. А Френкель, поправляя очки, снова обращается к жалобам, ходатайствам и заявлениям. Но двадцать четвертого сентября Золина из хаты забрали. По его отбытии Леша тут же избавился от умственной инвалидности — удивлять стало некого.

Раз в два дня играем в шахматы. До знакомства с Френкелем я знал только, как ходят фигуры, ну и некоторые правила. С десяток первых партий, сыгранных с банкиром, заканчивались очень быстро и неожиданно, даже с учетом того, что каждый ход Френкель мог обдумывать минут по двадцать. Дальнейшие матчи уже не напоминали поддавки, хотя и заканчивались неизменной победой Френкеля. В среднем наши партии длились по два-три часа с обязательной записью ходов и последующим разбором полетов. Спустя две недели прогресс налицо — на десять партий в среднем приходится одна ничья и две моих победы.

Каждый день ждем замену Золину, но проходил день, другой, третий — шконка оставалась свободной.

Бабье лето отбрасывает сквозь решку бронзовые блики, воздух пьянит приятным бархатным холодком запотевшей стопки. Френкель целыми днями пропадает в судах и на ознакомке. Одиночество умиротворяет, запуская мысли лишь в книги, вырывавшие сознание из тюремных стен. «История Флоренции» Макиавелли, «Критика чистого разума» Канта, «Фауст» Гёте, биография Дзержинского, «Рассказы» Аверченко, «Талейран» Тарле… Читаю много, читаю жадно, наверстывая годы университетского безделья.

И все бы хорошо, если бы не маленькие дворики, в которые нас продолжают водить мстительные цирики из-за мелочного сутяжничества банкира.

Как-то во время прогулки в углу у тормозов я затеял бой с тенью: удары в воздух на резких выдохах. В другом конце загончика разминался Френкель. Через пару минут в шнифте показался глаз и раздался неразборчивый голос продольного. Но громыхала музыка и ничего, кроме нее, не было слышно.

— Чего тебе, старшой? — кивнул я в сторону тормозов, оттуда в ответ снова раздалось неразборчивое мычание.

— Не слышу тебя, — проорал я. — Открой кормушку и скажи.

Глазок закрылся. Продольный подтянул офицера с ключами, который отворил кормушку. В ней появилась голова цирика.

— Не дыши так громко или отойди от двери, — прокричал вертухай, неловко улыбаясь. — А то даже на продоле слышно.

Ага, значит, именно в этом углу вмонтирован направленный микрофон. Однако тщательное изучение стены и решетки результата не дало. Игра в шпиономанию выглядела увлекательно. Вернувшись в хату, я наглухо запечатал наиболее подходящую под закладку аппаратуры розетку газетными пробками. Расчет был прост: если в розетку вмонтирован микрофон, значит, не сегодня-завтра придут техники. Но пришли не техники, на следующее утро нашу хату просто раскидали.

С Френкелем мы просидели два месяца. Дружно и весело, спокойно и интеллигентно. Пожалуй, ни в ком еще до этого я не встречал столько упорства и, что самое главное, оптимистического отношения к сложившейся ситуации. Ефимыч, наверное — единственный на моей памяти зэка, который сумел превратить арестантскую долю в увлекательную для себя прогулку.

Из хаты меня вывели первого. Недолгая дорога на новый адрес — по тому же этажу метров двадцать, лязгнули запоры 507-й, и я зашел в камеру, рассчитанную на восемь человек. Три пустых шконки раздражали взгляд холодной железной клеткой.

— Ваня, ха-ха, здорово! — раздался знакомый голос, в обладателе которого я безрадостно обнаружил Заздравнова. Лицо, слепленное из желваков, с непропорциональными оттопыренными ушами, раздирала хамоватая улыбка. От былой нервно-судорожной изжоги, привитой ему в 601-й, не осталось и следа. Теперь Лешины манеры отдавали хозяйской прытью, безоблачным небом и безлимитным холодильником.

Закинув вещи в хату, я огляделся по сторонам. Первое, что сразу бросалось в глаза, — отсутствие коллективной спайки. Сидельцы были разнородны. В хате стояла атмосфера спящей напряженности. Помимо разбушлаченного Задравнова, в активный разбор прибывших продуктов включился невысокий человечек со стянутым болезнью желтоватым лицом, отражавшим недуг и страдание. Скрюченный, укутанный в слоеный гардероб, он походил на бесплотную тень, без души, судьбы и возраста.

У дальней стенки сидели на шконке и вполголоса беседовали здоровенный кавказец и высокий лысый еврей лет пятидесяти. Посреди хаты возвышался бычара с полусумасшедшей улыбкой и беспокойно снующими глазами, одетый в потрепанную футболку, на которой спереди большими буквами выведено «Россия», сзади — текст нетленного гимна. В быке-патриоте я узнал одного из подсудимых по делу орехово-медведковских. Да и сложно забыть увиденную по телевизору расплывшуюся улыбкой физиономию человека в аквариуме и цепях на фоне чтения жестоких приговоров — Володя Грибков, бывший охранник лидера группировки Олега Пылева. Грибок являлся рекордсменом по долгожительству в 99/1. Он сидел семь с половиной лет. Будучи главным свидетелем обвинения по делу когда-то самой могущественной и беспредельной команды в Москве, за которой только официально доказанные шестьдесят трупов, Грибок сидел нервно. Благодаря его показаниям суд уже выписал несколько пожизненных сроков подельникам, еще парочка путевок на «Остров огненный» ожидала своего часа в ближайшее время. За высокие отношения с органами следствия Грибок получил одиннадцать лет, до выхода по условно-досрочному ему оставался год. Однако перспектива свободы представлялась Володе весьма туманной. С одной стороны, его откровения не могли остаться забытыми бывшими соратниками по оружию, с другой стороны, кровь братвы и воров, сполна пролитая «орехами» и «медведями» в девяностые, требовала жестокого отмщения, неумолимого и неотвратимого. Сегодня этот камень на душе, завтра — на шее. Каково с ним жить? Или скорее доживать с мыслями о том, чья расправа окажется проворней — бывших друзей или бывших врагов. Раскаянье или предательство, подлая месть или справедливое возмездие, что будет — не нам судить, не нам решать, ибо судьба мудрее и строже нас, ее приговор не отменит ни одна кассационная жалоба.

Болезненной, скрюченной тенью оказался Юра Паскаль, проходивший по делу очередных оборотней. В подробности дела он не вдавался, но известно было, что сидел на показаниях и сотрудничал с опер-частью изолятора. Паскаль, некогда профессиональный гонщик, производил впечатление конченого доходяги, хотя ему исполнилось всего лишь тридцать лет. Страшная черепно-мозговая травма в тяжелой аварии стала для Юры фатальной. Голова гнила изнутри, даже есть ему было больно. Он редко вставал со шконки, в основном, чтобы покурить и принять сильно действующие лекарства, единственное, что позволяло уменьшить страдания.

Лысый, на лице которого застыла гримасой вся грусть еврейского племени, назвался Борисом Самуиловичем Шафраем, — ему вменялось посредничество в организации убийства банкира Козлова. За обреченной ухмылкой и тревожным сверлящим взглядом угадывался гибкий ум, деловая хватка, смело тянувшая на 259-ю, и тоска по холеной волюшке.

Кавказец по имени Умар сидел около полугода за разбой. Двадцать девять, родом из Ингушетии. Он заехал в хату за пару дней до меня, но уже успел составить свое мнение о соседях.

— Ты на 51-й? — русский язык давался Умару с трудом, но логика и смысл, заключенные в его словах, всегда отличались прямотой и ясностью.

— На ней, — подобное начало разговора показалось мне оригинальным.

Умар с облегчением вздохнул, глаза потеплели, лицо расплылось лучезарной улыбкой. Далее он вкратце объяснил, что все наши соседи, кроме «Старого», козлы и суки, сдавшие порядочных людей, что есть с ними и убираться в хате западло… К беседе присоединился Шафрай, получивший от Умара погоняло «Старый».

Книг и продуктов здесь не наблюдалось. Грели с воли только Шафрая, у остальных сирот — ни рубля на лицевом счете. Перерывы между громыханием кормушки Грибок и Заздравнов заполняли просмотром телепередач, при этом их лица отсвечивали интеллектом пасущихся коров. Ящик не выключался, реклама вызывала у зрителей не меньший интерес, чем все остальное.

Грибок под два метра ростом, за сотку килограммов костей и мышц, с уродливой залысиной и безумным взглядом напрягал всех непредсказуемостью поведения. Психологический портрет «ореховского братка» рисуется двумя мазками — озлобленным страхом на стыке с чувством обреченности, только не покорной и смиренной, а обреченности загнанного в угол зверя. Это не мешало Грибку любить и жалеть себя, он постоянно ныл и жаловался, ядовито злорадствовал над осужденными подельниками и показушно вымученно юродствовал. Выцветшая в заплатах одежда, драные майки и штопаные носки придавали Грибку нарочитый аскетизм, а расцарапывание ложкой положняковой металлической шленки, из которых никто, кроме Грибка, не ел, нагоняло тоску и безнадегу на всю хату.

В отличие от голодранца Вовы Грибкова вспомнивший ментам всех своих Леша Заздравнов от людей не отставал. Свои былые наряды, в которых Леша приехал с Лефортово, он успел поменять на шмотки и обувь первой линии от Boss, Cavalli, Prada, беспардонно выцыганенные у закошмаренных комерсов. Будучи слишком тупым, чтобы бояться расплаты за свою сучью работу, он тяготился лишь мыслями о предстоящих годах отсидки, что не мешало рисовать сладкие планы на, как казалось Леше, неотвратимую свободу. В ожидании воплощения грез Космонавт выживал на спорте и неуемном кишкоблудстве.

И Космонавт, и Грибок — ценный оперский фонд на «девятке» для организации пресса. Впрочем, этого на тюрьме очень скоро перестаешь бояться. Удивляться тоже перестаешь. Привыкаешь составлять о людях мнение не раньше двух-трех дней совместного бытия. Я решил взять недельку, чтобы понять, где оказался, а там уж как получится…

Рассмотрение кассационной жалобы в Мосгорсуде назначили на 22 октября. Прошло два месяца со дня очередного продления срока моего содержания под стражей. В уведомлении значилось число, место — зал № 319 и время — ю. оо. Судя по времени, доставка в суд заменялась видеоконференцией. Меня это не огорчало. Во-первых, не было ни малейшего желания часов восемь просидеть в душном стакане Мосгорсуда, во-вторых, выход на «телевизор» развлекал своей новизной. К тому же свидание с родными сквозь дырку в аквариуме больше кололось, чем его хотелось. Час веселья — неделя похмелья. После таких выездов разбередившаяся тоской по воле душа рубцуется неделями.

Накануне суда, в начале первого ночи, решил пробежаться по тексту касатки. Речь выходила минут на тридцать, иллюзий на освобождение не было, вместо них любопытство и расчет на публичное выступление, которое рассматривал как весьма полезный тренинг по риторике.

Утром проснулся с подъемом. За дубком уже хозяйничали два гражданина бывших союзных республик. Латышский пленный был «жаворонком», вставал обычно в шесть, стараясь выхватить пару часов утренней тишины и уединения. Он с вечера готовил себе завтрак, который представлял десяток маленьких бутербродов, почти канапе, с претензией на кулинарную утонченность и европейскую изысканность. На хлебные кусочки, нарезанные одинаковыми квадратиками, в разных сочетаниях выкладывались сыр, лук, рыба, дольки помидора, и весь этот кубизм непременно венчала майонезная капля. Созерцательный «завтрак аристократа» я бесцеремонно нарушил. Пока латыш созерцал и смаковал вкусовые этюды, я их уничтожал.

Без пятнадцати десять заказали «с документами». В сопровождении двух лейтенантов подняли с пятого этажа на шестой. Далее прошли подкову, за которой начинался тамбур ожидания для адвокатов и служебные кабинеты администрации. После подковы надели наручники. Дверь в тамбур с кнопки открыла ветхая капитанша, пристально зыркнув из-за витрины будки КПП. В углу адвокатского предбанника висел телевизор, по центру стоял автомат с растворимым кофе. Вдоль стен сидели несколько защитников с вымученными лицами. Как пограничный столб, в конце коридора еще один КПП, метивший границу ИЗ-99/1, за которым начиналась общая «Матроска». Здесь за стеклом громоздился толстый прапор с оттопыренной кобурой. Уточнив фамилию, он размагнитил дверь, выпустив нас на просторы «Тишины»: широкая лестница, высокие потолки, непривычная суета. Два пролета вниз, затем длинный продол, справа и слева кабинеты следователей, похожие на лошадиные стойла. Затем снова по лестнице, но только вверх, и, наконец, студия.

Помещение с восьмиместную хату разгорожено решетками на три клетки. Одна из них напичкана аппаратурой: системный блок, факс, 17- дюймовый ЖК-монитор, поверх которого два видеоглазка. В другой клетке, напротив экрана, — стол и стулья. В третьей клетке зэки дожидаются своей минуты славы. Стены студии отделаны приятно радовавшей глаз белой картонно-бетонной плиткой с дырками.

Я сел за стол, монитор включился. Картинка высветила пустующие судейские седалища, адвокатско-прокурорский приступок, за которым с одной стороны сидели мои защитники, с другой — одетый по гражданке прокурор Бухтояров с откляченной челюстью и слабоумной улыбкой.

Через пару минут под «Встать! Суд идет» появились судьи. Кучерявый хмырь и две жирные тетки смотрелись в мантиях несуразно, нелепо. Заседание началось. Адвокаты ринулись в атаку. Я улыбался и старался не отрывать глаз от черного зрачка видеообъектива, понимая, что там, в суде, к экрану прикованы родные взгляды.

Вдруг внешняя дверь в телестудию открылась и за спиной конвойного показался Френкель. Выглаженный костюм, белоснежная сорочка, портфель, камуфляжная улыбка и близорукий прищур из-под очков. Разглядев меня, он приветливо кивнул. Подобная встреча здесь весьма странная, она не вписывается в здешние неписаные правила, которые допускают пересечение обитателей 99/1 лишь в автозаках. Банкира меж тем закрыли в клетке напротив.

Мое выступление заняло минут сорок. Судьи терпеливо слушали, с трудом скрывая свое раздражение дотошностью жалобы. Последнее слово почему-то оказалось за прокурором. Дежурно промычав по долгу службы о моей опасности для общества, Бухтояров просил суд оставить жалобу без удовлетворения.

Тройка величественно удалилась в совещательную комнату, микрофон видеоконференции в зале выключили, но оставили картинку, меня же могли видеть и слышать. Вот в кадре показался отец, мама. Они что-то писали мне на бумаге, но прочесть я не мог, не позволяло слабое разрешение видеокамеры.

— Расплывается, — улыбнулся я в объектив. — Мусоров не обманешь. Все продумано.

— Что ж ты так о нас? — неожиданным укором влезли в разговор цирики, скучавшие в аппаратной.

— А кто из вас мусор? — живо отреагировал я, услышав в ответ довольное урчание. Вдруг в поле зрения телевизора появился прокурор.

— Что-то ты пожирнел, Бухтояров. Пора тебе в Лефортово, под нары, вес сгонять, — развить мысль мне не позволило возвращение судей, решение которых и на этот раз не стало сенсацией.

— Как ты? — бросил я на выходе банкиру.

— Нормально, меня двенадцатого на общую «Матроску» перекинули, — бодро ответил он.

Так вот почему наша встреча оказалась возможной. Леша уже не относился к юрисдикции ИЗ-99/1. Я собрался сказать, что сижу с его подельником, но вовремя спохватился, сообразив, что в этом случае сегодня же хату раскидают.

Возвращаясь по раздольным лестничным маршам «Тишины», я увидел девушку. Наверное, звучит дико, но в этих застенках по прошествии почти года увидеть красивую женщину — все равно что завешанную игрушками новогоднюю елку, тебя вмиг охватывает нежный праздничный трепет. Она действительно была хороша. Высокую грудь на узкой, словно пружина, талии раскачивал маятник бедер. Ее лицо не отличалось редкой красотой, да и просто красотой, но вполне гармонировало с молодой, упругой плотью.

Я звонко присвистнул, жадно разглядывая на ходу заветную анатомию. За спиной хохотнул конвой. Но, увы, подследственный не заслужил даже взгляда — надменного ли, чванливого, сочувственного или дразнящего, любопытного или высокомерного…никакого. Для нее — девушки на тюрьме — человек в наручниках не существует.

Логичное завершение сложившейся ситуации — меня заказали с вещами. Опера рванули на опережение, не дожидаясь кровопролития. Сборы я начал с библиотеки, оборудованной на верхней шконке. Пожалуй, это были самые шикарные нары в самой лучшей камере на всей «девятке». В противоположном углу от параши и ворот, возле решеток, без пассажира над головой, плотно занавешенные одеждой и полотенцами.

Собрался быстро, из еды захватил гречки-овсянки и немного фруктов, а много и не было. Наших с Шафраем передач хватало дня на три, в дальнейшем приходилось довольствоваться баландой.

Свою досаду и внутреннее напряжение от моего предстоящего переезда Боря Шафрай скрывал с трудом. Его потряхивало лишь от одной мысли остаться со злыми и голодными суками, готовыми оторваться на нем за меня и Умара. Керосина подбавлял Паскаль, полушепотом приговаривая: «Хана нам, Боря…»

Свои пожитки я перетащил на шестой этаж, составив их возле 607- й. В камере тускло, накурено. За последние полгода я почти отвык от такого смрада, который моментально сдавил виски, обострив тревогу и апатию. За столом сидели двое, кидали кости и курили. Один — нерусский, худой, маленького росточка, походил на сжатую пружину силы и нервов. Другой фигурой напоминал пингвина, со злобно- обиженным выражением лица, с подкожной улыбкой, перетянутой, словно обивка вековой тахты, с уксусно-желчными глазами, отражавшими яд души и гнилость тела. Я затащил баулы в камеру. На мое «здрасьте» лишь кивнули, не отрываясь от игры.

— Помочь? — лениво раздалось откуда-то из глубины.

— Справлюсь, — ответил я, разглядев в тюремном полумраке крепкого парня, одетого в дорогой спортивный костюм и с книжкой в руках: густые черные волосы, интеллигентные, правильные черты лица, осмысленный, радушный взгляд и широкая, скорее дежурная, чем искренняя улыбка. На первый взгляд ему нельзя дать больше тридцати, а военная выправка в комплекте с физиономией школьного учителя вводили в заблуждение относительно его заслуг в трактовке Уголовного кодекса.

Составив багаж и бросив матрас на шконку, я стал знакомиться с новой компанией.

«Пингвина» звали Паша Гурин, маленького шустрого молдаванина — Олег Гуцу, черноволосого — Алексей Шерстобитов. Кроме них, свое арестантское ярмо тащили здесь рейдер Бадри Шенгелия и таможенник Вадим Николаев.

Бадри всего сорок два года, но возраст для него стал чистой формальностью сопровождающих документов: бледное лицо, отливающее трупной желтизной, еле тлеющие зрачки в едко-фиолетовых окаемках глазниц, дыхание с удушливым хрипом. Замызганный свитер хозяина заводов и пароходов оттягивала здоровенная торба с требухой.

Вадим Николаев похож на удивленного дога: взгляд грустный, недоверчивый, смиренно принимающий клетчатую реальность, но отказывающийся к ней привыкать. Лысый, сутулый, с оттопыренным кадыком, резко похудевший в тюрьме, с добродушно растерянным лицом, он располагал к себе. Николаев — хозяин таможенного терминала — был уличен в контрабанде и после месячной «прожарки» в наркоманских и завшивленных хатах общей «Матроски» уже пол года отдыхал на «девятке».

Молдаванин со своей бандой специализировался на грабеже крутых квартир и особняков. Получить меньше «червонца» он не мечтал, и, особо не тяготясь, коротал время за игрой в кости, разгадыванием нехитрых кроссвордов.

Паша Гурин выглядел пассажиром странным. Вечно сморщенный лоб, злая улыбка и напряженный, скачкообразный, резко-судорожный взгляд. Нервы у Гурина ни к черту. Вместе с нервами Паша жег сигареты. Одну за другой, глубоко, со свистящим шипением затягиваясь.

Он проходил по делу кражи антиквариата из Третьяковки и оказался не первоход: к своим двадцати восьми уже оттянул пятилетку на общем режиме. Странность заключалась в том, что на «девятке» он сидел недавно и перевели его сюда с детскими по здешним меркам статьями на ознакомку с томами дела. Объяснить сию причуду следствия он толком не мог, лишь нагонял блатных понтов и тумана. Как-то Паша упомянул, что на ознакомке его держат в клетке. Какую угрозу следаку мог представлять желеобразный, физически безвредный крадун со своей травоядной статьей также оставалось загадкой.

Меня, уже привыкшего к голодной диете, камера впечатлила количеством еды и литературы. Два холодильника набиты бастурмой, дорогими колбасами, изысканными сырами и вареной бараниной. Все шкафчики ломятся от хлебобулочных и шоколадных деликатесов, пол вдоль стены в беспорядке завален овощами и фруктами. Запасы не успевали съедать. Сыр зеленел, хлеб черствел, фрукты гнили. Чистота и порядок в камере никого не заботили: кругом пыль, грязь и плесень. Даже зеркало на дальняке покрывала жирная пленка. Пол под слоем пыли потерял свой естественный цвет, а дубок (стол. — Примеч. авт.) — алтарь арестантского бытия — был обильно замаран засохшими подтеками, отливавшими серебром табачного пепла.

Две верхних шконки, одна — над грузином, другая над молдаванином, заполонили стопки книг и журналов. Круг интересов сокамерников оказался на редкость разнообразным. Здесь тебе и жирный мужской глянец, и «Вокруг света», «Вопросы истории», «Родина». Рядом чернели потертые корешки казенных исторических романов и монографий, чуть поодаль россыпью пылились свежие «Эксперт», «Деньги», «Профиль»…

Заварили чай, зэки неспешно стали подтягиваться к столу.

— Вань, ты куришь? — первым делом осведомился Алексей.

— Бросил, — ответил я, утрясая в памяти имена новых соседей.

— Здорово! — обрадовался черноволосый. — Теперь нас здесь двое некурящих.

Действительно, все остальные курили, курили много и везде. На столе и по шконкам разбросаны самодельные пепельницы.

— А спички у тебя есть? — с надеждой в голосе протараторил молдаванин.

— Вроде оставалось коробков пять. Дефицит?

— Угу, сигарет валом, а спичек нет, — почесал лысину Вадим. — В последний ларек не принесли. Осталось два коробка. Каждая спичка на счету, как патроны на передовой.

— Вань, не давай им, — подмигнул Алексей. — И так дышать нечем, пусть бросают.

Замечание Шерстобитова встретили лишь очередными сигаретными всполохами. Неожиданно что-то пикнуло.

«Неужели в хате труба», — пронеслось в голове.

— Это чтобы сахар в крови мерить, — отозвался Бадри на мой недоуменный взгляд. — Диабет. Постоянно инсулин надо колоть.

Тут же прямо за столом он задрал свитер и вкатил в вывалившуюся бочину положенную дозу.

Как ни в чем ни бывало, Паша Гурин достал из холодильника полпалки докторской колбасы. Я бы меньше удивился мобильнику, чем вареной колбасе.

— Откуда такая роскошь?

— Мне по диете заходит, — скривил рот Бадри.

— У нас вареной баранины килограмм пять, — похвастался Гурин.

— Неужели в сорок кило укладываешься?

— Еще центнер дополнительно разрешили, — хмыкнул грузин.

Диет на централе несколько. Все они формально утверждаются начальником изолятора по представлению начмеда. Однако единственная диета, которую предписывали по состоянию здоровья, сводилась к получению раз в неделю вареного яйца и ежедневной шленки манки или риса. Диета № 2 разрешала получать в передачах некоторые разносолы — от вареной телятины до жареной картошки с грибами. И, наконец, диета № 3 помимо неограниченного ассортимента дачек допускала неограниченный вес в две, а то и в три нормы. Чтобы получить вторую диету, требовалось совпадение следующих звезд: подорванное здоровье, прекрасные отношения с администрацией и отсутствие противодействия со стороны следствия. Третья диета называлась сучьей, поскольку предписывалась в качестве особого поощрения за сотрудничество с органами. Чтобы ее получить, подробного покаяния явно недостаточно, в лучшем случае надо загрузить подельников, в худшем — подписаться на оговор и лжесвидетельство.

«Значит, это тот самый грузин, насчет которого возмущалась матушка», — догадаться оказалось несложно.

Баранинка выходила с душком предательства и подлости, стоила чьей-то кровушки и волюшки.

— Иван, у тебя есть что почитать? — прервал мои умозаключения Алексей Шерстобитов.

— Полный баул. Архив русской революции, потом…

— Это который в двенадцати томах?

— Да, — удивленно протянул я. Подкованность нового собеседника произвела впечатление. — Еще трехтомник Троцкого «История русской революции», ну, и всякого разного по мелочам.

— Ух ты! — обрадовался Шерстобитов, потирая руки. — Если позволишь, начну с Троцкого.

— Конечно. Так это твоя библиотека? — кивнул я на залежи научно-популярной периодики.

— Моя. К сожалению, книги с воли больше не впускают, а здешнюю литературу всю проштудировал. Единственное, что осталось, — подписные журналы.

— Вань, ты сейчас откуда? — в разговор вмешался Вадим.

— С 507-й.

— Кто там?

— Шафрай, Паскаль, Лисагор, Заздравнов, Грибок…

— Вова Булочник! — перебил Шерстобитов. — И как он?

— Чердак сгнил, а так что с ним станется. Кстати, почему Булочник?

— У него по молодости мать в пекарне работала. Ну, он и бегал по району, всех булками угощал.

— Так ты тоже по орехово-медведковской теме? — Я безуспешно прокручивал в голове мелькавшие в прессе фамилии и лица группировки братьев Пылевых.

— Особнячком.

— Осудили уже?

— Нет еще. Сижу-то год и два. На следующей неделе только предварительные слушания начнутся.

— Что за беда?

— В основном, 105-я и 210-я, остальные — мелочевка.

— На сколько рассчитываешь?

— У меня явка с повинной. По первому суду, думаю, больше десяти не дадут. По второму, — Алексей прищурился и вздохнул, — короче, за все про все, надеюсь в четырнадцать уложиться.

— Постой, так это ты Леша Солдат? — выпалил я, до конца не веря, что передо мной легендарный киллер, началом громкой карьеры которого стало убийство Отари Квантришвили.

— Ну, да. — Алексей как-то неуверенно кивнул и застенчиво улыбнулся.

Однако всю эту неуверенность, застенчивость и улыбчивость смело можно было отнести к пустым созерцательным эпитетам, которые отражали лишь полный контроль над эмоциями — идеальные нервы, но никак не распространялись на характер. Лицо, моторика, манеры были словно обмоткой высоковольтных проводов, подавляющей и скрывающей разряд от взгляда и соприкосновения. Но об этом можно лишь догадываться, примеряя к портрету Солдата отрывочно известные штрихи его боевой биографии. Фальшь? Игра? Пожалуй, легче сфальшивить «Собачий вальс» «Лунной сонатой», чем изображать интеллект, эрудицию и воспитание при отсутствии последних. Да, пожалуй, еще глаза! У Леши исключительно прозрачный взгляд, без лживой щербинки, без взбаламученной мути и сальности. Если глаза и вправду зеркало души, то у Солдата в них отражались чистота и безгрешность младенца…

— Судить будут присяжные? — спросить в тот момент больше ничего не пришло на ум.

— Да, подельники попросили.

— А сам?

— Мне без разницы. Я в полных раскладах, явка с повинной.

— Неужели сам пришел?

— Нет, приняли. За явку гараж с арсеналом сдал. Хотя, по правде сказать, устал я бегать. Живешь, словно за ноги подвешенный. Только в тюрьме нервы на место встали. Поспокойнее как-то здесь. Никуда из нее не денешься и ничего от тебя не зависит. Спи. Читай. Восполняй пробелы образования.

— Грибок так вдохновенно рассказывал, как ты Гусятинского завалил…

— Гришу… Думал разом решить все проблемы, не вышло. — Алексей вздохнул, заливая чай подоспевшим кипятком.

— Как это?

— Гриша Северный — Гусятинский стал во главе ореховских, я подчинялся непосредственно ему.

— А Пылевы?

— Пыли у него в шестерках ходили, группировку возглавили после смерти Гриши. Выбора у меня не было. Наши главшпаны людей и друг друга убивали за грубо сказанное слово, за косой взгляд. Бессмысленная кровавая баня не по мне. Я тогда прямо сказал Грише, что хочу соскочить. Он рассмеялся, сказал, что это невозможно, иначе семью пустят под молотки. Гусятинский в 95-м в Киеве базировался, охрана человек двадцать, как ни крути, желающих его замочить — очередь. Ну, я и вручил тестю семью на сохранение, чтоб увез подальше, а сам в Киев с винтовкой. Снять Гришу можно было только из соседнего дома, под очень неудобным углом, почти вертикально, через стеклопакет. В общем, справился.

— Из чего стрелял?

— Из мелкашки.

— Слушай. — Я вспомнил покушение на отца. Дырка в оконном стекле оставалась памятью о том дне. — А отчего зависит размер пулевого отверстия в стекле?

— От мощности пули. Чем меньше мощность, тем больше дырка. Если отверстие с пятак, значит, пуля шла на излете.

— Квантришвили — тоже из мелкашки?

— Из мелкашки. Двумя выстрелами на излете, расстояние-то приличное.

— Ну, завалил ты Гусятинского, почему не соскочил?

— Соскочишь там. После Гриши группировку подмяли под себя Пыли. Они меня прижали уже и семьей, и Гусятинским. Чертов круг. Хотя Пылевы не переставали подчеркивать, что, мол, Леша, мы с тобой на равных, ты в доле…

— Работа сдельной была?

Шерстобитов почесал затылок.

— Зарплата 70 тысяч долларов в месяц. Плюс премиальные за… но обычно не больше оклада.

— Не слабо, да еще в девяностые.

— Но на эти бабки я еще покупал одноразовые машины, оборудование, оружие, платил помощникам.

— На чем сам ездил?

— На «Ниве» — юркая, неприметная, везде пролезет, и сбросить не жалко.

— Сейчас за что будут судить?

— За взрыв в кафе со случайными жертвами, за подрыв автосервиса и покушение на Таранцева.

— Кафешку-то с сервисом зачем?

— Девяносто седьмой год. Заказов нет, а зарплата идет. Вот и пришлось изображать суету, чтобы деньги оправдать. В кафе на Щелковском шоссе хотели измайловских потрепать, дошла информация, что сходка там будет. Заложили под столиком устройство с таймером.

— Ну и?

— Под раздачу гражданские попали. — Алексей прикусил губу. — Одну девчонку убило, другой глаз выбило и официантку посекло.

— А в сервисе?

— Обошлось, просто стенку обрушило.

— Таранцев позже был?

— Ага, два года спустя. Двадцать второго июня девяносто девятого.

— Он-то чем дорогу перешел?

— Фактически через «Русское золото» отмывались деньги группировки. За крышу я вообще молчу. Короче, Таранцев с Генералом — с Олегом Пылевым — слегка разошлись во взглядах. И у Олега развилась мания, что Таранцев собрался его валить. Пыль решил действовать на опережение.

— Идею в «Шакале» подсмотрел? — Я вспомнил голивудский блокбастер, в котором оригинальный замысел покушения воспроизвели в мельчайших деталях. Меня поразило, что подобные виртуозные идеи воплощались и отечественными киллерами.

— Ты про машину? Даже не знаю. По-моему, фильм позже вышел. Ничего сложного. Взяли тонированную четверку, на подголовнике сделали крепление под «Калашников», чтобы высоту выставлять. Совместили видеокамеру с прицелом, картинка дистанционно передавалась на миниатюрный монитор. Больше всего возиться пришлось с электронным спуском. Справились. У меня специалист по этим делам от бога. Курок нажимало устройство, сигнал на которое поступал с пульта. Рассчитали оптимальный сектор стрельбы — вход в офис «Русского золота». Подогнали машину, выставили нужный уровень огня.

— Погоди, погоди, Таранцев же короткий, его за охранниками не увидишь.

— Верно, но когда они поднимались по лестнице, голова Таранцева буйком всплывала поверх широких затылков замыкающих секьюрити. Именно в этот момент я и должен был разрядить обойму.

— Что не срослось?

— Поставили тачку, взвели автомат, наблюдение — из другой машины. От монитора пришлось отказаться, не практично. Я взял бинокль, примотал к нему скотчем пульт и, дождавшись появления Таранцева в намеченной точке, нажал на кнопку. Не сработало. А так как в тот момент было слишком многолюдно, я решил разрядить автомат и забрать тачку вечером. Однако «Калашников» произвольно сработал через полтора часа: под очередь попал охранник «Русского золота», еще несколько случайных прохожих.

— Всех насмерть?

— Нет, охранника одного, других ранило. Кстати, знаешь, кто тогда у Таранцева начальником охраны служил?

— Кто?

— Золотов.

— Начальник Службы безопасности Президента?

— Он самый. Так что у Президента сейчас запросто мог быть другой охранник.

— Брось, ты ничего не путаешь.

— Все точно. Тогда Таранцева девятое управление охраняло. Самое любопытное, что эксперты так и не смогли установить, почему произошел сбой. Устройство смонтировали безупречно… Представляешь, привезли меня менты на место покушения, чтобы я показал, как оно было. Только к офису подъехали, вдруг, как ни в чем ни бывало, появляется Таранцев с сопровождением и точно так же поднимается по лестнице. Представляешь? Почти десять лет прошло — ничего не изменилось, подгоняй и расстреливай.

Солдат оказался приятным собеседником, азартным рассказчиком.

На тюрьме откровенничать не принято, любопытство не в почете, на лишние вопросы отвечают обычно косыми взглядами, ведь душа как роза — от паразитов спасается шипами. Алексей же с охотой предавался воспоминаниям, с равнодушием патологоанатома, без намека на бахвальство. Его откровенность лишена даже оттенка сожаления, а надгробные плиты, из которых вымощены его девяностые, он не цементировал цинизмом. Между многочисленными надгробиями живым изумрудом сочной кладбищенской травы сверкала семья Солдата. Алексей писал домой каждый день и почти каждый день получал письмо или открытку от жены. У Шерстобитова двое детей: дочь трех лет и сын — шестнадцати. Как-то Леша с гордостью показал домашние фотографии. Больше всего было супруги — красивой, породисто яркой, с открытым, выразительным, но уставшим лицом, что однако лишь подчеркивало ее обворожительность. Показалось, что раньше я ее где-то видел. Но это видение я списал на тюремное дежавю — хронический недуг большинства арестантов.

— Сколько ей лет, — спросил я, любуясь фотографией.

— Тридцать два.

— А тебе?

— Сорок.

— И чем жена занимается?

— Журналистикой.

— Как держится?

— Молодцом. Она умница, — впервые дрогнул нерв в лице Солдата.

— А это что за пейзаж? — резко сменил я тему, ткнув в фотографию с одинокой почерневшей банькой на фоне мачтового сосняка и бирюзовой заводи.

— Незадолго до посадки купил. Не успел построиться.

— Далеко?

— Триста от Москвы, на Волге, — в глазах Алексея блеснула путеводная звезда длинного тернового пути.

Она, дети да банька в разливе — призрачное, жгучее, желанное счастье Леши Солдата.

…Тома уголовного дела — чтиво сокровенное, обычно его стараются оберегать от посторонних глаз, ведь там изнанка биографии, обильно замаранная местами где кровью, где подлостью, где жадностью и прочей человеческой гнилью. Это компромат, гири на ногах, что тащат арестанта в водоворот Уголовного кодекса. Шерстобитов и здесь удивил, спокойно предложив почитать его собрание сочинений.

Десятки имен, погремух, разрозненные обрывочные эпизоды бандитских девяностых не имели к Солдату никакого отношения и требовали предварительного владения материалом.

— Что за непонятные истории и герои у тебя тут мелькают?

— В смысле?

— Ну, например, — я наугад раскрыл первый том. — «Буторин (Ося), Полянский М.А., Полянский Р.А., Усачев, Васильченко — 22 сентября 1998 г. в Москве убийство Мелешкина, покушение на Черкасова, Никитина и др. лиц»?

— Это эпизод «ореховских». Не помню подробностей. Знаю, что валили комерса — Черкасова, остальные под раздачу попали. Полянского, Усачева, Васильченко уже осудили, а Ося со вторым Полянским сейчас в Штатах, сидят. Их в десятом году должны выдать России. Но Ося сюда точно не вернется, скорее, там в тюрьме зарежет соседа и раскрутится еще лет на дцать. Сюда ему никак нельзя.

— Почему?

— Во-первых, ему здесь пожизненное корячится. Во-вторых, на Осе кровь воров, значит, петля.

— Ося — это вообще кто?

— Сергей Буторин — лидер ореховских.

Целых полтома посвящено отечественным и греческим паспортам Солдата на разные имена и гражданства. Вскользь упоминалось офицерское прошлое Шерстобитова, награждение его орденом Мужества.

— Слышь, Алексей, ты и Афган застал?

— В смысле? — насторожился Солдат.

— Орден-то за что дали?

— А, орден, — отстраненно протянул Шерстобитов. — Да, было дело…

Не стал Леша вдаваться в подробности, что высокой государственной награды он удостоен за поимку серийного насильника преступника, я об этом вычитал в газете.

Самое оживленное место в камере — стол. Суета возле него не прекращается ни на минуту. Одни едят, другие играют. Устойчивый шахматный тандем составляли Бадри и Паша. Шенгелия не многословен, говорил на тяжком выдохе, с очень сильным грузинским акцентом. На его долю выпала нелегкая роль. С одной стороны, он должен держать привычный ему фасон преступного авторитета, этакого грузинского Аль Капоне города Питера, с другой — мириться с неблаговидной ролью главного свидетеля обвинения — опорой-надеждой милиции и прокуроров в борьбе с «ночным губернатором» Северной столицы Кумариным. Душевный коктейль — омерзительный на вкус и тошнотворный по реакции — оказался противопоказанным Бадри еще и по здоровью. Он горел изнутри, заметая пепельным тленом восковое лицо с жидкой порослью бороды. Поднявшись на черном, он поставил на красное. Сотрудничество с органами за обещанную свободу, за прощение грехов и усиленную пайку — диагноз страшный и неприличный и по понятиям, и по заповедям. И хотя масть не советская власть, может поменяться, Бадри очень не хотелось слезать с блатной педали.

То ли Шенгелия преувеличивал славу своего вклада в борьбу с организованной преступностью, то ли считал, что Следственный комитет при прокуратуре остро нуждается в его, Бадри, заверениях преданности, но он постоянно твердил одно:

— Следователи очэн профессионально работают, — рассуждал грузин, уважительно покачивая головой. — И очэн порядочные люди.

— Менты могут быть порядочными? — растерялся я от впервые услышанных на тюрьме подобных признаний.

— Эти очэн порядочные. Все свои обязательства выполняют. Обэщали статью перебить с особо тяжкой на тяжкую — сдэлали.

— Сидишь-то ты сколько?

— Год и два.

— Так тебя по тяжкой больше года под следствием не могут держать.

— Да-а-а…

— И что ты здесь делаешь?

— Мэня следователи просили на суде по продлению не поднимать этот вопрос, чтоб их не подводить.

— То есть ты сейчас сидишь исключительно по просьбе мусоров?

Смущенный формулировкой, Бадри в ответ неуверенно кивнул.

— А на какой срок рассчитываешь? — Меня заинтересовало, как далеко простирается милицейская благодарность.

— Предложили или уйти за отсиженным — туда-сюда полгода, или шесть лет условно. Я выбрал первое… Они очэн профессионально работают.

— Откуда у ментов такая щедрость? — сдерживать насмешку удавалось с трудом.

— Они профессионалы…

— И порядочные, — не удержался, съерничал я.

— И порядочные. — Бадри напряженно поводил нижней челюстью и, набравшись воздуху, продолжил: — Меня же Кум закрыл через питерских… милицию. Он же все понятия попутал.

— Говорят, тяжко ему на тюрьме, ранения, одна рука…

— Кумарин — беспредельщик. — Бадри явно шел по тексту, не им написанному. — К нему приходят бизнесмены, сами предлагают пятьдесят процентов за крышу, начинают работать. Кум забирает все, а комерсов теряет.

— Так ты его ломишь в память об убиенных коммерсантах?

— За справедливость! — Грузин распрямил плечи. — Я против Кума и его корешей в погонах еще четверых свидетелей подтянул. В ближайшее время закрывать начнут жирных питерских ментов.

— Слушай, Бадри, когда Кума по ящику показывали, ну, про похищенных детей, которых он вернул, он говорил, что у него близкий — какой-то главный мусор по Питеру. Дружат они, в баню вместе ходят, — вмешался в разговор Николаев.

— Да у Кума там все на подсосе. До лета позакрывают и главных ментов, и главных фээсбэшников. Все за ним потянутся.

Сернистая маска Бадри треснула изъеденной никотином металлокерамикой, изобразив живодерский восторг.

— Это только начало. Ни Кум, ни Дроков из тюрьмы не выйдут. Там труп на трупе, все начнет всплывать. — Бадри облизнулся. — Загрузят их на пэжэ, они еще ореховским позавидуют.

— Когда здоровья нет, кому угодно позавидуешь, — вздохнул Вадим, прикуривая от одной с Бадри спички.

— Кум пробухал все здоровье, — пробурчал грузин. — Рука, раны — фигня все это, пить надо меньше.

Толстые пальцы дрогнули. Сигарета, опалив бороду, нырнула в жирные складки грязно-маслянистого свитера. Потушив пожар, Бадри полез за инсулином.

…Спорта в хате держался только Солдат, изредка ему ассистировал Николаев, похудевший в тюрьме больше чем на двадцать килограмм.

Размявшись, Алексей принимался за причудливые движения конечностями, отдаленно напоминавшие каратистские каты. На поверку каты оказались системой Кадочникова, похожей на заторможенную разухабистую пляску. Вечером, оторвавшись от чтения, Леша приступал к еще одной тренировке. Налив в два пластиковых блюдца воды и вложив их в ладони, Леша с цирковой легкостью синхронно крутил кистями по разнонаправленным осевым корпуса и рук. Фокус заключался в том, что блюдца всегда оставались параллельны полу. Затем шла работа над физикой. Одни группы мышц Солдат загружал за счет противодействия другим. Мышцы-антагонисты использовались как мощные рычаги атлетических станков. Судя по рельефному торсу Солдата, уже осилившего год и четыре крытки, эффективность этой зарядки не вызывала сомнений.

— Это изометрия, — пояснил Шерстобитов. — Очень удобно, полезно, исключено давление на позвоночник и тренироваться можно даже в стакане, для тюрьмы в самый раз.

У Шенгелии очередная передача. Гуцу, на ходу снимая пробу, принимается живо разбирать по холодильникам, тумбочкам и полкам грузинские деликатесы: крольчатину, баранину, телятину, завернутые в домашнюю фольгу и ресторанную обертку.

— У меня в «Крестах», — Бадри усмехнулся в сторону жующего молдаванина, — напротив в хате Шутов сидел. Когда ему передачи заходили, он заставлял сокамерника всего по чуть-чуть хавать. И только через час жрал сам. Боялся — отравят.

Часть вторая

Сергеич

Я сидел на вещах в глухом боксе, соображая о своей дальнейшей судьбе. Изжога от постоянных переездов, непостоянства коллектива, должная, по задумке оперативников, обеспечить неизбежное расшатывание психики, выродилась в «охоту к перемене мест» и пробудила писательский азарт до здешнего политико-экономического эстеблишмента. Хотя калейдоскоп впечатлений по сути напоминал кнопочный невроз переключения телевизионных каналов.

Меня ожидала двенадцатая по счету камера на этом централе, если, конечно, на этом. В соседний стакан тоже кого-то загрузили. Наверное, нам делали сменку. Куда же забросят? Смущало, что шмонали меня на сей раз уж больно тщательно и ретиво, перебирали каждую бумажку, прозванивали детектором даже книги, прощупывали на трусах швы.

— Пошли, — пробормотал продольный, отперев стакан.

В сопровождении пятнистой троицы я перетащил барахло к камере под номером 610. Она следовала за 609-й, где меня в свое время угостили психотропами. Правая стенка десятой упирается в коридорную пустоту, а это значит, что новое пристанище отличается особой изоляцией со всеми вытекающими последствиями. Открыли дверь, я занес первые вещи.

Возле решетки стоял сутулый, залысый зэка среднего роста, с блеклым, настороженным лицом. Ко мне навстречу вышел невысокий, коренастый арестант мощного телосложения. Он встретил меня широкой радушной улыбкой с легкой хитрецой, которую подчеркивали аккуратные смоляные усы. Но первое, что бросалось в глаза и неприятно резало взгляд, — это пустой правый рукав, заправленный в карман шорт.

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич. — Я протянул руку, не узнать главного узника «девятки» — «ночного губернатора Санкт-Петербурга» Кумарина было сложно.

Он поздоровался и, не спрашивая, нужна ли помощь в затаскивании вещей, вышел на продол за сумками.

Загрузились. Дверь с лязгом затворилась. Я представился.

— Это по Чубайсу, что ли? — с сомнением в голосе спросил Кумарин, припоминая новостные сюжеты.

— Да.

— А! Здорово! — Он заключил меня в радостные объятья. — Вот ведь что эта сволочь рыжая творит. Давай, Вано, располагайся. Сейчас чайку, что покушать сообразим…

— Владимир Сергеевич, как удобней обращаться: на «ты» или на «вы»? — уточнил я, забрасывая матрас на дальнюю верхнюю шконку над лысым соседом.

— На «ты», — усмехнулся Кумарин. — Хоть ты мне и в сыновья годишься, но здесь мы все ровесники.

Второй сокамерник представился Олегом, на нем были новые брендовые тряпки, ему было за сорок, он сердито улыбался, играя желваками.

Хата хоть и четырехместная, но лишь чуть шире обычного тройника. Вдоль правой стены прижались две пары шконок. Кумарин занял нижние нары, ближние к тормозам и телевизору, нижние следом — Олег. Почему-то отсутствовала штора на дальняке.

— Шторку Вася Бойко забрал, — хмуро пояснил Олег. — Только что, прямо перед тобой уехал. А вчера забрали Лом-Али Гайтукаева, который по Политковской. Значит, кто-то должен еще четвертый заехать.

— Какой Вася хозяйственный, — поморщился я. — Крышку-то от унитаза оставил?

— Она не его, она моя! — горячо откликнулся Олег. — Правда, Володь?

— Кто его знает, — отмахнулся Кумарин.

Я открыл холодильник, чтобы заложить продукты. Морозильник не баловал ни объемом, ни изобилием, особенно по сравнению с жирующей сытостью загашников предыдущей камеры. Агрегат почти новый, но вместо полок почему-то вставлены куски фанеры.

— Странные какие-то у вас полки.

— Это Бойко холодильник затянул, — экскурсировал Олег. — Опера все стеклянно-металлические части отмели и заставили баландеров фанеру резать.

Минут через пятнадцать после меня заехал четвертый сокамерник.

Заехал ярко! На фоне выцветшей зеленки вертухаев на продоле возник белоснежный спортивный костюм, подбитый оранжевой окаемкой. В костюм с трудом влезал здоровенный парень с бычьей шеей и пухлой бицухой. Из-под надвинутого на глаза адидаса торчала нахальная, презрительная улыбка, требующая немедленной взаимности ответных чувств. Спортсмен сразу сообщил, что его подняли с третьего этажа, где сидел со Славой Дроковым. Сообразив, что опоздал на распределение шконок, с плохо скрываемым раздражением он занял оставшуюся.

— Тебя как, говоришь, звать? — зевнул Кумарин.

— Серега, — парень отчетливо помнил, что уже представился.

— Что ни рожа, то Сережа. А сидишь за что?

— Да менты по беспределу крепят по контрабанде кокаина. Кричат, что я якобы дороги сыпал всей Москве… Но это фонарь, з… пыль глотать… Меня когда принимали, говорят, мы за тобой год пасем — ты Серега Мордвин. Я говорю, я Мордвином не был никогда, у меня если и было погоняло, то только Жура…

— Лет-то тебе сколько, Жура? — пресек живо начатое повествование Сергеич.

— Тридцать пять, — почесал затылок Сергей. — Или тридцать четыре? Короче, в феврале семьдесят четвертого у меня день рождения. Это мне сколько?

— Зеленый, как у лягушки хвост. Будешь откуда, Сережа? — допрос с пристрастием продолжался.

— Ну, — протянул Жура. — В Москве с две тысячи третьего обосновался. А так в Молдавии работал. Вырос, учился — спортинтернат, институт на Украине.

— Инстит-у-ут? — протянул, будто ослышавшись, Сергеич.

— Инъяз, первый-второй курс.

— Какой ты там язык учил? — рассмеялся Кумарин. — Говяжий?

— Между прочим, дядя, я на переводчика учился, — насупился спортсмен.

— Это слепых через дорогу переводить?

На удачу Журы хлопнула кормушка, откуда перископом замаячили очки лейтенанта медицинской службы.

— Доктор, у меня из вены кровь брали. Проверили? — Горсть таблеток, насыпанная врачом, еле уместилась в ладонь Кумарина.

— Да, все нормально, — буркнул медик, отводя перископ от пристального взгляда арестанта.

— Нормально? Пить можно?

Перископ исчез, лязгнув затвором кормушки.

Дабы отвлечь внимание со своей невнятной персоны, Серега перевел расспросы на меня и Олега, нескромно выясняя, кто мы такие и почему я, такой косорукий, не убил Чубайса.

Олег Ключников проходил по своему делу как гендиректор юридических фирм, шел подельником управляющего «Томскнефти» Сергея Шимкевича и председателя правления банка «Траст» Олега Коляды. Ему вменялись хищение и легализация средств на сумму четыреста девяносто восемь миллионов долларов.

Бывший военный, родом пермяк, Олег поднялся на дорожном строительстве, преуспел в классических спекулятивных схемах в падкие до народной собственности девяностые годы. Потом обосновался в нефтянке, активно занимаясь и туризмом, и недвижимостью. В общем, как здесь говорят, способный на все изжоги, от буры до бокса. Как сдуру признался Олег в первый вечер нашего знакомства, если бы не посадка, входил бы он сейчас в поминальник Форбса.

— Дадим тебе погоняло Олигарх, — резюмировал страдания нового сокамерника Серега.

— А ты че, блатной, чтоб погремухи раздавать? — не растерялся Олег.

— Приблатненный. Блатую, пока блатные спят, — оскалился Жура, окончательно для себя определившись с психологическим громоотводом. — Значит, будешь Олигарх. Понял?

— А ты чего так разговариваешь? — почти год тюремного стажа для Ключникова не прошел впустую.

— Извините — виноваты, с Украины — быковаты! — рассмеялся на его отпор Серега.

— А как у вас с уборкой налажено? — спросил я Олега, который с облегчением отвернулся от спортсмена.

— Каждый убирает в свое дежурство, когда дежурит Володя — у нас выходной.

— Слишком часто, получается почти каждый день, — поморщился спортсмен. — А давай…

— Давай в Москве пирогами подавился, — закончил дискуссию Сергеич.

Жура принялся разбирать пожитки. Из худосочного баула он достал пару ярких шмоток первых линий итальянских брендов и две библиотечные книги. Одна называлась «Викинги», другая — толстая, с плотной усадкой дешевой бумаги, с твердой, подклеенной скотчем обложкой «Л. Гумилев».

— Ты зачем такую тяжесть таскаешь? — насмешливо удивился Кумарин. — Там же картинок нет.

— Блин, интересно! По-моему, я в прошлой жизни викингом был, — проигнорировал иронию соседа Жура. — Классно жили, мухоморы жрали и гнали на всех жути. Грабили, гуляли, а мы здесь в тюрьме сидим.

— А как тебе Гумилев? — присоединился я к беседе. Книга, которую, к своему стыду, в полупринудительном, полудобровольном порядке я так и не сумел осилить за годы студенчества и аспирантуры на истфаке, рассеивала промежду прочим тюремную тоску быкообразного модника с наркоманской статьей.

— Умный пассажир, — впервые в голосе Сереги зазвучали уважительные нотки. — Интересно пишет, но сколько ни читаю, ничего не могу запомнить.

— А ты попробуй конспектировать.

— Во! Точно! Только писать ломает.

Над дверью зажглась лампочка. Начался вечерний обход. В камеру вошел «мальчик-девочка».

— Все в порядке, — привычно играя желваками, отчитался Олег.

— В шахматы играете? — обратился я к сокамерникам после ухода вертухаев.

— Давай, Вань, сыграем, — откликнулся Кумарин.

Пройдя школу кандидата в мастера по шахматам Френкеля и отточив свое зачаточное мастерство в постоянных турнирах с его подельником Шафраем, я был более чем уверен в своих силах. Первая партия оправдала мои ожидания. С потерей коня вскрыл оборону зарокированного короля и, страхуясь офицером, ловко поставил мат ферзем.

— Да, красиво, — покачал головой Сергеич, явно прикидывая про себя, где он дал маху.

Расставляя фигуры под следующую партию, я соображал, как мне ее аккуратно слить. Выигрывать два раза подряд невежливо. Но на четвертом ходу я осознал, что широкие жесты здесь неуместны. Игру полностью вел Кумарин, переводя всякую мою угрозу в собственное развитие. На двадцать шестом ходу Сергеич изящно обездвижил моего белого коня в перекрестья черного коня и офицера.

Остатки надежды на подлинность моего предыдущего мата окончательно разбились о безжалостный проигрыш в последующих двух сражениях. Чтобы не пасть в собственных глазах, мне оставалось только предложить прерваться на перекус. Но поиграть больше в тот вечер не удалось. Сергеича выбил из колеи очередной сердечный приступ. Подкошенный, он свалился на шконку, задыхаясь, схватился рукой за грудь. Олег отработанным маневром метнулся к железному ящику, выхватил флакончик валокордина и передал Кумарину.

— У него это постоянно, — шепнул Олег, заметив испуг на наших лицах.

На вид Владимиру Сергеичу лет сорок, глаза сияют задором тридцатилетнего, отменная выправка в его реальных пятьдесят два года говорит о щедром наследстве чемпионской молодости, спортивном образе жизни и умеренности в еде. Все это с трудом укладывается в представление о трагических последствиях покушения на Кумарина в девяносто четвертом. Тогда его спасло лишь то, что он сам вел машину, поменявшись с водителем местами. Киллеры расстреляли водителя, по ошибке приняв его за Кумарина. Двадцать дней Сергеич пробыл в коме. Раздробленную автоматным свинцом правую руку спасти не удалось. Из семи пуль, застрявших в теле, извлекли только пять. Одна засела в сердце — побоялись трогать, другую не нашли, и спустя время она свинцовым камушком прибилась к десятисантиметровой культе. Правую почку и половину легкого пришлось удалить. Следствием покушения стали два перенесенных инфаркта и постоянные операции.

Торс сокамерника, разменявшего шестой десяток, похож на статую Зевса, попавшую под руку вандалам. Тяжелое анатомическое литье груди, пресса, плеч раздирали зарубины шрамов и сколы от пуль, на спине зияла выбоина величиной с ладонь.

Ни увечья, ни инфаркты, ни постоянные приступы боли не дали Кумарину послабления в передачах. В диетических и дополнительных продуктах ему было отказано с издевательской формулировкой, что инвалидность не нашла своего официального подтверждения. Для успокоения своей железобетонной совести администрация выписала сидельцу двести граммов вареной пластмассовой говядины, извлеченной из стратегического запаса страны на случай ядерной войны, три стакана порошкового виноградного сока и три шленки водянистой манки в неделю. Оснований для перевода Сергеича на больничку для медицинского обследования и лечения милицейские лепилы не нашли. Все это значило только одно — увидеть Кумарина на суде живым Генеральная прокуратура не планировала. Исповедуя принцип «не дождетесь», Сергеич без тени уныния переживал и боль, и гонения.

— Господь посылает испытания каждому по мере его сил, — часто приговаривает он, левой рукой творя крестное знамение перед иконой Казанской Божьей Матери.

…На прогулку вывели рано, часов в девять. Жура остался в хате досыпать. Мороз градусов под двадцать, пробирало до костей. Олег, как ни в чем ни бывало, оголился до пояса и быстрым шагом принялся утаптывать периметр.

Олег Ключников один из тех, для кого тюремный фитнес служил не защитой от нездоровья и стресса, а выплеском того же самого стресса, своего рода гонка, представлявшая, как и любая гонка, угрозу для организма. Белесое подлохмаченное тело Олигарха имело рельефные руки, прорисованную грудь, узкие сутулые плечи и небольшой, обрюзгший живот. Сгорбленная спина усеяна большими и поменьше фурункулами — дерматическим эффектом то ли нарушенного обмена веществ, то ли обнаженки на свежем воздухе.

— А чего не бегаешь, Олег? Замерзнешь ведь, — столь странная процедура спортивного топтания была для меня в новинку.

— Бегать не могу, у меня колени начинают болеть, — пояснил Олег сведенной градусами челюстью и пришпорил шаг.

Не поспевая за Олегом, мы не спеша разминали ноги под музыкальные громыхания динамиков. Я рассказал Сергеичу про Бадри. Вместо ожидаемой ненависти к человеку, чей оговор стал приговором, обеспечившим Сергеичу тюрьму по крайней мере, года на два, Кумарин выразил лишь презрительную жалость, слегка окрашенную брезгливостью: «Это как надо опуститься, потерять все человечье, чтобы разменять душу и совесть на милицейские пилюльки с бараниной».

— Ты на Серегу особо внимания не обращай, заботятся менты обо мне, людишек в пригляд суют, — улыбнулся Кумарин. — И про свою делюгу не распространяйся. Кстати, на будущее, учитывая местное аудио-, видеослежение, между нами он будет называться Птицей.

Когда вернулись в хату, Серега пил кофе в прикуску с колбасой под визги Муз-ТВ.

— Дай сюда пульт, — с наигранной серьезностью потребовал Кумарин.

— Кому? — буксанул Жура.

— Старшим в дому, — отрезал Сергеич, забирая пульт.

— А кто у нас в хате старший?

— У кого пульт, тот и старший, — мирно улыбнулся Кумарин, переключая экран на новостные выпуски.

— Давайте Муз-ТВ или MTV посмотрим. — Серега не терял надежды вернуть утраченную инициативу.

— Посмотри, Сереженька, я же не против. Мы будем смотреть новости, а ты смотри Муз-ТВ, — рассмеялся Сергеич и тут же схватился за сердце. — Не могу смеяться, больно.

— Вот скажите, сколько можно новости эти смотреть, — распалялся Жура.

— Много ты понимаешь, тупая лошадь, — боль стягивала улыбку в гримасу, смех — в тяжелый хрип.

— Дядя, я такие вещи только от тебя терплю, если бы кто другой, то я б давно уже по сто пятой раскрутился.

Неожиданно растворились ворота камеры. На пороге торчало четверо лягушачьих рыл во главе с «пятнадцатилетним капитаном».

— Че случилось, братуха, — прервал заминку Серега.

— Холодильник освобождаем и выносим! — потребовал капитан.

— А мы с чем останемся? — возмутился Олег.

— Завтра напишите заявление на аренду холодильника, руководство рассмотрит.

— Бойко, мышь дремучая, и холодильник прихватил, да еще и мусоров за ним послал, — заскрежетал Жура и, обернувшись к вертухаям, по-свойски продолжил: — Парни, вы че ему нанимались мебель таскать?

— У нас на то специально обученные баландеры приспособлены, — дабы не падать в глазах арестантов, выдал капитан.

Время шло к обеду, я принялся за капустный салат. Очень простое, вкусное, полезное и относительно долгоиграющее блюдо. Кочан капусты мелко нашинковывается пластиковым «перышком», крошится на терке тройка морковок, все это перемешивается, сдабривается столовой ложкой сахара и ложкой соли, поливается двумя выжатыми лимонами и подсолнечным маслом. Около часа настаивается.

— Сережа, ты капусту будешь? — подмигнул мне Сергеич.

— Буду, — с готовностью откликнулся Жура. — Я, как Герасим, на все согласен.

— Капуста — это ж козья еда, ее блатные не едят.

— Короче, я в отказе. Потом лучше колбасы поем.

— Так ты с нами есть отказываешься?

— Ага.

— Мурло, может, ты чувствуешь за собой чего? Тогда иди посуду свою меть…

После обеда заварили чай. Сергеич, чтобы стабилизировать давление, пил исключительно черный без сахара. За разговором я не переставал думать, как удобнее устроить «письменный стол». За общим работать крайне неудобно из-за постоянного гастрономического движения, а на верхней шконке через час письма начинает ломить спину. Выход нашелся. Я отсоединил верхнюю корзину из-под полок для овощей, перевернул ее, на промежуточные трубки закрепил пустые бутылки — получился аккуратный журнальный столик, к которому перевернутое ведро с накинутым на него свитером идеально подошло рабочим креслом. Камера приняла ноу-хау на ура, и вскоре возле шконки Кумарина появился еще один такой столик. Со временем изобретение совершенствовалось — появилась дополнительная секция для газет, под столешницу приспособили шахматную доску, что позволяло использовать модернизированную модель самодельной мебели как шахматный столик. И хотя мусора регулярно разбирали конструкцию, изымая бутылки и раскалывая хрупкий пластик, мы без труда реставрировали столики, запаивая сломанные детали расплавленным целлофаном.

После пяти часов, когда вызов к адвокату или следователю становится маловероятным, хата превращается в мини-спортзал. Владимир Сергеевич извлекает из-под шконки баул с 20–30 пакетами молока, которые распределены по двум майкам с заштопанным низом. После тщательной разминки начинается расписанный на неделю в особой тетради комплекс упражнений: отжимания от скамьи, подтягивания на верхней шконке… На плечи навешивается по майке, набитой молоком — так разрабатывается плечевой пояс. Без жалости к себе Сергеич нагружает единственный бицепс, а короткое окончание правой руки использует как рычаг для укрепления пограничных с ним грудных мышц. С посторонней помощью Сергеич разминает только спину и шею. К тренировкам, впрочем, как и ко всему, подходит с исключительной педантичностью и строгостью. Сначала Владимир Сергеич берет веник и тщательно подметает хату, несмотря на наше рвение сделать это самим. Далее следует четыре-пять различных упражнений по пять подходов. Их количество непременно заносится в тетрадь, подходы отмечаются спичкой по часовым секторам (первый подход на 12 часов, второй — на 3 часа, третий — на 6, четвертый — на 9, пятый — на 12). Самодисциплина доведена до автоматизма.

Требования, которые Владимир Сергеевич предъявляет к себе, невольно становятся нормативом для нас. Кажется, что такие нагрузки несовместимы с его нездоровьем, но именно оно и являлось мощнейшим стимулом для спорта. «Если буду лежать, то не встану.

Если не буду тренироваться, то умру. Надолго меня не хватит», — говорит Сергеич, заглушая страдания физическими истязаниями.

В продолжение зарядки такие же безжалостные водные процедуры. Сергеич набирает в пластиковый таз ледяной воды и десять минут держит в ней ноги, пытается удивить расслабленную иммунку, заставить организм сопротивляться недугу.

— Может, в домино сыграем? — предложил Олег, когда Владимир Сергеевич разобрался со спортом.

— Не умею, — честно признаюсь я. — Лучше в шахматы.

— В шахматы я не силен, — развел руками Олег. — А в домино быстро сообразишь. Будешь, Володь?

— Почему нет? — поддержал идею Сергеич.

Игровую площадку разбили на койке Ключникова, положив на нее шахматную доску. Вокруг собрались все сокамерники.

— В правой руке шарик, в левой руке пусто. Смотрите внимательно, выиграете обязательно, — бубнил себе под нос Серега, набирая костяшки.

Условились играть без интереса до двухсот очков. Правила просты. Если партия оканчивается «рыбой», то тому, у кого больше, записывается все остальное, оставшееся у всех на руках. Если кто-то первым скидывает доминошки, то другим в зачет идет только свое.

И хотя стратегию игры я пока понимал смутно, игра оказалась азартной и веселой. Я сидел по левую руку от Кумарина, который подсказывал, с чего лучше пойти. В первую партию отстрелялся Жура, каждый загрузился за себя. Вторая закончилась аналогично. Серега потирал руки, я набрал 14 очков, Сергеич — 24, Олег — 38.

— Хреновая лошадь со старта прет, — прокомментировал промежуточный успех сокамерника Сергеич.

Третья партия изменила ход встречи. Серега сидел на шестерках, и вроде бы все шло по накатанной.

— Поставь «пять четыре», у тебя же есть, — клянчил Жура у Кумарина.

— В картишки нет братишки. — Кумарин закончил партию «рыбой».

Сереге разом записали 101. Кумарин запросто строил игру против Журы, и дальше голы летели в одни ворота.

— Моргнул, браток, нам такие позарез нужны, — похлопывал Сергеич Журу по широкой бугристой спине после очередной загрузки последнего.

— Как же вас обмануть, — ворчал Серега, сообразив, что в игре ему выпала скучна я роль лоха.

— Обмани прохожего, на себя похожего. Рыба! — Сергеич забил дупляком два оставшихся конца, пополнив актив спортсмена еще полсотней очков.

— Ладно, — грустно встряхнул головой Серега, услышав финальные цифры. — Расход по мастям и областям.

Предложение вполне резонное, поскольку над вратами уже горела лампочка — шла проверка.

Смена ДПНСИ по кличке «Крыса», полученной за соответствующее физиономическое сходство. За его спиной маячит замначальника СИЗО по режиму Кузьминок, как всегда в парадном полковничьем кителе и накрахмаленной белой сорочке.

— Интересно, почему у Кузьминка погоняло «Версачи»? — вслух размышлял Олег, когда цирики ушли и лампочка погасла.

— Сам не догадываешься? — моментально откликнулся Серега. — Модный, лощеный, возрастной, да и просто пидор.

Нелестный отзыв об администрации не остался безнаказанным и ровно в 22:45 вместе со светом был погашен телевизор. Серега тут же нажал кнопку вызова, прильнул к тормозам.

— Старшой, включи телевизор, — вкрадчиво начинал Жура.

— Погаси вызов, — рычали с продола.

— Ну, братуха, сделай красиво. Здесь тебе не черти закатушные сидят, а люди уважаемые, да еще со здоровьем подорванным.

— Я тебе сказал: свет погаси!

— Братух, брат… тьфу. — Серега оторвался от тормозов и обратился к Олегу: — Слышь, Олигарх, как вы, военные, друг друга зовете? Ну, там, брат, братишка…

— Нашел военных! — возмутился Ключников.

— Да какая разница. Не надо к словам придираться. Как бы мне его назвать?

— Называй его — коллега, — усмехнулся Кумарин.

— Батя, дай ножик, я вскроюсь! — после минутной паузы, взятой на осмысление услышанного, взревел Жура.

— Да ты даже ножа наточить не сможешь, тупая молдавская рожа, — не отставал Сергеич.

— Кипятком отравлюсь, б… буду, — не унимался Серега.

— Переигрываешь, Мурлыкин, — прищурился Сергеич. — Вот вырежу тебе печенку твоим тупым ножиком…

…Ключников закурил возле дверей, стараясь курить в вытяжку.

Серега присоединился к нему, он курил редко, баловался, не превращая блажь в заядлость. Олега же привычка крепила, пачки в день ему не хватало.

— Олег, бросить не пробовал? — спросил я его.

— А чего мне пробовать. Просто не хочу. Нервы, атмосфера, к чему себя расстраивать. Мы с женой решили, когда освобожусь, бросим вместе.

— А башку свою лысую почему не зарастил? — к обсуждению недостатков Олигарха подключился Жура.

— Пришел я в «Мегамед», посмотрели, обсчитали…

— Сколько вышло?

— Восемь, по-моему, евро.

— Мне за три сделали. — Серега пригладил свою чернявую шевелюру с операционной зарубкой от пересадки на затылке. — Ну, ну, продолжай.

— Сдал анализы, назначили дату операции. Приезжаю и в приемной натыкаюсь на озверевшего мужика в кепке. Подбегает ко мне, вопит: «Смотри, что они со мной сделали!». Снимает кепку, а там жуткий ожог вместо волос. Изуродовали ему башку год назад и сделать ничего не могут. Короче, не решился.

— Ну и правильно. Ты и лысый — красавец. Вылитый Брюс Вилис. Давай я тебя буду называть Брюс. Как похожи, поразительно. Скажи, Вань, — подмигнул мне Серега.

— Чуть уже в плечах, а так сходство впечатляет.

— Олег, да ты не нервничай так, — продолжил Жура в ответ на зажженную «Брюсом» от хабарика очередную сигарету. — Все мы в этой жизни на кого-то похожи. Вот Володя, говорят, на Гоголя похож.

— Ты про памятник? — усмехнулся Сергеич.

— Что за памятник? — нахмурился Олег в ожидании очередного подвоха.

— Поставили в Питере памятник Николаю Васильевичу. Тут же журналисты обнаружили портретное сходство и заявили, что памятник поставили вовсе не Гоголю, а мне. На первой кнопке телевизора есть одна дура истеричная, лепит сюжеты по криминалу, так она вообще договорилась до того, что памятник Гоголю-Кумарину напротив Казанского собора поставили как символ непримиримой борьбы тамбовских с казанскими… Вань, расставляй шахматишки.

Отыграли три партии, одна победа осталась за мной, но я в нее уже не верил, просто наслаждался насыщенной комбинациями игрой. Мои явные ошибки и ляпы, безусловно, прощались. За нами с соседней шконки в неподдельном зрительском азарте внимательно следил Олег.

— Ну, с Володей играть не интересно. Давай сгоняем с тобой партейку, — обратился ко мне Жура.

— А ты умеешь, Мурло? — спросил Сергеич соседа.

— Еще бы. Мы постоянно играли.

Кумарин передает эстафету Журе, переместившись в зрительский зал. С новым соперником все три партии остались за мной. Каждый второй ход Сереги сопровождался комплиментами Кумарина типа «тупая молдавская лошадь, рожа или мурло».

Через час в хате бодрствовали только я и Жура. Подоспел чаек, достали банку бурого алтайского меда.

— Большую партию кокса тебе вменяют? — спрашиваю Серегу.

— Около двух килограммов. Короче, говорят, что из Аргентины в Россию гнали посылками кокс, спрятанный в лошадиные седла.

— А в чем твоя роль?

— Якобы я придумал всю схему и был конечным получателем товара. А еще был поставщиком чуть ли ни всех московских барыг.

— Как-то неубедительно, чтоб с двух килограммов вся столица кормилась…

— Вот-вот. Я думаю, что за выходные одна только Рублевка килограммов десять подъедает.

— А в реальности, интересно, сколько на Россию идет кокаина?

— Не много, в основном транзит. У нас рынок слабо развит. Героиновая страна. Главные потребители — США и Европа. Хотя в самом бизнесе русских хватает. В Аргентине лет шесть назад сидел целый экипаж подводной лодки — все наши. Их приняли с сорока тоннами кокса на борту. Подводный транспорт там востребован. Обычно с Колумбии товар по местным рекам идет в Парагвай, в портах которого собирается весь мировой левак — от наркоты до ворованных машин. Перевалочными транзитами используются и Аргентина, и Уругвай. Кстати, столица Уругвая — Монтевидео — самое популярное прибежище для беглых американцев и европейцев. Не город — сказка. Хорошо там… Чего я здесь делаю?

— А дальше?

— А дальше. — Жура разочарованно отхлебывает остывший чай. — Дальше по Атлантике. Три года назад приняли прибалтов с четырьмя тоннами кокаина. Они гнали через Румынию, по Дунаю на Европу. Пункт назначения — Испания.

— На Россию откуда идет?

— Девяносто процентов из Колумбии через питерские порты. Оттуда крупные партии тянут на Дальний Восток для Японии.

— Для Японии?

— Конечно, туда кокаин поступает только из России. Смотри, какая арифметика. В Колумбии грамм кокса стоит пять баксов, у нас оптовая цена 50–75 долларов, в розницу — двести. В Японии грамм уходит уже за пятьсот долларов. Но самый лучший чистый кокаин считается боливийский, в высокогорье более благоприятный климат.

— Что значит — чистый?

— Самый чистый — это грязный и вонючий. Жирная перламутровая паста, слоистая, словно чешуя. Чем больше воняет, тем больше ценится. На сленге пасту называют «фиш». Помнишь у Скутера песню “How much is the fish”? Так это вовсе не про рыбу. Из одного килограмма пасты делают два кило порошка. В Москве есть такой понт, что самый крутой кокаин — розовый. Гламурно, видите ли. Хотя дело в другом: основная часть товара в Америку и Европу приходит в переработанном виде. На службе у пацанов вся передовая химия, а химик — самая востребованная профессия. Из кокса делают пластиковые файлы, другую разную канцелярию, даже оргстекло, растворяют в лаке, краске, вине. А в Штатах и в Европе ставят мини-заводы для обратной переработки. Так вот, розовый кокаин всего лишь синтезирован из виноматериала.

— Чистоту же вроде проверяют по заморозке.

— Ха-ха. Чисто лоховская фигня. Сама паста не морозит. Для этого ее разбавляют монитолом и ледокаином.

— Что это?

— Лекарство, которое используют стоматологи для заморозки. К тому же только дебилы мажут в десну. Во-первых, горько. Во-вторых, немеет сразу полморды. Кстати, знаешь, как мусора выявляют любителей «первого»?

— Ну?

— Кокс светится в ультрафиолете. У ментов через одного ультрафиолетовый фонарик. Они сразу светят в нос, просвечивают машину: швы на сиденьях, панель, торпеду. Блеснула крупинка — пошла торговля.

— И сколько стоит откупиться?

— По-разному. Обычно от пяти до полтинника зелени в зависимости от наглости и жадности мусоров, ну и, естественно, от твоих финансовых возможностей. В Москве чистого кокса нет, лучше, чем восьмидесятипроцентный, не найдешь. Здесь хорошим считается уже шестидесятипроцентный, хотя умудряются разбодяживать и до двадцати процентов.

— Чем разбавляют?

— Кто чем. В основном порошковой глюкозой. Двадцать-тридцать процентов добавок не чувствительны, к тому же делают «первый» мягким и сыпучим. Чистый кокс, как губка, вбирает влагу, превращаясь в камушек.

— А как с него самочувствие?

— Ни разу не пробовал, что ли? — искренне удивляется Жура.

— Не-а.

— Да хорош заливать, Вань. У нас все нюхают: чиновники, депутаты, коммерсы, за актеров и поющие головы я вообще молчу. В любой приличный клуб зайди — «Фест», «Дягилев» и им подобные, — если в туалете крышка унитаза опущена, по-любому с нее нюхали, еще запросто дорогу можно кредиткой наскрести. Кокс позволяет сколько хочешь бухать и не пьянеть. Выжрал литр вискаря — пару дорожек юзанул, и ни в одном глазу. Это называется — подравняться. А похмелье снимает лучше любого аспирина. Под обнюхалкой вырабатывается адреналин, каждый реагирует по-разному, одних будоражит, других тормозит, охватывает ощущение уверенности, смелости. Если человек по жизни мышь, то под шмыгаловом он чувствует себя более крупной живностью. С дорожки вставляет минут на двадцать, а в норму возвращает та же сотка «Джек Даниэлса» (популярный американский бурбон. — Примеч. авт.), это называется — сняться.

— Прямо не наркотик, а панацея.

— В начале двадцатого века марафет в аптеках продавали, как лекарство от насморка, — назидательно проповедовал Жура. — А подсесть можно на все. Бухло — наркотик для бедных. Конечно, ничего полезного. Кокс вымывает из костей кальций, провоцирует постоянную нервозность, раздражение, отбивает аппетит. Многие девки-танцовщицы, модели берут по паре грамм на выходные — худеют килограмма на два-три, сучки… «И проснувшись утром рано вместо завтрака полграмма»…

— Психологическая зависимость сильная?

— Если нюхать — не особо, если курить — сумасшедшая.

— Как это курить?

— Дьявольский кайф. Круче в этой жизни нет ничего. Есть две разновидности — фрибриз и крэк. Фри-бриз — это когда в воде выпаривается кокаин с содой, а крэк — кокс с аммиаком. И там, и там образуется твердый шарик, который затем курят. Один раз попробовав, люди теряют смысл жизни. Ради крэка отрекаются от бизнеса, семей, женщин. Те, которые поспокойней, начинают тупо существовать от пятницы до пятницы, зная, что они соберутся на какой-нибудь хате или даче, сварят и покурят. Ощущения непередаваемые. Дико возрастает чувствительность, в пять-шесть раз обостряется зрение. Короче, становишься богом. Стопроцентная психологическая зависимость. И цена вопроса соответствует. Если нюхать, то грамм можно растянуть на ночь. Для крэка, чтобы скоротать ночь, на рыло нужно минимум пять. В шмыгалове есть своя эстетика. Например, бабы под кокс пьют белое вино, мужики — вискарь. Сейчас фишка модная пошла — нюхать из фильтра «Парламента», он же наполовину пустотелый. Черпанул с пакетика сигаретой — ноздря правая, ноздря левая… А еще есть «Спутник». Это когда в обычную сигарету добавляют кокса. Расслабляет как с крэка. Некоторые растворяют пару грамм в «Визине» и просто закапывают в глаза.

— Искусственный кокаин еще не делают?

— Научились вырабатывать синтетический кокс. В основном этим занимаются прибалты. От натурального даже специалист не отличит. Единственная разница — убойный удар по организму и невозможность сварить из него крэк.

— По вене кокаин не запускают?

— Ширяют. Резкий, дикий кайф минут на тридцать. Но чистый кокс вмазывают реже, в основном «лечатся» «качелями» и «медом».

— Это еще что?

— Ха. Год на тюрьме уже взял и такие вещи не знаешь. «Качели» — это смесь кокаина с героином, а «мед» — кокаин с метадоном. На общем — это самое сладкое лакомство. Сплошные героиновые головы сидят. Бывает, что один затупившийся «баян» на весь этаж. Вот его по дорогам из хаты в хату и тянут. В нашей хате один чертила как-то ватку скроил…

— Какую ватку?

— Ну, баян заправляют через ватку, и вместе с грязью на ней оседают остатки «лекарства». Когда «хмурый» заканчивается, ватки отмачивают и этим раствором жалются по новой. Так вот за эти ватки идет реальная война. На моих глазах один другому ухо отгрыз. Представляешь, картина: клюв, щетина в кровище, а из черных остатков зубов торчит кусок ушной раковины.

— Дохнет много?

— Практически дня не проходит, чтобы кто-то на централе не отъехал. Забавный был случай. Передознулся один грузин, а под кайфом вся хата. И решили жмура этого реанимировать, ничего лучше не придумали, как между ног его приспособить железный электрический чайник, по мере выкипания добавляя туда воды, чтобы он проснулся от болевого шока. Короче, жарили его всю ночь. На утро заходят мусора — в хате густой чад, запах шкворчащего мяса и дохлый наркоман с прожаренными до костей ногами.

— А как наркота на централ заходит?

— Все через ментов. На тюрьме жалиться легче и безопасней, чем на воле. Конечно, время от времени для отчетности кого-то из вертухаев и сажают, но и то самых тупых и ненужных. Ничего личного, просто бизнес. На одном спирту знаешь, какое бабло рубится?

— Ну?

— Смотри, медицинский спирт в аптеке стоит сто — сто пятьдесят рублей, на «Матроске» продается по сто долларов. Тарятся спиртом минимум двести пятьдесят хат, минимум по литру в день. Туда-сюда чистыми выходит больше двадцати штук зелени в сутки, умножаем на тридцать, получаем шестьсот тысяч вечнозеленых в месяц. Каков оборотец, и это только с одной косорыловки. Эх, угораздило меня на эту долбанную «девятку» заехать… На общаке практически каждый день бухали.

— Спиртягу?

— Все подряд. И спирт, из которого получается три литра водки, и брагу гнали, «катьку» («Катька» — сотня, в данном случае долларов. В царской России сторублевая купюра выпускалась с изображением Екатерины II. — Примеч. авт.) отдал за «ноги» и тебе с воли полную сумку затягивают всего, чего хочешь: коньяк, виски, еду с ресторана… Перекинули меня как-то в хату, а там бухать два таза браги, мутной, коричневой, вязкой. Прямо кружками черпаем и в себя. Минут через сорок дошли до дна, а там в этой жиже-пыже дырявый черный носок плавает. Как я тогда выразительно блевал! А всего лишь оказалось, что пацаны этим носком брагу фильтровали… Ладно, давай, что ли, на покой, хотя всяко сразу не засну, — рассуждал уже сам с собою Жура, доставая из железного ящика Гумилева. — Почитаю об этих пассионариях, хотя все равно ничего не запомню.

…На прогулку нашу хату выводят последней, строго в одиннадцать ноль-ноль. И всегда в самый маленький дворик прямо над нами. Минуты за три до окончания прогулки выключается музыка, и цирики всей кодлой человек в двенадцать встречают на продоле и провожают до камеры.

На этот раз насладиться свежим воздухом поднялся даже Серега.

Перед тем, как облачиться в тяжелый зимний гардероб, Жура с расческой завис перед зеркалом.

— Что это у меня за след на голове? — пробурчал Жура, ковыряясь в шевелюре.

— Шрам от пересадки волос, — осклабился Олег.

— Лысый, зависть — это…

— Не бзди, молдаван, это у тебя от фуражки, — похохатывая, поддел спортсмена Сергеич.

Мороз приятно бодрит. Серега пританцовывает подмузыку, периодически проклиная русскую зиму с ее тоскливым холодом и белыми мухами. Олег же, снова оголив торс, удивляет нас оригинальностью подхода к здоровому образу жизни. Толстая меховая куртка, скинутая Олегом, тут же перекочевывает на мерзлячего Серегу, неестественно захрустев на его широких плечах.

Оттоптав по дворику минут двадцать, Олигарх принимается за отжимания от лавки и от стены. Упражнения устремлены не к результату, а к рекордам. Лохматая фурункуловая спина, словно в конвульсиях, дергается в короткой амплитуде на круглый счет. Выглядет забавно, нелепо и не может сдержать в выражениях Серегу: «Олежа, какой ты резкий, как понос».

— Давай куртку! Я замерз! — обижается Олег на шутку. — Давай, давай.

— Бери, только хвост не обдери, — продолжает шутковать Жура, даже не подумав разоблачаться, но, смягчившись, добавляет. — Да ладно тебе, братуха, я же по-братски. В хорошем смысле. В тюрьме нельзя так серьезно ко всему относиться, можно в такой маргарин двумя ногами въехать, что мало не станет.

Олег, подстегиваемый обжигающей поземкой, возвращается к своей задумчивой ходьбе, изредка перекидываясь с соседями бестолковыми фразами.

Первые выборы, на которых мне пришлось довольствоваться банальной ролью избирателя. На протяжении последних двух месяцев политреклама избирательной кампании едкой жижей заливала мозги, вызывая беспомощное раздражение и гадливость. Сюрпризов не предвидится. Все на редкость серо, примитивно, пошло и просто. Зато тихо… Метро и дома, слава Богу, на этот раз не взрывают.

Наша камера вполне сошла бы за фокус-группу. Мнения, оценки, голоса арестантов самые разные. Ярый сторонник «Единой России» — один лишь Олег, рьяно отстаивающий принцип «жизнь налаживается». И хотя ему корячится лет пятнадцать за легализацию, продолжает верить, что «лучшее, конечно, впереди». Душой и сердцем будучи за партию власти, он восторгается Жириновским как непревзойденным политиком, называя его то «молодцом», то «красавцем». ЛДПРом проникся и Серега, будучи хорошим знакомым невестки вождя. Несколько раз в день он залезает на верхнюю шконку и орет оттуда, то «Не врать и не бояться!», то «Не ссучить, не скрысить, не сдать!». Вскоре он, не стесняясь в своих чувствах, перефразировал сей слоган в матерно-похабную речевку, но это нисколько не сказалось на его убеждениях и частоте их воспроизведений. Сергеич в предвыборных чувствах более сдержан. На вопрос: «За кого?» — следует ответ: «Конечно, за “Единую Россию”». — «Почему?» — «Засиделась Валя в Питере, пора ей в столицу двигать. Новые высоты, новые горизонты»…

С этим мы и подошли ко второму декабря.

…Я не раз вспоминал на тюрьме выборы 2003 года, седьмого декабря, четыре года назад. Штаб «Родины» находился на Ленинградке, занимал целиком два этажа в гостинице «Аэрополис» — хозяйстве Бабакова, одного из основных финансистов блока. В день выборов я проснулся ближе к полудню, торопиться некуда, работа завершена, осталось только подсчитать голоса. К двум часам приехал в офис, девчонки снимали последние данные о явке, фиксировали сигналы о нарушениях. Столы завалены сводками, дорогой выпивкой и снедью. Народ в раскачку начинал отмечать неизбежность победы. К вечеру состояние коллектива было уже нервно-бодрое. Пили все и везде, кто из хрусталя, а кто прямо из горла. Пьяная публика нервно шарахалась от софитов, норовя выскочить из прицелов многочисленных видеокамер. Часам к восьми подъехали Рогозин, Глазьев, Бабурин. После одиннадцати пошли первые результаты подсчета голосов, полночь встретили как Новый год…

Около четырех утра я еле-еле отыскал на парковке свою заснеженную «девятку», не с первого раза попал ключом в замок зажигания, хлебнул для сугрева коньяка и домой спать…

2 декабря 2007 года я проснулся от аккуратного толчка в бок. Снизу глянуло заспанное лицо Олега: «Вань, вставай, гангстеры идут!». По этажу раздавался тяжелый лязг дверей, клацанье и стук запоров. Сокамерники были уже на ногах. Не успел я нырнуть в тапки через штаны, как распахнулись тормоза и на пороге возник в парадном лапсердаке с золотыми погонами и в белоснежной рубашке наш «мальчик-девочка».

— Голосовать будем! — празднично объявил он. — Первый на «ж».

Закинув руки за спину, Серега исчез на продоле. Он вернулся через пару минут, осчастливленный реализацией своего конституционного права. Потом ушел Сергеич, возвратившийся с лукавой усмешкой. Потом на «м». В коридоре глаза рябит от зеленого, словно упал лицом в газон. Человек тридцать вертухаев теснятся на этаже, поддавливая друг друга плечами. Слева, в трех метрах от камеры стоит стол, за которым гордо восседает нарядный незнакомый мне подполковник, еще какой-то гражданский, с физиономией прапора. Перед товарищами лежит стопка бюллетеней, переносная урна, похожая на автомобильную аптечку и здоровенный журнал со списком избирателей. Рядом с комиссией в выцветшем камуфляже стоит принимающий этот парад похмельно-уставший полковник Романов. Выражением лица и стертым годами службы прикидом, в котором, если бы не набитое ливером брюхо, сошел бы за военнопленного, он красноречивей всех выражает свою гражданскую позицию и отношение к выборам в целом.

На список избирателей ИЗ-99/1 наложен картонный лист с единственной прорезью в строку под фамилию, имя, отчество, дату рождения, прописку и роспись. Зэка мог видеть только свои данные.

— Почему урна не опечатана? — Мне захотелось немного разрядить ментовскую торжественность, хотя пломбы действительно не было.

— Не умничай! — сурово прозвучало где-то рядом.

Поставив автограф в «амбарной книге», я получил бюллетень, свернул его и направился в хату. Не успел сделать еще и пару шагов, как передо мной выросли три бойца.

— Куда же вы?! Надо проголосовать! — грозно окликнул подполковник, глава тюремного избиркома.

— Не хочу, — мотнул я головой, с грустью сознавая, что прерванный сон уже не поймать.

— Как же так, — возмутился вертухай. — Вы обязаны!

— Согласно Закону о выборах, вовсе нет.

— Тут нечего спорить! Обязаны! — угрожающеприказно и категорично прозвучал последний и единственный довод ментовского избиркома, самодостаточного выразителя законодательства на тюрьме.

Спорить с ощетинившейся дубинками пятнистой избирательной комиссией расхотелось, и я пошел на попятную. «Кабинка» для голосования представляла собой две вертикальные доски, обитые кумачом, с полкой, перпендикулярно закрепленной у стены. Тайна голосования гарантировалась здесь лишь широтой собственной спины. Дабы не портить изолятору статистику, я поставил галку напротив «Единой России» и галку напротив «Справедливой России». Вогнав власть дважды в долг, я сбросил бумажонку в урну.

Человека, который существовал без капли спиртного больше двух месяцев, я видел лишь однажды.

Это был мой институтский преподаватель, профессор по древним мирам, который, чтобы не умереть от алкоголизма, зашил себе в ягодицу «торпеду». За пятнадцать лет безудержного пьянства он вышел на дневную норму в о,7 литра. Вовремя сообразив, что это черта, он согласился лечь под скальпель нарколога. С ролью трезвенника Евгений Абрамович справлялся с большим трудом, но редкой выдержкой. Он скуривал сигарету в две затяжки, убивая по три пачки в день, стал одержим заразным нервозом и навязчиво переспрашивал у официантов об отсутствии в блюдах винного соуса. Маститому ученому приходилось невыносимо тяжело, и лишь запрограммированный страх взрыва ядовитой капсулы в собственном седалище удерживал его от стакана. Тогда я попивал коньячок, подтрунивая над собеседником, с ужасом про себя размышляя, на какие физические и психические муки идет человек ради отказа от рюмки. Неужели нет варианта проще? Ответ я узнал через полтора года, заехав на «девятку».

Помимо блестящего решения своих профильных задач федеральная тюрьма № 1 может дать фору любой наркологической клинике. Крепче кефира здесь ничего не предлагают. Всякий процесс брожения сурово, от разгона камеры до карцера, пресекается администрацией моментально с подачи сученых и не отлипающих от глазков вертухаев. Ходит байка по тюрьме, что изюм на централе запретили после неудачной попытки Япончика настоять на сухофрукте брагу. Об этом, закатывая глаза к потолку в дань авторитету Иванькова, полушепотом рассказывал Вова Грибков.

Здешняя заморозка легко и непринужденно переламывает законченных синяков и наркош. Одни, в конце концов, избавляются от недуга, другие идут на сотрудничество и сознанку ради дозы или срыва на общий режим, где доступный ассортимент кайфа зависит только от потребностей и возможностей, упирающихся лишь в собственную кредитоспособность. Правда, остается и третий путь. Кроме как смириться и сдаться, можно вскрыть себе вены или разбить голову, чтобы уехать на больничку, которая мало чем отличается от общего режима. У основной же массы клиентуры «девятки» через полгода страданий печень, сходя с ума от удивления, вновь обретает детскую стройность.

…Время от времени мы перебирали долгоиграющие запасы, складированные под столом и шконками. Порченное нещадно выбрасывалось.

— Пенициллин. — Серега задумчиво крутил в руках упакованный в фирменный целлофан кирпич «бородинского», покрытого бирюзовой плесенью. — Можно попробовать.

— Думаешь, получится? — Олег, кажется, угадал ход мысли сокамерника, мне непонятной.

На лице Олигарха зарделось предвкушение порочной радости.

— Что нашел, Сережа? — в разговор вмешался Кумарин.

— Плесень. Давай, Володь, брагу поставим, — предложение Журы было поддержано молящим взглядом Лысого.

— Два кислых друга, хрен да уксус. — Сергеич махнул рукой, подарив инициативу потенциальным собутыльникам.

И завертелось. Сначала «бородинский» обильно засыпали сахаром: несколько дней подходила закваска. Пакет тщательно запрятали под сорокалитровым нагромождением пластиковой минералки между железными тумбочками.

— Серега, готово уже. — Олег второй день нетерпеливо обхаживал нычку. — Ставить надо.

— Ты-то откуда знаешь, Олигарх? На общем не сидел, на воле небось кислее «Луи Тринадцатого» ничего не пробовал.

— Ха! — Олег гордо задрал голову. — У меня батя брагой балуется.

— О, как! — удивился я. — Ну, ладно, мы — пыль тюремная, изощряемся от безысходности. А на воле-то зачем? Беленькая батю уже не вставляет?

— Кто ему на беленькую денег даст? — распрямил плечи Олигарх.

— Ну, ты зверюга, Олежа, — возмутился Серега. — Родного отца на сухой паек… Ты хоть машину ему со своих ярдов купил?

— А смысл? — не чуя подвоха, рассуждал Олигарх. — Чтоб, значит, он сначала незамерзайку выжрал, а потом тачку на ящик водки сменял? Пусть лучше дома сидит и брагой утешается.

— Суров ты к родителю. Детишки твои за деда своего и отомстить могут, — усмехнулся я.

— Ага, — заржал Серега. — Посадят на старости тебя в будку на цепь и на денатурат.

Под фырканье Олега он достал и развернул закваску.

— Лысый, а ведь ты прав, готово, можно ставить. Не зря твой батя мучается. Не жалеешь ты папку…

— Я как-нибудь сам разберусь, — огрызнулся Олигарх.

— Конечно, разберешься, — вздохнул Жура. — Олега, Олега… Слушай! — вдруг осенило его. — Имечко твое не от слова «Олигарх» произошло? Нет? Олега — Олигарх. Выходит, у тебя власть, деньги и женщины на роду написаны!

— Может, и так, — с усмешкой превосходства отмахнулся Олег от ласкающей манечку навязчивости.

— Наверное, папка тебе такую карму определил, — подколол я соседа.

— Да. — Олег кивнул, напрягая скулы.

— Хотя не факт, — дальше повел мысль Серега. — Скорее всего, «Олега» — это производное от «олега-френ».

— Сам ты, знаешь от кого производное? — вспылил Олег.

— А ты знаешь, хуже кого стрелочник? К тому же это не я определяю, это наука такая, как ее… — Жура почесал шрам от пересадки волос. — Энтомология. Я прав, Вань?

— Ну, да. Этимология.

— Олежа, какая все-таки ты неблагодарная… Теперь у тебя появился реальный шанс соскочить на дурку. С таким диагнозом не судят! Не имя, а спасение. Тебя мама в детстве Олигофренчиком не звала? Хотя, наверное, тебя так звал папа, судя по его незавидной доле. Хотя, если ты меня усыновишь, я готов принять новое отчество, но с наследством тебе тогда придется ускориться.

— Мели, Емеля, твоя неделя. — Олег явно не хотел обострять разговор, полагая, что это могло отразиться на претворении в жизнь задуманного.

Забродивший хлеб с резким квасным запахом заправили в две пластиковые бутылки из-под минералки по полтора литра каждая. Туда же щедро засыпали сахар и по горлышко влили горячей воды. Бутылки тщательно схоронили между тумбочек.

На следующий день после утренней проверки Олигарх извлек из тайника баклажки, приткнул их себе под матрас, периодически выпуская из них накопившиеся пары, наслаждаясь игрой брожения и воображения. Делал он это лежа, скрючившись клубочком у себя на шконке, телом заслоняя бутылки от посторонних глаз.

По телевизору Галина Вишневская рассказывала об уникальной художественной коллекции Ростроповича, проданной ею государству.

— По-моему, в девяносто четвертом, — Сергеич прищурился, вспоминая год. — Когда Жирик набрал больше всех голосов на выборах, в одной компании отдыхали Ростроповичи, Собчаки, а рядом, в окружении крепких ребят, Михась. Правда, Михасем он тогда еще не был. А там ресторан, дискотека, Михась с Собчаком вприсядку выплясывали. — Сергеич улыбнулся. — И как раз горячо обсуждали победу Жириновского. Вишневская, глядя в глаза Михасю, говорит с требовательным упреком: «Почему вы не убьете этого фашиста?». Интересно, как бы пошла политическая жизнь страны, сумей Вишневская договориться с Михасем?

— Не! Как ни крути, по сравнению с Ельциным Путин красавец, — ни с того ни с сего, но уверенно, со знанием дела встрял Олигарх. — Такой подъем! Страну от развала сохранил!.. Не спеша, постепенно, без рывков, потрясений…

— Поэтично до тошноты, — прервал я политический экстаз Олигарха. — Ты-то чего, Олег, так радуешься? Может, ты в доле с этими пацанами? Тебе с трубы тоже капает?

— Слышь, абсорбент, тьфу, Олигарх, — свесился со шконки Серега. — Иди на продол, мусоров агитируй за успехи и достижения, может, на суде зачтется. Надоела вся ваша политика. Новости по десять раз на дню смотрим… Поскорей бы уж Кубок УЕФА, хоть какая-то радость. Ты вчера ночью «Мисс-Dim» смотрел?

— Нет, я заснул, — съехал с темы Олег.

— Ты такое пропустил! — закатил глаза Серега.

— Красавицы? — облизнулся Олигарх.

— По тебе, наверное, красавицы, а по мне так — кладбище размыло, — беззлобно хохотнул Серега.

— Нашелся ценитель, — зарычало задетое самолюбие. — За дорожку кокса в туалете «Дягилева»…

— Да там в вип-ложе туалет лучше, чем у тебя спальня… Зеркала, кожаный диван, столик… Жалко, что сгорело.

— Не переживай, — зазубоскалил Олигарх. — В Москве еще до хрена сортиров.

Сутки спустя Олега потряхивало в предвкушении выпивки, Серегу в предвкушении Кубка УЕФА. До первого и до второго оставался всего лишь день.

— Вань, загороди, пожалуйста, тормоза, — подстраховался Олег, намереваясь спустить воздух из созревающей браги.

Но стоило мне, опершись локтем на верхнюю шконку, загородить глазок, как снаружи раздалось лязганье замков, и тормоза резко распахнулись, предъявив к обозрению несколько тревожных рыл.

— Все выходят, — скомандовал дежурный майор.

Мы молча проследовали в бокс.

— Что случилось, братуха? — только и успел бросить конвойному Серега.

— Не догадываешься? — хмыкнул тот, запирая за нами стакан.

— Раскидают хату, как пить дать, — затосковал Серега.

Олег обмяк на холодную батарею и, не обращая внимания на Сергеича, закурил. Каждый про себя прощался с коллективом, сожалея о допущенной глупости. Да еще какой! Цена расставания с почти родными соседями и свидания с клопами и крысами равнялась стакану сладковатой жижи пивной крепости.

— Я загружусь! — Олег судорожно погасил сигарету.

— Подожди ты, Вася! — раздраженно бросил Серега. — Там голимый квас. Скажем, что на окрошку поставили. Он не успел перебродить. Нет градуса — нет базара.

— Есть градус! — Олег покаянно покачал головой. — Отхлебнул с утра сегодня. Градусов пять всяко набежало.

Словно в набат, Олег по нарастающей застучал кулаком по стальному корпусу двери.

— Чего надо? — неожиданно быстро отозвалось с продола.

— Я хочу сделать заявление! — уверенно и громко отчеканил Олигарх.

— Я тоже! — спохватился Жура. — Сколько можно ждать, старшой? Выведи на дальняк!

Снаружи неразборчиво буркнуло, и раздалась ленивая поступь удаляющихся шагов.

— Олег, никогда не надо спешить с чистосердечным! — укоризненно досадовал на Олигарха Сергеич.

— Интересно, почему так долго? — пожал плечами Жура.

— Протокол, наверное, составляют. — Олег вновь закурил. — Теперь точно разъедемся.

Минут через пять нас вывели. На столе в смотровой, куда примыкали боксы, мы ожидали увидеть конфискат. Но стол был пуст.

Как ни в чем ни бывало, нас завели в камеру. Нетронутые бутылки лежали под матрасом, зато на стене под оргстеклом красовались новые «Правила содержания в следственном изоляторе обвиняемых, подозреваемых и осужденных». На полу белели свежие горки цементной пыли: чтобы закрепить оргстекло вертухаям пришлось сверлить в стене дырки.

Олег счастливо обнимал баклажки, крутил крышки, наслаждаясь шипящей музыкой брожения. Такая ерунда, как слить немедленно брагу в парашу, больше в голову никому не приходила.

— У нас в Ленинграде еще в восьмидесятых случилась история. Ночью ехали менты, увидели в канаве пьяного. «Ну, — говорят, — угрелся ты, мужик, на пятнашку». А он им в ответ: «Вряд ли, наверное, вышку дадут, я же двоих завалил». Пробили. Оказалось, за ним действительно два трупа. Поэтому никогда не надо спешить с чистосердечным, — назидательно подытожил Сергеич.

Вряд ли кто еще на тюрьме так радовался новым правилам содержания, как мы, словно новоселью в кругу своих.

На вечерней проверке отличился Серега.

— Добрый вечер! — как всегда в сурово-серьезном образе, майор давил бровями переносицу.

— Вы какой-то загадочный, товарищ майор. Будете чем-то удивлять? — полушепотом выдал Жура.

— Я? — замялся вертухай, не зная, как реагировать. — Нет!

— Завтра Кубок УЕФА. Зенита ждем! — Серега продолжал грузить майора. — Аж подколбашивает, словно после двух кубов.

В конец обалдевший вертухай пулей выскочил из хаты.

Брагу распечатали в субботу после отбоя. Даже процеженная через марлечку жидкость оставалась густой и мутной. Склизкая сладость выдавала незрелость браги, но выдерживать ее дальше слишком рискованно. Получилось по кружке на брата. Я отхлебнул. В растяжку пить было противно, пойло отличалось тошнотворной приторностью, по консистенции напоминало кисель. Опрокинул залпом. Жижа неспешно скользнула по пищеводу, заполнив желудок распирающей тяжестью, которая тут же тисками сдавила виски. То был хмель, сладко всколыхнувший ностальгию. В памяти забрезжила воля, какой я ее оставил полтора года назад. Многое, наверное, поменялось, но не для меня. Все представилось явственно, ярко и больно. А вокруг себя я видел только тюрьму. Стало невыносимо душно. Холодно и душно. Стена, решетка, стена, — как же здесь тесно! Я впервые взглянул на тюрьму свежим взглядом слабого градуса. Обстановка показалась непривычной, а от этого грустной и жутковатой. Захотелось нажраться до беспамятства, забыться, заснуть и назавтра проснуться дома…

В этот раз на прогулку нас вывели вдвоем с Сергеичем. Олег, облачившись в свежий трикотаж с миланских подиумов, остался ждать адвоката. А Жура, пробурчав что-то невнятное на кумаринское «Сереня, пошли гулять!», сопровожденное молотообразным похлопыванием по не вмещающейся на шконке спине, посапывая перевернулся на другой бок.

— Сергеич, а давай сделаем с тобой интервью, — шепнул я Кумарину во дворике, опасаясь невидимых глазу микрофонов.

Сосед сбился с неспешной трусцы, перейдя на задумчивый шаг.

— Почему нет, — прищурился он. — Но ведь как только оно выйдет, нас тут же раскидают.

— Сделаем наоборот, — улыбнулся я.

Сергеич молча кивнул ожидая продолжения.

— Как только разъедемся, а это рано или поздно случится, запустим уже готовое интервью.

— Давай, — в глазах Кумарина блеснул огонек азарта. — Только кто возьмется публиковать наши откровения?

— За такую сенсацию должны ухватиться, — с явным сомнением в голосе протянул я.

— На худой конец опубликует твой друг — Константинов, какой-никакой вариант.

— Да, — согласился Кумарин.

— Владимир Сергеич, тогда за сегодня попробуем все сделать, чтобы я завтра, пока опера не прочухали, передал текст адвокату.

И по возвращению в камеру я скоро накидал вопросы, давно засевшие в голове, на одном дыхании набросав следующее предисловие:

«Единственный раз в жизни я брал интервью у академика В.Л. Янина по дискуссионным вопросам истории Древней Руси. Для меня, студента-историка, это было не просто редакционное задание, а маленькое научное расследование и дань уважения мэтру отечественной археологии. Не думал, что придется вернуться к этому жанру при столь непростых обстоятельствах, диктующих повестку дня. Мой собеседник — сокамерник Владимир Сергеевич Барсуков.

ИЗ-99/1 — пристанище для немногих избранных. Зэков здесь не больше ста, все особо опасные, федерального значения. Нас держат по году-полтора-два в бетонном саркофаге, забирая здоровье, вытравливая жизнь. Нас, не осужденных, а значит, невиновных, сравняли в правах с кротами, отняв солнечный свет, отняв и воздух, заменив его вонью курева и параши.

Это интервью — часть нашей жизни, борьбы и победы над теми решившими, что заткнули нам рты, что обезличили до беззубых жалоб, что смогли привить одержимый восторг зачеркнутых на самодельном календаре пережитых суток.

Наша четырехместная хата на особом счету, обложенная со всех сторон тюремной пустотой: камеры справа-слева-снизу зачищены от пассажиров и опечатаны. Потолок упирается в прогулочный дворик, из которого когда-то сбежал Солонник. Личный обыск — в среднем четыре раза на дню. От шнифта (глазок. — Примеч. авт.) не отходят цирики, за решкой торчит черная пластмассовая коробочка — какое-то достижение радиоэлектроники. Сомнений нет, что хата пишется, но на расшифровку пленки операм потребуется пара дней, а значит, есть время скинуть интервью, пока о нем не стало известно ментам, которые не преминут изъять его при очередном шмоне».

— С чего начнем… — размышлял я, перебирая вопросы. — Давай с этого. «Вы ждали ареста?»

— Да, я знал, что будут арестовывать. — Сергеич отхлебнул кофе и продолжил. — Звонки раздавались со всех сторон. Компетентные органы рыли землю в поисках компромата, особо не выбирая ни методов, ни средств. Всех подозреваемых в рейдерстве по Питеру ломали на показания против меня. Однако единственный, кто пошел на так называемое «сотрудничество» за инсулин, пайку и «смягчение наказания» — Бадри Шенгелия, известный, как главный рейдер в Санкт-Петербурге и лидер грузинской ОПГ, на основании оговора которого я был арестован. Параллельно в СМИ была развязана планомерная кампания по дискредитации моего имени. Я то и дело склонялся в статьях типа «Задержан предпоследний рейдер» и т. п. Порой доходило до абсурда. Так, в июле 2007 года в «Тайном советнике» вышел материал о том, что я подарил Новодевичьему монастырю картину «Тайная вечеря», приобретенную мною на «Сотбис». На следующий день к настоятельнице пришел полковник милиции Г.Н. Закаров, потребовав выдать ему «ворованную» картину, которую Кумарин якобы спрятал в монастыре. Матушка София внимательно его выслушала и послала с миром, проводив словами: «Вы же больной, я за вас молиться буду». Так и ушел полковник не солоно хлебавши.

— Прямо-таки реквизиция церковных ценностей в духе Ленина-Троцкого, — усмехнулся я, записав реплику вопросом. Беседа начинала идти в разрез сценария, расширяя рамки кондового интервью до живого разговора.

— Какое время, такие и песни, — лукаво прищурился Сергеич. — При обыске у меня изъяли все иконы, и я не удивлюсь, когда они начнут всплывать в антикварных лавках и на аукционах. Гнусное, беспринципное мародерство.

— На весь мир прогремело ваше задержание, по размаху больше похожее на войсковую операцию. А что было на самом деле? — я снова пошел по тексту заготовки.

— Слава богу, обошлось без артподготовки, — поморщившись вздохнул Кумарин. — Операция началась 22 августа около четырех часов по полудни. К дому подъехало несколько армейских грузовиков, из которых высыпался спецназ, замкнув территорию в плотное кольцо. Ребята, похоже, действительно готовились к войне: каски, бронежилеты, пулеметы, гранатометы. Наверное, ждали, что встретят танками. А встретили несколько узбеков-гастарбайтеров с соседней стройки и я, однорукий, в трусах и тапочках. Узбекам, понятно, досталось, а меня спасли инвалидность и обескураживающий вид. Затем под прикрытием авиации двинулись в город. На въезде в Питер колонну остановили гаишники, видимо, перепугались, что террористы собрались штурмовать северную столицу. Изолятор временного содержания, в который меня поместили, полностью разгрузили от заключенных и заменили вертухаев на московских спецназовцев. Через день Петроградский суд, принял решение об аресте. От судебного парадного подъезда автозак, якобы со мной, с полным сопровождением уехал пустым. А меня черным ходом во дворе загрузили в другую машину и с неприметным эскортом повезли на военный аэродром под Пушкином. Оттуда двумя самолетами в Москву. Начальники со мной и докладом на ЯК-42, а командос — следом на военном транспортнике. В первопрестольной у трапа меня погрузили в броневик «Тигр» с автоматчиками «Зубра», и по перекрытой встречной полосе под вой сирен охранки прямиком в «Матросскую тишину».

— К чему понадобилось столько шума?

— Чистая показуха. Моя дача находится между Санкт-Петербургом и Хельсинки, и если бы у московской группы захвата размагнитилась стрелка на компасе, то операция могла завершиться оккупацией столицы Финляндии. Сил бы хватило. До моего этапирования в Москву в городе были арестованы все «неблагонадежные элементы», которые, по мнению столичных прокуроров, могли бы меня «отбить». И это с учетом того, что до задержания я практически жил в прокуратуре, бывал там ежедневно, иногда раза по три на дню. Помогал вызволять похищенных детей. Кроме того, накануне меня уже допрашивал по рейдерству московский следователь Демидов — пьяный, в жеваном костюме с неоторванным фирменным ярлычком на рукаве пиджака. Так что явился бы я на допрос по первому требованию, не испугался бы даже милицейского перегара.

— Перефразируя классика, можно воскликнуть: «Чайка, конечно, герой, но зачем же стулья ломать?»

— Во-первых, для разнузданной истерики Генпрокурора по факту поимки «ночного губернатора» нужны были предварительные спецэффекты. Во-вторых, задержание было организовано за две недели до образования Следственного комитета при прокуратуре и я имею все основания полагать, что основной задачей этой спецоперации была попытка дискредитации его будущего председателя. Во время обыска следователь, не стесняясь моего присутствия, сказал оперативнику: «Надо найти телефон, с которого он звонит Бастрыкину». Я не знаю, нашли — не нашли, подкинули — не подкинули, ясно одно — искали компромат на Бастрыкина, а нашли пару бронзовых лошадей.

— Кстати, о лошадях. Чайка, помнится, заявил, что «Эрмитаж отдыхает».

— Я допускаю, что наш Генеральный прокурор в Эрмитаже никогда не был, и кроме как с курганским краеведческим музеем ему больше и сравнивать не с чем. Во время обысков со стороны следствия присутствовал эксперт, который подтвердил, что ни один экспонат не представляет музейной ценности.

— Чайка родом из Кургана? — позволил себе я небольшое отступление.

— Оттуда.

— Вы уже сталкивались с отечественной пенициарной системой, что изменилось сейчас? — вернулся я к тексту.

— Мне довелось сидеть на стыке эпох: 85-й год — приход Горбачева, 91-й — Ельцина и вот теперь вновь на стыке: прощание с Путиным — избрание Медведева. Я провел два года, начиная с 90-го, во внутренней тюрьме тогда еще КГБ и тогда еще Ленинграда. Кстати, хорошо помню, как 17 марта 91-го голосовал из тюрьмы за переименование города в Санкт-Петербург. Все развлечения — газета «Правда» и несмолкаемый партийный официоз из встроенной в двери радиоточки, которую, чтобы не сойти с ума, приходилось затыкать мокрой намыленной бумагой. Сейчас же и телевизор, и пресса по подписке. Однако на этом все отличия нашего изолятора от прежних СИЗО, пожалуй, и заканчиваются. Почти двадцать лет назад закрывали меня скромно. Каких-то две-три гневных статьи в газетах о нарушителе советской законности. А нынче сколько внимания… и соответственно — плоды популярности: почетная нижняя шконка, нарезанный сыр и освобождение от уборки камеры, — рассмеялся Сергеич, и тут же сверху вынырнула заспанная физиономия Журы. — Не спится, молдован. Может, тебе врезать?

— Тебе лишь бы врезать, — проворчал Серега, позевывая, оглядывая хату. — А где наша лысая красавица? Забрали. Скучно с вами.

— Почему вас отвезли в Москву, поместив в самый закрытый изолятор 99/1? — продолжил я.

— Это федеральная тюрьма номер один, самый жесткий и замороженный централ в стране, исключающий какую-либо связь с волей, кроме как через адвоката, которому зачастую и подолгу может быть закрыт доступ к подзащитному. Подобная изоляция могла быть оправдана в советские годы, когда адвокат появлялся только на стадии закрытия уголовного дела. Сегодня она может быть только ширмой, прикрывающей беспредел. Иными словами, здесь созданы все условия для физического и психического воздействия, организации пресса и инсценировки суицида. Человек, попав в 99/1, оказывается в безграничной власти администрации и следствия, что невозможно в других тюрьмах.

— Сергеич, давай теперь один вопрос по здоровью.

— Давай по здоровью, — слегка кивнул Кумарин.

— Вы являетесь инвалидом первой группы и нуждаетесь в амбулаторном лечении, которое по закону должен обеспечивать ФСИН. Какая медицинская помощь вам оказывается в изоляторе?

— В этих стенах меня убеждают в двух истинах: все болезни от нервов и лучшее лекарство — это совет. Так что если у вас отказывает почка (она у меня одна) или парализует руки-ноги (рука тоже одна), — Владимир Сергеич усмехнулся, — рецепт один: «Не нервничайте!». Необходимые мне таблетки я смог получить лишь через полтора месяца после заключения под стражу, и почти год следствие не пускает ко мне врача. Под запретом даже витамины для глаз. Зато заботятся о моем питании, скрупулезно высчитывая среднесуточную норму для поддержания жизни: разрешены к передаче аж четыре с половиной килограмма вареного мяса или три килограмма рыбы в месяц, иные продукты животного происхождения мне запрещены.

— Согласно Российской Конституции, любой человек считается невиновным, пока его вина не будет доказана вступившим в законную силу приговором суда. Как вы оцениваете заявление Чайки, оголтело обозвавшего вас бандитом?

— Это публичное и демонстративное попрание Основного закона государства лицом, призванным стоять на страже соблюдения законности. Во-первых, истерика господина Чайки должна была хоть как-то оправдать военные действия, развязанные им против меня в Ленинградской области. Во-вторых, стал бы генпрокурор оглядываться на Конституцию в конкурентной борьбе со своим заместителем Бастрыкиным. В-третьих, Чайка попросту расписался в своей профессиональной импотенции, с избытком компенсируемой подлостью, цинизмом и уверенностью в безнаказанности.

— А как быть с почетным званием «лидера тамбовского сообщества»?

— Странно получается. — Кумарин остановился, резанул меня острым прищуром и продолжил: — Азербайджанские, грузинские, армянские, цыганские, китайские банды уважительно и толерантно называют культурными автономиями, но как только речь заходит о землячествах великих русских городов, то сразу на все лады милицейского наречия принимаются шельмовать. Помнится, как-то в девяностых годах меня вызвала в прокуратуру следователь Помарина, которая была гражданской женой начальника РУБОПа майора Гусева. И в конце нашей беседы спросила, являюсь ли я лидером «тамбовского сообщества». «Интересный, — говорю — у вас семейный подряд: муж ловит, жена сажает». «А вы что, видели свидетельство о браке?» — не растерялась следователыпа. «А вы видели Устав тамбовского сообщества?» — переспросил я. Больше вопросов она не задавала.

— Как вы оцениваете состояние современной правоохранительной системы?

— Нет системы как таковой. Остался лишь красивый рекламный фасад, а за ним правовой нигилизм, откровенный и безжалостный беспредел, безудержная коррупция и бесцеремонное вымогательство. Далеко ходить не надо. За месяц до моего ареста в Питере похитили девочку и мальчика. Сначала похитители вышли на руководителя агентства журналистских расследований Константинова и потребовали выкуп — миллион долларов. Константинов их путал дней десять, пока не подключился второй переговорщик. Похитители говорили с ним единожды и сразу вычислили, что он — мент. Рыбак рыбака… После того как переговоры чуть не были сорваны, я переключил их непосредственно на себя. На другом конце провода звучал уверенный милицейский голос. Я не владею гипнозом, которым пользуется господин Бастрыкин, но мне приходилось долго общаться с этими товарищами. Поверьте, что все их ужимки, повадки, жесты, профессиональный сленг ни с чем не перепутаешь. Мы вызволили детей. И если у прокурора Санкт-Петербурга осталась совесть, он подтвердит, что после освобождения девочки мне при нем звонили из Генпрокуратуры с просьбой поделиться с ними лаврами спасителей и что по совету городского прокурора я их послал по общеизвестному адресу. Вот и получается, что я, якобы бандит, вырвал ребятишек из рук ментов, которых мы бы взяли, если бы не помешали войсковые маневры.

— Как идет расследование, ведь скоро будет год вашего заключения?

— Все обвинения в рейдерстве и организации покушения на Сергея Васильева основываются исключительно на показаниях инвалида второй группы Бадри Шенгелии, грузинского Аль Капоне, как его называют в Питере. Со слов этого единственного свидетеля обвинения, я в его присутствии попросил Вячеслава Дрокова найти два автомата. И когда Шенгелия спросил: «Зачем Слава ищет автоматы?», я якобы сказал: «Да, мы Васильева хотим убить, чтобы забрать терминал». За этот грузинский идиотизм прокуроры пообещали Шенгелии на выбор или шесть лет условно, или небольшой реальный срок, чтобы уйти за отсиженным в СИЗО. Иных чувств, кроме брезгливости и жалости к больному, сломленному человеку, разменявшему на пилюльки совесть и порядочность, Шенгелия у меня не вызывает. Хотя следствие всеми средствами пытается доказать обратное. На моих бывших сокамерников давили опера, мол, пишите, что слышали, как Барсуков рассказывал в хате, что отрежет Бадри голову и будет играть ею в футбол. Однако даже следователям Следственного комитета при Генпрокуратуре очевидно, что болезненные «воспоминания» Шенгелии ни один суд при рассмотрении дела по существу не примет. Поэтому все это время они терзают людей, вербуя их в лжесвидетели. Через пресс-хату, в которой заправлял пожизненно осужденный Олег Пылев, сначала пропустили Шенгелию, затем Павла Цыганка (проходит по делу о рейдерстве. — Примеч. авт.), молодого, крепкого, под два метра ростом. У Цыганка, в отличие от Бадри, хватило здоровья и сил, чтобы выдюжить и не пойти на «сотрудничество», хотя Пылев конкретно требовал показаний против меня. Из мурманской зоны привезли некоего Славу, уже осужденного на 25 лет, предложив сокращение срока за показания. Когда этот Слава отказался от прямого оговора меня и Дрокова, ему предложили в качестве компромисса показать, что Дроков просил у него автоматы. Но и эти потуги следствия оказались тщетными. Братьев Олега и Андрея Михалевых, обвиняемых в расстреле кортежа Васильева, полковник Г.Н. Закаров и подполковник Д.Н. Денисов запытали до такой степени, что их еле-еле реанимировала «скорая»… Вань, пожалуй, хватит, — тяжело вздохнул Кумарин, прикусив нижнюю губу.

— Сердце, Сергеич?!

— Нормально. Сейчас отойдет, — процедил сквозь зубы собеседник, откинувшись на шконарь.

С большим трудом текст беседы мне удалось передать адвокату. Интервью вышло полгода спустя, когда с Кумариным мы расстались. Открытое мнение Владимира Сергеевича стоило ему десяти суток карцера, щедро выписанных администрацией изолятора.

— Скука и горе — два врага человеческого счастья, а жизнь — слабое колебание между ними, — премудро и грустно изрек Жура, лежа на шконке, блуждая взглядом по потолку.

— Ну, ты гонишь, Серый! — удивился Олигарх снизу.

— Гонят, Олежек, дерьмо по трубам, а это Шопенгауэр, — пояснил Жура, не отрывая от потолка глаз.

— Шопен куда? — дернул рваной улыбкой Олег, стараясь говорить тихо, чтобы не оборвать хрупкий сон Сергеича.

— Слышь, Олег, может, в домино на пару?

— Давай, Журавский. — Олигарх полез за костяшками.

— Как приятно и забыто. Меня Журавским только девочки звали в начальной школе, — сладко завспоминал Жура, усевшись напротив Олега. — Значит, играем на твою шконку.

— Щаззз… Ага, — то ли улыбнулся, то ли поморщился Олигарх.

— Ну, если не хочешь на шконку, тогда давай на просто так.

— А проиграть не боишься?

— Чего бояться-то?

— Если проиграешь, в лучшем случае фуфлыжником останешься.

— А ты в курсе, что фуфлыжник — это не тот, кто отдать, а кто получить не может?

— Короче, играем без интереса, — вконец запутавшийся Олег стал нервно набирать фишки.

— Итак, воровской фарт против лоховского счастья, — Жура начал с «один: один».

— Один: четыре, — вслух сходил соперник.

— У тебя сколько детей, Олега? — развлекал себя разговором Жура.

— Четверо. Три дочки и сын.

— Старший — сын?

— Нет, сыну пятнадцать лет, а старшая — дочка, ей двадцать.

— Учится?

— Ага, в МГИМО. — Олег скинул с рук последнюю костяшку. — Закончил. Считаем.

— Короче, пиши мне. — Жура поперебирал губами, суммируя собственный остаток.

— Пиши примерно… семьдесят.

— Что значит — примерно?

— Че придираешься? Примерно семьдесят.

— Здесь восемьдесят девять. — Олег победно загрузил Журу.

— Пиши сразу сто. Мелочный ты, Олежек. Только время тратим.

— Время пожалел? Трамвай стоит.

— Хорош чесать. Давай дальше. — Жура раздраженно перемешал кости. — Дети-то у тебя от одной жены?

— От двух.

— То есть две малые у тебя от второй?

— Нет, через одного.

— Ух, ты! Как это?

— Старшая от первой, сын от второй, дочка, которой одиннадцать, от первой, и, соответственно, которой четыре, — от второй. Но все дети живут со мной.

— Тяжело справляться?

— У нас с ними очень доверительные отношения. Девчонки делятся со мной даже тем, чем с матерью боятся.

— Старшая тебя внуками еще не осчастливила? Четверки есть?

— Нету.

— Пожуем и эту. Бери тогда.

— Я ей сказал: живи с кем хочешь, но чтоб никаких детей и никакой свадьбы.

— А если залетит? — даже Жура опешил от такой отцовской позиции.

— Аборт сделает… Считаем! Ха-ха. Все тебе.

— Олег, сегодня бог фарта за тебя. Как играешь! Ты просто человек-игра!

— Да, ладно, — Олигарх светился довольным азартом.

— А сыну, говоришь, сколько?

— Пятнадцать.

— Скоро женщин водить начнет.

— Надеюсь…

— Что значит «надеюсь»?

— Он у меня такой тихий, худой, больше за компьютером. Вот один мой знакомый, когда сыну исполнилось семнадцать, купил хорошую дорогую проститутку, ну, и организовал якобы случайное с ним знакомство. Вот я тоже склоняюсь к такому варианту.

— Смотри, Макаренко, вырастет у тебя малый мажором, как присядет на шею, будешь ему шелестеть всю жизнь. Сколько у меня таких знакомых было. Один Петя Сосковец чего стоит! У него папа кем-то в правительстве работал. Короче, бабла… Он сам не знал, где у него дно. Так вот, Петя гердос нюхал. Что только папаша ни делал, чтобы сына вылечить: закрытые клиники здесь, в Европе — без толку. Сейчас, наверное, уже сторчался. А еще был у меня знакомый Жека, тоже чистая живность, кокаиновая голова — тридцать два-тридцать три года. Всех знает, везде тусует, вечно на черном «хаммере» обдолбанный по встречке. Менты тормозят, он ксиву им в зубы, те под козырек. Заехали мы как-то к нему юзануть на хату. А там все стены, прикинь, в фотках — папа его в генеральской форме с Владимиром Владимировичем на шашлыках, в обнимку.

— И кто у нас папа?

— Я откуда знаю? Далекий я от всей этой политики.

— Фамилию-то дружбана своего помнишь?

— Это… Как его… Выскочило… Типа Казанов, Казанев…

— Карзанцев?!

— Во! Точно! Карзанцев. Есть такой, да?

— Еще бы. Способный генерал-полковник. Это надо за полтора года умудриться тридцать пять раз триппер поймать.

— Откуда знаешь?

— Было дело. Его жена моей знакомой плакалась. Шарик-то реально тесный… Все! Рыба! Считаем. Тебе хватило?

— Ну, ты мошенник!

— Серега, даже у следствия язык не повернулся предъявить мне мошенничество, только хищение и легализацию…

— Олежка, ты такой правильный, что будь я на месте судьи, никогда бы не подумал, что такой мужчина может быть расхитителем… Чистый маньячила!

Проснулся Сергеич, поставил кипятить воду.

— Что, мурло, проиграло? — зевнул Кумарин.

— Да невозможно с ним играть, — возмутился Серега.

— С чего ты-то такой способный, Сереженька?

— Просто я работаю, ля-ля-ля, волшеб…

— На администрацию. — Сергеич перебил мотив старой песни.

…Жура продержался еще пару дней — сдался. Вернувшись с вызова и задумчиво поблуждав по хате с полчаса, он забрался на нары к Кумарину и втихушку покаялся о надеждах, которые возлагали на него опера. Надежды были не слабые и вполне мотивированные. От Сереги требовали дать показания, что якобы он слышал, как Кумарин грозился отрезать голову Бадри Шенгелии и играть ею в футбол. В случае отказа опера пригрозили Сереге возбудить против него уголовное дело по факту вымогательства денег у бывшего сокамерника Бессонова. Жура держался, подкармливая мусоров завтраками, избегая идти на прямой конфликт с оперчастью. С тех пор все беседы с «погонами» докладывались Кумарину. Оперативная работа в изоляторе № 1 по сидельцу № 1 была не просто погублена, но и перекручена против мусоров. И хотя нехитрый куплет «Просто я работаю на администрацию» насвистывался в хате регулярно, для Сереги он уже не звучал столь навязчиво.

В качестве премиальных за откровенность Сергеич разрешил Журе минут десять поиграть телевизионным пультом. На экране тут же вспыхнуло Муз-ТВ с засаленной рожей Трахтенберга.

— Володь, погляди, как с него жирок сцедили, — подключился к просмотру Олигарх.

— Рома же ваш, питерский. Там у него клуб был «Хали-гали».

— Был я в этом клубе, где он занимался всем этим безобразием, был один раз, хватило меня на несколько минут. Кстати, по просьбе москвичей был. Почему-то нравится москвичам всякая похабщина. Спустя какое-то время звонит мне хороший приятель Игорь Крутой, просит помочь по ситуации с Трахтенбергом. Приехал Рома, рассказывает, что ребята построили под него «Хали-гали» и заключили контракт, по которому ему еще похабничать у нас три года, а он, мол, хочет работать в Москве.

— Уезжай и спокойно работай, — говорю ему.

— Нет, — ноет Рома. — Если уеду, они меня убьют.

— Не переживай! — успокаиваю его. — Если убьют тебя, мы у них убьем троих. Рома вконец обделался. Встретился я с этими ребятами, договорились, что компания Крутого выплатит неустойку и заберет Трахтенберга в Москву. Меня пригласили на последнее выступление этого жидка в Питере, где Трахтенберг слезно благодарил за освобождение и обещал по звонку в любое время дня и ночи рассказывать свежие анекдоты.

Сергеич закончил рассказ конфискацией у Журы пульта, убавив звук и переключившись на четырехчасовые новости.

— Сколько можно, дядя, эти новости слушать, — заворчал Серега.

— Да замолчишь ты, наконец, молдаван! — рассмеялся Кумарин, устраиваясь на нарах.

— Вань, у тебя есть че почитать, а то старый ни разу не дает ничего смотреть?

— Сереженька, хочешь, я тебе три раза дам? — ласково спросил Сергеич снизу.

— Хочу! А чего?

— Три раза в рыло! Ха-ха. Чего читать собрался, мурлыкин?

— Что-нибудь такое, чтобы цапануло.

— Иди, «Доместос» понюхай, может, цапанет, наркоман хренов, — продолжал веселиться Сергеич.

— Все! Больше я с тобой не разговариваю. Вань, есть что-нибудь трогательное?

— Молдован, определись вконец, тебе поесть или потрогать?

— Куприн где-то валялся, — сквозь смех еле выговорил я. — Повести и рассказы.

— А чего он писал? — Серега старался говорить полушепотом, дабы не быть услышанным Сергеичем.

— «Гранатовый браслет», почти классика, только на любителя, — я отрыл в бауле потертое издание из тюремной библиотеки и передал соседу.

Куприна хватило Сереге ровно на три ночи. Толстый фолиант был не проглочен, а скорее, прожеван, словно недоваренный кусок старой говядины, который приходилось жрать за неимением ничего съестного.

— Вань, а этот Куприн случайно не суициднулся? — поинтересовался Серега, подводя итоги прочитанному.

— Нет. Почему спросил?

— Я бы от такой постной житухи наверняка вскрылся. Фуфлогон какой-то. Написал бред тоскливый. Тоже мне великая русская литература.

— Расскажи-ка, Сережа, о чем прочел? — улыбнулся Сергеич.

— Ну, природа-погода, две подружки встретились, одна дурней другой. А вся движуха, короче, в Германии происходит. И заплыл туда один Вася, его в России за бизнес кинули, чуть в лесу не потеряли, и он сквозанул на последнее бабло в какой-то немецкий колхоз. Там этот Вася запутал богатую бабу, тоже из наших, тупо решив подобедать у той бабла. Ну, там лясим-трясим, вместе везде лазили, летали по синеве. А у Васи невеста, молодая, красивая, ждет, надеется и верит. И по концухе он реально запал на эту старую телку, а лохушке своей расход выписал.

— И все?

— Почти. Совсем немного осталось дочитать. И один этот фонарь на сто восемьдесят семь страниц.

— Молдаван, а ты «Войну и мир» читал?

— He-а. Я кино смотрел.

— Внимательно смотрел?

— Жевал-дремал. А что, дядя?

— Расскажешь нам как-нибудь в своей оригинальной интерпретации.

— Вань, посоветуй лучше что-нибудь в библиотеке взять, только не русское. Хватит.

— Попробуй Гюго «Человек, который смеется», — посоветовал я в корыстном расчете на захватывающий пересказ.

Сказано-сделано, и через неделю Марина Львовна в своем неизменном синем фартуке, скрывающем псиновские погоны, просунула в кормушку томик французского классика грязно-желтого цвета с белым фантиком инвентарного номера под отклеившимся по краям скотчем.

Повертев в руках издание и удручившись мелким шрифтом, весь терзаемый сомнением правильности литературного выбора, Жура все же решился. Он принялся за чтение, пыхтя себе под нос и перебирая губами текущий текст. А мы с Сергеичем принялись расставлять фигуры в предвкушении закрученных баталий, поглотив все внимание Олега, который партии через три стал потихоньку ставить под сомнение целесообразность тех или иных ходов. А через пять уже не стеснялся давать советы.

— Играйте сами, — махнул рукой Сергеич, сдав мне последнюю партию. Олег тут же уселся напротив меня.

— На «к», — раздалось из хлопнувшей кормушки.

— Куцый, — крикнул сверху Жура.

— Ключников, — раздраженно отозвался Олег.

— Принимаем передачу, — распорядился лейтенант, просовывая пакеты в дырку.

Олигарху зашли ломаные «Мальборо», пара палок колбасы, кусок сыра, шесть зеленых лимонов и половина соленой форели. Сигарет было примерно с блок, но их все выпотрошили из пачек и переломали.

— В жэ ананасы, рябчиков нах, день твой последний пришел Олигарх, — печально продекламировал Серега, разжевывая колбасную дольку. — Хороша колбаска, жирнючая, правда, Олег, а кто тебе такие вкусные дачки таскает?

— Собирает жена, возит водитель.

— На чем ездил-то?

— На бэхе 760-й.

— Едем в бэхе, две тэтэхи, справа Гиви — тоже вор… За сколько брал?

— За сто сорок.

— С охраной ездил?

— Да, двое.

— По сколько им башлял?

— По пять штук баксов.

— Они тебя за такие деньги точно только охраняли?

— В смысле? — нервно покраснел Олег.

— Олежа, ты так не напрягайся. Вот, к примеру, Жирик своего водителя периодически опускает. Когда этого обиженного спросили, как он докатился до такой жизни, он ответил: «Володя для меня столько сделал, я ему не могу отказать». Еще такой же безотказный — водила Юдашкина. Но тот, наоборот, пашет и шефа, и его жену. Так что здесь нет ничего страшного, все в порядке вещей. Не стесняйся.

— Ну, это значит для тебя в порядке вещей, — огрызнулся Олигарх.

— Олег, не нервничай так и никого не бойся. — Серега снова отвлекся на колбасу. — Володя, дай мне масла сливочного.

— Дай в Москве пирогами подавился. Ты вконец обнаглел, мурло?

— Да я тебя по-братски попросил…

— Я так отнимаю, как ты просишь.

— Да уж. Чужое забрать как свое найти, — задумчиво профилософствовал Серега по пути к холодильнику.

Вид еды разжег аппетит, время шло к трем, а мы еще не обедали. Трапеза предполагалась скудностандартной, исключала вкусовые восторги, без изысков душила чувство голода и с переменным успехом боролась с авитаминозом. Из овощей доступны только морковь, лук, чеснок и подмороженная капуста. Потому в ежедневный рацион старались обязательно включать капустный салат. Основным блюдом оставался рыбный супчик. Соленая рыба сначала вымачивалась в холодной воде, затем варилась в чайнике вместе с указанной выше растительностью и брикетом «Доширака». Получалось очень даже ничего. По крайней мере, вкуснее того, что можно представить себе при прочтении рецепта.

Обычно готовил я под неусыпным контролем Сергеича, осуществлявшего творческое руководство. В собственноручной готовке сплошные плюсы. Во-первых, ты все делаешь на свой вкус, во-вторых, нудная обязанность отскребания остатков супа со спирали и стенок чайника передается по эстафете Олегу или Сереге.

Пока я, заливаясь слезами, режу лук, Владимир Сергеевич моет морковку.

— Сережа, иди сюда! — на требовательный зов Жура моментально отрывается от чтения. — Это что здесь на раковине лежит?

— Это мои брови. Две чистые брови, — оправдывается Жура при очной ставке со своей шерстью.

— Если чистые, ты их себе в салат добавляй, — сердито советует Сергеич.

В ответ Жура тут же цепляется к Олегу, имевшему в этот момент неосторожность закурить на пороге.

— Лысый, тебе без волос не холодно? Смотри, чтобы за скинхеда не приняли. Яйцевидная башка, офицерская выправка — вполне сойдешь. Хотя на тюрьме лучше сидеть скином, чем олигархом. Для тебя, коммерса, — это чистое стойло, а скину всего лишь брови обреют, на тряпку уронят, подзатыльников надают, на крайняк могут кукарекать заставить. На общем было несколько хат, где скины сидели, так они по утрам между собой через улицу перекукарекивались. Представляешь, Олег, себя со сбритыми бровями?

— Сам себя представляй, — огрызается Олигарх.

— Ты в курсе, что стрелочник хуже пидараса?

— Как мне сидеть, я сам разберусь, — ощетинился желваками Олег.

— Да не нервничай ты так, Олежек, здесь тебе пока нечего бояться… Я примерно год назад на «шестерке» сидел с Али Каитовым и Пашей по Черкизовскому рынку.

— Кантов, Кантов, что-то знакомое…

— Да зять президента Карачаево-Черкессии, у которого во дворе депутатов расстреляли. Так вот, вызывает меня к себе Тагиев (начальник ИЗ-77/1. — Примеч. авт.) и заявляет: «Если у Каитова появится труба, меня порвут, а я тебя». Мы с Али порешали, как все сделать красиво. Затянули трубу. А Каитов все время Пашу подкалывал, мол, покажи, как «зверей» резал, «я вот зверь, как бы ты меня убил?». Но беззлобно так, веселья ради. А у Пашиной девушки намечался день рождения, и он вскользь об этом упомянул. И Каитов по каталогу выбрал самый дорогой букет, баксов за шестьсот, и от Пашиного имени заказал на адрес девушки… Прикинь, что с ней было! Это ж чуть ли не первый букет в ее жизни. Паша к нам заехал с общей хаты. Там его грузины чуть не опустили. Пришлось ему оттуда сломиться, что само по себе уже западло. Мы ему говорим: «Давай, напишем курсовую, чтобы этих грузин вломили за беспредел и чтоб у тебя потом проблем не было. Но учти, если вдруг окажется, что сотрудничаешь с администрацией, ты нам очень серьезные проблемы нарисуешь, и тогда спрос уже будет с нас». Паша всю ночь не спал, будит нас под утро и сквозь слезы рассказывает: «Не надо отправлять курсовую, я агент “Жора”, слежу, чтоб телефона в хате не было».

— Как же их вербуют? — усомнился я.

— Легко. Заезжает первоход на тюрьму, его сразу дергают к себе опера. И как обыкновенную формальность дают на подпись бумагу о сотрудничестве, а затем тупо шантажируют: «Не будешь стучать, уроним бумажку где-нибудь, и пойдет цинк по централу, что ты сука».

— Сидел я с одним Пашей, но с другим — Скачевским. Якобы скинхед, дохлым армяном грузят. Такой воспитанный, отличник, спортсмен-студент, горнолыжник, мама — завуч в школе, папа — полковник ФСБ, и такая засада.

— Я тоже с ним сидел, — оживился Олег. — Хороший парень. С нами еще Вадик Николалев был. Пашу при нас водили на очную ставку со свидетелем. В статисты менты взяли двух баландеров. Свидетель показывает на баланд ера. Следак у него уточняет: «Вы уверены? Посмотрите внимательно». А он кричит: «Это он! Абсолютно точно! Мне эта ужасная родинка каждую ночь снится!»

— Олег, тебя здесь принимали? — разливая настоявшийся супец, уточняю я.

— В Питере. Прилетел из Германии, меня на границе и хлопнули. Как раз в этот момент в московском офисе шел обыск.

— В столицу везли «Столыпиным»?

— На ДЭУ в сопровождении оперов. Все на шифрах, раз пять проверялись… Володь, сделай, пожалуйста, погромче. — Олег отвлекся на телевизор, когда Сергеич, переключая каналы, случайно набрел на «Фабрику звезд».

— Пожалуйста. — Кумарин недоуменно прибавил звук.

— Матушка моя. — Олигарх сладострастно приник к ящику, где на сцене в боевой раскраске скакала измочаленная малолетка с не по возрасту расхлябанным выменем. — Викусик мне очень нравится.

— Ты что, Олигарх, всю эту шоблу-воблу по именам знаешь? — опешил Серега.

— Конечно, я их постоянно с детьми смотрел.

— Зачем?

— Надо же с ними о чем-то говорить.

— Слышь, семьянин: две жены, четверо детей, сорок два года, седые брови, правильный, как треугольник, как ты с таким счастьем умудряешься еще на пионэ-рок заглядываться? А-а-а?! — Серега погрозил пальцем Олегу. — Я смотрю, ты, Олежа, еще тот ценитель-любитель. Как тебя супруга терпит?

— Она у меня умница, понимающая. И у нас друг от друга секретов нет.

— Здорово! А это как? Изменяешь, да еще ей потом об этом рассказываешь?

— Мы не считаем это изменой. Для меня это как нужду справить — естественные физиологические потребности. Люблю-то я только жену.

— Слушай, Олег, — мы все, сдерживая глумливые улыбки, изображали на лицах строгую сосредоточенность, дабы не спугнуть нашу лысую откровенность. — А если дочки узнают, какой у них папа похабник?

— И что? Ну, узнают. Чем не повод для гордости? Во как наш папа зажигает!

Ну, что на это скажешь! Олег был человеком открытым как… мусорный бак. Изо рта его всегда смердило омерзительной интеллигентно-офицерской скабрезностью. И даже когда он был закрыт, по хате носился гнусный душок предощущения, что помойка сейчас откроется.

— Какой ты молодец, Олег! Я о таком бате всегда мечтал. Хочешь, я тебя буду называть отцом, а ты меня усыновишь? — Серега искательно заглянул в глаза Олигарху.

— Мне четверых хватает, — неестественно резко отбрил тот.

— Твоим спиногрызам определенно нужен старший брат. А я буду в ближайшие лет двадцать тебе передачки на зону слать, за младшими присматривать, за вдовой… извини, за женой твоей, чтоб она, папа, с нашими ярдами не потерялась. Ты не спеши говорить «да», все взвесь, подумай, с сокамерниками посоветуйся.

— Да, нет уж, обойдусь, — коброй зашипел Олег.

— Скажи, папа, ты сейчас такие обидные вещи говоришь от жадности или от бессердечия. Хотя, знаешь, сыновняя любовь беспредельна и растопит любой сердечный лед.

— Способный ты, мурлыкин, родственниками обрастаешь.

— Мне кажется, — откликнулся Серега на замечание Кумарина. — Я нужен Олегу.

— Нужен, как хрен на ужин. Олег, ты не вздумай соглашаться.

— Я знаю, Володя, — с идиотской миной развел руками Олег.

— Во! Послушайте, что Гюго пишет, — оживился Серега, который умудрялся во время разговора не отрываться от чтения. — «Излишняя совестливость превращается в недуг». А я-то думаю, с чего мне последнее время так хреново?!

…Чем ближе становился Новый год, тем больше Олега охватывал будоражущий нервоз, которым его распирало поделиться с сокамерниками.

Как-то на прогулку мы вышли только вдвоем. Жура спал, Сергеичу не здоровилось — отнимались ноги. Спорт не шел, Олег уже с неделю маялся нервным бездельем, увеличив вдвое дневную никотиновую нагрузку. И вот выяснилось почему.

— К Новому году должен выйти, — загадочно поведал мне Олигарх, еле услышанный за криком радио. — Поменяли начальника следственной группы, очень порядочный товарищ, собирается возбуждать дело против следаков, которые меня закрыли.

— По поводу?

— Поводов хватает. Они там все в дерьме. У меня на обыске телефон — подарочный «Верту» пропал, где-то десятку евро стоит. А у этих телефонов специфика — они все именные. Пробили мою трубу, оказалось, что она теперь в пользовании замгенпрокурора. Уже как с неделю ко мне ходит этот новый следак — снимает показания на мусоров. Думаю, до Нового года уйду на подписку. Дело, наверное, замнут. Только вот с пятьдесят первой придется слезть, дать чисто формальные показания. Но я не форсирую, жду предложений… Надеюсь, праздники на Мальдивах отметить.

— Открытку не забудь прислать, чаю, курева, — улыбнулся я столь глупой наивности.

— Слушай, Олег, а кто вас крепит?

— Меня, — Олигарх посмотрел на вышку — вертухая не было, и зависнув над моим ухом, шепотом: — Лично Игорь Иванович. Лично!

— Сечин? А ему какой резон?

— У меня векселей на четыреста миллионов долларов. Если меня нагоняют, я их смогу обналичить. Если нет — бабки уходят Сечину. Ничего, Медведева изберут, присядет Сечин лет на десять, вот увидишь.

— Ой ли!

— Зуб даю, как миленький заедет на Лефортово или на «девятку». Будет ему Олимпиада!

По радио зазвучал проигрыш рекламы сети кинотеатров.

— «Киностар!» Узнаешь? — Олег воссиял елейной улыбкой с оттенком ностальгической грусти.

— Нет, а должен?

— Я с детьми каждые выходные ездил в «Мегу», разойдемся с ними по разным кинозалам, потом соберемся прямо там же в ресторане — покушаем, в магазинах затаримся и домой. Эхе-хе…

— Не вздыхай, воссоединитесь скоро.

— Скорей бы. Водочки охота. Краба свежего и водки. У меня напротив офиса кабак был, туда по четвергам с Дальнего Востока на самолете краба доставляли…

И Олег засобирался на волю в ожидании следователя с подпиской. Он перестал писать письма, что раньше являлось основным его времяпровождением, забыл спорт и прогулки, с легким, но заметным высокомерием вольноотпущенника стал отдаляться от нашего уголовного коллектива, имевшего весьма мрачные перспективы. На все шутки Журы он теперь брезгливо морщился или снисходительно улыбался. В дань общественному вниманию Олег выбрал жанр автобиографии, в которой пристойнее всего звучала история о дерзости маленького Олежки, вытряхнувшего из цветочного горшка любимую герань нелюбимой учительницы и испражнившего в освободившуюся глиняную емкость свой кишечник. За этот подвиг Олигарх тут же удостоился очередного прозвища — засранец. Но это не отрезвило Олега, фонтан его воспоминаний продолжал бить тухлыми брызгами финансовых достижений и любовных приключений со студентками и старшеклассницами. Нервное ожидание свободы спровоцировало кишкоблудство и, как следствие, Олег зачастил на дальняк, что не могло не быть отмеченным Журой.

— Что, братуха, клапана совсем разболтались? — посочувствовал он Олигарху после очередного похода последнего.

— В смысле? — покраснел Олег.

— Что ты жрешь, что так срешь? Может, черви? Это, по-моему, за сегодня уже четвертая попытка.

— А ты считаешь? Ха-ха! — Олег попытался перейти в контрнаступление.

— Олежа, я было начал, но постоянно со счета сбиваюсь.

— Я же у тебя не интересуюсь, почему ты руку из штанов не выпускаешь? — зарычал Олигарх.

— Это я грыжу массирую, — невозмутимо объяснил Серега. — Я за тебя переживаю, а ты мне хамишь. Прав Гюго: «Сердце неблагодарного человека хранит только пепел».

— Вот метут в два веника, — усмехнулся Сергеич, прерывая дебаты.

Нервишки возбудили старые Олеговы кожные болячки. Следующим утром Жура застукал Олигарха с тюбиком мази явно не косметического назначения.

— Что это, Олег? — приступил Серега с допросом.

— Да так, мазь… профилактическая. — Олигарх поспешил спрятать тюбик в тумбочку.

— Кожное? — не отступал Жура.

— Ну, да… — Олег потупил глаза.

— Так у тебя грибок! Почему хату в курс не ставишь? — В камере явственно повеяло серьезным скандалом.

— Не грибок, — замялся Олег. — Это, м-м-да, сыпь.

— Чего ты нам чешешь, засранец?

— Это не заразное. Ну, внешне не заразное.

— Что ты выделываешься, как вошь на гребешке? Давай по сути. Здесь тебе не консилиум, а зэки злые.

— Это венерическое. Ерунда, но противная. — Олигарх сполз на полушепот. — Поймал перед посадкой, залечить не успел.

— Казанова лысая! — заржал Серега. — Жена-то в курсе?

— Конечно, она же мне и передает лекарства.

— Тоже лечится? — с неподдельным сочувствием вопросил Жура.

— Я не хочу это обсуждать. — Олег завалился на шконку и повернулся лицом к стене. Конец переживаниям Олега положил предпоследний рабочий день 2007 года. От следака Олигарх вернулся смертельно бледный, но расслабленный.

— Ну, как? Домой? — Серега участливо свесился с верхней шконки.

— Совсем козел охренел! — с порога выпалил Олег. — Знаешь, что он мне предложил, Володь?

— Рассказывай.

— Он мне предложил явку с повинной, судиться особым порядком и гарантировал восемь лет строгого вместо пятнадцати.

— А ты? — Участие Журы деградировало в издевку.

— Послал его на…

— Значит, Новый год вместе встречаем, — констатировал Сергеич.

— Получается, что так, — удрученно вздохнул Олег.

— Из Сереги Деда Мороза сделаем…

— Как это, дядя?

— Возьмем положняковой пасты, выкрасим тебе бороду, а из пакета кефира я тебе пилотку красную вырежу с помпончиком…

— С чем, с чем? — напрягся Жура. — С погончиком? С каким погончиком?

Олега как разморозило, он вернулся в спорт, уже не отказывался от игры. Возобновил переписку, отправляя по нескольку посланий в день, стал меньше курить, и даже взял у Марины библиотечный каталог, чтобы заказать книги, в чем прежде замечен не был.

В эти дни страна жила предвкушением праздника, ну, а мы — двухнедельного душняка.

Пока все празднуют, мы сидим, давясь телевизионными объедками синтетического счастья. Новый год сродни условному рефлексу. Когда серое прозябание строго по расписанию разбавляется двухнедельным угаром, жизнь останавливается, а на режимных объектах приобретает характер управляемого хаоса, когда и без того наша самая «уважительная причина» — «забухал» приобретает священно-неприкосновенный характер. А значит, всех, кого еще не посадили, ждет входяще-исходящее оливье, прозрачный градус и ворох мишуры на облупившейся елке. Мы же, зэки, будем довольствоваться пьяными рожами и долгоиграющим перегаром мусоров, отсутствием писем, ларька, передач и свиданий, и, вероятно, двумя-тремя часами телевизора в новогоднюю ночь. Однако праздновать надо! Даже с таким диким реквизитом. Праздник — это пульс радости, а радость — иероглиф счастья. Поэтому выбора у нас не было.

В предпоследний день уходящего года была смена старлея, который некогда был капитаном. Ему лет тридцать пять. Всегда искренне вежлив, всегда с участием и сочувствием относившийся к арестантам, за что периодически подвергался разжалованию из капитанов в старшие лейтенанты. Служба вертухаем ему явно претила, он всегда неловко улыбался, словно извиняясь за свои псиновские шевроны. Зэки его любили, за глаза не поносили и оберегали от хамства. Еле заметный от снятой звезды след на погоне внушал если не уважение, то внутренний протест, поддержку и арестантскую солидарность с ДПНСИ.

На вечернюю проверку старлей вошел в хату с пушистой сосновой лапой. Его лицо предвкушало удовольствие от произведенного сюрприза.

— С наступающим вас Новым годом! — четко, громко, по-офицерски поздравил, вручив Сергеичу лапник.

— Спасибо, и вас с наступающим, — поблагодарил Кумарин, заставив старлея пожалеть, что не притащил елку.

Сосенка мягко покалывала ладонь, иголки еще источали живую нежность, освещая хату лесным малахитом. Дабы продлить неотвратимое увядание, лапник опустили в бутылку с водой, которая обновлялась каждый час. Вместо игрушек решили украсить карамелью в ярких фантиках, но пестрые бумажки лишь скрадывали живую красоту.

… Тридцать первого с утра мы принялись за генеральную уборку, остаточную стирку и помывочные процедуры. К вечеру хата блистала, застиранные футболки сменились модным новьем, воздух разряжал французский автошейв. Дело оставалось за «поляной» и выпивкой.

Праздничный стол — журнальный, самодельный из полочек — был накрыт «скатертью» — глянцевым журнальным разворотом с рекламой какого-то тихоокеанского курорта: сочетанием золотых языков пламени с бирюзовой чистотой смиренной стихии. Новогоднее меню состояло из рыбной и колбасной нарезки, сырной тарелки и аккуратно расчлененных фруктов. Не хватало только традиционных фужеров с игристым янтарем.

Но и здесь новогодний антураж был соблюден неукоснительно. Из пустых пластиковых бутылок мы вырезали новогодний хрусталь, а вместо шампанского своего часа в холодильнике дожидался двухлитровый «Буратино».

Итак, все было готово, оставалось лишь пережить поздравления вертухая и бывшего чекиста и под бой курантов загадать одно на всех желание — домой.

Проверка припоздала минут на сорок. ДПНСИ — «контуженый» майор был явно нетрезв: мятый камуфляж украшало, словно орден, плевкообразное пятно, рот перекашивал ликеро-водочный героизм, а глаза посылали друг друга на хрен. Взгляд источал сучье злорадство и рабье презрение к государевым врагам. Майор вошел в хату, сфокусировался, прищурился и молча, пренебрежительно, с оттяжкой кивнул подбородком.

— С наступающим Новым годом, товарищ майор, — снисходительно улыбнулся Сергеич, лукаво перехватив взгляд ДПНСИ.

Майор шарахнулся глазами, лицо суетливо задвигалось. Он видел с душою накрытый стол, изящные бокалы и запотевшее «Буратино», он не мог про себя не отметить наш безукоризненный внешний вид, веселые лица без тени тюремной скуки и горчинки самопального хмеля. Он видел праздник, ему недоступный, даже с его двумя полосками и звездой, даже с его седыми висками и заплеванным мундиром. Он ерзал глазами, убегая от наших, в которых боялся увидеть жалость за очередной отмеренный год его паскудной жизни.

Презрительное самодовольство было побеждено злобствующей завистью, которая судорожной гримасой стянула лицо майора. Но у него еще оставался шанс не подавиться, выхаркать собственное дерьмо. Он ждал, когда мы его попросим не выключать телевизор. Неестественно зависнув в молчаливом ожидании, через секунд двадцать майор выдавил: «Телевизор сегодня до часу». И снова тишина. Майор вжал шею, рожа пошла пунцовыми пятнами. Он вытер о форму вспотевшие ладони, ковырнул в ухе обгрызанным ногтем и выскочил из хаты.

Из открытой форточки потянуло автомобильным выхлопом.

Неужели кого-то привезли? За два часа до Нового года! Здорово! Воспоминание на всю жизнь.

Наша решка выходила на внутренний дворик, который от «Матроски» отсекали отдельные шлюзовые ворота. Во дворике разгружали и загружали воронки, справа красовалась резная беседка с аляповатым подобием фонтанной вазы по центру — образцом зодчества хозбанды. Слева на приколе стояли два синих, с глазками-бойницами, броневика импортного производства. У этих мордатых инкасаторских машин своя история.

Чтобы не маяться в тесной духоте железных ящиков «газелей», «буханок» или в утрамбованных человечиной клетках зилков-автозаков, Ходорковский для себя и своих соратников приобрел эти два «форда», которые помимо недюжинной брони обладали климат-контролем, просторным салоном и мягкими кожаными креслами. Но тяга к роскоши на этапе быстро вышла боком юкосовским сидельцам. Сломался кондиционер, разумеется, совершенно случайно, и естественно, в обоих чудо-воронках. Герметичность консервной банки, дотоле обеспечивавшая пассажирам безопасность и комфорт, теперь в летний период превращали «форды» в душегубки.

— Давайте девок на стену повесим! — Серега извлек из стопки прессы календарь «Комсомольской правды» на 2008 год с двумя близняшками.

— Мусора посрывают, — засомневался Сергеич.

— Телок не тронут! Святого же чего-то должно в них остаться. Скотч у нас еще есть? Под скотчем подразумевались наклейки на шампунях, которые полосками нарезались прямо на флаконах, а затем аккуратно сдирались под необходимый размер.

Украсив стену, Жура принялся любоваться затеей. Разлили «Буратино», выслушали Президента, а когда защелкали куранты, вздрогнули… за Новый год, освобождение и близких. Кто-то пытался говорить, но тосты казались такими же бутафорскими, как хрусталь и шампанское. Поймали тишину.

По телевизору гуляла Красная площадь, за решеткой взрывались салюты. Каждый думал о доме, семье… разошлись по камере, не желая выдавать другим нахлынувшие чувства и оберегая соседей от заразной тоски.

Это был уже второй год, встреченный мною на тюрьме. Из тех, с кем отмечали приход седьмого года, — никто не освободился. Бубен выхватил двенадцать лет строгого и уехал, под Тулу. Алтын получил девять и отправился куда-то далеко на восток.

Слово офицера — кремень! Майор погасил телевизор ровно в час ночи… Пару шахматных партий в Новом году и на покой.

Новый год, порядки новые,

Колючей проволокой наш лагерь обнесен.

И все глядят на нас глаза суровые.

И каждый знает, что на гибель обречен…

Бравурно-весело напевает Жура, уплетая традиционный новогодний тюремный торт из сгущенки с печеньем. Первое января 2008-го, судя по переломанным, растерзанным и излохмаченным солнечным бликам, прорвавшимся к нам из-за решки, выдалось чисто-небесным и морозным.

По хате носятся перегары насущной радости, которые не может отравить даже предстоящее двухнедельное безделье. Телевизор негромко потрескивает песнями-плясками, Олег по второму кругу перечитывает декабрьские «Деньги», Сергеич занят гимнастикой для глаз на специально оборудованном тренажере, сооруженном из подручных материалов: снизу на металлические решетки верхних нар налеплены наклейки от бананов и цитрусовых. Яркие пятна нужны для концентрации и фокусировки взгляда при исполнении комплекса из семнадцати упражнений. Лежа на спине, Владимир Сергеич мог часами закатывать глаза в разные стороны по соответствующим траекториям.

Докушав торт, Жура взгромоздился на «пальму» с томиком Гюго. Последние дни книга его полностью поглотила. Он старался читать по ночам, чтобы не отвлекаться и не терять переплетения сюжетных линий. Но сегодня Серега решил не дожидаться тюремного полумрака дежурного фонаря. До развязки остается страниц пятнадцать и ожидание неминуемого финала Серегу явно тяготит. Осмысление французского классика выливается в тираду цитат, которыми последние дней десять Сергей щедро балует камеру, находя в них или отражение собственных мыслей, или ответы на свои неразрешенные вопросы.

— «Но детям неведом тот способ взлома тюремной двери, который именуется самоубийством»! Каково! А?! Может, ломанемся всей хатой? — восторженно предлагает Серега.

— Ломанись фаршем через решетку, — усмехается Олег.

— Олег, ты боишься смерти? — с серьезным лицом вопрошает Серега и, не дожидаясь ответа, продолжает: — Смотри, как здесь написано: «Смерть — свобода, даруемая вечностью»! Б…, прямо в десятку! Олигарх, давай сорвемся отсюда. Вскроемся и сорвемся. Сначала ты, а я следом.

— Я не согласен, что смерть — это свобода, — Олег почесал лысину, оторвавшись от «Денег».

— А вот с этим согласен? Слушай: «Равнодушие — это благоразумие. Не шевелитесь — в этом ваше спасение. Притворитесь мертвым — и вас не убьют…»

— Что-то в этом есть, — нахмурив лоб, раздумчиво бубнит Олег.

— Олежек, ты в курсе, что ты — насекомое? — без намека на иронию продолжает Жура.

— Что ты сказал? — рычит Олег, бледнея от злости.

— Да я, Олежа, на тебя бы в жизни такое не подумал, это Гюго про тебя написал. Вот, слушай сюда: «Равнодушие — это благоразумие. Не шевелитесь — в этом ваше спасение. Притворитесь мертвым — и вас не убьют. Вот к чему сводится мудрость насекомого», — медленно и торжественно декламирует Серега. — Не веришь? Сам прочти!

В этот миг по телевизору в хаотичном переключении каналов мелькнул Копперфильд, парящий над сценой.

— Как я хотел на этого фокусника дремучего попасть, когда он в Кремле выступал, — все свое внимание Жура мометально переключил на телекартинку. — Володь, а ты был?

— Конечно, это ж мы его в Россию приглашали. Разве я вам не рассказывал про последний фокус Копперфильда?

— Нет. А как он с девками летает? — раззадорился Жура.

— Ну, слушай, мурлыкин, — продолжал разминать глаза Сергеич. — В Питере Копперфильд попросил найти двух девушек, которые согласились бы летать. Концерты проходили два раза в день: одна летала в первую смену, другая — во вторую. Единственное требование, которое к ним предъявлялось, вес каждой не должен превышать сорока восьми килограммов, поскольку это являлось условием страховки от несчастных случаев. Подготовленная ассистентка садилась на условленное место, к ней цепляли прозрачный провод, и в нужный момент она взмывала вверх. Одна девчонка была женой моего товарища, с которым мы и пришли на концерт. Сначала Лена сидела с нами, а потом пересела через два ряда в условленное место, оказавшись рядом с моим знакомым, который занимался нефтью. Я повернулся и говорю ему шутя: «Андрей, смотри, чтоб тебя не перепутали».

После концерта в «Голливудских ночах» устроили большую вечеринку, куда пригласили Копперфильда. И уже ближе к концу подходит ко мне Андрей, бледный как смерть, и, запинаясь, спрашивает: «Владимир Сергеевич, что у меня за проблемы? С кем меня могут перепутать?» Я объясняю: «Чтоб тебя Копперфильд с Леной не перепутал». Он только тогда въехал, что это была постанова…

— Ты хотел про последний фокус Копперфильда? — напомнил Сергеичу Олег.

— Концерты шли с большим успехом. И ребята решили сделать еще два лишних представления — одно в Питере, одно в Москве. Но в последний момент управляющие этого фокусника за полчаса до начала программы потребовали к уже полученным двум миллионам долларов еще двести пятьдесят тысяч. Начали шантажировать, угрожая сорвать концерт, если деньги не будут выплачены немедленно. В итоге шоу задержали на час, пока не привезли наличные. Естественно, эта еврейская шпана попросила документы на вывоз налички. Ребята купили за пятьдесят баксов в банке соответствующий бланк-справку с указанной суммой, где от руки написали «деньги вывожу нелегально». На таможне клоунов приняли, а деньги за вычетом полтинника комиссионных вернули обратно.

— Эх, Володя, жалко, мы с тобой на воле не познакомились, — вздохнул Серега, шелестя страницами.

— С учетом рода твоих занятий — исключено.

— Что ты имеешь в виду?

— Наркоту.

— Да, ладно, это прокладки мусорские, — отмахнулся Жура, возвращаясь к чтению.

Сегодня баланду развозит Васильевна. К зэкам она относилась участливо, даже сердобольно. Она всегда с радостью выковыривает из слипшейся сечки куски разварившейся селедки, и у нее можно было разжиться солью. Васильевна поздравила всех с Наступившим. Пряча глаза, предложила водянистой пшенки и налила Сергеичу смердящий химией вишневый сок. Каждый отказ от баланды Васильевна воспринимает недоуменно и обидчиво, постоянно переспрашивая. В этом ощущается какая-то юродивая теплота и забота об обездоленных зэках. Она несла в себе свет, свет пережитой трагедии, наверное, утраты, наверное, сына. Порой, на радость Васильевне, мы специально набирали вонючего варева, но как только кормушка закрывалась, баланда спускалась в унитаз. Завязать с ней разговор не получается, в ответ на любые вопросы и реплики она невпопад, но искренне начинает нахваливать тошнотворные щи, известковую перловку или ячку на комбижире, с помощью которой можно было прослеживать очередность работы собственных органов пищеварения.

Диетчикам два раза в неделю полагается манка или рис на воде. И если Светка жадно нацеживает лишь полшленки, предписанной Сергеичу, то Васильевна от души наваливает каши на всю хату. Деликатесом на «девятке» считается сечка с вареной селедкой. На вид — натуральный свинячий корм — толчонка. Такими цимусами обычно откармливают поросят. Конечно, в чистом виде есть это тошно. Но весь смысл в селедке, точнее в ее ошметках, среди которых попадаются и крупные — сантиметров в пять. С одной щедрой раздачи у Васильевны можно наковырять 50–70 граммов единственного источника белка и фосфора.

…Серега в растерянной прострации закрыл книгу, резко закинул голову, уткнул глаза в потолок, словно боясь выронить их из глазниц.

— Ты как? — я с недоумением уставился на спортсмена.

— Не знаю! — хохотнул Серега, лицо которого душевным шрамом обезображивает глупая натужная улыбка, а хрусталики туманятся влажной дымкой. — Я плачу?! Ха-ха! — Серега, промочив рукав, издал странное подобие смеха, споткнувшегося о подступивший к горлу комок. — Никогда с книг не плакал. Я вообще никогда… Это же п… Я теперь убивать не смогу.

В тюремной игре «на интерес» есть потолок в триста долларов. Если арестанты доходят до потолка, то должны отправить курсовую положенцу централа и получить от него добро. Четверть выигрыша идет на воровское. Возвращают долг по предварительной договоренности: или сразу, или в конце месяца. Отдавать можно и вещами по утвержденным тарифам, к примеру, 200 рублей — полотенце, 50 рублей — трусы, 10 рублей — зубная паста… «На просто так» играть запрещено.

Не вернуть долг — «фуфло двинуть». Девиз игры на тюрьме — «фуфлыжник хуже пидараса…». Но это там, на общей «Матроске», круглосуточно шелестит Лас-Вегас, у нас игра ограничена положняковыми шахматами-шашками, домино и нардами — непременным инвентарем каждой камеры на ИЗ-99/1. Самая честная и умная игра, конечно, шахматы.

На тюрьмах и зонах полно специалистов, которые с предельной или примерной точностью выбрасывают нужные им кости, поэтому равноправие сторон в нардах утрачивается, шансы лоха выиграть сводятся к нулю. Обычно нарды превращаются в соревнование по ушлости и ловкости пальцев. Домино тоже сложно назвать интеллектуальным занятием: примитивно, однообразно, с маневрами для подвоха. Как и карты, доминишки можно коцать и перекоцывать, приручая к себе удачу.

Шахматы — игра высокая, на фарт в ней победу не обналичишь, не соблазнишь удачей, не передернешь виртуозной пятерней. Шахматы — это состязание умов и характеров. Но и в них, как во всякой игре, заложены метастазы азарта, особенно отзывчивого на человечью слабость и дурость.

К игре «на интерес» и «без него» нельзя подходить с сердцем, нельзя предаваться чувствам, нельзя ставить победу целью игры. Игру надо уметь контролировать. Подлинный класс игры заключается не в легкой победе, а в тяжелом поражении, точнее, в иллюзии тяжелого поражения для противника. Если вы научитесь искренне радоваться своим проигрышам, считайте, что главный — психологический реванш над соперником вы одержали. В противном случае… Вот что бывает в противном случае.

Для Олега шахматы — эта древняя мозговая головоломка — оказалась тем самым «маргарином», в который въезжают двумя ногами. Наскучившись ролью зрителя, он потихоньку стал влезать в турнирную сетку камеры. Сначала с лицемерными ахами и охами и с дешевенького пошиба чичиковским «давненько я не брал в руки шашек», но вскоре успехи Ключникова стали впечатлять. И если Сергеич оставался для Олигарха вне зоны доступа, то Журу Олег разделывал под орех, а из пяти партий со мной, минимум две оставались за ним. И все бы ничего, если бы не жгучая жажда реванша, одолевавшая Олигарха.

Он не прощал сопернику ошибок даже тогда, когда тот неосмотрительно ставил фигуру под бой. Ключников не скрывал, а порой и выпячивал злорадство, выхватывая с доски заблудившуюся лошадь или оступившегося офицера. И когда сосед, отвлеченный на телевизор или на мечту-занозу, мысленно возвращался к доске, то видел перед собой ликующий оскал Олега, сжимавшего в правой руке халявный трофей.

Выиграв, Олег долго растолковывал сокамерникам ту блестящую комбинацию, которую ему удалось провести. Чужую же победу он обязательно списывал на свою «дурацкую ошибку», допущенную на одиннадцатом ходу партии, таким образом поплевывая в сторону противника независимо от исхода сражения. Каждый свой успех Олигарх отмечал песней-танцем, который представлял из себя нечто среднее между лезгинкой и брачным танцем мармазеток. И хотя эта сальная пляскотня не могла не забавлять общество, столь бурное проявление самовлюбленности наэлектризовывало хату с каждым разом все тяжелее скрываемым раздражением.

Через дней пять, когда количество ежедневно разыгрываемых партий приближалось к двадцати, шахматы выродились в эстафету внимания и нервов под обезьяньи «па» Ключникова.

— Надо что-то делать с этим козлом, — прорычал Жура, как только Олигарх отлучился на свиданку. — Одолело, животное.

— А давайте проигрывать ему всей хатой, — предложил я.

— В смысле? — взбодрился Серега, предчувствуя, но еще не осознавая удачный розыгрыш шахматных баталий.

— Три дня подряд проигрываем ему спецом, а потом дружно делаем его в сухую.

— Догадается, — засомневался Сергеич. — Хотя можно попробовать.

— В сухую-то сложно будет его слепить. — Жура трезво оценивал свои возможности.

— Мурлыкин, ты же такой способный, неужели не справишься?!

— Боюсь, дядя, не оправдать твоих надежд.

И в победах, и в танцах Олег оказался неутомим. Беспроигрышность не только не насторожила Олигарха, наоборот, распаляла азарт и лелеяла веру в собственную непобедимость. Не смутила Олега даже череда поражений Сергеича.

— Пешки тоже не орешки, — на пятой партии Кумарин забрал солдата, тут же потеряв ферзя под дикий восторг Олега.

— Если хочешь, переходи, Володь, — снизошел Олигарх, кладя королеву в карман. — Но здесь я целую комбинацию выстроил, чтобы ферзя твоего поймать.

— Что уж теперь, — искусно досадовал Сергеич. — В картишки нет братишки.

— Володя, тебе мат! — Олег поморщился кокетливой улыбкой. — Как тебе партейка?

— Молодец, на классе играешь, — вздохнул Кумарин, изображая горечь поражения. — Иди, с Вано играй.

Бодались мы долго, и лишь преимущество в одну пешку в эндшпиле позволило Олигарху прорваться к заветной горизонтали, не оставив мне ничего большего, как сдаться.

— Олег, а ты азартен? — поинтересовался Серега, расставляя фигуры.

— Нет, — замотал головой Олигарх.

— В казино-то, поди, захаживал?

— Конечно, но больше ста баксов я там принципиально не оставлял.

— Какой ты, папа, принципиальный. Е-2 — Е-4.

— Какое Е-2 — Е-4? Ты черными играешь! Поставь на место, — усмехнулся Олег, выдвигая пешку от ферзя.

— Да! Я колбашу, кони дохнут. Какой ты правильный, Олежа. Кстати, тебе говорили, что ты на москвича похож?

— Говорили, — буркнул Олег, подобедав у Журы туру.

— Когда в ресторан приходил, на цены смотрел или тупо заказывал, что тебе нравилось?

— Не смотрел. — Олег двинул пехотой на королевский фланг.

— Обычно, когда люди за ярд стоят, они перестают ценами в меню интересоваться.

— Это ты к чему? — в ход пошла белая кавалерия.

— Определяюсь со своим наследством.

— Кому оставить? — Олигарх весь поглотился игрой.

— Нет, с кого получить. Интересно, а почему москвичи говорят или на уровне театра, или на уровне гомосексуализма?

— Тебе шах! — Олега потряхивало в предвкушении скорой концовки.

— Ну, ушел! Что дальше?… Ты в театре, наверное, ни разу-то и не был. — Серега убрал короля с прострела.

— Мат! — Олег замкнул офицером спасительную диагональ.

На следующий день Олигарх продолжал громить хату, как Тухачевский тамбовских крестьян. Одолевали ли его подозрения и сомнения? Кого угодно и в чем угодно, но только не себя в неумении или бездарности. Даже когда мы спокойно играли между собой, оставляя гроссмейстеру короткие минуты на отдых, Олег, окидывая мимолетным взглядом расстановку фигур, снисходительно ронял свое «неправильно пошел».

Нещадной критике подвергались все без исключения, и, как ни странно, прежде всего Сергеич. Самым тяжелым в эти три дня оказалось сдержать хохот и скрыть улыбку. Но задуманная нами система работала, как таджики, — безотказно, с перерывами на сон и еду. Единственный сбой случился на третий день, когда у Сереги не хватило смекалки. Пока Жура соображал, как ему проиграть с преимуществом в ферзя и коня, Олег, досадуя «на ошибку на четырнадцатом ходу», сдался. Больше досадных промахов не было.

Наконец пришел день-икс. Я удостоился чести первым обыграть Олигарха. Это не составило особого труда. За три дня Олег настолько расслабился, что через десять минут ушел по фигурам в глубокий минус.

Я же не спешил. Ободрав белых, как колхозную яблоню, провел пешку в ферзи и следующим ходом влепил мат. Далее Олег пошел по рукам, как переходящее знамя соцсоревнования, — от победителя к победителю. Олигарх имел шансы выиграть у Сереги и у меня, но и эти шансы мы обнулили. Во время игры, наблюдая за партией, рядом всегда стоял Сергеич, положив руку игроку на плечо, или на его спину, или на голову, или на шею: в зависимости от фигуры, которой следовало пойти. Дополнительная корректировка огня осуществлялась методом пальпации.

На шестом мате кряду пунцового Олигарха с разжеванной в кровь нижней губой выдернули к адвокату.

— Ваня, с таким тылом у меня бы уже Каспаров под шконкой кукарекал, — хохотнул Серега в ожидании Олега.

Олигарх вернулся, баталии продолжились. Еще двенадцать поражений, как с куста, его окончательно добили. Натянув «колпак», Олег пошел в категорический отказ.

— Лысый, давай поиграем, — не отступал Серега.

— Не хочу, — отмахнулся Олигарх, погрызывая фильтр.

— Почему?

— Потому что не хочу!

— Сейчас или вообще?

— Не знаю.

— Как это — не знаю? Хорош морозиться, Олежек.

— Я и не морожусь. Настроения нет. Будет — сыграем.

— Что ты ломаешься, как девка! Играть давай! — Я подключился к разговору. — Всей хатой тебя упрашивать, что ли?

— Вань, выражения выбирай, — заерзал Олигарх. — Хотите, играйте между собой.

— Да ты не обижайся, Олега, — уговаривал я сокамерника в надежде на продолжение аттракциона.

— Обижается знаешь кто?!

— Ты-то точно знаешь, сиделец матерый, за годишку понаблатыкался. Ладно, Олег, не расстраивайся…

— Да мне по хрену!

— По хрену пидору чулки.

— Начинается… — Олег изобразил глубокий вздох. — Если и злюсь, то только на себя. Спешу, тупые ходы делаю.

— Что поделать, раз ты такой тупой, — заржал Серега.

— Ты сам тупой! — выпалил Олигарх.

— В курсе, что стрелочник хуже пидараса?

— Умный самый, да? Хорошо, давай сыграем! — Олег подскочил к доске.

— Сейчас я тебе покажу, кто в земле редиску красит! — Жура был настроен не менее решительно, но поглядывал в сторону Сергеича, поглощенного чтением свежих газет.

Первой жертвой беспечности Журы стал офицер, потом под раздачу угодили две пешки. Глаза Олега сверкали неумолимой кровожадностью.

— Моргнул, браток! Нам такие позарез нужны! — Сергеич, оторвавшись от газет, подошел к доске и, опираясь на Журино плечо, вникал в суть происходящего.

— На ничью согласен? — Серега распрямил грудь.

— Щаззз… Он мне хамить будет, а я ему подарки делай.

— Соглашайся, Олежа, верняк! Для тебя это выход, хоть при своих останешься, — упивался Жура.

— Короче, или ходи, или сдавайся, — уверенность Олега в неизбежности своей победы оставалась непоколебимой.

— Я так пошел. — Жура, ведомый рукой Кумарина, напал пешкой на коня.

— «Белые розы, белые розы, беззащитные шипы…», — торжество своей стратегии Олег обычно выражал песней. — Мат…, а, нет, шах.

— Паскудный у тебя репертуарчик, и шахи твои паскудные. — Жура, морщась, водил фигуры, до конца не понимая замысла Сергеича.

— Еще раз шах. — Олег наседал ферзем.

— Кончились твои шахи. — Жура спрятал короля в карэ из пешек.

— Пока вот так пойдем. — Олег подтянул к центру коня. До победы оставался один ход.

— Мат! — Серега эффектно уронил дожидавшуюся своего часа ладью на королевскую горизонталь.

— Как это? Как…

— Доигрался хрен на скрипке! — лениво протянул Жура.

— Смотри-ка, выиграл! — удивленно воскликнул Сергеич. — Как же ты, Олег, умудрился такую партию молдовану сдать?

— Как тебе? — Серега, требуя одобрения, посмотрел на Кумарина. — Три фигуры у меня выигрывал.

— Красиво, Сережа! — восхитился Сергеич, невольно асфальтируя раздолбанную психику Олега.

Для Олигарха шахматная эпопея только начиналась. Его зашибленная мания величия жаждала мести. И, надо отдать должное, к своему реваншу Олег решил готовиться основательно. На следующий день он выписал из библиотеки всю шахматную литературу, из которой отдал предпочтение толстенному фолианту в четыреста страниц. Исследовательской педантичности, проявленной Олегом при штудировании шахматного талмуда, мог позавидовать всякий начинающий ученый. Не менее трех часов в день Олигарх проводил за книжкой, конспектируя изученное и повторяя пройденное, прерываясь только на наблюдение за чужой игрой, делая какие-то мудрые пометки в отдельной тетради. Выдержка, с какой Олег огрызался на наши приглашения сыграть в шахматишки, невольно распространялась на все остальное совместное житье-бытье.

На «девятке» своя градация ценностей, свои атрибуты успеха. Шмотками здесь никого не удивишь: последний черт может ходить в тапках от «Prada» за пятьсот евро, а полы, бывает, моют шотландским кашемиром за четыреста. В закрытой системе с отсутствием денежного оборота и барского фетишизма привычка к кичливой респектабельности находит весьма оригинальную интерпретацию. Потолок материального счастья на 99/1 — новый матрас. Для коммерческих рыл это как долгожданный «Майбах». Если тебе удалось правдами и неправдами поменять свою измочаленную тряпку с отсыревшими комками ваты на девственный матрас, еще пропитанный запахом складского новья, хотя бы спустя полгода после заезда на «девятку», считай, что ты совершил рывок в первую десятку «Форбс» формата 99/1. Тебе начинают завидовать соседи — бывшие генералы, министры, залимоненная комса, которая спит с проваленными в железные прорехи шконок коленями. А ты, как белый парень, закинув ногу на ногу, полистывая журнал «Власть», попыхивая сигареткой, наслаждаешься мягкой гладью, ласкающей твою спину.

С матрасом Олегу фартануло, как с теми лохами, которые в середине девяностых так и не дождались от него проплаченных на несколько миллионов долларов нефтепродуктов. Втихушку от нас заряженное им заявление на замену матраса вдруг стрельнуло, и как-то днем Олигарху просунули в кормушку драгоценную мебель. Олег торжественно водрузил матрас на шконку, обернул простыней и аккуратно заправил одеялом. Сел.

— Как, Олежек? — торжественным полушепотом вопросил Серега.

— Класс! — с придыханием простонал Олигарх.

— Дашь полежать?

— Полежи. — Олег нехотя уступил шконку.

— Здорово! Прям как у меня в спальне. — Жура потянулся на нарах. — Жены только под боком не хватает. Олежка, ложись рядом, я хоть о доме поностальгирую.

— Иди на дальняке ностальгируй, — проскрипел Олигарх, спроваживая Журу со своей шконки.

Но именно в этот день Олег сам зачастил на дальняк, что, естественно, не осталось без комментариев Сереги.

— Завелся наш турбодизель. Слушай, Олежек. — Серега пытался перекричать орущий телевизор и журчащую воду. — Я целый день сегодня не могу в сортир прорваться.

Олигарх стойко молчал, предпочитал не баловать Журу лишним поводом к злословию. Вечерок решили скоротать доминишками на новом матрасе. Через полчаса проигравший Олег вновь удалился на дальняк. Пока шумела вода, мы с Серегой сделали сменку матрасов. Место олигархова сокровища заняла потрепанная подстилка спортсмена, как ни в чем ни бывало застеленная модным бельем.

Олег вышел, хата прятала улыбки. Списав наш с трудом сдерживаемый смех на невоспитанность, Олигарх присел на свою шконку.

— Классный все-таки у тебя матрас. Олежек, может, поменяемся? — Жура не отходил от Олигарха.

Чтобы не разрыдаться смехом раньше времени, я залез на Серегину «пальму». О! То был не матрас — перина!

— И белье у тебя классное, будто шелк, — продолжал изгаляться Серега.

— Итальянское, — процедил Олег.

— Колор, рисунок — супер! Красивое. У меня бабушка на таком умерла.

Хата захлебнулась истерикой. Хохот прервал лишь злобный стук вертухая. Однако спустя минуту брошенное как бы нечаянно: «Олежек, тебе мягко?» — вызвало очередной коллективный приступ смеха.

Нерв порвался. Олигарх подпрыгнул, пара скачков, и он уже стоял в боевой стойке, прижавшись спиной к двери.

— Я знаю, почему вы ржете! — завизжал он. — Знаю, почему я с толчка целый день не слажу! Вы мне… вы мне… слабительное в чай насыпали!

— С толчка ты не слазишь, потому что засранец, — пояснил я. — А вот все, о чем ты сейчас наговорил, придется обосновать…

— Или, Олега, из хаты сломиться. Тут уж без вариантов, — мрачно заключил Жура.

Олигарх шарахнулся от тормозов, бледное, придурковатое лицо его, ища спасения, метнулось в сторону Сергеича.

— Олег, как знать, может, и в тюрьме, может, еще на зоне придется посидеть, — после взятой паузы начал Сергеич. — Если будешь так же себя вести, враз под раздачу попадешь. Сломают, и ничто не спасет…

— Тебе, Лысый, матрас поменяли ради смеха, а ты, как Матросов, на амбразуру прешь, — с укором подхватил наставление Серега.

— Вы это… того… Съел я что-то не то, ну и это… подумал… Слабит целый день… Извините. — Олег потупил взгляд. — Не знал, что и думать… Здесь был не прав, извиняюсь…

— Ладно, Лысый, не парься. Забирай свой матрас, отдавай мой.

По-военному быстро разобравшись с постелью, Олег залез под одеяло, изображая сонное посапывание.

— Олежа, ты спишь? — через полчаса осведомился Серега, в ответ — сонная тишина.

— Лысый, а Лысый, давай в шахматишки! — Жура все же не терял надежды разговорить мерцающий в тусклом свете затылок. — Спит! Вся тюрьма ночью живет, а он спит.

— Давай, Вань, на шконку Олигарха сыграем, — через пять минут предложил Серега.

— На свою играй, — жалобно закричало из-под одеяла.

…Помимо женщин и шахмат, Олег страдал еще одной страстишкой — любовью к власти. На нее он не претендовал, но мечтал, безрассудно и восторженно, как пионер о вожатой. Президент Медведев и министр обороны Сердюков стали его кумирами, а Путин, Сечин и земляк Олигарха Трутнев — злыми гениями, в которых Олега восхищали ушлость и непотопляемость. Подобострастное «Вся власть от Бога» Олег довел до исступленного: «Целуй сапог, тебя давящий». Ярый апологет реформ в армии и образовании, он одобрял экспансию Газпрома, мировую конъюнктуру на нефть, восхищался походкой Путина, расцветкой его костюма и женой Медведева. Олигарх оказался силен и в геополитике. Он настоятельно предлагал открыть российско-китайскую границу, предоставив «желтым братьям» под освоение сибирские просторы, а Сахалин превратить в японский дом престарелых, чтобы местное население обслуживало дряхлеющих самураев под лозунгом «инвестиции и рабочие места».

— Олег, а что тебя больше всего радует в нашем правительстве? — поначалу подобные вопросы встречали искренний отклик.

— Если в качественном отношении, — Олег почесал лохматую переносицу, — то это, конечно, креативность.

— Ух, ты! — впечатлился я. — А креативность — это что такое?

— Это… это… как бы тебе сформулировать, чтобы ты понял. — Олег закатил глаза, словно двоечник, не теряющий надежды выкрутиться. — Это… способность смотреть в… корень проблемы.

— Если мне не изменяет память, — занудно принялся уточнять я. — По-английски «create» — это создавать, значит, получается, что креативность — это созидание.

— А какая разница? — упирался Олигарх.

— Одна дает, другая дразнится, — тут же выдал Жура. — Не знаешь, не умничай. А то спросим тебя за фуфло, как с понимающего.

Однако в отношении Медведева Жура стойко пребывал на стороне Олега: — Какой Дмитрий Анатольевич красавец! Вот это, я понимаю, лидер! Какая походка — от бедра, как у Путина! Молодец! Вот это выправка! Вот это галстук — «Кристиан Диор», вот это костюм — от Юдашкина… зафаршмаченный получается?! Походила игла художника… Птфу! Герой, пусть и кверху с дырой, но все равно герой!

Но серьезно разговаривать с Олегом не получалось, он лишь цитировал телевизор, не более. Как человек недалекий, не способный свободно оперировать фактами, Олигарх очень болезненно и нервно относился к противному мнению, невольно съезжая на личности, что всегда выходило ему боком.

— Вань, ты экстремист! — как-то неожиданно и резко подвел он итог нашей довольно мягкой полемике.

— Ни хрена себе, какие здесь предъявы пошли, — обрадовался движухе Жура. — А что такое экстремизм?

— Экстремизм — так на милицейском жаргоне обозначается любое выражение неприятия существующей системы власти. Например, отказ от сотрудничества со следствием — это тоже типичное проявление экстремизма, поскольку здесь ты выступаешь против правоохранительной системы — основополагающей части действующей власти.

— Получается, что если я в отрицалове, то экстремист? — искренне удивился Жура.

— Получается.

— Так что ж, выходит, и все воровское — экстремистское! — удивленно рассуждал Жура.

— Выходит, Олег, ты мусор… — в соответствии с логикой Сереги подытожил я, но в ответ услышал лишь водопад на дальняке.

…Шахматная эпопея продолжалась. Олег по-прежнему отказывался играть, но, не выпуская книгу из рук, готовился враз расправиться со всей хатой. Через месяц предложение сыграть поступало Олегу каждые десять минут, превратившись в форменное издевательство. Олигарх увиливал как мог, постепенно растрачивая стратегические на тюрьме запасы толерантности. И они иссякли.

Дело за полночь. Олег посапывает лицом к стенке, мы развлекаем себя заваркой душистого травяного сбора и похожим на сгущенку алтайским медом. Телевизор мусора погасили с отбоем, поэтому в зрелищах явный недостаток.

— Олежа, Олежа, — нараспев зажурчал Серега, проверяя на зыбкость сон сокамерника.

Олигарх действительно спал, отчего-то слегка постанывая.

— Рота, подъем! — гаркнул Жура прямо под его ухом.

— А?! Что?! — Олег подскочил на шконке, недоуменно таращась заспанными глазами.

— Да ничего особенного. Я думал, если не спишь, мы могли бы сыграть с тобой…

— Пошел на хрен со своими шахматами! — взревел Олег, вскакивая с нар.

— Что ты сейчас сказал, пидор лысый? — похоже, шутки полетели в сторону.

— Я…

— Лучше молчи. Я тебе, сука, сейчас кадык вырву. Ты на что меня послал?! — шипел Серега на растерявшегося сокамерника.

— Я того… Сколько можно с этими шахматами, — сник Олигарх, подтягивая к ушам одеяло.

— Мы сейчас уже не за шахматы, ты с людьми сидишь и веди себя соответствующе.

— Я, конечно, виноват, — заскулил Олег. — Не должен был такого говорить. Но…

— Что «но»?! Что «но»?! — по нарастающей заревел Жура. — Ты всю хату морозишь. К тебе по-человечьи относятся… Короче, потеряйся до утра.

Олег поворочался минут сорок, покурил, снова поворочался, покурил, а утром пошла игра.

— Мат тебе, Касабланка! — Серега, обкорнав защиту Олигарха, ферзем затянул петлю на королевском поле. — Как комбинация?

Олег жевал воздух, восстанавливая ход проигранной партии.

— Эээх! Это я в твоей книжке подсмотрел. — Жура покосился на Сергеича.

— Где?! — к боли поражения прибавилась еще и обида, как после удара в пах.

— На двести семьдесят восьмой странице. Это же классика! Азы. Я думал, ты в курсе.

— Я еще не дошел дотуда. — Олег был в полуобморочном состоянии. Выходило, что били его — его же оружием.

— Учись, двоечник. — Серега снисходительно похлопал Олигарха по плечу.

После этого дружеского жеста Ключников перестал не только играть, но и говорить. И лишь спустя пару часов полусонную тишину разрушило нервноистеричное восклицание:

— На какой странице?!

— Что? — Серега недоуменно выглянул со шконки.

— Комбинация твоя, — потерянным голосом уточнил Олигарх.

— На двести семьдесят восьмой, — ухмыльнулся Серега.

— Там нет! — взвыл Ключников.

— Ну, значит, на триста семьдесят восьмой или на двести восемьдесят седьмой, короче, где-то там…

Точку в шахматном образовании Олег поставил через неделю.

Книгу, любимую и единственную, Ключников хранил у себя в тумбочке. Договорившись, утром при выходе на прогулку, когда Олег первым вышел из хаты, шахматный талмуд успели изъять и перепрятать.

— Никто не видел мою книгу? — раздалось через пять минут по возвращению.

— Какую, Олежа? — невинно поинтересовался Жура.

— Про шахматы, — в голосе Ключникова мелькнула тень подозрения.

— Лысый, потерял? Ты же с ней не расставался. Когда последний раз из рук выпустил?

— Перед прогулкой в тумбочку убрал.

— Вот видишь! Гулять ходили всей хатой, значит, или ее менты забрали, или сам спрятал и нас в непонятой вгоняешь.

— Ментам-то зачем? — рассуждающе забормотал Олигарх.

— Наверное, не только нас, их ты тоже достал своей заморозкой.

— Может, все-таки книга где-то в хате? — аккуратно выкрутился Олег, опасаясь называть вещи своими именами, к тому же до конца не уверенный в нашей причастности к таинственному исчезновению талмуда.

— Запросто мусора могли спрятать, пошерсти у себя.

Перебрав свои баулы, Олег снова вернулся к расследованию.

— Посмотрите, пожалуйста, у себя, — неожиданно предложил Олигарх.

— Олег, тебе надо, ты и смотри, носки только не помни, — огрызнулся я сверху.

Выкурив еще пару сигарет, Олигарх застучал в тормоза.

— Старшой, у меня книга пропала, вы не брали?

— Нет, — категорично ответил продольный.

— Как это — нет? А куда она могла деться? — закричал Олигарх.

— В камере поищи, — отрезали снаружи.

На вечерней поверке Олег обратился к дежурному:

— У меня книга пропала.

— Пишите заявление — найдем, — улыбнулся «мальчик-девочка». — Здесь ничего не пропадает.

Цирики исчезли за тормозами. Сквозь злобный прищур Олег торжественно рассматривал сокамерников.

— Что ж, буду писать заявление. — Олигарх ультимативно подбоченился.

— Шмон обеспечен, — задумчиво проговорил я.

— А что остается? — Олигарх нас явно шантажировал.

— Значит, завтра шмон! — обреченно подытожил Серега.

— Ага. — Лысый уже не скрывал злорадства. Запала хватило до следующего утра.

— Олег, это мы книгу забрали, — признался Жура.

— Я знаю, — победоносно бросил Ключников.

— Что же получается, — авторитетно резюмировал Кумарин. — Ты решил вломить хату руками мусоров? Красиво!

— Володя, я… я… — залепетал Олигарх, про себя проклиная шахматы, книжки и сокамерников.

Возвращенную литературу Олег больше не открывал. Играть не стеснялся. Выигрывать ему стало за радость, проигрывать — за счастье. Но осадочек, увы, никуда не делся.

Сегодня на повестке дня рассмотрение Верховным судом кассационной жалобы на решение Мосгора о продлении сроков моего содержания под стражей. В девять заказали «с документами» и повели «на телевизор».

Меня сопровождали два старлея — молодые ребята с соображающими лицами, одинаковой комплекции: невысокие, худощавые, чернявый и светло-русый.

— Что это прокурор зачастил? — спросил я, когда табличка с названием централа осталась за спиной.

— Наверное, хату себе подбирает, — скрамольничал чернявый.

— Все там будете, точнее здесь, — не удержался я.

— Мы уже здесь, — равнодушно ответил тот. — Думаешь, велика разница?

— Одно дело — сидеть, другое — подглядывать.

— Ну, еще неизвестно — кому хуже.

— У вас есть выбор, а значит, свобода.

Вертухай промолчал, задумавшись об услышанном. Пройдя сквозь следственные кабинеты общей «Матроски» третьего этажа, мы поднялись на пятый — последний. Сняв навесной замок со студии 519, вошли вовнутрь. Меня посадили в клетку перед мониторами, расстегнули браслеты. Заседание коллегии назначено на одиннадцать. До выхода в эфир оставался примерно час.

Цирики уселись возле аппаратуры, позевывали, перекидывались ленивыми фразами. Я принялся рассматривать технику. Жидкокристаллический монитор, видеотранслятор, факс-телефон-ксерокс… Между тем беседа вертухаев свернула в неожиданное русло. Чернявый со знанием дела объяснял приятелю, как не платить за воду, отматывая назад водопроводный счетчик. Я улавливал в предложенной технологии лишь некоторые наименее насыщенные терминологией фразы: «переход из поступательного во вращательное… очень слабые электромагнитные потоки… фазы… возникает потенциал…».

— Откуда такие познания, старшой? — искренне удивился я.

— Из Академии приборостроения, — не без гордости пояснил тот.

— В академии учишься?!

— Учился. Закончил.

— Неужели?! А здесь тогда что забыл?

— Нормальная зарплата, терпимый пятидневный график, легкая пенсия, соцпакет и отсутствие головной боли.

— Нормальная зарплата — это сколько?

— Пятнадцать-семнадцать тысяч.

— Тогда почему на общий централ не переведешься? Там десятку в день в легкую поднимешь. Здесь-то живых денег нет.

— На живых деньгах и ловят живо. В лучшем случае — по собственному, в худшем — самого закроют. Хочется спокойной жизни. Хотя достало уже все. С первого января льготы поотменяли. Гаишники начали ФСИН долбить. Раньше удостоверение показал и ехал дальше, а сейчас квитанция с нотацией в нагрузку.

— На чем ездишь?

— Форд Фьюжн.

— В кредит небось?

— Ну, да.

К разговору присоединился второй старлей, мне удалось вкратце составить социальные портреты обоих. Технарю было двадцать семь лет, все устремления упирались в пенсию, необременительный бензин, и чтобы его болото, с натяжкой именуемое «жизней», минули бури и штормы. В отличие от холостого товарища, второй старлей к своему четвертаку от рождения успел уже обзавестись семьей — женой из Мордовии и двухлетней дочерью. Образование — среднеюридическое, прописка московская, а в глазах — усталая пустота и суицидальная разочарованность.

— Черкизовский рынок закрывают — одеваться станет негде, — молодой отец изможденно моргнул белесыми ресницами.

— Зачем вам шмотки, вас штанами и фуражками государство обеспечивает, — мне захотелось утешить бедолагу. — Дешево, но выразительно.

— Есть у нас особо талантливые, которые и по улице в форме ходят, — усмехнулся чернявый. — Больные люди.

— Кстати, кто на централе музыкой заведует?

— Техник, ему уже под семьдесят. А радио мы выбираем.

— По какому принципу?

— Во-первых, чтоб вещание без пауз, во-вторых, никакого блатняка, и самое главное, чтобы нам нравилось.

— Почему диски не ставите?

— Да у нас только радио и усилитель.

Неожиданно заработала аппаратура: головка с видеоглазом развернулась в мою сторону, на экране появилась картинка из зала Верховного суда. Сначала минут двадцать ораторствовал я, затем голубое пятно женского подобия, именуемое прокурором, потом одно из трех черных пятен под зернистой желтой курицей. Удручал не приговор — «решение Мосгорсуда оставить без изменения», удручала стремительно прогрессирующая близорукость.

По окончании прямого эфира младший цирик достал наручники.

— Браслеты впереди застегни, — попросил я.

— Извини, не положено. Нам же потом влетит, — замялся технарь. — У нас только один наручники впереди носил.

— Это который?

— На «ш», — шепнул белобрысый, рефлекторно оглянувшись по сторонам.

— Шенгелия, что ли?

— Ага. Сам жирный, руки короткие, за спиной не сходились, — усмехнулся чернявый.

— Ну тогда в следующий раз у меня тоже не сойдутся.

Перед стеклянной тумбой с Марьей Васильевной, загораживая проход, толпились трое в подбитых кожей алясках, «как у Путина», с дорогими телефонами и барсетками.

— Пропустите человека, — промычал крайний, скользнув по мне липко-шершавым взглядом. В его руке корки с бордовой обложкой отливали золотом «ФСБ России».

…В камере шла готовка. Олег кашеварил солянку с колбасой, которая зашла к нему накануне. Запах из чайника шел довольно странный, Олигарх уверял, что это тонкие нотки восточных специй.

— Обожаю восточную кухню, — Олег как мог отвлекал наше внимание от зловонного чайника. — Ах, как меня в Узбекистане принимали. Какой плов, какие девочки, вах, вах, вах! Олег-джаном все звали. Такое уважение!

— Знал бы ты, Олежа, что такое джан, ты бы сейчас не хвастался, — прищурился Серега.

— Это же как его… дорогой, — растерялся Олигарх.

— Не надо строить иллюзий. Никому об этом больше не говори. Это здесь тюрьма — не тюрьма, а на общем кому скажешь и все: конечная остановка — сквер Большого театра.

Блюдо было готово. Настораживала только пряная вонь, по уверению Олигарха, смесь имбиря с хмели-сунели, и зеленоватая масляная пленка, затянувшая варево.

— Володя, ты уверен, что это полезно? — вполголоса обронил Жура, дабы не огорчать усердного повара.

— Все полезно, что в тебя полезло, Сереня, — обнадежил его Сергеич, доставая свою шленку.

— Ну, как? — восторженно-ожидательно вопросил Олег, когда все сняли пробу.

— Непривычный вкус, — вежливо уклонился я, вылавливая из зеленой бурды куски колбасы, почему-то приобретшей бледно-салатовый оттенок.

— Может, добавочки, тут еще много осталось, — с хозяйским радушием угощал Олег, пытаясь воодушевить нас собственным примером.

— Спасибо, наелись, — дружно отказались мы.

Гастрономический эффект не заставил долго ждать.

Первым приступ тошноты ощутил Сергеич, потом стало выворачивать всех остальных. Если я, Жура и Олег отделались обильной рвотой, то у Кумарина налицо были все признаки тяжелой интоксикации, подкосившей его на несколько дней.

— Ну, че, Лысый, довыделывался?! Такого человека отравил, — зашипел Жура, когда Сергеич наконец заснул. — Ну, и нас в довесок.

— Олег, что за дрянь ты заварил? — поддержал я Серегу.

— Колбаса как колбаса, соевая, наверное, — пожал плечами Олигарх.

— Слышь, Олигарх, а какого хрена она у тебя соевая? Хозяин заводов-газет-пароходов…

— Жена, когда покупает, откуда может знать — соевая или не соевая, — оправдывался Олег.

— Как откуда?

— Ну, колбаса же запечатанная продается, как она ее попробует?

— Слышь, Лысый, ты в натуре дебил или над нами решил поглумиться? Хотя если ты такой дебил, то откуда у тебя столько бабла?

— Олег, может, тебе жена мелко мстит за все твои измены? — смеяться было и трудно, и больно.

— Мелко?! Чуть всей хатой не преставились! — шепотом заревел Жура. — Хотя, пожалуй, вряд ли она будет мстить ассиметрично.

— Хрен угадал! — огрызнулся Олег.

— Да не переживай ты так, Олигарх, — Серега дружески похлопал его по плечу. — Если у мужа не будет рогов, чем же он будет фигачить врагов!

Не успели рассосаться новогодние праздники, как вокруг нашей камеры начались масштабные маневры. В первый же рабочий день — четырнадцатого января Журу вызвали к операм, которые в очередной раз потребовали от него дать показания, что Кумарин грозился отрезать голову Бадри Шенгелии и сыграть ею в футбол. В случае отказа от показаний опера обещали возбудить против Журавского дело по факту вымога-лова у бывшего сокамерника Бессонова. О всех деталях состоявшегося разговора Жура сразу же поведал Сергеичу.

В этот же день Олигарх вернулся от адвокатов, радостно бормоча под нос «жизнь моя блатная, злая жизнь моя, словно сто вторая мокрая статья».

— Что случилось, Олежа? Мы стали на ярд богаче? — удивился Серега столь неожиданной перемене настроения соседа.

— Все хорошо! — Олигарх счастливо улыбнулся сжатым ртом, вставляя ломаную сигарету в фильтр.

Остатки дня Олег почти ни разу не присел, нахаживая круги, похихикивая, лукаво поглядывая на нас. Новость, полученная от адвокатов, распирала его, он собирал всю волю, чтобы не растрепать ее сразу по возвращении в хату. Через пару дней терпение истощилось, молчание стало невыносимым, удерживать в себе восторг души дальше не хватило сил.

Сначала с глазу на глаз Олег доверил новость Сергеичу, но, не испытав предвкушаемого наслаждения от столь ограниченной аудитории, решил расширить ее мной. Улучив удобный момент, когда на прогулку мы вышли только вдвоем, Олигарх поведал о своей радости.

— У меня рассмотрение Верховным Судом касатки на продление сроков содержания назначили на тридцать первое января, — издалека начал Олег.

— Рад за тебя, хоть на телевизор прогуляешься, — усмехнулся я.

— Вань, выхожу! — лицо пермского олигарха подернулось шершавым блаженством.

— Конечно, ты и так Новый год должен был на Мальдивах встречать.

— В этот раз без вариантов, — блаженство сменилось бравадой, но Олег до последнего пытался сохранить интригу.

— Заканчивай, Олег, — отмахнулся я, удачно зацепив самолюбие Олигарха.

— Короче, — не выдержал Олег и зашептал. — Адвокат занес в Верховный семнадцать… Они взяли. Взяли! На тридцать первое уже назначена нужная коллегия. Выхожу!

— Семнадцать… мультов чего? — настала моя очередь удивляться.

— Того самого, не рублей же, — разъяснил Олег, раздражаясь моей недогадливостью. Он явно не бредил.

— Должны нагнать?..

— А куда им теперь деваться. Бабло взяли, слово дали. Здесь уже заднюю не включишь.

Олег подул в замерзшие ладони.

— Ладно, давай заниматься, а то вконец околеем.

— Нормально, — Олег грелся предвкушением свободы. — Через две недели буду по-человечески на воле заниматься.

Эти две недели казались Олегу муторно-долгими. Он отказался от спорта, не ходил на прогулки, непомерно жрал, гонял и курил. Наконец настал день «икс». Изнемогший от бессонницы Олигарх с утра пораньше уже сидел на шконке в новеньком спортивном костюме, теребил в руках папку с документами.

Долгие часы ожидания отстреливали в его сознании тяжелым боем кремлевских курантов. Стрелка неумолимо бежала к границе, отделяющей «еще рано» от «уже поздно». Два часа — пора! Тишина. Три — уверенность слабеет, но надежда пока ликует. Тишина! 15.32 — в тормоза застучали: «На “к” с документами». Все вздохнули.

— Точняк на свободу, Олежа! — оживился Серега. — Братуха! Не вернешься к нам больше!

— Олег, оденься попроще, — вмешался я в общую радость.

— Зачем?!

— Как уйдешь, вещи твои будем дербанить, не мусорам же оставлять.

— Я куртку заберу, — подхватил идею спортсмен. — Лысый ее по-любому минимум за трешку евро брал.

— На тебя она не налезет, — съязвил я. — Бери трусы, они безразмерные.

— Лады, — легко согласился Жура. — Тебе — куртку, мне — матрас и шконку. Остальное мерить будем.

Пребывая в нервной невесомости, Олег вжался в тормоза.

Мысленно он пребывал уже дома.

…Через полчаса Олигарх вернулся. Его потрясывало, на лбу выступил крупный пот.

Ломая пальцы, он раздражал слух хрустом суставов.

— Что случилось, Олег? — вопрос Сергеича вывел Олигарха из оцепенения.

— Другая коллегия… почему-то… — процедил он, не отрывая взгляда от стены. — Оставили в силе.

— А бабки? — воскликнул я.

— Обещали вернуть… Вернут, суки, куда они денутся… Я выйду, по-любому выйду скоро, очень скоро, — словно заклинание, отрешенно бормотал Олег.

Нехотя и вскользь Олег проронит потом о потере части суммы при возврате, правда без уточнения цифр. Ключников — не первый и не последний, кто, попадая под обаяние своих адвокатов, становился для них заурядным лохом. Защитнички, не довольствуясь баснословными гонорарами, частенько берутся за «неформальное» решение вопросов по отдельному прейскуранту, срубая маржу со взяток или целиком теряя их в своем кармане. Крайним за кидок адвокатская изворотливость выставляет перед клиентом непременно кого покруче — от Генерального прокурора до заместителя главы Администрации Президента. Да и кидок — не кидок, ведь такие люди не кидают! Взяли, помнят, должны! Они — не пожарники, а у тебя не горит. А если тебе «должен» свободу Председатель Верховного суда, а то и сам Верховный, то и шконка мягче, и баланда слаще. Так богатенький зэка невольно становится рабом своего адвоката, словно ухажер капризной красавицы, требующей плату за призрачную надежду. Отказаться платить — значит распрощаться с призраком свободы, а признать потерю денег — признаться самому себе, что тебя развели. И лоху за счастье шелестеть дальше, лишь бы не чувствовать себя лохом.

В подобной ситуации оказался и Олег. Однако адвокаты недооценили его решимости. Он требовал от них результата, который и прогремел на всю страну в конце марта, спустя два месяца после описываемых событий. Именно тогда руководителя Главного следственного управления Следственного комитета при Генеральной прокуратуре Дмитрия Павловича Довгия, лично курировавшего дело Ключникова, отстранили от занимаемой должности в связи со служебной проверкой по факту получения им взятки в миллион с лишним евро якобы за освобождение Олега Коляды — подельника-паровоза нашего Олигарха. Не пройдет и полгода, как Довгий — следователь номер один Российской Федерации, известный в узких кругах питерского судейского корпуса своей нетрадиционной сексуальной ориентацией, заедет к нам, на «девятку», в соседнюю хату.

Информация о коррупционном скандале оказалась полной неожиданностью для Коляды, но не для Ключникова. Новость Олигарха не удивила, однако испугала, и только когда взяткодателем объявили Коляду, соседствующего этажом ниже, лицо нашего сокамерника резанула злая, язвительная улыбка.

— Твое бабло стрельнуло? — догадался я.

— Мое. — Олег облизнул пересохшие губы.

— А при чем здесь Коляда?

— При том, что основной фигурант, — сиплым голосом пояснил Олег.

— Молодец, Олежа, — радовался Жура. — Подвел пидора под взятку. Да ради такого можно и бабками, и свободой пожертвовать. Правда, подельника подставил, но оно того стоит.

— Адвокат придет, видно будет.

Но ушлый адвокат не пришел ни в этот, ни в последующие дни. Он срочно слег в военный госпиталь во избежание ненужного к себе внимания со вполне реальными тюремными перспективами.

— Не нервничай, Олег, — как мог, успокаивал Серега Олигарха. — Может, он не в больничке.

— А где? — подозревая недоброе, осторожно спросил, как огрызнулся, Олигарх.

— В соседней камере, — заржал Жура. — Попробуй отступись!

Раз в полгода каждому зэку обязаны делать флюорографию, чтобы подтвердить его туберкулезную благонадежность. Заключенных ИЗ-99/1 выводят на общую «Матроску», поскольку на «девятке» рентгена нет. Из 610-й нас повели всех, кроме Сергеича. Дорожка набитая: сначала до «подковы», за которой застегивают браслеты, потом мимо Марьи Васильевны, потом мимо ожидающих свидания с клиентами адвокатов… Возле конечной будки «девятки» протараторить толстому прапору с пистолетом свою «визитку», далее по коридорам и лестницам до широкого подвального продола, больше похожего на пыточную: клетка, стол, огромный вертикальный поржавело-облупившийся агрегат.

Возле стола и в коридоре толпятся арестанты. Нас как вип-сидельцев набивают в тесный обезьянник.

Первым «фотографироваться» идет Серега. Врачиха, женщина-функция, не поднимая глаз, заполняет журнал. Возле нее сгрудились три подзалипших наркомана.

— Фамилия, имя, отчество, — машинально барабанит тетя.

— Пичуш-кин, — по слогам нараспев несет Жура имя только что арестованного бутовского маньяка, порешившего несколько десятков граждан. — Не узнала, сестренка?

Наркоманы, выпучив глаза, вжимаются в стенку, преисполнившись и интересом, и ужасом, рассматривают самозванца.

— Не задавили тебя еще, урод? — седеющая «сестренка», не отрывая взгляда от стола, продолжает писать. — Ну, дальше?

— Что дальше? — растерялся Серега.

— Имя, мать твою, отчество?

— Владимир Владимирович, — быстро сориентировался Жура.

— Владимир В ладим… — пропись оборвалась, глаза поднялись. — Пичушкин, сука, думаешь, я с тобой шутки шутить буду?!

— Он Журавский, — гасит гнев доктора сопровождавший вертухай.

— Владимир Владимирович? — недоверчиво уточняет врачиха с невольным уважением в голосе.

— Сергей Александрович, — бурчит Жура.

— Пошел на аппарат, клоун хренов, — разочарованно рычит врачиха, нервно зачеркивая сделанные в журнале записи.

На обратном пути Серега, недовольный успехом своего выступления, решает повторить номер.

На «Пичушкина» толстый прапор с пистолетом лишь постучал пальцем по лбу и кивком подбородка потребовал правильного ответа. Зато дверь туалета рядом с КПП вдруг стремительно распахнулась, и на пороге в приспущенных брюках и съехавшей на левое ухо фуражке вырос Версачи. Расстреляв нас глазами и что-то пробормотав, полковник удалился обратно, хлопнув дверью.

— Считай, что карцер ты себе заработал, — заржал довольный прапор.

Дома нас ждал Кумарин, отчего-то заметно помолодевший.

— Володь, да ты усы сбрил! — первым среагировал Олег.

И в самом деле усы отсутствовали, впрочем, лицо это обстоятельство не меняло.

— В последний раз я их сбривал в восемьдесят девятом, когда в розыске был, — ностальгически улыбнулся Сергеич.

— Сеня, почему Володька сбрил усы? — Жура приобнял Олигарха, заставив последнего поморщиться.

Но договорить ему не дали, выдернув из камеры с документами.

Вернули через пару часов, злого и бледного.

— Ты чего такой взъерошенный? — Кумарин понял, в чем дело.

— Грузят, Володь! — Жура подтвердил его догадки. — Предложения предлагают, даже не знаю, что делать… Чертовы спички… — Серега судорожно сорвал серную головку о черкаш в тщетной попытке прикурить.

— Ты вроде как бросил, молдаван? — прищурился Сергеич.

— Нервничаю я, дядя, нервничаю.

— А ты пятьдесят первую статью Конституции бери и не нервничай. И здоровье сохранишь, и психику сбережешь. Иных рецептов здесь быть не может.

— Ну, да! — задумчиво вздохнул Серега. — Ни ссучить, ни скрысить, ни сдать… А все-таки жалко, Володя, что мы с тобой на воле не познакомились.

— Я тебе десятый раз толкую, что это было бы невозможно.

— Фонарь все это! — вскинулся Жура. — У меня строительный бизнес. С Мордовии ребята работали, молдаване опять-таки… Хотя дорожку я бы сейчас раскатал, — Жура характерно дернул ноздрей, вздохнул и задумчиво поморщился. — Может, у лепилы есть че? Кто сегодня дежурит?

— Молодой — Сергей, — прикинул Олег.

— Он же постоянно закинутый, — обрадовался Жура. — По-любому, или что-то жрет, или марки клеит.

Старший лейтенант медслужбы, тезка нашего Журы, похожий на школьника-акселерата: худющий, длинный, с громоздкой головой, обезображенной двумя слюдянистыми глазами-плошками. К непомерному росту лепилы не смогли подобрать форму должного размера, потому затерто-застиранные камуфлированные штаны обрывались строго на щиколотках, а на сорок пятых ластах болтались клеенчатые желто-фиолетовые кеды. Выражение его лица всегда отдавало легкой психической патологией, говорил он заторможенно, невнятно, словно с трудом сдерживал смех, что поначалу принималось арестантами за издевательство. Расплывающиеся под жирными линзами глаза, казалось, существовали отдельно от мимических движений физиономии. Выслушивая зэков, медик постоянно «дакал» и «экал», потряхивая своей несуразной башкой. Он всем все обещал, но ничего не решал и не делал, каждый раз ссылаясь на провалы в памяти. Зато поймав его на фуфле, можно было смело клянчить донормил и активированный уголь, почти никогда не встречая отказа. Но Жура хотел большего.

В положенное время кормушка отвесилась.

— Больные есть? — просопел в дырку фельдшер, тускло блеснув очками.

— Здравствуйте, доктор, — моляще всунулся Серега в распахнувшийся просвет.

— Добрый вечер, — раздалось снаружи.

— Доктор, — простонал Жура. — Дайте мне таблеточку, чтоб быть таким же, как вы.

— В смысле? — врач отчего-то покосился на стоявшего рядом корпусного.

— Ну, таблеточки, веселенькие, какие сами глотаете, — Жура изможденно протянул руку.

Доктор поперхнулся, весь замерев.

— Пожалуйста! — Жура не отступал.

Скрючившись над кормушкой, лепила украдкой снова зыркнул на корпусного, быстро соображая, что это — наркологическая наблюдательность опытного зэка или провокация собственных коллег?

— Значит, нет больных? — вдруг резко выкрикнул доктор, прервав неуместное молчание, и тут же захлопнул кормуху.

— Если бы не корпусной, Серега бы мне насыпал, — Жура забродил по хате. — Ладно, ничего страшного, я его по-любому дожму.

— Может, и выгореть, — поддержал Серегу Олигарх. — Сидел я с одним пассажиром по фамилии Трофелей. Нарколыга, чисто оперской. День сидит ровно, на следующий его начинает ломать, на третий день во время медобхода его выводят в коридор и через пять минут возвращают в хату в раскумаренном состоянии.

…Олег редко оставался на ночной телевизор, обычно после двенадцати отходил ко сну. Но последние несколько дней Олигарх вопреки привычке увлеченно смотрел старый мыльный сериал «Сегун». Судя по зрительской реакции Олигарха, герои и события незамысловатого американского «мыла» оказались ему духовно близки. Когда бледнолицый самурай побеждал в очередной сюжетной передряге, Олег непроизвольно расправлял плечи, глаза отзванивали восторгом, лицо наливалось бронзовой статью лошади маршала Жукова. Однако погремуха «Самурай», предложенная Серегой, к Олегу не прижилась, поскольку последний относился к ней слишком благосклонно.

В этот раз в ночную на продоле дежурил сержант, молодой парень, хамоватый, в меру хитрый и не вконец тупой. С ним-то и предстояло Олегу улаживать вопрос с телевизором.

— Старшой, — Олег завел разговор с тормозами за пять минут до отбоя. — Можно, мы картину посмотрим, она в начале первого начинается.

— Конечно, посмотришь, — заурчало в ответ. — Картину Малевича, «Черный квадрат» называется. Хоть всю ночь к искусству приобщайся. Гы-гы.

— Я серьезно, старшой, — робко попытался возразить Олег.

— Что может быть серьезней Малевича, — гулко заржал продольный.

Телевизор он безапелляционно погасил вместе со светом, получив погоняло на весь централ — «Квадрат».

Через неделю — шестнадцать месяцев моего заточения. Привычка, разбавленная ленью, успокоила, смирила и утешила. Воля, родная и желанная, стала казаться чужой, пока еще жгуче и страстно манящей, но уже совсем далекой. Год изоляции — и ты перестаешь жить свободой, перестаешь понимать ее и чувствовать. Тюрьма наполняет душу так же неотвратимо и без остатка, как вода — легкие утопленника. Бешеная чечетка пульса в борьбе с неизбежностью, захлебывающаяся истерика ожидания свободы сменяются нервной судорогой, онемением чувств и бесцветным, спокойным, холодно-равнодушным взглядом, подпирающим тюремные своды. Долгота казематных будней больше не омрачается тягостным ожиданием освобождения. Происходящее с тобой начинаешь воспринимать как затянувшийся отпуск, как вынужденную реабилитацию от опустошающей суеты, от дежурно-выходного пьянства, лицемерия и распутства. Здесь не терзаются душой в вечном поиске причин собственных неудач, с легким сердцем взваливают все на тюрьму: это просто и справедливо. Тысячи проблем растворяются в одной — заколюченном бетонном периметре.

В тюрьме неведом кризис среднего возраста. Во-первых, какой здесь может быть кризис, кроме голодухи. Во-вторых, сам возраст превращается в размытую условность, определенную лишь физическим здоровьем и сроками. Скажем, если тебе тридцать, а корячится десятка, то ощущаешь себя старше и дряхлее разменявшего полтинник, но в чьи планы входит выйти по суду за отсиженное. Неизменные атрибуты возраста — статус и положение в обществе, движимое и недвижимое, социальное и фундаментальное, вечное и переменчивое, наносное и переносное обретают значимость одежды в бане. Вот где подлинное торжество коммунизма: все кругом сироты — меж собой равные и равно бесправные. И хотя порой под старательное пережевывание баланды еще раздаются редкие возгласы: «Ах, какие крабы были в “Славянке”», или «Ох, какая дичь в “Пушкине”», — это всего лишь потрескивают угасающие угли «буржуазных пережитков». Отсутствие какого-либо денежного оборота еще больше придает изолятору сходства с коммунистическими утопиями Мора и Чернышевского. И только отсутствие женщин и труда не превращает нашу жизнь в кошмарные сны Веры Павловны.

Миллионеры и миллиардеры, нефтяники и латифундисты соседствуют с отпрысками беспредельных девяностых, тупо убивавших себе подобных за щедрый счет в кабаке или турпутевку в капиталистическую страну. Здесь равнение по последнему. И будь ты хоть трижды Ходорковским, вкуснее палки сырокопченой колбасы на этом централе тебе не обломится. Ибо все продукты, разрешенные к передаче, жестко ограничены постным списком, даже у олигархов пробуждающим аппетит к баланде. О вольном прошлом сидельцев могут уверенно поведать лишь шрамы: у одних — от ранений, у других — от липосакции и пересадки волос.

В тюрьме все прожитое осознается внове. На воле чужая беда ободряет, чужие поражения и неудачи липкой сладостью ложатся на душу. Злорадство — сестра зависти. И то, и другое, попущенное свободой, отравляют тебя изнутри, изничтожают достоинство, сбивают спесь благородства, вспарывают закупоренные гнойники лицемерия, источающие зловоние порока, словно бутылочного джина, выпускают наружу человеческое ничтожество. Сии грехи не подвластны нашему сознанию, поскольку они существуют вне разума и воли. А тюрьма отпускает их, облегчает душу, очищает сердце…

Не теряя надежды, в лучшее веришь слабо, рассчитываешь на худшее: переполненную голодную хату, сырую и прокуренную, агрессивно-тупорылый контингент, отсутствие возможности тренироваться (пусть даже на клочке в квадратный метр) и читать. Это худшее — реальность, а значит, самое важное — сохранить здоровье.

«Красного креста» здесь нет и не будет. Право на медицинскую помощь начинается и заканчивается флюорографией раз в полгода, чтобы убедиться, можешь ли ты сидеть дальше со здоровыми или должен отправиться подыхать на тубонар. Мучают боли от головы до печенки? Смело можешь рассчитывать на колесико просроченного антибиотика. Ноют зубы? Что ж поделать, если их не выбили при задержании. Дырки в карме надо штопать загодя.

Ежедневные часовые прогулки вчетвером на десяти квадратах, обливание ледяной водой, изматывающие отжимания-приседания, ограничения в пище — это борьба за жизнь. Без этого «здорового образа» уже через год железобетонной крытки ты имеешь все шансы стать инвалидом и приобрести уйму всякой хронической всячины.

Здесь каждый божий день — обход доктора, который через кормушку интересуется здоровьем сидельцев, но его основная задача — писать справки для суда об отменном самочувствии заключенных. Единственный толк от лепилы — назначение «постельного режима», то есть возможности укрываться одеялом в дневное время без риска залететь в карцер…

Одна из самых распространенных тюремных болячек — колени. Они дают о себе знать месяцев через пять, проведенных в СИЗО. Сначала — рваная боль, затем колени набухают плотным воспалением, и ты не спишь от невыносимой терзающей рези, отказываешься от прогулок и санобработки, поскольку нести тебя некому. Недели две, месяц — антибиотики мало-помалу глушат боль.

Другая тюремная неизбежность — резко садится зрение, стремительно развивается близорукость. Словно крот, ты быстро отвыкаешь от живого света. Взгляд постоянно упирается в стену на расстоянии вытянутой руки и лишь изредка вырывается на просторы тюремных и судебных коридоров. Прямой солнечный свет на нашем централе — забытая роскошь. В лучшем случае приходится радоваться скудным отблескам, рассыпанным в цементной сырости колодца прогулочного дворика.

Вчера, разъедая заросли колючей проволоки, вдруг расцвело мартовское солнышко. На душе светло, а глазам больно. Даже закрытые глазницы не выдерживают забвенных лучей, яркими вспышками разрывающих привычную полутьму. Отводишь взгляд, стараясь больше не пересекаться с этой, по здешним меркам, аномалией, довольствуясь игрой бликов на подкопченной окурками стене.

На прогулку заказывают минул’ за сорок. Сонный сползаешь с «пальмы», умываешься, встаешь на молитву. В решетку бьется весна вместе с ласкающей надеждой, которая неизменна вот уже шестнадцать месяцев. Весенний сквозняк для зэка все равно что блеск витрин для нищего: восхищает глаз, терзает душу.

Изменения в природе тягостны Сергеичу. Сердце с пулей чаще дает сбой, приступы резко участились, отнимаются ноги. Клин клином: физкультура и обливание холодной водой — панацея от навалившейся хвори. Но последние три дня сил у него не хватает даже на прогулку. Гуляем втроем. Мы с Олегом занимаемся по отработанной программе, Серега пританцовывает под музыку. На вышке дежурит Квадрат, подолгу задерживаясь над нашим колодцем. Перекидываемся с ним колкостями.

— Давай, если отожмешься пять раз вверх ногами, я не буду вашей хате делать Малевича, — кричит он сквозь музыку Сереге.

— Ты меня унизить хочешь? — возмущается Жура.

— Чтобы унизить человека, мне достаточно выключить телевизор, — властно зубоскалит сержант.

— А это правда, что вам микрофоны в ботинки вшивают? — парирует Серега. — Вот ты стоишь сейчас, сапог свой сверху выставил… Спрашивается, на хрена?

— А вот у меня есть кнопка на коридоре, — ржет Квадрат, заглушая радио.

— Ладно, достал ты со своей кнопкой. Значит, говоришь, пять раз отжимаюсь вверх ногами, и ты о ней забываешь.

— Говорю, — кичится Квадрат.

— Смотри, братуха, если че, фуфлыжником будешь, — Серега с нашей помощью закидывает ноги на стену и вытягивает заветную пятерку. — По телевизору порешали мы с тобой?

— Порешали, — слабо доносится с вышки, и удрученный Квадрат двигается в дозор по другим дворикам.

Сержант сдержал слово, кнопка в его смену остается неприкосновенной.

Я уперся плечами в скамью, закачивая спину. Перед глазами, как ни в чем ни бывало, ползет божья коровка. Сваливаюсь с лавки, чуть не вывернув плечо. Эту тюремную зарисовку не передать, не описать словами. Божья коровка в сером полумраке дворика, среди серых теней на сером асфальте, словно капелька крови, свежей, яркой, живой на бездыханном сернистом трупе. Она переходит с ладони на ладонь, удивляясь, но не возмущаясь теплым завиткам арестантских рук. Перед выходом я аккуратно спрятал живую капельку в просторный конверт из салфетки, который пристроил в карман таким образом, чтобы вертухай не зашиб коровку при шмоне. В хате она быстро одомашнилась и, сделав пару ленивых кругов, приземлилась Сергеичу на плечо…

После обеда Кумарина заказывают «с документами». Он возвращается позже шести, лица на нем нет, глаза полуприкрыты. Тяжело дышит побелевшим ртом, рука сжимает свитер в области сердца. Сергеич валится на шконку и полушепотом просит валокордин.

— Надо врача! — всполошился Олег.

— Не надо, — хрипит Сергеич. — Без толку…

Но Олигарх уже стучит в тормоза. Через полчаса появляется врач.

— Что у вас? — раздраженно бурчит сквозь кормушку.

— Барсукову плохо! Сердце! — объясняет Жура.

— Да здоров он! — рявкает тетка. — Вчера спортом занимался, а сегодня, видите ли, ему плохо! Не надо симулировать! — и повелительно бросает вертухаю. — В эту камеру меня больше не вызывать!

Отчего прихватило Сергеича, мы смогли узнать лишь на следующий день от него самого.

Кумарина привели к члену следственной группы Горейко, который прибыл для проведения ознакомления подследственного с материалами уголовного дела. Следователю не больше двадцати пяти, средней недокомплекции, с откляченной губой, тонкой шеей, которую оттягивала здоровенная золотая цепь — привет бандитским девяностым. Набриолиненный мальчонка вырядился в куртку и джинсы “D&G”, на ногах — казаки из крокодиловой кожи за полштуки евро. Из модной спортивной сумки напомаженный и надушенный следователь, заполонивший удушающим приторно-сладким парфюмом комнату, извлек несколько томов.

— В чем виноват Цыганок? — спросил Сергеич, рассматривая первый том. — Твой же ровесник, а его в пресс-хату.

— Молодой, ушлый, хотел красиво жить, — лицо Горейко сморщила глумливая улыбка. — Меньше спрашивайте — больше читайте.

— Читать это нельзя — оформлено ненадлежащим образом, — спокойно заметил Кумарин.

— Самый умный здесь нашелся? Я собаку на этом съел, — повысил голос Горейко.

— Если вы такой опытный, то почему нумерация страниц от руки карандашом? — ровным, спокойным голосом спросил Кумарин.

— А х… его знает, не все ли равно.

— К тому же отсутствует название уголовного дела и указание номера тома, — закончил Сергеич, отодвигая от себя бумажный брикет.

— Э-э! Необходимо расписаться о прочтении, — потребовал Горейко.

— Как я могу расписаться, если не знаю даже, что это такое? — резонно удивился Сергеич.

— Кажется, вы себя неважно чувствуете, вид у вас болезненный, — Горейко с любопытством всматривался в Кумарина. — Так вот, пока не подпишете, не будет вам никаких лекарств, ни воды, ни, как говорится, еды. До утра здесь будете торчать.

— Когда одного спортсмена спросили, что хорошего он сделал в жизни, он ответил: прыгал в длину. Что скажете вы? — улыбнулся Сергеич. — Не давал таблетки? Вы напрочь лишены человеческого достоинства и пытаетесь попирать чужое, отчего-то искренне веря, что этим исполняете свой долг.

— Почему это я достоинства лишен? — обиделся Горейко.

— Достоинство — это законность, сытость и образованность. Как ни крути, одной сытости мало.

Пошел час, второй, третий… На протесты адвоката Горейко отвечал матом, по-видимому, санкционированным начальством.

— Как ваше самочувствие? — время от времени издевательски интересовался он. — Вам там не дует, местами поменяемся?

— Конечно, поменяемся, — находил в себе силы улыбаться Кумарин. — Всему свое время.

Обычно уже в пять вечера адвокатов и следователей просят закругляться, на этот раз для Кумарина администрация сделала исключение, продлив в тот день «следственные действия» еще на пару часов…

Время от времени, помимо Горейко, Кумарина навещал милицейский полковник Геннадий Захаров, который курировал оперативно-пыточное направление в сводной следственной группе по делу «ночного губернатора» Санкт-Петербурга. Как правило, эти визиты Сергеич со смехом пересказывал нам.

Как-то Захаров пришел в изолятор с фотоальбомом.

— Вы знакомы с этими людьми? — Полковник выложил фотографию Кумарина с рязанскими.

— Знаком.

— Ну, как? Надежные ребята?

— Откуда я знаю. В тюрьме с ними не сидел, в разведку не ходил.

— Ладно. — Захаров продолжил ковыряться в альбоме, достав фотографию Сергеича с Михасем и Бесиком. — А этих людей знаете?

— Конечно, если я здесь присутствую.

— Знаете, что Бесик — вор в законе?

— Не вор!

— Как это не вор? Вор!

— Вы что, удостоверение вора у него видели?

— У вас хорошие адвокаты, — полковник потерял терпение. — Но они вам не помогут. Не надейтеся. Принят закон о сотрудничестве со следствием, и это сотрудничество может заметно облегчить вашу участь. Вот о чем подумайте.

Кумарину усилили тюремный пресс. Под разными предлогами ему обсушили передачу лекарств и еды. Единственный источник белка на «девятке» — соленая рыба, разрешенная к передаче, но Сергеичу и ее запретили, обосновав имеющимися в медкарте противопоказаниями. Не желая брать на себя ответственности за физическую расправу над заключенным, начальник изолятора собственной волей разрешил Кумарину получать или четыре килограмма вареного мяса, или три килограмма вареной рыбы в месяц. Так мы вспомнили подзабытый вкус вареной курятины.

Адвокаты Сергеича продолжали закидывать Следственный комитет Генпрокуратуры ходатайствами разрешить человеческую диету, указывая при этом на издевательские нормы, выписанные хозяином. Это сыграло роковую роль в нашем питании, не прошло и трех недель, как и эти спасительные блокадные граммы запретили.

— Четыре килограмма было! Кушай на здоровье! — сокрушался Жура. — Нет, мало ему. Вот и дописались.

— А тебе, молдаван, только бы жрать, — похахатывал Сергеич.

— Володь, а давай Прокопенко под взятку подведем, — Жура искрил идеями. — Скажем, например, что ты ему чемодан с баблом всучил.

Снаружи чуть слышно чиркнул глазок. Серега подошел к тормозам и громко продолжил:

— Вот так тебе деньгами швыряться! Вместо того чтобы ребятам по двести евро под дверь подсовывать, ты Прокопенке чемоданами пихаешь… Так тебе и надо! Олег, ты согласен?

— С медициной у нас труба, — увильнул Олигарх от крамольных вопросов сокамерника. — В бытность Шевченко министром здравоохранения он, чтобы вконец не растерять профессиональные навыки, приезжал оперировать в Военно-медицинскую академию. Провел шесть операций — все летальные. А мы хотим чего-то от этих коновалов.

— Олег, так… — хотел продолжить Серега, но Олигарх стоял наготове.

— Кстати, пока не забыл историю, — затараторил Олег. — Второй секретарь Белорусского ЦК лечил простатит у нашего светилы-профессора, который на массаж простаты заряжал своих студентов-практикантов. И вот как-то стоит высокопоставленный пациент буквой «ге» со спущенными штанами, позади сидит студент, одной рукой опершись на ягодицу, другой проделывал нехитрые маневры указательным пальцем. В процедурную входит профессор и, дабы контролировать процесс, молча кладет руку на другое полужопие. У белорусса инфаркт!

— По-моему, Олежа, я эту байку уже где-то слышал. Что-то же я хотел у тебя спросить? Забыл…

Заканчивались четыре месяца, на которые суд продлил мое заключение, со дня на день должны везти в «Мосгорштамп» (Московский городской суд. — Примеч. авт.) решать дальнейшую участь, впрочем заранее предрешенную: раньше, чем минуют максимально возможные по закону полтора года, меня не выпустят и судить не будут. В пятницу заказали на выезд. На душе праздник в предвкушении тусовки, эмоциональной встряски. В утреннем запасе четверть часа, чтобы одеться, умыться, отскрести щетину. Стандартные процедуры: вывели на улицу, с рук на руки передали ментам и щелчок затвора клетки за спиной. Следом ко мне подсадили Борю Шафрая, с которым не виделись месяцев пять, напротив решетки рядом с милиционером присела Лиана Аскерова, облокотясь на костыли. В соседнюю голубятню завели Васю Бойко. В первый стакан закрыли вора Каху, во второй стакан, уставившись под ноги, бестелесной тенью прошмыгнул невысокий коренастый мужичок с жидкой щетиной и расхлябанной шевелюрой.

— Олег Пылев, — шепнула Лиана Шафраю на его вопросительный взгляд.

Несколько минут, и всю нашу случайную компанию раскидали по разным воронкам. Мой очередной автозак утрамбован общей «Матроской» и «шестым спецом». Сразу за решеткой натыкаюсь на Френкеля, консультирующего кого-то из глубины машины. За полгода Леша не изменился, такой же с иголочки — костюмчик, накрахмаленная рубашка. Недавно его перевели на «шестерку». Помимо своего процесса, он умудряется судиться уже в качестве истца с администрацией «девятки».

Приехали быстро, благо Мосгорсуд рядом. Из воронка в стаканы разводят парными сцепками. Моим попутчиком оказался Каха, который сразу обозначился — «вор». По дороге успели лишь перекинуться «кто где сидит», Каха сидел в 509-й.

Нас подвели к решетке продола, за которой чернели двери стаканов, по тринадцать с каждой стороны, меня закрыли в пятом.

Мосгор — это вам не Басманка, где боксы, словно малогабаритные кухни. Стакан в Мосгоре — это метр на два на две арестантские персоны. Стойло для скота поболе, чем этот загон для двоих взрослых людей, которые вынуждены ненавидеть друг друга уже только за то, что их заставили делить два квадрата грязного бетона и четыре куба затхлого воздуха.

В моем стакане уже отдыхал пассажир, худой, бритый под ноль, в клеенчатой куртке “Ferrari”. Глаза, словно выбоины на асфальте, заполненные пыльной слизью, кроме насекомого беспокойства, не выражали ничего. Парень сидел два месяца на Бутырке за групповую кражу. По делу проходят трое. Двое в отказе, третий, естественно, москвич, в раскладах.

— Как думаешь, стекло крепко держится? — крадун кивнул на кусок стекла, скрывавшего под потолком лампу.

— Зачем тебе?

— Забрать хочу. Четки из него можно мастырить, — мечтательно промычал сосед и тяжело вздохнул от осознания тщетности задуманного.

Парень неспешно принялся рассказывать о житье-бытье на Бутырке, где он обитал в наркоманской хате. И хотя крадун уверял, что сам не травится, характерная моторика говорила об обратном.

— Предлагают вмазаться даже бесплатно, — крадун медленно расчесывал щеку. — Потом начнется. А лавэ-то нет.

— Дорого?

— Ага. Вся хата на меду сидит.

— На каком меду?

— Ну, мед… метадон с коксом.

— Почем?

— Двенадцать тысяч: шесть за грамм метадона и шесть за грамм кокаина.

— А бухло сколько?

— Спиртяшка — пятьсот рублей за пол-литра, бутылка водки за тысячу, ну, и ноги — три штуки!

От давящего безделья принимаюсь разбирать надписи на «шубе». Большими красивыми буквами над тормозами — «Позор России! Заказные дела — 80 %», ниже и везде разно-коряво выцарапано: «п.ц.х. 247 ст. 158 ч. 3 Курский», «Мичуринск Валера Симбирнар мтц», «Арчил 99/1 25 л. ст.» (25 лет строгого режима), «Судья Гученкова — палач м.ц. х.404», «Рамадановский — пидор-взяточник», «Пора домой», «Девчата мы с вами мтц х.240», «Жизнь варам» (рядом приписка «писать научися»), «Чайка — петух», «5ц. ст. т 4.4–9 лет», «Санек Волгоград касатка на смену ни х…».

Быстро же учишься понимать, читаю, уже не спотыкаясь. «П.ц.» — Пресненский централ (ИЗ-77/3), «мтц или мц» — «Матросская тишина» (ИЗ-77/1), «5ц.» — тюрьма на Водном стадионе (ИЗ-77/5).

Стаканник мой закурил, тактично стараясь дымить в сторону воздухозаборника. Каменный мешок наполнился никотиновой вонью — запахом тюрьмы.

О застенках, даже находясь в них, можно порой забыть. Хотя помимо духовного — основного восприятия действительности, — у нас остается еще зрение, расцарапывающее сердце мертвым ворсом решеток, но небо в клетку не такое уж и страшное зрелище. Строгостью линий, жесткостью и холодной лаконичностью оно похоже на немецкий язык и вполне поглощается привычкой. Иногда в этой какофонии металла и скупых отблесках порабощенного солнца слышатся вагнеровские отголоски «ковки меча Зигфрида». Но стоит рядом с тобой в камере задымить сигарете, и тотчас душу глушит кандальный звон собственных цепей.

Хотите знать, как пахнет тюрьма? Нет ничего проще. Зайдите в парилку, влажную, не остывшую, и скурите там пачку сигарет. Баня приобретет классический запах общей хаты.

Меня повели в зал. Длинные коридоры подвалов, узкая крутая лестница, прострелом резкой боли разламывающая колени — вышли из-под земли в уровень тротуара.

В огромном окне Мосгорсуда жила-дышала воля: стоянка машин, пестрая, как детская площадка, снующие сгорбленные граждане с обезличенными лицами, не ведающие счастья незастегнутых за спиной рук.

Зал ослепил блеском дневного света, благородно играющего на мореном дубе судейского пьедестала. Вскоре появился и сам хозяин деревянного трона под двуглавой курицей. Лет ему под шестой десяток, не до конца засаженная лысина, похожая на псиный лишай, и закрашенная седина с явным перебором «натурального блеска и яркости». Из-под черного застиранного балахона торчат уголки рукавов рубашки зелено-лилового перелива с яркими в пятак кляксами золотых запонок.

Господин Откин, так зовут эту подкрашенную фемиду, оказался на редкость въедливым, дотошным и вникающим. Он внимательно ковыряется в бумажках, журит сине-белое пятно — все, что оставила от прокурорши моя порожденная тюрьмой близорукость, задает сторонам вопросы, создавая иллюзию непредвзятости.

— Зачем вам понадобился пистолет? — спрашивает Откин, разбирая протоколы обыска.

— Это не пистолет, это бесствольное травматическое оружие «Оса» с имеющимся на него разрешением.

— Понятно, — мудро изрекает Откин.

Помимо депутатских писем и поручительств, защита просит приобщить к делу свежий номер «Русского журнала» с моей статьей и портретом первого космонавта на обложке.

— А ведь я знаком был с Юрой, — задушевно делится судья с залом.

— С каким Юрой? — переспрашиваю его из аквариума.

— Ну, с Гагариным же! — возмущается недогадливостью заключенного Откин.

Далее следует пятиминутный экспромт в духе «Как ты, брат Пушкин? — Да так как-то все!».

— В каком размере вы готовы предоставить залог? — резко обрывает свои воспоминания брат Гагарина.

— На усмотрение суда! — не раздумывая выпаливаю я. За шестнадцать месяцев этот вопрос мне задан впервые.

— Нет, скажите конкретно, сколько вы готовы внести? — в словах судьи звучат какие-то новые, спасительные нотки. На издевательство не похоже, было бы слишком грубо, бессовестно и бесчеловечно.

— Ну, миллион, — прикидываю я возможности родных, друзей и знакомых, все больше проникаясь интересом к происходящему.

— Хорошо! — обрадовался судья, сделав нужную пометку. — Решение суда будет оглашено в понедельник в тринадцать часов.

Откин раскланялся, поправил свою рукотворную шевелюру и исчез за дверью судейской комнаты.

И снова из буйства стекла и света меня отправили в бетонную преисподнюю.

— Старшой, посади к Шафраю, — прошу конвойного на подходе к стаканам.

— Не положено. Их там двое, — бурчит сержант.

— На положено, сам знаешь, что наложено. Сажай! По ходу разберемся!

— Ну, если только пока второго из зала не подняли, — вслух размышляет мусорок и вместо пятого бокса ведет в тринадцатый.

Мои ожидания меня не обманули. Боря ехал в бизнес-классе.

Цементный пол тщательно застелен газетами и устлан куртками, деревянный приступок в роли туалетного столика, на котором красуется несколько фотографий (жены-дети), пара бутылок с водой, большой контейнер с бутербродами и два телефона. На фоне этой тюремной роскоши развалился Боря, дробя орешки своими керамическими зубами.

— Ваня, заходи! — гостеприимно суетится Шафрай. — Скидай тапки, падай прямо на пол.

— Самуилыч, ты нигде не потеряешься, — не могу оторвать глаз от телефонов.

— Пока я с тобой и у тебя есть деньги, мы не пропадем, — смеется Шафрай и, сделав театральную паузу, заговорщески: — Бухнуть хочешь?

— Я подумаю.

— Все нормально, старшой! Пока ничего не надо, — машет Боря рукой менту, закрывающему за мной калитку.

— Что есть выпить? — Шафрай меня заинтриговал.

— А что скажем, то и принесут. Здесь все схвачено-перехвачено. Главное, особо не наглеть, как-никак сидим.

— Как со связью? — разглядываю я незнакомые модели трубок.

— Ах, да! — спохватывается Боря. — Все ровно! Звони сколько хочешь!

— Откуда такая красота?

— Босяцкий подгон с последних грабежей, — зубоскалит Шафрай.

— Здесь-то с кем сидишь?

— Классный такой парень, стремяга, смотрящий за корпусом на Бутырке — Саша Чех.

— Чечен, что ли?

— Нет, русский. Просто сам он из Чехова, отсюда и погоняло — Чех. Уже восемь с полтом сидит, из них шесть лет крытки. Сегодня третий день как присяжные вердикт выносят.

Я задумчиво кручу в руке телефон. За год и четыре месяца первый раз выскочил случай позвонить, только вот кому? В тюрьме время вытравливает абонентов, как огонь съедает странички записной книжки…

…Тормоза отворились, вошел приземистый, коренастый и жилистый арестант. Короткая стрижка, светлые волосы, очень знакомое лицо. Машинально поздоровавшись и представившись Сашей, Чех приземлился в позу лотоса, застучал пальцами по кнопкам.

— Это я, мама. Нет еще вердикта. Сейчас перерыв, будут поднимать на вердикт. Не плачь… Все, выводят, перезвоню… Я тоже.

Тормоза снова грохнули, и Саню забрали. Через сорок минут он возвращается в счастливом свечении, охваченный радостной дрожью:

— Присяжные отмели 105-ю. Остались слезы — мошенничество и так далее, — выпалил с порога Чех, принимаясь обзванивать близких.

На продоле начинается суета сбора этапа.

— Волочкова, на выход, — под звонкое милицейское ржание хрипит кто-то в адрес ковыляющей с костылем Аскеровой.

Воронок забивают до отказа. На общем фоне своей анатомической громоздкостью и громким матом выделяются четверо подельников: бычьи лбы, тяжелый вязкий взгляд, трактороподобные фигуры, здоровенные ломовые руки.

— Сейчас Каху посадят и поедем, — объявляет на весь воронок самый породистый бык.

— Кто сказал мое имя? — рявкнуло снаружи.

— Это я, — нерешительно гнусавит бык.

— Кто такой? — снаружи требуют уточнений.

— Андрейка, — застенчиво лепечет глыба.

— Кто такой? Откуда?

— Андрейка, с общего, с «Матроски», — голос стал походить на щенячье повизгиванье.

— Что ты сказал?

— Эта… Что дождемся Каху-жулика и поедем.

— По коням! — раздалось мусорское-залихватское, оборвавшее диалог.

— Кавалеристы хреновы, — буркнул кто-то злобно.

Застучало железо, зарычал дизель, медленно набирая обороты. Попрятав головы в плечи, банда тяжеловесов за всю дорогу больше не проронила ни слова.

…На «Матроске» перекидывают в другой воронок. В обоих рукавах битком мужчины, напротив с ментами и в стаканах — бабы.

Две женщины живо разговаривают с кем-то из-за решетки соседней голубятни.

— Всей семьей страдают, — кивнул в их сторону мой случайный попутчик, подельница которого выглядывает из открытого стакана. Ей под тридцать, аккуратно сложена, выкрашена в рыжий цвет, руки с облупившимся ярким маникюром. На миловидном лице под шпаклевку слоится дешевая косметика. Природная красота Ольги, так ее звали, безвозвратно выжжена каторжанским клеймом крытки и простого женского горя.

— Брагу ставите? — интересуется у нее подельник.

— Пробовали, не получается, — Оля поджала губы.

— Сама чифиришь, небось? — подмигивает попутчик.

— Бывает, — кокетливо скосилась зэчка.

— Ха! Я смотрю, любишь ты кайфануть! — скалится бродяга.

Но мое внимание больше занимают женщины, названные «семьей». Поразительно разные. Одна лет сорока, торгового кроя, подсушенная алкашкой, похожая на чернослив. Вторая — моя ровесница Лена, отличается редкой, не тронутой тюрьмой учительской интеллигентностью, которую подчеркивают скрывающие близорукость очки. Она застенчиво улыбалась, то и дело поправляя перемычку диоптрий. Судя по отрывкам разговора, женщины золовки, за решеткой сидел муж учительницы и брат сухофрукта.

Автозак останавливается. Лена достает из маленькой спортивной сумки кружевной пуховый платок, повязывает его поверх прямых светло-русых волос. Смрад рассеивается, затуманивается деревенским маревом: расхлябанная завалинка, запах свежескошенной травы, ворчливое потрескиванье сырых поленьев…

— Сухорукова, на выход, — спугивает туманное виденье худощавый, с большой непропорциональной башкой сержант.

Лена не спеша, с уверенным достоинством, проваливается в вечерние сумерки.

Перебирая в памяти текущую криминальную хронику в приложении к увиденному мной семейству, ничего, кроме семейного подряда «Социальная инициатива», по утверждению следствия, шваркнувшего граждан за мифические квадратные метры, в голову не пришло.

Вместо дам к нам посадили мордатого мужика с болезненной одышкой и прописью в лице «устал страдать!».

— С 99/1 никого нет? — первым делом вопросил он.

— Есть, — откликнулся я. — Как звать?

— Александр, — пропыхтел мужик.

— Иван, — назвался я. — Где, с кем сидишь?

— В 507-й. С Сергеем Шимкевичем — директором «Томскнефти», Лом-Али Гайтукаевым по Политковской, Осиным из Литвы, его приняли где-то под Псковом с пятью тысячами таблеток экстази, Олегом Михалевым по орехово-медведковским и кингисеппским Андреем Абрамовым.

Попутчик оказался полковником, заместителем начальника какого-то военного института, доктором наук. Сидел Александр Максин за мошенничество.

— Меня Путин медалью почета наградил, а эти суки в тюрьме держат… У меня жена инвалид второй группы…

— Куда возили-то, Александр? — прервал я нытье проштрафившегося полковника.

— На продленку, — всхлипнул Максин.

— Кто продлевает? Басманный?

— Нет, у нас свой, гарнизонный. Кстати, на 99/1 я один такой остался.

— Почему один? Подельник Бульбова здесь сидит. Как же его? Ге-ге-Гевал.

— Это же наркоконтроль! — оскорбился за себя Максин. — Менты!

— Ну, да. Бээс — бывшие сотрудники.

— Я не мусорской, — замурчал полковник. — Я военный!

Организм заряжен на подъем. В полвосьмого уже на ногах. Спрыгиваю со шконки под клацанье кормушки — завтрак.

— Не будем, спасибо! — лениво приникает к тормозам Олег.

Монотонно шебуршат новости, раздражая сонное забытье Сергеича, убаюканное похрапываньем Журы, спящего с натянутым на глаза оторванным рукавом.

Праздник сегодня. Встаю на молитву.

— С Благовещеньем, Вань! — сквозь перебор священных слов раздается голос проснувшегося Сергеича.

Еду на суд без завтрака. Суд — хороший повод поголодать, подсушиться. Голодуха плюс легкий нервяк — самый лучший жиросжигатель.

В начале десятого меня забирают из хаты — еду на суд. Дежурный шмон: стриптиз и опись вещей. Портфель бесцеремонно вытряхивают на стол. Из кипы судебных бумаг извлекают казенного «Евгения Онегина».

— Книги нельзя вывозить, — хромой цирик откладывает томик в сторону.

— Это по делу! — перекладываю книгу обратно.

— Онегин? По делу? — со знанием дела вертухай закатывает глаза.

— Ну, да! Для выступления в суде нужны цитаты из Пушкина, — давлю я, не моргнув глазом.

— «Сижу за решеткой в темнице сырой…». А переписать нельзя было? — вертухаю трудно отказать в логике.

— Очень много пришлось бы переписывать.

— Ладно, забирайте, — раздраженно отмахивается офицер.

Убираю документы и книгу в портфель, меня замуровывают в узком, с зарешеченной бойницей под потолком пенале. По стене медленно отступает бледная тень ядовитого фонаря под медленным натиском покоряющего зенит солнышка. Кто-то нервно ходит за стеной, в соседней каморке. Наверное, Шафрай. Несколько раз ударяю кулаком по стенке. Ответом раздается гулкая морзянка. Сразу улыбка режет лицо. Кажется, зачем? Отчего? Какой смысл в этом перестуке? Так, припарка от одиночества. Минуту назад ты еще был один — живая душа, запертая даже не в клетку, — в каменный мешок. И вдруг нас уже двое! Ты не видишь и не знаешь — кто твой сосед. Это даже лишнее. Душам не нужны лица — живые маски из человеческой плоти.

Загремел запор. «Руки за спину!» Повели вниз. «Зилок» с синей милицейской полосой по кузову, упирающейся в кабину, пыхтел вплотную с нашим крыльцом. Я оказался первым пассажиром. После сверки фамилии, имени, отчества и года выпуска на белый свет меня сажают в дальнюю голубятню. Следующим из подъезда выводят Борю.

— Шафрай Борис Самуилович, пятьдесят первого года. Можно я не поеду, гражданин начальник? — заурчало снаружи.

И после непродолжительного кряхтения во мраке воронка блеснула знакомая лысина, помещенная в соседний рукав автозака.

За Шафраем последовал невысокого роста человечек в коричневом до пят пальто, с запущенной бородой и подслеповатым взглядом. Вася Бойко — хозяин «Рузской Швейцарии». Длинное толстое пальто на тюрьме вещь полезная, особенно во время поездок в суд: кинул на бетонку стакана и спи себе от этапа до этапа.

Привели женщин: хозяйку ресторана «Триш» Лиану Аскерову и главбуха банка «Нефтяной» Наталью Фролову, на фасоне и в косметике, ухоженных и подтянутых. Первая сидела уже почти полтора, а вторая — два с половиной года.

Следом на борт поднялся менеджер среднего звена: характерное телосложение, изможденное креслом и компьютером, большая голова с растрепанными волосами болталась, как шляпа на вешалке. Говорил он быстро и рвано, то и дело дергая затылком, сбивая с глаз сальные пряди волос. Сидел словно на приеме у начальника, коленка к коленке, вогнутая спина почти вплотную сводила плечи, в которые вжималась голова, оставляя от шеи лишь перепончатый кадык. С офисным холопством и женственностью белого воротничка не совладал даже двухлетний тюремный стаж.

Он представился Стасом. Стасом с подобными приметами на централе мог быть только Прасолов, попавший под раздачу менеджер «Нефтяного». «N-банк не сдается и не признается. Генпрок — посет!» — вспомнилось из росписи стакана Басманного суда.

Еще кого-то загрузили к соседям. Все здоровались и поздравлялись с Благовещеньем. Затем пошло обычное «кто с кем?» и «с какой хаты?».

Вася Бойко сидел в 308-й с Адамовым и Тесаком. В конце марта от них забрали Славу Дрокова — забрали прямо с прогулки, отправили в Питер. Прасолов бытовал в 303-й с таможенником Остапченко, фигурантом дела по китайской контрабанде Гавриловым и одним из руководителей Россельхознадзора Волковым, заехавшим на «девятку» второй раз за два года. Стас сообщил, что в 601-й сидят Могилевич и Саенко по «Трем китам», а в 6°6-й — хозяин «Арбат Престижа» Некрасов и юрист Березовского Блинов. У Шафрая в 607-й соседи оставались неизменные: Грибков, Золин, Лисагор и еще Сергей Чекушин из Мордовии.

— Иван, ты в хате с Журавским? — раздался незнакомый голос от соседей.

— Да.

— Привет ему от Октябриныча. Мы с Журой вместе на «шестерке» сидели. Передай, что Али Каитову оставили семнадцать лет, он уехал в Челябинск, а Юрьич получил два года общего, уехал в Тамбов и должен уже уйти.

«Зилок» тронулся. Через метров сто — привал, меня с Прасоловым перекинули к соседям. Кроме Бойко и Шафрая, там сидел незнакомый мне Гаврилов, назвавшийся Октябринычем.

Внешняя дверь воронка открылась, к нам подсадили двоих. Еще один менеджер «Нефтяного», маленький, юркий, с острым лицом хоря, в пижонских очках с тонкой черной оправой Андрей Салимов. Кто второй — патлато-бородатый с пустым полусумасшедшим взглядом, крепкий, но рыхлый, я так и не понял.

В освободившийся рукав менты закинули арестанта, сопровождаемого оперативником, молодым, холеным и жирным ментом в пушистом ярком свитере.

— Дима, молчать! — предупредил опер своего подопечного, усевшись по другую сторону решетки.

— Ты мне что, запретишь с братвой пообщаться?! — расхохотался в ответ неизвестный Дима.

— Вот этого как раз не надо. А то помнишь фильм «Операция Ы». Так вот, будешь п…ть, я тебя привязанным к машине за веревку в суд потащу.

— Ты кто, бродяга? — крикнул кто-то.

— Маньячила страшный, вторые сутки из-за него не сплю, — вместо «бродяги» ответил опер.

— Ага. Пичушкин моя фамилия, — схохмил зэка.

Загруженные пассажиры — обитатели шестого «спеца» «Матроски», как и мы — «особо-опасно-важные», политические, замороженные: Салимов сидел с Сергеем Зуевым («Три кита»), Борисом Теременко («ЮКОС») и Николаем Карасевым («Социальная инициатива»).

— Андрей, у вас дворики без крыши, что ли? Уж больно ты загорелый, — оценил Прасолов внешний вид своего подельника.

— Нет, с крышей… Это автозагар, — Салимов кокетливо улыбнулся, мол, заметили, оценили.

— Вася, ты с бородой на этого похож, как его. — Прасолов весело защелкал пальцами, глядя на Бойко.

— На Лимонова, — пришел на помощь своему бывшему коллеге Салимов.

— Во! Точно! На Лимонова! — обрадовался Прасолов.

— Пора сбривать, — ухмыльнулся в ответ Бойко.

— Ты все пишешь, Вася? — философски изрек, обращаясь к Бойко, Шафрай и похлопал по набитой документами сумке.

— Пишу, молюсь…

— А спишь когда?

— А мне много-то не надо. Сегодня вот спал часа два, а больше не хочется.

— Как там Сергеич? — это уже спросили меня.

— Несгибаемо.

— Передавай поздравления с Благовещеньем.

Прасолов успевал объяснять популярно соседям по воронку, в чем суть его дела:

— Вот, к примеру, я иду в автошколу, честно сдаю на права. Потом законно покупаю машину, ставлю на нее ракетный двигатель и ношусь как Терешкова по Москве, пока не приземлят менты. Меня можно привлечь за превышение скорости, можно привлечь за установку внештатного оборудования, но никак не за езду без прав на угнанной машине… Да, мы уходили от налогов, но все остальное…

Автозак между тем уже завершал маневры в подземных лабиринтах Мосгорсуда. Сначала вывели Шафрая и Гаврилова, меня пристегнули к Аскеровой. Возле конюшен разнуздали.

— Миронов в тринадцатую, — пробурчал угреватый старшой, делая отметку в журнале.

В тринадцатом боксике Шафрай уже застилал пол газетами и курткой. Через пять минут ментенок притащил ему заряженную трубу и литровую минералку.

Расположившись, Боря принялся костерить партнеров, жен и сокамерников:

— Представляешь, пока я год сидел без всякой связи, меня не только за бизнес кинули, но еще и на деньги пытаются выставить… Феликс, мразь, я его в Москву вытащил, хату купил, детей этого урода в институты поустраивал, партнером своим сделал. Так он, пока я сижу, продал мой «лексус», «мерс» и закрыл часть старого кредита, нашего общего кредита! Я перед посадкой договорился о получении под одно производство восьмисот тысяч зелени. Так эта мразь его уже раздербанила, якобы он закрывает убытки… Надо Маринке позвонить.

Шафрай стал нервно нажимать на кнопки.

— Марин, привет! Это Шафрай, — отозвался он на женский тембр, зажурчавший из трубки. — Как перезвонить? Куда перезвонить?!

Связь отключилась. Боря взвыл:

— Сука! Она думает, что у меня здесь офис! Видите ли, занята она! Рот набит — жрет чего-то! Совсем овца заблудилась! Марина, у меня нет возможности тебе перезванивать. Слушай сюда! — с трудом сдерживал ярость Боря, с пятой попытки удостоившись внимания партнерши. — Все решили, что меня уже нет, что я угрелся лет на десять. Решили раздербанить бизнес, а все долги списать на меня… Но при самых худших раскладах я выхожу через два года, а скорее всего из зала суда… Я Феликса уничтожу. Основным себя почувствовал. Комбины против меня мутит… Какие? Такие! Классические… Подослал к моим блатных, те наехали, он пришел — потушил. Феликс сам еще не знает, в какую чепуху влез. Мне достаточно звонка, и его потеряют, его все потеряют… Марина, я знаю, что все не просто. Вали все на меня. Я, находясь здесь, — форсмажор. В крайнем случае офис на Тверской можно будет продать… Какую доверенность? Ты выписала Феликсу доверенность на продажу офиса?! — Шафрай почернел. — Марина, ты ох…?! Как я разговариваю?..

Связь оборвалась. Боря принялся судорожно теребить трубу в тщетных попытках продолжить прерванную беседу.

— Ты чего припотел-то так? — спросил я с искренним участием.

Вместо ответа последовала непечатная характеристика друзей и партнеров. Через пару минут Боря выдохся, почесал лысину и, как ни в чем ни бывало, резко сменил тему:

— Сергей мне сказал, что у его жены есть подруга, головой можно поехать.

— Откуда подруга?

— Откуда-откуда, из Мордовии. Семьдесят четвертого года, учительница английского языка, дочка у нее маленькая…

— Муж-то есть?

— Прогнала… Ща ей наберем.

Порывшись в закодированных записях, Боря извлек клочок бумаги с еле заметными цифрами и взялся за телефон.

— Здравствуйте, Татьяна, — начал Самуилыч с интеллигентным придыханием, затем в двух словах и трех предложениях поведал о воле судеб, занесшей Шафрая на соседнюю с Таниным знакомым шконку. — Сережа дал тебе такую характеристику, что я бы с тобой прям щас с завязанными глазами расписался. Такого не бывает! — зажурчал Шафрай, закрепляя наведенные мосты. — Да, я его старше, но, Танечка, поверьте, это не имеет значения. Бегаю, прыгаю, отжимаюсь больше, чем Сережа. У меня последняя жена твоя ровесница… А можно тебя будет нанять как частного преподавателя английского языка с проживанием в Москве… Я твердо намерен выучить английский… Будем жить в центре, будет и что есть, и на чем ездить… Я очень люблю детей. У меня сын и две дочки, буду рад еще одной… Танечка, я жил с мамой, кормил три семьи, было столько бизнесов — крыша может съехать… Смотрю на тебя и чувствую рациональное зерно… Я же не юноша, мне главное, что у человека в голове… У меня жены были и модели, и шмодели, но кроме головной боли мне не принесли. Что говоришь? Ага… к осени, надеюсь, выйду… Танечка! Мы обречены на победу…

На самом, как говорится, интересном разговор оборвал открывший дверь конвоир, меня повели в зал.

Снова виражи подземелья, узкая служебная лестница, через три пролета упершаяся в судебный зал, огромный и пустой, не считая девочки-секретаря и одинокого адвоката, исподлобья рассматривавшего конвой. Пройдя через зал, мы оказались в коридоре, где толпились зрители и участники процессов, у соседней двери я увидел своих.

Сначала завели меня, закрыв в аквариуме, и только потом впустили родных. Судья Откин заставил себя ждать, объявившись в зале лишь спустя полчаса.

Вердикт: удовлетворить ходатайство прокуратуры о продлении срока содержания под стражей до полутора лет.

— Решение понятно? — не поднимая глаз от бумаг, спросила «ваша нечисть».

— Когда у вас телефон сломается? — обратился я к судье.

— Какой телефон? — не понял Откин.

— Тот, который заместо совести, морали, логики и здравого смысла.

Откин покраснел, наливаясь трупно-отечной бронзой, что-то буркнул себе под нос и исчез в судейской комнате.

Назад ведут тем же маршрутом. В глубине коридора подсвеченные софитами томятся журналисты — здесь заочно судят Невзлина.

Над проходным залом горит вывеска «Слушается дело Френкеля и др.». Внутри яблоку негде упасть: судья, присяжные, защитники, аквариум под завязку. За стеклом выступает Френкель, с уверенностью и напором выстреливая каждое слово. Увидев меня, прерывается, улыбается, приветливо машет рукой.

— Вань, привет! — звякает в микрофон. — Так, на чем это я остановился? — замешкался банкир, вновь обращаясь к удивленному залу, догоняя прерванную мысль.

Скучать в стакане одному долго не пришлось, на обеденный перерыв спустили Борю, за которым в просвете открытых тормозов показался Френкель.

— Ты какими здесь? Продленка? — спросил Алексей.

— Ага, продлили.

— Ты сказал судье, что он животное? — деловито осведомился Френкель.

— Он в курсе, — успокоил я Лешу.

— Таки да, — оскалился Шафрай.

Забрали меня часов в пять первым же этапом. Воронок битком, все с общей «Матроски», половина — грузины. Не жарко, но тело, задавленное человеческой массой, напрягается до такой степени, что потом набухает даже куртка.

Наконец-то «дома». Сокамерники дружно наваливаются с расспросами.

— Как Стас? С кем сидит? — получив привет от Прасолова, интересуется Олег. В это время на экране мелькнул Немцов.

— Легок на помине, — Олигарх тычет пальцем в телевизор.

— В каком смысле?

— Прасолов каждый месяц от Линшица, хозяина «Нефтяного», передавал Немцову по сто штук зелени, — поясняет Олег.

— Правда, он чем-то на пидора похож? — подключается к беседе Жура.

— Кто? Немцов?

— Да нет, Прасолов.

— Ты с ним сидел?

— Угу. Меня вечером закинули к ним в хату, а утром забрали. Такой интеллигентный, длинноволосый, с тонкой кистью, манерный… Я ему говорю, если к тебе будут приставать, отвечай, что ты не гей, а просто такой культурный.

На прогулку выходим всей «хатой». На продоле вертухаи, одетые невпопад, кто в зеленку, кто в синье. Квадрат так вообще в бушлате с меховым воротником. Наряден только Версачи: в золотых полковничьих эполетах, в парадном мундире с какими-то юбилейными висюльками.

Дворик паршивый, рубленый, но простреливаемый солнцем.

Душно, наверное, будет дождь. Спертый, недвижимый воздух крепостного бетона пробивают рассеянные отголоски весеннего цветения.

— Говорят, что человеку в день нужно двадцать минут прямого солнечного света, — подбадривает себя Олег, поблескивая лысиной под еле сочащейся струйкой ласкового витамина.

Чуть поодаль в просветах замирают Сергеич и Жура. Я бегаю, пользуясь недвижимостью соседей, стрелки хронометра убивают секунды ломаного колючего циферблата.

Непревычная тишина заглушает даже завывания радио — никто ни слова. Золотые от солнца лица-маски с рассекающими их черными крестами, — это падают тени от решеток, — застыли в строгой трепетной гримасе.

Торжественность картины нарушает уставший загорать Серега:

— Олежек, ты сбоку — вылитый Ленин! Можно я тебя буду называть — мой Ильич?

— А я тебя буду тогда называть… — огрызается Олигарх, по ходу подбирая симметричный ответ.

— Олежка, называй нас, как хочешь, только облизывай почаще, — Жура бьет встречным под хохот сокамерников.

Возвращаемся в хату. Осиротела хата, посрывали мусора со стен иконы. На светлый четверг покощун-ствовали, помародерствовали.

Ничего не тронули, ни тумбочки, ни баулы, а иконы посрывали.

Отметили свой милицейско-трудовой Первомай.

Душно. Лица покрывает тяжелая восковая испарина. Что же будет летом?

— Давай, Сереженька, чаек пить и шпилить будем, — Сергеич грузно опускается на шконку, вытирая платком пот со лба.

— Толку-то с тобой играть, — кряхтит Жура, бойко расставляя фигуры.

Галогены ядовито-обжигающе слепят взгляд. Серега жмет на кнопку-клопа, через минут пять — одинокий стук ключом в тормоза, мол, чего надо.

— Слышь, старшой, выключи свет, а то глаза болят, — нежно заводит Жура.

— А телевизор вам не выключить, ха-ха, — злобно звенит на продоле знакомый голос.

— Квадратик, братуха, это ты? Значит, у нас сегодня все ровно будет!

Обласканный арестантским доверием вертухай тут же гасит лампы.

— Во, мудак! — вполголоса бросает Серега, отходя от тормозов.

Кое-как протягивается день. Олег в нездоровом предвкушении шустрит возле бутылок, играющих шоколадной пеной. Я пишу за самодельным журнальным столиком, собранным из полки-сетки для овощей и пустых пластиковых бутылок, Серега спит наверху, Сергеич гуляет по хате, гоняя кровь и ветер. Вдруг за моей спиной раздается глухое приземление свободно падающего тела. Оглядываюсь, подскакиваю. На полу лежит Сергеич, веки опущены, дыхания не видно. Подхватываем, кладем на шконку.

— Врача! Старшой, давай врача! Барсуков без сознания! — Серега бешено колотит в тормоза.

Нахожу наконец пульс, бьет ровно, не спешно, значит, не сердце, — обморок. Обошлось. Минута, две, пять…

— Что случилось? — Сергеич открывает глаза, недоуменно разглядывая наши испуганные лица.

Лязгают запоры. Нас троих выводят в бокс.

— Володю скорее всего теперь на больничку отправят, — Олег нервно затягивается сигаретой, забившись в угол стакана.

Минут через десять нас ведут обратно.

— Берегите его, как отца, — с безразличным сочувствием бросает нам вслед Квадрат, захлопывая тормоза.

— Спалили? — с досадливым укором встречает нас Сергеич, приподнявшись на нарах.

— Кого? — улыбаюсь, вдохновленный его неожиданной бодростью.

— Нет! Я успел убрать, — Олег с порога въезжает, о чем идет речь.

— А я лежу и об одном только и думаю, что сейчас компот ваш заберут и хату раскидают.

— Что лепила сказал?

— Ничего. Давление замерил — сто сорок на девяносто, было сто на семьдесят. Нашатыря дал понюхать и до свидания.

Душно. Десятый час — поверка. Впереди дежурный — мордвин, из-за его плеча выглядывает парадное начальство — Версачи, слева проседью отливает контуженый майор.

— Вопросы есть? — дежурно уточняет капитан.

— Воздуха в камере мало…

— А что я могу поделать, — отмахивается мордвин.

— Окно за решеткой приоткрыть, всяко посвежее.

— Вы в школе учились? В физике разбираетесь? — вмешивается Версачи.

— Конечно, не так хорошо, как вы, — бросаю раздраженно.

— Так вот, — мой сарказм взбадривает полковника. — Если открыть окно, воздуха не прибавится.

— Как тогда быть?

— Дышать правильно… На два вдоха делать четыре выдоха, а лучше шесть, но это сложно, голова кружится, — полковник поворачивает к выходу.

— Короче, меньше дышите, — майор дернул уродливо впалыми щеками и нырнул в дверь вслед за начальством.

— Бог не Тришка, у него своя книжка, — буркнул кто-то из сидельцев.

Тихо сегодня. Никого не дергают. Адвокаты в отпусках, следаки в загулах. Кажется, что до конца праздников обойдемся без сюрпризов. Но, увы, скрежет запора как всегда неожиданен, на пороге возникает капитан-недомерок. Обыск!

— Выносим все вещи! — скалится офицер.

— Посуду оставляем, старшой? — зевает в ответ Серега.

— Все забирайте, — блаженно изрекает капитан. — Санобработка будет.

— Это шутка?! — нервно передергивает плечами Олег.

— Никаких шуток!

— Неделю назад санобработку проводили. Вы издеваетесь?! — продолжает возмущаться Олег на усладу слуха вертухаев.

Обычно обыск проводится раз в месяц, иногда — раз в три недели. За семнадцать месяцев моего пребывания на централе первая санобработка случилась неделю назад, необходимость очередной представлялась малоубедительной.

Началась разборка хаты: полочки с овощами, сумки, бытовая химия, бутылки с водой, продукты выкладываются на продол; личные вещи и матрасы — в смотровую. Шмоном почему-то заправляет младший сержант. Парень появился в изоляторе недавно. На вид ему нельзя дать больше двадцати трех лет.

Ублюдочно-оттопыренная челюсть — единственно живое пятно на сухой жилистой физиономии, челюсть и выражает все — чувства, ум, волю. На новом месте он явно планирует сделать карьеру и подходит к службе с рьяной тупой исполнительностью, что заранее обрекает его на ненависть сослуживцев и брезгливое презрение арестантов.

— Что это? — сержант извлекает из моего баула кальсоны, завязанные концами в узлы — приспособление для физкультуры.

— Кальсоны.

— Я это изыму.

— С каких это…?

— Я вынужден квалифицировать это как средство для побега.

— Тогда расскажи, как с этим можно убежать.

— Ну, это… — сержант задумчиво заерзал челюстью. — Тогда развяжите узлы, иначе я буду вынужден это квалифицировать как предмет для нанесения тяжких телесных повреждений сотрудникам изолятора.

Сержант выступает в присутствии капитана-недомерка, двух летех и двух прапоров. Каждое новое его слово стирает смысл предыдущего, но звучит чеканно, громко и страстно.

— Приспустите трусы, присядьте пять раз, — дело дошло до личного досмотра.

— Ладони подставляй, сержант! — получает он тут же хамский отпор.

Вертухай отчаянно двигает челюстью в сторону капитана, но тот пристыженно отмахивается.

Пропустив через эту процедуру, нас замариновали в коридорном стакане — полтора на полтора метра. Серега устало вздыхает, Олег злобно ноет, проклиная мусоров, Сергеич, словно мрамор, недвижим и безмолвен. Наконец, ведут обратно в камеру. Уже на продоле из камеры в глаза прет какая-то слезоточивая дрянь. Затаскиваем вещи, дверь запирается, гуляющий сквозняком воздух останавливается, моментально наполняя легкие едкой удушливой влагой. Стол, стены, шконки, батареи, зеркало на дальняке — все, буквально все покрыто лоснящимися разводами, разъедающими даже краску. Газовая камера! Боль дробящим свинцом кистеня крушит виски, глаза слезятся кровью рваных ожогов… Блюем почти хором. Принимаемся за уборку, пытаясь водой смыть химию. Вроде стало полегче, то ли вымыли, то ли привыкли. Между рамой окна и решеткой трещина, неглубокая, но широкая, она залита желто-серой жидкостью, залита нарочно, с умыслом. Тряпкой к ней не подобраться, придется ждать, когда испарится сама, а пока глотаем ядовитые пары. Ложимся, чтобы меньше дышать. Обкладываем лица смоченными холодной водой полотенцами, — подобие противогазов.

— Олежек, — стонет Жура с верхней шконки. — Ты кроссы в противогазе бегал?

— Какие кроссы? — недоверчиво шипит крупный бизнес.

— Как какие? Ты же мне сам рассказывал, что когда военным был, бегал кроссы по сто километров по тундре.

— А?

— Ну, по тундре… Забрасывали вас туда на парашютах, ну, вы и бежали, чтоб медведи не сожрали… Олежек, а тебе за это значок дали?

— Какой значок? — еле мычит Олег.

— Значок, что ты дурачок!

Олигарх, сопя, отворачивается к стене, но Сереге этого мало. Улучив отлучку Олега на дальняк, Жура по-хозяйски разваливается на освободившейся нижней шконке.

— Наверху так воняет, — объясняет свой поступок Серега ошарашенному коммерсанту по его возвращению. — Олег, ложись рядышком.

— Да пошел ты! — под соседское ха-ха хрипит Олигарх.

— Не бойся, я по-кентовски, без подъездов всяких. Прикинь, менты заходят на проверку, а мы с тобой в обнимку.

Олег, нашептывая матерные мантры, отрешенно начинает кружить по камере.

Пятого июня везут в Басманный суд на рассмотрение жалобы адвоката на незаконность начала ознакомления с материалами уголовного дела. Жалоба глупая, пустая и бессмысленная, с очевидным итогом. Но адвокатский хлеб требует никчемной суеты, создающей видимость действия защиты. За мои же четыреста баксов, которые адвокат слупит с меня за «жалобу защиты оставить без изменения», два часа придется потеть в зиловской душегубке и часов восемь маяться в бетонной кладовке Басманного подвала. Зато хоть какой-то контраст с нашей 610-й. Сегодня присяжные заседатели должны вынести вердикт Квачкову, Яшину и Найденову в процессе по покушению на Чубайса. А значит, решается и моя участь. Совершенная апатия: не думаешь и не хочется. Ни тепло, ни холодно. Душу, словно эфиром, травишь равнодушием. Голова ватная, мысли замерли.

Воронок на редкость новый, краска свежая, лавки еще не изуродованы хабариками. На весь трюм играет музыка, заряжающая из кабины. Для автозака невиданная роскошь. Репертуарчик соответствует моменту, из недоступных взгляду колонок льется гундосое: «Мама. Не ругай меня, я пьяный, я сегодня пил и буду пить…». Следующий трэк развивает тему: «На зеленые погоны упадут твои ладони, заискрятся белые снежинки». Впрочем, звук, отличный от милицейского, не может не услаждать слуха. Через решетку на противоположной стенке, возле коммутатора и кнопок управления светом две наклейки: «Чем больше народа, тем мягче дорога» и «Заходи, садись. Держись и заткнись». Глянцевые надписи дополняют забавные картинки.

Следом за мной в рукав воронка заводят коренастого мужчину со спокойным, волевым лицом, с глубокими, но жесткими глазами. Хызыр — единственный вор на всю Карачаево-Черкесию. Говорит сдержанно, интеллигентно. Каждое его слово заключает уверенность, достоинство и чеканность мысли. Хызыр сидит за наркоту в прямом и милицейском смысле. Обладая огромным влиянием в республике, он поставил запрет на торговлю «дерьмом». Барыги жестоко и безжалостно наказывались. Бизнес, завязанный на ментов, терпел убытки. Были приняты меры. При задержании Хызыру подкинули 27 граммов анаши. Суд длился очень долго — семь месяцев, поскольку свидетели, — все исключительно опера, не являлись на заседания. (Примерно через месяц после описываемых событий Хызыра осудили на шесть лет строгого режима.) Сидит Хызыр на нашем этаже в 605-й.

В Басманке встречает хозяин конвоирки — улыбчивый старлей, закрывший меня в светлый, просторный бокс.

— Как там полковник? — расстегивая наручники, интересуется он судьбой Квачкова.

— Вердикт сегодня.

— Это я знаю. Ничего пока не известно? — с искренним участием волнуется служивый.

Через пару минут старлей затаскивает в бокс грязный, но мягкий стул с широкой спинкой.

— Устраивайся. Пыльный, правда, но какой есть, — извиняется за подарок милиционер.

Определив под голову свернутую куртку, собираюсь скоротать время сонным обмороком. Но тормоза открываются, и в стакан вводят парнишку в дешевом спортивной костюме, с пачкой сигарет и «Желтой газетой» в руках.

— Здорово, — он дежурно протягивает руку.

— Привет. Откуда?

— С «пятерки», с малолетки.

— Лет-то тебе сколько?

— Почти шестнадцать, — парнишка закуривает.

— Зовут как?

— Ленар, — улыбается молодой. — Но можно — Косяк.

— 228-я? — я высказываю первое пришедшее в голову объяснение кликухи.

— Нет, 105-я, — усмехается малолетка.

— Почему тогда «Косяк»?

— Фамилия моя — Косяк, — поясняет парень. — Ленар Косяк.

— Кого замочил, юноша?

— Таджика, и то не до конца, — машет рукой Косяк. — Поэтому через тридцатую (попытка. — Примеч. авт.).

— Это случайно не у вас банда мальчиков-одуванчиков, пионеров-моджахедов?

— Ну, типа того, — не без гордости подтверждает Ленар свое отношение к подростковой группировке скинхедов-убийц, разрекламированных на всю страну.

— Не похож ты на скинхеда.

— Я не скин, я фанат, у меня подельники скины, — вздыхает парень.

— В школе учился?

— Ага, в одиннадцатом классе.

— За кого болеешь?

— За ЦСКА, — оживляется Ленар.

— Мама, папа, сестры, братья?

— Мама, папа и сестра, старшая, двадцать один год.

— Студентка?

— Ага. На четвертом курсе.

— Ну. И надо вам таджиков резать?

— Я не резал — держал.

— Откуда 105-я? На нанесение тяжких телесных нельзя съехать?

— Адвокат сказал — сложно.

— Почему?

— У таджика восемнадцать ножевых ранений.

— Живучий, собака. Показания давал уже?

— Нет. Он подлечился и сразу в Таджикистан свалил.

— Вот ты можешь мне объяснить, что вас в это скинхедство тянет?

— Не знаю, — парнишка задумался. — Наверное, это модная тема. У нас больше половины на малолетке скинхеды.

— Хорошо, а идею вашу ты можешь сформулировать? Лицо Косяка заходило широкими татарскими скулами.

— У меня по делу два брата родные проходят, у вас на «Матроске» сидят. Так они все знают.

— Это такие маленькие, тщедушные, интеллигентные? С ранцами? — я вспомнил двух ребятишек с большими глазами и тонкими шеями в обвислых, отутюженных мамой рубашках из «Детского мира». Они часто ездили с нами в воронке. За плечами у них всегда болталось по веселенькому рюкзачку, купленному в соседнем от рубашек отделе.

— Ага.

— Ладно, идеи пока оставим, — я решил зайти с другой стороны. — Что читаешь?

— Я мало читаю, — честно признается Косяк. — А у братьев любимая книга — это Ницше. Я хотел себе загнать, но на «пятерке» Ницше запрещен.

— Как это запрещен?

— Официально. Все пускают, а Ницше нельзя.

— Давно сидишь?

— Полгода.

— Наркоты много на малолетке?

— Вообще нет. Воры на «лекарство» запрет поставили. Все к воровскому тянутся, у нас только один решил жить мужиком и отдельно три пидора. Каждый, кто заехал, должен выучить «воровской уклад жизни нашей» — пятнадцать пунктов. Должен как бы точно знать, что значит каждое слово.

— Например?

— Ну, «вор», «мужик», «дорога» и так далее.

— Усвоил?

— А как же.

Парень собирается с мыслями и, словно на экзамене, принимается докладывать усвоенный материал. Чтобы ничего не упустить, еле успеваю записывать за ним.

— Значит, так, «вор» — это высокоуважаемый человек в преступном мире, добившийся святого имени вора без неподобающих поступков. Он ездит по тюрьмам, лагерям, наводит черноту, греет общее. У вора есть три святых имени: вор, жулик, урка.

— Плачет по тебе высшее образование, Ленар, — за годы учебы в институте я очень редко встречал, чтобы материал так отскакивал от зубов.

— «Дорога», — вдохновленный моим поощрением, продолжает Косяк. Это продвижение воровского хода, а также святая идея вора. По «дороге» гоняется «нужда»: сахар, чай, глюкоза. По «дороге» идет общение. Общение по нашей жизни свято. По «дороге» может решиться судьба арестанта. «Дороги» бывают разные: навесная, конь, перевал, перегон, брос, «Ева», «Север», БД (большая дорога), мокрая дорога (через нычку), — Ленар вздохнул, посмотрел на потолок и перешел к следующему термину. — «Стремяга» — стремится к святому имени вора без неподобающих поступков, ездит по тюрьмам, лагерям, наводя черноту, греет общее. «Мужик» — на первом у него стоит личное, на втором — воровское. Придерживается воровского. «Шнифтовой» — глаза и уши хаты. Глаза заключаются в том, что он курсует все движения на продоле. Уши заключаются в том, что он курсует о всех звуках на продоле. Он гоняет голосовую дорогу — «цепи». «Ночной шнифтовой» — то же самое, что и дневной, но это еще и спина дорожника, его ответственность заключается в том, что при залете в хату мусоров, он морозит тормоза. Ну, кто такой пидарас, понятно. Есть вольные и рабочие пидарасы. Вольные — это те, кто с воли дырявыми заехали, рабочие — опущенные уже на тюрьме. Гашеные — те, кто гасанулся (прикоснулся) через посуду пидора. Зафаршмаченный, фаршмак, чушок, черт — тот, кто не следит за личной гигиеной.

— А сука — это кто? — настала очередь дополнительных вопросов.

— Сука — это тот, кто сдает запреты мусорам в пользу своей выгоды, — не растерялся Ленар.

— Молодец! В теории разбираешься. А как обстоит дело со словарным запасом?

— По-честному, я за полгода от нормального языка даже отвык.

— Я заметил. Общечеловеческие фразы даются с трудом, — усмехнулся я. — Заодно и вспомнишь.

— С чего начать? — Косяк напрягся над шарадой. — Чашка — это фаныч или фанка, тарелка — шленка, раковина — ракушка, матрас — машка, ведро — аленка или аленыч, ложка — черен или весло, телевизор — тэвэха, подставка под тэвэху — язык, туалет — нычка или дальний, огородка дальнего — слоник, одноярусный шконарь — вокзал, там обычно пидор спит — напротив дальнего, двойной шконарь — пальма, лавочка — козел, курево — куреха, фильтровые, одеяло — бычка, каркас шконаря — струны, вольная одежда — волька, дырка в тормозах, чтобы за продолом смотреть — пика, вытяжка — ресница, наркота — кайф, деньги — филка, кисть руки — пакта, кипятильник — кипятло, малява — мулька или эмка, наколка — партак, игла — першня, веник — ковырло, тупой человек — бивень, грязная хата — чушатник, спрятать — сухарнуть, подожди — повремени. Не делал, не делаю и не буду делать — это западло…

— Что за партак на пакте? — рассмеялся я, показывая на левую руку Косяка, безымянный палец которой украшен синим перстнем в виде солнышка: точка и восемь отходящих от нее черточек.

— «В кругу друзей», — поясняет Ленар смысл наколки.

— Тебе оно надо, руки уродовать? Не твое это. Или твое?

— Не знаю, — насупился парень.

— Как не знаешь? Ты, когда выйдешь, пойдешь воровать, стремиться, сидеть и страдать за общее или учиться и работать?

— Учиться и работать. — Косяк вконец погрустнел.

— Тогда зачем на себе масти рисовать? Чтобы потом их сводить или всю жизнь прятать руки?

— Нет. Честно говоря, я о ней уже пожалел. Если буду бить, то только фанатские. Вот, смотри! — Ленар закатал рукав, обнажив правую руку, по которой от локтя до запястья большими вертикальными буквами было выбито “hooligan”. — Надо было, конечно, готикой делать. Красиво получается. У нас пацаненок себе “gop-stop” готикой набил. Класс! Я хотел себе «БЕС» набить, но передумал.

— Что значит «БЕС»?

— Братство — единство — сплоченность.

— Кто вас партачит?

— Скинхед один. Сидит на серьезке, без прикола, но кольщик — гений.

— Много вас в хате?

— Шесть человек. Я за хатой смотрю.

— Чем занимаетесь?

— В карты играем, тэвэху смотрим.

— Читаешь?

— Я не люблю читать.

— Любовь приходит в процессе. У тебя такая возможность грамотешки поднабраться! На зоне школу закончишь, заочно пару лет в институте отучишься, а там и свобода. А пока читай книги хотя бы для того, чтобы русский язык не забыть. На одном «а-у-е» (арестантско-уркаганское единство. — Примеч. авт.) жизни не построишь. Стихи учи, чтобы память не атрофировалась…

— Может, подскажешь, посоветуешь, какие книги? — Ленар окончательно соскочил с блатной бравады.

Набрасываю ему список легкой литературы из школьной программы, добавив пяток от себя.

— Держи, на годишку тебе хватит, — протягиваю записку Косяку. — Есть кому книги загнать?

— Конечно, я папке скажу, он прямо на неделе и загонит, — в глазах паренька светится благодарность и ученический задор.

— Девушка-то есть?

— He-а. Я не сторонник длительных отношений, — бурчит почти шестнадцатилетний юноша, изучая список литературы.

На этом забавном месте Косяка забирают, больше мы не встречались…

Мою жалобу рассмотрели довольно быстро. Раздраженного своим свиноподобным защитником и лысой судейской сволочью, меня, естественно, без удовлетворения того, о чем просили, вернули в стакан, быстро завернув на этап.

— Ничего по полковнику не слышно? — суетился в конвоирке переживающий старлей.

— Ничего пока, старшой, — равнодушно бросил я, подставляя под наручники запястья.

Дорога домой выдалась долгой и муторной. Шли по запутанному маршруту с непонятными остановками для посадок и отсадок спецконтингента. Тесно, душно, но весело.

Рядом с мусором, напротив затрамбованных рукавов едет древний айзер, дряхлый настолько, что сержант постеснялся даже цеплять его за металлический каркас дермантинового седла.

— Дед, тебе сколько лет? — крикливо вопрошает моложавый голос из соседней голубятни.

— Восемьдесят девять, — шамкает арестант.

— Старый, тебя за что? — подключается другой голос.

— Купил внукам квартиры в Москве. Пришли милиционеры. Сказали, что дешево купил, квартиры забрали, а меня посадили. Ой, тяжко! От баланды изжога…

— Кроме баланды ничего нет?

— Почему нет? Есть. Творог дают, яйцо дают, маленькое, как голубиное.

— Тебе дают, дед?

— Нет, пацанчику дают, двадцать лет, а здоровье совсем плохо.

— А ты?

— А я смотрю, — старый всхлипнул.

— Прекратили разговоры, — неожиданно рявкает сержант.

— Старшой, сними фуражку, а то в натуре на мусора похож! — в аккомпанемент звонкой остроте автозак дрогнул смехом.

Через час меня и еще семерых перекидывают в другую машину.

Наша голубятня в основном упакована грузинами. Рядом со мной, демонстративно брезгливо морщась «братской» тарабарщине, скучает еврей засижено-культурного пошиба.

— Братуха, ты откуда? — интересуется у меня сидящий напротив земляк Саакашвили.

— С «девятки».

— Это в платной тюрьме? — оживился грузин.

— Ага, в платной! Фээсбэшники на продоле пироги пекут и нам впаривают.

— А где эта «девятка»? — в разговор влез очередной потомок Лаврентия Палыча.

— Где воры сидят! — улыбаюсь я сквозь зубы.

На мгновение в автозаке воцаряется тишина, и вновь урчит приглушенный грузинский междусобойчик.

— Слышал про Лешу Солдата? — Грузины вдруг заговорили с евреем, наверное пленившись его «умный глаза».

— Что именно? — зевает еврей.

— Был прогон, кто замочит Солдата, того коронуют сразу. Ты его не знаешь?

— Знаю, — скалится еврей. — А деньгами никак нельзя получить?..

Вот и централ. Резной наличник на козырьке. Принимает Валера — толстый прапор. Бокс. Шмон. Хата. Перед тормозами сердце застучало. Вердикт уже должен быть вынесен.

Лица сокамерников сияют.

— Победа! — кричит Серега. — Выходишь!

— Что?! — вдохнул я воздух.

— Оправдали! — обнимает меня Сергеич. — Почти единогласно. Продленка у тебя завтра?

— Завтра!

— Должны отпустить. В любом случае это уже вопрос ближайшего времени.

«Бессонница — насилие ночи над человеком», — сказал французский классик. Глаза сомкнулись только под утро. И снова на этап с надеждой легкой — без возврата. С «девятки» едут Шафрай и Аскерова, через полчаса загружают остатки банды Френкеля с шестого корпуса и общую «Матроску».

Оправдание Квачкова, Яшина и Найденова как общий праздник, обретение уверенности в реальности шанса на спасение. Настроение в воронке под стать эмоциям в очереди за лотерейными билетами, когда у соседа неожиданно выскакивает «Джек пот». По сути всем плевать на счастливчика, а кого-то и зависть подтачивает, но в этой чужой нечаянной радости в каждом вспыхивает вера в собственную удачу.

— Старший, Миронова ко мне запиши, — распоряжается пристегнутый ко мне Шафрай в конвоирке Мосгорсуда, когда летеха распределяет нас по стаканам, внося соответствующие пометки в журнал.

Возле бокса сержант проверяет наши пакеты и вручает Боре сверток с телефонами.

— Если что, познакомились на стадионе, — заговорщески шепчет менту Шафрай. — Только не на «Спартаке», там Козлова замочили.

Свой стакан Борис Самуилович продолжает обживать. Пол застелен новым толстым одеялом, приступок облагорожен, фотографий заметно прибавилось.

— Осталось только обоями обклеить, — оценил я арестантский уют.

— Я пока мусоров не настолько коррумпировал, чтоб они мне ремонты делали, — усмехнулся Шафрай.

— Как у вас в хате дела?

— Боря Лисагор на блатной педали.

— Куда Лисагору-то блатовать? В доле с ментами и прокурорами опускал людей на имущество…

— Пару недель назад пошли в баню, все помылись, вроде и оделись. Ну, я и кричу, чтобы на сквозняке простату не греть: «Старший, мы готовы». А Боря в позу встал и мне предъявляет, мол, ты чего нас всех мусорам грузишь. А на вечерней проверке поднимаем вопрос, чтобы телевизор после отбоя дали посмотреть. «Мальчик-девочка» как всегда уперся — только до двенадцати. Я решил давануть на его милицейскую совесть. Гражданин начальник, говорю, перед вами смена была человечья, проблем с ней никогда не было, а вы такой упертый, прямо-таки как моя мама. После этого мне Лисагор заявляет, что я якобы сдал порядочных пацанов. Я говорю: «Боря, с утра они у тебя мусора, вечером — порядочные пацаны. Ты определись!»

— Как там прибалт поживает?

— Нормально. Такая ушлятина. Заходит кому мед или орехи, он себе в баночку отсыпает, а подъедается с общего. Когда общее заканчивается, он принимается за свой резерв. Все на голяках, а он цимусы жрет. Лисагор ему погоняло дал Физрук и Уточка.

— В честь чего?

— Пожрал, посрал, позанимался. Кстати, жутко пердючий. Говорим ему — будешь газовать, подойди к решетке, чтоб ее сдуло.

— Тебе от Олега большой привет. Приехал с суда такой счастливый — с женой, с детьми пообщался.

— Ага. Убил за два часа все батарейки на трубах, как будто так оно и надо. Как присел на связь, так давай — две бабы, четыре спиногрыза. Когда телефоны сдохли, принялся на вас жаловаться.

— В смысле?

— В прямом. Только, Вань, это сугубо между нами, — расплылся улыбкой Шафрай.

— Боря, ты сомневаешься?

— Короче, Олег рассказывал, что Серега просто тупой, ни во что не врубается. «Ты знаешь, — говорит, — что Миронов экстремист и евреев не любит? А я, — говорит, — очень хорошо отношусь к евреям». Во дебил! Он не Брюс, а Брус.

— Почему Брус?

— Потому что деревянный, — расхохотался Шафрай. — Одного не пойму, как такой дурак на таком бабле оказался.

— Ну, и за что вас любить? Взял и сдал мне Олежку с потрохами.

— Ты не милиция, тебе не западло.

— Что еще рассказывала эта живность?

— Что Кум вас с Серегой на работу к себе взял. А мне, говорит, не надо, у меня с деньгами все ровно. Одной недвижимости в центре на тридцать кислых зелени…

Срок мне продлили. Нервы сдали. Не дочитав до конца своего решения о продлении, судья услышал из клетки отборный мат в адрес свой и прокурора в сочетании с угрозами расправы. Бросив подполковнику юстиции — «пришли ко мне завтра следователя», судья быстро ретировался.

— Ты что творишь?! — взмолился адвокат, приникнув к аквариуму известковым лицом. — Это верная статья, верный срок.

— Да мне по хрену! — не унимался я. — Слышь ты, петух старый, куда пошел? Я еще не закончил! — орал я судье, слабо отдавая себе отчет о возможных последствиях.

— Иван! Считай, что на пару лет ты себе наговорил, — опустил руки защитник.

— Плевать! Уйду за отсиженным, — я потихоньку приходил в себя.

— Это не то отсиженное, — качал головой защитник.

На обратном пути в воронке столкнулись с Русланом, с которым вместе сидели почти год назад.

— Как сам? — обрадовался встрече Бесик. — Еще на «девятке»?

— Пока да. А ты?

— Сорвался с прожарки! Сначала на больничку соскочил, потом на общую «Матроску» переехал.

— Как удалось, Руслан?

— Меня на «девятке» к Олегу Пылеву посадили. Закусились мы с ним. Мне здоровьем с Пылем тягаться без толку. Здоровый, сука! А его на прогулку в наручниках выводили. Я дождался, когда мусора Пылю браслеты нацепили, и спокойно разбил ему голову. Два ребра вертухаи сломали мне сразу, еще одно — чуть погодя. Определили в карцер, где я тут же вскрылся, ну, а дальше — больничка и общий.

— Как сидится?

— Как в раю. Смотрю за хатой. Все есть. Кстати… — Бесик склонился к моему уху. — Косяк будешь? Убойная шмаль.

— Нет. Спасибо.

— А гердос? У меня с собой.

— Не мажусь я этой мазью.

— И не начинай, — разочарованно посоветовал Руслан. — Бери косяк, не пожалеешь!

— На централ не затащу.

— Тоже верно, мороз дремучий, — сочувственно согласился Бесик.

Вскоре тех, кто с «Матроски», выгрузили. В автозаке остались пассажиры с «девятки» и транзиты на «пятерку».

Возле решетки — ближе к свету и воздуху сидели Шафрай и Погоржевский — «говорящая голова» в группе Френкеля. Богдан Погоржевский шел по делу об убийстве банкира Козлова как организатор. Сотрудничая со следствием, он не стеснялся в показаниях, ломая общую линию защиты, выстроенную банкиром.

Френкель выдвинул интересную, но авантюрную и рискованную версию произошедшего, по идее — классическую, в исполнении — оригинальную. Классика заключалась в том, чтобы загрузить находящегося в розыске и недоступного следствию. Им оказался Андрей Космынин, который должен был стать стрелочником между Френкелем и настоящими заказчиками убийства первого зампреда Центробанка. Выглядело это так.

В марте 2006-го Андрей Козлов подготовил доклад о выводе через банк «Дисконт» миллиардов долларов компаниями, близкими Кремлю, а также персонально заместителю директора Федеральной службы охраны президента генерал-лейтенанту Александру Бортникову и начальнику департамента экономической безопасности ФСБ. Как утверждает Френкель, именно спецслужбы через Космынина заказали Козлова банде Погоржевского, который в темную и по дешевке подписал под исполнение убийства «луганских ниндзя» — Половинкина, Прогляду и рулевого Белокопытова.

Погоржевский с сотоварищами работали и по другим заказам, в том числе на получение невозврата. Именно такой заказ через Шафрая они получили от Аскеровой, которой очень известный бизнесмен никак не мог вернуть три миллиона долларов. Когда По-горжевского взяли, он, чтоб спасти свою жизнь, решил свалить заказ Федеральной службы безопасности на хозяйку ресторана «Триш». В свою очередь Аскерова под милицейскими пытками оговорила Френкеля.

Надо отдать должное Леше Френкелю, который, спасаясь сам, пытался вытащить и стрелков, давших на себя признательные показания на предварительном следствии, предоставив им дорогих адвокатов и окружив заботой в тюрьме. В итоге расклад на скамье подсудимых получился таким: Погоржевский грузил себя и всех, Френкель грузил Погоржевского, а стрелки тупо шли в отказ, несмотря на прежние раскаянья, что в случае обвинительного вердикта обрекало их на максимальные сроки.

Единственный в деле, кому откровения специалиста по «неформальному» решению вопросов погоды не делали, был «пожилой еврей» Боря Шафрай, чье неведение относительно назревавшей мокрухи в суде казалось неоспоримым. Поэтому для Богдана Борис Самуилыч оставался единственным из подельников, с кем можно еще и поговорить. Хотя Шафрай предпочитал слушать, нежели высказываться. Но сгорбленный, осунувшийся Погоржевский с устало-обреченным лицом, похожим на жабью морду, согласен был и на монолог.

— Они же трактористы, — распалялся Богдан о Половинкине, Прогляде и Белокопытове. — Они так на воле не жили, как сейчас в тюрьме. Слаще морковки ничего не ели. На «девятке» посидели, о «Майбахах» заговорили. Я им говорю: вы у себя на мойке в Луганске хоть один «Майбах» мыли? Колхозники, мать их… Меня грузят, что жен их угрожал убить… Папу во Френкеле нашли, а когда у отца сто детей, то десятком дебилов можно и пожертвовать…

Вторник. После недолгих пререканий с самим собой, гулять или еще с полчасика покемарить, я лениво принимаюсь натягивать шорты. Компанию в топтании дворика под разрывы россиянского фольклора типа «летящей походкой ты вышла из мая» мне составил Олег. По возвращению — обливание и быстрый завтрак в ожидании ознакомки. В полвторого заказали «с документами» Олега, через пять минут раздалось на «м». «С вещами!» — последовало продолжение.

Вот так, запросто, легко и безапелляционно меняется привычная жизнь, иногда казавшаяся даже приятной, привычной. Уходят в прошлое люди, ставшие близкими, почти родными.

«С вещами!». И нет другого слова, способного скоро и резко перелистать страницы отмеренного.

— Ваня, на свободу! — заполошил Серега, тряхнув меня за плечо.

— Тихо, тихо, Серый, какая на хрен свобода, — перебирая в голове возможные варианты, отмахиваюсь я от сокамерника.

— Вано, могут нагнать, — почесал затылок Сергеич. — Смотри, за три дня сориентировались, что дальше тебя держать глупо…

— Сомневаюсь, — я врал, и в первую очередь себе. — Так просто соскочить не дадут, крепить будут до последнего.

Надежда вырваться душу не грела. Мирок, суженный сознанием до двадцати квадратов тюремной жилплощади, в мгновение начал лопаться, адреналин горячим газом человеческого воображения расширял границы реальности: ворота «девятки», «кошкин дом», «трамвайные пути», «нимб высоток» растворяли железную клетку, подменяли колючий горизонт забытой далью. Б-р-р-р… Пытаюсь гнать эту суррогатную радость, заставляю себя рассчитывать на худшее. Но надежда упорно продолжает приводить свои аргументы. Времени около двух, а на ознакомку не вызывают. Если следствие в курсе, значит, не исключен банальный переброс в другую хату или на другой централ? Но на Медведково рано. Пока я не закончил ознакомку, резона менять мне прописку у ментов нет. Что остается? Свобода?

В прострации, не спеша, я собираю вещи, по нескольку раз перекладываю их из сумки в сумку.

— Слышь, Вань, — переходит на полушепот Олег, которого только что заказали «с документами». — Помнишь, я рассказывал, где мой офис, ну, на Петровке?

— Вроде да, — сквозь забытье отзываюсь я, не слушая и не понимая Олега.

— Подъедешь туда, спросишь Марину, жену мою. Расскажешь там, что и как.

— Обязательно. Все сделаю, — машинально продолжаю я, отдаленно начиная припоминать, что Олег действительно хвастался как-то принадлежавшим ему особняком по соседству с МУРом.

— Ваня, ты как выйдешь, свистни погромче, чтоб мы знали, — зазвенел с верхней шконки Серега. — Ты умеешь громко свистеть?

— Да замолчи ты! — Сергеич хлестко врезал единственной ладонью Журе по шее.

— Ты че творишь, дядя? — встрепенулся контрабандист. — Ванька-то уходит. Чуйка у меня.

Вывели Олега. Шел третий час дня. Время приближало к свободе.

«Ухожу! Ухожу!» — скрипело в висках.

— На «мэ», — бесстрастно стукнуло в тормоза.

Надежда запнулась, но сдаваться не собиралась.

«Пришел следак с подпиской о невыезде», — вкрадчиво, но уверенно пронеслось в голове. «Не трави душу, наденька, заткнись, само все определится!» — я невольно втягивался во внутренний диалог. «Подписка! Подписка!» — продолжала твердить надежда.

— Под подписку выпускают, Вано, — Сергеич показался мне более убедительным.

Обувши тапки, подхватив портфель, я подтвердил готовность.

— Куда меня, старшой? — задрав руки на стену и раскорячив ноги под обыск, спрашиваю шмонающего меня прапора.

— Без понятия, — хмыкнул тот, перебирая складки моей одежды.

«Ну, да. Где ты и где понятия»… Все как обычно: коридор, подкова.

— Куда на «мэ»? — кричит выводной.

— В десятую, — раздается дребезжащий тенор Марьи Васильевны.

Следачка №ю — привычная, мною обжитая, окна на улицу, черный прыщ видеоглаза торчит под потолком. Минуты через три заходит следователь. Тот же золотой галстук, тот же полосатый костюмчик, черная рубашка и в тон — придурковатая улыбка. Очень гармонично. Дежурно протянув влажную ладошку, капитан юстиции занял центральную табуретку и принялся раскладывать содержимое потертого портфеля, украшенного жирными подтеками. На свет извлекаются три тома уголовного дела, бутылка квасной газировки и толстый “Плейбой”, чтение которого следователь осиливает третью неделю. В скользких мышиных глазках Девятьярова кроме суетливого равнодушия ничего.

— Вова, куда едем? — злобно выдавливаю я из себя, четко осознавая, что подписка на сегодня отменяется.

— В смысле? — глазки Девятьярова подернулись жирком недоумения.

— Заказали с вещами, я решил, что переводят на другой централ.

— Я не в курсе, — замельтешил следак. — Я бы знал.

— Значит, в другую хату, — завершаю я пустой разговор.

Подходит адвокат, начинается ознакомка. Обломанная надежда жалобно поскуливает, заглушая трезвое осознание происходящего.

Тупо листаю страницы двенадцатого тома под скрипящий шелест похабного глянца и шипящую квасную отрыжку Девятьярова.

— Владимир Анатольевич, не рыгай, не в прокуратуре, здесь ты среди людей, — не выдерживаю я.

От растерянности следак выдает смачно на бис, оскорбленно задвигав зардевшимися щеками.

— На сегодня хватит, расход, — через полчаса вымученного чтения я засобирался в хату.

В камере я с порога наталкиваюсь на вопрошающие взгляды.

— Старшой, куда его? — Серега подскакивает к закрывающему тормоза Квадрату.

— Домой! — ехидно ухмыляется цирик, хлопнув железом.

— Ну, видишь! Домой!

— Слушай больше мусоров! Следак и адвокат не в курсе, вызывали на ознакомку. В другую хату тусуют, без вариантов.

— Да брось… Стал бы Квадрат…

— Ему-то что. Ссы в глаза…

— Давай, Вано, по кофейку на дорожку. — Сергеич похлопал меня по плечу.

Усевшись по обе стороны самодельного столика, Сергеич на шконку, я на топчан, выдуманный из ведра, разлили кипяток по кружкам. Запузырился аромат молотых зерен. Вмиг стало тепло и грустно. Сергеич достал из пластиковой майонезной банки ломаные подслащенные сигареты, по вкусу и цвету в нашем воображении отдаленно напоминавшие кубинские сигары. Разлохмаченные приемщицей папироски вспыхнули, оживив кофейный чад терпким табачным переливом.

Сергеич курит не в затяг, перехватывая цигарку большим и указательным пальцами, заворачивая ее в ладонь. Впервые за полтора года пришло ощущение дома, наполненного близкими душами, неистребимой верой, несгибаемой волей и неистощающимся счастьем, что с любовью и смирением принимает каждый новый день, дарованный Господом. «Дух бодр, плоть же немощна».

Владимир Сергеич собственным примером, даже не примером-подвигом (разве не подвиг — страдания превращать в радость?), выписал нам запрет на малодушие, уныние, отчаянье. Он не сдавался и нам не оставлял выбора, он улыбался, и мы смеялись, он шутя превозмогал дикие боли, и нам было стыдно плакаться даже в свою рубашку, забыв проклятия, благословляя судьбу.

— Вань, если попадешь в общую хату, сразу же переговори со смотрящим, объясни ситуацию. Будь спокойнее, не ведись на провокации. Всякий конфликт своди на нет, сам никогда не обостряй. В остальном сориентируешься, — Сергеич задумчиво отхлебнул кофеек.

— Понял, Владимир Сергеич, не растеряюсь.

— Вот ведь жизнь, может, больше и не свидимся, — прозвучало уверенно, но с пронзительностью порванной струны. В его глазах впервые мелькнула слабинка, поспешно спрятанная в лукавом прищуре.

— Ну, на это, Сергеич, даже не надейся. Будем пробиваться к тебе через застенки секретарш и помощников, — на заупокойную лирику я не был настроен.

— Так что не удивляйся, когда мы с Ванькой позвоним тебе с Московского вокзала: «Володя, мы в Питере, куда двигать дальше?». Но Олега с собой не возьмем, у него и без нас все ровно, — подхватывает Жура, не удержавшись от соблазна куснуть Олигарха.

Отпирают двери. Пора! Навертывается слеза детской сентиментальности. Не спеша выносим вещи, крепко обнимаемся. «Покидая родимый дом»…

Все! Стена, замороженные тормоза, неподъемный шнифт и снова эти ненавистные коридоры.

Провели в смотровую, в углу стоит спортивная сумка, с которой я полтора года назад заехал сюда. На сумке болтается картонная табличка «Миронов И.Б. 0034687».

— Библиотечные книги давай сюда, — Квадрат забирает стопку ветхого чтива и небрежно швыряет ее прямо на пол.

— Значит, уезжаю? Куда?

— Там будет легче. Оттуда уходят, — сочувственно подбадривает Квадрат. — Посмотри, все ли вещи на месте, и распишись в квитанциях.

Он извлекает из папки толстую кипу желтых и зеленых бумаг, — опись всего, что заходило в вещевых передачах. Проставив на каждом листе «вещи получил, претензий не имею», с любопытством жду следующих указаний.

— Заноси все в стакан, я тебя там пока запираю.

С трудом утрамбовав тюки и пакеты в дальний, глухой и тесный бокс, я еле протискиваюсь в дверной проем. Левую ногу подпирает большой куль со склада, набитый конвертами с газетами и письмами. На каждом из них жирным фломастером нарисована резолюция оперчасти «Без права выдачи».

«Что-то новенькое, но этим мы уже где-то кашляли, — разглагольствую я про себя, ковыряясь в пакете. — Без права выдачи… без права выдачи… Верной дорогой идем, товарищи. Что ж, посмотрим на запрещенную корреспонденцию. Ага, газета «Русский вестник», выпусков двадцать, распечатка выступления Суркова, статья Солженицына о февральской революции в «Российской газете», распечатки передач «Эха Москвы»: Доренко, Латынина, Бунтман… номера «Русского журнала», распечатки с «Компромат, ру», «АПН. ру», двухтомник стихов читинского поэта Михаила Вешнякова… Это даже не тридцать седьмой Сталина, это «1984-й» Оруэлла… Большой брат, запрет на информацию, на историю, искусство, поэзию».

Сдавленный грузом и зелеными стенами, в слепом аварийном освещении, долго перебираю запрещенную на «девятке» корреспонденцию «без права вручения!». Даже томик травоядных рифм «без права». Б-р-р-р, да это же просто ночной кошмар студента, обожравшегося перед сном антиутопиями… Но если мне не изменяла память, даже герои Оруэлла подравнивались психотропными колесами. А у меня и уголь активированный перевелся.

Когда заехал на «девятку», чуть ли не первое письмо получил от Оксаны, она училась на три курса младше меня, но как-то сразу влилась в нашу компанию. После университета потерял Оксану из виду, и вдруг такой сюрприз, письмо, полное искренних переживаний и слов поддержки. Где-то в январе 2007-го, получив от нее второе по счету письмо, я сразу и добросовестно написал ответ, обременив Оксану просьбой присылать интернет-аналитику, благо, девочка училась в аспирантуре и трудилась в рекламе. Больше писем от Оксаны я не получал, конечно, грешил на нее, но грешил без обиды, понимающе. Забвение — хроническая болезнь всякого арестанта, с которой быстро смиряешься. Писать вдогонку письма типа «почему молчишь?» не позволяла гордость, и вот сейчас я держал в руках три толстых письма, где в графе «отправитель» каллиграфически выведено «Оксана», а рядом — жирно-корявое «Без права вручения». Внутри — блестящая информационная подборка по моему делу и недоумение безответной тишиной…

Уже давно ныла раздражающе спина, ход времени терялся, стена из зеленой превращалась в желтую, просачиваясь ядовитыми пятнами в голову. В ушах гудело как после мощного удара. Гул нарастал, пятно расползалось. Я то и дело колотил в тормоза, но, кроме сверлящего виски гула, ничего не слышал, не слышали и меня, продол оставался пуст. Позвоночная боль обездвижения очень скоро превратилась в жжение. Мышцы, кости, нервы стали вдруг непосильным бременем, которое до кровавой хрипоты, до смертельного изнеможения сдавливало душу. Пятно! Чертово желтое пятно, оно повсюду, словно отражение литературного бреда из чеховского «Спать хочется». Оказывается, это была не наркологическая фантазия Антона Павловича, одуревшего от марафета в своей Ялте. Это желтое пятно нельзя выдумать, как нельзя придумать и ту ненависть, поразившую крестьянскую девочку, задушившую младенца.

Часть третья

Шестой «Спец»

…Лязгнули двери, я, словно штакетина, вывалился наружу. Затекшие ноги отказываются стоять. За решеткой темно, свет на продоле переведен в ночной режим.

— Майор, сколько времени? — как оглушенный, я растерянно озирался, пытаясь сориентироваться.

— Час, — бросил майор. — Бери вещи, пошли.

«Час ночи, час! Значит, в стакане я просидел не меньше девяти часов», — подсчитывая, я на полусогнутых стаскиваю по лестнице баулы. На улице возле подъезда меня поджидает буханка с двумя глухими клетками, возле которой принимаюсь грузить скарб, снова и снова возвращаясь на шестой этаж. В последнюю ходку притормаживаю возле нашей 610-й. Тишина. Могли раскидать хату.

Окончательно спустившись вниз, я тут же закрыт в воронок.

Прислушиваюсь к внешним движениям. Тем временем менты приземляют второго пассажира. Его закрывают в соседний стакан. Поехали.

— С какой хаты? — стучу в железо.

— 607-й. А ты?

— Десятая. Так ты с Шафраем сидишь? Как звать?

— Максим Остапченко.

— Я Миронов Иван. Куда едешь — знаешь?

— Не-а.

— Давно сидишь?

— Семь месяцев.

— С делом уже знакомишься?

— Какое там. Следак за все время один раз появился.

Воронок резко останавливается, немного сдает назад и глохнет. Тут же щелкают замки. Максима выводят первым. Дворик, где мы остановились, путаетея в клетчатых стенах. В полутьме возникает вертухай с целлофановым лицом и баландер в черной робе с визиткой на нагрудном кармане. Помогает перетащить вещи в грязный предбанник, уложенный кафелем, словно в поликлинике разделенный приемной стойкой, только вместо стекла стойку украшает толстая решетка. За стойкой наш майор и незнакомый старлей с выключенным взглядом.

— Фамилия, имя, отчество, год, место рождения, обвиняетесь по каким статьям?

— Куда приехали-то, старшой? — заполняю я возникшую паузу.

— На «Матроску», — прожевал старлей.

С сумками по веренице узких коридоров до просторного продола, тормозим возле номера «и». Открыли, завели.

Это сборка, два на пять метров, слева открытая параша с цинковой раковиной, по стене скамья шириной с книжную полку. Здесь уже скучает Остапченко, которого я теперь могу разглядеть. Ему около сорока лет, с обритым под бокс скальпом и бородкой а-ля Хотабыч. Макс — хозяин таможенного терминала, сидит по обвинению в контрабанде.

Остапченко как брат похож еще на одного таможеника — обитателя «девятки» Вадима Николаева, только тот разгрузился на тюрьме килограммов на двадцать поболее своего коллеги.

— Куда заехали, Макс? — спрашиваю я, напряженно вглядываясь в широкое зарешеченное окно с видом на кладку старого кирпича с вытянутыми и вогнутыми вверх решетками, от которых тянутся «дороги».

— Наверное, на «шестерку». Меня следак еще неделю назад предупредил. Короче, Прокопенко разослал всем следственным группам письма счастья, мол, в связи с ремонтом, в случае отсутствия крайней оперативной необходимости обеспечить перевод подследственных в другие изоляторы. Обычно после «девятки» перекидывают на «шестерку». Как Френкеля, Прогляду, Половинкина, Могилевича, Косенкова…

— Косенков… Косенков… Мэр Тамбова, что ли? Который дырявый?

— Да он нормальный! Это все подстава мусорская. У нас адвокатесса общая, — словно за родного обиделся Остапченко.

— Не знаю, кто, кому, что и куда подставляет. Но пидор он задокументированный. Когда тамбовского губера Бетина спрашивали, кого ты рядом с собой терпишь, Олег Иванович отвечал: «Ж… его, вот он туда пусть… что хочет то и делает». Так что разводит тебя твоя адвокатесса.

— Откуда ты это знаешь? — недоверчиво косится Максим.

— Источники надежные, проверенные, да и Тамбовщина мне теперь не чужая.

— Интересно, скоро нас поднимут? — сбивает с темы Максим.

Вместо ответа скрипят тормоза, и полусонный прапорщик приказывает следовать за ним. Проходим в просторное помещение, оборудованное компьютерами, цифровым фотоаппаратом на штативе и открытым бюро для откатки отпечатков пальцев. Строгие лица, анфас — вспышка, профиль — вспышка.

— Белькам в 77/1, — устало улыбается прапор и упреждает следующий вопрос: — Опера придут, решат, что с вами делать.

— А когда они придут?

— Утром, — зевает вертухай.

Утром… До утра еще далеко. На полстены висит самодельный плакат с рябью пространного текста. Я погружаюсь в чтение:

«Ты попал в заключение.

Не отчаивайся. Жизнь продолжается, но теперь в ней существуют особенные правила (по которым живут заключенные), особенный язык (значения слов в котором отличаются от значений в языке, которым пользуются на свободе), особенное «общественное положение» заключенных.

Поэтому, если ты, не освоив эти правила, продолжишь жить по привычным тебе законам обычной жизни, то ты рискуешь попасть в, мягко скажем, неприятное положение.

Вот некоторые из них:

— Никакими своими действиями ты не должен навредить окружающим тебя заключенным.

— Будь аккуратен во всем — в словах, действиях, поведении. Не делай и не говори ничего, о чем не спрашивают и не просят. Не дай затянуть тебя в спор и «поймать» тебя в нем. Как правило, если начинаешь спорить, то настолько увлекаешься обоснованием своей точки зрения, что подчас перестаешь слушать собеседника. Выслушай его до конца, чтобы понять, с чем именно ты не согласен, а уже после этого излагай свою точку зрения.

— Будь наблюдателен, обращай внимание на слова, действия и поведение других людей в камере.

— Здороваясь, не подавай руки первым, пока не поймешь, с кем разговариваешь. Говори «Здравствуй», «Привет», «Добрый день».

— Больше молчи, по крайней мере, одну-две недели, ты должен научиться и уметь слушать других. Но не притворяйся, что слушаешь. Это бесполезно: отсутствие интереса и скука неминуемо проявятся в выражении лица и жестах. Лучше уж признайся, что в данный момент выслушать собеседника достаточно внимательно не сможешь, потому что у тебя все мысли о твоей беде.

— Тебе расскажут много «правдивых историй» — тюремных сказок — про суды и судей, про поступки заключенных, о приговорах и т. д. В них очень много выдуманного, но есть и правда. Слушай, но лучше не пересказывай и не повторяй их.

— Старайся не использовать при общении нецензурные слова и выражения.

— Старайся поддерживать со всеми окружающими ровные отношения, с любым из них ты можешь встретиться в совершенно другой ситуации.

— Не пытайся получить и пронести в камеру запрещенные предметы через адвоката или в передачах. Это может повредить не только тебе, но и окружающим.

— Не оговаривай других заключенных и не рассказывай того, что не видел сам.

— Не ври и не преувеличивай жизненные ситуации, также не рассказывай лишнего о собственных возможностях и финансовом положении близких людей.

— Не играй ни во что «на интерес», деньги и «просто так», — хочется играть, играй «без интереса».

— Не высказывай, если не просят, собственные оценочные суждения о других людях. Не делай поспешных выводов о других. Поспешные оценки мешают нормальному общению.

— Если ты собираешься что-либо сделать, но не знаешь всех последствий, тебе что-то непонятно в словах и действиях других заключенных, у тебя возникла конфликтная ситуация с кем-либо из заключенных — обратись к смотрящему камеры.

— Не давай совета, если тебя об этом не попросят. Если же у тебя действительно попросят совета, уточни, что собеседник хочет на самом деле.

…Многие судьбы поломались в тюрьме из-за элементарной глупости или неосторожности. Пожалуйста, будь внимателен, осторожен и побольше думай. Помни самое главное правило: ожидай худшего исхода своей ситуации, но надейся на лучшее.

В первую очередь тебе необходимо связаться с родственниками и близкими людьми. Чтобы связаться с близкими людьми и сообщить им, что тебе необходимо, нужно написать письмо и отдать его сотруднику в незапечатанном виде. Помни при этом, что все письма читает специальный сотрудник, поэтому не указывай в них информацию, которая касается уголовного дела.

Если твои близкие (родственники) не знают, что ты находишься под арестом, то, написав заявление в специальный отдел учреждения, ты можешь попросить связаться с твоими близкими (родственниками) и сообщить им о том, где ты и что тебе необходимо.

Передачи облегчают твое пребывание в заключении. Во-первых, твои близкие могут отправить почтовый денежный перевод на адрес учреждения, подписку на периодические издания и книги, изготовление ксерокопий документов, оплату аренды бытовой техники.

Во-вторых, передачи продуктовая, вещевая, «магазинная» передаются с воли твоими родственниками. Все передачи имеют определенные ограничения по весу и допустимым предметам, а также периодичность их передачи. Точнее о правилах приема передач твои родственники узнают в Бюро передач учреждения. Ниже приводится примерное описание того, что тебе будет необходимо в первую очередь…».

Вернувшись на сборку, достаю из сумки бутылку самодельного кефира и кусок сыра, разломив его пополам.

Жужжит дорога. «Братуха, откатай маляву, срочно! Два семь три!», «Держи коня… Родной, прими для восемь шесть…». Черная стена, подсвеченная глухими тенями камерных ночников, шевелится и скрипит грузами и белесыми веревками, плетенными из простыней.

— Кто тебя ведет? — пожевав сырок, спрашиваю соседа.

— Цэфэошники. Козлы, — поперхнулся Максим. — Сейчас эти уроды сами под раздачу попали. Они с Борей Лисагором работали.

— Боря их и вломил…

— Я думаю, не без этого, — облизнулся Остапченко.

— Ты с ним сидел?

— Так я от него и уехал!

— Ну да, они же с Шафраем вместе страдают.

— Боря, как увидел последний «Человек и закон», взбодрился.

— Чего там было? Мы из-за футбола проморгали.

— Там был большой сюжет про всю их замусоренную ОПТ. Показывали его, Рому Чубарова, тушинского прокурора Нарцесяна. У Бори нашли двадцать телефонов, бухгалтерию — кому и сколько, новенькую «феррари», левые печати.

— В чем повод для оптимизма?

— Короче, включили прослушку их партнеров, где один другому говорит: «Борю Лисагора надо гасить, а Рома нам еще денег должен». Боря потер руки и заявил, что эти пацаны скоро заедут.

— Ну да. «Я не сука, молчать не буду».

— Боря не из молчаливых.

Сгрудив пожитки, поджав ноги, я скрючиваюсь на расстеленной фуфайке. Глаза захлопываются сами собой, сон тяжелый, муторный, дробный, и сон ли это, скорее минутные обмороки.

Наконец, стена «Матроски» начинает бледнеть, занимается зарей. Светает. Мы осоловело глядим друг на друга, говорить ни сил, ни желания.

На продоле начинается утренняя суета, но нас она не касается. Счет времени снова растерян. Нас открывают. В проеме торчат трое гоблинов.

— Миронов! — рявкает один из них.

— Ну.

— На выход… Без вещей.

Лестницы, подвалы, коридоры и снова лестницы. Меня выводят на продол, где по обеим сторонам расползаются следственные кабинеты большой «Матроски», те самые, похожие на конюшни, с маленькими оконцами в высоких дверях. Заводят в один из них, где уже по-хозяйски расположился Девятьяров.

— Еле нашли тебя, — протянул руку капитан. — Два часа искали. Нам говорят, что тебя найти не могут, приходите, мол, после праздников. А я им: как это не можете, ищите. Как это может человек потеряться!

— Вова, я без сна вторые сутки, так что подтягивайся в понедельник, — с трудом выдавил я, наслаждаясь комфортом привинченного к полу стула с широкой мягкой спинкой.

— Ну, да, конечно, понимаю, — зачастил следак, суетливо пряча обратно в грязный портфель засаленный «Плейбой» и неизменный квас.

Минут через пять после его ухода приходит какой-то очередной сержант и отводит меня на сборку. Сборка — три смежных помещения. В двух — по двенадцать стаканов, метр на шестьдесят сантиметров каждый, третья — общая с большим окном.

В нее меня и заводят. Здесь уже человек восемь нервно ожидают транзита в хату. В основном молодежь, в шортах, тертых майках, с деланной уверенностью на лицах, которая, впрочем, больше походит на испуганную злобу. Разительным контрастом на фоне этого уголовного молодняка сидел напротив меня замызганный мужичок с грязными волосами, клочкообразной щетиной и бегающими, переживающими глазами. Не успел я приземлиться на скамейку, мужичок тут же подскочил ко мне.

— Привет, Иван! — сунул он липкую руку под «здрасьте».

— Здорово, — недоуменно цежу я, стараясь вспомнить, кто, где и при каких обстоятельствах.

— Максин я. Мы с тобой в воронке познакомились. Ну, полковник, замначальника института, — уловив ход моих мыслей, засеменил арестант.

— Какими судьбами? Давно с «девятки»?

— Три дня назад перевели, — боязливо озираясь, зашептал полковник. — Прямо со сборки подняли к операм. Представляешь, мне какой-то лейтенант сопливый без предисловий в наглую заявляет: «У нас лучше всего на больничке. Как вы смотрите на то, что мы вас туда посадим?». Я говорю, что, мол, ничего против не имею. А он мне, что раз так, то придется поработать. Я его сразу не понял, говорю: «Баландером, что ли?» — «Старый, говорит, ты, дед, для хозбанды. У нас, говорит, туда из молодежи очередь. На больничке, говорит, пассажир один сидит. Он с быдлом базарить не станет, а с тобой — интеллигенция, глядишь, и разговорится». Я возмутился, конечно: «До своих седин дожил — сукой не был и никогда не буду!». А опер, мразь, мне как в кино: «Зря ты так, дед, пожалеешь!» В общем, закинули меня в бээсную хату, грязно, голодно, на двадцать шконок сорок человек, в сутки, дай Бог, поспать часа четыре.

— Миронов! — кричит сержант, и меня выводят со сборки. Возле сержанта уже топчется еще один арестант, которого отличает колесообразная грудь, облаченная в клубную футболку ЦСКА, и неунывающая физиономия.

Нас ведут по лабиринтам тюрьмы, в которых ориентируемся исключительно по сухим командам выводного.

— Откуда? — подмигивает попутчик.

— С «девятки», вчера перекинули, в хату еще не поднимали.

— Скорее всего, на «шестерку» закинут, — со знанием обстановки замечает футболист.

— Меня Алексеем зовут.

— Иван.

— Подожди, ты с такой сукой, как Паскаль, не сидел?

— Было дело…

— Так эта тварь нас всех и грузит.

— Доходяга он конченый, изнутри гниет, живет только на колесах, иммунитета нет, да еще плюс ко всему туберкулез.

— Тубик, говоришь? — Леша передернул желваками. — Может, сдохнет до суда? Представляешь, что делает! Я их как-то подвез в Подмосковье на своей машине, а они там дачу хлопнули. Ну, я-то в разбой никогда бы не вписался. Я детей тренирую, тренер я по футболу. Так эта живность кричит, что я был в курсе и дочь моя четырнадцати лет тоже знала…

— Тебя сейчас куда? — прервал я монолог спортсмена.

— Карцер выписали на неделю.

— С кем сидел-то?

— С Могилевичем. Хату раскидали, а меня на кичу.

Мы дошли до нашей сборки.

— Ладно, Вань, давай. Удачи! Еще, может, свидимся. У меня погоняло на тюрьме — Леха Тренер.

— Давай, держись!

На сумках изможденно зевал Остапченко, с уставшим нетерпением не сводя глаз с дверей.

— Что, Вань, к операм дергали? — приподнялся он мне навстречу.

— К ним, я так понимаю, еще предстоит, — вспомнив Максина, я скрипнул зубами.

— Миронов с вещами, — сборка снова открылась.

— На «шестерку», старшой? — спросил я, вытаскивая сумки.

— Да.

— А я? — вытянул шею Остапченко.

— А ты нет, — оскалился вертухай.

Вещи помогает тащить баландер. Двигаемся по глухим, длинным, подвальным туннелям, преодолевая один за другим рубежи безопасности в виде стальных решеток с трехоборотными замками.

Бетонку подземелья сменил кофейный кафель больнички. Тот же тюремный продол, только чище, а привычный интерьер дополняет пара каталок. Затем лестничным маршем через сейфовую дверь на второй этаж, где при входе аккуратный деревянный ящик с иконкой Спасителя — «для поминальных записок».

За дверью начинается шестой спецкорпус «Матросской тишины».

«Шестерка» — компактное отдельное здание в три этажа. Первый отведен под больничку, второй — обычные маломестные камеры, третий — прогулочные дворики. С общей «Матроской» шестой корпус связан подземными коммуникациями.

Рядом с дверью в торце, за решеткой, кособочится стол — рабочее место режимника. Далее по коридору — смотровая и туалет.

Продол «шестерки» выгодно отличается от «девятки» своей ширью и высокими потолками. Заводят в смотровую, начинается перебор пожитков. Шмонающим выступает крепкий плешивый дагестанец в чине старшего лейтенанта с характерным акцентом и дурацкой улыбкой — следствием родовой травмы. Порывшись руками и металлоискателем в тряпье, добирается до моей канцелярии. Ручки гелевые в количестве десяти штук отметает сразу как «краску для нанесения татуировок», принимается перебирать литературу.

— Э-э-э, — мычит горец. — В экстрэмиских шайках состоишь?

— Ты что, нашел там мой партбилет?

— Нээт, тут такие названия нацистические «Русский вэстник», «Русская монархия», «Русскийжурнал». Тут сидэли одни, на пэжэ уехали, — оскалился старлей.

— Слушай, а у тебя брат родной есть?

— Эсть, а что?

— Да позавчера показывали убитых ваххабитов. Один — вылитый ты, только с бородой и дыркой в башке.

— Забырай вещы, пашли! — нервно дернул подбородком кавказец, сунув литературу обратно.

Стены и двери здесь выкрашены в светлую бирюзу, что не может не тешить глаз. Длинный продол разбит решеткой. На ряде камер на бечевках болтаются прямоугольные картонки, на которых большими буквами пропечатано: «Внимание! Особый контроль!». «Ахтунг» висел и на 614-й, возле которой мы остановились.

Первое, что я увидел в камерном просвете, озадаченное любопытством лицо Саши Чеха. Обнялись, занесли вещи. Знакомлюсь с двумя другими сокамерниками.

Первый — с головой глубокого старика и телом юноши — Алексей Курцин, один из директоров ЮКОСа. Ему пятьдесят два года, дали четырнадцать лет строгого, из них три года «крытки» он уже взял. Курцина отправили было в мордовский лагерь, но, продержав месяц в карантине, вернули в тюрьму на раскрутку по новым экономическим преступлениям. Так что для безобидного бухгалтера с тонкой интеллигентной натурой зэковская арифметика начинается минимум от пятнашки.

Второй мой новый сосед — долговязый мошенник Андрей Родионов. Он сидит уже два года, повторно испытывая на прочность Фемиду. На первом суде за махинации с недвижимостью прокурор запросил семь лет, суд дал два года. Прокуратура подала на отмену приговора за мягкостью. Высшая судебная инстанция, естественно, пошла навстречу, и все началось сначала. Только новый судья сразу перебил вторую часть 159-й на четвертую, тем самым почти в два раза увеличив потенциальный срок. Андрей высокий, худой, со смоляной прической. Ему почти сорок, но внешне, благодаря ускоренному метаболизму и неудачной генетике, Андрей оказался заложником недоразвившейся подростковости, и сначала я даже принял его за Стаса Прасолова.

Чех единственный в хате, источавший оптимизм и искреннюю радость. Та призрачная улыбка судьбы, очевидцем которой я стал в Мосгорсуде, когда присяжные отмели Саше сто пятую, обернулась оскалом. За два признанных эпизода мошенничества суд добавил к девяти уже выстраданным на тюрьме и зоне годам еще десять лет крытого режима.

Саша принял столь непомерную жестокость с достойным смирением, пребывая в молитве, спорте и переписке с тюремными и церковными инстанциями, которые он просил разрешить ему регистрацию и венчание с невестой.

В камере — пять шконок, она побольше тех, что на «девятке», под потолком мостится маленькая решетка. К явным плюсам относится высокий пятиметровый потолок, деревянный пол и конечно же — тюремное чудо — компактный душ возле чугунной параши. На столе спокойно лежат зажигалка, жвачка, часы — вещи, запретные по привычным для меня меркам. В дальнем конце стола мерцал потертый «самсунг» с бегущими от него проводами самодельной антенны.

На «шестерке» свои режимные и гастрономические послабления. Во-первых, поверка только одна — утром: зэки выходят на продол секунд на двадцать, пока вертухай с деревянным молотком бегло простукивает камеру. Спать под одеялом не возбраняется, телевизор не отключается хотя бы уже потому, что кнопка от него не выведена в коридор, с прогулки на прогулку никто не обыскивает, а такой репрессивный рудимент, как «руки за спиной», здесь почти изжит. К шнифту вертухаи подходят редко, арестанты предоставлены сами себе. Разрешены пластиковые электрические чайники, кипятильники, удлинители, самодельные светильники. Леша Френкель умудрился затянуть на «шестерку» даже утюг.

Ларек здесь гораздо разнообразнее, чем на «девятке», можно заказывать свежую пиццу и цыплят-гриль. Однако в передачах почему-то запрещены помидоры, огурцы и всякая зелень. Тяжелее родным: чтобы организовать передачу, они убивают по два дня кряду.

В правом дальнем углу хаты — иконостас, под которым на примотанной веревками к трубе картонной подставке чадит подсолнечным маслом самодельная лампадка. В свое время латифундист Вася Бойко из-за такой вот лампадки заработал на «девятке» несколько карцеров.

Гуляем. Дворики не асфальт, а раздолбленная бетонка, стены — желтая шуба. Решетка — на высоте двух с половиной метров, узкая лавка приделана к стене. И никакой музыки, перекрикивайся, слушай соседей. Слева от нас раздаются повизгивающие смешки, сквозь которые прорывается натужное мурчание типа «шухер», «братан», что благодаря манере растягивать гласные звучало пошло и неестественно.

— Соседи, с какой хаты? — реагирует на «братан» Саня.

— Два семь, — робко отзываются после взятой паузы.

— Понятно, — брезгливо сплевывает Чех.

— Кто там? — интересуюсь я.

— Мэр Тамбова Косенков и Антон Вахонин.

— Подожди… Вахонин, Вахонин… Что-то знакомое. Это который с братом и еще одним подонком девятнадцатилетнюю девчонку изнасиловали. Брат у него Илья в Счетной палате работал, а те двое — шнырями в Госдуме.

— Антон утверждал, что это постанова.

— Интересно, с какой целью?

— Вроде как Антон должен был стать депутатом, а его таким образом сняли с пробега.

— Ага! А его брат метил в председатели Счетной палаты. Нет, Саня, такие вопросы сейчас решаются без уголовки, исключительно в русле спортивноденежных отношений. Или олимпийское золото, или пять миллионов в кассу.

— А их там взаправду два брата?

— Чуча и Дрюча.

От Чеха вскоре меня перекинули в камеру напротив. Пятиместка, полный комплект. Мои новые соседи отличались друг от друга практически всем. Единственное, что у них было общего, так это пол. Еврей — мошенник со спрятанным за густыми черными бровями-щетками взглядом походил на здорового жабца, скованного в движениях ленивым равнодушием. Его звали Игорем. Прямо перед моим заездом он вернулся из суда и наводил марафет на дальнем. Второй — убийца Витя, кого-то исполнивший на Урале, об остальных подробностях он умолчал, парень светлый и искренний, если не брать в расчет нежелание распространяться о своей делюге, сидел уже пятый год, неистово молился, часами посвящая себя йоге и отжиманиям. Хохол по имени Гена шел по контрабанде, за полгода тюрьмы размяк и сдался, много курил и кишкоблудствовал, стремительно раздаваясь в габаритах. В хате была зажигалка, но хохол получал заветный огонек только после фразы: «Россия, подогрей Украину газом!»

Четвертый был грузин-стремяга, лет под тридцать. Болезненную худобу его подчеркивали впалые глаза, очерченные черными кругами. Он говорил на тяжелом выдохе, медленно, но резко. Тело местами уродовали подкожные гнойники — первый признак метадонщика с крепким стажем. Стремяга представился Зазой.

— Колешься? — поинтересовался я у грузина.

— Я? Нет… — завертел головой стремяга. — Только иногда.

Не успел я толком познакомиться с сокамерниками, как в хате началось представление, мною за полтора года тюрьмы еще не виданное. Игорь, порывшись в складках своих штанов, извлек маленький бумажный сверток, запаянный в целлофан.

— Заза, как обещал, — еврей протянул кулек стремяге.

— Вах, братуха, спас меня! — Заза подпрыгнул от радости и тут же вскрыл целлофан.

В клочке бумаги оказалась щепотка порошка, похожего на стиральный, только отливающий не синькой, а грязноватым прозрачным сахарным серебром. Метадон. Синтетический заменитель героина. Голландцы его изобрели, чтобы нарколыги благодаря затяжному кайфу методона сбивали частоту потравы, постепенно слезая с «системы». В цифрах это выглядит примерно так. Одна героиновая доза (чек) — о,2 грамма обеспечивает приход на четыре — шесть часов. Наркоман со стажем мажет по 2–3 грамма в день. А один укол метадона, те же 0,2 грамма, уносит аж на один-два дня. Как мне рассказывал один чечен, технология выхода из штопора выглядит следующим образом. Через 36 часов ломки после героина надо заглотнуть о,1 грамма метадона и ломки снимаются на сутки. Еще о,1 грамма надо сожрать через два дня, переломавшись последние сутки. И так в течение десяти дней, употребив в себя полграмма метадона. Однако, подсев на метадон, соскочить с него невозможно: ломки страшнее героиновых, а потребляемая дневная норма неизбежно стремится к трем граммам. К тому же отечественный метадон — это не голландский. С него дохнут! И если грамм «хмурого» в среднем стоит 50 долларов, то метадона — 250–300 долларов для рядового потребителя и лишь для воров в два раза дешевле.

…Потерев руки в ознобе нетерпеливого предвкушения, Заза налил в кружку отшумевшего кипятка, а в пластиковое блюдце — холодной воды. Сыпанув порошка в ложку, он вспрыснул туда же горячую воду, забранную шприцом. Щелчок зажигалки вырвал тощий язычок пламени, облизавший выпуклость столового алюминия. Как только содержимое ложки превратилось в заветный раствор, стремяга коснулся днищем ложки холодного блюдца. Черная бабочка пламени скользнула с ложки на воду, распустившись едва заметными дрожащими кружевами. На иглу был насажен маленький кусочек ваты, игравший роль фильтра. Далее охлажденный раствор перекочевал в шприц.

Игорь нажимал на овощи. Целый день проторчав в суде и пропотев в воронках, мошенник тем не менее отказался от мяса из диетических соображений, сосредоточившись на подгнивших огурцах и липких помидорах.

Затаив дыхание, грузин вогнал шприц в руку. Баян, словно насосавшийся комар, медленно наливался кровью. Но прихлопнуть его не удалось. Вены у наркомана в дефиците. Найти, пробить, поймать — дело тяжелое и мучительное. Безуспешно поковырявшись в руке, баян был засажен в пах. И снова «молоко». Грузин дернул шприц назад, и застрявшая в мышце игла повисла на дряблой плоти. Скрипя зубами, Заза стал долбить пальцы, потом между ними, затем ноги, пока бледную телесную желтизну не украсили бурые нити стежков иголки.

Помидоры, купленные в ларьке, были омерзительны: водянистые, на нитратах, с подкисшими боками. Игорь, давя пальцами кисельно-овощную плоть, неприхотливо обгладывал свой здоровый ужин.

— Перехвати, — стремяга ткнул под руку мошенника так, что томат брызгами оросил новенькую футболку.

— Чем? — подавился от неожиданности Игорь.

Наркоман молча протянул кальсоны.

Процедура начала спориться, четвертая попытка оказалась удачной. Перемотав руку штанами, Заза наконец опорожнил шприц в набухшее мясо. В его глазах заиграло облегченное счастье. Размазывая по телу кровь, грузин принялся расстреливать «Парламент».

Витя ушел на молитву, Игорь поставил чай, стремяга снова заправил шприц. Второй заход принес долгожданный кумар. Грузин сидел на шконке с закрытыми глазами, хихикал, судорожно улыбался и почухивался — чесался, короче, залипал.

«Живый в помощи Вышнего, в крове Бога Небесного водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой и уповаю на него. Яко той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна, плещма Своими осенит тя, и под криле Его надеешися; оружием обыдет тя истина Его…» — разносилась по хате Витина молитва.

Игорь сцеживал отвар из жасминовых бусинок.

…Я проснулся от крика с соседней шконки: «Воду давай!». Хату стелил дым, горло царапала гарь, горели блатные нары — полыхало одеяло, занимался матрас. Грузин отрешенно, с полуоткрытыми осоловевшими глазами сидел рядышком, словно греясь. Почесываясь, он закурил очередную сигарету. Предыдущая стала причиной пожара. Дым не успевал выходить сквозь маленькое подпотолочное оконце. Мы задыхались, хотя открытый огонь завораживал. Матрас чадил гнилой ватой, лампочка над дальняком расползлась в подкопченное солнце, словно закутанное рассветным туманом. Для полноты ощущений не хватало только удочек и соловьиных трелей, но вместо них гремел отборный мат сокамерников в форме неопределенных артиклей. После локализации возгорания пошел угар, нехотя растворяясь в блеклом небе решеток.

Накинув на голову мокрое полотенце, я провалился в сон, пытаясь не растерять в памяти бунтующие пляски пламени.

Утром следующего дня я вновь поехал дальше.

Третий день переживаем жару. Стены успели прокалиться июльским пеклом, превратив хату в духовку. Чтобы не обливаться липким вяжущим потом, стараемся не пить и меньше двигаться. Со вчерашнего дня перешел на новый график: отбой в три часа ночи, подъем в восемь утра. Пока все спят, не шибко душно, есть чем дышать. Час посвящаю зарядке, после обеда выводят на ознакомку. По возвращении, в самую жару — спишь.

Каждое утро на продоле собираются судовые. В отличие от «девятки», зэков здесь не прячут друг от друга, за тормозами различимы голоса Леши Френкеля, Половинкина, Прогляды.

Сегодня удалось даже погулять. Правда, дворик достался с высокой решеткой — не зацепиться руками, а так на решке можно и подтягиваться, и качать пресс. Пришлось ограничиться отжиманиями и жалким подобием бега. Очень жарко, невыносимо душно, поэтому раздеваешься до пояса. Чтобы не дышать грязной пылью, арестанты приносят с собой на прогулку литров по двадцать воды в пластиковых бутылках и поливают ею горячий бетон. Польза от этого невелика, парилка из финской становится русской. Тяжелая горячая влага поднимается липким паром. Но, как говорится, здесь так заведено.

Бег — замечательный способ предаваться размышлению. После двух-трех кругов сознание ловит какую-то напряженную, но ровную, несбивчивую волну, и мысли полностью уходят из реальности. Бежишь ты — бегут твои мысли, и если ноги упираются в стенку, а глаза в проволоку, то мысли не заковать и не заточить.

За долгие тюремные месяцы организм и психика наработали новые рефлексы и удовольствия. Бег, пожалуй, самое желанное, но редкое. Если с пробежкой получается хотя бы раз в неделю, считай — повезло. Все дворики размером пять на пять метров, и, как правило, гуляем всей хатой — не разбежишься. Но иногда случается, что идешь на прогулку один, вот тогда праздник.

Рефлексы, привезенные с «девятки», пугают меня самого. Прав был академик Павлов, с лампочкой он угадал. Жаль, не было в его лабораторном распоряжении такого подопытного материала, как зэки с 99/1, куда бы дальше продвинулась отечественная физиология.

Первую неделю на общей «Матроске» я, к удивлению вертухаев, при остановке возле хаты непроизвольно закидывал руки на стену. Но это ерунда, отвык, справился быстро. Теперь о лампочке. После моего переезда прошло больше месяца, но я до сих пор не могу спать по утрам. На «девятке» режим соблюдался жестко: в семь утра включали свет, в этот момент ты обязан встать, одеться, заправить шконку и лишь в таком виде кемарить до проверки. В противном случае цирики начинали остервенело стучать в тормоза, угрожая карцером.

На «Матроске» подобная форма «пресса» не применяется. Но и здесь я просыпаюсь, как только вспыхивает утренняя лампочка, и как бы ни хотелось спать, не могу заснуть. Подсознание ждет ударов в тормоза и воплей вертухаев. Чтобы снова отключиться, приходится встать, одеться, заправиться. Сокамерники относятся к моим подъемам как к чудачеству, с соответствующей иронией.

Ровно в девять выводят из камеры. На продоле уже маются судовые. Народу много — знакомые-незнакомые. С карцера подняли Костю Братчикова, куда он уехал за литр коньяка, который чудом сумел протащить на «шестерку».

— Как сам? — участливо интересуюсь я. — Как на киче?

— Нормально, — усмехается Костя. — Только очень сыро и вонь ужасная с дальняка. Химия не спасает.

— А еще там крысы здоровые бродят, — хохотнул Саня Белокопытов, который, по мнению следствия, был на руле, когда исполняли зампреда ЦБ Козлова.

— Да ладно тебе, — зашепелявил Братчиков. — Они добрые. Я с одной даже разговаривать пробовал.

— Ну и как?

— Понимать понимает, но молчит, сука серая.

Среди судовых, помимо банды Френкеля, я узнал только Салимова.

Остальные держались скованно и по отдельности. Один показался мне очень знакомым: короткого роста, с огромной головой и ушами на уровне плеч, в обтягивающей футболке.

— Кто это? — спросил я Френкеля, самого компетентного в подобных вопросах.

— Не знаю. Меня вчера к нему из карцера определили. Говорит, что два месяца как с воли заехал по мошенничеству в сфере компьютерных технологий. Думаю, что под меня, специально обученный.

— Слышь, мы с тобой нигде не встречались? — окликнул я парня.

— Нет, — тот уверенно мотнул головой, продолжая глупо улыбаться.

Отсидев пятнадцать суток на голодовке, Френкель заметно сдулся в размерах.

— Все еще голодуешь? — спросил я банкира.

— Вчера, как подняли, покушал. Вернусь на кичу — продолжу.

— Должны вернуть?

— Сегодня-завтра. Мне в общей сложности семьдесят пять суток карцера выписали.

— Тебе, я смотрю, только на пользу.

— Ну, да. Я на тюрьме после заезда набрал восемь кило. Представляешь, за две недели голодовки похудел ровно на те же восемь…

С шестого корпуса нас повели на сборку. По пути Братчиков рассказывал о своих почти бендеровских злоключениях. Суд присяжных оправдал Костю по заказу двух 105-х, но, зная, что против него в загашниках у ментов ждет своего несколько 159-х, счастливо освобожденный заскочил на десять минут домой за документами-билетами и рванул в аэропорт. Через полчаса у него на адресе была уже группа захвата…

В Эквадор Костя предусмотрительно добирался через Украину, путая следы. О Латинской Америке Братчиков вспоминал со страстной грустью и злостью на самого себя. За полгода он там неплохо устроился, осваивая отечественные накопления. Получил вид на жительство, очаровывая аборигенов деньгами, а аборигенок светлой кожей. Но вот приспичило же «белому господину» нанести бизнес-визит в Соединенные Штаты. В консульстве США приняли документы, заверив в отсутствии препятствий для получения визы. Однако на следующий день Костю попросили явиться в консульство для разрешения некоторых формальностей. Кто мог предполагать, что «некоторыми формальностями» оказались трое бледнолицых с табличками “Interpol” на лацканах пиджаков. Братчикова определили в пересыльную тюрьму, где он должен был дожидаться решения местного суда об экстрадиции. Удача предстала в лице индейца-вертухая, который предложил организовать побег, точнее сказать, за три тысячи долларов вывести за ворота тюрьмы. И Костя согласился, да адвокат убедил, что суд за отсутствием оснований не даст разрешения на экстрадицию, и Братчиков завтра же будет отпущен. Но завтра самолет с Костей на борту летел уже в Европу, где беглеца передали фээсбэшникам. Из Шереметьева Костю приземлили сразу на «шестерку».

— Дурак я, дурак. Надо было сразу политического убежища просить, — сокрушался Братчиков.

В автозак «шестерку» загружали последней. Голубятни битком набиты, один стакан заперт, в другом, приоткрытом, сидела цветущая Лиана Аскерова, похудевшая и помолодевшая. Сразу за решеткой голубятни, в утрамбованной арестантской массе я наткнулся на Шафрая.

— Слышал, Боря, тебе тоже карцера выписали?

— Две недели, представляешь? Сволочи! В будни еще туда-сюда, а в выходные тоска жуткая, под радио чуть с ума не сошел… Я через суд кур вареных затянул, но холодильника же нет, они у меня на следующий день и стухли. Вонь на весь этаж, выкинуть-то можно только на следующий день. Короче, весело. Дней через пять вызывает Романов: извиняться пришел, свидетелей привел. Я говорю, сколько можно издеваться? Нужных вам показаний я на Френкеля все равно не дам. Стар для таких фокусов. Романов в ответ: «Хорошо, подумаем, просьбы есть еще?». Я ему говорю, что четыре месяца не могу палочки ватные со склада получить, серные пробки в ушах, отит и все такое. Он смеется, гад, мол, многого хотите, уж выбирайте или карцер, или палочки.

— Ну, а ты?

— Оставь, говорю, палочки себе, серу из ушей как-нибудь пальцем выскребу, верните в хату… Кстати, тебе привет от 610-й. Недавно Ключников ездил в Мосгор. Вместо тебя к ним какого-то жутко блатного грузина подселили.

— Что Олег рассказывает?

— У них все по-прежнему. Кумарин тренируется. У Олега, по его словам, сто пятьдесят мультов зелени зависло в Европе. Короче, тюрьму перемены трогают в последнюю очередь.

— Самуилыч, у тебя-то состав прежний?

— Меня до карцера перекинули в 607-ю. Там сидит пара мутных, чечен по Политковской, Олег Махалин, которому пэжэ дали, и Володя Некрасов.

— «Арбат Престиж»?

— Ага. С ним Махалин спортом занимается. Некрасов, когда заехал, с верхней шконки слезть не мог, мы его по двое страховали, чтоб не разбился. Месяц упорных тренировок, и Вова уже три раза может присесть. Для него это сумасшедший прогресс…

Автозак остановился в подвале Мосгорсуда, началась выгрузка. Кому в Басманный и в Мещанский — поехали дальше. Оставшейся публики было немного. В основном молодежь с общей «Матроски». В Мещанский ехала судиться банда — четыре человека, самому младшему — семнадцать, старшему — двадцать девять. На Ярославском вокзале вчетвером отобрали тысячу шестьсот рублей. Судились они уже второй месяц и были преисполнены блатной гордости.

Рядом со мной сидело существо проблемной половой и возрастной идентификации. То, что значилось некогда лицом, давно утратило признаки человеческого. Оно не деградировало, нет, оно просто мутировало от постоянного пищевого потребления спиртосодержащей бытовой химии. Существо было закутано в безразмерную зимнюю куртку, из-под капюшона которой торчала жабья мордочка. Бедолага сразу привлек внимание вокзальных бандитов своей внешностью и безответностью.

— Мужик, ты откуда? — окликнул его проходивший в шайке за главшпана.

— Сы Бытырки, — зашамкал арестант.

— Слышь, ты меня не понял. Я интересуюсь, откуда сам?

— Из… — прожевал сиделец, но я не расслышал.

— Это где такой? — промычал грабитель.

— Смоленская область, река Угра, знаешь? — пояснил алкоголик.

— Не в курсе. Я не интересуюсь. За что судят?

— За три гуся.

— Двести двадцать вторая?! Автоматы-пулеметы, ха-ха?! — уважительно удивился парень.

— Да, нет. Птица, — беззубо улыбнулся страдалец. — Три гуся, летают которые.

— Так ты гусей, что ли, спер? — заржал разбойник.

— На рынке, мороженых, — вздохнул арестант.

Утратив интерес к колхознику, коллектив переключился на обсуждение насущного.

— Когда примут год за два? — спросил малолетка авторитетных товарищей.

— Это все фуфляк! Не будет такого. Понял, да? Короче, сейчас будет закон, по которому всех, у кого срок до четырех лет, нагонят.

— Бильджо (парень груз. — Примеч. авга.), откуда знаешь? — на ломаном русском оживился грузин в глубине клетки.

— Я тут с депутатом ехал из Лефортова. Понял, да? А еще весной амнистию, короче, должны сделать. Это в честь семидесятилетия победы.

— Это, за амнистию, бильджо, я тоже слыхал. А то третий раз заезжаю… В конце концов должен же быть этот чертов амнистия в этой стране.

— Миронов, на выход! — раздалось снаружи, и в голубятню ворвался взлохмаченный сквозняк.

На улице пристегнули к толстому арестанту, которого первым вывели из стакана. Мужику где-то полета, медленно тащится, захлебываясь тяжелой одышкой. От воронка до конвоирки успеваем перекинуться лишь несколькими фразами, из которых становится лишь понятно, что пассажир с «девятки», привезли его на вторую продленку по истечении первых двух месяцев ареста.

— Старшой, посади нас вместе, — говорю принимающему старлею.

— Ты-то вообще что здесь еще делаешь? — улыбается тот, закрывая за нами стакан.

— Николай, — толстый неуверенно протягивает руку, с опаской вглядываясь в меня.

— Иван, — нервоз соседа настораживает.

— Ты милиционер? — со старта огорашивает толстый.

— Я-то нет, а ты, значит, по ходу, мусор?

— Нет! Нет! Я чиновник! — бормочет Николай, стараясь держаться ближе к двери.

— Вижу, что не вор. Где чиновничал?

— В Солнечногорском районе, — натужно кривится улыбкой сосед.

— Так это ведь… Там прокурора приняли…

— Да, я прокурор Солнечногорского района, — с вызовом скрипит толстый.

— Людей, значит, закрывал, — испытующе смотрю на соседа.

— У меня по прошлому году по району возбуждено 438 уголовных дел, по ним я закрыл всего сто двенадцать человек, — затараторил прокурор, покусывая нижнюю губу. — Причем все они — убийцы детей и женщин, маньяки. Меня называли «неправильным прокурором»… Я даже думаю, что меня могли с подачи наркоконтроля закрыть. А то приводят ко мне людей, на кармане грамм, явно подброшенный. Давай сажай! Я, естественно, отказываю.

— Какой ты правильный! Взяли-то тебя за что?

— Место мое кому-то понадобилось или за мою принципиальность.

— Слышь, заканчивай заливать. Все вы одним дерьмом мазаны. Принципиальный, б… Закрыли тебя за что?

— За взятку, — сник прокурор. — Представляешь, даже не на факте.

— Как это? — беседа приняла занимательный оборот.

— У меня знакомый армян. Много лет с ним общаюсь. Как-то помог мне очень крепко… Ну, эта… оборудование в больницу поставить. А он, значится, строительством занимается. И построили они в городе торговый центр «Магнит». А у нас в стране такая практика: чтобы собрать все разрешительные документы на землю и строительство нужно пару лет, поэтому сначала строят, а потом бумаги подбивают. Поскольку уголовной ответственности за незаконный захват земли и незаконное строительство в нашей стране нет, только административная, гораздо выгодней до легализации объекта выплачивать штрафы. И вот построили они тот чертов «Магнит», а запустить не могут, нет документации. Ну, и этот армян по старой памяти ко мне: «Помоги решить через замглавы района», ну, того, кто курирует строительные вопросы. Я, дурак, и пожалел его. Он еще плачется, мол, невеста в Лондоне без денег сидит, вся надежда, дескать, на меня.

Я и решил по доброте своей помочь. Невеста эта меня еще смутила, как не выручить-то. И вдруг армян этот приезжает ко мне на работу с портфелем, говорит, что срочно надо куда-то лететь, а деньги оставить негде. Я сразу его прогнал, говорю, езжай в Москву к родственнику, там оставь, когда вернешься, заберешь. Тот забрал портфель и уехал, но через полчаса приезжают менты и меня задерживают на основании записей разговоров и показаний армяна.

— Взятка большая?

— Всего восемь миллионов рублей. Два якобы я должен был оставить себе, а шесть — передать замглавы района.

— Тоже сидит?

— Нет, в розыске. Они хотят, чтобы я на него дал показания, а у меня даже мотива нет.

— Как это? А бабки?

— В том-то и дело, что деньги мне не нужны. У меня все есть: земля, дом в центре города, хорошая машина, жена нотариус, сын в МГУ учится. Зачем мне деньги?!.. Эх, давно собирался на пенсию уходить, да коллектив жалко было оставлять. Я же двадцать три года как прокурор района, можно сказать, от сохи, бывший тракторист, партия направила, — толстый достал очередную сигарету.

— Слышь, комбайнер, не части с куревом, и так дышать нечем. Кстати, ты когда нервничаешь, не воняешь?

— Нет, — растерялся прокурор, пряча сигарету.

— Значит, это с продола тянет.

— Кстати, — замельтешил толстый. — У тебя дача есть?

— В смысле?

— Ну, там если нужно по земле помочь в районе Ленинградки, могу посодействовать, — прокурор перешел на вкрадчивый полушепот.

— Каким это образом? — рассмеялся я. — Маляву своим коллегам откатаешь? Кстати, Вася, в какой хате сидишь?

— В 304-й.

— С подельником Бульбова Гевалом?

— Да! — прибалдел прокурор. — Откуда знаешь?

— Хе-хе. На «девятке» только одна мусорская хата. Как поживает Госнаркоконтроль?

— Гоняет, переживает. Говорит, что это месть за «Три кита».

— Кто еще с вами?

— Омоновец и адвокат питерский, его к тамбовским вяжут.

— Жена, сын на свиданки ходят?

— Нет, — вздохнул прокурор. — Ни к чему это, видеть им весь этот… Может, не будут продлевать, как думаешь?

— Конечно, не будут. Сегодня же и отпустят, — ухмыльнулся я.

— Ладно, понятно все. Какой же у вас в Москве беспредел творится!

— Ты, я смотрю, вконец обнаглел. У кого это — «у вас»?

— Суды московские! Иван, поверь мне, это только в столице такое. А Следственный комитет чего стоит?! Там же преступники работают! Только представь, серость, ничтожество, годами готова пресмыкаться перед вышестоящими, по устному распоряжению линчевать людей и ждать, ждать, чтобы в один прекрасный день… сорвать… много и разом… На взятке или на обыске. И губит их жадность. Раза кажется мало, со вторым появляется вкус к жизни, третий входит в привычку… А дальше включается обратный отсчет…

Толстый покрылся испариной, красные пятна облепили мешковатое лицо, вплотную подобравшись к лысине.

— С сахарком проблемы? — интересуюсь я.

— Да нет вроде, — кривится прокурор.

— А что жирный такой?

— Двигаюсь мало, ноги больные. На воле же как: машина, кресло. Пообедать — так с шашлычком… Можно, я закурю? — жалостливо выдавливает прокурор.

— Кури, а то сдохнешь еще. Лет-то тебе сколько, Коля?

— Пятьдесят один, — жадно затягиваясь, довольно выпаливает прокурор. — Главное, чтобы к девяти в тюрьму вернули.

— Зачем тебе?

— А мы всей хатой смотрим «Колдовскую любовь».

— Какая у вас, у мусоров, все-таки тонкая душевная конституция.

«Неправильный прокурор» насупился, затушил хабарик, тщательно запрятав его в щель между досками лавки.

По возвращению на «Матроску» меня закрыли на сборке одного. Через полчаса подтянулись Зуев и Латушкин, фигуранты по делу «Трех китов». Дело о мебельной контрабанде гремело несколько лет. Оно то возбуждалось, то закрывалось. Но только смена руководства Генеральной прокуратуры и личное вмешательство Президента закрутили следственную мясорубку. Хотя, по мнению не понаслышке знакомых с делом, подоплека уголовного преследования Зуева заключалась в упорной ретивости последнего по отстаиванию своей собственности, которую экспроприировали в лучших большевистских традициях.

Так, в 2004 ГОДУ некие братья Халидовы пригласили на Сейшельские острова хозяина мебельной империи, якобы переждать готовившееся на него покушение. На курорте Зуева подвергли горской экзекуции с традиционным опусканием почек и выбрасыванием из окна, заставив его подписать дарственную на торговый центр «Гранд», который в то время оценивался в 400 миллионов долларов. Вернувшись домой, Зуев немедля кинулся в прокуратуру с заявлением о преступлении и требованием признать дарственную ничтожной. Однако в ходе проверки органы не обнаружили нарушения закона в действиях братьев Халидовых, со слов которых выходило, что их малознакомый сосед по даче Сергей Васильевич Зуев предложил подарить им «Гранд», ставший для него непосильной обузой. Братья подумали и согласились. Впоследствии «Гранд» оказался под контролем Тельмана Исмаилова.

По аналогичной схеме, как утверждал обвиняемый, структуры ФСКН пытались забрать у него мебельный центр «Три кита». Зуева под видом рыбалки заманили в одну из психушек Астраханской области, где за жизнь и свободу он подписал отступную от «китов». И лишь вмешательство через арбитраж немецких дольщиков «подаренного» бизнеса позволило официально аннулировать сделку. Но уходить без боя с захваченных экономических высот борцы с «дурью» не собирались. Зуева посадили, за ним последовали партнеры и сотрудники: Андрей Латушкин, Андрей Саенко, Екатерина Леладзе.

Мебельный олигарх Зуев походил на деревенского батюшку, густая борода, посеребренная сединой, светлое, намоленное лицо. Наколку «Сеня» на правом запястье тщательно скрывал напульсник. Поздоровавшись, хозяин «Трех китов» достал яблоко, осенил его крестным знамением, разломил, предложив мне половину.

— Сергей Васильевич, сегодня сидел в стакане с соседом твоего друга Гевала. Нервничает Гевал, рассказывает, что мстишь им с Бульбовым за их принципиальную доблесть.

— Эти ребята выстраивали под Чиркесова весь наркооборот.

— Каким образом?

— Чиркесов пришел к Володе с предложением, что, мол, если наркобизнес победить нельзя, его надо возглавить. Убедил, получил картбланш и бюджетное финансирование в сумме трехсот миллионов долларов по секретным статьям на закупку кокаина. Кстати, Бульбова, если помнишь, приняли сразу по прилету из Эмиратов, где он как раз вел переговоры о приобретении крупной партии «белого».

— Кокс?

— Они контролируют полностью весь рынок. К примеру, знаешь, как героин идет по России?

— Да откуда мне знать?

— Из Таджикистана отправляют три фуры с героином. В первой самое паршивое качество, за рулем таджик, готовый получить срок за транспортировку наркоты. Две другие фуры — под завязку самым чистым. Транспорт встречают на границе. Первую машину для рапортов и орденов задерживают, остальные в сопровождении ФСКН следуют «по зеленой» до пункта назначения. Кстати, такая же схема и по кокаину. В питерский порт приходит партия наркотика в триста сорок тонн. ФСКН получает оперативную информацию, что на судне находится контейнер со 170 кило кокса. Судно и все въезды-выезды блокируются бойцами наркоконтроля. 170 кило официально арестовывают, а остальные 340 тонн сгружают и вывозят.

— И в чем при таких раскладах провинился Бульбов?

— Чиркесов возомнил себя единственным возможным преемником. Под ним мощнейшие аналитические структуры, которые вели тотальный сбор компромата на всех и вся. Короче, зарвался. Теперь с помощью Бульбова хотят тормознуть Чиркесова, поскольку, если Бульбов заговорит, Витя сядет.

— И что, при таком гигантском наркотрафике Бульбов имел записанный на жену какойто вшивый ЧОП и замшелую кафешку под Калининградом? Как-то слабовато!

— А еще три квартиры в Москве, два дома на Рублевке, под десятку лямов каждый. И не просто кафешку, а природоохранную зону.

— Васильич, а твои «киты» кому понадобились?

— Тельману и наркоконтролю…

Зуева перебил грохот тормозов, за нами пришли. В сопровождении усталого прапорщика молча бредем по лабиринтам подвалов на шестой корпус.

Бич поколения — скука, которая динамично развивается параллельно с простатитом, отсиживаемым в мягких кожах офисов и иномарок. Эта хроническая зараза протекает с регулярными обострениями тоски, осознанием бессмысленности и тщетности своего существования. Последствия этой хрони — душевная инвалидность, нравственная деградация и букет травоядных рефлексов.

Один из основных атрибутов скуки — это борьба с ней, чем не пример единства и борьбы противоположностей, по крайней мере именно в той интерпретации, которую с одержимым упорством вкладывал в наши уши профессор Киреев. Борьба со скукой — вещь модная, красивая, периодически изменчивая, но крайне бесполезная, как галстук, — ни повисеть, ни удавиться. Блуждание по мировым пляжам и музеям, нежный клубный фитнес с блестящими гантельками, пейнтбол, стритрейсинг, проститутки, наркотики, экстремальный спорт и прочее — это все тот же галстук, который мы с радостью готовы вязать, но только на накрахмаленный хлопок и только под брендовый кашемир. Каким бы ни был галстук, — кричащим, ярким и дорогим, от него не пропотеешь и не обморозишься.

Бациллы скуки — «условия», которые делают человеческое большинство заложниками горячей воды, канализации, сытой пайки, машины, компьютера… список бесконечен. Даже жизнью готовы рисковать чаще, чем привычкой и комфортом. Да что там рисковать — расставаться! Спасаясь от скуки, пилят вены, ныряют с балконов, жрут потраву, но трепетно оберегают «условия». Синдром «теплого сортира» — раковая опухоль молодого, но разжиревшего сознания, суицидальный синдром среднеклассовой стабильности, непрошибаемая стена между скукой и счастьем.

…Два адвоката, ровесники, обоим по тридцать, москвичи, выпускники престижных юрфаков, почти соседи по столичному центру. Иными словами, из одного социального роддома и с практически идентичными бирками на запястьях.

Алексей ест перед сном свинячью колбасу, весит центнер с гаком, живет с родителями и мучается бессонницей. Стабильно процветает и растет. На руке пока еще не болтается двадцатитысячный «Ролекс», но капиталы уже заряжены в однокомнатный недострой, а из салона только что выписан новенький «Авенсис», правда, пустой, один и восемь, и на «палке». С личной жизнью похуже: на женщин уже не хватает ни денег, ни времени, ни личного обаяния. Уголовные дела, брачные тяжбы безжалостно перемалывают лучшие годы молодого адвоката в бесцветный, выгоревший песок.

У Влада в принципе все то же самое, только интересней, слаще и успешней. Единственная существенная разница между ними заключается в том, что Алексей — мой защитник, а Влад — сокамерник.

Алексей походит на разочарованную лошадь, разочарованную то ли от того, что загнанная, то ли от того, что лошадь. Со своей тоской он борется весьма оригинально: летом ковыряется лопатой в Причерноморье в поисках археологического мусора, свободное время посвящая перечитыванию Плеханова и Маркса, а еще копит «гробовые» деньги.

Влад, светящийся изнутри счастливым спокойствием, сидит на шконке в позе «лотоса». На его квартиру и офис наложен арест, а новенькая «Ауди S6» с пятилитровым движком потерялась на милицейских стоянках. Судья уже выписала Владу общую пятилетку, остается лишь смутная надежда на «касатку». Но ничто не отягощает его, он свободен, свободен волей, свободен в мыслях… Как?!

— Почитай! — Влад протягивает потертую тетрадку в чифирных подтеках с пепельной обсыпкой.

— Что здесь? — вид тетради разжигает любопытство.

— Некоторые мысли. Когда я отсидел первые полгода на общем, захотелось написать, что у меня произошло в душе, определить, с чем и как жить дальше.

Серые странички дешевой бумаги испещрены дерганным почерком, пробивающим оголенным нервом освобожденного духа.

«Каждый вдох — это молитва, каждый выдох — молитва. Вдох направляет мысли к свету, выдох направляет мысли к свету…

…Все внешние проявления — разговоры, звуки, обращения, образы — проходят сквозь ясность осознания и не должны ничего всколыхнуть внутри. Если в душе появляется возмущение от внешних проявлений — это волнение внутри трансформируется в достижение цели. Это происходит мгновенно, мимолетно, и ум опять свободен, внимание не приковывается к этим внутренним возмущениям и внешним проявлениям.

…Не действуй по прежним шаблонам, не загадывай на будущее, хватит цепляться умом за фантазии, не хватайся за настоящее. Покойся в безмятежности неба!

…Если все рушится, осознание пропадает! Знай, оно никуда не ушло, — это твое естественное состояние. Сделай глубокий вдох, резкий выдох через нос. Ум очищается от волнений на своей глади. Пусть препятствия станут твоим путем.

…Страх — это дитя гордости и неуверенности.

…Если чтение дает спокойствие — читай. Если ходьба способствует этому — ходи. Если нет возможности читать или ходить, пусть тебя успокоит биение сердца. Помни, смерть — это единственное, через что придется пройти всем, и тебе не избежать этого. Каждый миг несет смерть, и это великолепно, это стимул, это власть над самим собой в тот самый миг, когда она еще не пришла, но уже миновала.

…Покаяние в молитве — как глоток свежего воздуха в душном помещении. Любовь к Богу, к Истине усиливается покаянием. Только любовь способна обнажить грех, обнаружить заблуждение и очистить душу через покаяние, через исповедание грехов перед Богом. Покаяние — это возможность положиться на Волю Божию и принять свою судьбу с Верой в Божий Промысел.

…Жить одним мигом (сиюминутным осознанием, непрестанной молитвой) есть уход от греха, уход от желаний и страстей, обретение чистоты. Нет огорчений, нет тревог!

…Ничто не может улучшить или ухудшить твое естественное осознание, ведь оно — ясность, пустота и любовь! Это алмаз! Горе не может затемнить его, но и радость не может заставить сверкать ярче. Эти две крайности могут только увести осознание в сторону, твой взор перестает видеть его (алмаз), но он никуда не пропал. Этот алмаз — совершенная любовь, которую не могут поколебать ограничения! (любовь к Ксюше, осознанная в адвокатском кабинете, когда смотришь на подтаявший снег, мрачные здания и серое небо). Эта любовь не зависит от страха, обид, ревности, радости, побед, отчаяния! Любовь ко всем! Но любовь братская, равная, а не заискивающая и не снисходительная.

…Вера — это начало Воли. Если веришь, что что-то тебе поможет, — это поможет, если веришь, что еда приносит удовольствие, то она принесет, если веришь, что расслабишься, когда выпьешь, то так и будет. Чтобы чего-то избежать или достичь, ты проявляешь волю к достижению этого, но начало идет из Веры. Начало Веры в Бога проявляется в Воле к познанию. Вера крепнет, и все больше Воли направляется на познание Бога! Вера защитит от бед, ведь Вера в Господа оберегает от греха!

…Отпустить все мысли, не думать ни о чем, просто расслабиться, и физически, и мысленно, и духовно.

…Люди страдают не из-за обстоятельств, а из-за своих заблуждений, то есть видят смысл в том, что бессмысленно!».

Война с Грузией. Пока еще обрывочной, зацензурной дезой под лозунгом «Принуждение к миру». Но война. Спецвыпуск новостей за спецвыпуском, дробя похабно-разухабистую выходную сетку каналов. Страшная картина нарастающих жертв: тысяча, полторы, две мирного населения, десять, пятнадцать, тридцать русских солдат. Картинки разорванных трупов, остатки копченого камуфляжа на бесформенном обгоревшем мясе на фоне американских комедий, закадрового хохота сериалов, счастливые визги обнюхавшихся рож «Комеди клаба». Путин тусуется на Олимпиаде — комментарии почти издевательские: то Владимир Владимирович испрашивает мнения Буша на «приграничный конфликт», то обольщает спортсменов, за золото обещая «пустячок» в сто тысяч долларов. Два дня нет официальной внятной реакции на события. Никто такого не ожидал. Россия оказалась не готова.

Новости, обратные пропаганде с совдеповским душком, ползут по прогулочным дворикам, естественно, от грузин: русские самолеты бомбят Гори, Кутаиси, Тбилиси. Из зон Владикавказа всех грузин перебрасывают вглубь России. Язык «врага» на прогулках звучит все реже и реже. Лучше на ломаном, но на русском. Отечественных зэков бодрит, реакция схожа: хоть какая-то движуха. Некоторые нервничают: на тюрьме ходит слух, многими принятый на веру, что в случае войны, согласно секретной инструкции, все сидельцы, приговоренные к пожизненному, особому и строгому режиму, подлежат поголовному уничтожению. Что, мол, для этого чуть ли не в каждой зоне, кроме общей, есть специальные пулеметы для исполнения массовых расстрелов. Поэтому наши боятся не меньше грузин.

…Медведев поручил Бастрыкину отправить свободную группу в Осетию для расследования обстоятельств.

— Чтоб их там всех одной грузинской ракетой накрыло, — злобно потирает руки мой престарелый сокамерник.

В понедельник запланирован выезд на следственные действия — осмотр машины Квачкова, на которой он якобы покушался на Чубайса, вместе со мной. Проснулся в семь утра, минут через пять включился выставленный на таймер телевизор: новости, новости, новости, точнее нудная рефлексия: «Саакашвили — фашист!» и «Пекин — серебро — победа!». Прогнал зарядку. Пять подходов на пресс, четыре — подтягивание с уголком на перекладине. В оконцовке холодный душ. Молитва. Завтрак. В девять утра вывели из хаты.

Сегодня выездных мало: «луганские ниндзя», Костя Братчиков, с карцера на сборку подняли Френкеля. Хохлы войны боятся не меньше, чем грузины, опасаясь попасть под раздачу на правах союзников последних. Проклинают Путина, которого винят в развязывании войны.

Митинг против разгула российской военщины разогнал вертухай, забрав зэков на этап в Мосгорсуд. Снова один, час убиваю чтением. Приехал конвой: водила, младший лейтенант-автоматчик и молодой мусорок с пустопорожними погонами. Воронок оказался новенькой милицейской «газелью», в ней три глухих стакана и торцевой обезьянник, куда меня и закрыли. Только тронулись, как между стаканами началась робкая перекличка. Троих арестантов везут в Следственный комитет из Лефортова. Из разговора слышу знакомую фамилию — Заздравнов.

— Кто сидит с этой живностью? — вмешиваюсь я в диалог.

— Я, — звонко откликнулось из правого бокса.

— Я думал, Леша уже на зону уехал.

— Нет. Его как свидетеля держат еще на один процесс. Я с ним всего две недели сижу.

— Слышь, ты имей ввиду, это чисто оперская сука. Леша тупой, но вникающий, пишет лучше всякого диктофона. Как он? Жирный? Небось, жрет все, что не приколочено?

— Нет, он такой здоровый, — неожиданно попутчик исполнился боязливым уважением.

— Я и говорю, здоровый в смысле жирный.

— Нет. Здоровый — крепкий и сильный, — голос все больше отдает трепетным признанием заслуг.

— Если он за год мутировал, то тогда конечно, — усмехнулся я, соображая, с кем я все-таки еду. — А кто у вас еще в хатах из громких?

— Иранец-контрабандист, чех, который на Кадырова покушение готовил… — откликается уже сосед слева.

— На Кадырова? — переспрашиваю я.

— На него. Кадыров отказался давать показания, единственное заявление, которое он сделал: «я не терпила». Представляешь, это президент российской республики заявляет — «я не терпила»!

— А я с Зайцевым сижу, бывшим фээсбэшником, — заговорил другой «стакан».

— Зайцев, Зайцев, — в голове что-то крутилось. — Погоди, это такой лысый, в годах?

Я вспомнил, как, отсидев не больше трех месяцев, познакомился в воронке с двумя подельниками, которых уже судили за вымогательство — пытались вернуть свое. Причем статью они надеялись перебить на «самоуправство» и разойтись с правосудием с малыми потерями. Один из них был бывший сотрудник ФСБ Зайцев, другой — коммерсант Сергей Генералов.

— Он. Его уже осудили за вымогательство. Восемь лет дали.

— А подельнику Генералову?

— Серега, по-моему, девять выхватил, уехал в Мордовию. У нас жены общаются. Короче, он по приезду отписал, говорит, очень тяжело. За ним еще точковка конкретная идет.

— А сам женат?

— Гражданским браком. За неделю до свадьбы приняли.

— Лет-то тебе сколько?

— Двадцать шесть. А ей двадцать один. В этом году институт закончила.

— Пишет?

— Каждый день, фотки шлет, — голос дрогнул.

— Значит, дождется, — соврал я и переключил тему. — Давно сидите?

— Два месяца, — почти хором ответили безликие попутчики.

— Что за статья?

— 290-я. Взятка.

— Какую сумму вменяют?

— Триста тысяч зеленых, — грустно отрапортовал сосед. — А ты тоже сотрудник?

— Что значит тоже?

— Ну, — смутился взяточник. — Мы-то эта… сотрудники.

— Менты?

— Менты.

Воронок заехал в ворота Следственного комитета, остановившись возле подъезда. Нас вывели, пристегнув по парам. Только на улице я смог рассмотреть лефортовских сидельцев. Старшему лет сорок, в образе каратиста касьяновской закваски: невысокий, широкая стойка, выпяченный живот, подраскумаренные глаза. Два других «оборотня» — чистые пионеры: худые, сутулые мальчики с непропорциональными тщедушным тушкам большими головами. Интеллигентики, благополучные семьи, сытые детство, юность, модные юрфаки, теплые местечки в милицейских департаментах. Везде блат, сплошная зеленка… Ребята сдались: немытые волосы, щетина, желтые зубы. На четвертом этаже развели по разным кабинетам.

За дверью под вывеской «Старший следователь по особо важным делам Краснов Игорь Викторович» суетился Володя Девятьяров, с озадаченным мыслью лицом перекладывал бумажки. Хозяин кабинета отсутствовал, но был где-то рядом. На столе красовался тонюсенький «Арplе», рядом заряжался новенький «Верту».

— Слушаю, Девятьяров, — Володя приставил к уху старенькую трубку. — Да у нас проблема с машинами… Даже не знаю, что делать. Надо везти на следственные действия, а не на чем… Ну, да… Запарка из-за войны. Весь транспорт забрали под отправку группы в Осетию… Хорошо, спасибо.

— Вова, тебя-то не призвали жмуров на войне описывать? — приветствовал я следователя.

— Нет! Я здесь нужен, — скорчил рожу Девятьяров.

— Как тебе фартит.

— Значит, еле договорился я насчет машины. Прямо сейчас едем смотреть. Только вот один вопрос улажу. Ребята, — обратился следак к конвою, — подождите с Иваном в коридоре.

Скованный с ментами наручниками, я присел на проходняке напротив кабинета. Мимо шныряли следователи и следачки, безупречные в одежде, в часах, телефонах. Перебивая друг друга парфюмерной вонью, они заныривали и выныривали из табличных проемов, холопски беззвучно несясь дальше. Лица их скользки, человеческая красота индивидуальности вытравлена кислотой общего порока. Они повязаны единым выражением лиц как общим преступлением. Добровольные гуимплены, превратившие моральное уродство в профессию. По обезображенным лицам ходили тени чувств. Но каких! Алчности, трусливого лакейства и жестокости. Жестокости не воина, жестокости мародера, карателя и насильника.

Через полчаса автомобиль был подан. Черный зафаршированный «мондео» со свежим четырехзначным пробегом. За рулем сидел парнишка спирохетной комплекции — Стас. Я с пристегнутым милицейским балластом уселся сзади, с правой стороны меня поджал автоматчик. Автомат был продет через башку с фуражкой и вороненым тюльпаном упирался мне в подбородок. Девятьяров по-начальственному развалился на переднем пассажирском. Последний раз так вольно я видел улицу ровно двадцать месяцев назад. Увлекательнейшее зрелище: модели машин, узнаваемые лишь по значкам, женщины, некрасивые, но непроизвольно вызывающие улыбку, напряженная суета несвободной свободы.

— Музыку прибавь, а то в натуре, как в библиотеке, — сказал я Вове, когда тронулись. Неотбалансированные басы застучали в перепонки. С номером в цвет с аббревиатурой грозной конторы «СКП» «форд» не стеснялся ни трамвайных путей, ни встречки. И хотя лошадиных мощей для адреналинового кайфа явно не хватало, настроение было под стать детскому восторгу от «чертова колеса». И я желал выжать максимум из этого аттракциона. Пропетляв по Сокольникам, мы ловко выскочили на третье кольцо. Девятьяров время от времени гасил звук и, надув щеки, отвечал на звонки начальства.

Автозаводский мост — пункт назначения, стал частью третьего кольца. Под ним расположилась закрытая трехуровневая галерея. Первый этаж разбит на кустарные автомастерские, второй уровень представлял собой тысячи полторы пустующих квадратов, на которых одиноко стояли пять инкассаторов. Третий — небольшой закуток за железными воротами, являлся спецстоянкой Следственного комитета. За воротами, непосредственно под дорожным полотном, пробивавшим вовнутрь автомобильной вибрацией, была приспособлена будка с телевизором, старой тахтой и мусором, охраняющим конфискованное добро. Стоянка забита под завязку. Машин около тридцати. В основном иностранное и российское старье, не дороже десятки за экземпляр. Особняком стоят свежие шестерка БМВ, «лексус», восьмерка «ауди» и «Мерседес SLK», причем на двух номера с тремя восьмерками, видимо, принадлежали одному хозяину. Интересующий нас СААБ Квачкова припарковался рядом с будкой. Двери, капот, багажник залеплены фирменным скотчем Генпрокуратуры. Более чем за три года простоя машина внешне почти не утратила товарного вида. Даже колеса не спустили. Пока адвокаты щелкали цифровиками, разрушая гаражную полутьму разрядами вспышек, я таскал за собой мента на привязи, бесцельно шатаясь между милицейскими трофеями.

Отсняв во всех возможных ракурсах СААБ, следак и защита сели за протокол. Поскольку Володя отличался кретинизмом, в том числе и бюрократическим, а защитники в силу долга — склочностью, то через три часа в протоколе я заявил о незаконности проведения данного следственного действия, потребовав перенести оное на другую дату.

Все время этого дурацкого сутяжничества сердце болело за маму, которая уже давно ждала у ворот прокуратуры, надеясь передать для меня кулек с едой.

На обратном пути Вова не скрывал своего раздражения бесплодно прожитым днем, костерил адвокатов:

— Сейчас возле магазина тормознем, я тебе поесть возьму, кефир там, шоколадку. Я всегда так делаю, — Вова явно играл на милицейскую публику.

— Да на хрена мне твой кефир! Давай без остановок на Технический, там матушка заждалась. Возьмешь у нее пакет с покушать.

— Я боюсь, — Девятьяров наморщил лоб, — что после срыва следственных действий мы не сможем пойти тебе навстречу в этом вопросе.

— Слышь, Вова, ты вообще понимаешь, что такое мать? Ее твоя грызня с адвокатами не касается. Ты, главное, пакет возьми у нее, можешь выкинуть, можешь с Красновым сожрать. Дело не в еде, а во внимании, которое она уделила, в участии, в котором вы берете на себя право и смелость ей отказать.

— Боюсь, что Краснов не разрешит, — замялся Володя.

— А ты, когда нужду справляешь, тоже у Краснова разрешения спрашиваешь? Два кислых друга…

— Посмотрим, — следак густо покраснел.

— Куда тебе смотреть, Володя? Тебе только подсматривать.

«Форд» притормозил у медленно отъезжающих ворот Генпрокуратуры. Чуть поодаль я увидел маму, стойко скучающую возле парапета чугунного забора.

— Старшой, не стреляй, я только окошко опустить, — непристегнутой рукой я отыскал кнопку и уронил тонированное стекло.

— Только не кричи, — пригрозил мент.

Мама меня не увидела. Зато я разглядел. Увидеть маму — вот что способно омыть душу чистой светлой радостью.

Неделю сидим вдвоем с Латушкиным после отъезда Влада Кудрявцева, Сани Авдеева и Коли Жучкова. Тишина, покой, непривычная размеренность. Из-за простора и опустевших шконок, аккуратно заложенных журналами, дабы не раздражать взора лишними решетками, камера напоминает номер дешевой гостиницы.

Дышится свежо. В открытую под потолком решетку сквозит бабье лето. Четырехметровые своды звенят эхом, отражаемым пустотой. Непривычный избыток кислорода накатывает сном, словно хлороформом. Кофе не бодрит, глаза слипаются, и стоит только прилечь, как вся подсознательная муть бессвязными сюжетами обрушивается на голову. Сновидения обрываются лишь бряцаньем кормушки, извещающим о доставке баланды, газет, почты или дачек.

С одолевающей дремотой пытаешься бороться чтением. В ходу, как правило, по две, по три книги, сейчас исключительно литература от «Трех китов»: Латушкин с восторженными откликами поделился «Одиночеством в сети», разящим любовной суицидальностью, а Зуев передал «Духовное возрождение Европы» святителя Николая Сербского, где на первых страницах шло обсуждение философско-исторического «Герои, почитание героев и героическое в истории» Томаса Карлейля. По странному совпадению дней за десять до этого Карлейля мне прислала мама с настоятельной рекомендацией к прочтению.

Латушкин по средам и четвергам пропадает в Нарофоминском суде, который располагается в семидесяти километрах от Москвы. Андрея забирают в восемь утра, обратно возвращают к девяти-десяти вечера. Дорога от централа до суда в среднем занимает два с половиной часа. Четырех фигурантов «Трех китов» Сергея Зуева, Андрея Латушкина с «шестерки», Андрея Саенко и Екатерину Леладзе с «девятки» возят целым автопоездом. В конвоировании четырех «контрабандистов» задействовано человек сто пятьдесят, не меньше. Отдельно машина с ОМОНом, отдельно со спецназом… Непосредственно в «газели», в которой по стаканам расфасованы арестанты, ютятся еще шестеро автоматчиков. По иронии судьбы четверо омоновцев из конвоя некогда входили в личную охрану Зуева.

Латушкин вернулся в начале десятого. Вымотанный, голодный, но веселый.

— Сейчас к нам двоих заселят, — с порога удивил он.

— Откуда знаешь?

— Андрюха-режимник раскололся, когда со сборки поднимал.

— Знаешь кого?

— Братчикова и Грабового.

— Интересно. А… — я не успел закончить. Лязгнули двери, на пороге появился Костя. Питерский предприниматель Константин Дмитриевич Братчиков обвинялся в заказе убийства гендиректора ПВО «Алмаз-Антей» Игоря Климова и руководителя ОАО «Пром-машинструмент» Елены Нещерет. По уже сложившейся практике показания на Братчикова дал главарь банды убийц Евгений Маньков, ранее приговоренный к пожизненному заключению.

31 августа 2007 года суд присяжных вчистую оправдал Братчикова и Станислава Тюрина, которого следствие определило в посредники заказа. Присяжные справедливо посчитали показания Манькова оговором, на который свидетель обвинения пошел ради смягчения пожизненного приговора. Не желая испытывать судьбу на хроническое милосердие, Костя сразу рванул за границу — в Эквадор, и был прозорлив: оправдательный приговор Верховный суд отменил. И уже 28 февраля 2008 года Братчикова из Эквадора вывезли на Родину.

И вот он в тюрьме в ожидании нового процесса, катается в суд, где знакомится с томами уголовного дела.

В организации своего преследования Костя грешит на кремлевского кардинала Виктора Иванова. Не последним был тот факт, что убиенный Игорь Климов слыл другом Путина.

В свои сорок четыре года Костя на них и выглядит. Поджарый, усатый, с залысиной. Как всякий неверующий, но духом не падающий, он неунывающий пессимист с тонким чувством юмора и интеллигентными манерами.

Помогли Косте затащить вещи. От былого внутри-камерного простора не осталось и следа.

— Надо уплотняться, — вздохнул Латушкин. — Сейчас Грабовой прибудет. У него, говорят, баулов не меньше, чем у Френкеля.

Относительно багажа Григория Грабового Андрей ошибся. Медиум, записанный судом в мошенники, затащил за собой в камеру всего четыре сумки, остальные вовремя оказались сданы на склад.

С детским любопытством и даже где-то с опаской мы исподтишка рассматривали нового пассажира с разрекламированной на всю страну репутацией недобросовестного волшебника, дерзнувшего покуситься на президентское кресло.

Вживую Грабового я видел единожды мельком этой весной, возвращаясь из суда на «девятку». Воронок, как всегда, под завязку. Зэки друг на дружке маринуются в общем поту и смоге. Однако дальний угол, в котором, закутавшись в пальто, сидит сутулый арестант, отрешенно уставившись в противоположную стенку, пустовал. Необычная картинка. Даже больных самыми страшно-заразными болячками так не чураются. Обиженных же попросту выламывают из голубятни. Но интересоваться подробностями было не у кого, и я, следуя общему примеру, еле втиснулся в общую тесноту, усевшись напротив двух обаятельных быков-подельников. Разговорились. Ребята шли по архаичной статье — вымогательство, ныне встречающейся крайне редко. Они красочно и воодушевленно рассказывали, как их принимали «вонючие мусора» на проспекте Вернадского. Как после получасовой погони по Москве, когда их преследовали цэфэошники на «Рендж Ровер Спорт» и «Х-5», они почти ушли, бросив изрешеченный милицейскими Калашниковыми свой старенький 124-й мерин и перемахнув через высокий забор… Но за забором, хе-хе, оказалась особо охраняемая территория Академии ФСБ. Вымогатели сидели на Медведково около пяти месяцев. Когда стали выгружать «Матроску», и я потянулся к выходу, Витя, самый здоровый из бандитов, дернул меня за рукав, и, косясь на зачумленного в пальто, шепнул: «Узнал?»

— Нет. А должен?

— Это Грабовой, — еще тише сказал Витя, явно переоценивая слуховые способности чьи-либо, включая мои.

Разглядеть повнимательней сей источник суеверного страха я тогда не успел.

— Григорий, — робко представился вошедший, натужно улыбнувшись.

Грабовой разительно отличался от своего телевизионного образа. Он казался невысоким, из-за сгорбленной спины, скрюченных плеч и вжатой в них головы, словно постоянно ожидавшей подзатыльника. Его нельзя было упрекнуть в полноте, но обрюзгший выпяченный живот делал Грабового похожим на беременную цыганку. Этот образ нагнетала зачуханность волшебника: сальные взъерошенные волосы, протухший душок, исходящий от неравномерно потемневших одежд, маникюр, как у коршуна, доведенный до совершенства зубами. Григорий был облачен в толстые черные спортивные штаны, покрытые густым ворсом катышков, когда-то белую толстовку с капюшоном “Nike” и большеразмерные кеды “Puma”. Его походка напоминала движения Чарли Чаплина. Только заторможенней и нелепей. Беспорядочная копна волос слегка побита проседью. Лицо и шея, вытянутые в одном направлении — перпендикулярно полу, безвольно болтались, словно выброшенный белый флаг капитуляции. Пораженческие настроения выдавали мимические морщины, нервной судорогой разъедавшие высушенное лицо. Карие глаза казались молодыми, яркими, но неглубокими и лживыми. Тонкие бескровные губы похожи на утиный клюв, а нижняя губень, подтягивая подбородок, подпирает верхнюю. Взгляд поверхностный, но неускользающий, в разговоре невесомый, однако прямой. Да и прямота эта не стержневая, а напускная, словно наспех отрепетированная на коммуникативных курсах.

Свой матрас Григорий раскатал над Андрюхой Латушкиным.

Постельное белье, разрисованное под джинсовую ткань, смердело теми же духами, что и одежда Грабового. От столь неприятной неожиданности Латушкин перекосился в лице и вопрошающе посмотрел на меня. Однако натолкнувшись на издевательскую улыбку, Андрей махнул рукой и полез в баул за дезодорантом.

Сидел Грабовой больше двух лет, начиная с апреля 2006 года. Немного продержав на Бутырке, его перевели в Лефортово, откуда месяц назад, уже после приговора суда, доставили на «шестерку».

Заварив традиционный чай, расселись за столом. Грабовой зачем-то сразу достал газетные вырезки и распечатки из Интернета, где говорилось, что он признан Трепашкиным, Алексеевой и иже с ними политзаключенным.

— Даже Лимонов и Каспаров поддержали меня и назвали политзэком, — резюмировал Григорий.

— Нашел, чем гордиться, — ухмыльнулся я.

— Григорий, а вам сколько дали? — с уважительным сарказмом вопросил Латушкин.

— Одиннадцать лет судья дала, — сокрушенно поморщился Грабовой.

— Как так? У тебя же 159-я по четвертой, она вообще до девяти, — не поверил я.

— Ну так, правильно. А дали одиннадцать. Просто беспредел какой-то, — взмахнул руками Григорий.

— И как же теперь быть?

— Я рассчитываю выйти в Мосгорсуде по отмене приговора.

— Ты сейчас серьезно? — Я взглянул на собеседника, пока еще слабо понимая, с кем разговариваю.

— Абсолютно! Я закончил факультет прикладной математики. Я чистый прикладник. Есть теории, самые различные математические, есть прецедент… Значит, Мосгор выпускает людей!

— Шутишь?

— Существует прецедент. Вышли трое, значит, может выйти и четвертый.

— И как фамилии тех, кто вышел по кассации?

— Ну, я не помню. Простые люди.

— Есть специально обученный референт в Администрации Президента, — решил расставить все точки Братчиков. — Только он может позвонить Егоровой и распорядиться, чтобы тебя отпустили по кассации.

— Так я на это и рассчитываю, — растекся улыбкой Грабовой. — А кто такая эта Егорова?

— Председатель Мосгорсуда, — вглядываясь в Грабового, медленно произнес Братчиков. — Ладно, пора на покой. Завтра в суд.

— Я, пожалуй, тоже, — зевнул Латушкин.

— Во сколько тебя забирают? — поинтересовался Григорий.

— В восемь утра.

— Так рано? — удивился Григорий.

— Мы привычные. Хорошо хоть только два раза в неделю.

Ровно в десять погасили свет. Латушкин и Братчиков разбрелись по шконкам. В мои ближайшие планы сон не входил. Меня занимал Грабовой. Вопросов к Григорию было много. Самыми животрепещущими я выделил следующие. Настоящая причина, по которой Грабового сняли с пробега. Технологии управления массовой сектой на примере партии «Другг». Выявление и развитие паранормальных способностей человека. Техника гипноза и зомбирования. Методы бесконтактной диагностики приборов и людей. Дальше шли уже мелочи: вроде «лечу от всех болезней», «снимаю порчу, венец безбрачия», практическое применение культа Вуду, заговоры на успех и деньги…

Дождавшись с соседних нар мерного храпа сокамерников, я пригласил Грабового за стол на ночной полдник. Мое предложение, подкрепленное «Сникерсом», он принял без колебаний. Преодолев соблазн стенографировать предстоящую беседу, я отложил канцелярию в сторону и разлил по кружкам жасминовую заварку.

— Крепко тебя, Григорий, по телевизору приложили, — ляпнул я для затравки. — Значит, детей Беслана воскрешал?

— Это все ложь, — спокойно отрезал Грабовой. — На суде все подтвердили, что такого не было. Ни одна мать не дала против меня показаний.

— Так, говорят, ты деньги за воскрешения собирал. Ущерб большой тебе вменяется?

— Нет. Всего двести семьдесят тысяч рублей, то, что собиралось за семинары другими людьми, которые по делу проходят как неустановленные лица. Я-то занимался чистой наукой. Диагностикой оборудования. Я давал технические заключения по безопасности АЭС.

— Как это?

— У нас было запатентованное оборудование, которым мы делали замеры. Снимали данные, и я рассчитывал по специальным формулам. Кстати, когда меня арестовали, оборудование тоже исчезло, а там компьютеры специальные, металл дорогой.

— Так вы официально работали?

— Конечно. Официально с МЧС сотрудничали. Доступ же нужен к АЭС.

— Так у вас, получается, доступ ко всем серьезным объектам?

— По-другому нельзя прогнозировать ситуацию. Я, уже когда в Лефортово сидел, просил, чтобы мне отдали компьютер для уточнения данных по Балаковской АЭС в Саратовской области. Там мы обнаружили трещину в реакторе, которая неизбежно спровоцирует взрыв, но по силе и последствиям он будет гораздо тяжелее Чернобыля.

— И когда рванет?

— В течение трех лет, не позднее.

— И каковы примерные последствия?

— Заражение в радиусе полутора тысяч километров и от одного до двух миллионов летальных потерь. Но самое страшное, что взрыв на АЭС развяжет ядерную войну.

— Каким образом?

— Дело в том, что у наших спутников, которые входят в ПРО, все «мозги» старые, у них отсутствует система сканирования траектории возможного удара, поэтому любой ядерный взрыв на территории России будет распознан как ядерная атака, и тут же будет нанесен безусловный ответный удар по вероятному противнику. Подобный инцидент чуть не случился при министре Сергееве. Пошла автоматическая команда «пуск» на две ракеты, шахты уже открылись. Команду удалось отменить лишь в последний момент.

— Лихо! Выходит, самое безопасное — получать срок и уезжать куда-нибудь за Урал, по крайней мере на ближайшие три года. Кстати, кроме тебя кто-то еще в курсе начала ядерной войны?

— Конечно, мы официально давали все прогнозы, но получается, что никто не хочет принимать никаких мер…

— Григорий, а ты будущее предсказывать можешь? — дабы удержать сюжетную линию, я выдал Грабовому еще один «сникерс».

— Я могу лишь прогнозировать события с учетом оптимизации спектра развития возможных сценариев, — скороговоркой выдал он, чтобы освободить рот под шоколад.

— Судя по твоим планам выйти на свободу по кассации Мосгора, предсказатель из тебя хреновый, — разочарованно усомнился я.

— Я по жизни оптимист. Надо всегда надеяться на лучшее, — затряс головой в беззвучном смехе Грабовой. — Зря ты так. Это вполне реально.

— Слушай, Григорий, а как ты самолеты диагностировал? Помнится, по телевизору рассказывали, что ты дефекты выявлял по схемам.

— В принципе, по моим программам безопасности мы все оборудование так проверяли, — замялся Грабовой. — У нас была специальная аппаратура, кстати, запатентованная… снимали показания…

— Со схем? — я не собирался скрывать иронию.

— Ну… по схемам, — Григорий нервно смял хрустящий фантик от шоколадного батончика и оттянул подбородок набок. — Существует запатентованная методика, которая позволяет исследовать оборудование через молитвенное зрение.

— Этому сложно научиться? — я подобострастно закатил глаза, авансируя откровенность сокамерника.

— Нет, — Грабовой выпустил из рук фантик. — Надо просто пройти мой курс.

— Длинный?

— Около трехсот шестидесяти часов.

— Ну, а принцип, как оно работает, ты мне можешь объяснить?

— Читается определенная подборка молитв, затем идет концентрация на объекте, ты начинаешь видеть молитвенным зрением то, что тебя интересует.

— Какие молитвы-то читаются?

— Обычные христианские, но в определенном порядке.

— Все-таки конкретно — какие?

— Ну, разные, — заерзал волшебник. — Например, этот… Псалом девяностый. Эта система молитв называется «Лавсаик».

— И как долго молитвы читаются?

— Лавсаик читается до десяти дней подряд. Хотя можно и десять часов подряд, и три дня. В Лефортово было очень удобно, когда один сокамерник, ни на что не отвлекаешься, только молишься. Я там богословский курс закончил.

— Из чего он состоял?

— Из чтения Лавсаика, — как ни в чем ни бывало, выдал Грабовой и, покрутив головой, продолжил: — Ты поесть ничего не хочешь?

Я понял намек и достал очередной «сникерс». Беседа продолжилась.

— Лавсаик — это православные молитвы?

— Да, конечно.

— А по какой книге ты их читаешь?

— Сборник молитв, — с набитым ртом пояснил кудесник.

— Посмотреть его можно?

— Да, — неуверенно протянул Грабовой. — Он у меня в бауле. Завтра достану.

— Людей можешь лечить?

— Нет, я этим не занимаюсь, я специалист по безопасности…

— Это понятно, — перебил я заевшего на своей специализации колдуна и, чтобы снять напряжение с горячей темы, решил перевести разговор в бытовое русло. — В шахматы, Григорий, играешь?

— Я в юности, — обрадовался Грабовой отвлеченной теме, — очень увлекался шахматами. Особенно этюдами, которые изучил досконально. Для меня шахматы свое исчерпали и играть мне в них уже не интересно.

— Адвокатов-то на тебя много сейчас работает?

— Четыре или пять, — хихикнул кудесник. — Я даже со счета сбился. Это не я нанимаю, это разные общественные организации. По моему делу работает только двое, а остальные приходят по различным вопросам нашей партии, — Грабовой, отхлебнув «пепси», задумчиво уставился на бутылку. — Мне в Лефортово адвокат приносил «спрайт», а сюда нет. Странно…

— Не пустили?

— А я не знаю. Может, он и не приносил.

— Ну, и как впечатления от Лефортова?

— В основном в камере нас было по двое. Первый год, где бы я ни сидел, ко мне подсаживали с заданиями… Я с армянином одним очень долго просидел. Там, оказывается, в Карабахе очень сильная война была.

— Не обижали тебя сокамерники?

— Это типа даже такой термин есть «кошмарить»? Пытались. Но они же не знали, что я занимался контртерроризмом…

— А вот с этого момента поподробней. Структура, звание, оперативный псевдоним…

— Нет, — напряженно хихикнул Грабовой. — Это когда работали по безопасности самолетов, сопровождали в Кабул рейсы, чтобы их не сбивали. И в Узбекистане помогали находить террористов. Они нас даже пытались убить. Представляешь, мы каждый час меняли квартиры, разные машины, смены маршрутов, был даже такой момент, мне один чуть вилку в бок не воткнул.

— Спасли тебя? — посочувствовал я.

— Я же подготовку проходил специальную. Справился с ним. Говорю ему: «Что ты творишь?». И куча других случаев была. — Григорий перевел дыхание. — Короче, тюрьма — это детский сад по сравнению с узбекскими террористами. Кстати, бить меня нельзя, у меня в партии семьдесят тысяч казаков, они могут отомстить.

— Где ты их столько наловил?

— Они поддерживают нашу программу. Я когда в Бутырке сидел, мне сказали, что казаки хотят окружить тюрьму и освободить меня. Я сказал: не надо этого делать. Может быть, меня по этой причине и перевели в Лефортово. Но скорее всего за то, я так думаю, что у меня на Бутырке был телефон и я связывался с МЧС по диагностике АЭС. Могли еще из-за этого. Я же просил в суде, чтобы мне предоставили компьютер для работы.

— Не дали?

— Представляешь, нет! Не дали! Но потом прокурора, который ограничивал меня в доступе к диагностике АЭС, обвинили по 205-й статье.

— Что за статья?

— Препятствование к получению информации. А журналистку, которая меня обличала, обвинили в содействии терроризму, и она убежала за рубеж! — Грабовой возбужденно мотал головой.

Мне показалось, что сегодняшний вечер, растянувшийся до трех ночи, на этом месте пора закрывать. Сокамерник или был уже не в себе, или исполнял невменяемость, хотя последнее я сумел бы прочитать по глазам, моторике и манере речи, которая довольно естественно раздражала сумбурностью, невнятностью, отсутствием логики в построении предложений. Речь его была похожа на монотонное мычание с проглатываньем слов и паразитными наслоениями. Грабовой был лишен какой-либо харизмы, убедительности, ораторских задатков, идейного запаса. Но с выводами я решил не спешить, разбираться в разрекламированном кудеснике надо на свежую голову. Пожелали друг другу доброй ночи и разошлись по шконкам.

Умывшись и помолившись, я залез под одеяло. К моему удивлению, Григорий завалился на шконку, не раздеваясь, натянув на глаза капюшон, просунув сквозь планки торца кровати ноги, запечатанные в дырявые носки. Накануне у нас закончились пластины к фумигатору, поэтому прежде, чем заснуть, пришлось с полчаса отгонять комаров вручную.

На следующий день я проснулся поздно, около десяти, перед самой проверкой. Андрей и Костя разъехались по судам. Грабовой бессмысленно бродил по хате.

— Доброе утро, Григорий, — я уселся на шконку, с грустью сознавая, что утреннюю зарядку безнадежно проспал.

— Ээээ, — протянулось в ответ. — Просто я сейчас молюсь.

— В смысле? — Мне показалось, что я чего-то недорасслышал.

— Я читаю Лавсаик, и мне нельзя отвлекаться на посторонние вопросы.

— А если ты все-таки отвлечешься?

— Тогда придется начинать все заново.

— И долго ты собрался читать?

— Дня три.

— То есть ты хочешь сказать, чтоб три дня тебя не беспокоили.

— Тогда придется начинать все заново, — не моргнув глазом, разъяснил Грабовой.

Подобная наивность, граничащая с хамством, показалась забавной. Однако форсировать события посчитал неразумным. Для начала надо проверить, насколько хватит волшебнику обета молчания. Обет он нарушил минут через двадцать, когда нас завели в прогулочный дворик. Григорий неожиданно включился сам, принявшись жаловаться на беспредел судебной системы.

— Что теперь с молитвой будешь делать? — пожалел я даром пропавшее молитвенное бдение кудесника.

— Заново начну, — явно наигранно вздохнул Грабовой.

— Кто же тебя угрел, Гриша? — я постарался опередить начало нового молитвенного транса.

— Ты имеешь ввиду, кто посадил? — интеллигентно уточнил Григорий.

— Именно.

— У меня зарегистрированы разделы учения в ЮНЕСКО, и последний раздел посвящен политике. Честно говоря, я не хотел с этим связываться. Я все время занимался АЭС. Представляешь, без моего ведома год собирали подписи за выдвижение меня в президенты.

— Как это?

— Ну, значит, пришли с Питера люди и сказали, что народ вас выдвигает в президенты. Я говорю, это же криминал, тюрьма. Но поскольку я получил российское гражданство только в двухтысячном году, мне по закону не хватало двух лет до выдвижения, поэтому я решил, что массовых арестов не будет. Я сказал, что не хочу, понял, что это тюрьма, а мне эти люди говорят: «Как это? Вы распространяете такое учение, такие удивительные результаты, и отказываетесь идти в политику. Значит, вы лицемерите». Пришлось идти, хотя я с самого начала знал, что посадят.

— А как ты хотел? Политика требует жертв.

— Настоящая политическая деятельность — это как сенатор от Обамы. Комфорт, безопасность и трехразовое питание. Политика должна быть безопасной, у нас это еще в программе написано.

— В программе вашей секты?

— Нет, — спокойно поправил меня Грабовой. — Партии. Правда ее не зарегистрировали, и она называется партия «Другг».

— Имени себя бывают только секты, а не политические партии.

— «Другг» расшифровывается не как «Григорий Грабовой», а как «Друг государства».

— Ты это когда придумал? — рассмеялся я, не в силах более сдерживаться. — Хотя, Григорий, если серьезно, тюрьма тебе только в плюс. Общенародная популярность, бесплатная реклама, сумасшедшие рейтинги. А «Грабовой» — это уже бренд. Теперь хочешь — в президенты избирайся, хочешь — водку разливай. Прикинь, по запотевшему хрусталю надпись золотом «заряжено Грабовым». Можно рассмотреть и бюджетные варианты. Линейка фармацевтики от Грабового. Тут тебе и от ожирения, и от облысения, и от импотенции. Опять-таки от наркомании и алкоголизма. Здорово! В ларьке водка, в аптеке снадобье. Как сказал Парацельс, лечи подобное подобным.

— У нас нет понятия «рейтинг», — возразил Грабовой. — Наш президент говорит: это преемник и это преемник. Вот и все рейтинги. И я не считаю, что моя фамилия — это бренд.

— Это почему?

— Она запятнана.

— И что? Главное, что все знают. Чем хуже тампонов или туалетной бумаги. Помнишь, был такой Герман Стерлигов, основатель биржи «Алиса». Так он себе вообще имя на гробах лепил. До сих пор в голове сидит: «вы поместитесь в нашем гробике без диет и аэробики». Недооцениваешь, Гриша, ты свои возможности.

— Я по-любому хочу отмыть свое честное имя.

— Забудь, не реально. В нашей стране лучше быть популярным гадом, чем реабилитированным мошенником!

— Для меня все равно самое главное — отмыть свое честное имя. В Америке, по-моему, в девятнадцатом веке, был такой, не помню, как звали, предприниматель — исследователь Арктики, его оболгал губернатор и посадил в тюрьму. Кстати, тоже за мошенничество. И этому предпринимателю понадобилось целых восемь лет, чтобы отмыть свое честное имя. И даже губернатор затем перед ним извинялся.

— Григорий, а ты конкретно знаешь, кто тебя закрыл?

— Я вот сейчас думаю. В принципе меня мог посадить мой издатель. Он все время бесплатно печатал наши книги. А когда у нас стало трудно с финансированием, понадобились деньги на партию, мы к нему пришли и сказали, чтобы он нам платил. Может, он и организовал это дело…

— Выяснил бы, если это тебя так интересует.

— Меня сейчас, кроме выйти, больше ничего не интересует.

— Хотелось бы еще понять, куда выходить, — профилософствовал я, все сильнее разочаровываясь в паранормальности нового сокамерника.

— А что понимать! — взвизгнул вдруг сосед, словно оскорбившись моей недалекостью. — Вышел, в любую страну свалил и все!

— Так уж и в любую!

— Я хочу уехать в Америку. Меня туда звали преподавать. Условия хорошие. Можно в кредит взять дом в Бостоне или в Майями. Через два года он уже в собственности, — Грабовой сокрушенно вздохнул. — Я здесь не останусь!

— Гриша, это уже невозможно, — изрек я замогильным голосом.

— Почему? — глаза Грабового испуганно метнулись в мою сторону.

— Ты принадлежишь народу! А как же партия, сторонники, казаки? Твое бегство равносильно предательству. Как сказал один сбитый летчик, ты в ответе за тех, кого приручил.

На этом пафосном аккорде и к радости Григория нас вывели из дворика. По возвращении в хату разговор продолжился в новом ключе.

— Тебе сколько лет, Григорий?

— Сорок четыре. Четырнадцатого октября исполнится сорок пять.

— Женат?

— Да, женат, — без особого энтузиазма откликнулся Грабовой.

— А детей у тебя сколько?

— Согласно материалам суда, одна малолетняя дочь, а так много, — загадочно произнес Григорий. — Я же со Средней Азии.

— Много — это сколько?

— Шесть. Трое от первой жены и трое от второй, — пробурчал волшебник, демонстративно ковыряясь в баулах.

Из сумки Грабовой достал несколько бумажных икон и у себя над головой прилепил образы к стене здоровенными стикерами «Свободу Григорию Грабовому».

— Слушай, Григорий, — решился я раскрыть карты. — Я сейчас книгу пишу. Тюремные байки, беседы, интервью… Ведь что получается: информации по тебе много разной, но в основном она негативная. Вот тебе возможность, как ты говоришь, очистить свое честное имя. Давай красиво оформим наш разговор, подберем вопросы, разберемся, что у тебя не секта, а партия, не мошенничество, а научная деятельность, и выясним, кто и за что снял тебя с пробега…

— Нет! — испуганно и категорично оборвал меня Грабовой. — Здесь нельзя о таких вещах разговаривать.

— Это почему?

— Ну, во-первых, это, того, может попасть в руки ментов, — замельтешил волшебник.

— Если даже и так, то где ты рискуешь?

— Да нет. Это не надо делать, — растерялся Грабовой. — Обо мне вообще ничего не надо писать.

«Держи карман шире, — подумалось мне. — О тебе-то и не писать. Хе-хе».

Принесли почту и газеты. С десяток писем и все Грабовому. Прессу Григорий не выписывал и не читал. Из копны корреспонденции кудесник выбрал письма жены, остальные, не читая, засунул в специально приспособленный под бумаги баул. Вскорости Гришу забрали к адвокату. Вернулся он часов через шесть в приподнятом задорном настроении.

— Представляешь, мне сейчас адвокат сказал, что у меня число сторонников увеличилось на семь тысяч, — прямо с порога поведал Грабовой.

— За месяц? — недоверчиво переспросил я.

— Нет. За неделю.

— А сколько всего у тебя народу?

— У меня восемьсот тысяч сторонников. У нас же партийные отделения в семидесяти двух регионах.

— И кто вас так сладко финансирует?

— Никто. Денег у нас нет. Люди сами участвуют.

— Чем участвуют? Баблом, квартирой, тачкой, дачкой? Ты сказки-то не рассказывай. Офисы, транспорт, съезды — на что?

— Это все добровольцы делают. Офисы свои дают, машины. На съезды все сами ездят.

— Ну-ну.

— Какой же все-таки в России беспредел творится, — Григорий сменил тему. — Я вот уже здесь на «шестерке» сидел с Арчилом, забыл его фамилию, он только человека подвез, и его посадили.

— Что предлагаешь?

— Я считаю, что надо поступить так, как сделал великий Туркменбаши Сапармурат Ниязов. Он всех отпустил. Кстати, Керимов тоже девяносто процентов всех отпускает.

В это время по РТР стали показывать предварительные результаты голосования в историческом рейтинге «Имя России», в пятерку лидеров вошел «отец народов».

— Как это Сталин вошел в популярные?! — возмутился Григорий. — Это, наверное, фээсбэшники чего-то там подделали.

— А ты бы за кого голосовал?

— Ну, за поэта какого-нибудь, Пушкина, например. Я считаю, за политика не стоит голосовать. Вот в Антверпене нет даже ни одного памятника политику. Вот это правильная философия народа. Это я поддерживаю.

Скоро прибыли с судов Братчиков и Латушкин, довольные возвращению «домой», заряженные приветами и тюремными новостями.

— Чудеса были? — серьезно спросил меня Латушкин, морща нос от ароматов, разивших с верхних нар.

— Ты меня имеешь в виду? — встрял в разговор Грабовой.

— Вас, Григорий. Вы у нас здесь один чудесник.

— Я не по этой части, — заскромничал сокамерник. — Я наукой занимаюсь.

…Спецблок «Матросской тишины» выгодно отличался от 99/1 приличным ларьком и местным грилем, который снабжал зэков жареными цыплятами по 183 рубля за тушку. Оплачивать курей можно было только с воли. Птица заходила уже остывшей, в среднем по пять штук за раз, если, конечно, позволяли материальные возможности близких. Другие источники получения натурального мяса отсутствовали. Говяжий паек, который обычно шел приложением к баланде, кусочком граммов в семьдесят, с началом грузинско-российского конфликта появлялся в меню все реже и реже, и то преимущественно жилистыми ошметками неестественно черного цвета. Чтобы ощутить вкус говядины, приходилось ждать, пока за неделю накопится ошметков восемь, положенных на всю хату, а затем, промыв их в кипятке от грязи и пальцев баландеров, накрошить по волокнам в мелкую нарезку из помидоров и огурцов. Блюдо это носило гордое имя «осетинского салата», ставшего в нашей хате традиционным еженедельным лакомством. Сегодня к ужину подали именно его. Братчиков тут же принялся ностальгировать по Эквадору, банановым плантациям, знойным аборигенкам и лоховатым аборигенам. Его чемоданные настроения поддержал Грабовой.

— Я поеду в Америку, — поделился Григорий.

— Тебе нельзя из страны уезжать, — мрачно запретил Костя.

— Почему? — насупился кудесник.

— Ты-же в Лефортово сидел, значит, крепит тебя ФСБ по политике или шпионажу.

— Почему так думаешь? — напрягся Грабовой, не уловив иронии.

— На «девятке» и в Лефортово сидят или маньяки и убийцы, как мы с Ваней, или политические. Если свалишь за границу, тебя отравят, как Литвиненко.

— И станет товарищ Луговой дважды героем России, — похоронно подытожил я.

— Не-е-е. Это ерунда, — запротестовал Грабовой. — Я им не нужен буду. Тем более в Америке они вряд ли будут что-то делать. Кстати, вам тоже надо в Америку стремиться.

— Гриша, с твоей отсидкой и сроком тебе не в Америку, тебе к воровскому надо стремиться. Тем более, какая может быть Америка, когда сам же говорил, что мы ее в течение трех лет бомбить начнем.

Грабовой промолчал, решительно сосредоточившись на кишкоблудстве.

Время волшебник коротал весьма странно. Целый день лежал на шконке, не выпуская из рук небольшой бордовый молитвослов. Одним глазом отрешенно смотрел в корешок разворота книжицы, страницы которой если и переворачивал, то очень редко, другим — украдкой посматривал телевизор, не прерываясь ни на рекламу, ни на чернуху с порнухой. Судя по всему, Грабовой считал, что тем самым создает вполне убедительный антураж своему молитвенному бдению. На вопросы Григорий отвечал нехотя, часто прикрываясь фразой: «Я молитву читаю. Мне нельзя отвечать на вопросы».

Ненормальность психики Грабового проявлялась в его лжи. Он врал, как ребенок, неся очевидную несуразицу, которая сочинялась на ходу, путался в показаниях и грубо противоречил сказанному им только что.

Наше терпение стало иссякать стремительно, и этому способствовала вонючая неряшливость Грабового, привыкнуть к которой оказалось невозможно. Не в накладе оставался лишь Латушкин, которого благодаря мощному сверхуспящему источнику мушиных ферамонов, не жрали комары. Единственное чудо, явленное Грабовым, за что уже на второй день нашего совместного каторжанства Григорий Петрович получил погоняло «Фумитокс».

Надо отдать должное волшебнику, его нельзя упрекнуть в беспамятстве. Вернувшись от очередного адвоката, Фумитокс вспомнил острую тему эмиграции.

— Иван, ты говорил, как я могу уехать из России, оставив здесь своих сторонников?

— Ну, да. А еще Родину и партию, — добавил я.

— Но ведь у меня огромное число сторонников в Америке. Они же ничем не хуже. И там работа ведется гораздо сильнее, чем в России. А здесь нас фактически запретили, многие испугались и ушли. У меня за год сторонников в Америке увеличилось на семьдесят тысяч. Так что я могу смело оставить Россию.

— И в Америке существует партия «Другг»?

— У меня церковь зарегистрирована в Майами, Бостоне и Нью-Йорке.

— Какая церковь? — опешил я.

— Церковь Григория Грабового, — в бесцветном мычании задребезжали высокомерные горделивые нотки.

— Церковь христианская? — недоуменно переспросил я.

— Конечно. Обычная церковь. Христианская.

— Православная?

— Да.

— Подожди. Давай разберемся. Всякая христианская церковь называется в честь святого, творящего чудеса…

— Правильно. Я когда церковь регистрировал в Америке, то направил результаты по диагностике самолетов, они же удивительны!

— А где ты видел, чтобы именем неканонизированного да к тому же еще живого называли церковь?!

— Были в истории примеры. — Грабовой натужно улыбнулся. — Например, Сергий Радонежский зарегистрировал свою церковь, Иоанн Кронштадтский тоже зарегистрировал.

— Приплыли! — обалдел я. — Ты вообще знаешь… например, когда произошло Крещение Руси?

— А я и не должен этого знать.

— Кто крестил? В каком хотя бы веке?

— Ээээ. Это специфические знания. Зачем они мне нужны, — забегал глазами кудесник.

— Ты по богословию, по истории религии, да ты в конце концов хоть какую-то православную литературу читал?

— Да, — неуверенно, резонно предугадывая следующий вопрос, подтвердил Грабовой.

— И какую же? — Я не стал разочаровывать волшебника в ожиданиях.

— Я не помню названия.

— Авторов-то ты должен помнить, — не отставал я.

— Здесь не стоит называть авторов, — промямлил Грабовой.

— Почему?!

— Я не хочу, чтобы у них потом из-за меня проблемы возникли.

— У кого?! У Иоанна Златоуста, у Василия Великого, у святых апостолов?! — Я не в силах был сдержаться. — У тебя пятки по ночам не жжет, пророк хренов!

— Нет, а почему должно жечь?

— Потому что сожгут тебя, Гриша. И очень возможно, что даже в нашей хате, как в старые добрые времена святой инквизиции.

— Меня не за что. У меня учение основывается на Библии… А при инквизиции, если кто называл одну фразу из Библии, то инквизиция снимала с него все обвинения. Даже Жанну Д’Арк сожгли лишь потому, что она отказалась процитировать что-нибудь из Библии. И вообще я думаю, что нам не надо разговаривать на богословские темы, поскольку они касаются моего уголовного дела. Мы гуляли в Лефортово и беседовали о греческой Церкви, а потом меня вызвали к себе оперативники и заставили подписаться о том, что мы говорили о греческой Церкви.

— Григорий, а вы каким крестом креститесь? — попытался снять напряженность Латушкин.

— Я сейчас читаю Лавсаик, — залепетал Грабовой. — Не могу отвечать на вопросы, чтобы заново не начинать…

— Значит, на пожрать ты отвечать можешь? А на все остальное — нет. Гриша, ну, ты совсем обнаглел! — воскликнул я.

— На бытовые вопросы я могу отвлекаться, на религиозные — нельзя.

— Где это написано?

— Везде.

— Где — везде?! Ты же, чертила, не читал ничего, кроме своего узбекского паспорта, — нервишки стали сдавать, и я не мог ничего с этим поделать. — Если ты молишься, почему лоб не крестишь?

— Потому что я сейчас читаю Лавсаик в образовательных, а не в практических целях, — голос кудесника слегка дрогнул.

— Григорий, — упреждая меня, влез Латушкин. — А вот если бы вы оказались в общей хате, где тридцать человек, и каждый может подойти и о чем-нибудь да поинтересоваться…

— И что, каждому надо отвечать? — развел руками Фумитокс.

— Ты совсем не соображаешь? Если у тебя интересуется порядочный арестант, ты обязан ему уделить внимание.

— На общем я, конечно, не читал бы Лавсаик, там люди сидят другого уровня. А здесь-то люди интеллигентные, понимают…

— Значит, ты людей на уровни делишь? Значит, ты мусорам готов отвечать, а сидельцам — нет? Вперся ты, Гриша, со своим фуфлом дешевым! Здесь тебе не гостиница «Космос», где ты лохов путал.

— Иван, ты абсолютно прав, — после небольшого замешательства выдал Грабовой. — Я здесь не буду читать Лавсаик.

— Отчего же, Григорий, — улыбнулся Латушкин. — Езжайте в карцер и в гордом одиночестве молитесь.

— Нет уж, — гнусным смехом прокашлял Грабовой. — Я лучше здесь курочку буду есть…

— Вот ты способный, Гриша, но все равно сожгут. Кстати, если вдруг к Зуеву заедешь, узнаешь по бороде, сразу ломись из хаты.

— Почему?

— Васильич как услышит, кто ты такой, сразу костерок тебе и разложит.

— А кто это? — Грабового перекосило.

— Контрабандист лютый, из староверов. С теми еще инквизиторскими замашками — старорежимными пережитками. Непримиримый враг всякой ереси.

— Да, нет! Зачем ему меня сжигать?!

— Да, да! Гриша! Да, да! Во, подельник его, — кивнул я на Латушкина. — Не даст соврать.

— Для начала предаст тебя очищающей пытке, а затем кремации, — сурово подтвердил тот.

Закинув руки за спину, Фумитокс стал нервно ходить по хате.

— Иван, в Лефортово нет всяких понятий, разных правил. Расскажи, как, что положено в тюрьме? А то я же не знаю, — Фумитокс подкожным маневром приземлился напротив меня.

— Во-первых, не быть чертом! Регулярно мыться и стираться, чтобы от тебя хотя бы не воняло. Во-вторых, начни с во-первых, а дальше по ходу подскажем.

Остаток дня Грабовой посвятил банно-прачечным процедурам. Дальняк на четыре часа оказался недоступен. Запаха человеческих выделений поубавилось, но они не пропали: на постельное белье сил волшебника не хватило.

Григория грели сытно, но дешево. Тридцатикилограммовый лимит передачи выбирался салом, ядовито-розовой карамелью, прогорклым печеньем и деревянными пряниками. Дачка, вываленная на пустующую шконку, обычно смахивала на витрину сельпо. Посылками с новыми вещами, кухонной утварью и книгами волшебника не баловали. Зато каждый день заходили продукты из ларька, оплаченные разными лицами. Однако и здесь ассортимент заказов не отличался разнообразием: запарики, булки, масло, яблоки. Очевидно, что это были личные жертвы адептов, верных своему опальному гуру. Зато адвокаты кудесника оплачивались щедро. Терпеть посменно от четырех до шести часов в день Григория Петровича Грабового могло быть только высокооплачиваемым занятием, и обходилось заказчику по скромным расценкам в пять тысяч долларов. Хотя помимо юридической помощи волшебнику явно требовалась медицинская.

— Иван, хочу выразить тебе благодарность, — объявил Григорий после очередного свидания с защитником.

— В честь чего?

— Представляешь, моя служба безопасности даже не рассматривала такую угрозу.

— Какую? — столь неподдельная благодарность Грабового меня заинтриговала.

— То, что есть реально люди, которые могут захотеть меня сжечь. А мы даже не прорабатывали это направление.

— Видишь, все-то тебе надо подсказывать. И какие меры принял?

— Сделал выговор и дал задание обеспечить безопасность в этом аспекте. Кстати, служба безопасности у меня работает качественно. Однажды даже со всех сотрудников секретариата в офис партии собрали на анализ волосы и ногти на предмет отравления.

— Это, случайно, не в 2006-м было, осенью?

— Да, откуда знаешь? — подозрительно покосился на меня волшебник.

— В ноябре Литвиненко уморили. Наверное, решили подстраховаться.

— Григорий, и во сколько обходилась ваша безопасность? — поинтересовался Латушкин.

— Бесплатно. У нас не было денег. Все делали добровольцы. В партию вступили два директора ЧОПов, и они давали своих сотрудников.

— Слышь, Гриша, я что-то не понимаю. У тебя тьма-тьмущая сторонников, казаки за тебя горой, греют тебя как всю «Матросскую тишину», адвокатов нанимают, а ты только спишь и видишь, как выйти и тут же сквозануть на Запад. Выходит, что они верят в тебя, надеются на свое лоховское счастье, олицетворением которого ты станешь на свободе, а ты для себя уже решил их тупо прошвырнуть? Черная неблагодарность и изощренный цинизм…

— Если человек к сорока годам не становится циником, он становится идиотом, — подмигнул мне Братчиков.

— Я не собираюсь никого кидать, — обидчиво насупился Грабовой.

— Тогда объясни мотивацию всей этой добровольной помощи тебе?

— У меня в приговоре значатся «неустановленные лица», поэтому под угрозой уголовного преследования находятся фактически все члены моей партии.

— То есть мотив помогать тебе — это страх самому попасть под раздачу?

— Конечно, — облегченно перевел дух Фумитокс с плохо скрываемым раздражением от моей недогадливости.

Шли дни… Грабовой продолжал жрать, вонять и чудить.

8 сентября Андрюха-режимник привел к нам баландера менять сгоревший галоген. Открыв тормоза, капитан вошел первым, за ним грузной медвежатиной протиснулся в дверь здоровенный зэка в черной робе, форменной кепке с бейджиком на груди.

— Почему дежурный не докладывает? — усмехнулся вертухай, покосившись на верхнюю шконку, где лежал Грабовой, козливший в этот день по хате.

Фумитокс, заурчав, словно испуганная обезьяна, стал медленно и опасливо спускаться с «пальмы». Когда достиг земли, докладывать было уже некому. Растерянно помотав взъерошенной башкой по сторонам, Грабовой заметил:

— Он мне уже второе замечание делает, пока я здесь сижу.

— А первое за что? — поинтересовался Латушкин.

— За то, что руку в кармане держал, когда нас гулять выводили. Это, наверное, фээсбэшник.

— С чего ты взял?

— Похож, и очень странно на меня смотрит. Надо за ним ЧОП пустить, пусть пробьют! — Григорий решительно прищурил правый глаз.

— Что пробьют? Голову?

— Нет. У меня в учении запрещено бить и вред здоровью наносить, — серьезно пояснил Грабовой. — Пробить я хочу, где он на самом деле работает.

— А в твоем учении разрешено, чтобы били тебя, гуманоид хренов?..

— Григорий, ты с Вангой встречался? — перебил меня Латушкин.

— Да, — обрадовался волшебник поводу не возвращаться к теме своего учения. — Меня к ней пригласило болгарское телевидение. Ванга, кстати, ошиблась, сказав мне, чтобы в России работал. Не послушал бы ее, не сидел сейчас в тюрьме.

— Ельцинского чародея Рогозина знал?

— Нет. Только слышал. У нас разные направления деятельности. Я же занимался в основном безопасностью АЭС и антитерроризмом. В том же Беслане предотвратили терракт, который должны были осуществить через год после захвата школы.

— Каким образом предотвратили?

— Обнаружили машину, груженную взрывчаткой.

— Ты же утверждал, что в Беслане не был? — зацепил я Гробового.

— Для этого мы использовали специальное запатентованное оборудование. Мои добровольцы обклеили в Беслане все дома и столбы, а также столбы на всех дорогах, ведущих в город, специальными наклейками с микрочипами и индивидуальными номерами. Мой человек дистанционно входил в молитвенное видение и называл номер наклейки и сопрягающуюся с ней угрозу, в данном случае это была машина со взрывчаткой.

— Допустим, находясь в Москве, он видит машину, которая проходит мимо датчика, но пока он успеет сообщить кому надо, машина уйдет уже черт знает куда… — было интересно поймать Грабового на противоречиях его откровенного бреда, разящего шизофренией.

— Молитвенное видение позволяет предвидеть события за пять-шесть суток, — выкрутился Фумитокс.

— Слышь, о какой молитве ты вообще можешь говорить, когда на тебе даже креста нет.

— Аааа… Эта… в Лефортово забрали крестик, — соврал Грабовой.

— Ты здесь уже два месяца сидишь…

— Что-то адвокаты не несут. Спасибо, Иван, что напомнил.

— Судьбу благодари! Кстати, я так ни разу не увидел, чтобы ты лоб перекрестил.

— Креститься можно только в церкви или в случае крайней необходимости.

— Слышь, ты, демонюга, это тоже в учении твоем написано?

— Нет, это мне один священник сказал.

— Из Майами или из Бостона?

— В Грузии когда я был…

— Еще лучше!

— Нормально. Это было до конфликта. В девяносто четвертом году…

… О подробностях своего дела Грабовой не распространялся, а если его к этому вынуждали, начинал нести такую витиеватую околесицу, от которой всем сразу становилось тошно. Заглянуть в биографию волшебника удалось лишь однажды благодаря безалаберности сотрудников спецчасти, которые выдали нам на руки документы для Грабового в то время, как Гриша был на выезде. Естественно, всю суету тут же в сторону, я с головой погрузился в изучение толстой кипы чужих бумаг — дополнения Грабового к своей кассационной жалобе. Судя по номерам, таких дополнений никак не меньше тысячи. Всю фактуру Гриша брал из материалов судебных заседаний, и эта фактура, по мысли волшебника, должна его оправдать. Ниже приведенные цитаты из этих дополнений завершают образ Григория Петровича Грабового.

«…Родился 14 ноября 1963 г. в поселке Кировский Кировского района Чимкентской области Казахстана, гражданин РФ с высшем образованием, женатый, имеющий на иждивении несовершеннолетнего ребенка, в момент задержания работавший директором по системной информатике ООО «Геовояжер».

…Основные положения политической партии «ДРУГГ» опубликованы в «Российской газете» за 03.05.2006.

…Награжден медалью «За верность авиации».

…Адвокат Токарев: «Все эти документы (устав, д-ты, и.и. «ДРУГГ», образовательные программы, разработанные Григорием Грабовым, документы, касающиеся регистрации церкви Григория Грабового в США, дипломы, грамоты) подтверждают, что человек, содержащийся под стражей по данному делу, является не обычным гражданином, а имеет заслуги перед отечеством и государством, в силу чего он не должен нести на себе такое отношение суда и государственных обвинителей… Также прошу приобщить к делу фотографию из журнала-брошюры «Орден Святого Станислава», на фотографии изображен в том числе и Грабовой Григорий Петрович рядом с известными людьми во время награждения кавалеров этим орденом, которое происходило в здании мэрии города Москвы».

Судья: «Подсудимый. Вы что-то можете пояснить по поводу фотографии из журнала?».

Подсудимый: «Эта фотография сделана в мэрии г. Москвы в конце 1990-х во время вручения «Ордена Святого Станислава». Мне сообщили о том, что меня наградили этим орденом, я приехал туда, сфотографировался, познакомился с человеком в белом костюме, расположенном слева от меня на фотографии. Он казах и оказался сотрудником КГБ».

Судья: «За что Вас наградили орденом?».

Подсудимый: «За работу в области МЧС и центре управления полетами».

Судья: «Кто Вас наградил орденом?».

Подсудимый: «Представитель ордена Святого Станислава. У них здесь в Москве офис. Никитин А.Н. написал рекомендательное письмо, чтобы меня наградили. Орден выдавал Ресин. У этого ордена имеются представители в России, у которых есть контакты с мэрией. Вместе с орденом выдавалась прокламация».

…Со страницы 2 приговора: «Грабовым Г.П. совместно с соучастниками была создана система психологического воздействия под общим названием «Учение Григория Грабового», представляющая собой комплекс специальных методик воздействия на психику и поведение человека, ориентированная на группу населения, испытывающего острое социо-психическое неблагополучие в связи со смертью близких людей, больных тяжелыми заболеваниями и лиц, находящихся в состоянии стресса, повышенную психологическую уязвимость в связи с тяжелой жизненной ситуацией. В число методов, составляющих данную систему воздействия, входило: прямое и косвенное внушение, конверсия (методичное, целенаправленное искажение) нормативных языковых понятий, методы, использующие и поддерживающие состояние психической травмы, вызывающие искажение процессов мышления, восприятия, понимания, методом несанкционированного контроля сознания воздействием на волевую сферу».

Свидетель Стрижак: «Заниматься по методикам Грабового Г.П. я начала с сентября 2004 года, и результаты стали появляться уже через месяц во всех областях жизни. У меня была тахикардия. Я занималась своими заболеваниями, и через месяц начались улучшения, а потом становилось все лучше и лучше. Сейчас у меня нет проблем со здоровьем. На данный момент я полностью здорова, об этом свидетельствуют мои медицинские показания, а также то обстоятельство, что я молодо выгляжу».

Свидетель Балакирев: «Грабовой Г.П. мне знаком, мы познакомились с ним в октябре 1991 года по работе в кабинете начальника Рафикова. Я являлся тогда ведущим пилотом-инструктором по безопасности полетов узбекской гражданской авиации. Грабового Г.П. мне представили как человека с экстрасенсорными способностями, который может помочь в расследовании авиапроисшествий. В декабре был заключен договор с СП «Аскон», предметом которого являлась диагностика неисправностей летающих аппаратов, двигателей и их систем, то есть летательного аппарата в комплексе. Грабовой Г.П. выступал исполнителем работ по этому договору… Мы с Григорием Петровичем выходили на летное поле, осматривали самолеты большой вместимости. Григорий Петрович производил диагностику с расстояния метров 20–25, выдавал рекомендации, инженеры проверяли, после чего составлялся соответствующий протокол прогноза. Грабовой мог составить прогноз по фотографии самолета, по системе узлов. Если он выявлял неисправность, они устранялись после проверки прогноза с помощью специальной аппаратуры. Было юо% совпадений…

Я лично подписал 39 таких протоколов с совпадавшими прогнозами. Эти протоколы есть в первом томе книги «Практика управления. Путь спасения». Такое было впервые в мировой практике, и поэтому все фиксировалось. Грабовой также являлся большим специалистом в обеспечении безопасности перевозки пассажиров и грузов. Грабовой мог диагностировать по фотографиям самолета, по номеру самолета, по отдельным частям, по схеме. Грабовой смотрел на них и давал рекомендации. Он говорил, что все в порядке, либо указывал на наличие дефекта. Фотографии для диагностики ему предоставил я. Каких-либо дополнительных данных для осуществления диагностики или для определения причин аварии самолета ему не требовалось, я мог просто позвонить ему в Москву, задать вопрос: «Почему упал самолет?» и получить ответ. Грабовой Г.П. со 100 % точностью определял причины аварий самолетов. Благодаря ему, все самолеты у нас шли без дефектов».

Подсудимый: «Я сообщал Вам о методах концентрации перед полетами?».

Балакирев: «Да, это была обучающая методика, касающаяся того, на что нужно обратить внимание в полете, и положительный настрой на полет».

Снова из приговора: «Согласно преступному замыслу, граждане, подвергнутые психологическому воздействию Учения Григория Грабового и желающие воскресить умершего человека, излечить себя и других лиц от тяжкого заболевания, должны были внести на расчетные счета ПБОЮЛ «Калашников А.В.», ПБОЮЛ «Калашникова Н.В.», ПБОЮЛ «Бабицкий К.Э.» или передать наличными сотрудникам указанных организаций денежные средства, после чего получали пропуск на авторский семинар с Грабовым Г.П., где последний в ходе личной встречи заявлял о воскрешении умершего человека и о возможности излечения от тяжкого заболевания. В дальнейшем Грабовой и соучастники денежные средства, полученные от граждан, распределяли между собой в соответствии с достигнутой договоренностью».

«Грабовой Г.П., действуя согласно отведенной ему в организованной группе роли, имея умысел на хищение чужого имущества, 12 мая 2005 года примерно в 3 часа находился в помещении гостиницы «Звездная», где в ходе личной встречи в ответ на просьбу Панкратовой Ж.К. о воскрешении ее умершего сына Панкратова А.М. заявил потерпевшей, что ее сын воскрешен и в скором времени состоится их встреча. Полученные от Панкратовой денежные средства Грабовой Г.П. и соучастники присвоили, после чего распределили между собой в неустановленных следствием долях».

«8 августа 2005 года примерно в 16 часов 18 минут Мартюченко Н.А. внесла на расчетный счет ПБОЮЛ «Бабицкий К.Э.» в люблинском отделении Сбербанка денежные средства в размере 39 тысяч юо рублей за организацию авторского семинара с Грабовым, будучи введенной в заблуждение неустановленными лицами указанной группы о проведении в ходе семинара Грабового Г.П. процедуры лечения ее дочери Лужецкой Е.Г.».

«Грабовой Г.П., действуя согласно отведенной ему в организованной группе роли, имея умысел на хищение чужого имущества, 9 августа 2005 года примерно в два часа находился в помещении гостиница «Звездная», где в ходе личной встречи в ответ на просьбу Мартюченко Н.А. и ее дочери Лужецкой Е.Г. об излечении Лужецкой Е.Г. от имеющегося у нее заболевания, заверил их в благоприятном исходе относительно причины обращения. Седьмого ноября Лужецкая Е.Г. скончалась».

«19 сентября 2005 года в период времени с 12–14 Ворсобин В.В. внес на расчетный счет ПБОЮЛ «Бабицкий К.Э.» в люблинском отделении Сбербанка денежные средства в размере 39 тысяч юо рублей за организацию авторского семинара с Грабовым Г.П. в целях проверки информации о возможности воскрешении умерших граждан Грабовым Г.П., взял на семинар изготовленную с помощью компьютера фотографию несуществующего мужчины… В ходе личной встречи с Ворсобиным В.В. Грабовой Г.П. заявил ему о воскрешении изображенного на указанной выше фотографии лица».

Подсудимый: «Что касается введения в состояние религиозной веры в мои идеи, то у меня общехристианские идеи… Я никому не рекомендовал воспринимать меня в качестве живого бога. Люди равны и обожествления не происходит. У меня в книгах написано, что нужно делать так, как делает Бог, и тогда человек будет приближаться к познанию Бога. У меня в учении совмещены наука и религия».

Подсудимый: «Делать так, как делает Бог, — это линия учения. Делать организм здоровым так, как делает Бог. А про то, что меня надо обожествлять, у меня такого нет».

Судья: «Вы делали заявление о том, что вы являетесь Вторым Пришествием Иисуса Христа?»

Подсудимый: «Да, я делал такое заявление, но я являюсь Вторым Пришествием Иисуса Христа по распространению знаний. Люди должны были понять, что я воплощаю знания Иисуса Христа и Второе Пришествие — это путь каждого христианина. Об этом прямо написано в Библии: первый раз человек встает на путь Второго Пришествия Иисуса Христа при крещении, второй раз — когда его духовное развитие позволяет ему, например, спасать людей».

Эксперт (со стороны защиты. — Примеч. авт.) Зиброва: «С точки зрения социологии Учение Грабового Г.П. можно оценить как нужное и значимое, пришедшее вовремя. Это обновление ядра Православной веры, оно о том, что можно восстанавливать утраченное».

Подсудимый: «Какие слои населения представлены в политической партии “ДРУГГ”?»

Зиброва: «В политичекой партии “ДРУГГ” представлены все слои населения, кроме маргинального, то есть представлено население выше среднего уровня».

Судья: «Что значит население выше среднего уровня?»

Зиброва: «Там представлены лучшие слои населения».

Судья: «Что значит лучшие слои населения?»

Зиброва: «Это люди, которые смогли сделать больше для себя и других».

Судья: «Что за люди входят в лучшие слои населения?»

Зиброва: «Лучшие по включенности в социальную жизнь — которые не только гребут под себя, а берут ответственность на себя».

Из приговора: «Тогда он, потерпевший, приехал из Тамбова в Москву, где приобрел большое количество литературы, в частности небольшую брошюру с цифровыми кодами, каждый из которых соответствует конкретному заболеванию…»

Адвокат: «А по цифровым рядам занимались?»

Сечкин, свидетель: «Да, у Грабового цифровые ряды составлены на 3000 болезней. Концентрируясь на цифровых рядах, болезненный участок ослабевает и приходит информация здоровья».

Судья: «Вы нам объяснили, как вы работали с числовыми рядами. Помимо работы с числовыми рядами, Вы еще что-то делали?»

Свидетель Баженов: «Мне известно, что несколько алкоголиков излечилось, применяя только методику с числовыми рядами».

На странице 30, строки 23–35 приговора записано: «Грабовой, мельком посмотрев на представленную ему фотографию, сообщил, что все уже хорошо, что человек уже воскрешен, и посоветовал читать его, Грабового, книги, посещать лекции и работать по числовым кодам на встречу с воскрешенными. Так же отвечая на его, Ворсобина В.В., вопросы, Грабовой Г.П. сообщил, что воскрешенный родственник находится южнее Петербурга. Воскресили его два человека: один маленького роста, другой — длинный. Кроме этого, Грабовой Г.П. рассказал, что действительно является Богом, о чем узнал еще в детстве, когда ему об этом рассказали мальчишки. Он все знает и все видит».

«Потерпевшая Зубенко Л.Ф. пояснила, что, войдя в кабинет, она рассказывала Грабовому Г.П. о случившейся трагедии, показала ему фотографии погибших сыновей, и спросила, сможет ли он их воскресить. В ответ, посмотрев на фотографии, Грабовой Г.П. ответил, что ее погибшие сыновья уже воскрешены. А после этого сказал дословно следующее: они скоро к вам приедут, у вас будет бурная эмоциональная встреча, и вскоре они уедут работать за границу».

Панкратова Ж.К.: «Я сказала ему: “Я прошу Вас воскресить моего сына”… Грабовой мне сказал что-то вроде того, что он дает технологии управления на семинарах установки на встречу с воскрешенными по технологии, т. е. смысл его слов был такой: я не воскрешаю, я даю установки».

Судья: «Вы и Шарипова с какой целью советовали Ефремовой О.А. и Самойловой С.Н. заниматься и учить материал? Для достижения какого конечного результата?»

Свидетель Мухтарова: «Воскрешения».

Судья: «Для воскрешения в каком теле?».

Мухтарова: «В духовном».

Судья: «Воскрешение в духовном теле это как?».

Мухтарова: «Это придет человек, как ангел, без всякого негатива. Это будет духовная личность».

Судья: «Потрогать эту духовную личность можно будет?».

Мухтарова: «Да, после воскрешения мы не будем такие грешные, как сейчас».

…Феномен Григория Грабового поистине уникален, и до сил пор остается для меня загадкой. Разгадку я могу лишь предположить.

Первую неделю совместного бытия мы дружно пытались понять, кто же все-таки такой Гриша — идиот или актер, искусно его изображающий, чтобы избежать серьезной суеты вокруг своей фигуры. Тюрьма знает массу случаев, когда люди готовы идти на побои и унижения, играя роль невменяемых дебилов, чтобы технично уйти на дурку, откуда до свободы остается максимум полгода. На общем корпусе сидел московский коммерсант, которому вменялись 159-я и 174-я статьи, мошенничество и легализация, что рисовало ему мрачную перспективу угреться лет на двенадцать. Парень оказался оригиналом. Он пытался пироманить в хате, раскладывая костры из книг и периодически поджигая свой матрас. Во время утренних проверок выскакивал голым на продол, с воплями убегая от вертухаев. Сначала его нещадно лупили сокамерники и менты, но, убедившись в тщетности руконого-прикладства, стали довольствоваться случайными пинками и осторожными затрещинами, опасаясь повредить и без того поврежденную голову. Смотрящий за камерой даже назначил возле буйного комерса посменных дежурных, которые должны были беречь от него и хату, и его самого. Через четыре месяца мошенник позвонил смотрящему: мол, так и так, я уже на воле, спасибо, что не убили, всегда на меня рассчитывай, извиняюсь за исполнение…

С Грабовым обстояло иначе. Идиот пытался изображать нормального. Как выяснилось позже, в хате, где он обитал до нас, его развели на несколько дорогих телефонов и загрузили на триста тысяч рублей, которые он пообещал заплатить, но не заплатил, очень своевременно перебравшись к нам. Вдогонку Гриша получал гневные малявы, чье содержание, по всей видимости, сводилось к двум основным посылам: «где бабло?» и «не заплатишь — достанем на любой зоне». Малявки он читал на дальняке под журчание параши, после чего терял сон и аппетит.

При сопоставлении реальной фигуры волшебника с распространяемыми вокруг его имени мифами, масштабности и несомненного профессионализма в организации партии «Другг», ее централизованного финансирования напрашиваются следующие выводы. Партия «Другг» — сетевая политическая структура, выстроенная по принципу секты, что предопределяет мощный психический контроль ее членов. В качестве объединяющей идеи, нацеленной на расслабленные головы граждан, используются официальные и неофициальные чудеса. Официальные исходят от самого «Учителя» — это уникальная диагностика самолетов. Однако подобные методики далеко не редкость и давно используются шарлатанами в Европе и Америке. Достаточно иметь представление о технических особенностях самолетостроения, чтобы угадывать проблемные узлы и агрегаты, особенно у старых самолетов, бороздящих воздушные просторы СНГ. Этот фокус подобен целительству. Чтобы рассказать человеку про его нездоровье, не обязательно быть врачом, надо знать элементарную анатомию и примерный образ жизни пациента. Если он курит, значит, запущены легкие, если бухает, беда с печенкой. Мешки под глазами — барахлят почки. Желтые белки — опять возвращаемся к печенке. Средневозрастных и старше можно смело лечить от простатита и геморроя… И куда уж проще диагностировать наши изношенные ИЛы и ТУшки. Ткни пальцем в любую деталь — от шасси до турбины, и ты окажешься прав: или опасный контрафакт, или лет десять как выработан ресурс. Вот и все волшебство! К неофициальным чудесам относятся тиражируемые письма и отклики о якобы удивительных исцелениях и сбывшихся пророчествах. Но самое гнусное: чтобы придать религиозный лоск и респектабельность очередному массовому лохотрону, вся эта отвратительная ересь прикрывается Священным Писанием.

Не оставляет сомнений, что Грабовой, де-юре возглавляя эту схему, в реальности лишь ее зиц-председатель. Бесталанный, бестолковый, с явными психическими отклонениями, которые не позволяли ему понять замысел и конечные цели возглавляемого им предприятия, и при этом искренне или не совсем заблуждающийся относительно своих способностей и отведенной ему роли. Короткий словарный запас, механическая штамповка фраз, неоднократное проигрывание, словно заученного, откровенного бреда наталкивали на мысль, что в мозгах Грабового бесцеремонно поковырялись, что-то повырезали, что-то подвыпрямили. Я всегда более чем скептически относился к возможности зомбирования людей, так же скептически, как мы относимся ко всему, с чем никогда не сталкивались. Но Грабовой вел себя словно короткая, заторможенная и зацикленная программа. Изо дня в день он лежал на шконке, или бессмысленно перебирая процессуальные бумаги, или уставившись в молитвослов. Спал не раздеваясь, мылся редко, бреясь при этом каждый день. Питался дважды в сутки. Может ли нормальный человек не вставать с кровати по шесть часов кряду? А лежать двадцать часов из двадцати четырех? (Во имя чистоты эксперимента специально засекал.) Кроме этих занятий, за исключением свиданий с адвокатом, его больше ничего не интересовало. Он не читал газет, не смотрел новости, не писал писем. Социальный труп, овощ с человеческой грядки. Но зачем этого бедолагу посадили в тюрьму, выписав ему одиннадцать лет, обычно даваемых за несколько трупов? За то, что развел несчастных матерей на десятку зелени, пообещав воскресить погибших детей? Чушь! О таких, как Грабовой, говорят — ни украсть, ни покараулить. Да и цена вопроса явно не натягивает на столь суровый срок.

Грабового использовали жестоко и в черную. Кто-то привез его из Средней Азии, сделал вождем-учителем-целителем, создал партию, закачал денег, выдвинул в президенты, а потом списал его на берег. Возможно, Гриша не оправдал надежд, возможно, ему перегрели мозги и выкинули, как испорченный компьютер. Возможно, чекисты, удивленные политическим размахом движения со столь одиозным лидером, а заодно и нездоровым интересом последнего к ядерным объектам страны, решили пустить «Другга» под зачистку в рамках борьбы с «оранжевой чумой». Или, может, Грабового-политика решили выдержать в тюрьме, как выдерживают коньяк в дубовых бочках?..

Из суда вернулся Костя Братчиков. Несмотря на пятницу — короткий рабочий день, — в хату его подняли поздно вечером. Поскольку пятницу он посвящал голодовке, перенятой от бывшего соседа по 99/1 Квачкова, то, отказавшись от ужина, Костя сразу перешел к изложению тюремных новостей.

— Половинкин на кичу уехал на десять суток.

— За что?

— Ни за что. У него при шмоне потребовали отдать зажигалку, так он ее об пол разбил. Я его утром на сборке встречаю, злой, глаз подбит.

— Мусора подмолодили?

— Ага. В Мосгоре. Там вчера такие крики стояли. Судья удалила Френкеля до оглашения вердикта, ну, и пацаны тоже отказались подниматься в зал. Местная конвойка отказалась применять силу, подтянули семерых ментов с Петровки, все не ниже капитана во главе с полковником. Сначала полкан зашел в бокс к Половинкину: «Сам пойдешь?» Тот в отказ. «Тогда п… тебе». Дальше Половинкин рассказывает: «Я до пояса разделся, чтобы суки за одежду не скрутили, стакан узкий — с тылу не обойдешь, можно бодаться. Били профессионально, аккуратно, но очень больно. Опустили почки, отбили яйца, несколько раз роняли на ступеньки, когда тащили на третий этаж… Глаз подбили случайно ботинком, когда месили на полу в подвале. Затаскивают, значит, полуголого в зал, закидывают в аквариум. В этот момент из совещательной комнаты высовывается присяжная, узнать, что за шум. Майор с криком «Закрой дверь, сука» бросается ей навстречу… Надо было маслом растительным обмазаться. Хрен бы они меня взяли…» Короче, Половинкин по тяжелой, ссытся кровью, но голодный, просил в понедельник колбаски ему захватить.

— Как Прогляда?

— Макс биться не стал. Мусора его за руки, за ноги и в зал суда.

— Это же полный беспредел! Это нарушение прав человека! — возмутился с «пальмы» Грабовой.

— Мне Харыныч такую историю рассказал, — засверкал глазами Братчиков, не обращая внимания на митинговые заклинания лжепророка.

«Харынычем» Костя ласково называл бывшего сенатора от Калмыкии Левона Чахмахчана, которого закрытым Лефортовским судом за получение взятки окрестили на девять лет колонии, его зятя-подельника — на восемь. В Мосгоре Чахмахчан сидел в одном стакане с Братчиковым, делясь впечатлениями от Лефортовского централа, где Харыныч был прописан. Рассказывал Чахмахчан следующее:

— Сидим мы втроем: я, какой-то коммерсант и какой-то бээсник, шконки одноярусные, голова к голове, чтобы видел вертухай. Днем нас водили в душ. Я днем сплю редко, а тут после бани вернулся распаренный, только прилег и сразу отрубило. Просыпаюсь, гляжу: один сосед спит, а второй — бледный, с осатанелым лицом сидит между нами, повернувшись лицом к тормозам, в руках держит заточку и весь трясется. Я решил, что он меня собрался резать. «Подожди, — говорю ему тихо. — Давай поговорим». А парень только еще крепче сжимает заточку и на спящего третьего косится. «Не надо, — снова говорю ему. — Это минимум еще восемь строгого. Подумай, стоит ли того».

«Тогда я ему глаза выколю», — наконец изрек коммерсант. Я вздохнул с облегчением. Разговор пошел, аффект прошел. Слово за слово — выяснилось: пять лет назад парень с женой и сыном вернулись с отдыха из Индии. С собой везли для себя и в подарки шмотки да сувенирку. На нашем таможенном контроле их принимает майор якобы за контрабанду и прямиком в изолятор на северо-западе Москвы. Раскидали по камерам, несколько дней прессовали — вымогали бабки. Жена была уже на шестом месяце беременности, прямо в ИВС на второй день случился выкидыш. Жалобы, обращения по инстанциям с требованием наказать беспредельных мусоров, естественно, оказались тщетными. Все ответы и отписки с одной кальки: «в ходе проведенной служебной проверки…указанные обстоятельства не нашли фактического подтверждения». Спустя годы парень заехал в Лефортово по экономике и в нашем соседе узнал главного опера, который пять лет назад руководил всей этой зверской экспроприацией… Следующим утром меня забрали в Мосгор. По возвращению, боюсь, что одним ментом станет меньше или одним инвалидом больше, уж с таким редким нетерпением коммерсант ждал моего отбытия.

— Сериальные страсти! — бесстрастно заметил Латушкин.

— Во-во. Если бы это не Харыныч рассказал, я бы тоже не поверил… Или поверил. В тюрьме все правда, — Костя раздумчиво достал из привезенного пакета несколько газет и передал их Латушкину. — Андрей, там в «МК» про вашего Бульбова пишут. Его жена уже Вову грузит.

— Началось! — пробежав коротенькую заметку, изрек бывший гендиректор «Гранда» с благородным злорадством. — Спекся Бульбов! Он же с самого начала заявил, что один сидеть не будет. Если не вытащат, то всех сдаст. Что ж, надо отдать ему должное: слово офицера — слово чести.

— А что там за беда? — поинтересовался Костя.

— Да Витя Чиркесов со своим ФСКН решили подмять под себя трафик кокаина в России. Пришли к ВВП, мол, так и так, если не победить, то возглавить. И отжали они под это из бюджета государственного аж триста миллионов долларов. Крутил-вертел всем этим непосредственно Бульбов. Его и приняли, когда он из Эмиратов прилетел со специфических переговоров. Фэбосы, которые его в аэропорту оформили, обалдели. Он же как витрина ювелирного: в рыжье, брюлах, котлах, бешено дорогущих. Спрашивают: «Откуда и по какому поводу такая красота?» Бульбов им искренне-удивленно: «Я же по заданию партии… Мне что, на встречу с наркобаронами в погонах и в фуражке?»

Когда впервые мне это поведал на сборке хозяин «Трех китов» и «Гранда» Зуев, история показалась неправдоподобной. Немного даже дикой. После прочтения в «Московском комсомольце» статьи «Следственный комитет “обсудил” Генпрокуратуру» (см. статью Лины Панченко, опубликованную в «Московском комсомольце» от 14 сентября 2008 года) скептицизма у меня резко поубавилось: «…В этот же день Галина Бульбова сообщила, что опасается за жизнь мужа. “Вина, что мой муж находится за решеткой, лежит на человеке, который ему это поручал, — заявила Бульбова. — Получив приказ от Президента Путина, он его добросовестно исполнял, и вот к чему это привело. Моего мужа выпускать не планируют ни сейчас, ни через полгода, ни через три. Более того, ему могут спровоцировать сердечный приступ”».

Галина Бульбова рассказала, что муж передал ей из СИЗО завещание.“Он профессионал и прекрасно понимает, какой информацией обладает. И если с ним что-то произойдет, это будет подстроено”, — уверена Бульбова.

В завещании, по словам Галины Бульбовой, муж пишет о причинах его сегодняшнего положения, высказывает опасение, что не доживет до суда, и просит в случае смерти похоронить его на родине».

— Про Довгия ничего не слыхать? — вернул я газету Братчикову.

— Все ищут Довгия. Его где-то на шестом этаже «девятки» прячут. А вот в какой хате и с кем сидит не известно.

Сели ужинать. Трапеза изобилием не баловала. Быстренько нарубили помидорно-огуречный салат, приправили лимонным соком и растительным маслом. Грабовой, быстро справившись со своей долей, почесав затылок и разочарованно окинув взглядом пустой стол, полез в закрома за продолжением. В ход пошла холодная говяжья тушенка с мыльными разводами жира в прикуску с треской в томатном соусе. Эту гастрономическую порнуху воскреситель бесланских детей расщеплял пепси-колои, смачно высасывая ее из пластика. Андрюха неожиданно выключил звук телевизора. Хату оглушило зычное чавканье волшебника. Грабовой замер, огляделся, послушал тишину и продолжил чавкать.

Затем пили чай с чабрецом, полируя его медом. Перед сном Костя разлил всем созревший кефир, который делал из грибка. Кусочек плотной белой массы, обернутый в марлю и подвешенный за нитку, на сутки опускался в пакет молока, превращая его в превосходный кефир. Грибок ценился на вес золота. На тюрьму его затаскивали, как и всякий запрет, под угрозой карцера. Но этот риск едва ли мог остановить арестантов, замученных язвами и гастритами.

Левый стеллаж с Латушкиным и Грабовым к полуночи уже похрапывал. Фумитокс, как всегда, спал, не раздеваясь, в носках и с надвинутым на глаза капюшоном толстовки. Я придумывал ответы на свежую корреспонденцию под тусклое мерцание ночника. Братчикову не спалось.

— Слушай, Костя, а как и куда в случае розыска свалить из страны? — я решил воспользоваться бдением соседа, для которого данная тема была актуальна и на себе опробована.

— Конечно, в Латинскую Америку, — оживился Костя. — С ними у России нет договоров о выдаче. Тот же Эквадор: великолепный климат, средняя температура двадцать четыре градуса круглый год, “one day — four seasons”, высокое качество жизни при дешевизне и непаханое поле для бизнеса.

— Что в твоем понимании дешевизна?

— Смотри, за двести баксов можно снять хорошую квартиру в центре Кито, а на триста в месяц жить, ни в чем себе не отказывая. Грубо говоря, семьсот бакинских на кармане в Эквадоре все равно, что семь тысяч в Москве. И въезд туда безвизовый.

— Русских много?

— Достаточно. Я первый месяц, как приехал, старался не распространяться о своей отсидке. Когда пообтерся, понял, что все наши через одного беглые или от мусоров, или от конкурентов, или от партнеров.

— Но тебя-таки приняли.

— Во-первых, если бы сам не сунулся в американское консульство, меня бы никогда не депортировали. Во-вторых, за всю историю Эквадора подобный случай уникален. Ведь до сих пор никто не может толком объяснить, как это произошло.

— Хорошо. Предположим, я в розыске, хочу в Эквадор. Что дальше?

— Когда мусора ищут и не хотят клиента спугнуть, обычно официально в розыск не объявляют. А тихо ставят сторожки на транспорте и границе, чтобы принять тебя в случае посадки на поезд, самолет или при прохождении таможенного контроля. Если выбираться из страны по своему загранпаспорту, единственное, что надо посмотреть, — розыскную базу Интерпола, здесь вообще никаких сложностей — это может сделать любой мент. К тому же эта база, если хорошо поискать, в свободном доступе в Интернете. Если тебя там нет, можно смело двигать по родной ксиве. Оптимальная логистика выглядит так. Сначала на машине въезжаешь в Белоруссию, благо пограничного контроля никакого, туда с Украины должна прийти за тобой другая машина, желательно на украинских номерах. Далее спокойно приезжаешь в Киевский аэропорт, берешь билет до Кито с транзитной посадкой в Амстердаме. Лучше всего лететь “KLM”, у них ежедневные рейсы в 23.30.

— Долго лететь?

— Три с половиной часа до Амстердама и еще тринадцать часов до Кито. По прибытию оформляешь постоянное проживание, а чтобы без осложнений и сомнений передвигаться по миру, естественно, за исключением Родины, за две-три тысячи делаешь легальный эквадорский или колумбийский паспорт на любое понравившееся имя, хоть Джениффер Лопес, хоть Антонио Бандерас, хоть Карлос Кастанеда, можно назваться и Пабло Эскабаро… Хотя, пожалуй, лучше Кастанедой. Кстати, в России левая ксива встанет в десять-пятнадцать тысяч бакинских, при этом с большой вероятностью залета.

Гулять водят в первую смену, в половине одиннадцатого. Стараюсь проснуться без четверти девять, чтобы до прогулки успеть помолиться и размять на скамейке пресс, в четыре подхода подтянуться на перекладине в душе.

Осень вступает в права. Небо тянется черненым серебром, воздух грубо и бесцеремонно корябает кожу морозной щетиной, хотя на дворе не меньше семи градусов. Во дворик выходим вчетвером. Закутанный в одежды Грабовой, а остальные в футболках и шортах. Голод — лучший повар, холод — лучший тренер. Огибая друг друга с мозайчатой точностью, мы, чтобы согреться, начинаем пробежку, интенсивность которой определяется морозостойкостью каждого.

Из соседнего дворика доносится художественный свист под музыку к «Джентльменам удачи», талантливо и чисто, без шипения и фальши.

— Соседи! — после очередного проигрыша раздается за стеной.

— Говори! — отзываюсь я.

— Вань, ты? Это Фил, здорово! — представляется нотариус.

Фаиль Садретдинов, которого все зовут Филом, один из фигурантов дела по убийству главного редактора русской версии журнала «Форбс» Пола Хлебникова. Следствие считает Фила организатором убийства. Но присяжные его оправдали. Через четыре дня после выхода на свободу нотариуса вновь арестовали, на этот раз по обвинению в мошенничестве с квартирой. Менты за оправдательный вердикт, который вскоре отменил Верховный суд, мстили открыто, нагло и безжалостно. По 159-й статье профессиональный судья приговорил Фила к девяти годам колонии. В довесок Садретдинову слепили еще одно дело, и опять о мошенничестве с жильем, а на горизонте маячил новый процесс по убийству Хлебникова. Фил не унывал и не сдавался, заражая жизнью скучных арестантов. Объявлял голодовки, резал вены, грыз ментов… За свою непреклонность Фил уже на тюрьме заработал еще одно дело, которое триумфально выиграл. Дело это сложилось из нескольких эпизодов: покрыл нецензурой судью и прокурора, прикусил конвоиру «четвертый палец левой руки»… Но самые яркие события случились у Фила со следователями Генеральной прокуратуры.

В напряженном разговоре с обвиняемым следователь по особо важным делам Олег Вячеславович Пипченков предупредил его в своей развязной ментовской манере — «не ссы против ветра». Нотариус внял угрозе и помочился по ветру, по которому как раз сидел Пипченков. Кстати, обмоченный мусор подсох и быстро пошел на повышение, через год возглавив следственную группу по Кумарину.

Второе недопонимание между следствием и Филом, по мнению следствия, возникло во время ознакомления Садретдинова с материалами уголовного дела по мошенничеству. Он попросил отвести его в туалетную комнату, где из листа бумаги заготовил пакет с дерьмом, после чего, вернувшись в следственный кабинет, «из мести за исполнение следователем Мартыновым своих обязанностей», нанес ему удар в лицо рукой, в которой находился пакет, испачкав экскрементами одежду потерпевшего и причинив ему «суборбитальную гематому левого глаза». За месть, говно и немного космоса нотариус пошел по особо тяжким, в том числе за «применение насилия в отношении представителя власти», что по совокупности тянуло лет на пятнадцать. Кровожадность сыграла с экскреметальными мусорами злую шутку. Воспользовавшись особо тяжкой статьей, Фил потребовал присяжных, которые его и оправдали. После победы эпизод с дерьмом адвокатесса подсудимого Анна Ставицких прокомментировала так: когда Садретдинов знакомился с материалами дела, то обнаружил в них фальсификацию, после чего написал следователю отвод. «Следователь предложил моему доверителю подтереться этим отводом. И он (Фил. — Примеч. авт.) в точности выполнил указание следователя. Но он его не бил и не мазал экскрементами, что доказано в суде». (См.: «Коммерсант» от 18 апреля 2008 года.)

Прогулка на «шестерке» похожа на интернет-форум: зашел, обозначился, влился в общую беседу, разносящуюся над бетонными колодцами.

— Костя, ты последние дни в Мосгор ездил? — кричит Фил.

— Ездил, — отзывается Братчиков.

— Банду Френкеля видел?

— Поломали ребят мусора.

— Серьезно?

— Больше всех Половинкину досталось. Он с ними биться начал.

— С ними драться бесполезно, — со знанием предмета рассуждает за стенкой нотариус. — Их увечить надо. Я мусору палец откусил. Не представляете, какое наслаждение слушать, как они визжат, словно свиньи. Я, конечно, не людоед, но мусора сожрал бы даже со звездочками…

— Один три! — раздалось с другого конца продола.

— Говори! — ответили где-то рядом.

— Серега, здорово. К нам еще один контрабандист заехал.

— Что-то много их стало, — присоединился к беседе Фил. — Разводят, как осетров. Икры только мало мечут.

— Нам хватает, — подмигнул я Латушкину. — Конечно, не белужья, но чем богаты.

— Два восемь, здорово! Как там Гриша поживает? — спрашивает Саня Авдеев, значит, неподалеку гуляет камера «один семь».

— Не кашляет. Не хата, а лавка чудес. Вода заряженная никому не нужна? У нас с нее два лысых за неделю обросли, — отзываюсь я.

— Нужна, — откликаются слева.

— Меняем ящик «аква-минерале» на бутылку водопроводной заряженной.

— Лучше меняем Грабового на Френкеля, а сверху даем еще мешок запариков, — предлагает Кудрявцев из «один семь», где прописан опальный банкир.

— Чудеса на запарики?! Ха-ха! Даже не обсуждается. У нас сейчас от пачки сигарет телевизор сто каналов принимает. Гриша руками поводил, поплевал, и работает круче любого спутника, а ты говоришь Френкеля…

— Гриша телефонную связь наладил через лейку душа и выделенку через парашу, — продолжает хвастаться Братчиков. — Может и вас за тушенку телефонировать.

— Костя, зачем ты такое говоришь, — вполголоса бормочет Грабовой. — Менты могут услышать и психологический контроль установить.

— Кстати, порчу снять-наслать, проклянуть кого, отворот-приворот, стопроцентный результат, гарантия! Обращайтесь! — несется с нашего дворика.

— Кого привораживать-то? — звенит смех Фила.

— Например, судью или прокурора.

— Эти пидоры и так ко мне неравнодушны.

— Зря вы такое говорите, — продолжал бормотать Григорий, глупо улыбаясь. — Назначат психологический контроль.

— Гриша, не гони, — отмахиваюсь я. — Достал ты со своим психологическим контролем. Мы тебя пиарим вовсю, а ты недоволен.

— Наиграетесь, нам отдайте. Только аппарат не сломайте, — кричит Авдеев.

— Какой аппарат? — шепчет бледный Грабовой с намеком на возмущение.

— Вестибулярный, — поясняю я.

— Кстати, Вань, я тебе говорил, что знаком с братом твоего терпилы? — это уже меня спрашивает Костя.

— С Игорем?

— Да.

— Как впечатление?

— Умница, блестящий ученый, бессребреник, ездит на лохматой «девятке». Наука, семья, дети… Наш, питерский…

— Как у них с братом?

— Более мерзкого отклика о Толике, чем из уст родного брата, я не слышал. Игорь говорит, ему стыдно носить одну фамилию с родственником. Толя обаятелен, талантлив, но подонок конченый, причем я даже не беру его профессиональную деятельность — сплошные 159-е по четвертой. Он подонок прежде всего с родителями и родственниками. Даже не представляешь, что мне Игорь рассказал… Кроме него самого, больше никого не существует. Кстати, на одном приеме я пересекся с Анатолием Борисовичем, сдуру ляпнул, что знаком с его старшим братом. На этой теплой ноте наше мимолетное знакомство тут же и кончилось. Но по схемам распила государственного бабла равных ему нет. Причем если что: «Ребята, я же не для себя, для всех стараюсь. Поровну. А, не поровну?! Ну, так это аппарат наелся!»

— Костя, а Миллер тоже ваш? — спрашивает Латушкин.

— Конечно, куда ж без Леши, — крутнул желваками Братчиков.

— Правда, что он дырявый?

— Не знаю, замечен не был, — Костя задумался. — Я лично вопрос по его бабе закрывал.

— В смысле?

— В прямом. Пацаны путинского призыва сюда из Питера на ржавых «ладах» приехали, нищие, но жадные. Леша в 2000 году, когда только еще стоял вопрос о «Газпроме», умудрился изнасиловать десятиклассницу. Скорее всего там все вышло по согласию, но родители пригрозили заявлением в органы. Первым ко мне пришел Витя Иванов: «Костян, помоги!» Потом Слава Меньшиков, ради него я и согласился. Нашел я эту дуру, привез в «Пушкин», накормил, поговорил, вроде договорились. Звонит на следующий день, кричит, что ничего не получится, родители встали на дыбы. Приезжаю к родителям: «Чего хотите?» — «Хотим квартиру на Патриарших».

Короче, еле сошлись на «двушке» в районе Садового. В общем квартира встала мне в 350 штук зелени, да плюс ремонт, да плюс мебель — еще около ста пятидесяти, итого где-то в полмиллиона еле уложился. Леша оказался еще и недоволен. Много, говорит. Я тебе взаиморасчеты сделаю. Я говорю: «Ты это жене с дочкой расскажи». Моя посадка, думаю, отголосок той истории…

Утром около девяти собирают этап. В тюремный дворик «Матроски» загоняют несколько зилков-автозаков, которые уплотняют арестантами в соответствии с маршрутом следования.

Глухой железный кузов грузовика разбит на пять отделений. На входе автозака предбанник с мягкими сидушками для охраны, от которого тянутся две длинные кишки из запертых железных клеток. В эти «голубятни» набивают человек по тридцать в каждую. Два отдельных стакана сбоку — тесные ящики с цельнометаллическими дверями и одиночными глазками. В них перевозят женщин, бээсников и лиц с пометкой в учетной карте — «особая изоляция».

Процедура посадки на борт следующая: возле машины называешь конвойному свои фамилию, имя, отчество, год рождения и лезешь в утробу контейнера.

Наша кишка утрамбована под завязку. Дышать трудно, легкие моментально заполняет сигаретный смог. Ребра давят локти соседей. Публика разношерстная. Группа скинхедов, на вид — пионеры, небольшого росточка, аккуратные, с по-детски серьезными лицами. Одеты в нежных цветов свитерки, за плечами школьные рюкзачки и с десяток зарезанных гастарбайтеров.

Парочка свежих коммерсантов: осунувшиеся уныло-хитрые лица с еще тлеющим вольным трепетом удивленно-понурого взгляда. Который постарше — в дорогом кардигане и очках тонкой диоровской оправы, второй — в белоснежном спортивном костюме олимпийской сборной, лет под сорок, натужно улыбается собеседнику.

Рядом с бизнесом примостился крепкий парень с ушлой физиономией. Его пальцы забиты перстнями — татуировки еще с малолетки, на вспухшем бицепсе, высунувшемся изпод накинутого на плечи пуховика, красуется синяя партачка «Крови нет, всю выпил мент».

— Есть курить? — спрашивает «олимпийца» тот, который в очках.

— Только «Кент».

— Нам татарам лишь бы даром, — с грустной ухмылкой комерс тянется за сигаретой.

— Ты же не курил, Саныч! Лучше не начинай.

— Выйду, брошу.

— Братуха, я угощусь? — запартаченный парень бесцеремонно сует синюю клешню в пачку.

— Меня вчера в новую хату перебросили, — сквозь кашель от никотиновой непривычки выдавил Саныч.

— Кто там? — поинтересовался «олимпиец».

— Мэр молодой и грузин, который Кума грузит.

— Так мэр же, говорят, дырявый.

— Поди там, разбери, кто пидор, кто сидор. Живет не под шконкой, ест со всеми.

— Саныч, ну, ты там поаккуратней, — морщится «олипиец».

— Витя, надо было аккуратничать, когда ты бухой по телефону разговаривал, — шипит побагровевший Саныч.

— Во-первых, фонарь все это. Ничего не докажут. Во-вторых, сейчас зачем обострять, если назад уже не отыграешь, — спокойно парировал Витя. — Кстати, к вам комиссия заходила?

— Какая?

— По «Матроске» страсбургская комиссия ходит. У нас уже была. Два дурака — один из Лондона, другой из Дублина. И переводчица. Где ее только поймали? Правильно переводит только предлоги и местоимения.

— Ты, конечно, изобразил им Байрона?

— Конечно, девочку отодвинули и минут сорок терли между собой.

— О чем?

— Да о спорте, в основном. Этот, который из Лондона, тоже на олимпиаде в Пекине был. То ли Джеймс, то ли Джон, мать его. Вертухаи дергаться начали, испугались, что на условия жалуюсь. Что я, Френкель, что ли?

— Ты бы лучше англичанину рассказал, за что Луговой секретным приказом Героя получил, — расплывается улыбкой Саныч.

— Чтобы вообще отсюда никогда не выйти?!

— Просто не было бурбона и телефона, — ворчит подельник.

— Заканчивай, Саныч, по-моему, все уже решили.

— Парни, а че говорить, когда к нам эти иностранцы придут? — вмешивается в разговор внимательно слушавший их «бескровный». — У нас английского никто не знает. Подскажите: че как.

— Тебе двух слов хватит, — усмехнулся «олимпиец». — Когда войдут, падаешь на колени, хватаешь оккупанта за штанину и орешь «хелп ми».

— А почему за штанину?

— Ты себя в зеркале видел? За руку схватишь — квалифицируют как нападение и умышленное втягивание России в международный конфликт. В лучшем случае — на карцер уедешь, в худшем…

— Не-е-е… мне на кичу без нужды, — блеснул молодой зэка зачифиренными зубами. — Вчера только оттуда.

— И как там? — с живым интересом встрепенулся Саныч.

— Как обычно. Крысы — свиньи, в первую же ночь в сумку залезли, всю колбасу потравили. Неделю одну сечку с бромом жрал. Умные, падлы. Молнию расстегнули, даже сумку не погрызли.

Возле решетки, держась худыми пальцами за прутья, стараясь сдерживать напор грузного соседа, жмется лысоватый арестант, закаленный «крыткои» интеллигент, давно разменявший отчаянье и страх на равнодушие и озлобленность.

Напротив него, через решетку, развалился обрюзгший прапорщик, словно девичью коленку, похабно поглаживая ложе «калаша».

— Что, старшой, кризис по тебе еще не ударил? — спросил интеллигент у конвоира.

— На тридцать процентов будут сокращать, — угрюмо пробурчал прапор.

— Тебя-то, надеюсь, не уволят, — усмехнулся зэка.

— Никого не уволят, у нас и так недокомплект. За эти бабки никто работать не хочет. Что я здесь забыл за двенадцать штук? Вон, омоновцы, меньше чем с десяткой со смены не уходят. А если прием какой, так вообще, грабь награбленное.

— Старшой, куда тебе в ОМОН?

— Лучше маленький ТТ, чем большое каратэ, — мент довольно похлопал по автомату. — Можно в пожарку двинуть.

— На пожарах мародерствовать?

— Хе-хе. На даче какого-нибудь олигарха в пылу-дыму буфет подломил — жизнь обеспечил, — мечтательно причмокивает прапор.

— Чего стоим так долго?

— С «девятки» двоих загрузят и поедем.

На стенах воронков граффити — явление редкое. Смотрится словно картина: под громадным репродуктивным органом, выцарапанным гвоздем каким-то дебилом, красивым почерком синего маркера и явно другой рукой приписка: «вертикаль власти».

Наконец подтянули зэков с «девятки». Первых двоих с мало что говорящими фамилиями закрыли в соседнюю кишку. Фамилия третьего пассажира ввергла этап в молчаливый ступор. Довгий! Конвойный шустро открыл дверь стакана, куда шмыгнула серая тень, прикрывая пакетом лицо от ощетинившихся колючими взглядами клеток. Через мгновение автозак захлебнулся разноголосым ревом проклятий и угроз в адрес бывшего начальника Главного следственного управления Следственного комитета при Генеральной прокуратуре РФ.

— Довгий, мразь, узнал меня?! — истерично звенело из глубины воронка. — Помнишь, я тебе говорил на допросе, что скоро сам будешь баланду хавать?! Тебя, тварь, еще не опустили?!

— Дайте мне эту суку. Я его голыми руками загрызу! — глушил истерику соседа мощный баритон.

— Братва, пустите меня, пожалуйста, — проснулся дремавший на плече подельника тщедушный скинхед, порешивший восьмерых гостей столицы. — Я ему ухо откушу. Мне вор сказал, если ухо прокурора или мента принесу, мне скачуха будет.

— Замолчали! — рявкнул прапор, ударив берцем по железной калитке.

— Старшой, ты на воровскую скачуху обиделся? — поинтересовался интеллигент. — Не за твои уши базарим.

— Ты меня не понял?! — не отступал от своего приказа милиционер.

— Да не кипятись, старшой. Лучше слушай меня. Дай нам этого мыша поиграться и глаза закрой. Я благодарным быть умею, поверь. Работенку тебе непыльную организую.

— Меня самого за такое к вам посадят, — немного растерялся прапор.

— Не посадят. Отмажем, — уверенно заявил интеллигент.

— Гы-гы. Себя ты уже отмазал, — осклабился мент.

— Чтобы я сидел, за меня каждый месяц заносят в Следственный комитет годовой бюджет твоего конвойного полка. Вон он — бывший дольщик! Руку протянуть. Короче, быстрей соображай, ехать десять минут осталось. Работать будешь начальником охраны кабака, полторашка зелени плюс халявный стол. Ну?!

Конвойный нервно играет желваками, сопоставляя перспективы и риски, как вдруг из стакана раздается жалобный стон, нечленораздельный, но, судя по интонации, протестующий против столь крутого поворота судьбы.

— Засухарись, сука! — прапорщик размашисто вдарил кулаком по стакану с Довгием, срывая зло за окончательно упущенную выгоду.

Воронок въезжает в подвал Мосгорсуда.

Первого октября Братчикова вернули из суда рано, осталось дождаться Латушкина и можно садиться ужинать. Вскоре лязгнул засов, но вместо крепко сбитого, словно кусок сырой глины, Андрюхи на пороге появился скрученный матрас, скрывавший за собой арестанта, от которого видать было лишь тонкие ручонки, крепко вцепившиеся в полосатую ношу. Рассмотреть нашего нового сокамерника удалось лишь после того, как он избавился от матраса, погрузив его на шконку и облегченно вздохнув. Маленький тщедушный парнишка с незамысловатой хитрецой в глазах, больших и непрестанно моргающих, скрывал выражение нервов за разогнутой защитной улыбкой плотно сжатых губ. Короткая пропорциональная фигура непропорционально выпирала угловатостью суставов и мышц — тело, недоразвившееся спортом то ли от плохого питания, то ли от плохой генетики. На вид ему трудно дать больше пятнадцати. Однако во взгляде, не обремененном глубокими раздумьями, отражалась завершенная тюремная адаптация: немало сидел, немало видел. Страх давно разменял на смирение, боль на привычку. Его большая голова с короткими жесткими волосами заметно косила на правый бок, будучи тяжелым бременем для жилистой, но слишком тонкой шеи. В багаже у парня числился один пакет с вещами. Из еды ничего.

— Здорово! — вновь прибывший прищурился, протянул руку. — Роман.

— Привет, Рома, — первым откликнулся Костя. — Откуда?

— С один семь.

— Скинхед? — спросил я, хотя можно было и не спрашивать.

— Ага. Я сегодня пока в суде был, к нам жулика закинули. А меня когда привезли, вертухаи сразу сказали, чтобы я вещи из хаты забирал. Они даже тормоза не закрывали, ждали, пока я соберусь. Я быстро матрас схватил, пакет и вот, к вам… — затарабанил парнишка.

— А что за жулик? — уточнил Костя.

— Не знаю. Нерусский какой-то. Ко мне сегодня передачка зашла, а я не стал из продуктов ничего брать, все там оставил. Не удобно, жулик…

— Понятно. Голодным не оставим, — прервал я скинхеда. — Как там Влад?

— Какой Влад?

— С которым ты в один семь сидел.

— А, этот. Нормально. Мы с ним мало общались. Он в основном йогой занимается.

— Вас уже судят?

— Ага.

— В раскладах?

— Ну, да.

— В чем обвиняют-то?

— Девятнадцать убийств, восемь покушений, ну и там по мелочи: пять сто шестьдесят первых (Статья 161 УК — грабеж. — Примеч. авт.), — парень дежурно оглашал подвиги, кидая взгляды в сторону холодильника.

— Сколько-сколько ты говоришь у тебя сто пятых? — Мне показалось, что я ослышался, хотя лицо Братчикова вытянулось не меньше моего.

— Девятнадцать, — вздохнул скинхед, почесав затылок, и добавил: — Групповых.

— Резали?

— Резали.

— Дело-то должно быть громким, — размышлял я, пытаясь сопоставить увиденное с услышанным.

— Рыно-Скачевский. Я с ними иду. Слышали, наверное?

— Со Скачевским больше года назад сидел на «девятке», — я живо вспомнил студента-горнолыжника, золотого медалиста, мама — школьный завуч, папа — полковник ФСБ.

— Как он? Ему, по-моему, вменяли только армяна. Как его… Карена Абрамяна, комерса-страховщика.

— Пашка признался в девятнадцати убийствах.

— Как?! Когда?!

— Его после «девятки» закинули на Бутырку. В первой же хате ему со старта разбили голову, уехал на больничку и начал говорить.

— Лихо раскрутился на девятнадцать трупов, — присвистнул Костя. — Хотя, если по малолетке, больше десяти не дадут. Значит, ему все одно, что грузиться за два тела, что за двадцать. Тебе-то совсем грустно. Сколько обещают?

— Лет пятнадцать. — Рома нервно защелкал пльцами.

— Ладно, давай с дороги чайку, покушать чего. — Костя пропустил скинхеда за стол.

— Кстати, познакомься. Григорий Петрович — маг и волшебник. Узнал?

— Ага. — Рома застенчиво кивнул, обхватывая клешню Фумитокса двумя руками, заискивающе с мистическим трепетом заглянул в глаза мошеннику.

— Григорий Петрович — смотрящий за хатой, — пояснил я.

— Веди себя осторожно, — со своей стороны предупредил Костя. — А то, коли чего, превратит тебя в лягушку.

— Хе-хе, — натужно закашлял Грабовой. — Я этого не делаю. Лучше так не шутить, а то установят психологический контроль.

— Достал ты, Гриша, своим контролем, — прорычал я.

— Это очень реально, — загундосил Фумитокс. — У меня один из адвокатов — психиатр. Потом юридический закончил и стал адвокатом. Он смотрит, чтобы мне психологический контроль не назначили.

— Наоборот, признают за идиота, съедешь на дурку, а там до воли рукой подать.

— Мне ни в коем случае нельзя этого допустить! — запротестовал Грабовой.

— Почему?

— Меня тогда к АЭС не допустят, и я не смогу обеспечивать их безопасность.

— Ха-ха. А так тебя допустят?!

— Конечно. Мне в тюрьму скоро компьютер передадут, смогу расчеты выполнять.

— А софт тебе специальный не нужен?

— Нет. Я расчеты могу проводить в любой системной оболочке.

Рома, разинув рот, внимал Грабовому, а тот меж тем, зачем-то сняв с общей вешалки свое черное пыльное пальто, повесил его за шконку аккурат над подушкой Латушкина.

— Что ты делаешь, Гриша?

— Риск надо минимизировать, я считаю, — пробурчал Грабовой.

Что имел в виду под сей загадочной фразой наш кудесник, выяснилось лишь на следующий день, когда наглотавшийся за ночь пыли Латушкин в отсутствии соседа решил перевесить обратно чужое пальтишко. Каково же было наше удивление, когда под длинным замызганным драпом оказалась стриженая норка, правда, слегка поистертая и побитая молью.

— Никакого вам, скинхедам, доверия, — рассмеялся я. — Похоже, Рома, крысу в тебе Гриша увидел.

Парнишка затаил обиду и вскоре воздал волшебнику за оскорбление. Быстро оценив ситуацию, Рома сменил суеверное почитание на хамство, перейдя с «Григория Петровича» на «Гришу», а то и попросту называл целителя «Гыр-гыром». Попала собаке блоха на зуб.

— Гриша, а Гриша! — как-то раз обратился скинхед к Грабовому. — Прикинь, у меня адвокатесса — твоя поклонница, даже, как ее, эта, обэп.

— Адепт, — поправил Латушкин.

— Во-во, адепт. Она самая. Как узнала, что мы вместе сидим, стала рассказывать, что благодаря тебе сестра ее от рака вылечилась, муж бухать бросил. Короче, обожает она тебя и говорит, что ты святой.

— Ну, это… — Гриша почесал пузо, соображая, как лучше среагировать. — Я считаю, что она не может делать такие выводы.

— Да мне пофиг, какие она выводы делает. Просто она очень хочет, чтобы ты ей подарил клок… нет, клокон…

— Локон, — подсказал Костя.

— Во-во, локон своих волос. Гриш, ты настреги децл, я ей снесу.

— Как это?! Так нельзя, — впал в оторопь волшебник.

— Да, ладно тебе. Не жмись! Жалко, что ли? Дай, волосенков-то! А моя баба-адвокат за это будет меня защищать бесплатно… Наверное.

— Не-не. Это исключено, — неуверенно выдавил из себя волшебник. — Волосы нельзя раздавать.

— Слышь, Гриша, — вмешиваюсь я в диалог. — На молодом, сам слышал, дюжина трупов числится. Как бы за отказ он ночью вместе с зачуханными патлами башку тебе не отрезал. Ведь могешь, Роман? — подмигнул я скинхеду.

— Не-а, — смутился парнишка. — Я же по-братски прошу. — Думаю, Гриша согласится. Да, Гриш?

— Нет. Нельзя волосы давать людям, которых даже не знаешь, — промямлил Грабовой, изображая поглощенность документами.

— Я, конечно, могу ей свои, как твои впарить, но у меня такие, как у тебя на голове, только на жопе, а даме с такого места как-то не интеллигентно…

Ромка оказался удобным арестантом, габаритоемким, покладистым и тихим. Единственное, что раздражало в нем — постоянное щелкание пальцами, которое заразительным нервяком бредило тюремное спокойствие. Весной ему исполнилось двадцать.

С тюрьмой он свыкся, то ли оттого, что сидел уже год и четыре, то ли оттого, что воля для него беспросветней тюрьмы. До посадки за семь тысяч рублей в месяц Роман Кузин вкалывал курьером в виртуальном магазине: доставлял закомплексованным гражданкам селиконовые вставки для бюстгалтеров.

О жизни своей рассуждал Рома просто, здраво и по-детски прямо.

— Рома, как ты думаешь, что такое успех?

— Ну, это когда у человека получается множество дел, — взяв короткую паузу, сформулировал скинхед.

— Тогда, что такое счастье?

— Когда человек ни в чем не нуждается. Все хорошо.

— Тюрьма дала что-нибудь хорошего?

— Тюрьма научила размышлять. Понимать людей, определять, с кем лучше иметь дело, с кем нет. Еще дала самостоятельность. На воле все делала мать: стирала, готовила, здесь научился сам. Сообразительность появилась.

— Ты помнишь свое самое яркое впечатление в жизни?

— Когда в Астрахани с отцом отдыхал. Мне тогда четырнадцать лет было. Еще батя был жив, — парень уткнул глаза в стол. — Рыбачили, раков ели…

— Рома, а в женщинах что больше всего ценишь? — сменил я тему, не давая молодому раскискнуть.

— Фигуру, красоту, — оживился скинхед. — Чтобы не была слишком тупая и не слишком умная. С тупой не о чем разговаривать, а умная — высокомерная.

— Политические убеждения есть?

— Сейчас нет. За те, которые были, я сижу. Привели они к тюрьме и трупам. С нелегальной иммиграцией надо бороться по-другому. Не чурки виноваты, а государство. Здесь я встречал хороших людей нерусских, которые разделяли мою точку зрения.

— А цель какая сейчас в жизни?

— Отсидеть достойно свой срок. Получить в лагере профессию, освоить быт. Выйти состоявшимся человеком с профессией и образованием.

— Что такое для тебя свобода?

— Бесценное сокровище, что не осознавал раньше, не ценил, пренебрегал. Считал, что так будет всегда.

— Что самое желанное на воле?

— Увидеть маму. Прогуляться в лесу. Подышать сосновым воздухом.

— Какое у тебя самое большое разочарование в жизни?

— Раньше думал, что друзья — это на всю жизнь, выручат, помогут. Попав в тюрьму, понял, что, кроме мамы, бабушки и тетки, никому не нужен.

— Как оказался во всем этом?

— Сам виноват. Если и нужно было бороться, то не с ними. Если кого и мочить, то не работяг, а тех, кто принесли страдания России. Надо было валить тех, кто насилует женщин, продает наркотики, оружие, что привело ко взрывам домов.

— Мечта есть?

— Нет никакой мечты.

— Какое у тебя самое любимое место?

— В Москве — район Измайлово, я там детство провел. Чистый, красивый район. Сиреневый сад: там раньше фонтан был, сейчас кто-то сломал, грязи много, бутылки. В России мне очень нравится озеро Селигер, отдыхал с родителями. А в мире я не был.

— А еда у тебя какая самая любимая?

— Мама готовила шарлотку. Это пирог из яблок. И мясо под сыром, очень вкусное.

— Сколько нужно денег для счастья?

— Миллион долларов, за эти деньги можно осуществить любую мечту и желание.

— Живность дома была?

— Кошка, Белкой звали. Я ее любил.

— Где бы хотел жить?

— Наверное, в Германии. Мне там архитектура нравится. Дома с черепицей, храмы католические. Есть такой город Дрезден, очень красивый. У меня там отец служил. Я фотки видел.

— Кто такой Путин?

— Президентом был, сейчас премьер. Человек из спецслужб, поэтому власть в России принадлежит милиции, ФСБ. Короче, мусорам. И они занимаются беспределом. И столько гастарбайтеров в России им выгодно, так же как и наркотики. Они обладают возможностями решить вопрос за два дня, но не хотят.

— А Медведев кто такой?

— Путинская марионетка.

— На выборах за кого голосовал?

— За «Единую Россию». Я боялся, что, обвиняясь в таких серьезных преступлениях, когда буду писать помиловку, Путин скажет: «Вот ты, милок, за “Единую Россию” не голосовал, а хочешь помиловку»…

В тюрьме чувство жалости приходит редко. От жалости отвыкаешь, довольствуясь ее суррогатом — презрением. Презираешь безволие, панику, малодушие. Презираешь арестантов, сдавшихся ментам, беде и болезни. Презираешь сломленных, раздавленных и трусливых. Да и трудно здесь кого-то жалеть. Обычно жалеют животных, но из домашних здесь только мусора. Еще жалеют женщин. Иногда встречаются на этапах, но их мало. Гюго писал: «Быть женской плотью не значит быть женщиной». Много этой женской плоти: грязной, червивой, похабной. Высушенные водкой тетки или словно на дрожжах замешанные бабищи, а женщин мало… Хотя в этом смысле тюрьма не исключение. Кого еще жалеть, не опошляя святое сострадание коростой презрения? Может, этого мальчика, этого сироту, который живет памятью об отце и маминой шарлотке, который нервно щелкает пальцами и полночи смотрит в потолок хрустальными от слез глазами?..

Чтобы избавить паренька от насилия собственных мыслей, мы с Латушкиным решили поставить его на лыжи образования и здоровья. Два часа спорта в день Роме оказались вполне под силу. Однако встал вопрос, как приучить скинхеда к материям одухотворенным? Книги Рома не тянул, вымучивал за неделю страниц тридцать и стыдливо возвращал литературу обратно. Тогда было решено начать со стихов. На удивление живо Ромка взялся за зубрежку «Евгения Онегина». Первая строфа на мысль, непривычную к движению, ложилась в течение двух дней. И вот маленькая победа — строфа далась четко и с расстановкой. Чуть было не сорвалось из памяти продолжением «какое низкое коварство…», но, три раза прощелкав пальцами, Рома продолжил: «полуживого забавлять, ему подушки поправлять, печально подносить лекарства, вздыхать и думать про себя: когда же черт возьмет тебя»…

Мозг, как мышца, требует разминки и атрофируется застоем. Уже дней через десять Рома с легкостью и азартом проглатывал обороты типа «потолковать об Ювенале, в конце письма поставить vale, да помнил, хоть не без греха, из Энеиды два стиха»…

Непонятно, с чего Ромка выматывался больше, то ли от поэзии, то ли от физнагрузок. Но по ночам он стал спать крепко, реже щелкал пальцами, душой согрелся. Увы, не прошло и трех недель, как Рому заказали с вещами. Грабовой облегченно вздохнул, а нам не хотелось его отпускать.

Через несколько часов после того, как увели Кузина, тормоза вновь впустили нового соседа.

— Принимайте особо опасного! — усмехнулся продольный прапорщик.

В хату вошел подросток, словно из мультика «Ивашка из дворца пионеров». Интеллигентно-расстерянное выражение лица усиливали очки в тонкой черной оправе. Роста среднего, пухловат, что подчеркивало его безобидность. В телосложении и лице больше детскости и женственности, чем мужества. Казалось, все его движения стеснены природной скромностью и строгим материнским воспитанием.

Он постоянно щурился, указательным пальцем поправляя дужку очков, то и дело сползающую по носу.

Парнишка вошел в камеру, как входит студент-первокурскник на первую в своей жизни лекцию: робея, смущаясь, пытаясь спрятать робость и смущение за показушной строгостью.

— Здрасте! — молоденький арестант смотрел строго впереди себя.

— Привет, привет. Проходи, располагайся. Как звать?

— А?! Коля, — спохватился парнишка, протягивая РУку.

— Что за беда, Колян?

— В смысле, какие статьи? — уточнил пионер.

— Или так, — согласился я.

— Семнадцать 105-х, две 162-х, 213, 222, 223 и три m-х…

— Слышь, малой, ты не в цирке, чтобы такое исполнять. Заканчивай юморить. Не с того начал.

— Я по правде, — в голосе паренька зазвенела обида.

— Семнадцать убийств?

— Ага!

— Неужели тоже скинхед? Вас к нам на перевоспитание что ли, забрасывают?

— Не знаю, — пионер потупил глаза.

Воспользовавшись воцарившимся в хате молчаливым шоком, Коля снял свитер, обнажив, похожие на календарь Робинзона Крузо, изуродованные поперечными шрамами вены.

— Вскрывался? — Латушкин сочувственно кивнул на руку.

— Пришлось. Я по-любому или убегу, или с собой покончу. В тюрьме сидеть не буду, — мрачным заклинанием изрек скинхед.

— Сидишь давно?

— Пять месяцев.

— Откуда сейчас?

— С общака.

— Не догадываешься, зачем тебя перекинули?

— У меня вчера подельник Вася Кривец от ментов сбежал во время следственных действий. Может, слышали по телевизору. Наверное, поэтому.

Вещей у Коли немного, но среди них были книги Олега Платонова, Игоря Шафаревича. Обжившись, Колян втянулся в спорт, остаток дня проводил за чтением. В отличие от Ромы Кузина, книги он проглатывал одну за другой. Гоголь, Достоевский, Карамзин, толстенный учебник для вузов «Новейшая история России», разномастная философия, учебник испанского языка — всю камерную библиотеку проштудировал за две недели. Единственное, на что не соблазнялась его жажда познания — фантастика и гламур, которым баловался Латушкин. Еще Коля часто писал письма — маме и деду, который верил, что внук достойно несет тяготы службы на Северном флоте.

Наши усмешки в отношении полноты скинхед воспринял как призыв к действию. Три дня ничего не ел, потом голодал через день. Суток через десять похудел килограммов на семь.

На прогулки, к адвокату и следователю Колю выводили только в наручниках. Открывалась кормушка, скинхед просовывал руки, на которые цеплялись браслеты, и лишь потом отпирались тормоза. Избегая столь унизительной процедуры, парнишка стал отлынивать от ежедневных прогулок. Иногда я составлял ему компанию, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз.

— Колян, расскажи о себе, — попросил я, когда за Братчиковым, Латушкиным и Грабовым громыхнула дверь.

— О чем рассказать-то? — Коля поправил очки.

— Да обо всем. Школа, дом, учеба, работа. Как пришел к своим «сто пятым»? С чего началось?

— Хорошо, — Коля заулыбался, собираясь с мыслями. — В школе учился на четыре и пять, тройки — редкость, причем, как ни странно, по химии. Сначала устал видеть на улице зверей, потом «чехи» начали щемить в техникуме. В это время я сдружился со скинхедами, бросил пить, курить, начал серьезно заниматься спортом: бег, бокс, в качалку ходил, зимой на лыжах катался. Через знакомых стал интересоваться национал-социализмом. От первого избиения, в котором участвовал, был сильный мандраж, даже дрожь пробивала, потом это ушло.

— И сколько тогда тебе было?

— Да почти шестнадцать. Через пару месяцев уже ни адреналина, ни мандража. Все казалось очень просто, когда сопротивлялись, это, кроме удивления, ничего не вызывало. Где бы то ни было: в вагонах и на станциях метро, электричках, на улице, на окружающих нам плевать. Если граждане вмешивались, сами попадали под раздачу. Как-то едем с антифашистского марша, а у метро «Чистые пруды» хачик торгует дисками. Ну, я стал прикалываться:

— Давай сюда порнуху! — хватаю диски.

— Положи на место! — кричит.

— Как я верну, если на них мои отпечатки пальцев?

Он достал трубу кому-то звонить. Мы ждать не стали, избили, забрали телефон и диски. Самое эффективное вырубать с локтя в челюсть.

— Когда убивать стал?

— Где-то через год, когда за плечами избиений было не меньше сотни.

— Мочили гастарбайтеров?

— Нет. Всегда старались выбирать холеных и наглых. Всего один раз гастарбайтер попался. Гуляли мы в районе Измайлово, часов шесть вечера было. Я маме обещал домой пораньше приехать, а с пустыми руками неохота возвращаться, ну, и зарезали какого-то строителя с дружественного Таджикистана. Один раз негр попался. Здоровый, жирный, под два метра ростом. Я подхожу, начинаю его бить, а у него морда, как мое туловище. Перекроили ему рожу, отняли сумку, а он спрятался за стеной орущего бабья.

Знаешь, какой кайф, когда едешь в вагоне, откуда зверь никуда не денется. Одеваешь маску, а он на тебя смотрит и все понимает, потом начинаешь его гасить. Самое интересное, что сопротивлялись редко, кто-то плачет, кто-то орет: «Не бейте, хватит!» Хотя случались исключения. Айзер, лет тридцати пяти, накачанный, упакованный, шел с русской бабой. Нас трое. Понятно, что вся злость на бабу. Айзер налетел на меня, помял лицо, подарил сотрясение мозга, тошнило долго, еще нос сломал. Видит, что я почти отрубился, переключился на товарища. Пришлось достать нож. Короче, если бы не освежевал эту сволочь, неизвестно, что бы еще вышло…

Я знал, рано или поздно меня или убьют, или вот так — тюрьмой закончится, но всегда перевешивало желание что-то сделать. Знаешь, как классно, когда замутишь очередное убийство, возвращаешься домой в радостном возбуждении. Всегда хотелось замутить что-то по серьезке. Сначала планировали стрелку с какой-нибудь диаспорой забить на глухом пустыре, который предварительно заминировать, но что-то не срослось. И я решил магазин звериный взорвать. Сделал гранату.

— Гранату? Сам? Как?

— По науке. В Интернете выложен труд по всем этим делам — «Русская кухня терроризма». Все необходимое тоже заказывается по Интернету в магазине химии.

— И как же ты гранату сделал?

— Из чупа-чупса.

— Да брось…

— Не, я серьезно. Берешь большой чупа-чупс с яйцом для игрушки. В дырочку в яйце вставляешь охотничью спичку, а в само яйцо засыпаешь <…>.

— Это еще что такое?

– <…> готовится следующим образом, — голос Коляна моментально обрел менторский распев. — Берется <…>, <…> или <…> кислота и таблетки <…>. Все это смешивается в особой пропорции (на 70 грамм кислоты пол стакана <…> и десять упаковок таблеток), затем помещается в емкость с холодной водой и ставится на сутки в холодильник. Потом процеживаешь, высушиваешь, засыпаешь в яйцо. Мощность получается больше, чем у лимонки, в которой всего 60 грамм, — Скинхед сдвинул брови, вспоминая практику. — Только надо быть очень аккуратным с процеживанием и сушкой. Процеживать надо через марлю на картонку. Если смесь долго стоит, она кристаллизуется, прилипает к стеклянным стенкам. Попробуешь соскрести, оторвет руки. Засыпать надо в гранату грамм 90-100 смеси, не больше. Больше 200 грамм, она сама себя гасит… Одну бомбочку я испытал в котловане, рвануло не хило. И вот как-то сидим с товарищем, который сейчас меня грузит, сдает, короче, ну, сам понимаешь, сидим дома, играем в приставку, приходит мама и гонит на улицу свежим воздухом подышать. Тупо шлялись, увидели ночной магазин, где через окошко торгуют, а там внутри три хачика. Мы им гранату в окошко и кинули. Не взорвалась! То ли фитиль сломался, то ли перележала. Зато в другой раз удалось рвануть. На железнодорожной станции ночью возле ларька, где зверьки торгуют, оставил сумку со взрывчаткой, поджог фитиль… так шарахнуло! Прикольно!

— И взрывчатку сам делал?

— Да ничего сложного. Сначала в духовке на противне в течение часа высушиваешь <…>, — восторженный тон Коляна снова сменился нотками занудного учительства. — Измельчаешь в кофемолке и смешиваешь с <…>. Кстати, когда <…> покупаешь, барыги норовят подсунуть <…>, поэтому внимательно маркировку надо читать. Пропорции такие: 80 процентов <…> и 20 процентов <…>. Можно 15 процентов <…>, 75 процентов <…>, 10 процентов сахара: красивый взрыв получается, яркий. Но если хочешь полной детонации, вместо сахара закладывай уголь, те же 10 процентов. Получится мощнее, но красота не та. Без угля детонирует чуть больше половины, зато зрелище на все сто…

Коля забыл про менторство и с азартом живописал, как из подручных средств — от шприца с трубочкой для коктейля до мобильных телефонов — изготовляется детонатор.

Разговор продолжился за чаем.

— В среднем наносили по 20–30 ножевых ранений, — парнишка, наконец, вернулся к своей излюбленной теме. — Они умирают не как в фильмах — быстро и резко: начинают сопротивляться, убегать, поэтому приходится работать на скорость. Как-то вечером мы шли с Кривцом, видим еврея, здоровенный такой, идет — приплясывает, танцует.

Сначала Кривец его арматурой, а я — 58 ножевых. Помню, пришли на гейпарад, там антифашисты педиков решили поддержать. Одного стали догонять, он мечется, понимает, что соскочить не вариант, и стал лезть в открытую форточку машины. Я подлетел и ножом ему пять раз в жопу. Потом еще на голове, как сайгак скакал. Было прикольно! Он в больнице чуть от заражения крови не сдох. На одной видеозаписи мои подельники вдвоем нанесли 36 ножевых за семь секунд, менты насчитали.

— Зачем так много?

— Профессионально зарезать не так уж легко. Случаев таких единицы. Помнишь, в метро Вигена Абрамяна убили?

— Ну?

— Вот его закололи очень качественно: с одного удара в сердце под ребро. А нам отсутствие качества приходилось восполнять количеством.

— А как по ощущениям, когда метал входит в плоть?

— Отвертка входит тяжелее ножа. Ножом, если тыкаешь, крови много брызгает. У меня свитер дорогой…

— Ты меня не понял. Человеческое тело по фактуре с чем можно сравнить: с говядиной, курятиной, сметаной?

— Не знаю. Я нож ни в мясо, ни в сметану не втыкал.

— Чем резали?

— В основном копеечными ножами, на вокзалах покупали. Хорошие в принципе ножи. Хотя самый удобный нож, черный с толстым лезвием, оставляет раны, которые не затягиваются. Самое неприятное, когда кровь одежду забрызгивает. Приходится сжигать. В этом отношении очень практична заточка, с нее крови вообще нет. Был у меня дорогой нож, в детском мире купил за полторы, так я его об голову сломал.

— О чью?

— Еду я однажды в электричке. Выгляжу так безобидно, сижу с краешку, вафли кушаю. И докопался до меня какой-то айзер.

— В «Заветах Ильича» останавливается «собака»? — спрашивает он меня.

— Останавливается, — отвечаю я, это моя станция.

— Есть курить, салабон?

— Нет.

— А если обыщу?

Я усмехнулся, в тот момент уже твердо для себя решил его резать. Он вышел, я — за ним. Айзер стал спускаться с перрона по лестнице. Я достал нож и обвязал шарфом лицо. Прикольно, когда они понимают, что им конец. У него сумка тяжелая, не успел убежать. Сигареты, кстати, у него были. Я целился в основание шеи, точку-выемку, где череп сходится с позвонками. Но поскольку пришлось бить сверху вниз, попал в череп, сломал об кость кончик ножа. Потом стал бить в тело. Это было долго и смешно. Затем долбил его локтем, пока он не потерялся. Я уже было пошел домой, оглядываюсь, он поднимается. Я вернулся, поднял нож, стал бить его в лицо, шею… При этом мы все время разговаривали о сигаретах, о жалости. Он ползал вокруг грязной лужи и просил его не убивать. Это было смешно… Менты рассказали, что он умер к утру. Лет сорок ему было, только с зоны откинулся. Я где-то читал, что в последний момент жертвы любят своего убийцу всей душой, искренне веря в милость палача, перестают сопротивляться. Честно скажу, не замечал этого.

— Что ты испытывал, когда резал?

— Радость от победы.

— Менты под раздачу попадали?

— Было дело. Однажды увидели на улице айзера с русской бабой. Айзер возрастной, баба молодая. Зрелище противное, значит надо убивать. Нас двое. Кривец сбил его с ног. Он борьбой занимался: одновременно ногой по шее и рукой по ногам и человек интересно падает. Я его ударил ножом, он расплакался. В этот момент на мне баба повисла. Я ее аккуратно в плечо ударил, она упала. Режу его — он плачет, она поднимает голову, и Кривец ее бьет ногой. В итоге перелом челюсти и сотрясение мозга. Короче, зарезанный айзер мусорским майором оказался.

А еще наши ребята при задержании чекистов порезали. Я уже сидел тогда. Запеленговали телефон, пробили квартиру, приехало двенадцать фээсбэшных рыл на задержание. Начали ломиться в квартиру, под видом алкашей просить водки. Наши, их там четверо было, не открыли, мусора вырубили свет в доме. Тогда один из подельников предложил выйти на площадку и дать им… Дверь открыли, начался штурм. Подельник мой прямо со старта уработал ножом двух фээсбэшников, одного по тяжелой, другого на глушняк. Нож у него выбили и всадили в ноги и пуль, две до сих пор не вынули. Когда повязали, крепко избили и хотели с балкона выкинуть, но поленились отписываться. Зато пытали страшно, во время допроса и обыска в пулевые раны кислоту лили.

— Как тебя-то принимали?

— Сначала поймали на улице, допросили — отпустили. Через две недели приехали домой с обыском. В девять утра зашли несколько человек, увезли в УВД на «Правде». До полуночи шел официальный допрос. Не били, но угрожали, что к двенадцати начальство уедет и начнется пресс. Такую херню городили, типа, «ты любишь боль?», «этой ночью ты испытаешь все виды боли». Хотели, чтоб для начала признался, что я националист. И точно, после двенадцати дернули в кабинет к следователю. Там было двое, по гражданке, лет по тридцать пять, остальные разъехались по домам. «Будешь говорить?» — «Нет!» Сначала били дубинкой по ногам, по туловищу. Потом повалили на пол и долбили ногами, затем вновь посадили на стул. Вопрос — ответ «нет» — удар, снова вопрос. Дальше растяжка: раздвигают ноги максимально на шпагат, руки за голову, не дают подняться, мышцы болят, трясутся. Еще дубинками, суки, охаживают. «Признайся, что являешься скинхедом. Откуда у тебя порошки?» Молчу. Снова пошла растяжка, пока не упадешь. Еще опер, гад, с куриной фамилией Рябуха стал ногой на яйца давить. Мурыжили до шести утра, я так и не сознался. До десяти продержали в «обезьяннике» и повезли в УВД «Пушкино». Там проверка на детекторе лжи: обвязали клеммами грудь, пальцы. Вопросы: убивал ли ты человека, использовал ли ты взрывчатые вещества, принадлежишь ли ты к националистам… На детекторе продержали несколько часов, чуть пошевелишься, не так вздохнешь, тут же все заново. Короче, детектор я обманул. Человек, который проверял на детекторе, потом оправдывался, дескать, у меня с психикой не все в порядке, поэтому такие неправильные результаты. Потом приехали мусора из Москвы, стали показывать видеозаписи, привезли друга Серегу, который стал рассказывать обо мне все, что знает. Ночью продолжили пытки, к утру я признался в парочке каких-то убийств. На следующий день отвезли в ИВС «Пушкино», крутили дня три, но больше не били. Потом перевезли в изолятор на Лобне. В хате — два соседа, один лет тридцати, другой — сорока, у обоих за плечами серьезные сроки. Один якобы сел за убийство чеченца, другой рассказывал, что его называют фашистом за то, что постоянно дубасит таджиков. Они мне сразу стали доказывать, что со следствием надо сотрудничать, что отпираться бессмысленно, что, когда подельников возьмут, по-любому вину докажут. При этом подельники меня загрузят, и я пойду паровозом. Короче, говорили очень убедительно. Потом один предложил заключить договор с мусорами: я даю показания, и за это ухожу на дурку, откуда, дескать, очень скоро выйду. А то, не дай Бог, дед узнает — не переживет. Менты приезжали ко мне каждый день часа на четыре. Тем временем мой друг наговорил на меня еще эпизодов. Дней через десять приехали фээсбэшники: человек тринадцать, наглые, здоровенные. Угрожали посадить мать за хранение взрывчатых веществ, затаскать деда. А ему 84 года, инфаркты, сердце слабое. Хотели, чтобы я вывел их на подельников, особенно на тех, кто делал взрывчатку. Я напридумывал им левых имен и прозвищ. Довольные рожи повезли меня в город, где по базе экстремистов города Электросталь на семьсот человек стали пробивать липу, которую я им впарил.

Вернули в ИВС «Пушкино», бросили в одиночку. Я уже признался в нескольких эпизодах. Фээсбэшники — не менты, договариваться с ними о дурке и, чтобы не трогали мать, бессмысленно. Из свитера сделал петлю, узлом зацепил за решку, когда повесился, свитер порвался. Потом пытался перегрызть вены зубами, но получилась какая-то хрень.

Укусил — крови почти нет, но очень больно. Я понял, что вряд ли прогрызусь до вены. Пришла идея с ручкой. Сломал шариковую ручку, чтобы получились острые надломы… Руку вскрывал несколько часов, крови получилось много, шконарь залил, а когда до вены добрался еще и стену забрызгал. Оказывается, вены очень глубоко сидят и вскрываются очень сложно. Сначала пробой начинает хлестать, потом снова свертывается. Очень больно, когда пилишь по уже распоротой ране… Почувствовал слабость, поплыл, стал терять сознание, словно пьяный, закружилась голова. Но запалил продольный. Ворвались мусора, отняли все вещи, одеяло, матрас. Залепили пластырем руку, оставили на мне только трусы и майку. Я чуть от холода не околел. Дней десять спал на деревянном шконаре: жутко холодно, мокрый пол, влага. Только спустя десять дней вернули матрас и одеяло. После двадцати дней одиночки в Пушкине увезли на Петровку, там я прожил еще три недели.

Самое обидное, что загрузил меня мой друг. Хороший парень, последнее отдаст, но слабовольный. И сдал он меня не по злобе, а по слабоволию. Сразу сказал, что на мне двадцать убийств, по семи дал конкретный расклад, в том числе и про кусок ножа, который в голове застрял.

Кстати, прикол вспомнил. У меня подельник Влад Томаншев, когда конвоировали на следственные действия, предложил менту: «Отпусти меня хотя бы на час. Хочешь, я за это тещу твою зарежу!»

— Ты где-то работал?

— Ага, стропальщиком в цеху по резке металла.

— Впечатление, самое яркое в жизни, какое?

— Когда магазин взорвал.

— В людях что ценишь?

— Ум, честность, смелость.

— А какое самое большое разочарование?

— В своем лучшем друге, который меня и сдал.

— А цель в жизни какая?

— Национальная революция, свержение власти.

— Какой у тебя был самый сумасшедший кайф?

— Слава от сделанного и от собственной неуловимости. Знаешь, что рано или поздно они тебя поймают, но пока они лохи.

— Сколько денег тебе нужно для счастья?

— Мне бы деньги счастья не сделали.

— Где бы хотел жить?

— Мне бы у себя дома было неплохо. В принципе, круто было бы жить в деревне, где я бы никогда не видел черножопых.

— Самый дорогой человек для тебя?

— Я не хочу отвечать.

— Как думаешь, кто такой Путин?

— Он умный. Но я бы его казнил за то, что выдвинул Медведева на пост Президента.

— Хорошо. А политический строй в России какой?

— Закос под демократию, которая таковой не является. Нашим правительством направляют извне, последовательно уничтожая русский народ, заменяя его гастарбайтерами. Есть специальный план, разработанный Америкой, что количество русских надо уменьшить в десятки раз. По миллиону русских в год вымирает…

— Какой у тебя самый тяжелый выбор?

— Между посвящением себя своей идеологии, террору и личной жизнью, карьерой.

— Тебе не приходила в голову мысль остановиться, отказаться от этой резни, начать жить нормальной человеческой жизнью, никого не убивать, жениться, воспитывать детей?

— Отказаться бы не смог. Я всегда знал, что меня или убьют, или посадят. Но не могу я просто так на все это смотреть… Для нас это война! Хреново себя чувствуешь, когда ничего не делаешь. Самое невыносимое в жизни — это ощущать себя бесполезным…

Странное ощущение осталось от этих ребятишек. Они не знали, кто такие Вера Засулич, Дмитрий Каракозов, Борис Савенков. Едва ли они догадывались о молодежном терроре, который захлестнул Россию сто лет назад, когда разночинные недоучки оголтело и без разбора резали, стреляли, взрывали мундиры, которые, по их мнению, воплощали самодержавное «зло». Но век спустя в меру сытые, в меру благополучные юноши и девушки вновь взялись за ножи и огнестрелы. Это не циничные убийцы, поскольку их фанатизм и жертвенность глубже и сильнее ненависти к собственным жертвам. Убийства, зверские и безумные, для них не цель, а лишь средство. Они резали, мечтая высушить болото духовной и физической деградации России вместе с гнилым россиянским планктоном. Резали, устав терпеть и гнуться. Резали, потому что их обреченное поколение могло быть услышано только в собственном кровавом реквиеме. Маленькие кровавые пассионарии — дети суверенной демократии. Они очень любят Родину, самоотверженно и без оглядки. Виноваты ли они, что расписаться в этой любви им позволили только заточкой?..

Воля

Даже не знаю, с чего начать… Первые строки свободы!

Ух, как это сложно писать о том, что пока еще не понятно и не осознано. Поэтому пойду по самому простому пути: по хронологии событий.

Заседание Верховного суда назначили на 25 ноября. Два года всей этой карусели показали, что суд — дешевая формальность, штампующая решения прокуратуры. Из суда, как из пруда, сух не выйдешь. И в самом деле, в указанную дату обо мне никто даже не обеспокоился, очередной день прошел в обычной тюремной скуке. Каково же было мое удивление, когда назавтра от адвоката я узнал о переносе заседания на 4 декабря в связи с необходимостью вызова в суд заявленных поручителей. Столь неожиданное развитие, казалось, уже набившей оскомину процедуры вносило в мои казематные перспективы не надежду, но интригу. Через пару дней из спецчасти изолятора я получил бумагу о моем участии через видеотрансляцию в заседании Верховного суда. Скажу честно, в добрый результат я не верил, поскольку ознакомиться хорошенько с этой системой времени мне хватило. Как нехотя расстаются мусора со своими пленными, я воочию убедился на примере своего сокамерника, которого оправдали присяжные за несколько дней до описываемых событий.

За судьбой — оглашением повторного вердикта Константин Братчиков уезжал достойно, внешним спокойствием скрывая напряженность решающих минут своей жизни. Еще бы! В случае обвинительного вердикта приговор грозил пожизненным заключением. Несмотря на тюремную рань, провожали соседа всей хатой с соблюдением соответствующих моменту арестантских ритуалов: зубную щетку сломали пополам, щетину оставили неприкосновенной, на выходе из камеры Латушкин проводил Костю душевным пинком…

Целый день ждали новостей, прилипнув к информационным лентам телепередач. Тщетно! Криминальные сюжеты пестрели историями о поимке бомжей-крадунов, надругателей над животными и рассуждениями о последствиях белой горячки для несознательных граждан.

В 22.45 погасили свет, заморозили тормоза, Костя оставался без вести пропавшим. И только к полуночи дверь приоткрылась, сквозь узкий блик ночного продола в хату протиснулся Костя. Его лицо играло уверенным недоумением в ожидании наших вопросов.

— Оправдали… — скромно вздохнул Братчиков, с грустью обшарив взглядом камеру.

— А как ты здесь?! — мое изумление выглядело более логичным, нежели поздравления, которые пока представлялись не вполне уместными.

— Голоса присяжных разделились, приступил к рассказу Костя, — восемь «невиновен» против четырех «виновен». Судья Петр Штундер, огласив вердикт, тут же постановил освободить меня прямо в зале суда. Открыли калитку, я покинул аквариум, сел рядом с братом, слушая дальнейшую речь судьи уже свободным человеком. У брата заиграл телефон. Звонил адвокат, которого по невнятным причинам не пускали обратно в Мосгорсуд, а на выходе уже дежурили опера. Я подошел к секретарю и попросил свой паспорт. Та потупила глаза, заявив, что паспорта на руках у нее нет. «Черт с ним, с паспортом. Надо уносить ноги», — подумал я, прикидывая предположительный маршрут выхода из здания по запутанным лабиринтам. «Константин Дмитриевич, пройдемте с нами!» — меня блокировали двое местных ментов. — «Куда?» — «Как куда? Вам же вещи надо забрать. Такой порядок».

Протестовать бессмысленно. Хотя задним умом понимаю, что надо было поднимать кипеш. Мы спустились в подвал, я забрал из стакана сумку.

«Ну, что, Братчиков, поехали в тюрьму», — улыбнулся конвойный. «Ты че, старшой, контуженый?! При тебе вердикт оглашали. Какая на хрен тюрьма?!» — «Константин Дмитриевич, у меня приказ доставить вас в изолятор. Решение о вашем освобождении принято Мосгорсудом, а вы числитесь за Верховным. Сейчас уже рабочий день закончен, поэтому все откладывается на завтра», — с этими словами вертухай достает наручники. «Совсем попутал? Какие браслеты?! Я свободный человек. Сво-бо-ден!» — «Ну, хорошо, обойдемся без кандалов», — смилостивился вертухай. Везли обратно в том же воронке. Так что снова вместе, — через силу улыбнулся Костя.

— Таких фокусов еще не бывало, — резюмировал я.

— Скорее всего, мусора взяли ночь, чтобы завтра на выходе еще чего-нибудь вменить. И по новой: Генка-Петровка-Матроска, — вздохнул Костя. — Хотя всяко уже легче.

На скорую руку накрыли стол, чифирнув за освобождение сокамерника, примостившегося на своей шконке…

На следующее утро Костю забрали с вещами. Больше о нем мы не слышали…

И все же к четвертому декабря я подготовил свое выступление, единственно желая высказаться. Пусть слово мое растворится тщетной дымкой воззвания к справедливости под сводами Верховного суда, но промолчать — значит сдаться.

В день-икс Латушкин уехал на суд в восемь утра. Мы остались вдвоем с Коляном.

— Вань, сегодня какой-то праздник у верующих, — вспомнил скинхед, далекий от Православия. — По телевизору читали.

Я полез за календариком. Посреди темно-синих дат постного декабря красным квадратиком сияла «4»: «Введение во храм Пресвятой Богородицы». Сознание охватило душевное облегчение, ноги вмиг ощутили мистическую твердыню. Каким будет решение суда, стало вдруг не важно, но как важен путь, который предначертан нам. Тюрьма, страхи, сомнения, соблазны волей, ропот, судьи, прокуроры, следаки, адвокаты терпил — вся это грязь, все эти жадные беспринципные шавки обрели значение пыли на дороге, вымощенной нам Господом. Ибо что зависит от меня? — Ничего. Что от них? — Еще меньше…

…Завели в клетку, включили трансляцию, я увидел зал. Мама, отец, родня, знакомые и незнакомые лица, серьезные и напряженные, смотрелись особняком от вжавшихся в левый угол блеклой прокурорши в бриллиантовых цацках, отваливающих жирные мочки, от адвокатов Чубайса — похожего на кусок розового мыла Котока и на поистертый об чьи-то пятки обмывок пемзы Сысоева. На экране появились мои поручители Виктор Иванович Илюхин, Владимир Петрович Комоедов, Сергей Николаевич Бабурин, Василий Александрович Стародубцев, которому в 91-м довелось давить те же нары, что и мне: словно с одной войны, будто с одного окопа.

Суд идет — начали. Мои поручители по очереди подписывали поручительства. Каждая подпись пробивала брешь в двухлетнем каменном заточении. Потрясающе было ощущать, как их автографы размывают заколюченную и зацементированную реальность. Потом говорил я, затем мой адвокат. Дошла очередь до стороны обвинения. Прокурорша, а-ля Роза Землячка, описав мое страшно-преступное прошлое, потребовала от суда «придерживаться принципа разумности в содержании Миронова под стражей». Разумность эта, по мысли барышни в голубом, должна определяться исключительно мнением прокуратуры. Короче, что-то вроде жегловского «будет сидеть, я сказала». Адвокаты Чубайса Коток и Сысоев избрали иную стратегию. Сысоев заявил, что Миронов, назвав в своем выступлении решение судьи Стародубова преступным, оскорбил тем самым всех российских судей и потребовал по данному «факту оскорбления» возбудить против Миронова еще одно уголовное дело. Мерзопакостная тактика мелкого ябеды, недостойная даже ребенка, понимания у судей не встретила. Но как захотелось отповеди! Уж больно противно, когда последнее слово, пусть даже в виде жалких помоечных ужимок, остается за этой процессуальной перхотью. Стукнув молотком, коллегия удалилась на совещание. Прошло минут сорок…

Вернулись.

Судья зачитал: «…изменить Ивану Борисовичу Миронову меру пресечения и освободить его из-под стражи под поручительства депутатов Государственной Думы Российской Федерации».

Грохнули аплодисменты. Связь оборвалась.

Первыми с поздравлениями, со словами «повезло тебе» — выступили вертухаи. Я вышел на тюремный этаж. Комок сдавил горло, точно так, как 14 декабря 2006 года, когда я увидел слезы мамы в Басманном суде, куда меня привезли выписывать арест. Теперь обратно в камеру дожидаться утряски всех бюрократических формальностей. Никогда так долго еще не текло время, как в эти последние часы на тюрьме.

С искренней радостью чужой свободе встретил Колян. Чаек на дорожку, шмотки оставляю, бумаги и особо памятные книги с собой. Вечером вывели из хаты. На продоле бросил казенку: матрас, подушку, железную кружку, миску. Спустили вниз. Какой-то майор выписал справку об освобождении, вручив ее вместе с паспортом. Дальше через парадный вход, еще полчаса простоя, и черное небо свободы слякотного декабря приняло в свои объятия. Отец, сестры, мать… Снова комок. Глупая сентиментальность. Ветер сладкой хмелью обжигает лицо, воздух — вольный, сплетенный из миллионов мазков столичной суеты. Шампанское украдкой выплескиваю на асфальт, чтобы не опошлять градусом Божью благодать, к которой стремился долгих два года.

Страстная неделя

(повесть)

Каждое поколение должно иметь свою войну.

Мао Цзэдун

В такую погоду надо пить Бейлис…

Настя Бабурова

Вторник

Январь. Солнце вязло в медных куполах Храма, под сенью которого в дешевом чугуне застыл либеральновороватый монарх. На этот идеологический дуумвират современного отечества через дорогу надменно-побежденно взирал гаженный голубями научный социалист Энгельс. В непримиримом перекрестке эпох мраморными зубами скалился вестибюль электрической преисподни имени благословлявшего террор Кропоткина. Здесь же иллюстрациями бесконечности классовой борьбы щерились друг в друга олигархическая «Ваниль» и плебейская «Шоколадница». Гудела толпа, моргали светофоры. В лицах спешивших граждан преломлялись брачная суета хорьков и угрюмость анархического князя: «Если ваш «священный» огонь не что иное, как коптящий ночник, то, конечно, продолжайте то, что вы делали раньше».

Она опоздала, но его еще не было. Настя улыбнулась небу и съежилась под бессильной перед морозами синтепоновой куртешкой. Телефон девушки, поймав утраченную в подземке сеть, очередью выплюнул недошедшие сообщения и пропущенные звонки. Пара строк от мамы, которая, с отъездом дочери из родного Севастополя, по нескольку раз на дню атаковала Настю сердечным беспокойством. Два сообщения из редакции с мелкими поручениями. Звонила Ленка, наверное, уточнить по дню рождения. И два раза набирал Стас. Настя перезвонила.

— Здравствуй, Насть, — голос адвоката звучал как голос адвоката, напыщенно, но доверительно. — Я минут на пятнадцать задержусь. Извини, пожалуйста.

Итак, в запасе у нее оставалось четверть часа — холода, одиночества, жизни. Окоченевшие пальцы, обдуваемые морозом, гнулись с трудом. Настя, ласково обматерив чужую непунктуальность, нехотя зашла в «Шоколадницу». Отдав за чашку какао все накопления на сегодняшний ужин, с неприятным осознанием предстоящего вечернего голодания девушка уселась в курящей зоне, погрузившись в телефонную переписку. Настроение было препаршивое, очередная зимняя депрессия. Две недели назад Настя устроилась стажером в «Новую газету». Писала она статьи живо, но поверхностно, словно школьные сочинения. Кропотливой работе мешал характер, резкий и взбалмошный. Журналистику она воспринимала не как профессию, а как борьбу с охватившим Россию национализмом. Антифашистская тусовка, в которую погрузилась Настя по приезду в Москву, превратила ее в непримиримого бойца, по-женски фанатичного и преданного коллективу со своей иерархией, своими героями, своими тайнами. Может быть поэтому вместо статей у Насти выходили пока лишь листки антифашистской пропаганды, по-детски яростные, безапелляционные в суждениях и скромные по фактуре. Но она быстро училась, читала ночами Достоевского и Толстого, пытаясь поймать рецепт их нелегкой прозы, надеясь таким образом до конца познать словесное ремесло, закрепиться в газете, чтобы уже оттуда, с новых высот, тяжелой артиллерией искрометно уничтожать врага.

Настя вспомнила Крым, где родилась, где выросла. Она любила родину заочной любовью, всегда мечтая туда вернуться, но желая остаться в Москве. Когда в крик на севастопольской кухне умоляла родителей отпустить ее в столицу, Настя была готова отдать полжизни за свою журналистскую мечту. Девушка смутно представляла, куда едет и что ее ждет. Вполне хватало ответа на вопрос — зачем. Настины либеральные принципы сложились из горбачевской интеллигентности отца, алкоголической зауми Явлинского, тронувшей разум матушки, и невыносимо душной нищеты родного полуострова. Три вектора соединились в одну воинствующую ненависть, будоражившую молодую душу жаждой протеста и перемен. Гаврош либеральных баррикад — она ненавидела фашистов, которые раскладывали инквизиторские костры под веру ее семьи. Она рвалась на передовую идейного фронта, на котором уже звенела сталь и звучали выстрелы. Но вместо идиллии войны Москва встретила ее сытым, довольным собой и слегка беснующимся междусобойчиком. Вожди «свободы и равенства» вдруг оказались похожими на обитателей крымского серпентария: ленивые лоснящиеся гады, временами шипящие на брезгливых граждан не от голода, а из привычки ритуальной кормежки. Администрация регулярно спускала в теплые аквариумы жирных белых мышей со сломанными зубами, чтобы обреченные зверьки случайно не поцарапали нарядный чешуйчатый перламутр. Порой Настя чувствовала себя той беспомощной мышкой, должной быть съеденной во имя либерального счастья. Но она готова была смириться с кремлевской упитанностью Немцова и Касьянова, с параноидальным садизмом Чубайса и Гозмана, половой нестабильностью Лимонова, крематорным обаянием Новодворской и Алексеевой. Она и в одиночку была готова бороться. Соратников Настя обрела в молодых антифашистах, злых, голодных и одержимых, жестоких рекрутов времени и характеров. Антифашисты — антитеза молодых националистов и скинхедов, яростный андеграунд со своим братством, кассой и жертвенностью, стали для Насти идеологической семьей, новым миром, новым бруствером. Она стремилась стать их пером и рупором, и, как знать, может и знаменем антифашистского подполья. Эксплуатируя формат газеты, журналист-стажер старалась не пропускать ни одного суда над националистами, ни одной акции антифа, с перебором не жалея черно-белой палитры слова.

Со Стасом она познакомилась недавно, на очередном «нюрнбергском процессе», где Маргелов представлял интересы потерпевших гастарбайтеров. Он был безмерно зануден, что принималось девушкой за въедливый профессионализм, и идейно надменен. Последнее одни благосклонно списывали на политическую восторженность, другие — на банальные комплексы. Тем более, что с женщинами у Стаса складывалось плохо, они его не понимали и боялись. Снискать же адвокатскую славу, работая в связке с ментами и прокурорскими против русских офицеров и порешивших кавказцев детей было не просто. К тому же Стас все больше обретал популярность «охотника за головами», преследуя беглых врагов конституционного строя и «разжигателей розни», именно таким и был Никита Громов, разыскиваемый по подозрению в убийстве лидера банды чеченских отморозков «Черные ястребы» и антифашистского комиссара Рюхина. Стас собирал информацию по беглецу, сливал ее в органы и следил за милицейской расторопностью.

То была убежденная ненависть. Стас презирал патриотов и ненавидел националистов. Первых он публично почитал трусами, идиотами и предателями. Вторых фашистами и врагами. Между патриотами и нацистами нет разницы, — признается Стас в одном из интервью. Со стороны казалось, что Маргелов, словно нарочно испытывая свой характер, старался посмачнее плюнуть в душу случайному зрителю, не привыкшему к подобным либеральным откровениям. Стас похабил русскую историю, монархов, православных святых. Александр Невский, Петр I, Николай II по словам адвоката представали кровавой сволочью. Кстати, отсюда и проистекало высокомерное шельмование патриотов трусами. Стас был уверен, что за подобные оскорбления Ислама или чеченцев ему бы уже давно отрезали голову, русские же снесут все!

Одни благодушно списывали политические пошлости молодого человека на желание затмить медийную славу Новодворской. Другие — на продуманный эпатаж — нередкий залог адвокатского успеха. Третьи, поднаторевшие в психологии, отмечали борьбу «героического» нрава с плотской посредственностью. Его забитая еще в школе гордыня питалась новыми врагами, которых Стас должен был непрестанно порождать, выдумывая очередные плохо пахнущие «истины». Этот столь распространенный загиб психики в случае с Маргеловым многие путали со смелостью и фанатизмом, хотя природа последних порой и таится в головном нездоровье. Стас старался стать первым, но только там, где первых еще не было. Обожая вражду, конкуренции он не любил, а соперничества опасался. Это свойство характера лезло отовсюду: в адвокатуре, спорте, женщинах. Везде было очень сыро или никак. Однажды Стас, в поисках своего правозащитного образа, решил попотеть над атрофированным бицепсом, но дальше тщетных попыток отжиматься дюжину раз в день дело не пошло, что было отражено в адвокатской душе презрением к физкультуре и ко всем «тупоголовым качкам». То же самое вышло и со спонтанным желанием защитить диссертацию, и с безответной влюбленностью в однокурсницу по аспирантуре — Лизу. И как патриотизм был приравнен к нацизму, также решительно женская красота была объявлена Стасом достойной презрения проституцией, а гомосексуалисты вошли в ареал его правозащитной деятельности.

В Насте не было проклятой им красоты, а детское обаяние и суровая искренность хотя и попугивали адвоката, однако рождали в нем чувство глубже и пикантнее дружеской симпатии. Стас старался отгонять распухавшую привязанность к девушке своим статусом, еще больше раздражая в себе половые азарты. Однако Настю мало заботила суета мужских инстинктов нового знакомого. Адвокат ей нравился просто и честно, но серьезные отношения со скандальным правозащитником пока были вне ее понимания, другие же варианты не допускались воспитанием.

Она зачем-то снова вышла на улицу. Припорашивало белой крупой, редкой и рыхлой. Настя подняла голову. Снежинки жидким пухом застревали в ресницах, мокрым бисером проскальзывая в большие серые глаза. Девушка зажмурилась, стало вдруг уютно и тепло, но очень одиноко и немного страшно.

— Настя! — надменно буркнуло сзади.

— Добрый день, Станислав, — отчего-то стыдливо улыбнулась девушка.

— Как у вас дела? — дежурно бросил адвокат.

— Нормально. Только из комнаты выгоняют. Хозяева хотят ремонт делать и сдавать нашу коммуналку иностранцам. Так что придется скоро справлять очередное новоселье.

— Плохо, — Стас попытался спрятать равнодушие в прищур и неожиданное перешел на «ты». — Какие у тебя вопросы?

— Несколько по фашикам и парочка общеполитических. Короче, как обычно, — улыбнулась девушка.

— Надо бы куда-нибудь присесть, — заерзал адвокат, разглядывая окрестности и стараясь не пересекаться взглядом с Настей.

— Станислав, а давайте в кино сходим, — девушка сама опешила от собственной смелости.

— Сейчас? — растерялся адвокат.

— Ну, а почему бы и нет? Или после интервью, — зарумянилась Настя.

— Я сегодня, к сожалению, очень ограничен во времени, — дежурно выпалил Стас, тут же пожалев об этом.

— Как хотите, — журналистка пожала плечами.

— А что ты хочешь посмотреть? — Маргелов смягчился в лице и пошел на попятную.

— Да какая разница, — адвокатская чопорность все-таки успела поцарапать женское самолюбие. — Пойдемте уж куда-нибудь. Я замерзла.

Она повернулась спиной и двинулась к кофейне, но Стас остановил ее, слегка прихватив за локоть.

— Настя, ты меня неправильно поняла. Я с удовольствием схожу с тобой… приглашу тебя в кино завтра или даже сегодня вечером. Идет?

— Не знаю, — потянула, насупившись, девушка, стараясь не переиграть. — Не уверена на счет вечера… — лукавые огоньки бесиками прыгали в ее странных глазах, подразнивая адвоката.

В метрах десяти за спиной Стаса она увидела парня: высокий, крепкий, мужественные черты лица, точнее, выдававший таковые волевой подбородок — рассмотреть выше мешала надвинутая на глаза кепка. Руки он держал в карманах просторной куртки. Насте показалось, что парень испуган, словно от кого-то бежит. Она с гордостью посмотрела на Стаса: «Каков адвокат! Хорош! Зачем ему мышцы, он всех уничтожит своим презрением. Никого не боится, а передо мной, похоже, робеет. А этот…». Настя уставилась в надвигающуюся на них кепку, наконец вырвав из-под нее взгляд незнакомца. Она рассмотрела страх или обреченность, которая, как известно, бывает двух сортов. Первый — это смирение духа перед насилием трусливого разума. Второй — это задушенные волей человеческие инстинкты, в том числе и самосохранения. Отчаяние — это всегда пропасть, в которую предстоит нырнуть. Пропасть между человеком и животным, или пропасть между человеком и Богом.

Они встретились глазами, что-то трагическое и светлое метнулось между ними, но тут же было погребено под угрюмым серым козырьком. Парень сбавил шаг, остановился. Насте показалось, что он разворачивается, но парень лишь метнул из-под плеча взгляд в сторону храма и перекрестился, не снимая кепки. На мгновение он замер, словно о чем-то передумав, однако резко, засунув правую руку в карман, продолжил свой путь.

Словно завороженная, Настя не могла оторваться от парня, отвлекавшего ее от чопорного бормотания адвоката.

Рука незнакомца взметнулась к голове Стаса. Раздался сухой хлопок — лицо адвоката скукожилось уродливой гримасой. Колючие глаза, моргнув, оцепенели, бледные губы возбужденно жевали пустоту. Качнув головой, словно крылом сбитого истребителя, Стас непреодолимо стал проваливаться в асфальт. Убийца выстрелил еще раз, уже в упор, контрольным для надежности. Стас носом плюхнулся в дорожную жижу, забрызгав грязью новые Настины джинсы. Голова скатилась на правую щеку. Веки сломанными шторками застыли посередине багряного зрачка. Рот и скулы пронзила судорога, обезобразившая блестящую надменность. Кровь, сочащаяся из-под серых краешков мозга, навернувшихся на отверстиях в черепе, медленно поедала темно-русые волосы адвоката.

У Насти заложило уши, она ничего не слышала кроме собственного дыхания и сердечного боя. Все стало кружиться медленно и плавно, распадаясь на тусклые кадры. Обмякший Стас, похожий на выброшенную куклу, медная гильза, покатившаяся от его разбитой челки, задранные брюки, торчащие из-под них разные носки, баба в стриженной норке с нарисованным на лице визгом. А еще пистолет, бледный, сальный, от которого струйкой венозной крови била дрожь. Разглядеть это было сложно, и вряд ли это удалось Насте. Но одержимая адреналиновым приступом, она сумела почувствовать эту оторопь. Многие животные по запаху распознают страх, тут же нападая на противника. В экстремальных ситуациях это бывает свойственно людям. Уловив испуг, Настя со слезным рыком бросилась на убийцу. Ее волосы споткнулись о ствол, жизнь споткнулась о веру, любовь споткнулась о смерть. Ни боли, ни страха, только глаза матери, счастливые, другие она забыла. И снова снег и долгий взгляд, заметающий серое небо.

Они лежали рядом, странные и непохожие. Говорят, что посмертная маска — это лицо души, с которым ты предстаешь перед Богом.

Настя умерла в реанимации, так и не придя в сознание. Карета «скорой помощи» опоздала — перекрыли дорогу, на дачу везли какого-то замминистра.

Понедельник

Никита медленно поднялся по гранитным ступеням родного университета. Благородный камень альма-матер казался ватным. Чтобы не завязнуть и не остановиться, приходилось напрягать икры, нервно-трепетавшие, как и все тело. То был не страх и даже не испуг, просто организм усиленно справлялся с излишками адреналина. Что отличает ужас и паническую обреченность от риска, восторженного бесстрашия и куража? Направление движения. Если ты идешь вперед по твердости своего духа, ведомый опасностью, словно маяками, то упиваешься адреналином как волшебным будоражащим радость вином. Если твой путь — бегство, адреналин начинает глушить тебя тупым, тяжелым денатуратом, погружая тело и разум в мутно-липкое забытье, отравляя в сердце страсть, без остатка забирая силу, распиная сдавшуюся надежду.

Никита не знал, что такое эндорфин. Нет, он, конечно, слышал, что это «гормон счастья», вырабатываемый влюбленностью, шоколадом и контрастным душем, но не более. Само слово «эндорфин» образуется от греческих «внутри» и «морфин». Эндорфины — это химические элементы, по структуре сходные с опиатами. Эндорфины вырабатываются в нервных клетках головного мозга. Они могут уменьшать боль и, подобно наркотикам, влиять на эмоциональное состояние человека. Выделение эндорфинов, как правило, связано с выбросом адреналина. Таким образом, физические нагрузки, а также ощущения риска и опасности дарят человеку чувство самого настоящего счастья. К слову сказать, для торчков этот божественный наркотик недоступен. Концентрация опиатов в искусственной дури в сотни раз выше, чем в эндорфинах, поэтому последние становятся нечувствительными для человеческих нервов, избалованных героином.

Если бы Громов знал химический состав своей радости, он бы легко смог объяснить природу дурманившей его эйфории. Но он просто шел вперед, наслаждаясь приливами опасности.

Стараясь глядеть себе под ноги, чтобы случайно не встретиться взглядом со знакомыми, Никита проскочил через дерганные встречными людскими потоками двери, махнул узбекам-охранникам старым студенческим и выскочил на боковую лестницу. Благополучно, не встретив бывших товарищей, Громов поднялся на нужный этаж. С надвинутой на глаза бейсболкой преодолев полкоридора, парень отступался в кабинет с тертым черно-золотым номером.

— Заходите, открыто, — отозвалось добродушно, но с вялым гостеприимством.

Никита аккуратно опустил ручку, толкнул и также тихо закрыл за собой дверь.

— Добрый день, Виктор Николаевич, — он размеренно поприветствовал хозяина кабинета.

— Да, да, — недовольно закряхтел мужчина в неброском костюме, узрев гостя. — Я вас слушаю.

Виктор Николаевич Худяков возраста был почти пожилого. Немного изогнутый в спине, он словно запечатлял вечное согласие и покорство вышестоящим. Профессор был похож на старого дворецкого, сдержанно-подобострастного к хозяевам и деспотичного к дворне. Он всегда улыбался, и порой было нелегко понять истинное настроение профессора. Выдавали глаза и скулы. Когда Виктор Николаевич располагался к благодушию, его вполне-таки европеоидные глаза вытягивались монгольским прищуром, заплывая елейной слизью. Голова при этом начинала дергаться, как у пружинного истуканчика. Когда профессор раздражался, уголки незатухающей улыбки разбегались напряженными трещинами, а на скулах собирались излишки жухлой физиономии. В целом он производил благообразное впечатление на студентов и коллег, женская сторона которых считала его добрым и милым. И это несмотря на то, что он очень тянул гласные и мог запросто оскорбить высокомерием, которое моментально искупалось фальшивым подхалимством.

— Я по поводу аспирантуры, — начал Громов, так и не сумев разглядеть в профессоре информированного страха.

— Слушаю вас, — улыбнулся Худяков.

— Я бы хотел защищаться у себя на истфаке МГУ. И…

— Мы в курсе ваших чаяний, — перебил профессор. — Но, к сожалению, как я вам уже объяснял, это будет весьма затруднительно.

— Но…

— Я понимаю, что у вас красный диплом и почти написана работа. Причем отмечу, что местами вполне себе толковая. Но в этой жизни каждый должен определиться, чем ему заниматься. Я выбрал историческую науку и не лезу в политику, вас вот учу. Вы тоже сделали свой выбор.

— В смысле, Виктор Николаевич? — мрачно потянул Никита.

— Вы сами прекрасно понимаете, в какое непростое время мы живем. Ваши статьи, я бы даже назвал их памфлетами, за подписью аспиранта МГУ позорят факультет и дискредитируют руководство.

— А как же наше право на выражение собственного мнения? — возразил было Никита.

— Ах, выражайте, сколько вам угодно. К счастью или нет, у нас на то свобода слова. Но будучи нашим аспирантом, вы, вольно или нет, действуете от имени организации и коллектива, частью которого вы являетесь, — профессор замельтешил пальцами по разбросанным на столе бумагам.

Руки «милого» Виктора Николаевича производили угрюмое зрелище. Сухие морщины конечностей были густо исполосованы кошачьими когтями. Легкие царапины разливались в глубокие борозды.

«Что ж ты, сука старая, творил эдакое с бедным котом? — в трауре о животном размышлял Никита. — Душил, поди, или за усы дергал? Вот ты какая, наша интеллигенция: в крике клеймит сталинские репрессии, молча благословляет путинские, а вечерами втихушку умучивает родных зверушек».

— Но профессор Вдовин рекомендовал работу, — Громов отвлекся от созерцания коцаных рук собеседника.

— Я знаю, — кивнул Виктор Николаевич. — Ему терять нечего, он же гениальный. Поэтому, молодой человек, я рад, что вы выбрали свой путь. У вас хороший слог, яркий и образный. Я принципиально не согласен с вашей желчной злобой, но мне нравится ваш стиль. А история не терпит эмоций. Это наука сухого факта, она должна воспитывать патриотов, а не революционеров.

— Вы считаете, что патриотизм — это обслуживание власти?

— Это основа государственной стабильности и гражданского спокойствия. Извините, молодой человек, предлагаю завершить дискуссию и на том распрощаться. Уверен, что мы друг друга поняли.

— За что вы так его? — ухмыльнулся парень и вышел прочь.

Громов спустился в метро. Скрывая глаза от камер, ментов и дерзких горцев, Никита, облизывая плечами ломовую толпу встречных сограждан, загрузился в вагон, содержимое которого больше напоминало массовку к фильму о сталинских депортациях. Громов толерантно протиснулся в другой конец вагона, обтирая куртку о грязный черный ворс соседей. На полпути грудью ударился о нарочито выставленное плечо какого-то ваххабита. Заткнутый за пояс «беретта» соблазнительно чиркнул о спину. Не поднимая глаз, Никита проглотил обиду и двинулся дальше. Самый аккуратный водитель — забывший дома документы. А самые законопослушные граждане находятся в федеральном розыске. Плющить желтолицего туриста для Никиты было безрассудной роскошью, а пристрелить в подворотне — не позволял дефицит времени и патронов.

Они ждали Никиту, досадуя про себя, что пришли раньше. Двое разных. Один угрюмый, другой инфантильно-нервный. Оба молчали. Инфантильный глупо улыбался, что резко опошляло в целом интеллигентную внешность. Очки, умный взгляд, приглушенный цинизмом, застенчивая смазливость физиономии рисовали образ прилежного пионера, немного растленного «капиталистической» пропагандой. Он был внимательно послушным там, где уже имел свое мнение, и даже в душе считая собеседника дураком. Собственные убеждения он не навязывал, он ими обольщал. Часто это походило на маниакальную навязчивость, что порождало не самые лучшие эпитеты в ответ интеллигентику. Но парень был непоколебим в высоте оценок своего идеологического образа. И это упрямство, как ни странно, находило своих приверженцев. Однако в молчаливом собеседнике он уверенно не видел политической перспективы, что объяснялось неприкрытым презрением, которым дышал на него угрюмый. Интеллигент курил, пытаясь скрашивать гнетущее безмолвие, хотя раньше в столь пагубной привычке замечен не был. Он размеренно затягивался, скупо выдыхал мятный дым, каждый раз пристально рассматривая фильтр. Угрюмый, по имени Алексей, ковырялся в телефоне, ехидно, не по-доброму поглядывая на интеллигентика.

На вид Алексей не добирал в годах и тридцати. Среднего роста, сухощавый, о таких говорят «гончей породы», большой нос, острый подбородок и слегка оттопыренные уши, что разбавляло грубое лицо природным обаянием. Голову угрюмого украшала путинская залысина, с которой он боролся, бреясь почти наголо.

Скуки в нем было больше, чем сомнений. Свой путь он выбрал давно, пункт назначения был определен и недостижим. Придорожными пейзажами он не вдохновлялся, отмечал лишь верстовые столбы — маленькие победы духа над системой, твердо зная, что будет распят на одном из них. По его расчетам, это должно было произойти еще пару лет назад. Алексей сам себе не мог объяснить, почему он жив и на свободе. Это столь противоестественное обстоятельство он приписывал Высшей Воле, его ведущей.

Он часто видел сон, один и тот же, цветной и невероятно реалистичный. Алексей шел по дороге, прямой и твердой, то ли мраморной, то ли красно-кирпичной. По дороге, похожей на опрокинутую стену. Он шел один, изредка обгоняя попутчиков, усталых, изможденных. Хотя навстречу ему разливалось людское море с веселыми лицами погасших душ. На придорожных столбах болтались окоченелые мужчины и женщины. Толпа тыкала в них пальцами, заливаясь смехом.

Женщина, молодая, с красотой, похищенной смертью, поруганная, с выпученным окаменелым взглядом и проглоченным языком, раскачивалась в петле со сломанной веревкой шеей. То была Вера, на которой он был женат уже два года. Он шел дальше, перебирая равнодушными глазами мертвые лица родных, близких, друзей, с едкой надменностью смотревших на него с высоты фонарей и деревьев. Потом начался дождь, густой и вонючий, словно гной с привкусом крови и формалина. Толпа визжала и, спасаясь от ливня, рассыпалась с дороги. Но он шел вперед, волосы набухали бурой жижей, в ботинках склизко хлюпало. Рубашка липла к телу, клеем стягивая кожу. Алексей ничего не видел, взгляд упирался в жидкую стену, а зрачки стелились гноем. Он не выдержал и спрыгнул в обочину. Ноги, а затем все тело ощутили нежную прохладу чистой воды. Алексей счастливо выдохнул. Он хотел было плыть, но понял, что не умеет. Дождь прекратился, над мертвой дорогой вспыхнула радуга. Леша погибал. Легкие набухали прозрачной нежностью, в которой он искал спасения… Сон обрывался.

Сейчас ему казалось, что этого интеллигентика по имени Илья он не раз видел в этом сне, но не убитым, а живым встречным. Алексей злился на Никиту, как тот мог доверять сидящему напротив пассажиру, который любит себя и очень хочет казаться своим. Тем более сегодня, когда Громов в розыске, когда заряжены деньги за его поимку, когда установлен круг общения и контакты. Какая сентиментальная глупость верить людям и не сомневаться в дружбе.

«Какой идиот, — думал Илья, улыбаясь соратнику. — Но Никита ему верит даже сейчас, когда менты, чехи и шафки[1] шерстят Москву в его поисках. Бери этого дурачка брутального, он же сразу до жопы расколется. Всех вломит поименно. Мне-то все равно, а Никита с двух акций вряд ли соскочит. Если, конечно, это он завалил Рюхина и Халилова. А последнего как красиво исполнил! Пять выстрелов в голову! Долетался «черный ястреб», доблатовались, зверята. Он или не он? Никита не признается, а Леша в курсе. Может, этот и валил? В легкую! Почему Громов мне доверяет меньше, чем ему? Опасается? Не верит? Но мы с ним слишком часто видимся. Похоже, снова сучка его интригует. Ладно, поговорим, разберемся».

Илья был ровесник Алексея. Тепличный, немного женственный юноша, похоже, воспитывался в тяжелой материнской ласке, временами мечтая о непознанной широте и дубильности отцовского ремня. Сия психическая потребность вкупе с парочкой комплексов предопределили политические амбиции молодого человека.

Он был бесспорно талантлив, бойко писал и убежденно говорил, но не хватало страсти и уверенности — родных сестер бесстрашия. Он был слишком амбициозен для журналистики и слабоват для политической борьбы. К тому же у него были убеждения, что для одних становятся крыльями, а для других горбами, от которых очень хочется, но нельзя избавиться. Вспоминая свою последнюю сознательно пережитую десятилетку, Илья иногда сомневался в безупречности выбора биографии. Почему он, такой красивый и способный, должен мотаться на метро, пить пиво с небритыми «партизанами», тусоваться в съемных комнатах, когда мог бы блистать в кабинетах на Старой площади, печалиться о судьбах России из окна бронированного «Мерседеса» и с экрана телевизора.

«Илюша, не так все быстро. Не спеши. Все будет, — нашептывало тщеславие. — Чтобы оказаться на кремлевском ужине избранных надо хорошенько промариноваться в темноте, под гнетом и в сырости, потом быть насаженным на острое или для прожарки быть брошенным на решетку. И лишь потом таким загорелым, на золоте, в окружении лучших вин и женщин, быть вкушенным устами правителей».

Илья рад был гнету и сырости, стерпел бы социальный полумрак, и даже, наверное, слабо бы протестовал быть насаженным…, но он не был готов жариться ни на решетке, ни за ней.

Никита уверенно вошел в кафе, не оглядываясь и не запинаясь. Молча раскидал рукопожатия и устроился в кресле. Казалось, он был немного растерян и подавлен. Таким друзья его видели редко.

— Как ты? — улыбнулся Илья.

— Ничего, пойдет, — хмыкнул Никита и отхлебнул из чашки угрюмого.

— Что-то нужно? — Илья снова сделал заход на разговор.

— Деньги нужны, — прищурился Громов.

— С деньгами сложно, — промямлил Илья.

— Зачем тогда спрашиваешь? — одернул его Леха и, обращаясь к Никите, продолжил. — Есть заказ на две тэтэхи и калаш. Сделаешь? Платят нормально, люди проверенные.

— Калаш есть, с «плетками» сложно, надо искать. Им одноразовые?

— Ну, кто ж тебе скажет, — оскалился Леха. — Но, думаю, явно не для парадов.

— Слушай, Никит, — снова влез Илья. — А шафка и чечен — это ваша работа?

— Не старайся постигнуть тайны, не будут почитать тебя предателем, — вместо Громова изрек угрюмый.

В ту же секунду у Никиты зазвонил телефон, один из трех одинаковых. Лицо парня расплылось радостью, он ответил: «Привет, Зай. Все хорошо. Да, мы тут кушаем. Отмечаем то, что предстоит отмечать… Студент тоже с нами… Прекращай, это мой близкий… Закончу — перезвоню. Целую».

— Привет от Женьки, — подмигнул Никита товарищам. — Илюха, не любит она тебя. Взаимностью тебе отвечает.

— Не спи и не общайся с женщинами, у которых проблем больше, чем у тебя, — процедил Горячев.

— А ты, если посмотреть, из всех баб на планете самый беспроблемный. Я не прав? Ха-ха! — вновь за Никиту парировал угрюмый.

— Женька — друг, — буркнул Громов.

— Дружба между мужчиной и женщиной существует, но после нее появляются дети, — Илья достал сигарету, про себя отметив: «Что он в ней нашел? Может, пахнут одинаково».

— Не перегибай… — напрягся Никита.

— Парни, вы слишком глубоко влезли, — назидательно изрек Горячев.

— Вы?! — Никита повел бровью. — Мне казалось, что мы одно целое. Одна мечта. Одна жизнь. Или почувствовал себя цивильным политиком? Даешь интервью, разгуливаешь по фуршетам, свиту себе завел: певца, юриста и домашнего гоблина. Где они, кстати? В конторе оставил, чтобы явки не спалили?

— А ребята тебя уважают, — насупился Илья.

— Хочешь я им за это РГД подарю с автографом, пусть мразь какую-нибудь взорвут. Польза хоть какая-то. Ствол не дам — поранятся или потеряют. Гадов в России больше, чем оружия — не поразбрасываешься. А ты себе новых дурачков найдешь.

— Ты знаешь, я всегда выступал против террора. «Русский образ» — это легальная политика, я не осуждаю тебя, но и поддержать не могу.

— Ты хочешь расшевелить это болото своими заумными прокламациями про «братьев сербов», «белое движение» и прочую хрень нафталиновую? Ты думаешь, что пять раз в году, кучкуясь с черными флагами и вегетарианскими плакатами на площади Грибоедова, можно добиться, чтобы система не уничтожала нацию, чтобы повыкидывали отсюда Кавказ, чтобы менты перестали пытать и насиловать, а судьи отправлять на пожизненный эшафот русских парней и девчонок?

— Мы — православные! Должны, по возможности, обходиться без крови.

— В том-то и дело, что у нас нет такой возможности! Мы на войне, на подлой и почти проигранной. Пистолетный выстрел — это лишь наша ответка на десятки ковровых бомбардировок. Мы закапываем по миллиону наших в год, а они — от силы дюжину заколбашенных гадов. Слишком много пролито русской крови, чтобы требовать от нас травоядности.

— И что в оконцовке? Тебя убьют или посадят.

— Лешка останется, — Никита кивнул на соседа. — Да и мало ли русских парней, у которых некрасиво метет язык, но зато не дрожат руки. Вот бы еще пару судей заделать и фэбосов не ниже полканов из отдела «Э». Если они боятся голосовать совестью, мы заставим их голосовать страхом. И мы всегда будем на шаг впереди: инициатива всегда принадлежит смертникам.

— Да вы с этого тупо кайфуете. В «Зарницу» не наигрались? Риск, адреналин… Террор — это тупик. Вам, что водку пить, что на пулемет бросаться, лишь бы с ног сшибало. А мы живем и боремся ради революции. Да, мы кучкуемся и митингуем, но это только начал. И я горжусь, что на мне нет крови!

— Не испачкаешься чужой, замарают собственной, — вяло констатировал Алексей.

Но интеллигентик продолжал, словно не слышал последней реплики:

— Террор — это как секс: грязный кайф на короткой дистанции. А революция — это любовь, чистая, страстная, далекая и подчас безответная!

— А ты в курсе, что воздержание в юном возрасте заканчивается или патологиями или, как в твоем случае, рукоблудством? — зашипел Алексей. — Все твои шашни с клерками из Администрации Президента, хороводы с «Нашими» и прочей сырной плесенью — это лифт от политического онанизма до проституции, однополой и малоромантичной.

— Жили бы мы на хуторе, хрен бы нас попутали, — Никита миролюбиво похлопал по спине Горячева. — Не обижайся, братуха. У каждого свой путь. Главное, что мы друзья и следуем одному компасу. Кипим, нервы… Ты прости Лешу. Он не прав. Без тебя и твоей команды мы не справимся. Для России наши шаги звучат слишком страшно и одиноко, — Громов махнул рукой на угрюмого, требуя от него молчания.

— Ладно, проехали. Никита, мы в Ростове хотим под «Русским образом» бои без правил провести, подтянуть своих спортсменов, журналистов. Поехали с нами.

— С тобой посадят, со мной не отпустят. Невозвращенец я в официальную политику, да и не тянет особо.

— И что думаешь делать дальше? Ведь «Русский образ» — это во многом твой проект.

— «Образ» должен стать легальным крылом русского возмездия, как у Ирландской республиканской армии.

— Разгонят и всех пересажают, — поморщился интеллигент.

— Здесь все будет зависеть только от твоих талантов. Соглашаться — не значит участвовать, поддерживать — не значит убивать. Ты должен стать увеличительным стеклом наших акций в назидание оступившимся и в устрашение врагам.

— Ты не боишься?

— Страшно уже бояться. Пойми, Илюш, у нас не может быть союзников, только друзья. Никаких оппонентов — только враги. Это война не нами объявленная. Здесь нельзя болтаться посередине. Нейтральная полоса слишком узкая даже для женщин и детей.

— Нельзя отказываться ни от какой помощи. Определенный путь, возможно, придется пройти с либералами.

— Бери на себя по силам. Если ты плюнешь в коллектив, коллектив утрется; если коллектив плюнет в тебя, ты утонешь. Либеральная идеология — это как сабля. Нечто тонкое, сверкающее, изящное, притягательное, украшенное алмазами, но оно убивает. Либеральная шваль хочет использовать нас как танки. Кинуть в прорыв на систему, а уцелевшие остатки пустить под пресс и бросить в печи. Если вам тупо нужны бабки, так и скажи. Экспроприируем у инкассаторов, подломим пару валютников. Что мы хуже большевиков? Неужели весь вопрос в деньгах?

— Лучше потерять связь с Родиной, чем связь с пищеблоком, — оскалился Алексей.

— Деньги лучше отнятые, чем взятые. Они не заразны рабством, и за них не потребуют совесть, — продолжил Громов. — Белая раса, черная касса… Старо, как мир. Потерпи еще пару месяцев, и мы наладим финансирование «Образа». И пусть природа этих купюр тебя не заботит. Пиши, организуй, никого не бойся и ни о чем не переживай. Только будь верен мне, как я тебе.

Пятница

Кафе на «Молодежной» со странным названием «Кусты». Здесь отвратительная кухня, но всегда играет живая музыка, под которую хочется пить водку. Илья сидел напротив, он пил чай. Скромный интеллигентный парень с ироничной улыбкой, выдававшей интеллект, расчетливость и аккуратность в амбициях. Его уже допрашивал в прокуратуре следователь Красин. Об этом разговоре дальше кислых приветов от моего бывшего преследователя Илья не распространялся. Схватили, привезли, долго стращали, под утро отпустили. На этом все… Мне было интересно разобраться в человеке, имя которого было связано с интеллектуальным молодежным центром русского национализма, после ареста Громова в одночасье превратившимся в «фашистский рассадник злобы и терроризма». Илья согласился на это интервью, совершенно не смущаясь неожиданными вопросами. Я включил диктофон, началась беседа. Стилистику собеседника я сохранил полностью.

— Илья, что такое для тебя счастье?

— Счастье… ты знаешь, хороший вопрос, особенно в свете того, что все интервью, которые я давал, были жестко мировоззренческие, политические и философские. Счастье — это жизнь в согласии с собой, это некий душевный комфорт, когда ты не идешь против себя. В последнее время приходилось выбирать между черным и белым, и черное выбрать было гораздо легче. Можно было легко сломаться. Знаешь, я раньше не понимал, что значит сломаться. Я же не Буратино, чтобы ломаться! Теперь я понимаю, что это такое. Сделать что-то абсолютно перпендикулярное твоим принципам, то есть перешагнуть через себя. Счастье — это жить по правде, как сказано в Писании, и чтобы тебя понимали близкие. Все остальное придет само.

— И часто приходилось перешагивать через себя?

— Получается, что по-серьезному не приходилось, не перешагивал. Не считая того, что рано утром приходится вставать. Перестать чем-то заниматься советовали многократно. Но нельзя отступаться и включать заднюю.

— А самый серьезный выбор в жизни какой у тебя был?

— Это не для печати… Ну, если витиевато… Это выбор между личным комфортом и общественными, дружескими обязательствами. Либо ты отказываешься от близких и получаешь комфорт, либо остаешься верен им, что чревато для тебя суровыми последствиями. Я выбрал близких людей.

— Что это тебе стоило?

— Сложно сказать. Карьеры, материального благополучия и перспектив. Зато я остался верен себе. Иначе я бы не поступил. Я везде поступал правильно, и это ощущение для меня дороже всех социальных перспектив.

— Чего больше всего боишься?

— Есть хороший сериал, который многие не оценивают, считая что он для простолюдинов. «Бригада» называется. И в первых сериях Саша Белый входит в противоречия с мелкими районными бандитами, и у него происходит такой диалог: «Если тебе скажут, что Александр Белов фуфло, то зачем тогда жить?» Мне кажется, что надо оставаться честным человеком… Если скажут, что Горячев фуфло, то зачем тогда жить? Жить по правде, а не по кривде. Быть честным человеком в своих глазах и глазах своих близких. Любая самоидентификация имеет две стороны. Одна — как ты сам себя идентифицируешь, а вторая — как окружающие.

— Цель какая у тебя?

— Знаешь, я, как любой нормальный человек, хочу большую семью, много детей. Настоящий клан. Меня впечатляют итальянские семьи — такие большие, многоколенные с патриархом во главе. Потом личные цели и научные цели. Есть несколько начатых проектов, но из-за некоторых обстоятельств плюс по собственной лени, которой я очень стыжусь, они продвигаются медленно. Моей общественной целью является становление «Русского образа». Я хочу, чтобы «Образ» через пятьдесят лет стал миллионным движением. Наша организация держится на многолетней дружбе, поэтому с нами трудно бороться. Мы рассматриваем «Образ» как нашу диаспору, большую соседскую общину. Помогаем друг другу, держимся вместе. Это наш Орден.

— И кто основал этот Орден?

— Ну, во-первых, это Дмитрий Тараторин, который помог мне… нам сформулировать, оформить все наши общие мысли-чаяния. Это наш идеолог, у него, кстати, сейчас вторая книга выходит. Еще бы я назвал одного узника, но не думаю, что это целесообразно.

— Громова?

— Безусловно. Его неделю назад в Лефортово перевели. Мы общались, когда он на «Матросске» сидел. Высказывал свои некие мировоззренческие, религиозные заключения. Рассказывал о своих впечатлениях. Никита уверен, что только Христианство может быть стержнем русских националистов. Никакой белой масти нет. Все скины живут под шконкой и очень быстро ломаются. А Женя так и сидит в Лефортово. На Никите много эпизодов. Ну, а третий отец-основатель — Дима Стешин. Он оказал огромное влияние на становление нашей медиа-группы. Мы с ним практически родственники — я крестный его сына Егорки. Все трое мои друзья.

— А что такое для тебя дружба?

— Вместе пить пиво после работы в офисе — это не дружба. Дружба — это взаимопонимание. Дружба — это вместе и навсегда.

— Самое главное человеческое качество, которое больше всего ценишь в людях?

— Наверное, верность. Хотя люди столь многогранны, что важных качеств может быть очень много, но все-таки верность — это краеугольный камень. Верность идеалам, верность однажды избранному пути, верность дружбе. События этого года выявили небольшое количество бывших соратников, которые передумали, струсили, начали строить карьеры, разбрелись по офисам и ларькам.

— И как ты оцениваешь этих людей?

— Я не хочу давать характеристики. Каждый человек делает свой выбор, расставляет свои приоритеты. Значит, мы были не правы, когда делегировали им наше доверие. Не доглядели, так сказать. У каждого человека есть предел возможностей. Нельзя требовать от человека больше того, что он сможет сделать.

— С Громовым у вас были расхождения?

— С ним никаких и никогда. Мы не расходились даже в вопросах истории. Он занимался Чечней, а я — Гражданской войной, эмиграцией и Второй мировой. Мы друг друга дополняли. Если и были расхождения, то исключительно стилистические.

— Можешь назвать пофамильно своих врагов-оппонентов?

— Скорее надо подходить не пофамильно, а структурно. Губительна для развития гражданского общества структура политического сыска, которая нам досталась в наследство от пятого управления КГБ СССР — Служба по защите конституционного строя и борьбе с терроризмом ФСБ. Это люди с пещерным мировоззрением: кругом враги, страна в кольце врагов. Они являются противниками любых проявлений самостоятельной от государства общественной жизни. Это анахронизм. Сначала они придумывают заговор, а потом его геройски раскрывают.

— Какое, по-твоему, самое подлое человеческое качество?

— Предательство… предательство, которое сопряжено с обманом и переходом на сторону врага.

— Что ты имеешь в виду?

— У любого человека есть свой предел прочности. Можно любого человека принудить что-то сделать. Вопрос в том, как он ведет себя после этого — переходит ли он на сторону врага или находит в себе силы раскаяться и признается: да, была сложная ситуация и я поступил вот так.

— Какое твое самое серьезное достижение?

— Мои друзья и «Русский образ».

— Какой твой девиз?

— Моя честь зовется верностью.

— Твое самая серьезная ошибка?

— Я считаю, что все делал правильно. Самокопанием не занимаюсь. Я мог бы выбрать другой путь — пойти учиться в другой ВУЗ, на другой факультет. Мог бы выбрать другое образование и быть сейчас каким-нибудь топ-менеджером. Можно ведь и этим себя заедать… А я выбрал историческое образование и нисколько об этом не жалею.

— А что в женщине больше всего ценишь?

— Сложный вопрос. Сразу начинают всплывать личные истории. Наверное, понимание, веру и верность.

— Ты моногамен?

— Да.

— Почему?

— Особенности характера. Я консерватор по натуре. Люблю постоянство. Викторианская Англия, День сурка!

— Вас крышевала Администрация Президента?

— Это ложь. Я езжу на метро, хотя и с удовольствием ездил бы на машине.

— Тебя часто предавали?

— Нет. Мне всегда везло с людьми порядочными и если на пути попадались негодяи, то появлялись знакомые, которые помогали преодолевать препятствия.

— Тебе снятся цветные сны?

— Только они и снятся.

— Почему ты не женат?

— Сложный вопрос. Я конкретно знаю, на ком хочу жениться, но в силу личных сложностей пока мы не вместе. Но это главная цель моей жизни.

— Какая самая гнусная ложь про тебя?

— Мне дико в кайф телега, когда сербские спецслужбы утверждают, что я агент ФСБ, который привез мешок денег на разгром местного гей-парада. А здешнее ФСБ рассматривает мои сербские контакты как связь с разведками НАТО.

— Твой любимый писатель?

— Если брать современных российских, то Пелевин. Его цинизм — это верх откровенности. А еще Сорокин мне очень нравится. Из европейских — Бук Драшкович, роман «Нож», это балканская психология, круто замешанная на истории. Бегбедер и Форсайт.

— Идеал политического лидера?

— Это будет не русский человек. Рамзан Ахматович Кадыров. Человек, сумевший для своих создать национал-социализм.

— От чего больше всего испытываешь удовольствие?

— От завершенного дела. Удачное мероприятие, написанная статья. Люблю путешествовать, знакомиться с людьми. Недавно односолодовый виски попробовал — понравилось. Мясо очень люблю.

— Твои слабости?

— Лень и отсутствие с детства системного подхода. У меня есть несколько начатых книг, но не хватает терпения их закончить

— Любимый поэт?

— Всеволод Емелин. Злоба дня и глубоко. А несовременниками никогда не увлекался.

— Любимый афоризм?

— Демократия — это пространство договоренности вооруженных мужчин. Бенджамин Франклин.

— Почему у тебя везде в социальных сетях вместо фотографии злой заяц?

— Это автономный заяц. Мне этот рисунок прислала Евгения Хастова.

Суббота

111020, Москва, Лефортовский вал, д. 5, ФБУ СИЗО-2 ФСИН РФ (Письмо возвращено отправителю в связи со смертью получателя):

Здравствуй, моя родная!

Очень сыро в душе и в камере. Когда совсем прижимают стены, начинают душить слезы. Но вспоминая тебя, как ты стойко, с улыбкой борешься со своей болезнью, я начинаю презирать в себе слабачку. Мы часто ссорились, всегда была виновата я. Прости. Здесь негде ходить, можно лишь стоять, сидеть и не всегда лежать. Как страшно не ходить, а ты ведь несколько лет не встаешь с постели. Но знаешь, родная, за последние месяцы ты стала для меня ближе, как никогда. Все это ерунда. Мы справимся. Будем держаться вместе, всем назло. Мне даже сложно представить, как тебе тяжело. Но за меня не волнуйся, ничего плохого не случится, меня охраняют. Друзья делают передачи, я давно не ела так вкусно. А ведь как мы с тобой давно не виделись.

Взяли меня рано утром, весь день как в тумане. Я держалась хорошо. Не плакала. Меня не обижали сильно. Да и зачем? Я ведь человек маленький, хоть и гордый. Не знаю ничего. На квартире всё изъяли, теперь забрать можно будет только после суда. Даже все книжки забрали.

А я здесь даже спортом занимаюсь, выйду офигенно красивая, так что пусть злословные людишки не рассчитывают, что я тут стану страшной, слабой и испорчусь. Я стану сильней! Всем врагам назло! Русская женщина — как русская березка. Гнуться может — сломать нельзя.

Кроме тебя и Никиты больше у меня никого. Вчера меня возили в суд на продление сроков содержания под стражей. Я до последнего надеялась, что меня отпустят. Вот дурочка. Переживала, сердце дрожало, а когда оставили под стражей, словно отлегло. Стало тупо пусто и спокойно. Лишь мысль, что наша встреча немного отсрочится, нудно свербит в душе. Не верь всему, что про меня говорят. Твоя дочь не убийца, она просто живет по совести и любит Родину. Если Бог любит чистосердечных, то мы скоро будем вместе. Очень волнуюсь за Никиту, нисколечко не сомневаясь в его духе.

Когда после суда повезли обратно, то я при погрузке начала всматриваться в лица попутчиков. Но что я могла разглядеть в темноте отсека для заключённых? Да и конвой поторапливал, запихивая нас в «стаканы» воронка. И в тот момент, когда я уже собиралась скрыться за глухой дверью этой железной будки, меня окликнули:

— Женя!!!

Я обернулась, возможно, излишне резко. Аж отскочил конвоир. Передо мной стоял, подпирая потолок, светловолосый парень. Всю дорогу до «Матросской тишины» мы общались. Конвоир оказался понятливым и даже на остановках отпирал меня, чтобы мы могли видеть друг друга. Как оказалось, он сидели какое-то время с Никитой, поэтому о нем только и говорили.

— Он очень сильный духом!

— Я знаю!

— Он очень мужественный!

— Я знаю!

— Он один из лучших, кого мне довелось повстречать!

— Он лучший из тех, кого довелось встретить мне!

Он рассказал мне, как жил с Никитой. Чем тот занимался. О чём думал. Он не считал мои вопросы глупыми или пустыми, и с радостью, во всех подробностях поведал мне о быте самого дорогого и близкого мне человека. Я очень благодарна ему за это. Пусть эта «таблетка» лишь на мгновение заглушила ту тоску и боль разлуки, которая живёт во мне уже полгода, но в это мгновение я была счастлива. Как же относительно это чувство. Иногда на нас сыплются все блага мира, и мы грустим. А порою какая-то ерунда, казалось бы, мелочь, а мы счастливы. На воле, когда мы были рядом и я могла в любой момент обнять его, над счастьем нам приходилось трудиться. Сейчас 15 минут рассказа о нём, без возможности даже получить от него письмо, посмотреть ему в глаза, а я счастлива…

Уже в камере, когда я засыпала, у меня перед глазами всё стоял и стоял этот парень. Который, смеясь и радуясь нашей случайной встрече, рассказывал мне о муже. Он, так же смеясь, говорил о том, что, возможно, совсем скоро услышит свой приговор — от 20-ти лет и выше. Он сказал: «Мне, в общем-то, всё равно, пожизненный срок или нет». А я кричала, перекрикивая мотор автозака: «Мне не всё равно!». И очень хотелось плакать, но слёзы текли куда-то вовнутрь…

Целую тебя, мамочка!

Твоя Женя.

Четверг

Илья пришел на Чистые пруды. Это малое, но единственное, что он мог сделать для друга. Денег хватало только на метро и «Макдональдс», писать статьи в поддержку убийцы и террориста было бы слишком недальновидно в свете карьеры будущего федерального политика. Никита прекрасно знал и, наверно, желал бы сейчас сохранить свое детище «Русский образ», за которое теперь Горячев был в ответе. В молчании Илья видел свою ответственность перед пленным товарищем. Никита был для него чуть больше брата и чуть меньше учителя. Но, следуя чувству долга, он не мог не прийти на площадь возле памятника Грибоедова, где собралась тысячная толпа в поддержку русских политзаключенных. Никита и Женя торжественно и трагично смотрели с пластиковых портретов, раздуваемых ветром. Публика была благодарная, сознательная и в теме. Перед такой массовкой ораторствовать Илюше доводилось крайне редко. Обычно все бывало гораздо жиже. Царапнула зависть к чужой славе: кто молча убивал, теперь собирал целую площадь. А Илья не мог даже заставить себя залезть на грузовик, бывший импровизированной трибуной для выступавших. Он считал это благоразумием, подозревая себя в трусости. Закутавшись в шарф, Илья стоял за милицейским оцеплением, не решаясь слиться с толпой, валившей через «подковы» и шмонщиков. Рядом стояли его близкие, с повязанными шарфами и накинутыми капюшонами. С ними Илья расставался редко. Два родных брата — Миша и Женя, в каком порядке мальчики произвелись на свет, знали только очень посвящённые. В кровности уз молодых людей примерно двадцатипятилетнего возраста можно было заподозрить только по лысым черепам и одинаково и равно оттопыренным ушам, в остальном они являли собой полную противоположность друг другу. Миша пребывал в образе фашиствующего гопника, спал со штангой; для устрашения соседей по кабакам, куда его пускали, и метрополитену, куда он заходил сам, носил скиновскую форму, сопливую бородку и страшно таращил глаза, озираясь по сторонам. Лет десять назад Мишаня, наверное, преуспел бы на ниве национального рэкета, если бы не страх, которым от него пахло вместо парфюма. Илюша видел в этом недоразвитом викинге крепкое плечо, что было бесспорно, широкую спину и пару крепких рук, таскавших за ним ноутбук и необходимую канцелярию. Брат Женя был юристом организации. В два раза меньше родственника, во внешности и речи наружу лезла приторная колобковость, которую Женя подчеркивал модными розовыми рубашками, дешевыми, но вычурно блестящими часами и шелковыми шейными платками. Женя, бесспорно, был не гей, по крайней мере, он так утверждал. В обоз главы «Русского образа» входил штатный певец Сережа со сценической кликухой Ой-Ёй. Он неплохо рифмовал и грозно рычал правильные песни, благодарно встречаемые честной молодежью. И пусть это были марши и речитативы, но таково было время.

«Идти вперед, покуда будут силы. Идти вперед, пусть рвутся наши жилы! Идти вперед, хоть Цель ещё не видно. Прожить жизнь так, чтоб не было нам стыдно!» — было вершиной творчества Ой-Ёйя и стало официальным гимном организации. Сережа был похож на культуриста, в одночасье бросившего железо как ненавистную работу, или просто был слаб на кишку. Впрочем, ни первое, ни второе не противоречило уставу «Русского образа», хотя и было причиной чрезмерной губастости, словно тяжелого последствия отцелованных на морозе санок. Чтобы не подставлять организацию под охранительный гнев, было принято официальное решение воздерживаться от участия в антиправительственных мероприятиях и сосредоточиться на культурном и спортивном просвещении, морально про себя оказывая поддержку заключенному соратнику. Через полтора часа митинг закончился, народ потянулся в метро. Чтобы избежать ненужных встреч со знакомыми, ребята ретировались в ближайшую пивную. Жидким хмелем был помянут Никита с досадой на его неосторожность и неуместное геройство. За соседним столиком пристроилась молодая пара. Девушка с тусклой косметикой и бледными нарядами, мужчина в застиранном черном. Они улыбались и смотрели друг другу в глаза, словно нехотя, лениво, бесстрастно репетируя сцену на читинских драм-подмостках. Блеклые, как промокашки, с пленочными глазами и анестезийными лицами. Дама, естественно, была не на каблуках, а у кавалера обувь была разбита, как у военнопленного. Даже любительский взгляд мог высчитать в этой парочке наружное наблюдение — «топтунов» на милицейском сленге. Как только ребята попросили счет, девушка взяла трубку, нажала вызов, однословно изъяснившись кому-то. Расплатились, дождались сдачи, поднялись. В кабак ворвались штатские, размахивая стволами и «корками», раскидали в стороны ошарашенных посетителей. Еще они орали, что «работает ФСБ», хотя никто не отстреливался и даже не возражал по поводу полежать на заплеванном кафеле. Мише, обладателю самых опасных пропорций, дали немножко в голову, дабы тот слился с полом. Остальным показали пистолет, а закованного Илюшу трофеем забрали с собой.

— Ну, ты все понял, Горячев Илья Витальевич, кто и по какому поводу тебя побеспокоил? — хмыкнул фээсбэшник с размытым возрастом и отекшим лицом. — Считай, что уехал ты лет на двадцать.

— В каком собственно смысле? — робко прожевал Илья.

— В смысле привет тебе от адвоката с журналисткой, которых вы со своим другом отправили на тот свет.

— Если вы про Маргелова и Батурову, то у меня алиби есть, я был за границей, — сломлено протестовал Горячев.

— Значит, вся подготовка была на тебе, организатором пойдешь. Тебе сейчас по месту люди все объяснят. Хотя жалко тебя, молодой и красивый. Видишь, как ласково приняли тебя, красоту не хотели портить. Даже друг твой банкообразный под раздачу попал, а тебя пожалели. Увы, подобные эстеты и гуманисты в нашей профессии встречаются крайне редко. И ты это скоро поймешь.

— На Лубянку едем? — Илюша пытался держаться.

— Ха! На Лубянке профилактикой занимаются. Поздно тебя профилактировать. Таких матерых террористов, как ты, или валят при задержании, или в намордник и в будку каменную.

— То, что вы говорите, это бред полный! — лепетал Илья. — Я журналист, политик я. Вы меня похитили! Куда едем?

— Сам узнаешь, здесь не далеко, — зевнул фэбос и прибавил музыку.

Колонки зажурчали Расторгуевым про баб, водяру и среднерусскую древесину.

Горячева привезли в Следственный комитет Генеральной прокуратуры в Техническом переулке. Илюшу ждали, в кабинете, куда его завели, слонялось несколько человек с расписанными ролями.

Следом за Ильей и сопровождавшими его лицами в кабинет вошел импозантный мужчина в фиолетовом свитере тонкой вязки. Темные волосы были аккуратно уложены какой-то косметической слизью. Его глаза мерцали галогеновой рябью, в них не было жизни, был лишь мертвый свет. Илюша разглядел его руки, ухоженные до эстетического неприличия. Артистические пальцы дергались слегка, словно отбивая на невидимом рояле синкопу. Правое запястье было стянуто золотым браслетом швейцарского хронографа. Обувь, брюки, ремень — все было безупречно. Даже задрапированный светским лоском немолодой возраст этого господина внушал окружающим зависть своим недостижимым аристократизмом. Ни деньги, ни визажисты не способны воссоздать этот образ. Нельзя стать дворянином в первом поколении лишь аляповатой пародией на родовой герб какого-нибудь замшелого князька. Игорь Викторович Красин, так звали этого государственного мужа, пародией никогда не был, он был тонкой подделкой, и лишь внимательный взгляд мог усомниться в его человеческой и аристократической подлинности. Однако для основного кадрового состава, кишащего в баклажанной утробе мрачного здания в Техническом переулке, господин Красин был подобен матке в осином улье. Ему хотели подражать, ему хотели нравиться, хотели познать секрет этих красивых рук. И скажи Игорь Викторович, что принимает по утрам кровавые ванны, то мелкозвездные плебеи перерезали бы всех своих подследственных. Из этой пресмыкающейся кровожадной швали, — Красин был всегда категоричен в молчаливых оценках, — могла бы получиться дружная секта свидетелей Ницше или очередное племя кремлевских людоедов. Ибо, не случайно, как было утверждено нашими правителями, прокуроры, полицейские и судьи — являются следующим после человека звеном в пищевой цепочке. Они бы убедительным большинством выбрали Красина вождем, без сожаления сожрав воздержавшихся. Они бы целовали ему руки, мыли его ноги, отдавали на утеху собственных детей. Конечно, рано или поздно они бы и его схавали, но уважительно урча, с подобострастным аппетитом и почтительной отрыжкой. Как это случилось с еще одним патрицием законности и порядка г-ном Довгием, экстравагантным любителем мальчиков и лысых кошек. Сия трагическая судьба бывшего шефа, тянувшего в петухах свой девятилетней срок на строгом режиме, отпугивала Игоря Викторовича от руководящих вожделений, которым он предпочитал службу без упреков, без вопросов, без сомнений и без раздумий. В нем давно что-то стухло. Душа и долг смердели задохнувшейся селедкой. А совесть он сдал еще вместе со вступительными экзаменами в Высшую школу милиции. Он считал себя патриотом, покрывая шантаж, фальсификации и пытки трепетным служением государевым интересам. Он даже ходил в церковь, но с чисто прикладным интересом, рассчитывая соскоблить с души проклятия раздавленных им жертв. Он вывел собственную теорию, что Господь компенсирует человеку безволие силой проклятия. Твердые не проклинают. Проклинают слабые и малодушные! Дрожащие твари, за глоток свободы готовые предавать и оговаривать самых родных и близких, рождают в своих ничтожных душонках смерчи ненависти, взрывающие изнутри плоть и разум своих палачей. Поэтому Красин боялся слез своих пленных больше, чем их матерной ярости и волчьего оскала. Женщины и подростки, слабые, но искренние, для него были страшнее матерых бандитов. Его мучила жгучая паранойя. Псориаз, неудачи с женщинами, наркологические забавы дочери он списывал на эти страстные слезы, на эту подлую дрожь, на порок измены, который он сатанински сеял в духовную немощь своими ухоженными руками. Окормлялся следователь в модном столичном приходе, в квартале лучших бутиков и ресторанов. Отец Викентий, молодой рафинированный священник, с заплывше-розовыми глазками, называл Красина «воином Игорем», каждый раз благословляя его на борьбу с врагами отечества. Следователь, будучи психологом тонким, разбиравшимся в людях по запаху и вкусу, Викентию не верил. Более того этот «сладкий» поп раздражал Красина, которому достаточно было с верной точностью представить, как этот менеджер РПЦ тухло вел бы себя у него на допросе. Его раздражала дежурная здравица Путину, Медведеву и всем россиянским властям, которая превращала в глазах следователя воскресную молитву в едкое лизоблюдство, предписанное Патриархией. Но только здесь готовы были отпускать его грехи. Он ходил сюда, как в аптеку, будучи почти уверенным, что вместо лекарства ему, скорее всего, впарят мел. Но другого выхода не было. Надежда на плацебо вернее, чем верно умирать от недуга, в том числе и морального. Как-то раз Игорь Викторович оказался во Владимирской области, по рекомендациям друзей он заглянул в Боголюбский монастырь, о настоятеле которого ходила смиренная слава прозорливца и праведника. Монахини провели следователя в келью, просили подождать. Через три часа ожидания молодая монашка смущенно сказала Красину, что настоятель отказался его принять, велев передать, что люди не спички — ломать их нельзя. Игорь Викторович вернулся в лоно Викентия, напустив на строптивый монастырь две прокурорских проверки.

Красин представился Горячеву руководителем следственной группы по убийству адвоката и журналистки, хотя это было лишним. Илья сразу понял, кто здесь главный. Немножко отлегло. На фоне зачуханных оперов и шнырей-следаков с командоприемником вместо хотя бы зачаточного интеллекта Красин действительно выглядел хранителем сокровенных знаний. Илюша про себя даже отметил некую классовую близость со своим новым знакомым, однако сдаваться он не собирался. Стоять на своем! Идти в отказ! Не сдать и не оговорить! Пусть пытают, пусть бьют, пусть попробуют сломать… Что же еще крутилось у него в голове? Взгляд молодого историка не мог не пройти мимо специфики отечественного следствия. Украдкой разглядывая Красина, Илюша отметил, что тот походил не на киношных энкэвэдэшников, крепких, с красными потными шеями, лютыми багровыми лицами, а скорее на следователей Гестапо, лощеных, изящных, манерно-аристократичных. Они не орали, не материли, они лишь иногда покидали кабинет, уступая место штатным садистам с пытливой выдумкой и звериным азартом.

Илюшу не били, даже не стращали ни пытками, ни жуткими сокамерниками. Ему хватило этих «намоленных» стен, отбойных рож, собственной фантазии и суровой влюбленности, вспыхнувшей в сердце юноши. Увы, мы любим только тех, кого боимся потерять. Илюша влюбился в Игоря Викторовича. Казалось, он в жизни ничего не боялся больше того, что Красин его покинет, оставив один на один с этими ублюдками.

Игорь Викторович предложил сотрудничать, времени на подумать не дал. Илья сломался. Детали допроса обсуждали часа четыре. Это был тяжелый мозговой штурм. Что-то предлагал Горячев, на чем-то настаивал Красин. Для будущих присяжных «признания» Илюши должны были выглядеть безупречно. Перед началом официального допроса свидетеля накормили. Он вежливо попросил граммов сто чего-нибудь крепкого, но просьба с хохотом была отклонена. Сытый Горячев уже смотрел на ментов без страха, но с подобострастной симпатией. Свободно шутил, свободно смеялся. На свободу он выменял страх и совесть. Увы, но даже самые идейные трусы неотвратимо мутируют в подонков.

Ближе к полуночи репетиции закончились. Игорь Викторович поправил волосы, спрятал в рукав часы и приказал включить камеру. Включили камеру.

— Старший следователь по особо важным делам Главного следственного управления Следственного комитета при прокуратуре Российской Федерации, — затарабанил следователь. — Старший советник юстиции Красин Игорь Викторович в помещении Главного следственного управления Следственного комитета при прокуратуре Российской Федерации по адресу: Москва, Технический пер., д. 2, кабинет 727, в соответствии со статьями 189 и 190 УПК РФ допросил по уголовному делу № 201/360007-09 в качестве свидетеля Горячева Илью Витальевича. Дата рождения: 30 мая 1982 года. Место рождения: город Москва. Образование: высшее. Семейное положение, состав семьи: холост. Место работы или учебы: аспирант института Славяноведения РАН. Иные участвующие лица: прокурор-криминалист Главного управления криминалистики Морозов Павел Сергеевич, — после перечисления всех формальностей Красин наконец перешел к основной части допроса, обратившись к созревшему свидетелю. — Необходим ли Вам адвокат при настоящем допросе?

— Нет, такой необходимости нет, — твердо отчеканил Илья.

— Знаете ли Вы Громова Никиту Александровича, если да, то где, когда и при каких обстоятельствах с ним познакомились? — продолжил советник юстиции. — Какие у Вас с ним взаимоотношения?

— Да, я знаю Громова, — поморщился Горячев, загнанно улыбнувшись в камеру. — Мы с ним познакомились в июне 2002 года. Мы оба учились на исторических факультетах. Следовательно, общая сфера деятельности и один круг общения. Стали плотно общаться на различные исторические, общественно-политические темы. Потом работали вместе. В 2003 году трудились в избирательном штабе кандидата в депутаты по одномандатному округу Бориса Фёдорова. Затем вместе работали в газетах «Реакция» и «Аргументы недели». Осенью 2006 года моя связь с Никитой Громовым прервалась. Где-то через год мы снова встретились по его инициативе. Громов позвонил мне с таксофона. Стали встречаться, но достаточно редко — раз в два-три месяца. Как правило, обсуждали общественно-политические и исторические темы. Впоследствии начали издавать журнал «Русский Образ».

— Как Вы можете охарактеризовать Громова? — почти перебил Горячева Красин.

— Никита — волевой, целеустремлённый человек, хорошо разбирающийся в истории и политической жизни. Всегда такой спортивный. Стремился к лидерству, — тяжело вздохнул Горячев. — Писал неплохо, слог у него был яркий. Диплом Громов посвятил истокам чеченского сепаратизма и первой чеченской войне.

— Скажите, какие темы в своих статьях, публикациях или разговорах с Вами затрагивал Громов? — следователь посмотрел в заготовку.

— Как правило, он отрабатывал задание редакции. Хотя больше всего его интересовали судьбы русского народа, его история, его будущее. Интересовался современными конфликтами, кавказским вопросом, балканским кризисом.

— Поясните, что такое «Русский образ»?

— Сначала это был журнал. Этот бренд я привёз из Сербии, где в 1995 году группа православных интеллектуалов во главе с доктором философии Неборсты Корсничем основала печатное издание. К концу 90-х годов редакция журнала выросла в большое православное патриотическое движение, которое ратовало за восстановление большой Сербии, за традиционное общество, православные ценности и против западного либерализма. Первый номер нашего журнала появился в марте 2004 года и был издан совсем небольшим тиражом в 500 экземпляров. Всего вышло восемь номеров. Когда мы с Никитой вырабатывали концепцию издания, то стремились делать нормальный глянцевый журнал, привлекательный для читателя. Старались избегать традиционных патриотических клише, маргинальности, выступали за объективный анализ событий. С Громовым мы сделали шесть номеров, дальше я уже продолжил один. В 2007 году появилась одноименная организация — «Русский образ», которая выступает за легальный путь развития правого движения. Свои жизненные приоритеты я вижу в политике и хочу реализовываться в легальном политическом поле. Надо обязательно отметить, что наше движение не выступает за свержение конституционного строя. Мы выступаем за демографию, пропаганду здорового образа жизни, славянский мир, развитие отношений с сербами, чехами, поляками. «Русский образ» участвовал в нескольких акциях на территории Сербии, в пикетах возле украинского посольства против газовой политики Ющенко, в митингах, посвященных началу бомбардировок Югославии. Наше движение является молодежным. Выступаем за позитив: спорт, здоровье, против террора и насилия. Вообще любой террор — это тупиковый метод, он не может привести политическую организацию к успеху.

— Знаете ли Вы Хастову Евгению Данииловну? Если да, то где, когда и при каких обстоятельствах с ней познакомились? — менторским тоном продолжал Красин.

— Да, я знаком с Женей. При нашем первом знакомстве я не знал ни её фамилии, ни её отчества. Узнал уже только по телевизору, — Илья склонил голову. — Познакомились мы в начале июля 2009 года. Первая встреча у нас была в районе станции метро «Китай-город» в кафе в дневное время. Мы были просто хорошими знакомыми. Общались в интернете, обсуждали какие-то разные вопросы. Кроме того, Женя консультировала меня в моих отношениях с подругой.

— Можете ли Вы сказать, как в разговоре с Вами она представлялась?

— Как Женя.

— Какого характера общение с ней у Вас было в Интернете? Можете ли Вы сообщить какие-либо её «ники», номер телефона, каким образом осуществлялось ваше общение?

— Номер телефона мне известен, он записан в моём смартфоне, который был изъят при обыске 5 ноября. Женя записана у меня в телефонной книге как Шейни.

— Почему она таким образом записана? С чем это связано?

— Таков у неё «ник» в ЖЖ.

— Что Вы понимаете под словом ЖЖ?

— «Живой журнал».

— То есть она там зарегистрирована под этим «ником» «Шейни»? На латыни?

— На латинице, — аккуратно поправил Горячев.

— Скажите, — кашлянув, продолжил следователь, — что Вам известно об убийстве адвоката Маргелова и корреспондента «Новой газеты» Батуровой, которое было совершено 19 января 2009 года в городе Москве?

— Про это убийство я узнал из СМИ. В тот день я прилетел в Белград, где должна была пройти акция протеста возле украинского посольства. Я выступал там как менеджер, организовывал это мероприятие силами наших сербских товарищей и партнёров. По прилёте об этом преступлении сообщил мой товарищ, который живёт в Белграде. Сказал: «Вот, мол, что у вас в Москве творится». Вечером я прочитал это сообщение на разнообразных новостных интернет-сайтах. Потом фамилия Маргелова всплыла в нашем общении с Никитой Громовым, когда мы встретились с ним в одном из кафе на Таганке в дневное время. Встреча проходила по его инициативе. Как всегда, он позвонил мне с таксофона и вызвал на встречу. Я приехал, мы встретились, и у нас произошел вербальный конфликт по поводу мероприятия, которое мы готовили на 4 ноября — большой открытый концерт музыкальных групп «Коловрат» и «Хук справа». Спор заключался в том, что Никита считал этот путь неправильным, называя его легальным. Мол, легальная политика — это компромисс, который отвлекает людей от борьбы с системой. Отстаивая свою позицию, Громов заявил, что это он убил Маргелова и Батурову, потом стал мне угрожать, сказал, что, если я не откажусь от легальной борьбы, то меня постигнет та же участь. Я был шокирован и очень испугался. Никаких контактов и знакомств у меня в милиции не было, поэтому я не знал, к кому обратиться. Примерно через две недели в дневное время в районе станции метро «Китай-город» мы встретились с Шейни.

— Перебью Вас, а Шейни — это кто? — вежливо поинтересовался Красин.

— Евгения Хастова. Тогда я не знал ее фамилии. Мы встретились с Женей, и опять же у нас произошёл подобный спор о легальном и нелегальном пути развития организации и русского национального движения. Женя отстаивала точку зрения Никиты, приводила очень похожие аргументы, а потом упомянула о своём участии в этом убийстве. Это было для меня ещё большим потрясением, поскольку до последнего момента я не знал, что они были знакомы. Я понял, что они как-то связаны, но окончательно все стало на свои места лишь когда я узнал из СМИ, что Громов и Хастова задержаны.

— Можете ли Вы поподробнее рассказать, каким образом, при каких обстоятельствах и что именно Вам говорил Громов? Что в ходе вашего разговора он рассказал об обстоятельствах совершения этого убийства? Принимал ли участие кто-либо из посторонних лиц в этом разговоре?

— Нет, мы всегда с ним общались наедине, не считая посетителей кафе.

— С чем это было связано?

— После того, как он пропал в конце лета 2006 года, возник ряд вопросов к нему на работе в газете «Аргументы недели». Причина его пропажи обнаружилась спустя три месяца, когда в СМИ всплыла информация о его причастности к убийству антифашиста Рюхина.

— Можете ли Вы рассказать, возникала ли в ходе Вашего разговора с Громовым тема, связанная с адвокатом Маргеловым?

— Никита считал, что только благодаря Маргелову дело Рюхина стало таким громким. Это и объясняло серьезную личную неприязнь Громова к адвокату.

— Можете ли Вы сказать что-то конкретное об обстоятельствах совершения убийства Маргелова и Батуровой, известных Вам из рассказа Громова?

— На этой встрече в начале октября, которая проходила в районе Таганки в одном из кафе, Никита рассказал, что он сделал это в одиночку. Сначала застрелил Маргелова, потом Батурову, которая пыталась ему помешать. После этого ушёл в метро, — четко, ясно и очень спокойно выдал Илья.

— Рассказывал ли он, сколько именно раз стрелял?

— Нет, этого не было.

— Из какого вида оружия он стрелял?

— Сказал, что из пистолета, система не упоминалась.

— Скажите, пожалуйста, что именно в разговоре с Вами сообщила Хастова Евгения Данииловна? Каким образом она рассказала об обстоятельствах, в том числе, какова была её роль?

— Она чётко не определяла свою роль. Упомянула, что она была там и выполняла некоторые функции, по всей видимости, функции разведки. Я это воспринял как открытую угрозу, — Горячев слегка кивнул следователю, подсознательно ожидая поддержки или одобрения, но Красин лишь монотонно продолжил:

— Где конкретно она была?

— На Пречистенке.

— В какое время?

— На Пречистенке. В тот день, когда был убит Маргелов. Время не упоминалось.

— Почему Вы, зная, что Громов разыскивается по уголовному делу по факту убийства Рюхина, не сообщили о месте его нахождения в правоохранительные органы?

— Во-первых, знал я об этом из СМИ. Никаких документов, подтверждающих это, я не видел. Никто из сотрудников правоохранительных органов ко мне не обращался. К тому же Громов никогда вслух не говорил, почему он скрывается. Лишних вопросов я не задавал. Я никогда не располагал точной информацией о его месте нахождении. К тому же я всегда опасался за собственную репутацию.

— Скажите, известно ли Вам, каким образом передвигался Громов?

— Он передвигался на метро.

— Видели ли Вы когда-либо у Громова огнестрельное оружие? Если да, то какое именно, когда именно и при каких обстоятельствах?

— Оружия я с ним никогда не видел. На встречу он приезжал обычно с книжкой.

— С какой книжкой?

— С разными. Всякие там исторические и общественно-политические. Или про оружие, в котором он очень разбирался.

— Есть ли у Вас ещё какие-либо замечания, дополнения к сказанному?

— Нет.

— Время 20 часов 40 минут, — зевнув, Красин посмотрел на часы, хотя была уже ночь следующего дня. — Видеозапись приостанавливается для составления протокола и просмотра видеозаписи.

— Нормально? — буркнул Илья, убедившись, что камера выключена.

— Для двенадцати депрессивных граждан вполне. Больше ничего не хочешь сказать?

— Мне кажется, что надо усилить момент про наш легальный путь, — робко предложил Горячев.

— Хорошо. Сейчас усилишь, а еще сделаешь акцент на участии Хастовой. Девку эту надо сильнее крепить. И скажи, что пришел добровольно и… короче, сам знаешь, ну, чтобы самому под раздачу не попасть. И давайте быстрей, а то уже четвертый час ночи. Включай камеру, — Красин кивнул оператору.

И снова «мотор». Следак, сопротивляясь одолевавшей дремоте, монотонно продолжил:

— Видеозапись возобновляется. Время 21 час 30 минут. Сейчас видеозапись была просмотрена участниками следственного действия… Свидетель Горячев И.В., Вы прослушали и просмотрели видеозапись, правильно ли она отражает ход и содержание следственного действия, имеются ли у Вас замечания, исправления, уточнения?

— Да, имеются дополнения, — бодро подхватил Илюша. — После того, как мы просмотрели видеозапись, я бы хотел уточнить один момент. Фамилию Хастовой я слышал и до того, как увидел её в СМИ. Просто однажды посмотрел у Жени паспорт. Ее фамилия отложилась где-то в голове. Сразу и не вспомнил. Вспомнил в тот момент, когда увидел новости об участии Хастовой в убийстве Маргелова и Батуровой. О том, что она участвовала в преступлении, я понял из её рассказов, когда у нас возник спор по поводу легального и нелегального пути развития движения. Женя осуществляла слежку за Маргеловым.

— Уточните, каким Маргеловым? — дотошно приставал следак.

— За адвокатом Станиславом Маргеловым, который был убит на Пречистенке.

— Всё у Вас?

— Еще хочу добавить, — словно испугавшись опоздать, затараторил Илюша. — Что сегодня я пришёл для дачи показаний к следователю добровольно. Претензий не имею, давление на меня не оказывалось.

— Высказывались ли в Ваш адрес когда-либо угрозы со стороны Хастовой и Громова?

— Они мне угрожали. И в ходе этих угроз я понял, что именно они убили адвоката и журналистку.

— Рассказывали ли Вы ранее кому-либо об этом?

— Нет, никому не рассказывал.

— По какой причине и в связи с чем Хастова показывала Вам свой паспорт?

— В Интернете часто встречаются неадекватные люди. Просто захотелось удостовериться в том, что её действительно зовут Евгения.

— В ЖЖ какой у Вас «ник» или прозвище?

— Джеймс Конноли.

— В остальном всё верно записано?

— В остальном всё верно.

— Есть ли у Вас исправления, замечания, уточнения?

— Нет, замечаний и исправлений не имею, запись велась правильно.

Горячев с пафосом начинающего дипломата в окружении зрителей и софитов расписался под протоколом: «Мною лично прочитано, с моих слов записано верно» (подпись Горячев).

Минут через двадцать Илюша стоял на улице, ночной, уже почти утренней. Манящая радость свободы, звеневшая в душе тридцатью серебряниками, оказалась рекламным блефом покинутых стен. Он вспомнил Писание и возненавидел Бога. Ему хотелось удавиться, но Илья очень любил маму и шибко страшился боли.

Среда

— Розы? Ты никогда мне их не дарил! — девушка задумчиво втянула синтетический аромат осеннего букета. — Цветы от тебя я надеялась получить только на похороны. Красивые, правда, слегка мертвые. Можно я выкину их прямо сейчас, не хочу видеть их тлен? Ты ведь не обидишься? Правда?

— Как скажешь, — насупившись, Никита полез за мусорным ведром.

— Котик, я же пошутила. Они будут жить еще дней пять, а, может, вытянут и целую неделю. Если, конечно, от сердца подарены.

— Сегодня год, как мы познакомились, — парень снова растаял.

— Ты не забыл. Умница! А я забыла. Помню только снежное небо и грязную голую землю. Я вся продрогла на этом митинге, но уйти не могла. А ты подошел и спросил: «Какое стихотворение этого бронзового товарища, под которым мы собрались, вам больше всего нравится?» Я тогда растерялась, как дура, и ничего не смогла вспомнить.

— Потом ты набралась глинтвейном в соседней кофейне и пыталась мне впарить Блока за Маяковского, — улыбнулся Громов. — Зашла в душу в тапочках, там разулась и назад вышла.

— Зато согрелась и даже не заболела, — не слушая Никиту, вспоминала девушка. — Знаешь, а я люблю розы, хотя, наверное, это пошло.

— Вы любите розы, а я на них ср…! Стране нужны паровозы, нам нужен металл!

— Фу, Котик! Зачем ты так?

— Это и есть Маяковский Владимир Владимирович.

— Поэтому он мне и никогда не нравился. А если тебе не нравятся стихи, то зачем их учить?

— А еще у меня для тебя есть подарок.

Никита достал из ящика кухонной тумбы аккуратную коробку, завернутую в бордовую фольгу, перевязанную золотистой лентой. Хлопнув в ладоши от счастья, девушка бережно развернула упаковку, внутри которой лежал словарь Ожегова, неестественнотяжелый со странно-смещенным центром тяжести. Женя понимающе-одобрительно свернула губы в трубочку, хитро прищурив правый глаз. Она открыла книгу и пролистала первые страниц двадцать. Ожидания ее не обманули. Это был всего лишь тайник. Внутри словаря в прорезанной бумаге лежал вороненый наган 28-го года выпуска, а рядом с ним в отдельной секции был спрятан глушитель. Женя вытащила ствол, набитой рукой накрутив на него глушак.

— Я тебя обожаю! — она страстно поцеловала парня. — Я бы прямо сейчас с радостью кого-нибудь грохнула.

— А сможешь из него двоих завалить? — лицо Громова вдруг стало холодным и немного злым.

— Конечно, — Женя поняла всю серьезность вопроса. — Надо только немного к нему привыкнуть.

— Зай, как минимум одному надо попасть сразу в голову, — продолжал наставлять Никита.

— Это я смогу, одному-то точно попаду.

— А второго все равно добивать придется. Наган, он…

— Котик, я все смогу…

— В общем, по одному из планов, которые Леха сейчас готовит, один человек валит двух борзых дагов. Это будут бандосы, они на «Хаммере» два раза в неделю приезжают тренироваться в районе Академической. Адрес и время отработаны. Один из них чемпион мира по тайскому боксу, другой вольник. Дикая тварь из дикого леса. Поэтому там может быть все, что угодно. Я думаю, может быть, ты их исполнишь, а тебя громким стволом подстрахуют.

— Кайф! — в блаженстве вытянула девушка.

— Во-первых, тебя не заподозрят, — рассуждал Никита. — Во-вторых, мы же хотим, чтоб ты кого-то завалила… и лучше рисковать за понтовых зверей, чем за сраного дворника… Лучшими страховщиками в этом деле могут быть я и Леха… В-третьих, если ты это сделаешь, парни на тебя перестанут косяка давить. Справишься?

— Я уничтожу… Я с радостью кого-нибудь сейчас вальну.

— Там не кого-нибудь. Зверь-то очень серьезный.

— Тем более за радость! — Женя прицелилась в телевизор. — Бах!

— Возможно, они будут сами заряженные…

— Не переживай, родной. Они же всяко расслабленные, а я девочка такая симпотная. Думаю, за «плетки» они схватятся в самую последнюю очередь.

— Нельзя так легко к этому относиться. Ты меня пугаешь!

— Наоборот все. Нельзя убивать сердцем. Солью их в лучшем виде. Ты мне главное основного покажи, а то попутаю рожи обезьяньи.

— Надеюсь, что нам с Лехой не придется их дорабатывать. Во-первых, шума будет много. Тихий ствол будет только у тебя. Во-вторых, на двух дагах спалить больше одного ствола слишком роскошно.

— Никакого уважения к чемпиону мира, — хихикнула девушка, доставая из холодильника пачку пельменей. — И ты хочешь сказать, что мне потом придется выкинуть мой наганчик? Это ж 28-й год! Наверное, им еще энкэвэдэшники орудовали. Прикинь, сколько он мог видеть дрожащих затылков всяких уродов. А тут две дырки и на помойку. Давай оставим, Никит. Пожалуйста! Ну, хотя бы еще на пару раз.

— Зай, как пойдет, — парень явно не был расположен к дискуссии.

— Знаешь, сегодня было какое-то дурацкое предчувствие. Шла домой и рисовала мультики всякие. Прихожу, а ты убит. И все… Давай через пару месяцев на Украину уедем, хотя бы на полгода.

— Я уже попросил ребят, чтобы с жильем порешали. Хоть нервы немножко поправить. Третью ночь не сплю. Квартиру надо менять.

— Мне обещали через неделю сдать квартиру в Орехово. И от метро близко, и просят двадцать тысяч.

— Чем скорее, тем лучше.

Жене Хастовой было двадцать пять. Красивая, статная брюнетка. С узкой талией, балетной осанкой и высокой грудью. Черные, словно уголь, волосы, надменный взгляд со сверлящей иронией, налитые кровью восточные губы. Ее вырастила мать-инвалид, которая не сможет пережить ареста дочери. Их рано бросил отец, поэтому особым пиететом к собственной породе и фамилии она не отличалась. Трудно сказать, что стало смыслом ее жизни — русский национализм или любовь русского националиста. Она уже отдала ему свою жизнь, фанатично и без остатка.

— Мы должны убедить всю честную молодежь, что убийство гастеров — это ни хрена не национальная идея, — распалялся Громов. — Нельзя искать там, где светлее, нельзя убивать тех, кто под рукой. Нас слишком мало, чтобы разменивать наши силы на желтомордых рабов, которых здесь миллионы. А на смену одному трупу приезжают десять его дальних родственников. Удар надо направлять только по коррумпированным чиновникам, судьям, мусорам и фэбосам. Резать и взрывать только беспредельных зверей, еврейских олигархов и русских предателей!

— Ты сам-то в это веришь? — она заглянула в глаза другу. — Они же все контролируют.

— Да. Все. Кроме собственного страха. А достать можно любого.

— Мы ничего не сможем сделать. Нас слишком мало.

— Да, нас мало. Но мы опасны и непредсказуемы. Нас невозможно просчитать. Кого ты больше боишься — армии НАТО или пьяного гопника с «розочкой»?

— Ха! Наверное, гопника.

— Медведей и крокодилов или пары червей у себя под кожей?

— Ладно, убедил. А давай Храм Христа Спасителя заминируем.

— Не кощунствуй, Жень, — суеверно оборвал девушку Громов.

— А чего? Это же православная бутафория. Церетелиевская пародия на храм. Туда же Господь никогда и не заглядывал. А ты знаешь, что этот храм РПЦ даже не принадлежит. Там же под ним — сервис, мойки, гаражи. Снимем пару машиномест, загоним туда два микроавтобуса с гексогеном и рванем в пасхальную ночь, когда завскладом с айфончиком будут свечки мусолить — верующих отрабатывать. Там же кроме них соберется вся шерсть кремлевская, которую по одиночке мы за всю жизнь не переловим.

— Идея правильная. Надо думать. Будет много случайных жертв. А если главные цели выживут, а под раздачу попадут дети и женщины, то мы окажемся прокляты собственным народом, от нас все отвернутся. Мы всегда должны делать поправку на общественное мнение. Это земля, на которой мы стоим. Каждая акция должна иметь информационную подсветку, без которой мы быстро превратимся в голимых маньяков.

— А так ты думаешь, мы — герои? — девушка недоверчиво качнула головой.

— Герои как рыбы, на поверхность всплывают только мертвыми. Мне плевать на жизнь, мне плевать на героизм.

— Делай, что должен, и будь, что будет? — перебила Женя.

— Ты меня не понимаешь. Каждая акция должна сотрясать общество, страхом сковывая врагов, а удачей вдохновляя сочувствующих. Кстати, это прекрасно понимали народовольцы. Знаешь, что говорила Соня Перовская?

— А кто это? — Женя лениво поморщилась.

— Какая ты темная!

— Ну это же ты у нас историк. Вот, давай и рассказывай.

— Софья Перовская была дочкой губернатора Петербурга, отбилась от отцовских рук, ушла в революционный террор и в 27 лет организовала убийство Александра II. И даже махнула платком Гриневицкому, когда тому нужно было кидать бомбу в императора. За этот подвиг Соня вместе со своими подельниками и была повешена на плацу Семеновского полка. Самое примечательное, что сдал ее друг детства Коля Муравьев. Кстати, случайно там поубивало и женщин, и детей. Зато по всему бывшему Союзу в честь нее улицы, памятники, колхозы и совхозы.

— Она была замужем?

— Ее гражданский муж Андрей Желябов был повешен рядышком.

— Замечательно, — поджав губы, Женя отвинчивала у нагана глушитель. — И что же говорила эта милая особа?

— Кидая бомбы в аппарат насилия, мы врываемся в сознание масс!

— Точно, но как-то по-марксистски кондово.

— Между прочим, Маркс одобрял политический террор, который называл «критикой оружием». Хотя был еще той сволочью.

— У тебя могло бы получиться неплохое историческое исследование, апробированное на практике!

— Если не убьют, то будет чем заняться в тюрьме.

— Дурак! Типун тебе на язык.

— По-моему, Канту принадлежат очень правильные слова: «Всего долее живут в том случае, если менее всего заботятся о продлении жизни». Поэтому считай, что мы просто стараемся продлить себе жизнь. Я сегодня с Илюшей по скайпу разговаривал. Он вроде как заболел, поэтому по девятому все придется отложить.

— Он забыл, что у нас нет больных, есть только живые и мертвые.

— Прекращай. Крест свой каждый несет по силам. Не придирайся к Илье. Он делает все что может, по крайней мере, он так уверен.

— Главное, чтоб не сдал…

— Он слишком амбициозен, спит и видит себя вождем нации. Илюша сможет продать нас, но только не эту волшебную мечту.

Ребята сели обедать. Угощались пельменями с майонезом. Женя готовить не любила, да и не умела. А Никита к кулинарии был равнодушен. Их убежище являло собой унылую однокомнатную коморку с неубиваемым никакой уборкой духом затхлости и хозяйской четы алкоголиков. По пузырящемуся коричневому линолеуму шныряли рыжие тараканы, неуютно прислушиваясь к хлорке, которой Женя уперто боролась с маслянистыми разводами, покрывавшими пол. На полкухни раскорячился холодильник, подтекающий и рычащий, словно тракторный дизель. Внутри него стояли какие-то склянки с химическими реактивами для производства взрывчатых веществ, открытое ведерко с майонезом, бутылка «Смирновской» водки, пять яиц и запасы пельменей. На подоконнике пылились банки с налетами разного и непонятного происхождения. В серой тюли чахло бледно-зеленое растение с отвыкшими от воды сухими жилистыми корнями. Банки и «дерево» скрывали от постороннего глаза железный короб, приваренный с уличной стороны окна. То был своеобразный тайник, в котором хранился укороченный Калашников, два ТТ и три гранаты. Это было «НЗ» на случай штурма. Сдаваться они не собирались.

Воскресенье

Знобило радостью. Три недели кропотливой работы, привитая изжога от кофе и всякой пластмассовой гадости. Он не спал по двое суток, ловил, терял, досадуя, что не хватило терпения, начинал все сначала. В успехе он был уверен, сомнения таились лишь в сроках. Планы могли разрушить лишь отпуск, болезнь или скоропостижная кончина, о последней Леша боялся даже думать. Порой, казалось, что они немного родственники. Леша стал жить его распорядком, пробками, ресторанами, магазинами. Пару раз был с ним в клубе, точнее рядом. Войти внутрь Леша так и не решился — подвело отсутствие респектабельности, брезгливость и кричащая гетеросексуальность. Он мог бы стать его секретарем или водителем. Леша знал даже как зовут его двухлетнюю дочь, которая как-то гуляла вместе с папой. Однако в истинном отцовстве своего потенциального начальника парень очень сомневался. Господин Чушков, так звали этого товарища, проживал по двум адресам. В шикарном жилом комплексе в Сокольниках вместе с семьей по соседству с коллегами, и в съемной «двушке» облупленной пятиэтажки. За время этого дистанционного знакомства Леху уже начинало укачивать от привычек своего подопечного. Он знал о его страсти к золотым часам и черным галстукам, о том, что Чушков в момент волнения облизывает губы, растягивая их улыбкой. Знал о манере речи, гнусавой, но резкой. Знал, что он любит морепродукты и не верит в Бога. Знал даже, с кем тот спит, хотя молодые молдаване и таджики были для Лехи на одно лицо.

Денису Эдуардовичу Чушкову было сорок семь лет, свою карьеру следователя он закончил десять лет назад начальником криминальной милиции Пресни. Работа мента оказалась слишком пыльной для ухоженной натуры Дениса Эдуардовича, да и высшее начальство не смогло достойно оценить деликатную самобытность майора. Отвязавшись от милицейского стойла, Чушков по натоптанным блудным тропам подался в судьи.

Судейский корпус России строго следовал половому прогрессу, поэтому Денис Эдуардович быстро обзавелся новыми покровителями среди верховных жрецов Фемиды. Новая работа пришлась Чушкову по вкусу. Он специализировался по детям, рассматривая дела юных скинхедов, обрекая русских «волчат» на суровые каторги. Чушков старался смотреть в глаза своим жертвам, зачитывая приговоры. Они, тщедушные, жались за толстыми стеклами «аквариума», разрываясь взглядом между материнскими слезами и «Вашей честью», натыкаясь на звериное наслаждение липких глазок с хищным испугом, спрятанном в узком прищуре. Сложно сказать, что преобладало в профессионализме судьи Чушкова — претворение путинских заветов по борьбе с экстремизмом или латентный садизм. Хотя, бесспорно, они дополняли друг друга, определяя страшную формулу правосудия современного Отечества.

В смелости Чушкову нельзя было отказать. Он улыбался косым взглядам друзьям подсудимых, смотрел сквозь седеющие головы их отцов, до посинения сжимающих кулаки… Денис Эдуардович вздрогнул лишь однажды, случилось это пару месяцев назад. Одной из подсудимых в очередной бригаде «молодогвардейцев» оказалась пятнадцатилетняя девочка. Она дружила с главным злодеем банды — с юношей на два года старше ее — и даже как-то присутствовала, когда злые дети оформляли очередного нелегала в труппу анатомического театра. Следователи держали ее на подписке о невыезде, а прокурор просил за раскаянье, признание и сотрудничество дать ей три года условно. Чушков дал девять лет колоний. Приставы не знали, как подступиться к ребенку, одеть браслеты и спустить в подвал. А девочка гордо давилась плачем, протягивая растерянным ментам тоненькие ручки с плетеными фенечками.

— Будь ты проклят, сволочь! Дети твои и все ваше сучье племя! — неистовый вопль незримым мечом родительского горя разрубил торжественно-погребальную тишину.

Несчастную мать за оскорбление суда потом осудят на те самые три года, которые требовал прокурор для девочки. А еще выпишут крупный штраф, для нее неподъемный. Судебные исполнители опишут имущество, заберут самое ценное — корейский телевизор и магнитофон, подаренный дочке на четырнадцатилетние.

Проклятие обдало Чушкова холодом. Он убежденно не верил во все эти суеверия и списал ударивший в физиономию мороз на кокаиновую абстинентность и хроническое недосыпание. Секретарь, свежая выпускница юрфака МГУ, поразилась цементной бледности, залившей впалые щеки и кривые губы судьи. Тощие мышцы, растянутые жгутом, обнажили лицевые кости эволюционно-завершенного черепа Чушкова.

Минута, и он окончательно оправился от впечатления, приказал приставам разобраться с «хулиганкой» и покинул зал суда.

Найти Дениса Эдуардовича для Лехи труда не составило. Чушков числился в черных списках радикальных националистов, что было предметом гордости Дениса Эдуардовича. Опубликованного в интернете адреса вполне хватило, чтобы начать работать, наматывая на «сухую» прописку десятки мест, телодвижений и слабостей Чушкова. Леха, понимая, что имеет дело с бывшим ментом, отказался от плотной слежки. Это было к тому же и невозможным. Его серой «девятки» хватало в лучшем случае на два светофора, затем триста немецких лошадей федерального судьи безвозвратно терялись в потоке. Но через две недели удалось вывести закономерности судейского быта. По четвергам ровно в 8.30 Чушков покидал свою квартиру для утех в обшарпанной пятиэтажке, чтобы на своих колесах без лишних глаз водителя отправиться на работу.

Накануне вечером Леха стоял в узком дворе советской трущобы. Чушков припозднился. Запарковав модный внедорожник в сугробе газона, он вытащил два тяжелых пакета «Азбуки вкуса». Ему помогал смуглый юноша, одетый в синтетическую дубленку и огромные не по ноге ботинки. Счастливый Леха поехал домой. Километров через десять он включил сотовую связь, позвонил семье — сказал, что скоро будет. Дочка давно уже спала, жена готовилась к сессии. На радостях Леша набросился на холодильник. Пир отменился, внутри скучало только детское питание и пара банок атлантических сардин, которые, впрочем, недурно ушли в одни уста. Потом он заперся в ванной, включил душ, достал спрятанный в груде белья «Макаров», разобрал, смазал, снова собрал, обтер фланелью, вставил обойму. Умылся, запинаясь, прочел «Отче наш», перекрестился перед иконой Александра Невского, которую подарил ему Громов. Поставил будильник на шесть и отрубился, как только голова коснулась подушки. Звонок прервал короткий сон. Вера, недовольно засопев, перевернулась на другой бок. Леха залез под холодную воду, на ходу полируя щеткой зубы, побрился. Поцеловал дочь, прикрутил глушитель к «Макарову», передернул затвор и спрятал ствол в сумку. Телефон оставил дома.

Пожилой азербайджанец высадил парня за два квартала до нужного дома, получив за услуги пятьсот рублей.

Машина Чушкова стояла на том же месте. Дождавшись, когда кодовая дверь откроется, чтобы выпустить на волю грузную тетку, Леха, не поднимая взгляда, проскочил в подъезд. Торчать на лестничных пролетах больше десяти минут было опасно, но выбирать не приходилось. Улица кишела спешащими на работу гражданами с обостренным чувством долга помощи родной милиции. Денис Эдуардович обитал в квартире «49» на третьем этаже. Леша ждал на полэтажа выше. Ему повезло: через пять минут щелкнул замок заветной двери.

Парадоксально, но убийца всегда боится больше своей жертвы. Чтобы испугаться, надо успеть испугаться. Надо выкроить у судьбы отсрочку быть казненным, что случается редко, особенно если убивают исподтишка. К тому же страх — это порождение воображения, пугающее сознание картинками мрачного исхода. Леша боялся и боялся крепко, до оцепенения пальцев, до жара в висках, до рези в селезенке. Он не боялся убивать и не боялся быть убитым, он лишь страшился отступиться, промахнуться, не успеть исполнить задуманного.

Первым на площадке третьего этажа появился вчерашний таджик, тащивший в руке фирменный пакет с остатками вчерашнего фуршета. За ним показался Чушков в длинном пальто, отороченном меховым воротником. Денис Эдуардович лениво посмотрел на парня, спускавшегося к нему. Про себя он лишь сумел отметить, что тот вполне себе такой симпатичный и очень похож на киллера, что показалось ему даже забавным. Тут же грудь взорвалась раскаленной болью. Рот обдало пресной горечью, наполнив изнутри киселем из крови и желчи. Таджик в ужасе вжался в стену, инстинктивно не желая получить пулю в затылок.

Леша не раз себе представлял эти кадры: растерянный испуг, кровавый хрип, потухший взгляд, бесконечно молящий и беспомощно ненавидящий. Он хотел сказать Чушкову: «именем нации…» или «сдохни, тварь». Но стоящему над качающимся телом судьи, ему все это начинало казаться пафосной глупостью.

— И своим передай, чтобы наших больше не трогали, — лишь отчеканил Леха и выстрелил ему в голову.

P.S.

…. Если отойти в самый дальний угол нашей камеры и приподняться на мысочки, изо всех сил вытянув шею вверх, то можно разглядеть сквозь щель тюремного окна кусочек вольного неба.

Проснувшись уже окончательно часа через два после подъема, я пошла поздороваться с новым днем и бегущими по небу облаками. И тут в эту маленькую щелочку на фоне голубого неба я разглядела стаю перелетных птиц. Над тюремным двором, перекрывая шум автомобилей за стеной, гул ног в коридорах и скрип тюремных засовов, пронеслось озорное «га-а, га-а…».

— Птицы летят домой, — задумчиво протянула соседка, улыбаясь каким-то своим мыслям и кутаясь в казенный халат.

Приговорив моего мужа к высшей мере наказания и фактически к максимально возможной меня, ныне действующий режим расписался в своей слабости. Ведь если государство назначает своими главными врагами не криминальных авторитетов и глав мафиозных кланов, не коррумпированных чиновников и воров-олигархов, не маньяков, педофилов и насильников, не наркоторговцев и не террористов-ваххабитов, а Женю с Никитой, то такому режиму осталось не долго.

В этих обстоятельствах, если бы нас приговорили к расстрелу (а они бы обязательно приговорили, если бы могли), то каждый кусок свинца, впивающийся в нашу грудь, был бы для нас словно орден, почетная награда за заслуги перед Отечеством. Ведь быть врагом государства №i при таком государстве — это в высшей степени почетно. И вынесенный нам с Никитой от лица действующей власти приговор — для нас награда. Для нас и наших близких — это символ нашей честности, несгибаемости, мужества, преданности нашим идеалам…

Птицы летят домой… Все мы тут как эти птицы, летящие домой, с той лишь разницей, что почти никто из нас не знает, как долог будет наш полет. Хватит ли крепости наших крыльев долететь до заветного гнезда…

Уже совсем скоро и мы с Никитой двинемся в путь. В путь домой. И с каждым взмахом крыла мы будем все дальше и дальше от дня сегодняшнего. Мы уже никогда не будем прежними, мы даже уже не будем теперешними, мы будем завтрашними.

И если сегодня наш путь простирается в застенках, значит так и должно быть. И мы обязаны пройти этот путь с честью и достоинством. Не щадя и не жалея себя, ставя общие задачи и цели выше личного и частного. С улыбкой и радостью встречать все испытания, выпавшие на нашу долю. И даже если наша история закончится грохотом падающих замертво наших же тел, мы будем горды этой участью. Ибо нет ничего почетнее, чем погибнуть, выстилая своими телами путь к Святой и Светлой Руси для тех, кто пойдет после нас.

Я смотрела на Никитиного отца в день приговора. Никита сказал, глядя на него: «Тарас Бульба, наблюдающий за казнью своего сына Остапа». Это так и было. Лучше не описать. Я видела боль в глазах наших друзей. Мужайтесь, родные! Дорогу осилит идущий. А у нас хватит сил не останавливаться. Ибо каждому дается крест по силам его.

Я хочу поблагодарить всех тех, кто был все это время с нами. Тех, кто помог подойти нам к нашему Рубикону сильными, не сломленными и не утратившими веру. Всех тех, чьи имена либо мне неизвестны, либо которые излишне называть. Тем, кто несмотря ни на что не предал, остался в строю. Кто поддерживал нас и нашу борьбу. Кто не свернул, не струсил — спасибо!

Из тех, кто по эту сторону колючки благодарности Дмитрию Барановскому — за утро, которое ты в случае нашей встречи всегда делаешь добрым. За теплое местечко в автозаке, мудрые советы, стойкость, мужество и уверенность в том, что «этому режиму осталось недолго»; соратникам — в чьих глазах я вижу отблеск грядущих побед, несломленный дух и преданность, верность и честь; моему мужу — за то, что я по-прежнему люблю эту жизнь и за нее саму.

Вернусь ли я домой завтра или никогда, вы всегда будете в моем сердце и в моей памяти. Просто потому, что в нашей жизни есть такие события, люди и поступки, которые невозможно забыть. Отдельное спасибо всем, кто предал. Вы сделали меня сильнее.

Никогда не сомневайтесь в нас, так же как и мы никогда не усомнимся в вас и друг в друге. Не жалейте нас, ибо мы благодарим Бога за свою судьбу. И единственно, что просим у Него — это научить терпению. Не печальтесь нашим поражением, ибо оно сделало нас мудрее, но гордитесь нашими победами, ибо за них мы отдали свои жизни.

Верьте в нас. Мы еще не сказали своего последнего слова на этой земле.

Евгения Хастова. СИЗО Лефортово.

Примечание

Коллегия присяжных с перевесом в один голос посчитала Громова и Хастову виновными в убийстве Маргелова и Батуровой. Суд приговорил Никиту к пожизненному лишению свободы. Женя получила двадцать лет строгого режима…

Послесловие

Время правит судьбы, без эстетических сомнений переделывая, переписывая целые абзацы, зачеркивая начатое и раз за разом придумывая главы сначала, превращая человеческие жизни в путанные черновики с потерянным сюжетом. Ученический почерк обычно банальной биографии тюрьма вытравляет безвозвратно, оставляя или волевую рваную пропись, или чистые листы со странными рисунками на полях.

«Замурованные», застывшие в муторном ожидании судебных развязок, обрели долгожданные приговоры. Но не все, и не так, как оно мечталось. Хранитель «ЮКОСа» Алексей Пичугин отбывает свой пожизненный срок на «Черном дельфине». Его вера в смену власти в ближайшее время оказалась проданными ему соратниками иллюзиями.

Тезка Пичугина банкир Френкель стойко осваивает девятнадцать лет в Красноярском крае. Серега Журавский закаляется за Полярным кругом на Ямале. «Три кита», претерпев судебный процесс, длившийся без малого два с половиной года, разъехались по зонам, откуда уже освободились.

Вышел на свободу и Василий Бойко, добавивший к своей фамилии приставку «Великий». За усердные показания на своих братьев по оружию освободился и ореховский душегуб Вова Грибков.

Бывшему сенатору от Башкирии Игорю Изместьеву с учетом показаний Леши Заздравнова секретным судом выписали пожизненный приговор.

Неунывающего Бесика Таганского (Руслана Рустамова) нашли повешенным в карцере «Матросской тишины». Убили его или же он передознулся занесенным ментами метадоном, вряд мы когда-нибудь узнаем.

Алексей Шерстобитов, отправившись в лагерь на 23 года, написал книгу-исповедь, беспощадную к себе и своим героям.

Молодой террорист Коля получил пожизненный срок.

Я же почти год отстаивал свою невиновность в суде присяжных. Тогда казалось, что победить репрессивную машину почти невозможно. Но благодаря объективности и мужеству народных судей, на которых оказывалось колоссальное давление со стороны прокуроров и адвокатов Чубайса, справедливость восторжествовала.

Теперь как адвокат я бываю в «Кремлевском централе» каждую неделю. Ничего не изменилось. Те же сотрудники, те же интерьеры, те же порядки, те же характеры. Меняются только невольные обитатели этих мрачных застенков и то не часто и далеко не все. Уже восемь лет здесь коротает жизнь бывший соратник президента Владимир Барсуков (Кумарин), у которого в камере вновь гостит борец с педофилами Максим Марцинкевич (Тесак). Новыми постояльцами “девятки” стали организатор “Русских маршей” Александр Белов, бывший губернатор Сахалина Александр Хорошавин, девелопер Сергей Полонский и другие громкие чиновники, генералы и бизнесмены. И не смотря на то, что во многих российских СИЗО роман “Замурованные” включен в тюремные библиотеки, в “Кремлевском централе” книга запрещена.

Судьбы «замурованных»

1. Аскерова Лиана: предприниматель, обвинялась в посредничестве между заказчиком и организатором убийства первого зампреда ЦБ Андрея Козлова. Осуждена на 13 лет лишения свободы.

2. Барсуков (Кумарин) Владимир: предприниматель, обвиняется в организации рейдерских захватов и заказных убийств. В ходе первого процесса он был осужден на 14 лет лишения свободы..

3. Белокопытов Александр: обвинялся в содействии убийству Андрея Козлова. Осужден на 10 лет лишения свободы.

4. Зайцев Всеволод: обвинялся в вымогательстве. Приговорен к 4 годам колонии.

5. Бойко Василий: глава компании «Вашъ финансовый попечитель», обвиняется в мошенничестве с землей. Освобожден под залог.

6. Братчиков Константин: предприниматель, обвинялся в заказе на убийство главы концерна «Алмаз Антей» Игоря Климова. Дважды оправдан судом присяжных.

7. Бульбов Александр: генерал-лейтенант ФСКН РФ, обвинялся в незаконном прослушивании телефонных переговоров, получении взятки, легализации денежных средств. Приговорен к 3 годам условно.

8. Гаспль (Шер) Вячеслав: предприниматель, обвинялся в мошенничестве. Осужден на 7 лет лишения свободы.

9. Гевал Юрий: полковник ФСКН РФ, проходил обвиняемым по делу Бульбова.

10. Грабовой Григорий: общественный деятель. Обвинялся в мошенничестве. Приговорен к 9 годам лишения свободы.

11. Грибков Владимир: участник «орехово-медведковской» группировки, обвинялся в убийствах. Приговорен к и годам лишения свободы.

12. Довгий Дмитрий: бывший замглавы председателя Следственного комитета при прокуратуре РФ, признан виновным в получении взятки. Приговорен к 9 годам лишения свободы.

13. Дроков Вячеслав: предприниматель, проходил по делу «тамбовской» группировки. Осужден на 15 лет лишения свободы.

14. Журавский Сергей: предприниматель, признан виновным в контрабанде кокаина. Приговорен к 19 годам лишения свободы.

15. Заздравное Алексей: участник «кингисеппской» группировки, признан виновным в двух убийствах. Приговорен к 8 годам лишения свободы.

16. Захаров Александр: предприниматель, признан виновным в пособничестве убийства губернатора Магаданской области Валентина Цветкова. Приговорен к 17 годам лишения свободы.

17. Золотенков Игорь: безработный, признан виновным в участии в убийстве мэра Дзержинска Виктора Доркина. Приговорен к 9,5 годам лишения свободы.

18. Зуев Сергей: основатель и владелец торговых комплексов «Три кита» и «Гранд», обвинялся в контрабанде мебели. Осужден на 8 лет лишения свободы.

19. Изместьев Игорь: бывший сенатор от Башкирии. Признан виновным в управлении «кингисеппской» группировкой, заказных убийствах, терроризме и т. п. Приговорен к пожизненному лишению свободы.

20. Карасев Николай: глава строительной компании «Социальная инициатива». Признан виновным в мошенничестве и легализации денежных средств. Приговорен к 10 годам лишения свободы.

21. Ключников Олег: предприниматель, обвинялся в мошенничестве и легализации. Приговорен к 8,5 годам лишения свободы.

22. Копцев Александр: безработный, признан виновным в нападении с ножом на синагогу. Приговорен к 16 годам лишения свободы.

23. Косенков Максим: бывший мэр Тамбова. Признан виновным в похищении любовника. Получил 9,5 лет лишения свободы.

24. Кузин Роман: скинхед, участник группы Рыно-Скачевский. Приговорен к 20 годам лишения свободы.

25. Лосев Игорь: участник «ореховской группировки». За ряд убийств приговорен к 12 годам лишения свободы.

26. Латушкин Андрей: предприниматель, фигурант дела «Трех китов». Обвинялся в контрабанде мебели. Приговорен к 7 годам лишения свободы.

27. Лисагор Борис: предприниматель, обвинялся в мошенничестве и «товарном рейдерстве». Приговорен к 13 годам лишения свободы.

28. Мавроди Сергей: основатель финансовый пирамиды «МММ», обвинялся в мошенничестве. Приговорен к 4,5 годам лишения свободы.

29. Марцинкевич Максим: скинхед, за публичный выкрик «Зиг хайль» получил 3,5 года лишения свободы.

30. Невзлин Леонид: бывший совладелец компании «ЮКОС», за организацию убийств заочно приговорен к пожизненному заключению. Находится в международном розыске.

31. Некрасов Владимир: владелец компании «Арбат Престиж», обвинялся в неуплате налогов.

32. Пичугин Алексей Владимирович: глава внутренней экономической безопасности компании «ЮКОС». Признан виновным в организации убийств. Приговорен к пожизненному заключению.

33* Погоржевский Богдан, признан виновным в организации убийства первого зампреда ЦБ Андрея Козлова. Приговорен к 6 годам лишения свободы.

34. Прасолов Станислав: зампред правления банка «Нефтяной», признан виновным в незаконной банковской деятельности. Приговорен к 4 годам лишения свободы.

35. Пылев Олег: лидер «орехово-медведковской» группировки, приговорен к пожизненному заключению.

36. Пылев Андрей: брат и соратник Олега Пылева, приговорен к 21 году лишения свободы.

37. Френкель Алексей: председатель правления «ВИП-Банка», признан заказчиком убийства первого зампреда ЦБ Козлова. Приговорен к 19 годам лишения свободы.

38. Рустамов Руслан: признан виновным в нескольких убийствах. Приговорен к 23 годам лишения свободы. Найден повешенным в карцере.

39. Салимов Андрей: зампред правления банка «Нефтяной», признан виновным в незаконной банковской деятельности. Приговорен к 4 годам лишения свободы.

40. Садретдинов Фаиль: нотариус, обвинялся в организации убийства Пола Хлебникова. Верховный суд отменил оправдательный приговор, отправив дело на новое рассмотрение.

41. Саенко Андрей: сотрудник спецслужб, фигурант дела «Трех китов». Приговорен к 7,5 годам лишения свободы.

42. Скачевский Павел: студент, лидер группировки малолетних скинхедов. Обвинялся в убийствах и нападениях на кавказцев. Приговорен к 10 годам лишения свободы.

43. Сухарев Михаил: предприниматель, обвинялся в пособничестве убийству в составе «кингисеппской» группировки. Оправдан судом присяжных.

44. Шафрай Борис: предприниматель, вместе с Лианой Аскеровой признан виновным в посредничестве между заказчиком и организатором убийства первого зампреда ЦБ Андрея Козлова. Приговорен к 14 годам лишения свободы.

45. Шенгелия Бадри: предприниматель, обвинялся в рейдерских захватах предприятий в Санкт-Петербурге. Приговорен к двум годам и девяти месяцем лишения свободы.

46. Шерстобитов Алексей: бывший офицер, обвинялся в ряде убийств, среди которых убийство Отари Квантришвили. Приговорен к 23 годам лишения свободы.

47. Фастовец Николай: прокурор Солнечногорска, обвинялся в получении взятки. Приговорен к 6 годам лишения свободы.

48. Финагин Сергей: один из лидеров «кингисеппской» группировки. Обвинялся в серии убийств. Приговорен к 23 годам лишения свободы.

49. Чахлгахчян Левон: бывший сенатор от Калмыкии, обвинялся в получении взятки и мошенничестве. Приговорен к 7,5 годам лишения свободы.

50. Ходорковский Михаил: экс-глава компании «ЮКОС», признан виновным в ряде экономических преступлений. Приговорен к 14 годам лишения свободы.

Примечания

1

«Шафки» (жарг.) — участники движения «Антифа».

Content

Иван Миронов
Замурованные: Хроники Кремлёвского централа

Замурованные

Предисловие

Декабрь. 11-ое

Часть первая Федеральная тюрьма номер один

Часть вторая Сергеич

Часть третья Шестой «Спец»

Воля

Страстная неделя (повесть)

Послесловие

Судьбы «замурованных»

Примечания