Дэвид Арнольд

Москитолэнд

David Arnold

MOSOUITOLAND

MOSOUITOLAND – Copyright © David Arnold, 2015

© Эбауэр К. А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

* * *

Стефани и Уинну. Вы – «почему» для всех моих деяний.

Джексон, штат Миссисипи

(До цели 947 миль)

1. Проблемы не существует, пока ты не скажешь о ней вслух

Меня зовут Мэри Ирис Мэлоун, и я не в порядке

2. Неуютная близость незнакомцев

1 сентября, после полудня

Дорогая Изабель.

Как член семьи, ты имеешь право знать, что происходит. Папа согласен, но велел мне избегать размышлений о «трагической реальности и отчаянии». Когда я опросила, как он себе это представляет, учитывая, что наша семья весьма реально погрязла в отчаянии, папа лишь закатил глаза и раздул ноздри, как он это умеет. Вот только я не способна ходить воокруг да около, так что приступим. Достоверная инфа в стиле Мим. До краев наполненная «реальностью и отчаянием».

Чуть больше месяца назад мы с папой и Кэти перебрались с зеленых пастбищ Ашленда, штат Огайо, в засушливые пустоши Джексона, штат Миссисипи. За это время у меня, возможно, возникли кое-какие проблемы в новой школе. Не проблемы с большой буквы «П», как ты понимаешь, но для взрослых, когда они намерены разрушить чьи-то юные годы, большой разницы нет. Мой новый директор как раз из таких взрослых. Он назначил собрание на десять утра, и на повестке дня стоял один-единственный вопрос: злодеяния Мим Мэлоун. Кэти пришлось поменяться сменами в закусочной, чтобы вместе с папой представлять сторону родителей. Я сидела на алгебре, наблюдала за развитием романтических отношений между мистером Харроу и его многочленами, как вдруг мое имя эхом разлетелось по коридорам с коралловыми стенами:

– Мим Мэлоун, пожалуйста, пройдите В кабинет директора Шварца. Мим Мэлоун, В кабинет директора.

(Достаточно сказать, что никуда идти я не хотела, но громкоговоритель приказал – ученик послушался, это неизбежно.)

Фойе перед директорским кабинетом было оформлено в отвратительных удушливо-коричневых и ржавых тонах. Тут и там красовались вдохновляющие плакаты, радуя глад подбадривающими лозунгами в одно слово и орлами, что парили над багряным величием гор.

К горлу подступила тошнота, и я сглотнула.

– Можешь войти, – сказала секретарь, даже не поднимая на меня взгляда. – Они ждут.

Массивная дубовая дверь за ее столом была чуть приоткрыта, и оттуда доносились низкие голоса.

– Еще раз, как зовут ее мать? – уточнил Шварц чуть приглушенно из-за шикарных усов, несомненно, сохранившихся еще со славных семидесятых.

– Ив, – ответил папа.

Шварц. Точно, точно. Какая досада. Что ж, надеюсь, Мим благодарна за твое участие, Кэти. Видит бог, материнское внимание ей сейчас необходимо.

Кэти. Мы все просто хотим, чтобы Ив стало лучше, понимаете? И так и будет. Она справится с болезнью. Ив – настоящий боец.

Я замерла у самой двери – ни внутри, ни снаружи. Болезнь?

Шварц (вздыхая). Мим в курсе?

Папа (тоже вздыхая, но иначе). Нет. Время неподходящее. Новая школа, новые друзья, множество… начинаний, как вы сами заметили.

Шварц (со смешком). Да уж. Ну, хочется верить, что для Ив все сложится хорошо в… где, вы сказали, она сейчас?

Папа. В Кливленде. И спасибо. Мы тоже верим в лучшее.

(Всякий великий персонаж, Из, существует ли он на страницах или на экране, многомерен. Добряки не всегда хорошие, и негодяи не от и до плохие, а персонажи-крайности вообще не должны существовать. Помни об этом, когда я опишу свои последующие выходки, ибо хоть я и не злодейка, но не застрахована от злодеяний.)

Наша Героиня отворачивается от двери и спокойно уходит из кабинета, здания, с территории школы. Бредет оцепенело, пытаясь сложить кусочки воедино. Через футбольное поле, и тупые качки выкрикивают что-то насмешливое, но она их не слышит. Надежные кроссовки несут ее прочь по раскрошенному тротуару, пока она осознает, что три недели не получала от матери ни звонков, ни писем. Наша Героиня срезает путь через забегаловку с тако, игнорируя насыщенные ароматы еды. Она шагает по пустынным улицам своего нового района, огибает высоченный дуб и ненадолго замирает в тени своего нового жилья. Проверяет почтовый ящик – пусто. Как всегда. Достав телефон, в сотый раз набирает номер матери и в сотый раз слышит механическую даму, такую же унылую, как и в прошлые девяносто девять раз:

– Извините, абонент отключен.

Героиня жмет «отбой» и смотрит на этот новый дом, купленный так же дешево, как стоила внушаемая ей правда.

– «Стекло, бетон и камень», – шепчет она припев одной из своих любимых песен[1]. Затем улыбается, собирает волосы в хвост и заканчивает строчку: – «Это всего лишь здание, а не дом»

Перешагивая через ступеньку, наша Героиня взлетает на крыльцо и врывается в парадную дверь. Она не замечает запаха нового жилища – дикое сочетание моющих средств, тако и упрямого отрицания – и несется в свою комнату. Там она засовывает в свой верный рюкзак «ДженСпорт» припасы для ночевки: бутылку воды, туалетные принадлежности, сменную одежду, лекарства, боевую раскраску, средство для снятия макияжа и упаковку картофельных чипсов. После чего бросается в спальню отца и мачехи и опускается на колени перед женским комодом. Из нижнего ящика с аккуратными стопками утягивающего белья Героиня достает банку из-под кофе с надписью «ХИЛЛ БРАЗЕРС. ОРИГИНАЛЬНЫЙ». Срывает крышку и, выудив толстую пачку банкнот, считает купюры с Эндрю Джексоном – восемьсот восемьдесят долларов. (Ее злая мачеха переоценила секретность сего тайника, ибо наша Героиня все-е-е видит.)

Сунув банку с наличными в рюкзак, она удирает из этого здания-но-не-дома, пробегает полмили до автобусной остановки и едет к местной станции «Грейхаунд»[2]. Она уже давно знает, куда отправится: в Кливленд, штат Огайо, в 947 милях отсюда. Просто до сегодняшнего дня не знала, как и когда.

Как: на автобусе.

Когда: немедленно, сломя голову, прямо сейчас.

И… занавес.

Но ты ведь настоящая Мэлоун, потому этим не удовлетворишься. Тебе нужно больше чем просто «куда» «когда» и «как» – тебе нужно «почему» Ты подумаешь: «Почему бы нашей Героине просто не (здесь должно быть гениальное решение)?» Правда в том, что мотивы сложны. Я сейчас стою на целой стопке мотивов и понятия не имею, как сюда попала.

Так что, может, это она и есть, Из: моя «Книга Причин» Я отвечу «почему» о каждом своем поступке, и ты сама увидишь, откуда что взялось. Полагаю, короткий подпольный разговор между папой, Кэти и Шварцем – это Причина № 1. До Кливленда путь неблизкий, так что я постараюсь расписать и остальные, а пока знай: мои Причины могут быть сложными, но Цели довольно просты.

Добраться до Кливленда, найти маму.

Я салютую себе.

Я приступаю к выполнению своей миссии.

До связи,

Мэри Ирис Мэлоун,

спасительница матери, мать ее так

От повторной прорисовки человечка в стиле палка-палка-огуречик на обложке этого дневника нет толку. Палочные человечки всегда такие худосочные.

Я откидываю темные волосы назад, прижимаюсь лбом к окну и любуюсь миром снаружи. Пока Миссисипи не ступила на свой дьявольский путь, мое восхищение просто зашкаливало. Теперь же впечатления, ну не знаю… посредственные. Трагически посредственные. Вдобавок ко всему дождь библейского размаха прямо сейчас со всей дури наказывает землю, и я не могу избавиться от ощущения, что наказание заслуженное. Сунув дневник в рюкзак, достаю пузырек «Абилитола». Вытряхнуть, проглотить, повторять ежедневно – это привычка, а привычка – королева, как говорит папа. Я глотаю таблетку и с чувством сую пузырек обратно в рюкзак. Тоже часть привычки. Так говорю уже я.

– Какого черты ты тут делаешь, мисси?

Сначала я вижу пучок, высоченный пучок волос, вздымающийся над двумя передними сиденьями. Мокрый насквозь и кривой как Пизанская башня. А затем всплывает мужчина (сотрудник «Грейхаунда» по имени Карл, согласно блестящей нашивке на рубахе). Крупный. Даже огромный. Не отрывая от меня пристального взгляда, он достает из ниоткуда бурито, разворачивает и впивается в него зубами.

Enchanté, Карл.

– Это ведь автобус до Кливленда? – Я роюсь в рюкзаке. – У меня есть билет.

– Мисси, – бубнит он с набитым ртом, – у тебя может быть хоть гребаный золотой билет Вилли Вонки, мне плевать. Посадка еще не началась.

В моей голове тысяча крошечных Мим стреляют в Карла огненными стрелами, и его волосы летят наземь восхитительной пылающей копной. Но прежде, чем одна из этих метафизических Мим втягивает меня в неприятности, я слышу мамин голос – звенящее эхо, музыка моего детства: «Срази его наповал добротой, Мэри. Уничтожь любезностью». Я достаю из арсенала девчачью улыбку и мамин британский акцент:

– Вот это да, какая чудесная униформа, парень! Она так подчеркивает твою грудь.

Волосяная Пизанская башня, спокойно пожевывая бурито, поворачивается и указывает на открытую дверь. Я закидываю рюкзак за спину и плетусь по проходу:

– Серьезно, старина, грудь просто обалденная.

И выхожу на улицу, под ливень, прежде чем Карл успевает ответить. Сомневаюсь, что мама именно это подразумевала под «уничтожь любезностью», но я способна только на такое.

Я натягиваю на голову капюшон и бегу от посадочной площадки к навесу, перепрыгивая через полдюжины бурлящих луж. В укрытии плечом к плечу стоят человек семь-восемь: поглядывают на часы, пялятся в какие-то бумаги – что угодно, лишь бы не сознавать неуютную близость незнакомцев. Я притискиваюсь к мужчине среднего возраста в пончо и наблюдаю, как дождь скатывается с козырька, будто тонюсенький водопад.

– Это у тебя? – спрашивает Пончомен в дюйме от меня.

«Пожалуйста, не дай ему заговорить со мной, прошу, не надо».

– Извини… – Он слегка толкает локтем мой «Джен-Спорт». – Но, кажется, твой рюкзак поет.

Я стаскиваю рюкзак с плеча и выуживаю мобильник. «Я просто звоню сказать, что люблю тебя» в сладком исполнении Стиви Уандера эхом разносится по нашей тесной тюрьме из воды и брезента. Стиви поет, только когда звонит Кэти, сводя на нет всю сентиментальность текста.

– Как мило, – говорит Пончомен. – Твой парень?

– Мачеха, – шепчу я, глядя на ее имя на дисплее.

Кэти сама загрузила песню, чтобы у нее был «особый рингтон». А я все собиралась заменить ее на нечто более подходящее вроде «Имперского марша» Дарта Вейдера или того механического голоса, который просто орет «Опасность! Опасность!» снова и снова.

– Вы, похоже, близки.

Все еще сжимая голосящий телефон, я поворачиваюсь к мужчине:

– Что?

– Песня. Вы с мачехой близки?

– О да, конечно, – заверяю я, активировав каждую клеточку сарказма в теле. – Неразлучны.

Он кивает, улыбаясь от уха до уха:

– Потрясающе.

Я молчу. Лимит на разговоры с незнакомцами официально исчерпан. На ближайшие лет десять.

– Так куда направляешься, солнышко? – спрашивает он.

Ну вот и все.

Глубоко вдохнув, я шагаю через мини-водопад прямо под дождь. Все еще льет как из ведра, но я не против. Это первый дождь осени, мой любимый в году. И может, дело в адреналине от принятых за день решений, но я чувствую себя безрассудной. Или честной – подчас трудно определить разницу.

Обернувшись к Пончомену, я вижу, что глаза его влажные, но не от слез или ливня. Это что-то совсем иное. И на долю секунды возникает странное ощущение, будто все вокруг нас растворились. Остались только мы двое, обреченные вечно стоять лицом к лицу посреди автобусной станции в объятиях прожорливой стихии.

– Знаешь, – кричу я сквозь дождь, разрушая связавшее нас проклятие, – мне шестнадцать!

Остальные люди под навесом поднимают взгляды больше не в силах игнорировать неуютную близость.

– Ясно. – Мужчина кивает – все с той же улыбкой и остекленевшими глазами.

Я отбрасываю с лица мокрую прядь волос и стягиваю шнурки капюшона потуже.

– Завязывай болтать с девчонками. Тем более на автовокзалах. Это просто отвратительно, чувак.

Промокшая до нитки, размышляя над безумием мира, я топаю к дверям станции. Возле выхода «С» коротышка в твидовой шляпе вручает мне листовку.

ТОЛЬКО В ДЕНЬ ТРУДА

ЦЫПЛЕНОК ГЕНЕРАЛА ЦО ВСЕГО ЗА $4.50

ЗАЧЕМ ПЛАТИТЬ БОЛЬШЕ? ЗАХОДИ! НАС ЗНАЮТ ВСЕ!

Флаер, словно первая костяшка домино, опрокидывает ряд воспоминаний: с глухим стуком падают традиции Дня труда, Элвис, фейерверки – все, что было раньше, падает, падает…

И на расстоянии в тысячу миль я чувствую, что мама нуждается во мне. Я уверена в этом – уверена всецело, наверняка, стопроцентно, как не была уверена ни в чем и никогда прежде.

До Дня труда четверо суток.

Девяносто шесть часов.

Я не могу опоздать.

3. Мчимся на север

1 сентября, ближе к вечеру

Дорогая Изабель.

Я помираю со скуки. В автобусе. Сидя рядом со старушкой, которая все время наклоняется, будто хочет начать разговор. Чтобы сохранить здравомыслие, пишу.

День труда – Причина № 2.

Знаю, о чем ты подумала. «Серьезно, Мим? День труда?» Что ж, справедливо. Ведь что такого особенного в первом понедельнике сентября, что в честь этого правительство закрывает всю страну? Если честно, кабы не отменяли уроки в школах и не продлевали «счастливые часы» в барах, сомневаюсь, что кто-нибудь вообще знал бы о существовании этого праздника.

Но я бы знала.

В один такой день, лет шесть или семь назад, мама встала прямо посреди ужина и спросила, не хочу ли я прогуляться. Папа, опустив голову, гонял еду по тарелке.

– Ив, – прошептал он, не поднимая глаз.

Помню, как я хихикала, потому что казалось, будто он дал имя своему ужину. Мама сказала что-то о пользе упражнений после еды, взяла меня за руку, и мы вдвоем вышли из дома и потопали по молчаливым улицам нашего района. Мы смеялись, болтали и снова смеялись. Мне нравилось, когда она такая: молодая, веселая и стремящаяся сохранить молодость и веселье, и неважно, что было вчера или позавчера, главное – это Беззаботная Юность Прямо Сейчас.

Большая редкость.

Так о чем это я…

Вот тогда мы и нашли это. Вернее, их. Наших людей.

Только представь, они жили в Утопии – тупиковом переулке, втиснутом между кварталами. А мы, свернув за угол, точно шагнули в Алисино Зазеркалье, только вместо Бармаглота и Красной Королевы наткнулись на революционеров и идеалистов, людей, проклинавших Человека, людей, отказавшихся поклоняться пригородной заурядности. И пока остальные в округе смотрели телик или резались в видеоигры, в этом небольшом тупике веселились на всю катушку.

Этот народ понимал Беззаботную Юность Прямо Сейчас.

Мы с мамой возвращались к ним каждый День труда и приобщались ко всему: жарке поросенка на вертеле, продаже лимонада, пиву в ведерках, громкой музыке из стерео, шалостям неугомонных детей, размахиванию флагом, фейерверкам и безудержному чревоугодию. Мы предусмотрительно и жадно впитывали все и вся, прекрасно зная, что до следующего раза придется ждать еще 364 дня. (В тот первый год мы вернулись туда на День поминовения – шиш. Ничего. Будто пустой бейсбольный стадион. И на Четвертое июля то же самое. Полагаю, в этом смысле Утопия походила скорее на Нарнию, чем на Зазеркалье. Где ожидаешь, там – а точнее, тогда – ее не найдешь.)

Подводя итог: в противовес пригородной заурядности Утопия являла собой искренний бунт, и мы наслаждались каждой мятежной минутой.

Но это была присказка.

А теперь сказка.

В прошлом году, когда фейерверки только набирали обороты, мама вдруг отставила пиво и начала благодарить всех и прощаться. Странно – мы никогда не уходили так рано. Но я не стала спорить.

Что важно для нее, важно и для меня. Нехотя я последовала за ней на другую сторону зеркала. Мы любовались фейерверками издалека, пока шли, держась за руки (да, я ходила с мамой за ручку, но наши отношения никогда не были обычными). И внезапно мама замерла. Этот образ – ее силуэт на фоне черного неба с расцветающими повсюду величественными вспышками огней – я сунула в задний карман и теперь могу вытащить, когда захочу, и вспоминать ее снова и снова, и снова, и снова… вечность вечную.

– Мэри, – прошептала мама.

Она не смотрела на меня и мыслями витала где-то, куда мне никогда не попасть. Я ждала, что она скажет, ведь мы всегда так общались. Не подгоняя. Несколько минут мы стояли там, на притихшем тротуаре, застрявшие между бунтом и заурядностью. Далекие взрывы фейерверков становились все реже, и мир вокруг нас погружался во тьму, будто пиротехника Утопии была единственным источником света. Тогда мама отпустила мою руку, повернулась и прошептала:

– Некогда я была прекрасна. Но никогда он меня не любил.

Интонации казались знакомыми, будто какой-то темноглазый подросток пел о чем-то банально-трагичном. Но мама не была подростком, как и слова ее не были банальностью.

– Кто? – тихо спросила я. – Папа?

Она так и не ответила и в конце концов вновь двинулась к нашему дому, к заурядности, прочь от восхитительного бунта. А я молча шла следом.

Я помню все так, будто это было вчера.

Помню, потому что тогда мы в последний раз держались за руки.

До связи,

Мэри Ирис Мэлоун,

исключительная бунтарка

– Какие интересные. И где же продают такие обутки?

Полагаю, я и так слишком долго умудрялась избегать разговора со старушкой.

– В «Гудвилле», – отвечаю, запихивая дневник в рюкзак.

– В каком именно?

– Я… если честно, не помню.

– Хм-м. С ремешочками, да? И такие цветастые.

Старушка права. Только в восьмидесятые, когда миром правили фуксия и электронная попса, могли делать такие ослепительно-яркие боты с высоким верхом. С четырьмя ремешками-липучками на каждом, на всякий пожарный. Дома в моем шкафу целая куча неношеных кроссовок – попытки Кэти заменить еще больше кусочков моей старой жизни.

– Моя мачеха их ненавидит, – говорю я, откидываясь на спинку сиденья.

Наморщив лоб, бабулька наклоняется, чтобы получше рассмотреть мои ноги:

– Что ж, а по мне, очень даже. Я бы сказала, манифик.

– Спасибо, – улыбаюсь я. Кто в наши дни говорит «манифик»? Затем гляжу вниз на ее белые кожаные туфли с трехдюймовой подошвой и широкими застежками на липучках. – Ваши тоже клевые.

Старушечье хихиканье перерастает в глубокий искренний смех.

– О да, – выдыхает она, отрывая от пола обе ноги. – Супермоднявые, скажи ведь?

Признаюсь, поначалу я боялась сидеть с какой-нибудь бабкой – ну, знаете, пчелиный улей на голове, вязаная водолазка, запах лукового супа и неминуемой смерти. Но, когда автобус забился, выбор мест был невелик: либо старушка, либо Пончомен с остекленевшим взглядом, либо стотридцатикилограммовый Джабба Хатт. Так что я рискнула. Прическа-улей? Есть. Вязаная водолазка? Есть. Гериатрическое гестапо было бы довольно. Но ее запах…

Я пытаюсь разобрать его с тех пор, как уселась. И он совершенно точно антистарческий. Похоже на… попурри, наверное. Заброшенный чердак, самодельное стеганое одеяло. Долбаное печенье только из духовки с… легким ароматом корицы. Да, именно.

Господи, обожаю корицу.

Старушка ерзает и случайно сбрасывает свою сумочку на пол. У нее на коленях я вижу деревянный ящичек не больше обувной коробки – глубокого красного оттенка, с латунным замком. Но самое примечательное то, как она его сжимает: левой рукой, отчаянно, до побелевших костяшек.

Я поднимаю и возвращаю сумочку, и старушка, вспыхнув, кладет ее поверх шкатулки.

– Спасибо, – говорит, протягивая руку. – Кстати, я Арлин.

Ее кривые пальцы, опутанные паутиной выпуклых вен и ржавых колец, торчат во все стороны. Неудивительно, что рукопожатие оказывается слабым, удивительно – что довольно приятным.

– Я Мим.

Все той же свободной от шкатулки рукой старушка поправляет покосившийся пчелиный улей на голове.

– Какое любопытное имя. Мим. Под стать обуткам.

Я вежливо улыбаюсь:

– На самом деле это акроним.

– Что?

– Меня зовут Мэри Ирис Мэлоун. Мим – всего лишь аббревиатура, но в детстве мне казалось, что это самое настоящее имя, и по смыслу больше подходит.

– Как умно.

– Мэри – имя моей бабушки.

– Очень милое.

– Наверное, – пожимаю я плечами. – Просто оно не…

– Не катит к кроссовкам? – заканчивает Арлин, толкая меня в бок.

Она умеет удивлять: обувь на липучках, манера выражаться, «манифик» и «моднявость». Интересно, осталась бы она столь же любезной, вывали я на нее все – вплоть до «последних новостей»? Я ведь могу. Эти ярко-голубые глаза так и умоляют, напрашиваются.

– И кто у тебя в Кливленде? – Арлин кивает на мой рюкзак.

Из бокового кармана торчит угол конверта, обратный адрес виден отчетливо.

«Ив Дарем

А/я 449

Кливленд, Огайо, 44103»

Я запихиваю конверт поглубже.

– Никого. В смысле… дядя.

– Да? – Арлин приподнимает брови. – Хм-м…

– Что?

– Ну, по-моему, Ив – довольно занятное имя для мужчины.

Будто священник на исповеди, Арлин не отвечает на мой взгляд. Она складывает руки на коленях поверх сумки и, уставившись перед собой, ждет, когда я скажу правду. Мы только встретились, но время не имеет значения, когда речь заходит о родственных душах.

Отвернувшись, я смотрю, как густой лес за окном размывается, и тысяча деревьев становится одним.

– Мои родители развелись три месяца назад, – громко говорю я, чтобы Арлин услышала за шумом мотора. – Папа нашел себе другую «У Дэнни».

– В закусочной?

– Дурость, да? Нормальные люди находят там только завтрак.

Арлин над моей шуткой не смеется, что роднит нас еще больше. Некоторые шутки и не должны быть смешными.

– Шесть недель назад состоялась свадьба. Теперь они женаты. – От сказанного грудь сдавливает. Я впервые произнесла это вслух. – Ив – моя мама. Она живет в Кливленде.

Я чувствую руку Арлин на плече и боюсь того, что за этим последует. Напичканный ярлыками монолог. Ободряющая проповедь, просьбы оставаться сильной пред лицом крушения американской семьи. Как по учебнику. Взрослые просто не в силах удержаться от Мудрых Речей.

– Он хороший человек? – спрашивает Арлин, будто и не читавшая тот учебник.

– Кто?

– Твой отец, милая.

Теперь за окном целый океан деревьев, и я вижу все словно в замедленной съемке: каждый ствол (якорь), каждую верхушку (накатывающую волну), тысячи изогнутых ветвей, листьев, острых сосновых иголок. Мое прозрачное отражение в стекле напоминает призрак. Я часть этого древесного моря, этого смазанного пейзажа.

– Все мои острые углы, – шепчу.

Арлин что-то говорит, но приглушенно, будто из соседней комнаты. И гул автобуса тоже растворяется. Мир затихает. Я слышу лишь собственное дыхание… сердцебиение… внутреннюю фабрику Мим Мэлоун.

Мне шесть. Я читаю, лежа на полу нашей гостиной в Ашленде. Приехавшая из Бостона тетя Изабель сидит за отцовским старым бюро с выдвижной крышкой, пишет письмо. Папа высовывает голову из комнаты:

– Из, ты закончила? Мне нужен стол.

Тетя не прекращает писать:

– Похоже, что я закончила, Барет?

Папа закатывает глаза и раздувает ноздри.

– Что такое «барет»? – спрашиваю я, оторвавшись от книги.

Тетя Изабель улыбается, все так же склоняясь над письмом:

– Вот оно. – Она указывает на отца.

Я гляжу на него вопросительно:

– Я думала, тебя зовут Барри.

– Ты ошиблась, ягненок, – качает головой тетя.

Я обожаю все ее прозвища, но папа недоволен.

– Из, ты там роман строчишь? – Нет ответа. – Изабель, я с тобой говорю.

– Нет, не говоришь, а насмехаешься.

Папа вздыхает и, бормоча что-то о бесполезности переписки, уходит. Я возвращаюсь к книге, но через несколько минут спрашиваю:

– Кому ты пишешь, тетя Изабель?

– Своему врачу. – Тетя кладет карандаш и поворачивается ко мне: – Письма как бы… сглаживают острые углы в моем мозгу, понимаешь?

Я киваю, но не понимаю. Ее вообще очень сложно понять.

– Вот что, – продолжает тетя Из, – когда я уеду обратно в Бостон – пиши мне. Тогда увидишь, о чем я.

– У меня тоже есть острые углы? – спрашиваю после секундного раздумья.

Она улыбается, затем смеется, а я не знаю почему.

– Может и есть, ягненок. Но ты пиши в любом случае. Это лучше, чем поддаваться безумию мира. – Она вдруг умолкает и смотрит на дверь, за которой только что исчез папа. – И дешевле, чем таблетки.

Звуки возвращаются. Ровный гул автобусного двигателя и голос Арлин, теплый и взволнованный.

– Мим, все хорошо?

Я не отрываю глаз от мелькающего пейзажа.

– Обычно мы делали вафли, – говорю.

Короткая пауза.

– Вафли, милая?

– Каждую субботу. Папа замешивал и взбивал тесто, пока я сидела на шатком стуле и улыбалась. Потом я заливала смесь в вафельницу и…

Еще одна пауза.

– И? – произносит Арлин.

– Что?

– Ты остановилась посреди предложения, милая.

Последняя фраза тети Изабель эхом стучит в голове: «Дешевле, чем таблетки… блетки… летки…» Таблетки = болезнь.

Стиснув зубы, я поворачиваюсь к Арлин и смотрю ей прямо в глаза. Я тщательно подбираю слова, взвешиваю каждый слог.

– Думаю, папа хороший человек, поддавшийся безумию мира.

Поначалу Арлин не реагирует. Вообще, она явно встревожена, хотя я без понятия, связано это с моим ответом или с моим поведением в течение последних минут. Но потом… глаза ее вспыхивают, и Арлин кивает:

– Как и многие другие, милая. Многие поддаются.

Какое-то время едем молча, и не знаю насчет Арлин, но как же приятно сидеть к кому-то так близко и не чувствовать неистребимой потребности поговорить. Нам обеим достаточно просто… быть. В этом я сейчас и нуждаюсь.

Потому что меня зовут Мэри Ирис Мэлоун, и я не в порядке.

4. «Абилитол»

Встречи с доктором Уилсоном начались чуть более года назад. Его многочисленные степени в рамочках заверяли всех вокруг, что он настоящий врач, а не профессиональный клоун, как я опасалась.

– Скажи, что ты здесь видишь, Мэри.

– Меня не так зовут, док. Или… мои родители вас не предупредили?

Губы его изогнулись в скромной улыбке.

– Прости, Мим. Так что ты…

– Опять неверно, – прошептала я.

Доктор повернулся за помощью к моему отцу, но этот колодец уже давненько высох.

– Ну хорошо. И как же тебя зовут?

– Антуан, – с серьезной миной заявила я.

– Мим, прекрати, – вмешался папа. – Ответь на вопросы доктора Уилсона.

Большинство моих ровесниц давно перестали отвечать правду и говорят лишь то, чего от них ждут. Но где-то в средних классах, а может, еще раньше я решила, какой хочу быть и какой быть не собираюсь никогда и ни за что.

– Мим? – подтолкнул доктор Уилсон. – Можешь сказать, что ты…

– Где ваш медведь, док? – прервала я.

– Извини, что?

– Погодите… только не говорите, что вы безмедведный врач!

Он нахмурился и снова уставился на отца.

– В приемной доктора Макунди стоял… – вздохнул папа, будто мечтал сказать что угодно, кроме следующего: – …огроменный гризли. Чучело.

– Да ладно? – В улыбке доктора Уилсона проскользнуло нечто мальчишеское, узнаваемое.

Он думал, что лучше доктора Макунди.

Я схватила стопку с чернильными пятнами и пролистала:

– Пенис, пенис, пенис… Ух ты, это что, вагина?

– Бога ради, Мим! – взмолился папа.

Я бросила карточки на стол и выставила перед собой оба средних пальца:

– Скажите, что вы здесь видите, док.

Папа встал и посмотрел на маму, что тихо сидела рядом, сложив на коленях руки. Она не улыбалась, но и не хмурилась.

– Ничего страшного, мистер Мэлоун, – успокоил доктор Уилсон, вынуждая отца сесть. Затем снова повернулся ко мне: – Вспомни, о чем мы говорили, Мим. Вспомни, как важно облекать все свои чувства в слова. Порой проблема кажется несущественной, пока не скажешь о ней вслух.

Я закатила глаза:

– Я чувствую злость и…

– Начнем с имени, – прервал доктор, вскинув руки. – Назови свое полное имя, пожалуйста.

– Меня зовут Мэри Ирис Мэлоун.

– Продолжай, – тихо произнес он.

Я тоже понизила голос, потому как недавно выяснила, что шепот, оказывается, куда громче крика.

– И я не в порядке. Я злюсь. Помираю со скуки. И думаю, что доктор Макунди в миллион раз лучше, чем вы.

Улыбочка Уилсона меня бесила.

– А как же голоса, Мим? В последнее время у тебя были приступы?

– Говорите так, будто я… не знаю… эпилептичка или типа того. Круглые сутки пускаю слюни и бьюсь на полу в судорогах. – Я взяла карточку с кляксами. – А разве чернильные пятна не совсем средневековье? Что дальше? Лоботомия? Шоковая терапия? Боже, все прям как в «Гнезде кукушки»…

Уилсон кивнул. Равнодушно.

– Можем обойтись без чернильных пятен, если хочешь.

– Да, хочу. Очень-очень хочу.

Вместе со стулом выдвинувшись из-под стола, он открыл ящик и достал стерео, похожее скорее на пушечное ядро. Затем начал листать папку с компакт-дисками:

– Как насчет музыки? Тебе нравится Вивальди?

– Макунди включал Элвиса.

– Боюсь, у меня только классика.

Удивил.

– Ладно. Тогда Бах. Сюита для виолончели номер один?

Уилсон порылся в папке и извлек двойной диск Баха:

– Уверен, здесь есть первый концерт для виолончели.

– Сюита, – поправила я.

– Да-да, – пробормотал он, – все вокруг суета.

– Черт, док, да вы идиот.

Папа сполз по спинке кресла и уткнулся лбом в руки. Все знают, что он вечно висит на волоске, и теперь казалось, что тот наконец готов порваться.

Доктор Уилсон задал еще несколько вопросов и сделал несколько заметок, пока я изучала его кабинет. Уютные растения. Уютные кресла. Стол красного дерева, несомненно, ценою с «ауди». А за спиной доброго доктора – его личная Стена Мужества. Я насчитала семь вставленных в рамки дипломов, повешенных заботливо, с гордостью и нехилым недоумением, мол, охо-хо, ты не веришь, что я важен? Тогда как ты объяснишь вот это?!

Уилсон на миг оторвался от заметок:

– Полагаю, в вашей семье бывали случаи психоза?

Папа кивнул:

– У моей сестры.

Спустя несколько драматических подчеркиваний Уилсон закрыл мою медкарту и достал новую стопку бумаги. Маленьких розовых квадратиков.

– Выпишу ей «Арипапилазон», – сообщил он. – Десять миллиграммов в день – это по одной таблетке.

Краем глаза я видела, как мама впилась пальцами в папино бедро. Он отодвинулся, освободил ногу и ничего не сказал.

– Простите, – начала мама, подав голос впервые с начала сеанса, – неужели это правда необходимо? Доктор Макунди считал, что в случае Мим медикаментозное лечение преждевременно.

Уилсон снял очки, мельком глянул отцу в глаза и оторвал от пачки листок с рецептом:

– К сожалению, в этом вопросе наши с доктором Макунди мнения не совпадают. И конечно, решать вам, но это моя… профессиональная рекомендация.

Только я уловила критику в адрес Макунди. Или просто мне одной было не все равно. Профессиональная. Намек, что советы Макунди иного рода. А по мне, так Уилсон, папа и их приверженность лекарствам куда абсурднее, чем все чучела гризли в мире.

– Мы читали о препарате, давшем хорошие результаты, – сказал папа, глядя в рецепт. – Как он там назывался, Ив? Абили-что-то-там.

Мама скрестила руки на груди и уставилась в противоположную сторону. В ее глазах горел невиданный мною прежде огонь.

Доктор кивнул:

– Это он и есть. «Арипапилазон» в основном известен как «Абилитол».

На комнату словно опустился покров. Черный саван болезней, предсмертных минут и всего того худшего, что есть в самых худших местах. Слово-мутант, жуткий гибрид, неестественный союз двух корней, настолько разных, насколько это вообще возможно. Абилити – дар. Витриол – злоба, яд. «А ты, Абилити, берешь ли Витриол в свои законные суффиксы?» Я хотела закричать, что против сего порочного брака, но не вышло. Полный песка, пересохший рот слипся. Доктор Уилсон с непроходящей улыбкой вещал о преимуществах «Абилитола», а папа кивал, как кукла-болванчик, не замечая, как углубляются в комнате тени.

Пока они болтали, я поймала мамин взгляд. И, судя по ее лицу, она тоже чувствовала сгущающуюся тень.

Мы не улыбались.

Не говорили.

И вместе ощущали приближение тьмы.

5. Шестое письмо

Я просыпаюсь под рокот междугороднего автобуса, на лице – отблески позднего солнца, на плече – тяжелая голова Арлин. (Если б не храп, я б поклялась, что бабулька померла или впала в кому.) Стерев тонкую струйку слюны, свисающую из ее рта на мое плечо, я перекатываю Арлин на ее сиденье и кладу себе на колени рюкзак.

Со снами мне не везет, и я всегда считала, что дремота скорее утомляет, чем восстанавливает силы, и эта не стала исключением. Мне снился научный проект в пятом классе. Нам дали карту мира, велели вырезать все континенты и сложить их вместе в существовавший миллионы лет назад суперконтинент известный как Пангея. В реальности я так и сделала. Но причудливым снам неведомы жизненные рамки, и там вместо континентов я вырезала крошечный штат Миссисипи. И не успела опомниться, как бумага превратилась в настоящую землю, а я уже смотрела на штат с высоты птичьего полета: на его вытянутую, похожую на коробку форму с острыми углами, на выступающую челюсть и на короткую шею, что окунается прямо в Мексиканский залив. Внезапно Миссисипи на моих глазах раскрошился и пошел ко дну, а его место заняла громадная армия москитов. Миллионы миллионов, бессмысленно жужжащих, переваривающих горячую кровь, зависших в воздухе над соленой водой. На мгновение они даже приняли форму штата, так что казалось, будто Миссисипи все еще там, только теперь жужжит и трепыхается.

А потом армия в едином порыве повернулась ко мне.

И я проснулась.

Вытирая пот со лба, пытаюсь поймать потерянное во сне дыхание. Раскатистые литавры автобусного двигателя, духовая секция бормочущих пассажиров и выхлопы как случайные римшоты, как ни странно, помогают. Это симфония транспорта, утешающая и уверяющая, что я все ближе к маме и все дальше от Москитолэнда.

Я тру мокрое пятно на плече (спасибо Арлин за сонные слюни) и расстегиваю рюкзак. Оказавшись под прицелом кровососущих демонов, волей-неволей захочешь дважды проверить свои ресурсы. Я снимаю крышку с кофейной банки и пересчитываю деньги. Семь сотен двадцатками. Билет на автобус стоил сто восемьдесят, так что…

Сердце екает.

«А это. Что. Такое?»

С самого дна я достаю бумагу, свернутую в тонкую трубочку и затянутую резинкой. Надгортанник трепещет от неистового возбуждения. Какие секреты Кэти хранит в своей любимой кофейной банке?

Арлин хрюкает, открывает один глаз, скребет персиковый пушок на подбородке и вновь опускает голову мне на плечо. Я осторожно ее отталкиваю, она на мгновение замирает на спинке собственного сиденья и тут же плюхается обратно.

Проклятие. Настойчивая бабулька.

Я убираю наличные и банку в рюкзак, сую бумажную трубку в карман и, придерживая голову Арлин одной рукой, оборачиваюсь к приятной паре позади нас:

– Привет, ребятки. – Почему-то британцев люди слушают куда охотнее – знаю не понаслышке, на примере неизменно крутого маминого акцента. – Мне очень нужно попасть в клозет. Не возражаете, если я перелезу через ваши места? А то тут спит милейшая пожилая леди, и мимо протиснуться весьма проблематично.

Только «весьма» в моем исполнении звучит как «асьма».

Их рты изгибаются в улыбках, и я мысленно лишаю их статуса «приятная пара» – как минимум из-за похабного отношения к собственным зубам. Этим двоим не помешал бы визит, а то и все семь, к ортодонту. И не успевает парень заговорить, как в мозгу что-то щелкает.

– Ты откуда, подруга? – спрашивает Его Уродливое Зубейшество.

С матерью-англичанкой учишься легко распознавать фальшивый акцент в кино и телепередачах, и это одна из причин, почему я так хорошо притворяюсь. И по той же причине я сразу понимаю, что парень наверняка настоящий британец.

– Оксбридж, – говорю.

Да чтоб тебя, Мим! Лондон, Кембридж, Оксфорд, Ливерпуль, Дувр… а в Лондоне я даже бывала. Вообще-то, дважды – на семейных сборищах. Но нет. Оксбридж. Окс-гребаный-бридж.

Ее Уродливое Зубейшество улыбается Его Уродливому Зубейшеству:

– Дорогой, разве у тебя нет друга в Оксбридже?

Он уже едва сдерживает смех:

– О да, дорогая, Найджел там жил, но переехал в Бамликтон, помнишь?

– В Бамликтон или все же в Лонкамдонфордбриджетон?

К несчастью для меня, они тоже способны распознать настоящий британский акцент. Заливаясь хохотом, они поднимают свои монархические задницы с сидений, и я лезу через них в проход. Учитывая верхний отсек, тут тесновато, но все получается. Я шагаю в хвост автобуса (под все еще звенящий в ушах смех британцев) и, проскользнув в уборную размером со шкаф, сдвигаю щеколду на «ЗАНЯТО». Зеркало над раковиной такое крошечное, что едва вмещает мое лицо, и мгновение я размышляю, не пора ли нанести боевую раскраску. Ведь прошло достаточно времени, правда? Ну ладно, хорошо, я красилась только прошлым вечером, но с учетом «последних новостей» кто станет меня винить? Я сую руку в карман, поворачиваю тюбик с маленьким серебряным кольцом посередке и…

«Терпение, Мэри».

С глубоким вдохом пихаю губную помаду глубже в карман и, вытащив секретные бумажонки Кэти, сажусь на пластиковую крышку унитаза. Стягиваю резинку, разворачиваю трубку и читаю. Первый листок – отвратительная любовная переписка между Кэти и папой. Я бы почку отдала, чтобы это развидеть. Привстав, поднимаю сиденье и бросаю гадость в унитаз. Следующие шесть страниц – тоже письма, но совсем не похожие на первое и написанные очень знакомым почерком.

Кэти.

Ответ на твое последнее письмо – нет.

Кроме того, пожалуйста, не делай вид, будто я не справляюсь. Как дела у Мэри в новой школе?

Передай ее отцу, что я спрашивала.

Ив.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Кэти.

В моей комнате нет телевизора. По-моему, так не должно быть. Разузнаешь, что там и как?

Меня здесь никто не слушает. И да, я в курсе, что перед улучшениями всегда становится хуже. Это ведь я больна.

И.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Кэти.

Это чертовы люди не хотят слушать. Ты звонила насчет телика?

И.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Кэти.

Мне лучше. Пожалуйста, поговори с Барри о стратегии выхода.

И.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Кэти.

Серьезно, я здесь умру.

Прошу, помоги.

И.

Шестое и последнее письмо – беспорядочные каракули, без приветствия и подписи. Перечитываю его раз десять.

«ПОДУМАЙ ЧТО БУДЕТ ЛУЧШЕ ДЛЯ НЕЕ.

ПОЖАЛУЙСТА, ИЗМЕНИ РЕШЕНИЕ».

Каждая капля Мим-крови бросается мне в голову, окружает мозг крошечными тромбоцитами и сжимает его. Не могу дышать. Не могу думать.

Не могу.

У мамы рак. Груди, легких, печени – неважно. А может, тиф. Люди вообще им сейчас болеют? Не уверена. Она легко могла подцепить какой-нибудь смертельный птичий грипп. Ну, в смысле, это ж сраные птицы! Они могут добраться куда угодно. Впрочем нет, это глупо. Или не глупо, но явно попало бы в новости. Я бы узнала. Все же главный подозреваемый – рак. Им вечно все болеют. Но зачем из всех людей в мире обращаться за помощью к Кэти?

Правая рука практически по собственной воле сжимается в кулак, сминая первые пять писем в плотный снежный ком. Я встаю и поднимаю пластиковую крышку. Любовное письмо опустилось на дно – метафора на вес золота. Я бросаю туда же эпистолярный снежок и нажимаю на кнопку смыва. Затем поворачиваюсь к зеркалу, стираю с поверхности грязь и смотрю на свое отражение. Худосочное. Как палочный человечек.

Долбаная Кэти!

До того как мамин телефон отключили, я звонила раз в день. Кэти сказала, что, наверное, не стоит. Мол, я должна дать маме немного личного пространства, будто речь о симпатичном парне или типа того.

Сжимаю этот последний листок в руке, точно боевой снаряд, и вдруг меня озаряет. А что, если Кэти прятала и другие письма? Мама уехала три месяца назад. Первые два (плюс еще немного) я получала по письму в неделю, а три недели назад связь оборвалась. Но вдруг нет? Кэти ясно дала понять, что не в восторге от моих звонков маме, так с чего ей одобрять переписку? Может, в доме осталась еще одна спрятанная банка из-под кофе с трехнедельными посланиями от мамы?

Разжимаю кулак, перечитываю буквы на снаряде.

«Подумай что будет лучше для нее. Пожалуйста, измени решение».

Это обо мне. И для меня лучше всего быть с мамой.

Но Кэти не хочет, чтобы я ей звонила. Не хочет, чтобы писала. И конечно, не хочет, чтобы мы увиделись.

Новые искры распаляют глубокую, необъятную пламенную ненависть. Я запихиваю шестое письмо в карман и выуживаю свою боевую раскраску. Обычно это священный процесс, требующий немалой доли изящества. Но сейчас в этом плане я где-то между велоцираптором и нулем. Короче, далека от изящества.

Прежде, чем помада касается моих болезненно-землистых щек, унитаз за спиной издает отрыжку. Под ногами громко булькает, и только теперь я замечаю табличку под зеркалом:

БУМАЖНЫЕ ПОЛОТЕНЦА

И СРЕДСТВА ЖЕНСКОЙ ГИГИЕНЫ

ВЫБРАСЫВАТЬ В ВЕДРО

НЕ СМЫВАТЬ

Етить-колотить!

Я слышу звук стремительного потока и знаю, что будет дальше.

Первым делом: мои кроссы. Я убираю помаду и запрыгиваю на раковину, и в тот же миг из-под пластикового ободка унитаза начинает сочиться ржавая вода. Из своего невообразимого гнезда я с ужасом наблюдаю, как она заливает пол. За неимением знаний о работе канализационной системы автобуса мне остается лишь представить гигантский желудкоподобный резервуар в его кипящих недрах, переполненный и готовый извергнуться, благодаря смятым письмам. Одно можно сказать наверняка: воняет уже так, что у-у-ух. Я оглядываю кабинку в поисках чего-нибудь, что остановит утечку: аварийный рычаг на случай потопа, гидравлический тормоз или какую-нибудь кнопку выброса, которая катапультирует меня из автобуса. Но нет ни рычагов, ни тормозов, ни кнопок.

Остается только бегство.

С безопасного сиденья-раковины я тянусь к двери сдвигаю щеколду на «СВОБОДНО». Затем раскачиваю туда-сюда ногами, чтобы инерции хватило для приличного прыжка через дверной проем в проход. Приземление не очень удачное, но кроссовки не испачкала – уже что-то. Нацепив на лицо свою лучшую «кто, я?» улыбку, закрываю дверь и возвращаюсь в свой ряд.

– Все хорошо, милая? – спрашивает Арлин.

Я улыбаюсь – кто, я? – протискиваюсь мимо ее ног и сажусь на место. Меньше чем через тридцать секунд в хвосте автобуса начинаются волнения. Выглянув из-за спинки сиденья, вижу, как пассажиры морщатся и машут перед лицами руками. Некоторые даже смеются, но это шок-и-трепет смех, а не ха-ха-ха-вот-умора.

Опускаю взгляд на британцев – они пялятся на меня, натянув рубашки на носы. Противогаз-стайл.

Все идет как надо. Я в автобусе, полном умников.

Откидываюсь на спинку, смотрю в окно здоровым глазом и не могу сдержать легкую улыбку. Впервые за долгое время я в своей стихии.

Округ Ялобуша, штат Миссисипи

(До цели 818 миль)

6. Иногда нам просто нужна штука

1 сентября, вечер

Дорогая Изабель.

Я – коллекция странностей, цирк нейронов и электронов: мое сердце – инспектор манежа, душа – воздушный гимнаст, а весь мир – мои зрители. Звучит чудно́, потому что так и есть, а так и есть, потому что я сама чудна́я.

Мой сгинувший надгортанник – Причина № 3.

Около года назад мама отвела меня в больницу, потому что меня все время тошнило. После нескольких тестов педиатр сказал, что мой надгортанник сдвинут – проблема необычная, но ничего такого, из-за чего бы стоило переживать. Вот только когда он сказал «сдвинут», мне послышалось «сгинул» – освежает, как удар мизинцем об косяк. Я тут же представила рассеянного Творца, что, почесывая голову, переворачивает Вселенную вверх тормашками в поисках сгинувшего надгортанника Мим. Врач прописал какие-то лекарства, но мой инфантильный пищевод гнул свою линию с варварским упорством.

Чаще всего невозможно предсказать, где и когда меня вырвет, но иногда получается ускорить процесс. Дважды с момента переезда папа и Кэти оставляли меня дома одну. И оба раз я «ускорялась» в их спальне. Стояла на этом жутком берберском ковре и смотрела на их сдвинутые до упора столы. Компьютер для политического блогера, макбук для начинающего автора любовных романов. Две настольные лампы. Одна незастеленная кровать. С каждой стороны по тумбочке, на обеих книги и пачки бумажных носовых платков. Половину этих вещей я узнавала, другие были чужими. И все же вот они, смешанные воедино, знакомые и незнакомые – семья с несемьей.

Как правило, в тот момент меня и выворачивало. На кровать со стороны Кэти. И, судя по количеству дезинфицирующих средств, которые потом туда выливались, можно было предположить, будто она клетку горилл чистит.

Но, как я и сказала в начале этой записи, я «коллекция» странностей, и одна странность коллекции не сделает.

Великое Ослепляющее Затмение – Причина № 4.

Пару лет назад случилось солнечное затмение. И все учителя и родители такие: «Ни в коем случае не смотрите прямо на затмение!» Ну серьезно, они от подобного просто тащатся. Что ж, будучи самой собой, я наполовину услышала сказанное, наполовину обдумала, наполовину приняла к сведению и наполовину повиновалась – закрыла один глаз и посмотрела на затмение другим.

Теперь я наполовину слепа.

Немного попсиховав, я поступила, как и любой рациональный человек, заполучивший загадочный недуг: залезла в Интернет. В Сети нашлось и название для моей болячки (солнечная ретинопатия), и причина (появляется от долгого глазения на солнце), и временные рамки (обычно длится не более двух месяцев). Как я уже упоминала, все произошло пару лет назад, так что, полагаю, я уже смирилась с потенциальным постоянством своего состояния. (Только что поняла, что абзац пронизан круглыми скобками. Наверное, я сейчас просто сама чувствую себя зажатой в скобках.)

(Короче.)

К чему я все это? Почему мои медицинские загадки стали Причинами? Рада, что ты спросила. Я разработала теорию – мне нравится называть ее «принципом боли», – согласно которой боль делает людей такими, какие они есть.

Оглядись, Из. Безликие повсюду: блестящие люди на сверкающих тачках, быстро ездят, быстро говорят. Рассказывают сказочные истории в экзотическом антураже, не забывая воткнуть как можно больше громких слов. Да взять того же мальчишку из моей школы – Дастина Как-то-там. Он без конца трещит о своем «поместье». Не доме. Долбаном поместье. Его мать наняла дворецкого/шеф-повара по имени Жан-Клод, который, по словам Дастина, каждое утро на рассвете занимается джиу-джитсу со всем семейством Как-то-там. (А потом они едят блинчики. Дастин никогда не забывает упомянуть блинчики.) Так вот – было бы просто посмотреть на него и подумать: «Боже, какая интересная жизнь! Хотела бы я быть на его месте. Горе мне, горе!»

Но глаза Дастина, когда он говорит, словно тухнут – похоже на медленное угасание умирающего фонарика. Как будто в его лице забыли заменить батарейку. Подобную пустоту можно заполнить только страданиями и борьбой, и я-даже-не-знаю-чем… грандиозностью всяких штук. Дерьмовонью жизни. И ни штуки, ни дерьмовонь не найдешь, завтракая блинчиками. Боль важна. Не быстрые машины, громкие слова и сказочные истории в экзотическом антураже. И конечно, не какой-то француз-поджаренный-на-солнце-сенсей-слуга-мазафакер.

Наверное, я хочу сказать, что научилась принимать свою боль как друга, какую бы форму она ни принимала. Потому что знаю: лишь она стоит между мной и самой жалкой разновидностью человека – Безликими.

Так, начинаю нервничать из-за поднявшейся суматохи, потому вот тебе последнее о моей полуслепоте: я никому не говорила.

До связи,

Мэри Ирис Мэлоун,

диковинный циклоп

Арлин в обнимку с деревянной шкатулкой, источающая аромат букета-ассорти «Ранняя пташка», и я, погруженная в думы о мотивах злых мачех, сидим возле трассы «I-55» и наблюдаем, как «Грейхаунд» отряхивается. (После поспешного торможения Карл выпроводил всех из автобуса, а сам едва ли не по колено погрузился в нечистоты, копившиеся, наверное, не меньше недели.)

Убираю дневник в рюкзак и осмеливаюсь осмотреться. Попутчики пялятся на меня не просто злобно, а буквально испепеляют взглядами: ультрамодная семейка из четырех человек в одинаковых рубашках-поло, мучительно уродливая блондинка под два метра ростом, два неистово спорящих японца, Джабба Хатт (на его лице вся боль научной фантастики), молодые британцы, похожий на персонажа Толкина пацан, Пончомен и многие-многие другие. Они болтают по мобильникам, бормочут себе под нос, и каждый зол на меня за прерванную суперважную поездку в Куда-то-ляндию.

– Ты ведешь дневник путешествий, милая?

Душка Арлин, царица Арета моей Одиссеи, крепче сжимает пальцы на деревянном ящичке. Сумку она оставила в автобусе, но не его.

– Прости, – краснеет она. – Я заметила дневник, но не стоило любопытствовать.

– Нет, что вы. Это… письма, наверное.

Арлин кивает, и на секунду я думаю, что этим все и закончится.

– Кому? – спрашивает она.

Я вздыхаю, глядя на трясущийся автобус:

– Вы не поверите, если скажу.

Арлин прочищает горло в таком стариковском стиле, что непонятно, то ли это смех, то ли кашель, то ли предсмертное бульканье.

– Хочешь услышать, куда я направляюсь?

Обрадованная сменой темы, киваю.

– В Независимость.

– Свободные земли, – шепчу я с улыбкой.

Она вроде смеется, но как-то невесело:

– Это городок в Кентукки. Там живет мой племянник со своим… со своим бойфрендом.

Так резко поворачиваю голову, будто кто отпустил сжатую пружину. Не то чтобы услышанное сильно впечатляет, но из уст Арлин… что ж, может, она и не такой божий одуванчик, как я думала.

Она смотрит на меня искоса, приподняв один уголок рта:

– Его зовут Ахав.

– Бойфренда? – уточняю с улыбкой.

– Нет. Племянника. Как зовут… бойфренда, точно не знаю. Мы еще не встречались. Они открыли автозаправку, и, по словам Ахава, дела идут хорошо. Хотя в старших классах он был чемпионом по плаванию, потому заправка – странный выбор. Но, полагаю, мужчина должен зарабатывать на жизнь.

Полный сюрреализм. Племянник-гей Арлин, пловец-чемпион по имени Ахав, и его безымянный бойфренд открыли автозаправку в Независимости, штат Кентукки, и судя по тому, что Арлин слышала, дела идут хорошо.

Даже не знаю, что сказать. По любому из пунктов. В итоге выбираю нечто вроде: «Рада за них».

Арлин опускает взгляд на свою шкатулку, и, когда начинает говорить, кажется, что она беседует с ней:

– Недавно моя младшая сестра, мать Ахава, перестала отвечать на его звонки. Мы тогда жили вместе, и я помню, как он звонил по три-четыре раза в день, а она не брала трубку. Я спросила, почему, а она замкнулась и начала плакать. Тогда я сама позвонила Ахаву. Спросила, что такого он натворил, раз мать не хочет с ним разговаривать. И знаешь, что он ответил?

Я качаю головой.

– Ответил: «Тетя, ты не поверишь, если скажу». – Тон Арлин меняется. – Ты не обязана говорить о своих письмах, Мим. Наверное, они личные, а коли так, скажи, мол, не лезьте не в свое дело. Но не утверждай, будто я тебе не поверю. Ты удивишься, узнав, во что я готова поверить в наши-то дни.

Я секунду перевариваю ее историю.

– Почему ваша сестра перестала отвечать на звонки Ахава?

Арлин так и пялится на шкатулку.

– Знаешь, в молодости я думала, что чем дольше проживу, тем больше всего пойму. Но теперь я старуха, Мим, и клянусь, чем дольше я живу, тем меньше вижу вокруг смысла. – Она умолкает, стискивает челюсть и продолжает: – Сестра не одобряла. Бойфренда. Она никогда не возмущалась вслух, но иные поступки красноречивее слов.

Целую минуту мы молча наблюдаем за встряхиванием автобуса. Именно столько мне нужно времени, чтобы воспринять мудрость Арлин.

– Предлагаю сделку. – Я указываю на шкатулку: – Скажите, что там, а я скажу, кому пишу.

Арлин улыбается от уха до уха:

– Боюсь, я бы предпочла больше этой темы не касаться.

Удивительно, как сильно я разочарована. И не только потому, что очень хочу узнать о содержимом шкатулки, но и потому, что в глубине души, наверное, готова была рассказать об Изабель.

– Эй, мисси!

Торчащая из маленького оконца над задними шинами голова Карла безошибочно находит меня. Пучок его прилично раскудрявился.

– Иди сюда, – велит Карл и вновь исчезает внутри.

В меня упирается каждый испепеляющий взгляд. Закидываю рюкзак на плечо и, благодарная Арлин за улыбку поддержки, лезу в качающееся логово зверя.

До этого я встречала только двух Карлов – самогонщика из бунтовщиков Утопии и владельца музыкального магазина, – и оба преподнесли мне важные (хоть и разные) жизненные уроки. И я уверилась, что Карл – это лучшая разновидность человека, однако теперь, слушая хрюканье и мычание своего третьего Карла, начинаю подозревать, что раньше мне просто везло. Зажав ноздри, легкие и все что только можно, я задерживаю дыхание и высовываю голову за угол. Вонь неземная. Даже не внеземная.

Это дерьмо (если можно так выразиться) мегакосмического масштаба.

В углу с насквозь мокрой швабры стекает в ведро неопознанная жижа. Перчатки Карла тоже в ней, и хотя пол и унитаз очищены до блеска, готова поставить все деньги из банки Кэти, что вонь никогда не выветрится. Она въелась в сам каркас автобуса.

Я прокашливаюсь, объявляя о своем присутствии.

Пучок Карла скребется о потолок, когда он снимает перчатки и бросает их в ведро.

– Просто хочу убедиться, что ты не слепая.

Мой надгортанник трепещет. Карл не знает о Великом Ослепляющем Затмении, не подозревает о моей солнечной ретинопатии, но…

Он прикуривает сигарету, затягивается и тычет в знак над раковиной:

– Сделай милость, прочти это.

С облегчением читаю вслух:

– Бумажные полотенца и средства женской гигиены выбрасывать в ведро. Не смывать.

– Как тебе последние два слова? – Карл высовывает сигарету в окно, стряхивает пепел и снова затягивается. – Большие и четкие, да? Так вот, вынужден спросить… ты слепая?

В фильме моей жизни я выхватываю сигарету из его рта и читаю лекцию о вреде пассивного курения. А еще учу его манерам. Карла играет Сэмюэл Л. Джексон, а меня, конечно, мадам Кейт Уинслет.

Ну или Зои Дешанель.

Ладно. Юная Эллен Пейдж.

– Я не слепая, – говорю.

Он кивает, затягивается в последний раз и бросает окурок в окно, тем самым подтверждая мои подозрения: не все Карлы одинаково прекрасны.

Сунув швабру в карликовый шкафчик, он оставляет меня одну в уборной.

Я гляжу на свое лицо в крошечном зеркале и желаю всего и сразу. Чтобы мы никогда не покидали Ашленд. Чтобы мама не болела. Чтобы мы не ходили в тот день в закусочную «У Дэнни». Чтобы Кэти спрыгнула со скалы. Чтобы я не выбрасывала эти письма. Чтобы не избавилась собственноручно от доказательств. Чтобы у меня была какая-нибудь осязаемая, не знаю… штука.

И чтобы одного желания было достаточно, но черта с два.

Иногда нам просто нужна штука.

7. Да начнутся метаморфозы

– Не против, если я присяду?

Меня озаряет знакомой улыбкой, отчего надгортанник срывается в стратосферу. И вот так просто Пончомен усаживается на место Арлин. Моей Арлин. Он наклоняется, снимает свои грошовые мокасины – в носках которых реально звенят какие-то гроши – и сует их под сиденье. (Рядом с сумкой моей Арлин.) А потом поворачивается ко мне с энтузиазмом черта из табакерки и протягивает руку:

– Я ведь так и не представился. Джо.

«Соображай быстрее, Мэлоун». Я указываю на свое правое ухо и качаю головой:

– Я глухая.

Он опускает руку, но продолжает улыбаться:

– Мы же разговаривали. В Джексоне.

Активируем непоколебимое упрямство старушки Мэлоун – я отворачиваюсь к окну, сделав вид, будто не услышала.

Пассажиры занимают места, двигатель грохочет, и автобус медленно набирает ход. Где бы Арлин ни села, она получит свою сумку с доставкой. Может, вообще разобью лагерь в проходе рядом с ней.

– Я наблюдал за тобой, – говорит Пончомен.

Если на свете есть четыре более жутких слова, то я папа Римский.

Пялюсь на мелькающие за окном деревья. «Ты не слышишь его, Мэри. Ты глухая и не слышишь».

– Ты болтала со старушкой и водителем автобуса, – продолжает мужик.

Если б тут был песок, я б ткнулась туда головой.

– Я знаю, что ты меня слышишь.

А если б бетон, то ткнула бы туда головой его.

– Антуан, – шепчу я, не отрываясь от окна.

– Что?

– Мое имя. – Я поворачиваюсь к Пончомену. Хочу видеть, как фальшивая улыбка сползет с его лица. – Меня зовут Антуан.

Вот только он не перестает скалиться. На самом деле Пончомен (не собираюсь называть его «Джо») лыбится пуще прежнего.

– Совсем не умеешь врать.

– Держу пари, получше, чем ты.

Он вздыхает и достает из складок ткани книгу. Я даже не знала, что в пончо есть карманы.

– Сомнительно.

– Да? И почему же?

– Потому что я адвокат.

Пока я ищу, где у него выключатель, Пончомен вещает о своей практике на юге Луизианы, обеспечившей его небольшим кондо, которое он делит с экс-секретаршей, а ныне женой, бла-бла-бла-застрелите-меня-пожалуйста.

– Хочешь послушать о моем последнем деле?

Я распахиваю рот в фальшивом зевке, смотрю прямо на него и медленно моргаю.

– В общем, недавно одни из наших крупнейших клиентов – вероятно, ты о них слышала…

Целую минуту я притворяюсь, будто что-то ищу в рюкзаке.

– …более того, они хотели подать в суд за – только представь! – обманом втюханные им кровельные работы! Клянусь богом, я не выдумываю. И как бы там ни было…

Я вздыхаю так громко, как только способен человеческий организм.

– …самое лучшее – это была материнская компания! Можешь в это поверить?

Втискиваясь в непрерывный поток абсурдной болтовни Пончомена, я поднимаю руку.

– Да? – Он выглядит несколько удивленным.

– Прости, но, кажется, ты пропустил знаки.

– Знаки?

Он снова улыбается, как тогда, под навесом в Москитолэнде. Боже, прям до мурашек. Не знаю, что с ним не так, но это явно не просто заурядный надоедливый придурок. Так или иначе, пришла пора открыть тяжелую правду. Жестко и смело, в стиле Мим.

– Ага, слушай, у меня нет сил рассказывать, как ты только что забил на все культурные намеки, принятые в… ну, в культурном обществе. Так что скажу просто: мне плевать, чувак. Я изображала зевоту, моргала, громко вздыхала, притворно копалась в рюкзаке. Я обдумывала, как бы тебя убить, а потом дошла до мыслей о самоубийстве. Потому сейчас я выражусь единственно доступным для твоего понимания способом: ты украл место моей подруги, и я скорее сдохну, чем буду слушать твою трескотню. Дело закрыто, советник.

Он больше не улыбается.

– И каков мой приговор, ваша честь?

Я прижимаюсь головой к холодному окну как раз вовремя – успеваю увидеть, как солнце прячется за горизонтом.

– Разговоро-запретительное постановление.

Арлин оказалась тем еще вредителем, хоть и невольно. Не прошло и пары минут с тех пор, как я вынесла Пончомену запретительное постановление, и она явилась за сумочкой. Все б ничего, но старушка назвала меня по имени. Раз эдак десять. Мим то, Мим се, и пару раз даже «А как пишется «Мим» по буквам?» Нет, ну серьезно. Излишне упоминать, что как только она ушла на свое место, мое тщательно выстроенное дело о молчании рухнуло.

– Любишь читать, Мим? – спрашивает Пончомен, перелистывая страницы своей книги. – Пища для мозга и для души.

Солнце уже зашло, большинство пассажиров спит, но некоторые, вроде идиота на соседнем сиденье, пытаются читать под светом потолочного фонарика. Опять идет дождь, даже сильнее, чем прежде, отчего ехать довольно страшновато. Дворники на лобовухе автобуса гипнотизируют – они совсем не такие, как на легковых машинах или грузовиках… все равно что сравнивать наждачную бумагу и гладкий кафель.

– Вот так бред, – шепчет Пончомен, и его оборвавшийся голос зависает в воздухе будто перышко.

Впервые, с тех пор как велела ему заткнуться, я поворачиваю голову. Книга в его руках тонкая, прошитая растянутой красной пряжей, с потрепанным сверху и снизу корешком.

– Что? – шепчу я в ответ, не отрывая взгляда от книги.

Пончомен поворачивает ко мне скрытую прежде обложку, и я вижу название: «Индивидуализм – старый и новый».

– Автор – философ. Джон Дьюи. Меня с этого парня реально бомбит.

«Это не та же книга. Не та же. Это не та же книга».

Пончомен протягивает мне томик:

– Интересно? С радостью одолжу.

Игнорируя его, я отворачиваюсь к окну и вглядываюсь в размытый пейзаж. Но вокруг ночь, слишком темно снаружи и слишком светло внутри, и я вижу лишь собственное лицо с заостренными чертами в обрамлении длинных темных волос. Сейчас я как никогда непрозрачна.

Зажмуриваюсь, и в этом чистейшем небытие книга Пончомена выковыривает смутное детское воспоминание из подкорки моего мозга. Путешествуя по синапсам и нейротрансмиттерам, оно взбивается до кондиции восхитительного соуса, и вуаля – кушать подано:

Мама сидит в любимом желтом викторианском кресле, читает Диккенса. Я, в нежном возрасте семи или восьми лет, расхаживаю вокруг с молочной клетью, притворяясь, будто наша гостиная – это бакалейная лавка.

– Почем кедровые орехи? – спрашиваю я девчачьим голосом.

– По восемьдесят два доллара, – отвечаю другим, грубым.

Папа сидит за столом. Сверлит взглядом биографию Трумэна, хмурится. И, думая, что в свои годы я ничего не слышу, спрашивает:

– Тебе ни капли не тревожно, Ив?

– По поводу чего, Барри? – отзывается мама.

– Я о… да только взгляни на нее, – шепчет папа, закрывая книжку. – Она ведет себя, как…

Голос его обрывается, но мама улавливает суть:

– У нее нет братьев и сестер, Барри. Чего ты ожидал?

Папа хмурится сильнее и шепчет все яростнее:

– Именно так все начиналось у Из. Голоса и всякое такое. В точности вот так!

Теперь и мама захлопывает книгу:

– Мэри не похожа на Изабель.

А папа вновь открывает свою и утыкается в нее носом:

– Твои слова да богу в уши…

– Мим? – Голос Пончомена возвращает меня к настоящему.

– Что?

Он вскидывает бровь и улыбается, вроде как забавляясь:

– Я тебя как будто… в транс вогнал. Все нормально?

Киваю.

– Уверена? Я мог бы… ну не знаю, вдруг на борту есть доктор или типа того.

Он вертится на сиденье, словно позади нас и вправду сидит человек со стетоскопом на шее.

– Говорю же, все нормально.

Пончомэн облизывает большой палец и листает книжку дальше:

– Хорошо, а то я как раз дошел до самого интересного. Ни за что не поверишь, что Дьюи пишет дальше…

– Я как раз дошел до самого интересного, Ив. Вот, слушай: «Мысли вслух, спорящие голоса, комментирующие поступки голоса, соматическая пассивность, вынимание мыслей…»

– Что ты читаешь? – прерывает мама.

Я слышу, как папа поворачивает книгу, демонстрируя обложку:

– «Клиническая психопатология» – нашел в библиотеке.

Мне четырнадцать. Стою за дверью родительской спальни, прижавшись к ней ухом.

– Барри, какая древность! Это что, пряжа? Развалилась настолько, что пришлось сшивать.

Папа шумно дышит через нос.

– Оттого написанное тут не стало менее актуальным, Ив. Автор, Курт Шнайдер, великолепен! Предположу даже, что гораздо лучше Макунди. Смотри, он тут говорит, как отличить психотическое поведение от психопатического.

Опускаюсь вниз и заглядываю в щель под дверью.

Мамины хлипкие тапочки раздраженно снуют по комнате.

– Психопатическое поведение? Господи, Барри!

Папа вздыхает:

– Я же тебе рассказал, что видел сегодня.

Сегодня Эрик-с-одной-р бросил меня прямо во время обеда. А позже, забрав меня из школы, папа вел себя как-то странно.

– Ты видел нашу дочь, расстроенную из-за мальчика, – говорит мама.

Мгновение не раздается ни звука, а потом…

– Ив… – Тихий печальный голос отца полон отчаяния. – Она задавала вопросы и сама на них отвечала. Точно как Изабель.

– Ладно, теперь я встревожен, – влезает Пончомен.

Мой смещенный надгортанник трепещет, утихает и снова начинает дрожать. Я вытаскиваю из рюкзака средство для снятия макияжа и протискиваюсь мимо коленей Пончомена.

Больше не могу ждать.

Иду по проходу под бесконечный вой шин снаружи и грохот волн, поднимаемых ими на лужах. В предпоследнем ряду Арлин спит на плече Джаббы Хатта. Тот читает роман Филипа К. Дика, словно и не замечая на себе крошечной головы соседки.

В уборной сдвигаю щеколду на «ЗАНЯТО». Лампы включаются автоматически, затопив комнатушку болезненно желтым светом. В грязном зеркале вижу, как закрывается мой мертвый глаз. Это все еще сводит меня с ума, ибо физически я ничего не ощущаю и узнать, что нерабочий глаз закрыт, могу, только глядя на него в зеркало здоровым.

Мама всегда говорила, какая я хорошенькая, но я-то лучше знала. И сейчас знаю. По отдельности мои черты можно считать привлекательными: волевой подбородок, полные губы, темные глаза и волосы, оливково-коричневая кожа. Милые кусочки, но словно смещенные. Как будто каждая часть лица-пазла замерла в миллиметре от места назначения. Я делаю вид, что мне плевать, но это не так. И никогда не было. О боже, чего бы я только не отдала, чтобы собрать фрагменты воедино!

Но я Пикассо, а не Вермеер.

Вытаскиваю из кармана мамину помаду – мою боевую раскраску. Черный цилиндр с блестящим серебряным кольцом посредине. Я стараюсь не использовать ее на людях. Сколько потом не оттирай средством для снятия макияжа, на щеках все равно остается красноватый оттенок, точно искусственный румянец. Но несмотря ни на что, сейчас мне это необходимо.

Начинаю с левой щеки. Всегда. Привычка – королева, и все должно быть в точности как прежде, до миллиметра. Первый штрих – двусторонняя стрела, которая упирается в переносицу. Затем широкая горизонтальная линия на лбу. Третий штрих – стрела на правой щеке, отражающая левую. Следом толстая линия посередь лица от верхней части лба до самого подбородка. И наконец, точки внутри обеих стрелок.

– Даже Пикассо использовал чуток румян, – шепчу я.

А потом случается это…

8. Замена

«Скажи, что ты здесь видишь, Мэри».

Я пялюсь на собственное отражение в зеркале, для равновесия вцепившись в раковину. Я слепая и мокрая, и меня зовут Мэри, а не Мим, и я никогда не дралась, никогда не плавала на лодке, никогда не увольнялась с работы, никогда не была в Венеции, никогда, никогда, никогда…

Пол уходит из-под ног, и я падаю, заваливаюсь на бок, парю во внезапной невесомости, как в воде или открытом космосе. Издалека доносится – одно, два, тысячи воззваний к господу, животные крики, яростные, бурлящие жаждой выжить. Минута, час, вся жизнь – больше нет времени и нет Штук. У меня больше нет Штук. Есть только металл, вопящие голоса и смерть.

И вдруг моя дорожная симфония взвивается в крещендо и достигает своего грохочущего мощного Финала.

Автобус замирает.

Вкл. Выкл. Вкл. – выкл. – вкл. Желтушная лампа мигает с произвольным интервалом. Я лежу на боку и смотрю прямо в треснувшее зеркало. И как извращенная «соль» неудачной шутки – мое правое веко опущено.

Мгновение не шевелюсь. Циклоп среди тысячи обломков.

Вдох наполняет мои легкие, вены, конечности, точно вирус пробирается в каждый уголок тела. А затем набирает мощь и бросается прямо в голову.

«Есть контакт, еще поживем».

Слева от меня дверь болтается на петле. «СВОБОДНО». Щель небольшая, но я протискиваюсь через нее в основной отсек автобуса и, превозмогая боль, приподнимаюсь от пола и оглядываюсь.

«Грейхаунд» опрокинут.

Салон превратился в кипящее рагу из стекла, крови, канализационных нечистот и багажа – кинематографичная разруха. Как и в уборной, лампы здесь мигают с неравными интервалами. Некоторые люди двигаются, некоторые стонут, а некоторые не делают ничего… Местах в шести от меня истекающий кровью Карл делает искусственное дыхание и массаж сердца одному из японцев. Вижу, как Пончомен помогает подняться на ноги блондинке-амазонке прямо там, где я недавно сидела. Встаю и пялюсь вокруг черт-знает-как-долго, пока левую стену (бывшую крышу автобуса) не прорубает топор. Пожарные проползают через обломки, будто муравьи, вытягивают пострадавших за плечи, оказывают им первую помощь. Два фельдшера «скорой» – один прыщавый, с всклокоченными рыжими волосами – подходят к неподвижному телу женщины. Рыжий наклоняется, прижимается ухом к ее груди.

Затем смотрит на напарника и качает головой. Вместе они поднимают ее, и только тогда я вижу, кто это. Арлин.

Моя Арлин.

Меня зовут Мэри Ирис Мэлоун, и я опустошена, высушена изнутри нахрен. Осталось лишь невыносимое желание сбежать.

«Нужно убираться отсюда».

Спотыкаясь, шагаю вперед, наступаю на желтую черту.

Потом на следующую, и еще на одну. Я иду по шоссе. Не выбираясь из автобуса. Окна, некогда сверкавшие по бокам «Грейхаунда», исчезли, сменились мокрым асфальтом. Сиденья торчат из стены, ряд за рядом. Я обхожу людей, перешагиваю через них и не могу не гадать, кто здесь мертв, а кто просто без сознания… ведь есть разница – переступить через человека или через труп.

Плотина моего надгортанника трещит, а потом рушится, и меня выворачивает под ноги.

И тогда я вижу ее – Штуку всех Штук, невозможную, но неизбежную. Высунувшийся из-под обшарпанной книжки Филипа К. Дика уголок деревянной шкатулки Арлин. Будто капсула времени, она остается блаженно нетронутой масштабными разрушениями вокруг. Я хватаю шкатулку и плетусь дальше по автобусу, уже ни капли не похожему на автобус. Через зазубренную дыру в разрубленном металле выбираюсь наружу, переносясь с одной сказочной сцены на другую. Дождь в считаные секунды пропитывает толстовку, и поначалу я могу думать лишь о том, что не слышу сирен. Я прижимаю шкатулку Арлин к груди и медленно поворачиваюсь по кругу.

Сюрреалистичная панорама: пожарные и патрульные машины, неотложки и любопытные зеваки повсюду, невзирая на дождь, прямо посреди шоссе. А позади нас тысячи фар автомобилей, намертво застрявших в многокилометровой пробке. Блондинка-амазонка загружается в машину «скорой». Джабба Хатт лезет следом, и у него на это, наверное, сто тридцать килограммов веских причин.

Одна из фельдшеров обхватывает меня за плечи рукой:

– Идем помогу.

– Я в порядке, – говорю, отталкивая ее.

Она указывает на мое колено, где джинсы окрашены малиновым:

– Полагаю, раньше этого там не было?

Затем затаскивает меня в машину «скорой», прочь от проливного дождя, и лечит мою рану. После чего накидывает мне на плечи плед и без единого слова уносится обратно к промокшим обломкам. Пассажиры спешат покинуть автобус, кто-то плачет, кто-то истекает кровью, некоторые обнимаются, и я ловлю себя на мысли, что не случись всего этого, и через день или около того я спокойно сошла бы в Кливленде и, кроме Арлин, ни разу бы не вспомнила ни о ком из этих людей. Но теперь они действительно часть чего-то, часть моей жизни, вписанные в Историю обо Мне.

Арлин.

Захлебываясь слезами, вытаскиваю из-под пледа ее шкатулку. «И что мне теперь с тобой делать?»

– Не пострадала, мисси? – Карл нависает надо мной как… даже не знаю. Карлозанская башня?

– Нет, просто царапина. – Задрожав, я плотнее укутываюсь в плед и прячу шкатулку. – Что случилось?

– Шина взорвалась, – бормочет Карл. – Я запросил замену в Джексоне. Рекомендовал либо поменять колеса, либо всем пересесть на другой автобус, но никто не послушал. Никто никогда не слушает.

Чертовы людишки.

– Ты ведь путешествуешь одна? – уточняет он.

– Да. Но я уже позвонила отцу, рассказала о случившемся. Он говорит, мол, раз я не ранена, то могу продолжить путь до Кливленда. Кстати, как это сделать?

Карл прикуривает сигарету, долго, от души затягивается. Боже, ну прямо крутой пацан, курящий под дождем.

– Я все устрою. Желающие могут сегодня переночевать в мотеле, а утром возьмем новый автобус. Разумеется, все оплачено… – Он умолкает и будто бы что-то обдумывает. – Слушай…

– Вы водитель? – прерывает его рыжий фельдшер, дрожащий под дождем с телефоном в протянутой руке.

Но прежде чем ответить на звонок, Карл, точно брутальный герой боевика, отрывает нижнюю часть от своей мокрой футболки и сует мне:

– У тебя что-то на лице, мисси.

О боже!

Моя боевая раскраска.

И почему-то мой путь по искореженному автобусу с исполосованным красным лицом кажется совершенно уместным. Мим Принцесса-воин. Пережившая битву – и кровавая рана тому доказательство.

Когда Карл ухрамывает прочь, прижимая трубку к уху, я вытираю лицо его пропитанной дождем футболкой и гляжу на шкатулку Арлин. Она поразительно тяжелая, с такой старомодной замочной скважиной в виде круга на вершине треугольника. Содержимое не болтается внутри, не громыхает или типа того, но вроде сдвигается, когда я мотаю коробкой из стороны в сторону. На деревянном основании вырезано четыре буквы: АХАВ.

9. Метаморфозы завершены

1 сентября, поздно, угу

Дорогая Изабель.

МОЙ АВТОБУС

(после того как перевернулся на шоссе и вызвал всю эту хрень, от которой я никак не могу оправиться)

Ладно.

Художник из меня отстойный. Но это? Просто

случилось. Со мной.

Кхм.

МАТЬ ИХ ПЕРЕМАТЬ,

ГРЕБАНАЯ КАТАСТРОФНАЯ КАТАСТРОФА.

Прости.

Нужно было достать это из моей груди.

Дальше. Было бы очень просто погрязнуть в разочаровании, жалости, неуверенности и прочих чувствах к самой себе, но я сдержусь. Я просто собираюсь все записать.

Запишу, и мне полегчает.

Давай начнем с имени. Я его запишу, и для тебя оно будет пустым звуком, но, читая, знай – для меня оно что-то значило. Обладательница этого имени погибла в автобусе, и пусть я плохо ее знала, она была другом, и это тяжело. По крайней мере, для меня. Она пахла печеньем, носила смешную обувь и использовала слова вроде «манифик».

И звали ее…

Арлин.

…

…

…

Хорошо.

Со мной все хорошо.

Прямо сейчас еду в мотель – в фургоне с еще где-то дюжиной пассажиров. Наш автобус был полон, но остальные вроде как не заинтересованы в продолжении отношений с «Грейхаундом».

Отношения… Собственно, это они и есть.««Эй, детка, знаю, я чуть не раздавил тебя насмерть, но ведь всего разочек случайно. Клянусь, такого больше не повторится».

«Грейхаунды» те еще гады.

К сожалению, у меня особого выбора нет. Во всяком случае, одной аварии-в-которой-старушка-подружка-умирает-на-твоих-глазах мало, чтобы прервать мое путешествие в Кливленд.

Моя Цель – это цитадель, которая никогда не падет.

Продолжаем.

Моя боевая раскраска – Причина № 5.

Любимая мамина помада – единственное из косметики, что меня когда-либо интересовало.

Считай это «косметическим отклонением».

Мысль, что полное равнодушие к макияжу ненормально, посетила меня рано, классе эдак в третьем или четвертом. (Девушка всегда знает, когда о ней говорят за спиной, не так ли?) Но мне было плевать. Я плыла по течению. «Ненормальная во всем!» – стало моим девизом. До поры до времени.

В восьмом классе я вступила в команду по уличному хоккею «Черные Ястребы Ашленда». Лига была совсем недавним начинанием под руководством толпы подростков, в основном тупых качков, ищущих повод кого-нибудь поколотить. Но мне как единственной девушке (вечная история) попадало редко.

Нашего пятнадцатилетнего панка-капитана – и одновременно судью Лиги – звали Бубба Шапиро. Пока другие команды наказывали за игру высоко поднятой клюшкой, подсечки, задержку клюшкой и прочее неспортивное поведение, мы выходили сухими из воды. Бубба выглядел точно так, как ты себе, наверное, представила: здоровенный, мускулистый, даже с бородой, которая в его возрасте пользовалась огромным уважением. (Не от меня, но, знаешь же, тупые качки такое обожают.)

Однажды парень по имени Крис Йорк не явился на тренировку, и Бубба объявил:

– Так, ребята, Крис сегодня раскрылся в школе, так что дальше тужимся без него.

Я подняла руку и спросила, как раскрылся Крис.

Качки заржали.

Бубба уточнил, не идиотка ли я, а потом пояснил:

– Он сладенький, Мим. Заднеприводный. Чувак с Горбатой горы. Он гей.

Все снова рассмеялись, а я снова подняла руку:

– Прости, но… как это связано с хоккеем?

Бубба закатил глаза и сказал, что в спорте не любят геев.

Что ж, а я никогда не любила спорт. И в команду сунулась только потому, что папа сказал, мол, для заявки на поступление в колледж мне понадобятся всякие внеклассные занятия. (Мужчины Мэлоун – отъявленные ботаники.)

Эта связь спорта и сексуальной ориентации не давала мне покоя, пока однажды вечером я не спросила у мамы, наносящей макияж, как узнать, не гей ли я.

– Как тебе Джек Доусон? – Она последний раз прошлась по ресницам тушью.

Я покраснела и улыбнулась. И глаза мои, уверена, в тот миг вспыхнули потусторонним светом. Родители всегда придерживались указанных возрастных ограничений к фильмам (хотя во главе всего наверняка стоял папа), и так как у «Титаника» рейтинг «13+», мне, как ты понимаешь, пришлось ждать тринадцатилетия, но с тех пор мы с мамой крутили исключительно его, снова и снова. Мы посмотрели «Титаник» двадцать девять раз (число совсем не приблизительное). И хотя сама история и спецэффекты, безусловно, впечатляли, не в них крылся секрет нашей любви к этому фильму. Лео Ди Каприо в роли славного Джека Доусона был слишком хорош себе же во вред. (Клянусь, я не из тех девчонок, что целыми днями вздыхают по всяким знаменитостям, Из, но в случае с Лео просто ничего не могу с собой поделать. Я солгу, если скажу, будто не возвращалась мысленно к той сцене возле топочной камеры, в старой машине… Уф, жарковато в этом фургоне.)

С улыбкой мама потянулась к полочке с косметикой на туалетном столике и взяла черный цилиндр с серебряным кольцом посредине – ее любимую помаду, которой она пользовалась только по особым случаям.

– Подойди, Мэри. Я кое-что тебе покажу.

За следующие двадцать минут мне в первый и последний раз наложили макияж. Пойми, я не возражаю против косметики, просто… я знаю себя. И макияж – это не я. Прибавь к этому мое жесткое, упрямое и бескомпромиссное отношение к жизни, и из меня могла бы выйти достойная лесбиянка. Не то чтобы я развешивала демографические ярлыки. Уверена, есть куча лесбиянок, рыдающих над романтическими комедиями конца девяностых в обнимку с ведерками мороженого. Но если отбросить всю шелуху, то в сцене в старой машине с Лео я мадам Уинслет, а не наоборот. И как бы просто это ни звучало, по-моему, понимание того, кто ты есть – и кем ты не являешься, – наиболее важная штука из всех Важных Штук.

Это, как всегда, присказка.

А суть сказки в реальности и отчаянии, если таковые существуют. Или, как сказал бы Бубба Шапиро, в неспортивном поведении. Но на самом деле тебе нужно знать лишь два факта: во-первых, я давненько таскаю с собой мамину помаду, периодически разрисовывая ею лицо, будто какой-то чокнутый вождь перед битвой; а во-вторых, жизненно важно вернуть помаду законной хозяйке.

Мы только что въехали на парковку мотеля, так что мне пора.

Об остальных Причинах потом.

До связи,

Мэри Ирис Ди Каприо

В молодости мама путешествовала по Европе. Помню, как она рассказывала о хостелах, в которых останавливалась, и о том, что все они походили на свалки, но ей было плевать. Каждый словно делился собственной историей, частичками прежних постояльцев – что они носили, что ели, во что верили. Мама говорила, что обожала жить там, где «могло случиться что угодно, даже если не случалось ничего». И она всегда заканчивала словами: «А как тебе, что во всех номерах пахло башмачками моли?»

Боже, как жаль, что я не знала ее тогда, в те славные автостопные дни. Беззаботная Юность Прямо Сейчас, круглосуточно и семь дней в неделю.

Запихиваю дневник с палочным человечком в рюкзак и выбираюсь из фургона.

– Чудненько, – говорит Карл, хромая к стойке администратора «Мотеля 6».

Блин, да чувак просто супергерой. Помятый и перебинтованный, но ни слова жалобы. Полагаю, полоса хороших Карлов все же продолжается, ведь если этот не из них, то я ничего не понимаю. Он раздает всем ключи с болтающимися крышками от бутылок. На моей нацарапана цифра «7».

– Ключи от ваших номеров. За ночь «Грейхаунд» пригонит новый автобус. Я попросил разбудить всех в шесть-тридцать, так что давайте встретимся здесь же в семь-тридцать. Если кто-то не появится, я сделаю вывод, что он решил ехать дальше самостоятельно. Я вам не мамочка. Вопросы?

Один из японцев поднимает руку – по-моему, тот, кого Карл реанимировал в автобусе.

– Извините, мистер водитель, а где мы? – спрашивает он без намека на акцент.

Карл закуривает и выдыхает уголком рта:

– Мемфис. Недалеко от Грейсленда.

Все расходятся по номерам. Одухотворенная, я хватаю свой рюкзак. Грейсленд. Дом любимейшего маминого артиста. Явно хороший знак. Пончомен (очевидно, потерявший в крушении половину обуви, потому что сейчас на одной его ноге грошовый мокасин, а на другой – слишком большая кроссовка) подмигивает мне, прежде чем двинуться к своей двери:

– Спи крепко, Мим.

«Иди к черту, псих».

По пути к собственному номеру замечаю через дорогу аптеку. Это одно из тех по-настоящему классных местечек, в названии которых перегорели лапочки в каждой второй букве, так что вместо «АПТЕЧНАЯ ЛАВКА» читаю: «А Т Ч А Л В А». Может, дело в аварии, или в кровопотере из-за раны на ноге, или в смерти подруги, но внезапно я чувствую себя импульсивной и живой. Мне нужны перемены, немедленно.

Пересекаю пустынную дорогу и захожу в «АТЧАЛВА», удивленная, что она открыта в столь поздний час. Под обстрелом фоновой музыки и резкого искусственного освещения кажется, будто я ступила на летающую тарелку. (Похоже, мои инопланетяне любят чувака, поющего «Never Gonna Give You Up».) Работница за кассой подпиливает ногти и подпевает.

– Даров, – говорит она.

– Даров. Ножницы для стрижки?

– Девятый проход, – указывает она наманикюренным ногтем.

Иду к девятому проходу и заодно хватаю четыре упаковки салфеток для снятия макияжа.

Девица на кассе рассчитывает меня, дуя на ногти.

– Преображение? – спрашивает.

– Вроде того.

Вернувшись к мотелю, нахожу комнату между «6» и «8». Импозантно-латунная табличка на ней гласит «L». Переворачиваю ее вверх, чтобы получилась семерка, но она вновь падает. Слишком усталая, чтобы заморачиваться, я открываю дверь ключом с бутылочной крышкой и вдыхаю сладкий аромат башмачков моли. Интересно, что могло произойти в этом номере?

…Элвис написал самую любимую мамину песню «Can’t Help Falling in Love»…

…гаденыш пчеловод, уверенный, что к утренним бисквитам нужен наисвежайший мед, притащил с собой улей…

…раввин усомнился в своей вере…

…проститутка кого-то облапошила…

…кто-то сделал что-то…

В этом номере…

Я бросаю рюкзак под перекошенный кондиционер и достаю ножницы из пластиковой упаковки. В ванной смотрю на отражение в зеркале и представляю новую себя: Модную Мим. Словно Микеланджело перед куском камня, я гляжу на свои длинные темные космы и, еще не начав, уже вижу конечный результат. И режу – мужественно, целеустремленно, быстро, – укладываю волосы так, как всегда хотела, но не осмеливалась попросить: резко, стильно, коротко-коротко сзади, а затем под углом вниз, удлиняя по бокам. Стрижка «боб» всем стрижкам «боб» стрижка. И челка, господи, челка! Оставляю ее длиннющей, едва ли не на глазах, острой и прямой – утрись, Анна Винтур[3]. С единственным зрячим глазом приходится ровнять края дважды и даже трижды. Но в итоге, глядя на отражение в люминесцентном свете, я наконец чувствую себя той, кто я есть. Девушкой, которую вызывают в кабинет директора, а она вместо этого прыгает на автобус до Кливленда. Девушкой, пережившей катастрофную катастрофу. Девушкой, что взяла дело в свои руки, образно, буквально, нахрен окончательно.

Я как никогда прежде чувствую себя Мим.

10. Проверка

7:42 – все размыто.

7:43 – чуть яснее.

7:44 —…

Шатаясь, встаю с кровати. Я никогда не была ранней пташкой, но пробуждение во вчерашней одежде заставляет пересмотреть собственный образ. Спотыкаясь, иду к окну и одергиваю занавеску. Что ж. Автобус на месте. Хорошо. Хотя рядом никого нет – значит, все еще, наверное, спят. А это значит, что одна ленивая задница за стойкой позабыла включить сигнал к побудке. Я хватаю трубку, нажимаю «0» и жду. Спустя ровно тридцать два гудка (да, я считаю, и да, всегда жду долго, потому что на самом деле после десятого гудка это превращается в игру «Через сколько гудков кто-нибудь наконец возьмет дребезжащий телефон») слышу легкий щелчок, будто кто-то ответил. Вот только… нет ни «алло», ни чего-то еще. Кто бы там ни был, он не произносит ни слова.

– Эй? – зову я.

– Дза, привет.

У парня сильный акцент неизвестного происхождения. Если б очень понадобилось, я бы предположила, что эстонский.

Я тащу телефон к зеркалу комода и изучаю свою новую стрижку.

– Привет.

– Дза, привет.

Ну… это странно.

– Ох… да, привет. Я, эм-м… была со вчерашней группой около двенадцати человек, которые приехали после аварии автобуса на пятьдесят пятом.

В ответ полная тишина. Этому эстонцу не помешает пара уроков телефонного этикета, хотя, полагаю, их лучше преподать на его родном языке. Слава богу, я родилась с неисчерпаемым запасом мэлоунской настырности.

– И ночью Карл, это наш водитель, попросил разбудить всех в шесть тридцать. У меня сигнала не было.

Молчание.

– Не хотелось бы, чтобы все пропустили автобус, так сказать. Ха.

Молчание.

Я прочищаю горло.

Наконец на другом конце звучит:

– Дза, привет. Хорошо.

И щелчок.

Отвернувшись от зеркала, кладу трубку и мгновение удерживаю руку на телефоне.

Надо позвонить папе. Просто дать знать, что жива. Из любопытства расстегиваю молнию рюкзака и вытаскиваю мобильник. Четырнадцать пропущенных звонков от Кэти. Черт, это много дерьмовой музыки. Боль – может, от ранения или еще от чего – сворачивается в животе, когда вижу единственный вызов от папы. Я исчезла на ночь, а он позвонил только один раз. И оставил голосовое сообщение.

Набираю код и слушаю:

«Мим, это… – Кашель. – Это я. В смысле, папа. – Вздох. – Где ты, Мим? Мы тут все с ума сходим. – Короткая пауза. – Директор Шварц говорит, ты сбежала с уроков. Если ты переживаешь, что мы разозлимся, то…»

Длинная пауза. На заднем плане голос Кэти. Папа отвечает. Он, должно быть, прикрыл трубку ладонью, потому что слов не разобрать.

«Слушай, – продолжает он и снова вздыхает, – о прошлом вечере. Я не рад тому, как закончился наш разговор. Пойми же, что бы ни произошло между нами с твоей мамой, я…»

Захлопываю телефон. Если папа желает обсудить «последние новости», пусть сначала меня найдет. Хотя не поручусь, что Кэти не позвонит копам – это может осложнить ситуацию. Наверное, стоит все же сообщить, что я в порядке, но не говорить, чем занята…

Подобрав слова, открываю браузер на мобильном. Он древний, и хотя к wi-fi подключается, стоит это порядочно. Впрочем, прямо сейчас это лишь служит дополнительным стимулом. Через пару секунд я на связи – открываю свою страничку на Фейсбуке и обновляю статус:

«Не мертва. Не похищена. (Хотя инопланетянам всегда рада.) Услышимся, когда услышимся».

Перечитываю несколько раз, нажимаю «отправить» и бросаю телефон в рюкзак. После быстрого душа натягиваю чистую футболку и нижнее белье, проклиная себя за то, что не захватила запасные штаны. Затем влезаю в ту же толстовку и окровавленные джинсы и внимательно смотрю на шкатулку Арлин. Латунный замок, красноватое дерево, в идеальном состоянии, будто и не задета аварией. Понятия не имею, почему захватила ее, разве что… оставить вещицу посреди разрухи казалось неправильным. Она явно много значила для Арлин, вот только я не могу доставить шкатулку ее племяннику, экстравагантному пловцу Ахаву, превратившемуся в успешного оператора заправки. Я даже не знаю его фамилии. Как и фамилии Арлин, если уж на то пошло.

Сглотнув ком имени Арлин в горле, убираю шкатулку и достаю пузырек «Абилитола». Точно сирена, он соблазняет меня, нашептывая обещания неуловимой Нормальной Жизни. Находись я сейчас дома, это был бы звездный час папы – один из тех, когда он охотно разглагольствует о функциях таблеток. О лекарствах он всегда говорит одним и тем же тоном, будто скользкий комивояжер-наркодилер-ботанопапа – три в одном.

«Они уравновешивают уровень серотонина, Мим. Регулируют выработку химических веществ в мозге. Допамина и прочего. Они просто все стабилизируют, чтобы ты могла жить нормальной жизнью». Я всегда жду, что он закончит фразой: «Да их все глотают, подруга!» Давление со стороны сверстников – это одно, но когда твой отец толкает дурь – уже совсем другое.

Теперь пузырек пялится на меня, как может пялиться только пузырек рецептурных лекарств, выводя искусство соблазнения на новый уровень. Я пялюсь в ответ.

Мэри Мэлоун – Арипапилазон

10 мг – ОДНА ТАБЛЕТКА ОРАЛЬНО ЕЖЕДНЕВНО

Пополнение: нет

Кол-во: 45

Доктор Б. Уилсон

И вновь воспоминания-костяшки-домино опрокидываются: Антуан падает на чернильные пятна, падает на Баха, падает на «Скажи, что ты здесь видишь, Мэри», падает, падает, падает…

Вытряхиваю на ладонь одну розовую таблетку и подношу к здоровому глазу. Маленькая. Мощная. Манящая.

– Одно кольцо, чтоб править всеми, – шепчу я и тут же об этом жалею.

Порой в одиночестве испытываешь еще большую неловкость. Наверное, когда никто не слышит твою чушь, ты вынужден нести на себе всю ее тяжесть.

Хватаю с комода новенькие ножницы и в духе утопического мятежа разрезаю таблетку пополам. Думала, что она раскрошится, но нет. Посередине ровный срез. Взяв бутылку воды, проглатываю половину таблетки, а вторую выбрасываю в ведро.

Собравшись, сажусь у окна и достаю из кармана шестое мамино письмо. Размытые потом и дождем чернила слегка потускнели, но все еще разборчивы.

«Подумай что будет лучше для нее. Пожалуйста, измени решение».

В автобусе за всеми переживаниями я и не заметила нехватку запятой. А теперь представляю, как мама писала это, порывисто, яростно. Она могла допустить такую…

Звонок.

Смотрю на телефон.

Он снова звонит.

И снова.

Да быть не может. Пересекаю комнату, поднимаю трубку с рычага, до конца не веря, что звонит тот, о ком я подумала.

– Ало?

– Дза, привет… эта-а ваше проснутся сигнал.

Щелчок.

Бывают моменты, когда я абсолютно, на сто десять процентов уверена, что обязана над чем-то посмеяться. Иначе позже от той же шутки меня просто разорвет.

Я кладу трубку и хохочу, пока не начинаю плакать.

11. Гиена против газели

Мы загружаемся в новый автобус (куда более комфортный, чем старый), и Карл вручает каждому конверты с ваучерами и купонами. Мало того что в моем распоряжении оказывается целый ряд, так еще и есть розетка прямо под окном. Поставив телефон на зарядку, забрасываю рюкзак на верхнюю полку и следующий час или около того наблюдаю, как мальчишка через проход поедает мясную нарезку прямо из полиэтиленовой упаковки. Сам по себе процесс непримечателен, но, поскольку пацан выглядит в точности как юный Фродо Бэггинс, я нахожу это достойным внимания. (Мы пойдем через шахты Мории! Но сперва давайте пополним энергию тонко нарезанным мясцом. Ешь, пей, веселись! Эльфы! Ветчина! Ура!)

– Вот потому у меня и нет парня, – шепчу я, отворачиваясь к окну.

«Потому что ты дважды за утро вспомнила „Властелина колец“ или потому, что разговариваешь сама с собой?»

Ну да, подловила сама себя.

Через пару часов мы съезжаем на обед в какую-то глухомань. Карл достает микрофон, просит не оставлять ценные вещи в автобусе и сообщает время остановки.

– Если не вернетесь через сорок пять минут, я сделаю вывод, что вы уже укатили дальше. Мы в часе от Нэшвилла, и на сей раз отправимся вовремя. Я вам не мамочка и спокойно уеду без отставших.

Молодчага, Карл.

На выходе из автобуса кто-то спрашивает про ресторан, и Карл указывает на вывеску над автозаправкой по соседству.

У ЭДА: КУРИЦА-И-БЕНЗИН

Мозг тут же наводняют тревожные образы: Эд, обиженный ветеран Вьетнама, стоит у плиты, и с обеих уголков его рта свисает по тлеющей сигарилле, а в гигантской кастрюле он помешивает нефтекуриный суп. И в этом есть смысл, поскольку с Карлами-то мне везло, но еще ни разу не встречалось Эда, которого бы не хотелось заниндзить насмерть. Все мерзавцы до кончиков ногтей. В общем, в забегаловку Эда я шагаю без капли оптимизма, но полная ниндзяизма.

Внутри четыре стола, накрытых бумажными клетчатыми скатертями. Я жду, когда Пончомен усядется, и выбираю самый дальний от него стол. К сожалению, они все стоят чуть ли не вплотную.

– Мим, – шепчет Пончомен и, указывая на мои волосы, оттопыривает большие пальцы. – Отлично выглядишь!

Я отвечаю своей самой саркастичной улыбкой, тоже поднимаю большие пальцы, а потом медленно меняю их на средние. Лысый мужик с байкерской бородой и в фартуке ковыляет к столу Пончомена и приветствует его по имени:

– Здорово, Джо, те как сегда?

Тот кивает с улыбкой, и они с мужиком быстро перебрасываются парой дружелюбных фраз.

«Он уже здесь бывал».

Переварить мысль не успеваю – Лысый Бородач уже у нашего стола, принимает заказы на напитки.

– Какой у вас есть кофе? – спрашиваю я.

– Какой кофе? – не понимает официант, только он говорит скорее «Какай кафе?».

– Да. В смысле, эфиопский, кона… Ведь не колумбийский же?

Челюсть под бородой ходит ходуном, предположительно перемалывая жвачку. После нескольких секунд неловкого молчания я наконец замечаю пришитую к рубашке заплатку с именем: «ЭД».

И все встает на места.

– Неважно. – Я вздыхаю. – Мне просто куриный сэндвич, пожалуйста.

– Не буит куриного сэнча.

Хочется дать ему в челюсть, но я выбираю улыбку.

– На вывеске вашего заведения указано иное.

Бородач поднимает бровь, чавкает, молчит.

– Ладно, отлично, – сдаюсь я. – Бургер?

– Чё бушь пить?

– Апельсиновую газировку. Пожалуйста.

– Есть виноградная. И кола. И молоко.

– Молоко? Серьезно? – Ненавижу эту дыру. – Хорошо, тогда мне… виноградную газировку, наверное.

Эд обходит стол, принимает у всех заказы и плетется прочь. Чтобы избежать неуютной близости незнакомцев, я копаюсь в пачке купонов от «Грейхаунда». Один предлагает массаж за полцены в каком-то торговом центре в Топике. Другой – бесплатную поездку на карте в местечке под названием «Дейтон 500». Из стоящего в конверте только флаер на три бесплатные ночи в гостинице «Холидей Инн», пятнадцатидолларовая подарочная карта в «Кракер Бэррел»[4] и несколько ваучеров «Грейхаунда». Что ж, справедливая компенсация за то, что едва нас не убили.

Минут через десять в центр стола обрушивается поднос с едой. Эд перегибается через мое плечо и, царапая бородой мое лицо, толкает тарелки к клиентам и объявляет блюдо.

– И последнее, но не по значимости… – Он смотрит на меня сверху вниз, без искорки в глазах, но с искоркой в голосе. – Изысканный бургер для маленькой леди.

И молоко, чтобы протолкнуть его вниз.

– Я не зака…

– Бон аппетит, – прерывает Эд и хромает прочь с маниакальным хохотом.

Я тыкаю пальцем в бургер, который явно сошел бы за хоккейную шайбу, пробую, захлебываюсь первым же глотком молока и отодвигаю тарелку. Поем в Нэшвилле.

Карл предупреждает, что до старта пятнадцать минут. Я хватаю рюкзак и по длинному коридору иду к задней части забегаловки Эда. В туалете две кабинки, грязная раковина, мутное зеркало и исписанные художественным матом обои. Я закрываю дверь на щеколду, вешаю рюкзак на крючок и, старательно ни к чему не прикасаясь, писаю рекордно быстро. Затем мою руки и открываю рюкзак, собираясь убрать купоны в кофейную банку Кэти. И в этот миг слышу… кто-то кашляет.

Разок. Тихо. Почти робко. Но явно кашляет.

Сжимая в руке наличные, я опускаюсь на колени и заглядываю под перегородку. Там, во второй кабинке, грошовый мокасин и гигантская кроссовка.

«Какого черта?..»

Медленно обувь сдвигается, и дверь распахивается, а оттуда мне улыбается Пончомен, лишь мельком глянув на деньги в моей руке:

– Привет, Мим.

Я так и застываю, не поднимаясь с колен, пониженная до роли Грудастой Блондинки в своем собственном слэшере[5].

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю.

Задев ногой мое колено, Пончомен шагает к раковине и сует руки под струю воды. А я не могу припомнить, чтобы слышала звук смыва.

– О, по-моему, в дамской комнате куда спокойнее. Ты бы видела мужскую – прям не туалет, а гостиница. – Он вытирает ладони о пончо, затем поворачивается ко мне и наклоняет голову: – Я говорил от души, Мим. Твоя прическа чудесна. И в каком-то роде… неизбежна? Это правильное слово?

«Беги, Мэри. Ну же!»

Вернув способность двигаться, встаю, засовываю свои пожитки обратно в рюкзак и шагаю к двери:

– Я ухожу.

Пончомен преграждает дорогу:

– Не так быстро.

«Дыши, Мэри». Отбрасываю челку с глаз и пытаюсь запихнуть панику поглубже, глубже, глубже…

– Я закричу, – предупреждаю.

– А я расскажу о тебе.

Я вздрагиваю:

– Что?

– Я подслушал вашу с Эдом беседу – ты бы не стала пить «Хилл Бразерс Оригинальный» даже под угрозой смерти. Значит, банка, которую я только что видел, – он указывает на мой рюкзак, – не твоя. Следовательно, и ее содержимое тоже.

Его слова замораживают. Сначала сковывают льдом кишечник, потом корка расползается во все стороны, замерзают мои уши, локти, колени, пальцы ног – все конечности Мим, некогда теплой, а теперь сорокапятикилограммового ледяного чучела. До сего момента неудобную близость Пончомена сдерживали другие пассажиры и замки на дверях. Теперь остались только мы. Никаких девайсов, никаких буферов. Он выше, чем я запомнила, массивнее. Стоит передо мной, блокируя путь к безопасному стаду. Я ощущаю на себе его взгляд, как он скользит по волосам и вниз по телу, задерживаясь в неподобающих местах, и впервые за долгое время я чувствую себя беспомощной девчонкой.

Пончомен шагает ближе:

– А ты красивая, знаешь.

Меня сотрясает дрожь, кости и вены наполняются тревогой – это первобытный инстинкт, Хищник против Добычи, передаваемый тысячами поколений женщин, которые, как и я, боялись неизбежного. Все мы видели кадры свидания гиены и газели, и оно всегда заканчивается одинаково.

– Такая красивая, – шепчет Пончомен.

Я закрываю здоровый глаз. В моих мыслях уборная растворяется в красноватой дымке, углы тускнеют, будто виньетка в старом артхаусном кино. Первым делом меняются ноги Пончомена – носки разномастной обуви рвутся, обнажая короткие острые когти. Брюки на коленях и бедрах трещат по швам, под дешевой тканью отчетливо видна каждая пульсирующая мышца. Пончо застывает, затвердевает, идет рябью и обращается крапчатой шерстью; тусклая и грязная, черно-оранжево-коричневая облезлая шкура отражает красный свет комнаты… И узрите: преображение Пончомена завершено! С единственным дополнением: клыки. Сначала один, а потом и второй прорастают из-под губы, будто молодые дубки в плодородной почве.

– Ничего не случится, – хрипит он. – Ничего такого, чего сама не захочешь.

И по его тону я понимаю – наверняка, – что не первая.

– Уберись на хрен с дороги.

Пончомен хватает меня за руку чуть повыше локтя:

– Зачем ты так говоришь?

«Кричи, Мэри».

– Ты слишком хороша, – шепчет он, склоняя голову ниже.

Чувствую его дыхание – точно такое пепельное и лживое, как я и представляла.

– Я знаю тебя.

Крик зарождается где-то в животе и уже собирается взлететь, вырваться, когда…

– Знаю твою боль, – продолжает Пончомен.

«Моя боль».

– Я хочу стать твоим другом, Мим.

«Меня зовут Мэри Ирис Мэлоун, и я не в порядке».

– А ты моим?

«Я коллекция странностей…»

Хватка Пончомена усиливается.

– Мы можем быть больше, чем друзьями.

«Цирк нейронов и электронов…»

Его теплое дыхание.

«На старт…»

Его холодные губы на моих.

«Внимание…»

Его язык…

«Марш!»

Где-то в глубине мой смещенный надгортанник находит пропитанную молоком хоккейную шайбу и, собрав каждую унцию полусырой говядины и лактозы, с небывалой мощью и точностью запускает рвотную массу прямо Пончомену в рот.

Он давится, задыхается, рычит…

Вырвавшись, я распахиваю дверь и покидаю уборную. На редкость сообразительная газель полной грудью вдыхает свободу.

2 сентября, полдень

Дорогая Изабель.

Быстрая заметка: не уверена, что богатое воображение так уж заслуженно нахваливают. Думаю, у тебя оно точно имеется, но если вдруг нет – благодари богов за чудесный дар и живи спокойно. А ежели ты, как и я, проклята любовью к сказкам и приключениям в далеких-далеких галактиках и мифические существа в вымышленных странах для тебя куда реальнее людей из плоти и крови – короче говоря, настоящих живых людей, – что ж, прими от меня первой искренние соболезнования.

Потому что жизнь редко бывает такой, как ты себе навоображала.

До связи,

Мэри Ирис Мэлоун,

раба сказок

Нэшвилл, штат Теннесси

(До цели 526 миль)

12. Аномалии

В шестом классе учитель английского задал нам сложнейшее задание – найти единственное слово, лучше всего тебя характеризующее, а потом в сочинении рассказать как. Все две недели перед датой сдачи сочинения я копалась в словарях в поисках идеального определения для Мим Мэлоун. И вот наконец остановилась на слове «аномалия». (Выбирала между ним и «дерзостью», но в итоге решила, что мои многочисленные настроения гораздо проще описать понятием, коим обозначают людей, вещи и явления, не поддающиеся описанию. Это, как я думала, была логика во всей ее красе.) До сих пор помню последний абзац своего сочинения, будто все произошло вчера.

«Итак, я на сто десять процентов Аномалия, плюс, может, на тридцать три процента Независимый Дух и на семь – Свободомыслящий Гений. Моя итоговая сумма насчитывает сто пятьдесят процентов, но чего еще ожидать от живой, дышащей Аномалии. Бамс».

В те дни я все сочинения заканчивала вот этим «бамс». Оно добавляло тексту особую глубину – немного высокого класса средь непролазного мещанства. Насколько помню, я получила тройку с минусом.

Но даже сегодня, учитывая, что аномалия обозначает нечто, отклоняющееся от стандартного, нормального и ожидаемого, я не могу придумать для себя более подходящего слова.

Я ненавижу озера, но люблю океан.

Не люблю кетчуп, но обожаю все остальное, что делают из помидоров.

Я бы предпочла и почитать книжку, и пойти на вечеринку. (Хочу всего и сразу, детка.)

И заезд на станцию «Грейхаунда» в Нэшвилле напомнил мне о том, насколько я не выношу кантри-музыку… но, черт, я все же без ума от Джонни Кэша, дедушки этого жанра. И конечно, от Элвиса, но его я к кантри не причисляю. Это два любимых маминых музыканта. Мы часто сидели на ее старом продавленном диване в гараже и слушали без продыху «Man in Black» или «Heartbreak Hotel» – на виниле, разумеется, потому что как еще слушать музыку? – буквально впитывая процарапанную искренность этих двух баритонов, ведь, черт возьми, они прожили жизнь, и если кто и понимал боль, о которой пел, так это Кэш и Пресли. По крайней мере, так говорила мама. По мере взросления мои вкусы изменились, но, если подумать, и то, что я слушаю сейчас, пропитано трагической искренностью. «Bon Iver», «Arcade Fire», Эллиотт Смит – творцы, чью музыку не нужно любить, ей нужно верить.

И я верю.

Верю им.

Карл сворачивает на станцию и хватает микрофон:

– Итак, народ, добро пожаловать в Нэшвилл. Если это ваш конечный пункт назначения… что ж, вы добрались. – Он улыбается, а я гадаю, не результат ли аварии эти сколотые зубы. – Если нет, то вы опоздали на стыковочный рейс. Подойдите к кассе, там все решат. И не забудьте ваучеры, господь свидетель, вы их заслужили. – Он прочищает горло и продолжает: – Как сотрудник «Грейхаунда», я приношу извинения за случившееся на подъезде к Мемфису и надеюсь, что это не помешает вам выбрать нас для следующего путешествия. Как человек, я приношу свои извинения за случившееся на подъезде к Мемфису и не стану вас винить, если вы никогда больше не приблизитесь к «Грейхаунду». А теперь пошли прочь из моего автобуса.

Я взяла за правило никогда никому не аплодировать. Вообще не проблема – учитывая, как мало концертов и спортивных мероприятий я посещаю. Но стоит Карлу закончить речь, и пассажиры словно сходят с ума, и я тоже хлопаю, отбивая ладони, несмотря на собственное правило.

Затем стаскиваю рюкзак с верхней полки и шагаю на выход, здоровым глазом приглядывая за Пончоменом. После – назовем это «рвотный случай в туалете» – я приняла два важных решения. Во-первых, повторный просмотр «Секретных материалов» лучше отложить, потому что моя способность к чудовищным фантазиям теперь и так надолго вырвалась на свободу. А во-вторых, сдавать Пончомена я не стану. На вывод о сериале ушло три секунды. Об укрывательстве-тролля-извращенца-мокасиново-пончастого-ублюдка я размышляла весь оставшийся путь до Нэшвилла. И пусть я бы с огромным удовольствием сдала засранца копам, добраться до Кливленда – цель номер один, важнейшая, непоколебимая. Точка. Только я заикнусь о рвотном случае в туалете, и все. Меня депортируют обратно в Москитолэнд – предательницу в лапы кровососущих падальщиков. И я не только не попаду в Кливленд к маме, когда больше всего ей нужна, так еще и Пончомен расскажет про банку из-под кофе. Кэти выдвинет обвинения, меня арестуют, и День труда я проведу не с мамой, а в колонии для несовершеннолетних.

В итоге: неизвестно, нападет ли Пончомен на кого-нибудь еще. Но если сдам его, то уже достижение моей цели окажется под вопросом.

В общем, да. Паршиво. Но, честно говоря, я понятия не имею, как выкрутиться.

Пончомен маячит впереди. Он кивает Карлу и выпрыгивает из автобуса. Теперь мне нужно просто получить билет, затеряться в толпе и молиться, чтобы здесь все и закончилось. Чтобы он отправился в одну сторону, я в другую, и мы больше никогда не пересекались.

Карл сидит на водительском месте, прощаясь с каждым, кто проходит мимо. Если поначалу у меня и были сомнения в его истинности, то теперь они развеялись, даже более того. Он такой же Карл, как другие Карлы. Я улыбаюсь и даже готова пожать ему руку (что требует от меня колоссальной подготовки), но он вдруг хватает меня за плечо. Затем наклоняется, сверкая полными знакомого озорства глазами, и шепчет:

– Удачи, мисси.

Карл разжимает хватку, подмигивает с усмешкой, а я вдруг четко осознаю, кого он мне напоминает.

И это не Сэмюэл Л. Джексон.

Выбравшись из автобуса, я нахожу ближайшую скамейку и достаю дневник.

2 сентября, после полудня

Дорогая Изабель.

Что ж, давай снимем еще один слой с Гигантского Кочана моих Причин.

Реджи – это Причина № 6.

Там, в Ашленде, он всегда стоял на одном и том же углу. Военные ботинки по колено, всклокоченные волосы, грязное лицо, обаятельная улыбка. Мама сказала, что он стоит именно там (на углу Самэритэн-авеню и Пятьсот одиннадцатого шоссе, если нужна конкретика), потому что это ближайший светофор к приюту для бездомных в центре.

По средам после уроков я играла в соккер в Юношеской христианской ассоциации (самые нежеланные мои внеклассные занятия). От школы туда ехать минут пять – прямиком по Клермонт-авеню до Ист-мейн. Но мы никогда не выбирали этот путь. Нет, в маминых глазах искрилась Беззаботная Юность Прямо Сейчас, и она сворачивала на Смит-роуд, выбиралась на Самэритэн-авеню, затем на Пятьсот одиннадцатое шоссе и оттуда уже на Ист-мейн. Это добавляло к дороге десять минут, но маме было все равно. Каждую среду на том самом пересечении двух улиц она открывала окно и меняла три бакса на улыбку и божественное благословение от Реджи.

Однажды в субботу нам понадобилось купить какую-то ерундовину, и папа оказался вместе с нами в машине на том углу. Он прежде не встречал Реджи и, насколько я понимаю, не знал о маминой щедрости по отношению к бездомным. Когда мы подъехали, мама потянулась было опустить стекло, но кнопку нажать не успела, прерванная папиной речью о кучке бездомных бездельников, отбросах общества и прочем в таком духе.

– Он мог бы найти работу, – сказал он, небрежно ткнув пальцем в сторону Реджи. – Если б не был ленивым пьянчугой.

Мама посмотрела на папу и, не проронив ни слова, спокойно открыла окно.

Реджи тут же подошел:

– Привет, Ив. По-настоящему прекрасное утречко!

– Поистине так, Реджи, – ответила мама, не отрывая глаз от отца. – Вот, держи.

Я переживала, что он скажет, как только стекло поднимется. Полагаю, Реджи ощутил напряжение, потому что, взяв деньги, посмотрел прямо на меня на заднем сиденье и подмигнул. И глаза его сверкнули утешительным озорством. Потом он повернулся к маме и отсалютовал двумя пальцами. Обычно этот салют сопровождался божественным благословением, но в тот раз Реджи сказал:

– Удачи, мисс Ив.

Мама закрыла окно, по-прежнему глядя только на папу:

– И тебе удачи.

(Когда пожелает, она может быть непробиваемо ледяной.)

Позже, перед сном, я спросила, разозлился ли папа за то, что она дала Реджи три доллара. Мама ответила, что нет, но я не поверила. И спросила, действительно ли папа прав и Реджи – лишь ленивый пьянчуга. Мама сказала, что некоторые бездомные именно такие, но вряд ли это относится к Реджи. И добавила, что, даже будь это правдой, она бы все равно дала ему три доллара. Мол, не ей выбирать, кто из них по-настоящему голодает, а кто притворяется.

– Помощь – это когда помогаешь всем, Мэри. Даже если они сами не знают, что попросили.

Я согласилась, что в этом есть смысл, потому что он есть.

И до сих пор ничего не изменилось.

Вот в чем дело, Из, прямо сейчас помощь нужна моей маме. Я знаю это наверняка, даже если она сама не в курсе.

До связи,

Мэри Ирис Мэлоун,

бродяга с Самэритэн-авеню

13. На виниле все звучит лучше

– Прости, время не подскажешь?

Я поднимаю глаза от дневника и едва не наворачиваюсь со скамейки. У незнакомца сросшиеся брови, густые усы, миллион прыщей, очки с толстенными стеклами на носу и чересчур потрескавшиеся губы.

Так. Много. Всяких. Штук.

К горлу подкатывает легкая тошнота, но я сдерживаюсь.

– Простите, я просто…

«…не знаю, на какую часть вашего лица лучше не смотреть…»

Моргаю, сглатываю и наконец могу выдавать:

– Да. – Достаю телефон из рюкзака. – Почти час.

Он уходит, оставляя меня пялиться на мобильник. Двадцать восемь пропущенных звонков. Двадцать шесть от Кэти. Два от папы.

Прогресс.

Урна возле скамейки так и манит. Я могла бы просто выбросить эту глупую штуковину, раз и навсегда избавиться от Стиви Уандера и его завываний. Но все же нехотя убираю телефон вместе с дневником в рюкзак, марширую к билетной кассе и протягиваю в окошко ваучер.

– Путешествуешь одна? – плаксиво тянет дама по ту сторону, чавкая жвачкой.

На сей раз я подготовилась и вооружилась новой стратегией:

– Да, мэ-эм. Понимаете, папа отправил меня в Кливленд, чтоб пожила с матерью. Они развелись в начале года – трагедия шекспировских масштабов, потрясшая меня и толкнувшая на самоубийство. Но вот серьезно, как это сделать?

Ни капли не впечатленная дама продолжает жевать.

– Знаю, знаю, – киваю с улыбкой, – и пока вы не сказали, да, я подумала о снотворном, но сколько нужно таблеток? На свою удачу, я проглотила достаточно, чтобы навредить, но маловато для финальной точки. Обреченная бродить по улицам Кливленда, грустное дитя с половиной мозга, и все при виде меня шепчут: «Вот девчонка, которая облажалась и в жизни, и в смерти». Так что да, с таблетками покончено, но машина в гараже… звучит многообещающе, как по-вашему?

Она выдувает пузырь размером с грейпфрут, затем берет мой ваучер и взамен протягивает билет:

– Рейс шестнадцать семьдесят семь, до Кливленда. Отправление в час тридцать две. У тебя тридцать минут, детка.

– Спасибо, – благодарю я, забирая билет. – Вы просто чудо.

Центр города снаружи гудит от движения и музыки. Туристы, молодые и старые, толпятся в обувных мастерских, музыкальных магазинах и лавках с винтажными гитарами в надежде урвать чуток скидок на День труда. В дюжине витрин вживую играют группы, точно манекены, рекламирующие грохот вместо бархата. И хонкитонки, бог мой, хонки-тонки! Прежде я полагала, что это такие тихие бары, полные странных людей, заговорить с которыми мне бы и в голову не пришло. На самом деле это отвратительно громкие бары, полные странных людей, заговорить с которыми мне бы и в голову не пришло. Я шагаю мимо одного, где группа орет что-то о «грудастой телке» – наверное, своего рода официальный гимн хонки-тонк-баров. Я уже завидую себе пятиминутной давности, еще ничего о них не знающей.

Через дорогу вижу статую Элвиса в натуральную величину, и внезапно все остальное теряет значение. Покрепче сжимаю рюкзак и протискиваюсь сквозь толпу, чтобы посмотреть поближе. Статуя печальная, хотя и совершенно нереалистичная. Впрочем, волосы смотрятся как надо. Как в его поздние годы. И я вдруг понимаю, что мама была бы в восторге. Пусть мое путешествие далеко от совершенства, но я уже посетила Грейсленд и Нэшвилл – два города, напрямую связанных с Кэшем и Королем Элвисом.

Хороший знак.

Еще раз оглядевшись, засовываю большие пальцы в карманы джинсов, цепляю на лицо самую дебильную рожицу и насвистываю и улыбаюсь. Показывайте мне свои шляпы, сапоги, хонки-тонки и грудастых телок. Я Мэри Ирис Мэлоун, экстраординарная туристка.

За статуей находится магазинчик шляп. Собрав каждую каплю мэлоунской целеустремленности, захожу внутрь. Полы деревянные, люди громкие, музыка – что-то-с-чем-то… Первая попавшаяся на глаза шляпа вся в черно-белых пятнах. Из чистого любопытства беру ее и смотрю на бирку: «ИЗ НАСТОЯЩЕЙ КОРОВЬЕЙ ШКУРЫ». Одновременно круто и отвратительно.

Я делаю глубокий вдох.

Надеваю шляпу.

Гляжу на себя в зеркало.

Кладу ее на место.

И ухожу.

Если что, этого никогда не было.

Следующие девяносто секунд я толкусь в соседнем обувном, затем минут десять – в музыкальном магазе. (Серьезно, так и называется – «М-А-Г-А-З». Ничего сложного. Даже проще на целых две буквы.) Любовь к винилу – слабость, которую я унаследовала от матери и которой очень горжусь. У меня был проигрыватель задолго до того, как мои одноклассники решили, что это круто. А когда до них наконец дошло, я никого в это носом не тыкала. На виниле все звучит лучше. Это не модное веяние. Это факт.

Я едва не покупаю альбом «Remain in Light» группы «Talking Heads» в почти идеальном состоянии, но сама же себя отговариваю. Неизвестно, какие еще расходы ждут меня здесь и в Кливленде. Кстати об этом…

Питательный или нет, шайбобургер наверняка полностью из меня вышел во время рвотного случая в туалете. То есть я чертовски голодна. Подхожу к ближайшему лотку с тако, заказываю три карнитас с дополнительной порцией кинзы и съедаю все по дороге обратно к станции. Там, стараясь не поднимать головы (вдруг Пончомен где-то рядом), встаю в очередь на свой рейс у выхода «В». Через пару минут очередь начинает двигаться. Я сую руки в карманы джинсов и стискиваю мамину помаду.

Дерьмо.

Надо было купить пластинку «Talking Heads».

Ей бы понравилось.

2 сентября, 13:32

Дорогая Изабель.

Мама была величайшим будильником всех времен и народов. Каждое утро без исключений она раздвигала шторы, впуская в комнату свет, и говорила одно и то же:

– Узри же мир, Мэри, незамутненный страхом.

Вот так просто. И так чудесно. (Конечно, после Великого Ослепляющего Затмения фраза про незамутненное зрение приобрела новый смысл, но не там и не тогда.) Мама цитировала пословицу чероки, которую узнала от своей мамы, а та от своей, и так далее, вплоть до самой настоящей женщины-чероки, впервые произнесшей эти слова. (Мамин отец был британцем, а вот мать – частично чероки, что, по-моему, прекрасный пример ироничности истории.) Из, я так гордилась этим наследием… и знаешь, что сделала? Начала врать о количестве индейской крови в моих венах. На самом деле я чероки где-то на одну шестнадцатую, но кто нет? Потому я превратила одну шестнадцатую в одну четвертую. Куда весомее. Я была совсем мелкой, еще училась в средних классах и вела себя как любой ребенок того возраста. Чем больше восхищения получала от учителей и друзей, тем ближе ощущала себя к своей древней родословной, родине, племени. Но, как говорится, правду не утаишь. В моем случае она всплыла наружу под заливистый мамин смех, когда директор сказал ей, мол, школа собирается наградить меня почетной грамотой на следующем вручении премии за достижения коренных американцев.

Разумеется, ничего мне не вручили. Но даже сегодня бывают мгновения – особенно когда я наношу боевую раскраску, – когда я действительно чувствую бегущую по моим венам кровь чероки, независимо от ее разбавленности. Поэтому из той самой частички моего сердца, что качает эту подлинную кровь чероки, я передаю тебе фразу: узри мир, незамутненный страхом.

Не знаю, с чего вдруг задумалась обо всем этом. Может, из-за множества ковбойских шляп и сапог вокруг. Политкорректно? Наверное, нет. НО Я НА ОДНУ ШЕСТНАДЦАТУЮ ЧЕРОКИ, ТАК ЧТО ВЫКУСИТЕ.

Как бы там ни было, я только что вспомнила о пачке чипсов в моем рюкзаке, так что собираюсь закончить эту запись еще одной маминой пословицей.

«Когда ты родился, ты плакал, а мир радовался. Живи же так, чтобы, умирая, радоваться, пока мир плачет».

Забавно, в детстве, когда мама это говорила, я не знала, смеяться или плакать. А теперь знаю правду. Можешь и смеяться, и плакать, Из. Потому что это практически одно и то же.

До связи,

вождь Ирис Мэлоун

Я закрываю дневник и сдвигаю щеколду на «СВОБОДНО».

Новый автобус и наполовину не заполнен, так что в моем распоряжении снова весь ряд. Учитывая редкое сборище индивидуумов на борту, отсутствие соседей не может не радовать. Да я будто в цирк уродов угодила. Напоминание о моей жизни в Глубине Юга. Москитолэнд: шип в моем боку, камень в моем ботинке, яд в моем вине. К сожалению, кажется, шип, камень и яд вместе со мной отправились на север.

Место «29B» – кормление грудью.

Пассажир «26А» заснул, пока жевал сырные крекеры.

«24B» и «24А» режутся в морской бой, оглашая окрестности воинственными звуковыми эффектами.

На «21D» тапочки с Багзом Банни и футболка с надписью: «ВСЕМ ПЛЕВАТЬ НА ТВОЙ БЛОГ».

«19А» и «19B», должно быть, мать и дочь, красивый латиноамериканский дуэт. Они спят, склонившись друг к другу, и это так очаровательно. Ладно, эти нормальные.

А еще… черт, «17C» хорош. Как я его раньше не заметила? Прохожу мимо, стараясь особо не пялиться. Он похож на этого парня из «Через Вселенную». (Блин, как его зовут?) Внезапно мои любимые кроссовки и толстовка начинают казаться нелепыми. Конечно, это не лучшие из моих шмоток – джинсы, например, отличные, хоть и слегка окровавленные. Но да, толстовка… хм-м. Утром надо было надеть старую мамину футболку с «Led Zeppelin», облегающую во всех нужных местах. По крайней мере, я мо…

«Какого черта?»

Добравшись до своего места, замираю. Бумажный сверток – коричневый, тонкий, квадратный – прислонен к моему рюкзаку. Я сажусь, беру его и сразу понимаю, что внутри. Я купила достаточно пластинок, чтобы узнавать их на ощупь.

Альбом «Remain in Light» группы «Talking Heads».

В почти идеальном состоянии.

Когда до меня доходит, кровь бросается в голову, приливает к щекам. Я приподнимаюсь и через спинку переднего сиденья оглядываю следующие.

И вот он.

Тролль-извращенец-мокасиново-пончастый-ублюдок, в шести рядах от меня, улыбается, как гиена.

В фильме моей жизни я ломаю пластинку пополам, открываю окно и выбрасываю куски на шоссе. Но поскольку окна в «Грейхаундах» не открываются, остается довольствоваться первым. Безумно жаль, потому что мама любит песни Дэвида Бирна, но ни одна частица Пончомена не осквернит наше совместное прошлое. Я вытаскиваю пластинку из конверта и ломаю надвое.

Улыбка гиены меркнет.

Рухнув обратно на сиденье, я дышу, думаю, адаптируюсь. Возможно, он вовсе за мной не следит. Вдруг у нас просто совпадает маршрут. И что, теперь не ходить в туалет? Весь оставшийся путь оглядываться через плечо? Еще не слишком поздно сдать ублюдка копам, пусть это и поставит крест на моей Цели.

«Соображай, Мэлоун».

Я бросаю обломки пластинки на соседнее сиденье. Полуденное небо снаружи уже заволокло дымкой. Смотрю на него здоровым глазом и размышляю… У меня есть деньги. Есть мозги. И нехилая интуиция.

«Что ж, интуит, на старт».

Достаю карту с отмеченным маршрутом, которую получила вместе с билетом. Следующая официальная остановка – Цинциннати.

«Внимание».

Я могу взять такси или… поймать тачку.

«Бамс».

Вот оно. Как лучше всего добраться до мамы, состоявшей в европейской гильдии автостопщиков?

«Бросить автобус».

Я вытаскиваю из рюкзака пакет чипсов. Они теплые и хрустящие, и, еще не начав есть, я решаюсь.

Я хочу сойти. Сбежать от всего: случайных остановок, странных запахов, неуютной близости Пончомена. Я брошу автобус в Цинциннати. По крайней мере, буду уже в нужном штате. Если честно, план почти без недостатков, разве что…

Сгорбившись, я поворачиваюсь и выглядываю из-за сиденья.

Хрум.

«17C» в трех рядах позади меня, через проход, прижимает к окну цифровой фотик.

Хрум.

Он старше меня – вероятно, чуть за двадцать, так что это не совсем уж исключено… ну, я имею в виду финал, где мы поженились и с тех пор путешествовали по миру вместе. Сейчас пятилетняя разница может показаться огромной, но когда ему будет пятьдесят четыре, а мне сорок девять, пфе, ерунда какая.

Хрум.

В нем есть что-то от кинозвезды, но не совсем. Как будто он мог бы покорить Голливуд, если бы не его гуманитарная деятельность, или волонтерство, или чистая совесть, несомненно до краев наполненная правдивостью, порядочностью и любовью к бездомным.

Хрум.

У него длинные каштановые волосы и прекрасные темно-зеленые глаза. И щетина на его лице совсем не подростковая, а такая… грубая, да, но не только. Она навевает мысли об охотниках и строителях. И плотниках. Говорит, что человек часто находится вне дома. Гребаная необитаемо-островная щетина – вот что это.

Хрум.

Темно-синяя куртка на молнии сидит на нем идеально, плотно облегая торс, как… ну, как что-то. Плечи у него не широкие, но и не узкие; джинсы не в облипку и не свободные, ботинки не чистые и не грязные.

«17C» – ровно такой, какой нужно.

Моя совершенная аномалия.

Хрум.

Очевидно сделав снимки, он убирает фотоаппарат под сиденье и достает книжку. Волосы, ботинки, куртка, камера… он реально именно настолько северо-западный, прехипстерский и постгранжевый, насколько мне нравится. Прищурившись, пытаясь разобрать, какую книгу он читает, хотя не думаю, что…

Черт.

Отшатываюсь на свое сиденье. Он меня видел? Кажется, видел.

Хрум.

Но мне все равно нужно сосредоточиться на игре…

Хрум. (Эти глаза.)

…если хочу осуществить свой новый план.

Хрум. (Эти волосы.)

Мы прибудем в Цинциннати, и моргнуть не успеешь.

Хрум. Хрум. Хрум.

Я переворачиваю пакет, целясь себе в рот, но вместо этого осыпаю крошками лицо и волосы. Слава богу, у сидений высокие спинки.

Независимость, штат Кентукки

(До цели 248 миль)

14. Грамматические безобразия

– Сколько хочешь шариков?

Сквозь стекло я смотрю на дюжину лотков с мороженым.

– А сколько можно?

– Мм… Сколько хочешь.

– Ха, ну да, ладно. Тогда вот что, – я смотрю на бейдж продавщицы, – Гленда, если я возьму сколько хочу, то умру. Вот буквально насмерть. К тому же, у меня правда нет желания перебивать чей-нибудь рекорд в этой области. А потому… каков текущий рекорд по шарикам?

Гленда вздыхает:

– Семь.

Джекпот.

До Цинциннати осталось ехать всего минут двадцать, но наш водитель (чье имя я уже забыла, но, уверяю, оно полная противоположность Карлу) настоял на остановке, дабы все отведали пирога. Да, все верно. Пирога. Он объявил в микрофон, что в «Закусочной Джейн» самые лучшие пироги по эту сторону могучей Миссисипи, и будь он проклят, если проедет мимо, не умяв кусочек, и, дескать, если мы хоть немного соображаем, то тоже попробуем, а позже, конечно, еще и спасибо скажем.

Естественно, я решила, что больше никогда не притронусь к пирогам. К счастью, через дорогу от закусочной я увидела небольшой магазинчик под названием (без шуток) «Мороженое – здесь-с-собой-везде-всегда» и просто не смогла устоять. (Да и с чего мне вообще сопротивляться своим желаниям?)

Гленда наскребает шарики, я расплачиваюсь и вскоре уже шагаю обратно с дважды-шоколадно-кофейно-малиново-мятно-карамельно-лимонным вафельным рожком – самая счастливая девчонка по эту сторону могучего, мать его, Тихого океана.

На парковке перед закусочной мигает огнями патрульная машина. Особой суматохи вроде нет, но на заднем сиденье коп кого-то сурово отчитывает.

Я наблюдаю за происходящим, прислонившись к автобусу, а мои попутчики пялятся из окон забегаловки. Это один из тех трейлеров без колес, которые всегда вызывают у меня недоумение.

Снимать с машины колеса, чтобы превратить ее в недвижимость, так же бессмысленно, как покупать кровать и из ее древесины колотить стулья. Но больше всего в «Закусочной Джейн» меня тревожит даже не это. Больше всего меня тревожит табличка на двери:

«ВХОДИТЕ,» МЫ ОТКРЫТЫ

Лижу мороженое и смеюсь. Некоторые безнадежны, когда дело касается кавычек. Как будто этот конкретный знак препинания вгоняет их в полнейший ступор. Наверное, невелика беда, но, кажется, это довольно широкая сеть кафешек, могли бы и не позориться.

Вглядываюсь в окна в поисках Пончомена, но не нахожу. Плевать. Меньше чем через час мы так и так распрощаемся.

– Я так и знала, Пурье, ты не слушаешь!

Из закусочной вываливается пара в одинаковых ковбойских шляпах, и, судя по голосам, разговор у них серьезный.

– Куды ж я денусь, дорогая, но ежли ты не закончишь здесь, в Независимости, то не закончишь никада.

Лимонное мороженое застревает в горле.

– Ай, чтоб тебя, Пурье, заткнись и послушай хоть секунду.

– Простите, – вмешиваюсь я, – вы сказали, Независимость?

Мужчина вскидывает на меня взгляд, будто револьвер. Изо рта его вылетает комок табака и приземляется в миллиметре от моих драгоценных кроссовок.

Enchanté, Пурье.

– И чё теперь?

«О господи, получилось!» Я здесь. Возле дома Ахава, племянника Арлин, пловца, купившего автозаправку. За эстакадой как минимум четыре заправки – это может быть любая из них.

– Слышь, – начинает Пурье, – эт а-адин из величайших пограничных городов Мерики. Я, блин, лучше чмокну мартышку в зад, чем буду терпеть инсинуации о Независимости.

На мгновение зависаю, пытаясь осмыслить, как человек может одновременно не выговаривать «Америка» и знать слово «инсинуации». Его спутница сует правую руку в карман жилета, и на миг меня охватывает вполне обоснованный страх, что сейчас она пальнет. Но вместо пистолета она вытягивает фляжку и, сделав длинный глоток, передает ее Пурье.

– Конечно, сэр… Я бы никогда не посмела. Независимость кажется очаровательным городком. Я только…

«Свободные земли…»

– Прикалываешься? – оглядывает меня Пурье.

В относительно комфортном автобусе решение его покинуть далось мне довольно легко, а перспектива добираться до Кливленда автостопом прямо лучилась авантюризмом. Но от вида провинции Кентукки ожидающая меня действительность оседает в животе, точно кирпич.

– Чё с ней, на хрен, не так, Пурье? – шепчет женщина.

Пурье качает головой.

Я бросаю на землю остатки мороженого и влетаю в двери автобуса:

– Спасибо, ребят. Продолжайте в том же духе!

Прыгая по ступенькам, я представляю Арлин – гранд-даму старой закалки, законодательницу пенсионной моды и мою подругу, что сжимала деревянную шкатулку так, будто от этого зависела ее жизнь. Может, так и было. Теперь у меня есть шанс доставить посылку, чтобы закончить начатое Арлин и почтить ее память.

У меня есть шанс осуществить ее Цель.

И будь я проклята, если им не воспользуюсь.

Я хватаю рюкзак с верхней полки и несусь к выходу, как вдруг замираю от звука голоса…

– Сваливаешь?

Развернувшись на верхней ступеньке, вижу, что «17С» (все такой же офигенный) стоит на коленях на заднем сиденье пустого автобуса. Он вновь держит возле окна камеру – очевидно, я прервала какую-то фотосессию.

– Что? – шепчу я, а в голове вертится: «О чем ты, черт возьми, думала, обрезая волосы?»

– Я спросил, не сваливаешь ли ты, – повторяет он.

Я делаю шаг в проход и отбрасываю челку с глаз. Это простой вопрос, требующий простого ответа, но язык будто намертво прирос к нёбу. Я почти уверена, что мне нужна пластика носа, и подмышки чешутся, как… что за фигня?

«Соберись, Мэлоун».

Я киваю и улыбаюсь, а «17С» тоже кивает и раздвигает губы в полуулыбке. Господи, если это только половина, даже вообразить не могу, какова же она в полную силу. У него синяк под глазом, которого я раньше не замечала. Но и фингал не портит эти темно-зеленые глаза – яркие, потрясающие, незабываемые. Брови у него густые… не пушистые, а просто толстые, будто нарисованы широкой стороной маркера.

– Что ж, удачи, – говорит «17С».

Полицейская машина за окном прямо в его поле зрения. Он невольно косится туда, потом краснеет и закрывает объектив крышкой.

– Ага, – бормочу я. – И тебе удачи.

Он откидывается на спинку сиденья, смеживает веки и шепчет:

– Спасибо. – И почти не слышно, на выдохе: – Она мне понадобится.

В фильме моей жизни есть сцены и диалоги, а не опыт и дискуссии. Вместо друзей – подобранные актеры. Вместо мест – декорации. И в этот момент – идеальный момент фильма – я моргаю в замедленном темпе. Камера фокусируется на моих глазах, жадно поедающих загадочного «17С». Зрители тихо млеют от восторга, и сердца их сжимаются от надежды, печали и мечтательной тоски по романтике. Увы, девушка уходит, а парень остается – все как всегда. Вероятность того, что их истории снова пересекутся, не делает сюжет правдоподобнее. Хотя, полагаю, все зависит от того, что вы считаете правдоподобным.

Сквозь тысячи метафорических миль в мои уши проникает нежный голос: «Ты удивишься, узнав, во что я готова поверить в наши-то дни».

Ведомая верой Арлин – и ее драгоценной деревянной шкатулкой в рюкзаке, – я схожу с автобуса. Прямо сейчас я отчаянно хочу к маме. Чем бы она ни болела, она нуждается во мне, точно знаю. Но во всех моих любимых фильмах есть нечто общее: особые моменты, когда остро чувствуешь, что режиссер раскрывает не только историю персонажа, но и свою собственную. Эти моменты прекрасны, пронзительны и ужасно редки.

Понятия не имею, что в этом ящичке, но я часть его истории, как и он – часть моей.

Я выхожу на улицу, размышляя о роли «17С» в моем фильме. Трудно представить, как бы наши персонажи могли снова пересечься. Но я пока ничего не сбрасываю со счетов, потому что больше всего на свете ненавижу предсказуемые финалы.

15. Фиговое положение

– Пришла за восьмым?

Вряд ли моя улыбка кого-то может одурачить.

– Подколола, Гленда. А если серьезно, как поживаешь?

«Как поживаешь?» Я совершенно не умею общаться с людьми.

Прочистив горло, выдавливаю:

– Я тут подумала, вдруг ты подскажешь, где найти заправку некоего Ахава.

Гленда исчезает за прилавком, и в витрине появляется ее рука с ложкой.

– Знаю, вопрос странный, – продолжаю я, – но это важно.

Она от души зачерпывает шарик с печеньем. Я терпеливо жду, решив, что Гленда думает. Но стоит ей выпрямиться, понимаю – нет, не думает. Она оргазмично-энергично поедает мороженое.

Я знаю, что лучше промолчать, но не сдерживаюсь:

– Вкусно тебе?

Гленда причмокивает губами:

– Не знаю никого с таким именем. Если, конечно, ты не о «Моби Дике».

Я представляю, как карабкаюсь на витрину, хватаю ее за лохмы с секущимися концами и окунаю лицом в лоток с мороженым. Вдруг это мое призвание: Мим-хулиганка. Но, глядя на самодовольную физиономию Гленды, я решаю уничтожить ее любезностью. Поднимаю обе руки и изображаю воздушные кавычки по краям всего трех слов:

– Спасибо тебе, Гленда.

«Мороженое – здесь-с-собой-везде-всегда» всего в нескольких минутах ходьбы от всех четырех заправок, что скучковались по ту сторону эстакады. Туда я и направляюсь. Вцепившись в лямки рюкзака, шагаю по мосту. Всякий раз, как снизу въезжает автомобиль, вся конструкция слегка колеблется, и в моей голове возникает один из сценариев: дорога под моими ногами обваливается; мост прогибается, и я падаю вниз на шоссе; мне на голову приземляется кусок бетона; все взрывается чудовищным облаком обломков, как на видео с одиннадцатого сентября…

«Какого хрена, Мэлоун!»

Срочно нужно поднять настроение. Я должна делать то, что делают все счастливые люди, когда счастливы.

Пытаюсь насвистывать.

Ника Дрейка.

Оказывается, это невозможно. С тем же успехом можно отбивать чечетку под заглавную тему из «Челюстей». Если задуматься, может, поэтому я всегда чувствовала особую связь с Ником. Бьюсь об заклад, он тоже не выносил, когда кто-нибудь расплескивал вокруг беспричинно хорошее настроение. (Покойся с миром, Ник.) За остаток пути мне удается поймать идеальный баланс между «счастлива» и «несчастна» – в этом промежутке на удивление узкий спектр эмоций.

Вывеска у ближайшей заправки так выцвела, что я даже примерно не могу разобрать надпись – то ли название сети, то ли еще что. Вероятно, что-то нелепое, вроде «У Эда». Боже, да ведь наверняка так и есть. Точно кактус посреди пустыни, на краю парковки торчит пыльный таксофон, напоминая мне о мобильнике, что, в свою очередь, напоминает о Стиви Уандере, а тот уже о Кэти, а Кэти – о папе. Они, наверное, волнуются. Или даже уже сходят с ума.

Пофиг.

Когда толкаю дверь, сверху звякает колокольчик.

– День добрый! – приветствует человек за стойкой.

Я уже почти стянула рюкзак с плеч, когда увидела табличку с его именем:

ПРИВЕТ, Я «ЭД». К ВАШИМ УСЛУГАМ

Он Эд. В кавычках. Поздравляю, Вселенная, ты победила.

Разворачиваюсь на пятках и выхожу на улицу. И мне плевать, даже если это бойфренд Ахава. Отныне у меня новая политика, и она непоколебимо жесткая: никаких Эдов, хватит.

Владелец следующей заправки – парень по имени Моррис, хмурый и трагичный. К счастью, его ответы на мои вопросы сводятся к коротким «ага» и «не-а», и мы довольно быстро расходимся как в море корабли. Третья заправка принадлежит какому-то-не-Ахаву, а последняя – из сети «Шелл». Молодая девица за стойкой выдувает гигантские пузыри из жвачки и предлагает мне бесплатные сигареты. (Иногда я думаю, что «Шелл» может захватить мир, и с трудом верю, что никого больше это не волнует. Только представьте, скоро на каждом углу Мерики вот такие чвакающие девицы будут предлагать бесплатные сигареты несовершеннолетним. Для протокола: меня это тревожит, еще как.) Каким-то образом я оказываюсь под тем самым мостом, который недавно рушился в моем воображении, и наблюдаю, как мой автобус уносится на север без Мим.

Когда он проезжает мимо, я поднимаю руку – не прощаясь, а желая счастливого пути.

Ну вот, как говорится, и все.

Я одна в Независимости.

Какой ужасный исход.

Вытаскиваю мамину помаду и кручу ее в пальцах, пытаясь решить, как быть дальше. Может, дело в не по сезону теплой погоде или в осознании, что я навеки вечные распрощалась с «17С», или в осадке от общения с зачуханной Глендой, или в недостатке крепкого сна, но я чувствую себя крайне мятежной и опустошенной. Все эти Эды, Моррисы, Не-Ахавы, Девицы-с-жвачкой-и-бесплатными-сигаретами и бесконечные неудачи, неприятности и сотни других «не» высушили меня до капли.

Так что в задницу.

Я собираюсь присесть. Прямо здесь. Всего на минутку.

Я подтягиваю к себе колени, упираюсь в них лбом и гляжу на землю. Трещины в асфальте складываются в силуэт кролика. Вздернутый нос, длинные лапы, пушистый хвост, все на месте.

Вот странность.

16. Белый кролик

– Почему бы тебе не присесть, Мим?

– Почему бы тебе не сдохнуть?

– Мэри, сядь. Мы с твоей мате… мы с Кэти должны тебе кое-что сказать.

– Ох срань. Пап, серьезно?

– Боже, Мим, следи за языком.

– Эта женщина мне не мать. И я не Мэри – не для тебя.

– У нас есть новости. Ты хочешь их услышать или нет?

– Эй, эй, я Уолт.

Я просыпаюсь.

Кролик на месте, но сменил оттенок. Я тру глаза, и размытая пара зеленых кедов обретает четкость.

– Эй, эй, я Уолт.

Тени деревьев по обе стороны шоссе удлинились, движение стало тяжелее, замедлилось. Час пик. С проклятием поднимаюсь и отряхиваю джинсы от земли. Перевязанная нога пульсирует от долгого импровизированного сна в неудобной позе.

– Эй, эй, я Уолт.

Владелец кедов примерно моего роста, моего возраста и, насколько я поняла, стоит тут и здоровается весь день. Его волосы, торчащие из-под бейсболки «Чикаго Кабс», не столько длинные, сколько неухоженные и скатанные, как у бродячих дворняг. В одной руке Уолта кубик Рубика, в другой – почти пустая пол-литровая бутылка «Маунтин Дью». И прежде чем я успеваю представиться, он запрокидывает голову и глотает последние капли газировки. Так авторитетно.

Мои губы сами собой расползаются в улыбке.

– Привет, Уолт. Я Мим.

Он кивает и протягивает руку с бутылкой. Я трясу ее, и вдруг пространство и время сдвигаются.

Лето перед третьим классом. В дом напротив въехали новые соседи. У них есть сын, Рикки, примерно моего возраста. У нас одинаковые велики – офигительно неоновые «Швинн», – и этого хватает, чтобы моментально подружиться. Рикки невнятно говорит и туго соображает, но быстро ходит. Каждый шаг его решительный и резкий, как будто он вечно куда-то опаздывает. Мы тусуемся все лето, и все чудесно. А потом начинается школа. Тай Зарнсторф на глазах всей спортивной площадки говорит:

– Эй, Мим, если ты так сильно любишь Отсталого Рикки, почему бы вам не пожениться?

Все смеются. Я не понимаю почему, но знаю, что это плохо. И разбиваю Таю нос, заработав отстранение на весь день. Тем же вечером за ужином я спрашиваю у мамы, что значит «отсталый» и отсталый ли Рикки.

– «Отсталый» – это подлое слово из лексикона подлых людей, – говорит мама. – У Рикки синдром Дауна, и это лишь означает, что он чуть медленнее, чем большинство.

Через несколько минут папа уходит в туалет, а мама жует и откашливается:

– Есть удел похуже, чем медлительность. Ты ведь сломала нос другому мальчику? Тому, что высмеивал Рикки?

– Да, мэм, – отвечаю я.

– Хорошо. – Она откусывает новый кусочек.

– Эй, эй, ты в порядке?

Я возвращаюсь в реальность, к парнишке, что прямо сейчас сует в карман джинсов пустую бутылку из-под «Маунтин Дью». Именно так поступил бы и Рикки.

– Ты сделал «Дью», Уолт?

Он заливисто хохочет, и мое сердце плавится и растекается лужей по дороге.

– А ты что делаешь? – спрашивает Уолт, переключившись на кубик Рубика.

– В смысле?

– В смысле… Что. Ты. Делаешь?

Никак не могу перестать улыбаться.

– Ну, я… похоже, я случайно вздремнула под эстакадой.

– Нет, – говорит он, дьявольски сосредоточенный на поворачивании сторон кубика. – Я про часть больших штук.

Слова Уолта в лучшем случае расплывчаты, в худшем – бессмысленны. Но так уж вышло, что я точно понимаю, о чем он.

– Я пытаюсь добраться до Кливленда. – Это не ложь, хоть и не соответствует духу вопроса. – К Дню труда, если возможно.

– Почему?

Движение машин под мостом практически застопорилось. Если я хочу найти попутку, то самое время. Начинаю разглядывать водителей в поисках подходящей кандидатуры – ну, кого-нибудь, кто не похож на маньяка с топором.

– Причины сложны.

– Почему? – снова спрашивает Уолт.

Дико не хочется оставлять этого парнишку на обочине, но он ведь тут явно не один.

– Уолт, а ты с другом или… с мамой?

– Нет. Она на белых подушках. В гробу.

Я поворачиваюсь к нему – выглядит вполне серьезным.

– Эй, эй, гляди. – Он показывает мне собранный по цветам кубик. – Сделано. Хорошо сделано. Сделано и хорошо.

– Уолт… где ты живешь?

Он снова перемешивает стороны кубика, запрокинув голову, как будто не доверяется сам себе, мол, не подглядывай.

– Нью-Чикаго. Любишь блестящие штуки? У меня там много блестяшек. И бассейн. – Уолт осматривает меня сверху донизу. – Сейчас ты довольно грязная. Бассейн не помешает. А еще есть ветчина.

Меня зовут Мэри Ирис Мэлоун, и я на сто процентов заинтригована.

– Хочешь пойти со мной? – спрашивает он.

Я убираю челку с глаз и забрасываю рюкзак на плечи. Всего в нескольких шагах по дороге ползут машины, заманивая меня гулом двигателей.

– Не уверена, что смогу, приятель. Я бы хотела, но…

Уолт молча разворачивается и уходит.

Наблюдаю за его уходом и, непонятно почему, чувствую себя распоследним куском дерьма.

В череде машин одна останавливается («субару» с пластиковым пузырем на крыше, похожим на гигантскую поясную сумку), и стекло со стороны пассажира ползет вниз.

– Подвезти?

За рулем симпатичная женщина – она проверяет зеркало заднего вида, а потом улыбается мне. На заднем сиденье предположительно ее сын режется в какую-то портативную видеоигру.

– Пробка рассасывается, милая, – говорит женщина. – Или запрыгиваешь, или нет.

Я открываю пассажирскую дверь и сажусь:

– Спасибо.

– Не за что. – Женщина убирает ногу с тормоза, и мы медленно ползем вперед.

Проезжаем заброшенное белое здание справа. Ну ладно, грязно-белое. Настолько грязно-грязно-белое, насколько возможно.

– Едешь отмечать День труда?

Я ставлю рюкзак между ног:

– Вроде того.

– Как и все вокруг. – Женщина кивает на пробку перед нами. – Длинные выходные, народ выползает из всех щелей.

Я вежливо киваю. Ее сын на заднем сиденье хнычет и бормочет что-то о том, что смерть – отстой. Полагаю, речь о смерти в игре.

– Итак, – продолжает женщина, – откуда ты?

– Кливленд, – говорю, гадая, во сколько еще ответов мне обойдется эта поездка. Затем тянусь к карману за успокаивающим прикосновением к боевой раскраске.

– Чудесный город. Мы любим Кливленд, да, Чарльз?

Оно говорит еще что-то, но я не слушаю.

Я вообще ничего не делаю.

Помада исчезла.

– …и игра в индейцев на папин день рождения, да, Чарльз?

Потянувшись вниз, расстегиваю рюкзак – шкатулка, банка из-под кофе, бутылка с водой, футболки, носки… помады нет.

– Остановитесь, – бормочу я.

– Прости?

Где я видела ее в последний раз? Из автобуса выходила точно с ней. И когда та глупая девица предложила мне сигареты, цилиндр лежал в кармане. И когда я заснула… то держала его в руках.

– Пожалуйста, можете остановиться? Мне нужно выйти.

– Уверена?

«Пусть помада будет под мостом».

– Да-да, притормозите.

Навеки безымянная женщина сворачивает к обочине. Я хватаю рюкзак, выдавливаю полуискреннее «спасибо» и мчусь обратно к мосту.

«Прошу, пусть она будет там».

Из-за пробки мы успели отползти ярдов на сто, не больше. Под мост я прибегаю едва дыша и обыскиваю каждый миллиметр рядом с местом, где уснула. С учетом моего половинчатого зрения я проверяю все четырежды, но тщетно. Помады здесь нет. Пялюсь на землю, не в силах шевелиться, не в силах думать, просто… совсем без сил. И пока сознание смиряется с новой реальностью – что я явлюсь к маминой больничной койке без одной из основных Причин, – я вдруг вижу.

Не помаду.

Опустившись на колени, провожу пальцами по трещинам в асфальте: нос, хвост, лапы… такой специфический силуэт, мой Тротуарный Кролик.

«Любишь блестящие штуки? У меня там много блестяшек».

Я вижу фигуру на горизонте, каждый шаг решительный и резкий, как будто он куда-то опаздывает.

Я опускаю голову и стартую.

– Тебе нравятся «Кабсы»? – спрашивает Уолт.

Все попытки поднять тему утраченной помады срубаются на корню такими вот вопросами. Нравится ли мне желтый цвет? А колбаса? А динозавры? Это марафон предпочтений, и я медленно отчаиваюсь:

– Не знаю, Уолт. Конечно.

Спорт – это Штука, согласна, просто не моя. Футбол, баскетбол, соккер и да, хоккей – все кажется мне ерундой. Однако бейсбол мне приятен. Или по крайней мере понятен. Еще до «последних новостей» бейсбол был из того немногого, чем мы с мамой и папой наслаждались втроем. Думаю, нас притягивала особая атмосфера игры: индивидуальность каждого игрока и команды; сложные стратегии, основанные на том, кто подает, кто бьет и кто ловит; детали, дюймы, статистика. К тому же это расслабляет. Три часа в день на ухоженном поле – полагаю, моя семья идеализировала этот вид праздного отдыха, потому что в нашем доме с подобным мы редко сталкивались. У меня никогда не было любимой команды, но я достаточно разбираюсь в бейсболе и знаю, что «Кабс» – самая невезучая команда в профессиональной лиге. То есть история еще не знавала таких неудачников, как «Чикаго Кабс».

– Хочешь пойти на игру? – Лицо Уолта загорается восторгом. – Сначала поедим, а потом можем сходить на матч. Если получится достать билеты. – Он вскидывает указательный палец, будто озаренный гениальной идеей. – Нам нужны билеты. Билеты.

Время идет, пробка на шоссе рассасывается, и мимо нас теперь проносят лишь случайные машины по дороге к закату. Мы шагаем туда же по обочине… странная парочка.

– В общем, Уолт… я не злюсь и ничего такого, понимаешь? Если ты взял помаду. Мне просто нужно ее вернуть. Это важно.

– Блестящая помада?

Гляжу на Уолта искоса, гадая, понимает ли он, что выдал себя с потрохами.

– Да. На ней есть кое-что блестящее.

Он кивает:

– Не-а, у меня такой нет.

И стоит мне задуматься, что неплохо бы физически обыскать пацана, как он ныряет под ближайший поручень и исчезает в примыкающем к дороге лесу.

– Сюда, Мим!

Там, под мостом, вариант отправиться дальше без боевой раскраски был приемлемым. Но не теперь. От одной только мысли ехать дальше, когда я точно знаю, где она…

Розовое солнце вдали становится тускло-малиновым.

Вскоре оно совсем скроется. Я вздыхаю и сворачиваю к тенистому лесу.

– Все страньше и страньше, – шепчу.

И с дерзким темпераментом Алисы перебираюсь через поручень и следую за своим белым кроликом в чащу.

17. Фейерверки в мыслях

И под ногами шепот мертвых листьев, как будто знак – пора остановиться! То лес в тиши дарует мгле секреты – совсем не то, что шум шоссе и света.

«Чтоб тебя, Мэлоун, завязывай думать пятистопным ямбом!»

Вслед за Уолтом, диковинным путником, я шагаю в гору. Минут через двадцать земля начинает выравниваться. Еще через пять деревья редеют, и я вдруг понимаю гораздо больше о положении мальчишки.

Посреди расчищенной круглой поляны, будто пациент с эмфиземой, стоит потрепанная синяя палатка. Несчастный выцветший брезент перекошен, изодран и залатан. Рядом с мертвым кострищем из перевернутого молочного ящика торчит море сковородок и кастрюль. Мокрые футболки с рекламой кровельных компаний, церковных футбольных лиг и неизвестных рок-групп болтаются на тощих ветках по всему периметру поляны.

Ярдах в десяти благоухает неглубокая яма с испражнениями, пронизывая запахом всю округу. И даже не знаю, радует меня или пугает коробка туалетной бумаги рядом с ней.

«Никогда, – думаю я, натягивая ворот толстовки на нос, – даже через миллион лет. Буквально через миллион. Никогда к ней не приближусь».

– Это мои владения. Нью-Чикаго. – Уолт исчезает в палатке.

Удерживая расстояние между собой и дерьмоямой, я забираюсь на валун размером с машинку «смарт». У меня проблемы с восприятием высоты, так что получается не с первой попытки, но получается. Далеко внизу изредка мелькают автомобильные фары – единственный признак человеческой жизни. Местечко точно изолированное, будто в каком-то постапокалиптическом фильме про зомби. Прищурившись, гляжу сквозь облезлые осенние деревца, пока свет фар не размывается, превращаясь в сияние звезд – космическое доказательство существования мира за пределами этого. Автомобили мелькают и мелькают, игнорируя не только этот детский лагерь на вершине холма, но и самого ребенка. Я знаю точно, потому что женщина на «субару» остановилась не ради Уолта. Она остановилась ради меня.

– Готова поплавать?

Уолт глядит на меня огромными, полными энтузиазма глазами. Он вооружился фонариком, снял футболку и нацепил короткие обрезанные шорты. Зато бейсболка и зеленые кеды на месте, как и заразительная улыбка, от которой мое сердце сжимается. Такими же улыбками обменивались мы с папой, когда стряпали вафли, только Уолт каким-то образом делает ее лучше, словно, я не знаю… бельгийские вафли или типа того.

– Вот, – он протягивается мне комок джинсовой ткани, – мои запасные.

Спрыгнув с валуна, я беру шорты и держу их перед собой. Они намного шире в талии и намного короче, чем любые шорты из моего прошлого.

Уолт вскидывает указательный палец и разворачивается на пятках:

– Сюда, идем к моему бассейну!

Он топает по лесу, голый по пояс, бледнокожий, с юношеским пушком на груди и ногах, и заливисто хохочет, потрясая в воздухе указательным пальцем. И нужно отдать ему должное – у мальчишки в этом мире нет ничего, что он мог бы назвать своим, но поглядите, как он счастлив. Нет семьи? Нет друзей? Нет дома? Не беда. Эй, эй, он Уолт, и он жив, и этого достаточно. На фоне его ситуации мои проблемы кажутся бесстыдно подростковыми. Как будто я испорченный ребенок, что дуется и требует новую дорогую игрушку.

Я иду за Уолтом на другую сторону дерьмоямы, где темнеет озеро. Он кладет фонарик на камень и раскидывает руки в стороны, словно – та-дам! – открывает шоу.

Вода за его спиной коричневая, напоминающая ржавую жидкость, что вытекала из недр моего первого автобуса.

Отбросив мысли о дизентерии, гадаю, кто на самом деле владеет этой земли. Если меня не прикончит какая-нибудь смертельная амазонская бактериальная бацила, то пуля из ружья местного хозяина – запросто.

Я открываю рот, чтобы сказать, мол, прости, приятель, это без меня. Но почему-то говорю:

– Сейчас вернусь.

И, шагнув за дерево, быстро снимаю толстовку, обувь, носки и джинсы. «Что за хренотня, Мэлоун?» Это безумие, я знаю, но почему-то не могу перестать смеяться. Все прекрасно понимаю, но, засовывая ноги в секси-шорты, едва не наворачиваюсь из-за неконтролируемого хохота. А выйдя из-за дерева, вижу Уолта посреди озера. Он бьет по воде, плещет себе в лицо, придуривается как может.

– Что с твоей ногой? – спрашивает он, вдруг резко обеспокоившись.

– Попала в аварию на автобусе. – Я все еще хихикаю. – Но я в порядке.

– Автобус врезался? – Уолт выбирается на противоположный берег.

– Перевернулся на шоссе. Но я не пострадала, правда. Это просто царапина.

Ответ его, кажется, устраивает. Он отходит на несколько шагов и поднимает свой любимый указательный палец:

– Сделаешь вот так, Мим, хорошо? Вот так, смотри.

И несется к озеру с яростью командира времен Гражданской войны, ведущего солдат в бой. Но точно так же – или даже больше – Уолт при этом похож на долговязого пятилетнего ребенка, который только сейчас понял, для чего ему нужны руки и ноги. Он несуразен, неуклюж и сверхпрекрасен. В паре ярдов от кромки воды он спотыкается и кубарем летит в озеро. А потом его голова всплывает на поверхности, как яблоко.

– Ха-ха! Мим, ты видела? Очень хорошо получилось. Ладно. Твоя очередь.

Пячусь назад, гадая, на что еще готова ради этого ребенка, пусть он и украл мою боевую раскраску, и бросаюсь в мутные глубины. На удивление, вода освежает внутри и снаружи. После моря улыбок и смеха рот болит, но мне все равно, потому что я здесь, с Уолтом, наслаждаюсь Беззаботной Юностью Прямо Сейчас.

Маме бы он понравился.

Мы с Уолтом устраиваем короткое водно-плескательное сражение (потому что потому), а потом я плаваю на спине, позволяя озеру сочиться меж пальцами рук и ног. Луна новая, но яркая, и какое-то время я смотрю на нее здоровым глазом.

– Ты поможешь своей маме, – шепчет Уолт, и это не вопрос.

Он плавает невдалеке, глядя на меня в тусклом свете, – ничего жуткого или типа того, просто острый прямой взгляд. Рикки делал так же.

– Откуда ты знаешь, Уолт?

Он уходит с головой под воду, оставляя меня в напряженном ожидании. Потом всплывает, трет глаза и улыбается:

– Я тебя слышал. Пока ты спала. Под мостом.

Чудесно.

– Что еще я говорила?

– Что-то про фейерверки, – тихонько отзывается он. – И другие штуки. Не знаю. У меня в мыслях тоже бывают фейерверки.

Теперь моя очередь нырять. Отбрасываю назад стриженые волосы, убираю с глаз взъерошенную челку и поворачиваю голову к Уолту. Итак, он слышал о моих Важных Штуках.

– Я понимаю, – шепчет он. – Ты нужна маме. И она нужна тебе.

Бывают случаи, когда разговоры лишь выдавливают слезы. Потому я плаваю в тишине, наблюдаю за последними штрихами совершенного восхода луны, и в этот момент небесного откровения осознаю, что объезды придуманы не просто так. Они обеспечивают безопасную дорогу к месту назначения, помогают избежать ловушек. Бултыхание в озере с Уолтом – это, безусловно, объезд. И может, я никогда не узнаю, каких ловушек избежала, но… чистую душу чертовски сложно найти, и если Уолт – мой «объезд», так тому и быть. Если честно, я бы не удивилась, используй он словечки вроде «манифик».

Я закрываю зрячий глаз и смотрю на себя будто бы сверху, как могла бы смотреть на москита, парящего над горячим озером. Я вижу Мим: ее лицо, бескровное и усталое, ее бледную и блестящую кожу, ее хрупкие ломкие кости… И армию деревьев вокруг. Она плавает с мальчиком, с которым познакомилась пару часов назад, она тоскует по маме, тоскует по своей прежней жизни, тоскует по всему, что было. А теперь она плачет, потому что после моря смеха просто не может сдержать это чувство, самое худшее чувство в мире…

«Я устала от одиночества».

– Тебе нужна помощь?

Тихий голос Уолта возвращает меня в настоящее, к реальности, к объезду.

Я, Мэри Ирис Мэлоун, улыбаюсь яркой новой луне. И, вытирая слезы, гадаю: неужто все наконец изменилось?

– Да, Уолт. Еще как нужна.

18. Калеб

Круг посвященных в тайну моей боевой раскраски довольно узок. Его не существует, если честно. Никакого круга. До аварии это был только мой секрет. А может, и до сих пор остается. Охваченные ужасом неминуемой смерти и последующей жаждой добиться успеха там, где другие потерпели поражение, – и в самом деле, нет человека успешнее выжившего – пассажиры, возможно, были заняты чем-то поважнее Мим Мэлоун, бродящей среди обломков с изрисованным помадой лицом, будто Афина, богиня войны. Надеюсь на это. Потому что от мысли, что Пончомен видел эту мою сторону мне хочется выдрать себе челку с корнем.

– С кем мы воюем?

– Ни с кем, Уолт. Стой смирно.

В свете потрескивающего костра я держу лицо Уолта в ладонях, принимая его в свой эксклюзивный клуб. Хотя без помады (которая наверняка где-то в синей палатке) приходится использовать грязь. К счастью, недостатка в ней нет.

– Ну вот, – говорю я, увенчав двустороннюю стрелку точкой посредине. – Готово.

Уолт улыбается, смеется, отплясывает джигу вокруг костра.

– Теперь я должен разрисовать тебя, Мим?

– Нет, спасибо, приятель. Я сама.

Я погружаю палец в мягкую грязь и с точностью хирурга наношу импровизированную боевую раскраску. Я впервые делаю это без зеркала, но, как выяснилось, у меня превосходная мышечная память. Закончив, хватаю еще одну банку ветчины и разваливаюсь перед огнем, еще больше чувствуя себя Мим, чем прежде. Мы с Уолтом вдвоем сидим с перемазанными грязью лицами и едим, будто король и королева не-знаю-чего… Хэмелота, наверное. Уолт отрыгивает, закрывает рот рукой и безудержно хохочет, а я думаю, с кем нужно встретиться, чтобы задокументировать этот смех как восьмое чудо света. Наконец его эхо стихает, и Уолт достает кубик Рубика.

– Мне нравится наш москтиный макияж, – говорит он.

Я представляю, как штат Миссисипи разваливается и погружается в залив, как в том сне, оставляя после себя только полчище мстительных москитов.

– Что?

Радостно поворачивая грани кубика, Уолт указывает на свое лицо:

– Это москит.

И он прав. В линиях, которые я совершенствовала часами – вертикальная ото лба до подбородка, двусторонние стрелки на щеках, горизонтальная чуть выше бровей – легко угадывается силуэт москита. Худосочно-палочный силуэт москита, и все же москита.

– Тебе понравилась ветчина? – спрашивает Уолт между щелчками кубика.

Все еще переваривая открытие, что все это время рисовала москита, я не отвечаю.

– Я купил ее на отцовские деньги.

– Что? – как в тумане переспрашиваю я.

– На отцовские деньги. Он дал их мне, когда отправил в Шарлотт. А сейчас они в тайнике, с моими блестящими штуками.

Даже не знаю, от какой части его истории я офигела больше всего.

Хотя нет. Знаю.

– Уолт, где твой отец?

Он мгновение смотрит в небо, размышляя.

– Уолт?

– В Чикаго, – говорит наконец, возвращаясь к кубику. Зеленая сторона собрана. – Эй, эй, зеленые готовы.

Пробую снова, максимально прямо:

– Уолт, почему ты не живешь с отцом?

Он крутит, щелкает и не обращает на меня внимания. Я вспоминаю его недавние слова, мол, его мама в гробу. Если отец остался один с ребенком с синдромом Дауна… боже, конечно, он не мог просто вручить пацану деньги и отослать прочь. Уолту ведь не больше пятнадцати-шестнадцати!

– «Кабс» из Чикаго, – продолжает он складывать остальные стороны кубика. – Они хорошие. Мои любимые.

Бедный ребенок. У меня не хватает духу сказать ему, что его любимая бейсбольная команда хуже всех.

– Да, Уолт. «Кабсы» невероятны.

– Да, подруга, – покачивает он головой. – Эти «Кабсы» невероятны. Мы должны как-нибудь сходить на игру. Но сначала нужно достать билеты. – Уолт вскидывает указательный палец. – Билеты.

– О чем болтаете, ребятки?

Тень за спиной Уолта могла появиться хоть пять секунд, хоть час назад. Это жутко, но самое жуткое, что Уолт не испуган. Он не подпрыгивает, не отрывает взгляд от кубика, вообще не реагирует. Говорящий выходит из-за деревьев, как настороженный хищник. Он высокий. Очень высокий. И на нем такая же красная толстовка, как на мне.

– О «Кабсах», Калеб, – отвечает Уолт. – Мы болтаем о «Кабсах».

Парень по имени Калеб хватает банку ветчины, падает рядом с Уолтом и открывает банку зубами:

– Уолт, что я говорил тебе о «Кабсах»?

Уолт хмурится, заканчивая сторону с синими квадратиками:

– Что «Кабсы» отстой.

Калеб кивает с набитым ртом:

– Верно. «Кабсы» отстой, чувак. Всегда были и будут, улавливаешь?

Я вдруг остро осознаю нехватку одежды. Почему-то перед Уолтом в таком виде щеголять не возражала, но с этим новеньким… в общем, я не собираюсь вставать и светить короткими шортами и мокрой футболкой. Как могу, прикрываю ноги пледом.

– А что это такое у вас на лицах? – спрашивает Калеб, глядя на меня через костер.

Вот хрень! Совсем забыла про боевую раскраску. Круг посвященных становится все шире.

– Ничего. – Я судорожно ищу оправдание. – Мы просто… ничего.

Калеб кивает и улыбается перепачканными ветчиной зубами. Что-то есть такое в его голосе, улыбке, запахе, одежде, волосах, крючковатом носе и подвижных глазах, отчего я чувствую себя неловко – будто монахиня в борделе, как говорила мама. Он сидит прямо передо мной, существо из плоти и крови, но, клянусь богом, ощущается скорее как тень, нежели как человек. Он достает из кармана пачку сигарет, сует одну в рот к недожеванной ветчине и прикуривает.

– Хм, вы просто ничего? – говорит, затягиваясь и пережевывая. – Очень красноречиво, солнышко.

– Меня зовут Мим, придурок.

Я натягиваю плед до самого подбородка и представляю себя в маленькой комнате наедине с Калебом. Он связан, а у меня нунчаки, катаны, сай и посох бо. Я – потерянная супер-Мим-дзя-черепашка.

Он выбрасывает недоеденную ветчину в лес, встает и берет новую банку:

– Как скажешь, Мим Придурок. Похоже, ребятки, у вас тут состоялась милая беседа о мамах, папах, цветочках, радуге и прочей ерунде. Присоединяюсь: мой старик любил творческий подход. Сукин сын лупил меня до потери пульса всякой домашней утварью, улавливаете? Утюгом, кастрюлями, сковородками, тостером и тому подобным. В том числе и без всякого повода. Пьяницей он не был, а то, наверное, это б можно было назвать поводом. Но дело в том, что для злобствования он не нуждался в алкоголе, улавливаете? Он и по трезвости справлялся. Но, видите ли, однажды я вырос. И знаете, что сделал? Достал из гаража огнетушитель и выбил из ублюдка дерьмо.

Калеб завывает, как волк, и вновь выбрасывает ветчину в лес. Неужто он моя полная противоположность: грубый курящий идиот, который мусорит жестянками на природе? Он смеется, и смех перерастает в кашель, напоминая о респираторных проблемах старушки Арлин. Вот только она была древняя, а этому вряд ли больше восемнадцати.

– В итоге государство сплавило меня приемным родителям, – продолжает Калеб, взяв себя в руки. – Уже на вторую ночь у них мой приемный папаша по имени… – Он стучит пальцами по подбородку, явно играя на публику. Он знает имя приемного отца или же просто все выдумывает. – Реймонд, точно. Так вот, Реймонд заносит кулак, но я-то уже наученный. Хватило с меня сковородок.

Калеб опускает ложку, которой ел, и вглядывается в огонь. Глаза его пылают.

– Я зарезал этого сукина сына на его же кухне.

Клянусь, он – тень. Говорящая, жующая, курящая, бранящаяся тень.

Уолт встает, какое-то время возится вокруг, потом идет к палатке:

– Принесу одеяла.

Ненадолго мы с Калебом остаемся одни. Я избегаю зрительного контакта, пялюсь на землю.

«Не поднимай взгляд».

Шуршание Уолта из палатки смешивается с потрескиванием костра, а то – со стуком моего сердца, и дальше – с ревом крови в венах, и все смешивается, и смешивается, и смешивается…

Я поднимаю взгляд.

Сквозь умирающее пламя Калеб таращится на меня, и я вспоминаю, как гас наш старый телевизор. Папа отказывался покупать новый. Цвета в углах экрана тускнели, грозя в скорости превратить каждый фильм в черно-белый. Но больше всего мне запомнилось, что, когда этот старый телик выключали, он издавал легкий щелчок, прежде чем экран пустел. Щелчок, сметавший в небытие истории и героев, как будто их никогда не существовало.

В глазах Калеба я вижу тот старый телевизор.

Выключенный.

Словно историй и героев никогда не было.

2 сентября, поздняя ночь

Дорогая Изабель.

Мыслей на тему реальности и отчаяния вагон! Фактически они лезут со всех щелей. Объясняю: я только что познакомилась с тем, кто пугает меня до чертиков. Когда я это пишу, он спит (думаю-надюсь-молюсь) по другую сторону костра, потому я должна действовать тихо и быстро.

Дело вот в чем: этот человек напоминает мне о некогда испытанном ужасном чувстве – из тех ужасных чувств, которые могут оказаться не такими уж и плохими, как мне запомнилось. Поэтому лучше все записать, ведь это прекрасный способ все разложить по полочкам. В общем, пишу.

Три года подряд в день своего рождения я тайком убегала из дома, чтобы сходить в ретрокинотеатр с моим другом Генри Тимони. Подружились мы в библиотеке, когда заметили, что оба читаем «Парк юрского периода» Майкла Крайтона. Отношения пошли в гору, когда Генри обругал фильм за то, что мистеру Хаммонду удалось удрать с острова Нублар живым. Я, будучи рационально мыслящей пуританкой от литературы, согласилась. Но все же заметила, что все, чего фильму не хватило в плане тонких нюансов и научной достоверности, более чем компенсировали спецэффекты, операторская работа и божественный Джефф Голдблюм. Генри, будучи рационально мыслящим пуританином от кино, согласился. (Строго блюдущие киношный рейтинг родители понятия не имели, что я записала «Парк юрского периода» поверх их фильмов с Кэрол Бернетт и украдкой смотрела его годами.)

– А ты много знаешь о «Парке юрского периода» – сказал Генри. – Для девчонки.

– Я много знаю о многом, – отозвалась я. – Для кого угодно.

Генри кивнул и поправил очки, и мы быстро стали тем, кем всегда были – друзьями по умолчанию.

И вот, словно перст судьбы, в ретрокинотеатре, где (как понятно) показывались исключительно старые фильмы, в тот самый уик-энд, когда мне исполнялось одиннадцать, крутили «Парк юрского периода» Но поскольку рейтинг у фильм «13+», родители не могли меня отпустить.

Так что мы с Генри разработали надежный план.

Для начала мне полагалось улизнуть из дома после ужина, пока родители смотрят вечерние новости. У старшего брата Генри, тупого качка по имени Стив, в кинотеатре работал друг, и он согласился продать нам билеты, несмотря на возраст. А Стив должен был свозить нас туда и обратно. Меня влекло к Стиву, как может влечь ничего не понимающую, неполовозрелую девчонку. Он был красавчиком? О да. Конечно. Еще каким. Но никакая сексуальность не могла сгладить неправильное использование слова «буквально» чрезмерную увлеченность словом «бро» и совершенно непостижимое произношение слова «библиотека» Вроде: «Короче, бро, я вчера буквально помер в библотеке, когда…» Увы, в мои одиннадцать сложно было устоять перед таким потрясающим образцом мужественности.

Даже с проблемами в плане тонких нюансов и научной достоверности «Парк юрского периода» на большом экране оказался в сто раз круче, и к концу сеанса мы с Генри навсегда позабыли о критике в адрес фильма. Домой я ехала на заднем сиденье «джетты» Стива и, пока он рулил по заснеженным улицам, плавилась, наблюдая за пульсацией мышц у основания его шеи. (Да, согласна, странно, но здесь я могу быть честной – секс узнал обо мне задолго до того, как я узнала о нем.) Когда машина свернула на подъездную дорожку к моему дому, я увидела включившийся свет и поняла, что нажила проблемы. Стив и Генри на прощание пожелали мне удачи. Родители ждали на диване. Скрестив ноги. Молча. Мама поднялась и щелчком выключила телик. Думаю, подробности ни к чему. Вернувшись, я напоролась прямо на наказание.

Домашний арест. На неделю.

На двенадцатый день рождения очередной приступ непослушания привел меня в кинотеатр на «Горец 2: Оживление» (Должна заметить, что родители могли и не утруждаться с наказанием, ибо сам фильм оказался достаточной карой. Кошмар.) Затем Секси Стив отвез нас по домам, и, поскольку я была на год старше, в мыслях появились новые образы: никакого «бокс-ринг-грудь-удар» скорее «спальня-пол-грудь-обжимашки» Ну и шагнув на обледеневшую дорожку, я вообще не удивилась, что свет включен. Стив и Генри пожелали мне удачи. Я вошла и получила очередную неделю домашнего ареста.

На мой тринадцатый день рождения мы выбрали «Сияние» которое оставило меня в раздрае на несколько недель. А когда Стив повез меня домой, тринадцатилетняя я уже смотрела сквозь всю эту ерунду. И в сексуальном плане Стив для меня умер. Когда он свернул к моему дому, я приготовилась к наказанию. Сбегать тайком, как в плохом фильме, веселиться с Генри, возвращаться со Стивом и, наконец, попадаться – тогда я бы ни за что в этом не призналась, но поимка с поличным была такой же частью моих именинных традиций, как и все остальное.

Но в тот вечер свет не горел. Я вылезла из «джетты» под поздравления Стива и Генри, мол, наконец-то мне все сойдет с рук, оцепенело кивнула и вошла в дом.

Пустая комната, телевизор включен, но без звука.

Никто не ждал.

Не злился.

Не волновался.

Боже мой, Из… надеюсь, ты не знаешь, каково это.

До связи,

Мэри Ирис Мэлоун,

друг по умолчанию

Р. S. Лучше бы я этого не писала.

19. Талисманы разочарования

Я просыпаюсь все в тех же обрезанных шортах, лицо перепачкано грязью, в животе бурлит. Ноющая боль зарождается в кончиках пальцев ног и, излившись в вены и артерии, мчится по органам и мышцам прямиком к легким. Но кинетическая сила боли ничто в сравнении с силой воли Мим.

Так обычно чувствуешь себя посреди ночи. Не знаю, который час, но собственные кости говорят мне, что где-то между двумя и четырьмя утра.

Сажусь, и дневник падает с груди. Я убираю его в рюкзак, натягиваю кроссовки и крадусь к дерьмояме. (Еще раз поздравляю, Вселенная. У тебя поразительное чувство юмора.) Обходя тлеющие угли костра, замечаю, что спальное место Калеба пустует, но за острым расстройством желудка это кажется таким ничтожным. Словом, сейчас все кажется незначительным, кроме моего воющего кишечника и постоянного эмбарго на консервированную ветчину.

Когда удается успокоить бурление, мир снова наполняется всякими… ну, важными штуками. И отсутствие Калеба – это определенно важно. Я не успеваю толком обдумать эту мысль, как слышу невдалеке шум.

И замираю… затихаю… слушаю.

В какой-то момент пребывания в Нью-Чикаго мои уши адаптировались к беспрестанному эху – какофонии птичьего щебета, шороха листвы, потрескивания веток и прочих естественных звуков осени. Я закрываю глаза и просеиваю эти звуки, как старатель песок в поисках золота.

Да, точно какой-то шепот.

Я осторожно иду к краю поляны. К деревьям-паукам с тонкими ветвями, по мертвым листьям, шуршащим точно старый пергамент, в приглушенном лунном свете… ночной лес – жуткое местечко. Тихая речь приводит меня к дубу. У его основания стоит боком одна тень, высокая и жилистая, и говорит с кем-то незримым. Я опускаюсь на четвереньки, погружаю костяшки пальцев в мягкую грязь, мечтаю не дышать так громко. Голоса на самом деле два.

– …в том и есть план. Срубить весь куш. Без всякой херни.

– А как же девчонка? – спрашивает Калеб.

После нашей короткой беседы у костра его голос я узнаю где угодно.

– Милая помеха, да?

Они говорят обо мне.

– Она симпатичная. – Опять Калеб. – Даже в грязи.

Луна достаточно яркая, чтобы разглядеть силуэт Калеба, но второго я с этого ракурса не вижу.

– Не спускай глаз с цели, Калеб. Если девчонка будет путаться под ногами, придется с ней разобраться. Ты ведь справишься?

Короткая пауза. Этот второй голос странно гортанный, будто человек ест торт во время разговора.

– Калеб?

– Что?

Он то ли сплевывает, то ли еще что, затем повторяет:

– Если девчонка будет путаться под ногами, ты с ней разберешься.

Мой пульс несется как олимпийский спринтер.

– Да, – шепчет Калеб. – Конечно.

– Прекрасно. Мы уже близко, ты чувствуешь?

Затаив дыхание, подползаю ближе и вдруг представляю, как выгляжу со стороны: крадущаяся по темному лесу в этих нелепых обрезанных шортах, со спутанными и перепачканными мутным озером волосами, да еще и с размазанной боевой маской на лице, которая наконец-то действительно играет роль камуфляжа.

– Ага. Четыре сотни должны сработать.

– Черт, да у пацана наверняка там больше припрятано. В последнюю нашу попытку у него были деньги в спальном мешке. Так что проверим там, плюс чемодан.

Я все приближаюсь, по листве, вокруг кустов, очень медленно, но если быстрее, я потеряю фактор скрытности. Мне нужен фактор скрытности. Фактор скрытности жизненно важен.

– Мы с тобой испытали столько, что на две жизни хватит. Нам нужен новый старт. Пляжи, девицы, и кто знает, может, получится найти работу в кино. Дерьмо, да наша история стоит миллионы!

– Или даже миллиарды, – добавляет Калеб.

– Ты иногда как ляпнешь… Ничто не стоит миллиарды. Но нам хватит и миллионов.

Касаюсь лба кончиками пальцев, размазывая пот. Затем приседаю как можно ниже и устремляюсь вперед, быстро, тихо, эффективно. Обогнуть последнее дерево, нырнуть и перекатиться за колючий папоротник. Уже могу сказать, что скрытые инстинкты меня не обманули: я в идеальном положении, чтобы увидеть, с кем говорит Калеб. Задерживаю дыхание и всматриваюсь сквозь папоротник.

– Я мог бы стать писателем, – вещает он. – Всегда хотел писать.

По спине бегут мурашки. Калеб меж тем кривится и отвечает сам себе:

– Ага, напишем все сами. Так больше денег останется.

Затем возвращает нормальное выражение лица и обычный голос:

– Конечно, больше денег. Но также это откроет множество дверей, понимаешь? Для других начинаний.

Я зажмуриваюсь, мечтая, чтобы все оказалось сном. Благодаря какой-то чудесной звуковой аномалии я слышу, как отец, находящийся в сотнях миль отсюда, шепчет мне на ухо: «Это редчайшие первые записи Шнайдера о симптомах шизофрении. Мысли вслух, спорящие голоса, комментирующие поступки голоса, соматическая пассивность, вынимание, внедрение и транслирование мыслей, бред восприятия…» И вот я уже в нашей гостиной в Ашленде, играю в магазин, одновременно изображая голоса кассира и покупателя. «С ней что-то не так, Ив».

Не открывая глаза, для равновесия хватаюсь за папоротник. Он колет ладонь, и крик вырывает меня из воспоминаний.

– Кто здесь? – спрашивает Калеб.

Это был мой крик.

Теперь мамина очередь шептать мне на ухо…

«Беги, Мэри».

Развернувшись, мчусь прочь, меж деревьев, ветви царапают кожу. Я – Стрела Ирис Мэлоун, олимпийская чемпионка в спринте по лесу, лечу прямо и верно, сосредоточенная на попадании в яблочко, на поляну. Вырываюсь из чащи и, нырнув на свое место, натягиваю одеяло до подбородка и закрываю глаза.

Калеб ломится сквозь лес, его длинные шаги нарушают чистоту звукового ландшафта. И я вновь поражаюсь, даже сильнее прежнего, сколь он неестественен, нечеловечен. Шорох и треск все ближе и ближе. Вот уже в паре метров и… шаги замирают у моей головы.

Глаза закрыты, сердце колотится, я статуя.

Тянутся минуты.

Калеб стоит надо мной, я знаю, и ждет, когда пошевелюсь.

Верите или нет, притворяться спящей перед психопатом посреди леса гораздо сложнее, чем кажется.

Я молюсь, чтобы правый глаз на самом деле был закрыт, а дыхание замедлилось – рука, приземлившаяся на грудь, когда я нырнула под одеяло, поднимается и опускается с каждым вздохом.

Звуки леса постепенно отступают.

Звуки внутри моего тела набирают обороты.

Калеб там.

Я знаю.

«Не двигайся, Мэри».

Когда-то я лежала в постели, держа руку на сердце, как сейчас, и слушала, как ссорятся родители. Тогда и обнаружила, что если сосредоточиться, то можно своими внутренними звуками заглушить крики мамы и папы. Кровь течет по венам, мысли растягиваются и скрипят. Иногда я даже слышала, как растут мои волосы. Очень странно, согласна. Но, безусловно, самое худшее – это учащенный грохочущий пульс. Я слушала чавкающий удар за ударом и размышляла о том, чего не сделала, и о том, чего не сделала и даже не знала, что не сделала. И обо всех сердечных переживаниях, которых не испытала, о всякой любви и тому подобном, и что если прямо там – или прямо здесь – и прямо сейчас… вдруг мое сердце перестанет биться?

тук…

тук…

тук…

Калеб не шелохнулся. Физически ощущаю его неуютную близость.

Каждый вздох, вдох и выдох, подъем и падение.

Я думаю о тех днях, когда лежала в кровати, испуганная не родительским криком, а тем, что он означал. И вот что я узнала: невозможно гадать, когда твое сердце остановится, и при этом не представлять, что, вероятно, сейчас и есть тот самый момент.

«Кофе нет», – первая мысль после пробуждения.

«Я жива», – вторая.

Тру глаза, мечтая, чтобы мозг достал свои колеса из грязи и заработал.

– Доброе утро, солнышко.

У костра сидит Калеб во всем своем теневом великолепии. Из одного уголка его рта торчит сигарета, из другого – ложка с ветчиной. Он достает еще одну банку из коробки и протягивает мне. К горлу подкатывает тошнота, сглатываю и трясу головой.

– Мне же больше достанется, – шепчет Калеб.

Сотрясаясь всем телом, сажусь и натягиваю одеяло на плечи. Наверное, я заснула, пока притворялась спящей. Я бы сказала, чертовски эффективно.

– Как спала? – Губы Калеба чуть искривляются в улыбке.

– Как бревно, – вру. – А ты?

– И я.

Я быстро оглядываю поляну, избегая внимательных глаз Калеба.

– Где Уолт?

– У дерьмоямы, – бормочет он, жуя и затягиваясь.

А сам так и косится на палатку. Полагаю, он уже все обыскал и денег не нашел, иначе давно бы смылся.

«Он пытается решить, что делать со мной».

Жаждая избавиться от вчерашней боевой раскраски, я зарываюсь в рюкзак в поисках салфеток для снятия макияжа. Какая разница, косметика или грязь? Должно получиться. К сожалению, салфетки на самом дне, и приходится перебирать все мои многочисленные талисманы разочарований: деревянная шкатулка (о где же ты, Ахав?), мобильник (тридцать девять пропущенных), пузырек «Абилитола» (если привычка – королева, то я – Джокер), короткое письмо («Подумай что будет лучше для нее. Пожалуйста, измени решение») и последнее, но не по значению – банка «Хилл Бразерс» (караул, меня украли у хозяйки!). Жестокие разочарования поутру проще переварить под чашечку свежего кофе. Но поскольку в Нью-Чикаго, похоже, живут исключительно на испорченном мясе и сомнительных бобах, я вынуждена глотать разочарования всухомятку.

Я выуживаю салфетки и начинаю оттирать грязь с лица.

– Ты знаешь… – говорит Калеб.

Его сигарета истлела до фильтра. Высосав из нее последние соки, он бросает окурок в пепел от вчерашнего костра и поднимает взгляд. Его пустые глаза рождают внутри странное ощущение – комбинацию сражения и полета. Словно ожидая, что его приговор сам собой озвучится и осуществится, Калеб сидит с открытым ртом, обвиняет меня духом, но не словом. Пока что. Кое о чем не обязательно говорить вслух. И можно до посинения притворяться неосведомленной, но я была там. Я видела темные уголки его души. Я знаю мрачный секрет Калеба: не кто он, а что. Тень. Психозадый-Голлум-Голлум-шизо-гребаная-тень.

– Эй, эй, Мим!

Из леса, застегивая штаны, выходит Уолт. Его лицо все еще в засохшей грязи. Увидев мою чистую кожу, он замирает:

– Война закончилась?

Господь, благослови и храни Дом Уолта веки вечные!

– Конечно, Уолт. Иди сюда, я вытру.

Калеб забрасывает свое одеяло в палатку. Невысказанные обвинения так и висят в воздухе.

– Что ж… – Он зевает. – Наведаюсь-ка я к яме, а потом искупаюсь в озере. Уолт, когда вернусь, нам надо поговорить.

– Хорошо, Калеб.

Он смотрит на меня и подмигивает:

– С тобой тоже, сладкая.

И исчезает в лесу прежде, чем я успеваю презрительно сощуриться. (Особый взгляд, который я берегу для самых отъявленных мудаков.)

Очистив лицо Уолта, я забрасываю салфетки обратно в рюкзак. Здоровый глаз цепляется за пузырек «Абилитола», и на мгновение я представляю чучело огромного гризли, что осуждающе качает головой. Вижу его острые когти, стеклянные глаза, вываленный язык… дыхание перехватывает, и я запихиваю таблетки поглубже.

«Пофиг. Денек можно и пропустить».

– Эй, Уолт, – зову я, а план уже потихоньку формируется.

Уолт жует ветчину – так, будто это его первая, последняя и единственная еда в жизни, – и наблюдает, как синешейка выковыривает из земли червяков.

– Уолт, прием, – шепчу я.

Похоже, птица отчаянно нуждается в раннем завтраке. Уолт в восторге.

– Эй, эй, – отвечает он, все еще глядя на синешейку.

– Ты когда-нибудь бывал в Кливленде?

Наконец он поворачивается ко мне. В ушах вновь звучит мамин голос: «Узри же мир, Мэри, не замутненный страхом».

Опыт у меня ограниченный, но я знаю, насколько редко удается ощутить связь с другим человеком. И еще реже – понять, что именно ощутил.

Камера приближается, в кадре пронзительные глаза Уолта.

Затем мой собственный крупный план.

И связь протягивается между нами, извивается, будто тот червь на земле. Более того, мы оба это чувствуем.

Вдалеке плещется Калеб, издавая нелепые звуки.

Уолт смотрит в сторону озера и шепчет:

– Ему это не понравится.

Славься, Дом Уолта, веки вечные, аминь!

– Нет, Уолт, не понравится.

20. Бежим, бежим, бежим

Как же приятно вновь сменить дурацкие обрезки на настоящую одежду. Я бы даже сказала, восхитительно. Нацепив рюкзак, я сую один из запасных пледов Уолта под лямки на груди. Сам он последние несколько минут набивал один из этих жестких чемоданов а-ля пятидесятые консервированной ветчиной, одеялами и бог знает каким еще хламом из синей палатки.

– Ну все. – Я кладу ладони Уолту на плечи. – Нам нужно вернуться на эстакаду. А оттуда поедем, лады?

Просто держись рядом и…

Внезапно он вскидывает руку с зажатой в ней маминой помадой, будто чемпионский факел.

– Я нашел твою блестяшку, – говорит, избегая моего взгляда.

Я тянусь за ней, но не могу оторвать глаз от Уолта – он вот-вот заплачет.

– Спасибо, Уолт, – благодарю я, забирая помаду.

Он молча прижимается ко мне и нежно обхватывает за талию. Поразительно, насколько естественно все выходит, словно команда ученых разработала эти руки для искренних объятий. В них он выражает все, что хочет, но не может сказать. Я чувствую его боль и детскую невинность, радость, свободу и еще что-то… полагаю, саму жизнь. Самые лучшие штуки из самых лучших мест.

– Нам пора, – шепчу я, убирая помаду в карман.

Калеб затих, и в моей голове уже крутятся всевозможные жуткие сценарии.

Уолт поправляет бейсболку, хватает чемодан в одну руку, а кубик Рубика – в другую и устремляется вниз по склону.

Чуть ли не бегом.

Заросли тут густые, но его это не замедляет ни на миг. С удивительной легкостью Уолт просачивается меж кустов и деревьев. В отличие от меня, болтающейся позади, точно вылетевшие из колеи сани – бессистемно, зигзагами.

Вскоре за нами раздается хруст и шорох – кто-то еще шагает по опавшим листьям. Уолт наверняка тоже это слышит, потому что разгоняется еще сильнее.

– Куда вы так спешите? – скрежещет Калеб.

Уолт уже мчится во весь опор, шагов на десять опережая меня.

– Мим? – кричит он через плечо.

– Я здесь, приятель! Не останавливайся!

Калеб за моей спиной хрипит, будто хочет что-то сказать, но не может. Похоже, сигареты взяли свое, и легкие теперь просто умоляют о воздухе. Увы, Калеб не единственный почти выдохся. То ли виноват прерывистый ночной сон, то ли просто моя юношеская выносливость себя исчерпала. У подножия холма мы переваливаемся через металлические перила. Утро, выходной, так что движения замерло. Прямо сейчас я бы отдала все наличные из банки Кэти, лишь бы мимо проехала какая-нибудь легковушка, грузовик, фургон… хоть кто-нибудь. Моя голова болтается, лямки рюкзака ослабли, обувь шаркает по асфальту, каждый шаг дается все труднее, все медленнее.

Мы пробегаем мимо того самого места под мостом, где я встретила Уолта. Всего лишь вчера, но, боже, будто месяц назад. А потом он обегает миниатюрный холм, прорывается сквозь ряд кустов и мчится на гравийную парковку того строения, что я видела из окна «субару».

Грязно-белого. Настолько грязно-грязно-белого, насколько возможно. На кране одинокой колонки посреди участка висит рукописное объявление:

«87 ИЛИ НИКАКОЙ»

Это автозаправка.

Звезда спорта Уолт выбегает на финишную прямую. Даже с тяжелым чемоданом, бьющим по коленям, он добирается до двери первым. Вижу, как он вытаскивает из-за автомата со льдом связку ключей, открывает дверь и заходит внутрь. Калеб наступает мне на пятки. Ноги горят. Я вваливаюсь в проем, слышу, как Уолт захлопывает и запирает дверь и как Калеб бросается на сдвоенное толстое стекло. И вот так холодный и собранный Калеб уступает место какому-то зомби-маньяку, что долбит кулаками по двери, хрипит и беснуется полоумным быком.

Я поворачиваюсь кругом, пытаясь отдышаться. Пусто и темно – заправка еще закрыта.

– Уолт, что мы здесь делаем.

– Следуем указанием, – говорит Уолт, подпрыгивая на пятках. – Он велел бежать. Бежать и сообщить ему. Когда возникнут проблемы, я должен ему сообщить.

Я мгновение перевариваю это странное заявление:

– Кто «он»?

Уолт сгибается пополам, опуская чемодан и кубик Рубика на плиточный пол. Затем поворачивается к холодильнику, достает «Маунтин Дью» и, сделав длинный глоток, вытирает рот рукавом:

– Каратэ-пацан.

21. Откровения на крыше

Черт, да мальчишка полон сюрпризов.

– Что? – спрашиваю я, только звучит это скорее как «Что за хрень ты несешь?».

Уолт смотрит на меня без всякого выражения, склонив голову точно пес.

– Уолт?

Ноль реакции. Вообще. А потом – все сразу. Он бросает бутылку из-под газировки в ведро, закидывает чемодан на кассовую стойку, перепрыгивает через нее и исчезает за углом по ту сторону.

Как я и сказала… полон сюрпризов.

Я тоже перебираюсь через прилавок. За последнюю пару дней моя бедная нога натерпелась. Такими темпами эта царапина, наверное, заживет каким-нибудь жутким шрамом. Еще один пунктик в список моих медицинских странностей.

За углом успеваю увидеть зеленые кеды Уолта на верхней ступеньке лестницы, а потом они исчезают в потолочном люке.

– Уолт, подожди!

Калеб уже не долбится в дверь, и это, мягко говоря, тревожит. Представляю, как он, будто змея, вползает в воздуховод – шипит, щелкает языком, жадно ищет, как бы еще проникнуть внутрь.

Взбираюсь по лестнице и через тот же люк вылезаю на крышу. По-прежнему утро, но солнце разгорается в полную силу, заливая гравий и цемент. Широкие трубы, вентиляторы и всевозможные ржаво-корявые штуковины точно сорняки растут через каждые метра полтора. А в самом центре заправочной крыши воткнут огромный резервуар. Он круглый, как надземный бассейн, но с высокими бортиками – метра два с половиной, наверное, – и занимает больше половины поверхности крыши.

– Где он, Ал?

Иду на звук голоса на другую сторону резервуара и вижу Уолта рядом с человеком-китом весом в полтора центнера. Мужик в солнцезащитных авиаторах и без рубашки сидит на раскладном стуле, потягивая напиток из бокала с зонтиком. Он жутко бледный, что только подчеркивают размазанные по лицу темные масляные пятна. Живот его, слой за слоем, нависает над резинкой плавательных трусов.

– Уолт… – Я указываю на толстяка: – Ты ведь его тоже видишь?

Огромный живот колышется от смеха. Потягивая дайкири через безумную соломинку, мужик переводит взгляд с Уолта на меня:

– Нет, я лишь плод твоего воображения, малышка. Или ты ожидала увидеть гусеницу, курящую кальян?

Уолт, игнорируя нас обоих, прыгает на пятках:

– Где он, Ал, где он?

Я подхожу к ним в тень искусственной пальмы, изо всех сил стараясь не блевануть на один из трех слоев живота Бледного Кита.

– Уолт, дружище, нужно сваливать с этой крыши.

Здесь мы легкая добыча.

– Ты кто такая? – спрашивает Бледный Кит.

И вот картинка из самых ярких уголков моего воображения: автомобиль меняет этому мужику масло. Удается выдавить только:

– Мим.

– Мэ-эм?! – восклицает Кит. – Что это за имя?

Просто не верится, что ему еще хватает наглости кого-то критиковать.

– Уже добрался до дна бокала? В восемь-то утра? – Я вновь обращаюсь к Уолту: – Слушай, времени нет. Калеб не в своем уме. Только вопрос времени…

– Это очень некрасиво с вашей стороны.

Резко оборачиваюсь и вижу, как из-за резервуара появляется Калеб с большим охотничьим ножом в руке. Кровь капает с его ладоней на гравийную крышу. Он кашляет, затем достает из заднего кармана сигарету и прикуривает.

– Прости, Альберт – чтобы войти, пришлось разбить окно. – Калеб затягивается и шарит вокруг глазами. – Где твой бойфренд?

«Заправка и бойфренд…»

– На уроке карате в Юнионе, – отвечает Бледный Кит, причмокивая губами на соломинке.

По лицу Калеба расплывается странная улыбка. Он подходит ближе, лезвие охотничьего ножа мерцает в лучах утреннего солнца.

– Как гребаная шестилетка, – бурчит Калеб.

Ал зажимает одну ноздрю и выдувает сопли из другой, будто из дыхала кита. Затем закидывает мясистые руки за голову, вздыхает, и на мгновение воцаряется тишина, словно никто не знает, чья теперь очередь говорить. И вдруг, с подобающей его габаритам тонкостью, Альберт нарушает молчание:

– Какой же ты уродец, Калеб. – Стул скрипит под его весом. – Серьезно, тебе надо выступать в цирке. Люди будут приезжать со всего света, чтобы поглазеть, как ты болтаешь сам с собой. Кстати, для тебя-то самого это как? Естественно и обыденно, как надеть носки?

Глаз Калеба подергивается, но он не отвечает.

– Мне бы не стоило насмехаться, – продолжает Альберт, протирая очки плавками. – Думаю, это разновидность безумия, за которое ты не в ответе.

Калеб не шевелится, кровь все так же струится из пореза на его руке.

Ал подносит дайкири к губам. Упрямый кусочек клубники закупоривает соломинку, и он присасывается сильнее, проталкивая ягоду, как Августа по стеклянной трубе в фильме «Чарли и шоколадная фабрика». Затем глотает и склоняет голову. Они с Калебом пялятся друг на друга, и, как в старомодной дуэли на пистолетах, тут важно не кто первый, а кто быстрее.

– Пошел вон с моей крыши, – говорит Альберт, и каждый из его животов поднимается и опадает.

Калеб расправляет плечи, и я снова обращаю внимание на его толстовку. Точно как у меня. И представляю пузырек «Абилитола» на дне рюкзака, окутанный мраком холщевой гробницы, выкрикивающий обещания нормальной жизни.

– Я не сумасшедший.

Несколько месяцев назад, голос отца:

– Держи, Мим.

Я беру пузырек и закатываю глаза.

– Не смотри на меня так, – говорит папа. – Я пытаюсь помочь. Просто возьми в привычку принимать по одной каждый день за завтраком. Привычка – королева.

Я пялюсь на этикетку, удивляясь, как все зашло так далеко.

– Пап, они мне не нужны.

Он достает из холодильника апельсиновый сок, наполняет стакан:

– Просто доверься мне, Мим. Ты же не хочешь закончить как тетя Изабель?

И тогда я понимаю, что папа уже отчаялся и ищет хоть какой-нибудь способ заставить меня сотрудничать. Я беру стакан из его руки и, забросив таблетку в рот, запиваю ее соком. До последней капли. Затем вытираю губы тыльной стороной ладони и смотрю отцу в глаза:

– Я не сумасшедшая.

– Конечно, не сумасшедший, Калеб, – поддакивает Бледный Кит. – Ты просто все так же живешь в своем крошечном мире фантазий, сынок. Бог свидетель, я там бывал. – Он шлепает себя по животу. – Но черта с два я променяю эти вот складки на твой уровень безумия даже за всех цыплят-гриль в Кентукки. И знаешь почему? Потому что в конце дня, когда моя толстая задница падает в королевских размеров койку, я сплю как младенец. Я знаю, кто я.

– Да? – Калеб снова крутит ножом и выгибает неестественно высокую бровь. – И кто же ты?

Альберт Бледный Кит потягивает дайкири, причмокивает губами, затем откидывается на спинку стула и вздыхает:

– Я Альберт, ублюдок. А ты кто?

Когда Калеб шагает к нему, я стискиваю свою боевую раскраску в кармане и воображаю, как длинное лезвие распарывает этот многослойный живот. Галлоны жидкости хлынут оттуда, как из пожарного гидранта. Спрятанные артерии, что последние два десятилетия были растянуты и наполнены до предела, теперь раскроются, разделятся, освободятся от самого тяжкого груза. Ревущим беспрерывным потоком жидкость затопит крышу, соберется вокруг раздутых лодыжек Ала, под складным стулом, поднимая тушу левиафана все выше и выше, пока наконец не скинет его задницу прочь с грязно-белого здания автозаправки. Нас этот Потом тоже зацепит, меня и Уолта, унесет, как Ноев ковчег или скорее как опоздавших на посадку животных, оставленных один на один с апокалипсическим предшественником радуги.

Вот что я воображаю.

Но ничего подобного не происходит.

Едва Калеб приближается к стулу Альберта, как сверху на него обрушивается размытая фигура и опрокидывает наземь. Калеб почти моментально вскакивает и набрасывается с ножом теперь уже на нового противника. На первый взгляд этот новенький кажется слишком несуразным, чтобы быть настоящим. С черной повязкой, как у ниндзя, на лбу и длинной золотой цепочкой на шее, в сварочных очках, майке-алкоголичке в цветочек и поразительно знакомых обрезанных шортах. Мокрый с головы до ног, он улыбается, как будто на самом деле веселится вовсю.

Уолт рядом со мной хлопает в ладоши, а Альберт похохатывает и пьет дайкири.

– Сделай его, Ахав.

Что там надгортанник – от этих слов трепещет все мое тело.

«Это он.

Они».

Драка длится не больше минуты. Мощным пинком, сделавшим бы честь самому Джету Ли, легендарный племянник Арлин посылает нож в полет через край крыши. Ну а с безоружным Калебом это вряд ли вообще можно считать дракой. Пара заковыристых комбо и изящных ударов по груди, рукам и голове, и вот Ахав уже проводит захват шеи из-под плеча сбоку и прижимает хныкающего противника к гравию.

– Уолт, – улыбается он от уха до уха, – спустись вниз и позвони в полицейский участок Независимости. Попроси Ренди и скажи, чтобы тащил сюда свою задницу.

Уолт с хихиканьем бежит к люку.

– Как ты, дорогой? – Ахав смотрит на Альберта, и я поражаюсь чистой физике их отношений.

– В порядке, – хрюкает Бледный Кит. – Благодаря моему рыцарю в блестящих доспехах.

– Сияющих, – шепчу я, все еще стискивая боевую раскраску и пытаясь собрать воедино события последних минут.

Ахав, кажется, только-только меня заметил.

– Ты кто?

– Это Мэ-эм. – Альберт залпом опрокидывает в себя дайкири и вытаскивает новый бокал из-под стула.

Я прокашливаюсь и поправляю:

– Мим. – Затем стучу костяшками по резервуару. – Это что?

– Мы зовем его «Пекод», – отвечает Ахав. – Идеальное место, чтобы насладится солнцем и отдыхом.

Я вскидываю брови:

– Эм… внутри?

Бледный Кит пьет и смеется.

Ахав крепче стискивает Калеба:

– Это бассейн, малышка.

Уставившись на резервуар, гадаю, как кто-то может попивать дайкири и купаться на крыше заправки в восемь часов холодного осеннего утра. Но я благодарна богам или кому там еще за это их увлечение. Потому что без этой парочки я бы уже была мертва.

Из-за резервуара – бассейна, неважно – выбегает Уолт:

– Ренди уже едет.

– Прекрасно. – Ахав вздергивает Калеба на ноги. – Вам, ребятки, лучше подождать его внизу. Он тот еще засранец, так что, наверное, просто от скуки захочет забрать вас в участок для допроса. Не говорите ничего о бассейне, лады? Ренди найдет какой-нибудь городской устав и снесет тут все.

Уолт показывает ему большие пальцы и вновь скачет к лестнице. А я стою, не знаю, подходящее ли время… Конечно, не так я себе все это представляла.

– Что такое, Мэ-эм?

Я опускаюсь на корточки, расстегиваю рюкзак и достаю деревянную шкатулку Арлин.

Мгновение все молчат, но наконец Ахав произносит:

– Откуда она у тебя?

Тихо, без тени осуждения.

– Арлин… – шепчу я. – Твоя тетя… я ехала с ней в автобусе. В том, что перевернулся.

Альберт садится прямо и снимает очки. Глаза его полны сочувствия.

– Да что это с вами? – кряхтит Калеб, все еще скрученный Ахавом. – Это ж просто коробка.

Ахав без раздумий хватает его за толстовку и бьет по лицу. Один, два, три раза. На гравий падают капли крови и один вылетевший зуб. Взгляд Ахава не кровожадный. Это взгляд человека, который сделал что должно. Калеб без сознания оседает на крышу. Учитывая торжественность прерванного им момента, еще легко отделался.

Ахав шагает ближе, смотрит на шкатулку, потом на меня, и я вдруг не могу сдержать слезы. Безумие, Арлин ведь была его тетей, а не моей. Я ее вообще не знала по-настоящему. Любимый цвет, фильм, музыку, озера ей нравились или океаны – ничего. Я даже фамилии ее не знала. Но, может, любовь рождается не из этого. Может, истинная причина куда неуловимей. Может. И думаю, Ахав все понимает, потому что сжимает мое плечо и тоже плачет, и не задает никаких вопросов, за что я очень благодарна. Передав шкатулку, я пытаюсь придумать что-нибудь запоминающееся и красноречивое, чтобы отметить момент. Арлин была единственной в своем роде, настоящей подругой, появившейся в нужный для меня час, гранд-дамой старой закалки. А еще – милейшей из старушек, и я буду очень по ней скучать. Все это правда, но слова, которые я выбираю, гораздо глубже.

– Она пахла печеньем, – шепчу я сквозь слезы.

Ахав смеется, и я тоже, вновь поражаясь, как часто смех сопровождает слезы. К нам подходит Альберт, и, когда я смотрю на него, солнце бьет мне прямо в глаза. Он сует мне в руки свои очки и гладит меня по спине.

– Вознаграждение, – говорит.

Ахав снимает с шеи золотую цепочку. Болтающийся на ней старомодный ключ идеально подходит к замку. Поворот, и шкатулка с щелчком открывается.

«Она его, не моя».

Я поднимаю рюкзак и успеваю сделать несколько шагов, когда слышу:

– Хочешь знать, что внутри?

Может, виновато солнце или эмоции Ахава, воссоединившегося с частичкой дорогой покойной тетушки, но почему-то в этот миг, на крыше заправки, меня охватывает жуткая тоска по маме.

Обернувшись, последний раз смотрю на Ахава – с нелепой мокрой одежды капает, в руках драгоценная шкатулка. Позади него Кит-бойфренд вернулся на раскладной стул и теперь валяется в тени, потягивая дайкири, будто на пляже Арубы.

– Ты можешь сказать, – говорю я, обходя резервуар. Затем цепляю на нос авиаторы Альберта и открываю люк. – Но вряд ли я тебе поверю.

22. Сама решимость

3 сентября, середина утра

Дорогая Изабель.

Гаснет свет.

Поднимается занавес.

Играет перкуссионная шпионская музыка. (Из нуара, не из «Бонда».)

Стоя в тени деревьев на крыше с бассейном в окружении жирных пьяных идиотов, Наша Героиня лицом к лицу сталкивается с другого рода тенью – со своей Немезидой, извечным врагом, Теневым Пацаном (тан-тан-та-а-а-ан!). И он проверяет на прочность ее теорию о том, что в любом герое сокрыт порок, а в злодее – добродетель. «Если в сердце Теневого Пацана есть хоть капля добра, – думает Наша Героиня, – то спрятана она на совесть» Не в первый раз ее теория подвергается проверке, и точно не в последний.

С более чем небольшой помощью сообщников Наша Героиня вырывается из лап Тени. Живая, невредимая, свободная. К несчастью, теперь она вынуждена столкнуться с глупым констеблем Ренди, и хотя Наша Героиня не сделала ничего плохого…

Ладно, вырезать, вырезать, вырезать.

Прости, я собиралась до конца сохранить всю эту шпионско-богартовскую черно-белую фигню а-ля сороковые, но, если честно, нет сил. Я слишком голодна. И зла. И голодна и зла, и уверена, что ты все поймешь.

Итак.

Кажется, в Кентукки властвует муссон реаль ности и отчаяния.

Откуда я знаю?

Да просто прямо сейчас я сижу в комнате для допросов полицейского участка Независимости. Я не арестована или типа того, но, похоже, такие мелочи как конституционные права здесь мало кого волнуют. В Независимости. (Знаю. Иронично. Я просто… не могу.)

В общем, кажется, у меня есть время, так что давай поговорим о Причинах.

Причина № 7 заканчивается таблеткой и начинается с медведя гризли.

МЕДВЕДЬ ГРИЗЛИ

(Страшный. Убиенный. Набитый. Почитаемый.)

Свирепый? Ага.

Неуместный? Бинго.

Ключевой элемент в приемной самого потрясного врача в мире? Можешь даже не сомневаться.

Я до сих пор помню свой первый визит к доктору Макунди, как будто это было вчера. В приемной лежали игрушки для детей и журналы для родителей, а также стояло чучело гризли в натуральную величину. Для всех.

В то первое из не более сотни посещений кабинета Макунди я подошла прямо к гигантскому коричневому медведю и коснулась его когтя. Мне тогда едва исполнилось одиннадцать, а это был медведь, так что какой тут выбор? (Ну в смысле… Это был медведь. Медведь!) Так что я стояла там, съежившись в его навсегда неподвижной тени, и смотрела в его остекленевшие глаза, уверенная, что в любой миг зверь очнется и проглотит меня. Я вспоминала свою любимую сказку из детства – «Пьер» Мориса Сендака, о льве, который проглотил непослушного мальчика по имени Пьер. (Ты читала? Боже, потрясающе жуткая книжка!) В общем, будучи довольно непослушной, я не сомневалась, что медведь окажется таким же, как тот лев, а значит, запросто меня слопает.

Но он не слопал.

– Мим. – Отец рукой подозвал меня к себе.

Очевидно, он не уважал убитых/набитых медведей. Неохотно оторвавшись от пугающего чучела, я уселась в кресло между родителями.

– Ты ведь не против, что пришла сюда? – уточнил папа.

Я кивнула. В конце концов, там был медведь.

Мама притянула меня в объятия:

– Если какой-то из вопросов доктора Макунди тебе не понравится, просто скажи, хорошо? Мы уйдем, как только захочешь.

Папа, думая, что я его не вижу, закатил глаза. (Это закатывание, а также раздувающиеся ноздри станут его визитной карточкой, преследующей меня все подростковые годы.)

– Не всегда все дается легко, – сказал он. – Но ты ведь сильная? Моя сильная девочка. Ты же ответишь на все вопросы доктора, а, силачка?

Я кивнула, потому что там был гребаный медведь.

Ладно, перехожу к делу, Из, поскольку множество визитов к врачу отнюдь не стимулируют чтение. Доктор Макунди оказался очень славным врачом. Невысокий, круглый, с извечным галстуком-бабочкой. До него я не встречала восточных индийцев с рыжими волосами. Рыжими, как у семейства Уизли. На самом деле, он шутил, что ирландец в бегах. («Даже в моем имени замаскирован намек… МАК-унди» – говорил он. И смеялся чертовски искренне.) Он позволял мне говорить, когда я в этом нуждалась, и говорил сам, когда мне хотелось слушать. Он даже включал фоном Элвиса, хотя я не просила. Следующие четыре года мы с Макунди не спеша «подбирались к корню» как он это называл. Его методы: ждать, говорить, думать, смотреть, слушать. Посиделки с ним требовали терпения и определенной дерзкой индивидуальности. Я этим обладала в избытке, так что прием сработал. У Макунди была своя практика, что в наше время не такая уж редкость, но он и правда работал по старинке. Не привязанный к какому-то одному популярному лечению или мощной фармацевтической компании, он играл в игры и рассказывал истории, потому что, цитирую, «жизнь куда фантастичнее любой фантастики» Он все делал по-своему. И мне этого хватало. Как и маме.

А папа не впечатлился.

Все началось с умного мужика по имени Шнайдер, написавшего умную книгу, которая помогла многим людям. Папа эту книгу прочитал и вступил в ряды фанатиков. Да, вступить куда-то не всегда плохо. (Например, в НАТО.) Но иногда просто ужасно. (Например, в нацистскую партию.) Папа уверовал, что есть лишь один правильный способ решить проблему. Точнее, мою проблему. И угадай, кто этого сделать не мог? (Подсказка: у него был медведь.) В самом начале, как оказалось, нашего последнего сеанса, когда доктор Макунди не успел добраться еще даже до веток, не то что до корня, вмешался папа.

– Нам нужно поговорить, – заявил он.

И как злой засранец, бросающий девушку, объяснил приветливому доктору, как и в чем тот нас подвел.

…Шнайдер то и Шнайдер это…

…Методы Макунди, хоть и похвальны, просто уже не актуальны в этот день и век…

– В какой именно день и век, мистер Мэлоун? – спросил Макунди.

– День и век новых открытий в мире медицины, – ответил папа.

Доктор сидел по другую сторону покосившегося деревянного стола, глядел поверх очков и слушал, как отец извергает чужие мысли. Помню, как смотрела на лицо Макунди, пока папа говорил, и думала, что этот человек в некотором роде был продуктом собственных теорий, более фантастичный, чем фантастика. Мы потратили бесчисленные часы сеансов, пытаясь сосредоточиться на фактах и примирить реальность с какой-то там нереальностью в моей голове. Но если доктор Макунди, индийско-ирландский-любитель-гризли-в-гластуке-бабочке, чему-либо меня и научил, то тому, что наш мир может быть поразительно нереальным.

Добрый доктор снял очки и тихонько заговорил:

– Симптомы психоза, мистер Мэлоун, еще не есть психоз. Уверен, и сам Шнайдер с этим бы согласился, будь он сегодня здесь. Увы, его уже нет. Большая часть его работ, как вы несомненно знаете, опубликована еще в двадцатых. – Он подмигнул мне и перевел взгляд на папу: – Безусловно, день и век новых открытий в медицине.

Две недели спустя я вошла в кабинет другого врача, методы которого устраивали папу. И в жизни которого не было фантастики, галстуков-бабочек и Элвиса.

У него даже не было медведя.

Пиши я книгу, именно здесь бы оборвала главу. Ну ведь круто же? «У него даже не было медведя» Бамс, мазафака!)

Итак… Я больна. Предположительно. И папа беспокоится. Наверняка. Думаю, он боится, что история повторится только в ухудшенном варианте.

И пишу я все это потому, что большую часть утра провела с нацеленным на меня заточенным лезвием охотничьего ножа, который и сам по себе пугает. Вот только если отважиться и взглянуть правде в глаза, то боялась я вовсе не его. Я боялась человека, который этот нож держал. Теневого Пацана.

Не знаю, читаешь ли ты комиксы, но если да, то уже заметила, что грань между героем и злодеем обычно тонка. Одинокие изгои, скрытая личность, тяжелое детство, всеобщее непонимание – и частенько в конце есть ключевая сцена (обычно в антураже бурной грозы), когда злодей пытается убедить героя, что они одинаковые.

Утром Теневой Пацан загнал меня в угол, а я видела перед собой лишь большие стеклянные глаза гризли. Вскоре медвежьи глаза стали моими собственными, и я уверилась, что мы одинаковые. В небе не было ни облачка, и даже это затишье походило на грозу из комиксов.

Но потом что-то произошло… стоя там, на крыше, я вспомнила, как однажды, много лет назад, папа взял меня поиграть в мини-гольф. За первые несколько лунок я заметила, как он в последний момент дергает запястьем или мимолетно ухмыляется, и поняла, что он специально поддается. Мы уже добрались до задней части нашей миниатюрной площадки: зеленого поля с «гигантской ветряной мельницей» Не помню, кто выигрывал, но победа была близко.

– Папа, – сказала я, – в этот раз как следует постарайся.

Папа поднял клюшку и бровь:

– В этот раз? Я все время стараюсь, Мим. Просто ты профи.

Я стояла позади него, когда он ударил. Мяч скатился по зеленому коридору и проскочил через крошечный туннель и под лопастью мельницы на другую сторону. Двухметровая мельница перегораживала вид на лунку, так что мы не могли увидеть, куда приземлился мячик.

– Наверняка переброс, – сказал папа. – Пойду проверю.

Он закинул клюшку на плечо и вскоре исчез за мельницей. Пока его не было, я заметила, что на соседней с нашей площадке установлено складное цирковое зеркало, маскирующее настоящую лунку среди шести таких же. Молодая парочка раз за разом посылала мячи в зеркало, ворчала, а потом улыбалась, как будто им обоим все равно. Мгновение я пыталась понять, какая лунка настоящая, а потому видела это… Одна из сторон зеркала смотрела на лунку на нашем поле. И отразила, как папа вытаскивает попавший в цель мяч и кладет его у края дорожки, шагах эдак в десяти. Он улыбнулся и вернулся ко мне.

– Ну точно, – пожал он плечами. – Промазал.

При всех своих недостатках папа оставался папой. Он не только поддавался, чтобы выиграла я, но еще и подтасовывал результаты, чтобы иного варианта просто не было.

У меня есть люди. Те, кто любит меня. Кто обманывает, чтобы проиграть. И вот это, Из, и отличает меня от Теневого Пацана. И полагаю, именно это и прогнало грозу.

Говорят, я больна. Папа в этом уверен. По его настоянию последний год или около того я сидела на таблетках.

Дерьмо.

Констебль Ренди возвращается.

Короче говоря, больше я лекарства принимать не буду, потому что они мне не нужны. Так думала мама. И доктор Макунди.

Имя им «Абилитол»

И это Причина № 7.

До связи,

Мэри Ирис Мэлоун,

медведица гризли

– Закончила?

Я киваю, убираю дневник и окидываю офицера саркастичным взглядом. (Самым лучшим.) Мы не подозреваемые – факт, на который нам указали дважды, прежде чем засунуть в допросную, – но это не помешало Свету Независимости относиться к нам с Уолтом как к последним мерзавцам.

– Хорошо. – Офицер Ренди втискивает свое неуклюжее тело на стул напротив. – И как бы ты поступила на моем месте?

Я хочу уточнить, какое место он имеет в виду. Предположительно, ему самое место среди воздушных шариков на ниточке. Серьезно, я в жизни не видела такой гигантской головы при столь тощем теле. Как будто кто-то схватил его и надул через пальцы на ногах. Разумеется, при такой башке тело скрутило жестким сколиозом.

– Не понимаю, в чем проблема, – говорю я. – Мы уже рассказали обо всем, что произошло на крыше. Вы не можете держать нас здесь, мы не сделали ничего плохого.

Ренди перекладывает на столе бумажки. Черт, глядя на его гигантскую голову, я почти жалею, что не посмотрела на дурацкое затмение широко распахнутыми глазами.

– Знаешь, что я сделал вчера? Арестовал педофила. Так что прости, если я недостаточно радушен.

Слова офицера Ренди отбрасывают меня в недавнее прошлое. («Я хочу стать твоим другом, Мим. А ты моим?») А щелчок кубика Уолта возвращает обратно.

После нескольких секунд тишины Ренди вздыхает и говорит:

– Ну ладно, слушайте. Что у меня на руках? Двое несовершеннолетних, вовлеченных в вероятную попытку убийства.

– Чувак. Мы жертвы, а не убийцы.

– Я в курсе. И при нормальных обстоятельствах я бы позвонил вашим родителям, объяснил ситуацию, велел ждать звонка от адвоката и отпустил бы вас на все четыре стороны. Но, похоже, обстоятельства далеко не нормальные. Обстоятельства крайне странные.

«Если бы только знал, констебль…»

– Потому что, стоит мне задать вам простой вопрос – как зовут, откуда вы, где ваши родители? – вы тут же замолкаете. Ахав поручился за вас обоих, говорит, что вы направляетесь в Айову или вроде того, но он кретин. И этого в любом случае мало, чтобы…

– В Кливленд, – поправляет Уолт.

Ренди хмурится:

– Что?

– В Кливленд, а не в Айову. – Уолт еще ниже опускает голову, всецело сосредоточенный на своем кубике.

«Соображай быстрее, Мэлоун». Я наклоняюсь к столу и понижаю голос:

– Ладно-ладно. Меня зовут Бетти, офицер, а это мой брат Руфус, и мы из Кливленда. Несколько лет назад я самодиагностировала себе комплекс заброшенности и…

– Самодиагностировала? – перебивает Ренди.

– А я что сказала?

– Ты сказала «самодиагностировала».

– Ну да.

Уолт рядом со мной решительно кивает.

– Словом, – продолжаю я, – после смерти родителей брат попал под мою опеку.

– Сколько тебе лет, Бетти? – Ренди что-то строчит в блокноте.

– Восемнадцать, – говорю я, с трудом сохраняя лицо. – Потому я и взяла Руфуса под крыло. Но недавно у меня случилось несколько приступов осознания заброшенности… мерзкая хрень, понимаете? И вот мы едем в Бойсе, чтобы жить с тетушкой Герти. У меня есть работа в сети «Принглс», и тетушка позволила нам поселиться в комнатке у нее над гаражом.

Ручка Ренди резко замирает.

– Бойсе в Айдахо, – шепчет он, и по огромному лицу расползается улыбка, мол, ага, попалась. – Ахав говорил про Айову.

Я прокашливаюсь и скрещиваю руки на груди:

– Что ж, как вы и сказали, офицер, Ахав кретин.

Ренди трет выпуклый лоб. «Господи, прошу, пусть он купится…» Черт знает, какую цепную реакцию способен запустить любопытный коп из северного Кентукки, но со своей Целью я тогда точно могу распрощаться.

– Так, ждите здесь, – говорит Ренди. – Я пойду свяжусь с капитаном. Посмотрим, можем ли мы как-нибудь доставить вас в Бойсе.

Человек-воздушный-шар выплывает из комнаты. Я вскакиваю и, высунув голову за дверь, вижу, как он исчезает за углом.

– Итак, Уолт, слушай…

Я оборачиваюсь, ожидая, что он где-нибудь в Ла-ла-ленде со своим кубиком, но Уолт стоит прямо за мной. С чемоданом в руке. Благослови его бог.

– Мы не арестованы, но, похоже, нам придется совершить побег из тюрьмы. Ты со мной?

– Эй, эй, да. – Он подпрыгивает на пятках.

Я закрываю здоровый глаз и призываю каждую каплю скрытности, скорости и решимости в запертые в кроссовках ступни. Мама – пламя моего запала, ветер в моем парусе, тиканье часов в моем ухе – больна. День труда через двое суток. Сорок восемь часов. Вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох. Я заряжена энергией. Возбуждена. Мобилизована, окислена и полностью готова.

Я Мэри Ирис Мэлоун – сама решимость.

Мои верные кроссовки шагают в коридор и ведут нас вперед (всегда вперед!) по небольшому беспокойному городку полицейского участка Независимости. Мы пролетаем мимо пуленепробиваемого окна, защищающего арестованные отбросы общества; мимо кухни размером со шкаф с ее мерзким кофе и круглой коробкой дневных пончиков. Приподнятые духом, в режиме «скрытно», по белым волнам адреналина, мы следуем за моими верными друзьями на липучках в фойе участка. Мимо старушки, рыдающей о потерянной кошке; мимо развратного ковбоя (ковгерлы?) неопределенного пола; мимо шикарного парня с подбитым глазом…

Я застываю как вкопанная. Уолт врезается мне в спину, хихикает.

Парень с фингалом. Тот самый – «17С» из автобуса.

– Вперед, – говорит Уолт, все еще приглушенно посмеиваясь. – Мы сбегаем из тюрьмы.

Вцепившись в мой рукав он тянет в двери каждую мою частичку. Кроме сердца.

23. Совершенный Бек Ван Бюрен

– Прости, мелкая. Не могу продать, если нет действительных прав.

Парень вытаскивает яблоко черт-знает-откуда и сует его в заросли Моисеевой бороды. Могу только предположить, что где-то там есть рот.

После нашего «побега» я уже готовилась к автостопу, когда Уолт заметил объявление о продаже в окне синего пикапа у вот этого парня во дворе. Но есть проблемка: само собой, что из-за, скажем так, циклоптики водительского экзамена я избегала как чумы.

Я выуживаю из рюкзака ученические права, которые великий штат Огайо выдает после одного только письменного теста, и сую карточку Моисею в лицо:

– У меня есть вот это. В принципе, разницы никакой.

Он откусывает кусок яблока (чертовски хрустящего), жует, молчит.

Уолт расстегивает чемодан, достает кубик Рубика и погружается в любимое дело. Моисей вскидывает брови. Я буквально вижу, как его терпение сходит на нет.

– Ладно, хорошо. – Я вытаскиваю пачку денег. – Как насчет трехсот баксов? Это на пятьдесят больше, чем ты просил. Наличными.

Уолт собирает красную сторону кубика, хлопает меня по плечу и пляшет победный танец прямо у Моисея на крыльце.

– Что с ним? – спрашивает тот, не отрывая от Уолта взгляда.

– Он Уолт, чувак. А у тебя какое оправдание?

Моисей на мгновение перестает жевать, затем отступает, намереваясь захлопнуть дверь.

– Ладно-нет-подожди-подожди-слушай, прости. Мы с другом только вышли из полицейского участка, так что…

– Видели там Ренди? – Он откусывает очередной кусок.

– Я… что?

– Офицер Ренди. Видали его?

– Да, но…

– Как там старый сукин сын? Все такой же крысеныш?

Я Мэри Ирис Мэлоун, и я окончательно озадачена.

– Ты продашь нам машину или нет?

– Нет, – отвечает Моисей с набитым ртом.

Я кручу мамину помаду в кармане:

– Ладно, думаю, мы не с той ноги начали…

– Подруга, у меня дел по горло. Без водительских прав я ничего тебе не продам. А теперь вместе со своим… приятелем убирайтесь с моего крыльца.

– У меня есть права, – произносит кто-то за моей спиной.

Оборачиваюсь и вижу «17С», что стоит во дворе как пустившее корни дерево, будто он там уже много лет, и пролистывает снимки на своей камере. Каким-то чудом подбитый глаз делает его только еще желаннее.

– А ты у нас?.. – спрашивает Моисей.

А) Совершенство.

Б) Бог разрушительной привлекательности.

В) Безупречный экземпляр, созданный в лаборатории безумными учеными, чтобы играть с сердцем Мэри Ирис Мэлоун.

Г) Все вышеперечисленное.

Обвожу в кружок «Г» – окончательный ответ.

Он сует камеру в дорожную сумку и перебрасывает ремень поперек груди.

– Я Бек, – представляется, поднимаясь на крыльцо и обхватывая меня рукой за плечи. – Ее порицающий старший брат. – Затем поворачивает голову… в сантиметрах от моего лица. – Я вроде велел тебе ждать на парковке, сестренка.

Откидываю челку с глаз. Проклятие, я бы сейчас заплатила… не знаю, может, четыреста долларов за подготовительные пять минут перед зеркалом.

– О-о-о, ну да, – говорю я. – Прости, братец… забыла.

Мой привычно-остроумный словарный запас, кажется, регрессировал в косноязычное и обрывочное младенческое блеяние.

Бек со вздохом склоняется к Моисею:

– Она бы и руку где-нибудь забыла, если б та не крепилась к телу.

– Голову, – бормочу я.

– Что?

– Я бы голову забыла, если б та не крепилась к телу. – Я закатываю глаза, молясь, чтобы это выглядело по-сестрински.

– А я что сказал?

– Ты сказал «руку».

Бек фыркает:

– Это вряд ли.

– Уолт? – призываю я третью сторону.

Не отрывая взгляда от кубика, Уолт подтверждает:

– Новенький сказал «руку».

Бек пожимает плечами и поворачивается к сбитому с толку Моисею. Я почти слышу, как вращаются в его черепушке ржавые шестеренки, осмысливая наш небольшой спектакль. Откуда-то сзади он вытаскивает еще одно яблоко и кусает:

– Ты ведь говорила, наличные, м?

Уолт бросает чемодан в кузов пикапа, мы забиваемся в кабину и выруливаем со двора Моисея Пожирателя Яблок. Бек предлагает перекусить, и мы с Уолтом поспешно соглашаемся. Я мало того, что безумно голодна, так еще и не в восторге от идеи обмена историями с Беком. То есть я хотела бы узнать, кто он и куда направляется (не говоря уже о том, как он сегодня оказался в полицейском участке Независимости, если вчера укатил на «Грейхаунде»), но уверена, что ему все то же самое обо мне неинтересно. Мы все наверстаем, но лучше на полные желудки.

Подгоняемый Уолтом, Бек вливается в автомобильную очередь к фастфуду под названием «Средневековый бургер». После этого путешествия придется записаться на модное ныне «полное очищение организма», чтобы избавиться от тонны переработанного мяса.

– В Средневековье вообще были бургеры? – спрашиваю вслух.

– О, конечно, – кивает Бек. – Нет ничего более освежающего после долгого дня, занятого Крестовыми походами, грабежами и прогулками по грязи.

О боже, он остроумный.

– Средневековье было довольно промозглым.

– И тоскливым.

Уолт тянется к колесику на древнем приемнике и сканирует радиоволны. Наткнувшись на трансляцию матча «Редс» против «Кабс», он хлопает в ладоши и склоняется поближе, чтобы лучше слышать.

Очередь продвигается на миллиметр и вновь замирает.

– Ну и? – говорит Бек.

Поворачиваюсь. Он глядит на меня, скрестив на груди руки.

– Что «и»?

– Как насчет имени для начала?

– Как насчет твоего имени?

– Я уже представился. Бек.

– Я просто решила, что это… ну, прозвище или типа того.

Он не успевает ответить – звонит телефон. Бек вытаскивает его из куртки, смотрит на абонента и принимает вызов:

– Да, привет. – Пауза. – Нет. – Длинная пауза. – Слушай, Клэр…

Меня вдруг необъяснимо влечет к аналоговым часам на приборной панели. Кажется, они сломаны, потому что одна стрелка не двигается. Необъяснимо. Привлекательно.

– Это всего на несколько минут, – меж тем продолжает Бек. – Я знаю. – Пауза. – Хорошо, Клэр. – Короткая пауза. – Спасибо.

Он жмет отбой.

И цвет такой интригующий.

– Итак. – Он косится в сторону. – Так что там с именем?

На сей раз я готова:

– Ты предлагаешь дать имя грузовику? Отличная идея! – Я кручусь, смотрю через заднее окно на кузов и тру подбородок. – Я бы сказала, что он похож на Фила.

Бек улыбается:

– Моего дядю зовут Фил.

– Да ладно! – Я поглаживаю приборную панель. – Привет, Дядя Фил.

Подходит наша очередь, и я гадаю, благодарен ли Бек за эту отсрочку так же, как я. В конце концов, одному из нас придется сломаться.

Озвучиваем заказ и подъезжаем к окну.

– Вот. – Я достаю двадцатку из банки Кэти. – Я заплачу.

Бек даже не пытается сопротивляться, что одновременно и слегка интригует, и раздражает. Мы съезжаем на пустую парковку, и он достает гамбургер и картошку Уолту и себе, а потом закрывает бумажный пакет.

– Итак.

– Мм… моя еда все еще там.

– О, я в курсе. И ты получишь ее, но придется заплатить.

– Двадцатки, которую я только что выложила, недостаточно?

Бек разворачивает свой бургер, кусает и кивает.

– Вкус-тища, – говорит он с набитым ртом. – Поистине… Средневековье.

Я улыбаюсь, желая наброситься на него не то с кулаками, не то с поцелуями.

– И каково Средневековье на вкус?

Бек поднимает пакет с моей порцией:

– Хочешь выяснить?

Я никогда не разговаривала в таком состоянии, когда сердце превращается в желе, а мозги утекают в кроссовки.

Стоило бы разозлиться на его мальчишеские выходки, а еще лучше – убраться от него как можно дальше.

По радио обсуждают возможные проблемы на дорогах из-за надвигающегося дождя. Блаженствующий Уолт копается в картошке фри. Бек уже наполовину прикончил свой бургер. Я закрываю глаза, драматично вздыхаю и протягиваю руку за спиной Уолта:

– Отлично, я буду первой.

Продолжая жевать, Бек трясет мою ладонь, и если я думала, что его взгляд ошеломляет, то прикосновение просто божественно…

– Меня зовут Мэри Ирис Мэлоун… но только мама может называть меня Мэри.

Сама не замечаю, как с головой ухожу в рассказ. Старательно опуская некоторые детали («последние новости», боевая раскраска, моя солнечная ретинопатия… ну, кто заказывал шоу уродов?), я вываливаю все на Бека. Говорю ему о разводе, переезде и о подслушанном в кабинете директора разговоре. О мамином загадочном лечении в Кливленде и о письмах, которые я смыла в унитаз – единственном доказательстве прегрешений Кэти. Я рассказываю о катастрофной катастрофе, об Арлин, об Уолте и Калебе и о страшном эпизоде на крыше, что и привел нас в полицейский участок. Это как в тех сценах в кино, когда нервная героиня никак не может заткнуться и все болтает-болтает-болтает, но, в отличие от киношных пафосных гадов, Беку действительно интересно. И как ни противно в этом признаваться – наверное, потому что меня бесит быть самым предсказуемым персонажем в собственном фильме, – я совру, если скажу, что не сидела весь рассказ, нацепив ми-ми-мишную маску. (Я знаю, когда выгляжу ми-ми-ми, просто чувствую.)

Закончив, я наконец возвращаюсь в реальность:

– Погоди, а куда мы едем?

– На север, – отвечает Бек, вливаясь в поток машин на шоссе. – Ты ведь сказала Кливленд?

Смутно вспоминаю, как он заводил двигатель, пока я извергала слова.

– Ты собираешься нас отвезти?

– А как еще ты планировала туда попасть? – Он протягивает мне пакет с едой: – И вот. Запрет официально снят, кушай.

От возмущения я даже на картошку не набрасываюсь.

Ладно, я ем картошку и возмущаюсь одновременно.

– Мм… потрясающе. И если ты вдруг забыл, то Дядя Фил принадлежит мне. Я купила его на собственные деньги. Вот так мы и планировали добраться до Кливленда.

– Мм… так-то оно так. Но, если ты вдруг забыла, права есть только у меня.

– Только потому что у меня их нет… боже, серьезно, насколько это было вкусно, пока не остыло? Неважно. Не хочу знать. В общем, я умею водить.

– Даже не сомневаюсь. Но на самом деле никаких проблем. Мне все равно по пути.

– По пути? И куда ж ты собрался? В озеро Эри?

Бек дарит мне очередную полуулыбку:

– Нет, в Канаду. Или Вермонт.

Прежде чем я успеваю заметить, мол, через Кливленд ни в Канаду, ни в Вермонт не попасть, небо разрывается на части. Дождь такой сильный, что каждая капля лопается будто воздушный шар при ударе о лобовое. Прищурившись и склонившись к рулю, Бек какое-то время пытается двигаться дальше, но в итоге сдается и прижимает пикап к обочине. Над кабиной довлеет молчание – лишь трескучее радио да ливень избавляют нас от полной тишины. Сквозь помехи прорываются голоса комментаторов, оглашающих игровую статистику, дабы скрасить ожидание. Уолт стягивает кепку, но больше не сдвигается ни на миллиметр.

– Значит, ты из Кливленда? – говорит Бек, потягивая газировку.

Я качаю головой и разворачиваю бургер:

– После того как все полетело в тартарары, мама вроде как туда переехала. Ну и вообще она всегда хотела там жить. Я выросла в Ашленде, это примерно в часе езды от Кливленда.

– И она в больнице из-за этой… болезни? В смысле, твоя мама.

Наклонившись, расстегиваю стоящий между ног рюкзак и протягиваю Беку конверт с номером абонентского ящика мамы.

– Я два месяц получала по письму в неделю. А три недели назад все оборвалось. Это последнее. И единственное с момента переезда.

– И ты думаешь, что твоя мачеха, Кэсси…

– Кэти.

– Точно, Кэти. – Он возвращает мне конверт. – Думаешь, она прятала от тебя письма?

– Она всегда первая добирается до почтового ящика. А еще пыталась уговорить меня не звонить так часто. Очевидно, она не хочет, чтобы мы общались. К тому же, – я достаю шестое письмо, – кое-что из маминых посланий Кэти я не смыла. Я почти уверена, что мама хотела, чтобы я к ней приехала, а Кэти отказала, и вот ответ…

– «Подумай что будет лучше для нее», – читает Бек.

– Бинго.

Он мгновение разглядывает листок, затем отхлебывает газировки:

– Здесь ошибка.

– Знаю.

– «Подумай что будет лучше для нее». – Бек поворачивает письмо ко мне, будто я уже не прочла его сотню раз. – Она забыла запятую.

– Знаю!

Он снова смотрит на листок:

– Хм-м.

– Ну что еще, граммар-наци?

Бек с улыбкой возвращает мне письмо:

– Наверное, ничего.

– Ну раз «наверное», значит, что-то все же есть. Говори уже.

– Забудь.

– Так. Нельзя просто сказать «хм-м», а потом отнекиваться. «Хм-м» – это всегда важно. Говори.

Он пожевывает соломинку с… блин, какой-то колено-подгибающей чувственностью.

– И что, ты просто собираешься разбить лагерь возле абонентского ящика, ожидая, когда твоя мама сбежит из больницы, чтобы проверить почту?

Я улыбаюсь/злобно кошусь на него и… черт, снова напяливаю свою ми-ми-мишную маску. Странно, но я не так расстроена, как хотела бы. На миг я жажду стать соломинкой Бека. Затем глотаю остатки бургера (надеюсь, Бек не заметил, что я добрых двадцать секунд не могла вдохнуть, и говорю:

– У меня есть план, и он таков: шаг первый – попасть в Кливленд, шаг второй – разобраться с дерьмом.

– Безупречный план.

– А то.

Уолт прерывает нас громоподобным храпом. Вскоре он чуть утихает, и все равно я не представляю, как можно заснуть в такой позе.

– А у него какая история? – спрашивает Бек.

Я вкратце пересказываю все, что знаю об Уолте: мертвая мама, любовь к блестяшкам, Нью-Чикаго и прочее. Если честно, я тяну время, чтобы как следует обдумать предложение Бека отвезти нас. Очень заманчивое по нескольким причинам, и главная из них… ну, я никогда не ездила по шоссе. Ладно, я вообще не сидела за рулем, если уж на то пошло. Единственный зрячий глаз превратил бы первую же поездку в смертельный каскадерский трюк, а меня – в звезду YouTube.

Бек прочищает горло:

– Ладно, вероятно, есть кое-что, что тебе стоит узнать…

«Ну вот». Не задумываясь, резко подаюсь вперед. От любопытства в груди все клокочет, дыхание перехватывает, и… я так безумно хочу, чтобы Бек оказался настоящим, хорошим, оказался человеком посреди гребаных реальности и отчаяния.

Он смотрит мне прямо в глаза, наклоняется и говорит:

– Дядя Фил – извращенец.

Мозг мой распадается на две четкие фракции: одна побуждает меня ахнуть, зажать ладонью рот и воскликнуть: «Нет, только не дядя Фил! Бек, милый, скажи, что это не так!», а вторая сидит молча, неподвижно, полная разочарования.

– Совершеннейший дегенерат, – продолжает Бек. – На последнем семейном сборище он заявил, что его лысина – это солнечная панель для его секс-машины.

Я сижу молча. Неподвижно. Полная разочарования. (Похоже, вторая фракция победила.)

– Что? – замечает он мой отнюдь не восторженный вид. – Я шучу. Ну то есть, дядя Фил извращенец, но…

– Бек. – Я вздыхаю.

Да, это тяжело, потому что пусть я ничего не знаю об этом парне, но готова поставить все деньги в банке, что он в команде «манифик». Ну так и почему? Почему я не могу довериться своей интуиции?

С коленей Уолта падает кубик Рубика. Я поднимаю его и тянусь выключить радио.

– …и год назад на «Кабс» возложили огромные надежды, чтобы потом наблюдать, как ребята выдыхаются, так и не реализовав свой потенциал.

Отдергиваю руку, оставив радио включенным.

Ни разу в жизни я не ощущала ничего похожего на материнский инстинкт. Если кто-то охвачен детской лихорадкой, то я в этом плане скована льдом. Вполне нормально для шестнадцатилетней, как мне кажется. Но Уолт как-то всколыхнул меня, вытолкнул наружу внутреннего защитника, о существовании которого я и не подозревала. Инстинкт этот скорее волчий, чем материнский, но все же. Именно он не дает мне довериться интуиции. Пусть пока я не думаю, что Бек может нам навредить или хотя бы помешать…

– Что с тобой? – Бек вглядывается в мое лицо.

А я смотрю на кубик Рубика в руке и гадаю, когда это «я» стала «нами».

– Нам не нужно, чтобы ты нас куда-то вез, – говорю наконец.

Бек не реагирует, и я ненадолго возвращаюсь к прошлому – к начальной сцене одиссеи Мим: она одна в пустом автобусе, наслаждается безумием мира, слушает, как дождь колошматит по металлической крыше, будто стадо буйволов. Начальные сцены тем и забавны, что никогда не знаешь, какие детали со временем изменятся, а какие останутся прежними. Мир был и остается безумным. Дождь лил и льет. Глядя на Уолта, и да, даже с учетом Бека, я знаю, что именно во мне изменилось.

Была «я», стали «мы».

– Я на третьем курсе Луизианского. – Бек откидывает голову на спинку сиденья. – По крайней мере, был.

«Сколько лет третьекурсникам?» – первая мысль. И сразу за ней: «Черт, да что со мной не так?» Полагаю, первая фракция моего мозга решила не сдаваться без боя.

– Тебе длинную историю или короткую? – спрашивает Бек, смеживая веки.

– Длинную.

И он начинает, за все время так и не подняв головы и не открыв глаза. Храп Уолта, радио, дождь – все исчезает, пока Бек говорит.

За три года на факультете политологии он понял:

а) что ненавидит политологию и б) что ненавидит колледж. Отучившись на летних курсах фотографии (здесь я едва не подавилась кашлем), Бек обнаружил свою «истинную страсть» (и здесь тоже). Его (разведенные) родители сию страсть не одобрили. Потому он собрал пожитки и купил билет в один конец на «Грейхаунд» из Батон-Ружа в Берлингтон, штат Вермонт. Это должно было стать «паломничеством фотографа». (И здесь опять кашель.)

– Родители думают, что я в колледже. Если учесть его размеры, то пройдет не меньше недели, прежде чем кто-то что-то поймет.

Бек поднимает голову и улыбается, но без капли радости. Затем достает из сумки камеру, и какое-то время мы сидим молча, пока он фотографирует дождь на лобовом стекле.

– А фингал откуда? – Я показываю на его подбитый глаз.

Это на самом деле мягкая версия вопроса: «Как ты оказался в полицейском участке Независимости, а-а-а-а-а?»

Бек фокусирует камеру на жучке, застрявшем между дворником и лобовухой.

– Ударил кое-кого. Вообще, даже дважды. А он ответил как раз между ударами.

– В «Закусочной Джейн», – шепчу я.

Он кивает и заводит новый рассказ. И стоит ему начать, как я уже знаю, как именно все закончится.

24. И вот сливаются пути

Дверь в туалет была заперта.

Бек ждал в коридоре, когда из дамской комнаты по-соседству вышла девочка испанской внешности. («19А» и «19B», должно быть, мать и дочь, красивый латиноамериканский дуэт.)

– Ее глаза, – сказал Бек, припухли и покраснели, и я решил, что это подозрительно, но девочке было лет тринадцать, так что кто этих подростков разберет.

А через несколько секунд из той же уборной вышел взрослый мужчина.

– Его глаза были странные, будто остекленевшие или типа того.

(Я вижу, что глаза его влажные, но не от слез или ливня.)

Мужчина пожал плечами, указал на запертый мужской туалет и сказал, мол, это не могло ждать. Через пару минут Бек попал в уборную, сделал свои дела и, пока мыл руки, посмотрел в зеркало. Позади него была лишь одна кабинка. Он нахмурился, вышел в коридор и постучал в дамскую комнату. Ответа не услышал, толкнул дверь и позвал: «Есть кто?» Снова тишина. Уверенный, что внутри никого, Бек шагнул в уборную, и дверь за ним закрылась.

– И там все так странно, понимаешь? – Он говорил, теребя висящую на шее камеру. – Тускло или вроде того.

(Уборная растворяется в красноватой дымке, углы тускнеют, будто виньетка в старом артхаусном кино.)

Бек огляделся – вновь лишь одна кабинка – и вспомнил взгляд девочки, ее опухшие и покрасневшие от слез глаза, и ощутил, как кровь отливает от лица и бросается в кишечник. (Его слова замораживают. Сначала сковывают льдом кишечник, потом корка расползается во все стороны…) Развернувшись, Бек вышел из уборной и вернулся в главный зал закусочной.

– Первым делом я заметил девочку. Она сидела за столиком с мамой и еще одной парой. Мама трещала без умолку, но девочка… она не произнесла ни слова. И выглядела потрясенной.

(Все мы видели кадры свидания гиены и газели, и оно всегда заканчивается одинаково.)

Тогда Бек осмотрелся и увидел мужчину, поедающего пирог на барном стуле у стойки, «как будто ничего не случилось».

(«Ничего не случится, – хрипит он. – Ничего такого, чего сама не захочешь».)

Бек спокойно подошел к нему.

И постучал по плечу.

– И я ударил его. Дважды. На глазах копа.

– Что?

Бек отстраивает фокус камеры и вновь начинает снимать.

– Ну, вообще, все закончилось хорошо. Коп оказался эдаким восторженным идиотом, жаждущим проявить себя.

– Ренди. С огромной головой?

– Ага. Ты его знаешь?

– Вроде того. Не совсем. Неважно, продолжай.

Бек поднимает бровь и пролистывает фотографии, которые только что сделал. Он уже какое-то время не смотрит мне в глаза, и я думаю, а все ли он рассказал. Под сколькими ракурсами можно отснять дождь на лобовом стекле?

– Офицер Ренди нас допросил, – продолжает Бек, – и почти все уладил. Я получил пожизненный запрет на поездки в «Грейхаунде» за драку и потратил последние деньги, чтобы переночевать в мотеле на станции. Утром меня вызвали, задали еще пару вопросов и отпустили.

– А что с Пончоменом?

Бек перестает фотографировать, но на меня не смотрит.

– Откуда ты знаешь, что на нем было пончо?

«Скажи ему», – требует мамин голос в голове.

– Я просто… просто запомнила его. Мужика с жутким взглядом. В пончо.

Секундная пауза, и Бек отвечает:

– Он за решеткой.

– Его арестовали?

– Пришлось. Та девочка заговорила.

Я смотрю на дождь и вспоминаю мерцающие синие огни на парковке перед «Закусочной Джейн». Я знала, что не первая жертва. И, если честно, знала, что не стану последней.

Но могла бы стать.

Могла бы открыть рот. Могла сама спасти эту девочку, предотвратить все. Но Цель ведь важнее. И теперь из-за меня какая-то девочка никогда не будет прежней.

Я надеваю авиаторы Альберта и позволяю слезам пролиться, яростно, безудержно. Жизнь порой та еще стерва – возвращает то, с чем ты уже распрощался. Я не только эгоистка, но еще и трусиха. Маленькая девочка заговорила. Она сделала то, чего я не смогла.

«Она сделала то, чего ты не смогла, Мэри».

– Мы должны пойти, – доносится из ниоткуда голос Уолта.

Честно говоря, я даже забыла, что он здесь. Смотрю на него – бодрого, улыбчивого, точно ребенок в рождественское утро, – и борюсь с желанием обхватить его за шею и расцеловать в обе щеки.

Бек озадаченно на меня косится и поворачивается к Уолту:

– Куда, приятель?

– На игру. – Уолт прибавляет радио.

– …и теперь, когда дождь наконец прекратился, сложно представить себе более идеальный день для матча. Итак, повторяю для заинтересованных слушателей: впереди еще семь иннингов, и как мне подсказывают, еще есть доступные билеты.

В тот же миг дождь прекращается.

Уолт поднимает взгляд и указывает на лобовое стекло. Весь город Цинциннати распростерт перед нами в захватывающей панораме. Я впитываю этот новый ясный день здоровым глазом в абсолютном благоговении от неожиданной и чудесной метаморфозы. Этот пейзаж достоин быть запечатленным.

– Бек, – шепчу я.

– Уже. – Бек щелкает камерой.

Так странно – всего несколько минут назад он снимал с этого же места, но что-то другое. А город все это время был там, во всем своем величии, сокрытый ливнем.

Уолт хлопает в ладоши, повизгивает и прыгает на сиденье. Я не успеваю даже попытаться его успокоить, как Бек переводит на него камеру с горизонта Цинциннати, и на мгновение сцена словно замедляется. Улыбка Бека яркая, искренняя – он веселится вместе с кем-то, а не над кем-то. Мама говорила, мол, о человеке много можно сказать по тому, как он относится к невинным. А кто есть Уолт, как не олицетворение невинности? И Рикки был таким. Я думаю о Тае Зарнсторфе и его хулиганистых клонах, объединенных общим презрением к детям, отбившимся от стаи. Неважно, что отбившиеся безобидны, доверчивы, слабы. Неважно, что Рикки в конце концов отказался от попыток завести друзей и окунулся в трогательную жажду одиночества. Неважно, что я дружила с Рикки целое лето, а потом, помилуй меня, Боже, игнорировала его и на игровой площадке, и в классе, и в столовой, и в спортзале. Ох, просто не верится, что я так поступала! И мои нынешние инстинкты ничем не лучше. Вместо того чтобы по примеру Бека присоединиться к смеху и неподдельной радости, я отреагировала на возбуждение Уолта однозначно – захотела успокоить. Минимизировать его смущение. И свое.

Я отворачиваюсь к окну и улыбаюсь более робко, чем хотелось бы. И плачу. Плачу, думая о Рикки и Уолтах всего мира, что улыбаются в лица собственных Таев Зарнсторфов. Плачу, потому что сама никогда так не улыбалась.

Плачу, потому что люблю. Почему-то от любви со мной всегда так.

25. Наш единственный цвет

3 сентября, вечереет

Дорогая Изабель.

«Мы с твоей мамой решили развестись»

Шесть слов. Шесть слов потребовалось, чтобы перекрыть миллионы сказанных до этого. Я слышала их в кино, по телику, читала в книгах. Я слышала их, наверное, десятки раз, но никогда… никогда они не касались моей жизни, понимаешь? Мама говорила что-то о «заботе о себе» и папа согласно кивал. Иронично, но тогда они впервые за много лет проявили подобное единодушие. Затем слово взял папа и задвинул небольшую речь о том, что это правильно для нашей семьи, пусть и очень тяжело, и, дескать, они еще не обсудили все детали, но это не изменит того, как сильно они меня любят, и бла-бла-бла. Однако во всем этом значение имела лишь первая фраза. «Мы с твоей мамой решили развестись» Готово. Кончено. Разошлись.

В ночь после того разговора я с трудом уснула, а когда все же смогла, то видела тревожные сны. (В этой записи не будет Причин, Из, так что, если хочешь, можешь пропустить и перейти к следующей. Если честно, я даже не уверена, кому предназначены эти слова – тебе или мне.)

Во сне я сидела на краю родительской кровати. Одна в их комнате. Мой живот горел. И горло тоже, будто по нему текла раскаленная лава. Я чувствовала, как язык и губы формируют слова, очень важные слова, я знала, но не издавала ни звука. Что-то выпало из моих рук и с глухим стуком упало на ковер. Я посмотрела вниз на свои босые ноги и поразилась – когда это они так состарились?

Я поднялась с кровати, и эти старые ступни погрузились в ковер. Я наблюдала за ними пристально, потому что они были не моими, а как доверять чьим-то чужим ногам?

Словно ржавый грузовой корабль по Атлантике, я дрейфовала по комнате. Пролетали часы, дни, годы. К тому моменту, когда мое бедро уткнулось в мамин туалетный столик, я уже смирилась со своей старостью. По миллиметру поднимая голову, я увидела красное дерево изогнутых ножек столика, ящички с блестящими латунными ручками, а на самом верху – полочка с косметикой. Обычно там хранились мамины любимые духи, румяна, подводка для глаз и тональный крем. Но в тот раз остался лишь один предмет – ее помада. Та самая, которую мама использовала, когда первый и последний раз меня накрасила.

Во сне я чувствовала, как маняще мерцает на туалетном столике зеркало. «Я должна в него посмотреть, – подумала я. – Я прожила жизнь, пересекла океан, чтобы посмотреть…»

И подняла глаза.

Я смеялась, плакала, смеялась.

«Я не я» – сказала я океану, старым ногам, лицу в зеркале. И это было правдой. В том сне на меня смотрело не мое отражение.

Не мое, мамино.

Я вскинула подбородок, бровь, руку. И наблюдала, как поднимаются мамин подбородок, бровь, рука в зеркале. Я открыла рот. Ее рот открылся. Я подмигнула. Она подмигнула. Я заговорила, и она тоже.

«Мэри не может понять, что я пытаюсь сказать» – произнесли мы.

«Ничего, – ответили мы. – Она поймет»

Мы взяли помаду. Спокойно сняли колпачок и нарисовали на нашем лице… Колесо обозрения. Фейерверк. Бриллиантовое кольцо, бутылку, пластинку. Едва мы заканчивали что-то, как оно исчезало. И мы рисовали быстрее, тысячи штук, каждая неряшливее предыдущей.

К последнему изображению мы подошли методичнее.

Наши руки в зеркале приблизились к нашему лицу, чтобы нарисовать небо. Сначала левая щека – один решительный штрих. Двусторонняя стрела, упирающаяся в нос. Затем линия на лбу. Третий мазок зеркально отразил первый – стрела на правой щеке. Мы прочертили толстую линию ото лба до подбородка и, наконец, по точке в каждой из стрел.

Штрихи исчезли, и мы снова их нарисовали. И снова, и снова, словно какой-то печальный робот, обреченный существовать в непрерывном движении.

Наконец линии закрепились.

Мы бросили помаду на пол, и она шлепнулась меж наших старых ног. Наше лицо тоже было старым, вся кровь отхлынула.

«Боевая раскраска – наш единственный цвет» – сказали мы.

Утром я проснулась в поту.

В мою спальню донеся приглушенный папин голос. Я встала и, даже не потрудившись надеть штаны, прокралась к комнате родителей. Дверь была приоткрыта достаточно, чтобы заглянуть внутрь. Папа разговаривал по телефону, сидя на краю кровати. Голос его звучал устало, а под глазами темнели круги. Я заметила, что одежду он со вчерашнего вечера не сменил. Он попрощался, нажал отбой и какое-то время просто сидел. Я распахнула дверь, и папа повернул голову:

– Привет, зайка. Не знал, что ты проснулась.

– Папа, – вот и все, что я сказала.

Этого хватило.

Он начал говорить, используя совершенно бессмысленные слова.

– Ей пришлось уйти.

Я стояла на пороге, полуголая, затаив дыхание и переосмысливая все, что считала истиной.

– Ей понадобится время, чтобы во всем разобраться.

Удлиненные, искаженные слова.

Они не вписывались ни в одну из известных мне коробок, потому пришлось создать новую, и на ней красной ручкой было написано: «ПОВЗРОСЛЕЙ»

– Она хотела попрощаться, но так лучше.

Пока папа говорил, я забралась в эту новую коробку, закрыла крышку над головой, обхватила руками колени и, завопив что есть мочи, отдалась во власть худших штук из худших мест.

– Мим? Ты в порядке?

Коробка развеялась.

– В порядке ли я?

Я пялилась на отца, не веря… ему ни на грош. И вдруг на другом конце комнаты увидела мамин туалетный столик – высокое зеркало, красное дерево, изогнутые ножки. И полочка с косметикой. Сердце екнуло, и я понеслась вперед, стараясь не смотреть на собственные ноги. Сон все еще казался слишком реальным.

– Мим, оденься и давай все обсудим.

Мамина полка – обычно полная ее духов, румян, подводки, тонального крема – была пуста. Все исчезло, кроме единственного предмета: помады. Она стояла там как ненужный мусор.

– Мим, – позвал папа.

Я схватила помаду и устремилась к двери.

– Мим.

Но я уже ушла.

Вернулась в свою комнату, встала перед редко используемым зеркалом и, вспомнив боевую раскраску из сна, приступила.

И сразу стало так хорошо.

Не знаю почему.

Мы прожили в этом доме еще два месяца, в течение которых случилось многое, в том числе (но не исключительно) следующее:

(1) Я нашла «десять простых шагов – к разводу за десять дней» в поисковых запросах «Гугла» на домашнем компьютере. (2) Родители развелись двенадцать дней спустя, заставив меня гадать, на каких «простых шагах» папа лопухнулся. (3) Кэти, которая как-то обслуживала нас «У Дэни» начала ошиваться поблизости. (4) Раз в неделю я получала по пустопорожнему письму от мамы, уверяющей меня, что все в порядке, что мы скоро увидимся и т. д. и т. п., и из-за этого начала (5) умолять отца позволить мне жить с мамой в Кливленде, на что он (6) ответил категоричным отказом. Тогда я (7) спросила, какого хрена происходит, а он (8) женился на Кэти и перевез нас к черту на кулички, подальше от мамы, после чего (9) письма и звонки прекратились, и я осталась на сто десять процентов одинокой в этом мире, как остров. Грустный маленький человечек, живущий в этом захваченном москитами и влажными бурями, вывернутом наизнанку штате.

Словом, Изабель, весь мой долбаный мир развалился. И куда бы я ни смотрела, ответов не находилось. Какое-то время я злилась на маму. Честно говоря, я бы пережила все это, даже «последние новости» если бы могла рассчитывать хотя бы на одно письмо – пустопорожнее или нет – в неделю. Всего одно.

Но я начинаю подозревать, что истина слишком ужасна для слов. И вдруг одна из причин последних поступков отца (а их много) – это, господи, ее болезнь?

Что, если папа избавился от мамы, потому что она заболела?

До связи,

Мэри Ирис Мэлоун,

человек-остров

Цинциннати, штат Огайо

(До цели 249 миль)

26. Запомни рандевувски!

Перед нами в очереди стайка девчонок с одинаковыми бумажными пакетами из магазина. На пакетах красуется группа полуголых чуваков на пирсе, а над ними размашистая надпись в рамочке: «ПРОЖИВИ ЖИЗНЬ».

Так странно разочаровываться в собственном поколении. Я давным-давно сменила возвышенный идеализм – в том, что касается симпатий и увлечений людей, – на более реалистичное мировоззрение. Все начинается в средних классах. Друзья с всякими интересными странностями, вроде выгибающихся в обратную сторону пальцев или гиперреакции желудка на сырный соус, теперь пытаются скрывать то, что делает их такими интересными. И не успеваешь опомниться, как уже сидишь среди одноклассников и гадаешь, единственная ли ты читала «О дивный новый мир», а не его пересказ в «Википедии». Или торчишь в столовой, размышляя о сложностях последнего фильма Кристофера Нолана, пока болельщицы за соседним столиком обсуждают самое популярное на этой неделе реалити-шоу, а потом спорят, кто лучше делает минет. Приходится напоминать себе, что это всего лишь школа и, разумеется, настоящий мир будет другим. Но уже начинаю сомневаться, что вся эта чертова планета не сводится к «Википедии».

Магазинный пакет с глубоким «ПРОЖИВИ ЖИЗНЬ» – отличный тому пример. Кроме совета не умирать, там больше нет ни грамма смысла. Какой-то костюм в каком-нибудь офисе в небоскребе решил, что это звучит круто, и вот надпись на пакете. У меня перед носом. Отбивает всякое желание жить.

Мы с Уолтом и Беком стоим в очереди за билетами. Бек строчит кому-то эсэмэску, а Уолт держит за крылья мотылька, рассматривая его брюхо и лапки.

– Нужны билеты?

Рядом притормаживает незнакомец. На нем армейская куртка, водолазка, варежки, меховые наушники и шарф. Мужик либо смертельно боится внезапного похолодания, либо обожает зимние аксессуары. Вообще, привязать к его носу морковку, и получится отличный снеговик.

– Нет, спасибо, – говорит Бек, убирая телефон.

Снеговик склоняется ближе:

– У меня есть первоклассные билеты, парень. Просто роскошные. Шестой ряд возле третьей базы. Прямо над скамейкой запасных. Очешуительные билеты!

Бек смотрит на длинную очередь, потом на меня.

– Сколько? – спрашиваю.

Снеговик пожимает плечами:

– Вы вроде клеевые ребятки. Отдам четыре за пятьсот.

– Долларов? Это что, чемпионат мира? «Янки» не в городе, чувак.

– Зато будет праздничный фейерверк. После игры.

Уолт запихивает мотылька в пустую бутылку из-под «Маунтин Дью», завинчивает крышку и показывает нам большие пальцы.

Снеговик косится на него и вновь поворачивается к Беку:

– Ладно. Четыре сотни за три билета.

Так, пора закругляться. Я встаю перед Беком:

– Даю сотню за три билета. Плюс купон на три бесплатных ночи в «Холидей Инн».

Теперь на меня пялятся и Бек, и Снеговик.

– Долгая история, – бормочу я. – Слушай, матч уже начался. Это «Редс» против «Кабс», и готова поспорить, что у тебя есть пачка билетов, которые через два с половиной часа не будут стоить ни цента.

Уолт тычет бутылку палкой, мучая бедное насекомое.

– Накинь двадцатку, малышка, и договорились. – Я опускаюсь на корточки и лезу в рюкзак за деньгами, а Снеговик над моей головой продолжает: – А ваша малышка умеет торговаться.

К щекам приливает кровь, и я радуюсь, что моего лица сейчас никто не видит.

Получив билеты, мы пробираемся к стадиону. От Уолта буквально фонит восторгом, что стоит каждого только что потраченного пенни.

Бек вдруг рукой останавливает нас возле бронзовой статуи:

– Есть мысль. Если вдруг кто-то потеряется, давайте договоримся встретиться здесь. Возле статуи, хорошо? Назовем это местом рандеву.

Я показываю билеты:

– У нас есть номера сидений, могли бы встретиться там.

Бек красноречиво смотрит на Уолта, потом вновь на меня:

– Я просто подумал, что так будет немного… проще, понимаешь? И веселее. Вроде как.

Я вспоминаю матч, на который как-то ходила, и как потом бешеная толпа рвалась к машинам, лишь бы успеть обогнать пробку… Гляжу на Уолта – он болтает бутылку с мотыльком, совсем выпав из реальности, – и понимаю, что Бек прав.

– Да, отличная идея. Уолт?

– Эй, эй.

Он не отрывает глаз от бутылки. Мотылек внутри нервно хлопает крыльями и бьется о пластик.

– Уолт, посмотри на меня, приятель, это важно. Видишь статую? – Уолт следит за моим пальцем, указывающим на бронзового бейсболиста. – Если заблудишься или отстанешь от нас, иди прямо сюда, хорошо? Прямо к… – я читаю имя на табличке, – Теду Клюшевски.

Бек похлопывает его по спине:

– Клюшевски равно рандеву, Уолт. Запомнил?

– Да, – уверяет Уолт, возвращаясь к мотыльку. – Я запомню рандевувски.

Широко распахнув глаза, улыбаюсь Беку – мол, нет, ты видишь, какой он потрясный? Бек отвечает тем же.

– Думаю, мы все запомним рандевувски.

Мы минуем ворота и по стрелкам идем к своему сектору. Повсюду продавцы – хот-догов, пива, арахиса, – а у одного парня к шляпе приклеено полдюжины пустых пивных бутылок. Только мы останавливаемся возле нужного ряда, как Уолт вручает Беку мотыльковый саркофаг, говорит:

– Туалет. – И, вскинув указательный палец, исчезает в мужской уборной.

Бек подносит бутылку к лицу и щелкает по пластику, проверяя, жив ли мотылек.

– Фиксируй, – мрачно предлагаю я.

Он смотрит на телефон:

– Время смерти – четыре пятьдесят две.

– У бедняги не было шансов. – Я приседаю, чтобы затянуть липучки на кроссовках, а поднявшись, вижу восторженный взгляд Бека и кручу ногой: – Magnifi que, non?

– Oui. Et… Как там по-французски «старые»?

– Vieilles. И да, они старые. Но я люблю старье.

Судя по его взгляду, Бек еле сдерживает смех:

– Любишь старье?

– Конечно. Потрепанное, изношенное, растянутое, выцветшее… Это все лишь доказательства хорошо прожитой жизни.

– Или доказательства жизни… просто прожитой.

Я улыбаюсь, и следующие пару минут мы разглядываем зрителей. Я собираюсь пошутить, мол, толпа бы так не напрягала, кабы не все эти люди вокруг, когда Бек вдруг говорит:

– Кстати, о прожитой жизни… видала? – Он указывает на тех самых девчонок с нелепыми пакетами.

«Полегче, Мэри. Не спугни его».

Я киваю – спокойно, хладнокровно, будто только что заметила.

– Проживи жизнь, – фыркает Бек, закатив глаза.

И не просто закатив, по-обычному. А так, что радужка полностью исчезла где-то в глазницах, и с оглушительным вздохом, и с понуро опущенными плечами. В истории всех миров и времен никто так не закатывал глаза, и я вдруг понимаю, что напрочь позабыла имена всех знакомых парней. Без понятия, как это меня характеризует, да и честно говоря, мне плевать. В фильме моей жизни я запрыгиваю на Бека, обхватываю его ногами за талию и, когда мы целуемся, чувствую горечь его языка на своем, а толпа вокруг беснуется. Уолт – в образе неизвестного актера, получившего «Оскар» за прорыв года, – превращается в священника. Он женит нас прямо здесь и сейчас, перед мужским туалетом. Бек – один из братьев Феникс, либо Ривер (до наркоты в клубе), либо Хоакин (до безумной бороды), а я, как уже упоминалось, любимица инди-тусовки Зои Дешанель. Или, ну ладно, юная и дерзкая Эллен Пейдж.

– Проживи жизнь, – повторяет Бек. – А почему не «дыши воздухом»?

– Ешь еду, – улыбаюсь я.

– Застегни штаны.

– Выгуляй собаку.

– Прими душ.

– Выполни работу.

Он качает головой:

– Проживи жизнь, Мим. Что бы ни случилось, просто… проживи жизнь, хорошо?

– Я принял важное решение, – возвещает вернувшийся из туалета Уолт. Затем забирает у Бека бутылку и подносит ее к самому носу. – Назову его мистер Люк Скайуокер Мотылек.

Мы с Беком обмениваемся улыбками и сворачиваем к своему ряду, не проронив ни слова. Нам не хватает духу сообщить, что мистер Люк Скайуокер Мотылек повторил судьбу Оби-Вана.

27. Несовершенный Бек Ван Бюрен

Восторженные аплодисменты Бека Ван Бюрена лучше всего иллюстрируют, сколь заразителен энтузиазм Уолта. Отбивающий «Кабс» в первом иннинге еле шевелится, но, глядя на воодушевление моих друзей, можно подумать, будто команда только что выиграла кубок. Это поистине прекрасно.

Зарывшись в рюкзак, я нашла банку из-под кофе и пересчитала деньги. Изначально было восемьсот восемьдесят долларов, минус сто восемьдесят на автобусный билет, потом еще семь на ножницы и салфетки, а затем до Нэшвилла все оплачивали кретины из «Грейхаунда». Дальше три бакса на карнитас, пять на мороженое (в неподражаемом «Здесь-с-собой-везде-всегда»), триста на Дядю Фила, пятьдесят шесть на бензин, девятнадцать на Средневековый бургер, сто двадцать на билеты и шесть на официальную программку стадиона «Редс». Итого осталось сто восемьдесят четыре доллара.

«Проклятие, Мэлоун».

Ну и что. Деньги все равно не мои.

– Пойду куплю кренделек, – говорю я.

«Кабсы» получают двойной аут, что они делают часто и хорошо. Бек и Уолт возмущенно вскидывают руки, как будто судья ошибся.

– Пойдешь купишь кренделек? – бубнит Бек, листая программку. – Игра длинная.

– Да ладно? Прошу, Бек, расскажи мне еще о тонкостях этой странной игры. – Я встаю и начинаю пробираться к проходу.

– Погоди. Дай мне свой телефон.

Я выуживаю мобильник из рюкзака и, будто это пустяк, отдаю его Беку.

– Раритет, – замечает он, раскрывая мою раскладушку. – Как мило.

Я вытягиваю руку:

– Если ты решил поиздеваться…

Он быстро тыкает по клавишам и возвращает мне телефон:

– Все, теперь у тебя есть мой номер. На всякий случай.

Я улыбаюсь и думаю, что ему, наверное, видно мое бьющееся в горле сердце.

– Ну ты прямо юный патрульный. Место сбора, телефон на всякий случай. Моя одежда достаточно яркая?

Бек машет рукой у меня перед носом и вновь сосредоточивается на игре:

– Твой кренделек заждался.

Я сбегаю по цементным ступеням не в силах сдержать улыбку. Это отклонение от маршрута уже окупилось.

Очередь длиною с милю, но я не против. По-моему, количество времени, которое человек готов потратить в очереди за чем-то, довольно хорошо определяет, насколько сильно он это что-то хочет. И прямо сейчас «миля» – это ровно столько, сколько я готова преодолеть ради мягкого соленого кренделя.

Огромный экран над полем демонстрирует оживленную гонку трех бейсбольных мячиков – двух мальчиков и одной девочки (своего рода анатомический подвиг). Рядом со мной необъятная дама с полными руками хотдогов и хвороста громко болеет за девочку. Три чумазых молчаливых ребенка перед ней жадно пожирают глазами еду в руках матери. Один из малышей тихонько просит хот-дог, на что женщина извергает кучу проклятий, угроз и требований «не отвлекать, когда она занята».

Люди вокруг опускают головы, пялятся на часы, листают программки – что угодно, лишь бы избежать неудобной близости этой ужасной незнакомки.

– Эй, – зову я.

Раба порывов. Женщина перестает вопить и смотрит на меня так, будто я только что сюда трансгрессировала из ниоткуда.

– Вы ведь в курсе, что они нарисованные? – Я указываю на экран. – Я про мячи. Они вас не слышат. – Малышня тоже выпучивает глаза, их мордахи грязные, но милые. Я киваю на них и смотрю женщине прямо в глаза: – В отличие от ваших детей.

И вдруг очередь взрывается аплодисментами. Женщина начинает что-то говорить, но быстро умолкает и уходит прочь. Я с широкой улыбкой машу ей вслед. Не буду притворяться, что реакция людей мне не приятна, но… поведение незнакомки отвратительно нелепо, и именно поэтому меня не особо волнует толпа. Чистая математика диктует соотношение десять к одному в пользу сумасшедших.

Очередь продвигается. Опустив голову, плетусь за человеком передо мной.

«Дерьмо».

Надгортанник трепещет, опускается.

«Его обувь».

И прежде, чем я успеваю добежать до уборной или хотя бы отступить, меня выворачивает прямо парню на ноги.

– Какого черта? – недоумевает он, сначала тихо. Гневу такого масштаба нужно время, чтобы войти в полную силу. – О… боже! – Он поворачивается, сверкая глазами. – Какого черта?!

Я молча убегаю. По шумной дорожке. В ближайшую дамскую комнату. Рвота стекает по подбородку, оставляя за мной следы, точно белые камешки Гензеля. Подлетаю к раковине, и меня снова выворачивает.

«Мокасины».

Я зажмуриваюсь.

«Я хочу стать твоим другом, Мим».

Паршиво.

«А ты моим?»

Вижу только эти гребаные мокасины.

Остекленевшие глаза.

И что теперь… при встрече с любителями мокасин мне стоит готовить пакетик для блевотины? Да поможет мне бог, если когда-нибудь придется работать в банке. Многие носят мокасины, и не все из них первостатейные извращенцы.

В грязном зеркале, под тонким желтоватым слоем пыли, отражается женщина в цветастом платье, с любопытством на меня глазеющая.

– Ты в порядке, милая?

Но я не отвечаю. Не могу. Лишь смотрю на собственное отражение и гадаю, как давно мой правый глаз закрыт.

– Чего так долго? – спрашивает Бек.

– Я… задержалась.

Он косится на меня:

– Крендель хоть съела?

Согнувшись, зажимаю голову между колен.

– Мим? Что с тобой?

– Меня вырвало.

– Ты больна?

– А ты как думаешь? – огрызаюсь я, хотя не собиралась.

Теперь уже Уолт смотрит на меня крайне обеспокоенно:

– Ты заболела, Мим?

– Нет, Уолт. – Показываю ему большие пальцы. – Я в порядке. Чувствую себя замечательно.

Мой энтузиазм вознагражден двойным жестом «о’кей» в его исполнении.

Бек вытаскивает из сумки камеру:

– Мим повезло с таким другом как ты, Уолт. Чертовски повезло.

Уолт кивает, улыбается:

– Чертовски повезло.

С реки Огайо доносится прохладный послеливневый ветерок, словно легкий снисходительный взмах руки местного неумолимого климата. Бек делает несколько снимков, и «Кабсы», как всегда завораживающе, сгорают в славном пламени ошибок, промахов и упущенных возможностей. В этой «симфонии поражения» они не просто первая скрипка – они дирижер, фаготист, вся перкуссионная секция. И Уолт, да не очерствеет его сердце, не теряет ни капли энтузиазма. Он просто безудержен – на самом деле – и что есть мочи аплодирует самым посредственным игрокам. Матч завершается со счетом двенадцать: три в пользу «Редс».

Чуть позже за стеной центрального поля начинается салют.

– Ха! О да! О, смотри, Мим! Бек! Эй, эй, как клево!

С улыбкой склоняюсь к Беку:

– Он похож на ребенка в рождественское утро.

И перевожу взгляд от раскрашенного взрывами неба к его глазам – удивительно, но разницы почти никакой.

– Я солгал, – шепчет Бек.

«Осторожнее, Мэри. Тут что-то хрупкое…»

– Ясно.

– А-а-а-а-а, Бек, гляди! – кричит Уолт.

Болельщики вокруг нас вопят, смеются, тычут пальцами в небесные искры, забыв обо всем, кроме фейерверков. Мы с Беком среди них, но не с ними. Все равно что в День благодарения сидеть за «детским столом». Взрослые рядом, обсуждают важные вопросы, работу, дом, соседей. И не понимают, что все это не имеет значения. А дети понимают. Боже, вот бы это с возрастом не менялось.

– Я поехал не просто фотографировать.

– У-у-у-ухты-ы-ы-ы-ы! – Уолт подпрыгивает на месте.

Бек слепо пялится в программку на коленях.

– Дело в Клэр, – говорю я. – Которая звонила.

Он кивает:

– Она моя сводная сестра. Жила с нами год, пока училась в старшей школе, а потом сбежала. Мы были близки, и то, как все закончилось… Мне просто нужно снова ее увидеть.

Я молчу. Жду, когда кусочки сложатся в картину.

– Ка-а-а-а-бу-у-у-у-у-ум! Эй, эй, еще один клевый!

– Она здесь рядом, – продолжает Бек. – По ту сторону реки. Когда меня ссадили с автобуса, я собирался проехать оставшиеся пятнадцать миль на попутке, но тут услышал, как вы пытаетесь купить этот грузовик.

– У этого грузовика, – напыщенно поправляю, – есть имя.

Бек дарит мне улыбку кинозвезды, улыбку, которую мое левое глазное яблоко запечатлевает и отправляет в мозг, а тот, в свою очередь, прямиком в сердце, и оно моментально тает.

– Я звонил ей полгода назад. И организовал эту поездку, чтобы ее навестить, но… Клэр продолжает перезванивать и говорить, чтобы я не приезжал. Напасть какая-то. – В его низком голосе неуловимая бесконечность. – Я не знаю, что делать.

И на миг – на один исключительный миг – мы остаемся вдвоем за детским столиком.

Я протягиваю руку и осторожно разворачиваю лицо Бека к небу:

– Думаю, знаешь, Бек. И я помогу. Но сейчас ты пропускаешь умопомрачительное зрелище.

И мы втроем смотрим, как взрываются небеса.

Я бы что угодно отдала, лишь бы увидеть этот фейерверк двумя глазами…

28. В парке

3 сентября, поздняя ночь

Дорогая Изабель.

Мне было восемь.

Папа пил пиво и ремонтировал свой мотоцикл. Он никогда на нем не ездил, только ремонтировал. Это одна из многих исчезнувших черт отца – его склонность к незавершенности. Он получал удовольствие от тяжкого труда, а не от вознаграждения в конце.

Мы сидели в гараже втроем. Мама пыталась объяснить мне, как работает проигрыватель. (Я не вспомню все подробности того разговора, потому что… ну, мне было восемь. Так что перескажу примерно, но суть ты поймешь.)

– Да, мама, но как музыка из иглы, – я ткнула пухлым пальцем в проигрыватель, – попадает в мое сердце?

Мои самые ранние воспоминания о музыке никак не связаны с прослушиванием, тогда все в мире воспринималось исключительно чувствами.

– Игла называется «стилус». – Мама сдула пыль с альбома «The Doors». – И он проходит по этим канавкам, видишь? И начинаются некие вибрации или вроде того, направленные, наверное, в какой-нибудь усилитель, и – вуаля! – музыка.

Папа, полирующий мотоцикл, фыркнул.

– Лягушку проглотил, дорогой? – произнесла мама, устанавливая пластинку.

Он пробормотал что-то – я не расслышала – и глотнул пива.

– Принеси мне тоже, ладно? – попросила мама, и папа ушел из гаража.

Мы остались вдвоем на продавленном старом диване. Сидели и слушали, как Джим Моррисон прорывается на ту сторону.[6]

– Странно, – сказала я. – Как будто песня сумасшедшего.

Мама кивнула:

– Это потому, что он и был сумасшедшим. Как и многие известные рок-звезды.

– Например?

– Ну, помнишь Джими Хендрикса, который играл «Star Spangled Banner»?

Боже, я помнила. (Из, ты видела это выступление? Сколько вдохновения…)

– Да, – сказала я. – Его гитара звучала, как и этот голос. Будто… – Я тряхнула головой, размышляя о туманных сложностях рок-звезд и пытаясь облечь их дикую натуру в слова. – Звучала… мм… безумно и честно. И безумно честно.

Мама рассмеялась – то был смех Беззаботной Юности – и уронила голову на клетчатую спинку любимого дивана.

– Джими тоже был безумным?

– Да, Джими был честным и безумным.

– Но почему?

– Кто как, Мэри. Из-за наркотиков, славы, еще чего-то… Полагаю, когда ты нравишься стольким людям сразу, это может свести с ума.

– Ты что творишь?

Папин голос был тих, но я помню, как мы вздрогнули. Он стоял на улице, прямо за поднятыми гаражными воротами, с бутылкой пива в каждой руке. Я видела, что мама пытается понять, как долго он подслушивал, и тщательно подбирает слова.

– Ничего. Просто рассказываю…

Папа не шелохнулся.

– Ей восемь, Ив. Какого черта?

На мгновение все замерло. Никто не произнес ни слова. В свои восемь я обычно легко справлялась с семейными сложностями, но тогда, помню, сильно растерялась. Я не могла понять, что именно в нашем разговоре разозлило отца.

– Я не против, – прошептала я, подогнув под себя ноги и стараясь выглядеть мило.

Милая мордаха порой останавливала ссоры на самой ранней стадии.

Папа поставил пиво на землю, подошел к дивану и подхватил меня на руки:

– Не все сходят с ума, зайка.

Мама поднялась, чтобы взять пиво:

– Черт, Барри, я и не говорила, что все.

– Ты сказала достаточно.

Много позже до меня дошло, как все же странно, что эта папина одержимость – мол, со мной что-то не так, настолько серьезно, что это оправдывает серьезные наркотики, и серьезных врачей, и жизнь, полную серьезных лекарств, лишь бы избежать серьезного безумия – в некотором роде сводила его с ума. Много позже до меня дошло, что, несмотря на все его поступки, папа действительно хотел для семьи лучшего. Как этого добиться? Он понятия не имел. Много позже до меня дошло, что это предельная дихотомия: желать лучшего, а делать худшее. У папы получалось именно так. Ведь нельзя просто перевести старушку через дорогу. Нет, он должен изобрести гребаный автомат и велеть ей тащить свою задницу на ту сторону. Его методы были не просто неэффективны, но безумны. Такова судьба многих хороших людей, когда-то поддавшихся безумию мира.

До меня все это дошло много позже.

Но в тот день, когда он выносил меня на руках из гаража, покрывая мой лоб поцелуями и шепча всякие утешительные нежности, как будто мама меня только что избила… в тот день я его ненавидела. Неистово и честно.

В гостиной отец опустил меня на ноги:

– Можешь смотреть телевизор, сколько захочешь, зайка.

Я схватила с журнального столика наш гигантский пульт, рванула на кухню и сунула его в микроволоновку. Две минуты на максималке сделали свое дело.

И это был мой первый фейерверк.

А мама тогда несколько часов не возвращалась.

До связи,

Мэри Ирис Мэлоун,

безумная и честная

Прекрасней прохладной звездной ночи может быть только прохладная звездная ночь в компании Бека и Уолта.

Я сую дневник в рюкзак, выключаю в кабине свет (но оставляю радио) и перебираюсь в кузов грузовика. После матча мы нашли местечко в этом почти заброшенном парке с видом на Цинциннати. Бек, пользуясь случаям, теперь бегает вокруг и снимает то да се, а Уолт, несколько минут рывшийся в чемодане, уже дрыхнет на спине.

Я устраиваюсь посредине кузова, укрываюсь одним из одеял Уолта и гляжу в небо. По радио потрескивает песня про гробовщика, которую диджей причисляет к «нью-олди». Понятия не имею, что это значит, но для столь идеальной панорамы с яркими звездами и повисшей над землей дымкой искаженная помехами песня – самое оно.

Закончив фотосессию (и оставив наконец в покое затерроризированных ночных тварей), Бек садится рядом со мной и прислоняется головой к окну кабины.

– Ты веришь в бога? – спрашивает он, выпуская в ночной воздух облачко пара.

– Иисусе, Бек… вот так запросто?

Он улыбается:

– Оно само. Как еще узнать…

Наверное, любование звездами сделало этот вопрос неизбежным. Они там наверху мерцают и принимают форму высокого пузырчатого человека, шепчущего мне на ухо занимательную истину.

– Ты когда-нибудь встречал парня с изуродованным лицом? – спрашиваю я. – Ну так, чтоб по-настоящему…

– Это был серьезный вопрос, – прерывает Бек.

Я сажусь и поворачиваюсь к нему:

– Беккет? Расслабься. Я расскажу серьезную историю, и это станет моим серьезным ответом. Лады?

Он улыбается и кивает:

– Продолжай.

Я прочищаю горло, взывая к своему внутреннему сказителю с голосом Моргана Фримана. Это, конечно, не «Путешествие на край света»,[7] но сойдет.

– Как-то в детстве, мне тогда было года четыре, я пошла с мамой в банк. А может, в аптеку или рыбный магазин, но мне запомнился именно банк. Мама говорила с кем-то в очереди за нами, я держала ее за руку, а перед нами стоял мужчина в плаще – очень высокий. Прямо великан.

– Тебе было четыре, – говорит Бек.

Я качаю головой:

– Его рост не зависел от моего. Парень по любым меркам был высоченный. В общем… боже, так странно, я помню, что он пах как этот плавленый сыр ломтиками. Молочно, сладко, липко и всякое такое.

– Гадость, – шепчет Бек. – Ну и да, специфично.

– Я помню, как протянула руку и прикоснулась к подолу его пальто. Когда мужчина обернулся…

По спине к затылку бегут мурашки, и волосы на всем теле встают дыбом.

– Что? – Бек резко выпрямляется.

Я касаюсь левой щеки:

– Эта сторона его лица была просто пузырящимся бугром. Как вспененная зубная паста или… куча ноликов или типа того. Пузырчатая кожа. Не знаю, как ее описать. Помню, что мужчина мне улыбнулся, и от этого стало только хуже. Улыбка, будто нож масло, разрезала все эти…

– Мим!

– Прости. Короче, своим детским мозгом я пыталась осознать увиденное. Я сравнивала его пузырчатое лицо с тем, что знала о мире, но соответствий не находила. Получалась бессмыслица. Так что с тактичностью четырехлетки я ткнула пальцем в щеку мужчины и спросила, что произошло. Он разулыбался еще сильнее и ответил, мол, таким его сделал бог. «Бог ошибся?» – спросила я. И мужчина сказал, улыбаясь как дурак: «Нет. Ему просто стало скучно». Понятия не имею, что было дальше. Наверное, мама утащила меня прочь, учитывая, что парень походил на пузырчатого неандертальца.

Посмеиваясь, Бек укладывается на спину рядом со мной.

Я понижаю голос до шепота:

– С тех пор я думаю: если со скуки бог творит такое, то не хотелось бы стать свидетельницей его гнева.

Какое-то время мы просто лежим, наслаждаясь особенной тишиной природы. Пузырчатое созвездие испарилось. Черт, наверное, его и не существовало.

– Так значит, веришь? – подытоживает Бек.

Я возвращаюсь к первоначальному вопросу и говорю то, что знаю:

– Если честно, без понятия. Меня пугает перспектива существования бога. Почти так же, как мысль, что его не существует.

Слаженный хор приводит песню гробовщика к кульминации и к финалу, насыщенному той мистической силой, достичь которой пытаются столь многие, хотя удается это единицам. И теперь я жажду большего.

– А ты? – спрашиваю.

– Что я?

– Ты веришь в бога?

– О, определенно.

Учитывая мою собственную духовную борьбу, убежденность Бека застает меня врасплох. Я приподнимаюсь на локте и смотрю на него:

– Откуда такая уверенность?

– Ты знала, что при рождении в наших телах триста костей. Со временем они…

– Здрасте, – прерываю я. – Я задала вопрос.

Бек вскидывает бровь:

– Мим? Расслабься. Я расскажу историю, и это станет моим ответом. Лады?

– Хорошо, – взмахиваю я рукой.

– Итак. Со временем эти триста костей сливаются в двести шесть. Не буду даже упоминать, насколько это странно. И больше половины костей сосредоточены в руках и ногах – четырех человеческих конечностях. А если кости сложить, то на скелет придется лишь четырнадцать процентов от общей массы тела.

– Ты ботаник.

– Возможно. В смысле. Есть такое предположение.

Боже, так бы его и съела.

– Ну и к чему ты ведешь?

– К тому, что мое сердце должно постоянно биться, чтобы перекачивать красную жидкость под названием «кровь» по узеньким трубкам под названием «вены», пронизывающим всю эту конструкцию под названием «тело». И мои органы в сообщении с сердцем должны правильно работать, чтобы эта углеродная форма жизни под названием «Беккет Ван Бюрен» и дальше существовала на этой крошечной вращающейся сфере под названием «Земля». Столько всего должно происходить именно так, а не иначе, что удивительно, как мы просто не падаем замертво.

– Такое, знаешь ли, случается.

Бек фыркает и выдыхает в ночь колечко пара.

– Наверное, я просто считаю, что жизнь куда загадочнее смерти.

– Как философично. Ты должен написать книгу.

Он снова фыркает, и я вдруг осознаю, что мой саркастичный настрой смягчился. Может, виноват поздний час или, что вероятнее, моя полупьяная увлеченность Беком, но я веду себя как первокурсница на выпускном – притворно равнодушная, пресыщенная, неспособная на оригинальные мысли. В попытке перевести разговор в более возвышенную плоскость я говорю то, что должна была сказать сразу:

– Значит, ты веришь в бога, потому что живешь?

– Полагаю, в следующий раз мне так и стоит отвечать.

По радио играет новая песня, довольно приятная, но, если она вдруг закончится, я не расстроюсь. Ничего общего с песней гробовщика. Проклятая мелодия разбередила мне сердце.

– Где был твой отец? – спрашивает Бек.

– Что?

– В той истории про банк или рыбный магазин… или что угодно. Где был твой отец?

– Его тогда не было рядом с нами. – Я умолкаю. – Если честно, понятия не имею, почему так выразилась. Он всегда был рядом, но даже тогда… рядом, но не с нами, понимаешь? Не по-настоящему. По крайней мере с тех пор, как Кэти все испоганила.

Вдалеке кто-то завывает.

– Что скажешь? – спрашиваю я. – Койот?

– А если ты ошибаешься? – говорит Бек.

– Да, наверное, просто дикая собака.

– Нет. Я о Кэти.

– В смысле?

Он неловко ерзает:

– Да так…

– Ну, говори.

– Слушай, я не знаю всей истории, но ты несколько раз упоминала стерву-мачеху и… при этом я не увидел серьезных оснований для ненависти к ней.

Меня зовут Мэри Ирис Мэлоун, и я тщательно считаю до десяти. Глубокий вдох – от одного до десяти. Лицо пылает, но на сей раз мне плевать, видит ли Бек.

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Мим, я не…

– Не знаешь!

Почему-то нашу первую стычку я представляла иначе. (Ну, например… во время медового месяца в Венеции. Мы едим тирамису в каком-нибудь всемирно известном ресторане, о котором не подозревают другие глупые американские туристы, затем заказываем вторую бутылку шампанского и спорим о том, открыть ли ее в гондоле по дороге в отель или уже на балконе номера. Вот как-то так.)

Вторая песня заканчивается. Наконец-то.

– Твои планы на утро не изменились? – спрашивает Бек. – Еще не поздно отступиться.

– Бек. Мне нужно, чтобы ты это сказал.

– Что?

– Скажи, что не знаешь, о чем говоришь.

Он отворачивается, и я не представляю, чего ждать. Но затем кивает и тихо произносит:

– Я не знаю, о чем говорю.

Невероятно, но становится только хуже. Следующие несколько минут мы лежим молча, пытаясь осмыслить удаленность и масштаб звездного неба. Я размышляю о том, как быстро все изменилось. Но разве не в том суть? Когда все происходит медленно, это называют ростом, а когда быстро – переменами. И боже, как все меняется: что-то, ничто, что-нибудь, нечто… все меняется.

– Бек?

– Да?

– Ты знаешь, чего хочешь?

Секундная пауза.

– Ты о чем?

Я молчу. Он прекрасно понимает, о чем.

– Думал, что знаю, – отвечает Бек.

– Ага.

– Правда думал.

– Ага.

Я всегда представляла, что если мне предначертана любовь, то я найду ее. Или встречу. Или завоюю. Но не что она собьет меня с ног. Сбивающая с ног любовь – это коробки конфет и цветочки, и поцелует-не-поцелует, и неуклюжие объятия, и неловкие паузы, и прыщики в самое неподходящее время, и телефонные разговоры в три часа ночи. Словом, все это не обо мне. Но под храпы Уолта в кузове пикапа по имени Фил только и остается, что размышлять. И получается, со мной иначе и быть не могло, только так. Несовершенно. В высшей степени странно. Быстро.

Любовь, порожденная не ростом, а переменами.

«Ты в него влюблена?» – звучит в ушах мамин голос.

Я поворачиваю голову, оставив тело без движения. Изучаю силуэт Бека здоровым глазом, и меня охватывает это бессмертное сочетание ликования, потоотделения и несварения.

«Влюблена, Мэри?»

– Итак, – шепчу я. – Третьекурсник. Значит, тебе… сколько? Двадцать? Двадцать один?

– Иисусе, Мим… вот так запросто?

Слишком нервная, слишком замерзшая, тысяча-всяких-слишком, чтобы улыбаться, я натягиваю одеяло до подбородка.

– Оно само. Как еще узнать…

Он приподнимается на локте и склоняется надо мной. Господи, люди ошибаются, называя глаза зеркалом души. Зеркала ничего не меняют вокруг, лишь отражают. А глаза Бека прямо сейчас меняют во мне все, взбалтывают и перемешивают каждую частичку Мим от макушки до кончиков пальцев.

– Разве это имеет значение? – спрашивает он.

«Он знает, что имеет».

– Не говори так. Знаешь же, что имеет.

Бек со вздохом снова опускается на спину, положив одну руку за голову, а вторую – на грудь.

– Знаешь, – повторяю я.

Его дыхание замедляется – вижу по руке на груди, что поднимается и опадает. И по теплому дыханию, что вырывается в ночной воздух. Я смотрю, как это дыхание обретает форму и складывается в одно короткое, прекрасное слово.

– Знаю, – говорит Бек.

29. Архитектурная апатия

– Пятьдесят два, пятьдесят четыре, пятьдесят шесть… пятьдесят восемь.

Бек сворачивает на подъездную дорожку дома «358» по Кливленд-авеню и глушит мотор. Солнце едва взошло, и утренний туман лишь добавляет странностей к последним сюрреалистичным событиям. Я тру затылок, напоминая себе никогда больше не спать в кузове пикапа.

Мы в Белвью, прямо за рекой Огайо. По пути через город мы миновали один светофор, одну автозаправку, одну закусочную «Сабвей» и самый захудалый центр, какой я когда-либо видела. Все витрины магазинов здесь либо заколочены, либо разбиты, и каждая следующая еще непригляднее и унылее предыдущей.

– Ну вот, – говорит Бек. – Думаю, я просто… ну вот, я просто… я пойду…

– Хочешь, чтобы мы пошли с тобой? – спрашиваю я.

Он улыбается, но впервые улыбка выглядит неестественной.

– Нет, спасибо. То есть точно нет. Оставайтесь в машине. Я просто позвоню в дверь, и будь что будет.

– Проще пареной репы, – говорю я.

Бек смотрит через лобовое стекло:

– Проще пареной репы.

– Надо есть репу? – Уолт вскидывает голову, вырываясь из мира кубика Рубика.

Как бы я ни любила мальчишку, клянусь, иногда я вообще забываю, что он рядом.

– Никакой репы, Уолт.

Бек смеется сильнее, чем того требует ситуация. Успокоившись, мы минутку сидим молча.

– Бек?

– Да?

– Если хочешь позвонить в дверь, для начала надо выйти из машины.

Вытирая пот со лба, он распахивает дверцу:

– Пожелай мне удачи.

– Удачи, – шепчу я.

– Удачи! – кричит Уолт.

В соответствии со своей теорией объездных путей после игры я решила, что просто обязана помочь Беку. Для него это так же важно, как шкатулка для Арлин или встреча с мамой для меня.

Кливленд-авеню – цель Бека, как обычный Кливленд – моя.

На крыльце он оглядывается в поисках кнопки звонка, находит, жмет и ждет. Дверь под номером «358» зажата между «356» и «360». Наверное, эти таунхаусы очень экономичны, но такой шаблонный дизайн просто сочится архитектурной апатией.

– Куда пошел Бек? – спрашивает Уолт.

– Проведать старого друга.

– Сильно старого?

– Нет, не в смысле… забудь. Это девушка, и ей, наверное, лет двадцать.

Я никогда не встречала Клэр, потому без понятия, чего ожидать. Как правило, едва услышав имя, я уже понимаю, с кем имею дело. Уолт, Бек, Карл, Арлин… хорошие люди. В отличие от Тая, Кэти, Уилсона. Но Клэр… с Клэр все сложно. Я наблюдаю, как первая в моей жизни Клэр открывает дверь, и уже могу сказать, что всем Клэр в мире это не сулит ничего приятного. Она встречает Бека хмурым взглядом, в котором мне видится что-то вроде «это не самый паршивый день и не самое мое хмурое лицо, но я хмурилась так долго, что теперь оно приросло ко мне навеки». Глаза у нее запавшие, темные, и я бы поспорила на все деньги в банке (по крайней мере, все оставшиеся), что Клэр заядлая курильщица.

Бек исчезает в таунхаусе.

Я должна что-то сделать. Что угодно.

– Уолт?

– Да? – Уолт не отрывается от кубика.

Щелк-щелк-щелк.

– Окажешь мне услугу?

– Да? – А головой качает – «нет».

– Мне нужно, чтобы ты посидел здесь, пока я проверяю шины.

– Шины?

– Да, мне послышался какой-то хлопок, когда мы ехали по шоссе. Нужно убедиться, что они все еще… наполнены воздухом и все такое. Так как, справишься? Останешься в машине?

Он запрокидывает голову и перемешивает цветные квадратики:

– Да.

– Отлично. Я быстро. Никуда не уходи.

Я выпрыгиваю из грузовика и обегаю дом с торца возле двери «350». Надеюсь, Уолт сейчас увлечен своим кубиком. Потому что если нет, то, увидев меня, он наверняка рванет следом. А если рванет, то у меня будет больше шансов сохранить секретность операции верхом на слонопотаме. К счастью, насколько здешние дома апатичные, настолько же они и маленькие. Уже через несколько секунд я на заднем дворе номера «358». Я рассчитывала на незапертую раздвижную дверь или, на худой конец, собиралась что-нибудь взломать, но удача, кажется, на моей стороне. Несмотря на прохладу, окно рядом с внешним блоком кондиционера открыто. Пробравшись сквозь заросли кустов, я сажусь под окном и слушаю. Голос Бека узнаю безошибочно.

– …не куплюсь. Ни за что.

– Зачем мне лгать о таком? – Голос хмурой Клэр звучит так же тоскливо, как она выглядит.

– Отличный вопрос, если учесть все дерьмо, через которое мы прошли.

– Бек, как я и сказала по телефону, мне жаль.

Щелчок зажигалки, а затем – дым. Вылетает из окна прямо над моей головой.

Так и знала, что она курит.

– Может, лимонада или еще чего?

– Что? Нет.

Ненадолго воцаряется тишина, и вот снова звучит надтреснутый голос Бека:

– Я действительно решил… не знаю. То есть я понимаю, прошло много времени, но подумал, что если приеду сюда… если ты просто меня увидишь… – Опять тишина. И шепот: – Ты правда меня не помнишь?

Еще одна струя дыма.

– Я жила в нескольких семьях. Трудное было время.

Мой терапевт говорит, что это нормально – блокировать боль. – Снова пауза, снова дым, и снова голос Клэр, только теперь тише: – Слушай, я не…

Тишина. И Бек:

– Ты в порядке?

– Нет. То есть да, просто…

– Что?

– Наверное, это ерунда, но… я тебе что-то пообещала или?..

Пауза.

– Вроде чего? – спрашивает Бек.

– Ничего. Да, точно ерунда. Может, лимонада?

Бек вздыхает:

– Мне пора.

Сгорбившись, я бегу вокруг таунхаусов, подлетаю к грузовику и, как только открывается дверь дома Клэр, начинаю пинать колеса. Бек пересекает лужайку, и я сую руку в карманы, словно торчала тут все время.

– Что ты делаешь, Мим? – Его голос дрожит.

– Просто убедилась, что корабль на ходу. – Я прокашливаюсь и цепляю на лицо самую обыденную, супероптимистичную, нешпионскую улыбку. – Как прошло?

– Хорошо, – лжет Бек, распахивая водительскую дверцу. – Поехали отсюда.

Уолт ставит на место последний зеленый квадратик:

– Шины все еще наполнены воздухом и все такое, Мим?

– Конечно, Уолт.

– Эй, эй, я Уолт.

– Чертовски верно, – шепчет Бек, выруливая с подъездной дорожки.

Обратно через Белвью едем в тишине. Я могу лишь догадываться, что сейчас творится в голове Бека. Он проделал такой путь только для, того чтобы хмурая курящая девчонка с амнезией предложила ему лимонад – дважды. Паршивей некуда.

Перед закрытым кафе-мороженым стоит одинокий маленький мальчик и рыдает навзрыд. И в голову против воли лезут мысли, что это единственное, что остается детям в наши дни. Единственное, в чем есть хоть какой-то долбаный смысл.

30. «Кунг-пао» по понедельникам

Без помпы, без всякого торжественного антуража я стираю боевую раскраску. Вокруг не парят воздушные шарики, конфетти и лепестки роз. И тем не менее, глядя на себя в очередное грязное зеркало, я чувствую… не знаю, ностальгию, наверное, до краев наполняющую сердце. Никогда не была бегуньей, но до Кливленда осталось несколько часов – похоже на финишную прямую.

Судя по всему, этот путь – мой магнум опус[8].

Как и почти все в ресторане, двери туалета целиком сделаны из бамбука: выцветший берберский ковер – его почва, обои в цветочек – кислород, и вот многолетняя вечнозеленая экзотика из Юго-Восточной Азии прорастает, будто какой-нибудь обыкновенный сорняк, привычный для унылого северо-восточного Огайо.

Короче, к нашему столику я возвращаюсь через азиатское захолустье.

– Ты покраснела? – спрашивает Бек, догрызая кусок красной курицы на палочке.

Черт! Несмотря на средство для снятия макияжа, помада всегда оставляет на коже алые следы.

– Нет, – говорю я. Хотя, наверное, покраснела. Если не тогда, то теперь точно. – Где моя утка?

– Ты же понимаешь, что это глупо? – усмехается Бек.

Уолт, не отрываясь от тарелки, смеется.

Я проскальзываю в бамбуковую кабинку:

– Если я хочу утку, я получаю утку. В конце концов, это не я предложила китайский ресторан, когда нет еще и одиннадцати утра.

– Ты не любишь китайскую еду? – спрашивает Уолт.

Он уже прикончил красную курятину и насаживает на освободившуюся палочку зеленую фасоль.

– Еду люблю, Уолт. Рестораны ненавижу. Ну, кроме одного.

Бек и Уолт оплатили шведский стол и теперь перешли к курице в кисло-сладком соусе. Спасибо китайцам за такое куриное разнообразие.

– Какого? – уточняет Бек.

– Что?

– Ты сказала, что ешь лишь в одном китайском ресторане. В каком?

– Какая разница? Они не все одинаковые. Хотя большинство похожи на… – Я указываю на шведский стол в центре зала, где топчется куча белых толстяков с горящими глазами.

Бек сует в рот брокколи:

– Ты совсем чокнутая.

– Ну простите, что я предпочитаю незапятнанную еду.

– Незапятнанную? – встревает Уолт.

– Свежую. Нетронутую грубыми уродливыми незнакомцами, которые платят пять девяносто пять и за один присест набивают желудок так, чтоб на неделю хватило. Шведский стол – это не еда, это… кормежка, понимаете?

– Мне нравится кормежка, – говорит Уолт, как раз когда приносят мою утку. Затем сметает с тарелки последний кусок, встает и возвращается к шведскому столу.

Бек пьет воду и хмуро смотрит ему вслед:

– Хотел бы я чем-нибудь ему помочь.

Я кладу в рот кусочек мясо. Довольно жесткое для утятины, но с учетом обстоятельств о выборе я не жалею.

– О чем ты?

– О том, что… парень бездомный. Что в итоге его ждет?

Если скажу, что не думала о том же, то частично совру. Но о судьбе Уолта я размышляла так же, как о нас с Беком – в основном предаваясь фантазиям. В фильме моей жизни мы с Беком и Уолтом создаем нашу собственную странную маленькую семью, где царствуют любовь и честность. Мы запрыгиваем в Дядю Фила и едем к побережью, по дороге подряжаясь на всякую халтуру – продаем бургеры, косим газоны. Мы останавливаемся в глухих горных деревушках и вечерами пьем в пабах, болтая с хозяевами и ремесленниками, местными фермерами и лесниками – простым народом, ценным. Народом из сказок. Народом. Не гражданами. Гребаным народом. И если со временем Бек безумно влюбится в меня, так тому и быть. Это ничего не изменит (кроме размещения во время сна). Любовь друг к другу только укрепит нашу любовь к Уолту. Под нашей крышей для него всегда найдется свежий «Маунтин Дью». Под нашей крышей он никогда не пропустит игру «Кабсов». Под нашей крышей мы будем смеяться, любить и проживать-мать-ее-жизнь. Под нашей крышей…

О реальности я размышляла гораздо меньше.

– Вот думаю, смогу ли отвезти его в Чикаго, – говорит Бек.

Я замираю с куском у рта:

– Серьезно?

– А ты что предлагаешь? Просто высадить его в лесу?

Я проглатываю внезапно безвкусное мясо:

– Я ничего не предлагаю. Боже, с чего ты вообще решил, что я могу предложить подобное?

Бек проводит пятерней по волосам:

– Слушай, вот ты сейчас в каком-то роде пытаешься… не знаю… понять, где твой дом, верно? А как насчет его дома?

Я молчу.

– Мим?

К столу возвращается Уолт с целой горой еды на тарелке.

– Эй, эй, – говорит он, усаживаясь.

Я чувствую, что Бек не отрывает от меня взгляда.

– Мим, – шепчет он.

– Я не голодна. – Я отодвигаю тарелку.

Через несколько минут официантка приносит счет – на маленьком подносе с кучкой печений с предсказаниями.

Дыхание перехватывает.

Я вытаскиваю двадцатку и десятку из все пустеющей банки Кэти, бросаю деньги на стол и выползаю из кабинки, утягивая за собой рюкзак.

– Мим, подожди, – зовет Бек.

Я не отвечаю. Не могу. Могу только ставить одну ногу перед другой, все быстрее, быстрее, опустив голову и стараясь не упасть в обморок, и не разрыдаться, и не блевануть, просто дышать, боже, просто заново научиться дышать.

4 сентября, позднее утро

Дорогая Изабель.

Порой Причины приходят и клюют тебя в зад, когда меньше всего этого ждешь. Странно, я ведь даже не могу точно сказать, почему это стало Причиной, но уверена на все сто. Это как тот крошечный кусочек из середины пазла, который, как ты помнишь, становится важным, только если уже найдены края и углы. Не знаю, есть ли в этом какой-то смысл, но новая Причина похожа на тот кусочек пазла.

Причина № 8 – традиционная курица «кунг-пао» по понедельникам.

До развода, переезда и полета в тартарары понедельник был моим любимым днем недели. Мы с мамой запрыгивали в раздолбанную «малибу», врубали Элвиса и мчались к закусочной «Зеленая Азия» – поставщику лучшей курицы «кунг-пао» по эту сторону Великой стены.

В один из таких понедельников мама рассказала, как ехала автостопом из Глазго в Дувр и чуть не упала в Темзу. Я впитывала, точно губка, притворяясь, что слышу историю впервые, и просто наслаждаясь магией понедельника. Она завершила рассказ, и мы вместе рассмеялись, окруженные молодыми побегами бамбука. (Мама смеялась, как никто в мире, – пламенно и непринужденно.)

Она разбила печенье с предсказанием о край стола, будто яйцо, и развернула полоску бумаги, пропахшую ванилью. Я терпеливо ждала какой-нибудь божественной пошлости: дверей к свободе, заветных желаний и истинной любви, что раскрывается в лунном свете.

Но мамино предсказание оказалось не таким предсказуемым.

И тогда, глядя на записку, она сделала три вещи.

Во-первых, перестала смеяться. На самом деле было жутко наблюдать, как испаряется счастье…

Во-вторых, мама отхлебнула пива и протянула бумажку над столом.

– Прочти, Мим, – прошептала.

Мама никогда не называла меня прозвищем. В ее устах оно звучало дико, гортанно, будто исковерканная речь иностранца. Я взяла бумажку. Перевернула. Снова перевернула. На ней ничего не было. Ни слов мудрости, ни мрачных предсказаний… совсем ничего. Пустая полоска бумаги.

В-третьих, мама заплакала.

До связи,

Мэри Ирис Мэлоун,

баловень божественной пошлости

31. Жидкие прощания

Я закрываю дневник и спрыгиваю с капота грузовика. По другую сторону парковки из ресторана выходят Бек и Уолт, и сразу понятно, что что-то стряслось. Бек поддерживает Уолта за плечи, а тот, кажется, старается ступать очень осторожно.

– Что такое? – спрашиваю я, когда они приближаются.

Бек распахивает дверцу и помогает Уолту забраться в машину.

– Он и полтарелки не съел, как вдруг остановился и сказал, что все неправильно.

– Я неправильный! – стонет Уолт из кабины.

– Видишь?

Мы с Беком каждый со своей стороны забираемся в грузовик.

– Что случилось, приятель?

– Голова, живот, весь я. Весь неправильный. Плохой.

Лицо Уолта бледное и липкое. Я на несколько секунд прижимаю ладонь к его лбу.

– Проклятие, у него жар.

– Ладно, так… – Бек достает телефон.

– Ты что делаешь?

– Ищу ближайшую больницу. – После паузы он говорит: – Мы в городке под названием Санбери. Похоже, чуть дальше по дороге есть клиника, но…

– Что?

– Она закрыта на выходные из-за…

– Не продолжай.

– …Дня труда.

Я отбрасываю челку с глаз:

– Так люди теперь должны загибаться, пока праздники не закончатся? – Уолт между нами стонет и качается взад-вперед. – Ну нужно же что-то сделать! Он, скорее всего, траванулся чем-то со шведского стола. Надо вымыть из желудка эту красную курицу.

– Кормежка! – стонет Уолт.

– Кажется, кое-что нашел.

– Так поехали, чувак!

Бек убирает телефон в куртку и заводит двигатель. Стоны Уолта достигают новых высот, а я вдруг понимаю, что не знаю его фамилии. «Почему я не знаю? Что я за друг такой?» В больнице всегда куча бланков и бумажек, а для них нужна фамилия. Если с Уолтом что-то серьезное, мы попали.

Через пару минут мы въезжаем на парковку одноэтажного торгового центра.

– Где больница? – спрашиваю я, и Бек, заглушив мотор, указывает на вывеску через лобовое стекло.

ВЕТЕРИНАРНАЯ КЛИНИКА САНБЕРИ

Центр по уходу за животными

(открыты в праздники)

– Центр по уходу за животными?!

– Идем, приятель. – Бек вытаскивает Уолта из грузовика.

– Центр по уходу за животными?! – Я вновь перечитываю вывеску – вдруг ошиблась? Но нет. Все верно. – Бек, ты же не всерьез…

Он захлопывает дверцу. Из кабины наблюдаю, как он накидывает руку Уолта себе на плечи и ведет его к клинике. (Простите, к центру по уходу за животными. Животными!) Качая головой, я выпрыгиваю на улицу и нагоняю их уже внутри.

Приемная напоминает фойе перед кабинетом директора в моей школе: минимализм, коричневые и ржавые тона, дрянные плакаты, пыльные кожаные сиденья, доисторические журналы.

Из задней комнаты появляется девушка, и вот тогда все становится по-настоящему хреново. Ее темные волосы собраны в пучок на затылке, а хирургический халат когда-то явно был голубым, но уже нет. Девушка с головы до ног покрыта кровью. Литрами крови.

– Привет, – здоровается она, будто все в порядке, будто мы соседи по шкафчикам и она только что приняла кровавый душ и выходит такая, мол, привет.

– Э-м-м, – начинает Бек и поворачивается ко мне за помощью.

«Если бы».

– Верно, – продолжает он. – Ну… наш друг заболел.

Кажется. То есть точно заболел. Осмотрите его.

Ветеринар, которую (как я предпочитаю думать) мы вырвали прямиком с операции, а не с какого-нибудь ритуального жертвоприношения в окружении кучи кровожадных миньонов из недр ада, переводит взгляд на Уолта. Я смотрю ей в глаза, и они постепенно озаряются пониманием. «Да, – хочу сказать я. – Мы привели человека. Пожалуйста, не разделывай нас на фарш». Наверное, лица у нас очень говорящие, потому что ветеринар оглядывает свою одежду.

– Ой, простите, – смеется. – Присаживайтесь, ребята. Я сейчас приведу себя в порядок и вернусь.

Мы усаживаем Уолта на стул. Он все еще стонет, но, к его чести, уже на порядок тише. Я устраиваюсь рядом с Беком и поворачиваюсь к нему.

– Я видел это в серии «Сайнфелда», – говорит он, избегая зрительного контакта.

Я молчу.

Бек пожимает плечами:

– Забудь. Ты, наверное, слишком молода.

– Для чего? Повторного показа? Я смотрела «Сайнфелд», чувак.

– Ну а смотрела эпизод, когда Крамер нашел собаку, которая кашляла в точности так, как он сам?

Я наклоняю голову, сдерживая улыбку, и мгновение мы просто смотрим друг на друга.

– Что ж… полагаю, мне в данном случае лучше всего молча насладиться идиотизмом этой фразы.

Теперь Бек сдерживает улыбку:

– Аналогично.

Мы вместе сдерживаем улыбки, молча наслаждаясь идиотизмом нашего диалога.

Я скрещиваю руки на груди:

– И вообще, я все еще на тебя злюсь.

– За что?

– За что? – передразниваю я.

Вскоре ветеринар возвращается, и если раньше я ее боялась, то теперь я в ужасе. Ее волосы распущены – идеальные волны цвета кофе. Хирургическую одежду сменили фиолетовая приталенная блузка с гигантским бантом на шее, черная плиссированная юбка – не слишком, но достаточно короткая – и пара балеток. На отмытом от крови животных лице такое естественное «давай-дружить» выражение, которое может оценить только другая женщина. Ну и ослепительная улыбка. Улыбка, направленная на Бека.

– Прошу прощения, – говорит ветеринар, обходя стойку администратора. – Я делала экстренную спленэктомию семилетнему лабрадору, после того как опухоль, вероятно вызванная гемангиосаркомой, разорвала селезенку. У бедняги был раздут живот, побелели десны и… В общем, селезенку надо было удалять, и порой, когда ее вынимаешь… – она сжимает и резко разжимает кулаки, не забывая про звуковые эффекты, – кровь… повсюду.

Гляжу на Бека и делаю мысленную зарубку придумать какой-нибудь тайный знак для подобных сложных ситуаций в будущем, ну типа «вытащи меня отсюда».

Словно прочитав мои мысли, Бек встает:

– Что ж, мы не хотим мешать. Кажется, у вас дел по горло.

– О, собака умерла. – Ветеринар перебрасывает волосы через плечо. – Вы не помешали. Кстати, я доктор Кларк. Или просто… Мишель, если хотите.

Мгновение все молчат, а потом, заставив всех вздрогнуть, раздается тихий голос Уолта:

– Ваша собака умерла?

Мальчишка своей слепой наивностью способен разрядить даже самую странную ситуацию.

– Мишель, – бормочет Бек, – это Уолт. Кажется, у него пищевое отравление или вроде того. А больница из-за Дня труда закрыта…

Уолт, будто парализованный присутствием этой девушки, все еще слегка горбится на стуле.

– Ты очень, очень хорошенькая, – говорит он и указывает на ее обувь: – Блестящие туфли. – Затем на лицо: – Блестящие зубы. – Он опускает руку и кивает: – Мне нравится твой блеск.

Доктор Кларк улыбается, склонив голову, и, проклятие, даже ее улыбка сочится уверенностью.

Опустившись на одно колено, она кладет руку Уолту на плечо:

– Это так мило, солнышко. И мне очень жаль, что ты себя плохо чувствуешь. Что болит?

Он касается пальцами головы:

– Теперь почти все правильно, кроме головы. Голова болит.

Доктор Кларк смотрит на Бека, словно я не сижу рядом с ней:

– Рвота, диарея, то и другое?

– Мм… ни того ни другого, – отвечает он.

– Да ладно? – Она замеряет Уолту пульс, затем встает и помогает ему подняться. – Идем, солнышко. Ребята, мы скоро. Чувствуйте себя как дома.

– И пахнешь ты блестяще, – говорит Уолт, исчезая с доктором в дальней комнате.

Бек падает на стул рядом со мной, откидывает голову и закрывает глаза:

– Я измотан.

– Вполне нормально после ночи в грузовике.

– Мим, не знаю, какие мои слова тебя расстроили, но прости.

От этих слов становится неловко. Он ведь просто присматривает за нами, тут не за что извиняться. Я думаю о том, что Бек сказал в ресторане, мол, я пытаюсь понять, где мой дом. И он прав, так и есть. Но дело не только в этом. Я всегда искала своих людей и всегда тщетно. В какой-то момент, не знаю, когда именно, я ушла в себя, приняла одиночество. Свернулась в клубок и смирилась с жизнью, наполненной наблюдениями и теориями, что на самом деле и не жизнь вовсе. Но если мгновения единения с другими людьми столь редки, то как я оказалась так глубоко связана с Беком и Уолтом? Почему за два-три дня у нас с ними сложились более крепкие отношения, чем с кем-либо еще за мои шестнадцать лет? Мы всю жизнь бродим по склонам холмов, прочесываем четыре стороны света в отчаянных поисках одного-единственного, что б его, своего человека. И наверное, отыскав его, мы находим свой дом. Слова Бека в ресторане засели так глубоко, потому что…

– Я не знаю, как с тобой попрощаться. – Он открывает глаза, так и упираясь головой в стену. – Знаю.

На мгновение воцаряется тишина, пока я пытаюсь сформулировать эту невозможную фразу:

– Может, это просто не должно быть… твердым «прощай», понимаешь?

– А каким, жидким?

– Ну да. Я предпочитаю жидкие прощания твердым.

Бек улыбается, зевает, потягивается:

– Что ж… полагаю, мне в данном случае лучше всего молча насладиться идиотизмом этой фразы.

Боже, так бы его и съела.

– Аналогично, – говорю я.

Снова закрыв глаза, Бек чуть сдвигает голову и одним уверенным движением хватает меня за руку. Даже с закрытыми глазами он знает, где меня найти. Я хочу плакать по тысяче причин. И смеяться – по тысяче других. Этой мой идеальный баланс, точка, в которой мы с Беком можем молча наслаждаться идиотизмом фраз друг друга и всяким таким. Это исключительный момент ясности между двумя людьми, и, редок он или нет, я своего не упущу.

Я набродилась по склонам холмов.

Прочесала все стороны света.

И нашла своих людей.

Господи, я почти себе завидую.

Удерживая руку Бека на своих коленях, я набираюсь смелости, о которой и не подозревала, и кладу голову ему на плечо.

– Эй, эй!

Вздрогнув, просыпаюсь. Над нами стоит Уолт, и, хотя он еще не до конца стал собой прежним, лицо слегка порозовело. Бек отпускает мою руку, выпрямляется и трет глаза.

– Надолго мы отключились? – спрашивает он.

– Минут на десять, – говорит доктор Кларк.

Она за стойкой администратора, что-то печатает на компьютере, и, может, я ошибаюсь, но теперь в ее голосе куда меньше «Мишель» и больше «доктора Кларк».

– Не хотелось вас будить, вы выглядели так… уютно.

Я думаю: «Победа! Твои идеальные волосы, гигантский бант, крошечная юбка и офигительно дорогие туфли не катят против ловкости Мим Мэлоун, коя есть Воплощение Решимости, Безумный Воин, Вождь Чероки, Усмирительница Вуду-ветеринарш всего мира!»

Но говорю:

– Каков вердикт, док? Уолту нужно удалить селезенку?

Доктор Кларк, игнорируя мою (смешную) шутку, берет выползший из принтера листок, обходит стойку и вручает его и упаковку таблеток Беку.

– Что это?

– Аспирин, – объясняет она. – Вы, случайно, не ели со шведского стола «У Минга»?

И вновь молчание, которое нарушаю теперь уже я:

– А я, блин, предупреждала.

Доктор Кларк улыбается, но ни капли не мило:

– У вашего друга не было отравления, лишь неблагоприятная реакция на глутамат натрия. С моей сестрой случилось то же самое после обеда «У Минга». Если желаете отведать чего-нибудь китайского, лучше скатайтесь в город.

– Но я ел то же самое. – Бек разглядывает выставленный счет.

– Каждый реагирует на глутамат натрия по-своему. – Доктор Кларк похлопывает Уолта по спине. – Хорошая новость в том, что крепкий сон и побольше жидкости – и он будет как новенький. А пока таблетки помогут справиться с головной болью.

Хмурый Бек передает мне счет.

– Простите, – говорю, пробежав текст. – Вы берете с нас двести долларов? За аспирин?

Доктор Кларк хлопает ресницами:

– Диагноз стоит дорого.

Диагноз. Ну конечно.

Мы с Беком переглядываемся.

– У меня нет, – бормочет он.

– И у меня.

– У меня есть мешочек, – встревает Уолт. – С деньгами отца.

Совсем забыла. Мы таскали его чемодан, ни разу не задумавшись, что внутри. Уолт еще не переодевался. Вообще, на моих глазах он открывал чемодан лишь однажды – вчера, в кузове Дяди Фила.

– Уолт, – начинаю я, а сама пялюсь на Бека, чтобы немного успокоиться, – ты уверен?

Уолт кивает, уставившись на доктора Кларк, будто и с обрыва согласен сигануть, если она попросит. Дико не хочется брать его деньги, впрочем… это на его же лечение.

Поднявшись, шагаю к выходу:

– Я быстро.

Добравшееся до самой высокой точки, солнце заливает парковку так, что аж асфальт сияет. Расстегнув толстовку, я запрыгиваю в кузов пикапа и опускаюсь на колени перед чемоданом Уолта. Серебряные заклепки обжигают при прикосновении. Я быстро их расстегиваю и откидываю крышку. Внутри ничего особенного. Несколько изношенных футболок, пара пледов, полный фольги пищевой контейнер, скрепки и всякий блестящий хлам, две банки ветчины, программка «Редс», кубик Рубика и, разумеется… я улыбаюсь, увидев обрезанные шорты. Под рваной джинсой нахожу объемный кожаный мешочек. Сунув его в карман толстовки, уже собираюсь закрыть чемодан, но глаз цепляется за что-то, торчащее из-под пледа. Конечно, оно блестящее. «Наверное, колпачок», – думаю я. А откинув ткань, нахожу рамку. Латунь и дерево.

Внутри фотография. Уолт со своей фирменной улыбкой в своей фирменной бейсболке «Кабс», слегка задранной, будто кто-то только что щелкнул по козырьку. За его спиной женщина лет тридцати пяти. Она обнимает Уолта за плечи и целует его в щеку. Снимок сделан перед стадионом «Ригли-филд» в, похоже, славный солнечный день. И это, без сомнения, самая счастливая фотография из всех, что я когда-либо видела. В горле встает ком. Я аккуратно кладу рамку на место и, закрыв чемодан, возвращаюсь в клинику.

Бек прав.

32. Финишная прямая

– Врешь, – говорит Бек.

Я качаю головой и улыбаюсь, хотя впервые нашла это смешным.

– До свадьбы ее звали Кэти Шерон. У меня сохранился ее старый беджик из закусочной, если не веришь.

Снова идет дождь, хоть и не столь яростный, как в Цинциннати. Сквозь поток воды вижу указатель:

АШЛЕНД / ВУСТЕР – 58 МИЛЬ

КЛИВЛЕНД – 118 МИЛЬ

– Но почему через дефис? – сокрушается Бек.

– Эта женщина вне логического понимания.

Не отрывая взгляда от дороги, он качает головой:

– Кэти Шерон-Мэлоун.

– Шерон, мать ее, Мэлоун, – шепчу я.

Между нами спит Уолт – на коленях чемодан, на чемодане голова, на голове кепка. Он отключился почти сразу, как только мы отчалили из Санбери, то ли от недомогания (пять полных тарелок глутамата натрия), то ли от лечения (четыре экстрамощные таблетки аспирина). Не знаю, может, от сочетания того и другого.

Я не рассказала Беку о фотографии Уолта с мамой. Сама-то едва могу об этом думать.

Я пялюсь на свои кроссовки.

Далеко не такие модные, как туфельки ветеринарши.

– Итак, ты взял номерок?

– Что я взял?

– Номерок. Номер Мишель. Взял?

Бек вроде бы улыбается, но не совсем:

– Нет, Мим, я… не брал ее номерок.

Я надеваю очки-авиаторы Альберта. Да, сейчас пасмурно, но иногда просто приятно почувствовать себя кем-то другим.

– Лопух ты, Ван Бюрен. Только подумай об упущенных возможностях.

– Каких например?

– Ну для начала неограниченный доступ к собачьим селезенкам. Отношения окупаются прямо на глазах. Сексуальная резня, грязные диагностические разговорчики… Вероятно, ей нужно помогать завязывать гигантский бант на блузке.

– Я обалденно завязываю банты.

– Ну а я о чем? К тому же она ходячий иск о халатности.

– И чем же это хорошо?

– Для тебя – всем. Поддерживающий ее в суде хороший муж…

– Муж?

– Парень… неважно. Если правильно разыграть партию, сможешь даже получить собственное реалити-шоу.

– Черт, – вздыхает Бек. – Ты права. Надо было брать номерок.

– Ну, еще не поздно, чувак. Разве что… ты же не сказал ей твердое «прощай»? Если и был момент для жидкого прощания, то как раз с доктором, – я откидываю волосы, как будто они в три раза длиннее, – Мишель Кларк.

Он втягивает воздух, поднимает брови и медленно кивает.

– Ты лопух, Ван Бюрен. Лопух.

Еще никогда я не была так довольна результатом разговора и уверена в своей способности управлять гребаным миром.

Уолта мы не разбудили. Во всяком случае, храпит он пуще прежнего.

– Мы только что сводили Уолта к ветеринару, – улыбается Бек.

– Да-а-а-а-а, если честно, он вроде как наш питомец.

Мы смеемся, потому что мы любим, и за следующие полчаса я узнаю множество мелких деталей о Беке: он любит запах книг больше запаха младенцев; он считает, что Билл Пуллман – отстой, зато Билл Пэкстон – шикарен; он любит жареные красные перцы где угодно кроме пиццы; он ненавидит «Rolling Stones», запеканки и озера; он обожает «Beatles», тайскую еду и океаны. И он отличный водитель. На самом деле с такой внимательностью он мог бы занять место рядом с Карлом Л. Джексоном, а это о многом говорит.

Разговор сходит на нет. Я листаю программку «Редс», пытаясь мыслить не фантазиями, а сложными реалиями. Образ Уолта с матерью выжжен в моей голове, и хотя я знаю, что Бек прав (мы должны помочь), но понятия не имею как.

– Она была сексуальная, – бормочет Бек.

Каждая капля крови приливает к моему лицу.

– Кто?

– Мишель.

Я переворачиваю страницу:

– Ага.

Я чувствую, что Бек смотрит на меня, но ничего не говорит. Перелистываю еще одну страницу.

– Ты не согласна? – наконец спрашивает он.

– Конечно согласна. – Еще одна страница. – И по возрасту больше подходит.

Учитывая ливень и храп, тишиной и не пахнет, но по ощущениям в кабине тихо, как в гробу. Душно, неуютно, мы оба погребены под тяжестью слов. Я бросаю программку на приборную панель:

– Ладно. Выкладывай.

– Выкла…

– Что тебе пообещала Клэр?

Не уверена, кто сильнее удивился – Бек или я. Утром, после долгих внутренних дебатов, я все же решила не спрашивать. Но прямо сейчас кто-то должен был открыть рот или мы, скорее всего, задохнулись бы.

– Я знал, что ты там. – Бек пялится на дождь, качает головой. – Увидел открытое окно и просто понял.

– Да-да, ты великолепен и знаешь все на свете. Так что она тебе пообещала?

– Ничего, – шепчет он надломленным голосом. – Но я ей пообещал.

Я не произношу ни слова. Нет нужды. Как учила мама, опрокинь бочонок, а дальше уж яблоки сами справятся.

– Примерно через год после того, как Клэр поселилась у нас, пришло уведомление, что ее отец выходит из тюрьмы. Она была вне себя от счастья. И стала говорить иначе. Например, если мы где-то ужинали, она говорила, что будет скучать по этому место. А если ходили в кино и оно ей нравилось, то «я точно свожу на этот фильм папу». Все вертелось вокруг их с отцом воссоединения. Но проходили дни, и никаких новостей. Потом недели, месяц – ничего. Клэр жила на чемоданах, хотела быть готовой, если вдруг. Но как-то утром в местной газете появилась заметка. Ее отца зарезали во время сделки с наркоторговцами.

– Дерьмо.

– Клэр заперлась в уборной наверху. Рыдания разносились по всему дому. Я взломал дверь и нашел ее лежащей в ванной. Она перерезала запястья.

– Черт, Бек…

– Фигово перерезала, но с тех пор все изменилось. Она сбежала. А три месяца спустя родители развелись.

Из безопасного укрытия солнцезащитных очков я смотрю на дождь и пытаюсь влезть в шкуру Бека. Он годами переживал о той, что при встрече не уделила ему ни минуты. Я представляю, как хмурая Клэр сидит в своем апатичном таунхаусе… сигареты, терапия, лимонад, смыть, повторить… Если ее привычка – королева, то эта королева – настоящий тиран.

– У тебя бывало чувство, будто ты потеряла нечто очень ценное, а потом выяснила, что оно тебе никогда и не принадлежало? – спрашивает Бек.

Я не отвечаю – вопрос того не требует.

– Еще до побега, – продолжает он, – пока Клэр лежала в больнице, я посмотрел ей прямо в глаза и пообещал, что всегда буду рядом. А теперь она меня даже не помнит.

Я узнаю этот тон. «Если б только… если б только… если б только…» Играю ли я в «Если б только»? Игра на все времена. Вот только все подстроено. Победить невозможно. Мысли в стиле «Если-б-только» в итоге приводят лишь к «Все-то-что-могло-случиться-иначе», плавно перетекающему в «Это-все-моя-вина?».

Пятнадцатого февраля мы с папой пошли в кино. Я запомнила точную дату, потому что в кинотеатре висел постер: «День Святого Валентина – два билета по цене одного». После фильма папа настоял на ночном завтраке. Он знал, что я не в силах отказаться. (Завтрак – первая строчка в генном коде Мэлоунов, и нравится мне это или нет, пред лицом яиц и бекона я такая же Мэлоун, как прочие.) Папа предложил пойти во «Френдлис». Я подростково-трагично вздохнула и сказала, что предпочитаю «У Дэнни».

Выбор сделан.

«У Дэнни» нас обслуживала начинающая романистка – болтливая счастливая девица, новичок в индустрии общепита. Папа заказал «Большую Победу» (метафора метафор) и трижды получил добавку кофе. Поскольку он редко пил кофе по вечерам, я удивилась, но промолчала. Мы поели, ушли, и на этом все.

Но позже, когда все встало на места, я начала играть в «Если б только». Если б только я не упомянула «У Дэнни»… Это моя вина, что он встретил Кэти? Может, все могло случиться иначе…

Шах и мат.

Хозяева поля побеждают.

Каждый. Гребаный. Раз.

Бек рулит, блуждая по коварным дорожкам «Если б только», в то время как я ищу правильные слова для ситуации, для которой просто не придумано правильных слов. Скрип дворников, ливень, храп – я все еще в этом черт-его-знает, наверное, оркестре… Дорожной какофонии. И пусть сейчас все сложно, кажется, я все равно счастлива находиться рядом с друзьями. Конечно, я бы с удовольствием поцеловала-обняла-вышла-замуж-за Бека, но пока рада просто быть с ним. Полагаю, порой «быть с» затмевает все остальное.

И вот они.

Правильны слова.

– Ты появился на ее пороге, Бек.

Он начинает плакать. Я поворачиваю голову и здоровым глазом смотрю на безумный дождь.

– Ты появился. И это действительно важно.

Ашленд, штат Огайо

(До цели 61 миля)

33. Персиковые мармеладки

4 сентября, вечер

Дорогая Изабель.

Буду с тобой честна, Из, порой я готова отдать что угодно, лишь бы стать тупой. Не в смысле, что я гений или типа того, и знаю, что это звучит странно, но иногда я думаю о том, как же чудесно быть идиотом. Я б могла целыми днями жевать сырные закуски и толстеть, глядя мыльные оперы и японские спортивные состязания. Боже, порой это так заманчиво. Полагаю, самое лучшее в тупости – безразличие ко всему. Конечно, я и сейчас так могу, но в конце концов из-за безделья начну чувствовать себя собакой.

(Похоже, я отклонилась от Причин, да? Ох, ладно. Иногда нужно просто смириться.)

Сегодня утром я встретила свою первую Клэр и теперь официально предупреждаю тебя: держись от всяких Клэр подальше. Гнилые насквозь. Возможно, у этой нет избыточного веса, но готова поспорить, что она в легкую умнет кучу сырных слоек.

Клянусь, чем старше я становлюсь, тем больше ценю плохие примеры, а не хорошие. И это хорошо, потому что большинство людей – эгоистичные, невротичные, зацикленные на себе овощи, предпочитающие носить близорукие очки в дальнозорком мире. И именно такое близорукое невежество привело меня к новой новаторской теории. Я называю ее «Теоремой Мим о Хрюшке-не-повторюшке». Если вкратце, суть в том, что, по-моему, единственная цель существования некоторых людей – это показать остальным, как поступать не надо.

До связи,

Мэри Ирис Мэлоун,

начинающая идиотка

Эта заправка самая стремная. Бек всего лишь заправляет бак, а потаскушка у соседней колонки смотрит так, будто он тут стриптиз танцует.

– Мне нравится твоя палочная книжка.

– Что?

Уолт указывает на мой дневник:

– Палочная книжка. Кла-а-а-а-асная.

Худосочный палочный человечек с нелепыми плоскими ступнями смотрит на нас с моих колен. Сам блокнот, если честно, сделан не очень хорошо, но и стоил дешево. Полагаю, требовать от производителя большего глупо.

– Как самочувствие, Уолт?

– Я теперь правильный, Мим. Все в порядке.

Я размышляла об этом его высказывании про неправильность. И внезапно все в мире обрело смысл. Если кто-то не в порядке, то, логически, этот кто-то неправильный. Делаю мысленную заметку рассказать Беку о сенсацинном новом Уолт-изме.

– Хочешь «Маунтин Дью»?

Уолт бросает незаконченный кубик Рубика на пол и улыбается мне.

– Ага, поняла. Жди здесь, я быстро.

– Хорошо, я жду здесь, пока ты быстро. За «Маунтин Дью».

Я вылезаю из грузовика и пялюсь на оттопыренный зад красотки у соседней колонки.

– Бек, тебе что-нибудь нужно? Я за «Маунтин Дью».

– Возьми три штуки, – говорит он, закручивая крышку бака.

Оказавшись в помещении, не могу избавиться о мысли, насколько же я ненавижу сальные, вонючие, влажные, необъяснимо грязные и бесспорно отвратительные места, то есть смело можно сказать, что я ненавижу автозаправки. Никогда не бывала в тюрьме строгого режима, но иногда думаю, что это одна большая заправка, обнесенная решеткой. Боже, меня тошнит от заправок.

Здоровенный кассир сплевывает табак в чашку, и я вспоминаю об Альберте и Ахаве и тут же превращаюсь в мисс Арлин. (Истинную леди старой закалки, да упокоится она с миром.) Беру три бутылки «Маунтин Дью» и пакетик персикового жевательного мармелада и иду к кассе.

– Это, – говорю, сгружая газировку и конфеты на стойку, – и что мы там должны за синий пикап.

– Вы должны были внести предоплату. Я могу тебя арестовать.

– Не в первый раз на этой неделе.

Здоровяк ухмыляется и пробивает цифры на древнем аппарате:

– Итого восемьдесят три доллара и семьдесят четыре цента.

– Что?! Ладно, сколько будет без мармелада?

Под тяжелым взглядом я вытаскиваю последние деньги Кэти.

– Увидимся, парень.

– Нет, если я замечу тебя первым, маленькая леди.

Обернувшись, профессионально поднимаю большой палец правой руки и изображаю пристойное «о’кей» левой, что довольно сложно, учитывая три бутылки газировки и пакетик конфет, но я справляюсь. И почти выхожу за дверь, когда взгляд цепляется за газетный стенд, и сердце замирает.

Нет, не так.

Газетный стенд хирургически удаляет мое сердце из тела, а потом топчется по нему, будто это пустая консервная банка.

– Ты в порядке, милочка?

Я киваю, но нет, это ложь. Меня зовут Мэри Ирис Мэлоун, и я не в порядке. Я в шоке.

Листовка рядом с газетой. У двери. На уровне глаза. Прямо перед моим лицом.

Я всегда ненавидела эту фотографию.

Всегда.

– Не хочешь причесаться, Мим?

Я перекидываю длинные волосы на одно плечо и сую в рот кусочек вафли:

– Я причесалась, пап.

Он стоит у тостера, ожидая собственную вафлю. Уже давно мы перестали их печь и просто разогреваем замороженный полуфабрикат.

– Да ладно? А по виду будто только встала с постели. Ты хоть их высушила?

В кухню заходит мама в своих хлипких тапочках и с огромными мешками под глазами. Я делаю вид, что ничего не замечаю.

– Мам, объясни папе последствия сушки моих волос. – Мама молча идет к кофейнику, и я поворачиваюсь к отцу: – Они непостижимы, пап. Последствия не поддаются осмыслению.

Папа не сразу реагирует. Похоже, мамино присутствие выбивает его из колеи. Я перевожу взгляд с него на нее и обратно, гадая, сколько еще ночей они продержатся. Мама ждет кофе. Папа разворачивается и топает прочь. Едва он уходит, вафли выпрыгивают из прорезей тостера.

– Мам, – шепчу я.

Она смотрит вниз, открывает рот и тоже шепчет:

– Не сейчас, Мэри.

Вернувшийся папа бросает в меня зеленую водолазку.

– Это что? – спрашиваю.

Он вынимает вафли из тостера:

– Сегодня вас в школе фотографируют. Твой наряд должен произвести правильное впечатление.

Я держу водолазку на вытянутых руках – подарок на прошлогоднее Рождество, который я похоронила глубоко в комоде.

– В каком смысле?

Папа жует, поворачивается за помощью к маме, но напрасно.

– Ты должна выглядеть той, кем хочешь быть, Мим, а не той, кто ты есть.

Я откусываю от вафли и говорю с набитым ртом:

– Ну, я точно не хочу быть лейтмотивом на съезде «Амвей». И я не буду сушить феном мои долбаные волосы.

Мама шаркает из комнаты. Папа жует вафлю, смотрит ей вслед. Затем поворачивается к шкафчику и достает пузырек «Абилитола».

– Мы пробовали по-твоему, – говорит, с громким стуком опуская передо мной таблетки. – И ради всего святого, следи за языком.

Воспоминание рассеивается.

Я стою на адской заправке, пялюсь на собственное фото и с ужасом ощущаю, что «я со снимка» пялится в ответ. На ней зеленая водолазка. И волосы сухие, как Сахара. И хотя чернила выцвели, слова ослепляют.

ПРОПАЛА

МЭРИ МЭЛОУН, 16 ЛЕТ

ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВИДЕЛИ В ДЖЕКСОНЕ, МИССИСИПИ,

В КРАСНОЙ ТОЛСТОВКЕ И ДЖИНСАХ

ЕСЛИ У ВАС ЕСТЬ КАКАЯ-ЛИБО ИНФОРМАЦИЯ, ПОЖАЛУЙСТА,

ПОЗВОНИТЕ ПО ТЕЛЕФОНУ

601-555-6869

Теперь мой надгортанник можно найти где-нибудь в земной стратосфере.

Опускаю руку в карман и стискиваю мамину помаду. Боже, это… это… ну, это явно не ерунда. Это точно важно. Что-то самое важнецки важное из всего важнецки важного.

Я вылетаю на улицу и запрыгиваю в грузовик.

Уолт приподнимает брови:

– Эй, эй, где мой «Дью»?

–Держи. – Я сую бутылку ему в руки и разрываю пакет персиковых мармеладок.

– Ты в порядке, Мим? – спрашивает Бек.

(Первая конфетка, проглотить.) Я в самом деле ненавидела эту водолазку.

– Мим?

(Вторая, проглотить.) Сколько прошло? Дня три? Да уж, за три дня Кэти прям переволновалась. Наверное, пытается доказать отцу, что ей не все равно. Но… серьезно? Объявление о пропаже?

– Мим!

Проглатываю третью мармеладку:

– Да?

– Ты. В порядке?

«Нет. Я вся неправильная».

– Да, – вру я.

Бек качает головой и заводит мотор.

– Подожди, – шепчу я.

(Четвертая мармеладка, проглотить.) Мои воспоминания о том утре ничем не отличаются от тысяч других, вырванных из самых темных дней. Мама, тапочки, молчание. Папа, вафли, отрицание. Смыть и повторить.

И повторить. И повторить, повторить, повторить…

– Мы можем тебе помочь?

Голос Уолта возвращает меня к настоящему. Я поворачиваюсь, приподнимаю его кепку и целую мальчишку в щеку:

– Уолт, боже, ты такое золото.

– Эй, эй, я Уолт!

– Мим, что происходит? – спрашивает Бек.

– Ничего, просто… нам нужно еще раз сойти с маршрута. Последний объезд.

Взгляд его изучающий, будто он у меня в голове бродит с фонариком, обыскивает каждый пыльный уголок. «О, – говорит крошечный-Бек-в-моей-голове, – теперь понятно. Да, мы и правда должны с этим разобраться».

– Куда? – шепчет он с полуулыбкой.

Я указываю на шоссе:

– Следующий съезд.

– Ву-у-у-у-у-устер, – тянет Уолт между глотками газировки.

(Мармеладки с пятой по девятую, проглотить.)

– Не Вустер, приятель. Ашленд.

34. «Ашленд Инн»

К тому моменту, как мы въезжаем в Ашленд, солнца уже и след простыл. Бек предлагает припарковаться где-нибудь и снова заночевать в кузове, на что Уолт заявляет, дескать, «Дядя Фил терзает его кости». Бек в ответ улыбается, и тысячи метафизических Мим неистово танцуют под мелодию «Celebration» в исполнении «Kool & the Gang».

Уолт предлагает заплатить за гостиницу, и после обсуждений мы с Беком соглашаемся потратить небольшую сумму из «отцовских денег» и отправляемся на поиски самого дешевого мотеля.

– Как вам тридцать три бакса? – спрашивает Бек, возвращаясь из офиса администратора очередного убогого местечка под названием «Ашленд Инн».

– Клоповно? – Я вылезаю из грузовика. – Опасно? Смертоносно?

Бек хватает свою сумку и чемодан Уолта:

– Другим словом, идеально.

– Совсем другим словом.

Я закидываю рюкзак на плечо, решив промолчать о маминых рассказах про мотели и о том, сколь важное место они занимают в моем сердце. Пусть лучше думает, что я типичная девочка и считаю мотели помойными ямами, полными паразитов и кроличьей спермы.

Номер маленький и дешево обставленный, даже по маленьким и дешевым стандартам мотеля: две односпальные койки, одна тумбочка, один диванчик и один крошечный комод с телевизором. На серо-бордовых коврах тут и там виднеются, как я надеюсь, кофейные пятна. Запрокинув голову, вижу, что потолок тоже заляпан – вполне любопытное достижение.

Бек засовывает голову в ванную и свистит. Я подхожу к нему и первым делом обращаю внимание на унитаз – еще чуть ниже, и сидеть бы пришлось на полу. Раковина больше похожа на фарфоровую салатницу, такую неглубокую, что как бы руки втиснуть под кран. Но хуже всего душевая. Если номер маленький, то ванная комната смехотворно крошечная. И если ванная смехотворно крошечная, то душевая лилипутски малипусенькая.

– Это может быть проблематично, – говорит Бек.

– Проблематично? – Я поднимаю бровь. – Для хоббита – наверное. Для нас это невозможно. Душ закреплен в метре над полом.

Он улыбается, и снова – сердце-желе, мозг-в-кроссовках.

– Не думал, что ты из любителей Средиземья, Мим.

– О, у меня есть игра.

– Похоже на то. – Бек снова оглядывает душ. – Что ж, сегодня даже назгулы не помешают мне помыться. Надо просто как-нибудь изловчиться.

И он идет к Уолту смотреть телик, оставив меня с мыслями об «изловчившемся» Беке Ван Бюрене. В душе. Под струями воды. Влажном, намыленном и…

«Соберись, Мэлоун».

Следующие несколько минут мы слушаем, как Уолт расхваливает старый эпизод «Я люблю Люси». Телефон Бека звонит, и, пока он разговаривает на улице, я решаю принять душ-из-Шира.

От идеала он далек, то есть приходится все время горбиться, и вода не такая горячая, как хотелось бы, но это душ, и я рада. Помывшись, я натягиваю последнюю свою чистую одежду, включая мамину старую футболку с «Led Zeppelin». Влезаю в заляпанные джинсы и, глядя в запотевшее зеркало, как могу привожу волосы в порядок. После нескольких сражений получается почти сносно. Похоже, стрижка и правда помогла. Скорее лихая, чем модная, но все же… неплохая. Я снова изучаю свое лицо.

Могло быть и лучше: челюсть, нос, скулы – слишком Пикассо.

Могло быть и хуже: люди платят миллионы за Пикассо.

«Миллионы, Мим. Ты стоишь миллионы».

Открывая дверь в комнату, я уже не чувствую себя полным дерьмом, что говорит о многом.

– Ребят, а не стоит ли нам переку…

Люси в телевизоре лопает виноград на винограднике, но никто не смотрит. Номер пуст.

Босыми ступнями шлепаю по ковру к окну (избегая пятен, будто мин) и выглядываю за занавески. Грузовик исчез. Бек и Уолт уехали. Уехали. Убираю руку, и за на веска опускается на место. «Они уехали». Мысль неподъемной ношей опускается на плечи и, точно якорь, опускается все глубже, на самое дно Мим. «Они уехали». Локти тяжелеют. Ладони, бедра. Бедра, колени, ступни, тяжелеют, тяжелеют, тяжелеют. «Они уехали». Я погружаюсь в себя, на дно под этой невыносимой тяжестью. Это океан. «Они…»

Дверь открывается.

– Эй, эй.

У Уолта в руках пластиковый пакет, у Бека за его спиной – еще один. Уолт садится на кровать, вытаскивает какое-то фастфудное комбо и «Маунтин Дью» и смеется, когда Люси затевают драку с какой-то другой леди в виноградном чане.

– Мы проголодались, – говорит Бек, копаясь в пакете. – Скатались в закусочную на заправке. Надеюсь, ты любишь говяди… – Он поднимает взгляд и осекается. И хотя я знаю все выражения его лица, это новое. – Ты… чудесно выглядишь, Мим.

Улыбка зарождается в моем животе. Затем растет, вьется по через грудь, руки, плечи и шею и только потом расцветает на губах. Я нахожу единственное слово между тем, что хочу сказать, и тем, что сказать должна:

– Спасибо.

После ужина Бек решает принять душ (сглатываю), а Уолт быстро засыпает. Я убавляю звук телика и устраиваюсь на диване. Начинается еще одна серия «Люси». Наконец из ванной выходит Бек в чистой серой футболке с треугольным вырезом и джинсах. Его волосы мокрые, и хотя я изо всех сил стараюсь не представлять его в душе, «изловчившегося» и все такое, получается паршиво.

– Я не так часто смотрю этот сериал, – говорит Бек, – но цыпочка, похоже, ходячая катастрофа. – Люси на экране размазывает шоколад по рубашке. – В общем, не понимаю, в чем прикол.

– Ну это такой… сексуальный фарс?

Обескураженный Бек смотрит на экран. Теперь у Люси полон рот конфет, будто у бурундука, запасающегося на зиму.

Шоколадный бурундук.

– Это, типа, сексуально? – Бек ставит телефон на зарядку и кладет на тумбочку.

– Ну да, я тоже не до конца понимаю. Наверное, в пятидесятые большинство девушек исключительно расхаживали с книгами на голове и пекли пироги. Ну и, полагаю, коленки тогда считались сексуальными.

– Коленки?

Я киваю:

– И Люси частенько ими сверкает… коленками.

Бек пересекает комнату и тянется к выключателю:

– Тебе свет не нужен?

Я качаю головой, зеваю и поджимаю под себя ноги. В темноте он садится рядом, и мы вместе смотрим на забытое искусство Люсиль Болл, пока я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не наброситься на Бека с поцелуями.

– Ты когда-нибудь замечала, что в номерах всех мотелей пахнет одинаково? – спрашивает он.

Ну точно, они бы с мамой поладили.

– Башмачками моли, – говорю я.

– Что?

– Мама в молодости путешествовала автостопом по Европе.

– Ух ты, правда?

– Она британка.

– Ого.

– Ого-ничего. Это по-прежнему круто.

– Ну да. В смысле, конечно. Круто.

– В общем, она останавливалась в куче хостелов и говорила, что все они пахли одинаково. Башмачками моли.

Бек принюхивается:

– Да, именно ими.

Уолтер храпит, как товарный поезд, но мы слишком уставшие для смеха.

– Кстати о мамах, – вздыхает Бек. – Я своей рассказал. По телефону. Только что… то есть вот недавно.

На осмысление его сбивчивой речи уходит пара секунд.

– Ты рассказал ей, чем занят? О Клэр и об остальном?

Он кивает.

– А она что?

– Она… – Уолт с кряхтением переворачивается во сне, и Бек, пробежав пальцами по мокрым волосам, понижает голос: – Она сказала, что я совершаю огромную ошибку, бросая учебу. Сказала, что я должен вернуться домой. Она много чего сказала. А знаешь, чего она не сделала? Не спросила, как там Клэр.

Его боль видна даже в тусклом свете телевизора.

– И что дальше?

– Не знаю. – Бек пялится на Уолта, качает головой и вновь поворачивается к экрану. – А я ведь видел ее.

– Свою маму? Когда?

– Нет, не… забудь. Это глупо.

Я смотрю на него, жду продолжения. И Бек продолжит – мы оба это знаем. И вот, спустя почти минуту…

– Я видел Клэр, – говорит он. – Выходящей из туалета в «Закусочной Джейн».

– Что?

– Не настоящую Клэр. И я не о том, что та девочка была на нее похожа, совсем нет. Но когда она вышла и я увидел ее глаза…

Похоже, жизнь любит подкидывать яркую концовку, когда ты уже забываешь, что вообще был частью анекдота. Кажется, меня сейчас стошнит.

– …полные чертовой боли, понимаешь? Она была раздавлена. Этим гребаным миром.

Голос Бека и озаренная голубым сиянием комната исчезают, и я чувствую все это – тяжесть гребаного мира, чертову боль.

«– Я закричу».

– А я расскажу о тебе».

– Мим? Ты в порядке?

«Я ощущаю на себе его взгляд, как он скользит по волосам и вниз по телу, задерживаясь в неподобающих местах…»

– Мим?

«…и впервые за долгое время я чувствую себя беспомощной девчонкой.

– А ты красивая, знаешь».

– Неправда, – говорю я, не знаю, насколько громко.

«– Ты слишком хороша, – шепчет он, склоняя голову ниже».

– Я не хороша, – протестую. – Совсем нет, Изабель.

– Хороша, Мим, – отвечает голос прохладный, как фонтан, и утешительный. – Еще как.

«Ничего не случится».

– Мим, посмотри на меня.

«Ничего такого, чего сама не захочешь».

– Посмотри на меня.

Я открываю глаза. Или глаз. И меня тошнит от этого, от всех моих странностей, от моего ограниченного восприятия, как будто недостаточно, что я вижу только половину мира, нужно, чтоб это была еще и худшая половина.

– Мим, – шепчет Бек.

И никогда прежде я так не наслаждалась звучанием собственного имени.

– Привет, Бек.

Теперь его лицо в фокусе, а за ним – знакомый запятнанный потолок. Каким-то образом я оказалась на полу – голова на коленях Бека, его руки на моем затылке. И такого вот взгляда я раньше не видела ни у него, ни у кого другого. Полного ярости, огня и верности.

– Я знал, – шепчет Бек, качая головой. – Понял, когда ты назвала его Пончоменом.

Мы еще долго-долго сидим-лежим вот так, на полу. И не разговариваем. Нет нужды. Сон подступает, и я сдаюсь. Потому что, отключившись от мира, я все еще буду чувствовать Бека. В какой-то момент он переносит меня на кровать и устраивается рядом. Это не кажется странным, хотя, наверное, должно бы. И не кажется неправильным, хотя наверняка должно. Я сворачиваюсь клубком, кладу голову ему на плечо, Бек обнимает меня рукой, и клянусь, когда-то мы были единым целым, суперконтинентом, разделенным миллионы лет назад – прямо как мой научный проект в пятом классе, – а теперь вновь соединившимся в некой калейдоскопической Новой Пангее.

– Я Мадагаскар, – говорю сонно.

– Кто ты?

– Я Мадагаскар. А ты Африка.

Бек сжимает мое плечо, и… думаю, все понимает. Бьюсь об заклад, что понимает.

Меня будят острые углы моего мозга – мысль более навязчивая, чем сон.

– Бек, – шепчу я.

Понятия не имею, который час и долго ли мы спали.

Телевизор все еще включен, за окном темно.

– Бек. Ты проснулся?

Я чувствую, как клокочет в его груди, когда Бек прочищает горло.

– Да.

И на мгновение я вдруг остро осознаю свою молодость и сопутствующее ей безрассудство. Осознаю тьму и те возможности, что она дарует. Осознаю нашу уютную близость, его запах и то, что мы вместе. Но мои острые углы куда настойчивее безрассудства молодости, возможностей тьмы и даже уютной близости Бека.

– Я решила, что ты меня бросил.

– Что?

– Вечером, когда вышла из душа. Вас не было. Тебя и Уолта. И я подумала, что вы меня бросили.

Тишина. Я уже гадаю, не уснул ли он, когда Бек отвечает:

– Мы не оставим тебя, Мим. Не так.

– В смысле «не так»?

– В смысле… грубо и молча. – Он снова прокашливается. – Жидкое прощание ты точно получишь.

И тогда я понимаю, что испытываю. Точнее, чего не испытываю. Вспоминаю наш ночной разговор под звездами в кузове Дяди Фила и все понимаю.

– Ты ведь знаешь, что это не увлечение, – говорю, прижимая голову к руке Бека – хочу, чтобы он чувствовал мои слова.

– Знаю.

– Совсем нет.

Я знаю.

«Скажи ему, Мэри».

Это глубоко, реально и чертовски старомодно. Это бастион страсти, это катастрофа… и смертельное столкновение нейронов, электронов и волокон – мой цирк странностей, слившийся воедино и распавшийся в огненной вспышке. Это… даже-не-знаю-что… моя коллекция блестяшек.

Это любовь.

Вслух я ничего из этого не говорю, но не потому, что боюсь. В объятиях Бека я, возможно, больше никогда не изведаю страха. Я не говорю, потому что не обязана. Он и так все видит.

Матрац колышется, когда Бек откатывается в сторону, подальше от меня, а потом вдруг нависает сверху. Мы пялимся друга на друга. Молча, не шевелясь. Я жадно впитываю зелень его глаз, черноту синяка, остроту носа, щетинистость подбородка. Впитываю густоту и умеренную дикость бровей.

И чувствую движение прежде, чем все происходит.

Бек наклоняется, медленно, и целует меня в лоб. Совсем не мельком, а нежно, с грустью, радостью и всем тем, что есть между нами. Потом его губы исчезают, а шероховатость щетины ощущается еще долго. Его дыхание терпкое, приятное – так может пахнуть в лыжном домике или в ночном джаз-клубе. И пока я представляю, что испытаю/унюхаю/распробую, если он прикоснется губами к моим губам и опустится сверху всем весом, дабы навеки соединить Мадагаскар и Африку, Бек шепчет ответ на вопрос из прошлой ночи:

– Я слишком взрослый для тебя, Мим.

Еще один поцелуй в лоб, на сей раз мимолетный, и он отстраняется. Встает с кровати. В полумраке наблюдаю, как он подходит к дивану и ложится. Вот и все. Игра окончена. Бастион страсти пал, вокруг меня обломки, руины руин.

А потом, обронив всего два слова в тишине запятнанной комнаты, Бек восстанавливает бастион:

– Пока что.

35. Улица обоняния

5 сентября, утро

Дорогая Изабель.

В первом к тебе письме я заявила, что не способна на умиление. И это правда. В обычное время ты даже можешь называть меня неумилимая. (О боже, называй, а?) Но сегодня утром я ощущаю непривычную для себя живость. Бодрость. Всякие типичные для ранних пташек штуки и, да, даже немного умиление. И вот, воспользовавшись этой редкой утренней энергией, я перечитала некоторые из предыдущих своих посланий и хотела бы по горячим следам предложить несколько поправок. Надеюсь, ты не против. Собственно…

Поправка первая. В отношении этих поправок я только что сказала «надеюсь, ты не против». Но на самом деле мне все равно. До вручения адресату письмо принадлежит автору. Я вношу поправки, так как имею право, независимо от того, возражаешь ты или нет. (Ба-бамс.)

Поправка вторая. 1 сентября я написала о боли: «…знаю: лишь она стоит между мной и самой жалкой разновидностью человека – Безликими». И хотя боль и правда не дает мне стать Безликой, я беру назад слова о том, что эта разновидность «самая жалкая». Будь уверена, из всех презренных качеств, свойственных человечку, самое жалкое на сегодня – это пытаться быть тем, кем не являешься. (Точно знаю.)

Поправка третья. 2 сентября я писала: «Не уверена, что богатое воображение так уж заслуженно нахваливают». Более того, я там жаловалась на это тяжкое бремя. Но я долго размышляла, и в свете последних событий хочу, чтобы ты проигнорировала все написанное мною о воображении. Свое я бы не променяла ни на грамм практичности.

Поправка четвертая. В последнем письме я написала: «…большинство людей – эгоистичные, невротичные, зацикленные на себе овощи, предпочитающие носить близорукие очки в дальнозорком мире». Ха-ха. Вполне в стиле Мим. Цинично и остроумно, да? Что ж. Пусть я по-прежнему придерживаюсь того же направления, вероятно, я недостаточно осветила вторую, хорошую сторону: Хороших Людей. Такие тоже порой встречаются. И… ладно, обещаю не трещать об этом без умолку (чтобы ты не сочла меня членом партии Безликих), но, если я не расскажу тебе об одном из этих Хороших Людей, моя голова взорвется. Не бойся, я не скачусь в сплошное «дорогой дневник, я встретила парня, и он весь такой секси, и моя жизнь теперь обрела смысл, и прочая фигня! Лол».

Приступ мгновенной тошноты ощутила? Наверняка. И все же…

Я встретила парня. И он весь такой секси. И прочая фигня. Лол.

Фотка в моем кармане. Мой надломленный герой, мой рыцарь в синем нейлоне. Моя Новая Пангея. Его зовут Бек, он красивый, умный и добрый. Он бросает вызов моему духу и успокаивает все остальное. Бек учит меня, как стать лучше, и когда находишь того, кто так тебя вдохновляет, то держишься за него изо всех сил.

И последнее, что я скажу о нем: он мой друг. Знаю, звучит глупо, но я бы предпочла это чему угодно. В своей жизни я несколько раз лажала по крупному, но одна ошибка превзошла прочие. Избежать подобного так просто, что даже не верится, и так важно, что я напишу это прописными, подчеркнуто и курсивом.

Готова?

Вот.

НЕ СТОИТ НЕДООЦЕНИВАТЬ ЗНАЧИМОСТЬ ДРУЗЕЙ.

Боюсь, любые уточнения лишь принизят мощную простоту сего заявления. Так что пока все.

До связи,

Мэри Ирис Мэлоун,

ранняя пташка по совместительству

* * * * *

Не так много в мире зрелищ более удручающих, чем опустошенный дом твоего детства. Кофейный столик с тысячами отпечатков от стаканов исчез. Акварели, купленные у мошенника (серьезно) на улицах Парижа, исчезли. Перепачканное кресло, взявшееся неизвестно откуда, но нежно всеми любимое, исчезло. Нет мебели. Нет света. Нет жизни.

– Вряд ли внутри кто-то есть, – говорит Бек, подергав цифровой замок на дверной ручке.

Я отшатываюсь от переднего эркера безжизненного дома номер 18 по Мидоу-лейн и сглатываю ком в горле:

– Я просто… дом-то отличный, почему простаивает?

Бек подходит к табличке «ПРОДАЕТСЯ», засовывает одну руку в карман, затем другую.

– Твою же…

– Что такое?

Он бежит в грузовику и роется в своей сумке:

– Кажется, я забыл телефон в мотеле.

Я достаю из рюкзака собственный мобильник и шагаю к табличке:

– Бек, Бек, Бек. Ты бы и голову где-нибудь забыл, если б она не крепилась к телу

– В смысле руку?

Мы улыбаемся друг другу, вспоминая одну из наших первых бесед. Беку я б ни за что не призналась, но я думаю о ней как о нашем первом свидании, включающем ужин (яблоки) и представление (зажигательный танец Уолта во имя собранного кубика Рубика).

Я набираю номер с таблички, но никто не отвечает. Лгать по телефону достаточно сложно, но лгать по голосовой почте… Вряд ли мне доступен такой уровень мастерства. Я сбрасываю и проверяю список звонков. Я очищала его лишь раз, в Нэшвилле. С тех пор Кэти звонила шестьдесят восемь раз. (Стиви Уандер, наверное, заработал воспаление узелков горла.)

Уолт бродит туда-сюда, что-то бормоча под нос и разглядывая землю.

– Уолт, – зовет Бек, – ты в порядке?

Ноль реакции. Уолт уже на подъездной дорожке, бродит фигурными восьмерками, бормочет, смотрит под ноги и, едва я успеваю испугаться, не заболел ли он снова, вдруг замирает как вкопанный и вскидывает указательный палец:

– Нашел!

Он поднимает камень размером с софтбольный мяч, и мы с Беком переглядываемся.

– Уолт, – говорит Бек, – что ты делаешь, дружище?

А Уолт внезапно срывается с места и летит к входной двери.

– Нет, стой!

Слишком поздно. Одним плавным, но мощным движением он сбивает камнем цифровой замок вместе с дверной ручкой. Затем, я не шучу, оборачивается ко мне, кланяется до земли и жестом предлагает мне войти:

– Дамы вперед.

– Парень полон сюрпризов, – ухмыляется Бек, когда я прохожу мимо.

За порогом ноздри тут же наполняет знакомый мускусный запах, и вот… я дома. Чувствую руку Бека на своей, и хотя я рада его присутствию, его прикосновениям, но должна справиться в одиночку. Словно прочитав мои мысли, Бек слегка сжимает пальцы и отступает:

– Мы быстренько скатаемся до мотеля. Проверим, там ли мой телефон. Все нормально?

Я киваю:

– Вы вернетесь?

– Обязательно. – Он легонько меня обнимает, затем обхватывает рукой Уолта и выводит его за дверь.

Помню, как однажды услышала, мол, участок мозга, отвечающий за обоняние, расположен рядом с участком, где хранятся воспоминания. И выходит, что человек в самом деле может унюхать прошлое. (Вероятно, Бек прав. Наверное, наши загадочно-чудесные тела и правда божественны.)

Стоя в одиночестве посреди своей старой гостиной, я вдруг понимаю, что безумно хочу кешью и кровавых видеоигр. И вспоминаю…

Как-то на Рождество, много лет назад, мама с чего-то вдруг помешалась на восемнадцатом веке и решила украсить елку настоящими свечами вместо электрических гирлянд. Дерево сгорело, испепелив заодно ковер и оставив после себя своеобразный и не то чтобы совсем противный мускусно-сосновый аромат. В то же Рождество я получила новую «PlayStation» и распробовала, насколько вкусны кешью.

Я отбрасываю с глаз челку, затем сую руку в карман и стискиваю боевую раскраску. И запоздало прикасаюсь к слепому глазу, дабы убедиться, что он открыт. Пусть разницы я не замечаю, но порой просто приятно знать, что все на своих местах. Вдыхая мускус, древесный пепел, счастливые времена, я опускаю голову, и любимые кроссовки на липучках несут меня вперед.

В столовой запах сгоревшей елки сменяется другим, но тоже дымным. Пролетаю через комнату и распахиваю окно. Нос жжет, язык отекает, я вспоминаю…

Мне, наверное, было не больше девяти, когда выяснилось, что папа тайком курит. Ну, мама наверняка знала, а меня ждал сюрприз. Папа сидел прямо здесь, выпускал дым в окно, когда я спросила, могу ли попробовать. Он протянул пачку с ехидной ухмылкой:

– Конечно.

Я взглянула на него с подозрением:

– В чем подвох?

– Никакого подвоха. Дерзай.

Я вытащила сигарету, удивленная тем, насколько она легкая. Папа поджег кончик и велел мне глубоко вдохнуть. Я четко выполнила инструкции и вдохнула, решив, что папа гораздо круче, чем я считала. А потом легкие взорвались, и меня вывернуло на любимые мамины жалюзи. То была моя первая и последняя сигарета.

Выхожу на заднюю веранду, вдыхаю благоухания со двора: хризантемы, легкая сладость удобрений, власть осени над умирающей летней землей. Инстинктивно оглядываюсь в поисках светлячков и чувствую бесконечное одиночество. Я вспоминаю…

Жаркими летними вечерами, в сумерках, папа совал мне в руки бейсбольную биту и показывал, как «расфигачивать» светлячков. Прямое попадание, как он говорил, вознаграждалось брызгами неоновой слизи. Он называл это «слизкобол». Я всегда знала, что папа хотел сына, но в такие вечера это было особенно очевидно. (Я обычно нарочно промахивалась. Бедные жуки.)

А дальше, на правой стороне двора, обособленный гараж. Я чувствую запах дешевого пива и черепашьего воска. Столько воспоминаний о том, как папа моет и полирует свой драгоценный, так и не объезженный мотоцикл, пока мы с мамой слушаем пластинки. На старом продавленном диване, который, как и меня, потом перевезли на юг. Я возвращаюсь в дом, размышляя о последнем разговоре, состоявшемся на этом диване. Ни капли не удивлюсь, если его клетчатые подушки теперь набиты не ватой, а злобой.

В доме открываю дверь в подвал. Высокую и тяжеленную, точно врата темницы в каком-нибудь фильме о Средневековье. И извечно сломанный замок болтается на месте, как будто ничего и не случилось. Как будто весь мой мир не развалился на части в этом подвале. За этой дверью обонятельных воспоминаний не будет.

Глубокий вдох. Еще один. Иду дальше.

Направляюсь к другой лестнице, безопасной, ведущей вверх. Четырнадцать ступеней, если не ошибаюсь. На верхней площадке пригибаюсь, чтоб не удариться о наклонный потолок, миную чулан/шкаф (укромный уголок, где я когда-то спала) и шагаю прямиком в свою старую спальню. Жадно глазею на закрученные уголки обоев, на темное пятно в углу (мои первые месячные). Ненужная двухъярусная кровать исчезла. Развратный постер «Титаника» исчез. Пишущая машинка, футон, коллекция пластинок, лава-лампа – исчезло все, но дух комнаты сохранился. По крайней мере, для меня. Я прогуливаюсь, я размышляю, я вдыхаю. Аромарецепт моей комнаты: смешайте поровну крем от прыщей, соленые слезы и неловкое самопознание. Я вспоминаю…

В восьмом классе Томми Макдугал бросил меня у шеста для тетербола. (Мяча на шесте не было.) Он сказал, что я похожа на мальчика. Что у меня нет груди. Что я ботанка. Сказал, что не хочет встречаться с той, кто использует всякие заумные слова. Я ответила, мол, надеюсь, что он готов до конца жизни спариваться лишь с самим собой. Думала, что одним выстрелом убью сразу всех зайцев, но, поскольку Томми такого слова не знал, я добилась лишь одного: почувствовала себя еще хуже. Тем вечером я заперлась в спальне и рыдала то под Элвиса (альбом «Heartbreak Hotel»), то под Эллиотта Смита (альбом «Either/Or»). Все повторилось, когда меня бросил Эрик-с-одной-р, и когда ссоры родителей стали громче, и когда мне просто был нужен шум, чтобы заглушить грохочущую фабрику моих внутренностей. Очень грустно. Я излила весь жизненный запас слез за одну короткую юность, и никто, кроме моих музыкальных аномалий, не услышал моей боли.

Иду дальше.

В коридор и в комнату родителей. Здесь запах смешанный. Духи. Хлипкие тапочки. И, словно всеми покинутый сиротка, в дальнем углу притулился мамин туалетный столик – единственное, что осталось в доме из мебели. Поддавшись воплям внутренних порывов, шагаю к зеркалу и достаю из кармана боевую раскраску.

Вот она.

Точка отсчета.

Мамина помада. Мамина спальня. Мамин столик.

Интересно, что было бы, если б она сейчас вошла в эту дверь? Если б увидела, как я разрисовываю лицо, будто какой-то неполиткорректный вождь чероки? Что бы я ей сказала? Надеюсь, правду. Что в моем стремлении к оригинальности, относительной честности и сотне других черт-его-знает-штук действие сие, хоть и странное и социально неловкое, все же несет в себе больше смысла, чем что-либо еще в моем мире. И пусть это непонятно и дико, но порой лучше уж непонятно и дико, чем лечь лапками кверху. Возможно, я расскажу маме, как боевая раскраска помогла мне пережить времена, когда всем было плевать, кто я такая и чего хочу. Возможно, я даже наберусь смелость и произнесу то, на что немногие отваживаются: «Я понятия не имею, почему делаю то, что делаю. Так бывает».

Возможно.

Я выкручиваю из тюбика остатки помады и пялюсь на отражение маминой комнаты за спиной. И еще свежий в памяти сон всплывает перед глазами: наши старые ноги медленно бредут по комнате, точно грузовое судно; наша помада – масло, наше лицо – холст, и мы приступаем; рисуем снова и снова, и снова, но ничего не остается. Ничего, кроме боевой раскраски. Нашего единственного цвета.

Эта тонкая грань, где кончается «мам» и начинается «Мим».

Разница в одну букву.

– Как символично, – говорю я вслух, нанося боевую раскраску на левую щеку.

Двустороння стрелка тянется прямо к носу.

И в этот миг из глубины холщовой гробницы доносятся вопли Стиви Уандера. Я вытаскиваю из рюкзака телефон и отключаю звук:

– Сдавайся, чувак. Твои чувства безответны.

Затем возвращаюсь к зеркалу, готовая провести следующую лини…

– Я подумала, что найду тебя здесь.

Я застываю с рукой у лица.

– Что ты делаешь?

С щелчком закрывается телефон.

– Мим, я…

– Какого хрена ты тут делаешь?

– Мило, Мим. Очень мило.

Способность двигаться возвращается. Не потрудившись стереть незавершенную боевую маску, я разворачиваюсь к мачехе лицом. Вообще, именно сейчас боевая раскраска как нельзя кстати.

– Иди в задницу, Кэти.

Ее глаза наполняются слезами, но она улыбается. И одной рукой выводит круги по чуть выпуклому животу, вверх и вниз, круг за кругом. Интересно, малютка Изабель это чувствует? Погруженная в собственные дела и всякую дородовою жижу, осознает ли она, что снаружи есть целый мир, который только и ждет, когда можно будет ее любить, ломать, ненавидеть, обожать, разочаровывать и восхищать? Знает ли Изабель о нас? Вряд ли, если учесть, что она размером с манго. Боже, если б она только могла отрастить себе крошечные лапки и, намертво вцепившись в матку Кэти, сделать ее милым-домом-навсегда. Да, тесноватая квартирка, но здесь ненамного лучше.

– Мим, я даже вообразить не могу, каково тебе сейчас. Но ты должна понять… мы с твоим папой чуть не свихнулись от беспокойства. – Кэти шагает в комнату. Ближе ко мне. – Знаю, ты винишь меня, но…

– Ты не моя мать.

Я произношу это спокойно, словно мы в суде, и она пытается доказать обратное. Кэти начинает плакать, а потом говорит волшебные слова:

– Мне не нужно быть твоей матерью, чтобы о тебе заботиться.

Теперь она достаточно близко, чтобы ощутить запах: ее рецепт – поровну моющих средств, тако и упрямого отрицания. Я вспоминаю…

36. Последние новости

– Почему бы тебе не присесть, Мим? – попросил папа.

– Почему бы тебе не сдохнуть?

Он тяжко вздохнул, а затем:

– Мэри, сядь. Мы с твоей мате… мы с Кэти должны тебе кое-что сказать.

– Ох срань. Пап, серьезно?

– Боже, Мим, следи за языком.

Я указала на Кэти, которая, судя по виду, собиралась вот-вот разрыдаться:

– Эта женщина мне не мать. И я не Мэри – не для тебя.

– У нас есть новости. Ты хочешь их услышать или нет?

– Барри… – начала Кэти, но осеклась.

– Блин, да ради бога. – Я плюхнулась на старый продавленный диван, скопивший в себе море музыкальных воспоминаний.

(Еще в Ашленде, после маминого ухода, папа заявил, что диван надо выбросить, что он не подходит к остальным «нашим вещам». Я спросила, чьим это, «нашим». Он не ответил. Тогда я заявила, что скорее сигану с крыши, предварительно наглотавшись снотворного, чем уеду в Миссисипи без проклятого дивана. За сим переговоры и завершились.)

Не успела я очухаться, как папа и Кэти тоже уселись на диван, зажав меня с двух сторон. Краем здорового глаза я видела, что они сцепили руки за моей головой, и даже попыталась активировать свой смещенный надгортанник. О да, это был бы блевотный фонтан на века.

Начала разговор Кэти. Всего с двух слов, крайне простых по отдельности, но в тандеме породивших катастрофичную пандемию безумия.

– Я беременна, – прошептала она. Покраснела, обменялась улыбками с папой и вновь посмотрела на меня. – Мим, у тебя будет сестренка.

Я знала, что мои реакции тщательно отслеживают, словно я могу в любой момент выпрыгнуть в закрытое окно. Собственно, идея-то неплохая…

– Прикалываешься? – Я перевела взгляд с одного на другую. – Вы ж чуть ли не вчера поженились!

Их улыбки, и без того натянутые и нервные, задрожали. Папа с Кэти переглянулись, вновь уставились на меня и еще не произнесли ни слова, а я уже знала неизбежный финал этой ужасной истории. Чертовски предсказуемо. Я посмотрела на Кэти и только теперь заметила, что да, грудь ее слегка увеличилась, и да, со свадьбы она ощутимо поправилась, и да, ее лицо действительно казалось красноватым и опухшим. По мере моего осмотра в ее глазах копились слезы.

Я моргнула.

Они поженились, едва оформился развод.

Я выдохнула.

Сверхскоростная свадьба, все так говорили. А переезд на юг еще быстрее.

Я Мэри Ирис Мэлоун, и я была не в порядке.

– И сильно ты беременна? – прошептала я.

Папа положил руку мне на колено. Ту же руку, которой полировал и перекрашивал так и не объезженный мотоцикл. Ту же руку, которой клал мячик для гольфа на таком расстоянии от лунки, чтобы я наверняка выиграла. Ту же руку, которая в мое детство шлепала меня и кормила, окончательно перевоплотившись в злодейского героя.

И вот те на, мой герой оказался говнюком.

Я впервые за несколько недель взглянула отцу в глаза, поражаясь таившейся там грусти.

– Ты изменил ей? – просипела я.

Он попытался что-то сказать, но захлебнулся словами.

Я тоже плакала, но слова выпорхнули на ура:

– Ты изменил маме?

– Мэри, – выдавил папа, – все…

– Никогда меня так не называй.

Я сидела там застывшая и гадала, растает ли когда-нибудь сковавший тело лед правды, излечат ли когда-нибудь объявшее мир безумие.

Кто-то не выключил телик в гостиной…

– …и пока нет сведений ни о количестве пропавших солдат, ни о выживших. Источники, близкие к Пентагону, как всегда молчат. И в этой неизвестности остается только молиться за их родных и близких. Слово тебе, Брайан.

– Спасибо, Дебби. С нами была Дебби Франклин из Кабула. Еще раз для тех, кто только что к нам присоединился, – последние новости из Афганистана…

Я вжалась в старый мамин диван, переваривая последние новости. Будто какая-то гигантская головоломка, тысячи разрозненных штук сложились в одну уродливую и постыдную фигуру.

– Мы назовем ее Изабель, – произнесла Кэти сквозь слезы.

– Что?

– Твою сестру. Мы назовем ее в честь твоей тети. Изабель.

«Ну разумеется», – подумала я. Но ничего не сказала.

Папа из ниоткуда выудил маленький бумажный сверток, как попало обвязанный широкой красной лентой, и положил мне на колени.

– А это что за хренотня? – Я намеревалась ругаться как можно чаще и отвратительнее.

– Это дневник, – ответила Кэти, будто это все объясняло.

Будто дневник – честная плата за то, что папа изменил маме и обрюхатил этот мамозаменитель.

– На кой хрен мне дневник?

Кэти прочистила горло и посмотрела на папу.

– Чтобы ты могла писать письма сестренке, – прошептал тот.

Я уставилась вниз, на пакет, лишь бы избежать зрительного контакта.

– Я об этом читал, – продолжил папа, – и подумал, вдруг ты захочешь попробовать. Так ты сможешь общаться с ней еще до рождения. И… не знаю, вдруг это поможет тебе со всем справиться. Как-то так.

Я развязала ленту, развернула бумагу, взяла дневник. Никакого кожаного переплета или типа того, и уголки уже потрепанные. Я думала, папа извиняется. Что это его откуп. Но блокнот оказался дешевым – во всех смыслах.

Настоящие извинения стоят дорого, потому что приходится стоять там как идиоту и каяться вслух, чтоб весь мир услышал: «Мне жаль». А мир как обычно ответит громогласным: «Да, да, тебе жаль». Папа ничего подобного делать не собирался. Вообще не уверена, что он на это способен. Такого рода смирение требует любви глубочайшей, коей он никогда не испытывал.

– Конечно, если планируешь однажды отдать ей дневник, наверное, лучше избегать размышлений о, ну… знаешь, трагической реальности. Или хотя бы об отчаянии.

Я уставилась на него, недоумевая, как меня могли породить чресла вот этого человека.

– И как ты себе это представляешь, пап, учитывая, что наша семья весьма реально погрязла в отчаянии?

Он закатил глаза и раздул ноздри:

– Я пошутил, Мим. Пытаюсь немного снять напряжение. Пиши, что хочешь. Расскажи малышке Из обо всех зверствах жизни. Я просто надеюсь, что и о чем-нибудь хорошем ты тоже вспомнишь.

Я посмотрела на дневник и вдруг вспомнила тот давний день, когда я читала книгу у ног тети Изабель.

– Я смогу сгладить острые углы в моем мозгу.

Не стоило говорить так громко. Папа и Кэти переглянулись. От их ощутимой тревоги дышать стало нечем. Все еще сжимая дневник, я встала с дивана.

– О, погоди, – позвала Кэти. – Я захватила тако.

Я вылупилась на нее, не веря, что она на самом деле это сказала. Нет, ерунда. Разумеется, даже она должна понимать, что «я захватила тако» – совсем не то, чем должен заканчиваться столь колоссальный разговор. Разумеется…

– Ты… что?

Кэти моргнула:

– Из ресторана по-соседству. Подумала, что мы могли бы поужинать и… поболтать.

Увы. Она не понимала. Никогда не понимала. Я развернулась и вышла из комнаты.

– Зайка, ты куда? – окликнул папа.

Но вопрос был не в том, куда, а когда и как. Куда – я уже знала, потому что давно посмотрела в справочнике.

«За девятьсот сорок семь миль отсюда, – подумала я. – За девятьсот сорок семь миль…»

Кливленд, штат Огайо

(947 миль от Москитолэнда)

37. Лучше для нее

– Потом покажешь, как ты это сделала?

Я буду ее игнорировать. До конца времен, если получится.

– Я про стрижку, – продолжает Кэти. – Отлично справилась.

Я выхватываю из рюкзака салфетку для снятия макияжа и стираю с лица боевую раскраску. Бек и Уолт следуют за нами на Дяде Филе. Их поездка в «Ашленд Инн» ничего не дала. Телефон Бека официально пропал – скорее всего, украден какой-нибудь недовольной горничной или подсобным рабочим. Они вернулись к дому, как раз когда мы с Кэти вышли на улицу. Я бы пожертвовала мизинцем, лишь бы сейчас быть с ними, но Кэти умеет испортить удовольствие. Она разрешила мне ехать дальше в Кливленд с единственным условием – что сама меня отвезет.

– Все еще не вылезаешь из этих кроссовок, – произносит она в последней отчаянной попытке меня разговорить.

Довольно предсказуемый шаг. Я не ведусь.

– Знаешь, – начинает Кэти и тут же качает головой: – Забудь.

– Меня уже тошнит от таких людей. – Честное слово, я собиралась отмалчиваться, но это выше моих сил.

– Каких?

– Тех, кто заикается о чем-то, а потом, типа, ой, забудь. Как будто я действительно сейчас все забуду и не попытаюсь понять, что же ты собиралась сказать, прежде чем передумала.

– Ну, то, что я собиралась сказать, вроде как не мое дело.

– Ха! Ну да, конечно. Так, может, вернешься в прошлое и применишь ту же щепетильность к каждому принятому за последние полгода решению?

Она глубоко вдыхает и трет живот, который, кажется, заметно подрос за прошедшие пять дней.

– Ты злишься. Я понимаю.

– Злюсь? Кэти, до тебя моя жизнь была прекрасна. Не идеальна, но хороша. А потом явилась ты, и вот дом уже не дом, а какая-то полуночлежка вроде хостела. И отец не отец, а полуотец. И мама не мама, а знаешь кто? Та, что ушла. Исчезла. Как и моя жизнь, которую забрала ты, оставив взамен… не знаю, полутень меня самой. И теперь у тебя с моим полупапой будет вполне целый ребенок. И ты хочешь, чтобы я стала частью семьи? Спасибо, воздержусь.

На очередном съезде Кэти поворачивает, и вот мы уже едем по проселочной дороге. Какое-то время даже в тишине, избегая неуютной близости друг друга.

– Нравится тебе или нет, Мим, но ты нужна этой семье. Теперь еще сильнее, чем прежде. Иззи понадобится старшая сестра. Она бу…

– Я прочла письма. Те, где мама просит тебя о помощи.

Кэти умолкает – уже полдела. Вторая половина – пристыдить ее вусмерть.

– Она больна? – спрашиваю. – Она умирает?

Молчание.

Я качаю головой:

– Что бы ни случилось, она попросила тебя о помощи.

Могла хотя бы организовать ей чертов телевизор в комнате.

– Они все еще у тебя? – шепчет Кэти. – Письма?

– Могу спросить тебя о том же.

Она косится на меня. Виновато.

– Не совсем понимаю, о чем ты, Мим.

– Я о том, что три недели назад перестала получать письма. Такая неожиданность. Возвращаюсь со школы, а почтовый ящик уже пуст.

– И ты решила… что я прячу письма от твоей мамы? Мим, я бы никогда так не поступила.

– Ну да, конечно. Так же как ты никогда не предлагала перестать ей звонить. И как не запрещала мне навещать ее.

Кэти качает головой. На лице ее полное недоумение – признаю, она хороша, не ожидала такой первоклассной игры. Я вытаскиваю шестое письмо, единственное уцелевшее, и вытягиваю его словно олимпийский огонь:

– Знакомо? Позволь-ка освежить твою память. – Я разворачиваю смятую бумагу, разглаживаю ее на коленях и прочищаю горло. – Подумай, что будет лучше для нее. Пожалуйста, измени решение.

Мой надгортанник – трепещущая колибри. И сердце вторит ему каждым ударом.

Я вдруг вспоминаю реакцию Бека в день нашего знакомства. Он увидел конверт с маминым абонентским ящиком, потому посмотрел на письмо и сказал: «Хм-м».

Приглядываюсь внимательнее – буквы на бумаге сильно отличаются от привычного маминого подчерка. Я вспоминаю первую строчку первого письма, вместе с другими смятого в эпистолярный снежный ком. «Ответ на твое последнее письмо – нет». Затем пялюсь на письмо в своих руках, словно вижу его впервые. «Подумай что будет лучше для нее. Пожалуйста, измени решение».

– Это ты написала, – шепчу я.

Слова вырываются сами, на выдохе. Кэти смотрит на дорогу, на горизонт. Рот ее приоткрыт, в глазах слезы, но мне все равно. Я хочу причинить ей боль, ударить ее, протянуть руку и сунуть пальцы в глазницы.

– Мы спросили, можешь ли ты приехать, – говорит Кэти. – Когда Ив ответила «нет», я так разозлилась, что ручку с трудом держала.

– Но это бессмыслица, – бормочу я. Как бы ни было страшно собрать эту головоломку, я должна довести дело до конца. – Если ты написала письмо, то почему оно осталось у тебя?

Кэти уже в открытую рыдает, потирая растущий живот:

– О, милая…

И я сразу все понимаю:

– Скажи это, Кэти. Почему письмо осталось у тебя?

Мне нужно это услышать. Штука не станет штукой, пока я ее не услышу.

Кэти вытирает лицо и кладет ладонь мне на ногу:

– Мы очень любим тебя, родная. Прошу, поверь.

– Черт, да говори уже!

Она отнимает руку, вновь вытирает слезы, но их место тут же занимают новые.

– Она отправила его обратно, Мим. Ив отослала письмо обратно.

Из тела разом выходит весь воздух. И меня моментально настигают разрушительные последствия недельной диеты и прерывистого сна. Я на сто процентов измучена. Побеждена. Нет, уничтожена.

– Неважно, – вру я и прижимаюсь головой к прохладному окну. – Это ничего не меняет.

Трасса давно осталась позади. Мы безмолвно петляем по лабиринту проселочных дорог, праздно взирая на кукурузные поля Огайо. Я фокусируюсь на единственном, что в силах удержать меня от удара головой о приборную панель: на своих друзьях. Через боковое зеркало смотрю, как Бек шевелит губами. Уолт сосредоточенно взирает на собственные колени. Я даже лица его не вижу, только бейсболку. Наверняка в миллиардный раз собирает кубик Рубика. Боже, как же я по ним скучаю. Странно, если задуматься. Можно всю жизнь просуществовать, ни о ком не тоскуя, а потом три дня и – бамс! – ты уже не представляешь себя без них.

– Вот это я имела в виду, говоря о друзьях, Из.

Кэти смотрит на меня вопросительно:

– Что?

К щекам приливает кровь. Черт!

– Пустяки, – отвечаю, уставившись в окно.

«Но это не пустяки, Из. Это офигенски важная штука».

38. Палочное искупление

Магнолии!

Из всех деревьев в мире и во времени здесь и сейчас непременно должны были оказаться магнолии. Целый табун. Идеальными симметричными рядами высоченные деревья штата Миссисипи вытянулись по обе стороны длинной подъездной дорожки по стойке «смирно», будто сотня морских пехотинцев. «Крузер» Кэти катится между ними. Я из пассажирского окна разглядываю безупречный газон насыщенного темно-зеленого цвета, где каждая травинка обрезана с умыслом и заботой. Точно стрела, подъездная дорожка тянется прямиком к цели, пронзая наконечником сердце старого каменного особняка. Или скорее поместья. Величественного поместья: никаких ставен и сточных труб, простой силуэт. Местечко отлично бы вписалось в какую-нибудь скучную передачу по Би-би-си. Я бы даже не удивилась, увидев, как Кира Найтли носится по полям, излишне страстно горюя о смерти мужа своей сестры. (Они, понимаете ли, были тайными любовниками. Господи, Кира, передохни уже.)

Проезжаем вывеску с радужной надписью:

«ГОРА ВОЗРОЖДЕНИЯ»

РЕАБИЛИТАЦИОННЫЙ ЦЕНТР:

КОМПЛЕКСНОЕ ЛЕЧЕНИЕ ОТ НАРКОМАНИИ И ДЕПРЕССИИ

Мой смещенный надгортанник внезапно будто смещается еще сильнее.

– Зачем мы здесь?

Заняв просторное парковочное место, Кэти глушит мотор:

– Ты хотела увидеть маму. – Затем проверяет макияж в зеркале заднего вида, открывает дверцу и выскальзывает наружу. – Ты идешь?

Дверца захлопывается, и я вздрагиваю. И мгновение представляю, что осталась жить в брюхе «крузера». Я могла бы здесь есть, спать, завести семью. Что угодно, лишь бы не выползать на встречу с неизбежным.

Вдруг в ушах звенят слова, сказанные Кэти в кабинете директора Шварца: «Она справится с болезнью. Ив настоящий боец».

Я ребенок. Я ничего ни о чем не знаю. И еще меньше знаю обо всем.

На пассажирское окно налетает Уолт и с маньячной улыбкой прижимает к стеклу программку «Редс».

– Смотри! – кричит он. – Прям как твоя палочная книжка!

В безоговорочно детсадовском стиле Уолт нарисовал самую палочную картинку в истории палочных человечков или картин, или вообще в истории. И она в тысячу раз круче моей «палочной книжки». Ни следа худосочности. На фоне взрывного фейерверка стоят три человечка. Вокруг каждого из них есть стрелки, указующие на различные части их тел или на объекты поблизости. Человечек слева самый высокий. Рядом с ним грузовик, а на шее что-то намотано. Над его головой написано заглавными буквами: «МОЙ ДРУК БЕК». Возле стрелки, ведущей к грузовику, сказано, что это «ДЯДЬЯ ФИЛ», а возле чего-то странного на шее – «ФОТОРАТ». У человечка справа гигантские мышцы. Над его головой написано «УОЛТЕР». Продолговатый предмет в его правой руке обозначен как «МАУНТИН ДЮ», а квадрат в левой – как «ЦВЕТНОЙ КУБ». Человечек посредине – это я. Над моей головой написано: «МОЙ ДРУК МИМ». На мне безумно здоровенные кроссовки, озаглавленные «БУТЫ (СЛИПУЧКАМИ)», солнечные очки с соответствующей меткой и рюкзак, превратившийся в «ХРЮКЗАК». А на земле рядом со мной лежит палочка с надписью «БЛЕСТЯШКА МИМ». Моя помада.

Все мы держимся за руки и улыбаемся от уха до уха.

Однажды я прочла, что в греческом языке есть четыре слова для обозначения любви в зависимости от контекста. Но, вырвавшись из машины и упав в идеальные для обнимашек руки Уолта, я понимаю, что греки ошиблись. Потому что моя любовь к Уолту – это нечто новое, доселе не названное, нечто сумасшедше-дикое, юное и восторженное. И пусть я без понятия, что эта новая любовь может предложить, зато знаю, чего она требует: слез благодарности.

Я рыдаю навзрыд.

И сильнее.

И еще сильнее.

Раздавшийся за спиной голос Бека подобен утешительному бальзаму.

– Привет, – говорит он. – Я Бек, и мы рассказываем друг другу всякие важные штуки.

Я отступаю от Уолта и вытираю слезы:

– Что?

– Эм-м, здрасте? Она беременна?

Я хватаю рюкзак, наклоняю голову и, черт возьми, снова цепляю свою ми-ми-мишную маску. Она меня погубит.

– О, ну да. Точно.

– О. Ну да. Точно. Спасибо, Мим, офигительно актуальная информация. К тому же это многое объясняет.

– Что например?

Он смотрит на вершину высокой лестницы особняка, где Кэти только что скрылась за двойными дверьми.

– Например, некое презрение к некой мачехе, из-за которого кто-то отчитал кого-то, когда этот второй кто-то поднял некую тему в кузове некоего грузовика. Догадываешься, на какой инцидент я прозрачно намекаю?

Я прячу улыбку:

– Знаешь… мне в данном случае лучше всего молча насладиться идиотизмом этой фразы.

Бек обнимает одной рукой меня, а второй – Уолта и ведет нас к крыльцу. И эта совместная прогулка полна жизни, любви и стремления к Беззаботной Юности Прямо Сейчас. Весь мой мир – с севера на юг, с востока на запад – захвачен.

– Так тебе понравился рисунок, Мим? – спрашивает Уолт, баюкая в руках программку, точно младенца.

Бек склоняется к моему уху:

– Он рисовал всю дорогу. Чуть не лопнул, так ему не терпелось тебе показать.

Наслаждаясь нашим подвижным Уолт-Мим-Бек-сэндвичем, гадаю, есть ли какая-то операция вроде разделения сиамских близнецов, но наоборот. Ну и для тройняшек.

– Уолт, рисунок шедеврален. Я его обожаю. Каждую черточку.

Мы вынуждены расцепиться, так как одновременное восхождение по ступенькам в принципе проблематично, не говоря уже о сиамских тройняшках.

– Итак, – говорит Бек. – Брат или сестра?

Я не сразу отвечаю. Просто не могу. Я писала это слово, и произносила, наверное, сотни раз в разнообразных контекстах. Но никогда вслух, относительно самой себя. Я смотрю Беку в глаза и бормочу:

– Сестра.

– Чудесно. Имя уже выбрали?

– Изабель.

Бек замирает в трех шагах от верхней площадки. Обернувшись, вижу что-то в его глазах, вроде мелькнувшей тени, но светлее.

– Что?

– Ничего.

– Ага. Выкладывай, Ван Бюрен.

Он поднимается на еще одну ступеньку, останавливается и запускает пальцы в волосы.

– Прошлой ночью в мотеле… ты, возможно, упоминала это имя.

– Что?!

Я оглядываюсь на Уолта, будто он может как-то помочь. Под помощью я подразумеваю реанимацию. Массаж сердца. Искусственное дыхание. Эти электрические штуки, которые буквально вбивают жизнь обратно под кожу. Уолт с головой зарылся в программку «Редс». М-да, полагаю, не самый лучший кандидат для электрошокера.

– Когда?

– Во время твоего… Даже не знаю, как его назвать… приступа?

Иногда у меня болит мозг. Не головная боль. Мозговая. Пусть это будет очередная медицинская загадка в бесконечной череде медицинских загадок Мим, но сейчас мой мозг просто раскалывается от боли. Я преодолеваю последние ступеньки, представляя, сколько личного могла выболтать в бреду: свои внутренние монологи, предназначенные только для меня теории, что-то очерняющее имя моей нерожденной сестры.

А потом Бек сжимает мою руку в своей, и боль в мозгу утихает. (Боль уходит, поднимается занавес, а на сцене шикарная бродвейская постановка, песня и танец – лучшее от Роджерса и Хаммерстайна.)

На крыльце перед входом нас ждет еще одна радужная вывеска:

ЗДЕСЬ ВЫ НАЧНЕТЕ ЗАНОВО

ПРОСЬБА ОСТАВИТЬ НЕГАТИВ

И НЕУВЕРЕННОСТЬ В СЕБЕ СНАРУЖИ,

ПОСКОЛЬКУ ВНУТРИ ОНИ ВАМ НЕ ПОНАДОБЯТСЯ.

С ЭТОГО МОМЕНТА ВЫ БУДЕТЕ ПРОЖИВАТЬ ЖИЗНЬ.

– Позорище, даже не напомнили мне дышать воздухом, – говорит Бек, с полуулыбкой распахивая дверь.

Но это не его фирменная полуулыбка, милая и застенчивая. Эта другая. Тусклая. Напрочь лишенная сияния.

– Мим, – начинает Бек, но я резко обхватываю его руками, потому что не хочу слышать окончание этой фразы.

Они не пойдут внутрь, потому что это не их путь.

Это моя деревянная шкатулка.

Я обнимаю крепко, сильно, и Уолт оборачивается – даже он понимает, что в этом нет ничего романтичного или забавного. Мои губы всего в нескольких миллиметрах от уха Бека сами по себе шепчут знакомую строчку.

Он целует меня в щеку и отвечает так красиво и так просто:

– Нет, Мим. В абсолютном.

И я вспоминаю о тех днях, когда думала, что я не в порядке, и о тех днях, когда могла бы быть в порядке, если б Бек Ван Бюрен стоял рядом и напоминал мне об этом.

Он отступает на шаг и обнимает Уолта за плечи:

– Мы начнем заново, когда ты вернешься. Да же, Уолт?

– Эй, эй, я Уолт.

– Чертовски верно. – Бек подмигивает мне.

Образ на память: два моих лучших друга в обнимку, такие разные и такие похожие, яркие, сложные и живые, на правильных местах, будто квадратики в кубике Уолта. Я затягиваю рюкзак и думаю, будут ли у меня когда-нибудь еще такие друзья.

– Чертовски верно.

39. «Гора Возрождения»

Реабилитационный центр «Гора Возрождения» буквально оскорбляет взор беззастенчиво деревенскими мотивами. Я стою между маслобойкой и седлом для родео и думаю, что владельцам не помешало бы извиниться – передо мной, да, но не только. Еще перед всеми теми, кому не посчастливилось войти в эти адские двери.

На коврике под ногами плешивый орел парит над заснеженными горами. Он величественен, патриотичен и в первую очередь отвратителен. Фиолетовое солнце за горами садится на мои кроссовки цвета фуксии. В углу возвышается огромный бюст Дэниэла Буна,[9] возглавляющий армию масляных картин, точно бригадный генерал: дикая рысь, фантастически прекрасный горизонт, птицы в естественной среде обитания – этот безупречно ровный строй ждет, когда мужественный генерал Бун протрубит атаку (буэ).

Нелепое превозношение.

Отыскав ближайшую дамскую комнату, я вбегаю внутрь и захлопываю за собой дверь. Но и тут не скрыться от неутомимых орлов. Они летят следом, хлопают крыльями, парят, кружат, ныряют, стремятся вырваться из плена вышитых обоев. Над унитазом висит ацтекский гобелен, добавляя… не знаю, наверное, бирюзовую изюминку в общий котел. На раковине ютится миниатюрный кактус в горшке, кривой и одинокий.

Я опускаюсь на колени, поднимаю крышку, склоняюсь и…

«Мама здесь. В этой мерзкой, безвкусной, орлистой дыре».

Изо рта вырывается…

«Одна».

…все полупереваренное содержимое желудка.

«Потерянная».

Боже, ну и вонь.

«Она здесь».

Порой, когда мне вот так плохо, я представляю, как сердце, желудок, печень, почки и селезенка – все внутренности Мэри Ирис Мэлоун – выливаются из меня как из шланга, оставляя лишь обвисшую кожаную оболочку, спущенный надувной матрац, мягкий манекен. А потом я перерождаюсь. Пробую с нуля. Начинаю, мать их, заново.

Я оседаю на резиновый коврик (с отвратительнейшим изображением ковбоев, индейцев, шестизарядных револьверов и бегущего стада буйволов) и пытаюсь перевести дух. Через минуту в дверь стучат.

– Мим? Ты как?

Я выпрямляюсь, отматываю длинный кусок бумажных полотенец и вытираю рот:

– Сейчас выйду!

Над унитазом табличка:

БУМАЖНЫЕ ПОЛОТЕНЦА

И СРЕДСТВА ЖЕНСКОЙ ГИГИЕНЫ

ВЫБРАСЫВАТЬ В ВЕДРО

НЕ СМЫВАТЬ

И словно костяшки домино, воспоминания падают одно на другое. Желтушная автобусная уборная падает на самого Карлового Карла, тот сбивает Арлин, сбивает мудрость старости, сбивает невинность юности, и они падают, падают, падают…

Глядя на блестящую кнопку на бачке, я улыбаюсь. Юная Мим, только недавно познавшая всю прелесть дружбы, нашедшая новых друзей, целую актерскую труппу спасителей.

Мама здесь, в этой вонючей дыре. Но теперь нет ни Карлов, ни Арлин, ни Бледных Китов, ни Каратэ-Пацанов, ни Невероятных Уолтов, ни Совершенных Беков Ван Бюренов, чтобы все исправить. Есть только Наша Героиня, и в который раз она сама по себе.

Над раковиной полощу рот и умываю лицо. Здесь нет зеркала, так что я смотрю на кактус.

Одинокий.

Кривой.

Мусорное ведро в дальнем углу – идеальная траектория. С точностью, сноровкой и непоколебимой решимостью я запускаю горшочек с кактусом через всю комнату прямиком туда, в яблочко. Затем вытираю руки о джинсы и навсегда покидаю ковбойско-дамскую комнату, аллилуйя!

Дальше по коридору Кэти разговаривает с парнем за стойкой регистрации. Он высокий, симпатичный, на несколько лет старше меня. Когда я подхожу, мачеха оборачивается:

– Ты в порядке?

Я киваю и улыбаюсь администратору, который вблизи утратил всю свою привлекательность. Как знаток прекрасных вин после лучших виноградников, я совершенно избалована красотой Бека Ван Бюрена.

– Ты, должно быть, Мим, – говорит парень, обнажая кривые зубы. – Как поживаешь?

– Сносно. Слушай, я чуток оросила вам дамскую комнату, так что там лучше побрызгать чем-нибудь сосновым. Или цветочным. В общем, любым освежителем. Но сильным. Таким, чтобы ух, понимаешь?

Он пялится на меня, с каждой секундой становясь все уродливее.

– Ты, прости… что сделала?

– Побулькала.

Он наклоняет голову.

– Пообщалась с белым другом? – продолжаю я. – Поела наоборот? Пофантанировала из жерла?

Теперь на меня пялятся оба.

– Господи, чувак, меня вырвало в вашей уборной. Теперь там вонь до небес.

Они все так же не отрывают от меня взглядов, но теперь с совершенно иными выражениями на лицах.

– А еще можно мне «Маунтин Дью»? – Я причмокиваю губами. – А то по ощущениям я будто смолы нажевалась или типа того.

Администратор косится на Кэти, мол, она это серьезно? Кэти отвечает одними глазами: «Убийственно». И тогда этот Совсем-не-Симпатяга уходит. Возможно, даже на поиски «Маунтин Дью».

– Идем, – зовет Кэти, шагая в коридор.

– А как же газировка?

– Ты хочешь задержаться здесь дольше необходимого?

На лице Дэниэла Буна рядом со мной играет «кто, я?» улыбка.

Я припускаюсь следом за Кэти, в который раз отмечая, сколь забавная у нее походка. В ней чувствуются дерзость, уличное воспитание и даже чуток гетто. Серьги в ушах звенят, накрученные кудри подпрыгивают, слишком тесные джинсы скрипят, акриловые ногти щелкают, кричащий ремень блестит, а беременные буфера качаются – прямо сейчас мне хочется аплодировать Кэти и всем неадекватным модницам до нее, что цепляются за ускользающую молодость, будто это поддельная сумочка от «Луи Виттон».

Кэти вручает мне бумажку с номером «22», написанным совсем-не-симпатичным почерком. Когда мы проходим мимо комнаты «11», на лбу выступает испарина. Я чувствую – и слышу, – как мое сердце бьется о соседние внутренности, посылая вибрации через грудную клетку, опорожнившийся живот, кожу, футболку с «Led Zeppelin», красную толстовку.

Номер «17» пролетает мимо размытым пятном. Боже, мы идем слишком быстро.

Оформление узкого коридора вполне согласуется с дизайном всего здания: масляные пейзажи, плюшевый ковролин, цветастые обои с кучей нелепых орл…

– Готова? – шепчет Кэти.

– Что?

Она указывает на дверь: комната «22». По ту сторону раздается глубокий чистый баритом человека, который уже прожил жизнь.

40. Обратный путь

6 сентября, полдень

Дорогая Изабель.

Я пишу тебе под влиянием сильнейших порывов. Под влиянием реальности и отчаяния. Пишу, чтобы учить и учиться. Пишу, чтобы освобождать и заполнять. Я пишу тебе, чтобы говорить, и пишу, чтобы слушать. Я пишу, чтобы рассказать гребаную правду, Из.

А потому…

Мне было шесть, когда тетя Изабель повесилась в нашем подвале.

Она гостила у нас. Помню, как за день до самоубийства, сидя в нашей гостиной, она предложила, чтобы я писала ей, когда она вернется в Бостон. Но тогда я была столь же импульсивна, как сейчас. Я решила, что не могу ждать так долго, потому уже на следующий день в своей комнате сочинила ей письмо… ни о чем. Просто письмо. А затем пошла искать тетю. Я обошла каждую комнату в доме и, наконец, как последнее и маловероятное, дернула дверь подвала. Знаешь, такую древнюю, тяжелую, которая скрипит, когда ее открываешь. Ты сама еще ребенок, потому должна представлять, как этот скрип меня испугал. Еще на ручке болтался большой латунный замок, но на памяти всех живущих в доме он всегда был сломан. (Я часто размышляла, как бы сложилась моя жизнь, если б замок починили. Или если б я перепугалась настолько, что не рискнула войти. Но он всегда был сломан, а я – отважна.) Я спустилась вниз по темной лестнице, всю дорогу выкрикивая имя тети Изабель. Разумеется, она не отозвалась.

И больше никогда не отзовется.

Я нашла ее повешенной… ноги болтались в сантиметре над полом. В сантиметре над жизнью. Позже я сложила кусочки воедино: тетя Изабель была больна, что-то с головой; она перестала принимать лекарства и по настоянию врача приехала к родным; она писала письма (о реальности и отчаянии, полагаю) своему доктору и в конце концов решила, что ее жизнь ни черта не стоит.

Нет сомнений, что наш отец винит себя как в самоубийстве сестры, так и в том потрясении, коему подверглась его дочь (я, не ты). Нет сомнений, что это чувство вины подпитывает его подозрения о моей собственной болезни, заставляя гадать, не мог ли он как-то спасти тетю Изабель, не мог ли он как-то помешать мне найти ее тело. Или не может ли он как-то не дать мне превратиться в тетю Изабель. Но я – не она. И никогда ею не была. Надеюсь, однажды папа прозреет.

Итак. Теперь об очевидном. Они назвали тебя в ее честь. Ага. Ха-ха-ха. Обхохочешься, да? А если без шуток, в чем логика? То есть не пойми меня неправильно, Изабель – отличное имя. Но, блин, нечестно приглашать человека в мир с такими паршивыми картами на руках.

Почему же они так поступили? Почему нарекли тебя в честь самой трагичной фигуры в нашей семье? Я скажу, но когда прочтешь это – вспомни, что мы с тобой поняли о Причинах. Они сложны. Порой просто немыслимы.

Ну ладно, хорошо, вот: я должна была стать Изабель.

(Бамс, скажи ведь?)

И тебе, наверное, интересно, что же произошло. Почему я не Изабель? Почему я Мэри Ирис Мэлоун? (В самом деле, почему?)

Все началось с обещания.

Еще до нашего с тобою рождения наша бабушка, Мэри Рэй Мэлоун, умерла от рака легких. На смертном одре (по крайней мере, так гласит история) она попросила папу и тетю Изабель сохранить имя ее матери (их бабушки – Изабель), если у кого-нибудь из них родится дочь.

Они согласились.

И тут появляется Ив Дарем (моя мама) – фейерверк с другой стороны Атлантики. Вскоре после свадьбы она сообщает Барри, что беременна, а Барри заявляет, мол, если родится девочка, то ее назовут Изабель, на что Ив отвечает, дескать, она ненавидит имя Изабель. Барри настаивает. Ив упирается. В итоге он сдается с единственным условием, что тогда они назовут дочь именем его матери – Мэри. Ив такая, лады, но пусть вторым именем будет цветок.

ЛИЦО БАРРИ МЭЛОУНА

(узнавшего о том, что жена жаждет окрестить их дочь гребаным цветком)

Вот так и появилась на свет я, Мэри Ирис Мэлоун, калейдоскопическая аномалия от начала и до конца.

Прозвище «Мим» родилось молниеносно. Папа лишь изредка называл меня Мэри, а потом и вовсе только случайно. Не могу его винить. Мое имя – мое существование – постоянно напоминало ему о нарушенном обещании.

И вот теперь твой выход, Изабель. Ты можешь исцелить папу. Через тебя он получит искупление. Выполнит обещание. Могу даже поиграть в прорицателя: папа всегда будет звать тебя исключительно Изабель. Никаких прозвищ.

Боже, я тебе завидую.

В общем…

Я сейчас с твоей мамой, возвращаюсь в Миссисипи. В Москитолэнд. Так я его называю. Язвительно, да, но как еще зарядить по шарам целому штату? Я выбрала издевку.

Правда в том, что в Миссисипи я не чувствую себя как дома. Пока что. До вчерашнего дня я полагала, что мой дом в Кливленде, с мамой, но господи, как же я ошибалась.

С Домом все сложно.

Еще сложнее, чем с Причинами.

Это не просто хранилище для твоих вещей и мыслей. Не просто адрес или даже здание, где ты выросла. Люди говорят, мол, дом там, где сердце, но я думаю, что дом и есть сердце. Не место, не время, а орган, качающий жизнь по моим венам. Может, в нем чуть больше москитов и мачех, чем я представляла, но это все равно мое сердце. Мой дом.

Настоящая калейдоскопическая Новая Пангея.

Надеюсь, что твой дом, Изабель, не доставит сложностей. Будет очевидным. Желанным. Полагаю, в нем будет все по-твоему. Твой собственный Москитолэнд. Удачи, муа-ха-ха-ха.

Я еще не решила, буду ли писать тебе после твоего рождения, или же моя «Книга Причин» предназначена исключительно для дородовых посланий. В принципе, это вроде как отличный способ делиться жизненным опытом и историями с пылу с жару, не дожидаясь, пока ты вырастешь, чтобы их послушать. К тому времени тебе все равно уже будет плевать. Или я сама уже все забуду, потому что состарюсь. Или умру. В том и дело… никто не знает, сколько ему отмерено до смерти и сколько удастся сохранять светлую голову.

Может, так я и поступлю. В смысле, продолжу писать. Письма помогают все упорядочивать. А ощущение «я-в-порядке» в эти дни на вес золота.

Ладно, полагаю, ты бы хотела услышать девятую и последнюю причину. Штуку всех штук, драгоценный талисман, последний слой в Гигантском Кочане моих Причин. Готова? Лови.

Изабель Шерон-Мэлоун, ты – Причина № 9.

И если честно, ты была единственной значимой Причиной. Папа решил развестись с мамой? Ладно. Захотел жениться на другой? Ладно. Задумал увезти нас подальше от мамы, моей жизни, моего мира, черт знает куда? Блин, да ладно, подавитесь! Но когда они с новой женой ждут ребенка?

Пора сваливать.

А потом наступило вчера. И случилась «Гора Возрождения». Я шагнула в комнату, и моя жизнь изменилась. (Ты должна быть к этому готова. Порой входишь в комнату одним человеком, а по ту сторону выходит уже кто-то другой.) Моя Цель, как только я ее достигла, оказалась чем-то иным. И твоя мама сыграла важную роль. Она отодвинула пыльную занавеску, раскрывая бесчисленное множество истин. Когда-нибудь мы еще поговорим об этом. Я отдам тебе письма и, как смогу, заполню пробелы. У тебя наверняка возникнут вопросы, и это нормально. Я отвечу честно, как на духу. Ведь как бы тяжело ни давалась правда, без нее никак, если хочешь быть хоть сколько-нибудь достойной личностью. Запомни это, Из. Будь честным ребенком. Размахивай правдой как флагом, чтоб все видели. И еще, пока не забыла… люби сюрпризы. Визжи от восторга при виде щенков, кексиков и тайных вечеринок на день рождения. Любопытствуй, но с умом. Будь верной, но независимой. Будь доброй. Ко всем. Наслаждайся любым делом так, будто печешь вафельки. Не соглашайся на первого встречного парня (или девушку), если он (или она) тебе не подходят. Проживай, чтоб ее, жизнь. Проживай с удовольтвием, потому что, боже, нет ничего страшнее тусклого, безрадостного существования. Узнавай себя. Люби себя. Будь хорошим другом. Порождением реальности и надежды. Смотри на мир с аппетитом, Из. Ты ведь понимаешь, о чем я? (Конечно, понимаешь. Ты же Мэлоун.)

Ладно, на сегодня все. Увидимся на той стороне.

Черт, готовься.

До связи,

Мэри Ирис Мэлоун,

твоя старшая сестра

41. За кулисами

Стоит войти в комнату «22», и мамин силуэт приковывает все мое внимание, как и в тот роковой День труда ровно год назад. Она сидит в кресле – спиной ко мне, лицом к окну. Снаружи закатывается солнце. Его нежные лучи окутывают маму зловещим сиянием, еще более жутким оттого, что ничего другого в комнате они будто и не касаются. Рядом с креслом на журнальном столике стоит CD-проигрыватель. Когда песня заканчивается, диск свистит, жужжит, и мелодия начинается заново.

Элвис на повторе.

Дерьмо.

Это плохо.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает мама, не оборачиваясь.

Голос кажется неисправно сорванным. Мне даже не нужно напрягаться, чтобы вспомнить, когда мы виделись в последний раз. Вечером, когда она сидела рядом с папой. Вечером, когда звучала односторонняя речь. Губы немеют, со лба течет, руки сжимаются. Я на сто десять процентов не готова. И мой ответ настолько прост, что даже я сама вздрагиваю:

– С Днем труда, мам.

Любимые кроссовки несут меня к ней. Тени переливаются, пока я иду, из коричневого в синий, затем светлее, затем темнее и снова светлее.

– Мэри, ты зря пришла.

– Ив, – раздается из ниоткуда голос Кэти. Я только через несколько секунд поняла, что она тоже в комнате. – Она проделала долгий путь, чтобы тебя увидеть. Ты даже не представля…

Мама поворачивает голову и обрывает поток одним взглядом. И в этот миг, мой Миг Озарения, я вижу лицо мачехи и понимаю, как ошибалась на ее счет.

Мама вновь отворачивается к окну и что-то шепчет, слишком тихо, чтобы услышать. Я кручу ее помаду в кармане и подхожу все ближе, еще ближе, вот уже могу положить руку на плечо. Мама смотрит мне в глаза, и наконец-то я вижу ее, впервые именно ее, боже, такую, какая она есть, была и будет. Вижу миллионы милей жизни, миллионы жизней в одной, миллионы головных, сердечных и мозговых болей, миллионы ингредиентов в ее глазах. Мамин рецепт: естественная радость и выученная грусть, найденная любовь и потерянная любовь; фейерверки, печенье с предсказаниями, знаменитые рок-звезды, пустые бутылки, истинное сострадание, ложные порывы, опоздания, лунный свет, солнечный свет, быть замужем, быть преданной, быть матерью, быть, быть, быть…

– Некогда я была прекрасна, но никогда он меня не любил.

Киваю, и меня прорывает. От кишечника к сердцу, затем к глазам – один жив, другой мертв, но слезам все равно. Меня одолевает желание рассказать маме о Великом Ослепляющем Затмении и о том, что я уже два года полуслепа, но пока никому не говорила. Я хочу, чтобы она узнала первой. Хочу, чтобы она узнала о каждой минуте моего путешествия, обо всех встреченных по пути людях. Чтобы узнала о Беке и Уолте. Узнала об Арлин и самом Карловом из всех Карлов. Я хочу, чтобы она узнала о Москитолэнде и о нашем ужасном доме, купленном так же дешево, как стоила внушаемая мне правда. Потому что прямо сейчас, пред лицом пустой оболочки, которую я когда-то называла мамой, кажется, что правды уже вообще не существует. Я скучаю по понедельникам в китайском ресторанчике. Скучаю по тому, как мы объединялись против папы. Скучаю по бунтарской Утопии и Реджи. Скучаю по всему, что было прежде.

Скучаю по дому.

Я хочу рассказать ей все это, но не рассказываю. Не могу. Это как пробежать марафон и остановиться за шаг до финиша. И вот я стою. Думаю.

Думаю о том, что сто лет назад услышала из перекошенного рта пузырчатого человека в очереди в банке, или аптеке, или в рыбном магазине – неважно. Слова летят сквозь черную дыру времени и пространства, мимо каждой звезды, луны и каждого солнца каждой галактики во Вселенной, чтобы в итоге прибыть к адресату: планета Земля, США, Огайо, Кливленд, Реабилитационный центр «Гора Возрождения», комната 22, уши Мим.

– Бог ошибся? – спросила я.

– Нет, – сказал Пузырчатый Человек, улыбаясь как дурак. – Ему просто стало скучно.

С того момента я часто гадала, каков же Всевышний в гневе. И теперь знаю ответ. Вижу его в лекарственной слюне, стекающей по подбородку моей некогда молодой матери. В количестве обученного персонала, что за ней ухаживает. Я вижу ответ в деревенских мотивах, насквозь пропитавших эту жуткую «Гору Возраждения», и да, теперь я знаю, что создает Бог в гневе – людей со склонностью к пустоте. Не изначально пустых, как Дастин, Калеб или Пончомен, а пустеющих со временем. Людей, которые когда-то были полными. Которые жили, мечтали и, прежде всего, переживали о чем-то, о ком-то. И вот в таких людях он оставляет заклепку, чтобы потом – пуф, выпустил, закрыл – превратить их в Огромное Пустое Ничто. Я знаю это наверняка, потому что прямо сейчас это Огромное Пусто Ничто пялится мне прямо в лицо.

– Мэри, – шепчет оно.

Я беру маму за руку – впервые с того рокового Дня труда где-то между бунтом и заурядностью. И плачу, глядя в окно и надеясь, что она не скажет того, что, как я уверена, собирается сказать.

– Прости, – шепчет она между всхлипами. – Я не хотела, чтобы ты видела меня такой. Прости, мне так жаль.

– Все хорошо, мам. – Слова вываливаются уродливыми гнусавыми булыжниками, и я обнимаю маму так крепко, как не обнимала никого и никогда. – Все хорошо, – повторяю, потому что, если продолжу это говорить, возможно, так и будет.

«Все хорошо все хорошо все хорошо».

Я опускаю голову маме на плечо и смотрю в затемненное окно, почти ожидая, что вдалеке сейчас распустится фейерверк. Боже, вот это была бы штука из Штук. Или нет, но все хорошо. Сегодня такой же День труда. И мы бунтуем, только иначе.

А потом Кэти тянет меня за руку.

– Пора, – шепчет она и идет к двери.

Я киваю, целую маму в лоб, поворачиваюсь и тут вижу туалетный столик – не тот самый, но очень на него похожий – возле кровати. Темного дерева, с вытравленной тут и там виноградной лозой, столь популярной в свое время. И хотя задняя стенка достаточно невысокая, прикрепленное к ней зеркало тянется до самого потолка, возвышаясь над комнатой, будто завоеватель. Я подхожу ближе и вижу тоненькую трещину, рассекающую зеркало сверху донизу. Затем встаю точно по центру, и каждая половина моего лица оказывается по ту или другую сторону трещины.

Правая сторона Мим и Левая сторона Мим.

Мим, разделенная пополам.

Мое отражение – бессмысленная смесь просроченных ингредиентов: исхудавшее, незнакомое, опытное, тоскующее, повзрослевшее, измученное… перечислять можно бесконечно. Правый глаз почти закрыт. Молния, повторяя линию трещины, тянется вниз, вниз… и я вдруг замечаю, что толстовка у меня самого глубокого, грязного и насыщенного оттенка крови.

Вспышка. Правая сторона Мим поворачивается к Левой стороне Мим и задает ох-как-много вопросов. Опираясь рукой на столик, я вспоминаю свой недавний сон: старые ноги, шепот, отражение наших лиц. Маминой полки для косметики здесь нет, но сама косметика есть. Духи, румяна, подводка, тональный крем. Все, кроме…

Вытаскиваю из кармана джинсов боевую раскраску и верчу меж пальцев. Как и я, она изменилась за это путешествие, стерлась почти до основания. Но в последний раз я не закончила рисунок, так что немного помады осталось. И я знаю, как ей воспользоваться.

Размашистым шагом пересекаю комнату и встаю между мамой и затемненным окном. Опустив голову, гляжу на ее ноги все в тех же старых хлипких тапочкам – рядом с моими, все в тех же старых хлипких кроссовках. Так много общего…

Я снимаю колпачок, выкручиваю помаду, и, точно феникс, восстающий из пепла, она всплывает, готовая потрудиться. Кэти молча ждет у двери, не пытаясь меня остановить и не подгоняя.

– Ты выглядишь иначе, – шепчет мама.

Я совсем не ожидала, что она заговорит, так что слегка теряюсь.

Поднимаю глаза и отвечаю на мамин взгляд:

– Я подстриглась.

Она качает головой и тянется к моему уху:

– Ты выглядишь как моя Мэри.

Слезы льются градом. А перед глазами новая картинка: мой пузырек «Абилитола», истинный талисман разочарования, уютно устроившийся на дне рюкзака. Я уже несколько дней не поклонялась ее величеству Привычке и все же чувствую себя Мим, как никогда прежде.

Я вытираю глаза, одну руку кладу маме на плечо, а между большим и указательным пальцами другой сжимаю помаду и наклоняюсь:

– Я кое-что тебе покажу…

Мама слегка улыбается, и я тоже, вспоминая свой первый и последний макияж. Я крашу ее губы, равномерно, аккуратно, чтобы не пропустить сложные уголки и не выйти за контур. Она смотрит на меня полными не-знаю-чего глазами… удивления, наверное, признательности, смущения, любви. Всего, всего сразу.

Закончив, я отступаю и любуюсь своей работой. Это по-прежнему лишь тень прежней мамы, но появилось что-то, чего минуту назад не было: проблеск молодости или слабое сияние в глубине глаз. Мелочь, но такая важная.

– Взгляни на себя. – Я улыбаюсь и плачу. – Ты прекрасна.

Затем целую маму в лоб и киваю Кэти. Но прежде чем выйти из комнаты «22», я ставлю пустой тюбик от помады на ее новый туалетный столик, на его законное место.

42. Начать заново

Я вслед за Кэти выхожу на улицу и надеваю авиаторы Альберта.

– Только сейчас поняла, насколько там было темно, – говорит Кэти.

«Метафора», – думаю я.

– Хочешь чего-нибудь китайского, Мим? Умираю с голоду.

Пустая бумажка из печенья с предсказанием всплывает перед глазами, но прежде, чем я успеваю ответить «нет, спасибо», в голову приходит кое-что поважнее.

– Нигде не видишь Бека или Уолта? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

Кэти роется в своей гигантской сумке:

– Проклятие. Кажется, я забыла ключи на стойке. Подождешь минутку?

Она возвращается в здание, а я шарю глазами по лужайке. Затем перехожу к парковке, и мое бедное сердце – и так уже оставившее часть себя в комнате «22» – ухает на дно. Дядя Фил, верный ржавый синий пикап, исчез.

Я достаю из рюкзака телефон, собираясь позвонить Беку, но тут вспоминаю… он потерял телефон. И теперь воспоминания-костяшки уже не падают, а обрушиваются друг на друга с грохотом: потерянный мобильник сбивает «Ашленд Инн», сбивает «Я люблю Люси», сбивает пустую парковку, сбивает, сбивает, сбивает.

«Мы начнем заново, когда ты вернешься. Да же, Уолт?»

Я прижимаю руку к груди, чувствую, как бьется сердце…

«Эй, эй, я Уолт».

…тук…

«Чертовски верно».

…тук…

Камера фокусируется на моих глазах.

«А как же голоса, Мим? В последнее время у тебя были приступы?»

Зрители напряженно смотрят.

«Я Мим Мэлоун. Я Мим – одинокий клоун. Я одна».

Красная толстовка, бассейн на крыше, нетронутый пузырек «Абилитола».

«Я не сумасшедшая».

Пустое место на парковке.

«У тебя бывало чувство, будто ты потеряла нечто очень ценное, а потом выяснила, что оно тебе никогда и не принадлежало?»

Все мои острые углы.

И сила, мощная, словно отлив, затягивает меня в открытое море, Море Деревьев, а потом тащит на дно. Внизу много странного: растения и животные, тайное общество существ, борющихся и выживающих в борьбе за выживание. Пейзаж размыт, но земля твердая. Я наблюдаю за собой, Аква-Мим, словно через объектив: она затененная, синяя, голая под водой, плывет против течения, задержав дыхание. Плывет прямиком к радужному цветку, что призывает ее «проживать жизнь», цветку, который предлагает «начать заново». Она гребет вверх, все выше и выше, чувствуя, как тяжелеет, пока ее голова наконец не выныривает над водой и…

Я дышу.

Вот он, мой спасательный круг, прилеплен скотчем прямо на табличку «ЗДЕСЬ ВЫ НАЧНЕТЕ ЗАНОВО». Палочный шедевр. Программка стадиона «Редс». Самое, мать его, физическое и неизменное доказательство реальности – мое имя, написанное на обложке. Я срываю программку с вывески, вместе со скотчем оторвав с радужной палитры чуток фиолетового и желтого. Листаю страницы, нахожу драгоценный рисунок Уолта, но почему-то знаю, что есть еще что-то…

На следующей странице, поверх столбиков с показателями «Кабсов», послание от моего палочного соратника:

Эй эй мим! Ха. Бек сказал што мы едем, значит мы едем, но я уже суперсильна па тибе скучаю. Будем делать дела, и еще я думал о нашей первой встречи под мастом и какая ты смишная када спишь, и может я никада ни гаварил. но Еще и красивая. Ты выглядила красива. так што я буду скучать па тибе пока тибя не будет, но он сказал, што мы можем увидеться на игре, и мы так и сделаем, увидимся на игре. Очинь очинь жду встречи!

Искрини и навеки твой.

Уолтер

Я думала, что больше не могу плакать, но ошиблась.

Перелистнув страницу, вижу безрассудный почерк Бека поверх фото стадиона откуда-то с воздуха. И сквозь слезы смеюсь над приветствием.

ДОРОГОЙ МАДАГАСКАР

«– Я не знаю, как с тобой попрощаться, – сказала Мим, глядя в потрясающе офигенные глаза Бека Ван Бюрена

– Знаю, – ответил Бек потрясающе офигенным голосом».

Как тебе, Мим? Это для моих мемуаров – «Правдивая история офигенного Беккета Ван Бюрена». Не слишком надуманно? Ладно, а если так:

«– Я не знаю, как с тобой попрощаться, – сказала она.

– Знаю, – ответил он».

И боже, Мим, я тоже не знаю. Совсем не знаю как…

Но я тут подумал…

По дороге сюда Уолт показал мне фотографию. Он со своей мамой на фоне «Ригли-филд», и не в курсе, видела ли ты ее, но, Мим, парнишка там такой счастливый! Будто ему вручили пожизненный запас «Маунтин Дью», вот настолько счастливый. И возможно, его мама умерла, но вдруг нет? Как бы там ни было, если у Уолта где-то есть родные, я намерен их отыскать. До Чикаго путь неблизкий, но, думаю, Дядя Фил справится. Ты нашла свой дом. Теперь черед Уолта.

Вчера я пообещал не покидать тебя молча. Пожалуйста, поверь, когда я скажу, что сдержал обещание. И хотя я все еще понятия не имею, как с тобой попрощаться, зато знаю одного потрясающе офигенного персонажа, который хотел бы попробовать еще раз. Так вот:

«– Я не знаю, как с тобой попрощаться, – говорит она.

– Знаю, – отвечает он.

Они сидят рядом, пытаясь найти несуществующие слова. И у нее получается:

– Может, это просто не должно быть… твердым “прощай”, понимаешь?

Он смотрит на нее, недоумевая, чем же заслужил такую удачу.

– А каким, жидким?

– Ну да. Я предпочитаю жидкие прощания твердым.

– Так и быть, – говорит он, легонько целуя ее в лоб. – Когда придет время, ты получишь свое жидкое „прощай“».

КОНЕЦ

С ЛЮБОВЬ,

АФРИКА

Р.S. Уверен, ты уже и сама догадалась, но я вроде как угнал твой грузовик. Чтоб ты знала, чувствую себя засранцем. Пожалуйста, не выдвигай обвинений. Я расплачусь с тобой на игре. Что подводит меня к главному…

Р.Р.S. Твое жидкое прощание на следующей странице…

Едва дыша, переворачиваю страницу и вижу расписание игр «Редс» на будущий год. Один матч обведен: открытие сезона, «Редс» против «Кабс». А рядом всего два слова красным: «Запомни рандевувски!»

Я представляю Уолта с мотыльком в бутылке, Бека с камерой на шее, и мы стоим втроем возле статуи какого-то древнего бейсболиста, ставшего нашим маяком. Сезон открывается в начале апреля, и вдруг кажется, что до весны еще так невыносимо далеко.

– Ты в порядке, Мим?

Поднимаю взгляд и думаю, давно ли Кэти тут стоит.

– Да, – говорю, запихивая программку в рюкзак. – Нашла ключи?

Она звенит связкой:

– Они все время валялись в сумочке. Ну что? Как насчет китайской еды?

Я цепляюсь большими пальцами за лямки рюкзака и вместе с ней спускаюсь по каменным ступенькам.

– Может, лучше мексиканской?

– Если честно, мне уже все равно какой, лишь бы побыстрее. – Кэти откидывает крашеный локон с лица. – Иззи проголодалась. И, кстати, нам, вероятно, придется разбить дорогу на два дня, половину сегодня, половину завтра, я в последние дни быстро устаю.

Она трет живот, и мне опять любопытно, чувствует ли сестренка прикосновения своей матери. Надеюсь, да. И надеюсь, она знает, что родительская любовь – это не ерунда. Что она огромная, возможно, больше всего на свете. Это мини-гольф-любовь, коей никогда не испытывали люди вроде Клэр и Калеба. Наверное, этим двоим просто не дали шанса. Ведь будь у них отцы, позволяющие им выигрывать в дурацких играх, или матери, которые терли бы беременные животы, успокаивая Зародыша-Клэр и Зародыша-Калеба, мол, да, мир донельзя испоганен, но все же в нем есть красота, и она ждет их… в общем, может, тогда Клэр и Калеб выросли бы иными.

Я наблюдаю, как Кэти идет к машине, и думаю о папе… о том, что его сестра и первая жена были невероятно сложными женщинами, склонными к размышлениям о трагической реальности и отчаянии. Неудивительно, что он просил избегать этих тем в письмах к малышке Изабель. И неудивительно, что он в итоге прикипел к Кэти Шерон-Мэлоун, официантке с накладными ногтями, совершенно незамысловатой женщине, склонной к болтовне о поп-культуре и веселью.

Взявшись за ручку пассажирской двери «крузера» я поверх крыши смотрю на Кэти.

– Ты поэтому не хотела, чтоб я ей звонила, – говорю. – И поэтому она перестала писать. И поэтому папа перевез нас в другой штат. Чтобы я не видела ее такой. Чтобы мы все могли… начать заново.

– Возможно. Но потом мы хотели, чтобы ты ее навестила, и… – Она открывает дверь, замирает. – Давай не будем, ладно?

– Что не будем?

– Обмусоливать эту тему до чертиков в глазах, пока она настолько не въестся, что… уже ничем из мыслей не вытравишь. Понимаешь?

Самое смешное, что я понимаю. Очень хорошо понимаю.

В машине Кэти включает радио. Чудо из чудес, чудесный Стиви, мать его, Уандер спешит рассказать нам, на кой он позвонил.

– Прости. – Кэти краснеет и переключает станцию.

Скрепя сердце, я переключаю обратно на Стиви. Затем вытаскиваю из рюкзака банку из-под кофе и протягиваю Кэти:

– Держи. А еще извини. А еще… я верну тебе деньги.

Она берет банку и, пожав плечами, бросает ее на заднее сиденье.

– Научишь меня вот так стричься, и мы в расчете.

– По рукам.

– Слушай, Мим… – Кэти склоняет голову, вздыхает, и я точно знаю, что бы она ни собиралась сказать, уже не скажет. Вместо этого она спрашивает: – Готова вернуться домой?

В моей голове полным ходом идет монтаж отснятого, и, будто вызванные на поклон, появляются персонажи моего путешествия…

Карл ведет автобус в Куда-то-там-сити, США, становясь еще карластее, когда начинается проливной дождь. На надгробии Арлин, маяке надежды в Свободных землях, пишут: «Здесь лежит Арлин, гранд-дама старой закалки каких поискать». Клэр в апатичном таунхаусе как-то по-новому хмурится и наливает себе стакан лимонада. Ахав и Бледный Кит продают бензин, надирают задницы, плавают и загорают. Офицер Ренди, как и доктор Уилсон до него, придумывает новые способы сдвигать брови, морщиться, трястись, вздыхать и выражать недоверие. Доктор Мишель Кларк в крови, бантах и с идеальными зубами спешит со всеми поздороваться.

Злодеи этой одиссеи – Пончомен и Калеб (он же Теневой Пацан) – напевают грустную песню о том, как тяжко мотать от десяти до двадцати. И хотя это заслуженный финал, мне напоминают, как некий мерзавец посреди перевернутого автобуса помогал подняться блондинке-амазонке. И подсказывают, что один из двух голосов, звучавших в лесу, вроде как был печально сочувствующим. Остается лишь удивляться достоинствам злодеев.

А что насчет героев? Мой дорогой Уолт, фанат кубика Рубика и «Маунтин Дью», сидит на пассажирском сиденье Дяди Фила и заливисто хохочет. И Бек, мой Рыцарь в Синем Нейлоне, с лучшим в мире запахом и такой же улыбкой, с невероятными зелеными глазами, опускает окно, и ветер треплет его волосы. И хотя это заслуженный конец, мне напоминают, что кое-кто любит красть чужие блестяшки. И напоминают, как другой кое-кто под взрывы фейерверка признался во лжи. Остается лишь удивляться недостаткам героев.

Впрочем, возможно, и черно-белое тоже существует.

В нашем выборе. В моем выборе.

С улыбкой выпускаю из-за занавеса и Нашу Героиню. Она едет вместе с Беком и Уолтом, смеется над чем-то уникальным и прекрасным, что сказал Уолт, а потом мы обсуждаем «Кабсов» и как все начали заново, и боже, уже что, открытие сезона?

Моя тоска по ним за пределами понимания. Далеко-далеко за пределами.

– Мим?

– Да, – говорю я. – Едем домой.

«Крузер» Кэти на сладком топливе песни Стиви Уандера катится меж идеальными рядами магнолий. Из укрытия очков-авиаторов мой здоровый глаз вызывает солнце на поединок, мол, давай, закончи начатое, ослепи уже насовсем. Но солнце не отзывается, потому что на самом деле я ничего такого не хочу.

Следуя порыву, копаюсь в рюкзаке и, выудив пузырек «Абилитола», изучаю этикетку. Только сейчас я вижу, что уголки чуть отходят. Я раскрываю бумажку словно книжку и читаю длинный список предупреждений, включая побочные эффекты от приема препарата.

«…головная боль, усталость, необоснованная тревожность, чрезмерная тошнота…»

Чрезмерная тошнота.

Темный уголок моего мозга отряхивается от толстого слоя пыли и оживает в надежде на искупление. Неужели? Неужели мой смещенный надгортанник может оказаться всего лишь ошибочно выбранным лекарством? Но рядом другой список – побочные эффекты отмены.

«…внезапное прекращение приема „Арипапилазона“ может привести к головокружениям, чрезмерной тошноте, обильному потоотделению…»

Чрезмерная тошнота – побочный эффект как приема, так и отказа от таблеток. Как и добродетельный злодей и неидеальный герой, «Абилитол» – лишь еще один пункт в длинном сером списке.

Я смотрю вперед, любуюсь ухоженным газоном, размышляю о безумии мира. И Бек, и папа винят себя в том, что произошло с их сестрами. И они потратили годы, пытаясь не совершить одну и ту же ошибку дважды. Но папа при этом ищет что-то внутри меня. Что-то, чего там может и не быть. И если он прав, если во мне сидит какая-то темная штука, мне нужен такой соратник, который понимает фантастическую сторону жизни. Тот, кто понимает разницу между сюитой и концертом. Мне нужен медведь в офисе, а не змея в траве.

Мне нужен Макунди.

Я откручиваю крышку, опускаю стекло и высовываю пузырек в окно. Уверена, кому-то «Абилитол» помогает протянуть еще один день. Черт, да он наверняка спасает жизни. Но вспоминая последний свой поклон ее величеству Привычке и последнюю же принятую полноценную дозу в пустом автобусе в Джексоне, я вот что скажу: с тех пор я вижу и мыслю гораздо яснее.

Очень медленно я переворачиваю пузырек вверх тормашками, вываливая таблетки прямо под ноги воинственных магнолий. Наверное, будет трудно. Наверное, придется помучиться с симптомами отмены. Наверное, мне даже потребуется записаться на прием к ирландцу-в-бегах, милому доктору Макунди. Но оно того стоит. Потому что жизнь у меня одна. И если стоит выбор между жизнью на «Абилитоле» и жизнью на всю катушку… ну, разве ж это выбор?

В конце длинной подъездной дорожки Кэти включает поворотник и смотрит в окно:

– Мим, дай знать, когда с твоей стороны никого не будет.

Господи, небо здесь цвета синего кобальта. Естественного, чистого, совершенного синего. До сих пор не замечала, сколь красив этот цвет.

– Ну что, можно? – спрашивает Кэти, все еще пялясь в свое окно.

Я поворачиваюсь боком, смотрю на ее затылок и понимаю – мачеха для меня абсолютная незнакомка. Я ничегошеньки о ней не знаю. И я ничегошеньки не рассказывала ей о себе, если уж на то пошло.

– Мим? Дорога пуста?

Меня зовут Мэри Ирис Мэлоун, и я вижу все по-новому.

– Я слепа, – шепчу я. – На правый глаз.

Потому что иногда проблемы не существует, пока ты не скажешь о ней вслух.

КОНЕЦ

Благодарности

Спасибо маме и папе за то, что среди прочего показали мне, какова благополучная семья, чтобы я смог описать неблагополучную. И всему клану Арнольдов и Вингейт – я бы пропал без ваших терпения и поддержки. У меня лучшая родня в истории родни.

Сердечно благодарю своего агента Дэна Лазара, чьи острый редакторский взор и литературное мастерство не знают равных. А также Тори Доэрти Мунро, Сесилию Де ла Кампа, Ангарад Коваль, Челси Хеллер и всю свою семью из Дома писателей – я перед вами в неоплатном долгу за то, что вдохнули в Мим жизнь.

Спасибо Кену Райту – ты мой эталон редактора. Без твоих мудрых советов и указаний в этой книге сам черт бы ногу сломил. Алекс Улиет – миллион благодарностей за предоставленный в пользование гениальный мозг. Ты даже не представляешь, как я тебе обязан. Терезе Евангелисте и Эндрю Фейрклоу спасибо за создание шедевральной обложки; Эллен Савейдж – за внутреннее оформление и сказочные иллюстрации Мим, а Трише Каллахан, Эбийгел Пауэрс и Джанет Паскаль – за техническую редактуру. И всем-всем-всем сотрудникам «Viking/Penguin», благодаря которым мой первый издательский опыт стал настоящим наслаждением!

Спасибо Эллиоту Смиту, который не просто снабдил меня саундтреком для написания книги, но и научил, что искренний голос гораздо притягательнее красивого. Также я в долгу перед Александром Депла, «Slowreader», «Bon Iver», Ником Дрейком, М. Вардом и Джоном Брайоном за создание идеальной музыки для Мим. И особая благодарность Дэвиду Бирну за то, что позволил использовать его слова там, где моих не хватило.

Спасибо моему сыну Уинну, который стал невольным катализатором всей этой истории.

И наконец, моей жене Стефани – я на сто десять процентов уверен, что тебя создал в лаборатории какой-то сумасшедший ученый, чтобы идеально дополнять технические особенности Дэвида Уэсли Арнольда. Твоя любовь ко мне не подлежит сомненью.

Примечания

1

David Byrne – Glass, Concrete & Stone.

2

Greyhound Lines – самая мощная автобусная сеть, покрывающая всю территорию США. Основана в 1914 году. В настоящее время имеется около 3700 пунктов назначения в стране и станции практически в любом городе.

3

Анна Винтур – британская журналистка, главный редактор американского издания журнала «Vogue» с 1988 года. Признана одной из самых влиятельных фигур в мире современной моды, особенно в Америке.

4

Сеть продовольственных и сувенирных магазинов на юге США.

5

Слэшер – поджанр фильмов ужасов, для которого характерно, как правило, наличие убийцы-психопата (иногда носящего маску), что преследует и кроваво убивает жертв-подростков в типично случайной неспровоцированной манере.

6

Песня группы «The Doors» – «Break on through».

7

Документальный французский фильм Люка Жаке о судьбе императорских пингвинов, один из закадровых рассказчиков – Морган Фриман.

8

Magnum opus (лат. великая работа) – достижение всей жизни.

9

Американский первопоселенец и охотник, чьи приключения сделали его одним из первых народных героев США.

Content

Дэвид Арнольд
Москитолэнд

Джексон, штат Миссисипи (До цели 947 миль)

1. Проблемы не существует, пока ты не скажешь о ней вслух

2. Неуютная близость незнакомцев

3. Мчимся на север

4. «Абилитол»

5. Шестое письмо

Округ Ялобуша, штат Миссисипи (До цели 818 миль)

6. Иногда нам просто нужна штука

7. Да начнутся метаморфозы

8. Замена

9. Метаморфозы завершены

10. Проверка

11. Гиена против газели

Нэшвилл, штат Теннесси (До цели 526 миль)

12. Аномалии

13. На виниле все звучит лучше

Независимость, штат Кентукки (До цели 248 миль)

14. Грамматические безобразия

15. Фиговое положение

16. Белый кролик

17. Фейерверки в мыслях

18. Калеб

19. Талисманы разочарования

20. Бежим, бежим, бежим

21. Откровения на крыше

22. Сама решимость

23. Совершенный Бек Ван Бюрен

24. И вот сливаются пути

25. Наш единственный цвет

Цинциннати, штат Огайо (До цели 249 миль)

26. Запомни рандевувски!

27. Несовершенный Бек Ван Бюрен

28. В парке

29. Архитектурная апатия

30. «Кунг-пао» по понедельникам

31. Жидкие прощания

32. Финишная прямая

Ашленд, штат Огайо (До цели 61 миля)

33. Персиковые мармеладки

34. «Ашленд Инн»

35. Улица обоняния

36. Последние новости

Кливленд, штат Огайо (947 миль от Москитолэнда)

37. Лучше для нее

38. Палочное искупление

39. «Гора Возрождения»

40. Обратный путь

41. За кулисами

42. Начать заново

Благодарности

Примечания