Елизавета Дворецкая

Княгиня Ольга

Сокол над лесами

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Дворецкая Е., 2019

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

Часть первая

Весною свадеб не играют, да и не в обычае, чтобы вдова шла снова замуж, не выждав и полугода. Предславу Олеговну многие в Киеве осуждали: правнучка Вещего-де могла бы порадеть о родовой чести. Да и в мужья она себе выбрала варяга из заморья, никому здесь неведомого.

Княгиня Эльга пришла в изумление, когда Алдан с обычным своим дружелюбным и невозмутимым видом – как будто говорит с ровней, не выше и не ниже себя, – попросил у нее согласия на брак с ее младшей родственницей. Эльга знала его около трех лет. Поначалу он нанялся в гридьбу к князю, Ингвару, и отличился в достопамятном походе на Свинческ; потом перешел в оружники к воеводе Мистине Свенельдичу, с которым они состояли в отдаленном родстве через общих предков из Хейтабы. Его настоящее имя было Хальвдан, но среди киевских русов оно еще в прежних поколениях стало звучать как Алдан, и он быстро привык. Особенно Алдана прославили недавние заслуги при избиении деревских старейшин на могиле Ингвара и в битве при взятии Искоростеня. Нынешней весной Мистина решил сделать его воспитателем – кормильцем, как это называлось у славян, – своего второго сына, Велерада, которому исполнялось семь лет. И хотя среди носящих меч русов тридцатилетний Алдан пользовался уважением, все же нынешняя его просьба выглядела дерзкой.

– Может быть, люди скажут, что госпожа вдовеет слишком недавно для нового замужества, – добавил он, – но в первом браке ей уж очень не повезло, и несправедливо было бы томить такую хорошую женщину и заставлять ее долго дожидаться счастья.

Пораженная Эльга не сразу собралась с мыслями хоть для какого-нибудь ответа. Ей уже приходилось размышлять о будущем Предславы, и эта забота занимала немалую долю среди прочих ее забот. Предслава была правнучкой Олега Вещего, да и отец ее, Олег по прозвищу Моровлянин, тоже одиннадцать лет сидел в Киеве князем. А значит, и с ней в приданое шли некие права на Олегов стол. Еще почти год у Эльги будет предлог отклонять любое сватовство к ее младшей родственнице – срок вдовства. Но в дальнейшем Предслава и ее возможное замужество могли причинить княгине немало забот. «Для нас было бы проще, если бы она погибла в Искоростене вместе с Володиславом», – как-то сказал Мистина. Эльга тогда рассердилась на эти слова: она любила Предславу. Но понимала: по сути дела Мистина прав, внучатая племянница самим своим существованием несет угрозу ей и Святославу. Получи ее в жены человек родовитый, честолюбивый и отважный – иные сочтут, что ему уместнее занимать киевский стол, чем Ингоревой вдове и юному сыну. Виданое ли дело – столько земель в руках жены и отрока! Издалека стол киевский кажется пустым…

И вдруг объявляется Алдан! Пришелец, простой хирдман, человек, ни родом, ни положением не достойный такой жены. Первая мысль Эльги была: это невозможно! Но вторая – это наше спасение… Ведь за Алданом никто не признает прав на киевский стол, возьми он в жены хоть саму Зарю-Зареницу.

Эльга с сомнением взглянула на Мистину – своего первого советчика:

– Как по-твоему, будет дело?

– Алдан, ты наглец! – весело воскликнул Свенельдич, откидываясь к стене. – Ты, стало быть, уверен, что с тобой внучка пяти княжеских родов станет счастлива!

– Конечно, – датчанин двинул плечом. – Я ведь люблю ее и желаю ей счастья, а не пытаюсь с этим браком обрести права на престол, чтобы потом десять лет за него воевать и едва не погубить ее саму.

С Эльгой и Мистиной Алдан говорил родным своим датским языком, а они отвечали ему на «русском» – языке русов, чьи предки уже три-четыре поколения жили среди славян. С варягами, рожденными в северном заморье, русы еще понимали друг друга без большого труда.

– Шуму выйдет много. Но по сути дела… – Мистина подался вперед, опираясь о колени и оглядывая собственного оружника новым взглядом.

Он считал Алдана надежным и толковым человеком, иначе не доверил бы ему своего сына. Но муж правнучки Вещего – иное дело.

– Возьми твой меч, – велел Мистина, – и поклянись мне и княгине, что ты не задумал бороться ни за какой из престолов, которыми владели предки Предславы.

– Ты, хёвдинг, меня знаешь уже три года. Я похож на дурака?

– Такие возможности и умных людей сводят с ума.

По лицу Мистины нельзя было угадать, что через точно такое же искушение он прошел и сам. Но Эльга невольно бросила на него значительный взгляд – она помнила.

Алдан шагнул за порог – входя в жилую избу княгини, свой меч он оставил отрокам на крыльце, – и что-то сказал. В дверь всунулся Ольрек – один из телохранителей Эльги, с Алдановым мечом в руке; вопросительно взглянул на госпожу и по ее кивку протянул меч владельцу. Хирдман повернулся к Эльге и нарочито медленно вынул из ножен клинок. Это был очень хороший «корляг», с богатым набором золоченой бронзы. Ранее он принадлежал Сигге Саксу, старшему оружнику и правой руке покойного воеводы Свенельда. После смерти вождя Сигге изменил киевским князьям и был зарублен над могилой Ингвара среди деревской знати. Именно Алдан сумел отсечь ему голову и за это получил все, что нашлось на теле, в том числе меч.

Едва ли жилая изба княгини когда-нибудь видела блеск клинка – такие клятвы приносятся при послухах, в гриднице или в святилище. И не много было людей, кому позволили бы обнажить меч в присутствии княгини, ее маленькой дочери и воеводы.

– Я клянусь богами Асгарда, – Алдан поднял меч к лицу, – и честью моих предков, что прошу госпожу Предславу в жены ради любви к ней и чтобы оградить ее от всех бед, которые несет борьба за власть. Сам не желаю власти ни над чем, кроме себя, своей семьи и своей судьбы. Если я лгу – пусть не укроет меня мой щит и пусть буду я разрублен острым железом, как меч конунга разрубает золотое обручье.

Он коснулся губами основания клинка, потом приложился к нему лбом и поочередно обоими глазами.

Мистина снова откинулся к стене, потом взглянул на Эльгу. Княгиня была взволнованна, и он, хорошо ее зная, это видел.

Почувствовав его взгляд, она повернула голову; в глазах ее блестели слезы.

– Ступай, Алдан, – сказал оружнику Мистина. – Княгиня поразмыслит и передаст тебе свое решение.

– Я поговорю с ней, – немного сдавленным голосом добавила Эльга. – И…

Она осеклась, прикусила дрожащую нижнюю губу и замахала рукой: уходи. Алдан, уже убрав меч в ножны, почтительно поклонился обоим и вышел. Шаги его затихли на крыльце.

Эльга прижала ладони к лицу, пытаясь овладеть собой. Мистина встал, шагнул к ней и потянулся, желая ее обнять; она подалась в сторону, ускользая. Отвернулась, но непокорные слезы потекли по пальцам. Тыльной стороной ладони она поспешно вытерла глаза и щеки. Мистина снова придвинулся к ней, но она решительно отступила и подняла руки перед собой.

– Не подходи, – сдавленным от слез голосом сказала Эльга; не испуганно, не гневно, а почти деловито.

– Ты плачешь, а я буду смотреть, будто мне нужды нет?

– Да. Ты не можешь меня утешить. Только будет хуже.

Его объятия лишь оживят в ее памяти то счастье, какого она лишена.

Война в земле Деревской отняла мужей у них обоих – у Эльги и Предславы. Русы и древляне в короткий срок лишились своих князей, их жены остались вдовами, а дети – сиротами. Эльга после гибели Ингвара вдовеет уже полгода. Предславиному вдовству едва три месяца – и вот к ней в дверь уже стучится новая жизнь и, надо думать, более добрая доля, чем выпала в первый раз. Эльга желала счастья бывшей деревской княгине, но от мысли о нем щемило сердце. Никто не думал, что Эльга, еще не старая женщина, оставшись во главе огромной державы, остаток жизни проживет вдовой. Одни просто ждали, кого княгиня изберет, другие готовились побороться если не за свадебный рушник, то хотя бы против нежеланного для себя Ингорева преемника. Но сама она знала: ни старое, ни новое женское счастье к ней больше не придет. Княжеский стол державы русской высится стеклянной горой между нею и всеми на свете женихами.

Тот единственный, кто для нее много значил как мужчина, стоял в трех шагах, но был далек и недостижим, как солнце в небе. В глазах его она сейчас читала то же, что он не так давно сказал ей вслух. «Дай знать, когда передумаешь». Но подчиниться своему влечению к нему Эльга сейчас могла даже менее, чем при жизни Ингвара.

– Не знаю, как быть, – торопливым шагом Эльга прошлась по избе, вдоль длинной лавки, крытой тканым ковром. С усилием она отгоняла мысли о себе и старалась сосредоточиться на судьбе Предславы. – Если она выйдет за такого незнатного мужа, то мы уроним родовую честь, но зато избавимся от многих бед. Я не смогу заставить ее вдоветь до самой смерти – ей ведь едва за двадцать… двадцать два, мнится. Да, помню, у нее «краски» пошли перед тем, как ты от греков воротился, той самой осенью, а тому будет…

– Будет ровно десять лет.

Мистина ничего не добавил, но воздух между ними будто сгустился от воспоминаний, одинаково ярких для них обоих. Несущих и тоску, и отраду.

– Мужи нарочитые мне этого не простят, – Эльга замотала головой. – Они небось уже навострились к ней свататься, как срок подойдет. Ты веришь, что Алдан из любви ее хочет взять?

– Почему нет? – Мистина повел плечом. – Она красивая женщина, ее всякий хотел бы в жены. И Алдан ведь ее нашел в Искоростене. Он не такой дурак, чтобы лезть в огонь ради пяти гривен, которые Хакон обещал. Он полез ради нее, а это что-нибудь да значит.

– Тогда это наилучший выход. Отдать ее за высокородного человека невозможно. А с Алданом она и сама будет счастлива, и для нас не опасна. И дети ее вырастут детьми Алдана, а не Володислава деревского.

– Ее детям волю давать нельзя.

– Я и не дам. Пусть просто живут при ней, пока малы. Увидишь – она им еще братьев нарожает. И опять мы с тобой вдвоем будем отдавать ее замуж, – Эльга заставила себя улыбнуться.

– Нет-нет! – Мистина тряхнул головой. – Теперь при ней есть родной отец, и я больше не понадоблюсь. Пусть теперь у Олега наутро лоб трещит… Хотя, правду сказать, за Алдана я отдал бы ее с куда большей охотой, чем тогда отдавал за Володислава.

Эльга снова села; в мыслях ее прояснилось, лицо разгладилось, она уже готова была улыбнуться. Весеннее солнце лило лучи в отволоченное оконце, и при ярком свете ее глаза блестели, как зеленовато-серые самоцветы. Лишь глаза и того же цвета смарагды в ожерелье выделялись в ее облике, все прочее было белым: платье, хенгерок, шелковый убрус, обвивавший голову и шею. Без остатка растаяли снега той страшной зимы, когда русское войско шло по земле Деревской, разоряя веси и уводя жителей в полон в отместку за убийство Ингвара, князя киевского. Земля уже облеклась в зеленое платье новой юности, только в одеяниях Эльги, воплощенной силы и славы руси, задержалась зима. И грозила стать вечной.

– Если Олег будет против, его я не стану слушать! – с веселой решимостью заговорила она, будто не блестели на ее щеках остатки только что пролитых слез. – Предслава теперь не его, она моя! Он не ходил с нами Дерева воевать, и теперь его дочь и внуки – мои пленники, только я решаю, что с ними делать! Если Предслава и правда хочет Алдана, я и не подумаю ей мешать!

Эльга с вызовом взглянула на Мистину: она понимала, что ее решение возмутит очень многих. Но Мистина едва ли ее услышал: он смотрел на ее лицо, впитывая взглядом его красоту. Не может быть, чтобы эта женщина, понимая ценность чужого счастья, обрекла саму себя на вечную зиму. Ведь Эльга, хоть и приходится Предславе двоюродной бабкой, старше ее всего на восемь лет. Эта весна для нее тридцатая, да и этих лет никто ей не даст. Даже в белой вдовьей сряде, со следами слез на щеках она похожа на первый цветок среди тающего снега, подснежник, прохладный и свежий.

– Позовите Предславу, – княгиня взглянула на челядинку.

Предслава, знавшая о том, что Алдан пошел к Эльге, сидела в девичьей избе. Как ни хотелось ей узнать свою судьбу, она была в такой тревоге, в таком смущении, что в конце концов самому Мистине пришлось сходить и привести ее. Она вошла, едва ли не упираясь, с пылающим лицом. Не хуже других она понимала, какой шум и возмущение вызовет второй брак правнучки Олега Вещего, недавней деревской княгини; ее предки в северном заморье о таких делах говорили «скатиться с перины на солому». Но ее молодое, жаждущее жизни существо не могло долго томиться в печали. После восьми лет не слишком счастливого замужества и полного бед последнего года, после осады и падения Искоростеня, когда она и двое ее малых детей едва избежали гибели, ее неудержимо влекло к теплу души и тела, которое обещал ей рослый, сильный датчанин с добрыми глазами на лице умелого убийцы.

При виде нее Эльга лишь всплеснула руками, не находя слов. Высокая, голубоглазая и золотобровая Предслава была миловидна и привлекательна; в молодом крепком теле играла кровь, и любой честолюбец признал бы, что такая жена – счастье для мужа, каков бы ни был ее род.

– Моя родная! – стараясь справиться с собой, Эльга подошла к ней. – Что же ты мне не сказала, что уже хочешь снова замуж? Он правда тебе нравится? Ведь к тебе будут свататься куда знатнее женихи!

– Алдан правда мне нравится! – Предслава, с мольбой в глазах, взяла Эльгу за обе руки. – Еще тогда, когда они нас с жатвы увезли, я потом все о нем вспоминала… вот, думаю, дура я.

– Ты хорошо поразмыслила?

– Я не хочу размышлять! Я хочу, чтобы у меня был муж, который меня любит. Чтобы я могла ему верить и полагаться на него.

Ничего больше не сказав, Эльга обняла ее. Ужасно быть связанной с тем, кому не доверяешь, но у Предславы никогда прежде не было выбора. Родители обручили ее трехлетней девочкой; наступление ее женской зрелости стало целым делом меж Искоростенем и Киевом; два года русь и древляне торговались за нее, а потом она восемь лет прожила заложницей рода русского в чужом, враждебном племени, где не любил ее никто, даже мужнина семья. Так неужели сейчас, когда она таким страшным образом овдовела и едва не убралась вслед за нелюбимым супругом на тот свет, лишить ее права выбрать себе новую долю?

– Будь по-твоему, – Эльга вздохнула. – Я дам тебе приданое. Хочу, чтобы ты была счастлива… Не подведи меня!

Она разжала объятия и даже слегка оттолкнула Предславу; на глаза опять просились слезы, а как ей было объяснить, о чем они?

– Я не подведу, – Предслава взглянула на Эльгу с чувством вины и с благодарностью и еще с каким-то смутным ощущением, усиливавшим чувство вины.

В чем она должна не подвести – чтобы на Свенельдовом дворе без воеводы все шло хорошо? Для этого там Ута есть, жена Мистины, – при ней уже пятнадцать лет все идет хорошо. Или в том, чтобы все-таки найти счастье в новом браке, который многие сочтут безумием, а то и бесчестьем? Ей, единственной, кому судьба позволяет выбрать мужа по сердцу? Ведь в этом деле княжеская дочь куда менее свободна, чем простая девка-веснянка, выглядывающая себе парня на игрищах у реки.

А княгиня киевская? Та, в чьих руках судьба Предславы и еще десятков тысяч людей, не властна только над одной судьбой – своей собственной.

Когда обрадованная Предслава ушла, Эльга снова села. В груди теснило от радости и горя, навалившихся разом. Она не хотела завидовать. Ей это не к лицу. И бесполезно. Никакая царица, никакая богиня не может соединить ее с тем, кого избрала бы она. Мысли о собственной любви были для Эльги отравлены стыдом, необходимостью таиться от всего света и при том понимать, что весь свет-то прозревает истину.

Мистина – тот единственный человек, который мог бы, пожалуй, вслед за Ингваром занять киевский стол и не вызвать сильного возмущения в народе. Его матерью была ободритская княжна, отцом – прославленный воевода, да и сам он показал себя весьма достойным такой чести. Русь поддержала бы его, сторонников у него нашлось бы больше, чем противников. Но у него уже есть жена, и это тоже племянница Вещего – Ута, двоюродная сестра Эльги. Эльга не могла бы предложить развод двум самым близким людям, что у нее были. Так унизить сестру, которая всем жертвовала ради нее. Но и кроме того – что будет потом, в следующих поколениях? У Мистины пятеро детей, скоро будет шестеро. И как знать, не вздумают ли они в будущем бороться за киевский стол со Святославом? А ведь правами на южную Русь и на северную, объединенными в одно, владеет только Святослав.

Новый брак для Эльги был невозможен. И о любви она запретила себе думать. В первый год без Ингвара, когда сотни глаз пристально следят за каждым ее шагом, она должна быть безупречна, чтобы ни единая тень подозрения ее не коснулась. Теперь у чести ее появился новый неумолимый страж – ее сын, тринадцатилетний князь русский Святослав. Они делили киевский стол и были равны в правах. И насколько Эльга за эту зиму успела узнать свое повзрослевшее дитя, прощать ей оплошности Святослав склонен куда менее, чем его покойный отец. Женщина на княжьем столе, урони она себя хоть на волос – и сотни языков станут чернить ее и гнать. Святослав так юн – окажись он единственным обладателем киевского стола, многие увидят в этом удачный случай взлететь. Русь любит и почитает свою княгиню, наследницу Олега Вещего, но и мешает она многим…

Куда сильнее, чем недоброжелательство чужих, Эльгу ранило явное желание сына поскорее вырваться из ее тени. Но он слишком еще юн и неопытен, чтобы пускаться в самостоятельный полет.

– Совсем не худо выдать Предславу замуж так быстро, – подал голос Мистина. – Когда вдова Володислава получит нового мужа, никто уже не станет сомневаться, что прежний мертв.

– Сейчас ведь уже поздно его искать?

– Сейчас мы его уже не опознаем, даже если найдем. Искать следовало сразу после битвы, но ты помнишь – не до того нам тогда было.

Предслава считалась вдовой с того ужасного дня, когда сгорел Искоростень – с тех пор мужа ее, Володислава деревского, никто не видел ни живым, ни мертвым. Как оружники вспоминали после битвы, он с ближней дружиной прорывался от моста вдоль рва, и там пали многие его отроки. Искоростень на вершине скалы в то время уже полыхал, и те трупы, что валились в ров, оказались засыпаны падавшими сверху обгорелыми и еще горящими бревнами тына. В тот же день, еще до темноты, киевское войско отошло от Искоростеня – возле огромного кострища и нескольких сотен трупов под закопченной скалой было невозможно оставаться, нечем дышать. Через несколько дней повалил снег, погребая под собой следы побоища. Теперь же, весной, даже если бы и удалось разобрать завал во рву, едва ли кто сумел бы опознать среди разложившихся, изуродованных, раздавленных, обгоревших трупов тело деревского князя. За зиму об этом не раз говорили в Олеговой гриднице и решили: пусть лежат как есть. Сгоревший Искоростень остался заброшенным, его уцелевшие жители по большей части попали в полон. Бывшей столицей древлян владели одни волки да вороны. Для управления землей Деревской Эльга замыслила поставить новый город на чистом месте, а тот ужас постараться забыть навсегда.

* * *

Деревского боярина Коловея с дружиной бужанский князь Етон провожал из Плеснеска не так чтобы тайком – не утаить перемещение трех сотен человек, – но без большого шума. Он не давал пиров в честь древлян, не подносил прощальных даров, и хотя позволил им перед отъездом принести жертвы на Божьей горе, сам при этом не присутствовал и никого из своих бояр не прислал. Будто закрыл глаза на то, что почти триста древлян, мужчин, прошедших войну с Киевом и бежавшие от киевских полков на запад, за реку Горину, покидают его земли. Он и так много сделал для них, давая им приют с месяца сеченя. Плеснецкие женщины лечили раненых – а ранены в Коловеевой дружине были мало что не все. Те угощали бужан жуткими рассказами: о нашествии на землю Деревскую киевской руси, о битве на Размысловом поле, когда русскую рать впервые вывел под своим стягом юный князь Святослав, об осаде и сожжении Искоростеня, о последней встрече с русью в городе Туровце, где Коловей выкупил право себе и своим людям уйти, отдав Свенельдичу-младшему меч самого Ингоря.

Етон даже подарил Коловею бычка для жертвы. Сами древляне привезли в Плеснеск разве что свое оружие и непреклонный дух: здесь были только те, кто отказался жить под властью киевских русов и намеревался так или иначе продолжать бороться за свободу земли Деревской. Больше князь плеснецкий ничем не мог им помочь: с родом Олега Вещего он был связан договором о мире и дружбе, и юный Святослав считался наследником бездетного Етона. Это обеспечивало старому князю безопасность, однако на самих киян он тайком точил последний зуб и потому не гнал древлян прочь и тем более не выдал их своим союзникам.

Последняя священная трапеза древлян в Плеснеске была небогата, но торжественна. Три сотни древлян – только мужчины, частью средних лет, часть отроки, – чинно сидели в обчине Божьей горы за длинными столами. Было почти тихо: ни гудьбы, ни громких разговоров. Ели почти в молчании, отдавая дань уважения этому месту. Угощения выставили немного – мясо жертвенного бычка с толченым чесноком и медовой подливой да хлеб. Все до одного были одеты в белые «печальные» сряды – пребывали «в жалях», как здесь говорили. При виде этих людей сразу делалось ясно: это не отцы семейств с сыновьями. Мало у кого в этой же дружине имелись родичи. Большинство война оторвала от близких, от родного края, от дедовых могил. Их законные родовые владения остались там, где властвовали чужаки-русы. У многих просто больше не было рода: мужчины погибли в схватках, женщины и дети уведены в полон. За зиму едва ли кто по-настоящему привык к мысли, что возвращаться некуда. Даже и решись кто-то из них вернуться в родные края, в чем никто им не препятствовал, он не найдет там никого из ближников. Только родовые жальники. Но стыдно сыну рода деревского глядеть на дедовы могилы, зная, что опозорил их обязанностью покоряться чужакам и платить дань.

– Мы, мужи рода деревского, – начал Коловей, встав во главе стола и держа двумя руками большую резную братину с головой птицы, – и я, Коловей, Любоведов сын, благодарим богов сего места за приют и береженье.

Он повернулся к женщинам возле деревянных чуров близ очага и поклонился им; они ответили степенными кивками. Возглавляла женщин баба Бегляна – старшая жрица Божьей горы, руководительница молений богинь[1] и всех женских обрядов. По обычаю это место принадлежит княгине, но Етон похоронил третью жену много лет назад, а преклонный его возраст – ему пошел восьмой десяток – не позволял ждать, что он приведет новую госпожу в дом. Старая Бегляна Етону приходилась второй вуйной сестрой[2] и была таким образом самого знатного рода из всех плеснецких жен.

– Свято чтит земля бужанская покон гостеприимства, и наш за это ей низкий поклон, – Коловей еще раз поклонился. – Где был ваш хлеб, там и наш хлеб, и мы добра вашего не забудем, а боги вас вознаградят. Все мы, чада корня дулебского, должны заедино держаться. Одни у нас чуры, одни боги. Пью на вас, бужане!

Он приложился к братине и пустил ее вдоль стола. Одна из девушек пошла вслед за братиной с кринкой, чтобы долить меда, когда та опустеет.

Помогали Бегляне сноха и две младшие внучки, еще незамужние. За зиму девушки привыкли к суровым лицам древлян, к шрамам и увечьям. Сами же они и помогали лечить их ранения. И лишь на одного человека девушки косились с опасением. Он сидел возле Коловея, – мужчина невысокого роста, светловолосый, обычного сложения. Возраст его не удавалось определить на вид – его лицо сверху донизу пересекал глубокий шрам, уничтоживший правый глаз. Уцелевшая часть лица застыла, и хотя сломанная челюсть уже поджила, он едва открывал рот и говорил очень мало. В Плеснеске знали только, что его зовут Малко, что он был ранен в битве под Искоростенем, что вся семья его погибла. Зная это и видя его, многие думали, что судьба оказала ему дурную услугу, оставив в живых. Чем жить, потерять семью, родной край и даже глаз, не лучше ли было уйти вместе со всеми?

А ведь почти никто не ведал, что именно этот одноглазый потерял на самом деле…

– Далеко наши родовые требища, – поднялся с места Далемир, когда братина дошла до него, – далеко и могила отца моего, Величара Мирогостича. Но боги везде едины, и перед богами я клянусь: не будет мне ни мира, ни покоя, пока не отобью у русов земли дедов моих или сам в них не лягу!

И всякий, до кого вслед за тем доходила братина, кланялся в подтверждение, что присоединяется к клятве Даляты, пойдет вместе с ним к этой цели.

Проходя вдоль стола, внучка Бегляны незаметно для прочих коснулась рукой спины одного из сидящих. Долила меда в братину и пошла дальше, не оглядываясь. Берест невольно повернул голову ей вслед, но тут же отвел глаза. В досаде поджал губы. Видеть Летаву ему было почти мучительно, а она словно нарочно стремилась его терзать.

Он понял, чего она хочет, но нельзя же у всех на глазах встать и уйти. Нужно ждать, пока все съедят свою долю жертвенного мяса, пока другие после Коловея выскажут благодарность и принесут обеты. Князя Етона здесь нет, но баба Бегляна уж верно доложит все, что здесь услышит. Берест это знал по себе: зимой она выдала Етону, что он, Берест, после драки с киянами укрылся в святилище, хоть он и умолял ее никому не говорить. Но в итоге вышло не худо: не притащили бы его тогда к Етону, он не добился бы обещания помощи. Благодаря тому разговору они с Коловеем знали, куда вести дружину после того, как на родной земле им не осталось места.

Тогда казалось, они спасены. Ушли живыми, спасли от русов то, что еще можно было спасти. Но едва улеглась тревога за жизнь и свободу, пришлось думать: а дальше что? Они, почти три сотни мужей деревских разных родов и весей, не могли вечно оставаться в Плеснеске, на Етоновых хлебах. Иные предлагали попросить свободные участки леса под пал, заводить хозяйство и оседать на новую землю, но большинство возражало. Если смириться с тем, что разоренные Дерева под властью Киева, и вести жизнь оратаев, так лучше вернуться к дедовым могилам и обрабатывать родительские пашни.

Братина дошла до Береста, и он поднялся.

– Я был отроком простым, – начал он. – Жениться даже не успел. Только и хотел, что богов молить, на дедовой земле трудиться и семью кормить. Русы у меня рало отняли, против воли секиру в руки вложили. Русы меня из оратая воином сделали. Что мне судьба напрядет, я не ведаю… Но в том клянусь перед богами – русы об этом пожалеют.

По столам пролетел гул одобрения. Берест был не большой умелец говорить, но очень многие, если не все, могли сказать о себе ровно то же, что сказал он.

Пир, хоть и скромный по угощению, продолжался до вечера. В Плеснеске кто-то подарил Коловею новые гусли взамен оставшихся дома, и он пел о схватке Сварога со Змеем, о сыне Сварога – Дулебе, о том, как сыновья Дулебовы разошлись по свету искать себе доли и как двенадцать колен деревских осели на берегах своих рек. Все это неизменно пелось на осенних пирах, когда князь деревский объезжал с полюдьем свои земли, разделяя жертвенное угощение со всеми древлянами и тем заново объединяя людей и богов, предков и потомков в неразрывный круг рода. И даже сейчас, когда одинокие обломыши от всех деревских вервей слушали эту песнь так далеко от дома, этот круг по-прежнему казался им неразрывным. Он все так же прочно стоял где-то – в Ирье, так высоко, что русские мечи туда не дотянутся.

Когда расходились, уже темнело. На площадке святилища Берест Летавы не заметил. Тайком отстав от своих, завернул за угол обчины. Здесь к стене прилепилась клетушка: служительницы хранили в ней метлы, сухие травы, простую посуду и прочую нужную утварь. В этой клетушке Берест в начале зимы прятался, там его впервые обнаружила Бегляна с внучками.

Быстро оглядевшись, Берест толкнул дверь. Внутри было темно и почти так же холодно, как снаружи: печи здесь не имелось. Висел густой смешанный запах трав. Даже в темноте он почувствовал: тут кто-то есть. Чья-то маленькая прохладная рука взяла его руку и потянула в глубь клетушки. Летава бывала здесь так часто, что знала каждый горшок на каждой полке и легко находила что угодно даже в полной темноте.

– Ты бы хоть огонь засветила, – вполголоса сказал Берест.

В холодной темноте было неуютно. И хотя он тоже привык к этой клетушке, сейчас эта загадочная рука из тьмы его встревожила. Он и заговорил-то, лишь чтобы услышать ответ.

– Увидит кто-нибудь огонь, – донесся в ответ приглушенный голос. – Ты послушай, я вот что придумала.

– Что?

Они стояли в темноте почти вплотную друг другу: когда не видишь собеседника, хочется хотя бы его чувствовать. Летава все еще держала Береста за руку.

– Я бабке скажу, что меня богини на службу призвали. Даже могу жить здесь, на горе. Пусть мне здесь печку сложат. У нас давно никто на горе не живет.

– Не страшно тебе будет?

– Чего бояться-то? Кто меня тронет здесь, на Божьей горе?

– А чего тебе дома разонравилось?

– Ты глупый или притворяешься? – Летава выпустила его руку и отступила на шаг. – Если я буду на горе жить, меня не станут замуж отдавать. И я смогу ждать… пока ты не вернешься.

– Я не знаю, когда я вернусь! – отозвался Берест с досадой, за которой скрывалась тоска.

Летава ничего не требовала от него, но он не хотел, чтобы она брала на себя обеты и несла лишения, которые могут оказаться ненужными.

– И я не знаю. Пытались с бабкой ворожить – не дает судьба ответа. Но вроде долгая нить тебе напрядена. Вернешься же ты когда-нибудь. А я тебя дождусь.

Берест вздохнул. Он чувствовал на сердце неудобство, будто за ним вдруг обнаружился долг, какой он не в силах вернуть.

– Я вот тебе приготовила, – Летава вынула из короба полотняный сверток и расправила.

– Что это? – в темноте Берест лишь смутно различил у нее в руках нечто белое.

– Сорочка тебе, – Летава протянула ему расправленную на вытянутых руках сорочку. – На счастье-удачу. Возьми с собой. В добрую долю я тебя облекаю, – девушка приложила сорочку к его груди, – опоясываю красным солнцем, ограждаю частыми звездами.

Со стесненным сердцем Берест принял дар и поклонился – как поклонился бы старой Бегляне. Ему было неловко – Летава приготовила дар, будто невеста жениху. Но отказаться было никак нельзя: не отказываются от счастья-доли, выпряденной, сотканной и сшитой женскими руками. Особенно если потрудилась над ней внучка старшей жрицы, обученная всему, что умела делать та лягушка, которая потом превратилась в волшебную деву. Дар был очень завидный, Берест понимал это. Но не радовался: Летава пыталась соткать судьбу, которую Берест не мог считать своей.

– Зря ты это затеяла, – все же выдохнул он. – Не выйдет из этого добра.

– А ты что за вещун? – нахмурилась Летава.

– Какой я вещун… Я вовсе никто! У меня ни семьи, ни рода больше нет, ни верви, ни земли родной. Скитаюсь вот… полгода уже, будто волк.

– Но ты же веришь, что землю вашу вы вернете. Я слышала, какие вы обеты над чашей давали.

– Верим.

– А значит, будет у тебя и земля, и семья. – Летава вновь придвинулась и взяла его за обе руки. – А я дождусь. Я тоже обет такой дала.

– Бе-ерест! – закричали снаружи, во дворе. – Мары унесли?

– Пора мне, – Берест шагнул назад, повернулся и вышел из клети.

Темнота промолчала.

Далята и Мышица ждали его перед обчиной – уже последние.

– Ну что, идем? – Далята хлопнул его по спине.

Берест молча пошел вперед.

– А мы думали, ты останешься, – на ходу сказал Мышица.

Если Далята происходил от одного из самых знатных и уважаемых бояр деревских – Величар, его отец, в эту войну был воеводой, пока не погиб в схватке с братьями Свенельдичами, – то Мышица родился в какой-то мелкой веси незнаемого рода с притока Уборти, промышлявшего бортничеством. Жили они небогато, что им, пожалуй, и в холопстве будет не хуже. Мышица остался при войске, потому что здесь веселее. «А убьют – хорошо, работать не надо!» – смеялся он, если заходил разговор о том, как бы вернуться домой и снова жить как все.

– С чего мне оставаться? – сдержанно ответил Берест.

– К бабке во внуки пойдешь.

– Иди ты…

– Да я б пошел, не возьмут меня! А ты парень всем хороший – но дурак, я погляжу!

Берест не ответил. Может, он и дурак. Летава – красивая девушка, он сам любовался ее белым лицом с мягкими чертами, рыжим золотом косы, яркими губами – будто малина ягода. Реши он остаться – Бегляна нашла бы ему место в доме. Старуха уже много лет, после ранней смерти мужа, управляла восемью детьми, челядью и всем хозяйством; все ее дети уже имели свои семьи и половина жила отдельно, но и сейчас взрослые сыновья слушались ее беспрекословно. Все семейство в Плеснеске было известно как Бегляновичи. К Бересту бабка благоволила, хотя он, молчаливый и сдержанный, вовсе не старался ее милость заслужить.

Но к чему ему это благоволение? Даже отдай ему Бегляна внучку в жены и прими в дом, кем он станет? Еще одним из Бегляновичей? Он, сын Коняя из Малина, Световеков внук, Добромиров правнук? Тело-то его будет здесь жить, и нехудо. А душа? Тело каждый от родителей свое собственное получает, а душа у всего рода общая. Искра родового огня влетает в новорожденного и возвращается с его смертью к истоку, чтобы потом порхнуть уже в другого. И если гаснет родовой огонь – искра не горит, а дотлевает.

Только близ родовых могил душа Береста могла ожить. Только там он мог бы, вырастив семью, понемногу снова раздуть из своей искры мощное пламя. Но чтобы иметь право возвратиться с гордо поднятой головой, а не согнувшись по-рабски, сейчас он должен был повернуться спиной к Летаве и следовать за Коловеем прочь – на север, в землю волынян.

Он не мог подобрать слов, чтобы объяснить это девушке, но надеялся: она сама поймет.

* * *

День, когда назначили каравайный обряд, выдался пасмурным, и пришлось за полдень ждать, чтобы солнышко хоть проглянуло сквозь серые весенние тучи – иначе счастья молодым не будет. Свадьбу Предславы Эльга затеяла справлять пышно и шумно. Строго говоря, для невесты-вдовы, «совушки», такая не пристала, но Эльга отправила отроков с приглашениями ко всем боярам земли Полянской, надеясь щедростью притушить недовольство знати.

Караваи стряпать затеяли в княгининой поварне: здесь хватало места, а на дворе имелось несколько больших хлебных печей. Длинное бревенчатое строение с очагами украсили свадебными рушниками, снопами и венками из колосьев от прошлогоднего урожая. Пришел Олег Предславич – отец невесты; давно умершую ее мать заменяла Эльга. Сейчас судьба Предславы находилась в руках княгини, и именно она отдавала свою родственницу и пленницу заново замуж.

Втроем встали перед очагом – посередине отец невесты, по бокам Эльга и Предслава. Для рослого, уже почти седого Олега Предславича эта свадьба дочери была первой: когда ее, юную девушку, отдавали за Володислава деревского, ее отец был очень далеко и его замещал Мистина. Теперь на его добром лице с глубокими морщинами было волнение, в глазах блестели слезы. Он вспоминал Мальфрид, свою давно умершую первую жену, годы юности, даже собственную свадьбу; ощущение протяженности и полноты жизни наваливалось так, что щемило сердце. Давно ли, казалось, он вез молодую жену из Хольмгарда в Киев, чтобы занять дедов стол, и по пути узнал, что она беременна? Давно ли Мальфрид положила ему на руки новорожденную девочку? И вот…

– Благослови нас, матушка-княгиня, печь каравай на Предславину свадебку, высокий, веселый! – начала Ута, во главе стайки жен-каравайниц подойдя к Эльге.

– Благословит вас Сварог-отец, отцы и матери рода нашего, и я благословляю! – ответила Эльга.

– Сестры мои, красны девушки, тетушки, благословите и помогите каравай испечь! – поклонилась женщинам сама Предслава.

Чудный это был обряд – и невеста, и ее названая мать обе явились в белой вдовьей сряде. Но не только они были «в печали». В их ближнем кругу многие женщины потеряли мужей или родичей за минувшие полгода – в день гибели Ингвара или позднее, во время зимней войны в Деревах. И в лицах женщин, глядевших на смущенную Предславу, сияла надежда – отрадно было видеть, что для одной из них уже открылся путь к новой жизни.

Вокруг Уты толпилось пять-шесть молодых женщин и девушек, позванных в каравайницы: все из числа родни, здоровые, красивые. В нарядах их преобладали белый, голубой, синий цвет – цвета печали, но лица светились радостью. Это собрание знакомых лиц, радостное возбуждение, наполняющее всякую женщину на свадьбе, усиливалось памятью недавних горестей. Жизнь залечивает раны, и зрелище того, как обретает новую судьбу наиболее пострадавшая от войны женщина, всем казалось истинной победой над смертью.

Как положено, все вместе взялись за дело: Ута держала сито над квашней, Соловьица – пышнотелая жена боярина Честонега – сыпала муку, Дивуша замешивала.

Расти, каравай, ровней!

Расти, каравай, пышней!

Чтоб крутой – как гора!

Чтоб богатый – как земля! —

пели женщины вокруг.

Всего несколько слов тянулись, переливались на все лады, в бодром и торжественном токе, десятки голосов сплетались в искристую реку, и она сама несла на себе простое, но такое важное обрядовое действо.

Растревоженное пением сердце щемило – глядя на Уту возле квашни, Эльга тайком смахнула слезы. Сестра стояла такая спокойная и важная, сама как «квашня», внутри которой зреет живой «каравай». «Новое брюхо» Ута понесла уже после того, как вернулась к мужу после насильственной разлуки. Этим летом она едва не погибла безо всякой своей вины, из-за чуждых ей дел державных. Но никто не слышал от нее ни слова жалобы. Ута могла лишиться жизни, потерять четверых детей; у нее на глазах погиб Ингвар и его гриди, она была и на погребении его, и на поминальной страве, хотя при избиении древлян не присутствовала. Но стойкость этой женщины не уступала ее верности: сейчас ее худощавое лицо, осунувшееся из-за беременности, дышало покоем и довольством. Она умела принимать все, что нельзя изменить, даже самое худое, при том сохраняя чистосердечную, сильную веру в лучшее будущее.

Опару покрыли полотном, укутали новой медвежиной с гладкой густой шерстью, поставили к печи – подходить. Коротали время весело: пели свадебные песни, по очереди девушки и жены выбирались в середину меж очагов плясать. Рассказывали о прежних свадьбах в семье, вспоминали разные смешные случаи.

В поварне становилось все теснее, все гуще набивалось народу. Под громкий гул приветствий появился жених, и Предслава покраснела от радости. Глядя на Алдана, она сама не верила такому счастью: что можно заполучить в мужья именно того, кто кажется желаннее всех на свете, рядом с кем она впервые испытала теплое волнение тела и оживление души, которое не тревожит, а скорее умиротворяет. С самого детства вся жизнь ее прошла среди смут; мнилось, вот сейчас, когда свадебный рушник свяжет ее с этим человеком, она вернется домой, где ей уже никогда не будут грозить никакие беды.

Подходили и мужчины: все многочисленные свойственники княжьей семьи, бояре – приятели Мистины, оружники и гриди – приятели Алдана. На каравайном обряде и должно быть людей побольше – чем шумнее и веселее делается дело, тем больше счастья молодым.

Стол засыпали соломой и поверх нее покрыли скатертью; поставили большую деревянную чашу с вырезанным на дне крестом – знаком защиты и солнечного света. Чаша вся вытертая, выглаженная, очень старая, треснула и была залатана тонким серебряным листом, прибитым золотыми гвоздиками. Не только Мальфрид и ее свекровь, Венцеслава Олеговна, замешивали в ней тесто для обрядовых хлебов, но и давно покойные дочери Киева рода. И не Эльга, а Предслава через бабку Венцеславу получила их кровь – о том говорило само ее имя.

В чашу переложили тесто, добавили муки и стали месить все по очереди: каравайницы во главе с Утой, сама Предслава.

Две дружки, Славунины подружки,

Каравай валяли… —

пели женщины вокруг, наблюдая за работой.

Слаженный поток голосов звенел под кровлей просторной поварни, и уже казалось, именно здесь тот золотой покой Мокоши, где она и ее помощницы-судьбопряхи творят судьбу для новой семьи. Каждая мать в своем роду – внучка и наследница богини-матери, а обрядовые песни пробуждают в душах небесный дух и божественную силу – на те краткие мгновения, что определяют долгий предстоящий путь. Всякая дева или жена так или иначе переживет эти мгновения, принимая в себя богиню и ненадолго становясь ею. И эти отблески светлой радости, торжества, упоения своей жизнетворной силой долго еще будут согревать душу и давать силы для земных испытаний.

Валю, валю сыр каравай,

С правой руки на левую,

С левой руки на правую…

Одна за другой каравайницы подходили к чаше, и под их руками первоначально рыхлое, жидковатое тесто делалось все более мягким и гладким, как щечка ребенка. Выпечка хлеба – всегда священнодействие, но эти женщины, княгини и воеводские жены, брались за это дело в особых, священных случаях. Они держались важно, двигали руками в лад пению, но то и дело переглядывались и улыбались.

С золотого перстенечка

По дубовому лоточку…

– У-у-у! – выкрикивала Соловьица в припев, и ее пронзительный голос был как копье, что пронзает пространство и со звоном ударяется о престолы богов.

Теста было много – всем хватило работы. После Уты к чаше подошла сама Эльга, подвернув белые рукава платья. Для подношений богам она несколько раз в год готовила караваи своими руками и умела месить тесто не хуже любой хозяйки в городе. Это ведь как опара, думала Эльга, глядя на свои руки, почти такие же нежные, как тесто в старинной чаше. Жены собираются и вместе с тестом месят и лепят судьбу будущей семьи, вкладывая в нее часть своего добра – красоты, здоровья, удачи, плодовитости, домовитости. Когда это делают все вместе, у каждой не убывает, а только прибавляется. Поэтому все женщины так любят свадьбы – дух этого действа питает их женскую силу, как топливо питает огонь.

Каравай на лавку взлез,

Каравай по лавке пошел,

Он пошел, притоптывая, приговаривая:

Нету меня, каравая, круглее,

Нету меня, белого, румяней!

Девки и жены плясали вокруг стола, раскинув руки и притоптывая, то подскакивая, то приседая, – изображая, как растет и пляшет сам каравай. Особенно Соловьица, женщина крупная, полная, с румяным круглым лицом, очень походила на веселый каравай.

Расти, расти, сыр каравай,

Выше дуба дубова,

Выше матицы еловой,

Шире печи каменной!

И чем сильнее дух этого веселья раздувал женскую силу в самой Эльге, тем чаще взор ее почти против воли устремлялся к Мистине. В красивом белом кафтане, уверенный, веселый, разговорчивый, он сидел в дальнем конце поварни среди мужчин, и каждая деталь его облика – золотые перстни на пальцах, начищенная бронзовая отделка скрамасакса с белой костяной рукоятью на богатом поясе с серебром – без слов говорили: это не обычный человек, это тот, кто стоит над всеми. Он улыбался, лицо его дышало радостью, и даже первые морщинки в углах его глаз, от улыбки более заметные, сияли, будто солнечные лучи.

От непрошеных слез все немного расплывалось, и Эльга почти видела Ингвара – как он сидит на скамье рядом с Мистиной, с довольной улыбкой на простоватом лице, прикладывается к той же братине. Он должен здесь быть. Ведь выходит замуж его сестреница[3], а Ингвар всегда любил кровную родню. Даже тогда любил, когда поневоле наносил ей обиды.

Вдруг накрыло ощущение, Ингвар стоит прямо за спиной. Эльга вздрогнула и оперлась ладонями о стол.

– Устала, матушка? – окликнула ее Соловьица. – Давай я теперь поработаю!

Эльга улыбнулась и отошла от стола. Только потом глянула туда, где ей почудился муж. Конечно, она его не увидела – мертвые взорам живых недоступны, они если и сказывают себя, то иначе. Но ощущение его присутствия не проходило. Невольно они вызвали его сюда – где все, кто был Ингвару близок и дорог, собрались вместе по важному семейному делу.

И его присутствие Эльга ощутила не впервые. После смерти его ей стало мерещиться, что теперь он смотрит на нее непрерывно. И теперь ему, наверное, стало известно все то, что они с Мистиной при жизни исхитрились от него утаить. Все эти месяцы Эльга редко поднимала глаза к темноте под кровлей, опасаясь встретить суровый, невидимый для других взор. Но изменить уже было ничего нельзя.

Да она и не хотела ничего менять. Ей досталась непростая жизнь, и не раз приходилось выбирать из двух зол меньшее. Но ни одного из своих решений она не хотела взять назад и потому считала свою судьбу счастливой. Лучшее, что она могла дать Предславе, – как думала сейчас Эльга, глядя на гладкий ком теста под пухлыми и ловкими руками Соловьицы, – это чтобы она тоже ни одного из решений, принятых по своей воле, не хотела изменить. Эта доблесть, которой гордились еще витязи древности, равно доступна и мужчинам, и женщинам.

Но, видит покойный муж ее сейчас или нет, она не даст ему повода думать, будто она лишь дожидалась его смерти, чтобы устремиться в объятия его же побратима. Издали поглядывая на Мистину, Эльга быстро отводила глаза. Каждый взгляд на него как будто опалял ее – его красота казалась ей жгучей, даже сейчас, после стольких лет. Далеко на севере волховский Ящер взломал лед над своим ложем, открывая путь весне – в тридцать пятый раз после появления на свет Мистины, Свенельдова сына. Он сейчас в самом расцвете сил. Прямоугольный лоб, острые скулы, нос с горбинкой от давнего перелома, складки вокруг рта, когда он улыбается – при взгляде на него сердце Эльги пронзал огненный луч. Глаза так глубоко посажены, что когда они открыты, даже не видно верхнего века и ресниц, но и этот, по сути, недостаток придавал лицу Мистины суровое своеобразие и подчеркивал достоинства.

И неужели ей теперь всегда отводить от него взор? Сможет ли она когда-нибудь смотреть на него так же спокойно, как на других мужчин? А если нет, то сможет ли еще когда-нибудь дать волю своему сердцу? Может быть… со временем… когда ее положение без Ингвара упрочится, ей не придется оглядываться на каждом шагу… и ощущение незримого присутствия мужа утратит остроту… Говорят, это проходит года через три.

К счастью, веселое, шумное действо вокруг отвлекало Эльгу от печальных мыслей. Девки тем временем замешивали другое тесто, из муки и яичного белка, лепили из него колоски, цветы и венки для украшения караваев. Вот посадили каравай в глиняный поддон, украсили сверху «солнцем» из теста, рассадили вокруг него уток с яйцами, цветы из теста. Поставили на широкую доску – теперь Эльге и Олегу Предславичу полагалось обойти с ним печь, но огромный каравай был так тяжел, что еще две женщины им помогали его держать.

Вынесли наружу, где уже истопили самую большую хлебную печь, переложили на лопату.

Каравай на лопату сел,

Каравай в печку глядит,

Ты пекись, пекись, каравай,

Ты удайся, удайся, каравай,

На удачу на весь век!

Под песню Олег Предславич вдвинул лопату с караваем в печь, потом вынул; потом еще раз так же!

– Неси меч, руби печь! – кричали вокруг женщины. – Каравай не лезет в печь!

– Давай еще разок! – вопили мужчины и добавляли разные замечания, от которых Предслава краснела и закрывала лицо краем убруса.

Движения лопаты в устье печи и обратно намекали на законное продолжение свадебного обряда, а в каравае этом заранее «выпекались» все будущие дети.

На третий раз каравай наконец уселся на место, девки поднесли каравайницам воду. Первый вымыла руки Ута. Потом обернулась, окинула взглядом толпу, с ожиданием следившую за ней. Шагнула к Люту Свенельдичу – своему деверю, и мокрыми ладонями провела по его щекам.

Лют заорал, будто его окатили ведром ледяной воды, под общий хохот отпрыгнул в сторону. Эльга вынула руки из лохани и мягко коснулась лица Олега Предславича, передавая ему благословение каравая. Одна за другой женщины мыли руки, потом «умывали» мужчин; одни принимали это смиренно, другие кричали и якобы пытались убежать, но их ловили, подталкивали, тащили назад. Расшалившись, каравайницы совали руки в воду заново и выискивали себе новую жертву; по всему двору поднялась толкотня и беготня.

– Вон у тебя тесто на бороде! – кричала Соловьица, наступая на воеводу Асмунда.

Тот со смехом отшатнулся, едва не налетел на Эльгу; увидев ее, метнулся в сторону. Смеясь, Эльга и Соловьица вдвоем погнали его по двору среди общего мельтешения. Под руками их проскочил Лют, убегающий от юной Миловзоры. Его все хотели «умыть» – младший сын воеводы Свенельда был почти так же хорош собой, как старший, но не внушал такого трепета. Многие дочери боярские, едва плахту надевшие, не сводили с него восхищенных и призывных взглядов.

Следя, как Взорка гонится за Лютом, Эльга отвлеклась и вдруг налетела на кого-то. Обернулась и увидела прямо перед собой Мистину. Он смотрел на нее с ожиданием, даже с вызовом.

– А меня что же никто благословить не хочет? – Мистина улыбнулся.

Понятно чего: никто не смел его тронуть.

– К жене поди, – Эльга кивнула на Уту возле печи; той, конечно, не до беготни было.

– Ее благословения недостоин я, – шепнул Мистина так, чтобы слышала одна Эльга, придвигаясь к ней.

И не успела она попятиться, как он сжал ее запястья и прижал мокрые ладони к своему лицу.

Эльга затрепетала, внутренние концы ее бровей приподнялись, будто от легкой боли. Уже месяца три, со времен возвращения войска, она не позволяла ему к ней прикасаться и теперь ощущала, как сильно на ней сказывается это прикосновение. Волна тепла потекла в жилы, и только сейчас Эльга поняла, как застыло все у нее внутри. Она была как береза, в чьем теле зимний холод заморозил все соки, а теперь они вдруг согрелись и побежали, разнося оживление по всему ее существу. Ее испугала сила этих ощущений. Всё каравайные песни виноваты: они в каждой женщине пробуждают жажду – жить и нести в мир новую жизнь. А что есть любовь, как не жажда жизни? Не влечение к живому теплу, спасению в последней беде и утешению во всяких горестях?

Мистина выпустил руки Эльги, и она быстро отошла на два шага. Остановилась, борясь с порывом прижать к собственным щекам ладони, только что касавшиеся его лица, еще хранившие ощущение его чуть шероховатой теплой кожи, бороды.

– А моего – достоин? – тихо спросила она, возвращаясь на шаг.

– Да. – Мистина на миг опустил веки, будто печать налагая. – Перед тобой я не виновен ни в чем.

«А перед нею?» – едва не спросила Эльга, но удержалась.

За любовь к другой женщине Мистина никогда не каялся – и сейчас тоже, в этом Эльга была уверена. Его глаза говорили ей: «Я жду». Ожидание это было как камень, что веками лежал на своем месте и будет лежать.

Беготня почти утихла, по двору носилась еще только молодежь: девки целой стаей гонялись за Лютом и Ильметом, а юные сыновья боярские, отирая друг друга, совались под руки к Святане. Женщины покатывались со смеху, отцы подбадривали юных соперников криком.

Эльга отошла к своей жилой избе. Трое отроков, из-под навеса у дверей наблюдавших за действом, почтительно вскочили. Но Эльга не пошла в избу, а села на скамью: ей нужно быть при том, как каравай станут доставать и заворачивать в особый рушник.

Мистина медленно подошел и сел рядом. Не касаясь его, она чувствовала, что он волнуется. Все эти полгода после гибели Ингвара они не так чтобы избегали друг друга, но прежней откровенности не было, и это молчание их обоих тяготило. Мистина знал, что Эльга не верит наветам на него, и она понимала, что он это знает. Но это не приносило облегчения, как ни странно, а напротив, делало отчуждение необъяснимым.

Но нет худа без добра. Весь Киев свидетель, что пятнадцать лет Мистина Свенельдич был близок княжьей чете, как родной брат, пользовался безграничным доверием и мужа, и жены, что случается нечасто. Если бы Эльга, овдовев, объявила его своим новым супругом, не удивился бы никто. Но сделать этого она никак не могла, и ей оставалось употребить все силы, чтобы не дать заподозрить себя в распутстве. Мистина – муж ее сестры, ее зять, отец ее племянников. И пусть хоть весь Киев на них смотрит: их близость не выходит за межи родственной ни на шаг.

Вечерело, воздух был свеж и нежен, как сливки с холода, и в нем ощущался привкус зелени. В это самое время десять лет назад Эльга, совсем еще молодая женщина, два года как ставшая княгиней руси, провожала в поход на греков мужа и всех его соратников.

– А помнишь, как на Царьград уходили в первый раз? – вырвалось у нее. – Такой же вечер был, когда провожали вас…

И осеклась: чем кончился тот давний вечер, она вспомнила только сейчас, когда уже произнесла эти слова. Не может Мистина не вспомнить о том, о чем знали только они двое.

– Да чтоб я когда об этом забыл, – вполголоса откликнулся он. – Я же только потому и жив.

В том походе Ингвар едва не погиб – в самом начале, когда на подступах к Царьграду их встретили хеландии, оснащенные огнеметами. И Мистина тоже – в конце лета, в битве под Ираклией Понтийской. В Боспоре Фракийском сгинул Эймунд, родной младший брат Эльги – никто даже не сумел рассказать ей как. А этим летом она могла лишиться сестры и четверых племянников. Эльга знала: у судьбы есть причины ее наказывать. И порой казалось, что судьба забавляется, нанося удары по дорогим ей людям, перед тем завязав себе глаза. Когда промахнется, когда заденет краешком, а когда и попадет.

Если бы Ингвар не отправился искать Уту, не очутился в глубине чужой земли с малой дружиной, мог бы избежать смерти… Но его вела и любовь к сестре своей жены, и желание помочь Мистине выпутаться из ловушки. И он помог: Мистине не пришлось давать ответ, выбирает он жену или князя-побратима. Но, хоть и не по своему выбору, одного из двоих он все же лишился…[4]

– А что выбрал бы ты сам – если тебе все-таки пришлось бы выбирать? – полушепотом спросила Эльга.

Легкий хмель этого дня придал ей смелости говорить с ним – но только не о том, на что сама же навела его мысли. Она смотрела на Уту и надеялась, что Мистина поймет ее без уточнений.

– Зачем тебе это знать? – Мистина повернул к ней голову. Тоже видя перед собой жену, он сразу понял, о чем княгиня говорит. – Меня заставили выбирать, кого предать – тебя и Ингвара или мою жену и моих детей. Что бы я ни выбрал, на мне на всю жизнь осталось бы пятно. На это и был их расчет. А ты возненавидела бы меня за любое решение. Кого бы я ни предал – твоего мужа или твою сестру, – сохранить твое доверие у меня не было надежды. Ты хочешь знать, как именно я бы предпочел его утратить?

Эльге казалось, что ответ ей известен. И от этого было неуютно.

– Но ты сам знаешь, что ты выбрал бы? – почти шепотом настаивала она, глядя на нарядных женщин у печи.

– Знаю, – Мистина тоже смотрел туда. – И с самого начала знал. Но подумай и скажи: а что выбрала бы ты? Не на моем месте, а если бы этот выбор предложили сделать тебе? Если бы ты должна была решить за меня, а мне осталось только исполнить?

Эльга подумала, потом повернула к нему лицо с расширенными от ужаса глазами. Ей стало так жутко, что пробрала дрожь.

Она знала свой ответ. И Мистина его знал.

– Но почему? – помолчав, почти прошептала она. – Ведь мы с Утой родились и выросли вместе. Мы были почти как двояки… то есть близнецы. Лежали в одной зыбке, ее мать меня кормила порой. Вместе учились ходить. Всю жизнь у меня не было никого ближе нее. Как я могла бы? Она отдавала мне всю себя… А я… готова была… принести ее в жертву?

– Вы не ровня. Она – просто женщина. Лучшая из всех, но просто женщина. А ты – гораздо больше. Ты – Русская держава. Ты защищаешь Уту, она служит тебе. Но если придет час, когда тебе понадобится ее жертва… Она принесет эту жертву, а ты ее примешь. Не наоборот. А я служу тебе. И делаю тот выбор, который нужен тебе.

– Но это ужасно!

– Это так. Как ни назови, суть не изменится. Эльга, ты же все про меня знаешь, – добавил Мистина, помолчав. – Я очень сожалел бы о твоей сестре, я мстил бы за семью, но другую жену мне найти несложно. Другого побратима у меня не будет, но люди смертны, а слава вечна, и Ингвар достоин скорее зависти, чем жалости. Он прославлен навек, а другой князь у меня есть. А вот другой княгини, такой, как ты, не будет и не может быть никогда. За тебя я отдам любую жизнь.

«Свою и чужую», – хотел он сказать. Это и восхищало, и ужасало Эльгу. За пятнадцать лет, несмотря на все виды существовавшей между ними близости, она так и не постигла этого человека. Он был умнее всех, кого она знала, он был очень чуток, но при этом безжалостен. Он отлично понимал других людей, но их чувства скользили по поверхности его железного сердца, не оставляя ни малейшей царапины. Она посчитала бы его бессердечным, но чем тогда объяснить эту преданность ей? Любить он умел, и этой любви хватило на вот уже более чем десять лет, а значит, боги одарили его не таким уж малым запасом. Но изливалась она почему-то только на двоих: на Ингвара и на нее, Эльгу. Теперь – только на нее.

Но сейчас она была не вправе принять столь пугающую любовь.

От печи замахали: каравай вынимать. Эльге – повитухе будущей судьбы – пора было браться за хлебную лопату. Уже встав со скамьи, она тихо сказала:

– Ты ошибался.

– В чем? – В глазах Мистины появилась настороженность.

– Я не возненавидела бы тебя. Что бы ты ни выбрал. Одно из двух решений я посчитала бы слабостью. Но я всегда знала: на слабость ты неспособен.

Он выдохнул и опустил веки. Тревога ушла из его глаз, взамен появилось выражение, будто он обнимает ее взглядом, у всех на глазах не смея коснуться ее по-настоящему. Но Эльга попятилась и закончила, собираясь сойти с крыльца:

– И это меня в тебе пугает.

* * *

Перед началом дела древляне три дня провели в устье Припяти. Место для стана было неудачное: слишком влажное, хорошо еще, комары и разная мошка пока не встали на крыло, а не то совсем беда. Костры разводить Коловей запретил: ни каши поесть, ни погреться. Но приходилось терпеть. Было неизвестно, сколько в точности русов сидит в городце, но все они хорошо вооружены, укрыты за прочными стенами, и лишь внезапность – даже больше, чем численное превосходство, – давала мстителям за землю Деревскую верную надежду одолеть. Выдать себя заранее означало бы все погубить. Было слишком близко до цели: угляди сторожа со своей Днепровской вежи хоть искорки костров – вышлют дозор, накроют…

– Первое ваше дело – вызнать, сколько в тверже[5] сейчас людей, – говорил Коловей, снаряжая Береста, Даляту и еще одного мужика, Радобыла, в развед.

«Было человек семьдесят», – подумал Берест, безотчетно относя его вопрос к Божищам.

– Как вооружены…

– Они хорошо вооружены, – почти перебил Коловея Далята. – У них в Царьграде всегда доброе оружие было, это их добыча, от хазар, от греков взято.

Городок взабыль назывался Перезванец – по имени воеводы, боярина Перезвана. Но в волости его полунасмешливо-полузавистливо называли Царьградом: все отроки его засады[6] бывали и в Хазарском, и в Греческом царстве и привезли оттуда столько добычи, что на взгляд одетых в домашнюю тканину окрестных древлян и дреговичей были баснословно богаты.

– Сколько людей постоянно в дозоре, где находятся, – продолжал перечислять их задачи Коловей. – На месте стоят или ходят? Как знак подают? Било у них там или что?

В Божищах, укреплении среди болотистых лесов, где прошлой осенью Миляева дружина спрятала угнанных у русов лошадей, дозор нес целый десяток отроков. Одни сидели у ворот, другие ходили по валу. Но это не спасло их той жуткой дождливой ночью, когда киевский воевода, Свенельдич-старший, пришел за своими конями.

Берест уехал из Божищей вечером перед той ночью и потому остался жив – один из всех. Но теперь, весной, ему и его врагам предстояло поменяться местами. Теперь древляне внезапно ворвутся в спящий русский городец и сделают так, чтобы живым не ушел никто!

О Перезванце первым подумал Далята. Киевская твержа появилась на берегу Днепра, чуть ниже устья Припяти, шесть лет назад. Сын деревского воеводы, боярина Величара, Далята в былые годы два раза ездил сюда с отцом. Тогда Дерева и Русь жили в мире, деревский молодой князь Володислав был женат на Предславе Олеговне, из русского рода, внучатой племяннице киевской княгини Ольги. Земли здесь были пограничные: в полуденную сторону вдоль правого берега Днепра тянулись больше деревские волости и веси, а в полуночную, за Припять – дреговичские. Собираясь поставить на мысу сторожевой городец, Ингорь киевский дал понять деревским князьям: русская твержа поможет им утвердить свои права на эти земли. Русы тогда брали дань с древлян, и чем обширнее их владения, тем богаче выход в Киев. Деревский боярин Величар не раз бывал в гостях у русина Перезвана; распивая меды, они вспоминали, как лет семь-восемь назад ходили на Греческое царство. Величар, единственный из деревских бояр, был в большом войске под началом Мистины Свенельдича и с ним прошел вдоль Греческого моря через всю Вифинию аж до Пафлагонии, участвовал во взятии богатейшего города Ираклии, а потом в битве с мощным царским войском у ее стен. Перезван в те же месяцы состоял в дружине Хельги Красного, сводного брата княгини Ольги; будучи оторваны от большого войска, они разграбили предместья самого Царьграда и ушли на Пропонтиду, в богатый город Никомедию, и месяца два жили там, как в Ирии. Величар тоже привез добычу из Ираклии и мог предстать перед любым русом, имея платье и оружие ничуть не хуже. В дни тех гостеваний они по три дня не могли наговориться, перебирая воспоминания и хвалясь былыми свершениями.

Казалось, они теперь как братья – древлянин Величар и полянин из русской дружины Перезван. Вместе они шли через греческий «олядный огонь», добывая честь для земли Русской, славу для князя и богатство для себя. Но не прошло и десяти лет, как деревский князь Володислав отказался дальше выплачивать Киеву дань. Началась война, и под стеной Искоростеня воевода Величар был убит Лютом Свенельдичем – младшим братом Мистины Свенельдича, который был вождем Величара в походе по греческой земле. И теперь Далята, Берест, Коловей и прочие уцелевшие от смерти, плена и упадка духа деревские мужи и отроки шли к Перезванцу уже не мёды распивать.

Далята хорошо помнил, что сторожевых веж имелось две: одна смотрела на луг и берег, другая – на Днепр. Но ворота были только в одной – со стороны берега и рва, она называлась Воротной. Вторая, Днепровская, предназначалась лишь для наблюдения за рекой; там частокол шел по краю мыса, а мыс круто обрывался к воде. Внизу, на отмели, лежали челны – русы брали их, когда закидывали сети.

Со стороны луга ворота защищал сухой ров, а над ним поднимался вал в три человеческих роста. Обсуждали, не заготовить ли бревно и не попытаться ли высадить ворота, но потом эту мысль отвергли.

– Нельзя дать им проснуться! – внушал Коловей. – Если они поднимутся, да снарядятся, да начнут по нам сверху с заборола стрелы садить – нам и число не поможет. Если и прорвемся, слишком много потеряем. Пойдем на стены, а ворота уж изнутри откроем.

Новому деревскому воеводе было лет двадцать пять или чуть больше, но за последние полгода он стал казаться гораздо старше. Отец Коловея, Любовед, состоял в числе первых бояр деревских – и прошлой осенью погиб, когда отроки Ольги над могилой Ингоря перебили упившихся старейшин и среди них самого князя Маломира. Тогда с полсотни лучших деревских родов осиротели разом. Коловей, человек толковый и умеющий к себе привлечь, стал одним из тех, на кого опирался молодой князь, Володислав, в борьбе с Киевом. Прежде веселый, разговорчивый и дружелюбный, Коловей оказался горд и упрям. Он не смирился, когда деревское войско было разбито, Искоростень сгорел, а Володислава посчитали мертвым. Он сумел вывести в безопасные края последние несколько сотен мужчин, оставшихся от деревского войска и не желавших покориться русам. Если от кого-то родная земля еще могла ждать освобождения, то лишь от Коловея и его дружины. Но путь к этому был долгим и пролегал не прямо. Теперь это понимали даже самые горячие и нетерпеливые – как Далята.

Сначала прикидывали, нельзя ли проникнуть в Перезванец и как следует осмотреться изнутри. В Коловеевой дружине нашелся местный уроженец – Радобыл, житель ближней деревской волости. Коловей надеялся, что русы получают что-то из волости и можно затесаться в обоз, но оказалось, что нет: скотина у русов была своя, огороды они развели свои, хлеб им привозили из Киева, рыбу они сами ловили в Днепре, на лов ездили сами. С местными жителями они почти не виделись. Лишь зимой, когда сюда вместе с дружиной, собирающей дань, прибывали купцы, весняки съезжались менять шкурки на кое-что из заморских товаров: красивую посуду, хорошие железные изделия, стеклянные снизки для женок, иной раз немного цветного шелка.

Оставалось присмотреться со стороны. В былые годы в Перезванце было около сотни человек, но Коловей опасался, что после зимней войны в Деревах засаду увеличили.

Пройдя вниз по Припяти, три сотни древлян устроились в зарослях близ устья. Пока все готовились, Берест, Далята и Радобыл отправились по реке к самому Перезванцу. Даже если их и приметят с Днепровской вежи, ничего страшного: худощавый бородатый мужик в челноке, при нем два светловолосых отрока, одеты как все весняки, с неводом и лукошками под рыбу, чего дивного?

Проплыли вдоль берега, за полпоприща до Перезванца присмотрели удобную отмель под высадку: не очень близко, чтобы из городца не приметили, но и не очень далеко, чтобы можно было быстро добежать с лестницами на плечах и щитами за спиной. Теперь у древлян имелись щиты: частые столкновения зимы научили их ценить дощатый блин с умбоном.

Там Далята и Берест сошли с челна и пробрались через лес к дальнему краю луга. Два дня, сидя на деревьях, наблюдали: как выгоняют скотину, как отроки ковыряются в огородах, как возят воду в городец. Радобыл в это время сидел в челне ближе к другому берегу Днепра. В итоге выяснилось, что людей в Перезванце даже меньше, чем до войны. Видимо, и здешние русы теряли людей в сражениях, а пополнить засаду киевским князьям было неоткуда.

Пока трое ходили на развед, остальные занимались делом: рубили осиновые жерди, прочными мочальными веревками навязывали на них короткие перекладины, чтобы получилась лестница. Важно было как можно быстрее, не давая русам проснуться и опомниться, преодолеть ров и частокол на валу, оказаться в городце. Тогда твержа станет ловушкой, и русов, уступающих числом в пять раз, не спасет ничто.

Когда трое разведчиков вернулись, уже все было готово. Последнюю ночь Берест и Далята провели вместе со всеми. Нарубив веток ольхи и осины, сделали подстилку, чтобы не ложиться на холодную влажную землю. Устроились, завернувшись в вотолы.

Но не спалось. Береста пробирала дрожь нетерпеливого, почти радостного ожидания. Как будто назавтра ему предстояло что-то очень хорошее, веселое… Сам на себя удивился: чего радуешься, глуподыр, будто свадьбы ждешь! И знал: он ждет боя. Не так, как в былые дни. Не как на дороге близ брода на Тетереве, где его родных, всех ближников и ужиков из разоренного Малина, Лют Свенельдич гнал в Киев. И не как на Моравской дороге, где они с Миляевыми отроками отбили у братьев Свенельдичей пять десятков лошадей. Не как перед сражением на Размысловом поле, не как в последнюю ночь перед пожаром Искоростеня. Тогда Берест думал, что наступающего дня не переживет, но не боялся, не жалел. Просто ждал, надеясь отдать жизнь не даром, прихватить с собой хотя бы одного-двух русов. Но он выжил, и теперь жизнь для него не кончалась в тот миг, когда придет пора пустить первую стрелу. Завтра будет бой, и он, Берест, этот бой переживет. Теперь важно не умереть достойно – а победить, взыскать с русов их кровавый долг.

– Что вздыхаешь? – Далята толкнул его локтем. – И без тебя не спится. Кончай мечтать: девок там мало, и тех Коловей велел кончать, не возиться.

– Я думаю, вот бы боги дали милости и там Свенельдич оказался… младший.

– Младший – мой! – привычно вскинулся Далята. Потом опять лег. – Да чего ему там делать, в этой дыре?

– Может, у него из родичей или приятелей там кто. Или из Киева прислали за чем-нибудь.

– Может, но надежды мало. Он, поди, в Киеве сидит, у княгини меды распивает.

– Скорее всего, так. Но помечтать-то можно?

– Свенельдича-меньшого не уступлю, – упрямо пробурчал Далята. – За мной месть за отца.

– За мной тоже.

– Ты не видел, чтобы это был он! – Далята полуобернулся к спине Береста. – А у меня сто человек видело! Он, гад, доспех отцов носит!

– К нам в Малин он раньше пришел.

– Да хватит вам! – с досадой оборвал их Мышица, которому их бессмысленная перебранка мешала спать. – Делят тут… шкуру неубитого руса!

– Ладно, мы его самого поделим! – Далята примирительно толкнул Береста локтем. – Пополам.

Каждый улегся в своей вотоле, перебирая в уме способы располовинить общего врага, чтобы никому не было обидно. Эти мысли грели Береста, как раньше, в той давно миновавшей жизни – мысли о будущей свадьбе.

* * *

Перед рассветом пробирал жуткий холод – костерок перед воротной вежей Перезванца, где грелись дозорные полдесятка, едва спасал. С заборола поглядеть – совсем лето, все кругом зеленое, трава свежая поднялась, лес весь в листве. И пахнет чем-то таким – свежим, будоражащим. А дозорные предутренней стражи сидели в толстых шерстяных свитах – в березень-месяц дыхание едва оттаявшей, еще не прогретой земной груди леденит. Размай торчал на веже, озирая окрестности; в нетерпении дожидаясь своей очереди сойти погреться, он то и дело поглядывал вниз, где горел костер. Трое дремали сидя, завернувшись в вотолы, а Велеб подбрасывал в огонь.

От Днепра поднимался туман, растекался по ближнему полю. Даже здесь, за стеной городка, Велеб ощущал его влажное, стылое дыхание. Приход тепла освободил не только людей. Вилы и навки проснулись, повылезли из студеной воды на солнце. Их тянет сюда – к пяти десяткам скучающих, еще не старых мужчин. Глядя в огонь, Велеб старался не думать о навках на берегу, но всей кожей ощущал, как их невесомые бледные ножки, холодные как лед, неслышно ступают по траве и под завесой тумана подбираются все ближе к стенам… Сейчас, когда забороло напоминало остров в белом озере, жутковато было думать о том, что там – на дне…

Если бы воевода спросил волхва, когда выбирал место для твержи, тот бы ему решительно отсоветовал это разорище. Нехорошо здесь было. На внешний-то взгляд удобно: мыс над высоким обрывом, внизу – Днепр, а между мысом и полем еще виднелись остатки старинного вала. Сразу ясно, что какой-то городец здесь уже когда-то стоял, но чей он был и как назывался – не знали даже окрестные весняки. А может, не хотели сказать. В этих местах, чуть ниже устья Припяти, обитали и древляне, и дреговичи. Древлян после зимы стало меньше: мужчин русы перебили в сражениях, жен и детей побрали в полон и увели в Киев. Дреговичи притихли. Они и раньше-то старались поменьше иметь дела с жителями киевской твержи. Если их расспрашивали, наводили тень на плетень. Боярин, Перезван, сам однажды слышал в гостях у Поведа, будто прежде был городец, а в нем жили волколаки. Дескать, в стародавние времена обитало в сих краях целое племя волколачье, и всякий его муж либо отрок каждый месяц по три дня волком бегал.

Оружники только смеялись, слушая об этом, а Велеб подумал: очень может быть и так. Кто бы ни были прежние обитатели городца на мысу, закончили они как-то очень нехорошо. Многие погибли прямо здесь, в своих жилищах, и остались без погребения. Кости их и сейчас лежали во рву и даже под землей прямо на площадке, перед дружинными избами. Он расспрашивал кое-кого: когда насыпали новый вал, не находили костей человечьих? Находили, оказывается. Старые, почерневшие. Даже топорик железный попался – узкий, с лезвием пальца в три. Только он был совсем ржавый, и его выкинули в ров. Велеб лазил, хотел найти, но напрасно рылся на дне сухого рва среди камней и всякого сметья. «Жабу, что ли, ищешь себе? – ржали наверху отроки. – Колдовать? Не, он невесту себе высматривает. Найдет лягуху и давай целовать! Он у нас ведун – знает, как лягуху девкой обернуть!»

Велеб смеялся с ними заодно, но жалел, что топорик не нашелся. А отрокам чего не смеяться – мало кто из них не согласился бы поцеловать лягуху, если бы ему верно обещали, что она превратится в девку. В Перезванце лишь четверо старших оружников, кроме самого боярина, имели семьи. Остальные только и мечтали, что о новом походе вроде греческого. Вот тогда опять все будет – и девки, и вино, и новые шелковые кафтаны.

Перезвановы оружники знали, о чем говорили. Все они были десять лет назад набраны из разных мест для войны с греками и попали в дружину Хельги Красного – сводного стрыйного брата княгини Эльги. После второго похода на греков, когда войско дошло только до Дуная, Хельги ушел сперва в хазарский Корчев, а потом еще дальше – на Гурганское море. Там он захватил богатый город под названием Бердаа и пытался остаться в нем, чтобы обрести собственные владения близ сарацинских стран. Удайся его затея – он скоро стал бы так могуч и богат, что все древние короли Севера в Валгалле сжевали бы свои бороды от зависти. Но судьба в очередной раз показала, что доблесть – это одно, а удача – другое. Хельги и часть его людей погибли во время вылазки, и лишь около сотни осиротевших оружников под водительством Перезвана сумели вернуться на Русь.

Иные из них после гибели вождя решили, что достаточно смотрели чужие края, и разбрелись по домам. Но большинство идти по прежним местам не захотели. Для них за несколько лет Сыр-Матер-Дуб не раз перевернулся вверх корнями и обратно: вставали и рушились чужие города, гремели битвы, гибли сотни и тысячи людей, наносились и заживали раны, появлялись товарищи, чтобы за короткое время стали ближе братьев, а потом умирали на руках. А дома, где-нибудь в Репьях на речке Ржавке, все осталось как было – только что прежние невесты стали молодухами, а девчонки – невестами. Совсем не тянуло под руку старейшин-дедов, во власть старинного обычая, определяющего каждый день человеческой жизни. За три-четыре года пережив столько превратностей, отроки теперь дикими глазами смотрели на обычный родовой уклад, где в день появления на свет ребенка уже точно было известно, как он проживет жизнь и как будет погребен. При князьях они были витязи, уважаемые, опытные люди, овеянные славой дальних походов, способные про каждую свою пряжку или пуговицу поведать целую песнь. Дома они стали бы переростками-отроками, негодными бобылями, за каких разве что хромая девка пойдет, а старые деды, дальше своей речки в жизни не бывавшие, станут наставлять на каждом шагу. Кто же такое стерпит? После путешествий по дальним теплым странам, сражений, городов с огромными палатами из белого камня прежняя жизнь казалась тусклой и скучной.

Но киевский князь, Ингвар, не знал, что делать с сотней опытных оружников, внезапно свалившихся ему на голову. Любви к Хельги, своему давнему сопернику, он не питал и людям его не доверял. Но потом надумал: поставить твержу на Днепре и поселить туда отроков покойного шурина.

Так появился городок под названием Перезванец. Выбрали место близ перемешанных древлянских и дреговичских селений, где было удобно присматривать за устьем Припяти. С той стороны могли появиться, кроме смирных дреговичей, и весьма воинственные волыняне. Киевский князь снабжал дружину хлебом, скотину они сами купили на остатки добычи из последнего похода. Углубили ров, подсыпали вал, поверх него поставили крепкий частокол с боевым ходом. На лугу пасли скотину, выращивали лук, репу, капусту, морковь, горох, бобы. В святилища ближних волостей чужаков не допускали, Перезван сам приносил жертвы за свою дружину. И вслед за братинами за богов он неизменно поднимал чашу в память о Хельги Красном – своем вожде, бессмертном в памяти. Для перезванской дружины Хельги значил больше, чем сам Олег Вещий. Вещего они на свете не застали – были для этого слишком молоды, зато его братанич для них стал тем богом, что навсегда изменил их мир, перековал, из оратаев сделал воинов…

Устав сидеть скорчившись, Велеб встал, сбросил тяжелую вотолу, расправил плечи, потянулся. От движения рядом очнулся Рогожа, захлопал глазами.

– Пойду пройдусь, – Велеб кивнул ему на вежу, где была лестница на забороло. – Посмотрю, Размайка не спит ли?

– Заснешь в такой холод волчий, – Рогожа дохнул белым паром на ладони. – Как зимой, глядь!

– Скоро солнце взойдет, потеплеет, – утешил его Велеб.

– Тогда я дальше спать пойду. Как сменят, так сразу и того…

Подхватив вотолу, Велеб поднялся на забороло. Здесь было светлее, чем внутри городка, свет бодрил, и от этого казалось чуть теплее.

– Постой, я похожу, – попросил его Размай, уставший торчать на одном месте.

Велеб кивнул и прислонился к столбу, где висел на ремне большой дудельный рог. За пронзительный рев дядька Ислив, их десятский, называл этот рог Сокрушитель Черепов. Теперь перед глазами Велеба раскинулся весь луг предградья. Дальнего леса в предрассветном мареве не было видно, да и длинные гряды, уже вскопанные и большей частью засеянные, Велеб скорее угадывал, чем различал. Репа уже взошла, со дня на день придет пора прореживать ростки. Эта работа Велебу напоминала о доме – на Ильмере, в Люботеше, он так же со стрыиней Межаной, с бабкой и дедом, с женками и чадами из числа ближников возился на грядах, ходил на выпас, ездил в лес. Все как здесь – только дома его не гоняли каждый день бить соломенное чучело дубовой палкой и не посылали в дозоры. Правда, дозоров было не так много: в Перезванце еще осенью жило семь десятков отроков, и каждому выпадал только один день из седьмицы. Зато в этот день они были свободны от всех работ по хозяйству.

Слева, со стороны Днепра, поднимался туман. По привычке Велеб старался не вдыхать глубоко и даже прикрыл рот и нос краем вотолы. Его еще в детстве бабка наставляла, как всех внуков: не разевай рот, вилу вдохнешь! И сам смеялся: поздно!

Отроки, когда надоедало пересказывать друг другу всем давно известные подвиги, часто приставали к Велебу: расскажи, как тебя вила кормила! Он отмахивался: десять раз уже рассказывал! Потом подчинялся и заново начинал главную повесть своего детства.

…Был такой же день поздней весны – когда гряды уже засеяны, пришла пора полоть и прореживать. Боярыня Драгоума, иначе баба Уманя, люботешская большуха, с утра вывела всю свою чадь – женок с детьми, девок, отроков – на огороды близ речки Псижи, где стоял городец. Род Люботешичей считался одним из старейших на западном берегу Ильмеря – десятки поколений сменились с тех пор, как прародитель их, Люботех, пришел сюда и срубил городец. За несколько веков потомки Люботеха расселились по Псиже и окрестностям, и сейчас их веси и верви насчитывали сотни людей. Прямой потомок Люботеха по старшей ветви по-прежнему жил в старинном городце и обладал священной властью над всеми сородичами. Как положено родовым князьям-владыкам, каждую осень после Дожинок он объезжал все веси, везде приносил благодарственные жертвы богам за посланное изобилие, благословлял новые семьи. Разделяя жертвенные трапезы, вновь подтверждал единство древнего рода.

В ту уже давнюю пору главой Люботешичей был Любогость, Мирославов сын. Его старший сын, Селимир, со временем должен был наследовать отцу, а Селимирова жена, Межислава, выходила на все полевые работы сразу следом за большухой. Межане, рослой худощавой женщине, с лицом не слишком красивым, но добрым, было тогда двадцать два года. За семь лет замужества она, не теряя даром времени, родила семь детей, да только все они оказались девочками. Сейчас четыре из них резвились вокруг нее, самая младшая ковыляла, цепляясь за подол материнской поневы. Межана несла на руках грудное дитя – единственного пока долгожданного Любогостева внука и наследника.

Когда женился второй Любогостев сын, Бранеслав, на свадьбу съехались все большаки Люботешичей, и разговоры о ней шли целый год. Веленега, Доброчестова дочь, считалась отличной невестой, одной из лучших в волости, потому и досталась старшему роду. Красивая, рослая, с косой до пояса, она только тела по молодости лет еще не набрала, была худощава и длиннонога, будто жеребенок. Немало знатных женихов дожидалось, пока она наденет поневу, и ее выдали замуж в первую же осень после того – в тринадцать лет. В свадебных уборах стоя под вышитым рушником, жених и невеста были молодой четой всем на загляденье: те самые лебедь с лебедушкой из песен, молодец с девицей из сказаний.

Золото с золотом свивалось,

Жемчуг с жемчугом сокатался,

Да жених с невестою сходились,

Под белый рушник да становились!

Да еще наше золото подороже,

Да еще наш жемчуг-то получше,

Да и Веленега Доброчестовна получше,

Она личушком покрасивее,

Да она беленьким побелее,

Да у нее ясны очи пояснее… —

пели женщины, прославляя новобрачную. И всякому, кто ее видел, было ясно: это не одни слова, за такую деву и впрямь можно истомить семь коней, истереть семь полозьев и истоптать семь подошв.

В пору жатвы Веленеге, как и земле-матушке, пришла пора рожать. Только через сутки, когда по всему городцу уже раскрыли все двери и развязали все узлы, на свет появился младенец, но молодая женка даже не смогла приложить его к груди – в тот же день она умерла. Молодец, Бранеслав Любогостич, сам всего шестнадцати лет, и привыкнуть не успел, что женат, как оказался вдовцом. Младенца отдали стрыине, Межиславе. Женщина добрая, она охотно взялась растить мужнина братанича. Вот только молоко у нее с последних родов уже почти иссякло, и новорожденный вечно орал, требуя еды.

На огородах баба Уманя каждой работнице указала ее урок – от сих до сих, мелким девчонкам – одну гряду на двух-трех. Самых малых оставили на краю поля, под березами, восьмилетним сестрам велели смотреть. Прореживая репу, Межана слышала плач маленького, слышала, как ее старшая, семилетняя дочка качает дитя и с досадой уговаривает помолчать. Потом он и правда замолк. Межана увлеклась работой, отмечала только краем мысли, что дитя не плачет, заснуло, слава Мокоши… Но вот мимо нее пробежали две девчонки, гоняясь друг за другом и швыряясь пучками травы. Опомнившись – кто же с младенцем? – Межана обернулась.

И увидела такое, что не поверила глазам: под березой на траве сидела незнакомая женщина в одной сорочке и кормила грудью ребенка. Чуднее всего было то, что у женщины длинные, светлые и густые волосы были распущены, ничем не покрыты и спускались на траву.

Изумленная Межана застыла. Откуда здесь чужая женщина? Хотела закричать, моргнула… и оказалось, что женщины никакой нет, а младенец лежит у ствола березы на траве в своих пеленках и овчинке, чтоб не застудился.

Не сразу Межана решилась подойти. Делая шаг, снова вглядывалась и пыталась понять: была женщина или у нее, от работы согнувшись, в глазах потемнело и она приняла березовый ствол за чужую бабу? Но откуда здесь быть чужой бабе, да в сорочке, да с неприбранными волосами – будто из бани?

Младенец молчал, спал и сыто причмокивал. Не проснулся даже, когда Межана взяла его на руки. Веяло от него крепким травяным духом – видно, слишком долго на земле лежал. Или от другого чего…

– Вила это была! – решила баба Уманя. – Пожалела дитя, подкормила, как раз они об эту пору своих чад приносят. Ты смотри, не обидь ее. Возьми гребень какой получше и под березой оставь. А то разгневается – мор нашлет.

О случае этом было много разговоров, а к младенцу прилипло прозвище Вилич – вилин выкормыш. Болтали бабы разное: что-де это сама Веленега покойная приходила, дескать, думает, будто за дитятей худо смотрят – чем очень обидели Межану. Болтали, что вила потеряла свое дитя и хотела унести чужое, что оно теперь станет болеть и быстро умрет, а не умрет – так вырастет без ума.

Межана поднесла дары вилам – молоко, белое полотно на сорочку, резной гребень. Сходила на могилу ятрови с ребенком, показала его, рассказала, что все с ним хорошо. И дурные предсказания не оправдались: мальчик и не думал умирать, был здоров, хорошо рос. Ходить и говорить начал в срок, нрава оказался ровного, не крикливого. И всем улыбался, еще не умея слова молвить.

К тому времени как Вилич стал подростком, ничего колдовского в его облике и повадке не проявилось. Он не был ни молчаливым, ни странным, ни злобным, не избегал людей. Напротив, всем он нравился: хороший рост, крепкое сложение, приятные черты лица, легкая улыбка. Только глаза его под густыми темными бровями напоминали глубокую воду – вроде бы темно-серые, они чем дольше вглядываться, тем сильнее отливали синевой. И никто не спорил, когда дед Нежата, в ту пору бывший старшим волхвов в Перыни, решил забрать отроча к себе на выучку. Так Вилич в семилетнем возрасте впервые простился с родным домом…

– Она красивая была? – снова и снова спрашивали его Перезвановы отроки про вилу.

И в рассказе Велеба вила раз от раза делалась все красивее и красивее…

На деле он, конечно, про вилу ничего не помнил и помнить не мог. Но невольно воображал свою мать как та женщина – в белой сорочке и с распущенными волосами. Все детство и отрочество он ждал: может, она вернется… снова покажется…

И лишь уже почти взрослым, очутившись не по своей воле в Киеве, Велеб увидел нечто, так ясно вызвавшее в памяти образ неведомой вилы, что пробрала жуть…

* * *

Стоя у заборола, Велеб пристально вглядывался между верхушек частокола в туман. Белые, как молоко земли, облака заполняли ров, в утренних сумерках растекались по огородам и лугу. В них будто что-то шевелилось. Он знал, что вилы недоступны взорам смертных, пока сами не пожелают показаться, но не мог не смотреть – сама мысль, что где-то здесь родня его давней кормилицы, не давала отвести глаза. И доносился из мглы легкий зов – минуя слух, проникал прямо в душу.

Туман шевелился, будто кипел. Доносился странный шум, какой-то громкий шорох. Велеба вдруг пробрала дрожь: казалось, где-то в тумане отворилась дверь Нави и что-то движется оттуда сюда… уже слышен шум шагов по траве… Он потряс головой: сплю, что ли? Кому здесь ходить, когда свои все дома, а местные весняки никогда у твержи не показываются?

Вот настолько явственно мелькнуло движение, что пропустить это мимо глаз было уже невозможно. Велеб вгляделся, крепче взявшись за бревно частокола.

Покажись ему тонкие девы в сорочках, с живыми струями светлых волос – он был удивился меньше и легче бы поверил глазам. Но он увидел мужчин – десятки фигур, выныривая из тумана, быстро, целеустремленно шагали к городку. За маревом их было трудно разглядеть, они все казались одинаковыми, белыми, как мертвецы. Ими была полна вся луговина, они уже миновали гряды огорода; теперь ясно было, что этот странный шум – шорох шагов сотен ног по мокрой от росы траве…

Белые плечи, почему-то черные лица… от этого дикого зрелища хватала жуть. Только одно отличало их от мертвых, которых, говорят, можно увидеть на жальнике в Дедову Седмицу: по пять-шесть человек несли на плечах какие-то длинные толстые жерди.

Велеб из Люботеша не ходил с Хельги Красным ни в Вифинию, ни на Гурганское море. Однако несмотря на молодость, совсем зелен в военном деле он все же не был. И что вот эти белые фигуры в тумане, так проворно и слаженно шагающие к рву, собираются напасть, не усомнился ни на миг.

Стряхивая оторопь, Велеб протянул руку к рогу на столбе. Рванул его к себе: пока он хлопал глазами, эти бесы прошагали шагов двадцать! Это не сон и не морок, а он уши развесил, когда надо трубить живее!

Над спящим городцом разнесся хриплый рев тревожного рога. Еще не отняв его от губ, Велеб увидел, как чужаки, шагов за пятьдесят от стены, перешли на бег. Отпрянул от переднего края вежи, вглубь, к лестнице. Хотел закричать – мимо уха свистнула стрела, другая вонзилась в кровлю вежи там, где только что была его голова.

– Будите всех! – заорал он вниз, где трое других дозорных уже вскочили, тряся головами. – Каких-то бесов там у рва, до хрена их! Бегут сюда, сейчас на стену полезут!

Раздался удар по дереву – совсем близко. Велеб обернулся – лешак твою мать! Между вершинами частокола просунулась снизу толстая жердь, и тут же над ней показалась лезущая голова. Размай, отошедший было по стене, бегом воротился и вдарил по голове топором. Лезущий молча упал в сторону – в ров. Но после мгновенной заминки там же показалась уже другая голова, да еще и в шлеме. А дальше по стене появились еще две жерди. Стрела ударила в бревно снаружи, почти сразу – еще две или три. Над частоколом виднелись уже чьи-то плечи.

Протрубив еще раз, Велеб схватил копье, прислоненное к тому же бревну на веже, ударил в плечо лезущего беса, попытался столкнуть – но понял, что не выйдет. Размай уже дрался с кем-то возле самого частокола, быстро отступая дальше по стене. Но вдвоем они тут не отобьются. Остальные спят! Услышали? Проснулись?

Велеб метнулся вниз по лестнице, выскочил на площадку. Двери двух дружинных домов уже были распахнуты, кто-то стоял в проеме, разбуженный звуком рога, спросонья хмурясь и пытаясь разглядеть, что здесь происходит.

Со всех ног Велеб устремился к дальнему краю – где стояли избы Перезвана, Ислива и еще троих десятских.

А у него за спиной, едва ли не по пятам, чужаки, проворно и густо, как муравьи, лезли через частокол и спрыгивали с боевого хода на вал…

* * *

Бересту и Даляте Коловей поручил самое важное – взять ворота и открыть их изнутри, чтобы хоть вся трехсотенная дружина, если понадобится, могла беспрепятственно войти в твержу. Каждый из них возглавлял десяток, несший лестницу. Каждая была рассчитана на то, чтобы со дна рва достать до верхушек частокола. Высоту эту Берест и Далята издали прикинули на глаз и, на удачу свою, не ошиблись.

Заранее поделив стороны, они устремились разом – одну лестницу приставили слева от вежи над воротами, другую справа. На забороле кто-то метался – те дозорные, что трубили в рог. Раздобыл, лезший первым, получил по голове и свалился вниз, но, когда Далята, с вымазанным сажей лицом, с диким криком перемахнул через верхушки частокола и спрыгнул на забороло, здесь уже никого не было.

С внутренней стороны высота боевого хода была менее человеческого роста. Древляне прыгали оттуда на вал, скатывались на площадку и бросались к веже.

Нижний сруб вежи имел два выхода – одни ворота на внутреннюю сторону, другие на внешнюю, ко рву и мосту. Перед вежей древлян встретили дозорные. Киян здесь оказалось всего трое, зато одетых и полностью вооруженных. Сомкнув щиты, те трое встали спиной к воротам. Но им не продержаться долго против двух десятков, что Коловей выделил на захват ворот. Сам он во главе основного отряда ждал снаружи на мосту через ров. Шлемов и кольчуг не было почти ни у кого, зато щиты Коловей всех своих за зиму заставил сделать по образцу русских.

Пока Берест и Далят продвигались к воротам, все новые и новые древляне преодолевали с лестниц частокол и горохом сыпались с вала. Десятки Зазноя, Взгоды, Еленца, Страхоты и Гостибора, даже не глядя в сторону ворот, выстраивались и бежали от вала через площадку городца, к дружинным избам – навстречу встрепанным, кое-как одетым, чем попало вооруженным защитникам Перезванца. Их задача была отсечь русов от вежи и дать Даляте и Бересту без помех сделать свое главное дело. Разбить дозорных и открыть ворота.

* * *

Именно потому, что вожак нападавших каждому заранее назначил урок, никто не погнался за Велебом и тот невредимым добежал до дальнего края площадки.

– Вставайте! – Велеб колотил в двери обухом топора, перебегая от одной избы к другой. Рвал двери на себя, кричал внутрь: «Вставайте, на нас напали!» – и бежал дальше.

От последней избы Велеб обернулся. Боярин, Перезван, уже стоял перед своим крыльцом – босой, неподпоясанный, в сорочке и портах, зато в шлеме и с мечом в руке.

– Ворота! – кричал он. – К воротам, братие, тролль твою в Хель! Все ко мне! Все, кто здесь – ко мне, жма!

На голос его спешно собралось десятка три оружников. Во главе их Перезван бегом устремился к веже – он не хуже древлян понимал важность той отчаянной драки, что шла перед воротами.

Выбегая из своей избы, Перезван еще видел перед стеной Рогожу и двоих его товарищей. Но пока он собирал людей, те трое исчезли среди спин нападающих.

Перезван был на середине площадки, когда из вежи вдруг хлынула толпа – десятки белых свит, вымазанные сажей лица, черные, покрытые дегтем щиты, многоголосый рев. Коловей с основным отрядом уже был в городце.

– Хотимир! – кричали они. – Перун!

Из всех дверей им навстречу бежали Перезвановы отроки – едва одетые, с непокрытыми головами. Зато почти все успели схватить свой щит, топор, копье.

У Нелюбовой избы Велеб спохватился: он сам с одним топором, а его щит остался у костра. Не взял его с собой, когда поднимался на вежу, а теперь туда не пройти, там враги. На миг замешкался: как же быть? «Человек без щита – покойник через два удара сердца!» – наставлял его дядька Ислив, и за время учебных схваток Велеб не раз убедился, что оно так и есть.

Тут же Ислив попался ему на глаза – с мечом с одной руке и топором в другой, он врубался в строй белых свит и черных лиц, отчаянно крича и вовсе не думая о защите. Мелькнуло в памяти еще одно давнее наставление: если твой первый удар пройдет, ты возьмешь щит у убитого; если нет, он тебе не понадобится.

Две волны – от изб и от ворот – уже смешались. Самая драка шла у ворот и вдоль стены над рвом. В тихий обычно предрассветный час зазвучали дикие крики, лязг железа, трест ломаемых щитов.

– Ру-усь! – кричал Перезван, и ему вразнобой отвечали десятки задыхающихся голосов. – За славу Ольгову!

– Хотимир! – орали чужаки, и этих криков было гораздо больше.

Белые свиты, зачерненные лица и черные щиты были уже по всему городку, только в самой середине еще дрался Перезван и два десятка вокруг него. Люди опытные, они держали строй и не давали нападавшим, явно уступавшим им умением, себя смять. Но из ворот появлялись все новые десятки чужаков. Казалось, эти чернолицые чудовища валят прямо из Нави – а она бездонна, и нет числа нежити, какую Навь способна исторгнуть.

На площадке между избами и воротами уже было тесно. Мельком глянув на забороло, Велеб и там увидел черные щиты чужаков – те даже не все сошли вниз. Оттуда в Перезванову малую дружину летели стрелы – не слишком густо, чужаки опасались в тесной свалке попасть по своим. Везде эти черные лица, крики «Хотимир!». Что за Хотимир такой, чтоб его Марена в ступе прокатила!

Белых сорочек становилось все меньше – они таяли, будто снег, растворяясь в толпе чужих свит. Перезван еще сражался. Во время походов Хельги Красного он сам был двадцатилетним молодцем, а теперь находился в расцвете сил и обладал богатым боевым опытом. Безудержная, веселая отвага Хельги Красного озарила его юность, показала ему путь в другую жизнь, и вот уже шесть лет, прошедших после гибели вождя, он шел все по тому же пути, в отблесках того же угасающего света. Он знал: жизнь – ничто, доблесть, верность и слава – все. И теперь рубился в веселом раже, как это делал Хельги, жалея лишь о том, что вождь уже не может разделить с ним эту забаву. Но был уверен: отроки его не посрамят. Ни враг, ни друг не посмеет сказать, что Ольговы отроки робки сердцем.

Нижним зубцом топора кто-то из противников зацепил Перезванов щит и дернул. Никто из оружников вокруг не успел прикрыть воеводу, и сразу два вражеских копья с разных сторон вошли ему под ребра. Кровь хлынула изо рта красной рекой, заливая бороду и грудь. «Ольг, иду к тебе!» – хотел крикнуть Перезван, но крик прозвучал лишь в мыслях – наружу не прорвалось ни звука. Тело рухнуло под ноги бьющихся, и чьи-то пальцы с торопливой жадностью вырвали из ладони рукоять меча-парамирия – в ней еще держалось тепло жизни той руки, что выпустила оружие только после смерти.

Разорванный строй отступал все быстрее. По одному, по двое чужаки теснили Перезвановых отроков к избам, к стене, загоняли в углы. На каждом шагу оставленной земли белели сорочки мертвых – красные от своей и чужой крови.

* * *

Битва разворачивалась так быстро, что Велеб едва смог опомниться. Как пожар, говорят, растекается по лесу – не успеешь оглянуться и сообразить, а вокруг уже сплошная стена огня. Из открытой двери избы мимо него пробежал Нелюб, тиун. В гурганском походе раненный в ногу, он больше не сражался, а заведовал дружинным хозяйством. Однако оружие и снаряжение у него было в полной исправности, и имелись и шлем, и кольчуга.

– Давай, сынки! – кричал он. – Навались крепче! За Ольга Красного, за отца нашего!

Увлеченный его порывом, Велеб побежал следом. Но через шагов пять Нелюб вдруг споткнулся и завалился на спину. В изумлении Велеб увидел, что из груди тиуна торчит стрела, оперение еще дрожит. Но осознал он только одно: щит. Можно взять, здесь он больше не нужен.

Быстро нагнувшись, он выхватил щит из руки Нелюба, прикрылся – и тут же ощутил сильный удар: другая стрела вонзилась в прочную сосновую доску. Нелюбов щит, с двумя слоями просмоленной кожи, для Велеба был, пожалуй, тяжеловат, но сейчас и это счастье. «Устать не успеешь!» – смеялся когда-то Ислив. Это только в сказаниях витязи бьются три дня и три ночи без отдыху – в жизни схватка может продолжаться лишь несколько ударов сердца.

Велеб успел сделать еще шагов пять, как на него наскочил кто-то из тех, чернолицых. Видя замах топора, Велеб быстро присел, рубанул над землей, подсекая ногу, попал, вскочил… Со всех сторон были только белые свиты. Где свои? Никого? Чтобы не дать себя окружить, стал быстро пятиться. Чуть не споткнулся о лежащее тело Нелюба – успел о нем забыть.

Глянув вправо, увидел наконец кое-кого из своих – человек пять, отбиваясь, бежали к двери Днепровской вежи. Велеб рванул было за ними, но между ним и вежей метался десяток белых свит. Не прорваться через эту стену черных щитов, воняющих дегтем. Его уже почти прижали к частоколу – с этой стороны вала не было, тын стоял прямо на земле. Боевой ход имелся и здесь, но на уровне груди.

Закинув тяжелый щит за спину, Велеб живо подтянулся и вскочил на боевой ход. Справа от него туда же лезли еще человек пять своих – тех, кто тоже был оттеснен к самому заборолу, но не смог прорваться к Днепровской веже. Краем глаза Велеб видел, как рядом подтягивается кто-то – но тут же срывается вниз, получив копьем в спину. Ни на миг не задержавшись, он метнулся к частоколу, ухватился за верхушки, подтянулся. Каждый миг ожидая удара сзади – копьем, стрелой, – перевалил частокол и спрыгнул на ту сторону. Земля ударила по ногам – с внешней стороны высота была больше человеческого роста.

И вот тут Велеб замер. Мельтешение схватки осталось позади, он стоял, прижавшись к частоколу, на узкой полосе земли, а почти под ногами был обрыв. Внизу Днепр, а за широкой полосой воды – луг и дальний сосновый лес левого берега. От внезапно навалившегося простора закружилась голова. Он был букашкой перед этим простором воздуха, земли и воды – и букашкой очень хрупкой.

По правую руку с частокола прыгали еще люди. Раздался треск, матерный крик – кто-то зацепился одеждой и чудом не приземлился головой вниз.

Из-за частокола доносились голоса, яростный стук по дереву – чужаки ломились в дверь Днепровской вежи. Будь у ее защитников луки, они могли бы обстрелять нападавших с верхней площадки, но теперь им оставалось только ждать, пока те выломают дверь и по одному полезут в дверь на лестницу.

– Живее, гын тя возьми! – Кто-то вдруг дернул Велеба за плечо.

Велеб обернулся и увидел Тешеня – рослого курносого оружника из Ждамирова десятка. Без пояса, в порванной на широкой груди сорочке, тот тяжело дышал и безотчетно стирал с брови кровь, текущую из глубокой ссадины на лбу.

– Сейчас на вежу прорвутся, обстреляют нас оттуда, и прощевай!

И впрямь – деваться больше некуда.

– Ну, помоги нам чур! – буркнул Чарогость, а потом присел и поехал вниз с обрыва.

Велеб снял с плеча щит, столкнул его, и только когда тот заскакал по уступам, сообразил… обрыв высокий и очень крутой… Лезть снизу вверх – было нечего и думать, и к реке попадали по длинной пологой тропе, начинавшей гораздо севернее. В животе ухнуло холодом, но чувство близкой гибели ощутимо толкало в спину. Привычно вызвав в памяти образ своей вилы, без слов попросив ее о помощи, Велеб присел и поехал по склону.

Он то скользил, то катился, то пытался придержать падение, цепляясь за корни, но те отрывались, и он вновь летел вниз. То жмурился, то приоткрывал глаза, пытаясь понять, куда направляться, и опять жмурился: песок тучей сыпал в лицо. Потом Велеб уже и не пытался смотреть – только всем телом ощущал удар по каждой кочке, по каждому корню. Казалось, падению этому не будет конца и остановится оно где-то у Ящера в подземелье… и тут он покатился уже по ровному, вцепился в землю, остановился и замер, пытаясь прийти в себя.

Все тряслось и кружилось. Кашляя и грязной ладонью пытаясь стереть с лица песок, Велеб приподнялся, встал на четвереньки.

– Ты как, живой? – позвал взволнованный знакомый голос. – Велебка? Очнись скорее!

Кто-то ухватил его за плечо и попытался поднять. Велеб охнул от сильной боли в боку и наконец открыл глаза.

На него вытаращенными глазами смотрел Размай – весь грязный и всклокоченный, но целый. Когда Велеб протер лицо и проморгался, Размай уже бежал по отмели под обрывом, чтобы помочь кому-то еще. Стояня сидел на песке, морщась и держась за стопу, а Чарога и Размай наклонились над кем-то. Видя вытянутое на песке тело в белой изгвазданной сорочке, Велеб не сразу сообразил, что это Тешень, и он почему-то не встает.

Сильно болело в левом боку. Придерживая его рукой, Велеб подошел. Тешень лежал на животе, а шея его была так неестественно вывернута, что лицо смотрело почти вверх. Раскрытый рот был в песке, песок густо желтел в растрепанных волосах, глаза стали как стеклянные.

– Что… с ним? – сглатывая, выдохнул Велеб.

– Шею свернул. – Чарога выпрямился и стиснул зубы. – Пошли! Живее! Ты чего? – Он обернулся к Стояне.

– Нога… не могу!

Размай и Велеб подбежали и подняли Стояню; он оперся на их плечи, не в силах встать на правую ногу. Велеб стиснул зубы от боли в боку: в ребрах трещины, это точно. А то и перелом… Но Чарога уже толкал в воду большой челн, они вдвоем тащили следом Стояню. Порты на Чароге были разорваны от пояса до самого низа, обрывки нелепо болтались, будто понева на бабе.

Несколько стрел полетело через реку и упало ближе к тому берегу.

– С заборола стреляют, прицелиться не могут, – Чарога быстро оглянулся туда. – Живее, парни, как выйдут на вежу, нам карачун!

Загрузив Стояню, втроем они столкнули челнок, стали выгребать.

В воду у самой кормы упала стрела.

– Прикрывай! – Чарога от весла обернулся к Велебу.

Тот поднял щит – успел подобрать и повесить на спину. По ним стреляли с заборола, но оттуда целиться было неудобно.

Чарога и Размай, налегая на весла, повели челн вниз по течению – прочь от городца.

В корму вонзилась стрела. Велеб выглянул из-за щита – на площадке вежи теснились люди. Прорвались, гады ползучие!

Но беглецам те уже не грозили – еще миг, и Перезванец скрылся за изгибами берега.

Велеб опустил щит и вытер лоб. Огляделся. В борте возле него торчали даже две стрелы – те гады почти успели пристреляться.

Утренний туман рассеялся, взошло солнце. Сорочка вся мокрая – хоть выжимай. Велеб развязал пояс и потянул с плеч свиту. На рукаве у локтя обнаружилось кровавое пятно, однако сорочка была чистой – не своя кровь. Голова гудела, казалось, не на челне он едет по Днепру, а по небу на облаке. Все промчалось как сон. Только что он стоял на Воротной веже, смотрел в туман и думал о невидимых девах-вилах, а позади него спал городец, где жили пять с лишним десятков отроков. А теперь… Перезван в руках неведомых бесов, с ним Размай, Стояня и Чарога из Визгушиного десятка. Был Тешень, но остался на отмели, со свернутой шеей. И все.

– Так я не понял, – подал голос Размай, не переставая работать веслом. – Что за бесы это были?

– Они кричали «Хотимир!», – вспомнил Велеб. – Кто это? Где-то есть такой князь?

– Где-то? – Чарога сердито оглянулся на него от весла. – Да здесь! – Он кивнул на берег. – У дреговичей. Их старый князь, пращур их, был Хотимир. Это мы их дреговичами зовем, а они сами бают: хотимиричи мы, дескать. Не слыхал разве?

– И правда…

– Но чего им от нас-то надо? – Стояня, опомнившись, заволновался. Он и так страдал от боли в ноге – вывих, перелом, пока было некогда разбирать, – а от горя и волнения на глазах его блестели слезы. – Набросились… всех парней перебили! Боярина… всех! Вот же гады! Такие гады, я не знаю… как так, а, Чарога?

– Я тебе кто – Костяная Баба, что в лесу живет, а все знает? – рявкнул Чарога. – Свои головы унесли, и то пока благо! А что, почему – пусть князь разбирается!

– Князь? – Размай взглянул на него с недоумением. – Его же убили…

* * *

Когда впереди, совсем близко, засерели бревна частокола, Берест наконец опустил щит и обернулся. Тяжело дыша, оглядел площадку между избами и вежей. Площадка была густо устлана телами. Лежали друг на друге – белые сорочки, непокрытые головы, раскинутые руки. Киян в тверже и впрямь оказалось не более полусотни: наверняка Святослав киевский брал отсюда людей для войны в Деревах, но не восполнил ее потери. Мальчишка, чего с него взять!

Однако и сами древляне без потерь не обошлись. Числом они превосходили киян в несколько раз, но те значительно опережали их опытом в воинском деле. У древлян за спинами была одна военная зима – сражение на Размысловом поле и прорыв из Искоростеня. А у этих – та же зимняя война в земле Деревской, а до того – несколько дальних заморских походов. Далята в прежние годы слышал, как Перезвановы отроки хвастали своими подвигами у хазар, греков и сарацин. И хвастали недаром. Не все успели обуться и подпоясаться, но каждый вышел с оружием в руках. Даже с численным превосходством смять киян удавалось не сразу. И на беглый взгляд было ясно: своих убитых десятка два-три, раненых не меньше.

Однако это победа. Перезванца больше нет. Не в первый раз за последние полгода Берест видел сплошной покров из мертвых тел – будто колосья на току, – но впервые при этом зрелище его наполнило сладкое торжество. У них получилось. Наша взяла. Не всегда русам выходить победителями – как было в Малине, в Божищах, в Искоростене. Теперь они на себе узнают, как это – когда от целой дружины в десятки человек не остается никого.

Из ближайшей избы доносились женские крики, детский плач. Женщин и детей в Перезванце оказалось совсем мало – только домочадцы боярина и кое-кого из его старших. Никаких иных жителей здесь не было, и невинным не пришлось страдать.

– Я сказал, всех! – слышался рядом хриплый, раздосадованный голос Коловея. – Договорились же!

Берест обернулся: Коловей стоял перед самой большой избой – надо думать, боярской, – опираясь на копье, а перед ним Лихарь что-то доказывал, кивая в открытую дверь.

– Хватит болтать! – оборвал его Коловей. Крупные черты его лица, обычно открытые и выражавшие дружелюбие, сейчас придавали ему особенно мрачный вид. Темно-русые кудри потемнели от пота и прилипли к широкому лбу. – Нет, не возьмем в полон. Ни одна душа живая не должна знать, кто здесь был. Нет, не уведем. Я сказал, всех кончать! – вдруг рявкнул он, выпучив глаза, и Лихарь в испуге даже отскочил. – В Волыни обговорили все, что ты мне здесь мозги молотишь! Жалко тебе их? А они твою Видунь пожалели? Ступай!

Лихарь ушел. Крики в избе взвились громче и отчаяннее, перешли в визг, но скоро стихли.

Коловей вытер лоб, обернулся и увидел Береста.

– Ну, вроде все. Пошли смотреть, что тут есть.

Нужно было торопиться. Коловей быстро раздал задания: одни перевязывают своих раненых и выносят убитых, другие собирают добычу. В укладках изб, в дружинных домах обнаружилось немало всякого добра. У всех здешних русов было хорошее оружие, нашлось даже с полтора десятка мечей – хазарских, однолезвийных, греческих – без перекрестья, пять или шесть рейнских «корлягов». Десятки шлемов – хазарских, пластинчатых доспехов – греческих. Десятки кафтанов – целиком из шелка или льняных, но с отделкой узорным шелком на всю грудь. Платье было не новое, потертое, засаленное, сильно поношенное, но это были шелка, какие Берест в прежней жизни видел только на Гвездоборе и прочих больших деревских боярах.

Лют Свенельдич, раздуй его горой, наверняка знает, как это все называется, мельком подумал Берест. Еще раз пожалел, что Люта не могло здесь быть. Он сейчас наверняка в Киеве сидит, при своем князе. Но очень может быть, ему доведется увидеть то, что здесь теперь. Может, у него здесь приятели были или даже родня. Пусть-ка поищет их среди этого трупья… как он, Берест, искал князя Володислава под стенами Искоростеня, среди уже замерзших, закоченевших тел его последних защитников.

Как искал он своих родичей – деда Миряту, стрыя Родиму – среди полсотни мертвецов близ Ингоревой могилы, прошлой осенью. Он, Берест, Коняев сын, чуть ли не единственный уцелел, остался жив и на воле, из двух с лишним сотен обитателей Малина. Теперь он наконец-то начал понемногу возвращать русам свой долг.

С делом покончили быстро. Взяли, что можно было взять, крупный скот оставили на месте, птицу и овец поволокли на берег.

Едва миновал полдень, как древляне покинули Перезванец. Позади них остались груды мертвых тел, разломанные укладки, распахнутые двери. Залитая кровью земля. Вонь и жужжание мух. Одно из тех разорищ, каких немало появилось в последние полгода на земле Деревской.

– Ну что, отроки, боги с нами! – Коловей, стараясь прогнать с лица мрачность и принять бодрый вид, прошел к нагруженным лодьям, хлопая отроков по плечам и спинам. – Удалось наше дело. Хоть самую малость, а отомстили мы за своих.

– И это только начало! – напомнил Берест.

Победа не вызвала в нем ликования: это была лишь малость, лишь первый шаг на долгом пути. Пути, который он был намерен пройти до конца, сколько бы лет на это ни понадобилось.

* * *

В конце речной дороги, уже в виду киевской горы, условились, что говорить перед князьями будет Велеб. Он удивился такой чести: и годами моложе всех, и в Перезвановой дружине всего два года. Не то что остальные, жившие в городце со дня основания. Чарога, годами старше всех, был еще в Самкрае с Хельги Красным и в их малой дружине всеми признавался за главного.

Чарога и решил перепоручить эту честь Велебу.

– У тебя язык подвешен лучше, и ты сам – княжого рода. Тебя там, в Киеве, все князья-бояре знают, тебе и веры будет больше.

Как не был Велеб захвачен мыслями о том ужасе, что остался позади, но, когда впереди над ровной гладью широкой реки открылись зеленые киевские горы, сердце забилось от волнения. Он возвращался туда, где целый год был его дом – хоть и жить там ему пришлось поневоле…

Прежняя жизнь Вилича закончилась в такой же страшный зимний день на льду реки Ловати, три года назад. Истомленный до крайности и напуганный, шестнадцатилетний отрок стоял на коленях, пытаясь отрезать полосу от подола своей сорочки, чтобы перевязать рану отца. Замерзшие руки дрожали. Бранеслав, раненный в бедро, лежал прямо на истоптанном ногами и копытами, испятнанном кровью жестком снегу; невольно кривясь от боли, пытался зажать рану ладонью. Кровь сочилась сквозь пальцы, сохла на них. Поблизости лежали два мертвых тела – один свой, люботешский отрок, а другой незнакомый – кто-то из Словенска. Прямо здесь на них налетели русы, опрокинули, погнали дружину назад по реке. Вилич вертел головой, надеясь, что кто-то из своих опомнится и вернется – но лес на берегу реки молчал. Следы на взрытом снегу уводили и в заросли, и назад, на полудень – все разбежались, ища спасения кто где смог. Дружина Ингоря ладожского выскочила им навстречу, когда ильмерские дружины отступали назад к озеру, домой. Прямо на реке разыгралось скоротечное сражение, скорее просто разгром. Ильмерские дружины уже были потрепаны и расстроены битвой близ Свинческа с Ингорем киевским, а сильнее всех не повезло Люботешу. Князь его, Селимир, был убит на глазах у всех своих.

Та зима выдалась тревожной. Ко всем малым князьям и великим боярам Приильмерья приехали послы от смолянского князя Свирьки. «Идите со мной на Ингоря киевского, – передал он им, – его одолеем, и вы дани Остров-граду платить более не будете».

Призыв его не остался без ответа. Ильмерские поозёры уже три-четыре поколения состояли в данниках варяжских князей из Остров-града и, ясное дело, жаждали сбросить позорное ярмо. Но островградские князья были очень богаты и могущественны, содержали многочисленную и хорошо вооруженную дружину, владения их ширились с каждым поколением. Почти за десять лет до того Ингорь, наследник Ульва остроградского, сделался киевским князем и тем вовсе похоронил надежды поозёр избавиться от зависимости. Но Сверкер смолянский – сильный союзник. Дай ему Перун удачи в войне с Ингорем, это принесло бы свободу и жителям Приильмерья.

Селимир люботешский первым призвал свой род собрать войско. Хельги Красный, под чьим стягом Селимир три года ходил в походы, в то время соперничал с Ингорем в борьбе за киевский стол. И хотя Хельги давно не было в живых, память его толкнула Селимира на новую борьбу с прежним недругом.

«Селяня по битвам соскучился, неймется ему опять, – ворчал тайком Бранеслав. – А мы с ним заодно погибай».

Однако военная удача Селимира, как видно, закончилась вместе с жизнью Хельги Красного. Вилич сам видел, как погиб его отважный и прославленный стрый. Во время битвы с киевской дружиной предательская засада обнаружилась в лесу, где должны были стоять союзники – смолянская рать. Селимир первым помчался туда, намереваясь отбросить врага; но на полпути стрела из зарослей попала прямо ему в грудь. Раскинув руки, словно желая взлететь, князь люботешский проскакал еще несколько шагов, а потом рухнул на шею коня и покатился с седла в истоптанный снег.

Бранеслав, оказавшись вдруг старшим в войске, повел остатки его назад. Но по пути наткнулись на Ингоря ладожского – племянник Ингоря киевского спешил на помощь родичу.

Поняв, что помощь не придет, Вилич взял себя в руки. За семь лет в Перыни его выучили врачеванию, в том числе исцелению ран. Нужно поскорее остановить кровь, потом пойти найти кого-нибудь из своих, лучше всего – с лошадью, и довезти отца хоть до какого-нибудь жилья. Кто бы ни был – не откажутся люди принять раненого!

Позади раздался шум движения, и Вилич вскинул голову. По реке с полуденной стороны приближался всадник в полном доспехе, за ним еще двое, а далее – десятка два пеших. Но это были не свои. Это были русы.

– Лешак твою мать… – пробормотал рядом отец и тяжело перевел дух.

Он с самого начала не одобрял этой войны, но был вынужден подчиниться старшему брату. И вот смерть, забравшая Селимира, пришла и за ними двоими. А он, нынешний глава старинного рода Люботешичей, не может даже встать на ноги, чтобы достойно ее встретить.

Вилич поднялся и подобрал со снега свой топор. В суматохе двух отступлений он все же не потерял оружие, даже вытащил чей-то щит взамен своего разбитого. У чужого щита болталась верхняя плашка, но он был еще пригоден. С топором и щитом Вилич встал, загораживая отца. Ни о чем не думал. Коли настал его последний час… малодушием он свой род не опозорит. Стрый Селимир увлеченно учил его боевым приемам, перемежая их рассказами о походах молодости, но это был первый настоящий поход шестнадцатилетнего отрока. Пусть он слабый соперник этим русам – но он умрет в бою, как Селимир.

Первый всадник остановился шагах в пяти, движением руки придержал своих людей. Внимательно оглядел сквозь полумаску шлема стоявшего перед ним рослого, крепкого отрока лет шестнадцати. Всадник и сам был всего лет на пять старше; очень высокий, в полном снаряжении, он казался слишком большим и тяжелым для гнедого черногривого коня. В руке у человека был боевой топор, на боку висел в ножнах меч с золоченой рукоятью.

– Ты кто такой? – по-славянски спросил всадник.

Теперь Вилич узнал его: это сам Ингорь ладожский. Неужели все отступившие совсем разбиты, не осталось никого?

– Чей? – Ингорь с коня глянул на лежащего за спиной отрока. – Как звать?

Вилич сглотнул пересохшим горлом. Они остались вдвоем перед целым вражеским отрядом. Отец пытался сесть, чтобы не говорить с русином лежа, но от потери крови у него не осталось сил.

– Велебран я, – ответил Вилич, чувствуя, что не время сейчас называть свое детское прозвище. Сама судьба пришла за ним, и ей нужно назвать настоящее родовое имя. – Бранеславов сын, Любогостев внук.

– Люботеш?

– Это вроде Селимиров братанич! – сказал другой всадник рядом с Ингорем, кивая на Вилича.

– А это… – Ингорь плетью показал на лежащего.

– Отец мой.

Отрок по-прежнему стоял, держа оружие наготове, по первому знаку собираясь броситься в бой. Лицо усталое, но видно, как растерянность борется с решимостью – умереть, но не сойти с места.

– Перевяжите его, – Ингорь кивнул своим людям и обратился к отроку: – Поедете с нами. Да бережнее, – добавил он, когда его люди двинулись к Бранеславу. – Это, я так понимаю, новый люботешский князь, и будет гораздо лучше, если мы довезем его до дома живым. А ты, отроче, положи оружие. Я, Ингорь сын Акуна, воевода ладожский, обещаю вам жизнь и уважительное обращение. Мы все хотим мира в наших краях, и мне ни к чему излишне восстанавливать словен против нас. Самые удалые уже сложили головы, а мы, люди разумные, скоро договоримся, как прекратить пролитие крови. Я на вас очень рассчитываю.

Отвезли их сначала в Остров-град. Туда же собрали прочих пленников, взятых в двух сражениях. Простых людей вскоре отпустили за малый выкуп, знатных оставили до конца зимы, пока не обговорили все условия нового мира. Сверкер смолянский был убит, как им рассказали, на поединке самим Ингорем киевским, в Свинческе сел другой князь, из местных смолян. В Поозёрье никто больше не помышлял о войне, и менее всего в Люботеше.

К весне наконец заключили мир: малые князья и великие бояре Поозёрья заново принесли клятвы покорности, а в подкрепление ее у всех забрали старших детей в тальбу и отослали в Киев.

Велебран в ту зиму больше не увидел родного дома: его увезли на юг прямо из Остров-града. Талей, с два десятка отроков и девиц, посадили на лодьи, на которых везли в Киев собранную с северных Ингоревых владений дань, по большей части шкурки бобров и куниц. Путь по воде – вверх по Ловати, потом через волоки до Днепра, потом вниз по Днепру – продолжался целый месяц. Все это время Велебу мерещилось, что он путешествует через тот свет – все дальше уходил родной дом, земля, с которой он был связан каждым своим вздохом, та береза, под которой его однажды покормила вила. Казалось, в отдалении от всего этого так же невозможно дышать, как под водой, и он невольно удивлялся, что еще жив. Так дивно было видеть вокруг незнакомые места, леса, реки, селения… Каждый день встречать совсем новых людей – которых не видел никогда раньше и не увидишь впредь. Будто это и не люди, а листья, несомые ветром мимо тебя.

Киев поразил его – высотой своих гор, обилием разбросанных по склонам и внизу дворов. Давно уже поселение перестало помещаться в укрепления на вершинах, выползло оттуда, как тесто из дежи, белой волной растеклось по склонам и берегу. Казалось, в этой теплой, светлой земле никто ничего не боится – взгляд свободно улетал в зелено-голубую даль над Днепром, грудь вдыхала весь простор до небокрая, мысль сама собой устремлялась туда же. Здесь была вершина земли, середина людского мира. Понятно, почему русы тянутся сюда из своего прежнего гнезда – Остров-града, что на Волхове не первый век уже олицетворял высшую власть. Почему рожденный в Остров-граде Ингорь отправился сюда и здесь нашел свой истинный стол.

И тут был еще вовсе не край света. Шкурки, привезенные из северных земель, сотни долбленок, присоединенных к обозу в Свинческе, вскоре отправятся с Ингоревыми людьми дальше – вниз по Днепру, за Греческое море.

А талей гриди повели от пристани у Почайны вверх, на Гору, как здесь называли княжий двор. Ввели в просторную палату. Такие же резные столбы, щиты и оружие на стенах Велеб видел и в Остров-граде, но здешняя гридница была еще больше. В дальнем конце стояло возвышение, а на нем сидели двое: мужчина и женщина. В мужчине Велеб признал самого Ингоря киевского – видел его издали, в день зимней битвы, когда погиб Селимир. Ничем на первый взгляд не примечательный мужчина: среднего роста, лицом не сказать чтобы красив. Но твердый взгляд серо-голубых глаз сразу говорил: этот человек привык добиваться своего. В нем чувствовалась такая сила духа, и при ней непримечательная внешность теряла значение.

Зато женщина слева от Ингоря была так хороша, что перехватывало дыхание. Едва взглянув ей в лицо, Велеб замер, пораженный. Эти глаза – дивного зеленовато-серого цвета, с голубым отливом… В них соединились красота неба и мощь земли, зелень трав, прохлада воды, блеск солнечного луча на речной волне… Накатило то же ощущение трепетного восторга и проникающей жути – сколько раз бывший Вилич испытывал нечто подобное, сидя под той самой березой.

Она? Неужели здесь… не может быть…

– А этот из Люботеша, Бранеслава сын, – сказал Тормод Гнездо – доверенный человек Ингоря ладожского, который привез юных заложников.

– Стало быть, Селимира братанич? – слегка улыбнулся киевский князь. – Непохож на Селяню!

На рослого, громогласного, рано располневшего Селимира ни Велеб, ни отец его не походили.

– Как твое имя? – приветливо спросила княгиня.

Велеб опомнился. Это не вила. Его вила никак не могла очутиться так далеко от той березы, от родной рощи, в чужой земле, да еще на княжьем престоле.

– Велебран… – ответил он, чувствуя волнение под ее дружелюбным взглядом.

– Хочешь служить мне? – открытое лицо отрока, смышленого по виду, понравилось княгине. – Будешь честен, и мы тебя не обидим. Я твоего стрыя, Селимира, хорошо помню, он брата моего Хельги был вернейший соратник.

– Благодари, дурень, – Тормод легонько толкнул его в спину. – Сама княгиня тебя в дом берет.

Велеб поклонился. О Селимире княгиня говорила с добротой, будто его память была дорога и ей, хоть погиб он в сражении с ее мужем.

В этой женщине жило нечто особенное. И это зыбкое чудо ее вилиных глаз нежданно дало юному заложнику опору в чужой земле, где ему предстояло жить ради мира в далеком родном доме…

И вот Велеб снова входит в ту самую гридницу – три года спустя и, кажется, уже совсем другим человеком. За эти три года он еще вырос, раздался в плечах, многое узнал и многому научился. Но, увидев на престоле княгиню, не смог подавить волнения. Теперь на ней не цветное платье, а белое – она «в печали» по мужу, убитому прошлой зимой. Рядом с ней сидит уже другой князь – не Ингорь, а сын, Святослав. Но те же остались глаза, будто зеленоватая вилина заводь. И при виде этих глаз накатило чувство привычного дома – ведь целый год княгиня Эльга отчасти заменяла Велебу мать, а он никак не мог перестать видеть в ней ту добрую вилу, что пожалела плачущее дитя.

И вот теперь ему пришлось вернуться к госпоже вестником беды…

* * *

– Это ты? – Эльга сразу узнала Велеба и улыбнулась. – Бранеславич? Снова здесь?

И даже засмеялась от удивления.

– Разонравилось у Перезвана? – усмехнулся воевода, Мистина Свенельдич, показывая, что тоже признал люботешского отрока, что целый год на пирах разносил в этой самой гриднице блюда и чаши.

Велеб знал его, как знал всех лучших мужей, окружавших княгиню. Новым лицом для него был только юный князь Святослав: когда Велеба привезли с берегов Ильмерь-озера в Киев, Святослав как раз отбыл туда же, на Ильмерь, строить княжеский городец напротив старого Остров-града. Увидел его Велеб лишь зимой, когда во время Деревской войны Перезванова дружина влилась в войско юного князя, наступавшего на Искоростень с востока, от Днепра. Под стягом Святослава Велеб побывал в сражении на Размысловом поле, а потом бился при прорыве Володислава из Искоростеня. Даже ранен был. На левой щеке, в самом низу, у него и сейчас был виден длинный красный шрам – в свалке у рва Искоростеня кто-то копьем чиркнул, что ли, Велеб этого не заметил и удивился, обнаружив, что с края челюсти на снег и на одежду капает свежая кровь. Но самого князя он видел лишь издалека и ни разу не говорил ни с ним, ни с его кормильцем, воеводой Асмундом. Поэтому сейчас он невольно обращался больше к княгине и к Мистине Свенельдичу.

– Будь жива, княгиня! – вспомнив, что соратники поручили ему держать речь, а не хлопать глазами, Велеб низко поклонился. – И ты, княже, и вы, мужи передние! – происходя из хорошего рода, он был научен вежеству и умел приветствовать знатных людей. – Не прогневайтесь, что не званы перед очи ваши ясные мы явились, да еще и с вестью нерадостной. Нечаянно-негаданно налетела туча черная, принесла беду-невзгодушку. Разорили наш Перезванец неведомые люди… Отроков убили… и боярина нашего с ними вместе.

– Разорили мой городец? – Святослав аж привстал на своей половине престола от изумления. – Кто? Дреговичи? Благожит?

– Неведомые люди, – повторил Велеб. – Но кричали они «Хотимир!».

– По порядку рассказывай, – велел Мистина. – Сначала.

Серые глаза его из веселых стали очень сосредоточенными, и этот взгляд, как блеск клинка, вернул мысли Велеба к оставленному за спиной. Он принялся рассказывать с самого начала: как стоял утром на веже и первым увидел неведомых врагов. Он говорил среди тишины, хотя чувствовал, как за спиной его гриди теснятся все ближе, чтобы ничего не пропустить. В глазах слушателей – Ольги, Святослава, Мистины и других бояр возле них – он видел изумление и недоверие.

Велеб и сам с трудом себе верил. В дороге четверо уцелевших Перезвановых отроков провели два дня и одну ночь. Проснувшись утром, Велеб первым делом подумал: ну и жуть приснилась! И лишь потом, шевельнувшись и ощутив боль в ребрах, осознал: все это ужасная правда. И не живой Перезванец, который они так хорошо помнили, остался позади, а жуткое избоище. Прочие их друзья и приятели, десятские, сам боярин, – все мертвы.

– Они что – и пленных не брали? – первым задал вопрос Мистина, когда Велеб умолк.

– Я не видел, – Велеб вопросительно оглянулся к троим своим товарищам, но те покачали головами.

– Не слыхал я, чтобы кому сдаваться предлагали, – подтвердил Чарога.

– Я видел, как раненых добивали, – тихо добавил Размай. – С заборола видел.

– Вы хоть кого-нибудь узнали? – спросила княгиня. – Из тех людей?

Все четверо замотали головами.

– Мы из местных весняков только Поведа знаем, старейшину из Размиличей, его точно не было, – ответил Велеб. – К нему боярин ездил порой.

– А он к вам? – быстро спросил Мистина.

– Ни разу не был.

Княгиня и ее бояре переглянулись.

– Как они посмели? – с возмущением и гневом воскликнул Святослав. – Разорили мою твержу, убили моего боярина! Они думают, что если киевский князь еще молод, им все позволено? А я все стерплю, как дитя?

Гриди загомонили.

– Вы ссорились с дреговичами? – Мистина пристально взглянул на Велеба. – С окрестными весняками?

– Нет. Мы с ними и не видимся. До ближних весей поприща с три, мы туда не ходим.

– Сейчас весна, – с намеком напомнил Мистина. – Гулянья, пляски на лужку. Может, кто-то из ваших… не вы четверо, а кто-то из тех, кого уже нет, позарился на местных девок?

Бояре с ожиданием смотрели на Велеба: для столь жестокого и наглого нападения должна быть причина.

– Нет, – Велеб опять помотал головой. – Мы к ним не ходили на игрища никогда. Никто из наших не ходил.

– А скотина? – спросил Острогляд. – Может, ваша корова к ним забрела или их – к вам?

– У нас выпасы свои.

– Не было у нас никаких раздоров с ними, княже, – поддержал Велеба Чарога. – Хоть клинок поцелуем.

– Может, не теперь, а раньше? Зимой?

Все опять помотали головами. Весь путь до Киева четверо выживших без конца обсуждали это дело между собой, пытались выяснить причину такой беды. И сошлись, что если причина и была, то в дружине о ней не знали.

– Если б был у нас с весняками какой раздор, нас бы так врасплох не застали, – добавил Велеб.

Это поражало его больше всего: полная внезапность нападения. В обычное утро поздней весны, одно из череды точно таких же.

– Это верно, – кивнул Острогляд. – Перезван хоть был и не мудрец великий, но и не растяпа. Было б от чего беречься – он бы берегся. Сколько походов прошел – научился.

– Покормите их, – княгиня взглянула на своего тиуна и ключницу, стоявших у стены поодаль в ожидании приказаний. – Ступайте, отроки. Отдохните.

– Вы подумайте еще! – крикнул им вслед Асмунд. – Может, вспомните чего.

Насчет покормить было очень вовремя: за всю дорогу Перезвановы отроки поели толком всего один раз. Приметили на берегу костер каких-то рыбаков и напросились на уху. Причем рыбаки, увидев четверых незнакомых мужчин, вооруженных, грязных и с очень мрачными лицами, едва не убежали, бросив костер, котел, улов и челн. А утром и вечером путники питались испеченными в золе корневищами рогоза: Велеба дед еще дома научил их есть, иначе пришлось бы красть какую-то скотину с прибрежных луговин. А от рогоза у бедняги Стояни, в придачу к вывиху ноги, еще расстроился живот.

Совершить кражу, кстати, все же пришлось. Какие-то бабы вымыли платье и развесили на ветках ив у берега, а сами ушли; причалив, беглецы утащили порты для Чароги. Не мог же он явиться к князю в разодранных сверху донизу, будто баба в поневе! «Повезло мне, что старые порты натянул, ветхие, – ворчал Чарога. – Не разорвись они, меня бы там и прибили, как щуку острогой!»

Выходя из гридницы, четверо отроков слышали позади волну возмущенных голосов. Велеб невольно поежился. Направляясь сюда, на гору, от причала близ Почайны, он торопился принести свою весть, и казалось, что как только князь, княгиня и бояре обо всем узнают, это как-то исправит дело. Теперь же, поглядев в лица тех, кто правил Русью, уловив смесь их чувств – недоумение, возмущение, гнев, – он понял: дальше будет только хуже…

* * *

После ухода вестников в гриднице еще долго стоял шум.

– А мы не то ли говорили? – встал с места Честонег, едва те четверо вышли. – Прознали по всем землям, что мы без князя…

– Я не позволю смотреть на меня как на дитя! – возмущенно воскликнул Святослав, перебивая его. – Я уже древлянам показал: я русский князь, хоть и молод, и всякий, кто пойдет против меня, сильно об этом пожалеет!

– Древляне Ингоря не убоялись, а нынче, когда у нас на столе жена и отрок, и дреговичи за ними потянулись! Ждите, всякий пес теперь на нас зубы оскалит!

– Это не наши земли! – напомнил Асмунд. – Благожит нам дани не дает.

– Теперь будет давать! – крикнул Святослав. – Теперь он на коленях приползет, пес лживый, в зубах принесет все, что у него только есть, даже детей своих! Он мне заплатит за такую подлость! За убийство моих людей!

– Мы еще толком не знаем, что произошло! – Мистина возвысил голос, чтобы перекричать возмущенный гул. – Может, не все убиты, кто-то в плену. Может, Благожит сам пришлет к нам.

– Да это что же сотворить надо, чтобы пятьдесят человек без разговоров в отместку вырезали? – восклицал Себенег.

– Всех местных баб перевалять, – шепнул его сын Ильмет.

– И скотину в придачу! – хмыкнул Лют.

– Да Перезван небось дров наломал, а признать не хотел! – ворчал Честонег.

– Пусть только Благожит здесь покажется! – негодовал Святослав. – Я прикажу его послов зарубить! Не будет никаких переговоров, пока он нам не отдаст своих пятьдесят человек за моих!

– Но это может быть вовсе не Благожит! – напомнила Эльга, чувствуя, что своей местью за мужа – в те дни необходимой, – преподала сыну не очень-то добрый урок. – А окрестные весняки. Парни не говорят, но у них ведь могла выйти какая-то ссора!

Эльга с трудом держала себя в руках. Ее трясло от негодования, гнева и боли. Среди бояр, да и простых киян не первый месяц ходили разговоры, что-де без мужа на киевском столе развалится вся держава. Она стремилась показать, что справится сама – она и Святослав. Так неужели недоброжелатели ее были правы, а она – ошибалась? Неужели многовато взяла на себя, высоковато взмостилась? И даже миролюбивые дреговичи сочли, что в Киеве некому держать меч?

Мечей-то у нее в достатке. Но держава стоит на удаче своего господина…

– Они кричали «Хотимир!», – напомнил Асмунд. – А Хотимир был Благожитов пращур.

– Он вовсе не хотел воевать! Вы же сами с ним виделись зимой близ Припяти: когда вы шли к Искоростеню, Благожит сам приехал и уверял в дружбе, лишь бы не трогали его земель!

– Он мог испугаться, видя, что сталось с Деревами. И подумал, что назавтра придет его черед.

– Непременно придет! – поддержал кормильца Святослав.

– Испугался и полез в драку? – не поверила Эльга.

– Как раз так и есть. Кто боится, от того жди беды.

– Мы им этого не спустим! Сейчас же пойдем туда и покажем им, как разорять мои городцы и убивать моих людей, да? – Святослав с вызовом взглянул на мать, потом на Асмунда. – Я требую! Боги требуют воздавать…

– Святша, погоди! – Эльга положила руку ему на плечо. – Сперва нужно выяснить, что произошло и почему. Мы не должны очертя голову ввязываться в драку еще и с Благожитом, когда едва усмирили древлян!

– Если он напал на моих людей, я должен ответить! Может, ты, женщина, не понимаешь…

– Я понимаю! – Эльга вдруг встала во весь рост перед престолом: Святослав невольно тоже встал, но так ему пришлось смотреть на нее немного снизу вверх – он быстро догонял мать ростом, но еще не обогнал. – Я понимаю, что такое месть! – с нажимом напомнила Эльга, и все разом вспомнили, как она отомстила за смерть мужа – очень быстро и очень жестоко. – Никому, пусть он хоть трижды мужчина, не придется меня учить! Но ты забыл: только трус мстит сразу, будто боится, что решимость его остынет и робость вытеснит сознание долга. А твой долг – беречь и укреплять землю Русскую. Простой муж заботится о своей чести – у него ничего дороже нет. Дед твой мог заботиться только о славе рода. Но ты – владыка огромной державы меж двух морей. Судьба вручила тебе столько земель, сколько было лишь у кагана аварского. Ты не можешь, не имеешь права очертя голову лезть во всякую драку, пусть даже задета твоя честь. Перед благом нашей державы и этот городец, и твоя обида – мелочь, прах! И никто не возьмется за оружие, пока мы с дружиной не обдумаем как следует все это дело и не поймем, в чем истинное благо нашей державы.

Все молчали, будто расшалившиеся дети, которых пристыдила строгая хозяйка. Каждый из мужчин, от старого Кари Щепки до юного Святослава, с детства знал, что такое честь и какими средствами ее защищают. Но Эльга требовала чего-то иного – чтобы князь отделял честь державы от своей мужской чести и ставил благо державы на первое место. Это шло вразрез с привычными представлениями дружины, которые вполне успел усвоить Святослав. Эльга была душой этой державы и требовала заботы о ней.

– Мы обдумаем это дело, – уверенно произнес Мистина среди общей тишины. – Благо земли Русской требует защитить ее честь, и мы сделаем это. Но хорошая месть должна быть подготовлена как следует. Княже, как быстро ты сможешь поднять твою гридьбу?

– Я сейчас пойду и займусь этим, – Святослав шагнул с возвышения и взглянул на Асмунда. – Моя решимость не остынет… ни за сколько дней, – он бросил отчасти вызывающий взгляд на мать. – Я знаю мой долг как мужчины… и я не отступлю от него, скорее умру!

* * *

Эльга ушла к себе в избу, бояре разошлись, на ходу обсуждая новости. Мистина помедлил в гриднице, прикидывая, не позвать ли снова Перезвановых отроков или все же дать им как следует отдохнуть и собраться с мыслями. Ему еще о многом хотелось с ними побеседовать. Но тут вошла Черень, служанка Эльги, и молча ему поклонилась. Сердце стукнуло: при виде этого знака, столь желанного и так хорошо ему знакомого в былые годы, волнение едва не вытеснило тревожные мысли.

Когда он вошел, Эльга сидела, уронив руки, и даже не подняла глаза. Мистина неспешно приблизился. Остановился, но она продолжала сидеть опустив голову. Сейчас ей, разбитой пришедшим известием, отчаянно требовалась опора, и никто иной не мог ей дать ее, но даже с Мистиной она не сразу решилась заговорить. Лишь почувствовав, что он готов сделать последние два шага и обнять ее, она подняла взгляд. И при виде смятения на ее лице Мистина замер, будто натолкнулся на черту зачарованного круга.

– Это что же… – тихо начала она – совсем не таким голосом, каким только что в гриднице усмирила возмущение сына, – снова меня мое проклятие достало? Я уж думала – все, заплатила я свою дань… Ингвар… Уты я чуть не лишилась, детей ваших… Предслава едва не погибла… и ты! Только я думала, все наладилось, будет у нас мир и согласие! Так нет же, опять нам на кривое веретено напряли! Что же это такое? Какие жертвы приносить, какому богу?

Редко когда Мистина не знал, что сказать. Но сейчас понимал, каким ударом разорение Перезванца стало для Эльги, и не мог подобрать слов для утешения.

И это было не просто горе. Не просто обида, требующая отмщения. Это снова была опасность для державы – признак слабости владык, грозящий всеобщим раздором и развалом.

– Неужели Благожит и впрямь решил, что мы со Святшей не удержимся на столе и ему можно попытаться откусить себе кусок? Что мы не постоим за свои земли?

– Если и решил, то сильно ошибся, и скоро он узнает об этом, – заверил Мистина. – Мы быстро с его удалью покончим.

– А с ненавистью и страхом? Вы мне говорили – напуганные люди опасны. Но мы не причиняли дреговичам никакого вреда! Зачем они это сделали – ты мне можешь объяснить? – Эльга взглянула на него почти с мольбой.

– Пока нет, – был вынужден признать Мистина. – Я не вещун.

– Ладно бы древляне, ладно бы уличи опять отказались дань давать. Или Етон передумал и ряд разорвал. Но дреговичи, их Благожит миролюбивый! Он вот зимой уверял, что не пойдет против Киева, и лишь просил не трогать его волости на Припяти! – Эльга встала и всплеснула руками. – Неужто обманул, прикинулся овечкой? Асмунда провел, Тородда, всех других? Просил мира, а потом, и полугода не прошло, взял да и вырезал наш городец? Чем им помешал Перезван?

– Не Перезван, а мы ему помешали. Благожит понимает: из-за этой войны мы лет на десять потеряли деревскую дань. Нам понадобятся другие данники. А из непримученных – он сосед наш ближайший.

Эльга в замешательстве посмотрела на своего первого советчика. Мнению Мистины она привыкла доверять и теперь не находила возражений.

– Он надумал… напасть первым, потому что ждал нападения от нас?

Мистина кивнул с сокрушенным видом: дескать, увы, это так.

– Но мы…

– И к тому же, – добавил Мистина, – в ожиданиях своих Благожит не ошибается. Древляне, кто уцелел, теперь начнут разбегаться в порубежные земли, пытаясь уйти от наших сборщиков. Как уличи от Днепра ушли, помнишь? Нужно сделать так, чтобы им было незачем сниматься с насиженных гнезд, иначе наши труды окажутся напрасны.

Эльга тревожно смотрела на него, стараясь постичь смысл его слов.

– Подожди денек-другой, – попросил Мистина, видя, что в нынешнем смятении она его не поймет. – Мы будем знать больше. Дело прояснится, и станет понятно, как нам быть.

Эльга видела: он-то для себя уже что-то понял. Но отвернулась, не желая сейчас проникать в его мысли. Судьба не давала ей передышки. Гибель Ингвара разрушила ее прежнюю жизнь. Как бы ни складывались дела раньше, он все же оставался между нею и небом – ее муж и соправитель, русский князь, воин, отец ее ребенка, тот, кто должен был сохранить власть над сыном до самой своей смерти… Он и сохранил – вот только смерть эта пришла слишком рано. Святослав был достаточно взрослым, чтобы иметь свою волю, но слишком юным, чтобы мать могла положиться на него как на мужчину. Ей приходилось бороться с ним, чтобы его же защитить. И ни один человек на свете не мог, не имел права снять с нее тяготы этой борьбы.

Ей придется принять этот вызов. Нельзя позволить, чтобы ее считали слабой, а киевский стол при ней – пустым. Ни чужие, ни свои. Дай она сейчас слабину с чужими – и раздор перекинется прямо сюда, в землю Русскую, в Киев. И все труды Олега Вещего, Ингвара, ее самой пойдут прахом.

– Не огорчайся так, – мягко сказал Мистина. – Может быть, парни что-то скрывают и они все же попортили на Ярилиных гуляньях местных девок. Или Перезван поносил местного старейшину, козлом вонючим ругал. И это как началось, так и закончится.

– За пятьдесят трупов они не расплатятся. – Эльга покачала головой. – Прощать такое нельзя, в этом Святша прав. У нас уйдет на это дело все лето. Теперь кому-то же нужно туда ехать, в Перезванец?

– Да. Толковому человеку нужно съездить и все осмотреть на месте. Даже если иным… – он явно подразумевал Святослава, и Эльга это поняла, – не очень-то любопытно, из-за чего все случилось, глупо закрыть глаза на правду.

Не сказать, чтобы в этих словах заключалась вся мудрость источника норн, однако от них Эльге стало легче. Сколько лет она знала Мистину – и всегда он, умея скрывать в случае надобности правду от других, сам предпочитал знать ее как есть. Он по-прежнему был с ней, со всей его отвагой и изобретательностью, с размахом целей и решительностью в средствах. А главное – верностью, скрепленной пролитой кровью. Своей и чужой. Пока он на ее стороне, какой-нибудь выход найдется всегда.

Само присутствие Мистины успокаивало Эльгу. Уже долгое время они виделись часто, но всегда на людях, и она соскучилась по нему – по возможности смотреть ему в глаза, касаться руки. Хотелось побыть с ним подольше, поговорить, и пусть бы он снова рассказал что-нибудь о былых походах, а она бы слушала, мысленно возвращаясь в те времена, когда слышала это в первый раз. Когда они были молоды, а мир вокруг – ярок и свеж, и казалось, что все в нем происходит в первый раз.

Вот только теперь все не то, как десять лет назад…

– Тебе же пора идти? – полувопросительно произнесла она, помня, что он обещал ей заняться делом о резне в Перезванце.

– Я могу остаться, – Мистина приобнял ее и потянул к себе.

Она взглянула ему в глаза, и как всегда, когда она смотрела в них с такого близкого расстояния, в груди что-то оборвалось и забилось. Во взгляде его отражалось все то, что связывало их в эти пятнадцать лет. Незачем было говорить об этом, чтобы помнить.

Эльга подалась к нему и мягко поцеловала в губы. Он не шевельнулся и даже не ответил ей, понимая, что это не страсть, а только признание их неразрывной связи. Все то, что между ними было, не обесценивалось с течением лет. Но сейчас для этого не время.

– Ступай, – тихо сказала она, но так, что он понял: она и правда хочет, чтобы он ушел. – Благодарю тебя, – добавила она ему вслед, когда он уже двинулся к двери.

Этого было слишком мало, чтобы описать ее чувство к человеку, который, по сути, сделал ее тем, что она есть. Мистина возвел ее на киевский стол, и он не жалел ни себя, ни других, лишь бы она сияла над своей державой, как Утренняя звезда.

Но и это не было самым важным. И могучей властительнице невыносимо тяжко ее бремя, когда некого любить. Мистина тем и внушал Эльге благодарное чувство, что умел быть достойным ее любви и наполнял жизнь смыслом. Но как это объяснить? Нет таких слов.

Мистина оглянулся. Коснулся белой костяной рукояти скрамасакса на поясе, напоминая о данной клятве, и вышел.

* * *

Устроили беглецов из Перезванца хорошо. Дали место в дружинной избе – здесь ее называли варяжским словом грид, – кормили сколько влезет, выдали кому чего не хватало из пожиток. Это было кстати: Чарога и Стояня ушли из городца, спросонья не успев даже обуться. Но благополучие это мало их радовало. Чем больше они привыкали к мысли, что потеряли свой дом и соратников, тем сильнее ощущали свою потерю. Даже Велеб ходил оглушенный: ему мерещились лица и голоса отроков, среди которых он прожил целый год. А Чарога, прошедший с теми людьми через столько битв и опасностей, и вовсе не хотел смотреть на белый свет и весь день лежал, отвернувшись к стене. Кровных родичей Перезвановы отроки покинули более десяти лет назад – кто сам пожелал какой-то другой жизни, кого старшие сдали в ратники, не ожидая от парня дома особого толку. Дружина стала для них новой семьей, боярин – единственным отцом. Утратив всех разом, они ощущали такую же боль, как те, кто лишился всего кровного рода.

Велеба вновь окружали знакомые строения княжьего двора, да и в челяди два года спустя были почти те же люди – кроме двоих, погибших осенью, во время резни на могиле Ингоря. А вот в гридьбе обнаружились большие перемены. Живя среди челяди, с гридями Велеб общался мало, но в лицо всю ближнюю дружину знал. От прежних знакомцев осталось меньше половины. Два десятка погибли на Тетереве вместе с Ингорем. Еще десятка полтора ушли после его смерти: по большей части переместились к Мистине Свенельдичу, не надеясь поладить с юным наследником. Недостаток частично восполнили за счет людей, приведенных Святославом из Хольмгарда, но полной численности в пять десятков ближняя дружина еще не достигла. Юные соратники Святослава, составлявшие его круг, задирали нос перед «стариками» – гридями его отца, а те презирали молокососов, которые ни с кем страшнее соломенного чучела еще не сражались.

Если бы челядь и даже гриди, помнившие Велеба в лицо, не расспрашивали его о Перезванце, он мог бы подумать, что эти два года ему приснились. Как будто вчера это было…

…Через год после того как Велеб водворился на княжьем дворе, Ингорь, вернувшись из зимнего похода в дань, пышно отмечал имянаречение новорожденной дочери – долгожданного их с Ольгой второго ребенка. В княжьей гриднице поднимали чаши – за богов, предков и потомков, – ели, пили, пели и вспоминали былые походы. Челядь от такого множества хлопот сбивалась с ног. И вот однажды ключница отыскала Велеба в поварне, велела быстро вымыть руки, пригладила ему волосы и повела в гридницу. Он поначалу думал, что ему велят петь – в искусстве этом он уступал княжьим певцам, братьям Гордезоровичам, но и его песни, вывезенные с Ильмеря, наследие деда Нежаты, княгиня порой слушала с удовольствием.

Но дело оказалось вовсе не в пении. Велеба поставили перед плотным мужчиной среднего роста, лет тридцати, одетым в хазарский кафтан – из отбеленного льняного полотна, выше пояса обшитый узорным шелком. В ухе висела хазарская серьга, похожая на длинную серебряную каплю. Темные волосы острым мыском спускались на лоб. В лице его ничего примечательного не было, но оживленное выражение в довольно резких чертах делало его ярким.

– Ты Селимиров братанич? – воскликнул он. – Правда? А непохож!

От возбуждения лицо его чудно перекосилось: левая бровь поднялась выше правой, и, будто в противовес, правый угол рта под темными усами – выше левого.

– Лицом непохож, но одарен таким же отважным сердцем! – сказал Хрольв, Ингваров десятский, и похлопал отрока по спине. – Нам рассказывал Тормод Гнездо: его взяли в плен, когда он остался один, без своих людей, но с раненым отцом, и не бросил оружия, был готов защищать его до самой смерти.

– Тогда верю! – Перезван, заметно пьяный, встал и потянулся через стол обнять Велеба. – Ты знал бы, какой храбрый человек был Селяня! Мы с ним были почти как братья! Мы шли через Боспор Фракийский, со всех сторон по нам палили огнеметы, из нас только половина дошла до Килии! Но когда я Селяню там увидел, он даже в лице не переменился, будто не было ничего! Иди сюда, я тебе расскажу!

– Это Перезван, – пояснил Хрольв. – Он был в дружине Хельги Красного вместе с твоим стрыем, когда Хельги ходил на хазар и греков.

О заморских походах своего стрыя Велеб знал от него самого: в те шесть лет, что княжил в Люботеше, Селимир очень любил рассказывать родичам о своих странствиях и сражениях. Но слушал, как полагается, с почтением; сердце щемило от мысли, что для этого чужого человека, полянина родом с Роси, его, Велеба, родича память так же близка и дорога, как ему самому.

– Мы с ним были как братья! – не раз повторял Перезван. – Все зарубы вместе прошли: и в Самкрае, и в Корсуньской стране, и у греков, и у сарацин! Мы с Ольгом Красным с самого начала, с Самкрая. Никто тогда не верил, что он добьется славы, он тогда был просто бродяга, еще один варяг, только и радости, что сводный брат княгини, и то – побочный сын! А мы верили в него! Он был братанич Вещего – и доказал, что получил его удачу!

– А Селимир тебе рассказывал, как он в одиночку причал в Сугдее захватил? – подхватывали боярские ближние отроки.

– С десятком парней и двумя потаскухами!

– Врешь, там еще вина с ним было две корчаги!

– Песаховы конные трижды на перевал приступом ходили!

– Мы в первый раз тогда сражались в поле, я сам тогда был отроком вроде тебя!

– А против нас вышли Песаховы лучшие всадники! В железе с ног до головы!

– И было их раза в три больше, чем нас! Но мы стояли повыше, перед нами вот так стояли рогатки, – Перезван выложил из обглоданных костей на столе некое подобие полевого укрепления, – а по сторонам на склонах еще стояли эти греческие подсилки, «скорпионы», они метали по сорок сулиц разом. К третьему заходу там было уже столько их трупов перед рогатками, что кони спотыкались на скаку…

О Хельги Красном и его походах Перезван мог говорить без конца. Велебу он так обрадовался, будто нашел своего собственного братанича. Расспрашивал и о Селимире – о его жизни после окончания походов, о недавней гибели.

А когда пиры закончились, Велеба позвал княгинин тиун, Богдалец.

– Собирай пожитки свои, – велел он. – Княгиня тебя отпускает с Перезваном.

– Отпускает? – изумился Велеб. – Куда?

Первым делом он, конечно, подумал о доме, но никаких оснований для такой милости вроде не было.

– В твержу его, к Припяти. Перезван тебя в дружину берет. Поручился за тебя. Княгиня сказала, отрок честным себя показал, она ему верит. Ступай, поблагодари госпожу.

Поскольку сам Перезван состоял на службе у киевского князя, то и Велеб, переходя к нему, менял занятие, но не положение. Однако обрадовался перемене: вынужденно пребывать в услужении было унизительно для отпрыска столь знатного рода. А к тому же Перезван, часто повторявший, что они с Селимиром были как братья, и правда стал казаться кем-то вроде дальнего родича, а Велеб очень тосковал по родне среди чужих.

В Перезванце все тоже хорошо помнили Селимира. Сначала говорили, что Велеб, мол, непохож на родича, но потом привыкли к Велебу к такому, какой он есть. Особенно его полюбили за гусли – благодаря им всякий в дружине считал Велеба наравне с ближайшими своими друзьями. В Перезванце были и другие гусляры, но таково свойство этого искусства – оно располагает каждого к тому, кто им владеет.

Перезван Велебово пение очень ценил, любил слушать сказания о Волхе и Ящере, о Князе Морском, об острове Буяне, о деве Ильмере и прочие, что Велеб перенял от деда Нежаты. Охотно угощал его пением своих гостей, хвастал Велебом, будто родным сыном. Два года Перезван был Велебу вместо отца. Отзывчивый и благодарный, тот привязался к боярину и теперь с трудом верил в то зрелище, что запало в память, пока он бежал через двор с топором и тяжелым Нелюбовым щитом: сперва видно знакомую спину Перезвана в белой сорочке, а потом эта спина дергается, и боярин падает… на боках его огромные красные пятна на полотне… Он мертв… И при мысли этой Велеб невольно поворачивался и утыкался лицом в чужую старую подушку, пытаясь спрятаться от душевной боли.

Долгом их, уцелевших, теперь была месть.

Вот только кому мстить и как это сделать? Гриди рассказывали, что юный князь потребовал немедленного похода, чтобы покарать убийц, и многие из бояр его поддержали. Но еще не сказал окончательного слова Мистина Свенельдич, а поэтому и княгиня не говорила ни да, ни нет.

* * *

На другой день после приезда беглецов в грид явился светловолосый парень, которого Велеб не знал, но вчера приметил среди нарочитых мужей вокруг княгини. Для такого высокого положения тот был чересчур молод – не старше самого Велеба, а то и моложе на год-другой. Однако одет он был в белый кафтан с шелковой отделкой и серебряным тканцем[7] на груди, сшитый умелыми и заботливыми руками, на мизинце сидело витое золотое колечко, а держался он так уверенно и повелительно, словно сам был из князей.

– Вы как – вернуться туда не побоитесь? – спросил он, остановившись перед беглецами.

– Побоимся? – ощерился Чарога.

– Если все так, как вы сказали, то там сейчас такое… – Щеголь поморщился. – Кости на костях… Но делать нечего. Вы мне нужны.

– Тебе? – угрюмо глянул на него Чарога.

Ему было за тридцать, но перед этим парнем, вдвое моложе, он почему-то ощущал младшим себя, и это очень досаждало.

– А кто ты? – с дружелюбным любопытством прямо спросил Велеб. – Я лицо твое вроде бы знаю, а имени не припомню.

– Ха! – Тот дернул плечами, будто услышал очень смешную глупость. – Мой брат хочет расспросить вас еще раз, как все это было.

– Но кто твой брат?

– Мистина Свенельдич! – с таким выражением пояснил наконец щеголь, будто его спросили, кто повелевает громами небесными, и вынудили объяснять, что Перун. – А я – Лют.

«Дураки совсем, что ли?» – без слов договорили его выразительно поднятые ровные брови.

И Велеб сообразил, почему это лицо кажется ему знакомым. Лют походил на Мистину, как только могут быть похожи два человека с разницей в возрасте лет шестнадцать-семнадцать. Те же длинные светло-русые волосы, правильные черты, острые скулы, глубоко посаженные глаза, лишь у старшего брата имелась на носу горбинка от перелома, а у младшего лицо было более продолговатым и худощавым. И если Мистина источал повелительную уверенность, не делая лишних движений, то весь облик Люта дышал неудержимой гордостью – собой, своим родом и высоким положением.

– Вы пойдете со мной, поживете пока у нас на дворе, чтобы под рукой были, – продолжал он.

– И будьте благодарны! – добавил другой парень, стоявший у него за плечом. Темноволосый, со степняцкими глазами, внешностью он напоминал печенега-полукровку, но по-славянски говорил чисто и свободно, как на родном языке. – У нас многие думают, что от вас толку не будет. Вы же дважды выжили там, где погиб ваш вождь. Вы бросили на поле боя тела уже двух своих вождей! У нас таких назвали бы трусами.

– Что ты сказал? – Чарога с искаженным от злости лицом подался к нему.

– Тихо! – повелительно бросил ему Лют, одновременно плечом загораживая своего спутника. – Ильмет, закрой пасть. Если бы они не сбежали, у нас теперь не оказалось бы ни одного видока, и пришлось бы трупье допрашивать, что там случилось и почему.

– А если бы они не сбежали с Хазарского моря, мы бы не знали, как закончил Хельги Красный, – насмешливо дополнил Ильмет.

– Княгиня же хотела знать, как погиб ее сводный брат. Кто-то из вас был с Хельги на Хазарском море? – полюбопытствовал Лют.

– Мы трое были, – Размай кивнул на Чарогу и Стояню.

– У нас был такой князь, что ты… – Чарога бросил на Люта вызывающий взгляд. – Тебе за десять лет столько не содеять, сколько он за три года успел.

– Чего я не спешу совершить – так это погибнуть за тридевять земель. Я пока что возвращался из своих походов. И ходил в них не зря! – Лют многозначительно поднял мизинец с витым золотым колечком, видимо, знаменовавшим какие-то деяния, которыми он гордился. – Ну, так вы пойдете со мной или будете ждать, пока Хельги Красный родится вновь?

– Я в талях, – напомнил Велеб. – Моей судьбой князья владеют.

Несмотря на самый высокий род в этом гриде – не исключая и Люта Свенельдича, – Велеб менее всех имел право распоряжаться собой. Он не был рабом, но не был и вполне свободным. Род Люботешичей передал свои права на него киевским князьям. Завоевал это право Ингорь, но унаследовал Святослав. И теперь тот, тринадцатилетний отрок, имел над Велебом права родного отца.

– Ты же сын князя люботешского?

Велеб отметил: что-то не так. Потом сообразил: Лют не назвал его, как все, Селимировым братаничем. Видимо, Люту имя Селимира ничего не говорило, а вот родство Велеба с нынешним главой Люботешичей было важно.

– Княгиня мне позволила взять вас. Вижу, от тебя толк будет, – благосклонно кивнул он Велебу. – А вы? – обратился Лют к остальным беглецам.

Чарога отвернулся. Стояня насупился. Они знали, что за боярина и товарищей нужно мстить, но признать своим новым господином парня, лет на десять моложе их обоих, пока было не под силу. Если бы они знали, как Свенельдич-младший отличился на Деревской войне и за что получил свои награды, то примирились бы с ним легче. Но зимой он вместе со своим братом находился в другой части войска, шедшей к Искоростеню с юга. А рассказывать о своих подвигах Люту не приходило в голову: он был уверен, что о них и так знает весь свет.

Размай взглянул на Чарогу, потом на Велеба. Потом вздохнул:

– Я с тобой. Коли будут мстить за наших парней, за боярина… я пойду хоть… со всяким, кто поведет.

Они с Велебом оба были из десятка Ислива, потому и оказались в одной страже. Десяток в дружине – все равно что семья в роду, и Размай не хотел потерять то, что у него осталось.

– Берите пожитки ваши, и пошли, – не удостоив двоих оставшихся взглядом, Лют кивнул двоим уходящим на дверь.

Какие там пожитки – все на себе. Следуя за Лютом и тремя его спутниками через княжий двор, Велеб вздохнул. До чего же неровную, узловатую нить выпряли для него Рожаницы! Мать умерла при родах, стрый-князь погиб в сражении, самого взяли в полон, увезли сперва в Остров-град, потом в Киев, потом в Перезванец. Мотает по свету белому, как щепку в волнах. Потом опять на княжий двор попал, а теперь вот еще куда-то ведут, едва для приличия согласия спросив. Живут же люди всю жизнь на одном месте, только с ним такая незадача!

И что-то там впереди? Конечную цель свою Велеб видел в возвращении домой, но за три года привык к мысли, что это случится не скоро… Когда? Даже и загадать не на что.

Старый Свенельдов двор – он все еще назывался так, хотя сам воевода переселился из Киева в землю Деревскую лет десять назад – размерами и богатством почти не уступал княжескому. При Ингоре Свенельд занимал должность киевского воеводы, а потом передал ее старшему сыну. Им приходилось и содержать собственную дружину, и постоянно принимать гостей, поэтому, кроме нескольких жилых изб для хозяев и челяди, на дворе стояла гридница, немногим меньше княжьей, просторная дружинная изба. Поварня, хлебные печи, большой погреб-ледник, многочисленные клети, помещения для скотины говорили о немалом богатстве. Во дворе суетилась челядь, мелькало множество женщин, детей. Иной городец был беднее и размерами, и населением, чем этот воеводский двор.

– У нас даже поруб свой есть, – хмыкнул Лют, когда Велеб с ним поделился этим наблюдением, и кивнул куда-то клети, в сторону тына. – Отец еще устроил.

– Вы имеете право лишать свободных людей свободы? – вырвалось у Велеба. – Мой стрый был князем, мой дед, мой прадед… но никто из них никогда такого не делал!

Лют посмотрел на него с недоумением в ореховых глазах: он не понял, отчего паробок возмутился. Сам он своих дедов и прадедов знал понаслышке – и то лишь с отцовской стороны. С единственным братом он полжизни прожил в разных краях, и весь его род в привычном понимании составлял он, отец и сводная сестра Валка – от другой Свенельдовой хоти.

– Так у вас там все родичи, да? – спросил он потом, сообразив, в чем разница. – Деды старые указывают, а молодые слушаются.

– И как не слушаться – деваться некуда, – заметил Размай. – Если совсем кто от рук отбился, то изгнать могут.

Среди его товарищей в Перезванце таких было немало.

– А у нас тут дедов нет, только князь и воевода, – с непонятной Велебу гордостью ответил Лют. – А чужие наставлений не слушаются. Должники опять же… Что нам их, в зыбке качать?

Что такое долги, Велеб знал, хотя сам, конечно, сроду ни у кого не одалживался.

– Ну вот, здесь будете спать, – тем временем Лют завел их в дружинную избу с широкими помостами внизу и полатаями наверху, указал место. И поманил Велеба: – А ты – пойдем со мной.

Уже вдвоем они направились по деревянным мосткам через двор в гридницу. Еще с порога Велебу бросился в глаза среди оружников сам хозяин дома – Мистина Свенельдич. Одетый в простой белый кафтан (братья еще носили «печаль» по погибшему прошлым летом отцу), тем не менее воевода сразу был заметен даже в гуще людей. Но не только из-за высокого роста и мощного сложения. Что-то чувствовалось в нем, некая внутренняя сила; непонятным образом он привлекал взгляды, как огонь среди мрака.

Завидев Люта с его спутником, Мистина прошел в дальний конец гридницы и сел на высокое резное кресло хозяина дома. У Велеба что-то звякнуло внутри от ощущения, что внимание первого среди киевских бояр сосредоточилось на нем, но он велел себе успокоиться. Вины на нем никакой нет, и он может не робеть под чужим взглядом, встань тут хоть сам Ящер волховский.

Двое оружников последовали за Мистиной и привычно опустились на скамью по обе стороны от хозяина. Навидавшись русинской знати, Велеб сразу подумал, что это, видимо, бывшие телохранители: примерно ровесники Мистины, один по виду варяг, другой славянин, рослые, крепкие, хорошо сложенные мужчины с простыми смышлеными лицами и внимательными глазами. Надо думать, они сохранили полное доверие господина, хотя от прежней службы их отставил возраст. В телохранителях, ежечасно оберегающих жизнь вождя, держат людей в возрасте от двадцати трех до двадцати семи лет – когда уже есть сила и опыт мужчины, но еще сохраняются юношеские выносливость и быстрота.

Лют тоже сел на скамью слева от Мистины. Здесь он сразу переменился: самоуверенность исчезла с его красивого лица, уступив место сосредоточенности. О Велебе он будто забыл, теперь все его внимание было устремлено на брата: Лют прямо-таки смотрел ему в рот. Поглядывая на Свенельдовых сыновей, Велеб улыбнулся про себя: удивительно, как при почти одинаковых чертах в лицах этих двоих – Лют даже волосы носил такие же длинные, в подражание брату, зачесывая их назад и связывая в хвост, – отражается совершенно различный нрав и склад ума.

– Садись, Бранеславич, – Мистина в ответ на поклон кивнул Велебу на скамеечку, поставленную напротив, и окинул гостя быстрым пристальным взглядом.

Тот заслуживал внимания и своим высоким родом, и судьбой, и тем, что оказался чуть ли не единственным видоком при таком значимом деле. Лет восемнадцати или девятнадцати, выше среднего роста, крепкий, с простым продолговатым лицом, высоким широким лбом. Заметно подрос и возмужал за два года в Перезванце. Темно-русые волосы, густые черные брови, а глаза под ними… Взгляд вроде бы спокойный и твердый, но если присмотреться – затягивает, как в глубокую воду. И даже дружелюбное внимание – верхний слой – начинает казаться немного опасным.

Сидя перед хозяйским креслом, Велеб мог отвечать на вопросы, не повышая голоса. В этой половине помещения почти никого не было: только сам хозяин, его младший брат и двое оружников.

– Мы с тобой почти из одних мест, – Мистина слегка улыбнулся ему. – Ты из Люботеша, а я в Хольмгарде родился. Давай-ка, расскажи мне еще раз, что запомнил. Все с самого начала, что и как ты видел.

Велеб принялся рассказывать все сначала. Он заметил, что воевода слушает его, одновременно думая о чем-то, но какие чувства вызывает рассказ, угадать было нельзя. Взгляд Мистины, устремленный прямо ему в лицо, имел отстраненное выражение, будто эти серые глаза изнутри закрыты стальными заслонками.

Проведя семь лет в Перыни, Велеб повидал волхвов и теперь начал понимать, почему Мистину опасаются, хотя тот держится дружелюбно. В нем было нечто общее с волхвами: наверное, привычка смотреть глубже, чем внешняя видимость. Велеб почти чувствовал, как тот пытается мыслью проникнуть прямо ему в голову и увидеть то, о чем Велеб, возможно, не говорит. Отчасти было досадно: ему нечего скрывать. Но Мистина не так чтобы подозревал его в сокрытии истины – по злобе или боязни. Он привык не доверять почти никому. Даже самая страшная клятва сказать правду не означает, что ты эту правду услышишь. Поневоле, обманутые собственными глазами и мыслями, люди лгут чаще, чем нарочно.

Время от времени Мистина задавал вопросы.

– Перезван выставлял дозоры – как же те бесы сумели подобраться так быстро и незаметно?

– Я сам в дозоре и стоял, – Велеб не видел за собой вины, но с невольным стыдом опустил голову. – Я и видел, как они вдруг из тумана выскочили. Лестницы у них были. В ров попрыгали, оттуда лестницы под тын поставили и полезли, как муравьи.

– Лестницы? – казалось, Мистина с трудом в это верит. – Сколько?

Велеб подумал, вспоминая, с каких концов стены чужаки прыгали во двор:

– Примерно сказать, пять-шесть. Две первые – по сторонам вежи, остальные вдоль стены, где ров.

– Как они выглядели?

Велеб описал – и лестницы, и как чужаки несли их, по шесть человек каждую, на плечах. Все это было у него перед глазами, пока он брался за рог и трубил, и сейчас ясно стояло в памяти.

– Даже я это в последний раз видел, когда в Вифинии брали города, – заметил Мистина. – Это умели делать… Перезван и его люди умели, но кто еще? Ты не слышал, чтобы Перезван кому-то рассказывал про лестницы в Вифинии или еще где?

– Нашим… мне рассказывал.

– А чужим? Благожиту? Дреговичам?

– Благожит у нас не был ни разу, а дреговичам… Боярин раза три в гости ездил, к Поведу на Карачун и к Назоричам на Дожинки, но я не слышал, чтобы он там про Вифинию говорил. И потом, когда они к нам пировать приезжали… про добычу он рассказывал, а про лестницы чтобы – я не слышал.

– И часто они к вам ездили?

– Да каждый год раза по два. Как боярина к себе приглашали, так потом сами к нам ездили. А большой дружбы не было меж нами. Так – мир подтвердить.

– Ты когда-то бывал при их беседах?

– Всегда бывал.

– С чего так? – Мистина поднял брови.

– У меня гусли, – Велеб невольно оглянулся, будто искал свой «гудебный сосуд»[8] рядом с собой. – Были. Боярин при гостях мне всегда петь приказывал, а когда сам в гости ездил, тоже с собой брал.

– А, помню. Ты и нам тут раньше про Волха и деву Ильмеру пел. Где ж гусли твои?

– Там остались, – вздохнул Велеб.

О гуслях своих он очень жалел. Из дома привезенные, дедом Нежатой подаренные, они были ему дороги, как живой друг. Но где там гусли искать – голову едва унес. Пристыдил мысленно сам себя – сколько людей сгинуло, а ты о гуслях сокрушаешься!

– Ладно, давай дальше, – велел Мистина.

Велеб рассказывал дальше: как метался меж изб, пытаясь скорее разбудить товарищей, а тем временем у него за спиной чужаки убивали всех, кто выбегал им навстречу.

– Точно ли всех перебили?

– Может, вы так быстро бежать пустились, что не видели, кто еще остался? – дополнил Лют.

– Нет, – Велеб качнул головой. – Мы последние были живые. Я, прежде чем на забороло лезть, весь двор оглядел. Никого на ногах не осталось.

– И Перезван истинно мертв?

– Я видел, как его убили, – Велеб на миг опустил глаза. – Два копья… Щит ему нижним зубом цепанули и в сторону отвели, – по сложившейся в дружине привычке он изобразил руками, как это было, и по глазам слушателей видел, что перед ними это зрелище встает очень ясно. – А прикрыть его из отроков некому было…

– Что это были за люди, опиши, как они выглядели, – предложил Мистина. – Славяне, варяги, хазары?

– Да какие хазары? – Велеб чуть не засмеялся такому нелепому предположению. – Не варяги. Славяне, по всему видно, свиты обычные, из опоны, в руках копья, луки, топоры…

– Мечи были?

– Я ни одного не видел.

– Шлемы?

– Два… или три. Щиты были, вот что странно. У всех. Сделаны как обычно, но дегтем вымазаны. Черные и воняли.

Мистина переглянулся со своими людьми. Значение этого известия они оценили. В быту славянских оратаев щиту не находилось ровно никакого применения, а сделать его – и умение требуется, и лишние средства, ведь нужен умбон из железа, его под кустом не найдешь. В случае большой войны собираясь на рать, оратаи брали копья-рогатины, луки и обычные рабочие топоры, пересадив их на рукоять подлиннее. Щиты, как и шлемы, имелись только у оружников состоятельного вождя, способного содержать постоянную ратную дружину.

– Готовились, – обронил сидевший слева от Мистины мужчина с желтыми острыми глазами, резковатыми чертами лица и рыжеватой бородкой.

– И они умели с ними обращаться? – спросил второй – с продолговатым варяжским лицом и очень светлыми волосами. По-славянски он говорил свободно, но слышно было, что язык этот ему не родной. – С щитами?

– Как тебе показалось, у них был опыт? – уточнил Мистина. – Сражений, я имею в виду.

Велеб задумался. Чем опытный в обращении с оружием человек отличается от неопытного, он за эти два года хорошо уяснил.

– Д-да, – не совсем уверенно отозвался он. – Они были в бою… не в первый раз. Они… все делали быстро, словно все знали, куда бежать и что делать… Не суетились, не метались, но и не мялись, от трупов не шарахались. Но бились… – он еще раз заглянул в свои воспоминания о скоротечной битве, – наши лучше бились. Наши были опытнее. Даже я, – он чуть улыбнулся, вспомнив свою единственную мгновенную схватку с кем-то из чужаков, которого толком не успел разглядеть из-под щита. – Но тех оказалось уж очень много. На каждого нашего – человека по четыре, по пять…

– Ваших было с полсотни, значит, этих…

– Сотни две с половиной – три, – Велеб еще раз вызвал в памяти, как видел с заборола надвигающуюся на городец волну.

Тогда-то ему показалось, что чужаков с две тыщи.

– Три сотни с щитами и опытом! – повторил Ратияр. – Чьи же это могут быть? У Благожита разве есть оружники? И с кем он воевал, откуда им было взять опыт?

– Они кричали «Хотимир!», – напомнил Велеб. – А это, говорят, Благожитов пращур.

– Боевой чур у них был?

– Нет. Я не видел.

– И стяга не было?

– Не было.

– Кто у них был главный?

– Я видел перед воротами, когда уже все они вошли, одного в шлеме. Впереди бежал и орал. Но я его не знаю. Да и знал бы – они же морды себе все сажей вымазали.

– Чего? – Мистина переглянулся со своими людьми; это известие их поразило. – Сажей?

– Ну да. Будто ряженые в Карачун.

Мистина еще раз глянул на своих товарищей.

– Хрена се Карачун… – обронил Ратияр.

– И свиты на всех белые. Я еще подумал: будто из Нави выползли.

– Так, значит… без сажи вы могли бы их узнать? – сообразил Мистина.

– Они боялись, что вы их узнаете! – подхватил за братом Лют.

Велеб лишь развел руками. Он лишь видел, но не брался истолковать увиденное.

Ему задавали еще вопросы: кто был в городце из жителей, кто где находился, какое было добро, какая скотина… Он добросовестно отвечал, стараясь все припомнить. Когда его наконец отпустили, на смену ему в гридницу ушел Размай. Потом рассказал, что и его спрашивали почти о том же – с поправкой на то, что мог видеть он, почти все время сражения остававшийся на забороле.

– Завтра еще с теми двумя поговорим, но едва ли они что добавят, – сказал Мистина, отпустив Размая. – Это двое и потолковее, и лучше настроены на разговор.

– Дай я пойду тех двоих еще потрясу, – предложил Лют. – То-то и чудно, что говорить не хотят – а должны хотеть мстить за своего боярина любимого!

Мистина взглянул на Ратияра. У него была мысль, по какой причине двое других Перезвановых отроков не хотят говорить с киевскими боярами, но он сильно сомневался, что те двое тоже могли до нее додуматься.

– Но по всему выходит – дреговичи! – продолжал Лют. – Иначе к чему им рожи мазать?

– Чтоб страшнее было, – хмыкнул Ратияр.

– Людей Хельги Красного хотели напугать чумазыми мордами? – усмехнулся Альв. – Они ж не дети малые, они видали и похуже. На Боспоре заживо сгоревших…

– А те бесы об этом знали?

– Но они не охренели, а? – воскликнул Лют. – Вот так, ни за что, взять и вырезать чужую засаду? Если мы теперь вырежем у них три-четыре веси, то будем правы.

– Святослав жаждет крови, – напомнил Мистина. – Или славы, но тут обое рябое[9]. Эльга хочет от войны его удержать. Он еще слишком юн, чтобы воевать непрерывно. Если так бойко начать, то можно и до пятнадцатилетия не дотянуть. А другого сына у нее нет. Случись с ним что – и ее наследниками станут дети Тородда.

– Но что же поделать? – Альв развел широкими ладонями. – Кровь пролилась, пятьдесят четыре отрока да сам боярин с домочадцами – это не еж нагадил. Князь не может просто взять и утереться.

– Нет. Я вам больше скажу. Нам нужны новые данники, пока древляне не оправятся от разгрома, не выйдут из лесов, не разведут заново скотину и не засеют делянки. И здесь такой подарок – повод для войны с Благожитом. Я был уверен, что мне придется его придумать – а мне сами же дреговичи его на рушнике шитом поднесли.

Лют напряженно смотрел в лицо старшего брата. Его ум внушал Люту восхищение и робость – он не верил, что даже семнадцать лет спустя сам станет настолько умным. Понимание замыслов брата давалось Люту с трудом, и это было особенно досадно в таких случаях, как сейчас – когда он чувствовал, что от успеха зависит судьба державы.

– Жаль Перезвана, – вздохнул Альв, – и дренгов его тоже. Самкрай взяли, против конницы Песаховой выстояли, половину Вифинии прошли, огнеметы дважды прошли… и вот так вырезаны у себя дома невесть кем, какими-то йотунами с чумазыми рожами, не пойми за что и почему…

– Судьба! – развел руками Ратияр. – И похуже бывает, помнишь Радульва? Через какие хрипеня прошел человек, в сорока сражениях уцелел, а погиб от руки девки, и то по собственной же дури?

– Вот именно – судьба сама ничего не делает, – подхватил Мистина. – Все людскими руками. А люди просто так других людей не убивают, да в мирное время. Поссорься Перезван с местными из-за дичи или из-за девок…

– Если двое-трое сбегали тайком на игрища и попортили пару девок – это не повод вырезать полусотенную засаду, – Ратияр покачал головой. – Ну, прислали бы старейшины просить выкуп за обиду. Перезван бы заплатил. А так – это же война. Благожит хотел войны?

– То-то и странно, – Мистина взглянул на него. – С чего Благожиту такие подарки нам подносить?

– Да если бы он понимал, что это подарок!

– А мы хотим с ним войны? – тихо, с неловкостью из-за своей недогадливости уточнил Лют.

«Мы» – это круг русской и полянской знати, для которой война означала сегодня добычу, полон и ратную славу, а завтра – ежегодную дань мехами, медом, воском, полотном. Это было ему очень даже понятно: свою Деревскую войну Лют начал с удачного налета на Малин, привел скотину и полон.

Война подарила ему двух молодых жен знатного рода, за которых не было уплачено вено.

Мистина ответил не сразу, и Лют, за полгода совместной жизни успевший его узнать, видел, что брат отчасти раздосадован. Он еще не мог точно оценить положение дел, но уже знал – решению будет мешать борьба различных людских желаний. Войны хотела дружина и многие бояре, но не хотела княгиня. А с желаниями княгини Мистина должен был считаться больше, чем с желаниями бояр и даже своими собственными.

Мистина посмотрел на Люта, и взгляд его смягчился. У него всегда теплело на сердце, когда он видел это свежее лицо, этот наморщенный лоб, пушистые русые брови, приподнятые в отчаянном усилии мысли, эти ореховые глаза, в которых тоже отражалось мучительное желание поскорее все понять. Отважный, решительный, его младший родич отлично исполнял поручения, даже сложные и опасные, на него можно было положиться в любом деле – где ему заранее подробно объяснили, что и как. Надежных и храбрых людей Мистина всегда ценил, кто бы они ни были. Но вместе с Лютом в жизнь его вошла очень редкая гостья – любовь. И этим Лют помогал Мистине тащить тяжеленный воз всех его дел и обязанностей в куда большей мере, чем сам думал.

Мягким движением Мистина наклонился к нему ближе, будто хотел поведать нечто очень доверительное.

– Если бы, – понизив голос, начал он, – дреговичи не разорили Перезванец, мне пришлось бы самому устроить нечто в этом роде. Благожит – если это был он – избавил меня от мерзкой грязной работы. А теперь у нас есть законный повод пойти на Благожита и обложить его данью. Князь будет рад. Но прежде чем он поднимет своего «сокола»… Мы должны понять, что же там произошло.

Он выпрямился и откинулся к спинке резного сиденья.

– Из видоков уже много не выжмешь, надо самим смотреть. Поедешь?

– Я? – Лют даже приподнялся, едва веря в такую честь.

– Да. Ты справишься.

На самом деле Мистина, уже убедившийся, что в сражении его брат не теряется, хотел дать ему возможность поучиться работать головой. И возможность вполне безопасную. Правильно разгадает Лют эту загадку или нет – на дальнейшее, как Мистина уже понимал, это повлияет мало.

– Нужно осмотреть, что сейчас в городце: что взято, что оставлено, чьи стрелы, какие следы, – Мистина перевел взгляд с Люта на Ратияра и Альва, которых собирался отправить с братом вместе.

– Да не тянуть, – подхватил Ратияр, – сейчас ведь не зима, а там с полсотни трупов. Вилами придется собирать…

Все четверо невольно поморщились, вообразив зрелище, ждущее их в городце. Уже третий день тела лежат – и пока из Киева к ним доедут…

– Если подтвердится, что это были дреговичи, – продолжал Мистина, – Святослав возьмет свою месть с полным правом.

– А если… – осторожно уточнил Альв; он не произнес слова «нет», но все его услышали.

– Я, – Мистина голосом нажал на это маленькое слово, – должен знать, как все было на самом деле. – А князь… будет делать то, что нужно для блага его престола. Я собирался о дреговичах подумать позже… через год-другой. Нам нужно время, чтобы уладить все дела по-новому… и Эльга хочет заново ряд положить с данниками. Мы рассчитывали на пару лет без новых войн. Она очень хотела… Но что уж. Судьба с одним гостинцем дважды не приходит.

* * *

Прошлой весной об эту пору Лют собирался в Царьград с большим княжеским обозом – продавать отцовскую долю деревской дани. Но за этот год все так переменилось, что он не узнал бы собственную жизнь – если бы выбрал время оглядеться и осознать перемены. Год назад он, сын прославленного воеводы и миловидной челядинки, под надзором опытных оружников ездил по отцовским торговым делам. Правду сказать, тысячи людей проживают всю жизнь и умирают, повидав меньше земель, чем он успел к семнадцати годам. Теперь он носил белый кафтан в знак скорби по отцу, зато стал свободным человеком, вернулся из Деревов в Киев, приобрел прекрасный «корляг», греческий доспех-клибанион – добычу с убитого деревского воеводы Величара, – золотое колечко в награду от самой княгини, двух жен-полонянок и ратную славу. С воеводской долей добычи в Царьград поехали Рыскун и Евлад, а для Люта брат и княгиня нашли совершенно иное дело…

Еще зимой княгиня решила лето посвятить объезду земель и тогда же начала приготовления. Благодаря этому Святослав с ближней дружиной смог выступить сразу после прихода вести о гибели Перезванца. С ним шел его кормилец Асмунд и Лют Свенельдич с двумя десятками отроков. В Вышгороде к ним присоединился Ивор с тамошней частью большой дружины. Шли по Днепру на лодьях.

Дружина у сыновей Свенельда пока была общая, вернее, Мистина выделял брату нужное число людей. В этот поход Мистина отправил с ним два десятка – Ратияра и Владара. Зато у Люта имелись свои собственные телохранители, как у всякого боярина: свей Сигдан и полянин Искрец. Причем Искрец явился на смену Сварту, одному из первых телохранителей Люта, погибшему прошлой осенью в Плеснеске: какие-то древляне пытались убить Свенельдича-младшего. На походной свите Люта из белой орницы небесной молнией блестел очень дорогой меч на ременной перевязи – настоящий рейнский «корляг». На булатном клинке имелось «пятно» знаменитой мастерской, рукоять и перекрестье были украшены тонким узором из вбитых в бороздки кусочков серебряной и медной проволоки. Для такого юного молодца меч был невероятно богат. Но за время дороги вверх по Днепру Искрец и Вальдар кое-что рассказали Велебу о событиях прошлой осени и зимы. Люту, конечно, очень повезло родиться в семье прославленных воевод. Но когда судьба спросила, покажет ли он себя достойным этой чести, он делом ответил ей «да».

Вверх по Днепру шли на веслах два дня. За пару поприщ до Перезванца остановились и выслали вперед пять отроков под началом Ратияра – разведать, что в городце. Ведь те чумазые бесы, что его захватили, могли и не уйти, а остаться, засесть за стенами. Тогда киянам уже самим пришлось бы ладить лестницы и готовиться к приступу.

– Вот еще! – презрительно сказал Святослав, когда об этом упомянули. – Была охота! Мы просто сожжем их, как Искоростень. Пусть жарятся, если хотят, а если побегут, мы тут же их и возьмем.

– Если они сами Перезванец не сожгли! – воскликнул Ивор. – А могли, когда уходили.

– Сожгли его едва ли, – качнул головой Асмунд. – Я всю дорогу смотрю: если бы городец сгорел, тут у берега полно бы головешек в воде болталось. А вроде не было такого ничего.

Вернувшись на стоянку уже в сумерках, Ратияр рассказал: городец стоит целый и пустой, ворота открыты.

– И все трупье внутри, – закончил он, дернув носом и давая понять, что определил это по запаху.

– Так мы и не зря так далеко встали! – хмыкнул Ивор. – Туда теперь так просто не войдешь!

Ночь прошла спокойно, но Велеб почти не спал. В дозор Лют велел его и Размая не ставить: сказал, что утром они будут нужны ему бодрые, – но чувство жути не давало спать. Даже в Киеве, сколько бы ни говорили с Велебом о разорении Перезванца, в глубине души сохранялась детская надежда, что все это дурной сон. Но уже завтра утром от надежды и следа не останется. Он увидит их мертвыми – Перезвана и всех своих товарищей. Живой в его памяти городец превратится в разоренное место, залитое кровью, заваленное трупами, пропахшее мертвечиной. Что-то в душе упиралось: не хочу, не пойду! Но куда тут денешься – хотела курица нейти, да за крыло волокут. Не в том даже дело, что Лют Свенельдич теперь его господин и может приказывать. За погибших нужно мстить. А значит, вернуться на то место, где все случилось, и идти дальше.

Утром снялись не сразу. Поднялись до рассвета, всем было приказано снаряжаться, но дружины Ивора и Люта остались на месте. Пять десятков оружников Асмунд разослал по округе – убедиться, что никаких вооруженных людей поблизости нет. Вернулись они к полудню, не заметив ничего опасного. Местные весняки, виденные издалека, занимались пахотой, где-то уже сеяли, бабы возились в огородах.

– Ну, отправляйся, – выслушав их, Асмунд кивнул стоявшему рядом Люту. – У Ивора возьми в дозоры десятка два, а то накроют вас, как в верше…

– Благо тебе буди, свояк, я не дитя, – Лют ухмыльнулся и низко поклонился, будто хотел почтительным поклоном смягчить дерзость своих слов.

Как Велеб уже разобрался, эти двое состояли в близком свойстве: Ута, жена Мистины и, стало быть, невестка Люта, приходилась Асмунду родной сестрой. Поэтому они общались между собой по-родственному: Асмунд наставлял Люта, полушутливо пытаясь сбить с него лишнюю спесь, а Лют держался с подчеркнутой внешней почтительностью, сквозь которую просвечивало убеждение, что ума и своего хватит.

Но, сколь ни уступал Лют другим воеводам опытом, беречь себя и людей он был приучен очень строго, и самоуверенность его никогда не рождала легкомыслия и пренебрежения должной охраной. Два вышгородских десятка шли вместе с ним, чтобы держать подступы к городцу с луга и с реки, пока Лют со своими людьми будет находиться внутри.

Лютова дружина первой высадилась на той самой отмели, откуда отплыли беглецы. Тут же попалось и первое подтверждение их рассказа: тело Тешеня так и лежало под обрывом, на том месте, где его оставили. Над ним густо роились мухи.

– Мы же его похороним… потом… – спросил Размай, горюя о товарище, так глупо погибшем в шаге от спасения.

Не зацепись Тешень рубахой за какой-то выступ, не упади вниз головой – сейчас был бы с ними…

– Со всеми вместе похороним, – ответил Лют, глухо из-под полотняной повязки на нижней части лица. – Пошли.

Без влажных повязок дышать вблизи городца уже было нелегко…

Лют был сосредоточен, но не сказать чтобы опечален. Перезвана и его людей он совсем не знал, и перед ним это внезапное избиение лишь поставило задачу, какой ему еще никогда не доводилось решать.

По длинной тропе поднялись к луговине. Как и сказали передовые дозоры, ворота стояли нараспашку, но створки выломаны не были – их открыли изнутри. И ясно, каким образом: шесть лестниц, как говорил Велеб, стояли на дне рва, поднимаясь до верхушек частокола. Две по сторонам вежи, еще по две дальше вдоль стены. За воротами, на площадке вежи или на забороле не виднелось никакого движения. А смрад, разлитый над луговиной, яснее всяких слов говорил: там внутри только смерть…

* * *

К княжьему стану Лют со своей дружиной вернулся под вечер. Не говоря ни слова, отроки побросали вещи на берегу и полезли в воду: смывать трупный запах с кожи и волос. Уборкой тел они еще не занимались, но полдня ходили между ними и пропахли так, будто сами в Кощеевом подземелье побывали. Лица у всех были вытянутые и бледные. Оружники Мистины из десятков Ратияра и Владара были людьми опытными, но среди полусотни почерневших трупов, пролежавших в теплое время шесть дней, мало кто сможет прохаживаться невозмутимо.

Отроков отпустили отдыхать, а Лют и десятские отправились в княжий стан. Вожаки войска с нетерпением ждали, что покажут разыскания; Святослав горел желанием немедленно двинуть дружину на битву ради мести, воеводы скрывали тревогу. Они понимали, почему Мистина настоял на этом разыскании: все еще могло оказаться не так, как на первый взгляд, и тогда им предстояло принимать решение. Выбирать, чьей воле следовать – юного князя или его умудренной жизнью матери.

Перед княжеским шатром горел костер, окруженный бревнами для сидения. Лют пришел с влажными волосами, зачесанными назад; он не надел сорочку, и на выпуклой мышце правого предплечья был виден багровый шрам примерно полугодовалой давности.

– Откуда? – заметив это, вопросительно кивнул Велеб.

– Искоростень. Мы за рекой стояли, лес сторожили, а оттуда Величар со своими и ударил. Но я и не заметил – Лют засмеялся. – Мне потом уже Ратияр говорит: а что это у тебя рукав висит? Я смотрю: а там кольчуга прорублена, рукав в крови…

Места на бревнах больше не было, и Велеб с Размаем сели прямо на землю. Велеб принес в заплечном мешке рог – он нашел Сокрушитель Черепов прямо там же, где и бросил, на площадке Воротной вежи. Рог, что пробудил Перезванец в его последнее утро и поднял оружников на их последний бой, победителям не понадобился. Подавленный всем увиденным, Велеб смотрел на него как на уцелевшего друга, и его все тянуло положить ладонь на костяной бок – будто руку соратнику пожать.

Но еще больше его порадовали гусли. Он все-таки отыскал их – завалились за лежанку в дружинной избе. Одна из пяти струн порвалась, но еловое корытце и верхняя дубовая доска, приклеенная рыбьим клеем и по очертаниям похожая на длинное крыло, с головкой ящера на узком конце, а коня – на широком остались целы. Бесам в белых свитах, кто бы они ни были, гусли оказались без надобности. Играть пока было нельзя, но Велеб держал их на коленях и украдкой поглаживал; с сердца упал камень, как если бы родной человек был в смертельной опасности, но уцелел. Пропади они – как бы он пережил такую потерю, как бы потом деду в глаза взглянул? Велеб далеко не первый на них играл – когда Нежата подарил их внуку семь лет назад, они уже пережили три человеческих века. На верхней стороне их, под струнами, были вырезаны лебеди, а с тыльной – змеи и ящеры. Резьба наносилась в разное время и разными руками – прежние владельцы оставляли свои знаки.

– Сыграешь? – даже Лют, увидев их, взглянул на Велеба с новым любопытством.

– Струну достать надо, – Велеб показал порванную.

– А они из чего? Жилы?

– Нет, от жил звук короткий и тихий идет. У меня бронза золоченая. Звук совсем другой – громкий, мягкий. Слышишь? – Велеб осторожно тронул уцелевшие струны. – Будто у Князя Морского в бороде водяные струи играют. Самые лучшие из золота делают, да это не по мне пока.

– Золота? – Лют недоверчиво поднял брови. – Свистишь?

– Нет. Золото с примесью – железо, серебро, медь. Это хитрость настоящая. Но это у истовых умельцев, у старших волхвов. А я что… и поучился всего ничего.

– У Олстена спроси, – с сомнением посоветовал Лют. – Он тоже играет, у него должны быть. Хотя чтоб золотые – это едва ли.

Только эта находка и утешила Велеба. Все остальное… Отгоняя воспоминания, Велеб с усилием сглатывал. Желудок давно был опустошен, но принять что-то внутрь, кроме глотка воды, не хотелось.

Не то что Лют. Он этих людей не знал и, обладая, как и брат его, довольно прочным сердцем, после мытья достаточно пришел в себя, чтобы сейчас налегать на кашу и жаренную на углях рыбу.

– Так все и было, – рассказывал Ратияр. – Ворота не взломаны, те бесы в городец попали по лестницам через стены и ворота отворили уже изнутри. Перед воротами у них случилась драка с местными дозорными, но тех было всего трое. Пока воевода на подмогу подошел, они уже все полегли.

– Перезван до середины двора только добежал, – вставил Лют. – И люди его все там. В той половине, что ближе к воротам, почти никого нет.

По расположению трупов рисунок боя в городце был виден довольно ясно и в целом подтверждал рассказ уцелевших.

– Убиты все, кто в городце был, – Лют отложил миску с ложкой и вытер рот запястьем за неимением рукава. – Даже бабы и мальцы воеводские.

– Да ну! – в изумлении охнул Ивор.

Гриди и отроки вокруг зароптали.

– И полона не брали? – воскликнул Святослав. – Даже баб?

– Все бабы на месте, там и лежат, – Лют кивнул на Велеба, который точно знал, сколько и каких женщин было в доме у боярина. – Жена Перезванова, три ее челядинки и трое чад. Все, – быстрым движением он провел большим пальцем под горлом, чем очень напомнил Мистину. – Даже сорочки не драны, похоже, и не отжарили. Сразу зарубили, и все.

– Торопились… – дополнил Альв.

– Взято все добро, что подороже, – продолжал Лют. – Все укладки взломаны, вытряхнуты. Забрали все платье, порты, вплоть до исподних. Про кафтаны хазарские я уж молчу. Вынесено оружие все, щиты, шлемы. Из этого ни пряжки не оставлено.

– Трупы раздеты? – уточнил Асмунд.

– Оружие и пояса сняты. Что из платья на телах было, то не тронули.

– Да все наши почти в исподнем и побежали, – добавил Велеб. – Нас только пятеро одеты были. Мы с Размаем и те трое, что у ворот полегли.

– А припасы?

– Смотри! – Лют оживился. – Чудное дело. Из припасов почти ничего не взято. Рожь осталась! – выразительно подняв брови, он оглядел озаренные светом костра лица слушателей. – Репа лежит, бобы, горох! Хоть жабой ешь!

Богатство Перезвановых запасов он слегка преувеличил, но дело и впрямь было странное. В эту пору зерно прежнего урожая обычно кончается везде – у иных весняков его только до середины зимы и хватает. Запасы овощей тоже подходят к концу, и многие дотягивают до жатвы только на речной рыбе и лесных кореньях. Чтобы в конце весны бросить репу и рожь?

– Птица взята. Скотина была в загородке, загородка разломана…

– Да здесь эта скотина! – перебил Ивор. – Мы пять коров за день нашли. Сами гуляли, без пастухов, без ничего.

– И тут на берегу овчин свежих, содранных, шесть штук в кустах валялось, – добавил Асмунд. – Мои парни нашли. Они, видать, птицу взяли, овец зарезали на пожрать, а коров бросили.

– И это значит, что уходили они отсюда водой, – сказал Ратияр. – И пришли, и ушли по реке.

– Как викинги, – дополнил Альв. – Это называется «береговой удар»: сойти с корабля, поймать скотину на ближних пастбищах, забрать мясо и уйти.

– Но что это за чертовы викинги завелись у меня здесь? – с негодованием воскликнул Святослав. – Здесь им не Норейг!

– Стрелы нашли? – спросил Асмунд.

– Да, – Лют кивнул своему оружничему, и тот выложил тоненькую связку из четырех стрел.

У двух почерневшее от крови древко было обломано – из тел вынули.

– Стрелы как стрелы. Я вот не знаю, чьи они могут быть, – Лют покрутил головой, дескать, может, поумнее кто найдется.

Стрелы пошли по кругу; воеводы и гриди брали их в руки, осматривали и качали головами. Наконечники не варяжские; две были из тех, что назывались «аварскими», но о хозяевах они не говорили ровно ничего. У киян имелись такие же.

– А вы не видели, – держа в руках обломанную стрелу, Асмунд глянул на Люта, – они городец поджечь не пытались?

– Нет! – оживленно ответил Лют и глянул на Альва и Ратияра. – Мы искали, нет ли где следов поджога. Там вторая вежа, которая над рекой, в нее дверь топорами вынесена, внутри четыре трупа. Но они даже эту вежу поджечь не пытались! Теряли своих людей – там кровь на ступенях и под дверью, – но не подожгли! И все остальное тоже. Утром печей еще не топили, огня в городце не было, потому само ничего не загорелось.

– Я же говорил. Сгорел бы – весь берег в головешках был бы.

Вокруг костра помолчали. Каждый в уме складывал в кучу добытые сведения и пытался понять, что все это может означать.

– И надо думать, ни одного трупа с черной рожей не нашли? – Ивор полувопросительно глянул на Люта.

– Своих они всех до одного забрали.

– А ты как думал? – хмыкнул Асмунд.

– Ну мало ли… пропустили второпях.

– Почему они городец не сожгли? – Лют выразительно оглядел бояр. – Сейчас тепло, снега нет, дождей не было, дерево сухое. Там две крыши соломенные – большое ли дело подпалить? И теперь хрен бы мы там чего разглядели. А так, смотри, – он повернулся к Асмунду, – бабы и чада перебиты, хотя их можно было бы в челядь взять или продать. Рожь и овощ на месте – а на дворе не осень, время не сытое. Коровы не угнаны. Пришли и ушли водой.

– Ну так что все это значит? – подался к нему Святослав.

– Не местные, да? – Асмунд вопросительно глянул на Ивора, потом на Ратияра и Альва. – Тяжелый груз в челны не возьмешь. Потому взяли только платье и оружие – что подороже.

– А баб чего не взяли? – почти перебил его Лют. – И зачем было рожи чернить? Никого не взяли, убили всех, чтоб видоков не осталось. И то – рожи зачернили, чтобы если кто сбежит, – он кивнул на Велеба, – узнать их не мог бы. Тогда, выходит, кто-то, кого они знали. Из местных.

– Я говорил! – Святослав хлопнул себя по колену.

– Местные взяли бы и овощ, и скотину! – возразил Асмунд. – Местным нынче голодно, они рожь так просто, как песок речной, не бросят. И коров угнали бы к себе, не оставили бы по лесу гулять. Да и баб тоже…

– Баба – она птица такая, – усмехнулся Ивор и подмигнул молодым оружникам. – Всегда на что-нибудь да сгодится!

– Куда они могли отсюда уйти по воде? – спросил Святослав. – Не вниз же по Днепру – мы бы тогда их встретили.

Между Перезванцем и Киевом обремененная даже небольшой добычей трехсотенная неведомо чья дружина скрыться не могла: на такие случаи тут стояли городцы вроде Вышгорода. Не могла она прийти и с верховий Днепра: тогда на пути ее встал бы хотя бы Любеч. Оставалась Припять, уводящая в южные окраины дреговичских земель.

– И не вверх, – дополнил Лют, – тогда бы их в Любече видели. Мистина к Ведославу посылал, спрашивал: раз нет ответной вести, значит, не встречали там таких людей.

– А не сожгли, чтобы об этом деле как можно дольше никто не знал, – сказал Альв. – Полыхни тут городец до неба – со всех сторон бы народ сбежался, и кто-нибудь на них бы да наскочил.

– Ему же было бы хуже! – хмыкнул Ивор. – Вон удалые какие!

– Они хотели прийти и уйти скрытно. И у них получилось. Остался единственный след…

– Добыча их! – перебил Альва Лют. – Платье, оружие. То, что взяли в городце. Хазарских и греческих кафтанов в этих краях не водится. Где что всплывет…

– Я не буду ждать, пока само всплывет! – горячо воскликнул Святослав. – По всему же видно, что это местные! Черненые рожи!

– Они не взяли припас и скот, – напомнил Асмунд. – Местные уж верно взяли бы.

– Чтобы со следа сбить! Вот и не взяли! Но они хотели, чтобы их не узнали…

– Потому и кричали «Хотимир»? – напомнил Альв.

– Давай-ка, княже, утром еще на свежую голову поразмыслим, – Асмунд положил руку на плечо воспитаннику, пытаясь остудить пыл. – Не сейчас же, ночью, бежать.

– Мы можем ударить уже на заре!

– Ударить недолго, да как бы не промахнуться.

– Это местные! По всему видно! Благожит решил, что если в Киеве молодой князь, то ему все позволено! Он думает, что я побоюсь мстить за моих людей! Если бы мать это видела, – Святослав махнул рукой в сторону Перезванца, – и она сказала бы, что нужно мстить! Она знает, что значит месть!

– Прежде чем новые трупы делать, надо старые прибрать, – с необычной для него мрачностью сказал Ивор. – Завтра, княже, прикажи Перезвановых отроков хоронить. Это были наши люди.

Все притихли.

– Они и так уже все лисами погрызенные, воронами поклеванные, – негромко добавил Велеб среди тишины.

Было так больно в груди, будто один из тех наглых воронов оторвал кусок его собственного сердца. Иных мертвецов они с Размаем из-за изгрызенных лиц даже узнать не смогли. Потрясенный всем увиденным, он и сейчас еще имел подавленный и растерянный вид, покрасневшие глаза влажно блестели.

При мысли о трупах Святослав тоже остыл и притих. Вспомнилось Размыслово поле – грязь, размешанная со снегом, тела везде…

– Завтра придется их выносить, – подвел итог Асмунд. – Там и решим…

– Утро вечера удалее! – пословицей докончил Ивор.

Куда уж быть удалее, подумал Велеб, глядя на неохотно идущего к своему шатру Святослава. Его не оставляло впечатление, что юный князь не столько озабочен местью за своих людей, сколько просто жаждет поскорее победить кого-нибудь.

Юность видит только себя; чтобы начать думать о других, надо хоть немного зрелости…

– Ну, пойдем-ка спать! – Альв поднялся и сделал знак зевающему Люту.

Тот помотал головой:

– Заснешь тут! Глаза закрою – трупы вповалку лежат.

– Хагни рассказывал, на Ингваровой могиле то же самое было – полсотни мертвецов, все лежат, где упали…

– Да мы в том городце болотном такое же видели, – напомнил Владар. – Помнишь, как у нас на Моравской дороге коней угнали. Там тоже было с полсотни, или поболее чуть, да, Сигдан?

– Там полсотни, здесь полсотни… – пробормотал Лют. – Кабы не дреговичи, я бы подумал…

Велеб шел позади, прислушиваясь к негромкому разговору оружников. И вдруг наткнулся на спину Люта – тот застыл посреди тропы, глядя куда-то в темноту.

– Что там? – глянув ему в лицо, Альв насторожился.

Телохранители привычно заняли места по сторонам от молодого господина, напряженно вглядываясь в озаренное кострами пространство стана с белыми пологами шатров.

– Да нет, – заметив это, Лют махнул рукой. – Ничего такого. Я подумал просто…

– Что подумал?

– Да нет, – повторил Лют, но сосредоточенный на какой-то мысли, напряженный взгляд его противоречил успокаивающим словам. – Не может такого быть…

* * *

Никаких мертвецов Люту не снилось – не до них было. С трудом погружаясь в дрему, он ворочался и снова просыпался. В голову, как мураши на сладкое, лезли воспоминания о зиме, заснеженном русле реки Случи, городе Туровце на западной окраине земли Деревской.

И среди ночи Лют вдруг сел на медвежине, служившей подстилкой.

– Белые свиты! – потрясенно выдохнул он в темноту.

– Что такое? – Альв у другой стены шатра проснулся от движения. – Что случилось?

– Ничего… я смекнул… белые свиты! «Печаль»! Они, эти бесы, не навями притворялись, чтоб страшнее было. Они были «в печали!» А кто сейчас в печали-то ходит?

– Мы все, – Альв имел в виду киевское боярство, где почти в каждом роду с прошлой осени появились погибшие.

– А еще – они. Древляне, жма…

Минувшей зимой, уже после разгрома Искоростеня, пока Святослав с войском ждал возле Веленежа подхода угорской конницы, Лют и Хакон, младший брат покойного Ингвара, поехали в Туровец, чтобы привезти к Святославу Будерада – главу малого племени случан. И внезапно обнаружили, что в Туровце засел Коловей, Любоведов сын, а с ним три сотни древлянских ратников, ушедших живыми из-под Искоростеня и не намеренных сдаваться. Лют был готов к бою – в ту зиму удача не отворачивалась от него ни на миг. Но Коловей предложил такой выкуп за позволение ему с людьми уйти на Волынь, что Лют и Хакон согласились на эту сделку. Благодаря тому случаю Лют отлично знал о существовании трехсотенной древлянской дружины с весьма решительным вождем. Та, что уцелела, когда вся земля Деревская была побеждена и покорена.

Не будучи так умен и проницателен, как старший брат, глупцом Лют тем не менее не являлся и мог связать два конца не хуже всякого другого. Если Перезванец разорили древляне под началом Коловея, это объясняло почти все странности. Они пришли к городцу по воде, на челнах, куда не могли взять скотину и припасы. Они убили всех, кого достали: пленники могли бы их выдать. Они не подожгли городец, чтобы не созвать к нему всю округу и не дать местным вервям вовремя заявить о своей невиновности. Но они хотели, чтобы в Киеве узнали о гибели Перезванца и приписали ее дреговичам – отсюда крики «Хотимир!». «Они нарочно видоков живыми отпустили, – сказал Альв, когда уже укладывались в шатре спать. – Иначе там на отмели тоже ждали бы. У них люди есть: оставь десяток, и готово, всех бы постреляли, не дали уйти».

Оставалось неизвестным, чего древляне – если это все же были они – хотели этим добиться. Просто отомстить русам, нанести им ущерб, какой получится? Стравить с дреговичами? Мистина говорил, что случай удачный и что повод для раздора пришелся кстати. Но чтобы древляне доставили киянам удачный случай? Кто кого перехитрил? Лют отчаянно жалел, что Мистины нет рядом. Цена ошибки могла оказаться слишком высока.

Утром Лют первым делом поделился своей догадкой с Альвом и Ратияром. Этим двоим Мистина доверял, и Лют переносил на них часть своего уважения к брату.

– Но чем мы докажем? – сказал Ратияр, выслушав о новом обороте дела. – Белые свиты, припас, видоки перебитые… Если б хоть кого-то из них узнали!

– И это тоже! – Лют ткнул в него пальцем. – Были б местные, Перезвановы отроки могли бы хоть кого-то узнать. А древлян им знать откуда? Только на Размысловом поле и встречались! Рассказать? – Он кивнул в сторону княжеского стана. – Ведь если оно так – это все меняет. И тут у нас не начало новой войны, а продолжение прошлогодней!

Оружники переглянулись и дружно покачали головами.

– Не спеши, – посоветовал Альв.

– Ты ведь виноват окажешься, – дополнил Ратияр. – Ты Коловея с дружиной отпустил живыми.

Лют и сам ощущал свою вину. В тот зимний день это решение казалось наилучшим: ни он, ни Хакон не хотели терять в бою людей, уже когда вся война, по сути, была окончена, а в обмен на свою жизнь и свободу Коловей предлагал то, что Святослав очень хотел иметь – меч его отца, Ингвара, потерянный в час гибели. Древляне уходили куда-то на запад, на Волынь, и тогда было не важно, что станется с ними дальше. Чем могли угрожать могучей земле Русской эти три сотни израненных, оборванных изгоев, утративших свою землю и роды?

Но вот не прошло и полугода, как обозначились перемены. Прими он тогда, близ Туровца, другое решение – и разгрома в Перезванце могло бы не случиться и были бы живы все те люди, которых он вчера видел мертвыми. От этой мысли Люту стало зябко.

Он лишь недавно получил право и возможность сам принимать решения. А цену его ошибкам жизнь сразу назначила высокую…

– Там со мной был Хакон. – Для других этот довод мог снять с него вину, но самого Люта не очень убеждал. – То есть я был с ним. Он – княжьего рода и князю стрый. Он был главным.

– Хакона здесь нет. Винить будут тебя, а через тебя – Мистину.

Подвести брата Лют вовсе не желал – ему было отлично известно, каким сложным стало их положение в Киеве после гибели Ингвара. Но ценой молчания могла оказаться война, которой не хотела Эльга, да и Мистина, в общем, тоже. Сейчас не хотел.

– Все равно же это только твои догадки? – попытался утешить его Ратияр.

– Чем больше думаю, тем сильнее верю. Вот… чуйкой чую!

– Чуйку к присяге не поведешь. Князь тебе не поверит. Ты только даром себя виноватым выставишь, но Святослав своего решения не переменит.

«Князь жаждет крови», – вспомнились Люту слова брата. Он и сам каждый день наблюдал боевой задор юного князя. Одними догадками его не перебить.

«Нам нужны новые данники… повод для войны – подарок… я был уверен, что придется его придумать», – говорил Мистина. Выходит, что догадки Люта о древлянах шли вразрез с желаниями его брата.

Почему же Мистина был так недоволен? «Эльга не хочет войны…»

Какое место княгиня занимает в жизни Мистины, Лют разобрался еще зимой. С ним самим Эльга тоже была очень ласкова, и Лют, хоть и не очень много об этом думал, считал ее солнцем своего мира – повелительницу Руси, прекрасную, как Утренняя звезда, и любимую его братом. Ее поцелуй перед дружиной он считал главной своей наградой за возвращение Ингварова малого стяга – а данное вместе с тем золотое колечко лишь памятком. И Лют вспоминал о том поцелуе каждый раз, как колечко на собственном мизинце попалось ему на глаза. Если бы виновниками беды оказались древляне, княгиня огорчилась бы, но и вздохнула с облегчением – это избавило бы русь от немедленной новой войны. Лют, как и Мистина, хотел бы ей угодить, утешить…

Однако… Кроме блага Эльги, еще было благо ее державы. «Судьба с одним гостинцем дважды не приходит»…

– Благожит все равно виноват! – видя мучительное раздумье на подвижном лице Люта, Альв утешающе похлопал его по плечу. – Он ведь обещал Перезвану мир на своей земле, когда Ингвар с ним ряд клал про городец. А ряд порушен. Благожитова вина.

– Потому что, – Ратияр поднял палец, – коли ты князь, то какой ни выйди раздор меж землей твоей и небом, крайний – ты!

Часть вторая

От Невидья до Перунова камня идти было с два поприща. Яра проделывала этот путь каждое утро: такой урок ей определила сама Толкун-Баба. При жизни многих поколений здесь ходила только одна женщина или дева; если же марушкам, «белым» дочерям Толкун-Бабы, приводилось навещать камень полным числом – девять, – то они шли одна за одной, след в след, издавна сложившимся порядком, и каждая знала свое место в этой череде. Плотно набитая, но очень узкая тропинка приводила на ум сказки о путеводном клубке: тонкой нитью она тянулась через рощи, сосняки, склоны оврагов, то петляя средь бурелома, то устремляясь прямо вперед. Она выходила к броду через ручей, и приходилось перебираться по камням, торчащим из воды, чтобы на том берегу вновь поймать кончик этой едва видимой нити. Пролегая через заросли «Перуновой травы», она совершенно скрывалась под пышными зелеными перьями высотой Яре по пояс. Чтобы видеть, куда ступаешь, она осторожно раздвигала их тонким посохом из еловца. Часто хотелось ускорить шаг – поймать или хотя бы увидеть этот вечно убегающий с глаз чудесный клубок.

Тайную эту тропу знали только свои, близкие к Невидью люди. Пути, которыми к Перунову камню ходили жители Хотимировой волости, с нею не пересекались. Только однажды, две осени назад, в пору, когда выбирают соты, Яра повстречала здесь пчеляра-бортника: тот шел с коробом на спине, источавшим запах меда. Завидев юную деву в белой свитке, он не кивнул, не поклонился – для его глаз она считалась невидимой. Зато остановился, снял короб с плеч, вынул половину хлеба – вторую половину оставил под бортевой сосной – и кусок медовых сот. Дары он положил на подвядший лист лопуха, а сам сошел с тропы и двинулся дальше по кустам. Яра подобрала хлеб и мед – это было оставлено для нее, как другая половина хлеба – душе дерева. К тому времени она прожила в Невидье уже пять лет и выросла с мыслью, что отличается от обычных людей. Привыкла, замечая их краем глаза, смотреть будто сквозь них, не встречаясь глазами. Она тоже «не видит» пчеляра, что горбится под тяжестью короба. Но хорошо видит дары, оставленные им за проход по «кудесовой тропке».

Жители Хотимировой волости поляну посещали часто, и тропы, ведущие сюда с другой, человеческой стороны, были куда шире, чем от Невидья. Трава здесь не росла, вытянутый серый валун лежал на подстилке из прошлогодней листвы. От Яры требовалось каждый день обметать его метелкой из можжевеловых ветвей, убирать трехдневные подношения и выбрасывать в ручей, очищать от налетевшего сора три чаши – углубления на поверхности камня. Вода из них считалась целебной, и люди приходили сюда, чтобы промыть ею больные глаза.

«Эти чаши Перунова коня копытами выбиты, – давным-давно рассказывала Яре мать, когда приносила ее, двухлетней девочкой, на поляну. – Гнался Перун за Змеем, скакал во весь опор, а Змей юркнул под камень и у себя в норе укрылся. Проскакал Перун по камню, конь его три раза копытами огненными ударил да и прямо на небо взвился. А следы остались».

«Так, значит, змей здесь, под камнем, и живет?» – спросила у матери Яра, когда была уже постарше, лет шести.

Шероховатая, чуть зернистая, прохладная поверхность серого камня наводила на мысль о жесткой шкуре Змея, и смотреть на нее было страшно.

«Живет он в подземелье глубоком, – мать приобняла ее. – Лазеек туда много. Здесь – одна».

«А еще где?»

«Под камнями большими. В водах глубоких. В ямах, под пнями, под кореньями. А бывает, – мать вздохнула, – у иного человека сердце – лаз в подземелье Змеево».

Яра тогда очень испугалась этих слов. Ходила, присматривалась к чужим людям – в Хотимирль к отцу часто ездили чужие с разными делами, которые мог разрешить только князь, – и если кто ей не нравился, то мерещилась в груди у него черная дыра, ведущая прямо к Змею. Если рубаху снимет – будет видно. От таких людей она старалась держаться подальше.

Переселившись в Невидье, однажды Яра рассказала про эти дыры в сердцах Толкун-Бабе. Та улыбнулась и погладила ее по голове.

«Придет час, – сказала она, – научу тебя эти дыры и через платье видеть».

«А нельзя сейчас?» – на всякий случай спросила Яра.

Без особой надежды: она уже знала, что всякому знанию свое время.

«А коли Змей на тебя из норы глянет – знаешь, что делать?»

«Нет», – со стыдом призналась Яра.

«Прежде чем Змея глядеть, надо с ним управляться выучиться. А это в один раз не выйдет».

Ученье было делом долгим. Отправляясь в Невидье, Яра знала: она проведет там семь-восемь лет, а выйдет назад в белый свет уже невестой. Если она пыталась вообразить себя взрослой и умеющей справляться со Змеем, то видела совсем другую деву, похожую скорее на Кариславу, чем на себя саму. Взрослая жизнь – совсем другая жизнь. Путь туда лежит через тот свет. Яра отправилась в Невидье восьмилетней девочкой, и путь ее обратно к живым продолжался вот уже почти семь лет. До конца его оставалось не так долго…

Яра шла не торопясь – была та пора года, когда сама земная грудь с каждым вздохом источает блаженство и человек с каждым шагом наполняется им. Вдоль тропы цвела земляника, а на прогалинах меж берез зеленовато-белые продолговатые ягоды зарумянились с одного боку. Не удержавшись, Яра срывала такие ягодки, бережно прижимала к губам, стараясь перенять с них поцелуй солнца, и тот долго еще держался на них. Теплое, немного тревожное, будоражащее томление растекалось по телу, хотелось бежать через лес, навстречу кому-то, неся ему этот поцелуй, как драгоценный, божественный дар… Вот только кому? Кто встретится ей там, впереди? Кому она передаст в поцелуе это томление, саму душу и судьбу свою?

Этого Яра не знала, но невольно ускоряла шаг. Молодое существо ее стремилось навстречу неведомой судьбе с бесстрашием, свойственным только ранней юности, верящей, что жизнь припасла для нее лишь добрые дары. И березы, как подружки в игре, бежали вместе с ней; листва уже полностью распустилась и заливала зеленым шорохом ветви. Кроны беспрерывно волновались, и казалось, при сильном порыве ветра они могут оторваться и полететь, будто ветрило, сорванное с мачты. А что, если успеть уцепиться и полететь в зеленом облаке – высоко над лесом, выше и выше, к синим небесным полям, к белизне пушистых Перуновых овечек… Яра прямо видела, как летит, как расстилаются внизу леса, поля, реки… Дух захватывало, перед глазами мелькали солнечные пятна, и она останавливалась на тропе, опустив веки, медлила, чтобы прийти в себя.

Такие полеты опасны – сумеешь ли воротиться? Найдешь ли в небе обратный след?

* * *

Толкун-Бабе не приходилось убеждать Яру в том, как сильна власть рода над человеком. Яра с детства знала это немногим хуже, чем сама Толкун-Баба. Навь показала ей себя во всей мощи и навсегда отбила охоту противиться своей доле. Яре шел седьмой год, когда при родах умерла ее мать. Княгиня до того рожала пять раз, но в живых остались только двое чад: Яра, первый плод утробы, и Будим, ее брат. Отец все надеялся, что Мокошь пошлет еще хотя бы одного-двух сыновей, но мальчики умирали почти сразу, как появлялись на свет. Видно, тяжко им было на том свете без матери – последний увел за собой и княгиню.

Тогда Яра впервые увидела Толкун-Бабу – ранее девочку не допускали до тех обрядов, где появлялась старшая из вещих женщин Хотимирова рода. Но знать она о ней, конечно, знала. Самые маленькие слышали, если слишком шалили: придет Толкун-Баба, заберет и в ступе столчет! И вот она пришла. Но не за Ярой. Принесла лишь помело – одно из трех своих священных орудий, служивших к тому же и знаком власти. Два других – ступу и пест – обычным людям даже видеть не полагалось. И теперь она пришла, чтобы пустить помело в ход – смести останки сожженного тела с прогоревшей и остывшей крады.

С Толкун-Бабой явились три ее «белых» дочери, и Яра в изумлении смотрела заплаканными глазами, как три незнакомых женщины в белой одежде прибираются в доме и разбирают материну скрыню. Толкун-Баба достала сорочку из запасов княгининого белья, туго свернула ее, приговаривая что-то, опоясала черной нитью, потом отрезала часть белого плата и повязала на скрутку из сорочки – получилась лелёшка, вроде тех, которые нянчат девочки, но совсем другая…

Поначалу Яра смотрела на лелёшку с ужасом – Толкун-Баба своими руками сотворила ей новую мать взамен умершей и сожженной на краде. Слепым полотняным лицом та смотрела из чурова угла за ходом поминальной стравы. Яру послали отнести ей угощения, и она повиновалась дрожа. В лелёшке теперь пребывала часть души матери, но какой ужасной была эта перемена! Девочку и тянуло к лелёшке, и отталкивало.

Толкун-Баба подозвала девочку к себе. Яра подошла с решимостью отчаяния. Она знала, что эта небольшого роста морщинистая старуха во всем белом – самая мудрая, самая могущественная в земле хотимиричей. Толкун-Баба ведает, как сироте дальше жить. Оставшись без родной матери, Яра тем самым перешла под крыло к старшей матери всего рода и с покорностью ожидала ее воли.

Глаза у Толкун-Бабы оказались светлые, серовато-голубые, будто разбавленные весенней водой. Но добрые и грустные, и Яре снова захотелось плакать.

– Матушка твоя добрая и честная женщина была, у дедов ее с почетом примут, – сказала ей Толкун-Баба. – Как душа с телом расстается, то идти ей до дедов и бабок ровно сорок дней. И покуда идет она, нужно лелёшку-материнку кормить, поить, чтобы душеньке сил на долгий путь достало. А как минует сорок дней, ты эту материнку возьми себе и спрячь получше. Береги ее, а как будет печаль на сердце, достань, покорми и скажи: матушка моя, покушай и моей беды послушай. Расскажешь ей свое горюшко – она и поможет тебе.

Яра заливалась слезами от острой боли потери, и поначалу только об этом она и могла лелёшке рассказать. Но становилось легче: мать не ушла совсем, огненные ворота крады и желтые пески родовой могилы не отделили ее от дочери совсем.

Близилась осень, и Яра стала понимать из разговоров, что после Дожинок у отца вновь появится жена. Князю Благожиту не было еще и тридцати – не старый человек, отец всего одного сына, он не мог жить остаток жизни вдовцом. Роду Хотимирову нужна хозяйка, мать живой чади.

– Вы не тужите, не бойтесь, княгиня новая вам не чужая, – утешал Яру и Будимку перед свадьбой отец. – Она матери сестра родная меньшая. Пятая дочь Истимирова. Ей как раз срок замуж идти, дед Истим и дает нам другую дочку взамен первой. Вот нам всем какая судьба вышла.

Дед по матери, Истимир Будимыслович, жил не так далеко и несколько раз в год навещал старшую дочь с зятем. Но всю его чадь, особенно женскую, дети не знали. Было им тревожно: а вдруг новая княгиня окажется злой? Мало ли сказок они знали – о том, как мачеха после смерти родной матери берет детей и уводит в дремучий лес. А там будешь идти через чащи дремучие и болота зыбучие, пока не придешь к избушке, где вокруг стоит высокий тын. А на каждом колышке – по голове человечьей…

Но того, что оказалось взабыль, они никак не ожидали. Яра увидела новую княгиню на второй день свадьбы. Вот родичи двумя печными ухватами воздели покрывало перед лицом новобрачной, та подняла глаза… И Яра вскрикнула. Перед ней стояла мать – живая, и не бледная, с запавшими глазами, как девочка видела ее в последний раз, а свежая, румяная, с веселым блеском в очах.

Яра едва не упала: от потрясения будто пол содрогнулся под ногами. А потом пошла вперед – как во сне, стремясь прикоснуться к видению, пока не растаяло. Мать увидела ее; в глазах мелькнула улыбка, она протянула руки навстречу Яре и обняла ее. Девочка прижалась к ней и зарыдала от облегчения: случилось то, чего, как ей говорили, никогда не может случиться. Мать откликнулась на призывы встать, звучавшие над могилой, вновь явилась приветить своих детушек… Яра и Будимка не сироты, их родная мать воротилась к ним из Нави…

Девочке даже казалось поначалу, что так всегда и бывает: стоит любому вдовцу жениться, как в новой жене вернется прежняя. Для того и нужны все длительные, сложные обряды погребения, поминальных страв и призывов на могиле мертвой проснуться, делаемых через девять, двадцать и сорок дней после смерти. Немудрено, что для этого приглашают саму Толкун-Бабу: вся мудрость живых и мертвых нужна для такого сложного дела!

Поначалу мать плохо помнила прежнюю жизнь: не признавала ни людей в Хотимирле, даже отцовых родичей, не находила, где что лежит. Яра сама ее водила по двору и по веси, показывала, гордясь, что может помочь. Эти маленькие странности ее не смущали: уж очень большим счастьем было то, что закрылась та холодная пропасть одиночества и бесприютности, в которую она было рухнула зимой. Отец ходил веселый, и казалось даже, что весь мир вокруг посвежел и помолодел вместе с новой Благожитовой княгиней.

Однако дива еще не закончились.

– Послушай, что скажу тебе! – Однажды весной мать посадила Яру близ себя и взяла ее руку в ладони.

Яра тогда уже ловко умела прясь очесы, как полагается в ее годы, но на руки матери смотрела с восхищением и почтительной завистью к ее умениям. Поначалу Яра видела разницу: теперь у матери было немного другое лицо, и могила заметно омолодила ее. От невест, что еще ходили на девичьи попряды, ее отличал только женский плат, сложным образом обвивавший голову, шею и плечи. А походка у нее стала легкая, девичья, движения порывистыми, смех звонким. Но это ничуть не мешало Яре. Глядя на обновленную мать, она часто видела у нее за спиной как бы дерево – или тень дерева. Чудное это было дерево: оно вроде бы здесь, совсем рядом, можно рукой коснуться, но верхние ветки его уходят на небеса. Прежде мать была не такая – добрая, но слабая здоровьем, быстро устававшая, почти всегда – с «брюхом», из-за чего ей то и дело недомогалось, и Яра привыкла ее беречь и не утомлять. Из Нави она воротилась женщиной-деревом, неутомимой и легкой, и даже зубы у нее теперь были все на месте…

Яре казалось, что ни с кем в семье мать не чувствует себя так хорошо, как с ней вдвоем. И девочка радовалась тайком: новая мать принадлежала ей полнее, чем прежняя. А глаза ее, голос остались прежними, и спустя немного времени Яре уже казалось, что та всегда такой и была.

А теперь Яре пришел срок узнать, чем ее радость была оплачена.

– Отпустила меня Навь, но взамен службы требует, – сказала мать. – Пришел твой срок ей послужить.

– Как это? – Яра слегка оробела, но не так чтобы испугалась.

Она куда меньше стала бояться Нави, всего, что связано со смертью, после того как столь страшное горе, как потеря матери, разрешилось ее возвращением.

– Толкун-Баба желает, чтобы ты к ней пришла и пожила у нее, послужила ей, а она тебя всякой мудрости обучит. Зато как вырастешь ты и настанет тебе срок замуж идти, ты уже будешь сама мудрой девой: будешь ведать всякие зелья, всякие клюки чародейные[10] превзойдешь.

– И меня тоже выучат… с того света обратные следы находить?

– Это уж как Толкун-Бабе поглянется. Угодишь ей – она такому научит, что мы сейчас и вздумать не можем.

Собрались они в первое же погожее утро. Никому не сказали – мать предупредила Яру, что дело у них тайное и о нем нельзя говорить ни с кем. Разбудила ее чуть свет. Крадучись они двигались по избе, чтобы не потревожить отца и брата. Мать хотела ее покормить, но Яра не могла есть – ее трясло от волнения и предчувствия какой-то очень большой, очень важной перемены. Она видела, что мать тоже волнуется и притом ей весело – как будто они затеяли тайком от ближников некую шалость. В эти мгновения мать едва ли не казалась Яре почти такой же девочкой, лишь выше ростом и во взрослом уборе.

Вдвоем они вышли со двора; держась за руки, пробежали по тропке через луг и углубились в лес. Свет весеннего утра казался особенно ярок и живителен, свежий воздух был напоен силой; так и хотелось прыгать, и мнилось, он сам поднимет над землей. Но Яра не прыгала, захваченная предчувствием перемены. Вот-вот она сделает важный шаг от дитяти к взрослой деве…

Миновали знакомую рощу, где Яра гуляла, сколько себя помнила, и собирала ягоды, еще пока мать не умирала… Прошли, поклонившись, поляну с Перуновым камнем. Перебрались по камням, едва видным из высокой весенней воды, Каменный брод на Смородинном ручье. Уже возле того берега Яра все же поскользнулась и соскочила одной ногой в воду. Пришлось садиться и менять мокрый чулок на сухой из запаса в коробе.

Дальше начался другой лес: здесь было больше сосен, чем берез, а сосны ведь не то, что подружки березки – такие рослые и важные, что Яра посматривала на них с благоговением. В каждой из них теперь живут чьи-то деды, наблюдают тайком, и Яра шла ровно, степенно, чтобы не осрамиться под этими испытующими взорами.

Шли они долго, как показалось Яре, она устала, ноги заново промокли по весенней сырости. Но девочка не ныла. Толкун-Баба живет со своими дочерьми в самом Закрадье, а туда дорога долгая – сорок дней. Яра не удивилась бы, если бы столько и пришлось идти, но у матери не было с собой никаких пожитков и припасов. Да и у нее самой лишь коробок за спиной, а в нем две сорочки, гребень, рушник и лелёшка. Поминальную лелёшку Яра кормила и сейчас: так велели. Иногда у нее мелькала пугавшая ее мысль: мать вернулась, потому что душа ее задержалась в лелёшке, а если лелёшку не кормить и не беречь, то мать снова исчезнет. Навь была сложна для понимания, но Яра и не пыталась охватить ее мыслью, как не пытаешься увидеть разом все небо. Чтобы понимать все, надо быть такой седой и морщинистой, как сама Толкун-Баба, а до того ей предстояло прожить еще не одну жизнь.

– В Невидье народу множество, но ты как войдешь, поначалу никого не приметишь: они для тебя незримы, – наставляла ее по пути мать. – Как ступишь за порог – по левую руку увидишь лохань и на краю рушник. Ты лицо умой, рушником оботрись. В лохани будет мертвая вода – как ты очи промоешь, и откроются у тебя глаза по-иному. Увидишь перед собой стол накрытый. Ты с хозяевами поздоровайся, попроси позволения сесть. Тебе голос ответит, но хозяев ты не увидишь. Не бойся, садись и ешь. А как поешь – тогда увидишь, что будет…

Мать находила дорогу там, где не было никаких тропок, вела девочку по мощенным среди топи гатям, в обход бурелома. Но вот она остановилась и взяла Яру за плечи.

– Дальше мне нельзя, ты одна ступай. Вот туда, – она показала рукой, – увидишь глубокий овраг, стало быть, близка уже Навь. Спускайся и иди, пока не увидишь высокий тын…

– А на нем головы человечьи?

Как ни крепилась Яра, но сейчас, когда мать вот-вот готова была опять оставить ее одну, да еще среди дремучего леса, ей вновь захотелось плакать.

– Там коровьи черепа, – шепнула мать, будто украдкой, хотя кто здесь мог их слышать. – Не бойся. Навь нужно знать, а не бояться. Для знающего человека страха нет.

– Но я не знаю ничего! – Яра в отчаянии вцепилась в ее белую свиту с широкой красной полосой.

– Пока что за тобой бабки приглядят. В роду у нас мудрых матерей довольно – их мудрости тебе на первое время хватит. Увидишь мышку – угости ее чем-нибудь, значит, бабки пришли. А дальше будешь учиться – и знание придет. Главное, учись прилежно – и никогда уже не будет тебе страшно. Ведь страх – он от слепоты, а вежество очи в душе отворяет.

Мать прижала к себе девочку, поцеловала в лоб, повернула и легонько подтолкнула. Яра обернулась, но лицо ее спутницы стало строгим. И вдруг ясно вспыхнуло понимание – это не мать, это совсем другая женщина! Пусть и похожая, но другая! Недаром же все в Хотимирле называют ее Кариславой, а раньше она была Даромила… И это открытие так напугало Яру, что она вновь повернулась и поспешила вперед.

Шагов через десять она обернулась – но на том месте, где они простились, уже никого не было.

Белый свет, мир живых, покинул Яру. Кругом расстилался темный лес – межа Нави, мира мертвых. Навь ждала ее, желала службы, обещала одарить мудростью.

«Только не стой! – вспомнились наставления по пути сюда. – Нужно непременно вперед идти».

Стоять на месте было страшно: стоило замереть, и начинало казаться, что тебя вовсе нет. И Яра отважно пустилась вниз по склону глубокого оврага – туда, где ждала ее загадочная, жестокая и щедрая Навь…

* * *

Подойдя к опушке, из-за хорошо знакомого куста лещины Яра выглянула на поляну. Так рано здесь редко кто бывал, но если возле Перунова камня обнаруживались люди, Яра не показывалась, давая им время уйти. Иное дело, если у камня ее ждала Карислава – она нарочно приходила сюда порой, чтобы повидать Яру. Подходя к кусту, Яра всякий раз выглядывала на поляну с теплым чувством ожидания – а вдруг?

Кариславу Яра видела нередко и не замечала перемен, точнее, свыкалась с ними в той же мере, в какой они приходили, и не замечала, что свыкается. Да и в Кариславе она смотрела на что-то куда глубже сокрытое, чем глаза и брови, когда-то сделавшие для нее вуйку точным подобием матери. Иначе Яру позабавило бы наблюдение: она сама в пятнадцать лет стала почти такой же, какой была Карислава в первый год замужества, а Карислава тем временем приобрела более сильное сходство с той Даромилой, своей старшей сестрой, которую Яра когда-то потеряла. За эти семь лет Карислава выносила троих детей, и теперь у нее росли сын и две маленькие дочки. А Яра осознала, что мачеха-вуйка старше ее всего на семь лет, и теперь смотрела на нее скорее как на сестру, чем как на мать.

Матерью она за эти годы привыкла считать Толкун-Бабу, хотя уже знала: по человеческому счету та приходится ей прабабкой.

Но Карислава приходила к Перунову камню всего три дня назад. Выглядела она немного смущенной, то и дело принималась смеяться, но Яре казалось, что за смехом та пытается скрыть досаду.

– Отец Будимку из дому прогнал! – созналась она наконец, когда Яра уж слишком к ней пристала. – Выдумал, будто… ой, не могу… – она опять засмеялась и закрыла рот рукой.

– Да что? – теребила ее Яра.

– И что ему на ум взошло… выдумал, будто Будимка глаза пялит…

– Куда?

– Что это ты, говорит, с матери глаз не сводишь…

– С чьей? – не поняла Яра. – С бабы Жданы?

– С меня! Не тебе, говорит, на мачеху слюни пускать, когда она тебе по крови та же мать родная…

– Зачем слюни пускать? – Яра ничего не понимала.

– Женить тебя рано, отец говорит, так ты уж себя помни, а не то зашлю тебя в лес к волколакам еще года на три, вовсе домой показывать не велю, ни летом, ни зимой!

– Куда Будимке жениться! – изумилась Яра. – Он ведь дитя еще!

– Не такое уж дитя. Тебя на год моложе. Иных женят в его годы – и он бы справился, пожалуй! Меня уже ростом выше.

Своего единственного родного брата Яра не видела все эти семь лет. Тому, что ему потребуется знать, он обучался у деда Лукомы. В памяти сестры сохранился расплывчатый облик кудрявого мальчика; мысль о том, что он может жениться или пылать к кому-то похотью, казалось нелепой, но раз Карислава говорит… Божечки, да ведь ему пятнадцатый год!

– И что он?

– Ушел к лесным. Разобиделся, – Карислава опять засмеялась. – Ну и к лучшему. Пусть опомнится.

– Так он что… взабыль… – Яра смутилась и растерялась.

– Я-то баловать не дам, я не из тех мачех, что от старого мужа на его сынка молодого зарятся! – строго сказала Карислава и приосанилась.

– Да разве ж я на тебя подумаю такую глупость, душенька моя! – Яра кинулась ее обнимать. – Я же тебя пуще света белого люблю!

И подумала: так, наверное, и Будимка любит Кариславу пуще света белого, он ведь не раз в месяц ее видит, а в одном доме с ней живет. Хотя ведь сестра матери – по крови та же мать.

Но сколь ни нелепым это было, Яра не удивилась. Отстранившись, она любовалась Кариславой: в начале третьего десятка лет красота ее находилась в самом расцвете. Румяное лицо, прямые и широкие русые брови, чуть толстоватый крупный нос, зато какие яркие губы, а на них всегда улыбка горит, будто пламя, и сверкают белые ровные зубы – только взглянешь, и хочется засмеяться от радости. Кариславу любили все – она будто притягивала к себе и ласковым обращением, и всегдашней веселостью, а главное, тайной силой вежества. Яра надеялась, что и сама будет привлекать к себе сердца, когда вернется в белый свет. Ведь перед тем как прийти в Невидье, Карислава прожила там те же семь лет. Бедный Будимка, должно быть, сам не понял, как в его сыновнюю любовь проникли нечистые помыслы. Ведь Карислава лишь белым женским платом отличается от девицы-красы из сказок, ради которой за тридевять земель ходят.

Вспомнив этот разговор, Яра усмехнулась и подумала: может, еще новости будут. Но сегодня на поляне было пусто. Только камень лежал, будто тот самый клубок, к которому привела тропка-нить. Яра бывала здесь каждый день и всегда приближалась к камню со странным чувством: будто здесь завершается не вся тропа-нить, а лишь ее ближний кончик. Десятая или сотая часть длины. А сама тропка ныряет под камень и уводит дальше – через иное бытие. И каждый раз ей казалось, что стоит сделать еще шаг – и она увидит этот новый путь, в сто раз длиннее прежнего. Под иным, низко нависшим вечно темным небом, где лишь сонный месяц гуляет днем, а омраченное солнце – ночью.

С метелкой из ветвей еловца в руке, Яра подошла, оглядывая камень и часть поляны перед ним. Не раз она видела здесь змей, черных и серых, с ломаным узором на спине, напоминающим Перунову молнию. Они прятались под самый камень, но Яра их не боялась. Карислава верно сказала ей семь лет назад: для знающего человека страха нет. Эти змеи хранили родовую душу хотимиричей. Каждое утро, от дня возрождения Перуна, когда змеи выходят из своих глубоких пещер, и до осени Яра приносила две чистые глиняные плошки, наливала в них свежего молока и ставила под камень. Каждое утро она ощущала, что держит в руках жизнь и счастье тысяч людей, и оттого сама себе казалась сильной, как земля, но легкой и прозрачной, как ветер.

Но сегодня на палой прошлогодней листве, среди тонких стрелок травы и зеленых клочков мха, ничто не шевелилось. Яра приблизилась к камню, взглянула на оставленный кем-то круглый сыр в ветошке – вчера утром его не было, видно, после кто-то приходил. И замерла.

Вся обширная серая поверхность камня была усеяна каплями воды. Камень будто плакал.

Яру охватил жар. В ушах зашумело, в глазах потемнело. Но она все смотрела, пытаясь убедиться, что ей не мерещится, и не решаясь прикоснуться к холодной, шероховатой серой шкуре священного камня.

И чем дольше Яра смотрела на камень, тем более темными казались эти капли. Не светлыми, как роса, а красными, как кровь.

* * *

Марушкам в белый свет не дозволялось выходить без большой нужды, и Толкун-Баба передавала людям вести через прислужниц-чернавок. В Хотимирль от нее пришла Костра – худощавая бойкая женщина средних лет.

– Весть тревожную прислала тебе, княже, матушка наша, – сказала она, поклонившись Благожиту. – Утром нынешним заплакал Перунов камень горькими слезами, кровавыми. Худые времена роду Хотимирову слезы его возвещают.

– Какие это худые времена? – опешил Благожит.

– Или смерть чью безвременную, наглую, неурожай, скотины мор… или войну, может, – объявила Костра.

Чернавки привыкли исполнять должность вестниц, и иные из них находили радость в передаче дурных вестей, будто мстя белому свету за то, что сами в нем не прижились.

– Дайте божечки тому, кто зло на нас мыслит, чтоб его свело и скрутило! – Благожит горестно всплеснул руками. – А у нас еще овес не сеян! Чтоб тому злыдню ручки скрутило как крючки, а ножки как кочережки! Кабы ему со света белого сгинуть! Кабы его Перун молнией треснул! Чтоб его буря забурила! Чтоб его тьма затемнила!

Собравшиеся при виде серой вестовщицы родичи подхватили за ним:

– Чтоб тех злыдней огонь взял! Чтоб давило задавило! – со всех сторон слышалось бормотание.

Встревоженные Хотимировы внуки отводили душу, давая себе время опомниться, чтобы осмыслить новость. Костра, в серой сорочке из грубого льна, в серой свите, с серым платом на голове, стояла молча, похожая на тень среди живых, ярких родовичей.

– Что сказала Толкун-Баба: нужно жертвы принести, чтобы беду отвадить? – спросила Карислава. – От посевов, от скотины, от людей!

– А как беду отводить, – Костра повернулась и поклонилась княгине, – сказала матушка, ты сама ведаешь.

Это была правда: способам отводить всевозможные беды от человека, от семьи и рода, от скотины, от селения и полей Карислава обучалась целых семь лет.

Но от чего именно оберегаться? Созвали мудрую чадь с окрестных весей. Князь жил у подножия холма, где располагался древний родовой городок. Основал его сам Хотимир, пращур всего рода; в его память сами они называли себя хотимиричами, а прозвище дреговичей, людей болотных, им дали соседи. За несколько веков потомки Хотимира расселились по округе, и близ городца оставался только род старшего сына. Как почти все славянские городцы, Хотимирль стоял на возвышенности – песчаном холме, окруженный валом и тыном. Внутри вдоль вала стояли длинные избы-обчины, где мужи Хотимировой волости собирались на совет и на пиры.

Развели огонь в обложенном камнями очаге, угостили деревянных Деда и Бабу, попросили о совете. Князь и княгиня сидели во главе стола, он – справа, она – слева. На другом конце стола устроился дед Лукома – Благожитов вуй, лесной отец. Вырастив сыновей и овдовев, он не стал брать другую жену, а лет пятнадцать назад ушел жить в лес, где зимой обучал парней-«волколаков», а летом собирал целебные травы. Благожит и Лукомир так и сидели, как Перун и Велес на верхнем и нижнем краю мира, а между ними, как род людской, расселись в два ряда главы родов.

– Велес-то наш стар, а не то выкрал бы с неба Зарю-Зареницу, – шепнул соседу Собивой из Богушиной веси и тайком кивнул на Кариславу.

Напротив седобородого, но крепкого, как дуб, старика, рядом с мужем-средовеком румяная княгиня и правда была как заря красоты и юности.

– Дочь моя, Яронега, сама вчерашним утром слезы кровавые на Перуновом камне застала, – стал рассказывать Благожит. – Да ведь молчит камень, не молвит словом человеческим, что за гроза, что за беда идет. Самим надо мыслить, отцы, что за напасть да как ее избыть.

Стали перебирать всевозможные беды: мор на людей и скотину, неурожай – то ли высушит посевы, то ли вымочит, то ли градом побьет, то ли молнией сожжет. Но приметы на урожай были неплохи, всходы дружны, и погода не обещала измениться к худшему. Смерть, война – пока все здоровы, на это верных примет не имеется. Порча, колдовство чужое? Так вроде не ссорились ни с кем. Решили, что пока явной беды никакой нет, проделать обереги на самое важное: посевы, скотину и жилье.

Начали с Перунова камня. Сам Благожит, как Перунов старший жрец-владыка, возглавил шествие через лес, а за ним шли отцы всех семей. Обнесли по кругу на железном совке горящие угли с можжевельником, дымом очищая поляну, полили камень молоком.

Выйди, Перун, с неба, как нам треба,

Сам не пойдешь – сыновей пошлешь.

Одного с острым мечом,

Другого с долгим копьем,

Третьего с жарким огнем!

Пусть разрубают, рассекают тучи грозовые,

Пусть гонят за леса дремучие,

За болота зыбучие,

За горы толкучие.

Пусть падут на лес, на болото, на гору,

А поля наши огради, Перун,

Правой рукой, каменной стеной,

От грозы, от хмары, от перунов[11],

На том кланяемся тебе низким поклоном… —

говорил Благожит, и сорок мужей вслед за ним отвешивали поклоны священному камню.

На другой день княгиня повела весняков ограждать поля. Возле Хотимирля издавна сеяли рожь, лен, горох, овес. Покрытые первыми всходами полосы, яровые и озимые, протянулись во всех удобных для пахоты местах, не считая тех, что в этот год отдыхали. В огромном венке из трав и ветвей, с первыми цветами, с красными лентами, надетом поверх плата и почти прикрывавшем лицо, княгиня напоминала богиню Солонь, сошедшую на землю. Вслед за своим земным солнцем обходя одно поле за другим, жены и мужи повторяли «чары» – оберегающие заклятья. Сам воздух звенел между рощами, и мерещилось, будто из священных сильных слов позади идущих волшебной силой воздвигается каменная стена до самого неба, ограждающая посевы от любого мыслимого зла.

Старики заново обошли стадо – хотя недавно, при первом выгоне, уже творили обряды, призванные защитить скотину от волков и болезней. Однако для самого главного обряда, требующего особой хитрости, призвали на помощь Невидье…

На исходе ночи, еще перед зарей, когда садилась над вершинами растущая луна, из леса выскользнула вереница белых теней. Если бы увидел кто, как они плывут по тропе через луг к Хотимирлю, белые с ног до головы, скупые и легкие в движениях, неслышные и проворные, то поседел бы разом. Непокрытые головы, распущенные волосы у всех девяти – и юных дев, и зрелых женщин, и даже у старух, – яснее слов говорили: эти жены и девы не принадлежат к людскому миру, они – посланницы Иного.

Но никто не мог их видеть: весняки спали в избах, а если кто и не спал, то не посмел бы носу высунуть за дверь.

Возле чура у крайнего двора гостий уже ждали приготовленные Кариславой вещи: соха, лопата, две стрелы и белая козочка. Без единого слова – в таком деле разговоры под запретом, – повинуясь знакам седой старухи, марушки живо принялись за дело. Три – юные девушки – впряглись в соху, три – средних лет женщины – встали позади, чтобы сохой управлять, старуха взяла за веревку козочку, отвязанную от столба-чура, другая – две стрелы. Одну стрелу Толкун-Баба вонзила в землю возле чура, а потом шествие двинулось посолонь вокруг веси, проводя борозду. Земля здесь была притоптана, сошник едва царапал ее, разбрасывая пыль.

Первым разом, добрым часом,

Доброю порой, утренней зарей,

Пошла бела козочка вокруг нашего дворушка…

Толкун-Баба первой выпевала строки «чар», восемь марушек подхватывали за ней. Горава с козочкой шла впереди, за ней – соха с тремя «пахарями», позади сохи – Бережана со стрелой. Замыкала шествие сама Толкун-Баба: держа между ног рукоять метлы, она будто ехала на ней, с ловкостью, удивительной для такой старухи, но выработанной многолетней привычкой.

Козочка копытом стучала, к отцу-Перуну взывала:

Ты поставь, Перун, медян, железный, булатный тын

Стену каменную со всех четырех сторон,

От земли до неба, от востока до запада,

От лета и до севера, за тридцать за три версты,

За тридцать да за три поприща,

На тридцать саженей в землю глубиной

Створы медные, вереи железные.

Месяц светлый, Перунов гром!

Покрой лес листом, луг травой, небо звездой!

Покрой род Хотимиров младым месяцем, частыми звездами.

Месяцем обсади, звездами огороди!

Отголоски умело выпеваемых чар долетали и до изб, проникая через запертые двери и затворенные заволоки. Казалось, чары повторяют не девять, а девяносто раз по девять голосов, все деды и чуры Хотимирова рода, призываемые с того света на помощь живым. Но даже слыша их, никто и думать не смел выйти взглянуть на таинственный обряд: без позволения заглянувший в Навь останется в ней навсегда. Невидье служило сторожей на межах белого света и Нави: для Нави его населяли живые, для людей – мертвые. Марушки могли общаться и с этим светом, и с тем, и главной их заботой было следить, чтобы ни из яви, ни из Нави никто не пересекал границу не в срок и неположенным порядком.

Огороди светлым солнцем,

Обтычь звездами частыми,

Освети ясным месяцем.

От прирозов, от прочи, от прикосов, от изурока,

От ведьмы киевской, от совы дунайской!

Что с земли пришло – в землю поди,

Что с воды пришло – в воду поди,

Что с ветра пришло – на ветер поди,

Что от злого человека пришло – на него пади!

Но вот шествие обошло селение по кругу; соха замкнула борозду возле того же чура. Девушки оставили лямки и взялись за лопату. Женщины проворно спутали козочке ноги. Толкун-Баба подошла с длинным ножом: рукоять у него была костяная, а верхняя часть черена раздваивалась и образовывала подобие бараньих рогов, загнутых на две стороны. Козочку уложили к подножию чура, там, где смыкались начало и конец борозды. Толкун-Баба перерезала ей горло, побрызгала кровью на подножие столба. Девушки вырыли яму. Раздавался стук: под рыльце лопаты, окованное железом, попадались старые кости и еще что-то твердое – останки таких же обрядов, проведенных в былые года прежними коленами Хотимирова рода.

Козью тушу и две стрелы зарыли, яму засыпали. Девять марушек во главе с Толкун-Бабой встали полукругом, в своих белых сорочках и свитках образуя земное подобие светлого месяца. Распущенные длинные волосы обливали станы, будто лучи.

Обошла козочка вокруг нашего дворушка,

Сидит себе на воротах в червонных чоботах,

С огненным мечом, с долгим копьем,

Что доброе – пропускает,

Что злое – прочь отгоняет! —

закончила Толкун-Баба свои чары, и все девять посредниц поклонились на четыре стороны.

Луна скрылась, небо посветлело. Закончив свое дело, белые тени так же неслышно удалились по тропе через луг. Днем Благожит пошлет отроков с дарами к Перунову камню – благодарность тому свету за покровительство и защиту.

Яра, как старшая из дев, шла третьей с конца. На середине луга она оглянулась. В веси было тихо, тын Хотимирля темнел на светлеющем небе. Выглядел он высоким – по сравнению с полузарытыми в землю низкими избами с их дерновыми и соломенными кровлями, – и неприступным. Но Яра знала: явись сюда враги, истинной защитой всей Хотимировой чади станет та «каменная стена», что выстроена чарами. А без помощи богов и чуров никакие твержи не спасут.

* * *

У подножия столба еще виднелись следы недавней копки земли, когда через несколько дней к Благожиту явились усталые и встревоженные вестники – два отрока из соседней к востоку, Велесинской волости.

Благожита вестовщики застали в поле: дождавшись полнолуния, сеяли поздний овес. Столь важное дело прерывать нельзя, и пришлось обождать, но Благожит приметил у края поля Вересеняка и Ночву, а с ними еще двоих отроков – в тех годах, когда присматривают невест. Лица их Благожиту показались смутно знакомыми, но он лишь посматривал на них с беспокойством, сердцем чуя – не к добру эти нежданные гости.

А когда дошел до края поля, то забыл про овес сразу.

– Будь жив, княже! Чтоб росло выше леса стоячего! – Пришельцы поклонились князю, кивнув на борозды, потом Кариславе, опустившей наземь пустой короб от семян. – Прислал нас отец, Путислав, из Велесина.

– Путиславу поклон. С чем прислал? – Благожит старался хранить спокойствие, но его напряженный взгляд обшаривал лица, будто пытался прочитать в чертах то, что ему вот-вот скажут.

– С дурной вестью, – посланцы потупились. – Не прогневайся, княже, но беда пришла…

– Объявились вороги на Припяти, – начал тот, что был старше, лет семнадцати, и выше второго на полголовы. – От Днепра, люди говорят, идет сам Святослав, князь киевский, с воинской силой могучей. Селения жжет, посевы топчет конями, людей кого жизни лишает, кого в полон берет. Те волости, что близ Днепра, говорят, совсем вразор разорил.

Благожит не сразу ответил, стараясь уложить в мыслях это известие – слишком большое и грозное. Будто ни с того ни с сего ледяной водой окатили. Божечки мои, да разве ж можно так – человек важным делом занят, а тут… Святослав киевский? Вразор разорил?

– Вот отчего плакал камень слезами кровавыми… – охнула Карислава.

Беда была не из ряда тех бед, что порой случаются – неурожай либо мор. Благожиту ни разу в жизни не приходилось воевать, и от неожиданности он никак не мог поверить. Казалось, здесь ошибка – может, Святослав киевский кого другого хотел воевать, да заблудился?

– Весть Повед некий послал, – второй отрок почтительно взглянул на княгиню. – Передают от волости к волости… Дней десять тому беда пришла.

Благожит взглянул на своих, обернулся к жене.

– От руса, пожалуй, белой козой не откупишься! – в сердцах князь взмахнул кулаком. – Кабы ему со свету сгинуть со всем его родом вместе! Кабы его огонь спалил, трясца схватила, мора задушила!

– Что мы будем делать? – Княгиня, чуть побледневшая, прервала поток проклятий.

– Людей созывать! Совет держать! Пойдем! – Благожит кивнул в сторону веси. – Найдите Будимку… – начал он, обращаясь к своим веснякам, но опомнился: сына-то сам из дому согнал. – Отроков созывайте: пусть по весям расходятся, мудрую чадь созывают. Да не мешкая – дело спешное.

– Так не все еще досеялись, – заикнулся было старик Ночва.

– А не отобьем руса, жать здесь будет некому и нечего! Эх, чтоб весь их род огнем спалило!

Махнув рукой, Благожит решительно зашагал к веси. Карислава поспешила за ним, прихватив пустой короб.

* * *

Князь Благожит в роду хотимиричей пользовался уважением. По внешности человек обычный – среднего роста, светловолосый, со светлой бородкой на впалых щеках и с крупным, заметно выдающимся вперед носом, – он с юных лет отличался прилежанием к хозяйству и уважением к обычаям и старым людям. Здоровый, не вялый, не унылый, он тем не менее лучше себя чувствовал среди старух и стариков, чем среди отроков и молодцев, своих ровесников. А со стариками ему и приходилось сиживать чаще: отца он лишился, едва женившись в первый раз, и во всех княжеских делах постоянно нуждался в совете. Его сближала со стариками склонность делать дела неспешно, как полагается, не пытаясь учудить нечто новое. «Нового ничего на свете белом не придумать, деды все видали и нам заветы оставили, – наставлял он собственного сына, Будимира. – Только слушай их – и будешь цел».

О войнах Благожит знал только из преданий, а беда, с которой сам еще не встречался, всегда кажется страшнее той, что уже приходила и была пережита. В его мыслях война на земле родной была что падение Сыра-Матера-Дуба на острове Буяне – крушение всего света белого. Неурожай можно пережить, если мудрых людей послушать. Но против меча острого и копья долгого даже самые сильные слова не очень-то помогают.

– Виданое ли дело! Этого просто быть не может! – в ожидании, пока люди соберутся в городец, Благожит расхаживал по избе. – Ведь у нас с Киевом мир! – Он повернулся к Кариславе, сидевшей у оконца; с двух сторон к ней жались дочки, пяти и трех лет. – Ведь только же зимой я с самим Святославом виделся! Заверил его: в их распрю с Деревами мы, хотимиричи, не встреваем! Дерева их данники, Маломир с Володиславом Ингоря убили, сын мести ищет – то дело законное, а мы сторона, ни тому, ни другому помогать не рядились! Приезжали ко мне от Володислава, ты же помнишь? Величар приезжал, воевода деревский. Звал на рать, грозил, будто коли не поможем им русов одолеть, то в недолгом времени они и на нас ярмо нало…

Он запнулся. Мысль ожгла, как удар плети по лицу. Ведь тогда, зимой, иные – тот же Путислав, Обаюн, сам Лукома – стояли за то, чтобы собрать ратников и помочь Деревам.

«Ингорь на веку своем сколько земель примучил, – напоминал Лукома. – Тех, кто в полуденной стороне живет, близ Днестра. И трех лет не прошло, как смолянами кияне завладели…»

«У смолян тоже русский князь правил, то змия змию уела, нам что за печаль?» – отвечал тогда Благожит.

«И своих не жалеет – нам ли милости ждать? Издавна род русский к роду Дулебову подбирается. Полян покорили, при Олеге Старом древлян примучили, на Волыни, говорят, Етон плеснецкий Святослава своим наследником объявил. Со всех сторон обкладывают. Только мы да волыняне из пращеруков Дулебовых еще воли своей не утратили. Да надолго ли?»

«А ныне Ингоря Марена в ступе увезла, сын его на стол восходит, – поддерживал Лукому Ведень, вуйный брат Кариславы. – Юн Святослав, а жадность, сам видишь, вперед него родилась. Жениться не успел – а уже на Дерева ратью идет. Не укротить его сейчас – и нас в покое не оставит».

Но зимой вече решило все же не вмешиваться. Кто же захочет лезть в чужую драку, где голову можно сложить вот сейчас? На чужой земле, когда на свою, дайте божечки, гроза, может, и не придет?

И вот оказалось, что они были правы – мудрый Лукома, храбрый Путислав, боязливый, но предусмотрительный Обаюн. А он, князь, желавший уберечь ближников и родовичей от гибели на чужой войне, ошибся. Гроза все-таки пришла. Но теперь противостоять ей хотимиричам придется в одиночку – древляне разбиты, рассеяны, порабощены киянами.

– Дайте божечки, чтоб их мора уморила… – бормотал по привычке Благожит, будто проклятьями недругу выжимал тяготу из своей души. – Чтоб их удушка задушила… чтобы их давило задавило…

Как ни удручена и встревожена была Карислава, а тут низко опустила лицо и прижалась к затылку дочки, чтобы скрыть улыбку. Муж был старше ее лет на пятнадцать, но порой ей казалось, что на все пятьдесят.

– Семеюшка моя, да погоди ты так уж кручиниться! – взмолилась она. – Рассуди-ка. Ведь те отроки не ведают, сколько у Святослава войска с собой? Они сами ж руса не видели в глаза, им в Велесин через десятые руки гонцы донесли.

– Говорят, туча черная! – Благожит остановился и раскинул руки на пол-избы.

– Это страх за них говорит! Всякий гонец вдвое больше передает, чем сам услышал. Откуда Святославу тучу набрать? Зимой к нему родичи со своими дружинами на подмогу съехались – они уж давно все по своим гнездам разлетелись. Собирали ратников с земли Полянской – так ведь и полянам сеять надобно, весной они Святославу отроков не дадут. Да и земля Деревская ему недаром досталась. Вспомни, люди говорили, какая сеча лютая была под Искоростенем. Да не одна, а две! Там тысячи полегли! Не может у Святослава быть большого войска. Если только умеет из макова семени ратников делать, да больно молод для такой хитрости! Он отрок, едва опоясанный, ему меньше лет, чем Будимке! Неужто ты, муж зрелый, отец, перед отроком…

Карислава не посмела вслух упрекнуть мужа в трусости, но Благожит и не заметил. Он помнил Святослава – светлого и грозного, в доспехе и шлеме, в красном с золотом плаще, под красным стягом, сидящего на коне меж воевод, рослых и могучих, – будто солнце ясное, встающее меж каменных гор. Благожит не стыдился того, что оробел перед отроком. Это был не просто отрок. Великие силы за ним стояли.

– Ты думаешь, нет большого войска? – пощипывая бороду, Благожит с сомнением посмотрел на жену.

– Да и сам поймешь, только мысли успокой.

Когда родичи не слышали, Благожит охотно спрашивал мнения жены даже о вовсе не женских, казалось бы, делах. Карислава была умна, но, что важнее, не так легко падала духом. И, хотя Благожит сам обучался у мудрых старцев, ему все казалось, что Толкун-Баба наделила Кариславу каким-то особым знанием. Даже когда та молчала, ему мерещилось в этом молчании загадочная осведомленность.

Князь наконец перестал метаться по избе и сел. Помолчал.

– Не поймешь, что и делать, – развел руками он. – Коли у Святослава мало войска, так чего же хочет? Мы ведь не так просты. Наши деды русам дани не давали, и мы против дедова уклада не пойдем. Наши боги за нас встанут, наши деды нам оборона. Тын железный от земли до неба и еще на тридцать три сажени вглубь…

Деды были такой же обыденной – хоть и не живой – частью всякого рода, как те ближники, что владели земным его наследием сейчас. Всякий вырастал среди преданиях о них, всякий носил имя кого-то из дедов, данное по строгому счету колен. Дедов ежегодно «принимали в гостях» и угощали на Осенинах дома, а по весне сами навещали на жальнике и разделяли с ними трапезу там. «Дед» и «Баба» с деревянными ликами стояли возле каждой избы, на велики-дни на них надевали плат и шапку, тем самым оживляя, и подносили по ложке от всякого кушанья. В мыслях всякого они неизменно были рядом. И когда пришла гроза, Благожит рассчитывал на помощь дедов так же твердо, как если бы под рукой его была многотысячная рать.

– Деды бы вот как рассудили, – заговорила Карислава, видя, что муж поуспокоился, – ты прикажи, сказали бы, рать скликать, а тем временем вышли мужей верных и разумных русам навстречу. Пусть спросят: зачем пришел с ратной силой, зачем наши веси разоряет? Зачем мир порушил, богов не побоялся? Что бы ни ответил – а у тебя и войско уже будет.

– Сенокос вот-вот, люди косы вострят, – вздохнул Благожит. – Да делать нечего. Деды мудры, я от них иного и не ждал. Передам мудрой чади – как им поглянется. А отроков разошлем. Где Будимка?

Карислава не ответила, оставляя ему вспомнить самому. Благожит вспомнил и досадливо вздохнул.

– Скажу, чтобы с Лукомой вместе домой шел. Погулял, пора за дело приниматься.

* * *

Княжича Будимира отцовские посланцы – отроки Лоб и Лелёшка – обнаружили в укромном месте у реки. Искать им пришлось долго: окрестности своего зимнего обиталища они знали отлично, но привыкли видеть их в зимнем снеговом уборе. Теперь же, в пышной зелени поздней весны, все казалось новым и незнакомым. Они и не знали, что под старыми ивами есть песчаная полянка, где можно сидеть почти как в шалаше, наблюдая за рекой. Так и прошли бы мимо, если бы Будим сам им не свистнул.

– Чего здесь шныряете? – окликнул он приятелей, когда они в удивлении обернулись. – Не заблудились, звереныши? Летом не ваши здесь угодья.

Отчасти он был прав: после того как Велес затворяет волкам пасти, отрокам здесь было не место. Каждую зиму подростки Хотимировой волости проводили в лесу: дед Лукома обучал их приемам ловитвы, обращению с оружием, плетению тенет – на птицу, на зайца, на волка, – старинным песням и сказаниям, и той части ворожбы, что творится мужчинами. Рожь, к примеру, баба, а овес – мужик, и только мужи ведают, с каким приговором его сеять. И какое применение имеют твои порты, когда отправляешься сеять лен, и что при этом надлежит внутрь положить…

Сам Лукомир в лесу обитал круглый год, и при нем еще несколько человек – из тех, кто так или иначе не прижился в роду, был изгнан за какие-то провинности или сам сбежал. Но отроков он на лето распускал по домам: для них находилась работа при скотине и в лугах. Поэтому Лоб и Лелёшка, месяц спустя вопреки обычаю вернувшись в дедовы владения, чувствовали себя неловко, будто нарушители межей.

Оба они были родом из Хотимирля и состояли с князем в отдаленном родстве, как почти все тамошние жители. Лоб получил свое прозвание за худобу лица: смуглая кожа так плотно обтянула кости, что выпуклый лоб и скулы наводили на мысль о черепе. Очень худой – все уходило в рост, – он, однако, выражение лица имел приветливое и кроткое. Родители его умерли рано, вырастили Лба дед с бабкой; в лес они его отпускали неохотно, только ради обычая, да и он неохотно покидал их, зная, как нужна им его помощь по хозяйству.

Второй отрок, Лелёшка, был, напротив, весьма миловиден. Свежее лицо с мягкими чертами, ягодный румянец, густые светлые кудри, красиво лежащие на белом лбу – все в нем дышало юным здоровьем, будто он впитал все те благопожелания, которыми младенца женская родня осыпает от первых мгновений на этом свете. И женской родни у него было много, но баловство он презирал, больше всего боялся прослыть «мамкиным неженкой», поэтому в лесу время проводил охотнее, а дома бывал строптив и задирист. Мать не могла дождаться, когда придет пора его женить, в надежде, что остепенится.

Возле Будима на песке лежали в рядок пять подстреленных селезней. При появлении двоих отроков в камыши уплыла утка, за ней потянулись вереницей пять-шесть бурых пушистых комочков: вывелись утята.

– Мы за тобой, – отозвался Лелёшка, подходя к Будиму.

– Князь прислал, – дополнил Лоб. – Непременно, сказал, чтобы нынче же был в Хотимирле.

Будим, сидя на песке, молча от них отвернулся. Приятели уселись рядом. Они были старше его: Лелёшке сравнялось пятнадцать, а Лбу шестнадцать. Однако Будим верховодил среди ровесников не только благодаря знатному роду и будущему княжескому званию. Был он упрям, честолюбив и решителен; глухая, скрытая склонность к своеволию и мятежу и пугала, и притягивала к нему. Отроков посылают в лес, чтобы отбесились, пока молоды. Но Будиму и здесь чего-то не хватало.

– Ты слыхал уже, что творится? – возбужденно заговорил Лелёшка. – Святослав киевский на нас войной идет! Все волости по Припяти уже разорил, огнем пожег, людей побил!

– Всех стариков собрали, – подхватил Лоб, длинными худыми руками обхватив поджатые такие же длинные и худые ноги. – Со всей волости, и хочет твой отец ко всем послать, кто дальше на полудень и на заход живет. Кто на Припяти в низах – те сами знают.

– Надо гонцов посылать, рать собирать! Князь старейшин на совет созвал, но я так слышал, сражаться желает.

– А чего же еще? – Будим повернулся к ним.

– Ну, бабка говорила… – Лоб повел плечом, – может, если Киев дани хочет… если легкой, то…

– Пусть выкусит! – Будим знаком изобразил то, что Киев получил бы от него вместо дани. – Дань ему! Может, баб в повозку запрячь, а девицами нагрузить?

– Там еще хотят послов к Святославу послать. Спросить, чего хочет. Ведь только зимой виделись с ним, мир у нас, а он вон что…

– Да всех нас он хочет холопами своими сделать, как древлян! – горячо перебил приятеля Лелёшка. Глаза у него горели при мысли о близкой войне. Это было все равно что однажды проснуться в старинном предании. – Только мы ж не такие! Мы так просто не сдадимся! Мы за себя постоим!

– Надо тебе, Будим, скорее в Хотимирль возвращаться! – подхватил Лоб. – Побежим сейчас все по весям, по волостям, будем народ собирать.

Княжич молчал, следя глазами за уткой, что вновь показалась со своим выводком из камыша, и будто не слышал.

– Будим, ну ты чего? – Лоб передвинулся так, чтобы увидеть его лицо. – Обиделся? Ну, побранил отец, с кем не бывает? Не прибил даже, добрый он у тебя. Он уже не серчает, сам же позвал…

– Он не серчает! Зато я серчаю! – негромко, с досадой бросил Будим и опять отвернулся. Здесь, в лесу, где «волколаки» по обычаю были свободны от человеческих законов и жили по своим собственным, он мог себе позволить такое непотребство, как гнев на родного отца. – Выдумал невесть что! Из дому, говорит, погоню, будешь в лесу три года сидеть, до самой женитьбы! Да я, может, сам дома жить не хочу, на весь век в лесу останусь, если ему такой сын неугоден! Пусть других родит себе, поугодливее! А меня пусть лучше зверь задерет, чем я буду с ним жить! Осрамил перед… – в мыслях его вновь мелькнула Карислава, – перед всем домом, всем родом осрамил!

– Синеборские отроки баяли – у них одного так отец вовсе из дома выгнал, он к мачехе яйца подкатывал, – хмыкнул Лелёшка.

– Да не подкатывал я никуда, дурак ты! – Будимир в досаде пихнул его в плечо, так что Лелёшка опрокинулся на песок. – Она моей матери сестра родная, та же мать! Я кто, по-твоему, себя не помню совсем? Или я не человек, а так, крыса подпорожная? Темник[12], под кустом подобранный?

– Ну, поблазнилось ему что-то, погорячился, да отошел, – примирительно заметил Лоб, пока приятель отряхивался.

– Я не отошел! – Будим схватил с песка обломок трухлявой ветки и с досадой швырнул в воду.

Утка снова метнулась в камыши.

– Да ведь пора такая – не до обид. Вот-вот война…

Будим не ответил. Унаследовав от отца продолговатое лицо и крупный выступающий нос, он был пригляден собой: красивый лоб, глаза, брови. Крупные губы, тяжелый подбородок несколько портили нижнюю часть лица, но зато хороши были густые русые кудри. Он быстро рос, и в недавнем мальчике уже явственно проглядывал юноша, готовый стать мужчиной.

О своей ссоре с отцом ему не хотелось говорить ни с кем, даже с приятелями. Мог бы хоть земли съесть из-под правой ноги[13]: не было никакой вины. Если бы он хоть единым словом… сам бы удавился от срама. Отец всего лишь увидел его лицо, когда он смотрел, как Карислава, ранним утром сидя на краю лежанки, расчесывает волосы. Что-то совсем не сыновнее почудилось Благожиту в этом взгляде, и он вдруг, как прозрев, обнаружил, что его сын – не дитя. Уже вон пушок на подбородке, да и на животе появилась идущая книзу золотистая поросль, шутливо называемая между баб «дорожка к теще». Но разве княжич мог бы так смотреть на вуйку-мачеху, если бы понимал, что за чувства в нем бродят? Будим говорил Кариславе «матушка» и сам дивился, что обращается с этим словом к той, что больше похожа на сестру. В его сердце родственная любовь слилась с восхищением, с каким не смотрят на старших родственниц. Но разве он виноват, что у отца такая жена? И он скорее умер бы, чем сделал что-то такое, за что его и правда стоило бы согнать со двора!

Вся эта смесь обиды, гордости, досады и тайного стыда бурлила в душе, отвращала от людей и обыденной жизни. Будим ни за что не признал бы себя виноватым даже в помыслах, но явиться на глаза отцу, самой Кариславе и прочим хотимиричам казалось хуже смерти.

– Но не будешь же ты здесь сидеть, уток считать, когда на нас киевский князь ратью идет! – с отчаянием воскликнул Лоб.

– Люди скажут: испугался княжич, в лес забился, в нору схоронился! – с досадой подхватил Лелёшка.

Ему уже виделась жаркая брань, но их, отроков, и возглавить должен был равный им. Тогда они выйдут своей, отдельной младшей дружиной, по старинному обычаю, и добьются своей собственной славы.

– Святослав над нами насмеется! Ему самому, говорят, и четырнадцати нету!

– Так у него отца нет, он в своем роду старший, – напомнил Лоб.

– А обое рябое! Позор нам, коли мы такого мальца испугались, хоть он князь, хоть кто!

– Не испугался я! – Будим резко повернул к Лелёшке голову.

– Так чего расселся, как просватанный! Мы идем на войну?

– Да мы раньше всех пойдем! Если вы, – Будим вызывающе прищурился, – не сробеете.

Мысль о войне ему нравилась – больше всех нынешних мыслей. Попади он на войну – и никто, даже отец, уже не посмеет сказать, что он подверженец[14] бессовестный, который… Но чтобы туда попасть, пришлось бы сперва вернуться к отцу с повинной головой, принять прощение… Еще Карислава будет его в дорогу собирать… Эти мысли отбивали всякий задор. На войну хотелось, а домой – нет. Как бы устроить, чтобы попасть туда не через Хотимирль?

Войны не было в обыденной жизни, но о ней водилось немало преданий. Старинные песни – мужское дело, и дед Лукома зимними вечерами передавал отрокам сказания о пращуре, Хотимире, и его славных делах.

А как было Хотимирушке двенадцать лет,

Стал себе он, Хотимир, дружину прибирать.

Дружину прибирал да три года,

И набрал ровно три тысячи.

Сам он, Хотимир, пятнадцати лет,

И дружина его вся по пятнадцать лет…

Будим с детства слыхал эти песни – их каждый год пели на зимних и осенних праздниках, на свадьбах. И с детства он знал, что песни эти поются о его прямом предке. В нем жила Хотимирова кровь, наследство десятков поколений старших сыновей. И он мог перечислить двадцать колен своих дедов. Лукома же, как отроки верили, мог пересказать весь род человеческий от самого начала, от Даждьбога-прародителя. Кровь обязывала – отстань правнук от пращура, сама память его будет опозорена. Выродились, скажут, хотимиричи, измельчали, скоро пойдут люди как мыши, а там и роду человеческому конец… И Будим старался не отставать, тем более что и обычай вел его проторенным путем. Двенадцати лет он отправился в лес, обучаться всем нужным премудростям заодно со своей будущей дружиной. Вот только времени Доля напряла ему маловато…

До возраста, в котором Хотимир отправился завоевывать землю Аварскую, Будиму оставался еще год. Но его враг не стал ждать. Святослав не стал ждать и того, пока вырастет сам. Отроча тринадцати лет возжелал покорить хотимиричей!

– Видно, дядьки за ним худо смотрят, мать избаловала! – пробормотал Будим и наконец усмехнулся: – Ну что, други мои! Побьем Святослава?

– Еще как побьем! – оживился Лелёшка. – Костей не соберет! К мамке побежит, под подолом прятаться и сопли ее передником вытирать!

Все трое засмеялись.

– Ну что, идем? – повеселевший Лоб поднялся с песка.

– Погоди, – Будим глянул на него снизу вверх. – Вы мыслей моих всех еще не знаете…

– Ну, давай, расскажи, – Лелёшка подвинулся к нему ближе, и Лоб, уже собравшийся было идти, с неохотой сел на прежнее место.

– Вот что я придумал, – Будим на всякий случай огляделся, хотя слышать его было некому, кроме той же утки с выводком. – Как говорится, а пойдем-ка мы с вами, други, срубим-ка змею буйну голову, да поднимем-ка головушку на острый кол, да поднесем-ка родимому батюшке!

* * *

Княжий сын Будим из лесу не вернулся, но передал, что начинает оповещение людей и сбор младшей дружины. Лоб и Лелёшка созвали на выгон всех отроков, кто хоть одну зиму успел провести у Лукомы, но еще не женился, потолковали с ними и разослали по окрестностям: уведомить надлежало каждую весь, даже малую, из двух дворов. В весях отцы тоже видели, как хотимирские отроки передают их сыновьям призыв княжича, матери собирали им сорочки и припас на дорогу.

А потом отроки исчезли – не дождавшись отцов и старших братьев, которые тоже собирались с копьями и топорами в княжеское войско. Надеялись застать их возле Хотимирля, где был назначен общий сбор – и напрасно. Будимирова дружина будто в воду канула. Благожит был встревожен, раздосадован, разгневан – будто ему без того заботы мало! С каждой веси мужа собирают на рать только одного – забери больше, домочадцы останутся без кормильцев. Но неженатых отроков берут почти всех, кто выучен обращаться с луком. С их исчезновением князь лишился заметной части общей рати. И особенно злило непокорство сына: мог бы вину прежнюю загладить, а он отца срамит перед людьми, будто его, Благожита, слово для сына и не значит ничего!

Сам Благожит был вынужден ждать, пока к нему соберется побольше людей – идти навстречу врагу с малой силой означало потерять и то, что имеется. Потому и не отправили к русам навстречу послов: пригрозить нечем. В Хотимирль прибывали новые беженцы: говорили, что Святослав выжигает селения, топчет посевы, позади него лишь пепел да кости лежат… Сопротивления никто ему не оказывал, жители весей вдоль Припяти разбегались и прятались в лесах.

По старому обычаю славян князь был первым жрецом своего рода, но рати не водил, поэтому для войны воеводу выбирало вече. В этот раз выбрали Путислава – старейшину Велесинской волости. Около сорока лет, чуть выше среднего роста, он был плотного сложения, даже чуть полноват, но силен и проворен. Круглое румяное лицо его производило впечатление бодрое и даже веселое, говоря об отменном здоровье, несмотря на далеко уже не юный возраст, а твердый взгляд серых глаз и серые от первой седины темно-русые волосы и такая же борода словно вносили в его внешность оттенок железа. Человек храбрый, толковый и решительный, он для этой должности годился лучше всех.

Через несколько дней, к облегчению Благожита, пришли вести от Будима. Выйдя навстречу русам, он со своими отроками подобрался поближе и рассмотрел их войско вблизи. Услышав про четыре-пять сотен оружников, Благожит схватился за голову и долго сыпал проклятьями: это было больше, чем он мог собрать до подхода врага. А русы уже подошли к устью Горыни, до Хотимирля им оставалось несколько переходов.

Будим присылал вести всякий день. Русы приближались. Теперь Благожит простил отпрыска: благодаря ему он знал, где враг и когда ждать его сюда. Сам он тоже не терял даром времени: уже собранные несколько сот человек готовились защищать Хотимирль. Выходить в чисто поле и там предлагать битву старейшины сочли неразумным – уступали и числом, и вооружением, и умением. Но это был не повод падать духом.

– Лес – твержа наша! – говорил Благожит. – Леса земли родимой нас нерушимой стеной укроют, а всякая ветка во врага стрелой каленой полетит. Видят деды наши – не придется русам хвалиться, будто больше у них счастья, чем у хотимиричей!

* * *

От прибрежной веси на Горыни к Хотимирлю вела широкая тропа. Весь русы не тронули. Жители со скотиной сбежали, в пяти опустевших дворах не разместилась даже та сотня, что Асмунд оставил сторожить лодьи, но жечь постройки не стали – охота была гарью дышать.

Добычей пока хвастаться не приходилось. В первых трех весях, ближайших к Перезванцу, удалось захватить жителей врасплох. Старейшина, Повед, и его родичи оказались так же изумлены нападением на них русов, как были изумлены Перезвановы отроки тем страшным утром у себя в тверже: ничто же не предвещало кровавого раздора. Повед и его родовичи готовы были землю есть из-под правой ноги, что к разорению твержи никоим боком не причастны и ничего о нем не знали. И, сколько отроки ни перетряхивали укладки в избушках Поведовой волости, сколько ни обшаривали овины и бани, ни единой сорочки из Перезванца найти не удалось. Лют сам все осматривал, держа при себе и Велеба с Размаем, и Чарогу, пришедшего среди Святославовых гридей – и ничего. Ни единой пуговицы, которую Перезвановы отроки признали бы знакомой.

Однако здешние подтвердили: по Припяти проходила туда и обратно крупная дружина, человек из трехсот. Чья дружина, откуда пришла и куда убралась – Поведова чадь не знала, ибо в разговоры ни те, ни другие вступать не стремились. Могли лишь указать место ночлега: русы его осмотрели, но разрешению загадки это ровно ничем не помогло.

Ушли неведомые разорители вверх по Припяти – в глубь земли дреговичей. Для Святослава это еще раз доказало, что причастен к делу сам Благожит – кто еще мог так вольно управляться в его владениях? В отместку он все же приказал спалить дворы и забрать скотину. Хотел взять и полон, но Асмунд отсоветовал: не тащить же девок и отроков с собой до Хотимирля. В лодьях лишнего места столько нет.

И пока это были последние успехи дружины. Уже на второй день похода кияне заставали селения близ Припяти покинутыми: жители разбегались по лесам, уводя скотину. Святослав приказывал жечь брошенные избы, и дым пожаров нес дальше весть о приближении русов, опережая и беженцев.

– Коли так, то надо поспешать, – говорил Асмунд на втором ночлеге, собрав дружинных старшин обсудить дела. – Благожит о нас скоро узнает.

– Если он все это затеял, он уже знает! – воскликнул Святослав. – Он заранее знал, что я приду, когда узнаю, что он разорил мою твержу! И уже собрал войско!

– Если бы он собирал войско заранее, в тех весях о нем бы знали, – вежливо возразил ему Альв. – И оттуда тоже послали бы ратников, заранее спрятали бы жен и скотину.

– И получше спрятали! – поддержал своего человека Лют. – Пню же ясно было: на те веси мы первым делом накинемся.

– А он им не сказал, чтобы они нам не выдали!

– Ладно будет вам языками попусту молоть! – остановил младших родичей Асмунд. – Знал Благожит, не знал – теперь-то уж беженцы до него скоро вести донесут. С каждым днем у него будет все больше людей собираться. Нам это не на руку. Теперь мешкать нельзя. Чем быстрее дойдем до Хотимирля, тем меньше ратников у Благожита застанем.

– Раз уж мы местных мужиков по лесам разогнали – надо успеть к Хотимирлю раньше них! – добавил Ивор.

– Оставить их за спиной? – Святослав нахмурился.

– Сейчас они нам не страшны: да пусть их сотня наберется, они нас не посмеют тронуть. А вот поспей они все к Благожиту собраться – тогда будет сила. Нам сейчас надо к Хотимирлю поскорее пробираться: разбить Благожита и город его захватить, пока мужики с испугу по лесам жмутся. А потом, как он нам землю поцелует на покорность, пусть выходят.

– А добыча? – заикнулся Енарь, вышгородский сотник.

Ясно же было, чего хочет дружина.

– Тут в весях не добыча, а слезы! – Асмунд скривился. – Не Царьград чай! Вот возьмем Благожита за яйца – будем дань брать.

– Куницами и девицами! – подмигнул Ивор.

– И за Перезванец выкуп! – докончил Святослав. – Я ему не спущу смерти моих людей!

Но вот дружина прошла устье и низовья Горыни. До Хотимирля оставалось совсем недалеко, и Благожиту пришла пора появиться с собранным войском. Дружинные старшины ждали, что это войско встретит их перед Хотимирлем, на ровном месте, удобном для сражения. Русы снарядились: надели кольчуги и шлемы, у кого они были, каждый повесил на плечо щит.

– Ступай вперед, – подозвав Люта, Асмунд кивнул ему на тропу. – Как бы по дороге засады не было.

– Дай мне еще людей, – попросил Лют, помнивший свой недавний опыт войны в земле Деревской. – Шиш знает, сколько их там, – он кивнул на лес.

– Возьми у Енаря еще два десятка. Хватит?

– Нет. Там может быть ополчение всех дреговичей, а я сам-сорок пойду? Сотню давай.

– Тогда бери его сотню целиком, – позволил Асмунд.

Ведя за собой сотню Енаря Шило и два десятка своих, Лют вступил в лес. После захвата и осмотра Поведовых пожитков он был уверен, что дреговичи к разорению Перезванца непричастны, но также утвердился в мысли, что об этом следует молчать. Святослав не хочет знать, кто разорил Перезванец. Он хочет иметь повод для еще одной победоносной войны, для покорения еще одного края. Хочет немедленно, едва получив стол, продолжить дело расширения державы, начатое его двоюродным дедом, Олегом Вещим, и продолженное отцом. Он видит в этом свой долг, и разорение Перезванца считает волей богов, побуждающих его к делу. В этом желании его поддерживает большинство руси. «И если, – как сказал однажды Люту Ратияр, – Благожит так худо следит за своими землями, что здесь кто угодно может разорять чужие городцы, то для него неизбежно – рано или поздно очутиться у чужого стремени. И лучше у Святослава, чем у Людомира волынского». «Не так уж Святша неправ, хоть и молод, – в другой раз сказал Асмунд. – Волыняне сейчас, после древлян, всполошатся. Если не мы Благожита к рукам приберем, Людомир к нему ручонки потянет. Может, и верно: нет у нас времени ждать». Примерно то же имел в виду Мистина, когда в Киеве говорил, что судьба с одним гостинцем дважды не является. Люту оставалось одно: отбросить сомнения и как можно лучше делать свое дело, стараясь при этом не подставлять зря под клинок ни себя, ни оружников. Не так давно он стал вождем, но вырос в семье воевод и был с детства приучен к мысли, что дружина – первое их сокровище.

Лют надел клибанион – греческий пластинчатый доспех, доставшийся ему как добыча с деревского воеводы Величара. Впереди него шли два телохранителя, позади – отрок-оружничий с копьем, сулицами и вторым щитом. Неспешно продвигаясь, обстреливали всякое место, хоть сколько-то пригодное для засады: если там кто-то есть – обнаружат себя, если нет – стрелы потом соберем. Местность понижалась, пышные зеленые мхи обличали влажность почвы и близость болота.

Вдруг на тропе впереди показался бегущий назад Сосновец – один из двух отроков передового дозора.

– Там засека! Справа болото, слева грива посуше и на ней еловый бор.

Отправив человека передать новость Асмунду, Лют вскоре и сам увидел засеку: тропу преграждал созданный из толстых елей завал высотой в человеческий рост. Судя по виду, засека готовилась не наспех, с внутренней стороны ветки обрубили и вывалили на внешнюю сторону, чтобы еще прочнее прикрыть сидящих с той стороны.

И не успел он приглядеться, как из-за стволов вылетел с десяток стрел. Неопытные в военном деле Благожитовы ратники с перепугу принялись стрелять раньше, чем русы приблизились.

– Йотуна мать! – вполголоса выбранился Лют, вспомнив такие же засеки в земле Деревской.

Минувшей осенью он не раз отважно мчался вскачь на очень похожие завалы – и обливался холодным потом впоследствии, осознав, сколько людей при этом было сбито стрелами, ранившими и разившими насмерть. Оружники сгрудились позади него на тропе, пристально осматривая окрестности. Густая зелень надежно укрыла бы любой отряд, вздумай дреговичи подобраться к ним из леса.

– Чего делать будем, Свенельдич? – спросил Альв.

Уместнее было бы Люту спросить об этом у него, но хирдман помнил, кто здесь вождь.

– В лоб не полезем. Вон там – как тебе? – Лют кивнул налево, где поднималась покрытая ельником сухая грива.

– Обходить? Ну, давай попробуем, – Альв кивнул.

– За мной! – Лют призывно взмахнул мечом.

Его Телохранитель сверкнул серебром и медью в рукояти – будто молния среди ветвей запуталась.

* * *

Когда из-за деревьев на повороте показался стяг Святослава – белый сокол на красном поле, – дорога уже была чиста. Пока перевязывали раненых, пока срубали стрелы, застрявшие в щитах, основное войско уже двигалось по свободной дороге. Лют с Енарем и всеми людьми пристроились за сотней Стегрима.

– Видно, теперь Благожит близко, – выдохнул Енарь. – Засадные к нему припустили. Чтоб их разорвало!

Он был сильно раздосадован: его сотня уменьшилась почти на два с лишним десятка способных держать оружие, а настоящий бой еще и не начался!

– Да не похоже, чтобы здесь близко было поле, – Лют еще раз огляделся.

Местность ему не нравилась: низкая, болотистая. Тропа давала единственную возможность двигаться вперед, а случись еще какая засада – деваться с нее будет некуда.

Тем временем к Асмунду и Святославу прибежал Иворов отрок передового дозора.

– Там ручей впереди, через два перестрела! Или речка мелкая, или старица, леший ее знает!

– Глубокий?

– Брод есть?

– Мост есть.

Асмунд и Хрольв переглянулись: не может быть такого, чтобы их пустили через мост без попытки задержать.

– Два десятка по обе стороны! – распорядился Асмунд. – Заросли обстрелять, прочесать.

– Кари, Богода, вперед! – добавил Хрольв.

* * *

До подхода Святослава к Хотимирлю успели собраться около трех с половиной сотен ратников, не считая засевшего в лесу княжича Будима с его юной дружиной. Основательно все продумав, Благожит, Путислав и старейшины решили боя в поле не давать, а постараться истребить как можно больше русов внезапными выпадами из засады – отбить охоту двигаться дальше. Путислав с основным войском стоял в лесу позади моста. Сотня ратников под началом тиходомского старейшины Добычада, что сидела на засеке и была Лютом оттуда выбита, отступила к броду. Теперь она перекрывала вторую переправу. От моста до брода было шагов пятьсот, но за изгибами густо заросшего русла от одного до другого не было видно.

Русы приближались к мосту. Наступал решающий миг… Путислав понимал: если затеянное у переправы не даст нужного итога, то придется спешно отступать к Хотимирлю. Жен, детей и скотину загодя увели в городец, а мужам предстоит принять бой перед валом – где надежды на успех почти не было. Дойди до этого – полягут все. Княжий сын Будим уже прислал отрока с вестью, что около сотни русов осталось при лодьях; это означало, что численно силы примерно уравнялись. Но Благожит и старейшины понимали: их ратники уж слишком уступают русам, вскормленным с конца копья, и выучкой, и опытом, и вооружением. Тут трое на одного, пожалуй, мало будет.

И вот из-за деревьев показался передовой стяг. Перегородив тропу плотно сомкнутыми щитами – их поместилось в ширину всего пять, – русы из задних рядов принялись обстреливать заросли по сторонам моста. Стрелы с щелчками обрывали листья над головами, вонзались в стволы, за которыми укрывались Путиславовы ратники. Летели они так густо, что двое-трое даже были ранены, хотя русы стреляли вслепую.

Но на стрельбу им не отвечали. Можно было подумать, что за мостом никого нет.

Не прекращая сыпать стрелами, кияне приближались к воде. Мечи и секиры грохотали по щитам, отмечая шаги.

– Ру-усь! – ревел строй. – Святослав!

И хотя хотимиричи наблюдали за ними из укрытий, сердце замирало при виде этого хищного потока: железо кольчуг и шлемов, жала копий и мечей, видные над верхним краем красных щитов. От крика закладывало уши. Над строем колыхался вышитый белым сокол на сером поле – малый стяг десятка, позади – еще один, и еще. Ширина тропы и моста не позволяла подойти сразу многим, и сейчас Путислав жалел об этом.

Вот русы вступили на мост. Был он узким, одному возу пройти, и кияне шли по трое в ряд. Первый ряд, плотно прикрытый щитами, миновал мост и вступил на песок другого берега… за ним второй…

Не сводя глаз с приближающихся русов, Путислав махнул рукой.

За собственным криком русы не услышали стука топоров.

И вот, когда первый ряд прошел на другой берег уже шагов на десять, а позади него теснилось на мосту и за ним еще несколько десятков русов, прямо им на головы с обеих сторон повалились четыре толстые ели, подрубленные заранее. Боевые кличи сменились отчаянными воплями: толстые стволы, размашистые колючие лапы сшибали людей с ног, увечили. Не попавшие под удар резко подались назад, строй смешался, образовалась давка. Люди с моста горохом сыпались в воду.

А в гущу оружников, не дававших друг другу сдвинуться с места, ударили стрелы – сразу многие десятки, густым роем, с земли и с вершин. Пытаясь уйти из-под обстрела, русы кинулись прочь с тропы, стали укрываться в зарослях. За мостом образовалась мешанина; к небесам взвился вопль боли, ярости и досады. Пройти назад по мосту было невозможно, русы кидались в воду и отступали; было неглубоко, где по пояс, где по грудь, но русы, в кольчугах и с щитами, брели через воду медленно, и многих настигли стрелы. Десятские срывали горло, пытаясь собрать своих людей.

Наконец уцелевшие и способные передвигаться так или иначе, через мост или через воду, отошли назад, туда, где стрелы из-за ручья уже их не доставали. Позади, на тропе и на мосту, остались тела убитых; из-под завала доносились крики и стоны тяжело раненных, кто не смог сам выбраться. Десятские спешно оценивали потери и приводили людей в порядок. Асмунд, получая доклады сотских, бранился последними словами: и не увидев дреговичей в глаза, он уже потерял убитыми не менее полутора десятков, а ранеными втрое больше!

Вытянутое длинной змеей посреди чужого, враждебного леса войско оградилось щитами, но положение его оставалось весьма уязвимым.

– Да пес их болотну мать! – ревел Асмунд, глядя издали на завал, где еще дрожали лапы упавших елей.

– Если дальше так пойдет, – подхватил Ивор, – то мы ни одного шиша не увидим, а нам уже будет карачун!

* * *

На длинном протяжении тропы через лес стояли толкотня, крик и ругань. Раненых относили назад; Асмунд решал и распоряжался, кому где быть, чтобы дружина не стала жертвой внезапного наскока из засады. О Святославе Асмунд в эти мгновения не думал: для таких случаев у того были свои четыре десятка гридей с сотским, Хрольвом, сменившим на этой должности погибшего с Ингваром Гримкеля Секиру.

Сам же князь, несмотря на юный возраст, происходящее оценил совершенно правильно. Он оставался в середине строя, имея при себе как бы отдельное войско среди большого: близ него был знаменосец с главным княжеским стягом, четверо телохранителей, вокруг полтора десятка его младшей дружины, а далее четыре десятка гридей. Не уступая древним витязям из сказаний, Святослав начал собирать вокруг себя воинов, едва получил меч в двенадцатилетнем возрасте: это были его ровесники, сыновья Ингваровых гридей и других русов, набранные частью в Киеве, частью в Хольмгарде, где он провел последние полтора года перед гибелью отца. Самых близких к нему было трое. Улеб, сын Мистины, ровесник Святослава – приятный собой, дружелюбной мягкой повадки отрок, ничуть не похожий на отца и уродившийся, как считалось, в мать, Уту. Второй – Игмор, старший сын Гримкеля Секиры и Жельки, бывшей хоти Ингвара. Перед женитьбой на Эльге Ингвар отдал трех младших жен своим телохранителям – будущая княгиня потребовала, чтобы у Ингвара не было других, пока она не родит сына и наследника. Улеб и Игмор водились со Святославом с раннего детства, а третий – Сфенкел – появился среди них позже, его Святослав привез из Хольмгарда. Семнадцатилетний Сфенкел был старше других в этом кругу и приходился сыном Шигберну, знатному человеку, ездившему в Царьград послом от княгини Сфандры, бабушки Святослава по отцу. Был это неглупый, уверенный рослый парень с дерзкими глазами; в его обращении с юным князем почтительность смешалась со снисходительностью старшего брата, и Святослав любил его за эту повадку, вдвойне ему льстившую.

Необходимость топтаться в задних рядах растянутого строя Святославу очень досаждала – он слышал доносящиеся спереди крики, видел, что войско спешно теснится назад, но не понимал, что происходит. Телохранители не пустили вперед его самого, и он послал Сфенкела. Теперь тот вернулся и рассказывал, что видел впереди – завал позади моста, раненых и убитых.

– В лоб не пройти, – возбужденно говорил он Святославу и толпившимся вокруг товарищам. – У нас убитых больше десятка, а раненых еще не посчитали. Стрелы с той стороны дождем летят! Там, по всему видать, засада большая, жма, как бы не сам Благожит со всем войском! А не показывается никто!

– Трусы! Жабы! – гомонили отроки юной дружины. – Хвост поджали!

Им хотелось в битву, и обычай лесных жителей воевать из засады внушал презрение. Все эти отроки родились и выросли среди разговоров о походах и битвах. Сражения были единственным делом их отцов и братьев, а у иных – и дедов с прадедами. И вот наконец эта военная жизнь настала и для них, пришел их черед. Всем не терпелось поскорее применить к живому врагу те навыки, что они годами отрабатывали на соломенных чучелах и деревянными мечами – друг на друге.

– Асмунд же не велит снова идти на мост вот так, в лоб? – воскликнул Святослав. – Пойди скажи ему – я запрещаю! Нет, стой! – Он передумал, едва Сфенкел двинулся с места. – Погоди… В лоб не пройти… но там же болото только с одной стороны?

– Обойти? Как Свенельдич? – Сфенкел сразу понял его мысль.

– Если он сумел, – Святослав слегка скривился, – так неужели я не смогу?

– Но здесь же ручей! – напомнил Улеб. – Может, глубоко, откуда нам знать! Под стрелами в невесть какую воду соваться!

– А ты уже забоялся? – поддел его Игмор – плотный парень с густыми светлыми волосами, не очень умный, но преданный Святославу и исполненный порывистой храбрости.

К Улебу он ревновал: тот был кровной родней юному князю и родился от знатной матери, а не от пленницы. Мать же Улеба, Ута, тоже какое-то время состояла в младших женах Ингвара – мимолетная эта связь быстро забылась всеми, после того как Ута вышла за Мистину, но Желька, по старой памяти ревнуя к ней, не забыла и проболталась своим детям.

– Будет верное дело – я не сробею, но лезть, не зная броду, да под стрелами…

– Где-то здесь есть брод! – перебил его Сфенкел. – Ручей петляет, там или в другом месте, а будет мелкое место. Надо найти.

– Уж верно, не в болоте! – сказал Градимир, телохранитель Святослава. – Если брод искать, то вон там! – Он махнул вправо от тропы. – Свенельдич первую засеку по правую руку обошел – там выше и суше.

– Пойдем вправо вдоль ручья, – решил Святослав. Ему было немного досадно, что брат Мистины уже и в этом походе успел отличиться, но вслух высказать ревность к побочному воеводскому сыну было бы недостойно. – Находим брод. Переправляемся и подходим к мосту сзади, с той стороны. Если там есть кто – им же хуже. Клест! Найди Хрольва и передай, что я приказал.

Это был первый самостоятельный поход Святослава – на древлян ведь Эльга ходила тоже, и он слышал, люди говорили, что-де «княгиня воевала Дерева». Здесь матери не было, и теперь никто не скажет, что его, Святослава, взяли с собой, как дитя, едва умеющее сидеть на коне! Это только его поход. Ждущая в Киеве мать узнает, что не только любезные ей Свенельдичи умеют отличиться в ратном деле. И поймет, что ее сын – не дитя, а настоящий князь. Святослав немного опасался, что Асмунд будет возражать – вуй-воспитатель имел над ним почти отцовскую власть, и Эльга строго наказала во всем его слушаться. Но Святослав твердо знал: пришло время побороться за право ходить по своей воле. Если не сейчас – то когда? Если он с самого начала не покажет себя истинным наследником отца, то так и придется до седых волос жаться у материнского подола и дядькиной бороды!

Даже на собственных гридей – тех, что достались ему после Ингвара, – Святослав посматривал с тайной досадой. Эти люди росли из былого века: один из его телохранителей, Орм, был внуком Стемида, когда-то ездившего в Царьград послом еще от Олега Вещего. Хрольв, Трюггве, Вермунд, Мысливец, Вигот и брат его Пороша, Асбьёрн и другие следовали за Ингваром, начиная с первых его походов – на уличей, еще пока воеводой при нем состоял Свенельд, а не Мистина. Они сражались уже тогда, пока сам Святослав еще и не родился. Сын Ингвара и Эльги вырос возле колен волотов, среди рассказов о былой чужой доблести: об Олеге Вещем, о его сыновьях Эльге и Рагнаре, о братаниче – Хельги Красном. Об отце Святослава – Ингваре, о Свенельде, о Мистине. Два его родных вуя, родные братья Эльги, погибли в военных походах совсем юными: им не было и восемнадцати. Даже его мать, женщина, уже прославилась местью за отца, достойной предания. Каждый из его родных сам был преданием. Чтобы остаться в памяти людской не просто «сыном Эльги» или «сестричем Хельги Красного», Святославу нужно было громко заявить о себе. Очень громко, чтобы ужас и восторг перед его подвигами заглушили те, старые предания. И в тот день, когда мать вручила ему чашу, а вуй – оружие князя перед Олеговым столом, он дал себе самому тайную клятву – превзойти их, вырасти выше всех этих волотов, у ног которых прошло его детство. Ну а если и ему суждена ранняя смерть, как братьям матери – что ж, лучше рано и с честью уйти в небо, чем гнилушкой в бесславии тлеть на земле.

Вскоре к Святославу подошел хмурый Хрольв. У него пока не было потерь – гриди оставались в середине строя, далеко от моста, и не пострадали даже от стрел, – но затеянное князем ему не нравилось.

– Асмунд знает, что ты задумал?

– А у него есть задумка получше? – напустился на него Святослав. – Мы будем здесь топтаться до ночи, пока Благожит соберет всех своих людей у этого клятого моста? Нужно быстрее прорываться на ту сторону, а то весь день пройдет, и мы останемся в темноте посреди этого песьего леса! Даже увидеть Хотимирль сегодня не успеем, а что будет завтра? Все за мной! – Он кивнул на лес слева от тропы. – А Асмунд пусть пока остается здесь и держит тропу, чтобы Благожит не вздумал напасть сам, пока мы тут задницы будем чесать!

По существу дела Святослав был прав: других возможностей обойти мост не просматривалось.

– Но зачем ты сам… – начал Хрольв.

Став из десятского сотским ближней дружины, он видел свое главное дело в том, чтобы уберечь князя, даже если земля вдруг треснет под ногами. Да и в Святославе, которого знал с рождения, он все еще видел лишь княжеское чадо.

И Святослав это понимал.

– Затем, что я – князь русский! – Он с вызовом глянул в лицо возвышавшегося над ним Хрольва. – А не дитя! Мне няньки не нужны! Я решил, и я выполню! Моя дружина – за мной!

Хрольв глянул в его голубые глаза, потом перевел взгляд на ждавших конца их разговора десятских и медленно кивнул. Перед ним было уже не то чадо, что когда-то у него на глазах рубило бурьян деревянным «корлягом». Теперь это был князь – матерью и дружиной возведенный на стол, принявший оружие и обетную чашу. А когда князь знает, что делает, спорить с ним не с руки.

* * *

Нынче все решится – кому вечная слава, кому черная земля. Будимира трясло от волнения, от острого чувства опасности, но при этом в душе играла радость. Сперва он со своими «волколаками» было думал напасть на тех русов, что остались в Кокуриной веси сторожить лодьи, но благоразумно воздержался: тех вдвое больше, да и светлым днем, через поле, незаметно к ним не подобраться. Другое дело – в лесу. Будим так и не пошел к Путиславу, к основному войску: своим отрокам он сам воевода! Там скажут, вы малы еще, ждите за кустиком, будете стрелы подносить… Очень надо!

Будим и его товарищи тайком следовали за русами через ельник. Собравшись вместе, отроки разных вервей, весей и родов вновь сделались зимней стаей «волков». Старшие надели косматые накидки из звериных шкур собственной добычи – у кого рысья, а у кого и волчья. Младшие, еще не столь искусные ловцы, нарядились в черные и серые овчины, надели личины. И превратились в духов, обитателей того света – невидимых в лесу, неуязвимых и опасных. Непривычность этого превращения – не зимой, а в конце весны – обостряла возбуждение. У всех было оружие – топоры, рогатины, луки. Наготовили побольше стрел. Железных наконечников на такое количество не хватило, взяли костяные. С близкого расстояния даже и без наконечника можно пронзить насквозь живую плоть. Главное, выбрать удобный случай.

Случая выжидали, держась слева от тропы, на более высокой и сухой стороне. «Удача любит не одного сильного, а еще и хитрого», – учил дед Лукома. Сейчас залог удачи – застать врасплох, наброситься, откуда русы не ждут. Те ведь думают, что все враги у них впереди – на ум не придет, что враги есть и позади. И весьма опасные. В ближний бой с киянами соваться было, пожалуй, неразумно, но вот стрельбой из засады можно было нанести такой урон, что надолго запомнят Хотимирову чадь. Если останется, кому помнить.

В первый раз, когда случай выдался, стая к нему не успела. Когда перед Добычадовой засекой русы вдруг метнулись влево и бросились бегом на гриву, это успели заметить только дозорные. Пока бежали остальные, русы прорвались к засеке, а Добычад со своими отроками отступил к броду. Пришлось перевести дух, снова затаиться и ждать.

Зато после попытки пройти мост русы застряли надолго. И не видя, как Путислав обрушил на киян ели, можно было узнать, что дела их плохи: шум, крик и вой разносился по всему лесу.

– Так, жаба вам в рот! – ликовал Будим, дрожа от возбуждения.

Отроки вокруг него молча приплясывали от радости на мху, потрясали кулаками и делали разные знаки, выражавшие торжество над врагом. Только жаль было, что они к этому торжеству пока не причастны. Раньше Будим тайком негодовал на отца и прочих стариков, отказавшихся от боя. Еще подумают русы, что Хотимировы внуки – зайцы робкие, только дрожать под корягой могут! Но теперь оценил их правоту – у русов, как доносил с вытаращенными глазами Жучила, целая сотня убитыми перед мостом валяется, тропа вся в крови! А свои целы все до одного – русам-то их не достать!

– Что они теперь делать будут? – возбужденно шептал рядом Лелёшка, и в этом слышалось: можем ли мы наконец вступить в дело?

– Думай! – велел ему Будим. – Ты бы что сделал, если бы там был?

– В обход бы пошел! – раньше Лелёшки выкрикнул Нырец, четырнадцатилетний бойкий отрок.

– Тише ты! – шепотом рявкнули на него сразу несколько голосов, хотя русам было уж точно не до шорохов в лесу. – Спугнешь!

– Они в тот раз, перед Добычадом, в обход пошли с верхней стороны, теперь опять пойдут! – горячо продолжал Нырец, сбавив голос. – Куда еще деваться-то?

– Брод будут искать? – спросил Лоб.

– Жабу свою! – передразнил Будим. – Чего ж еще им тут искать, коли хотят вперед пройти!

– Ну а мы-то знаем, где брод! – Нырец едва не прыгал на месте, удерживало только сознание, что он воин, а не дитя.

– Мы знаем… – Будим усиленно соображал, пытаясь представить, как все это может развернуться. – Вот что… Ныра!

– Здесь я! – Нырец таки подпрыгнул.

– Беги через брод к Добычаду. Скажи: пусть ждет, пока русы в воду начнут заходить. Пусть Добычадовы парни их обстреливают, а тут и мы сзади ударим! Раздавим, всех перебьем!

– А если их много будет? – усомнился Лоб.

– Да сколько ни будет! – пылко воскликнул Лелёшка. – В воде, да меж двух огней, да врасплох – всех положим! Пускаем все разом по одной стреле. А потом – в топоры!

– Так и сделаем, – кивнул Будим.

Довольный поручением Нырец умчался со всех ног. Не мешкая, за ним и остальные потянулись к броду. Все были в том возбужденно-сосредоточенном состоянии, как бывает на опасной охоте. Отроки тринадцати-шестнадцати лет уже имели немалый опыт лова разных зверей, но никогда, пожалуй, им еще не встречалось столь опасной дичи. Стрелять они учились с самого детства, и теперь почти у всех уже хватало сил натянуть настолько тугой лук, чтобы можно было насквозь пробить хоть крупного зверя, хоть человека. В подобных делах молодая стая, проворная, безжалостная и жизнью еще не наученная осторожности, и впрямь бывает весьма опасна.

Укрылись близ реки – в густых зарослях ольхи, в полперестреле левее брода. Стали ждать, моля чуров, чтобы русы двинулись сюда. Что же им еще делать – не так же они глупы, чтобы снова соваться на мост, где с другой стороны приготовлены для них еще четыре подрубленных дерева!

Сидели, прячась за толстыми стволами кривых раскидистых ив, за сорными кустами ольхи. Шумел ветер в кронах, но птицы знак подать не могли: крик и шум на тропе всех распугал и заставил затаиться. Будим напрягал слух, надеясь как можно раньше расслышать приближение киян. Вытянув шею, высунулся из-за ствола, вглядываясь сквозь ветки.

Вдруг Овчук, сидевший с ним бок о бок, схватил за плечо и нажал, побуждая сесть.

И Будим увидел сам – шагах в сорока меж ветвей мелькнуло большое красное пятно – щит в руках первого из русов…

* * *

Гриди шли двумя цепями, чтобы охватить полосу леса пошире – никто ведь не знал, где этот клятый брод, если он вообще тут есть. Наконец с Хрольвовой стороны свистнули – нашли. Святослав со своей половиной дружины повернул туда.

Вскоре обнаружилась тропка. Едва заметная на мху, мало хоженая, она, однако, шагов через сто и правда привела к броду. Ручей разлился здесь шире, за песчаной отмелью лежали камни – на макушке лета, когда вода низка, здесь можно будет перейти, и ног не замочив.

Быстро осмотрели заросли на том берегу. Было мало надежды, что над бродом совсем никого нет, но делать нечего. С отмели обстреляли тот берег – стрелы пощелкали по веткам, лес не ответил.

– Пошли! – приказал Хрольв, глядя на противоположный берег острым и сосредоточенным взглядом.

По шесть в ряд, оградившись щитами спереди и по бокам, гриди плотным строем вошли в воду.

– Шагаем живее! – прикрикнул Хрольв, но все и так понимали необходимость как можно быстрее преодолеть опасное место.

И едва первый ряд сделал шагов десять, как с дальнего, высокого берега полетели стрелы.

– Бегом, жма! – рявкнул Хрольв, ожидавший этого.

Теперь важнее всего было преодолеть ручей, где русы оставались так уязвимы, и войти в ближний бой со стрелками – прогнать их в лес, как это сделал Лют близ засеки. Ближнего боя гриди не ждали – главное, как можно скорее выйти из-под обстрела.

Но едва строй подался вперед, как сзади, из зарослей, в спины, прикрытые только кольчугами, ударили стрелы. Несколько человек из заднего ряда рухнули в воду.

– Сзади! – истошно заорал Гуннар, у которого в десятке вдруг сразу трое упали, с древками стрел, торчащими из спин.

И вовремя. Гриди едва успели обернуться, как ровно с неба грянул волчий вой. Из зарослей через отмель к ним уже мчалась толпа – не то люди, не то звери, не то бесы, в накидках из шкур, с дикими личинами вместо лиц. Воя, вопя и размахивая топорами, эти чуда лесные неслись на гридей, явно намереваясь порубить и смять…

* * *

– Стрелы! – во всю мочь заорал Будим и рванулся через заросли к реке.

Дернул тетиву прямо к уху – стрела ушла к серой толпе шагавших через реку русов. Вслед за ним на берег высыпала вся стая, каждый стремительно целился. Нестройным, но отрадно густым роем стрелы ринулись над водой.

– Бей! – крикнул Будим, отбрасывая лук и выхватывая из-за пояса топор. – В топоры!

Казалось, вся жизнь его сжалась в этот миг – никогда он еще не ощущал так ярко все вокруг, каждый звук, каждое движение. Выпустив по стреле, как условились, отроки стаи с воем помчались в воду, к удаляющимся окольчуженным спинам русов. Эти слепые спины казались легкой добычей – еще десять шагов, и ничто их не спасет от топоров и рогатин. Иные уже упали, вздымался мелкий песок со дна, темная болотная вода несла струи крови. Как в сказаниях, где Дунай-река кровавой струей потекла, когда гулял над ней князь Хотимир молодой с дружиною хороброю…

Быстрее! Мнилось, от напряжения вся кровь кипит в жилах, каждая мышца играет, грудь раздувает от силы, вот-вот оттолкнешься мокрыми ногами от дна и полетишь, сам как стрела, как камень из пращи. И, как камень, ударишь в толпу врага и разнесешь ее в клочья. Мгновение казались тягучими, медленными, члены не поспевали за мыслью – а мыслью Будим был уже там, возле русов, уже крушил их, рубил, топил в ручье и топтал. Чтобы ни следа, ни памяти… Быстрее, пока враг ошеломлен внезапным ударом, растерян, не способен отбиваться… Все решали мгновения.

Сквозь гомон впереди раздался повелительный крик на чужом языке. И пока Будим делал два-три шага, зрелище перед глазами сменилось как по волшебству. Как во сне, когда вдруг из одного места мигом переносишься совсем в другое. Вместо спин перед ним возникли лица – бородатые, свирепые лица возбужденных и разозленных зрелых мужиков. Круглые красные щиты выстроились клином, и острие этого клина оказалось нацелено прямо на него. Над ними виднелось железо шлемов, вызывающе, хищно торчали клинки мечей, наконечники копий, лезвия топоров.

Ноги еще спешили, а мысль споткнулась. Мелькнула растерянность – теперь не отроки стаи бежали на русов, а русы – на них. Вот только что Будим видел перед собой спины бегущих на врага Овчука и Лелёшки, как вдруг они исчезли – как ветром сдуло, он даже не успел увидеть куда. А вместо них совсем близко, в двух шагах, оказалось железное лицо – шлем, кольчужная занавесь круговой бармицы, так что видны были только глаза – голубые, полные холодной, смертоносной ярости.

Почти безотчетно, еще на первом порыве, Будим со всей силы грохнул топором по несущемуся на него красному щиту. Чуть руки из плеч не вырвал, зато раздался треск, от щита отлетело несколько досок. Вспыхнуло ликование – есть! И…

Прямо в него вдруг ударила молния. Будим ощутил, как неведомая горячая сила пронзает тело, но не успел понять, что это такое. Удар длинного острого клинка обрушился на плечо и развалил от ключицы до середины груди.

…Когда слушаешь предания о подвигах Хотимира, кажется, что смерть воина обитает за тридевять земель – где-то за лесами дремучими, за болотами седучими, за тропами звериными, за хоботами змеиными… Где-то на острове Буяне, на Сыром-Матером-Дубу, в ларце, на конце иглы… И пока Дуб не рухнет, сине море не всколыхнется, игла не переломится – не будет смерти.

А она оказалась так близка – в руках Селявы из Гуннарова десятка, на лезвии «корляга» по прозванью Серый Змей. И так легко спорхнула оттуда…

* * *

Когда воющая стая бесов в страшных личинах выскочила из зарослей позади, Святослав находился в середине строя. Обернувшись на крик, он тут же невольно охнул – стрела с дальнего берега прошила руку насквозь, войдя чуть ниже рукава кольчуги. От внезапной боли и изумления резко вдохнув, он так и застыл с приоткрытым ртом. Билась мысль: надо немедленно что-то делать. Но что? Куда кидаться – вперед, назад?

Зато Хрольв, увидев бесов позади, сразу оценил: засада, мы меж двух огней.

В сотских Хрольв ходил не так давно – всего полгода. Но перед этим он провел в ближней дружине почти всю жизнь, с отрочества, прибившись к Ингвару еще до того, как тот стал киевским князем. Сперва был просто хирдманом, потом несколько лет – телохранителем, потом получил под начало десяток. Особыми подвигами не прославился, но человеком считался опытным, храбрым и надежным.

Что сейчас делать, Хрольв сообразил в один миг. Вся эта затея с обходом моста ему не нравилась с самого начала – вернее, он не считал, что возглавлять этот обход должен сам юный князь. Пусть бы Ивор отправил пять своих десятков! Но сотский не мог оспаривать княжеский приказ. До особого мгновения.

И этот миг настал. Мешок, окружение, дреговичи и спереди, и позади. Ближний бой, да в воде! Мельком вспомнилась гибель Ингвара – Хрольва не было при этом, но он, как и все кияне, знал все подробности от Уты, единственного на свете человека, кто видел тот бой на Тетереве своими глазами и оставался жив. Святославу грозило, точно как и отцу его, оказаться убитым в воде чужой реки, вместе с малой дружиной. Первый же его меч канет на дно, как Ингваров Волчий Зуб…

Но уж не в этом княжичу стоит стремиться по отцову следу. Уж точно не сейчас, на первом году княжения! Святослав слишком юн, и Хрольв, сделавшись его сотским, в глубине души принял на себя часть отцовских обязанностей. Разве не были его дочери ровесницами Святослава? Они тоже родились от одной из трех Ингваровых младших жен, перед свадьбой отданных ближним оружникам. Еще тогда, пятнадцать лет назад, Хрольв был наряду с Ивором и Гримкелем одним из троих ближайших к восемнадцатилетнему Ингвару людей. Жена его, Славча, и сейчас ходила рукодельничать к Эльге, и семья считалась кем-то вроде княжьих сватов. Вступая в дружину вождя, человек теряет старые родовые связи, но обретает новые – не менее прочные. Скрепленные не кровью в жилах, а той, что изливается из них, и не дедовым жальником, а будущей общей могилой.

Ингвар из Валгаллы проклянет соратника, если тот позволит его сыну сгинуть, как зверь в облаве, в первом же самостоятельном походе. И Хрольву стало ясно: пора переставать слушать юного князя и начинать его спасать.

– Воротись! – дико заорал он на северном языке: в княжьей дружине на нем по старой памяти отдавались боевые приказы. – Клюв ворона!

В тот же миг тесно сбитый строй пришел в движение: из заднего ряда одни выдвинулись вперед, другие попятились. Хрольв лишь сделал знак телохранителям: не говоря ни слова, Градимир и Сегейр подхватили Святослава под руки и, почти оторвав от земли, поволокли назад, на оставленный берег. Орм и Талец встали с боков, прикрывая его своими щитами и телами заодно.

Предвидя, что в том или ином бою такая надобность может возникнуть, они не раз упражнялись, таская под руки, на руках и даже на спине – один несет, другие прикрывают, – Улеба Мистинича. Делалось это с одобрения Мистины и Асмунда, но тайком от Святослава. Тот не позволил бы думать, что его, князя, придется выносить из боя на руках. Но вот навык пригодился, и Святослав, для себя неведомо, пожинал плоды чужой предусмотрительности. Нечасто ведь бывает, что князем, обязанным вести людей в бой, становится тринадцатилетний отрок, еще далеко не вошедший в силу юноши. А тот, кто получает восемь гривен в год за обязанность прикрывать его собой, должен обо всем думать заранее.

Шкуры, личины и волчий вой гридей не смутили – за годы они приобрели привычку крушить врага, не разбирая, на что он похож. Будто тяжелый колун трухлявое полено, «клюв ворона» развалил беспорядочную толпу Будимовых отроков. Мечами и топорами прорубая себе путь сквозь стаю, щитами в мощном слаженном порыве снося тех, кто не успел увернуться, ловко прыгая через тела в воде – своих и чужих, – гриди вырвались назад на низкий берег.

Биться здесь было уже не с кем – не попавшие сразу под клинки «звериные морды» исчезли в зарослях, лишь пятна свежей крови на песке отмечали путь убегавших. Тем, кто успел увернуться, очень повезло – отроки, богатые лишь задором, не могли тягаться в ближнем бою со зрелыми, выученными Ингваровыми гридями, не в первый раз попавшими в засаду.

Брод – всегда грань миров, и здесь у брода воистину столкнулись два мира: одно войско в шкурах и личинах, кость от кости леса, а другое, все в железе – чужаки, пришельцы. Хазарские высокие шлемы, варяжские ростовые топоры, греческие пластинчатые доспехи – этих людей породил мир столь огромный, что лесовики, выросшие на прадедовских преданиях про «каганство Аварское», и вообразить его себе не могли.

Святославовым отрокам повезло больше, чем Будимовым: младшая киевская дружина оказалась зажата в середине клина и прикрыта со всех сторон плечами и щитами старших. От них сейчас требовалось только успевать перебирать ногами. Святослав кричал, почти вися на руках телохранителей – стрела так и торчала в плече, при каждом движении причиняя отчаянную боль. Но еще хуже была растерянность – он вдруг перестал понимать, что происходит, и из вождя стал игрушкой в чужих руках. Грохочущий поток нес его неведомо куда, он даже не понимал, к спасению или к гибели. Все решал кто-то другой, дело шло совсем, совсем не так, как полагается в бою, и юный князь вопил от ярости и досады.

Но вот наконец дружина покинула берег, стена деревьев отгородила киян от реки, стрелы из-за ручья сделались нестрашны. Но радоваться было рано. Вокруг теснился чужой лес, и в любой миг из-за стволов снова могли вырваться разящие жала. Сколько их тут, этих бесов в шкурах, пусто их возьми!

– Бегом! К дороге! – распоряжался Хрольв, подгоняя людей взмахами меча.

– Пустите меня, йотуна мать, я сам пойду! – сердито кричал Святослав, и в его голубых глазах блестели слезы от боли, гнева и досады.

* * *

В жизни Святослава, Ингорева сына, этот день оказался худшим за все тринадцать лет. Премерзкий выдался день. Увидев стрелу, торчащую в его плече, Асмунд подавился уже готовыми вырваться словами и знаком велел усадить сестрича. Сам переломил древко стрелы, отбросил оперение, вытянул вперед наконечник. Тот оказался костяным – готовили на серую утицу, а подбили белого сокола русского! Разрезав рукав, Асмунд сам перевязал Святослава. Сосредоточенно молчал, только хмурился.

Хрольв тем временем осматривал людей – теперь у него появилась возможность оценить потери. Повезло ему не больше, чем Радуловой сотне, что первой подошла к мосту: из сорока человек гридей сгинули шестеро, у одиннадцати вышедших имелись ранения – все от стрел. В юной дружине, кроме князя, никто не пострадал: отрокам повезло, что они все время находились в середине строя и гриди собой прикрывали их от стрел с обоих берегов. Отроки лишь были изрядно помяты, ушиблены и пребывали в смятении. Иные дико смеялись – не то от радости, что выскочили из самой пасти Кощея, не то от ужаса перед тем, как она едва не захлопнулась.

Гриди перевязывали товарищей, яростно бранились. Кое-кто из здоровых, едва убедившись, что князь под опекой Асмунда, рванул назад к ручью – поискать раненых, не сумевших уйти самим, подобрать убитых. Они тоже лишь сейчас осознали, как бежали по телам, не различая живых и мертвых, своих и чужих. На мокрой одежде виднелись пятна и брызги крови.

Войско все еще стояло, растянувшись, на лесной тропе, с дозорами впереди, сзади и по сторонам. Многие сидели на земле: одни успели сразиться, другие лишь следовали за ними, но тоже устали от напряжения и ожидания. Асмунд собрал старших в середине строя, возле сидящего на плащах Святослава. Юный князь побледнел от потери крови, у него кружилась голова, бил озноб. Почти такой же бледный Улеб дрожащими руками кутал его в толстый шерстяной плащ, а Святослав здоровой рукой сбрасывал плащ и шипел что-то вроде: поди прочь, что ты меня как девчонку…

Он еще не опомнился и кипел от возмущения. Отроки его юной дружины сидя и лежа расположились на земле вокруг него, помятые и несколько пристыженные. На своей шкуре они испытали разницу между тем, как чувствуешь себя в предвкушении битвы и как – в ней самой. «Старики», Ингваровы гриди, которых они уже мысленно посадили на завалинку вспоминать ушедший век, вынесли их из пасти смерти чуть ли не на руках.

Но не их вина, что судьба не отвела времени вырасти и окрепнуть. Требовала с них, как со взрослых, уже сейчас. А опыт такими кривыми путями и приходит.

– Убитых у нас с три десятка, – говорил Асмунд собранным боярам, десятским и сотским. – Раненых до полусотни. А дреговичей, кроме тех Хрольвовых бесов в личинах, и не видели. На мост идти – еще людей терять. Через брод рваться – прорвемся, допустим, а там через перестрел опять засека, засада, стрельба, понеси его желвак. Такой ценой пробиваться через клюй знает столько еще засад – а нам это надо? Дойдем мы с тобой, Ивор, вдвоем до Хотимирля, даже сожжем его – за такую цену?

– Не согласный я! – мрачно ответил Ивор. – Тролль его в Хель, Благожита с его Хотимирлем!

– Там поди и взять нечего – чай, не Царьград, – злобно добавил Стегрим. – За что кровью платить – за головешки?

– Не считайте, что я каркаю, но не пожгли бы они нам лодьи, – вставил Лют.

Он подумал: на месте дреговичей я бы непременно хоть попытался.

– Лодьи пожгут, мы вовсе тут сгинем! – кивнул ему Асмунд, будто его радовала такая возможность.

– И я на той первой засеке половину Енаревой сотни оставил, чтобы те желваки ее не заняли и не заставили нас ее осаждать уже с этой стороны.

– А вот это ты молодец! – Асмунд даже просиял, только сейчас подумав о такой опасности. – Как брат твой, почти такой же умный!

– Просто подумал – я бы на их месте так и сделал! – ухмыльнулся польщенный Лют.

– Я говорил – Благожит готовился воевать! – воскликнул Святослав. – Сколько людей собрал! Сколько засек и засад понаделал! Он ждал нас! А мы, как теляти, потащились в эту троллеву глушь малыми силами!

– Чтобы тут пряжу не разводить – идем назад к лодьям, – подвел итог Асмунд. – До утра обождем, отдышимся, а там видно будет.

Он в душе надеялся, что Благожит тоже не жаждет дальнейших схваток и, не дожидаясь, пока в Киеве на него соберут настоящую рать, утром пришлет послов и предложит условия мира. Если только… Благожит и впрямь не готовился к войне по-настоящему и не собрал силы, достаточные, чтобы истребить чужаков всех до одного.

«Что я Эльге скажу? – мельком подумал Асмунд, глянув на Святослава, для которого первый поход мог стать и последним. – На том свете встретимся – она мне руками голову скрутит!»

* * *

Ожидания Асмунда насчет послов от Благожита и переговоров вполне могли бы оправдаться. В Благожитовой рати царило ликование, еще немного тревожное, но крепнущее. Разведчики доносили, что русы, постояв на тропе и посовещавшись, потянулись назад. Пока их было решено не трогать, и хотимиричи лишь наблюдали с торжеством и тайной опаской, будто за змеей, что отступает, но еще может ужалить. Дедовская мудрость, Благожитова осторожность и военная удача Путислава принесли плоды. Не в первый раз в эти леса являются чужаки, да и не последний, но целым отсюда никто не уйдет, будь хоть сам Змей Горыныч. Все так и вышло, как задумывали – чуры помогли! Благожит был доволен и горд: когда деды и внуки друг друга уважают и в неразделимом единстве живут, никому их не одолеть, как саму тягу земную!

Теперь можно было подумать и о переговорах.

Но не успели Благожит и вернувшийся в Хотимирль Путислав обсудить дальнейшее, как от моста прибежал отрок от Добычада.

– Там… воевода… – с вытаращенными глазами, он пытался что-то сказать Путиславу, а на князя бросал такие дикие взгляды, будто у того вдруг отросла вторая голова.

К Добычаду за ручей пробрался Лоб – еще сильнее осунувшийся за этот долгий летний день. Был он бледен, на щеке темнели брызги чьей-то крови. Взгляд его больших глаз застыл, и как никогда он был сейчас похож на ходячий череп. Говорить отрок не решался, а лишь знаками звал за собой.

Только тут ратники вспомнили о молодой стае под водительством княжьего сына. Испугавшись, побежали за Лбом.

Тот привел на берег ручья. Сюда постепенно собрались уцелевшие отроки – с перепугу они разбежались по всему лесу.

Но те, что вернулись, уже вытащили на отмель тела своих побратимов. В мокрой насквозь одежде, те лежали в ряд. Вода омыла раны, слизала кровь. У иных лица еще были скрыты под личинами. Но с Будима личину товарищи сняли – сами не верили, что это он. В чертах его застыло изумление, из открытого рта понемногу сочилась вода. На тело ниже шеи отроки набросили чью-то косматую накидку, пряча от глаз ужасную рану.

Но ужасную правду нельзя было скрыть – правду о цене за победу над русами.

* * *

Обряды, жертвы богам и мольба чуров не прошли даром. Боги и чуры защитили Хотимирль, не подпустили к нему врагов и не позволили случиться падению рода. Но и плату взяли весомую. Не белую козочку, а лучшего бычка стада Хотимирова – самого сына княжеского, Будимира свет Благожитовича. В нескольких весях женки оплакивали отроков, павших при броде от русских мечей, а самый громкий плач стоял в Хотимирле.

Весть об этом горе разнеслась по войску еще до вечера. Ратники вернулись в Хотимирль, в свой стан, но до покоя было далеко. Варили кашу и похлебку, чтобы подкрепиться после целого дня ратных трудов. Весняки из разных гнезд и волостей ходили от костра к костру, рассказывали и расспрашивали. Выстрелить по русам привелось довольно многим – теперь хвастали наперебой, кому скольких удалось подбить. Рассматривали, пожимаясь и морщась, шесть тел, выловленных из ручья – у брода было слишком мелко, чтобы им утонуть, и вода далеко не унесла тяжелые трупы в кольчугах и шлемах. Теперь это была добыча, но смотрели на них с отвращением и ужасом, как на неких железных змеев с того света. Даже лица мертвых русов казались какими-то нечеловеческими.

Участием же в ближнем бою отличились только отроки Будимовой стаи. Но говорили об этом весьма неохотно. Русы оказались слишком опасной дичью – вроде поднятого из берлоги злого зимнего медведя, что разорвет ловца при малейшей оплошности. Отроков вновь и вновь расспрашивали, как все было у брода, как погиб Будим. Кто убил его – Святослав? Но никто не мог этого сказать. Иные говорили, будто видели Святослава, но у одних он оказывался будто месяц ясный, а у других – будто медведь косматый. Гибели Будима никто не наблюдал – в те мгновения всякий, кто сумел уцелеть и уйти, был озабочен спасением собственной жизни и по сторонам не смотрел.

Уже послали в Невидье за Толкун-Бабой и ее дочерьми – чтобы проводила к дедам княжьего сына как полагается. А у отца и родичей теперь имелась другая забота – месть.

– Не о чем мне теперь с ними разговаривать, кабы им всем со свету сгинуть! – объявил Благожит. Лицо его от вида мертвого сына разом осунулось и застыло, он держал себя в руках, но двигался, будто во сне, управляемый чужими чарами. – Хочу, чтоб ни одного из змеев этих лютых на земле моей не осталось. Пусть деды меня проклянут, пусть земля мои кости не примет, коли буду с ними мира искать. Смерти я их всех хочу – вот что.

На этот случай дедов закон не оставлял различных толкований. Мстит брат за брата, сын за отца, отец за сына.

Старейшины совещались с воеводой; меж ратников ходили разговоры, будто вот нынче ж ночью пойдем на русов, что засели в Кокуриной веси. За это стоял Ведень, родич Будима по матери, а значит, один из первых мстителей за него – мужчина лет тридцати, весьма приглядный собой, со светло-русыми волосами и такой же бородой, с приятными чертами лица и таким же коротким, широким носом, как у его сестер. Сторонников у него нашлось немало: ужас от потери княжьего сына смешивался с неосознанным чувством, будто быстрой местью несчастье можно исправить, умершего – вернуть с полдороги…

Облегчение после успеха сменилось тревожной бодростью, ожиданием новой опасной схватки. Путислав вновь кликнул отроков, выбрал среди них старшего – восемнадцатилетнего Зорника, Родимова сына, и послал взглянуть, что поделывают русы. Стая собралась на развед весьма охотно. Из неполной полусотни, бывшей у Будима под началом нынче утром, в живых и на ногах осталась половина. Восемь было зарублено у брода, двое умерли от тяжелых ран еще до вечера, несколько человек остались покалечены. Но из уцелевших лишь человек пять вернулись к родичам, так и не сумев опомниться. Прочие уже пришли в себя и жаждали мести за своего погибшего вождя. Гордились, что были с ним в том походе. Не за бобровые ловища погиб Будимир, а за землю родную, будто истовый полник[15]. Хоть и прожил перед тем всего лишь четырнадцать лет…

Разведчики вернулись невредимыми, но сведения их Путислава не обнадежили. Кокурина весь лежала прямо на берегу Горины: с одной стороны ее прикрывала река, с другой – овраг с ручьем на дне, а от леса отделял луг шириной с три перестрела. Само войско стояло у берега и на лугу, но со всех сторон было прикрыто дозорами. Незаметно никак не подобраться, а сражаться с русами в открытом поле Путислав не отваживался. Столкновение молодой стаи с княжьими гридями кое-чему научило не только самих отроков. Иные предлагали подобраться по реке и поджечь русские лодьи – но как принести огонь, плывя под водой? Или дождаться ночи и напасть на спящий стан – но в темноте Путиславу нелегко будет управлять своим войском, и он предвидел, что его неопытные ратники станут еще более легкой жертвой окольчуженных хищников, чем при свете дня.

Но кое-что все же придумали. Князь требовал, чтобы ни единого вдоха на его земле чужаки не могли сделать спокойно – и тут Путислав знал, что предпринять.

Когда стемнело, воевода повел ратников к Горине. Издалека, еще с лесной тропы, в густых сумерках были видны огни многочисленных костров. Они вытянулись полукругом, отделяя весь от поля; оба конца дуги упирались в реку. Так северные предки русов, пришедшие в чужие земли морем, не один век защищали места своих ночлегов от враждебного берега. Так первоначально был выстроен Хольмгард, непохожий на окружающие его славянские городцы. Мало кто из нынешней Святославовой дружины ходил по морям со свейскими либо датскими викингами, но многие из родившихся в Киеве, Ладоге, Хольмгарде слышали о таком порядке. У русов тоже имелись деды, оставившие внукам самое ценное наследство – свой опыт.

Но против стрел и опыт не поможет, если нет укрытия. Когда из темноты вдруг сразу пять десятков луков начали обстреливать стан, русы кинулись к своим щитам. Они и до того заняли все постройки в Кокуриной веси – избы, бани у реки, где стояли их лодьи, овин. Но туда поместилась малая часть, прочие поставили шатры на лугу. Пробовали отвечать, но кидать стрелы в темноту – только даром расходовать.

Первым делом в стане загасили все костры, чтобы и дреговичам пришлось стрелять наугад, но кроме темноты защититься было нечем. Додумались повесить щиты в два ряда на тот полог шатра, что был обращен к лугу; теперь в таком шатре и позади него можно было лежать, почти не опасаясь быть убитым во сне. Большая часть стрел, как скоро выяснилось, были даже без наконечника – лишенные возможности подобрать свои стрелы, дреговичи быстро истощили запасы. Но и пустой стрелой можно убить, так что спокойного отдыха русам эта ночь не сулила.

А поспать было надо, хоть немного. Предстоящий день обещал быть не легче предыдущего. Поначалу Асмунд, вместе со Святославом и телохранителями занявший самую большую избу, определил порядок несения дозоров и отпустил свободных отдыхать. Он надеялся завтра встретить посланцев от Благожита и повести переговоры. Надо думать, Благожит убедился, что разорение Перезванца ему с рук не сойдет, и, не дожидаясь, пока Святослав двинется жечь все веси вокруг Хотимирля, сам предложит мир и возмещение.

Но стрелы из ночи принесли Асмунду послание, которое он отлично понял. Как ни различны были обычаи его и Благожита, ошибиться в том, что ему хотели сказать, он не мог. Ни мира, ни выкупа не будет. Благожит желает только гибели чужаков.

Асмунд послал разбудить старшин. Явились десятские гридей, сотские вышгородской дружины – кроме Буряты, чей был черед нести стражу, – Ивор, Хрольв. На зевающего Люта, пришедшего со своими «дядьками», то есть Альвом и Ратияром, Асмунд взглянул не без досады: сейчас ему больше пригодился бы Мистина, да где ж его взять?

Что творится – все знали, но почему – никто не понимал. Даже были в недоумении.

– Мы им здесь-то ничего худого сделать не успели! – возмущался Ивор. – Весь день нас жалили, будто осы, хоть ночью бы дали поспать!

– А по пути сюда-то мы сколько весей пожгли, а? – напомнил Кари Третий.

– И все без толку, добычи с ежкин хрен! – буркнул Стегрим.

– Избы новые срубят, у них тут лесу вон, чай не степь!

– Я думал, завтра с Благожитом потолкуем, – сказал Асмунд, – а теперь вижу, не желает он с нами толковать. Чего делать будем, дренги?

– Так и пожжем завтра всю округу, – мстительно бросил Святослав.

У него болела простреленная рука, и он жаждал как можно скорее рассчитаться за свою боль и поражение. Особенно обидное после успехов Древлянской войны. Там он бился в поле, осадил и разорил стольный город, уничтожил самого князя Володислава, – а здесь воюет, считай, с деревьями в лесу, да еще и проигрывает!

– Всех их пожечь в Марене в ступу, – злобно дернув ноздрями, бросил Радул. Его сотня, первой подошедшая к мосту, пострадала сильнее всех, у него самого правая рука была перевязана и подвешена к груди.

– Да мы ни до одной бани не дойдем – обстреляют опять, – с досадой ответил Хрольв. – Добычи не будет. Потери будут.

– Нам война такая дурацкая не нужна, – буркнул Ивор. – Была бы хоть добыча.

– Здесь не Ираклия, – слегка улыбнулся Альв.

– Да уж я вижу, не дурной! Болото на болоте!

– Хотел бы Благожит в поле биться, другое было б дело… – начал Ратияр.

– Да он, подлец, не хочет! – злобно бросил Асмунд. – Из-за куста и свинья остра – так и будет из засады обстреливать, пока всех нас не повыбьет. А нам отсюда до дома полмесяца добираться.

– И каждый день у нас будет все меньше людей, а у Благожита – все больше, – добавил Ратияр. – К нему будут подходить ратники с дальних весей, а наши силы будут таять.

– Кто-нибудь знает, как нам отсюда выгрести со славой? – Асмунд оглядел соратников.

Все молчали.

– И я не знаю, – ответил он этому молчанию. – Стало быть, пора в море, как отец говорит.

– Уходим? – вскинул брови Лют.

Он сам об этом думал, но не мог, будучи самым молодым в этом совете, кроме Святослава, предложить такой бесславный выход. Но в душе был не против. Какой смысл погибать задаром? Лучше взять ложку в другую руку, как говорил Свенельд, и поискать более удобный случай.

Но Святослав пока был слишком молод, чтобы смотреть так далеко вперед. Ему это отступление казалось окончательным. Мнилось, на этом и закончится весь его ратный путь, едва начавшись, и уделом его станет вечный позор.

– Я не уйду, – он стиснул зубы и, набычившись, оглядел лица, озаренные слабым светом двух лучин. – Лучше умру, но не дам Благожиту хвалиться, что-де князь русский от него сбежал, хвост поджав и полные порты навалив.

О такой роскоши, как восковые свечи, имевшиеся в Киеве, здесь и не слыхал никто, но сейчас Святослав был даже рад, что все эти исполины минувшего века слабо видят его лицо – его, их нового князя. Они любили его отца, и он это знал. И сейчас, в шаге от поражения, он стыдился и за себя, и за Ингвара.

Старшины помолчали. Все они, от Люта до Асмунда, понимали, почему Святослав так говорит. И опускали глаза, отыскивая выход, который дал бы сохранить и жизнь, и честь. Только Лют смотрел на Святослава прямо, с редким между ними дружелюбием. Он не питал любви к Святославу, но понимал его – не благодаря своей проницательности, а просто по сходству их положения. Однако на день сегодняшний Лют смотрел совсем другими глазами. Любое «сегодня», хорошее оно или плохое, неопытная юность воспринимает со всей остротой, вкладывает в переживание его всю нерастраченную силу души. Опыт, даже небольшой, дает драгоценное понимание: пока пряхи судьбы не обрезали нить, ничто не бывает единственным и окончательным. Вслед за сегодня придет завтра и даст возможность поправить дело. Лют, будучи всего на четыре-пять лет старше Святослава, уже знал это и чувствовал себя перед ним совсем взрослым. «Ты еще слишком юн, чтобы умирать, – мог бы сказать он. – О тебе еще нечего рассказать. Погибни ты здесь, только и останется в памяти людской, что-де ходила Эльга по земле Деревской с сыном своим Святославом. Да и все. И если уж погибать, то прежде совершить столько славных дел, чтобы и жизнь твоя, и сама смерть показались сплошным подвигом. Как у моего отца. Но уж не здесь, среди болот, на четырнадцатом году жизни».

Сам Лют уже мог кое-что себе поставить в заслугу – стоило взглянуть на витое золотое колечко на мизинце. Колечко подарила сама княгиня, целовавшая его перед гридями в благодарность за возвращенный стяг, и от вида колечка у него веселело на сердце. Но умирать только с этим Лют не собирался. Он хотел жить долго, как его отец, и прославиться так, чтобы само имя его сделалось преданием.

Асмунд медлил с ответом, невольно хмурясь. Брат матери, во всем заменивший Святославу отца, он первым делом думал о том, как невредимым доставить того домой. Он прекрасно понимал, какое сокровище ему доверила сестра-княгиня. Очень важно было сохранить жизнь отроку, самим рождением своим скрепившему огромную державу. Погибни он, первенец единой Руси – и ее ждет развал и крушение.

Но Асмунд не был бы достоин доверия Эльги, если бы перепутал себя с нянькой ее сына. Не менее важно было сохранить честь Святослава, гордость и уверенность. Если его вере в свою удачу сейчас придет конец – заживут ли когда-нибудь сломанные смолоду крылья? А без удачи нет князя, за ним никто не пойдет. Все эти отрочати, кто в будущем станет водить Святославовы дружины – Улеб, Сфенкел, Игмор, Божата Остроглядович, Алман Себенежич, да и собственный Асмундов старший сын Вальга, на полгода старше Святослава – начав свой путь с провала и отступления, на что они будут годны?

Может, самому послать к Благожиту, предложить поговорить? Эх, был бы тут Мистина – ему бы самый упрямый враг все в зубах принес… Он заставлял по своей дудке плясать даже Етона плеснецкого, старого как камень и хитрого как змей. Но Мистина в Киеве, а среди нынешних соратников Асмунда нет человека, умеющего с равной легкостью морочить, обольщать и запугивать.

– Но нам ведь не обязательно возвращаться в Киев той же дорогой, какой мы пришли, – среди тишины произнес Альв.

Все оживленно повернулись к нему: хоть кто-то углядел выход из затруднения.

– Свенельдич, – Альв взглянул на Люта, – ты эти края лучше нас всех знаешь. Мы ведь можем в Киев вернуться не только назад по Припяти и Днепру?

– Не только! – поняв, о чем он, Лют кивнул и встал, чтобы подойти к столу. – Глядите! – Он было взялся за нож на поясе, но потом оглянулся на печь и вынул оттуда уголек. – Вот так Днепр течет, – он нарисовал на столе жирную черту. – Вот так – Припять, – вольным извивом он изобразил эту реку, – вот так – Горина, и мы сейчас где-то здесь. – Он очертил кружок. – Мы как на Горину из Припяти вышли, уже, считай, к дому повернули. Пойдем по Горине дальше – вот тут в нее впадает Случь, а она средним течением к верховьям Ужа близко подходит. Там, правда, придется через волок идти…

– Дойдем! – оживившись, воскликнул Святослав. – Ты дорогу знаешь?

– Еще бы не знать! Я ж по Деревам с одиннадцати лет с отцом по дань ходил. Ну а по Ужу вниз – будет удача с нами, дней за шесть доберемся до тех же краев, откуда начали, почти до самого Перезванца. А там на Днепр и домой. Заодно проведаем, – Лют ухмыльнулся, – как там древляне поживают, любезные наши данники.

– Так и сделаем! – Святослав чуть не подскочил, но поморщился от боли в плече и снова сел.

Возвращаться домой через чужие, враждебные земли, где всего полгода назад шла война – это подвиг, а не бегство! Он даже на миг испытал некое теплое чувство к Люту, вопреки обычной своей глухой неприязни к обоим братьям Свенельдичам.

– Замысел хорош, – одобрительно кивнул Хрольв.

– Потому что, – перебил его Ивор, тоже просияв, – коли будем таким кружным путем возвращаться, то и выйдет, что мы наступали всю дорогу!

Кияне засмеялись. Позора, во всяком случае, такое возвращение не сулило. А славы – как знать?

Дверь отворилась, под низкой притолокой в избу просунулся один из гридей сотского Буряты.

– Стегрим здесь? Бурята сказал, наша стража вышла, идите меняйте нас.

– А прочие – спать! – распорядился Асмунд. – Коли ждать нечего, то на рассвете и в путь.

* * *

Не белы лебеди прилетели из-за синя моря да опустились на зеленый луг – внуки рода Хотомирова собрались на совет. Мужи со всех волостей, до которых успели дойти тревожные вести, сидели за поминальной стравой в обчине городца. Все были в горевой сряде, в белых, как снег, сорочках, и речи вели горестные, будто крик лебедя над погибшей лебедушкой.

Миновало девять дней со смерти Будимира, княжеского сына – настал второй срок поминания. Горе родичей нисколько еще не утихло, и сильнее всех скорбел отец. При виде него у любого сердце кровью обливалось: больно отцу потерять юного сына, первенца, а князю – того, в ком он столько лет видел своего наследника.

– Совета прошу у вас, мужи лучшие, – заговорил Благожит, поднявшись на ноги во главе стола и не отрывая глаз от миски перед незанятым местом.

Миска назначалась для Будимовой пташки-душеньки, и лежало в ней то же, что перед гостями за столом – блины, кисель, поминальная каша. Прежде чем прийти сюда и сесть, родичи ходили на жальник – пригласить с собой дух покойного. Карислава причитала возле свежей могильной насыпи, возле бдына:

Ой, ты родное чадо милое,

Обернись ты сизой пташечкой,

Распусти сизы свои крылышки,

Прилети на свою сторонушку,

На отцово белое окошечко.

Как увижу, летит над морем сиза пташечка,

Приготовлю я столы белодубовые,

Расстелю скатерки самобраные,

Да поставлю чаши я медовые,

Для родного сына, сиза сокола…

Это входило в умения мудрой жены – пригласить покойного на угощение в тот срок, пока он сорок дней идет до Нави. Карислава владела этим искусством превосходно, и теперь старейшины с благоговением поглядывали на место по правую руку от князя, где сидел тот, кого им не дано увидеть.

– Сын мой… из отроков не выйдя, в деды перешел…[16] – продолжал Благожит. – Братья мои все уже в Ирии… Думать приходится, кто после меня примет посох Хотимиров…

Дубовый посох с бородатой головой в навершии служил знаком княжеской власти. Сейчас он стоял у очага, прислоненный к идолу-«деду» – будто два носителя старинной мудрости тайком советуются между собой.

– Есть у меня другой сын, – Благожит взглянул на Кариславу, в белой «печали» сидевшую слева от него, – да он мал, семи годов еще нет. А пора настала тревожная. Пришла на нас туча черная, туча грозная… На первый случай сын мой собой, жизнью своей, богами взятой, беду от нас отвел. Ну а как нагрянут те змеи сызнова? И в другой раз боги меня самого потребуют. Уйду я к ним, не промедлю, не дрогну. Но землю нашу, род Хотимиров на кого покину? Кто опорой мне будет, мужам главой, женам и детям обороной?

Старейшины молча вздыхали, с надеждой поглядывали на деревянных «дедов».

– Нет времени нам ждать, пока меньшой мой сын в возраст войдет. Нынче надо решать, кто станет князем хотимиричей, коли мне судьба велит голову сложить. Без преемника не хочу за Сварожичем уходить[17]. Не знать мне тогда покоя в могиле, все будет назад тянуть, как мать, малых сирот покинувшую. Без князя земля, как стадо без пастуха, волкам в добычу легкую достанется. Жду от вас слова мудрого. Кого хотите после меня?

– Да, может, больше русы-то не придут? – понадеялся Собивой, старейшина Богушина гнезда. – Уж мы их так проводили – не захотят ворочаться.

– Не льститесь надежой пустой, – качнул головой дед Лукома. Седой, но крепкий, как матерый дуб, старец был одет, как все, в белую свиту, но людям мерещилась на его плечах волчья шкура – знак близости к лесу. – Уж коли повадился зверь лютый, то и будет ходить, пока все стадо не вынесет. Дерева с князьями своими самого Ингоря киевского убили – да и то им не помогло. Истребили всех, жен и детей в полон побрали.

Повисло гнетущее молчание. Каждый в мыслях продолжал: а коли русы к нам дорогу проложили, то и нас то же ждет…

– Так нового сына, чтобы уже был молодец, из печи не вынешь, – вздохнул Путислав. – Или можно? А, Лукома? Ты мудрее всех у нас. Что деды на такой случай советуют?

– В былые времена и не сын князю наследовал. А либо сестрич, либо тот, кого боги изберут в мужья или вдове его, или сестре, или дочери.

– Когда жена моя овдовеет, – Благожит покосился на Кариславу, – поздно будет ей другого мужа искать. А вот дочери… Подскажи, жена, на каком возрасте дочь наша старшая?

– Шестнадцатое лето ей пойдет. – Карислава улыбнулась. – Самая пора.

– Это мысль добрая, – улыбнулся старейшина Родим. – Обычай древний, все по покону… Зятя выбери – чтоб и родом хорош, и собой пригож. Коли людям он по нраву придется – мы землю-мать поцелуем, что после тебя Хотомиров посох ему передадим. А, отцы? – Он огляделся.

– Знаем мы, чего ты так взвеселился, – поддел его Обаюн, муж лет шестидесяти, но бодрый и оживленный; складка губ под седыми усами и морщины у глаз придавали его лицу хитровато-добродушный вид. – Навострился Зорника своего за княжью дочь посватать.

– А чего же и не Зорника? – горячо отозвался Родим. – Чем мой сын плох? На восемнадцатом году, отрок добрый, здоровый, смышленый, к старшим почтительный. У кого есть лучше сын – давайте его сюда, пусть с нами потягается!

– Так мы и потягаемся! – Путислав подался к нему через стол. – За нами дело не станет! И у меня двое старших неженатые пока, один к одному, словно ягоды в бору!

– Без состязания не делается такое дело, – улыбнулся в длинные усы дед Лукома. – Пусть собираются отроки, пусть умения свои показывают. Кто всех удалее, тому и невеста.

Старейшины загомонили. Все знали немало сказаний, где жених для знатной девы выбирается именно так. Возможность посмотреть, как оживает предание, так взбодрила всех, что даже отодвинула из памяти свежее горе.

– А где же невеста? – окликнул с дальнего конца стола старик Межина. – Чой-та не видал я ее в девичьих кругах.

– В Невидье она, – значительно ответил Благожит. – У Толкун-Бабы всем премудростям обучается.

– Так вышел ли срок? Отпустит ли ее Толкун-Баба?

– Придется посла к ней снарядить, – Благожит снова взглянул на жену. – Сходи, подружие моя, разведай. Что-то еще Толкун-Баба про замыслы наши скажет?

Карислава улыбнулась в знак согласия, но лишь одними губами. И отвела глаза.

* * *

К Невидье дороги не было. Слабая тропка исчезала еще в сосняке, терялась на рыжей хвое, и дальше идти приходилось наугад. Даже зная, куда направляться, Карислава долго бродила меж деревьев на дне глубокой низины, делала петли, подражая тому пути, которым впервые пришла сюда семилетней девочкой – почти пятнадцать лет назад. Так положено – начиная обучение, в Невидье приходят после долгих блужданий. Нужно время, чтобы оторваться мыслями от дома и родичей, осознать – за спиной никого нет, только молчаливые ели и березы, только равнодушные кусты. Ощутить свое одиночество в дремучей чаще, беззащитность, бесприютность. А потом с благоговением, с робостью и надеждой попросить у Нави помощи и пропитания. Со всем пониманием, что хоть и нет зримого пути в Закрадье, все пути земные ведут именно туда, и никак иначе…

Но вот показались первые заставы того света – могильные насыпи старых волхвов и ведуний. Умерших в Невидье не хоронят на общих родовых жальниках. Бывает, что «знающий» уж слишком силен, его и собственные родичи боятся – тогда здесь ему и упокоиться. А иной раз волхв сам велит и в землю его не класть, а поместить тело на дерево или в избушку на лапах. Такой была Лютица – давних лет волхва, умевшая превращаться в волчицу. Хранительниц древнего наследия, подобных ей, называют «вешча». Рассказывают, что искусство их идет еще с тех времен, когда не мужи, а жены правили в родах человеческих и родство считали по матери, а не по отцу. Пока жива была Лютица-вешча, и князья не смели ничего решать без ее совета. Но давно это было – сама Толкун-Баба видела ее лишь будучи маленькой девочкой. Но до сих пор хранила в тайном месте, в берестяной коробке и шелковом лоскуте, длинный серый волос – от шкуры жены-волчицы. Устроенная в тайном месте домовинка ее давно разрушилась, кости вросли в землю, а дух ее, на незримых волчьих лапах носящийся по родным лесам, видели или чуяли многие.

Между могил снова появилась тропка – здесь уж лучше не блуждать, а идти строго к цели. Показался высокий тын – последняя граница. Перед воротами широкая полоса земли была усыпана золой из погребальных костров, обозначая зримый берег Огненной реки. Каждый раз, как приходится кого хоронить, Толкун-Баба с ее дочерьми отправляются на жальник, а после забирают немного золы и угля. На другой день, когда кострище остынет, Толкун-Баба придет снова, помелом своим сметет полусгоревшие кости, ссыплет в ступу, растолчет, соберет в сосуд и отдаст родичам для погребения. Если не приготовить как следует мертвое для возвращения в мать сыру землю, трудно ему будет вновь на белый свет народиться. Оттого и почет такой Толкун-Бабе – служа смерти, она служит и жизни, помогая умершим вернуться. Трудами ее не скудеет род человеческий. Но оттого и страх такой перед ее помелом или пестом – прикоснись она ими к живому человеку, не прошедшему краду, – и в скором времени быть ему на краде.

У края полосы Карислава остановилась. Поверх старой, побуревшей, прибитой дождями корке золы ясно выделялись несколько горстей свежей, серо-белой, с черными мелкими угольками. Это зола с крады Будима… Семь дней назад лежал он, головой на закат, в красивой свадебной сряде, с новой шапкой под головой, с красным поясом, с венком жениха на груди. В прошлые зимы Карислава сама готовила для сестрича-пасынка одежду на свадьбу – ткала пояса, вышивала сорочки, отделывала свиту. Невесту ему к четырнадцати годам не подыскали, но сколько было об этом говорено на зимних попрядах… Первый жених в роду – княжий сын, сокол ясный.

Но на краду он отправился не один. На смертном ложе, как на брачном, лежала с ним юная дева – Вострёна, Ходунова дочь, Горынина внучка. Худо молодому уходить в Навь, не получив всей своей земной доли – будет возвращаться. Потому для отроков и дев справляют «мертвую свадьбу» – находят жениха или невесту, плетут венки, поют свадебные песни. Но теперь не Хотимировы веки – и жена-то редко когда немедленно уходит вслед за мужем. Однако, когда кинули клич по округе, не желает ли какая дева стать женой княжича в посмертии, одна нашлась. Ведь это почетная доля – уйти «к дедам» вдвоем с княжьим сыном, ясным соколом, и быть его супругой в звездном доме. Даже мать с отцом не стали деву удерживать. Сама Толкун-Баба напоила ее отваром тайных трав и накинула петлю на шею. Как красивы они были, жених и невеста, сокол с лебедушкой, лежащие рядом на ложе, с пышными венками, под шитым свадебным рушником, с украшенным караваем в головах. Весной нельзя было достать сорока снопов, нужных по обычаю, и ложе соорудили из травы, лишь посыпали сверху ржаной соломой из прошлогоднего Велесова снопа. И хотя прожила Вострёна на белом свете всего тринадцать лет, надолго уважительная память о ней в роду останется…

Вздохнув, Карислава коснулась золы кончиками пальцев, провела по лицу, нанося на себя знак принадлежности к Закрадному миру. Иначе не впустит ее Навь, не признает за свою. Угольки скрипели под ногами. Только если она пройдет через краду, Навь пропустит ее за ворота.

На серых бревнах тына виднелась резьба в виде змеиной чешуи: Навь – Змеево владение. За долгие годы ветра и дожди сгладили резьбу, но Карислава, привыкшая к ней, хорошо видела и чешуинки, и глаз Змея возле самых ворот. Остановилась, постучала.

– Кто там такой? – тут же откликнулся из-за тына суровый женский голос. – Человек живой, зверь лютой, дух лесной?

– Это я, Карислава, Истимирова дочь, Благожитова княгиня. Прошу Толкун-Бабу повидаться со мной.

– Нет ли с тобой кого?

– Я одна, – Карислава удивилась. – Кто же со мной пойдет?

Послышался стук засова, створка слегка приоткрылась. В щели показалась берестяная личина. Одетая в серую свиту из грубой шерсти и серую же рубаху небеленого льна, чернавка держала в руках топор на длинной рукояти.

«Это еще что за новости?» – едва не воскликнула Карислава, но сдержалась. Она ведь якобы не видела ни саму отворившую, ни оружие в ее руке.

Молча она прошла за ворота и направилась к самой большой из шести изб, стоявших кольцом внутри тына. Посередине высились два идола – рогатый Велес с посохом и Марена с серпом. Карислава поклонилась им, не приближаясь. Краем глаза заметила, что перед избами на завалинках сидят еще три чернавки, и у каждой под рукой какое-то оружие – топор или копье. Оглядываться на них было нельзя – берестяные личины делали обитательниц Невидья невидимыми для живых. Но что это значит? На кого Толкун-Баба исполчилась? Что за ворог ей грозит – здесь, в тайном священном месте?

Яры нигде не было видно. Карислава знала здесь в лицо не всех – часть маренушек и чернавушек появились за те семь лет, когда она сама уже обитала в Хотимирле, – но уж Яру она угадала бы под любой личиной.

Вот она! Отворилась дверь большой избы, наружу скользнула девушка в белой сорочке и белой вздевалке. Встав возле двери, Яра опустила руки и попыталась придать лицу важное выражение, но ее губы морщились от улыбки. На ней личины не было, и Карислава, даже делая вид, что не замечает ее, не могла не улыбнуться. Она всегда любила дочь своей сестры, которую проводила сюда восьмилетней девочкой.

Часто с ней встречаясь, Карислава видела, как Яра растет, но не придавала этому значения. А теперь взглянула на нее новыми глазами – и поразилась увиденному. Перед ней стояла зрелая дева, одного с ней роста. Короткий нос, как у матери Яры и самой Кариславы, казался толстоват, но стоило девушке улыбнуться, показывая крупные белые зубы – из них два передних немного выдавались из ряда, – в сочетании с этой широкой, открытой улыбкой широкие крылья носа придавали лицу своеобразную яркую прелесть. Большие серые глаза, густые прямые брови, довольно темные при светло-русых волосах, белая кожа и румянец, как на полусозрелой ягоде земляники – каждая черта в ней дышала молодой свежестью, здоровьем и жизненной силой.

– Я не могу к камню приходить! – торопливо шепнула Яра Кариславе. – Меня с самых похорон за тын не выпускают.

– Почему? – изумилась Карислава.

– Не знаю!

Яра лишь двинула бровями, выражая свое недоумение, и скользнула в сторону, чтобы чернавки во дворе не заметили их беседы. От скорби по брату Яра уже оправилась. Она ведь рассталась с Будимом семь лет назад и запомнила его мальчиком, которого и так давно не было на свете. Тот юный жених, что лежал на краде, был ей совсем незнаком. Она горевала о такой тяжкой потере для рода, хоть отец и говорил, что нужно гордиться.

«Но почему в старинах не поется, как витязь молодой гибнет? – спрашивала она в отчаянии Толкун-Бабу, когда они только получили весть и собирались в Хотимирль – готовить тело к погребению. – Ведь он всегда побеждает кагана аварского, жену получает и каганство во владение…» – «Будимир и победил Змея своего – уполз ведь Змей, – отвечала ей старуха. – И жена у него будет, и владения он получит теперь такие, каких в наших краях не сыскать…»

Карислава прошла в избу, девушка осталась снаружи – должно быть, Толкун-Баба ее выслала. Карислава не удивилась бы, если бы владычица этого места заранее знала, с каким разговором явилась к ней гостья.

Толкун-Баба ждала Кариславу в окружении орудий священного своего труда, знаков ее власти. На стене висело одеяние из волчьих шкур, бубны, личины – берестяные и кожаные, и одна из высушенной волчьей морды. С одной стороны от лавки было прислонено помело, с другой стояла долбленая ступа с высоким пестом. Толкун-Баба была уже весьма стара. За последние лет пятнадцать она если и изменилась, то мало, лишь еще сильнее сгорбилась. Карислава хорошо ее знала – когда-то она сама прожила в этой самой избе целых семь лет, – но если бы ее кто попросил рассказать, как выглядит Толкун-Баба, пришла бы в затруднение. Стоило подойти к ней шагов на десять – и ощущение исходившей от нее силы накрывало, будто полотно. Карислава привыкла видеть ее внутреннюю сущность и едва замечала внешние черты. Невысокая от природы, к старости Толкун-Баба еще сильнее ссохлась. Небольшое лицо ее исчертили глубокие морщины, в складке рта с годами появилось что-то жесткое, мужское. Подбородок покрывали довольно длинные седые волоски – старуха выжила из самой своей женской природы и теперь казалась иномирным существом, лишенным даже пола. Таким же жестким был и взгляд серых глаз: под взглядом их люди ежились. В иных землях старшую жрицу Нави называют Железная Баба – вот и здешняя владычица казалась железной внутри. Вся в белом, с белым платом на голове, Толкун-Баба по ощущениям занимала эту довольно просторную избу целиком. Кроме нее, никого и ничего здесь нельзя было заметить. Разве что три женских, безбородых идола в переднем углу, повязанных платами – «бабки»-чуры.

– Будь цела, мать! – Карислава почтительно поклонилась. – Благо тебе буди, что допустила к себе.

– Ждала я тебя! – вопреки своему суровому виду, в обычные дни Толкун-Баба держалась приветливо. – Знала, что придешь. Муж прислал?

– Да. Ты уже и то ведаешь, о чем говорить хочу?

Толкун-Баба кивнула ей на лавку, поставленную углом. В длинной доске виднелись отверстия – сюда вставляли прялочные лопаски, когда осенью и зимой марушки сидели за пряжей. Сейчас будущая кудель еще зеленела в поле, и лопаски ждали своей поры на полках под кровлей.

– А что у вас за тревога? – Карислава вспомнила чернавок с топорами. – На кого вооружились? Неужели руси боитесь? Так их же нет давно. Ушли все вниз по Горине. Если и воротятся, то не теперь. Наши мужи думают, зимой, может.

Толкун-Баба не ответила, лишь немного качнула головой, потом так же слегка кивнула: говори, с чем пришла.

– Ради того я тебя и решилась потревожить. Приговорили мужи лучшие, что, коли отняли боги сына у Благожита, надо другого где-то брать. Некогда ждать, пока Войка мой подрастет и за оружие возьмется. Нам сейчас защитник нужен. Вот и надумали мужи: подыскать жениха для Яры достойного и его наследником объявить. Дед Лукома говорит, обычай древний, нам пригодный. Что скажешь, мати? Яра у тебя уже семь лет – скоро ли ей назад в белый свет выходить?

Лицо Толкун-Бабы оставалось неподвижным, и это смущало Кариславу. Как будто та заранее все знала и уже все решила, а Карислава, что бы теперь ни говорила вдогонку, изменить ничего не может.

– Молодая ты еще, Кариша, а память-то твоя где? – не сразу заговорила Толкун-Баба. – Когда семь лет назад Истима здесь же вот сидел и тебя просил за Благожита отпустить – он что мне обещал?

Карислава вздохнула.

– Что даст внучку старшую взамен тебя, – сама ответила Толкун-Баба. – Стара я, еще один век мне не протянуть, деды зовут. Всякую ночь бабок моих, Истишу и Велечаду, во сне вижу, они меня путем-дорожкой провожают. Идти мне за ними скоро. А взамен меня кто здесь останется?

– Да неужели нет никого – у тебя здесь девять дочерей…

– Девы есть смышленые. Да сера утица не чета белой лебедушке. Яра – старшая дочь старшей дочери старшего сына моего. Для службы нашей она еще пригоднее, чем ты, оттого я и отпустила тебя. Согласилась на промен. А вы и ее теперь назад просите. Не водится так. Оскудеет Навь – и белый свет опустеет.

– Ты хочешь оставить ее здесь… на весь век? – опешила Карислава.

– Ну а кого же? Службу Нави кто справлять будет? Помело свое кому передам? Или все, пожил род Хотимиров, да и полно, незачем больше чадам нарождаться?

– Но она же… дева… не вдова… И она – не священное дитя! – Карислава заговорила смелее. – Она не в Нави родилась. И должна в белом свете свой путь пройти. Женой стать, детей вырастить… своих, а потом уж роду помогать…

– Она не священное дитя. Но пусть родит такое. Тогда отпущу ее.

Толкун-Баба сложила руки на коленях, будто замыкая разговор.

Кариславе немыслимо было спорить с Толкун-Бабой: она выросла в безусловном почтении к своей родной бабке, которая на ее памяти всегда была старшей служительницей Нави. В ее глазах Толкун-Баба была древней и мудрой, как сама земля, ее устами говорили деды и боги. Мать-земля не может ошибаться, ибо видела все, что только может быть. Если она что-то сказала – значит, так оно и есть. Но сейчас речь шла о благополучии всех хотимиричей, пославших сюда Кариславу. И пусть у Толкун-Бабы есть причины отказать в их просьбе, Карислава хотела знать их, дабы было что ответить людям.

– Но Благожиту нужен зять, раз уж сына Навь отняла! – напомнила она. – Кто нас от руси оборонит?

– Не последний нынче день, – строго напомнила Толкун-Баба. – Как родится божеское дитя, у нас счастья прибудет. Возродится в нем вновь пращур наш Хотимир, судьба рода нашего обновится и в новую силу войдет.

– А до тех пор как же?

– Оборонимся. Деды помогут. Не единый был Будим в краю нашем витязь, найдутся и другие.

– Где нам взять этих других? – в отчаянии воскликнула Карислава. – Явятся русы сызнова, нынешней же зимой. Или летом. У них десять земель разных под рукой. Войска наберут, как песка морского. А мы кого им выставим? Зорника, Родимова сына? Стариков? Нам нужен княжич молодой, как месяц ясный, чтоб против Святослава киевского выйти.

Толкун-Баба помолчала.

– А вы вот что… – начала она потом. – Будет у вас защитник. Пусть-ка Благожит гонцов отправит по всем землям с вестью, что дочь выдаст за того витязя, кто будет всех знатнее и удалее. Пусть они сюда собираются, а мы их испытаем. Кого боги счастьем-долей наделили – тот землю нашу от ворога защитит.

– И тому ты Яру отдашь? – Карислава хотела заручиться словом.

– На кого боги укажут, тому я противиться не стану. Не для себя же я ее держу. Весь род Хотимиров на мне, старой. А я не вечна. Надоело старой быть, – Толкун-Баба усмехнулась жестким мужским ртом. – Здесь болит, там болит… Хочу, чтобы поскорее мать сыра земля мои косточки приняла да назад меня молодой отпустила. Ты мое имя людское помнишь, – Толкун-Баба прищурилась и подалась ближе к ней. – Ведаешь его ты одна. Как ворочусь, сызнова дашь мне его.

Карислава невольно содрогнулась. Толкун-Баба была в ее мыслях неразрывно связана со смертью, как зима – со снегами, а лето – с травой. Но что она может стать не орудием, а жертвой Марены, Карислава никогда не думала. Пятнадцать лет назад Карислава застала ее почти такой же, как сейчас, и в ее представлении та была неизменной и вечной, как Сыр-Матер-Дуб.

А страшнее всего была мысль: уйди сама Толкун-Баба за Сварожичем в огненные ворота, увези ее Марена в ступе – кто сметет ее кости с кострища? Кому тогда браться за пест?

* * *

Выйдя во двор, Карислава снова увидела чернавку перед воротами – та расхаживала туда-сюда, положив топор на плечо. Княгиня застыла, прикусив губу и не сводя глаз с женщины. После разговора с Толкун-Бабой она сама сообразила, зачем такие строгости. Едва узнав о смерти Будима, Толкун-Баба сразу поняла, как возросла от этого события ценность его сестры как наследницы и сколько теперь будет охотников завладеть ею.

Но куда больше Кариславу взволновало другое. Несмотря на личину, она сразу узнала женщину у ворот. Ту звали Суровея, а прозвище ее было «медвежья женка». И кое-что из сказанного сейчас Толкун-Бабой касалось Суровеи очень близко.

Двадцать с чем-то лет назад она, тогда обычная молодая баба из Лебедичей, как-то отправилась в лес по малину. Ягоды собирать – дело девичье, но ее сманили с собой молоденькие золовки. А в малиннике стайка девок наткнулась на медведя. Испугались, пустились бежать. Медведю, видно, не понравилось, что его потревожили: погнался за женщинами и ударил Суровею лапой по голове. Та рухнула без чувств, а когда очнулась, не поняла, на каком она свете. Болела голова, все тело было изломано, будто его в мялке мяли. Череп с правой стороны жгло, на лице сохла кровь. Кругом была земля, трава, ветки, палая листва. Но сквозь щели проникал свет и воздух. А еще – звуки и запах, говорившие о том, что медведь где-то здесь, рядом.

Суровея обмерла от страха, сообразив, что случилось. Медведь счел ее мертвой, уволок подальше в чащу и зарыл, как зарывает добычу, чтобы дать ей подтухнуть, а потом съесть. Такие случаи бывали: еще пока Суровея была девочкой, один ее родич, стрый малый[18], как-то пошел проверять ловушки на бобра и два дня не возвращался. Пошли искать и нашли – по запаху. Медведь вот так же прикопал тело под листву. Но мужика узнали только по окровавленным обрывкам одежды – зверь первым делом раскусил ему голову, съел лицо и выел всю утробу. Толкун-Баба тогда решила, что возложить на краду тело можно, но хоронить на родовом жальнике нельзя – человек отмечен гневом Лесного Хозяина. Прах погребли в лесу под корнями дерева, а медведю оставили угощение, на выкуп унесенной добычи: горшок медовой каши и каравай хлеба.

Страдая от боли, дрожа от страха, едва смея вздохнуть, Суровея лежала без движения, всякий миг ожидая, что сейчас зловонная широкая пасть с огромными бурыми клыками сомкнется на ее голове и с хрустом раскусит, как незрелый орех… От обреченности по щекам текли слезы, размывая сохнущую кровь с налипшим сором.

Но все стихло, и показалось, что медведь ушел. Тогда Суровея попыталась вылезти из своей могилы. Но едва высунула голову из нагромождения валежника и кусков дерна, как медведь оказался рядом: видно, затаился поблизости. Теперь он снова навалился на непокорную добычу и стал упихивать в глубь кучи. Сжавшись, бедняга Суровея не смела кричать и сама постаралась притвориться мертвой. Что было нетрудно: от ужаса и близости страшной смерти все члены ее окоченели. Медведь стал рыть дерн вокруг и набрасывать на кучу новые и новые куски. Суровея лишь сумела лечь скрючившись, чтобы земля не падала на лицо, и беззвучно призывала чуров на помощь.

Сопенье, треск и топот снаружи наконец стихли, но Суровея не шевелилась и не пыталась выбраться, уверенная, что зверь где-то близко, стережет ее. Сама не знала, долго ли лежит, но в щели ее неряшливой лесной могилы еще сочился дневной свет, когда снаружи раздались выкрики и шум. Кучу валежника разбросали, и Суровея увидела искаженное от ужаса лицо собственного своего свекра, а позади него и других лебединских мужиков с топорами и рогатинами в руках.

Девки, с которыми она ходила, сбежали из малинника, разроняв набирушки, примчались в весь и позвали людей – Суровейку медведь заел! Кинулись, надеясь отбить недоеденное тело. Нашли могилу по широкому следу – где медведь волоком тащил свою жертву. На полпути подобрали сорванный повой и платок – зацепился за выступ корня. Когда же Суровея шевельнулась и сама полезла на свет, мужики в ужасе отшатнулись прочь и пустились было бежать – как не побежали бы, наткнись на того медведя. И что их винить, выглядела Суровея жутко: вся оборванная, залитая кровью, засыпанная землей и всяким лесным сором. Ударом лапы по голове медведь сорвал ей клок кожи с черепа – хорошо, повой и шерстяной плат смягчили удар, – одежда висела на исцарапанном теле клочьями, даже сорочка оказалась разорвана. Чтобы вести домой, пришлось завернуть ее в те мешки, что приготовили для мертвого тела. Но, к ее же собственному удивлению, на теле не оказалось настоящих ран – лишь царапины, ссадины, синяки, полученные, пока медведь волок ее и дважды закапывал. Одно-два ребра треснули, да и все.

Вымытая в бане с целебным липовым веником, Суровея понемногу пришла в себя. Испекла пирог с курятиной и отослала в лес – выкуп своей жизни. И хотела уже жить дальше обычным образом… как вдруг обнаружила, что беременна.

К тому времени у Суровеи, замужней молодой бабы, уже имелись две дочки, так что ничего особенного в этом не было. Но вспыхнул слух: не от медведя ли понесла? Не было ли чего такого – Суровея не помнила, поскольку от удара по голове какое-то время провела в беспамятстве. Но ее избитое тело, разорванная сорочка, налипшая медвежья шерсть, а еще само то, что она осталась жива, наводили на мысли – не на еду она медведю понадобилась…

Муж, Теребень, от нее отрекся: медведь его первым заест, если отнимет облюбованную бабу. Обратно в родительскую весь ее тоже не приняли: от двух младших сестер после «сватовства медведя» отказались женихи. И беднягу стыря малого припомнили: не то род их чем обидел Хозяина, не то просто ему по нраву пришелся, но связываться с ним никто больше не хотел. Чтобы отдать дочерей замуж и не держать дома роду на позор, деду пришлось ездить в даль далекую, через три волости. А в Лебедичах с тех пор строго-настрого запрещалось ходить по ягоду замужним бабам.

Суровея нашла приют в Невидье – единственном месте, подходящем для таких, как она. Рана на голове зажила, на этом месте даже снова выросли волосы, но только совсем седые[19].

В Невидье и родилось ее дитя. По виду малец не отличался от обычных – ни шерсти на ногах, ни клыков во рту, ни медвежьих ушей, ни еще каких примет лесного рода на нем не было, и Толкун-Баба даже было усомнилась: верно ли медвежий сын? Нос точно как у Теребеньки! До семи лет мальчик оставался при матери, а потом его забрал к себе дед Лукома. Постепенно былая уверенность вернулась: Суровей Суровеич вырос крупным, сильным и угрюмым. Жить с людьми ему было не суждено, и он их почти не знал. Дед Лукома вырастил его, но с двенадцати лет при себе, с другими отроками, приходящими на выучку, не держал, а устроил ему берлогу в лесу. Дедовы ученики видели Суровея редко, но никто не возвращался в белый свет, не сразившись с ним. Отроки выходили на него втроем – только так у них и появлялась надежда его забороть. Иные из-за него лишний год, а то и два ходили без жениховского пояса – пока не одолеют. Говорили с обидой: такой удалой, чтоб сборол его в одиночку, не народится, пока медведь еще какую бабу в лес не уволочет.

Под серым платом седая прядь в волосах постаревшей Суровеи не была видна. Да пожалуй, отметила Карислава, у «медвежьей женки» сейчас вся голова седая, она ведь живет здесь, в Невидье, уже более двадцати лет. Карислава застала «медвежонка» еще при матери – его отправили к деду Лукоме на третьем году обучения Кариславы. Взрослым она его и не видела, только слышала рассказы хотимировских отроков.

Толкун-Баба не сказала ей, откуда у Яры возьмется «священное дитя». Но Карислава и сама понимала, на кого укажет Толкун-Баба как на лучшего посредника между миром людей и богов.

* * *

О том, что русы двинулись от Хотимирля вверх по Горине, дружина Коловея проведала два дня спустя. Не было среди деревских ратников такого хитреца, чтобы умел бегать серым волком и летать сизым соколом, поэтому оставленным близ Горины Лихарю с пятью парнями потребовалось время, чтобы вернуться к Припяти и пройти по ней немного выше – туда, где в лесном стане ждал их Коловей с остальными людьми. С воды видели две-три пустых, брошенных жителями веси – все попрятались от русов по лесам, за болотами.

Прежде чем устроить стан и выжидать, древляне долго и жарко спорили. Многие стояли за то, чтобы сейчас же объявиться перед Благожитом и предложить ему свои топоры. Объединившись с дреговичской ратью, можно было наголову разбить уступающих числом киян. Ни один рус не вернулся бы с Припяти и головы их вожаков висели бы на кольях городца и святилища. Это казалось так просто – решительный натиск, и нет его, Святослава киевского, нет и дружины его. Только и останутся в преданиях горькие плачи матери по сыну.

– Дурня и палкой не научишь, – сурово ответил Коловей, выслушав самых боевитых. – Князь наш, Маломир, напал на Игноря киевского и истребил с малой дружиной. Принесло это счастье земле Деревской? Вот то-то же. Тут не силой надо деять, а умом. Истребим мы Святослава – опять зимой Ольга со сродниками войско соберет, здесь все пожжет, людей уведет. Мы и Деревам не поможем, и Дрегву погубим. Только русы и станут сильнее.

– Как они сильнее станут – без князя-то? – не успокаивался Зазной.

– Да Ольга мужа возьмет из своих, из руси, вот и будет князь! Мало ли их там, змеев лютых!

– У Ингоря два родных брата остались, – напомнил Берест. – Мы все одного видели в Туровце, забыли? Рыжий такой… Окунь, что ли?

– Сам ты Окунь, чащоба! – поддразнил его Далята. – А брат Ингорев – Акун! Но Коловей дело говорит. Сделаем, как с Людомиром условились. Благожиту помогать не будем. Пусть справляется как знает, зато потом сам в руки пойдет. А то возомнит, будто Перуна за бороду схватил, и для нашего дела пользы от него будет с мышиный чих!

– Не грустите, отроки! – окликнул Коловей, когда люди с недовольным ворчанием стали расходиться. – Я ж не сказал, что Святослав домой живым воротится. Вы ж ловцы, знаете: всякому зверю своя пора.

Несколько дней древляне отдыхали, ловили рыбу, вялили на солнце, охотились и коптили мясо впрок, на ту пору, когда ратное дело не оставит времени на раздобытки. Рассматривали добычу из Перезванца: хазарские и греческие кафтаны, островерхие ушастые шапки, крытые узорным шелком, пояса с бронзовыми бляшками и литыми узорными пряжками. Все было старое, поношенное, со следами различных застольных и военных превратностей, но древлянам и эти вещи, помнившие Самкрай и пиры у тархана Элеазара, казались диковинами из Занебесья. Надев раздобытые шеломы и натянув с помощью друзей кольчуги, упражнялись, стараясь привыкнуть к тяжести и плохому обзору. По неопытности многие не захватили из Перезванца вместе со шлемами и подшлемники и теперь пытались приспособить их на шапки. Самое лучшее, новое и чистое Коловей отобрал и держал в отдельных мешках. Этим вещам отводилась важная часть в будущих замыслах.

С нетерпением ждали вестей: кто одолеет в схватке перед Хотимирлем? Святослав или Благожит? Снова спорили у костров, как дальше быть.

– Кто бы ни одолел, ему победа не задаром достанется, – убеждал Коловей. – У того и другого десятки полягут. А то и сотни. Благожит ослабнет – нам большим поклоном поклонится. А Святослав… коли и осилит… – боярин значительно прищуривался, – недолго ему веселиться.

И вот наконец прибыли вести. Лихарь и его люди додумались до простой, но полезной хитрости: явились в последний час к Путиславу и назвались Гостятиной чадью из Хотенова гнезда. Поди упомни всех Гостят и Хотенов на свете, и воевода не стал разбираться, что за парни. Вид бодрый, топоры хорошие – и слава чурам, встаньте вон туда.

– Ратились они в лесу! – рассказывал Лихарь, благодаря своей дерзости видевший все вблизи. – Сражения большого не было, как у нас на Размысловом, до Хотимирля Святослав не дошел. На одной засеке побились, на мосту их обстреляли, потом на броде схватились. С тем и отошли, ночью в них стрелы покидали, а с рассветом они в лодьи свои погрузились и по Горине вверх тронулись.

– По Горине! – Далята так и взвился. – Это значит, они хотят через Дерева идти!

Вокруг все заговорили и закричали разом. Многие вскочили, будто собирались бежать прямо сейчас. Посыпалась брань, угрозы.

– Мало те змеи по нашей земле погуляли!

– Чего не сгубили, теперь хотят сгубить!

– А мы тут сидеть будем, как лягухи в канаве!

– Не допустим!

– Пошли, боярин, за ними!

– Тихо! – рявкнул Коловей, подняв руку. – Мы и пойдем за ними. Теперь настал наш час.

Древляне примолкли и стали слушать.

– Коли пошли они на Горину, то в Киев у них два пути, – продолжал Коловей. – Сойти на Случь, а оттуда перебираться или на Уж, или на Тетерев. Вот там и надо их взять. Чтобы они на нашу землю и ногой не ступили и чтоб карачун им еще близ Дрегвы настал. Так мы и за кровь ближников своих отплатим, и Благожита крепче к рукам приберем.

– Так поспешать надо!

– Завтра на заре и снимемся. Ступайте челны осмотрите, чтобы у всех исправны были. Если завтра что – ждать никого не стану.

Когда люди разошлись готовиться, Лихарь свистнул и окликнул Береста с Далятой:

– Погодите, отроки.

Те двое подошли.

– Новость есть для вас. Что дадите?

– Могу в глаз, – предложил Далята.

– Смотря чего стоит твоя новость, – сказал Берест.

– Стоит доброго коня, да где вам тут взять? Ладно, в долгу будете. Знаете, кто там у Святослава в воеводах?

Берест и Далята переглянулись и подались к Лихарю. Подумали оба только об одном человеке.

– Лют Свенельдич, – подтвердил тот их догадку. – И отроки свои при нем, и доспех Величаров.

– Ну, теперь не уйдет, касть облезлая… – пробормотал Далята. Лицо его посветелело, будто в ожидании великой радости. – Не спасет тебя доспех отца моего, упырь киевский…

– Не забудь! – Берест ткнул его локтем. – Половина – моя!

* * *

Шесть дней спустя дружина Коловея достигла среднего течения Горины. Здесь деревские селения перемежались с дреговичскими, и многие жители не знали, к чьим себя отнести, помнили только имя пращура своего, кто первый на этом месте сел. Где чьи, лучше знали русы, собиравшие дань; Лют улыбался, рассказывая своим, как Свенельд усердно помогал деревским князьям расширять владения, зачисляя в древляне все новые и новые веси.

От безымянного восточного притока Случи до истоков Ужа оставалось совсем чуть-чуть – не более одного «роздыха». Правда, Лют слегка оплошал – перепутал приток, пропустил место причаливания и подзаплутал, так что пришлось возвращаться. Оба притока тянулись с того же направления, но от одного до Ужа был расчищен путь через лес – русская дружина, ходившая по дань, пользовалась им почти каждый год. Лют привык видеть эти места зимой или осенью, а сейчас, в густой летней зелени, не сразу отыскал знакомые приметы. Но вскоре он разобрался, и вышли куда нужно.

Здесь назначили привал. Лодьи вытащили на сушу, гриди остались их сторожить, а отроки взяли топоры и пошли в лес – готовить путь. По берегу виднелись пни от деревьев, срубленных для волока в прежние годы, и Лют неприметно притих. Вспомнил, как ходил здесь с отцом и его дружиной. Встали перед глазами старые отцовы оружники: пузатый Эллиди, Сигге Сакс с его шрамом через все лицо, Ашвид с косичками и серебряными бусинами в бороде… Мысль об Ашвиде привела на память его молодую вдову, Томилицу, с которой Лют свел такое удачное знакомство прошлой осенью в Плеснеске, и он заулыбался про себя.

Никого, с кем Лют бывал на этом волоке в недавние годы, уже нет на свете. Погиб на лову Свенельд, задавленный медведем, а оружники его изменили памяти господина и перешли на службу к князьям деревским. Но боги не любят изменников, и наказание пришло тем же летом. Часть их зарубили гриди Ингвара близ Малина, остальных прикончили отроки Эльги на той памятной поминальной страве. От богатого, изобильного людьми Свенельдова дома осталось совсем немного людей – лишь те, с кем Лют в то тревожное лето ходил в Царьград. Но вот… Он огляделся. Теперь он, как хозяин, живет в отцовой избе в Киеве, у него две свои жены, челядь. Да и дружина – Альв и Ратияр, и два десятка из дружины Мистины, и Велеб с Размаем. Не подумаешь, что всего год назад Лют считался сыном челядинки, из которого еще неизвестно, выйдет ли человек.

Асмунд отдавал распоряжения отрокам – рубить деревья и готовить катки.

– А ты возьми у Стегрима пять десятков и иди вперед, путь размечай, – велел он Люту. – Ты один здесь знаешь, куда идти, а то заплутаем.

– Кто как, а я вот не охотник блуждать по лесу с лодьей! – заявил Ивор, с обычным своим полудурашливым видом, что и не поймешь, шутит он или нет.

До того места, где уже можно было вести лодьи по воде, пробираться было дальше – еще на три «роздыха», и получался целый дневной переход. Во главе дружины с топорами Лют двинулся по тропе волока: срубали отросшие кусты, а этими ветками заваливали топкие места. Старые гати приходилось постоянно подновлять, иной раз выкладывать мостки из бревен, чтобы можно было пройти с тяжелым грузом. Тут не земля Смолянская, где вдоль волоков между Ловатью и Днепром тянутся цепи селений, а жители издавна тем и кормятся, что помогают перевозить лодьи и грузы, содержат гостиные дворы, приторговывают. Между Случью и Ужом ходят редко, торговым людям тут делать нечего, поэтому все сами и все каждый раз заново. А людей вокруг мало, за день на одно гнездо набредешь.

– Вот бы здесь был городец, как ваш Перезванец, чтобы сидела дружина и на волоках помогала! – говорил Лют Велебу и Размаю. Двое «сирот перезванских», как их прозвали оружники, так и остались при нем, и Лют был ими доволен: парни надежные, дело знают, с людьми ладят, в дозорах не спят, снаряжение держат в порядке. – Сейчас еще легко, у нас поклажи с собой нет. А когда по дань ходим, то делаем два стана: на Случи и на Уже, и по очереди то лодьи, то груз возим. И так дня три-четыре, пока все не переправим. Вот же маета! Но может, так и будет: княгиня хочет городцы поставить на всех путях, где мы дань собираем, а стало быть, и здесь надо.

Вокруг них носились Алман, младший сын Себенега, и его приятель Божатка, предпоследний сын Острогляда. Тринадцатилетние отроки впервые отправились в настоящий военный поход, и для них это был поистине набег Волха Змеевича на каганство Аварское. Уж в их-то глазах Святослав, юный сокол русский, был ничем не хуже Волха и Медвежья Ушка, что в двенадцать лет собирали дружину из отроков двенадцати лет.

– Эй, Алмашка! – окликнул Лют. – Хочешь здесь городец поставить и в нем посадником быть?

– Не-е-е! – закричал тот издалека. – Здесь скучно! Мы на Царьград пойдем, да, Божич?

Ровесники своего князя, боярские сыновья уже видели себя в сиянии славы будущих победоносных походов. Сейчас они наперегонки рубили своими легкими топориками кусты на тропе и по сторонам. Судя по яростным крикам и боевым кличам, это были не кусты, а всякого рода враги – древляне, дреговичи, авары, хазары, греки… Лют, глядя на них, ухмылялся, но вспоминал себя – лет пять назад он был такой же. Только он воображал себя не Волхом в Аварском каганстве, а Мистиной в битве под Ираклией. Как он гордился тем, что в этой битве, самой, пожалуй, большой и кровопролитной на памяти ныне живущих русов, воеводой был его сводный брат!

Запыхавшиеся Алмашка и Божатка догнали Люта и его спутников. Опомнившись, устыдились детской забавы: не играть они сюда пришли!

– Ну как, всех недругов порубили? – улыбнулся Велеб.

Когда ему было тринадцать, он жил в Перыни у деда Нежаты, и мысли его были далеки от сражений с крапивой.

– Да мы так просто… – Божатка вытер мокрый лоб подолом замызганной сорочки.

– Разминаемся! Мы ж не одни кусты можем! – похвалился Алман. – Мы там, на броде… ты бы видел!

– Они ка-ак завоют, ка-ак побегут все разом из кустов!

– А с того берега стрелы мечут, прямо как дождь дождит!

– Хрольв кричит: «Воротись!» Мы идем на них, а они воют, скачут…

– Да воя от них было много, а толку мало! – презрительно бросил Алман. – Чащобы, смерды, куда им до нас!

– А не скажи! – горячо возражал Божатка. – Это ж были «волки», те, что в лесу живут и там тайным премудростям обучаются. Мысливец говорил, они взабыль волками умеют оборачиваться!

– Да что ж не обернулись-то?

– Ну… может, они только в полнолуние могут.

– А тогда и толку от их премудрости с поросячий хвост! Это ж так надо подгадать, чтобы ворог на тебя пришел в полнолуние…

– И ночью! – с усмешкой закончил Размай. – Где таких сговорчивых ворогов найдешь!

– Вот что – правда! – Лют передвинул вперед свой меч, по прозванью Телохранитель, висевший на плечевой перевязи, и показал отрокам. – Против хорошего железа что там волчьи зубы! Порубили бы их, стань они волками, как поросят. Да и все.

Отроки с восторгом и завистью уставили на «корляг» с тонким узором из меди и серебра на перекрестьи и заостренном навершии. Они не раз видели подобные и понимали: это не какая-то сказочная рыба-золото-перо, а очень дорогая вещь, которая в бою оправдывает свою стоимость. Настоящий «корляг» был мечтой каждого сына боярского в Киеве. И в этом походе они делали к ней первые шаги.

Святославовым отрокам не надоедало рассказывать о сражении на броде. А сколько еще дома будут твердить о нем матерям, отцам и сестрам! Лют помнил, как сам изводил сестру Валку рассказами о первом своем путешествии за Греческое море, а она в ответ вызывала его на состязание по стрельбе. Она тогда уже выпросила у отца себе наставника, бывшего пленного печенега, и в дружине ее уже начинали шутливо звать Соколиной Девой, из чего потом вышло новое ее имя – Соколина. Стреляла она порой лучше Люта, и хоть он ни за что бы в том не сознался, соперничество с бойкой сестрой побуждало его упражняться больше. Стрелять с седла он выучился позже нее – чтобы не говорили, что, мол, девка тебя обскакала. Но он родился мужчиной и имел преимущество: сына Свенельд брал зимой в полюдье, а дочери удавалось съездить разве что на лов, когда отец бывал в добром расположении духа. Зато теперь, надо думать, пришел час ее удачи: небось в Смолянске сама будет княжью дань собирать. Едва ли у мужа, Пламень-Хакона, хватит сил ей противиться.

Улыбаясь мыслям о боевитой сводной сестре, Лют скользил взглядом по сторонам и по тропе, куда ушел его передовой дозор. Прислушивался, не звучит ли тревожный рог, нет ли какого подозрительного шума… Войско Благожита осталось далеко позади, но впереди ждали края ничуть не более дружелюбные. Случане – народ мирный, но теперь путь киян лежал на Уж, в самое сердце земли Деревской. Зимой древлян замирили: их рать была разгромлена, князья убиты, стольный город сожжен, даже очаг на Святой горе разрушен, что помешает им восстановить свою силу. Но это не причина считать поход через здешние глухие леса чем-то вроде игрищ на Ярилин день. Свенельд был осторожен, как волк, и младшего сына учил тому же – зная, что тот от природы горяч и может увлечься. В сражениях Люту случалось мчаться вперед не раздумывая, но, когда было время подумать, он напоминал себе об осторожности.

* * *

Если бы не волок, задержавший киян на два дня, еще неизвестно, где дружина Коловея сумела бы их нагнать. На Горине Святослав не останавливался близ весей, только забирал с лугов скотину, примеченную с реки. Ему тоже хотелось проделать этот путь как можно быстрее, поэтому, сколько ни старались древляне, расстояние между двумя вереницами лодий сокращалось медленно. Никак нельзя было заставить Горину нести отстающих древлян быстрее, чем она несла киян на два перехода впереди. У тех тоже не было особого груза, и на веслах сидели такие же крепкие парни.

Но вот она – мелкая речка, что впадает в Случь с востока, от истока Ужа. Берег был усеян свежей щепой поверх старой, и на давних кострищах явно разжигали огонь вот только что. Валялись кабаньи и овечьи кости, рыбья чешуя, чьи-то истоптанные вконец черевьи, лопнувшие вдоль подметки.

– Бросаем лодьи, и через лес бегом! – убеждал Далята, пока древляне осматривали русский стан, пытаясь по объедкам определить, сколько дней назад они были брошены. – Может, они не дошли еще до Ужа! А дорогу нам проложили! Поспеем!

– А если они уже за волоком? – отвечал ему Еленец. – Даром сутки времени потеряем и сил сколько!

– Ну, воротимся. Сразу с лодьями тащиться – опять на те же два или три дня отставать будем. А тут, на волоке, накрыть можно, если налегке добежать. Здесь упустим – так и будем даром провожать! Тьфу! – Далята уже готов был выйти из терпения. – Я напровожался их уже по уши! Тут не гулянья, а Святослав не девка!

– Будем валандаться – никак не поспеем, – добавил Берест. – Или сейчас идти, или нечего и пытаться.

Бросив лодьи на берегу даже без охраны – кому здесь было их взять? – двинулись через лес. Эти места знал только Взгода, бывший родом из волости неподалеку, он и шел впереди. На счастье Коловея, русы расчистили тропу и замостили гати, по которым волокли на катках свои лодьи, так что по следу их прошел бы и слепой. Древляне спешили, забыв про усталость и голод, подогреваемые охотничьим ражем. Если русов нет на берегу Ужа – можно отдыхать. А если они еще там…

Шли весь день. Уже в сумерках вдали замерцали огни сквозь заросли. Там был берег Ужа, а на нем костры Святославова стана. Кияне отдыхали после волока, чтобы утром тронуться в дальнейший путь…

Древляне костров разводить не стали. Усталые, с промокшими ногами, пропотевшие, сели прямо на землю. Жевали в полутьме копченую дичь и вяленую рыбу. Все оголодали за последние дни – для охоты не останавливались, боясь потерять время, питались рыбой ночного улова да корневищами рогоза. Но сейчас и это было не важно. Давным-давно затеянное дело вот-вот должно было принести плоды.

На развед Коловей отправил самых ловких. При почти равном числе и превосходстве русов в вооружении главной силой древлян была внезапность. Заприметь Святославовы дозорные хоть одно подозрительное шевеление ветки – и пропало все дело, усилят ночные стражи, лягут спать в доспехе и с топорами под рукой. Как той зимней ночью, когда Величар напал на стан Мистины Свенельдича напротив Искоростеня, но застать врасплох не сумел и сам получил копьем в бок. За другой конец копья держался Лют Свенельдич…

Далята в разведчики не годился по несдержанности нрава, поэтому пошел Берест. Накрывшись с головой бурой свитой, слившись с темной лесной землей, он подобрался к берегу Ужа и ползком двинулся к русскому стану. Остановился шагов за двадцать, высматривая дозорных. Берег здесь делал изгиб, так что Берест, пробравшись на мысок, увидел перед собой пятерых дозорных с ближнего края и весь стан – почти как на ладони.

Вон они где… Катки, больше не нужные, горят в кострах. Над водой хорошо слышны голоса – разговоры, смех. Этим таиться не от кого. Даже вроде доносится перебор гусельных струн. Десятки лодий лежат вдоль реки, пара дозорных вглядываются в дальний берег. За лодьями широкая поляна, очищенная от растительности и утоптанная: Свенельд всегда здесь ночевал после волока. В середине самый большой шатер из белой плотной шерсти, возле него на высоком древке развевается красный Святославов стяг с белым соколом. Дымит длинный костер, над ним висит в ряд пять или шесть котлов. Поднимается пар, витает запах вареной рыбы. Пузатый бородач надзирает, упирая руки в поясницу, какой-то отрок доливает воду ковшом, чтобы каша не подгорела. Вдоль края поляны расставлены еще с десяток шатров, но, судя по брошенным на землю пожиткам, кошмам, шкурам и щитам, немалая часть людей ночевать собирается прямо под открытым небом.

Близ воды было шумно: многие пошли купаться после тяжких трудов на волоке, чтобы смыть грязь, пот и раздавленных комаров. Слышался плеск, крики юных голосов.

Затаив дыхание, Берест напряженно осматривал стан, скользил взглядом по головам и лицам. Так хотелось убедиться, своими глазами увидеть…

И наконец он нашел. Узнал по светлым волосам: ни кольчуги, в которой Берест увидел Люта в Малине впервые, ни чешуйчатого греческого доспеха, в котором тот явился на их последнюю встречу в Туровце, на нем сейчас не было. Не было совсем ничего. Свенельдич-младший, кровный враг Береста, у него на глазах вышел из воды, остановился на песке, стал выжимать воду из длинных волос. Берест разглядел даже яркий шрам на правом плече – видно, с зимы.

Будь при нем лук – снял бы одной стрелой. С сорока шагов и отроча не промажет. Но еще не пора. Придется ждать до ночи. Бересту мерещился запах крови и гари – мысль о них была для него неразлучна с образом Люта Свенельдича. Огонь костров отражался в его глазах, как память о пламени деревских пожаров.

* * *

Лют одевался у себя в шатре, когда услышал снаружи раскаты хохота. Судя по звонким голосам, веселилась юная дружина князя. Держа в руке свежую сорочку – последняя такая осталась, хотя усердными трудами жен-рукодельниц у Люта их имелся хороший запас, – он вышел поглядеть, чем забавляется «щенячья рать», как этих отроков называли между собой Ингваровы гриди.

Отроки тоже искупались, а теперь столпились возле Божатки. Из всех взятых в поход сорочек у него осталась чистой только одна – и та шелковая, красная. Когда-то боярин Острогляд, его отец, привез ее в числе добычи из Греческого царства. Изначально она была обшита золотым тканцем с мелкими самоцветами и отделана узорным шелком, синим с голубым. Острогляд очень ее любил, и вместе с ним она побывала на множестве застолий. Ну а поскольку Острогляд, человек широкой души и открытого нрава, на пиры ходил не за платьем следить, то многие из этих пирований оставили на красном шелке следы в виде пятен – подробное сказание о том, каково на Руси есть веселие. Вот это жареного барашка с чесноком у Живибора подавали, это с послами греческими у княгини сидели, вино пили, это – моя боярыня свинину жарила на имянаречение Буяшки, вот тут гусь с подливой был такой уж вкусный… К тому же Острогляд все прибавлял дородства, и однажды любимая сорочка на нем затрещала и лопнула. Тогда Ростислава спорола золотые тканцы и отделку, а саму сорочку ушила, убрав самые замаранные места, и переделала для сына. А Божатка, собираясь в первый настоящий поход, на всякий случай взял ее с собой. Как знать, куда занесет жизнь походная, может, выпадет случай какой…

– Опа! – пока Божатка приглаживал мокрые волосы и оправлял пояс, перед ним остановился Игмор, красный от солнца и по обыкновению растрепанный. Вот уж кто мог бы вместо рубахи напялить мешок из-под зерна и не заметить разницы. – Экий ты нарядник! Куда собрался-то, в поход или на свадьбу?

– Уж ясное дело, тебе такого богатства и во сне не увидать! – не растерялся Божатка. – На тебя хорошую одежду надеть – все равно что на порося! В первой луже искупаешься!

– Да уж Богомысл Остроглядович у нас рода знатного, ему невместно в простой рубахе ходить! – подхватил Добробой.

– Истовое слово! – Божатка ткнул в него пальцем. – Мой пращур сам видел, как Кий Змея в плуг запрягал! Так неужто я такую рванину надену, в какой ты таскаешься?

– Еще скажи, узду подавал! – загомонили отроки.

– Подковы на лапы приколачивал!

– Да что вы разумеете, голытьба! – Божатка приосанился. – Кланяйтесь мне, смерды!

– Глядите, парни! – завопил Святослав, наблюдавший за перепалкой. – У вас новый князь! Кланяйтесь, ну, чего застыли!

Скажи это кто другой – было бы некрасиво. Но это сказал Святослав, и все захохотали, радуясь забаве. Святослав первым повалился Божатке в ноги; тот слегка смутился, но продолжал игру: подбоченился, задрал нос и притопнул. Отроки наперебой кланялись, отталкивая друг друга.

– Прокатим! – орал Сфенкел, пробиваясь сквозь толпу с щитом в руках. – Прокатим князя!

Щит опустили наземь, посадили на него Божатку, подняли на плечи и с гомоном потащили вокруг поляны. Святослав тащил вместе с другими, простой белой сорочкой ничем не выделяясь среди товарищей.

– Слава князю нашему! – орали отроки. – Ру-усь!

– Цесаря греческого победил!

– Кагана аварского расказнил!

– Кагана хазарского попленил!

– Царя болгарского одолел!

– А малого княжья ровно мух наколотил!

Сфенкел имел коварный умысел уронить новоявленного «князя» в реку, но возле костра кто-то оступился, и все повалились кучей друг на друга.

– Котел мне опрокинете – я вас самих изжарю, как поросей! – грозил отрокам обугленной палкой Гунарь Пузо.

Лют смеялся так, что чуть не охрип. Даже рубашку забыл надеть – комары искусали всю спину. Одевшись, пошел к бочонку зачерпнуть воды и там натолкнулся на Ратияра.

– Веселый поход! – тот кивнул в сторону «щенячьей рати». – У людей гулянья да игрища начинаются, и у нас тоже…

– Как будто у людей! – выразительно подхватил Лют.

– Только без девок! – с явным сожалением добавил Снарь.

– Да уж больно весело зажили! – Лют передал ему ковшик с водой. – Даже с гудьбой…

Он прислушался: у костра Чернобуд напевал плясовую, а Велеб пытался подобрать новый лад на гусельных струнах.

– Прямо как-то даже страшно.

– С чего бы? – взглянул на него Ратияр.

– Вон там, – Лют указал в сторону реки, – уже земля Деревская. На Случи мирный народ живет, это где мы дань без единой битвы взяли. А ужане – те другой породы. По Ужу нам ведь через Искоростень идти. Как подумаю – содрогаюсь. Там же под стенами сотни трупов валялось. Кто их убирал, погребал? А уже почти лето, все оттаяло давно… Вот… не хочется мне туда!

– От трупья вреда большого нету, – Снарь поднял на него глаза; по бороде его текла вода. – Главное, что в живых мы тех, что побойчее, не оставили. А прочих замирили. Кто там такой отважный остался, чтоб на нас полезть?

– Что-то мне неуютно… будто пялится на меня кто, – Лют шлепнул себя по шее, где уселся комар. – Древлян мы замирили, да… поберечься надо.

– Так мы бережемся! Дозоры вон стоят. Мне тоже после полуночи идти.

– А мне перед зарей. И я, пожалуй, на ночь разуваться не стану. – Лют посмотрел между шатрами на воду Ужа и темные уже заросли на том берегу. – Коли что… чтоб долго не запрягать.

* * *

– Вот здесь река, – Берест, за последний год наметавшийся в этом занятии, чертил острым сучком по земле. – Здесь на берегу лодьи, при них дозорных пять-шесть человек, вот здесь, с краю. На другой стороне тоже должны быть, но я там не был, не видел. Вот тут – княжий шатер. Его видно, возле него стяг высокий. Вот тут костер. Надо думать, там огонь всю ночь будет. Дозоры по кругу, это как водится.

– Святослава видел? – спросил Коловей.

– Видел.

– Собой-то он какой? – просипел голос из темноты.

– Отрок, вот такого роста, – Берест показал рукой от земли. – Невысокий. А так паробок как паробок. Волос светлый, лицо бе… красное, – поправился он, вспомнив обожженные солнцем лица русов. – А так ничего нет приметного. Рубашка красная, как маков цвет. Он там один в такой, не промахнешься.

Товарищи, сбившись в тесный круг, слушали его, рассматривая рисунок на земле, будто перед ними начертана была их будущая участь. Уже совсем стемнело, но Коловей разрешил запалить лучину, прикрыв со стороны реки щитами и вотолами, чтобы самые глазастые дозорные киян не различили в лесной тьме ни малейшей искры.

– А змей наш где, Свенельдич? – взволнованно спросил Далята. – Его-то видел?

– Как тебя сейчас, – Берест поднял на него глаза от рисунка. – И даже совсем голого.

– Пф! Шатер его где, приметил ты, дубина?

– Шатер его вот здесь, – Берест ткнул сучком в один из кружков. – Но, мне так мнится, не в шатре он нас дожидаться будет. Как зашумим – сам прибежит, искать себя не заставит.

– Кому ж еще прибежать? – Далята отводил своему врагу очень высокую ступень среди русских бояр. – Не князь же сам кинется лодьи оборонять.

– Князь близ шатра своего будет, – Коловей показал прутом на срединный кружок. – Сюда прорываться надо. Ну что, братья! – Он оглядел ближайшие лица, озаренные слабым светом лучины. Здесь были десятские и прочие старшины. – Решайте.

По ближним и дальним рядам, не различимым во тьме, пролетел слабый ропот. На исчерченную землю упал с лучины тлеющий уголек – точно на кружок княжьего шатра.

– Чего решать-то…

– Для того и пришли…

– Русов и сейчас больше нас, – снова заговорил Коловей. – Сотни четыре. Оружие, доспех, все при них. Князя будут защищать не шутя. Многие полягут из наших, вот чего я боюсь. Не знаю, кого из вас утром в живых увижу… если сам жив останусь.

– Да чего нам жалеть себя? – с горькой решимостью ответил Еленец, худощавый средовек с рыжеватой бородой и изрезанным морщинами высоким лбом меж впалых висков. – Что у меня есть? – Костлявым кулаком он стукнул себя по груди. – Ближники сгинули, жену полонили, весь сгорела… А здесь – сам Святослав киевский. Щенок, волчонок! Удавим сейчас, пока малой. А дать ему вырасти – много зла принесет и нам, и другим родам славянским.

– Это истовое слово, что волчонок! – подхватил Чернонег. – Усы еще не выросли, жены не знает, а уж на вторую землю рать повел! Так ведь и пойдет, такая их порода хищная! Что ни год – новое разоренье! Ни сеют, ни жнут, чужое мечом берут! Истребить его, как Ингоря, матерого волка! А и сами поляжем – чуры нас поклонами встретят!

– Согласны, братья? – Коловей окинул взглядом тьму.

В ответ долетел глухой ропот, выражавший одобрение.

– Верно Еленец говорит! – воскликнул Далята. – Что нам проку жить – в лесу, как звери, скитаться? Или князю волынскому в челядь идти? Прикончим Святослава – глядишь, и волю вернем земле Деревской!

– На что мне жизнь, когда сам по чужим краям волочусь, а дом мой под ярмом? – горячо поддержал его Зазной. – Да пропади такая жизнь! Сам себя не пожалею, а Ингорева щенка кончу!

Одобрительный ропот раздался громче.

– Да услышат вас боги, братья мои! – Коловей взглянул на небо, откуда за ночным советом наблюдали молчаливые звезды. – За землю родную чего себя жалеть! Только бы счастья хватило!

– Вот мое счастье ныне! – Далята качнул варяжским ростовым топором – своей добычей из Перезванца. – Это не подведет!

* * *

Лют только что сменился и ушел в шатер, собираясь поспать еще одну, последнюю стражу – потом Асмунд всех поднимет собираться в путь. Стоял, подняв руку за голову, а оружничий как раз взялся за боковые ремни его клибаниона, – как вдруг снаружи раздался отчаянный вопль. Без раздумий Лют бросился из шатра, в предутреннюю сероватую мглу, на ходу просовывая голову в едва снятый шлем. Навстречу ему прозвучал тревожный голос рога…

Над рекой густо плыл туман, еще не до конца рассвело – ровно настолько, чтобы рассмотреть лицо с трех-четырех шагов. Дозорных у края стана, что ниже по реке, сняли стрелами из чащи – сразу троих. Еще двое удачно оказались за деревьями, поэтому уцелели. Но ненадолго – лишь на те мгновения, которые им понадобились, чтобы поднять шум. Почти сразу вслед за стрелами из чащи повалила дико орущая толпа; оставшихся дозорных смяли и почти втоптали в землю перед крайними лодьями.

Отроки Лютовой стражи – два его собственных десятка и третий Агвида из Радуловой сотни – еще не успели раздеться и выскочили мгновенно. На шум уже бежали от костра три десятка Буряты, заступившие им на смену. Нападавших оказалось вдвое больше, однако Люту было некогда их считать. Еще на бегу он заметил, как бесы в белых свитах – некая мысль молнией сверкнула в голове, но созреть не успела, – хватают за носы лежащие на песке лодьи и спихивают в воду. Рубить или жечь – требует времени, но если сплавить лодьи вниз по реке, то русам будет не на чем отсюда убраться.

Да чтоб вас сквозь землю! Лют выбежал на песок, где вовсю метались белые свиты, и устремился спасать лодьи. Один-два из нападавших были в кольчугах и даже в шлемах. Один такой наскочил на него слева с копьем, Лют щитом отбил наконечник и еще успел быстрым выпадом достать концом клинка спину кого-то, кто налегал на нос лодьи, силясь столкнуть ее с песка в воду. Краем глаза приметил, что вокруг одни враги – слишком поспешил и вырвался вперед, оставив позади даже Сигдана с Искрецом. Рассчитывать следовало только на себя.

Отбил щитом копье и тут же увидел, что к правому бедру его летит лезвие чьего-то топора. Ничего не успевал сделать – ни опустить щит, ни отбить клинком. Не особо рассчитывая на успех, Лют сделал то единственное, что было в его власти, – резко ударил вниз навершием рукояти своего Телохранителя.

Богато отделанное серебром и медью, то, однако, было сделано из крепчайшего железа. Раздался треск – древко топора раскололось. Лезвие отлетело, а нападавший остался с обломком в руке. Лют изумленно уставился на веснушчатое лицо какого-то обалдуя, хлопавшего на него глазами почти в упор. Такого исхода не ожидал ни один из них. И это замешательство спасло древлянину жизнь – он опомнился раньше, осознал, что стоит перед вооруженным русом с бесполезной деревяшкой в руке. И юркнул за спины, уходя от хищного клинка.

Однако и Люту это промедление кое-что дало: он упустил легкую добычу, но за эти мгновения успели подбежать его телохранители и еще с пятью-шестью оружниками образовали подобие строя, чтобы не пустить нападавших дальше, к остальным лодьям.

Схватка закипела на узкой полосе мокрого песка, на площадке стана и даже в самой реке – в верхнем течении было едва выше колена. От шатров и от костра бежали проснувшиеся оружники, число русов быстро росло. Концом клинка Лют чиркнул по шее какого-то длинного, с сухим лицом, будто вырезанного из старого дерева; легко, словно олень, перепрыгнул через упавшее тело и устремился вперед, за отступавшими белыми свитами.

* * *

Прорвавшись в стан с копьем в руках, Берест по воде пробежал дальше, чтобы зайти за спины русов. Они с Далятой заранее знали: Лют среди первых окажется там, где поднимется шум. Поэтому напросились возглавить дружину, которой предстояло прорываться вдоль реки, якобы намереваясь столкнуть или попортить лодьи, а на самом деле отвлечь русов от княжеского шатра. Им же с Далятой главная задача ничуть не мешала преследовать свою собственную цель. Разделаться с тем, на ком был кровный долг перед ними обоими.

Облик Свенельдича-младшего во всем боевом снаряжении был отпечатан в памяти Береста так прочно, что он узнал того мгновенно. Быстрее, чем накануне вечером, когда Лют вышел на этот самый песок, одетый только в капли речной воды. Вон он – средний рост, серая свита под греческим пластинчатым доспехом, большой красный щит…

Острым взглядом ловца Берест окинул Люта и окружающих его, примерился, откуда лучше подойти. Сместился влево. Островерхий шлем, к которому Берест был непривычен, ограничивал обзор, поэтому он не спешил. Лучше нанести один удар, но чтобы наверняка. Вот туда… когда Лют отводит щит вперед, можно ударить под левую руку, под мышку. Там стальных чешуек нет. Туда Лют и сам ударил Величара, еще когда этот доспех облекал грузное тело деревского воеводы… Берест половчее перехватил древко копья и приготовился, выбирая нужный миг.

Ну а Далемир свет Величарович был не из тех, кто таится, крадется, примеряется и рассчитывает. Обеими руками вцепившись в ростовой топор – рукоять была ему длинновата, но по неопытности он не догадался, до какой высоты ее следует укоротить применительно к своему росту, – он с громкими воплями наносил удар за ударом по выстроенным перед ним щитам, стараясь прорваться к Люту. Шлем сползал на глаза, Далята плохо видел, но боевой раж заменял ему ясность зрения. Перед ним прыгал знакомый красный щит с тремя волнистыми белыми полосами.

С воплем Далята изо всей сил вдарил по щиту топором. Лют принял удар, сливая вбок. Тяжелое лезвие скребнуло по стальному наплечнику и ушло на плечо. Кровавой раны не было, но половина тела загудела от удара. Будь на нем старая кольчуга, этот удар развалил бы его до подмышки.

Почти одновременно и Берест наконец улучил миг и двинул вперед копье, целя под левую руку. Но сильным ударом топора в руках Даляты Люта развернуло и отбросило назад. Он покачнулся, запнулся об ноги кого-то из лежащих и упал.

Точно рассчитанный удар Берестова копья провалился в пустоту – Люта уже там не было. С матерным криком Берест наугад ткнул вниз, туда, куда свалился Лют, будто пытался острогой пригвоздить ко дну ускользающую рыбу. Но там валялось несколько тел, кто-то еще шевелился. Копье вошло в мягкое, но среди чьих-то конечностей, в серой рассветной мгле Берест не мог разобрать, во что попал.

Кто-то бросился к нему, и Берест отскочил из-под взмаха топора. Вернуться к Люту было нельзя: древляне отступали вдоль воды, русы теснили их. Нанося быстрые тычки копьем, чтобы не подпустить к себе русов, Берест спешно пятился к опушке.

Над станом раздался хриплый звук рога. Это был древлянский рог, и подавал он ожидаемый всеми знак: дело сделано, уходим!

* * *

Коловей возглавлял основную часть дружины – две сотни. Себе он оставил главное – охоту за Святославом. Точно выбрав миг, когда все русы, кто был на ногах, устремились к реке, он со своими людьми бросился вперед с противоположной стороны – по тропе волока и с опушки леса.

Берест расписал все точно – даже в рассветной мгле хорошо был виден красный стяг на высоком древке, указывающий путь к княжескому шатру. Но древлянам предстояло наткнуться не на растерянных раззяв, а на княжеских гридей, привыкших соображать быстро. Бежать на шум у реки те и не собирались: то было дело Иворовых оружников. К тому же не один Лют имел опасения перед вступлением на землю Деревскую и спал в обуви, с оружием под рукой. Беда пришла не с востока, откуда ее ждали, а с запада, который считали почти безопасным. Но к тому мгновению, когда первые отроки Коловея достигли большого белого шатра, это уже не имело значения: перед ними стояло два десятка гридей, половина – в шлемах, и все – с мечами и щитами в руках…

* * *

Когда Святослав, спросонья едва соображая, нашел и застегнул пояс, яростные крики и громкий треск от ударов по щитам раздавались уже прямо за пологом – на расстоянии вытянутой руки. В просторном шатре, где он лежал посередине, с ним ночевали телохранители, человек пять отроков и шестеро гридей. Все они сейчас лихорадочно хватали свое снаряжение и устремлялись наружу.

Там уже был строй из остальных Хрольвовых десятков и быстро прирастал в ширину. Между взрослыми гридями сновали отроки, тоже вооруженные.

– А вы – назад! – рявкнул Асмунд на Игмора с братией. – Вот здесь встаньте! Охраняйте князя! Чтоб к шатру ни один пес не прорвался!

Это была настоящая задача, и отроки, уже хорошо выученные держать строй, встали, где им было указано. Вот только учились они сражаться друг против друга. Ни разу еще перед ними не оказывались здоровые мужики, не шутя намеренные их убить…

* * *

Все решали мгновения. Те самые, пока полные отчаянной отваги, но хуже вооруженные и мало обученные древляне имели численный перевес. Воющая толпа нахлынула на строй гридей. Одни напарывались на клинки и острия копий, другие лезли по их телам, сами рубили и кололи остервенело, не заботясь о защите. Строй киевлян пошатнулся. Кого-то сразу сбили с ног, кто-то получал смертельный удар в тот самый миг, как освобождал застрявшее в теле противника оружие. Еще миг, и строй развалится.

Здоровяк Зазной, орудуя топором на длинном древке, ринулся прямо на киевские щиты. Он уже вклинился между ними, но копье ударило его в грудь и толчком опрокинуло тело назад. Кто-то из древлян в тот же миг сам поддел копейщика на рогатину. В строю киян образовалась прореха, и Коловей устремился туда, увлекая за собой еще двоих-троих.

До белого полога шатра оставалось несколько шагов. Прямо перед глазами Коловея мелькнуло алое пятно. Отрок в красной, как маков цвет, сорочке выскочил откуда-то сбоку.

«Он там один такой, не промахнешься…»

Мальчишка как раз кинул щит вниз, прикрывая ноги. Широко размахнувшись мечом погибшего Перезвана, Коловей рубанул наскось, разваливая алое пятно через ключицу и грудь. С коротким хрипом отрок дернулся и рухнул навзничь. Пролаз рядом с Коловеем тоже его видел; пока Коловей с остальными отбивался от двух наседавших русов – один был зрелый муж, а второй тоже отрок лет пятнадцати, – Пролаз быстро нанес лежащему пару ударов топором по шее, точно хворост рубил. Вцепился в светлые волосы, подхватил голову с земли и отскочил назад.

– Есть! – во всю мочь заорал он. – Дерева! Он у меня!

Натиск на княжий шатер длился считаные мгновения, но русы уже бежали со всех сторон. Еще немного, и древляне окажутся в кольце.

– Отходим! – заорал Коловей. – Смелянко, труби, труби!

Больше не было смысла терять людей в безнадежной схватке. Дело было сделано, и древляне стали поспешно откатываться к лесу. Коловей отходил одним из последних, криком побуждая всех своих, кто мог его слышать, возвращаться.

Вот и опушка. Мимо пробежал Пролаз, неся в руках нечто округлое. На истоптанной земле позади него оставалась дорожка из крупных кровавых капель.

* * *

Телохранители унесли Люта к шатру, еще пока схватка у лодий не закончилась, а лишь затухала. Уже видно было, что русы отогнали нападавших обратно в лес, часть ушла на тот берег Ужа, белые свиты лишь огрызались выпадами, отступая.

В шатер не стали заносить, положили наземь перед откинутым пологом – здесь было светлее перевязывать. Скользящий удар копейного острия оставил на бедре длинную резаную рану, довольно глубокую и обильно кровоточащую. Кривясь от боли, Лют сбросил шлем, Сигдан стащил с него доспех и стал освобождать от лишней одежды. Между делом оба оглядывались в сторону княжеского шатра.

– Что ж там такое… куда лезут, йотуна мать! – бормотал Лют: с земли ему было плохо видно. – Прямо где князь…

– Его стяг указывает им цель, – заметил Сигдан, снимая с него серую свиту, служащую поддоспешником. – Куда же еще им рваться?

Пока его несли от реки, Лют успел бросить лишь один взгляд на княжеский шатер. Он видел, как отроки мечутся за спинами гридей, но есть ли среди них Святослав, не разглядел. В глаза бросалась лишь красная рубаха Остроглядова Божатки.

Из шатра вышел Искрец с кожаным мешком в руках, где были полотняные полосы от старых рубах и настилальников – на перевязку. Многоопытная Ута знала, как собирать мужчин в поход, и после всего лишь второй своей битвы Люту не было надобности драть на повязки ту сорочку, что была на нем надета.

– Сейчас промоем и так перевяжем, – Искрец глянул на него, опускаясь на колени, – а потом зелья сделаем, еще раз промоем.

К ним подошел Велеб – с топором за поясом, с мокрыми руками и кровавыми пятнами на подоле сорочки.

– Ранен? – окликнул его Лют.

– Нет, это я Кольбена перевязывал.

– Что у него?

– Да под щит рубанули, но кость цела. Ты заговаривать умеешь? – спросил Велеб Искреца, глядя, как тот перевязывает Люту бедро.

– Нет. Я ж не бабка!

– Тебе сколько лет? – Велеб присел рядом с Лютом.

– Ну… девятнадцатое идет… – тот удивился вопросу и не сразу сообразил. – Мистина так говорил.

– Точно не двадцатое?

– Да вроде. А тебе к чему?

– Мне – двадцатое. А заговаривать можно только моложе себя.

– Ты умеешь, что ли? – удивился Лют, не ожидавший таких умений от своего оружника.

Перевязывать в дружине все умеют, но заговаривать – особое искусство.

– Так я семь лет в Перыни у волхвов обучался, – Велеб поднял над раной ладони, будто ощупывая нечто невидимое.

– Вот те раз! – изумленный Лют взглянул на телохранителей. – У нас тут волхв завелся, а мы не знали.

– Мы думали, он только петь горазд, – хмыкнул Искрец.

– Да я не волхв… Просто… у Селимира, стрыя моего, сыновей так и не народилось, все думали, я после отца за ним буду…

– Чего – будешь?

– Ну, князем люботешским. Лежи тихо. Дренги, не болтайте пока.

Велеб наклонился над перевязанным бедром Люта, где на белом мягком полотне проступало кровавое пятно, и принялся шептать. Лют напряженно вслушивался, встревоженный этим лечением сильнее, чем самой раной. Велеб осторожно водил пальцем вокруг кровавого пятна, ни единого слова разобрать не удавалось. Все они сливались в единый шорох, но этот звук проникал, минуя уши, прямо куда-то внутрь. И впрямь человек умеет, мысленно отметил Лют.

Но лежать смирно ему было трудно: терзало беспокойство, что происходит за шатрами.

Наконец Велеб закончил: кровавое пятно застыло и больше не увеличивалось.

– Чего там, погляди! – Лют поднял голову к Сигдану, который, выпрямившись во весь рост, смотрел на мельтешение перед княжьим шатром.

– Уже почти все. Они уходят.

– Стой! – вдруг заорал Лют, так что Искрец дернулся и схватился за оружие. – Не бей!

Но не успел: у него на глазах Свейн Щербатый, в горячке ярости, рубанул секирой по незащищенной голове упавшего перед ним раненого в белой свите.

– Йотуна мать, Хель тебе в рыло! Свейн! Ты совсем дурной!

Свейн обернулся к Люту, опустив окровавленный топор и тяжело дыша:

– Этот гад убил Асбьёрна! Я должен был ему отомстить!

– Он же мог сказать, кто они такие и кто их привел! – уже тише, но с досадой ответил Лют.

У него закружилась голова и стало холодно без свиты – начала сказываться потеря крови.

– Ты мог бы отомстить куда лучше и с пользой для дела, – заметил Свейну Сигдан. – Если бы он прямо так сразу не захотел назвать имя своего вождя и прочее.

Лют только вздохнул: поздно. Вернулась мелькнувшая в первые мгновения битвы догадка. Белые свиты. Те же, что напали на Перезванец. Правда, зачерненных сажей лиц ни у кого не было, но…

– Ты глянь на них! – приказал он Велебу, который уже встал, собираясь к другим раненым. – Не признаешь никого… ну, из тех, кто на вас в Перезванце напал?

– Рожи не признаю, а вот две секиры наших парней я уже видел.

И тут Лют вспомнил еще кое-что. Даже забыл о боли. Тот клюй с бродексом, что свалил его с ног… Под шлемом, явно чужим – этого не учили пользоваться «лоскутами ярости», при помощи которых наскоро подгоняют плохо сидящий шлем, – мелькнуло лицо вроде бы знакомое. Но где и когда они виделись, Лют, неосознанно морщась от боли в бедре, не мог сообразить.

– Поищите еще раненых, – ослабевшим голосом велел он Сигдану. – А то им тоже кто-нибудь отомстит!

– Не прямо сейчас, – тот мотнул головой, внимательно осматриваясь, потом вытащил из шатра плащ и набросил Люту на плечи. – Я ведь не могу от тебя отойти, пока хоть один из них топчется в нашем стане с оружием в руках.

– Потом поздно будет, жма!

– И так может быть. Но я взял восемь гривен серебра за этот год и взамен обещал, что ты доживешь до осени, что бы ни случилось. И… – Сигдан помедлил, глядя куда-то вперед.

– Что?

– Вон я вижу Асмунда, Хрольва… Ивора, Кари, Гуннара… Князя не вижу.

* * *

Последние белые свиты скрылись в лесу, и гнавшиеся за ними оружники вернулись. По всему стану кипело движение. Перевязывали раненых, собирали убитых и складывали в ряд. И этот скорбный ряд все удлинялся: восемь человек… десять… двенадцать…

– Восемнадцать человек – «холодные», – подойдя к Асмунду, Ивор сделал принятый в дружине знак. – Еще двое «тяжелых», выживут едва ли…

– Альгот всё! – крикнули от шатров.

– Девятнадцать человек – «холодные», – поправился Ивор. – Из них восемь были в дозоре – стрелами сняли из леса, еще до того как бросились. Остальные догадались за деревом стоять. Ну и тут… – он кивнул на площадку стана. – Раненых под три десятка. С ними Трюггве, Оддгейр и Свенельдич. Но эти клянутся, что выживут. Вон, Трюггве сам идет.

– А из этих клюев пленные есть? Раненые?

– Пленных нет. Раненых… – Ивор скривился. – Я троих-четверых видел, сдается мне, они сами себе горло перерезали. Те, кто уйти не мог.

– Еще поищите. И в лесу тут окрест, может, упал кто, а те не подобрали. Эту дрянь-то уберите! – Асмунд слегка пнул два чужих трупа, валявшихся перед самым шатром. – Что они мне тут?

– Да мы живых своих сперва собрали…

Трое оружников начали оттаскивать трупы в белых свитах. Взяли за ноги один, потянули… кто-то охнул.

Тем временем на Асмунда наскочил Святослав – раскрасневшийся, взъерошенный и тяжело дышащий. Злой и возмущенный так, что его трясло, зато целый и невредимый. Битвы он не видел – только слышал, и то смутно. Еще в первые мгновения, среди разноголосых поминаний йотуновой матери, когда шлем выскальзывал из торопливых рук или ременный наконечник не лез в пряжку, Святослав хотел бежать со всеми. Успел вытащить из-под кошмы свой «младший» меч по прозвищу Малец, изготовленный Скольдом Кузнецом под его нынешний рост, накинул перевязь на плечо, хотел вскочить…

И тут что-то мягкое, но тяжелое пало на него сверху, охватило со всех сторон; неведомая сила повалила его наземь. Святослав заорал, брыкаясь изо всех сил и не понимая, что происходит. А Градимир и Орм, крепко обхватив укутанного в толстый широкий плащ отрока на уровне груди и под коленями, опустили его на лежанку. Талец, самый молодой и легкий из четверых телохранителей, бережно сел сверху, так чтобы прижать Святославу руки и помешать выбраться на волю, но не слишком помять.

После сражения на броде у Асмунда был с ними четверыми отдельный разговор. И они получили совершенно ясные указания, что им делать, если случится нечто вроде нынешнего переполоха.

– Я его в Киев к матери должен привезти живым, раз уж нас занесло в эти ёжкины хрипеня, – сказал им Асмунд. – И я его привезу. Если он еще раз окажется на расстоянии вытянутого клинка в руках какого-нибудь клюя, я с вас шкуру спущу. Клянусь! – и прижал ко лбу перекрестье своего «корляга».

Вылезать из шкур телохранителям не хотелось.

– Но если мы ему помешаем… Он сам нас потом зарубит, – буркнул Орм.

– Если вас зарубит тринадцатилетний паробок, значит, вы для своей должности не годитесь и скоты зря получаете. Вот будет ему семнадцать – тогда пусть сражается, положась на судьбу, на мне его жизнь висеть уже не будет. Или когда мать ему позволит. А до тех пор князь – наш стяг, но не меч.

Теперь Святослав уже разобрался, что произошло. Когда его выпустили и сняли плащ, он вскочил, в ярости попытался дать в зубы Орму (тот увернулся) и бросился наружу.

– Что это такое! – дрожа от негодования, закричал он, едва Асмунд попался ему на глаза. – Как они посмели! Они взяли меня и держали, и завернули в плащ, и… я не знаю! Я из-за них даже ничего не видел! Я больше не желаю этих подлецов! Я требую, чтобы их от меня убрали! Прямо сегодня! Чтоб мне на глаза не попадались, а то я сам их зарублю! Они приставлены мою жизнь охранять, а не честь мою позорить! Скажут, что я дитя, девка, трус, всю битву просидел под кошмой! Я не потерплю!

От стыда, гнева и негодования на голубых глазах юного князя блестели слезы. Асмунд молча ждал, пока тот истощит запас.

– Асмунд! – вдруг вскрикнул поблизости Ивор.

В его голосе звучал дикий страх. Ничего подобного от бывшего Ингварова телохранителя Асмунд за пятнадцать лет не слышал.

Не дослушав Святослава, воевода обернулся. Ивор стоял над несколькими трупами перед самым шатром. Когда их растащили, в глаза бросилось пятно красной сорочки на земле.

Но где же человек? Сорочка лежала так, как будто облегала чье-то тело, но там, где должна быть голова… не было ничего. Только истоптанная земля и большая лужа крови.

– Иди сюда! – Ивор поднял к Асмунду бледное лицо с выпученными глазами, точно звал на помощь. В его обычно веселом голосе прорезалось что-то дребезжащее, бабье. – Иди сюда скорее… меня сейчас вывернет…

– С чего это ты таким нежным стал, – бросил Асмунд, подходя. – Мертвецов не видел?

– Что это? – Святослав обогнал его и первым заметил то, что лежало. – Ой! – тонким голосом взвизгнул он и отшатнулся.

Асмунд застыл и некоторое время молча смотрел на небольшое тело в красной сорочке. Потом закрыл глаза, подломился в коленях и опустился наземь. Закрыл лицо руками и так застыл.

– Д-дя… д-дядька, ты что? – прошептал Святослав, как будто его держали за горло.

Навалился ужас, слишком большой, чтобы поместиться в голове. Все негодование как корова слизнула.

Асмунд не сразу убрал руки от лица. Перевел взгляд на сестрича, и глаза у него были такие, как будто он разом постарел на двадцать лет. Как будто его собственный сын Вальга лежал тут, а не таращился, живой и здоровый, на отца и прочих, разинув рот от изумления.

– Ты это видишь? – среди общей тишины с трудом вымолвил Асмунд и показал Святославу на тело.

Как будто князь мог не приметить того, на что смотрела вся дружина.

– В-вижу…

– А почему у него нет головы, ты понял?

– Не-нет…

– Это ты должен был здесь лежать, – почти ласково, как трехлетнему, пояснил Асмунд. – Это за твоей головой, соколик ты наш, они приходили…

Часть третья

Возвращение Святослава из первого самостоятельного похода прошло тихо и незаметно. По пути от устья Припяти Ивор с его четырьмя сотнями остался у себя в Вышгороде, в Киев вошли Святослав с кормильцем и гридями да Лют с его двумя десятками. Лютова дружина пострадала умеренно – убитых у него было трое, хотя раненых – восемь, да девятый он сам. Но Хрольв привел назад чуть больше половины тех сорока человек, что уводил. На броде под Хотимирлем гриди потеряли шестерых – все от стрел из зарослей спереди и сзади. Сражение перед княжьим шатром обошлось в семь человек убитых и еще двое умерших от ран. В той свалке превосходящие числом «белые свиты» рубили и резали, набрасываясь втроем на одного. Мрачный Хрольв только тем и мог утешаться, что потери оказались не напрасны. Хоть и дорогой ценой, но свой долг гриди выполнили – уберегли юного князя, доставили к матери живым и здоровым. Еще и то помогло, что «белые свиты», завладев головой Божатки Остроглядовича, сочли свою цель достигнутой и отступили. Продолжай они рваться к шатру – потери неминуемо были бы больше.

На поляне волока задержались еще на день, чтобы похоронить своих погибших. Дым огромной крады стлался над лесом, далеко разнося ужасный запах. Для Божатки краду сделали отдельную. У всех щемило сердце, кое-кто из юных соратников, стыдясь, тайком смахивал слезы. Давно ли они все вместе рубили деревянными мечами бурьян по оврагам и видели себя выше всех витязей древности; вместе обучались владеть настоящим оружием, шалили, были уверены, что впереди еще сто лет славных деяний… И вот в малорослом строю их уже боевые потери. Безголовое тело, завернутое в плащ, казалось маленьким, будто это лежит восьмилетнее дитя. Голову Божатки искали, но без особой надежды. На земле виднелись кровавые пятна – следы того, кто ее унес, но в лесу они вскоре кончились.

С двенадцати лет человек считается пригодным для взрослых обязанностей, но порой требования их опережают растущую силу… Нашли в пожитках подходящий горшок и наутро собрали в него прах юного воина. Погибший в первом же походе сын знатного рода, кровный потомок самого Вещего, Божатка заслужил, чтобы его прах был перевезен домой и погребен на родовом жальнике.

Гонцов к княгине заранее не слали: Святослав вовсе не жаждал, чтобы его встречал весь Киев. Когда, дней десять спустя, пять лодий с княжеским стягом на высоком древке под вечер подошли к пристани на Почайне, там застали только причальную стражу.

– Не надо к княгине посылать, мы сами к ней сейчас… – остановил Асмунд изумленного десятского.

Лют со своими людьми отправился на Свенельдов двор. За время пути в лодьях вниз по Ужу, Припяти и Днепру его рана в бедре поджила и он уже мог ходить, хотя предпочитал седло. Но оттуда почти сразу вместе с Мистиной тоже поехал к княгине. Новости были слишком важны, чтобы разговор о них можно было отложить до утра.

Услышав о страшной гибели Божатки, Эльга разрыдалась – от страха, горя и тайного облегчения. Жаль было бойкого отрока, жаль ближников. Его мать, Ростислава, родная внучка Олега Вещего, была и родственницей, и подругой Эльги все ее пятнадцать лет в Киеве. Невозможно было без ужаса думать о горе матери, не дождавшейся младшего сына из первого же его похода.

– Они Божатку за князя приняли, – говорил Асмунд. – Мы потом рассудили… Парни вечером забавлялись, Божатку на щите катали, кричали «Князю слава!»… Щеняти, что с них взять… А видно, наблюдали уже тогда за нами. Вот и решили, что он князь и есть.

– Может быть, – кивнул Мистина. – Они его в лицо не знают. Могли видеть только на том поле, где вы с Володиславом бились, но много ль там разглядишь издали? Он был в шлеме, день был хмурый…

– А так они похожи… волосы светлые, и в одних летах они… были.

Эльга прижимала руки к лицу, стараясь сдержать рыдания, но слезы ползли на пальцы, изо рта вырывались всхлипы. Она так и видела перед собой тело отрока – без головы. И мерещилось, будто это Святослав. Асмунд прав: древляне то были или дреговичи, они хотели завладеть головой Святослава. Телохранители, не давшие юному князю даже показаться из шатра, спасли ему жизнь. Едва закрывшаяся рана в левой руке не позволяла ему держать щит и он не стал бы вмешиваться в битву, но нападавшие могли бы и усомниться, который тут князь, если бы приметили, что именно этот светловолосый отрок в простой белой рубахе распоряжается остальными, а не тот, что в красной… И забрать его голову тоже… на всякий случай… И его тело сожгли бы там, на поляне в лесу между Случью и Ужом, а ей, матери, привезли бы только прах в обычном глиняном горшке… Захотелось немедленно его увидеть: Святослав только передал ей поклон, а сам не пришел. Дескать, устал и о дружине позаботиться надо сперва… На самом деле ему требовалось время, чтобы собраться с духом перед этой встречей. Сам он считал, что теперь, оставшись старшим мужчиной в роду, обязан ни в чем не уступать отцу, и думал, что мать ждет от него того же.

– Но как так вышло, что те бесы прямо к его шатру прошли? – кричала Эльга. – Прямо в стан! Вы все куда смотрели?

– А вот глянь… Свенельдич пусть тоже посмотрит.

Асмунд не сердился на ее крик, понимая, что сестра потрясена. А тот же вопрос ему еще зададут. Взял деревянное блюдо, начертил углем реку и поляну, чтобы Мистина подтвердил: в расположении и охране стана никаких оплошностей допущено не было. Никто же не мог знать, что русов выслеживает большая ватага… чья?

– Там все были в белых свитах! – твердил Лют. – Как в Перезванце!

– И черные рожи? – Мистина поднял брови.

– Нет, рожи обычные… зверские и красные. Но я вот чуйкой чую – те же самые были бесы. Я тебе больше скажу! – заторопился он, не дав Мистине времени ответить, что чуйку к присяге не водят. – Я видел у них шлемы, кольчуги, и гриди говорили, два клибаниона точно было! В Перезванце у них ничего такого не было, свиты да шапки, а теперь появилось – они оттуда это все и взяли! Точно, глаз поставлю! – Лют быстро коснулся навершия Телохранителя на левом боку, потом правого глаза. – И у одного клюя, который к княжескому шатру рвался, который Божатку зарубил – у него греческий меч был! Это Перезвана меч! Кари его своими глазами видел! Много ли у нас тут греческих мечей! Кари говорит, тот самый, спроси у него!

– Ну так кто это был-то? – в нетерпении воскликнула Эльга. – Что за люди? Дреговичи?

– Нет, – помрачнев, ответил Лют. – Я вроде признал кой-кого. На это глаз не поставлю, но…

– Кого ты признал? – спросил Мистина с таким выражением, что, мол, давай уже, телись.

– Величарова сына одного. Пятого или шестого, не помню, из младших, короче. Со мной одних лет. Я его, Даляту, раньше знал, еще пока мы с отцом в Деревах жили. На нем в этот раз шлем был, хазарский, чужой, плохо подогнанный, как он из-под него чего видел – я не знаю. Но, мне так мнится, он. И на меня с «бородачом» рвался. Как уе… – Лют запнулся и прикрыл рот пальцами, метнув виноватый взгляд на княгиню, – вломил с размаху – с ног сшиб. Не будь на мне доспех, расколол бы, как полено, напополам.

Мистина слегка переменился в лице. Ему ли было не знать, какое действие производит удар ростового топора по плечу.

– И он был с теми, кто зимой ушел на заход, за Горину, с Коловеем, Любоведовым сыном, – продолжал Лют. – Я видел его в Туровце с Коловеем. Он там на меня волком смотрел. Все сходится.

Эта новость очень многое меняла. Еще не осознав все последствия, а лишь услышав, что Лют едва не погиб, Эльга знаком подозвала было его к себе. Но затем, когда он неловко поднялся, вспомнила о его ране, сама подошла и обхватила его голову, прижала к груди и зажмурилась. Отчасти она обняла его вместо Святослава, но, погибни в той схватке Лют, ее горе было бы немногим меньше. Все в ней трепетало от ужаса чужой смерти – той, что ощущается острее своей собственной. Запустила пальцы в немытые волосы, поцеловала гладкий лоб, впитывая живое тепло и стараясь прогнать из груди страх смертного холода.

Лют сперва смутился – он еще не привык, что в Киеве считается ближайшим родичем княгини, – но потом расслабился и даже с робкой благодарностью обнял ее за пояс. Не так уж давно он был ребенком, лишенным матери, и теперь с наслаждением души и тела принимал ласки привлекательной женщины, даваемые свободно и без стеснения, как младшему брату. Сам не верил, что его обнимает госпожа всей руси, которую иные едва смеют коснуться взглядом. Ноздри его трепетали от запаха женского тела, смешанного с духом греческих благовоний от одежд княгини; легко просыпавшаяся юношеская похоть накладывалась на искреннюю признательность за то, что она, столь выше его стоящая по рождению и положению, числит его среди ближайших «своих».

И вновь, как в миг наречения меча, его охватило чувство, будто душа улетает в небеса и делается огромной, как сама вселенная; чувство избранности и одиночества перед богами, как одинока земля перед небом…

– Так это были древляне? – спросила Эльга, выпустив его.

Лют слегка повел головой: выходит, так.

– Тогда как день ясно, почему с князя нашего хотели голову снять, – пробормотал Асмунд.

В дверь постучали, заглянул отрок с крыльца.

– Госпожа! Острогляд с боярыней пришли, просятся к тебе.

Никто не ответил, и отрок исчез, чтобы дать дорогу пришедшим. Да и что толку тянуть – промедление горя не поправит.

В дверной проем пролез дородный Острогляд, за ним его жена, тоже располневшая на склоне лет. Оба были нарядны, в греческих шелках…

– Княгиня! – воскликнул боярин. – У нас на Горе говорят, князь вернулся… – тут он заметил Асмунда и Люта и обрадованно поклонился им. – Будьте целы! А наш-то чего домой не идет? Желькин Игмоша дома уже, говорят…

Набирая воздуху в грудь, Асмунд метнул взгляд на горшок, который принесли сюда за ним смущенные оружники и бережно поставили у порога…

* * *

Осенью и в начале зимы Эльга боялась, что вся держава расползется по лоскутам, если позволить людям думать, будто убийство киевского князя может сойти безнаказанно. Местью за ее мужа и новым покорением древлян они отвратили эту опасность, но вот на смену ей пришла другая. Под угрозой были честь и удача Ингорева сына, нового князя русского. Святослав не намерен был мириться с поражением. И сколько ни убеждали его, что удача его не так уж мала – он вернулся живым, а вместо него головы лишился другой, – он никак не мог обрести в этом утешенья. Эльга видела, что сын томится, изводит себя, худо ест и спит.

В гриднице каждый день, с самого возвращения Святослава, велись споры.

– Взять большую дружину, пойти, сжечь этот клятый Хотимирль! – требовал в негодовании Острогляд. Божатка был не единственным его сыном, но от горя потери он даже похудел, у глаз темнели круги. – Всех пожечь, в полон взять, грекам продать!

– Челядь стоит дороже куниц, но ее можно взять один раз, – отвечал Мистина. – Нам нужны живые данники – те, что будут растить лен, ткать полотно, бить бобров и куниц и выделывать шкурки. Мы древлян уже пожгли – что нам проку с тех пожарищ? Головешки в Царьграде не купят.

Он понимал чувства Острогляда – сам содрогался, вспоминая слова Люта, что без доспеха тот оказался бы расколот напополам, как полено. Но не мог позволить, чтобы русь шла в бой только ради мести. Давно прошли те века, когда пожечь все земли вокруг считалось великим подвигом.

– Если уж между нами и дреговичами кровь пролилась, нельзя оставить Благожита бахвалиться, будто он русского князя изгнал со срамом, будто пса, – Честонег поддерживал Острогляда, сам десять лет назад в греческом походе лишившись двоих сыновей.

– Если дреговичи снова будут уклоняться от сражения, делать засеки, обстреливать малыми ватажками, не показываясь на глаза, то наша добыча, даже возьми мы Хотимирль и продай полон, не оправдает потерь. Что там взять, кроме людей?

– Товар их больше не брать, – предлагал Адун, не раз возивший княжьи товары в Царьград. – Пусть-ка в своей тканине походят.

– Дайте мне времени хоть людей набрать! – взывал Хрольв. – При Ингваре нас пять десятков было гридей, а сегодня у меня под стягом и трех десятков нет! С чем пойдем? Кто князя оберегать будет?

Первые несколько дней уцелевшие гриди пили беспробудно, поминая павших, и Хрольв злее всех. Пятнадцать лет он служит в этой дружине, полгода ее возглавлял – каждый из погибших был ему и братом, и сыном.

Через пару дней к Эльге явился Святослав. Заняв равное с матерью положение соправителя, он пожелал жить не у нее, а на старом Ингваровом дворе, неподалеку от Свенельдова – Ингвар поставил его для себя в юности, еще до того как стал киевским князем. Зимой двор пришлось перестроить и расширить, чтобы разместить гридей – дружина и хозяйство у юного Ингвара были вполовину меньше, чем у его сына в том же возрасте. Но теперь там все шло по-налаженному, и Эльга, подобрав толкового тиуна и работящую челядь, лишь раз в несколько дней заезжала посмотреть, как дела. Пока не обзаведется Святослав женой – матери придется смотреть за его хозяйством. Да и потом… Эльга улыбалась, вспоминая миловидную девочку с длинной русой косой – Прияну Свирьковну, обрученную невесту Святослава. Сейчас той было всего десять лет, и раньше чем через два-три года свадьбы не сыграть. Да и потом – какая из двенадцатилетней хозяйка?

После битвы на волоке остаток пути до Киева прошел вполне благополучно, не считая того, что еще двое раненых умерли. Но Святослав так стыдился этого похода, что не нашел в себе сил даже быть при том, как Асмунд и Хрольв назавтра после приезда рассказывали о нем киевским боярам. В эти дни он сидел у себя, не показываясь в городе. Поэтому Эльга обрадовалась, что сын все-таки нашел в себе силы вылезти из угла, но и встревожилась.

И последнее, похоже, не напрасно: юный князь выглядел сосредоточенным и хмурым. Он не привел с собой ни Улеба, ни Игмора, ни еще кого-то из своих постоянных ближников. Телохранители его остались на крыльце – болтать с Эльгиными и пялиться на девок во дворе. Зато на плечевой перевязи висел меч – Огненосец, тот, что вручил сыну Ингвар, отправляя в Хольмгард. Для отрока, еще не выросшего по-настоящему, Огненосец был слишком длинным и тяжелым, Святослав пользовался другим, поменьше, а этот носил только по каким-то важным случаям, как знак своего достоинства. Тем более к чему ему меч сейчас, когда едва зажившая рана не давала даже упражняться?

– Будь цел, соколик мой! – Эльга обняла сына и застыла так, стараясь насытить его теплом материнской любви.

Святослав напрягся в ее объятиях, как делал всегда после возвращения из Хольмгарда. Эльгу это тревожило: они так и не могли вернуть близость времен его детства. Да, между двумя людьми сильной воли почти неизбежны расхождения, но Святослав будто и не желал мира с матерью, молча отвергал ее любовь, даже если прямо сейчас спорить им было не о чем.

«Он боится, что ты заберешь его в руки, что приучишь смотреть тебе в рот и стараться угодить тебе, – как-то сказал ей Мистина, когда она в горький час пожаловалась ему на отчуждение сына. – Потому и старается не подпускать близко. Он хочет поскорее стать мужчиной и князем, вот и пытается перестать быть твоим сыном». – «Но разве нельзя быть и князем, и сыном одновременно?» – всплеснула руками Эльга. «Для отрока тринадцати лет – сложно. Обожди. Он подрастет и вернется, когда переживет страх пропасть в твоей тени». Эльга верила проницательности Мистины, но очень хотела, чтобы Святослав «вернулся» поскорее. Как он, в тринадцать лет, будет делать свое княжеское дело без поддержки матери? Без ее мудрости и любви? В мыслях ее он был легким птенцом на холодном ветру, что не дает поймать себя и согреть.

– Я… – Святослав прошел и сел на скамью. – Пусть… – Он глянул на Святану и молодую боярыню Ведамиру Остроглядовну, бывших в это время у княгини, и лишь кивнул родственницам в знак приветствия. – Пусть нас вдвоем оставят. Разговор есть…

Эльга двинула бровями: что за диво? – но обе тут же поклонились и вышли. Две служанки удалились тоже, взглядом попросив позволения у княгини, и мать с сыном остались наедине.

Вернее сказать, соправители, подумала Эльга. Сев на скамью, она сцепила руки на коленях. Судя по напряженному лицу Святослава и дорогому «корлягу», за который сын держался здоровой рукой, будто для уверенности, он пришел с разговором не о семейных делах. Видно, о дреговичах нечто надумал с дружиной своей юной. Никаких решений пока не имелось – нарочитые мужи обдумывали случившееся. Но было ясно: так дело оставить нельзя.

Однако княгиня ошиблась: Святослав затеял поговорить о самом что ни есть родственном деле.

– Я вот что… – он зажал ладони между колен и качнулся вперед. Хмурое и сосредоточенное лицо его вдруг так ясно вызвало в памяти Эльги черты Ингвара, что защемило сердце, чуть не до слез. – Ты… Я знаю, что ты…

– О боги! – вполголоса ахнула Эльга; у нее мелькнула мысль, что он хочет завести речь о ее близкой дружбе с Мистиной.

Хоть она и оберегала свое достоинство, но едва ли эта связь – полная тайна для Святослава. Желька, теперь уже Гримкелева вдова, исправно делилась с сыновьями всеми киевскими сплетнями, а те так же охотно передавали их Святославу. Еще вздумает мать родную попрекать!

– Давай уже, не тяни. Что стряслось?

– Я знаю, – сын вцепился в золоченую рукоять Огненосца и наконец собрался с духом, – знаю, что ты перед тем, как за отца выйти, была у медведя в берлоге… ну, у такого медведя, переодетого… который волхв… посвящение… как у знатных дев…

– Да, – с облегчением, но и еще более сильным удивлением подтвердила Эльга. – И что с того?

Свои приключения в лесу, у Князя-Медведя, они с Утой много лет пересказывали детям, и за пятнадцать лет повесть сия широко разошлась по земле Полянской. Но раньше и Святослав воспринимал это как сказку. Теперь вдруг то давнее дело обернулось к нему какой-то другой стороной. К лесу задом, к молодцу передом…

– А я… я не сын медведя? – как выстрелил словами Святослав и сжал губы, будто сам испугался, что сказал.

Но сказал явно не случайно. Затем и пришел?

– Что-о? – Эльга была так далека от этой мысли, что не сразу поняла его. – Ты сын Ингвара, как бы ты мог…

– Но если дева в берлоге поживет, то у нее первенец будет – священное дитя, от зверя, чурами данное… – довольно неуклюже попытался изложить Святослав. – И ты была в берлоге…

– Со мной там не случилось ничего такого, – твердо заверила Эльга. – Свенельдич убил его, не успел медведь ко мне и подойти. Он меня и когтем не тронул. И это было весной, еще до Купалий, а ты родился по осени, когда лен чесали, на другой год! Через лето и… почти через полтора года! Так что ты не тревожься – ты Ингвара родной сын. Весь Киев после свадьбы мой настилальник видел, я замуж шла честной. Если кто иное скажет – лгун и подлец, так и знай. В том клянусь тебе именем Олега Вещего и землей-матерью.

Мельком вспомнилось, как ее попрекали перед свадьбой, что с Мистиной-де на одном коне успела проехаться, к коню хребтом, к молодцу лицом[20]. Это была клевета, Эльга могла принести такую клятву с чистым сердцем. И с Князем-Медведем она так и не побывала – и не раз думала порой, не совершила ли ошибку… Но уже изрядно времени спустя, когда прежние страхи забылись, а цена своеволия встала перед ней во весь рост.

С тревогой и нежностью Эльга взглянула на хмурого сына – главное сокровище жизни своей. Ради него, его доли, она пошла против воли материнского рода и его чуров. Чтобы он, ее первенец, вырос князем киевским, а не волхвом-оборотнем. Но Святослав пока знал об этом слишком мало.

Однако и после ее заверения лицо его не просветлело. Святослав молчал, что-то обдумывая, и в его чертах Эльга угадывала скорее разочарование, чем облегчение.

– И уже никак… – пробормотал он, не глядя на нее, – ничего нельзя…

– Что – нельзя?

– Я слышал, то дитя, которое от зверя родится… от медведя, от змея, там… Змеев сын всегда полником вырастает, витязем, и сила у него, и умения разные… Зверем оборачиваться, соколом там, горностаем…

– Никто не оборачивается зверем взабыль, – мягко напомнила Эльга. – Волхвы могут оставить тело на земле лежать, как мертвое, а сами соколом летают, волком бегают. Но то волхвы. А как воин призывает в себя силу и дух зверя, это тебе Асмунд лучше меня расскажет.

– Ну, это каждый может! – искусство воина-зверя, хоть Святослав и не владел им сам, не казалось выросшему при дружине отроку чем-то особенным. – Но ты же княжьего рода! – Святослав подался к ней. – И тебя в лес к медведю водили! Чтобы у тебя сын родился, витязь, силы могучей… и удачи огромной! Мне так нужна удача! Я вот… незадачливый какой-то уродился! Почему? Ты же могла, ты моя мать… ты могла наделить меня такой силой и удачей, чтобы всех одолеть! Хоть кагана аварского!

Он замолчал. Эльга прижала ко рту ладонь. Она не хотела верить услышанному, не знала, засмеяться ей или зарыдать.

Из сбивчивых объяснений сына, не привыкшего к таким разговорам, она поняла, что он имел в виду. Это предание старо, как сам род человеческий: о деве, что рождает сына от зверя из нижнего мира, от Велеса, принявшего облик медведя, или змея, или коня, или козла. Сын этот сразу после рождения просит не шелковых пелен, а доспехов и оружия, растет – как из воды идет, учится оборачиваться соколом, горностаем, волком, туром. В двенадцать лет собирает дружину из ровесников, в пятнадцать – отправляется воевать дальние богатые страны, истребляет весь тамошний народ, кроме красных девушек, которых отдает в жены своим отрокам. А сам женится на вдове врага и садится править завоеванной землей, к чести и гордости тех племен, что ведут от него свой род.

Предание ли породило обряд, обряд ли породил предание? Тысячи лет живет вера в то, что сам Велес, пращур всякого рода, награждает деву способностью приносить сыновей – «сильных, как медведей», говорила когда-то старая княгиня Годонега, бабка Эльги по матери. От нее Эльга и выучилась этим преданиям – и про Волха Змеевича, и про дев, что ходят жить в берлогу медвежью. Когда-то давно этот обряд проходила всякая невеста – откуда в деве возьмется способность приносить новых сыновей и дочерей рода, если в нее не заложит ее изначальный праотец? Самый мудрый из ныне живущих, волхв, наученный призвать дух прародителя в себя. Но с течением лет обычай стал принадлежностью только знатных семей, сохранялся для тех дев, чьим сыновьям понадобится сила медведя и мудрость змея. Мощь божества – право на княжескую власть и орудие ее осуществления.

То же предстояло пережить и ей, Эльге, внучке князей плесковских. Но Бура-Баба уже предрекла ей судьбу: сын у Эльги будет лишь один. А священное дитя-звереныш, рожденный в лесу, остается в лесу. Когда-то давно этих «змеевичей» сразу после рождения приносили в жертву, закапывали в землю или пускали по воде, возвращая в породивший их мир. Теперь их оставляли в живых, но обрекали на жизнь в чаще, на бессрочную службу Нави и ее повелителю – зверю-змею Велесу.

«Знал бы ты, соколик мой, какая судьба тебя ждала, будь ты и правда медвежьим сыном!» – думала Эльга, глядя на свое светловолосое дитя. Она помнила Князя-Медведя, одетого в шкуру и звериную личину, хромающего, беспрестанно кашляющего, пахнущего, как зверь лесной. Ее сын должен был родиться ему на смену. Но она, пятнадцатилетняя племянница Олега Вещего, сделала выбор: ее сын родится наследником Олега Вещего. И все силы чащи лесной не смогли ее остановить.

Это было то, что она могла бы поставить себе в заслугу перед сыном. Но она не прошла обряда наделения детородной силой. Сбежала, вырвалась из берлоги раньше времени. В преданиях жених забирает невесту, убив того, кто держал ее в плену. Но Мистина с его острой сулицей пришел за Эльгой слишком рано. Благодетельной мощи «жены-медведицы» она так и не получила. И это было то, что сын мог бы поставить ей в вину.

– Будь ты сыном медведя, ты сейчас был бы медведем в лесах при реке Великой, а не князем русским, – сказала она наконец. – Киева ты и в глаза бы не видал. И что тебе было бы в той удаче?

– Но как мне править, если у меня нет удачи? – Святослав с горьким вызовом взглянул ей в лицо.

– Этого не может быть. Она есть у нас в роду, и ее получишь только ты. Ты – единственный мой сын, тебе ее ни с кем делить не придется.

– Но ты же сама видишь! Где моя удача! Отца я потерял. Одна война за другой… И то… Дреговичи, жабы заболотные, меня со срамом… – Святослав осекся, в глазах его блеснули слезы отчаяния. – Только рану и привез – вся добыча.

– Ты привез свою голову на плечах! – с досадой и почти гневом за тот ужас, который ей на днях довелось пережить, воскликнула Эльга. – Не всем так повезло!

– Из-за меня погиб мой человек! – с горячим упреком себе возразил Святослав. – Мой родич! Скажешь, это удача?

Как он казнил себя за ту дурацкую затею, когда вздумал кланяться Божатке в его красной сорочке, будто князю! Не приди ему на ум эта глупость – бесы в белых свитах не подумали бы, что Божатка и есть русский князь-отрок. И тот мог бы остаться в живых…

Ужас, что охватил Святослава в первый миг над телом Божатки, так и не ушел до конца. В тринадцать лет смерти боятся, но в нее не верят. А она оказалась так близка! Божатка был ровесником Святослава, и вот – на глазах у всех мгновенная, внезапная, «наглая» смерть нашла его – в те же тринадцать лет. К тому же они состояли в кровном родстве через Ростиславу, родную внучку Вещего. Убив Божатку и забрав его голову, неведомые враги немного убили и самого Святослава. Его не покидало гнетущее чувство, будто и от его жизни отхватили топором некоторый кусок. Он страдал от этой духовной раны и не знал, как ее исцелить.

Но хоть голова настоящего князя осталась на плечах, Эльга тоже понимала: ущерб его духу и славе все же нанесли. Она предпочла бы скрыть то, что Божатка был положен на краду без головы. Незачем причинять лишнее горе родичам и вносить смятение в умы. Но едва ли выйдет скрыть то, о чем знают сотни людей. Стоит Игмору проболтаться матери – и Желька, как сорока, за день разнесет по всем горам киевским.

– Ясен день, это твоя удача! – горячо возразила Эльга. – Жаль отрока, добрый был паробок. Но не реши те злыдни, что князь – Божатка, могли бы добраться и до тебя! И тебя мне привезли бы в горшке, да и то без головы! Где бы я теперь искала ее, голову твою!

– Дурная это удача! Я не хочу такой!

– А хочешь, как в сказании: чтобы горностаем обернуться, вражеские луки подгрызть, город взять и чтобы из своих никто не погиб?

Святослав промолчал. Хотелось бы так… но совсем иначе ему рассказывали о тех битвах, которые были на самом деле.

– Я не хочу такой удачи… – упрямо пробормотал он. – Если я так позорно править начинаю, как же дальше пойдет?

– Ты еще… совсем юн, – Эльга хотела сказать «почти дитя», но удержалась. – Дай своей удаче подрасти.

– Мне не дают времени! Разве я хотел, едва меч получив, отца лишиться! И Перезванец! Я разве хотел, чтобы в первую же мою весну у меня под носом твержу вырезали, с оружниками и боярином вместе! Если я такое спущу – это бесчестье! А за бесчестьем и беда тут как тут, знаешь ведь!

Эльга вздохнула. Эту старую северную пословицу она вспоминала куда чаще, чем Святослав мог подумать. Давно уже ее грызло чувство вины. Своей любовной связью она и Мистина обесчестили Ингвара: мужа, князя, побратима. И пусть люди об этом не знали, от богов тайну не укроешь. Почти десять лет тайное бесчестье подтачивало удачу русского князя и в конце концов привело к непоправимой беде. Чего бы Эльга ни сделала теперь, лишь бы уберечь от той же участи сына.

– Может, есть средства удачу привлечь… разбудить… ты подумай, ты же умная… – попросил Святослав. – У волхвов спросить… у Дорогожи. Если надо что-то… я ничего не побоюсь!

Скажи ему, что удача его висит в железном ларце на Сыром-Матером-Дубу, – сейчас же велит лодьи готовить на море Велетское. Но жизнь – не сказание, где все дорожки давно протоптаны, и Эльга пока не знала, что ему ответить.

– Я подумаю, – только и могла она пообещать. – Я твоя мать, и доля твоя – моя забота.

Дайте боги, чтобы не слишком поздно…

* * *

Не скажешь, чтобы Эльга вовсе не думала о воспитании сына. Святославу было полтора года, когда его родители заняли киевский стол. Эльге тогда было восемнадцать лет, но она хорошо понимала и значение своего брака, и наследственные права своего чада. Права на обладание столькими землями, сколько никто еще не имел в этой части света, даже могучие князья морованские – разве что давно сгинувшие каганы аварские. Первенцу единой русской державы, наследнику и северной, и южной Руси не помешало бы иметь все те силы и способности, какими от рождения наделяется сын Змея.

Поначалу Святослав рос как всякое дитя. Чему его учить, Эльга впервые задумалась более чем через десять лет, когда перед ними вдруг встало расставание. В ту зиму они с Ингваром ходили ратью на Свинческ и присоединили к своим владениям земли смолянских кривичей. Приобретение было более чем удачное – те земли лежали ровно посередине между Киевом и Хольмгардом, разделяя их собственные, а это могло очень сильно навредить. Тогда же Ингвар решил, что Святославу пора получать меч – сыну шел двенадцатый год. И отправляться в Хольмгард – присматривать за северным краем державы и учиться править под присмотром бабки, госпожи Сванхейд. Асмунд, кормилец, должен был ехать с ним и продолжать обучение княжича.

– А там есть кто-нибудь, кто научит Святшу… разным хитрым премудростям? – спросила Эльга, когда они весной, уже вернувшись в Киев, обсуждали судьбу сына.

Она не бывала в Хольмгарде, не виделась со своей прославленной свекровью и слабо представляла, в какое окружение попадет ее сын. А сейчас была взволнованна вдвойне: с зимы она понесла долгожданное второе чадо и уже знала, что думать и решать придется о двоих детях, двоих наследниках.

– Каким премудростям? – не понял Ингвар.

– Он же будет княжить над многими родами славянскими. Ему нужно будет уметь все то, что умеет любой князь.

– Князь должен драться уметь!

– Истовое слово. Но этого мало.

– Мне хватает, – ухмыльнулся Ингвар.

Он был прекрасным воином, отличным вождем и был обучен, как всякий северный конунг, приносить жертвы за дом, дружину и страну. Но все его умения были умениями воина. Разные излишества вроде тавлей или пения ему не давались. Что же касается тайных знаний, тех, что доставили Олегу-старшему славу вещего, то об этом Ингвар даже не думал. Он понимал только то, что можно потрогать руками. Если приходилось общаться с миром Иного, на помощь приходил Мистина.

– В Плескове моих вуйных братьев[21] учили преданиям, обрядам, заклинаниям, – продолжала Эльга. – Их обучали волхвы и жрецы, потому что князь ведь должен уметь говорить с богами и чурами от имени всего рода.

– Потому что у славян князь – это владыка, верховный жрец, – отвечал ей Асмунд, призванный на семейный совет. – А если воевать, то воеводу из бояр выбирают.

– А у нас не так! – горячо подхватил Ингвар; «у нас» означало «у руси». – У нас князь – сам воевода, а волшат[22] пусть старцы мудрые, у кого борода по колено. Сам твой стрый так уложил, Олег, так оно и хорошо.

Заняв киевский стол, Олег Вещий заключил ряд с полянами, по которому устанавливался совершенно новый уклад разделения властных полномочий. По древним славянским обычаям, князю доставались божественные дела, а военные – воеводе. Князем становился кровный родич прежнего – где сын, а где, по более древнему праву, сестрич или зять. Воеводой же мог стать любой, кого вече сочтет достойным. В иных племенах было уложено, что он избирается из одного определенного рода, в давние времена создавшего себе воинскую славу, у других же им мог стать хоть простой оратай, даже чужеземец, лишь бы свободный, отважный, удачливый и сведущий в ратном деле. Теперь же стало наоборот: военную власть полностью брал на себя князь, а дела Закрадья и Занебесья оставлял полянским старейшинам, чтобы меж собой сами делили обязанности. Такой странный порядок подсказала жизнь: без князя-варяга поляне не одолели бы своих врагов, а он никак не мог обеспечить земле Полянской помощь богов и чуров, с кем не имел кровной связи. Поначалу Вещий приносил жертвы лишь за свой дом, семью и дружину у себя, на Олеговой горе, а жертвы Перуну и Дажбогу за всех полян приносили бояре на Святой горе. Лишь со временем, когда русью себя стали называть и многие поляне, тесно связанные с князем, а у него родились дети от наследницы Киева рода, его пригласили на Святую гору. И тот день он, уже немолодой человек, поверил, что род его сумеет в этих краях закрепиться.

Наследников Вещего – Олега-младшего и Ингвара – этот порядок устраивал. Они росли и воспитывались по обычаям северных предков – как военные вожди. А выученный лишь ратному делу и суду, Ингвар не видел надобности давать своему сыну что-то сверх того.

– Если вы захотите, чтобы вашего сына обучили «ученьям всяким мудрым», то места лучше Хольмгарда и не найти, – заметил Мистина. – Там же рядом – Перынь, главное святилище Ильмерьского Поозёрья и Поволховья до самой Ладоги. Там найдутся люди, чтобы Святшу выучили хоть соколом летать.

– Да очень ему нужны эти… мудрости! – поморщился Ингвар, явно собиравшийся сказать «эти глупости». – Научат бабьим шепотам… воду наговаривать, бобы по лоскуту раскладывать… Что он, баба, что ли? Князю другое нужно!

– Какие бобы! – возмутилась Эльга. – Сам ты… не знаешь, что говоришь. Разве умно оставлять службу богам на каких-то других людей! Подумай! Князь должен сам говорить с богами! Если оставить это кому-то другому – как знать, что они скажут этому другому! И о чем попросят богов!

– У кого есть хорошая дружина и острый меч, тот всегда будет угоден богам! А если кто-то усомнится, то быстро пожалеет!

– Народ больше любит князя и охотнее повинуется, если в нем видит защитника своего не только перед хазарами, но и перед богами! Поляне сильнее будут почитать его, если будут знать, что это он дает им урожай, и приплод скота, и даже… детей побольше!

Все трое слушавших Эльгу мужчин расхохотались. Она сжала губы, немного смутившись, но все же не сдавалась.

– Да! Что вы ржете, жеребцы неученые! Знаете, какое есть «княжое право»? Знаете, почему невесты и молодухи всякую осень князю, как он в полюдье идет, кусок полотна на сорочку дарят? Вместо тела белого своего, на выкуп его права с ними первую ночь провести! Издавна так повелось, мне дома баба Годоня рассказывала, а здесь Видиборова старуха. Поляне тоже такое право знали, да стрыю Олегу не рассказали. Старые князья полянские были от Сварога, и всякую жену они даром чадородия награждали. Это уж потом, когда поляне по десяти городцам расселились и князю не под силу оказалось всякую молодуху осчастливить, стали «княжое» брать сорочками.

– Мы сорочками берем, – Ингвар смотрел на жену в удивлении. – Ну, я думал, это просто обычай такой… мало ли у них обычаев всяких, всего не перечтешь.

– Просто, любезный мой, ничего в нашем деле не бывает. Знать надо, что к чему приложить.

– Я ли не знаю…

– А сладко жили князья полянские! – хмыкнул Асмунд.

– Там в другом дело, – Эльга колебалась, стоит ли им рассказывать и не нарушит ли она этим священные тайны. Но ведь это как раз мужская волшба. – У старых людей считалось, будто в каждой девке молодой, пока она целая, Марена живет. А убить в ней Марену и Живу возродить – священное умение и дело для владыки. Для простого отрока, который ее муж новобрачный, девственность невесты нарушать считалось опасно. Как войдет… силу Марены разбудит, не умеючи, и сам ее добычей станет.

Теперь ее слушатели уже не смеялись. Все трое давно были зрелыми мужчинами, мужьями и отцами нескольких детей, однако слова Эльги пробуждали извечный мужской страх перед темными безднами женской стихии, – глубоко запрятанный, но неизбывный.

– Да ладно… – подумав, Асмунд в сомнении качнул головой. – Я всех своих жен девками брал, не подсоблял мне никакой дед, и не съела меня Марена.

– С Пестрянкой ты три дня прожил да на три года уехал, – напомнила Эльга. – А потом она с тобой развелась, и вся женитьба ваша в прах пошла.

– Это я с ней развелся! Потому что хотел Звездочу взять…

– Так и взял, а Звездоча вторыми родами умерла, и двух лет не прожила с тобой. Вот Дивуша… дай Велес ей здоровья! Третьей всегда везет. Она сама княжьего рода, у нее удача сильная.

Асмунд оторопел, впервые увидев три свои женитьбы в новом свете.

– Ну их к бурому волку… бабьи эти… глупости, – поморщился Ингвар. – Мы ж не в кощуне. Отдал Вещий эти дела боярам – пусть они и занимаются. А мы будем дружину водить… и сорочки брать.

И подмигнул, отвернувшись от Эльги, побратиму и шурю: дескать, будет случай, мы и не сорочками свое возьмем! Спасибо мудрой жене за науку!

– Знаешь, – сказал Эльге Мистина, – я думаю, не так уж плохо, если за урожай и всякий приплод перед полянами будет отвечать не Святша, а кто-нибудь другой. Иначе его и в поход никакой не отпустят: то сеять, то жать, и везде ему первому выходить, семена в портках выносить. Или мор нападет на скотину, он виноват окажется. Пусть тогда Дорогожу за бороду берут. А у нас дружина есть – с дружиной никогда не проволшишься, ни в добрый год, ни в худой.

На том и порешили. Асмунд уехал со Святославом в Хольмгард и там продолжал учить его владеть оружием и управлять дружиной, а Эльга в Киеве выполняла обязанности старшей жрицы, владеющей женской волшбой. Ведь по матери она принадлежала к роду северных кривичей и получила эту мудрость как свое законное женское наследство. Откажись она от этих дел, оставь их Видиборовой матери Убаве или Честонеговой жене Соловьице – отдала бы и звание матери земли Русской. Что же осталось бы делать ей, киевской княгине? Править хозяйством своего двора? Хорошо для простой женки, но мало для наследницы Олега Вещего. В Эльге кияне видели наследницу его удачи, его священного, не оружием, а духом завоеванного права на власть. И эту честь она не намеревалась уступать никому.

* * *

И вот пришла пора употребить свои знания на самое важное дело – на добрую долю единственного сына, князя русского. Наутро, глядя, как нянька кормит маленькую Браню – той было полтора года, – Эльга снова раздумывала над вчерашним разговором. Святша прав, что попрекает ее. Всякая мать, от первых своих девчоночьих супрядок, каждым шагом ткет судьбу детей, и ее забота – чтобы узор вышел удачным. Как в тех сказаниях говорится:

Кабы знала над тобою я невзгодушку,

Кабы знала то безвременье великое,

То не так тебя бы, чадо, породила я,

Породила бы я тебя, чадо милое,

Как туловом – в Колывана Колывановича,

Как острым разумом – в Суровца-полника,

Как красотою – в Волха Змеевича,

Могучей силушкой – в Святогора-волота…

Легче чем матерям, которые живут в глубоком русле родовых поконов, под крылышком своих дедов и бабок. У нее, Эльги, переход из дев в жены выдался тревожным и бурным. С материнским родом она порвала, оскорбила чуров пролитием священной крови. Дитя свое носила в Киеве – за тридевять земель от родного дома, среди чужих людей. Да и для Ингвара Киев – не родное место. Чудно ли, что не вышло обеспечить сына силой и удачей от рождения?

Но что можно сделать потом? Разные есть приемы и хитрости, и Эльга хотела найти самые верные.

У кого бы совета спросить? Ростислава Предславна, давняя ее наставница в житейских делах, была христианкой – ее совет заранее известен. Мудрые старые боярыни? Эх, была бы она в родных местах, где живет Бура-Баба! Мудрее ее, праматери северных кривичей, никого на свете нет. Эльга выросла со знанием этого и унесла во взрослую жизнь глубинное детское убеждение, что вся мудрость человеческая сосредоточена в той заросшей избенке, в глухих лесах близ реки Великой.

Но только мудрость сия не про нее. Пролилась кровь Князя-Медведя, и пращуры материнского рода прокляли Эльгу. Да и нет давно той прежней Буры-Бабы. Вещая старуха, предсказавшая ее судьбу, умерла через несколько дней после ее бегства. А на смену ей отправилась в лесную избушку Домолюба – Эльгина мать. Как самая знатная из женщин земли Плесковской, пережившая двоих своих мужей и тем дважды сопряженная с Навью…

О боги! Эльга схватилась за сердце, задохнувшись. Мысль ударила как молния. Да останься она сама дома – очень может быть, что та избушка теперь ждала бы ее, тоже вдову. Птичья берестяная личина, посох, ступа, пест, помело, прялка, на которой прядется судьбоносная нить… Все знаки силы и власти праматери племени, все орудия ее служения. А не этот вот широкий двор, резной стол в Олеговой гриднице… Звери, птицы и гады лесные вместо детей, бояр и боярынь, служанок, гридей и отроков… Эльгу ужаснула мысль о том, какой могла бы стать ее жизнь, подчинись она родовому укладу. Нет, лучше другого кого поискать.

Старшие женщины Ингварова рода? Его мать, Сванхейд, уж верно могла бы помочь – она сведуща в ворожбе и уже много лет правит своими северными владениями после покойного мужа. Но посылать к ней в Хольмгард – слишком далеко, да и кого снарядить с таким мудреным поручением? Мистину разве что. Когда, двенадцать лет назад, его посылали уладить дела со Сванхейд, после того как Ингвар отнял киевский стол у своей сестры Мальфрид и ее мужа, Мистина справился отменно. Правда, так и не сознался, как ему это удалось.

Вот кому удачи не занимать, так это Мистине. А ведь судьба его матери отчасти схожа с судьбой Эльги. Княжеская дочь, Витислава тоже вышла замуж в чужие края, жила далеко от родни, однако наделила сына такой могучей удачей, что равных ему Эльга не знала. Как она сумела?

Правда, умерла Витислава совсем молодой… Но и эта мысль не остановила Эльгу. Попроси боги ее жизнь за удачу сына…

– Поди вели, чтобы мне оседлали, – Эльга обернулась к служанке и махнула рукой на дверь. – И скажи паробкам, на Свенельдов двор поедем.

Пока Черень бегала, с помощью другой служанки Эльга переменила домашнее платье на нарядное, чтобы можно было в городе показаться. Но тоже белое, с серебряным тканцем на груди, с тонкой полоской белого шелка на рукавах и вороте. Шел первый год ее вдовства, пока надевать цветное платье было бы и неприлично. Но Эльга даже не думала об окончании этого срока. Сердце ее всегда будет одето в печаль. Она и сейчас горевала по Ингвару, с трудом свыкаясь с мыслью, что он не вернется. Пусть не он заставлял ее сердце биться, душу трепетать, а кровь гореть, но муж был надежным ее соратником в их общем деле, и потерю его она ощущала очень остро. Другой на его место прийти не может, а значит, одежды вдовы носить ей до самой смерти.

В последние месяцы Эльга нередко посещала Свенельдов двор, и никто в Киеве не удивлялся, видя княгиню, в белом плаще, на белой кобыле, в сопровождении четверых телохранителей едущую по улочкам меж тынами. Ута, ее двоюродная сестра, не более чем через месяц должна была родить – уже шестое свое дитя. У княгини она бывать не могла: слишком быстро утомлялась, тяжело дышала под своей ношей и почти не выходила со двора. «Ох, когда же рожу-то уже!» – с нетерпением приговаривала она, умаявшись. Эльга навещала ее сама. Все знали, как близки они были с самого детства, родившиеся в одном доме и почти одновременно. Обычно замужество разлучает сестер – а знатного рода сестер еще и разводит на разные концы света, – однако Эльга и Ута в замужестве оказались связаны еще теснее. К прежней кровной связи добавились новые, и теперь уж не развязать их ни на этом свете, ни на том.

Перед гридницей слышался знакомый шум – удары тупых мечей по щитам, выкрики. Метались белые сорочки – отроки упражнялись, с самими хозяевами вместе. Завидев, как растворяются ворота и во двор въезжает княгиня с телохранителями, бойцы замерли, опустили оружие и поклонились. Отирали вспотевшие лица, улыбались, словно прося о снисхождении, что повелительница застала их в растрепанном виде. Лют широко улыбнулся Эльге, просияв, будто солнце; она приветливым кивком ответила на его поклон. От вида его свежего, бодрого лица у нее веселело на сердце. Мельком вспомнилось, как охотно он раскрывался навстречу ее объятиям – куда охотнее, чем ее сын родной. Из-за раны на бедре Лют еще не упражнялся, но стоял со всеми: ничего занятнее для него не было на свете.

Отдав меч и щит отроку, Мистина подошел, чтобы помочь Эльге сойти с коня.

– Будь жив, – ступив на землю, она поцеловала своего зятя, невольно вдохнула запах разгоряченного движением тела. – Есть разговор к тебе, но не спеши, я сперва к Уте пойду.

Близ Мистины Эльга особенно остро ощущала весну, разлитое в воздухе томление земли. Его запах, его голос, пристальный взгляд так легко входили в ее душу и мигом заполняли ее всю, что она с трудом заставляла себя думать о чем-то другом.

– Боярыня здесь нынче, – Измала, ключница, с поклоном указала Эльге на девичью избу.

Когда-то давно эту избу поставили для детей ловацкого князя Дивислава, взятых в тали. Те дети давно выросли и завели свои дома – младшая его дочь, Дивуша, теперь была женой Асмунда, – а изба осталась для служанок и хозяйских детей, чтобы ночным плачем и дневным шумом не досаждали хозяину. Но, войдя, Эльга обнаружила сестру спящей за занавеской. Старшие дочери – Святана и Держана – увели младших гулять, чтобы не мешали матери, с хозяйкой сидели две служанки и одна из ятровей, то есть Лютовых хотий – Ветляна.

– Как она? – спросила Эльга у молодки, вставшей при ее появлении.

– Худо ночь провела, бессонницей маялась. Только теперь заснула.

Благодаря Древлянской войне Лют обзавелся сразу двумя младшими женами – Перемилой и Ветляной. Обе они были взяты в тальбу, то есть заложницами от своих отцов – деревских старейшин, и потому не имели прав законных жен, и ключи со всего двора остались во власти Уты. С Утой обе хорошо поладили – добрая по природе, сама в юности пережившая немало бед, она была с ними ласкова, и они ее любили. Сейчас обе и сами были «тяжелы», на половине срока: Перемиле предстояло родить своего первенца в пору предзимья, Ветляне – чуть позже, ближе к солоновороту. У них младенцы еще пинались в утробе; дитя Уты уже стало для этого слишком велико и лишь давило то на одну сторону живота, то на другую, перекладываясь на своем живом ложе. Ожидавшийся на Свенельдовом дворе богатый урожай вызывал у киевлян усмешки, но под ними скрывалась зависть и неохотное признание. Послав двоим братьям сразу троих чад, боги ясно опровергали все возводимые на них наветы и выражали свое благоволение.

– Не будите ее! – тихо сказала Эльга и села в стороне.

Ветляна, исподлобья поглядывая на нее, снова принялась за шитье. Она, конечно, не могла сама начать разговор с княгиней, но по ее сдержанно-отчужденному виду было ясно, что внимания к себе от Эльги она и не желает. Обе молодки ее дичились: робели, а Ветляна при виде нее вспоминала самые тяжелые дни своей жизни. Ветляна впервые увидела княгиню киевскую зимой, в тот день, когда русская дружина заняла Здоровичи и все родные и себры Ветляны очутились в полоне. В числе талей ей пришлось сопровождать княгиню к Искоростеню – она видела и осаду его, и ужасную битву, когда князь Володислав со своей дружиной пытался прорваться сквозь кольцо и спасти хотя бы кого-то из своих людей. Видела сотни мертвых тел – в предградье, на льду ручья, во рву. Говорили, они так и лежат там… С того дня миновало уже почти полгода, но зрелище врезалось в память Ветляны и задержалось. Казалось, вся земля Деревская погибла на том поле, лежит там весь род ее. А сделалось все это волей и властью Эльги. В глазах Ветляны та была самой Мареной, погубившей ее прежний мир – недаром же и ходит во всем белом. Волей Эльги Ветляна была отдана в жены – как часть добычи и награда – тому, кто изрядно отличился при разгроме ее родного края. Теперь Ветляна жила в его доме и носила его ребенка. А это означало, что земля ее никогда не будет отомщена. Мужи деревские не посмеют пойти войной на свою кровную родню. Пусть это родство и навязано им силой – запрещает покон дедов такую вражду…

Ожидая, не проснется ли сестра, Эльга молча разглядывала ее деверушу[23]. Эту деву, как она помнила, Лют сам выбрал себе в награду. Оно и понятно: очень миловидное, необычное лицо. Видно, что сметлива, даже когда молчит. И понесла быстро, ждать не заставила… Эльга подавила вздох: не оглянешься, как пятеро мальцов будут за подол цепляться. Будь у нее, Эльги, пятеро сыновей, не пришлось бы ей так томиться из-за судьбы одного-единственного.

Ветляна вдруг ойкнула шепотом и едва не подпрыгнула; Эльга, вздрогнув от неожиданности, взглянула на нее.

– Что такое?

– Дитя толкается, – виновато шепнула та.

Эльга улыбнулась ей – помнила еще, как Браня на том же сроке не давала ей покоя. Но сидеть почти наедине с Ветляной, источавшей тайную враждебность, не хотелось. Эльга поднялась и, знаком велев служанкам оставаться, пошла в хозяйскую избу. Провожать ее не требовалось – на этом дворе она знала каждый угол немногим хуже, чем у себя.

В большой избе она никого не застала – Мистина еще был занят с оружниками. Эльга села на скамью, возле крюка в стене, куда Ута обычно цепляла конец основы, когда ткала пояса или тканцы. Сейчас он был пуст – слишком отекали пальцы, не сгибались, и Ута на время оставила всякое рукоделье.

Просторная и тихая, воеводская изба наводила на мысль о жилье самого Кощея, полном сокровищ и диковин. Часть больших ларей, в которых Свенельд когда-то хранил свои богатства, переместилась сюда; когда горели свечи, начищенная медь и бронза их узорной оковки блестела и перемигивалась. На лавках лежали тканые ковры, на полу медвежины, на ларях подушки, обшитые шелком от старых, изношенных одежд. На длинных полках стояли рядами поливные греческие кувшины и блюда – зеленые, желтые, белые, расписные. Серебряная и позолоченная посуда хранилась в ларях под замком, но если Мистина принимал важных гостей, с которыми хотел побеседовать не в гриднице, а лицом к лицу, они выставлялись на широкий дубовый стол.

Одна стена была занята оружием Мистины. На почетном месте висели три его «корляга», раздобытые в разных местах и по разным случаям; возле них два греческих меча-парамирия – от «корлягов» их отличала и выделка клинков, и облик рукояти. Парамирии Мистина не любил, но держал здесь на память о войне с греками. Был хазарский однолезвийный меч – взятый у захваченного в плен печенежского княжича Едигара. Несколько секир – и простые, и с серебряной насечкой. Такие же копья, два ростовых топора, два старых полуразбитых щита, которые Мистина хранил ради каких-то памятных ему случаев. На отдельной полке выстроились четыре золоченых воеводских шлема, из них один греческий.

Здесь же был золоченый клибанион греческого стратига, привезенный из похода по Вифинии десять лет назад. Этот клибанион был на Мистине в битве под Ираклией, на золоченых чешуйках остались глубокие царапины – там, где по ним скользнула пика катафракта. Распоротые тем ударом ремни давно заменили, доспех привели в порядок, его можно было снова надевать, но Мистина, кажется, больше ни разу им не пользовался. Такие битвы исполинов, как под Ираклией, с тех пор не случались, а в остальном сражения были для него просто работой, и он не видел смысла портить сталью и кровью дорогие вещи…

А вон висит та плеть, старая Свенельдова, возле самой двери, где удобно взять. Она была знаменита тем, что сделали ее из посеребренной втулки сломанного копья. Копье рейнской работы Ульв из Хольмгарда подарил его воеводе почти тридцать лет назад, когда провожал его в Киев со своим маленьким сыном, Ингваром. Однажды в сражении острие копья сломалось, и тогда из его втулки, украшенной тончайшим узором из серебра и меди, Свенельд велел изготовить плеть. Уезжая в Дерева, он оставил ее старшему сыну – вместе с должностью воеводы киевского. Эльга, хоть и была одна, подавила улыбку – кое-что еще она знала об участи этой плети в семейной саге Свенельдова рода…

Эльга видела эту оружейную стену сотни раз, но княгине не надоедало ее разглядывать. Каждая вещь здесь имела свою память – обычно о нескольких хозяевах. Иные мечи были взяты из холодеющих мертвых рук побежденного. И неизбежно думалось при взгляде на них – когда это случится в следующий раз…

«Ты когда-нибудь думал, как ты умрешь?» – однажды, много лет назад, спросила она Мистину. Он так часто встречался со смертью и так часто приносил ее другим, что должен был свыкнуться с мыслью и о своей. «Дайте боги, чтобы не в постели, – усмехнулся он. – Слава Перуну, на мой век хватит войн, чтобы не обречь меня соломенной смерти».

За дверью простучали шаги. Вздрогнув, Эльга очнулась – слишком далеко ее мысли унеслись от нынешнего дня. Вошел Мистина, не глядя перед собой и на ходу стягивая влажную от пота сорочку. Обтирая шею, сделал несколько шагов к ларю и только тут увидел Эльгу.

Видно, ему никто не сказал, что княгиня уже ждет в большой избе – домочадцы сестры к ней привыкли и не видели в ее посещении особого события. Раз она никого не посылала позвать хозяина, никто за ним и не побежал.

Вдруг смутившись, Эльга встала, но не сообразила, что сказать. Разглядывая его оружие, она так углубилась в воспоминания о временах, когда они были близки, что несходство тех времен с нынешними ее почти ранило.

А Мистина взглянул на нее, удивленно приподнял брови… а потом в лице его так ясно отразилась надежда, что она наконец пришла ради него, что Эльге стало больно.

Он подошел к ней, еще держа в руках снятую сорочку и глубоко, часто дыша – то ли после упражнений, то ли от новой причины. Эльга хотела объяснить, зачем она здесь, но не могла отвести глаз от «костяного змея» на его груди – того, которого сама носила в то лето, пока Мистина ходил по Греческому царству. В тридцать пять лет, утратив свежесть молодости, Мистина все равно казался ей прекрасен как бог. Она мало замечала перемены в нем, в ее глазах зрелость придавала его облику внушительности, ничуть не умаляя красоты. Эльга не находила сил оторвать взгляд от его гладкой широкой груди, покатых плеч, округлых мышц предплечья. Их связь прекратилась почти три года назад, Эльга почти забыла, как это было, но теперь ее вновь охватил жар и волнение. Нечто большее, чем тоска молодой вдовы, влекло ее к нему, нечто большее, что она находила в нем одном.

Мистина хотел что-то сказать, но лишь сглотнул, выронил сорочку на пол и потянулся к Эльге. Она хотела отойти, но позади была только скамья и стена. Он обнял княгиню и привлек к себе; она невольно положила руки ему на грудь, вдыхая запах разгоряченного тела; голова кружилась, тянуло прижаться к нему как можно теснее, и вновь накатывало властное, как тяга земная, ощущение: важнее и весомее этого влечения нет на свете ничего. Блаженство этих мгновений стоит любой платы.

Едва помня себя, Эльга прильнула губами к его шее, впитывая полузабытое, но такое прекрасное ощущение его теплой кожи. Он с силой обнял ее, и что-то случилось – каждый из них перестал быть сам по себе, тепло их тел слилось и вспыхнуло, как вспыхивают две тлеющие головни в костре, если сдвинуть их вместе. Жизненная сила их потекла единым потоком, как вода в двух слившихся реках. И блаженное тепло наполнило каждую частичку, словно усилие их объятий пробудило божество. Только сейчас, когда это знакомое им божество вновь проснулось, оба они ощутили, как темно и холодно внутри было без него, как долго они этого ждали и как тяжко давалось им ожидание.

Эльга подняла голову и потянулась к его лицу, словно в поцелуе был ее источник дыхания и самой жизни. Раскрылась ему навстречу, с облегчением сбрасывая оковы, которые сама на себя наложила; от долгожданного прикосновения его губ внутри все вспыхнуло и затрепетало, сама кровь будто потекла ему навстречу, каждая мышца наливалась силой для объятий, дарящих единственную подлинную жизнь.

– Пойдем, – хрипло шепнул Мистина и подтолкнул ее к спальному чулану. – Ута не здесь сейчас живет, никто не сунется…

– Нет… все видели, как я вошла… – слабо отбивалась Эльга, пока он тянул ее к хорошо ей знакомому покойчику. – Все знают, что мы здесь вдвоем…

– А и Хель с ними.

Сам голос Мистины лишал Эльгу воли к сопротивлению. Он слишком долго ее ждал и слишком устал от ожидания, чтобы упустить этот счастливый случай. Но и Эльга вдруг забыла все доводы, какими убеждала себя держаться от него подальше. Она устала быть одна между землей и богами. Тело ее стосковалось по горячему биению жизни, а душа – по чувству равновесия мироздания, где ее женской силе отвечает равная мужская сила. Мысленно сказав «да», она больше не противилась, пока Мистина вел ее в спальный чулан, отстегивал серебряные «скорлупки» с хенгерка, брал ее на руки, опускал на широкую лежанку, стягивал белые чулки. Исчезли все мысли, осталось лишь стремление поскорее очутиться в его объятиях, сомкнуть руки на его спине, раскрыться до конца, чтобы слиться с ним воедино – и оставить весь мир земной глубоко внизу…

– Ты соскучилась по мне, – сказал Мистина, опираясь на локоть и склонясь к ее лицу.

В его довольной улыбке сквозило торжество, и Эльга закрыла глаза, чтобы ее не видеть. Вторая его рука гуляла по ее телу под сорочкой, вновь утверждаясь в правах владения этими прекрасными угодьями. Эльга еще не отдышалась, и при каждом вздохе внутри вновь расцветала горячая вспышка счастья. Было легко, будто с нее сползла опостылевшая старая шкура, тяжелая и душная, и она вышла на волю, светлая и невесомая.

– Да. – Глупо было оспаривать то, в чем он только что убедился. – Но я пришла вовсе не за этим.

И все же ей хотелось скорее смеяться, чем плакать. Каждую частичку наполняло ощущение подлинной жизни, истинного пробуждения. Как будто все прошлое с его потерями и трудностями сгорело в один миг, а впереди их ждет новый мир, чистый, светлый и душистый, как летнее утро. И неясно, зачем она так долго ждала и томилась, ведь это счастье всегда было рядом. В эти мгновения ничего, кроме блаженства разделенной страсти, для нее не существовало. А гора каменная, стоявшая между ними еще вчера, вдруг оказалась мелким камешком, через который они шагнули, даже его не заметив.

– О… ведьма киевская, сова дунайская! – стыдясь упомянуть богов, Эльга села и прижала ладони к лицу. – Я правда пришла не за этим!

Наконец она опомнилась. Весь день вчера думала, как найти удачи для сына, а сама вместо этого опять сотворила блуд с мужем собственной сестры. На первом году вдовства! Какой стыд!

Эльга подняла лицо и сквозь раздвинутые пальцы робко взглянула на кровлю – в левую сторону. Там, где ей часто мерещился наблюдающий за ней взор с того света.

– Видно, там у Ясеня нас крепкой ниточкой связали, нам этих пут не скинуть, – Мистина протянул руку и взял ее за плечо, чтобы уложить обратно, но она сбросила его ладонь. – Можно было уже привыкнуть, за пятнадцать-то лет.

Не пятнадцать, меньше. Первые три года Эльга недолюбливала Мистину и не доверяла ему. При первых встречах он показался ей слишком самоуверенным и дерзким, а потом, когда она убедилась, что на пути к своим целям он не ведает преград, то стала его опасаться. Взаимное понимание пришло к ним, когда он стал более осмотрительным, а в Эльге созрели ум и воля, придавшие ей уверенности. Но лишь после первого похода на греков она обрела в нем опору и поверила ему по-настоящему. Эта связь изменила ее, стала ее частью, и теперь Эльга не мыслила себя без Мистины. Даже когда подавляла влечение к нему ради права уважать себя.

«Неужели я никогда от тебя не избавлюсь?» – мысленно ответила она сейчас. Но молчала, зная, что Мистина не очень-то и виноват. Он обещал ждать, пока она передумает – и ждал. Она сама позволила ему решить, что это уже случилось. Потому что ее влечение к нему ничуть не утихло и лишь накапливалось, пока не превысило силу сдерживать его.

– Пусти, – она слегка толкнула Мистину, чтобы он подвинулся и дал ей выбраться с широкой лежанки, не перелезая через него. – Только не хватало, чтобы кто-нибудь… Вдруг она проснулась, пошлет сейчас за мной, а тут…

– Там Альв на крыльце сидит! – Мистина все-таки поймал ее и снова притянул к себе. – Он никого не пропустит, пока я не выйду, явись хоть царь Костинтин с катафрактами.

Против воли Эльга рассмеялась, вообразив, как ромейский цесарь в золоченом доспехе осаждает дверь избы, чтобы застать княгиню киевскую с мужем ее сестры.

Хотя не очень-то цесарь удивился бы – если правда все то, что рассказывают о семейных делах отца и деда Костинтинова ездившие в Царьград купцы.

– Покажи, как там сейчас, – Эльга знаком велела Мистине перевернуться спиной вверх и с нежностью провела рукой по белым шрамам на его левом плече и над лопаткой.

Когда она впервые увидела эти следы от встречи с пикой катафракта, они были почти свежими, багровыми. Теперь, десять лет спустя, побелели, но ясно было, что Мистина унесет их в могилу и покажет самому Одину и его эйнхериям. И ему дадут хорошее место за столом одноглазого бога. Но и сейчас вид этих шрамов вызывал у Эльги ужас и трепет. Мерещилась алая кровь на земле, багровая разрубленная плоть, дыхание смерти… Мистина был убежден, что в тот день ему суждено было погибнуть. Пика тяжелого всадника могла разрубить ему хребет, но скользнула по стальным чешуйкам клибаниона и лишь распорола мышцы. От этого удара Мистина упал, а сверху на него рухнул конь того катафракта – кто-то из телохранителей всадил ему в брюхо копье. Как Альв и Ждан Борода вытаскивали его из-под коня и волокли к воротам Ираклии – Мистина не помнил, тогда все для него поглотила багровая тьма беспамятства. Очнулся он, когда его бегом заносили в ворота. И еще успел проследить за отступлением в город своих уцелевших дружин. Эльга слушала рассказ об этом не один раз, и ей казалось, что она видит все события собственными глазами Мистины.

В те первые две ночи в Вышгороде, которые они тогда провели вдвоем, Эльга едва могла спать: стоило ей немного задремать, как голову наполнял далекий грохот, гул, давящее напряжение и чувство смертельной опасности. Мелькали образы – трудноразличимые, но явственно чуждые ей. Мистина привез из похода на греков такое сильное чувство войны, которым были полны его мысли, душа и сама кровь, что стоило им заснуть рядом, как оно выливалось из него и накрывало Эльгу.

Не погиб Мистина только потому, что перед отъездом из Киева оставил Эльге свой оберег-науз – «костяного змея». Знак его покровителя-Ящера, в котором, как он сказал, заключена его жизнь. Что его подвигло к этому поступку тем весенним вечером, когда они прощались перед походом? Только удача. Та, что в походе на греков оказалась сильнее княжеской.

– Ты – самый удачливый человек из всех, кто мне встречался, – заговорила Эльга, водя пальцами по его спине. Уже лет двенадцать эта мускулистая спина казалась ей прекрасной, как заря над рекой – не налюбуешься. – Что твоя мать сделала для этого, хотела бы я знать! Ты что-нибудь слышал об этом? Ведь она была княжеского рода, ее чему-то учили, там, на море Велетском. Где остров Буян лежит, говорят, там святилище какое-то особое. Она могла владеть какими-то чарами… премудростью.

– Ты правда хочешь это знать? – Мистина перевернулся лицом вверх.

– Я за этим и пришла, – с досадой на себя созналась Эльга, начиная водить пальцами по его шее и плечу. – Мне нужно.

– Не могу ответить. Когда я в последний раз видел мать, мне было шесть лет, а она лежала в коробе от повозки.

– От повозки? – рука Эльги замерла.

– В Хель ведь нужно на чем-то ехать. Так хоронят знатных женщин даны, и отец решил, что для нее это подойдет. Как хоронят княгинь у нее на родине, ему не было известно.

Эльга отвернулась и вздохнула. На что она надеялась? Она ведь отлично знала, что Мистина лишился матери еще маленьким ребенком.

– А твой отец? – у нее появилась новая мысль. – Он ведь тоже был не прост.

– Мудрости отцу было не занимать. Но что-то вроде обряда наделения умом между нами приключилось только один раз. Когда он отходил меня своей знаменитой плетью, за то, что я сделал ребенка его хоти.

– Какой же это обряд? – Эльга засмеялась.

– Я сам не сразу понял. К шестнадцати годам любой парень привыкает терпеть боль, и я, хоть и провалялся три дня на брюхе, пока мне девки примочки на спине меняли, ничего такого особенного в этом не видел. Провинился – ответил. Я на отца не обиделся даже. И только много лет спустя понял, что он тогда сделал. Я ведь собрался сам стать отцом, не пройдя обряды свадьбы и оставаясь по годам и по уму отроком. Был открыт всем ветрам и встрешникам. А он меня живенько вколотил в Навь, заставил болью, позором – это ж на глазах у всего двора было, – кровью искупить вину. И предоставил мне выбираться. Я выбрался. И много лет спустя оказалось, что тот позор принес мне удачу. Такую большую удачу… что я сейчас здесь, с тобой, а не… неведомо где. – Мистина передвинулся и положил голову на колени Эльги, прижал ее ладони к своей груди. – Не знаю, подумать не могу, где бы я был, если бы Святша меня вынудил драться с ним, а потом уйти. Если бы Лют не привез в тот самый день тот самый меч… И вот тогда я понял: если у человека есть удача, даже бесчестье идет ему на пользу.

«Если есть удача!» – мысленно подхватила Эльга.

– Это из-за Святши ты задумалась, где взять удачи? – чуть помолчав, спросил Мистина.

– Как ты догадался? – мрачно усмехнулась Эльга.

– Да не мудрено. Пока что ему не везет, то есть он так думает. Я, признаться, надеялся, что невезенье Ингвар забрал с собой.

Они помолчали. У обоих стало тягостно на душе. Своей любовной связью они навлекли на Ингвара тайное бесчестье и, возможно, отняли удачу. И тем погубили… А теперь, вместо того чтобы поправить дело, влекут по тому же пути и его сына!

Эльга снова толкнула Мистину, и он сел на лежанке, давая ей возможность сойти. Она соскочила на медвежину на полу и стала собирать кое-как разбросанное платье: хенгерок, застежки, пояс, чулки… Все кое-как сорванное, вывороченное… Ей было стыдно и досадно. Но внутри держалось ощущение тепла и легкости – по опыту прежних лет она знала, что эти теплые отзвуки наслаждения будут греть ее целые сутки. Ум ее был в смятении, но душу пронизывали лучи солнца, как будто она из мрачной бесснежной зимы вышла в яркую, свежую, душистую весну. И этот свет шептал: все будет хорошо. Вы живы… вы еще молоды, полны сил… И вы вместе, а вы вдвоем – это больше, чем просто два человека. Как и прежде, близость с Мистиной рождала в Эльге ощущение легкой силы и веры в близкое счастье, ощущение всемогущества, будто сама богиня жизни открывала глаза на дне ее души. А когда объятия двоих пробуждают божество, это не может быть ни ошибкой, ни бесчестьем.

Положив свои пожитки на лежанку, она обвила руками шею сидящего Мистины и снова поцеловала его. Словно говоря: я не жалею. Не жалею ни о чем ни в прошлом, ни в будущем… Эта страсть так тесно сплеталась с удачей их обоих, что без нее они не были бы собой. Она давала им силы делать все то, что с них требовала судьба.

– Но иной раз отвага заменяет удачу, а в этом я у Святши недостатка не вижу, – сказал Мистина, когда Эльга выпустила его из объятий. С неохотой поднявшись, он тоже стал одеваться. – Помнишь, как он с петухом подрался? Ему тогда исполнилось года три, а петух был чуть ли не с него ростом. Как раз тогда Асмунд из Корсуньской страны вернулся, еще до войны. С такой отвагой человек сумеет разбудить и удачу. А если нет – то хотя бы погибнет достойно и прославится в веках.

– Он у меня один! – напомнила Эльга.

– У Святши есть время подождать, пока удача проснется. Он ведь вчерашнее дитя. Лют у меня вон какой шустрый, а только на восемнадцатом году себя проявил.

– О, только не скажи этого Святше! Он ревнует к вам обоим.

– Ему досталась кровь князей и от отца, и от матери, а не только от матери, как мне. И не от бабки, как Люту. Его удача может проснуться и пораньше.

– Но пока она есть только у меня! А значит, его удача – это я! – Эльга с досадой встряхнула белое платье вдовы, будто в укор самой себе.

– Так я и говорю. Ты справишься быстрее.

– Мне придется справиться! Потому что твоего отца приемы нам не подойдут!

– А что, отцову плеть я тебе одолжил бы для такого дела! – Мистина рассмеялся. – В ней живет волшебная сила пробуждать ум в бойких отроках, проверено!

Для Эльги не было тайной, что неприязнь между ним и Святославом взаимная. Мистина отчетливо понимал, что чем старше будет становиться сын Ингвара, тем настойчивее будет пытаться подвинуть ближайшего друга матери. Рано или поздно молодому князю придется схватиться с самым влиятельным из киевских бояр, просто потому что двум медведям в одной берлоге не ужиться.

– Не думаю, чтобы Святша успел сделать кому-то дитя, – проворчала Эльга, прилаживая застежки на грудь и надевая нижнюю петлю хенгерка на иглу. – Хотя, может быть… если найти ему хорошую родовитую жену…

– У него же есть невеста – родовитее некуда.

– Дочь Сверкера – девочка, едва косу заплела. Ее если брать в дом, то года через три, не раньше… Иди первым, – видя, что Мистина уже одет, Эльга кинула на дверь избы. – Вели узнать, не проснулась ли Ута. Если нет, я лучше уеду.

Мистина кивнул и направился к выходу. У порога обернулся.

– Но ты можешь сказать Святше: в тринадцать лет боевой раны не было ни у меня, ни у Ингвара, ни тем более у Люта. Даже, пожалуй, у моего отца. На его месте я бы в этом обрел утешение.

* * *

Ночь застала Эльгу в необычном месте – на жальнике за валом Олеговой горы. Гнезда могильных насыпей начинались почти от самого укрепления и уходили к оврагам. В широко разбросанном по горам и горкам киевском поселении жилища живых довольно тесно соседили с жилищами мертвых. Всякий род, что век за веком селился на прекрасных и священных кручах над Днепром, отводил вблизи занятого под жилье участка и место для своих мертвецов. Олегова гора, Киева гора, Хоревица, Щекавица, Девич-гора – всякое жилое место через несколько поколений оказывалось окружено мертвой стражей с ее невысокими, но крепкими твержами. Чтобы от одного обитаемого места попасть в другое, нужно было миновать его посмертное предградье. Тропы между гор не раз проходили через жальники, что напоминало всякому о необходимости взаимного уважения – ведь чуры здесь, на страже. В поминальные дни воздух над горами звенел от причитаний и окликаний. И те немедленно достигали неба – ведь здесь, в Киеве, небо ближе к земле, чем где-либо на белом свете. Потому и стремятся сюда сильнейшие из всякого племени – славяне, хазары, русы, – те, кто желает и смеет жить прямо перед взорами богов.

Близ Олеговой горы хоронили ее обитателей – как простых, так и знатных. Здесь была высокая могила самого Олега, а вокруг – тех из его жен и детей, что умерли в Киеве. Эльга бывала здесь не менее двух раз в год. На Весение Деды они приходили сюда с Ингваром, Святшей и всем двором: меж могил расстилались кошмы, раскладывалось обильное угощение, кто-то из искусников – братьев Гордезоровичей – садился с гуслями у подножия могилы и пел славы Вещему и его дружине. Прочие угощались вареным мясом черных баранов, уделив мертвым их долю, пили пиво и вареный мед, потом плясали, боролись, делясь с мертвыми своей живой силой. А в Осенние Деды Эльга, как хозяйка дома, приходила сюда и приглашала родичей из Нави пожаловать в гости, за накрытый для них стол в гриднице. Так повелось издавна: живые и мертвые поочередно навещают друг друга, общей трапезой подтверждая свое единство.

Сегодня Эльга пришла просить о помощи. Тревожить со своей заботой самого Вещего она не решилась и надумала, после долгих колебаний, обратиться к его дочери Венцеславе – матери Олега-младшего. Эльге Венцеслава приходилась первой стрыйной сестрой[24], но была старше ее на тридцать лет – на два женских поколения. Умерла Венцеслава на шестом году княжения своего сына, Олега Предславича, и за два года до того, как Эльга впервые попала в Киев. Но в Киеве ее хорошо знали и помнили, и Эльга так много слышала о ней, что мнилось, будто они все же были знакомы.

Вместе с Эльгой на жальник пришла Предслава – родная внучка Венцеславы. Она уже переселилась вместе с мужем в новую избу на Свенельдовом дворе, но всегда была рада повидаться с Эльгой и услужить ей. Со вдовьими одеждами она после свадьбы рассталась, но для жальника оделась скромно, в некрашеное серое платье и темный сукман. Благодарная за свое нежданное счастье, ради Эльги она была готова хоть ночью на могилы – и в ней ведь текла кровь отважного вещего воина. Но все же робела и тревожно озиралась по сторонам, держась за руку княгини.

Близилась полночь. Плотная тьма одела землю, но зато небо было усыпано яркими, словно умытыми по весне звездами. Меж ними царила почти полная луна, и в свете ее хорошо были видны покатые травянистые склоны могильных насыпей со столбами-бдынами на верхушках. Меж ними петляли тропки, огибая подножия.

– Вон они, – наконец Эльга заметила на тропе у края жальника двух человек.

Один был плотный молодец среднего роста – Неголюб, младший сын боярина Видибора. Он вел, поддерживая под руку, свою бабку, Доброчадову вдову Убаву. От старости та едва передвигала ноги, и от дома ее сюда везли на волокуше – как совсем уже скоро, надо думать, повезут к могиле. Убава была самой древней из ныне живущих в Киеве и окрест него женщин – по общему признанию, хотя точного числа своих лет и сама уже не знала. «Я свои года-то помню, шестьдесят шесть после Карачуна будет, – говорила Себенегова мать, Себеслава. – А у Доброчадихи уже вся пряжа в голове спуталась – она, считай, в вечности живет. Пусть будет меня старше, я к дедам не спешу!»

Ну а кто всех старше, тот всех ближе к Нави. «Убавь, мать Мокошь, щедрость свою!» – такую мольбу вложил отец, знаменитый еще при Аскольде киевский боярин Угор, когда оказалось, что в придачу к единственному сыну ему послана уже шестая дочь. Но прислушалась Мокошь лишь после появления седьмой дочери – Умеры, «умерив» наконец свои щедроты. Веселое предание об этом до сих пор жило среди уже четвертого-пятого поколения многочисленных Угоровичей. Эльге, когда она слушала его, казалось, что она заглядывает в темные глубины у самого дна века – ведь Убава родилась еще до того, как в Киев пришел Олег Вещий. Убава хорошо знала и Вещего, и даже его предшественников. Она, еще девой, пела славы невесте на свадьбе Олега-старшего и Бранеславы, дочери последних князей-Киевичей. Род их сидел на горах киевских с самых давних времен: недаром одна из старших дочерей Угора носила имя Улыба – в честь той, которую называли сестрой Кия. С трудом верилось, что этот осколок сумеречных волотовых времен задержался здесь во плоти, и Эльга не без трепета смотрела, как старуха медленно делает шаг за шагом, приближаясь к ней среди могильных насыпей.

– Будто сама из могилы выбралась, – шепнула Предслава, и Эльга кивнула: у нее тоже была такая мысль.

Бывать в могилах Убаве приходилось. Мистина как-то упоминал, что на погребении Вещего принесли в жертву юную рабыню и что ему очень не понравилось зрелище, как старуха наносила ножом удары под ребра жертве, лежащей возле покойника с двумя ременными петлями на шее. Ему тогда было всего двенадцать лет, но он уже был сведущ в более удобных и быстрых способах умерщвления. Так вот – той старухой, вожатой смерти, была Убава. Много лет она несла многообразные обязанности службы Марене, но в последние лет десять сложила их с себя из-за дряхлости. Однако слышать дыхание Матери Мертвых ей дряхлость не мешала.

Эльга сама сжала руку Предславы: ее тоже взяла жуть. Еще не было произнесено ни слова, а мир Закрадья уже ковылял к ней, приближался с каждым шагом немощной старухи. Это было само воплощение смерти – пока ты молод и полон сил, она идет к тебе неспешно, но неотвратимо. Едва лишь младенец родится, как с первым криком жизни и смерть его пускается в путь. И, как ни медленны ее шаги, иных она настигает куда раньше, чем ее ждут.

Но вот Убава и ее внук подошли. Эльга и Предслава поклонились старухе, молодец поклонился им, а старая жрица склонила голову перед могилой Венцеславы.

– Поклон тебе, матушка, – слабым голосом вымолвила она.

Она стояла лицом к княгине, но у Эльги осталось впечатление, что и здоровалась старуха не с ней, а с покойной. Убава то и дело высовывала кончик языка и тут же снова втягивала, будто ящерица – безотчетно, от старческой немощи, но мелкие эти жадные движения казались чем-то непристойным и наводили жуть: сама Навь с ее змеиной природой не скрываясь сказывалась в лице дряхлой старухи.

– Будь жива, мати, – мягко пожелала Эльга, стараясь укрепиться духом.

В словах ее было прямое пожелание быть живой сегодня, а на завтра уж не загадаешь.

– Благо тебе буди, что пришла. Нужна мне подмога, без тебя не управлюсь.

– Говорить с ней хочешь?

Одной рукой Убава держалась за внука, другой опиралась на клюку, поэтому на могилу показала подбородком.

– Да. Нужен мне совет моей сестры… Она старшая жена в роду моем, кого я знала. Ну, то есть почти знала… я чуть-чуть ее на свете не застала, но слышала о ней много. Она беде моей поможет.

– Хорошее нынче время, ясное, – Убава с трудом подняла дрожащую голову и взглянула на небо. – Вон, чуры-то все оконца свои поотворяли, смотрят на нас, дивуются…

Эльга тоже взглянула вверх. Вид звездного полотна веселил сердце и внушал удивительное, двойственное чувство: взгляд уходил в небо, а душа проникала сквозь кору земную и касалась тех, кто жил в тех звездных домах. Земля-мать поглощает своих детей, когда выходит срок их жизни, но души их оказываются среди звезд. И если поймать это ощущение, стоя на жальнике, на клочке владений мертвых среди мира живых, то кажется, что сам становишься огромным, как земля, таким же мощным. Что никогда не двигается с места, но пребывает везде?

И если бездны эти открывались еще довольно молодой женщине, что же видела Убава, чья душа давно смотрит в Закрадье? Даже Умера, родившаяся после нее, ушла лет двадцать назад, и все шесть сестер, столь дружных на этом свете, давно ждут за порогом последнюю задержавшуюся.

Старуха оттолкнулась от внука; тот выпустил ее руку.

– Я, госпожа, там буду, – он кивнул в сторону края поля. – Кликните меня потом…

Молодец ушел, три женщины остались близ могилы. Эльга и Предслава отошли в сторону, Убава подковыляла к насыпи вплотную. Дочь Вещего хоронили по обычаю руси – в подземном срубе, и Убава помогала убирать этот посмертный дом и руководила поминальными действами. Она вернулась туда, где все хорошо знала.

Вы завейте, ветерочики,

Из тиха до потихонечку,

Из легка да полегонечку… —

начала Убава.

Сперва голос ее был так тих, что Эльга и Предслава едва разбирали слова, но с каждой строкой тонкий голос старухи набирал силу и пронзительность. За многие десятилетия погребальные плачи и призывы так крепко вросли в ее душу, что она не забыла бы их, даже если забыла бы собственное имя; они сами оживали близ могил, под лучами Солнца Мертвых, как трава тянется в рост под лучами живого солнца.

Вы развейте, ветерочики,

Со могилушки песочики,

Расступись-ка, мать сыра земля!

Покажись-ка, могильна доска!

Приоткройся, полотенышко,

Покажись-ка, тело мертвое,

Тело мертвое, лицо блеклое!

Дрожа, Предслава сильнее прильнула к Эльге. Они знали слова этого призыва, сами всякий год произносили их, но сейчас было не то. Голос старухи пронзал земные глубины, и обе слушательницы помимо воли видели, как все это происходит: как развеивается земля, как появляются доски, накрывающие подземный сруб, как сползает полотняный покров с лица погребенной… Лица Венцеславы Эльга не знала и потому видела сумрачную тень, однако Предслава помнила свою бабку: когда та умерла, ей было пять лет. Черты лица из памяти исчезли, да и едва ли маленькая девочка хорошо их различала; но ожили давние ощущения, как сидит она на коленях у бабушки, гладит плотный узорный шелк ее подола, видит ее белые руки с эмалевыми перстнями, слышит звонкий голос, ощущает запах дивных греческих благовоний от белого шелкового повоя. Давно умершую бабку она привыкла считать старухой, но теперь, сама будучи взрослой женщиной, увидела ее заново и поняла: ведь Венцеслава прожила сорок с небольшим, не такой уж и старой она умерла!

Для того Эльга и позвала Предславу: тропу для мертвых прокладывает память живых, особенно кровных потомков.

Прилетите, навьи пташечки,

Вложите душу в тело белое!

Резвы ноженьки – во хожденьице,

Белы рученьки – во маханьице,

Очи ясные – во гляденьице,

Во уста да говореньице…

Боясь закрыть глаза, Эльга и Предслава смотрели на могилу. Насыпь была неподвижна, лишь траву шевелил ветер, но они как наяву видели: вот мертвая садится в своем подземном доме, вот опускает сложенные на груди руки с витыми золотыми обручьями. Вот трепещут, поднимаются ее веки, дрожат и раскрываются губы… Дух ее пробудился и был готов отвечать тем, кто сумел его призвать.

Уж ты встань, сестрица стрыйная,

Венцеслава свет Олеговна,

Уж ты встань-ка, пробудись-ка ты,

Поговори со мной, сестрой любезною,

Нам на память да на добрую,

Научи да понаставь-ка ты,

Меня, горючую кукушечку!

Ты скажи мне слово доброе,

Про беду мою злодейскую…

Убава обращалась к умершей от лица Эльги, и теперь Эльге казалось, что чужой голос выпевает ее собственные мысли. Те слова, которые она хотела бы произнести, если бы могла войти в русло этого потока. Она была уже совсем близко к нему, ясно видела его темные воды, но еще не имела отваги шагнуть в них.

– Я пришла спросить тебя о моем сыне, Святославе, – Эльга с усилием заставила себя заговорить, но собственный голос доносился до нее как из иного мира. – Я так хотела, чтобы он унаследовал удачу от Вещего, от меня… Он еще так юн, а ему приходится делать княжеское дело. Ему нелегко… едва по силам. Он чуть не погиб, был ранен, ему пришлось отступить, сражаясь за свою жизнь. Скажи, есть ли у него удача? Хватит ли ее для того, что ему предстоит?

– Всякий сын княжий мнит, будто он – как те волоты, о каких предания говорят, – ответила ей Убава, но голос ее изменился: он окреп, стал более низким и звучным, почти молодым. И без пояснений было ясно, что это голос другого существа, говорящего устами старухи. – И каждый хочет в двенадцать лет каганство Аварское на копье взять и самого кагана за своим конем приволочь. Сын твой не таков. Оно и к лучшему: будь он как те волоты, еще малым дитем сколько бы людей перекалечил, играючи! – Говорящая засмеялась. – Пусть растет, как все люди, а срок его придет. И людей погубит столько, что никому не сосчитать!

– Но у него будет удача, пусть не сейчас? – горячо воскликнула Эльга. – Что я могу сделать, чтобы помочь ему?

– Ты уже ему помогла. Не суждено тебе было иметь сына-князя, а суждено сына-волхва. Ты своей волей его судьбу переменила, но другой доли ему у Пряхи нет. Пришлось тебе своей долей с ним поделиться, и теперь у вас она на двоих одна. Чем ты сильнее – тем он сильнее. Выращивай, сестра, счастье-долю свою. Будь чиста, как звезда утренняя меж звезд, светла, как заря перед месяцем. Будь всех жен гордостью, всех мужей отрадой, всему роду русскому утешением. Корми дитя свое удачей, дай срок ему свою долю вырастить. А как он в зрелый возраст войдет, судьба пошлет ему, у кого истовую силу перенять.

– Благодарю тебя… – выдохнула Эльга.

У нее было чувство, что она обрела просимое, хотя еще не вполне понимала, в чем же оно заключается.

– Прощай…

И Убава заговорила уже своим голосом:

Видно, нет того на свете да не водится,

Видно, мертвые с живыми не становятся,

Видно, тое дело не сбывается,

Что с могилы мертвый ворочается…

Открыть ворота Нави мало – их еще нужно уметь закрыть, чтобы не выходило в этот свет то, чему нужно оставаться на том.

Старуха замолчала, у могилы воцарилась тишина, лишь ветер шумел над горой. Вновь сомкнулась земля, опустились веки над мертвыми очами, луга скрылись за облаком. Навь ушла, как отходит вода с берегов.

Эльга с трудом переводила дух, не выпуская руку Предславы. Она узнала нечто важное, что-то такое, что и сама держала в глубине души, но не могла разглядеть.

Убава пошевелилась. Эльга двинулась к ней – поддержать, и велела Предславе:

– Неголюба позови.

Ожидая ее, Эльга дрожала, будто дева из предания, что держала в объятиях лютого змея. От тела Убавы, усохшего и легкого, исходил запах душный смерти.

Но вот Предслава привела Видиборовича, тот проводил бабку к ждущей волокуше. Эльга и Предслава пошли на княжий двор: там Алдан ждал свою жену, чтобы отвести домой. Они ушли, но Эльга еще долго не ложилась спать, сидела, глядя на огонь свечей. Ждала, пока схлынет ощущение близости нижнего мира, даст место привычному чувству обыденности.

«Будь как звезда Утренняя… Будь всех жен гордостью, всех мужей отрадой, тогда вырастишь удачу сына», – сказала ей судьба устами покойной дочери Вещего. Эльга и хотела радоваться – теперь она знала, как ей быть. И не могла отогнать чувство тоски и потери. Безупречность нужна ей не для себя – для Святослава, для его будущего, а значит, для будущего всей их державы. Но не дается это сокровище даром. И плата за него была Эльге хорошо известна. Эту жертву она не положит на камень Святой горы, не повесит на Перунов дуб. Никто из людей не увидит и не узнает, как она будет принесена. Однако бросить в огонь все платья и паволоки греческие, все уборы дорогие Эльге было бы легче.

Но разве у нее есть выбор? Свой путь она выбрала пятнадцать лет назад, сидя на лесной земле, над ручьем, близ обиталища Буры-Бабы. Сразу, как узнала свою судьбу. А сделав выбор, остается лишь с крепким сердцем принимать его последствия.

* * *

Уже назавтра, довольно рано утром, к Эльге явился Мистина. Заглянул в гридницу послушать, что говорят, а тем временем отправил Хагни к Эльгиным служанкам с просьбой повидаться с госпожой у нее в избе. Дескать, имеется важный разговор.

Эльга внутренне вспыхнула: известно, какой разговор у него сейчас на уме. При мысли об их последнем свидании ее охватывал жар и трепет, но память о могиле Венцеславы камнем лежала на душе. Быть звездой Утренней, гордостью жен – значит хранить свою вдовью честь и не предавать удачу сына ради страсти.

Но как сказать об этом Мистине? Как он примет такой удар своим надеждам – сейчас, когда вновь обрел желаемое после трех лет разрыва? Или посчитает бабьими бреднями и разозлится? Ссориться с ним сейчас Эльга никак не могла – без его отваги, ловкости и хитроумия им не выбраться из этой ямы. Но к чему все труды, если бесчестье матери отнимет удачу сына?

– Свенельдич еще сказал, он с Асмундом придет, – добавила Совка, и у Эльги отлегло от сердца.

Она кивнула: пусть пожалуют.

При Асмунде Мистина поцеловал ее сдержанно – как зять, но по глазам его Эльга видела: он тоже не расстается со вчерашними воспоминаниями. И очень ждет продолжения.

– Ну, чего выдернул-то в такую рань? – Асмунда оторвали от дел, и он был недоволен. – Чего придумал?

– Не хотел при людях говорить, – Мистина сел и посмотрел поочередно на Эльгу и на Асмунда. – Все про голову Божаткину. Ее же унесли те злыдни – древляне или либо дреговичи, здесь обое рябое. А зачем унесли?

– Но вы же сами мне сказали, они думали, что это Святши голова! Или… – Эльга охнула от испуга, – думаешь, они чары какие станут творить?

Асмунд было хмыкнул, но на лице его отразилась озабоченность. Такое бабье дело, как колдовство, он ставил невысоко, ну… ну а вдруг?

Мистина сказал «гм» с таким видом, будто глотает готовую вырваться брань.

– Солнце мое красное, выкинь волшбу из головы! – настоятельно попросил он и даже пересел ближе, чтобы взять Эльгу за руку. – Плевать на чары! Важно то, что они теперь по всему свету разнесут, будто князь русский Святослав мертв!

Эльга и Асмунд охнули разом. В облегчении и счастье от того, что Святша, хоть и такой ужасной ценой, остался жив и невредим, они не подумали, что противники-то его об этом не ведают! Те, кто охотился за его головой, не зная его в лицо, должен и сейчас верить, что у него в руках голова Святослава!

Откинувшись к стене, Эльга порывалась что-то сказать, но не могла уцепить ни единой толковой мысли. Те, кто думает, будто отрубил голову Святославу, уж наверное не собирается хранить свой подвиг в тайне!

– То есть это что… – начала она, – вот сейчас по всем землям пойдет слух, будто он мертв? Будто в Киеве нет князя – даже отрока?

– Да! – выразительно подтвердил Мистина. – Я сам среди ночи сообразил… аж подпрыгнул. Мы тут сидим на него радуемся, а там где-то голову напоказ по городцам возят… на копье вздевши.

Эльга поморщилась и замахала рукой, отгоняя ужасное видение.

– А вот… ты вот истовое слово молвил… – пробормотал Асмунд, сам опешив от этой новой мысли. – Это как… Непременно возят… затем и забирали, зачем еще-то? Он же отрок, что им в его голове…

– И это выходит… – Эльга пыталась собраться с мыслями, – слава у нас такая теперь… как если бы его и правда… убили?

Мистина кивнул.

– Теперь наше первое дело – все земли оповестить, что князь киевский жив! – добавил он. – Сванхейд, Грозничара, Тородда, смолян, древлян… И Етона. Его, пожалуй, даже первым. До него эта весть может дойти раньше всех. И он сочтет, что у нас больше нет для него наследника. Я не возьмусь предсказать, что он станет делать, если у него появится хоть малейшая лазейка, чтобы разорвать наш договор!

– Ну так надо его уведомить, что Святша жив! Гонца послать…

– А ну как он не поверит?

– Как это – не поверит? – Эльга с возмущением уставилась в серые глаза Мистины. Иногда она злилась на его ум: он все время делал ясные дела очень сложными. – Он же хочет, чтобы у него был достойный наследник?

– Ты знаешь, чего он хочет? Я – нет, а я с ним дважды виделся. Он старик хитрый, как тыща змеев. Йотунова бабушка знает, что он надумал за эти годы. И если что-то надумал, то ухватится обеими руками за возможность поверить, будто Святша мертв. Последним зубом вцепится. Скажет, нашли где-то отрока похожего и за князя выдают.

– Да как он посмеет! – Эльга даже привстала от возмущения. – Да… я сама к нему поеду! Пусть он хитер как две тыщи змеев – он не посмеет не поверить, если я, мать, скажу, что мой сын жив!

Мистина молчал в ответ. У него имелась причина не желать свидания Эльги с Етоном, но открыть ее он не решался.

– Правда, что ли, ехать хочешь? – недоверчиво спросил Асмунд.

Эльга не сразу ответила, стараясь остыть и оценить дело трезво.

– Если это взабыль нужно, чтобы сохранить Святше плеснецкое наследство – поеду. Не за тридевять земель. Не на остров Буян. Купцы всякий год ездят. Сколько тут пути по Моравской дороге?

– Днищ десять. Если выдержишь весь день в седле.

Эльга призадумалась. Проводить в седле целые дни ей не случалось, даже в юности, когда ездила с Ингваром на лов.

– А мы очень спешим? – с колебанием спросила она.

– Не так чтобы очень… Но к осени все наши нынешние данники должны знать, что мы в седле крепко. А Етонова дружба нам сейчас больше прежнего нужна. Мы с дреговичами поссорились, а за ними и вся Волынь всколыхнется. Я боюсь подумать, что сотворит Людомир волынский, зная, что мы разбили древлян, рассорились с дреговичами, и думая, будто князь наш мертв! Возомнит, будто ему ворота в Ирий распахнуты, и Маломир с его клятым сватовством перед ним чадом озорным покажется! А что решит Етон, глядя на все это? Его Маренина ступа заждалась, всякий день увезти может. И если мы не хотим, чтобы Людомир его земли занял, то рассиживаться нечего.

– А люди? – воскликнул Асмунд. – Людей мы где возьмем? Время такое, что всяка жаба хочет голову князя русского, а у нас в гридях два с половиной десятка от силы – вместо пяти!

– Пошлем к Тормару и к Ивору, – предложил Мистина. – Пусть присылает сюда всех, кто хочет пять гривен в год. А мы отберем достойных. Я сам займусь. Кто против меня продержится – годен. Только вот что… – Мистина взглянул на Эльгу с особенным выражением. – Не хотел я тебе рассказывать, но придется. Етон к тебе свататься хотел.

– Етон? – Эльга чуть не подскочила. – За себя?

– Осенью, когда я у него был, он меня хотел назад отправить сватом. Едва отбился.

Как именно он отбился от сватовства жениха на восьмом десятке лет, Мистина говорить не стал.

– И я не шучу! – добавил он, глядя в потрясенные лица Эльги и Асмунда.

* * *

Однако угрозы сватовства престарелого жениха оказалось недостаточно, чтобы удержать Эльгу дома. В тот же день княгиня объявила в гриднице, что едет вместе с сыном в Плеснеск, к Етону – показать живого Святослава, напомнить о долге союзника, попросить помощи. Принялись спешно готовиться к новому походу: путь предстоял сухопутный, требовались не лодьи, а лошади. На этот раз решено было взять с собой витичевскую сотню, а Ивора с его людьми оставить отдыхать.

Отбирали самых лучших из оружников, чтобы восполнить потери в гридьбе. Киев волновался: княгиня снова собралась в поход. Никогда такого не было, чтобы жены и матери князей пускались в дальние разъезды, но к Эльгиной непоседливости начали привыкать. Даже гордились: наша-де не чета прочим.

В последний вечер перед отъездом Эльга заглянула на Свенельдов двор: проститься с Утой. Оба Свенельдича уезжали, покидая дома трех беременных жен. Мистина предлагал Люту остаться и отдохнуть, но тот взмолился: ты хочешь, чтобы я самое горячее время дома с бабами просидел? Мистина улыбнулся: в восемнадцать лет устаешь, только когда ничего не происходит. «А если нам опять попадутся те бесы в белых свитах, то я их скорее узнаю, чем кто другой!» – доказывал ему Лют, и это была правда. Лют, десять лет проживший при отце близ Искоростеня, знал древлян лучше, чем кто-либо из киян.

Уте оставались до родов две-три седьмицы, и ясно было, что родит она, пока и сестра, и муж будут в отъезде. Обняв ее, Эльга не находила слов. Ута не молодушка – окажись шестые роды ей не по силам, и они никогда не увидятся больше… Эльга с детства любила сестру, но с годами начала понимать, что по доброте, преданности, стойкости мягкая, кроткая, немногословная Ута не имеет себе равных среди жен.

– Если бы не эти беды, ни за что я бы тебя в такое время не покинула! Но я должна Святшу живого Етону показать, пока наше наследство плеснецкое не увели.

Ута кивнула. Вместе со Святославом ее снова покидал Улеб, ее первенец, но она не жаловалась. Для такой доли он и был рожден.

– Ты слышала… – начала она, – ко мне утром Ростислава заезжала…

– Ой, и как она? Все убивается?

– Ну а как же? – тихо ответила Ута. Она плохо спала по ночам, и не раз ей являлась мысль: Улеб ведь тоже ровесник Святослава, могли и его за князя принять. – Она мне рассказала… Ты не слышала – нынче утром старая Убава померла.

– Вот как? – Эльга потрясенно уставилась на нее. За хлопотами этих дней она почти забыла о ночи на могиле Венцеславы. – Отчего…

Но какую искать причину для смерти старухи на конце восьмого десятка? Наутро после призывания мертвой Убава не поднялась с постели. Пролежала она так два дня, не принимая пищи и питья, а на третий тихо отошла. Видно, последние искры жизни угасли от дыхания Нави, и Забыть-река унесла старую. Угоровичи по ней не сокрушались: свершилось то, что давно должно было свершиться, и неестественно долгое пребывание столь древней старухи среди живых уже начало людей пугать.

Но Эльгу эта смерть потрясла. Словно судьба таким образом напомнила ей про их договор и наложила незримую печать.

* * *

Отправляя гонцов на Волынь, к князю Людомиру, Благожит не ожидал, что тот пожалует сам. В Хотимирле уже имелся один знатный гость: юный Милокрас, сын луческого князя Унемысла, с тремя старшими родичами по матери. Они прибыли в ответ на приглашение посостязаться за руку Благожитовой дочери, и приглашение пришлось кстати – Унемыслу боги послали семь сыновей. Двое старших уже были женаты, а Милокрас, третий, ровно как в сказании, очень обрадовался возможности сесть на стол тестя.

И Милокрас, и сам Благожит несколько опешили, получив весть, что князь волынский Людомир, Богуславов сын, ждет с дружиной на берегу Горины и просит позволения идти в город. Милокрасовы родичи огорчились: такого соперника их сестричу не одолеть. Даже Благожит встревожился. Он думал взять в зятья отрока, что войдет в семью. Князь, сильнейший среди всех соседей, для этого не годится.

Высадившись, волыняне ждали у лодий, поодаль от пожарища на месте Кокуриной веси – русы сожгли ее, уходя. Одетые в цветные кафтаны, они казались охапкой цветов, что река вынесла на берег после Ярильских гуляний. Хотимиричи во главе со своим князем вышли им навстречу – все в белом как снег. Первыми выступали три седобородых старика с посохами, потом Благожит с вуйным братом Гординой, потом несколько отроков.

У Благожита отлегло от сердца, когда среди спутников Людомира он увидел парня лет восемнадцати-двадцати – это был Жировит, младший сводный брат Людомира.

– Это другое дело! – сказал рядом Гордина. – Жировит-то у них жених. А на волынский стол ему не взмоститься, у Людомира-то своих трое сыновей растут, я слыхал.

Благожит подавил горестный вздох. Будь у него от первой жены трое сыновей, сейчас не созывали бы знатных отроков со всех окрестных земель.

Приближаясь, Благожит посматривал на Жировита с новым чувством, не как при былых встречах. Как о возможном будущем зяте Благожит мог подумывать о нем и раньше, хотя не было большой охоты родниться с Людомиром. Теперь же молодой волынянин мог стать его сыном, и даже мысленно ставить того на место Будима было очень горько. После смерти Будима прошло больше месяца, но Благожит еще не свыкся со своей потерей, а лишь осознал ее во всей глубине и сейчас горевал в душе даже сильнее, чем в первые дни. Родная изба, как и само будущее, казалась зияющее пустой, и возня младших детей не могла ее заполнить.

Однако жизнь не давала времени сокрушаться. Русы ушли ни с чем, но, по всеобщим ожиданиям, могли вернуться уже нынешней зимой.

Когда хотимиричи приблизились, волыняне подвинулись им навстречу. Людомиру, первенцу старого Богуслава, было уже хорошо за тридцать. Это был среднего роста, но весьма плечистый, широкий муж, смуглый, темноволосый – от матери ему досталась угорская кровь, – с резкими чертами лица. Густые широкие брови обнимали сверху глубокие глазные впадины и заходили далеко вниз за внешний край прищуренных темно-карих глаз, что придавало лицу мрачный и грозный вид. Темные усы вливались в небольшую темную бородку, заплетенную в две жестких тонких косички, похожих на торчащие вниз рожки. Следуя угорскому обычаю, он обривал голову, оставляя только надо лбом широкую длинную прядь волос.

Его русоволосый голубоглазый брат, рожденный лет на пятнадцать позже от жены-славянки, лицом был куда приятнее, но, подражая старшему брату, носил такую же угорскую прическу и усы. Все черты внешности у них были совершенно разные, лишь рост одинаковый, а выражением лиц они как бы дополняли друг друга: старший олицетворял повелительную мощь, а младший – гордость близостью к этой мощи. Они носили угорские кафтаны, только у младшего он был просто серым, лишь с шелковым тканцем на груди, а у старшего – ярко-зеленого цвета и с узорной шелковой отделкой. В каждом движении Людомира сказывалась привычная властность. Один из самых могучих и влиятельных князей славянских на правом берегу Днепра и до самой Моравы, казалось, он становился хозяином любого клочка земли, куда ступала его нога.

Два князя встретились на берегу перед лодьями, поздоровались, обнялись. Оба вели свой род от древнего Дулеба, Даждьбожьего сына, их прадеды уже роднились между собой, но сейчас их связывало родство восьмой степени, позволявшее заключать новые браки.

– Слышал, горе великое тебя постигло, – стараясь смягчить для такого случая свою резкую, самоуверенную повадку, сказал Людомир. Голос у него был под стать наружности: низкий, хрипловатый и твердый, как железо. – Крепись, брат: коли судьба добра, то пошлют боги и утешение. Я тебе привез дар некий – потери не возместит, но на сердце легче станет.

– Уж чем тут утешишь… но тебе, брат, на добром слове благодарствую, – вздохнул Благожит.

Он думал, что под своим «даром» Людомир разумеет Жировита. Тот поклонился, но скромно держался в стороне, лишь подкручивал тонкий русый ус и легонько улыбался с тайным самодовольством. А Людомир, как вскоре разглядел Благожит, был непривычно для такого сурового человека весел. В темных его глазах под густыми бровями блестели радостные искры, будто он предвкушает несомненный успех.

С собой Людомир привез немалую дружину – своих родичей и волынских бояр. Среди его спутников было человек десять незнакомых Благожиту: одетые в белые свиты, как и хотимиричи, они держались словно родичи, хотя друг на друга ничуть не походили.

– Это мужи деревские, други наши, – сказал ему Людомир. – Те, что под рукой русов жить не пожелали. Вот боярин Коловей, Любоведов сын, этот отрок – Далемир, Величара сын, воеводы деревского. Зиму они у Етона в Плеснеске провели, весной ко мне пожаловали. Ты привечай их, брат, они люди отважные и верные, себя не в речах показали, а в деле. Враг у вас общий. У тебя русы сына погубили, у них – у кого отцов, у кого братьев, у кого и сыновей.

Гостей повели в Хотимирль, но путь вышел долгим. Они желали увидеть все места, где недавно происходили схватки с русами: место первой засеки, мост через ручей, брод. У брода постояли, поднесли дары водяницам и бродницам. Немало песен поется о молодцах, что гибнут, не одолев брода. Хотимиричи рассказывали о схватках, спорили – все запомнили по-своему. Обещали показать оружие, доспехи, пояса, снятые с мертвых русинов.

– Посмотрим! – кивал Людомир. – Да и мы вам дары привезли, уж верно не хуже тех…

В городце гостей встречала Карислава с другими женами. Одетая в глубокую «печаль» по сестричу-пасынку, она, однако, уже настолько оправилась от горя, что красота ее вновь сияла молодой свежестью. Увидев ее, Людомир приосанился и стал подкручивать ус. Тайком соединял хозяина и его жену насмешливым взглядом, будто говоря: тебе ли, плесняк, владеть такой лебедью? Княгиня поднесла гостю медовую чашу и пригласила в обчину, где волынянам предстояло жить. Они попросили время на баню и отдых, а хозяева принялись готовить угощение к вечеру.

В другой обчине уже жил луческий княжий сын Милокрас – он тоже вышел поклониться Людомиру и поздороваться с Жировитом. Двое отроков виделись и раньше, но теперь обменялись насмешливо-вызывающими взглядами. Им предстояло побороться за то, чтобы все, что они сейчас видели вокруг, назвать своим. В самоуверенной, победительной повадке Жировита сквозила убежденность, что верх будет за ним. Милокрас – очень высокий и худой, как щепка, с продолговатым высоколобым лицом, – с трудом скрывал беспокойство.

– Как, Етона нет здесь? – насмешливо спросил у него Жировит.

– Етона? – удивился Милокрас. – А ему чего? У него же сына нет… да куда сына – тут ему правнука было бы впору слать!

– А сам-то он? – засмеялся Жировит. – Он ведь вдовеет… в который раз уже, не упомню. Пять жен уморил, сейчас опять жених!

– Да ты сказился! Ему сто лет!

– И что? Может, хоть Благожитова дева ему бы сына родила. Правду говорят, она у волхвов обучается?

– Правду. Я еще не видел ее.

Милокрас отвел глаза: при мысли о неведомой деве, за которой давали княжий стол, он ощущал волнение. Воображение рисовало ее прекрасной, будто Заря-Зареница. Жировит только усмехнулся и ущипнул свой ус.

* * *

Древляне этой беседы не слышали и только подивились, зачем здесь сын Унемысла луческого. Об ожидаемом сватовстве они ничего не знали. Людомир им об этом не сказал, хотя сам гонцам от Благожита очень обрадовался. Нынешний приезд в Хотимирль он замыслил еще весной, как звено в длинной цепи заранее продуманных событий…

Изгнанные со своей земли киевскими русами, древляне знали, где им стоит искать союзников. Среди других потомков древнего Дулеба: волынян, бужан, дреговичей. Етон плеснецкий им помочь не мог: его связывал с владыками Киева договор о дружбе, и из попытки толкнуть его на открытую ссору и разрыв с ними ничего не вышло. От него древляне направились к Людомиру, самому сильному из Дулебовичей, в его стольный город Волынь. Людомир принял гостей хорошо, но сразу много не обещал. Раздор древлян с русами мог принести ему пользу, но столкновение с киянами несло и немалые опасности.

– Все мы, потомки Дулеба, должны теперь заедино встать, – говорил ему тот, кого в Плеснеске называли Малом; лишь здесь, в Волыни, он открыл Людомиру свое подлинное имя. – И мы, и вы, волыняне, и дреговичи. Иначе, поодиночке, сожрут и вас русы, как нас сожрали.

– Истину молвишь, да только дреговичей на ратное поле палкой не выгонишь. Благожит воевать не охотник.

– А коли так, недолго и ему своей волей красоваться, – прохрипел Мал, всего год назад звавшийся Володиславом, князем деревским. – Обронит, как девка купальский венок.

Сидевшие вокруг отроки захрюкали, пытаясь сдержать смех. Очень им ясно представился князь дреговичский в виде девки, вместе с венком уволоченной каким-нибудь бойким парнем за куст. Даже те из них, кто уже побывал в сражениях, оставались все же совсем юны и ощущали жаркий трепет при мысли о купальских игрищах.

– Вот попомни мое слово – кто до рати не охоч, думает грозу пересидеть под кустом, укрывшись листом, тот через год-другой у руси в холопах окажется! – Володислав грозил Людомиру пальцем, будто воплощение злой судьбы и гибели.

Год назад это был статный, хоть и невысокий, но весьма приглядный собой молодец всего-то двадцати с небольшим лет, уверенный и веселый. Но с того зимнего дня, когда сгорел Искоростень, он постарел лет на пятнадцать. Страшный багровый шрам пересекал правую сторону лица, и теперь князь деревский был одноглазым калекой. Он еще не оправился до конца, был слаб, сильно исхудал, постоянно кашлял. Но в уцелевшем глазу его отражалась несломленная воля и упрямая жажда мести. Поэтому и люди, уведенные Коловеем с родной земли, оставались с ним. Кое-кто за зиму одумался и решил тайком пробираться в родные места, чтобы там вновь завести хозяйство и жить потихоньку, выплачивая русам увеличенную дань. Но большинство осталось с Володиславом. Если уж боги чудом сохранили им князя, то он когда-нибудь, раньше или позже, сумеет вернуть земле Деревской свободу и честь.

Людомир пристально смотрел на гостя из-под своих густых бровей, будто оценивал. Был он далеко не прост, и Володислав не ждал, что волынский князь втравит свою землю в войну ради того, чтобы помочь древлянам. Этого он не сделает, хоть весь день пой ему песни про Дулеба и его двенадцать сыновей. Но должно ему хватит ума понять: если Дулебовичи и дальше будут позволять бить себя поодиночке, то не уцелеет никто.

– Русы свои земли в один кулак собирают, – продолжал Володислав. – Зачем Ингорь Ольгу в жены взял, из стран полуночных вез – неужто поближе девки ему не нашлось? Тут все непросто – чтобы здешние земли их, полянские, объединить с теми, что на полуночи у них, на Ильмерь-озере и на Волхове. А мы не смекнули вовремя…

– Да и чем мы помешать могли? – перебил Людомир. – Нас они в сваты не звали.

– Потом на смолян они пошли. Мы, дурни, радовались: думали, змия змию уела. А теперь от Варяжского моря до Греческого все их земли, русские. Но им и того мало. Дальше, вот увидишь, на восход солнца и на заход солнца рати поведут. Пока весь белый свет не поглотят, все будут себе новых данников и челядь искать.

– Меня-то не сглотнешь так просто, – Людомир подкрутил ус. – Я самому Змею поперек глотки встану!

Володислав прищурил свой единственный глаз. Он сам так думал год назад: меня, дескать, не проглотишь, подавишься. Верил, что нашел средство ослабить Ингоря и перенять его силу. Но Людомиру этого говорить не стал. Стыдно было, да тот и сам возьмет урок из того, что перед глазами. Людомир был старше своего гостя лет на двенадцать или даже пятнадцать, но они – один закаленный и крепкий, а другой изувеченный и болезненный – казались ровесниками.

Кое в чем оба сходились: после древлян русы мечи свои обратят против дреговичей, как самого слабого из окрестных племен. Нельзя было позволить русам усилиться, подчинив дреговичей, но следовало сделать это самим. А для того, как смекнул ожесточенный своими невзгодами Володислав, требовалось заставить миролюбивого Благожита ввязаться в войну.

Как это сделать, придумали скоро: древляне хорошо знали Перезванец, русскую твержу на межах между деревскими и дреговичскими землями. Кто начнет дело? И об этом не спорили: древлянам было нечего терять, и они жаждали хоть в чем-то отомстить русам. Взять добычу, принудить дреговичей к союзу против Киева – успех налета на Перезванец обещал много выгоды и пользы. Отдохнув за зиму, Коловеевы отроки охотно вышли вновь на ратный путь. И теперь, когда они выполнили обещанное и даже сделали гораздо больше, пришел черед Людомира волынского.

* * *

На пир в обчине Хотимирля Людомир явился в еще более нарядном кафтане: из греческого самита в красных орлах. Брат его тоже оделся богаче и стал выглядеть совсем женихом. Хотимиричи сидели за столом напротив них все в тех белых как снег «печальных» срядах, будто гуси у пруда. И хмурились невольно: из уважения к их горю волыняне могли бы уж и не хвастать платьем цветным. Однако Людомир, не замечая хмурых взглядов, лучился торжеством, пока непонятным для хозяев.

– Не с пустыми руками мы к вам приехали, – приговаривал он, пока его отроки вносили большие укладки. – Привезли даров дорогих: платья цветного, чаш расписных. Взгляни, брат!

Укладки открыли, стали раскладывать дары на медвежине перед очагом, чтобы чуры тоже посмотрели. Только деревянные лица чуров и остались невозмутимы, а хотимиричи, забыв о скорби, вытаращили глаза. Иные из них за всю жизнь свою не видывали таких сокровищ, и даже Благожиту приходилось видеть столько цветного платья разом только на больших съездах, где собирались лучшие мужи со всех ближних земель – как восемь лет назад, когда Унемысл луческий отмечал наречение своей единственной дочери. Здесь были кафтаны белого льна, по хазарскому и ясскому обычаю отделанные выше пояса узорным шелком, островерхие шелковые шапки, подбитые бобром и куницей. Хорошие хазарские луки, несколько богато разукрашенных седел, конская узда с серебряными бляшками. Посуда – греческие поливные блюда, медные кувшины, бронзовые литые светильники. Хотимиричи дивились: Людомир как будто уже выкуп за невесту платит! Не слишком ли спешит?

– Все тебе, брат дорогой! – Людомир широким взмахом руки ответил на изумленные взгляды. – Тебе, жене, сродникам, чадам! А это для тебя, княгиня!

Развернув шелковый платочек, он положил перед Кариславой пару греческих золотых подвесок – вроде золотых полумесяцев с медовыми самоцветами на тонких цепочках. Происходили они из греческой добычи, и когда-то Перезван преподнес их в свадебный дар своей жене…

– Щедр ты, как земля-матушка! – Благожит не верил своим глазам. – Откуда ж такое богатство? Ровно с неба…

– Братья мы с тобой, от одного корня род ведем, от Дулеба, Даждьбожьего сына! Что есть у меня – для брата ничего не пожалею! – хвалился Людомир. – Братьям богами завещано вместе держаться, а ныне пора такая, что сей дедов завет – дороже чистого серебра и красна золота!

– Да уж, пора нынче… горькая настала, – Благожит вздохнул и отвернулся: надеть эти кафтаны ему приведется еще не скоро. – Такая пора, что не до сукманов расписных.

– Знаю, что за горе на сердце у тебя. – Людомир стоял, уперев руку в бок, и горделивый вид его со словами сочувствия не вязался. – Но вот тебе мое слово княжеское: скоро и ты платье цветное наденешь! Давай-ка подавай мёды – выпьем, сердце и взвеселится!

Начали подавать угощение. Благожит как хозяин ломал свежие хлéбы и рассылал гостям – сперва Людомиру, как самому почтенному гостю, потом его спутникам. Начали пить: за богов, за дедов, за родичей. Для стоялых медов, что по двадцать лет зреют в дубовой бочке, закопанной в землю, случай был недостаточно важный: за век человечий таких случаев и выпадает всего два-три. Карислава, стоя у бочонка, разливала ковшом пиво – напиток дружеского и братского застолья, – а отроки разносили чаши по столам. Особенно часто наливать требовалось Людомиру – он опорожнял чашу, едва отрок успевал отойти, и уже вновь призывно размахивал опустевшим сосудом. При этом он весело глядел на хозяйку, прижимал руку к сердцу – дескать, вот здесь уже сладко. Карислава с трудом сдерживала не вполне приличную улыбку: она видела, что облик ее и обхождение сильно радуют князя волынского.

От пива смуглое лицо Людомира налилось краской, на лбу вздулась выпуклая шишка размером с кулак. Говорили, что несколько лет назад у него на западных рубежах вышло столкновение с ляхами и там его ударили кистенем в лоб; от этого у него случались головные боли, а от питья или волнения появлялась эта шишка – след удара.

Сам хозяин пил куда умереннее: прикладывал чашу к губам и ставил назад все такую же полную. Благожит был из тех, кого питие не веселит, а погружает в тоску.

– Нет, вижу, брат, не весел ты! – воскликнул Людомир и поднялся на ноги. – Хорошо твое пиво, – он быстро допил то, что было у него в чаше, и перевернул ее вверх дном, – да веселья мало в нем! Я тому горю помогу! Я тебе мед привез такой, что слаще его нигде нет!

– Нету такого меда на свете, чтоб горе мое подсластил, – качнул головой Благожит.

Даже собственная чаша ему напоминала, как совсем, казалось, недавно пили на поминальной страве по Будиму. Не слишком и вызрел мед, поставленный после рождения княжеского сына в расчете на будущую свадьбу. Вышла свадьба «мертвая» – сама судьба не вызрела…

– А вот есть! Хочешь, об заклад побьемся, что взвеселит мой мед сердце твое, так что плясать пойдешь? – прищурился Людомир.

– Смеешься ты надо мной, брат! – Благожит нахмурился.

– Сам сейчас засмеешься! Ну, что поставить в заклад?

– Что тебе надобно-то? – Хозяин даже растерялся от такого напора.

– Ты ставь красную девицу… – Людомир взглянул на Кариславу, будто речь шла о ней. – А я ставлю добра молодца, – он кивнул на Жировита. – Выиграю – моя девица, проиграю – твой молодец!

Хотимиричи загомонили, кое-кто и засмеялся этому хитро составленному условию. Людомир клонил к свадьбе, делая большой крюк, как оно и полагается в этом деле.

– Будет случай… – начал Благожит, – найдутся и у нас меды стоялые, да только пока не видать его.

– Такого – не найдется! – решительно мотнул головой Людомир. – Не на малине мой мед ставлен, не на вишне, не на смородине…

Волынский князь сделал знак своим отрокам. Они вернулись к укладке, оставленной у входа, и вдвоем с натугой вытащили липовый бочонок. Все в обчине с любопытством следили, как бочонок несут к столу и ставят перед Людомиром.

– А ставлен тот мед, – уже без улыбки тот взглянул на Благожита, – на голове человечьей.

Все притихли: по виду Людомира и голосу было ясно, что он не шутит.

– Что же это такое? – вскрикнула Карислава.

Известно мудрым людям, что за меды ставят на человечьих головах и по каким случаям. «Коли нет у тебя, княже, пивного котла – вот тебе буйна голова…» Древнейший способ перенимания силы – сделать чашу из головы сильного, чтобы победитель вкушал из нее мощь побежденного врага. Глядя в темные глаза Людомира под густыми бровями, Карислава лихорадочно пыталась сообразить, что такое он мог привезти – и зачем? Не было слышно, чтобы волыняне одерживали победы в ратном поле…

– Здесь – голова! – Людомир слегка постучал суставом согнутого пальца по крышке бочонка. – Голова врага твоего кровного. Святослава, Ингорева сына.

Стояла такая тишина, что слышно было ветер за стеной. В обчине сидели с полсотни человек, но, казалось, никто даже не дышал.

– Что ты такое говоришь? – почти прошептал Благожит. – Голова… Свя…

Страшно было повторить услышанное вслух. Как ни дика была мысль о такой жестокой шутке, мысль о том, что это правда, казалась еще неимовернее.

– Правду говорю! Да пусть меня Перун побьет от головы до ног, если лгу!

– Пусть тебя так боги обманут, если ты меня обмануть хочешь! – воскликнул Благожит и встал, но тут же снова сел. – Как у тебя… как ты… где ты найти мог… Святослава голову?

– Не в чистом поле я ее нашел, не в лесу под кустом. Привезли мне голову сии добры молодцы, роду деревского, – Людомир показал на своих спутников в белых свитах, и все взоры обратились на них.

– Русы ушли от нас… по Горине вверх! – воскликнул Путислав. – Где же вы их повстречали?

– Поведай добрым людям повесть твою, Коловей, – предложил Людомир.

Коловей встал и принялся рассказывать: как древляне преследовали русов по Горине, как гнались за ними на волоке, как устроили налет на стан. Рассказал о битве перед княжьим шатром. И о том, как сам нанес смертельный удар юному князю, которого узнал по шелковой красной рубахе.

– Было б в руках и тулово его – сжечь бы его и по двенадцати полям прах развеять, – закончил Коловей. – Да больно много людей у него было – не совладать со всеми. Голову взяли и ушли. Вот теперь здесь она, в меду.

– Желаешь видеть мертвые очи врага твоего? – Людомир приподнял бровь, глядя на Благожита. – Я видел. И впрямь он отрок, еще ус не пробился, а сколько зла уже принес внукам Дулебовым. Зато теперь покончено со злом. Не губить змеенышу больше мужей, не полонить жен, не сиротить малых детушек, не осквернять могил дедовых. Так что, неужто не развеселил тебя мой мед?

– Чтоб земля не приняла костей его и чтоб род его прервался, как жизнь прервалась! – выдохнул Благожит, не отводя глаз от бочонка и еще не смея поверить.

Хотимиричи переглядывались: мысль о мертвой голове в меду навевала жуть, но и убедиться хотелось. Каждый надеялся, что кто-то другой посмотрит и подтвердит, что все правда. Но то, что Змей-разоритель воплотился на сей раз в безусого отрока, делало его, пожалуй, еще страшнее, чем если бы это был зрелый муж навроде Людомира.

– Твой сын отомщен! – добавил князь волынский. – Спокойно пусть прах его в земле лежит, пока земля-мать заново его в белый свет не выпустит. Пусть веселится душенька его с дедами – возвращен погубителю его кровавый долг.

Благожит сглатывал, не находя слов. Нужно было радоваться, веселиться. Но ужас не отпускал, и даже в шуме ветра за стенами обчины слышался стон…

* * *

Такой удачи Людомир не предвидел. Когда, через полмесяца после битвы на волоке, древляне прибыли к нему в Волынь, он и правда приказал открыть бочонок и обмыть мертвую голову: хотел сам убедиться, и у него смелости на это зрелище хватало. Трудно было поверить, что этот отрок и есть Святослав киевский – юный Перун, вождь воинственной руси, покоритель земли Деревской и мститель за отца своего. Дитя же совсем… У самого Людомира старший сын был в тех же годах.

Но древляне рассказали все до мелочи: как преследовали русов по Горине, как посылали самых ловких на развед, как Берест видел юного князя, когда слуги возили того по поляне на щите и кричали ему славу – видать, все не могли нарадоваться гибели Будимира. Коловеевы отроки клялись своим оружием, раздобытым в Перезванце, ели землю из-под правой ноги, что не солгали ни единым словом.

Людомир потребовал полных клятв не потому, что сомневался в доблести древлян. Ему нужно было привыкнуть к мысли об этакой удаче. Ни одному витязю из сказаний так не везло.

Голова того, кто мог стать его злейшим врагом на много лет, лежала перед ним на деревянном блюде, будто запеченная свиная голова на Карачун.

– Недолго полетал ты, соколик… – произнес Людомир, глядя в бледное лицо с полузакрытыми глазами. Уже дней пятнадцать эти глаза были залиты медом, но не сладким виделся им белый свет. – Вот и подбили тебя каленой стрелой… Батю еще догнать успеешь. Кончился ваш род в Киеве-городе. А затем, дайте божечки, кончится и племя ваше на Днепре. Снова будет жить всяк род славянский обычаем дедовским, сгинет и память, что за русь такая была. Как обры сгинули, что силой своей хвалились, да не оставили ни племени, ни наследка. Дед твой Олег до Царьграда ходил, отец сколько земель примучил, а на тебе счастье-доля кончилась – сронил ты голову с плеч в темной чаще, на болоте глухом. Там и был твой Царьград. А теперь ни славы тебе, ни памяти.

И брезгливо сморщился:

– Уберите.

Отроческую голову снова уложили в мед: она еще могла пригодиться. Иной послал бы в Киев к Ольге гонца – не захочет ли выкупить? За голову можно с родичей немалую плату взять. Последнее отдадут, лишь бы погрести по-людски и душу упокоить.

Усмехаясь, Людомир вспомнил дурня Маломира с его сватовством. Поверил, плесняк, будто вдова поплачет да за убийцу мужа замуж пойдет. Вот если бы… Предложи ей вот этот выкуп брачный – голову чада единственного, может, и сладится дело. Для кого Ольге теперь себя хранить, для кого оберегать стол киевский, если нет у нее больше ни сына, ни наследника? А говорят, она еще собой хороша…

Но эти прельстительные мысли Людомир быстро отогнал. Сам был бы дурень, вздумай довериться этой жене. Приехала Ольга плакать на могиле мужа, а заплакала кровавыми слезами земля Деревская… Не проглотить сразу такой кусок, как Русская земля. Житие человеческое – не былина, где целые царства в один день покоряют. Начинать надо с малого.

В благодарность Людомир преподнес богам бычка и два дня пировал со своими старейшинами и древлянами. А потом оказалось, что боги поистине обратились к нему лицом: от Благожита прибыл гонец с приглашением для знатных отроков попытать счастья, состязаясь за право стать княжеским зятем.

Поначалу Людомир не поверил ушам. О том, что Благожитов сын был убит русами в одной из схваток в лесу, он знал от тех же древлян. Но что у Благожита не нашлось другого взрослого наследника, оказалось щедрым даром судьбы. Вся земля дреговичей не просто сделалась доступной – настойчиво лезла в руки. Оставалась малость – отвезти в Хотимирль голову Святослава и посватать княжескую дочь за своего младшего брата.

– Уж за такой-то свадебный дар нам Благожит не только деву отдаст! – веселился Людомир, хлопая Жировита по плечу. – Проси половину земли его во владение сейчас, а остальное – как помрет.

И вот дружина тронулась из Волыни к Припяти. Из древлян, и без того утомленных долгим, на три месяца с лишним, если считать от Плеснеска, походом, к Благожиту отправилось всего десять человек во главе с Коловеем. Прочие остались на Волыни – отдыхать, обустраиваться и готовиться к будущим сражениям.

Когда схлынула первая радость победы, у древлян тоже не обошлось без споров. На поляне у волока они оставили мертвыми почти три десятка человек, в их числе Зазноя и Еловца. Большинство зарубили русы, а некоторые, получившие тяжелую рану, убили себя сами – чтобы не оказаться в плену, где их, конечно, станут допрашивать, кто, откуда и зачем. Жертвы оказались не напрасны. Поначалу мнилось, что пойдет как в сказании – Змей обезглавлен, земле родной возвращена свобода, осталось только пир горой устроить. Но только не Володиславу. Собственный ужасный опыт излечил его от самоуверенных мечтаний о легких победах.

– Дело вы, сынки мои, большое сделали, – говорил он, и сам вид его охлаждал радость: ни выбитый глаз, ни красота, ни здоровье, ни удаль молодецкая к нему не вернулись. – Отомстили за стрыя моего Маломира, за родичей своих, отцов и братьев. Но хоть был Святослав первым человеком из руси, да ведь не последним. Не пиры веселые и меды хмельные ждут нас, а рати великие и питие кровавое. У Ингоря два родных брата есть, они живы. Станут за братанича мести искать.

Тородда сам Володислав помнил по сражению на Размысловом поле, перед осадой Искоростеня. Акуна, младшего из братьев, многие видели в гостях у Свенельда прошлым летом, а Коловей и его отроки встречали того в Туровце – это он и разрешил им уйти за Горину в обмен на Ингорев меч. Поэтому спорить было нечего: братья Ингоря – не баснь, это зрелые мужчины, и с ними еще придется переведаться.

– Велик род Ингорев, да наш, деревский род, больше, – продолжал Володислав. – Будет наш верх, но терпение требуется, отвага и счастье. А счастья не с неба ждать надо – самим к нему руки прикладывать. Едет Людомир к Благожиту – поезжай, Коловей, с ним. Вы и за Благожитова сына месть свершили, он перед вами в долгу неоплатном. Требуй, чтобы поклялся поддержать ратниками, когда мы и Людомир пойдем против руси на поле. Откажет – чуры его проклянут, боги накажут, земля-мать не примет.

* * *

– Так, значит, – Карислава тоже смотрела на бочонок с его страшным содержимым, – не грозят нам больше русы?

Все повернули головы к ней: хотимиричи верили в мудрость молодой княгини и теперь надеялись, что она заглядывает в доброе будущее. Уйдет туча черная, как и пришла. Взяли боги высокую цену, но и отплатили полной мерой…

– Хм, – один звук из уст Людомира разрушил эти ожидания. – Вот хотел бы я… слова бы твои, лебедь белая, да богам в уши. Но мнится нам, что хоть и сгинул Святослав, да не сгинула беда.

– Как же так? – Благожит воззрился на него. – Чего же еще? Князя у русов больше нет, счастья им боги не дали…

– У Ингоря осталось два брата. Они будут за сестрича мести искать.

И не успел Благожит переместить взор на Коловея – того, кому братья Ингоря должны будут мстить, – как Людомир безжалостно продолжал:

– А смерть Святославу пришла хоть и от рук древлян, да на твоей земле.

– Там уже не наша земля! – торопливо возразил Обаюн. – Вы ж сказали: на Уже! Будь на Горине…

– Обое рябое! Уж верно, смекнули русы, что не из-за Ужа к ним смерть пришла, а следом – с Горины. Кто ни есть убийца, а и с тебя, брат, тоже спросят.

Благожит нахмурился. Он еще не успел толком обрадоваться свершению мести за сына, как выходило, что вместо радости ему привезли новую беду.

– Сами боги нам путь указывают, – напористо продолжал Людомир, не давая хозяину опомниться. – Древляне свою и твою месть свершили. На твоей земле. Вы теперь с ними кровавым питием побратались. Да и я с вами – за род Дулебов встану, за чужие спины не спрячусь. Мы, волыняне, вы, дреговичи, они – древляне, все вместе мы – сила. Лучане со мной пойдут, данники мои. Только вот от бужан едва ли мы подмоги дождемся – правит ими Етон, а он сам русин. Да ведь если пошлют нам боги счастья, разобьем киевскую русь, и плеснецкая недолго продержится. Еще увидим мы, брате, как вновь род Дулебов будет един, свободен и честен!

Хотимиричи загудели, глядя на обоих князей, своего и чужого, с тревогой и надеждой. Людомир рисовал им честь и счастье, уже такие близкие. Но застывший взгляд Благожита как будто видел цену, которую придется за это счастье заплатить, и она, как гора каменная, заслоняла от него встающее солнце лучезарных упований.

– Да отчего же не пошлют? – ответил Людомиру Путислав. Его успешное сражение в лесу наполнило верой в силу и счастье своего рода. – Уже приходила к нам русь, да еле убралась! Еще придет – и вовсе не уберется! А, братья?

– Верно! Мы еще покажем! Постоим за себя! – загомонили вокруг.

– В тот раз боги сына моего взяли, – промолвил Благожит и снова взглянул на бочонок, о котором почти забыли. – А в другой раз кого возьмут? Меня самого?

– Кого боги возьмут – то надо у вещунов спрашивать, да и то – редко они такое ведают, – качнул головой Людомир. – Положись на добрую свою судьбу, брат. А чтобы была она подобрее, надо род свой укрепить посильнее! – Он слегка засмеялся, показав еще довольно хорошие крепкие зубы, и лишь глаза его оставались жесткими, как камни. – У тебя серая уточка, у меня ясный сокол. Надо нам их вместе свести, в одно гнездышко усадить. Тем и род свой укрепим потомством, и ты нового сына получишь взамен прежнего. И тогда уж будем друг за друга крепко держаться, как корни за землю-матушку! И никто нам в версту не встанет, ни един супротивник!

– Ты о том речь ведешь, чтобы деву нашу, сыновицу мою[25], за своего брата взять? – спросил Гордина.

– О том веду, – подтвердил Людомир.

– Так… дело не сладится, – живее заговорил Благожит: имея ясный совет из Невидья, здесь он не знал колебаний. – Посылали мы у мудрых старых людей спросить, как с этим делом быть, принесет ли зять благо земле нашей. И молвили чуры: созвать надо удальцов со всех родов славянских, и кто других одолеет и всех счастливее себя покажет, тому девой и владеть. Тому, стало быть, боги счастья послали землю нашу оборонить.

– Так давайте их сюда! – Людомир в нетерпении стукнул кулаком по столу. – Удальцов этих! Мы их всех за пояс разом заткнем, да, брате?

Жировит ухмыльнулся, выражая согласие.

– Больно уж вы… поспешаете… – промолвил Добычад. – Из женихов, кроме вас, только вот Унемыслович прибыл.

– А кто первым поспел, тому и невеста! Три зимы, что ли, дожидаться думаешь? Русы-то ждать не станут!

Людомир начал досадовать, даже шишка на лбу обозначилась яснее, будто грозя выпустить наружу длинный острый рог.

– Не водится так, – упрямо качнул головой Благожит. – Гонцы разосланы, надобно обождать еще. Людей и богов уважить. Боги достойного укажут…

– Да где ж найдешь родовитее нас? – Волынский князь насупился.

Будто есть на свете кто-то достойнее, чем его брат! Будто чащоба какая-то может обойти Богуславова сына!

– Мы от Дулеба род ведем! Из нашей земли, Волынской, других не будет женихов! Там поперек нас лезть охотников не водится!

– От бужан никого нет пока… – напомнил Путислав.

– Да чего вы ждете – от бужан! Там Етон сидит, муховор старый, а он – русин! Да и нет у него ни сына, ни внука, ни поскребыша какого!

– А что – Етон? Кроме него, в земле бужанской остались еще хорошие роды. Авось сыщут добрых отроков.

– Откуда там добрые отроки возьмутся, когда Етон – киевским князьям союзник и брат названый? А вы хотите его слуг себе в родню взять? – раскрасневшийся Людомир горячился все сильнее, шишка посреди лба уже казалась угрожающей. – Может, сразу себя в холопы ему отдадите?

– Я ему не холоп! – Благожит тоже начал злиться, не стерпев такого прямого поношения. – Мы с аварской войны никому дани не давали и не будем давать, пока я жив!

– Дай-ка я тебе пива налью, Богуславич. – Карислава подошла к грозному гостю с ковшом в руках и с улыбкой на румяных устах. – От спора в горле пересохло, слышу, хрипишь!

Взглянув сначала на первое, потом на второе, Людомир протянул хозяйке пустую чашу и постарался разгладить нахмуренный лоб. Видно, вспомнил, что не годится гостю вступать в перебранку, особенно с теми, в ком хочет найти союзников и родню. Хотимиричи перевели дух.

– А что, если, – наливая пива, Карислава наклонилась к Людомиру чуть ниже и негромко заговорила в ухо, – бужанские отроки не нас в Етоново стойло отведут, а землю бужанскую у Етона из рук вырвут? С такой-то родней, как мы… И как ты…

– Либо я, либо они, – сурово возразил Людомир, хотя при разговоре с Кариславой лицо его заметно смягчилось. – Невеста ведь у вас одна?

И окинул молодую княгиню таким взглядом, будто прикидывал, не сгодится ли в невесты и она. Румяное лицо ее в окружении тонкого, хитро уложенного плата тончайшего льна сияло, будто заря среди белых облаков, а серебряные колечки на очелье поблескивали и позвякивали, будто молнии небесные.

– Да у тебя и жених не один! – Карислава засмеялась. – Говорят, трое сыновей подрастают?

– Правду говорят… – Людомир разгладил ус, гордясь своим потомством.

– В каких они годах?

– Старший на тринадцатой весне, меньшой на седьмой.

– Так и у меня две дочки есть, старшей пять, меньшой три. Дадут боги нашим чадам вырасти – через десять лет свадьбу справим.

Людомир посветлел глазами, скользя пристальным взором по приятным изгибам ее стана. Карислава была крепко сбита, и даже широковатые плечи смотрелись надежной основой для полной груди и не нарушали соразмерности. Покоя взгляд на этом богатстве, Людомир и впрямь невольно задумался о чадах – но не о тех, которые у него уже имелись, а о тех, которые еще могли бы народиться.

– Не одни же князья от Дулеба род ведут! – тем временем заметил старейшина Родим, чей сын Зорник уже числился в возможных женихах. – А все мы – и волыняне, и хотимиричи, и древляне. Все, кроме примаков каких. А кто достойнее – ваш ли, наш ли, – то боги сами укажут.

В это время из ряда сидящих за гостевым столом поднялся Коловей. Как старшему из древлян и к тому же победителю Святослава киевского, ему досталось почетное место близ Людомира и Жировита, поэтому его сразу все увидели. После блужданий по лесам он успел подровнять бороду, расчесать слегка вьющиеся темно-русые волосы, а хазарский пояс с серебряными бляшками и греческий меч даже простой белой свите придали щегольской вид. Пока шла эта беседа, Коловей оживленно обменивался знаками со своими спутниками и они успели что-то решить.

– Вот ты, добрый человек, – он взглянул на Родима, сидящего напротив, за хозяйским столом, – истовое слово молвил. От Дулеба все мы род ведем – и волыняне, и дреговичи, и древляне. И коли надобен жених – чего же нас обошли приглашеньем? Не совсем еще земля Деревская людом оскудела, и у нас женихи найдутся. Роду честного, собой молодцы. Что скажешь, Благожит?

– Кто же будет? – Благожит окинул взглядом его спутников.

– Вот, Далемир, Величаров сын, товарищ мой. Отец его воеводой деревским был, под Искоростенем голову сложил.

– Из худого рода воеводой не выберут, – согласился Путислав.

– Отец его умом и отвагой по всей земле нашей был славен. Десять лет назад гулял по царству Греческому, города брал, немалую добычу привез. Было у него семеро сыновей, да пали они в ратях с русью, один только младший и уцелел. Вот он перед вами.

Коловей сделал знак, и Далята поднялся; до того он сидел, прилично опустив глаза, пока его расхваливали, как невесту. Ну то есть как жениха. Он был не самым младшим из сыновей Величара и не единственным уцелевшим, но Коловей умел сказать красиво.

– А сам не хочешь свататься? – улыбнулся Гордина. – Ты за нашего соколика, Будима, убийцам отомстил, тебе бы и честь, и сестра его родная…

– Стар я для девы молодой, – качнул головой Коловей, которому было лет двадцать шесть. – Куда мне с отроками наперегонки за венками гоняться. А Далята ей в самую версту. И собой хорош, и нравом весел.

Что до красоты лица, то Далята, пожалуй, и правда был пригляднее всех своих спутников. С тщательно расчесанными светлыми волосами, с румянцем на щеках, с бойким взглядом голубых глаз, он так и просился под свадебный рушник, только приодеть бы получше.

Людомир снова помрачнел. Соперничество древлян, победителей Святослава, было ему ни к чему – всю пользу от их подвига он надеялся забрать себе. Воеводский сын, конечно, не из канавы репей, но все же счесть его ровней Жировиту родовая гордость не позволяла.

– Небогаты мы ныне, – продолжал Коловей, умолчав о том, что поднесенные Благожиту кафтаны и прочее тоже происходят из перезванской добычи древлян. – Но самый дорогой дар мы поднесли уже, – он взглянул на бочонок, который переставили к чурову очагу.

– После такого, – Обаюн тоже кивнул на бочонок, – каких еще соперников бояться вам?

Хотимиричи смотрели на Даляту с теплом в глазах: приятно было, что слишком уж самоуверенному Людомиру нашелся супротивник.

– Принимаешь нашего отрока в женихи? – обратился Коловей к Благожиту.

– Величарова сына – да как же я не приму? – Благожит посветлел лицом. Далята был почти такой же, каким ему рисовался в мыслях будущий зять – и бойкий, и почтительный, – клюнуло в сердце чувство, что боги уже и послали требуемое. – Милости прошу!

Слегка скривив рот под усами, Людомир бросил взгляд на своего брата. Далята был даже более нежеланным соперником, чем княжич Милокрас: и собой хорош, и удал, и уже так отличился на войне с русью.

Однако даже перед самим собой Людомир сдержал досаду. Князья волынские ведь не из тех, кто только тогда одолевает, если против них одни плесняки!

* * *

По Моравской дороге Святослав проходил со всем войском, когда направлялся зимой навстречу уграм. Поэтому южные окраины земли Деревской были очищены от всех способных противиться Киеву и считались относительно безопасными. Иные веси запустели, но сожжены не были, и теперь княгиня с ее дружиной почти каждый вечер находила ночлег под крышей. Останавливаться в покинутых избах ей нравилось больше, чем в городцах древлян, где уцелевшие идолы – а где их не было, там бревна тына – взирали на нее враждебно и осуждающе.

– Здесь через переход нужно свои твержи ставить, погосты, – говорила Эльга по пути своим соратникам. – Не в самих весях, но поблизости. И по дань ходить, и товары возить – пристанище пригодится.

– Уж это верно! – соглашался Лют. – Мы с отцом когда по дань здесь проходили, в городцах ночевали, так местные волком смотрели. Но осенью или зимой без крыши тяжко. Не то что сейчас.

Весна шла к концу: близились Купалии. Дни были долгими, короткие ночи – теплыми. Длинными вечерами молочно-белая луна висела на мягком темно-голубом своде, пышное убранство земли-матушки источало свежесть и сладкий травяной дух. Княгиня, хоть и была неплохой всадницей, не привыкла проводить весь день в седле, поэтому в середине дня делали долгие привалы, пережидая самое жаркое время. К вечеру Эльга уставала, и все же дорога несла ей отраду – приятную перемену привычного, довольно замкнутого существования. В пути человек не зря считается как бы не на этом свете и не на том: ни вчерашний день, ни завтрашний не имеет над ним полной власти. Одни тяжкие заботы остались далеко за спиной, а другие еще скрывались за лесами и реками впереди. Сейчас же путники были свободны, как птицы в небесах. Не считая поездок в Дерева, Эльга уже около трех лет не отъезжала далеко от Киева и теперь с любопытством смотрела по сторонам. Свежая зелень лугов и рощ радовала взор – не то что пепел на снегу и запах гари, сопровождавший ее зимний поход. Вечерами долго сидели у костров: живой дух земли бодрил и прогонял сон от молодых глаз. Оружники вспоминали прошлогоднюю поездку в Плеснеск, когда им пришлось столкнуться с дружиной деревских ратников, и более отдаленные годы. День ото дня Эльга чувствовала, как возрастает и укрепляется ее дух, очищаясь от тоски и тревог. А на освободившееся место возвращалась любовь, и Эльга не гнала ее. Огонь не отталкивает топливо, а растения – землю. Без любви где она возьмет силы?

Заводных коней не брали, припасы и шатры везли на возах, поэтому двигались неторопливо. Путь до Плеснеска занял полмесяца. Быстрее, одвуконь, ехали высланные вперед гонцы: из приличия и чтобы, как сказал Мистина, Етон от неожиданности не присел на дрова. Уж чего тот никак не чает, так это что в разгар веселого месяца кресеня к нему пожалует самая завидная невеста между Хазарским каганатом и королевством восточных франков.

– Ты с ним держись построже! – внушал Мистина Эльге, когда они обсуждали грядущие переговоры с князем плеснецким. – А то возомнит, будто я тебе его сватовство передал и ты его принимаешь. Я бы так и подумал – как раз на Купалии прибудем.

Эльга в ответ смеялась: речь шла о древнем старике, который еще лет восемь назад сам признался, что залезает на лошадь лишь с помощью отроков и давно не может натянуть лук.

– Но как бы на дрова не присел – здесь ты прав. Мы ведь ему Святшу везем живого, а он уж небось думает, что тот мертвый. И молодой не всякий выдержит такие вести.

– Не так уж он любит Святшу, чтобы от горя поседеть.

– Он и так седой, – вставил Лют, скакавший с другой стороны от Эльги.

– И правда страшный, как йотун?

– Правда. Уже трех жен пережил – все три со страху померли!

Эльга прыскала от смеха, но при мысли о скорой встрече с Етоном плеснецким ёкало сердце. Не в его страховидной внешности было дело. Прежде ей случалось разбирать и улаживать разные дела в дружине, меж боярами, с родичами. Виделась она с жидинскими купцами, важными и богатыми рахдонитами, с послами от греческого цесаря, Романа. Но то все же были люди не равного с нею рода и звания, и она, наследница Вещего, сидя в Киеве, самом средоточии силы руси, могла взирать на них свысока. Теперь же она направлялась в чужую землю, к владыке, не уступающему ей положением и к тому же на сорок с лишним лет старше. В молодости Етон встречался с Олегом Вещим – и был им проклят. Восемь лет назад Мистине удалось не только помирить Етона с киевскими князьями, но и убедить помочь людьми для второго похода на греков. Но как старик посмотрит на нее – родную кровь того, кто лишил его возможности иметь потомство?

При этой мысли Эльга обернулась и бросила взгляд на Святослава, скакавшего позади, в окружении своих молодых соратников. У нее есть потомство. И ради Святослава она решилась бы на встречу даже с настоящим йотуном, а не только с дряхлым, уродливым стариком, будь он зол и озлоблен, как тысяча троллей. Мистина и сейчас справился бы с посольской должностью. Но раз уж ей выпало бороться за наследство свое и сына, нужно доказать, что они и сами чего-то стоят. Для соседних владык она, Эльга, и сын ее Святослав должны стать живыми людьми, лицами, а не только именами. И теперь ей предстоит заставить Етона считаться с ней, но не силой дружинных мечей, а только умом, волей и словом. Пусть увидит, что она – не обычная женщина и что Русская земля при ней не лишена головы и защиты.

Последнюю остановку на подвластной Киеву земле делали в Веленеже, близ истоков Случи. Здесь сидел боярин Перемил, отец одной из двух Лютовых жен. Он был весьма рад от самой княгини услышать, что дочь его живет в довольстве и к предзимью ожидает первенца. Перемил вздохнул с облегчением: родив дитя, особенно если это окажется мальчик, молодуха утвердит свое положение в новой семье. Старший сын молодого хозяина навсегда закрепит за своей матерью почетное положение в семье, каких бы жен тот ни брал в дальнейшем. Это дитя и его, Перемила, свяжет кровным родством с семьей воевод, а через свойство – и с киевскими князьями. Тайком покачал с грустью головой: как бы ни повернулась дальше борьба между русью и деревами, перед ним выбора стороны уже нет. Смешанная кровь перекрыла пролитую, десятки, если не сотни таких же, как он, мужей деревских связаны с русами родством и не вправе против их власти возмущаться.

Дорогу в Плеснеск Свенельдичи хорошо помнили: они вдвоем проделали ее чуть более полугода назад. От Веленежа оставался всего один переход до Горины, за которой начиналась Бужанская земля. Миновав переправу, на третий день путники оказались вблизи Плеснеска. Можно было успеть до темноты войти в город и ночевать уже у Етона – будь сейчас зима, путники так бы и поступили. Но теплая, ясная погода позволяла перенести еще один ночлег в поле, и Эльга предпочла дать хозяину время подготовиться к встрече. А себе собраться с мыслями после дороги.

За несколько поприщ до города остановились, раскинули стан на лугу, отправили в Плеснеск гонца. Варили кашу на ужин, слушая летящие над рекой песни – девы бужанские готовились встречать Купалии.

Из-за лесу, перелесу, шелковая трава!

Ходил, гулял, парень молодой,

Ой, люшеньки, ой, люли!

Он гулял, во гудочек играл,

Он невесту выбирал…

Ох ты пой, распевай,

Тоску-скуку забывай!

Оружники примолкли, прислушиваясь к звучанию рожка, на лицах отражалась тоска. Эти гуляния были не про них: мало кто в молодые годы мог обзавестись своим хозяйством и найти жену. Эльга улыбалась, пряча светлую печаль. Пятнадцать лет назад и она ходила в кругу с девушками над рекой Великой, пела песни – другие, но похожие, все про то же: про соловья и кукушку, про калину и малину, про то как парень просит девушку перевести его через брод – или она его. Но означает это одно и то же: переход из прежней жизни в новую, из юнца и юницы в молодца и молодицу, женатую пару, ожидающую появления детей.

И в ту, шестнадцатую весну, которая так переменила все в ее жизни, у брода через Великую она впервые увидела Мистину…

Кто-то, подойдя совсем неслышно, приобнял ее сзади, губы прильнули к шее – с молодой нежностью и зрелой страстью, знающей свою силу. Эльга помнила эти прикосновения, этот запах; от накатившего влечения в животе разлился жар и веки сами собой опустились. Но княгиня с усилием отвела руки, сзади обвившие ее за пояс. Если кто-нибудь сейчас на них посмотрит – и объятия их, и лица гласно выдадут дружине тайну, о которой люди раньше могли только догадываться.

Выходила девушка тонка и долга,

Ой, люшеньки, ой, люли!

Белоличка, круглоличка, хороша! —

раздавалось на зеленой горке. Словно сама земля-мать внушала и приказывала: живите прямо сейчас, любите друг друга, наслаждайтесь молодостью и жаждой жизни в крови.

Ты пригожа, хороша,

Пойди замуж за меня!

Ой, люшеньки, ой, люли!

А не выйдешь за меня,

Воспомянешь ты меня,

Удалого молодца!

Ой, люшеньки, ой, люли!

– Перестань! – с мольбой шепнула Эльга. – Люди увидят…

И пошла от шатра к костру, где сидели оружники и Святослав. Но даже почти взрослый сын и серое платье вдовьей сряды не мешали Эльге в этот теплый душистый вечер чувствовать себя юной девой, полной ожидания, что какое-то неведомое, огромное счастье вот-вот упадет ей в руки, будто охапка цветов в росе…

Кто в юности не переживал этого ожидания в такие же весенние вечера? И кто в зрелых годах, даже если все в жизни сладилось, может сказать, что хоть раз держал в руках это счастье во всей его душистой полноте?

* * *

Рано утром из Плеснеска прибыл отрок-вестовщик и попросил обождать: гостей встретят. На смену дорожным плащам кияне достали из коробов хорошие крашеные одеяния, Эльга вместо серого платья надела белое и белый же плащ, отделанный тонкой полоской темно-синего шелка. На шелковый убрус, обвивающий голову и шею, повязала очелье из синего шелка, с серебряным тканцем и тремя парами серебряных подвесок тонкой моравской работы с каждой стороны. Среди зелени луга княгиня сама казалась свежим, душистым белым цветком, и взгляды собственных оружников не раз дали ей понять, как она хороша.

– Я на месте Етона в кипящем молоке бы искупался, лишь бы помолодеть лет на сорок! – шепнул ей Мистина.

И сияющий взгляд Эльги ему ответил: какое счастье, тебе не надо молодеть, чтобы любить меня.

Встречающие появились к полудню: трое плеснецких бояр с отроками. Стоя перед шатром в окружении дружины – сын справа, Мистина слева, – Эльга смотрела, как они подъезжают и сходят с коней.

– Это хорошие люди, – сказал ей Мистина, помнивший эти лица по прошлой осени. – Вон тот невысокий, плотный, с короткой светлой бородой – Стеги, ты можешь его помнить, он в Киеве был, когда в Царьград послов снаряжали. Вон тот длиннобородый – Чудислав, глава здешней бужанской старейшины. А вон тот чернявый, с крестом на груди, – Етонов бывший шурь, брат его последней княгини покойной. Она была морованка. Драгош его зовут.

– Похоже, Етон нам рад, – шепнула Эльга, улыбаясь плеснецким боярам. – Родича прислал.

И вздохнула тайком, прощаясь с дорожной беззаботностью. Впереди ее вновь ждали труды, споры и тревоги.

Стольный город бужан поразил киян своими размерами и многолюдством. Как рассказал Эльге по дороге Чудислав, выстроен он был лет двести назад, а над укреплением тверди на холме трудились умелые моравские мастера. Еще в предградьях жители собирались у дворов, чтобы посмотреть на киевскую княгиню; у ворот города гудела такая толпа, что Стеги приказал своим отрокам подразогнать народ, иначе не проехать. И пока очищали путь, Мистина концом плети указал Эльге на пустырь меж крайними дворами: это здесь Люта осенью пытались убить.

Твердь плеснецкая была больше, чем на Олеговой горе или на Киевой; внутри высились тыны, окружавшие обширные дворы бояр, в разные стороны тянулись улицы. Кроме бужан, в Плеснеске жило немало морован, бежавших со своей родины от угров. Драгош упомянул об этом, по пути показывая Эльге то один, то другой двор своих соплеменников; почти все они были христиане и платили особую подать за то, что не принимали участия в зимних и весенних жертвоприношениях. Очень сокрушались, что в Плеснеске нет христианской церкви, и торговые люди из саксов и баваров не раз обращались к Етону за разрешением ее построить, но он отказывал. И неудивительно, подумала Эльга: вздумай Етон разрешить святилище Христа, Один может обидеться и отнять у него дар долголетия…

– Минувшим летом король Оттон вторгся в пределы Файса и сокрушил его войска! – увлеченно рассказывал Драгош, мужчина преклонных лет, но бодрый, с красивой темной бородой и живо блестящими карими глазами. – Рассказывают, такого сражения не бывало со времен битвы близ Братиславы, где бился и пал мой дед, тоже Драгомил. Мы все молимся за короля Оттона, чтобы всевышний бог благословил его оружие и позволил нанести язычникам уграм такое поражение, чтобы мы могли вернуться на землю своих дедов…

Видно было, что этот предмет очень его занимает. Эльга и сама бы послушала об этих делах еще – ведь с Моравией был тесно связан ее племянник Олег Предславич, и она бы только обрадовалась, если бы он мог, удалившись туда, занимать достойное положение, не угрожая ее и Святослава положению на Руси. Он и появился на свет благодаря той битве: после нее моравская княгиня Святожизна бежала с сыном-отроком, Предславом, на Русь к Олегу Вещему. Тот принял ее и даже выдал за Предслава свою дочь Венцеславу, и в этом браке вскоре родился Олег Предславич.

Но город Плеснеск был все же не настолько велик, чтобы времени пути хватило для обстоятельных бесед. Вскоре гости приблизились к княжескому двору и въехали внутрь через широко распахнутые ворота.

– Едва ли Етон выйдет тебя встретить, – тихо сказал Эльге Мистина. – Он для этого слишком дряхл. Но если хочешь, я за ним схожу.

– Нет, не надо, – шепнула в ответ Эльга, пока Мистина помогал ей сойти с коня. – Иначе и впрямь люди подумают, я за него замуж выходить приехала!

В Етонову гридницу ее проводили бояре. Вот она вошла; просторное помещение с резными столбами, очагами на полу и широкими помостами вдоль дощатых стен весьма напоминало Олегову гридницу, доказывая единство истоков волынской руси и киевской.

Плеснецкий князь ждал знатных гостей, сгорбившись в резном кресле на возвышении, посередине длинной стены. Глянув на него, Эльга невольно вздрогнула. Рассказчики ничуть не преувеличили – ни уродливость его, ни дряхлость. Грубые черты крупного продолговатого лица со сломанным, почти расплющенным носом и в юности не были хороши, а теперь, в морщинах, с темными старческим пятнами, с мешками под угасшими глазами, в окружении тонких седых волос придавали Етону такой вид, словно он только что выполз из могилы. Где ему, прямо говоря, было самое место уже лет двадцать.

– Будь цела, княгиня киевская, – прошамкал он, когда бояре подвели Эльгу к возвышению и она остановилась в трех шагах от ступенек. – Я даже тебя поцелую, если ты поднимешься ко мне сюда. Ладно, не бойся, я пошутил, – добавил он, видя, как смешалась гостья, и явно радуясь ее смущению. – Ты ведь небось думаешь, что от моего поцелуя рассыплешься прахом.

– Будь жив, Етон, – Эльга старалась говорить непринужденно, но с трудом сдерживала изумление. – Как хорошо это у тебя получается… когда любой другой уже давно…

– Щеголял бы в погребальных башмаках, да? А все твой стрый, который Олег, – Етон устремил на нее не так чтобы враждебный, но пристальный взгляд, будто оценивал, сколько от Вещего есть в племяннице. – Не наложи он на меня проклятье, Один не дал бы мне три срока жизни…

Етон оглядел гридницу.

– Не придумал заранее, куда тебя усадить. Ты можешь сесть туда, – он указал на женскую скамью вдоль короткой дальней стены, – или туда, – его рука переместилась в сторону пустого почетного сиденья напротив хозяйского. – Или рядом со мной, чтобы отрокам не приходилось бегать, передавая мне твои речи. Сам я уже могу не дослышать кое-что, а хотелось бы… с такой видной женщиной приятно беседовать без посредников… даже такому старику, как я… Словом, выбирай сама, где тебе удобно сесть.

Эльга улыбнулась. Етон был не без странностей, но предложение самой выбрать себе место означало высшую честь, какую он мог оказать гостье.

– И я велю положить туда самых красивых подушек, – добавил Етон. – Вы, жены, любите всякую красивую безделицу… Я-то знаю, у меня было три жены, и все самого лучшего рода и ученые лучшему обхождению.

Он как будто прикидывал, достойна ли племянница Вещего встать в один ряд с теми прекрасными женщинами. Явись Эльга сюда, чтобы выйти за Етона и занять место хозяйки этого дома, она бы села на женскую скамью. Сейчас перед этой скамьей стояли боярыни Плеснеска, возглавляемые тоже весьма старой, но бойкой и бодрой по виду женщиной с клюкой, и смотрели на Эльгу почти с таким же жгучим любопытством, как если бы видели в ней свою будущую госпожу. Но она хотела совершенно иного. Она хотела, чтобы Етон видел в ней не столько женщину, сколько правильницу, равного ему собеседника. И его щедрое предложение дало возможность этого добиться.

– Я сяду здесь, если ты позволишь, – она указала на почетное сиденье напротив Етона. – И постараюсь говорить громче.

Отроки и правда принесли подушки – набитые пухом, немного уже свалявшимся, и обшитые вытертым греческим шелком. Сам вид их говорил о состоянии дома – богатого, но уже много лет лишенного присмотра настоящей хозяйки. Етон тоже сидел, весь обложенный подушками куньего меха – для сбережения старческих костей.

Но прежде чем пройти к своему месту, Эльга обернулась, подозвала к себе Святослава и, обняв за плечи, поставила перед Етоном. Сын лишь немного уступал ей ростом, и она испытывала гордость, показывая плеснецкому князю того, кто должен был стать его наследником. Светловолосый, голубоглазый, в белом кафтане с серебряным тканцем на груди и золочеными пуговками, с Огненосцем на плечевой перевязи, Святослав выглядел как юный Перун, одетый солнечным сиянием и белизной облаков.

– Взгляни, Етон. Это мой сын Святослав, мой и Ингвара. Возможно, до тебя доходили слухи…

– До меня дошли слухи, что сын твой сильно нездоров! – почти перебил ее Етон. – Так нездоров, что лишился головы. Но не от блудной похоти, как это бывает с такими юнцами, а от острого топора!

Святослав нахмурился, но смущение перед властным, несмотря на дряхлость, стариком удержало его от ответа.

– Как ты видишь, мой сын жив и здоров, и голова у него крепко держится на плечах.

– И ты привезла его, чтобы убедить меня в этом?

– И поэтому тоже. Но у меня найдутся и другие дела, которые я хочу обговорить с тобой.

Етон некоторое время молчал, осматривая двоих стоявших перед ним.

– Я рад за тебя, если это правда… – промолвил он.

– Это несомненно правда! – твердо ответила Эльга.

Смешно даже думать, будто такого сокола можно попытаться подделать, выдав за него кого-то другого!

– Но мне передали весть от весьма надежных людей. От таких, кто не стал бы потешаться надо мной… Он и хотел бы посмеяться над горем старика, но едва ли решился бы ради такой глупой забавы ставить под удар свою честь.

– А не скажешь ли, кто передал тебе весть, будто Святослав мертв? – полюбопытствовал Мистина.

– И ты здесь, – приветствовал его Етон, словно только сейчас заметил, хотя заранее знал, что Мистина Свенельдич сопровождает свою госпожу. – Почему при взгляде на тебя у меня вечно двоится в глазах? Это колдовство?

– Нет, – почтительно и невозмутимо ответил Мистина, в то время как спутники вокруг него кусали губы, подавляя улыбки. – Твои глаза в порядке, а это мой младший брат Лют.

– Твой отец знал какую-то ворожбу, чтобы родить одного и того же сына два раза, с разницей в пятнадцать лет?

– В семнадцать, и притом от разных жен. Ну так от кого ты получил весть о гибели Святослава?

– От Людяты волынского, разумеется.

– Если позволишь, я отведу мою госпожу к ее месту, а потом мы были бы рады услышать эту повесть во всех подробностях.

Подав Эльге руку, чтобы помочь взойти на второе почетное сиденье, Мистина бросил на нее многозначительный взгляд и двинул бровями: было весьма важно, кто поспешил уведомить Етона о якобы смерти Святослава. Тот, кому ее передали «белые свиты» сразу после сражения на волоке.

Дружина Етона с не меньшим любопытством, чем Эльга на хозяина, взирала на гостью и светловолосого отрока рядом с ней. Святослав хмурился под этими взглядами, но в присутствии матери и престарелого плеснецкого князя ему приходилось молчать, пока к нему не обратились. Для самого Етона длинный рассказ был бы слишком утомительным делом, и он поручил это Стеги. Пока тот излагал, как в Плеснеск прибыл ближник Людомира волынского, челядь заносила столы и расставляла их вдоль помостов. Под управлением тиуна служанки расстелили скатерти, начали носить блюда: хлеб, сыр, вареные яйца, лук, соленую рыбу, вареную говядину, печеную репу в подливе из меда и масла.

– И князю поведали, что голова Святослава киевского находится у Людомира в Волыни, – говорил Стеги, с почтением посматривая на Эльгу и ее сына. – Ее поместили в бочонок с медом, чтобы предохранить от разложения, и Людомир намерен был держать ее у себя. Но обещал, что если Етон пожелает прислать людей, дабы удостовериться, он охотно покажет ее посланцам.

Эльга старалась держаться невозмутимо, хотя ее трясло от негодования; Святослав был так мрачен, как будто там, в Волыни, и в самом деле находилась в чужих руках его собственная голова.

– А от кого сам Людомир получил эту новость и голову? – спросила Эльга.

Святослав сидел рядом с ней, и она держала руку у него на плече, чтобы подбодрить и самой чувствовать, что он жив и здоров.

– От тех людей, кто ту голову отрубил. К нему в Волынь пришла дружина Коловея, боярина деревского. Они и поведали, что подбили русского сокола, отмстили за разорение земли своей и за смерть Благожитова сына.

Над скамьей, где сидели кияне, взмыла волна изумленных и возмущенных криков.

– Йотуна мать! – рявкнул Лют, забывшись от негодования; и даже хлопнул себя по бедру и тихо взвыл, задев недавно зажившую рану.

Эльга взглянула на него: он не ошибся, когда в одном из нападавших узнал сына покойного деревского воеводы.

– Что ты сказал – за смерть Благожитова сына? – одновременно воскликнул Мистина, подавшись вперед. – Он умер? А до нас это как касается?

– Угощайтесь, гости дорогие! – Етон повел рукой над столом, уже совсем готовым к трапезе. – Близняк, пусть хлебы подают, буду раздавать.

Но гости едва ли обратили бы внимание на столы, даже если бы им подали зажаренную Жар-птицу, обложенную молодильными яблоками. Все они, от Эльги до последнего отрока, как зачарованные смотрели в рот Стеги.

– Я так и сказал, – подтвердил боярин. – За Благожитова сына, княжича Будимира, что пал в сражении с тобой, Святослав, – он слегка склонил голову перед юным гостем, – на переправе через какую-то реку, если я все правильно понял.

В сражении со Святославом? Кияне примолкли, осмысливая эту новость, совершенно для них неожиданную. Если к открытию, что напавшие на волоке были древлянами, они оказались отчасти готовы благодаря догадкам Люта, то о смерти Будима до этого мгновения даже не подозревали. И это меняло очень, очень многое.

Эльга невольно всплеснула руками и свела ладони вместе, выражая безмолвную благодарность богам. В душе ее боролись разнородные чувства: ликование и стыд, что она радуется смерти отрока, ровесника Святослава – у того ведь тоже есть мать, пережившая сперва страх, а потом такое горе. Но для русов эта смерть была не просто победой…

– Я говорила тебе, – Эльга вцепилась в плечо Святослава и заставила его повернуться к ней, – твоя удача куда больше, чем ты думаешь! Ты одолел их княжича! Он погиб в битве с тобой, а ты вернулся невредим – и из той битвы, и из следующей! Я говорила тебе – ты унаследовал удачу Олегова рода! А ты смел мне не верить!

Отроки радостно зашумели. Святослав не находил ответа: постепенно доходя до сознания, неожиданная новость раздвигала душевный мрак, в котором он жил уже полтора месяца, и наполняла светом.

– Вот так дела!

– Княжьего сына убили!

– А мы и не знали!

– Кто же это был-то, чего молчит?

– Да как их было разобрать?

– Который там был княжич, хоть кто-то понял?

«Щенячья рать» восторженно гомонила, гриди с удивлением переглядывались. Это сделал кто-то из их числа, но для них это была такая же неожиданность.

– Так вы что, – Етон переводил взгляд с одного гостя на другого, – не знали, что ли?

– Для начала пира ты угостил нас такой сладкой вестью, что твой стол благословлен богами! – весело ответил Мистина.

От широкой улыбки его лицо осветилось и сияло искренней радостью, заразительной и греющей, как лучи летнего солнца.

– Теперь всякий увидит, что мой сын благословлен богами! – воскликнула Эльга. – В первом же его походе они отдали ему жизнь соперника, а самого его уберегли от страшной смерти и поношения, что ему уготовили враги! Он одержал не одну, а две победы – над сыном вражеского рода и над самой смертью! Прикажи подать чаши, Етон, – мы должны прославить богов и выпить за их милость к нам – и за нашу великую удачу!

– Тогда ты разливай сама – у меня ведь нет хозяйки в доме. А принять чашу у Бегляны моей, старой бабки, пожалуй, столь великий витязь и погнушается! – хмыкнул Етон.

Святослав еще не так загордился, чтобы отказаться взять чашу из рук старой Бегляны, троюродной Етоновой сестры и старшей плеснецкой жрицы. Но Эльга охотно взялась наливать пиво из бочонка в рога, кубки и чаши, которые ей подавали со всех сторон. Вся в белом, сверкающая серебром, с блеском смарагдовых глаз, румяная от радости, она будто парила над землей, стоя на ступеньке гостевого престола. И казалось, не пиво, а саму удачу, священный дар богов, вечно прекрасная Заря-Зареница разливает в чаши, наделяя смертных доброй долей от щедрот своих.

* * *

Когда пришла пора обмениваться дарами, верх, пожалуй, остался за хозяином. Эльга преподнесла Етону двоих отроков и двух девок из числа захваченного зимой полона, два сорочка куницы и хазарское серебряное блюдо с изображением всадника. Сама удивилась, когда нашла его в Киеве, понятия не имея, откуда оно взялось и давно ли здесь лежит. Но находка пришлась кстати. Челядь и меха у Эльги в запасе еще были, но с греческим платьем, вином и красивой посудой предстояло подождать до возвращения торговых людей из Царьграда. Как сошло половодье, Вуефаст увел вниз по Днепру длинный обоз с челядью, шкурками, льном, медом и воском – тем, что можно было взять у древлян. Все, что у нее было раньше, Эльга раздала зимой, благодаря родичей и бояр за участие в зимнем походе. Она очень надеялась пополнить свою скарбницу осенью, но пока обходились чем есть.

– Хороши куницы… а белых вевериц для меня пожалели? – насмешливо буркнул Етон. – Ну да ясное дело: я ж не Отто…

Эльга не очень поняла его, но почувствовала себя задетой. Хотя дары Етона гостям были хороши: несколько пар узорных моравских подвесок, серебряные и стеклянные бусины, а Святославу – два угорских жеребца, которых тот пошел смотреть во двор.

Для постоя Етон отвел киянам знакомый Мистине и его отрокам гостевой дом на княжьем дворе. Но поместились туда только гриди и половина людей Мистины; Лют с остальными поставил шатры на лугу, где паслись киевские лошади.

– Ты сходи к тому купцу, Радаю, или как его? – посмеивались оружники, подмигивая Люту. – Попросись к нему, скажи, голову негде преклонить. Может, приютит?

Все смеялись, только Эльга не поняла, почему знакомство Люта с каким-то купцом всем кажется таким забавным и почему он в ответ ухмыляется со смущенным и самодовольным видом.

Для Эльги с сыном и служанками предоставили отдельную избу, в которой прежде жили Етоновы княгини. В последние годы она пустовала и служила для приема самых именитых гостей (а таковыми Етон признавал мало кого), но здесь сохранились вещи, напоминавшие о прежних хозяйках: занавеси, лари. Особенно поразила Эльгу лежанка – резные столбы венчали головы драконов, напоминавшие корабельные штевни. Тиун рассказал, что лежанка была дана в приданое первой Етоновой жене – более пятидесяти лет назад. Княгиня Вальда происходила из здешней, волынской руси, но ее дед в молодые годы – получалось, лет сто назад – ходил по морям и сохранил память о тех самых кораблях-«драконах». Глядя на эти столбы, Эльга поняла, почему волынская русь считает себя самой древней.

– Они бы в Хольмгарде побывали, не стали бы так думать, – бросил Святослав. – Там старые могилы русские – времен Харальда Боезуба.

Перед сном Эльга отправилась в гостевой дом посмотреть, хорошо ли устроены люди. Застала бурное обсуждение: гриди и оружники пытались выяснить, как же все-таки погиб Будим и от чьей руки. Ясно было, что сын Благожита находился в числе тех вопящих юнцов в шкурах, что обстреляли гридей на броде, а потом, на беду свою, решились на ближний бой. Но который из них был княжич? Под чьим клинком пал? Никто не мог приписать эту честь себе. В те мгновения гридям даже некогда было разглядывать воющих лесных бесов.

– Может, из наших погибших кто, – сказал Селява, назначенный десятским вместо Богоды. – Теперь уж не скажет, даже если знал.

– Знал бы – раньше бы сказал, – заметил Сфенкел. – Вот ты промолчал бы о таком?

– И теперь мы хотя бы знаем, где Божаткина голова, – заметил Святослав. – Надо выкупить ее у Людомира. Едва ли он много запросит, когда узнает, что это не я!

Но причин для радости было не так уж много. Очень неприятным открытием было то, что Коловей решился продолжать бороться с русью и у него есть для этого около трех сотен ратников, а еще оружие, шлемы и прочее снаряжение из Перезванца – человек на пятьдесят. Поступки Людомира волынского ясно говорили, что он намерен поддержать древлян, да и чему было дивиться? Любой враг киевской руси становился его союзником, особенно когда манила надежда прибрать к рукам большинство потомков древнего Дулеба. Поляне тоже входили в этот род, но чтобы завладеть ими, сопернику пришлось бы уничтожить само гнездо – Киев.

– И это получается, – Эльга оглядела мужчин, сидевших на широких лежанках вдоль стен. Из-за тесноты многие отроки уже залезли на полати, и теперь на Эльгу и сверху смотрели смутно белеющие в полутьме лица. – Людомир волынский… против нас на ратное поле снаряжается?

– Очень удачно вышло, что мы уже здесь, – ответил ей Мистина. – Прямо завтра и обсудим это с Етоном. Он должен признать, что раз уж Святослав жив, то наш договор в силе.

* * *

Утром, глядя, как Етон хлебает жидкую кашу, Эльга усомнилась: так ли уж хорошо жить три срока? И невольно глянула на Мистину: рядом с дряхлостью плеснецкого князя его красота и сила, находящаяся в самом расцвете, сияли еще ярче, и от одного взгляда на него у нее прибавлялось бодрости. Огонь в очагах не горел, заслонки на всех оконцах были отодвинуты, с яркими лучами солнца в гридницу текли душистые волны свежего ветра.

– Посмотри вон туда, – вдруг обратился к ней Етон и показал ложкой на один из резных столбов, в два ряда подпиравших высокую кровлю. – Думарь, покажи ей. Там отметка моего роста, ее сделали, когда мне было двадцать пять лет.

Думарь, единственный телохранитель Етона, поднялся со ступеньки, где сидел со своей миской у ног господина. Это был рослый, худощавый, молчаливый русин; плеснецкий князь уже много лет держался вдали от опасностей для жизни, которые могли доставить ему другие люди, и Думарь служил больше для того, где нужно было куда-то подняться или переместиться. Сейчас он подошел к столбу и почти не глядя привычно потянулся, чтобы указать зарубку среди резьбы.

– У тебя в дружине нет таких высоких! – Етон бросил горделивый взгляд на Мистину, самого рослого среди спутников Эльги. – А я был вот такой!

Эльга заметила его взгляд и улыбнулась:

– Должно быть, ты возвышался среди твоих людей, как дуб над кустарником. Мой муж был среднего роста и не отличался статным видом. Но отвагой его не мог превзойти никто.

О гибели Ингвара Етон все знал – Мистина рассказал об этом еще осенью. Но сейчас, когда Эльга сказала «мой муж», старик бросил на нее странный взгляд – пристальный и вопрошающий.

– Не поговорить ли нам о наших общих делах? – предложил Мистина, когда столы убрали.

– Какие это у нас общие дела? – с подозрением спросил Етон.

– Я уверен, что память твоя так же крепка, как это дерево! – Мистина кивнул на столб с зарубкой. – Ты убедился, что Святослав жив и наш с тобой договор сохраняет силу. К счастью для нас, древляне ошиблись и убили не того отрока. Но ложная весть о смерти киевского князя может иных неразумных людей подтолкнуть к опрометчивым поступкам.

– О ком ты говоришь? – насупился Етон.

– О том же, о ком мы с тобой говорили восемь лет назад. О Людомире волынском. Нас ничуть не удивило, что он так поспешил уведомить тебя о якобы смерти Святослава. Восемь лет наш с тобой договор держал его в узде – он знал, что поссорься он с тобой, ему пришлось бы иметь дело и с нами. Но теперь, как он думает, средство нашего союза погибло.

– Его человек намекал мне на это, – кивнул Етон.

– И что ты ему ответил, хотелось бы нам знать?

– Я ответил… что союз можно заключить разными способами. И что если женщина лишилась сперва мужа, а потом и сына, то она наверняка поищет подмоги… у мужчины, равного ей. Я знаю, она подумывала об этом, – Етон метнул взгляд на Эльгу, которая не вполне его понимала, но старалась этого не показать, – и теперь ей настала пора еще раз подумать как следует.

– К счастью, сын мой жив, – ответила Эльга, надеясь увести мысли Етона от свадеб. – И мы просим не так много. Если у тебя нет желания посылать дружину в бой, то довольно лишь сообщить Людомиру, что мой сын жив, наш с тобой союз крепок и что если он вздумает вмешаться в наши дела с Благожитом, то ты двинешь свои полки на Волынь. Я уверена, что делать этого тебе не придется.

– Вот как! – Етон вцепился в резные подлокотники кресла.

Эльге бросились в глаза темные пятна на вялой коже его кисти, приводя на мысли образ старой жабы. Она на миг опустила веки, стараясь не возмущаться. Похоже, Етон все же клонит к сватовству. Но если он и правда намерен взять в жены цветущую женщину с таким приданым, как у нее, то у него, видно, от старости мозги прокисли.

– Почему я должен что-то делать? – сварливо продолжал Етон. – Чтобы потом все мои земли достались Отто? Пусть Отто вам помогает! Почему ты не обратишься к нему? Где те десять тысяч копий, что он тебе обещал? Он так завяз с уграми, что ему не до вас. И потому понадобился я, верно? Нет уж! Я не так глуп, чтобы драться за чужое наследство! Не выжил еще из ума!

От изумления у Эльги так сильно бросилась в голову кровь, что все слегка покачнулось перед глазами. Отто? Саксонский король? О нем недавно упоминал Драгош – да, Отто что ни лето сражается с уграми. Но почему Етон заговорил о нем? Почему Отто должен помогать в их раздорах с внуками Дулеба?

Она приоткрыла рот, но ничего сказать не успела. Мистина стремительно поднялся и сделал несколько шагов к Етону; вид у него был такой негодующий и грозный, что Думарь подскочил со ступенек у престола и схватился за рукоять своего меча. При Мистине, кстати сказать, оружия не было, не считая скрамасакса на поясе в богато отделанных ножнах, который он носил больше ради чести и щегольства.

– Мы же условились с тобой! – со сдержанным бешенством бросил он Етону. – Мы условились, что ты не будешь говорить об этом ни с кем!

Эльга выдохнула и стиснула зубы. Она не знала, о чем идет речь, но Мистина явно знал. И лучше ей помолчать, пока дело не прояснится.

Но изумление ее даже усилилось. Зная Мистину, она видела – он зол, как поднятый среди зимы медведь.

– Но она-то знает! – Етон дрожащей от волнения рукой указал на Эльгу.

– Мы условились, – сдерживая ярость, раздельно, как ребенку, повторил Мистина, – что ты не будешь говорить об этом ни с кем! В твои почтенные года уже пора научиться понимать значения слов!

– Она, сдается мне, не очень-то нас понимает! – Етон возмущенно кивнул на Эльгу, и она постаралась придать лицу спокойное выражение, хотя и впрямь не понимала чего-то важного. – Может, она и не знает, что к ней сватается Отто саксонский? Ты ведь клялся мне на мече, что это правда!

Эльга больно прикусила губу изнутри, чтобы не вскрикнуть. Отто саксонский? Сватается к ней? Вот так новость!

Но почему Етон знает об этом, а она – нет?

– Ошибаешься! – Мистина улыбнулся Етону, но жесткий взгляд делал эту улыбку больше похожей на волчий оскал. – Я никаких клятв не давал. А вот ты поклялся мне на твоем старом мече, что будешь молчать об этом деле, как мертвец. Я могу описать этот меч, и пусть твой человек за ним сходит, – он кивнул на дверь спального Етонова чулана, где между ними полгода назад происходил тот разговор. – А тебе бы стоило подумать, как обезопасить себя от мести своего собственного оружия, раз уж ты обесчестил его нарушением клятвы!

– Троллева матерь! – Етон ударил по подлокотнику. – А я ведь потом понял, как ты меня провел! Ты заставил меня, старого дурня, дать клятву, что я буду молчать, а сам отделался пустой болтовней! И еще…

Закашлявшись, Етон не смог продолжать. Его бояре с удивленными и обеспокоенными лицами подались вперед, будто ждали, что сейчас начнется драка. Но куда уж! Думарь встал рядом с Етоном, готовясь подхватить господина, если тот упадет с сиденья. Бросил просительный взгляд на Эльгу.

– Не будем сейчас продолжать этот разговор, – мягко сказала она, хотя внутри все тряслось от волнения. – Етон слишком утомлен, ему следует отдохнуть, верно?

Старик махнул на нее рукой, имея в виду не то «отвяжитесь от меня», не то «исчезните с глаз».

– Мы обождем, пока господин восстановит силы, – Эльга встала и кивнула Думарю. – Не будем мешать.

По пути к выходу из гридницы на уме у нее было одно: нам надо поговорить. Очень надо.

– Что такое? – Святослав догнал ее сразу за порогом и схватил за локоть. – Ты собралась замуж за Отто саксонского? А мне не сказала?

– Тише! – шикнула на него Эльга. – Такие дела не обсуждают посреди двора! Не при чужих!

– Но я должен знать! Это же… важное дело!

Лицо Святослава горело от волнения и гнева. В свои тринадцать он неплохо представлял себе все последствия возможного брака матери с тем или другим; Отто саксонский был из тех отчимов, которые могут оставить его вовсе без наследства. Но кто бы мог ждать такого предательства!

– Обожди! – строгость Эльги охладила его пыл. – Сейчас не время об этом говорить. Проведай наших лошадей на выгоне. А когда вернешься, я все тебе растолкую.

Сперва Эльга хотела сама узнать, что все это значит. И, надо думать, помочь ей мог только один человек.

Святослав с досадой взглянул на Мистину: ни от кого другого он подобного замысла и ждать не мог. Но не посмел ослушаться на глазах у дружины и, развернувшись, кивнул отрокам на ворота: пошли.

– Зайди ко мне, Свенельдич, – ровным голосом произнесла Эльга, тоже больше для дружины.

Мистина сам знал, что сейчас придется держать ответ.

– Выйдите, – велела Эльга служанкам, едва вошла в избу княгини Вальды.

Сейчас ей и в голову не пришло беспокоиться, что подумают люди, видя, что она остается со своим воеводой наедине.

Мистина сам закрыл дверь за девками и скрестил руки на груди. Эльга некоторое время рассматривала его притворно-невозмутимое лицо, но ничего вразумительного на нем не прочла.

– Ко мне сватается Отто? – наконец спросила она.

В глубине души она допускала, что такое предложение и впрямь делалось, хотя бы через купцов-саксов, людей Отто или его брата Генриха Баварского. Мистина ведь виделся с ними здесь прошлой осенью.

– Нет, – Мистина опроверг ее догадки. – Надеюсь, ему это в голову не придет.

– Тогда почему Етон думает, будто я собираюсь за Отто?

– Потому что я ему так сказал, – прямо ответил Мистина, с досадой и раздражением на свой неблаговидный поступок. – Осенью.

– Но какого лешего ради? – Эльга выразительно округлила глаза.

Она знала, что Мистина ничего не делает просто так, но не могла вообразить, что могло толкнуть его на подобную выдумку.

– Он грозил засадить меня в поруб и заставить тебя платить выкуп. Может быть, даже свадебным караваем. Етон и правда сам хотел свататься, еще тогда.

– То есть… взять тебя в тали, чтобы я вместо выкупа вышла за него? – ужаснулась Эльга.

Етон хоть и выглядит как старый тролль, но такая злоба и коварство – это чересчур для живого человека!

Мистина помедлил, прикусил губу.

«Не лги мне!» – когда-то сказала ему Эльга по совсем другому поводу, но те слова и сейчас звучали в его ушах. Солгать той, которую любил, означало предать свою любовь и самому себе причинить жестокое унижение.

– Ну, не совсем так… – Мистина отвел глаза. – Я уже не помню всего, но обиделся он на меня за другое.

– За что?

– Древляне… я тебе рассказывал, осенью здесь были эти йотуновы древляне, хотели Етона перетянуть на свою сторону. И выдали ему одну тайную сделку моего отца, чтобы поссорить Етона с нами. Мне пришлось изворачиваться. Я же не мог допустить, чтобы он порвал с нами и стал поддерживать Володислава.

– Поэтому ты и ездил сюда сам? – Эльга помнила, как не хотелось ей отпускать Мистину из Киева, пока шла подготовка к походу на землю Деревскую.

– Да. Дело касалось памяти моего отца, и я должен был постараться, чтобы она не осталась опороченной. И мне пришлось припугнуть старика… будто к тебе сватается Отто и дело почти слажено. Чтобы он знал, почему его сватовство ты принять не можешь. И что у тебя имеется очень сильный союзник. Такой, кому по плечу воевать даже с уграми.

– О боги, какое благо, что это не дошло до угров! – Эльга вспомнила, по какому поводу в последний раз думала об этом народе. – Если бы Такшонь зимой считал, что мать Святослава собирается за Отто, он не стал бы с ним дарами меняться!

– Я взял с Етона клятву молчать. Но этот короб такой старый, что совсем дырявый и ни хрена в себе не держит…

Эльга фыркнула от смеха, потом зажала рот рукой, стараясь не заплакать от негодования.

– Но ты как посмел… Ты взялся распоряжаться моей рукой! Выдавать меня то за одного, то за другого! Я всегда знала, что когда-нибудь пожалею, что так много тебе позволяю!

– Я не собираюсь выдавать тебя ни за кого! Я очень рад, что у Хакона хватило ума не настаивать. Иначе мы бы поссорились.

– Послушай меня! – дрожа от волнения, Эльга подошла к нему и взялась за кафтан на его груди. – Я помню все, кем ты был для меня и Ингвара и что ты для нас сделал. И для него, и для меня. Но стол киевский – мой. Князь здесь не ты. И ты не имеешь права мной распоряжаться.

– Но я и не хотел…

– Ты позволяешь себе такие опасные выдумки, которые не то создают нам союзников, не то отнимают! И только Ящер знает, как оно пойдет! Однажды ты так влипнешь со своим хитромудрием, что какой-нибудь жених и правда потребует меня!

– Уже требовал! – напомнил Мистина.

Потом медленно вытянул из ножен скрамасакс с белой костяной рукоятью и сделал вид, будто левой рукой всаживает его в чье-то тело, справа от себя.

Эльга сглотнула и попятилась. Первого, кто к ней посватался сразу после смерти Ингвара, Мистина прикончил своими руками. У нее на глазах.

Мистина переложил нож из левой руки в правую и приставил острие к груди напротив сердца. Глядя ей в глаза спокойно и пристально, даже слегка улыбаясь. «Даже моя жизнь мне больше не принадлежит, – говорил его взгляд. – Все, что я делаю, я делаю ради тебя».

Эльга перехватила его руку и отвела клинок от груди. Даже сейчас прикосновение к его теплой руке взволновало ее по-новому: она всей кожей ощутила, что они здесь только вдвоем и впервые за долгие дни никто их не видит.

Она скользила взглядом по чертам его лица, будто спрашивая себя: взаправду ли он так хорош? Стоит ли он всего того, что я к нему чувствую? Да, отвечала она себе. Диво как хорош. И пусть черты его с годами огрубели, возле глаз уже появились тонкие морщинки, а нежная кожа и тонкий румянец, какими сейчас красовался Лют, для старшего брата давно остались в прошлом. Но по-прежнему при взгляде на его лицо у нее в груди пробегала тонкая теплая змейка, и она будто впитывала взором его красоту, согревая этим свое сердце. И не догадываясь, что этот особый свет падает на его лицо из ее сияющих любовью глаз.

Взгляд Мистины изменился: он всегда так чутко улавливал перемены в ее душе. Взор будто раскрылся ей навстречу, убрав стальные заслонки с окон души. Вложив скрам в ножны, Мистина подался к Эльге; она еще попятилась было, но замерла. Мистина обнял ее и потянул к себе, словно пытаясь закрыть пропасть между ними. Обессиленная, Эльга прикрыла глаза и подняла лицо навстречу его поцелую. Угасшие глаза Етона выпивали из нее жизнь, а близость Мистины возвращала их, как тепло огня. Ее руки ласкающе скользнули по его плечам и обвили шею: покоряясь его порыву, она забыла, из-за чего возмущалась. Поцелуи ее были полны любви, и в жару их сгорали все те мелочи, что порой заставляли их сердиться друг на друга. Только Мистине Эльга хотела принадлежать, и пусть бы к ней сватался хоть цесарь греческий. Только с ним она переставала чувствовать себя и княгиней, и даже человеком, а весь окружающий мир начинала воспринимать как находящийся далеко внизу под ее небесной высотой.

Голос рода из Закрадья наказал ей быть безупречной, как Утренняя звезда… но в дороге человек и сам находится как бы на том свете.

* * *

В этот день Етон больше не пожелал видеть своих гостей: стыдно было в его годы так опозориться, проболтаться, когда поклялся хранить тайну на мече. «Возможно, это был последний раз, когда он брался за свой меч, – сказал потом Эльге Мистина. – У него такое „весло“ тяжеленное, даже у меня бы скоро рука с таким отсохла. И так обделаться перед своей же дружиной… Не хочу дожить до таких лет».

На другое утро Етон даже не вышел из спального чулана – отроки сказали, нездоров. Эльга попросилась зайти к нему, и тот принял ее, лежа на своей широкой постели, под одеялом из черных соболей. Заслонка с оконца была отодвинута; войдя, Эльга невольно бросила взгляд на развешанное по стене оружие, отыскивая тот старый меч, «тяжелый, как весло», с которым Етон управлялся, будучи молодым и сильным. А сейчас усохший старик смотрелся посреди своей роскошной постели, с резьбой и драгоценными мехами, будто мешок с ненужным хламом. Даже утреннее солнце на макушке лета не могло его оживить.

– Скоро ты оправишься, – мягко произнесла Эльга, расспросив Етона о здоровье. Она сидела на ларе напротив лежанки, и кричать не приходилось – спальный чулан был тесным. – Я хотела сказать тебе, что мой брак с Отто пока не решен окончательно. Здесь есть одно препятствие, ты, возможно, о нем догадываешься.

– Это какое же? Отто, я слышал, еще нет сорока, он молодец всем на зависть. Только и жениться…

– Саксы – христиане. Их король не может взять в жены женщину, которая не принадлежит к его вере. А я пока не думаю, будто ради Отто, как ни будь он хорош, мне стоит предать наших богов и восстановить против себя весь свой народ, и русь, и славян. К тому же если я приму крещение от саксонских священников, этим будет весьма недоволен Константин цесарь.

– Уж не присватывается ли и этот? – хмыкнул Етон.

– Об этом пока ничего не слышно, – улыбнулась Эльга. – Но у этих двоих столько поводов для раздора между собой, что я не хотела бы стать еще одним, от этого может пострадать наша торговля. И поэтому, чтобы не разжигать страсти, мы пока молчим о том, что такой брак может состояться. И уж само собой, Людомиру волынскому не нужно даже подозревать об этом. Ему достаточно знать, что наша с тобой дружба крепка, и этого ему будет довольно, чтобы сидеть смирно.

– Ну а что ты намерена делать с Благожитом? – Етон привстал на подушках и подался к ней.

Наедине, без раздражающего присутствия Мистины, плеснецкий князь держался с Эльгой заметно проще и дружелюбнее. У нее даже мелькнуло в мыслях: он не глуп, с ним можно поладить.

– Мы не можем просто так оставить это дело. Погибла наша твержа на земле Благожита, были убиты мой боярин и пять десятков его людей. Благожит лишился сына. Я готова принять от Благожита выкуп нашей обиды и заключить мир. Но чтобы дело сладилось, нам твоя помощь нужна. Если мы с тобой снарядим общее посольство и твои люди помогут нам помириться с Благожитом, то на правый берег Днепра вернется покой. Благожит не станет упрямиться, если увидит, что киевская русь и волынская едины, если от твоих людей услышит, что мой сын жив. Да и Людомир будет спокойно сидеть дома, а это ведь нужно нам обоим.

– А как же древляне?

– Древляне – мои данники, и с ними мы управимся без чужой помощи. По-настоящему нам мешает только Людомир. С Благожитом мы совладаем, если он будет знать, что ему не на кого больше опереться.

– Я подумаю над этим, – Етон медленно откинулся на подушки и закрыл глаза. – Ступай. Я от вас устал. Неудивительно, что от вашей породы даже греки предпочитают откупаться.

Улыбнувшись, Эльга встала и шагнула к двери.

– Вон тот, – сказал слабый голос у нее за спиной.

– Что? – Она обернулась.

– Вон тот, – слегка дрожащая старческая рука указывала на меч в ножнах, висящий на стене над лежанкой, и впрямь длиннее, чем все ранее виденные Эльгой «корляги». – Вот этим мечом я размахивал, легко, будто прутиком, когда… лет сорок назад. И будь я сейчас такой, как тогда, тебе не пришлось бы искать нового мужа ни у саксов, ни у греков!

* * *

К вечеру князь плеснецкий настолько оправился, что смог показаться в гриднице. За столом кияне застали полтора десятка самых знатных здешних бояр, русинов и бужан. Князь послал за ними, чтобы объявить: сразу после Купалий он намерен снарядить посольство к Благожиту и ему нужны охотники взяться за это дело. Эльга вздохнула с облегчением, а Мистина весь остаток длинного вечера обсуждал с Етоновыми людьми, чего хотят кияне и в чем польза этого общего посольства. В итоге решили, что с русами поедут Стеги, как самый опытный в таких делах плеснецкий муж, Чудислав, как самый родовитый из бужан, и еще двое русинов: Рудовит и Безрад, младший брат воеводы Семирада. Кияне отправились на покой, довольные успехом. От Етона они добились того, чего хотели. Но впереди еще оставались переговоры с Благожитом, и следовало быть готовыми к встрече там если не с самим Людомиром, то с его людьми. А это сулило если не открытую вооруженную схватку, то суровое противостояние. Плеснецким боярам предстояло засвидетельствовать перед дреговичами и волынянами, что князь киевский Святослав жив и с головой своей не расставался. Эльга очень надеялась, что эта весть остудит ратный пыл Людомира и побудит Благожита искать примирения.

От русов должны были ехать двое: Мистина и Острогляд. Боярин, напротив, надеялся на встречу с Людомиром, чтобы попытаться выкупить у него голову сына. Пока Людомир не знает, что эта голова – не Святослава, он наверняка сохранит ее. Уже взяв себя в руки, Острогляд, однако, не оправился от горя потери и выглядел непривычно мрачно. За этот месяц он похудел и осунулся, и весь вид выражал его такую непримиримую решимость, какой у него не видали даже в битвах Греческого похода десять лет назад.

Выехали через день после Купалий – в обратном направлении, к Горине. В верхнем течении она служила границей между землями Деревской и Волынской, и она же вела прямо к Хотимирлю, стоявшему близ ее устья. Путь вниз по реке должен был занять десять дней или чуть менее. Мистина и Острогляд брали с собой своих людей и половину витичевской сотни; Эльге с сыном оставались гриди и вторая половина сотни, чтобы по Моравской дороге проводить их назад в Киев. Но чем дальше они ехали, тем более хмурым выглядел Мистина.

– За кого ты беспокоишься? – спросила его Эльга на третий день пути, когда две дружины в последний раз встали станом на берегу Горины.

Здесь находился брод и стоял городок под названием Горинец, где Етон держал для дружинных разъездов несколько десятков лодий. Благодаря этому Мистина и Острогляд могли отдать своих лошадей Эльге, и ее дружина, будучи одвуконь, получала возможность достичь Киева если не в два, то в полтора раза быстрее, чем они ехали сюда. А тем заметно сократить опасность пути.

– За вас, ясен день.

– Но мы же проехали по Моравской дороге и убедились, что там все спокойно, – заметила Эльга, больше желая услышать, что он на это возразит.

– Тогда я не знал, что где-то в этих краях рыщут три сотни древлянских угрызков, жаждущих нашей крови.

– Ты знал!

– Я только догадывался. То есть догадывался Лют. Лют!

Завидев младшего брата, который стоял у воды и что-то говорил отрокам, поившим коней, Мистина пронзительно свистнул и призывно махнул рукой. Тот подошел.

– Ты поедешь в Киев, – сказал ему Мистина и добавил, видя, как мгновенно изменилось с веселого на удрученное это подвижное лицо: – Я не могу проводить княгиню сам, поэтому я хочу, чтобы при ней был хотя бы ты!

Он говорил резко и отрывисто, не скрывая досады. Лют не стал спорить: догадался, что этим поручением Мистина хоть как восполняет невозможность разорваться надвое самому. Двинув с огорчением пушистыми бровями, он вслед за тем располагающе улыбнулся Эльге: дескать, быть с тобой, княгиня, я всегда рад.

Иногда Эльге чудилась неискренность в его показном дружелюбии, но она догадывалась, что тому виной. На самом деле Лют просто боялся показать свои чувства и прикрывал их другими, теми, которых от него ждали. Слишком недавно он вышел из «робичей» и в душе все опасался, что его попрекнут неволей и низким родом матери.

Не стесняясь парня, Эльга схватила руку Мистины. Лют был бы совсем глупцом, если бы до сих пор ничего не понял, а он глупцом не был.

– А для себя ты не считаешь опасным с полусотней лезть прямо навстречу этим угрызкам? Их три сотни! И полсотни из них имеют оружие и шлемы Перезвановых отроков.

– Уже не три, меньше. Десятка два их положили в Перезванце, еще три с лишним – на волоке.

– Но все равно их больше, чем вас.

– Еще есть бужане.

– Ты поручишься за них? Что они будут драться вместе с вами и за вас, если вдруг какая засада?

– Но ехать надо!

В глазах Мистины Эльга видела твердую убежденность: ехать надо. Спорить без толку. Да она и сама знала, что надо. И раз он делает это, значит, уверен в своей силе. И в удаче, как же без нее?

– Ты же сама говоришь: я самый удачливый человек, кого ты знаешь, – Мистина приобнял Эльгу, и она немного вспыхнула, вспомнив его спальный чулан, где она не так уж давно говорила ему эти слова. – А древлянам я несчастье приношу, это они должны уже понять! Я справлюсь и с малой дружиной. Етон подтвердил, что он наш союзник, и я не жду от его людей подвоха. За вас со Святшей я буду беспокоиться больше. Мы же не знаем, где те двести упырей сейчас.

Эльга прижалась лбом к его плечу, глубоко вдыхая его запах, будто пыталась надышаться впрок. Она не будет знать покоя ни единого мгновения, пока Мистина не вернется в Киев. С успехом, с провалом – лишь бы живой. За многие годы она привыкла считать его первейшей опорой своего престола, самым своим острым мечом, но сейчас как никогда ясно осознавала: он дорог и нужен ей как человек. Как мужчина, без которого душу ее навсегда поглотит ледяное одиночество, беспредельное и безжизненное, как пустыни Йотунхейма. Боги могучи, но и им не сотворить второго такого человека для нее. Не было сил выпустить его руку, ужасно представлять завтрашний день, когда пути их разойдутся.

– Лют, – тихо окликнул Мистина.

Брат не уходил, потому что его не отсылали, но рассматривал лошадей в реке.

– Забери к себе девок, – попросил Мистина, когда тот обернулся.

– С наслаждением, – Лют подмигнул.

Двум Эльгиным служанкам в шатре его телохранителей будут несказанно рады. А ночная тьма скроет, кто где заночевал.

…Лют же и разбудил их на самой заре.

– Мистиша! – позвал он, просунувшись в шатер. – Проснись!

– Что такое? – Мистина приподнялся.

Судя по щелям меж полотнищами, снаружи едва светало. Эльга повернулась и отметила: приподнимаясь, Мистина одновременно кладет руку на рукоять меча, положенного возле другого бока.

– Там парни кое-каких клюев нашли. Едут снизу, ну, от Благожита самого к Етону послы.

– Что?

Мистина сел, и Эльга села, отводя волосы с лица – за ночь косы растрепались. Она услышала только имена, но еще не уловила связи.

– Там некие люди, муж и при нем отроков шестеро, на двух челнах, – начал докладывать Лют, стоя на коленях под пологом шатра. – Послы от Благожита к Етону. Что за дело – не говорят. Я послал плеснецких разбудить, пусть они спросят.

– Я сейчас, – ответил Мистина и принялся связывать волосы. – Без меня не начинайте.

– Девок моих пришли! – крикнула Эльга вслед исчезающему за пологом Люту.

Однако княгине было неприлично бежать навстречу какому-то мужу с отроками. Умывшись и одевшись, Эльга сидела перед своим шатром, издали глядя, как Мистина, Острогляд и трое плеснецких бояр беседуют возле лодий с какими-то двоими в простых серых свитах. Еще несколько человек сидели в челнах под присмотром киевских оружников. Видно было, что разговор шел оживленный и не оставлял слушателей равнодушными. Отроки, выбирая поставленные с вечера сети и разводя костры, чтобы готовить утреник[26], все поглядывали на них.

Подошел растрепанный спросонья Святослав и сел на кошму возле Эльги. Ему тоже было любопытно, но он уже привык ждать, пока ему донесут нужное. Вальга, Игмор и еще двое отроков растянулись на траве в трех шагах, будто псы при хозяине.

Но вот Мистина поднялся по откосу от воды и приблизился к шатру княгини. Вид у него был веселый и многообещающий, будто он заготовил нечто особенное.

– Утро тебе доброе, княже! – Он кивнул Святославу. – Хорошо, что подошел. Дело как раз для тебя.

– Что такое? – нетерпеливо воскликнул Святослав. – Кто это? Они правда от Благожита? Мира просит?

– Правда от Благожита, а просит он… Требогость, чей-то там лешачий сын, посланец от Благожита к Етону. А послание у него вот какое. – Мистина приосанился, будто собирался петь. Эльга во все глаза смотрела на него снизу вверх, видя его воодушевление и ожидая чего-то необычного. – Пал Будимир, Благожитов сын, в сече кровавой, и нету у Благожита более ни взрослого сына, ни брата, ни даже сестрича, чтобы мог он ему стол Хотимиров после себя оставить, буде призовет его земля! И спросил он совета у чуров мудрых, и сказали ему чуры устами мудрых: собери, сказали, со всех земель Дулебовых отроков родовитых, и кто окажется всех достойнее, тот возьмет за себя дочь Благожитову, а с нею вместе и стол его. Ибо таков обычай и покон древний… ну, дальше вы знаете, как в кощуне.

– У него нет другого наследника? – воскликнула Эльга, не веря в такое счастье.

– Только дочь-девица, на шестнадцатом году.

– А Етон ему зачем? – не понял Святослав.

– Чтобы выбрал со своей земли отроков и Благожиту послал… Только никого ему Етон посылать не будет, – добавил Мистина.

– Почему? – спросила Эльга, поняв, что его многозначительное молчание требует этого вопроса.

– Потому что мы ему жениха привезем! – Мистина протянул руку, будто хотел потрепать Святослава по голове, но воздержался: тому было уже не три года, и это был его князь.

Эльга открыла рот и закрыла. В голове гудели мысли, перебивая друг друга.

– Ты хочешь… Мы… Святша… – она поглядела на сына.

– Раз уж он созывает женихов, мы имеем право хотя бы предложить своего. И утвердить мир таким путем. Это тоже заповедано дедами. Сколько кровной вражды прекращено через брак, а кто кому должен доплатить – столкуемся. Торговаться мы ли не умеем!

Лют выразительно хмыкнул: дескать, мы этому у греков обучались.

– И если нам повезет, – Мистина широко улыбнулся – улыбка сама рвалась наружу, как пленный сокол, при мысли о такой головокружительной удаче, – если мы добудем тебе Благожитову дочь, то и вся земля его станет нашей без войны.

– Да… Так бывает… – забормотала Эльга. – Если боги предложили Скади жениха вместо отца, то и зятя вместо сына… К тому же это была война, а не простое убийство! О боги! – Значение новости наконец дошло до нее во всей полноте. – Вот это… удача! – Не в силах сдержаться, она вскочила и обняла сидящего в изумлении Святослава, прижала к себе его голову и принялась теребить волосы. – Удача! Твоя удача, сын, ты понимаешь!

– Пусти! – полунасмешливо-полуобиженно бурчал Святослав, вырываясь. – Что ты… я не маленький!

Эльга выпустила его и сияющими глазами взглянула на Мистину.

– Теперь мы поедем все вместе!

Ей не придется отправляться в Киев, оставив Мистину с малой дружиной посреди враждебных земель. Висевшая над душой тяжесть разлуки – нынче же утром – растаяла, и расцветающий летний день показался вдвое светлее и прекраснее. Эльга вздохнула полной грудью: счастье наполнило ее до последней жилочки, и даже вновь расцвели внутри ощущения от ночи в шатре…

– Шестнадцатый год ей, ты сказал? – Святослав повернулся к Мистине: – Да она же для меня старая!

Часть четвертая

За день до Купалий в рощах у Горины раздавались песни. К Перунову камню вместо Яры теперь ходила Дорогоча, Собивоева дочь, – еще одна из дев, которых растила Толкун-Баба. Возвращаясь в Невидье, она пела, помахивая тонким посохом из еловца, нужным для сбереженья от змей:

Княжий сын хоробер,

Что ходишь, что гуляешь?

Княжий сын хоробер,

Что ты примечаешь?

Подруженьки мои!

Я хожу, не гуляю,

Ищу свою молодую,

Ведь моя-то молодая,

Ведь моя-то княжна

На сыром дубу сидит,

Будто звездочка горит…

– На игрища готовишься? – улыбнулась ей Буйнава, молодая чернавка, сторожившая у ворот. Кожаная личина скрывала улыбку, но голос ее выдавал. – Не дождешься, когда за вами ваши «светлые князья» придут? Скоро уже!

Дорогоча лишь кивнула ей – к чернавкам она, марушка, относилась свысока. Они хоть и обречены были провести в Невидье всю жизнь, к хитрым премудростям доступа не имели и лишь прислуживали дочерям Толкун-Бабы. В их число попадали женщины, по какой-то причине отторгнутые своими ближниками и потому исключенные из числа рода человеческого – испорченные еще до рождения, или уличенные в нарушении родовых поконов, или оскорбившие богов и тем опасные, или просто за неуживчивый нрав. Куда же им еще деваться, как не на тот свет? Вон, Буйнавка. С тринадцати лет уже таскалась с отроками по кустам, в четырнадцать ее выдали замуж, да в ту же зиму муж раза три-четыре заставал ее со своими братьями и другими свойственниками. А когда его терпение лопнуло, назад к родителям ее не взяли и отправили в Невидье. Здесь и живет уже года три, и, говорят, порой бегает в берлогу к Суровею – для того же самого. А для чего – загадки, что ли, загадывать? Он говорить-то едва умеет…

Не таковы были знатные девы, отдаваемые Толкун-Бабе в науку. Им пребывание здесь служило к чести и обещало почет в будущей замужней жизни.

– Яра тебя ждет – звала вас, – добавила Буйнава.

«Звала вас» относилось к Толкун-Бабе, и это было ясно без уточнений. Яра ждала под навесом избы. Друг другу Яра и Дорогоча приходились вторыми вуйными сестрами, и Толкун-Баба была их общей прабабкой. Внешне они одна на другую совсем не походили: у Дорогочи лицо было худощавое, с впалыми щеками без румянца, скулы высокие, рот маленький, а подбородок острый. Благодаря светлым волосам и бровям она напоминала цветок-нивяницу, выросший на сухой почве. Зато серо-голубые глаза из-под тонких светлых бровей смотрели остро, бойко, даже вызывающе. С Ярой они были ровесницами, а значит, им обеим пришла пора покидать Невидье и выходить в белый свет. И если Яра вздыхала, думая, сколько новых, непривычных трудов и обязанностей ждет ее на живом берегу Огненной реки, то Дорогоча дождаться не могла, когда же наконец сделается замужней женой. Жаждала жениха получше, из старших сыновей, чтобы в зрелые годы этот род возглавить.

Ой ты князь хоробер! —

пела она, проходя по двору.

Не ищи, молодой,

На сыром на дубу,

Выйди в круг на лужок,

Возьми молодую,

Возьми свою княжну!

– Как там, в белом свете? – Яра встала ей навстречу. – Тихо все?

– Какое тихо! Кругом уже песни поют, «князя молодого» играют, – не без досады ответила Дорогоча. – Я из лесу слышала.

Яра не очень понимала, почему Толкун-Баба запретила ей ходить к Перунову камню. Вины она за собой не знала, да ее ни в чем и не винили. Карислава думала, что Толкун-Баба за нее боится. Но почему, если о русах уже месяц ничего не слышно?

Поставив посох у двери, Дорогоча пригладила волосы и постаралась принять почтительный вид. Она знала, что Толкун-Баба любит ее куда меньше, чем Яру, и с ней-то расстанется без сожаления. Это и причиняло ей досаду – обидно, когда тебя мало ценят старшие, – и радовало: уж ей Толкун-Баба не станет чинить препятствий к скорому замужеству.

Толкун-Баба ждала внучек, сидя на обычном месте, возле своей ступы. Кланяясь, обе девушки метнули на ступу боязливо-почтительный взгляд: это были и ворота в Навь, и источник всякой новой жизни. Касаться ее могла лишь сама Толкун-Баба. Но если Дорогоча посматривала на ступу с боязливым трепетом, то Яра – с благоговением. Как семилетней девочкой она не верила, что когда-нибудь станет взрослой девой, то теперь не представляла, что когда-нибудь помудреет настолько, что ей позволят взяться за потемневший дубовый пест. Ведь это было право праматери рода – почти богини.

Нынешняя богиня сидела перед ними на скамье – по обыкновению, в черной плахте и белом навершнике. Смуглое от многолетнего загара, огрубевшее, морщинистое лицо в окружении белейшего тонкого плата казалось темным и рыхлым, будто лик самой земли.

– Отпускаю я вас, дочери мои, на Купалия гулять, – начала Толкун-Баба, когда они поздоровались, и Дорогоча слегка вздрогнула от радости. – Желают отцы да матери ваши отдать вас замуж. У тебя, Яра, деды брата забрали, и хочет твой отец найти себе зятя такого, чтобы мог его заменить, коли самого мать-земля позовет.

– Отчего же? – испугалась Яра. – Или нездоров мой батюшка?

– Здоров покуда. Боятся люди, как бы заново русы ратью не пошли. Вот и нужен такой, чтобы был тебе муж, а Хотимирову роду князь молодой – сильный, удалый, богами любимый.

– Где же его взять? – Яра с ожиданием смотрела на Толкун-Бабу, веря, что у нее в запасе есть и такие.

– Велел Благожит созвать отроков, чьи отцы и деды в доброй славе, чтобы из них выбрать. На Купалиях будет род наш к женихам присматриваться. А вы, девушки, станете судьбу свою пытать – угодно ей иль нет. Ты, Дорогоча, выйдешь среди всех дев первой и будешь Даждьбожий огонь зажигать.

Девушка глубоко вдохнула, сдерживая радость, на бледных ее щеках появился легкий румянец. Толкун-Баба назначила ей большую честь, будто лучшей невесте Хотимирова рода.

– А ты, Яра, пойдешь с другими девами, – чуть мягче обратилась Толкун-Баба к второй внучке, пытаясь смягчить возможную обиду. – Сама на глаза людям не лезь, а за другими примечай.

– А кто они… эти отроки? – осмелилась спросить Яра.

– Все – сыновья отцов честных, а есть и родом знатные. Один – волынского князя младший брат, – при этих словах Толкун-Бабы Дорогоча тихонько охнула, – другой – луческого князя сын, есть воеводы деревского сын. А другие отроки роду нашего, Хотимирова. Да боги не всегда на знатность рода глядят, – Толкун-Баба слегка улыбнулась. – Бывает, что и оратая простого избирают. Кто богами любим, тому и счастье. А кто счастлив – со временем узнаем.

Обе девушки с волнением глядели на свою наставницу. Имея детей, внуков и правнуков, Толкун-Баба занимала почетное положение прародительницы, но жесткие, мужские черты ее постаревшего лица делали ее воплощением рода в слитности его мужской и женской половин.

– Вы, девы, внучки мои, выученицы и наследницы, – добавила Толкун-Баба, положив широкие ладони на две склоненные перед нею гладко причесанные непокрытые головы. – Долог ли ваш век будет, короток ли, а первое вы помните: долг наш – волю дедов исполнять и единство рода хранить. И кто сей долг исполняет, тот великую честь принимает от людей и богов.

Обе девушки хорошо знали, что значит единство рода – неразделимость поколений уже отживших и ждущих возвращения, ныне живущих и тех, кому еще только предстояло родиться. Нет на свете дела важнее, чем хранить его. Без покровительства мертвых не будет удачи живым, а без связи с живыми и мертвые не смогут возвращаться в белый свет – сгинет род без следа. Семь лет девушек обучали обычаям и обрядам, призванным поддерживать это единство, а через него – равновесие мира, его видимой и невидимой половин. Работа эта сложна и многообразна: равновесие мира сплетается из великого множества невидимых нитей, которые выпрядаются каждый день, при всяком деле.

Но от Яры теперь требовалось нечто большее: ее замужество, уже совсем близкое, должно было дать хотимиричам защиту от русов. Довершить то, что пытался сделать ее брат Будим, но нашел свою смерть. Думая об этом, она чувствовала себя как Заря-Зареница, что весной ходит на небо будить Перуна, плененного и усыпленного Мареной. Если не управится – погубит весь белый свет.

– Идите наряды свои посмотрите, – отпустила их Толкун-Баба. – Нынче матери ваши прислали.

Так вот зачем Толкун-Баба на днях отправляла двух чернавок к Кариславе и к Семьюшке – матери Дорогочи, в Богушину весь!

Забрав у двери короба, девушки отошли с ними к своим укладкам и принялись разбирать. Сорочки с вышивкой, красные девичьи плахты с белыми полосами, красные очелья с простыми серебряными колечками, низки дорогих стеклянных бусин – желтых, зеленых, синих. Тканые узорные пояса, тоже красные, как полагается невестам. Привыкшие ходить в белой одежде с тонкими черными поясками, девушки только вздыхали от восторга, перебирая и рассматривая это все. Дорогоче предстояло надеть красную вздевалку, что хранилась в святилище на Хотимировой горе. Наряд Яры был скромнее: одежда девы для гуляний, где главным украшением станет венок и травяной плетень на пояс. И колечек на очелье у нее было всего по одному с каждой стороны, а не по три, как у Дорогочи.

Непонятно, думала Яра, расправив очелье и рассматривая белую вышивку на красной шерсти. Ей надо выбирать жениха – будущего князя, а Даждьбожий огонь зажигать пойдет Дорогоча… Яра никогда не стремилась быть на виду и сейчас не чувствовала себя задетой, лишь недоумевала. Но Толкун-Баба знает лучше. Всю жизнь Яра привыкала без рассуждений принимать волю старших и готова была сделать шаг, не зная, что дальше. Когда придет время, ей откроют все нужное. До сих пор ведь так всегда и было.

Ожидаемый чудесный жених ей рисовался очень смутно – тот же образ, что возникал, когда она слушала сказания про удалых молодцев. Он, конечно, красоты несказанной… Вот только Яра, выросши в Невидье среди женщин, плохо знала, какой эта красота должна быть.

Вдруг Яра засмеялась, сообразив: да ведь она и будет той Зарей-Зареницей, за которой все те «светлые князья» пришли из-за тридевяти земель!

Но… узнают ли они ее? И не в том ли хитрость Толкун-Бабы, чтобы испытать догадливость отроков?

– Что ты веселишься? – Дорогоча ревниво покосилась на нее.

– Полезем с тобой на дуб! – Яра весело толкнула ее локтем. – Пусть-ка эти удальцы нас оттуда снимут!

* * *

Утром, пока одевались, к Бересту подошел Далята.

– Слышь… Я помню, видел у тебя сорочку хорошую…

– Ну? – Берест сразу понял, о какой сорочке товарищ говорит, и нахмурился.

О той, которую ему сшила в Плеснеске Летава, внучка бабы Бегляны, и вручила вместе с «счастьем-долей», когда Коловеева дружина покидала землю бужан. Сорочка была очень красивая: беленого льна, с красивой вышивкой красной нитью вокруг шеи, вдоль разреза на груди, по краям рукавов и подолу. Искусная работа, и вид нарядный. У Бреста сердце щемило при виде нее – когда-то мать однажды разбила укладку и он приметил там очень похожую сорочку. Для свадьбы ему приготовила, да не судьба оказалась… Нарочно он ее никому не показывал, Далята как-то сам увидел в пожитках. Вся их жизнь бродячая проходила будто на ладони друг у друга, тут иголки не утаишь.

– Слышь… – Далята пребывал в смущении, совершенно ему не свойственном. – Ты сам-то не носишь… одолжил бы ты мне ее, а? Для игрищ? А то стыдно: вроде решили за меня княжью дочку сватать, а одет я, как холоп последний.

За полгода Коловеевы отроки пообносились, и нарядных дорогих вещей, кроме добычи из Перезванца, ни у кого не осталось. Сорочки свои они стирали в реках, и те приобретали грязно-серый цвет.

– У тебя сукман есть, – напомнил Берест. – С псом крылатым.

За отвагу при взятии перезванской твержи Коловей выделил Бересту и Даляте по хазарскому кафтану с шелковой отделкой: у Даляты на груди красовались звери, вроде псов, только с крыльями, а у Береста и вовсе не пойми кто – вроде свиньи, только с ушами больше головы.

– Так то русский сукман, хазарский, леший разбери, тьфу! Куда я в нем на велик-день пойду, на Купалии? Боги обидятся, удачи не дадут. А твоя сорочка же и сшита на удачу. В ней будет мне счастье.

– Она на мою удачу сшита.

– Разве мы с тобой не братья ныне? Одна у нас удача! Я одолею – и ты будешь в чести.

– Может, Берест сам к Благожитовой дочке свататься хочет? – вступил Мышица. – А ты его удачу перенять норовишь! Если ты сын воеводский, то теперь все тебе одному, да?

– Что ты выдумал, пустолай! – напустился на него Далята. – Я разве набивался? Коловей так решил! Потому что мой отец в славе был. А я… и не хочу вовсе. Что мне в той дочке? Может, она страшная, как медведица!

– Не хочу я ни к кому свататься! – одновременно воскликнул Берест. – Очень мне надо было!

– У него и так невеста есть! – добавил Далята.

– Она мне не невеста!

– Ну, как знаешь. Так чего – не дашь? Осрамимся мы, древляне, перед всеми женихами! – Далята вздохнул. – Жировит небось нарядный явится, что твой змей-летавец в золотой чешуе!

– Да ладно, бери, – вздохнул Берест. – Одна у нас дорожка, одна доля-счастье.

Шаря под лежанкой в поисках своего короба, Берест старался отогнать сожаление. Сам не до конца понимал, почему жаль сорочки – он ее и не надел еще ни разу, случая не было. Но потом понял: из всех его скудных пожитков это была единственная вещь, сделанная женщиной именно для него, сшитая с мыслями о нем. В былые годы – до прошлой осени – каждая ниточка на нем была спрядена материнскими руками, каждый стежок сделан с пожеланиями ему, старшему сыну, лучшей доли. В тот день, когда погиб Малин, Берест ушел оттуда в рубахе и портах. На тот свет людям больше с собой дают пожитков, чем он смог унести из родного дома. Даже гребешка своего не было. С тех пор ему собрали кое-что добрые люди – главным образом там же, в Плеснеске. Но все это было чужое. И хотя он и сейчас не мог придумать, по какому поводу надел бы сорочку Летавы, отдавать ее так же жалко, как если то был бы поминок от покойной матери.

– Отдай уж! – попросил за Даляту Мышица. – Вот раздобудет он княжью дочь, тогда и нам всем сорочек нашьет хороших, да, Величарович?

– Дали бы боги нам счастья – а все, что мое, то и ваше будет, братья! – Далята обнял за плечи их обоих одновременно, и стали они, будто Змей Горыныч с тремя русоволосыми растрепанными головами.

Правда, Даляте счастья надо, подумал Берест, роясь в коробе и отыскивая сорочку, завернутую в старый рушник и уложенную на самое дно. В тот день, когда в битве на волоке раздобыли голову Святослава киевского, все ликовали, а они с Далятой поругались. Далята рассказывал, как чуть было не разрубил пополам Свенельдича-младшего, да из-за сползшего на глаза шлема плохо видел и не сумел рассчитать удар.

«Так это ты был! – орал на него Берест, от негодования изменивший привычной сдержанности. – Я слышу, ломится кто-то, ревет, как медведь на случке, а это ты! Я так примерился хорошо, в подмышку ему, еще бы миг – и был бы он у меня на копье! А ты навалился, сбил мне его из-под удара, сам не взял и мне не дал! Загубил все дело!»

«Да ладно, – примирительно бормотал Далята. – Кабы не шлем этот клятый… я бы сам взял. Не свезло малость. Чего сам-то орешь, как медведь? Может, ты еще и заколол его потом, на земле».

Берест и сам на это надеялся – последний его удар прошел не впустую, Лют мог быть если не убит, то тяжело ранен. Но проверить было нельзя – с того дня у них не имелось никаких вестей из Киева. Так или иначе, в том бою повезло ему все же больше, чем Даляте.

Может, и правда сорочка помогает, думал он, глядя, как довольный Далята расправляет ее и прикладывает к себе. Ведь ни в Перезванце, ни на волоке Берест не получил даже легкой раны и выходил невредимым из любой зарубы. Пусть теперь Даляте повезет.

– Вы же пойдете со мной? – Далята глянул сперва на Береста, потом на Мышицу.

– А как же! – обрадовался Мышица.

– Нам-то чего? – одновременно ответил Берест. – Нам невест не искать.

– Да ты подумай! – Далята толкнул его ладонью в грудь. – Вдруг мне свезет, добуду Благожитову дочь. Тогда всем вам по невесте тоже сыщу. Что ж я буду за князь, если братьям моим по девке не раздобуду!

– Истовое слово! – поддержал Мышица. – Я себе тоже пригляжу какую-нибудь… Хоть худым-худеньку, да белым-беленьку…

Берест двинул бровями, выражая молчаливое недоверие.

– А за твоей съездим! – обнадежил Далята и хлопнул его по спине.

* * *

Одевшись, умывшись и причесавшись с непривычной тщательностью, древляне стали ждать. Впервые в жизни каждый из них встречал Купалии не дома, не на привычной поляне, где еще деды и прадеды в этот день складывали высокий костер, воздавая честь солнцу в миг его наибольшей силы. Век за веком все шло одним и тем же порядком; каждый знал, что совершает те же действия, какие совершал его прадед в такие же дни, и эта повторяющаяся неизменность служила цепью, объединяющей ныне живущих и умерших, земное и небесное. Мироздание маличей из Малина было устойчивым и прочным, простирающимся в бесконечность во все стороны. Внуки своих дедов хорошо знали, где они и где окружающий мир. Это знание веками передавалось по наследству и само уже стало незыблемым, как небо и земля. Но вот Берест утратил дом, сорвался с места, и теперь весь мир для него мчался неведомо куда, как обезумевший лось сквозь чащу. Не верилось, что его смогут удержать эти три столба – идолы Хотимирля. Цепь рода маличей порвалась, и Бересту было странно, что здесь, у дреговичей, солнце по-старому совершает положенный круг.

– Как у нас-то теперь? – пробормотал Берест, вспоминая Малинский городец, где его деды лет двести встречали солнце. – Вышел ли хоть кто-нибудь…

И покачал головой: некому в Малине нынче круги водить. Нету в нем больше живых людей. И теперь вот дреговичи тащат какие-то бревна из клети, чего-то ладят посреди площадки меж обчин… тоже будут богов молить. Выйдет ли толк?

А на лугу уже задорно звучал низкий голос рожка, резковатый перебор трехструнного смыка – звали на пляску. Песни здесь пели не те, что на Уже, и Далята разбирал только обычное «Купала, ой, Купалочка». Но что за важность – слова? Пронзительные и протяжные, женские голоса летели ввысь и вширь, невидимыми нитями сшивая зримые и незримые части мира. Каждому отведено сделать свои стежки в этой огромной, всеобщей работе рода человеческого – мужам и женам, молодым и зрелым, детям и старикам. Пятилетнее чадо весенним днем бегает с соломенным жаворонком на палочке, седая бабка шепчет оберег, склоняясь во тьме при лучине – каждый творит свою ворожбу, укрепляя и поддерживая равновесие всемирья. Чем важнее праздник, тем больше народу в него вовлечено. А два рубежа, где одолевают друг друга тьма и свет, зимний солоноворот и летнее солнцестояние – две главные опоры годового круга, и над их укреплением ежегодно трудятся все, от мала до велика. И пусть на лугу раздается лишь бесконечно повторяемое «Ой раным-рано» – дело не в словах. Дело в том, чтобы увлечь землю-мать петь вместе с дочерями ее.

Веселый и торжественный дух празднества захватывал и древлян: подъем и неловкость, смесь радостных и тревожных ожиданий. Лишившись всего, они уже привыкли жить как звери, хуже волков – без дома, без пары и потомства. А тут вдруг речь зашла о свадьбе, и Далята, почти самый непримиримый из них, оказался чуть ли не женихом. Да кого – княжеской дочки! В былые года ему и на ум не пришло бы искать невесту в Хотимирле. Как и Бересту, родители ему присмотрели бы кого-нибудь поближе к дому. Попроще: тогда ведь и он был всего лишь пятым сыном одного из бояр деревских. Война все изменила: многое отняла, но кое-чем и одарила.

– Ты у нас теперь… ну, не княжич, но кто-то вроде того, – сказал ему Коловей, с одобрением осмотрев нарядную сорочку. – Сын Володиславов мал еще, да и тот в полоне. Воевода же после князя – первый человек, а твой отец жизнь провел в славе и окончил в славе. Ты один его воли и духа истовый наследник, в холопстве жить не захотел. И пока князья деревские в прежнюю силу не войдут, ты у нас вместо княжича будешь.

Далята не отличался скромностью, но смущенно потупился на эту речь. Он уловил, что хотел сказать Коловей. Вольная и славная земля Деревская, какой была она в Дулебовы времена, могла возродиться только через них – Коловея, Даляту, Береста, Лихаря и всех их товарищей. И если подарит ему судьба эту невесту-княжну, то он, Далята, пятый Величаров сын, сделается со временем пращуром нового рода деревского. И о его двенадцати сыновьях сказания будут петь. Если выпадет счастье-доля…

В городце было людно: на площадке перед идолами богов готовили «Даждьбожьи ворота». Вынесли бревна, пять из них поставили так, чтобы получились ворота. Два главных бревна каждый год выбирали новые. Наблюдавший за работой Благожит рассказал: еще на солоноворот, ровно полгода назад, сам он с другими большаками ходил в лес и там Лукома указал две прямые добрые березы. Их срубили, принесли в святилище, высушили, очистили от коры. В одном стволе проделали отверстие, его положили в «ворота» навроде порога. В отверстие вставили второе бревно, заостренное.

День был теплый, погожий, хотя небо шептало: к ночи не миновать дождя. Это предчувствие наполняло людей немного тревожным и все же радостным возбуждением. Даже Благожит оживился и уже не выглядел таким убитым. Когда он смотрел на отроков, в глазах его светилась надежда. Будто и впрямь ждал, что сегодня, когда скачет над миром сам Перун молодой на коне-огне, один из слуг его будет послан на помощь осиротевшим Хотимиричам.

На пение рожков собирался народ, и еще до полудня толпой был занят весь луг под холмом. На зеленой траве люди в белых сорочках с красной вышивкой, с красными поясами казались живыми цветами. Здесь собрались все жители волости, от мала до велика. Немало прибыло и гостей: прослышав, что будут выбирать жениха для княжьей дочери, многие бойкие отроки с согласия отца-матери решили попытать счастья. Родичи отправились с ними, но девок в толпе не оказалось, и женихи напрасно озирались, то взбивая, то приглаживая волосы.

Благожит тоже нарядился в красивый сукман, красный, как встающее солнце – из тонкой полушерстяной ткани, выкрашенный мареновым корнем. Такой был у него одного, и надевался раз в год – в этот самый день, когда небесное солнце набирает наибольшую силу, а его земное подобие выходит навстречу.

Дружнее и ближе заиграли рога, на площадке зазвенели бубны: три старших марушки стучали в них, стоя возле идолов. Поверх обычных белых одежд, на головах их, на поясах и на груди зеленели пышные венки.

Народ потеснился, освобождая дорогу. Древляне стояли на вершине холма, у самых ворот, неподалеку ждали со своими родичами и другие женихи: Жировит с Людомиром, Милокрас, сыновья местных старейшин. Все смотрели на лес за лугом.

И вот толпа оживилась и загомонила – на тропе показалось шествие. В первых рядах шагал белый конь, над ним плыло красное пятно – будто встающее солнце выезжало на чистом облаке из ночной тьмы. Позади с пением шла толпа. И чем ближе шествие подходило к Хотимирлю, тем лучше становилось видно – в нем одни девушки.

Так вот они где! Вот почему их нет среди родичей. Даже Берест ощутил прилив бодрости, а Далята просто засиял. Сразу стало ясно: ну и пусть, что они не дома, солнце-то везде одно! И отсюда боги услышат!

Девичье войско прошло уже половину луга, пение стало слышно лучше.

Ой раным-рано,

Собирались ясны соколы в дубровушку,

Ой раным-рано,

Солеталися лебедушки в зеленую!

Со куста на куст перелетывали,

Диди-лади-диди-ладушки!

Впереди шла женщина в красной плахте и большом венке, она вела под уздцы белого коня. На нем сидела дева – в ярко-красной плахте и вздевалке, а венок ее был огромен, как само солнце. Искусно свитый из многих видов чародейных трав, он сам был заклинанием здоровья, долголетия и благополучия всего племени Хотимирова.

– Это она, гляди! – Коловей толкнул Даляту. – Невеста!

Вот она – здешняя Заря-Зареница, княжеская дочь. Лица издалека было не разглядеть – какова же она окажется? Томимые любопытством женихи пытались заранее расспрашивать местных, но оказалось, что Благожитову дочь никто не знает в лицо! Люди помнили восьмилетнюю девочку, но в последние семь лет ее никто не видел. Наверное, близкие родичи видели, но князю и княгине такими вопросами докучать никто не смел. Казалось, у ворот слышен шум от бьющих вразнобой взволнованных сердец. К кому-то из отроков приближалась судьба – почетная и прекрасная. За солнечной всадницей шли еще десятка три девок – тоже нарядных, в венках, – но они все издали казались одинаковыми. Все взгляды притягивала она, живое солнце на конской спине.

Вот дружина Зари-Зареницы поднялась по склону и вошла в ворота на площадку. Вслед за ними двинулись и остальные – по порядку, чтобы не нарушать священное действо толкотней. Не зря сведущие в этих делах отцы и матери не раз собирались в обчине, обсуждая порядок – сейчас Гордина, Обаюн, а с ними две старшие марушки – Некраса и Суница стояли перед воротами и на дороге, подавая знаки и управляя толпой.

Женщина в венке – это была Карислава – подвела белого коня к «Даждьбожьим воротам» в самой середине площадки. Близ них уже стояли, возглавляемые Благожитом, отцы и деды в нарядных вышитых рубахах, с ткаными поясами. Каждый держал посох-«дед» – жилище родовых чуров. Весь год они живут или перед избой, или в красном углу, и лишь в самые важные праздники года выходят на гору – на богов посмотреть, себя показать. Дальше теснились молодые женки в праздничных нарядах, пылавших всеми оттенками красного цвета – узорное браное тканье, вышивка, иные даже с полосками красного шелка, нашитыми на вершники и нагрудники.

Благожит приблизился к белому коню и придержал его, а Карислава помогла девушке сойти на землю. Вдвоем они подвели ее к идолам; поклонившись всем трем, девушка сняла венок и возложила его к подножию идола Мокоши.

– Благословите, боги, огонь зажигать, солнце чествовать, Даждьбога встречать! – Благожит поднял руки с посохом, обращаясь к небу.

Резной посох с бородатой головой – олицетворение всех хотимиричей, умерших, живущих и еще не рожденных. Все бывшие, нынешние и будущие души обитали в нем, их сила помогала князю и старейшинам творить обряд, их неслышный голос достигал слуха богов небесных. Стоя между двух нарядных женщин – девы и жены, Благожит и сам был похож на Даждьбога между двух богинь: в ярких красно-белых одеяниях, с травами и цветами. И казалось, сила неба зримо сходит в их поднятые ладони, чтобы потом рассыпаться оттуда по всей земле.

Народ поддержал его дружным криком – чтобы призыв долетел до небес. Далята глядел то на посох в руках князя, то на деву близ него. От ее светлых волос исходило сияние. Белейшую сорочку ее, видно, сама Мокошь на небе из облаков кроила, солнечным лучом шила, алой зарей вышивала. Не верилось, что эта солнечная дева может стать его женой. Но если так будет, то со временем он сам возьмет этот посох – знак преемственности власти и связи поколений. Невольно Далята спрашивал себя: а я смогу? И отвечал: смогу. Я – внук Дулеба, Даждьбожий правнук. Во мне та же кровь, что текла в жилах дедов – тех волотов, что противостояли сарматам и обрам, расселялись по рекам и речкам, выжигали лес, пахали пашни, трудились и плодились. Он из того же теста, что Хотимир и прочие пращуры, придет черед – и станет крепким звеном в длинной цепи поколений. Здесь, на священной горе чужого племени, он ощущал это даже яснее, чем дома. В дни домашних празднеств он был еще слишком юн и не знал, для чего ему сила. Теперь – знал. И чувствовал ее в себе – даже грудь распирало. А борода с годами сама вырастет…

Старики встали в круг у «Даждьбожьих ворот». Срединное бревно обмотали веревкой, за концы взялись молодые сильные мужчины.

Обаюн, державший пук лучины, с поклоном подал одну солнечной деве.

– Благословите, боги, огонь зажигать, Купалии освящать! – провозгласил Благожит. – Даждьбоже пресветлый, Огонь Сварожич, пожалуй к нам!

Пение смолкло, бубны стали слышнее. Мужики, по трое, взялись за два конца веревки и принялись по очереди дергать, вращая бревно. Народ кричал, будто здесь было состязание; рев толпы почти заглушал бубны. Стоячее бревно, вставленное острым концом в углубление лежачего, вращалось все быстрее. Потянуло гарью, появился дым. Эти признаки успеха взбодрили и работников, и зрителей; крик еще усилился.

Вот в углублении мелькнул первый огонек. Крик перешел в восторженный вопль и визг. Дева наклонилась, подсунула в углубление тонкие полоски бересты, огонек заблестел ярче, стал расти. Мужчины перестали дергать веревку, остановились, тяжело дыша и радостно улыбаясь. Обаюн придержал стоячее бревно, а дева опустила лучинку, будто уду, и поймала на ее острый кончик веселый маленький огонек. Ей подали берестяной витень, она зажгла его от лучины и подняла на вытянутой руке как могла выше. Худощавое лицо ее сияло торжеством, будто зажгла она самую первую зарю после сотворения мира.

Ликующий крик толпы летел к небесам. Светлые боги вновь сошли к людям, пламя их живительной силы горело в руках нарядной девы Зареницы.

Среди общего крика Далята жадно разглядывал ее, сам не понимая, что видит. Узкое лицо с острым подбородком, светлые брови, – на вид красавица была суховата. И в то же время блеск пышного наряда и священный огонь в руках делали ее прекрасной, как истинная богиня-Заря. Она была лишь сосудом, в который боги влили свою силу, лучиной – опорой небесного огня. И кто когда думал, будто горящая лучина недостаточно красива?

Перед девой положили наземь широкую крепкую доску; дева отважно ступила на нее, мужчины стали поднимать доску – выше, до груди, до головы… Дева стояла, вытаращив глаза от испуга, но в поднятой руке держала пытающий витень. Теперь и вся толпа в святилище, и сами боги видели – священный огонь горит над вершиной Хотимировой горы. Жив род Хотимиров, чтит дедов и славит богов!

Деву спустили обратно наземь, народ устремился к ней с витенями в руках. Она зажигала их один за другим, священный огонь растекался по площадке. Вот уже сотни огней горели со всех сторон. Зарю-Зареницу опять посадили на коня, Карислава взяла повод и во главе бурлящей толпы, над которой пылали сотни огней, повела всех к берегу Горины. Сидя в седле, дева несла пылающий витень и тем освящала землю везде, где ступали копыта ее белого коня.

* * *

Еще пока готовились добывать живой огонь, Яра поняла, зачем Толкун-Баба посадила на коня не ее, а Дорогочу. Заря-Зареница исполняет свои обязанности, ей не до того, чтобы глазеть по сторонам. Яре же ничто не мешало, скрываясь в стае других девок, разглядывать парней напротив. Даже если кто из них и встретит ее взгляд – что с того? Три десятка девок вокруг нее, в таких же венках, так же таращились на отроков, смеялись, с показным смущением отводили глаза, чтобы тут же снова метнуть любопытный, вызывающий взгляд. Те из них, что готовы решить свою судьбу, уже завтра утром не вернутся домой, а войдут в новый род. У Яры билось сердце от мысли: и она могла бы поступить так же, если бы не наказ Толкун-Бабы. И тогда уже завтра ее жизнь совершенно переменилась бы: не привычное Невидье, марушки, чернавки и Перунов камень стали бы ее окружением, а совсем чужие, незнакомые люди – муж, свекровь, золовки и девери, потом – дети… Все это возбуждало, волновало и влекло, как влечет и волнует молодость всякая крутая перемена жизни.

Яру никто не замечал: парни не сводили глаз с Дорогочи. И то сказать: ни разу за пятнадцать прожитых лет та не была еще так прекрасна. Яркий наряд, а главное, уверенность, что ею с восторгом любуется весь род человеческий, одевали ее солнечным сиянием. Яра же ничем не привлекала взоры, зато и сама могла без помехи разглядеть парней. Среди них находился ее будущий муж, но ей еще предстояло его угадать. Или выбрать…

«Так я смогу выбрать, какой мне понравится?» – спрашивала она у Толкун-Бабы и у Кариславы, сегодня утром, пока в роще собирались и готовились идти к «Даждьбожьим воротам».

«Боги выберут», – отвечали ей. Но хотя Яру семь лет обучали всем способам, какими сказывается воля богов, она не знала, в какой мере с этим связана ее собственная воля.

От волнения все внутри тряслось. Свободно с мальчиками-ровесниками она играла семь лет назад, а с тех пор даже ни разу не говорила ни с кем из них. В Невидье отрокам ходу не было, и сейчас Яра смотрела на них, как на людей иной породы – непонятной, но привлекательной. Они будили горячее живое любопытство – почти все, что она о них знала, было почерпнуто из сказаний о Волхе Змеевиче и ему подобных. Сам Волх Яре рисовался рослым воином величественного вида, а его дружина, хоть там все ровесники, должна быть на голову ниже и одинаковая с лица. Здесь же она не видела ничего похожего: никто ничем особенным не выделялся. Один отрок, худощавый, с длинным узким лицом, оказался выше других, но вид у него был скорее растерянный, чем победительный. Надо думать, это Унемыслов сын – Карислава так его и описала.

На витязя-волота больше всех походил Жировит – его легко было узнать по русому чубу на обритой голове. И одет он лучше всех, держится уверенно и гордо, весело поглядывает по сторонам, улыбается. Неужели он и есть тот Перун, которого все ждут?

Да как-то непохоже, с сомнением думала Яра. Перуна сразу узнаешь, как иначе?

Нынешней ночью она плохо спала – ей так и мерещился этот Перун. Снилось, будто идет она не по земле, а по голубым воздушным тропам, и не костер на лугу перед ней светится, а сам золотой солнечный дом. И навстречу ей мчался всадник на белом коне-облаке – сам сияющий, как золото, с волосами и бородой, будто пламя, с яростными молниями во взоре, румяный и горячий, как само солнце. Она шла ему навстречу, и с каждым шагом сильнее овладевало душой горячее, томящее и пьянящее чувство счастья. Всадник все ближе – его сияние закрыло уже полнеба, и пылающий взор Грома Гремучего не отрывался от Яры, наполнял ее восторгом и ужасом…

Здесь же она ничего похожего не видела. Шум, толкотня, незнакомые лица, с непривычки кажущиеся одинаковыми, сливающиеся в одно, как нити в полотне. Вдруг стало страшно: она не сумеет угадать Перуна, не управится, погубит всех! Даже сердце оборвалось.

Тем временем Дорогочу опять посадили на коня. Карислава взяла узду, готовясь его вести. Народ потянулся с площадки святилища. Первыми пошли те, кто стоял ближе к воротам вала; вот двинулись отроки-женихи. Вместе с другими девами Яра побрела в толпе за белым конем.

Впереди еще весь день и вся ночь, утешала она себя, глядя, сколько позволяли чужие головы и плечи, на спины и затылки отроков. Если боги захотят, то к утру она уже будет знать, кто из этих отроков – ее судьба и надежда рода Хотимирова.

И, словно притянутый жаром ее надежды, один из них вдруг обернулся.

* * *

В сумерках, когда молочно-белый, чуть золотистый месяц повис на темно-голубом своде, Яра отошла от играющих и села на опушке – перевести дух, пригладить мысли. После суеты и пестроты на лугу взор отдыхал на просторах неба – даже на вид оно казалось мягким, как шелк. Хотелось прижаться к нему щекой, лечь, раскинув руки…

Сера утка восплыла.

Ой, калина, ой, малина! —

долетало до нее с луга, где вращалось несколько кругов, каждый со своими баяльниками-заводилами. Круг составляли девушки какого-то родового гнезда, но своим парням с ними играть было нельзя, поэтому «послы» из числа самих дев ходили приглашать в игру парней из других весей. Своим приходилось ждать, пока их пригласят чужие девы. Ну а чтобы пригласили поскорее, надо было показать себя, и парни старались изо всех сил: плясали друг перед другом, ходили на руках, шутливо боролись, кувыркались, всячески выражая свою силу и ловкость.

Селезень возрадовался:

Они стали целоваться,

Прочи утки дивоваться.

Ой, калина, ой, малина! —

распевали в кругу, когда очередной «селезень» выбирал наконец, кому вручить уже чуть привядший за этот длинный день венок.

По всему лугу кипели те веселые игры, где выбирают невест и женихов. Сперва в шутку, примериваясь; однако за целый день игрищ кое-кто и впрямь присмотрит себе пару уже на весь век. Молодежь, привыкшая годами видеть только своих ближников, носилась ошалевшая, с горящими глазами, возбужденная новизной и любовным томлением, которое лишь теперь могло получить выход.

Самый большой круг собрался там, где сияла красной вздевалкой сама Заря-Зареница. Подругами ее были девушки из Хотимирля, а пригласили они отроков – женихов солнечной девы, которых им указали жены-марушки. Шесть из дочерей Толкун-Бабы, в белых одеждах и зеленых венках, с резными жезлами, мелькали на лугу, управляя ходом празднества. Яре было чудно, что она не с ними, а сидит в обычной девичьей сряде, будто сроду в Невидье не бывала. Поначалу она дико себя чувствовала, с открытым лицом среди множества неведомых людей. Хотелось шарахаться от них, но она держала себя в руках – уж ей не пристало вести себя как чащоба! Постепенно она свыклась с толчеей и даже повеселела. Приглядевшись, Яра начала различать и отроков – они уже не казались все на одно лицо, как горошины. Когда кто-то дарил ей венок, ее наполняло чувство избранности – совсем не той, в какой она прожила целых семь лет, а глупое девичье ликование: парень предпочел ее другим девкам, пусть бы только для того, чтобы поцеловать и провести вдоль круга. Чем чаще это повторялось, тем лучше она себе казалась. Теперь, к вечеру, глаза ее сияли, щеки пылали, а рот сам собой широко улыбался. Сидя под кустом и отмахиваясь от комаров, она следила за кругом, где в середине красовалась Дорогоча, и старалась среди белых сорочек высмотреть одну – которая ей глянулась больше других.

Кто-то вдруг сел на траву рядом с ней – Яра вспыхнула, сердце забилось часто-часто. Краем глаза она видела ту самую сорочку, которую высматривала, но старалась не подать виду.

– Устала? – спросил обладатель сорочки.

– Нет, – она слегка повернула голову. Какая же девка сознается в усталости – за хворую и немощную сочтут. – Так просто… посидеть хочу.

– Я с тобой посижу, – парень тоже повернул к ней голову, взгляд невольно скользнул с ее лица на бурно дышащую грудь. – Можно?

– Здесь трава не моя, не купленная.

Все шло как нельзя лучше. Даляте хватало опыта это понять, вот только девка была не та.

Весь день Далята ждал, пока от него потребуют совершить что-нибудь этакое. Лучше всего – взять Жировита и зашвырнуть в реку. Но ничего такого ему не предлагали – ходи по кругу, принимай веночки, кланяйся и улыбайся. А затевать ссору и драку на игрищах у реки – это даже не чащобой надо быть, а каким-то шишком подкоряжным. Так осрамить род деревский он не мог и томился, ожидая, к чему же все эти игры ведут. Не просто же поплясать на лужку Благожит созывал отроков из всех колен Дулебовых!

– Красивая на тебе сорочка, – дева скосила глаза на его рукав. – Ты рода бужанского?

– Нет, – Далята сперва удивился. – Дерева мы.

– А может, матушка твоя из бужан? Я по узору вижу, – пояснила дева в ответ на его недоумевающий взгляд.

Глядя на нее, Далята не сразу сообразил, что ответить. Эту деву он приметил в толпе еще по пути на луг от святилища. Не так чтобы очень красивая – с княжной на белом коне не сравнить, – но что-то в ней такое было, что заменяло красоту и делало созерцание ее очень приятным занятием. А если приглядеться, так и чего надо лучше, чем эти большие глаза под темными бровями, яркий румянец, широкая белозубая улыбка… Даже широкий короткий нос уже кажется милым, как будто сам по себе тоже улыбается. Хочется взять ее за руку, прижаться губами к теплой щеке… Пялясь на нее, Далята не раз забывал про княжну, которую без устали обхаживал Жировит.

– Матушка моя… тоже деревского рода, – наконец он опомнился. – А сорочку… в Плеснеске одна… в святилище их, на Божьей горе, мудрая дева одна поднесла нам на счастье… чтобы, значит, долю свою сыскать…

Неловко было говорить об этом: еще подумает, что он явился свататься к одной девке, одетый в любовный подарок от другой! Что бы там ни говорил Берест, как бы ни отнекивался, товарищи знали, как у него обстоят дела. Но не рассказывать же, что он, Далята, своей хорошей рубашки не имеет – а тоже, княжеской дочери в пару мостится!

– Истинно мудрая была дева, – обронила румяная. – Сильной долей наделила. Ты ведь знаешь: не видать удачи тому удальцу, кого мудрая жена не благословила. И в сватовстве удачи не будет, коли мать сыну чашу на счастье не поднесет.

Далята отвернулся. Мать ему ничего такого не подносила, и из дому он ушел, порвав с уцелевшими родными.

И не дурак ли он, что желает отличий в чужой земле, не имея прочного корня в своей?

Но разве он виноват? Далята стиснул зубы и сердито выдохнул. Он ли виноват, что отец пал в сражении с русами (чтоб Марена в ступе прокатила Свенельдича-младшего!), а Семята, старший брат и новый глава рода, предпочел покориться русам и принести клятвы покорности? Дань обещал давать, по две куницы с дыма, чтоб его… Обычай требовал от младшего брата подчиниться и принять волю рода. Далята не смог.

Мать не проклинала его, но и не благословляла. И сейчас Далята ясно увидел, как глупы были их надежды. Русы подрубили корень деревского рода, и они, две сотни отломанных веток, нового дерева из себя не вырастят. Завянут да и сгниют – вот и вся счастье-доля.

Румяная водила пальцами по своему венку на коленях, будто никогда такого дива не видела.

– Это что за цветочки? – Далята показал на венок. – Желтенькие?

– «Лютая трава». А еще ее зовут Перунов цвет. Она раны заживляет, боль утишает, от нарывов, опухолей помогает, бородавки выводит, чесотку прогоняет. И еще…

Дева начала привычно, как будто много раз об этом рассказывала, потом замолчала.

– Только им знающие люди лечить должны, – добавила потом. – И собирать тоже. Неумеючи отравиться можно.

– Ты про всякую травку столько знаешь?

– Про всякую.

Далята еще помолчал.

– Не благословляла меня мать, – признался он. – Я и не простился с нею толком – не до того было.

– Как же так? – румяная удивленно подняла брови.

– Она дома осталась, с Семятой – это старший наш брат, и с Гречином – это самый младший, он еще отроча…

– Почему же Гречин? Что за имя такое? У вас есть греки в роду?

Она даже засмеялась: вот нелепость сама же выдумала! Чаще у людей медведь в прадедах бывает или вила в прабабках, чем гречин или хазарин.

– Это прозвище. Десять лет назад мой отец в греки войной ходил, а как вернулся – дитя народилось, вот его и прозвали так.

– В греки войной? – румяная наморщила широкий, однако низкий лоб. – А, так ты – деревского воеводы сын?

– Да, Величар был мой отец, последний воевода деревский. Я с ним был, когда его убили… – тихо добавил Далята.

Так дико было вспоминать ту зимнюю ночь и кровь на снегу, когда сейчас перед глазами Даляты по зеленому лугу плавали «серые утицы» – красные девицы, задорно и плавно взмахивали в пляске белыми рукавами, а со всех сторон звучали рожки, смыки, бубны.

Ты поляночка, поляночка моя,

Да и где ты, поляночка, погуливала,

Да и где ты, поляночка, разгуливала? —

доносилось до них.

– А кто его убил? – румяная теперь сидела, полностью развернувшись к Даляте. Серо-голубые глаза ее стали тревожными.

– Русы… Свенельдич-младший.

– А кто это? Как это было?

– Когда Ольга под Искоростень пришла со всей ратью.

– А кто это?

Далята опешил. Она ничего не знала! Даже не слышала о том, что было главной бедой, борьбой и смыслом его жизни в последний год. Не ведала, кто такая Ольга, Ингорева вдова.

– Ольга – это княгиня киевская, мать Святослава. Про Святослава ты хоть знаешь? Он ведь княжича вашего убил, Благожитова сына. Про это ты хоть слыхала?

– Да, – дева отвела глаза. – Про это… слыхала.

– Где же ты была, когда сюда русы приходили? Они же до Хотимирля вашего всего с два поприща не дошли!

– Я в Не… в лесу была.

– Вас прятали там?

– Нет, я там живу. Расскажи о русах. Что это за народ? Зачем они ходят всех воевать – вас, нас?

– Порода такая. Хотят весь белый свет подчинить и со всех родов дань брать.

– Как обры?

– Навроде того.

Но Далята не мог молчать, имея возможность поведать о своих схватках с племенем, не менее опасным и грозным, чем обры из дедовских преданий. Он начал рассказывать с прошлого лета – когда умер воевода Свенельд и князь Володислав отказался платить Киеву дань… ну, и началось.

Дева слушала, внимательно глядя на него и позабыв обо всем вокруг. Потом подняла глаза и новым взглядом окинула веселый луг. Будто уже видела, как эти отроки встают в ратный строй, а этих дев и жен молодых чужаки уводят, чтобы продать за море Греческое…

– Что-то не о том у нас беседа завязалась, – опомнился Далята. – Люди веселятся, а я тебе про разорища толкую. Пойдем-ка, – он встал и за руку поднял с травы румяную. – А то все гулянье провороним. Венок свой не забудь.

* * *

Наконец настал час, когда Далята смог побороться за свое счастье – уже не плясками, а делом. Имея за плечами не одно купальское игрище близ Ужа, он знал: вечером, ночью или утром на заре, но дойдет и до этого.

Самый длинный день в году кончался: было еще светло, но белый месяц уже выплыл на сине-голубой свод, намекая, что ночь все-таки придет и уже стоит на пороге неба. За время игрищ парни пригляделись и к девкам, и к их венкам, так что уже знали – где чей. У Зареницы тоже был венок – не такой пышный, как тот, в каком она приехала из лесу, но тоже красивый, пестреющий множеством каких-то цветочков – синих, алых, желтых, Далята не очень в них разбирался. Это девки про каждую травку целое сказание знают, и непременно в нем кто-нибудь кого-нибудь похищает из любви…

Солнечная дева привела свою дружину к реке, встала на песке отмели.

Собиралися девки во кружок, —

запела она, а все прочие, выстроившись в ряд позади нее, подхватили:

Расходились во лесок,

Ой ладо, лели-лели!

Садились на лужок,

Где муравенка и цветок,

Сорывали с цветов цветочки,

Надевали на головы веночки.

Они думали-гадали,

С кем гнездушки завивать будем?

С кем теплые заводить будем?

И озирались, будто украдкой, глазами подзадоривая парней не робеть и не теряться.

Многие уж верно делали это не зря. Весь вечер Жировит оттирал от Зареницы прочих женихов, да тем и не было большого толку спорить: Зареница сама во всех играх выбирала Жировита. С него она не сводила глаз, ему прельстительно улыбалась, склоняя голову со светлой косой к худощавому плечу под ярко-красной вздевалкой. По другим отрокам ее светло-голубые глаза скользили равнодушно, надменно: кроме княжьего брата, никто ей не в версту. Коловей, Мышица, другие товарищи, подходя посмотреть, как тут дела, подбадривали Даляту знаками – но что толку в твоей бодрости, когда на тебя даже не глядят?

Направляясь со всеми к реке, Далята еще раз подумал: не так уж горделиво Жировит будет выглядеть, если все же взять его и метнуть в воду. Может, тогда Зареница не будет таращить свои холодные глаза на него одного, а в удивлении откроет рот. Лишь бы случай выпал…

Та румяная, которой Далята рассказывал про войну, тоже обернулась и взглянула на него. Он подмигнул ей в ответ: девка ему нравилась. Она хорошая, добрая. И собой даже попригляднее, чем княжья дочь, порумянее лицом и покруглее в нужных местах. Главное, что веселая. Нынче нигде грустных нет, но в румяной было что-то особенное: какой-то светлый внутренний огонь, так что при одном взгляде на нее делалось тепло. Повезет тому, за кого она выйдет – одним своим присутствием она осветит и согреет всякий дом.

Но себя Далята в этом счастливце не видел. У него нет ни рода, ни печи, ни дома, куда ее вести. Взять за себя он сейчас может только Благожитову дочь, за которой в приданое княжеский посох дают.

А как ее звать, румяную? Даже не спросил…

Пришлось девкам за Дунай плыти, —

снова запела Зареница и двинулась прямо в воду.

Ой лели, дид-ладо! —

подхватили остальные, чередой втягиваясь в реку вслед за ней. И правда, будто утки.

Все девочки переплыли,

Ой лели, дид-ладо!

А я молода, утонула!

Ой лели, дид-ладо!

Возле камня, торчащего из воды, Зареница сняла с головы венок и пустила его плыть.

Все девочки переплыли… —

начала другая, встав на ее место, и тоже пустила венок по реке.

Одна за другой девы заходили в воду по колено и, встав у камня, пускали венки по воде. Отроки, толпясь на песке, уже не слушали – каждый следил глазами за венком Зареницы, который уплывал первым и был уже дальше всех. Заходить в воду раньше времени было нельзя, и оставалось только изо всех сил напрягать зрение, чтобы не упустить самый главный венок из виду, не потерять среди других, уследить, не тонет ли он, не относит ли его к берегу, на песок, в камыши, под иву…

Все девочки переплыли,

Ой лели, дид-ладо!

Как долго поют! Далята беспокойно переминался с ноги на ногу. Как же их много, этих девок! Пока последняя пустит венок, тот первый уже до Припяти доплывет! До Днепра – ищи потом!

А я молода, утонула!

Ой лели, дид-ладо!

Ни одна из них тонуть не собиралась: таким образом девки намекали, что готовы «умереть», чтобы тут же выскочить из светлых вод уже мужней женой, держась за руку своего суженого-спасителя.

Кто-то махал руками на верху берега; Далята поднял глаза. Мышица делал ему какие-то знаки. Над водой толпился народ: все хотели посмотреть, кому достанется какой венок. Мышица явно призывал скорее подойти к нему. Вроде бы стоять на месте от них не требуется, нельзя только заходить в воду, пока все венки не отпущены. Под удивленными взглядами Далята выбрался из толпы женихов и поднялся к Мышице.

– Вон! – тот развернул его по течению. – Иди!

И даже ладонью хлопнул между лопаток. Глянув, куда показывал приятель, Далята увидел Береста. Тот брел вдоль реки, не сводя глаз с воды.

Да они ж пытаются ему помочь, сообразил Далята. И бегом бросился догонять Береста. «Ой лели, дид-ладо!» – летело в спину, подгоняло. Вот-вот оно прозвучит в последний раз, и пойдет отсчет мгновений, которые решат всю их будущую участь. Его самого, Коловея и Береста, рода дреговичей и древлян.

Обернувшись на шум шагов, Берест быстро показал на воду.

– Второй! – успел он крикнуть.

Вслед затем Далята умудрился каким-то непостижимым образом увидеть то, что творилось в двух разных направлениях. Выхватил взглядом стайку венков на воде – один вырвался вперед, другие догоняли его, будто утки – селезня, – и одновременно услышал красноречивый шум за спиной. Обернулся и как раз успел увидеть, как Берест вламывает в челюсть какому-то шустрому волынцу. Товарищи Жировита неслись всей толпой: то ли сами догадались, то ли увидели хитрость древлян.

Ой лели, дид-ладо!

И тишина, только возбужденный шум толпы.

– Все, давай! – заревел с отмели Коловей.

Отпихнув волынцев, Далята бросился к берегу и скользнул вниз. Песчаный откос был невысоким, внизу река глубиной по бедра. Рухнув в воду, Далята окунулся с головой, но что за важность – зато оказался прямо перед плывущими венками. Увидел тот, на который ему показал Берест – его отличало множество алой полевой гвоздики, цвета зари.

И одновременно прямо из воды, будто бес водяной, между Далятой и венком выскочил весь мокрый Жировит. Недолго думая Далята притопил его еще раз и устремился к венку. Здесь было глубже, по пояс. Наверху орали десятки голосов: древляне и волынцы прекратили бессмысленную потасовку и лишь следили за своими, – но за плеском соперники их не слышали.

Мощная рука схватила Даляту сзади за плечо и рванула назад, опрокидывая в воду. Когда он встал, отплевываясь и протирая глаза, мокрая спина была уже на три-четыре шага впереди. Вода бурлила, венки плясали, кружились, какие-то попадались под руки, но оба соперника их отшвыривали – не тот.

Впереди тоже слышались крики – другие парни пустились наперегонки по воде от камня, откуда венки были пущены, и уже достигли этого места. Но теперь никто не был уверен, который венок – тот самый.

На глазах у Даляты Жировит поймал какой-то – вроде бы тот, с полевой гвоздикой. Далята схватил венок и рванул на себя; одной рукой Жировит попытался его отпихнуть, но Далята вцепился в него, в ярости готовый хоть утопить противника, но не выпустить добычу. Они боролись, то падая, то поднимаясь; однажды на них бросился еще кто-то, но Жировит отшвырнул непрошеного соперника в реку, Далята даже не успел заметить, кто это был такой. Они то пятились к берегу, то вдруг попали на глубину и опять окунулись с головой, потеряв дно из-под ног. Так и совсем утонуть можно, водяному в зятья пойти… Далята ничего не видел, не соображал, лишь стремился вновь ощутить пальцами мокрые шероховатые стебли и отпихнуть подальше вражье тело в мокрой тканине…

Вынырнув из ямы, Жировит замотал головой: мокрый чуб неудачно упал на глаза и ослепил. Далята получше ухватил за травяной жгут и рванул на себя. И упал в воду спиной вперед, однако добыча осталась в кулаке. Довольный, он метнулся к берегу, но почувствовал, что венок какой-то уж очень легкий. Взглянул – и заорал от негодования: в руке его была зажата лишь половина венка. Совершенно измочаленный в пылу их борьбы, тот не выдержал и разорвался.

Едва дыша, чуть ли не на четвереньках, двое выползли на берег. Насквозь мокрая одежда казалась тяжелой, как железная, мокрые волосы облепили лицо. Оба кашляли, наглотавшись воды, но друг на друга уже могли только бросать яростные взгляды – выдохлись так, что не осталось сил встать на ноги без помощи друзей.

Посидели на траве: их хлопали по мокрым плечам и спинам, восхищенно кричали, хохотали. Отдышавшись, отжали воду из рубах и портов, побрели назад, к отмели у камня. Там ждали все девушки, охрипшие от смеха и воплей; стояла Карислава и с ней рядом старуха в белом навершнике, в черной плахте. Вместо посоха она держала темный, много потрудившийся пест из дуба.

– Вот, мать, – прохрипел Жировит, дико озираясь на Даляту, и протянул Кариславе обрывок венка.

Зареница, стоявшая чуть позади княгини, насмешливо фыркнула.

– Посторонись, удалой! – буркнул Далята и, обойдя его, тоже протянул свою половину венка.

Он замешкался только потому, что с сожалением оглядывал свою сорочку: мокрая, вывалянная в тине, песке и траве, она уже не выглядела такой уж «счастливой».

– И у меня тоже! – тяжело дыша, за ними пролез какой-то местный парень и тоже протянул Кариславе несколько стеблей и мятый желтый цветочек. – Тоже из того! – Он ткнул на обрывки в руках Жировита и Даляты.

«Лютая трава» – узнал желтый цветочек Далята.

Девки вокруг хохотали. Далята стоял, весь мокрый, облепленный грязной одеждой, с прилипшими ко лбу волосами – не человек, отецкий сын, а шишок подкоряжный. Не стыдился, не гордился – ему уже было все равно.

Карислава взяла все три обрывка, смеясь, попыталась сложить их вместе. Три пучка мокрых, помятых, оборванных стеблей уже совсем не походили на венок первой невесты рода Хотимирова. «Как у коровы из зубов вырвали», – подумал Далята.

– Что же ты решишь, мати? – давясь от смеха, спросила та румяная; она стояла возле Зареницы и выглядела очень довольной.

Далята даже обиделся: вроде обращалась с ним по-дружески, а теперь смеется, когда он стоит перед ней дурак дураком.

– Не срастается цветок с цветком, не слепляется листок с листом! – Карислава повертела перед собой обрывки венка да и зашвырнула их обратно в воду. – Никому, видно, боги доли не судили. Знать, не вызрела судьба. Не сумели вы, отроки, птицу-долю свою поймать. Неудалые вы пока, неразумные!

Но, произнося это поношение, она смеялась, и оттого в суровый приговор ее не верилось.

– Так как же будет-то? – воскликнул Коловей, хмуря брови.

– Не пойдет так – чтобы никому! – Людомир тоже шагнул к ней, положив руки на пояс. – Деву-то не разорвать – решать надо.

– А вы и решили, – Карислава перестала смеяться и строго оглядела мужчин и парней. – Не признали вы, отроки, судьбу свою. Улетела ваша лебедь за густые леса, за быстрые реки!

Она умолкла. Жировит, а вслед за ним Далята в растерянности огляделся.

Зареница в своей алой сряде стояла на прежнем месте, сморщив губы полуобиженно-полунасмешливо, и разглаживала кончик долгой светлой косы. А той румяной, что совсем недавно хохотала, пылая щеками и блестя глазами в непонятном ликовании, возле нее не было. Только следочки легких, узких девичьих ножек отпечатались на мокром песке и уводили в воду…

* * *

Уже совсем стемнело: наверху был виден светлый месяц, а позади, на кромке берега, высокий огонь костра. Костер из жердей – в два человеческих роста – зажгли уже после погони за венками, когда все отсмеялись и вновь сошлись на луг. Теперь он, подожженный витенем из святилища, вовсю пылал, пламя достигало неба и озаряло облака, и на реку падали отблески – будто пламенный мост до другого берега. Весь народ был там, вокруг исполинского костра шла пляска. Долетал рев рожков, гулкое гудение бубнов. От этих звуков каждая жилочка возбужденно дрожала, будто плясала сама по себе. К небу летели лихие выкрики, свист, топот, плескание в ладони.

Яра брела по воде, глядя на огонь, но остановилась там, где ее никто не мог увидеть. В руке у нее был горшок из-под вареного меда – утащила с луговины, где каждый род еще среди дня расстелил скатерти и угощал своих и чужих.

Вот она остановилась, глубоко вздохнула. От возбуждения она ощущала себя прозрачной и легкой – душа ее свободно сливалась с водой, с воздухом, с глубоким синим небом.

Наклонившись, Яра положила на воду свой венок – она выловила его за излучиной, пока озадаченные женихи пытались понять, кто победил в состязании и есть ли такой. Придерживая его одной рукой, чтобы не уплыл раньше времени, Яра черпнула воды из травяного кольца.

– Далемир, Величаров сын, полезай в горшок! – приказала она. Потом черпнула еще раз и повторила: – Далемир, Величаров сын, полезай в горшок!

Потом в третий раз. Она сделала свой выбор. Пусть отрок деревский был не самым видным из всех и венок ее упустил, сражаясь с волынянином за венок Дорогочи, Яра уже не сомневалась – если есть здесь ее судьба, то это он. Вид у него был скорее дерзкий, чем ласковый, но чем-то родным на нее веяло от его загорелого лица с бойкими глазами. Хотелось слушать его, и каждое слово его казалось умным, а каждый поступок – верным. И где же еще искать Перуна, как не в нем – в свои годы он уже не раз сражался с русами. Он был среди тех, кто взял голову Святослава киевского и тем отомстил за смерть ее брата, Будима. Чем отплатить за такую услугу? Только красной девицей.

Худо было то, что он пришел за ней без материнского благословения. Но даже здесь Яра могла помочь – не зря же Толкун-Баба обучала ее целых семь лет!

Горшок – образ женского чрева. Душу Даляты, как и любого, в эту ночь можно было уловить через воду, освященную купальским небесным огнем. Позвав ее по имени, выловив через венок, Яра получала ее в руки и могла считать нити их судеб связанными. Оставалось только поделиться долей. И как это сделать, она тоже знала.

И пусть Дорогоча забирает себе волынского княжича, раз уж он ей так глянулся.

Княжий сын, воеводский сын… да хоть коровий. Это было не важно. Яра стояла в воде, держа горшок и глядя, как медленно уплывает вдаль ее венок, более ей не нужный, никем не выловленный. Ей хотелось обхватить себя руками, чтобы душа не вырвалась из тела совсем, не растеклась, не смешалась с водой и небом, так что потом и сама Толкун-Баба не соберет заново. Она чувствовала себя огромной, как река, как сама мать-вода, сколько ее есть на свете.

Воля ее творила судьбу. Капли срывались с мокрого дна горшка и вновь падали в бесконечную темную воду.

Потом сверху тоже закапало – начинался дождь.

* * *

Зажгли костер, и гулянка разгорелась все жарче. Молодежь уже повыдохлась, многие разбрелись парами по роще, зато отцы и матери семейств, нагрузившись пивом и вареным медом, пошли плясать. Мать-земля каждый год заново проходит круг от невесты до матери и старухи, и в праздники ее молодости каждый может вновь ощутить себя молодым.

Карислава плясать была ловка и горазда, и толпа стояла тесным кругом, хлопая и подпевая рожкам. Многие выходили поплясать с ней, но принуждены были, выдохшись, уступить место следующему. Княгиня же находилась в самом расцвете сил – румяная, резвая, она не знала устали.

Но наконец и она удалилась из круга, освещенного костром, и села на траву – отдохнуть и освежиться. Ей поднесли воды в кринке, и она стала пить, глубоко дыша и еще посмеиваясь от возбуждения. Потом встала. После ловли венков Яра ни разу не попалась на глаза, и Карислава беспокоилась. Она так и не исхитрилась спросить, нравится ли той кто-нибудь из женихов: она избегала оказываться рядом с сестреницей, опасаясь, что их явное сходство выдаст тайну. Но теперь темнота позволяла побеседовать тайком. Беда вся была в том, что сама Яра уже куда-то затаилась. И дайте божечки, чтобы одна…

Карислава прошлась вдоль опушки, присматриваясь, кто где и чем занят. После борьбы в воде отроки подрастеряли пыл и разбрелись. Жировит, стянув и разложив на траве мокрую рубаху, сидел близ кустов в окружении своих товарищей; Людомир устроился рядом, что-то горячо толкуя младшему брату. То, что хотя бы эти двое оставались у людей на виду, отчасти успокоило Кариславу. Но еще больше ее успокоила бы встреча с Ярой.

У реки звучал девичий смех – наверное, полезли купаться. Карислава направилась в ту сторону. На отмели и в воде возле нее виднелись белые пятна, но разобрать, есть ли там Яра, в темноте не удавалось.

– Княгиня! – вдруг окликнул знакомый хрипловатый голос с берега.

Карислава обернулась. У начала тропы на отмель стоял Людомир – с прижатой к груди кринкой, за ним шли двое отроков, а двое сидели в лодке на краю длинной отмели.

– Пойдем прокатимся! – Людомир призывно махнул рукой. – Устал от визгу бабьего, аж в ушах звенит.

«От меда вареного у тебя в ушах звенит», – мысленно ответила Карислава. Даже в густых сумерках была заметна проступившая на лбу Людомира его знаменитая шишка – а значит, угостился он уже щедро.

Она заколебалась: чем развлекаться, хотелось бы сперва отыскать Яру.

– Пойдем! – Волынский князь сделал два шага к ней. – На реке хорошо, прохладно… Потолковать с тобой хочу.

Это Карислава заметила: после ловли венков Людомир не раз оказывался рядом, пристально поглядывая на нее и выбирая случай для беседы. Ну что ж – у них есть о чем поговорить.

Она спустилась на песок и при помощи отрока забралась в лодку. Людомир с кринкой вошел за ней, отроки разобрали весла, один оттолкнулся от берега и ловко заскочил на нос.

Карислава села на корме. Месяц светил ярко, разливая по поверхности воды серебряное сияние, и казалось, что лодка идет по молочной реке. Плыли вниз по Горине, и Карислава, обернувшись, смотрела, как удаляется пламя костра на высоком берегу. С воды и впрямь было очень красиво. И так легко было думать, что сам светлый месяц везет ее по иной реке – в мирах занебесных…

Людомир пробрался к корме и сел напротив, лицом к ней. Большая лодка была предназначена для четырех пар гребцов, но без особой спешки идти вниз по течению хватало и двух.

– Заморочили вы нас, да? – заговорил он, поставив кринку на скамью рядом и придерживая рукой. – Не та была дева, которая на коне? Не наша невеста?

– Вашей невесты пока у нас нет, – спокойно ответила Карислава. – Одни боги весть, чья она.

– Так не пойдет. Я с Благожитом толковал, да он что дуб, заладил: воля чуров да воля чуров! Дурной у тебя муж какой-то, тьфу на него! – Людомир начал горячиться. – Мы что к вам – игрища играть приехали? Круги водить? Будто мне дома с ляхами забот мало! Етон этот, бесеняка старая, помирать никак не хочет, да еще Плеснеск отдать Святославу навострился! Вон сколько мне дела, а я тут с вами веночки плети! Я вам не отрок!

– Да разве кто тебя заставляет веночки плести? – мягко, как дитяте, сказала Карислава. – Наша дева молодая, мы ее за отрока отдаем. Не за мужа зрелого.

«Хватит того, что я сама вышла за вдовца вдвое меня старше», – подумала она. Не приходило в голову осуждать волю судьбы и рода, давшего ей такого мужа. Но для падчерицы Карислава, пользуясь полученной властью, хотела стать доброй Долей.

– Я, брат мой, обое рябое! – с досадой ответил Людомир. – Привез я вам отрока, лучше не сыскать! Чего кобылу за хвост тянуть? Отдали бы девку, да и готово дело!

– Брат у тебя удалец всем на зависть, так пусть и покажет себя…

– Так показал уже! – Людомир грохнул кулаком по скамье, так что лодка закачалась. – Сцепился с бесом этим деревским, чуть не утонул… а вы девку подменили! Это не по чести! И мы не такие люди, чтобы с нами шутки шутить!

– На то и игрища, чтобы шутки шутить! – улыбнулась Карислава, стараясь его успокоить.

– Да времечко не то! – Людомир подался к ней. – Я Благожиту толкую: пока вы здесь круги водите, русы мечи и копья вострят! Хотите дожидаться, чтобы вас, как древлян, вразор разорили? Нынче не дедовы веки! Русь все силы в один кулак собирает, а мы тут веночки вьем! Чтобы волю дедовскую, честь Дулебову отстоять, и нам нужно в один кулак собраться! Не абы какой отрок Благожиту должен зятем стать, а мой брат!

– Благожит не хочет, чтобы земля наша под твою руку пошла! – прямо и строго ответила Карислава; ясно было, что отшутиться не выйдет и Людомир настроен сурово. – Хотимировы внуки сколько колен жили вольно, заповедали и нам вольно жить. И ни у русов, ни у волынян мы возле стремени ходить не станем.

– Да ты-то хоть пойми! – закричал в досаде Людомир. – Мы с вами будем как братья! Как сыны Дулебовы! А русы вас в челядь заберут, тебя с дочерью в греки продадут! Вот к чему ваша вольность приведет! Не выстоите вы против них в одиночку!

– Выстояли же! Они уже приходил к нам, да и убрались без чести!

– То Святослав был, мальчишка, отрок неразумный! Волчонок! Волчонка убили, да за ним вся стая явится! В Деревах не то ли было? И коли до зимы не объявим, что мы, волыняне, и вы, дреговичи, отныне род единый, то на одной веревке нас в Царьград продавать поведут! Ну, у меня-то так легко не взять, а вот вы весны не увидите! К весне и у вас тут будет разорище, как в Деревах!

– Мало ли ворогов нам грозило! – Карислава старалась отвечать бодрее, но изображенное Людомиром будущее очень ее смущало.

– Русы киевские с греков дань взяли, Етона подчинили, смолян примучили, древлян разорили. Это только за последние лет десять или меньше. А то были роды могучие, не вам, дрягве болотной, чета! Посильнее вас, а тоже склонились.

– Да ты оскорблять нас сюда явился! – Карислава гневно выпрямилась на скамье.

– Поймите вы с Благожитом: не до преданий нынче, спасать надо себя! Я вот что надумал! – Людомир положил руку на кринку и выпрямился. – Не отдадите нам деву – я Благожита на поле позову.

– Что? – Карислава вцепилась в край скамьи и подалась к нему. – На поле?

– Да. Обычай есть такой. Позову его бороться: кто одолеет, тому и жизнь, и чадь с домочадцами, и вся земля. Он одолеет – будет князем дреговичским и волынским. Я одолею… – Людомир сделал знак, будто пытался привлечь Кариславу к себе.

Она отпрянула. Но очень хорошо его поняла: случись такой поединок и победи Людомир, она окажется уже его женой!

Мысль эта Кариславу взволновала, встревожила, но как-то и взбудоражила.

– Так и скажу ему! – продолжал Людомир. – Тихунко, правь к берегу! – окликнул он отрока, и лодка повернула к темнеющим зарослям.

Они уплыли уже настолько далеко, что от костра на лугу не видно было даже отблесков. Все жители волости собрались туда, и здесь берег был черен и тих. Только кусты рисовались в синем воздухе. Выскочив на берег, Людомир удалился за ивы. Карислава тоже вышла из лодки и села на толстый лежачий ствол: эта беседа напугала ее, и на земле было как-то надежнее.

Людомир вернулся и сел на песок возле нее.

– Я все решил! – продолжал он. – Не отдадите девку добром – все ваше возьму: и девку, и тебя саму! – Он положил руку на колени Кариславе, покрытые плахтой, но она сбросила его ладонь.

– Торопишься! Не одолел пока!

– Слушай! – Людомир сел на ствол рядом с ней и обнял ее за плечи. – Тебе самой-то не тошно за таким плесняком жить?

– Не смей так говорить! – Карислава попыталась оттолкнуть его. – Ты – гость, а на хозяина хулу возводишь! Хоть бы богов постыдился в такой-то день! – Она показала в темные небеса.

Но, похоже, боги уже вниз не глядели: месяц скрылся за облаком, ветер был насыщен влагой.

– День нынче самый лучший! Я уж и то подумал: что мы за девкой гоняемся, бес знает, какая она там окажется! Лучше я сам тебя возьму. За дочерью, за женой ли – так и так Благожитово наследство мое будет.

– Ишь ты чего надумал! – Карислава даже засмеялась, пораженная дерзостью этого замысла.

– Пойдем-ка со мной! – Людомир встал и поднял ее, держа за обе руки. – Пусть Благожит, коли хочет жену назад получить, на дочь ее выменяет. А коли ты возвращаться не захочешь, пусть на долю пеняет. Ты баба молодая, резвая, горячая! Как раз по мне!

Он подтолкнул ее к лодке. И возмущенная Карислава сообразила: она здесь одна с ним и четырьмя его отроками, до луга, мужа и прочих Хотимировичей не докричишься, хоть охрипни. Никто их здесь не видит, не слышит, а и услышит – решит, водяные да вилы играют, людей манят на гибель.

– Ты мне сразу по нраву пришлась, – Людомир обнял ее и прижал к себе. От него веяло жаром, рубаха на груди и плечах была влажной от пота, дыхание пахло хмельным медом. – Сразу как увидел… думаю, ну, куда этому плесняку такая жена… Пойдем со мной. Княгиней волынской тебя сделаю.

– Пусти меня! – одолевая волнение, Карислава пыталась вырваться из его горячих рук. – Опомнись! У тебя есть княгиня!

– Я в доме хозяин – какую захочу, та и будет!

– Дети у меня! Трое! Куда я от них…

– Детей мы еще народим! И будут всеми землями Дулебовыми владеть!

– Да как ты можешь так богов оскорбить – в такой день, у хозяина доброго, почти свата, жену увезти! – стыдила его Карислава, упираясь и не давая увлечь себя к лодке.

Но ей приходилось убеждать и себя. Род определил ее судьбу, и ей оставалось лишь повиноваться, но в словах Людомира содержалось много правды. Противостоять беде будет много легче, если волыняне и хотимиричи соберут силы воедино, как это сделали северные и южные русы. А Благожит, лелея дедовы заветы и уповая на помощь чуров, погубит и себя, и детей, и всех потомков. Все потому, что робок и умом, и сердцем. Как деды велели, так и живет. А времена меняются, и уже отвага нужна: и на поле ратном, и в том, чтобы начать решать самому.

Людомир этой отваги имел в избытке. Его наполняла темная, диковатая, стихийная сила – он был как бык с налитыми кровью глазами. И живая женская стихия в крови Кариславы отзывалась этой силе. Ее тянуло к нему, и желание подсказывало: соглашайся, вы не только сами станете едины, но сольете и земли, чтобы два рода стали одним – вдвое сильнейшим…

И стоило ей лишь допустить в мыслях, что скажет «да», как сам Сыр-Матер-Дуб словно перевернулся. Она будто умерла мгновенно и родилась заново: замелькали образы другой жизни, другой земли, семьи… Все это останется за спиной – Хотимирль, Благожит, Толкун-Баба…

Но род ей измены не простит. Бывает, что женка не одолеет искушения и бежит от постылого мужа к другому. Редко такое бегство удается: род затевает тяжбу с родом, во избежание бесчестья, и женка, если совсем не хочет возвращаться, отправляется в Невидье, пополняя число чернавок, отторгнутых родом людским. И неужели она, княгиня, отрада и гордость племени, разделит эту позорную участь?

Перед глазами встала Толкун-Баба – та, которую Карислава боялась в детстве и почитала в зрелом возрасте. Толкун-Баба проклянет ее за предательство и бесчестье. Истолчет в своей ступе… она умеет истолочь живого человека, так что он станет мертвым, убеги хоть за тридевять земель…

– Нет, пусти! – Уже было готовая покориться, Карислава рванулась из рук Людомира. – Не будет добра! Погубим мы и себя, и роды свои…

– Я никого не боюсь! – рявкнул Людомир и даже топнул, в точности как бык, вновь схватил ее за руки. – Пусть мне помешает кто! Пусть мне Благожит помешает и все деды-бабы его! Я как сказал, так и сделаю!

Дышащий жаром, он пылал от гнева и уже не слушал Кариславу: лишь уловив ее колебание, почти согласие, больше не сдерживался. Обхватив женщину, Людомир оторвал ее от земли, готовясь нести в лодку. Карислава закричала изо всех сил, молотя кулаками по его горячим, влажным от пота плечам.

И вдруг Людомир издал дикий вопль, пошатнулся и рухнул на песок. От лба голову пронзила резкая боль, будто туда вошло копье и пробило череп насквозь. Карислава, упавшая вместе с ним, кричала от ужаса и пыталась вырваться; он уже не держал ее, точнее, не замечал, что по-прежнему сжимает в судорожных объятиях какое-то существо. Ужасный крик его разнесся над рекой, камышами, ивами, будто здесь вдруг выскочило со дна невиданное чудовище.

Отроки выскочили из лодки и бросились к ним: им в первый миг показалось, будто женщина, сопротивляясь, ударила князя ножом или что-то вроде этого. В темноте было трудно разглядеть, что за неистовая возня происходит на песке и почему князь кричит не переставая. Карислава тоже кричала и барахталась, пытаясь выбраться из-под тяжелого тела. Ясно было одно: Людомир навлек на себя какую-то страшную беду, но какую?

Плат свалился с головы Кариславы и закрыл лицо; вслепую, наступая на длинный размотавшийся конец, она кое-как отползла-отковыляла в сторону и поднялась на ноги. Людомир бился на песке, беспорядочно размахивая руками, крик сменился мучительными стонами. Карислава отскочила, хотела было бежать, но опомнилась. Людомир ей больше не угрожал, напротив – нуждался в помощи. В него вцепился какой-то злой дух и невидимыми клыками грыз голову изнутри.

А ведь она пыталась ему сказать: остановись, опомнись, побойся богов! Почему он не послушал!

Отроки бестолково метались над господином, не зная, что делать.

– Дайте ему воды! – крикнула Карислава, лихорадочно пытаясь закрепить плат на голове, чтобы хоть держался.

Один метнулся назад в лодку, схватил кринку с медом, выплеснул, что там оставалось, дрожащими от ужаса руками зачерпнул воды, принес.

– Держите его! – распоряжалась Карислава. – Он же зашибется!

Хорошо, что кругом был песок: Людомир бился, ничего не видя, и мог расшибить голову о ствол или камень. Отроки, наконец одолев ужас, приступили к нему: двое уцепились за руки, двое сели на ноги, но видно было, что им нелегко и вчетвером удерживать своего могучего господина.

Карислава встала на колени и попыталась его напоить. Но едва она влила немного воды ему в рот, как Людомир захрипел и дернулся; отроки едва успели отскочить, как его стошнило – с такой силой и обильностью, будто из ведра с размаху плеснули.

– Повезем его назад! – воскликнула Карислава, когда рвота прекратилась. – Только Толкун-Баба…

Обмениваясь бессвязными восклицаниями, отроки сняли пояса и связали ими Людомира: иначе он, вздумай снова биться, опрокинул бы лодку и погубил всех. С трудом затащили его внутрь, взялись за весла. По пути Карислава думала, куда его везти. Проклятые русы сожгли Кокурину весь, теперь в ближайшей округе и пристанища близ берега нет.

– Назад, на луг, где игрища! – решила она. – Там люди, оттуда отвезут. А может, и Толкун-Баба не ушла еще…

Игрища уже затихали, лишь видны были издали летающие во тьме живые огни – витени в руках резвой молодежи. Одни гуляки наплясались до одури, другие напились до бесчувствия, и возле каждого куста белели рубахи спящих. С гребня берега доносилось протяжное девичье пение, у отмели раздавался приглушенный визг купающихся.

Карислава осталась с Людомиром в лодке на отмели, а отроков послала за помощью. Людомир уже не бился, но на оклики не отзывался и лишь стонал от боли. Первым прибежал Жировит с другими волынцами, потом Благожит. Вскоре толпу уже пришлось отгонять. В задних рядах рассказывали, будто на Людомира у реки напал водяной и откусил ему голову, оттого он так стонет. Дикий вопль водяного, когда тот выскочил из воды, иные слышали своими ушами.

Но Кариславе было не до того, чтобы развеивать слухи. Она велела найти волокушу с лошадью – одну из тех, какими на луг к костру доставили угощение и бочонки с пивом. Увидев в толпе Гораву, марушку, велела как можно скорее разыскать Толкун-Бабу.

Хорошо бы и Яру тоже, хотела она сказать, но не стала. Верила, что Яра не пропадет – девка совсем взрослая. А вот у князя волынского дела были плохи.

Вдруг заметив, что лицо у нее мокрое, Карислава в удивлении подняла голову. Оказывается, пока они плыли назад, начался дождь – пока не сильный, мелкий и редкий, но небо без единого светлого проблеска обещала поливать до рассвета.

Людомира вынесли из лодки, переложили в волокушу, накрыли какими-то вотолами и повезли в Хотимирль. Карислава шла рядом с лошадью, подавленная и напуганная случившимся больше, чем могла показать.

* * *

Времени было в обрез: Толкун-Баба велела Яре быть у начала тропы, когда зайдет месяц. А до того оставались считаные мгновения: натянуло облака, начинался дождь, и светлый месяц лишь проглядывал сквозь разрывы, будто девка, которая и хочет еще погулять, и боится вымокнуть.

Большой костер догорал, лежа кучей обугленных жердей. У реки слышался какой-то шум, народ бежал туда. Толковали про водяного – утащил, что ли, кого из купающихся? Такое случалось: год от года бывало, что купальской ночью река забирала то парня, то девку, а позапрошлым летом зачем-то ей понадобился один дед из Благушиной веси. Правда, он медовухой был налит по самые брови, может, водяниц сладкий хмельной дух привлек.

Яру не интересовало, что там случилось. Она высматривала кое-кого в толпе, но без костра и месяца разобрать лица было нелегко.

Но вот она услышала знакомый голос – деревский молодой боярин Коловей шел куда-то с гурьбой отроков и что-то рассказывал. Пока ловили венки, он так кричал и подбадривал Даляту, что теперь Яра не спутала бы его голос ни с каким другим. Она двинулась следом, всматриваясь в людей вокруг Коловея. О боги, только бы Далята был здесь, у нее больше нет времени его искать!

Да, вон он…

Как и все, древляне направлялись к берегу – утопленника смотреть. Перед отмелью толпа стала такой густой, что подойти ближе было трудно. Яра скользнула за спины и, пока Коловей выглядывал, можно ли все-таки пробраться, тронула Даляту за рукав.

Он обернулся, не сразу узнал ее в темноте, но потом вздрогнул от неожиданности.

– Идем со мной! – быстро шепнула Яра и взяла его за руку.

Сама дрожала от своей смелости, решившись на это, но иначе легко могла бы потерять его в толпе.

Сжимая его теплые пальцы, Яра торопливо увлекла парня к опушке. Остановилась за березой: дальше нельзя, там их может приметить Толкун-Баба или кто-то из марушек. Близок рассвет, который снова разведет видимое и невидимое по разным сторонам, вынудит обитателей каждого из миров отправляться восвояси. Дочерям Толкун-Бабы пора назад в Невидье.

– Слушай меня! – зашептала Яра. – Через семь дней приходи к Перунову камню рано поутру. Спроси у людей, где он, тебе тропу укажут. От городца туда хорошая тропа идет, не заблудишься. Но смотри, чтобы никто тебя не провожал, один приходи.

– Постой! – Далята схватил ее за руки. – Я не понял! Это ты – Благожитова дочь, что ли?

– Это я. Но ты не говори никому, что со мной виделся.

– Так чего – пропало наше дело? Венок-то мы разодрали…

– Да в тур венок! Испытания вам будут на Перунов день, а здесь так – игрище. А пока Перунов день подойдет, ты уже счастья-доли получишь, и никто тебе будет не соперник. Не забудь смотри – через семь дней к Перунову камню на заре приходи!

И не успел Далята придумать ответ, как она высвободила руки и кинулась прочь. Только пятно белой сорочки мелькнуло меж деревьев и пропало.

Далята провел рукой по лицу. Дождь уже так усилился, что с волос и с носа закапало. Влага помогла ему опомниться, хотя все это казалось сном.

Так его румяная с этой «лютой травой» – и есть Благожитова дочь? И не за тем венком они с Жировитом погнались, даром чуть не утопили друг друга? Правда, утопить Жировита по-всякому хорошо бы. Жаль, не его водяной прибрал… «Или, может, его?» – с надеждой подумал Далята.

Тьфу ты, разнёт на тебя! Она сказала, к Перунову камню? Про Перунов камень он уже что-то от местных слышал. И зачем она его позвала?

Но раз уж позвала его, а не Жировита, все не так худо. И тьфу на него, на тот венок.

* * *

Забрав из-под моховой ямки драгоценный горшок с водой, где крылась душа Даляты, Яра успела вовремя, но Толкун-Бабы на месте не оказалось. Обнаружились только три марушки, с наказом от Толкун-Бабы не мешкая идти в Невидье.

– Она сама в Хотимирль отправилась, – сказала Бережана. – С Людомиром беда большая приключилась. Напал на него водяной, схватил, норовил в реку утянуть. Карислава водяного сильным словом прогнала, да успел корчец внутрь забраться. Теперь терзает человека.

– Страх какой! – шепнула Яра.

Так это, оказывается, на самого князя волынского водяной напал! Нынче познатнее добычу выбрал, чем дед Непробуд!

Когда Людомира привезли в Хотимирль, уже начало светать. Пока его несли на руках в обчину, он стонал глухо, но там, когда зажгли лучины и хотели осмотреть, стоны усилились. Он отворачивался от света, и стало видно, что глаза его сильно косят в правую сторону. Побагровевшее лицо, с его резкими чертами, с этим косоглазием приобрело совсем дикий вид, и даже у Кариславы, повидавшей порченых, дрожали руки и холодело в груди от страха. Людомир хрипел, скалил зубы, и страшно было приближаться к нему – казалось, бросится и вопьется этими крепкими зубами в руку, хуже зверя.

– Корчец водяной, – кивнула Толкун-Баба, осмотрев его. – Попробую изгнать, да не ручаюсь… Видно же – сильный дух вцепился…

Повеление всем выйти народ исполнил весьма охотно. Людомир еще был связан поясами, но уже не бился, и помощь мужчин не требовалась.

– Развязать можно, – сказала Толкун-Баба Кариславе. – Он сейчас уже как дитя силой: членами не владеет.

Толкун-Баба оставалась спокойной: привыкнув иметь дело с мертвыми, она бестрепетно касалась того, в кого смерть уже запустила зубы, и заботилась лишь о том, чтобы уберечь здоровых.

Вошли две марушки – Толкун-Баба еще с луга послала их найти свежие ветки еловца. Теперь она связала из них жгут и опоясала ими Людомира. Он не шевелился, руки и ноги у него судорожно подрагивали. Велев принести углей и железный совок, Толкун-Баба покрошила туда веток еловца, и по обчине пополз душистый дым.

– Во имя Перуна, Грома Гремучего! – начала Толкун-Баба, встав перед лежащим Людомиром и держа в руке большую ветку еловца. – Во имя Сварога Отца, Небесного Кузнеца! Во имя Мокоши, Матери Сырой Земли! Силою огня земного, силою огня небесного! Да изыдет сила черная из тела белого!

С этими словами она сильно ударила веткой по лежащему; Людомир дернулся.

– Нечисть водяная, нечисть болотная, нечисть береговая, нечисть омутная – да изыдет! Что по воде пришло – на воду поди! Что с ветру пришло – на ветер поди! Что от земли пришло – в землю поди!

Произнося заговор строка за строкой, Толкун-Баба ходила вокруг больного и стегала его веткой.

– Перейди, сила черная, в еловец зеленый! Именем Перуна гоню тебя – ступай прочь! Высылаю, выгоняю из Людомира, сына Богуславова, внука Дулебова, силу черную, наведенную! Корчи да порчи – подите вон! Кто вас сделал и прислал – к тому идите! Гоню и выгоняю с костей – ломоту, с главы – жароту, с нутра – зноботу!

И такая властность слышалась в ее суровом уверенном голосе, что казалось, этот голос может, как невидимая, но мощная рука, проникнуть под покровы тела и вышвырнуть оттуда невидимого злыдня.

Когда Толкун-Баба закончила, Людомир почти успокоился: лежал неподвижно, закатив незрячие глаза, и уже не стонал. Лишь руки и ноги дергались: то не желал сдаваться корчец. Толкун-Баба сняла с хворого опояску из еловца и намотала на дубовый пест.

Со своей добычей она вышла во двор, где под рассветным, затянутым серыми облаками небом ее ждали встревоженные волынцы и хотимиричи. После бессонной ночи у всех был нездоровый вид, кто-то уже маялся от похмелья. Белые сорочки были замараны, лица помяты, волосы всклокочены, тщательно выглаженные платы жен – перекошены, к поясам прилипли травинки.

– Теперь ждать осталось, – сказала Толкун-Баба Благожиту, что подошел к ней, с тревогой на усталом лице. Красный сукман он уже снял и из воплощения Перуна вновь стал немолодым человеком, угнетенным заботами. – Корчец водяной я изгнала, вот он у меня где! – Старуха качнула пестом с веткой, и люди отшатнулись, боясь, как бы невидимый злыдень не прыгнул на них. – Да не бойтесь, он там заперт крепко. Пойду верну водяному, а с Людомиром – как богам поглянется.

Толкун-Баба ушла, оставив двух марушек и Кариславу смотреть за больным. Княгиня, лишь сменив праздничную сряду на повседневную, провела при нем все утро, но помощь никакая не требовалась: Людомир лежал без чувств, лишь корчился. Его брат и другие волынцы сидели на земле снаружи, ждали исхода.

Карислава тоже ждала, не смея их обнадеживать. Она одна знала, в чем была причина несчастья. Но пока не решила, можно ли рассказать об этом людям. О том, что Людомир хотел похитить ее и сделать своей женой, говорить не стоит: пойдет болтовня, порочащая ее и Благожита. Люди ведь всегда охотнее верят в дурное, и хотя выдают этим черноту собственных помыслов, могут замарать и невинного.

Но то, что Людомир желал скорейшего и теснейшего объединения двух племен – если не браком, то хоть поединком? Труднее придумать более ясный знак, что боги не благосклонны к его намерениям. А она уже почти поверила, что он прав! Проучись ты у самых мудрых хоть семь раз по семь лет – а все равно не будешь лучше богов знать, что верно, а что нет.

Проведя полдня в раздумьях, Карислава, как обычно, решила: о замыслах Людомира она расскажет Толкун-Бабе. А ведь мудрая старуха изначально была против замужества Яры. Может, знала наперед, что ничего доброго из сватовства не выйдет?

Но тогда… У Кариславы ёкнуло сердце. А что, если теперь Толкун-Баба вновь потребует, чтобы Яра осталась у нее? Родила «змеево дитя», чтобы в нем род Хотимиров искал спасения?

Карислава взглянула на Людомира. Вот она лежит – мощь и гордость человеческая, терзаемая корчами в бессилии. Может, и правда осталось уповать лишь на божественное дитя, если сильнейший из людей повержен ударом невидимой руки и теперь не лучше раздавленного червя?

Уж не это ли хотели сказать им боги?

Едва перевалило за полдень, как Людомир скончался на глазах у Кариславы, так и не очнувшись.

* * *

Седьмое утро после Купалий застало Даляту, Величарова сына, в лесу. Хотимиричи охотно указали ему путь к Перунову камню, и хорошо натоптанная тропа не давала заблудиться. Несколько раз она раздваивалась, но Далята выбирал более торную. Однажды тропа разделилась на две одинаковые; оглядевшись, Далята приметил на суку возле той, что справа, засохший венок с «лютой травой». И выбрал ее: знак этот оставили для него.

Далята был весел: даже подмывало запеть, но в чужом лесу лучше быть сдержаннее. Боги миловали древлян и выражали это как нельзя яснее. Вчера уехали волыняне. С собой они увезли прах Людомира, который Толкун-Баба смела своим помелом со жглища[27] и ссыпала в горшок, чтобы родичи погребли его на своем жальнике близ Волыни. Вся округа была потрясена такой страшной смертью крепкого мужчины и могущественного властителя, да еще в разгар купальских гуляний, но боги сильнее всякого сильного. «Сюда приехал – чужую голову привез в горшке, а назад отправился – сам в горшок попал!» – сказала Горава, пока тело обмывали и одевали для крады. Она не говорила, что-де боги отомстили Людомиру за Святослава киевского, но люди поняли так.

Вот только почему Людомиру? Ведь не он и не его люди взяли ту голову, а древляне. У Коловеевой дружины осталось жутковатое чувство, будто боги руси промахнулись и вместо них покарали другого – видно, Людомир волынский показался им более весомой добычей.

О сватовстве Жировита более помину не было. Пока оставалось неясным, кто дальше станет править землей Волынской – ведь кроме брата, Людомир оставил троих сыновей. Не могло быть и речи о том, чтобы Благожит, в своем непростом положении, породнился с человеком, который сам завтра может оказаться изгнанником. И Жировит уехал, увозя прах с погребального костра, чтобы повергнуть в горесть все свое племя, а потом начать борьбу за стол старшего брата.

Зато для Даляты небокрай оделся светом. Сильнейший из его соперников был убран руками богов, а ему Заря-Зареница улыбалась. Теперь каждый раз, как на глаза ему попадалась Карислава, он невольно вздрагивал – вид ее сразу приводил на память лицо той румяной девы, которую он про себя называл Лютая Трава. Хотя уже знал, что ее имя – Яронега. Мог бы и раньше догадаться – это родственное сходство еще на лугу могло подсказать ему, кто здесь настоящая княжья дочь.

Но все вышло к лучшему. Дева сама выбрала его. Она упомянула о еще каких-то испытаниях на Перунов день, но среди оставшихся отроков-женихов Далята себе достойного соперника не видел.

Впереди меж деревьев посветлело. Открылась широкая поляна, усыпанная хвоей. Посередине лежал вытянутый серый валун. Далята вздрогнул: в первый миг показалось, будто вокруг поляны тесным строем стоят люди в белых одеждах и ждут его. Но тут же от сердца отлегло: это были не люди, а рушники и просто длинные куски тканины, повязанные на сосны опушки. На сучьях, на вбитых в землю кольях висели черепа: коровьи, лошадиные, овечьи, козьи – остатки прежних жертв.

Далята медленно вышел на поляну. Почтительно поклонился камню, огляделся. На земле возле самого валуна что-то мелькнуло, и он поостерегся приближаться – вдруг змея. Отойдя в сторону, сел на мох под сосной с самым новым рушником и стал ждать. Было неуютно: все время мерещились людские фигуры на месте белых рушников. Далята чувствовал на себе строгие, испытывающие взгляды десятков, сотен глаз. То были глаза уже отживших поколений – предков нынешних хотимиричей, кому и назначались в дар эти рушники. Молча взирали они из-за той невидимой грани, которую не найдешь, хоть обыщись, и которая всегда и везде рядом. Но здесь она ощущалась особенно сильно. А когда ветер шевелил края рушников, мерещилось, будто белый блазень стронулся с места и движется к тебе. Стояло ясное утро, когда всякая душа чувствует себя уверенно и бодро, но поляна была так густо насыщена духом ушедших поколений, спаянных между собой в неразрывную цепь, что Даляте требовалось все его мужество, дабы не терять присутствия духа.

Она появилась не с той стороны, откуда пришел он сам. Другой, тоненькой тропки, выходящей из-за куста, Далята не заметил и увидел девушку, только когда она уже очутилась на поляне. Еще одно белое пятно среди других, но – живое.

Вскочив, он направился к ней, будто она, союзница и друг, должна была спасти его от этих молчаливых белых призраков. За эти дни он много о ней думал, изо всех сил старался вспомнить получше ее лицо, но сейчас, при ясном свете, она показалась какой-то другой. Вместо праздничной сряды на ней была простая белая вздевалка и тонкий черный поясок. Ни стеклянных снизок, ни серебряных колечек на очелье, гладкая светло-русая коса ниже пояса. Сейчас девушка не улыбалась, но большие серовато-голубые глаза ее сияли даже ярче, чем на купальском лугу. В руках она держала какой-то горшок, под венчиком обвязанный веревкой, к камню был прислонен тонкий посох из еловца с вырезанной в навершии головой змейки.

Остановившись позади камня, она казалась так сродни тем, кто невидимыми очами взирал на него, что Далята не сразу решился подойти: тревожно стукнуло сердце, пробрала дрожь.

Но тут же он одернул себя: а как хотел-то? Всякая жена – пришелица из иного, а особенно такая, за которой княжий стол дают.

А она была рада его видеть: щеки ее сильно разрумянились, в глазах сияло довольство сбывшихся надежд, и оттого они казались голубыми лесными цветами в каплях росы. Только такой и могла быть чудесная невеста, что спасет от истребления и рабства весь род деревский. Теперь Далята дивился, как мог не узнать ее сразу, еще там, в святилище на холме. Чего хорошего было в той, которую посадили на белого коня – платье красное, да и все. А эта и в самой простой некрашеной сряде казалась Зарей-Зареницей, одетой в белизну облаков.

Сердце защемило от непривычного чувства – радости чужой красоты и тоски своего несовершенства. Далята еще не знал, что именно так проникает в душу любовь, чтобы свить в нем гнездо надолго. А будет ли это жаркая птица счастья или холодная змея боли – как богам поглянется.

– Будь жива! – хрипло от волнения произнес он, остановившись напротив девушки возле камня. – Яронега?

Он будто спрашивал, вправе ли называть ее настоящим именем.

– Будь жив, – она хотела улыбнуться, но волнение ей мешало. – Как вам поживается?

– Ты про Людомира знаешь?

– Да. Мне… рассказали.

– И что Жировит уехал?

– Да. Боги нам знак подают – не желают наши деды, чтобы хотимиричи под руку волынскому князю шли.

– Еще чего захотели! – возмутился Далята.

А ведь в начале этой весны, сидя в Волыни, он соглашался с рассуждениями старших, что объединение всех потомков Дулеба спасет и те роды, которым сейчас угрожают русы, и те, что уже ими покорены. Но теперь, когда выяснилось, что не кто-нибудь, а он сам имеет надежду встать со временем во главе дреговичей, этот замысел уже не показался хорош. Подчиняться Жировиту и воевать по его указке?

– Кто Святослава голову добыл, за моего брата отомстил – тот, видно, и назначен богами… нам, – Яра в смущении отвела глаза, не решаясь сказать «мне». – Я это ясно вижу.

Вдохнув, будто набираясь смелости, она взглянула в лицо Даляте. И он тоже увидел это, как нельзя более ясно, в ее голубых глазах – будто в чародейных чашах.

– Но коли уж по всем землям объявлено, чтобы женихи на состязание собирались, то слово надо держать, – продолжала она. – На Перунов день будете тягаться.

– Да с кем мне тягаться-то? – хмыкнул Далята. – Один Жировит был мне в версту, да и то ничем не превзошел.

– Может, от бужан еще кто подъедет, там есть роды хорошие. Отец так сказал. Но я знаю, за кем будет верх, – Яра улыбнулась ему. – Те, другие, перед тобой лишь в одном перевес имеют – их всех, уж верно, мать перед дорогой благословила. Но я знаю, как тебе иное благословение дать.

Она подняла горшок, который все это время держала двумя руками перед собой.

– Здесь – душа твоя. С моей она уже связана, наши нити воедино свиты. Осталось твою нить в полотно рода моего воткать, ручеек твой в нашу реку влить. И тогда, как пустишься ты меня искать, сам род Хотимиров за тобой будет, сам Перунов камень тебе и путь укажет, и силой могучей наделит.

Далята в изумлении смотрел в простой самолепный горшок. Кто не затрепещет, узнав, что его душа уже сидит где-то в чужих руках!

Она и правда чародейка! Потрясенный, он взглянул на девушку, в ее свежее, румяное лицо, дышавшее спокойной верой в свое могущество.

Это была поистине богиня – юная, как заря каждого дня, и мудрая, как земля, над которой та восходит.

Мелькнула неуверенность: с той ли он связался? Не окажется ли такая жена уж чересчур для него мудра?

Но Далята не забывал, кто он сейчас – изгнанник, без земли и рода, живущий чужим хлебом и притом намеренный бороться с могущественной русью киевской за волю Деревов. Боги послали ему эту деву, чтобы наделить новой силой взамен утраченной. И от ощущения близости богов и их воли Даляту пронизал трепет. Лишь несколько раз в жизни человек так ясно видит нить своей судьбы – откуда она тянется и куда уходит. Чувствует на себе взоры богов, будто отцовскую руку на плече.

– Подойди, – Яра легким движением пальцев подозвала его ближе.

Потом подняла горшок и стала медленно лить воду на поверхность камня, так, чтобы она попала во все три углубления.

– Чур небесный! Чур земной! Чур водяной! – приговаривала она. – Придите и примите в руки ваши Далемира, Величарова сына! Где нам хлеб – там и ему хлеб дайте. Сохраните, оберегите, счастьем-долей, силой могучей наделите. Ты, бел горюч камень, охрани и огради от немощи и болести, от глаза худого, от слова лихого. Ты, Даждьбог-отец, опояшь его частыми звездами, огради светлым месяцем, солнцем красным, ветром буйным. Возьми, Заря-Зареница, золотые ключи, замкни слово мое, оброни ключи в сине море. И как в море никому не сыскать, так слов моих никому не сломать.

Далята глядел не отрываясь, как в светлой речной воде душа его струится на серый камень – твердь племени Хотимирова, частицу того Белого Камня, что лежит в основании земного мира. Задерживается в углублениях, будто жертвенная кровь, стекает по шероховатым бокам и пропадает в земле.

– Отойди-ка, – Яра тронула его за плечо.

Повинуясь ее знаку, он шагнул в сторону и вздрогнул: из-под камня показалась тускло-черная змея. Видимо, вода ее потревожила и погнала из убежища. Но пальцы Яры крепче сжали его плечо, и он остался неподвижен. Змея проскользила вдоль камня и скрылась в щели с другой стороны.

– Услышали нас! – выдохнула Яра.

Далята сглотнул: в образе змеи сам Велес явился им двоим, давая знак, что принял обращение. Теперь он, Далемир, Величаров сын – тоже Хотимиров внук.

– Покорми их, – Яра подала ему кринку и небольшую желтую чашу из корня клена.

Далята взял чашу, поставил наземь у камня и налил туда молока из кринки.

– Придите, чуры рода Хотимирова, – хрипло позвал он, чувствуя себя так, будто произносит первые в жизни слова. – Примите дар мой… и меня самого возьмите в чада свои.

Яра кивнула, Далята попятился.

– Теперь ничего не бойся и ни о чем не тревожься, – Яра успокаивающе провела рукой по его плечу. – Теперь вся сила рода нашего с тобой, и прочие тебе не соперники. А когда все свершится, тебе дадут другое имя – наше, родовое.

Далята подавил вздох сожаления. Расставаться со своим именем – единственным, что удалось унести из родного дома, – было жаль. Но она права. Возродившись в другом роду, он должен принять другое имя. И уже в новом обличье сделать все, что позволит новая сила, для счастья-доли прежней своей родины.

– Теперь иди, – велела Яра. – И молчи, даже ближникам своим тайны нашей не открывай.

Далята кивнул. Он и сам не стал бы рассказывать – пережитое здесь принадлежало только ему. И еще Яре – его почти что новой матери и будущей жене. Только в сказаниях мудрая дева могла соединять в одних руках мощь той и другой.

– А мы… до Перунова дня и не увидимся? – спросил он.

– Захочешь меня повидать – приходи сюда в любой день, – Яра улыбнулась. – Перед Перуновым днем непременно приходи. Научу тебя, как оплошки не совершить.

Далята вежливо поклонился ей, будто складывая к ее ногам свое почтение и благодарность. И они не могли бы быть сильнее, окажись эти девичьи ножки обуты в багрянец и золото, как у самой царицы греческой.

Пока он шел через поляну к началу тропы, Яра стояла на месте, неподвижная и белая, как рушники вокруг – молчаливые свидетели их таинства. Готовясь шагнуть под сосны, Далята в последний раз оглянулся на Перунов камень. Холодело сердце при мысли: вот-вот змей Хотимировичей вновь выйдет на свет и станет пить из кленовой чаши его, Даляты, душу.

* * *

– Какого пса голову вы мне привезли?

Благожит произносил каждое слово таким ломким голосом, что казалось, сами слова эти с трудом держатся на дрожащих ногах. Коловей и его отроки стояли перед ним, изумленные, растерянные, не способные поверить своим ушам и не находящие слов для ответа.

Три дня прошло с тех пор, как Далята побывал у Перунова камня. На четвертый в Хотимирль вернулся Требогость, Ходунов сын, с четырьмя отроками, которых Благожит посылал гонцами в Плеснеск с приглашением для женихов. Послал не напрасно: с собой они привезли самого Чудислава, одного из знатнейших бояр земли бужанской. С ним был его сын Неговит, приятного вида отрок пятнадцати лет.

– А еще познатнее жениха ожидай к Перунову дню, – добавил Чудислав, пока Благожит и Карислава благосклонно улыбались отроку. – Вслед за нами будет к тебе Святослав, молодой князь киевский, с матерью своей Ольгой, сродниками и дружиной. Он отрок неженатый, тоже хочет счастья попытать.

– Кто?

Благожит услышал знакомые имена – немало он думал об этих людях в последние месяцы, – но смысл сказанного до него не дошел. Для него просто не нашлось места в голове.

– Святослав киевский, князь молодой, с матерью и сродниками, – повторил Чудислав. – Приедет к тебе к Перунову дню, тоже свататься к твоей дочери желает. Я к тебе послом от них и от Етона, господина моего. Етон – сват Святославов, да по старости лет своих и телесной немощи сам прибыть не может. И вот какую речь он тебе послал: были нелады меж тобой и Святославом, да коли породнитесь вы, то и станете жить единым родом. А он, как руси киевской друг и союзник, желает всем сердцем, чтобы был меж вами мир.

– Про что ты говоришь? – недоуменно хмурясь, промолвил Благожит.

Он был растерян и почти разгневан. Чудислава он знал давно и никак не ждал, что этот почтенный, родовитый человек поедет из Плеснеска, чтобы шутить с ним, князем, такие глупые и оскорбительные шутки!

Чудислав вопросительно взглянул на княгиню и на родичей Благожита, сидящих с хозяйской стороны стола перед чуровым очагом. Словно спрашивая: князюшка глуховат или головой скорбен? Ведь два раза ему, как дитю малому, растолковал.

– Ты ведь посылал гонцов, что, дескать, желаешь дочь отдать и зовешь женихов за нее состязаться?

– Посылал.

– Ну так вот: Святослав киевский на зов твой откликнулся. Уж ему знатности рода не занимать.

– Святослав мертв, – ответил не менее изумленный Гордина. – Уж месяца два как.

– Из Нави он, что ли, свататься придет? – с беспокойством хмыкнул Родим.

– А я его десять дней назад живым видел! – улыбнулся Чудислав.

– Где?

– Да на Горыни, – боярин махнул рукой в сторону реки. – У Горынца, городка нашего близ Плеснеска. Перед Купалиями приехали они все – Святослав, мать его Ольга и сродники – в Плеснеск, к Етону. До того уведомил нас Людомир волынский, будто убит Святослав лихими людьми на волоке, да только то неправда оказалась. Жив он и невредим. И я своими глазами его видел, и князь мой Етон, и все мужи плеснецкие.

– Можешь поклясться?

– Пусть земля кости мои не примет, коли лгу! – Чудислав поклонился Благожитовым чурам, призывая их в послухи.

Хотимиричи помолчали, изумленные не менее, как если бы прямо в обчине вдруг грянул гром небесный. Как заподозрить во лжи такого почтенного человека и не поверить его клятве. Но и поверить в то, что он сказал, было тоже невозможно.

– Зачем русы в Плеснеск приезжали? – спросил Обаюн.

– Етона проведать. У нас договор с Киевом: если у Етона сыновей не будет, после него земля бужанская Святославу киевскому отходит. Вот кияне и тревожились, как бы князь наш не захворал от огорчения, коли дойдет до него вздорный слух, будто Святослав убит.

– А точно ли он? – Обаюн наконец нашел лазейку.

– Мать сама его привезла! – Чудислав развел руками. – Чтобы мать, перед всем честным людом, вместо сына родного другого кого показала – не стерпит такое земля. Да и кияне его знают, их не обманешь.

Хотимиричи переглядывались. Известие о том, что Святослав жив, пока заслонило в их умах даже второе – что он тоже намерен свататься.

– Обожди, Чудиславе, – попросил Благожит, одолевая головокружение. Слишком много страшных, неожиданных вестей валилось на него с весны, и теперь казалось, что все кости в теле растаяли, оставив его бессильным, как соломенное чучело. – Отдохните покуда… Потом еще поговорим.

Бужане отправились в баню, а Благожит велел позвать к нему древлян.

– Кто-нибудь из вас Святослава киевского в лицо знал? – спросил у них Обаюн, чуть менее князя потрясенный и яснее соображающий. – До того сражения при волоке?

Древляне переглядывались. До войны Святослав ни разу в жизни не бывал в земле Деревской, и даже ее старейшины, павшие на Ингоревой могиле Любовед и Турогость, видели его в Киеве, лишь когда он был малым ребенком. Коловей и прочие отроки встречали его зимой, во время битвы на Размысловом поле. Но что там углядишь – в пасмурный зимний день, когда толком и не светало, за два-три перестрела, под шлемом? Только то и различили, что князь киевский – отроча. Сиди на его коне девчонка вместо отрока – и то бы не догадались.

В конце концов все вопрошающие взоры обратились к Бересту. Весь похолодев от сознания такой ужасной ошибки, он лихорадочно пытался вспомнить, видел ли когда Святослава вблизи. Но нет – лицом к лицу он сталкивался только с Лютом, а Святослава видел, как и все, издалека.

– Но я видел… – пробормотал он наконец. – Тогда, вечером, сам видел – русы его на щит посадили, по стану носили, кричали: слава князю нашему! И этого отрока мы голову взяли. Того самого. Он в красной сорочке был. Один такой. Прочие – в простых. Ошибки быть не может.

Принялись вспоминать, видел ли кто лицо Святослава, когда он шел ратью на Хотимирль. Иные приметили из лесу красный стяг с белым соколом – но и только. Потом вновь позвали Чудислава, стали расспрашивать, каков Святослав собой. Его описание: росту среднего, сложения обычного, глаза голубые, волосы светлые, нос курносый – не расходились с тем, как древляне описывали внешность отрока в красной сорочке. Старик Ночва предложил было достать голову из бочонка – ее отослали в Невидье, Толкун-Бабе на сохраненье, – и дать Чудиславу посмотреть, но тут даже Благожит разразился диковатым смехом. Кто ни есть, а у них в бочонке не может быть голова того самого отрока, которого Чудислав видел живым в Плеснеске через месяц после «гибели»!

– А голову вы сберегите, – посоветовал Чудислав. – Тот отрок тоже роду хорошего, сын боярский, вам родители его богатый выкуп дадут. А Святослав скоро здесь будет. Увидите своими глазами, живой он или как.

Но не один день миновал, прежде чем хотимиричи осознали все, что случилось и что еще предстоит. Благожит был так сокрушен духом, что не показывался на люди. Сильно боги огневались на род Хотимиров! Людомир, желавший оказать им помощь, погиб на глазах у княгини. Теперь, когда он был мертв, его сила, которой раньше Благожит опасался, стала казаться надежной опорой. Святослав жив – киевская русь ничуть не потеряла в мощи. И единственная правда – смерть Будима. Его, Благожита, потеря оказалась истинной и неотомщенной. Даже если бы гром разбил его прямо посреди площадки перед идолами, и то он не был бы так уничтожен.

Святослав, живой и здоровый, едет сюда. Как рассказал Чудислав, весть о сватовстве они все вместе получили в верховьях Горины, но русам пришлось оттуда возвращаться в Киев: иначе им негде было оставить своих лошадей и негде взять столько лодий для путешествия по реке. Вынужденные ехать через Киев, они потеряли несколько седьмиц, но к Перунову дню надеялись успеть. На этот раз они едут с миром, и возглавляет их сама княгиня Ольга. И, поскольку Чудислав предупредил дреговичей, что Святослав намерен свататься, на все время этой поездки Благожит обязан сохранять с ним мир. За ним, разумеется, оставалось право отказать. Но, причинив вред сватам, он нарушил бы дедовы заветы и навлек на себя гнев богов. Словно мало того, что уже на него обрушилось!

Не меньше его потрясены были древляне. Днем и ночью они толковали меж собой, как могло такое выйти. Берест ручался: добыта голова того самого отрока, что русы носили на щите. Выходит, сами русы обманули наблюдателя. Неужели знали о нем? Тогда, выходит, они ждали нападения? Но если бы ждали, то едва ли пропустили бы древлян к своему стану и тем более к княжескому шатру.

– Ладно, отроки, это дело прошлое! – сказал Коловей, когда все устали перебирать предположения. Дело от них не становилось яснее, а лишь копилась досада на душе. – Что делать будем?

– Что делать? – угрюмо повторил Берест. – Уходить надо. Нас тут десять человек, а их приедет целая дружина княжеская.

При всей своей отваге, древляне чувствовали себя одураченными и униженными. Их доблесть пропала даром, вместо сизого сокола взяли серенького куличка. А сокол был жив и уже мчался сюда во всю мощь своих крыльев…

– И там с ними… ну, тот… Чудислав сказал, – добавил Милун. – Отец того, который в рубашке… Остробуд?

– Острогляд, – поправил Коловей.

Все смотрели на него. Сюда направлялся киевский боярин, жаждущий взыскать с Коловея кровную месть. Отрок погиб в сражении, но смерть пришла к нему не случайно – древляне нарочно искали добыть его голову. И за это родичи возьмут голову убийцы. Избежать нападения при встрече Коловей сможет лишь одним способом – не выходить из Хотимирля, где его защищают боги. При взгляде на него каждый уже почти видел его голову снятой с плеч – в горшке. А свои отроки остались в Волыни. Станет ли Благожит защищать опасных гостей?

– Я не могу… чтобы уходить, – среди тишины раздался голос Даляты. – Мне до Перунова дня надо… здесь быть.

– Все еще про невесту думаешь? – покосился на него Берест с таким выражением, словно перед ним было дитя малое, жаждущее игрушку.

– Но она… мне сама обещала. Она моя будет. Неужто я… мы все вот так бросим… уже почти в руках невеста…

– Сдается мне, это уже Святослава невеста, – размеренно произнес Гостебор, самый из них старший. – Ты не слышал, что ли? Святослав сам едет свататься.

– Да разве Благожит ему отдаст? – возмутился Далята. – Он его сына убил!

– Сына убил, теперь сам ему сыном станет. Мы ведь мнили, что нам будет милость – мы-де за Благожитова парня отомстили. А промашка вышла.

Благосклонность богов, в которую древляне уже совсем поверили, обернулась жестокой насмешкой. Они не вправе просить Благожитову дочь в награду за месть.

– Так я еще… потом за него отомщу, – Далята собрался с мыслями.

Если Святослав не был убит на волоке, это же не значит, что он бессмертный.

– Не дури, – Гостебор поморщился. – Мы с дружиной Святославовой на волоке схлестнулись. Три десятка голов потеряли. Еловца, Зазноя, Новину… иных мужей добрых. Там нас все три сотни было. А здесь что? – он обвел руками их тесный кружок. – Десяток. Передавят они нас, как цыплят. Даром головы сложим.

– А Благожит… – заикнулся Милун.

– Ты его видел. Киселяй он, а не муж. Хуже Будерада. Тот хоть разумеет дело: кто в силе, с тем и он. А этот все на чуров полагается. Как ему бабы старые нашепчут, так он и сотворит.

Даляте вспомнилась дева у камня – румяная, как заря, сильная, как земля.

– Давайте малость обождем? – он взглянул на Коловея. – Не так уж мы робки, чтобы, как зайцы, от одного свиста в кусты кидаться. Утро вечера удалее. А Перунов день еще не завтра. Может, прояснится что.

Коловей постучал пальцами по колену. Его широкое, обычно веселое лицо было сумрачно-задумчивым. Цена невольной ошибки оказалась высока: они не убили Святослава, не лишили русов главы, но тем не менее навлекли на себя гнев и кровную месть их высшей знати.

– Ладно, обождем, – стараясь приободриться, он хлопнул ладонями по коленям. – Посмотрим, что еще Благожит надумает.

* * *

Утро застало Даляту на уже знакомой тропе. В этот раз она показалась ему короче, но к Перунову камню он поспел не первым.

Помня о белых рушниках, он сперва не заметил двух женщин у дальнего края поляны. Узнал их, лишь когда они шевельнулись: до того они стояли неподвижно, вслушиваясь в его шаги.

А увидев их, Далята испуганно моргнул и отшатнулся. Яра была в той же белой сряде, что и в прошлый раз, Карислава стояла рядом с ней в белом чупруне. Обе они накрылись от моросящего дождя большими платками из белой шерсти. И это сходство их лиц, белизна одежд, лес вокруг и серый камень-чур будто перенесли Даляту в Закрадье. Понимание Нави с одного взгляда вошло в него так глубоко, как иными постигается за годы обучения. Эти две женщины, из поколений матери и дочери – единственных полностью живых поколений, – так ясно воплощали само чувство рода, что Далята содрогнулся. Они будто вышли из камня, что с незапамятных времен хранил все племя Хотимирово, выпускал детей его на свет и принимал обратно стариков.

Но продолжалось это какое-то мгновение. Потом на лице Кариславы выжидательная настороженность сменилась изумлением, и она шагнула к нему.

– А ты здесь как… – начала она, но потом сообразила что-то и обернулась к девушке. – Яра?

Яра медленно двинулась через поляну к Даляте. В руках она сжимала тонкий посох из еловца, придававший этой юной деве вид «знающей жены». Она не была удивлена – скорее ждала появления здесь этого деревского парня. И это без слов дало Кариславе ответ на ее вопрос.

Далята взглянул на княгиню, потом на ее падчерицу. Кариславу привело сюда то же, что и его. Она уже успела рассказать, что произошло.

Сердце гулко забилось. Не отвергнет ли Яра его теперь, когда знает, что за ее брата отомщено не было? Что он обманул ее в этом, пусть и невольно.

Но можно ли взять назад душу, отданную родовому камню?

Глядя, как она подходит, Далята жаждал сказать: он не хочет быть князем дреговичей, если недостоин, но потерять ее, Яру, хуже смерти. Она связала их души чарами, и он чувствовал себя слитым с нею так же прочно, как если бы они были двумя стволами дерева на одном корне.

Но не мог вымолвить ни единого слова, будто и был деревом, неспособным говорить. К чему слова? Она сама все это знает. Знает, что сотворила с ним своей волшбой. Так пусть теперь скажет: «Останься».

– Вам уходить нужно, – сказала она. – И скорее. Мой отец задумал…

– Яра! – вскрикнула Карислава и подалась к ней.

Девушка обернулась:

– Я должна ему сказать. Он мне теперь как брат… хоть и был женихом.

Был? При всей любви к ней, Далята не желал становиться ей братом.

Карислава переменилась в лице. На Купалиях она так и не спросила у Яры, пришелся ли ей по сердцу хоть кто-нибудь из тех, кто гонялся за ее венком. Теперь она знала и это.

А еще – что ее падчерица-сестреница стала взрослой, истинной мудрой девой. Она не только обрела умения – у нее зародилась своя воля. Но в том деле, к какому они призваны, своей воли не положено. Чем выше могущество, тем меньше она. Потому что силу дает род, и желания подчинены ему же.

Разве свою волю творит Толкун-Баба? Воля ее – корень, уходящий в темную глубь земли.

– Отец думает выдать вас русам, – докончила Яра. – Говорит, за сына не отомстили вы, а беду навлекли. Может, говорит, они бы и не вернулись, не напади вы на них на волоке и не убей сына Остроглядова. А так, коли Святослав знает, что до его головы есть охотники, он этого дела так не оставит. Да и за родича своего сам теперь мстить должен.

– Благожит готов… у чужого стремени ходить? – Далята взглянул на Кариславу, и взгляд его стал жестким.

– Людомир нам предлагал против русов помощь – боги его сгубили в один миг, – с печалью ответила княгиня. – Вы хотели Святослава голову взять – и над вами посмеялись боги. Нет вам удачи. И нам не будет. Дерева разбиты, Людомир мертв, Волынь без князя. Жировит тоже, поди, три года будет с родичами братовой вдовы ратиться. Етон – с киянами заодно. Одни мы остались. Или погибать, или с русами мириться.

– А наши головы, стало быть, в дар пойти должны? Мира для?

– Там боярин один хочет мстить за сына.

– Не уловивши белу лебедь, а кушает! – Далята хотел презрительно сплюнуть, но постыдился перед камнем и поджал губы.

– В обмане вашей вины нет. Вы сами обманулись. Пусть будет так, – Карислава глянула на Яру. – Ступайте куда знаете. Я князю не скажу, что вам его замыслы ведомы. Выбирайтесь ночью из Хотимирля и… Да хранят вас боги! – все же вымолвила она.

В устах такой женщины это было не просто вежливое прощание, а истинная защитная волшба.

Далята поклонился ей, потом взглянул на Яру. Подошел к ней, взял за руки – в одной так и был зажат тонкий посох с головой змейки – и оттеснил в сторону. Сейчас он уже не видел в ней богиню, а видел девушку, с которой ему нелегко будет расстаться. Ее яркий румянец, влажный блеск больших серо-голубых глаз, ласкающая взор мягкость темных бровей под узким белым лбом – все это поражало душу красотой. Напомни ему кто, что на первых порах он счел ее не особенно красивой – он бы не поверил.

– Хочешь с нами? – почти шепотом, чтобы не разобрала Карислава, предложил он.

Даже не думал о собственной дерзости – не до того, когда есть угроза потерять ту, которую он уже считал невестой.

– Святослав же к тебе хочет свататься, – горячо продолжал Далята. – По всему видать, отец тебя отдаст. Неужто ты за руса замуж хочешь? Который твоего брата убил?

– Тут не отец мой решает, – прошептала Яра, глядя ему в глаза.

В ее взгляде Далята видел растерянность. Ее тоже печалил крах их ожиданий, но для нее все было не так просто.

– А кто?

– Толкун-Баба. Пока я назад в белый свет не вышла, она надо мной старшая, она судьбу мою решает, как ей боги велят, чуры подскажут. А она… – Яра кривовато улыбнулась и покачала головой, – она меня русу отдавать не захочет.

– Пойдем со мной сейчас! – настаивал Далята, не в силах думать еще о какой-то бабе. – Пусть нам ничего не дадут – мне ничего не нужно!

Десять дней назад он точно знал, что семьей обзавестись сумеет не скоро. Сейчас он и этого не помнил, а мир, в котором Яра будет рядом, казался преисполнен счастья и удачи. Будто у каждой встречной реки обнаружатся кисельные берега.

– Да куда же я пойду? – Яра почти засмеялась. – Я же в Невидье живу. Все равно что в Нави. Я туда вошла через краду огненную, и только тогда оттуда выйду, когда Толкун-Баба мою душу отпустит назад в белый свет. А без этого мне долго не прожить. Захочет она – я завтра же мертва буду.

Далята стиснул зубы. Он не мог ни принять поражение, ни предложить выход. С Толкун-Бабой, вооруженной пестом дубовым да помелом погребальным, он тягаться не мог.

– Яра! – К ним подошла Карислава, встревоженная этой тихой беседой. – Полно! Тебе пора.

– Да будет с тобой удача! – Яра бросила посох наземь, потянулась, взяла Даляту обеими руками за голову и поцеловала в лоб.

Он успел ощутить тепло ее лица, вдохнул запах ее дыхания. В груди как будто плавился кусок железа. Это был поцелуй той любви, что вдыхает в кровь счастье-долю, и Далята вдруг ощутил, что обладает ими.

– Ступай! – напутствовала его Яра. – Спасайте себя, а дальше боги путь укажут.

Сейчас Далята чувствовал себя таким сильным, что не дрогнул бы, окажись перед ним вся дружина Святослава. При такой силе потерять то, что всего дороже, казалось глупым. Но… вся эта сила понадобится ему и другим древлянам, чтобы просто уйти с Горины живыми.

Карислава подошла и встала рядом с Ярой. Теперь он опять видел перед собой их двух, таких похожих – мать и дочь, две ветки одного древа. И это помогло ему осознать: эта дева – не его. Еще не его… уже не его… уже опять не его… Ее держит род, крепкий, как этот серый камень.

Далята перевел взгляд на Перунов камень и задержался на нем. Камень принял его душу. Эту связь не разорвать. Теперь камень Хотимиричей будет питать его силой, а потом, рано или поздно, все равно приведет сюда.

Молча поклонившись обеим женщинам, Далята пошел с поляны прочь. Перед ним стояло лицо Яры: она была и возле него, и внутри него, он вдыхал и выдыхал ее с каждым вздохом. И одновременно он напряженным взглядом обшаривал будущее, отыскивал дальний край их разлуки. Он снова увидит ее, когда… когда же?

Берега не было. Разлука лежала впереди бескрайним морем. Как беспредельна сама Навь. Но так же бескрайняя решимость Даляты дождаться новой встречи. Обрести, завоевать, вырвать эту встречу у судьбы. Даже если идти придется через тридевять земель.

Он не думал, что только в сказаниях те «три пары черевьев железных» изнашиваются в один миг…

* * *

В последний раз перед прибытием к Хотимирлю князья киевские с дружиной остановились не близ Кокуриной веси, а за пару поприщ до нее. Причин тому несколько. Первая лежала у всех на виду – в низине у реки приметили баню каких-то местных хозяев. Сама весь стояла поодаль и с воды была не видна, а баню Святослав при прошлом своем походе пощадил, чтобы не терять время ради такой мелочи. Теперь на лугу поставили стан, нарезали в лесу ветвей на веники, благо на макушке лета выбор имелся богатый – и деревья в листве, и травы в силе. Эльгин отрок, Зимец, приволок ей целую охапку смородиновых ветвей, особенно ею любимых для бани – нашел заросли у ручья. Баню истопили, княгиня со служанками, Святослав с отроками, бояре и дружинные старшины по очереди сходили помыться, чтобы предстать перед дреговичской знатью в самом достойном виде. Заняли этим всю ночь, пренебрегая запретом мыться после захода солнца, – но, видно, даже баенный устрашился трехсотенной русской рати и не показывался.

Вторая причина была тайной, и знал о ней только воевода Мистина, княгиня и еще двое-трое ближайших к ним людей. Ради этой причины Мистина долго не ложился спать. Эльга тоже сидела на резной скамеечке у костра; от волнения ей не спалось.

Со времен отъезда из Киева в Плеснеск княгиня провела на покое лишь несколько дней – три дня у Етона и шесть дней – в Киеве, пока готовили все нужное для второго похода на Хотимирль. Проведя более десяти дней в седле, после краткой передышки она вновь пустилась в путь, уже на лодье. Да и та передышка была таковой лишь на словах: с утра до ночи княгиня была в делах и разъездах. С собой в землю дреговичей решили взять две витических сотни – для них требовались и лодьи, и припасы. Нужны были дары для Благожита и всех его ближников – какое сватовство без подарков? Пришлось идти на поклон к Уте, просить о займе из старых Свенельдовых ларей. Хотя Эльге уместнее было бы самой дарить сестре дорогие подарки – за время поездки в Плеснеск Ута благополучно родила третьего сына. Довольный Мистина дал ему имя Свенельд и очень надеялся, что в младенце в белый свет вернулся старый воевода, его отец. Не откладывая на три месяца, положенные у славян, устроил пир по случаю имянаречения, где сутки гуляла вся киевская знать и все, кто пожелал зайти. Это было необходимо для родовой чести, хотя сам хозяин на пиршество заглядывал несколько раз – в разное время суток, а по большей части занимался в это время подготовкой нового похода.

Эльга заехала к сестре с обычными дарами: для роженицы – медовую кашу, лукошко яиц, три курицы, мешок прошлогодних сушеных яблок, а для младенца – маленькие рубашечки, пеленки, рушники и тонкий поясок. А взамен взяла несколько отделанных шелком кафтанов, серебряных чаш, моравских и греческих ожерелий и подвесок.

Обрадованные пополнением в семье, в новую дорогу пустились весело. Однако Эльга была не свободна от тайного страха. Она и ее юный сын направлялись в самую глубину земель враждебного племени, с которым еще предстояло договариваться о мире. С собой вели три сотни отроков: две сотни большой дружины, и еще сотню составляли гриди Святослава, оружники Мистины и Острогляда. Но если Благожит не распустил ополчение и вздумает встретить русов стрелами, а не хлебом-солью – трех сотен окажется мало.

Безопасность киянам должен был обеспечить посланный загодя бужанин Чудислав, старший плеснецкий жрец. От него Благожит будет знать, что кияне едут к нему как сваты, а значит, до конца переговоров находятся под защитой богов. Но кое-что мешало Эльге со спокойной душой довериться этой защите.

– Они ведь знают… про древлян, – сказала она Мистине, еще пока они ехали по Моравской дороге обратно от Горины к Киеву. – Знают, что я… поехала править поминки по мужу и… мы убили деревских гостей. Они были моими гостями на том пиру… но это их не защитило.

В те дни Эльга едва ли сознавала, что нарушает заветы богов. Тогда ей казалось, что она мстит за мужа и защищает себя от не менее тяжких потерь. Судьба не предлагала ей хороших решений – оставалось лишь выбирать между бедами, и она выбрала менее тяжкую. Однако она нарушила заветы богов и теперь не могла рассчитывать, что ее саму эти заветы будут оберегать по-прежнему.

– Благожит может вспомнить… Маломира, – продолжала она, постепенно все лучше осознавая, какой выглядит теперь в глазах людей, какую славу ей создали недавние подвиги. – И подумать, что я и к нему приехала с тем же кровавым питьем, чтобы сватов домертва напоить и в сыру землю уложить. Тогда он сочтет себя вправе… сделать это первым. Хотя бы со страху. И он тоже… имеет причину нам мстить. Святослав жив, но его сын… Раз Людомир послал Етону эту весть из Хотимирля, значит, здесь все правда. Как по-твоему – нам есть чего опасаться?

– Думаю, есть, – Мистина кивнул. – Я не хотел тебя пугать, если это тебе самой не пришло бы в голову, но если Благожит так и поступит, я не удивлюсь. Ну, то есть попытается.

– И что мы будем делать? Просить талей?

– Да. Придется самим тоже дать заложника. Пожалуй, Острогляда мы на это сумеем уговорить – ему не в первый раз, а к тому же он и сам хочет поскорее оказаться там же, где голова его сына… Бедняга!

Мистина вздохнул с искренним сочувствием, обычно ему не свойственным. Он сам целых девять лет ждал, пока у него появится сын в законном браке; теперь таких сыновей наконец-то стало двое, радость смягчила его железное сердце, и он с необычной живостью понимал, какую боль должен ощущать отец, потерявший сына, который едва-едва вышел на свою жизненную дорогу.

– А еще я отослал с бужанами моего Теменца, – продолжал Мистина. – Когда мы пошлем к Благожиту весть, что уже на подходе, Теменец встретит нас на последнем ночлеге и расскажет, чего ждать. Если Благожит не распустил ополчение и собирается с нами воевать, это уж он сумеет заметить.

И теперь они сидели у костра посреди спящего стана и ждали. Тех троих отроков, кого княгиня отправила к Благожиту с предупреждением о приезде, дреговичи могли задержать. Или даже убить, если все совсем худо. Неприметный паробок из малой дружины Чудислава имел куда больше надежды уцелеть и сделать свое дело.

– Так или иначе, – негромко сказал Мистина, глядя в огонь, – если он не придет, это тоже будет кое-что значить.

Ночь понемногу катилась к концу. Телохранители, посменно бодрствуя с господами по одному, зевали и подбрасывали дрова в костер. Пламя освещало белые пологи ближайших шатров, спящих на земле оружников, с головой завернутых в плащи и вотолы. Везде вокруг себя Эльга видела эти знакомые фигуры, поношенные черевьи, потрепанные обмотки, щиты под головами, рукояти положенных поближе топоров. Разнообразное похрапывание возносилось к звездам. И Эльга, глядя на это все, молча просила богов, чтобы завтра эти мужчины, молодые и зрелые, не полегли на эту же землю мертвыми и ранеными.

Уже дважды сменились дозоры вокруг стана. Подходя доложиться, десятские бросали на княгиню любопытные взгляды: было ясно, что она и воевода чего-то ждут. Эльга поглядывала на Мистину: его лицо оставалось спокойно, но наверняка он уже знал, что они будут делать, если Теменец так и не появится.

Но вот на третьей страже, когда Эльга с тревогой ловила в небе первые признаки того, что чернота ночи блекнет, из тьмы за шатрами появился оружник нынешней стражи, в кольчуге и шлеме, а с ним худощавый парень в простой серой свите.

– Простите, что долго, – подойдя, он поклонился Мистине и Эльге, сжимая в руках загодя снятую шапку. – Ждал, пока все там улягутся, потом пешком шел.

Вид у Теменца был бодрый и приветливый – Эльга с облегчением улыбнулась, уже видя, что он не принес дурных вестей. С продолговатым скуластым лицом, выступающим носом, коротко стриженными светлыми волосами, отрок лет двадцати ничем не выделялся среди таких же отроков – хоть бужанских, хоть деревских, хоть киевских. Когда-то его младенцем нашли у воеводских ворот и отдали челядинкам на воспитание, сочтя случайным отпрыском кого-то из Свенельдовых оружников. Подрастая, подкидыш-теменец[28] внешнего сходства ни с кем вроде бы не обнаружил и никто его своим не признал, однако рос он смышленым и преданным. А Мистина умел ценить таких людей, даже если человек знал свой род не лучше любого пса.

– Рад, что ты невредим, – улыбнулся Мистина. – Садись и рассказывай.

Усевшись на кошму у ног воеводы, Теменец принялся рассказывать. В Хотимирле он, как и Чудислав с другими бужанами, провел уже почти три седьмицы и разобрался, что там к чему. Благожит распустил собранное войско почти сразу, как Святослав ушел на Горину, и дреговичи не ждали возвращения киян ранее зимы. Весть об их скором появлении произвела больше испуга и смятения, чем боевого пыла. Никаких приготовлений к сражениям не видно, Благожит намерен принять гостей и позволить им начать переговоры. Было ясно, что князь дреговичский изрядно упал духом.

– Были там древляне, Коловей Любоведович с десятком отроков, с ними Далята Величарович, что хотел тоже к Благожитовой дочери свататься. Да как мы приехали, только два дня их видели – потом сгинули они ночью, ровно мары унесли. Благожит сам дивился и досадовал.

Мистина выразительно глянул на Эльгу. Если Коловей бежал, не желая встречаться с русами, значит, на защиту Благожита не надеялся, и это было хорошо. Но что, если он отправился за своими людьми – теми двумя сотнями, которые только чудом не добыли голову Святослава?

Но это опасение приутихло, когда рассказ дошел до смерти Людомира. На изумленные восклицания Эльги из своего шатра выполз на четвереньках заспанный Святослав, пробурчал что-то вроде «а чего меня не позвали?» и тоже сел слушать. Эльга умолкла и даже зажала себе рот ладонью, будто боялась спугнуть такую неимоверную удачу. Лишь бросала вытаращенными глазами изумленные взгляды на Святослава, будто говоря: а ты меня своей незадачливостью попрекал! Сперва Благожитов единственный взрослый сын погиб в сражении, а потом боги на глазах у Благожитовой княгини одним ударом сгубили и самого сильного, самого опасного для руси союзника древлян и дреговичей! Было еще темно, однако в глазах Эльги небосклон уже оделся золотым светом счастья. Казалось, сами боги распахивают объятия навстречу русам.

В разговорах обо всем этом они дождались рассвета. Мистина уговаривал Эльгу пойти поспать перед непростым днем, но от возбуждения она все равно не смогла бы заснуть.

Сморило ее лишь на рассвете, когда волнение улеглось. Утром приехали назад трое гонцов, а с ними посланцы Благожита: Гордина и Родим. Благожит согласился на обмен заложниками и прислал своего вуйного брата. Гордина остался в стане, а в Хотимирль отправился Острогляд. Он оделся в кавадий пестрого шелка, показывая свое богатство и знатность, но вывернул его швами наружу – как напоминание о недавней смерти сына. Нарядная одежда в сочетании с мрачным и полным решимости лицом боярина производила впечатление суровое и даже диковатое, и провожатые косились на него с опаской.

Вслед за тем стали собираться и кияне. Свернув стан, доплыли до Кокуриной веси, высадились. Там ждали на берегу Благожитовы отроки с двумя конями – для Эльги и Святослава. И шествие, подняв красный стяг «большого сокола» и пять серых «малых соколов», тронулось по памятной русам лесной дороге к Хотимирлю, который им в первый раз так и не привелось повидать.

Святослав с гордым и невозмутимым лицом сидел в седле, шагом следуя за гридями и знаменосцем. Несмотря на уговоры матери, он так и не надел шелковую сорочку или нарядный крашеный кафтан, как подобало бы князю. «Я в печали!» – отрезал он, имея в виду, что должен носить «горевую сряду» и по отцу, и по Божатке, своему родичу. Это была достойная причина отказаться от цветного платья. Но взабыль его мутило при мысли о яркой одежде – такой, какая ввела древлян в заблуждение и приманила к Божатке смерть, предназначенную для самого Святослава. Казалось, надень он красное – и смерть ринется на него, будто коршун на добычу.

Однако это была единственная мелочь, в которой проявился страх тринадцатилетнего князя, и то запрятанный в самую глубину души. Ведь когда он единственный из всех мужчин ехал верхом, следуя за красным стягом, второй раз ошибиться, кто здесь князь, не смог бы и заяц. Лучник в засаде у тропы, единственный верный выстрел – и щит поднять не успеешь…

Казалось, обе стороны предусмотрели перед этой встречей все, что только было можно. Но, когда князья сошлись лицом к лицу, и тех и других поджидало такое, о чем никто заранее и подумать не мог.

* * *

Эльга и не ожидала, что Хотимирль окажется так же велик и богат, как Плеснеск, но увиденное заставило ее улыбнуться. И вот сюда стремился в своем первом походе ее отважный сын, теряя людей и засовывая в пасть смерти свою собственную голову! Песчаный холм среди болотистого леса, на нем обычный малый городец – частокол поверх вала, даже боевого хода внутри, пожалуй, нет. Размером, может, чуть больше княжьего двора в Киеве. Внизу под холмом – весь из десятка дворов, загородка для скота, поодаль – длинное высокое строение, надо думать, овин, поставленный так, чтобы в случае пожара здесь или там не погибли и жилье, и жито разом. Вот и все. Если бы Благожитовы посланцы не успели по дороге ей рассказать, что здесь живет только сам княжий род, а другие хотимиричи, младших ветвей, обитают в других весях гнезда в нескольких верстах вокруг – пожалуй, и подумала бы, что их одурачили. Едва удержалась, чтобы не подшутить над сыном: Вещий на Царьград ходил, а ты до этой жабьей кочки не добрался! Но сдержалась: до умения смеяться над собой нужно дорасти.

– Князь в обчине ждет, – сказал им старейшина Родим. – Со сродниками своими.

Пока ехали через весь, из дверей и оконцев на русов таращились глаза и глазенки. Открыто попадаться чужакам весняки опасались, но за каждым плетнем белели платки и мелькали трусливо подолы черных полосатых плахт. Ворота городца были открыты. Оглядывая вблизи тын и эти ворота, Мистина негромко насмешливо свистнул. Не Ираклия Понтийская. И даже не Искоростень… Однако плотно набитая тропа вверх была выметена и полита водой, чтобы прибить летнюю пыль – Благожит честно старался принять знатных гостей в лучшем виде.

Основную часть дружины пришлось оставить на лугу перед весью – в городце могла поместиться разве что ее десятая часть. С собой взяли только гридей, и то всего три десятка. Вот в ворота вошел передовой Гуннаров десяток, потом знаменосец с «большим соколом», потом Святослав с матерью и обоими Свенельдичами. Посреди площадки бросались в глаза три идола. Зажинки давно прошли, поэтому все три были увенчаны огромными венками из подсохших колосьев – рожь, ячмень, пшеница, – украшенными велес-травой. Пространство между площадкой и бревенчатыми обчинами у вала наполняла густая толпа – пришли все Благожитовы сродники и те старейшины, кого он успел собрать.

В этой серо-белой толпе, одетой в рубахи, насовы и сукманы своей домашней работы, выделялись пять-шесть человек в ярком цветном платье. Понимая, что Благожита нужно искать среди них, Эльга вгляделась. Светлобородые лица с круто выступающими носами казались ей одинаковыми, и взгляд невольно тянулся к цветным кафтанам: два хазарских, два ясских, один даже греческий, ну кто бы мог подумать… Не подавая вида, Эльга удивилась: не ждала обнаружить в этой глуши привозное платье, к тому же греческое. По старому их договору, Благожитовы люди имели право сбывать бобров, куниц и прочий свой товар в Киеве и там же покупать взамен все, что приглянется. Но за море, в Царьград и Самкрай, их торговым людям ходу не было, и поэтому паволоки и прочее обходились дреговичам в несколько раз дороже, чем киянам.

Тут ушей ее достигло быстрое, тревожное перешептывание в ближних рядах пеших спутников. Кто-то проталкивался вперед, хватал кого-то за рукав, горячо доказывал что-то вполголоса.

Что такое? Эльга обернулась, слегка хмурясь: нашли время болтать! И увидела – в шаге позади ее лошади один из «сирот перезванских», Велеб Бранеславич, быстро говорил что-то Люту, движением бровей указывая на старших хотимиричей. Даже Мистина остановился и повернулся к ним, вслушиваясь. «Уверен?» – тихо спросил Мистина. «Чтоб я белого дня не увидел!» – тихо, но с горячим убеждением ответил Велеб.

И только Эльга хотела спросить, в чем дело, как Мистина шагнул к ней и взялся за узду ее лошади.

– Это Перезвановы кафтаны! – прошептал он, когда она наклонилась к нему.

Эльга сразу все поняла. Не приходилось гадать, о каких кафтанах идет речь и что означает их появление здесь. Даже Мистина переменился в лице: достоинство и учтивость сменились сдержанным гневом и решимостью. Эльга на миг задохнулась от потрясения. Этого она никак не ждала: за последнее время в дружине утвердилось убеждение, что Перезванец разорили древляне Коловея. Это стало несомненным после столкновения на волоке: Велеб и Размай еще во время битвы приметили в руках нападавших кое-что из знакомого им оружия, а после битвы, когда на поляне осталось почти три десятка мертвых тел, на них нашли два шлема, три кольчуги – на тех трупах, что лежали возле княжьего шатра, – несколько хазарских поясов со знакомыми Велебу накладками, топоры, копья, кое-что из украшений их погибших товарищей. Тайна разорения твержи была разгадана, и Эльга, собираясь говорить с дреговичами о войне и мире, намеревалась, скрепя сердце, бросать им обвинение, в которое сама и не верила.

И вдруг такое признание вины – открытое, беззастенчивое, хоть и молчаливое! Всего через два месяца после смерти родного сына Благожиту еще полагалось бы ходить «в печали», а он нарядился в платье из русского городца, разоренного самым беззаконным образом! Вопреки уговору, по которому Благожит обещал Перезвану мир и безопасность на своей земле. И теперь, когда уже пролилось столько крови с обеих сторон, Благожит, этот миролюбивый «внук своих дедов», бахвалится перед ней, княгиней киевской, плодами своего беззакония!

Не ожидавшая такой наглости, Эльга даже растерялась было. Заготовленные речи пришлось отбросить и как можно быстрее решать, как теперь быть.

Но не растерялся Мистина: он сделал знак Хрольву, тот – гридям. Десяток их живо встали у ворот, готовые охранять путь к отступлению или сдерживать натиск снаружи; другой продвинулся дальше, чтобы вместе с передовым встать стеной между своими князьями и чужими. Несколько мгновений – и на площадке городца со всех сторон уже виднелись стены щитов, маленькая ходячая крепость вокруг княгини и ее сына. Теперь дружина готова встретить любые последствия этого бахвальства.

Старейшины дреговичей застыли перед идолами. Оружия при них не было, только резные посохи с бородатыми головами. Впереди всех стояла молодая, яркая, привлекательная женщина в пышном наряде: красная плахта, красный узорный пояс, вышитая сорочка, сложно уложенный вокруг головы плат из тончайшего белого льна, с длинными концами, бронзовые бусины на колечках очелья. В руках она держала рог, но теперь, видя передвижение вооруженных русов, попятилась.

Несколько мгновений никто не знал, что сказать. Положенные обычаем слова приветствия застыли на устах. Слышался лишь шум перестроения и удивленные, опасливые восклицания.

– Что вы делаете? – вперед шагнул рослый, плотный мужчина с полуседой бородой, но крепкий и с твердым взглядом серых глаз – это был Путислав. – Вы же клялись, что с миром пришли!

– Здесь на вас зла не мыслят! – обратился к Эльге Чудислав, которого она только сейчас увидела среди знатных дреговичей. – А я именем князя своего поклялся, что и вы с миром идете, так не опозорьте нас обоих на старости лет!

– И мы ждали, что нас встретят по добру! – с надменным и оскорбленным видом ответила Эльга, не сходя с лошади, которую придерживали двое ее телохранителей. – И что я вижу? – Она устремила на Благожита вызывающий взгляд.

– Вот князь Благожит, – Чудислав указал ей на главу хотимиричей. – Вот это – Путислав, воевода. Это – родичи княжьи, Обаюн, Добычад, Целогость, Тугомер, Начеслав, Требогость… Другие – сродники их и ближники. Весь товар лицом – неужто не угодили? – улыбнулся он, скрывая за улыбкой беспокойство, не обманули ли и его русы притворным миролюбием.

– Товар! – воскликнула Эльга. По рядам русов пробежал негодующий ропот: убийц княжеских оружников из Перезванца киевские гриди считали своими кровными врагами. – На каком торгу ты брал этот товар, Благожит? – обратилась она к самому князю, на которого Чудислав ей указал. – Чем платил за него – кровью горячей? Животами отроков моих? Пять десятков человек погубили в тверже нашей – и теперь перед нами же добычей похваляешься? Богов своих постыдись!

Еще не договорив, она усомнилась, нет ли еще какой ошибки: такое глубокое, неподдельное изумление отразилось на носатом лице Благожита. Не более ясно понимали дело и его сродники.

– В какой тверже? – изумился он. – Кого мы-то погубили? Это вы погубили… сына моего…

– Мой сын пришел на твою землю как мститель за гибель наших людей! – Эльга слегка приподняла плеть, сдерживая желание обвиняюще указать на Благожита – перед ликами богов это было бы уж слишком дерзко. Она так и сидела верхом на лошади на краю площадки перед идолами, вся в белом, словно Утренняя звезда. – Едва листва распустилась, как разорил ты мою твержу на Днепре, Перезванец, истребил всю засаду ее – пять десятков отроков, и боярина Перезвана, и домочадцев! Так-то ты договор исполняешь, а ведь перед богами, – она указала на идолы, – клялся, что на твоей земле никакого вреда им не будет. За это мой сын пришел мстить тебе. И Перун благословил его поход!

Она не стала прямо говорить, что смертью сына боги наказали Благожита – смысленые и так поймут.

– Перезванец? – Благожит едва сообразил, о чем речь, хотя на его земле близ Днепра стояла только одна русская твержа. – Засаду истребил? Я?

Последнее слово он произнес с таким изумлением, будто его спросили, не он ли тащил на себе тот плуг, на котором Сварог-Кий пропахал в степях Змиевы валы.

– Да кто ж еще, когда на тебе кафтан Перезванов надет! – со смесью насмешки и негодования ответил ему Мистина. – Уж не хочешь ли отпираться, когда сам же перед Святославом и матерью его добычей перезванской хвалишься?

– Добыча? – в одной руке держа посох, другую Благожит положил себе на грудь, будто проверял, не мерещится ли ему платье, что на нем надето. – Какая ж это добыча!

– Из Перезванца это добыча! – крикнул Святослав, тоже не сошедший с коня. – На тебе и на сродниках твоих! Кровь-то хоть отмыли или так надели?

– Нет на нас крови! – возмущение от таких ужасных обвинений помогло Обаюну опомниться. – Какая добыча! Побойтесь богов! – Он выразительно указал на идолы, будто один вид их должен был привести гостей в чувство. – Не добыча это никакая, а Перезвана того мы и в глаза не видали!

– Не видали! – с возмущением подхватил Святослав. – Зажмурясь, что ли, рубили его?

– О боги! – Благожит повернулся к идолам и с мольбой поднял руки. – Помогите! Растолкуйте! Вразумите! Что такое? О каких злодействах речь? Мы – убийцы? Мы, чада Хотимировы? Я, отец горестный, что сына юного потерял, будто сокола, на взлете стрелой вострою подбитого?

– Не просил ли ты благословения у этих же богов, когда рать на Перезванец посылал? – сурово спросила Эльга, когда он снова повернулся к ней.

– Богами клянусь, – Благожит оглянулся, – не посылал я рати на Перезванец, и о чем ты толкуешь, не пойму.

– Откуда у вас это платье цветное? – спросил Мистина.

– Дары нам поднес друг наш… Людомир волынский, да примет земля его кости.

– Людомир? – Эльга снова удивилась и переглянулась с Мистиной. Не это имя она ожидала услышать. – А может… Коловей? Деревлянин?

– Коло… Здесь был Коловей! – сообразив, Путислав закивал. – Они же, древляне, с волынянами вместе приехали, да, княже? За одним столом тогда сидели, когда Людомир тебе и дары сии преподнес, и го… – он запнулся. – Ну, бочонок… тот…

Сдерживаясь, многие русы все же бросили косой взгляд на Острогляда. Он стоял среди хотимиричей и уже успел за утро у них выяснить, что бочонок с головой Божатки отослан в Невидье и просить его надо у Толкун-Бабы – старшей жрицы Нави.

– А верно ли мы слыхали, – Эльга слегка наклонила голову набок, – что Людомир волынский прямо на игрищах Купальских поражен был насмерть силой невидимой?

– Точно так, – кивнул Обаюн. – Корчец водяной его взял, в полночь, и к полудню позвала земля.

– И что говорят ваши знающие – по какой причине с ним такая беда приключилась?

Благожит переглянулся с родичами. Они и сами хотели бы это знать, чтобы не навлечь ненароком и на себя гнева богов. Карислава потупилась: она знала чуть больше, но молчала.

Однако, как красива оказалась княгиня киевская! Слушая тревожный разговор и краем мысли сознавая, что вот-вот над головой, прямо перед ликами богов, может зазвенеть оружие, Карислава не могла не обшаривать восхищенным взглядом блестящий узорный шелк на длинном вершнике Эльги, непривычного русского кроя, серебряные узорные подвески на синем шелковом очелье с серебряным тканцем, ожерелье из зеленых самоцветов и жемчужин, белых и блестящих, как крупный летний град. Эльга казалась не женщиной, а звездой Утренней, сошедшей прямо с неба. Даже опрятные черевьи из красной кожи были какие-то не такие, как у всех, будто никогда не ступали по сырой земле, а только по облакам.

– Говорят, не по себе кус ломил князь волынский, – обронил Путислав, как самый из всех смелый.

Он имел в виду желание Людомира так или иначе подчинить хотимиричей, но Карислава невольно покраснела.

– Вам виднее, что он ломил, – румянец княгини дреговичей не укрылся от взора Эльги, и она подавила улыбку, – но как день ясно: не благословили боги даров, кровью замаранных.

Кое-кто из нарядных старейшин украдкой оглядел себя – нет ли и правда страшных черных пятен? Кое-кто озирался, прикидывая, не отойти ли да не снять ли поскорее платье, что навлекает беду.

– Можешь поклясться, – Мистина шагнул к Благожиту, – что ты и твои люди не причастны к разорению нашей твержи и убийству Перезвановых отроков?

– Перед богами родными клянусь! – Благожит обернулся к идолам. – Да не примет мать-земля кости мои, ежели лгу! Чтоб мне со свету сгинуть! Не дайте мне божечки доброй смерти! Чтоб меня немытого зарыли, как пса!

Запасом клятв Благожит обладал основательным, но Мистина слушал одним ухом, ибо в правдивости его уже не сомневался и так. Обе стороны были равно поражены встречей, но кияне одержали победу – хозяин приносил им клятвы своей невиновности, а не наоборот. Сам того не ведая, Благожит помог им положить достойное начало переговорам, которые легкими быть не обещали…

* * *

В обчину к Хотимирову очагу русы входили, уже получив клятвы дреговичей о нежелании причинять им зло. Но понадобилось немало времени и разговоров, чтобы Благожит и его ближники уяснили истинный ход событий.

– Метили не только в нас, – разъяснял хотимиричам Мистина, который сейчас наконец-то сам начал понимать все от начала до конца. – Людомир и древляне пытались одной шапкой накрыть двух зайцев. Они разорили нашу твержу, а виноватыми выставили вас. Они знали, что мы этого дела так не оставим и разразится война. И тогда уже вам пришлось бы выбирать, под чью руку идти – Киева или Волыни. И Людомир надеялся, что выберете вы его – с ним у вас корень общий.

– Да чтоб земля не приняла его кости! – только и мог поначалу ответить Благожит, забыв, что тело Людомира было отправлено за огненные ворота при посредстве его собственной жрицы, мудрой Толкун-Бабы. – Чтоб на него Перун молнию повернул! Как он меня обманул – чтоб боги обманули его… весь его род! Чтоб так на его чад позор лег, как он меня опозорил!

Но одними проклятьями мертвецу исчерпать дело было нельзя. Слишком много крови пролилось, слишком много людей лишилось живота, слишком много урона нанесено родовой и княжеской чести.

Поначалу Хотимиричи были в затруднении, куда посадить Эльгу. На общих праздниках для жен отводилась левая сторона стола, а на совет их не звали; сегодня же Эльга явилась именно на совет, но не выделять же ей одной всю половину стола! Вывел их из этого затруднения Мистина: разъяснил, что Эльга – не просто мать Святослава, но его соправитель, как была она соправителем и своего покойного мужа. «У нас два князя, равных правами, но один из них другому матерью приходится», – без тени улыбки повторял он то, что уже однажды, минувшей зимой, сказал самой Эльге.

Бывают случаи, когда умная жена, рано овдовев, много лет сама ведет хозяйство и правит домом, пока сыновья не женятся. Но и после такая мать обычно сохраняет место главы рода по праву своего возраста и мудрости; бывает, что и сыновей ее в округе обозначают не по отчеству, а по имени матери, как более знаменитой. Это хотимиричи могли бы понять, но «русский обычай» сажать жену на престол возле мужа немало их подивил. Однако они не стали спорить, а вскоре, слушая Эльгу, уже не думали о том, что перед ними жена – куда больше их заботило, что ей отвечать.

– В убийстве наших людей вы, хотимиричи, не повинны, на ваших руках нет их крови, поэтому мы отказываемся от кровной мести вам, – говорила Эльга, сидя на первом месте гостевой половины стола. – Но головное дело[29] свершилось на вашей земле. Что об этом говорят законы ваших дедов?

Законы на такой случай схожи у всех. Если на земле волости убивают человека из другой волости, то хозяева обязаны либо выдать убийцу, либо признать право кровной мести, либо выплатить головничество – если род убитого согласен взять за кровь серебром. Если убитый был, как нынче, из подвластных другого князя, то между князьями дело и решалось. К тому же Ингвар шесть лет назад заключал договор о строительстве Перезванца не с Поведом или еще кем-то из ближайших к Днепру старейшин, а с самим Благожитом. И вина за смерть его людей ложилась на всю землю хотимиричей.

Истинные убийцы теперь всем были известны, но выдать их Благожит не имел возможности.

– Да если б я знал! – сокрушался он, еще не понимая до конца, во что ему обойдется оплошка. – Знал бы о вашей тверже, не дал бы им утечь! Вечером были – а утром нет!

– Стало быть, придется головничество выплатить, – Эльга положила руки на стол, сцепив пальцы.

Перед глазами Благожита оказались ее тонкие кисти, эмалевые и самоцветные золотые перстни. Немного он видел таких гладких белых рук, не огрубевших от возни с горшками, печью, огородной землей, льном, шерстью, скотиной. Сами они казались почти такой же драгоценностью, как перстни и витые обручья. Одежды ее были иными – не то варяжские это, не то греческие, никакой поневы и навершника, а вместо них длинное платье, похожее на прямую сорочку, с синим узорным поясом, а поверх платья такой же длинный сукман из тонкой шерсти – все белое и отделанное тонкими полосками голубого шелка. И пахло от Эльги, будто от существа иной, неземной природы. Ничего похожего на ту крепкую смесь запахов печного дыма, щелока, стряпни, парного молока, куриного помета и скотины, каким несет от обычной бабы; сейчас, в пору жатвы, у всех к этому примешивался запах пота и пыльных колосьев. Даже не дух сухих трав, как от одежд Кариславы, – от белых одеяний Эльги исходил тонкий запах греческих благовоний, щекочущий, будоражащий и в то же время умиротворяющий, приносящий блаженное чувство, будто боги тебе улыбаются, отличая из всех. Никогда Благожит не видел таких жен и даже вообразить не мог. Но красота Эльги его скорее смущала, чем прельщала. Сядь здесь лебедь-птица, красная девица, одетая в белые перья и у него на глазах сошедшая прямо с неба, он удивился бы меньше, поскольку к мысли о девах-лебедях привык с детства. А вот таких, как княгиня киевская, он и вообразить не мог, и оттого разговор о суровых делах – смертях и выплатах – давался ему с трудом.

– А где их родичи-то? – хитрец Обаюн углядел, как ему казалось, лазейку в ее рассуждениях. – Тех, убитых? Кто за них головничество будет брать?

– Мы с сыном моим – их род, – с мягкой печалью Эльга кивнула на Святослава. – Когда отрок, откуда бы ни был, в дружину поступает, то вступает он и в род господина своего. И с того дня он – господину все равно что сын, а тот – ему отец. Отроки из Перезвана были людьми моего брата Хельги, потом – моего мужа Ингоря, а теперь они наши, мои и сына моего. Натвори они что недоброе – я за них в ответе, а нанеси им кто обиду – я им защита.

– И сколько же ты хочешь за них? – Благожит с тревогой подался к ней над столом.

– За боярина Перезвана – сорокут гривен.

– Это сколько? – удивился Благожит незнакомому слову[30].

– Прости. Четыре десятка.

– Ох! – раздалось со всех углов, где теснились хотимиричи.

– За отроков его – по двадцать за человека, они были люди вольные. За жену боярина – двадцать, за троих чад – двадцать за всех. Челядинов у него было пятеро – за них по стоимости, сколько стоит челядин, взятый на месте.

– А отроков-то сколько у него было? – с возрастающим беспокойством спросил Обаюн.

– Пятьдесят четыре человека. Да у старшин были жены и домочадцы, верно, Бранеславич?

Эльга оглянулась, нашла глазами Велеба – он стоял ближе к двери, с телохранителями, – и знаком подозвала его ближе.

– Сей отрок сам был из перезванских, и сеча та лютая у него на глазах случилась, – со сдержанной скорбью произнесла Эльга. – Боги миловали его, позволили живым уйти и нам в Киев весть черную принести. Поведай сим людям – сколько там еще погибло?

– У десятских четверых были жены, – хрипло от волнения начал Велеб, которому давно не приходилось говорить перед такими знатными людьми по такому важному поводу, но потом голос его окреп. – Чад на всех – одиннадцать голов. Челядинов – восемь, баб и мужиков.

Велеб держался спокойно, но по его лицу и выразительным глазам было видно, как больно ему говорить о людях, среди которых он прожил несколько лет, считая их по головам, будто скот. Но враги его, которым он был обязан мстить, находились не здесь.

Эльга грустно кивала. По пути от Киева она пожелала осмотреть Перезванец, стоявший с весны пустым, с притворенными воротами. Дожди размыли кровь на земле, ветра унесли тяжкий дух мертвечины, но казалось, зябкая тень Марены висит над городцом. На краю луга уже осела земля над большой общей могилой; осенью нужно будет ее подсыпать и на Осенние Деды накрыть столы в покинутых мертвыми дружинных избах. К тому времени Эльга уже надеялась быть дома.

– Это сколько ж выйдет! – простонал Обаюн.

Он сам раз в несколько лет отвозил на киевские торги куниц и бобров и мог прикинуть, во сколько встанут выплаты за такую пропасть народу.

Подсчет урона растянулся за полночь. Лют и его приближенные принесли присягу, что сами хоронили убитых и точно знают, сколько их было. Кроме людей, в подсчет ущерба вошла скотина, одежда, оружие и прочее унесенное грабителями имущество. За три дальних заморских похода все отроки Перезвана обзавелись парой цветных кафтанов, поясами, шлемами, у половины были кольчуги и доспехи. К полуночи Обаюн, уже не скрываясь, мял ладонями лицо, будто тесто, пытаясь очнуться от этого дурного сна.

– Может, все-таки сыщем древлян этих, чтоб их трясца взяла! – восклицал Путислав.

– А сын мой! – Благожит встал и в отчаянии простер к Эльге руки. – Сын мой, соколик, неужто живот его не стоит ничего! Один он у меня был, как у тебя – этот! – Он кивнул на Святослава, который давно уже клевал носом, но спать не ложился. – Не пятьдесят у меня их! Один он был, и его лишился я через эту клятую войну! Неужели за него мне ни выкупа, ни утешенья не будет?

Мистина открыл было рот, собираясь напомнить, что за павших в сражении не платят, но Эльга движением руки остановила его.

– Поздно уже нынче. Устала я, – она поднялась из-за стола, наклонила голову и мягко улыбнулась Благожиту, прося о снисхождении к слабой жене. – Дозволь отдохнуть мне и дружине. О кровных наших чадах мы после с тобой потолкуем.

* * *

Хотимиричи отправились вниз по домам, оставив городец в распоряжении гостей. Головы гудели – вся эта встреча казалась сном, и скорее жутким, чем приятным. Подаренный кафтан Благожит в сердцах скомкал и зашвырнул в овраг под склоном городца – тот стоил дорого, но навлек на него позор и ущерб, о котором страшно было думать.

Назавтра старейшины хотимиричей пришли в городец снова и в той же обчине застали Мистину, Острогляда и кое-кого из их приближенных. Эльга в этот день не показывалась, оставаясь в другой обчине – княгиня отдыхает с дороги, как им было сказано. Мужчины продолжили разговор без нее, но веселее он не стал. Подсчитали точнее общий размер головничества – только за людей выходило тысяча двести сорок гривен. А это означало двадцать четыре тысячи восемьсот куниц. Если в бобрах, то вдвое больше. «У меня хоть один волос не седой уцелел?» – спрашивал Благожит Кариславу, когда вернулся домой. А ведь еще оставалась стоимость скота и прочего имущества.

– В три года не разочтемся, – говорил Благожит и привычно устремлял взгляд на чуров в углу.

Но уже понимал: чуры тут помочь бессильны. Богаты хотимиричи не были: не имея выходов на греческие, хазарские, баварские торги, они почти не знали серебра, имели очень мало бронзы, жены их лишь изредка получали две-три простых стеклянных бусинки, одноцветных, купленных в Киеве. У них имелись запасы местного железа, меда, кое-что из ценных мехов, приготовленных на киевский торг. Но даже отдав все это, они не покрыли бы и десятой доли возникшего долга. Через несколько дней, когда весь ужас случившегося полностью дошел до умов, Благожит трясся от ненависти, лишь подумав о Людомире и древлянах. Мало тому досталось! Ему бы на глазах у людей синим огнем сгореть и сквозь землю провалиться! Был бы князь волынский похоронен поблизости – Благожит пошел бы и плюнул на его могилу. Людомир принял у себя Коловея с его людьми, он послал их на Перезванец, получил от них добычу и преподнес часть ее Благожиту, чтобы заставить поневоле разделить вину и под угрозой войны с Киевом подчинить себе! Но что толку теперь было бранить себя старым глуподыром.

Кияне не хуже самого Благожита понимали, что такая выплата ему не под силу.

– Мы в один день все не требуем, – сказал ему Мистина. – По кунице с дыма… сколько у тебя дымов?

Благожит не мог ответить точно: ему не было нужды этого знать. Осенью и зимой он ходил в полюдье, взяв с собой ближайших родичей, останавливался в обчине каждой волости, пировал там с местными старейшинами, получал от них в дар ценные меха и мед, а от каждой молодухи и каждой роженицы – по отрезу льна на сорочку. Но сколько всего в каждой волости отдельных семейных изб – он не знал, ему и не требовалось.

– Года за три ведь соберем? – уточнил Мистина.

– Это ты что же… – Благожит нахмурился от мучительной боли в груди, – про дань толкуешь?

Мистина слегка развел руками:

– А иначе только людьми. Девками и отроками. Пересчитать? Но люди будут стоить как взятые на месте, а это по гривне на отрока, по две – за девку, и то если целая.

Один убитый отрок обошелся бы в сорок живых…

– Нет, нет, нет! – Благожит помотал головой. Затребуй он с каждой своей волости отроков и девок, это получилась бы тысяча человек! Это надо созывать общее вече, но ответ ясен – своих детей в челядь люди не отдадут. Не настолько еще захудали.

– Зато на эти три года, пока не расплатитесь, твои люди смогут ездить с нами в Царьград и продавать излишки там, – утешил его Мистина, но Благожит в расстройстве даже не сразу оценил, какой подарок ему делают. – Княгиня даст им печать для царьградских торгов наряду со своими купцами.

– Да что мне продавать-то? – Благожит хлопнул по коленям. – Сорочку последнюю?

– Так, может, и не последнюю. Как узнают твои люди, что такое платье греческое, – от старого до малого все в лес побегут на добычу.

Но Благожит не давал окончательного ответа, все тянул, хотя сам не знал, чего ждет, – иного средства уладить дело никто не видел. Но он все не мог смириться с такой несправедливостью судьбы, что должен за чужую вину на три года отдать свое племя в неволю!

– Был бы ты ранее с нами заедино, – как-то сказал ему Мистина, – Людомир не посмел бы с тобой такие шутки шутить. Етон уже восемь лет наш союзник, так Волынь в его сторону не глядит даже. Знает, с кем переведается, если вздумает на старика руку поднять.

Благожит был зол на Людомира, но в глубине души жалел о тех минувших временах, когда все земли правобережья были под властью могучего Дулеба и не ведали раздоров.

– А ведь киянин прав! – сказала ему Карислава, которой он вечером пересказал речи воеводы. – Людомир-то хотел у тебя и жизнь, и землю отнять! И меня саму тоже!

Только теперь она решилась рассказать мужу о том, что слышала от Людомира в его последний вечер. Не до конца. О самых последних его словах, о его жажде заполучить ее в жены, она предпочла умолчать и сейчас. Но рассказала о задуманном поединке – кто, дескать, одолеет, тому дом, семья и земля.

Благожит долго сидел, вцепившись в волосы. Родная изба, где он столько лет чувствовал себя в покое и безопасности перед привычными, успокаивающе неподвижными деревянными ликами чуров, что веками впитывали дымы печи и запахи еды, больше не могла укрыть его от гибели. Плахи пола качались под ногами, хоть и находились ниже уровня земли. Прямо сюда, к нему в дом, к печи, где жили души дедов и бабок, вломились два зверя, волк и медведь, оба желая сожрать его со всем родом. Оставалось или погибнуть, или покориться одному из них.

– Есть еще… одно средство, – обронила Карислава.

– Какое еще? – Благожит устало поднял на нее погасшие, безнадежные глаза. – Тебя, что ли, отдать? Кроме тебя, ничего дорогого не останется у меня скоро.

– Древляне. Если сумеем выдать убийц, то головничество можно не платить.

– Да где ж я их возьму! – Благожит всплеснул руками. – Их давно след простыл. Знал бы, где они, – из камня бы выбил!

– Они вернутся. Только нужно сделать кое-что… приманить их.

– Как я их приманю? Как медведя – на козу дохлую?

– На живую, – Карислава улыбнулась.

На уме у нее была Яра и ее лицо в день последней встречи с Далятой у Перунова камня. Но княгиня колебалась: страшно было делать родную девушку приманкой в раздоре безжалостных, непримиримых хищников. И ведь речь шла обо всей судьбе Яры – если сделать ее наградой победителю, то как знать, кому она достанется? И за кем придется идти вместе с нею всему роду Хотимирову?

Но если она сумеет собой одной выкупить из неволи весь род, как те девы, что отдавались Змею Горынычу, чтоб не летал, не жег и не губил… такова судьба ее, для того боги ее княжьей дочерью сделали.

– Они ведь передавали через бужан, что хотят Яру сватать за Святослава? – добавила княгиня.

– Ох… верно, – за эти два дня Благожит вовсе забыл не только о сватовстве, но и о том, что у него есть взрослая дочь.

– Если отдать Святославу Яру, то и древлян ему долго ждать не придется. Помнишь, Коловеев отрок, Далята Величарович, за ее венок с Жировитом сцепился? Уж очень ему Яра по мысли пришлась. Не смирится он, если ее другому отдадут. К тому же врагу его кровному.

– Так что же… сватать им Яру?

– Да, – Карислава значительно кивнула. – Ты вот как сделай: обещай киянам дань, но положи условие – если к ним древляне сами явятся, то пусть они убийц возьмут и мстят им, а дани нам не платить больше.

Благожит помолчал: он был слишком расстроен, чтобы сообразить, может ли тут дело сладиться.

– А чтобы сватать их, я сама, коли хочешь, с их княгиней потолкую, – предложила Карислава.

Сватовство у хотимиричей было женским делом: им занимались старшие родственницы жениха и невесты, а мужи служили только послухами, своим присутствием придавая делу важности.

– Не боишься ты… с ней говорить?

– Чего мне бояться? – Карислава подбоченилась. – Я на своей земле. Не в этом трудность.

– А в чем?

– Не мы ведь Ярой владеем. Судьбу ее решать будет Толкун-Баба.

– Ну уж нет! – Благожит поднялся со скамьи и даже расправил плечи, будто вдруг вспомнил, что он мужчина и князь. – Если с киянами дело сладится, то пусть Толкун-Баба или девку мне выдаст, или тридцать тысяч куниц! Пусть хоть из-под земли достает, на то ей мудрость богами дана!

* * *

Карислава знала, что взяла на себя непростую задачу – пожалуй, муж с такой и не справится, здесь нужна гибкость и повадливость женского ума. Она не привыкла сомневаться в себе, однако ночью долго не спала, раздумывая, как соединить в согласии таких несхожих людей, как Ольга киевская и Толкун-Баба, да еще так, чтобы согласие это пошло на пользу роду Хотимирову. И если Ольга смущала ее своей чуждостью и непонятностью, то Толкун-Баба обещала трудности, которые Карислава представляла себе очень хорошо.

Перед рассветом было слышно, как вдали рокотал гром. Приближался Перунов день: то время, когда грозовой бог достигает высшей своей силы и гонит прочь все нечистое, но в огне его небесной войны порой гибнут и созревшие нивы. Поэтому так важно хорошо отметить день зачатия Перуна: подкрепить его силы, но и ублаготворить, чтобы гнал прочь градовые тучи и буйные ливни. Голосом дальнего грома Перун напоминал: пора за дело, времени мяться нет. Уже выбран бычок для требы и братчины, судьба рода решится вот-вот.

Назавтра же Карислава отправила отрока к воротам городца. Теперь, как это ни дико, их охраняли киевские оружники, и сами хотимиричи не могли войти в собственное святилище без позволения гостей. Именно эта необходимость на несколько дней в году отдавать самое сокровенное, священное свое в полную власть чужаков, как хотимиричи знали от древлян, служило к унижению того племени, которое несло на себе обязанность платить дань.

Однако ждать Кариславе не пришлось: несмотря на ранний час, к ней явился киевский отрок и поклоном от Эльги и заверением, что та будет рада повидать Благожитову княгиню, когда той желается.

Карислава пошла не одна: позвала с собой вуйку Благожита – бабу Ждану, жен Гордины и Веденя. Эльга приняла их в той обчине, где вчера шли переговоры мужчин. По бокам от нее стояли две служанки и два крепких отрока, рядом сидел Святослав. Еще кое-кто из киян расположился поодаль, ожидая, не понадобится ли господам. Карислава с беспокойством озиралась: ее тревожило, что рядом так много чужих, воинственных мужчин. Зато Эльга была спокойна, будто они и составляли ее ежедневное окружение.

Хотимирские жены чинно уселись в ряд: Карислава, Ждана, Гординина женка, Веденева женка. Баба Ждана, крупная толстолицая старуха, держалась надменно и замкнуто, хотя на самом деле была растеряна и напугана, будто в медвежью берлогу попала. Две другие с любопытством зыркали по сторонам, словно ожидая, что с прибытием русов их собственная, до последнего бревна знакомая обчина наполнится неведомыми дивами, как золотой Сварожий сад. Карислава заставляла себя приветливо улыбаться, но ее не покидало неприятное чувство. Они, знатнейшие жены Хотимирля, пришли сюда вчетвером, в лучших своих «горевых срядах», в сложно намотанных платах, воплощая плодородие, многолюдство, единение и благополучие своего рода. Эльга сидела напротив них лишь с сыном, который, похоже, и составлял всю ее семью, тоже в белых одеждах – знак вдовства. И как-то это все наводило на нелестное для Кариславы убеждение: их, таких, на свете не счесть, а киянка такая одна… Как ни пыталась Карислава укрепить дух мыслями о том, что род за спиной делает ее сильнее одиночки Эльги, не отпускало смущение и даже испуг. Эльга принесла сюда, в их хорошо знакомый, глубоко укорененный мир нечто иное. Иную силу, вполне земную и человеческую, но могучую и хотимиричам непонятную.

– Не хочет ли сын твой, сокол ясный, по лугу зеленому погулять? – улыбнулась Карислава, когда после приветствий Эльга усадила жен хотимирских напротив себя. – Утро нынче красное – теплое, душистое.

В глазах Эльги мелькнуло понимание. Она ехала сюда, предвидя трудный разговор о сватовстве, которое, конечно, Благожит будет отвергать. Но вот его жена сама пришла с этим же разговором, сама заняла место просительницы.

– Ступай, сыне, погуляй по лугу, – ласково приказала Эльга. – Скучно тебе будет наши женские беседы слушать.

Святослав взглянул на нее в удивлении: он не ждал, что она его отошлет. Но Эльга уверенно и значительно закивала, даже шепнула на северном языке: «Иди пройдись!», давая понять, что и впрямь этого хочет. Поджав губы в знак своего неудовольствия, Святослав все же встал и направился к выходу.

– А чего она… – с возмущением начал он, едва оказавшись во дворе.

– Тихо! – улыбнулся Хрольв, с несколькими отроками вышедший вслед за ним. – Раз бабы пришли и тебя отсылают – значит, про сватовство речь пойдет. Это дело поначалу без жениха обсуждают, среди матерей.

– Жениха… – пробурчал Святослав, но больше не спорил: ему стало ясно, откуда это радостное ожидание в глазах матери.

Эти переговоры обещали ему превращение в полностью взрослого мужа в самое ближайшее время: после Дожинок настанет лучший срок для свадеб, а до того осталось седьмицы три. И он весело направился с Хрольвом на луг – проведать основную часть дружины. Уже почти видя себя женатым, он теперь глядел по сторонам так, будто разом вырос на голову.

Оставшись одни, княгини пришли к взаимному пониманию весьма быстро. Все знали условные, но как день ясные речи: что-де пришли мы не пол топтать, не язык чесать, не с бездельем, а с добрым делом; что есть-де у нас ярочка, а у вас барашек, и хорошо бы их вместе свести. Эльга дала понять, что такая невестка ей будет весьма приятна, и высказала условия. Их она заранее обдумала и обсудила с советниками. Получая в жены Яронегу, Благожитову дочь, Святослав вступал в родство с хотимиричами, а значит, обещал им полную безопасность и дружбу. Буде покусится на них какой враг – неманичи, угры или волыняне, то Киев обещал немедленную помощь войском и всем прочим. Но в ответ от Благожита требовалось клятвенно подтвердить при свидетельстве всех своих старейшин, что если он не оставит после себя сына, то земли его отходят Святославу.

Обсуждая это, Карислава чувствовала себя весьма натянуто – ведь у нее имелся сын, нареченный Будивоем. Она родила его в первый же год замужества, подтверждая, что обучение в Невидье наделило ее самой необходимой для женщины способностью. Но сейчас ему было всего шесть лет, и даже до первого срока совершеннолетия оставалось еще столько же. Если Войко умрет до того, как ему исполнится двенадцать; если он не успеет жениться и родить своих сыновей; если у Кариславы больше сыновей не будет… Для исполнения этого условия ей, как матери, предстояло пережить слишком большое несчастье, и она не хотела об этом думать. Но Эльга дала понять: лишь так Яра может сделаться княгиней киевской, старшей над всеми женами, которые еще могут появиться у Святослава в будущем, и матерью его собственных наследников.

Но Эльга понимала, как неприятно Кариславе об этом говорить, и была с нею ласкова. Поднесла ей целый локоть широкого – в сажень, узорного шелка с голубыми цветами на рудо-желтом поле. Даже лучше, чем тот синий шелк с тонким белым узором, что полосочкой лишь в два пальца шириной украшал подол собственного платья Эльги.

Задохнувшись от восторга, Карислава чуть дрожащими руками вынула припасенный подарок: развернула платок и подала Эльге свое самое большое сокровище.

Эльга глянула и удивленно подняла брови: не ждала, что в этакой глуши среди болот ей поднесут серьги критской работы с сердоликовыми подвесками. Но тут же невольно изменилась в лице, прикусила губу: она поняла, что это такое и откуда. Оттуда же, откуда погубившие Благожита хазарские кафтаны. Из ларя какой-то из перезванских жен, скорее всего, самой боярыни.

Мысли Эльги улетели назад, к осевшей могиле близ Перезванца. Посетив ее по дороге сюда, Эльга мысленно обратилась к этой женщине – отдельно от всех прочих, хотя даже не знала, из какого рода Перезван ее взял. Но это не важно. Ведь русь – это не племя, русь – это дружина. Эльга отдельно оплакала ее, свою незнакомую сестру. Она, княгиня киевская, стояла выше всех жен рода русского, Перезванова жена занимала местечко поскромнее, но обе они были женами воинов и делили с мужьями судьбу – славу или гибель.

Глядя на серьги, которые ей не без робости протягивала Карислава, Эльга несколько мгновений колебалась. Но потом все же улыбнулась и взяла подарок. К самому Перезвану они тоже, прямо говоря, попали не самым мирным путем, а как плоды военной добычи.

О своей главной трудности Карислава, разумеется, Эльге ничего не сказала. Эльга спрашивала, где сейчас невеста и когда можно будет ее увидеть, но Карислава лишь ответила, что та живет в лесу у мудрых жен. Обещала, что Яра появится, когда старшие полностью договорятся о свадьбе и всех условиях брака. Эльга не настаивала, лишь указала ей на Острогляда и Мистину – оба они состояли в свойстве со Святославом через своих жен, а значит, имели право обсуждать его женитьбу. Карислава заверила, что родичи невесты не замедлят явиться для этих обсуждений, а сама простилась с киевской княгиней.

Спускаясь по уклону от ворот к избам Хотимирля, она уже хмурилась и даже не помнила об отрезе чудесного шелка, который несла под мышкой. Теперь ей предстояло вырвать согласие на этот брак у Толкун-Бабы. А та, как знала Карислава, расположена к соглашению куда меньше, чем прекрасная и грозная княгиня киевская.

* * *

Дальше сватовство шло при участии мужчин обеих сторон: обговаривались условия будущего брака. Благожит прямо заявил Мистине: отдаем вам деву, а с нею и наполовину выдаем кровных врагов ваших – на весть о свадьбе они сами придут. Киевский воевода удивился, однако, поговорив со своими, принял условие: если весть о свадьбе приведет Коловеевых древлян на пути русов, это будет считаться выдачей головников и с хотимиричей головничество снимается. Ну, а коли при этом столкновении удача будет не с русами, подумал каждый про себя, то Благожитовым зятем станет не Святослав…

Кариславе досталось дело потруднее. Ей пришлось не только Толкун-Бабу, но и саму Яру убеждать, что согласие на этот брак избавит хотимиричей от многих бед. Яра даже разгневалась: она и слышать не хотела о том, чтобы променять Даляту на убийцу своего родного брата! Чуть не плача, Карислава убеждала ее: да ведь древляне разорили русский городец и тем навлекли на хотимиричей беду, в том числе и гибель Будима. Выслушав это, Яра замкнулась и больше ничего не говорила, но Карислава не была уверена, что сумела ее убедить.

Толкун-Баба поначалу уперлась, как гора каменная: нет повеления от чуров отдавать деву и в будущем весь род во власть руса. И только когда Карислава в отчаянии воскликнула, нет ли воли чуров, чтобы род их сгинул совсем, Толкун-Баба отчасти сдалась и повторила старое свое условие: чтобы в день Перуна лучшие отроки-женихи попытали удачу. Согласилась лишь на то, чтобы Святослав был включен в это число взамен Жировита и Даляты. Те, хоть и внуки Дулебовы, навлекли беду на род Хотимиров, а Святослав, хоть и чужак, пришел по тем следам беды, что проложили они.

С тем Карислава и вернулась в Хотимирль.

Свои приободрились: воля Толкун-Бабы разрешала и другим женихам попытать удачу. Но согласится ли Святослав на состязание?

Поначалу русы приняли эту весть с неудовольствием.

– Опять на колу мочало – начинай сначала! – бросил Острогляд. – Обо все же сговорились, столковались!

– Мой сын – княжьего рода и сам уже князь, ему невместно с простыми отроками тягаться! – обронила Эльга.

– Людомиров брат, Богуславич, тоже был княжьего рода, а не погнушался – дева наша стоит того, чтобы за нее хоть со Змеем биться! – возразил Обаюн.

– А нехороша – так не неволим, она без мужа не останется, – угрюмо добавил Ведень.

– Мы завтра дадим вам ответ! – быстро пообещал Мистина, пока туча взаимных обид не привела к грозе раздора. – До Перунова еще два дня – до тех пор все решим.

И, глянув на Эльгу, двинул бровью: дескать, я объясню.

Хотимиричи ушли, русы было загудели, но выжидательно умолкли.

– А если он проиграет? – не дожидаясь вопросов, крикнула Эльга Мистине. – Ему тринадцать лет! Он даже еще не вырос полностью! Раз это Перунов день – будут какие-то испытания для мужчин!

Святослав кусал губы, не зная что сказать и понимая лишь, что весь этот расклад задевает его честь. Недолгий, но бурный опыт отбил у него желание полагаться только на удачу, которую всякий человек княжеского рода получает вместе со своей божественной кровью. Главное, удача, которую посылают боги, не всегда совпадает с тем счастьем, к какому человек стремится по своей воле. Это он уже понял, но еще не научился примеряться к этому вертлявому челну, чтобы плыть, а не переворачиваться.

– Как бы дело ни сложилось, мы будем в выигрыше, так что тревожиться нечего, – успокоил всех Мистина. – Если мы одолеем, то получим невесту с благословения богов и ее собственных чуров, а тогда никто уж возразить не посмеет. Если проиграем, то за нами по-всякому останется головничество, то есть право три-четыре года собирать дань. А за три года жених наш подрастет и в силу войдет! – Он кивнул Святославу, и тот сразу приободрился, мысленно увидев себя шестнадцатилетним: в эти лета каждый проходящий год делает тебя совсем другим человеком. – Будет нам надо – мы тогда еще разок невод забросим. Но за три года всякое ведь случиться может…

– Если мы выиграем! – повторила Эльга, далеко еще не успокоенная. – Но если выйдут парни, которым уже сейчас семнадцать лет и больше…

Мистина задумался на несколько мгновений, потом взглянул на Святослава:

– Руку покажи.

Поняв его, тот наполовину стянул сорочку и показал предплечье с багровым шрамом от стрелы. Прошло два месяца, и хотя рубец выглядел свежим, особого беспокойства уже не причинял, только чесался и временами ныл.

– Нам нужен повод выставить вместо него бойца, – пояснил Мистина Эльге. – Кого-нибудь постарше.

– Я пойду сам! – набычился Святослав.

Не так чтобы ему очень хотелось где-то в чужих лесах состязаться неведомо с кем и неведомо в чем, но он видел в этом свой долг – как мужчины и как князя.

– Нет! – воскликнула Эльга.

– Нет, – одновременно и Мистина качнул головой. – Пойми, княже, – он приблизился к Святославу и заглянул ему в лицо, придав взгляду доверительное выражение, чтобы сгладить разницу в росте, из-за которой смотрел сильно сверху вниз. – Мы здесь чужие, мы их враги. Кровные. Они ведь считают тебя самого убийцей Благожитова сына. Нельзя быть уверенными, что тебя не попытаются убрать насовсем. На такие дела телохранителей не берут, идти надо одному. А ты у нас и вовсе один. Мы не можем голову своего князя на кон ставить.

Святослав опустил глаза: упоминание о голове сделало свое дело. Не приходилось убеждать его, что до его головы есть немало охотников, и это не слова.

– А они согласятся, чтобы за него другой шел? – спросил Острогляд.

Его собственный сын уже стал жертвой вместо Святослава. Теперь на то же дело предстояло решиться другому, причем с открытыми глазами.

– А мы скажем, хотим силы уравнять: телом наш князь слабее, да удачей сильнее, неравно выходит. Они согласятся – с князем состязаться у простых отроков удачи нет.

Все помолчали.

– Ну и кто же будет? – наконец спросил Хрольв. – Кто пойдет-то?

Все переглянулись: этот простой вопрос до сих пор никому не пришел в голову. Даже Эльга, стоявшая за такую замену, была озадачена.

Смешно сказать, но и ей в дальних мыслях мерещилось, будто есть где-то витязь, вылитый Волх Змеевич, созданный как раз для таких испытаний. Святослав, при всем его славном наследии, все же был в ее глазах слишком земным, не наделенным счастьем того особого рода, что позволяет выигрывать состязания с миром Иного.

Она поглядела на Мистину, по привычке ожидая от него совета. Не меняясь в лице, он медленно и значительно ей подмигнул.

– Ты знаешь, как это будет, княгиня, – сказал он. – Я не знаю в точности, но уверен: у них где-то средь болот сидит свой Князь-Медведь. Или кто-то очень с ним схожий.

Эльга содрогнулась. Потом сказала, вспоминая их собственное столкновение с хозяевами леса:

– Но тебе ведь тогда было уже… лет двадцать?

– Было, – Мистина кивнул. – Нам нужен паробок сильный, уверенный и знающий, с чем может столкнуться. Здесь даже не столько сила требуется, сколько… вежество.

– Они хотели, чтобы Дулебова рода, – напомнил Острогляд. – Есть у нас разве кто такой? Кроме меня, – хмыкнул он, поскольку был родом из тех полян, что пришли к Днепру с закатной стороны, а значит, тоже были Дулебовичами.

– Ну… вот он, – Мистина задумчиво указал на своего младшего брата.

– Это как? – нахмурилась Эльга, которая никак не могла связать сыновей Свенельда с Дулебом.

– Его мать была из Деревов. Она малым дитем в полон попала, вместе со своей матерью. Еще в ту, давнюю войну, при Олеге Вещем.

Изумление отразилось на всех лицах, не исключая и самого Люта. Разумеется, он знал, откуда его мать взялась на Свенельдовом дворе. Она там выросла, но ее мать, свою бабку, Лют в живых не застал, и ему никогда не приходило в голову, что ее происхождение из давних деревских пленников как-то связывает его с Дулебом.

У Эльги прояснилось лицо. Мистине она доверяла больше всех на свете, а Лют был в ее глазах почти тот же Мистина, только на семнадцать лет моложе.

Под устремленными на него десятками взглядом Лют медленно поднял брови, будто говоря: я? Он не был рад этой чести и не рвался вперед, но и отказываться, буде окажется избран, тоже не собирался. Повесть о давней победе Мистины над Князем-Медведем он знал и был не прочь совершить подвиг в том же роде.

– Не пойдет, – возразил Острогляд. – Он не отрок, у него две жены и у обеих скоро чада родятся. А для таких затей жених и невеста равны должны быть и друг для друга единственными, иначе не дадут боги удачи. Да и мать его… пусть бы она была прямая Дулебова правнучка – она же полонянка, да? Я вашей чести порочить не хочу, но из-за этого нам смогут потом отказать. Скажут…

Лют опустил голову. Острогляд был прав: его недавнее подневольное положение и звание сына челядинки давало повод признать его неподходящим для такого важного дела.

– Да и учился ли ты всему нужному? – добавил Острогляд. – Тебя отец мудростям разным обучал?

– Умею литры в скоты и куны пересчитывать, – усмехнулся Лют, пряча смущение за этой гордостью довольно редким умением.

– Здесь то не пригодится, – Острогляд тоже улыбнулся слегка. – Они там и слов таких не ведают.

– Но кто же у нас… – Эльга обвела глазами отроков.

Теперь она поняла, о чем ведет речь Острогляд. Бойкие отроки из окружения Святослава – Сфенкел, Болва, Игмор, Градимир и другие, – сами выросли в русских дружинах и не обучались тем умениям, которые могут понадобиться. Они знали, как отличить настоящий рейнский «корляг», сколько он может стоить, могли примерно описать, как добраться до Царьграда и даже до Гурганского моря… Но сейчас их окружал лесной, болотистый мир, требующий иных знаний…

Рассеянно скользя глазами по хорошо знакомым ей лицам, Эльга вспоминала, что знает о каждом. Варяги не годятся, ясное дело; а те, кто были русского рода, происходили из семей старых Олеговых и Ингваровых гридей и воспитание получили такое же, как сам Святослав.

Ее внимание вдруг привлекло какое-то сдержанное, но выразительное движение. Лют тайком подавал ей какой-то знак. Эльга вгляделась: многозначительно подняв брови, Свенельдич-младший украдкой тыкал пальцем в кого-то из тех, кто за недостатком места сидел на полу перед ним и Мистиной.

В люботешского заложника – Велеба, Бранеславова сына.

* * *

На белой заре Эльга вышла к воротам Хотимирля и тревожно оглядела небосклон. В Перунов день в лес не ходят: он открывает «звериную седьмицу», когда медведи нападают на скот, а гады – на людей. Но кое-кому сегодня в чащу идти придется. Провести там весь день. И помоги Перун вернуться до ночи!

До ночи все будет решено. Они обо всем договорились и принесли взаимные обеты. Хотимиричи согласились, чтобы вместо слишком юного Святослава за невесту боролся отрок знатного рода из числа его приближенных. Кияне знали, на какой обычай сослаться: сколько есть сказаний о том, как младший брат добывает невесту для старшего или витязь для своего князя!

Всего женихов набралось шестеро. Девятнадцатилетний Велеб из них был самым старшим. Следом за ним шел восемнадцатилетний Зорник – сын старейшины Родима. Воевода Путислав выставил сразу двоих сыновей, Горуна и Радожита, семнадцати и шестнадцати лет. Наконец дождался часа попытать удачу Милокрас, сын луческого князя Унемысла – он жил здесь уже без малого два месяца. Неговиту, сыну бужанина Чудислава, шестнадцати еще не исполнилось, но он был для своих лет парнем сильным и очень толковым, так что надежд на успех имел не менее прочих. Было еще несколько желающих, но моложе – пятнадцати и даже четырнадцати лет. Им Благожит пока отказал, пообещав дать случай, если из первой ватаги женихов ни один не достигнет цели.

Эльга так волновалась, как будто успех этого дня решит ее собственную участь. Почти не спала, все боялась пропустить нужный час. Но разве доля Святослава – не ее доля? Она думала о сыне – до чего хорошо ему будет приобрести такую жену, как Благожитова дочь. Если богам поглянется, он получит с нею власть над дреговичами без войны. А даже если нет – водимая жена княжьего рода сделает его полноправным мужем, и никто уже не посмеет сказать, что-де стол киевский непрочен, пока им владеют жена и отрок…

Но мысли перескакивали на себя, на свое прошлое. Никогда ею не виденная дева сейчас сидит где-то в глуши лесной и ждет, когда за нею придет ее суженый – как она, Эльга, пятнадцать лет назад ждала избавителя в лесном логове Князя-Медведя. Невольно ставя себя на место той девы, Эльга всем сердцем желала ей скорейшего избавления, выхода в белый свет.

Позади послышались шаги. Эльга обернулась: к ней приближались несколько отроков и Мистина. Позади воеводы шел Лют, а за ним Велеб – немного невыспавшийся, но бодрый.

– Ты поел? – Эльга шагнула навстречу Велебу.

Она сама поднялась чуть не в темноте, разбудила служанок и велела сварить кашу с салом. Такую, чтобы сил хватило на весь день – дальше соперникам станет не до еды.

– Благо тебе буди, – Велеб поклонился. Он попытался поесть, но охоты не было.

– Я велела тебе собрать с собой: там хлеб, яйца, сало, репки печеные. Может, будет случай присесть, поесть… Да и для камня…

Велеб еще раз поклонился. Он оценил ее заботу, но думать о еде сейчас не мог.

– Все проверил? – Лют нахмурил пушистые ровные брови. Он сам не выспался и даже еще не причесался, но Велеб был его человеком и он первый за него отвечал. – Ничего не забыл? Кремень? Нож? Обувь в порядке?

– Гусли не берешь? – улыбнулся Мистина.

Эльга взглянула на него. Когда пятнадцать лет назад Мистина отправлялся в дремучий лес с точно такой же целью, у него с собой были не две печеных репки, а четверо парней и полный набор оружия. Велеб не брал ничего, кроме поясного ножа – таков был порядок. Благожит поклялся ей перед вот этими богами на площадке, что схватки будут – если будут – обрядовые, без кровопролития, и отрок, даже неудачливый, вернется живым и невредимым. Если только он не разгневал чем-то богов… Но что именно отрокам предстоит преодолеть, он не открыл – сие тайна. Настаивать не имело смысла: в каждом роду священные тайны блюдут крепко. Оставалось лишь уповать на удачу.

Подошли две Эльгины служанки. Деяна несла кринку, Ржанка – мешочек. Эльга вынула из мешочка серебряную чашу размером с две сложенные ладони – округлую, без подставки, вызолоченную изнутри, а снаружи покрытую чеканным варяжским узором. Деяна налила в чашу пива из кринки, и Эльга кивнула Велебу, приглашая подойти.

Они встали друг против друга у ворот городца, на самом высоком месте, откуда далеко было видно округу – ближний луг и дальний лес, куда предстояло идти. Эльга взглянула на восточный край неба, впитывая взором свет встающего солнца, потом опустила его в ярко-золотое нутро чаши.

– Вручаю тебе чашу сию, – двумя руками она подала чашу Велебу, – и силой рода моего, памятью Олега Вещего, мощью богов заклинаю: да пребудет с тобой удача! Да бегут враги от тебя, как нечистики от грома Перунова, да наградят тебя счастьем Заря-Зареница и мать сыра земля!

Она поднесла чашу к губам, потом подала Велебу; он принял и тоже приложился. Затем наклонился к Эльге, она взяла его двумя руками за голову и поцеловала в лоб. Удача божественной крови жила в ней от рождения и не раз уже сказывалась; ее долг княгини и матери состоял в том, чтобы наделить ею Велеба, будто сына.

Мистина подал ей шапку – обычную, четырехклинку, из синей шерсти на льняной подкладке, с простеньким узором по краю. Эльга сама сшила ее за вчерашний день, пожертвовав одной из своих легких накидок. Отроки, до любого возраста живущие при своем господине на правах «младших сыновей», летом шапок не носили, но теперь, когда Велеб готовился выступить как жених, шапка стала ему необходима. И Эльга изготовила ее сама, вкладывая в работу богини свою высокую удачу, как делала и для родного сына – Святослава.

– Вручаю тебе шапку сию и с тем наказ даю мой материнский – сыщи невесту и к нам ее приведи.

Велеб еще раз склонился к ней, и Эльга надела шапку ему на голову.

– Найди ее для нас, для Святослава, для руси, – шепнула она. – И может быть, со временем она станет для Киева тем, чем стала когда-то я.

Сердце ее сильно билось. Если все сложится, то нынче вечером она увидит ту, что займет ее место возле Святослава, а после ее смерти – сядет с ним на левую сторону престола.

– Помни, что я тебе говорила, – добавила княгиня. – Родом моим клянусь – так и будет.

Едва ли за всю жизнь свою Эльга давала клятвы какому-нибудь другому отроку. Но от этого слишком многое зависело сегодня.

– Я что смогу – сделаю, – ответил Велеб. В ровном голосе его звучала чистосердечная вера в себя без лишнего бахвальства, именно такая, какая требовалась. – А прочее как богам поглянется.

– Если им не поглянется, мы не станем тебя винить, – заверил его Мистина. – Мы сами выбрали тебя, и наша удача в ответе за исход.

Он хотел, чтобы паробок не брал на душу слишком много и спокойно делал свое дело.

Велеб благодарно поклонился им, приветливо кивнул Люту, взял у Ржанки котомку с припасами и ровным шагом двинулся вниз по склону холма. Они стояли, глядя ему вслед, пока одинокий путник не пересек луг и не скрылся на опушке.

Было самое время. От изб Хотимирля уже приближалась стая нарядных баб – Карислава собиралась готовить для требы и братчины обрядовые хлеба из первой муки нового урожая.

* * *

Первая часть пути никаких сложностей не представляла. Вчера Благожит собрал в обчине отроков-женихов и разъяснил, что им предстоит. Невеста, его загадочная, никем не виденная дочь, обретается в Невидье – священном урочище, где живут мудрые жены, посредницы между белым светом и Навью. Дева провела у них семь лет, и сейчас душа ее принадлежит Нави. Чтобы она смогла вернуться в белый свет и выйти замуж, мудрые жены и сама Толкун-Баба должны дать ей на это разрешение. Женихам предстояло отыскать Невидье – место, тайное даже для жителей волости. Путь туда начинается от Перунова камня и пролегает через Смородинный ручей. «Ручей сами сыщете, – сказал отрокам Благожит, – а кто богам угоден, тому они от ручья вожатого пошлют, он в само Невидье проведет. Ибо туда простым людям дороги нет».

Отроки все были взрослыми и уже проходили испытания, без чего не получили бы жениховские пояса. Обычаи этих посвящений в родных их краях – у Велеба это было поозёрье Ильмеря, у других – земли разных колен Дулебовых – несколько различались, но основу имели общую. Зорнику и двоим Путиславичам помогало более хорошее, чем у троих пришлых, знание местности, но Велеб был уверен, что уж с такой малостью, как отыскать в лесу ручей, он справится.

Времени у них был один день – от восхода до заката. Выходить каждый мог по своему разумению, и не имело значения, кто проберется в Невидье первым. Благожит обещал, что все, кто туда дойдет, окажутся в равных условиях. Как поняли кияне, просто дойти туда и обратно за один день было доступно и женщине, а значит, местная «Навь» располагалась не так уж далеко и никаких гор стеклянных на пути не лежало. Поэтому Велеб не спешил, заставляя себя идти ровным шагом и держать мысли в покое.

И если это не совсем получалось, то виной тому были не предстоящие испытания. Все в нем трепетало от волнения при воспоминании о прощании на заре. Княгиня Эльга проводила его как сына, хотя для родной матери Велеба она, будучи старше его всего лет на десять-одиннадцать, была слишком молода. Но настоящей его матери, Веленеге, Доброчестовой дочери, в день его появления на свет было всего четырнадцать. В детстве его и ранней юности родичи – Межана, баба Уманя, да и сам отец – часто говорили с ним о ней, рассказывали, как молода и красива она была, какой лаской и миром дышало ее чистое лицо. Останься она жива – сейчас могла бы быть такой же, как Эльга. Почти такой же… У Веленеги не было таких глаз, будто у вилы – серовато-зеленых с голубым отливом, блестящих, как свет утра на водах лесного озера. А самое главное, у нее не было такой могучей удачи, как у Эльги, племянницы Олега Вещего. Поэтому она умерла, дав единственному сыну жизнь и долю, а Эльга осталась жива. С первого дня Велеба в Киеве, три года назад, Эльга была с ним ласкова и приветлива, и оттого Велеб невольно переносил на нее часть своей тоски по незнакомой матери – той, что раньше возлагал на образ вилы, однажды покормившей его, на воспоминания о стрыине Межане и других женах, помогавших его растить. Этим же утром эти три главных образа – родной покойной матери, невидимой вилы и киевской княгини – слились в его глазах воедино. Женщина, что вручила ему жениховскую шапку и поднесла чашу на удачу, поцеловавшая его с материнской лаской, была для него и матерью, и покровительницей из невидимого мира, и княгиней – владычицей мира видимого. Ощущение любви ее заливало душу солнечным светом и ожиданием близкого счастья.

«Если сладится наше дело, я тебя домой отпущу, – сказала ему Эльга вчера, когда просила взять на себя добычу невесты для Святослава. – Положим, что отработал ты свою тальбу, отслужил. И взамен тебя другого никого не возьму – залогов дружбы твоей более мне не нужно».

Возвращение домой, в Люботеш, к отцу, к Межане, к бабе Умане, к деду Нежате и его товарищам в Перыни, многочисленным стрыичам и прочим родным все эти три года было самой большой мечтой Велеба. К Волхову – текучему божеству, самой живой из всех рек земных. По его молчаливой силе, по мощи змея, неизбывно ползущего к полночному морю меж низких зеленых берегов, Велеб скучал не менее, чем по любому из живых людей. Но ранее об этом счастье было нечего и мечтать. Домой он мог отправиться только после смерти отца, чтобы занять его место, а взамен себя прислать того, кто будет назван его собственным наследником. До тех пор могло пройти много лет и даже десятилетий – Велеб не желал отцу скорой смерти. Теперь же он получит свободу и дом, ничем не жертвуя, не оплачивая своей радости чужой жизнью и чужой неволей.

Теперь только бы не оплошать. Но неудачи Велеб почти и не боялся. Благословение княгини внушило ему веру в свое счастье. Он не обманет ее надежд, покажет себя достойным этой ласки и милости.

* * *

Широкая, хорошо натоптанная, украшенная венками из засохших цветов и колосьев тропа не дала бы заблудиться и ребенку. Когда Велеб добрался до поляны, как раз полностью рассвело. Он легко мог рассмотреть Перунов камень – крупный серый валун, вытянутый, с одной стороны шире, чем с другой, с тремя углублениями сверху, похожими на чаши разной величины. Вид его Велеба порадовал – будто знакомого встретил. Его родной край изобиловал подобными валунами, многие из них были почитаемы, и об этом он все знал.

Вежество – это искусство отдавать дань уважения всякому, сколько он заслуживает: людям и богам, живым и неживым. Прежде чем выйти на поляну, Велеб поклонился на все четыре стороны белым рушникам, приветствуя хозяев родовой святыни. Потом приблизился, открыл котомку, что собрала для него княгиня, вынул ломоть хлеба, кусок сала, кусок вяленого мяса, печеную репку. С почтением положил под камень. Затем сел на утоптанную землю в нескольких шагах, там, где ему был хорошо виден весь священный валун.

С детства Велеб любил разговаривать с камнями – косточками земли-матери. Любой из них, большой или маленький, казался ему чем-то вроде яйца, где под прочной, но тонкой внешней оболочкой заключена сила загадочной жизни. Напрямую увидеть душу камня нельзя – она из тех, кого ловит только рассеянный боковой взор. И тот – из самой глубины души. Расслабившись, Велеб смотрел в душу камня, стараясь настроить свою на ее лад, как настраивал бронзовые струны гуслей. Если получится зазвучать в лад – сам камень, хранитель родовой души Хотимиричей, поможет ему на пути к таинственной деве из лесной чащи…

Однако, как ни был Велеб погружен мыслями в свое занятие, появление на поляне еще кое-кого заметил сразу. Успел вовремя повернуть голову и увидеть, как они вынырнули из-под ветвей – двое парней-погодков. Братья Путиславичи были схожи лицом и всем видом, поэтому Велеб легко их запомнил на вчерашней сходке. Старший – Горун, младший – Радожит, на полголовы ниже. Но оба довольно рослые, худощавые, с длинными руками и ногами. Продолговатые лица с прямыми выступающими носами, яркие губы, черные брови – будто опрятно уложенные гладкие куньи хвостики. Воеводские сыновья вчера показались ему весьма бойкими и самоуверенными. Не замедлили дать понять, что уже сражались с русами – участвовали в том бою на броде, где погиб княжич Будимир. Велеба в той схватке не было – он оставался среди дружины Люта после захвата первой засеки. Поскольку от брода Святослав с гридями повернул назад, тот бой Путиславичи считали выигранным и ничуть не страшились новой схватки. Без хваленого русинского оружия, да среди хорошо знакомых им лесов они имели все преимущества.

– Расселся, пенек! – бросил Велебу Горун, тот, что повыше, быстрым шагом направляясь через поляну.

– Чего сидишь, дядя? – насмешливо подхватил Радожит. – Притомился, старинушка?

По меркам любого рода, парень на двадцатом году был уже перестарком, чуть ли не бобылем. До таких лет дожить неженатым мог или увечный, или совсем уж беспутный, на кого родичи махнули рукой. Или тот, кто и с седой головой все будет «отроком» при господине, годящимся в сыновья.

Велеб, заложник от знатного отца, не мог разделить участь купленного раба или нанятого оружника. Еще год-другой, и киевские властители затеяли бы переговоры с Люботешичами, чтобы дать их отпрыску угодную киянам жену – ведь он, как наследник князя Бранеслава, сам нуждался в законных наследниках. А теперь Велебу грела сердце куда более близкая надежда: сложись все удачно, и уже нынешней зимой он поедет восвояси, домой, где жену ему выберут отец и бабка.

Но в эти тонкости Путиславичи не вникали. Они видели перед собой чужака, который слишком долго остается в отроках ради своего подневольного состояния и тем дает им, отцовым сыновьям, право его презирать.

Велеб повернул к ним голову. Они направлялись к другой стороне поляны скорым уверенным шагом – явно знали, где продолжение тропы, ведущей к ручью.

– Сиди, сиди, – засмеялся Горун, проходя мимо Велеба. – А мы пошли!

– Вы куда? – спокойно, почти лениво окликнул Велеб, глядя в два почти одинаковых русых затылка. – Я первым пришел, первым и уйду.

При звуке его голоса они невольно замедлили шаг, вслушиваясь. Но не успели даже обернуться, чтобы продолжить беседу, как Велеб оказался на ногах, схватил Горуна сзади за пояс и рванул на себя.

Главными их противниками в этом лесу будут не люди – это им объяснили. Но ни Благожит, ни Обаюн или дед Лукома ни слова не сказали о запрете потасовок между собой.

– Ах ты… – вскрикнул Горун, нелепо взмахнув руками, чтобы не упасть.

– Да закрути тебя в былинку!

Радожит мгновенно развернулся и бросился на Велеба. При всей своей показной беззаботности братья были готовы к схватке с чужаком. Благоговейную тишину священного места разорвали вопли и бранные выкрики. Свободной рукой Велеб влепил Радожиту затрещину, и оба Путиславича почти в один миг полетели от него в разные стороны. Но тут же, разумеется, вскочили и бросились на противника с двух сторон. К своим годам они уже лет по пять участвовали в зимних стеночных боях и имели неплохой опыт; к тому же, будучи родными братьями, привыкли действовать сообща. Горун, как более тяжелый, бросился Велебу в ноги, норовя обхватить колени и опрокинуть; Радожит, наоборот, прыгнул ему сзади на плечи, пытаясь придавить, когда противник начнет падать.

Не на того напали. Не дожидаясь, пока его схватят, Велеб выдвинул правую ногу вперед и слегка присел: теперь не вышло бы взять в захват обе его ноги сразу, и Горун вцепился в ту, что была к нему ближе. Из этого вполне устойчивого положения Велеб завел руки за плечо, крепко ухватил Радожита за рубаху и рванул, поймав почти еще в полете. И, продолжая его движение, мощным рывком перебросил через себя.

С воплем парень пролетел над ним и рухнул наземь вплотную к Перунову камню, задев его плечом.

Велеб тем временем со всей силы заехал Горуну, чья голова торчала возле его колена, кулаком в ухо – раз и другой. Тот выпустил его ногу и откинулся назад.

Одновременно со стороны камня долетел негромкий крик.

Велеб перевел дух, оглядывая противников. Один лежал на земле под боком у камня и тряс рукой, второй силился сесть, хватаясь за голову. Шапки обоих валялись на земле по разным концам поляны.

– Отдохните пока, удальцы, – почти дружелюбно посоветовал Велеб, подбирая и тщательно отряхивая свою шапку. – А я пойду.

Они его едва услышали: у Горуна в голове стоял звон, а Радожит в ужасе смотрел на свою кисть, где под мизинцем едва можно было разглядеть две крошечные – будто от укола иглы – красные ранки. От удара о камень он не очень пострадал, только плечо ушиб. Но, упав на землю, услышал совсем рядом короткое шипенье, а потом руку, попавшую при падении под бок валуна, уколола легкая боль. Обернувшись, он успел увидеть исчезающий под камнем тускло-черный змеиный хвост…

С трудом Радожит сумел сесть. Рука почти не болела, но от страха пробирала зябкая дрожь. На несколько мгновений он даже забыл о брате – так и сидел, привалясь спиной к камню, держа перед собой пострадавшую руку и судорожно сглатывая.

– Радожка! – наконец он очнулся, чувствуя, что его теребят за плечо. – Ты чего? Руку сломал? Вывихнул тебе этот немытик?

Горун и сам был не в лучшем виде: ухо красное и распухшее, глаза мутные, свежая белая рубаха помята и замарана лесным сором.

– Не… не… нет… – заикаясь, еле выговорил Радожит. – М-меня з-змия подкаменная уклюнула…

– Ох ё…жкин хрен! – выдохнул Горун и присел рядом. – Покажи.

С трудом он отыскал на грязноватой ладони Радожита две крошечные ранки от змеиных зубов. Вздохнул, вынул поясной нож и сурово велел:

– Терпи, брат!

Надрезав место укуса, Горун припал к ране ртом и стал высасывать кровь, часто сплевывая. Нужно было побыстрее вычистить яд, пока не разошелся с кровью по всему телу. Радожит крепился, чуть слышно постанывая сквозь стиснутые зубы.

– Ну вот, – в последний раз сплюнув кровавую слюну на землю, Горун вытер нож о порты и убрал в ножны. – Не дрожи, не помрешь. Помнишь, вуя Добруна два раза кусали, а ему хоть бы что, только здоровее стал. Встать можешь?

Поднявшись на ноги, Горун поднял брата. Тот стоял, вцепившись в его руку, бледный, с вытянутым лицом.

– Голова кружится, – прошептал он.

– Идти можешь?

– Н-не знаю…

– Иди сюда, – Горун повел его прочь от камня.

Усадил под рябиной, на которой собственная их бабка недавно повесила новый рушник. Здесь было почти как дома – у своих чуров под присмотром.

– И что мне теперь с тобой делать? – хмурясь, спросил Горун.

У него еще болела ушибленная голова – кулаки у того киевского невидимца оказались что надо, – и он никак не мог сообразить, как поступить. Подайся они за грибами – надо было бы вести брата домой, отпаивать водой, и чтобы отлеживался. Примочки из змеиного корня опять же сделать – у матери есть. Но они сюда не за грибами пришли! За невестой!

– Я дальше не пойду, – горестно выдохнул Радожит, усевшись. – Не велит мне Перунов камень.

Вот это напугало его сильнее всего. От гадючьего яда молодые и сильные не умирают – ну, опухнет укушенное место, поболит да и перестанет. Но его уклюнул не обычный гад, а священный змей, хранитель рода хотимиричей. Трудно яснее выразить волю богов: не про тебя сие дело, отроча! Домой ступай, мамкин витязь!

– А ты иди! – спохватился он. – Ступай скорее! Того немытика и след простыл, он небось на ручье уже!

Горун нерешительно оглянулся в ту сторону, куда ушел киянин.

– А ты точно не помрешь? Может, в Хотимирль тебя свести?

– Точно не помру, чтоб света не увидеть! Голова только кружится, сердце бьется… – Радожит сглотнул, отгоняя подступавшую дурноту. – Посижу, сил наберусь да и пойду сам потихоньку. А ты ступай! Теперь весь наш род на тебя одного надеется!

Радожит прикрыл глаза. Сам-то, выходит, надежд отцовых не оправдал…

То, что еще утром было веселым состязанием, почти забавой в духе купальских игрищ, вдруг обнаружило глубокий и даже грозный смысл. Парень, которым двигало лишь желание выпустить свой задор и показать себя, осознал, какие важные последствия будет иметь исход нынешнего дня – укусив, родовой змей поделился мудростью. Важные не для самого Радожита, не для того, кто раздобудет невесту – для всего рода Хотимирова. Его самого боги столкнули с этой священной дороги, выбросили из круга избранников. Но, оробевший от поздно пришедшего осознания важности этой задачи, Радожит даже не чувствовал обиды.

– Ладно, – с сомнением вымолвил Горун. – Коли клянешься, что не помрешь… Хочешь, посох тебе вырежу? Обопрешься да и побредешь потихонечку.

– Что я – дед хромой? Посижу и так пойду. А ты не мешкай.

Горун ободряюще прикоснулся к его плечу и шагнул к дальнему краю поляны.

– Ты бережнее там! – с мольбой бросил Радожит ему вслед.

Стало страшно – если у хорошо знакомого Перунова камня поджидала такая опасность, то что же таится впереди, в чаще? Ведь путь Горуна отсюда лежит прямиком в Навь…

Горун оглянулся и успокаивающе кивнул. Пересекая поляну, он уже не улыбался.

* * *

Из трех переправ Зорник, Родимов сын, выбрал ту, что с полуночной стороны – там через Смородинный ручей был переброшен мосток. Он находился дальше двух бродов, но легко было догадаться, что на бродах, как более легких для преодоления, будут поджидать крепкие заставы. Дорога выйдет чуть длиннее, зато есть надежда проскочить за ручей незамеченным. Чужакам до такого и не додуматься. Троих пришлых, хоть двое из них и княжьего рода, Зорник за сильных соперников не считал. Где им, неведомого пса сестричей, одолеть Хотимировых правнуков на их родной земле? Опасался он только братьев Путиславичей, особенно Горуна. Тот, после того как его отец был избран воеводой и успешно отбил набег руси, себя небось родным внуком Перуновым мнит.

Держась за ветки ивы, Зорник бочком пробрался по двумя бревнышкам и уже выбирал, куда на мокром песке той стороны поставить ногу, чтобы меньше вымокнуть, как приметил впереди на тропе движение. Вскинул глаза… и чуть не полетел в воду.

Сколь ни будь ты хитер, а Навь не перехитришь. Откуда она взялась? Не то выскользнула из густого орешника вдоль тропы, не то прямо из воздуха соткалась – чудное существо, не то женщина, не то волчица. От потрясения Зорника бросило в жар; он застыл на месте, не замечая, что черевьи уже полны воды, и лихорадочно цеплялся за ветки, чтобы устоять на ногах.

Никогда в жизни… ни на испытаниях у деда Лукомы, ни во время страшных игрищ на Карачун не видел он ничего подобного. На тропе перед ним, закрывая путь, стояла подбоченясь волчица в человеческом облике. На обнаженное тело сзади была накинута шкура, лапы перекрещивались меж округлых грудей и крепились к бокам на уровне пояса, не скрывая, однако, ни единой подробности ее сложения. Никакого иного, кроме шкуры, намека на одежду на ней не имелось. Женское естество у нее было как у любой девки, зато голова совершенно звериная: волчья морда вместо лица, волчьи уши. Есть ли сзади хвост, Зорник не разглядел: против воли взгляд его прилип к другим, более соблазнительным частям ее тела.

«Лютица!» – мелькнуло в мыслях. И будто ледяной водой окатило: занятно слушать предания о Лютице-вешче, волхвите, умеющей принимать облик волчицы, но совсем иное дело – когда существо из преданий выходит тебе навстречу наяву, да в глухом лесу, где ты один-одинешенек. Здоровый, бойкий парень ощутил себя дитем неразумным, не знающим, как быть. Куда вся удаль подевалась?

– Что закоченел, лягух мокрохвостый? – человеческим голосом бросила ему волчица. – Порты небось обмочил уже? Страшно, да? – Насмехаясь, она слегка качнулась, вильнула бедром. – Не бойся, я на вашу сторону не хожу. Хочешь бежать – беги. Мамка спрячет.

Говорила она ясно, как человек, голос у нее был немного хриплый, но молодой и веселый. Зорник стиснул зубы, отчаянно пытаясь взять себя в руки. От близости потустороннего существа пробирала дрожь, страх смешивался с лихорадочным возбуждением от этого зрелища. Обнаженное женское тело – и волчья голова…

– Т-ты к-кто? – задыхаясь, выдавил он.

– Переправу сторожу, – весело ответила зверица. – От таких вот, как ты, сосунков захожих. Грибы искал, что ли? Здесь не водятся. Только тот худой опенок, что у тебя в портках. Проваливай, пока я добрая, нечего тебе здесь ловить.

Но в хриплом голосе ее звучала скорее насмешка, чем угроза, и Зорник отчасти опомнился. Лютица-вешча ему всегда представлялась старой, а эта явно была совсем молодая. Может, внучка той старой волчицы? Но какой же парень потерпит, чтобы над ним смеялась девка – пусть даже в шкуре! Он ведь не из последних – в лесной ватаге три года вожаком был, пока княжич не пришел. Зорник заменил Будима во главе юной стаи, когда тот погиб, и с тех пор надеялся заменить и как наследник Благожита. Для чего требовалось одолеть соперников и отыскать путь к Будимовой сестре…

Да это же и есть то испытание, которое он должен преодолеть! Волчица охраняет переправу через Смородинный ручей и путь в Невидье, ждет тех, кто желает этот путь отыскать.

И уж он, Родимов сын, не из тех, кто от первого же препятствия назад повернет. Не за тем пришел.

В таких делах нет пути назад. Всякий, кто встает на тропу священных испытаний, на каждом шагу чувствует лопатками невидимую, но прочную стену, что подпирает сзади и движется вместе с тобой. Оставшийся на месте, отступивший будет что мертвый – только двигаясь вперед, можно сохранить право на жизнь и уважение.

Зорник шагнул еще раз, встал на твердый берег, выпустил из рук ветки ивы. Поправил шапку. Волчица не шелохнулась. Зорник всматривался в ее морду, пытаясь поймать взгляд, но собственный его взор против воли все соскальзывал на ее обнаженную грудь, на плоский живот и на темный островок в его нижней части. Разнородные мысли и побуждения крутились вихрем, сбивая с толку, накатывали волны жара и одновременно ужаса.

Да, это не зверя в лесу выслеживать и даже не с Суровеем Суровеичем бороться – а он, медвежий сын, то еще чудовище! Путь Зорнику преграждал не просто лес – сама женская стихия леса, казавшаяся парню загадочной и опасной вдвойне. Она манила любовными наслаждениями, известными ему пока лишь понаслышке, и леденила дыханием Марены-губительницы, ночной волчицы. Не первый год уже Зорник с томлением и нетерпением думал о женитьбе, которую должны были устроить ему родичи… и вот то, о чем всякий паробок поневоле мечтает, стояло перед ним, влекущее и пугающее. Словно спрашивая: а хватит ли отваги совладать с тем, чего желаешь?

Делая шаг вперед, Зорник ощутил в портах некое неудобство. Сердце его обливало холодом от ужаса, а мужская природа тянулась к тому, что прельщало взор.

Конечно, обнаженное женское тело для него новостью не было – и близ бань это можно видеть, и на реке, когда девки купаются. Но сейчас, выставленное напоказ с чисто животным бесстыдством, в соединении со звериной мордой оно служило ярчайшим доказательством нечеловеческой природы того существа, что преградило ему дорогу. Имей оно более ясные звериные признаки – скажем, шерсть на коже или соски по всему брюху, как у суки, – было бы менее страшно. Но посланцы той стороны тем больше жути навевают, чем более имеют сходства с обычными людьми. Потому что тем ясно дают понять – отличие их не во внешности…

– Переправу сторожишь? – повторил Зорник, стараясь придать голосу ту же твердость, что ощущалась между ног. – А мне пройти надобно.

– Надобно – пройди, – предложила она, двинув плечом. – Одолеешь меня – пойдешь, не одолеешь… – Она засмеялась. – Захочу – съем. Захочу – зверем оборочу и мне весь век служить заставлю. Будешь меня на себе возить, а я стану на тебе кататься.

– Как же тебя… одолеть? – Зорник наконец сосредоточился и окинул ее взглядом, как противника.

Но на ум лезли совсем другого рода видения, вызванные ее же дразнящими словами.

– А как сумеешь.

За время этой беседы он несколько приблизился, но волчица стояла все на том же месте, не отступив ни на палец. Ну, давай, мысленно подстегнул он себя. Нечего пялиться, взглядом ее не сдвинешь.

Собравшись с духом, Зорник шагнул к волчице и с силой толкнул в плечо, пытаясь сбить с тропы.

Никогда в жизни – с тех пор как ему в семь лет надели порточки, признавая за будущего мужчину, – ему не приходилось драться с девками. Он не знал, чего ожидать, а зря. Едва успел он коснуться волчицы, как противница другой рукой перехватила его запястье и вывернула. Зорник вскрикнул – скорее от неожиданности, чем от боли, – а зверица тут же толкнула его бедром. Земля метнулась прочь из-под ног, и он упал на тропу.

Над ним раздавался обидный хохот. Входя в настоящий боевой раж, Зорник подскочил и кинулся на волчицу. Растопырив руки, попытался схватить, как мужчину или парня – противника в стеночном бою.

Со звериной ловкостью она ускользнула, не давая себя зацепить, и пихнула его ладонями в бок. Снова развернувшись, Зорник опять бросился на нее. Будто в пляске под круговую песню, они метались по тропе взад-вперед.

Наконец Зорник изловчился и ухватил запястье волчицы. Однако она вывернулась и сама обеими руками крепко обхватила его за пояс. Со звериной силой приподняла, и Зорник, с испугом чувствуя, что теряет опору под ногами, еще сильнее ощущал другое – что оказался плотно прижат к ней. Снова бросило в жар: к нему прильнуло разгоряченное борьбой тело, к груди его притиснулись упругие груди. Волчица раскачивалась, пытаясь вывести его из равновесия и опрокинуть. При этом она хрипло смеялась, будто играли они лишь для забавы. Сопротивляясь, Зорник обхватил ее за плечи. В крепком объятии они давили друг на друга, Зорник ощущал каждый изгиб ее тела, в нос бил запах женского пота, смешанный с полынным духом. От возбуждения темнело в глазах, и он с трудом помнил, как попал сюда, как вышло, что голая девка прижимает его к себе и не хочет отпустить! Но он вовсе и не жаждал вырваться из ее объятий, а напротив, всем существом желал слиться еще плотнее.

Пока Зорник пытался опомниться, волчица едва не вывернулась; пытаясь помешать ей уйти, он подцепил ногой ее ногу и толкнул. Она упала, но рук не разжала и увлекла противника за собой. Они покатились по земле, наткнулись на дерево; изловчившись, Зорник оказался сверху и всем весом прижал ее к земле.

Вдруг оказалось, что звериная морда сдвинулась в сторону. Прямо перед глазами Зорника было человеческое лицо в окружении растрепанных светлых волос. Вроде бы обычное – но такое яркое, что он вновь содрогнулся от блеска серых глаз, казавшихся очень светлыми на загорелой коже. Будто первые лужицы весенней воды на снегу, когда в них падает солнечный луч. Правильные живые черты, губы, изогнутые в широкой улыбке – этакий зубастый алый полумесяц рожками вверх. В глазах ее был вызов и ожидание, а к запаху пота примешался и другой женский запах – знак того, что эти игры возбуждают не одного Зорника.

Вновь потрясенный – у него на глазах оборотень перешел в человеческий облик! – парень едва не задохнулся.

Вдруг тело под ним расслабилось – он ощутил, как спало напряжение борьбы. Перевел дух, постарался сообразить, что к чему.

Но собраться с мыслями было невозможно – положение его дозволяло думать только об одном.

Не переставая улыбаться, бывшая волчица взглянула ему прямо в глаза. Приоткрыла рот и медленно провела языком по губам. Потом высвободила руки – Зорник не сообразил попытаться ей помешать – и обвила его за шею. Он покорился, больше не мешая ей делать, что она хочет. А волчица притянула к себе его голову и впилась в губы жадным, настойчивым поцелуем. Со звериной смелостью ее горячий язык скользнул ему в рот; Зорник вздрогнул всем телом, охваченный будто огнем. В порыве ее было нечто настолько звериное, что мелькнула мысль – собирается съесть. Ну и пусть…

Забыв о борьбе, он накрыл ладонями ее груди. Ее руки живо дернули подол его рубахи, скользнули под него, потянули за гашник, развязывая порты. Он не успел и понять, как вышло, что ее раздвинутые ноги обвили его бедра, а ладонь обхватила его вздыбленного «коня» и ловко направила в тот колодец, из которого всякий конь жаждет попить…

Весь белый свет вспыхнул, Сыр-Матер-Дуб в который раз уже перевернулся вниз ветвями, вверх корнями. Зорник и не заметил, как рука содрогавшейся под ним волчицы метнулась вверх и сорвала с его головы шапку – знак его жениховских притязаний.

Но что за дело ему сейчас было до шапки? Все мысли о том, кто он такой и зачем пришел сюда, уже поглотила жаркая бездна…

* * *

Продвигаясь вперед по едва заметной, узенькой стежке, Неговит на каждом шагу зорко глядел по сторонам. Неожиданностей он не боялся, поскольку примерно знал, чего следует ждать. Разумеется, местная «Навь» находится позади какой-нибудь воды, и по пути туда надо будет миновать мост или брод. И на броде его непременно ожидают. Будучи сыном старшего плеснецкого жреца, Неговит с детства немало знал о разновидностях обрядовых поединков. Никакой нечисти, оборотней, леших ему не встретится – такие же примерно люди, как его отец, в особых «звериных» нарядах. Здесь важно правильно себя повести. Может быть и так, что ему навстречу выпустят саму ту девушку-невесту – она достанется ему, если он сумеет завладеть ее священной срядой. Вот бы это были перья лебединые, мечтал он по дороге. Тут главное суметь ухватить сорочку и не отдавать, как бы ни молила, пока не даст твердой клятвы выйти за него… Неговит улыбался про себя: такое сватовство, препирательство с голой девкой за ее рубашку, куда приятнее, чем все эти притворно-тайные хождения и иносказательные рассуждения бабок и теток, без каких сыны знатных родов не женятся.

Впереди за кустами блеснула вода. Вот и брод! Сердце сильно стукнуло в ожидании – и тут же ухнуло куда-то вниз от разочарования. Вместо девы в белой сорочке на том берегу Неговит заметил довольно неприглядную фигуру – среди кустов торчал крепкий мужик, одетый волком. На нем были серые порты грубой шерсти, на плечах шкура. Голову и лицо прикрывала волчья личина, но седина в бороде, видной из-под личины, и такая же седина на волосатой открытой груди ясно давали понять, что страж давно не юнец.

Оружия при нем не было. Вот, значит, тот вожатый, которого нужно одолеть и подчинить себе. Неговит разочарованно поджал губы. Стало быть, деву он по дороге не увидит – только на месте, в лесном святилище.

– Кто ты такой, чудо лесное? – без робости окликнул Неговит волчьего мужика.

– А ты кто такой, красотулечка? – явно дразня, откликнулся тот и с важностью добавил: – Брод стерегу. Нету на мой берег проходу ни конному, ни пешему.

В ответ на «красотулечку» у Неговита ни единый мускул в лице не дрогнул. Он был хорош собой и знал об этом. Среднего роста, ладно сложенный, с правильными чертами лица и очень светлыми волосами, он обладал живым располагающим взглядом и такой улыбкой, что про него ближние и дальние говорили: «Вот же добрый отрок». Всякая мать и всякий отец желали бы такого сына – разумного, почтительного. По уму он казался старше своих пятнадцати, и на грядущую осень отец уже было назначил его женитьбу. Столковался со старой Бегляной насчет ее любимой внучки – Летавы. Та сейчас уже помогала бабке на Божьей горе. С такой знатной и мудрой женой Неговит, со временем сделайся он преемником отца, имел бы в земле бужанской не менее веса, чем князь-русин. Но тут боги послали долю еще более соблазнительную – Благожитову дочь и княжий стол.

– Какую же плату берешь? – Неговит знал, что «нет ходу» обычно означает «не задаром».

– А плату беру – голову человечью.

– Много хочешь, чудо лесное. Желаешь моей головы – как бы своей не потерять.

– Больно смел ты, удалец. Иди на мой берег, коли не трусишь. Будем силой мериться. Ты одолеешь – я тебя на тот свет отвезу, я одолею – сам на тебе поеду.

– Не оседлал еще… – проворчал Неговит и двинулся через брод.

Такими потешками он мог с кем угодно перебрасываться хоть весь вечер, но волчий мужик – не девка на павечернице, чтобы видеть в этом забаву. Осторожно ступая с камня на камень, одним глазом Неговит подглядывал за чудовищем: не затеет ли какую пакость? Но это против правил: страж переправы должен дать ему добраться до той стороны, а там уж они разберутся, кто на ком поедет.

Волчий мужик ждал его, перетаптываясь на тропе. Едва Неговит оказался на его берегу, страж переправы кинулся на него и крепко обхватил обеими руками. Более сильный и тяжелый, зрелый мужик оторвал отрока от земли и хотел опрокинуть. Однако руки у Неговита оставались свободны. Не растерявшись, он живо запустил ладони ему под волчью личину и надавил большими пальцами по глазам.

Ряженый волк охнул и выпустил его, хватаясь за лицо. Личина его сбилась, так и так он сейчас ничего не видел. Пользуясь мигом удачи, Неговит пригнулся, обхватил его за ноги и рванул. Мужик упал, а Неговит быстро сел на него верхом, вцепился в потное горло под седоватой бородой и сжал изо всех сил.

Убивать он не собирался – да и знал, что насмерть задушить этакого крепыша сил не хватит.

– Стой, стой! – захрипел тот, вяло отмахиваясь. – Пусти…

– Признаешь, что я одолел? – Неговит требовательно склонился над ним.

– Признаю!

– Кто на ком поедет?

– Я тебя повезу!

– Отведешь меня в Невидье?

– Отведу! Только вздохнуть дай… не погуби!

Неговит медленно разжал руки. Держался настороже, ожидая подвоха: все же нечисть лесная, всякое может выкинуть. Но волчий мужик лежал смирно, расслабленно, не проявляя строптивости. Неговит слез с него и встал на ноги, отряхивая одежду. На коленях новых портов остались мокрые пятна. Вот леший!

– Ох… ох… косточки мои… – хрипло причитало чудовище, с трудом перевернувшись и встав на четвереньки. – Я же не со зла! – Он взглянул на Неговита, будто говорящий пес. – Поставили бабы брод сторожить – я и сторожу, куда деваться?

– Веди меня! – напомнил Неговит. – Будет языком чесать.

– Да сейчас пойдем, – обыденно ответил тот. – Тут два шага идти-то… недалече. Спешить покуда нет нужны – никто на ту сторону не прошел еще.

– Никто?

– Ты первый у меня тут.

Неговит догадывался, что проходов через ручей может быть несколько, но приятно было хотя бы здесь оказаться первым.

Волчий мужик тем временем переполз к пню у тропы и вытащил из-за него котомку и кринку с завязанным горлышком. Снял ветошку, чуть дрожащими руками поднес кринку к губам, отхлебнул.

– Квасу хочешь? – Он протянул кринку Неговиту. – Хороший, те бабы, – он со значением указал на лес позади себя, – ставили. На смородинных листах, на тайных шепотах. А то упаришься тут…

Он еще раз глотнул два-три раза. Глядя на него, и Неговит почувствовал, как рубаха липнет к мокрой спине, а горло сохнет. Умыться надо… а то придет к мудрым женам весь встрепанный, как чащоба последняя, и голосу нет.

Чудовище снова протянуло ему кринку, и он махнул рукой:

– А давай!

Квас и правда оказался вкусный – прохладный, душистый, отдающий смородинным листом и немного лесными мхами. Неговит не сразу смог оторваться – хотелось пить, пока темная струя не заполнит живот и не растечется приятной прохладой по всему телу.

Опустив кринку, он вдруг качнулся. Или это земля дрогнула под ногами. Вроде твердое место было…

Неговит протянул кринку волчьему мужику, но тот вдруг расплылся, и стало непонятно, где он – не то близко, рукой достать, не то далеко, камнем не добросить. Хотел поставить ее на землю, пока все не разлили – земля метнулась навстречу. Влажный мох прильнул к щеке, земля-матушка приняла на грудь расслабленное тело. Веки сами собой опустились, мысли заволокла мягкая, но тяжелая тьма.

Последнее, что Неговит успел ощутить – как невидимая рука осторожно снимает с его головы шапку. Так оно и лучше… Человек толковый разве в шапке спать ложится?

* * *

Первым до Невидья добрался княжич Милокрас. Брод он нашел довольно легко: туда вела тропа, которой пользовались местные весняки. После ручья идти пришлось уже без тропы, одолевая овраги и бурелом. Без вожатого нипочем дороги не найти. Но у него вожатый был: женщина-волчица, побежденная им на южном броде. Была она немолода и быстро запыхалась, а Милокрас, с его длинными жилистыми руками, изловчился ухватить ее сзади за горло и сдавить. И выпустил лишь после того, как она запросила пощады и поклялась провести его в Невидье. Перед походом волчица предлагала ему выпить квасу, подкрепиться пирогом – дескать, дорога дальняя, устанешь! – но Милокрас из осторожности все отверг. Не хотел терять времени – соперники-то у него бойкие, вот-вот обскачут. Слава богам, двоих самых опасных – древлянина Даляту и Людомирова брата Жировита – с пути убрала сама судьба, но и остались парни задорные. Особенно Милокрасу внушал опасения тот, которого выставили киевские русы. Здоровенный, неторопливый, основательный, с такими глазами, будто знает все наперед…

Успешное преодоление брода – первого рубежа – Милокраса подбодрило, однако радоваться он не спешил. Следуя через лес за шкурой на спине волчицы (сзади имелся хвост, где ему положено быть), он пристально следил за ней, готовый к тому, что она снова нападет или попытается бежать. В свой успех он не очень-то верил. Длинный, нескладный, худой, с вытянутым лицом и немного впалыми висками, Милокрас был любимцем матери, но двое старших братьев над ним часто посмеивались. Судьба отплатила ему часом удачи – когда Благожит стал искать женихов для своей дочери-наследницы, двое старших Унемысловичей уже имели водимых жен, а младшие братья еще не доросли до женитьбы. Вот тогда Милокрас поверил, что третьему сыну счастье дается не только в сказании. Суденицы ему улыбнулись, матушка благословила – остальное зависело от него. И вот это его смущало…

Следуя за волчицей, он с тревогой озирался по сторонам. Случись что – самому отсюда не выбраться. Ни троп, ни воды, никакого просвета. Ельник шел под уклон, и вот они оказались на дне огромного оврага. Милокрас и встревожился, и приободрился – святилища Нави располагаются в низинах, похоже, они уже у цели.

За кустами показалось что-то огромное, серое. Но не успел Милокрас испугаться, как понял, что это толстые бревна высокого старинного тына. Все как в сказании – старые черепа на кольях (слава чурам, не человечьи), столбы ворот с вырезанными на вершинах головами змеев. Поляна перед воротами была сплошь усыпана чем-то серо-белым… как черноватый песок…

– В Навь лишь тот войдет, кто через краду прошел, – обернулась к нему волчица.

Ее негромкий голос глухо звучал из-под личины.

И Милокрас сообразил, что это. Не песок, а зола и пепел с костров погребальных! Стало жутко, и он помедлил у начала пятна, собираясь с духом. Зола, перемешанная с прахом бесчисленных мертвецов, лежала между ним и желанной целью, будто море смерти.

Но в том и состоит суть всех посвящений. Преодолевая страх, боль и неизвестность, человек умирает и возрождается – более сильным и мудрым. Цепляясь за край привычного и безопасного, навек останешься дитем.

Волчица знаком показала, что нужно сделать. Милокрас наклонился, взял чуть дрожащей рукой немного праха и размазал по лбу, чтобы остался ясно видимый знак.

На серых от времени бревнах тына и ворот виднелся вырезанный узор в виде чешуи. Ему предстоит войти не просто в Навь – в саму пасть Змея-Велеса.

Мелькнули в мыслях лица братьев – Чтиши и Гордени. Решились бы они? Он, Милокрас, – решится. И даже если ему запретят рассказывать об увиденном, мысль об этом преодолении поможет ему весь остаток жизни чувствовать себя не хуже их.

Волчица трижды ударила в ворота. Потом отворила их. Милокрас глянул вперед – широкий двор был пуст, не считая двух идолов посередине. Вслед за волчицей он прошел во двор. Позади раздался скрип. Милокрас обернулся – ворота затворялись сами собой, и скрип створок походил на жалобу неприютных духов.

Вдоль тына кольцом стояло пять или шесть изб. Волчица провела его к самой большой, тоже стукнула три раза, потом отворила дверь и отступила. Дальше ему предстояло идти одному.

Стиснув зубы, Милокрас согнулся почти пополам, чтобы пролезть в низкий дверной проем. Разогнулся и остановился. Дверь за ним плотно закрылась, отрезая путь дневному свету. Волнение вдруг почти улеглось: поздно волноваться о чем-либо. Он же там – на самом дне Нави, в самой глуши того света. Он решился, пришел. Дальше оставалось лишь принимать то, что пошлет ему непостижимое Невидье.

Некоторое время – долго ли, он не знал – Милокрас стоял у порога, пока глаза привыкали к полутьме. В просторной избе не виднелось ни одного оконца, ни одного проблеска дневного света. Зато везде горели лучины, освещая поставленные углами друг другу длинные скамьи. На скамьях виднелись какие-то белые кучи. Милокрас не сразу понял, кто это – или что. Потом разглядел: это женские фигуры, с головами укутанные в белые покрывала. А в углах скамей стояли, будто стражи, священные снаряды: высокая ступа с дубовым пестом, помело и посох – напоминания о том, чья здесь власть. На стенах позади скамей висели волчьи шкуры – по числу сидящих. Волчицы вроде той, что привела его сюда, сбросили шкуры и обернулись девами…

В избе стояла полная тишина, ни одна из сидящих не шевелилась. Казалось, они и не дышали. Живыми были только чуть дрожащие огоньки лучин. Милокрас сам не решался двинуться, да и дышал чуть-чуть.

Скользили в бездну мгновения. У Милокраса начало перехватывать дыхание. Он понимал, что неподвижность отдает его во власть мертвых и может убить, но не знал, как быть.

– Будь цел, отрок, – вдруг послышалось позади.

Приветствие это, самое обычное, произнесенное обычным голосом, заставило Милокраса вздрогнуть. Он обернулся: в углу позади него обнаружился некто живой… может быть, живой. Это была старуха с грубоватым суровым лицом. Невысокая ростом, довольно щуплая, она оттого выглядела даже внушительнее: яснее бросалась в глаза заключенная в ней внутренняя сила.

Толкун-Баба! Та самая, что наутро после Купалий приходила в Хотимирль лечить Людомира.

– Будь цела, мати! – Милокрас поклонился, страшась и радуясь, что хоть кто-то здесь сказал ему человеческое слово.

– Зачем пришел?

– За невестой.

– Вот наши невесты, – старуха показала на застывших женщин под покрывалами. – Одна из них – твоя. Какую выберешь, ту и возьмешь. Согласен?

– Да…

Милокрас не вполне осознал смысл этого условия – понял лишь, что ему нужно угадать ту девушку, за которой пришел.

Старуха знаком предложила ему подойти к скамьям поближе. Он двинулся вдоль ряда сидящих, вглядываясь в белизну покрывал. Но что там разглядишь?

По очертаниям было видно, что иные немолоды – грузные, сгорбленные станы. Поняв это, Милокрас ободрился: вот эту и эту… и вон ту можно сразу отвергнуть. Старуха неслышно следовала за ним, сама как белая тень. Как неотступная, неумолимая судьба. Жребий всего один – не выпадет нужное, бросить второй раз не дадут…

Но как? Милокрас готов был заплакать от отчаяния. Преодолеть брод, пройти через чащу и озеро смертного праха… чтобы выбрать… но как? Они же все одинаковые! Напряженным взглядом он скользил по головам и плечам, скрытым белой тканью. Ум, опыт, расчет – ничего здесь не поможет. Только удача.

Где-то среди них сидит она – юная Благожитова дочь, мудрая дева. От его выбора зависит и ее счастье. Угадай он – она станет его женой и княгиней. Не угадает – останется в лесу…

Она одна здесь настоящая невеста, остальные поддельные. Невольно он вгляделся в ту, что сидела в самой середине, будто подвеска в снизке бус. Эта молода и тонка, стран прямой…

Краем глаза он уловил внизу легкое движение. Мышь, что ли? Девочке в лесной избе обычно помогает мышь – посланница чуров-бабок. Но нет – это не мышь…

Впервые за все это время одна из сидящих сделала легкое движение. Дева в середине скамьи, перед которой стоял Милокрас, чуть-чуть выдвинула вперед кончик ступни. Но в глазах отрока это легкое, неслышное движение было равнозначно крику: я здесь!

Она подала ему знак!

– Вот эта! – Милокрас быстро шагнул к сидящей и протянул к ней руку, не решаясь прикоснуться без позволения.

– Эту берешь? – нахмурилась Толкун-Баба, по виду недовольная.

– Эту беру! – решительно подтвердил Милокрас и даже головой тряхнул.

Он сделал выбор – сомневаться и пятиться уже нет смысла.

– Встань, дева! – велела старуха.

Указанная медленно поднялась со скамьи. Толкун-Баба приблизилась к ней. Так же медленно подняла край покрывала и сняла его.

Перед Милокрасом, опустив глаза, стояла юная дева, довольно высокая и худощавая, с острыми скулами, светлыми бровями и многозначительно сжатым тонкогубым ртом. Одетая в белую сорочку и такую же вздевалку, без украшений, лишь с узким очельем, она показалась истинной жительницей Нави. Той, что ему, Милокрасу, суждено вывести в белый свет, где она обретет живую плоть и яркие краски.

И тут ему вспомнилось это лицо. Именно эта дева, в красном платье и огромном венке Зари-Зареницы, на Купалиях зажигала костер в святилище.

На сердце вскипела волна ликования. Он угадал! Это она! Боги его не оставили! Угадал единственную истинную невесту из девяти! Теперь она – его!

Ох! Чуть не забыл самое главное. Спохватившись, Милокрас бросил на пол между собой и девой свою шапку, снятую при входе в избу.

Толкун-Баба одобрительно кивнула. Девушка подобрала шапку и с легким поклоном подала Милокрасу. Значит, согласна.

– Поцелуй, жених, невесту, – распорядилась Толкун-Баба.

Милокрас повиновался – приложился губами к щеке девы. И лишь после того она подняла на него глаза, будто поцелуй этот оживил ее.

– Вручаю тебе, – Толкун-Баба взяла руку девушки и вложила в руку Милокраса, – жену твою. Дорогочаду, Собивоеву дочь. Теперь твоя она, ступайте восвояси, в белый свет. И да пошлют вам боги в дом здоровья, богатства и чад многочисленных.

Дорого… Дорогочада? Собивоева дочь? Милокрас нахмурился. Какого еще Собивоя?

За первым воспоминанием о Купалиях пришло второе. Говорили ведь потом, что-де хитрая княгиня Благожитова подменила дочь, другую вывела вместо нее, и те отроки удалые не за тот венок дрались, чуть не утопили один другого понапрасну…

Тогда деву подменили… и сейчас подменили… а он попался, как глуподыр последний. Хотя знал, что подмена может быть…

Милокрас застыл, не решаясь сделать больше ни одного движения в этом коварном, обманчивом мире. Но тут девушка, угадав его мысли, сама сжала ему руку и улыбнулась. Потом поцеловала, скрепляя этот желанный для нее союз, и в поцелуе ее сквозило и удовлетворение, и утешение. Милокрас стоял, не зная, как быть, и притом понимая: поздно. Вынул он свой жребий, назад не положишь. Вот такая его судьба…

С одной стороны от него стояла довольная Дорогоча, с другой улыбалась половиной рта Толкун-Баба. Оставшиеся восемь дев под покрывалами по-прежнему сидели неподвижно, дожидаясь тех, кто сумеет оживить их.

* * *

Божечки, какая красивая!

Это была первая мысль Горуна Путиславича, когда на тропе позади брода он увидел чудную фигуру – не то волчица с телом девки, не то девка с головой волчицы. Через этот брод он ходил не раз, навещая материну родню в Завидичах, но никогда раньше подобных чудес тут не встречал. Только сегодня Навь выслала ему навстречу это диво – в день особых испытаний. Стражница стояла перед зарослями ольхи, с рыжеватой волчьей шкурой на плечах, а на маленькую девичью грудь из-под шкуры спускались темно-рыжие, как вересковый мед, длинные волосы. Лицо скрывалось под личиной – волчьей мордой, но от ее стройного тела Горун не мог отвести глаз. Для красивой она была слишком худа – аж ребра видно; но что-то было в этой худобе такое, что цепляло за сердце и сбивало дыхание. Мигом забылась неудача возле Перунова камня – обидные затрещины от киевского немытика, брат, страдающий от змеиного укуса. Грозная Навь вдруг явила такую красоту – Горун даже испугаться забыл.

Он пошел через брод прямо по воде – можно было по камням, но для этого пришлось бы перестать смотреть на нее, а это оказалось не под силу. Он боялся, что она исчезнет, если он отвернется или хотя бы моргнет.

– Ты кто такой? – первой заговорила волчица. Голос у нее был молодой, звонкий, но совершенно незнакомый. – Чего тебе надобно?

– Невесту свою ищу, – Горун заранее обдумал этот ответ и сейчас дал его почти безотчетно. – Уж не ты ли это?

Волчица расхохоталась:

– Невесту всякому надо, а ты сперва заслужи! Пока меня не одолеешь, не пройдешь!

– Так я пройду.

– Поглядим! Вон ухо-то какое красное – небось бабка натрепала, не хотела отпускать? Не мал ли ты, дитятко, невест себе искать?

Волчица оказалась ловкой не только на словах. Далеко не сразу Горун сумел к ней подступиться: не покидая тропы, она уворачивалась, как змея. Но вот он схватил ее – а она извернулась и так врезала локтем под дых, что в глазах потемнело. Но и сама не удержалась на ногах и с размаху прокатилась по земле. Села, подняла руку – на кисти появилась длинная красная царапина, уходящая на запястье. Волчица поднесла руку к личине и лизнула царапину; Горун подался ближе, надеясь хоть мельком увидеть ее лицо, но напрасно – личина осталась на месте.

А волчица вновь изготовилась вскочить – метнувшись вперед, Горун ухватил за узкую босую ступню и дернул, снова опрокидывая ее наземь. Схватил за руку; волчица извернулась и укусила его за шею. Он содрогнулся – было не больно, но что-то горячо и приятно толкнуло изнутри. Заломив ей руку за спину, он прижал противницу к земле. Она затихла, тяжело дыша.

– Ну что? – тоже с трудом переводя дух, спросил Горун. – Не мал я невест искать?

Волчица молчала.

– Отведешь меня в Невидье?

– Ну ладно, – неохотно вздохнула она. – Отведу. Ловкий какой выискался…

– Клянись.

– Матерью-землей клянусь.

Горун выпустил ее, и она встала. Провела ладонями по груди и по бедрам, стряхивая лесной сор, и он снова сглотнул. Невольно жалел, что поединок их так быстро завершился. Даже победа не радовала. Что победа – он не сводил глаз с рыжей волчицы, надеясь, что она потребует еще чего-нибудь. Пусть-ка еще испытает его – он покажет, на что годен!

– Ты не радуйся! – предостерегла рыжая. – Я-то что… а вот там тебя ждет страх пострашнее меня!

– Я не боюсь. Веди давай. Не сбежишь?

– За хвост подержись, – с усмешкой предложила волчица, но этого Горун, конечно, делать не стал.

И вот они шли через лес – волчица впереди, он за ней. Теперь он видел только покрытую шкурой прямую спину, затылок с длинными рыжими волосами – в прядях запуталось немного лесного сора. Под шкурой мелькали ловкие белые ноги, и Горун старался наступать на те же места, что она, идти точно по следам – было приятно, как если бы он ее касался.

Его переполняло удивительное чувство – восхищение и робость, не имевшая ничего общего со страхом. Вот это да! Кто же она такая? Человек, зверь? Из Невидья или… откуда? Вот он какой – самый важный день его жизни. День, когда он встретил истинное чудо. Как в сказаниях про Лютицу-вешчу и ее дочерей-волчиц. И никогда, даже если она сейчас исчезнет, жизнь его не будет прежней. Да разве сумеет он до конца века, отпусти ему судьба хоть семьдесят лет, забыть хоть одно ее слово, хоть малую малость этой встречи? Восторг и потрясение уже что-то такое сделали с ним, что он ощутил себя другим человеком. Более зрелым, взрослым, опытным, мудрым… но главное, Горун почему-то чувствовал себя счастливым. И вовсе не потому, что прошел первый рубеж и приближался к загадочному Невидью.

Очень хотелось заговорить, но что ей сказать? Это не простая девка, ее не спросишь о здоровье родичей и хорошо ли лен уродился. Даже имени не спросишь – не скажет она ему! Даже если оно у нее имеется, имя.

Как-то очень скоро путь их закончился – они спустились в ложбину, где за елями серели бревна тына. Волчица, не сбавляя шага, двинулась прямо через широкую россыпь погребального праха, но Горун невольно приостановился.

– Лоб себе помажь, – более не слыша сзади его шагов, волчица обернулась. – Иначе не пройти.

Горун подобрал горсть праха и размазал немного по лбу. До ворот оставалось всего шагов семь. Вот сейчас она войдет туда… и сгинет в глубинах Нави, откуда появилась.

– Жди здесь! – велела волчица. – Считать до скольких умеешь?

– Сколько надо умею.

– Считай до тридцати трех, потом отворяй ворота и заходи. Увидишь самую большую избу. Подойди, стукни в дверь три раза. Опять посчитай до тридцати трех, и тогда заходи. А там… увидишь, что будет.

Волчица скользнула за ворота и пропала – только хвост с рыжей подпалиной мелькнул. Как привороженный, Горун не мог оторвать взгляда от створок, которые она прикрыла за собой. Наконец опомнился: ему же велено считать! Не зная, долго ли промешкал, начал сразу с пятнадцати. Может, закончил рано, может поздно… а, обое рябое!

Вдруг подумалось, что она может быть там, во дворе. Горун толкнул створку – раздался скрип, будто вой голодного лешака. Но за воротами никого не было – только два высоких идола в середине, Велес и Марена.

По привычке поклонившись божествам, Горун огляделся. Самая большая изба, она сказала. Видать, туда.

Подошел, постучал три раза, теперь уже стал считать основательно. Тридцать один… тридцать два… тридцать три…

Пока считал, огляделся, заметил под навесом на скамье бадью с водой и белый рушник. Тоже важно! Наклонился, осторожно черпнул горстями воды, умылся, промыл глаза. Иначе можно ничего и не увидеть – просто так навьи живым очам недоступны.

Согнувшись, протиснулся в низкую дверь. И да, он их увидел! Около десятка женщин неподвижно сидели на скамьях. Никаких шкур и личин – белые сорочки, белые вздевалки… белые покрывала на головах, закрывавшие лицо и спускавшиеся до груди.

– Будь цел, отроче! – послышался сзади голос.

Увы, другой. Не тот, молодой и звонкий, что касался души, как свежий ветерок.

Обернувшись, Горун увидел Толкун-Бабу. Поклонился. Впервые он подошел к ней, старшей жрице Нави, так близко, и то, что она оказалась на голову ниже ростом, потрясло его. Казалось, она лишь притворилась маленькой, чтобы его обмануть – а сейчас вдруг начнет расти и будет увеличиваться, пока не упрется макушкой в кровлю.

– Молодец, что добрался, – вместо этого приветливо сказала Толкун-Баба. – Чего же хочешь теперь?

«Где та волчица?» – чуть не ляпнул Горун. Пришлось подумать, чтобы вспомнить нужный ответ.

– За невестой я, мати…

– Здесь твоя невеста, – Толкун-Баба указала на сидящих дев. – Любую выбирай. Девять у меня дочерей, да только княжья дочь лишь одна. Угадаешь – твоя будет. Не угадаешь… Какую выберешь, ту возьмешь, к себе в дом уведешь. Ступай.

Парень двинулся к скамьям. Оглядел сидящих. Вот эти две – старухи, сразу видно, горбятся. Эта слишком толста и грузна – тоже немолода. Вон та может быть… или эта, с краю…

И вдруг ноздрей его коснулся запах – немного веяло потом, немного звериной шкурой… лесным мхом… Он вгляделся. Сидевшая перед ним дева, вторая с краю, была неподвижна, но белое полотно на ее груди вздымалось чуть сильнее, чем у других. Будто она только что проделала долгий путь и не успела перевести дух…

Руки ее были сцеплены на коленях, как у прочих. На правой кисти чуть виднелась свежая красная царапина…

– Эту беру! – поспешно, будто от малейшего промедления счастье могло ускользнуть, Горун указал на нее. – Вот эту, мать!

– Эту? – Толкун-Баба приблизилась, чему-то усмехаясь. – Не слишком ли спешишь, отроче? Не торопись, подумай! Спешки нет, судьба твоя решается. Какую возьмешь, с той и будешь век вековать!

– Я понял. Вот эту давай.

– Встань, – велела Толкун-Баба.

Дева медленно поднялась. Теперь Горун видел ее рост и снова убедился: не промахнулся. В груди теплой волной разлилось отрадное чувство, будто сами боги вслух пообещали: отныне и навек все станет хорошо. Он поймал счастье-долю свою.

Пока Толкун-Баба бралась за концы покрывала, готовясь его поднять, Горун даже не думал, может ли оказаться, что это и есть Благожитова дочь. Думал он только об одном.

Сейчас наконец-то он увидит ее лицо…

* * *

На броде через ручей Велеба дожидалось истинное исчадье Нави. Мужик средних лет, довольно крупный, в волчьей шкуре и личине, противником оказался сильным и ловким, однако сноровкой Велебу явно уступал. Ухватив друг друга за плечи, они начали было ломать, как в борьбе на Медвежий день; волчий мужик был тяжелее, однако Велеб быстро врезал ему коленом в пах. В стеночных боях такое запрещено, но здесь правил нет. Человек-волк согнулся, и Велебу осталось лишь добавить по голове и опрокинуть.

– Покоряешься? – спросил он.

Тот в ответ неразборчиво замычал. Да он еще и немой! Тоже нечему дивиться: и в Поозёрье, в Перыни, Велеб видел несколько увечных, которые от рождения частично на том свете и от них отказывается родня.

– Ешь землю, что покоряешься и в Невидье отведешь! – сурово приказал Велеб.

Немой коснулся грязными пальцами лесной земли и вложил их в рот. Тогда Велеб отпустил его и присел передохнуть. Открыл свою котомку, вынул кусок хлеба, полосочки вяленого мяса, печеную репку. Разложил на холстине котомки и кивнул человеку-волку:

– Угощайся!

Тот подумал и выбрал репу. Когда принялся грызть, стало видно, что зубов на вяленое мясо у ряженого «волка» нет. Вынул из-за куста кринку с тряпочкой, знаком предложил Велебу. Тот мотнул головой: на переправе живой платит за проход, но сам из рук обитателей Нави ни пищи, ни питья не принимает. Зато если страж угощение принял – больше не навредит.

Когда подкрепились, Велеб кивнул на тропу:

– Шагай вперед.

Шли без троп, прямо через чащу, но путь оказался не слишком далекий – притомиться не успели. В само святилище немой вожатый с Велебом не пошел. Стукнул три раза кулаком в ворота, потом выждал какое-то ведомое ему время, отворил, знаком предложил идти. Велеб заглянул во двор – никого, кроме двух идолов посередине. Немой указал ему на самую большую избу, еще помычал. Сам он за ворота и шагу не сделал – надо думать, мужчинам сюда не было ходу, кроме таких вот особых случаев.

– Благо тебе, что довел, – сказал ему Велеб.

Человек-волк поклонился и затворил за ним створку.

Велеб прошел через двор к самой большой избе. Умылся «мертвой водой» из бадьи, смывая с себя принадлежность к миру живых, утерся рушником, постучал. В ответ дверь слегка приоткрылась, но никто не показался. Тогда Велеб сам потянул за ручку из кривого сучка и, сунув свою синюю шапку за пояс, вошел.

В избе его встретила густая тьма, разбавленная огоньками лучин… Белые, как птицы, женские фигуры неподвижно сидели на лавках. Ни одна не шелохнулась, не поднялась навстречу гостю. Лица их были закрыты белым полотном. Велеб огляделся: здесь должен быть кто-то, с кем надо говорить.

Вот она. Небольшая старушка застыла почти у притолоки, тайком наблюдая за ним. Ее лицо было прикрыто берестяной личиной, в руках посох. Вид ее, притворно-безобидный, был жутковатым. Велеба пробрала дрожь: кожей, нутром, всем существом своим он ощутил, что находится в самом средоточии чужой родовой души. И эта душа взирала на него невидимыми глазами с неподвижной берестяной личины. А он стоял перед ней, с открытым лицом и непокрытой головой, отчетливо сознавая, что неверный шаг в этом месте, как на болоте зыбком, грозит гибелью.

Но то, за чем он пришел, только здесь и можно раздобыть. Через обиталище чужих дедов пролегает его дорога домой – к своим дедам.

– Будь цела, мати! – Велеб поклонился ей. – Дозволишь войти?

– Заходи, коли пришел… русский дух, – с неудовольствием добавила старуха. – Чего тебе тут надобно?

– По невесту. Говорят, есть у вас как раз такая, как мне требуется.

– А ты верно знаешь, какая тебе требуется? – хмыкнула старуха из-под личины, склонив голову набок.

– Верно знаю.

– Ну, выбирай, – хозяйка кивнула на белых дев. – Которую выберешь, та твоя и будет.

Велеб неспешно двинулся вдоль ряда сидящих. Белизна одежд, закрытые лица, молчание, неподвижность означали, что все они считаются мертвыми. Невеста «оживет», когда ей позволят ожить. Велеб приглядывался к неподвижным белым фигурам. Видно, что здесь собраны все здешние обитательницы – и те, что годятся в невесты, и даже те, кого уже пора в корыте качать, приготовляя к новому рождению.

Старуха семенила за ним, почти не отставая.

– Выбирай, не спеши, – бормотала она. – Которую выберешь, та и будет твоя… Угадаешь – твое счастье…

Велеб прислушивался к ней одним ухом… и вдруг остановился. Понял, что его зацепило. Свои положенные обрядом речи старуха произносила так привычно, безразлично, не вкладывая в них истинного смысла и живого чувства, будто не ждала от них никакого исхода. Ни в коем случае.

Эта тропа никуда не ведет. Старуха уверена, что нужной ему девы чужак не угадает. Почему так уверена? Да потому что ее здесь просто нет! Нет ее среди сидящих девяти «покойниц».

Но она в Невидье. И ее можно здесь найти, так сказал Благожит. Выставить на самое видное место поддельных невест – вполне допустимая для такого места хитрость: Навь лукава. Но при объявлении условий состязания лукавить нельзя. Благожитова дочь находится в этом самом месте, и найти ее возможно.

Если знать, где искать.

Где? Где-то там, где в доме живых прячутся души умерших.

Велеб еще раз огляделся, взглянул на полати, всмотрелся в темные углы. Вон она. В углу громоздилась печь-каменка. Сейчас, летом, в избе не топили, запах дыма выветрился, и печь сама казалась мертвой кучей камней высотой в половину человеческого роста.

Уверенным шагом Велеб направился в сторону печи. Тихо охнула под личиной старуха, иные из сидящих встрепенулись от неожиданности.

В том углу было совсем темно, и Велеб вынул из светца лучину. Приблизился и осмотрел печь. По старинному обычаю она была сложена почти насухо, лишь верхние камни, что поменьше, слегка скреплены глиной. Земляной пол перед печью был чисто выметен от золы, угольков и щепы.

Велеб заглянул в угол за печь, где застыла кромешная тьма. И в этой тьме что-то смутно серело. Он протянул руку и пошарил. Ладонь наткнулась на что-то живое: при его касании оно вздрогнуло. Велеб поднес лучину поближе, посветил. За печью сидел кто-то, небольшого роста, скорчившись и свернувшись, как еж.

– Вылезай! – приказал Велеб, потом осторожно взялся ладонью за худенькое плечико и потянул наружу. – Выйди, покажись, красота ненаглядная.

Запечный сиделец вяло сопротивлялся, но все же уступил. Выбравшись, как животное, на четвереньках из угла, позволил Велебу поднять себя на ноги. Старуха в личине уже стояла рядом; она молчала, но руки ее, стиснутые на вершине посоха, оказались весьма красноречивы. Кое-кто из дев под покрывалом хотел было встать и подойти, но старуха властно махнула на них, и они замерли.

Велеб поднял лучину, пытаясь рассмотреть свою находку. Это несомненно девка, а не парень; юная, а не старуха. Но сверх этого о ней ничего сказать было нельзя. Облекала ее лишь серая рубаха из грубого льна, чуть ли не из очесов, из которых делают мешки под зерно, – да и та драная, вымазанная углем, золой, куриным пометом и еще какой-то вонючей дрянью. Платком служила такая же грязная, драная, засаленная тряпка – печная ветошка, – повязанная так, что прикрывала сверху лоб и брови, а снизу рот, едва оставляя на виду нос. Видела ли она сама что-то – неизвестно. Из-под тряпки на спину свисала коса – спутанная, обсыпанная золой, набитая сухой травой, какими-то стеблями и куриными перьями. Измазанные золой тонкие руки безвольно висели. Из-под подола рубахи, слишком широкой и длинной, не по росту, едва видны были такие же грязные босые ноги.

Кикимора, а не девка. Тронуть противно.

Взяв руку запечной жительницы, Велеб склонился к ней, осторожно пощупал ладонь и пальцы. Очень грязная, ладонь тем не менее была довольно узкой, с нежной кожей; мозоли от прядения и шитья с пальцев сошли за весну и лето, пока дожидаются нового льна, а какой-то более тяжелой работы обладательница этих рук не делает.

– Вот эту беру! – не выпуская руки, Велеб повернулся к старухе.

По скамьям пролетел вздох-вскрик нескольких голосов.

– Ты сказился! – охнула бабка. – Дурной, что ли? Это ж холопка запечная! Какая она невеста! Только и годна, что золу выгребать да в ней и греться!

– Мне сгодится. Обещала любую отдать – я эту выбираю.

– Не срамись перед людьми! Да тебя засмеют, коли такое чучело, замарашку, приведешь! Выбери другую! – Старуха махнула посохом в сторону скамей. – Так и быть, подскажу тебе, какие из моих дочерей помоложе, раз уж ты такой бестолковый! Жаль мне тебя, помогу уж.

– Благо тебе буди, мати, но я эту беру! – Велеб приподнял руку замарашки.

Вытащил из-за пояса шапку и бросил на пол перед собой.

Замарашка впервые шевельнулась по доброй воле – чуть подняла лицо и взглянула на бабку.

– Ну… – с сомнением произнесла та, – коли такой упрямый… я ж тебе добра желаю… коли твердо решил… будь по-твоему. После на меня не пеняй.

Замарашка согнулась, подобрала с пола шапку и подала Велебу. Он наклонился, сдвинул вниз вонючую тряпку и не спеша, со значением поцеловал невесту. От тряпки шла вонь гари и стряпни, однако губы замарашки под ней оказались нежными и мягкими. В ответ не шелохнулись.

– Теперь, мати, – вновь обратился к старухе Велеб, – отдай мне ее душу.

– Ишь чего захотел! – изумленная такой наглостью старуха взмахнула руками. – Душу тебе! Может, еще жар-птицу и яблок молодильных?

– Ну а зачем мне невеста без души? Этак можно было не ходить далеко, а из соломы себе свить лелёшку. Но я не из таких, кто нарядит пенек да пролюбуется денек, мне настоящая невеста нужна. У тебя она жила, ты ее душой владела. Теперь она моя – отдавай.

– Возьми! – язвительно предложила старуха, не разнимая сложенных на посохе рук. – Возьми, коли такой хитрой!

В голосе ее впервые прорвалось искреннее чувство. И это чувство было – досада.

Велеб еще раз оглядел печь, ощупал стенку, выбрал непрочно сидящий камень. Вынул поясной нож – сам сковал пять лет назад, еще в Перыни. Бережно, чтоб не обидеть печь – родительницу родовой души, – подцепил и ковырнул глиняную обмазку.

– Яронега, Благожитова дочь, полезай в камень! – приказал Велеб.

Старуха сердито выдохнула. Трижды повторив заклинание, Велеб вынул округлый валун размером со свой кулак. Подобрал кусочки осыпавшейся глиняной обмазки, завернул в ветошку, в которой раньше был хлеб, убрал всю добычу в котомку.

– Вот теперь она моя, – Велеб снова взял замарашку за руку. – Благо тебе буди, мати, за привет, за ласку, но пора нам восвояси.

– Погоди! – Старуха протянула к нему руку. – Как же я гостя без угощения отпущу? Позоришь меня, старую. Скажут люди, до седых волос бабка дожила, а обхождения не знает…

– Не позазри, мати, но некогда мне гостить! – Велеб мотнул головой. – До зари вечерней воротиться надо, а путь еще неблизкий.

Старуха помолчала, сквозь прорези личины вглядываясь в упрямого гостя. Ясно, что уговоры бесполезны: судя по его уверенной повадке, он знает, что и почему здесь творится и как ему надлежит поступать.

– Ученый ты, вижу, – пробормотала она.

– Так я, мати, семь лет в Перыни обучался, у самых мудрых мужей земли словенской.

– Оно и видно… Так ступай, – с досадой и отчасти с угрозой приказала старуха.

Мимо хозяйки с ее посохом, мимо застывших в изумлении белых дев на скамьях Велеб повел замарашку к выходу. Второй рукой она придерживала длинный подол, волочившийся по полу, чтобы не наступать на него.

* * *

Давешний человек-волк так и сидел на земле за воротами. При скрипе створок вскочил.

– Ты здесь! – воскликнул Велеб, надевая шапку. – Доведешь назад в белый свет?

Тот замычал, выражая согласие, и закивал. Однажды подчинившись, вожатый того света обязан был проводить гостя в обе стороны.

По пути Велеб не раз оглядывался на свою добычу: любопытно было, какова она окажется при дневном свете. Лица под печной ветошкой он почти не видел, но трогать ее не пора еще: здесь тоже свой порядок имеется. Но по упругой походке было видно, что дева молодая, здоровая, ловкая. Она не сказала ни слова, но покорно перебирала босыми ногами по мху. Через бурелом Велеб несколько раз переносил ее на руках – под мешком висящей рубашкой тело на ощупь оказалось упругим, не слишком тощим, в самый раз. Даже жаль стало, что когда ее вымоют в бане, расчешут косу, наденут чистую белую сорочку и уложат на снопы, не ему приведется лечь рядом с ней…

Они шли каким-то новым путем, но Велеб не тревожился: направление человек-волк держал верное, к ручью они придут так и так. Судя по мхам, ручей был уже близок, и показались впереди заросли ольхи, через которые они продирались от брода по пути к Невидью. Еще немного – и можно будет отпустить вожатого восвояси, дальше Велеб и сам найдет дорогу к Перунову камню. Не говоря уж о том, что невеста в ближайшей родной округе уж верно знает каждую кочку.

Впереди вдруг мелькнуло что-то живое и настолько крупное, что в первый миг показалось, дерево сдвинулось с места. Велеб застыл: в десяти шагах впереди на пути появилось огромное существо, не то человек, не то леший, не то медведь. С медвежьей шкурой на плечах, с личиной на голове, под личиной чуть видна рыжеватая борода. Здоровяк стоял, уперев руки в бока, всем видом показывая: дальше дороги нет.

Велеб даже не заметил, куда делся шедший перед ним человек-волк. Тот свое дело сделал…

Вот чего не хватало! Испытаний всегда бывает три, а до сих пор Велеб прошел только два. Третье, как видно, ожидало его одного – того единственного удальца, кто сумеет найти и узнать настоящую невесту. Старуха была вынуждена отпустить деву с тем, кто исполнил все условия, но в запасе имелась еще одна, последняя засека. Тот, кто одолеет брод с его стражами и разгадает загадки Невидья, все равно не минует вот этой горы каменной.

– Постой здесь, – обернувшись к деве, Велеб отвел ее чуть назад и поставил под деревом.

Что она убежит, он не боялся: ее взятая по всем правилам душа лежала у него в котомке. Она будет покорно ждать, пока он одолеет стража последнего рубежа… или вернется в Невидье, если он не справится.

Драка была неизбежна, но кидаться вперед Велеб не спешил. Позади у него был целый день хождений по лесу и одна, пусть не слишком тяжелая схватка с волчьим мужиком. Новый противник был выше Велеба на полголовы – а из-за медвежьей личины с ушами казалось, что и на голову. Широкий, основательный, он стоял так уверенно, что стало ясно: сдвинуть его с места не многим легче, чем дуб.

Долго думать и примеряться человек-медведь Велебу не дал – без всякого предупреждения споро двинулся вперед и взмахнул кулачищем. Велеб едва успел наклониться, пропуская удар над собой, и тут же получил с левой в бок. Будто бревном заехали, аж ребра затрещали. Отлетев назад, Велеб, однако, удержался на ногах и сам бросился на противника. Ударил правой ногой медведю под колено, с левой руки отвесил под бороду. Медведь слегка покачнулся и тут же ответил прямым в лоб. На этот раз Велеб увернуться не успел и кувырком полетел на землю. Поспешил подняться, пока медведь не подошел; в ушах шумело, перед глазами плыли темные пятна.

Вставая с земли, Велеб незаметно подобрал позади себя горсть лесного сора. Противник явно был сильнее раза в два, такого просто не возьмешь. Велеб шагнул навстречу медведю, выбросил руку вперед и метнул сор в морду, надеясь попасть в глаза. Медведь отдернул голову, и тогда Велеб с размаху, как пробивают «стену щитов», ударил его плечом под дых, вложил в бросок вес всего тела и надеясь свалить. Но ряженый медведь только охнул, пошатнулся и навалился на него. Сгреб в охапку, опрокинул на землю, приподнял и приложил лопатками оземь с размаху – будто хотел разом вытряхнуть душу. А потом вцепился пальцами в горло.

Напрасно Велеб пытался ослабить давление, прижимая подбородок к груди. Одна рука у него оказалась свободна, и он просунул ее под личину, пытаясь нащупать глаза медведя. Однако тот отворотился, не разжимая лап и продолжая сдавливать горло. Сила была в его руках – будто в клещах железных.

Глаза Велебу застилала кровавая дымка, грудь разрывалась. Мелькнула мысль – убьет. Для победы медведь сделал уже достаточно. Теперь пытается отнять жизнь. Хоть Благожит и обещал…

Свободной рукой шаря вокруг, Велеб наткнулся на что-то округлое, твердое и тяжелое, завернутое в ткань. Не раздумывая, вцепился, поднял руку и ударил лесного бойца по голове – раз, другой и третий.

Хватка на горле ослабла. Велеб оторвал от себя медвежьи руки, спихнул обмякшее тело и привстал. Для верности врезал еще раз, отполз в сторону. Приподнялся на четвереньки – на большее пока не было сил – и стал жадно дышать. Кровавая тьма отступала, в глазах прояснилось. В мыслях тоже. Было чувство, что в самый последний миг сумел отскочить от Огненной реки, из которой нет возврата живому.

Обернулся, взглянул, что такое лежит возле медвежьей головы.

Это оказалась его собственная котомка, которую он сбросил с плеча, когда упал. А твердое в ней – тот камень из печи, воплощенная часть родовой души, приданое его невесты.

Если бы не камень, и не то что чужой – своей бы души, пожалуй, не вынес бы назад в белый свет, думал Велеб, сидя на земле и стараясь отдышаться.

Голова была налита тяжелой болью. С трудом Велеб поднялся на ноги. Отчаянно саднило горло и ободранные кулаки, болели ребра, болела грудь… что только не болело. Из носа на грязную сорочку падали кровавые капли. Правый глаз как-то плохо видел, ресницы слипались от крови.

Прижав к ноздрям тыльную сторону кисти, Велеб побрел через заросли к ручью. Тот нашелся шагах в десяти. Опустившись на колени – плевать, что в топь, что все порты будут в мокрой грязи, – опустил руки в желтоватые струи болотного ручья, зачерпнул ладонями, стал пить. Потом умылся. Правая бровь оказалась рассечена; кровь он смыл, но глаз уже начал отекать.

В самом ли деле этот клюй немытый собирался его убить? Оружием он не пользовался, сходка была один на один – все как водится, упрекнуть не в чем. И если хотимиричи взабыль не хотели отдавать ему девушку, то за свою ловкость и удачливость он, так далеко зашедший, вполне мог и жизнью поплатиться.

Обидно было бы сгинуть в глухом лесу за тридевять земель от дома, добывая невесту для другого.

И воевода Свенельдич был прав, когда предупреждал перед этим походом: тебя, нашего, могут попытаться убрать всерьез. Предлагал взять оружие понадежнее, чем поясной нож. Но Велеб отказался. Он шел на поединок перед богами – не стоит пытаться их обманывать. Но очень может быть, что доберись до последнего рубежа с истинной невестой кто-то другой – один из Путиславичей, или сын здешнего воеводы, или даже бужанин Неговит – ряженый медведь закончил бы поединок в тот миг, когда опрокинул противника на лопатки.

И Велеб непременно скажет об этом, если хотимиричи вздумают его попрекать, что-де ударил камнем. Впрочем, он не сомневался, что человек-медведь жив и только оглушен. Личина и ткань котомки смягчили удар, едва ли у него череп пробит. Можно пойти посмотреть… да что-то нет охоты.

Ветер окреп и похолодел. Велеб вскинул глаза к небу – пока они шли от Невидья, натянуло тучи, и вдали уже погромыхивало. Перунов день – до обеда лето, после обеда осень. Надо бы поспешать – а не то грозой накроет.

Позади шевельнулись заросли. Кто-то шел сюда – но не медведь, кто-то более легкий и тонкий. Запечная замарашка выскользнула из кустов, тоже вошла в воду, помочила в ней подол своей длинной, не по росту ей, рубахи, подняла и стала осторожно вытирать Велебу лицо и волосы.

Он не двигался, не мешая ей. Подумал только: вот теперь мы ладная чета! С разбитым носом, с подбитым глазом, в синяках и ссадинах, со спутанными волосами, в мокрой грязной одежде, с налипшим на кровавые пятна лесным сором, он был истинной парой своей невесте-замарашке.

– Послушай меня, – вдруг раздался над ним голос, приглушенный ветошкой на лице, но молодой и звонкий.

Велеб в изумлении поднял голову, потом встал. По ногам текла грязная вода, но он этого не замечал, потрясенный. Она заговорила! Этого он не ждал так рано – до возвращения домой, где ее вымоют в бане, оденут по-человечески… В иных родах невеста обретает голос только наутро после брачной ночи.

– Ты ведь и есть Святослав киевский, да?

– Я? – прохрипел Велеб в ответ.

Сперва он удивился, потом сообразил: она ведь не видела Святослава и может не знать о последнем уговоре. Видит только, что досталась чужаку – кому-то из пришлых.

– Толкун-Баба сказала – русский дух. Русином ведь был из них ты один?

– Да я… – Велеб запнулся.

Хотел сказать – я словенин из Люботеша, какой русин? А потом сообразил. Он, три года проведший среди руси, пришедший сюда с русью, в глазах этой Хотимировой внучки и сам – русь. Сказать «нет», растолковать, кто он и откуда… можно, но… Ведь не ради Люботеша, не по благословению отца и бабы Умани он сюда пришел. Пришел он ради Киева, и благословением материнским его наделила Эльга киевская. «Русь – это не племя, русь – это дружина»…

– Да, русин там был я один, – с самой краткой заминкой подтвердил Велеб. – Только я не Святослав. Он, князь киевский… молод еще.

Велеб содрогнулся, вообразив светлого отрока, Эльгиного сына, в лапищах человека-медведя. Да тот дунул бы – от Святослава мокрое место осталось бы.

– Ему четырнадцатый год. Отрок всем хорош, но для таких дел, – Велеб кивнул назад, в сторону Невидья, – сил еще не набрался. Я за него.

– Кто же ты сам?

Дева сдвинула назад ветошку, мешавшую смотреть, и на Велеба уставились глаза – светло-серые, большие, окруженные черными ресницами. Выразительные и красивые… даже еще более красивые среди темных мазков золы на белой коже.

– Я – Велебран, Бранеславов сын, из Люботеша, с Ильмерь-озера.

Чумазая невеста в изумлении разглядывала его. Не скажешь, что красив: продолговатое лицо, высокий прямоугольный лоб, черты правильные, но тяжеловатые, широкие черные брови дугой над глубоко посаженными глазами. Сейчас – в ссадинах, с начавшим опухать кровоподтеком над правым глазом, с разбитой губой, – он был просто страшен. Но глаза, серые с синеватым отливом, затягивали ее взгляд, как бездонное озеро. Стоило ему заговорить, как в чертах лица проступали уверенность, надежность и дружелюбие. И словно исчезали следы драки, исчезала сама мысль о том, красив он или нет. Что за важность? Изнутри проступало нечто, куда более важное, чем внешний облик. Та сила, что позволила одолеть все испытания этого дня.

– Послушай… – она стиснула руки, – Святослав ты или нет… ты поборол… Суровея и меня угадал…

– Не угадал, а знал, где искать, – с улыбкой поправил Велеб.

– Ну, пусть. Но этого не может быть. Я уже… выбрала себе жениха. Нить моя с другим крепко свита, его душа мне принадлежит… не надо судьбу обманывать, не выйдет из этого добра…

Яра была растеряна, словно опять стала семилетней девочкой, которую Карислава впервые вела этим путем, только в обратную сторону – из Хотимирля в Невидье. Других двух женихов, что сумели дойти до урочища, она и не видела – сидела скорчившись за печью, а они не догадались там поискать. Она и этого, что вытащил ее из укрытия, прежде не разглядела: ни разу не подняла глаза к его лицу, а когда он наклонился поцеловать ее, зажмурилась. Пока они шли через лес, она косилась на него: парень рослый, плечистый, крепкий. Но Яре было лишь слегка любопытно – она не сомневалась, что дойдут они только до ручья. А оттуда Суровей отведет ее назад.

И вот Суровей лежит замертво. Немного опомнившись и убедившись, что медвежий сын не убит, Яра как привязанная потянулась за отроком, сумевшим в одиночку его одолеть. Вело ее изумление. Она сама связала свою судьбу с судьбой Даляты и верила в действенность этих чар. И оттого совершенно необъяснимым становилось то, что чужак, русин, злейший враг Даляты, сумел углядеть ее за печкой, вырвать у хитрой Толкун-Бабы и сокрушить грозного Суровея Суровеича. Боги и удача были за него. Чуры Хотимировы не смогли противостоять этой силе. Душа невесты рвалась пополам, не зная, кому теперь должна принадлежать.

– Кто это такой? – просто спросил Велеб. – Тот, который другой?

– Далемир, Величаров сын.

– Деревский? – Велеб поднял брови: он не раз слышал это имя от Люта.

– Да. Его душа теперь в камне Перуновом живет, он – моего рода, и я ему суждена.

Велеб подумал и покачал головой:

– Может, его душа и в том камне, я не знаю. Но твоя душа у меня здесь, – он показал котомку, которую снова надел на плечо, прежде чем идти к ручью. – Я ее взял по обычаю и добычу мою никому не отдам.

«Ну, разве что Святославу», – мысленно добавил Велеб, опять беря невесту за руку, чтобы вести на другую сторону ручья.

Яра брела за ним, придерживая свободной рукой мокрый подол Буйнавкиного рубища. Что же выходит – она ввела Даляту в Хотимиров род, а сама… покинула его, когда этот… Велебран вынул из священной печи камень с ее душой. И он вывел ее в белый свет – чего не мог сделать Далята в день их прощания.

Так неужели это все? Судьба решена, и Даляты она более не увидит?

Яра оглянулась на ходу. Смородинный ручей нес свои темные воды уже за спиной у нее, лес на том берегу стоял глухим тыном, замкнув пути назад. Мудрое Невидье больше ничего не могло ей подсказать.

* * *

Чудный это был Перунов день. Все шло как положено: Благожит зарезал бычка, возложил голову, шкуру и требуху в огонь у подножия идолов, его княгиня помазала жертвенной кровью лбы всех хотимиричей – для сбережения и здоровья. Мясо варили и жарили, мужи тем временем уже поднимали рога и чаши во славу богов. Обе обчины были набиты так, что женщинам с кринками и блюдами едва удавалось протиснуться: за столами сидело с десяток самых знатных гостей из Киева, Плеснеска и Луческа, а к тому же съехались старейшины нескольких окрестных волостей, прослышавших, что здесь нынче происходит. Знатные отроки состязаются с Навью за право взять в жены Благожитову дочь!

Первые двое отроков вернулись еще к полудню: Зорник, Родимов сын, и младший из Путиславичей. Зорник явился без шапки; посмеиваясь и отводя глаза, сознался, что не смог одолеть стража на мостике. Однако вид у парня был не столько огорченный, сколько довольный, лишь отчасти пристыженный. По бегающему взгляду и подавленному смеху было ясно: ему было бы что рассказать, кабы не запрет разглашать священные тайны.

Младшего Путиславича Зорник привел под руку – тот был бледен и с трудом держался на ногах. Оказалось, его укусила змея, живущая под Перуновым камнем, и все утро он отлеживался, ожидая, пока ослабнет головная боль и тошнота. Охающие родственницы увели его в Хотимирль, чтобы уложить, сделать примочки и поить отварами, выгоняя яд из тела. Жизни его опасность не грозила, но Путислав помрачнел. Этот укус был дурным знаком. Оставалось надеяться, что старшему его сыну повезет больше.

Когда уже начали подавать обжаренное жертвенное мясо, прибежал отрок из числа стороживших снаружи у ворот.

– Милокрас идет! Невесту ведет!

По скамьям прошла волна движения, многие вскочили. Все загудели, закричали, стали вертеть головами. Возликовали Милокрасовы родичи из Луческа. Те из пирующих, кто был помоложе и сидел поближе к дверям, кинулись наружу – поскорее увидеть победителя своими глазами. Родичи остальных женихов переменились в лице. Если Милокрас раздобыл невесту, значит, им уже надеяться не на что?

Милокрасов вуй поспешил ему навстречу. Вскоре ввел в обчину – люди теснились как могли, чтобы дать дорогу добычливому удальцу. Рослый, худой, Милокрас выглядел смущенным, но все же довольным. За руку он вел деву, одетую во все белое – тоже высокую и худощавую, с острыми скулами и многозначительно сжатым маленьким ртом. Но и напускная важность не мешала видеть, что вся она лучится довольством.

– Дорогоча! – вскрикнул кто-то.

Старейшина Собивой стал отчаянно проталкиваться навстречу дочери.

Расхохоталась Карислава – она уже поняла, что произошло. И по ее виду даже чужаки, не знавшие Дорогочу в лицо, поняли – все не так, как показалось. Дело ничуть еще не решено.

– Ты здесь откуда? – в изумлении воскликнул Собивой.

– Вот, батюшка… – Милокрас поклонился ему. – Это жена моя… Невидьем мне врученная. Примешь ли меня в зятья?

– Невидьем… врученная?

– Унемыслович меня выбрал, – шепнула ему Дорогоча; ей полагалось пока помалкивать, но торжество распирало ее и рвалось наружу. – Сама Толкун-Баба нас сужеными нарекла, теперь за тобой дело, батюшка родимый. Не порушь доли моей!

Подошли лучане, уже понявшие – дело пошло как-то не так. Но как?

– Велела мне Толкун-Баба выбрать себе невесту из девяти дочерей ее, – смущенно пояснил им Милокрас. – Вот, я эту выбрал… ее мне боги указали. Только это не Благожитова дочь…

– Это моя дочь! – воскликнул Собивой, будто ее отнимали.

Под общий гул и смех дело разъяснилось; лучане и Собивой с родичами отошли в сторонку обсуждать свои дела. Противиться воле судьбы и богов никто и не думал, приходилось знакомиться с теми, кто в ближайшее время окажется в сватах. Пережив первое разочарование, лучане повеселели: роду Собивой был хорошего, уважаемого, сама Дорогоча тоже девка неплохая. Правда, тоща, но это поправимо. «Ничего, откормим!» – говорят в таких случаях родичи жениха и подмигивают.

Празднество разгоралось: поев мяса, народ потянулся из тесных обчин во двор. Там уже звучали рожки и смыки, молодежь пошла плясать.

Но вот от ворот опять замахали: еще кто-то идет. Тут уже и старейшины поспешили наружу, чтобы поскорее увидеть, кто там на тропе через луг. Что за ловец идет, что за куницу ведет?

– Это Путиславич! – закричали самые остроглазые. – И тоже с невестой!

Раздался смех, отчасти беспокойный. Теперь все уже знали, что приведенная девушка не обязательно окажется той самой. Воевода Путислав пробился в первые ряды и не сводил глаз с сына. Ну, хоть этот поддержал честь рода?

Вот Горун и его невеста приблизились к воротам. Деву, с потупленным взором шедшую за ним, никто здесь в лицо не знал. Одета она была так же, как Дорогоча: в белую сорочку, белую вздевалку, с таким же узким очельем. На белой ткани пламенела коса цвета верескового меда. Лицо девы, с узкими глазами и ярким ртом, было не так чтобы красиво, но в неправильных чертах его сквозила некая цепляющая острота. Она была из тех, на которые чем больше смотришь, тем больше они нравятся, а иному подобное лицо, выразительное и своеобразное, может так запасть в сердце, что других перестанешь замечать.

Наступила тишина: ведь никто, даже родичи, не знали, как сейчас выглядит княжеская дочь.

На площадку вышла Карислава. Горун с девушкой вступили в ворота, сквозь раздавшуюся взволнованную толпу приблизились к княгине. За ним шел Путислав, но пока не решался спрашивать, та ли невеста, а лишь смотрел на Кариславу, надеясь прочесть ответ по ее лицу.

Но лицо княгини выражало лишь изумление. Приблизившись, девушка низко поклонилась ей – с почтением и отчасти виноватым видом. Карислава прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рвущееся восклицание.

– Как же ты… – Карислава перевела взгляд на Горуна, – отроче… Как ты… ее… раздобыл-то?

– Боги мне ее указали, матушка, – Горун поклонился; вид у него был смущенный, но решительный. – Толкун-Баба мне ее вручила, женой моей нарекла. И ты, батюшка, – он обернулся к Путиславу, – сделай милость, не отвергни воли чуров, прими жену мою… Белонегу, Техову дочь.

Сначала было тихо. Потом прокатился ропот, вскрикнуло несколько женских голосов.

– Ёжкин пень! – охнул Путислав.

Не сразу, но и он вспомнил это имя. Года два назад по Удалецкой волости, где в старейшинах Благун, пошел слух про ой какое нехорошее дело: паробок обрюхатил свою же вторую стрыйную сестру. Случилось дело по зиме, когда вечера долгие и темные, к тому же весь их на отшибе, и в ней всего четыре двора, и никого, кроме своих, люди не видят по полгода. Младенца она скинула, не доносив, и родичи пытались дело утаить, да какая-то баба проболталась. От срама девку отдали в Невидье: никто бы ее замуж не взял, оставить дома – только сестер позорить. И дело то почти забылось… как вдруг Техова дочь, которой суждено было весь век провести в Невидье, прислуживая марушкам, вдруг выплыла в белый свет таким чудным образом.

Путислав поднял ладонь и прижал к глазам, прячась от людских взоров. Княжью дочь метили взять! А взяли… такую, от какой свои же родичи отреклись…

– Тебе вручила ее Толкун-Баба? – дрожащим от изумления голосом спросила Карислава.

Она не раз видела Белонежку в Невидье и знала ее положение там. Как она-то попала в число «невест»?

– Мне Толкун-Баба приказала выбирать из тех, что сидели… закрытые, – Горун провел рукой перед лицом, имея в виду белые покрывала. – Я и выбрал… какую боги послали.

Он умолчал о том, что знал, кого берет. В своем решении он не каялся, но предпочел разделить вину с богами. Без них ведь и впрямь не обошлось.

– Если Толкун-Баба… – Карислава взглянула на Путислава, – сочла ее… достойной…

Взгляд княгини упал на Дорогочу, изумленную не менее других. А, понятно. Когда Милокрас увел Дорогочу, дев под покрывалами осталось лишь восемь, и Толкун-Баба велела чернавке, приведшей очередного жениха, сесть среди них для нужного числа. Видно, счастливое место ей досталось.

Но если Толкун-Баба вернула Белонежке девичье очелье, значит, сочла вину искупленной и права честной девы восстановленными. Значит, так хотели чуры… Кому знать их волю, как не Толкун-Бабе?

– Судьба твоя такая, Путиславе! – Карислава развела руками и улыбнулась. – Что боги дали, то берите, от даров их не отказываются.

Эльга, стоя среди своих людей, наконец перевела дух и бросила взгляд на Мистину. Он быстро опустил веки: опять не та.

– Это четвертый, – шепнул Лют. – Осталось двое.

Но что, если никто из шестерых женихов так и не добудет истинной невесты?

В обчинах продолжался пир, на дворе гремела гудьба и шла пляска. Плясали хотимиричи, плясали лучане – им было больше нечего ждать, только веселиться в честь грядущих свадеб. Чудислав с его людьми и кияне сидели в напряжении, разговаривали мало и почти не ели – их еще дразнила надежда.

В это время рыжая дева потянулась к уху Горуна и что-то шепнула.

– Бужане! – окликнул он, вспомнив кое о чем. – Вы того… Неговита не ждите, он сам скоро не придет.

– Как так? – Чудислав привстал за столом. – Не придет? Что с ним?

– Он спит, – Горун улыбнулся. – Я его видел, как сюда шел. На Ольховом броде, с нашей стороны, лежит на земле и дрыхнет. Может, к вечеру очнется. Или ступайте за ним. Пусть вас кто из ребят проводит.

– Да что же с ним стряслось?

Горун повел плечом и взглянул на свою невесту:

– Видно, Навь очаровала.

А Мистина сделал Эльге знак глазами: вот и пятый. Она в волнении прикусила губу. Из шести женихов в чаще оставался только Велеб. Куда его-то завело лукавство Нави?

Кияне уже не могли ни есть, ни пить. Лют встал из-за стола и ушел к воротам, откуда была видна вся тропа от леса. Солнце клонилось к закату. Эльга охотно сама пошла бы постоять у ворот: у нее холодело к груди от мысли, как долго Велеб не возвращается.

«Его могут попытаться убрать взабыль, – вспоминалось ей предостережение Мистины. – Потому что он рус, а никто здесь не хочет, чтобы победил наш человек».

Сердце обрывалось от страха, что Велеб может вовсе не выйти из этого леса живым. Не вздумают ли хотимиричи отомстить через него за смерть Будимира Благожитовича? А потом скажут, дескать, так боги повелели, чуры пожелали. И Велеб заранее об этом знал. Но все же решился. Стиснув руки под столом, Эльга молила богов сохранить этого немногословного, но приветливого парня, наследника люботешского князя. Обещала отпустить его домой, если он только воротится живым – пусть и без невесты. Не нужно никаких залогов от того, кто готов был заплатить жизнью только за попытку достать знатную невесту для Святослава.

Но чего стоит ее надежда? Хозяева Невидья, кто бы они ни были, одолели и перемудрили даже местных парней – свою родню. Чего ждать от них милости чужаку, из дружины кровного врага?

У двери мелькнуло движение; Эльга вскинула глаза и увидела Размая. Отрок кивнул ей, и она поднялась. Не нужно было слов – по лицу видно. Он идет!

Эльга вышла из-за стола и устремилась наружу. За ней пошли кияне, а за ними и хотимиричи. «Идет, идет!» – зазвучало во дворе.

Гудьба смолкла, пляска прекратилась. Народ теснился в воротах, так что телохранителям пришлось окружить Эльгу, чтобы не затолкали. Рядом с ней встал Святослав. С холодом в груди она смотрела, как через луг бредут две фигуры: рослый парень и с ним девка.

Но хотя бы Велеб жив! От сердца отчасти отлегло, и Эльга стала ждать. Принес ли этот парень Киеву хоть какой-то успех? Или полный позор?

Чем ближе они подходили, тем яснее делалась причина задержки. Кто-то охнул. Вокруг звучали изумленные, насмешливые возгласы.

Вот они уже поднимаются по склону. Эльга сделала пару шагов вперед. Прижала руку к губам, не решаясь идти дальше.

– Йо-отуна мать! – шепнул у нее за спиной Мистина. – Досталось парню…

Изумленные выкрики все множились. Люди не знали, на кого смотреть: на парня или на девку. Велеб шел медленно, и по движениям его мужчинам было ясно, что у него все болит. Одежда в засохшей грязи. Правая бровь рассечена, под глазом сине-багровый желвак. Губа разбита. На груди кровь – видать, из носа. Однако шапка была у него на голове, а значит, он возвращался непобежденным.

А за собой он вел… Эльга сглотнула, лихорадочно пытаясь понять, что означает это видение. Спутница Велеба выглядела будто кикимора, которую с трудом вытащили из печной золы и лишь слегка отряхнули веником.

В двух шагах перед воротами Велеб остановился, медленно поклонился своим князьям и застывшей в молчании толпе вокруг них.

– Вот, княгиня, – странным сиплым голосом произнес он. – Исполнил я наказ твой. Привел невесту для тебя, княже.

– Ты что это мне привел? – отозвался потрясенный Святослав.

Вытаращенными глазами он осматривал чучело в серой рубахе.

– Ты что… сказился? Смеяться надо мной… Что за навку приволок? Из какой щели это выползло?

– Это невеста, – спокойно ответил Велеб.

– Волки тебя драли, что ли? – весело крикнул ему Горун. – А, старинушка? Мы тебе говорили: сиди у камушка, целее будешь!

И впрямь, после прежних женихов, особенно тех, что пришли с девушками, избитый и грязный Велеб выглядел уж больно незадачливым. И та, которую он привел, была чумаза и жалка по сравнению с девами в белых одеждах, отпущенными Невидьем раньше ее.

– Эту мне для тебя в Невидье дали, – добавил Велеб, без смущения глядя на Святослава. – Это жена твоя. Прими ее и полюби.

– Да ты… – Святослав не находил слов от возмущения. – Обманули тебя, дурака! Холопку немытую подсунули! Посмеяться надо мной хотело ваше Невидье, а ты и поддался! А еще ученый! В Перыни, баяли, семь лет обучался! Они тоже небось мнят, что коли князь киевский годами юн, так над ним насмешки можно делать! Что я им дите малое, на кривой палке вместо коня скачу!

– Нет никакой насмешки, – размеренно заверил Велеб, не выпуская грязной руки замарашки. – Это невеста.

– Так бери ее сам, раз невеста! Мне такой дряни не надобно! Тебе как раз под стать!

Эльга подалась было вперед, желая что-то сказать, но Мистина незаметно придержал ее, положив руку сзади на пояс.

– Ты это диво из леса приволок, так и бери себе! – в гневе продолжал Святослав. – Опозорить меня хотите, да не на такого напали! Другим хоть не тех девок подсунули, да все же собой попригляднее, не стыдно людям показать! А для меня… вот какова дружба ваша!

Он сердито оглянулся на Благожита и Кариславу. Они стояли чуть позади Эльги; у Благожита вид был растерянный, а у Кариславы такое лицо, будто она сейчас заплачет.

Карислава не верила своим глазам. Приведи кто-нибудь саму Зарю-Зареницу – она удивилась бы не более. Ведь она-то заранее знала, через что предстоит пройти женихам! Этот русин догадался поискать настоящую Яру не среди посаженных перед ним девяти дев. И нашел ее. И как-то сумел убедить Толкун-Бабу ее отпустить. И нет, он не проскользнул мимо Суровея Суровеича – последнего «довода» Толкун-Бабы. Его разбитое лицо ясно говорило: схватка состоялась. И кончилась не так, как ждала владычица Невидья.

Объяснение всему этому находилось лишь одно. У молодого руса имелся сильный покровитель на том свете. Кто-то из могучих предков, способный в облике серого волка пронести через любые преграды. Или из богов.

– А ты что скажешь, княгиня? – Велеб перевел взгляд на Эльгу. – Отрекается князь от моей добычи. Не по мысли пришлась.

– А тебе-то… по мысли? – осипшим голосом спросила Эльга.

– Мне бы в самый раз.

– Ты возьмешь ее?

– Я возьму. Если ты мне благословение твое дашь.

– Я даю, – Эльга торопливо прошла вперед, будто боялась, что ее остановят, осторожно взяла в ладони избитое лицо Велеба и нежно поцеловала в лоб. – Бери. Будь счастлив.

Потом наклонилась и поцеловала замарашку, с трудом найдя щель в вонючей ветошке.

– А что она такая страшная – не беда, – Эльга улыбнулась, хотя лицо ее исказилось, а в глазах блестели слезы. – Мы ее в бане вымоем, она похорошеет. Ты молодец… А сын мой, видать, не дорос до женитьбы еще. Слишком юн…

Слезы потекли по ее щекам, она прикусила губу, понимая: Святослав опозорил себя сам. И ее, мать, не сумевшую наставить его на ум. Да, она виновата. Послушалась мужа, считавшего, что князю хватит умения драться, судить и приносить жертвы.

К молодой паре подошла Карислава и обняла замарашку. Народ гудел, никто больше не смеялся. Ни одну из первых невест княгиня так не встречала.

Народ вокруг ожил, заговорил. Благожит, помедлив, тоже обнял дочь. Эльга улыбалась, глядя на них. Она сама сейчас не знала, почему поступила так. Могла ведь вмешаться вовремя, одернуть сына, помешать ему отречься от той, что была добыта для него. Но не сделала этого, хотя ее-то не удивил ужасный вид девушки: вся эта грязь и рванина обозначали пребывание невесты на том свете, и настоящая Благожитова дочь очень даже могла выглядеть так. Велеб узнал ее и сумел доставить к людям – ему эта удача явно не даром досталась. А Святослав ничего не понял. Его никто не учил этим вещам. Слишком несправедливо было бы отнять добычу у того, кто заслужил ее не только телесной силой, но и зрелостью ума, и отдать тому, кто не признал своего счастья.

Эльга подошла к Кариславе, они немного поспорили, кому из них идти с невестой в баню. Эльга сейчас выступала вместо будущей свекрови и считала, что права на деву уже в их роду.

Ушли женщины вместе: Карислава послала топить баню и удалилась вместе с Эльгой и служанками собирать для девушки новую одежду. По пути жадно расспрашивала о Велебе. Ранее хотимиричей не очень занимало, кто тот парень, которого кияне выставили вместо юного князя, но теперь Карислава очень хотела знать, кому же досталась ее племянница.

Рассказывая, Эльга так расхваливала Велеба, будто он и впрямь являлся ее родным сыном. И взволнованна была ничуть не меньше, чем мать при женитьбе единственного чада.

Теперь она поняла, почему согласилась отдать ему знатную невесту. Ведь и с ней, Эльгой, когда-то произошло то же самое: ее вывел из чащи Мистина и отдал своему князю-побратиму. Но боги все видели, и связь, возникшую между ними, не смог разорвать даже брак с другим. Несколько лет она противилась влечению к Мистине, потом поддалась. И до сих пор несла последствия измены, не зная, как искупить это зло.

Так пусть же с ее сыном этот дурной расклад не повторится. Пусть девушку получит тот, кто вырвал ее из косматых рук Нави. Это решение – лучшее, чем она, мать, может помочь удаче и счастью сына. А Святослав возмужает и еще найдет свою истинную судьбу.

* * *

Перед людьми Велеб и Яра появились ближе к вечеру, но гости не расходились: всем было до смерти любопытно увидеть деву, вокруг которой нынче развернулось действо не хуже любого сказания, и посмотреть, чем же все закончится. А к чему дело идет, по верным признакам уже было ясно: из угла за очагом вынесли дежу, в которой Карислава только что ставила священные хлебы из жита нового урожая, поместили перед чурами, покрыли медвежиной. Позади дежи водрузили на лавку первый новый сноп с зажинок. Жены бегали туда-сюда с караваями, рушниками и поясами, туесами зерна: явно собирались «творить посад». Свободные от этих хлопот, во главе со звонкоголосой Ведениной боярыней, уже запевали:

Летели две птички,

Собой невелички,

Где они летели,

Там люди глядели.

Где они садились,

Там люди дивились,

Сели на калинку,

На самую вершинку…

Слыша свадебные песни, хотимиричи дивились: так скоро! В тот же день! Такая поспешность была даже неприличной. Но русы отказались ждать даже до завтра. Провожая в баню, Мистина поговорил с Велебом, осмотрел уже проступившие синяки у него на горле и прочие следы на теле, вернулся к Эльге, держа в опущенной руке простую котомочку с ее неприметным, но важным грузом. И Эльга, румяная от негодования, сама отправилась к Благожиту.

– Вы пытались убить моего отрока! – с гневом сказала она. – Ты обещал, что все вернутся живыми, но на обратном пути ваш «медведь» пытался лишить его жизни! Любой суд признает покушение, если осмотрит его горло! Он добыл невесту честно, по обычаю, а вы пытались отнять ее путем бесчестного убийства! Пусть боги так обманут тебя, как ты обманул нас!

– В мыслях не было обмана! – взывал к разгневанной гостье Благожит. – Что там медведь, разве я за него отвечаю?

– Мы забираем невесту сейчас, и «посад» будет нынче же! – Эльга кипела от негодования, как решительная мать, у которой чуть обманом не сгубили сына. – А иначе – вся дружба наша гинет, и мы свое возьмем, как нам будет угодно! Не черными куницами, а красными девицами!

Помня, что у Эльги здесь две сотни оружников – немалая сила, а его ратники заняты на жатве каждый у себя дома, Благожит согласился на немедленное соединение жениха и невесты. Карислава, ахнув, пошла в клеть отворять скрыни и укладки, где у нее не первый год все было готово для свадьбы Яры.

Вот так Велеб, едва выйдя из бани, узнал, что станет женатым человеком уже сегодня. В предбаннике его ждал Лют с ворохом цветного платья: на посад, сказал, пойдешь.

В обчину жених явился первым – в свежей сорочке, в крашеных портах, в кафтане с шелковой отделкой, все из запасов братьев Свенельдичей. Его встретили радостными криками; особенно старались, конечно, свои кияне, приветствуя того, кто утвердил их славу и удачу в здешних краях. Увы, баня с липовыми вениками, с полынью и «заячьей кровью», исцеляющими ушибы и раны, не могла в один день сделать его красавцем, и лишь дней через десять с его лица сойдут следы схватки с Суровеем. Однако из молодежи некому было спорить с ним за всеобщее внимание, и теперь всякий узнавал в Велебе того самого «князя молодого», которого хотимиричи так жаждали найти.

Когда же Карислава и баба Ждана ввели Яру, повисла тишина. Карислава считалась в Хотимирле красавицей – что же сказать о той, что так походила на нее лицом, но была на семь лет моложе? Одетая в свадебную сряду, с красным поясом, красным очельем, украшенным золотыми подвесками – подарком Эльги, румяная от волнения, с алыми губами, Яра была истинной Зарей-Зареницей. Казалось, она не ступает по земле, а плывет, едва ее касаясь. Опущенные темные ресницы скрывали красоту ее глаз – но Велеб помнил ее глаза. Думая о них, он едва заметил перемены в ее внешности, хотя теперь она отличалась от замарашки, найденной им за печью, как цветущая весенняя ветвь яблони отличается от зимней, черной, голой и холодной. Будучи узнанной, оживленной поцелуем перед печью, истинная невеста расцвела, как черная почка, выпустившая на волю пышный бело-алый цветок.

Святослава в обчине не было. Поняв, как осрамился по юному невежеству, он ушел на Горину, в стан оружников, стороживших лодьи – проверять, готовы ли они к скорому отплытию домой. По пути давал себе мысленно твердые обещания по возвращении в Киев затребовать наставника из волхвов – старика Дорогожу, к примеру.

Женщины запели посадные песни.

Липушка зеленая,

Всю ночку шумела,

С лесочком говорила:

Лесочки широкие,

Будет нам разлука,

Разлучат меня с вами,

Все буйные ветры,

Да дробные дождики!

Яронега молодая,

Всю ночку не спала,

С матушкой говорила:

Матушка родная,

Будет нам разлука,

Разлучат нас с тобою

Князья да бояре,

Велебрановы родичи…

Карислава посадила Яру на дежу, сняла с нее очелье, расплела косу, стала чесать, макая гребень в медовую сыту. Две женщины держали над ними растянутый длинный плат, которым Яра завтра впервые покроет голову.

Потом Мистина и Лют подвели под дежу и плат Велеба; Эльга стала чесать волосы ему. Жениха и невесту поставили перед дежей. Они подали друг другу руки – в знак того, что отныне все труды и дела их будут общими; потом соприкоснулись лбами, объединяя свои помыслы. Эльга и Карислава обвязали их обоих одним поясом, наделяя новой общей судьбой, единой и неразделимой. Обвели караваем над их головами. Трижды провели молодую чету вокруг дежи – и обряд был завершен.

Но вот пиво было выпито, хотимиричи, налюбовавшись и надивившись, разошлись по домам. Карислава со слезами обняла Яру в последний раз в ее девичьей жизни. Сколько ни просит на каждой свадьбе невеста родных батюшку с матушкой не покидать ее на чужих людей, а приходится ей с ними расставаться. Теперь судьба Яры была в руках Эльги, женщины, которую она сегодня увидела в первый раз.

Кияне, оставшись в обчине только своим кругом, не ложились почти до света. Выверенный веками и поколениями свадебный обряд больше не мог подсказать им, как быть дальше. Эльга искала в Хотимирле невесту для сына, и теперь, когда невесту раздобыли, но совсем для другого парня, даже мудрая княгиня киевская и ее хитроумный первый советчик не знали, что делать с этой добычей. Они сидели на скамьях в полутьме, в дальнем конце обчины, где за занавеской обычно спала Эльга. Теперь здесь, возле чурова очага, сдвинули две скамьи, чтобы сделать свадебное ложе: подложили свежие ржаные снопы, покрыли пуховиками из приданого Яры. Гриди и оружники нередко ночевали в обчинах чужих городцов, и даже Эльга успела к ним привыкнуть, но такое сооружение для них стало новостью. Отроки и гриди лежали по лавкам, полатям и на полу, но по большей части тоже не спали, а прислушивались к разговору, ожидая, чем же завершится этот чудный поход.

– Пойми – если ты увезешь эту девушку в Люботеш, станет совсем не важно, что она Благожитова дочь, – убеждал Велеба Мистина. – Ее род имеет значение только здесь, а на Ильмере будет почти то же, как если бы и впрямь привез холопку запечную.

Велеб не спорил: он по себе убедился, что его род, в родных краях знатный и славный, в Русской земле был известен только благодаря походам стрыя Селимира с Хельги Красным. Ценность его с таким трудом, с нешуточной опасностью для жизни, добытой невесты на Ильмерь-озере обратится почти в ничто. Стоило ли столько сил тратить, чтобы привезти к отцу и бабке просто красивую здоровую девку, пусть и с богатым приданым из разной тканины и скоры?

– А если ты останешься в этих краях, то твоя жена даст тебе права на Хотимирль, – продолжал Мистина.

– У меня есть права на Люботеш, – заметил Велеб.

Он давно уже не робел перед Мистиной и не боялся возражать ему, помня, разумеется, разницу в их положении.

– Твой отец еще не слишком стар, сколько я помню. Он проживет еще лет двадцать, и ты сам поседеешь возле него, дожидаясь своего времени.

– Благожит тоже не помирает пока.

– С Благожита мы года три будем собирать дань. Нам все равно нужен человек, которому доверяем мы и которому дреговичи покорятся. Сам подумай, кому они охотнее будут давать дань: какому-нибудь нашему Оддгейру сыну Радорма или зятю и наследнику своего собственного князя?

– Мы же не просим тебя остаться здесь навсегда, – подхватила Эльга. – Когда тебе придет пора занять стол твоего отца и деда, ты уедешь. Мы лишь хотим, чтобы ты задержался, пока не налажен наш сбор здешней дани. И ты, само собой, будешь получать свою долю и содержать на нее свою дружину.

– Сейчас в «честные мужи» выйдешь, – подзадорил Лют, похлопывая по плечу. – Куда больше силы и чести получишь, чем любой княжий сын.

– Нам по-прежнему нужен Перезванец, – напомнил Мистина. – Но в нем больше нет боярина.

– Там и дружины нет, – вздохнул Велеб.

– Отроков наберем. Сбор этой дани начнется с будущей зимы, у нас есть полтора года, чтобы все устроить и наладить.

– Ты сможешь сам набрать себе дружину из твоего же рода, – пообещала Эльга. – Нынешней зимой я собираюсь в Хольмгард. Ты сможешь поехать со мной, посмотреть, как дела у твоей родни, показать им твою жену молодую. А потом вернуться вместе с теми, кто захочет пойти за тобой, сесть в Перезванце и собирать дань. В недолгом времени ты станешь человеком еще более могущественным, чем был Перезван.

– Ты двум князьям наследником станешь! – воскликнул Лют. – Мне бы кто такое счастье дал!

– Верно ли можно будет на Ильмерь съездить? – Велеб вопросительно взглянул на Эльгу.

Она поцеловала золотое кольцо у себя на пальце, подтверждая уговор. Но даже больше Велеба убедил взгляд Мистины. Непривычно открытый, тот будто всматривался в саму его душу с надеждой и ожиданиями. Он не шутя видел в Велебе человека, который ему нужен и полезен. А что таких людей Мистина очень ценит и бережет, Велеб уже знал.

– Ты из тех отроков, из кого вырастают большие люди, даже если они выходят из самых простых родов, – произнес воевода. – Княгиня обещала в благодарность отпустить тебя из талей, и считай, что это сделано. Теперь она предлагает тебе стать ее союзником.

Яра сидела на приготовленной для нее постели. С распущенными волосами – из дев она вышла, а в молодухи еще не вошла, – она молча ожидала, чем закончится это домашнее вече. Русы говорили о другом, о ней они вовсе не думали, но именно ее судьба сейчас решалась. Ее «посадили на посад» в родной хотимирской обчине, перед ликами ее собственных чуров, в дыму их старинного очага – но обряды не привязывали ее к этому месту, только к жениху. Сегодня она обретет мужа – но еще не дом. Что с ней будет дальше, где она будет жить? Где будет ее дом, ее печь, где родятся ее дети? Останется она здесь или унесет ее за тридевять земель, где даже имени Хотимирова не слыхали никогда? Судьба рода русского уже подхватила ее и повлекла за собой – в тот миг, как этот рослый, ровный в обращении парень вынул из родовой печи ее душу.

Велебран, Бранеславов сын… Яра повторяла про себя это имя, сегодня впервые услышанное, словно рассматривала случайно найденную диковину. А теперь это и ее имя: утром она еще была Благожитова дочь, а к вечеру стала Велебранова жена…

Велеб глянул на Яру. Вот она, дева из сказаний. Хлебом и поясом она уже привязана к нему, она – его жена. Теперь к ней нужно прибавить дружину верную и завоеванное царство. Все это делается не в один день, как в тех преданиях, которых Велеб так много узнал сперва от деда Нежаты, а потом и от киевских певцов. Но как самая долгая дорога начинается с первого шага, так самые большие перемены начинаются с малого. И первый шаг он сделал удачно.

– Мы тоже хороши, – вдруг сказала Эльга. – Заболтали жениха. Уж скоро рассвет, бабы придут настилальник смотреть…

– Этот справится, – усмехнулся Лют, и отроки вокруг засмеялись отчасти уважительно, отчасти завистливо.

– Иди, – Мистина улыбнулся Велебу и кивнул ему на Яру. – Довершай нынешнее дело, а про завтрашние завтра и поговорим.

Велеб поднялся и поклонился им. Эльга, уступившая ему свою лежанку с занавеской, ушла туда, где вчера спал Святослав. Карислава прислала ей приготовленную для Яры сряду новобрачной, и утром ей предстояло впервые заплести на голове молодой жены две косы и уложить под плат.

– Он съездит и вернется, – успокаивающе шепнул Мистина, провожая княгиню. – После того что он повидал, родной городец ему покажется мелкой лужей после моря. Я по себе знаю. Я же бывал в Хольмгарде – мне и то после Киева там показалось тесно.

– Словенами или там дреговичами рождаются, – добавил Лют. – А русью еще и становятся. Чуйкой чую – он наш.

* * *

И вот они очутились вдвоем. Обычно ложе для молодых устраивают в овине – как раз в пору свадеб он уже полон свежих снопов, но Эльга отказалась выпускать Яру из обчины, пока обряд не завершен, и снопы принесли сюда. От остальных их отделяла занавеска, но Велеб не мог не понимать: вся дружина сейчас мысленно с ним…

– Что они сказали? – шепнула ему Яра, когда он лег рядом и их лица оказались почти вплотную друг к другу. – Мы уедем отсюда?

Всю свою жизнь она, несмотря на знатный род и мудрость Невидья, лишь повиновалась – сперва родителям, потом Толкун-Бабе. Потом ее вдруг отдали мужу, и она уже не могла хотеть чего-то такого, чего не хочет этот человек, сегодня впервые ею увиденный и узнанный. Но и ему приходилось соизмерять свою волю с волей киевских князей, имевших над ним родительские права. Вместо знакомой Толкун-Бабы, строгой, порой внушавшей трепет, судьба Яры оказалась в руках киевской княгини. А та смущала Яру еще сильнее – как все чужое и неведомое. Как и Толкун-Баба, княгиня Ольга ходила во всем белом, но у нее это был знак принадлежности какому-то иному Закрадью, неведомому Яре. Но теперь она – в их роду, и чуры Ольги станут чурами ее, Яры, будущих детей.

Все случилось совсем не так, как ей было показалось на Купалях. Всемирье повернулось вокруг нее всей своей громадой, и она оказалась так же мало способна повлиять на свою судьбу, как капля воды – на течение могучей реки.

Будущее, уже совсем близкое, страшило Яру, но такова судьба жены. Пройдет немало лет, прежде чем она получит право что-то решать и чем-то распоряжаться. Когда у нее появится свой дом, хозяйство, дети, когда она покажет, что способна рожать, творить, управлять… Когда этот сейчас едва знакомый человек станет ее неотделимой частью, почти как половина собственного тела.

Но где будет та печь, где испечет она хлеб для мужа? Где увидят свет ее дети? Узнать это было для нее всего важнее, без этого знания она не могла ни заглядывать в завтрашний день, ни даже дышать.

– На днях уедем со всей дружиной вместе, – ответил Велеб. Он понимал ее беспокойство – и сам ведь находился в том же положении, не зная, где приведется ему пускать семейный корень. – Но после, я думаю, воротимся.

– А когда?

– Сначала поедем в Киев. Потом, как зима придет, с княгиней отправимся на полудень – в Люботеш, на Ильмерь-озеро, где мой род живет. А потом вернемся с дружиной в Перезванец. Там и будем жить.

– А где это?

– На Днепре, близ устья вашей Припяти.

– Далеко отсюда?

– Если вниз по реке, то дней пять, если вверх – то десять.

– Далеко… – прошептала Яра.

Понятия «далеко» и «близко» для нее определялись возможностью пешком дойти за один день.

– Да не очень, – улыбнулся Велеб, однажды проделавший двухмесячный путь от Ильмерь-озера до Киева. – Ты привыкнешь, и будет уже не страшно.

Яра не ответила, только глубоко вздохнула. Велеб осторожно обнял ее, погладил по спине, намекая: хватит разговаривать. Ведь и правда на заре придут женщины с Кариславой во главе, Эльга должна будет показать им настилальник новобрачных со знаками того, что брак свершился. Он взял ее душу из родовой печи, чтобы сделать ее саму печью, выпекающей новую жизнь. Отбив деву у медведя, должен сам вложить в нее силу умножать род.

Эта таинственная невеста могла оказаться какой угодно. Но оказалась прекрасной, и Велеб понял это сразу, как увидел ее глаза на берегу ручья. Серовато-голубые, как вода, отражающая небо, они смотрели из глубины и видели высь. Когда Велеб встретился с ней взглядом, река его жизни слилась с другой рекой, и теперь их не разделить больше. Всем существом эта девушка источала сладкое, душистое тепло, как нагретая на солнце спелая ягода. И то, чем сказания завершаются, в их жизни станет лишь истоком, крохотным семечком, из которого потянется вверх огромное ветвистое дерево.

Тепло тела вплотную лежащей к нему девушки проникало в кровь, согревало, волновало. Велеб склонился к ее лицу. Пусть те женщины приходят – они успеют, не осрамятся. Сейчас он сделает это, и ему больше не придется беречь камень из печи, чтобы владеть душой своей жены.

Яра ощущала на своем лице его теплое дыхание, вдыхала запах прильнувшего к ней тела – незнакомый, но приятно волнующий. Ей вспомнились незрелые ягоды земляники, румяные с одного боку, и те невидимые поцелуи, которые она несла через солнечный березняк – сама не зная кому. И вот тот, кому они назначались, пришел за ней. Закрыв глаза, она будто искала в себе – здесь ли те поцелуи?

Губы мужа новобрачного мягко прильнули к ее губам. Она чувствовала по его дыханию, что он тоже волнуется, но не спешит. Яра несмело обняла его, выражая покорность и готовность исполнить назначенное. И тут же ощутила радость – тепло его тела, проникая в нее, согревало саму душу.

Никакой преграды не было, ничто не мешало им разделять на двоих трепет познания друг друга. Муж, чье имя она впервые сегодня услышала, казался давно знакомым. Вопреки своей воле, Яра еще в лесу чувствовала, как в душу проникает доверие к его голосу, глазам, рукам с ободранными в драке костяшками. Но ее эти руки не обидят. Теперь они – ее защита на весь век. Яра трепетала, но не боялась, готовая пойти навстречу теплу и силе его тела. Те землянично-солнечные поцелуи, накопленные за три девичьи весны, ожили и расцвели на губах. Зазвенели, будто ключи золотые, что откроют в мудрой деве могучую силу жены и матери.

Его руки мягко, но уверенно скользнули по ее бедрам вверх, приподнимая подол свадебной сорочки. Яра глубоко вдохнула, будто перед прыжком через огонь. Еще немного – и она войдет в круг молодушек, а потом и матерей. Ее юность в лесу канет в былое и покажется сном, выучка закончится, и в новое, уже близкое утро она выйдет другой – готовой не принимать, а отдавать земному миру свою силу и мудрость.

* * *

В пору предзимья светает поздно, но княгиня Эльга вставала еще в темноте. Хватало дел по дому и двору, а еще по предстоящему отъезду. Ждали, когда застынет Днепр, чтобы ехать с дружиной на север, в Хольмгард.

Но однажды к ней постучали даже ранее обычного срока.

– Свенельдич пришел, – сообщила Совка, ходившая к двери.

– Свенельдич? – Эльга в удивлении села на постели. Сперва испугалась – не принес ли столь ранний гость дурной вести? – но потом вспомнила кое-что и живо отбросила кунье одеяло: – Зови!

Закрутив нерасчесанные косы под повой, Эльга надела белое платье тонкой шерсти, повязала пояс и вышла. Мистина ждал, сидя на краю скамьи у двери. На его плаще мерцали, будто мелкие перлы, твердые снежные крупинки.

При виде Эльги он встал ей навстречу.

– Ну что? – она с нетерпением взглянула ему в лицо снизу вверх.

Вместо ответа он взял ее руку, поднес к губам и стал целовать. Она молча ждала, надеясь, что это доброе предвестье.

– Мальчик, – произнес Мистина, наконец прервав это занятие. – Ута передала, здоровый, крепкий и горластый. Вот только сейчас прислала. Я сразу к тебе.

– Здоровья чаду, чести роду! – Эльга с облегчением улыбнулась и поцеловала его. – Лют небось от гордости себя не помнит?

– А то же!

– Придумали, как наречете?

– Он говорит, придумал, но пока таит.

– Я сейчас оденусь и поеду к ним. Потом к вам заверну – надо его повидать.

– Я ему скажу, чтобы он тебя дождался. Мне нужно в Витичев съездить, я и так из-за молодки задержался. Хотел сам тебе сказать.

Эльга вопросительно взглянула ему в лицо. Ясен день, это прекрасная новость – что первенец Люта от древлянки Перемилы родился благополучно и оказался мальчиком, что Свенельдов род прирос на еще одного будущего мужчину, но…

– Ты понимаешь, что это значит, – снова взяв ее руку, Мистина притянул Эльгу к себе.

Она чувствовала на виске тепло его дыхания, а от его плаща на нее веяло влажным холодом снегопада снаружи. Взволнованная его близостью, она молчала, ожидая продолжения.

– У меня родился первый внук, – в самое ухо, касаясь губами тонкой ткани повоя, прошептал Мистина. – Теперь я – дед. А это значит, что мы с тобой вновь оба на одной стороне.

Эльга глубоко дышала от волнения, осознавая смысл его слов. По-настоящему живыми считаются только два поколения: отцы и дети. Деды – уже предки, они наполовину обитатели Нави, даже если живы. Дождавшись появления первенца у своего первенца, Мистина перешел на ту же сторону бытия, где Эльга находилась со дня гибели Ингвара.

– И что теперь? – едва слышно прошептала она.

– Ты снова можешь любить меня. Если ты хочешь быть со мной.

– На том свете? – Эльга улыбнулась. – Да разве в Нави любят?

– Ясен день. Иначе как бы они делали живых, чтобы выпускать их с той стороны на эту?

– Подожди, – Эльга отстранилась. – Я сейчас оденусь… вместе съездим.

Мистина снова сел у двери, покачивая в руке шапку и наблюдая за суетой служанок. После смерти Свенельда лишь два человека на всем белом свете знали, что Лют приходится Мистине не братом, а сыном: сам Мистина и Эльга, которой Свенельд выдал эту семейную тайну еще лет десять назад. А благодаря удали первенца Мистина сделался дедом в тридцать пять лет, пока в его густых светло-русых волосах не появилось еще ни одного седого. Но сейчас он был рад не только умножению своего мужского потомства, но и тому, что появление внука снова уравняло его с Эльгой – после того как смерть мужа наполовину оторвала ее от мира живых.

Служанки зажгли свечи на столе, по избе разлился желтоватый свет. Вот открылась дверь спального чулана. Мистина встал… а потом в изумлении шагнул вперед.

В первый миг он едва узнал Эльгу. Уже более года, с прошлой осени, она ходила только в белом, как подобает недавней вдове. А сейчас он смотрел и не понимал, что видит. На Эльге было голубое платье и синий хенгерок, отделанные шелком с белым и синим узором, с золотым тканцем, с золочеными застежками, с нитью синих стеклянных и серебряных бусин.

– Можно ехать! – Эльга с гордостью улыбнулась, оправляя серебряные витые браслеты на рукавах платья. – Я готова!

Но Мистина стоял неподвижно, даже не решаясь прикоснуться к ней, и лишь улыбка радости все яснее проступала в жестких чертах его лица.

«Я готова!» – сказала она, собираясь ехать к Люту и к роженице. «Я готова!» – услышал Мистина в ответ, сказав, что теперь они снова могут быть вместе. Он не спрашивал, к чему относятся ее слова. Сам вид ее, в новом цветном платье, выражал готовность к жизни. И во вдовстве тридцатилетняя наследница Олега Вещего была далека от того, чтобы опустить руки, и Мистина вновь видел перед собой ту деву, что пятнадцать лет назад с вызовом глянула ему в глаза при броде на реке Великой. Как река, как земля – она застывала под холодным дыханием невзгод, а потом оживала вновь.

Когда Эльга, закутанная в новый синий кафтан и синий плащ на белом горностае, вслед за Мистиной вышла во двор, там уже рассвело. Оседланная лошадь княгини стояла у избы, рядом с вороным Мистины. Восемь телохранителей ждали, готовые подняться в седла. Но Мистина сам подсадил Эльгу и подал ей поводья. В новом платье она стала какой-то другой, и не оставляло чувство, что вместе с нею обновляется весь подвластный ей мир.

С серого неба сыпала твердая холодная крупа, обещая скоро выбелить землю. Но Мистина улыбался всякий раз, как взгляд его падал на Эльгу. Искры солнца блистали на ее пальцах, держащих поводья. Сменившая белый цвет смерти на голубой цвет ясного неба, она выезжала в промозглый осенний день, везя с собой весну и надежды нового расцвета.

Пояснительный словарь

Асгард – небесное обиталище богов в скандинавской мифологии.

Бармица – кольчужная сетка, закрывающая шею, иногда лицо тоже, кроме глаз.

Бдын – столб над курганом.

Ближники – близкие (в семейном смысле).

Ближники – приближенные (в служебном смысле).

Большуха – старшая женщина в семье.

Боспор Фракийский – пролив Босфор, ведущий из Черного моря в Мраморное, ведет прямо к Царьграду.

Бортничество – древнейший промысел по добыче меда диких пчел из дупла (борти).

Братанич – племянник, сын брата.

Братина – большая чаша для пиров, передаваемая из рук в руки.

Братчина – общинный пир.

Бродекс – («бородач») скандинавское название ростового топора.

Бужане – одно из славянских племен, проживавшее на западе Древней Руси, на Волыни, в верховьях Буга.

Валгалла – дворец Одина, где он собирает павших воинов.

Варяги – (здесь) родившиеся в Северных странах наемники-норманны (в отличие от руси – уже ославяненные потомки скандинавов).

Василик – «царев муж», посланец императора.

Велетское море – еще одно название Балтийского моря.

Вервь – одно из древних общинных объединений славян, соседско-родственная община, объединенная общей территорией, меньше волости.

Весенние Деды – весенний срок поминания мертвых, когда устраивались трапезы и веселье на кладбищах. Обычно когда растает снег.

Весь – неукрепленное поселение, деревня.

Весняки – жители веси, крестьяне.

Видок – свидетель неких событий.

Вилы – женские духи, покровительницы растительности либо природных объектов, часто связанных с водой.

Витень – факел.

Вифиния – византийская область на северном побережье Черного моря.

Водимая жена – законная, взятая при взаимном согласии обоих родов и при соблюдении обрядов, что давало ей и ее детям права на наследство, положение и так далее. В противоположность ей, младшие жены (наложницы, хоти) происходили из пленниц или брались без договора, и их дети прав наследования не имели. Для различения младшей жены и старшей ключевым был именно факт договора между родами, что делало брак средством общественных связей.

Волость – большая община, имеющая свое вече, святилище и территорию примерно на день пути.

Волот – великан.

Вотола – толстый шерстяной плащ либо одеяло.

Встрешник – злой дух в виде вихря.

Вышгород – киевская крепость в 30 км выше по Днепру.

Геракалея (Понтийская) – византийский город в Пафлагонии, современный турецкий порт Ерегли.

Горевая (печальная) сряда – траурная одежда, белого цвета.

Греческое царство – древнерусское название Византии.

Греческое море – Черное море.

Гурганское море (Джурджан) – Каспийское море.

Гривна (серебра) – счетная единица денежно-весовой системы, выраженная в серебре стоимость арабского золотого (динара): 20 дирхемов, что составляло 58–60 г серебра.

Грид (гридница) – помещение для дружины, приемный и пиршественный зал в богатом доме.

Гридь (гридень) – военный слуга из дружины князя.

Гридьба – собирательное понятие.

Гривна (шейная) – ожерелье, нагрудное украшение в виде цепи или обруча, могло быть из бронзы, серебра, даже железа.

Гудьба – музыка.

Гурганское море – Каспийское.

Деверь – брат мужа (для замужней женщины).

Дежа – кадка, в которой ставят и месят тесто на хлеб; как символ достатка, играла важную роль в архаичном свадебном обряде, являясь центром «нецерковного венчания».

Дерева, земля Деревская – область племени древлян.

Днище – дневной переход, ок. 30 (пешком) или 50 (верхом) км.

Докончание – договор.

Дожинки – праздник по поводу конца жатвы.

Дреговичи – одно из летописных восточнославянских племен, упомянутых в Повести временных лет. В X веке оно занимало территории, прилегающие к Припяти, и выше по Днепру. По летописи, у них было свое особое княжение, но никаких других сведений о нем не сохранилось. Племенной столицей дреговичей часто называют город Туров, в котором якобы сидел князь Тур, но это едва ли правда: нижний слой детинца датируется концом X – началом XI века, когда основывать резиденцию племенного княжения было уже поздно. Куда вероятнее, что если некий Тур и существовал, то являлся он посадником киевских властей, восточнославянское племя, обитавшее на правом берегу Днепра, севернее древлян.

Дренги (сканд.) – молодые воины. Употребляется в значении «парни».

Дулебы – одно из древнейших славянских племенных объединений, к X веку уже распалось, дав начало летописным племенам полян, древлян, дреговичей и волынян.

Еловец – можжевельник.

Жальник – кладбище.

Жидины (жиды, жидовины) – в древнерусском языке название людей иудейского вероисповедания, но киевские иудеи того времени в этническом отношении были (вероятно) не евреями, а тюркоязычными подданными Хазарского каганата (то есть хазарами либо представителями других подчиненных каганату народов).

Закрадье – «за крадой» – мир мертвых.

Заря-Зареница – богиня зари, что видно из ее имени, а также, вероятно, покровительница юности и сопутствующих ей любви, страсти и брачного выбора.

Забороло – боевой ход на крепостной стене.

Изгребина – грубая ткань из оческов и разных остатков.

Ираклия – древнерусское название Гераклеи (см.).

Ирий – славянский рай.

Йотун – злобный великан в др.-сканд. мифологии. Йотунхейм – мир ледяных великанов.

Кавадий – византийский кафтан, целиком из узорного шелка.

Катафракты – тяжеловооруженные всадники, профессиональное элитное подразделение.

Кияне – общность полян как исконных жителей Киева и утвердившихся в нем русов.

Клибанион – византийский пластинчатый доспех.

Корлязи (др.-русск.) – жители Франкской державы, от герм. Karling.

Клеть – отдельно стоящее помещение, обычно без печи, использовалась как кладовка или летняя спальня.

Коприна – шелк.

Корсуньская страна – древнерусское название Крыма, в то время принадлежал в основном Византии, в восточной части – Хазарии.

Кощунник – исполнитель кощун, то есть песен мифологического содержания.

Крада – погребальный костер. В первоначальном смысле – куча дров.

Куны – в обобщенном значении «деньги».

Лелёшка – кукла.

Марена – богиня смерти, владычица зимнего времени.

Медвежина – медвежья шкура.

Мокошь – верховное женское божество Древней Руси, покровительница женских работ и создательница судьбы.

Муховор – паук.

Набирушка – туесок, с которым ходят по ягоды.

Навершник (вершник) – в поневном комплексе одежда вроде широкой недлинной кофты, надевается на сорочку и поневу.

Навь – мир мертвых.

Нави (навьи) – злобные духи чужих враждебных мертвецов.

Нарочитые мужи – племенная и родовая знать, старейшины, бояре.

Настилальник – простыня.

Норейг – Норвегия.

Норны – скандинавские богини судьбы.

Обры – авары, подданные могущественного Аварского каганата, который в былые века притеснял славян, но к этому времени уже распался и сгинул без следа. Была древнерусская поговорка «сгинуть, как обры» – то есть бесследно.

Обчина – в славянских городищах помещение для пиров и собраний, длинный дом с очагами.

Огнивица – сумочка на поясе для хранения огнива, кресала и трута.

«Олядный огонь» – горючая смесь боевого применения, известная как «греческий огонь». Название «олядный» – от «олядия», то есть хеландия (см.).

Опона – толстое шерстяное сукно, из которого делалась верхняя одежда.

Орница – хорошее шерстяное сукно для изготовления богатой одежды.

Оратай – пахарь, земледелец.

Оружники – см. «отроки оружные».

Осенины – срок осеннего поминания умерших.

Остров-град – предположительное название Рюрикова городища (у славян).

Отрок – 1) слуга знатного человека, в том числе вооруженный; 2) подросток. Вообще выражало значение зависимости.

Отроки оружные – либо же «оружники» – военные слуги непосредственного окружения князя либо другого знатного лица, телохранители.

Отроча – ребенок от 7 до 14 лет.

Паверечницы – посиделки, зимние собрания женщин для рукоделья и развлечений.

Паволоки – узорные шелковые ткани византийского производства.

Пал – участок с выжженным лесом под посевы.

Парамирий – византийский меч.

Пафлагония – историческая область Византии, находилась на северном берегу Черного моря.

Передние мужи – см. «нарочитые».

Перынь – урочище на берегу озера Ильмень, в 5–6 км от Новгорода. Считается, что там в древности было святилище.

Плахта – набедренная архаичная женская одежда вроде юбки, обычно из одного куска, оборачиваемого вокруг талии.

Плеснеск – старинный город племени бужан на Волыни, основан в VIII веке и к X вырос в крупный центр.

Плесняк – вялый, ничтожный человек.

Подсилок – машина, механизм.

Полник – богатырь (от «поле», «полевать», то есть ездить в поле на подвиги).

Понева – набедренная архаичная женская одежда вроде юбки, обычно из двух или трех кусков, крепились на гашнике вокруг талии.

Поруб – зарытый в землю сруб, используемый как место заточения.

Поприще – старинная мера расстояния, около полутора километров.

Послух – свидетель при договоре, сделке или клятве.

Пращеруки – далекие потомки, правнуки.

Пропонтида – Мраморное море.

Рало – простое пахотное оружие, разрезающее землю.

Рахдониты – еврейские купцы, занятые дальней международной торговлей. В целом в Европе и на Руси того времени международная торговля была в руках обладателей высшей власти.

Рожаницы – богини судьбы, помощницы Мокоши, посылают на землю новорожденных и прядут нити их судеб.

Рота – клятва.

Русы – потомки норманнов, ославяненные за несколько поколений.

Русь (1) – здесь так называется военно-торговая корпорация, игравшая ведущую роль на ранних этапах сложения Древнерусского государства. По преимуществу состояла из потомков ославяненных норманнов, но могла включать людей разного происхождения.

Русь (2) – Древнерусская держава, в узком значении – Полянская земля близ Киева.

Рушник – полотенце.

Самит – очень дорогой шелк греческого производства, имел сложный узор, созданный при нескольких разноцветных основах.

Самкрай – тогдашнее название города Тамани, на тот момент принадлежал Хазарии.

Сварожич – огонь. «Пойти за Сварожичем» – умереть.

Свеаланд – Средняя Швеция.

Свита – славянская верхняя одежда из сукна.

Северный Путь – Норвегия.

Северные Страны – общее название всех Скандинавских стран.

Северный язык – иначе древнесеверный, древнеисландский, иногда еще назывался датским, хотя на нем говорили по всей Скандинавии. В те времена отличий в языке шведов, норвежцев и датчан еще практически не было, и они понимали друг друга без труда.

Сестрич – племянник, сын сестры.

Скарбница – сокровищница.

Скора – шкурки, меха.

Скот – серебряная арабская монета, более тяжелая, чем ногата, хотя того же номинала. «Скоты» в обобщенном значении «деньги».

Скрам (скрамасакс) – длинный боевой нож.

Скрыня – большой сундук.

Смерды – зависимое население Древней Руси.

Сметье – мусор, то, что сметают.

Смык – древний струнный смычковый музыкальный инструмент, что-то вроде скрипки.

Солонь – богиня солнца, Солнцедева.

Сорочок – мера количества мехов, сорок шкурок, набор на шубу.

Средовек – человек средних лет.

Сряда – наряд, костюм.

Страва – собственно еда, а также пир.

Стрый – дядя по отцу. Стрыиня – жена дяди по отцу.

Стрыйный брат (первый) – двоюродный брат по отцу. Второй стрыйный брат – троюродный и т. д.

Суденицы (судички) – богини судьбы, небесные пряхи, по разным представлениям их две или три.

Сугдея – иначе Сурож, крымский Судак, старейшая византийская колония.

Сулица – короткое метательное копье (в отличие от собственно копья, предназначенного для ближнего боя).

Сыр-Матер-Дуб – мировое дерево.

Таль (и единичное, и собирательное) – заложники. «Отдать в тальбу» – в заложники.

Тиун – управляющий княжеским хозяйством.

Требище – место принесения жертв, святилище.

Убрус – полотенчатый головной убор, покрывало замужней женщины.

Ужики – все родные и близкие, от слова «узы», то есть связь.

Укладка – сундук.

Умбон – железная выпуклая бляха в середине щита. Нужна была для удобства держать щит и для защиты кисти.

Царьград – древнерусское название Константинополя, столицы Византии.

Хеландия – парусное гребное судно византийского военного флота.

Хель – богиня смерти скандинавского пантеона, хозяйка мира мертвых, с лицом наполовину красным, наполовину иссиня-черным. Также и страна мертвых называется Хель.

Хенгерок – вид скандинавской женской одежды, похожий на сарафан на лямках, которые пристегивались крупными узорными застежками на груди. Во второй половине Х века был распространен среди высшего слоя Руси (судя по находкам нагрудных застежек, которые не могли иметь применения в традиционном славянском костюме).

Хёвдинг (сканд.) – человек высокого положения, вождь, глава чего-либо.

Хирдман (hirðmenn) – именно это слово переводчики саг и переводят как «дружинники» – оно обозначало основную часть королевской дружины. Снорри Стурлусон называет их «домашней стражей» конунга. Здесь употребляется как название военных слуг вождя со скандинавскими корнями, не забывшего родной язык.

Хольмгард – в совр. литературе – Рюриково городище, поселение на Волхове близ Ильменя, со следами проживания богатой скандинавской дружины.

Хотимирль – городище Хотомель (название является производным от имени Хотомир/Хотимир). Его основание датируется VII–VIII веками, и существовало оно по X век. Но назвать его городом в обычном смысле мы не можем, по той же причине, что и другие «города» этого периода: в самом городище отсутствуют следы постоянного проживания людей, хотя найдено много обломков керамики и металлических предметов. Лишь вдоль внутренней стороны вала предполагаются остатки длинных построек, а в середине площадки – несколько ям. Оно включено в список святилищ, но ни жилищ, ни ремесла, ни торговли там не было. Находки интересные: семилучевое височное кольцо, украшенное ложной зернью (IX–X вв.), обломок серебряного браслета из круглой проволоки со слегка утолщенным концом (VIII–IX вв.), два наконечника копья (VIII–X вв.), трехлопастные стрелы, которые обычно связывают с аварскими древностями, они появляются не раньше середины VII века и к Х веку выходят из употребления. Возможно, городище видело и авар, набег которых дулебы пережили в VII веке. У подножия городища находилось селище, но небольшое: там открыто 16 построек, причем они не могли существовать все одновременно, значит, в любой период времени их было меньше.

Хоть – наложница, возлюбленная, младшая жена.

Черевьи – кожаные башмаки.

Чупрун – верхняя женская одежда вроде прямого пальто.

Эйнхерии – воины, павшие в битвах и обитающие во дворце Одина.

Ятровь – жена деверя (для замужней женщины), иногда – жена брата.

Примечания

1

«Молить кого-либо» означает не «произносить молитву», а совершать обрядовые действия заклинательного характера, в которые может как часть входить и словесный заговор. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Вторая вуйная сестра – троюродная сестра со стороны матери.

3

Сестреница – племянница, дочь сестры.

4

Подробно об этих событиях в романе «Ольга, княгиня русской дружины».

5

Твержа – крепость.

6

Засада – по-древнерусски гарнизон крепости.

7

Тканец – тесьма.

8

Гудебный сосуд – струнный музыкальный инструмент. Гудьба – музыка.

9

Обое рябое – «все равно».

10

Клюки чародейные – искусство колдовства.

11

Здесь «перун» в значении молнии, что сохранилось в восточнославянских языках. Сделано по подлинным текстам народных белорусских заговоров, и в них требование послать сыновей обращалось к Иисусу Христу.

12

Темник – подкидыш, ребенок неизвестного происхождения.

13

Есть землю из-под правой ноги – самая весомая клятва.

14

Подверженец – подкидыш, рожденный лесными «дикими женками», лешачихами.

15

Полник – богатырь, воюющий «в поле». Более известен женский вариант – поляница.

16

По народным понятиям, в категорию «дедов» переходят любые умершие родственники, даже если умерли молодыми.

17

«Уйти за Сварожичем» (огнем) – умереть.

18

Стрый малый – двоюродный брат отца.

19

История женщины, которую медведь прикопал живой, подлинная, включая седую прядь на голове (но кроме беременности). Она случилась в наши дни, правда, не с городской жительницей, а с женщиной из народа, который и сейчас живет в самом тесном общении с тайгой.

20

В былинах есть подобный оборот, езда девушки и богатыря на одном коне понимается как метафора интимной связи.

21

Вуйные братья – двоюродные братья по матери.

22

Волшить – заниматься волхованием, колдовать, предсказывать.

23

Деверуша – жена деверя, то есть брата мужа по отношению к жене. Ятровь – то же, жена деверя (либо брата).

24

Первая стрыйная сестра – двоюродная сестра по брату отца. Отец Эльги, Вальгард, был родным братом Олега Вещего, то есть их дочери друг другу двоюродные сестры.

25

Сыновица – дочь брата, в данном случае двоюродного.

26

Утреник – завтрак.

27

Жглище – место, где сжигают тела умерших. В некоторых разновидностях обряда кремации сжигали не там, где предавали земле.

28

Теменец – подкидыш, найденыш, ребенок неизвестного происхождения.

29

Головное дело – убийство. Головничество – штраф за убийство в пользу родственников жертвы.

30

Русское слово «сорок» по происхождению греческое. Первоначально обозначало те сорок куньих (или других) шкурок, которые стоили в Византии литру серебра, и попало сперва (еще в IX веке) в лексикон древнерусских купцов. В IX–X веках звучало, вероятно, как «сорокут».

Content

Елизавета Дворецкая
Княгиня Ольга
Сокол над лесами

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Пояснительный словарь

Примечания