Оскар Пфистер

Христианство и страх

Жизнь без бремени вины и ужаса перед неизвестностью

Oskar Pfister

DAS CHRISTENTUM UND DIE ANGST

© Лурье В. М., вступительная статья, 2019

© Шелковникова Е. С., перевод, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Оскар Пфистер: пастор, обвенчавший христианство с психоанализом

От классиков науки остаются, во-первых, идеи, которые живут долго, и, во-вторых, их собственные сочинения, о которых не забывают только историки науки. Геометрию не изучают по «Началам» Евклида, а физику – по «Математическим началам натуральной философии» Ньютона. Но с психоанализом всё не так. Сочинения Фрейда в нем имеют такое же значение, как Священное Писание для средневекового богословия. Психоанализ, как и христианское богословие, говорит и думает цитатами, и каждая новая мысль соотносится (неважно, апологетически или полемически) с какой-нибудь мыслью Фрейда. Кто-то увидит в этом аргумент против научности психоанализа, но кто-то возразит, заметив, что психоанализ, как и медицина, – это не только наука, но и искусство, искусство врачевания.

«Священное писание» психоанализа имеет более сложную структуру, нежели просто собрание сочинений Фрейда. Если проводить параллель с Новым Заветом, то корпус творений Фрейда подобен евангелиям, а сочинения первого, иногда второго поколения его учеников – апостольским посланиям. (Не смог удержаться, чтобы уж заодно не сравнить официальную биографию Фрейда авторства преданнейшего ученика Эрнеста Джонса с Деяниями апостольскими: Джонс тоже писал только из одного угла и нисколько не поддаваясь увлечению историческим объективизмом.)

Однако апостолы Фрейда разошлись в разные стороны не только географически, но и идейно – причем, для развития психологии (даже не только психоанализа) больше сделали те, кто совсем порвал с Учителем. В хронологическом порядке это Альфред Адлер (впоследствии учитель Виктора Франкла; к Адлеру восходят идеи «логотерапии» и многие другие как бы общеизвестные вещи, например понятие комплекса неполноценности), Карл-Густав Юнг, Сабина Шпильрейн[1], Шандор Ференци (впоследствии учитель Мелании Кляйн, к которому восходят идеи контрпереноса и основанной на нем психотерапии), Отто Ранк… Для тех, кто пошел вслед за кем-то из них, даже сегодня остаются актуальными не только их идеи, но и их подлинные слова, то есть их сочинения. Это будет относиться и к Пфистеру, который Фрейду был верен всегда, но при взаимном согласии быть не во всем согласными.

Те, кто оставались до конца лояльными Фрейду, как правило, так и не выходили из его «тени». Их вклад в развитие психоанализа мог быть велик или даже огромен (как в случае того же Джонса), но это вклад в меньшей степени идейный, нежели организационный. Так, Джонс после «отпадения» второго (после Адлера) из ближайших учеников, Юнга, в 1912 году создал вокруг Фрейда «внутренний круг» психоаналитиков, первоначально из пяти, потом шести человек, члены которого, включая Фрейда, носили одинаковые золотые перстни и совместно разрабатывали «внешнюю политику» движения психоаналитиков… Именно «движения», так как термин «научная школа» тут явно недостаточен; впрочем, сама уже принятая в психоанализе модель ученичества, в которой учитель выступает в качестве аналитика, а ученик – в качестве анализанда, более напоминает монашеские духовные школы, нежели научные.

Несмотря на то, что «внутренний круг» распался после «отпадения» двух его членов, Ференци и Ранка, не приходится отрицать его эффективности для пробивания стены отторжения психоанализа со стороны психологического и медицинского истеблишмента. Организованному большинству научного и медицинского мейнстрима психоаналитическое движение противопоставило организованное меньшинство – в той же степени уступавшее численно, сколь превосходившее в плотности внутренней организации.

В этом движении Оскар Пфистер (1873–1956) был на особом положении: не из тех, кто носил золотой перстень, но ближе к Фрейду, чем некоторые из тех, кто носил[2]. Эрнест Джонс оставил трогательный рассказ об их дружбе:

В начале 1909 года Фрейд завел еще одну дружбу, совсем другого рода, безоблачно продолжавшуюся до конца его жизни, – дружбу со священником цюрихского прихода Оскаром Пфистером, с которым он позднее завязал обширную переписку. Фрейд очень хорошо относился к Пфистеру. Он восхищался его высокими этическими нормами, его неисчерпаемым альтруизмом и оптимизмом относительно человеческой природы. Вероятно, Фрейда занимала также мысль о том, что он может находиться в безгранично дружеских отношениях с протестантским священником, к которому мог адресовать письма как к «дорогому служителю Бога» и на чье терпение по отношению к «нераскаявшемуся еретику» – каковым он себя считал – он всегда мог рассчитывать. Пфистер, со своей стороны, ощущал безграничное восхищение и благодарность по отношению к человеку, который, по его мнению, является истинным христианином. Единственной уступкой, какую Фрейд мог сделать в ответ на этот мягкий упрек, было его замечание, что его друг Кристиан фон Эренфельс из Праги, который только что написал книгу по сексуальной этике, окрестил себя и Фрейда «сексуальными протестантами».[3]

Пфистер был заведомо не согласен с Фрейдом в отношении религиозных вопросов, в том числе и имеющих отношение к психоаналитической терапии, но при этом всегда оставался его близким другом. Их доверительная переписка (которую мы также надеемся когда-нибудь издать на русском языке) начинается в год их знакомства и заканчивается в 1939 году со смертью Фрейда[4]. На знаменитую книгу Фрейда о смысле религии – «Будущее одной иллюзии» (1927) – Пфистер ответил остроумной статьей «Иллюзия одного будущего», но эта критическая статья была напечатана в журнале, выходившем под редакцией Фрейда и с открытым письмом автора к Фрейду, неизменно дружеским[5]. Как мы знаем теперь из их переписки, Пфистер написал ее по прямому приглашению Фрейда.

Пфистер был единственным человеком, относительно которого ошибся проницательный Карл Абрахамс, исполнявший роль директора по кадрам в кружке носителей золотого перстня: он предрекал «отпадение» Пфистера вместе с Ференци и Ранком. Фрейд не верил Абрахамсу относительно всех троих, но хотя бы в надежде на Пфистера не ошибся.

Когда в Швейцарии – маленькой, но поэтому тем более не терпящей «возмутителей спокойствия» – тучи над психоанализом сгустились, Юнг «пал», увлекая за собой всех швейцарских психоаналитиков, кроме Пфистера и Людвига Бинсвангера[6]. Пфистеру пришлось занять круговую оборону – против консервативных, особенно религиозных кругов, отрицавших психоанализ на корню, против преуспевающей школы бывших соратников, созданной Юнгом, а также против многолетнего оппонента психоанализа со стороны сразу и психиатрии, и философии Карла Ясперса (жившего в Германии, но очень влиятельного на всем немецкоязычном пространстве).

Пфистер стал вторым после Бинсвангера защитником психоанализа от Ясперса. Почти не читавший Фрейда, но десятилетиями полемизировавший против него Ясперс способствовал закреплению популярного мифа о фрейдизме как учении, низводящем человеческую природу к низменным инстинктам. Пфистер в ответ показывал, что человеческая природа предстала в свете психоанализа не только худшей, чем было принято о ней думать, но и лучшей, и что доводы Фрейда против религии еще более свидетельствуют в ее пользу. В то же время он выражал сомнение в пользе для человечества таких психологов, которые пишут, словно для воспитанниц английского – читай, викторианского – пансионата для благородных девиц[7]. В противостоянии Пфистера (и Бинсвангера) Ясперсу проявилось фундаментальное различие в представлении о человеке. Для психоаналитиков классическая психиатрия и философия (пусть даже представленная, как у Ясперса, не только нелюбимым ими Кантом, но и любимыми Кьеркегором и Ницше) очерчивали края ямы, в которой скрывалось самое важное знание и доступ к которой им пытались преградить психиатры и философы.

Из этих баталий Пфистер вышел не без потерь. Они не повлияли на него лично, так как его характер и жизнеутверждающее мироощущение, скорее всего, было вообще невозможно поколебать. Оно не подтачивалось даже отрицательным отношением к оппонентам (то есть собственной агрессией, исподволь разрушающей человека изнутри) – и этой чертой Пфистера Фрейд, судя по его признаниям в их переписке, мог лишь восхищаться издали. Как будто без всякого усилия, Пфистеру удавалось в своих оппонентах и даже в настоящих злодеях видеть прежде всего хорошее, но при этом нисколько не закрывая глаза на плохое (отчасти об этом свидетельствует и настоящая книга). Однако после смерти Фрейда Пфистер как ученый и терапевт остался без группы поддержки. Психоаналитикам была не нужна его analytische Seelsorge («психоаналитическое душепопечение»), а пасторов, желающих осваивать психоаналитическое мышление, оказалось немного.

Отход от «чистого» психоанализа в другие области человеческой культуры, особенно в философию, мог привести тогда к сверхпопулярности – как в случае Бинсвангера и феноменологии или Ясперса и экзистенциализма, – но не в случае Пфистера: Пфистер совершенно не увлекался «Богом философов» и стремился к Богу христианства, но, на беду, этот Бог как раз тогда, в военное и послевоенное время, сильно проиграл в глазах всех лидеров общественного мнения.

В последние лет пятнадцать своей жизни Пфистер не давал о себе забыть своей собственной активностью – пусть и не вполне успешно, но все же весьма неплохо: оригинальное немецкое издание настоящей книги, вышедшее в 1944 году, не было полностью распродано и частично пошло в макулатуру; впрочем, Пфистер заметил не это, а приятно поразившую его заинтересованную реакцию рецензентов. Зато в 1948 году вышел авторизованный английский перевод[8], который нашел свою аудиторию. Но после кончины Пфистера в 1956 году память о нем заглохла.

Новая волна увлечения Пфистером восходит к 1973 году, когда на его родине обстоятельно отпраздновали его столетие. Сначала состоялся симпозиум в Цюрихе с 25 по 27 февраля 1973 года, а потом стали выходить публикации докладов, сделанных на этом симпозиуме[9]. Чуть позже вышло новое немецкое издание «Страха»[10]; в те же годы были защищены три диссертации, только одна из которых и только двадцать лет спустя превратилась в монографию[11].

В последние годы о Пфистере пишут историки психоанализа, раскапывающие архивы и постепенно выясняющие реальный масштаб его влияния на формирование психоаналитического движения. Но мы издаем эту книгу не для того, чтобы пополнить архивы и библиотеки, а для того, чтобы привлечь внимание как практикующих психотерапевтов, так и всех прочих, кому может быть интересна analytische Seelsorge.

* * *

Несколько слов о настоящей книге. Написанная в качестве «научного завещания», она отражает, пусть и в разной мере, весь спектр научных и богословских интересов Пфистера. Она состоит из трех частей: довольно сжатого теоретического введения в те разделы психоанализа, которые будут востребованы (главы 1–5), обширного очерка предыстории и истории христианства, написанного с психоаналитических позиций, сформулированных в первом разделе (главы 6–18), и собственной программы автора относительно того, в чем должно состоять «психоаналитическое душепопечение» и заодно – каким вообще надлежит стать христианству (главы 19–23).

Как ни странно, все эти разделы, даже первый, представляют интерес и сегодня; правда, первый раздел нужен просто для коммуникации с автором – чтобы нам понимать, какой именно психоанализ он имеет в виду.

* * *

Казалось бы, исторический раздел должен сегодня читаться как заведомо устаревший и наивный, но даже это не так. В последних его главах, посвященных деятелям Реформации в Швейцарии, Пфистер предпринимает оригинальное историческое исследование, основанное на архивных материалах. Вскоре (в 1947 г.) он посвятит этой эпохе полноценную историческую монографию[12].

Созданный Пфистером психоаналитический портрет Кальвина очень убедителен и, насколько мне известно, не имеет аналогов и в современной науке: психоаналитики больше не обращались к этой фигуре, несмотря на огромный интерес к проблемам нарциссизма, существующий в современном научном сообществе.

В своем психологическом портрете Кальвина Пфистер выходит за пределы тех психоаналитических теорий, которые существовали в его время, и создает описание того, что современные психоаналитики могли бы назвать случаем злокачественного нарциссизма по Кернбергу; Пфистер, следуя своей интуиции психоаналитика, акцентирует внимание точно на диагностически значимых признаках[13]. – И это несмотря на то, что в распоряжении Пфистера не было не только трудов Отто Кернберга, но даже их самых общих теоретических предпосылок в виде теории объектных отношений Мелании Кляйн.

Развитие кляйнианского психоанализа, достигшее серьезных успехов уже в 1930-е годы, Пфистера не затронуло, хотя, в то же время, он и не сражался на стороне Анны Фрейд (выросшей почти что у него на руках) в ее «психоаналитической гражданской войне» с Меланией Кляйн[14].

Можно также оценить научную беспристрастность Пфистера: он ведь был пастором реформатского вероисповедания, основателем которого был именно Кальвин. Для многих верующих людей беспристрастное изучение своих собственных религиозных «предков» воспринимается как грех Хама и поэтому строго табуировано, часто на бессознательном уровне, – но, в понимании Пфистера, именно христианство требовало выяснения истины как она есть.

Исторические главы, посвященные временам, предшествовавшим Реформации, все-таки и на самом деле устаревшие и наивные. Но все равно не бессмысленные – если мы вспомним, для чего они были написаны.

Да, как описание христианского и иудейского миров они неадекватны. Пфистер писал в то время, когда фактически о эпохе происхождения христианства знали настолько мало, что теоретически любые реконструкции были в ходу, будучи ограничены только идеологией. Первые открытия рукописей Мертвого моря пришлись на время жизни Пфистера (1947 г.), но Пфистеру не пришлось увидеть детонированную ими революцию во взглядах историков на иудаизм и христианство. Собственные идеи Пфистера развивались в фарватере довоенного общепротестантского мейнстрима, лидером которого был Адольф фон Гарнак с его новым «маркионизмом»: противопоставлением христианского Нового Завета «иудейскому» Ветхому Завету как разных религий разных богов (разумеется, протестантский «маркионизм», в отличие от аутентичного маркионизма II века, не считал еврейского бога Ветхого Завета отдельным от христианского Бога существом, но просто не верил в реальность его существования)[15].

В современной науке формируется консенсус относительно того, что раннее христианство было одной (точнее, даже и не одной) из форм иудаизма эпохи Второго Храма. В нем не было ни богословских, ни ритуальных особенностей, которых бы не разделяли те или иные нехристианские направления иудаизма. Уникально было только признание Иисуса Мессией (Христом). Но, как где-то заметил выдающийся современный ученый Дэниел Боярин, тут ситуация напоминала нынешнее отношение в иудаизме к движению Хабад Любавич: остальные иудеи не верят в то, что скончавшийся в 1994 году любавичевский ребе Шнеерсон был Мессией, но на этом основании никому не приходит в голову не считать «хабадников» иудеями[16].

Современный научный Христос, вероятно, мог бы немного разочаровать Пфистера – как своим недопониманием гуманистических идей (это уж неизбежно, если принять буквально все евангельские слова в духе одобрения Ветхого Завета, особенно Мф. 5:17–18, где говорится о том, что Новый Завет не подразумевает отмены Ветхого, но подразумевает его исполнение), так и своей приверженностью к слишком несовершенным, с точки зрения Пфистера, формам благочестия: например «магическим» жертвоприношениям и безбрачному аскетизму. Для Пфистера, как обычно для протестантов, христианская Евхаристия – что-то вроде поминок, где сходство с жертвоприношением только самое отдаленное; особой роли в христианской жизни, как ее видит Пфистер, она играть не должна. Для исторического Христа и вообще кого-либо из его еврейских современников это вряд ли могло быть так. Для них жертвоприношение оставалось полностью актуальной религиозной практикой, даже если уже начинала практиковаться замена помазания кровью животных вкушением вина[17]. Что касается брака, то Пфистер не одобряет позиции Павла, которая и стала общехристианской, но зато горячо одобряет Христа, забывая при этом истолковать его слова в Мф. 19:27, где за оставление жены (и прочих родственников) обещается в Царствии Небесном в сто раз больше оставленного. Буквально тут сказано о том, что вместо одной оставленной на земле жены будет сто. Вряд ли это стоило бы толковать слишком буквально, то есть в смысле обетования гурий. Но тогда получается, что либо эти (и не только эти) слова Христа «неаутентичны» в смысле радикального противоречия его учению, либо все-таки и Христос недалеко ушел от Павла. Новый Завет подразумевал Новый Исход, так как только во время Исхода возможен новый Синай (которым стал Сион) с его откровением Завета. Но Исход – это священная война и сопутствующие ей аскетические ограничения. Жизнь раннехристианских общин вполне следовала предписаниям Ветхого Завета, но в той их части, которая относилась только ко временам войны. Главным оружием в этой войне становилось мученичество, богословская теория которого была сформулирована еще в дохристианских 2 и 4 книгах Маккавеев. Таким христианство явилось в мир уже в общине самого Иисуса[18]. Фундаментальное для христианства значение мученичества Пфистер упускает из виду, а потому не может увидеть и надобность в его органичном продолжении – монашеской аскетике.

Тем не менее даже за исторически ошибочными представлениями у Пфистера стоит нечто важное. Пусть его образ христианства исторически не соответствует не только реальному историческому христианству – это и сам Пфистер охотно признаёт, – но даже и сколько-нибудь историческому Иисусу, оно, однако, соответствует определенному идеалу «христианства на службе человечеству» – такому христианству, которое делает лучше жизнь людей на земле. Пфистер не соглашается с аскетическими предложениями просто отказаться от жизни мирскими радостями и найти при помощи религии что-то более нужное, а напротив, заходит настолько далеко, что пытается сделать христианство полезным даже для тех, кто в него не верует; его личные отношения с Фрейдом тут были всего лишь частным случаем. Он верил, что, с одной стороны, человечество, а с другой стороны, христианство на самом деле устроены так, что христианство может и должно осчастливить человечество. Понимая, что в истории почти никто из христиан так не думал[19], он проецировал подобное мировоззрение на Иисуса, и ему этого хватало.

* * *

Сказав немного о христианстве, мы должны сказать и о психоанализе – насколько он подходил для проекта Пфистера?

В настоящей книге Пфистер старательно избегает технической терминологии и, тем паче, изложения сложных теорий. Он хочет сделать ее понятной для тех, кто ничего не знает о психоанализе, да и не собирается узнавать. На практике это все равно приводит к тому, что специальная терминология нет-нет, да и прорывается. Но главное, что конкретные теории психоанализа все равно остаются полностью узнаваемыми. Это прежде всего представление Фрейда о трехчастной структуре (Id, Ego, Super-Ego – «Оно», «Я» и «Сверх-Я»), как оно сложилось к 1920-м годам, а также сформировавшаяся в те же годы фрейдовская рецепция представлений Лебона о психологии толпы (Пфистер ссылается на Лебона, но стремится минимизировать ссылки на Фрейда – вероятно, чтобы не распугать консервативную часть аудитории).

Трехчастная структура давала в руки пастора психотерапевтический инструмент, дающий прямой доступ к совести («Сверх-Я») в ее диалоге с личностью («Я»), в котором личность либо следует велениям совести, либо нет. В том и другом случае «Сверх-Я» вызывает страх и, далее, вытеснение в бессознательное («Оно»), и этот страх может быть как полезным для личности (например, вызывая «сублимацию», то есть возвышенные чувства), так и вредным (вызывая нежелательную агрессию). Фрейдовская трехчастная структура была тем психоаналитическим открытием, восторг перед которым Пфистер нисколько не пытался скрывать. От идеализации «Сверх-Я» (совести) он был также далек, понимая, как она может искажаться, но он считал, что для ее исправления как раз и поможет образ Христа.

Разработанной психологии толпы в распоряжении Пфистера не было, но, по крайней мере, он, вслед за Фрейдом, понимал, что там не может быть трехчастной структуры, то есть толпа по определению бессовестна[20].

Задача правильной религии «аналитична», а не очень правильной или совсем неправильной – «синтетична». Оба этих термина принадлежат самому Пфистеру. В обоих случаях речь идет о преодолении страха, который является (не только по Пфистеру: это было весьма широко распространенное мнение) главным отравителем человеческого существования. Аналитический подход состоит в том, чтобы помочь человеку разобраться с собственной совестью, причем сделать это можно только на основе любви. Синтетический подход заключается в преодолении страха посредством ритуалов и других действий, не влекущих осознания его причин и поэтому не приводящих к настоящему освобождению.

Взгляд Пфистера на индивидуальную психологию человека может показаться чрезмерно оптимистическим, но тут надо помнить, что он лишь чуть иначе расставлял акценты в интерпретации фрейдовского учения о трехчастной структуре. Сегодня мы бы сказали, что это учение само по себе было слишком оптимистичным. Наиболее тяжелые нарушения психики, причем не только психозы, но и так называемые тяжелые личностные расстройства (не путать с «неврозами») не зависят от патологий трехчастной структуры, а потому и не лечатся в рамках классического психоанализа. Рецепты Пфистера в этих случаях также работать не будут.

Современный психоанализ в основном следует за Меланией Кляйн, согласно которой трехчастная структура сама по себе – это уже результат развития личности, которого не каждому удается добиться. Нарушения трехчастной структуры, обычно связанные с неправильным разрешением эдипова комплекса, – это проблемы почти здоровых или, во всяком случае, не самых больных людей.

Чувство страха также коренится глубже трехчастной структуры и поэтому только поверхностным образом может зависеть от отношений человека со своей совестью. Оборотной стороной страха является агрессия, с которой человек рождается, имея ее в качестве первичного влечения наряду с либидо (так в кляйнианском психоанализе, но Бион считал третьим первичным влечением нечто вроде влечения к знанию и смыслу, что в отдаленной проекции смыкается с теорией логотерапии разочаровавшихся в психоанализе Адлера и Франкла). Согласно Мелании Кляйн, эта первичная агрессия отражает столь же первичный страх смерти, поскольку и сама проявляет стремление к смерти, изначально заложенное в человека.

Раннее развитие младенца, прежде чем достигнуть эдипова комплекса и формирования трехчастной структуры, проходит через две фазы, нормальные для младенца, но глубоко патологичные, если на них застрять, – параноидно-шизоидную и депрессивную. На той и другой страх играет свою вполне позитивную роль, хотя, разумеется, всегда возможны эксцессы. Здесь и находятся корни тех психических заболеваний, которые не лечатся классическим психоанализом. На основе кляйнианского психоанализа терапия тяжелых личностных расстройств, а также исправление патологий групп (так как психология групп имеет много общего с психологией доэдипова младенца) стали возможны.

Тезис о наличии у человека стремления к смерти, введенный в психоанализ Сабиной Шпильрейн (вдохновлявшейся идеями крайне далекого от психоанализа биолога Ильи Мечникова) и подхваченный Фрейдом, сегодня отвергается большинством психоаналитиков, кроме кляйнианцев и еще совсем немногих. Среди этих немногих был один из самых авторитетных психоаналитиков Франции Жан Лапланш (1924–2012). Ему принадлежит мысль о не просто взаимосвязанности, как у Фрейда и Кляйн, но тождестве либидо и влечения к смерти – в духе изначальной идеи Шпильрейн, о которой Лапланш не знал:

…влечение к смерти не имеет собственной энергии. Его энергия – это либидо. Или, лучше сказать, влечение к смерти – это сама душа, образующая принцип циркуляции либидо.[21]

Для Пфистера, как и для большинства современных психоаналитиков (но отнюдь не как для Фрейда), либидо было влечением жизненным и только жизненным. Оно могло вести к перверсиям, но оно не было ни идентично стремлению к смерти, ни даже неразрывно сопряжено со смертью. Идентичность либидо и умирания, как ее понимали Шпильрейн и Лапланш, напоминает совсем другие христианские теории – ту самую монашескую аскетику, которую отвергал Пфистер.

Так, Максим Исповедник (580–662) в Вопросоответах к Фалассию разбирает диалектику ἡδονή и ὀδύνη (идони и одини) – «наслаждения» и «страдания»: человек после грехопадения стремится к первому, но само это стремление приносит ему второе[22]. Тут «либидо» выступает как сила разрушения человека. Так называемые «радости жизни» суть «радости» гниения заживо. Разрушение начинается как духовное, но завершается как физическое – если только не вырваться из круговорота «наслаждения» и «страдания» через аскетическое бесстрастие.

Кажется, не существует (пока?) такой школы психоанализа, которая сделала бы терапевтические выводы в пользу монашеской аскетики, хотя теоретические основания для создания такой школы уже проработаны (кляйнианцами и Лапланшем). Пфистер был бы в ужасе от самой подобной идеи. Но то, что сделал сам Пфистер, может быть, не очень поможет строгим христианам – и точно не поможет тяжело больным психически людям, – но зато вполне может помочь огромному большинству не столь уж больных людей, которые интересуются христианством, но «без фанатизма», как одной из форм социальной адаптации.

В. М. Лурье

Посвящается

УНИВЕРСИТЕТУ ЖЕНЕВЫ

с глубокой благодарностью за присуждение степени почетного доктора богословия

Предисловие

Книга, которую вы держите в руках, родилась в борьбе с жизненными несчастьями, которые я встретил на своем профессиональном пути. Изначально, всем сердцем преданный богословию и философии в их исконных формах, крайне далеких от «мира сего», я решил строить академическую карьеру; но позже, встав на путь пастырского служения, столкнулся с такой душевной болью и стал свидетелем столь тяжких страданий общества, что бросил прежние изыскания и полностью посвятил себя борьбе с религиозными и нравственными терзаниями[23]. В арсенале богословия я искал оружие для святой войны; искал средства, с помощью которых евангельская идея спасения могла бы восторжествовать в душах тех, кто утратил силы и поддался соблазну – и вернула бы на верный путь заблудившихся, сломленных, больных… Ни историческое, ни систематическое, ни практическое богословие, взятые отдельно, не соответствовали этому столь необходимому требованию. Во все века Церковь должна была озаряться духом христианской любви; ее призвали напоить людей этой любовью и сделать их орудиями любви божественной, – но на деле в ее истории след подобных стараний почти ничтожен, несмотря на примеры многих, кого любовь преобразила, и многих, кто посвятил жизнь деяниям во имя ее. Нескончаемые споры о догматах – жестокие, фанатичные, исполненные ненависти, причем тем более сильной, чем мелочней, незначительней и дальше от понимания любви был их предмет; споры о формах отправления культа, которым придавалась магическая сила; страх, пробивающий до дрожи любого верующего, когда тот понимал, что собственная совесть велит ему отойти от церковного устава – и тем лишить свою душу спасения; свирепая ненависть к еретикам, которые, познавая Библию и веру, волей-неволей отвергали прежние убеждения и приверженность церковной догме, пусть даже такие отклонения и приписывали сатанинским уловкам; вопросы власти, денег и закона, решаемые вопреки Евангелию, – все это, как я выяснил, заботило намного сильнее, чем задача по претворению в жизнь божественной и человеческой любви.

В стремлении доказать, будто они лучше поняли и воплотили религию любви, одни христиане разбивали головы другим христианам, также служившим Иисусу и желавшим быть Его учениками; часто в это вовлекались целые нации. Люди убивали, грабили, свирепствовали беспощаднее хищных зверей, – во имя Того, Кто из любви умер на кресте и смертью засвидетельствовал принесенную Им весть о любви. Конечно, в церковной истории много свидетельств искренней любви и истинного благочестия. И все же, если мерилом станет критерий, оглашенный Иисусом в Евангелии от Иоанна, – тот, согласно которому учеников узнают по взаимной любви, а не по едва уловимым различиям в догматах; если им станет Его главная заповедь о любви человека к Богу, ближнему и самому себе; если им станут слова апостола Павла, поставившего любовь превыше веры и надежды (1 Кор. 13:13), – то история христианской религии скорее похожа на чудовищное недоразумение или на аномальное отклонение от истинного христианства.

Догматическое богословие и его история, с их безжалостной приверженностью иррациональным догматам, не имеющим ничего общего с любовью, казались мне обходным маневром, предпринятым с одной целью: обойти главное в проповеди и требованиях Иисуса. Я видел, как Евангелие и доктрины Церкви повергали людей в ужас, ибо любое сомнение в них грозило сожжением на костре и адским пламенем; я сравнивал это с беспечным презрением, с которым попирали любовь Христа; и я счел это оцеживанием комара и проглатыванием верблюда.

Сперва я обрел утешение в душепопечительстве. Но я начал понимать, что традиционные методы никак не могли повлиять на некоторых из тех, кто нуждался в помощи больше всего. Я заметил это и решил, что проблема кроется в неверном психологическом отношении, – и с головой ушел в изучение психологических руководств, существовавших в начале века, но так и не нашел того, чего искал.

В 1905 году я опубликовал небольшой схематический очерк[24], где выразил боль и возмущение тем, что богословие бессильно ответить на вопросы, выражавшие наше самое страстное желание и наши самые мучительные нужды, – и тем, что оно не сумело донести до нас, как совершаются спасение, возрождение и освящение, ибо занималось не живой верой, а своими побочными теоретическими выкладками в формах догм и религиозной теории. Я решил, что такое отношение было совершенно устаревшим, схоластичным и далеким от истинных жизненных проблем, – а в первую очередь требовалось направить внимание на потребности и психологию каждого человека.

Но в 1908 году, когда мне предложили кафедру практического и систематического богословия – и возможность создать лучший метод для исправления ошибок, на которые я с таким рвением нападал, – я увидел, и как раз в нужный момент, что программу действий проще разработать, нежели воплотить, и что я сам не могу исполнить того, чего требовал от богословия. И более того, я понял, что дальнейшее изучение книг лишь уведет меня еще дальше от цели. И потому я отверг предложение, как отвергал его еще много раз. И все сильнее в моей душе крепло желание сделать то пастырское служение, которому я был ревностно предан, некой основой, позволяющей обрести новое понимание духовной жизни и тех странных превращений, которые претерпела эта жизнь – тех, которые привели к разительному искажению Благой Вести Иисуса. В то же время я искал новые средства, которые позволили бы более действенно, нежели прежние, исцелить недостатки религиозной и нравственной жизни и дать доступ христианской любви даже там, где раньше не получалось. Я счел, что лишь общение с людьми даст мне необходимый материал.

Через несколько недель после того, как я первый раз отказался от должности университетского профессора, я познакомился с психоанализом Зигмунда Фрейда. Я не мог согласиться с философскими взглядами, лежащими в его основе, – изначально материалистическими, а впоследствии тяготевшими к агностицизму, – но почувствовал, сколь притягательны некоторые из его строго научных положений. То, что причиной всех неврозов является конфликт с совестью, вытесненный в сферу бессознательного, и его можно вывести на свет, аккуратно применив метод ассоциаций и интерпретаций; и то, что точно так же можно совладать с губительными неосознанными противоречиями, способными оказать сильнейшее влияние на религиозную и нравственную жизнь, – это казалось мне открытием первостепенной важности. Я тотчас же применил новые знания в практике душепопечительства и, к радости своей, понял, что могу находить факты и оказывать помощь, и с тех пор этот способ ни разу меня не подводил. Изучение страхов и неврозов навязчивых состояний – и их воздействия на религиозную и нравственную жизнь, – раскрыло мне глаза на важнейшие комплексы явлений и управляющие ими законы.

Я начал понимать причины, неизбежно ведущие к крайним проявлениям религиозной эксцентричности, – равно как и к ценным новым результатам. Я увидел, как одни и те же условия и законы эволюции приводят к появлению галлюцинаций – как связанных с религией, так и не имеющих к ней никакого отношения; я по-новому, с психологической точки зрения, взглянул на разные ортодоксальные учения, в том числе и христианские, с их страхом перед непонятными писаниями и с их почти неуловимыми отличиями в обрядах; я оценил значение мистицизма, галлюцинаций, вдохновения, говорения языками и многих других проявлений набожности, истоки которых прежде были скрыты для меня завесой тайны. Я понял, сколь неизбежно невроз влиял на веру набожных христиан, пока те наконец не обретали черты, поразительно свойственные невротикам. Я увидел, что чувство утраты любви, которое возникает и у неверующих, страдающих неврозом навязчивых состояний, у невротиков религиозных должно неизбежно сопровождаться чрезмерным, невероятно сильным акцентом на догме, – и этот акцент ведет к формализованному догматическому фетишизму, а догма полностью обожествляется, после чего христианство часто, а может быть, и почти всегда превращается из религии любви в религию страха и ревностного поклонения догматам, а Бог перестает быть любящим Отцом Небесным и становится суровым догматиком, в глазах которого неверное толкование догмы – преступление и заслуживает кары в виде костров и вечных мучений в аду, в то время как сам Бог не только прощает, но и требует позорнейших преступлений против любви, куда входили убийства ведьм и кровопролитнейшие войны за веру. Особенно это проявлялось в темные века христианских неврозов. Невроз искажает саму веру христианина, при определенных условиях он должен исказить ее неизбежно; и когда то же самое происходит с массами, эффект накрывает целые Церкви – и Протестантскую, и Католическую в равной мере. И наоборот – искаженное, невротическое христианство порождает невроз как у отдельных людей, так и у масс. Говорят, хуже всего, когда испорчены лучшие – и для христианства это особенно верно.

Но и освобождение религии от невротических черт происходит так же, как и исцеление неверующих невротиков – через восстановление любви и возвышение ее до уровня жизненной доминанты. Вся история Израиля повествует о непрестанной череде все возрастающего страха и невротических состояний, которые сильно ослабевали – и были почти устранены Иисусом – благодаря открытию или проявлению любви. При этом часто, а может, и всегда, происходит обращение к пережитому опыту божественной любви. Это согласуется с аналитическим методом, и меня все больше поражали аналогии между религиозным развитием с его преодолением страха – и научно совершенной системой психоанализа. Фрейд великолепно осветил психологию толпы, и в 1921 году это дало моим исследованиям неоценимый импульс.

Аналитическая работа стала для меня исполнением давней мечты. Она была близка к реальной жизни и в то же время связана с практикой, сферу которой я для себя определил в пасторских трудах. В сотнях случаев, с которыми я прежде пытался справиться методами, нацеленными на сознание, – и тщетно, ибо религиозно-нравственный конфликт таился в подсознании и действовал оттуда, – я добился исцеления, которого так долго искал. И при этом я непрестанно сознавал, что, по сути, пользуюсь тем способом исцеления душ, который столь гениально применял Иисус[25].

Так я постепенно осознал принципы религиозных отклонений и душевной терапии – на основании новой глубинной психологии, примененной в религиозной сфере. В этой книге я хотел бы представить результат 36-летней исследовательской работы, посвященной сути и истории христианской любви в ее применении к единственной, однако невероятно важной проблеме – проблеме страха. Несомненно, расцвет любви и ее оптимальное развитие – решающий вопрос для каждого из нас и для наших талантов и счастья в жизни. То же самое верно и для всего человечества. В своей сокровенной сути мы жаждем любви, и без нее не только отдельные люди, но и все человечество утонет в бедах, болезнях, злобе, жестокости; без нее самые примитивные импульсы, которые в высшем смысле усмиряются и сдерживаются любовью, вырвутся и начнут рушить все. Но значение любви в высшем смысле не всегда очевидно. Есть мнение, будто нравственно правильные деяния ясны как день и говорят за себя сами; и оно хорошо подходит для юмористического романа, в котором, собственно, и встречается (“Auch Einer” Фридриха Фишера), – но не для научной дискуссии. Вавилонская богиня любви Иштар, увенчанная утренней звездой и стоящая у пантеры на спине, – вот прекрасная иллюстрация нашей проблемы. Иисус Христос учил этой любви и жил ею. Мы попытаемся подобрать для нее слова, но ее лучшим примером – как и лучшим примером самой христианской истины, – станет Он сам. На вопрос Пилата есть только один иррациональный ответ. Он заключен в анаграмме: «Quid est veritas?» – «Что есть истина?» и в ответе «Est vir, qui adest». – «Это человек, которого ты видишь». Это Христос. Те же самые буквы, расставленные в другом порядке, лучше всего отвечают на вопрос о сущности христианской любви: «Это человек, стоящий перед тобой». Ее не заключить в рамки одних лишь логических понятий.

Проблему страха не решить только с помощью медицины. То, как разрешится моральный конфликт, ставший причиной страха, – либо замалчиванием голоса совести, либо через сознательное излечение чувства вины, – и то, как именно это будет происходить, зависит от философских воззрений целителя и его нравственных и религиозных убеждений. То же верно и для путей использования освобожденной психической энергии. Это главные вопросы, и они требуют самого серьезного внимания врача и пациента.

Но и государственные деятели, в чьих руках судьбы народов, и экономисты, и социологи, и криминалисты, и воспитатели, и специалисты по этике, и богословы, – всем им тоже необходимы подробные представления о любви и ее изменчивых формах. Если они не справятся со своей задачей, она превратится в шарлатанство, и они лишь причинят вред, как уже не раз доказали роковые события.

Моя книга, посвященная душевной терапии, также стремится служить на благо общества и нации. И пусть те, кто на основе моих новаторских исследований запустит свою машинерию и возведет новые здания на этом новом, очень важном фундаменте, снисходительно отнесутся к моим попыткам: я действовал с полным осознанием собственного несовершенства – но и с убеждением, что выполняю настоятельный долг. И я верю в то, что мои последователи, будь то студенты или специалисты, испытают такую же радость, какую посчастливилось испытать мне самому.

И, наконец, я бы хотел поблагодарить моих добрых помощников при чтении корректур, особенно преподобного Ганса Пфеннингера из Нефтенбаха (кантон Цюрих) и преподобного Роберта Теннера из Луфингена (кантон Цюрих), доктора философии, за помощь в вычитке книги и составлении указателя; а также господина Х. Берна́ – за помощь в последней задаче. Я в неоплатном долгу перед доктором Паулем Ф. Гейзендорфом, помощником хранителя Государственного архива Женевы: по моей просьбе он кропотливо выискивал протоколы судов над ведьмами в 1545–46 годах и немало других труднодоступных документов, имеющих отношение к Кальвину. Доктора Генриха Менга благодарю за ценные советы, которые я почерпнул отчасти в наших беседах, а отчасти из написанных и изданных им книг, особенно из сборника Psychohygiene. Wissenschaft und Praxis.

Оскар Пфистер

Цюрих, Витикон

1 декабря 1944 года

В мире будете иметь скорбь, но мужайтесь: Я победил мир.

Ин. 16:33

Глава 1. Введение: наша задача

Содержание и определения

До сих пор или по крайней мере до недавнего времени и психология, и психиатрия уделяли проблеме страха очень мало внимания. Страх играет огромную роль в жизни как отдельных людей, так и целых народов, и это ясно как день, но официальная психология им почти не занималась, а там, где наука все же решала нарушить гробовое молчание, она удовлетворялась парой-тройкой бессодержательных и неадекватных описаний и кратких обзоров. О происхождении страха; о законах, которые им управляют; о его влиянии на мышление, чувствование и волю – как осознанном, так и после того, как он загнан в подсознание; об изменениях в сфере бессознательного и о переменах в сознательной психической деятельности, к которым те ведут, – об этом психология не говорила ничего, хотя даже скромное знание человеческой натуры показывало, что из-за этих упущений в поле научного понимания не попали обширные и важные области психической и культурной жизни.

В последнее время значение страха определили яснее, с самых разных аспектов. В авангарде оказались учение о неврозах и психиатрия. Обе науки осознали, что те болезни, с которыми они имеют дело, по большей части тесно связаны с проблемой страха, и если его не учесть, те останутся неразрешимой загадкой. Страх исследовали с поразительным рвением, и это привело к результатам в высшей степени примечательным. Психиатрия и психология уже не могли не обращать на них внимания – в ином случае им бы пришлось довольно туго.

Философия тоже научилась видеть важность проблемы в новом свете. Мартин Хайдеггер посвятил страху и его приложению к философской мысли тщательное исследование, о котором мы еще поговорим. Путь, по которому он следовал, в некоей степени определили двое богословов: Лютер, чье отношение к Богу и связанным с Ним представлениям было обусловлено в основном переживанием и укрощением страха; и Кьеркегор, который испытывал переживания подобного рода и дал богословам важные указания, ставшие итогом его глубокого исследования психологии страха.

Странно: ни теология, ни наука о религиозной вере не осмелились пройти по этим указаниям до конца. Хотя в конце XVIII – начале XIX веков провели огромную работу в сфере религиозной психологии, та увязла в неплодотворных банальностях; и после напрасных попыток отвести для религии какую-нибудь конкретную душевную функцию – мышление (Гегель), чувствование (Шлейермахер) или волевой акт (Кант), – сошлись на том, что в ней, как и в любом другом психическом действии, принимают участие все три функции[26]. Проблема страха оставалась без внимания до тех пор, пока в 1917 году Рудольф Отто в его книге «Священное» не доказал восхищенным богословам, сколь огромную роль в жизни различных религий играет mysterium tremendum и тем самым – страх[27].

Но и проницательный мыслитель из Марбургского университета не задумался о том, чтобы проследить роль страха дальше, с вышеупомянутых точек зрения – психологической и биологической. Он тоже застрял на общих фразах и классификациях. Его великая заслуга прежде всего в том, что он заставил всех, кто изучал феномен веры, или в беспомощном изумлении замереть перед страшным mysterium – страхом как таковым, – и тем самым научно капитулировать, не сделав и первого шага, – или начать психологическое исследование и думать в понятиях причинности.

Основанием для прежних неудач было отсутствие научных методов, призванных точно представить истоки религиозного страха, его влияние и его вытеснение. Чего не хватало на практике, так это средств, способных явить на свет психологический процесс, происходящий в подсознании.

Уильям Джеймс, Теодор Флурнуа, Карл Гиргенсон и многие другие склонялись к тому, что источник религиозных переживаний скрыт именно в бессознательном, которое многие воспринимали с некой долей антипатии. Другим казалось, что и вера, и грех со всеми его смыслами, и вся реальность божественной благодати, да и все, что связано со спасением, попадет под угрозу, а то и будет совершенно отвергнуто, если не станет обретаться, как и прежде, непосредственно из откровений свыше – и без всякого посредничества психологии. Отвращение к самой мысли о том, что религиозный страх имеет под собой психологическую основу, не позволило многим взяться за эту задачу хоть со сколь-либо заметным вниманием. Богословы прятались за неприязнью, которую глубинная психология приобрела в их глазах. А когда исследователи, не имеющие отношения к теологии, представляли итоги своих наблюдений о психологии бессознательного, о психологических процессах переживания веры в жизни людей, о религиозных истинах и о сущности религии в целом, они чаще всего проявляли такое непонимание и забвение неизбежных ограничений психологии и такую вражду против любой веры, что легко понять, почему теологи питали столь великое отвращение к любому психологическому исследованию страха. Да и методами такого исследования приходилось весьма долго овладевать.

Но не думаю, будто есть смысл перенимать ошибки оппонентов, лишь бы избежать необходимой научной дискуссии. Я даже убежден, что богословие лишает себя необходимых познаний о важном инструменте, когда не решается исследовать религиозный страх при помощи тщательного психологического метода. Лично меня долг пастыря и подкованная богословием совесть уже тридцать лет тому назад привели к мысли основательно заняться и проблемой религиозного страха, и многими другими феноменами сознательной набожности. Кроме методов глубинной психологии, я не знаю другого средства, позволяющего освободить некоторых больных от пагубных заблуждений в оценке фундаментальных религиозных фактов из Ветхого и Нового Заветов и из истории Церкви – и спасти тех, кто пал жертвой религиозного страха, от тяжелейших страданий и чувства беспомощности.

Мы попытаемся подступиться к решению проблемы религиозного страха с психологической стороны. При этом мы будем отталкиваться от страха, не имеющего отношения к религии: он уже дал психологам важнейшие сведения и не потребует от нас сверхъестественных объяснений, способных свести на нет любое научное исследование. До того, как мы сможем применить психологический метод к религии, нужно тщательно заложить психологический фундамент.

Мы пойдем по стопам Рудольфа Отто, продолжим его путь и изучим роль страха в религиозной жизни и в истории христианской набожности в их историческом развитии; выясним условия и законы его возникновения; рассмотрим то, как страх влияет на сознательную и бессознательную религиозную жизнь; увидим, какие он принимает личины и как трансформируется под влиянием бессознательного; проясним связь страха перед жизнью и страха перед чувством вины; раскроем скрытые тенденции, проявленные в возникновении страха и его последствиях; посмотрим, как религиозный страх влияет на нравственное поведение, а особенно на любовь к Богу и к людям; взглянем на патологические порождения страха; укажем условия, необходимые для освобождения от него и для его полного уничтожения, и обозначим другие психологические задачи, которые попытаемся разрешить в исследовании конкретных проявлений религиозного страха. Разумеется, мы должны приложить все усилия и как психологи, и как историки, чтобы не погибнуть под лавиной фактов и не предъявлять невыполнимых требований к читателям.

В монографии мы не ограничимся только болезненными проявлениями и влияниями страха в христианской религиозной жизни – пусть даже теория страха, примененная нами и кое-где нами же развитая, по большей части, а может, и целиком строится на наблюдениях за больными. Мы не считаем страх абсолютным злом – и допускаем, что он может содержать в себе нечто положительное[28] и стать его началом[29].

И вот на какие вопросы нам нужно ответить. Как именно христианство относилось к страху в ходе своего развития? Как пыталось победить страх перед жизнью и страх вины? Как смогло породить новый страх, а с ним – и последствия, чью связь с источником возможно объяснить лишь в свете теории страха? Могли ли при этом христианская религия и христианская этика сохранить в чистоте намерения своего Основателя – или в христианской набожности произошли пагубные изменения, с этими намерениями несовместимые? Что было суждено религиозному и нравственному благосостоянию христиан? Какие условия позволят сохранить христианскую веру от пагубных искажений, а ее последователей – от вреда? Какое место отвести избавлению от страха в жизненной задаче христиан? Возможно ли для людей, и в частности для христиан, устранить страх совершенно, и нужно ли к этому стремиться любой ценой?

Подводя итог, определим нашу задачу примерно так: «Мы хотим знать, как христианство влияло на страх – и как страх влиял на христианство». Рядом с этим историко-психологическим вопросом встает вопрос из области душевной терапии: «Как защитить христианство и верующих от пагубных пороков, которыми грозит страх?»

Значение нашей задачи огромно. Церковная история показывает, как евангельское учение постоянно неверно трактовалось, и дух этих трактовок противоречил духу Основателя. Иисус проповедовал о Боге как любящем Небесном Отце, а любовь к Богу и ближнему считал главным и единственным требованием и отличительным признаком своих учеников. Но развитие христианской Церкви явило – наряду с замечательными явлениями, которые соответствуют взглядам Иисуса Христа, – постыдную цепь догматических споров и дикого фанатизма, перешедших в варварские войны за веру и гонения на еретиков, а позже – в столетия охоты на ведьм и других искажений Благой Вести Иисуса. История христиан – это не только история христианства, но точно так же – история «не-христианства», а может быть, и «антихристианства». И не надо приписывать эту страшную реальность, от которой сердце любого христианина обливается кровью, наущениям дьявола. От этого те ложные пути развития, которые мы обозначили, не станут понятнее, и никакого способа их исправить нам не представится. Наша задача – при помощи научных методов изучить их возникновение и распознать их причины и правящие ими законы. И для этого нам обязательно нужно рассмотреть взаимоотношения христианства и страха. Только теория страха объяснит нам те изменения, которые под бременем жизненных тягот претерпевает любовь; только она объяснит, почему любовь исчезает, когда возрастает чувствительность к иллюзиям, порожденным страхом и неврозами; и откуда возникают примитивные садистские порывы, которым обычно мешают проявляться культурные традиции; и как формируется толпа с ее непрестанными массовыми неврозами и психозами – и она же укажет еще многие явления, обладающие бесценной важностью для процветания христианства и христиан.

Проблема страха не локализована где-то в душе, ее можно разрешить только при восприятии души и даже всей человеческой культуры как единого целого, и потому наша тема обретает и глубину, и широкий охват.

Еще важнее с самого начала обозначить границы. В раскрытии вопросов, возникающих при решении проблемы страха в его религиозно-психологическом и религиозно-терапевтическом аспектах, мы воздержимся от методов теории познания, метафизики, этики и догматического богословия. Конечно, в будущем подобные рамки необходимо снять, но по причине добровольных ограничений мы не имеем возможности обсудить эти моменты. Наше исследование не может выходить за рамки психологии и душевной терапии.

В ином труде мы уже говорили о том, что понимаем под душевной терапией[30]. Это слово несет двойную нагрузку: оно может означать ту терапию, которую религия, как полагают, дает человеку – либо личности, и в этом наша сфера граничит с психиатрией, либо всему обществу, и тогда происходит встреча со сферами социологии и богословия. Еще она может означать поддержание благополучия самой религии – в нашем случае через набожность и братскую любовь, явленную Иисусом Христом. Если следовать первому методу, то расширяется медицинское понятие терапии, связанное с нормальным устроением и распределением человеческих сил. Идеального телесного и психического здоровья, с нашей точки зрения, для формирования совершенно благополучного человека недостаточно. Конечно, этика и религия не могут не обратить внимания на «естественное» здоровье. Но понятие жизни возрастает и возвышается от «естественного» к социальному и духовному, а в своем космическом и абсолютном аспекте может воспарить для христианина на высоту могущественных слов Иисуса Христа, прозвучавших в Евангелии от Иоанна[31]: «Ибо Я живу, и вы будете жить» (Ин. 14:19), и то же самое происходит и с понятием здоровья. Здесь для религиозной терапии открываются огромные возможности.

Наше исследование, основанное на теории страха и наблюдении за людьми, подверженными страху, не позволяет закрыть глаза на то, что сама набожность, которой учил Иисус, в больных искажена, и мы должны назвать эти искажения пагубными, ведь больная душа перетолковывает христианство в соответствии со своей болезнью.

И потому два смысла душевной терапии, антропологический и религиозный, совпадают. Высочайшая душевная терапия и высочайшая религиозность – две стороны одной медали. Тому, как это происходит, и посвящено наше исследование.

Предмет исследования

В первой части мы обратимся к психологическим и биологическим основам темы – к теории страха, и начнем с изучения неврозов, ибо до сих пор лишь в этой области основательно изучен наш предмет и лишь она позволяет нам четко и ясно рассмотреть причины и последствия, управляющие страхом у нормальных людей, в психологическом аспекте. Предвижу, что некоторые, несмотря на мои протесты, попрекнут меня тем, что я считаю страх пагубным, – и даже страх перед грехом. Но тот, кто не осмеливается рискнуть, опасаясь, что его неправильно поймут невнимательные и небрежные, теряет право на участие в дискуссии. И нам не следует воздерживаться от обращений к самой теории сумасшествия, иначе наши психологические и пастырские труды увязнут в роковых ошибках и глупостях. Мы еще увидим: при должной осторожности теория страха в ее неврологическом смысле даст нам много ценных сведений для диагностики и излечения религиозного страха у здоровых людей.

Особенно важно то, что на этом пути мы получим полное знание о страхе как о массовом явлении: нас наставит в этом психология толпы – наука, с которой, как ни странно, до сих пор не знакомы богословы наших дней. Насколько это возможно в наше время, мы должны ознакомиться с сутью и законами массовых неврозов и психозов – и выяснить, в чем они согласуются с личными психозами и неврозами, а в чем расходятся. А для решения практических задач нам следует с осторожностью обратиться к теории массовой терапии: к сожалению, она еще только зародилась, хотя Генрих Менг очень многое сделал, стремясь довести ее до совершенства.

Получив необходимые сведения, мы обратимся ко второй, исторической части, где речь пойдет о возникновении и преодолении страха в истории иудейской и христианской религий. Мы кратко обсудим роль борьбы со страхом в примитивных религиях; увидим, как в условиях, означенных в первой части, рождается страх, как в религиях появляются соответствующие галлюцинации и как они начинают формировать важную часть религиозной веры; и поймем, что уже на столь ранней ступени развития склонность к умиротворению страха начинает играть свою роль. Еще мы посмотрим на то, как объект, развеивающий страх, играет свою роль в ритуале; и поищем ответ на вопрос, почему религиозные учения и церемонии так часто, особенно во всех ортодоксальных ветвях веры, приобретают черты страха и насилия. Мы постараемся установить, почему в истории иудаизма и христианства избавление от страха, воплощенное в пророческом творческом деянии, тотчас же сменяется процессом, усиливающим власть страха до тех пор, пока стеснение и насилие не становятся непереносимыми для нового гения и не проводится более или менее решающая проблему реформа – в широких массах или в узких кругах. Так нам станет понятно, по каким причинам история развивается циклически, и почему деяния, склонные уменьшать страх и преображать его в счастье, регулярно сменяются гораздо более долгими периодами порождения страха, и как этот страх становится причиной, из-за которой возникает потребность в пророке или гении, призванном даровать освобождение. Это приведет нас к вопросу о том, почему изначальные намерения основателей и реформаторов религий так часто разрушаются и превращаются в свою противоположность, да еще и так, что все искажения приписывают изначальным намерениям реформаторов.

Мы осветим главные этапы иудейской истории и поговорим о том, как к проблеме страха относились Иисус Христос и апостол Павел, как ее воспринимали в новозаветный период и что в ней видели католики и наконец, протестанты. По необходимости это будет лишь краткий обзор, но он четко покажет нам, подтверждаются ли заявления нерелигиозной теории страха, примененные к сфере религии; или же в последней действуют иные законы, не имеющие отношения ни к биологии, ни к психологии – или же в ней вообще не действуют никакие законы. И в то же время нам откроются факты, необходимые для практического понимания истории спасения.

Ни один разумный читатель не поверит, будто подобное исследование способно нанести вред истинным религиозным ценностям, – и равно так же не поверит, будто реальность и животворящее действие Божественной справедливости, благодати и любви представлены в нем как иллюзии, сведенные к понятию человеческих заблуждений. Такая идея смешивает психологический метод с метафизикой религии и онтологией, и если ее высказывали противники религии, я решительно выступал против них, – а потому могу выступить против этой идеи и тогда, когда ее придерживаются верующие.

Третья часть, посвященная религиозной терапии и избавлению от страха в христианстве, призвана предотвратить патологические искажения благочестия, которому учил Иисус; что же до исторической части, то она, с помощью теории страха, подтвердит нам ужасную психологическую необходимость, из-за которой предпринимались такие искажения намерений Основателя. В ней мы рассмотрим и вопрос о том, как исцелить страдающее человечество. Мы отдаем себе отчет в том, что связь терапевтических и биологических воззрений с религией и этикой многим покажется странной. Однако мы верим: такая научная трактовка и польза от ее применения жизненно важны, и показать это, во-первых, возможно, а во-вторых – необходимо.

Часть первая

Теория страха

Глава 2. Страх: понятие, причины, проявления

Понятие страха

Под страхом мы понимаем чувство, возникающее при появлении опасности. Это определение сложно оспорить, однако при ближайшем рассмотрении оно едва ли окажется полным. Возражения возникают уже потому, что из правила есть исключения: храбрец и в опасности может не испугаться. Конечно, не стоит и спрашивать, жил ли хоть когда-нибудь человек, не ведающий страха. Многие психологи утверждают, что мы даже в эту жизнь входим со страхом, а иные полагают, что с этого страха рождения и начинаются все дальнейшие. Правда, новорожденные ничего не говорят о том, что им довелось испытать, а выводы, полученные впоследствии, убеждают не всех.

В определении слегка неясно понятие «опасности», и в нашем случае оно становится особенно щекотливым. Что такое «опасность»? Если я восхожу на ледник и вдруг понимаю, что на меня валится глыба размером с печку, или если на улице заносит машину и та мчит прямо на меня; или когда на меня, безоружного, на пустыре нападает грабитель с пистолетом и орет: «Кошелек или жизнь!» – то, наверное, я испугаюсь или, как еще говорят, устрашусь. Но так бывает не всегда. В моей статье о мышлении и фантазиях в наивысшей опасности[32] речь идет о людях, которые от страха перестали воспринимать реальность и ушли с головой в радостные фантазии: так психика защищает себя от внешних стимулов. Там, где не возникает ни дереализации по отношению к миру, ни деперсонализации по отношению к собственной личности («Это не со мной!»), или там, где они прекращаются, в то же мгновение приходит страх.

Точное разграничение терминов «страх» или «боязнь» возможно только в том случае, если чувство вызвано опасностью, присутствующей во внешнем мире. Более точно его душевное содержание определить нельзя. Можно лишь указать на отдельные признаки, которые, однако, никоим образом не описывают это душевное переживание целиком. Немецкое слово «Angst», обозначающее страх, происходит от латинского «angustiae» – «ограниченность», «теснина», – и указывает на определенные телесные проявления страха: в частности, на то, что становится трудно дышать. Используется здесь и немецкое «Beklemmung» – «стеснение в груди». При некоторых состояниях, рожденных страхом, той же стенокардии, angina pectoris, страдания возрастают многократно. Часто проявляются и другие телесные симптомы: задержка дыхания, ступор, мышечная дрожь, мурашки, спонтанное опорожнение кишечника или мочевого пузыря, бледность…[33] При таких соматических явлениях более важную роль играют ощущения – только они принадлежат к чувству страха как таковому. Особенно это связано со склонностью кидаться в бой или бежать, проявленной наравне с ними. Страх, особенно в интенсивных формах, радости не доставляет. В конце концов, он ведь относится к самым «ужасным» и «страшным» вещам, какие только могут случиться с человеком. Обратим внимание: оба описания взяты из переживаний страха и испуга. Но можно доказать, что в страхе часто присутствует удовольствие. Многие любят опасность, и даже дети чувствуют «сладкую дрожь» – например, проходя мимо дома, где «живет ведьма». Боясь экзаменов, многие стимулируют себя сексуально – как с выделением секреции, так и без нее. Этот страх, доставляющий удовольствие, лишь отчасти можно представить формой мазохизма: вносить свою лепту могут чувство стыда, любопытство, агрессивность и другие склонности.

Наряду с «эмпирическим страхом», который основан на реальной опасности и который следует отличать от «безотчетного страха», есть чувство с такими же характеристиками, но не связанное с внешней опасностью – или же связанное с неким неприятным событием, но столь незначительным, что степень вызванного страха не идет с ним ни в какое сравнение. Такое случается, когда некто, к примеру, все время ждет страшной катастрофы и не способен привести ни одной разумной причины, по которым та может произойти; когда молодая девушка, испуганная до колик, с визгом вскакивает на стол при виде мыши; когда мужчину с детства до преклонных лет пугает число 13 и он вынужден терзаться этим страхом до тех пор, пока не увидит церковной колокольни[34]. Эти переживания, пусть даже их содержание и телесные проявления не отличаются от тех, которые сопровождают реальный страх, имеют под собой совершенно иные причины. Когда говорят о страхе в научном понимании, чаще всего речь идет о проявлениях именно второго чувства, которое субъективно ничем не отличается от «эмпирического страха». Зигмунд Фрейд не отделяет четко эмпирический страх от безотчетного, хотя и признает: «Безотчетный страх обозначает психическое состояние в отрыве от объекта, которым вызван; в то время как “страх эмпирический”, или боязнь, направлен именно на объект»[35]. Однако, с другой стороны, страх, вызванный внешней причиной, Фрейд называет невротическим – и четко отличает его от «безотчетного страха». Оскар Либек в своей книге «Неизвестное и страх»[36] проводит иные границы. С его точки зрения, в страхе всегда присутствует элемент неизвестности (с. 67), а бояться можно только того, что имеет очертания (с. 69), и боязнь кошек или пауков можно с полным правом назвать «боязнью», а страх негра перед неведомой ему молотилкой – «страхом». По его мнению, страх и боязнь могут возникнуть лишь тогда, когда объект, вызывающий их, находится в опасной близости (с. 71). Методы Либека по большей части описательны, и ему это, наверное, выгодно, а поскольку значение слов четко не определено, никто не может запретить ему употреблять их именно так. Но если уделять внимание не только поверхностному впечатлению, а истокам, внутренней сути, воздействию на психические процессы, законам развития и исцелению вредных и пагубных форм, то такая терминология ничего не дает[37].

Вильгельм Штекель также полагает, что боязнь всегда направлена на определенный объект, а страх люди испытывают перед чем-то неизвестным и незнакомым. Для него страх – «невротический брат боязни»[38]. Однако представленные им страхи, каждый из которых вызван определенным объектом, противоречат его же разграничению.

В дальнейшем мы будем говорить о боязни в том случае, когда опасность угрожает извне, а о страхе – когда то же самое чувство проявляется без внешней угрозы. Такое разделение зависит от объективного познания и порой, прежде всего в сфере религиозного страха, сталкивается со сложностями, но мы не станем придавать этому большого значения. Невротик поверит в реальную внешнюю опасность там, где здоровый и смелый ее даже не заметит.

Теперь укажем на третье проявление этого душевного феномена: слияние боязни и страха (смешанный страх). Ничтожный повод для боязни превращается в источник терзающего страха – и этот страх усиливает изначальную боязнь. Легкая боль в животе пробуждает в ипохондрике мучительный страх, что это рак; альпинист на вершине паникует, что упадет и разобьется насмерть, хотя спуск для него совершенно не опасен; молодая девушка, которая до этого спокойно возвращалась ночью домой по оживленной улице, вдруг начинает жутко бояться, что мужчина, идущий навстречу, на нее нападет, – хотя тот выглядит не более опасным, чем сотня других, мимо которых она при тех же внешних обстоятельствах спокойно проходила прежде. Такое соединение страха и боязни мы назовем смешанным страхом.

Очень важно сказать о том, что невротики, склонные трястись от ужаса из-за абсурдно незначительной внешней причины, в момент реальной опасности извне могут сохранять невероятное мужество и хладнокровие[39]. Фельдмаршал фон Робертс, победитель буров, боялся кошек[40]. Такие факты должны бы послужить во исправление нынешней путаницы между страхом и боязнью и указать на их различные истоки.

Тесная связь между страхом и любовью заставляет нас четко определить, как мы понимаем последнюю. Здесь прекрасно подойдет эпиграмма Ибсена: «Ни одно слово не было так наполнено ложью и лукавством, как сегодня это происходит со словом “любовь”».

В книге «Любовь ребенка и патологии ее развития» я обозначил любовь как «чувство влечения и сильной привязанности, исходящее из потребности в удовольствии и направленное на объект, способный его дать»[41]. Вместо слова «привязанность» я бы сегодня сказал «предпочтение». Тем самым в каждой любви можно выделить: (1) субъект, (2) объект, (3) зависимость между ними, которой свойственны чувство и воля и за которую ответственен субъект, хотя эту ответственность часто приписывают объекту. Любви без объекта не существует.

Любовь может полностью или по большей части принадлежать чувственной сфере. Дети любят сладкие фрукты и испытывают желание их попробовать, и, когда они представляют их образ, приходит и воспоминание о полученном удовольствии. Эстетическое восприятие также связано с чувствами – приятнее есть красивый торт, а не раздавленный.

На высшем уровне любовь вызвана эстетическими, этическими, религиозными или интеллектуальными ценностями – как реальными, так и мнимыми. Ее можно направлять на себя и на объект. В первом случае объектом любви становится то, что призвано повысить удовольствие, престиж, свойства, власть, защищенность вас самих; в последнем – интересы возлюбленного выходят на первый план, любовь требует «все для другого, ничего для себя», она хочет любить, помогать, содействовать, благодетельствовать, исцелять, прощать, в сильнейшем проявлении любви влюбленный хочет отдать себя вплоть до смерти. Любовь всегда содержит волю. Любовь к самому себе – нарциссизм.

Сублимированная любовь вычеркивает все чувственное из объекта, хотя из самого переживания любви этого не вычеркнуть, ибо оно сопровождается ощущениями – в сосудах, мышцах, внутренних органах… Нравственная любовь допускает влечения как факторы, определяющие ее направление. Тем не менее, влечения подчинены этическим и религиозным нормам, которые в протестантизме не считаются ни хорошими, ни плохими, а оцениваются исходя из их подчинения или неподчинения этим нормам.

А о христианской любви мы узнаем в историческом исследовании.

Причины страха

Первое послание Иоанна

Однако откуда происходит этот «безотчетный страх», незаконно присвоивший себе все признаки чувства, вызванного совершенно другими причинами? Как ни странно, ответ на этот вопрос можно найти в Новом Завете, который и здесь проникает в душу глубже, чем вся материалистическая медицина. В 1 Ин. 4:18, есть поразительные слова, звучащие, словно фраза из неврологии: «В любви (ἀγάπη) нет страха (φόβος), но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершенен в любви». Здесь речь, разумеется, идет о боязни. В Новом Завете нет четкого разделения религиозной боязни и страха (θλίψις), и если в научной терминологии оба слова взаимозаменяемы, как можно ожидать от Нового Завета их точного разграничения? Согласно 1 Ин. 4:18, страх возникает из помех на пути любви, и чаще всего речь идет о ее подавлении.

Сёрен Кьеркегор

Первым, кто затронул проблему страха с точки зрения психологии, стал датчанин Сёрен Кьеркегор. Его «Понятие страха», изданное в 1844 году – скорее не психологическое исследование, а богословско-метафизические соображения на тему страха. Однако в нем много проницательных наблюдений, и они не теряют своей ценности, даже несмотря на обилие ошибочных утверждений, порожденных обобщениями, причиной которых стал тяжелый невротический страх самого Кьеркегора. Нелегко передать идею, лежащую в основе его теории – в высшей степени сложной и выраженной в неясных академических терминах. Для Кьеркегора страх – это «симпатическая антипатия и антипатическая симпатия», направленная на неопределенную причину, вызванная Ничем. Это Ничто подступает к человеку, как будто является Чем-то. В страхе человеческий дух боится сам себя; это и есть предпосылка первородного греха, который пришел в мир через грехопадение Адама. Грехопадение привело к тому, что «грех пришел в мир, и была положена сексуальность». Страх также описывается как «скованная свобода». «Страх обозначает нечто двойственное: страх, в котором индивид… полагает грех, и страх, который вошел в мир вместе с грехом и продолжает входить…» Кьеркегор точно знает, что «отношение чувственности соответствует отношению страха», однако он не может выразить эту связь в точных психологических терминах. Кьеркегор затрагивает также и страх, который возникает вследствие греха, но при отсутствии чувства вины, при этом ему неведома идея вытесненной вины. Страх перед добром он определяет как демонический. Но это и «несвобода, которая хотела бы отгородиться от всего»[42].

Из этих отчасти неясных предложений следует выделить отдельные моменты: страх как «симпатическая антипатия и антипатическая симпатия» указывает на внутренний конфликт в любви, в соответствии со словами Первого послания Иоанна о «несовершенстве в любви». На антагонистические тенденции указывает также и «скованная свобода». Взятые вместе, эти определения приводят к идее подавления любви. Если Ничто вызывает страх, то это ощущение может позволить нам путем рассуждений прийти к чувству одиночества, другими словами, к пустоте или неудовлетворенной жажде любви. Важна также связь страха с грехом и виной. Страх вызывает зло, а зло ведет к новому страху: с этим наука согласна. Стоит отметить: Кьеркегор не сумел ближе изучить прямое отношение чувственности и страха. Он смутно ощутил взаимосвязь, которую ныне проявляет глубинная психология. То, что страх может возникать как замена чувства вины – одно из самых проницательных наблюдений смелого датчанина, которого страдания, вызванные его собственным страхом, побудили к тому, чтобы сойти в глубины собственной душевной жизни, однако его же собственные ограничения помешали ему сравнить личные переживания со страхами других людей. Очень тонко подмечен и часто узнаваемый в страхе фактор удовольствия – один из тех, что и определяют страх. Кьеркегор говорит, что человек боится и избегает страха, но одновременно его любит и тонет в нем; страх завораживает, как взор змеи[43]. Тот, кто имел дело с невротиками, знает, насколько это мазохистское желание удовольствия осложняет исцеление и превращает потребность в страхе в добродетель, – хотя это и не значит, что восхваление страха неизбежно должно быть ошибко й.

Кьеркегоровская психология страха сама требует психологического разъяснения. Это творение автора, сказавшего о себе: «Я не человек. Я меланхолия на грани душевного расстройства»[44]; эта психология порождена страдальцем, развившим столь острую наблюдательность из-за тяжелого невротического страха. Отец украл у него детство, и он никогда не испытывал детских радостей; его силой вовлекли в христианство через благонамеренное насилие, и даже помолвка не смогла избавить его от меланхолии. Бог для него стал постулатом, измышленным в стремлении к самозащите, и в роковой момент жизни Кьеркегор ожидал, что Христос дарует ему победу над унынием. У него были догадки о происхождении страха и о пути его преодоления, но он не смог их ясно воспринять. И все же он, наверное, всегда будет ценен для тех, кому приходится бороться со страхом. Пути к спасению он указать не смог. Он и сам его не обнаружил.

Мартин Хайдеггер

Идя по стопам Кьеркегора, Хайдеггер также рассматривает страх не в психологическом аспекте, а в метафизическом и религиозном. Итоги очевидны для него самого, но неприемлемы для беспристрастных психологов, в чьих собственных переживаниях, сколь бы дотошно те ни изучались, не встретить страха, подобного тому, который испытывал Кьеркегор. Как и датский мыслитель, Хайдеггер различает страх и боязнь: последняя у него всегда направлена на опасный объект, а страх индивид испытывает тогда, когда чувствует, что ему угрожает некая внутренняя сущность[45]. «Причина страха просто в том, что человек пребывает внутри мира»[46]. Бытие вплоть до смерти, в сущности, является страхом. Единственная высшая ценность страха – в том, что он призывает нас обратно из бесформенного слияния со вселенной, то есть с неведомым, дает совести распознать чувство вины и указывает на трансцендентную реальность, которая является неотъемлемой частью бытия. Бури делает вывод: «Идеи Кьеркегора и Хайдеггера о страхе позволяют нам показать, как религиозное представление о сверхъестественном и непостижимом обретает нормативное качество. Такое представление оказывает отрицательное действие – из-за ясного разграничения, проведенного между ним самим и любой попыткой представить его безвредным, независимо от религиозного или нерелигиозного характера этой попытки; но у него есть и положительная функция, поскольку оно предоставляет ключ к характеру страха, который является частью настоящей религии, и спасения, заключенного в ней»[47].

То, что мы сказали о философско-религиозном отношении к страху у Кьеркегора, большей частью можно сказать и про Хайдеггера. Бытие в мире как таковое создает страх лишь у тех, кто склонен к страху из-за различных «блокировок»: их мы еще обсудим. И неверно считать, будто эта предрасположенность к страху должна непременно возникнуть из-за пребывания в мире как такового. Со смертью могут примириться многие, не только дети и старики. Люди могут даже приветствовать ее как друга, а порой готовы умереть за великое дело. С другой стороны, Хайдеггер заявляет, что причинами страха являются и нехватка любви, и чувство вины – которое, как мы видели, выражает собой нарушение любви к нормативной силе (Богу) (ср.: 1 Ин. 4:18).

Зигмунд Фрейд

Наиболее обстоятельно и успешно психологической проблемой страха занимался Зигмунд Фрейд. В своем самом раннем исследовании «О причинах отделения от неврастении определенного комплекса симптомов под названием “Невроз страха”»[48] (1895) он выводит патологические проявления страха, которые называет «актуально-невротическими», из подавленной сексуальности (в то время понимаемой в широком смысле), другими словами, из несовершенства, а точнее – из подавления любовной жизни, понимаемой как спонтанная активность. В «Общей теории неврозов»[49] (1917) Фрейд объясняет страх как реакцию «Я» на внутреннюю опасность, вызванную угрозой подавления. Наконец, в 1925 году он охарактеризовал страх как боязнь, а именно – как наказание инфантильных эдиповых желаний, которые толкуются не только как запретные желания любви, но и как ненависть (склонность к агрессии, садизм, стремление к разрушению), и в конечном итоге – как вину, вызывающую в сознании понимание грозящей кары[50]. Наряду с этим страхом, рожденным чувством вины и воспринимаемым как боязнь сурового наказания, Фрейд по-прежнему признает и реальный страх, а прежде всего тот, который на «Я» налагает «Сверх-Я». В данном контексте «Сверх-Я» примерно соответствует совести. Это совершенно нормальная форма страха; впрочем, она пагубно возрастает у невротиков.

Истоки страха у Фрейда совпадают с «научным тезисом» из Первого послания Иоанна. Однако диаметральная разница в том, что автор послания говорит о любви в духовном смысле, а Фрейд – в ее элементарном, сексуальном значении (либидо). Но является ли пропасть непреодолимой? Мы не хотим ее сужать, но стоит задуматься над следующим: бесспорно, что даже высшие духовные переживания не проходят в душевной жизни без телесных ощущений, хотя те не обязательно должны быть сексуальными. Некоторые психологи, те же Уильям Джеймс и Карл Ланге, даже зашли так далеко, что ошибочно считали, будто чувства – лишь итог иннервации мышц и сосудов[51]. Я сам не раз наблюдал, как при внезапном и очень активном подавлении сексуальности угасали мыслительные способности и высшие интеллектуальные функции[52]. С другой стороны, Фрейд, изучая половое влечение, со временем расширил понятие сексуальности, впустив в него платоновскую идею Эроса и немецкое слово «Liebe» – любовь[53]. Эта терминология привела к нескончаемой путанице. Но Фрейд не раз подчеркивал: под «сексуальностью» он понимает все, что включает в себя слово «любовь» – и если помнить об этом, то возражение, будто его теория пансексуальна, утрачивает силу. Эту точку зрения поддерживают и другие доводы.

И я не знаю ни одного психолога, способного возразить Иоанну, выводящему страх из любви. Только в Библии страх воспринят более духовно и потому не столь широко, как в современной психологии.

Альфред Адлер

Адлер утверждает: «Страх – это обоснованное или необоснованное ожидание опасности или иллюзорное представление о том, что близится угроза… Реальная опасность для жизни вызовет чувство страха почти у всех, но патологический страх поражения указывает на эгоцентричность, на высокомерие и депрессию, на чувство собственного превосходства. Следовательно, чаще всего он встречается у избалованных детей и у людей с физическими недостатками»[54]. «Патологический страх, который я встречаю у пациентов, – это всегда страх утратить превосходство или чувство личности… Возможно, он всегда связан с чрезмерным стремлением испытывать чувство собственной важности, с недостатком способности к сотрудничеству, которое выражается в желании брать, а не давать». То есть вина, согласно Адлеру, не играет никакой роли, – а внимательное исследование показывает, что это не так. И более того, множество невротиков, совершенно не избалованных, страдают от недостатка внимания; очень много и тех, чьи уверения в собственном превосходстве не основаны ни на физических недостатках, ни на страхах. Тем не менее Адлер признает, хотя и в недостаточной степени и после долгого давления со стороны других психологов, что нехватка любви может порождать страх[55].

Взгляд автора

Нарушения в сфере любовного влечения в целом и особенно чувство вины как их особая форма – две главных причины страха. Особое внимание нужно обратить на то, что это обозначает нарушения в инстинктивной (первичной), нравственной или религиозной любви, а также подавление любви к самому себе, к ближним или к Богу. В зависимости от индивидуальной потребности в любви и любовных претензий, а также от внешних обстоятельств, на первом плане будет то или другое нарушение. Между ними есть и некая внутренняя связь.

Страх не возник бы из чувства вины, не будь заранее «блоков» или травм, нанесенных любви. Так может пострадать любовь к Богу (или позитивное отношение личности к морали в мире в целом), любовь к ближнему или любовь к себе. Травма может случиться на уровне влечений, затронуть отношение пациента к себе, его способность к радости и самоуважению, его альтруистические чувства и стремления, повлиять на эстетические предпочтения, религиозную любовь или другие проявления любви. Блок может проявиться в одной, или нескольких, или во всех областях. Также нужно отметить, что недостаток любви в одной области может спровоцировать ее избыток в другой.

«Блоки» в любви могут возникать по самым разным причинам. Когда любовь ребенка отвергают и в целом к нему проявляют слишком мало нежности, заботы и понимания, любовь устраняется, что может привести к тяжелым последствиям. Любовь, направленная вовне, больше не рискует приблизиться к желанному объекту, и за этим следует длительное подавление любви с глубокой интроверсией (отчужденность, центростремительное развитие характера) с ее бесчисленными формами и превращениями любви в ненависть, что, в свою очередь, влечет за собой самые разные последствия, о которых мы поговорим в дальнейшем.

Страх может быть вызван как недостатком любви, так и ее избытком. Он может появиться и у тех, кем пренебрегали, и у избалованных – у последних потому, что их претензии к получению любви повышаются до тех пор, пока не станут невыполнимыми.

Нельзя не обратить внимание и на подавление любви к самому себе. Суровое или презрительное отношение вызывает чувство собственной неполноценности, которое, достигнув высокого уровня, легко превращается в страх. Еще неимоверно важно чрезмерное ограничение влечения к свободе. Уже одно ущемление телесного стремления к движению, но в еще большей степени – духовное порабощение, вызывает у людей с сильным стремлением к свободе «блокировку» влечений и в конечном итоге – предрасположенность к страху. Это можно также в широком смысле применить к инстинкту самосохранения. Нехватка и страдания очень часто способствуют развитию страха. Нужно только постоянно помнить об одном условии: сильное подавление любви и влечения к жизни только тогда ведет к страху, когда у пациента нет полноценной замены возлюбленному, который его отверг.

О возникновении смешанного страха нужно сказать, что для его появления нужна предрасположенность к страху, а следовательно, сдерживание любви. Если такая предрасположенность налицо, то, вероятно, даже пустяк способен обрушить лавину страха. И при этом повод будет настолько «спаян» с боязнью, что последняя может показаться истинной причиной возникшего чувства. Чем сильнее предрасположенность к страху, тем незначительнее может быть вызвавшая его опасность. То, что безобидная комнатная собачка обнюхает женщину, предрасположенную к страху (порой можно сказать: готовую испугаться), достаточно для возникновения ужасного испуга.

Например, девушка, поведение которой я анализировал, одно время испытывала страх во время поездок на трамвае, да и другие страхи очень осложняли ее работу. Чувство стало особенно сильным, когда однажды она увидела, как по рельсам, вдалеке, едет огромная телега с сеном. Опасности не было: водитель видел препятствие издалека и мог послать предупредительные сигналы или остановиться. Откуда же страх? Оказалось, жених кое на что ей намекал, да она и сама хотела – но против была ее совесть. Мать настойчиво ей внушала: «Остерегайся даже будущего мужа. Если ты зайдешь слишком далеко, он к тебе охладеет, будешь как вагон, сошедший с рельсов!» Причина страха ясна, ее обнаружение быстро помогло преодолеть болезнь. «Блокировка» любви возникла из-за конфликта между совестью и влечениями, то есть страх указывает на опасность вины. Но если мы достаточно хорошо знакомы с подобными состояниями, то увидим, почему именно трамвай стал причиной фобии: он символизирует саму девушку. Если бы та подчинилась давлению жениха и собственным склонностям, то стала бы похожа на сошедший с рельс трамвай. Телега с сеном, угрожавшая сбить трамвай с рельс, соответствует жениху. Важно то, что в момент страха она не помнила материнской угрозы и вспомнила гораздо больше только после интенсивного осознанного восприятия трамвая. Видно, как в страхе, в соответствии с наблюдениями Кьеркегора, содержится сильное желание и в то же время стремление спастись. А еще в нем таится скрытый от сознания смысл, а именно предостережение, а следовательно – моральная функция, которая, как и собственно причина страха, лежит в сфере бессознательного. Мы поговорим об этом чуть позже. Но уже сейчас нужно указать на то, что не только моральный или религиозный, но и совершенно обычный страх призван служить для предостережения, наказания и исправления – и, образно говоря, играет роль внутреннего судьи. К сожалению, чаще всего он выполняет свою задачу из рук вон плохо. – В нашем случае страх и боязнь взаимосвязаны: страх разделить судьбу сошедшего с рельс вагона и препятствие в любви.

Переживание боязни и представление о ней содействуют возрастанию страха и часто служат для ускорения предрасположенности к нему. Истории о привидениях, которые не вредят детям, не страдающим от нехватки любви или влечения к жизни, или же, самое большее, могут «пощекотать нервы», у других детей, закомплексованных, могут вызвать сильный невротический страх, pavor nocturnus – ночные кошмары, бессонницу, отсутствие аппетита… В периоды войн, голода и социальных катаклизмов сила идей, традиционно вызывающих страх, повсеместно возрастает, если только моральная, и особенно сексуальная разрядка, не послужит выходом блокированных влечений.

Согласно Рудольфу Бруну, существует невроз испуга, который нельзя путать с неврозом страха[56].

Не пытаясь решить вопрос органических нарушений, приведу пример, в котором мы увидим испуг и разочарование в любви. Семилетний мальчик с двух лет страдал очень тяжелой астмой, которая началась после того, как он доверчиво захотел погладить собачку, а та его в ответ облаяла и покусала. С тех пор он боялся почти всех животных. При этом он отважно забирался на деревья. Приступ астмы всегда возникал по ночам после встреч с собаками и продолжался несколько дней. Приступы случались и тогда, когда мальчика пугал брат. Травматическая сцена была забыта, и удалось с трудом довести ее до сознания, после чего малыш признал, что та собачка не представляла собой опасности. Только когда, после большого количества приступов астмы, мы вспомнили первое, ставшее их причиной, переживание страха, и осознали его безобидность, приступы исчезли навсегда.

Там, где царят боязнь, угнетение и тревога, даже слабая склонность к страху становится причиной его тяжелейших проявлений, и не только у отдельных людей, но и у целых групп.

Если есть эта склонность, то страх могут вызвать идеи, картинки, рассказы и сказки, рассчитанные на то, чтобы испугать.

Причины страха невероятно разнообразны. Несколько «тревожных неврозов» в самом широком смысле этого слова могут явить целый букет причин. Неврозы страха во фрейдистском смысле[57] рождены блокировкой сексуальности (в вульгарном понимании); в истерических страхах и фобиях, решающее значение имеют любовь и особенно так называемые угрызения совести; и есть еще неврозы испуга. Сюда нужно добавить и неврозы навязчивых состояний, где сами навязчивости уже содержат патологический страх – и потому мы называем их «тревожными неврозами навязчивых состояний». Более того, есть и душевные болезни, среди симптомов которых присутствует страх, а также органически порожденные страхи: например – астма, возникшая в результате сердечных или легочных нарушений. Многие органические причины страха сами являются результатом душевных влияний. Так, кровь, которую берут у испуганных животных и вливают не испуганным животным, вызывает у последних симптомы страха. Однако в подавляющем большинстве проявлений страха исследование мотивов проявляет на подавления любви, и подавление любви к себе играет очень значительную роль.

Когда бы ни возникал страх, важную роль играет характер человека, и это ясно видно в патологических случаях. При сильном характере мощные подавления любви могут переживаться без страха. У более слабых относительно небольшие помехи могут вызывать жуткий страх.

Проявления страха

Мы определили сущность и причины страха, и теперь можем обратиться к его проявлениям. Но есть проблема: их великое множество, и все время появляются новые. Поэтому мы должны будем ограничиться несколькими особо важными для нас комментариями.

Рудольф Брун признает: есть все основания утверждать, что страх – основной симптом каждого невроза[58]. Но не психоза, в случае которого страх может подавляться до возникновения психотических симптомов. Карен Хорни называет страх, кроме того, еще и главным двигателем невроза[59].

Люди могут бояться чего угодно. Есть некий безотчетный страх. Если настоять на том, чтобы пациенты признались в том, чего боятся, они, возможно, скажут, что боятся «всего», «будущего», или, опять же, «жизни». Чаще встречаются фобии – постоянные страхи, которые повторяются снова и снова при определенных условиях и имеют отношение к определенным объектам, тем же змеям, жукам, паукам… Мы знаем, что эти териофобии относятся к животным, исторически или символически связанным с реальным объектом боязни. Другие без видимых причин боятся отдельных людей или групп людей, третьи чрезмерно пугаются грозы, четвертые – огня (пирофобия); пятые – боятся закрытых комнат (клаустрофобия) и на лекции могут сидеть только на конце скамьи; шестые безосновательно мучаются беспокойством за свое мнимо находящееся в опасности здоровье (ипохондрия) или по поводу якобы грозящей им опасности. Легкий экзамен сопровождается жуткой тревогой. Некоторые боятся преследований злых врагов, которых в реальности не существует (параноидальное поведение).

Приступы страха могут и не иметь связи с объектом, как при фобиях. Порой они, сохраняя свой безотчетный характер, случаются в определенное время, в определенном месте или в ситуации. Один из моих пациентов испытывал такие атаки три раза в день и всегда в то время, в которое строгий отец обычно корил его и наказывал[60]. Сын боялся потому, что, с одной стороны, желал преступить закон, а с другой – желал быть наказанным. Многие страдают от непереносимого страха, если им необходимо перейти через открытое пространство (агорафобия).

Пример: одна из моих подопечных страдала от этого недуга только на вокзальной площади. Ей казалось, что множество рук хватают ее снизу. Анализ показал, что она страдала от желания любовных утех, которое немедленно подавлялось. На вокзальной площади всегда царила сутолока, там толклись и сомнительные личности, и никто бы не заметил, если бы она решилась на запретное эротическое приключение – именно это пришло ей на ум. Образ хватающих рук – как и в стереотипном сне умирающей от страха девочки[61], – восходит к соблазну, с одной стороны, инстинктивно желанному, а с другой – отвергаемому совестью с еще большей силой. Моральный конфликт не разрешить с помощью галлюцинаций, пронизанных страхом. Отсюда постоянство симптомов.

Здесь стоит упомянуть и страх перед темнотой, страх грозы, страх лестниц и головокружение в безопасных местах. Безотчетные страхи, связанные с конкретными ситуациями, Брун называет псевдофобиями[62].

Одни испытывают страх, потому что их мучает чувство вины, другие – потому что хоть и безвинны, но им кажется, будто их преследуют судьба или «рок» (хотя, конечно, в этом чувстве тоже есть ощущение вины, только и оно, и связанный с ним грех вытесняются). Шкала страданий содержит бесчисленное количество отметок. Про обилие сопутствующих физических явлений мы уже кое-что сказали.

Для нас важнее этих различий вопрос о том, имеет ли страх мирской или религиозный характер. Нас заботят даже страхи, в которых вроде бы отсутствуют религиозный и этический фон: они происходят из нравственных и религиозных конфликтов и поэтому психологически и терапевтически при определенных обстоятельствах могут быть тесно связаны с проблемами христианства – и чаще всего так оно и есть.

Религиозные страхи чаще всего обращены в прошлое: человек боится, ибо согрешил против Бога, хотя в этом случае за осознанным грехом, как правило, скрыты одно или несколько неосознанных нарушений. Многие испытывают чувство, что согрешили против Святого Духа; иные чувствуют себя хуже всех грешников (страх, сопровождаемый чувством собственной никчемности).

Многие объясняют испытываемый страх своим ужасным положением: им грозит гнев Божий, и они не знают, как от него освободиться. Некоторые страшатся будущего, суда Божия во времени и вечности; нескончаемых мучений в аду… Многие боятся за себя, многие – за других.

Говоря о религиозном страхе, мы сталкиваемся с терминологической и понятийной сложностью. К страху его отнести – или к боязни? Мы видели: субъективно их не различить. Только в результате осознания можно решить, существует ли внешняя опасность. И нерелигиозный человек, отрицающий существование Бога, всегда будет говорить о безотчетном страхе, а религиозный – о боязни: например – о страхе Божием. Как справиться с этими сложностями? Должны ли мы сперва решить вопрос существования Бога и того, какими качествами Он обладает, прежде чем узнаем, можно ли говорить о религиозной боязни – или о религиозном страхе? Думаю, нет. Здесь нам поможет параллель со страхом, вызванным муками совести. Даже у тех, кто признает существование и высший авторитет моральных заповедей, нет сомнений в том, что наряду с нормальной и в целом оправданной реакцией совести есть еще нездоровый педантизм. Рабан Лирц пишет об этом в статье «Педантизм как тревожный невроз»[63], а также в брошюре «О чувстве вины»[64]. Фрейд тоже говорил о нормальных и невротических муках совести или о «страхе “Я” перед “Сверх-Я”». Он даже уверял, будто те сопровождают людей всю жизнь, однако затем стал отличать их от чрезмерно усиленной невротической реакции (педантизма).

Пример из собственных наблюдений: страдающая педантизмом женщина еще маленькой девочкой-школьницей под давлением брата украла и отдала кому-то тетрадь. Насколько она помнит и как удалось выяснить в ходе анализа, то был единственный нечестный поступок в ее жизни. В дальнейшем из-за него ее страшно мучила совесть. Будучи взрослой, она пришла к бывшему учителю и обо всем рассказала, но из-за такой мелочи над ней только посмеялись. Она отдавала большие суммы на нужды школьников, но не могла обрести внутреннего мира, поскольку за этим крылась глубоко лежащая неосознанная вина. Несоразмерность осознанной вины и наказания поразительна.

Точно так же могут себя вести и верующие, которые, несмотря на свое покаяние, раскаяние, признания, сердечные сокрушения, молитвы, прощение, перемену взглядов, освящение, веру в милость Божию и в то, что Бог простит им совершенный проступок, который другим, в том числе и католическим священникам, и протестантским пасторам, кажется незначительным, испытывают страшные угрызения совести и не могут найти из них выхода. Религиозные и церковные средства не действуют. Католик, страдающий педантизмом, после причащения не чувствует совсем или почти никакого облегчения, хотя считает, что с точки зрения церковной доктрины, с которой он согласен, это нелогично и даже ересь, а потому является новым грехом[65]. Точно так же протестант, страдающий от тревожного невроза, на определенном этапе развития болезни не испытывает облегчения, несмотря на все евангельские обещания, утешения духовника, покаяние, раскаяние, исповедь и молитву, – именно потому, что из-за скопления и заклинивания самоупреков, вытесненных в бессознательное, направленные на сознание аргументы духовника не достигают цели и не могут оказать никакого влияния. Это страшное чувство, что тебя не спасло ревностное обращение к предложенным религией средствам получения благодати, даже усиливает страх, часто вплоть до отчаяния, когда человек чувствует, что Бог отверг его и он навеки проклят. Тогда у человека возникает уверенность в том, что он согрешил против Святого Духа, при этом он не может четко сказать, в чем состоит этот грех. В качестве реакции часто выступает апатия (Лирц, с. 16). Мы не можем в рамках этого исследования назвать все побочные явления (эквиваленты страха, порожденного чувством вины). Проявления страха и его действия часто нельзя отделить друг от друга.

В крайних случаях такого рода эксперт распознает смешанный страх и решит, что к «нормальному» страху перед Богом, который обижен совершенным грехом и после покаяния и обращения снова становится милостивым, прикрепляется страх безотчетный, который нужно рассматривать как невротический (или психотический) педантизм. Однако кто сможет сказать, сколь сильно следует бояться суда Божьего? Ссылка на библейские изречения во многих случаях тоже не пригодится, ибо кто в силах безошибочно сказать, какие в этом случае применить выражения о действиях Бога? Суровые? Или мягкие? Но тем не менее эта религиозная сложность, которая возникает при решении, идет ли речь о нормальной боязни или о патологическом страхе, не больше, чем соответствующий этический диагноз. Я только хотел бы предупредить то банальное и тривиальное лечение, которое не видит серьезности проблемы и довольствуется простой отсылкой, говоря о страхе и неврозе там, где замалчиваются самые важные вопросы, ждущие ответа. Но точно так же мерой не может быть и мрачный страх фанатика-невротика. Мы знаем, что люди, которые испытывают невротическое чувство вины, склонны к тому, чтобы всех не-невротиков обвинять в поверхностности. Экстремальный пессимист, раздавленный своими же взглядами на жизнь, из-за невроза презирает каждого не-пессимиста как наивного тупицу, не способного осознать бездну и ужас жизни; меланхолик презирает обычных людей. Ему невозможно объяснить, что он сам слеп для радостей и красоты жизни и не видит ее светлой части.

Странно, но к проявлениям страха относятся такие, при которых страх почти не осознается или не осознается совсем. Вытесненный из сознания в бессознательное, страх часто можно обнаружить при внезапной или хронической дрожи, при заикании, стыдливом смущении, ознобе, потении, чесотке и других симптомах истерии, но еще чаще – при многочисленных случаях навязчивых ощущений, мыслей, чувств и поступков, которые мы еще будем обсуждать. Даже при поверхностном исследовании причиной и настоящим смыслом происходящего является страх. Если помешать навязчивым действиям, сколь бы те ни казались бессмысленными – тому же мытью рук, – то может возникнуть страх невероятной силы. Если не мешать – все нормально. А теперь поговорим о последствиях страха, их природе и истоках.

Глава 3. Тревожные фантазии. Защита от страха

Как боязнь пробуждает инстинкт самосохранения, так страх приводит к инстинктивной защите душевной жизни. Боязнь вызывает и уместные действия, и поразительно пагубные – она может парализовать в случае, когда нужно мгновенно сбежать или контратаковать. Т. Бове, наряду со многими неврологами и психиатрами, считает все неврозы предохранительными механизмами против страха: «Невроз – это короткое замыкание для устранения внезапного напряжения, вызванного страхом, из-за которого тормозится дальнейшее гармоничное развитие личности и постоянно растет нарушение равновесия»[66]. Точно так же страх вызывает на удивление изобретательные, но и поразительно неуместные действия и идеи[67].

Все эти явления имеют одну цель: устранить внутреннюю опасность, о которой сигналит страх. Нам кажется, выражение «защита от страха» не полностью описывает этот механизм. Враг – не сам страх, а напряжение между влечением и «Я» либо же совестью, и страх просто фиксирует это напряжение, как датчик манометра. Мы увидим, что сперва самозащита оборачивается против страха. Но все же эта «защита от раздражителей», призванная избавить «Я» от непереносимых потрясений, составляет шаг к частичной разрядке импульса.

Из этого инстинктивного желания отогнать страх и обеспечить средства для разрядки импульса происходят многочисленные психоневрозы и психозы. Единственное условие – необходимая духовная или телесная предрасположенность. Склонность к выздоровлению можно увидеть и в тяжелейших болезнях, и во всех процессах, где замешан страх. Последствия, вызванные страхом, тоже являются реакцией против него.

Однако для преодоления страха служат и высшие творения человеческого духа. Теоретическую и прикладную науку мы можем по большей части воспринимать как средство борьбы против страха, вызванного угрозами внешнего мира, хотя, конечно, это не объясняет всю сущность технического и духовного развития и участие в нем сознательного и бессознательного. Мы увидим, что преодоление страха активно участвует в истоках и развитии религиозной жизни, хотя было бы совершенно неправильно объяснять ее только на этой основе и игнорировать все другие потребности и все другие познавательные акты. То же самое можно сказать про искусство, мораль, право и другие достижения разума.

Мы разберемся с отторжением страха и с внутренним расслаблением, усиливающим отторжение, – и для этого обратимся к помощи бессознательного, в той мере, в какой это необходимо для понимания того, как страх преодолевается в христианстве.

Защита от страха. Снятие напряжения

Проще всего изгнать страх из сознания, вытеснив его в бессознательное. Это происходит при нервном обмороке; впрочем, часто власть над телом не теряется. В результате человек перестает не только ощущать мучительную боль, но и предпринимать дальнейшие защитные меры. Вытеснение происходит не в результате осознанного намерения – преднамеренно вытеснять нельзя. Эту услугу оказывает так называемое «предсознание»[68]. Оно заботится и о том, чтобы держать на расстоянии[69] ощущения или воспоминания, способные пробудить страх.

Пример: солдат, которого я лечил, ясно помнил, как началась атака. Он покинул свой окоп, швырнул дощатый настил на заграждения из колючей проволоки – свои и вражеские, – и побежал по равнине, но он совершенно не помнил, как стрелял, резал, колол штыком: он не помнил убийств, вызывающих угрызения совести. Или еще: студент столкнулся лицом к лицу с отцом, а чуть позже – с бывшей возлюбленной, но не узнал их. Основание: он был вместе с новой подругой, и при встречах ему было стыдно.

Здесь еще нужно указать на часто встречающую разновидность вытеснения страха, которая оставляет за собой обременительные телесные проявления. Сердцебиение, дрожь, покраснения, выделение пота, диарея, позывы к мочеиспусканию и другие телесные проявления часто возникают без подтвержденных органических причин, когда страх был вытеснен из сознания. Чаще всего возникает головная боль, иногда в виде мигрени – некий «эквивалент» изгнанного страха. То же самое относится к судорогам, параличам и конвульсиям. В наши задачи не входит рассмотрение огромного количества истерических и невротических проявлений страха, которые противостоят страху и действуют как его заменители.

Наряду с вытеснением страха, о котором шла речь, есть и другой инстинктивный метод избавления от него с помощью новых путей разрядки. В этом случае страх заменяют другие эмоции. На месте вытесненного чувства появляются желание плакать, гнев, уныние, дурное настроение, чувство неполноценности, сознание собственного величия вплоть до мании. Играют свою роль и другие случаи. Иногда, например, страх замещается гневом и ненавистью.

Один знакомый пожаловался мне, что больше не может посещать спектакли, ибо при виде одного из актеров на него накатывал такой гнев, что он не мог держать себя в руках. Он часто встречал этого человека на улице и, хотя тот ничего ему не сделал, он едва мог сдержаться, чтобы не залепить ему пощечину. При апперцепции объекта ненависти выяснилось следующее: «У того человека противные, отвратительные, вытаращенные глаза, он такой жирный и носит брюки без манжет». Преодолев обычное сопротивление, пациент добавил: «У меня у самого выпученные глаза. Врач говорит, базедова болезнь. Я от нее жирею. Я костюм износил, а новый купить не могу. Жене нужно слишком много денег».

Ненависть этого театрала носила ярко выраженный характер навязчивого чувства и заменяла собой боязнь, усиленную страхом. Его телесные страдания не достигли опасного уровня, и он беспокоился больше, нежели его болезнь и диагноз требовали на самом деле. Он занимал прибыльную государственную должность и был обеспечен. Проблем с деньгами, из-за которых он ссорился с женой, не было бы, если бы не тот факт, что его брак терпел крах и создавал блокировки в эротической сфере. Гнев и ненависть отвлекали его от страха, а трудности с деньгами давали желанную возможность злиться на жену. Он явно слишком дорого платил за свое избавление от страха и мог бы все уладить гораздо более практичными методами, если бы подошел к ним сознательно. Подавленное состояние, гнев, ненависть и фанатизм часто являются плохой заменой страху и рождаются из-за недостаточной защиты от него.

Один человек, чье поведение я анализировал, в детстве начинал безудержно плакать, когда в одиннадцать били церковные колокола. В это время хоронили людей, и колокола звонили часто. А мальчик представлял себе, что хоронят его родителей, у которых на самом деле было прекрасное здоровье. Втайне он желал им смерти, но подавлял это желание, хотя часто тайно выражал его искаженным способом. Из-за этих ужасных желаний он испытывал чувство вины, и страх пытался овладеть его сознанием. Впрочем, благодаря предсознанию ему удалось спастись, – спасение приняло форму глубокой грусти и рыданий. Так он притворялся перед самим собой и учителями, будто испытывает нежную детскую любовь. Позже у маленького лицемера развился тяжелый душевный порок.

Мы видим, что и этот метод вытеснения страха опасен. Благодаря ему можно испытать временное облегчение от подавленного чувства, однако вытесненный страх остается в подсознании и часто, как мы еще увидим, губит нас неврозом.

Яснее всего побочные эффекты вытеснения страха видны при неврозе навязчивых состояний, о котором мы скоро поговорим. Здесь отдельные представления, которые временами, но не всегда, сопровождаются сильным страхом, принимают безвредную форму. К сожалению, страх прорывается в другом месте или в облике другого чувства.

Сказанное относится и к религиозному страху, к бремени греха в его самых суровых формах, к тяжелому чувству вины, к ужасной боязни гнева и суда Божьего. Многие могут думать о своих проступках без угрызений совести и без боязни наказания от Бога. Внешне кажется, что они примирились с грехами, считают их незначительными, или относятся к ним равнодушно, или полагают, что с ними покончено. Более внимательное исследование показывает, что угрызения совести только вытеснены и заменились самонаказанием, жестокость которого соответствует уровню вытесненных самообвинений.

Один мой пациент с гордостью называл себя «абсолютно безнравственным». Не мучаясь сознательными самоупреками или угрызениями совести, он совращал то молоденьких служанок, то маленьких девочек, и довел сам себя почти до полного отчаяния, пылая патологической ревностью, которой изводил ни в чем не повинную жену. Он устал от жизни, и только во время беседы с духовником распознал в этом бессознательное самонаказание. Иногда вытесняется даже вся вера в Бога, чтобы успокоить угрызения совести, однако тогда вытесненная совесть возьмет на себя жестокое наказание, с которым придется разбираться в другом месте. Часто при вытеснении морального и религиозного страха начинают преобладать злые влечения.

Одна лесбиянка рассказывала: она смогла так успокоить свою совесть, что предавалась разврату без малейшего упрека. Но за последние полгода она почти не выходила из комнаты. Она едва могла, в сильнейшем ужасе, дотащиться до врача, который жил по соседству. Она, сама того не замечая, вела жизнь заключенной. Лишь после осознания вины и прекращения разврата она сумела исцелиться от страха.

Другими чувственными процессами, призванными отогнать страх и устранить блокировки, мы займемся чуть позже, – а пока изучим, как с той же самой защитной целью трансформируются фантазии.

Борьба ума со страхом

Интеллектуализация и рационализация страха

Страх часто возникает без всяких «зачем» и «почему», независимо от того, происходит ли он из блокировки вытесненного или невытесненного влечения либо нескольких таких влечений. Штекель и Либек ошиблись: неизвестность того, на что направлен страх, они сочли обязательным условием, и спутали страх с тревогой. Но наличие такого объекта – не первичное условие, а второстепенное действие страха, исходящее из стремления объяснить отвлеченный факт страха и присвоить ему объект. Безотчетный страх намного ужаснее, чем тот, причина которого воспринята, воображена и обоснована. Подобное установление связей или ориентиров – базовое влечение разума. Как только объект страха найден или якобы найден, а страх благодаря осмыслению превращен в боязнь, точнее, в очевидную боязнь, страх несколько ослабляется. (Об одном исключении мы еще поговорим.)

К ориентации, когда речь идет о страхе, относится и то, что удается создать представление о его мотивах и причинах. Тогда интеллектуализация, придающая жуткому, неизвестному страху предметное содержание, превращается в рационализацию. Именно так, с подачи Эрнеста Джонса, называется мыслительный процесс, направленный на обоснование или понятное объяснение в интеллектуальных терминах некоторых представлений, чувств или влечений, возникающих в бессознательном. Человек, которому под гипнозом внушили на следующем ужине поменять стул на другой и забыть происхождение приказа, в должный момент прежде всего почувствует порыв осуществить это действие. Вероятно, он даже не спросит о причинах. Если попросить его объяснить свои действия, он, возможно, слегка смущенно скажет, что стул шатался. После опровержения этой мнимой причины появится столь же банальная отговорка, что первый стул был грязен[70]. Такие обоснования влечений и идей, чье истинное происхождение и значение находится в бессознательном, могут дать блестящие результаты, если разум добавляет к ним осознанный материал: это подтверждает история философии и догматического богословия[71]. Наука о вере хочет только дать научные границы тем переживаниям, фактам и душевным порывам, какие испытывают верующие, а также тем, какие записаны в Библии и имели место в истории богословия. Их происхождение иррационально, но мы пытаемся придать им рациональную форму. Мы, конечно, увидим, что попытки полностью выразить иррациональное в рациональных понятиях сродни задаче о квадратуре круга. Возможно, это будет мучить нас еще сильнее, но глубинная психология доказывает: уже в самой так называемой чистой рациональности прячется очень много иррационального, как и наоборот. В приведенном эксперименте осознанный порыв поменять стулья, возможно, покажется и человеку под гипнозом, и ничего не знающим зрителям, совершенно иррациональным только после того, как не удались попытки рационализации. Гипнотизер и свидетели, напротив, представляют рациональные и психологические факторы, имеющие отношение к происхождению, структуре и содержанию приказа. Те же факторы обнаруживает глубинная психология при изучении неспровоцированных иррациональных явлений. И это относится к любым суррогатным формам, которые человеческая психика инстинктивно и бессознательно внедряет в сознание в виде объектов и причин страха.

Осмысление страха и тревожных фантазий

В нашем представлении чувства и образы, окрашенные страхом, – это те, которые несут в себе страх, и неважно, способны ли они вызвать ужас или в сознание просто входит нечто безвредное с примесью страха. Рассмотрим особую цель, которой служат эти осмысленные комплексы страха.

Прямое избавление от страха

Задача этих явлений – сделать страх более понятным и тем получить ориентир. Но в дальнейшем, при определенных обстоятельствах, они обретают и новую функцию – успокаивают, утешают, наказывают или предупреждают. Хотя надо учитывать то, что было сказано об иррациональности и недостатке критики в таких случаях. Бессознательное стремится обмануть сознание везде, где только может. Страдающая от страха девушка дает себя убедить, что просто боится мышей, хотя на самом деле замалчиваются определенные влечения и вмешательства совести. Более того, взрослые точно знают, что мыши не опасны для жизни. Если ориентация проводится честно, в ее основе должен лежать интеллектуальный реализм, то есть она действует в соответствии с реальностью. На деле, хотя и далеко не всегда, она проходит по так называемому принципу желаемого: человек думает о вещах так, как ему бы хотелось, и выдает желаемое за действительное.

Удачная ориентация содержится в следующем представлении, которое уже давно преследовало замученного страхом жизни студента. Ему не давали покоя слова bacteria calamus. В ходе анализа студент понял, что bacteria calamus – это «палочник», насекомое, которое часто встречается в средиземноморских странах. Он прячется на деревьях и маскируется под тонкие ветки. При этом на самом деле он – нечто совершенно другое. И студент осознал, что представление родилось из его страха, или, лучше сказать, как реакция на страх, составлявший его главную проблему. Он был интровертом и пассивно адаптировался под окружение, скрывая свои истинные мысли и чувства. Это, в свою очередь, вело к гибельным нарушениям в его отношениях с миром. Он не мог любить мир – и родился страх. Небольшое утешение дала ориентация: он понял, что был не единственным, кто страдал от таких проблем.

Фантазия, порожденная страхом, исходит из намерения защититься от него. Успокаивать должно уже перенесение внутренней опасности на внешний объект, даже когда его опасность, как это часто происходит, безмерно преувеличивается. И сознательное мышление позволяет себя грубо обмануть, наивнее, чем маленький ребенок, которому врут родители, чтобы его успокоить, когда, например, говорят, что ночью шумел не взломщик, за которым гнались, а просто безобидный пьяница-сосед, неведомо почему вопивший. Странно, что сознание иногда соглашается с таким неуклюжим обманом даже при нормальном развитии интеллекта, а порой принимает обман за свои собственные выводы. Мы к этому еще вернемся и познакомимся поближе с методами успокоения подсознания и предсознания.

Пример утешительного действия фантазии страха нам подарил малыш, который плакал, когда часы били одиннадцать (см. выше). Ему бы следовало страдать от страха, рожденного чувством вины, ибо он желал родителям смерти. Вместо этого фантазия говорила ему о том, как ужасно его огорчит их смерть: «Посмотри, какой ты хороший сын, если одна только мысль, что ты можешь их потерять, заставляет тебя так горько плакать». Только на самом деле слезы тоже рождались из существующего душевного настроя.

Иногда содержание фантазии не выражает конфликта между страхом, вызванным совестью, и аморальной душевной инстанцией. Еще его могут составлять безнравственные взгляды и намерения, а нравственная цель может проявиться только в страхе; это может оказаться очень суровым самонаказанием.

Восьмилетний мальчик несколько лет страдал от типичного кошмарного сна: его мучали черные духи. Один, лысый, с квадратной головой, был намного выше других, глаза его полыхали угрозой, а черты искажала злоба; дьяволом он не был, но любить его было невозможно. Руки у него были как у людей, а на ногах отросли когти, которые, как признался мальчик во время анализа, «рвут тебя на куски». Три маленькие фигуры с рогами, склонив головы, наступали на него во сне и пытались утащить в ад. Среди демонов были другие, толстые, ленивые и неуклюжие. Они не хотели ничего плохого, и на них ему было приятно смотреть. Иногда они стояли выше дьяволов и смеялись над теми.

Квадратная голова большого духа была воспоминанием о роботе, которого мальчик видел на местной ярмарке. Тот двигался с неприятным шумом и мог выполнять только один набор движений. Отец постоянно ругал мальчика и порой насмехался над ним, так что у сына развился сильный комплекс неполноценности. Иногда ему казалось, что отец ему угрожает. Сам отец был лысым. Но мальчик признал, что намерения отца были благими, и на уровне сознания, в общем-то, полюбил его. При этом ненависть к отцу постоянно вытеснялась, и в подсознании тот наполовину превратился в дьявола. Еще больше мальчик ненавидел мачеху и сестер: те приняли облик полноценных дьяволов. Сновидец знал, что очень плохо себя вел по отношению к ним, проецирует на них свои «дьявольские» мысли и поистине заслуживает ада.

Но как же другие, высокомерные, толстые и ленивые духи-шутники с их ухмылками? – Наш сновидец создал искаженную фантазию, призванную как можно сильнее мучить отца и особенно мачеху, даже ценой собственного исчезновения. Он необычайно сильно жаждал сладостей, которые, как часто бывает, выступают заменителем любви (см. мою книгу «Лечение трудных и ненормальных детей»[72]. Там рассказано о том, как 16-летний мальчик стал клептоманом и начал воровать в кондитерской после того, как излечился без компенсации от тяги к запретным сексуальным действиям. Однако дома он ел мало сладостей: там этого не запрещали.) Ребенок был ленив, и это сердило отца больше всего. Сон показывал, как сын хотел отомстить отцу через свои пороки. В этом ему сильно, хотя и не полностью, препятствовало его «Сверх-Я» (совесть); но это открылось не из содержания сна, а только из связанного с ним сильного страха. Он не нашел удовлетворительного решения для своего стремления к ненависти и мести, и сон стал повторяться снова и снова, пока, по прошествии нескольких лет, сновидец не начал претворять его в жизнь – иными словами, сделал частью своей жизненной программы. Дальнейшее развитие пошло со страшными искажениями. Толстые фигуры во сне не наполнены страхом, однако страх усилило породившее их чувство ненависти, столкнувшись с влечениями совести и любви. То, что духи стоят выше дьяволов, выражает триумф сновидца над замучившей его семьей.

Но как соотнести точку зрения, согласно которой фантазии, рожденные страхом, есть желания, с тем фактом, что некоторые из них часто невероятно мучительны – те же видения и галлюцинаторные явления демонов и дьяволов? Можем ли мы признать, что даже такие страдания все еще легче переносить, чем бесформенный страх, из которого они исходят? Это возможно: призрак может быть ужасным, но по крайней мере с ним можно иметь дело, чего нельзя сказать о безотчетном страхе. Однако при этом имеются и другие представления страха, которые не допускают таких переговоров. Более того, фантазия, рожденная страхом, самим своим появлением усиливает страх. Мы должны искать другое объяснение. И найдем его без труда.

Снятие блоков. Символическое утоление одного из противоречащих влечений. Компромисс

Прямого преодоления страха недостаточно уже потому, что при нем не снимаются блокировки в сфере влечений и совести. Духовный наставник стремится ликвидировать опасное душевное напряжение, препятствующее религиозной и нравственной жизни, примирить противоречащие инстанции и достичь оптимального состояния – с помощью прямого исполнения желаний (чем достигается согласованность противоречащего желания), через компромисс и через достойные компенсации, прежде всего – сублимации. Оправданное ослабление или снятие блокировок происходит тогда, когда удается доказать совести, что требования и обвинения, например, самоосуждение из-за онанизма, несправедливы, слишком жестоки и несовместимы с высшей моральной заповедью любви. Но есть и циничное устранение блокировки через упразднение совести. Это конфликтует со здоровой нравственностью, одновременно серьезной и полной любви.

Иногда, в легких случаях, инстинктивная защита души полностью преодолевает страх, на что указывают спонтанные исцеления. Но очень часто этого не происходит, что доказывают страдания бесчисленных больных; и защититься не получится совсем, когда серьезные вытеснения противостоят инстинктивной склонности к исцелению. Однако и здесь можно проследить попытки исцеления и предотвращения.

Защита от страха очень часто инстинктивно направляется не на сам страх, а на его причину – уже знакомую нам блокировку. Это происходит так: скрытое, символическое проявление в форме фантазии считается для влечения или совести возможным. Сознание часто не одобрит это частичное удовлетворение, но, с другой стороны, при этом могут возникнуть пути к высшей радости и самой ценной деятельности. Там, где страх в действительности вызывает болезнь и нет возможности снять блокировки с помощью восприятия страха и фантазий, порожденных им, – наблюдаются ужасные итоги в виде меланхолии и других психозов. Когда тот же итог достигается при помощи сублимации, мы получаем возвышенные творения человеческого духа, произведения искусства и нравственные произведения высшего уровня.

Фантазии, порожденные страхом и призванные снять напряжение, иногда способствуют скрытому удовлетворению либо влечений, либо «Сверх-Я».

То, как проявляет себя влечение, можно показать на примере анализа галлюцинаций одной женщины, страдавшей истерией[73] и заклейменной как ведьма, но на самом деле доброй и морально безупречной. Она часто чувствовала, будто идет сквозь морские волны, при этом ее охватывали невыразимые ощущения. Поднявшись к себе в спальню и испытывая нечто ужасное на каждом шагу, она увидела в своей кровати мужчину: тот лежал и расплескивал по белью жидкость при помощи странного инструмента с тонкими полосками стружки на конце рукояти. Когда мужчина плеснул на нее, она избавилась от страха и испытала чувство экстатического счастья, но ненадолго. Среди симптомов были и навязчиво-невротические рисунки: женщина изображала рыб и птиц, едва это сознавая, и тысячи набросков дарили ей немалое удовольствие. Невозможно не осознать, что эти и другие интеллектуализации страха, порожденные блокировкой сексуальных желаний в браке с суровым супругом, создают символическое удовлетворение. Муж отказывал ей в любых проявлениях нежности.

Превосходство нравственных идеалов открылось в другом переживании «ведьмы».

Ее измучили тяжелые страхи, из-за внутреннего давления она не могла произносить имя Иисуса Христа, и однажды, прочитав 103-й псалом, она услышала добрые голоса, зовущие ее в кровать, и наутро у нее с плеч словно упала тяжелая ноша, а потом настало блаженство, и оно длилось часами. Утешение она получила и во сне. Она увидела себя на руках матери, и та сказала ей: «Твои грехи прощены». Ночью она увидела рядом с кроватью «красивую и несомненно добрую» собаку, которую восприняла как верного стража, и утешилась.

Интеллектуализация страха может исполнять функцию сознания, наказывающего за неверные шаги или предостерегающего от дальнейших проступков. Как пример приведу фантазию, порожденную страхом одного почтенного пекаря, который тридцать лет страдал от мысли, что произнесенное им проклятие привело к смерти человека. Многие духовники пытались с помощью рациональных советов и молитвы устранить это самобичевание, иррациональность которого он и сам хорошо видел. Однако его душевные страдания так не устранялись, а в лучшем случае ненадолго ослабевали.

Внешним поводом для появления губительной фантазии стало событие из его юности. В субботу вечером, когда он уже переоделся и собирался уходить, мастер сказал, что некий господин заказал на ближайшее воскресенье несколько пирогов, которые нужно приготовить немедленно. Разочарованный парень в гневе бросил: «Вот сдох бы этот хмырь!» – на самом деле он сказал еще грубее, о чем сразу пожалел. Прошло несколько дней, и мастер показал ему сообщение о смерти того человека. Как пламенный меч, душу юноши пронзил упрек: «Ты виноват в этой смерти!»

Почему так? И почему этот мучительный самоупрек не удавалось устранить? Ведь подросток, а затем и мужчина, соглашаясь с духовниками, постоянно повторял, что Бог не позволит человеку умереть из-за незначительных, брошенных в состоянии аффекта слов другого человека, и что столь тяжкая кара – отказ в прощении несмотря на все раскаяние, изменение нрава и стремление к спасению, – противоречит всем обещаниям Евангелия и Иисуса Христа!

Анализ показал, что за высказанным в гневе пожеланием смерти пряталось другое, неосознанное, которое даже привело к галлюцинациям. Видение случилось в том месте, где между ним и его отцом произошла некрасивая сцена: его обругали и поступили с ним очень несправедливо, и из-за этого он впал в ярость, в душе пожелал смерти отцу, и это стало причиной страхов. Типичная вера невротика в магическое действие таких желаний сильно укрепила представления о грехе. То, что человек, заказавший торты, умер вскоре после проклятия, усилило веру в магическую силу мыслей и слов. Теперь мы понимаем, почему мысли, имеющие отношение к осознанному греху, и усилия духовников оказались тщетными: более тяжкий грех (желание смерти отцу) остался без внимания, более легкий (желание смерти незнакомцу) принял на себя чувства, относящиеся к другому. Анализ быстро принес исцеление (псевдовина, см. выше).

Тем, что пекарь десятилетиями осуждал себя, он расплачивался за деяние, в котором его упрекало его же бессознательное. Он сам себя наказывал в соответствии с требованиями совести. Но это не истинная расплата, ибо настоящий грех – желание смерти отцу – оставался скрытым, а сознание отрицало справедливость мучительных фантазий. Десятилетиями наказание продолжалось без правильного отношения к проступку. Мы увидим подобные противоречия и моральные несоответствия, неизменно аннулирующие наказания, устраиваемые бессознательным, когда не получается разобраться с нравственной проблемой, поскольку это может произойти только на уровне сознания.

Действие фантазий, порожденных страхом, в этом случае заключалось в том, что в жизни юноши царили почти патологическое чувство справедливости и беззаветная любовь к жене и детям. Но и без мучений фанатично строгой совести этот человек был бы справедливым и добрым. Очень часто мы сталкиваемся с тем, что, когда совесть изливает себя в фантазиях страха, она губит нравственную жизнь. Больной, замученный фантазиями, пронизанными страхом, считает, что вследствие его моральных страданий, вызванных этими представлениями, у него есть право на аморальную жизнь. Это описал Шекспир в трагедии «Макбет» – грандиозном произведении с поистине пророческой психологической зоркостью в описании людей, которых фантазии, рожденные страхом, и предупреждают, и наказывают.

Леди Макбет убедила своего тщеславного мужа убить гостя, короля Шотландии, пока тот спал, и завладеть короной. Она напоминает супругу, потрясенному собственным злодеянием:

Так об этом думать

Нельзя; иначе – мы сойдем с ума[74].

(акт II, сцена 2)

и это гениально описывает патологические последствия от попыток убийцы изгнать страх. Вспомним: преступница хочет отстранить и изгнать из сознания обвиняющий голос совести, не предполагая, что тем самым способствует вытеснению, выталкивает все неприятные фантазии в бессознательное – и так усиливает сумасшествие.

Она заставляет мужа омыть руки от крови и обвинить в убийстве слуг. Он боится, и тогда она сама убивает слуг, размазывает кровь по мертвым телам и триумфально восклицает:

Цвет рук моих – как твой, но сердце, к счастью,

Не столь же бледно. …

Немножечко воды все смоет с нас.

(акт II, сцена 2)

Правда ли она чувствует себя невиновной – или только притворяется, чтобы побудить мужа повторять за ней? То, что она чувствует вину, открывается, когда леди признает, что и у нее есть причина испытывать это чувство. И поэт хочет показать, что ей не удалось полностью его вытеснить. Как легко она верит: «Немножечко воды все смоет с нас»! Она думает только о внешних последствиях; ей незнаком судья, сокрытый внутри – бессознательное.

Леди вновь призывает Макбета изгнать самоосуждение. Но пока ее не было, он уже осознал, что весь океан Нептуна не сможет смыть кровь с его рук. Теперь он бы согласился на вечное забвение, чем на то, чтобы помнить о своем злодеянии. Здесь мы должны вспомнить о психотическом вытеснении «Я» и ощутить: поэт хочет выразить, что Макбет в опасности и близок к желанию такого психоза. И верно, иные люди, склонные к этому, боясь угрызений совести, бегут от страха, на всю жизнь расщепляют свое «Я» и живут дальше в мании, будто они – какой-нибудь герой, завоеватель или пророк. Только это бегство в безумие избавило Макбета от самонаказаний и мучений.

В 1-й сцене пятого акта мы узнаем, что произошло с леди Макбет после попытки заглушить голос совести. Вытеснение привело к симптомам невроза навязчивых состояний. Сначала нам говорят, что убийца стала сомнамбулой. Потом появляется она сама, крепко спящая, и словно умывает руки. По свидетельству придворной дамы, порою леди тратит на это четверть часа. Она символически повторяет события, произошедшие в ночь убийства, и добавляет:

Но кто бы мог подумать, что в старике так много крови?..

Да неужели эти руки никогда не станут чистыми?

Сознательно она воспринимала кровь, обагрившую ее руки и руки мужа, как мелочь, которую можно смыть капелькой воды. Теперь она пытается водой смыть угрызения совести. Она узнает то, что предсказывал ей муж: целый океан не очистит ее совесть. Символизм омовения очищает руки, но не совесть, и вместо избавления от страха происходит самобичевание. Состояние сна освобождает бодрствующее, а не спящее «Я»; как известно, во сне страх часто очень мучителен. Леди Макбет, бодрствующая, но утратившая сознание, ныне переживает именно это. Навязчивое омовение рук дает ей лишь слабое и скоротечное облегчение страха.

Ее страдания звучат в словах: «Прочь, проклятое пятно! В аду темно». Она утешает себя тем, что ни один человек не сможет призвать ее к ответу. Ей удается преодолеть боязнь, но не страх, и она жалуется: «Все еще держится запах крови: все благовония Аравии не надушат эту маленькую руку». По жестокой иронии она, бродя во сне, призывает себя смыть кровь, как призывала к этому мужа после убийства: «Вымой руки!» Сознавая, что совершенные убийства не изменить, она наконец сдается, и когда близится отмщение извне, она лишает себя жизни.

Великая трагедия показывает, как удается преодолеть боязнь, но не страх, вызванный угрызениями совести. Вытеснение голоса совести рождает мучительные симптомы, в которых делается попытка уменьшить страх с помощью автоматических действий. Но страх все время продолжает прорываться. И как это часто бывает при неврозе навязчивых состояний (или, скорее, тревожном неврозе навязчивых состояний, при котором преобладают и страх, и навязчивое желание совершать некие поступки), этот переживаемый страх гораздо сильнее, чем осознанное самоосуждение, несмотря на все компенсирующие фантазии и символические искупительные действия.

Стоит вкратце сказать и о фантазиях, порожденных страхом Макбета. Перед убийством (акт II, сцена 2), ему в видении является кинжал, с которого стекает кровь. Блокировка, созданная встревоженной совестью, и намеренное убийство вызывают видение, ибо оно имеет больше сил, нежели чистая фантазия. Предупреждения пытаются прорваться всеми силами, но все напрасно. Навязчивые сны служат той же цели. В галлюцинациях ему слышится эхо криков по всему замку. Он видит Банко – которого пригласил на праздничную трапезу, а затем коварно убил – в виде призрака и в беседе с ним едва не проговаривается об убийстве (акт III, сцена 4). Он лицемерно желает присутствия Банко – и тотчас же снова видит жертву своего вероломства. Он не желал его присутствия сознательно, хотя и говорил об этом; но потребность в наказании исполняет вымышленное желание. Фантазия, порожденная страхом, косвенно исполняет роль защитного механизма – она является эквивалентом мучительного наказания, усиливает страх, и Макбет называет видение «ужасным призраком». Вытесненная фантазия становится галлюцинацией.

Обратим внимание, что в конце драмы коронованный преступник не пугается крика женщин, пришедших в ужас от самоубийства леди Макбет (акт V, сцена 5). Он и его супруга испытывали страх столь ужасный, что он прогнал боязнь, в том числе и боязнь смерти. Смерть соблазнительницы искупает грех и слегка облегчает муки.

В образе леди Макбет Шекспир показывает взаимодействие страха и невроза навязчивых состояний, а в случае с ее супругом – влияние страха на психотический тип. Леди, слушая страшные речи остерегающей и карающей совести, вытесняет страх, хотя тот прорывается снова и снова; Макбета терзают муки совести и до, и после преступления, но они не влияют на его поступки. Леди ищет расплаты и находит наказание в навязчивом мытье рук и лунатизме; ее муж – в мучительных видениях, слуховых галлюцинациях, снах, бессоннице и непрестанном страхе. Последствия попыток умиротворить страхи и совесть, по большей части напрасных, у преступницы выражаются в усилении невротической активности (омовение рук, хождение во сне), а у преступника – в патологической пассивности (галлюцинации, чувство страха). Еще до убийства она обладала более волевой, а он – более чувствительной природой, которую она считала слишком мягкой. Она говорит: «Но я боюсь, что нрав твой // Чрезмерно полон благостного млека» (акт I, сцена 5) и в духе греческой трагедии продолжает: «Ты ждешь величья. Ты не лишен тщеславья, но лишен услуг порочности». Она предчувствует порочность как следствие беспредельных амбиций, но не может ее избежать!

Убийц жестоко наказывают тяжелыми симптомами болезни и не ведут к покаянию. Они во власти бессознательного, и там нет решения нравственно-религиозного конфликта, каким бы тяжким ни было наказание, наложенное ими на самих себя.

Теперь мы понимаем, почему страх может рождать столь ужасные фантазии. Они склонны исполнять желания и внушать успокоение, ибо через них совесть хочет освободиться от страха с помощью тяжелого самонаказания. Очевидно, при этом действуют также базовые влечения, прежде всего садомазохистские желания. Бессознательное намерение наказать самого себя играет в жизни большую роль. Склонность утишить страх встречается и в мелких, но поразительных несчастных случаях, и в принятии важнейших в жизни решений, и даже в мученичестве.

Напряжение слабеет, поскольку один из его полюсов получает символически-аутистское удовлетворение; и можно понять, почему какая-либо установленная форма веры никогда не сможет устранить каждый страх и принести всем вечное блаженство. Мы это ясно видим и в религии. В зависимости от мотивов, порождающих религиозный страх, разные пациенты, и католики, и протестанты, будут восторгаться и испытывать счастье, читая синоптические Евангелия или Евангелие от Иоанна, послания апостола Павла или Книгу Откровения. Если мы знаем бессознательные нужды и потребности, осложнения и привязанности, вытесненные фантазии и желания человека, то часто с уверенностью можем предсказать, в какой религиозной общине и благодаря какому вероучению он обретет душевный покой и все, что ему нужно, в какой – нет.

Истоки тревожных фантазий

Где человек обретает то содержание, которое служит для «символического» успокоения противоборствующих сторон души?[75] Часто его обеспечивает окружение – впрочем, только тогда, когда соответствует бессознательной потребности утолить боль. Действительность посылает великое множество случаев, она, как учил Риккерт, бесконечно разнообразна. Для устранения страха и его причин приходится выбирать; и выбираются те ощущения или фантазии, которое лучше всего служат цели, или, точнее, лучше всего позволяют помощи, направленной на облегчение страха, обрести представление в образной или вербальной форме.

Двенадцатилетняя девочка боялась собак и комаров. Однажды, играя, она сдавила себе горло веревкой. Из носа, как часто бывает в таком возрасте, пошла кровь. Мать упрекнула ее: «Смотри, истечешь кровью до смерти!» Тут же возник страх того, что подобное и правда случится, и тщетно мать потом уверяла дочку, что просто глупо пошутила. Через несколько месяцев девочка прочитала, что солдат умер от проглоченной иголки. У нее тут же возник страх перед иглой, который продержался три года до начала анализа. Фоном шли частые испуги и обилие «блокировок» любви[76].

В навязчивой тяге к омовению рук мы видели, как тревожная фантазия символически связывалась с намерением успокоить страх. Очень часто происходит наложение внешних ассоциаций (пространственно-временный континуум) на внутренние.

Одна моя прихожанка-католичка страдала от истерического страха. Лет до пяти она жутко боялась, когда асфальт на улицах был мокрым и в нем отражались «вещи». Она боялась, что провалится внутрь. В связи с этим страхом она заметила, что на тротуаре отражалась церковь, где часто стоял гроб, и в которой, согласно ее вере, жил Бог. Еще она ходила во сне и однажды залезла в кровать к брату. Кроме того, у нее была пирофобия с тех пор, как в их доме едва не случился пожар. Девочке слишком долго позволяли задерживаться в родительской спальне, и у нее возник сильный женский эдипов комплекс. Отцу, человеку сдержанному, не способному удовлетворить ее жажду ласки и нежности, она желала смерти, и отчасти это осознавала, но тут же вытесняла такие пожелания. В наказание девочка желала смерти самой себе, однако превращала страшное желание в ужасный страх перед смертью. Страх упасть в отражение церкви выражал ее стремление умереть и тем принять кару за пожелание смерти отцу, а потом предстать на суд Божий; но одновременно этот страх открывал отвержение желания и надежду на прощение.

Часто среда или момент времени, вызвавший тревожную фантазию, не играют особой роли. Но их усиливают ранние переживания такого рода, имевшие большее значение или более сильный эмоциональный накал. Те переживания могут быть давно забыты или также вытеснены, и часто требуются большие аналитические усилия, чтобы вернуть их в сознание. Еще так часто бывает, если услышать рассказы и события, которые сами по себе безвредны, но вызывают сильный страх.

Тревожная фантазия может родиться и из воображения – чужого или своего. Вышеназванный страх улицы перед церковью показывает нам, как выбор объекта уже был определен представлением о содержании, которые, по расчетам, оправдывали страх (гроб, Бог). Порой ради таких интеллектуальных защит от страха проводится долгая душевная работа. Один мой знакомый юноша много лет как одержимый подсчитывал верное число своих будущих невест. Другие, убегая от страха, большую часть жизни посвящают решению бесплодных проблем.

Отдельного упоминания заслуживают метафизические тревожные фантазии. Часто – дети и реже – взрослые боятся привидений или домовых. В состоянии страха, как и при патологической навязчивости, о которой мы будем говорить далее, человек чувствует себя стоящим перед зловещей, угрожающей и в некоем смысле духовной силой, в реальности которой он твердо убежден. Иногда это невидимое и неизвестное явление представляется безличным – можно вспомнить число 13 или содержание некоторых ритуалов «черной магии». Однако чаще всего человек, мысля в терминах метафизики, создает примитивный анимизм. Пауль Хэберлин посвятил такому формированию страха статью «Сексуальные призраки»[77]. Фрейд даже называет определенные формы невроза навязчивых состояний «карикатурой на личную религию»[78]. Достаточно одежды, висящей в темноте, чтобы больной ясно увидел дьявола или ведьму.

Эту примитивную метафизику страха никогда нельзя воспринимать в рамках только индивидуальной психологии. Каждому известно об окружающих суевериях. Сказки, народные обычаи представляют материал, который рожден из страха и дают прекрасную возможность интеллектуализировать в себе страх там, где появляется тайное желание этого. Даже если они используются как угрожающее средство, малейшей склонности к страху хватает, чтобы окружить сильным страхом соответствующие фантазии.

Больного в детстве очень сурово воспитывала строгая мать. Она пугала его, говоря, что их в подвале сидит «Бёлимайя» – демон из швейцарского фольклора. Выходя за порог, он испытывал жуткий страх, ибо ему предстояло пройти мимо двери в подвал. Как-то измученный мальчик взмолился о помощи, и неожиданно он оказался на улице. Теперь он был уверен, что Бог перенес его туда с помощью ангелов. Тревожная фантазия (Бёлимайя) и образ страха (дверь) были при этом вытеснены. Как мы видим, часто от странных внешних обстоятельств зависит, превращается ли предрасположенность к страху в страх перед неким местом, животным, грабителем или привидением и укрепляется ли она в таком виде. Точно так же от текущих религиозных представлений и их отношения к чувству вины зависит то, соединяется ли предрасположенность к страху с представлениями о Боге, Страшном Суде, осуждении, дьяволе и аде.

Объективация и осмысление тревожных фантазий

Если бы «Я» знало, что интеллектуализация страха – просто его проекция вовне, то вся конструкция рухнула бы. Разгаданная уловка потеряла бы свою действенность, важный механизм душевной защиты от страха был бы разрушен. Как избежать такого ущерба?

Все просто: новое вытеснение – и воспоминания об интеллектуализации бесследно исчезают из сознания. Объект страха больше не поддерживается нашей творческой способностью. Это больше не нечто субъективное, а нечто объективное, не что-то установленное нами, а реальность. К объективации присоединяется осмысление. Объект страха предстает перед нами – но извращает факты. Часто он превращает в факты наши фантазии. Фрейд верно замечает: «Истерик во время приступов повторяет и в симптомах закрепляет переживания, которые произошли только в его фантазии, однако при подробном рассмотрении оказывается, что они восходят к реальным событиям или создаются из них. Наличие чувства вины у невротика невозможно понять, если возводить его к реальным проступкам. Человек, страдающий неврозом навязчивых состояний, может быть подавлен чувством вины, которое приличествует массовому убийце; при этом с людьми он неизменно честен и порядочен и проявляет к ним самое деятельное участие. Однако у этого чувства вины есть причина. Оно основано на интенсивном и частом желании смерти ближним, возникающем бессознательно. Так в эмоциональной жизни невротика и во всех ее последствиях проявляются всесилие мыслей и признание высшей законности психических процессов в сопоставлении с реальностью»[79].

Это осмысление (объективация) или, скорее, искажение реальности (как стоило бы назвать ее с познавательной точки зрения), относится не только к земным вещам, но и к привидениям, магическим силам и подобным явлениям. Для истерика они часто становятся совершенно реальными. Уверенность в объективном существовании этих явлений для него так же несомненна и реальна, как субъективно реален страх. Спорить об этом, с его точки зрения, так же глупо, как оспаривать существование солнца, матери и собственного «Я». Кажется, будто объекты страха, спроецированные субъектом во внешний мир, созданы извне, хотя их создает «Я». Также они выступают как стимулы страха, хотя на самом деле являются его порождением. С точки зрения религиозной психологии значимо то, что часто некоторые фантазии, которые сливаются со страхом в процессе интеллектуализации, выступают как внешние переживания и принимают доказательный характер. Объект на самом деле создан фантазией или мышлением больного с целью воплотить страх; и теперь этот объект переживается как внешний собеседник, навязчивая сила или причина страха, и никаким сомнениям в реальности этого внешнего влияния, которое в конце концов «переживается» как факт, не позволено возникнуть. Это относится не только к тревожным галлюцинациям, но и к огромному обилию фантазий и даже идей, имеющих отношение к страху, в которых находит свое интеллектуальное выражение страх, рожденный чувством вины. Без представления о том, как итог интеллектуализации превращается во внешние переживания, которые словно бы происходят здесь и сейчас, нельзя понять очень многие религиозные переживания с психологической точки зрения. Духовник бессилен совладать с подобными явлениями, пока не прибегнет к анализу, даже когда те ведут к самым вопиющим суевериям, пережитым как «откровения с того света». Множество примеров нам дают «изучение призраков» и демонология.

Фрейд многократно высказывал мысль, что духи и демоны – не что иное, как проекция первичных эмоций. «Примитивный человек тем самым превращает свои эмоции в личности, населяет ими мир, а затем снова находит свои внутренние душевные движения во внешнем мире»[80]. А как это происходит? Мучимый страхом чувствует, что ему угрожает некая сила, которая, особенно при страхе, вызванном виной, представляется как злой дух, обладающий собственной личностью и пребывающий вне “Я”. Эту мучительную силу можно представить в знакомом облике, например, как дух умершего друга, или же в облике неведомой духовной сущности либо демона. Вера в духов психологически ценна, а именно для объяснения болезней, рожденных душевными причинами; но как метафизическую конструкцию ее можно критиковать. Также частое, хотя и нерегулярное, перенесение демонов в пространство «потустороннего мира» можно объяснить путаницей между психологическим и метафизическим фактом. Сверхъестественный «тот свет», который многие населяют духами или демонами, в действительности является сферой бессознательного, откуда психические силы излучаются в сознание или тело больного. В истоках этого процесса, который мы наблюдаем часто, и не только у больных, главную роль чаще всего играет традиционная вера в духов.

Мы часто сомневаемся в реальности интеллектуализаций страхов, маскирующихся под реальные события. Интересно, что галлюцинации больше подвержены такому скептицизму, чем определенные тревожные фантазии и представления о страхе. Все интеллектуализации страха могут вступить в противоречие с рациональным осмыслением. Тогда пациент, как вышеупомянутый пекарь, часто знает, что тревожная фантазия ложна, но все равно бессилен ее отпустить и оказывается ею одержим. Он верит, несмотря на знание. Или, возможно, рациональный взгляд просто не принимается, хотя обычно его следует принять, – в этом случае навязчивая фантазия может стать бредом. Часто сложно различить навязчивые фантазии, где сохраняются доводы рассудка, и бредовые идеи, при которых восприятие реальности существенно нарушается, потому что не всегда легко понять, что реально, а что невозможно.

И потому необходимо с очень суровой критикой воспринимать любые притязания тревожных интеллектуализаций, даже когда те принимают облик «откровений», на реальность.

В отдельных случаях объект страха появляется в виде галлюцинаций. Субъективные процессы влияют на форму и содержание этих видений или голосов. Мы можем в некой степени изучить законы, по которым это происходит. Предпосылкой любой галлюцинации служит сильное внутреннее напряжение, которое не снять рациональными методами мышления и действий. На помощь приходит бессознательное и устраняет страдания (чаще всего они несут на себе печать страха) с помощью автоматических действий – по сути, посредством галлюцинаций. Галлюцинация имеет характер реального явления, и этот факт придает ее содержанию, способному устранить страх, большую уверенность, нежели та, какой обладают простые фантазии. При видениях и слышании голосов, имеющих религиозное содержание, больному, который бессознательно их создает, кажется, что он сам захвачен или тем, что видит и слышит, или пойман творцом тех переживаний, которые породил его собственный ум. Он вынужден считать свои видения откровениями, а себя – пассивным созерцателем (в теории познания такое считается наивным реализмом), в то время как воспринимаемые им объекты считаются чем-то, что передается извне без какой-либо помощи с его стороны. Содержание галлюцинаций всегда соответствует некоему желанию или нескольким из них; хотя исполнение желания может очень сильно искажаться – в согласии с тем, что происходит во снах, и по тем же законам.

Мечтатель (назовем его так) редко осознает субъективное происхождение своих галлюцинаций. Известно, что даже люди с сильным умом при чрезмерном напряжении иногда видят галлюцинации и не могут осознать иллюзорного характера своих переживаний. Уверенность в реальности происходящего, характерная для тревожных галлюцинаций, не сильнее, чем та, какую приписывают обычным тревожным фантазиям. Не все объекты страха воспринимаются как абсолютная данность. Иногда возникают сомнения, являются ли они тем, за что приняты. При кошмарах такие сомнения даже преобладают. Иные пациенты даже различают сны и откровения, полученные во сне от умерших или от неведомых духов, хороших или плохих, которые утешают или обвиняют, обещают благо или выносят приговор.

Но это не означает, что все тревожные фантазии проходят объективацию. Если кто-то одержим тем, будто превращается в меланхолика, безумца или идиота, никакой внешней проекции нет, но даже здесь, как и при объективации, есть осмысление.

Вытеснение тревожных фантазий

Все неприятные ощущения и фантазии можно вытеснить, и то же самое относится и к тем, которые пронизаны боязнью и страхом. Психика ошибочно полагает: «С глаз долой – из сердца вон». То, что говорилось о вытеснении чувств, относится и к объективации страха. Вытесненный элемент обладает сильным зарядом и знает, как оказать влияние на тело и психику, либо втайне, либо под личиной. Его проявления бывают катастрофическими, но иногда несут и невероятное удовольствие.

Уровень вытеснения может быть невелик, как в следующем случае – у человека, страдающего неврозом страха и навязчивых состояний.

47-летний мужчина, бывший под моим попечением, много лет испытывал сильный страх перед числом 13, и чтобы успокоиться, ему требовалось тотчас же увидеть церковную колокольню. Один раз, стоя у окна в своем кабинете, он испытал приступ безотчетного страха. Только потом он понял, что и на этом окне, и на другом в той же комнате, указаны номера. В сумме оба числа составляли 13. Иногда он мог испытать приступ страха в трамвае, если ехал с пересадками и сумма трамвайных номеров составляла 13[81].

Вытеснение неприятного числа 13 вместе с приступом страха было почти незаметным; после недолгого анализа ему на ум почти сразу же пришло много мыслей о том, какие особенности окружающей среды составляют число 13. При этом восприятие, а часто и сложение, происходили вне сознания. Числа, из которых при сложении получается 13, можно найти каждый день, и это вызывает новый страх.

Причина истерии и ее значение, скрытые за критическим числом, и превращение числа в губительный страх коренились очень глубоко. Число 13 внушало больному: «Ты – Иуда, который предал своего Господа». Навязчивая необходимость увидеть церковную колокольню указывала на всепрощение Божие. Этот почтенный человек многое из своего немалого состояния пожертвовал на помощь бедным, но не мог обрести мир в душе, несмотря на искреннюю набожность. Я лечил его лишь несколько часов, и он был слишком стар для анализа.

Связь чувств и разума в отторжении страха

Фиксация страха на образах

Человеческий инстинкт, или, можно сказать, бессознательное, полон хитроумных уловок и находит иные, отличные от сознательного планирования, способы использовать связь чувств и интеллекта в борьбе со страхом. Среди стратегических приемов есть прикрепление страха к отдельным воспринятым образам или представлениям. (В дальнейшем для краткости изложения мы причислим первые ко вторым.) Необычайно часто мы встречаем тех, кто испытывает страх при виде определенных людей или животных, в определенных местах, в определенное время или услышав определенные слова, которые остальным кажутся совершенно безопасными, – как мы уже видели при обсуждении проявлений страха.

При таких фобиях имеет место фиксация страха на определенной фантазии. Страх возникает каждый раз тогда, когда появляется его стереотипный возбудитель. Мы знаем, сколь банальные, глупые и совершенно бессмысленные фантазии могут провоцировать страх, и также знаем, что часто протесты рассудка и осознанной воли против объективно немотивированного чувства не имеют ни малейшего влияния. Мысль, что поблизости маленький осколок, или что у гостя сифилис, – хотя никто в доме никогда им не болел и одежды сифилитиков тут тоже нет, – эта мысль, сопровождаемая сильнейшим отвращением, никак не изгоняется, а мучает больного, пока ее не заменит другая, или пока не будут приняты защитные меры (о которых еще пойдет речь), или пока она со временем более или менее не утратит силу.

Фиксация страха на отдельном объекте дает неоспоримые преимущества: объект не беспокоит, пока не попадет в поле зрения, а этого можно избегать. Так проблема как бы локализуется и связывается, и жертва и ее окружение целые дни и месяцы ничего не замечают. Однако очень многие истерики и невротики испытывают тяжелейшие страдания даже после того, как зафиксируют страх на одном или нескольких объектах.

Влечение к повторениям

Часто избегание явлений, вызывающих фобию – прекрасная защита от страха. Как страдающие сенной лихорадкой могут избежать проблем, укрывшись на острове или в горах, так и те, чьи фобии связаны с некими явлениями, могут оградить себя от последних. Да, часто этого не позволяют обстоятельства: нужно переходить через площади, входить в залы, подавать руку, сколь бы сильный страх это ни вызывало. Но часто это возможно.

Иначе обстоит дело с фантазиями. Они приходят, когда захотят, и без явной внешней причины. Или с упорством, которое еще можно терпеть, или с болезненной настойчивостью они могут возникать по десять, по сто раз на дню, а то и больше. Как кариес, который может мучить часами и днями, так и блокировки влечений и совести могут порождать непрестанные фобические фантазии. Приход этих стереотипных гостей можно объяснить существованием влечения или даже – если он воспринимается как неудобство или принуждение, – навязчивой тяги к повторениям. Но тут необходима осторожность: иные из тревожных фантазий, которые врываются в сознание, словно противные раздражающие мухи, обладают тайной притягательностью, и человек охотно призывает их снова и снова. Но по большей части они приносят неприятности вплоть до самых сильных мучений, каким только подвержен человеческий дух. Устранение страха и попытка снять напряжение терпят неудачу – и обретают облик навязчивого состояния. Возбуждение приобретает хронические качества. Фобическая фантазия, словно слуга в передней, в любой момент готова услужить. Только слуга появляется по приказу, а фобическая фантазия – против воли господина.

Легко увидеть, почему к тревожным фантазиям возникает влечение, а при неврозе навязчивых состояний или его компульсивно-истерическом варианте – даже навязчивая тяга. Избавление от страха и устранение внутренней опасности, которого они пытаются достичь, – через снятие блока, вызванного противоборствующими наклонностями, – не может выйти за пределы символизма, аллюзий и образов. В сознании страх не преодолевается, склонности по-прежнему блокируются, и должен появиться новый страх, а отсюда – новые попытки защиты с помощью тревожных фантазий. На место страха встает симптом, который мы, при определенных условиях, должны будем назвать патологическим. Но сейчас нас интересуют не симптомы истерии, а только инсессии и обсессии.

Глава 4. Невроз для снижения страха

Навязчивые фантазии

Сам термин «навязчивая фантазия» восходит к психопатологии. Выражение это подходит лишь там, где фантазия воспринимается как нечто навязанное – и более того, навязанное изнутри. Когда некто относит собственные или чужие навязчивые фантазии к действию чужеродных духов, демонов, ангелов-хранителей, то, разумеется, психология в работе с ними не должна принимать во внимание подобную трансцендентность.

Связь навязчивых фантазий с разумом и чувствами

Навязчивыми фантазиями мы называем такие, которым свойственна неотступность, доходящая до одержимости. Их интеллектуальное содержание отвращает своей скудостью; они почти не имеют значения; часто они банальны и тривиальны или становятся такими благодаря повторению, к которому принужден больной. Иногда они даже совершенно иррациональны и глупы – таким, например, является бессмысленное повторение звуков, – однако они стойко противятся критике, совершенно неприступны даже для очевиднейших контраргументов, назойливы, идиотичны и все время предлагают один и тот же явно бесполезный смысл, которым человек уже пресытился, ибо слышал его тысячи раз. Неотступно преследовать могут и фраза, исполненная смысла, ценная идея, мелодия – однако их бесконечное повторение во всевозможных ситуациях понижает их значение до тривиальности. За проявленной склонностью к навязчивым состояниям скрывается неведомый смысл, и именно это имеет значение. В этой скрытой фантазии, на которую навязчивая фантазия лишь намекает, содержится сила, избавляющая от страха. Она ведет свою работу, либо напрямую снижая сам страх, либо ослабляя напряжение, его породившее. Ослабление происходит путем частичного прорыва (в форме фантазии) одной из двух антагонистических тенденций. Это любопытный механизм: достоинство интеллекта снижается, а значение его повышается в невероятной степени.

Не меньше в навязчивых представлениях морального и эстетического обесценивания, а больше всего, наверное, поражает унижение функции чувств. Очень многие навязчивые фантазии неприличны и ужасны. Порядочный человек никогда не подчинится им добровольно. Но тонко чувствующие высокоморальные личности страдают и мучают себя сильнейшими незаслуженными упреками, потому что вокруг них постоянно маячат ужаснейшие слова, фантазии и мысли.

Одна дама с безупречным прошлым, чистейшими намерениями и искренней верой, почти отчаявшись, пришла ко мне в поисках исцеления от непрестанного потока бранных мыслей и богохульных представлений, отравлявших ее жизнь. Двадцатилетняя девушка, завидев широкоплечих мужчин, тут же представляла, как вонзит им нож между лопатками. (У ее отца были широкие плечи. В сознании она искренне его любила, однако ее привязанность обрела форму женского эдипова комплекса.) Обсессия прошла после недолгого анализа. – Страдающий меланхолией подросток, которому вскоре предстояла конфирмация, был одержим стереотипной фантазией: ему виделось, что некий мальчик, а иногда сестра, бьет его по ягодицам, приводя в неодолимое сексуальное возбуждение[82].

Некоторые навязчивые чувства содержат тщеславные самоистязания, никак не обоснованные объективно. Совершенно здоровая девочка печалится из-за того, что у нее пойдет горлом кровь[83]. Призывник страдает, уверенный, что он не переживет военную службу[84]. Смелого мужчину, мечтателя, безжалостно терзает вопрос гергесинского бесноватого: «Пришел Ты сюда прежде времени мучить нас?» (Мф. 8:29) и изречение: «Приходит ночь, когда никто не может делать» (Ин. 9:4) (“Die psychoanalytische Methode”, S. 365). Демоны-мучители, говорящие из бесноватого, были для пациента воплощением его собственной сексуальности, отравляющей ему жизнь.

При этом страхи, взятые отдельно, молчаливо хранят тайну своих смысла и цели, отказываются уступить аргументам, сколь угодно ясным, издеваются над здравым смыслом и отстаивают территорию, будто у них есть на это полное право. Фрейд доказал, что эти навязчивые чувства, сколь бы вопиющим ни было их противоречие с бодрствующим состоянием их творца, все же всецело в своем праве, ибо только они придают адекватное выражение более сильным эмоциям.

И мы не должны забывать о возвышенных навязчивых фантазиях и чувствах, которые овладевают сознанием без рациональной причины. Из-за доставляемого удовольствия они обычно воспринимаются не как навязчивости; но если они проявляются слишком массово, может возникнуть желание, чтобы они исчезли, и тогда проявится их навязчивый характер. Каждый знает примеры религиозных стереотипов. Свободный протестант часто не может понять, как, например, они могут превратиться в религиозные потребности – например, в частое повторение одних и тех же молитв, – и как их прекращение может вызвать страх. Теория страха позволяет это осмыслить и дает сведения о том, почему и для благочестивых католиков, испытывающих невротический страх, стереотипная молитва может превратиться в мучение – и, опять же, как продолжать такую молитву без поставленной задачи со стороны священника, пока она не превращается в муку. Я сам не раз такое ви дел.

Истоки компульсий

Истоки компульсивных действий и идей требуют внимательного изучения. Под ними мы обычно понимаем торжество внешней силы над нашей волей. Такие состояния также подразумевают сопротивление внешним воздействиям и попытки их одолеть. При неврозе навязчивых состояний должно присутствовать только первое. Человек подчиняется влиянию, которому он противится. Однако за этим не обязательно следует поражение. Также в тех случаях, когда сильные влечения только действуют на волю, но не преобладают над ней, говорят о компульсивных симптомах. От навязчивых действий, конечно, легче защититься, чем от навязчивых образов, которые моментально попадают внутрь, когда их не ждут, и фантазия появляется до того, как начнется защитная реакция. Тем не менее, иногда может повезти так, что удастся изгнать неотступно преследующие слова, мелодии и мысли усилием воли. Однако чаще всего это получается только на время. Часто до этого временного освобождения даже не доходит – или же появляется иная навязчивая фантазия. Где чувственный исток этих фантазий, забирающих большую часть жизненных сил? Их прямой исток – страх, а возможно, боязнь страха; а косвенно они рождаются из наклонностей, вызывающих конфликт блокировок, который, в свою очередь, порождает страх. Когда друг с другом сталкиваются только слабые желания, страх не достигнет высокого уровня. Однако чем сильнее эротическое желание, ненависть, агрессия, садистское или мазохистское влечение к разрушению[85] – и чем сильнее барьер, поставленный совестью на их пути как предупреждение, постыдное осуждение, губительное обвинение или суровая кара, тем сильнее будет страх.

Теория вытеснения объясняет любопытный факт, как глупые, незначительные, инфантильные, неправильные или непонятные представления и неполноценные чувства могут приобрести такой огромный авторитет: символически или иносказательно они выражают бессознательные фантазии, наполненные эмоциями, словно во сне. Малейшее пятнышко может заставить человека в ярости мыть руки, и причина в том, что задевается чувство вины, не раскрывая себя в своем истинном виде сознанию; и еще меньше ясна причина раскрытой вины.

Навязчивость объясняется не только императивным характером совести. Каждая боль действует как императив или запрет, если только не присутствует мазохизм: мне не «позволено» трогать раскаленную печь, это запрещено. Влечения тоже налетают порывами, и, при достаточной силе преобладают над противодействующими высшими склонностями. Можно вспомнить, например, отвращение, которое запрещает касаться неких объектов; похоже на это и головокружение в горах. Каждый, кто сознательно согрешает, обнаруживает этот конфликт влечений, хотя совесть не всегда представляет собой единственную повелевающую инстанцию – отдавать приказы может и влечение. Что делает навязчивые фантазии такими загадочными, так это изоляция – итог вытеснения. Тайные силы, порожденные влечением и совестью, устремляются из подсознания в сознание и придают навязчивым фантазиям их исключительную важность, их загадочность и их таинственный, повелевающий и, если дело касается религии, благоговейно-принуждающий тон.

Мы видим в навязчивых представлениях механизмы безопасности, созданные нашим же «Я» против внутренней опасности чрезмерного психического напряжения, – в высшей степени недостаточные и опасные механизмы, словно жар, защищающий больного. Фрейд говорит о «формировании реакции», с помощью которой «Я» защищается от развития страха, и напоминает: невероятно много энергии идет на поддержание вытеснения и направление душевных сил на то, чтобы позволить своему «Я» формировать эти компенсаторные структуры[86].

Под «формированием реакции» он понимает создание отклика «Я», посредством которого вытесненный импульс заменяется своей противоположностью: жестокость – состраданием, бессовестность – добросовестностью; удовольствие от мерзости, разврата и грязи – избыточной, педантичной чистоплотностью (навязчивое влечение вымыть руки)[87]. При этом «формирования реакций» – утрированные черты характера. Навязчивые идеи и действия, навязчивое мышление, навязчивое выполнение церемониала и невротические привычки в манере поведения забирают очень много сил.

Навязчивая сверхценность некоторых представлений объясняет и величину удовольствия от снятия напряжения или предотвращения боли. Религия играет в этом особо важную роль: вспомним невротика, который спасал себя от страха перед числом 13, глядя на церковную колокольню. Самые возвышенные и чудесные религиозные переживания часто являются формой снятия напряжения, что никоим образом не уменьшает их ценности.

Виды компульсий

Интеллектуализация редко может в полной мере защитить от страха; обычно часть остается, даже если страх больше не кажется абсолютно необъяснимым, а приписывается некой причине. Достигнутый покой еще не способен утихомирить влечения, породившие страх. Желание правдоподобного объяснения страха, рожденного чувством вины, приводит к появлению ужасных фантазий, ведь если страх ужасен, то ужасной должна быть и порождающая его инстанция, особенно когда вектор поиска для интеллектуального оправдания страха определяется стремлением себя наказать.

Однако существуют и такие фантазии, которые, видимо, совершенно свободны от страха и даже вызывают приятное чувство. Последнее – определенный фактор удовольствия – содержится и в навязчивых представлениях, вызывающих страх, причем не только в утешительных, но и в тревожных. Иные люди спокойны, когда перед ними проходят ряды навязчивых цифр; бессонными ночами они со спокойной деловитостью считают овечек, заставляя тех прыгать через забор, и ничего не боятся. Возможно, навязчивые подсчеты станут обременительными для них, если продлятся слишком долго, а сон не придет, – но страха не возникает. Иногда человек без какого-либо аффекта или, по меньшей мере, без достойного внимания страха, произносит навязчивое слово, – как суеверные люди, которые, похвалившись здоровьем, стучат по дереву и тем устраняют ростки возникающего страха. Не вызывают страха, а то и доставляют удовольствие, определенные компульсивно-невротические классификации и логические построения, которые отвлекают от предмета страха и переносят акцент на удовольствие от интеллектуальной функции[88].

Иные навязчивые фантазии, свободные от страха, являют торжество сублимации над аморальными влечениями, но степень ликования выдает, что другие, злые влечения все еще скрыты в глубине.

Другие важные особенности навязчивых фантазий, а именно – их магические притязания и связь обсессий и инсессий, мы рассмотрим только после изучения навязчивых действий.

Навязчивые действия

Навязчивые фантазии и действия

Говоря о навязчивых фантазиях, мы по возможности затрагивали и действия: первые связаны со вторыми столь же часто, как обычные мысли и действия. И если коротко, то все, что можно сказать о содержании, цели, происхождении, осмыслении и вытеснении одного рода компульсивного поведения, подходит и для другого. При навязчивых действиях человек, очевидно, проявляет себя гораздо активнее, поскольку его мышцы действуют по его воле или, по крайней мере, ведут себя так, как если бы он хотел изменить и, по сути, улучшить действительность. При более внимательном наблюдении видно: это ожидание не выполняется. Если судить по эффекту, то навязчивые действия, как и фантазии, чаще всего духовно бесплодны. У постороннего наблюдателя, которому неведом их скрытый смысл, и те и другие вызывают одинаковое впечатление детскости, глупости, бессмысленности, тщетности, а так как им присваивается исключительная важность, смысл которой мы сможем понять, только проникнув в глубины бессознательного, в глазах несведущего невротик в рамках своих навязчивостей выглядит почти как душевнобольной, в то время как глубинная психология часто восхищается изощренностью, с которой выбираются способы выражения и с которой оказывает свое действие их символическая ориентация.

Молодая девушка на похоронах отца неожиданно разразилась громким смехом, и ее заподозрили в бессердечности, бестактности, несдержанности – однако она не заслужила этих упреков, ибо страдала неврозом навязчивых состояний[89]. Во время анализа вскрылся механизм, рожденный вытеснением и отторжением страха. Дочь, лишенная возможности открыто проявить свою ненависть, проявила свое подавленное желание – невольно и, насколько дело касалось ненамеренного прорыва симптомов, безвинно. Ее страх рос на возрастающих чувствах любви, неполноценности и робости, и не мог прорваться иначе. – Одаренный юноша каждый раз, проходя мимо колодца, должен был вернуться и удостовериться, что не утопил там ребенка, хотя он знал, что ничего подобного не делал. Неспециалисту это покажется глупым, лишним, бессмысленным; но если принять во внимание, что юноша страдал неврозом навязчивых состояний, желал смерти младшему брату и нуждался в срочном избавлении от страха перед лицом подступающего безумия, то мы увидим, что эта форма защиты от страха достаточно разумна, и хорошо, что на ее месте не возникла какая-нибудь бредовая идея, например – абсолютная уверенность в том, что он и правда убил ребенка. При психозе нарушается восприятие реальности, при навязчивой идее оно остается невредимым. Юноша согрешил в мыслях; мысль вытеснилась, но оставила после себя в бессознательном чувство вины. Навязчивые действия – попытка успокоить совесть: «Ты никого не утопил!» Но совесть из бессознательного упрекает: «Ты все еще желаешь другому смерти!» Чувство вины, попытка освободиться от него и желание наказания сталкиваются в бессознательном и создают невроз навязчивых состояний, и, видимо, его недостаточно для утоления притязаний сознательного этического мышления.

Если говорить в светских терминах, то предвкушение религиозного умиротворения страха мы видим в любой церемонии, которая в пантомиме выражает жажду очищения от греха – например, в навязчивом влечении к омовению рук или примирению с обиженным.

Маленькому мальчику по ночам виделся стоящий у окна дьявол с горящими глазами. Ребенок наказывал себя за эротическое влечение подсматривать за матерью, удовлетворяемое при любой возможности. Его страх становился непереносимым, если мать не провожала его взглядом до двери, когда он шел спать. Так он символически убеждался в ее прощении. Здесь от сути тревожной галлюцинации (дьявола) защищают навязчивые действия, которые вмешиваются в реальность[90], разновидность «гомеопатического» защитного волшебства, которое принуждает мальчика подглядывать за матерью.

Нам важны предупреждения, которые невротики шлют самим себе – и которые чаще всего таят в себе наказание.

Больная, которую я наблюдал, каждую ночь ложилась в кровать с расставленными в стороны руками и просила приколоть ее булавками к простыне. Так она каялась в невольном сексуальном самоудовлетворении и исключала возможность его повторения.

Мы должны подчеркнуть важную разницу между навязчивыми фантазиями и действиями: действий можно избежать силой. Когда навязчивые фантазии, свободные от страха, возникают с трудом, например, мешает логика (там, где у нее еще сохраняется сила), тогда страх, от которого защищает обсессия, возникает снова. Однако чаще всего разумные возражения не одерживают верх. – Если же удается предотвратить навязчивое действие, на котором делается акцент, снова возникает страх невероятной интенсивности и тем подтверждается тесная связь между навязчивым компенсаторным действием и страхом.

Один из моих пациентов трогал все электрические провода, до которых мог дотянуться, стоя на полу и чаще всего удалив изоленту. Он постоянно подвергал свою жизнь опасности, и после долгой и полной слез борьбы отец заставил его поклясться, что тот оставит это занятие. Однако больной стал испытывать столь мучительный и непереносимый страх, что через месяц отец, снова пролив немало горьких слез, взял свои слова обратно и готов был рискнуть жизнью сына, лишь бы не видеть его в таком состоянии.

При насильственном препятствовании навязчивому поведению его обычно заменяет другое, еще более мучительное.

От рассмотрения дальнейших различий между навязчивыми фантазиями и действиями для наших целей мы можем отказаться.

Магический характер обсессий

Под магией мы понимаем планомерное произведение определенных действий с помощью таинственных сил, которые мы считаем сверхъестественными. Иными словами, человеческие действия приводят сверхъестественные силы в движение. Навязчивые фантазии или действия, намеренные или нет, часто связаны с верой в их магическую силу (ее еще неверно описывают как «веру во всесилие мыслей»).

Вспомним о пекаре, который, несмотря на протесты разума и веры, не мог отделаться от мысли о том, что высказанное им проклятие стало причиной смерти клиента.

У подростков неимоверно часто присутствует безобидная навязчивость – вера в приметы. Причиной всегда является страх – например, перед сложными вступительными экзаменами. Подросток говорит себе что-то вроде: «Если добегу до угла раньше трамвая, то сдам экзамен» или: «Не успею до верхней ступеньки, пока не закроется дверь – не повезет».

Сверхъестественное действие может ожидаться как во внешнем, так и во внутреннем мире.

Юноша испытывал беспокойство – за которым таился безотчетный страх, – каждый раз, когда проходил мимо стены и задевал ее рукой. Страх прекращался только тогда, когда он касался стены другой рукой. Он страдал от мысли, что ему не хватает «внутреннего равновесия». Благодаря навязчивому действию – прикосновению к стене сначала одной, а потом другой рукой – он символически восстанавливал нарушенное равновесие и испытывал удовольствие. Если он усилием воли заставлял себя отказаться от этого компенсаторного акта, то испытывал сильный страх.

Поистине, стоит исследовать истоки этой навязчивой магии – из которой, без сомнения, возникло магическое искусство, в связи с чем она может претендовать на большой интерес со стороны религиозной психологии. Тот, кто чувствует неодолимое побуждение к психическим или физическим навязчивым действиям, даже несмотря на самое активное сопротивление, чувствует, что испытывает действие чужеродной силы. Сперва он не обращает на нее внимания; она совершенно загадочна и таинственна. Но она навязывает себя душе и реагирует на душевные действия людей, и вывод о том, что она сама представляет собой духовную сущность, лежит на поверхности. Однако, когда речь идет о магии, этот вывод часто не делается – в отличие от религии. Там, где произвольные движения обычно являются навязчивыми – или им препятствует некая навязчивость, – больной часто списывает все на «нервы». Именно «нервы» вызывают странные движения, тот же нервный тик, или вводят в ступор, или склоняют к бессмысленным действиям, цель которых неизвестна или кажется почти отсутствующей.

Если страдающий позитивными или негативными навязчивостями заметит, что его симптом проявляется регулярно в одних и только одних действиях, то, возможно, его вера в «больные нервы» будет подорвана. Или если он спокойно берется за определенные предметы, но совершенно не может прикоснуться к другим или боится их трогать, тогда он поймет, что речь не только о нервах и мышцах, а действуют и духовные факторы.

Один из моих прихожан страдал от судорог при письме, которые начались с тех пор, как он завел роман на стороне. Анализ показывает, что сексуальные мысли у него вызывает именно ручка, а не само перо. Причина легко обнаружилась, как только он обратил внимание на символизм. Еще он не мог без труда взять кошелек. Стоило коснуться денег, и он больше не чувствовал затруднений, но если он отпускал деньги, пока пальцы находились в кошельке, он не мог вынуть руку. Писчий спазм исчез после нескольких консультаций, после того как он распознал в судорогах символическое предупреждение самому себе и самонаказание. Но потом, когда он уже спокойно писал, его кисть иногда сама собой разворачивалась, так что перо смотрело вверх, и писать было невозможно. Сны подтверждали, что у него в глубине души все еще скрыто желание супружеской измены. Только после его преодоления с помощью анализа компульсии отступили.

До исцеления больной, пытаясь справиться со спазмом, яростно тряс пальцами – только так он мог с ним совладать, а на работе это обычно было невозможно, ибо над ним смеялись. Этот защитный «ритуал» помогал только на время и таил смысл: «Отбрось эти безнравственные отношения!» Конечно, он не знал значения судорог и способа, которым их преодолевал, как не знал и о том, что пантомиму требовалось заменить нравственным решением конфликта.

В то время как изначально царящая в навязчивостях сила кажется безличной, механической и действующей как природная, при ближайшем рассмотрении становится понятным, что навязчивые действия управляются определенными повелениями и запретами, то есть порождены духовными, личными стремлениями, ибо намерения не представить без устанавливающего их личного духа. Иные отождествляют неодолимую силу с демоном. Фриц Ройтер приписывал навязчивое желание напиться раз в квартал воздействию древнего змия, сатаны. Когда навязчивая идея преодолеть злодеяния, противоречащие намерениям «Я», одерживает верх, больной все реже делает вывод о присутствии божественных сил, что, между прочим, происходит и при истерических симптомах, которые предотвращают запретные действия, например – при импотенции.

Чаще всего больной не особенно размышляет о метафизической природе силы, принуждающей его к свершению тех или иных поступков. Некоторые просто позволяют себе обмануться – нервишки, мол, шалят. Можно было бы ожидать, что переживание навязчивостей, которые совершенно точно состоят на службе у нравственного порядка, станет толчком для размышлений о силе, тайно действующей в человеке; вытеснение этому препятствует, и потому достичь удается лишь примитивной метафизики. Схожесть защищающих от страха навязчивых действий с некоторыми непонятными церемониями заставила Фрейда сказать: «Невроз навязчивых состояний – карикатура на личную религию, одновременно и шутливая, и трагическая»[91].

При определенных обстоятельствах навязчивости встречаются вместе с галлюцинациями, как у вышеназванной «ведьмы XX столетия».

Когда речь идет о «магии», где сверхъестественная сила воспринимается как безличная, или о «волшебстве», где подразумевается личная сверхъестественная сила (однако различия нельзя провести последовательно), тогда неважно, обозначается ли первая как неизменно предшествующая во времени, даже если в целом это так[92].

Невроз навязчивых состояний и искусство магии предпочитают действовать иносказательно. При навязчивых симптомах «одержимый» чувствует, что находится во власти неодолимой силы, и часто невыносимо страдает. Мы видели, как при компульсивно-невротической защитной церемонии, воображаемой или драматизированной, одержимый с большим или меньшим успехом возносится над страхом и страданиями. Часто ему удается полностью снять проклятие. Тогда он становится господином неизвестной силы, прежде его угнетавшей. Раб таинственных воздействий превращается в победителя. Если до этого его понуждала к действиям некая разновидность потусторонней магии, то теперь он возвысился и сам принуждает к действиям неодолимую трансцендентную силу.

Для психологов очень увлекательно наблюдать, как при обсессии человеческая, мирская магия инстинктивно противопоставляется волшебству, действующему через трансцендентальные силы, и оба вида работают по одинаковым методам, а главный смысл действия искажается. Здесь речь идет обо всех видах магии, которые встречаются как при неврозе навязчивых состояний, так и в магической практике, в том числе и в тактильной магии, и в имитационном или «гомеопатическом» волшебстве.

Леди Макбет неодолимо жаждет вымыть руки. В состоянии бодрствования, как это следует из аналогии, она не знает (как нам приходится думать по аналогии), что пытается совершить, однако совершает это в состоянии сомнамбулы. – Магический путь удаления бородавок: на веревке завязывают узелки – столько, сколько нужно удалить бородавок, – и опускают ее в родник. Вода должна смыть в одном случае кровь, а точнее вину за убийство, а в другом – бородавки.

Черную магию сглаза удавалось отвести, когда мать мальчика, который боялся дьявола, провожала сына взглядом, или когда человек, боявшийся числа 13, смотрел на церковную колокольню.

В этой связи Фрейд справедливо замечает: «Основные навязчивые действия невротиков на самом деле имеют полностью магическую природу»[93].

В защитных обсессиях страдающий навязчивостью реагирует в точности на те же методы, как и те, которые послужили причиной страха. Здесь себя проявляют символизм, иносказание и психическая гомеопатия, как в народной магии или во многих обрядах, связанных с жертвоприношением.

Как это возможно, ведь невротик не знает об этих методах и явно не может их распознать? И как практика магии начала сознательно совершать то, что инстинктивно совершает отвращающий беду навязчивый ритуал? Ответ таков: защита от невроза навязчивых состояний не изобретается сознательно, а порождается инстинктивно, как и мучительная навязчивость; и более того, защита от страха развивается при тех же условиях, что и все остальные невротические симптомы, рожденные в подсознании – то есть при вытеснении и цензуре. Здесь нам не хватит места, чтобы показать это в подробностях.

Там, где есть страдание от навязчивой идеи, магию совершает неодолимая сила; там, где навязчивость удается изгнать, магию совершает «Я», – однако обе магии принадлежат одной и той же личности. Можно сказать и так: там, где имеет место защита от невроза навязчивых состояний, «Я» занимает место неодолимой силы и узурпирует ее оружие.

Влияние этой компульсивной силы, переживаемое субъективно, в воображении предстает как распространение во внешний мир, и то же самое объяснение приписывается человеческим защитам от принуждения, с помощью невротико-магических средств. В этой связи мы можем понять так называемую «веру во всесилие мыслей». Выражение, которое Фрейд перенял у одного из своих больных, не особенно удачно. Речь не о всесилии; на деле другие лишь узнают мысли пациента, а сам он – мысли других, причем таинственным, необъяснимым с естественных позиций и, следовательно, магическим образом; имеют место и соответствующие эффекты, которые хоть и ограничены в сфере действий, все еще считаются достаточно сильными, чтобы убить человека. Эта вера невротиков, а точнее, суеверие, – особый случай компульсивной магии. Но мы не должны упускать и то, что вера в магический перенос фантазий и сил имеет место, когда такие мысли или действия происходят лишь один раз; им незачем становиться стереотипными сериями.

Вот пример того, как мыслям других приписываются магические свойства. Девушку в двух магазинах охватывали страх и беспокойство, когда там горел свет. То же самое происходило на вечерне в церкви. Эти симптомы проявились у нее уже после того, как множество других, более важных, благодаря душепопечительскому анализу исчезло. Болезнь была вызвана эротическими конфликтами, восходившими еще ко времени ее конфирмации. Многие годы она поддерживала сексуальные отношения с одним женатым родственником. Теперь она их прервала и хотела обрести мир с Богом. В магазинах она только тогда испытывала страх, когда ее могли видеть стоящие на улице люди. Странным образом она боялась того, что они увидят ее нечистую совесть. Совесть мучила ее больше всего, когда вместе с матерью она посещала вечерние службы и концерты в церквях, тогда как вне церкви она успешно убеждала себя, что у нее есть право на свою «чистую и благородную» любовь. Страх на вечерних богослужениях был бессознательной регрессией к тем ситуациям, во время которых она не могла сдержать свою совесть. В освещенных магазинах она по необходимости была на виду. Прежде она не придавала значения тому, что о ее поведении думают люди. Но теперь она наказывала себя тревожной фантазией.

Теперь понятно, почему невроз навязчивых состояний напоминает магию: он старается через отношение к образу или имени повлиять на обозначаемый ими объект. При компульсии человек, например, не может коснуться зонтика или ручки подвального люка, ибо те приобретают фаллический смысл, что ясно видно из множества подобных случаев. Страх прикосновения на самом деле обращен не на запретный предмет, а на нечто иное – на объект, который остается вытесненным, чтобы избавить сознание от страха, рожденного чувством вины.

Один из моих пациентов, молодой человек, пошил себе весьма широкие брюки, опасаясь, что иначе, наклонившись, он может испытать греховное сексуальное возбуждение. Он не производил никаких аутоэротических действий, и совесть его была спокойна, но позднее у него развился страх подвальных люков и зонтов, открывание которых сильно его возбуждало и создавало впечатление запретного. Однако он не осознавал, что те символизировали эрекцию и мастурбацию.

Прежде чем совершить убийство, преступник пытался прикончить ненавистную жертву так: он вбивал гвоздь в сердцевину молодого дерева и произносил имя жертвы. Лишь после того, как это не принесло результатов, преступление было совершено в действительности.

Навязчивые действия, подобно магии, стремятся к цели, которой не достичь в реальном мире без помощи неких неведомых сил, которым приписывается метафизическая значимость, хотя за ними, конечно, скрывается бессознательное. Здесь незачем рассматривать возникающие при этом регрессии в инфантилизм и примитивность.

Компульсии и педантизм

Многие навязчивые действия только тогда оказывают успокоительный эффект, когда осуществляются с дотошной точностью. Малейшая оплошность не только делает навязчивый ритуал бессильным, но часто даже усиливает страх. Это тем более странно: ритуалы практически бессмысленны, и только во время анализа удается найти причину, по которой точнейшему осуществлению навязчивой церемонии придается такое большое значение.

Один невротик, принимая ванну, обязательно должен нырнуть и сосчитать до 39, чтобы успокоиться. Если он считает слишком быстро, его охватывает страх, что он мог пропустить число, и он должен начать сначала. Он еврей, а ритуал несет смысл самонаказания – у евреев допустимы только 39 ударов плетьми (2 Кор. 11:24). Погружением под воду больной выражает стремление к очищению (ср. крещение Иоанна), счетом – раскаяние, и оба действия принимают форму самонаказания.

Один католический священник, страдающий навязчивым страхом, обратился ко мне за душепопечительской помощью. Уже лет десять он не мог выполнять свои обязанности: после причастия ему неодолимо хотелось вытереть блюдце для гостий, а его мучил вопрос, являются ли непропеченные места гостий истинным Телом Христовым или нет. Он молился, желая обрести ответ, и получил его, но покой продлился недолго. Его охватил страх, и ему пришлось снова молиться о том, чтобы получить уверенность в ином ответе, однако страх опять утих лишь на короткое время. Та же тревога терзала его и в связи с переводом Библии. Он знал греческий и замечал ошибки в официальном переводе святого Иеронима. Чему верить: оригинальному тексту или переводу, принятому Церковью? Одно время он молился и так, и так, не сумев обрести мир в душе. Так он страдал от противоречащих навязчивых идей. (Это случается часто. Иногда больной обходит камень справа, но навязчивая идея заставляет его свернуть, обойти камень слева, и он боится, что все же должен был обойти справа). Священник держался высоких нравственных стандартов, и невроз навязчивых состояний покинул его лишь тогда, когда мы вывели в сознание конфликты, восходящие к раннему детству, и нашли для них решение, удовлетворяющее его совесть.

Мы помним, что во многих религиях церемония должна совершаться с дотошной точностью. Жрецы Заратустры считали, что мельчайшего отклонения от литургического порядка или малейшей оговорки достаточно для того, чтобы объявить всю церемонию недействительной. И Лютер боялся того, что самая незначительная ошибка, забытое слово, неправильное движение сведут на нет истинность Тела Христова[94]. Для каждой ортодоксальной религии поразительно характерен страх перед таинственными, иррациональными писаниями священной книги, перед церковной догмой или деталями церковной церемонии (таинства), которые мы столь часто встречаем в ритуале невротиков. Эту загадку решает лишь глубинно-психологическое обоснование невроза. Но уже сейчас стоит отметить: есть очень значительные различия, возникшие в связи с коллективностью культа, и до сих пор им придавали слишком мало значения. Мы обратимся к ним позднее.

Очень важно то, что навязчивая фантазия или действие, призванные снять страх, сами могут быть наполнены сильнейшим страхом. Именно это перенесение страха заставляет человека дотошно цепляться за тексты, догмы и церемонии и фанатично и беспощадно гневаться на скептиков. Жестокость к еретикам большую часть своей злобы получала из страха: ведь под угрозой были способы его умиротворения!

Обсессии и инсессии

Под обсессией мы понимаем представление или действие, которое нам навязывается или пытается навязаться. Оно в прямом смысле «наседает на нас», как говорится в его названии, или мы чувствуем себя «одержимыми» им. Кроме того, мы его отвергаем.

Но есть обилие представлений и действий, которые мы одобряем и считаем своими произвольными свершениями, когда на самом деле, несмотря на кажущиеся принципиальные различия, они по истокам и структуре являются близкими родственниками обсессий и даже легко в них переходят. И такие фантазии, и такие действия призваны отгонять страх.

В качестве примера приведу очень частые и разнообразные привычки при гулянии по улице: в определенном возрасте их формируют почти все, не воспринимая их как навязчивость. Некоторые тщательно избегают линии, соединяющей два бордюрных камня на тротуаре, многие с такой же обязательностью на эти камни наступают, иные время от времени делают и то, и то. Если они при этом обратят внимание на свои странно длинные или короткие шаги и постараются этого избегать, то вдруг поймут, что у них это или вообще не получается, или получается лишь на короткое время, и тогда начнут воспринимать эту привычку как навязчивость, хотя обычно она не приносит особого неудобства. При внимательном исследовании обнаруживается, что упомянутыми стратегиями управляет символизм выражений «преступить черту» и что речь все время идет о некоторой, пусть даже незначительной, попытке отогнать страх и часто уклониться от него.

Один юноша, за которым я наблюдал, следовал этой привычке перед домом пастора, который проводил его конфирмацию. Он преодолевал свой страх, исходящий из чувства вины, и с помощью пантомимы выражал мысль, что не виноват ни в каких «преступлениях». Другой, который в определенных местах бордюрной дорожки делал определенное число шагов по каждому камню, независимо от того, короткими те были или длинными, и считал при этом шаги, во время анализа заметил, что таким образом отвлекался от непристойных рисунков на противоположной стене[95].

Условия возникновения таких мнимо произвольных привычек, которые легко переходят в навязчивые действия, одни и те же, только в одном случае «Я» их поддерживает и совершает с чувством свободы, а в другом – отвергает как тягостные и навязанные. Случается, человеку удается наладить компромисс с навязчивостями, и те действия, которые до этого осуществлялись с чувством внутреннего сопротивления, он производит по собственной воле. Инсессия дает иллюзию свободы.

Навязчивости называют обсессиями (первый слог подчеркивает положение «Я»), а инсессиями я называю любые фантазии, чувства и действия, такие же по истокам и сути, но рожденные по воле самого «Я».

Иногда все поведение человека заморожено в состоянии компульсивной строгости и устремлено в особом направлении силами, действующими в его подсознании. Таковы люди с компульсивным характером. Они не чувствуют навязчивых идей, ибо ассимилировали со своим «Я» невроз навязчивых состояний и предали себя не обсессии, а инсессии. Их состояние также не считается патологическим. И, тем не менее, силы, действующие в глубине их душ, могут привести их в самые необычные жизненные ситуации – «заставить, но не покорить», как говорили во времена Кальвина. Часто они гораздо радикальнее уродуют свою жизнь, чем обычный невротик. Их тяга к обществу, как правило, сильно ограничена во многом, а то и во всем, вплоть до полной асоциальности. Но если, при удачном стечении обстоятельств, эти утраты компенсируются значительными достижениями в других областях, итог их жизни может оказаться необычайно успешен; впрочем, в жертву этому приносится их счастье.

Религиозно-психологическое исследование страха должно отметить это различие уже хотя бы потому, что оно проявляется при некоторых проявлениях набожности, например, при откровениях свыше. Часто некая мысль, сперва воспринимаемая как собственная, в дальнейшем возводится к непосредственному сообщению от трансцендентной силы, часто от Святого Духа – и наоборот. И еще нужно иметь в виду, что есть такие обсессии и инсессии, которые случаются лишь раз и не повторяются.

Глава 5. Успехи и неудачи защиты от страха

Успехи: снижение страха, сублимация, нравственное развитие. Неудачи: мучения, утрата любви, моральная травма

Страх – одна из самых тяжелых угроз душевному здоровью. Нунберг объясняет в своем «Общем учении о неврозах»: «При психоневрозе, как правило, невротические симптомы приходят на смену страху. Их связь инверсивна: там, где возникают симптомы, исчезает страх или его интенсивность уменьшается»[96]. Как правило, так оно и происходит, но уменьшение страха при возникновении невротического симптома часто очень незначительно. Поэтому я говорю о неврозе навязчивого страха в тех случаях, когда страх играет в компульсии значительную роль, в отличие от других неврозов навязчивых состояний, когда этого не происходит или когда роль страха мала. В качестве примера приведу одну больную, которая постоянно в страхе спрашивала: «Вы уверены, там ничего? (= там нет занозы?)». Каждый день по шесть часов, под присмотром двух надзирательниц, она должна была мыться, стоя в ванне, а по ночам просила привязывать себя к простыне с широко раскинутыми руками. Почти все ее силы много лет уходили на совершение навязчивых действий, которые она превратила в культ. Она испытывала невыразимые страдания. Когда другие люди ее успокаивали, то это действовало только на короткое время. Снижение страха неврозом может вести к полному краху жизни и ужасным страданиям до конца дней. Другие формы невроза могут или проходить достаточно благополучно, как легкая фобия, которую уже потому можно считать незначительной, что можно легко избегать причин для ее возникновения – например, при той же горной болезни. Очень многие слабые невротические симптомы воспринимаются как нормальное явление. К ним относятся как к незначительным глупым привычкам, и это справедливо. И неврозы характера, развившиеся на почве страха, обычно не считаются патологическими, если не достигают высокого уровня – надменности, робости, лживости, многих форм криминальности. При очень многих неврозах искажения характера приносят с собой несравненно больше страданий, чем патологические симптомы в медицинском смысле.

Некоторые могут развить навязчивые фантазии до такой степени, что страх на время исчезает, если навязчивый ритуал совершается без помех. У других страх снижается лишь немного (при неврозах навязчивого страха).

Но нельзя забывать, что без страха не возникли бы многие из величайших достижений человечества в науке, искусстве, морали и религии. И более того, понятие патологии обусловлено в том числе социологически и до определенной степени подчинено тому, что в некий временной отрезок принято считать здоровьем. Ценные последствия страха часто встречаются вместе с губительными. Нет, Кьеркегор, конечно, слишком далеко заходит, защищая страх. Его фраза: «Чем меньше страха, тем меньше духа»[97] ложна по сути. Она – лишь прославление его собственного патологического страха, который со временем превратился в пожизненную меланхолию. Философ выдает нужду за добродетель. Но в его фразе скрыто разумное зерно. Бессовестные люди, живущие инстинктами, не испытывают страха, рожденного чувством вины. В столь обобщенной форме нелогично предполагать и обратное, будто страх – не признак несовершенства. Все зависит от того, чем кончатся попытки защититься от него: победой или поражением. Совершенно хороший человек – живи такой на свете – не ведал бы страха, ибо не знал бы чувства вины и всегда мог бы утолить жажду любви в возвышенном смысле. Нанесение вреда эффективности и удовольствиям в одном месте может, как открывает нам навязчивый характер, породить равные или более чем равные компенсации в другом; и в таком случае было бы ограниченно говорить об этом только в критериях физического здоровья. Успешная сублимация по своей ценности, без сомнения, не уступит облегчению страха.

Наибольший триумф отторжение страха празднует, очевидно, при любых находящихся в его распоряжении фантазиях или действиях, не только свободных от страха, но и воспринимаемых как высочайший восторг, свобода и привилегия. К сожалению, нередко их оберегают с фанатичной дотошностью, а их оспаривание вызывает гнев, негодование и активную борьбу против напавшего. Если это инсессии, то люди с негодованием отвергают довод о том, что те отчасти возникли из-за невроза, – что, кстати, необязательно наносит вред их достоверности, сколь бы очевидными ни казались психологам реальные факты. Энергия, которой они наполнены (сверхценность), рождается из воли к удержанию страха на расстоянии. Чем сильнее страх, от которого нужно защититься, тем более сильными должны быть фантазия или действие, призванные преодолеть этот страх. Об исцелении здесь речь, конечно, не идет.

Некоторые могут развить компульсии до такой степени, что страх полностью исчезает, если навязчивый ритуал проводится без помех; некоторые таким образом испытывают только облегчение страха; для этих часто встречающихся случаев я предложил выражение «невроз навязчивого страха».

Пример: молодой человек пылко поддерживал требование отделения Церкви от государства, которое не уставал прославлять как огромный шаг вперед. Он переводил на эту тему любой разговор, и потому над ним часто смеялись. Во время анализа выяснилась следующая причина появления сверхценной идеи: молодой католик страдал от неудачного брака родителей и испытывал невротическую блокировку чувства любви, симптомом которой был страх. Он считал, что развод – правильное решение, но Католическая Церковь запрещает разводы, и то, что родители просто разъехались, стало для него невыносимым. Он перенес конфликт в область политики: государство у него представляет собой отца, а Церковь – мать, что соответствует роду этих слов в немецком. В политике для него разрешение конфликта возможно, и потому он столь фанатично взялся за эту проблему. В стремлении защититься от страха таится причина многих капризов и причуд, не имеющих ничего общего с тем, чему посвящены.

Но в борьбе с навязчивыми идеями, словно в болоте, тонет так много душевных сил, и так мало остается тех, какие можно направить на любовь, что мы не можем говорить об удачной сублимации. Пусть этика и религия решают, как лучше всего бороться со страхом. Если понимать под сублимацией вместе с Фрейдом замену сексуальной цели «более отдаленной и более ценной для общества»[98], то при определенных обстоятельствах нравственное развитие (при котором, в соответствии с сексуальной этикой Иисуса, также нужно одобрить и секс, о чем мы еще скажем), или, в религиозных терминах, полное предание себя Богу, нужно отметить особенно, как наилучший способ совладания со страхом; оно включает в себя исцеление от страха и его невротических воздействий, а также оптимальные компенсации.

Также стоит отметить, что страх и борьба с ним оказывают сильное влияние на философские и религиозные воззрения[99]. Не нужно быть блестящим знатоком людской природы, чтобы узнать в богословии Кьеркегора или в его полемике с Мартенсеном и Церковью отражение его страха, а точнее – страха, рожденного чувством вины и тесно связанного с его отношением к отцу. Другим удается полностью преодолеть страх, и всей своей религиозной жизнью они выражают радость от обретенной свободы в любви Божией.

Медицинский подход (применяемый в сути проблемы) ведет нас к заблуждению: он подразумевает, что любой страх – это нечто плохое, а любое устранение страха – победа. Нет ничего более неправильного! Попытка устранить страх может нанести ущерб всей личности, и, возможно, этого недостатка не избежать. Так, например, любой невроз навязчивых состояний связан с потерями в любви, даже если он сам особых проблем не вызывает, и энергия, которая могла бы пойти на принятие нравственных решений, тратится на компульсии. И наоборот, из конфликтов, связанных со страхом, могут возникнуть высочайшие сублимации: для медицины и жемчужина – итог болезни. Врач как таковой призван лишь изгнать страх, мешающий пациенту. Религиозный психолог и специалист по религиозной гигиене придерживаются иных взглядов.

Принципы диагноза

Нельзя предсказать, получится ли защититься от страха, если нам известна лишь его степень. Порой тяжелейший страх преодолевается легко, а легкий устранить почти невозможно.

Страх может быть определенным симптомом болезни, но иногда овладевает и здоровым человеком. Если не брать во внимание некоторых органических заболеваний, которые нас сейчас не интересуют, страх играет главную роль при тревожных неврозах, при меланхолии и в депрессивной фазе маниакально-депрессивного психоза в циклотимии (два последних случая часто трудно отделить друг от друга). Но сильный страх может присутствовать и при шизофрении в кататонической и параноидной формах, и при прогрессирующем параличе. В чистом виде, между прочим, в действительности они почти не встречаются, таким образом, некоторые авторитетные психиатры даже говорят о «едином фундаментальном психозе» и отрицают существование вышеназванных болезней, потому что в каждом конкретном случае соединяются различные типы, хотя главенствовать может только один или другой.

В то же время мы придаем особое значение тому факту, что у здоровых людей очень часто встречается приближение к различным типам упомянутых болезней; при этом решающую роль в том, будет ли человек причислен к больным или к здоровым, играет положенная в основу норма и более или менее строгое следование ей. Поражает «эластичность» утверждения о том, что болезнь – это помеха в нормальном состоянии пациента, значительно ослабляющая самочувствие и работоспособность последнего. Нельзя смешивать понятия «отклонение от нормы» и «болезнь». Нет абсолютно нормального тела, но бородавки, выпадение волос, родинки обычно – хоть и не всегда – к болезням не причисляются.

Исцеление любовью

Теперь обратимся к тем случаям, когда крах потерпели все способы защиты от страха – и эмоциональные (вытеснение; замена другими эмоциями: гневом, унынием, жаждой мести), и интеллектуальные (фантазии, призванные снизить страх; компульсии), и замещающие действия, содержащие символическое разрешение конфликта – особенно действия навязчивые. Вслед за этим приходит неудовлетворительное состояние, и требуется помощь. Возможно, это непереносимый страх вины, или мучительная навязчивость, или истерическая боль, или иное душевное страдание, связь которого с виной или со страхом, ею рожденным, порой удается распознать только после тщательного исследования. Так как любой страх (в противоположность боязни) рождается из блокировки чувства любви в самом широком смысле этого слова (1 Ин. 4:18), то очевидно, что речь идет об освобождении любви, о создании для нее нового канала и о самом влечении к жизни.

Преодоления возникшей боязни с помощью любви мы коснемся лишь слегка. Кошки, которые обычно боятся собак, бьются с теми, если их котятам грозит опасность. Так и у людей – любовь вызывает высшую храбрость. Это несложно заметить как в мирные, так и в военные времена. Но обратимся к освобождению от страха.

Даже когда страх удалось умиротворить на короткое или долгое время, внутреннее равновесие, опять же, может разрушиться. Это происходит тогда, когда голос совести, в особенности под воздействием внешних влияний, начинает судить более строго или иначе, чем прежде, или если усиливается склонность к обвинению, или если фантазия, вызывающая страх, достигает критической степени и кажется непереносимой, или когда защитные навязчивые действия наталкиваются на препятствия. Тогда приходится искать и находить новые фантазии и личные ритуалы. Часто, когда эти поиски принимают мучительный характер, новый способ борьбы со страхом с силой вырывается из подсознания и воспринимается как озарение или чудесное откровение, часто сопровождаемое чувством максимального удовольствия.

Эта новая и сильная фантазия, устраняющая страх, может создать столь удачные возможности для воплощения любви в жизнь, что уход во власть навязчивых идей – относительная защитная мера против страха – становится излишним. Страх и компульсии отступают, ибо замещающее удовлетворение в виде фантазии стало удачным решением конфликта между совестью и противоречащим ей влечением, – того самого конфликта, который прежде решался плохо через машинерию симптомов. Многие из самых влиятельных инноваций в религии возникли именно в такой борьбе, направленной на более полное преодоление страха. Может, совесть больше не находит успокоения в прежней вере; или влечения непреодолимо воспротивились их традиционному укрощению; или логические аргументы повредили рационализированную структуру веры – и в итоге может сформироваться новое убеждение, которого достаточно для требований различных душевных инстанций. Тем самым – и мы не скажем здесь ничего неожиданного – решающий момент состоит в открытии нового дара любить и новой способности вершить жизнь через сублимацию, нравственное поведение и полное предание себя Богу; и неважно, является ли аргумент, при помощи которого это осуществляется, логически совершенным и адекватно реалистичным.

Освобождение от страха, рожденного виной, и от воздействий неудачного отторжения страха, прежде всего от навязчивостей, может проходить интуитивно или системно; оно может следовать за актуальным опытом (часто после долгих мучительных раздумий) или идти по научным принципам. Было бы самонадеянно и дерзко для психологии настаивать на том, будто строго методичное преодоление страха и навязчивостей априори более выгодно. Грандиозные творческие вдохновения религиозной истории, пережитые людьми, испытавшими их как откровения, не только устраняли страх и навязчивости, но во многих случаях вели за собой столь высокие культурные достижения, что лишь скучный интеллектуализм, неспособный постичь смысл высших человеческих ценностей, мог отзываться о них пренебрежительно. И только педант способен видеть высшую цель в самом преодолении страха. Нужно ли презирать жемчужину, если та возникла из-за болезни раковины?

Осуществление любви, ведущее к преодолению страха, рожденного виной, в светской практике направлено прежде всего на отдельных людей, а в случае анализа – главным образом на аналитика («позитивный перенос»). Но важность аналитика просто в том, что он выстраивает мост в мир людей. Впоследствии этот мост может рухнуть. В христианском избавлении от страха, вызванного угрызениями совести, любовь направлена на Христа или напрямую на Бога, который при этом превращается из карающего Яхве в любящего Бога Отца, о котором проповедовал Иисус. Если говорить о религиозном переживании, то в определенном смысле каждый христианин, исцеленный от страха вины и вызванных тем невротических симптомов, переходит из иудейской веры в христианскую. Психологически более точно мы могли бы сказать: каждый, кто исцелился от греха на религиозном пути, чувствует себя обращенным из ветхозаветной веры в христианскую. «Совершенная любовь изгоняет страх». Конечно, обретшему благодать чаще всего неизвестен тот факт, что освобождение от иудаистского невроза навязчивых состояний через евангельскую форму религиозного переживания, основанную на любви Божией, согласуется с обращением из определенного вида иудаизма в христианство. У людей нерелигиозных все происходит примерно так же[100].

Анализ подсознания

Не менее важно подчеркнуть еще один факт. Есть ценнейшие средства, призванные совладать со страхом и преодолеть те навязчивости, которые неспособны вывести конфликт на свет и, несмотря на присутствие рационализированных размышлений, оставляют его в бессознательном и ведут к замещению – «малому злу». Но существует неимоверно много невыносимых страхов и мучительных компульсий, которые просто нельзя так прекратить. Никто не ждет от религий, нравственных учений и ритуалов, что они устранят каждый страх и все неврозы навязчивых состояний. Здесь требуется аналитическая помощь – форма духовной заботы, строго методичная, основанная на принципах науки и доведенная до практического совершенства ради атаки на болезнь. Об этом аналитическом глубинном душепопечительстве, при котором решающее значение имеет активация нормальной способности любить, здесь не стоит говорить более подробно[101].

Избавление от страха. Анализ и синтез

Скажем еще несколько слов об избавлении от страха. Опытно-интуитивный способ избавления от страха, который всегда происходит после снятия «блока» любви, может идти двумя путями. Первый – признать осуждающую совесть в качестве авторитета и попытаться уладить конфликт, из которого рождается чувство вины, с помощью более точного исполнения ее заповедей, действительного или символического; это, если можно так сказать, наиболее эффективное обязательство. Так происходит, например, при символическом жертвоприношении, через принятие наказания, или когда внешнее искупление (та же искупительная смерть жертвы) происходит ради упомянутой личности. Здесь имеет место своеобразный отказ карателя от преследования виновного, и справедливость обрушивается на другого, а не на того, кому вменено наказание. Измениться может и осуждающая роль совести, когда в ее грозный характер добавится всепрощающая любовь, – это процесс, сопровождаемый своего рода ослаблением. В таком случае кара заменяется помилованием и, более того, помилованием добровольным, и вина прощается даром. Настоящая милость дается только в дар. Оба способа, которые мы можем назвать синтетическим и аналитическим совладанием со страхом, снижают напряжение и открывают для любви более или менее широкий путь.

Если сила, представляющая совесть, сохраняет угрожающий характер, то новые религиозные представления и ритуалы должны обрести очень сильный чувственный тон, если желают снизить уровень страха.

Синтетический метод, который постулирует волевую кару, запрещает зло со всей строгостью и делает искупление ключевым условием для избежания наказания, при устранении сильного страха необходимо применять с наивысшей осторожностью, но в то же время и очень интенсивно. Там, где страх формирует реакцию, он часто превращается в компульсию. Страх перед религиозным объектом (Богом) переносится на религиозные функции (символ веры и ритуал), и религиозные требования выполняются с дотошной точностью, а небольшое отклонение воспринимается как тяжкий грех. Страх, рожденный чувством вины, заменяется страхом, связанным с догмой и ритуалами, вступающим в действие только при нападениях на учение и на церемонии. Так новый страх или предрасположенность к нему возникает на месте старого; так новая компульсия заменяет прежнюю. Подчинившись ей, человек может ощутить высшее удовлетворение и даже свободу. Любые внешние вмешательства в новую систему удовлетворения в таких случаях ожесточенно и фанатично отклоняются, ибо в них скрыта опасность возвращения в страх и боль.

С точки зрения патопсихологии такое снижение уровня страха не замещает исцеления, даже несмотря на субъективное удовлетворение; страх постоянно подстерегает на фоне и требует того, чтобы фантазии, призванные для избавления от него, формировали мощную реакцию. Это тот же невроз навязчивых состояний, только в новой одежде. Замещающее удовлетворение успешнее прежнего, и часто настолько, что новое обязательство, которое изгоняет страх и устанавливает на его месте удовольствие, воспринимается как спасение и почитается как священное. Такое, как мы увидим, нередко происходит при смене религиозных убеждений и институтов.

Другой способ, аналитический, понимаемый в самом широком смысле, предназначен для того, чтобы полюбить саму вершащую суд инстанцию и освободить ее от жуткой строгости, препятствующей любви. В определенных обстоятельствах это может произойти даже вне сферы религии, если нравственные законы ослабляются и больше ориентируются на доброту. Религии, приписывая Богу больше доброты, благосклонности и любви, обеспечивают более заметное избавление от страха, чем этот тайный метафизический метод. Критическая и в определенной степени аналитическая работа может начаться при воздействии на замещающие удовлетворения. Тот, кто страдает от навязчивого мытья рук, может с помощью постороннего человека, того же аналитика, обратить внимание на то, что жест омовения, как предполагает совершающий его, должен очистить душу, но в действительности не может этого сделать. Или можно до такой степени усомниться в религиозных представлениях и обрядах, что те перестанут избавлять от страха – тогда страх усиливается и призывает новые защитные меры морального или религиозного характера, либо полученные от кого-то извне, либо найденные самим пациентом; эти защиты воспринимаются как освобождение не только от страха (особенно страха, рожденного чувством вины), но и от прошлых защит (догм и церемоний, наложенных внешним миром), ныне воспринимаемых как мучительные компульсии. В таком случае новые защитные меры принимаются и лелеются с величайшим восторгом. Новая вера в любовь и милость Божию также может прекратить страх, но только в том случае, если она переживается с любовью. Разумеется, нормативная инстанция и отторжение страха должны точно соответствовать друг другу.

Наряду с двумя методами преодоления страха, синтетическим и аналитическим, есть еще третий – слияние обоих, при котором создаются компромиссы. Здесь страх, рожденный чувством вины, и боязнь наказания устраняются не добровольным прощением и не прямой карой. Происходит скорее вот что: строгая наказующая инстанция воздерживается от наказания в полном объеме и удовлетворяется символическим его исполнением (принесение искупительной жертвы) или погашением вины через кого-то другого (искупительная смерть Иисуса), причем любовь и прощение входят в характеристики нормативной инстанции (Бога). Понятна обратная связь между прощением и искуплением: чем больше искупление, тем меньше требуется прощать, и наоборот. Разумеется, при полном исполнении наказания не остается места для прощения, а там, где прощается все, об исполнении наказания не может быть и речи. Психотерапевт предоставляет клиенту и выбор сублимации, и решение об аналитическом или синтетическом способе совладания со страхом; католический духовник ограничится лишь синтетическим решением вопроса, в соответствии с учением Церкви, а протестантский пастор может открыть путь и для аналитического метода (чистая милость без искупления), и для аналитико-синтетического, и для синтетико-аналитического (прощение, дарованное искупительной жертвой Христа с сильным подчеркиванием или милосердия, или искупления).

Можно ли полностью освободить пациента от страха и компульсий или возможно только новое закрепощение – это зависит от вида и силы блокировок, порождающих страх. Этим обусловлено и то, что новая привязанность или новое освобождение (спасение души), которые доставляют величайшее счастье одному, другого оставляют равнодушным или отталкивают. Вера в то, что одна и та же нравственная (или безнравственная) идея, религиозная фантазия или действие может для всех казаться спасительным откровением от Бога, – роковая ошибка для психолога. Единой доктрины спасения, способной принести счастье и блаженство даже всем тем, кого методично анализируют, не существует. И потому для аналитиков так важно, чтобы их пациенты сами выбрали для себя новый образ жизни. Сможет ли когда-нибудь проявиться христианское учение о спасении, способное осчастливить всех, – это зависит от того, имеются ли у человека в подсознании соответствующие комплексы. Идеальному методу преодоления страха и обеспечения выхода для освободившихся сил – или по крайней мере наилучшему из возможных – мы посвятим заключительную часть книги.

Душепопечительство, образно говоря, требует обратить людей, которых нужно освободить от невротических, патологических, религиозных и нравственных осложнений (исключая те, что имеют душевную природу в медицинском смысле), от Ветхого Завета к Новому, или, выражаясь иначе, перевести их с юридического на медицинский факультет. Мы знаем, что неврозы и подобные им моральные конфликты представляют собой самобичевание. В неврозе царит не только принцип jus talionis – «око за око» – но и жестокий принцип «сурового суда», требующий не равноценности вины и наказания при определении налагаемой кары, а еще и усиления наказания – принцип, который очень легко переходит в несправедливость. Невротик непременно приговаривает себя к наказанию и, при определенных обстоятельствах, к ужасной расплате за вину, что обычно не рассматривается как искупление и не снимает действия вины. Аналитик показывает, что требования совести нужно рассматривать как имеющие начало в любви и нацеленные на благо человека. Ветхий Завет, иудаизм (не говоря о нескольких исключениях) знает только одну связь: грех – наказание. Именно Иисус явил милость, безвозмездно даруемую тем, кто готов покаяться. Евангелие от Иоанна вкладывает в уста Иисуса прекрасные слова: «Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был через Него» (Ин. 3:17). Иисус шествует по миру не как судья, а как врач, и духовник-аналитик попытается передать эту глубокую мысль всем, кто обратится к нему за помощью, никак не ограничивая ее святую важность и благую весть. Не ослабление, а очищение совести благодаря проникновению в нее христианской любви – вот в чем путь к исцелению и блаженству.

Страх в коллективной психологии

Глава 6. Толпа

Христианство, по самой своей сути, стремится охватить все человечество и как по масштабу, так и по интенсивности охвата оставляет позади себя все религии мира, кроме буддизма[102]; и потому мы должны изучить факторы страха, имеющие столь выдающееся значение в развитии христианской религии, с точки зрения коллективной психологии. Коллективная психология включает в себя психологию толпы, но не ограничивается ею. Мы даже вынуждены будем поставить перед собой сложный вопрос: применимо ли Евангелие Христово, несмотря на его социальный и несомненно универсальный характер, хоть в какой-либо мере к толпе. Решение этой проблемы, неимоверно важное для католичества и протестантизма, выходит за рамки нашего исследования, пусть мы и принимаем во внимание ключевые проблемы конфессиональной полемики.

Человек в толпе

Под толпой (нем. Tiefmasse) мы понимаем множество людей, спонтанно объединившихся на время и вдохновленных общей идеей и по большей части – внушениями подсознания. Самые важные объяснения о ее отличительных чертах мы найдем в исследованиях Гюстава Лебона[103]. Под толпой, или массой, которую изучает этот проницательный, но не всегда интересующийся изначальными причинами наблюдатель, он понимает не одно, пусть даже и очень большое скопление людей, но всегда только единство, связанное и управляемое коллективной душой, в котором отдельные личности переживают далеко идущие изменения. «Исчезновение сознательной личности, преобладание бессознательного, ориентация на внушение, пребывание под влиянием одинаковых чувств и идей и стремление немедленно воплотить внушенные идеи в действия – вот главные черты “человека толпы”». Он становится автоматом, которым больше не руководит собственная воля. При этом он опускается на много ступеней вниз по цивилизационной лестнице. Культурный сам по себе, в толпе он становится варваром, его ведут инстинкты, при этом он склонен и к насилию, и к энтузиазму, и к героизму. В корне меняются идеи и чувства: скупой расточает, скептик начинает веровать, честный становится преступником, трус – героем.

Нужно отметить и нравственные достижения: человек перестает жить изолированно и эгоистично и живет ради толпы и идеи, которой та поклоняется. Он с радостью пожертвует многим и даже отдаст свою жизнь. Толпа создает нравственные нормы и нравственные влечения, позволяющие принести такие жертвы[104].

Человек не потерпит сильного ограничения своей воли и образа жизни, если его жертвы не будут компенсированы значительными приобретениями. Прежде всего он освобождается от страха. Страх ли это одиночества, блокирующий любовь и преодолеваемый любовью толпы, как объясняет Эрих Фромм[105], или же боязнь стать жертвой неотвратимой беды, – толпа обещает человеку свободу от этой муки. В этом великое искушение, предлагаемое в обмен на утрату самостоятельной жизни и человеческих ценностей. Толпа в изобилии дает человеку то, от чего он отрекся. «Став частью силы, которую человек считает неколебимой, вечной и прекрасной, он становится причастным к ее мощи и славе. Индивид целиком отрекается от себя, отказывается от силы и гордости своего “я”, от собственной свободы, но при этом обретает новую уверенность и новую гордость в своей причастности к той силе, к которой теперь может себя причислить. И кроме того, приобретается защита от мучительного сомнения»[106]. В целом ответ на вопрос, теряет или приобретает человек при смещении акцентов с личности на толпу, зависит как от точки зрения, так и от той степени, в которой исполнились ожидания от растворения в толпе.

Если распределить характеристики личности в толпе по психическим функциям, то получим следующее.

Интеллект значительно снижается. Личностное мышление прекращается, критика и логика отходят на второй план, слабеет стремление выяснять причины и доводы; мысли, вдолбленные толпой, принимаются на веру. Лозунги оказывают гипнотическое воздействие, однако человек мало задумывается над их духовным смыслом. Ум довольствуется аналогиями, не проникая в суть. Человек верит в то, во что хочет верить, – желание управляет идеей. Бессознательное доминирует.

Ортега-и-Гассет характеризует это следующим образом: «Речь не о том, что массовый человек глуп. Напротив, сегодня его умственные способности и возможности шире, чем когда-либо. Но это не идет ему впрок… Раз и навсегда освящает он ту мешанину прописных истин, несвязных мыслей и прочего словесного мусора, что скопилась в нем по воле случая, и навязывает ее везде и всюду, действуя по простоте душевной, а потому без страха и упрека»[107]. В этом описании Ортега-и-Гассет солидарен с Лебоном.

Чувства демонстрируют ту же потерю индивидуального своеобразия. Они становятся зависимыми от толпы и при этом подвергаются чрезвычайным усилениям либо ослаблениям. Уже сознание принадлежности к огромной массе единомышленников усиливает эмоции; уменьшает чувства, которые в толпе не приветствуются; повышает чувство собственного достоинства благодаря тому, что сила и величие множества воспринимаются личностью как относящиеся к ней, идущие ей на пользу, увеличивающие ее собственные ценность и силу. Человек толпы дает развить в себе такую степень фанатизма, какую невозможно себе представить в случае одиночки. Ранее, возможно, не способный на глубокие чувства, апатичный, безучастный, как частичка толпы он способен достичь экстаза. Возбуждаются садистские наклонности, ненависть наполняет его жестокими радостями и влечениями, которые приводят к соответствующим фантазиям ненависти. Однако его чувства быстро меняются, он неустойчив.

Любовь к толпе возрастает в невероятной степени, что делает человека способным к высочайшему самоотречению, когда речь идет о том, чтобы принести себя в жертву для целей массы, в то время как предшествующие объекты любви – семья, искусство, религия, – претерпевают соответствующий ущерб, вплоть до полного оскудения чувства к ним. Тот, кто рядом, в одной толпе, вызывает наиболее сильную симпатию, в то время как не только враг толпы, но и каждый, находящийся вне ее, сталкивается с определенной антипатией, недоверием, неприятием, если нет надежды на его присоединение к толпе. Заявляет о себе стремление к прозелитизму. Гуманистические чувства исчезают и подвергаются презрению как сантименты.

Совесть отказывается от собственных критических суждений и безоговорочно передает свою автономию толпе. То, что та объявляет обязанностью, не подлежит никакому обсуждению, и любой внешний порыв совести вызывает гнев и подозрение, что не совесть, а низкие влечения установили уклоняющееся в сторону требование. Сознание, которое прежде так гордилось своей независимостью и высочайшим достоинством, теперь действует не лучше, чем интеллект, в своей доверчивости авторитетам. Можно с полным правом говорить об отказе человека толпы от морали. Самое коварное убийство или лжесвидетельство считается хорошим, если идет на пользу толпе. Как понимание и разум, так и моральное чувство, и стремления полностью передаются в распоряжение общности. Человек освобождается от всякой ответственности.

Поведение соответствует изменениям морали. Безобидные добряки по желанию толпы обращаются в извергов. Но точно так же человек, ставший частью толпы, подвергается прямо-таки чудовищным невзгодам и жертвует невероятно многим, когда дух толпы подчиняет его своей власти. Жена, дети, имущество, жизнь больше не имеют значения, когда толпа требует от своего раба отречься от них. Нет долгих размышлений, в массе каждый в любой момент дает буре чувств возможность увлечь себя.

Ортега-и-Гассет пишет: «Массовый человек лишен морального чувства; ибо оно по сути своей есть чувство подчинения и осознания служения и долга». Это суждение, которое он сам вскоре должен был изменить, никоим образом не соответствует действительности. Нет, мы видели другое: массовый человек в толпе признает еще более высокую мораль, он проявляет недостижимую вне толпы самоотверженность, он готов жертвовать собой, он любит своих как братьев, он воодушевлен и стремится к благу ближнего. Только все это происходит за счет людей, чуждых толпе. Любовь к ближнему регрессивно сокращается до толпы, мораль теряет гуманный характер. Происходит разделение на два лагеря, при котором вся любовь концентрируется на толпе, вся ненависть – на ее противниках, а к остальному миру человек толпы совершенно равнодушен.

И если подводить общий итог, то можно сказать, что изменения личности при революционном становлении частью толпы можно свести к снижению роли человека как личности, к уменьшению самостоятельного мышления и к изменениям морального чувства в зависимости от интересов толпы. С такой характеристикой «человека толпы» согласны большинство социологов и социальных психологов – среди них Вальтер Ратенау, Вернер Зомбарт, Георг Зиммель, Макс Вебер, Фердинанд Теннис, Сципион Сигеле, Зигмунд Фрейд, Пауль Тиллих, Карл Ясперс, Франц Оппенгеймер…[108]

Человек толпы и невротик. Сходства и различия

На первый взгляд можно увидеть чрезвычайное сходство человека толпы и больного неврозом навязчивых состояний – прежде всего достаточно зависимости обоих от бессознательного в том, что касается их невроза и растворения в толпе, вместе с господством иррационального и рационализированного над рациональным, уменьшением самостоятельного мышления, чувствования и желаний в отношении личных особенностей и требований нормальной строгости в логике, эстетике и этике; суждения становятся туманными; моральные и эстетические взгляды деградируют. Конечно, все это имеет место лишь в той степени, в которой невроз или толпа завладели душой.

В любом случае понижение личностного уровня даже у интеллигентных людей может достигать ужасающих масштабов, пропасть между моральным поведением до и после начала невроза (или растворения в толпе), падение в варварство и преступность часто достигают практически невероятного уровня. Можно вспомнить невероятно глупые поступки, из-за которых невротики, в иных случаях совершенно разумные, вынуждаемые своими комплексами, непоправимо портят собственную жизнь – или о клептоманах и навязчивых поджигателях, или о некоторых политических преступниках, в которых каждое человеческое чувство кажется умершим – все ради любви толпы.

Есть два типа утраты личности, и в обоих мы наблюдаем регрессию в инфантильность и примитивизм, а также навязчивые идеи, запрещающие свободное использование имеющихся в наличии душевных сил.

Наряду с этим есть и различия, которые большей частью основываются на том, что невротик, захваченный своим неврозом, изолирует себя от общества, в то время как человек толпы растворяется в массе. Если говорить о первом, то первый – болезненно асоциален, а второй – гиперсоциален. Невротик, как правило, чувствует себя ущемленным, особенно на поздних стадиях своих душевных проблем, связанных с вытеснением; он страдает, хотя из его страданий могут возникнуть великие достижения культуры (сравните, например, Гете[109]). Первичная толпа не дает своим членам страдать, пока процветает надежда на исполнение желания преодолеть страх и обрести блага, особенно это касается тех людей, которые присоединились к толпе не под давлением извне, а по доброй воле. В то время как невроз навязчивых состояний означает определенное отделение от общества и реальности, нахождение в толпе создает реальную или мнимую тесную связь с обществом и остальной реальностью, и при этом не только в воззрениях, а прежде всего благодаря победам. Человек, который страдает неврозом навязчивых состояний в интенсивной форме, достаточно редко создает значительные возвышенные достижения культуры в качестве ответной реакции на невроз.

Толпа, напротив, именно потому что является толпой и благодаря правящим в ней идеям и подчинению лидеру, часто обретает невероятное прибавление жизненных сил, что может привести к удивительным внешним успехам, – но может повлечь и катастрофу. Революционно настроенная масса иногда может по итогу прийти в состояние, которое своей дезорганизацией, отсутствием идеалов, пассивностью, летаргией гораздо больше производит впечатление патологического. Часто, но далеко не всегда, формирование толпы блестяще отторгает страх на длительный период. Но нельзя отрицать и противоположное – достигнутые успехи надолго не задерживаются, и чудовищная реакция разрушает структуру толпы, и при этом ненависть, жестокость, фанатизм новой толпы, пришедшей на смену старой (здесь мы можем называть ее «контр-толпа»), равны этим проявлениям у предшественницы, если не превосходят их. Впрочем, обычно многочисленные остатки прежней толпы сохраняются и переходят, часто сильно изменившись, в новую систему порядка или беспорядка.

Если сосредоточиться на сходствах, которые мы видим у человека в начале невроза, и убрать болезненные проявления, составляющие суть невроза – как и бывает, когда человека характеризуют словом «невротик», – то можно упростить нашу классификацию теории страха. Вместо того чтобы различать страх у невротиков и нормальных людей и страх как проблему коллективной психологии, мы теперь можем различить теории индивидуального и коллективного неврозов. Однако есть опасения, что здесь могут возникнуть недоразумения.

Значение вождя

Толпе требуется вождь. Часто она проталкивает на эту роль более или менее выдающегося мужчину (реже женщину); в других случаях некая доминирующая личность создает для себя послушную толпу, которая греется в лучах его величия и часто покоряется ему с настоящим воодушевлением. Человек гордится тем, что полностью принадлежит лидеру и принес ему в жертву собственную личность, ведь она тотчас же вернется, обогатившись достоинствами вождя.

Вождь управляет мышлением, управляет инстинктами, даже самыми дикими, используя их по собственному усмотрению, подхлестывает их или укрощает, как сочтет нужным, создает сублимации. В удовлетворении инстинктов, как сексуальных, так и удовольствия от агрессии или стремления к ненависти, а также в открытии пути к сублимациям, доставляющим удовольствие, он создает замену потере личностных ценностей. Он воспитывает толпу в направлении максимальной зависимости и подчинения, однако каждому отдельному человеку в своей толпе он находит такое место, что тому кажется, что в своем росте, в обладании властью, в преуспевании он обрел больше свободы.

Особенно важен следующий факт. Вождь на каждом шагу ограничивает личность человека. Он налагает чувствительные ограничения на свободу, но позволяет ему восстановить ослабленное эго намного более возвысившимся и даже идеализированным благодаря принадлежности к нему, вождю. Вождь принадлежит человеку и заботится о нем как отец. Величие и сияние вождя светит на членов толпы, проникает в их сердца, осчастливливая их. Его отважное мышление, великое сострадание и титаническая воля предлагают богатую замену мыслям, чувствам и желаниям человека, пусть даже свободным, но слишком недостаточным. Отдельная личность проецирует себя на вождя и впускает вождя в свое собственное «Я», так что он в каком-то смысле воплощен в вожде. Он живет в вожде, вождь живет в нем. Хоть эта любовь и не рождает полного отождествления, однако создает разновидность unio mystica, «мистического союза», который, несмотря на всю дистанцию и покорность, достигает высшей точки в предании себя вождю и полном принятии вождя в собственную личность. Здесь любовь говорит: «Ты – мой, я – твой»; и, хотя существующий дуализм не устраняется целиком, оба в каком-то смысле становятся едиными. Отсюда возникает чувство личностного роста, несмотря на сильный упадок индивидуально-личностных функций.

Вождь толпы должен, как справедливо подчеркивает Фрейд, быть сильным, тираничным. «Власть впечатляет толпы намного сильнее любви, чем любовь, но каждый должен думать, что вождь его любит. Он должен внушать уважение благодаря жестокой воле, суровой власти и успехам. Он не убеждает хитросплетенными аргументами – он, как диктатор, словно вбивает свои идеи и приказы. Для крепости толпы самое большое значение имеет личность вождя и любовь к нему»[110].

Слабые растворения в толпе могут возникнуть и без соединения с личностью вождя, что показывает мода, хотя даже там действует страх – например, стать заметным или показаться отсталым либо бедным. И в моде невозможно не заметить обычные симптомы массовости: снижение интеллекта, чувства стиля, собственных волевых суждений; ослабление или усиление моральных ограничений, вплоть до бесстыдства с одной стороны и ханжества с другой. Здесь стоит упомянуть и студенческие акции. Иногда они подразумевают поразительное подавление личной свободы, а в США заходят даже до проявлений жестокости, и тем не менее они проходят без сопротивления, хотя ими и не всегда руководит вождь-диктатор.

Возникновение толпы: причины и процесс

Как объяснить, что человек в толпе готов терпеть невероятные лишения в отношении личной свободы и унижения своей личной духовной жизни, которыми обычно так гордится?

Прежние исследования уделяли слишком мало внимания одной из предпосылок возникновения толпы – страху. Формирование толпы, как и индивидуальный невроз, предполагает наличие сильного страха и блокировок любви. Люди, благодаря внешним и внутренним бедствиям, должно быть, пришли в такое отчаяние и беспомощность, что они потеряли доверие к собственному разуму, чувствованию и воле. Это происходит тогда, когда в своих поисках и стремлениях личность не находит выхода из своей внутренней или внешней нужды; опять же, это является одним из условий формирования толпы. Человек в своей гордости, должно быть, достиг положения отрекшегося от престола короля, который рад после несчастного правления сложить свое бремя вместе с регалиями. Вождь – это сильный, дельный помощник в страданиях, который из тесноты с ее страхом приведет к свободе. Личность с радостью передает ему все свои скомпрометированные способности, подобно тому, как команда корабля, попавшего в шторм в неведомых опасных водах, охотно передает командование и руль опытному рулевому и подчиняется его приказам. Среди внутренних бедствий нужно прежде всего назвать чувство вины, сомнения и страх наказания.

Фромм упоминает среди мотивов, ведущих к формированию толп, мазохизм. Без сомнения, есть люди, которые с ужасной алчностью ищут себе того, кто может их мучить. И в толпе они также, без сомнения, встречаются. Однако сам Фромм так красноречиво описывает преимущества, получения которых от своей толпы ожидает личность и которые она в удачных случаях действительно получает, что пассивная жажда мучений точно отходит на задний план. С другой стороны, я бы очень хотел подчеркнуть страх опасных последствий отчужденности от толпы после того, как она уже обрела власть.

Еще я считаю очень важным потребность найти объект для ненависти. Там, где преобладает тревога, обычно усиливается ненависть, если только нет мощных (и в большей особенности религиозных) компенсаций. Там, где широкие слои населения страдают в нужде, ненависть к beati possidentes, «богатым собственникам», эксплуататорам или другим реальным или мнимым виновникам бедствий, ко всем, от кого напрасно ждали помощи, скорее всего, будет очень интенсивной. Государство запрещает личности высвобождать свою ненависть. Тем более страстно та разгорается, особенно в виде жажды разрушения, когда восстают огромные массы. Общая ненависть – мощный катализатор, и общий гнев против общего врага часто удерживает вместе сильнее, чем любовь друг к другу и к вождю. Поэтому революционное и диктаторское правительство должно в полной мере подкреплять потребность масс в ненависти и создать для той поле действий, если хочет упрочить свое господство. После того как на свободу вырываются разрушительные желания, возникает чувство вины, и оно, в свою очередь, выступает как защита против мести, наказания и угрызений совести. Последние смягчаются благодаря большому количеству соучастников, разделяющих вину.

Фрейд объясняет возникновение толп обезличиванием массы и тесной связью между участниками группы и друг с другом, и с вождем: «Такая первичная масса – множество людей, которые заместили одним и тем же объектом свое идеальное “Я”, и тем каждый из них отождествил свое “Я” с остальными»[111].

К объяснению нужно добавить: согласно Фрейду, отождествление – первейшее проявление чувственной привязанности к другой личности. Маленький мальчик хочет стать и быть таким, как его отец, и во всех областях занять его место. В то же время он испытывает или, возможно, испытывал прежде истинное влечение к объекту любви – матери. Однако вскоре он видит в отце соперника, и его отождествление приобретает оттенок враждебности – оно сливается с желанием занять место отца также и в отношениях с матерью. Поэтому у нас возникает вопрос, можно ли назвать желание «быть как отец» отождествлением. Отождествление означает не только тождественность и замещение, но и возможность думать о себе как о том, с которым человек себя отождествляет. В случае с ребенком дело вовсе не в этом. Будь правдой то, что маленький мальчик отождествляет себя с отцом, как утверждает Фрейд, он возжелал бы убить себя, в то время как он, действуя в рамках эдипова комплекса, хочет убить внешний объект, то есть соперника. Если отец, по Фрейду, принимается за идеал, то это означает осознание пропасти между его величием и собственной ничтожностью и желание эту дистанцию преодолеть. Но это подразумевает не более чем желание быть похожим. Желание быть не тем, кто ты есть, – если предположить, что имеет место враждебное «отождествление», означало бы самоуничтожение, в то время как в похожести на отца речь идет о самосовершенствовании. Когда Фрейд говорит о «частичном отождествлении», при котором «у другого заимствуется только отдельная черта», – это еще более очевидное противоречие. На вопрос Фрейда: «Не может ли отождествление (с объектом) иметь место при сохранении этого объекта?» можно ответить только «нет». Ведь идентичность в логическом смысле и с точки зрения теории познания исключает, что одна сущность и другая сущность являются одной и той же сущностью; и если бы мы сказали, что идентичность существует только для бессознательного, на это можно возразить, что, согласно Фрейду, бессознательное вообще не способно к логической функции, подобной отождествлению. В его «Толковании сновидений» можно прочитать, как плачевно обстоят дела с элементарными логическими способностями бессознательного!

Также трудно признать, что «отождествление» может быть самой ранней привязанностью к другому человеку, если перед этим, как признает Фрейд, субъект испытывал любовное влечение к собственной матери.

Оба замечательных примера, с помощью которых Фрейд описывает особенные виды «отождествления», изображают всего лишь уподобление, интроекцию или замещение. Гомосексуалист, овладевающий матерью или через некий процесс, или же интроекцию, или попытку перенять ее черты и принять ее женскую роль, насколько это возможно для мужчины, так же далек от отождествления, как меланхолик, который в своей болезни относится к себе с тем же жестоким самоуничижением, которое он подсознательно направляет на сознательно любимого, но бессознательно ненавидимого человека. «Я» наказывает здесь без реального отождествления, по правилу: «Чем человек согрешает, тем он и наказывается», – или другому: «Чего не хочешь, чтобы сделали тебе, никогда не делай другому!»

Однако то, что Фрейд в своих примерах аргументированно доказал огромную силу интроекции и уподобления, замещения и самонаказания даже при сохранении собственного «Я» и самости, остается бесспорным.

Это также относится и к влюбленности, при которой объект идеализируется, а субъект ослабевает. Фрейд предполагает, что при этом объект ставится на место «Я» или идеального «Я». – Я бы посчитал правильным говорить о переходе большой, при определенных обстоятельствах очень большой части любви к самому себе в любовь к объекту. Объект любви никогда не должен полностью занимать место «Я», так как нельзя представить себе любви без объектно-субъектных отношений. Скорее справедлив тезис: при влюбленности (идеализированный) объект ставится на место идеального «Я». Разумеется, при этом речь не идет о любой влюбленности. Даже самая сильная влюбленность чаще всего дает и принимает; то есть двойственность сохраняется, даже если объект любви включает в себя высокие ценности и самые прекрасные идеалы. Далее влюбленный ищет в любимой, кроме того, кем он сам хочет быть, еще нечто, что может дать только женщина, то есть то, чем он хочет обладать, а не быть. Относительно наиболее сильной влюбленности Фрейд принципиально прав в том отношении, что объект приобретает то значение, которое, как правило, «Я» приписывает самому себе.

Фрейд уже указал на то, что личность вождя может быть заменена руководящей идеей.

У всех в толпе, с одной стороны, царит общее чувство страха, а с другой стороны, привязанность к общему идеалу преодоления страха, к которому они стремятся, к общей ненависти, к общей жажде мести, к общему избавлению от страданий и к одному и тому же новому и прекрасному порядку. При этом любой человек в толпе воспринимает остальных как товарищей, но никоим образом не идентичных себе. Уже уверенность в том, что товарищи (так мы коротко назовем людей в толпе) тебя понимают, одобряют и поддерживают в стремлениях, а посторонние ведут себя более или менее враждебно, создает любовь. Если мы примем во внимание то, к какому ослаблению самостоятельного мышления, чувствования и желания приводит то, что личность становится частью толпы, и подумаем, что создание такого личностного вакуума и наполнение его чуждым содержанием, которое беспристрастные наблюдатели рассматривают как нездоровое, тогда мы поймем, что товарища, который помогает в преодолении этой ненависти и поддерживает тебя, можно интроецировать без отказа от собственного «Я», и человек может представлять себя единым с товарищем с радостью и любовью. Вместо потерянных личностных ценностей, которые в лучшем случае были оставлены в страхе и страдании, человек толпы получает от вождя и товарищей освобождение от страха, уверенность, чувство силы, любовь, веру в победу общих идеалов. Неудивительно, что его переполняет и приводит в восторг бьющий через край энтузиазм.

Отсюда возникает следующее определение: толпа представляет собой множество людей, обращенных к одному предводителю (или идее) ради освобождения от общего страха, страдания или бессилия. Они оставляют свои собственные мысли, чувства и желания, покоряются и предают себя в волю предводителя настолько, насколько тот этого желает. Они чувствуют любовь, связывающую их с теми, кто в одной группе, в то время как внешних они отвергают, даже ненавидят. За принесенные в жертву личностные ценности и потерю самостоятельного управления своей жизнью они приобретают замену, рожденную из наполненной любовью и идеализированной интроекции вождя, а также благих надежд, возложенных на толпу. Среди этих надежд умиротворение страха играет главную роль.

Такое определение понятия, несмотря на свою пространность, ничего не говорит ни о сходстве человека толпы с невротиком, ни о регрессии к инфантильному содержанию и функциям (вождь как идеализированная замена отца), ни о господстве иррационального (символы и лозунги), ни о достоверности защищающих от страха представлений и действий при неврозе, с одной стороны, и в толпе – с другой; ни о навязчивом характере этих механизмов, отражающих страх; ни о магической силе, которая им постоянно приписывается; ни о других характерных свойствах толп и неврозов навязчивых состояний.

Смена толпы. Выход из толпы

Толпа теряет связующую силу и заменяется новой толпой или некой организованной группой, при следующих условиях: вера в силу вождя, которая помогает преодолеть страх и страдания, угасает, особенно если лидер терпит неудачу; вождь теряет уважение своих ведомых, чья уверенность в себе растет, и они начинают стыдиться того, что позволили лишить себя личности. Вера в любовь вождя уменьшается, а вместе с ней и любовь к нему, к толпе и к собратьям по ней. Или ослабление напряжения и избавление от страха достигло таких успехов, что больше нет побудительной причины, чтобы держаться за вождя, ограничивающего личность. Человек снова чувствует себя настолько уверенным и так мало зависимым от вождя и от толпы, что возникает чувство зрелости, о котором он не может не заявить. Прежние принесения в жертву личности и имущества становятся отвратительными. Без фонового страха или какой-либо боязни серьезного ущерба подчинение личности заставляет человека испытывать невыносимое чувство рабства и ограниченности в правах, и борьба за свободу будет проходить с той же яростью и воодушевлением, с какими перед этим велась борьба за преодоление страха и жалкого состояния с помощью вступления в толпу. Или, если присоединение к толпе не привело к ожидаемой цели, человек ищет новую группу и бросается в ее объятья. Можно назвать еще другие причины для выхода из толпы или для ее смены.

Перейти из одной толпы в другую легче, чем оставить толпу и стать полноценным ответственным членом общества. Анархия быстро ведет к формированию скопищ, низших форм толпы. Если нужно покинуть толпу, прежде всего нужно восстановить любовь.

Очевидно, что процессы вхождения личности в группу, смены группы и выхода из группы имеют большое значение для истории христианства. С психологической точки зрения не понять ни образования Католической Церкви, ни возникновения протестантизма, если не понимать условий, управляющих этими процессами. Однако они развертываются уже на уровне общества.

Массовый психоз и невроз как реакция страха

Напоследок слегка коснемся проблемы диагноза. Когда говорят о массовом психозе или неврозе, чаще всего неясно, что под этим подразумевается. Явно возникает мысль о состоянии толпы, которое создает впечатление душевной болезни и невроза. О понятии «массового психоза» Роберт Вельдер в своей статье «Этиология и течение массового психоза»[112] пишет следующее: «Люди, охваченные массовым психозом, не страдают психозом в психиатрическом смысле. Каждый из них психически нормален, способен на контакт и вне системы, в которой царит массовый психоз, ведет себя нормально. Только внутри поля идей, составляющих массовый психоз, нет места логике, и идеи настолько же невозможно исправить, как при маниях. От личных психозов массовые отличаются тем, что им не нужно длиться всю жизнь. Массовому психозу подвержены только здоровые люди – или те, кто на грани и ищет в нем последнее убежище, чтобы не погрузиться в личный психоз»[113]. Симптомом массового психоза Вельдер считает устранение из жизни сковывающих запретов до такой степени, что той начинают управлять влечения и порывы, прежде всего склонность к агрессии, когда голос совести глохнет, а сама она передается в распоряжение вождя. В то же время принимается идеал, во имя которого человек, в иных отношениях не безумец и не преступник, с чистой совестью убивает других людей. При этом человек перестает быть цивилизованным, что прискорбно для общественной жизни, однако фундаментальные животные силы вырываются на свободу. Далее Вельдер упоминает, что человек теряет чувство реальности и перестает воспринимать логику и факты.

Вельдер не создает представления о надличностной общей душе, способной стать вдохновляющей силой массового психоза. Он проявляется только в отдельных личностях. И потому мое определение звучит так: под массовым психозом и неврозом мы понимаем однородное состояние, напоминающее психоз или невроз у людей в толпе, и именно на том основании, что они в нее входят.

Мы не будем более подробно обсуждать дифференциальную диагностику понятий «психоз» и «невроз»: наши интересы – в области религиозной психологии. Подчеркнем только, что для таких диагнозов должно присутствовать значительное отклонение от нормы в отношении как работоспособности, так и общего здоровья. Мы уже начинаем подозревать, что психотические и невротические состояния внутри группы всегда отличаются от этих состояний в одиночестве, словно земля и небо. И ясно без долгих исследований, что толпа, охваченная коллективным психозом или неврозом, может биться за свои цели с невиданной силой и мастерством, при условии, что лидер обладает достаточным даром; и это правда, хотя отдельные люди при этом, возможно, могут войти в состояние, которое по сравнению с их собственной этикой считается ненормальным. Стоит ли считать переход страхов, характерных для отдельного человека, на толпу желанным или нет, если принять во внимание успехи толпы, которых та может достичь при хорошем стечении обстоятельств, – этот вопрос вне сферы психологии.

Глава 7. Социальная группа

Характерные черты

Характеристики толпы, так блестяще описанные Лебоном, нельзя без оговорок перенести на те социальные образования, которые я называю организованными группами. Мак-Дугалл в свое время занимался проблемой групп, для которых были характерны высокий уровень организации и длительный срок существования, а Фрейд посвятил свой яркий талант рассмотрению таких структур, как армия и церковь. Мак-Дугалл противопоставляет толпу и сборища (согласно Лебону, даже последние всегда обладают некоей организованностью) и расценивает толпу примерно так же, как я[114]. Он особо подчеркивает тот факт, что свободное мышление и чувство ответственности слабеют и что отдельная личность растворяется в толпе. – Организованная группа обладает совершенно иными характеристиками, среди которых Мак-Дугалл называет определенную непрерывность состава; эмоциональную установку на нее как на целое; отношение, основанное на определенных представлениях о ее природе, функциях и действиях; помимо того, характерно соперничество с похожими, но различными в частностях группами, наличие традиций, обычаев и устройства, и, наконец, разделение обязанностей, при котором отдельным людям в группе дают свое задание.

Мое определение «социальных групп» не во всем совпадает с «организованной толпой» Мак-Дугалла. Под «социальной группой» я понимаю четко определенную форму совместной жизни людей, вдохновленных возвышенной идеей, в рамках которой отдельные личности проявляют характеристики, свойственные «человеку толпы». Руководящая идея может выражать национальные, политические, социальные и также чисто духовные задачи, однако непременно должна выходить за пределы только материальных ценностей и инстинктивных целей, и ее возвышенность должна признаваться высокой.

Мы увидим, что революционная толпа может превратиться в социальную группу. Также справедливо будет сказать, что образование таких групп часто начинается с революции.

Изменения, которые происходят с отдельными личностями в социальной группе, в большинстве случаев похожи на те, которые случаются в начале революции, – в том, что касается интеллекта, чувств и воли. Чувство логики, понимание причин, способность к разумной критике, объективности и независимости в приложении к учению толпы очень сильно снижается. Однако если лидер прогрессивен, при определенных обстоятельствах толпа в итоге может вырваться из летаргии – и старые, знакомые, но до сих пор не решенные проблемы наконец находят свое разрешение. Могут усилиться душевные процессы и вне сферы влияния толпы. В качестве примера можно привести развитие японцев, до сих пор признаваемых как ультраконсервативное государство, начиная с 1868 года при поощрении со стороны прогрессивных микадо. При этом отдельные личности менее склонны проявлять странность в поведении и нестабильность, нежели в состоянии изолированности. – В то же время моральное чувство может деградировать до варварского уровня; но может обрести и нравственные ценности, например, возросшую солидарность и альтруизм, хотя в то же время жажда ненависти утоляется ее излиянием на внешних врагов и, тем более, врагов толпы. Однако чаще всего амплитуда маятника не столь сильна, как в революционной или первичной толпе. От малодушия не остается и следа, пока присутствует любовь к толпе и сама толпа не меняется. – Когда любовь направлена скорее на надежду, на вождя обращены более искренние любовь и почитание, чем во время революционного насилия. Любовь, освобождающая от страха, имеет более высокую природу.

Когда «человек толпы» научился думать и ощутил вкус свободы, это возвышенное состояние не позволит ему остаться в толпе, – если только страх и страдания, предшествовавшие образованию толпы, и чувство его собственной беспомощности не были очень сильны и не сохранялись из-за непрестанного порождения страха и боязни и постоянной надежды на их преодоление. Любая угнетающая тирания, сколь бы жестокой она ни была, не сможет продержаться бесконечно. То, что мы говорили о конце революционных групп, относится и к социальным группам.

На данном этапе излишне отслеживать процессы, которые происходят в отдельной личности при создании, преобразовании и развитии организованной группы. Почти все, что было сказано о толпе, относится также к объединению, стоящему на более высоком уровне культуры. Но мы должны особенно указать на один важный принцип исцеления, в высшей степени достойный внимания в отношении борьбы со страхом.

До сих пор наше исследование о действии страха в индивидуальных и коллективных неврозах строилось исключительно на наших наблюдениях за отдельными людьми. И теперь я хотел бы на одном примере показать истоки и протекание растворения личности в массе (в качестве иллюстрации – армия).

Яркое проявление отличительных черт и мотивов такого растворения я обнаружил у одного анализируемого мной унтер-офицера, который при виде войсковых маневров, растроганный, всегда начинал плакать. Он был превосходным солдатом, однако капралом оказался несостоятельным: ему не нравилось отдавать подчиненным приказы. Еще он был интровертом и очень страдал, ибо не мог ни с кем подружиться. Он с радостью погружался в мистику природы и мог часами любоваться стебельком травы, переживая его «чувства» как свои. Но при этом он проецировал себя в травинку, которая качалась в разные стороны на ветру, как он сам, склоняясь перед другими растениями, что он сам так охотно делал перед другими людьми. Она, по его мнению, даже должна была страдать меланхолией, когда ей страдал он сам.

Когда он видел передвижения войск, то всегда бывал очень растроган, ибо все маршировали в ногу – символ единства и сплоченности. «Когда я смотрю или марширую вместе с ними, – говорил он, – приходит гармония, я обретаю цель, все конфликты исчезают, меня словно наполняет сила, и я становлюсь ее частью и позволяю ей увлечь меня за собой. Сначала это вызывало радость. Но потом напряжение во мне между этой радостью и собственным состоянием стало слишком большим. Я боялся того, что меня ведут, я не хотел поддаваться. И это мешает моей религиозной вере».

Мы имеем здесь дело с невротиком, которому его интровертность приносит страх, одиночество и чувство собственной неполноценности. Он искал экстравертность в мистике природы, в чувстве локтя, и нашел ее, но не как любовь, а только как самопроекцию во внешний объект. Потрясенный и осчастливленный бурей в природе, он перестал чувствовать бурю в своей душе, он пережил ее вне себя. В марширующем строю он был уже не одинок со своими страхами и страданиями, но, с помощью чего-то подобного мистицизму толпы, стал частью мощной общности, в чьей власти он, в иных отношениях лишь зритель на сцене жизни, мог играть свою роль. Но как только он должен был отдавать приказы в роли унтер-офицера и противопоставить себя другим как отдельная личность – он не справился. В толпе он терял свою личностную жизнь, но взамен обретал долю в большей жизни толпы. Однако его эгоцентричность все время возвращала его обратно в клеть его одинокой души; он не мог любить и не мог поддерживать свое пребывание в толпе. Интровертность превзошла склонность полностью посвящать себя своей группе. Преимущества, которые он получил от вхождения в группу, очевидны: освобождение от страха, одиночества, чувства беспомощности, осознание силы, уверенность в товариществе и тем самым в счастье. Но мы также видим серьезную причину отказа от пребывания в группе – стремление к возвращению к собственной личности.

Сопротивление страху и неврозам в социальной группе. Принцип прививки

Мы знаем, что слишком далеко идущие неудачи и жертвы, слишком сильные ограничения свободы мышления, чувствования и действий часто вызывают у человека блокировки, следом страх, а как защиту от страха – невротические симптомы, очень часто принимающие форму навязчивости. При этом происходит падение психических энергий в патологическое состояние, а отсюда деформация личности, которая при определенных обстоятельствах доходит до полной гибели.

Принадлежность к организованной группе создает ситуации вытеснения, которые очень близки к тем, в каких возникает опасность неврозов и психозов; порой у отдельных людей даже случаются изменения, которые явно напоминают неврозо- и психозоподобные. Однако человек, тем не менее, остается защищенным от психозов и неврозов, а в лучшем случае даже приходит в такое состояние, которое объективно и субъективно, – несмотря на неимоверное сокращение функций, которое происходит, когда некто становится частью толпы, – в высшей степени превосходит, как в эйфории, так и в динамичности, все предшествующие состояния страха и страдания. Как возможно, что невротическое заболевание может сослужить такую службу и отогнать угрозу ущерба личности?

Причина скрывается во взаимодействии различных механизмов безопасности: сильное прикрепление к группе менее благоприятствует вариациям индивидуального невроза, нежели в более свободных группировках. Социальная группа предлагает пронизанные удовольствием компенсации для воли, которую удерживает; по сути, структура поощряет человека прибегать к ним и усиливает, через влияние, исходящее от толпы, привлекательность такого приложения душевных сил. Предводитель воплощал уверенность в том, что страх и страдания будут устранены, и возникшая оттого любовь к нему таила столь мощную притягательность, что наложенные ограничения и усилия, которые требовались, несмотря ни на что, приковали психическую энергию к действительности, обещающей так много хорошего, и предотвратили падение в темную область бессознательного; прикрепленность к товарищам в группе оказывает похожий эффект.

Даже у тех, кто входит в социальную группу, можно проследить ослабление личностных сил, подобное тем, какие случаются при неврозах, но они компенсируются благодаря притоку жизненных сил и более высокой работоспособности вне, а отчасти также внутри тех сфер, в которых господствует группа. То состояние, которое преобладало до формирования группы, никоим образом не застраховано от неврозов. Сильный страх и отчаяние – условия образования и толпы, и равно так же социальной группы. Но это указывает на опасность гораздо более тяжелых личных неврозов. Опыт показывает, что пренебрежение повредит так же, а то и сильнее, нежели чрезмерное отвержение влечений[115]. Эгоистическая жажда удовлетворить свой порыв неукротимо растет и приводит к гораздо более острым столкновениям с общественными нормами.

Из этого следует вывод: благодаря воспитанию коллектива, принятому внутри своей сферы, социальная группа избегает реального возникновения личностных неврозов, которые угрожают появиться как итог наличия страха; однако в этом процессе она создает симптомы, идентичные симптомам личностного невроза; но они разделяются между всеми, кто входит в состав многочисленной и высоко оцениваемой группы, а потому теряют свой нездоровый характер. Более того, в организованной структуре происходит сверхкомпенсация перенесенных потерь личностных ценностей с помощью увеличения эйфории, как и некоторых жизненных функций и благ (сублимаций). Эту защиту от невроза можно сравнить с прививкой. Она сохраняет свое действие только тогда, когда человек рад быть частью организованной структуры; если принадлежность к ней начинает вызывать раздражение и приобретает оттенок принуждения, защита теряет ценность.

Конец социальной группы

Когда мы говорили об условиях возникновения социальной группы, мы столкнулись с тем, что среди них – воздействие страха и разрушение надежды на то, что человеку удастся справиться со страданиями собственными силами; мы обнаружили уверенность в том, что вождь олицетворяет высшие идеалы, которые принесут спасение. Преданность лидеру, его интроекция означали для отдельных людей возвышение собственной воли, в то время как товарищи в группе давали не только объект любви и, следовательно, облегчение страха, но и источник силы и защиты.

Там, где недостает этих отношений, цели и обещания группы перестают привлекать. Напротив, ограничения свободного мышления и желаний личности, которые налагает группа, начинают отторгаться. И также прекращается умиротворение страха, а сопровождающие его компенсации, которые так восхищали в организованной структуре, теряют свою привлекательность, как только эти условия не выполняются. Это происходит, когда внешние беды, жизненные невзгоды и опасность прекращаются и не поддерживаются искусственно (как это, например, можно сделать путем воспитания до самого конца), или, если вождь показал себя неспособным оправдать возложенные на него надежды, он утрачивает ореол идеала, и помощь товарищей по группе кажется излишней. Когда такое происходит, принесение в жертву самостоятельного мышления и действия, которых требует масса, воспринимаются как тягостное бремя, которое человек в ожесточении скидывает и ломает. Любовь к вождю превращается в ненависть к тирану, потребность в ненависти, которую раньше вождь направлял вовне, обращается против него самого, а потребность в любви ищет объекты за пределами прежнего узкого круга.

Как и при любых больших жизненных изменениях, так и при оставлении или разрушении социальной группы сначала наступает регрессия, прежде всего, как правило, функциональная, принимающая форму примитивных бунтарских проявлений гнева; в политике, например, произойдет возвращение к прежним формам государственности и правления, в религии – реформация, или, в прямом смысле, «ретроформация». Но в то же время начнется формирование нового. Новая форма выстраивается аналогично описанному нами выше, когда человек обретает свободу от страха, рожденного чувством вины, и его губительных последствий после того, как защитные механизмы, используемые прежде для защиты от страха, не справились со своей работой. Но есть и определенные различия. Организованная структура – жесткое формирование и, следовательно, ей нелегко приспособиться к необходимости новых и более эффективных компенсаций и способов избавления от страха. А потому опасность ухода людей является реальной, сколь бы велики ни были силы притяжения, рожденные масштабом группы и содержанием ее компенсаций. В дальнейшем нам придется обратить более пристальное внимание на социологическую возможность. Любое исцеление невроза, то есть, собственно, любое настоящее преодоление страха (в противоположность устранению боязни) является социальным достижением, поскольку происходит освобождение и активизация любви к окружающим людям и другим объектам. В таких обстоятельствах общество, свободное от элементов толпы, может занять место социальной группы, которая в таком случае теряет свою ценность. Исследуем такую возможность.

Глава 8. Защита от страха в обществе без толпы

В толпе удается защититься от страха только ценой личности; среди воли толпы личность претерпевает убыток в мышлении, чувствовании и волевых желаниях, и отчасти также в религиозном и моральном сознании, хотя в этих последних сферах есть и свои компенсации. Личность впадает в примитивизм и инфантилизм такого рода, какого, собственно, некогда было невозможно и представить у культурных людей. В качестве ответной услуги организованной структуры мы назвали умиротворение страха, затем возрастание эйфории и прилив сил у тех, кто чувствует себя в толпе как дома; создание материальных и духовных благ (политическая независимость, духовные ценности в искусстве и религии), призванных приносить счастье. Впрочем, тем, кто не хочет или не может опустошить самого себя ради толпы, грозит усиление страха и боли. Такие люди либо становятся защитниками своих подавленных личностей, отчего подвергаются жестоким преследованиям и истязаниям, либо скрывают свои чувства и страдают от мук и одиночества. В первом случае человек будет больше страдать от боязни, во втором – от страха, если не сможет создать некий вид компенсации, особенно в форме воодушевленной борьбы за свободу. Если вождя больше боялись, чем любили, то появится новая блокировка страха.

Разрушение всех социальных организаций еще отчетливей проложит путь к боязни и страху, к войне всех против всех, к праву сильного и анархии, которые будут поощрять криминальные наклонности и поставят человека в положение постоянной угрозы. Правление, основанное на варварстве и жестокой силе, брутальное насилие приводят к увеличению боязни и страха. Тотчас же возникают новые толпы, призванные дать защиту слабым и господство сильным.

Поэтому возникает вопрос, не может ли существовать такая форма человеческой организации, которая, с одной стороны, защищала бы от страха, насколько на это способно общество, с другой стороны, сохраняла бы личную свободу и давала развитие индивидуальности, чтобы в этом обществе никто не чувствовал рабства. Для этого желаемая форма свободной от массовости совместной жизни должна быть достаточно сильной, чтобы сформировать прочную связь между отдельными людьми, каждому из них предоставить необходимую безопасность, найти наилучшее применение его способностям на благо общества или даже всего человечества и таким образом исполнить справедливые требования индивидуализма и (в самом широком смысле) социализма.

Такую притягательную форму совместной жизни я называю общественным союзом и определяю его как объединенную общей фундаментальной идеей организацию; она пытается совместно преодолеть страх, исходящий из разобщения, формирования банд и возникновения толп, и создать положительные ценности; при этом она предпринимает попытки сохранить личное мышление, чувства, волю, свободу и решения в нравственных и религиозных сферах, а также дать личности право принять участие в управлении.

Это определение требует дальнейшего обсуждения; не в терминах общей социологии, а так, чтобы это вело к преодолению или целесообразному использованию религиозного страха.

В общественном союзе единство достигается не посредством подавления, насилия и угроз, а благодаря свободному волевому решению. Оно должно ориентироваться на любовь между вступившими в союз, а не на честолюбие, стремление к власти или алчность. Оно не может требовать строго аскетического образа жизни, ибо это может повлечь формирование неврозов; однако оно должно поощрять использование человеческих влечений в русле совершенного нравственного развития или полного предания себя Богу и братьям; иначе в результате запущенности могут развиться неврозы и вслед за ними грозят прийти еще большие беды.

Основная идея образования общественного союза должна развивать этическую систему, которая соответствует справедливым требованиям индивидуальной и социальной гигиены, преодолевает эгоизм с помощью братской любви; избегает чрезмерного акцентирования на материальных благах и чувственных удовольствиях путем подчеркивания стремления к идеалу и жизненным радостям, приносящим удовольствие душе; поддерживает сильное чувство долга по отношению к ближним и, открывая пути сублимации, создает максимально притягательные и приносящие максимальное удовлетворение возможности для счастья.

Того, каким образом общественный союз, в основе которого лежит религиозная идея, превращающий благочестивую личность и ее наполненную любовью связь с окружающими людьми в жизненную доминанту, должен преодолеть страх, мы не будем касаться подробно в этой подготовительной части. Мы ограничимся некоторыми признаками, имеющими отношение ко всем общественным союзам.

Для членов общественного союза любовь к его фундаментальной идее, к целому, а отсюда к другим членам союза должна стать главным законом. Девиз «один за всех и все за одного» – главное правило для предотвращения и успокоения страха. Каждый должен чувствовать себя под защитой общества, насколько люди могут защитить, и охотно предоставлять им защиту и деятельную помощь, даже ценой больших личных жертв. То, что настоящая любовь уже чисто динамически, и уж тем более в отношении качества, дает гораздо больше, чем кнут и ежовые рукавицы, знает каждый воспитатель, ибо страх и боязнь отнимают невероятно много сил.

Также и в общественном союзе успех целого сильно зависит от вождя. Но так как руководящая инстанция прежде всего является духовной, вождь никогда не получает того же значения, как в толпе и организованной структуре. Высшим авторитетом обладает лежащая в основе идея или, в христианских общинах, – духовная сила, которая передает любую фундаментальную идею как выражение своей воли, следит за ее осуществлением; первым идет Бог или Христос как воплощение любви и милости духовной власти; исполнительная власть, выраженная в Священном Писании, церквях, таинствах, получает роль значительно меньшую, нежели сама любовь. Любовь к земному вождю мирской общины превышает страх перед ним, – а о том, чтобы страх превосходил любовь или даже равнялся ей, не может быть и речи. Власть вождей небезгранична, в отличие от предводителей толпы. Они являются только исполнителями воли общины и, соответственно, воли Божией, благодаря которой получили свою власть и перед которой несут ответственность. Люди не передают свои личные силы вождю или вождям и не перекладывают на них свои обязанности. Вождь не думает вместо них, а только исполняет волю союза. Поэтому отдельные личности ему подчиняются, даже если для себя лично они считают более правильными другие приказы. Он может с помощью предложений и предупреждений, которые он волен оглашать благодаря своим превосходящим знаниям, обрести большие заслуги перед своим общественным союзом, но он никогда не должен «обезличивать» людей. Напротив, он должен заботиться об усилении каждого человека в отдельности.

В противоположность власти толпы, которая душит личность, и необузданному индивидуализму, высвобождающему эгоистический произвол за счет слабых и тем усиливающий жизненный страх так же, как и деспотичный правитель, общественный союз стремится получить как можно более совершенные личности и находит их только в тех людях, которые как можно лучше развили свои законные черты на лучшем уровне своих способностей, подчиняются своему сообществу из любви к нему и ставят целое выше самих себя. Такое сообщество защищает индивидуализм, одновременно сохраняя социальные отношения и организацию.

Макс Хубер справедливо заметил: «Не только в области политики, но не меньше и в экономике отдельные личности и группы находятся между противоположными полюсами свободы и авторитета и их внешним вырождением, анархией и порабощением. Любая свобода представляет собой функцию порядка. Однако порядок – это не только лишь внешнее властное ограничение пространства, внутри которого личность может добиваться своего, ни с кем не считаясь. Порядок – это органическое объединение, приводящее к появлению рационального целого. В общине исчезает напряжение между свободой и авторитетом. Община – это взаимная ответственность. Чем больше несдерживаемой свободы переходит в решение нести ответственность за других и за всю общину, тем меньше должно вмешиваться государство со своим принуждением, с юридически жесткими стандартами и с неуклюжим бюрократизмом»[116]. В заключительной части мы попытаемся понять, имеет ли это силу также и для религиозных общин.

Религиозный общественный союз получает силы и единство из духовной величины, которая наполняет его душу не как идея, а как высшая реальность, проявляет и порождает любовь, устанавливает братские связи, вдохновляет на свершение нравственно высоких поступков, одаряет радостной силой и уверенностью и таким образом создает на месте связанности высшую личную свободу и единение, достаточно сильные, чтобы вынести и преодолеть любой, даже самый тяжелый страх.

Если удастся создание такой общины, то в ней будет достигнуто наилучшее из возможных преодолений патогенного страха и предотвращение симптомов невроза навязчивых состояний. Такая организация наилучшим способом препятствует подавлению влечений и блокаде совести, так как она не ограничивает стремление к действию сильнее, чем того требуют хороший порядок и права ближнего; она полагает конец одиночеству и страху перед властью и толпой, она гарантирует каждому его права, она открывает там, где необходимо наложить ограничения, более широкие возможности для любви, она дает возможность каждому принять участие в руководстве целым. Она предоставляет «высшее счастье детей земли – личность», но именно внутри пропитанного любовью объединения. Она не держится за амбивалентные «отеческие» отношения, как это происходит в толпе; отношения в ней похожи на уклад гармоничной семьи. Потому что так же, как предводитель представлял собой замену отца, так и общественное объединение является производным от семьи, в которой отец и мать сопровождают строгость добротой, а братья и сестры получают положительную оценку.

Сильные, свободные от страха личности, объединившиеся в мощном союзе, находящиеся вместе не принудительно, а благодаря любви, по собственной воле подчинившись признанному авторитету, – без сомнения, так описывается грандиозный идеал преодоления страха и вдобавок по замыслу великолепная методика для получения наиболее возвышенных и делающих счастливым духовных благ, которые основаны на прочных экономических основах. Но мы должны спросить, не порушит ли систему общественного союза слабость человеческой натуры, которая не сможет дать большое число свободных личностей, которые по собственной воле подчинятся социальному и духовному целому в жертвенной любви? И можно ли при наилучшем методе борьбы с вытеснением и страхом достичь и удержать требующийся для развития союза в целом уровень сублимации и нравственности? Без сомнения, описанная община предполагает значительную ступень развития индивидуальной и социальной этики и ее подстерегает множество опасностей: когда идея сообщества теряет свою движущую силу, поднимают голову низкий эгоизм и уродливая слепая приверженность, зараженная самомнением, ненависть к другим партиям, классовая ненависть, раздробление, внутренние распри становятся угрозой для безопасности целого, препятствуя большим общим достижениям, насаждая из-за паралича любви новый страх, создавая новые примитивные массовые образования, затягивая людей, которые возвышаются над серой массой, на более низкий усредненный уровень, внушают дух инертного отрицания и подрывают устройство общины в целом, как и личностную культуру. Только подумайте, что вся система построена на минимуме принуждения и вытеснения, которые, однако, при правильном руководстве создают определенную защиту от понижения уровня сублимации! Ведь известно, что духовность может поддерживаться только при применении усилий.

Неужели по этой причине нужно отклонить свободную от массовости, основанную на личностях, хорошо организованную общину как утопию? Для определенного круга людей – без сомнения, потому что им не хватает черт личности, чтобы стать способными к общинной жизни; а это непременное условие. Однако история показывает, что благоприятные приближения к показанному идеалу имели место в реальности и могли утверждаться в ней веками. Конечно, их не так много, и они не сильно распространены, и их существование постоянно предъявляет к членам общины высокие требования в отношении сознательности, любви к союзу и его идеалам, любви к руководству, доверия к его способностям и благим намерениям, большого смирения, терпимости, принесения в жертву собственных желаний во благо воли общины, послушания авторитету без сбивания в безвольное стадо. При воспитании людей, которым предстоит стать членами общины, нужно очень тщательно формировать личность, обладающую и желающую обладать внутренней и внешней свободой, но лишенную надменности, смиренную и одновременно гордую, и с любовью привязанную к своей общине.

Не случайно существовавшие до настоящего времени общественные союзы большого охвата и длительности были связаны с верой. Швейцария создана как конфедерация на основе религии, как и протестантизм, хотя мы не будем скрывать, что они оба уже подвергались опасности массовости как банальной уравниловки, и эта опасность сохраняется до сих пор. Причины мы рассмотрим в следующем исследовании, посвященном страху и христианству.

Теперь, обладая научной основой, мы осмелимся приблизиться к нашей теме – возвышенному и неимоверно важному предмету во всей человеческой истории.

Часть вторая (историческая)

Возникновение страха и избавление от него в истории иудео-христианской религии

Глава 9. Страх и его преодоление в первобытных религиях

Сегодняшние первобытные религии, а лучше сказать, религии первобытных людей, развиваются многие тысячи лет и потому не могут тотчас же открыть тайну изначального возникновения религии. Впрочем, очень важно отметить, что чем дальше в глубь веков мы можем проследить их развитие, тем сильнее бросается в глаза сходство этих религий с определенными порождениями страха, о которых уже шла речь в первой части.

Самые примитивные религии, без сомнения, связаны с интенсивным преодолением страха. Даже мирской человек, испытывая страх, чувствует, что столкнулся с высшей силой, к которой он адаптирует свои действия и интеллектуальные отношения. Так, даже у невротиков в развитых религиях и у совершенно нерелигиозных людей может возникнуть примитивная частная религия, которая, оставаясь в рудиментарном состоянии, стоит в одном ряду с их церковной религией – что-то вроде суеверия. С вопросами, которые так волновали историков религии прошлого поколения, глубинные психологи сталкиваются при исследовании любых примитивных воздействий страха, которые продлевают свое существование как разновидность особой и частной мирской религии. Страдающий неврозом страха и навязчивых состояний ощущает мощное влияние таинственной высшей силы, точно так же, как первобытный человек ощущает существование маны, сверхъестественной силы, природа которой ему совершенно неизвестна. Макс Халлер в своем изображении примитивных религий одобрительно цитирует Витши: «Жизнь примитивных обществ можно сравнить с человеком, который идет по современной электростанции с ее машинами и кабелями высокого напряжения. Везде желтые таблички с надписями: “Не трогать! Опасно для жизни!” Обычай объединяет все эти предупреждения и правила поведения, а ритуал обозначает меры, которые нужно предпринять, когда из-за невнимательного поведения все же случилось несчастье»[117].

Не анализируя сущность проявляющейся в страхе и навязчивости невидимой силы, человек осуществляет свои защищающие от страха внутренние и внешние действия, которые непосвященному кажутся бессмысленными, но, как мы видели выше, тщательно выстроены по законам облегчения страха и ведут к иносказательному удовлетворению, хотя в их основе не лежит ни один рациональный процесс. Мы видим, как таинственная сила наделяется самостоятельным бытием и отождествляется с разнообразными духами. Галлюцинации многих невротиков, страдающих от страха, и шизофреников очень часто проявляют этот бессознательно произведенный процесс персонализации и отождествления. Но даже без видений и слышания голосов попытки определить пугающую и принуждающую силу более точно встречаются необычно часто, при этом результат этого более близкого определения входит в сознание в форме немедленно пережитого объекта, иными словами, как откровение.

Слова Цецилия Стация: «Страх – вот кто первым богов сотворил»[118], чтобы быть психологически верными, нуждаются в некотором пояснении и исправлении. Не боязнь, а страх – один из главных корней религии. Но он не единственный. Трепет и восторг близки. Как показал мастерский анализ Рудольфа Отто[119], tremendum, страшное, ужасное, требует наличия fascinosum – чарующего, приводящего в ликование. Изначальный религиозный страх, порожденный блокировкой, и влечет, и отвергается, он таит и боязнь, и любовь[120], как отношение первобытного человека к отцу. И нельзя забывать про функцию интеллектуального осмысления и целеполагания: она отводит место реальности и стремится к познанию, даже если еще совсем неразвита. Да и идеи о Боге, воспринятые как реальность, не всегда возникали первыми, – часто первой оказывалось переживание силы или мощи. Наконец, нужно заметить, что создание религий служит биологическому стремлению защититься от страха.

Я не считаю полезным рассматривать веру в сверхъестественные силы, магию и анимизм как разделенные во времени и последовательные стадии в истории религии. У людей, даже если те никогда не слышали о духах и заклинающих ритуалах, любому развитию магии предшествует видение духов. История первобытного человеческого общества нам слишком плохо известна, чтобы говорить об отдельных фазах развития в смысле поступательного представления об объекте. Привнесенные рационалистические схемы в духе Гегеля и эволюционизма нигде не окажутся столь неуместны, как в истории религии.

И религия родилась не только из страха. Да, религиозные ритуалы определенно могли развиться из навязчивых действий – мы и сегодня можем наблюдать, как люди, испытывающие страх, стучат по деревянному предмету; это и разновидность апотропеического ритуала, отвращающего беду, и элемент суеверных традиций. Магия, с другой стороны, может освободиться от страха и навязчивостей; там, где заговорами сводят бородавки, можно усмотреть и жажду наживы. Таинственные высшие силы, рожденные испуганным воображением страхом, обнаруживаются и в развитых религиях как источники ужаса; но они часто изменяются в объекты веры, приносящие радость и вдохновенную любовь, и почитаются свободно и не по принуждению; они являются инсессиями, а не обсессиями.

При образовании представлений о духах и демонах мы можем четко распознать тенденцию к защите от страха, однако нельзя сказать, что это намерение преобладает сознательно. После того как силы становятся уже не то чтобы абсолютно незнакомыми человеку – и после того как он разработал четкие способы взаимодействия с ними (жертвы, молитвы…), больше не нужно предаваться такому сильному ужасу, как перед лицом полностью неизвестной силы. Но было бы наивным умничаньем предполагать, что религиозные представления и обычаи созданы для этой цели. В гораздо большей степени их развитие происходит при очень сложных, переменчивых условиях за порогом сознания. Здесь сны, галлюцинации, внушения, пророчества, случайные происшествия, которые в светской жизни встречаются с большей или меньшей степенью необходимости, могут приобретать огромное значение. После того как мы признаем важность привязанности человека к родителям, мы уже не станем удивляться тому, что изначально неведомые духи позже идентифицируются с предками, прежде всего с отцом и матерью, и при этом сначала, поскольку являются интеллектуализациями страха, принимают злой и жестокий характер. Также мы не удивимся тому, что в благочестии первобытных людей господствуют вовсе не нравственные прегрешения и не искупительные жертвы.

Духи-покровители – творение интеллекта, тем не менее они воспринимаются как непосредственная данность; с ними можно вести переговоры, а со сверхъестественной силой такое не пройдет. Ее можно успокоить, и ее гнев (субъективно ощущаемый как страх) можно даже обратить на милость: на то и культ, созданный обществом из им же одобренных обязательных действий, призванных успокоить страх. Так разменяться даже выгодно. В страхе человек чувствует себя изолированным, в религиозном ритуале он находит единение с объектом ритуала, который пытается обратить к себе на пользу и чью благосклонность хочет снискать. В то же время человек един с собратьями по культу. Вот так уже в первобытных религиях любовь инстинктивно применена для исцеления от страха[121].

В тотемизме такое единение прежде всего устанавливается с помощью сакральной трапезы – теофагии, поедания бога. Здесь не стоит обсуждать лежащие в подсознании корни причащения. Для убедительных аргументов нужен самый разнообразный опытный материал. Пришлось бы привести ряд наблюдений за детьми и показать, что при многочисленных проявлениях териофобий за зверем, вызывающим страх, скрывается отец, а потом продемонстрировать двойственную природу отношения к отцу, которого ребенок одновременно и любит, и ненавидит, причем вытесненная в подсознание эдипова ненависть при обусловленных страхом обсессиях и инсессиях проявляется гораздо более четко, чем детская любовь. (Также поэтому злые духи раньше стали объектами культа, чем добрые.) В дальнейшем нужно было бы показать, как в поедании – этом «оральном господстве» по Фрейду – выражаются и ненависть, и любовь. (Сравните расхожие выражения: «аппетитная», «так бы и укусил».) Одни только эти исследования займут невесть сколько и выйдут за рамки нашей задачи. Ограничимся основными признаками и постановкой проблемы.

Наряду с верой в духов и демонов первобытные народы чтят верховного бога: здесь в сублимированном и идеализированном виде почитается фигура отца, свободная от любой жестокости и гнева, в которых так часто звучат отголоски сыновней ненависти к отцу. Однако с этим сублимированным богом происходит то же самое, что часто случается с философски и богословски переработанной идеей Бога. Творец мира, созданный первобытными народами, бессилен овладеть человеческой душой, захватить ее с такой же силой и пребыть в ней столь же долго, как «слишком человеческий» бог наивной народной веры. В вопросе противодействия страху верховное божество первобытных народов не особенно принимается во внимание.

Нельзя не заметить, что первобытные религии устраняли страх очень плохо, хотя и не то чтобы совсем безуспешно. Страх калечит жизнь очень многих первобытных народов; причем мирской страх часто превращается в религиозный и столь же часто усиливается из-за пласта религиозных представлений и обычаев. Вспомним о тех же табу[122], о системах правосудия и гигиены, где царят магия и вера в духов, о религиозно обусловленных садистских ритуалах, связанных с совершеннолетием у некоторых племен, о человеческих жертвах… Здесь на религиозной почве встречается распространенная патология: да, симптомы тревожного невроза больше не возникают, но ритуал создает явления, которые усиливают сам невроз. С тем же правом очень часто приходится говорить о религиозном усилении страха, и мы увидим, что оно распространяется и на высшие формы религии.

Наш обзор показал, что некоторые до сих пор необъяснимые особенности первобытных религий прояснит теория страха: это благоговейный трепет при исполнении определенных, вроде как бессмысленных, странных представлений и обычаев, навязчивые страхи при осуществлении некоторых, не имеющих рациональной ценности, действий, бесчисленные повторения магических ритуалов, власть табу… Нам также удалось понять, почему представления и действия, которые изначально служили защите от страха, сами наполняются страхом, так что мельчайшая погрешность в вере и поступках влечет за собой кару в форме страха, при этом действия, не имеющие никакого значения для нравственности, часто наказываются очень жестоко, а достойные порицания – не наказываются вообще. Все это имеет точное соответствие в неврозе навязчивых состояний и в массовых неврозах у людей нецерковных. В дальнейшем мы поймем, почему священное, способное быть интеллектуализацией страха, с одной стороны, превращается в tremendum и на высших ступенях религиозного развития даже принимается с религиозным благоговейным трепетом, то есть разновидностью страха, а с другой стороны служит к преодолению страха и таким образом является причиной счастья для набожных.

Глубинная психология в применении к отдельным людям раскрывает многие из этих загадок. Мы об этом уже говорили. Но мы бы пришли к совершенно абсурдным выводам, упустив из вида бессознательные процессы массового страха и его преодоления. Жаль, но я не могу сослаться на итоги наблюдений за людьми и должен ограничиться лишь общими замечаниями.

Глава 10. Страх и избавление от него в истории иудаизма

Развитие иудейской религии, как и в дальнейшем религии христианской, демонстрирует непрерывное чередование: а) стадий ослабления страха и навязчивых состояний и б) стадий их формирования. За освобождающими преображениями, проявляемыми в личностях пророков, следуют длительные периоды преобладания масс, усиливающие страхи и навязчивые идеи. Мы кратко представим эти колебания и, насколько позволит небольшой объем, покажем их причинную взаимосвязь с помощью двух теорий: теории страха и компульсий, а также отчасти теории психологии масс.

Древнесемитская религия до Моисея

Древнесемитская религия до Моисея известна нам лишь в общих чертах. Она отличается полидемонизмом и магией[123]. Умиротворения требуют боязнь смерти, болезней, роковых явлений природы, но прежде всего, как и во всех первобытных религиях, угрызения совести и страх, рожденный чувством вины.

В Ханаане были найдены скелеты – останки принесенных в жертву. Вероятно, людей замуровали живыми в стену дома ради успокоения демона того места, где предстояло построить жилище. Или, как предположил Грессман, духи жертв должны были стать защитниками от злых, демонических влияний[124]. Убивали и мужчин, и женщин, и детей, без сомнения, первенцев. На детском кладбище в Гезере покоятся только останки новорожденных, проживших не больше недели. Только двое дожили до шести; на их скелетах обнаружены следы огня[125]. Хотя недавно предназначение этого детского кладбища оспорил Айсфельдт[126], этим не опровергнуть практику принесения в жертву первенцев и, очевидно, этот ритуал можно понять только как преодоление страха с помощью религиозных представлений. Чуть позже, но еще до Моисея, предки израильтян верили не только в злых духов, но и в добрые божества[127]. Чем чаще появляются такие личные, доступные божества, тем больше отступают демонические и колдовские, переходя в свиту бога[128]. Дум предполагает, что на юге Ханаана перед рождением Моисея процветала вера во многих местных Яхве[129]. Однако все больше сторонников у Штаде, считающего, что Яхве изначально почитали мадианитяне, и обитал Он на Синае[130].

Моисей

Как известно, Эдуард Мейер и Густав Хёльшер оспаривают существование Моисея. Но большинство историков верят, что могут четко распознать историческую личность за мифической ветхозаветной фигурой. С психологической точки зрения они правы: религия семитов до Моисея не проявляла черт, характерных для Израиля, и невозможно поверить, что множество людей, тем более целый народ, создали бы новую веру без сильной, самобытной, гениальной пророческой личности[131].

Моисей, наделенный пророческим даром, был предначертан стать предводителем. Он вывел из рабства родственные племена семитов, до этого жившие в земле Гесем и страдавшие от притеснений египтян, объединил их с родственными племенами мадианитян и дал им Яхве как общего Бога. Ныне невозможно определить и то, сколь многие черты Моисей, зять мадианитянского священника Иофора, заимствовал из религии тестя и перенес на почитание Яхве, и то, и почитал ли Яхве сам Иофор. Разумеется, Моисей не занимался сознательным осмыслением; его переживание было пророческим и чисто психологически, но необязательно с точки зрения теории познания, родилось из бессознательного.

Новое религиозное учение, которое лучше всего выражается формулой: «Израиль – народ Яхве, Яхве – Бог Израилев» содержит «изначальный и неизменный принцип, господствующий на всем протяжении последующей политико-религиозной истории»[132]. Вот его суть:

(1) Яхве избрал израильтян Своим народом, чтобы быть их спасителем и помощником. Так в религии, где до этого момента царил страх, появляется элемент доброты и любви. Из чистого милосердия и справедливости Яхве взял Себе пребывающий в рабстве народ, бессильный себя защитить[133]. Так религиозные отношения приобретают, во-первых, массовый, а во-вторых, этический характер. Моисей направил религию народа на нравственность[134]. Ее обоснование лежит в истории народа.

(2) Яхве в первую очередь Бог войны, помогающий своему избранному народу; Он – не Бог плодородия и уж тем более не творец. Но силами природы Он, конечно, управляет, иначе не смог бы стать спасителем Израиля. Без чуда, которое сделало возможным проход через Красное море (Исх. 15:8), Израиль бы пропал. (Грессман полагает, что причиной чуда стало землетрясение[135].) Но в роли защитника народа Яхве проявляет Себя преимущественно как воин-герой (Исх. 15:3).

(3) Моисей не был монотеистом. Он верил и в других богов, иначе его Бог не носил бы имени. Яхве был только национальным Богом, обладающим великой, но не безграничной силой. Для Израиля, конечно, Он был единственным Богом, которому следовало поклоняться. За тем, чтобы никакие другие боги не нашли признания у Его народа, Яхве следил очень ревностно и гневно, так что можно говорить об израильской монолатрии. Вопрос в том, правильно ли считать ее «практическим монотеизмом» (Штаде, Гункель, Грессман, Зеллин[136]). Должен ответить отрицательно: слово «монотеизм» всегда выражает веру в то, что существует только один Бог.

(4) Яхве Моисея также отдает нравственные и законодательные распоряжения. Теперь уже не выяснить долю древних воззрений и обычаев, унаследованных или перенятых у мадианитян. Зеллин считает, что Моисей многое заимствовал у Хаммурапи[137].

(5) Религия Израиля, в соответствии со своим происхождением, изначально является исторической, а не естественной религией.

(6) Яхве, возможно, единственный из семитских богов своего времени, не обладает спутницей, и религиозная практика Его почитания достигает уникальной моральной чистоты. Но отсутствие женского нумена – божества и духа-покровителя, – также оказывается причиной моральной строгости, которая при определенных обстоятельствах может привести к жестокости[138]. Отцовский принцип в психологическом смысле царствует таким образом без какого-либо смягчающего элемента материнской мягкости; позднее мы обнаружим подобное в протестантизме[139].

(7) Любовь Яхве к Израилю не исключает Его зловещих и жестоких черт. Это пугающий Бог, «Верховный Демон» (Зеллин[140]). Он нападает ночью на спящего Моисея и хочет его убить (Исх. 4:24–26). Сепфора спасает жениха, отрезав крайнюю плоть сына и бросив ее к ногам Моисея. Яхве в яростном гневе обрушивается на тех, кто молился золотому тельцу: устами Моисея Он приказывает левитам их убить, каждому – даже братьев, друзей и родных. Так было убито около трех тысяч человек (Исх. 32:27–28)[141].

Если Моисей и его верные сторонники все же снизили долю тревожных неврозов и навязчивых состояний в своем учении и культе, это было основано на том, что эти благочестивые люди чувствовали себя избранными и любимыми Яхве и верили, что находятся под защитой Его милости и избегают Его карающего гнева путем послушания. Их вера включала в себя большую любовь к своему Богу и народу, кроме того, она энергично направляла жизненные силы на нравственные и реальные достижения, так что ослаблялась опасность невротических отклонений. Когда ок. 760 г. до н. э. пророк Амос (Ам. 5:25) и в 606 г. до н. э. Иеремия (Иер. 7:22) уверяли от имени Яхве, что их отцам во времена Моисея не были заповеданы жертвы всесожжения и убийство ради жертвы и те их и не приносили, то можно предположить, что в основе этих примечательных слов лежат более древние обычаи, что говорит в пользу наших представлений. Можно с уверенностью утверждать, что человеческие жертвы, обычные среди предшественников Израиля[142], в религии Моисея перестали играть какую-либо роль. То, что позднее они в виде исключения проникали в религию Яхве, противоречило намерениям ее основателя и еще до вмешательства пророка сталкивалось с сильным сопротивлением, как показывает история о предотвращенном принесении в жертву Исаака (ее версия в Элогисте, Быт., гл. 22).

Смешение религий Яхве и Ваала

Период смешения культов Яхве и ханаанского Ваала, длившийся от Моисея до великих пророков, говорит о сильном возрастании роли ритуала, изгоняющего страх. Народ Израиля считал, что ему предначертано превратить молодую религию кочевников в религию земледельцев. Исторически религия Яхве была смешана с религией Ваала, сельского палестинского божества. В каком-то смысле это напоминало смешение мигрантов с коренным населением. До прибытия народа Израиля бог Ваал, чье имя переводится просто как «господин», заботился о местных жителях, особенно о плодородии земли и стад[143]. Местный бог был очень нужен еще и потому, что Яхве даже через столетия сохранял Свое местопребывание на горе Хорив (Синай) и лишь в виде исключения Сам спешил на помощь (Суд. 5:4 – Песнь Деворы), а обычно посылал только замены: Своих ангелов, Ковчег Завета[144], а также Свой лик. При смешении религий яхвизм значительно ослаб, а древнесемитские взгляды и обычаи проникли повсюду. Впрочем, маловероятно, что религия Израиля только к тому времени успела выработать определенную форму ритуальных практик, как считает Дум[145], – просто потому, что нельзя представить религию без ритуала. Может, Велльгаузен и прав, когда объясняет отсутствие любого известного ритуала времен Моисея скудостью наших источников[146]. Бесспорно, при слиянии яхвизма и ваализма некоторые ритуалы, прежде запрещенные Моисеем, просто пробудились и явились на свет из забвения.

Непосредственные вдохновения от Яхве, сохранившего Свое имя даже после второго поглощения Ваала, были вытеснены законодательными сводами, сперва скрижалями Завета (Исх., гл. 34), потом законами (Исх., гл. 21–23). Притеснения со стороны других народов усиливали боязнь. Яхве укреплял доверие к Себе, пробуждая победоносных судей, но прежде чем появлялся новый спаситель народа, страдания возвращались и возрастали. И нас не должно удивлять, что в ритуальных практиках господствует успокоение страха. Жертвы при Моисее не играли большой роли; изначально они были просто сакральной формой общения, позднее превратились в дар, которым верующие уверялись в милости Бога и хотели избежать Его гнева[147]. Тонкие различия между принесением в дар еды, возлияниями, жертвенными убийствами и всесожжениями[148] уже стали началом того развития, в котором позднее, особенно в номизме, господствующем после вавилонского пленения, обрело характер педантичности, граничившей с неврозом навязчивых состояний. Молитвы часто превращались в скорбный плач и сопровождались нанесением себе кровавых ран с целью добиться от Бога пропитания или чудесного откровения (Ос. 7:14; 3 Цар. 18:28).

Когда люди Израиля чувствовали, что на них лежит гнев Яхве, в те же годы неурожая или чумы, у них уже не было сил устраивать праздники, в дни которых проявленной реакцией на страх становились всеобщее опьянение, обжорство и кутежи (ср.: Ис. 28:7; 1 Цар. 1:14). Израильтяне пребывали в унынии, предаваясь массовой меланхолии, и даже не осмеливались приносить жертвы[149]. В любом случае они сохраняли надежду, что Яхве не совсем покинул Свой народ, а в день Своего триумфа положит конец бедам и опасностям.

Установление в то время человеческих жертвоприношений, от которых Моисей удерживал народ, объясняется наступлением ваализма и религиозным страхом[150]. Незадолго до падения Северного царства (722) израильтяне «оставили все заповеди Господа, Бога своего… и проводили сыновей своих и дочерей своих через огонь» (4 Цар. 16:17) – приносили детей в жертву всесожжения. Так поступал и еврейский царь Манассия (698–643) (4 Цар. 21:6), который предался волшебству и завел вызывателей мертвых[151].

Библейские пророки

Библейские пророки резко отреагировали на усиление страха и его последствия под господством религии Ваала. Как и все реформаторы, они обратились к далекому прошлому и начали с того, на чем закончил мир времен Моисея[152]. Они – отцы этического монотеизма. Они проповедуют божественную любовь, призванную, согласно божественной воле, воплотиться в социальной справедливости, мягкости и доброте; они возвещают страшные несчастья, угрожающие согрешившему Израилю – и тем выходят за пределы свершений Моисея. Амос борется с мотовством и кутежами богачей, которые продают бедных из-за пары обуви, с продажностью судей, с жадностью священников, с безнравственностью культа, с нравственной порчей (Ам. 2:6; Ам. 8:6). Осия создает обобщающую формулу: «Ибо Я милости хочу, а не жертвы» (Ос. 6:6). Исаия враждует с жадностью, направленной на обладание землей и домами и лишенной заботы о нуждах окружающих людей, с бездумным чревоугодием и пьянством, опять же с продажностью судей и с искажением представлений о морали (Ис., гл. 5). Он яростно противится царящему культу и, выражаясь психологически, замещает успокоение страха через символические действия деятельной любовью к ближнему и почитанием Бога; он требует не символических замен, не жертв, а нравственных поступков (Ис. 1:21). Для него Яхве – благой и милостивый Бог, подающий пример в делах любви (Ис. 5:4). Михей объединяет все заповеди Божии в одной выразительной фразе: «О, человек! Сказано тебе, что – добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить перед Богом твоим» (Мих. 6:8). Софония в высшей степени защищает бедных перед высокомерными и самодовольными (Гункель)[153].

Религиозное и этическое отношение, с точки зрения теории страха, должно способствовать избавлению от компульсий, и оно на самом деле ему способствует, лишая ритуал достоинств да и вообще низлагая и его, и прежде всего его кульминацию – практику жертвоприношений. Любовь и сила Яхве расширяются до бесконечности, ведь теперь Он царствует над целым миром, направляя свои нацеленные на всеобщее благо нравственные требования на всех людей. Он требует наполнить жизнь делами любви, призванными служить для блага даже беднейших. У Осии социально-этический аспект отходит на второй план. Зеллин зашел настолько далеко, что отрицал в его религии даже присутствие нравственного элемента[154], – но при этом пророк возвышает религиозный идеал любви, поскольку идеальные отношения между Яхве и Его народом представлены как жизнь, наполненная любовью[155].

Но не разрушится ли наш тезис, который приписывает ослаблению страха смягчение и частичное упразднение традиционных форм ритуальных практик с их жестокостью, когда мы упомянем тот факт, что реформаторы, пророчившие несчастья, подрывали веру народа в наступление триумфального «дня Яхве» и предсказывали страшную гибель Израилю или Иудее? Ведь именно это и делали Амос, Осия, Исаия, Михей, Софония и Иеремия. «Прежде всего пророки развивают вовсе не мягкие и приятные аспекты идеи Бога, а жуткие и приводящие в трепет»[156]. Как снизить страх и устранить компульсии, если при этом порождалась такая боязнь?

Ответить легко. Яхве сурово уничтожает лишь тех, кто противится Его воле. Его суд истребляет только злодеев, и при всей строгости Он справедлив. Не благополучие народа любой ценой, а торжество справедливости было важнейшей задачей пророков. Их совесть требует жестокого наказания для тех, кто совершил преступления против нравственных предписаний Бога, даже если преступниками была большая часть их соотечественников. Такая система ценностей, которую не пугает гибель собственного народа, иллюстрирует трансцендентальную силу морали пророков, здесь выходящую далеко за пределы греческой трагедии. Под справедливым гневом Яхве должен рухнуть даже Его собственный народ, а другие народы становятся исполнителями Его справедливости.

С такой точки зрения Бог видится демоническим существом[157], но в Своей глубочайшей сущности и намерениях Он тем не менее добр. Наказание предназначено лишь для того, чтобы наступила лучшая эпоха. И даже перегруженный грехами Израиль предназначен к тому, чтобы Бог вел его навстречу новому спасению. Гнев Божий – оборотная сторона Его святой любви. Все названные пророки несчастья – пророки спасения, ибо верят, что из очистительного огня выйдет более счастливый народ, в мыслях обращенный к своему спасению. Пророки описывают новую славу в различных красках и не всегда как царство Мессии, хотя доброта, милость и справедливость Яхве господствуют в новом порядке повсеместно. В этой надежде на одновременно нравственно очищенный и благочестивый Израиль или Иудею религиозные и национальные стремления к любви в одно и то же время находят полное удовлетворение. Так важные терапевтические условия, которые требовались для того, чтобы намерение исцелить религиозный страх и избавиться от принудительных церемоний воплотилось в жизнь, были на самом деле выполнены в полной мере, не говоря о том, что пророки, получившие откровения, чувствовали сильную личную связь с Яхве и были совершенно свободны от опасности раствориться в толпе. Они сублимировали боязнь перед Яхве в почтение.

В то же время узкие национальные предрассудки, связанные с привязанностью к семье, неизбежно должны были уйти и по меньшей мере обеспечить место, где могла бы расцвести всеобъемлющая любовь к человечеству. Такой любви у ранних пророков Писания мы не найдем, но она уже приближена: Яхве прекращает быть одним из богов и становится Богом. Как Бог всех людей и всего мира, Он простирает на все народы и Свои справедливость и доброту, и Свой суд и его благословенные последствия. Но эти мысли большей частью еще только стоят на пороге сознания; они едва ощутимы и еще не высказаны ясно. Тот факт, что преображение мира, согласно Исаии (11:6 идалее), коснется даже животных, предполагает, что эта перемена радикальна. Предрешенная эпоха счастья и невинности уже приближалась[158].

Высшую точку этой эсхатологии спасения представляет Второ-Исаия, «евангелист» Ветхого Завета (Ис., гл. 40–55). В горестях вавилонского пленения он описывает Яхве как утешителя, обладающего поистине материнской нежностью и добротой (Ис. 49:15), и, признавая справедливыми нынешние страдания, ставшие возмездием за грехи, после в ликовании возвещает победу над внешними и внутренними страхами. Это не наивный оптимизм, что доказывает волнительный образ страдающего слуги Божьего. Под страдальцем, который из любви к своему Богу и народу принимает на себя тяжелейшие истязания и даже умирает смертью искупительной жертвы, мог подразумеваться и сам пророк: так толкуют Кепплер, Мовинкель, Гункель…[159] Опять же, он мог иметь в виду и другого. – Как бы там ни было, для этого пророка характерна безграничная любовь к Богу и людям, и в этом объяснение вдохновенной поэзии, в которой он описал предстоящее прекрасное время спасения. Любой страх преодолен; вера возвышает его над преследованиями, болезнями и смертью (Ис. 53:10)[160]. В то же время из религии пророка исчезают все компульсивные элементы; ритуальным предписаниям нет места там, где существует такая радостная любовь, и это столь же очевидно, как и ожидание спасения в награду за свободное и благодарное подчинение Богу и Его заповедям (Ис. 45:22). Пророк величайшей божественной любви во время изгнания и бедствий упраздняет жертвоприношение как источник замещающего удовольствия, передает эту роль страдающему слуге Божьему и заменяет страх радостью и любовью.

Освобождающее деяние великого библейского пророка не стало «закваской» народа. Да, монотеизм остался, и его социально-этические взгляды еще долго действовали в народной ментальности; но четкое движение к ортодоксии, исходившее из страха и усиливавшее его, вскоре уничтожило огромную часть доктрины спасения, выстраданной с такой болью. Уже в те древние времена преодолеть страх было позволено лишь немногим избранным. Величайшие из пророков – индивидуалисты относительно субъекта и социалисты (в широком смысле) в отношении объекта. Они – самостоятельные личности, свободные от влияний толпы и связанного с ней страха. Их непосредственная связь с Богом, их преданность Ему может быть когда-то, на ранних стадиях, и прошли через страх, особенно у Исаии (Ис., гл. 6) и Иеремии (Иер. 1:8); но они поднялись над страхом. Даже если у них почти разрывалось сердце от страданий (ср.: Иер. 20:14), они свободны от страха. Tremendum, исходящий от таинственной высшей силы, вызвал у них не боязнь, а нечто совершенно отличное: благоговейный трепет перед священным гневом Бога[161], почтение и доверие. При этом любовь пророков к Богу действует как гораздо более сильная защита от страха, чем их любовь к людям, которая у того же Иеремии при его неутолимой жажде мести оставляет желать лучшего (Иер. 11:20; Иер. 12:3; Иер. 15:15).

Номистическая эпоха

Номистическая эпоха начинается с книги Второзакония (якобы найденной в 621 г. до н. э.). Ее цель – установить законы, призванные сделать дух пророков нормой жизни и воплотить его с помощью государственного механизма. Понимание Бога во Второзаконии восходит к классическим пророкам Писания, и в целом его нравственные требования гуманны, а борьба с ваализмом и божествами, проникшими извне, ведется со всей решимостью. Однако, с другой точки зрения, Бог Второзакония представляет собой возвращение к варварству, например, требование 7, 16: «И истребишь все народы, которые Господь, Бог твой, дает тебе: да не пощадит их глаз твой». Он не дает притеснять виноватых евреев, но вполне разрешает притеснять виновных иноземцев (Втор. 15:2), хотя любит даже иноземцев и повелевает их любить (Втор. 10:18).

Вместе с реформой, означенной во Второзаконии, приходит дух, совершенно иной в сравнении с пророческим; на переднем плане стоит ритуал, служители религии устанавливают его порядок и дотошно следят за его выполнением. В то время как пророки подчеркивали внутреннее благочестие, теперь акцент делается на форме ритуала[162]. С помощью ортодоксии и почитания обрядов возникает массовость, что, без сомнения, происходит под влиянием национального бедствия. Привязанность к отцовскому авторитету в обществе возрастает, по заповеди: «Если у кого будет сын буйный и непокорный, не повинующийся голосу отца своего и голосу матери своей… тогда все жители города его пусть побьют его камнями до смерти» (Втор. 21:18). Сильные угрозы должны усилить благоговение перед буквой закона. Общение с Богом теперь происходит не лично, а через посредников-священников, которые теперь являются единственными, кто может приносить жертвы в Иерусалиме, и церемоний. Так изначальное намерение привнести в жизнь народа понимание пророков окончилось убиением пророческого духа, некогда озаренного Самим Богом. Этот дух в расцвете своем обещал милость каждому из набожных и заверял в религиозной свободе (Иер. 31:33). Хотя любовь к Богу все еще заповедуется особым параграфом закона (Втор. 6:5), в том же отрывке любовь соединяется со страхом перед Яхве (Втор. 10:20). Уже на этой стадии такая судьба постигает все заповеди о любви[163]. Бог требует любви от народа, ибо некогда и долго оказывал ему милости, избрал евреев из любви (Втор. 7:6; Втор. 10:15) и освободил из египетского рабства (Втор. 8:14). Израиль обязан любить Бога в ответ, и отказ от этой любви грозит тяжелыми карами[164]. Любовь и боязнь уравновешивают друг друга. Они исходят из сущности Яхве: он в своей святости и добр, и ужасен[165]. Но святость не исчерпывается добротой и нравственностью, как у пророков. Требуемая Богом людская любовь – это не сердечное чувство, как у пророков, а обязанность по закону[166].

Теперь, когда отношения между Богом и человеком, столь тайные у пророков, ослабли, а религиозную жизнь втиснули в жесткие формы культа, предрасположенность к страху у евреев могла только возрасти. Не хватало лишь национальной катастрофы, чтобы масса и ее вожди стали сражаться со страхом путем религиозных учений и практик, основанных на неврозе навязчивых состояний. И этот процесс должен был нарастать в своей интенсивности и забирать на себя огромное количество душевных сил, нанося ущерб религиозной и нравственной любви и ее воплощению в жизнь.

И катастрофы пришли: над Израилем гроза разразилась в 722 г. до н. э. и привела к его полному уничтожению, а над Иудеей – в 586 г. до н. э. и закончилась вавилонским пленением, которое, несмотря на великолепного утешителя Второ-Исаию, «евангелиста» Ветхого Завета, вызвало в народе и его официальных духовных вождях состояние мрачного страха. В то же время религиозные принуждения устанавливались как часть защитного механизма. Жреческий кодекс, возникший около 500 г. до н. э. и в 444 г. до н. э. и написанный Неемией для вернувшегося в Палестину народа (Неем. 8), отличается еще более суровыми, дотошными и малопонятными предписаниями, среди которых ритуальный элемент выражен еще сильнее, чем прежде. Эта перемена подтверждает существование коллективных тревожных неврозов – таким был итог страданий народа во время плена в чужой земле. Бог, который у пророков не проявлял никакого интереса к формам ритуала, теперь требует выполнения множества мелочных символических религиозных действий, как в Книге Второзакония. Почти семь глав Книги Левит (Лев., гл. 1–7) посвящены только предписаниям насчет жертвоприношений, и на примере ужасного рассказа о сыновьях Аарона показывается, что неуместные жертвы Самим Богом наказываются смертью в огне (Лев. 10:1 и сл.). А нарушение религиозных и нравственных запретов вообще наказывается так жестоко, что святость Бога начинает отчаянно походить на ужасную жестокость – такое обострение совести очень часто проявляется у людей, когда усиливается страх. Человека, в субботу собиравшего дрова, община должна была по велению Яхве побить камнями (Чис. 15:36). Когда израильтянин взял себе в жены мадианитянку, согласно этой священнической историографии, 24 тыс. израильтян должны были погибнуть от чумы, насланной Яхве, пока виновного не пронзили копьем вместе с блудницей (Чис. 25:6 и сл.). При этом убийца и его потомки были возвышены до священников. Бога, впадавшего в такой гнев, больше нельзя было любить. Его нужно было бояться и со страхом стремиться отвратить Его ярость из-за совершенных грехов, что все более понижало жертву до навязчивых действий, призванных отвратить беду. Благоговение превратилось в страх; для нравственности и гуманности не осталось места[167], а магический элемент попытался подменить этику[168].

После вавилонского плена и формирования массовых неврозов как образа, воплотившего страх, появляется сатана. Страх усиливается, и форма, которую принимает образ, становится все более ужасающей. Из обвинителя перед лицом Яхве (Зах. 3) он превращается во врага, он радуется злу и человеческим мучениям (Иов); он даже превращается в совратителя людей, и ему больше не нужно просить у Яхве разрешения на искушения и ужасные издевательства над ними[169]. С точки зрения психологии очень важно отметить, что в одном месте сатана возникает как гипостазирование божественного гнева, то есть как фрагмент Яхве. Во Второй книге Царств именно гнев Яхве побуждает Давида к переписи населения, которая рассматривается как дерзкая надменность (2 Цар. 24:1); в Первой книге Паралипоменон к этому побуждает сатана (1 Пар. 21:1). Меж составлением этих двух книг лежит вавилонское пленение.

Яхве все время отдаляется, и люди уже не осмеливаются произносить Его имя – еще один знак того, что боязнь оттеснила любовь. В Книге Неемии гнев Яхве и сознание Израилем своей вины возрастают еще сильнее[170].

Отношения человека и Бога все больше и больше воспринимаются словно контракт. В этом смысле обрела популярность механически исполняемая вера в воздаяние. Согласно жреческому законодательству, грехи тотчас же и строго наказывались; из этого следовало, что благо воспринималось как доказательство благосклонности Бога, как награда, а несчастье – как наказание за некие прегрешения.

Против этого страстно протестовал автор книги Иова. У него совершенно особое отношение к страху. Он не ставит вопрос о страхе, рожденном чувством вины. Иов переносит величайшие страдания, он теряет все, что имеет, и испытывает жуткую телесную боль; друзья пытаются убедить его, в соответствии с обычной верой в воздаяние, что его судьба – это заслуженное наказание, но Иов, сознавая чистоту своей совести, отрицает их доводы таким образом, который должен привести любого ортодокса в глубокое возмущение. Он отказывается признать свои страдания как наказанием, так и средством воспитания[171].

Но как он сам решает загадку этих все возрастающих страданий праведника? Никак; в лучшем случае он решает ее, указывая на то, что она не имеет решения. Прежде всего он твердо придерживается веры в то, что Бог его любит, как бы сильно происходящее не говорило об обратном. Ему близко отношение Псалмопевца: «Но я всегда с Тобою» (Пс. 72:23). Это не иррациональная вера в справедливость Бога; его вера не слепа. Бог показывает несчастному, который отчаянно борется за свою веру в справедливость Господа, непостижимое великолепие природы и ее отдельных проявлений, и перед этим потрясающим величием Иова охватывает настроение, которое один из философов недавней эпохи, умирая, выразил так: «Молчать, восхищаться, боготворить!» Малая кроха творений Божиих, которую видит Иов, непостижима, но велика; и он верит, что в человеческой жизни, где каждое видение и понимание еще больше выходит за пределы человеческого разумения, слава Божия проявляет себя с еще большей силой. Так для него решается проблема теодицеи и изгоняется страх, рожденный сомнениями в провидении Божием. Примечательно, что в наши дни, когда theologia naturalis, «естественное богословие», и эстетическое благочестие подвергаются такому остракизму, никто не набрасывается, брызжа слюной, на Книгу Иова.

Национальные притеснения при Антиохе III (завоевание Палестины, 197 г. до н. э.) и Антиохе IV Эпифане (175–164 гг. до н. э.) возбудили у Маккавеев, как некогда в эпоху Судей, взрывной и божественно вдохновенный порыв к свободе (167 г. до н. э.). Однако, несмотря на освобождение от чужеземного гнета, власть жрецов не ослабила оковы ортодоксии; напротив, они постепенно усилились. Без сомнения, этому способствовали беспорядки, которые часто заканчивались убийством предводителя народа, и окончательная потеря национальной независимости и переход под владычество римлян при Помпее (63 г. до н. э.).

Это усиление невроза страха и одновременное формирование невроза навязчивых состояний с целью защиты от него привело ко все возрастающему и далекому от реальности ритуализму, поглотившему любовь к Богу и людям; но не стоит думать, будто никто этому не противился. Многие псалмы, хотя и ставят на первое место закон, пронизаны истинным благочестием, гораздо сильней напоминающим набожность пророков. В религиозной практике господствует уверенное ожидание помощи Божией и твердая вера в Его милость и благость. Наряду с этим также проявляется, хотя реже, близкое к боязни благоговение перед Богом (Пс. 5:8; Пс. 21:24; Пс. 113:19; Пс. 129:4). Исключение составляет только ужас перед гневом Всевышнего (Пс. 89:11)[172].

Ожидание мессии из рода Давидова облегчало страдания, возникшие из-за опасностей эпохи; в конце концов все равно возобладало доверие к Богу. «Ибо у Тебя источник жизни; во свете Твоем мы видим свет» (Пс. 35:10); «Ты укажешь мне путь жизни: полнота радостей пред лицом Твоим, блаженство в деснице Твоей вовек» (Пс. 15:11); «как отец милует сынов, так милует Господь боящихся Его» (Пс. 102:13). Так душевное устроение насыщается любовью; и отсюда рождается оптимизм, в высшей степени ослабляющий религиозный страх, хотя в связи с тем, что боязнь все время скрыта на фоне, нельзя говорить о преодолении страха[173].

Мудрость эпохи после вавилонского пленения связывает жизненные порывы с нравственными поступками и рациональным рассмотрением отношений между Богом и человеком. Бог желает не ритуала, а нравственных поступков[174]. Хотя эта религиозность близка пророческой этике, при этом она со своей довольно прозаичной доморощенной трезвостью сильно отдаляется от восторженного благочестия великих, общавшихся с Богом лицом к лицу. Чаще всего страх принимает малую форму благоговения и почитания Бога (Притч. 1:7), но случается и так, что пробуждается ужас, например – Притч. 1:24 и далее: «Я [Премудрость Божия] звала, и вы не послушались… за то и я посмеюсь вашей погибели; порадуюсь, когда придет на вас ужас… тогда будут звать меня, и я не услышу… за то, что они… не избрали для себя страха Господня».

Со времен Неемии и Жреческого кодекса появился и националистический элемент; ему противопоставлены две малые книги Руфи и Ионы, где любовь не ограничена пределами государств. В последней так много смысла, что она, несмотря на эпическое содержание, включена в число пророческих. Обе книги возвещают универсальную любовь Божию без зловещих угроз на фоне. В Книге Ионы оглашенные опасности отменяются милостью Божией.

В Книге Екклесиаста (III в. до н. э.), напротив, лик Всевышнего омрачается и принимает суровые черты греческой Ананке. Иудейские пророки апокалипсиса (Даниил, Варух, Енох и др.) увеличивают дуализм между Богом и миром. На передний план они ставят небесный суд и, хотя не выводят Мессию за пределы объективной реальности[175], временами описывают Его как сходящего с небес[176].

Поздний иудаизм

В период позднего иудаизма в религиозной практике господствовала склонность к неврозу навязчивых состояний, из-за которой та становилась все более и более зависимой от ученых толкователей, которые с фанатичным рвением разбирали писания Ветхого Завета, забывая о божественной заповеди любви. Так же бывает, когда невроз навязчивых состояний преобладает в мирской жизни, лишая больного нравственной любви и связывая его системой символических представлений и действий, исполняемых с невероятным рвением и пронизанных страхом. Такое отношение характерно для фарисейства. Это имя (фарисеи – «те, кто обособляется»)[177] само по себе означает, что почти весь народ был унижен до статуса грешников – am ha'aretz [ «людей земли»]. Толкователи Писания, к которым относилось большинство фарисеев, воплощали тот дух, о котором Иисус говорит в Евангелии от Матфея: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, и оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру… Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие!» (Мф. 23:23). Психологически неверно считать, будто все фарисеи воспринимали свое благочестие как тяжелое бремя. Напротив, за ортодоксальные практики, прописанные раввинами до мельчайших подробностей, ревностно цеплялось большинство, – они умиротворяли страх и давали сильное религиозное наслаждение, но каждый, кто не нес в себе страха или испытывал иной страх, неизбежно воспринимал эти правила как невыносимую ношу. Даже самые строгие требования в отношении соблюдения субботы и чистоты были благом для ортодоксальных евреев, ибо подразумевали действия, обещавшие повлечь за собой божественное одобрение, либо как частичная оплата долга, либо как проявление послушания, приятного Богу. Их жизненной задачей стало исполнение внешних законов.

В позднем иудаизме религиозное содержание, которое идея Бога имела когда-то давно, в эпоху пророков, все больше уступает метафизическим представлениям о Боге[178]. Идея Бога становится все более возвышенной, но и более неживой и абстрактной. Полученное в откровении имя Бога «Яхве» забывается из-за запрета его произносить, и вскоре начинают избегать употребления даже общего имени Божиего (Элохим) и заменяют его выражениями «Адонаи» (Господь), «Небеса» и другими. Гольцман характеризует раввинистического Бога как «главного небесного раввина, уже изложившего в Пятикнижии все, что Он думает и когда-либо будет думать, и как судью, который действует только в рамках Своего закона и даже считает решения земного Синедриона законными для неба»[179] – понимание, которое находит отражение в Мф. 16:19; Мф. 18:18 и в практике отпущения грехов в римском католичестве. Откровение Божие познается через закон, изучение и исполнение которого и составляет все благочестие[180].

Файне сгущает краски, говоря про положение религии: «В позднем иудаизме отражается безысходная печаль, возникшая в народе в ответ на тщетные поиски справедливости. Мрачный пессимизм, чувство отчаяния в спасении часто наполняло верующих. Люди утратили доверие к Богу; они уже не чувствовали, будто избраны, и не были уверены, будто милосердие распространится и на грешников»[181]. Это определение подразумевает господство страха. Эту точку зрения нужно определенно изменить по крайней мере в одном направлении.

В позднем иудаизме надежды людей были направлены на грядущую эпоху, в которой правление демонических сил и отдаленность Бога от управления миром закончатся и Бог, посредством Своей чудесной силы, Сам возьмет бразды правления миром, пошлет Своего Мессию произвести суд над человечеством, предаст безбожников вечному огню (Апокалипсис Варуха, Четвертая книга Ездры), уничтожит врагов Израиля и как новый Давид, только бесконечно более прекрасный, будет царствовать над возвысившимся Израилем и над всеми народами[182]. Заметим: прежде время Мессии (Книга пророка Даниила, Книга притч Еноха, Псалмы Соломона и др.) относилось к будущей эпохе, а потом стало относиться к настоящей (Четвертая книга Ездры, Апокалипсис Варуха и др.)[183] – различие, которому еще предстояло проявиться в связи с учением Иисуса о Царствии Божием.

Надежда на воскресение и награду на том свете, на Мессию и связанное с Его приходом спасение, вера в ангелов и в потусторонних духов, заполняющих пропасть между Богом, внушающим ужас, и человеком, – все это внесло свой вклад в то, что фарисейское благочестие и законничество, а также учение книжников превратилось в непрестанный источник удовольствий для всех, склонных к соответствующему страху, а те, кто не имел подобной склонности, страдали от такой формы набожности и питали к ней отвращение. С точки зрения психологии легко понять, почему христианство у большинства евреев оказалось намного менее популярным, нежели у римлян, являвших собой противоположный полюс: бьющую через край импульсивность и отсутствие идеалов (и сублимации). С одной стороны была мрачная и дотошная набожность иудейского закона, чьи строгие заповеди были мощным источником религиозного страха; с другой – страх, исходящий из морального упадка, связанного с Римской империей; было крайне важно создать меж этих двух границ новый религиозный и нравственный порядок, который совершенно иначе преодолевал бы страх и опасность морального разложения, происходящую из безнравственности. Из этих новых явлений должно было явиться новое урегулирование отношений между совестью («Сверх-Я») и влечениями. Слишком суровая и обманчивая совесть нарушала естественные требования жизни, но и несдерживаемая импульсивность в широком смысле вредила требованиям высшей природы человека; и то и другое требовалось преодолеть посредством религиозной и нравственной реформы, способной привести в гармонию высшие и инстинктивные притязания.

Так можно обозначить жизненную задачу христианства. И мы не забываем, пусть такой способ рассмотрения и в высшей степени важен, но односторонен и ведет к неудовлетворительным итогам. В религиозном, нравственном и философском аспектах люди никогда не смогут довольствоваться только им.

Глава 11. Иисус

Новое благочестие Иисуса. Бог есть любовь

Чтобы узнать, как Иисус относился к страху и его действиям, мы, конечно, обратимся к литературным источникам и их толкованию. Изучение Нового Завета призвано разобраться в том, чему учил Иисус, что Он пережил внешне и – насколько это можно постичь – внутренне. Но вместо четких сведений высокая наука вводит нас в жуткую путаницу, которая в последние годы не прояснилась, а только стала еще туманнее. Все больше сомнений в том, принадлежат ли Господу Его изречения, записанные в Библии. Итоги столетних исследований, проводимых с огромными усилиями и неимоверной проницательностью, в высшей степени прискорбны. Важнейшие тексты, краеугольные камни в историческом развитии догмы, в возникновении Церквей и деноминаций, жестко оспариваются современными учеными. Уже в XVIII веке протестантская ортодоксия, основанная на догмате о богодухновенности Священного Писания и считавшая любое библейское изречение подлинным, лишила образ Иисуса научной достоверности; в XIX и XX веках распад только усиливался. Альберт Швейцер подводит итог изучения истории Иисуса так: «Иисус из Назарета, явившийся в мир как Мессия, проповедовавший этику Царствия Божиего, основавший Царствие Небесное на земле и умерший, чтобы освятить Свое дело, никогда не существовал. Это образ: его спроектировал рационализм, его оживил либерализм, а современная теология одела его в историческую форму. Он не был разрушен извне, – а сам обрушился изнутри»[184]. «Каким бы ни стало окончательное решение, исторический Иисус, которого ученые могут очертить на основании признанных и принятых проблем… больше не будет тем Иисусом Христом, в чьи уста религия нашего времени сможет вкладывать свои идеи и открытия тем способом, каким привыкла это делать» (с. 631). Итог отрицателен, но есть и положительный вывод: «Свершение Иисуса заключалось в том, что его естественная и глубокая нравственность превзошла эсхатологию позднего иудаизма и тем выразила надежду и стремление к этическому финалу, к которому мог идти мир – ту надежду и то стремление, которые составляли в то время часть воображаемой жизни» (с. 635). «Не следует забывать, что сам Иисус – моралист и рационалист, живший в мире позднеиудейской метафизики» (с. 641). Так Швейцер, исследователь, видит в Иисусе лишь те остаточные элементы, которые большинство его коллег столь решительно отрицают. Религиозный гений, пророк-визионер, основатель новой теологии – от этого не остается ничего. Их место занимает «моралист» и «рационалист», вся оригинальность которого заключалась в том, чтобы распространенную повсеместно, в высшей степени фантастичную эсхатологию, то есть самую спорную и малоценную часть из всей традиции, привить к своей глубокой естественной морали и соотнести эти элементы с самим собой.

Другой авторитетный исследователь нашего времени Рудольф Бультман придерживается следующей точки зрения: «Я считаю, что сегодня мы практически ничего не можем знать о жизни и личности Иисуса»[185]. И правда, на сегодняшний день мы не продвинулись дальше, чем Адольф Юлихер, который в 1906 году писал: «Пусть даже мы немногое знаем об Иисусе… К счастью, то, что он нам оставил – ряд коротких, острых, метких изречений и образцы истинно мастерского красноречия, среди которых превыше всего ценны притчи, – отражает больше, чем рассказы о нем»[186]. Наше положение стало еще более безысходным, ибо с тех пор признанные ученые оспорили аутентичность некоторых изречений, приписываемых Иисусу. Но крайне опасно решать, что это единодушное consensus sapientium, «согласие мудрых», гарантирует подлинность данных, к которым обращается. Часто на выводах сказывается усталость, и наутро их могут отменить. Еще опаснее принять удобный скептицизм и открыто признать, что мы «ничего не знаем и никогда не узнаем». Мне кажется, исторические основы, незаменимые именно для нашей задачи, в достаточной мере подтверждены. Важно, чтобы перед лицом скудости и некритичной наивности доступных нам источников все, именно все наши средства для установления исторических фактов применялись настолько основательно, насколько это возможно, и с сожалением приходится признать, что до настоящего времени этого не происходило.

Несложно показать, в чем недостаток нынешних исследований исторического величия Иисуса. Если мы спросим себя, как получилось, что различные исследователи при совершенно одинаковом знании источников и одинаковой добросовестности добились столь разных результатов, то очень быстро заметим, что они руководствовались различными религиозными и этическими взглядами. Это нельзя понимать в том смысле, будто они, перед тем как начали заниматься евангельским Иисусом и церковным Христом, обладали полностью сформированным мировоззрением и просто признали как факт то, что соответствовало этим привнесенным представлениям, и отказались от того, что им противоречило. Все было не так просто. Можно говорить о том, что в евангельских рассказах им сильнее понравилось то, что соответствовало их собственным нуждам, опыту, стремлениям, и, при всем стремлении к объективности, у них возник такой образ Иисуса, который своим появлением по большей части был обязан субъективности создателя. Если Библия – это книга, в которой каждый ищет и действительно находит собственные догмы, то в характере Иисуса в большей степени, чем этого можно желать для строгого научного исследования, содержатся черты того, кто пишет Его портрет – ортодокса, пиетиста, рационалиста, последователя Кьеркегора… Скажи мне, как ты видишь Иисуса, и я назову твои черты.

Уже давно известно, что нет совершенно беспочвенных историй; и образ Иисуса, преобладающий в религиозной жизни и переживаниях историка, отчасти открыт для предвзятости, внесенной личностью исследователя. Мы часто слышим, что лишь религиозное понимание позволит верно судить об идеях, намерениях и развитии Иисуса (там, где последнее признается). А так как католики, лютеране, адвентисты и члены разнородных религиозных общин и частных религий достигли самых разнообразных взглядов на учение и жизнь Иисуса, я бы добавил, что необходимо, помимо научных знаний, конгениальное понимание и справедливое отношение к Иисусу; иначе возникает опасность, что каждый будет добавлять свои личные факторы.

Выражаясь на языке психологии, исследованию Нового Завета грозит и рационализация, враждебная объективности. Другими словами, даже при самом добросовестном устремлении к чистой науке подсознание исследователя определяет историческую фигуру Иисуса точно так же, как и религиозную достоверность. Это не обязательно бросает тень на итоги, на что ясно указывают различные ученые. Часто рациональный рассудок успешно противится исходящим из подсознания нашептываниям своевольного мышления. Но в формировании общей картины мышление, определяемое либо религиозными требованиями, либо отвержением или интроекцией отца или матери, либо нынешними или бывшими угрозами, либо иными внушениями или принуждениями, идущими из подсознательного, склонно оказывать сильное влияние, неблагоприятное для строго рационального исследования. То, что неосознанные нами желания превращаются в осознанные повеления, давно известно глубинному психологу, который понимает возникновение и структуру сновидения, философского мировоззрения[187], политического мышления, и он не удивляется тому, что и историк, особенно там, где речь идет о религиозных предметах, с большим трудом добивается чистой объективности. Те, кто вместе с Бультманом стремится не только установить, есть ли в истории нечто «объективное», но идет дальше и спрашивает, может ли история ему что-то сказать[188], находится в особо сильной опасности перепутать одно с другим и исказить факты. Там, где мысли порождаются потребностью и желанием, прекращается наука, а с ней и дух объективности.

Пауль Вернле справедливо заметил: «Высокомерно полагать, что совершенное владение филологическим и историческим инструментарием и всеми новейшими научными методами исследования сделает Иисуса понятным для нас. Решающей всегда будет психология, в данном случае религиозная, и именно она определит проблему. Да, нам возразят, что так открывается дверь для субъективизма и модернизма. Но это возражение лишено силы. Для того мы и занимаемся научной работой, чтобы встретить эти опасности во всеоружии»[189]. Вернле едва ли подразумевает под психологией именно научную дисциплину. Он скорее имеет в виду «утонченную гармонию души, предающей себя Иисусу».

Однако я считаю своей обязанностью дополнить его постулат о религиозной психологии элементами из глубинной психологии. Его идею нужно воспринять совершенно серьезно. Пожелай мы изначально не применять к Иисусу психологического подхода, это противоречило бы самой идее научного метода. С другой стороны, я склонен поставить цель – сделать Иисуса как историческую личность «понятным с научной точки зрения». Бультман с полным правом предупреждал против такого[190]. Глубинная психология хорошо сознает свои границы. Она не пытается сделать религию или религиозных деятелей психологически понятными в большей степени, нежели, скажем, искусство или право, и в таких попытках она бы перестала быть психологией и стала бы психологизмом, карикатурой. Но тем важнее для истории, в той мере, в какой та является наукой, добросовестно использовать глубинную психологию хотя бы в рамках верной сферы. Тот, кто считает психологию лишь вспомогательной наукой, ничем не поспособствует исцелению расколов и того зыбкого положения, от которого так страдают исследования Нового Завета, имеющие отношение к Иисусу. Поэтому мы вынужденно предварили наше исследование изложением теории страха, несмотря на то, с какой нелюбовью в богословских кругах ныне относятся к теории бессознательного с ее ограничениями на проявление свободной воли.

После этих заметок о методе рассмотрим, с чего начать изучение проблемы страха в том виде, в котором она раскрыта в жизни и в действиях Иисуса. И как нам получить точные сведения о том, как Иисус относился к религиозному страху и его последствиям, и прежде всего к системе обязанностей, установленной синагогами?

Конечно, неверно начинать с любого из поучений Иисуса в Евангелиях или даже с любого христологического учения и развивать из них все остальные аргументы, не уделив должного внимания психологической связи.

Многие богословы считают, что первопричиной, primum movens в духовном мире Иисуса было сознание Его мессианской миссии. Они ссылаются на рассказ о крещении в синоптических Евангелиях. Естественно, им приходится отказаться от психологической интерпретации такого осознания; они просто апеллируют к чуду – голосу Бога, проникшему с неба в душу Иисуса в момент крещения. Они вынуждены отбросить возражения, уже давно выдвинутые исторической критикой[191], и тем порвать со всеми критически настроенными людьми, которые не могут последовать их примеру. Добавим: уверенность Иисуса в Его мессианской роли никоим образом не объясняет, как Он сумел преодолеть страх; и нужно обратиться к другим методам.

Мы становимся на твердую почву, или, скорее, – чтобы противостоять даже самым продвинутым скептикам, – на лучшую почву, которую еще никто не осмелился подвергать критике, если не принимать во внимание тех, кто совершенно отрицает историчность Иисуса, если допускаем, что Иисус по крайней мере изначально в принципе признавал закон Моисея, а точнее, свод законов, изложенный в Пятикнижии. Если признать, что Иисус прошел духовное развитие, то нет оснований оспаривать подлинность слов в Мф. 5:17 и далее, где Иисус признает, что не прейдет ни одна буква, ни одна йота из закона. Исходя из позднейших нападок, которые Иисус, несомненно, позволял себе в отношении тех или иных моментов закона, кто бы осмелился приписывать Ему такие консервативные высказывания, столь сильно расходящиеся с его позднейшей критикой?

Что сподвигло Его порвать со строгим соблюдением закона? Если Вернле прав и Иисус обладал «очень консервативным» характером[192], то мы должны еще больше удивиться, когда Он устроил публичный скандал, заменив ясно выраженные наставления Торы собственными правилами. Он отверг разводное письмо (Мф. 5:31), jus talionis – закон равного возмездия (Мф. 5:38), сложные предписания субботы и очищения… Своим простым, но сильным: «А Я вам говорю…» Он и дальше проделывал бреши в законе Моисея, который весь народ почитал за самый святой авторитет. «Он ясно заявил, что часть Торы неверна»[193], а для раввинизма каждая из 613 заповедей Пятикнижия была абсолютно свята[194]. Устное предание, почитаемое Его народом не меньше, нежели Священное Писание, Он также упразднил самовольно, а лучше сказать, по воле Божией, в пророческом сознании того, что Бог наделил Его правом на это[195].

При этом Он должен был ясно поставить Свои полномочия выше полномочий Моисея. Как так получилось? Не обязательно решать этот вопрос, выходя за рамки психологии и погружаясь в области чудесного. Даже если предположить, что Иисус пришел к мысли о Своем мессианстве без психологического переживания и только в результате зова свыше, это никоим образом не решает загадку, ведь придется решать новую: «Почему Иисус применял Свою мессианскую силу именно так, и почему Он действовал наперекор традиционной и общепризнанной мессианской идее?»

Если исследовать борьбу Иисуса против части закона Моисеева, мы без труда увидим, что это происходило лишь тогда – но если происходило, то непреклонно, – когда Иисус сталкивал любовь, помогающую, милосердную, нацеленную на служение, со строгостью и тяжестью ветхозаветных предписаний. Если бы мы мысленно устранили – справедливо или нет – мессианское сознание из души Иисуса, это столкновение все равно бы произошло. Стоит только предположить, что вся жизнь Иисуса, отраженная в Новом Завете, подтверждает – и никто это не посчитает преувеличенной дерзостью, – что Он был добрым, смелым и благочестивым, и мы тотчас же увидим, что Он должен был вступить в конфликт с законом. Мог ли Он счесть приемлемым жестокое изгнание невиновной жены из-за вручения разводного письма? Не должно ли было ориентирующееся только на внешние признаки, но, главное, оставляющее без внимания образ мыслей предписание «око за око, зуб за зуб» оттолкнуть Его тонкое нравственное чувство? Изначально созданные на благо людей, но затем, благодаря раввинистическим добавлениям, претерпевшие злоупотребления ради терзаний и уменьшения гуманистических интересов предписания относительно субботы мог ли Он привести в созвучие с намерениями любящего Небесного Отца? Точно так же в основе своей благотворные очистительные предписания, которые, наряду с прочим, оказывают противоречащее любви к людям действие, которое подталкивает евреев к изоляции по отношению к другим народам, высокомерию и худшему, – соответствовали ли они намерениям Бога Отца? Столкнувшись с жестокостью народа, Иисус не мог не противопоставить ей повеление милосердия.

То, что Иисус, по своей сути, был чрезвычайно богат любовью, показывает уже сравнение с библейскими пророками[196], которые, при всех требованиях деятельной любви к людям, были очень суровы[197], и с Иоанном Крестителем, который, так же как и Он, боролся за любовь к людям во имя Бога. Иисус любил детей, любил презренных и отверженных, любил язычников, любил даже птиц и цветы, но прежде всего Он любил Бога. Почти все главные мысли, действия и слова Иисуса исходят из этой любви, которую он переживал как высочайшее откровение Божие, как уверенность в Боге и как сильнейший божественный императив. В этом особенность Иисуса: на это большей частью нацелена Его деятельность. Передать людям святую любовь и доброту, осознанные как глубочайшая сущность Бога, сделать каждого и всех орудием вечной воли к любви – вот что Он считал своим призванием. Эта любовь совершенно другая, чем платонический эрос и братолюбие стоиков. Ее не определить в абстрактных понятиях; она – жизненная решительность, стремление к жизни, воля к жизни, которые исходят из воплощения доброты, справедливости, истины и приложения всех сил. В этой любви, единственное достоверное свидетельство которой – сам живой Иисус, заключена высшая обязанность и склонность Единого. Так удается избежать страшного ригоризма Ветхого Завета и Канта, и страх одолевается наилучшим образом с помощью создания высочайших жизненных благ. Наилучшим образом, но не полностью: не все люди способны так распоряжаться изначальными силами любви, чтобы понять и усвоить проповедь любви Иисуса и ее требования. Невротикам, то есть большинству благочестивых иудеев, пришлось ее отклонить. Но для Иисуса любовь Божия должна была быть наивысшим откровением, а ее предсказанная и необходимая проповедь – высшей задачей и делом всей жизни.

Штауфер указывает: «Значит, любить Бога (именно для Иисуса) – это быть для Него как раб для господина (ср.: Лк. 17:7), верно и послушно повиноваться»[198], и в этом описании не хватает как раз психологически важных отличительных черт любви, а именно – радостного рвения и невыразимого блаженства от влечения к объекту любви. То, о чем говорит Штауфер, только следует из этого восторженного счастья. Любовь Христову понимает только тот, кто, объединив любовь и благоговение перед Богом с любовью и преданностью людям, отдает любви приоритет в действиях так, что больше не может быть и речи о рабском повиновении.

С такой верой в любовь Иисуса ждали немалые сложности: внешний и внутренний авторитеты противостояли друг другу. Его вопрос, обращенный к фарисеям, разрешается ли в субботу делать добро (Мк. 3:4), Кюммель трактует так: «Он воспринимал отказ от дел любви как делание зла»[199]. Неверно считать, что в Иисусе религия и нравственность, набожность и мораль противостояли друг другу. Нет, голос совести, требующей любви, был для Иисуса гласом Божиим, как и для пророков. Иисус признавал и переживал Бога как любовь, и все заповеди Божии исходили из воплощения любви. Там, где закон противоречил любви, он не мог быть заповедью Божией. В Иисусе проявлялся пророк, когда Он больше доверял голосу Бога в собственном сердце, а не внешним повелениям святых книг.

Иисус был уверен в этом голосе и должен был заступаться за него, как Амос или Исаия. Он должен был претендовать на авторитет, превосходивший власть Моисея. Он чувствовал божественное призвание – помочь, освободить, спасти, избавить и тем осуществить гораздо более великую задачу, нежели та, какую возложили на Моисея. Движимый милостью и верой, он исцелял больных, изгонял демонов; благодаря Его проповеди ученики и огромные толпы обратились к лучшей справедливости и к высшей вере, давшей им свободу и освободившей прежде неведомые силы любви. Это усилило Его убежденность в божественной сути Его миссии. Стоит ли удивляться тому, что Он должен был отнести к себе мессианские надежды Ветхого Завета и народа – и притом, без сомнения, после долгого внутреннего сопротивления? Только Мессия обладал властью отменить закон Моисея. Добавим, что люди, которым Он сочувствовал, были как овцы без пастыря (Мф. 9:36) и нуждались в вожде, а Он чувствовал призвание Божие к предводительству[200].

Теперь понятно, почему Иисус так основательно преображал «национальные» мессианские идеи народа: та же любовь, которая заставила Его вести борьбу против закона, скованного заповедями, царила и в мессианской идее. Напрашиваются слова: уверенность в мессианстве была только формой, в которой могли осуществиться направленные на Бога любовные намерения; таким образом, трудно отделить форму от содержания.

И мы находим отправную точку, исходя из которой Иисус преодолевает иудейский невроз навязчивого страха: это любовь к Богу и к людям, и не только как учение, но как переживание, как жизнь и как пославшая его святая сила. Она побудила Иисуса к постепенному и широчайшему преображению традиционных религиозных идей. Нам не нужно выяснять, достиг ли Он логического завершения, да и неверно требовать чистой логики от гения. Но отрицать развитие Иисуса, как это делает Дейсман[201], – это то же самое, что обвинить Его в печальной путанице и бесконечных противоречиях в главных вопросах нашей религии и образа жизни.

Мотивы, изгоняющие страх

Бог как любящий Небесный Отец

Иисус много сделал для устранения религиозного страха, от которого страдали люди: это подтверждает уже Его учение о Боге как о Небесном Отце. Конечно, нельзя переоценивать понятие «отца». Оно есть у многих народов и имеет самые разнообразные значения. Когда полинезиец прославляет своего Тангалоа как Отца богов и людей, когда африканский дикарь из племени конде на озере Ниасса прилюдно и дома молится своему Мбамба как Отцу, то очевидно, что мерилом служит другой образ Отца и Бога, чем у Христа. Но и среди христиан великое множество представлений об отце. Маленьким детям и взрослым часто противен Бог Отец, если в отношениях с телесным отцом царит ненависть.

Иисус заимствовал именование Бога как Отца из Ветхого Завета, где это выражение встречается достаточно часто[202], но с самыми разными нюансами. В Песни Моисея (Втор., гл. 32) сначала в стихе 6 говорится: «Не Он ли Отец твой, Который усвоил тебя, создал тебя и устроил тебя» – намек на доброту Яхве, спасшего израильтян из Египта. Но наряду с этим речь идет о безверии народа Божиего, Его детей, и об ужасном наказании. «Они [неверные дети, народ Израиля] раздражили меня не богом… (Втор. 32:21), ибо огонь разгорелся во гневе Моем, жжет до ада преисподнего и поядает землю и произведения ее (Втор. 32:22), соберу на них бедствия и истощу на них стрелы Мои: будут истощены голодом, истреблены горячкою и лютою заразою; и пошлю на них зубы зверей… (Втор. 32:23, 24); извне будет губить их меч, а в домах ужас – и юношу, и девицу, и грудного младенца, и покрытого сединою старца (Втор. 32:25)». В стихе 35 речь идет о мести и воздаянии Божием: «Близок день погибели их, скоро наступит уготованное для них». И это слова любящего отца? Если вспомнить, как во Второзаконии родителям вменяется в обязанность отдать непослушного сына на побиение камнями (Втор. 21:21), то сразу же видно, сколь иначе воспринимает Бога Иисус. Наряду с этим в Ветхом Завете, конечно, можно найти места, в которых нежными, теплыми словами изображается доброта Бога как Отца своего народа (Иер. 3:19; Иер. 31:9, Ис. 63:16, Пс. 67:6; Пс. 88:27; Пс. 102:13, 2 Цар. 7:14). В апокрифах (Сир. 23:1, Сир. 23:4; Сир. 51:10; Тов. 13:4; Прем. 2:16; 14:3; 3 Мак. 6:2; Енох. 62:11) выражением «Отец» обозначают доброе отношение Бога к человеку[203].

Иисус явно основывал Свои учения на ветхозаветной традиции. Он не собирался проповедовать новое учение о Боге, но Он совершенно иначе понимал доброту Отца, и потому Его вера в Бога также стала новой[204]. Истинные качества Бога как Отца – любовь и доброта; а Его справедливость и святость нужно понимать только как свойства любви, – если не говорить об эсхатологических высказываниях Иисуса, принадлежность коих Ему ныне оспаривается.

Милость Божия прощает кающегося грешника, не требуя каких-то искупительных наказаний или жертвенных достижений, как внушает нам притча о блудном сыне (Лк. 15:11–32). Иисус совершенно серьезно относится к подаренной даром милости – gratia gratis data, «благодать, туне данная».

Бог – добрый творец и кормилец, источник всех добрых даров, как материальных, так и духовных. Он заботится даже о лилиях и птицах, Он посылает дождь и солнце на добрых и злых, праведных и неправедных. Ни одна птица малая не упадет на землю без воли Его. И даже волосы у нас на голове сочтены Им.

Он теперь не так далек от набожных, как раньше, когда даже имя Его нельзя было произносить. В позднем иудаизме Он удалился от мира и, как ясно выразил Гольцман, «лишь точно отрегулировал ход мировых часов, чтобы в назначенный миг их неожиданно остановить»[205]. Бог Иисуса оставил эту запредельную высоту и приблизился к людям[206].

Он больше не «пожирающий грешников, а ищущий грешников Бог» (Отто, там же), избавляющий, милостивый и милосердный, дарующий спасение. Те качества, которые в Ветхом Завете лишь вспыхивали в темной ночи, как падающая звезда, в Иисусе светят, словно яркое солнце. Едва ли прав Шмидт[207], утверждая, что Иисус отразил иудейские представления о Боге в их чистом виде и совершенно им не противоречил: иудейский Бог нес в Себе мрачные и жестокие черты, устранение которых не показалось бы евреям ни очищением, ни логичным развитием. Правильнее сказать, что Иисус возвел в высшую степень любовь и доброту Бога, которые в Ветхом Завете встречались наряду с Его противоречивыми свойствами, и сделал их главной сутью Бога. С этим тесно связано то, что Иисус совершенно преобразил идею справедливости. До Него эта идея, искаженная неврозом, суровая, педантично формальная, лишенная любви, утратила нравственный смысл и начала губить душу. Иисус обратил эту справедливость в исправление зла и сделал ее частью любви. С точки зрения коллективной психиатрии, речь здесь об исцелении от невроза навязчивых состояний; с точки зрения истории догматов – об упразднении ортодоксальности.

Бог есть любовь и доброта. Являясь таковым, он приводит в действие Свою безграничную силу и проявляет ее в чудесах.

В Своем понимании Бога Иисус избегает любой неопределенности, даже самой ничтожной. А четкое определение образ получает лишь через яркий контраст с дьяволом и демонами, играющими отведенную им роль земных противников и творящих поистине жуткие злодейства. Так ограничивается доброта, которая в ином случае была бы всемогущей; подобные оковы налагает на нее и человеческий грех. Но они действуют лишь в тех пределах, насколько попустит Бог. Справедливость Божия наказывает грешников; что же до ангелов, они образуют промежуточную инстанцию между Небесным Отцом и Его земными детьми[208]. Однако в образе Бога преобладают доброжелательные черты, значительно превосходящие злые силы; и даже на этом этапе мы уже склонны вторить ликующим словам Рудольфа Отто: «Миновало мрачное время отшельников-аскетов, трепещущих в страхе грядущего дня гнева Божия!»[209]. Однако мы должны будем еще разрешить некоторые сомнения.

То, как Иисус познал Бога, возвело людей в достоинство чад Божиих; и в той степени, в какой мы миролюбивы[210] и любим своих врагов[211], мы становимся детьми Божиими. Не только иудеи, но и благочестивые язычники имеют право войти в эту семью, к Богу Отцу. Иисус, как Божий посланник, особо заботится о мытарях и грешниках, о презренных и отвергнутых. И те, кто ведает Отца Небесного, избавлены от страха и печали. Забота о творении в руках Божиих, и страх, являющий себя в горестных и мрачных мыслях о будущем, непременно уничтожается.

Притязание Бога на человека

Однако вера в любовь Божию очень далека от слащавости и сентиментальности. Именно из любви Бог притязает на человека, и притязания эти выходят далеко за пределы ветхозаветных заповедей. Впрочем, главное требование в том, что любое деяние должно совершаться из любви, а значит, в радости.

В понимании Иисуса исполнение нравственных требований – главное, что необходимо для спасения. Христианская Церковь, пойдя по дороге, проторенной апостолом Павлом, снова и снова скрывала, искажала и пыталась перетолковать этот фундаментальный факт, и тем самым причинила неисчислимый вред развитию христианского благочестия. Иисус никогда не делал спасение зависимым от веры в тот или иной догмат, от участия в религиозных церемониях или от подчинения церковным инстанциям. «По плодам их узнаете их… Не всякий, говорящий мне: “Господи, Господи”, войдет в Царствие Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» (Мф. 7:16–21). «Когда выходил Он в путь, подбежал некто, пал перед Ним на колени и спросил Его: Учитель благий, что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Иисус сказал ему: что ты называешь меня благим? Никто не благ, как только один Бог. Знаешь заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не обижай, почитай отца твоего и мать…» (Мк. 10:17 и далее). Невозможно указать яснее, что не послушание церковным учениям и обрядам составляет путь ко спасению, а нравственные поступки. Законнику, который спросил, что он должен делать, чтобы наследовать жизнь вечную, напомнили о «заповеди» любви к Богу и ближнему, и эти слова были подкреплены притчей о милосердном самарянине (Лк. 10:25). В великой речи о Страшном Суде Иисус указывает, что дела милосердия – условие принятия в вечное Царствие Небесное (Мф. 25:31). Даже тем, кто оспаривает подлинность этой речи, все же приходится признать, что она идеально выражает образ мыслей Иисуса. Здесь Иисус проявляет себя как «моралист».

При этом этика Иисуса сурова и радикальна. «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5:48). Это требование кажется неисполнимым, особенно если учесть святость Божию. В любом случае оно поглотит все физические и душевные силы человека. В то же время отменен аскетизм и все его умонастроение. Пост, ритуальное очищение, тирания шаббата теряют силу: теперь не человек для субботы, а суббота для человека. Иисус не придает значения тому, что Его считают кутилой и чревоугодником и что по сравнению с мрачным Иоанном у него плохая репутация. Психологически интересно Его собственное обоснование: «Могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених?» (Мф. 9:15). Радостная любовь вернула свои права; и она полагает конец привычному массовому неврозу навязчивых состояний, в котором пребывает весь народ, стонущий под гнетом закона, не знающего любви. Бремя закона Моисеева, даже если тот в целом сохраняет свою силу, разрушено. Закон теряет свой угрожающий характер. Иисус не побоялся напрямую отменить правила, которые в его народе с давних пор считали святыми. Заповедь давать разводное письмо отпущенной жене Иисус отменяет на основании в какой-то мере анализа: «Моисей по жестокосердию вашему позволил вам…» Не к Богу, а к Моисею возводит он это разрешение, которое приносит несчастье невинным женам. Он не может эту свирепую заповедь привести в созвучие с Богом любви. Поэтому он аналитически возвращается к происхождению этой мнимой заповеди Божией и находит его в человеческом грехе.

Культ и нравственность, исходящие из любви Божией, получают совершенно новое значение. Иисус не устанавливает закон; считать, что Он это делает, очень неверно. Все заповеди, весь закон, все веления пророков, все обязанности перед Богом и людьми можно выразить в одном тезисе: любить Бога всем сердцем и ближнего как самого себя (Мк. 12:33, а также параллельные места). Обе части этого тезиса внутренне являются единым целым: одно требует другого. Нельзя любить Бога любви, не любя людей, как возлюбленных детей Божиих, и наоборот. То, что любовь к себе признается справедливой – ценнейшее, разрушающее страх указание для душевной терапии, – с необходимостью следует из нового понимания Бога. Там, где отношение к собственному «Я» очень негативно, как у многих занимающихся самоедством невротиков, чаще всего мы встретим явный или скрытый страх.

Иисус не является законодателем не только потому, что отказывается от установления заповедей, которые ограничивают всю жизнь человека[212], но и потому – и богословы обращали на это слишком мало внимания, – что Он отменяет традиционный характер закона. Можно велеть блюсти субботу, но нельзя приказать любить. Нельзя отдать команду: «Ты должен любить!» В лучшем случае можно сказать кому-то: «Тебе следовало бы любить!» Можно показать, из чего рождается любовь и как без нее плохо человеку. В душевной терапии и в учении о неврозах особенно доходчиво видны роковые последствия забвения любви и ее искажений. Иисус везде являет любовь Божию, которую сам испытал в полной мере, и люди любят его в ответ. Так и правосудие, которое может и должно принимать очень серьезные формы, исходит из блага и стремится – не говоря об эсхатологическом исключении – к спасению людей. Суд – не месть разгневанного Бога, он призван улучшить, как и страдания связаны с благостью Божией. Справедливость Божия нигде не отделяется от любви, а только рассматривается как одна из форм претворения любви, в то время как Ветхий Завет, отделяя суд от любви и заключая его в оковы невроза, отнимает у суда изначальные цели и превращает его в рабство, лишенное любви.

Из этой любви к Богу, которая включает в себя любовь к людям, рождается культурное и нравственное поведение, которое ведет к гораздо более ценным поступкам и – нужно добавить в нашем контексте – к гораздо более эффективному умиротворению страха, чем вся мучительная казуистика Торы. Ясно, что такой образ мыслей в высшей степени желателен и что он, по убеждению Иисуса, соответствует божественной воле к любви и нашему предназначению. Также трудно поспорить с тем, что мы должны к этому стремиться. В главной заповеди Иисус сохраняет форму закона, однако упраздняет, будто по-доброму смеясь, сам его характер. Он не касается нашей свободы и оставляет решение за нами. На место жестоких заповедей Моисея он ставит волю любви – божественную, святую, часто строгую во имя блага, желающую передать такое состояние души каждому из детей Божиих, ведь это не только соответствует настроению Бога, но лучше всего служит человеческому благу, – а демон страха изгоняется самым надежным способом.

Так на место сурового «ты должен» Иисус ставит исполненный любви идеал, освобождающий и долг, и склонности, и волю Божию, и нашу волю от их противоположности, при этом свободный сердечный порыв рождает бесконечно более благочестивые и добрые дела, нежели те, какие могло бы потребовать и породить строжайшее законодательство. Иисус имеет право требовать несравнимо больше, чем закон, ведь Он одновременно дарит более великую силу, с которой мы достигаем самой вершины: Бог идет навстречу человеку, и этим освобождается любовь.

Теперь мы сможем понять те заветы Иисуса, которые чаще всего обесцениваются как невыполнимые и отметаются со стеснительным пожатием плеч: «Кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую. И кто захочет судиться с тобой и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду» (Мф. 5:38). «Любите врагов ваших» (Мф. 5:44). Или: «У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая» (Мф. 6:3). Или: «Не собирайте себе сокровищ на земле» (Мф. 6:19), и другие предписания. Если сделать их законом, они бы породили катастрофу, экономический хаос; если же им не будут следовать все и повсюду, они будут способствовать преступлениям. Но если превратить их в директивы и идеалы, открытые нам любовью Божией и святой волей Отца, и при этом не воспринимаемые и не воплощаемые в фарисейском духе – ведь тогда погибнет заключенный в них элемент любви, – тогда окажется, что их вдохновила высшая деятельная мудрость. Так Иисус устанавливает не заповеди, а идеалы, но не во имя нашего эстетического удовольствия, а ради борьбы за них даже ценой самой жизни, ибо они выражают святую волю Бога – стремление любить, и их исполнение несет людям благо, а их забвение – горе. Презрение богоданных норм любви само по себе влечет тяжелую кару, подобно нарушениям врачебных предписаний: последние, как и заповедь любви, установленная Иисусом, – не более чем важные указания, измененные согласно нашей природе.

Можно представить, сколь великий переворот произошел бы в жизни личности и общества, если бы все направили свои силы на воплощение этих спасительных идеалов. Войнам, угнетению слабых, алчности, жажде власти и славы и многим другим заблуждениям пришел бы конец, если бы мы провели эту переоценку жизненных ценностей.

Мы находим, что с психологической точки зрения Иисус применил совершенно новый подход, неведомый во всей истории религии и морали. Этот подход был необходимым следствием из того познания Бога, какое испытал Иисус. Набожность и этика, основанные на запретах, отрицании и аскезе, уступили место новому благочестию и новой этике, позитивным: они позволяли пройти к более высоким и даже к высшим ценностям, влекли за собой сублимации и готовили личность к иному, более высокому нравственному развитию. Если Иисус что-то запрещает, то лишь ради обретения более высоких ценностей. Так Он, по сути, поддерживает принцип сверхкомпенсации – одно из важнейших правил в воспитании и обучении в общем и в коррекционной педагогике в частности[213]. Опять же, этот подход стоит воспринимать как первостепенное правило гигиены и как первоклассное противоядие от страха.

Среди отдельных этических предписаний и предложений Иисуса нужно особенно подчеркнуть требование прощать и отказаться от ненависти. «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим» (Мф. 6:12; Лк. 11:4). Бог простирает Свою благодать, если человек проявляет стремление прощать, о чем говорится в притче о немилосердном должнике (Мф. 18:23). Тяжело прощать «семижды семьдесят» раз (Мф. 18:22). Но любой знаток неврозов понимает, сколь тяжелые страдания могут возникнуть, если больной отказывается направить усилия на прощение. Пагубные симптомы страха и болезни возникают из одной только вытесненной ненависти, когда внутренний судья, подсознание, приводит в исполнение приговор!

Из заповеди Иисуса – любовь превыше всего – исходит запрет на осуждение: «Не судите и не судимы будете!» (Мф. 7:1). И снова, с медицинской точки зрения, это – исключительно ценный запрет. Как в молитве Господней обязанность человека прощать является условием прощения Божьего (вспомните притчу о немилосердном должнике), так же Иисус предупреждает и жестоких судей, указывая на суд Божий (Мф. 7:2) и напоминая нам о наших недостатках.

Кроме того, Иисус совершил дело огромной важности в предотвращении и преодолении страха, когда облек наши силы в форму нравственных достижений, проникнутых духом любви и тем самым – духом радости и внутреннего удовлетворения. Здесь уже невозможно аутистическое растрачивание сил; а вытеснения с их разнообразными патологическими последствиями, особенно же те из них, что ведут к страху и навязчивым желаниям у личности или коллектива (или у приверженцев ортодоксальных учений), предотвращаются или в значительной степени исцеляются.

Это особенно четко видно по отношению Иисуса к сексуальной этике. Мф. 19:5 звучит так: «Посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одной плотью. Так что они уже не двое, но одна плоть» (Это точный эквивалент Мк. 10:8, только в последнем отрывке нет слов «и прилепится к жене своей»). Вторая фраза ясно свидетельствует, что Бог соединил двоих (дословно: привел их вместе под одно и то же ярмо), συνέζευξεν. Тем самым Иисус провозглашает, что сексуальный союз мужчины и женщины (ср.: Быт. 2:24) является основополагающим желанием Бога и, следовательно, чист; а значит, то же самое применимо и к половому влечению, которое Католическая Церковь позже объявила противоречащим идеалу святости. Явно, что Иисус, столь положительно оценив сексуальность, перекрыл немалый источник личностных и коллективных страхов.

Все требования Иисуса, насколько мы их рассмотрели, содержат элемент развития. Вернле делает акцент на том, что Иисус представляет автономию в противовес гетерономии раввинов[214], а точнее, автономию собственного нравственного сознания[215]; другие не хотят этого признать и выдвигают вместе с Файне[216] тезис о том, что Иисус не мог претендовать на автономию по отношению к Богу, но не мог считать себя покорным внешней воле после того, как воля Божия стала Его собственной. Это противоречие разрешается при внимательном рассмотрении: подчинение Божиему закону оказывается эквивалентным автономии, поскольку Иисус познал волю Божию не из авторитета Священного Писания и синагоги, а из собственного переживания Бога, и она соответствует Его собственной сущности. Но сам Иисус, разумеется, чувствовал стремление проповедовать волю Божию словно божественный призыв, как миссию – по сути, Он так и делал. То, что в психологии определено как автономия, в терминах Его пророческого опыта было подчинением закону Божиему.

Такой же грандиозный вклад в уменьшение или устранение страха Иисус внес благодаря тому, что Он заменяет связь с земными родителями прямым подчинением Богу, а там, где наступает конфликт авторитетов, Он отменяет послушание родителям. Это прямо-таки поразительно, насколько многие высказывания предсказывают этот совершенно не еврейский разлад и даже делают обязанностью, также и независимо от резкого замечания, подлинность которого оспаривается, с помощью которого Он отклоняет просьбу матери, Марии: «…что Мне и тебе, Жено?» В Мк. 3:21–31 и далее Он не повинуется матери, – которая, в сопровождении своих сыновей и дочерей, хочет позвать Его домой, ибо «говорили, что Он вышел из себя», – указывая на сидящий вокруг Него народ (не только своих учеников): «Вот матерь Моя и братья Мои. Ибо кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и матерь». После нескольких слов выбор между Иисусом и Отцом Небесным, с одной стороны, и земным отцом, с другой, неизбежен: «Ибо я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее…» (Мф. 10:35), «…и враги человеку – домашние его» (Мф. 10:36). Таким образом, Иисус прилагает к идее своего посланничества от Бога принципы Второзакония (Втор. 13:6), где сказано, что родных того, кто «служит богам иным», должно предать смерти. Но примечательно, что среди приговоренных к убийству, судя по последней цитате, не хватает отца! Еще более резко Иисус высказывается в Лк. 14:26: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей… а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником». Нельзя рассматривать это описание болезненных фактов как требование ненависти. Это доказывает уже объявленная ненависть «к самой жизни своей», которую Иисус в своей центральной заповеди (Мк. 12:30) противопоставляет любви к самому себе. Но дается четкая установка на требование резкого отвержения не по-христиански настроенных отцов.

Как бы явно ни были некоторые изречения, которые провозглашают разрыв между родителями и детьми, ориентированы эсхатологически, но это характерно не для всех из них. Слова из Мф. 23:9: «И отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах» имеют принципиальное значение во все времена. Мы также не должны упускать из виду, что Иисус изображается в Евангелиях как защитник обязанности детей любить родителей и заботиться о них (Мк. 7:10–13) и при этом таким образом, что под защиту берется не обязательное послушание, а обязательная поддержка, в противовес фарисеям, стремившимся уменьшить ее в пользу ритуального жертвоприношения. Также и Мф. 10:37: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, недостоин Меня» нельзя ограничить эсхатологией[217].

Укажем, как Иисус ставит мотив идеи любви над мотивом награды. Здесь можно проследить последовательное развитие, как и в Его отношении к закону Моисееву, к национальным идеям и к другим проблемам. Вначале Иисус просто заимствует мысль о вознаграждении из иудаизма, но затем одухотворяет понятие награды, чтобы, наконец, его полностью упразднить и заменить милостью Божией (сравните, например, по возрастающей: Мф. 6:2; Мф. 5:12; Мф. 20:1–16; Лк. 17:10; Лк. 15:11–24). Гольцман выводит формулу: «Таким образом, вознаграждение становится милостью, а милость – наградой»[218]. В качестве помощи в исцелении от страха замена обещанием милости награды по заслугам или (необходимое следствие) кары за грехи, имеет невероятное значение, особенно когда этот строгий стандарт приписывается Богу, и божественное вознаграждение или прощение также переносятся в потусторонний мир.

Рядом с нравственными предписаниями закона соотечественники Иисуса ставили культовые. Чем сильнее Иисус позволял любви проявляться в полную силу, тем больше ограничивалась сфера ритуального поклонения с ее навязчиво-невротическим действием. Нет нужды прослеживать по отдельности ступени, которые еще более ясно показывают борьбу Иисуса за любовь как основную силу религиозной практики. В этих стадиях можно увидеть все большее обретение свободы от страха и тем самым свободы в целом. Каждый знает, что наряду с консервативными высказываниями, которые характеризуют Иисуса как послушного сына синагоги, встречаются в высшей степени радикальные. О правильном жертвоприношении Он говорит в наставлении, в котором нравственный долг оказывается важнее культового: «Если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой перед жертвенником, и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой!» (Мф. 5:23). Изгнание торгующих из храма (Мф. 21:12) едва ли можно вообще понять иначе, чем как упразднение культа жертвоприношений[219], потому что нигде не сказано, что Иисус хотел покарать каждого менялу и мелкого торговца за нечистое ведение дел.

Религия любви запрещает практиковать культ как принудительное достижение, как необходимую для умиротворения страха процедуру. Для стереотипных формул, которые дают столько удовольствия страдающим неврозом навязчивых состояний как в миру, так и в религии, и могут даровать им избавление от значительной доли боли, в благочестии Иисуса больше нет места. Даже молитва «Отче наш» не предназначена для бездумного повторения. Слова «молитесь же так» (Мф. 6:9) значат «в таком смысле и духе», иначе бы Иисус сказал: «Вы должны молиться только так». Ведь и святейшая из всех молитв, как и любая другая, подвергается опасности превратиться в бессмысленную болтовню, в магическое действо, неисполнение которого воспринимается как грех и наказывается страхом, что часто можно увидеть у невротиков, как у взрослых, так и у детей.

От культа Иисус сохраняет только то, что исходит из любви к Богу и усиливает совершение любви. Меняет он и понимание молитвы. Один раз он ясно советует молить «неотступно» – в притче о человеке, в полночь разбудившем друга ради трех хлебов для гостя, и странно прилагает эту притчу к Богу, говоря, что друг согласится если не из дружбы, то по неотступности молящего (Лк. 11:5). Опять же, Он сравнивает Бога с неправедным судьей, защитившем вдову не ради справедливости, а из-за ее навязчивости, чтобы больше не докучала (Лк. 18:1–8). Огромная пропасть отсюда до Гефсиманской молитвы: «Не Моя воля, а Твоя да будет!» Первые молитвы – обычай ради земной выгоды; Гефсиманская молитва становится выражением желания помощи Божией в смертных страданиях, уверенности в близости Божией и силы смирения перед волей Отца. Возглас на кресте: «Боже мой! Боже мой! Для чего Ты меня оставил?» (Мк. 15:34) – это не крушение веры в помогающую близость Божию, а наоборот. Сказанные на арамейском слова – начало 21-го псалма, в котором несчастный, чье положение имеет сходные черты с ситуацией Иисуса, жалуется Богу на свои страдания, с верой обращается за помощью и предсказывает спасение (стих 23 и далее). Когда распятый Иисус в час смерти произнес этот текст из псалма, Он, очевидно, думал обо всем псалме, исполненном надежды и непоколебимой веры в Бога.

Очевидно, что в такой ревностной молитве содержится чрезвычайная сила для предотвращения и устранения страха. Христианин не прячет песнь в себе, он приносит ее Богу и тем самым уменьшает опасность пагубного вытеснения. Он знает, что его оберегает любящий Небесный Отец, всемогущий вершитель чудес. Он больше не страдает и не рискует в одиночестве, ибо с ним Господь. Он сам и его стремления не кажутся ему важными, он все приносит Богу и все делает для Него и Его святых замыслов.

Покаяние, которого требовал Иисус, выходит за пределы культа. Его требовал уже Иоанн Креститель, но с оттенком угрозы. У Иоанна покаяние, как говорит Дибелиус, означало «святой ужас»[220], который охватывал несвятого рядом со святостью Божией. Для Иисуса покаяние – нечто совершенно иное. На самом деле слово означает «изменение сознания», «перемена разума». Слово, которое, вероятно, произносили Иоанн и Иисус (tešuba), означает изменение и при этом разрыв с прежним образом жизни[221]. Однако хотя это изменение, которое, без сомнения, и, по мнению Иоанна, должно было исходить из преображенного образа мыслей, составляет часть Его гневной проповеди и благодаря возвещению будущего Страшного Суда приобретает свой мрачный оттенок (Мф. 3:2), «преображенный образ мыслей» (метанойя) для Иисуса нераздельно связан с проповедью Евангелия (Мк. 1:14 и далее: «Пришел Иисус… проповедуя Евангелие Царствия Божия и говоря, что исполнилось время и приблизилось Царствие Божие: покайтесь и веруйте в Евангелие!»). Так отменяется мрачный характер покаяния – оно озаряется лучезарным светом Благой Вести и неминуемым приближением Царствия Небесного. Это, конечно, не исключает того, что покаяние и для Иисуса включает в себя серьезное раскаяние. Но страх не допускается, преобладает доверие к милости Божией. В притче о блудном сыне Иисус показывает, как чистосердечное признание совершенных грехов и возвращение к Небесному Отцу с искренней готовностью к смиренному и верному служению милость Божия считает достаточным для того, чтобы простить грехи и умножить радость в Царствии Небесном. Прощение грехов происходит свободно, gratis, из чистой gratia Dei, милости Божией, когда в душе грешника соблюдены условия, достичь которых и был призван ритуал, хотя слишком часто результаты были едва заметными, ибо жертва превращалась в бездушный ритуал, – а она очень легко может в него превратиться. В таком виде покаяние утрачивает ужас и становится деянием доверия; мы возвращаемся в место вечной любви и милости. Покаяние обращает свое лицо вперед, а не назад, как прежде. Именно так и нужно понимать пятую строку молитвы Господней (Мф. 5:12). Здесь, как и в притчах о блудном сыне, о женщине-блуднице и о расслабленном, нет никакой искупительной расплаты. Ни разу Иисус не дал даже намека на то, что его слова не следует понимать буквально и что прощение грехов случится лишь после того, как он принесет искупительную жертву за них в Своей смерти. Иисус не был последователем Павла и не применял иезуитские намеки. Он хотел, чтобы Его понимали именно исходя из Его собственных слов, и именно так Его следует понимать.

Обещания Иисуса

К важнейшим и самым действенным средствам для устранения страха относятся обещания. Прежде всего упомянем те, которые посвящены близости Царствия Божия. Ради краткости скажем пару слов и об этом понятии. Иисус исходит из того, что оно знакомо Его слушателям[222], однако наделяет его совершенно другим значением, чем Иоанн Предтеча, для которого Судный день был днем гнева Яхве[223]. Впрочем, отличается оно и от еврейской апокалиптики. Для Иисуса Царствие Божие, или Царствие Небесное, – не причина страха, а освобождение от страха: грядущий Царь, правящий в Царствии Своем, есть любовь и милость.

Что означает «Царствие Божие»? Наверное, порядок, в котором Бог властвует Сам и Его воле перестают препятствовать силы зла. Ныне дьявол и демоны вершат свои враждебные Богу дела и делают людей послушными своей злой воле. В Царствии Божием Бог, так сказать, восходит на престол мира и царствует один, ибо все Его противники побеждены и изгнаны, и царство сатаны пало[224]. Наступает новое состояние, в котором царит святая любовь.

Вернле задается вопросом, не следует ли говорить вместо «Царствия Божьего» «владычество Божие»[225], а Бультман постоянно использует это выражение[226]. Рудольф Отто, напротив, возражает и хотел бы заменить слово «Царствие» на выражение «сфера господства»[227], на основании того, что преобладает именно идея области. Особенные признаки «Царствия Божьего» в том, что оно – противоположность тому, что было прежде, оно – новая эпоха; оно дает увидеть на земле великую силу Божию и ее совершенство; оно нисходит с неба на землю; оно охватывает и небесного Сына Божия, и Святого Духа, и ангелов Божиих, и древних, восшедших к Богу, и сущности, составляющие природу ангелов, так что люди действуют уже только как сосуды и орудия божественной любви и божественной святости и воплощают абсолютную справедливость. С ним наступает время блаженства и совершенства[228]. И человек бессилен низвести его на землю. На такое волен только Бог.

Уже провозглашенное Даниилом ожидание Царствия Божьего – Иисус взял оттуда выражение[229] – предполагает чудесную волю Божию, и это не менее актуально для предсказанного Иисусом владычества Божьего. Очевидно, что Царствие Божие в этом смысле – состояние, которое вторгается в мир сверху и охватывает его во всей цельности – нужно ожидать в будущем. Иисус часто говорил о скором его наступлении, например: «Отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных»[230] (Мф. 26:64), или: «Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой. Ибо истинно говорю вам: не успеете обойти городов Израилевых, как придет Сын Человеческий!» (Мф. 10:23). Но также Он откладывает срок, как в Мф. 24:48[231], или оставляет его полностью открытым, как во второй строке «Отче наш»: «Да придет Царствие Твое…»

Умы все еще сильно волнует вопрос, всегда ли Иисус представлял Себе Царствие Божие исключительно как будущее (эсхатологически), или Он наряду с этим думал также о том, которое было в Его присутствии, что, разумеется, подразумевало бы, что Он пользовался различными понятиями Царствия Божьего. Альберт Швейцер[232] со скорее строгой последовательностью, нежели с психологической и экзегетической тщательностью, придерживается исключительно эсхатологического понимания, в то время как, согласно Рудольфу Отто, мы опускаем из вида важные особенности Иисуса, если считаем, что у Него была только такая точка зрения[233].

Без сомнения, как уже присутствующим в настоящем, не только «приближающимся», Иисус говорит о Царствии Божием в следующих местах: Мф. 12:28: «Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло до вас Царствие Божие». Иоанну Крестителю, который хочет у Него узнать, является ли он Мессией, Христос отвечает, намекая на Ис. 35:5 и далее, а также Ис. 61:1: «Слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют…» (Мф. 11:5). Было бы неправильным понимать эти места только в смысле духовного действия, потому что в конце речь идет о возвещении Благой Вести. Скорее должно было наступить предсказанное время спасения с его чудесами[234]. Уже у Второ-Исаии самым главным является радостная весть, которая важнее, чем преодоление телесных страданий. Таким же образом должны быть поняты притчи о горчичном зерне, закваске, неводе, сокровище на пашне, драгоценной жемчужине[235], а также Лк. 17:20 и далее: «Не придет Царствие Божие приметным образом [как его описывают авторы апокалиптических книг] …Ибо вот, Царствие Божие внутри вас есть». Когда Иисус видел сатану, спадающего с неба как молнию (Лк. 10:18), или когда он изгонял демонов, для него это также является доказательством того, что кончилось владычество дьявола, и Царствие Божие стало реальностью. Мф. 11:12, по мнению Отто, нужно толковать и переводить так: «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царствие Небесное являет силу свою [он использует греческое слово «βιάζεσθαι» и трактует его как форму медиального залога], и употребляющие усилие восхищают его (ἁρπάζουσιν)»[236]. Относительно применения силы можно вспомнить Лк. 13:24: «Подвизайтесь войти сквозь тесные врата» и другие действия, требующие усилий. Г. Шренк считает такой перевод неправильным, ибо глагол ἁρπάζειν (греч. «унести, расхватать») включает в себя враждебность. Он сам дает следующую трактовку: владычеству Божию препятствуют те самые враждебные силы, которые во времена Иисуса стремились перечеркнуть его влияние[237]. И согласно этому доказательству владычество Божие тоже явно присутствует в настоящем. Мартин Вернер не согласен с этим толкованием и трактует это предложение эсхатологически, так как глагол βιάζεσθαι в древнехристианском употреблении часто указывает на моральное усилие[238]. В этом он следует пути, указанному Альбертом Швейцером. Согласно Швейцеру, покаяние и нравственное возрождение призваны заставить Царствие Божие, так сказать, проявить себя (A. Schweizer, Das Messianitäns und Leidens-geheimnis, S. 27). Я отношусь к этому толкованию с недоверием и опаской. Именно Иисус посеял семена Царствия Божьего; но Он, поступая так, никоим образом не собирался принудительно низводить на землю Божие владычество над миром. Он оставил начало этого Богу, чьи милость и мудрость превыше людских навязчивых влечений.

По мнению В. Буссе, Иисус прежде всего предсказывал приближение Царствия Небесного; с этой точки зрения будущее и настоящее чудесным образом сливаются воедино. В то время как благочестивые евреи ожидали от будущих действий Бога мирового господства своего народа, грядущее Царствие Божие не принесет с собой, согласно Иисусу, «ничего существенно нового помимо того, что Он испытывал уже сейчас: близость Бога, видение Бога, утоление стремления к Богу и жажды Его, триумф и победу Бога над злом»[239]. К этому нужно как минимум добавить то, что тем самым говорится о низвержении царства сатаны и озарении всех человеческих сердец и всех отношений святой Божией волей к любви, добру, истине и справедливости, то есть об обновлении мира, которое в настоящий момент начало ограниченно осуществляться только в узком кругу.

Настоящее и будущее понимание владычества Божия объясняется с двойной точки зрения. В настоящем Иисус испытал владычество Божие в своем собственном прекрасном опыте – в своей миссии и исцелении больных. Это подтверждало победу божественной милости над демонами и их царством (Мф. 12:25) и пробуждало надежду на скорое полное торжество воли Божией. С другой стороны, он столкнулся с возрастающим и преобладающим сопротивлением – очевидно, в бесчисленных местах сила зла все еще преобладала над божественной волей к любви, и ожидание полного владычества Божия переносилось на будущее – в тот момент воспринятое как ближайшее. Тем не менее мы не можем не согласиться со смелой фразой Отто про «уже наступившее владычество Божие»[240], только жаль, что Отто, как и Дибелиус (Dibelius) и многие другие, приуменьшает значение признания Иисусом уже присутствующего в настоящем владычества Божия и утверждает, что владычество Божие изначально бросает тень на настоящее или даже что Иисус является «последовательным эсхатологистом»[241].

Узкое понятие владычества Божия относится к более широкой идее, как горчичное зерно превращается в горчичное дерево (Мф. 13:32).

Для преодоления страха важны оба понятия, которые уже в позднем иудаизме идут бок о бок. Та точка зрения, согласно которой Царствие Божие уже наступило, убеждает человека в том, что он обладает полной и непосредственной мерой спасения; та точка зрения, согласно которой оно пребывает в будущем – эсхатологический или универсальный взгляд, – успокаивает жажду осуществления общей справедливости и свершения спасения перед лицом существующих телесных и нравственных страданий.

Успокаивающими страх обещаниями считаются также уверения в будущей блаженной жизни в Царствии Божием на этом свете (Лк. 14:15; Лк. 22:18; Лк. 22:30) и на той стороне. Она начинается сразу же в посмертии, согласно утешению умирающего разбойника: «Ныне же будешь со мной в раю» (Лк. 23:43; ср.: Лк. 16:22), в другом месте – только после Страшного Суда (Мф. 25:34). Обе эсхатологии точно соответствуют обоим представлениям о «владычестве Божием». Обе удобны для того, чтобы превращать страх смерти в радостную надежду.

Личность Иисуса

От владычества Божия неотделима личность Иисуса, которая в борьбе против страха сама создает наиболее сильное оружие. Он обладает силой, источающей любовь, как ни один другой представитель мировой истории. Он не мрачный аскет, а естественно и внутренне свободно любящий человек, содержательно воплощающий любовь. Он любит всех людей и помогает им, любит все творение: цветы, животных, детей, презираемых и даже врагов, за которых он молится на кресте. Он любит Бога с полной самоотверженностью и абсолютным послушанием даже тогда, когда кажется, что все рушится и его дело будет уничтожено. Его безграничная, помогающая, служащая, постоянно направленная на осуществление справедливости и высшей радости, свободы, блага, божественной святости любовь является содержанием его жизни, высочайшим свершением и безграничным страданием. Понимать Его – значит любить Его.

Иисус борется против страха и замещает его свободой и полнотой жизни с помощью своей проповеди Благой Вести, возвещения спасения, заверения в прощающей милости Божией, открытия блаженной перспективы вечности. Труждающихся и обремененных он укрепляет с особенной любовью, и это так, даже если он не произносил слов в Мф. 11:28, как предполагает Бультман[242], и даже если эти слова Ему приписываются, как считают Файне[243], Отто[244] и иные.

Иисус соединяет пророчества и терапию. По мнению Отто, в этом и есть разница между Иисусом и Иоанном: первый – «харизматик-евангелист и экзорцист»[245]. Исцеления больных даже уверяют в том, что Царствие Божие уже здесь, ведь над демонами одержана победа![246] Некоторые евангельские высказывания говорят в пользу такого восприятия. Но нельзя забывать, что и среди фарисеев долго были экзорцисты, которым удавалось исцелять, и Иисус об этом знал (Мф. 12:27). Конечно, в исцелениях Он не пользовался магическими формулами, в отличие от иудейских психотерапевтов[247]. Он также достиг, что видно по большему числу приходящих, во многих, если не во всех случаях, большего успеха в исцелениях, чем они. Я считаю, что это осознание божественного призвания к проповеди нового учения о спасении в гораздо большей степени определило осознание Иисусом своей призванности, чем изгнания бесов. В этом предположении меня укрепляет отношение Иисуса к Его терапевтическим неудачам, которые, при понимании Отто, могли бы угрожать вере в присутствие Царствия Божьего. Об этом говорится у Мф. 12:45, где речь идет о злом духе, который возвращается с семью другими демонами в свое бывшее жилище, и страдания такого человека будут еще хуже, чем прежде. Это ничуть не колеблет веру Иисуса, то есть у нее явно наличествуют более твердые опоры.

С научной точки зрения большинство исцелений, совершенных Иисусом, представляют собой различные методы психотерапии. К. Л. Шмидт считает, что в Мк. 2:1–12 и Мк. 3:1–5 нужно говорить о «применяемом для невротиков и истериков непреодолимом авторитарном внушении»[248]. Однако это относится только к последнему месту и только если предположить, что рассказ Марка передает все наиболее важные детали произошедшего, что очень сомнительно. В первом месте исцеление расслабленного четко описывается как связь аналитических действий и внушения. Аналитическими являются следующие моменты[249]: Иисус не занимается напрямую симптомами паралича, как обычный «авторитарный» терапевт, а доходит до причины и устраняет ее. Однако причина болезни при психоневрозах, к которым относится истерия, заключается в нравственном и религиозном конфликте, духовное преодоление которого не удается. Соответственно, Иисус сначала произносит слова, которые вроде бы не имеют ничего общего с исцелением: «Чадо! Прощаются тебе грехи твои» (Мк. 2:5)[250]. Странным образом аналитическое понимание соответствующей причины невроза Иисусом касается и другой области, только в метафизическом, а не психолого-неврологическом варианте. Бессознательное означает чуждое сознанию, однако духовные силы (мотивы) порождают по современным представлениям психоневрозы с их физическими и психическими симптомами и тем выполняют функцию самобичевания; в том числе и демоны, которые, согласно обусловленному временем пониманию Иисуса, являются причиной симптома, представляют собой такие силы, однако они не только чужды «Я», но и вообще не относятся к личности больного, они живут вне ее. Таким образом, важна обращенная навстречу страдающим доброта, которая не только с любовью использует обращение «сын», но и (Мф. 9:2) утешает. Аналитическое душепопечительство также высоко ценит «позитивный перенос». – Мы точно не знаем, насколько широко Иисус принимал исповеди. Благодаря истории Закхея (Лк. 19:8) и притче о блудном сыне у нас есть намеки, которые также могут показать обращение Иисуса с больными. Слишком долгих, интимных бесед мы не должны ждать уже потому, что исцеления происходили перед всем народом.

Вопрос о том, считал ли Иисус себя Мессией, все еще остается спорным. Бультман полностью отрицает[251] у Него мессианское сознание, однако большинство ученых его признает. Некоторые даже считают его, как мы слышали, центром жизни Иисуса. О том, что он мог упразднить закон только в том случае, если сознавал себя рангом выше Моисея, мы уже упоминали. Для нашей задачи несущественно точное выяснение этого вопроса. Преодоление страха зависит от того, кем считают Иисуса. И то, что Он, по меньшей мере, после изгнания торговцев из храма – а своими последователями еще и ранее – некоторое время считался долгожданным Мессией, никто не оспаривает.

Таким образом, Иисус, как приносящий исцеление, занимает более высокое положение у своих последователей. Несмотря на Его трогательную бедность, слабость[252] и простые человеческие качества, несмотря на Его ограниченные знания о планах Отца (о времени пришествия Царствия Божьего, Мк. 13:32), он производит впечатление божественной личности[253]. Он вождь, который способен управлять массами, хотя Он хочет возвысить их до личной свободы, потому что Он любит так, как никто не любил, и отдает Свою жизнь как выкуп за многих (Мк. 10:45, Мф. 20:28). Последнее выражение стало предметом множества споров. – Очевидно, что здесь Иисус говорил о том, что по собственной воле приносит в жертву Свою жизнь ради дарования свободы многим; таким образом, смерть Его становилась жертвой, совершенной из любви, и это самый важный элемент в преодолении страха. Идет ли здесь речь о выкупе людей из власти демонов или вины; является ли кровь Иисуса чем-то вроде штрафа или компромиссного соглашения с кредиторами о жизни многих, право на которую утеряно вследствие греха, так что эта расплата приобретает искупительный характер; были ли идеи Павла внедрены в иное, хоть и несколько похожее утверждение Иисуса – предположение, основанное на неплохих, но не несомненных свидетельствах, – имеет для нашей проблемы второстепенное значение[254].

Думаю, справедливо толковать так. Иисус хотел освободить евреев и человечество в целом от господства страха, вызванного чувством вины, от немилосердия, от духа принуждения, исходящего от раввинов и фарисеев, и от власти греха. Он хотел дать им новую любовь – сияющую любовь, освещающую жизнь, свободную от страха и дающую им силы исполнить божественную волю к любви. Для того чтобы суметь осуществить этот акт освобождения и учитывая противодействие людей – как результат их эгоистичных желаний, – Иисус должен был пожертвовать своей жизнью. В этом смысле он отдал ее как выкуп. Это была не разновидность бартера, а действие, которое следовало предпринять для того, чтобы освободить людей от некой формы рабства; без этого предложение веры через любовь и любви через веру было бы напрасным. Если бы Иисус не подтвердил свое учение о любви собственной смертью, причиной которой стала человеческая жестокость, выраженная в религии, лишенной любви, Он не стал бы посредником для спасения и творцом благодати. Без выкупа, которым являлась Его жертва, лучи безгранично прощающей и помогающей любви не проникли бы в глубочайшие бездны фанатичной ненависти. И если бы не было выкупа, то мы бы могли отвернуться от Иисуса как от добродушного и сентиментального утописта, которого опровергли факты. Мк. 10:45 не дает ни малейшего повода для внесения теории искупления, созданной в духе иудейства и писаний апостола Павла, в аналитическое учение о милости и прощении, которое проповедовал Иисус.

Вероятно, слова Вернле прозвучат чересчур восторженно: «Где бы ни появился Иисус, там даже в страдании и горе наступал праздник»[255], но, без сомнения, можно осмелиться сказать так: оттуда, где с верой принимали Иисуса, демонам страха приходилось мчаться прочь.

Элементы, усиливающие страх

Учением и делами Иисуса можно восхищаться как гениальным достижением в душевной терапии. Да, такое суждение будет зависеть исключительно от точки зрения критика; и одно только учение не придало бы свершениям Иисуса характера революции. Его отвергали бы как мечту благородного, но далекого от жизни и наивного оптимиста, иногда с сочувствием, а иногда и с презрением, и перед лицом жуткой реальности отлагали бы в сторону, кто с сожалением, а кто, может, и с удовольствием. Психологически не представить, чтобы Иисус мог воплощать свои идеи пусть и возвышенно, но столь однобоко; это опровергают все наши знания законов непрерывности мышления[256]; и тогда Его слушатели, чтобы поверить Его словам, должны были обладать независимостью мышления, чего мы им приписать не можем.

В Евангелиях не раз говорится о словах, делах и чувствах Иисуса, легко дающих повод к появлению страха, и в истории этот страх был вызван не раз. Мы коснемся их лишь слегка и противопоставим им факты, изгоняющие страх.

Бог – это не только добрый, прощающий грешников Господь, не только приветливый, улыбающийся, «добродушный» Небесный Отец: будь Он таким, его бы с полным правом обвинили в слабости и сентиментальности; его бы отвергли на основании жестоких реалий, и Он бы утратил ту дань благоговения перед таинственным и сверхъестественным, без которой не может возникнуть настоящее благочестие. Согласно учению Иисуса, Бог может быть и ужасным, очень далеким от сентиментального прощающего Бога. Он может наказать так сурово, что это пугает. «Кто скажет брату своему: безумный, подлежит геенне огненной» (Мф. 5:22). Ничего себе равенство кары и греха, если мерить принятой меркой! Бог не только своим детям не дает подняться над злом, но низвергает даже неверующих иудеев – «сынов царства» – во тьму, где будет плач и скрежет зубов (Мф. 8:12).

Гостя, который пришел на праздничную трапезу не в брачной одежде, царь (под которым в притче подразумевается Бог) приказывает связать и бросить в ту же тьму внешнюю (Мф. 22:13); впрочем, подлинность этого отрывка оспаривается, и на серьезных основаниях. – Подобное представление о Боге не может не вызывать страха. Наказание в виде вечных адских мук происходит не из любви, а из отделенной от нее и превосходящей ее справедливости, которая больше не признает Бога как абсолютное добро по отношению к каждому человеку и не считает, будто цель наказания – исправление.

Угрожающему Богу противостоят сатана и его царство – впрочем, в таком облике они дополняют Его и являются Его двойниками. Демоны спущены на людей и хозяйничают вовсю, особенно в душах человеческих, что доказывают болезни, особенно душевные. Область владычества сатаны велика. Царствие Божие и царство сатаны борются за господство, хотя и нельзя прилагать к каждому случаю метафизический дуализм[257].

Этим представлениям страха противопоставляется то, что Бог сильнее, чем Его противники, и что царство сатаны неминуемо будет повержено и уже сейчас через Иисуса Бог доказывает свою власть над злыми духами. Только неверующие и безбожники должны бояться Его суда. Таким образом, Иисус разрушил страх перед демонами в сердцах своих учеников[258].

Еще одной причиной страха может стать жуткая картина ада, «где червь не умирает, и огонь не угасает» (Мк. 9:45, ссылаясь на Ис. 66:24). Это свидетельствует о нравственной строгости Иисуса[259]; но такое представление слишком склонно вызывать страх и садистские побуждения в предрасположенных или склонных к этому личностях, что становится ясным, если взглянуть на историю Церкви и искусства. Сам Иисус напрямую вызывает страх перед «тем, кто может и душу, и тело погубить в геенне» (Мф. 10:28). Здесь речь идет о Боге (ср.: Иак. 4:12 и, возможно, раннюю версию Лк. 12:5). Однако этот страх – не ужас трепещущего раба; он обусловлен, а не безусловен. Это не только благоговейный страх обидеть святого и доброго Отца[260], но настоящий ужас в случае любого непослушания оказаться в аду. Для благочестивых и истинных детей Божиих опасность страха исключена. Но нужно понимать, что у менее совершенных душ она легко может достичь большей интенсивности.

Благотворная непосредственная близость любящего Бога Отца подправляется посредниками – ангелами, которые еще в Ветхом Завете возвещали и усиливали идею отдаленности Бога, таким образом увеличивая опасность страха. С другой стороны, они уменьшали эту опасность в своей способности быть вестниками Бога.

Универсальность любви Божией ограничивается предпочтением потомков Авраама в Царствии Божием (Мф. 19:28) и их отвержением (Мф. 8:12, Мк. 12:9). Евангелия вовсе не утверждают, будто спасение ждет всех и каждого; отдельные места даже говорят обратное[261] и действуют соответствующим образом до наших дней. Особенно сильный страх вызывают слова о хуле на Духа Святого, которая не простится даже в будущем веке (Мф. 12:31). То, что это трудно интерпретировать, не только облегчает страх, но и усиливает его.

Антропология Иисуса тоже несет в себе опасность страха. Человек, хоть он и дитя Божие, по природе своей зол (Мф. 7:11)[262]. Иисус судил о естественной добродетели людей иначе, чем Руссо. Хотя и нельзя назвать Его пессимистом, Он в весьма малой степени верит в человеческую волю, от которой все зависит[263]. Тем не менее по природе и изначально человек добр. «Не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18:3). Таким образом, неверно было бы полагать, что человек зол по природе своей или что он «в высшей степени плох». Милости Божией достаточно, чтобы исправить эту слабость.

Среди требований, которые, согласно словам Иисуса, предъявляет Бог, немало жутко суровых и даже невыполнимых. Здесь все зависит не только от их смысла, но и от их фактического толкования. То, что Иисус говорит об отсечении руки и выбрасывании глаза (Мф. 18:8), о раздаче всего имущества бедным, чтобы приобрести сокровище на небесах (Мф. 19:21), о требовании совершенства (Мф. 5:48), о любви к врагам (Мф. 5:44) и так далее, при определенной душевной предрасположенности рождает сильнейший страх, который не прекращается до тех пор, пока путают идеал, предначертанный Богом, и требование, означенное законом.

Древние пророки провозвещали ужасные угрозы, но условия для избавления от наказания были несравнимо легче, нежели то, чего требовал Иисус. О, сколь легко Евангелия рождали страх перед опасностью у тех, кто был к нему склонен, – и еще в большей степени у тех, кто жаждал наказаний!

Мы отмечали действие гораздо более страшных эсхатологических угроз Иисуса. Дибелиус справедливо указывает на то, что угрозы у Иисуса предшествуют требованиям, «ибо пришествие Божие для несвятого человека всегда означает опасность»[264], ибо до пришествия Царствия рухнет миропорядок и наступит конец времен. Но вечные адские мучения гораздо страшнее, чем гибель Иудеи в День Господень. Велльгаузен даже пишет, что Иисус всю жизнь боялся Суда Божиего. В этом с ним согласен и Вернле[265].

Скажем несколько слов о Христе как о Судье мира. Иисус сделал все для того, чтобы словом и делом распространить Благую Весть о вечной любви и милости, Он с пастырской верностью шел к заблудшим, утешал, исцелял, спасал, из любви Он отказался от своей жизни и пожертвовал ею, и кажется невозможным, что и Он способствовал возникновению страха. Но это именно так. Огромный страх был вызван образом Иисуса как Судьи мира, который сядет на престоле славы Своей (Мф. 25:31) и изгонит тех, кто не проявил милосердия к страдающим братьям, как проклятых, в вечный огонь, который Его Отец уготовил дьяволу и ангелам его (Мф. 25:41). Даже если эта апокалиптическая черта восходит не к самому Иисусу, к Его образу добавляются ужасные черты, и в неоспоримых словах Господа о Страшном Суде более чем достаточно причин для страха[266].

То, что Судья мира должен прийти тогда, когда его многие не ждут (Лк. 12:40), делает Его по-настоящему зловещим. В мессианизме и эсхатологии Гольцман видит причину того, что, видимо, требования Иисуса по отношению к отдельным людям усиливались в смысле полного самоотречения и бегства от мира[267].

Конечно, угрозы перестают быть ужасными для всех тех, кто исполняет заповеди Иисуса. Однако остается возможность, что даже образ Спасителя начнет не исцелять страх, а вызывать его, при условии, что верующих в достаточной мере подготовят к такому восприятию. Ведь кто может исполнять заповеди так, как делал это Иисус?

Но нельзя забывать, что перед всеми этими ужасами Иисус широко открыл дверь милости. Он указал на отеческую любовь Божию, побеждающую и спасительную, с такой мощью и силой убеждения, что преобладающим становится впечатление об освобождении от страха. Его любовь, принципиально отличающаяся от филантропии стоиков и бесконечно превосходящая кантианский ригоризм, остается центром Его Благой Вести. Без святой строгости нравственных требований душепопечительство Иисуса подвергается справедливым упрекам в сентиментальности и обольщении человечества. Не нести никакого креста – это более тяжелая ноша, чем крест Иисуса, ведь иго Его благо, и Его бремя легко (Мф. 11:30). Именно серьезность Его требований и предостережений сделала Его великим утешителем и помощником, который одолел древнего змия – страх – и помогает другим его победить.

Религиозная психология и душевная терапия. Первые итоги

Закончим психологическим замечанием. С точки зрения психологии и душевной терапии, роль Иисуса в мировой истории такова: Он заменил жестокость карающей совести, рождающую страх и навязчивые идеи, мягкостью и добротою любви. Он поставил требования «ты должен!» и «ты не должен!» в зависимость от абсолютной любви доброго и милостивого Небесного Отца и тем разрушил власть закона, ведущую к неврозу страха, а вместе с ней – законничество всей иудейской ортодоксии. Он создал предпосылки для высочайшего благочестия и высочайшей нравственности, свободных от страха. Он открыл основные черты наилучшей душевной терапии как для отдельных людей, так и для масс. Он заменил набожность, основанную на повелениях и запретах, на веру, исполненную любви, и на любовь, исполненную веры, где влечения и долг слиты в единстве, а за ними стоит высочайший авторитет. «Заповеди» Иисуса возрастают и в силе, и в масштабе; их исполнение служит не чужой воле, а благу личности и человечества, и они теряют прежний суровый и жесткий характер, ибо их цель – любовь и свобода.

Любое великое духовное обновление проходит стадию регресса, и свершения Иисуса не стали исключением. С точки зрения истории Он строил свое учение на законе Моисея и пророков. Он принял веру Моисея в Бога, спасающего и милующего из доброты и сострадания, и довел эту благую идею до конца. Как и пророки[268], Он поставил справедливость Божию ниже Божией любви, и благодаря этому смог заменить навязчиво-невротическую дотошность простой «заповедью» любви. Его деяние – великое упрощение религии, ее выход в мир и ее возврат к природе, ибо он направил нас обратно к Богу любви.

Исцеление страха у Иисуса, как и в аналитической терапии, происходит через успокоение вины, которое не требует ни расплаты, ни искупления, ни прощения. Оно основано на восстановлении любви и на признании ее как высшей и божественной власти. Иисус – провозвестник величайшей силы, забвение которой породило компульсии и страх. Он занимает Свое место по праву, и Его положение подтверждается проявлением власти. Он становится подателем милости и исцеления, а при психологическом переносе – объектом благотворной любви. Да, в Его словах сохраняются элементы страха, – но только как предостережения, призванные защищать людей: они не дают сойти с пути спасения и зовут нас к благоговению перед Богом.

Глава 12. Первохристианская община. Апостол Павел

Первохристианская община

Практически все эксперты согласны в том, что библейских источников крайне мало; а потому наше изложение придется ограничить кратким обзором.

Арест и крестная смерть Иисуса означали для Его противников победу над новой ересью и ее конец; а для Его учеников – панику и невыносимый страх. Вера в Благую Весть была так тесно связана с личностью Иисуса, что после казни и смерти Спасителя сама вера в Него была бы убита, если бы уверенность в Его воскресении и толкования ветхозаветных и апокрифических пророчеств, в которых Он предстал как Мессия, не оправдали бы позор и не заставили бы злые языки умолкнуть[269]. Ученики на пути в Эммаус (Лк., гл. 24), – историчность которых многими оспаривается, – очевидно, вначале ничего не знали относительно пророчеств о страдании и о смерти Христа. Легенда об этих событиях описывает переход от краха веры к ее возрождению. Но только в день Пятидесятницы пламя, прежде заглушенное страхом смерти, вырвалось в облике чистого восторга, преодолев все сомнения и заменив все еще тлеющий страх ликующей радостью и мужеством, с которыми можно было идти даже на мученическую смерть. Преображение подтверждается экстатическим говорением на языках (в Книге Деяний разбавленным до наполовину чудесного овладения чужими языками) и, позже, восторженной молитвой о даровании силы во имя свершения чудес[270].

Вместе с верой в воскресшего Христа пробудилась вера в Бога любви, сострадания и милости, которого Он проповедовал; только образ Иисуса уже встал между Богом и людьми. Иисус молился словами: «Отец, в Твою руку предаю дух Мой!» (Пс. 30:6), умирающий Стефан просит: «Господи Иисусе! Приими дух мой!» (Деян. 7:59). Понимание требований Бога, как культовых, так и нравственных, не смогло сохранить ту возвышенную свободу, которую принес Иисус. Школа, возглавленная апостолом Иаковом, считала строгое соблюдение закона Моисея необходимым условием звания христианина, в то время как более мягкий путь нашел свое воплощение в главном представителе христианства – уважаемом, но, по свидетельству Павла (Гал. 2:11), колеблющемся Петре. Файне делает вывод, что члены первохристианской общины отличались от своих соотечественников в основном только верой в то, что Иисус был Мессией[271]. Если это так, то страх должен был увеличиться, несмотря на схождение Святого Духа. Ужасы Судного дня, которые, по представлениям людей, должны были предвосхищать Второе Пришествие Мессии, были очень подходящими факторами для усиления страха.

Христос как Мессия и Царь времен не полностью затмевает образ странствующего по земле учителя. В Деян. 10:38 говорится: «Бог Духом Святым и силою помазал Иисуса из Назарета, и он ходил, благотворя и исцеляя всех, обладаемых диаволом, потому что Бог был с ним». Здесь Он предстает еще полностью человеком, но уже появляются и метафизические трактовки, угрожающие Его человеческой природе. Все завершается идеей о Второй ипостаси Троицы – и пропасть дуализма разверзается в гипотезе о божественной и человеческой волях во Христе, то есть в диофелитстве, доктрине о двух раздельных волях внутри Христа.

Можно ли веру в предсуществование и рождение от Девы отнести к первохристианской общине или к несколько более поздней стадии – в любом случае не попавшей под влияние Павла или Иоанна, – это зависит от того, что считать первохристианской общиной. Ясно одно: с самого начала вознесение Иисуса на небеса было предметом твердой веры (Деян. 1:9); то же самое можно сказать об убежденности в том, что только «именем Иисуса» возможно спасение от гибели (Деян. 4:12); что только с помощью покаяния и крещения во имя Иисуса происходит прощение грехов (Деян. 2:38); что Его именем совершаются чудеса (Деян. 4:10); что Дух Святой был излит Иисусом (Деян. 2:33)[272]. Только после своего Второго пришествия на землю он станет Мессией[273], только тогда Он явит свою силу как судья мира. За несколько лет Иисус окутался божественными атрибутами, как Царь грядущей эпохи[274].

В своей метафизической инаковости Он отдаляется от верующих общины, но Он все же близок к ней, ибо Он даже после вознесения определяет ее судьбу (Деян. 2:33, Деян. 2:47; Деян. 9:3–7)[275]. Если двое или трое собираются во имя Его, они знают, что Он среди них (Мф. 18:20).

Страх могло усиливать многое: метафизическое толкование личности Иисуса, жесткая привязанность к закону Моисея, ожидание конца света, Страшного Суда и предшествующих ему ужасов, и, не в последнюю очередь, страх перед новыми гонениями на христиан: мученичество Стефана, Иакова Зеведеева (не позднее 44 г. н. э. – Деян. 12:2) и, возможно, его брата Иоанна (Мк. 10:39), а также преследования, устроенные Савлом (Деян. 8:3). С другой стороны, уравновешивающую силу являла раннехристианская община, исполненная любви к Богу, ко Христу и к братьям по вере. Трапезы проходили в группах и обычно заканчивались причастием («преломлением хлеба»)[276]. Это происходило «в веселии»: страх был преодолен. Согласно Деян. 2:43, любовь к Иисусу должна была во время празднования преобладать и над страхом, который прорывался даже после сошествия Духа Святого, и над боязнью суда. К общине, объединенной ритуалом, присоединилась община, исполненная любви, которая с готовностью отдавала свое имущество, чтобы помочь обедневшим (Деян. 2:45; Деян. 4:32). Здесь речь не о коммунизме, ибо ни от кого не требовали отдавать всего и не было социальной программы[277]. Заботу о бедных, которая побудила Павла собирать пожертвования в других странах, нельзя считать показателем любви, царившей в иерусалимской общине: из-за ожидания скорого царства Мессии земное имущество казалось бесполезным. То, что братская любовь оставляла желать лучшего, доказывают прискорбные ссоры и разногласия, побудившие Павла к резким жалобам и упрекам (1 Кор. 1:10 – 3:17; 2 Кор. 11:13; Гал. 5:12; Флп. 1:15). Книга Деяний рисует нам всю картину в слишком радужных тонах и идеализирует братскую любовь, терпимость и миролюбие первохристианской общины. (Это правда, даже несмотря на Деян. 15:39.)

Даже когда Иисус ступал по земле, среди учеников многие, и мужчины, и женщины, боялись и трепетали (Мф. 14:27; Мф. 17:7; Мф. 28:5, Мк. 5:33, Лк. 5:10; Лк. 9:45; Лк. 12:32; Лк. 21:25). Согласно Книге Деяний, то же было характерно для первохристианской общины (Деян. 2:43; Деян. 5:5; Деян. 9:31). В целом можно говорить о том, что в первые годы после смерти Иисуса страх стал одолевать. Одна из причин усиления страха крылась в том, что Благая Весть, провозглашенная Иисусом, утратила позиции в свете той доктрины, согласно которой Иисус был Христом. А Христос теперь был судьей, обитающим на небесах и должным сойти в мир в эпоху ужаса.

Апостол Павел

Гораздо более пристальное, пусть и недостаточное внимание необходимо уделить Павлу – хотя бы потому, что, выбирая между Иисусом и Павлом, христианская Церковь приняла много решений в пользу последнего. «Все великие битвы за веру древности и со времен Реформации до наших дней вращаются вокруг аспектов благой вести Павла. Евангелия, провозглашенного Иисусом, они почти не касались»[278]. Мы ограничимся проблемой страха и оставим в стороне многочисленные богословские особенности, за исключением тех, которые самым тесным образом связаны с этой проблемой.

Апостол Павел. Преодоление страха

Павел родился в Малой Азии, в Тарсе – большом, богатом и, благодаря возможности получения духовного образования, превосходном культурном центре, который в одинаковой степени вмещал в себя и эллинизм, и восточное мышление и веру[279]. С религиозной точки зрения Тарс представлял собой центр синкретических эллинистическо-ориентальных мистериальных культов, которые вращались вокруг умершего и позже воскрешенного бога, имеющего определенные человеческие черты, и исходили из мистически сакраментального единения верующих и самого бога. В детстве Павел должен был узнать о почитании всех или большинства этих божеств, разделивших божественную природу с человеческой, ведь он видел некоторые их храмы и, возможно, даже некоторые культовые шествия. Дионис Загрей, Осирис, Серапис, Адонис, Аттис, а также Митра и почитание этих богов содержат столько общих черт, что не имеет существенного значения, знал ли Павел действительно их все. Но очень важно отметить то, что и многочисленные иудеи вводили в свою исконную религию элементы этих мистерий. К сожалению, нам почти ничего не известно об этих смешанных культах, которые вошли в практику иудеев до появления христианства и объединили элементы религии Моисея и языческих верований в поклонении Гипсистосу (Величайшему), Саббатистесу (Богу Субботы), Саббациосу и другим богам, чье почитание подразумевало мистерии[280]. Фригийского Саббациоса отождествили с Яхве Саваофом из-за ложной этимологии.

Павел происходил из семьи, которая «по-видимому, сохранила палестинский характер и, в частности, арамейский язык»[281]. («Еврей от евреев из колена Вениаминова», Флп. 3:5.) Детство и почти всю вторую половину жизни он провел в эллинистических странах, где проповедовал эллинам Евангелие. Возможно, он, даже не стремясь сознательно к синтезу обеих религиозных сфер, позволил их сходным идеям повлиять на себя – не в форме размышлений и расчетов, а в личном переживании, – и разрешил им внести вклад в осмысление его веры во Христа[282].

Появились ли у Павла идеи, согласные с философией стоиков[283], уже в Тарсе – центре стоицизма, уступавшем только Афинам, – этого точно не установить. К сожалению, почти все наши знания о его детстве ограничены немногими умозаключениями.

Однако даже эти крохи знаний очень важны, и если воспринять их с чисто психологической точки зрения, это убережет нас от заблуждений. Без сомнения, в годы апостольского служения Павел проявлял невротические симптомы и страдал. Он жалуется и на данное ему жало в плоть, на «ангела сатаны», посланного «удручать» (2 Кор. 12:7), что было знаком его слабости; и на болезнь, которой «гнушались» (Гал. 4:14)[284], morbus despui suetus, или «истерическую эпилепсию», он испытывал экстазы (2 Кор. 12:2) и больше всех других христиан говорил языками, что, как показывают мои исследования[285], также указывает на сильное невротическое напряжение. Склонность к неврозам, скорее всего, была присуща Павлу с рождения – важный факт для религиозной психологии.

В детстве или юности он обучался в Иерусалиме у ног Гамалиила, как говорится в Деяниях апостолов (Деян. 22:3)[286]. В любом случае он, в противоположность умеренному учителю, превратился в зилота. Переход к более строгому соблюдению правил часто отмечается при сильных внутренних конфликтах. Можно ли говорить об этом в случае Павла? Без сомнения! Только искусственное, психологически бесформенное толкование могло бы это отрицать. Может, именно внешний блеск жителей Тарса вкупе с их моральным разложением способствовали развитию душевных страданий в религиозно и нравственно гиперчувствительном юноше. Его «еврейское» воспитание лишь усилило конфликт.

В Рим. 7:7 и далее Павел описывает период невинности, который закончился на знакомстве с законом Моисея. И он даже ясно называет страстное желание, которое пробудила заповедь «не пожелай»: «Ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: не пожелай» (Рим. 7:7). О чем здесь речь? О пожелании жены ближнего, как в Десяти заповедях? (Втор. 5:21). Стих 8 включает это, но не раскрывает: «Но грех, взяв повод от заповеди, произвел во мне всякое пожелание» (Рим. 7:8). В этом смертоносном действии благого закона он ясно обвиняет свою плотскую природу: «Я плотян, продан греху» (Рим. 7:14). И снова: «Ибо знаю, что не живет во мне, то есть во плоти моей, доброе» (Рим. 7:18). Он не расценивает свое «Я» исполнителем злой воли, а ответственность за зло переносит на грех, или «закон греховный, находящийся в членах» (Рим. 7:23), воспринимая его как неодолимую власть. Он чувствует себя «пленником закона греховного», и у него вырывается трогательное причитание: «Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?» (Рим. 7:24).

Критики отрицали, что так Павел описывает страдания, которые испытывал до того, как его от них освободил Христос. Бультман полагает, что слово «я» в этом отрывке описывает только общее «положение евреев перед законом, открытое взору верующего»[287], а не является биографическим свидетельством. Такое толкование я считаю невозможным. Павел был евреем, и это место относится и к нему, а значит, отрывок при любых раскладах будет подходить к его случаю. Невозможно представить, чтобы Павел проецировал на всех евреев вырвавшийся у него крик страха. Он описывает муки пленения в тюрьме плоти и закона, говоря, что заповедь, данная для жизни, послужила ему к смерти (Рим. 7:10), как будто это в полной мере личное переживание; невозможно не увидеть сильных эмоций, которые пронизывают этот отрывок. Нам известно, что видения и экстазы всегда происходят как итог серьезных напряжений, в особенности тех, что рождены страхом, и содержание галлюцинаций отражает причину страха, а потому я считаю неоспоримым, что Павел в этом месте говорит о страдании, от которого, согласно Рим. 7:25, Христос сначала спас его самого[288].

Что означает «плоть», пробуждающая страстное желание, и что такое «закон в членах»? Первое слово имеет у Павла различные значения, и мы пропустим те, которые не имеют ничего общего с принуждением ко греху. Павел в Гал. 5:19 перечисляет дела плоти: блуд, нечистоту, непотребство, а за ними – несексуальные грехи, то есть идолослужение, волшебство, вражду… Не вижу причин, по которым такое описание нельзя применить к Павлу и ко всем остальным людям. Речь, конечно, не о том, что существует «каталог пороков», куда за ошибки неизбежно попадает каждый. Павел описывает даже простое страстное влечение как грех, вызывающий гнев Бога. Никто не будет оспаривать то, что он относился к борьбе между плотью и духом намного серьезнее, чем многие, и вел ее, испытывая мучительные страдания и страхи.

Исходя из этих предпосылок, в достоверности которых, как мне кажется, мы могли удостовериться, можно вывести такую линию развития апостола: воспитанный благочестивыми родителями в иудейской вере, Павел, который уже в раннем возрасте прибыл в Иерусалим (Деян. 26:4) для изучения закона, не нашел избавления от своей наполненной страхом религиозной муки. Но он надеялся добиться от Бога справедливости с помощью строгого исполнения закона, и из-за своего чувства неполноценности он все сильнее цеплялся за закон и его строжайшее исполнение. Без сомнения, это дало ему немалое облегчение страха. Основанное на религиозном страхе, благочестие Павла должно было принять характер фанатизма, как эффект любой реакции, то есть как каждое представление, эмоциональное волнение или волеизъявление, возникающие в сознании и маскирующие подсознательные чувства противоположной и болезненной природы (например, навязчивое мытье рук как гиперкомпенсация нечистых желаний у той же леди Макбет[289]). И потому каждая нападка на закон – единственное средство, которое исцеляло апостола Павла от страха, и более того, освященное народной традицией, – неизбежно вызывало его гнев.

Теперь мы можем понять его ярость по отношению к Иисусу. Трудно установить, знал ли он Его лично. Фразу: «Если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем» (2 Кор. 5:16) толкуют и так, и так. Если Дейсман полагает, что конец стиха был бы банален, если бы относился к историческому, земному Иисусу[290], то я считаю, что это настоятельное стремление устранить любое представление о личном контакте с исторической личностью, выраженное в придаточном предложении, является очень смелым и характерным для Павла отрицанием реального опыта – апостол, как и в других случаях, совершает насилие над исторической реальностью в пользу достоверности своей веры. Иными словами, мышление верующего берет верх над историко-эмпирическим («деисторизация»). И все же я хотел бы оставить открытым вопрос Файне: «Не стоял ли Павел, как и враги Иисуса, у креста на Голгофе?»[291]. Однако он – в этом можно быть уверенным – должен был много слышать об Иисусе в Иерусалиме и по меньшей мере знать, почему его собратья-фарисеи ненавидели Иисуса и требовали Его смерти. Для него не могло остаться тайной то, какую борьбу против фарисейского толкования закона и покорности ему вел Иисус. Его, без сомнения, должна была интересовать эта борьба, взбудоражившая весь народ. То есть Павел знал, что Иисус признавал не все правила закона.

Еще мы точно знаем, что Павел именно к Иисусу применял проклятье из Книги Второзакония (Втор. 27:26): «Проклят всяк, кто не исполняет постоянно всего, что написано в книге закона» (Гал. 3:10). Когда Иисуса распяли, Павел увидел в этом подтверждение уверенности в том, что Бог Сам отверг Иисуса и осудил Его как врага. В этом смысле Павел трактует стих: «Проклят всяк, висящий на древе…» (Гал. 3:13; Втор. 21:22). Он ненавидел и Стефана как врага Бога, ведь тот, примкнув к осквернителям закона, выбивал почву у него из-под ног и лишал его «спасительного якоря». Павел был свидетелем убийства Стефана, одобрял его (Деян. 8:1) и, переполненный ненавистью, преследовал христиан.

Действительно ли, как утверждает Бультман[292], переживание обращения никак не объяснить психологически? Думаю, можно – если мы не будем, как он, отодвигать психологию в сторону. Ясно, что Павел, в сущности, был добрым человеком и явно исходя из внутренних побуждений ставил любовь и доброту даже выше веры (1 Кор. 13:13). А теперь представьте себе, что этот человек преследовал христиан, даже если, как полагает Бультман, речь идет только о «порке» и об исключении из синагоги. (Правда, со Стефаном поступили иначе.) Невозможно представить, что Павел не разговаривал с узниками, и если так, его должен был поразить тот факт, что они в своем христианстве превосходили его во многих важнейших смыслах. Он боялся гнева Божьего, а христиане были свободны от этого страха. Он страдал от закона – христиане видели в законе знак Благой Вести. Он чувствовал себя подневольным пленником, лишенным надежды, – их переполнял святой восторг, преобразивший даже страх смерти. Из ненависти он был готов на зверства – Стефан, умирая, молился за своих врагов, считая и Павла. Иисус то и дело повторял: «А Я вам говорю…» (Мф. 5:22, Мф. 28:32 и др.) – и тем отказывался оказать закону и ритуалу, наисвятейшему средству утешения для Павла, то коллективно-невротическое почитание, которое Павлу было необходимо как воздух, чтобы успокоить страх; с другой стороны, Иисус изгонял демонов (и тем исцелял больных), и нельзя было оставаться глухим к Его словам, исполненным вдохновенной любви к Богу и ближним, – к словам, которые отзывались в страстном желании Павла, еще не разрушенном страхом. Его роль гонителя христиан должна была глушить чувство вины, угрожавшее ему божественным гневом, и давать ему покой. Бессильный преодолеть греховные стремления и исполнить закон во всех мелочах, он пытался гиперкомпенсировать этот недостаток как враг Христа, проявляя чрезвычайное рвение по отношению к Богу. Но это жестокое занятие не могло даровать ему душевный покой. Вновь и вновь совесть, пробужденная Христом и христианами, противостояла сознанию фарисея; и усиленный фанатизм не мог заглушить голос живой человечности, защищавшей преследуемых жертв. А если эта защита была праведна, то он сам был проклят, ибо преследовал Христа, посланника Божьего! Я не знаю ничего, что противоречило бы этой точке зрения, подтвержденной аналогичными примерами у многих других деятелей истории[293].

Павла разрывала страшная борьба между ненавистью ко Христу и стремлением к Нему. Он не мог принять решение своими силами, и его подсознание, как часто происходит в таких случаях, решило за него.

Бультман, отрицая предшествующую внутреннюю борьбу (там же, с. 1002), во вред своим же аргументам не обращает внимания на психологию галлюцинаций[294].

Неслучайно явление Христа происходит перед Дамаском – цветущим городом, который – я говорю о зрительном восприятии – открывался прибывающему с юга путешественнику как оазис, чудо творения, скрытое в изящной зелени. И в эту сцену мирной красоты – не важно, воспринимал он ее сознательно или нет, – Павел должен был принести страх, насилие и грубую жестокость; ему приказали отрывать отцов семей от их близких и мучить людей, которых нельзя было упрекнуть ни в чем, кроме их веры во Христа. Напряжение достигло высшей точки и разрядилось в явлении Христа (1 Кор. 15:8) – это понятно каждому, кто занимается процессами такого рода и их законами. Невротический характер переживания подчеркивает последующая слепота при открытых глазах (Деян. 9:8) и ее психотерапевтическое исцеление[295].

Поэтому я, в отличие от Дейсмана[296], Бультмана и Кюммеля, считаю, что явление Христа святому Павлу прекрасно постижимо с психологической точки зрения. Чтобы показать это, рассмотрим характер обращения и те выводы, которые из него сделал Павел:

1. Не земной Иисус, а именно небесный Христос одолевает своего врага, явившись у Дамаска. Не человек Иисус, а сверхчеловеческая сущность обращается к Павлу и открывается ему, причем без какого-либо посредника. Эта прямая связь уменьшает интерес к земному Христу (Гал. 1:16). Но нельзя упускать из виду, как это обычно происходит, что Павел неизбежно должен был связать все, что знал о прежнем враге, с небесной фигурой, повергшей его на землю у Дамаска.

2. Обращение субъективно характеризуется как действие Христа, а не самого обращенного. Павел говорит, что это не он обратился по пути в Дамаск и в самом городе – это Христос его обратил без малейшего содействия, а по сути, и вопреки поведению человека, обретшего милость.

3. Встреча с воскресшим Христом переживается как милость Божья, дарованная грешнику. Значит, она основана на свободном решении Бога и равно так же на Его любви (Гал. 1:15: «Когда же Бог, избравший меня от утробы матери моей и призвавший благодатью своею, благоволил открыть во мне Сына Своего…»).

4. Не закон дает ему новую жизнь, а милосердие Божье и неразрывно связанная с ним благодать Господа Иисуса Христа.

5. Прорыв вытесненного стремления ко Христу и преображение желания в душевное приобретение, способное наградить его неуклонно возрастающим блаженством, породили видение, успокоив страх Павла, втянутого в иудейский коллективный невроз (фарисейство), намного сильнее, чем соблюдение закона; по этой причине любовь и вошла в центр его религии и жизни.

В этих словах мы видим ростки некоторых важнейших идей Павла и его посланий; но следует избежать ошибки, когда все учение Павла в полной мере производят только из обращения. Его религиозное развитие, как и осмысление, продолжались. При этом нельзя забывать, что сама мыслительная переработка (рационализация) религиозных впечатлений снова ведет к религиозным переживаниям. Нет жесткого разделения религии и доктрины. Богослов нашего времени, изучая элементы доктрины Павла, может остаться равнодушным; но для апостола те же темы часто были целостным переживанием набожности, дарующей ему высшее счастье, и не могли не казаться ему святыми. С психологической точки зрения мы поймем этот процесс благодаря открытиям, которые уже сделали, когда рассматривали интеллектуализацию страха и рационализацию.

Мы слишком мало знаем о внутренней жизни Павла, чтобы пролить свет на детали развития его религиозных взглядов и учения. Можно сказать, что следует рассмотреть еще разные религиозные идеи, сформировавшие часть памяти апостола и непременно нашедшие место в его развитии: это позднеиудейская эсхатология, раввинистическая библейская экзегеза, традиционные изречения Иисуса, эллинистическая вера в полубога, умершего и, по некоторым версиям, вознесшегося на небо (Адонис)[297], а также изречения Варнавы, давнего друга и спутника Павла…

Но мы допустим ошибку, если сочтем полностью заимствованными те идеи Павла, которые похожи на иудейские или эллинистические; еще большей ошибкой будет считать их итогом «приспособленчества», призванного сделать новую веру понятной для чужаков. Рационализация, которая не была порождена сознательным мышлением и которая, как бы парадоксально это ни звучало, тотчас же вела к иррационализации воображаемого элемента в переживаемой религии, – это творческое достижение высшего уровня, хотя было бы слишком смело согласиться с Альбертом Швейцером и прославить Павла как «ангела-хранителя христианского мышления»[298].

Отношение Павла к небесному Христу со временем претерпело ряд изменений. Если на пути в Дамаск Христос все еще вызывал tremendus – от страха Павел упал на землю, – то после того, как возникла вера в Мессию, отдавшего себя на распятие из послушания и любви, трепет превратился в околдованность, fascinosus, в прекрасный свет, который по слову Бога-Творца воссиял из тьмы (2 Кор. 4:6); Христос стал объектом любви. Вера во Христа развивалась, крепла и усиливалась в двух направлениях. Их можно описать в психологических терминах – которыми, стоит признать, часто злоупотребляют, поэтому их нужно формулировать четко, – как «экстравертное» и «интровертное». В одном случае, который соответствует иудейскому образу мыслей, Христос Мессия противостоит апостолу как внешний объект; в другом, который напоминает суть мистериальных религий, практикуемых в эллинистическом и восточном мире, достигается мистицизм, который мы можем описать как процесс воплощения, как интроекцию Христа в субъект религии («Живет во мне Христос», Гал. 2:20) и одновременную «инъекцию» собственного «Я» во Христа («быть во Христе»[299]). Набожный человек становится с Христом единым целым; и объект религии порою тянется к субъекту; а в других случаях субъект сливается с объектом («И уже не я живу, но живет во мне Христос», Гал. 2:20). Субъект и объект в мистическом акте становятся едины; но в сознание тотчас же входит дуализм. До полной деперсонализации, при которой исчезает «Я», и до полной дереализации, которая характеризуется отрицанием внешнего объекта – Христа, дело доходит только в экстатические моменты. Христианский мистицизм святого Павла основан на любви, всегда включающей в себя отношения субъекта и объекта; для Павла это предотвращает полное отождествление с божеством, нуменом: сам субъект не становится Христом. В эллинистических и восточных мистериальных религиях такое отождествление, напротив, распространено.

Объектные отношения, связанные с Христом, Павел создает с великим тщанием. Вильгельм Михаэлис так подвел итог множественным толкованиям смерти Иисуса[300]: «Он очень редко является жертвой; там же, где Он становится ею во имя расплаты за грехи, цель Его – не умилостивить Господа, но принести искупление, очищение человечества. И смерть Иисуса обозначает прощение грехов, то есть, согласно древнему закону, отпущение грехов, воспринимаемых как долг перед Богом; далее, она обозначает спасение, в терминах закона сравнимое с выкупом раба (ср. Мф. 20:28); далее – оправдание, а иными словами, оправдательный приговор подсудимого на основании (в прямом смысле) оправдания людей; также – возвышение их до детей Божиих, а именно – принятие человека на место сына; и, наконец, примирение с Богом, причем Бог не выступает в роли того, с кем следует примиряться, а Сам примиряет с Собой мир.

То, что все эти объектные отношения, выходящие далеко за пределы иудейского образа мыслей, должны усилить любовь ко Христу, особенно заметно, если мы примем во внимание страх, порожденный чувством вины, от которого прежде страдал Павел. Но апостол не может удовлетвориться этими объектными отношениями ко Христу. Именно потому, что оно является источником столь бесконечных благ (освобождение от страха и его последствий), и так как Его любовь – диалектическая противоположность предшествующей дикой ненависти – он испытывает такое сверхкомпенсационное усиление, что возникают отношения другого рода. Сегодня мы знаем, что в детях и взрослых искренняя любовь приводит к особому чувству, в котором субъект чувствует, что обладает той же природой, что и объект: Фрейд называет такое отношение отождествлением[301]. Говоря точнее, полное отождествление, при котором человек думает, что представляет собой то же самое, чем является его любимый объект – иными словами, обращается в некое «это», – встречается нечасто; а так мы обнаруживаем уподобления – интроекции объекта на субъект и проекции субъекта на объект. Любящий субъект, который не может вынести границу между собой и любимым объектом, копирует его. – Например, ребенок, потерявший любимого котенка, выражал свое горе в действии, вставал на четвереньки, мяукал… – Любящий уподобляет себя любимому, обретая определенные его привычки, или, как часто говорят, «отображая его». За таким подражанием стоят упомянутые интроекции и проекции. Формы спасения, о которых говорилось выше, явленные святому Павлу как результат смерти Иисуса, могут повлечь за собой только одно – благодарность; однако мистицизм, которым святой Павел окружил Христа, можно объяснить только как итог чрезвычайно сильной любви. В определенных отрывках из посланий, где Павел говорит о любви Божией и о любви Иисуса Христа, остается неясным падеж – genetivus subjectivus или genetivus objectivus; иными словами, неясно, идет ли речь о любви, полученной от Бога и Христа или о любви, обращенной к Ним[302]. Факт в том, что она одновременно является и тем, и другим: Павел воспринимает собственную любовь, как и свою веру, словно дар от Бога и Христа. В собственной любви он любит Бога.

От раннего христианства, и, следовательно, от самого Христа святой Павел перенял и ожидание неминуемого и скорого возвращения воскресшего Христа, и эсхатологию (близость грозной таинственной силы). Но Павел был в высшей степени впечатлен личностью, учением и жизнью Иисуса независимо от этих элементов доктрины; точно так же у самого Иисуса они были лишь необходимым следствием Его веры в любовь Божию и в Его собственное призвание. Будь все иначе, тогда тот факт, что конец света не настал, угасил бы всю веру Павла в Иисуса, так же, как вера в одного Мессию за другим разочаровывала иудеев и сектантов. Именно это почти не принимают во внимание Альберт Швейцер и его последователи. Чем дольше людям приходилось ждать пришествия небесного Христа, тем сильнее нынешний, мистически обретаемый, или, в психологических терминах, интроецированный Христос поддерживал живую веру и получал чувственную силу. Любовь христианина Павла к своему Спасителю образовала фундамент его надежды, как делала это на протяжении всей церковной истории, за исключением тех случаев, когда отклонения в компульсивно-невротические пороки разрушали любовь ко Христу.

Мы не можем показать здесь подробно, как именно искренняя любовь в эсхатологии Павла вышла на первый план.

Насколько же преуспел Павел в преодолении страха и его пагубных последствий? Он дает ответ исходя из собственного опыта: «Потому что вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, которым взываем: “Авва, Отче!”» (Рим. 8:15). Лютер верно передает смысл восклицания: «Авва, дорогой Отец!» Это новое отношение – сильная любовь к Богу, перенесенная от любви ко Христу: эта новая любовь сменяет дух страха, связанности, рабства – и является его противоположностью. До Дамаска Павел еще не испытывал веры, важнейшим качеством которой была любовь; но эта вера возникла после – и крепла по мере того, как Павел все яснее понимал, чем для него является Христос. В этом процессе чувственный и умозрительный элементы, любовь и вера в чуть более узком смысле, усилили друг друга в неразрывной взаимной связи.

Удивительная природа спасения, которое совершилось с апостолом Павлом, доказывается не только той восторженной радостью, с которой он проявляет свою победу над страхом, но и его обширной миссионерской работой и его героической стойкостью в дни почти беспримерных гонений (2 Кор. 11:23). Нет, боязнь и страх не уходят из его жизни. Он часто говорит о них (1 Кор. 2:3; 2 Кор. 2:4; 2 Кор. 6:4; 2 Кор. 12:10), но это больше не уничтожающий безнадежный ужас, явленный как итог объективного несоответствия реальной опасности и вызванного ею страха. Единство с Христом и через Него с Богом возвышает святого Павла – и мы говорим об этом не только на основании теории страха – на вершины какой угодно любящей веры или верящей любви, неуязвимой для любого страха. Да, страх может поднимать голову, но оружие духа тотчас же ее посекает.

И речь не только о внешнем исцелении; происходит нечто большее, чем просто суггестивное вытеснение страха. Внутреннее преображение сводит на нет и навязчиво-невротические последствия, которые, как мы видели в той части, где речь шла о теории страха, представляют собой полный или частичный итог неудавшейся попытки исцеления. Страх перед писаниями Ветхого Завета и его ритуалами рушится. «Буква убивает, а дух животворит» (2 Кор. 3:6), «где Дух Господень, там свобода» (2 Кор. 3:17). Этими словами Павел устанавливает Magna Charta, Великую хартию христианской свободы, высоко реющее знамя победной борьбы против всех форм навязчивой ортодоксальности. Иисус произнес великие слова: «Вы слышали, что сказано древним… а Я вам говорю…» – слова, в которых содержались семена неустанной борьбы против тирании, в которую обратились священные писания. В создании фундамента для этого принципа и в доведении его до совершенства Иаков и его последователи потерпели полный крах, а святой Петр не справился даже наполовину (Гал. 1:13). Именно Павел, сам, продолжил работу и завершил ее. И именно поэтому он стал защитником свободы в эпоху Реформации.

Конечно, у него встречаются раздражающие рудименты, умаляющие его лавровый венец. В толковании Священного Писания он часто ведет себя как раввин и служитель буквы закона – например, 1 Кор. 9:9, фраза, согласно которой отрывок из Втор. 25:4 говорит не о том, что нельзя закрывать рот волу молотящему, но о том, что эта заповедь (на самом деле призванная во благо волу) была дана ради самого святого Павла и иных удостоенных милости. Опять же, в 1 Кор. 10:4 Павел утверждает, что камень, следовавший за Моисеем и его народом – тем, из которого все пили, – был Христос. Такое преклонение перед Библией поражает своей гротескностью. Но нельзя не заметить, что и в таких случаях Павел только внешне позволяет букве закона влиять на себя. На деле он владеет законом и добавляет к нему что-либо или отнимает в согласии со своей полновластной верой.

Это не дает нам предполагать, что он и правда преодолел все свои вытеснения и порожденные ими комплексы. Его тяга к аскетизму, прежде всего проявленная в восхвалении целибата и в низкой оценке института брака, созданного, по мнению святого Павла, лишь для защиты от разврата и изнуряющей похоти, – не объясняется лишь как итог эсхатологии того времени. Иисус ставил брак очень высоко. Впрочем, Павел выступает против коринфских аскетов, которые поддерживают только духовный, асексуальный брак[303]. Свою склонность к безбрачию он считает даром Божиим (1 Кор. 7:7). Непреодоленный страх объясняет и ту огромную роль, которая отводится сатане и ангелам его – «ангел» у Павла означает чаще всего ангела сатаны, – а равно так же «властям» и «господствам»[304]. Природу связи пессимизма с вытеснением и страхом у святого Павла, к сожалению, не показать напрямую: у нас недостаточно сведений о его внутренней душевной жизни. Однако страдающие неврозом страха пессимисты, такие как Шопенгауэр, да и наши современники, у которых анализ выявил психические вариации страха и мировоззренческий пессимизм, сходные с теми, что проявлялись у святого Павла, позволяют нам без особого риска сделать вывод о том, что творилось с апостолом[305]. Исследования, проведенные методами глубинной психологии, постоянно показывают, что главной причиной веры в неминуемый и скорый конец света также может стать комплекс, схожий с теми, какие появляются при страхе[306]. В случаях, которые довелось наблюдать лично мне, для людей было невыносимым настоящее, и поэтому – подобно некоторым мирским пророкам насильственных переворотов – они взирали на Бога, ожидая от Него неизбежного, всевластного и революционного вмешательства. Именно эта предрасположенность заставила их искать писания или собеседников с такими же склонностями. Как у Павла, так и у Иисуса болезненный конфликт между идеалом и жизнью, которого не избежать ни одному человеку, способному на глубокие и благородные мысли, достиг высшей точки и сильнейшего страдания, которое, в ожидании Второго Пришествия, возвысилось до поразительного уровня сублимации. Отчаявшийся в порабощенном «плотью» человечестве и в то же время вдохновленный милостью Божией через Иисуса Христа, апостол не мог не искать скорейшего разрешения конфликта. Мы уже видели, что ненаступление Царствия Божьего побудило его развивать мистицизм, основанный на Христе, а не на Боге, как многие другие. Что чувствовал святой Павел – так это сущностное единство с Христом, Богом-Спасителем, умершим и воскресшим.

С точки зрения психологии религии интересно исследовать, как после обращения изменились дохристианские идеи Павла, – этими переменами управляли законы духовной и душевной непрерывности. Мы не можем здесь коснуться этого более подробно, хотя в них содержится ключ к пониманию того, как оформились некоторые идеи святого Павла[307].

Избавление от страха в учении Павла

Очень часто во внимание не принимают того, что ни одно религиозное представление и ни один догмат сами по себе не освобождают от страха и не вызывают его. То, что одному приносит утешение и дарует свободу, другого оставляет равнодушным или даже усиливает его душевную муку. И еще нельзя не отметить, что любой мыслитель, каких бы высот он ни достиг, несет в себе противоречия. В глазах логиков это большой недостаток. Но нельзя отрицать, что большего достигают не те, чей ум ограничен строгими рамками системы, а те, чей путь изобилует темными местами и внутренними конфликтами, от которых трудно избавиться, и в итоге это приводит к возникновению самых разных толкований. И потому намного больше слушателей и читателей найдут в трудах таких людей то, что соответствует их нуждам, и там, где хладнокровный наблюдатель осторожен в толкованиях и порой сомневается в своей компетентности, ученик, глубоко впечатленный вдохновляющей мощью сильной личности, давшей ему свободу и изгнавшей страх, может быстро поверить в то, что именно он обладает единственно верным толкованием. Да, следует признать: при таком исходе не легче найти общий язык с такими же восторженными толкователями, пришедшими к другому итогу.

Учение апостола Павла все так же порождает пламенные споры, и из обилия спорных моментов мы выберем лишь несколько тем, имеющих особенно важное значение в религиозной терапии.

Бог

Представлению о Боге у апостола Павла присущи мощные защиты от страха. Апостол понимает Бога полностью через Христа и видит в Нем Отца, любящего и милостивого. Любовь – движущая сила всех действий Бога, направленных на спасение человечества. Христос – орудие этих действий. Бог Иисусом Христом примирил мир с Собой (2 Кор. 5:18). Его любовь и милость открываются во Христе (Рим. 8:39). «Апостол Павел – самый громогласный глашатай отеческой любви, обращенной к людям во Христе и явленной в Нем»[308]. Разумеется, сфера действия божественной любви меньше, чем в проповеди Христа. Бог больше не изливает на нас Свою любовь в виде пищи и одеяний[309], как питает птиц и одевает лилии. Его любовь и милость явлены в деле спасения, которое Христос совершил на кресте. Одного этого довольно для спасения, и многих это освобождает от страха. То, что Христос есть образ Бога (2 Кор. 4:4), само по себе пробуждает любовь к Богу, разрушающему оковы страха.

И, тем не менее, представление о Боге у апостола Павла не так сильно в преодолении страха, как у Иисуса. Милость Божия больше не господствует столь же полновластно, как в притче о блудном сыне. Справедливость Божия делает ее условием искупительной смерти Христа[310]; она не безвозмездна, а требует расплаты. У Иисуса справедливость подчинена любви: справедливость и милость – равнозначные формы, в которых действует единая любовь. Искупительная жертва Христа, с точки зрения апостола Павла – жертва не между Богом и людьми, а между божественной справедливостью и любовью. Искупительный аппарат иудейской теории спасения ограничивает милость Божию, и требуется возводить обширную догматическую структуру, чтобы убрать эти барьеры (предсуществование и безгрешность Христа, его роль как искупительного агнца, и так далее). Святой Павел со всей серьезностью полагал, что до смерти Христа Бог не прощал никаких грехов, и таким образом апостол существенно ослабил силу, защищавшую от страха в писаниях пророков и в псалмах. Тем самым он начал то роковое развитие, которое свело на нет самое великое доказательство любви – абсолютную, независимую ни от какого прямого или косвенного искупления милость. Поступив так, апостол заменил доброго и милосердного Небесного Отца, о котором провозглашал Иисус, строгим Богом, мыслящим в уголовно-правовых категориях. Такого Бога не трогает то, что люди нуждаются в Его помощи, – требуется спаситель, который жертвует собой во имя человечества и свидетельствующий о своей вере и послушании через добровольное принятие смертных мук. С другой стороны, Бог действует в соответствии с той точкой зрения, что между любовью и справедливостью существует конфликт, и Бог является источником ужаса если не для христиан, то для евреев и других нераскаявшихся[311]. Его гнев страшным образом падет на нехристиан не только в Судный день, но и во время предшествующих ему ужасов. Возникновению страха также способствует мрачное учение о предопределении, которое делает зависимой судьбу человека в вечности не от его поведения, а от воли Бога. Бог «кого хочет, милует, кого хочет, ожесточает» (Рим. 9:18). При этом в действиях Своих Бог исходит не из Своего знания о том, что человек будет делать в будущем[312], но лишь из собственной абсолютной власти, неподотчетной никому. Лишь по своей воле он выбирает Иакова и из ненависти отвергает Исава. Павел выразительно объясняет: «Ибо, когда они (Исав и Иаков) еще не родились и не сделали ничего доброго или худого, – дабы изволение Божие в (свободном) избрании происходило. Не от дел, но от Призывающего, – сказано было ей (то есть их матери): «больший будет в порабощении у меньшего» (Рим. 9:11–13). «Итак, кого хочет, милует, а кого хочет, ожесточает» (ст. 18). Эти слова, которые у Кальвина получают столь ненормально огромное значение, в реальности представляют собой, как подчеркивает Юлихер, учение о предопределении в его наиболее жесткой форме[313]. В то время как Бог, который милует избранных, несмотря на их грехи и без их заслуг, изгоняет страх; но в то же время Бог, который еще до рождения человека ненавидит его, теряет великое множество черт, имеющих отношение к любви, которых можно было бы ожидать от любящего Бога Отца. Конечно, Шренк говорит, что Бог «на всех путях по милости избирает сострадание»[314]. Да, это можно допустить, но что, если на месте милости возникает предшествующая рождению ненависть и произвольно проявляемое Богом ожесточение?

Шренк показывает, что эта ненависть для Павла и Иоанна представляется не такой губительной, как для отцов Реформации. По его словам, эти библейские авторы говорят об избрании лишь в отношении избранных; они никогда не говорят об отвержении неверующих, да и избрание не представляется окончательным и бесповоротным: оно всегда связано с личной верой[315].

Отсюда становится понятным, почему мистицизм святого Павла направлен на Христа, а не на Бога. Его мистика происходит не из склонности к интроверсии, как в брахманизме, у Лао-Цзы и Экхарта; он не мог бы сказать вместе с Отто Людвигом: «Чем глубже я проникаю в Тебя, тем ближе я к Царствию Небесному», это и не естественный мистицизм, когда личность сливается с божеством, словно капля с океаном. Мистицизм святого Павла – это мистицизм любви или, выражаясь психологически, мистицизм перенесения, и, следовательно, как мы уже видели выше, он должен сохранять отношения субъекта и объекта, чтобы удержать любовь. (Эта особенность – гораздо более важное отличие мистицизма Павла от эллинистических и восточных мистериальных культов, нежели критерии, перечисленные Швейцером.) Для Павла во Христе воплотилась в полной мере абсолютная любовь Божия. Да, Бог стал причиной спасительного свершения Христа, и это рождает невыразимую благодарность (Рим. 7:25, 1 Кор. 15:57, 2 Кор. 2:14). И все же явленные черты Бога вызывают непреодолимое ощущение отдаленности и чувство смирения, которое не допускает ни интроекции, ни самопроекции.

Христос

Во Христе Павел находит того, кто, несмотря на всю ненависть Павла к Нему и на преследования христиан, освободил его от страха и страданий, сделавшись клятвою вместо нас (Гал. 3:10; Гал. 3:13) и приняв на себя самые горькие смертные страдания из одной только любви (Гал. 2:20; 2 Кор. 5:14). Опыт, познанный апостолом через Христа, превышал все, что один человек может дать другому. Восприятие Иисуса как метафизической сущности, при котором Его человеческий аспект отходит на второй план, хоть и не устраняется полностью, но и не исходит ни из какой философской потребности или миссионерского желания создавать конкурентное божество для борьбы с умирающим и воскресающим полубогом эллинистических религий. В первую очередь это итог потребности, которую чувствовал Павел, – потребности выразить, что значит для него Христос в Его полной мере, когда Он объемлет человечество и мир, и осмыслить это. Естественно, в представления Павла внесли свой вклад и мессианские упования позднего иудаизма, и эллинистические мистериальные религии. Христос «лишил власти закон, плоть и грех»[316]. Разве это возможно для обычного человека? Воскресший Христос становится Kyrios, Господом, – это слово в Септуагинте относится к Яхве[317], – «почти божественной личностью»[318], Творцом, и Ему приписывается полное божественное могущество Господа. Он делается Сыном Божиим в метафизическом смысле[319]; сущностью, бывшей прежде всех век; сущностью, которая, став человеком, испытала изменение природы, опустошение божественного бытия, проявив себя в форме грешного тела (Флп. 2:6; 2 Кор. 8:9; Рим. 8:3). При этом нельзя забывать, что Павел и от земного Иисуса привнес много качеств в своего Иисуса Христа – кротость, смирение, добросердечие…[320] Если бы Иисус не внес в жизнь и учение Павла силы, способные спасти апостола от страха, – силы, которые после ожесточенной борьбы прорвались в форме видения, – то Павел бы никогда не достиг того уровня, на котором смог воспринять Иисуса как божество. Если бы Христос не остался стоять по рангу ниже Бога (1 Кор. 3:22), то Павел бы никогда не создал мистицизм, основанный на Христе. Да, Христос как Судья мира все еще сохраняет отголоски tremendus, но все же любовь, что проистекала из Него и мистически входила в святого Павла, возобладала до такой степени, что ее с лихвой хватило на преодоление страха.

Сделав Христа центром своих воззрений и усилив мистический элемент, Павел сумел одолеть коллективный невроз страха и навязчивых состояний, свойственный его народу, – принятие законнической ортодоксии. Сам он освободился схожим образом. Но теория страха показывает: не мифологическая сущность совершила в нем это чудо, как отмечает Вернле[321]; это был Иисус Христос, спаситель человечества, призванный метафизически преобразиться в душе Павла и тем самым обрести в глазах апостола небесные достоинства. Милосердная и жертвенная любовь умершего и воскресшего Иисуса Христа победила Павла и повела его к свободе от страха – к радости и любви.

Дух Святой

Святой Дух, который иногда понимается как Дух Христа, порой – как Дух Божий или как в некоторой степени независимый от них, в этическом смысле не дает апостолу ничего такого, чего бы он не мог получить непосредственно от Христа. «Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание» (Гал. 5:22). Не звучат ли эти слова как характеристика Иисуса и тех, кто живет по Его примеру? «Господь есть Дух; а где Дух Господень, там свобода» (2 Кор. 3:17), свобода прежде всего от страха. Не будем касаться метафизической формулировки учения Павла о Святом Духе. Однако среди действий Духа есть и такие, которые мы, без сомнения, должны признать патологическими, – например, говорение языками (1 Кор. 12:10)[322].

Сатана и его слуги

Дуализм Бога и дьявола у Павла выстроен гораздо полнее, чем у Иисуса – очевидно, потому, что представления о дьяволе, рожденные страхом, у апостола играли гораздо более важную роль. Если у Иисуса речь идет только о сатане, Вельзевуле, дьяволе и о демонах, его служителях, то перед Павлом предстает обилие зловещих сил. Сатана иногда превращается в Ангела света (2 Кор. 11:14); опять же, он – бог века сего (2 Кор. 4:4); боги язычников – это демоны (1 Кор. 10:20). На стороне сатаны стоят «стихии мира», а именно духи, которые управляют звездами и временами и поставлены над субботой и новолунием – «господства», «силы», «власти», «начала», о которых так часто идет речь в посланиях Павла[323]. Поражают те изменения, которые приписываются ангелам: у Иисуса они неизменно посланники Божии – у Павла они стоят скорее на другой стороне. Ему дан ангел сатаны (2 Кор. 12:7), который становится причиной его болезни. «Светлые ангелы и истинные слуги Господа почти не появляются в посланиях Павла»[324], хотя ангелы света там присутствуют.

Грех также обретает облик чуть ли не ангела сатаны; равно так же смерть, закон, плоть приписываются к зловещему царству лукавого и действуют как духовные существа.

Такое развитие представлений, порожденных страхом, – знак, прекрасно понятный любому знатоку психологии. Он ясно показывает: страх нарастает.

Человек

Павел создает мрачный образ человека. Удел людей – общая греховность, при этом она имеет исторические и метафизические основания. Как потомки Адама, все люди – грешники. Из-за преступления Адама подверглись осуждению и смерти многие (Рим. 5:15), что еще не говорит о первородном грехе, а, может быть, только о первородной вине[325]. Но из-за своей плотской природы люди точно погрязли во грехе. Пока они «пребывают во плоти», они «проданы греху» (Рим. 7:14). Человеческая плоть – «греховная плоть» (Рим. 8:3), тело – «греховное тело» (Рим. 6:6), а поэтому «тело смерти» (Рим. 7:24). Желания и деяния плоти – форма вражды по отношению к Богу[326], и плоть необходимо распять (Гал. 5:24). Люди как таковые и даже как потомки Авраама далеки от того, чтобы быть сынами Божиими (Рим. 9:7). Тем не менее явится и слава детей Божиих (Рим. 8:21), и даже слава сынов Божиих (Рим. 8:19). – Как радикально отличается этот антропологический пессимизм от проповеди Иисуса, обещавшего детям Царствие Небесное! (Мф. 19:14).

Спасение в смерти и воскресении Христа

Избавление от страха и блаженство, которое пережил святой Павел, повели его развитие в двух направлениях, основанных на смерти и воскресении Христа.

Экстраверсивное преодоление страха. Иудаизм о жертве и искуплении

Иисус учил тому, что кающийся грешник прощается даром; для Павла эта идея неприемлема. Как бы серьезно Иисус ни осуждал грех, он в Его глазах не может быть больше и сильнее милости Божией. Стойкий в своей вере в Бога, он проходит до истоков, мысля аналитически, от факта греховного поступка до инстанции, которая решает, чем являются грех и вина. Психолог, не касаясь метафизических вопросов, сказал бы, что Иисус говорил о «Сверх-Я», в соответствии не с традицией, а со своим собственным, независимым императивом любви[327]. Такой метод, основанный на аналитических рассуждениях (сравните, как Иисус выводит заповедь о разводном письме из жестокосердия, Мф. 19:8), неведом Павлу; для него наложенные законом Моисеевым искупительные жертвы и жертвы за грех (Лев. гл., 4–5) – это порядок, заведенный Богом, и его нельзя нарушать. Обсуждать можно только способ принесения жертвы.

Доктрину о том, что «Иисус умер за грехи наши по Писанию», апостол перенял, по его собственному свидетельству, от первохристианской общины (1 Кор. 15:3). Только он не раскрыл, в каком контексте в ней это утверждалось.

Павел совершенно иначе понимает жертву Христа, чем авторы синоптических Евангелий. Да, он также считает смерть на кресте жертвой для установления Завета (1 Кор. 11:25), но к этому прибавляется нечто другое. Это не иудейская идея – во имя искупления распять Христа на Голгофе. Бог сам отдал Своего Сына «в жертву умилостивления в крови Его через веру, для показания правды Его» (Рим. 3:25). Когда Христос в 1 Кор. 5:7 называется закланным пасхальным агнцем, это несколько иное видение; и тем не менее праведный гнев Божий должен быть утолен, и справедливость Бога успокаивается с помощью жертвы, и жертвенный агнец Христос занимает место грешного человечества, как убиваемое животное брало на себя грехи иудеев. С точки зрения психологии Павел видит Бога полярным: пропасть между любовью и справедливостью исчезает после уступки справедливости в виде смерти безгрешного Христа. Дальнейшая история Церкви ясно показывает, что при этом абсолютная любовь очень ослабла, и сильный страх снова вошел в христианское благочестие, а Богу, который теперь обратился в numen tremendum, божество, вызывающее трепет, были приписаны иные черты, нежели те, какие приписывались Иисусу. Развитие шло бы совсем по-другому, если бы Бог дал возвести Крест не из Своей справедливости, – в которой, как представлялось, был ярко выраженный элемент правосудия, – а только из любви к людям, чтобы в образе распятого Невинного показать им трагичность греха и величие любви, из сострадания приносящей себя в жертву.

Из жертвенной смерти Иисуса вытекает оправдание верующих в Него. Евреи боялись правосудной справедливости Божией, которая выносила приговор только на основании соблюдения или нарушения Закона. Поэтому они и соблюдали все законы столь ревностно – впрочем, это все равно не могло привести Павла к блаженной уверенности во спасении[328]. Под «оправданием» Ветхий Завет и апокрифы понимают акт правосудия, посредством которого Бог объявляет человека праведным, ибо тот является таковым на основании своих поступков[329]. Такое восприятие часто встречается и у Павла (Рим. 2:13; 4, 2; 1 Кор. 4:4; Гал. 3:11; 5, 4). Единственное, что представляет собой характерную черту взглядов апостола – это уверенность в том, что праведным человек объявляется по воле Божией, а не по причине безупречного соблюдения Закона. Происходит это так: на Страшном Суде с человека снимается вина и он уходит ненаказанным: его освобождают от вины, хотя своими деяниями человек никогда не смог бы заслужить такого освобождения (Рим. 3:23). Бог совершает деяние милости, в которой смерть Иисуса принимается как искупительная жертва (Рим. 3:25). Справедливость Божия была удовлетворена, когда Христос, страдая и умирая, искупил вину человечества; и в то же время милость Божия проявляет себя, освобождая грешника от вины и наказания, вопреки его заслугам, при условии, что он верит во Христа.

Очевидно, что такая точка зрения, которую Павел так никогда и не превратил в окончательно оформленное учение, могла стать прекрасным избавителем от страха. Однако она несколько ослабляется постоянным колебанием Павла между тем, что оправдание уже достигнуто (Рим. 5:1, 9; 1 Кор. 6:11) и тем, что оно лишь предстоит в будущем, при конце времен (Гал. 2:16; Гал. 5:5), и еще гораздо сильнее – из-за убежденности в том, что на Страшном Суде решение будет приниматься все же (в соответствии с тем, как учил Иисус) исходя из дел, а не из веры (Рим. 2:13; 1 Кор. 3:8; 1 Кор. 3:14; 2 Кор. 5:10). Противоречие привело к тому, что Павел, с одной стороны, чувствовал себя оправданным после обращения и с чистой, радостной душой мог предстоять перед Богом, но, с другой стороны, вынужден был заметить, что вера никак не защищала от греховных дел. Павел не был человеком системы – он выстраивал учение на основе своих религиозных переживаний, по мере того, как те приходили. Разумеется, тут не могло обойтись без противоречий.

Психологически совершенно неудачно утверждение Вреде о том, что учение об оправдании у Павла является лишь полемическим, «понятным только как часть его споров с иудаизмом и иудеохристианством и предназначенным только для них»[330]. Разумеется, Павел мог предположить, что неевреи никогда бы не приняли закон Моисея и что идея об оправдании делами закона сделает невозможным обращение неиудейского мира. Но та роль, которую он в своем видении мира отводил служителям и противникам закона не побудила его к религиозным высказываниям, которые не соответствовали бы его убеждениям и опыту. Несомненно, прав Вернле, когда он и здесь считает отправной точкой учения Павла его личный опыт и только после него ставит апологетику[331]. Если апологетика святого Павла могла охватить язычников, она бы явно сумела разрушить даже иудейскую систему и уничтожить идею заместительной жертвы, которая была важнейшей частью в его теории оправдания: ведь, по свидетельству самого апостола, для язычников крест был безумием. Павел создал воззрение об оправдании не для того, чтобы сделать новую веру приятной, а из собственной религиозной необходимости.

Интраверсивное преодоление страха. Вера общины в умершего и воскресшего богочеловека. Мистериальные религии эллинистического Востока. Мистицизм Христа

Уже протохристианская община в Иерусалиме сделала центром своих религиозных идей смерть и воскресение своего учителя, в котором они усмотрели Мессию и которого восприняли как небесного Спасителя и объект культа. Естественно, Павел развивал эти идеи с позиции своего самого сокровенного опыта. Тоска по Христу, который после явления в Дамаске превратил его из преследователя христиан в верующего христианина, заставила Павла прорваться сквозь трансцендентный и эсхатологический барьеры и вступить в мистический союз, в котором ради любви отношения субъекта и объекта оставались и не разрывались при любом отождествлении. Поэтому смерть и воскресение были вплетены в его мистицизм. В крещении христианин погребается со Христом, вместе с Ним восстает из мертвых и входит в новую жизнь (Рим. 6:4; Гал. 2:19). Наш ветхий человек распинается со Христом, «чтобы упразднено было тело греховное, дабы нам не быть уже рабами греху» (Рим. 6:6). «Но те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями» (Гал. 5:24). А внутренний человек живет со Христом в новом бытии, он «новая тварь» (2 Кор. 5:17)[332]. Страдания и одержимость духом для него – способы, которыми проявляется истина его смерти и воскресения со Христом[333].

Без сомнения, той перемене, которую проходит плотская природа человека, Павел учил на основе личного опыта. Теперь, когда он жил во Христе, борьба, которая некогда довела его почти до отчаяния, прекратилась, – такой опыт и сегодня переживают многие обращенные. Плоть потеряла силу и даже способность искушать. Это знак освобождения от страха, и он далеко не всегда является следствием вытеснения, а вполне может быть итогом сублимации, свободной от вытеснения. Освобождение достигается и через ошеломляющее блаженство или даже экстаз, который возникает, когда приходит чувство, что новая жизнь обретена во Христе.

Благодаря интроекции Христа и посредством жизни во Христе вера в то, что оправдание достигнуто, подтверждалась, ибо теперь стала возможна жизнь по заповедям Божьим, прежде при всех усилиях недостижимая. С другой стороны, мистицизм, основанный на Христе, усилился за счет того факта, что человек, достигший оправдания, мог стать сосудом Христа, ставшего духом. Для того, на ком лежал гнев Божий, это было бы невозможно.

Так иудейский и мистический взгляды на спасение развивали друг друга.

Эсхатологическое успокоение страха

С самого начала в религии Павла преобладали эсхатологические идеи, и особенно идея неминуемости и близости Второго Пришествия – скорого возвращения Христа. Но это ожидание означало спасение для святого Павла только на основании тех форм избавления от страха, что описаны в первом и втором пунктах данного раздела. Чтобы спасти как можно больше душ от вечного осуждения, угрожающего им на предстоящем Страшном Суде, он прошел много стран как миссионер. Сперва он надеялся дожить до возвращения Христа и увидеть его своими глазами (1 Фес. 4:15; 1 Кор. 15:51), но постепенно усомнился (2 Кор. 5:1, Флп. 1:21; Флп. 2:17). Не будем пускаться в спекуляции о судьбе тех, кто упокоился до Страшного Суда.

Роль Судии апостол Павел приписывал Богу или Христу. Христос сойдет с небес «при возвещении, при гласе Архангела и трубе Божией» (1 Фес. 4:16, 1 Кор. 15:52)[334]. Все, в том числе и христиане, должны будут предстать перед Его престолом. Отвергнуты будут враги Христа, чей бог – чрево и чья слава в сраме (Флп. 3:18), или те, которые всего лишь считают слово о кресте юродством (1 Кор. 1:18), или те, кто не признает истиной благовествование Павла (2 Кор. 4:3), или сосуды божественного гнева (Рим. 9:22). У Павла отсутствуют ужасные представления о телесных мучениях умерших в преисподней; это устраняло из раннехристианского учения большую часть ужасов, присущих каждой эсхатологии. То, что признанные невинными во время суда («оправданные») будут судить мир и даже ангелов (демонов) (1 Кор. 6:2), вытесняло страх еще лучше. А еще более действенно избавляло от страха убеждение в том, что в конце Христос передаст Царствие Небесное Богу Отцу, уничтожит все демонические силы, в том числе и смерть, и покорит все силы, в том числе и Себя, Богу, так что Бог будет все во всем (1 Кор. 15:24).

Так Павел проповедует универсальность спасения[335] (ср.: Рим. 5:8; Рим. 11:32, Еф. 1:10; Флп. 2:10). Теперь это мягкое, оптимистическое понимание можно рассматривать как выражение человеколюбия, и легко понять, почему святой Павел, бывший враг Христа, мог прийти к убеждению в том, что другие могли с таким же правом, как и он, рассчитывать на милость Божию. Но возникает вопрос: не угрожает ли такой счастливый финал серьезным требованиям нравственной жизни и христианской веры? Ведь так окончательное спасение распространится даже на величайших злодеев и самых ярых неверующих! Доктрина о предопределении и неотделимое от нее учение об отвержении, согласно которому еще до любого человеческого вмешательства одних призвали к спасению, а других к погибели (Рим. 9:22), и одних Бог создал сосудами для почетного употребления, а других – сосудами Его гнева (Рим. 9:21–22), ограничила этот оптимизм и заставила думать о том, что Бог поругаем не бывает (Гал. 6:7). Тем не менее своей верой в то, что в конце все противники Бога будут побеждены и Бог будет все во всем (1 Кор. 15:28 –«апокатастасис»), Павел исповедует веру в окончательное воцарение воплощенной божественной отеческой любви как единственно возможный исход.

Вера для преодоления страха

Не только учение святого Павла об оправдании верою, но и его эсхатология, и его мистицизм, выстроенный им вокруг Христа, ставят нас лицом к лицу с центральным значением идеи веры. В Ветхом Завете вера прежде всего была доверием к Яхве и его обещаниям, включая элемент личного доверия, основанного на личных переживаниях Божества[336]. Стойкая вера была одним из требований Иисуса к верным. Для веры Павла характерен объект, на который она направлена, и ее психологическая функция. Ее объект – осуществление Богом нашего спасения, которое достигает своей цели через смерть и воскресение Христа, Второе Пришествие, мистическое присутствие и спасение души, которое является их исходом. В психологических терминах вера означает послушание, подчинение делу спасения, которое осуществилось Богом через Христа, надежду на предсказанные блага спасения, обязательное доверие к Богу, жизнь во Христе, сопровождаемую живым присутствием Христа во всех верных, – все это появляется из любви и полнится ей. Таким образом, вера не означает лишь того, что верные исповедуют истинность определенного кредо, – она охватывает всю личность и наполняет ее целиком. Сам Павел не позволил бы вмещать веру в психологические категории. Для него самое важное – это реальная связь с Богом и со Христом, которая происходит в виде абсолютной преданности, основанной на абсолютном внутреннем проникновении Христа (или «реализации»).

Согласно своим истокам и в соответствии с переживанием святого Павла на пути в Дамаск – тем уроком, который Павел, mutatis mutandis, преподал всему человечеству, – вера является не достижением человека, а действием Бога в человеке, подарком ему от Бога (1 Кор. 12:7), поэтому не может быть заслуженной.

Из действий, которые оказывает вера, нас прежде всего интересует освобождение от страха. «Ибо все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божии. Потому что вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, которым взываем: “Авва, Отче!” Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы – дети Божии. А если дети, то и наследники, наследники Божии, сонаследники Христу, если только с ним страдаем, чтобы с ним и прославиться. Ибо думаю, что нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас» (Рим. 8:14–18). Здесь Павел с невероятной точностью описывает, как любовь связана с освобождением от страха. Любовь действует в двух направлениях: с одной стороны, через положение людей как детей и сынов Божиих, с другой, через интроекцию Христа и самопроекцию личности во Христа. Значение имеет и положение Христа как вождя, за которым верующие следуют в смерть, чтобы вместе с Ним войти и небесную радость. Вместе с Христом святой Павел, если использовать странно звучащее, но психологически верное выражение Фрейда, формирует на двоих одно «тело», дословно – одну «массу» (нем. eine Masse zu zweien)[337], при этом апостол намерен увеличить эту «массу» в своей миссионерской деятельности и одновременно организовать ее, как мы еще покажем. Во Христе Павел находит и того, кто воплощает его религиозный и этический идеал, и апостол любит Его еще сильнее. Его вера во Христа одновременно является любовью к Нему и к его братьям по вере. Испуганный раб стал сыном божественного Отца, как проповедовал Иисус. Страдания и смерть его не пугают, ибо распятый Спаситель защищает его, и его ожидает несказанное блаженство.

Вера наделяет Павла и убежденностью в том, что он не среди тех, кому Бог предопределил вечные муки, а принадлежит к тем, кого Бог милует из сострадания.

В вере – радость, которая вынесет любую скорбь и смятение (Флп. 4:4; 1 Фес. 1:6; 2 Кор. 6:10; 2 Кор. 7:4; Рим. 12:12; Рим. 12:15). В ней – свобода от греха (Рим. 8:2) и от человеческого рабства (Гал. 5:1), новая вечная жизнь (Рим. 6:23), презирающая смерть сила (1 Кор. 1:24), но прежде всего любовь, а именно любовь Христова. Только вера, доказывающая свою действенность любовью, ведет в Иисусе Христе к праведности (Гал. 5:6).

Вера дала Павлу то, чего не могла ему дать мучительная борьба за соблюдение закона, – свободу от страха, рожденного виной.

Свобода от одержимости законом

Преодоление навязчивых идей. Иисус и Павел

Мы не удивились, увидев, что Иисус, который сделал любовь центром благочестия, преодолел страх, а также раввинистический закон с его навязчивыми идеями и тягостными размышлениями о «жизни по букве», который мы видим во всем развитии иудаизма. «Совершенная любовь изгоняет страх» (1 Ин. 4:18). Павел – прекрасный тому пример. Своей верой в любовь, которую мы можем назвать и «любящей верой», он преодолел страх и тем ослабил путы традиционных ритуалов и писаний закона; более того, он разошелся с законом Моисея. Это освобождение от зависимости, открывшее христианству доступ в греко-римский мир, является важным для мировой истории свершением Павла. Если воспринимать это деяние лишь как дополнение к миссионерской деятельности, это не только укажет на полное непонимание душевных переживаний святого Павла, но и станет свидетельством общей некомпетентности в религиозной психологии. Без сомнения, Иисус повлиял на Павла очень сильно. Еще до того, как тот начал отстаивать свое понимание вести Христа в спорах с первыми апостолами (Деян., гл. 15, Гал., гл. 2), он должен был слышать об учении Иисуса и о том, когда Он исполнял закон и когда не исполнял. Несомненно, он знал, что Иисус видел в любви исполнение закона (Мф 7:12, Мк. 12:30), а некоторые заповеди Он практически игнорировал, но никоим образом не отменял закон в целом. В отвержении закона Павел иногда рассуждал более радикально; но его осмысление подразумевало противоречия, и это, при его уважении к власти Христа, заставило его делать вере в закон странные уступки.

Павел резко отрицал, что через закон можно достичь справедливости. Это отражает прежние страдания апостола в его яростной и временами совершенно бесплодной борьбе со страхом через соблюдение закона. В устранении навязчивого характера закона Моисея Иисус и Павел едины.

Павел о законе. Смена представлений

Остатки прежнего страха, порожденного виной и ранней ролью фарисея, повлекли за собой то, что Павел приблизился к закону ближе, чем Иисус. И смена представлений и понятий с новой религиозной оценкой закона должны были стать намного более подробными. Его теории и теологические выкладки строились на рациональных основаниях, для Иисуса чуждых. Возможно, этот отказ Христа был одной из причин возврата Его учеников к закону, даже если не обратить внимания на Его слова, обращенные к богатому юноше: «Если же хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди!» (Мф. 19:17).

Из учения Павла о законе мы можем выделить элементы, особенно важные для преодоления страха. Достижение апостола – освобождение верных от закона. Они «умерли для закона телом Христовым» (Рим. 7:4). Для них Христос – конец закона (Рим. 10:4), они свободны от его оков[338]. Нет недостатка в уничижительных высказываниях: закон есть сила греха (1 Кор. 15:56) и, будучи таковым, принес людям жало смерти. Грех существовал уже до Моисея и до закона, но не вменялся людям, пока не явился закон (Рим. 5:13). Закон был воспитателем, пока не пришел Христос (Гал. 3:24), и закон не был любящим «учителем», он был суровым наставником и держал учеников в покорности и узах[339]. Именно через него люди узнают грех[340]. Подчиняться ему означает находиться под его стражею (Гал. 3:21; Рим. 6:14). И потому благословенны верующие, ибо Христос искупил их от клятвы закона! (Гал. 3:13). Закон пришел после, чтобы умножилось преступление (Рим. 5:20), к счастью, до срока (Гал. 4:2), преподанного через ангелов (Гал. 3:19), и мы знаем, что ангелы, которые поддерживают общение с людьми – в лучшем случае посредники, предвещающие несчастье.

Тот, кто хочет установить закон, берет на себя большую ответственность (Гал. 1:7; Гал. 2:11), а тот, кто ищет в нем оправдание, отпадает от Христа (Гал. 5:4).

Порой Павел защищает закон; кажется, это увеличивает опасность возникновения страха. «Мы уничтожаем закон верою? Никак!» (Рим. 3:31). «Кто исполняет его, тот жив будет!» (Рим. 2:13). Закон свят (Рим. 7:12), духовен (Рим. 7:14), и только потому, что человек плотян и продан греху, он не может этого заметить.

Попытки примирить эти расхождения не входят в наши задачи. Думаю, прежде всего нужно принять во внимание, что святой Павел испытал двойственный опыт. В дохристианский период он испытывал как избавление от страха, так и его усиление; но став единым с Христом, он обрел уверенность в спасении. Для нас важнее всего то, что вера во Христа поистине осуществляет то, чего не может достичь закон, если принять во внимание человеческую плотскую природу. Она оправдывает человека перед Богом и освобождает его от страха, рожденного чувством вины.

Иногда апостол толкует Священное Писание грубо, словно раввин. Это результат традиции, рожденной коллективным компульсивным неврозом. Его вред устраняется толкованием, которое, скорее всего, является внесением идей Павла[341]. Своим великим свидетельством: «Буква убивает, а дух животворит» (2 Кор. 3:6) он в самой сути освободил христианство от компульсивно-невротической ортодоксальности, основанной на Священном Писании.

Община и Церковь как Тело Христово

Христианство – религия любви и, следовательно, преодоления страха. Оно подразумевает некую форму единства; а единство требует организации. Изначальная форма христианства – собрание верных, которое для святого Павла начинается с иерусалимской общины из нескольких семей; а в конце концов – и для мировой истории это снова деяние величайшего значения[342], – объемлет весь христианский мир. Павел – истинный «отец Церкви», ибо создал идею Церкви, охватывающей всех христиан и каждую общину, и характеризовал ее как Тело Христово, как единое целое во множестве своих членов. Церковь – не просто собирательное название для всех, кто в одиночку или в группе почитал Христа; она обозначала единое целое, и ее единство происходило из множества членов, не по закону, но по благодати (1 Кор. 12:12), через Духа Святого[343]. Это единение «проявляется как коллективная личность, охватывающая всех верующих как членов одного тела» (Гольцман, там же). Так же следует понимать и 1 Кор. 12:12: «Как тело одно, но имеет многие члены, и все члены одного тела, хотя их и много – так и Христос». Так Христос, имеющий небесное Тело, получает земное. Каждый христианин становится не более чем частью единого тела, завершение которого – Христос (Рим. 12:4). Мы сейчас не можем касаться того, совпадает ли «бытие во Христе», о котором пишет Альберт Швейцер[344], с принадлежностью к мистическому Телу Христову, обретаемой в таинстве Крещения. Поразительное сравнение использует Павел, когда пишет в Рим христианам, знающим закон (Рим. 7:1): как жена со смертью супруга освобождается от закона замужества, так и они, христиане из иудеев, умерли для закона Телом Христовым и больше не живут «по плоти»; поэтому страсти, обнаруживаемые законом, больше не действуют в их членах (Рим. 7:5). «Те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями» (Гал. 5:24). Швейцер, конечно, совершенно справедливо утверждает, что Павел говорит о Теле Христовом не только символически или этически, но и как о естественном теле[345]. Постепенно идея Церкви принимает качество инстанции[346].

Что означает это новое восприятие? Сначала исполненная любви вера во Христа и тесная связь с собратьями-единомышленниками, также членами Тела Христова, действуют как мощнейший избавитель от страха. Когда в это единство добавляется освобождение от греха (Рим. 6:2; Рим 6:6) и хождение в обновленной жизни со Христом (Рим. 6:4), вряд ли можно переоценить обретенное благо. Церковь возвышается до инстанции, дарующей спасение; вне ее никто не может следовать за Христом и достичь блаженства. Но на этом этапе возникает новая, более серьезная опасность, и она проявляется в том гневе, с которым апостол Павел набрасывается на иные взгляды современников (2 Кор. 11:13; Гал. 2:4; Гал. 5:12). На горизонте сходились тучи, и буря уже готовилась разразиться. Подозреваем, что серьезные проблемы, в число которых, возможно, вошли новые причины страха и ужаса, ожидали тех, кого личные подсознательные религиозные нужды заставляли держаться собственных взглядов и убеждений, отличавшихся от мнения масс в вопросах веры. Вернле подводит итог резкими словами: «Павел – создатель идеи христианской Церкви; и в том числе – идеи и ее фанатичной ограниченности, когда все, кто вне Церкви, считаются грешным сбродом, подлежащим гибели; идея эта обрекала таких людей на смерть и поставила спасение в зависимость от верования в саму Церковь. Так тот же самый человек, благодаря которому об Иисусе узнал свободный мир, в то же время втиснул Иисуса в прокрустово ложе, несовместимое со свободой и важностью Его поучений и притч»[347].

Крещение и Евхаристия

Писатели минувших лет называют Павла создателем идеи таинства[348]. До этого, как установлено, крещение и причастие расценивались только как символическое выражение общности, а крещение также считали условием спасения. Иные говорят, что Павел превратил оба таинства в магические действия, но это опровергают Файне[349] и другие. Все зависит от того, что вкладывать в понятие магии. Если понимать под ней символические или подражательные действия, которые с помощью высших сил должны привести к должному исходу, тогда придется назвать таинства Павла магическими.

Крещение в трактовке Павла обладает двумя характерными чертами, которые отличают его от прежней версии: 1. Оно неразрывно связано с мыслью о смерти, а косвенно – и с воскресением Иисуса. 2. Это символическое деяние, оказывающее сверхъестественный эффект.

Омовение прозелитов с погружением в воду в ритуалах иудеев и крещение в практике Иоанна Предтечи не содержат символики смерти. Преобладает мысль об очищении, как у пророков, выражавших внутреннее очищение с помощью внешнего, например Ис. 1:16: «Омойтесь, очиститесь!» (см. также Иер. 2:22; Иез. 36:25). Швейцер справедливо утверждает, что погружение символизирует смывание грехов. Мне неизвестно, из каких слов Павла он заключает, что крещение гарантирует действительность искупления[350]. Протохристианская община крестила во имя, а не в смерть Иисуса[351]. Мотив вовлеченности и мистического единения с умершим и воскресшим Спасителем полностью отсутствует в христианской религии до святого Павла. Однако он обнаруживается в культах Атиса и Митры, практикуемых в Малой Азии, где ритуал инициации, тавроболий – крещение кровью священного быка, – был призван освободить людей от смерти и внутренней нечистоты, и крови жертвенного животного, закланного взамен умершего бога, приписывали сакральный смысл. Поэтому посвященные пытались испить крови, льющейся на них. Это описание мы встретим у Пруденция[352].

Другой момент касается сверхъестественного действия крещения. Оно состоит в очищении от грехов, как в 1 Кор. 6:11: «Но омылись, но освятились, но оправдались именем Господа нашего Иисуса Христа и духом Бога нашего» (ср.: Еф. 5:26). Другое последствие крещения – тот факт, что люди умирают для греха (Рим. 6:2): «Мы умерли для греха: как же нам жить в нем? Неужели не знаете, что все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились? Итак, мы погреблись с Ним крещением в смерть, дабы, как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновленной жизни. Ибо если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то должны быть соединены и подобием воскресения, зная то, что ветхий наш человек распят с Ним, чтобы упразднено было тело греховное, дабы нам не быть уже рабами греху; ибо умерший освободился от греха. Если же мы умерли со Христом, то веруем, что и жить будем с Ним, зная, что Христос, воскреснув из мертвых, уже не умирает». Эти слова едва ли можно понять иначе, как non posse pecarre, «неспособность грешить», в противоположность non posse non pecarre, «неспособности не грешить», владевшей людьми ранее, во время господства плоти. Но сам Павел хорошо знает, что и крещеный грешит, что выдает наставление: «Так и вы почитайте себя мертвыми для греха, живыми же для Бога во Христе Иисусе, Господе нашем. Итак, да не царствует грех в смертном вашем теле, чтобы вам повиноваться ему в похотях его; и не предавайте членов ваших греху в орудия неправды, но представьте себя Богу, как оживших из мертвых» (Рим. 6:11–13). Здесь Павел, как и во многих других случаях, виновен в явном противоречии. Оно рождается из разных позиций, которых он придерживался в разное время; из его собственных переживаний и жажды обобщения, приложенной к ним, он познал смерть плотской природы и «закона в членах»; наблюдения за реальной жизнью христиан доказали ему грешность крещеных. Здесь, как и много где еще, его теория не смогла примирить желания апостола и реальность.

Рассмотрим еще один отрывок, Гал. 3:26: «Ибо все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса», и Гал. 3:27: «Все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись». Вера, как мы знаем, влечет оправдание и освобождение от греха; другими словами, то, что Павел называл плодом крещения. Однако крещение, по мнению Павла, с необходимостью вытекает из веры. Тот, кто не крестится и не входит в Тело Христово, неправильно верует. «Облечение во Христа», вероятно, не относится к мистическому единству со Христом, как толкует Буссе[353], – ибо такой союз был не «облечением», а вхождением в Его душу. Оно обозначает облечение в мистическое Тело Церкви, к которому сравнение подходит. Согласно этой теории крещения, те действия, которые обычно приписываются вере, – оправдание, уничтожение плотской природы, новый образ жизни, – в конце концов становятся связанными с актом крещения; и этому действу, согласно нашему определению, предстоит обрести магический смысл. Нравится нам это или нет, факт есть факт. Но следует помнить: истинно лишь то крещение, что исходит из веры. При этом мы не рассматриваем крещение детей. Это подтверждают и строки: «Ибо все мы одним Духом крестились в одно тело, иудеи и эллины, рабы и свободные, и все напоены одним Духом» (1 Кор. 12:13). Крещение – необходимое следствие веры, и именно это наделяет веру общностью. Для учения святого Павла этот итог был незаменим.

Подобное развитие мистицизма выходит за рамки эллинистических мистериальных религий. Оно дополняет связь с умершим и воскресшим Спасителем в Его смерти и воскресении слиянием с организацией, которая считается Его мистическим телом. Такое развитие имеет решающее значение для преодоления страха. Почему? В бытность свою врагом Христа Павел был одним из многих; не будь это так, он бы не стал столь фанатичным гонителем христиан даже несмотря на то, что отверг Иисуса, – ибо Иисус, да еще и ссылаясь на Бога, нападал на закон Моисея, единственное средство, позволяющее Павлу умиротворить свой страх. Благодаря крещению Павел обрел единство жизни и любви с теми, кто разделял его веру, и утешился еще сильнее, ибо вера Иисуса тоже поощряла Его к единению с братьями. Особое внимание, которое Павел придавал таинству Крещения и его сверхъестественному действию, можно понять, только принимая во внимание его страх и успокоение страха и только обратившись к психологии масс. Когда крестили его самого, сразу после явления у Дамаска (Деян. 9:18), это, должно быть, невероятно впечатлило апостола: его приняли те, кого он еще недавно столь жестоко преследовал! Скорее всего, это весьма ослабило его страх, хотя, конечно, связь с Христом, исполненная любви, была намного важнее.

Так символ единства развился в таинство, обладающее магическим действием, и Павел ни в коей мере не запрещал проводить его во искупление ради блага умерших (1 Кор. 15:29). Причина того, что этот ритуал ослаблял страх и удовлетворял религиозные запросы, кроется в другом. Святой Павел обещает всем крещеным не только прощение грехов, но и очищение от грехов и злых вожделений. Так ответственность переносится с самих верующих на инстанцию, которая совершает крещение, и на общину. Обращенные «давали себя крестить», и это, как свидетельствуют Деяния, вероятно, преувеличив, совершалось над тысячами и без предшествующей тщательной проверки. Очевидно, что сакраментальное обещание спасения так обреталось гораздо легче, нежели если бы оно зависело от истинности личной веры. Конечно, так открывались двери для злоупотреблений: Константин продолжал вести грешную жизнь, надеясь креститься перед смертью. Сам Павел предостерегал от такого легкомыслия, ссылаясь на времена Моисея. Он говорит и о крещении Моисея в дни перехода через Красное море: «Все крестились в Моисея в облаке и в море; и все ели одну и ту же духовную пищу; и все пили одно и то же духовное питие: ибо пили из духовного последующего камня; камень же был Христос. Но не о многих из них благоволил Бог, ибо они поражены были в пустыне» (1 Кор. 10:1–5). Возможно, что крещение во имя Христа тоже рисковало превратиться из благословения в проклятие.

Так таинство Крещения утратило большую часть своей власти ослаблять страх. При сильной расположенности к страху мысль, достоин ли ты крещения, могла вызвать сомнения еще до таинства, а особенно после него. Но нужно подчеркнуть, что те в общине, кто отвечал за крещение, могли смягчать такие опасения, если те были невелики; и возможно, Павел не чувствовал себя призванным крестить (1 Кор. 1:14), за редкими исключениями, ибо ему было гораздо тяжелее подтвердить наличие у того, кто готовился пройти таинство Крещения, глубокой внутренней веры, чем для членов общины с их менее строгими требованиями. Я не могу этого доказать и оставляю вопрос открытым: в конце концов, проблема эта в наши дни так и не решена. Общины должны были состоять только из тех, кто веровал искренне, но откуда бы они взялись, если бы принимать дозволили только тех, чью веру подтверждал совершенный знаток человеческих душ?

Если бы крещение могло дать полное и долгое освобождение от страха, то Павел счел бы излишним и его стереотипное продолжение – литургическое общение. Евхаристия не может дать ничего, что не даровано заранее верой; и именно на эти дары крещение просто налагает мистическую печать общности.

Как во всей истории спасения, так и во взглядах Павла на евхаристическое общение, в котором это спасение отображается, прослеживаются два пути развития. Один исходит из поздней иудейской традиции и ведет к эсхатологии; другой наряду с глубокими различиями, исторически неоспоримыми и психологически понятными, обнаруживает поразительную схожесть с эллинистическими мистериальными культами, сублимирует и переводит в христианские термины сакральные трапезы – обычную практику примитивных общин, – и преображает их в торжество единения. Это неоспоримый факт, основанный не на неприкрытом плагиате, а на религиозных запросах и переживаниях, которые по большей части ясны и понятны с психологической точки зрения; а потому не стоит опасаться, что это может привести к деградации учения о Евхаристии, основанной на писаниях святого Павла. Пусть мы и знаем, что обычай праздновать Рождество в определенный день отчасти основан на обычаях германцев и римлян и на астрономических данных, но неужели для нас меньше значит само рождение Спасителя, неужели оно слабее приближает к нам Христа, неужели мы не радуемся возрождению вечной любви, символом которого является этот праздник?

То, что иудаистский путь спасения, продолженный и спроецированный на христианство, не мог удовлетворить яркий ум Павла, отчасти связано с чувством благоговейного трепета, которое иудаизм всегда культивировал у благочестивых. Еще больше это связано с любящим стремлением ко Христу, которое приводило к интроекции Христа, причем не интроецирующий человек, а сам интроецируемый Христос должен был переживаться как исток мистического единения в Евхаристии.

В конце концов, важно то, что при этом рукой художника водили истинно христианские главные идеи.

Для Павла трапеза Господня прежде всего является воспоминанием; как и для первохристианской общины (1 Кор. 11:25). В преломляемом хлебе и в вине она изображает разрушенное смертью тело и пролитую на кресте кровь Иисуса Христа, как следует из слов Иисуса (Мк. 14:22–24, параллели). В то же время смерть Иисуса представляется жертвой во имя Нового Завета с Богом, в соответствии с Исх. 24:3–8, где говорится о том, как на Синае был заключен первый завет Яхве с Израилем. Евхаристия – мессианский завет, призванный при скором пришествии Христа исполнить пророчества Ветхого Завета и высшие надежды христиан. Шмидт обращает внимание на то, что слова «в Мое воспоминание» (1 Кор. 11:25) почти полностью совпадают с формулировками, применяемыми в общинных культах Древнего мира. В некоторых эллинистических общинах единение отмечали точно поминки, причем одни при этом оставались голодны, а другие даже упивались (1 Кор. 11:21)[354]. Павел хотел, чтобы суть праздника составили слова о крестном распятии. Поэтому он и рассказывает, как сам Господь совершил вечерю в ночь, когда был предан (1 Кор. 11:23). Особенно выразителен стих: «Ибо всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет» (1 Кор. 11:26).

Празднество было чисто внешним и имело характер исторического воспоминания, связанного с мыслью о пространственно-временной удаленности – той, которая год от года воспринималась все более болезненно, ибо близкого Второго Пришествия так и не случилось. К этому изначальному торжеству теперь присоединился еще мистический элемент, который здесь, как и во всем религиозном опыте апостола, проложил мост через пропасть между земной бедностью и небесным величием и, направляемый любящим стремлением, использовал Евхаристию для интроекции самого Христа как сущности. Праздник воспоминания мессианской трапезы становится причастием (1 Кор. 10:16: «Чаша благословения, которую благословляем, не есть ли приобщение Крови Христовой? Хлеб, который преломляем, не есть ли приобщение Тела Христова?»). Христос принимается устами, как во многих формах теофагии или иерофагии, где сакральная трапеза символизирует поедание Бога или святой сущности. При этом в более развитых религиях, таких как культы Атиса и Митры, наряду с хлебом и вином также употреблялись мясо, кровь, молоко и вода[355]. На нашу оценку не должен влиять тот исторический факт, что физическое поедание божества очень часто встречается у первобытных народов, особенно на погребальных обрядах, а также при поедании испеченных из теста изображений Бога[356], и наконец, – чтобы назвать особенно важные психологически для Павла соответствия, – в сакральных трапезах мистерий Атиса и Митры[357]. Сейчас мы не можем заняться изучением вопроса о том, вследствие чего поглощение божества вызывает обилие чувств у одних, в то время как других совершенно не трогает, даже вызывая у последних отвращение к тому, что можно есть и пить божество, будь это Христос или какой-то другой объект культа[358].

Если кого-то раздражает то, что психология ставит христианское таинство Причащения наравне с языческими культовыми трапезами, нужно напомнить о том, что Павел сам проводит подобную параллель, называя последние трапезы «общением с бесами» (1 Кор. 10:20).

Воплощение Христа во время Евхаристии, действо, основанное на любви, неимоверно много дало Павлу в преодолении страха. Обретенное единство распространилось и на братьев по вере, входивших в мистическое Тело Христово, ибо «один хлеб, и мы многие одно тело; ибо все причащаемся от одного хлеба» (1 Кор. 10:17). Это не братская любовь, которой учил Иисус (Мф. 23:8), – это любовь, передаваемая Христом как посредником. Но она заключает в себе сильнейшие возможности для ослабления страха, а само причащение, словно солнце, озаряет тесную связь с братьями по вере, из которой устранены все прочие. Торжество усиливается и тем, что на Евхаристии вещественно присутствует Христос; отсюда рождается священное чувство, и евхаристическое общение превращается в агапу (ἀγάπη), вечерю братской любви.

Чтобы не обесценить таинство, не превратить его в «целебную пилюлю» для спасения и тем не подвергнуть верующих опасности, Павел предупреждает: «Посему, кто будет есть хлеб сей или пить чашу Господню недостойно, виновен будет против Тела и Крови Господней. Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей. Ибо, кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем. Оттого многие из вас немощны и больны и немало умирает. Ибо если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы» (1 Кор. 11:27–33). Тот, кто склонен к страху, может спросить себя, как и сегодня делают многие: «А достоин ли я причаститься? Или отказаться и избежать опасностей, которыми грозит апостол? Говорят, тех, кто причастится недостойно, ждут болезни и смерть! Другие, может, и утешатся тем, что несложно отличить хлеб причастия от обычной еды. Но как же испытание себя, о котором говорит святой Павел? Сколь сурово себя испытывать? Какую кару назначать?» Павел в учении о Евхаристии распахивает дверь для страха и дотошности, и когда невроз проникает на благодатную почву, когда начинаются придирки к формулировкам и деталям обряда, когда снова, как прежде, привносятся дикие страсти, становится ясно, отчего мирный и тихий праздник вызывает такое обилие ненависти, убийств и разорительных войн между теми, чьим единственным желанием было сражаться за правильное и достойное совершение таинства Евхаристии. Так и здесь, как часто происходило в истории христианской религии, успокоение одного страха привело к созданию нового.

Молитва, говорение языками, экстаз

В то время как у Иисуса молитва была вольным излиянием Его сокровенных чувств и стремлений, у Павла она, если говорить языком психологии, обезличена – часто, но не всегда. Он молится не сам. Молится дух в нем. «А как вы – сыны, то Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопиющего: “Авва, Отче!”» (Гал. 4:6). В другом месте он взывает принятым Духом: «Авва, Отче!» (Рим. 8:15). В своей молитве он не чувствует уверенности: «Ибо мы не знаем, о чем молиться, как должно, но Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными. Испытующий же сердца знает, какая мысль у Духа» (Рим. 8:26). Этот непонятный и обезличенный способ молитвы связан с говорением на языках, которое переживал апостол. Павлу знакома и молитва умом (1 Кор. 14:15). Лучше всего он пишет о своей троекратной молитве об освобождении от ангела сатаны и от эпилептических страданий (2 Кор. 12:8), и поразительный ответ призван смирить его в высшей мере: «Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи» (2 Кор. 12:9). Часто в его молитвах звучит и глубокая радостная благодарность.

Бесспорно, такая молитва в значительной мере избавляет от страха. И все же иррациональные и механистические суррогаты не могут обрести возвышающую и освобождающую силу сердечной молитвы – такой, как у Иисуса.

О глоссолалии я говорю в монографии: «Психологическая расшифровка религиозной глоссолалии и автоматической криптографии»[359]. Да, Павел говорит о назидании, почерпнутом из этого состояния, настигавшего его довольно часто (1 Кор. 14:18), но нельзя признать, что она способна в сильной степени и надолго устранять страх. И ясно, почему эти абсурдные бормотания, несмотря на одобрение апостола, вскоре исчезли.

Религиозный экстаз, сколь бы велика ни была в определенных обстоятельствах его религиозная и этическая ценность – это, как и говорение языками, невротический симптом. Он оказал на Павла сильнейший эффект (см.: 2 Кор. 12:1). Экстаз, пережитый четырнадцать лет тому назад, апостол считает проявлением милости Господа (2 Кор. 12:1), он чувствует, что вознесен в рай, и это свидетельствует о высшем блаженстве. Но услышанные им «неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать» (2 Кор. 12:4), не несут в себе никакого внятного содержания; они явлены только в форме чувств. Такие переживания стоит расценивать как вторжения бессознательного, и в преодолении страха они ничего особенного Павлу не дали.

Этика

В моральном отношении Павел – искренний и чуткий ученик Христа, пусть его представления о вере часто весьма отличаются от евангельских. Любовь для него – солнце, лучи которого должны пронизывать небо и землю, человеческую душу и жизнь людей. Спасение исходит из любви Божией, как и милость Иисуса Христа. Поэтому и люди, дети Божии, только в любви достигают совершенства. Любовь больше веры и надежды (1 Кор. 13:13), а мы знаем, сколь огромное значение им придавал апостол. Любовь есть исполнение закона (Рим. 13:10). «Ибо во Христе Иисусе не имеет силы ни обрезание, ни необрезание, но вера, действующая любовью» (Гал. 5:6). Вайнель, тщательно изучивший слова Павла, восходящие к Иисусу, считает, что последнее высказывание противоречит учению апостола, но, тем не менее, Павел заимствует его как сокровенную суть учения Иисуса[360]. Риторика всей 13-й главы в Первом послании к Коринфянам показывает: апостол охвачен любовью, которая, как говорил Иисус, есть главная и всеобъемлющая заповедь.

Однако нравственность Павла не всегда остается на высоте Евангелия[361], и тень страха, изгнанная светом Иисуса, возвращается. В браке апостол видит лишь способ избежать блуда и распутства (1 Кор. 7:2, 1 Кор. 7:9). Он считает особой милостью то, что свободен от этой опасности и ему не нужно жениться (1 Кор. 7:7), ибо лучше остаться холостым, и не только из-за эсхатологических бедствий (1 Кор. 7:32), а по религиозным мотивам. «Незамужняя заботится о Господнем… а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу» (1 Кор. 7:34). Столь суровая картина не имеет ничего общего с реальностью и с точки зрения социальной этики очень опасна. Только личное отвержение брака могло навеять апостолу столь жестокую и даже чудовищную мысль. Не будем касаться того, в какой степени она связана с истерией Павла и его «жалом в плоть» (2 Кор. 12:7), и того, как на нее повлияли сексуальная распущенность его времени и порожденный ею противовес – аскетика. Как бы там ни было, Павел отводит место для половой жизни в браке как противоядие разврату (1 Кор. 7:3), но и тут не может избежать противоречий в морали. «Жена же не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена» (1 Кор. 7:4), – такая сексуальная покорность, даже если ее компенсировать властью над супругом, не соответствует высшим нравственным ценностям и по этическим стандартам наших дней жестока. Она указывает на очень низкую оценку брака, и тот легко может предстать в крайне неприятном свете. Сколь более чутко и мудро отзывался о браке Иисус!

Ни один специалист не будет отрицать, что за обесцениванием брака и похвалой целибату таился глубокий страх апостола. Даже в наши дни заметно: приверженцы Павла, которым трудно любить, часто не могут справиться с проблемой и рискуют пойти по наклонной к неврозу страха, если не обретут адекватную компенсацию в форме мощных сублимаций (1 Кор. 14:34 – интерполяция).

Презрение к браку связано с почти что женоненавистничеством, которое апостол проявляет в Первом послании к Коринфянам, однако это не относится к жизни общины (Прискилла – Рим. 16:3; Фива – Рим. 16:1; Мариам – Рим. 16:6). Как правило, женщины, с его точки зрения, не способны на возвышенные мысли и желают лишь угодить мужу (1 Кор. 7:34), быть славой мужа (1 Кор. 11:7), и еще они должны молчать в церкви (1 Кор. 14:34). Тем не менее в некоторых женщинах Павел прославил благочестие, благородство и готовность помочь. В этом его послания никак не способствовали успокоению стра ха.

Нам незачем более подробно рассматривать суждения апостола о собственности, государстве и гражданском обществе. Само его отношение – эсхатологический уклон и стремление разрешиться от плоти, – не позволило ему создать действенную социальную этику[362]. Беглого раба Павел просто посылает обратно к господину, советуя хозяину принять беглеца как христианина, с братской любовью (Флм. 1:12; Флм. 1:16). Кажется, проблема рабства его не интересует. Причина – отрицание им мира сего, и это не очень хорошо сочеталось с тем, что мир проникнут духом Иисуса[363].

И все же святой Павел одарил мир достойными восхищения и всегда действенными моральными истинами. Его гимн любви (1 Кор., гл. 13), его нравственные увещевания (Рим. 12:9; 1 Фес. 4:9; 1 Фес. 5:6; 1 Фес. 5:12) и другие предписания несут в себе глубокие прозрения, они едины с учением Иисуса, они дают бесценные идеи для душевной терапии, и мы склоняемся пред нравственной мудростью их автора. Может быть, Павел многое почерпнул от стоиков, но остается великое обилие его оригинальных мыслей, которые, в слиянии с учением Христа, возносятся до величайшей жизненной силы. Итак, мы должны счесть Павла одним из величайших новаторов христианской нравственности.

Выводы

Выше мы признали, что апостол Павел достиг невероятного успеха в преодолении страхов. Относится ли это и к миру его идей? Дальнейшее развитие, основанное на его учении, дает противоречивые ответы, и до заключительной части исследования оставим открытым вопрос о том, желательно ли вообще совершенно избавляться от страха. Мысль Павла не только окутана завесой тумана, но и полна противоречий. Он без колебаний представил веру как дар, данный людям милостью Божией и без каких-либо заслуг с их стороны; он считал крещение явной гарантией прощения грехов и единства с Христом. И все же он взывал к своей образцовой общине в Филиппах: «Не только в присутствии моем, но гораздо более ныне во время отсутствия моего, со страхом и трепетом совершайте свое спасение» (Флп. 2:12). Ярчайший контраст по сравнению с отношениями Отца и детей, спасающими верующих от страха (Рим. 8:15); и со словами: «Помилование зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего» (Рим. 9:16). В посланиях Павла есть и такие отрывки, которые могут звучать в устах самого ревностного борца за освобождение христианского духа, и такие, которыми оправдывают самые ретроградские попытки задушить христианскую свободу аскетикой и догмами. Послания Павла, на которые в истории догматики ссылались как на окончательный авторитет гораздо чаще, чем на Евангелия, были миниатюрной Библией, в которой каждый искал и действительно находил догмы для собственных потребностей, страхов и влечений, связанных с бессознательными душевными порывами. Важную роль в этом играли и внешние события, а также исторические конфликты (или же разрядки), и на этот факт стоит обратить внимание тем, кто изучает историю догматики в отрыве от более обширной истории времени и пытается вывести развитие христианской мысли из логического или религиозного содержания представлений, понятий и догм, не отмечая различия между благочестивыми переживаниями и их осмыслением.

Скажи мне, что ты узнал из посланий Павла, и я скажу тебе, чего ты боишься в религии; иными словами, насколько ты свободен как христианин.

Глава 13. Католичество

Проследить историю успокоения и разжигания страха в истории христианской религиозной мысли и Церкви – задача крайне притягательная и плодотворная. Но предоставим ее решение другим, ибо она превосходит и силы автора, и рамки исследования. В стремлении воздать должное нашему предмету и представить все причинно-следственные связи нам пришлось бы не только скрупулезно изучить историю догматики, но и психологически исследовать и личности великих религиозных деятелей, и интеллектуальные тенденции, и политическую и экономическую обстановку. А мы не сможем уделить непосредственного внимания даже поздним книгам Нового Завета. Столь же кратко, не имея иной возможности, рассмотрим и католичество.

Католичество и страх. Возникновение и успокоение страха

Предварительная заметка. Возрастание проявлений страха

Кто бы ни изучал следы страха в католическом благочестии, всех поражает их изобилие и разнообразие, особенно когда знания современной психологии страха и понимание того, как страх воздействует на личность и массы, открывают им новое, более глубокое видение. Католическая религия, как публичная, так и частная, настолько пронизана и страхом, и идеями, пронизанными страхом, и символическими действиями, возникшими из страха и призванными его успокоить. Эти явления столь повсеместны, что сначала возникает мысль, будто у католика нет других проблем, кроме страха. В том, что страх является главным мотивом, ошибиться невозможно; это справедливо не только для незначительных вопросов, но и для сокровенной сути католического благочестия и религиозных практик. Это видно в самых мелких деталях устройства и организации, в вершинных мгновениях церковного ритуала и в личных проявлениях католических убеждений. Но берегитесь преувеличений! Да, страх и его преодоление в католичестве, по сравнению с ранним христианством и протестантизмом, усилены в невероятной степени и способствуют образованию компульсивных форм коллективно-невротического характера. Но было бы неверно пытаться воспринимать войну со страхом как единственную нить к невероятным духовным богатствам католичества. В конце концов, страх является одной из движущих сил в каждом нашем жизненном проявлении. Но все же в жизни нет такой сферы, за исключением патологических, где страх господствовал бы столь радикально и, для знающих, столь явно, как католичество. У постороннего создается впечатление, что вся жизнь католиков – постоянная борьба со страхом, вошедшим в самый широкий спектр представлений, одобренных Церковью, и поражаемым всеми мыслимыми средства мышления и символических действий. Еще остается чувство того, что это происходит не только в примитивной, низкой, народной религии, столь настоятельно поощряемой Церковью, но и в самом сердце ритуальных практик. И меры, принимаемые для защиты от страха и составившие огромную часть религиозного благочестия, чаще всего носят чрезвычайно стереотипный характер, так что само собой возникает впечатление коллективного невроза навязчивых состояний.

Благочестие

Католическая набожность формируется под сильнейшим влиянием пронизанных страхом идей, которыми католика фаршируют с детства. Учение, культ, обычаи, в той мере, в какой зависят от набожности, наполнены страхом и призваны его одолеть. Это не исключает возможности получить блага, способные стать достойной заменой пережитому страху. Решение вопроса, так это или нет, не входит в наши задачи.

Ребенка-католика как можно раньше знакомят со смертью, показывая ему в церквях кости и картины. Сама же смерть – предстающая на угрожающем фоне чистилища, которое рисуют в самых грубых чувственных тонах, и еще более отвратительного ада, – изображается столь ужасной, что ни один садист не сотворил бы подобного полотна. Страшный Суд – это жуткие врата, через которые должен пройти каждый.

Но и земная жизнь кишит пугающими силами. Дьявол и его посланцы, злые духи, повсюду творят свои бесчинства, и нужно все время от них защищаться. Отвратить беду призваны действия, предметы, обычаи. Им нет числа. Осенение себя крестным знамением, уже в IV веке прославляемое Кириллом Иерусалимским как средство отпугнуть демонов и описываемое Тертуллианом, родившимся в 160 году, как повсеместное явление[364]. Святая вода, которой и сегодня в католических странах окропляют жилища. И то и другое призвано изгнать злых духов. Это проходит не просто при толерантном попустительстве Церкви, как пишет Хайлер[365], но по ее прямому распоряжению и при участии священника. Мир примитивных религий с их магическими представлениями и обычаями возвращается – причем усилиями самой Церкви, с ее одобрения и частично ею перетолкованный. Можно вспомнить пасхальные свечи, повсеместную в Древнем мире алфавитную магию, экзорцизм, заговоры для изгнания бесов из «бесноватых» и для защиты от грозы; реликвии, в которых постоянно возвращается языческая вера в сверхъестественное; «частицы креста Христова» – нет, не из самого креста, но, по словам, они с ним соприкасались[366]; освященные церковные колокола; освященные облатки для борьбы с эпидемиями; святые картины и флаги, якобы способные сдержать даже поток лавы; гостии, которые только съешь, и исцелится любая болезнь…

Преодоление страха, очевидно, происходит не только в народной религии, столь заботливо вскормленной Церковью, но и на всех ступенях догматики и исполнения культа. Священника окружает ореол страха-табу[367], ведь у него есть власть своим словом превращать обычный хлеб в Святая святых, в Тело Христово, и с непогрешимой полнотой власти прощать людям грехи или лишать их прощения. Невероятный страх, трепет, болезненная дотошность – вот, по мнению Хайлера[368], признаки истинного католического благочестия. «Даже глубочайшее доверие к Богу должно стоять на фундаменте страха перед вечным божественным majestas» (Хайлер). Понятно, что высшее религиозное блаженство, которое испытывают благочестивые, можно истолковать только как освобождение от неизмеримого страха, что тянется сквозь беспредельно долгую вечность и господствует в ней. Я был аналитическим душепопечителем многих католиков и должен полностью согласиться с Хайлером: «Терзания совести в склонных к меланхолии душах перерастают в тяжелую болезнь, которая парализует все жизненные силы и радость жизни и иногда приводит к полному духовному краху, а иногда заканчивается тем, что человек отшвыривает любой закон как досадную помеху»[369]. Еще одно явление, ясно выдающее скрытое намерение одолеть страх, – это молитвенная практика, нацеленная на обретение благоволения Божия и заключенная в повторении формул, типичных для массового невроза навязчивых состояний. У очень многих католиков это завершается полным успехом.

Страх. Его вызов и устранение

В стремлении в полной мере представить проявления страха в католичестве нам пришлось бы рассмотреть всю его догматику, литургику и даже историю. Но придется ограничиться лишь некоторыми деталями учения и ритуалов.

Бог в первую очередь – вовсе не любящий Небесный Отец, который милостив, добр и дарит людям прощение и спасение без их заслуг. Католическая догма очень сильно усложняет любовь к Нему, хотя Его любовь и милость совершенно не оспариваются и порой даже официально выводятся на первый план. Страх перед муками в чистилище и вечным наказанием в аду превращает Бога в источник страха – tremendum. Вера в дьявола и его бесчисленных духов, которым Бог отчасти передал владычество над миром, ставит под угрозу доверие к Богу, готовое все принять из руки Божией. Любовь к Богу усложняется и тем, что Он больше не Отец Небесный, как в проповедях Иисуса. Он состоит из трех лиц, пусть даже образующих единую сущность, в которой Бог Отец представляет собой только часть. Эта доктрина в еще большей степени усиливает страх перед этой непостижимой сущностью, которую теперь именуют не подчеркивающим личность именем Отца, а абстрактным словом «Троица».

Как и в иудаизме, в Католической Церкви между человечеством и Всемогущим Владыкой распростерлась пропасть – и в нее врываются посредники между Богом и людьми. На удивление детально структурированная иерархия, начиная от Троицы, охватывает все части неба и земли и находит свое несвятое продолжение в царстве ада, часто представляемом в виде подземного мира, или преисподней. У ада, в свою очередь, тоже есть свое устроение: нечто подобное представлено в учении Заратустры. Главные звенья небесной иерархии таковы: Троица (Бог Отец – Христос – Святой Дух), Дева Мария, архангелы, обычные ангелы, ангелы-хранители, святые, святые покровители, папа римский, архиепископы, епископы (аббаты), священники, таинства.

Одни посредники принадлежат к потустороннему миру, который снисходит на землю к людям; другие – к Церкви земной и нашему бренному миру, однако ссылаются на свое божественное происхождение и надежное влияние на потусторонний мир.

Христос – не Спаситель грешников, который призывает к себе всех труждающихся и обременных, желая их упокоить. Он – Второе Лицо Троицы, Судья мира. Да, догма декларирует совершенство Его человеческой природы; но того, что Христос обладает дуальной природой – божественной и человеческой, – достаточно, чтобы устранить Его схожесть с людьми в той степени, в какой это необходимо для практического благочестия. Это не касается только необразованного народа, который просто считает распятого Христа Господом Богом. Однажды крестьянка, у которой я спросил дорогу, сказала мне: «Это вам дотудова, где Бог у дороги висит!» Интерес к Иисусу слабеет, усиливается другой – к сакраментальному Христу[370] (как у Фомы Аквинского) – догматическому, предсуществующему и дающему искупление. В сакральной трапезе Он, как во многих примитивных религиях, воспринимается как божество и поглощается. Хайлер верно говорит: «Из Иисуса, прекрасного человека, который говорит с нами у евангелистов-синоптиков, получился холодный бескровный призрак, понятийное привидение, в котором подчас едва ли можно обнаружить человеческие черты»[371]. Учение о двух несмешанных волях Христа, диотелетизм, заставляет при каждом поступке и каждой фразе Христа задаваться вопросом, делает ли Он это как Бог или как человек. Превратив Иисуса в сверхчеловеческую сущность, которая в силу своей трансцендентной и божественной природы обладает нечеловеческими качествами, католическая догма не позволяет верующим, которым приходится бороться с грехом только своими силами, видеть в Иисусе пример и черпать силы из того, что Он просто человек. Так католическая догматика неизбежно отчуждает Иисуса Христа от человеческого понимания и любви верующих. Он перестает быть единственным путем к Отцу и спасению, и новые посредники должны преодолеть пропасть между Богом и людьми. Мистицизм, возведенный апостолом Павлом вокруг Христа, и теория искупительной жертвы рушатся, и если сравнить с Евангелиями, то явно слабеет власть Христа избавлять нас от страха.

В центре дела спасения стоит искупительная жертва Христа, символически повторяемая на мессе и Евхаристии. По учению Церкви, Бог прощает не из чистой милости и не в дар. Его справедливость требует искупления; долг нужно выплатить сполна. Людей ждала бы вечная погибель, если бы безгрешный богочеловек Иисус Христос из сострадания добровольно не претерпел бы смерть вместо грешного человечества. Это и стало расплатой, которую безоговорочно требовала божественная справедливость.

Но что остается от милости Божией? Там, где в полной мере произведена расплата, нет смысла говорить о добровольном прощении. Бог, а точнее говоря, Бог Отец принимает смертные муки невинного Бога Сына как компенсацию за подобающие грешным людям вечные мучения. Но наказание ничуть не ослабевает, и милость состоит лишь в перенесении. При этом Бог превращается в ужасного судью, который – и это противоречит нашему нравственному чувству – дает до смерти замучить невинного, усиливая страх и обращаясь в ужасающее божество, numen tremendum, в гораздо большей степени, нежели Яхве. Так разрушается главный аспект идеи Бога, Его милости и любви.

С другой стороны, эти основополагающие силы переходят на Иисуса. Спаситель становится милостивым божеством, к которому люди взывают в страданиях и в страхе, вызванном терзаниями совести. Но еще Он – строгий судья в день Страшного Суда, и Он приговорит неблагочестивых к вечным мучениям в аду. Так Он тоже становится зловещей сущностью и начинает порождать страх. Хотя к Нему все еще обращена надежда на спасение, как Судия мира Он повергает в ужас. Так Его изобразил Микеланджело.

Мостом через пропасть становится Пресвятая Дева. Да, в Евангелиях, когда она хочет вмешаться в планы Иисуса, Он обращается с ней явно неласково, – и люди, несведущие в психологии, воспринимают это как резкость (Мк. 3:21, Мк. 3:31, Ин. 2:4: «Что мне и тебе, Жено?»). Но она становится высшей заступницей и, наделенная добротой и милосердием, призвана побудить своего божественного Сына быть столь же добрым и милостивым к людям, когда молвит слово за них перед Ним[372].

Мария, по недвусмысленному свидетельству Нового Завета, была матерью как минимум семерых[373] и только с помощью насильственной экзегезы превратилась в мать одного Иисуса. Ее материнство завоевывает сердца верующих и тем самым изгоняет страх. Приснодева и Богородица являет два высших женских идеала; третий образ, идеал жены, отсутствует: эротическая сфера – табу.

Пропасть, которую католичество установило между Богом и людьми со дней проповеди Иисуса, заполняет легион прославляемых небесных посредников – архангелов и ангелов. Не будем вдаваться в религиозно-исторические источники этой веры (идеи парсов-зороастрийцев). Там, где слабела вера в Троицу или ее первую ипостась как в объект любви и доверия, религиозный страх могли унять ангелы, а именно ангелы-хранители. Впрочем, огромный механизм, воздвигнутый Римской Церковью для преодоления страха, показывает, что успех в этих делах невелик.

Святые также наделены значительной долей благих деяний, которые изначально в христианстве приписывались самому Небесному Отцу. Они также уменьшают страх, вызванный у благочестивых душ отдалением Бога, о котором возглашает догма. Это относится и к земным делам: потерянные вещи помогает отыскать святой Антоний; святой Венделин защищает скот – как, впрочем, и волхвы Каспар, Мельхиор и Бальтазар, и потому их инициалы порой вырезают на стойлах. Спасение от смертельной опасности приписывается не Богу, как в раннем христианстве, о чем свидетельствуют бесчисленные пожертвованные по обету плиты в церквях и капеллах, а тому или другому святому и, в частности, святому покровителю. В итоге на деле устанавливается некий политеизм. Карл Адам уверяет: «Бог не будет нам помогать без соучастия святых, ибо Его сущность и воля являются передаваемой любовью»[374]. Эти слова – иллюстрация страшной удаленности, которая начала препятствовать отношениям людей и любящего Бога Отца. Кроме того, они показывают огромную пропасть между благочестием Иисуса и набожностью католичества. Бог, который проявляет милость только по просьбам других инстанций, а без них обращается со своими собственными детьми менее милостиво, имеет мало общего с Небесным Отцом из учения Иисуса, и тем, что до него могут дойти лишь мольбы святых, только усиливается страх перед Богом, которому неведомы отеческие чувства.

Но даже бесчисленное множество небесных посредников не в силах изгнать страх, и требуется помощь земных. Церковь обладает этой беспредельной властью в высшей степени благодаря тому, что обещает победу над страхом и отчасти действительно добивается ее через действия своих инстанций. Тем не менее этот успех напоминает тот, что достигается формированием невротических симптомов, – их, как мы показали в теоретической части, нужно толковать как попытки исцелиться от страха. Они могут завершиться успехом, но эта победа лишь частичная и длится недолго, поэтому усилия приходится бесконечно возобновлять с помощью стереотипных действий, ибо этот символический метод не в силах по-настоящему разрешить конфликт и устранить блокировку, породившую страх. Благодаря сверхъестественным силам, которые им приписываются, духовные посредники, без сомнения, могут способствовать облегчению страха, особенно когда верующие под влиянием идеализации направляют на них свою любовь и считают их источниками любви. Так, например, можно сказать о папе римском. После того как мистицизм, выстроенный вокруг Христа апостолом Павлом, был утерян и Христос отдалился, папа римский, как представитель Христа на земле, может привлекать к себе любовь и доверие, пока верующие расценивают его как доброго управителя средствами милости, чье право подтверждено Богом, и как «святого Отца», который дарует верным благословение и заботится об их временном и вечном благополучии. Да, при таких раскладах папа римский и весь его клир действительно могут унять страх.

Но нельзя не принимать во внимание то, что многие римские папы этот страх усилили. Немалое их число поощряло бредовые верования в ведьм, предав сотни тысяч невинных женщин и девушек на пытки и костры. Они породили ужасы инквизиции и способствовали тому, что именем Христа творились бесчеловечные зверства. Они стали причиной религиозных войн, и всех, кто мыслил иначе, они клеймили еретиками и убивали – и поодиночке, и массово. Они содействовали грубейшей вере в дьявола и пользовались дикими суевериями, взращивая в верующих страх. Во имя Иисуса Христа они одобряли преследование иноверцев и требовали гонений, и в свирепой ярости и гневе они превзошли даже дикарей, не пощадив даже тех, кто любил Иисуса Христа всем сердцем и с радостью бы умер за Него. Некоторые из них своей порочностью и кровожадным коварством убивали во многих любовь, исполненную веры, – ту любовь, которая является главным условием преодоления страха. Но избегнем ложных обобщений. В целом можно сказать, что благодаря папству у верующих католиков страх все-таки снизился. Речь не о тех, у кого он возрос по каким-то иным причинам, например – из-за переноса на папу римского негативных представлений о собственном отце.

Папство сильно увеличивает страх для всех, чья совесть в понимании отдельных вопросов веры вступает в конфликт с папой римским и Церковью. Даже Фома Аквинский говорит: «Еретики заслуживают не только отлучения от Церкви, но и устранения из мира через смертную казнь. И если земные власти без колебаний предают на смерть фальшивомонетчиков и прочих нарушителей закона, то и еретиков можно с полным правом не только отлучать от Церкви, но и на основании закона казнить»[375]. При этом Фома и на сегодняшний день – один из величайших учителей Католической Церкви. Нетрудно понять, имеет ли его обращение с «еретиками» хоть какое-то отношение к Евангелию любви. Ведь в то, что их, как заверяет иезуит Беллармин, нужно убивать из любви и жалости[376], мог поверить только яростный фанатик. Непредвзятый психолог видит в таких убийствах только прорыв первобытного садизма и атавистическую регрессию к докультурному мышлению.

Благодаря власти прощать грехи священник способен ослабить или полностью устранить страх, рожденный виной, если невроз страха все еще в легкой форме. Этому очень способствует почтение к священнику, связанное со сверхъестественной силой, которую тому дает Церковь. То, сколь высоко над обычными людьми возносят священника его сакральные силы, показывает известное пасторское послание архиепископа и кардинала Качталера Зальцбургского от 1905 года, в котором он обращается к членам общины: «Вы знаете, возлюбленные, что католический священник имеет власть отпускать грехи… Бог как бы в этот момент передает для этой цели Свое всемогущество Своему представителю на земле, священнику в полноте его пастырской власти… Где и на самом небе такая власть?.. Возвышенные духи на небе… могут только просить Господа Всемогущего, чтобы он разрешил наши грехи, но сами они их не могут разрешить. И более того! Сама Мария, Богородица, Царица Небесная этого не может… она может только молиться за нас, чтобы мы получили прощение грехов, сама их отпустить она не может… Давным-давно Мария принесла на землю божественного Сына. И смотрите, священник делает это не однажды, а сотни и тысячи раз, так часто он совершает мессу… Католический священник может даже… ставшего человеком Сына Божия приносить как бескровную жертву за живых и мертвых. Христос, единородный Сын Бога Отца, создавшего небо и землю, который держит всю вселенную, в этом покорен воле католического священника»[377]. Хотя для протестантов такое восхваление может быть непонятным, а психиатру, если тот не католик, оно покажется параноидальным, оно точно соответствует католической догме и может освободить верующих от страха, разумеется, только ценой слепого подчинения догме и соответствующего ей толкования Библии.

Другие таинства, особенно крещение, месса и «последнее помазание» перед смертью, тоже часто снимают бремя с совести и усиливают мотивы, изгоняющие страх. Конечно, если страх засел глубоко, отпущение грехов теряет силу его изгнать, даже если разум верующего негодует на оставшееся чувство вины, считая его еретическим. То же относится и к церковному прощению, причем и тогда, когда оно понимается как снятие церковного наказания, – как, собственно, и должно пониматься при верном толковании церковного учения, – и тогда, когда в нем, согласно грубым народным представлениям, видят отпущение грехов.

Уже наш краткий обзор подтверждает, что католичество стоит на страхе, особенно на страхе, рожденном чувством вины. Но это еще ничего не говорит нам ни о материалах, ни о плане строительства. В высказываниях о дьяволе, о его армии, о злых духах можно легко опознать представления, рожденные страхом. Известно, что на основе легенд о частых битвах святых с дьяволом великие учителя Церкви развили подробнейшую демонологию. Доктор теологии Леонард Фендт, восторженный апологет католичества, справедливо замечает: «Так демонология стала истинной противоположностью теологии – пространной систематизированной псевдорелигией страха (sic!)»[378]. Альберт Великий, Фома Аквинский и Бонавентура уверены в реальности соития с дьяволом. Святой Фома верит даже в то, что от черта можно забеременеть, и создает теорию о происхождении используемого при этом семени[379]. Хотя еще язычники-саксы карали ведьм смертью[380], именно католицизм превратил веру в ведьм в ортодоксальную доктрину и одобрял убийства ведьм до тех пор, пока те не превратились в психическую эпидемию, которая длилась веками, и продвигал их всеми средствами, пока просвещенное государство не положило конец этим ужасным деяниям. Если все папские буллы, как провозгласил Лев X[381], безгрешны, то вера в ведьм – неотъемлемое вероучительное наследие Католической Церкви, а пытки ведьм – ее вечный долг. Папа Иннокентий VIII в 1484 году, в своей булле Summis desiderantes affectibus («Всеми силами души»), подтверждает учение о том, что люди могут впасть в плотский грех с инкубами и суккубами и о том, что демоны лишают мужей и жен способности исполнять супружеский долг. Он поручил Генриху Инститору и Якову Шпренгеру составить одну из наиболее злых и убийственных книг в мировой литературе, садистский до последней строчки «Молот ведьм», и приказал епископу Страсбурга оказывать содействие инквизиторам и всемерно уничтожать ведьм и содействовать пыткам. Александр VI, Юлий II, Лев X, Адриан VI и Климент VII санкционировали преследования ведьм и во всей остальной Европе. Мысль, будто веру в дьявола и демонов можно отделить от католичества, – большая ошибка. В лучшем случае она отступает под сильным влиянием просвещенной цивилизации; и это справедливо даже для образованных католиков, которым, однако, приходится из послушания ей подчиняться. А вера в вечные адские мучения тех, кто «умер в тяжком грехе без покаяния и исповеди или, по меньшей мере, без желания покаяться и исповедоваться»[382], может легко вызвать страх, особенно когда возникает вопрос, искренне ли покаяние, достаточно ли оно глубоко и получится ли исповедоваться перед смертью.

Усиливает страх учение о первородном грехе, согласно которому каждый человек разделяет грех Адама и Евы. Согласно католическому учению, спасение недоступно тому, кто умер некрещеным, – такие люди несут бремя первородного греха и не имеют доли во спасении, дарованном смертью Иисуса[383]. Церковного учения о судьбе младенцев, умерших некрещеными, пока не существует. Некоторые мыслители верят, что души таких детей отправляются в ад, однако, например, Игнац Клуг не в силах приписать подобное деяние милосердному Богу; другие считают, что такие младенцы сразу достигают блаженного созерцания Бога, что Клуг находит слишком мягким и поэтому безосновательным; а третьи присуждают им в потустороннем мире чисто естественное блаженство, и это Клуг считает справедливым, ибо Спаситель во время своего земного пути проявлял добросердечие по отношению к детям. Противоположность этому – учение Августина о первородном грехе, согласно которому через грехопадение Адама человек стал неспособен к добру и потому обречен на смерть[384].

Усиливает страх и представление о смертном грехе, под которым понимается любое нарушение важных нравственных и культовых требований[385], то есть любой грех блуда; любой пропуск воскресного богослужения без уважительной причины; чтение книг, запрещенных Церковью. Такие деяния влекут за собой вечное проклятие, если божественная заповедь была нарушена осознанно и с четкой решимостью[386]. Но в таинстве исповеди можно получить отпущение даже смертного греха[387].

Возникновение страха. Психологический процесс

Рождение страха. Тревожные фантазии

Католичество порождает страх двумя путями: оно непрестанно пугает и детские души, и умы взрослых, а еще в высшей степени сковывает все внешние и внутренние проявления жизни; это относится и к влечениям, преимущественно сексуальным (целибат), и к возвышенной деятельности духа, – прежде всего к свободному мышлению и самоопределению. Католичество часто полностью устраняет эти стремления, делая человека частью толпы.

Мы уже говорили об ужасных образах смерти, которые обрушиваются на ребенка во всем, что тот видит и слышит. Часто испугать малыша до дрожи может всего лишь картинка со скелетом, и я часто видел, как напуганные дети даже не могли уснуть; и тем не менее в церквях их заставляют смотреть на черепа и кости, прикрытые лишь отчасти или выставленные на всеобщее обозрение. В «Ave Maria» постоянно напоминается о смертном часе. Частое «miserere nobis!» («Помилуй нас!») на литургии должно пробуждать мучительное чувство того, что человек жалок, и если не вымолит вмешательство Бога или небесных посредников, обречен на гибель. Бесчисленные картины, заполнившие церкви и капеллы, то кое-как, то с талантом, но всегда с большим садизмом живописуют дьявола, злых духов, адские мучения и чистилище – и должны вызывать крайнее беспокойство у молодых. В своей работе аналитика я очень часто встречал детей, предрасположенных к неврозам и уже испытавших, благодаря этим авторитетнейшим картинам, шок с губительными последствиями. Тяжелое потрясение, склонность к страху, проявленный испуг – вот что возникает при виде грубых картин с дьяволом, судом и адом даже тогда, когда предрасположенность к страху не столь сильна. Мои наблюдения за детьми католиков показывают: есть множество ревностных воспитателей, которых нельзя не обвинить в нанесении значительного вреда детским душам с помощью религиозных представлений, вызывающих ужас. Разумеется, умелые католические воспитатели не дадут причинам страха проникнуть так глубоко, чтобы впоследствии этот страх нельзя было унять. Основательные знания теории глубинной психологии в применении к образованию могут помочь в снижении этой серьезной опасности.

В свете теории страха эти представления – дьявол, чистилище, ад, – оказываются порождениями страха и возникают при осмыслении, когда безотчетный страх пытается стать слабее с помощью установления объекта. Эти фантазии – неудачные попытки исцелиться, возможно, приведшие к серьезным и даже пагубным последствиям. Их формы отчасти обусловлены разными предшествовавшими впечатлениями и представлениями. В любом случае, чтобы не быть поверхностными, вернемся от порождения ужаса к созданию предрасположенности к страху, лежащему в его основе.

Оковы страха. Блокировки

Психология страха учит тому, что реальные причины страха лежат в мощных блокировках любви и жизненных сил. И она обнаруживает, что огромный корпус запретов и отрицаний, формирующий часть католической веры, на деле создает для вытеснения столь благодатную почву, что если та и уступает в этом буддизму, то самую малость. Уже обычный католик стеснен далеко идущими требованиями аскезы. Протестанты не находят в Евангелиях никаких подобных указаний. Все чувственные деяния, и прежде всего эротические, окружаются резкими запретами, предупреждениями и угрозами. Ранние христиане такого и представить себе не могли. Иисус считал плотский союз мужчины и женщины божественным установлением и велением, данным свыше; католичество, напротив, относится к эротической сфере с подозрением, и половое влечение для него грешно само по себе. Половые органы – pudenda, непристойность, причина стыда. Апостол Павел ставил безбрачие выше брака, отчасти из-за истерии и уверенности в близости Второго Пришествия; эта оценка серьезно усилилась, когда ожидание неминуемого конца света исчерпало себя. Для некоторых из самых авторитетных учителей Церкви брак сам по себе отвратителен. Святой Иероним провозглашает: «Святой Петр смыл грязь брака (!) кровью мученичества»[388]. Не только монахи и монахини идеал католика, но и священники еще до Григория VII должны были подчиниться церковному требованию целибата. Священников, не желавших расставаться с супругами, убивали в алтарях, на ступенях которых насиловали их жен[389]. При этом во времена Реформации к священникам, не соблюдавшим целибат, проявляли значительную терпимость. Епископы обязали священников платить налог на внебрачных детей; доход был значителен. Тридентский собор наложил анафему на всех, кто отрицал, что девственность и целибат лучше брака[390]. Даже таинство Брака не смогло улучшить положение.

Страх грозит детям католиков еще сильней: с одной стороны, их внимание насильно привлекают к сексу, а с другой стороны, на всю сферу влечений, получающих столь пристальное внимание, налагаются тяжелейшие угрозы. В Ave Maria поется о «плоде чрева Девы» и о Непорочном зачатии. Так вызывается интерес к сексу – правда, сомнительным педагогическим методом. Вопросы на исповеди – обычная практика; они не только оказывают ненужное давление на любопытство и вожделение, но также создают знания и представления, которые потом приходится блокировать с помощью предупреждений и угроз. Таким образом, это часто приводит к сексуальным навязчивым идеям, которые под влиянием средств устрашения получают больше энергии и усиливают страх. Я говорил со многими католиками, которые, когда импульс наконец прорывался, как и должно было произойти, впадали в пронизанное страхом отчаяние. Но мне встречались и католические духовники, которые, осознавая серьезность опасности, мягко и с пониманием боролись с сексуальными пороками. Точку зрения, согласно которой пороки должны преодолеваться только при освоении приемлемых компенсаций, доставляющих радость[391], я еще не встречал ни у кого из них, но иногда они бессознательно действуют в рамках этого основного закона любого коррекционного воспитания и душепопечительства. Да, под католицизмом мы понимаем историческую реальность, а не только идею, и должны открыто признать, что в подходе католиков к сексуальному воспитанию кроется гигантский источник пагубного страха.

То, что было сказано об импульсах, применимо ко многим другим сферам проявления жизненных сил. Наше «Я» воспринимает эти импульсы как потребность, и отказ от них без компенсации грозит появлением страха. Строгость религиозных и нравственных требований Рима распространилась на огромное число подданных и проникла в самые сокровенные центры мыслящей личности. Жизненный идеал католичества – монашеские обеты, хотя и не ожидается, что их примет вся община. Обет целибата означает отказ от жены, детей, семьи; обет послушания – отказ от права на свободное мышление и самоопределение; обет бедности – отказ от собственности, от власти, связанной с обладанием деньгами, от мирского авторитета и от радостей жизни, зависящих от денег. Если расценить масштаб и интенсивность этих отказов, то нужно признать: чтобы те, кто не обладает такой жизненной стойкостью, не пали жертвами страха, должна появиться возможность для мощнейших компенсаций.

Но и миряне должны налагать на себя суровые ограничения по велению Церкви! За пределы евангельских правил с их далеко идущими последствиями выходит требование Церкви во всем, что касается веры, жертвовать любым свободным мышлением. И сегодня католические богословы уверяют, что католик может и даже должен использовать силу своего мышления и в религиозных вопросах, но не преминут добавить, что идея, рожденная в процессе мышления, не должна противоречить догматам Римской Церкви. А история напоминает о пыточных камерах и кострах инквизиции, прекратившей свою палаческую работу лишь после протестов цивилизованных и совестливых людей всего мира. Кроме того, на сегодняшний день самые страшные угрозы вечными муками столь же сильны, как во времена средневековой ecclesia triumphans, Церкви торжествующей! Католическим богословам отказано даже в праве критиковать Библию. Я анализировал одного благочестивого священника, который испытывал несказанный страх, ибо, будучи знатоком греческого, видел множество ошибок в церковном переводе Иеронима. Но если он отдаст предпочтение изначальному тексту, это посчитают грехом! Карл Адам уверяет, что Католическая Церковь отрицает «намерение нападать на автономию и независимость светских наук в вопросах методологии»[392]. Если так, то да, это новшество широчайшего масштаба. Учение Галилея и Коперника было осуждено римской инквизицией в 1616 году, и 26 июня 1633 года Галилею пришлось на коленях отречься от своих взглядов. Только в 1827 году гелиоцентрическая система была одобрена, и только в 1835-м произведения в ее защиту были удалены из списка запрещенных книг. Но если отвергнуть идею о том, что творение мира произошло за шесть дней, не разрушает ли это одну из основ католичества – веру в абсолютную надежность и богодухновенность библейских слов? Или это не критика Библии?

Есть повод радоваться тому, что Карл Адам искренне защищает методы светских наук. И все же справедливо будет указать, что его идеи вызывают сомнения у других специалистов по догматике и что такая позиция несовместима ни с церковным учением о богодухновенности Писания, ни с его папским толкованием. По мнению Бернарда Хартмана[393], Ветхий и Новый Заветы написаны под воздействием Святого Духа и сам Бог является их творцом. Лев XIII толкует так: «Сам Бог избрал и определил авторов Библии с помощью сверхъестественных сил, и во время написания пребывал с ними рядом, чтобы они верно поняли все, что Он велел им написать, и ничего больше, и чтобы они вдохновились волей надежно изложить это и выразить подобающим образом и с непогрешимой истинностью. Будь это не так, Он не был бы Творцом всего Священного Писания»[394]. Хартман ясно объясняет, что попытка католических авторов ограничиться верой и моралью, исключив чисто исторические и естественнонаучные вопросы, не нашла одобрения Католической Церкви (S. 21). Авторитетный католический специалист по догматике признает, что возражения современных экзегетов, согласно которым ветхозаветные высказывания об астрономии, физике и других науках показывают уровень развития Древнего Израиля где-то на уровне аборигенов Австралии, чаще всего справедливы (S. 22), и на сегодняшний день сложности больше не устранить аллегорическим толкованием. Несмотря на это, Хартман приходит к выводу, что Священное Писание непогрешимо и что если Церковь устанавливает догму, то именно через провозглашение ее непогрешимости. «Объяснение, как и в какой степени это случилось, Церковь в этом вопросе, как и всегда, предоставляет богословам» (S. 23). Есть некая градация непогрешимости? Непогрешимый, чуть непогрешимей, непогрешимейший? Как может некто послушно верить в сотворение мира за шесть дней, ибо он католик, – и в то же время, как образованный человек, разделять идею о том, что путь эволюции заключал в себе совершенно иной ряд событий? Как может некто, наделенный способностью логически мыслить, осознавать явные противоречия в Библии – и отрицать их, как католик?

Другой наш современник, Франц Дикамп, специалист по католической догматике, тоже провозгласил, что Библия вдохновлена божественным духом и, следовательно, непогрешима, причем эти качества распространяются и на природу, и на историю. Противоречий с научным познанием он не отрицает, он пытается снять их утверждением о том, что Библия должна была отражать «не научную истину, но истину в том виде, как та представала очевидцам». Автору пришлось построить фразу именно так, чтобы его поняли[395]. Дикамп что, своими глазами видел, как мир создавался за шесть дней? Или это видели вдохновленные составители Библии? Такие высказывания в устах ученого говорят о сильных угрызениях совести, которые причиняет верующему и образованному католику столкновение догмы и науки. Везде, где Священное Писание противоречит светским наукам, Римская Церковь должна требовать от своих сыновей смирять логическое и научное мышление, иначе рухнет главная опора ее системы – учение о богодухновенности Библии.

Католичество явно нацелено на «мир иной»[396] и тем обесценивает и отрицает разнообразные удовольствия, доступные обычным людям. И этот запрет не ограничивается теми «радостями», какие считают низменными светская философия и протестантская этика, – сюда входят и другие удовольствия, которые, по мнению светских и протестантских моралистов, несут высокое нравственное значение, та же свобода мысли. И вот, страх уже на пороге, и, очевидно, в католичестве такой итог даже желанен. Совершенно ясно: Римская Церковь радикально пересмотрела этику Иисуса. Мог ли Иисус пытать еретиков до смерти? В Евангелиях говорится, что Он наставлял заблудших. Мог ли он истреблять тех, кто не принимал Его учения или принимал не полностью? Во имя того, кто принес людям религию любви и умер за них, люди создали инстанции, злодейства которых превзошли самые жестокие выходки дикарей! Разве это не показывает, что основу, которую хотел заложить в души верующих Иисус, просто снесли под корень?

Да, Римская Церковь очень много делала для больных и бедных и снискала себе немало заслуг; но несомненна огромная пропасть между ее деяниями и главной заповедью Иисуса – христианской любовью. По мнению Хайлера, «Церковь эта совершенно лишена любви, особенно это касается тех, кто в ней облечен властью, и тех богословов, что ее защищают. Римская Церковь бедна любовью и равнодушна»[397]. И самое удивительное то – объяснение этому даст лишь глубинная психология, – что нарушения нравственных заповедей, вопреки этике Иисуса, наказываются гораздо слабее, нежели проступки против церковной веры! К подлым преступлениям нередко проявляли заметное снисхождение. Бог представляется хитроумным догматиком, который за любое отступление от ортодоксии, для человека нецерковного совершенно маловажное, мстит самым гневным образом, даже если неортодоксальная точка зрения родилась из пламенеющей любви ко Христу, из добросовестного изучения Священного Писания, из честного стремления к истине. Но как только еретик отречется от своих честных религиозных убеждений, пойдет на обман, а возможно, даже солжет под присягой и скажет, что теперь верит в то, чему учит Рим, Церковь снова проявит к нему милость и одарит уверениями в будущем блаженстве, прощением грехов и гарантией вечной жизни. И эти уверения предоставляются без оговорки о том, что вера кающегося должна быть искренней! Они даются совершенно безусловно! Недостаток любви, от которой христиане-некатолики и сегодня страдают в католических странах, никуда не исчез. И ничего не меняет тот факт, что Католическая Церковь породила великих героев любви к ближнему, таких как Франциск Ассизский, Викентий де Поль, отец Дамиан… Типичный образ – святая Елизавета: благодетельница бедных и прокаженных, она не желала видеть своих детей. Она целовала раны прокаженным, но духовником выбрала Конрада Марбургского – чудовищного садиста, церковного инквизитора, в годы своего ужасного шестилетнего правления мучившего и сжигавшего «и виновных, и безвинных»[398], – и позволяла ему бичевать ее до крови; она заставила одну женщину исповедоваться под ударами розог и в 24 года замучила себя постом до смерти. И что, такое саморазрушение в духе Христа? Но Елизавета была причислена к лику святых, как и в 1867 году – Педро Арбуэс, свирепый гонитель и один из страшнейших инквизиторов[399]. С любовью к ближнему такое несовместимо, и если апологеты указывают на его героизм во имя веры, то это точно не вера, действующая любовью, – единственная, что верна во Христе, согласно свидетельству Павла, и, следовательно, единственная верная для христиан (Гал. 5:6). Слова об искажениях любви следует понимать с точки зрения психологии, как простую иллюстрацию и подтверждение того, о чем нам постоянно напоминает учение о неврозах. Изучение христианских методов, призванных совладать со страхом, не позволяет нам об этом молчать.

От свободы личности, если относить к ней самоопределение, в католичестве остается немного. Хотя неоспоримо: в границах, установленных обетом послушания догме, искреннее христианское милосердие часто сияет во всем своем блеске. Очень характерно утверждение Карла Адама: «Богословы единогласно отвергли интеллектуальный подход, при котором нравственное поведение определяется исключительно страхом и навязчивыми состояниями»[400]. Тем самым он не отрицает, что оно ими тоже определялось, и то, как далеко может завести этот страх, нам показывает, помимо прочих, Альфонсо де Лигуори, причисленный к лику святых в 1839 году, а в 1871-м получивший титул doctor ecclesiae – «учитель Церкви»; иными словами, его жизнь и учение были официально признаны образцом католического благочестия и нравственности. Этот человек, чье нравственное богословие в XIX веке господствовало в обучении клириков и в практике исповеди[401], был переполнен таким благочестивым страхом, что «не пил ни капли воды, не спросив разрешения у духовника»[402]. Один из членов его ордена в житии святого сообщает: «Будучи епископом, он принимал женщин только в присутствии слуги (NB.: душепопечительство, достойное сожаления!). Одну старушку он однажды принимал так: та сидела на одном конце очень длинной скамьи, а он, повернувшись к ней спиной, на другом. На конфирмации женщин, давая предписанную Церковью пощечину, он никогда не прикасался к щеке, а только к головному убору конфирмантки»[403]. При этом на исповеди он задавал такие вопросы на сексуальные темы, которые любой приличный беспристрастный человек счел бы верхом бесстыдной назойливости, и тем внушал ничего не подозревающим людям, в том числе и детям, столь грязные фантазии, которые тем бы и в голову не пришли. Какое уродование нравственной личности – и свободы, достигнутой Христом и закрепленной Павлом! Неудивительно, что у этого святого мы встречаем сочетание чудовищной сексуальной любознательности в исповедальне с поистине экстремальной дотошностью; жажду вызвать сочувствие кающихся – и робость перед женщинами. Пример Альфонсо Марии де Лигуори невероятно поучителен для понимания действия страха на этику в католичестве.

Почти в каждом неврозе навязчивых состояний, как и во многих истериях, проявляется утрата любви. Часто больной настолько занят своим характерным частным ритуалом, что ни для Бога, ни для мира у него не остается или почти не остается чувств. Часто за проявляемой внешне неуемной любовью и заботой стоит скрытое желание мучить других, и общий итог любви достоин сожаления. Одна невротичка, которую я наблюдал, так замучила супруга гигиеной, что он счел свой легкий невроз тяжелой болезнью, стал следить за собой с чрезмерной тревогой и бросил работу, отчего радости в его жизни стало намного меньше, а может, и вообще не стало. Причина таких искажений, как мы показали – в вытеснении и в блокировке любви. В стремлении проявиться невроз выбирает другую дорогу – путь навязчивых представлений и действий. В любви нет страха, в страхе нет любв и.

Мы уже говорили о недостатке любви к людям и миру, проявленном в католичестве. Согласно Евангелию, стремление к любви может воплотиться в отношениях с Богом. Но мы видели, как Бог превратился в rex tremendae majestatis – во властителя, внушающего трепет своим величием, – и почти утратил черты, отличавшие Небесного Отца, о котором рассказывал Иисус, от любого другого представления о Боге. Эти черты воплотил сам Иисус: любовь к бедным и слабым; милость, раскрывшая объятия блудному сыну, не требуя ничего взамен; святость как проявление отеческой любви, желающей лишь помочь людям и достичь того, что лучше для них. Сила, присущая вере в загробную жизнь и одолевающая страх, ослабевает; страшные черты новозаветной эсхатологии оттесняют любовь и отдают ужасу главенство. Но любовь к Богу и людям, как мы и сказали, празднует победу – и триумфальную, и смиренную, – во многих католиках, и таких побед над страхом великое множество. Более того, Дева Мария, Богородица, как воплощение самого нежного, искреннего, идеального материнства, возведенная в ранг небожителей, дарует исцеление от страха бесчисленным просителям, страдающим из-за той травмы, которую в их душе нанесли образу идеального Бога Отца.

Защита от страха: аспекты психологии

В части, посвященной теории страха, мы показали, как из невротического и смешанного страха и явно, и тайно развиваются симптомы невроза навязчивых состояний. В них проявляется склонность к защите от страха, даже если они сами при этом рождают новый страх. Нам незачем рассматривать все иные попытки борьбы со страхом. Мы назвали важнейшие симптомы обсессий и инсессий, показали пути и причины их возникновения, их структуру, их биологические функции; рассмотрели преодоление страха у больных и здоровых людей; перешли к изучению того, как пытаются совладать со страхом в массовой психологии, и узнали о сходствах и различиях в излечении страха у отдельных людей и у масс. Теперь мы должны изучить вопрос о том, можно ли доказать наличие таких процессов при формировании и применении католической догматики и рожденных ей ритуалов. При этом исходить мы будем из симптоматики.

Догма и таинство в свете науки о неврозах

Иррациональность учения о догме и таинстве

Невроз навязчивых состояний, под которым мы, разумеется, понимаем невроз индивидуальный, отличается явной бессмысленностью содержания и неразумностью создаваемых симптомов. Логическими аргументами на него не повлиять. Можно упрекнуть человека, охваченного навязчивым желанием мыть руки, в том, что с точки зрения гигиены и эстетики он ведет себя глупо, но на него это не произведет никакого впечатления, – как и на того, кто должен исполнить бессмысленный постгипнотический приказ. Неважно, считает ли он свои действия добровольными или продиктованными неизвестной силой. Наш пекарь, который верил, что стал виновным в смерти человека, хотя точно знал, что в этом нет его вины, находился под влиянием бессознательного: в нем таилось желание смерти отцу, сочтенное грехом, и подсознание выражало себя в форме навязчивости. Точно так же наказание себя проходит искаженно, и цель навязчивого мытья рук – очищение души, преодоление страха, рожденного чувством вины, которое, однако, происходит только символически.

Католическая догма, включая доктрину о таинствах и ее применение в культе, несомненно иррациональна. То, что хлеб и вино по сути представляют собой плоть и кровь Христову, постороннему кажется по меньшей мере бессмысленным. То, что Христа нужно принять в уста свои и в чрево свое, звучит для него безумно – как порождение духовной болезни. Он не понимает, почему приписывание Христу единой воли вместо двух разделенных есть преступление, караемое смертью, хотя ложным может оказаться и то, и другое. В Евангелии от Иоанна Иисус ясно и точно провозгласил, что учеников Его узнают по любви, исполненной веры и желания помочь, а не по преклонению перед догмами, символическими действиями и инстанциями. И потому христианин, не исповедующий католичество, не поймет, зачем оказывать догме столь огромное внимание. Глубинная психология раскроет эту загадку. Католик, стремясь доказать правоту своего понимания, обращается к сверхъестественным откровениям из потустороннего мира, к библейским словам, толкование которых некатолику кажется ложным, внушенным, иррациональным. Тот, кто познал психологию религии и знаком с теорией неврологии, выведет все эти догмы из глубинного, из того, что лежит по ту сторону сознания – из бессознательного, – и упрекнет католиков в ложной проекции подсознательной душевной жизни на внешнюю реальность и в ложной метафизике.

Если коснуться религиозных переживаний и теорий душевнобольных людей, никто не усомнится в праве психолога раскрыть и бессознательные мотивы, и причины их возникновения, и их становление. И кто тогда осмелится запретить объективно изучать религиозные представления нормальных людей в языческих и христианских странах? Но, к сожалению, такая работа выйдет далеко за рамки нашей книги. Нам пришлось бы выбрать религиозно-исторический подход и охватить великое множество примитивных и высоких религий, в которых высшей точкой благочестия считается теофагия – будь у нее облик тотема, облатки или иной. Мы должны были бы показать, сколь значительную роль для многих невротиков играет поглощение – то же выпивание капель собственной крови при вступлении в кровную дружбу, – и привлечь психологию единения, проявленную в жертвенных ритуалах в том же иудаизме. Это потребовало бы обширной и тщательной работы, в которой потребовался бы и опыт глубинной психологии, и понимание религий. Но только этот трудный способ сможет ясно отразить то, сколь глубоко проникнута чувствами сакральная трапеза.

Дотошность

Патологические навязчивые представления и действия отличаются дотошностью, которую волей-неволей приходится видеть самому больному. Свидетелю, волей случая посвященному в знание бессознательных причин этих обсессий и инсессий, эта дотошность кажется карикатурной, ибо выглядит бессмысленной, глупой и даже идиотской. Но если выяснить скрытые причины, то станет ясно, почему для компульсий неизбежно характерна дотошность.

Один студент, которого я наблюдал, месяцами воображал, сколько у него будет невест и сколько миллионов. Другой ученый, тоже мой пациент, казалось, выстроил всю свою жизнь вокруг четырех курительных трубок. Из истории развития его невроза мы выяснили и значение этих трубок, и подсознательные факторы, определившие его форму, и стало понятно, почему он с таким страхом следил за тем, чтобы не спутать трубки. Другие примеры я приводил выше, говоря о дотошности, диктующей условия при выполнении обсессивных обрядов.

Уже на этой ранней стадии мы указали на поразительное сходство педантизма светских «частных ритуалов» и дотошного внимания к деталям в религиозных обрядах. Мы уже говорили: главный отличительный признак всех ортодоксальных учений – страх перед непонятными, иррациональными текстами Священного Писания, перед церковной догмой или перед мельчайшими деталями церковных обрядов и таинств. Названные представления и действия изначально, как и все навязчивости, стремятся изгнать страх, но и сами могут стать источником сильного страха.

При этом Бог рассматривается не как любящий Небесный Отец, который видит твою душу насквозь, а как фанатичный догматик, которого охватывает гнев, если верующие совершают богословскую ошибку, пусть даже они очень любят Бога, Христа и братьев. Другими словами, Бог сам превращается в невротика высшей степени. В лучших традициях догматического мышления акцент в благочестии переносится с любви на разум в его догматизирующем аспекте и на символический обряд, которому приписывается магический смысл. Это подчеркивание интеллектуального элемента само по себе еще более удивительно, ибо роль разума в иррациональной вере совершенно вторична; он пытается создать понятную форму для того, что по сути превосходит любое понимание. Учение о неврозах проливает свет на то, как невротики, несмотря ни на что, считают жалкие итоги рационализаций неимоверно важными и соблюдают их до мельчайших деталей, а ничтожное отклонение от католической традиции воспринимают как смертный грех. Но к этому прибавляются и другие мотивы, которые нам раскрывает психология масс.

Навязчивый характер догмы и таинства

Об истоках неодолимого характера обсессий мы уже сказали всё. Их порождает страх, а если еще точнее, страх перед страхом. Это прямой источник; косвенный лежит в интенсивности влечений, вызывающих блокировку, в порожденном ею конфликте и, следовательно, за ним снова таится страх. Повелительный характер многих компульсий, хоть и не всех, мы нашли отчасти в совести, отчасти во влечениях. Мы обсудили навязчивые идеи, пронизанные страхом и свободные от него, и смогли перенести их смысл и на навязчивые действия.

Католицизм давит извне, ибо принужден к этому внутренне. Он подавлял еретиков, пока имел власть: как мы изложили выше, для него малейшие отклонения от догмы неизбежно казались сверхважными, ведь для католика с уходом страха исчезала и надежда на спасение души. Не стоит думать, что пресловутую нетерпимость Рима питала только жажда власти. Можно говорить и об искренней заботе о спасении грешников от ада. То была благочестивая обязанность, и учение о неврозах объяснит нам, как она возникла. Так или иначе, очень жаль, что католики не понимали: иноверцы не могли обрести желанное успокоение страха, ибо его порождало чувство вины, и потому конфликт, имеющий иную природу, требовал иного разрешения. Догма не могла им помочь. Иноверцы постигали иные идеи и искали спасения в помощи иных символически-религиозных представлений. Эти представления тоже проявляли себя как навязчивые идеи, хотя, разумеется, психология не может дать намеков на то, в каких формах снятия страха, католических или прочих, проявились божественная воля и божественная истина – и проявились ли они. Применение компульсий для укрепления религиозных взглядов с точки зрения психологии чудовищно само по себе, независимо от степени жестокости. Во многих случаях, хотя и не всегда, инквизиция добивалась внешней покорности; она смогла заставить людей притворяться, хоть те и не верили ни в идеи, ни в обряды католичества. И это был предел успеха Церкви. Заглянуть в сердца она не могла, хотя там, где дело касалось прощения грехов, священник бы обрадовался, умей он читать в наших сердцах, – и будь он сам непогрешим, решая, даровать ли прощение.

Нет, конечно же, неверно считать все католические верования и обряды обсессиями, при которых человек чувствует себя под действием неодолимой внешней силы. Мы говорили об инсессиях: в отличие от обсессий, они воспринимаются не как навязанные, а как совершаемые добровольно. Тогда мы упомянули о распространенных ритуалах, сопровождающих прогулки, и о приметах. Мальчик, бегущий вверх по лестнице с мыслью: «Добегу до верхней ступеньки до того, как дверь закроется – сдам экзамен, а иначе – нет», верит, что делает это по доброй воле. Но если он захочет отказаться от таких инсессий, то заметит, что не может этого сделать – и на самом деле подчиняется мощной навязчивой идее, сила которой варьируется. Обсессии и инсессии легко сливаются, и причины их возникновения почти одинаковы. В одном случае человек полностью принимает свое поведение, а в другом – чувствует, что побежден некоей силой, внешней по отношению к его «Я». Совесть очень часто совершает такую смену субъекта. Человек говорит себе: «Так, сделаешь вот что…» или «Поступлю так!» Опять же, достойный поступок, который нужно совершить, воспринимается не как внешнее повеление, а как цель собственной воли. При этом его моральная ценность не уменьшается и не возрастает. Здесь важнее всего содержание этического сознания личности, и за исключением небольших отклонений, этого можно достичь всегда с помощью одних и тех же шагов. Решающей является динамика «Сверх-Я» по отношению к «Я».

Теперь мы понимаем, как католические догмы и обряды, в том числе и там, где они изначально не воспринимались как обсессии, в своем содержании, возникновении и действии могут с ними совпадать. Этот навязчивый характер, в том смысле, который придает ему теория компульсий, может быть почти одинаковым и у того, кто внутренне подчиняется Церкви как высшей инстанции, требующей покорности, и у того, кто принимает ее догму с радостным сознанием свободы.

Стереотипы

То, что великое множество обсессий и инсессий обладает чертами стереотипов – необходимый итог их иррационального характера. Они – навязчивые идеи, и дотошное исполнение в мельчайших деталях – их атрибут. А еще с их помощью достигается только символическое, а не реальное успокоение совести и влечений.

Создание стереотипов – одна из самых бросающихся в глаза черт католического обряда. Создаются формальные тождества, призванные представлять относительные достоинства стереотипных молитв. Чем больше прочтете «Отче наш» или «Аве Мария», тем больше вам отпустится грехов. Иисус предостерегал и от ненужной болтовни, и даже от многословных молитв (Мф. 6:7), и от языческой веры в то, что многословие помогает быть услышанным: «Ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него» (Мф. 6:8). И «Отче наш», сколь бы кратка ни была эта молитва – это не шаблон. Иисус не сказал: «Молитесь этими словами!», а только: «Молитесь так!», то есть «в этом духе», и, если в контексте, «столь же кратко». В отличие от этого Католическая Церковь устанавливает полностью противоположные предписания, так же как она, вопреки Иисусу, запретившему демонстративные молитвы в синагогах и на углах улиц (Мф. 6:5), дает особые льготы молитвам в церквях (привилегированные алтари) и у храмов (крестные ходы и торжественные общие молебны). Как согласовать это с Ин. 4:21, где говорится, что важно не место, а дух и искренность молитвы?

Однако я должен решительно защитить католичество от часто слышанного упрека, что совершенно невозможно сосредоточенно произносить такие длинные серии стереотипных молитв с искренним рвением. Там, где господствует невротическая навязчивость, может совершаться многочасовое повторение одних и тех же слов и жестов с одинаковым усердием, так как речь идет о символическом успокоении страха. На самом деле такие действия могут становиться все более необходимыми, ибо это создает сублимированное удовлетворение. То есть когда Лютер в монастыре ежедневно от четырех с половиной до пяти часов в будние дни, а в воскресные дни и в праздники дольше, предавался литургическим упражнениям[404], есть вероятность, что он почти всегда делал это в молитвенном настроении духа. Неортодоксальный и благочестивый верующий воспринял бы такую трату времени как грешное забвение обязанностей по отношению к ближним, а значит, и к Богу, который хочет, чтобы мы поддерживали весь мир покорным воле Его, и не только в день воскресный. Молитва по принуждению для свободных христиан подобна насильному поцелую, не говоря уже о многих таких молитвах.

Магический характер

Чрезвычайно важная черта католического обряда, его важнейшая часть – магический характер, пришедший в христианство при Павле. Мы уже говорили о заразной магии культа мощей[405]. То же относится и к облаткам. Именем Иисуса Христа часто, точно заговором, отгоняют беду. Хайлер пишет о том, что уже в схоластико-догматическом понимании действенности таинств «ясно видно примитивное представление об автоматической (сверхъестественной) силе “священных” действий»[406]. Они действуют ex opere operato, независимо от любых усилий, какие добавляет в них вера человека, обретающего их эффект. Крещеного младенца в вечности ждет другая участь, нежели некрещеного. Когда я спросил католического священника: если по воле Божией умирает ребенок, которому земные родители не уделяли внимания, потому и не крестили, – хочет ли Бог даже в вечности оставить это дитя в невыгодном положении по сравнению с другими, крещеными, о которых заботились хорошо? Священник решительно согласился. Когда Герман Шелль в своей догматике выступил против такой жесткой точки зрения и допустил, что и некрещеные дети могут попасть на небо, ортодоксы выступили против, и его мягкость в этом вопросе способствовала тому, что его работа попала в Индекс запрещенных книг[407], – это наделение магическими свойствами вещественного и действий также является особенностью невроза навязчивых состояний.

В части, посвященной теории страха, мы говорили о магическом характере обсессий. Мы показали его на примере пекаря, десятилетиями страдавшего от уверенности в том, что он повинен в смерти человека, которого проклял, хотя он знал, что ни при чем. Некая сила заставила его приписать своему проклятию магическое действие, сколь бы решительно ни противился этому разум. Мы обратили внимание на то, что если задуматься о загадочной принуждающей силе, то на ум приходит примитивная метафизика: больной приписывает этой силе обладание способностью желать, налагающее определенные воззрения, то есть она расценена как духовная. Отсюда до веры в демонов – маленький шаг. Временами невротик, страдающий от навязчивых идей, воображает божественную карающую силу или видит в компульсии защиту, данную ему для его же блага, – как пример можно привести то же навязчивое мытье рук, причем здесь навязчивость легко превращается в стереотипную инсессию. Мы уже упоминали о чрезвычайно частом явлении, так неудачно названном «верой во всесилие мышления». Иные невротики склонны мысленно, а чаще вслух произносить слова вроде «чур меня!» и даже совершать некие действия, чтобы предотвратить беду – например, стучать по дереву, чтобы с ними не случилось несчастье. В этом «суеверии» – метафизика навязчиво-невротического происхождения, апотропеическое волшебство или магия, выбирайте что хотите.

Стоит заметить, что такие позитивные и негативные навязчивости, проявленные как часть болезненной частной магии, – другими словами, обсессии, – отличаются от католического обряда. Бертолет считает очень важным, что в истинной магии действует машинальная и чисто вещественная сила, а в религии, которую он четко отделяет, ритуал оказывает влияние на личную (божественную) волю, свободную решить так или иначе[408]. Но он сразу же соглашается с тем, что магическое мышление, иными словами, мысль о магической неодолимой силе, часто входила в религиозные верования. Некоторые больные, страдающие от навязчивой идеи хранить молчание, временами приписывали это повеление то божественной, то дьявольской силе, а иногда – силе безликой, действующей через волшебство или магию. Здесь все так же, как и в случае с личными повелениями, продиктованными компульсией. Психологически условия возникновения этих трех случаев схожи, и их симптомы склонны соединяться.

Как бы там ни было, католические воззрения гласят, что формула, которую священник произносит при освящении во время мессы, действует без вмешательства Бога, словно бы машинально, магически. Карл Адам отрицает магическое действие таинств, ибо благодать исходит от Христа[409]. Но спор превратился в пустую болтовню о формулировках, ибо и Адам подчеркивает вещественный и безликий элемент в католическом понимании таинства[410]. Ведь «благодать Христа порождена не нравственно-религиозным деянием священника или восприемника таинства, но объективным полаганием знака благодати». Именно это и составляет сущность магического, «планомерный вызов неких последствий с помощью таинственных, обрядов, действующих сверхъестественным образом». В чуде претворения, происходящем во время мессы, хлеб превращается в Тело Христово, а вино – в Кровь в силу необходимости. Точно так же маг или колдун не творят магию сами, а приводят в движение невидимые сверхъестественные силы. Христа не спрашивают, хочет ли Он телесно, или духовно, или еще каким-то непредставимым образом войти в хлеб и вино. Если продолжить ход мыслей Адама, то Христос свое телесное и душевное присутствие раз и навсегда сделал зависимым от текста, который произносит священник. Освященная гостия воспринимается как батарейка с благодатью и ничем не отличается от объектов, слов и действий, которых невротик боится, избегает или же, напротив, использует как источник радости. Ни один специалист не станет оспаривать то, что и это проявление идеи жертвы – идеи, присущей большинству религий, – должно служить для преодоления страха, хотя никто его сознательно для этого не создавал. Иногда на компульсивном характере симптомов даже делается акцент; в других случаях он делается на тех его эффектах, которые снимают страх или и правда переводят его в чувство свободы и радости; и то, и другое правильно, ведь в каждом из этих симптомов неизбежно заложена попытка исцелиться. И это не изменяется ни на йоту, даже несмотря на то, что успокоение длится недолго, что магические сакральные действия вскоре необходимо повторять и что при сильной предрасположенности к страху само действие может стать его источником и, например, вызвать у человека чувство, будто он недостоин участвовать в Евхаристии. То, что повторять стереотипный ритуал приходится очень скоро – иными словами, то, что страх преодолевается лишь на краткий миг, – даже считается особенно благочестивым и похвальным. То, с какой силой страх снова возникает у особенно совестливых людей, несмотря на их непрерывное устремление к святости, – и то, сколь мощно подавленные влечения, которые желательно вытеснить, сохраняют свою вирулентность, – мы видим в явных невротических симптомах, проявленных в жизни очень многих святых, блаженных и благочестивых мирян.

Магия таинств может доставить высочайшее блаженство. Музыкант-невротик, послушник монастыря, признался мне, что при прослушивании симфоний Моцарта или Бетховена мог испытать экстаз, но и он уступал перед тем экстатическим блаженством, которое охватывало его в миг пресуществления на мессе. Но и личное навязчиво-невротическое успокоение страха, и умиротворение или радость после таинства долго не длятся.

Исповедь

На исповеди католик получает отпущение грехов: absolvo te, произносимое священником, есть знак, что с этого мгновения Бог простил его. Страх снимает не только отпущение, когда священник прощает грехи вместо Бога и именем Божиим[411], но и само решение исповедоваться: решимость предотвращает вытеснение чувства вины. Действие основано не только на возобновлении связи с Богом, но и на более тесном слиянии с Церковью, однако не будем предвосхищать исследование психологии масс.

С точки зрения терапии страха исповедь приводит ко многим благоприятным итогам. Но возникают и сомнения, усиливаемые тем, что немало католиков, которым срочно требуется избавиться от страха и которых духовник желал бы освободить, не могут достичь желанного исхода. Причина в том, что на исповеди грехи перечисляются, можно сказать, для галочки, и эта исповедь слишком кратка для освобождения через разрядку – абреакцию. Тем более страх, рожденный из чувства вины, очень часто исходит из вытесненных проступков против совести; они не осознаны, и обязательность исповеди осложняет любую попытку вывести эти неосознанные грехи в сферу сознания[412]. Более того, устная исповедь влечет перенос, способный легко привести к рабской зависимости от священника. А там, где для исцеления души применен анализ, перенос воспринимается как явление, подлежащее научному изучению, и устраняется любая форма сковывающей привязанности.

Благословенный мир иной

Благочестивого католика, благополучно проведенного Церковью через все страхи Суда, ждут вечная небесная слава и блаженство. Это обещание имеет огромную силу для преодоления страха. Одна крестьянка мне однажды сказала: «Если б на том свете не обещали воздать добром за все здешнее горе, тут вся жизнь бы адом была». Так часто говорят. Благословенный мир иной – надежное убежище, когда любви к Богу и надежде на Него грозит опасность. Это утешение для католиков, иначе они были бы обречены сделаться добычей страха.

Возникает только один вопрос: стоит ли перспектива вечности обесценивания земной жизни, ее даров и задач? Не слишком ли много она забирает любовных и жизненных стремлений? Столь ли значительны ее плоды, чтобы мера одного страха, изгнанного, превысила меру другого, обретенного? Можем ли мы одобрить страх адских мук и стремление к награде?

Милосердие

Конечно, всю систему католических обрядов в схему коллективного невроза не встроить, но большую их часть, самую важную – вполне. Наряду с этим существуют и свободные личные проявления благочестия – молитвы, стихи, песни, в которых душа возносится над страхом.

К этому можно добавить уже упомянутые дела милосердия и благотворительность, которая вызывает восхищение, уважение и благодарность. Только досадно, что их часто оказывают ради награды в вечности, следовательно, их исток – эгоизм, а он не обретает достоинства лишь потому, что нацелен на мир иной. И добровольное милосердие никогда не заменит социальный порядок, направляемый любовью и справедливостью, который провозглашал Иисус.

Католичество против страха

Личность и ее черты. «Качели» невроза

Уже само слово «католицизм» указывает на центральное значение в этой религии фактора коллективной психологии. Поэтому продолжим наши рассуждения о психологии масс с того момента, на котором остановились, спросим, подтверждает ли их пример Католической Церкви, и обратим внимание на нормальные и невротические черты. Но будем помнить: невроз, как и месса, нацелен преодолеть страх, хотя часто ничего и не выходит, а временами страх даже заменяется чем-то худшим. В каждой болезни можно отследить намерение излечить и защитить: при той же лихорадке жар призван убить бациллы, однако при этом разрушает весь организм.

Общепризнано: и в толпе, и в социальной группе у человека снижается личное мышление. Он отказывается от критики; он слепо верит; он без рассуждений принимает любой бред, который ему впаривают, и даже наделяет его высочайшим кредитом доверия, он отказывается от логики, – но только в рамках доктрины. В других ситуациях, и даже в осмыслении той же доктрины, он может проявлять величайшую проницательность и самой последовательной аргументацией. – Именно такую картину демонстрирует католик. Там, где начинается его вера, он подчиняется церковному учению. Если, будучи ученым, на основании тщательного изучения он обрел некие научные убеждения, а Церковь сочтет их еретическими и, не беспокоя себя попытками опровергнуть его аргументы, категорически потребует от него отречься от них под угрозой отлучения, то – при условии, что его вера и религиозная потребность сильнее научной совести, – веление Церкви подвигнет его не только к «похвальному» лицемерному смирению, но и к внутренне одобренному некритичному отказу от научных познаний, добытых с таким трудом. Очевидно, что такая слепая вера подобна регрессии в инфантилизм. Снижая личное мышление, католик взамен обретает усиление коллективного. С самого детства он учит катехизис, посвященный церковной догматике, над которым столетиями мучились самые проницательные мыслители. Он не может знать, что грандиозная догматическая структура – всего лишь рационализация. Он должен принимать догму как непогрешимую божественную истину и делает это с заметным рвением, ибо ее отрицание или исправление приведут к ужаснейшим наказаниям в вечности. Навязанное Церковью коллективное представление превращается из компульсии, явленной неведомо откуда, в спасительное божественное откровение, из обсессии оно становится инсессией, и личность полностью сливается с церковной организацией, с радостью принимая «познание истины». Боль обращается в милость.

То же происходит и с чувствами: личность беднеет, коллективный аспект усиливается. Личные ценности – семья, жена, ребенок, профессия – теряют значимость; ценности Церкви – Бог, правоверие, догма, сама Церковь – возносятся до небес. Все, сказанное выше о толпе и социальной группе, полностью совпадает с эмоциональным настроем католиков, в том числе и любовь к братьям по вере и дичайшая, жесточайшая, опьяненная массовыми убийствами вековая ненависть к иноверцам. Готовность католиков к самопожертвованию ради Церкви заслуживает восхищения, даже если та в сильнейшей степени обусловлена ожиданием награды на том свете.

Но мы должны придать особое значение изменению сути чувств. В толпе и в Церкви страх личности в какой-то мере устраняется и превращается в чувство безопасности, сознание собственной слабости становится ощущением силы, комплекс неполноценности – уверенностью в величии, склонность к изолированности – связью с братьями по вере, дарующей наслаждение. Но еще важнее то, что все черты, воспринимаемые нами как невротические, теряют печать болезненности, как только община признает их и объявляет высшим достоинством. Толпа пребывает в эйфории, хотя у невротика такие процессы символизации, как правило, не снимают страх, а только рождают боль.

То, сколь много страха таится в глубинах души, видно из повсеместных защитных ритуалов, сопровождающих нас всю жизнь, – взять хотя бы те же апотропеические формулы или крестное знамение.

Явления, сопровождающие растворение в толпе, овладевают и совестью, ибо в Церкви личность отказывается от собственной ответственности в нравственных суждениях и действиях и препоручает их духовному отцу, которому подчиняется, веря в его авторитет и нуждаясь в нем. При этом часто ослабление откликов личной совести несет благо – например, болезненно дотошным людям. Если совесть слаба, в толпе она может усилиться, и это мы должны счесть преимуществом.

Похожее ослабление личных черт и усиление черт коллективных, происходящее в сфере волевых желаний, мы обсуждать не будем; это лишнее. Можно вспомнить невероятные жертвенные подвиги католиков во имя Церкви, и грандиозные достижения Церкви как целого, проявления ее политической и меценатской деятельности. В этом подвиги ее приверженцев явлены с впечатляющей силой.

Верховный вождь и командиры

Когда человек растворяется в толпе – ибо, как мы предположили, бессилен одолеть страх собственными силами, – роль спасителя от страданий и опасности играет вождь. Ему люди приписывают способность совершить то, чего не достичь им самим; в нем находят власть освобождать от боли, от которой самим не спастись; на него большей частью переносят отчаянный нарциссизм; его любят и идеализируют; ему подчиняются почти безусловно. Чем сильнее были страдания и страх, чем лучше община и ее вождь устраняют этот страх и заменяют его блаженством – и тем глубже любовь к вождю и полнее отдача себя ему.

То, что говорит психология масс о вождях всех организаций и об их мотивах, психология католичества подтверждает во всех мелочах. Вождь христиан – Христос, ибо в Боге слишком много страшных черт, – кстати, в отличие от Его образа в религии протестантов. Именно Христос преодолел страх этого мира, вместе со всеми его несчастьями, грехами, дьяволом и геенной; Он даже на кресте избавил умирающего разбойника от страха; Он предстает чистым и великим и, что превыше всего, с любовью зовет к Себе несчастных грешников и отдает им Себя. Христос становится идеалом, обладающим огромной притягательной силой, и она, эта сила, освобождает любовь в верных, рушит узы страха, направляет высшие стремления и окрыляет их своим примером и даруемой любовью.

Но у нас уже есть повод указать: представ с развитием церковной догмы как Второе Лицо Пресвятой Троицы и Судия мира в дни Страшного Суда, Иисус Христос утратил многое от силы спасать людей от страха, которой обладал в образе спасителя грешных. Абсолютное доверие людей – атрибут Вождя. Но добавление многих посредников между Богом и людьми – прежде всего Девы Марии, римского папы и священников – доказывает, что, в отличие от раннего христианства и протестантизма, католичеству для преодоления страха недостаточно только Иисуса. Посредники остались в подчинении Верховному Вождю, и Его образ сохранил свое единство.

Психология лидерства объясняет нам монархическое устройство Католической Церкви, возникшее в послеапостольские времена, возраставшее столетиями и достигшее завершения только в 1871 году, после I Ватиканского Собора. Одним только Священным Писанием этого никогда не обосновать. Оно лишь предоставляет ряд неадекватных аргументов сомнительного происхождения, в которых видны попытки осмыслить постулаты бессознательного.

Превосходство священника большей частью основано на страхе, исходящем из чувства вины. Его власть самолично прощать грехи ослабляет страх у покорных и усиливает его у тех, кто противится священнику и его велениям. Бог и вечность столь таинственны и порой жутки, что собственными силами их ужас не преодолеть.

Во имя этой власти священник сам должен подвергнуться тяжелейшим ограничениям, – речь прежде всего о требовании целибата и отказе от многочисленных земных радостей, доступных для мирян. Ему бы грозили сильное чувство неполноценности и обездоленности, если бы не огромные силы в этом мире и в мире ином. Он один осуществляет пресуществление, превращая обычные хлеб и вино в Тело и Кровь Христа. В этом отношении его превосходит только брахман, ибо тот своей молитвой создает Брахму – Абсолют, самого Бога: Брахма означает силу молитвы, отождествляемую с Абсолютом. С другой стороны, священник также присваивает себе власть над душами людей, что влечет серьезные последствия. Характер исповедей создает трансфер, и влияние этого трансфера очень сильно. Пастор-протестант, в согласии с аналитиком, предпринимает меры для устранения трансфера и тем возвращает верующему твердую почву под ногами; католический священник этот трансфер удерживает, стремясь добиться влияния на прессу, политику, школу… Но неверно сводить это стремление к компенсирующей жажде власти; если не всегда, то часто проявляется и альтруистический идеализм. Мы не оцениваем и не судим, а лишь констатируем то, что католичество, в отличие от протестантизма, не приписывает верховную власть одному только Богу и не начинает движения к высшей свободе, если верующий наслаждается свободой через покорность Богу. В итоге, особенно когда некто негативно относится к отцу, а особенно если это отношение господствует в подсознании, это может легко привести к яростному отступничеству и усилению страха или к полному равнодушию к религии.

Братство

Уже в основополагающих заповедях христианства дана основа для братской любви в самом широком понимании. Нужно любить всех, даже врагов – и такая любовь требует немалых жертв. О евангельской заповеди любви к ближнему, одной из самых тяжелых для понимания и ныне вызывающей ярые споры, мы поговорим в заключительной части. Сейчас только отметим, что в реальности католичество как минимум проводит границы – любовь к братьям по вере усилена, «еретиков» не любят и даже ненавидят. Ужас инквизиции – одна из самых страшных жестокостей, когда бы то ни было происходивших в цивилизованных народах. То, что в течение столетий во имя Иисуса Христа инквизиция обрушилась на сотни и тысячи невинных людей, честно выступавших за свои убеждения, наполняет стыдом и болью нормальных христиан всех времен. Фома Аквинский, фанатично призывавший убивать еретиков, по сей день остается непререкаемым авторитетом в Католической Церкви. Один из его титулов – Doctor Angelicus, хотя в свете упомянутых подстрекательств к убийству еретиков, претерпевших мученическую смерть за свою любовь к Богу и веру во Христа и павших жертвами фанатизма, его скорее можно отнести к ангелам в понимании апостола Павла, а не синоптиков. Его причислили к лику святых в 1323 году, так же как в 1867 году был объявлен святым испанский великий инквизитор Педро де Арбуэс, печально известный своей жестокостью. Представим себе Иисуса в пыточной камере и перед костром инквизиции, вспомним заповедь любви к Богу и к ближнему, – и тогда мы увидим, по какому ужасно неправильному пути пошло христианство под руководством римских пап. Но воздержимся от негодования. В утрате любви к ближнему и в избытке садизма мы видим только симптомы, сопровождающие рост неврозов, и понимаем, почему в отрасли христианства, считавшей себя «вселенской», творились столь бесчеловечные дела; иными словами, почему узы коллективного невроза, сковавшие Церковь, привели к тому, что в ней взамен духа Христова пробудились совершенно иные силы, враждебные Христу.

Жестокость всегда усиливает страх. Ненависть вызывает его неизменно. Но следует ясно сказать о том, что в своей благотворительности – в уходе за больными, в заботе о бедных, в миссионерстве, – католичество явило великую любовь к ближним и изгнало страх, и преданность и самоотверженность католиков при этом достойны восхищения. Любовь, которой учил Иисус, действовала и в толпе, где растворилась личность.

Церковь во имя защиты от страха

Католическая Церковь стремится избавлять от страха не только как организация, – тогда она бы просто убрала с невротических черт личности их патологический характер, преобразила бы эти черты в величайшие достоинства, и этого бы хватило. Она стремится делать это еще и как инстанция, призванная исцелять, воспитывать и возвышать. То, что при этом она переносит святость объекта своей веры на себя и сама претендует на святость, увеличивает действенность ее средств дарования благодати и, конечно же, усиливает весь ее аппарат, предназначенный для защиты от страха в целом. Пытаться объяснить огромную систему душепопечительства в Церкви только спекуляцией властью или, в более широком смысле, хитрыми расчетами – просто глупо. Нет, эта система рождена из переживаний и опыта, основанных помимо прочего и на глубочайших инстинктах, выявляемых в душевной терапии. Я говорю чисто эмпирически, не пытаясь предвосхитить или же, более того, приостановить дальнейшее исследование этих вопросов в философском или религиозном ключе. Изучение глубинной психологии наполняет благоговением перед Создателем, наделившим наши души возможностью хранить себя и исцеляться самопроизвольно, независимо от нас, – это подобно чудесной инстинктивной защите наших тел, дарованной Им же. А вот рационалистический абсурд, – тот же заумный Contrat Social Руссо, – для глубинной психологии не особенно ценен.

Католическая Церковь уверяет, что является инстанцией, призванной спасать души и распределять божественную благодать во имя спасения человечества. Власть эта принадлежит лишь ей и непогрешима. Extra ecclesiam nulla salus – «Вне Церкви нет спасения» – этот тезис, который история возводит к Киприану (ум. 258) и который нестрогие католики, поступая больше благородно и по-христиански, чем догматически корректно, ослабляют таким образом, что и благочестивые протестанты, пусть и пребывают вне Церкви, все-таки смогут спастись, четко и ясно указывает на притязание Католической Церкви быть единственной, дающей доступ к вечному спасению. Епископ Мариуш Бессон цитирует Августина: «Тот, кто стоит вне Церкви и отделен от ее единства, будет наказан вечными муками, даже если из любви ко Христу даст сжечь себя заживо». Но епископ, явно по велению сердца, толкует эти слова иначе, нежели Августин и Церковь, и относит их не ко всем еретикам, а только к тем, которые «упрямо и не имея оправдания в доброй вере, остаются далеки от Церкви»[413]. Правда в том, что Церковь претендует на то, что только она способна защитить людей от вечных мук. Мы уже перечислили предпосылки, на которых основано это монополистическое заявление: чудотворные силы, магия таинств и священства, непогрешимость священника в вопросах прощения грехов… И мы знаем, что притязание Церкви на обладание полномочиями для спасения лишь слегка ослабляет сильный страх верующих, при этом отчасти сверхкомпенсируемый им же порожденной дотошностью.

В некотором смысле как институт воспитания католицизм развил блестящую деятельность. Он пробудил благоговение перед евангельскими идеалами, о которых говорил Иисус, и защитил людей от нравственного упадка, превращавшего жизнь в зловонную трясину – упадка, который сулил гибель, рушил высокие ценности и угрожал утопить человечество в пороках, жестокости, вероломстве и тираническом стремлении к власти. Но в то же время Церковь установила суровые нравственные и религиозные запреты; с самого детства она внушала людям ужасные образы; она направила жизненные влечения на путь невроза и тем повредила любви, которую Христос назвал единственным мерилом всего. Так Церковь создала условия, неизбежно приведшие к новому, еще более сильному страху, после чего породила непрестанную борьбу с ним через символы и обряд. То, что мы в главах 2 и 4 признали причиной первичного возникновения страха и вторичного образования навязчивости, при психологическом рассмотрении оказывается ключом к пониманию формального преобразования изначального христианства в систему с коллективным неврозом навязчивых состояний. Травмы, нанесенные любви в ее импульсивном, нравственном и религиозном аспектах, и еще более мощное чувство вины создают страх и предрасположенность к страху, которые усиливаются пугающими представлениями (смерть, дьявол, ад). Мы видели немало неврозов навязчивых состояний, и нас ничуть не удивляет, что из смешанного страха, в финале необычайно сложного пути развития, должна возникнуть некая форма ортодоксии. Только учтем еще и уроки психологии масс (гл. 6 и 7) – и тогда сможем понять и отклонения от личностного невроза, хотя, конечно же, это применимо лишь к формальным соображениям. Теперь нам ясно, почему за успехи в социальной и личной этике, достигнутые компульсивным типом воспитания, практикуемым в Церкви, пришлось платить потерей свободной личности в сфере господства Церкви и отказом от самостоятельного мышления, чувствования, желаний и нравственных инициатив – с далеко идущими последствиями. Любовь, которую Иисус возвысил до главной силы, правящей Его учениками, после воцарения догматического мышления и культовых действий была низложена, и высшим долгом и условием для спасения души стало обязательное подчинение Церкви, взявшей в свои руки все религиозные и нравственные деяния. Иными словами, утвердилась коллективная навязчивость в форме инсессии. Говорят, вся система Католической Церкви – не что иное, как деятельная любовь[414], но, к сожалению, история не подтверждает истинности этой фразы. Если бы так, то в Церкви, согласно 1 Ин. 4:18, не возникло бы страха.

Как часть стремления к сублимации Церковь заслуживает высочайшего признания и восхищения. То, что она прямо или косвенно создала, способствуя развитию церковной архитектуры, живописи, скульптуры, поэзии, музыки, невероятно обогатило нашу культуру и стало неизмеримо великим подарком человечеству. Я не могу себе представить, что нормальный образованный человек покинет римские храмы или собрания Ватикана без чувства теплой благодарности Церкви, побудившей гениев создать многие из этих чудес и наделившей эти творения своим духом. И не стоит забывать, сколь необозримая сила, предохраняющая от страха и одолевающая его, исходила от этих произведений, создаваемых великими на протяжении столетий, в титанических усилиях! Если другие католические достижения в области сублимации, прежде всего культовые и этические, лишь с оговорками можно назвать действиями, направленными на преодоление страха, то за поощрение искусства и предоставление его гениальных плодов в том числе и иноверцам католичество заслужило глубокую вечную благодарность всего мира, и его заслуги в избавлении от страха громадны. Могут возразить, что Иисус поощрял не искусства, а другие ценности, но немало духа Христова вошло в человеческие души именно благодаря искусству, даже если пуританские борцы с образами так ожесточенно протестуют против этого и не без оснований яростно нападают на избыточный эстетизм в христианском благочестии.

То, что Римская Церковь создала необычайно строгую, в последние десятилетия еще гораздо теснее сплотившуюся организацию, – это необходимая и важнейшая мера против жуткого страха, рожденного компульсивным и эсхатологическим элементами католичества. И еще обилие подчиненных организаций, орденов, конгрегаций и молодежных объединений с точки зрения учения о неврозах крайне целесообразно.

Страх. Терапия противоречий

Мы установили, что все религии, конфессии, догмы, обряды и церкви заняты защитой от страха. Разумеется, это не значит, что этим их роль исчерпана. Причиной страха могут быть и блокировки любви и жизненных влечений, и различные фобии, но особенно важное значение неизменно отводится греху. Исследуем, какие конфликты, порожденные страхом, играют ведущую роль в католичестве, и как они в нем решаются.

Как и всегда, мы должны отказаться от попыток рассмотреть проблему во всем ее впечатляющем разнообразии, в полноте ее определений и на всех бесконечных этапах ее исторического развития. Я ограничусь несколькими случаями из собственной практики, когда католическая вера, как духовная и религиозно значимая, невероятно сильно манила тех, от кого этого меньше всего ожидали, а именно – протестантов, воспитанных в евангелической вере и преданных ей довольно долго, до тех пор, пока они – без давления со стороны католической пропаганды – к собственному изумлению, а возможно, и к ужасу, не чувствовали, что непреодолимо захвачены католичеством и будто одержимы то ли внутренней навязчивой идеей, то ли высшей силой. Если излагать подробно, этих случаев хватило бы на целую книгу, и потому я приведу лишь некоторые примеры, ясные и очевидные, и дополню их замечаниями и общими фразами. Надеюсь, неизбежная краткость этого метода не заставит читателей подозревать меня в поверхностном подходе. Свои психологические выводы я подтвердил на примере многих католиков, проходивших у меня анализ.

И с самого начала примем во внимание, что фоном для всех этих случаев выступает, с одной стороны, воспитание в евангелической вере, а с другой – вся история Католической Церкви с ее внушительной и грозной силой, с ее грандиозной пышностью, с ее великолепным искусством и располагающим к себе милосердием. Психологические причины всего нам, конечно же, неизвестны. Мы ограничимся конфликтами, вызванными страхом и нашедшими характерное решение в католичестве. Хотя остается широкий спектр иных важных факторов, которые у нас нет возможности затронуть.

Молодой человек лет двадцати страдал от жизни и хотел покончить с собой. Он чувствовал сильное желание перейти в католичество. Решение он принял, но препятствовали внешние обстоятельства. Вот отрывки из его письма, в котором он просил о помощи:

«В средней школе я побывал за границей и провел там какое-то время… Там я тайно ходил в католические церкви, участвовал в шествиях верующих, пел вместе с ними. Этим летом все было так же. Я еще никогда не был так… даже не знаю, счастлив я или нет! Когда в полумраке я узрел на стене Деву Марию, взгляд ее черных глаз словно пронзил меня, проник в сокровенные глубины моей души и словно пленил; я не в силах выразить то, как это случилось. Я должен был покориться этим глазам. Они заставили меня склониться перед великой мощью Католической Церкви. И это явно свершилось вопреки моему рассудку: он ясно осознает недостатки этой мощи. Но внутри я испытываю чувство, совершенно иррациональное, что закрываю на них глаза и глубоко оскорблен, если о них упоминают в моем присутствии.

После конфирмации я никогда больше не видел голых стен нашей церкви. Я не пел и не слышал, как другие поют: «Господь мой – крепость моя». Зачем? Для чего? Я покидаю Церковь точно так же, как вошел в нее. Ни проповеди, ни слова почтенного пастора, который меня конфирмовал, ни цитаты из Библии не смогли меня поразить или, как говорят, пробудить «божественные чувства». Моя Библия – это Сикстинская Мадонна над моей кроватью. Мой пастор – Рафаэль, ибо глубина его творений, его образы святых доказывают: он знаком с высшими силами лучше всех.

Почему так? Я не могу назвать причину. Не знаю, почему Католическая Церковь меня впечатляет, а наша – нет. Это уже стало причиной моих страданий, но, выходя из католического храма, я чувствую, что стал в нем чище и лучше».

Вот такое письмо. Очевидно, его написал эстет, выводящий свое сильное стремление к католичеству не только из любви к искусству, но и из иррациональных мотивов.

Мы провели семь сеансов по несколько часов и выявили следующую этиологию и развитие: мальчик не ладил ни с отцом, ни с матерью. Отец был благонамерен, но строг; он верил в благую силу бития и грубостью своей развил в старшем сыне ненависть, а вместе с ней – стремление к злым выходкам, которые каждый раз жестоко наказывались и приводили к новым бунтам против отцовской власти. Мать не обрела любви ребенка, хотя защищала его, когда отец его бил. Сначала сын любил ее и доверял ей. Но уже в четыре года малыш, как ему позднее рассказывали, намеренно засунул ей булавку в подушку. В подростковом возрасте отношения с матерью ухудшились. Она часто повторяла ему: «У тебя черное сердце. Та булавка это показала. Ты порочен. Ты ничего не достигнешь в жизни!» Это обижало мальчика, и он все больше отдалялся от родителей. Особенно его задело, когда мать, обнаружив следы его поллюций в шестнадцать лет, положила перед ним книгу, на которой была открыта страница про онанизм. Он разгневался, ибо она, по его собственному выражению, посчитала его нравственно опустившимся.

Ненависть к отцу где-то в 13 лет перешла на учителя религии. Мальчик хулиганил на уроках, на что неумелый воспитатель реагировал подобно отцу. Ученик наглел все больше. Сидящему впереди он нарисовал на воротнике скелет и с помощью лески устроил danse macabre, пляску смерти. Пастор резко оборвал такие действия. Однажды вместо молитвы перед уроком юноша разразился отборной бранью. Разгневанный пастор ударил его по голове и назвал мерзавцем. Это суждение плотно в нем засело и превратилось в мучительный страх, в котором читатель наших рассуждений о возникновении обсессий узнает действие вытесненной совести. Также и высказывание матери, что ее сын «порочен» и ничего не добьется, превратилось в пронизанную страхом навязчивую идею. Несколько лет измученный молодой человек каждое воскресенье после обеда одиноко сидел в парке и размышлял о своем безнадежном будущем. Он так желал покончить с собой, что ждал лишь подходящего повода. Сильные головные боли усилили бессознательное самонаказание. К этому добавились навязчивые действия: после того, как он во время драматического представления сыграл роль сумасшедшей, он все время повторял жест из пьесы – защищался от ударов по голове. Он назвал и другие симптомы страха: давление на шею и учащенное сердцебиение. Общение со сверстниками оставляло желать лучшего. В его глазах они все были лишь карьеристами.

Непонятная для него самого склонность к католичеству началась уже после того, как произошел конфликт с протестантским учителем религии и начал расцветать невроз. Его кощунства, которые во время насмешек над молитвой пастора и класса, казалось бы, не нашли своего собственного выражения, привели к вытеснению чувства вины и тем самым к усиленному самонаказанию. Источником ненависти к Небесному Отцу (как и к пастору) является ненависть к отцу земному.

В то время по ночам его мучил жар, он хотел выпрыгнуть из окна или зарезаться, и его приходилось удерживать силой.

Во время каникул в католической местности он тайно ходил в католические храмы, где его невыразимо пленили черные глаза Мадонны, заставив «склониться перед великой мощью Католической Церкви». Мария, Матерь Божия, стала для него идеальной матерью. На одних картинах она с любовью прижимает младенца Иисуса к сердцу, на других стоит у подножия креста и, как Mater Dolorosa, скорбящая мать, разделяет страдания Сына, оплакивает его в Пьете́ и хранит Ему верность за пределами смерти. К ней обращались верующие, любящие ее и уверенные в ее любви. Но он сам, отвергнутый родителями, уходил ни с чем и оставался непонятым, нелюбимым, одиноким. Его мучительное стремление к чуткой и сострадательной материнской любви пробудилось и полыхнуло огнем, стоило ему узреть образ Мадонны. Великие художники, изображавшие Мадонну, – все, и прежде всего Рафаэль, который, как известно, воссоздал в великолепных изображениях Девы свою рано умершую мать, – хотели передать верующим идеальное, возвышенное до небесного величия материнство. И наш молодой любитель искусства чувствовал, что пленен идеальной матерью, почитаемой в этих величественных церквях. В ней он обрел мать, столь болезненно необходимую; он нашел ее в совершенном облике, озаренном вечным божественным светом. Земной отец и ненавистный пастор, занявший его место, уничтожили в нем идею Бога, но не убили остаток стремления к божественному. И эту жажду утолила Мадонна, став «его Библией» и поразив его столь сильно, что он подчинился власти Церкви, молитвенно почитавшей эту идеальную мать в ее небесном величии.

Изначально Пресвятая Дева была для него лишь заменой матери; но за несколько месяцев до начала наших консультаций идея в значительной мере развилась. У него появилась подруга, и относился он к ней довольно странно. В своем первом сне, о котором он мне рассказал, он увидел ее совсем молодой, с черными глазами и в черной шляпке. Она плыла на корабле и прыгнула в озеро, но когда он попытался прыгнуть за ней, она воспарила над водой и вернулась обратно. Потом она снова являлась ему, то чуть старше, то снова молодая, то безобразная, то красивая. Это повторялось снова и снова.

Ссылаясь на этот сон, он отметил, что сегодня утром, когда проснулся, почувствовал, что уже видел этот образ в одной из церквей, вероятно, в католической, где он испытал свои первые переживания, связанные с Мадонной. Там он испытал сходное чувство, как на корабле из сна, когда хотел прыгнуть вслед за девушкой. Прежде он и подумать не мог, будто они похожи с Мадонной, но теперь это осознал. Черные глаза напомнили ему и о Мадонне, и о подруге, а черная шляпка – о черном покрывале Мадонны. И еще он вдруг понял, что обычно он ясно помнит людей и может нарисовать их портреты по памяти, однако с лицом подруги ничего не получалось: у него все время выходила Мадонна. Когда они однажды вместе сидели в капелле, он подумал, что их близость невозможна, и тайно пожелал прекращения их отношений. Мне он сказал, что ему не нравился ее характер.

Если истолковать сон с помощью ассоциаций, мы приблизимся к пониманию отношения пациента к девушке. Это сон-ориентир: он не только говорит о желаниях, но и замаскированно объясняет юноше характер его любви. На девушку с глазами Мадонны он спроецировал Пресвятую Деву. Ему не хватило небесной замены матери: он желал еще и земной женщины, обладавшей восхитительными возвышенными свойствами Девы Марии, и думал, что обрел ее в своей подруге. И он счел, что узнал в девушке из сна образ Мадонны, и вместо подруги, к собственному удивлению, все время рисовал Пресвятую Деву. Потому брак с ней и показался ему невозможным там, в капелле: она была подобна Мадонне и не подходила для брака. А мельчайшие недостатки характера, если их нельзя было не заметить, упраздняли бессознательное отождествление девушки с Девой Марией и тем уничтожали приязнь к подруге, пробуждая желание порвать с ней.

При сильнейшем иррациональном влечении к переходу в Католическую Церковь, очевидно, преобладало страстное желание идеальной, божественной замены матери; но такое же желание он испытывал к замене отца. Где-то в четырнадцать лет он принял участие в католической процессии и ощутил, с одной стороны, страх, с другой – избавление. Больше всего его привлек епископ, но впечатлили и мальчики из хора. Серьезность и торжественность группы захватила его, и в его душе, как он признался во время нашей второй беседы, возникло чувство любви и ностальгии. На епископа он спроецировал глубоко любимого дедушку, который умер, когда мальчику было пять лет. В юности дед был богословом, но вел бурную жизнь и надолго прослыл атеистом, однако в дни предсмертной болезни, «словно одержимый», метался по комнате и звал Бога. Дедушку мальчик любил еще сильнее, ибо никогда не любил отца. – На мальчиков из хора он проецировал самого себя.

Епископ стал страстно желанной идеальной заменой отца, мужским подобием Мадонны. Однако он указывает на более высокую замену отца – на Христа и на Бога. В мальчиках он видел сам себя – чистым, рядом с таким же чистым мальчиком, ставшим заменой брата. Исполненный достоинства епископ – возвышенный контраст с ненавистным отцом и некогда ненавистным протестантским пастором. Как и его дедушка, в душевных страданиях, невротически проявленных в виде головных болей и других симптомов, юноша обращается к Богу, от которого оторвался в своих богохульствах и чей гнев на себя навлек. Епископ и Дева Мария облегчили молодому человеку возвращение к Богу.

Он твердо решил перейти в Католическую Церковь, и тем мог бы снять свой страх, но ему не давали перейти – и страх не унимался. Мучительный невроз навязчивого страха продолжался. Особенно юношу терзала навязчивая идея о том, что он станет преступником или душевнобольным, а еще его влекло к самоубийству, и еще сильнее эта тяга стала после того, как с собой покончил его близкий друг, а вскоре – душевнобольная тетя юноши. Эти трагедии случились за три с половиной года до нашего лечения, и за всеми его страданиями крылась склонность к наказанию себя и искуплению.

Примечательно его стремление найти земную замену Девы Марии. Сперва он не заметил сходства, но он всегда рисовал лик Мадонны, когда пытался нарисовать портрет подруги. Когда в капелле он осознал, что их брак невозможен, то пожелал разорвать отношения. Она не могла быть его Мадонной. Уже на третьей нашей беседе он смог представить девушку такой, какой та была на самом деле. Интересно, что теперь он рисовал встреченных на улице брюнеток в синих плащах. Он все так же искал земную замену Сикстинской Мадонне.

Кроме того, он стал с радостью петь протестантские детские песенки, в которых было слово «ангел». Он долгие годы считал представление об ангелах бессмысленным, а теперь оно ему понравилось. С отцом он помирился, признав его ошибки следствием невроза, – подобного тому, каким страдал сам. Какое-то время, недолго, он пребывал в некоем духовном параличе и все гадал, а не сходить ли ему на танцы, как делали иные его товарищи. К живописи он тоже охладел. Подруга, которую он раньше переоценивал, возвысив до Девы Марии, теперь казалась ему глупой. Женщин он презирал, причем всех, а мысль о переходе в католичество теперь казалась ему едва ли не дурацкой. Впрочем, эта десублимация держалась всего несколько дней.

На нашей седьмой и к сожалению, последней встрече я понял, что он счастлив. Подругу он назвал порядочной, милой, красивой и ни в коем случае не глупой. Отношения его очень радовали. Потом, со стороны, я наблюдал, как он стал необычайно талантливым и обрел уважение людей[415].

Наши методы не позволяют нам решать лишь отдельную психологическую проблему, – например, в той же религиозной сфере. Нам нужно учитывать всю личность, и мы не можем намеренно исключать отдельные аспекты – ни сексуальный, ни, скажем, политический. Зато у нас есть возможность сравнить множество похожих случаев и подтвердить или исправить отдельные догадки. И потому я бы хотел привести другие примеры и раскрыть причины того, как католичество помогает протестантам одолевать страх[416].

19-летний юноша, воспитанный в либеральном протестантском духе, страдал от тяжелого отвращения к жизни. Три месяца назад он попытался вскрыть себе вены, однако лишь расцарапал кожу. Людей он ненавидел, а к отцу и матери относился так плохо, что это внушало страх. Он был интровертом, все время пребывал в раздумьях, и лишь один человек не позволял ему уйти в неизведанные душевные бездны. Он был страстно влюблен в одну девочку. Ей было лет пятнадцать, они никогда не общались друг с другом, и он до сих пор так и не решился к ней обратиться. Хоть он и был безумно влюблен, но признал, что она не особо красива, а умна она или нет, ему неведомо. Недавно увидев, как один парень обернулся ей вслед на улице, он едва не сошел с ума от боли и страха. Поразительно, но он испытывал почти непреодолимое желание перейти в Католическую Церковь.

Небольшую часть анализа я передам дословно, поместив в скобках мои слова, а сразу за ними – его ответы.

(Любимая девочка – что первое приходит вам на ум, когда вы о ней думаете?)

Лента в волосах. Глаза. Косы.

(Лента?)

Она трепещет на ветру.

(Какие у нее глаза?)

Голубые. Она оглядывается. Смотрит на другого.

(Голубые глаза?)

Я не видел таких и у Мадонны. Или видел?

(У Мадонны?)

На картине с Мадонной в Т. Там еще много, разные. На всех Мадонна помогает. У постели больного. На рельсах. Человек провалился под лед.

(У постели?)

Он лежит. Входит женщина. У нее пузырек с лекарством. Он тянет к ней руки, словно хочет оттолкнуть. Не хочет лекарства.

(А что на рельсах?)

Там лежит человек. Он устал жить. Пусть решат, что все вышло случайно. Если заподозрят суицид, будет скандал, пострадают родные. Но Дева избавляет его от страданий. Дарит смерть.

(А кто ушел под лед?)

Он не тонет. Умирает потом, от болезни.

Молодой человек явно придавал огромное значение этим картинам. Их он увидел месяцев за восемь до нашего разговора. Он сам тотчас же осознал, что вносит собственные желания в изображения Мадонны: свою жажду смерти; свое нежелание позора самоубийства; свое внимание к близким; отказ от лекарств, которые предлагала мать; страстное стремление к Деве Марии как к идеальной замене матери. Пока не буду касаться других толкований. Ленты и глаза вызвали очень важные ассоциации. Перейду к третьей черте девочки: косам.

(Косы?)

Длинные. Они раскачиваются. Их еще видно, когда она заходит за угол. Шесть лет назад, на каникулах, я познакомился с 18-летней девочкой и влюбился. Но мы вскоре расстались. Навсегда. Гораздо позже я как-то раз увидел ее. Она свернула за угол, и я увидел только ее косы.

(Там были ленты?)

Нет. В двенадцать лет я влюбился в девочку, которая носила такую же длинную ленту. А звали ее как другую девочку, с которой я познакомился на следующий год и у которой были такие же волосы.

Мы выяснили, что вид разлетающихся кос девочки, в которую он был влюблен ныне, напоминает о подруге, с которой он расстался шесть лет назад, а ленты в ее волосах – о лентах любимой девочки, потерянной семь лет назад, а голубые глаза – о глазах другой, которую он страстно желал тоже шесть лет назад.

Теперь приведу ассоциации из детства. Самым важным было воспоминание из тех времен, когда ему было пять и он услышал, как мать сказала, что лучше бы у нее была девочка. Он нежно любил маму, но теперь его любви нанесли тяжелый удар. Он верил, что девочки – это нечто гораздо более высокое, нежели мальчики. Любовь к матери превратилась в отвращение, но осталось страстное желание материнской любви. Братья его презирали, особенно после того, как его оставили в классе на второй год. С католичеством он повстречался в десять лет, в католической церкви, где его больше всего привлекли изображения Мадонны. Но его впечатлили и церковная музыка, и непонятная латынь, и священник с крестом на спине, казавшийся святым, и мальчики-хористы в белых стихарях, как будто безгрешные, и с тех пор этот образ остался стойким и неизменным.

Но самое сильное впечатление, захлестнувшее его душу, произвела Дева Мария. Она – идеал, заменивший ему мать, от которой он некогда с болью отделился и теперь был бессилен утолить страстную жажду материнской любви. Из-за голубых глаз он перенес образ на маленькую незнакомку, превратив ее в маленькую Мадонну. За этим явно стояло бессознательное стремление воспрепятствовать ускользанию любви из этого мира в мир иной. И пока оно им владело, он, возможно, не сменил бы конфессию, и неважно, сколь сильно он этого желал.

Играл свою роль и священник – высший вариант замены отца. А вот мотив, о котором мы еще не говорили: юноша страдает от чувства нечистоты, ибо пал в борьбе с сексуальностью. Потому мальчики из хора, олицетворяющие чистоту, так его поразили.

Однако любовь к Марии не столь велика, чтобы дать ему жизненные силы и радость. Он давно устал от жизни и хочет умереть у нее на глазах – или в постели, измученный болезнью, или на рельсах. Его «почти непреодолимое» желание перейти в Католическую Церковь еще не доказывает, будто он знал, как именно исцелится его страх, если он примет католическую веру. Наш пример несколько ценен как вклад в изучение преодоления страха в католичестве, пусть мы и дали только поверхностный краткий анализ. Несколько бесед, и юноша почувствовал себя исцеленным. Он стал очень порядочным человеком. Католиком он не стал.

Для сравнения приведу и третий пример – здесь снова протестант, воспитанный в духе свободы.

Однажды учитель письма привел ко мне 18-летнего юношу. Молодой человек страдал от нервных болей, подергиваний, а часто и паралича правой руки и временами не мог ни писать, ни играть на рояле. За этим крылись тяжелые душевные расстройства. Порой он хотел покончить с собой, это его пугало и мучило, особенно после того, как он прочел «Страдания юного Вертера» Гёте и ряд других мрачных произведений. Он отверг мое предложение помощи, потому что не хотел выдавать свои тайны и хотел помочь себе сам. За год его состояние ухудшилось до непереносимости. В письме он признался мне в своих страданиях и подчеркнул, что не находит утешения ни в протестантской религии, ни в любви, ни в музыке, ни в литературе, ни в работе.

Во время единственной аналитической беседы, которую мы провели, я узнал следующее: боли и паралич в руке появились около двух лет назад, вскоре после прочтения «Вертера» и внутренней тяги к самоубийству. Еще раньше он совершил поступок, которого стыдился. Пять лет он любил девочку, славную, но игра на рояле ей не давалась. Друзья все время его этим подначивали, и наконец он резко с ней порвал, при этом он сознавал, что повел себя малодушно, неблагородно и низко. Вскоре начались проблемы с рукой. Его отношения с родителями оставляли желать лучшего. Он утратил любовь, он боялся жизни и устал от нее.

Еще ему часто снилось, что он случайно выпадает из окна. Очевидно, он желал себе смерти, но не хотел себя убивать, ибо это был грех. Все это я узнал от него еще до начала глубинного анализа.

Когда я попросил его четко представить себе боль и паралич в руке, то сначала, как обычно, не получил содержательных ассоциаций. Одна была такой: учитель игры на рояле попрекнул его тем, что тот плохо держит руки. Однако затем он вспомнил, что семь лет назад, в двенадцатилетнем возрасте, он однажды согнал двух маленьких девочек с брусьев, сам туда залез и кидал в девочек камешками, чтобы те рассердились, начали его обзывать и тем оправдали совершенный им поступок. Те молчали, он хотел набрать еще камешков, но свалился с брусьев и сломал ключицу. Мы часто встречали подобные случаи и должны истолковать их как ошибку, смысл которой – бессознательное самонаказание и предостережение.

Но как это связано с нынешней болью и параличом в руке? Это регрессия, возвращение в прежнее состояние, которое свидетельствует: «Я снова поступил не по-мужски, как с теми маленькими девочками, и заслужил такое же наказание, как в тот раз, когда у меня болела рука». Однако эта мысль не проникла в сознание. К этому добавился второй мотив. Обвинение учителя музыки он воспринял так: «Ты сам играть не умеешь, а попрекнул этим несчастную невинную девочку!» Истолковали мы верно: это подтвердил и случай, произошедший тремя неделями раньше. Тогда он перенес два неожиданных приступа: первый – когда услышал музыку в плохом исполнении, а второй – когда увидел некрасивый почерк. Оба раза он не вспомнил о подруге, с которой расстался. Он уже нашел новую подругу, и влюбился в нее, однако ее таланты к музыке и почерк тоже оставляли желать лучшего. Боль и паралич предостерегали его от новой жестокости, подобной случаю на брусьях, и от новых проявлений неверности, как к первой подруге. Тут же стала понятна душепопечительская задача. Мой пациент справлялся с нравственным конфликтом бессознательно, машинально, все его попытки были морально тщетны и рушили его здоровье. Нужно было лишь вывести конфликт в сознание и решить его в соответствии с религиозными и нравственными принципами. Это привело бы не только к улучшению здоровья, но и к личностному росту. А иначе бессознательное чувство вины и осознанное отчаяние не исчезли бы никогда.

Но к моим задачам протестантского душепопечителя прибавилась еще одна. Юноша, получивший свободное протестантское воспитание от своих благочестивых родителей и замечательного пастора, вскоре после разрыва с подругой потерял веру в Бога, и примерно через год после того, как он увидел великолепные изображения Мадонны, им овладела неодолимая тоска по Деве Марии, и вскоре он начал возносить в ней молитвы. Совесть успокаивала юношу странным заключением: в Бога он ведь не верит – вот и не должен упрекать себя, возвышая сердце к Небесной Деве. Будто можно верить в Мадонну – и притом не верить в Бога! Однажды, когда боль в руке стала невыносимой, он почувствовал необходимость поехать в Айнзидельн, бенедиктинский монастырь в Швейцарии, подошел к образу Мадонны, чтобы совершить молитву, и мгновенно избавился от боли и отчаяния. Хотя боль в руке вскоре вернулась, культ Мадонны длился полгода, и рвение его ослабло лишь с появлением второй подруги.

Неверие возникло вскоре после внутреннего разрыва с отцом, который не попытался утешить своего измученного мыслями о самоубийстве сына, а только усиливал его бедственное положение глупыми суждениями и советами: мысли о самоубийстве – значит, в Бога не веришь, значит, ты немощная тряпка, потому чаще молись… Чем это могло помочь человеку, которого мучили демоны ада? Ведь он не мог ни верить, ни молиться, и он сам себя упрекал в нравственном слабоволии! Отвержение земного отца, как это часто бывает, привело к отвержению Небесного Отца и неверию.

А при чем здесь культ Мадонны? Мадонна, с одной стороны, идеальная Дева, а с другой – совершенная мать. И в том, и в другом он болезненно нуждался. Мать не понимала его и не утешала. Она любила его не так, как ему хотелось. Но Богородица любила своего Сына, она пошла за ним даже до креста, хотя не всегда понимала Его. Само ее присутствие утешало Его, распятого на кресте; Своим заступничеством она обрела для нас прощение грехов, к которому юноша, пребывая в неверии, столь сильно стремился. Осиянная небесной славой, Дева всегда была готова помочь.

И Мадонна – идеальная мать, ее можно любить без конфликтов, без разочарований, она никогда не склонит к искушению, она всегда очищает, дарует святые чувства и утишает бури и порывы страстей, ибо она – вечная дева. Иными словами, она была совершенной заменой земной подруги, от отношений с которой он так страдал.

Еще Пресвятая Дева заменила ему отца. Он был строг и не мог понять сына. Она – милосердна и добра; она являет собой надмирную любовь; она склоняет к доброте сурового Небесного Отца. Тому, кого она любит, больше не нужно попадаться на глаза страшному Богу, и то если Он вообще есть. На самом деле наш молодой человек стремился к Богу, хотя отвергал Его и молился неведомой высшей силе.

И стоит ли удивляться, что перед чудесным образом в Айнзидельне у него прошли боль и душевные муки? Явленное чудо просто объяснить: он нашел достойную замену утраченным родителям и возлюбленной, и обрел дивную доброту, глубочайший покой, совершенную чистоту и божественную милость. Почти все протестанты, приходившие ко мне на анализ с навязчивым желанием перейти в Католическую Церковь, делали это по тем же или подобным мотивам.

Юноша сразу же увидел все причинно-следственные связи, что бывает не всегда. У него с глаз словно упала пелена. С родителями, особенно с отцом, он помирился. Почерк и игра подруги на рояле уже не казались ему столь важными в сравнении с ее достоинствами, и впредь ничто не омрачало их счастливых отношений. Уже через неделю после нашей аналитической беседы он с радостью сообщил своему прежнему душепопечителю, что обрел мир с Богом и чувствует себя счастливым и здоровым. Я наблюдал его несколько лет, и это состояние сохранялось. Позже он занял достойное место в обществе, и мне рассказывали, что у него прекрасная семья[417].

Я мог бы привести еще немало случаев из своей душепопечительской практики. Но в кратком обзоре придется опустить столько факторов, что пострадает психологический портрет, а для тех примеров, где я применял более глубокий анализ, не хватает места[418].

У протестантов, неодолимо желавших перейти в Католическую Церковь, я неизменно обнаруживал, что исток влечения, как при любом интенсивном растворении в толпе, таился в недомогании или во внутренних страданиях, слитых со страхом, и переживания эти были связаны либо с сознательным, либо, чаще всего, с неосознанным конфликтом, куда были вовлечены отец, мать и сексуальная сфера.

Все три этих конфликта, рождающие страх, заставляют стремиться к идеальной и при этом религиозной замене, которую католичество предлагает – и в гораздо более притягательном облике, нежели протестантизм. Все три формы страданий и их религиозное утоление связаны в своей сути, но обычно на них не ставили равный акцент. Эстетика и помпезность Католической Церкви никогда бы не вызвали столь неодолимого влечения сменить веру, если бы не господство триады страданий и страхов.

Тоску католиков по идеальному отцу главным образом утоляет не Бог, ибо Он есть и в протестантизме. Бог часто ужасает, на Него переносят образ земного отца, после чего отвергают или сторонятся. Зато священник, епископ, аббат, папа римский – вот замена, и с нее можно удалить нелюбимые черты отца. Глубокая потребность в авторитете, связанная с чувством неполноценности и скрытая за агрессивным поведением, утоляется в Церкви: в ней суровая дисциплина, ее основания сверхъестественны, а критике она неподвластна. Как правило, преобладало именно это стремление, которое в других условиях влекло человека в политику, заставляло искать вождя, а потом слепо и неосознанно ему покоряться. В психологии масс мы изучили мотивы и процесс подчинения авторитету. Мы видели страх, когда человек, утративший отца или его замену, не мог справиться с некой проблемой; видели, как он разделяет свой страх с другими; видели, как он ищет спасения, которое дарует вождь, как проецирует себя на вождя и как интроецирует его на себя. Так вождь возвышается до идеального отца, и в нем человек утоляет свою жажду любви, которую не утолил земной отец и которая в итоге привела к возникновению «блока», в то время как вождь позволяет изливать любовь на него самого и тем изгоняет страх. Мы узнали, как человек, растворившись в толпе, видит, как его идеалы в высшем смысле воплощаются в вожде – и благодаря общности с ним получает гораздо больше, чем утратил после отказа от собственных желаний и стремлений, которые кажутся ему столь мелочными и жалкими. К этому нужно добавить, что благодаря преданности вождю и тому, что образ вождя сливается с идеальным «Я», у человека возникает единение в любви с единомышленниками.

Глубинная психология находит в католиках все эти черты. Подчинение папе римскому, епископу, священнику – католик стремится к этому всей душой, и утоление этой жажды дарует свободу. Он рад уйти прочь от своего измученного, заблуждающегося, беспомощного, ограниченного и одинокого «Я» и обрести столь впечатляющую замену отца, которого более или менее осознанно, а возможно, и совершенно бессознательно ненавидел или по крайней мере не любил. Более того, он может стать гражданином влиятельного общества, которое своей торжественностью и святостью пробуждает благоговение и рождает любовь и надежду на спасение, ибо само является гарантией любви и милости и, более того, дарит ему любящих братьев и сестер во Христе. Впрочем, мне едва ли стоит объяснять, что далеко не каждый католик, не любящий отца, может обрести его замену в Церкви.

И сколь бы важной ни была католическая терапия страха с помощью замены отца некой фигурой, окруженной ореолом сверхъестественной святости, Церковь обладает еще более значимой ролью: она дарует самую грандиозную замену матери в облике идеальной Мадонны, вознесшейся к преображению в Царствии Небесном и обретшей божественную силу. В католическом культе Девы мы видим глубокую потребность человеческой души. Да, библейское обоснование этого культа едва заметно, и беспристрастный читатель его решительно отвергнет, но стремление к идеальной матери сильнее любой экзегезы. Более того, Католическая Церковь заполняет пустоту, возникшую после душевной утраты земной матери – как Мать-Церковь, с любовью влекущая всех своих детей к своему сердцу и даже принимающая «в лоно». Как замены матери ни Дева Мария, ни Церковь не вызовут страх в виде эдипова комплекса, который они, по сути, изобретательно сублимируют[419].

Но Мария – не только идеальная мать, она еще и Дева, непорочно зачавшая от Духа Святого. Она – воплощенное целомудрие и асексуальность.

Тем самым она способна исцелить и третий недуг, от которого ищут исцеления в католичестве. Мои подопечные, желавшие сменить веру, были в разладе не только с родителями, но и с сексуальностью в узком смысле. Многие страдали от аутоэротизма и проклинали половое влечение, склонявшее их к извращениям и вызывавшее отчаянную, пронизанную страхом, душевную борьбу, которая все время кончалась поражением. Другим было тяжело хранить верность в браке, когда тот разочаровывал и вызывал отвращение. Католицизм считает жизнь без секса более возвышенной. Как для алкоголика проще вообще не пить, чем пить умеренно, так для католиков, испытавших проблемы в сексуальной сфере, для идеальной жизни необходим абсолютный отказ от секса. Радикальный отказ священников, монахов и монахинь от любых проявлений похоти создает у молодых католиков и протестантов сильнейшее побуждение уйти в монастырь. Отношение к любовной жизни сильнейшим образом влияет и на другие сферы, и отказ от сексуальности часто приводит к отказу от мира и полному устремлению всех сил к миру иному. Августин видит в сексуальности главный источник греха[420].

Мы больше не можем касаться того, как тревожные фантазии, магические таинства и другие догмы и обычаи связаны с тремя важнейшими конфликтами страха и их церковной терапией.

В конце раздела только скажем, что факторы, породившие страх, и способы его преодоления, типичные для протестантов, несомненно играли ту же самую роль у моих пациентов, воспитанных в католической вере.

Психологический процесс

О возникновении страха и тревожных фантазий, о навязчивых идеях и действиях, о догмах и стереотипных ритуалах, к которым, помимо прочего, относятся молитвы и таинства, сказано уже так много, что добавить нам нечего. Мы в достаточной мере привлекли внимание и к тому, сколь часто человек перенаправляет всю свою любовь и силы с других людей на ритуал, который может доставлять огромное удовольствие, главным образом потому, что в нем преодолевается страх, но и потому, что он нацелен на трансцендентные объекты. В Евангелии, согласно словам Иисуса, Бог требует немедленно обратить посвященную Ему любовь – если и не абсолютно чистую, то максимально сильную – в дела любви к людям, в католичестве, как мы должны констатировать, этой деятельной любви часто недостает. В истории мира эта нехватка, связанная с обезличиванием людей и превращением их в серую массу, часто принимала ужасные формы, объяснимые только как регрессия в атавизм. При этом первичные влечения, сублимация которых – одна из важнейших задач христианства, проявлялись и акцентировались даже вопреки намерениям Иисуса. Многие аскеты, желавшие умертвить свою плоть, встали на путь сексуализации своего благочестия и вели с Иисусом отвратительную любовную игру. Екатерина Сиенская обращалась к Спасителю: «Сладчайший и любимейший Юноша, почему ты лишаешь меня объятий Своих из-за этого жалкого тела?» Маргарета Эбнер (1291–1351) сделала Иисуса своим супругом, чья пламенная любовь поглощала ее целиком, а Младенца Иисуса – своим собственным младенцем, которого она зачала, родила и по небесному повелению кормит грудью. По ночам она клала на грудь крест и книгу с изображением Спасителя, а если могла, крала другой крест, тот был больше, и спала с ним, а потом брала к нему и другой, еще больше… Когда беременную, продававшую евреям облатки, приговорили к сожжению, а перед смертной казнью вырезали из ее тела ребенка, Маргарета не проявила к казненной ни капли сострадания и требовала того же от других[421].

Также и пассивная жестокость, мазохизм процветает у некоторых аскетов. Макарий Александрийский, чтобы избежать искушения блуда, садился голым в болото и давал комарам себя мучить, пока не становился похож на прокаженного, которого можно было узнать только по голосу[422].

Аммоний Нитрийский прикладывал к телу раскаленное железо, пока весь не покрылся ожогами. Христина Мирабилис (1150–1224) ложилась на горячую печь, давала привязать себя к колесу, на котором ее поворачивали, как Иксиона, или повесить на виселице рядом с трупами и страдала от совершенно явной обсессии, заставлявшей ее залезать на крыши, деревья или церковные колокольни. Христина Эбнер (1277–1356), доминиканская монахиня, врезала себе в области сердца под кожу крест и хваталась за него, пока не почувствовала, что Христос ее обнимает и что она ждет от Него ребенка. Можно привести и другие примеры[423].

Регрессии к первичным влечениям, садистским или мазохистским, и сегодня встречаются у многих невротиков, испытавших сильный отказ от сжигающих их желаний без адекватной компенсации, дарующей удовольствие. Там, где нормальная чувственность запрещена по религиозным причинам, она прорывается, и это почти не скрывается в религиозной сфере. Это часто встречается не только у многих католиков, особенно у истеричных монахинь, но и у протестантов, живущих в подобной аскезе[424].

Для обсуждения иных психологических процессов здесь слишком мало места.

Совладание со страхом в католичестве

Преодоление страха – не главный интерес Католической Церкви. Она хочет исполнить заповеди Христа, а не осчастливить человечество. Она ориентирована на Бога, а не на людей. Она чувствует себя призванной быть Телом Христовым, вести всех людей к вечному блаженству, создать Civitas Dei, Град Божий. Согласно Августину, она должна создать congregatio sanctorum, общество святых, внутри видимой Церкви, что она может сделать только в роли распорядительницы таинств[425]. В Средние века «церковь» означала прежде всего иерархическую организацию с узаконенной структурой, и только потом – общину верующих, мистическое Тело Христово, «единство святых».

Порождение страха, защита от него и его предотвращение являются задачей католичества только тогда, когда служат его сверхъестественным целям. При определенных обстоятельствах страх поощряется, если способствует единству святых. И нельзя отрицать, что воспитатели и душепопечители сознательно прививают детям и взрослым страшные догмы и тревожные фантазии – дьявол, чистилище, ад, – чтобы те непременно прибегали к таинствам для снятия страха и его превращения в радость.

Но это поверхностный подход. Психологическое понимание должно проникнуть за сознательные намерения и раскрыть глубинные причины, которые на самом деле пробуждают сознательные планы и замыслы, направляя их по определенному пути. Католицизм – это не продукт размышлений ведущих богословов в духе Макиавелли и кардиналов, как ошибочно полагает бездуховный рационализм; он не «сотворен искусственно», а пережит. Католическое понимание откровений с того света и велений из иного мира, в которых видятся подлинные силы, созидающие Церковь, гораздо ближе к психологической истине, нежели наивное мудрствование, которое, может, и простительно Жан-Жаку Руссо в его «Общественном договоре», ибо тогда еще не было глубинной психологии, но сегодня его нужно отвергнуть как нечто неприемлемое.

В наши дни психология разоблачила потусторонний мир как психологический, а не метафизический: для нее иной мир – это подсознание. Тому, кто решит не прятаться в жалкое прибежище невежества и слепоты и возьмет на себя труд проверить теорию, несмотря на предвзятые крики о грехах глубинной психологии, придется признать: «реальность откровений» столь же мало выходит за рамки законов психологии, как стрельба из ружья, которое, как известно, древние мексиканцы считали чудом бородатых богов, явившихся с Востока.

И мы знаем, что в каждой религии, от низших до высших, преодоление страха составляет нерушимое стремление человеческой природы, даже если кажется, что фантазии только усиливают страх. Эти бессознательные устремления относятся к строению духовной и даже – чтобы жизнь не рухнула из-за избытка страха – физической жизни, так же как бессознательные духовные силы влияют на формирование соматического организма. Философскому мышлению, особенно религиозной философии, дозволено видеть в этом преодолении страха, присущем человеческой природе, божественное управление, высшую реальность[426]. Некоторых именно исследование бессознательного привело к уверенности в существовании Бога. Только здесь это не тема для нашего разговора.

Почти девятнадцать столетий католичество вело духовную борьбу, в которой устремления к созданию, управлению, использованию, снятию и устранению страха и к его замене аналогом счастья для человечества были организованы и направлялись посредством сил, идущих из бессознательного, и осмыслялись самыми проницательными умами. Какой была природа этого процесса? Мы можем этого только коснуться, не вдаваясь в подробности.

Если человек позволял себе руководствоваться только влечениями, он грешил против общества и против природы личности в ее глубочайшем понимании. Высшие силы духа расцветают лишь при ограничении первичных влечений. Кто хочет только есть, пить и чувственно наслаждаться, остается дикарем. Общество может развиваться, только если значительно сдерживаются притязания отдельных личностей на удовольствие и власть, иначе начнется война всех против всех или же тирания и уничтожение высших человеческих ценностей. Идеалы необходимо установить и признать как нравственную норму, как заповедь надличностной и поистине сверхъестественной силы, отождествляемой с мощью Творца. Воспринимается ли установление нравственно-религиозных норм как автономный процесс или приписывается божеству – это зависит от особых психических условий. Там, где в силу каких-либо причин значительно ослабляется «Я», теряя содержание и ценность, – мы часто видим такое и у нерелигиозных людей, да и стоит признать, этого не лишены и системы законов, – и там, где признают, что эти критерии являются мощными силами, развивающими жизнь и создающими высшие ценности, и в то же время принимают во внимание их конфликт с естественными притязаниями «Я», – там склонны приписывать их внешнему божеству. Там, где не выражен столь яркий дуализм между «Я» и совестью, а личность видит в религиозно-нравственных заповедях только крайне важное требование для достижения высших человеческих ценностей, – иными словами, там, где человек чувствует, что божественная воля и высшее предназначение человека слиты в гармонии, – там автономия и теономия совпадают, а божественный авторитет в нравственных критериях воспринимается в форме правил, наложенных внешней силой. Но и автономная теономия, и ее альтернатива, теономная автономия, требуют ограничивать влечения, и в соответствии с этим родители и воспитатели (а также сам человек, как способный к самовоспитанию) обязаны накладывать вето на их желания. В итоге влечения блокируются, и возникают причины для появления страха. Без этого не было бы настоящего человечества, а мы бы давно выродились в зверей.

В ограничениях и, следовательно, в порождении страха католичество заходит очень далеко, в соответствии с его идеалами, которые таят в себе обещание огромных компенсаций. Испытывая отвращение к сладострастию Римской империи, к жажде власти и наслаждений, пронизавшей всю ее жизнь, к низменным стремлениям народа, желавшего лишь хлеба и зрелищ, к разврату, к жестокости, ко лжи, царившей среди знати, и в сострадании к жертвам такого образа мыслей, который привязывал только к земным сокровищам и вынуждал терпеть ужасные несчастья, рожденные такими наклонностями, люди переносили свои сокровенные желания в мир Иисуса. В диалектическом противостоянии с легкомыслием и роскошью римлян люди устремлялись к запредельному, и эти стремления таили в себе глубокое желание тех благ, которыми в нехристианском мире пренебрегали и даже попирали ногами. Дух Божий, провозглашенный Иисусом и явленный в Его жизни, находился в диаметральной противоположности римскому духу века сего. Человек должен был выбирать: на одной чаше весов был Бог любви, святости, милости и вытекающей из них любви к ближнему; а на другой – дух бренного мира, который воспринимался как враждебный Богу и дьявольский уже в писаниях Иоанна Богослова. Впрочем, психологическая обстановка препятствовала прямому переходу к Евангелию Иисуса. Даже учение святого Павла вскоре изменилось.

Нежелание иметь хоть что-то общее с иноверцами и их миром вело к тому, что христиане резко отвергали почти любое низменное влечение, насколько позволял инстинкт самосохранения. Но порожденные блокировки влечений и жизненных сил грозили бы людям гибелью в бездне страха, если бы на пути вытеснений и лавины страха не встала детально продуманная система его умиротворения, предлагающая возвышенные компенсации и гиперкомпенсации. Эта новая система показала лучший путь. На нем ждали бесконечно ценные и чудесные дары божественной любви и милости Спасителя, пожертвовавшего Собой из любви, преодолевшего грех, потребности мира и смерть, вознесенного к славе и принимаемого в таинстве как телесная сущность, – а также единство с братьями по вере и община, построенная с поразительно тонким знанием психологии масс. Это достижение, в свою очередь, стало возможным потому, что было основано на опыте.

Так порождение страха и защита от него протягивают друг другу руки. Они действуют сообща, создавая грандиозную систему управления страхом. Да, в итоге личность в рамках религиозных верований явно оскудевает и теряет интерес к земному миру, но обогащается, обретая веру в загробный мир, которая наилучшим образом одолевает страх, уверив человека в том, что он будет прощен и обретет спасение – и тем компенсируется утрата чувственных удовольствий, рожденных игрой влечений, но верующий получает бесконечно сильную любовь Бога, Христа, Девы Марии… Радости этого мира, обманчивые, опасные, грозящие смертью и крахом – были обменяны на ценности непреходящие, истинные, дарующие спасение, вечную жизнь и бесконечное блаженство.

Мы говорили о том, как любое общество с его угрозами и отказами порождало блокировки, страх, а с ними – проявления невроза и даже психоза. Мы видели, что исполненная любви преданность вождю и ко всеобщим и личным ценностям, которые он обещал, давали ценные компенсации, привлекали значительные психические силы для целей общества и тем рождали высшее благо, неразрывное с созданием возвышенных жизненных ценностей и ролей. Мы сочли это попыткой не допустить невроза. Принцип порождения страха с целью предотвращения тяжелых личных и социальных катастроф мы сравнили с прививкой. Теперь мы понимаем, что католичество достигло подобного управления страхом, стремясь обеспечить жизненные ценности высочайшей природы, и сделало это не в результате расчета, а благодаря глубокому переживанию, вызванному встречей с Иисусом Христом, а также исходя из своего исторического развития в целом.

Католичество и страх. Итоги

В заключение скажем несколько слов о том, какие результаты приносят возникновение страха и управление им. Имей мы дело лишь с профилактикой страха и с общим итогом, да еще будь освобождение от страха единственной или хотя бы важнейшей целью, тогда бы вердикт был очевиден: провал. Тот факт, что страх и попытки его подчинить играют в католичестве роль, совершенно непонятную для современных протестантов, мы видели на всех этапах исследования. Но такую точку зрения мог высказать доктор, озабоченный душевными склонностями пациента и так называемыми «нервами», и она бы страдала от собственной банальности. Сперва отметим: если мы продолжаем выдвигать аргументы в терминах примитивного удовольствия, то боль, порожденная страхом, часто уравновешивается огромным удовольствием, исходящим из чувства освобождения и блаженства, и часто сложно сказать, что преобладает. Без сомнения, нередко перевешивает ощущение счастья. Ужасы, которыми стращает Церковь, грозят лишь тем, кто стоит вне общины и ее религиозной системы. Для благочестивого, послушного сына Церкви смерть, дьявол, ад теряют жало, пока широко применяются стереотипные средства защиты от страха и пока влияние невротического страха не слишком сильно, чтобы превысить магию таинств и растворение в безликой массе. А на той стороне верующих ждет столько радостей самого утонченного рода, что оставшейся боли от страха – а ведь даже в самом страхе может таиться и удовольствие – противостоит неисчислимое обилие самых возвышенных благ. Того, что миллионы католиков находят в вере высочайшее удовлетворение, не станет отрицать ни один непредвзятый наблюдатель. Часто найденное счастье нужно воспринимать как преодоление глубокой жизненной боли, а для его удержания требуется огромный расход сил или его нужно все время завоевывать заново, но если человек достиг максимального или оптимального счастья, успех несомненен.

И Католическая Церковь предлагает не только это. Ее воспитательная работа, направленная на нравственный образ жизни, может иметь очень большие недостатки, – возможно, важные интересы переносятся с этого мира на мир иной; может быть, сомнительно воздействует стремление обрести награду; да и силе любви может быть нанесен тяжелый ущерб из-за навязчиво-невротического смещения эмоций. Но даже с учетом этого остаются достижения, достойные внимания.

Кроме того, опосредованно Церковь дает такой толчок развитию искусств, что мы не можем скрыть нашего восхищения. В бедных областях Церковь заменяет галерею искусств, концертный зал, театр, среднюю школу, место для общения разного рода. Хотя предоставленная замена может показаться очень односторонней, остается столько всего великолепного, сотворенного человеческой гениальностью, что и непредвзятый некатолик может только высказать благодарную признательность. Нужно также отметить, что для стабильности католичества, его надежного существования в бурях истории были предприняты всевозможные и самые надежные меры. Вытеснения, которым, по выражению Фрейда, свойственна нерушимость, напоминающая засыпанные Помпеи, обеспечивают ситуацию, когда католичество нелегко отмести в сторону. Я считаю опасным заблуждением точку зрения, что «свободные от вытеснений люди» обладают преимуществом, как в начале развития глубинной психологии полагали некоторые чисто медицински ориентированные аналитики. Мы не можем обойтись ни без основанной на вытеснениях гениальности, вдохновении и других подсознательных созидательных действий, ни без механизма безопасности, который находит свою основу в подсознании.

При всем восхищении теми способами, с которыми католичество справляется со страхом, мы должны указать и на их опасности. Что, если страх достиг столь высокого уровня, что в подсознании возникают блокировки, с которыми не справляется удовлетворение от компенсаций в мире ином? Тут больше не помогает утешение от исповеди и таинств: я видел это у католиков, приходивших на анализ, и их вера была в опасности или грозила рухнуть. А если папа римский или священник ведут себя так, что идеалы на них не спроецировать, а при интроекции на них выливается весь гнев, затаенный на отца, и возникает обида на Церковь? А если вытесненная сексуальность прорвет плотины и захлестнет сознание? Ведь тогда католичество будет воспринято как тюрьма – как часто происходит и с протестантизмом! Если нет условий для принятия коллективного невроза навязчивых состояний, иными словами, символических путей для компенсации, и если стремление к воздействию на первичные влечения, на свободное мышление и волевую сферу еще не встретило барьер в лице мощного вытеснения, и если страх, и прежде всего страх, рожденный чувством вины, еще не достиг высот, то католическая ортодоксия – как и любая другая, а иногда даже свободная форма религии – воспринимается как тягостное бремя, и ее требования воспретить себе естественные радости жизни отвергаются как невозможные, а при определенных обстоятельствах против них ведется ожесточенная борьба, питаемая полыхающей обидой. Если католичеству не хватит страха, то ему не хватает одного из главных его корней; он не выживет, и внешнее давление породит разве что лживое притворство, которое при первой же возможности резко закончится. Как говорится во Втором послании к Фессалоникийцам, 3:2, «вера не во всех», и то же самое относится к католической вере. Католическое воспитание – структура поразительной эффективности; но там, где оно не в силах заложить психологические основы, которые, как мы видели, крайне важны, особенно для связанного комплекса вытеснения и страха, – там не возникнет живой католической веры, и отношение к страху подвергнется массе угроз. Неудивительно, что люди массово отрекаются от Церкви и переходят туда, где к вере и любви относятся по-другому; и равно так же понятно, почему возникли протестантские Церкви.

Но этого не хватает для ответа на самый важный вопрос. Соответствует ли отношение католиков к страху намерениям Иисуса Христа? Ведь это и есть главный вопрос католической веры! Он выходит за пределы психологии и переходит в сферу истории и догматики. Наше мнение мы изложим в короткой заключительной части; а сначала мы должны рассмотреть, как страх преодолевали в протестантизме.

Глава 14. Мартин Лютер

Мы смогли достаточно подробно рассмотреть католичество – конечно, подробно для наших целей – благодаря его жесткой структуре и единой природе и даже несмотря на его непрерывное развитие. К протестантизму, у которого уже само название указывает на личностный принцип и на развитие личности, это не относится. Если в католичестве заложен элемент подневольности, хоть та и считается божественным законом и даже часто воспринимается как свобода, то название рожденной из него конфессии (хотя названиям нельзя придавать слишком большого значения) указывает на отделение от внешнего церковного авторитета, принуждающего к единству. Следовательно, уменьшаются вытеснения, религиозные течения развиваются быстрее, и проявления, в которых предстает эта деноминация, обладает величайшим разнообразием. При этом мы должны различать три главные фазы: это Реформация, изначальная протестантская ортодоксия и эпоха личностных проявлений внутри протестантизма. Все они явно основаны на определенном отношении к страху и к тому, как ему противостоять в соответствии с различиями в религиозных и нравственных взглядах.

Страх Лютера

Мартин Лютер среди реформаторов – эталон страданий от страха. Это говорит о нем очень много и очень мало. Очень мало, если говорить о творческом величии, о ценности его пророческой вести, о том, сколь истинно он понял божественную благодать и суть учения Иисуса Христа о спасении; а также о правильности или неправильности его догматических формулировок. И очень много, если говорить о его психологическом развитии как таковом, о вдохновенном озарении, заставившем его, как Павла или Будду, разорвать паутину законническо-аскетических требований; о том, как он отверг синтетико-символические способы успокоения страха через таинства и стереотипные компульсивные ритуалы; и о том, как он аналитическим путем дошел до понимания божественной благодати. Никто не ждет, что с помощью одних только психологических категорий и размышлений можно решить проблему Реформации в религиозном отношении. Но равно так же непреложно то, что без таких методов научный вопрос можно будет просто проигнорировать, и за этим явно последует ненаучный, но очень удобный переход к идее внезапных вмешательств из потустороннего мира без какой-либо психологической основы. Психология не может обременить себя некритичным принятием таких духовных чудес, равно как астрономия или биология не станут искать пристанища в чудесах и не будут отрицать существование естественных связей там, где этого хотелось бы Церкви. Психология должна проделать свою работу с еще большей тщательностью, ибо материала для исследования, – даже в случае Лютера, когда этот объем поистине огромен, – в силу необходимости гораздо меньше, чем при изучении живых людей. Явно случались и некие события частной жизни, о которых биограф должен был оставаться в неведении, и потому приходится работать дедуктивным методом.

Всю жизнь Мартин Лютер страдал от тяжелого страха. Воспитывали его сурово[427]. По его собственному свидетельству, его жестоко били из-за пустяков и нежности он видел явно мало[428]. Если розги забили в нем способность любить и породили страх, то религиозная вера и суеверия добавили ужас. Лютер признает: «Я с детства привык, что должен был испугаться или побледнеть, когда слышал имя Христа, ведь меня учили считать его строгим и гневным судьей» (c. 20). Страшные образы дьявола, демонов, привидений – вот чем с детства питали мальчика. Даже во взрослые годы Лютер вспоминал о жившей по соседству ведьме, которая с помощью колдовства убила одного проповедника и мучила мать самого Лютера. Свои школьные годы он провел под розгой «тирана и бичевателя», который бил его до пятнадцати раз на дню, так что школьные годы казались ему пребыванием в «аду и чистилище» (c. 33, ср.: c. 41). Шеель пишет, что не стоит считать такое злоупотребление телесными наказаниями правилом (c. 37), и не считает, будто страх и ужас не парализовали дух и речь Лютера, – но он упускает из виду, что пусть хроническая депрессия и не возникла, предрасположенность к страху могут создать даже мелкие травмы, и эти травмы проявляются под влиянием религиозных тревожных фантазий. Более того, невротики порой склонны учиться особенно старательно[429].

Религиозный страх рано начал мучить Лютера, хотя до 1517 года он был «ярый папист» (c. 223). Страх перед гневом Бога и наказанием, посещавшие его искушения, страшный вопрос: «Когда ты наконец станешь благочестивым и сделаешь достаточно ради милости Божией?» подтолкнули его к монашеству (c. 242). Испытав ужас смерти 2 июня 1505 года, в Штоттернхайме (под Эрфуртом), когда рядом с ним ударила молния, он вскричал: «Святая Анна, помоги, и я стану монахом!» (c. 249). В дни учебы в университете Лютер, по его уверениям, все время ходил в печали (I, с. 252). Он отправился в монастырь, чтобы обрести покровительство для борьбы за милость Бога, которого он так сильно боялся (c. 253)[430].

В монастыре по уставу Лютер ежедневно в рамках суточных молитв читал 105 раз «Отче наш», после одной из его застольных речей – даже 400 раз (II, c. 28), а трижды в год даже 500 раз за усопших! Культ святых стоит на том, что они из того мира молятся за живущих в нашем, – а тут грешные земные люди молятся за обитателей иного! В будние дни Лютер, как монах, посвящал молитве до пяти часов, в другие дни – еще больше (II, c. 48). Иоганн фон Штаупиц, генеральный викарий ордена августинцев, организатор и профессор университета в Виттенберге, которого Лютер называет «проповедником благодати и Креста»[431], помог ему преодолеть страх перед ужасами предопределения с помощью размышления о ранах Иисуса. Вспоминая свою жизнь, Лютер уверяет, что еще до того, как он стал священником, совершение мессы было для него мучительным (c. 82). Когда он совершал свою первую мессу, то при словах: «Мы жертвуем Тебе, о Истинный и Вечный!» его охватил такой ужас, что он бы покинул алтарь, если бы настоятель не заставил его остаться (c. 97). Неоднократно он рассказывает в застольных беседах, что всегда совершал мессу с величайшим ужасом (c. 98; ср.: c. 75)[432].

Страх, должно быть, превратил его монастырские годы в мучение (I, c. 194). В 1515 году, во время шествия на празднике Тела Христова, он испытал мучительный ужас от присутствия Христа (c. 187, c. 251). В монастырях Эрфурта и Виттенберга его посещали дьявол и призраки (c. 205); для верующих такие явления совершенно нормальны, для патопсихологии – нет. Когда Шеель усматривает главную причину душевной боли Лютера в эрфуртский период в системе католического правосудия (c. 263), он путает окончательную причину события с ее непосредственным поводом. Почему эта система правосудия столь многим принесла счастье?

Хотя Лютер верил, что окончательное решение за благодатью Божией, он хотел ее заслужить. «Борьба за совершенство и милосердие судьи превратилась в сражение со смертным грехом и борьбу за благодать Божию» (I, с. 287). Лютера мучил вопрос, действительно ли он во всем исповедовался (c. 295). Этот страх проявляется там, где отпущение грехов не освободило от угрызений совести, ибо крайне важный грех вытеснен и в нем нельзя исповедоваться при всем желании. Позднее Лютер объявил: «Нам ведома лишь малая часть наших грехов»[433]. Вопрос о том, предначертан ли он Богом ко спасению, мучил его больше, чем все остальные. Штаупиц указывал ему на раны Иисуса и говорил, что именно они объясняют предначертание (c. 375), а Бог – творец совершенного покаяния и всего дела спасения[434]. Но все это не смогло устранить его страхи (с. 373). Все милосердные божественные деяния – вочеловечение и смерть Христа, крещение и исповедь – подпали под сомнение перед лицом справедливости Божией и Его системы наград (с. 476). Все зависело от истинности покаяния, полноты исповеди и достаточности искупления.

Исповедь за всю жизнь во время великого паломничества в Рим (1510–11) не излечила его душевных ран. Как и Штаупиц, его духовный сын в последующие годы не смог продвинуться дальше того, что, с одной стороны, есть благодать Божия, а с другой – спасение необходимо заслужить[435].

Но все же Штаупицу удалось в какой-то мере успокоить Лютера. Характерное признание Лютера о его страданиях от страха: «Когда я смотрел на Христа, мне казалось, я вижу дьявола», – возможно, прозвучало еще до беседы со Штаупицем.

И мистика не давала Лютеру в достаточной мере освободиться от страха. Одна мысль, выдвинутая в высоко им ценимом Deutsche Theologie, «Немецком богословии», гласила, что человек должен дать Богу беспрепятственно действовать в себе и без своеволия быть орудием Бога[436], иными словами, приписывала человеческой воле пассивную роль, а деятельную роль отводила только Богу. Эта мысль глубоко его впечатлила. Но и в этой интровертной форме религии он не обрел мира и не освободился от страха.

Новое благочестие

Прорыв к новой вере, создавшей из Лютера провозвестника Реформации, произошел в башне францисканского монастыря в Виттенберге между осенью 1513 года и осенью 1514-го (I, с. 572). День и ночь напролет Лютер размышлял о Рим. 1:17: «В нем [в Евангелии] открывается правда Божия от веры в веру, как написано: праведный верою жив будет». Примечателен перевод Лютера: «Праведность, которая значит в глазах Божиих…» В той башне на него снизошло некое озарение: не дела человеческие приносят благодать Божию, а только вера, да и она – не как заслуженное человеческое достижение, а как подарок от Бога. В той праведности, которая следует из веры, нельзя видеть истинное совершенство: праведность «пассивна», или «вменена», то есть дана человеку без всяких заслуг с его стороны (с. 579). Идея оправдания не «аналитична», когда Бог признает праведность, присущую человеку, а «синтетична»: верующему грешнику Бог из милости зачисляет внешнюю праведность, на которую, по справедливости, тот не имеет права[437]. Эта терминология, которую в дни пребывания в монастыре францисканцев Лютер еще не разработал, говорит о том, что человек не праведен в делах своих, однако праведность тем не менее вменена ему Богом. Simul justus et peccator – и праведник, и грешник: так можно сформулировать новые религиозные взгляды Лютера.

Очень характерный пример Лютер приводит в своей проповеди на Быт. 19. Дочери Лота две ночи подряд поили своего отца вином, чтобы обманом забеременеть от него, что им и удалось. Лютер говорит: «Не хочу оправдывать Лота, хотя он не так сильно оступился. Но дочерей я хочу оправдать гораздо меньше. И все же считаю, что они тоже имели сильную веру, иначе не были бы спасены, ведь и жену Лотову не пощадили»[438]. О вере дочерей-кровосмесительниц в Библии не говорится ни слова. Их мать превратилась в соляной столб, ибо нарушила запрет Бога и обернулась посмотреть на горящие Содом и Гоморру (Быт. 19:26). Лютер пытается понять, почему гораздо меньшее преступление матери карается так жестоко, а осуществленный обманом инцест с отцом остался безнаказанным, и из ничего выстраивает веру дочерей, склонившую Бога к оправданию кровосмесительниц!

Новый и революционный элемент в лютеровском учении об оправдании резко противоречит католическому пониманию. В католицизме вера и дела – необходимые условия для спасения, хотя в первую очередь думают не о делах, а о предыдущих деяниях Церкви, итог которых – сверхъестественные дары, обретаемые в таинствах. Когда Лютер со страстным рвением противопоставляет им достаточность одной лишь веры для оправдания, а заслуги и добрых дел, и дел братской любви полностью отрицает, он исходит из совершенно другого переживания веры и опыта так называемых «добрых дел». Для католиков вера была согласием с учением Церкви, по сути своей – интеллектуальное деяние, которое, разумеется, нуждалось в подтверждении делами, хотя идея о том, что вера вселена в нас благодатью, слитой воедино с любовью, встречается еще у Августина и не исчезает даже в последующие времена[439]. Но вере требовалось дополнение в виде дел, только тогда наступало оправдание. Лютер, напротив, снова и снова переживал в своей вере успокоение страха и внутреннее удовлетворение, которых никогда не смог бы достичь с помощью мучительно строгих монашеских практик. Принудительные церковные обряды не могли дать ему того, что подарило обретение веры, исполненной любви, и любви, исполненной веры. Невроз утих едва-едва, и растворение в безликой массе Церкви лишь слегка облегчило страдания. Деятельные усилия не могли ничем ему помочь. Он знал, что даже при самых ревностных попытках никогда не сможет соответствовать всем требованиям божественных заповедей; и он знал, что благодать, которую он испытал в миг внутреннего прорыва веры и в какой-то мере переживал снова и снова, останется непреложной. Как и у Павла, его вера являлась исполнением любви; и, как и каждая форма любви, она была осмыслена. А благодать, которую Бог даровал верным, придавала этой любви образное содержание.

Прощение грехов и общение с Богом, дарованные благодатью, не исчезают, хотя христианин, несмотря на достигнутое прощение грехов, остается грешником[440]. Быть христианином – это постоянное чередование греха и оправдания[441].

После того как Лютера охватили эти освобождающие и блаженные идеи, как их называет Шеель, он словно заново родился. У него прошел ужасный страх. Как психологически объяснить переворот, освобождение от многолетних мучительных терзаний?

Сам Лютер считал так: его революционное открытие только в том, что он обрел понимание мыслей апостола Павла об оправдании. Здесь он сильно ошибался. Как мы доказали выше, Павел никогда не мог считать человека одновременно грешным и праведным в глазах Божиих. Апостол был уверен, что Бог определял человека как праведника, даже если тот не сумел исполнить закон, чтобы на Страшном Суде человек был освобожден от вины и наказания. Праведность причитается грешнику потому, что Христос искупил человеческие грехи, и потому в глазах Божиих он больше не является грешником.

Лютер, напротив, подчеркивает, что грех и прощение греха происходят одновременно. При этом от Павла он заимствует убежденность во всемогуществе сострадающей божественной милости, которая прощает и оправдывает не по заслугам людей, а исходя из собственной полноты.

«Пусть грехи наши велики,

Благодать Божья много их больше;

И десница Его сильна,

Сколь огромным бы ни было зло».

Лютер, покоряясь чувствам, охватившим его при этой уверенности, переживает чудо этой милости в собственной душе. Однако он должен был пойти дальше, чем Павел: его страх пустил гораздо более глубокие корни и стал причиной гораздо больших мучений. Внутренний крах монаха из Эрфурта и Виттенберга был более катастрофичным и длительным, чем у апостола из Тарса. Мысль о non posse non peccare – неспособности не грешить – так твердо засела в душе Лютера, что удалить ее было невозможно. Бесконечная отчаянная борьба и поражения, от которых он почти сходил с ума от страха, порожденного блоками и тревожными фантазиями (Шеель, с. 264), не давали ему больше возможности представить себе безгрешную жизнь.

Еще в 1512 году, задолго до Лютера, Жак Лефевр (1455–1536), он же Якоб Фабер, теолог, почти неизвестный за пределами Франции, в комментарии к Посланиям апостола Павла сказал об оправдании: «Только Бог присуждает праведность через веру, только Он милостиво оправдывает для вечной жизни»[442]. Он не зашел так далеко, как Лютер, поскольку не подчеркивал одновременное пребывание оправданным и грешником и рассчитывал не на одну только веру. В гораздо большей степени он, как полагает Шамбон, стремился к примирению между святым Павлом и святым Иаковом, объявив: «Некогда было две партии, одна из которых основывалась на делах, а другая – на вере, не спрашивая о делах. Иаков отрицал одно, Павел – другое. И ты, если обладаешь мудростью, доверяй не своей вере, не своим делам, а Богу, и считай, чтобы получить божественное спасение, важной веру Павла и добавь к ней дела по Иакову, ведь они свидетельствуют о живой и плодотворной вере»[443]. Так Лефевр близко подходит к мысли более позднего немецкого реформатора об оправдании. Потому что Лефевр, который сильнее, чем Лютер, подчеркивает требование дел, рожденных верой и соответствующих ей, хорошо понимает, что исполнение этой Божией заповеди невозможно, и только благодать Божия может покрыть недостатки и способствовать оправданию для жизни вечной. Лютер должен был – в связи с господствующим в нем страхом – сильнее, чем его французский предшественник, подчеркивать оправдание, несмотря на греховность. Он не любил отца, и не мог обрести такое сильное, связанное с любовью, доверие к Богу, как Лефевр; компульсивный невроз, обусловивший его направленность, привел к тому, что Лютер придавал намного больше значения словам Библии как гарантии своей веры. Однако нельзя преувеличивать различия между смелыми мыслителями. У Лютера было свое переживание благодати, пусть и теснее связанное со Священным Писанием, а доверие Лефевра к Богу было бы немыслимо без Павла.

Переживание в башне вселило в душу Лютера уверенность в милости, которая сама побеждает даже неискоренимую греховность, вошедшую в плоть и кровь. Встреча с этой побеждающей благодатью была не такой драматичной, как явление Христа апостолу Павлу на пути в Дамаск, но Лютеру она подарила столь же великое блаженство и оказала столь же мощный эффект на дальнейшее направление его богословской мысли. Лютер обесценил человеческое «Я» и провозгласил беспомощность человека, но в его сокровенном опыте эти потери компенсировались всемогуществом, которое он приписывал благодати. Праведность и благодать казались противоречащими явлениями, разделенными пропастью человеческого греха. Но мы заходим слишком далеко, сводя новую главную уверенность Лютера к тому, будто справедливость и милость – это только два луча дарующей и помогающей любви, созидающие божественную сущность. Эти формулы применяются в новых религиозных воззрениях Лютера, но сам он не представлял их ясно.

Теперь мы понимаем и необычное ослабление, и даже преодоление страха, а именно – страха, рожденного чувством вины, от которого Лютер прежде трепетал, думая о суде, о дьяволе, об аде. «Совершенная любовь изгоняет страх». Любовь Божия, достигающая вершины, насколько это касается человечества, в смертных страданиях и смерти Иисуса – о чем уже напомнил намек благочестивого Штаупица, – и побеждающая смерть и ад в Его воскресении, стала для Лютера переживанием блаженства.

И Моисей, и пророки, и различные поэты Ветхого Завета, и прежде всего сам Иисус позволили действовать в себе любви и милости Божией: эта любовь переживалась напрямую, она была обращена к людям, снисходила без заслуг, даровалась прежде прошения. Она сияла как солнце, и под ее лучами страх исчезал, словно туман. Это пережили Павел и Августин, это же пережил и Лютер, чью душу заполнила милость, которую до этого отделял от нее барьер собственного греха, отступить страх. Когда любовь восходит на престол, для страха там больше нет места. Мы можем точно констатировать эту психологическую связь с помощью текстов Библии и теории страха. Однако при этом еще очень многие психологические загадки останутся для нас неразгаданными, потому что события, которые случились в душе Лютера, большей частью остались для нас неизвестными. Только невежда может утверждать, что религиозная точка зрения хоть сколь-либо страдает при применении данного психологического метода. Наше почтение к этим великим историческим событиям в человеческой душе и наша благодарность за действие в этих событиях божественной воли, спасающей человечество – какие бы еще интеллектуальные формулировки ни применить к непостижимому, – остаются неизменными.

Как впадение Лютера в страх подтверждает теорию страха во всех мелочах, так и первая часть его монашеской жизни до деталей соответствует теории образования неврозов навязчивых состояний. Подобное подтверждение показывает и дальнейшее ее развитие, когда он преодолел страхи и навязчивости. Бог, каким теперь его себе представлял и ощущал Лютер, перестал в широком смысле иметь черты невротика и придавать особое значение мелким и малопонятным идеям и церемониям религии, ведь, оправдав грешника, Лютер уже разорвал оковы невроза навязчивых состояний. Религия у Лютера упростилась, хоть и не в столь великой мере, как у Иисуса.

Самому Лютеру, который, собственно, страдал страхом и навязчивостями из-за того, что растворился в безликой церковной массе и страстно старался быть послушным сыном своей Церкви, потребовались годы, чтобы с помощью победы божественной любви сбросить с себя религиозные навязчивости. Полной свободы от них он, по сути, никогда не достиг. Сохранились оковы догматики и литургии, и, соответственно, страх все время возвращался в его жизнь. В психиатрическом смысле он никогда не достиг полного освобождения от страха и навязчивостей, каким бы сильным его дело религиозного освобождения ни казалось с духовной или культурной точки зрения.

Лютер защитил себя от страха, сделав благодать Божию единственной причиной всех свершений и устранив способность человеческих дел становиться их причинами. В этом была суть новой теории спасения: оно теперь ожидалось только от божественной благодати, а не от деяний людей. Эта новая форма христианства происходила из опыта Лютера, несостоятельности его монашества, его навязчиво-невротической молитвенной практики и магического осуществления таинств, огромного напряжения воли, которое не принесло освобождения от тяжелой душевной муки и страха, его вхождения в безликую массу служителей Церкви, во время которого он был поражен моральным разложением тогдашнего папства и отчасти современного ему клира. В этих обстоятельствах доверие к милости Божией дало ему возможность обрести мир.

Однако преодоление страха не могло быть полным, потому что Лютер не мог полностью перенести способность быть источником причин с людей на милость Божию. Рядом с этой милостью оставались в силе гнев Божий и справедливость, угрожающая адскими мучениями и осудившая большую часть людей, – справедливость, почти лишенная милости и склонная отвергать любовь. Поэтому страх, пусть даже более слабый и в более легкой для исцеления форме должен был все время возвращаться; и навязчиво-невротические черты смогли стать, по крайней мере, отчасти, причиной подсознательных оков Лютера.

Любовь при этом отступила назад по отношению к вере. В одном оригинальном сравнении он противопоставляет веру как «золотой кошелек» любви в качестве «серебряного»[444]. Генрих Ланг цитирует из произведения от 1526 года слова Лютера: «Я виноват в том, что больше повинуюсь вере, чем любви, так как вера выше любви и чаще всего располагается впереди ее. Также если во мне ослабевает любовь, то это грех только по отношению к ближним, но оставление веры и допущение ее поношения является хулой на христианство и Бога»[445]. Эта деспотическая отмена главной заповеди Иисуса (Мк. 12:29), – которую Павел ясно выразил, сказав, что любовь больше веры и надежды (1 Кор. 13:13), очень дорого нам обошлась.

Рудольф Тиль справедливо замечает: «Бытие Лютера оставалось в состоянии блаженнейшего отчаяния; под ним была преисподняя, душа его дрожала в страхе осуждения на Последнем Суде, – того осуждения, от которого он спас современников и потомков»[446].

Если взглянуть на новое благочестие Лютера, то становится ясным, что оно гораздо больше ориентируется на Павла, чем на Иисуса, и, при всем подчеркивании благодати Божией, вера для него важнее любви. Как любое значительное преобразование духовной жизни, Реформация великого жителя Виттенберга также прошла через регрессию[447]. Но Лютер не вернулся назад к первоисточнику. Снова и снова Иисус повторял, что для тех, кто желает обрести дар спасения, необходима деятельная любовь к ближнему, а не принятие догматических учений и не совершение культовых церемоний; но ввиду того, что Лютер был так предрасположен к страху, исходящему из отказа в любви в раннем возрасте, это учение не проникло в его разум. В оценке любви по отношению к вере и надежде ученик отказался следовать за своим учителем Павлом. Фанатичная, свидетельствующая о ненависти озлобленность против папы римского, отказ пожать искренне протянутую руку Цвингли в Марбурге, жестокое слово об убийстве отчаянно боровшихся за свое социальное существование крестьян, – здесь мы тщетно будем искать ту любовь, которая для Иисуса была главной характеристикой благочестия и должного образа жизни. Но в связи с тем, что любовь является важнейшим средством для преодоления пагубного страха, возникает вопрос, достаточно ли было Лютеру получить благодать и создать учение о ней, чтобы положить конец своему религиозному страху, а также его последствиям в форме навязчивых действий и растворения в безликой толпе. Несомненно, что Лютер, как и другие новаторы в истории иудео-христианской религии, благодаря новому открытию божественной любви стал освободителем от коллективно-невротической системы католичества. Но не была ли велика опасность новой навязчиво-невротической деформации изначального Евангелия из-за чрезмерного акцентирования догматических тонкостей и магии таинств? Или, может быть, Лютер, освободив людей от оков одной безликой толпы, просто сменил ее на другую? И его доктрины о крещении и таинствах, с их уверениями в магических свойствах, несут явные черты невроза навязчивых состояний.

Проверим истинность подобных предположений и рассмотрим некоторые из главных религиозных идей Лютера.

Богословие Лютера. Страх и свобода

В спасении Бог одаряет своими дарами безусловно. Лютер приписывает Ему как те черты, что освобождают от страха, так и те, что ему способствуют. «Бог – это тот, к кому мы обращаемся в благие времена и у кого ищем убежища в каждом страдании»[448]; Он дарит нам все необходимые временные и вечные блага, «и если мы избавимся от нужды и опасностей, которые нам дает и причиняет Бог, то должны в них почувствовать и увидеть Его отцовское сердце и безмерную любовь к нам»[449]. Но этому избавлению от страха противостоит обилие черт Бога, порождающих ужас. Бог во Христе раскрылся не только как милостивый, но и как Deus absconditus – неведомый Бог. Он может обратить на человечество вечный гнев, может обречь их на вечные несчастья и скорби[450], более того, хоть человек и не наделен свободной волей, Бог с рождения предопределяет ему вечные адские мучения, и нет возможности этого избегнуть. Лютеровское учение об избранности и отверженности совпадает с учением Цвингли и Кальвина об этом, однако не так сильно подчеркивается. «В отдельности от Христа мы видим только гневного и ужасного судью»[451].

Меланхтон рассказывает, как очевидец: «Часто, когда он [Лютер] более внимательно читал о гневе Божием или об известных примерах [божественных] наказаний, его охватывал такой страх, что он почти терял сознание (exanimaretur). И я сам видел, как он во время одного диспута… лег на кровать в спальне рядом, где часто повторял: “Он собрал всех грешников, чтобы всех их помиловать”[452]». То, что такие депрессивные часы сменялись радостными и спокойными, никак не опровергает наш вывод о том, какое влияние на Лютера оказывал страх. Напротив, если рассмотреть личность Лютера в свете теории страха, это впечатление только усилится.

Отличительная черта лютеровского учения о предопределении – различение двух божественных воль. Одна из них неведома и ужасна, другая открыта и утешительна. О первой можно предположить, что она, в соответствии решением Бога, определяет, кого именно он сочтет достойными Его предсказанной и явленной милости. По его открытой воле, которой мы и должны следовать, Бог хочет спасения всех. И с самого начала Лютер подчеркивает, что милость и ее средства – для всех[453].

Между этими двумя волями Божьими – частной, скрытой от нас, и универсальной, нам открытой, – зияет противоречие, неразрешимое для адекватно мыслящего христианина уже потому, что оба явления, противоречащих друг другу, относятся к религиозной сфере. Скрытая воля Божия кажется ему тем более жуткой, что Бог все события, то есть и грешные действия людей с несвободной волей, «предвидит, предполагает и совершает по своей неизменной, вечной, непогрешимой воле». Однако Лютер старается вырвать жало у веры в предопределение и утешает: «Христос есть основа предопределения, – и если ты услышишь о Христе, будешь крещен во имя Его и захочешь полюбить Его слово, тогда ты точно можешь быть уверен в спасении своей души». – Но множество свидетелей указывают на то, что страх греха и сомнения в спасении постигали Лютера снова и снова. Это понятно, ведь как можно радоваться утешающему Богу, если точно знаешь, что за ним скрывается ужасный Deus absconditus, Бог, который может избрать или отвергнуть, а значит, осудить? Ум человеческий должен иметь водонепроницаемые отсеки, чтобы полностью разделить оба противоречащих друг другу понятия, имеющие отношение к вере в Бога.

В Христе этой двойственности нет. «Он избавил меня от греха, смерти и любого несчастья»[454]. Его жизнь и смерть – это наше сокровище[455]. Лютер выступает против тех, кто делает из Него судью и сурового господина[456] вместо того, чтобы с благодарностью вспоминать о Его искупительной жертве, принесенной во имя любви к человечеству.

Голос Христа звучит так приветливо и ласково, и ему больше не нужны посредники, – ни Мария, ни святые. Христос – сильнейший умиротворяющий мотив в лютеровской проповеди. Когда «Христос для нас» превращается в «Христос в нас»[457], это становится возрождением мистических воззрений апостола Павла.

Как слабо Лютер преодолел свой страх, показывает то огромное значение, которое он придавал дьяволу. Ведь мир является царством дьявола. Без Христа мы были бы «во власти дьявола, обреченные на смерть» (там же), он мог растоптать нас ногами[458], он послал все тяжелые эпидемии и болезни, отчасти и собственные болезни Лютера[459]. Каждую ночь, когда Лютер просыпается, дьявол рядом с ним. «Там, где ты находишься, спишь, говоришь, ходишь, стоишь, и что бы ты ни делал, бесы окружают тебя как пчелы»[460]. Лютер твердо верил в ведьм, их союз и плотское соитие с дьяволом, их злое умение приносить людям болезни и смерть[461]. Он даже предупреждал в проповеди от 13 июня 1529 года об опасности купания в реке, ибо дьявол живет в лесах и реках и преследует людей, потому многие уже утонули в Эльбе[462]. 22 августа 1529 года он после вечерней проповеди отлучил от Церкви нескольких ведьм. В 1526 году он многократно призывал с церковной кафедры к убийству ведьм[463]. Он даже советовал применять против них пытки. Лаутербах, сотрапезник Лютера, написал в своем дневнике, что сказал Лютер, когда беседа зашла про ведьм: «Нет им пощады. Я бы сам их сжигал». Еще он советовал курфюрсту Анхальтскому топить слабоумных детей, которых считал подкидышами или детьми дьявола; он сам одного такого видел. Ведьм жгут справедливо, подчеркивал он и в своем произведении от 1539 года, посвященном церковным соборам и Церкви. Он даже ссылался на Библию, выдвигая свои жестокие требования с церковной кафедры. Он вел себя как сын Средневековья и церковного предания, при этом вера в ведьм доказывает его страх. Несомненно, он многое сделал для поощрения чудовищной «охоты на ведьм»[464], и это относится к достойным сожаления фактам из жизни великого человека. 29 июня 1540 года в непосредственной близости от Лютера, в Виттенберге, четырех человек обвинили в том, что они ведьмы и колдуны, и сожгли – согласно известной литографии, после того, как заживо оторвали им руки.

Роль людей у Лютера своеобразна. Они утратили способность совершать по своей воле добрые дела, но вот вершить зло им под силу. Хоть и невольно, они должны нести ужасные последствия греха. Лютер чувствовал себя совершенно неспособным к добру, но страх, рожденный чувством вины, заставлял его приписывать себе злые поступки. Это противоречивое с рациональной точки зрения учение, неимоверно повлиявшее на ход истории, объясняется личными переживаниями Лютера. Психологически все так: там, где страх порожден чувством вины и где присутствует боязнь как таковая, «Я» вытесняется только тогда, когда страх максимален, как при потере сознания и в философском солипсизме[465], ведь, как мы видели выше, в страхе содержится «предупредительный сигнал», призванный привлечь внимание «Я» к угрозе. Соотнесенность с «Я» – важнейшая часть страха, в том числе и тогда, когда он вызван чувством вины, хотя она не играет главной роли в поступках, одобренных совестью. После долгих страданий, рожденных чувством вины, после крушения веры в свою способность сопротивляться Лютер ощутил, что все хорошее, исходившее от него, было действием Божиим; страх, исходящий от вины, затмил и поглотил его «чистую совесть».

Его теория двойного предопределения заставляет Лютера видеть человечество в печальном свете. «Ибо мир – крестьяне, горожане, знать, – принадлежат дьяволу. Бог только немногих из них изберет, как драгоценные камни, которыми Он украсит Свой перстень». Остальная толпа останется галькой, какие они и есть, и дьявол сделает из них мостовую, по которой они побегут в ад[466]. Только эгоисты, чувствующие себя помилованными, могут спокойно вздохнуть при такой перспективе и рожденном ей образе Бога.

Некрещеными детьми владеет дьявол[467].

В отношении к Священному Писанию как слову Божию Лютер колеблется. Оно – непогрешимое откровение Божие, и таинства действуют лишь потому, что в них действует Божие слово. Но Лютер критикует Библию и часто насильственно ее перетолковывает под свои религиозные запросы. Послание Иакова и Откровение Иоанна Богослова он не считает апостольскими книгами. Первое, направленное против взглядов святого Павла, Лютер хоть и считал «соломенным посланием», но все-таки восхвалял, а в Апокалипсисе не чувствовал ничего от Духа Святого и ценил его очень невысоко. Содержание Библии – закон и благодать. Христос – ключ к их пониманию. Христом движет слово Божие. А потому части Библии неодинаково важны[468]. Но бывает, Лютер забывает об этом вольном понимании и демонстрирует средневековую связанность и покорность Священному Писанию: fiducia, дерзновение, противостоит fides historica, исторической вере.

Церковь – это мистическое Тело Христово. Его составляют не верующие, а таинства, которые Лютер на этом этапе все еще считает магическими[469]. Сердце Церкви – в слове Божием, ее породившем. Папство Лютер называет «проклятым дьявольским основанием», на котором возводят свое здание католики Рима[470]. Он отменяет разделение на духовных лиц и мирян, а с ним и монашеские обеты, не давшие ему спасения, да еще и противоречившие его пути одоления страха только верой. Даже миряне теперь могут получать духовный сан.

Мессу он отменяет как «величайшую и страшную мерзость»[471].

Крещение спасает ребенка от власти сатаны, но не потому, будто таинству присуща сила оправдывать или даровать благодать через символику[472], а за счет веры родителей и крестных. В 1520 году Лютер признал, что не знает, нужно ли крестить нерожденного ребенка, если из тела матери торчит только рука или нога. При этом он считал, что крещение смывает грехи. Но если вера других вменяется некрещеному ребенку, зачем тогда крестить и смывать грехи? В остатке магии и невроза все еще теплится жизнь.

Так же происходит и с учением Лютера о причастии, полностью сохранившем черты невроза навязчивых состояний. Огромное значение придается иррациональным догмам о реальном присутствии Тела Христова; фанатическая свирепость направляется на иноверцев; в высшей мере ослабевает любовь к ближним и даже к братьям-христианам. О Цвингли и других «хулителях таинств» он пишет: «Я омою руки от крови всех тех, чьи души они крадут у Христа подобным ядом, всех, кого они соблазняют и убивают»[473]. И Трёльч неправ, утверждая, будто в лютеровском учении о таинствах религия и чудеса «внесены в сферу интеллекта и в измерение психологически постижимого»[474].

В поглощении Тела и Крови Христа мы видим физическое слияние с религиозным объектом, которого, как считает Бланке, не хватает у Лютера, и мнимое отсутствие которого побуждает его оспаривать наличие мистики у реформатора[475]. Речь идет, выражаясь психологически, об оральной интроекции.

Альберт Дитрих различает три ступени, на которых человек стремится к единению со своим нуменом: 1. поедание Бога, 2. половое сношение с ним, 3. уверенность, что он зачат или рожден Богом[476]. В энтузиазме Лютера по поводу Евхаристии проявляется первое желание. Мы должны были бы исследовать психологию поедания тотемов у разных народов, а также опыт восприятия у живого человека, чтобы доказать эту точку зрения[477].

Интроекцию вождя и самопроекцию личности на него мы рассмотрели выше, когда говорили о массовой психологии. Случай Лютера показывает, что у определенных людей могут возникать те же самые процессы с тем же самым оживлением древнейших ритуальных действий (сакральные трапезы).

Молитву, по учению Лютера, нельзя стереотипно использовать долго, но сам он из-за глубокой внутренней потребности ежедневно молится по нескольку часов. Ее связь со страхом он объясняет так: «Там, где настоящая молитва, должны быть и великая нужда; ее нужно чувствовать, и именно она заставляет нас кричать и взывать»[478].

Исповедь «не обязательно должна совершаться в Церкви»[479], просто каждый должен перечислить свои грехи, столько, сколько хочет и может; исповедоваться можно священнику или ближнему, открыто или тайно[480].

Этика у Лютера совершенно иначе относится к благочестию, нежели католическая. Основанием для нравственного поведения теперь является не стремление к спасению, а наоборот, нравственное поведение исходит из блаженства, пережитого благодаря прощению грехов и оправданию[481]. Так как нравственное поведение связано с оправданием не более чем ритуал, можно было бы допустить, что нравственность второстепенна. Но об этом нет и речи. Лютер ясно говорит: «Если бы мы могли собственными силами соблюдать десять заповедей, то нам больше ничего было бы не надо – ни веры, ни молитвы Господней»[482].

Движущая сила нравственности – это благодарность Богу и любовь к Нему, а любовь к людям является только производным, основанным на воле Божией. Прямая и естественная любовь к людям при этом – по крайней мере, в лютеровской теории, – не играет роли. Любовь Бога к людям – первый и единственный источник всякой любви; христианин реагирует на нее через любовь, обращенную к Богу. Лучи человеческой любви необходимо косвенно отразить и преломить сквозь любовь Господню ко всем людям и сквозь Его заповедь о любви, прежде чем они смогут обратиться к нравственным свершениям. Как объясняет Нюгрен, к нравственности устремляется агапе, а не эрос[483]. Как показать, что религиозная любовь-агапе основана на реальности эроса – это отдельная психологическая проблема. И потому Лютер лишен какой бы то ни было гуманности. Свою маниакальную свирепость против пап, священников, монахов, инакомыслящих протестантов, крестьян, евреев и прочих он считает возможным совместить с Евангелием Иисуса Христа. Мы уже говорили о пороках в его любви. Однако нельзя забывать его наполненную любовью семейную жизнь и усилия в социальной сфере. Он запрещает попрошайничество и требует, чтобы каждый город обеспечивал своих бедняков, хотя, конечно, по сегодняшним меркам его нельзя не упрекнуть в суровости: «Достаточно, если бедняки будут мало-мальски обеспечены, чтобы не умерли с голода или не окоченели»[484]. Против взимания процентов и ростовщичества у него есть отдельный памфлет, угрожающе грубый; но им двигало моральное негодование. Труду он посвящает прекрасные слова: «Сердце должно вырваться из груди и разорваться от радости у того, кто идет на работу и делает то, что ему приказано, чтобы он мог сказать: “Смотрите, это лучше, чем вся святость картезианцев, даже если они допостятся до смерти и не поднимутся с колен”»[485]. В то время как в мировоззрении Средних веков монашеская жизнь считалась единственным призванием свыше, Лютер переносит идею призвания на всех христиан и становится создателем современного представления о профессии[486]. Но здесь католические устремления к ценностям мира иного в высшей мере теряют свое значение и превозносится мирская жизнь, как способ испытания жизни христианской. Даже если нравственные дела не являются заслугами и не важны для оправдания, они исходят из любви ко Христу, а веру без любви к ближнему не представить[487].

Но будем осторожны и не станем приписывать Лютеру современных идей. Трёльч и Вальтер Кёлер справедливо говорят об опасности присвоить реформатору представления, возникшие лишь в эпоху Просвещения. Кёлер совершенно правильно пишет: «Государство, общество, брак, экономика и право видны как в полумраке. Они от мира, а может, и от дьявола. Лишь позднее они возносятся на высоту божественного порядка на основании естественного права, исходящего от Божества… Царство Божие как единение христиан, основанное только на вере и любви, является идеалом; но оно так и не наступает, ибо люди не могут быть истинными христианами. Они могут формировать группы, но никогда не сумеют обрести высочайшую форму общества, связанную узами любви. Как лекарство против греха Бог в милости Своей дал власть, брак, работу и суд. Так-то христианину ни к чему все эти данности, – они являются капитуляцией перед реалиями жизни»[488]. Как говорит Лютер, мир для него – по-прежнему «гостиница дьявола». Он еще в очень сильной степени мыслит как монах, и пусть даже совершил немало реформ, но Реформацию не начал. Впрочем, он бросил плодородные семена в мир. Его идеи обращались назад, к изначальному христианству, но принесли с собой прогресс, который не остановить.

Выводы

И, наконец, поговорим о том, чего достиг Лютер в своей защите от страха.

Сам Лютер справедливо заявляет, что он хотел не изгнать страх, а обрести спасение души. Но каждому психологу должно быть ясно: именно это горячее желание открывает тот факт, что в религиозной сфере идет борьба против страха – может, осознанно, а может, и нет. У Лютера страх прежде всего развеивало чувство пребывания в объятиях безусловной вечной благодати, которая торжествует и над непрестанной грешностью людей; и это чувство устраняло компульсивно-невротические черты из его представлений о Боге, отчего прежний чрезмерный акцент на магическом характере таинств в силу необходимости несколько ослабел, а стереотипные обряды в молитве и литургии прекратились. В еще большей степени страх развеяла вера в заблаговременное милосердие Божие и в Его помощь в страданиях, как телесных, так и духовных, и как временных, так и вечных. Эти элементы призваны обретать любовь и тем самым преодолевать страх; но их уравновешивают жуткие черты, приписываемые Богу: предопределение большинства людей на вечную гибель, малое число избранных, могущество дьявола, ужасы Страшного Суда и ада. Большая часть фантазий, пронизанных страхом, сохранила силу, как и мотивы страха в символических действиях, и мучительные элементы лютеровского учения о таинствах, даже там, где они не получили одобрения Церкви. Рудольф Тиль создал впечатляющую картину того, как страх влиял на ум великого реформатора[489], и хотя Бюрер, тоже проведший тщательное исследование, подтверждает, что Лютер любое страдание оценивал как средство божественной педагогики и доказательство божественной любви[490], тем не менее терзания, вызванные страхом, не ослабли.

Брак по своей шкале ценностей Лютер оценивал гораздо выше и делал его доступным для священников; так было устранено множество блокировок. И все же подчеркнем, что брак самого Лютера был заключен больше по обязанности. В горестных мыслях о смерти и в ожидании близкого конца света он писал за два дня до свадьбы: «Лорды, священники, крестьяне – все против меня и угрожают мне смертью. Ладно, они безумны и глупы, и я устрою все так, чтобы перед концом моих дней обрести себя в том призвании, для которого меня создал Бог, и чтобы во мне не осталось ничего от моей предыдущей жизни паписта. Это и будет мое дело: я сделаю их еще безумнее и глупее ради своей потехи» (13 июня 1525 года)[491]. Брак как демонстрация в ожидании смерти, призванная польстить лютеровскому антипапизму и раздразнить противников – такого никто не сочтет высоконравственным. Хорошо, что, несмотря на это сомнительное обоснование, может быть, даже несерьезное (в связи с близким концом света из-за Второго Пришествия безбрачие считалось более выгодным, 1 Кор. 7:20), семейная жизнь Лютера была полна любви и он открыл в браке и позитивные нравственные ценности[492]. Его священнический брак в любом случае был грандиозен.

Чрезвычайно важно заметить, что величайшая религиозная реформа внутри христианства по времени совпадает с сексуальной реформой. В то время как религиозная мысль по-прежнему была ориентирована на мир иной, она в то же время в высшей степени оживила мир этот, что, в свою очередь, вытеснило страх. Однако Лютер мало ценил дары и задачи этого мира и горячо тосковал по концу света, который должен был вот-вот наступить, и по «желанным последним временам»[493].

О совершенной свободе от страха у Лютера нет и речи, хотя страх, рожденный чувством вины, он с помощью учения о благодати преодолел. Нас не удивляет, что у реформатора всю жизнь временами случались панические атаки и что в своем учении он представляет страх как нечто нормальное и даже необходимое. В его пасхальной проповеди 1533 года содержится отрывок, подлинность которого едва ли можно оспорить: «Я ежедневно утопаю в грехах… Из-за этого моя совесть ужасается и приводит меня в замешательство, так что я никогда не нахожу мира». Однако Лютер чувствует и по опыту знает, что Христос сильнее дьявола. Он желал, чтобы страх играл определенную роль уже на ранних стадиях воспитания детей[494], и выше мы видели, что он считал страх главным условием правильной молитвы.

Защита от страха у Лютера одновременно аналитическая и синтетическая: аналитическая в новом превосходстве любви как милости, дарующей избранным веру и спасающей их; синтетическая в целой теории о ритуале и морали, склонной разрешать конфликт со страхом с помощью символической и этической акцентуации веры (спасительная смерть Христа) и символических и нравственных действий (таинства). Отношение Лютера к страху полностью закрыло его разум для благой вести о Gratia Dei, божественной благодати, дарующей спасение свободно и проявленной, например, в притчах Иисуса о блудном сыне, или о немилосердном должнике, или в просьбе о прощении в молитве Господней, или в обещании Иисуса раскаявшемуся мытарю должно было отпрянуть от лютеровского отношения к страху. Лютер достиг невероятно многого, сумев частично успокоить свой страх возвращением к учению апостола Павла о благодати; но восстановить любовь в полной мере, как это сделал Иисус, и довести ее до той вершины, когда та смогла бы стать сутью благочестия и всей жизни, ему не удалось – и он не смог избрать лучший путь преодоления страха.

Глава 15. Ульрих Цвингли

Путь мыслителя

Наверное, Цвингли можно назвать гуманистом среди реформаторов; в нем соединились черты и тех, и других[495]; и среди гуманистов он явно был самым гуманным. Для него внимание к благу и достоинству людей намного важнее, чем для Лютера и Кальвина. Его, в отличие от Лютера, подтолкнули к реформаторской деятельности не страх греха и не переживание благодати Божией, а прежде всего глубокое восприятие человеческих страданий, вызванных тем, что Католическая Церковь повела дух человеческий неверным путем. С определенными оговорками скажем: если Лютер является последователем апостола Павла, ориентированным, прежде всего, на прощение грехов, то Цвингли, несмотря на свою приверженность учению Павла, ревностно защищал Благую Весть Иисуса и гораздо сильнее стремился к любви и ее воплощению среди людей. Впрочем, это различие нельзя преувеличивать и воспринимать как резкий контраст, и оно связано с особенностями взросления обоих.

О юности Цвингли мы знаем гораздо меньше, чем о юности Лютера. Но можно с уверенностью предположить, что его воспитывали в благочестии, с любовью и совсем не так строго[496]. В родительском доме он провел только первые пять лет[497], но очень сердечно относился к своим братьям, сестрам и дядям. С пяти до десяти лет он жил у доброго дяди-филантропа, старейшины общины в Везене[498], потом два года, в Базеле, учился под началом 16-летнего Грегора Бюнцли, а затем два года жил в Берне вместе с Генрихом Вёльфлином, прилежным и притом веселым студентом. Вёльфлин много занимался музыкой и еще больше – философией[499], а теологией – «только как разведчик в лагере врага». Цвингли не ведал внутренних противоречий. Удивительно гармоничный, он верил, что сможет соединить мышление и веру в прекраснейшем союзе. О монашестве, в которое его пытались втянуть доминиканцы, он и знать ничего не хотел. В отличие от рано ставшего интровертом Лютера, Цвингли – экстраверт в общении, и в учебе, и в планах на будущую жизнь. Он проявляет открытость и в мышлении, и в чувствах, и в воле.

Студенческие годы в Вене, как и второе пребывание в Базеле (1502–06), развили в Цвингли гуманиста. Он быстро становится бакалавром, получает магистерскую степень, становится наставником в приходской церкви Святого Мартина и, наконец, в 1506 году получает должность священника в Гларусе. Общение с прихожанами, изучение философии, географии и аристотелевского естествознания и прежде всего обращение к Священному Писанию – все это было ему по душе[500]. Чтобы лучше познать Новый Завет, он с 1513 года изучал греческий язык[501]. Нет, его не представить монахом. Характерно его признание, что должность пастора больше напугала его, чем наполнила радостью, потому что он знал, что с него спросится за кровь овец, если они погибнут по его вине[502]. Никто не будет рассматривать эту боязнь как патологическую, принимая во внимание, что она исходит из мысли о том, что его напутствия могут нанести вред опекаемым.

Дважды Цвингли ездил в Италию как военный священник: в 1513 году во время победы при Новаре и в 1515-м при поражении при Мариньяно. Уже в 1510 году он написал «Басню о быке и некоторых животных», «чтобы призвать народ к прежней порядочности и свободе от иноземцев»[503]. Он любил свой народ и потому видел угрозу для нравственности в том процветании, которое обеспечивали швейцарские наемники. Еще глубже, с библейскими аллюзиями, эта мысль выразилась в поэме 1516 года «Лабиринт». Здесь он уже представляет Христа как вождя человечества. Цвингли знал: из-за нападок на обильнейший источник процветания многие из знати станут его врагами, но он не мог иначе. По патриотическим и моральным основаниям он отверг наемничество, а по религиозным – войну. Во время пастырского служения в Гларусе и Айнзидельне он, ярый пацифист, отвергал войну безусловно[504].

До сих пор Цвингли не был чистым гуманистом. Основа его образования была схоластической – via antiqua, «старый путь», познание разумом без помощи откровения; и его учителям была ближе схоластика, хотя они отстаивали и гуманистические идеи. В последние годы в Гларусе Цвингли, который принадлежал к группе, стоявшей между схоластикой и чистым гуманизмом, перешел в лагерь князя гуманистов, Эразма, и стал его верным последователем[505]. В своем благочестии и богословии Эразм объединил дух античности и Благую Весть Иисуса, какой она предстает в Нагорной проповеди[506] и новозаветных притчах[507], хотя Иисуса толковал, опираясь на писания Павла[508]. С гневным сарказмом он критиковал недостатки в Церкви. Исцеление христианства Цвингли видел в понимании Христа без вмешательства догмы. Не впадая в морализм, он делал акцент на борьбе с пороками и страстями[509] и требовал следовать за Христом. Он соединял христианское благочестие с духом гуманизма, признавал действие Божие в благородных, благочестивых язычниках[510] и дозволял им спасение. Цвингли не мог даже помыслить о том, что набожность способна существовать без человечности. Он стоял на античных началах; он верил, что их логическое развитие непременно ведет к христианству, и так создал свою христианскую философию.

Приверженность Цвингли к Эразму означает первый большой этап в его жизни[511].

В 1516–18 годах, выжитый из Гларуса, Цвингли приезжает в Айнзидельн и начинает дело, которое отразится на всей его религиозной жизни. В 1516 году он знакомится с Новым Заветом на греческом в переводе Эразма, которого почитает как «ученейшего из всех ученых». Цвингли уже придает проповеди важнейшее значение, неведомое доселе, и энергично встает на пути у доминиканца Самсона, торговца индульгенциями. Он еще надеется, что Церковь сама решится на реформы, которые положат конец нынешним злоупотреблениям. Уже в 1517 году Цвингли начал думать об отмене папства[512].

Признание, проливающее свет на сексуальную жизнь Цвингли и раскрывающее огромные отличия между ним и Лютером, очень важно с психологической точки зрения. В письме Генриху Уттингеру от 5 декабря 1518 года Цвингли говорит, что три года назад принял решение больше не касаться женщины, ибо Павел говорил, что это хорошо; но еще Цвингли пишет, что у него это плохо получилось. Полгода в Гларусе и целый год в Айнзидельне он держался, – но потом, и Цвингли рассказывает об этом с глубоким стыдом, он все же пал и стал подобен псу, тому самому, который, по словам апостола Петра, возвращается на свою блевотину. По поводу слухов о том, будто он соблазнил дочь некоего влиятельного человека, он остроумно заметил, что не отрицает: у нее могущественный отец, ведь власть цирюльников настолько велика, что они могут безнаказанно касаться даже королевской бороды. Но он, Цвингли, решил, что не должен разрушать браки, соблазнять девушек и осквернять монахинь, и хранил верность этим принципам. День и ночь он изучал труды греческих и латинских философов и богословов – он пишет, что эта практика обуздывает, а то и гасит нецеломудренные желания. Стыд побудил его не творить таких дел в Гларусе, разве что тайком, и даже его друзья едва ли что-то замечали. В конце концов дочь цирюльника от него забеременела – ну, только она точно знала, от него или, может быть, нет. Но не было причины бояться, что он и впредь останется рабом своих злых привычек, хотя он и не мог в этом поклясться, видя, как сильно его осаждают собственные слабости…[513]

Наша психологическая задача не в том, чтобы судить это признание, которое, в любом случае, свидетельствует об искренности Цвингли, если говорить о морали. Его призыву в Цюрих оно не помешало, так что вряд ли людей тех времен сильно шокировали такого рода ошибки. Для психологии важно то, что айнзидельнский пастор, охваченный неутолимым сексуальным желанием, насильно удалил блокировки такими поступками, которые его совесть не одобрила, хоть те и вытеснили реальную невротическую причину страха. Но и угрызения совести не смогли проникнуть очень глубоко, о чем свидетельствуют шутки. Внутренний и внешний судья Цвингли, его осознанная и бессознательная совесть, не был столь непреклонно суров, как у монаха из Эрфурта и Виттенберга, чье имя в декабре 1518 года Цвингли услышал впервые. Свой тайный брак, заключенный в 1522 году[514], Цвингли явно не считал полностью действительным. В любом случае, спустя несколько недель после публичного брака, 5 апреля 1524 года, он писал Вадиану: «Жена моя снова ждет ребенка, почему я и женился на ней»[515]. Ребенок родился 31 июля 1524 года.

То, что свою проповедь в Цюрихе 1 января 1519 года Цвингли начал с объявления, что в последующих проповедях он будет толковать Евангелие от Матфея, показывает, как сильно он был тронут Священным Писанием и что он именно от Библии, а не от современной ему церковной практики, ожидал исцеления от религиозных и нравственных пороков Церкви. Но он думал только о реформах, а не о радикальной Реформации. Рациональные и этические интересы, стоявшие на переднем плане, требовали религиозной помощи, и в Христе Цвингли видел единственного помощника в этих страданиях.

В том же году, заболев чумой, он в жутких страданиях воззвал к Богу и Иисусу Христу, однако покорился воле Божией и заявил, что готов умереть и смириться со смертью как со спасением себя самого и своих ближних от большей вины[516]. Поэма, в которой отражены эти идеи, обращена главным образом к Богу, а не ко Христу; в ней проявляется сильнейшее доверие к благодати Божией, которая, как чувствовал Цвингли, направляет его, когда он слишком слаб, чтобы противостоять сетям дьявола и рукам нечестивых. Выздоровление он рассматривает как признание Богом своего нового учения и выражает готовность терпеть презрение и суету мира сего с Божией помощью.

Нет, Цвингли не обратился, но его мысль стала более глубокой[517], и он перешел от идеи отвлеченного знания к идее переживания[518]. «Гуманистическая нравственность подчинилась религии». Цвингли оригинален тем, что соединил идеи Лютера и Эразма в некоем синтезе[519]. Реформатором он становился постепенно. Сперва его делал ревностным борцом вид человеческих страданий. Он яростно поносил с церковной кафедры и идею о том, что десятина была божественным установлением, и участие жителей Цюриха в качестве наемников в войне во Франции вопреки конституции Конфедерации, а в своем первом реформаторском памфлете выступал против правил поста. Он поддержал усилия десяти священников, которые в 1522 году ходатайствовали перед епископом и властями Конфедерации об отмене целибата, особенно для тех священников, которых одолевали непреодолимые эротические влечения[520]. Все десять признали, что в этом отношении они согрешили. Ходили слухи, будто каждый клирик, платя епископу четыре рейнских гульдена в год, мог иметь любовницу, а за каждого рожденного в таком союзе ребенка священники платили тому же епископу то ли четыре гульдена, то ли пять, и за год в одном только епископстве Констанца у них родилось полторы тысячи таких детей[521]. Правда ли это, мы не знаем, и вообще это сомнительно. Высказывание Цвингли, на которое ссылается Финслер, скорее всего, следует толковать иначе.

Утверждение Александра Швейцера о том, что Лютер больше боролся с иудейскими элементами католицизма, а Цвингли – с языческими, очевидно, основывается на неоспоримых фактах, связанных с религиозными страданиями и преображением первого и глубоким милосердием второго; более того, есть связь с духовным перерождением Лютера, то есть со страданиями, порожденными страхом одного, и гармоничной цельностью и относительной свободой от страха, которой наслаждался другой.

Идея, лежащая в основе реформ Цвингли, а именно то, что человек получает прощение грехов, не заслуживая его делами, а только на основании милосердия Божьего, явленного в Иисусе Христе, впервые в жизни Цвингли, как выяснил Бланке, появляются в 21-й статье[522] (1523). В ней реформатор признается, что прошение «прости нам грехи наши, как и мы прощаем должникам нашим» привело его в большое беспокойство, потому что он не мог полностью простить врага. Поэтому он молился: «Господи! Я не могу призывать Тебя, чтобы Ты мне простил в соответствии с моим прощением. Господи, я в оковах!» Пока не прошло это время, он так боялся, что придерживался предписанных заповедей, хоть и не считал, будто за это даются какие-либо заслуги. Гораздо яснее и полнее Цвингли пишет о прощении грехов и оправдании в толковании и обосновании 50-й статьи:

«Когда человек понимает о самом себе, что он не может делать добро, и сам не добр и одновременно знает, что он не может прийти к Богу, пока не станет благим и свободным от грехов, – то он понимает, что для него невозможно собственными силами приблизиться к Богу; и если бы Бог не пришел к нему на помощь со Своей благодатью, то ему пришлось бы отказаться от того, чтобы достичь спасения. Бог для того сделал своего Сына нашим братом, чтобы Он возместил всю беспомощность и достаточно совершил, заплатив справедливости Божией за наши грехи, да, чтобы Он стал нашим собственным братом, залогом нашей праведности и выкупом за нас, посредством которого мы могли бы прийти к Богу»[523]. Эта мысль в духе Павла, а не Лютера, ибо человек приходит к Богу не как прощенный грешник, а освобожденным за выкуп и чистым, но с одним условием: «Кто верит в этот милостивый, любящий замысел Бога, кто полагается только на милость Божию… тот также будет спасен от всех грехов. А кто в это не верит, тот пойман своими грехами, потому что он не может сам себя сделать благочестивым или заслужить благосклонность Бога и не полагается на милость Божию». В этом Цвингли един с Лютером.

От вытеснений Цвингли страдал заметно меньше и потому мог гораздо радикальнее расправляться с признаками страха и навязчивостей в религии, нежели Лютер, его немецкий предшественник и позднее антагонист. Это видно в том, что Цвингли устранил образа, распятия, исповедальни, органы, богослужебные песнопения, последовательно отменил магический характер таинств, сохранивших только символическое значение. И кроме того, любви в государственных делах он отвел гораздо более явную и деятельную роль. Цвингли отменил государственное рабство[524], создал первый закон о бедных, где установил, что государство обязано помогать беспомощным, – то была блестящая социальная идея, рожденная Реформацией; в то время как Лютер, хотя и «интересовался мирским и размышлял над задачами гражданского и социального сосуществования, но не знал, как проводить реформы, и не считал себя к этому призванным»[525]. Без сомнения, сильное устремление Цвингли воплотить божественную любовь среди людей, особенно с помощью церковной общины, несомненно связано с тем, что на любовь, скрытую в нем, страх повлиял в гораздо меньшей степени – и в столь же малой мере повлияли на нее навязчиво-невротические заменяющие действия, которые столь остро переживал Лютер. Фарнер справедливо связывает различия между ними с тем, что у Цвингли, по сравнению с Лютером, не было тяжелого детства, и по сравнению с последним швейцарец был «завидным счастливчиком»[526].

Новая вера. Совладание со страхом

Как только новая религиозная мысль проявила себя в верящей любви и в любящей вере, и привела к активному проявлению любви к людям, это должно было сильно повлиять на страх и его навязчиво-невротические последствия. Независимо от того, влияет ли на религию противоречие между нравственной волей Божией и человеческой грешностью, рожденное им чувство вины должно вести к страху. Цвингли не стал исключением. Но то главное положение, которое он предназначил благодати Божией, и крепкая связь с деятельной любовью, которую он ей придал, в высшей степени снизило уровень страха, хотя духовного возрождения, как у Августина или Лютера, не произошло. Однако нельзя скрывать, что у него возникли самые разные новые страхи.

Вера для Цвингли – в первую очередь доверие к Богу[527], который есть любовь «и не хочет полагаться на нашу любовь, если мы не любим ближних и не объемлем их одним и тем же любящим Богом, источником и началом добродетели, а также если мы не любим тех, через кого Он, как по желобу или трубе, посылает нам добродетель». Так вера Цвингли приближается к вере через любовь, или к любви через веру, даже если эти выражения он не использует. Начало и источник веры – Священное Писание[528], и именно на него Цвингли переносит весь авторитет, который католики приписывают Библии, Вселенским Соборам, тайным традициям и римским папам. Причина не в том, что Цвингли требовался авторитет столь великой репутации перед лицом мира, просто он сознательно черпал свою веру из Библии и только из нее. В вере он нашел прощение грехов – важнейший источник сил[529] и тем самым, несомненно, сильнейшее оружие против страха.

Вера у него скорее стихийна, а не обретена, как у Лютера[530]. К важным следствиям такой точки зрения относилась его убежденность в дарованной ему миссии[531].

В центре его веры стоит Бог – не Христос, – при этом как достойный доверия Отец, как провидение, познание которого дает нам самообладание, терпение, радость и чистую совесть[532]. Бог – высочайшее благо, единственный совершенный, абсолютно благой, мудрый, могущественный. Этот Бог постижим уже через космологическое доказательство[533]. Благодать Его постигается через проявленные в мире свидетельства[534].

Если эти элементы были призваны изгнать страх, то были и другие, которые ему способствовали. Прежде всего, учение о предопределении посеяло в Церкви Цвингли огромный страх, и дух рабства возобладал над духом сыновства. Положение усугублялось и тем, что именно это учение все яснее превращалось в главную мысль реформированной Церкви. Цюрихский реформатор пытался предотвратить опасность, утверждая, что божественное предопределение исходит из источника блага и мудрости[535], подобно тому, как у Лютера – от Христа. Однако на деле возникали шероховатости. Цвингли устранял их логически точно, но религиозный страх никуда не уходил, да и решения эти не были призваны его устранить. Он учил так: «Бог заставляет вора совершить убийство; Он направляет к смерти невинных и неготовых, но все волосы на наших головах Им сочтены (Мф. 10:30), сколь более наши души! Нельзя нам говорить: почему Он убил невинного праведника через вора? Он не убивает, а живит, ибо переносит от земли в селения блаженных… И нельзя сказать, что вор не виноват, ибо он, мол, убил в согласии с волей Божьей. Он согрешил против закона. Но скажут, его заставили согрешить. Согласен, его заставили, но с тою целью, чтобы один попал на небо, а другой – на крест… Провидение движет и подвигает не только к убийству, но идет дальше и заставляет судью, тронутого муками совести, по закону из-за жестокости случая… распять вора… и вам не остановиться на словах: “Провидение подвигло вора”. Вы должны пойти дальше и сказать: оно подвигло вора; подвигло судью действовать против вора, чтобы создать пример для мира, и мир узрел ум преступника, доселе неведомый. Побуждающая сила действует без греха, ибо неподвластна никакому закону»[536].

«Избранность – это свободное решение божественной воли о тех, кто предназначен ко спасению. Как законодатели и монархи могут свободно решать, учитывая справедливость и беспристрастность, так же величие Божие по самой своей природе, которая есть благо, вольное решать как пожелает». Однако избрание происходит не в силу божественного предвидения будущих грехов человека. «Ведь если Бог при создании мира предвидел природу Адама, Каина или Иуды и не препятствовал их преступлениям, кажется, что Он забыл свою добродетель… Но мы, а скорее сам Павел и мы вместе с Павлом, придерживаемся мнения, что предопределение – это свободное определение Божие о нас с принятием во внимание благих и дурных поступков».

«Что до осужденных, здесь нельзя говорить об избранности. Хотя божественная воля распоряжается и ими тоже, но Он отвергает их, изгоняет и пренебрегает ими, чтобы те послужили примерами правосудия». «Еще до создания мира божественное предопределение предрешило дела Исава и Иакова, как и их зачатие и рождение» (с. 792). Таким образом, Цвингли переносит выбор помилования и осуждения на вечные муки во времена сотворения мира, то есть до грехопадения, и здесь выступает как приверженец супралапсарианизма (supra lapsum – «до грехопадения»). И то и другое неизменно. Избранность остается в силе даже несмотря на страшнейшие преступления, из чего мы можем заключить, что даже праведнейшая жизнь не могла избавить от вечного осуждения. Цвингли ясно заявляет: «Избранные тем самым получают повод утешиться, осужденные – отчаяться».

Безнадежная перспектива для избранных не для помилования, а для осуждения! Выходит, им лучше всего отчаяться и направиться в ад! Как примирить такую доктрину с отеческой любовью Бога к людям? А так как много званых, но мало избранных, не охватит ли нас ужас перед таким Богом, который не просто беспощаден по отношению к подавляющему большинству людей, но и загоняет их в вечное проклятие, и который сперва, по словам самого Цвингли, побуждает неизбранных к убийству и прочим преступлениям, а потом предает их на вечные муки? Да сам сатана не сможет проявить большей жестокости! Так рушится вера Иисуса в то, что каждый человек – чадо Божие.

С другой стороны, страх сокращает терпимая точка зрения, что даже благочестивые язычники сподобятся вечного блаженства. Никто не должен быть проклят лишь за то, что не знает Христа[537]. И Авраам, Авель, Енох, Моисей, Сократ, Катон и Сципион должны найти свое место за столом в Царствии Божием[538]. Здесь прежний гуманист побеждает христианского догматика.

Как объяснить противоречия между снисходительностью и свирепостью, между избавлением от страха и его усилением, проявленными в этой доктрине о милости и немилосердии? Разумеется, исходя из собственного опыта Цвингли. На его долю выпала возможность удостовериться в вере, нашедшая подтверждение в посланиях Павла. Но те убеждения, что наполняли его радостной уверенностью в спасении, были недоступны для большинства – и даже для некоторых из тех, кто изо всех сил стремился ко спасению души. Поэтому спасение не могло зависеть от прекрасных человеческих качеств, оно должно было истекать из благодати Божией: только она даровала веру, от которой зависело спасение.

С другой стороны, Цвингли поражен нравственной чистотой Сократа и Сенеки (?), которые прилагали больше усилий, чем римский папа, чтобы угодить Божеству. Если на ранней стадии развития своей мысли Цвингли отвечал на вопрос об избранности в духе апостола Павла, то теперь он дает ответ как ученик Христа, который поставил условием вхождения в Царствие Божие или же осуждения на вечные муки не следование догматам, а нравственное отношение человека (Мф. 25:34–46). В своем учении о предопределении Цвингли подвел общий итог и придал законченный вид осмыслению своих собственных переживаний, самых ярких и впечатляющих. Но эти переживания не имели единой природы. Как верующий, он веровал; и его вера в Бога и Христа дала определенные впечатления, но они были дополнены элементами религиозного гуманизма, который некогда господствовал в его душе. Отсюда видно, что эсхатология евангелистов-синоптиков и апостола Павла больше не могли сочетаться с доктриной о предопределении.

Эта доктрина преобладала даже над тем, как Цвингли понимал саму веру: он особенно ревностно заявлял, что оправдание дарует не вера, но избранность[539], и даже сама вера зависела от избранности – и тем теряла часть своей неотъемлемой силы к изгнанию страха, даже когда принималось как данность, что те, кто ею обладает, пребывают среди избранных. Упала и нравственность, ибо вера обеспечивала избранность, даже если верующий совершал преступление. То, что вера в силу необходимости ставит человека на путь добродетели, не соответствовало действительности: правоверные вполне могли совершать бесчестные и скверные поступки, хотя и не творили их последовательно. О нравственной стороне некоторых ортодоксальных убеждений история свидетельствует совершенно ясно.

Мы должны более подробно коснуться этого пункта, так как он касается центральной догмы Реформации. Мы не станем затрагивать философский или богословский аспекты доктрины о предопределении, которую я, в согласии с Кёлером, довольно высоко ценю с точки зрения метафизики, в особенности в том плане, в каком она встраивает зло и грех в план Бога по спасению человечества. – Нам интересно только то, насколько Цвингли преуспел в защите от страха. Неоспоримо: вера и даруемое ей удовольствие значительно одолевает страх и может свести на нет даже ужас, пронзающий при мысли об осуждении на вечные муки. Но тот, кто беспокоится о ближних, не может радоваться Богу, еще до создания людей предначертавшему большую их часть к вечным мучениям, и не может любить такого Бога без подспудного ужаса, ведь так называемая «справедливость» подобных деяний Божества сама по природе жестока.

У Цвингли Христос играет иную роль, нежели у Лютера. Цюрихский реформатор ставил в центр Бога, а не Христа[540]. Христос – это гарант и посредник благодати Божией[541]. «Только в жертве богочеловека Христа действительно осуществилось примирение»[542]. Его жертвенная смерть уверяет в праведности веры и действительном прощении грехов[543]. Он победитель мира[544], наш вождь, за которым следует идти[545]. В таких воззрениях на Христа Цвингли един с еретиками Антиохии[546]. Он подчеркивает, что Христос присутствует только на небе, а не на небе и на земле, как принято считать в католической доктрине о пресуществлении. Впрочем, у Цвингли есть и некий мистический элемент – он учит о том, что люди, живущие «во Христе», должны считать Христа главой[547], – христиане действуют глупо, если пытаются что-то делать, не слушая главы[548].

В двух последних больших произведениях реформатора, De providentia и Expositio fidei christianae, Дева Мария еще названа Богородицей и Девой[549], однако на литургии молитвы в ее честь не совершаются и, следовательно, она никак не помогает преодолеть страх.

Учения о Троице Цвингли придерживается только внешне; у него уже зарождается склонность к унитаризму[550].

Дьявол играет не такую гротескную роль, как у Лютера[551], с которым Цвингли спорит: «Если дьявол – это могущественный господин мира, как ты говорил, то как тогда насчет того, что все вещи происходят благодаря провидению Божиему?»[552] Это современнее, чем лютеровская «гостиница дьявола». Однако он верит, что дьявол совращает епископов и анабаптистов[553] и говорит устами одержимых и что сатана – почти независимый властелин и существует наряду с Богом. По мнению Цвингли, именно дьявол ввел людей в заблуждение и заставил их установить целибат, чтобы их опозорить[554]. Соотносится ли такая вера в дьявола с той точкой зрения, что Бог является причиной и доброго, и злого – это другой вопрос.

Цвингли разделяет веру в ведьм. Он убежден, что ведьмы могут сделать так, что из черенка от метлы потечет молоко[555]. Он не протестовал, когда в 1520 году сожгли Христину Келлер, а в 1525-м – Верену Дингер, обвинив обеих в том, что те ведьмы[556]. Однако страх его был слабее, чем у Лютера, и о «ведьмах» он отзывался гораздо мягче.

В его взглядах на человечество нет того пессимизма, что мы видим у Августина. И нет никакого первородного греха – только изначальная немощь.

В делах церковных акцент смещен на общину, где каждый – личность[557]. Так ослабляется навязывание ортодоксальной веры. Цвингли доходит даже до того, что требует свободы вероисповедания[558].

Священное Писание отличается ясностью, достоверностью и мощью[559]. Проповедь, в которой это обосновано, заканчивается так: «Если ты чувствуешь, что страх Божий начинает делать тебя больше радостным, чем грустным, то это несомненное действие слова и Духа Божия»[560]. Мы видим, сколь великое значение в преодолении страха Цвингли приписывал Библии. Однако он не отказывался и от библейской критики. Он воспринимал Ветхий и Новый Заветы как неразрывное единство в божественном плане, призванном вести людей ко спасению; но тем не менее он острее, чем Лютер, чувствовал градацию благочестия. «Он видел противоречия в Евангелиях, открыто признавал исторические заблуждения священных писателей и отмечал, что Евангелие от Иоанна написано совсем в другом ключе, нежели три первых Евангелия, или что вторая часть Книги пророка Исаии подразумевает совсем другую историческую обстановку, нежели первая»[561].

В понимании Библии Цвингли придерживается той же точки зрения, что и Кальвин: «Слово Божие само себя преподает, само себя объясняет и озаряет человеческую душу спасением»[562]. То, что его противники так же, как и он сам, ссылались на Писание, не особо его тревожило. Он не сумел понять, что вычитывание значения слова из текста по большей части равноценно бессознательному додумыванию, которое зависит от склонностей, опыта и потребностей самого читателя, – процесс, достаточно ясный для наблюдательного психолога; этого не произошло, ибо понимание этих фактов уничтожило бы его догматическую систему. Предложение: «Скажи мне, что нашел в Библии, и я скажу, кто ты» было бы для него неприемлемым. В этом он был гораздо более последовательным, чем многие в настоящее время, кто свои знания о вере якобы основывает на библейских откровениях и из них берет только то, что соответствует их собственной вере, а остальное оставляет или даже ревностно отвергает как не имеющее отношения к слову Божию, не замечая при этом, что именно они сами и решают, чем является Божие слово и откровение, а чем оно не является.

Из реформаторов только у Цвингли таинства полностью теряют свой магический характер. Крещение – лишь обязательный символический акт, первый залог или, так сказать, аванс христианину, вступившему в воинствующую Церковь[563]; никаких грехов оно не смывает и не имеет на это силы. Причастие – это радостное благодарение и воспоминание о примирении с Богом, совершенном благодаря жертве богочеловека Христа. Более того, это трапеза, принятая в единении и содействующая братской любви. Цвингли особо выделяет то, что все разделяют один хлеб, одно вино и одного Христа[564].

У Цвингли этика перестает быть, как у Лютера, только довеском к религии[565]. Она становится целью уверенности в спасении[566]. Вся религия ориентирована в сторону этики, и даже учение о предопределении в силу необходимости действует в этом смысле[567]. Любовь есть мера всех вещей; мужество, искусство и вера ничего не значат, если не выдерживают проверки любовью (1 Кор. 13:4–8)[568]. Любовь к Богу и к людям связаны гораздо крепче, чем у Лютера, не говоря уже про Кальвина. Повторим его слова: «Бог не хочет полагаться на нашу любовь, если мы не любим ближних и не объемлем их одним и тем же любящим Богом, источником и началом добродетели, а также если мы не любим тех, через кого Он, как по желобу или трубе, посылает нам добродетель»[569]. Пастырь Божий должен совершать любые деяния из любви, чтобы увеличить и наставить овец Божиих. Если коротко, то там, где есть любовь Божия, нет лени, ибо почитание Божие призвано возрастать всегда, сколь бы ни пришлось перенести ради того человеку. Ибо без любви человек легко впадает в гордыню. Ибо где нет любви Божией, там нет ничего, кроме гордыни[570]. «Благочестивый не спорит, а поучает с любовью»[571]. Царство Божие в мире должно быть восстановлено – это цель и задача всех дел людей[572]. Понимание истины о том, что задача христиан – воплощение божественной воли в каждом сердце и в каждой сфере жизни, находит свое самое красивое и ясное выражение в словах: «Если ты обнаружил, что все твои планы имеют одну цель – подчинить весь мир Богу, то можешь быть уверен, что это внушил тебе Бог»[573]. Эта главная мысль Кальвина, по мнению Фарнера, встречается уже у Цвингли. «Христианин должен не высокопарно говорить о доктринах, а неизменно совершать с помощью Божией смелые и великие деяния»[574].

Идеал божественной справедливости должен в этом грешном мире считаться с ослаблением и компромиссами. Божественная справедливость призывает нас прощать, не убивать, не судиться, не желать жены другого, не клясться, отдать все имущество бедным, любить врагов, не говорить слова без нужды, любить ближних как самих себя[575]. И это не советы, а заповеди, и по ним мы все разбойники, даже если перед людьми нас признают честными; людское правосудие столь жалко и ничтожно! Да, и оно заповедано Богом, но только из-за нашего непослушания. Власти призваны для защиты человеческого общества установить и соблюдать правопорядок; но человеческая справедливость сильно отличается от идеальной справедливости Божьей, и тот, кто исполняет лишь человеческий закон, не достигнет тем самым спасения и не станет угоден Богу. Тем не менее, властям земным тоже нужно подчиняться и повиноваться по Божией заповеди, ибо она защищает безопасность человеческого общества.

Правители государства призваны вести все дела в согласии с волей Божьей, а если это невозможно, согласно Его заповедям, и все, что против слова Божия, подлежит уничтожению. Но земные владыки не имеют власти над совестью человека.

Государство, охватывающее все запросы цивилизации, явно обязано быть христианским[576]. Эта точка зрения прекрасно проявляется в упомянутой отмене государственного рабовладения и широких благотворительных мерах, вдохновленных Цвингли с 15 января 1525 года[577]. Попрошайничество ликвидировали и установили рациональную форму благотворительности, основанную на сотрудничестве государства и Церкви. Вальтер Кёлер справедливо указывает на то, что так герб Цвингли, железное кольцо, подтвердил старое толкование: «Как замкнуто кольцо в нерасторжимое единство, так и Цвингли сковал христианскую веру и дела в неразрывное целое».

Строгий нравственный кодекс, которому государство придало форму церковной проповеди, поставил под жесткий надзор моральные нормы, одежду, развлечения, игры, посещение трактиров и даже само участие в открытых богослужениях[578], и наложил наказания за нарушение правил.

Брак из таинства превратился в гражданскую инстанцию. Но Цвингли был еще очень далек от такого понимания сексуальности, при котором сам секс рассматривается как нравственно нейтральный и одобряется или не одобряется в зависимости от соответствия или противоречия этическим нормам. В послании епископу он потребовал разрешения на брак для клириков, подверженных сильным сексуальным влечениям[579]. Он не касается вопроса о том, как Бог относится к плотскому соитию. Брак все же лучше, чем публичный скандал. Брак подходит всем людям, ведь его заповедал Бог[580]. Духовные лица грешат, «когда они, осознав, что Бог не наделил их даром воздержания, не могут уберечься от греха посредством брака»[581]. «Для брака достаточно того основания, что человек столь страдает от своих страстных желаний, что его разум горит и буйствует; так он понимает, что Бог лишил его дара воздержания»[582]. Таким образом, брак является публичным признанием необузданных желаний; свидетельством немощи человеческой, достойным лишь сожаления; он допустим лишь как меньшее зло, призванное предотвратить страдания, вызванные чрезмерными сексуальными влечениями. В этом пренебрежении, восходящем к учению Павла и в сути своей отличному от того, сколь высоко ценил брак Иисус, говоривший, что в браке явлена созидательная воля Бога, Цвингли еще руководствуется аскетическими идеалами католицизма. Ему еще не раскрылось понимание величия супружеской любви, подразумеваемой в Благой Вести Иисуса.

Утверждая, что нравственность распространяет в мире любовь Божию, а не только окоченелое, холодное «почитание» Бога, которому учил Кальвин[583], Цвингли тем самым прокладывает широкий путь для преодоления страха. Впрочем, мы знаем, что страх, рожденный чувством вины, так не устранить, сколь бы ревностно человек ни хватался за возможность проявить деятельную любовь, которую он предлагает. Чувство вины отмечает существование высшей силы, устанавливающей стандарты поведения; и эта сила должна восприниматься как любовь и милость, как ее и воспринимали реформаторы, хотя и не в полной мере. Это может даровать только вера. Без нее и нравственная деятельность во имя любви, даже если она происходит с памятью о Боге, будет восприниматься как холодный морализм, лишенный утешения. А тем, кто свободен или сравнительно не скован страхом, такое воплощение любви в жизнь даст блаженство и счастье, способное побудить их к восхвалению, к волевым усилиям, исполненным радости, и к высочайшим нравственным свершениям.

Выводы

В том, что касается защиты от страха, достижения системы Цвингли определенно впечатляют. Швейцарский реформатор никогда даже близко так сильно не страдал от страха, как Лютер. Он сублимировал ужасающий страх перед Богом в благоговение, при котором больше преобладал не страх, а святая радость перед всемогущим величием и любовью.

Его вера в Евангелие была его доспехом, защищавшим от ужаса. Слово и Дух Божий помогали ему в том, чтобы трепет перед Богом приносил радость, а не печаль[584]. Преодоление страха, в котором нуждался и Цвингли, произошло не только с помощью любви, и не только в силу общей склонности к гуманизму, благами которого он одарил своих сограждан в большей мере, нежели любой другой из реформаторов, и в любом случае в большей, нежели любой из его современников, попытавшись под угрозой для себя освободить их от проклятия наемничества и социального угнетения и значительно преуспев в своих попытках. Любовь к людям была дополнена религиозной тягой к Иисусу, а не к Павлу и не к другим деятелям, игравшим важную роль в церковной истории; эту религию можно описать как веру в любовь Божию, рожденную из Его любви и преображенную в любовь. Он освободился и от невротических и массово-невротических последствий страха, и от католической ортодоксии и магического механизма, порождающего страх в господствующем учении о таинствах. С точки зрения теории страха его освобождение поражает по масштабам и глубине. Любой, кто может разделить его убеждения и сказать: «Там, где есть любовь, она всегда бьет в цель»[585], тот достиг большой степени духовной свободы, а тот, кто в состоянии осуществлять этот принцип в мышлении и действиях, тот достиг ее вершины. В преодолении католического отречения от бренного мира он оставил Лютера далеко позади.

Но даже если он, бесспорно, пошел дальше, чем остальные реформаторы, полностью воплотить этот принцип любви в жизнь его доктрине не удалось. Понимание теории страха и, прежде всего, лежащего в ее основе учения о вытеснении легко позволит нам осознать, что ожидать столь абсолютного освобождения наивно, ибо оно противоречит законам психологии. Косвенные последствия страха проявляются у Цвингли прежде всего в его вере в дьявола и ведьм, потому он и не выступил против сжигания ведьм, хотя и предотвратил пагубное увеличение числа таких случаев. Вызывает вопросы, учитывать ли здесь утопление четверых анабаптистов: если Цвингли и разделяет ответственность за тот смертный приговор[586], то он ведь сам подчеркивал, что должен был огласить его не за их второе крещение, а за их политические взгляды[587]. Их общинная жизнь, отказ от военной службы и от уплаты десятины действительно представляли опасность для страны. И тот факт, что государство вынесло им смертный приговор, не имеет ничего общего с религиозным страхом. Между прочим, Цвингли не раз ходатайствовал за предводителей анабаптистов, особенно в начале своего богословского пути[588]. То, что Библия стала для него непогрешимым авторитетом, произошло не из-за политического расчета, а из-за дарованного ею чувства спасения; да и тот факт, что он приписал непогрешимость письменному источнику, а не живым церковным авторитетам, вызван не страхом.

Там, где страх оставался на фоне, он повлиял на воззрения, имеющие отношение к наказанию в мире ином, – как у Цвингли, так и у других. Примером могут стать следующие строки: «И если, пытаясь убедить нас, приведут в пример беспутных обжор мира сего – Сарданапала, Нерона, Гелиогабала и подобных им свиней, и скажут, что, мол, они не стремятся к спасению и не заботятся о нем… то они все же боятся вечных мучений. Ведь каждая человеческая душа надеется на вечную радость и боится нескончаемой боли»[589].

Невозможно оспорить, что отношение к жизни, крайне серьезное, строго ограниченное вышестоящей властью и в высшей степени ограничивающее земные радости, тем самым желая сберечь максимум сил для служения Богу, тесно связано со страхом. Здесь, по сути, не психологические, а философские воззрения наблюдателя определяют, что будет выступать в качестве одобряющей инстанции – этот ли страх или благоговение перед Божеством. Без сомнения, Цвингли был и остался смиренным и самоотверженным человеком, который отдавал все силы, чтобы делать не свои, но Божии дела и выступать за своих братьев. Среди великих мыслителей мало таких, которые скромнее судили бы свои свершения, таланты и нравственные силы[590]. Трогательно звучит его комментарий к молитве «Отче наш»: «Не будь ты более дорог Богу, чем враг твой – тебе, участь твоя была бы печальна… и после множества обвинений от своей несчастной совести, я остановился, побежденный, захваченный в плен, и признал перед Богом: “Господи! Я не могу просить Тебя простить меня, как я прощаю должникам! Господи, я в оковах! Прости, Господи, прости!” Пока это не кончилось, мой страх был столь велик, что я держался лишь той молитвы, какую предписал мне Бог мой… И это верная молитва, чтобы познать себя и смириться»[591]. И тем не менее радость продолжала изливаться из него. Мы уже цитировали: «Если ты чувствуешь, что страх Божий внушает тебе радость, а не печаль, так действуют слово и Дух Божий»[592]. Для него благочестие исполнено радости. Цвингли разорвал оковы коллективного невроза навязчивых состояний, в котором вырос, обрел свободу в Евангелии и провозглашает: «Справедливо призывают к евангельской свободе, ведь только ею одной мы обретаем спасение… Истина сделала нас свободными, и потому мы действительно свободны, Сын Божий освободил нас»[593].

Даже если некоторые действия Цвингли нам, современным людям, кажутся жестокими[594], он, благодаря любви к Богу, к ближнему и к самому себе, был «утренней звездой, и призванием его было – сиять». В его жизни почти не осталось места для ненормального страха и его последствий; и напротив, моральное развитие, освобожденное от страха, дало толчок к благородным и милосердным свершениям. Да, он не взошел на высоту Иисуса в любви к Богу и ближнему. Но хоть один человек на нее взошел?

Глава 16. Жан Кальвин

Скажем сразу: мы не стремимся показать Кальвина в его почти сверхчеловеческом величии и ужасающей мрачности, а поговорим только о том, как он справлялся со страхом. Да, здесь наш метод поневоле становится односторонним, хотя и сохраняет свою важность. Он не оставляет места ни для похвал, ни для порицаний.

Страх у Кальвина изучать сложней, чем у любого из реформаторов. Несмотря на огромные усилия, которые прилагали его биографы, источники бедны, и в наших знаниях о том, как развивалась его мысль и как был устроен его ум, очень много белых пятен. Все едины, признавая его мировое значение как спасителя протестантизма[595], его почти нечеловеческую волю и его безграничную преданность религиозному призванию[596]. Разумеется, при оценке его заслуг взгляды сильно расходятся; и время от времени в представленных чертах слишком ясно видны симпатии и антипатии биографа, что вызвано либо приближением Кальвина к образу идеального реформатора, либо отдалением от него. Ланге-Эйхбаум назвал Кальвина экстремально шизоидным психопатом, типичным фанатиком[597]. Эрих Фромм относит его и Лютера «к величайшим ненавистникам среди главных фигур истории и, без сомнения, среди религиозных вождей»[598] и полагает, что их доктрины отличаются вытесненной враждебностью[599]. Некторые считают, что вольны, как историки, освещать импонирующие им черты, а неугодные, напротив, или полностью замалчивать, или щадящими намеками отводить на задний план. Тот же Петер Барт описывает доктрину о предопределении и, несмотря на ясный запрет Кальвина, ни словом не упоминает о том, что согласно ей большая часть людей еще до сотворения мира осуждена на вечные муки[600]. Так возникают идеализированные апологии, а не исторические описания, а в еще меньшей степени – прочные основания для психологического рассмотрения. И невозможно приблизиться к истине, если таких критически настроенных исследователей, как Кампшульте, чьи заслуги в изучении Кальвина нельзя отрицать, просто обесценивать как «противников», или замалчивать их аргументы, или клеймить столь же критически настроенного Галиффе как «специалиста в преднамеренных искажениях и лжи»[601], или, напротив, если не считать серьезными учеными восторженных сторонников Кальвина. Психология находится вне всяких оценок. Проблема страха не решается в терминах одобрения, неодобрения или слепой любви. Требуется лишь понимание, объективность и критическая оценка исследуемой личности, а также влияний, воздействующих на нее, – и главных, и второстепенных.

Кальвин. Становление

Жан Кальвин (1509–64) происходил из семьи очень религиозной внешне, однако по образу мыслей и действиям крайне антиклерикальной[602]. Его отец, талантливый и волевой человек, папский нотариус в Нуайонском соборе, секретарь епископа, синдик в духовном суде[603], в конце жизни провел судебный процесс с невероятной жестокостью, разорвал отношения с епископом и умер отлученным от Церкви[604]. Видимо, он был суровым человеком, который требовал и добивался беспрекословного послушания. Мы видим это, среди прочего, из того, что Жан, его второй сын, хоть и неохотно, но покорился, когда отец заставил его пойти учиться на юриста, хотя Кальвин-младший на тот момент был капелланом с тонзурой и стремился стать богословом[605]. Старший сын Шарль тоже часто конфликтовал с Церковью – он был священником, но отказывался служить мессы, богохульствовал по поводу таинств в алтаре[606], отказался от последнего причастия и был похоронен меж четырех столбов виселицы[607]. Мать, на редкость красивая и, как уверяют, благочестивая, воспитывала детей, как принято считать, в боязливой и несколько поверхностной набожности и заставляла их, если те куда-то с ней шли, на улице произносить молитвы[608]. Думерг полагает, что от нее Жану достался религиозный темперамент и даже «женская чувствительность»[609]. По словам Шуази, она бы, без сомнения, помогла сыну укрепить душевные силы и победить его природную стеснительность, если бы не умерла так рано[610]. В Париже Кальвин обучался в колледже Монтегю и проявил себя как высоко одаренный и добросовестный ученик. Для нас неважно, прозвали ли его товарищи «аккузативом» или нет. Не подлежит сомнению свидетельство Теодора Безы, швейцарского реформатора, сподвижника и преемника Жана Кальвина, согласно которому Кальвин уже «в нежном возрасте был на удивление религиозным и серьезным и строгим цензором, видевшим малейшие недостатки в своих товарищах».

То, что избранный им колледж через несколько лет посетил Игнатий Лойола, так и искушает называть Кальвина протестантским Лойолой, а Лойолу – католическим Кальвином. Но несмотря на некоторую схожесть обоих характеров, так можно легко привнести неправильную оценку в определение, призванное иметь чисто психологически понимаемый смысл, и потому это описание нужно отклонить. Учеба в Париже дала Кальвину превосходное гуманистическое образование, и другие реформаторы не смогли достичь таких вершин; впрочем, это не означает, будто он проникся духом гуманизма.

По сей день идут споры о том, когда произошло обращение, которое сам Кальвин называл внезапным. Рассматриваются 1527–28 и 1532–33 годы. Кузен Кальвина Оливетан, первый переводчик Священного Писания на французский[611], по сообщению Безы, дал первый толчок для отторжения католицизма[612], а Оливетан находился во Франции только до 1528 года. С другой стороны, первое печатное издание – комментарий к трактату Сенеки De Clementia, увидевший свет в 1532-м[613], – а также некоторые письма и произошедший только в мае 1534 года отказ от бенефициев свидетельствуют о том, что перелом во взглядах произошел около 1533 года[614]. Предшествующие годы рассматриваются как своего рода инкубационный период. Для нашей задачи точная датировка обращения несущественна.

Новое благочестие. Защита от страха

Для Кальвина защита от страха совсем не так важна, как для Лютера, главный вопрос которого можно сформулировать следующим образом: «Как сделать так, чтобы Бог помиловал меня на Страшном Суде?» Только при внимательном рассмотрении становится понятно, что и у него страх составляет фундамент благочестия. Однако говорить о «психозе страха у Кальвина»[615] все же нельзя. Мы поговорим об этом позже. Имеющая силу для всех реформаторов, и не только для них, формула «Anthropocenosis – Theoplerosis» («в человеке нет добра – добр только Бог» [буквально: опустошение человека – наполнение Бога]) приобретает у него совершенно особенный смысл. Весь страх Божий превращается в борьбу за почитание и власть Бога среди людей. В чем смысл жизни? Это и есть главный вопрос[616]. Уже отсюда видно, что у женевского реформатора, в противоположность виттенбергскому, господствуют не чувства, а воля, направленная на действия. «О претворении в жизнь воли Божией, а не об удовлетворении наших желаний и не о развитии нашей личности идет речь в христианской религии» (Бруннер). Лютер исходил – в том числе и в учении о предопределении – из уверенности в спасении, Кальвин – из Божественного Абсолюта. Простое спасение души кажется ему слишком низким. Он пишет кардиналу Садолето: «Христианин должен взойти на более великую высоту, чем стремление к спасению собственной души и поиск средств для этого спасения»[617]. Его благочестие полностью направлено на Бога, и то же самое можно сказать о его представлениях об оправдании, которое Кальвин, как и остальные реформаторы, ставил в полную зависимость от благодати Божией, совершенно устраняя хоть какое-либо влияние на него любых человеческих заслуг. Более того, Кальвин ввел идею божественного почитания, которое, как он полагал, ослабеет, если хоть малая доля оправдания будет зависеть от человека[618]. Вера, дарованная людям без усилий с их стороны, принимает облик благоговения, неотделимого от любви[619] и проявляющего себя в ней[620]. Кроме того, вера предполагает послушание, и особенно покорное принятии религиозной истины, данной людям[621], и только потом доверие. «Совершенно точно в законе и пророках первое место занимает вера и все, что относится к истинному почитанию Бога, только затем следует любовь как нечто второстепенное»[622]. Оправдывающая сила веры происходит не из любви[623]. Кальвин больше исходит из того, чтобы внушать ненависть к порокам, а не любовь Христову[624].

Богословие и этика

Почитание Бога. Избранники и отверженные

Понятие Бога у Кальвина имеет два диаметрально противоположных аспекта, в зависимости от того, рассматривается ли оно с точки зрения верующего, который видит себя избранным и прощенным, или с внешней, объективной. В первом случае Бог – любящий, милостивый, Он «не хочет ничего, кроме единения со своим творением, вступления в непосредственный контакт с ним и отдачи своей жизни для сотворенных и за них»[625]. Бог любит этих избранных, по выражению Кальвина, «как супруг, воспламененный любовью к своей супруге»[626]. Он хочет завоевывать сердца с помощью доброты (douceur – фр. «мягкость») и дружбы, как отец, склонившийся к ребенку.

Однако если принять во внимание только светлую сторону, образ Бога исказится, против чего Кальвин категорически протестует[627]. Этому малому числу избранных, которых Бог любит, противостоит целое, за исключением этих немногих, человечество, которое Он с момента сотворения мира предопределил к вечному проклятью и адским мучениям, и с самого начала не любил как Отец, а, что доказывает фигура Исава, ненавидел. Так и никак иначе звучит ничем не смягченное учение Кальвина об осуждении людей на вечные муки. К этому нужно добавить, что избранные так же мало обязаны своим спасением предвидению Божьему об их будущей благочестивой сущности, как и предопределенные к вечным адским мучениям обязаны такому предвидению своей ужасной судьбой. Обе группы не свободны. Мы не знаем, почему Богу захотелось так по-разному предопределить их по отношению к вечности. Из-за грехопадения, которое Бог также назначил в обязательном порядке до сотворения мира, ибо таким образом Он хотел явить Свою славу[628], люди потеряли свою свободную волю – они не могут ничего, кроме как грешить. Бог сам направляет их мысли ко злу, которое ему необходимо для его целей (Inst. I, 18, 1), однако не снимает с них ответственность (I, 17, 3). Кальвин пишет буквально следующее: «Я признаю еще больше: воры и убийцы и другие злодеи фактически являются орудием божественного Провидения, и в них Господь нуждается для осуществления правосудия, о котором Он принял решение. Но я отрицаю то, что эти люди заслуживают какого-то оправдания» (I, 17, 5). Ведь Бог не требует совершать преступление, он просто создает людей такими, что они должны его совершить! Божественного попущения зла не существует (I, 18, 1). «(Многим) кажется абсурдным, что человек вводится в заблуждение Божией волей и приказом, а потом должен нести наказание за свое заблуждение. То есть они таким образом ищут прибежища в уловке, ведь все эти вещи происходят из-за попущения Божия, но не по воле Его! Но Бог сам сводит на нет это оправдание, когда Он четко говорит, что Он действует! И более того, есть неисчислимые ясные тексты Писания, доказывающие, что человек ничего не может исполнить без внутреннего повеления, и ничего не может осуществить без размышления, если только Бог заранее не принял решение об этом и не воплотил это в жизнь в силу Своего тайного руководительства» (I, 18, 1).

Для подкрепления этой точки зрения Кальвин обращается к словам Ветхого и Нового Заветов. Он это делает, чтобы доказать, что только немногие будут помилованы, а большинство людей предопределены к вечным адским мучениям, согласно Мф. 22:14: «Ибо много званых, но мало избранных»[629]. То, что такая интерпретация имеет под собой мало оснований, показывают выводы более поздних комментаторов. Несколько примеров: среди них о том, что речь идет о предопределении, насколько я знаю – и это далеко не все, – толкует только Иоганн Вайс[630]. Что речь, напротив, не идет о предопределении, полагают Велльгаузен[631], Г. Хеннике[632], Бернхард Вайс[633], Клостерман[634] (который категорически отрицает другое понимание, а также подвергает сомнению подлинность высказывания), Э. Фишер[635], Шлаттер[636], Шнивинд[637]. Для Кальвина это утверждение не могло не подразумевать учение об отвержении; для современных толкователей с их иным пониманием Бога – уже не должно.

Иногда осужденными на вечные муки «владеет почти то же внутреннее волнение (вызываемое их верой), что и избранными, и по своему собственному суждению они ничем не отличаются от избранных» (III, 2, 11). Однако только в избранных остается уверенность, которую Павел так сильно восхваляет, та самая уверенность, которая заставляет с радостью восклицать: “Авва, дорогой Отец!“… «Но это никоим образом не препятствует тому, что действие Святого Духа происходит и в осужденных» (ibid.). «Можно справедливо сказать про отверженных, что они верят, что Бог к ним милостив, так как и они чувствуют милость прощения, хотя и сбивчиво и недостаточно ясно» (III, 2, 11). «Я не могу отрицать, что Бог просвещает их внутри таким образом, что они познают Его благодать» (ibid.), однако им остается незнакомо ее действие в полной мере и наслаждение благодатью. «Бог дает им познать только Его (временно) присутствующую благодать», «от настоящей смерти Он их не вырывает и не берет их под свою защиту» (ibid.). Они продолжают «ощущать лишь мимолетные чувства; они похожи на дерево, которое недостаточно глубоко посажено… и поэтому со временем засыхает, хотя, возможно, несколько лет оно может приносить не только цветы и листья, но даже плоды» (III, 2, 12). «Но во всем этом Дух Святой не обманывает; ибо семя, которое он посеял в сердцах безбожников, не оживляет их и не может нерушимо пребывать в них, как это происходит с избранными» (ibid.). Так мы видим, что Дух Святой порождает чувство спасения и помилования, которые в силу необходимости вскоре оказываются иллюзиями. Чувство помилования может годами господствовать и делать счастливым, однако оно обманчиво.

Все учение об избранности и осуждении на вечные муки никоим образом не является только частью догматики, которую Кальвин исключил из своей проповеди, как уверяют Думерг[638], Эмиль Бруннер[639] и другие. Для Кальвина оно относится к библейской проповеди и должно открыто преподаваться и проповедоваться[640]. Если взглянуть на «Тринадцать проповедей о доктрине избранности» (Иаков и Исав)[641], то мы увидим, с какой настойчивостью он с церковной кафедры вдалбливает в головы своей пастве обе стороны учения о двойном предопределении (praedestinatio gemina). Не будь избрания, мы все бы оказались «потеряны и прокляты»[642], Иаков был избран, хотя он причинил Исаву много зла (с. 158). В одной из проповедей Кальвин говорит буквально следующее: «Если мы зайдем дальше и спросим, почему Бог до сотворения мира и падения Адама любил Иакова и ненавидел Исава, то ответ будет следующим: здесь нужно безмолвно (фр. coi) и покорно остановиться и воздержаться от своевольного упрямства»[643]. Если мы этого не сделаем, то только привлечем на себя кары и не сумеем и близко подойти к величию Божьему. «Давайте же довольствуемся тем, что Бог возвестил, то есть знанием о том, что Он [еще до сотворения мира] Исава ненавидел, а Иакова любил» (с. 43). Вряд ли учение об отвержении можно было проповедовать еще яснее. Слушатели достаточно знали о догматических спорах, чтобы вложить весь смысл учения об отвержении в слова проповеди Кальвина[644].

Согласно кальвинистскому учению о предопределении, клубок истории во время Страшного Суда распутается очень несимметрично: Бог с немногими избранными сохранит для себя небо, дьявол же будет мучить всех остальных в аду, и при этом в соответствии с неизменным предопределением, принятым до их сотворения, которое предписывает и влечет за собой злые мысли и дела людей. Если мы представим себе – а психология страха заставляет нас это сделать, – какая разница между таким Богом и самым жестоким дьяволом, какого только можно вообразить, то, очевидно, останется только указание на немногих избранных. Даже самый жестокий и одновременно всемогущий дьявол не мог бы поступить с людьми хуже, чем отправить их в ад и мучить там вечно. Однако немногие помилованные помилованы не из безвозмездной милости, gratia gratis data – нет, Христос, Сын Божий и Бог Сын, Второе Лицо Троицы, Своей смертью на кресте должен был обрести для них благодать Божию и спасение (Inst. II, 17). При этом, согласно Кальвину, благодать Божия не устраняется. «Ведь Христос, только угодив Богу, мог обрести для нас заслугу, именно потому, что Он был предначертан Своей искупительной смертью успокоить гнев Божий и Своей покорностью отменить наши грехи»[645]. Не возникает ли мысль, что и самый жестокий дьявол охотно бы отказался от нескольких душ, чтобы за это замучить Самого Бога до смерти? И является ли евангельской милостью зачисление страданий безгрешного Сына Божьего (или Бога Сына) в пользу немногих грешных? Не является ли оно в гораздо большей степени противоположностью – решением о максимальном наказании?

Деяния Бога в таком случае еще отвратительней, нежели деяния демиурга, то есть дьявола, которого воображают творцом мира; ибо, в конце концов, последний не требует громких восхвалений своей милости после того, как замучил до смерти своего могучего противника ценой малого числа избранных, произвольно приписанных к Небесам. Столь блистательный обмен был бы приятен демиургу. Более того, этот дьявольский творец мира и разрушитель всего человечества в аду будет не более чем послушным орудием, которое Бог использует в Свое удовольствие (смотрите ниже раздел, озаглавленный «Дьявол»). И только Бог будет нести за все ответственность. Да и, в конце концов, дьявол просто искушает человека поступить неправильно, ибо его самого к этому принуждает Бог.

Мы не можем здесь детально обсудить догматические попытки представить Бога любящим и справедливым в учении об отвержении. Они сводятся к тому, чтобы уверить: когда человек камнем разбивает оконное стекло, то виноват не человек, а камень, особенно если вообразить, что у камня есть душа, как в известном сравнении Спинозы. Кальвин приводит два способа доказательства: чувство вины и отрывки из Библии. Что касается последнего способа, то своих противников, которые видят в тех же отрывках проявление божественной благодати, Кальвин опровергает, считая, будто те пренебрегают словами.

Тот факт, что отверженных могут долгие годы дурачить переживаниями блаженства, даруемого верой, и силой вершить добрые дела лишь для того, чтобы во время Страшного Суда их постигло еще более ужасное разочарование, не делает дьяволизацию Бога менее отвратительной. Тот, кто считает себя избранным, может радоваться этому только в том случае, если ему вечные мучения всех, за исключением немногих избранных, не причиняют сильную боль. Герцогиня Рената Французская, последовательница Кальвина, в письме от 21 марта 1563 года говорила: «Если бы я знала, что король, мой отец, и королева, моя мать, и мой покойный супруг, и все мои дети отвержены Богом, я бы ненавидела их лютой ненавистью, и желала бы им ада, и полностью расположила бы себя в согласии с волей Божией»[646]. Однако при таком лишении людей любви вечное блаженство не ущемляется, – благодаря знанию о том, что почти все люди и осуждены на вечные муки, ибо согласно божественному вечному decretum horribile прокляты еще до создания мира. Но с психологической точки зрения скажем: прежде чем человек зайдет так далеко, должна погаснуть даже искра человеческого сострадания. Только пламенная любовь к Богу и направленность всех душевных сил на любимое дело способны одолеть опаснейший страх, рожденный из полного устранения любви к своим ближним.

Поэтому многие специалисты по Кальвину справедливо подчеркивают: Бог, хотя Ему приписываются любовь и благодать, в целом является высочайшим носителем абсолютной власти и царит над предписаниями, данными Им людям[647]. «Бог в большей степени – всемогущий и оскорбленный монарх, а не милосердный отец» (Шуази)[648]. «В этом Боге Кальвина мы не узнаем Небесного Отца Иисуса Христа, явленного в Евангелиях… того Бога, чья сущность – любовь, чья воля – в спасении всех Его творений»[649]. Его любовь, как указывает Карл Барт, очень отличается от человеческой, и мы не знаем, что собой представляет эта любовь[650], а возможно, она противоречит нашей. Тогда возникает вопрос, почему она все еще называется любовью, а не описывается как некая «величина “X”». Бог учения об отвержении, безусловно, не проявляет ни толики того, что мы понимаем под любовью, и самая дикая ненависть не могла бы породить большей жестокости, чем этот Бог. Пьер Бове напоминает о том, что среди более чем четырех тысяч цитат из Библии в Institutio Кальвина только один раз приводится 1 Ин. 4:8 и 1 Ин. 4:16: «Бог есть любовь», причем при обсуждении буллы Unigenitus, «Единородный Сын», осуждая доктрину, предполагающую правоту этих слов[651]. Для стороннего человека затруднительно обнаружить в Боге Кальвина любящего милостивого отца, явленного в евангельской вести Иисуса, у которого предопределение, если оно вообще существует, не содержит элемента садистской «кальвинистской» жестокости.

Можно также сказать и другое. Есть определенные догмы, которые, с точки зрения любви и разума, совершенно не касаются ни искренности человека, ни его честности по отношению к Богу и ближним. Более того, эти догмы ничего, совершенно ничего не говорят о подлинности ученичества, которое должно узнаваться по взаимной любви. И все же Кальвин придает им такой вес, что карает догматические ошибки гневом, ненавистью и возмездием (выражения Кальвина!), а еще пророчит за них мучительную смерть и вечные страдания в аду. Приписывая такие деяния Богу, Кальвин делает Бога компульсивным невротиком; сам он, кстати, обладал компульсивным характером с невротическими чертами, хотя и не страдал неврозом навязчивых состояний в грубом смысле. Ведь только при подобном неврозе столь иррациональные идеи и такой акцент на них обретают эти формы, противоречащие духу Христа и совершенно непонятные и даже отвратительные для тех, кто не страдает неврозом. Навязчиво-невротический характер Кальвина превратил Бога любви, каким его узнал и проповедовал Иисус, в жестокого и свирепого фанатика, который в своем осуждении людей на вечные муки несет совершенно дьявольские черты. К счастью, доктрина о предопределении не охватывает всю теологию Кальвина, хотя нужно признать, что она очень сильно влияет на благочестие и образ жизни в кальвинизме и имеет далеко идущие последствия.

Учение Кальвина о Боге должно было максимально усилить страх у тех, кто считал себя осужденными, и у тех, кто был склонен к страху в целом, а вот те, кто был уверен в своей избранности, от страха избавлялись, когда жизненные влечения проявляли себя в высочайшей концентрации чувств и волеизъявлений. Избранный обретал блаженство; он избавлялся от страха, рожденного чувством вины, и обретал уверенность в вечном спасении. Но как убедиться в своей избранности или отверженности? Генрих Хоффман называет такой критерий: «Тот, кто верит во Христа, может и должен быть уверенным в своей избранности»[652]. Эрвин Мюльхаупт, напротив, уверяет: «Прямого ответа на вопрос, избран он сам или нет, Кальвин не знал»[653]. Оба исследователя правы – Хоффман при условии, если под верой понимать некое благочестие, в полной мере соответствующее норме.

В своем толковании Рим. 8:34 Кальвин говорит: «Нет ничего более губительного, более смертельного для веры, чем широко распространенное учение, что человеку не следует убеждаться в своем спасении и что он не может этого сделать. Каждый верующий может и должен быть уверен в том, что он избран»[654]. А в толковании на Ин. 6:40 реформатор говорит: «Так, каждый в своей вере имеет совершенно достаточное свидетельство о предопределении. Тот, кто притворяется, будто проник глубже, совершает богохульство: он наносит Святому Духу тяжкое оскорбление, не довольствуясь Его свидетельством»[655].

Эти тезисы кажутся совершенно ясными, однако такими не являются; и более того, мы можем найти и противоречащие высказывания, где провозглашается, что нельзя полагаться на свидетельство Святого Духа.

Как узнать, истинна ли твоя вера? Сила веры ничего не доказывает. Вера может быть слабой в избранных, а в отверженных, как мы слышали, субъективно сильной. В некоторых местах у Кальвина это зависит от стойкости: «В избранных вера может быть маленькой и слабой, но если она появилась, ее уже не вырвать из сердец, ибо для них Святой Дух – надежный залог и печать сыновства; безбожных, напротив, касаются лучи света, который впоследствии снова потухает»[656]. Лютер, с его пожизненными сомнениями и страхами, которые то уходили, то возвращались вновь[657], в соответствии с этим должен был причислять себя к лишенным спасения. С другой стороны, по свидетельству Кальвина, благочестивая эйфория осужденных может продолжаться годами, и они ошибочно считают себя избранными, поэтому человеку трудно узнать, предопределен ли он к небу или к аду. Апелляция к совести у Кальвина, «которая нам лучше тысячи свидетелей»[658], жестока и бессердечна в отношении к труждающимся и обремененным; и эта жестокость страшно возрастает в жуткой догме, провозглашающей, что большинство людей обречено на вечные муки в аду.

Думерг при упоминании этого места упускает из виду, что Кальвин понимает совесть не в автономном и личном смысле; с его точки зрения, совесть подчинена Священному Писанию[659] и тому, как его толкует сам Кальвин, в форме догматов и с монополией на ортодоксальность. Тот, кто услышит в своей душе иначе звучащее свидетельство Святого Духа, – тот, по мнению Кальвина, жестоко обманут.

Утешает только намек, что «избранность можно понять и узнать лишь во Христе»[660]. В прекрасном отрывке Кальвин говорит: «Христос есть зерцало, в котором мы должны увидеть свою избранность и принять ее без обмана! Он тот, в чье тело Отец решил заключить всех, кого еще до начала времен предначертал иметь Своими. И Он сочтет Своими детьми всех, кого признает среди членов Христа. В связи с этим мы имеем очень ясное и надежное свидетельство того, что мы записаны в Книге жизни, если едины со Христом»[661]. Этот критерий кажется ясным. Но если подумать о том, в каком общении со Христом чувствовали себя многие, которых Кальвин считал проклятыми и достойными казни и соответственно с ними обращался, то ситуация выглядит совершенно иначе. Сервет, например, молился в своей книге Christianismi Restitutio («Восстановление христианства»): «О, Иисусе Христе, Сыне Божий, данный нам с небес, откройся своему слуге! Вопрос о Тебе я, поддавшись божественному влечению, взялся защищать, так как я беспокоюсь о Твоей истине… Ты учил нас не скрывать наш свет, поэтому да будет мне погибель, если я не проповедую истину!»[662]. Он мог бы заменить смерть через сожжение на смерть от меча, стоило лишь отречься от веры. Согласно наиболее ранним историческим источникам и свидетельству Кастеллио[663], он закричал из палящего пламени: «О, Иисус, Сын вечного Бога, помилуй меня!»[664]. Думерг свидетельствует, что Сервет, принимая смерть, вел себя как «страдающий герой истины»[665]. Кальвин считает его достойным смерти врагом Божиим, предает смерти и посмертно поносит как «монстра»[666], явно отрицая его избранность.

В произведении De aeterni Dei praedestinatione («О вечном божественном предопределении») Кальвин отвечает на вопрос Альберта Пигиуса, откуда он узнал, что сам он избран: «Христа мне достаточно для тысячи свидетельств, ибо если мы находимся в теле Его, то можем быть уверены в нашем спасении, как если бы мы уже находились на небе»[667]. Тело Христово, принадлежность к которому гарантирует избранность, означает истинную общину Христа, – но Кальвин верит, что только он проповедует учение Христа правильно и подлинно, и здесь он очень опасно приближается к католической догме о спасении только с помощью Церкви. Сильное желание власти и единства с единомышленниками перед угрозой неимоверного страха легко понять с точки зрения психологии масс.

Оружие, которое теология Кальвина предлагает против религиозной боязни и страха, рожденного чувством вины, очень хрупко. Если бы рациональное учение и правда определяло формирование страха, то доктрина Кальвина должна была усилить страх в высшей степени.

Такое понимание Бога часто связывают с отношением француза Кальвина к тогдашнему французскому абсолютному деспотизму[668]. Это верно, но такого объяснения недостаточно. Кальвин безусловно подчинялся отцу-тирану, который, например, заставил его изучать право, не заботясь об интересах сына. С другой стороны, он явно восхищался отцом. Иные сыновья относятся к отцу противоречиво: образ отца у них полярен, они разделяют его между Богом и дьяволом или между теми, кого любят и ненавидят, и оба этих полюса призваны представлять отца одновременно. Кальвину удается спроецировать на Бога такие черты, которые делают Его отчаянно похожим на дьявола и тем не менее представляют Его безгрешным, справедливым и любящим, ибо в награду за смертельные мучения Сына Божьего сам Бог освобождает немногих от ада. Кальвин даже пишет о Боге в выражениях, проникнутых экзальтированной любовью, и посвящает себя Ему всей душой, что часто встречается у сыновей, которые пытаются гиперкомпенсировать опасно вытесненные тревожные фантазии с помощью фанатического почитания отца. Очень жаль, что биографического материала, посвященного Кальвину, недостаточно, чтобы показать, как властный реформатор создал свое страшное для многих учение и даже воспринял его как «сладостную и драгоценную доктрину»[669]. Благодаря своему абсолютному подчинению Богу и признанию божественной добродетели и справедливости он обрел уверенность в том, что заслужил благоволение Бога. И потому он наслаждался обладанием безграничной любовью, обращенной к нему – любовью, которая перевела все негативные черты отца на огромную массу отверженного человечества, при этом наделив самого Кальвина, как любимца, всеми счастливыми преимуществами[670].

В центре религиозного опыта для Кальвина, в отличие от Лютера, стоит не личность Христа и Его Крест, а самодержавный Бог[671], господствующий над верой. Но, разумеется, даже у Кальвина смерть Христа как искупительная жертва является частью системы, через которую Бог осуществляет спасение: идея безвозмездной благодати неизбежно противоречила религиозному чувству сурового реформатора.

Дьявол, ведьмы, колдуны

Чтобы довести до конца свою скрытую дьяволизацию Бога, Кальвин должен был очень сильно подчеркивать фигуру дьявола как виновника всего абсолютного зла. Будь все иначе, Бог сам превратился бы в дьявола. Но тем не менее вся сила дьявола приобретает в какой-то мере подчиненную роль, так как Кальвин отрицает простое допущение Богом зла и уверяет: «Бог сам увлекает сатану и неверующих в том направлении, в каком возжелает»[672]. Отсюда все отвратительные черты, приписываемые дьяволу, обретают истоки в Боге; а дьявол – это только безвольный инструмент (I, 18, 2). Тем не менее Бог, исходный творец, остается свободным от любых упреков[673], а виновными становятся дьявол и человек, которые действуют по Его принуждению: да, это логическое противоречие, но психологически оно вполне объяснимо.

Так дьявол и бесы поневоле играют в жизни Кальвина гораздо большую роль, чем у Лютера и Цвингли. «Человек пребывает под властью дьявола и притом по собственному желанию»[674]. Бог, сатана и человек могут быть задействованы в одном и том же событии[675]. Суевериям своего времени Кальвин делает множество уступок. Он уверяет, что дьявол унес человека по воздуху[676] и отдает распоряжение о служебном расследовании, ход которого показался бы нам фарсом, не стань его фоном жуткая трагедия. Он верит, что некие колдуны, мужчины и женщины, три года распространяли в Женеве чуму[677], и считает все их признания, полученные под пытками, правдой, а последующие отречения – ложными. Эти несчастные прошли через вакханалию чудовищных пыток. Несколько месяцев (с 17 февраля по 15 мая 1545 года) число жертв возрастало, словно лавина: их стало тридцать четыре. Пытки были жуткими; женщинам, как правило, отрубали руку, мужчин прижигали раскаленными клещами – по личному свидетельству Кальвина, это наказание было намного более жестоким, – на всех площадях и перед каждым домом, где те якобы наколдовали чуму. Еще их растягивали на дыбе, strappado – завязывали руки за спиной, подтягивали на веревках, давали упасть, и руки отрывались от тела. Многих потом задушили, а остальных сожгли заживо[678].

Ссылаясь на Исх. 22:18, Кальвин объясняет, что Бог сам установил смертную казнь для ведьм[679]. Поэтому в своей проповеди о Первой книге Царств он осуждает тех, кто отвергает сожжение ведьм и хочет их исключить из общества как презирающих слово Божие. Дословно: Deus voluit… reliquas omnes gentium divinandi species esse reiiciendas, et quaecunque appareat extrinsecus boni species, tamen omnino abolendas. Et hanc legem adhuc vim suam hodie retinere apud Christianos non est dubitandum, ac proinde impuros quosdam ac profanos homines verbi divini contemptores procul eliminandos, qui ridiculum esse arbitrantur istiusmodi veneficos et divinos velle exterminare…[680] «Бог возжелал… чтобы всех оставшихся в живых языческих прорицателей отвергли, и даже тех, кто внешне может показаться хорошими, извели под корень. И равно так же мы не можем сомневаться в том, что этот закон сохранил свою силу среди христиан по сей день и что, более того, неких нечистых и несвященных людей, хулителей Слова Божия, нужно вымести прочь, – а именно тех, кто полагает смешным желание изничтожить подобным образом отравителей и предсказателей…». То есть тот, кто осмеливался высказываться против убийства ведьм, подвергал себя опасности тяжелейших преследований, отлучения от Церкви или смерти.

В одной из проповедей реформатор восклицает: «Когда мы узнаем об этих делах, о тех невероятных вещах, которые слышим про колдунов, мы должны не только содрогнуться; нас должен объять страх, и волосы у нас на голове должны встать дыбом»[681]. Здесь уже виден сильный страх, который у Кальвина в прочих случаях чаще всего на заднем плане.

Человечество

Мало кто из мыслителей судит о роде людском так мрачно, как Кальвин. Согласно ему, Бог ни в коей мере не является Отцом всего человечества. И Он ни в коей мере не любит нас всех, и более того, Он ненавидит огромное большинство людей еще до их рождения, как Кальвин показывает отсылкой к Мал. 1:3 и Рим. 9:13 и особенно в отношении к Исаву. И если реформатор так искажает отеческую любовь Божию, картину человечества он искажает в равной степени. В его учении люди – лишь средство, позволяющее божественному величию прославиться[682]; род человеческий – уже не объект божественной любви. С момента грехопадения, которое Бог предначертал, «ибо хотел сделать это поводом, чтобы явить Свою славу»[683], человек потерял свободную волю и «находится в презренной кабале»[684]. Согласно второй заповеди, Бог наказывает за преступления отцов только до третьего или четвертого поколения; согласно Павлу и Кальвину – грех Адама карается до конца всей истории человечества. Но несмотря на это, каждому полностью зачисляются на счет все совершенные им несправедливости, в то время как Бог, который направляет мысли людей ко злу и отбирает у них способность противостоять греху, остается безгрешным, справедливым, милосердным и благим. Иными словами, у людей не принимаются во внимание все добрые дела, а у Бога – все зло, которое Он предписывает и осуществляет. Причинной связи просто нет, и Кальвин, пытаясь объяснить столь неравномерно разделенную обусловленность, ссылается на библейские предания о чувстве вины у грешников. Мы часто встречаем такое двойное вменение при мощном вытеснении чувства вины, например – при латентном желании убить отца (эдипов комплекс), и сожалеем, что в случае Кальвина у нас так мало информации об этиологии. Тот пессимизм, с которым реформатор относился к роду людскому, достаточно точно соответствует космологическому пессимизму многих мыслителей. В случае сомнений он всегда выбирает худшее из толкований.

Эсхатология

Кальвин проникнут осознанием своей всемирной миссии, и эсхатология играет у него не ту же самую роль, как у Лютера – «желанный Последний Суд»[685]. В ней не предвидится скорого конца света, однако она господствует над всей системой богословия[686]. Ее характер дуалистичен и отмечен двойной избранностью: небо с вечным спасением для немногих – и ад с вечными муками для всех остальных. О том, что в конечном итоге все обретут высшее счастье – иными словами, об апокатастасисе в соответствии с 1 Кор. 15:28, – не идет и речи; он упоминается не более, нежели у Цвингли[687]. Все воскреснут: одни – для спасения, другие – для вечных мучений[688]. «Ни одно описание не в состоянии сравниться с тяжестью Божией мести (sic!) по отношению к нечестивцам, поэтому их страдания и мучения изображаются для нас с помощью чувственных образов: тьмы, рыданий, зубовного скрежета (Мф. 8:12; Мф. 22:13), неугасимого огня (Мф. 3:12, Мк. 9:43). Но настоящее страдание в том, что осужденные лишены общения с Богом. «Их участь – испытать мучения, причиненные им Богом во гневе Его; их пронзят и искалечат смертоносные стрелы; они ужаснутся, узрев молнию Бога… и проще прыгнуть в бездну, чем хоть одно мгновение лицезреть подобные ужасы»[689]. Мы видим: страх даже в аду относится к самым сильным мучениям, которые можно себе представить.

Библия

Для Кальвина Библия – высший источник откровения, хотя он не отрицает и естественное откровение[690]. При этом он отвергает идею о непогрешимости и богодухновенности всей Библии[691]; и, как это ни странно, даже предоставляет библейской критике удивительно широкие возможности, что показал прежде всего Вернле[692]. Авторитет Библии, которую Кальвин считает единым кодексом откровений[693], основан на свидетельстве Святого Духа[694], однако доказательство своей истинности она несет в себе самой[695]. Неудобные места, способные разрушить доктрину об осуждении, Кальвин перетолковывает с величайшей дерзостью, лишь бы те подходили его намерениям[696]. Так, отрывки, где Иисус запрещает клятвы и ругань, Кальвин толкует намного суровее и расширяет запрет даже на эвфемизмы[697] – и при этом настаивает на том, что Библия допускает не только судебные, но, в случае необходимости, и внесудебные клятвы! Он трактует Библию в высшей степени субъективно, но приписывает ей больший авторитет, чем католики – папе римскому. Шуази пишет так: «Реформация, без сомнения, уверяла, что ведет верующих ко Христу, на самом деле она вела их к Библии»[698]. Я бы добавил: кальвинизм ведет своих последователей к Библии в том виде, в каком ее толковал Кальвин, более того, притязавший на монополию в верном понимании и на право порицать всех, кто толкует ее иначе, и считать их опасными еретиками, обреченными на ад.

Кальвин знал: уверяя, будто он толкует Библию при помощи Духа Святого, он ничем не отличался ни от католиков, ни от сектантов. Но он, как и сотни фанатиков в истории Церкви, был твердо убежден, что там, где его толкование отличается, истинный Дух на его стороне. И он претендовал на то, что его изложение догматики и на йоту не отходит от смысла Священного Писания, которому он лишь придал богословские формулировки. И его не волновало то, что психологически его преклонение перед Библией было равносильно признанию его же собственной непогрешимости, в котором он во всем, что касалось богословия, возвышал себя над отцами Церкви, над папами, над соборами, над Лютером и Цвингли. Устранение своего «Я» он применял не только в отношении всего доброго; оно относилось и к толкованию Писания: это толкование должно было исходить от самого Бога, а не от него. Сам он был только пером в деснице Божией. Он опустошил себя, чтобы возродиться через Духа Святого, и так, впрочем, обрел одну из дорог ко спасению. Для его борьбы со страхом такое отношение было жизненно важным. Того, что за признанием непогрешимости Библии скрыто признание его собственной непогрешимости как ее толкователя, Кальвин никогда не осознавал.

Церковь

Церковь, как Тело Христово и Матерь верующих[699], приобретает для Кальвина неимоверное значение. Само наличие зримой Церкви играет в нашем спасении важнейшую роль[700]. Без нее нет прощения грехов[701]. Кроме религиозной жизни и морали, в ее компетенции и экономика[702], ибо она должна на земле, прежде всего в Женеве, создать государство Бога – теократию[703], а лучше библиократию[704]. Не будем разъяснять, как ради этого создали страшную систему шпионажа и наказаний. Да, царство ужасов, порожденное Церковью и государством, привело в восхищение такого мрачного пуританина, как Джон Нокс, – но драконовские меры и строжайший полицейский режим бессильны создать механизм для достижения Царствия Божьего.

Учение о таинствах мы можем пропустить, несмотря на всю его важность для истории догматики.

Практическая этика

В этике Кальвина, если рассматривать ее в динамике, властвует вера в предопределение, а за ней подстерегает страх. Верующий, совершенно преданный Богу, должен постоянно уверяться в том, что принадлежит к числу избранных. Недобросовестность – признак отверженности. Поэтому кальвинистское благочестие приобретает необычайно активный характер и активно рвется к этическому подтверждению – осуществление воли Божией обращается в страсть.

По содержанию этика Кальвина полностью подчиняется мысли: «Бог сотворил мир как театр для славы Своей»[705]. Божия слава и милосердие – стимулы для человеческих раздоров[706]. Вера важнее любви. «В законе и пророках на первом месте вера и все, что относится к истинному почитанию Бога, только затем следует любовь как нечто второстепенное»[707]. «Исполнение заповедей Божьих – главный пункт в этике Кальвина»[708], в отличие от Иисуса. Любовь и идея Бога отходят на задний план[709] или, что сводится к тому же самому, становится чем-то совершенно другим, чем то, что мы понимаем под любовью (Карл Барт).

Перед нами здесь возникает психологическая проблема, которая имеет большое значение для переработки страха Кальвином и поэтому должна быть рассмотрена подробно. Реформатор совершенно точно не был холодной натурой, интеллектуалистом, как справедливо отмечает Думерг[710]. Но всю свою страсть он обращает на Бога, – так, как он его понимает, то есть как он должен был вычитать из Писания и представить себе в соответствии с собственной субъективной обусловленностью, а также большой частью в догме и ее точном проведении в жизнь. Он ратовал за славу Божию, а не за Его любовь, а таким образом и за собственное учение, которое он считал безошибочным учением Божьим[711], и за свое реформаторское дело, которое претворял в жизнь с безграничным послушанием во имя долга, всеми силами, даже будучи смертельно больным. Неверно утверждать, что ему сильно не хватало любви к людям. Кальвин мог любить и сильно, и верно, но – и это показательно для него – только тех, кто принимал и поддерживал его учение. Обычно о таких случаях, используя неточные определения, говорят так: он отождествил себя со своим делом и своими соратниками.

Как Кальвин относится к главной заповеди Иисуса о любви к ближнему? Для него так же, как для Павла, любовь и милосердие важнее веры и надежды? Для него вместе с Иисусом в Евангелии от Иоанна (13, 3) любовь учеников между собою является их отличительным признаком? Несет ли он ответственность за ужасно свирепую систему наказаний в современной ему Женеве, как утверждают Галиффе[712], Кампшульте, Рудольф Штехелин[713] и многие другие, или тогдашнее ужасное правосудие всего лишь являлось признаком жестокого духа тех времен, как считают Думерг[714] и его сторонники? Или, как полагают Эммануил Штикельбергер[715] и Эрнст Пфистерер[716], во всем виновата «Каролина», уголовный кодекс Карла V, а Кальвин только смягчал чудовищный садизм? Как психолог и специалист по религиозной терапии, я обязан рассмотреть факты без предрассудков и изучить обстоятельства дела без обвинений, восхвалений или приукрашиваний, чтобы понять те процессы, которые происходили в духе Кальвина и по возможности исследовать, в какой форме он ограничил проблему страха.

Установлено: и с церковной кафедры, и вне ее, в письмах и проповедях Кальвин требовал суровых наказаний.

Он побуждал судей обращаться с религиозными нарушениями столь же жестоко, как с прочими уголовными преступлениями. До наших дней дошло заверенное печатью Кальвина заявление от 1546 года, в котором он пишет о допустимости применения пыток во время следствия по делам фальшивомонетчиков, разбойников, колдунов и гадателей, при этом пытки должны распространяться на предполагаемых соучастников и на свидетелей[717]. Кальвин с церковной кафедры призывал убивать колдунов и гадателей – не только опасных для общества, а всех[718]. От того, как он живописал деяния колдунов и колдуний, волосы встают дыбом. Известно, как он подвиг городской совет и пасторов на официальное расследование, чтобы доказать, что дьявол утащил по воздуху падшего нечестивца[719]. Нет сомнений в том, что он лично прилагал огромные усилия, стремясь обрушить гнев толпы на тех, кого считали пособниками дьявола. Но столь же важно его косвенное влияние; глубинная психология и учение о неврозах позволят его понять. Строгий пуританский стиль жизни и запугивание гневом Божьим и адом вытеснили любовь, породили религиозные навязчивые идеи и вызвали жестокость. Этому способствовали и тяжелые эпидемии чумы, и голод, в которых, конечно же, нет вины Кальвина.

В пользу Кальвина приводят тот факт, что во время суда над Серветом и распространителями чумы он выступал за облегчение предсмертных страданий[720]. 9 марта 1545 года реформатор действительно потребовал не слишком долго мучить приговоренных[721]. Однако он особо не упорствовал, да и костер, уготованный Сервету, заменять не спешил. Он был безусловным авторитетом в религиозных вопросах. Когда городской совет, вопреки воле консистории и Кальвина, хотел допустить к причастию Филиберта Бертелье, адвоката Сервета, реформатор отреагировал с невероятной энергией и даже поклялся, что лучше умрет, но не отступит ни на шаг[722]. Там, где речь шла о нечеловеческих страданиях, он удовлетворялся легко. По требованию Кальвина 9 марта 1545 года совет постановил не прекратить ужасные пытки и казни, а только ускорить убийства[723]. «И велите палачу поторопиться (qu’il soit plus diligent [букв.: пусть он будет поусердней]), когда будет рубить им руки», а когда дело дойдет до костра, ему предстояло позаботиться о том, чтобы приговоренные сразу задохнулись или умерли как-то еще[724]. Но на той же сессии суда решили живьем сжечь распространительниц чумы, все еще бывших в тюрьме. Женщинам решили отрубить правую руку, мужчин – терзать раскаленными клещами, и процесс расследования (с пытками) должен был продолжиться со дня на день и идти непрестанно, часами. Противоречивое, жестокое решение! Но Кальвин даже не подумал вступиться и попросить хоть небольшого облегчения мук! (Если сравнивать с сожжением Сервета.) Почему он не объяснил, что Евангелие запрещает такую бесчеловечность? Ответ только один: он не прочел этого в своем Евангелии, ибо его Христос этого не запрещал, ведь его мстительный Бог, ненавидевший Исава прежде рождения, не выступал против такого. Учение о предопределении, с его идеей о проклятии всего человечества, за исключением горстки, еще до начала времен, и для благочестия Кальвина решающее и неотделимое от избранности, ясно показывает то, как реформатор понимал Бога, Христа и Библию. Дьяволизация Бога и даже Христа, Творца и Судьи мира, вполне в ладу с душевным устроением Кальвина, проявленным в отношении к бесчеловечным законам Женевы. Это отношение мы еще рассмотрим в дальнейшем. У Лютера и Цвингли все совершенно не так.

Именно Кальвин предал Сервета на верную смерть. Он передал письма «еретика» некоему господину де Трие, хотя точно знал, что после такого великий испанский врач, по религиозным основаниям столь страстно боровшийся с Троицей, будет предан инквизиции. И когда указывают на то, что так Кальвин хотел оказать услугу господину де Трие, то это его не извиняет, а наоборот. Еще за семь лет до прибытия Сервета в Женеву (февраль 1546 года) Кальвин писал, что задействует все свои силы и связи, чтобы Сервет, если приедет, не покинул город живым[725]. О его заступничестве на казни Сервета – о предложенной замене костра смертью от меча – нам известно только из его письма Фарелю[726]. Нет свидетельств, будто он проявлял в этом деле большое рвение; по крайней мере, протоколы заседаний совета, как свидетельствует Р. Шварц[727], ничего об этом не говорят. Сервета сожгли. Кальвину удалось сделать немногое, о чем свидетельствует отрывок из письма реформатора. Когда мадам де Кани оказала милость человеку, которого Кальвин считал еретиком, он написал: «Уверяю Вас, не сбеги он [еретик] так рано, если бы что и спасло его костра, так явно не мое небрежение долгом» (“pour macquicter de mon debvoir jl neust pas tenu a moy quil ne fut passe par le feu”)[728].

Думерг и его некритичные последователи неутомимо оправдывают Кальвина, говоря, что таким был дух того времени, но такие аргументы нужно решительно отвергнуть во имя правдивости. Разумеется, система наказаний в Женеве, которую Кальвин терпел и даже, как мы увидим, требовал, была наследием отчасти католической инквизиции и по меньшей мере – тогдашних правовых традиций. Да, она соответствовала понятию права в представлении почти всех современников. Когда Кальвина винили в жестокости, уже Беза порывался за него заступиться[729]. Но тот, кто несколько лучше изучил то время, знает, как против преследований еретиков горячо выступали очень многие ученые с тысячами последователей, требуя снисходительности к еретикам во имя Евангелия. Или Кастеллио, или один из его коллег, в творении Traité de hérétiques называет таких авторов[730]: Мартин Лютер[731]; швабский реформатор Иоганн Бренц (1499–1570), цюрихский профессор Конрад Пелликан (1478–1556); Иоганн Агрикола из Айслебена (1490–1566); Каспар Хедио (1492–1552), Целий Курион (1503–69), Якоб Шенк (1508–46), Лелий Социн (1525–62), Кристоф Хосман, Отто Брунфельс; Регий Урбан; Георг Клейнберг, Мартин Целларий. [Сам Кальвин в письме от 4 марта 1555 года упоминает некоего Зеведея, пастора из Нуайона[732].] Я бы добавил к этому списку еще ряд имен: Эразм (1466–1536)[733], Себастьян Франк (1499–1543), Каспар Швенкфельд (1489–1561); Пьер Туссен, реформатор Монбельяра; Грибальди, профессор права в Падуе; Бонифаций Амербах, благородный и благочестивый базельский юрист; Андреас Ипериус из Франкфурта-на-Майне[734] и Николаус Цуркинден, секретарь совета в Берне. Могу добавить еще и самого Кастеллио (1515–63), Бернардино Окино[735], и анабаптистов[736]. Кальвин их знал и слышал их проповеди о любви – по крайней мере, большую часть. Они выступали против преследований еретиков – и не произвели на него ни малейшего впечатления. Так может, хватит повторять старую лживую сказку о том, будто жестокость Кальвина связана с духом того времени? Кальвин считал себя обновителем и единственным авторитетным толкователем Евангелия – ну можно ведь было надеяться, что он поймет и отдаст должное любви и состраданию Спасителя к заблудшим и падшим?

Совершенно неверны и попытки Эммануэля Штикельбергера, Пфистерера и других объяснить жестокое обращение с еретиками в Женеве требованиями уголовного кодекса – «Каролины». Пфистерер уверяет, что после многолетнего изучения этого вопроса он все еще удивляется, как чрезвычайно точно женевское судопроизводство, включая пытки… совпадает с положениями «Каролины»[737]. Однако дело заключается в том, что «Каролина» в Женеве никоим образом не имела законной силы[738], и что в Женеве были распространены совершенно другие пытки и виды смертной казни, чем те, которые называет «Каролина». В «Каролине» нигде не говорится о strappado (когда человека поднимали на связанных за спиной руках и давали ему упасть), о терзании раскаленными щипцами, о сжигании ступней, об убийстве при измене без жалобы супруга, о похоронах заживо всех, кроме детоубийц…

Удивительным образом до настоящего момента никто из многочисленных биографов и историков не описал и не рассмотрел подробно те темы, которые, по крайней мере, в одном особенно важном случае точно отвечают на вопрос о влиянии Кальвина на уголовное судопроизводство в Женеве. Это процесс ведьм и колдунов из Пене.

Казнь «распространителей чумы» в 1545 году – массовое психическое инфицирование, по большей части порожденное страхом перед эпидемией чумы. Подозреваемых под страшными пытками заставляли доносить и создали такую «лавину», которая за три месяца привела в камеру пыток и на костер тридцать четыре человека. Когда эпидемия ослабела, кровавые расправы прекратились тотчас же, но осенью того же года, когда никакая чума не грозила, садизм вспыхнул вновь. Посмотрим, какую роль при этом играл Кальвин, и будем держаться лишь протоколов заседаний совета[739]. Из них следует, что 5 октября 1545 года Донцель, тюремный надзиратель в Пене, уведомил совет Женевы о том, что в соответствии с указаниями арестовал шесть человек, подозреваемых в колдовстве, и по приказу совета допросил их, для чего власти, по его просьбе, предоставили ему особые орудия пыток[740]. 29 октября надзиратель доложил о результатах слушания дела двух обвиняемых – супругов Буржо. Мужчина был так искалечен (foulé) пытками, что опасались его смерти[741]. Поспешно проконсультировались с судьей и заставили того высказать свое мнение; он, не вникая во все обстоятельства дела, предложил «сжечь их и при сжигании задушить»[742]. Так оно и случилось. Нигде в протоколах нет свидетельства о том, что несчастные совершили преступление перед обществом, как предполагалось при разбирательстве дела подозреваемых в распространении чумы; впрочем, возможно, что такое обвинение выдвинули, и на самом деле ход судебного процесса позволяет это предположить. Тем не менее кажется, что доказательства в практике черной магии, выдвигаемые в то время, впоследствии были подвергнуты сомнению.

Другой из шести обвиненных в колдовстве, Амид Дарне[743], согласно Роже, ничего не признал, хотя он вынес «семь с половиной» traits de corde – скорее всего, strappado[744]. Совет постановил 12 ноября, что мужчину нужно подвергнуть дальнейшим пыткам, очевидно, еще более жестоким. Во время мучений он признал, что шесть лет назад присягнул на верность дьяволу. Так пишет Роже. Согласно протоколам заседаний совета, имеющим решающее значение, он, напротив, еще до 2 ноября признал себя еретиком и колдуном, в результате чего совет постановил пытать дальше и его самого, и его товарищей по заключению, один из которых сбежал[745]. Во всяком случае, мы должны констатировать, что все участники – надзиратель, адвокат и совет – в нанесении ужасных увечий Буржо, а также сожжению его супруги, и, наконец, усилению мучений Амида показали, что у них хватает воли и жестокости в преследовании колдунов.

Однако 6 ноября совет поступил более мягко с «несознавшимися» обвиняемыми. Из двух, уличенных в hérésie (то есть колдовстве или ведьмовстве), видимо, по доносу, но, несмотря на пытки, не признавших вину, одна, Клаудия Меллиц была временно отпущена из тюрьмы, а другая – изгнана из Пене, и когда несчастная попалась через несколько дней, ее высекли и изгнали навечно[746]. О смягчении проявленной к еретикам строгости говорит также то, что Дарне выносили приговор двое судей, а к Буржо был прикреплен один. Возможно, то, что их было двое, спасло несчастному Дарне жизнь: один судья объявил его заслуживающим смерти, другой его оправдал[747].

Роже, строгую объективность которого хвалил даже Пфистерер[748], добавляет: «С сожалением мы вынуждены сказать, что церковные власти в этом случае считали своим долгом подгонять усердие магистрата» (c. 178). 19 ноября Кальвин и местный священник Жак Бернард из Сатиньи объяснили совету, что хотя уже были приложены усилия (desjà l’on a fait diligence)[749] свершить правосудие над нарушителями закона из Пене, там осталось еще много “еретиков”, или колдунов (hérétiques). Они также потребовали «приказать служащим упомянутой области начать расследование против этих еретиков и искоренить там эту породу (telle race)».

Нужно принять во внимание, что Кальвин вмешался в дело властей еще когда процесс был sub judice, то есть не закончен. Он восхвалил усилия, приложенные для нанесения увечий Буржо и казни супругов; он утверждал, что в маленьком округе Пене еще много колдунов – он это знал даже до того, как расследование завершилось, – и требовал «законной инквизиции», как если бы жестокий процесс, при котором все задержанные подвергались пыткам (хотя вся его тяжесть обрушилась лишь на троих), не провели добросовестно, то есть достаточно жестоко. На самом деле он пытался склонить строгих и жестоких судей к еще более суровым приговорам.

Почему он вмешался именно в тот момент, когда решение о двух обвиняемых, Меллиц и Дарне, еще не приняли?

Можно предположить, что Кальвину не нравилось условное и окончательное освобождение двух «колдунов», чья вина, с его точки зрения, была ясно установлена, хотя никто не заявил, что магия, которую они практиковали, наносила вред обществу, вероятно, речь шла о предсказаниях или исцелениях якобы магическими средствами. Будь все иначе, реформатор не стал бы в тот момент, когда оба процесса еще не были закончены, таким образом пытаться влиять на судей.

Совет хотел применять смертную казнь только в том случае, когда магия была связана с преступлениями против общества. Кальвин считал достойным смерти любое колдовство. В одной проповеди он говорит: «Если члены городского совета будут выполнять свои обязанности, то, без сомнения, они не потерпят их [колдунов и гадателей], как не потерпели бы убийц»[750]. Из-за этого ужаса были искоренены народы Ханаана. Предсказатели и колдуны хуже отравителей и разбойников, ибо хотят уничтожить весь закон, всю дисциплину, весь естественный порядок. Они менее терпимы среди нас, чем разбойники и убийцы. В комментарии к Исх. 22:18 он объясняет, что Бог сам установил смертную казнь для ведьм[751], а государство должно исполнять Божью волю!

«Extirper telle race de la terre de Peney» – это значит для Кальвина больше, чем только изгнание, больше, чем хотелось бы Совету. «Extirper» происходит от «stirps», корневище. «Extirper» означает вырвать с корнями и уничтожить. Если разбойников и убийц не только изгоняли, но и наказывали смертью, то, с точки зрения реформатора, это прежде всего должно применяться к еще более опасным колдунам. Изгонять их и тем позволять заражать другие места недостаточно.

На следующий день после того, как Кальвин потребовал более жестких наказаний, появился прокурор из Пене[752], чтобы защищать судебные методы Совета, которые Кальвин, как подразумевалось, оспаривал своим вмешательством. Он просил, чтобы незаконченные процессы над колдуньями и колдунами проводились без боязни, решительно и строго. Совет постановил арестовать всех обвиняемых, а надзиратель всеми силами получал «требуемые сведения» от колдунов. Амиду Дарне, о чем совет узнал 23 ноября[753], на strappado оторвали левую руку. Некий Лентилле умер от подобной пытки, несмотря на усилия врачей[754]. Однако власти безжалостно постановили, что Дарне нужно пытать дальше (plus oultre inquieté). Выбивая признание, а вернее, самообвинение, несчастному жгли ноги. И это все по требованию Кальвина – проводить légitime inquisition[755]. Он правда не знал, что его необоснованное требование приведет к такому ужасу?

Страдальца раз за разом подвергали ужаснейшим мучениям, но не добились подтверждения прежних самообвинений в союзе с дьяволом. 8 декабря Совет приговорил его к пожизненному изгнанию под угрозой смертной казни. Уверения Кальвина в том, что в Пене еще много еретиков, и требование новых массовых казней во имя искоренения этого племени (pour extirper telle race) ничего не дали: несмотря на предоставление более широких полномочий для расследования, ничто не говорило в пользу недоказуемых обвинений реформатора, и он сам не мог предоставить никаких свидетельств истинности своих слов и справедливости своих требований[756].

21 декабря 1545 года пасторы – нельзя забывать, что Кальвин был их начальником – пожаловались в Совет на то, будто слышали, что их коллега Бернард «опорочен» (diffamé), причем «несправедливо и необоснованно» (à tort et à raison), и потребовали защиты его прав. Было решено, что надзиратель Пене этому поспособствует. 4 января 1546 года пастор сам потребовал «сатисфакции» от мужчин Пене, «которые его порицали и оклеветали», и генеральному прокурору тотчас же поручили наказать виновных. В итоге некую женщину в Сатиньи приговорили по воскресеньям, после богослужения, нести факел в знак позора, на тех основаниях, что та раньше занималась проституцией, «хотя в деле не было точных доказательств»! Более того, ее приговорили просить Бога и суд о милости, а после осудили на пожизненное изгнание. Изгнали и еще одну женщину из общины только по подозрению в том, что та обидела Бернарда[757]. Но на этом кровожадный гнев охотника на ведьм не утих. 29 октября 1548 года надзиратель в Пене, Вандель, сообщил Совету, что жители Пене пожаловались на пастора Бернарда, заявившего в проповеди, что «в округе Пене одни еретики, колдуны и лжесвидетели»[758]. 5 ноября представители власти, выслушав жалобы граждан и ответ Бернарда, обязали пастора объяснить, что он не имел в виду местных, а только хотел осудить грехи в целом. На следующий день священническая братия пожаловалась на то, что оного из них преследуют за проповедь, хотя тот проповедовал лишь то, что «было позволено возвещать перед очами Божьими». Совет не принял жалобу во внимание и остался при своем. Мы видим, как Совет годами должен был вставать на пути у пастора Сатиньи-Пене, томимого неутолимой жаждой судов над колдунами и колдуньями. Печально, что духовные лица, включая Кальвина, неустанно защищали своего коллегу. Тот же самый пастор Бернард на великой «Конгрегации по поводу вечного избрания Божия» (“Congregation sur l'élection éternelle”) в 1551 году, когда все пасторы заявили о своей вере, наиболее чувственно описал страдания отверженных следующим образом: «Господь вложил нам в уста слова, которые мы проповедуем, о том, что одни избраны, чтобы жить вечно, а другие преданы погибели. И что это означает, если не то, что одни избраны, чтобы быть спасенными, а другим предназначено гореть в вечном пламени?»[759].

Вместо массового уничтожения еретиков, которого потребовал Кальвин, за следующие одиннадцать месяцев произошел один-единственный процесс, который закончился изгнанием уже изгнанного, хотя органам, производящим расследование, были даны необычно широкие и суровые полномочия.

5 января 1546 года Совету стало известно, что хирург Бастиан, которого называли le bon hérige («хороший еретик», то есть колдун), несмотря на изгнание, вернулся обратно (о том, был ли он изгнан из Пене, ничего не говорится) и сперва травит людей, а потом их лечит. Было решено пересмотреть изгнание, а обвиняемого временно арестовать[760]. Через неделю ему выразили официальный протест, отпустили и под угрозой бичевания изгнали пожизненно[761]. Так жалоба Кальвина на массовое колдовство утратила силу, и Совет решительно отверг его требование казнить всех колдунов.

Наконец, 12 октября 1546 года генеральный прокурор объявил Совету, что некто Морис Боржо из Пене, находясь под арестом, признал себя «еретиком»[762]. Под пытками он «признался», что колдовством убил семь человек и много скотины, отрекся от Бога и отдался дьяволу. За это 18 ноября 1546 года его приговорили к сожжению.

Таким был суд над ведьмами и колдунами в Пене, и такими были его последствия, о которых биографы Кальвина либо умалчивают полностью, либо упоминают вскользь, без подробностей[763]. Шестерых «колдунов» так и не уличили в том, что те вредили другим людям, как распространители чумы в 1530 году, которых не обвиняли в колдовстве[764]. По крайней мере так свидетельствуют записи Совета. Их преступление было религиозным – соглашение с дьяволом. Мы видели, что реформатор желал смерти всем колдунам и предсказателям. Он проявил упомянутое рвение, когда увечил подозреваемого в колдовстве и сжигал на костре супружескую пару; и когда требовал пыток в предварительном расследовании, том самом légitime inquisition. Несчастному Амиду Дарне вырвали руку и сожгли ноги. Чтобы возвести на костер многих и многих, в необходимости чего уверял Кальвин, пытки продлевали, и люди обвиняли сами себя в том, чего не делали.

Возникла страшная опасность, что ужасные пытки и массовые казни, которые производились полгода назад, когда чума создала психоз страха, могут продлиться и в спокойные времена. Мы должны быть бесконечно благодарны и стойкому Амиду Дарне, и Совету Женевы, каким бы ужасно жестоким ни был его суд, ибо Совет был слишком проницателен в чувстве правосудия – и потому отклонил новые массовые казни, которых требовал Кальвин, дав отпор реформатору и сохранив свое и так жестокое правосудие от дальнейшего бесчеловечия.

Главу Женевской церкви не извиняет то, что он был суеверным. Суеверными были и другие – члены городского совета, надзиратель Донцель, прокурор и юристы Пене, но они воспротивились кровавой расправе над множеством предполагаемых еретиков. И нельзя оправдывать это тем, будто Кальвин чувствовал настоятельную обязанность исполнять послушание по отношению к слову Божьему, например, к словам: «Ворожеи не оставляй в живых» (Исх. 22:18). Напротив, нужно признать, что жестокость Кальвина с необходимостью следует из его духовного отношения, а затем предоставить психологам исследовать, как обновитель Евангелия мог прийти к такому толкованию. В то же время специалистам по религиозной гигиене стоит понять, как в будущем избегать таких искажений вести любви, провозглашенной Иисусом – искажений, которые достаточно распространены даже в истории христианской религии.

И отговорка, будто пастор Бернард убедил Кальвина суеверными «страшными сказками», не выдерживает критики. Кальвин сам за несколько лет до этого пригвоздил своего коллегу к позорному столбу, заявив, что Бернард всегда был врагом Евангелия, и Христа ему заменила супружница, с которой он живет в позорной связи, а рот открывает, только чтобы нести чепуху[765]. В письме к Буллингеру реформатор называет человека, который теперь требовал истребления всех колдунов Пене, несчастным и жалким[766]. Так что и эта попытка защиты терпит провал. Кальвин требовал самых суровых дознаний и безжалостных массовых убийств колдунов из Пене, и это говорит не только о его суеверности, но и о его безразличии к человеческой жизни, и о жестокости, которая намного превышает жестокость бессердечных людей, изувечивших господина Буржо и задушивших его вместе с женой перед тем, как сжечь обоих.

Кальвин хотел бы – это можно принять как знак серьезного отношения к нравственности, или осудить как симптом жестокости, или рассмотреть с точки зрения психологии как выражение жестокой совести, – чтобы любая супружеская неверность наказывалась смертью[767]. Его желание так и не стало законом.

Утверждение, что Кальвин настаивал на смягчении бесчеловечного женевского правосудия, при внимательном историческом изучении оказывается ложным. Да, это правда: его в лучшем случае неохотные попытки если не ослабить, то хотя бы укоротить мучения приговоренных, и заменить сожжение Сервета на обезглавливание говорят о следах милосердия. Но если Кальвин решал, что некто хулил славу Божию или, что еще хуже, занимался дьявольским искусством, он терял любые человеческие чувства. Джон Гайяр справедливо отмечает: «Если судить по действиям Кальвина, то и Евангелие милости и любви, и бесчисленные призывы к доброте, лейтмотив Нового Завета, и чудесный гимн апостола Павла, посвященный любви: “Если любви не имею, то нет мне в том никакой пользы”, – одним словом, все, что составляет настоящий христианский идеал, для Кальвина, видимо, ничтожно. Исходя из своих идеалов, он обвиняет и преследует каждого даже за правду. Отсутствие логики у великого логика поражает. Тот, кто с гневом выступал против гонений на протестантов в католических странах, проявил себя беспощадным к предполагаемым еретикам»[768].

Если сравнить обстановку вскоре после Реформации, как ее, например, описывает Анри Неф в произведении Les Origines de la Réforme à Genève (1936), с тем, как обстояли дела во времена Кальвина, то нельзя отрицать: имело место страшное возрастание садизма. При Кальвине число казней, и до него ужасающе высокое для маленькой Женевы, еще и возросло, – если, конечно, не включать в статистику, как это непозволительным образом делает Пфистерер, тридцать четыре казни, совершенные в 1545 году, в дни коллективного психоза, порожденного страхом[769]. Если исключить эти тридцать четыре жертвы – когда колдунов казнили в 1562 году, никто уже не боялся чумы[770], – выходит вот что. 1542–46: двадцать четыре казни, среднее число в год – 4,8; 1557–63 (Кальвин умер в мае 1564 года): шестьдесят девять, среднее число в год – 9, 855, почти в два раза больше! Как появились столь ужасные для маленького государства цифры? Просто под пытками выбивались внушенные и отчаянные признания, и к смерти приговаривали невиновных. В дни Кальвина и его сурового преемника Теодора Безы правил ужас. Иные склонны указывать на серьезное отношение к нравственности. Да, при Безе (1564–1605) в «образцовой Женеве» неверных супругов зашивали в мешок и топили в Роне. Но не будем забывать, что смертные приговоры часто выносились на основании признаний, вырванных под пытками[771]. Жестокость, вдохновленная совестью, никоим образом не означает, будто возрастают нравственность и христианские добродетели. Никто не был защищен от доносов, пыток и смертной казни. В 1556 году, при Кальвине, в тюрьму попала масса людей за то, что пили воду из целебного источника на женевской земле и весьма поправили здоровье. Но такая вода считалась enchantée – заколдованной, и несчастным грозила пытка, как предписывал приказ Кальвина там, где были подозрения в колдовстве, – на фоне привычных доносов и костров. Несчастные, проведшие в темнице немало ужасных часов, сумели избежать жестокостей: вероятно, за это нужно благодарить стойкость Амида Дарне и сопротивление должностных лиц требованию Кальвина искоренить расу колдунов из Пене. Но волшебную воду пить запретили под угрозой тяжелейших наказаний[772]. В следующем году почти вся знатная семья дю Виллар попала под следствие по подозрению в колдовстве[773].

Об упомянутых выше мучениях и ужасных садистских казнях «распространителей чумы» Кальвин пишет с бесстрастностью, от которой кровь стынет в жилах[774]. Одна казнь политических противников после ужасных пыток из-за неловкости палача шла так долго, что последнего отстранили от должности; после тела четвертовали и отдельные куски повесили на четырех виселицах. Кальвин увидел в этом медленном убийстве «несомненный божественный приговор»[775]. Когда богословы Цюриха не рекомендовали казнить противника Кальвина, вопреки желанию реформатора, тот рассердился на «варваров» и со скорбью сказал, что у диких зверей больше человечности (!)[776]. Своих богословских противников он обзывал «бешеными собаками, которые плюются богохульствами»[777]; свиньями, измаравшими учение о предопределении нечистой хулой на Бога[778]; «сплетниками»[779]. Однако и Лютер, и даже Цвингли[780], выступавший против анабаптистов, говорили о своих противниках не менее бессердечно. Примеров можно привести и больше, но остановимся! Комментатор либо совершенно не знает о состоянии Женевы в период Кальвина, либо весьма интересно смотрит на Евангелие, если, несмотря на ужасающе жестокое женевское правосудие, соглашается с Петером Бартом в том, что в те дни Женева была «блестящим примером общества, устроенного в согласии с божественными откровениями»[781]. Когда дикари окружают деревни человеческими черепами, насаженными на колья, и тем хотят защититься от злых духов, мы наперебой кричим об их варварстве. Но разве это по-христиански – крепить куски четвертованных тел у ворот и в публичных местах Женевы? А в 1545 году тридцати «ведьмам» отрубили перед сожжением руки и вывесили обрубки на одной-единственной виселице, которая под их тяжестью обвалилась[782]. Это тоже по-христиански?

Эти факты плачевны для государства, и они отнимают многое у того великого дела, за которое мир в долгу перед Кальвином; но истина требует от нас и от нашего исследования, посвященного борьбе против патологических искажений христианства, признавать зло во всей его тяжести. Забыв об этом долге, мы не сможем исполнить требований христианской религиозной терапии с ее двойной задачей – защищать людей через веру в Иисуса и оберегать евангельскую истину от искажений, порожденных неврозами.

При внимательном рассмотрении можно узнать психологический процесс, невероятно важный для понимания Кальвина. Смелый мыслитель в реальности переносит на Бога и любовь во всех аспектах, и все формы причинности. В такой системе Бог занимает центральное место, а человек утрачивает возможность наслаждаться любовью ближних напрямую, ибо обретает ее лишь по велению Бога, – но несмотря на это, сам Кальвин получал такую любовь в полной мере. В гораздо большей степени он чувствует себя пророком, который первым правильно понял изложенное в Священном Писании божественное откровение и точно понимает божественную волю. Не только сознание того, что он один из избранных, но и пророческая экзальтация – вот что компенсирует ему и лишения, и почти сверхчеловеческую борьбу во славу Божью.

Такая жизнь радикально отличается от жизни Иисуса, который шел к заблудшим, потерянным, «одержимым» – и не отправлял их к палачу.

Скажем еще кое-что о том, как связаны, с одной стороны, нехватка человеческой любви, а с другой – жажда садизма, практикуемого во имя Божие, и мазохизма, которые, возможно, были у Кальвина еще до обращения в протестантизм.

Эта книга посвящена проблеме страха, и в этике Кальвина нас особенно интересует тот аспект, который касается способа ограничить влечения. Трёльч говорит, что Кальвин практиковал внутреннюю аскезу, развитую в нем не сильнее, чем у Лютера[783] и его последователей, и представлявшую собой «сознательное подчинение всего чувственного и мирского, всего природного и политического, всей финансовой выгоды и воспитания детей, всей науки и образования только одной цели – основанию и распространению царства святых» (с. 313). Думерг, напротив, оспаривает легенду об аскетизме Кальвина[784]. Все полностью зависит от того, как понимать сам термин. Без сомнения, реформатор выступал против аскезы монахов и стоиков и защищал самые разные мирские наслаждения при условии, чтобы те были умеренными. Плоть создана не только для жизненных потребностей, но и для нашего удовольствия и отдыха, как и вино, дающее нам радость и чувственное наслаждение (volupté)[785]. Кальвин не был глух к искусству и науке[786]. И то, и другое являлось для него даром Божиим[787]. Основание Женевской академии в 1559 году – великое достижение[788]. Кальвинистская этика сыграла большую роль в зарождении капитализма[789], хотя нужно отметить, что теория Макса Вебера, корни экономического уклада которой восходят к кальвинизму, далеко не безгрешна. И без сомнения, Кальвин, разрешив давать в долг деньги под проценты и обретать богатство, не притесняя других, создал основу современной национальной экономики.

Но хоть он и разрешил мирские радости и блага, нельзя забывать, сколь мучительно дотошно Кальвин следит за тем, чтобы ими пользовались очень умеренно и оценивали их как подарки от Бога. Брак, который Лютер и Цвингли считали лишь прибежищем для страстных, Кальвин допускает только для тех, кого мучает вожделение и кто в борьбе против него не одержал победу[790]. И здесь он не может вернуться к любви в том смысле, в котором понимает ее Иисус, хоть и совершил сексуальную реформу, разрешив браки священников (как testimonium paupertatis, «свидетельство нищеты»). Установленные Кальвином ограничения, которые для современного восприятия заходят слишком далеко, как и строгие церковные и государственные меры, направленные на контроль за соблюдением этих узких границ, заставляли упрекать Кальвина в чрезмерной суровости. Жесткие блокировки влечений не могли не оказать влияния на развитие его страха.

В одном аспекте, христианском милосердии, нужно отдать Кальвину должное. Как и Цвингли, он стремился облегчить страдания общества. Он заботился о том, чтобы пасторы и диаконы узнавали о случаях крайней нужды и, если та имелась, обращались в сеньорию или призывали к восстановлению порядка. Он ратовал за «меру гостеприимства» для достойных и за врача для бедных, который бы помогал не только в общей больнице, но и в городе. Был назначен и хирург. Он боролся с попрошайничеством и убедил сеньоров отправлять к дверям церкви слугу, чтобы тот после богослужения уводил мошенников или смутьянов. В остальное время по его настоянию попрошаек гоняла стража[791].

Кальвин и страх: битва, польза, компенсация

Кальвин-невротик

Как у всех гениев, у Кальвина встречаются невротические черты. Но их у него необычно много. Его раздражительность постоянно создает не только ему, но и всем, кто с ним соприкасается, большие проблемы. Однажды он не обнаружил на своем столе некоторых документов, предположил, что их украли, и так разгневался, что на следующее утро ему пришлось остаться в кровати до вечера[792]. Часто он «убегал от самого себя»[793], – так говорил он сам. После неожиданного отзыва из Женевы он впал в такую тревогу, что два дня едва владел собой (с. 6). Когда курьер из Женевы встретился с ним в Вормсе, Кальвин даже не смог рассказать об известиях друзьям: рыдания мешали ему говорить, и дважды ему пришлось прерываться и выходить в соседнюю комнату, и только там он мог успокоиться (с. 7). Его совесть при этом, как он сообщил Фарелю, «терзалась». Робкий от природы, обладающий, согласно Думергу, почти женской чувственностью (с. 15), Кальвин мог и ликовать, и быть до смерти расстроенным. Его часто охватывал страх, а вызовы в Женеву вызывали у него сильнейший ужас (с. 5–8).

Кальвин. Борьба со страхом

Страх – одна из предпосылок благочестия Кальвина. «Христос приходит ко всем убогим, жалким грешникам, воздыхающим, труждающимся, обремененным, жаждущим и алчущим, болящим и страдающим от горя»[794]. Как Лютер и Цвингли, Кальвин находит спасение от страха, вызванного чувством вины, только в благодати Божией, даруемой без содействия человека, без любых его достижений, нравственных или культурных, и без церковной искупительной системы. Оправдание благодатью Божией более точно, нежели оправдание только верой у Лютера, выражает итог религиозной защиты от страха у Кальвина. Вера для него – не столько условие, сколько знак примирения с Богом. Свое высочайшее подтверждение благодать находит в избранности, и та предшествует и любому деянию людей, и спасению, совершенному Христом. Избрание без заслуг – центральная идея религиозной мысли. На веру Моисея в высшей степени повлияло избрание израильтян как народа, достойного особой милости Божией. Кальвин проникся благодарностью за избранность, дарованную по благодати, и за связанное с ней прощение грехов и уверенность в вечном спасении. Но Кальвин не успокаивается на ней. Его влечет мучительная потребность бороться за славу Божью. Он чувствует себя орудием Божьим[795] и жертвует всем ради своего призвания. Даже в болезни он работал и мучил себя так, что нельзя не заподозрить сильного бессознательного стремления к самоуничтожению. Кстати, еще до обращения или, по крайней мере, до окончательного перехода в протестантизм, Кальвин, будучи студентом и изучая право в Орлеане, практиковал свободную аскетику: почти ничего не ел вечером, работал до полуночи, начинал работать с раннего утра[796], и уже вскоре его стала мучить мигрень, возможно, имевшая душевные мотивы. Наконец он стал харкать кровью, что выявило туберкулез. Его мучили всевозможные страдания, он работал как вол и изводил себя, хотя чаще всего ел только раз в день[797]. Несомненно одно: все, что было доступно его сознанию, он делал из обязанности перед Богом, но это не влияет на гипотезу о бессознательных мазохистских порывах, влиявших на благочестивые устремления. Чувство своего недостоинства определило его отношение к Богу и возросло до того, что он решил, будто сам совершенно не способен сделать ничего доброго – так очень часто проявляется набожность. Без сомнения, вытесненное чувство вины перед земным отцом внесло свой вклад в мировоззрение, в котором Кальвин приписывал все Богу и ничего себе. Эту систему он потом осмыслял с помощью Библии.

Выше мы объясняли дьяволизацию идеи Бога у Кальвина отношениями с отцом-тираном, а точнее – перенесением на Бога страшных и ненавидимых черт отца. В то же время Кальвин приписывал Богу и другие намерения отца – достойные, подходящие для благочестивого семьянина. Сделаем еще один шаг. Как установлено биографами, Кальвин должен был непременно покоряться отцу и жертвовать своими желаниями. Добродетель необходима – и под этим знаменем он, вопреки главной евангельской заповеди, идет войной на «любовь к самому себе»[798]. Он жесток к себе, его совесть сурова – и жестокостью наделяется Бог, облаченный в такую нравственную строгость, какую не превзошел бы и дьявол. Кстати, дьявол, получивший от Бога почти все лишенное воли человечество, тоже может только одно – вечно мучить людей в аду, разве что он это делает со злорадством, а Бог – с праведным гневом и, как часто говорит Кальвин, с ненавистью и местью. Кальвин превращает борьбу за славу Божию в главную христианскую задачу – это необходимая психологическая реакция на тайную дьяволизацию Бога. Это гиперкомпенсация, как то же навязчивое мытье рук или фанатичное стремление к истине… Она уравновешивает влечение иного характера, отвергнутое совестью[799], в данном случае – ненависть к отцу. То, сколь мало Кальвин любил отца, видно из его письма от 1531 года, когда отец был уже безнадежно болен, а Кальвин писал об этом «с почти ужасающей черствостью»[800].

Жестокость к себе всегда сопровождает жестокость к другим, мазохизм и садизм – две стороны одной медали. Однако это выражение не нужно понимать в экстремальном смысле. Любовь к ближнему всегда генетически основана на любви к себе. Тот, кто взрастил в себе склонность к самомучениям, которая, может быть, и заложена при рождении, но всегда развивается из-за воспитания или образа жизни, редко достигает нормальной любви к ближнему. Тот, кто не может найти для себя никакой радости, но гиперкомпенсирует это чрезмерной любовью к ближним, обычно, а может, и очень часто, жесток к отдельным людям.

Максимально эта установка проявляется у некоторых страдающих неврозом навязчивых состояний, которые при помощи болезней мучают близких родственников. Одна больная, которую я наблюдал, страдала от множества мучительных навязчивостей. Она невероятно опекала супруга, заставляла его дотошно следить за здоровьем, постоянно держать медсестру, и хоть он был в самом расцвете сил, ему пришлось покинуть работу и растить в себе невроз. Собственная тяжелая болезнь и избыточная забота позволяли ей бессознательно мучить супруга, которого она на уровне сознания любила самой горячей любовью.

Совесть не позволяла Кальвину превратить мазохизм в садизм. Но его представления о Боге, связанные с вытесненной ненавистью к отцу и вытесненным чувством вины, позволили. Опыт Кальвина был сродни тому, через что проходили инквизиторы. Растворение в толпе способствовало обращению к Библии и к гонениям на еретиков, устроенным Католической Церковью, в поисках выхода для собственной жестокости. Так вершина жестокости – обречение всего человечества, кроме нескольких избранных, на вечные адские муки, сожжение людей как еретиков и орудий дьявола, – обратилось в благочестие и нравственно-религиозную строгость. Другой вопрос, соответствует ли это учение, которое Кальвин обосновал на Священном Писании, учению Иисуса о милостивом Боге Отце и Его главному требованию о любви к ближнему. То, что Кальвин вычитал из Евангелия, выдает нам, каким он был. Легко понять: он мог счесть свое толкование Евангелия только непогрешимым божественным откровением. Если учесть то, что себе он в добродетелях отказывал, за чем должна была последовать гиперкомпенсация в облике мании величия. Иначе и быть не могло.

Система Кальвина. Итог отвержения страха

Благодаря учению об избранности, а точнее сказать, благодаря ощущению себя избранным, которое и привело к появлению его учения, Кальвин в значительной степени смирил свой страх и даже испытал чувство восторженной свободы. Но очень заметно, что на каждом шагу он должен был судорожно хвататься за свою веру, чтобы не утонуть в бездне страха. Ведь исходящий из божественных обещаний мир, как признает Кальвин, – это «надежность, делающая нашу совесть спокойной и радостной перед лицом божественного суда. Без этой надежности нашу совесть неизбежно будут мучить и терзать разные страхи, и она забудет Бога и саму себя, лишь бы уснуть хоть на мгновение. Но да… сон ее мимолетен… и мысли о суде Божьем немедленно начинают рвать ее на куски»[801]. «Без сознания божественного предвидения жизнь была бы непереносима… Неисчислимые беды осаждают человеческую жизнь, постоянно среди них подстерегает смерть… наше тело – гнездо тысячи болезней»[802]. Далее следует мрачное описание повсеместных опасностей и страданий. Кальвин завершает так: «Мы непременно должны испытывать боязнь и ужас оттого, что подобное будет и с нами»[803]. Но когда мы заключаем себя в крепость веры, «уверенность в предвидении Божьем рождает в нашем сердце радостное доверие к Богу»[804]. «Поэтому мы хотим обнять Христа, явившего Себя в столь добром облике; Он идет нам навстречу, Он примет нас в Свое стадо, оградит нас и защитит. Но даже так должны быть времена, когда страх за наше будущее вопьется нам в душу»[805].

«Верующая душа, которая несет в себе большую грусть и страх, исходящую из чувства своей нищеты, смотрит на причастие как в зеркало, в котором наш Господь Иисус Христос… нас восстанавливает в небесном бессмертии»[806].

Кальвин держится за веру, чтобы его не мучил страх. Выражаясь психологически, ему необходимо мощное реактивное образование, позволяющее господствовать над страхом. Преодоление страха должно сильнейшим образом усиливать веру как в избранность, так и в другие догматы учения, и облекать их в невероятно сильные религиозные чувства. Мы хорошо понимаем это на основе теории страха. Но мы осознаем: да, она должна обрести некий навязчивый характер, но ей никоим образом нельзя опускаться до навязчивых идей. Рационализации у Кальвина проницательны, а ведь навязчивые идеи, как правило, отличаются скудостью смысла. Они принимают вид инсессий: «Я» соглашается с ними и овладевает ими, поэтому их нельзя рассматривать как обсессии. Было бы неправильно говорить о том, что Кальвин страдал неврозом навязчивых состояний – это не соответствует действительности уже потому, что он уделяет такое большое внимание принадлежности к массе (церкви). На страдающего неврозом навязчивых состояний он похож в том, что, в общем и целом, преодолел страх с помощью интеллектуальной системы и своего усердия для ее одобрения, как и практического осуществления, но любое осуждение своего учения ожесточенно отклоняет. Как и многие люди, страдающие навязчивостями, он перенес тяжелые потери в любви, поэтому у Кальвина холодная слава Божия превосходит практическое благочестие, которое в Евангелиях составляет центр божественной любви, при этом из послушания к Священному Писанию и собственных переживаний сохраняется ее связь с преодолением страха, но с помощью догмата об осуждении на вечные мучения ограничивается узким кругом, а благодаря смертным страданием Богочеловека в качестве компенсации она почти теряет и этот остаточный характер милости. К неврозу навязчивых состояний относится также потеря любви к ближнему, которую Кальвин компенсирует жуткими садистскими поступками, и даже с помощью его указаний применять пытки, его вызывающей беспокойство веры в дьявола, и его прямого, требующего более жестких мер при расследовании и наказании вмешательства в дела женевского Совета, что означает серьезную опасность для цивилизации. Возникновение садистских побуждений во имя Евангелия Иисуса Христа, заметное даже инквизиторам, должно рассматриваться как регрессия, которая постоянно возникает при неврозе навязчивых состояний. Таким образом, Кальвин смог прикрыть страх с помощью навязчиво-невротических средств защиты, но не смог его полностью преодолеть. Этот процесс, который сделал для него ортодоксальное благочестие нужным и необходимым, описанный как чисто патопсихологическое течение, конечно, не может ничего сказать о ценности или малоценности развития Кальвина. Задачей религиозной, теологической и этической точки зрения станет принятие решения об этом.

По отношению к безотчетному страху Кальвин занимает странную позицию. Он проявляет исключительную смелость и заряжает ею своих последователей, так что в доверии к Богу они проявляют героизм и несравненную отвагу, без которой маленькая Женева никогда бы не смогла удержаться среди враждебных крупных держав. С другой стороны, реформатор играл очень странную роль, ставя под угрозу и свою жизнь, и жизнь братьев по вере, и более того, вменяя это в обязанность. Я имею в виду прежде всего поведение Кальвина во время чумы 1543 года. Думерг, Штикельбергер, Эрнст Пфистерер и другие упрощают себе задачу и поспешно принимают оправдательную позицию, но и их противники, как мне кажется, не отдают должного реальному положению дел. 23 октября 1542 года Кальвин написал Пьеру Вире, что «боится» подвергнуть себя опасности, если что-то случится с душепопечителем чумного лазарета[807]. За это Кампшульте его резко критикует, чего я не одобряю, ведь ранее, в 1538 году, о чем справедливо напоминает Думерг, Кальвин, бывший тогда в Базеле, ухаживал за больными чумой, например, за племянником Фареля и его товарищами, до самой их смерти[808]. Не будем касаться вопроса о том, что, возможно, вместо «он боится» нужно переводить «он допускает»[809]. В любом случае душепопечительство в чумном лазарете было опаснее, нежели в частных домах, откуда можно было вскоре уйти. Из писем к Вире ясно видно убеждение Кальвина: внимание необходимо проявлять ко всей Церкви, но нельзя уклоняться от тех, кому больше всего нужна его помощь, то есть в данном случае – от больных чумой. Пфистерер полагает, что Кальвин требовал от всех пасторов вести душепопечительство среди больных чумой в своей церковной области, и сам был к этому готов (с. 107), и что именно коллегия священников своим настоянием назначила «утешителя» в чумной лазарет. Справедливость такого понимания сомнительна: тогда одному духовнику пришлось бы окормлять и лазарет, и собственный приход, что было невозможно. О закрытии госпиталя Кальвин, без сомнения, не думал.

Из сомнительных предпосылок Пфистерер делает вывод о том, что поведение Кальвина во время чумы «предельно ясно»: «Он – верный пастырь доверенной ему паствы, а не наемник, и не оставит ее одну, если его жизни угрожает опасность» (с. 108). Пфистерер, как и Думерг, и Штикельбергер, полагает, что в своих деяниях, о которых мы сейчас расскажем, Кальвин вел себя безупречно, в то время как все клирики Женевы, кроме Бланше, достойны серьезного порицания. Давайте рассмотрим свидетельства!

Зима 1542–43 годов прошла без чумы, но весной была новая вспышка, и 30 апреля 1543 года Совет постановил, что в чумной лазарет необходимо направить клирика – «облегчить страдания несчастных больных и утешить их (sic!)» («pour solager et console (sic!) les povres infect de peste»)[810]. 1 мая Кальвин сообщает властям, что Себастьян Кастеллио готов принять эту должность. Кандидат был не рукоположенным духовником, а школьным учителем[811], однако Совет просил человека, облеченного духовным саном. Было решено завтра после проповеди обсудить эту очевидно непростую ситуацию. Одновременно было принято характерное решение:

«Et pour aultant que il y a des predicans quil hont dicts que plustout que allé à l’hôspital il vouldroyent estre aux dyables, resoluz de les demander demaien et que il leur soyt fayct bonnes remonstrances»[812], дословный перевод: «Что касается того, что имеются проповедники [духовные лица], заявившие, что для них лучше попасть к дьяволу, чем идти в чумной лазарет, то было принято решение спросить их завтра и как следует их пристыдить». 2 мая решают разузнать, действительно ли духовные лица так говорили и в случае утвердительного ответа извергнуть их из сана[813]. Кастеллио избирают для служения в чумном лазарете, но направляют туда не сразу. Очевидно, вызвало досаду то, что ни один пасторов, среди которых был и Кальвин, не принял это служение. В чумном лазарете уже был Бернард Таллиан (Баллиан?), но сана он не имел и должен был утешать нуждающихся временно. Только 11 мая в госпиталь отправили пастора Бланше, добровольно принявшего служение еще в октябре 1542 года. Что могло произойти в период с 30 апреля по 11 мая среди клириков Женевы, главой которых был Кальвин?

1 июня 1543 года совет констатировал смерть пастора Бланше и пожелал, чтобы духовные лица собрались, определили самого подходящего (sic!) и предложили его Совету для направления в чумной лазарет. Кальвин при этом ясно исключался, «pour ce que lon en a faulte pour leglise» [ «чтобы не потерять его для Церкви»][814]. О решении и о поручении в тот же день сообщили клирикам, присутствовавшим на заседании Совета. 2 июня священники предстали перед Советом и после многочисленных «увещеваний» Кальвин объявил, что они нашли подходящего человека, но не назвал имя, пока не расспросят того подробнее. Так приказ Совета был обойден – речь не шла ни об одном женевском пасторе. Совет, возможно, уставший от долгого ожидания, потребовал представить кандидата во второй половине дня[815]. После этого явились доктора Кальвин и Генестон, священники Абель и Трепперо, «lesquelx hont expose comment pour ce que entre eulx il hont advise que pour alle à l’hospital pestilential il fault quil soyt ferme et non point craientiffz et quil hont trove ung leguelt est de France fidele parquoy si la seigneurie le trove aggreable il le presente»[816]; другими словами, Кальвин и его собратья пояснили, что для того, чтобы отправиться в чумной лазарет, нужно быть твердым и бесстрашным, и для этого они нашли одного француза, которого хотят представить, если он удовлетворит Совет.

Это снова явно противоречило требованию Совета о клирике из Женевы. Принятие решения отложили на вторник, 5 июня. Протокол описывает событие, о котором велось много споров, следующими словами [орфографию исходника сохраняем]:

Messieurs les ministres assavoyer M. Jehan Calvin et M. de Geneston docteurs, Ayme Champereaulx, Philippe de Eglesia, Abel Popin et Loys Champereaulx [sic], predicans en Geneve, hont comparus en conseyl et a propose comment nul deulx non la constance dalle a l’hospital pestilencial combien que leur office porte de servyr a Dieu et a son Eglise bien en prosperite que en neccessite iusque a la mort… Et estant rentre les dicts predicans ascavoir, les dicts Champereaulx, de Ecclesia, Abel et Treppereaulx, appres les remonstrances que cella estoyt de leur office non seullement en temps de prosperite mes en temps de guerre et de peste et aultres neccessites est leur office de servyr leglise cristienne, hont confesse quil est vray quil est de leur office mes Dieu encore ne leur a donne la grace de havoyer la force et constance pour alle audit hospital priant les tenyr pour execuser M. de Geneston s’est offert dy alle moyennant que lellection ce fasse selon Dieu et si le sort tombe sur luy quil est prest dy alle. Et icyeulx ayans aoys resoluz de prier Dieu de leur donner mellieur constance pour ladvenyr cart des icy en la jl fault quil serve leglise en toutes choses selon leur office: mes pour a present quil soyt accepter celluy quil hont presenter moyennant quil soyt souffizant a tel office et quil laye a examiner affin den fere la relation demaien en conseyl[817].

И тогда иностранец был выбран ministere de circonstance[818], «священником по случаю», и женевские пасторы, презревшие свои обязанности, добились победы над гражданскими властями.

Все это выставляет женевских священников не в самом лучшем свете. Смелыми их явно не назовешь. Разгневаны и народ, и Совет, что, кстати, видно по многословным повторам секретаря! И как ведет себя Кальвин? 30 апреля пасторам поручили предложить одного из своих коллег душепопечителем в чумной лазарет. Уже настал июнь, и никто из них не выразил готовность исполнить этот долг, а иные говорили, что лучше пойдут к дьяволу или на виселицу, только не в прибежище для чумных. Какая возможность для Кальвина совершить подвиг и вызваться самому! Мы не знаем, выражал ли он в Женеве вслух те мысли, о которых писал Пьеру Вире. Но прошел месяц, его освободили от службы в лазарете, никто другой идти не возжелал, и удалось бы избежать весьма неприятного впечатления, вызванного трусливым поведением духовенства, нарушившего клятву, если бы Кальвин только заявил во всеуслышание – как позднее, правда, после протестов коллег, сделал его преемник Беза: «Я отказываюсь от своего исключительного положения! Я сам выйду навстречу опасности!» И можно ли оправдать то, что Кальвин лишь выражает мнение братии, забывшей о долге и деле, и ничем не показывает негодования, чего можно было бы ожидать от главы Церкви? Он, столь жестоко клеймивший нарушителей догмы, он, стремившийся столь сурово карать преступивших закон, всего лишь говорит, что им недостает мужества пойти в чумной ад, – всем, и ему в том числе! Совет принимает решение: молить Бога, чтобы впредь Он дал клирикам мужество исполнять свой долг, это решение позорным пятном ложится на всех клириков – и Кальвин молчит! Он не возражает ни единым словом! Нарушение обетов остается безнаказанным! Где знаменитая пасторская верность, не дающая оставить паству в смертельной опасности? В его поведении не вижу даже ее следа[819]. Ясно, что Кальвин, в соответствии с правом сеньора, хотел сохранить свою жизнь ради дела, но это означает, что реформаторские и политические интересы были сильнее душепопечительских. Когда началась чума, Цвингли поторопился к общине, хотя и понимал свою безусловную необходимость для новой веры. Кальвин, глава Церкви, допустил презрение опасного долга и не выразил ни малейшего протеста, когда его клириков не наказали ни за нарушение обета, ни за трусость!

Да, здесь он и правда смягчил суровость женевского правосудия, только вряд ли можно считать этот способ подходящим.

Решение Совета молиться Богу о мужестве женевских клириков как-то подразумевает, что у тех чувство избранности не слишком-то одолевало страх, – особенно если вспомнить, что Кальвин выступал против страха смерти и уверял, что верные должны даже алкать смерти[820]. Мы уже говорили, что Кальвин боялся колдовства, а время от времени на него накатывали приступы страха. То, что Кальвин относил к самым страшным адским мучениям ужас перед божественной молнией[821], говорит о том, как хорошо ему были знакомы страдания, вызванные страхом.

Говоря в целом, религиозное рвение Кальвина одолело страх. Католические навязчивости он в значительной степени преодолел, вот только сам создал что-то подобное новому католичеству в чудовищно узкой и жесткой системе навязчивых идей, и это особенно видно в том, как он понимает Церковь. Он не страдал неврозом навязчивых состояний, но характер его явно был компульсивным. Фрейд определяет этот тип так: «Он отличается господством “Сверх-Я”, которое при сильном конфликте отделяется от “Я”. В таком человеке господствуют страх, рожденный совестью, заменяющий страх утратить любовь. Он проявляет внутреннюю зависимость вместо внешней, он в высшей степени независим и в социальной сфере становится двигателем культуры, большей частью консервативным»[822]. Компульсивный тип нарцисса Фрейд описывает так: «Он представляет культурно ценную вариацию: к внешней независимости и принятию во внимание требований совести он добавляет способность к энергичной деятельности и усиливает “Я” в его противостоянии со “Сверх-Я”» (с. 118).

Из этих отличительных признаков у Кальвина абсолютно точно господствует «Сверх-Я» (совесть), которое противостоит грешному «Я», и конфликт между ними максимален. Страх, порожденный терзаниями совести, ведет к тому, что формируется система идей, призванная от него избавить, – компульсивно-невротических, догматических и тем самым религиозных. Вера в избранность преодолевает у Кальвина страх потери любви, божественная благодать заменяет любовь земных отца и матери, хотя, конечно, при этом от любви к людям остается почти только сильно подчеркнутая дружба с товарищами и помощниками по вере, а также рвение в помощи гонимым братьям по вере. При этом происходит отождествление, а лучше сказать, полное уравнение с ними, интроекция их личностей в собственное «Я» и взамен – самопроекция в них, а в остальном – сильная потеря человечности. Большей частью консервативным носителем культуры Кальвин является лишь в том смысле, что он хочет обновить и вернуть слово Божие в учение и в жизнь. В другом отношении он прогрессивен. Из черт, которыми обладают компульсивные нарциссы, Кальвин проявляет внешнюю независимость, строгое внимание к требованиям совести и способность к энергичной деятельности. Только не глупо ли говорить о нарциссизме человека, проявившего столь неповторимое самоотречение? Речь может идти только о бессознательном, сублимированном нарциссизме, который в пророческом самосознании приписывает себе непогрешимость в учении и воле и, охваченный религиозным превосходством, с гневом и пренебрежением осуждает честных и разумных иноверцев, беспрерывно зовет их свиньями, собаками, клеветниками, монстрами… безусловно, этого у Кальвина не отнять. Собственное толкование Священного Писания является для него бесспорным, как само слово Божие, и он не догадывается, что его благочестие, воспринимаемое как божественное озарение, предваряет частое явление в психологии – перенесение собственных мыслей и желаний на Бога. Как известно, до определенного уровня каждый бессознательно вычитывает в Библии то, что ему нравится и что соответствует его собственным желаниям и нуждам, а осознанно воспринимает это как объективную библейскую истину.

Эти факты относятся к сфере психологии; они не должны склонять нас к пренебрежительной оценке итога.

В борьбе за славу Божию и осуществление божественной воли Кальвин высвободил громадные нравственные силы. Но своей попыткой создать Царствие Божие на земле с помощью государственной власти и ужасно строгой системы наказаний он породил тяжелую регрессию, ведущую обратно к варварству; в христианской морали любви подобную направленность нужно отвергнуть самым решительным образом. Благочестие, в котором, несмотря на беспрерывное прославление Христа, царят боязнь и страх, отделяет об благочестия самого Иисуса бездонная и неизмеримо широкая пропасть. Вопрос о том, было ли столь ужасное положение дел необходимостью, без которой протестантизм бы погиб, пусть решают компетентные непредубежденные историки. С точки зрения религиозной терапии кальвинизм вызывает тяжелейшие опасения, хотя он и устранил некоторые нравственные пороки. И равно так же нельзя винить тех, кто сочтет жуткие искажения правосудия, призванные совладать с этими пороками, еще более аморальными, нежели сами злодейства. Тем более что нравы, царившие при Кальвине, в том числе и среди клира, оставляют желать лучшего.

И все же кальвинизм многим дал нечто очень мощное, в том числе и силы одолеть страх, и будет давать их при определенном душевном устройстве, похожем на менталитет женевского реформатора. Нравственная энергия, которой Кальвин, как Цвингли, но еще сильнее, выгравировал протестантизм, остается бесценным наследием, только если вся нравственность направляется любовью Божией, как у Иисуса. Мужество, с которым прививалось учение о предопределении, позволяющее каждому строгому верующему считать себя среди немногих избранных, по воле Божией обретших вечное спасение, но не беспокоиться и не грустить из-за остального человечества, обреченного на вечные муки ада – это мощный дополнительный источник сил в протестантизме. Кальвинизм создал самую грандиозную и долговечную социальную группу в истории мира – если, конечно, не считать католичества.

Плюсы страха. Сублимации

Кальвин одобряет правильный страх и посвящает ему отдельный раздел в своем произведении[823]. Примеры божественного воздаяния, по его мнению, предназначались как предупреждения, чтобы люди не навлекли на себя гнев Божий, соблазнившись пороками. «Со страхом и трепетом совершайте свое спасение» (Флп. 2:12) и подобные фразы (Пс. 5:8; Притч. 28:14) призывают испытывать страх Божий, делают нас внимательней, смиренней, изгоняют сомнительную уверенность, однако не устраняют утешение и веру[824]. Страх (нем. Furcht) сублимируется в благоговение (нем. Ehrfurcht). «Страх Господень должен стать для нас почитанием»[825], это страх ребенка перед родителем, но не раба перед господином[826].

Кальвина бы возмутило – и это справедливо, – если бы его систему расценивали как метод преодоления страха. Но он мог бы признать это как побочный итог, ибо в Священном Писании есть подобные мысли. Установить почитание Бога во всем мире – вот что было его целью, и страх тоже должен был подчиниться ей. Никто не станет отрицать, что Кальвин создал мощные сублимации, породившие в мировой истории вплоть до нашего времени глубокие перемены, хотя, несомненно, не только благословенные. Если выражаться психологически, то есть буднично, он подчинил своему идеалу все психические энергии слабого тела и титанического духа и достиг формально-нравственной высоты, призванной вызывать восхищение у всех последующих поколений. Если говорить на языке религии, то он, конечно, неверно понял волю Божию, явленную как святая любовь. Его совесть неоднократно ожесточалась по отношению к нему самому и к другим, но он не мог иначе и стремился только к тому, что ему казалось наивысшим – славе Божией. Он решил, что его Бог велит ему идти на войну – и воспринял этот приказ с такой верностью долгу, которую никто и никогда не смог превзойти. Кальвин совершил великое дело, которое по своему значению для мировой истории превосходит деяния Лютера, однако он не обладает своеобразием Лютера или Цвингли. Вальтер Кёлер, без сомнения, лучший специалист в этой области, пишет: «Цвингли – основатель реформистского типа веры. Говорят, “все, что явил Кальвин, пришло через Лютера от Цвингли”, и это справедливо, если недооценить уникальность женевского реформатора»[827]. Следуя по пути Цвингли и расширяя его, он поставил протестантизму задачу завоевать мир для Бога, подчинив божественной воле и человеческие силы, и богатство природы. Он спас протестантизм не только с политической точки зрения, но и тем, что дал ему практическую цель. Для него завоевание мира для Бога было важнее, чем одолеть страх, и это – одно из наивысших преимуществ его работы над страхом.

Но, конечно, нельзя согласиться с тем, что он с садистской строгостью своей совести, с ужасными методами насилия, с его владычеством страха, которые предпочитают отрицать биографы, показывающие все только в красивых тонах, с его догматизацией Библии, совершенной под тяжелейшими угрозами и с брутальной жестокостью, и его искажением любящего характера вести Иисуса Христа полностью охватил и оказал содействие духу своего учителя. Если, согласно Ин. 13:35, ученики Иисуса должны узнаваться по их любви к другим, то Кальвин стоит глубоко, очень глубоко ниже не только своего учителя, но и милосердия, требуемого как христианский минимум. Причитания высланных, стенания подвергаемых пыткам, крики ужаса, предсмертные хрипы изувеченных и костры, на которых сжигали невиновных, предъявляют страшное обвинение неоднократно лишенному своего глубочайшего смысла, искаженному неврозом страха-навязчивых состояний христианству властного женевского реформатора, который достойные сожаления заблуждения своего времени не только перенял, но и ужасно усилил, – а ведь он хотел восстановить изначальное Евангелие милосердного Спасителя. Карающее свидетельство Сервета с его впечатляющим соединением благодарности и благоговения по отношению к делу Кальвина, но также его определенное отвержение его заблуждений в отношении истинных принципов Евангелий будут справедливыми для обоих лиц загадочного, пугающего и все-таки снова вызывающего робкое восхищение человека, хотя оно слишком сильно приписывает вину тогдашнему времени. Учение о неврозах позволяет нам создать картину, не искаженную ни однобоким восхищением, ни злобой.

Глубоко сожалею, что наша тема и объем этой книги не позволяют уделить внимание великим и достойным качествам Кальвина в той же мере, в какой я уделил внимание последствиям его страха. Ни в одном человеке я не видел, чтобы чудовищное, идущее из глубин его души, было столь тесно соединено с величием. Как Вернле, Шуази и многим другим, ужасные черты реформатора не мешают мне восхищаться тем, что он был безгранично предан своему Богу, несмотря на тяжелые телесные страдания и борьбу с миром, и тем, сколь непреклонен он был по отношению к притязаниям совести. В нем полыхал огонь, который сжег и его самого, и других, но его свет прошел через континенты и столетия, – и то был не мягкий милосердный свет самого Иисуса Христа, но именно от искорки этого света был зажжен факел, воссиявший в великой и демонической душе Кальвина.

Кальвин похож на огромный вулкан, который извергает дым, лаву и пепел и может погрести под ней просторные земли. Но тот, кто стоит на краю его вершины, удивится и бесконечной красоте, которую увидит наряду с пустынными черными полями, и неслыханному плодородию, которое несет в долины удобряющий землю вулканический пепел. Божественное и человеческое борются в его почти сверхчеловечески сильной душе. Редко tremendum и fascinosum – внушающее трепет и пленительно божественное – так ярко выражено и сплетено в наших душах. И немногие столь же ясно научили нас тому, что христианству необходима цельность.

Дополнение к главам 14–16

Мыслители Реформации о страхе. Сходства и отличия

Общая черта для всех реформаторов – защита от страха через акцент на идее божественной благодати, даруемой без каких-либо человеческих заслуг и добрых дел в вере, в культе или в любви к ближнему. Благодаря тому, что на месте правовых отношений между Богом и людьми, господствующих в католичестве, теперь в центре благочестия и даже всей жизни оказывается любовь Божия как безвозмездный дар и любовь людей как благодарность и доверие к Богу, – а благодать Божия влечет самую великую благодарность, доверие, благоговение и прежде всего любовь, – страх, рожденный чувством вины, очень сильно ослабляется, и верующим овладевает сильное чувство того, что он спасен и пребывает в блаженстве. Не догма, а непосредственное, пережитое с огромным рвением чувство того, что ты помилован и любим, вытесняет страх. Так в одном существенном пункте Реформация восстановила благочестие в духе Иисуса.

Эти меры неизбежно снижали страх. Люди снова стали чадами Божиими, к Богу их вел Христос и справлялся с этим прекрасно, а потому Дева Мария и весь ряд небесных и земных посредников стали излишними и даже начали мешать. Святые, Католическая Церковь как инстанция, распределяющая спасение; римские папы, епископы и священники, отчасти даже магия таинств, преклонение перед Римом и многие из его базовых догм – реформаторы и их последователи скинули все это как тяжелую ношу, и ощутили себя невероятно свободными. Цвингли, Лютер и Кальвин в целом для себя покончили с католическим неврозом навязчивого страха и растворением в безликой толпе. Они заново открыли благочестивую личность и завоевали свободу в религиозной мысли.

Но и избавление от страха, и преодоление его последствий осталось в определенных границах. Границы эти были подвижны и в дальнейшем то сужались, то ширились. Реформаторы принесли религиозную свободу, но не всем. Они были очень далеки от главных принципов свободы совести и веры. Просвещение, идеализм и старый религиозный либерализм очень заблуждались, когда восхваляли их за претворение этих идей[828], ибо они лишь посеяли семена в землю человечества. Лютер в Вормсе стал протестантским героем свободы, «ибо ему казалось, что идти против совести опасно и бесчестно», и он смело объявил: «Вера и неверие – вопрос личной совести каждого!», но позднее сам нарушил эти принципы, когда не только основал свою ортодоксию на Библии, но и приписал земным властям тот авторитет, каким наделяла лишь Церковь. Ни для Лютера, ни для Кальвина независимая совесть не составила всей сферы жизни[829]. Буллингер, последователь Кальвина, пишет: «Совесть – вечное прикрытие для лицемеров и тех, кто хочет скрыть свои пороки». Так Реформация совершила лишь относительное и ограниченное освобождение.

Это связано с тем, что в результате вытеснений и ограничений, свойственных и отважным реформаторам, христианская любовь не могла развиться в них полностью. Немало благочестивых людей стонали под гнетом догматизма и принуждения в церквях реформистов «и чувствовали, что в них нет настоящей любви»[830] (Агрикола[831], Кастеллио[832], Цуркинден и другие).

«Позднее для многих неопротестантов всемогущая любовь стала всей сущностью Бога; у реформаторов она такой роли не играла»[833], и любви к людям у Кальвина и Лютера было опасно мало. Реформация никоим образом не восстановила полную христианскую любовь к Богу и братьям своим, которую Иисус считал главной и исключительно важной. Это была роковая ошибка. Но психологически это было неизбежно. Потому и страх удалось одолеть лишь частично, а на место его неизбежно пришли пронизанные страхом навязчивые идеи. Реформаторы сделали Бога единственной движущей силой, устранив эту возможность у людей, и теперь за такое обесценивание обрушилась кара. Веру сочли действием воли Божией, и в сравнении с ней человеческая любовь потеряла любую ценность. То была катастрофа: с любви, которую Христос считал необходимой, акцент сместился на веру, и этот перенос сохранился и в дальнейшем.

Мы видели, как милость Божия, особенно у Кальвина, омрачилась страшным учением об осуждении на вечные муки. Лютер и Цвингли вырвали часть губительного жала, создав доктрину о предопределении[834] (оно для них значило примерно то же самое, что для Кальвина – отверженность). Лютер выстроил учение о «скрытом Боге», о крещении и о спасительной силе принятия Христа и Его слова через любовь. Цвингли устранил предрассудки в понимании божественной благодати и учил тому, что Бог милостив даже к благочестивым язычникам и некрещеным детям. Кальвин гораздо сильней уповал на ужасы предопределения и тем усилил угрозу страха до невероятных масштабов – и оставалось лишь вытеснять этот страх через непрерывное предание себя Богу. Вытеснение страха стало для него поистине биологической необходимостью, которая для него и ему подобных была высшей обязанностью и привилегией, в то время как другие, не имевшие для страха подобных причин, воспринимали и на сегодняшний день воспринимают его учение как невыносимое бремя и тяжелейшую ношу.

Доктрина о том, что спасение зависит от одной только веры, глубока и, при правильном понимании, верна с точки зрения теории страха. Но она таит и смертельные опасности. Неврозы навязчивых состояний с легкостью исказили идею веры. Изначально призванная стать единым целым из любящей веры и верящей любви, она трансформировалась в интеллектуализированную структуру, притязавшую на монополию ортодоксии. Такая система могла обуздать страх только там, где личность растворялась в безликой толпе. Любовь, самый важный ее элемент, сохранялась для горстки и проецировалась только на Бога; форма ее в какой-то мере облекалась в любовь к Богу, которую испытывали верующие, считавшие себя избранными. Но как бесконечно далека эта окоченевшая страшная вера, эта старопротестантская ортодоксия, от главной заповеди Иисуса! От любви к ближнему не осталось почти ничего. Все зависело от веры, та была даром с неба, и сами люди для ее обретения сделать ничего не могли. Дела не могли принести спасения – решала только вера в смысле согласия с догмами. Поистине, нет ничего удивительного в том, что любое проявление женского начала, не только культ Марии, но и все мягкое и нежное, и даже любая форма решительной мужской любви должна была зачахнуть, а поскольку любой невроз разрастается, когда усиливает себя сам, суровые и навязчиво-невротические черты религии должны были поглотить более чувственные душевные порывы. Иисус неустанно направлял религиозное чувство – иными словами, любовь к Богу, действующую в тех, кто слышал Его проповеди, – к нравственным свершениям; он провозгласил, что деятельная любовь к ближнему и была подтверждением истинного ученичества и спасения для тех, кто принял веру в Бога как Небесного Отца. Ортодоксальное благочестие, напротив, выпило из любви к ближнему все жизненные соки, оставив лишь заботу о единоверцах, и вера в догмы, напитанная чувствами, обрела власть над силами души и духа.

Простой Благой Вести о любви и спасении, которой учил Иисус, Реформация предпочла теологию, особенно учение Павла об оправдании и искупительной жертве.

Новое учение внесло свой вклад в избавление от страха и его последствий, но не вернулось к изначальной простоте учения Иисуса. По сравнению с простым евангельским retour à la nature, «возвращением к природе», когда люди могли напрямую чувствовать Бога и жить по заповедям, Реформация (в прямом смысле «обратное формирование») своей цели не достигла. Она не опиралась на изначальную форму христианства, на Евангелие Иисуса с его набожностью и этикой любви. Она не смогла сделать любовь центральной силой в вере и в жизни. Это стало ее неизбежной исторической трагедией. Реформация не была полным обновлением любящей веры и верящей любви Иисуса и не могла совладать со страхом. Реформаторы без всякой критики приняли догмат о Троице, христологию и другие доктрины патристики и Рима. В культе, главным образом у Лютера, мистика таинств имела яркие невротико-магические черты. Священное Писание начинает превращаться в бумажного римского папу и занимает его место. Церковь, вопреки учению о милости, начала притязать на власть над учением и символическими ритуалами и тем играть роль Рима. О свободе веры и совести и речи не шло. Религиозные взгляды реформаторов выставлялись как божественные истины, которые должен был принять каждый христианин. Да, в пророческой экзальтации реформаторы и правда смело исповедовали свою веру; но они с такой же решительностью требовали от остальных верить точно так же, – на основании того, что только им явлена божественная истина. И личности, к которым был обращен этот призыв, неизбежно вовлекались в новую толпу; это была просто смена толпы, а не освобождение от оков, которые толпа налагает.

Мы не будем подробно описывать то, как Церковь превратила остатки религиозного страха в благоговение, и то, как возникновение и рассеяние страха сопровождались грандиозными сублимациями и высшими достижениями неизмеримой ценности в сферах личной этики и культуры. Достаточно сказать, что церковь реформатов намного решительнее, нежели лютеранская, направляла жизненные влечения на практическую этику, особенно в общественной сфере, воспринимая итог своих действий как веление Божие. Так для борьбы со страхом открылись новые многообещающие пути. Благодаря этому реализму религия стала меньше зависеть от страха и обрела более прочную основу на общих нуждах и возможностях, которые давала жизнь, – но, разумеется, принять ее могли только те, кто сохранил необходимую свободу в подсознании. Но немалый страх грозил и им: в сексуальной этике реформаторы провозгласили не свободу, которой учил Иисус, а оковы апостола Павла.

Глава 17. После Реформации

Старый протестантизм. Одержимые Книгой

Как и в истории иудео-христианской религии, освобождение от коллективно-невротической навязчивости, достигнутое реформаторами, продержалось недолго. Прежняя система навязчивых идей – сильнее всего у Кальвина, слабее всего у Цвингли – была заменена новой, претворяемой в жизнь еще более строго и жестко. Можно сравнить это с появлением нового симптома при жестком вытеснении старого. Неопытные часто замечают только отсутствие старого и верят в исцеление, до тех пор, пока патогенный конфликт не создаст новое невротическое проявление. Так случилось и в дни Реформации на основе коллективного невроза. На ранних стадиях Лютер, отделившийся от Рима, преодолел страх перед библейскими писаниями благодаря ликующему чувству обретения милости и спасения. Но вскоре этот страх вышел на первый план. К нему прибавилась страстная дотошность к церковным вероучительным писаниям, навязчиво-невротическая у Кальвина и перешедшая в коллективный невроз у его последователей. Она привела к появлению массы почти неуловимых отличий. Жизненные влечения все решительней направлялись в сферу библейской и церковной ортодоксии – к системе символических идей и действий, призванных давать удовольствие. Протестантизм все больше и больше становился книжной религией[835], интеллектуальной, догматичной[836], однако основанной на пламенных чувствах и возраставшей в атмосфере страха, ибо отклонение от истинного учения сулило вечные муки. Бог все больше и больше превращается в сторожа догматов и писаний и с диким гневом выступает против нарушений догматов и экзегезы, а тех, кто преступил этот закон, карает более жестоко, чем тех, кто совершил нравственные злодеяния. Мельчайшие нарушения догмы, иными словами, официального религиозного кодекса, караются максимально жестоким наказанием – вечными адскими мучениями. Религиозный невроз создает невротика-Бога. Личность растворяется в толпе еще сильней, хотя территориально все ограничивает принцип: Cujus regio, ejus religio – «чья власть, того и вера». Доктрина о том, что Библия вдохновлена свыше, в реформированных швейцарских церквах с 1675 года распространяется даже на гласные звуки в Ветхом Завете[837]. Догматические споры проходят в оскорблениях и фанатичной ненависти. Только один пример: саксонский придворный проповедник Хё фон Хёнегг заявил в 1631 году после коллоквиума в Лейпциге, – что должно было послужить объединению, – что приверженцы Реформации в 62 пунктах едины с турками, в 37 – с арианами, а «более сотни жутких пунктов им нашептал не кто иной, как адский дух, воплощение дьявола, кто и есть причина, исток и вдохновитель оного учения»[838].

Дух любви Иисуса Христа скрыл свой лик перед этим диким и кровожадным спором. Но он жил в песнях, молитвах, духовных книгах XVII – начала XVIII веков[839], в поэмах Герхарда, в хоралах Баха и в других деяниях веры.

В народе свирепствовал страх, вера в ведьм возросла до предела. Люди верили в Бога и в любовь к ближним, но у них не было сил любить. Бернский церковный историк Блош пишет о Швейцарии времен реформатов: «Вера в дьявола стала важней веры в Бога; страх Божий в то время было правильнее назвать боязнью дьявола»[840]. С 1575 по 1700 год в культурных странах убили не меньше миллиона ведьм, из которых четверть, а может, и больше – жертвы протестантской веры в дьявола. Из этой атавистической регрессии родился первобытный садизм. В иных местах Реформация породила ужас. Например, в кантоне Цюриха в XV веке по обвинению в колдовстве казнили только двоих, в XVI-м их становится 37, к которым прибавились 23 казненных за поклонение дьяволу (25 – за богохульство и один студент – за гнусные разговоры о причастии). Последней садистской оргией ортодоксии стало убийство восьми женщин в Цюрихе в 1701 году по обвинению в колдовстве: одну сожгли, остальных зарубили мечом[841]. Еще хуже было в Берне, где с 1591 по 1595 год перепуганные жители, защищаясь от дьявола, ежегодно сжигали по одиннадцать ведьм, а с 1596 по 1600 год – по полсотни[842]. В бернских деревнях Инс и Бюрен как-то убили четверку ведьм, среди которых оказалась 102-летняя старуха. В четырех деревушках на озере Биль с 1611 по 1667 год убили 60 «колдунов». Иные женщины в мазохистском безумии оговаривали сами себя, утверждая, что имели с дьяволом греховные отношения. От других такие признания выбивали под пытками. Из протоколов заседаний женевского Совета следует, что с 1609 по 1615 год, как пишет Флери[843], совершались ужасные садистские оргии во имя христианства, а на самом деле – из-за губительной попытки совладать со страхом. В Германии дела обстояли не лучше, что на основании документов доказывает Николаус Паулюс[844].

Первые борцы против убийств ведьм – кальвинистский проповедник Антон Преториус (ум. ок. 1625), протестантские врачи Иоганн Вейер и Иоганн Эвих, как и другие, не отрицали факт колдовства, но осуждали ложные обвинения против невинных женщин, пытки и казни[845]. Карл Хазе констатирует: «Того, кто не считал сжигание ведьм богослужением, ждал вечный адский огонь»[846].

Утрата любви, весьма частая при личных и коллективных неврозах, и притом сплетенная с ортодоксальной верой в Бога, проявилась в то время и в яростных гонениях на еретиков. После Тридцатилетней войны католики и протестанты ненавидели друг друга. И те и другие ссылались на Христа, вот только Христос, воплощенная любовь, требовал от своих учеников одной только любви. Но и между собой протестанты враждовали с такой жестокостью, в которой не осталось и следа от духа Христова. Зять Меланхтона Каспар Пейцер, личный врач курфюрста Августа I Саксонского, за приверженность идеям кальвинизма провел в тюрьме двенадцать лет, где инквизиторы-лютеране грозили ему раскаленными щипцами, если не отречется[847]. Еще одного кальвиниста, канцлера Кракова, замучили в тюрьме до смерти[848]. Другого так долго пытали в крепости, пока он не сошел с ума (ibid.). До образца «по тому узнают все, что вы Мои ученики, что будете иметь любовь между собою» было как до небес – и это в то время, когда христиане с бешеным фанатизмом ратовали во имя Христово. Кальвинисты убили 72-летнего Олденбарневелта, почтенного старика, ибо тот утверждал, что Христос умер ради спасения всех людей, а не только избранных[849]. Та же участь грозила и пастору из Цюриха Михаэлю Цингу, если бы он не сумел сбежать[850]. Гуго Гроций, друг Олденбарневелта и основатель международного права, был приговорен к пожизненному заключению, ибо разделял более свободные взгляды арминиан. Сбежать ему помогла храбрая супруга, которая последовала за мужем в тюрьму и вывезла его в сундуке, где якобы лежали книги[851].

Ту же потерю человеческих чувств демонстрирует жестокое уголовное правосудие времен тогдашней ортодоксии. О саксонском криминалисте Карпцове, который хвалился тем, что 53 раза прочитал Библию целиком, рассказывали, что он вынес 20 тысяч смертных приговоров, многие по обвинениям в колдовстве[852]. Свирепые расследования заставляли людей признавать вину там, где для этого не было ни малейших причин.

Социальные отношения, эксплуатация и угнетение подданных доказывали, что религиозное рвение и христианская любовь находились в обратной пропорции. Как обычно, это отклонение в компульсивно-невротический символизм, и даже более того, в догматизм, привело к тяжелейшему краху любви.

Государство, глава Церкви, было исполнителем ее садистских возглашений.

Причины этих массовых явлений, основанных на страхе и неврозе навязчивых состояний, легко найти с помощью теории страха. В то время царило страдание. Чума, перед чьей яростью люди были беззащитны, не позволяла ни радоваться, ни любить жизнь, и безгранично усиливала страх перед Богом и дьяволом. Уже названные социальные условия вредили населению. Свирепствовали войны. Так возникли тревожные неврозы, не говоря уже о неврозе навязчивого страха.

Строгие нравственные устои ограничивали влечения и усиливали страх. Из страха родился аскетически-пуританский стиль жизни. Любовь была в таких оковах, какие мы сегодня и не представим.

Мы уже говорили: благочестие всех реформаторов сопровождал страх. Благоговение перед Богом было так пронизано страхом, что любовь не могла проникать сквозь него без искажений. Любовь набожных людей, обращенная к Богу, почти не возвращалась к людям, – по меньшей мере в учениях Кальвина и Лютера. Впрочем, глупо ожидать, что Евангелие любви, которому учил Иисус, поймут в нынешнее время с его тяжелыми вытеснениями и оковами страха. Воспитание должно было сильно уменьшать любовь к Богу, ближнему и себе, и силы любви неминуемо шли на формирование навязчивых реакций в форме фантазий и символических действий (таинства). Так ортодоксия передала по наследству свой коллективный невроз, и он продолжался, пока не стал непереносимым и не привел к перевороту. Любые страсти изливали себя в символических фантазиях и догмах. Религия сосредоточилась на символах веры и застыла в интеллектуальном ригоризме[853]. Единицы могли воспринять трогательную тайну простой любви к Богу, ближнему и себе в духе Иисуса – и ощутить, что это и есть главная сила души. Кальвин не позволял религиозному страху исчезнуть, ибо все время подпитывал мрачные представления о Боге; Лютер – ибо слишком сильно направил благочестие на страх перед Последним судом и на вечные адские муки, а обязанности людей к ближним своим отошли на второй план. Ортодоксия бесконечно усилила эти опасности. Можно понять, почему многие протестанты-аристократы перешли в католичество.

Осветив проблему страха, мы увидели, что Реформация и ее печальное перетекание в ортодоксию, вопреки ее сущности, срочно нуждалась в новой реформе. Ей требовалась любовь Христова – и в вере, и в жизни. Благодаря ее разрыву с католичеством – самой могущественной системой навязчивых идей, какую только знал мир, – ее дальнейшее развитие шло намного легче.

Устранение одержимости в протестантизме. Христианская любовь

Теория страха учит, что есть две разновидности устранения компульсивных симптомов. Первая – синтетическая, при которой эрзац-удовлетворение, доставляемое симптомами, заменяется другим, более сильным. Вторая – аналитическая; она восходит к конфликту, сформировавшему навязчивую идею, и устраняет приговор «Сверх-Я». Так она достигает той точки, в которой вошло символическое эрзац-удовлетворение, принявшее нежеланный и часто болезненный путь, и находит другой, более рациональный, удовлетворительный и подходящий к требованиям реалий внешнего и особенно внутреннего мира. При создании новых путей цель – освободить любовь и все ценные силы личности, прежде скованные компульсивным симптомом. Это делается с помощью сублимаций и устремления к нравственному совершенству, а у религиозных людей – подчинения всех их сил воле Божией. Развитие может проходить спонтанно или под влиянием одного или нескольких наставников или помощников.

Синтез пытается найти более выгодное эрзац-удовлетворения, нежели то, какое дает существующий симптом, и в то же время отыскать лучший способ уклонения от страха и совладания с ним. В этом он принимает как данность силу наказующей инстанции («Сверх-Я», а в терминах религии – божественное требование искупления). Аналитическое разрешение конфликта, ведущее к страху и вине, напротив, исследует любые притязания вины и искупления и заменяет их другими. Например, Иисус не ценил жертвы, предписанные законом Моисея во искупление и во очищение вины. Он объяснял заповеди святой любящей волей Небесного Отца, он отрицал искупление как попытку утолить мстительность и даже правосудие Божие, и признавал наказание только как орудие божественной любви. Вместо расплаты, выглядевшей, словно штраф, он настаивал на раскаянии и перемене взглядов, при этом к любви, к преданию себя доброй воле Божией, любви к ближнему, и – только как следствие этих условий – любви к самому себе.

Коллективный невроз навязчивых состояний рушится тогда, когда вождь окажется несостоятельным, – тогда исчезнет вера в его любовь, уменьшится давление, рождающее страх (страдания, опасности, причины для боязни), и усилится доверие к собственным мыслям, чувствам и воле, а также способности любить.

Преодоление протестантской ортодоксии произошло благодаря некоторым родственным движениям. Мы укажем несколько. Самое важное проявление их единства – устремление к христианской любви. Преодоление ортодоксии нерелигиозными методами – за рамками нашего исследования.

Снова к любящей вере Христовой. Себастьян Кастеллио, баптисты и квакеры

Себастьян Кастеллио

Уже при жизни Кальвина появился благочестивый христианин, ученый, всей своей жизнью показавший, что совершенная христианская любовь изгоняет религиозный страх и его проявления в навязчивых идеях. То был француз Себастьян Кастеллио (1515–1563), директор школы, позднее проповедник в Женеве (1541–44). В юности он жил в Базеле в жестокой нужде и был корректором в типографии. Из-под его пера вышли важные филологические и теологические работы, а с 1553 года он преподавал греческий в университете Базеля.

Сутью теологии Кастеллио стала любовь к Богу. У всей нашей жизни нет никакой другой цели, кроме той, на которую указывает Иисус: претворять в жизнь любовь к Богу и к ближнему[854]. Пылко и трогательно он взывает: «О, если бы Илия снова сошел с небес; если бы жаром своего духа и слова принес с небес огонь любви и возжег жертву нашей молитвы, чтобы впредь мы славили только одного Бога!»[855]. Для него любовь – это высочайший и самый важный признак настоящего благочестия[856].

Учение о двойном предопределении он мужественно называет чудовищным[857]. Согласно этой теории, Бог делает вид, что зовет к себе всех людей, но при этом сохраняет возможность спасения для привилегированных. «Этот Бог похож на ребенка, который держит привязанную за ниточку птицу, открывает ей окно и говорит: Улетай! – Он предложил нам спасение, но при таком условии, исполнение которого от нас не зависит, и даже исполнить которое он нам не разрешил» (ibid.).

Христос у Кастеллио тоже совершенно другой, чем у Кальвина. У него вызывало ужас сожжение еретиков. «Кто захочет стать христианином, – пишет он в Traité des Hérétiques[858], – когда он видит, что тех, которые исповедуют имя Христа, христиане мучают огнем, водой и мечом без сострадания, обращаясь с ними хуже, чем с разбойниками и убийцами? Всякий подумает, что Христос – это Молох или какой-то подобный ему бог, если он хочет, чтобы людей приносили в жертву и сжигали заживо. Кто захочет служить Христу при условии, что если он во многих спорных вопросах разойдется во мнениях с имеющими власть и право на насилие, то его сожгут заживо и при этом по приказу Христа, и более жестоко, чем в быке Фаларида? Даже если он воззовет ко Христу из пламени и изо всех сил закричит, что он в Него верит? Положим, что Христос, судья нас всех, присутствовал бы при этом и сам огласил приговор и разжег костер; кто бы не сказал тогда, что Христос – это сатана? Ибо что еще может сделать сатана, как не сжечь призывающих имя Христа? О, Христос, творец и царь мира, Ты видишь это? Неужели Ты ожесточился и стал совершенно другим? Когда Ты был на земле, не было никого ласковее Тебя, никого нетерпимее к несправедливости. Как агнец перед стригущим, не отверзал Ты уст своих, хотя Ты был избит, поруган, коронован терниями, распят между разбойниками; Ты был презрен, но молился за тех, кто причинил тебе эту несправедливость. Неужели Ты так изменился? …О, Христос, неужели Ты повелеваешь и одобряешь такое?»

В отличие от Кальвина, для которого грехопадение Адама было непоправимым и служило поводом для вечных адских мучений, Кастеллио писал: «Важно, чтобы милосердие Христа было столь же сильно и действенно, как грех Адама»[859].

Из-за веры в любовь Кастеллио отвергает антропологический пессимизм. «Или Адам согрешил против своей природы и виновен, ибо обладал свободой; или его неотвратимо влекла эта природа, сотворенная Богом, и тогда не он, а Бог – исток зла»[860]. Кастеллио выступает за первое допущение.

Он невероятно человечен в смысле любви к людям. По сравнению со зловещей фигурой Кальвина с его жестокой и грубой бранью, похожей на град камней, Кастеллио добр и кроток, и уже благодаря этому можно догадаться, кто лучше понял дух Евангелия. Как только не клял его Кальвин: богохульник, клеветник, разбрехавшийся пес, христопродавец, нечестивец, грязное отродье, бродяга, разбойник, никчемный бездельник – памфлет Кальвина назывался «Клеветы никчемного бездельника» и заканчивался фразой: «Да удушит тебя дьявол, сатана!»[861]. Кальвин выставил Себастьяна на осмеяние, сказав, будто тот, как обычный вор, крадет хворост. Кастеллио отвечал кротко и мягко – трогательный знак чистоты его совести и искреннего отношения ко Христу. Упрек в воровстве он легко опроверг и ответил, что в дни его жесточайшей бедности, в которых виноват был сам Кальвин, он на глазах у всех багром доставал из Рейна плывущие бревна – и занимался этим наряду со всеми, ибо им разрешили, а Совет даже наградил его с друзьями за помощь в предотвращении угрозы[862]. С достоинством и смирением он защищается от оскорбительных и несправедливых обвинений Кальвина. Власть женевского реформатора, который обрушился на великодушного защитника божественной и человеческой любви словно высший ненавистник, даже в Базеле доходила до того, что Кастеллио не дали напечатать памфлет в свою защиту, который он назвал, с намеком на обвиняющий его труд Кальвина, Der Flößerhaken («Лесосплавный багор»). Та же участь постигла и другой памфлет, направленный против еще одного памфлета Кальвина, где тот пытался показать, что еретиков нужно усмирять мечом. Приверженцы Кальвина затеяли против Кастеллио очень серьезный процесс, и, видимо, это ускорило смерть Себастьяна, которая постигла его 29 декабря 1563 года[863].

Как пишет Жиро, Кастеллио выступает за Реформацию, отличную от той, к какой стремились реформаторы, – она более вольна, последовательна, основана на любви, свободна от страха, из-за которого возникают навязчивые идеи и уходит любовь, она свободна от боязни людей и чумы. Когда женевские пасторы трусливо и мерзко отказались от душепопечительства в чумном лазарете, он вызвался добровольно[864]. В те времена, среди массовых психозов и неврозов, несмотря на свою глубокую проницательность, пленительное красноречие, чудесный пример, он мог немногого добиться. Кальвин заменил один невроз другим, создав для тех, кто чувствовал себя избранным, и новую уверенность в любви, и благодарность за нее, и новую радостную деятельность – претворять в жизнь славу Божию. Однако оставались ужасный гневный Бог, ад, поглощающий почти всех людей, нехватка любви к ближнему, рожденный всем этим страх и угрожающее навязывание догм. Никто не станет оспаривать то, что Кастеллио сильно отстает от Кальвина, если говорить о всемирных целях. Себастьян был словно из иного времени, но он сиял как звезда, и хоть учение его в те дни принять и не могли, его истинно христианский путь совладания со страхом не может не восхищать[865].

Швейцарские баптисты

Швейцарских баптистов во многом не поняли. Их гнали и протестанты, и католики. Они хотели претворить в жизнь христианство Иисуса, явленное в синоптических Евангелиях, а у реформаторов и католиков господствовали взгляды Павла. Баптисты, возмущенные всем, что творилось в церквях не меньше, чем Лютера и Цвингли, и не видевшие надежды ни в главах Церкви, ни в папе римском, ни в епископах, ни в священниках, решили, что их поведет только Христос – не облаченный в одежды догматов, а говорящий на простом евангельском языке. Благодаря Ему они снова познали Бога как любовь и не захотели ничего знать о мрачном учении о предопределении и осуждении на вечные муки. Они отвергли и оправдание верою, и тоталитарное государство, и искупление грехов Христом[866], и притязание Церкви на привилегии, – и противопоставили этому собственный идеал, первохристианскую общину Иерусалима, и крещение детей. Они хотели вступить в непосредственное пророческое общение с Богом и получать от него прямые указания. В связи с этим Конрад Гребель говорил следующее: «Дух внутри меня заставляет меня; смотрите, я как новое вино без отдушины, взрывающее новые бутыли»[867]. Баптисты часто понимали под этим духом божественное вдохновение. Жили они по Нагорной проповеди – отсюда запрет на военную службу, на смертную казнь и на десятину. У них даже просматривалась склонность к своего рода коммунизму[868]. Благочестие и этика строились на любви. Естественно, их высокие идеалы повлекли конфликт с Церковью и государством, и поэтому они чрезмерно подчеркивают скорый конец света. Хоффман прав: «В то время как реформаторы укоренились в идеях Павла, баптисты держались проповеди Иисуса с ее этическими императивами и эсхатологическими надеждами… Здесь баптисты, без сомнения, ближе к библейскому христианству, нежели реформаторы, хотя и последние стремились к нему вернуться»[869].

Цвингли в Expositio fidei christianae судит о анабаптистах односторонне и несправедливо: «Это порченые люди, нищие, неустроенные, все их богатство – увещевать старух пышными речами о божественном ради куска или немаленького подаяния… Они полагаются на то, что внешне выглядят как святые, и учат, что христианин не может занимать начальственную должность, не должен убивать даже по закону и даже виновных. Нельзя вести войну, даже если тираны, безбожники, насильники и разбойники ежедневно мародерствуют, убивают и неистовствуют. Нельзя приносить присягу, нельзя требовать налоги или оброк, все должно быть общим… Мужчина может иметь несколько «духовных» жен и при этом вступать с ними в половую связь. Нельзя платить десятину и иметь постоянные доходы, и еще сотни подобных глупостей»[870].

К сожалению, от реформатора ускользнуло, какие христианские идеи прячутся за этими взглядами баптистов, неудобными и опасными для государства и далекими от мира сего. Еще он сильно обобщает ошибки отдельных людей. Одно ясно точно: анабаптистов вела любовь.

Страх баптисты одолевали бесчисленными актами мученичества. Но в то время было слишком много вытеснений, и их не могли оценить по достоинству.

Квакеры

С психологической точки зрения квакеры сродни баптистам, но акцент у них еще сильнее сделан на вдохновенной связи с Богом и деяниях любви. Религиозное переживание приобретает возвышенное значение. Так, Джордж Фокс говорит о себе: «Я познал Бога на опыте, у меня словно был ключ, и я открыл дверь»[871]. Фокс, с детства склонный к мрачному восприятию жизни, испытавший потрясение, увидев чужую бедность, разочарованный в официальном душепопечительстве, которое предложило ему только догмы об истоках Христа и жестокое рвение, после глубокого изучения Библии и тяжелых душевных страданий, в которых определенную роль сыграл страх, испытал видения, открывшие ему Божию любовь. После новых искушений он увидел над океаном человеческого мрака и смерти бесконечность, сотканную из света и любви, и узнал в этом свете нескончаемую любовь Божью. Наполненный ею, он выступил против церемоний и догм, которые его церковь страстно отстаивала и которые только становились причиной расколов, и начал неслыханно смелую кампанию за более возвышенное претворение в жизнь любви к людям, за справедливое правосудие, против пьянства, против продажи залежалых товаров и иных форм мошенничества. Нужно признать, он также выступал и против будто бы невинных развлечений – против спорта, против всех видов музыки… Церковная ортодоксия и здесь – как при любом другом неврозе навязчивых состояний – разрушилась, когда на трон взошла «совершенная любовь», описанная в Первом послании Иоанна.

Христолатрия. Общинное христианство. Пиетизм

Когда невроз навязчивых состояний проявляет себя в инсессиях, при которых «Я» приемлет фантазии и действия, призванные защитить от страха, могут возникнуть эрзац-успокоения, дающие немалое удовольствие и используемые как его источник. Но этому приятному состоянию наступает конец, когда что-то вмешивается извне, изнутри или с обеих сторон. То же самое может происходить и при коллективном неврозе навязчивых состояний.

Старопротестантская ортодоксия сперва давала приверженцам относительное удовлетворение. Однако ей приходилось очень сильно подчеркивать свои догмы и институции и цепляться за них с фанатичным страхом. Мы видели, как жестоко она боролась, ненавидела и преследовала другие представления о вере, которые также опирались на Библию, и с какой яростью она обрушивалась на католичество. Ненависть была столь сильна, ибо конкуренты угрожали пастве и источникам удовольствий и мешали приверженцам ортодоксии стать частью безликой толпы.

Это сужение умственных и чувственных горизонтов теперь привело к появлению помех, угрожавших всей системе. Сначала мы рассмотрим случай, когда перенос жизненных влечений на догмы и церковные структуры произошел не полностью, и прежде всего потребность в любви осталась такой живой в религиозной и нравственной сфере, что деяния Церкви в установлении правосудия допускались минимально. В первую очередь фигура Иисуса и его весть о любви Божией к людям и о любви людей к Богу, занимавшая центральное место в Евангелиях, стала причиной борьбы против тогдашней религиозной обстановки. Многие искренние христиане все сильней отторгались от старопротестантской ортодоксии с ее религиозными войнами, обвинениями в ереси и вечными догматическими спорами вместо назидания с любовью. Компульсивно-невротическое растворение в толпе больше не давало покоя, ибо душа, влекомая ко Христу, жаждала любви и отвергала превращение христианства в голое богослужение и наполненное ненавистью преследование еретиков. О критике системы рационализации поговорим позднее.

Произошел сдвиг интересов в сторону ортодоксального государственного христианства с его направлением благочестия на окоченевшие догмы и церковные институты, его навязчиво-невротическим страхом перед текстом Библии и ее официальным толкованием в облике догматов Церкви. На этом этапе важнейшим религиозным и эмоциональным откликом, призванным противостоять этой системе, был пиетизм. Вернле описывает его так: «В пиетизме субъективизм верующей души восстает против безличного объективизма ортодоксальной системы. Это восстание произошло в рамках старого библейского христианства. Там, где душа алчет Бога и жизни, исходящей от Бога, ее не удовлетворит объективная христианская истина, означенная в Библии, с ее объективным и раз и навсегда совершенным спасением в искупительной смерти Богочеловека и с объективным церковным институтом, где проповедуют слово Божие, а таинства раздает рукоположенный клирик, назначенный государством и получающий от него плату. Она хочет лично удостовериться в божественной любви и лично почувствовать силу Его духа»[872]. Пиетизм означает обратное перенесение жажды жизни и любви (Фрейд сказал бы о «либидо») из коллективного компульсивно-невротического интеллектуализма и сакраментализма на религиозную любовь. При этом происходит еще одна перемена: человек прекращает быть частью толпы и входит в общинное христианство, дающее ему защиту личной жизни и переживаний.

Тот, кто знает теорию страха, знаком с компульсивными расстройствами и представляет себе, как личность становится частью толпы, без труда поймет, какие последствия влечет возвращение любви на главную роль в религии, вере, культе и нравственной жизни – до такой степени, что они становятся чистыми проявлениями любви. Это ведет к устранению страха перед библейскими писаниями и догмами; ум перестает некритично принимать непонятные моменты доктрины; прекращается дотошное внимание к иррациональным церковным догматам и другим установкам; и заканчивается фанатичное стремление присоединиться к официальной церковной организации. Читатель заскучает, если мы еще раз подробно станем разбирать внутренние связи этого регресса, аналогии с которым можно легко исследовать на примере исцеления неврозов страха и навязчивых состояний, не имеющих отношения к религии.

Напротив, наша задача – подробнее рассмотреть отличительные признаки новой любви, явленной через веру, и веры, явленной через любовь в пиетизме, и исследовать их успехи и неудачи, чтобы получить новые данные для заключительной части, где мы обсудим христианский способ совладания со страхом.

Преодоление страха и навязчивостей играло важную роль в новой религиозной любви. Характерно, что она чаще всего обращена к Христу, а не к Богу Отцу. Хотя христологический догмат никоим образом не нарушается, однако Христос в пиетизме совершенно другой, нежели в догматах старопротестантской ортодоксии. Он любит, Он добр, Он снисходителен и милостив к грешникам, Он исцеляет больных и помогает в нужде. Страшные черты отходят в тень. Ответ, который мне дал пиетист, мирской проповедник, скорее всего, типичен. Он рассказал, что Спаситель чудесным образом спас его при падении с велосипеда. Я спросил, почему он не припишет свое спасение Богу, и пиетист сначала возразил: «Бог так могуч, свят и справедлив, что я не могу перестать Его бояться. Он дал собственному Сыну умереть мучительной смертью на кресте за наши грехи. Он внушает страх. Но в Спасителе явлены совершенная доброта и любовь. Я лучше буду обращаться к Нему. Кстати, Он тоже Бог, но Его нужно в первую очередь не бояться, а любить». Потом оказалось, что благочестивый мужчина переносит на Бога все возвышенное, в том числе и ужасное – творение мира и законодательство, гнев и суд, земные и вечные наказания; а на Иисуса – все милосердное, любящее, милостивое. Так ушли отеческая любовь и милость, те черты, которые Иисус сам ввел в образ Божий, и остался строгий иудейский Бог, еще более зловещий, чем Бог Второ-Исаии или 102-го псалма. Учение о предопределении с его неизбежной оборотной стороной – теорией об осуждении на вечные муки – могли внести свой вклад в «иудаизацию» идеи Бога, прямо противоречащую основным мыслям Евангелий.

Для духовенства направленность веры и любви на Христа (христолатрия) была подготовлена самым пристальным вниманием к тяжести грехов и предстоящему Страшному Суду. На фоне этих страшных знаний воссиял образ Иисуса, милостиво приемлющего грешников, в том числе и разбойника на кресте, и искупившего в Гефсимании и на Голгофе причитающиеся грешным людям наказания во имя любви. Человек должен пережить всю тяжесть греха и пройти тяжелую борьбу во имя покаяния, чтобы затем через смерть Иисуса примириться с Богом и только так испытать прорыв благодати[873].

В пиетизме жажда любви направлена на Христа еще и через осуждение «радостей жизни». Пиетисты не одобряли азартные игры и танцы. Немецкие пиетисты, как и пуритане в Англии, склонялись к аскезе – впрочем, последние, будучи кальвинистами, никоим образом не старались держаться вдали от мирских дел. Очень многие пиетисты не одобряли сексуальных удовольствий. Естественные желания следовало насильно подавить – и тогда сверхъестественное, которое только и могло принести истинную радость, могло увлечь гораздо сильнее. При этом мир становился юдолью печали, а в будущем царил только мрак[874].

Путь к любви к ближним шел только через Христа. Воспитывали строго. Даже молодого графа фон Цинцендорфа выставили на улицу «с ослиными ушами», а через неделю он едва избежал порки, и то благодаря гувернеру[875]. Известно, что у моравских братьев детей рано забирали из семьи, чтобы те могли нераздельно посвятить свою любовь Спасителю[876]. У взрослых Цинцендорф тоже ввел жесткое разделение по полам. В работе, указанной в сноске, я также показал, как психическая десексуализация брака сопровождалась у Цинцендорфа психической гиперсексуализацией религии. Эта связь религии и брака превратила мужей в «невест Христовых», причастие – в «объятья мужа»… Так в религию прошел оргиастический элемент – можно провести аналогии с практиками многих пиетистов XVIII века, объявивших войну естественному половому влечению[877].

Пиетизм сторонился социальных и экономических проблем. «Спокойные люди» старались не касаться не только мирской торговли, но и мирских дел.

Однако религиозная жизнь на тайных собраниях процветала. Она не имела ничего общего с привычным общением – все силы направлялись на обмен благочестивыми мыслями и чувствами. Но она могла в немалой степени утолить влечение к соитию, хотя иначе настроенному наблюдателю ограниченное религиозной сферой общение, возможно, покажется чересчур узким и скучным.

Так страстное желание любви сосредоточилось на Христе и на общине, где и мужчины, и женщины встречались для взаимного просвещения, и люди освободились от навязчивых ортодоксальных догм и установок. Это пережили и реформаты. Психологические условия, в которых формировались особые формы их религий, привели к тому, что их новые евангелические достижения казались им спасением и блаженством. Как и пиетисты, реформаты лично испытали, выражаясь словами Вернле, конфликт субъективизма верующей души и ортодоксальной системы. Насилия не было, но только до тех пор, пока тех, кто не разделял вытеснений реформаторов и их религиозных эрзац-удовлетворений, не стали силой загонять в новую систему. Пиетизм, изначально движение протестантов и реформатов, дал ослепительный импульс любви, воссиявший в творческом гении многих – этот импульс не мог стать вкладом в компульсивно-невротическую систему ортодоксии и обрел поле для своих интеллектуальных свершений в прославлении образа Спасителя и в практической деятельности в общине единомышленников. Вернле справедливо отмечает, что в итоге «благочестие стало намного сердечнее и теплей». И следует признать, что нравственная серьезность в те фривольные времена была достойной[878].

Проявление любви в делах, которую Август Герман Франке и многие его почитатели осуществляли путем основания домов для сирот, свидетельствует о возвращении к благочестию, которому учил Иисус, и это достойно восхищения. А в миссиях к язычникам пиетисты проявляли такой героизм, что их нельзя было упрекнуть ни в сентиментальности, ни в слащавости.

С ортодоксальной догматикой не боролись, и даже напротив, многих пиетистов к ней влекло, – но она стала мягче и без тяжелых потрясений заменилась новыми вариантами веры, имевшими рациональные черты.

Пиетизм много сделал для преодоления страха и навязчивостей, и это достойно высокой оценки. Но не стоит преувеличивать. В благочестии остался сильный страх. «Чем выше ценилось переживание нового рождения, тем сильнее было искушение вызвать его искусственно, методичными тренировками»[879]. Непрестанные самопроверки, которые могли легко превратиться в нарциссизм, свидетельствуют о внутреннем сомнении, которого не было в религии реформатов. Отказ от земных радостей привел к новому законничеству, породившему новый страх. В целом, компенсаций (сублимаций) по сравнению с подавленными влечениями не хватало.

Любовь к ближнему, действующая через Христа, не всегда могла найти нормальный выход. Пиетизм в Галле дошел до такой злобы, что в нем почти не осталось христианской любви. Новый фанатизм, который боролся с «мирскими удовольствиями», свидетельствует о том, что за ним все еще таился страх, который с легкостью формировал новые навязчивости. В качестве примера приведу проповедь, произнесенную в церкви Грайфенберга Иоганном Кристофом Шведлером в октябре 1715 года. Так как власти разрешили проводить танцы по соседству, он с кафедры клял и их, и танцоров:

«О горе, горе, горе проклятым властям, которые погубили так много тысяч душ проклятыми дьявольскими плясками! Все предстанут перед судом Божиим, и ты, безбожная власть, и ты, проклятый дьявольский танцор, и ты, раб греха, и ты, служанка греха – за все, что вы сделали! Услышь же слово Господа ты, народ Гоморры, дьявольский народ! Горе, горе, горе! Дьявол не выдумал иного поругания и решил снова распять Иисуса на кресте, устроив эту проклятую вакханалию! И вы идете на эти празднества, к проклятому дьяволу, вы, проклятые дети Велиара! Где ты, власть? Ты даром носишь меч, данный тебе Богом? Эти проклятые дети дьявола плясали и корежились, распутничали и напивались, творили все возможное зло, так накажи их за это! Горе, горе этой проклятой безбожной власти, которая должна была это запретить, но которая сама заставляет людей танцевать!»[880].

О преодолении страха или достаточной сублимации, таким образом, чаще всего и речи не было, хотя некоторые находили в пиетизме душевный покой. Теологией пренебрегали; Август Герман Франке и другие хотели оставить ей только назидательную функцию. Социальные и политические задачи, которым у Кальвина уделялась большая часть волевой энергии, были забыты. Кругозор сузился, сильно повредив не только репутации религии у посторонних, но и душевному здоровью тех, кто был склонен к патологиям. И это были как раз те, кто в страданиях бросался к пиетизму и его общинам, страстно желая спасения.

Теперь, в соответствии с планом, добавим небольшое патопсихологическое наблюдение. У очень многих пиетистов, без сомнения, заметны патологические черты, а в их действиях преобладает нездоровая восторженность. Невероятное обилие галлюцинаций, явления дьявола, явления Христа, меланхолии, патологический страх, искушения, конвульсии, метания между «раем» и «адом» – ужас, потом экстаз. Последнее, например, было характерно для швейцарского «короля пиетистов» Сэмюэла Лутца[881].

Только на основании массового характера пиетизма я бы не стал применять к нему категории патологий; но если это необходимо, то прежде всего лучше описать пиетизм как переход из компульсивно-невротического типа в истерический. У многих пиетистов этот переход прекрасно виден. Однако нельзя не заметить, что за религиозными переживаниями у многих проявляется циклотимия (маниакально-депрессивный психоз [в современной психиатрии различают биполярное расстройство, оно же маниакально-депрессивный психоз, и циклотимию как его аналог из области “малой психиатрии”, т. е. лишенный собственно психотической симптоматики. – Ред.]), а у других – шизофрения. Но для подавляющего большинства случаев столь четкое разделение на категории не подходит. Известно, что совершенно здоровые и нормальные люди по душевному устроению близятся или к тому, или к другому типу, который при гротескных проявлениях обретает болезненные формы.

Причиной дефектов развития, которые нужно с очень большой осторожностью называть патологическими, является то самоотречение, которое осуждает «мирские радости» при недостаточных компенсациях и чрезмерном подчеркивании страха, рожденного чувством вины. Когда это происходит, начинаются тяжелые вытеснения и подсознательные ограничения, и нормальный ток влечений становится невозможным, а доступ к обширным сферам реальности закрывается насовсем. При соответствующей предрасположенности остается только бегство в невроз или даже психоз. Однако часто невроз или психоз приводили больного к пиетизму, и страх ослабевал, но зачастую все «блокировки» любви не снимались. И более того, отказы, которых требовал пиетизм, создавали новые или усиливали прежние симптомы, несмотря на направление любви ко Христу и общине.

При этом временами общинное единение так сильно, что оно сохраняется при коллективных неврозах и психозах, которые, правда, характеризуются извне как бред или безумная экзальтированность – столь сильное удовольствие они могут доставить своим участникам. Это бросается в глаза во многих общинах пиетистов, где сексуальность под запретом и где от верующих, в том числе и от мужчин, ждут, что они будут считать себя невестой Христовой. Упомянутая выше десексуализация акта размножения и устранение всех чувств, подразумеваемых при последнем, почти всегда приводит к разнузданной сексуализации религии. Этот трансфер сексуальности из области влечений в благочестие встречается уже у многих истерических монахинь и мистиков Средневековья, таких как Маргарета Эбнер[882], Екатерина Сиенская[883] и бесчисленные прочие. В религиозных кругах поднялась новая волна, которая и перенесла сексуальное влечение, изгнанное из естественной сферы по причине враждебности пиетистов ко всем человеческим влечениям, в религиозные центры по всему земному шару. Например, Иоанн Гихтель, который поносил брак как распутство, чувствовал, что вся его душа превратилась в пламя любви, направленной на его небесного жениха, Иисуса[884]. О Цинцендорфе мы уже говорили.

Следует обратить внимание: в пиетизме господствует женское начало. Это заметно даже в образе Христа и в живописи. Ортодоксия, напротив, совершенно «мужская» и суровая. Если читатель воспримет это cum grano salis, то есть с недоверием, скажем так: в ортодоксии царит строгий отец, в пиетизме – нежная мать. Однако последнее больше подходит для пиетизма в Вюртемберге, а не в Галле. И даже в первом материнство с его строгими запретами безобидных жизненных радостей, компенсированное, за немногими исключениями, одной лишь чистой любовью к Иисусу и заботой о благочестивой общине, покажется тем, в ком не вытеснена естественная жажда жизни, слишком нравоучительным и обременительным. В аналитическом душепопечительстве приходится иметь дело с обилием пациентов, у которых однобокое и жестокое воспитание, принятое в пиетизме, привело к тяжелым душевным страданиям и искажениям характера, вызванным невротическими влияниями. Но, конечно, это не умаляет великих исторических свершений пиетизма, ибо он вернул религию к любви и милосердию – и, по крайней мере на уровне идей, подрубил корень невроза навязчивых состояний, рожденного ортодоксией и ее применением к безликой толпе.

Глава 18. Просвещение и неопротестантизм

Просвещение

Особенности эпохи

Реакция на неврозы, свойственные старопротестантской ортодоксии, не ограничилась теми изменениями, которые предложил пиетизм, – то есть рожденными из самой ортодоксии и имевшими женственный характер и почти полностью религиозную суть. Помимо этого, началась реформа светская, которая взялась за создание новой культуры, свободной от церковного попечительства и от выдаваемых за откровение представлений о природе, философии, литературе. Это движение даже устремилось к решению практических жизненных задач и к новой, совершенно мужской морали, к новой оценке человека, к новому воспитанию и образу жизни – и тем самым создало новое понимание христианства и религии в целом. Это новое духовное течение, которое как пишет Трёльч, представляет «начало и основу подлинной современной европейской культуры и истории в противоположность прежней, в которой преобладали церковные доктрины и богословие»[885], называется Просвещением. Негативную оценку оно получило из-за разрыва с традициями, выраженными в основном в исключительно церковных терминах; позитивную – благодаря подчеркиванию независимости мышления во всех земных и божественных материях. Разум даже становится орудием откровения. Развив идеи Ренессанса, новое движение возникло сначала в Англии, а затем быстро распространилось на Голландию, Францию, Германию и Швейцарию, и в двух последних странах, где благодаря пиетизму смягчился церковный устав, развивалось в основном без полемических споров, направленных против христианства.

Но с точки зрения психологии неверно рассматривать спасение от ортодоксального страха и его навязчивых последствий только как достижение интеллекта. Хотя Просвещение постоянно ссылалось на верховенство разума, мы слишком хорошо знаем, что разум легко принимает ярмо рационализации, или, точнее, неосознанных нужд и желаний, несмотря на все гордые заявления о том, будто он – сам себе закон. Иррациональное всегда влияло на разум везде, кроме математики и строгого эмпиризма; и если бы богословие, философия, мораль и педагогика вообразили, будто их содержание – итог лишь объективных фактов, воспринимаемых в соответствии с научными стандартами, это было бы всего лишь иллюзией.

В эпоху Просвещения, как и всегда, речь шла о восстановлении любви, преодолевающей страх и навязчивые идеи, рожденные господством Церкви. То была новая любовь к собственной жизни, новая радость бытия в мире, сменившая презрение к жизни земной и ее благам, проявленное в ортодоксии и пиетизме. С другой стороны, Эпоха Просвещения сняла запреты с влечений, приняв и естественные чувства, и природу, и весь земной мир, – вопреки католичеству, вечно устремленному в мир иной, прочь от юдоли скорби. С новым жизненным настроем и любовью к жизни возник почти безграничный оптимизм, и это становится ясным, если учесть новообретенную свободу и отклик против унылого пессимизма, с которым в прежние дни в людях видели расу, павшую после грехопадения без надежды на искупление и гибнущую в мире, полном греха и опасностей. Этот новый отклик и это, в общем-то, предвзятое восприятие людей и реальности, и было основой для оптимизма. Интерес сосредоточился на земном мире, и люди не позволяли портить им жизнь мыслями о Страшном Суде, дьяволе и аде. Веками люди теряли себя в безликой толпе, теперь они наконец вернули себе свободу.

Речь пойдет только о христианском Просвещении. В нем присутствуют все указанные черты, а религиозные и нравственные идеи удивительным образом сбалансированы.

Бог Просвещения соответствует гуманному оптимизму своих верующих. Он и не ужасен (tremendum), и не с ног до головы достоин восхищения (fascinosum), он не триедин, но полон доброты и готовности помочь. Ему присуща милость по отношению к кающимся, а требование платы за выданное отпущение грехов резко противоречит милости. Прекрасный порядок в природе говорит о его мудрости, а физико-богословское мышление приводит к светлому «естественному богословию», theologia naturalis, которое охотно отказывается от чуда пророческого откровения. Бог открывается всем, кто достаточно разумно мыслит. Он не пренебрегает никем из своих детей, так чтобы они были лишены его отцовской доброты. Вальтер Кёлер напоминает строки:

«Мы все верим в одного Бога,

Христианин, иудей, турок и готтентот!»[886]

Доверие к Богу и молитва о силе вершить добро и о терпении в страданиях выходят на первый план в благочестии и оказываются превосходным оружием против страха жизни. Превозносится добродетель.

Меняются взгляды и на Христа. Иисус теперь выступает не как воплотившийся Бог, а как любящий, терпеливый учитель мудрости; Он ясным взором видел разум; Он поспешил уверить людей в божественной доброте и стать для них примером во всех добродетелях. Все, что могло напомнить о тайне, мистике или пророческой гениальности, устранялось.

Естественно, что для дьявола в этой свободной от страха религии больше не было места. Судам над ведьмами, давшим и католической, и протестантской ортодоксии обилие садистских оргий, Просвещение положило резкий конец – и даже в светской форме, нерелигиозной и даже антихристианской, стремилось к этому столь же активно. Для христиан всех времен будет глубоко постыдно, что благородные язычники в человеческом милосердии сильно превзошли христианство «охотников на ведьм», изуродованное неврозом навязчивых состояний, и оказались ближе к христианскому духу, чем те ортодоксы, которые никак не могли насладиться догматическим прославлением Иисуса Христа. Когда женевец Сенебье скорбел: «Сделал бы Бог так, чтобы мы могли погасить костер Сервета своими слезами!»[887], то это восклицание должно гораздо чаще слетать с наших губ перед лицом сотен тысяч кровавых расправ над ведьмами и колдунами.

Человек больше не грешник, безнадежно испорченный после падения Адама, неспособный на добро и заслуживающий лишь злой кары. От природы он добр, потому что он чадо Божие, сотворенное по образу Его, дух от божественного духа, любовь от божественной любви. Но из-за земной ограниченности и слабости он отклонился от своего возвышенного призвания. Первородный грех, учение о предопределении, обрекающее людей на адские муки, Страшный Суд – все отправляется в царство мифологии. «Со времен апостола Павла история человечества разыгрывалась на огромной двойной сцене: наверху, в ярком свете, христианская история, принесенная откровением и описанная в Священном Писании, внизу, во мраке – люди, не ведающие Христа, учтиво названные «погибающими», massa perditionis. Теперь все кончилось. Свет сверху озарил тьму, и внизу будто зажглись тысячи светильников, дуализм исчез, и люди обрели друг друга на основе своей общей человечности и в телесном, и в нравственном плане»[888]. Это было возвращение к природе, retour à la nature, с новым и гордым чувством жизни.

Представления о бессмертии совпадали со стремлением к счастью, свойственным растущему оптимизму.

Библия перестала быть для народа догмой, вдохновленной Богом. С кафедр зазвучала библейская критика. Стало понятно, что любая концепция, которую та или иная религиозная община представляет как библейское учение – всего лишь подборка в соответствии с очень определенными личными интересами, которой противостоят часто противоречащие, оставленные в стороне или насильно перетолкованные высказывания. Истинность богословской точки зрения больше нельзя было подтвердить формулой «так сказано в Писании». Вернле справедливо отмечает: «Появление строгой научной библейской критики с переносом всех филологических и исторических методов на Библию и историю религии навсегда останется одним из величайших событий новейшей истории»[889]. Важнейшим для развития религии стало перенесение акцента с Павла на Иисуса – если не считать нравственных наставлений Павла, в которых главное слово принадлежит любви. Исторический Иисус приобрел для догматики и жизни большее значение, чем догматический Христос. Церковь перестала быть религиозным институтом, призванным управлять безликой массой и претендующим на монополию в спасении. Иные просветители отказывались от нее. Вольтер, конечно, преувеличивал, но у него были основания сказать: «Возможно, Иисус Христос был кротким и терпеливым, но его последователи во все времена были бесчеловечными варварами»[890].

Этика, требуя терпимости к любым религиям, ожесточенно восставала против тех католиков и протестантов, что убивали еретиков. Просвещение упразднило пытки, часто – при протестах церковных кругов. Вернув разуму автономию в установлении нравственных правил, просветители, сами того не зная, чаще всего брали напрокат христианское духовное богатство. Они рационализировали христианство – и христианизировали разум. Их добродетели восходили к Нагорной проповеди, но только как поверхностное учение о пользе и счастье, с исключением всего героического и гениального. Просветители отвергли пуританское осуждение безобидных радостей жизни. Наступил удобный светский век, эпоха обывательства с девизом: «Живи и дай жить другим». Его мещанство не ощущалось, ибо за него приходилось героически биться с умирающим духом прежнего времени, и по сравнению с предшествующей жестокостью и нетерпимостью новая эпоха воспринималась как неслыханное освобождение. Сегодня легко посмеиваться над скучной рациональностью и дешевым комфортом, явившимся на смену ортодоксии. Но Просвещение означало огромный прогресс в восстановлении личных нравственных норм, невероятно важных, но ушедших из официального христианства. Тому, кто пренебрежительно относится к сухой морали просветителей, лучше охладить свой пыл и вспомнить, сколь жутким стал итог забвения морали в пользу навязчиво-невротического, чисто интеллектуального благочестия, сведенного к ритуалу; и не следует забывать, сколь огромное значение в проповеди Иисуса имеет претворение в жизнь братской любви. Просветители поняли то, чего ортодоксия никогда не могла постичь: почему Иисус на вопрос о достижении вечной жизни (Лк. 10:25) ответил не системой догм, а притчей о милосердном самаритянине. Конечно, дела любви более сухи, менее поэтичны и чувственны, чем покаянная борьба, драматические мифы об адских мучениях и мистерии, потрясающие до глубины души своей глубочайшей символикой. При этом нельзя не отметить, что возникновение нового эвдемонизма и утилитаризма не могло удовлетворить глубокие притязания.

Государство больше не рассматривалось как установленное Богом – и от него теперь не требовали непременного подчинения Церкви. Оно стало творением человеческого разума, отчитывалось только перед ним – и отказалось играть для Церкви роль палача. Благо для себя самого сделалось его единственной целью, которая тем самым стала светской.

Благочестие пошло по пути пелагиан. Люди верили, что божественное расположение и вечное спасение можно заслужить добродетелью. Нет, они не считали себя безгрешными, – но ведь Богу не составит труда возместить нехватку Своей милостью, не скованной подсчетом справедливости?

Если кому-то из просветителей не удавалось совместить идеалы Просвещения с христианством – как некоторое время тому же Песталоцци, который смотрел на христианство с позиций дуализма и видел в нем учение о том, как умертвить мирские страсти[891], – то они решали отказаться от Церкви и объявить высокие требования Иисуса «совершенно непригодными» и недостижимыми для человеческой природы. Однако большинство, как позднее и Песталоцци, нашло единение христианства и Просвещения в словах: «Бог там, где люди проявляют любовь друг к другу»[892].

Совладание со страхом: психологический процесс

Сначала к просветителям присоединялись миряне, уже давно бывшие вне ортодоксальной системы навязчивых идей и с состраданием и негодованием смотревшие на то, как из окоченелой церковной веры уходит христианская любовь у руководства и широких слоев (католического и протестантского) населения. Вытеснения не достигли в них того уровня, чтобы они чувствовали себя дуалистично и не переносили непримиримую раздвоенность между духом и плотью в космическую плоскость, так что Бог и дьявол или божественный гнев и милость оказывались в едва преодолимом конфликте по отношению друг к другу. Их любовь не была до такой степени оттеснена и заполнена заторами, чтобы их наполнял тяжелый страх и представления о Боге соответствовали представлениям о дьяволе.

Под их воздействием к Просвещению присоединились другие люди, которые тяжело страдали от превращения в безликую церковную толпу и посчитали стремление втиснуть христианское благочестие в официальную систему догм и официальной религии с ее безжалостным обращением с еретиками истязанием не только подлинного христианства, но и настоящей, неиспорченной человеческой природы, созданной Богом. Эта реакция Просвещения привела к более решительному и менее обусловленному вытеснениями свободному движению и преодолению страха и на долгое время его защитила. Обе группы, кстати, перетекающие друг в друга, требовали автономного, не подчиненного Преданию мышления. Богословы продолжали развивать свои взгляды в науке.

Как уже было отмечено, неправильно считать рациональное мышление истоком Просвещения. В гораздо большей степени речь о новом характере любви, то есть о любви, еще не замененной страхом или освобожденной от него, побудившей по-новому думать о природе, о человеке, о Христе, о Боге. Просветители считали, что дуализм еще не разорвал человека надвое, и люди, естественно, должны обратиться к объективному миру, также не разделенному на крайности.

На любом уровне видна жажда жизни. «Просвещенный» наслаждается детской радостью бытия там, где ортодокс стонет под тяжестью грехов и вины. Его чувственность и влечения не могут покориться аскетическим требованиям ортодоксии и лишь изумленно им поражаются. Зомбарт говорит, что пуритане сковали сексуальность гораздо сильнее католиков[893], Просвещение сочло ее безопасной и отвергло идеи реформатов, считавших брак лишь средством против разврата. Просветители говорили, что половое влечение, если оно соответствует нравственным нормам, установлено Богом и содействует Его спасительным намерениям.

Кроме того, Просвещение означало отрыв от ортодоксии и ее авторитарного «отцовского принципа» в мышлении и действиях. Человек начинает действовать и думать не так, как ему приказывают отец, Церковь, государство, Бог, а так, как он сам считает правильным и целесообразным по критериям собственного мышления и собственной природы. Этика теряет авторитарный и императивный характер. Она ориентируется на желание быть полезным и счастливым. Просвещение претворяет в жизнь не «религию отца», как строгая ортодоксия, и не «религию матери», как пиетизм, а гуманную религию, гораздо более чуткую к миру и свободную от дуалистического раскола, но и не знающую ни адской бездны, ни сияющих вершин.

Альтруистическая любовь тоже должна была принять другие формы. Она уже распространялась не только на единоверцев или соотечественников, но вновь приобрела ширину и глубину, которую Иисус признавал за любовью к ближнему. Гуманистический идеал, вышедший на первый план, пропагандировался с этнологически неоправданным оптимизмом, но изначально вовсе не сентиментальным, а оправданным делами любви. Любовь к людям у пиетистов, как и помощь беженцам у ортодоксов, ограничивались религиозной проекцией и интроекцией. Просветители в любом видели дитя Божие и брата. Любовь к ближнему стала естественной, она больше не имела отношения к божественному распоряжению и не ограничивалась религиозной поддержкой.

Так чувство любви активно проникало в религию, если его не отпугивала боязнь, сублимированная в робкое благоговение. Рассудок больше, чем чувство, стремился к единству. Представления о Боге, которым не препятствовали сильные вытеснения, стали более цельными, свободными от напряжения и внутренних противоречий, – от тех же гневного возмездия и милости. Бог сделался более мирным, ибо люди сами стали такими. Доброта Божия приобрела новый доминирующий смысл, который с непреодолимым оптимизмом считал допущение недугов и страданий средством для исправления и поддержки. Грехи уже не ужасали так сильно, и перед лицом слабости всей человеческой природы воспринимались с большей терпимостью; эта терпимость передавалась и Богу, хотя именно от Него ее получал каждый религиозный человек.

Совладание со страхом: итоги

Если бы устранение страха было единственной целью христианской религии, то Просвещение создало бы идеального христианина, по крайней мере, до той поры, пока страдания не стали бы слишком велики. Однако задача, которую Иисус поставил своим последователям на все времена, состоит в создании убеждений и порядка, которые соответствуют божественной любящей воле. То, что Просвещение перенаправило духов из царства навязчиво-невротического культа догм в царство нравственной любви, целиком предназначенной Богу и людям – огромный шаг в приближении веры в истинному христианству. Однако возникают сомнения: а разумно ли претворять в жизнь христианскую любовь, особенно во времена, когда страстное протестное настроение возникло не из-за страданий людей, у которых ортодоксия подавила все влечения к свободе, и не из черствой оторванности пиетизма от жизни?

Просвещение с его направленностью на разум не пробудило восторженную жажду деятельности, в отличие от ортодоксии, которая, по меньшей мере в период расцвета, черпала огромную энергию из компульсивно-невротического преодоления страха. В то время как ортодоксальным учениям только ради преодоления страха приходилось вызывать ярчайшие пламенные эмоции, эпохе Просвещения хватало просто «теплого» понимания. Для ясности нужно не пламя, а свет. Недоставало гениально-пророческого с его безднами и грозными вершинами. Со страстными демоническими силами человеческой души не справиться только с помощью чистого разума. Деятель эпохи Просвещения рисковал показаться философу поверхностным невеждой; борцу за справедливость – скучным мещанином; художнику – банальным и тривиальным добряком без фантазии; охваченному страхом греха – наивным болтуном. Именно глубокие натуры – люди, которые страстно желали исцеления, утешения, мира – уходили ни с чем. Чистая вода из библейского источника давала им больше, чем дистиллированная вода «религии разума». Опасность нравственного обнищания становилась тем больше, чем меньше сил шло на страстные протесты против порабощения мысли и действий, происходившее якобы по воле Божией, и чем больше стирались воспоминания о перенесенных религиозных страданиях. Доброжелательная сентиментальность не могла сдержать ослабление религиозных сил[894]. Христианское Просвещение, которое отбросило много жестокого, холодного, страшного, тиранического и решило, что любовь к Богу и людям – главное для христиан и отличительная черта учеников Божиих, без сомнения, стоит гораздо ближе к древнему христианству Иисуса, нежели ортодоксия. Но ему не хватает сил создать пламя, которое сделает все для Бога и братьев и без страха принесет в жертву собственную жизнь. Не хватает сильных вытеснений – предпосылок для высочайшей религиозной концентрации сил, одновременно призванных предотвратить банальное выхолащивание веры.

Неопротестантизм

Просвещение открывает новую форму культуры, гораздо сильнее отделенную от прошлого, чем эпоха Реформации от Средневековья. Уже потому религиозный аспект должен был оказаться гораздо более разнообразным и разнородным, что интерес к созданию безликой толпы был упразднен, а объемы и глубина фиксирования религии на вытеснениях значительно уменьшились, что, в свою очередь, привело к избавлению от страха.

Современная наука и государство никогда больше не позволят отнять у них их автономию и светский характер, хотя Церковь до сих пор по инерции пытается подчинить науку, особенно естественные науки, господству библейской веры и других сверхъестественных откровений. Уже это самоутверждение государства должно было препятствовать возврату к варварским обычаям там, где они хотели возникнуть, как, например, при навязчиво-невротических заболеваниях христианства, что до сегодняшнего дня не исключило другие проявления варварства. Никогда больше церкви не могли наполнять свои дома Божии с помощью полицейского насилия и посылать шпионов для слежки за религиозными практиками людей. Кроме нескольких католических стран, где католическая вера тесно связана с государством, свобода веры и совести, лежащая в основе протестантизма и столетиями ожидавшая претворения в жизнь, возникла как итог Просвещения.

Религия стала ориентироваться на личность, и река религиозных мыслей распалась на бесчисленное число различных ветвей и ручейков. Религиозных общин стало чудовищно много. Древние вероучения были оковами, источавшими блаженство или муки для верующих, бывших под защитой властей: психологическая обстановка в таких условиях гарантировала, что человек в любом случае останется частью толпы, и мы уже описывали ее выше. Теперь от этих вероучений отрекались: государство перестало исполнять роль полицейского при Церкви, и возникла боязнь оттолкнуть важных прихожан, с которыми церкви были связаны верой и любовью, несмотря на догматические расхождения. Если при этом утратилась впечатляющая монолитная цельность Церкви, то вместо нее возникло невероятное обилие религиозных представлений, и Церковь приспособилась к самым разным требованиям, что оказалось величайшим приобретением, достоинством неизмеримой важности – по крайней мере в глазах самостоятельных людей, которым не нужно искать успокоения страха и безопасности через растворение в толпе. Старое утверждение «в главном единство, во второстепенном свобода, во всем любовь» показалось большой части протестантских народов гораздо более достойным и более соответствующим сущности христианства, чем неодолимое растворение в толпе, бесчеловечность которой демонстрируют самые темные и кровавые страницы истории христианства. Появились слабые догадки о том, что глубинная психология доказала для религиозной жизни: принятие и отвержение религиозных истин основано не только на их познаваемом или логическом содержании, и что отношение человека определяется потребностями, исходящими из его переживаний, вытеснений и желаний, – а корни этих потребностей скрываются глубоко в светской жизни; на истинность этого утверждения никак не влияет тот факт, что психология никоим образом не может установить ценность религиозных откровений, изучив их содержание. Также стало понятно, что возникновение бесчисленных общин верующих, церквей и сект необязательно свидетельствует о раздроблении. Ведь именно потому, что не догматические и организационные формы, а любовь все больше осознавалась и признавалась как нечто важное, смогли возникнуть прекрасные узы единства и взаимной поддержки между разными общинами верующих.

Все возможные религиозные нужды людей, которые до этого оставались ни с чем, теперь могли быть удовлетворены. В случае определенного отношения к отцу представление о строгом Боге при некоторых формах страха, рожденного чувством вины, могло постулировать такую расплату за грех, которая многим другим покажется жестокой. Старопротестантская ортодоксия продолжала жить дальше, мешая светскому государству управлять обществом. Экстравертная «материнская» религия пиетистов встала рядом с интровертной аутистической мистикой. Страдания, ограничившие и радость жизни, и чувство свободы, и сознание безопасности, и ощущение собственной ценности, постоянно становятся поводом для регрессии к взглядам апостола Павла и ортодоксов, а время комфорта, радости бытия, надежного мира, когда благополучие поощряет все торговые отношения, сближения народов и оказание гуманитарной помощи, ослабляют догматическую привязанность к традиции и позволяют сменить направление к левому крылу.

Изменение философских взглядов повлияло на религиозную жизнь. Неисторичное и обделенное фантазией Просвещение должно было освободить место своему самому сильному сыну – немецкому идеализму – и провести остаток дней в доме престарелых.

Кант, Шлейермахер и Гегель создали философские фундаменты внушительных вероучений; рациональные основы для них, благодаря своим проницательности и благочестию, создали Александр Швейцер, Липсиус, Людеман, Алоиз Бидерман и Отто Пфлейдерер, если назвать только особенно выдающихся. Когда пошатнулся гносеологический и метафизический фундамент, Бидерман и Людеман попытались создать прочную опору. Однако все разлагающий скепсис духа времени не позволил усилить доверие к философским основам. Глубинная психология доказала, что философы, часто верившие, что обладают высшим знанием и с определенным презрением смотревшие на богословов с их верой, сами относились к верующим и исповедующим, а в мыслительных построениях отражали свой характер и так придавали рациональное выражение вдохновению, возникшему из их подсознания и обусловленному их вытеснениями и их способностями[895].

Перед лицом ужасного хаоса, который царит в лагере метафизиков и их противников, нельзя сердиться на богословов за то, что они не хотят доверить свою ценную ношу сомнительной колымаге философского мышления, но хотят стоять на собственных ногах, собственном основании и почве. Если во времена самоубийственного саморазрушения философии в руки сами падали иррациональные откровения и озарения (например, в неоплатонизме), не кажется ли очевидным, что даже те богословы, которые и в религиозной вере оставляли значительное пространство для критического мышления, те же Карл Барт и Эмиль Бруннер, основывали уверенность в своей вере на откровении, предложенном в Священном Писании? Бруннер при этом активно выступает за права библейской критики, однако приходит к утверждениям, которые резко опровергают богословы: «Общие достижения исторической критики предания об Иисусе в основном стремятся к нулю»[896]; «Наш тезис гласит: все конфликты между исторической критикой и верой при более внимательном изучении оказываются видимостью, которая возникла или благодаря несправедливой догматизации традиционных исторических взглядов со стороны Церкви, или из-за вырождения критической науки в скептицизм»[897].

Однако при этом нельзя забывать, что само «внимательное изучение» очень легко может руководствоваться верой, а не беспристрастным научным подходом. Однако по крайней мере Бруннер показывает, что введенное Просвещением в богословие автономное мышление все еще сохраняет свои притязания, в том числе и там, где само Просвещение подвергается резкой критике.

Отдельные представители неопротестантизма враждебно относились к метафизике, как, например, диалектический богослов Альбрехт Ричль, который, по мнению Трёльча, воплощает «смесь библейско-авторитарной и современной историко-религиозно-философской догматики»[898]. Однако при этом доминировала мысль об авторитете. «Он отказался от всех основ критического исследования и всю жизнь отрицательно относился к историко-критической библеистике»[899]. Но об ортодоксии у него нет и речи. Его упрекают в том, что он сильно модернизировал реформаторов, и действительно, у него легко можно найти множество значительных отклонений от Лютера[900]. Не впадая в сухой морализм, он подчеркивает этическую ориентированность христианства[901]. Часть его влиятельнейших учеников склонилась к левому крылу и отстаивала радикальные исторические взгляды: прежде всего Адольф Гарнак – на Новый Завет, Карл Марти – на Ветхий. Историки, считавшие его своим учителем, высоко ценили свободное личное мышление, а догматики скорее склонялись к мягкому, толерантному авторитетному христианству (Кафтан, Кирн, фон Шультесс-Рехберг). После того как Эрнст Трёльч, уйдя от Ричля, оказался в очень напряженных отношениях с церковной традицией, он перестал себя считать учеником Ричля.

Трёльч строит свою догматику, которая в целом совпадает с либеральной, на критическом восприятии Библии, а в историческом развитии – на идеях реформаторов и современном религиозном опыте[902], причем последний определяется уважением к исторической и новой картине мира, отрицанием веры в чудеса, упразднением абсолютной противоположности между христианским и нехристианским миром и понятия Церкви как сверхъестественного авторитетного учреждения, призванного для спасения и таинств. Также Трёльч относит к нецерковным влияниям, принадлежащим к источникам современной веры, замену негативного отношения к грехам и обращению, истолкование всех догматических и этических законов в смысле свободных внутренних убеждений, замену всей эсхатологии, направленной на спасение в вечности, мыслью о внутреннем развитии, призванном преодолеть христианский дуализм и пессимизм, но прежде всего «появляется стремление соединить истинно религиозную христианскую мораль в отношении личности и любви с практическими задачами жизни и с достижениями современной гуманности» (с. 23). Религия и философия остаются принципиально различными. Религиозное переживание затрагивает внутренне волнующее основание жизни высочайшей реальности и живости (с. 58), в то время как философское познание остается постоянно изменчивой гипотезой, основанной на абстрактной стандартизации. Религия может выносить только идеалистическую метафизику. Люди со свободным и открытым мышлением всегда будут стремиться к такому принятию; но в задачу вероучения оно не входит.

Свободный дух Просвещения продолжал оказывать влияние и превратился в эмпирико-исторический. Отголосками затонувшего государства является для нас уже сегодня вера в общее признание гуманности и неизменный прогресс. Развитие Трёльчем кальвинистских идей в его «Soziallehren der christlichen Kirchen und Gruppen» (1912) («Социальные учения христианских Церквей и групп») указывает пути, которыми больше нельзя пренебрегать в вопросах избавления от страха, а также его преодоления и оценки, даже если отдельные люди в первую очередь ищут в религии возможности совладать со страхом.

Новый протестантизм распался на бесконечное множество направлений. В нашу задачу не входит их историческое и психологическое изучение. Многое новое при внимательном изучении ограничивается повторением более ранней попытки совладать со страхом на другом культурном и политическом уровне. Полного восстановления в прежнем виде история не знает, в том числе и в развитии христианских сражений со страхом. Ортодоксия XIX века не могла просто восстановить ортодоксию XVI века. Генгстенберг, чья окрашенная в навязчиво-невротические тона, нетерпимая и нелюбящая строгая вера, очевидно, связана с его «врожденным» унынием, его «духовной подавленностью» и болезненной раздражительностью[903], открыто заявляет, «что доверие христианского студента-теолога к учителю-рационалисту является не обязанностью, а грехом»[904]. Но тот же самый судья еретиков слышал, как один из его бывших почитателей закричал однажды на конференции: «Я знаю от Господа, что Генгстенберг – еретик!»[905]. Государство, которое во времена Генгстенберга, по мнению Юлиуса Мюллера, превратило Церковь в «каменный дом с кафедрой, на которой проповедует верховный полицейский»[906], вскоре прекратило быть хранителем ортодоксии. Конечно, это не означает, что государство больше никогда не будет пытаться превратить служителей Церкви в своих послушных борзописцев и глашатаев.

Чтобы охарактеризовать отношение неопротестантизма к страху, пришлось бы начать издалека и прежде всего – рассмотреть христианское влияние на социальные отношения, показать христианскую деятельность во имя любви, ибо с самых ранних времен христиане догадывались, что оно в силах избавить от страха и устранить все, что мешает любви. А там, где об этом не догадывались, часто вспоминали, что к любви призывал Христос, и здоровый инстинкт открывал освобождающий путь, однако, к сожалению, больше как лесную тропинку, а не шоссе. Мы должны были бы говорить о влиянии христианства, как желаемого, так и настоящего, на политику. Мы бы увидели, что оно не раз показалось неверным тому, кто хотел, чтобы Его учеников связали узы любви и мира и те не обращали внимания на материальные блага, почести и временную власть; тому, кто требовал богоугодной доброты, истины и справедливости, а не навязывал силой библейские представления, символические ритуалы или даже достижение сильных чувств утешения и счастья, как бы высоко они ни ценились.

Рамки нашего исследования не позволяют нам заниматься этим и требуют от нас посвятить себя рассмотрению основных принципов христианского обращения со страхом. Да, в прошлом изначальные намерения христианства болезненно искажались; к несчастью, оно стало причиной ненужных страхов, от которых должны отказаться любая здоровая религия, нравственность, богословие и антропология. Но доктрина любви и путь ее претворения в делах в высшей мере способствовали одолению страха, терапевтически безупречному и создающему высокие человеческие ценности. Нам просто нужно следить за тем, чтобы случайно не перейти границы психологических методов, намеренно установленные нами.

Часть третья

Душевная терапия

Фундаментальное решение проблемы страха в христианстве

Глава 19. Задача христианства. Медицина и страх

Наше историческое исследование подтвердило, что борьба со страхом, особенно с муками совести и страхом, рожденным чувством вины, является одной из важнейших задач христианства и имеет огромное значение для расширения его представлений о вере, культе и жизненном устройстве в целом. Это понимал и Адольф Гарнак, когда писал в своем комментарии к Рим. 8:15: «Собственно, существует только одно ощущение беды и злосчастия – это страх. Ведь если посмотреть более внимательно, то за каждым страданием и болью стоит страх. И хотя он, может быть, очень разнообразен – страх потерь, страх плохих последствий, страх пустоты и одиночества, страх перед будущим, страх смерти, – в конце концов, это один и тот же страх, а именно страх разрушения жизни извне или изнутри. И можно сказать, что настоящее зло в жизни – это страх. Если бы мы совершенно ничего не боялись, то с этого момента мы стали бы счастливыми людьми, ибо гарантированное чувство уверенности в жизни беспрепятственно восторжествует над жизненными комплексами. Счастье зависит только от того, испытывает ли человек больше или меньше страха. И то, может ли человек улучшить свою жизнь, принести радость и утешение, связано только с тем, насколько он сам свободен от страха… Так это и в Евангелии. “Не бойтесь“ – это почти везде первые слова евангельских вестников, так говорят апостолы, ангелы и Сам Господь Иисус»[907].

«И другой апостол говорит ясными словами, что этот отцовский дух любви побеждает и изгоняет любой страх… Что же с нами может случиться, если мы находимся под защитой Бога, и какое зло может нам сделать время, если мы в Завете с Богом принадлежим вечности – мы и те, кого мы любим!»[908]. Христианство является – и этого никогда нельзя забывать – борьбой со страхом, чудовищным страхом жизни, от которого полностью не застрахован никто из тех, кто не несет в себе совершенной любви. Христианин и светский врачеватель душ в определенном смысле бьются с одним и тем же врагом.

Но врач и христианство, излечивая страх, необязательно преследуют одну и ту же цель. Врач считает своей обязанностью только устранить болезненный страх и дать клиентам нормальное чувство радости и работоспособность, порой в ущерб морали или религии, например, когда вызвавший страх конфликт между совестью и страстями улаживается за счет разрушения моральной инстанции. Некоторые врачи беззастенчиво советуют заняться онанизмом, посетить бордель или совершить супружескую измену, другие ненавидят такие средства и их моральные последствия, которые иногда рушат всю жизнь и ее ценности, если человек не в состоянии нести за них ответственность.

С другой стороны, христианство, как было показано в нашем историческом исследовании, в различные периоды способствовало возникновению страха и наносило ущерб. Тревожные фантазии и ограничения влечений рождали страх, прежде всего угрызения совести и страх вины, которые Фрейд, с медицинской точки зрения, признает нормальными. Христианство дало набожность, но вместе с ней – немало личных и массовых неврозов. При защите от них у христиан или даже у целых христианских общин возникали навязчивые идеи, истерические симптомы, депрессии и даже маниакальные возбуждения и другие признаки болезни, которые должны бы внушить любому христианину немалые опасения, если у него все нормально с совестью.

Есть еще одно обстоятельство, которое справедливо запрещает врачам излечивать страх, нарушая нравственные нормы, а христианам не дает уповать на чрезмерный аскетизм и забывать о медицинских соображениях. Фрейд доказал, что топорное и грубое предписание удовлетворения инстинктов кратчайшим путем даже с чисто медицинской точки зрения следует назвать предосудительным[909], и необходимо разрешить моральный конфликт чисто, чтобы оказать удовлетворительную помощь страдающему от страха. Как улаживать конфликт, он не указывает, а оставляет клиенту решать, в соответствии с какими моральными или аморальными убеждениями выполнять эту задачу, однако нельзя забывать, что личность врача является решающей при принятии решения. Я сам часто видел, как больной вроде бы уверялся в исцелении после примитивной уступки инстинктам, но потом страх только усиливался, а вместе с тем усиливалась и ненависть к лечащему «советнику».

И врач, который вредит моральным убеждениям клиентов и плохо соблюдает интересы их индивидуального и социального здоровья, и христианский душепопечитель, оставляющий без внимания индивидуальные и социально-терапевтические аспекты, согрешает против своего святого дела. Ведь там, где тревожные фантазии, лишенные компенсации, угрозы, отказы в осуществлении влечений при неправильном христианском душепопечительстве создают тяжелый невротический страх, там христианские средства утешения чаще всего применяются слишком поздно и нравственно-религиозного улучшения радикально не происходит. Страх вызывают потери в любви, точнее – потери любви в христианском смысле. Первичные влечения, скованные культурой, могут прорваться и стать главенствующими, догматические и культовые навязчивые образы высасывают силы, которые, согласно учению Иисуса Христа, являются центром благочестия и нравственности, – и из-за потери сил мы не можем использовать их так, как того требовал Христос. Христианин-невротик невротизирует само христианство и превращает его в систему, которая имеет только некоторые внешние совпадения с намерениями основателя, но по существу им принципиально противоречит, даже когда прославляется и обожествляется имя Христа. Так прегрешения против пророчески установленной и воплощенной Иисусом религиозной терапии приводят к истощению, недоразвитию, уродованию самого христианства. Я не говорю, что назначение христианства ограничивается решением вопросов индивидуальной и коллективной гигиены. Об этом не может быть и речи. Но как наилучшее воспитание разрушает свое создание, если при этом подрывается здоровье воспитанника, так же действует и христианство, если оно небрежно к терапии и рушит здоровье людей и общества в целом.

Врач не может исцелить страдальцев, если его мировоззрение и мораль не подходят. Ведь сама мораль по своей сути – одна из составляющих психогигиены общества. Конечно, некоторые «моральные системы» должны бесславно исчезнуть там, где принимается во внимание, например, отрицающий любые ценности пессимизм, пошлый эвдемонизм, эгоистично подрывающий благополучие общества, вера в силу или суеверное отношение к ней, порождающие войну всех против всех или, по меньшей мере, против всех, жаждущих свободы, высокомерные, агрессивные, навязчивые идеи в отношении рас и многое другое.

С другой стороны, христианство идет навстречу, содействуя жизни и здоровью в высочайшем смысле, оставляя далеко за собой так называемый натурализм как поверхностную неправильность, и тем самым рассматривает душевную терапию как свою главную область. Слова Господа: «Я живу, и вы будете жить» (Ин. 14:19) подразумевают высочайшее благо. Христианство должно стать тем, чем оно было в древности – medicina sacra, священной медициной, только обогащенной знаниями науки, психологии, медицины, социологии[910]. Тогда не только борьба со страхом, но также предотвращение и преодоление невротических религиозных и моральных пороков характера, которые так разрушительно рождаются из страха, могли бы соответствовать душепопечительским задачам Иисуса Христа в большей степени, чем прежде в истории. Да и медицина, и социология смогут гораздо большему научиться у христианства.

В Иисусе Христе, принесшем великое исцеление и спасение, мы находим совершенное единство любви к Богу и людям, теснейшее слияние христианской вести и заботе о здоровье методами психотерапии и социологии. Он излечивал тех, кто страдал от психозов и неврозов, как мы объяснили выше. Но он врачевал и мытарей, и грешников, и бессердечных богачей, и власть имущих. Если христианство пренебрежет тем, что совершал его основатель, исказит любовь к Богу, ближнему и самому себе, которой Он требовал и которую являл в жизни, как это чаще всего происходило до сих пор, то оно превратится в свою противоположность: из защиты от страха – в опасный источник страха; из отпора неврозам – в жуткий очаг неврозов, из поддержки милости божественной любви – в рассадник навязчивого невротико-магического мышления и действий, в разрушителя свободы, в крушителя сил, которыми люди наделены для претворения в жизнь вечной, этической, любящей воли.

Далее я могу только попытаться сделать выводы из вовлечения терапевтических обязательств в учение о христианской жизни и любви. Исходя из страха, мы вынуждены учитывать повсеместную проблему невротизации людей и христианства, а тем самым сохранение здоровья и оздоровление людей посредством верно понятого христианства через следование за Христом. И того, что полностью удовлетворительное и окончательное решение будет найдено с первой попытки, может ожидать только не знающий истории и психологии наивный энтузиаст.

Глава 20. Совладание со страхом в христианстве. Цель и средства

Первая цель: воплощение любви

Христианское отношение к страху необходимо согласовать с главной заповедью Иисуса. Если смотреть с христианской точки зрения, то прежде всего действует правило не искоренять страх при любых обстоятельствах, а так с ним обращаться, чтобы он как можно меньше влиял на любовь к Богу, людям и самому себе или даже ее качественно поддерживал. Возможно, окажется, что для христианской любви лучше всего полностью предотвратить или уничтожить страх, но это не априори. Мы уже часто упоминали: Зигмунд Фрейд, как врач, говорил о нормальном страхе. Почему мы должны считать страх, например, в рамках наших отношений к Богу, изначально враждебным любви? Не встречается ли нам часто очень эффективная и глубокая сыновняя любовь, основанная на благоговейном страхе? Чувство вины является большим злом, чем страх. Если при определенных условиях оно может содействовать христианской любви в высочайшем смысле, то нам придется просто с этим смириться.

Если с этими предпосылками мы сначала оказывается на зыбкой почве, то на твердую землю мы попадем с помощью двух фактов. В одном слиты психология и антропология; он – в осознании того, что сильный патологический страх мешает любви и заменяет здоровую христианскую любовь на невротическую, созданную, может быть, с помощью усиленного подчеркивания догм, которые сами по себе никоим образом не враждебны христианству, но при чрезмерном акценте на них похищают христианскую сущность любви, возможно, также благодаря подчеркиванию магических ритуалов, институций, стремлению к деньгам и власти, со ссылкой на Христа и так далее. Осуществление душепопечительства по отношению к здоровым навязчивым характерам и душевнобольным нам это показывает столь же явственно, как и изучение отдельных личностей и периодов в прошлом.

Еще дальше нас приведет контраст, который отдельные авторы Нового Завета установили между страхом и любовью. Павел считает, как мы знаем, что дух боязни (страха) несовместим с христианской любовью. «Потому что вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: “Авва, Отче!”» (Рим. 8:15). Еще раз сошлемся на слова Господа в Евангелии от Иоанна: «В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир» (Ин. 16:33). Здесь преодоление страха представляется утешением и большим благом для учеников. Еще точнее звучит классическое требование в Первом послании Иоанна: «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершенен в любви» (1 Ин. 4:18). Тем самым мучительному страху навсегда закрывается дверь к христианской вере. Но любой сильный страх неприятен. Допустима только сублимированная боязнь, благоговение, которое связано с ощущением дистанции и которое вызывает восхищение божественным величием и святостью. При этом должна преобладать уверенность в симпатии и чувстве притяжения, приносящих радость, а не в страхе и боязни, где наблюдается стремление отделиться. Как только количество страха в благоговении (tremendum по отношению к fascinosum) разрастется слишком сильно – любовь окажется в опасности.

У нас нет точных методов, позволяющих измерить чувства. Однако можно с уверенностью утверждать, что граница, за которой боязнь ухудшает качество жизни, у всех разная. Некоторые дети теряют доверие, радость от общения с другим, готовность сделать что-то из любви к нему, уже при небольшой угрозе, в то время как других ни в малейшей степени не может поколебать причиненная их любви чувствительная боль. Так же и в религиозной жизни. Для некоторых подходит выражение Цинцендорфа: «Причинять боль – это самый обычный порыв в любви»[911], и для них это просто потребность получать угрозы. Мы не должны недооценивать индивидуальные различия в том, чем определена любовь и как она ощущается. Также надо принять во внимание любовь как реакцию на вытесненную ненависть. Далее очень важно, чтобы любовь включала в себя, с одной стороны, пассивную восприимчивость и покой, а с другой стороны – активную отдачу и действие. И то и другое взаимосвязано. Простое бездействующее созерцательное наслаждение сладкими чувствами любви, которое некоторым мистикам и пиетистам кажется жизненным идеалом, как и постоянная спешка без отдыха и покоя, в чем уже упрекали реформатов, не соответствуют любви Христовой и становятся причиной угрозы страха. Из этого следует, что принцип христианского совладания со страхом должен исходить из усиления христианской любви и как можно более эффективного сдерживания страха, но его применение требует гибкости, чтобы учитывать отличия между людьми.

Христианская любовь – фундамент совладания со страхом

Свидетельство истории

В нашем историческом обзоре мы видели, как мир то избавлялся от страха, то снова ему уступал, отчего возникали невротические навязчивые идеи, а еще мы видели, что точно так же, как и при исцелении от патологического страха и невроза навязчивых состояний, господство массового и личного страха, рожденного чувством вины, неизменно исчезало, как только главную роль обретала любовь. Моисей, судьи, пророки Писания, Книга Премудрости Соломона, Книга Ионы, Книга Руфи, некоторые псалмы, Иисус, реформаторы, пиетизм, Просвещение и некоторые течения неопротестантизма, в зависимости от силы и масштаба любви, освобождают от страха и навязчивых идей. Это наблюдение подтверждают случаи исцеления у отдельных людей.

Согласно романисту Теофилу Споэрри, Гильом IX Трубадур, граф Пуатье (он правил с 1087 по 1127 год) был первым человеком, который смотрел в свою душу без религиозного страха[912]. И он первым осознал, что телесное и духовное не исключают друг друга, а должны объединить усилия. Умеющий наслаждаться жизнью бывший крестоносец перевел свои страсти к возвышенному под влиянием религиозного мистицизма[913]. Вдохновение он черпал из образа «дамы», а не Церкви, и именно «даму» превратил в источник любви, добродетелей и духовных ценностей, и ввел новый женский идеал, ориентированный не на Пресвятую Деву, а на красоту и рыцарское благородство. Так новое понимание любви устранило страх из этой интересной и значительной души.

То, что мы говорили в первой части об исцелении патологического страха и его невротических последствий, особенно навязчивых идей, мы полностью подтвердили, когда исследовали действие христианской любви и иных ее видов.

Но никогда в истории христианская любовь, выйдя на первый план, не могла долго сохранять свою новизну и силу. Ее ждали две опасности: «лихорадка», вызванная неврозом, заменившим любовь навязчивыми формированиями – прежде всего догмами, магическими ритуалами и установками, и «озноб» при ослаблении. Любовь может либо перегореть, либо заледенеть. Блокировки влечений и любви, усиленные страданиями и опасностями, создают новые страхи или укрепляют те, что уже есть; в итоге – навязчивые идеи, невротизация, догматизация христианства исповедующими его невротиками, а следом снова рушится сама суть любви, к которой призывал Иисус во имя веры. И при этом описанный процесс невротизации, причины и развитие которого мы рассмотрели, длится гораздо дольше, чем господство любви, одолевающей страх. Когда любовь возносится на вершину, ей тотчас же грозит падение в волны нового страха и возникновение навязчивых идей, которые, вероятно, должны восприниматься как преимущество и милосердный дар, ибо содержат в себе и защиту от блоков, и эрзац-удовлетворение.

Если новые компульсии создали такие условия, при которых усилились блоки, а сами навязчивые идеи не дадут ни защиты от страха, ни желанной замены (удовольствие, даруемое сублимацией), то и методы не помешают явлению нового пророка, который возведет любовь на трон, объявив ее божественным откровением. Так триумф любви спасет людей от страха и навязчивых идей. А те, кто судорожно вцепится в привычное успокоение страха через навязчивый символизм, воспримут такое вмешательство как святотатство и озлобленно его отвергнут. Учение о страхе нам все это объяснит.

Страх возвращался через сознательный аналитический акт. Реформаторы каждой эпохи не просто принимали условия традиции, которым требовалось лишь одно: разрешить проблему вины и страха, рожденного ей, через синтез – их вдохновляло непосредственное переживание любви Божией. Религиозное и медицинское исцеление от страданий, рожденных страхом и навязчивыми идеями, едины в принятии главного принципа: должна господствовать любовь.

Ритм чередований нерегулярен, и это заставляет спросить: а неизбежен ли? Вопрос несколько сложен, как и другой, почти идентичный: можно ли обойти невроз и не повредить человеку? Обладай мы всеми необходимыми факторами, и наставник, сведущий в медицине, мог бы ответить «да». К сожалению, это не тот случай. Ни воспитатель, ни пастор не могут учесть все физические факторы и возможные травмы.

Ясно только, что христианство, несмотря на двухтысячелетние усилия, в сфере психологии христианской любви и душевной терапии пребывает во тьме египетской. Совершены грубейшие и роковые ошибки, повлекшие за собой неврозы и искажения религии, пусть даже в этих искаженных версиях и взывали с молитвой ко Христу. Религия непрерывно, без компенсаций, на скорую руку лудила слабые человеческие души, пытаясь сделать их лучше; она не дала им познать любовь Иисуса и обрести силы, но накинула на их плечи тяжелую ношу. Эту же ошибку совершили и фарисеи. И лишь когда христианство прекратит расценивать себя как учение и осознает, что его суть – в синтезе любящей веры и верующей любви, оно станет заботиться о душе намного лучше, избавится от множества прежних заблуждений, проникнется духом любви Иисуса Христа и приведет его к воцарению в мире.

Любовь к Богу, к ближним и к себе как идеал жизни. Единство любви

Главной заповеди христианства (Мк. 12:30; Мф. 22:37–39; Лк. 10:27) мы коснулись при обсуждении благочестия и нравственности Иисуса, и вкратце повторим, ибо речь о систематическом анализе. Мы видели, что у Иисуса заповеди «И люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим» (Втор. 6:5) и «Люби ближнего твоего, как самого себя» (Лев. 19:18) сохраняют форму предписания, но теряют характер закона, ибо нельзя заставить любить. Однако Он обозначил единственную жизненную позицию, которая соответствует святой любящей и творческой воле Божией и немало значит для достижения спасения. Без сомнения, Иисус считал жизнь по «заповеди любви» – назовем ее так – не менее важной, чем фарисеи – уплату десятины и исполнение предписаний относительно субботы. И более того, для Него она была гораздо важнее. Но акцент Он делал на настроении, которым должен был править не страх, а любовь, радость и свобода. В основной заповеди выражалась воля Божия. Она становилась обязательством, притом высочайшим и единственным. Но так как она не навязывалась строгим Богом-судьей при серьезных угрозах, а воплощалась через любящую волю, которая стремилась к нашему благу, и заповедь любви стала высшим источником блаженства. То был союз желания и долга. Фраза «ты должен» потеряла свой ужас и превратилась в радостную «ты можешь», и исполнение ее таило высочайшие благословение и счастье. В задаче, которую ставит Бог, отныне заложен высший дар – полнота жизни и вечная жизнь в самом великом смысле.

Если высшая заповедь Божия, любовь, соответствует высшим запросам верно понятой человеческой природы, то теономия, когда Бог выступает в качестве законодателя, превращается в автономию.

Если разложить все по полочкам, из всеобъемлющей заповеди любви следует гораздо больше «личных требований», чем из закона Моисеева, но речь не о скрупулезном символизме, не о ковырянии в словах, не о робком толковании мелких правил, ничего не стоящих для нравственности, и не о неподъемной массе навязчиво-невротических воображаемых долгов и церемоний, которые представляют интерес только для Бога, порожденного умами невротиков. Все измеряется другим: мера – высший идеализм, основанный на Боге, объемлющем идеи и реалии в Своей любви, охватывающей и высшую реальность. Иисус ждет от своих последователей высших достижений, направленных на благо людей и божественной воли, ибо благодаря переданной Им любви невротические оковы навязчивых идей разрываются, все душевные силы освобождаются, и их можно с наименьшей затратой сил нацелить на решение поставленных божественной любящей волей реальных задач. Ветхозаветное «ты должен» с его угрозами делает легкое сложным; намного легче жить со счастливой улыбкой и любовью, наполняющей душу, исходящей из Бога и возносящей к Нему.

Однако вся душепопечительская мудрость предписания любви будет разрушена, если заповеди из Нагорной проповеди понимать не как идеальные путевые вехи, а как жесткие законы. Они соответствуют абсолютной любящей воле Божией. Тот, кто хочет мигом воплотить в реальности абсолютное требование, не обращая внимания на законы исторической непрерывности, только повредит и усложнит приближение к конечной цели Божией, царству безусловной любви и блага.

Христианская заповедь любви объединяет высочайшие указания для личности и масс с безусловно действующим руководством, позволяющим заполнить жизнь высочайшими ценностями и достоинствами, очень важными для сдерживания страха – если, конечно, не выставлять в качестве ценности буддистскую нирвану, истребляющую их все.

Теперь мы можем понять, почему Иисус предписывает любовь к Богу всем сердцем как обязательную. Ценность собственной жизни может оказаться под вопросом, а принесение его в жертву – очевидностью. При определенных обстоятельствах можно принести в жертву и ближних – войны происходят всегда. И если люди вдруг перестают верить в то, что такие жертвы даруют им абсолютные божественные ценности, – тогда сами эти ценности уже не будут ничего значить.

Своими словами и жизнью Иисус внес неизмеримый вклад в воспитание любви. Жозеф-Мари Дежерандо говорит: «В любви человек учится любить. Когда люди любят то, что действительно достойно любви, они начинают понимать, что такое любовь. Любовь, лежащая в сердце религии, открыла ее сущность и исток; она рождается из непрестанной любви и, вдохновленная новой юностью, очищает себя в средоточии божественной любви. Она расходится по всей земле в невероятном изобилии, умножается, действует, приносит плоды, воспламеняет и озаряет»[914]. Этой любви и воплощению ее в самой чистой и ясной форме и учит религия Иисуса Христа.

Часто вызывало возмущение приравнивание высочайшего религиозного принципа к этическому: «Возлюби ближнего своего, как самого себя!» Что имеет в виду Иисус, говоря, что эта заповедь «подобна» заповеди о любви к Богу? (Мк. 12:31). Недолгое размышление – и получается, что речь не может идти о равенстве или соответствии содержания: безусловная и условная любовь не могут совпадать. Речь также не может идти о равенстве в достоинстве обоих предписаний, ибо любовь к самому себе нельзя ставить в один ряд с любовью к святейшему совершенному Богу. Поэтому Иисус мыслит в рамках инволюции: в любви к Богу обязательно должна быть заложена любовь к ближнему. Нельзя любить Бога, не обращая свою любовь на ближних, иначе любовь была бы неповиновением. Творцу всех вещей нельзя напрямую что-то дать, но можно дать ближним, на которых направлена Божия любовь. Таким образом, служение ближнему становится высочайшим богослужением. Это важная социально-этическая точка зрения пророков, перенесенная из мира жутких угроз в солнечное царство любви.

Второе приравнивание – любви к ближнему и самому себе – оспаривается с двух противоположных сторон. Экстремальные альтруисты требуют, чтобы любовь к ближнему ставилась выше любви к самому себе, и когда любовь к себе подменяет эгоизм, а происходит это довольно часто, они стремятся отказать любви во всех правах. Учение о неврозах доказывает неправильность этой корректировки этики и благочестия Иисуса. Обесценивание себя при постановке этической цели очень часто приводит, как мы показали, к мазохистским изменениям личности, которые также ограничивают служение ближним. Принцип «все для других, ничего для себя» очень сомнителен с точки зрения этики и терапии. Немало людей утратили всю самооценку и могут радоваться, только если способны понравиться другим, отказавшись от собственных радостей – и это ставит на место не только тех, кто утверждает, что Иисус должен был приказать любить других больше, чем самих себя, но также и их антиподов, которые считают, что без исключений возможно любить ближнего только как самого себя, потому что человек по натуре эгоист, хищник с садистскими первичными влечениями. Нередкое самопожертвование ради других опровергает эту точку зрения. Да, Иисус открыл именно ту единственную организацию жизни, которая соответствует истинной сущности людей и отдельного человека, и при которой община содействует их правам. Но и здесь нельзя забывать, что Он не создавал новое законничество, а устанавливал необходимое для высочайшего расцвета жизни, а тем самым для основанного на Божией воле идеала. Любовь к ближнему и самому себе стоит среди просьб: «Да приидет Царствие Твое!» и «Да будет воля Твоя!»

Было бы в корне неправильным вместе с Эрнстом Геккелем стараться отделить этическую часть основного принципа христианства («золотое правило») от религиозной. Ведь таким образом этика Иисуса низводится до обывательской. Как можно жить ради других, если нужно любить себя так же, как их, и никакое более внимательное отношение не будет считаться? Совсем другое дело, когда преобладает уверенность, что Бог требует самопожертвования для высших целей, как, например, распятие Иисуса!

И, таким образом, Иисус в своей «основной заповеди» преодолевает закоснелость и холодность Ветхого Завета, отзвуки которых еще встречаются в категорическом императиве Канта, учении, которое имеет ценность только для тех, кто не способен любить из-за невротических препятствий, однако исходит из наивной точки зрения о безошибочности голоса совести. Иисус преодолевает эгоизм в облике искаженного, терапевтически опасного альтруизма и увеличивает нравственную серьезность, устраняя его тень солнцем любви, усиливает добро и предотвращает губительную жестокость совести. Восхваление христианской нравственности без благочестия Иисуса – невежество и в психологии, и в терапии.

Преодоление страха благодаря основному принципу христианства бывает как прямым, так и непрямым, оно направлено как против безотчетного страха, так и против боязни. Страх одолевается с помощью самой сильной любви к Богу и братьям, какую только можно себе представить, а также желанием жить в любящей борьбе с жизненными страданиями, которые содействуют страху. Защищают от страха в первую очередь доверие к Богу, христианская надежда и слияние с Христом как с героическим победителем жизненных страданий и невзгод.

Эрос и агапе

Андерс Нюгрен в труде «Эрос и агапе: изменения облика христианской любви»[915] говорит о том, что любовь в Новом Завете, агапе, существенно отличается от любви в платоновском смысле, эроса. Ему вторит Эмиль Бруннер в небольшом произведении «Эрос и любовь»[916]. Первый в виде таблицы сопоставляет оба понятия:[917]

Агапе начинается с любви Божией, затем снисходит до любви к ближнему и любви к Богу, чтобы затем достичь нуля (!) в любви к самому себе, в то время как эрос совершенно иначе начинается с любви к самому себе и через любовь к Богу поднимается на вершину любви к ближнему[918].

Бруннер не разделяет этого надуманного схематизма, который отделяет принципиально одобренную Иисусом любовь к самому себе от «новозаветной любви» и решительно одобряет также Богом данный эрос, если он не противится божественной любящей воле недобро, безответственно и эгоистично, а подчиняется ей и дает собой руководить[919]. Согласно Бруннеру, любовь можно рассматривать только «исходя из веры, которая является получением божественной любви».

Макс Хубер заостряет противопоставление новозаветной агапе как дарующей любви не встречающемуся в Новом Завете эросу как жаждущей любви. Он обращается к человеку только в том случае, если тот представляет для жаждущего особую ценность[920], ведь любящий, таким образом, прежде всего ищет своего, а не того, что касается ближнего.

С исторической точки зрения нужно отметить, что Нюгрен сильно преувеличил разницу между эросом и агапе. Греческий эрос также часто является снисходящей, дарящей любовью. Платон говорит о божественном эросе: «Будучи старейшим (богом), он является для нас создателем высочайших благ»[921]. Вместе с тем чувственная любовь является посредником для осуществления высоких и прекрасных деяний, презирающих смерть, то есть не эгоцентричных подвигов во время войны, становления государства. Платон подчеркивает, что не любая любовь, любой эрос прекрасен, а только тот, который побуждает прекрасно любить. Он различает между «по праву названным простым» и «божественным» эросом[922]. Эрос воздействует на людей. Героем войны, поэтом или художником станет «тот, кого коснется эрос»[923]. Целительство, стрельба из лука, пророчество созданы Аполлоном, при этом желание и любовь были его руководителями и учителями[924]. Эрос Диотимы восходит по пути сублимации до красивого, истинного и прекрасного как такового, даже божественного[925], что сильно приближает его к агапе и оставляет эгоцентризм далеко позади.

С другой стороны, библейская агапе, любовь Божия, жаждет, ищет, требует, а также наказывает, причиняет боль. Если отрицать, что любовь божественна, вместе с Кальвином считать ненависть и гнев доисторическими, соответствующими чистому произволению Божьему чертами, тогда можно представить себе агапе и эрос бесконечно далекими друг от друга. Бог Иисуса придает ценность людям уже как своему творению и как своим детям, так же как Иисус в последнем грешнике (благоразумном разбойнике) видел что-то божественное, ценное.

Разница между эросом и агапе не полностью, но в главном зависит от психологической и религиозной точки зрения.

Психологический и религиозно-терапевтический анализ скорее встанет на сторону Бруннера, а не Нюгрена. Только если они хотят оставаться самими собой, то исследуют связи в душевной жизни человека и с большим вниманием учтут разницу позиций при оценке. Психология лишает себя метафизики, в том числе и религиозной метафизики. Ей важно, при каких условиях содержание переживания должно толковаться как порождающее субъективный или объективный эффект. Она не отрицает справедливости и необходимости онтологического анализа. Оба вида анализа поддерживают друг друга. Однако здесь мы будем иметь дело только с одним из них.

При обсуждении тревожных фантазий мы указали на то, что их смысл, не имевший отношения к религии, многократно выдавался за реальный и объективный, а религиозное содержание расценивалось как откровение, хотя их, без сомнения, отчасти или даже полностью вызывает «Я». Невозможно воспринимать любовь как явление только божественное или лишь человеческое. Если высшая любовь берет свое начало в Боге, то она – божественный дар; если она «заповедана» Иисусом – человеческое достижение, а при комплексном рассмотрении – и то и другое. В любви отдача и получение, склонность и притяжение перетекают друг в друга. Так же и в вере, в зависимости от точки зрения оценивающего или причинных связей, действуют или Бог, или человек, или оба вместе. Религиозная психология и терапия, которые только и интересуют нас в настоящий момент, ничего не говорят о естественном или трансцендентном происхождении и характере познания содержания веры. Они занимаются, как все эмпирические науки, только основаниями для опыта, насколько для них это возможно, не обещая, что они в состоянии проникнуть до глубинных причин.

Для защиты от страха и совладания с ним важнее всего искренность зародившейся любви и сила ее волевой направленности.

Глава 21. Терапия страха в христианстве. Анализ и синтез

В терапии неврозов я различаю методы, основанные на анализе и синтезе – «снятие блоков» или «решение конфликтов» с одной стороны, и нормальное «эрзац-удовлетворение» – с другой. Даже в повседневной жизни нам знакомы оба метода, и их широко применяют для избавления от страха. Если у ребенка, которого оставили ночью одного, возникает приступ страха, то мать бросается к нему, свидетельствуя о любви одним своим присутствием, – и страха больше нет. Если ребенок испугался, приняв тень от одежды за привидение, мама включает свет, показывает сыну безобидный предмет и изгоняет страх. Это аналитическое действие: оно все проясняет, убирает блоки и создает наполненную любовью связь. Аналитическая терапия страха развила эти методы с научной стороны. Но такой анализ – как распашка земли, а следом нужно сажать семена.

Если страх рожден чувством вины, его преодолевают почти так же. Если ребенок чрезмерно переживает из-за небольшого проступка или очевидно раскаивается в нем, то прощающая любовь соединяет разорванную связь и снова устанавливает сердечные отношения, не налагая особого наказания и не требуя компенсаций от ребенка, который достаточно наказан последствиями злого поступка и уже исправился, раскаявшись, изменившись и вновь сумев обрести любовь. В качестве цели наказания любовь признает только улучшение: месть и кара лишь повредят прощающей любви. Важнейшее условие: улучшение должно произойти без наказания или искупления; жесточайшее наказание в глазах любви станет бесполезной мукой, если не приведет к необходимым изменениям.

Такой метод совладания со страхом, особенно с тем, который рожден чувством вины, я называю аналитическим, ибо он не принимает состояние больного разума как данность, чей приговор изменению не подлежит. Страх, рожденный чувством вины, сам находит решение (анализ), ибо прощающая милость отменяет справедливый приговор и кару. Наказание может исходить и из любви, но это не обязательно: его могут повлечь выгода, ненависть и гнев. Как часто в истории справедливость отделялась от любви, особенно там, где царствовали навязчивые неврозы! Аналитическое избавление от вины в христианстве ставит на первое место милосердную, помогающую любовь к виновному; и, конечно же, ни в коем случае не позволяет наказывать грешника, лишь бы обрушить на него свой гнев. Оно считает заповеди Божии дарами любви. В нем нет мысли подобного рода: я простил, и весь вред исчез из мира без последствий. Напротив, прощающий наставник ожидает, что под влиянием любви покаяние и изменение сознания вызовут больше добрых чувств и дел, чем наказание и искупление греха. Аналитическое избавление от страха, рожденного чувством вины, опирается не на навязчивую идею, а на свободу, и предполагает сильную веру в истинность изменения сознания и силу любви.

Другой способ умиротворения страха, рожденного чувством вины, я назвал синтетическим. Его особенность в том, что он не решает конфликт через анализ тех голосов, которые говорят о вине, и не раскрывает дающую и прощающую любовь как суть их бытия; напротив, метод синтеза признает факт вины, в том виде, в котором он отражен в сознании и добавляет к нему (через синтез) искупление. С одной стороны – поступок, вызвавший чувство вины; с другой – освобождающее искупление, которое его уравновешивает. Я не могу рассмотреть психологические процессы, которые при этом происходят, – это соблюдение принципов душевной непрерывности; проекция желания мести на верховную нравственную силу; сублимация жажды мести в идею возмездия и желание улучшений, часто, но не всегда, вдохновленное любовью.

В медицинской психотерапии практикуют и аналитическое, и синтетическое избавление от страха и угрызений совести, и они проходят либо более или менее научно, либо инстинктивно и интуитивно. Даже примитивные народы проявляют в этом вопросе удивительно глубокое психологическое понимание. Я показывал довольно сложную психотерапию, проникающую в подсознание и способную его излечить, на примере терапевтического колдовства индейцев навахо[926].

Теперь обратимся к истории иудео-христианской религии. Чисто аналитическое обращение с грехом и угрызениями совести мы встречаем только у самого Иисуса, у которого оно впервые в истории религии появляется как пророчество о любви, а также – не знаю, понравится это читателям или нет – в Просвещении и в его продолжении, либеральном неопротестантизме. Все остальное христианство не могло принять идею безвозмездного прощения грехов; оно требовало кары и искупления, и грехи должен был искупить или безгрешный Сын Божий, или сам грешник. Милость наряду с искуплением греха, никогда не отрицалась, в ее силу реформаторы-протестанты всегда верили гораздо больше, нежели католики, но вопрос, как уживаются друг с другом милость и карательное искупление, не ставился или ставился недостаточно основательно. Иисус ясно сказал: милость Божия – безвозмездный дар. Милость, которая настаивает на наказании и искуплении греха – это не милость. Милость властителя или высшей инстанции – освобождение от наказания. Смягчение наказания, та же тюрьма вместо смертной казни – относительная милость.

Эмиль Бруннер использует интересный метод, пытаясь примирить абсолютное милосердие с абсолютным наказанием, но на самом деле его старания лишь показывают разделившую их пропасть. По его мнению, Бог взял всю вину на Себя, а потом заплатил самому Себе, принеся в жертву Иисуса Христа[927]. Если «А» прощает «Б», то он не думает: «Возьму вину “Б” на себя, а потом себе же за нее и заплачу». Прощение долга означает, что кредитор отказывается от требования. И если «А» прощает «Б» причиненный ущерб, он не думает: «Возьму на себя наказание, которого могу требовать по закону, и накажу себя сам». Там, где платится штраф, нет ни милости, ни благодати. Бруннер применяет к божественной справедливости строго юридический метод, уводя справедливость из сферы любви, Но если Бог и Иисус Христос – две разные личности, как говорится в догмате о Троице, то наказание имеет место: проблема вины разрешается через синтез, и справедливость в законническом смысле обретает полную свободу. Милость и благодать больше не играют роли.

Аналитический метод, с помощью которого Иисус преодолевал страх, рожденный чувством вины – следствие Его любви. Его любовь все больше и больше отключает как мысль о вознаграждении, так и мотив искупления. Блудного сына (Лк. 15) отец прощает не потому, что считает страдания, вызванные неправильной жизнью, искуплением греха; и судья не стал бы считать страдания преступника, вызванные совершенным преступлением, поводом отменить приговор. В гораздо большей степени отец прощает из милосердной любви, потому что он готов поверить исповеди с раскаянием и желанию своего сына исправиться, а также из чистой милости. То же самое относится и к помилованию Иисусом кающегося разбойника. В безвозмездной милости абсолютная любовь празднует свою большую победу, и чем больше синтетическое урегулирование греха подталкивается к причинению страданий или искуплению, тем больше оно оттесняет милость и отменяет ее. Только gratia gratis data [игра слов: благодать/милость, данная как милостыня. – Пер.] – настоящая милость. При этом нужно подчеркнуть, что во имя любви воспитатель накажет там, где без этого не достичь улучшения. Аналитическую переработку вины не провести, если виновный не кается и не меняет сознания. Но Иисус отверг бы мысль о том, что так ведут себя все грешники.

Аналитическое избавление от вины и рожденного ей страха позволило Иисусу преодолеть закон Моисея с его синтетической и компульсивно-невротической практикой искупительных жертвоприношений. Он невероятно расширил действие заповеди «не убий», запретив гнев и оскорбления (Мф. 5:21), запретил разводные письма, позволенные только из-за человеческого жестокосердия (Мф. 19:8). И Его отношение к традиционной религии в целом, и вера во всепрощающую милость Божию были аналитическими.

Тогда почему же эта вера, в которой любовь Иисуса к Богу и грешным людям, его переживание божественной любви достигло своей высочайшей вершины, играет такую небольшую роль во всей истории христианства? Почему на первый план всегда выходили взгляды Павла и жертвенная смерть Иисуса за наши грехи? Почему Послание Иакова, Эразм, просветители, свободные мыслители не обрели силы удержать эту пламенную любовь? Почему их забывали, как только уходил религиозный гнет, против которого они и восставали? Нам остается лишь повторить известный факт: мир часто отвергает любящую веру и верящую любовь Иисуса и заменяет их догмами, церемониями, интересами власти и денег. Это поразительно, это достойно сожаления, этого никто никогда не объяснял – и это можно понять лишь в свете учения о неврозах. Однако мы хотим указать на отдельные моменты, способные прояснить отказ от аналитического мышления, призванного преодолеть страх непременно с помощью любящей веры, как тому учил Иисус.

1. Вера в безусловную любовь с ее gratia gratis data недоступна там, где обычай и вытеснения привязали веру и любовь к наказанию и искуплению греха. Дети строгих родителей принимают наказание и искупление как необходимую данность. Любой законопослушный гражданин будет считать, что нарушение закона ведет к наказанию; это нормально, и так же это воспринимает христианин, воспитанный в символике строгого божественного правосудия.

2. Иисус учил тому, что покаяние и изменение нрава было самым главным условием для прощения грехов с помощью безвозмездной божественной милости. Но покаяние увидеть сложнее, нежели простое искупление, определить, достиг ли его человек, тоже сложней, и субъективно, и объективно; а кроме того, трудно удержаться от возврата к прежним грехам. Искреннее и глубокое покаяние гораздо значительнее и сложнее, чем уплата штрафа через внешние покаянные дела. Покаяние проникает глубже, чем штрафы. Но только глубокие натуры способны преобразиться. Обычному человеку гораздо легче совершить видимое, измеримое искупительное действие, чем внутренне переродиться. Детишки всегда готовы сказать: «Мне жаль», но их слова не имеют ни цены, ни силы. Порой вернее их наказать, чем ожидать раскаяния, которое превратится в легкомысленную церемонию и утратит смысл. Да и наказание может превратиться в бессмысленное действие, и иногда к нему даже будут стремиться – за удовольствием. Я часто видел тех, кто с удовольствием шел на исповедь и даже радовался ей. Но для малодушных покаяться трудней, чем на словах проявить видимость покаяния. А для глубоких натур все иначе.

У избавления от вины и рожденного ей страха через синтез есть свои преимущества. Оно действует на некоторых христиан, чьи переживания, вытеснения и подсознательные идеи препятствуют прямому восприятию безусловной любви и милости. Синтетический метод дает им высочайшее религиозное блаженство, показывает им зримые средства искупления, обеспечивает своего рода защитный механизм от потерь сублимаций, позволяет людям осуществить вытеснение и дарует им радость, обращая внимание на то, что они искупили вину и вынесли должное наказание. Даже если синтетическая защита от страха осуществляется только символически, она может очень сильно действовать на состояние души. Мысль о том, что животное умрет вместо меня, придает моему греху убедительность, но легче убедиться и в прощении, ведь жертву приносит община! По сравнению с настоящим покаянием это менее действенно. Но разве не может внешнее проявление покаяния соответствовать внутреннему преображению, ведь есть же учение об opus operatum – о том, что таинства действуют во всех случаях?

Так мы обрисовали опасности измельчания, торгашества с Богом, послаблений в религиозной жизни. Бесспорно, этот метод, вместо того чтобы способствовать исполнению святой любящей воли Божией, может лишить религию и нравственность сил. Он ослабляет нравственную инстанцию, как аморальность – но этого можно избежать.

Когда религиозный страх, рожденный чувством вины, приводит к более строгому, возможно, аскетическому стилю жизни, когда влечениям объявляется война, когда их запрещают и ничего не получают взамен, или когда в Боге и Его представителях с ненавистью, осознанной или вытесненной, видят разрушителей радости, появляются новые опасности, которые подталкивают к разрушению жизни, возникновению невроза и опустошению христианской жизни. То, что мы показали в истории христианства, душепопечитель в изобилии видит в отдельных людях.

В католичестве, согласно его сути, со страхом, что рожден чувством вины, и со страхом перед самой жизнью пытаются совладать путем синтеза, в протестантизме – в соответствии с его идеями, а не их реализацией – аналитически. Исходя из опыта научно обоснованной теории страха, идеальный протестантизм одолевает страх лучше, ибо благодаря абсолютному господству любви и радикальному отказу от магии и навязчивых идей, согласно с библейским заверением (1 Ин. 4:18), а также опыту неврологии, не застревает в коллективно-невротических попытках достичь спасения, а уничтожает корни страха.

Однако нелегко доказать, что такой идеальный протестантизм может существовать долго и активно. В истории Церкви это подтверждает относительная безуспешность Послания Иакова, неудачи Эразма и Кастеллио, измельчание Просвещения после устранения суровой ортодоксии, а прежде всего победа воззрений Павла над идеями синоптических Евангелий. Просветители, как и некоторые психоаналитики, считали идеалом свободу от вытеснений и бессознательных мотивов, но они не учли, что высочайшие достижения человеческого духа всегда осуществляются с помощью бессознательного, то есть вытеснений, и что вытеснения, несмотря на свои опасности – незаменимые средствами защиты и поддержки человеческого духа. Одни только интеллект и «рацио» не обеспечат благополучие, как ясный взгляд не гарантирует здоровье и успешную жизнь. Но если мы поставили вопрос, то это еще совершенно не значит, что мы сможем тут же на него ответить.

До сих пор мы противопоставляли анализ и синтез при попытках совладать со страхом. При внимательном изучении становится ясно, что в истории христианства они почти никогда не разделялись, хотя постоянно преобладал один из принципов. Уже Павел настолько проникся иудейской идеей искупления, что не смог без изменений принять свободную от наказаний милость Божию, как ее проповедовал Иисус в той же притче о блудном сыне. Учение Павла отняло определенные элементы у любви и милости Божией – не так много, и он говорил о них с восторгом, – и перенесло их на любовь и милость Христа, которые стали для него высшим переживанием. Да, он пережил высшее освобождение от страха. Именно потому он окружил образ Христа таким ореолом мистики, и этот ореол родился из любви, а также – из его чувства единения с общиной, тоже основанной на любви. Община еще не зашла слишком далеко, в ней не развился невроз навязчивых состояний, а люди в ней не стали частью толпы внутри Церкви, воспринимаемой как магическая инстанция. Система Павла была скорее организованной формой братской любви. В то же время опыт Павла отчасти был итогом его убежденности в том, что искупительная смерть Христа была призвана избавить людей от вины и греха – эта уверенность тоже была основана на синтезе идей. А вот в католичестве, что, наверное, слегка нелогично, нашлось место для милости Божией – аналитического фактора – хотя мощнейший акцент делался на искуплении, совершенном Христом, и некоторых заслугах людей. В протестантизме конфликт, порождающий страх и рожденный чувством вины, решался искуплением (особенно искупительной смертью Христа), то есть эрзац-удовлетворением, сколь бы искренними ни были восхваления любви и милости Божией, милующих, дарованных прежде прошения и неотъемлемых от спасения.

Попытка представить наилучший вариант избавления от страха, способный раз и навсегда решить эту проблему для всех, в высшей степени наивна и свидетельствует о недостатке психологического понимания. Сам Иисус не смог избавить от страха человечество и даже Своих учеников, аналитический метод, доведенный до совершенства, не справился с этим; и еще Он не смог донести до нас всех мысль о том, что со страхом нужно «общаться» на языке любви. Если бы люди делались под копирку, можно было бы говорить об универсальном стандартном решении. Но это не так, и христианам в стремлении избавиться от страха приходится применять самые разные формы терапии.

В этом нет ничего плохого, пока в сердце каждой системы пребывает любовь в том смысле, в каком ее понимал Иисус, а верующие из разных общин соперничают лишь в ней и ни в чем больше. Красивое высказывание Августина: «В главном – единство, во второстепенном – свобода и во всем – любовь» обретает новое толкование, благодаря осознанию, что для христиан необходима только любовь, ибо в ней слиты воедино необходимость, единство и свобода. Последствия таковы: Иисус поставил в центр Своей уникальной личной религии аналитическое отношение к страху, рожденному чувством вины – отношение, в котором скрыто доверие к безвозмездно данной милости Божией при искреннем покаянии и изменении характера, и именно тогда, и только тогда, это отношение раскрывается в полной мере как абсолютная любовь и соответствующая ей вера в любовь и милость. Сторонники избавления от страха через синтез возразят словами святого Ансельма: “Nondum considerasti, quanti sit ponderis peccatum” («Ты еще не подумал о том, как тяжек грех»), но христианин, избавленный от страха аналитическим методом, возразит ему: “Nondum considerasti, quanti sit ponderis gratia” («Ты еще не подумал, сколь велика благодать») или сошлются на слова Лютера: «Пусть грехи наши велики, благодать Божья много их больше. И десница Его сильна, сколь огромным бы ни было зло».

Глава 22. Благочестие и терапия страха

Невозможность эталона благочестия

Приступим к нашей религиозно-терапевтической задаче. Выражение «религиозная терапия» имеет двойное значение, в зависимости от того, идет ли речь о терапии через религию, или о защите, которую религия должна давать. И то и другое тесно связано. Религии, среди которых, без сомнения, и христианство, преследуют терапевтическую цель, которая заключается прежде всего в преодолении угрожающего жизни страха. То, что они не смогли в достаточной мере ее осуществить и воспрепятствовать невротизации верующих, привело к невротизации религий и в очень сильной степени христианской религии, в которой невротиков всегда было очень много. Это чудовищная трагедия христианской истории.

Можно ли ее избежать? И как? Можем перечислить лишь некоторые требования. Неизменно действенных методов для исполнения постулатов нет. Христианское учение о вере и нравственности во все времена постигается и должно постигаться в процессе, в зависимости от особенностей страхов, но всегда выражает одну и ту же весть о любви и призывает к ней.

Мы уже сказали, что избавить христиан от страха универсальным способом анализа или синтеза не получится. Это справедливо и для христианских религиозных практик. Исследуя бессознательное, глубинная психология ясно видит, почему одна форма христианства влечет человека, а другая, осчастливившая бесчисленное множество христиан, – напротив, отталкивает. Есть гротескные формы благочестия, и при определенных неосознанных блоках и исходящих из них желаний они могут притягивать, осчастливливать, возможно, превращать человека в фанатика, даже если этически бесполезны и не имеют ничего общего с объективным толкованием Евангелий. Глубинная психология понимает, почему, например, юноша-протестант, воспитанный в свободных взглядах, хочет перейти в Католическую Церковь, хотя ее догматы для него бесполезны; почему другого человека, верящего в целительную силу природы, неодолимо влечет к «Исследователям Библии»[928], а юный католик, терзающий свою душу, словно принц Гамлет, тянется к антропософам[929]; хотя каждый из них отвержен религией любви. Учение Иисуса, основанное на любви, может войти только туда, где неврозы еще не убили способность любить.

Единство любящей веры и верящей любви

Однако должны быть и некие общие принципы христианского благочестия. Какие? Принадлежность к Церкви Христовой? Нет, ибо существуют различные христианские церкви, и Готфрид Арнольд обнаружил более подлинное христианство за пределами церквей. Усердие к догматам? Нет: Иисус страдал бы в камерах пыток и перед кострами всех тех несчастных, которых, несмотря на их горячую любовь к Нему, замучили, оправдавшись Евангелиями. Любовь ко Христу? И это не подходит: чувственная любовь мистически настроенных монахинь заставила их опуститься до безнравственной эротики. Воззвания к Господу? Нет: вспомним слова самого Иисуса (Мф. 7:21). Да, призыв имени Иисуса как магического средства, например, для исцеления больных – это тоже не отличительный признак христианства.

Христианское благочестие – это прежде всего то, для которого «главная заповедь» Иисуса, вместе с его любящей верой, которая совпадает с верующей любовью, являются жизненной доминантой и путеводной нитью. Простые слова Песталоцци содержат более глубокую истину, чем учебник религиозной философии: «Вера – это любовь, а там, где есть любовь, там среди нас алтарь Божий». «Для людей любовь является единственным истинным богослужением, только из нее произрастает истинная вера людей»[930]. То, что для понимаемой так, как это делал Иисус, любви является неважным, не имеет ничего общего с его верой. Очевидно, что это благочестие, воплощенное в полной мере лишь в самом Иисусе Христе, следует воспринимать гораздо шире, чем сформулировано в христианских символах веры. И более того: иногда кто-то, кто прямо не ссылается на Христа, имеет право называться христианином и недалек от Царствия Божьего, как отмечает Цвингли с потрясающим великодушием (оно тоже составляет суть любви и истинного христианства). А какой-нибудь почитатель Христа, который с фанатичным гневом обожествляет догмы и превращает их в фетиш, а любовь попирает ногами, невероятно далек от христианства и стоит на пороге ада. Павел, отец христианской догматики, возможно, чувствует угрожающую беду, подчеркивая в 1 Кор. 13:2: «Если имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто». Повторяем, что сам Христос в своей живой полноте – единственный определяющий комментарий к Его благочестию. По нему, а не догмам и заученным понятиям, нужно мерить христианскую набожность.

О том, что вера и любовь в христианстве неотделимы, что их всегда и везде нужно рассматривать как одно и то же, только с разных точек зрения, насколько я знаю, никогда не было говорили учебники богословия. Мы встретим эти слова только у христианского этика Г. Харлесса: «Вера, которая принимает пророчество Царства Божьего, есть и любовь»[931]. «Любовь – не дополнение к вере. Истинная вера есть любовь, истинная любовь есть вера. По форме – это вера, в которой божественная любовь склоняется перед грешником. А вера есть любовь, ибо Бог стремится открыться нам в облике обетования о милости. Вера – это тело любви, земное, но и созданное Богом. Любовь – душа этого тела. Без веры небесная любовь не существует на земле. Без любви вера не может жить на небе»[932]. Подобного мнения придерживается Бруннер.

Другие этики только сводили христианскую мораль к любви и вне ее не признавали ничего нравственного – например, Адольф Вуттке[933] и Рихард Роте[934].

Так при правильном понимании в христианстве вера – это осмысленная форма любви, а любовь – живая вера.

Постулаты

1. Чтобы избавиться от страха, христианин должен выстроить свое отношение к религии так, чтобы любовь Христова определяла его веру и жизнь – насколько это возможно. То же самое и в душевной терапии, ибо «в любви нет страха».

Простое избавление от страха и радость от спасения – не самое важное для христиан. Эвдемонизм не должен управлять душевной терапией.

2. Избавление от страха не смеет притязать на то, что решит все проблемы христианской любви и веры. Это лишь одна из задач. Есть вопросы истины, ценности, божественной воли, служения, оптимальной сублимации… Учение, сводящее веру и любовь только к терапии, призванной избавить от страха, неполноценно. От страха необходимо защищаться, но не стоит ни отбрасывать, ни переоценивать эту цель. Для христиан важнее всего воля Божия; впрочем, наше исследование доказало, что именно воля Божия, воспринятая как вечная и абсолютная любовь, включает в себя преодоление страха, и выходит, что это преодоление – одна из центральных задач христиан. Избавление от страха и христианство связаны уже и потому, что сильный страх несет в себе опасность невроза и может погубить любовь.

3. В природе христианской любви и благочестия заложена терпимость, которую постулирует душевная терапия. Если под влиянием подсознательных факторов наша любовь направляется на Бога, на Христа, на Деву Марию или на нас самих, и если эта форма любви становится самой хорошей дорогой к пониманию той любви, к которой призывал Иисус, то христианин должен уважать этот подход. И даже если ему кажется, что его подход к религии единственно идеален, он должен признавать христианским любой другой, пусть и видит в нем недостатки с точки зрения Писания или Церкви; главное – чтобы в нем проявлялась любовь в том смысле, в каком ее понимал Христос.

Несомненно, когда человек любит людей больше Бога, о христианском идеале нет и речи. Богословие обязано показать, что любовь выше и правильнее в том виде, как ее явил Иисус, и объяснить причины, а терапия, призванная избавить от страха, не имеет права заходить так далеко.

Рассмотрим случай, когда из-за вытесненной обиды на отца любовь к Богу в том виде, в котором ее заповедал Христос, невозможна. Мудро ли с самого начала, в интересах терапии страха, запрещать поклонение Христу или даже Его болезненное обожествление, идущее вразрез с Его человеческими качествами? Глубинная психология должна прежде всего устранить обусловленные вытеснениями блоки, только тогда сможет войти абсолютная, нравственно идеальная любовь к Небесному Отцу, о которой непрестанно говорил Иисус. Но кто может рассчитывать на то, что это длительное лечение будет доступно массам? Аналитически рекомендованная профилактика поможет избежать появления преград, которые обычно препятствуют восприятию «религии отца». Но я не такой оптимист и не жду, что всем повезет так сильно. И потому терапия страха постоянно будет требовать терпимости к разным формам христианского благочестия. Пусть в центре благочестия Христос или даже Мария, но если оно сплетено с деятельной любовью и может разделить чужую беду и справиться с ней, это значительно лучше, чем теплохладная любовь к Богу, вечному Отцу.

4. Терапия страха требует героического христианства. Благочестие Просвещения с его сытым мелочным оптимизмом, которое можно объяснить только возвращением к ортодоксальной дисфории, враждебной к влечениям и миру, опошлило страдания и грех. Его постигла судьба рантье, который вместе с исчезновением неврозов, рожденных ортодоксией, растерял весь пыл и все силы и перед лицом чудовищных бедствий мира, и нравственных, и телесных, стал мишенью для насмешек и негодования. Чтобы одолеть страх, нужно принять ужасную трагичность страданий и ошибок человечества без малейшей попытки оправдаться; здесь нужны искренность, справедливость и глубокое милосердие. С другой стороны, нужно оценить дары божественной любви и милости с благодарностью и смирением. И чтобы справиться с такими противоречиями, душевная терапия, призванная избавить от страха, постулирует героический дух религии, проявленный в доверии и бросивший все силы на героическую и деятельную любовь, которая ждет от Бога всего и делает все для Бога и братьев. Но нужен и терпеливый героизм, проявленный в страданиях, когда все принимается как воля Божья и уверенность в божественной любви не колеблется ни на мгновение. Любящая вера Иисуса Христа требует высочайшего мужества перед лицом безмерных страданий мира. Мелочный оптимизм не дает основы для любви, явленной через веру.

Христианство не воспринимает мир сквозь призму абсолютного оптимизма или пессимизма. Как мог Бог сотворить только плохой мир или вставить людей в совершенный мир, где нечего делать? Христианство с чистой радостью воспринимает лишь Бога, как источник и суть всех благ. Не в мире, а только в Боге христианин видит основу для веры в спасение от зла.

5. Если религия призвана защищать от страха, в ней должна быть вера, проявленная в любви – эта религия должна быть общинной, обращенной к ближним, и тот, кто разделяет эту религию, должен любить ближних, служить им и поддерживать их. Там, где нет готовности совершить подвиг, помочь, спасти, осчастливить; там, где нет высшей справедливости, озаренной добротой, и установки на социальную ответственность, там христианство не может избавить от страха, там вообще нет истинного христианства! Читатель может серьезно задаться вопросом, соответствует ли историческое христианство, в котором таких черт было сомнительно мало, своему имени – или это просто недоразумение. В наши жестокие дни, когда свирепствует война, любовь не воспринимают всерьез, о ней часто говорят с презрением, как о сентиментальной вещи, и преклоняются перед насилием. Но Песталоцци был прав, когда он, истинный последователь Иисуса и глубокий знаток людей, писал: «Любовь обладает божественной силой, если она истинна и не избегает креста»[935]. Тот, кто не хочет верить в нее и в достоинства ее восхитительных плодов, должен будет поверить, когда увидит ужасающие итоги ее искажений.

6. Неизменное присутствие чувства вины и рожденного им страха не позволяет нам ограничивать стремление к жизни и жажду удовольствий системой нравственных запретов, если мы не добавим к ней более ценные радости и возвышенные цели. В религии, в жизни, в душепопечительстве непременно необходимы компенсации. Любое воспитание, основанное лишь на запретах, пресекает любовь и порождает страх и навязчивые идеи (неврозу навязчивых состояний или компульсивный характер); еще его итогом становятся непослушание, ненависть и неспособность любить. То же самое видно и в христианской религии и христианском образе жизни, если они строятся с преобладанием запретов. Иисус своей вестью о любви и радости, всей своей религией спасения, отдавшей любви главное место в жизни, разрушил основанный на компульсиях иудаизм. То, что христианство недооценило и почти упразднило это неповторимое, революционное нововведение – одна из роковых ошибок мировой истории, даже если мы осознаем ее психологическую неизбежность. Иисус дал христианам высшие радости и счастье, и не в загробном мире, после ухода из земной юдоли скорби, но в земной жизни, если те будут верными учениками. Как даритель этих благ, Иисус воплощает идеал душевной терапии и совпадает с исторической реальностью, – а вот если его считают просто мудрым раввином, моралистом, кантианцем или этическим рационалистом, Он уже не может предотвратить или полностью исцелить страх. Иисус требовал посвящать Богу даже влечения (полное морализирование).

Принцип компенсации в практике христианства необходимо применять психологически верно. Если его использовать слишком поздно, когда чувство вины уже давно сформировалось и угрызения совести уже вызвали сильные вытеснения, он не подействует.

Пример: девушка с патологической склонностью посещала встречи религиозной общины, где пришла в ужас от тяжести ее грехов, ей цитировали Библию и грозили Страшным Судом и адом. У нее начались сильнейшая депрессия и жуткий страх, рожденный чувством вины, и сколь бы красноречиво ни говорили ей о милости Божией и о прощении Христа, ее разум отказывался в это верить. Заходя в комнату, девушка прежде всего выискивала взглядом Библию, и если находила, ее охватывал жгучий страх. Вместо того чтобы возрадоваться в милости Божией, она обрела ужасный страх перед Библией.

Компенсацию дают не все сублимации, а только те, что несут удовольствие. И не все компенсации должны быть сублимациями, а воспитателям следует быть осторожными, ибо не все, что доставляет возвышенную радость им, доставит ее их подопечным.

7. Терапия страха напоминает о том, что способность к сублимациям у людей разнится. Неудачи, которые один переносит безболезненно, другого озлобят и напугают; один может с восторгом устремиться к высшей духовной цели, а иных такое предложение лишь оттолкнет, даст обратную реакцию, ожесточит и обратит в фанатиков. Все это много раз случалось в истории христианства. Мы видели, сколь пагубным оказалось жесткое ограничение влечений у католиков и протестантов, не давшее никакой компенсации; видели, сколь плохими стали последствия чрезмерно строгого отвержения жизненных радостей, которые людям иных эпох казались безвредными и нравственно допустимыми. Мы указали на нарушения, вызванные суровыми предписаниями или правилами пуританской нравственности, и увидели, как из них рождаются неврозы навязчивого страха, губящие любовь. И это вовсе не знак высокой нравственности – дать другим непосильное бремя отказа от земных радостей во имя духовных упражнений. Сколь многих ломает слишком строгое видение христианских обязанностей! Иные приверженцы безрадостного мрачного христианства, чьи дети возненавидели религию и бросились в безудержное наслаждение жизнью, слишком поздно узнали, что слишком большие ожидания от сублимаций, не дающие удовольствия и более высоких компенсаций взамен отнятых земных радостей – просто сделка с дьяволом. Там, где не удается успешно воплотить сублимации в любовь, там уже таится страх, – и все христианское благочестие оказывается под угрозой, ибо его просто неправильно поняли.

8. Там, где подавления шли через мощные вытеснения и не позволяют развить основу для практического воплощения религии, из которой могут родиться высокие религиозные, нравственные, эстетические ценности, там духовник должен аналитически пройти до глубин подсознания, преодолеть скрытые там препятствия и сделать так, чтобы подопечный воспринял любовь, побеждающую страх. Однако изложение этой работы, которую я описал в Analytische Seelsorge, выходит за рамки нашей книги.

Глава 23. Богословие как учение любви

Осмысление в догматике

Любая теология – это рационализация, в том смысле, что она придает рациональную форму высказываниям о вере, которые, с психологической точки зрения, возникают в результате совместного действия подсознания и сознания, и стремится понять и обосновать их происхождение и их взаимосвязи. При таком положении вещей от нашего внимания не должен ускользать один факт: любая теологическая система претендует на то, что покоится на объективном фундаменте разума или непосредственного божественного откровения. Это мнимое исключение субъективных корней настолько же неправильно, как и отрицание объективной истины психологами (лучше сказать, психологистами), которые верят, что если доказать подсознательное происхождение неких источников веры, то будет продемонстрирована недействительность всего мыслительного построения. После того как Фрейд допустил, что сознание содержит не только первичные влечения и желания, но и вытесненные сублимированные элементы, и после того как мы поняли, что даже сны выражают не только (оптативные) желания подсознания, но и (индикативно) глубокие открытия, имеющие отношение, например, к состоянию самого сновидца и отрицанию его желаний. Мы признали, что так называемое иррациональное несет в себе много рационального, и наоборот, и для негативного догматизма, который на основании бессознательных корней говорит об иллюзорном характере религии, больше не должно остаться места[936]. Философские картины мира, рожденные интеллектуальными усилиями самых проницательных и глубоких мыслителей, без сомнения, в немалой степени содержат самопроекцию своих творцов. Нельзя сводить только к ним всю теорию познания и метафизику, как и удобный скептицизм, столь любимый в периоды упадка, провозглашающий несостоятельность философии и признающий за ней только знание о том, что никакой философии не существует. Если философия – это не чистое знание, а вера на более высоком или высшем интеллектуальном уровне, и если для ее принятия требуется решение, как и для принятия религиозной веры, то и тогда отрицание истинности ее содержания и объективной действительности – это и есть негативный догматизм. Однако было бы слишком рискованным ставить действенность теологии, – которая, в результате присущей ее творцу тяги к познанию, проникает вплоть до философского учения о принципах, – в зависимость от действенности и надежности последних. Если мы открыто рационализируем теологию, то это совсем не обязательно должно подвергать сомнению ее претензии на действенность и истинность.

Христианская теология

Испокон веков создание догматов было любимейшим средством отодвинуть на задний план и тем самым ослабить главную задачу христиан и христианского преодоления страха, а именно – заповеди любви к Богу, к ближнему и к самому себе, данную Иисусом Христом в качестве единственной главной. Вместо нее интересы и жизненные силы переносились на метафизические, сакраментальные, церковные стремления, и тем самым был основательно изуродован истинный характер христианства. Только учение о неврозах объясняет нам, как религию любви опустошили догматические дрязги, наполненные ненавистью терзания, «войны за веру» (любая война за веру – война неверия), и как ей пришлось вместить другие антихристианские вещи, занявшие много места, в то время как любовь, хотя подчас приносившая великолепные плоды, по большому счету осталась ни с чем, и это поражает, особенно если вспомнить Христа, основателя религии, ставшего ее эталоном, и черты любви, о которых Он говорил.

Тот, кто требует, чтобы христианское богословие было учением о христианской любви, получит упрек в приверженности морализму. Нельзя и придумать что-либо более неправильное! «Главная заповедь» Иисуса ставит на первое место совершенную любовь, то есть благочестие, а не мораль! И говоря о любви, мы говорим о ней так, как она понимается в этой заповеди. В правильно понятом христианстве любое проявление чувств – форма любви. Это относится к благоговению, благодарности, послушанию, доверию и многому другому. Как Галилей для физики заменяет царящий со времен Аристотеля вопрос «что?» по отношению к вещам вопросом «как?», точно так же и сами христиане должны решиться на подобный шаг. Пиетизм уже совершил первые шаги, заменив Fides, quae creditur («вера извне, в которую верят») на Fides, qua creditur («личная вера, которая верит»). Метафизическо-онтологические догмы – учение о Троице, монофизитство, диофелитство, пресуществление, – веками терзают умы богословов, что приводит к тому, что людей, которые любят Иисуса и от всего сердца свидетельствуют о нем, сжигают на кострах во имя Христа, которому они вручили свои души. При этом все иррациональные догмы о любви в христианском смысле не имеют никакого значения, и более того, враждебны, ибо отодвигают ее на второй план как нечто наименее важное.

Богословие, если оно учитывает терапию страха, превращая любовь, ее отправную точку в божественной сущности и воле, ее абсолютную реализацию в Иисусе Христе, ее нацеленность на все человечество в истинный и единственный объект, делает акцент не только, как прежде, на чистоте определений, но и на динамике жизни. Иисус, объясняя «главную заповедь» в соответствии с ветхозаветным примером, выделяет ее как любовь всем сердцем, всей душой, всем умом и изо всех сил – и называет ее богоугодным совершенным состоянием. Уже благодаря этому акценту она препятствует навязчиво-невротическим блужданиям в догмах, которые всегда представляют собой только жалкий заменитель любви, ее плачевный суррогат; их фанатическое подчеркивание в учении о неврозах считается в высшей степени некачественным замещением. Догматический фетишизм и фанатизм всегда являются грехом против высшего предписания Иисуса любить Бога всем сердцем, то есть не растрачивая энергию на культ догм.

Христианское богословие должно по содержанию и в динамике быть учением о любви в смысле Евангелия любви Христовой – или это не христианское богословие. То, что не относится к любви Божией и к Богу, любви Христа и любви к Нему, к человеческой любви и к любви ко всем людям, не является его частью. Тот, кто видит в этом ограничение богословия, и прав, и неправ. Без сомнения, следует устранить большую часть догматического монстра, разжеванного на тысячи страниц, ибо любые многословные взгляды богословов, извлеченные историками из древнейших книг, и скучные дискуссии по их поводу для христианской любви не важны: это бессмысленное отцеживание комаров, за которым неизбежно следует проглатывание верблюда. Этот балласт можно спокойно выкинуть за борт. А что касается основных объектов современной теологии, то среди них я едва ли мог бы назвать хоть один, которому не требуется переработка в свете христианского учения о любви. Однако они сохраняют в рамках такого учения свой изначальный смысл и не теряются в схоластических и новосхоластических спекуляциях, в метафизическом жонглировании, в скрупулезной изощренности, которыми изобилует история богословия и церквей.

Под воздействием терапии страха христианское учение должно расшириться и углубиться. Мы уже показали, насколько христианству нужны психология и массовая психология, в сферу которых входит работа с подсознанием, которое часто имеет решающее значение. Полноценный теолог должен основательно владеть учением о личных и коллективных неврозах. Требуется психология, ориентированная на мотивы и имеющая дело с аномальными душевными процессами, тем более что они также решающим образом влияют и заполняют психические процессы здоровых, при этом не только так называемые бракованные духовные процессы, но и высочайшие духовные достижения. Я не могу понять, как можно хотеть научно переработать Священное Писание, церковную историю и так далее, не посвятив себя основательно психологии страха и навязчивостей – это как если почти полностью исключить категорию причинности и учитывать только божественные, сверхъестественные причины. Но боюсь, что тогда наша потребность найти причину будет удовлетворена не лучше, чем если на вопрос о том, откуда взялась радуга, ответить, что ее сделал Бог. Это разве что для детей сгодится.

Христианское учение о любви также не может отказаться от глубоких философских размышлений. Вопрос о том, как установить трансцендентное укрепление любви как абсолютной основы мире, я рассмотрел в своей работе «Психоанализ и мировоззрение»[937]. С точки зрения религиозной философии, речь идет об обосновании обоих утверждений: «Бог есть дух» (Ин. 4:24) и «Бог есть любовь» (1 Ин. 4:8; 1 Ин. 4:16). Как природа показывает нам господство духовных направляющих сил, которые все указывают на единую волю Творца, так и область нравственности указывает на осмысленное назначение как отдельных личностей, так и всех в целом. Однако это назначение должно исходить из той же самой творческой воли как физическая и психическая реальность. Учение о страхе, как и биологическое наблюдение за жизнью отдельных людей и общества в целом, демонстрируют нам, что нарушения любви приводят к болезням в широком смысле этого слова: к неврозам, преступлениям, войнам… И та же самая воля Творца, которая управляет физическим космосом, должна была запланировать реализацию любви через людей, и замысел любви должен относиться к его собственной сущности. У меня больше нет возможности объяснять здесь то, как я с помошью одного процесса, названного мной этогеническим (ethogenisch)[938], дошел до этики и религиозной философии, которые развились от простого наблюдения за фактами жизни к высочайшему определению бытия и достоинства. Именно история христианства, как и человечества в целом, самым убедительным образом демонстрирует: человек, противящийся любви, которую ему предначертала трансцендентная творческая любящая воля, получает и наносит вред точно так же, как при нарушениях здорового образа жизни губит свое тело. Тесные связи терапии отдельной души и общества с христианским благочестием и нравственностью только потому могли так долго недооцениваться и презираться, что дуалистически-аскетический ход мыслей, полностью перенесший центр тяжести в потусторонний мир, обесценил жизнь и здоровье, не догадываясь о том, что если поставить под угрозу и то и другое, тяжелейшей опасности подвергнутся и христианские средства исцеления.

Аспекты догмы в терапии страха[939]

Теология

Все учение о Боге должно быть пронизано мыслью: «Бог есть любовь». Оно должно включать в себя представление о Боге как о любящем Отце – каким оно было у Иисуса, – как о добром, справедливом, кротком, но и о таком, который невероятно серьезно относится к нравственности и не устрашится причинить тяжелые искупительные страдания, именно потому что он руководствуется благом. У Иисуса справедливость Божию нужно понимать только как инструмент любви, а не как мрачную силу, которая связывает руки милости и с помощью переноса наказания на невиновного отменяет саму себя. Но если справедливость Божию освободить от подчинения любви или даже соединить ее с божественным гневом, как это часто бывало, то тогда из сердца Господа вырывается именно то, что составляет Бога Иисуса: любящий, добрый, помогающий, милостивый отец и остается строгий, суровый, гневающийся иудейский Бог. На нем концентрируется тогда вся строгость и весь ужас, а на Иисусе, который тогда приравнивается к Богу, что противоречит его учению, – вся кротость, материнство, настоящая милость. Поляризация справедливости и милости точно соответствует поляризации Бога Отца и Бога Сына, она является религиозным постулатом в рамках гигиены страха, благодаря одобрению которой христианство должно было основательно отойти от учения своего создателя, как это и произошло. И в учении о Боге размышления Иисуса о спасении должны были вытеснить влияние иудейского законничества.

Любовь, которая должна быть первым и последним словом всех христианских богословов, с необходимостью включает в себя благоговение не как рабскую боязнь наказывающего гнева Божьего, ведь иначе недостойный христианства и эгоцентричный мотив проникнет во весь уклад жизни. В гораздо большей степени христианское благоговение перед Богом исходит из осознания его бесконечного величия и святости по сравнению с собственной нечистотой, недостатками и грехами. В отличие от боязни правильное благоговение усиливает веру в Бога, которая, однако, не должна превратиться в tremendum. Как любовь Божия включает в себя отвращение ко злу, хотя без зла нравственная борьба была бы невозможна и человеческая жизнь была бы лишена своего достоинства, также она относится и к наличию порока. Без него мы бы жили в сказочной стране изобилия и праздности, в которой не добиться ничего великого. Ведь любое желание предполагает несовершенство настоящего и стремление к лучшим условиям, и только при тягостном настоящем и желании двигаться по направлению к ярко отличающемуся от него лучшему будущему возможны сильная воля и стремление. Мы не можем более подробно рассмотреть проблему теодицеи, ведь она включает в себя большую опасность страха, потому что подвергает серьезной проверке любовь к Богу, однако зависит от важной точки зрения, которую чаще всего не замечают. Как предвечное благо может причинять столько зла и ужаса людям, которые, согласно распространенному учению о воздаянии, гораздо меньше это заслужили, чем другие, на которых сыплется счастье и которые до конца жизни могут пить из переполненной чаши удовольствий.

Мысль о том, что Бог легко мог бы избавить человека от разрушающих его мучений, если бы он только захотел быть милостивым, мешает многим верить в безусловную любовь. Иначе происходит, когда чрезмерность страданий воспринимается как трагическая необходимость, которую Бог принимает на себя из бесконечной любви – таковы смертные страдания Иисуса Христа, Сына Божия. Почему мы все время говорим только о человеческих жертвах, если Бог сам приносит такую большую жертву? Конечно, Бог хотел этих страданий, но он их хотел для спасения человека, потому что иначе все дело жизни Иисуса, все его откровение любви и преодоление страха были бы напрасны. Поэтому мы должны в божественных воле и действиях различать обусловленную и безусловную, достигающую конечной цели и подготавливающую осуществление любви волю и действия. Для этого нужно расстаться с детским понятием всемогущества. Бог не может сделать так, чтобы 2+2 равнялось 5. В соответствии со своим планом спасения он не мог обеспечить Иисусу – как он должен был сделать, согласно наивной вере в вознаграждение – после счастливой, беззаботной, долгой жизни легкую смерть. Он не мог позволить человеку расти в восхитительном мире наслаждений без зла или страданий, если конечной целью для него должны были стать высшие моральные достижения. Он не мог избавить его от ужасов войны: если людей нужно воспитывать для более высокой гуманности и любви, эти ужасы необходимы, чтобы люди поняли слабость духа, которому требуется война. Если вера со смирением и благоговением приемлет мысль о том, что в системе причинных взаимосвязей, где заключена личность, божественная любовь должна желать тяжелых страданий как непременного условия высочайшего спасения, и воля, которая желает страданий, движима любовью, то это надежно защищает от страха. Благодаря тому, что грех и зло возводятся не только не к умышленному решению, но и не к наказывающему гневу Божьему, а к жертвенной любви Божией, которая в жизни каждого человека в уменьшенных масштабах повторяет голгофскую жертву, любовь к Богу укрепляется как в молитве Иисуса: «Отче мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия» (Мф. 26:39). Наряду с этим в силе остается требование благоговейного преклонения собственного ограниченного знания перед божественной мудростью, бесконечной и необъяснимой (Ис. 55:8).

Иисус Христос

Он преодолел страх в различных образах, то есть как исторический Иисус, представленный в синоптических Евангелиях, или как богочеловек Христос – как у Павла или в писаниях Иоанна. Одним Он несет спасение от угрызений совести, ибо воплотился как человек – эта мысль часто господствует на Востоке; другим – ибо претерпел искупительную смерть, так верят на Западе; для третьих Он – Христос таинств, как для Фомы Аквинского; для четвертых – духовный жених, для Цинцендорфа в его взрывной период весь Христос поглощался в его «латеральных пазухах»[940] и так далее. Без этой безмерной многозначности Иисус Христос никоим образом не мог бы соответствовать такой невероятной нужде в избавлении от страха, которая, как мы знаем, существует благодаря самым разным вытеснениям, переживаниям, воспоминаниям прошлого и желаниям. Подчеркивание мужского начала во Христе современным носителем религиозно-социальных идей немного бы дало средневековой монахине, ушедшей в мистику; как и идея Цинцендорфа о том, что Христос – супруг души, а христианин – верная невеста Христова, не помогло бы крестьянину-горцу с естественными представлениями о браке.

Терапия страха не ждет, что христология подстроится под бесконечное множество обусловленных неврозом нужд и страстей. Эти методы излечения нацелены прежде всего на невротические образования, которые, с одной стороны, порождают капризные религиозные нужды с весьма эксцентричным представлением образа Христа, а с другой стороны, препятствуют развитию личности и общества. Очень важно отметить тот факт, что чем больше благочестие освобождается от оков невроза, тем больше религиозным нуждам соответствует исторический Иисус в своем воплощении как дающая, освобождающая и прощающая любовь Божия. Он также, что нужно повторять снова и снова, незаменим в качестве живого комментария к своему учению о любви, ведь с помощью только абстрактных инструкций нельзя дать определение тому, что Христос в полном смысле этого слова понимает под любовью. Освобождающую от страха силу историко-критически обработанный Христос получает только в той степени, в которой он любим. При этом Христос как пример, Христос передо мной, Христос во мне, Христос, которого я люблю, превращается во Христа, который прежде всего любит меня и пошел на смерть ради меня. В мистике Христа есть место и для терапии страха. Однако, как правило, Христос не должен заменять Бога, тем более что это идет вразрез с заповедью самого Христа.

Как для отдельных людей, так и для христианской общины Иисус – незаменимый вождь, который идеально воплощает объединяющие связи любви без малейшего желания создать толпу. Напротив, он создает людей, свободных именно потому, что они любят. Он пробуждает этот идеал, который обычно не может родиться из-за эгоистичных тенденций, и как посредник не только между Богом и людьми, но и между идеальной любящей волей Бога и человеческой волей помогает приблизиться к достижению этого идеала. Иисус соответствует критериям, которые Цуллигер выдвигает для вождя: он строг в поддержании требований идеала и снисходителен в оценке ошибок, которые возникают из-за несоответствия между идеалом и человеческим несовершенством[941].

Совсем вскользь нужно упомянуть о редком типе, который отличается полной интроекцией Христа, это означает, что он относится ко Христу не как к объекту, а воплощает Его собственной жизнью, что может повлечь появление деятельной любви невероятной силы. К таким людям близок врач-миссионер, профессор теологии, философ культуры и органист Альберт Швейцер, который в своих богословских книгах удивительно мало, а в своей жизни удивительно много говорит о непреходящем значении Иисуса для современных людей. Для переработки страха такой тип, с его неудержимостью в любви ко Христу, делает очень много. Впрочем, это не означает, что он непрестанно переживает объектную любовь ко Христу.

Учение о человеке

Терапия страха предупреждает об угрозе разрушительного пессимизма, который лишает человека мужества и оставляет ему только способность грешить, считает его еще до сотворения обреченным на вечные адские муки и обесценивает его как частичку обреченной на гибель толпы. Учение Иисуса о том, что человек является чадом Божиим, при правильном толковании действует на душу как солнечные лучи на нежные растения, стремящиеся к свету, а угрозы духовника лишь питают невроз страха, как любое воспитание, ориентированное прежде всего на боязнь, и очень опасны для души.

В христианской антропологии, как и в любой другой, которая глубже проникает в понятие человеческой природы, нужно принимать во внимание важное различие. Человек не осознает своей истинной сущности. Он – итог собственных наклонностей и действующих на него внешних влияний. Любой калека являет нам, что наше тело можно разрушить. Едва ли есть тело, воплотившее весь свой потенциал. Даже наследственность может содержать разрушающие факторы, искажающие нашу природу. Наше исследование демонстрирует нам, что чрезвычайно сложно обойти опасность невротических искажений жизни, особенно общественной, и влечение к любви в высшем смысле очень легко направить по ложному пути. История отдельных людей и человечества полна прискорбных фактов, которые показывают, как можно пойти к неверной цели. В любом стремлении, в любой цели заложена потенциальная, еще не воплощенная действительность; и на каждой ступени развития присутствует нечто, противоречащее реальному предназначению людей. Тот, кто видит в человеке животное, бессмысленно путает нашу истинную природу с качествами, возникшими в противоречии с настоящим предназначением людей. Это все равно что притворяться, будто человеческая природа полностью раскрыта в глухонемых, идиотах, кретинах, не замечая, что в них проявлена только обезображенная природа.

Сказанное относится и к человеку как к чаду Божию, о чем христианская догматика часто имеет очень плохое и искаженное представление.

Будучи чадом Божиим, каждый, посредством своей природы, которой он награжден Богом, предназначен для любви. Любовь является одновременно божественной и человеческой. И в грешнике, в благоразумном разбойнике Иисус видел достойное любви дитя Божие. Конечно, человек не станет лучше, если ему все время напоминать о его изначальной испорченности, а спасение делать зависимым от акта милосердия, возможно, совершенного до сотворения мира, на который человеческое поведение не может повлиять. Вера в прорыв милосердия возникает из переживания внезапного и происходящего независимо от нашей воли прорыва «Сверх-Я» как инстанции милости из подсознательного, хотя религиозный человек этот прорыв справедливо возводит к Богу. Глубинная психология устраняет оковы, которые навязывают стремление ко злу и сопротивление торжеству уверенности в милости Божией, непреодолимое для сознательного волеизъявления. Так она помогает всем тем, кто годами и десятилетиями ждет помощи потустороннего мира.

Возвышая человека до чада Божьего, Иисус наилучшим образом позаботился о том, чтобы человек не стал жертвой чувства страха абсолютной ненужности, навязчивостей, психологического и морального разложения, и чтобы он имел мужество, даже после совершенной несправедливости, доверяя вечной отцовской любви, оторваться от зла и обратиться к добру, к любви к ближнему.

Учение о спасении

в узком смысле получает от христианского анализа страха указание не так настойчиво демонстрировать плачевное греховное состояние, чтобы не опасаться сильных вытеснений, которые вызывают меланхолию и отталкивают весть Христа о спасении.

Как я показал в своей религиозной гигиене[942], при различных предрасположенностях, особенно у невротиков, бывают разные реакции на одну и ту же весть о спасении. Невротически мрачные проповедники описывают учение о спасении в соответствии со своими собственными страхами и, как я очень часто наблюдал во время душепопечительства, при соответствующих склонностях доводят людей до такого душевного помрачения, против которого не может помочь Благая Весть Иисуса. Христианское учение о спасении, именно потому что оно прежде всего принимает во внимание весть о милости, должно это учитывать. Иисус не хочет ломать надломленный тростник, как это делает избыточная теория о грехах. Поэтому он не требует ни аскезы, ни покаянных судорог, ни мазохистских самоистязаний, а только возникшего из стремления к любви Божией изменения чувств.

Священное Писание

не должно фарисейски использоваться в рамках невроза страха. Ему самому выносится смертный приговор в отношении ковыряния в библейских буквах. «Буква убивает, а дух животворит» (2 Кор. 3:6); «где Дух Господень, там свобода» (2 Кор. 3:17). Нужно раз и навсегда понять, что не существует никакого независимого от субъективности читателя, абсолютно свободного, чисто объективного, адекватного толкования Священного Писания. Чем глубже проникает научно-критическое исследование, тем яснее мы видим невозможность «единственно правильного» толкования Писания. Чтобы придать Библии папскую безошибочность, нужно самому быть безошибочным папой. На Библию ссылаются католики, протестанты, адвентисты, мормоны и бесчисленные другие очень далеко друг от друга стоящие христиане. Даже специалисты-ученые слишком ясно демонстрируют, какое благочестие и догматику они привносят в свое изучение Библии, и находят им в ней подтверждение, и более или менее сознательно хотят найти. Шекспир справедливо говорит, что «дьявол может сослаться на Библию», и история искушений подтверждает его слова (Мф. 4:6, Лк. 4:9). Повторим: скажи мне, что ты вычитал из Библии, и я тебе скажу, кто ты, а при более подробном изучении твоего подсознания, возможно, даже почему ты вынужден именно это толкование Писания считать правильным. Если объявить о «познании» истины того, что рассматривается как содержание Писания, или сослаться на «свидетельство Святого Духа», то это не произведет никакого впечатления на всех тех, кто обладает другим опытом и испытал другие «свидетельства Духа», или кто знает, что существует бесконечно много противоречащих друг другу «опытов», в соответствии с индивидуальными вытеснениями, стремлениями, переживаниями, и психология в том, и в другом случае спросит о сознательных и особенно бессознательных мотивах этих религиозных переживаний.

Священное Писание, которое так часто ставится на службу вызывающему болезнь формированию страха, при правильном – то есть в соответствии с любовью – использовании является прекрасным складом оружия против опустошения, которое страх вызывает в христианстве и среди его последователей.

Эсхатология

Эсхатология всегда и везде была ареной мечтаний. Индеец радуется надежде на вечную охоту с перспективой добычи медведей гризли и скальпов, швейцарская девушка представляет себе небо как бесконечных размеров пространство, полное сияющих рождественских елей; благочестивый пиетист описал мне его на основании сна, который воспринял как откровение, как молитвенный зал, в котором играет духовой оркестр и где прекрасные удобные скамьи. Мудрое и терпеливое совладание со страхом ставит себя на службу этике и признает поддержание здоровья общества и отдельных личностей важной, но не единственной и даже не высочайшей задачей. Христианская защита от страха отвергает любую фантастику, которая противоречит принципу истины, любви в евангельском смысле, выражаясь религиозно, которая идет вразрез с волей Божией. В установлении истины она признает умозаключения и постулаты, но не желания, и спрашивает: что должно произойти, если это и это установлено из теоретических и практических оснований? Она не допускает того, что невозможно познать и оценить.

Избавление от страха в христианстве предостерегает от любой эсхатологии, которая угрожает заместить искаженными мотивами христианскую любовь, а тем самым благоговение, доверие, благодарность, осознание обязанностей, все человеческие отношения, которые помогают подчинить мир божественной любящей воле. Фантазии о райском блаженстве не должны выдвинуть на первый план желание награды или стремление к личному бесконечному благоденствию. Мысль о преисподней не должна превратить страх в жизненную доминанту. Важно учитывать, что некоторые измученные люди черпают силы в надежде на потустороннюю награду или компенсацию, благодаря которой терпят земные невзгоды, а с помощью нравственных усилий защищаются от страха, однако терапевтическая необходимость никогда не должна оправдывать благочестивый обман или искаженные этические мотивы. Божие или Небесное Царство – в Новом Завете они означают одно и то же, ибо в этом словосочетании «небо» означает не место, а Бога – для христиан может означать только одно состояние, в котором любовь Божия одержала полную победу, независимо от того имеется ли в виду земной или потусторонний мир. Выражение «Божие или Небесное Царство» безотносительно к любви Божией, понимаемой именно так, – по-настоящему опасное и нехристианское состояние, о чем слишком ясно свидетельствует история представлений о Царствии Божием[943].

Были благочестивые христиане, которые, как, например, молодой Шлейермахер или Алоиз Бидерман отрицали мысль о личном продолжении жизни, однако их вера в любовь Божию и их желание осуществлять в земной жизни божественную любящую волю не потерпели никакого ущерба. Как можно отрицать их следование за Христом? Другие, как в стихотворении Конрада Фердинанда Мейера «Ночной разговор» («Nachtgespräch»)[944] полностью передали на усмотрение Бога вопрос о том, захочет ли Он, чтобы после смерти они снова Ему служили. Другие вместе с Гёте говорят о продолжении жизни, исходя из понимания души как энтелехии или из понятия неутомимой нравственной деятельности[945]. Христианин, который считает отцовскую любовь Бога центром благочестия, а не просто ссылается на авторитет Библии, утверждает: Бог, будучи абсолютной любовью, не может убивать своих собственных детей, подобно греческому Кроносу. Подобно Христу, он считает, что вечная, всемогущая отцовская любовь наполнит своим светом и мрак смерти. «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюся зла, потому что Ты со мной» (Пс. 22:4). Благочестие, ставящее в центр образ Христа, чрезмерно возносится с Павлом: «…имею желание разрешиться и быть со Христом» (Фил. 1:23) и торжествует вместе с ним: «…поглощена смерть победою. Смерть! Где твое жало? ад! Где твоя победа?» (1 Кор. 15:54, 55).

В рамках нашей темы у нас нет возможности разрешить эсхатологическую проблему. Только некоторые притязания мы можем и могли бы назвать задачами гигиены страха. Мы добавим еще несколько: потусторонние ожидания не могут обеспечивать наш мир с его задачами, а тем самым нравственными обязанностями, ни как надежда, ни как боязнь. Слаб тот эволюционный оптимизм, который основывается только на земном существовании. Если же он будет опираться на веру в любовь Бога-творца, то тогда он сможет при определенных обстоятельствах опереться на земную эсхатологию, которая ожидает Царствия Божьего на земле, царства нравственного совершенства, радостной надежды, даже если собственное «Я» не надеется дожить до этого момента, но древние израильтяне также большей частью отказывались от личной вечной жизни после смерти, потому что их воля к жизни растворялась в судьбе их народа. Никто не спорит, что такая, обращенная к этому миру вера сильно превосходит понятое этически-религиозно Царствие Божие в отношении нравственных движущих сил по сравнению с эгоистическим «только блаженным»! Попытка предложить одинаково удовлетворяющее всех христиан учение о загробном мире была бы очень самонадеянной, ведь даже протестантские церкви не могут договориться о таком единении.

Культ

Иисус исключил из культа все навязчиво-невротическое, страх перед писаниями и церемониями, магию, стереотипы, навязчивость. Долгому чтению Библии он противопоставляет краткий «Отче наш», и не как молитвенную формулу, а как пример молитвы христианина. Мерить молитву числом – для Него это неприемлемо. От культа Он оставил только то, – приложив к этому все душевные силы, – чего требует любовь к Богу и к ближнему. Он сам искал облегчения страха в молитве перед лицом смерти в Гефсиманском саду. В молитве на кресте излилась Его любовь к врагам. В молитве Он искал и нашел общение с Богом, давшее Ему силы сохранить свою веру в любовь в мире, полном лжи, эгоизма и жестокости.

Учение о страхе предостерегает: молитва – не волшебная палочка, не средство умиротворения божественного гнева, не способ заслужить Божие благоволение или открыть Богу глаза на человеческие нужды и на то, что Он должен делать. Благоговейная молитва из любви, благодарности, доверия, почтительное восхищение величием Божиим как способ высказать все то, что мучает и давит, в том числе и совершенный грех, усердная молитва о помощи во внешних и внутренних нуждах, о содействии в исполнении тяжелых задач и обязанностей, о стойкости и так далее являются бесценными средствами христианской компенсации страха. Они препятствуют возникновению опасных вытеснений и задействуют целительные пути любви и содействия жизни. Трудно переоценить, сколь благотворна для души внутренняя молитвы в духе Иисуса Христа, а крещение и причастие, при их правильном использовании, имеют огромное значение для избавления от страха.

Этика

Этика никогда не должна забывать о своих задачах, способствующих преодолению страха и превращению его в благословение. Этические установки Иисуса коренятся в его вере. Таким образом, они сами имеют религиозный характер. Когда Иисус называет примирение с братом более важным делом, чем храмовая жертва (Мф. 5:23), то он не ставит нравственное предписание выше религиозного, а представляет нравственное предписание как более важную божественную заповедь. Таким образом, у Иисуса вся этика основана на вере в Бога. Но мы не должны забывать о том, что содержание веры в Бога определяется также и нравственной достоверностью, установками совести, чувством любви.

Но точно также мы можем и даже должны сказать: все благочестие Иисуса наполнено нравственными целями. Любовь Божия, любовь Иисуса Христа, как мы уже отметили выше, не имеет ничего общего ни с разнузданным любовным пылом монахинь, подавшихся в мистику, и истеричек-протестанток, которые «беременели от Спасителя»[946], ни с нравственной любовью графа фон Цинцендорфа к Иисусу как духовному жениху… Может вызвать недоумение, когда Альберт Швейцер называет Иисуса моралистом. Если понимать мораль так, как это делал Кант – холодно и сухо, – то название неправильное, но если принять во внимание точку зрения Иисуса на божественную любовь и требование любви, то Швейцер безусловно прав. Наслаждение от мистических чувств никогда не может иметь отношения ко Христу. Благочестие, которое не основывается на нравственном совершенствовании, не имеет ничего общего с откровением Божиим, которое явил Иисус. По-настоящему христианскими являются слова глубоко верующего Александра Вине: «Религия, которая не является моралью, имеет меньшую ценность, чем мораль, которая не является религией»[947].

Над всем Евангелием могли бы сиять слова: «Сила через любовь». Речь идет о нравственном использовании силы.

Христианская теономно-автономная этика, которая требует столь безгранично многого, уже в своих основных чертах содержит сильнейшую защиту от страха, а тем самым от невроза, и направляет энергии, которые легко могли бы вытесниться на путь невроза, в сторону здорового, возвышенного и даже делающего счастливым употребления. Слишком строгая авторитарная мораль, которая часто во имя Иисуса Христа накладывает неслыханные жизненные ограничения, губительные для морали любви, приводит к невротизации учения Христа о спасении и любви посредством христиан, которые стали невротиками уже во время своего воспитания, и действует в рамках принципа самоусиления невроза.

Согласно взглядам Христа, хорошо все то, что выражает любовь к ближнему и самому себе, умножает ее и делает плодотворной. Но нельзя забывать, что этике любви, которую не защищают вытеснения и страх, грозит опасность опошления, и она легко перерождается в обывательский принцип «жить и дать жить другим!» Как христианская вера всегда заново должна искать свой путь между навязчиво-невротическим перегреванием и свободным от вытеснений охлаждением, то же самое можно сказать и про христианскую этику. Фанатический пыл угрожает испепелить любовь, так что совесть становится жертвой брутальной жестокости. Но рациональность Просвещения грозит ослаблением любви, так как она угрожает силе напряжения мощной, преодолевающей страх веры, так что остается только слабое добродушие и простодушная благотворительность. Однако это падение не должно происходить с необходимостью. В послушание своему Основателю христианство должно сконцентрироваться на необычайном, революционном смысле заповеди о любви, согласно которой христианин относится к нуждам страдающих братьев с большим милосердием и чувством справедливости, чем тот, кем не овладела любовь Христа. Однако христианская вера должна также способствовать укрощению желаний и служению Богу с помощью терпения нужды и служения оказавшимся в сложной ситуации братьям. Крест Христов проповедует братскую любовь до самой смерти, он требует героического служения братьям. Христианство не было бы христианством, если бы не отличалось усиленной социальной ответственностью и пламенной социальной готовностью.

Требования Нагорной проповеди нельзя понимать в смысле закона Моисеева, а нужно понимать как идеалы, которые требуют очень серьезного отношения, осуществление которых невозможно без принятия во внимание обстановки и пренебрежение которыми угрожает великими страданиями, прежде всего страхом, а также социальными и политическими бедствиями.

Иисус мог и должен был установить высочайшие и сложнейшие из возможных императивных идеалов, потому что он считал их исходящими из его любви к Богу и к ближнему. Тем самым он упразднил опасность губительного образования страха, превратил свои инструкции в законы и мобилизовал максимальный объем сил для помощи, с радостью предоставленной ближним и дальним. Самый смелый идеализм, который когда-либо воплощался в человеческом облике, в своей деятельности превращался в самый трезвый реализм. Эмиль Бруннер пишет: «Любовь в Новом Завете не вожделеет и не наслаждается, она просто здесь для других»[948]. Но Новый Завет также не отрицает, что самая самоотверженная любовь к ближнему несет в себе удовлетворение и радость. В том и уникальность этики Иисуса, что все самое тяжелое и великое, что человек может совершить, становится приносящим самое большое счастье, потому что ничего более прекрасного, чем любовь, человек не может испытать ни на земле, ни на небе. В ней сливаются воедино высочайший авторитет и высочайшая свобода, полное преодоление страха и замена страха радостью, ведущая к свободе. Требование Бога – это подарок, дар любви.

Вопреки утверждению невежд, этика Иисуса никоим образом не сводится к золотому правилу: «Возлюби ближнего своего, как самого себя», ведь так исключалось бы героическое самопожертвование, которое осуществил Иисус, благодаря своей любви к Богу. Этика Иисуса также не сводится к сухому морализму, который руководствуется категорическим императивом. Кантианская мораль практического разума – это ценный паллиатив для людей, не способных к любви, которые опираются на посох совести, потому что им недостает крыльев любви (там же). Конечно, в решающие моменты Иисус предъявляет требования, соответствующие морали. Он нигде не заповедует принимать убеждения. В Лк. 10:25 он отвечает на вопрос о том, как наследовать жизнь вечную «главной заповедью» и притчей о милосердном самарянине, то же самое видим в Мф. 19:16–21, сравните Мф. 25:34… Но подчиняя и присоединяя всю мораль к любви, Иисус упраздняет морализм. Ветхозаветное, окруженное угрозами «ты должен!» превращается у него в «ты можешь, ибо ты любишь» – навязчивость становится свободой, обязанность – привилегией. В задачу христианской этики входит демонстрация того, как вносить христианскую любовь в любые жизненные обстоятельства. Любовь как дух должна обрести тело в конкретных жизненных формах и учреждениях. Вся жизнь должна дышать христианской любовью. Это было нечто великое, что пророческий дух хотел кодифицировать во Второзаконии, – одни законы являются совершенно недостаточными сосудами для духа. Мы слышали, что параграфы задушили живой пророческий гений. Если любовь Христа должна реализоваться в мире, а также если она должна проявляться в фиксированных жизненных формах, тогда твердо установленных формул не хватит на все времена. Скорее живой Христос должен со своей завоевывающей сердца реальностью любви вдохновлять людей снова и снова и при всей переменчивости внешних условий постоянно указывать направление, пробуждать любовь, способствовать превращению любви в действия, осуществлять функции посредника между святым, добрым, милостивым Богом и слабым человечеством. Очевидно, что колоссальная разработка Иисусом любви к ближнему приводит к облегчению страха высочайшего порядка. Об этом хорошо пишет богослов и миссионер в Восточной Азии Теодор Джекель, который на вопрос о значении христианской миссии в Китае ответил следующее: «Верующий освобождается от страха, рожденного себялюбием… Любовь вместо слов из учебников морали становится действующей жизненной силой. Эта социально плодородная сторона христианской веры объясняет, почему в Китае именно мужчины, которые несут ответственность за народ, являются христианами и используют свое влияние для его продвижения»[949].

Нам очень хотелось бы показать, как отдельные этические понятия включены в христианское учение о любви, однако для этого потребовалась бы отдельная книга. Мы немножко поговорим только об одном вызывающем большие споры понятии – о справедливости. Эмиль Бруннер четко различает справедливость и любовь[950]. Первая дает каждому то, что ему полагается, при этом не только позитивное, законами установленное право должно решать, что полагается человеку, но и высший порядок, «который стоит над всеми человеческими установлениями, и на которые человеческие установления должны равняться, чтобы быть “справедливыми”. Любовь, напротив, не спрашивает о том, что принадлежит мне или кому-то другому, она дает другому… от своего, на что другой не претендует». Обе ориентируются на это аристотелевское, цицероновское, ульпиановское понятие справедливости, которому Бруннер противопоставляет более высокое библейское, и обе по своей сущности совершенно различны. Справедливость ничего не дарит, она дает именно то, что человеку принадлежит. Любовь как агапе любит того, кто не представляет для нее ценности, она не оценивает, а придает ценность, поэтому она неразумна. Она делает то, что Аристотелю показалось бы безумием. «Она ничего не знает о порядке», хотя христианин в мире порядка никак иначе не может проявить свою любовь, кроме как сделавшись справедливым.

Бруннер с одобрением цитирует Карла Барта: «Государство ничего не знает о любви» и продолжает: «Человек любви может служить государству только с помощью справедливости»; «Справедливость – всегда предпосылка для любви; никогда нельзя отделять справедливость от любви».

Я не думаю, что таким образом мы обозначили правильные отношения между справедливостью и любовью. Когда мы говорили о справедливости Божией, мы вспоминали о том вреде, который получает христианское благочестие, когда любовь не признается источником и нормой справедливости. То же самое можно сказать и о человеческой справедливости. Из самого названия следует, что речь идет о право-делании. Но без любви нельзя определить, что правильно и хорошо.

Если мы исходим из понятия любви, то легко обнаруживается, что на определенном уровне культуры инстанция любви сама становится превосходящей силой. Если определять ее вместе с Бруннером и его греко-римскими единомышленниками как принцип предоставить каждому свое, то сразу же возникает вопрос: а что тогда причитается другим? И тут недостаточно линейки и весов, которые продемонстрируют равноценность, здесь нужно использовать оценки, которые нельзя измерить чисто логически. То, что причитается рабу, или крестьянину, или работнику умственного труда, в большой степени зависит от того, как я его оцениваю, а это, в свою очередь, тесно связано с симпатией или антипатией, любовью или неприязнью. Формальная, бесчувственная, нейтральная юриспруденция не сможет здесь сформулировать удовлетворительное понятие справедливости. Без любви мы обязательно придем к summum jus, summa injuria [высший закон – высшее беззаконие]. Не человек существует для справедливости, а справедливость – для человека.

Законодательство, которое не направлено на благо и достоинство человека, то есть не руководствуется любовью, придет к гнусному понятию справедливости – и это худшая разновидность юриспруденции.

Современный уголовный кодекс – а для нас особенно важно уголовное право – всегда содержит какое-то право на амнистию или предполагает его и тем самым доказывает, что милующая, а тем самым любящая инстанция сама признает высшее право и при этом именно при важнейших решениях о жизни и смерти, хотя это касается и не каждого правового решения. При этом помилование осуществляет более высокая инстанция, чем осудившая, а именно высочайшая в этой местности, высшая власть.

Утверждение, что «государство ничего не знает о любви», нам кажется жестоким и опасным. Действительно, существовали ужасные времена, в которые государство не любило своих граждан. Никто не станет считать их образцом для подражания. Лозунг «все для одного», без сомнения, призывает государство к более гуманной позиции. То, что человек может служить любви только справедливостью, на чем настаивает Бруннер, так же мало соответствует истине. Если кто-то вовремя платит налоги, не нарушает закон, не согрешает против Административного и Уголовного кодексов, то это еще совсем не значит, что он – достойный гражданин. Он должен любить Родину, даже если это не написано в законах. Именно там, где кончается требование закона, начинается лучшее служение усердных граждан. Неужели Песталоцци действительно служил своему государству только как плательщик налогов и законопослушный гражданин? Плохи дела у государства, граждане которого думают: «Наше государство ничего не знает о любви, оно нас не любит!» Такие взгляды уже часто приводили к переворотам и гибели государств, и такое государство заслуживает того, чтобы на смену ему пришло другое, которое считает высочайшим законом благо народа и подчиняет справедливость доброте.

Истинная справедливость должна быть подчинена любви, но также любовь к народу, государству, соотечественникам требует узаконенной справедливости, как душа требует тела. Простой альтруизм или склонность, даже если она очень сильна и благородна, не защищены от ошибок при разделе того, что полагается другим. Любовь может ослеплять и требует ясного правового отношения. Судья не может безошибочно посмотреть в душу преступника, оценить подлинность его раскаяния и долговечность произошедших в нем перемен. Если бы он соизмерял наказание только со своим добрым сердцем, он бы совершил бесчисленное множество глупостей, тем самым вызвав подозрение в самоуправстве и пристрастности, что и вообще часто угрожает любви, не оцененной ясным разумом. Поэтому закон должен устанавливать определенные границы, в рамках которых может свободно действовать судья с благими намерениями. Любовь требует одинакового отношения ко всем гражданам. Одинаковых прав для всех. Однако, разумеется, все знают: когда двум людям назначают одинаковое наказание, оно все же неодинаково. Например, один очень сильно страдает даже от недолгого тюремного заключения, а другому все равно.

Существуют и другие возражения против понимания Бруннером любви как агапе. Мы отчасти коснулись их, когда речь шла об эросе и агапе. Никто не говорит, что агапе любит только недостойных. Она охватывает и хороших, и плохих и в самом плохом человеке находит хорошее. Взглядом Спасителя Иисус видел в самом презираемом грешнике, в блуднице, в нечестном мытаре нечто ценное, еще не потерянную часть образа Божия. Мысль, что «этот мытарь совершенно никчемный, но я хочу придать ему ценность» никогда не приходила Ему в голову, Он видел в мытаре нечто, что после спасения через любовь и ради любви станет самым ценным. Он любил убогих, падших, и это не было неразумно, как пишет Бруннер. Он даже превратил эту любящую милость к малым, потерянным, отверженным в демонстрацию высочайшей жизненной мудрости.

Наконец, я не могу согласиться с Бруннером, когда он утверждает, что любовь ничего не знает о правилах. Она бесконечно создает для себя правила с помощью разумного понимания, она и занимается только соответствующими правилами. Она не действует самовольно. Она не милует, как Бог Кальвина, немногих, чтобы за это бесконечно многих, которые, возможно, меньше грешили, обречь на вечные адские мучения. Как наши высшие власти всегда используют свое право помилования в тех случаях, когда они надеются тем самым способствовать улучшению жизни осужденных, возводя право помилования в обязанность, так и практикующая любую милость любовь. Она просто хочет помогать, спасать, исцелять, врачующая доброта, спасительный настрой для нее гораздо важнее юридического стремления наказать. Она считает все право и всю справедливость только инструментом, притом необходимым в огромном числе случаев, инструментом, который используется с внутренней болью, чтобы приблизить осуществление соответствующих ее божественной любви спасительных намерений.

Мы приходим к следующему выводу: не справедливость наряду с любовью, а справедливость ради любви и из любви. Даже от государства нужно требовать такой любящей справедливости, если оно не хочет превратиться в источник жестокости или заплыть формализмом. И, наконец, такое видение соответствует отмеченному Бруннером, превосходящему все человеческие установления «высшему порядку». Полная интеграция справедливости в любовь, конечно, является идеалом, который никогда не будет осуществлен полностью[951].

Этика, которая только требует и наказывает, но не милует и даже само прощение объявляет обязанностью, неполноценна. Ей должно быть стыдно перед многими этическими мыслителями даже вне христианства, которые требовали любви к врагам без награды[952].

Социальные убеждения

Тот же процесс невротизации, который претерпело христианство, коснулся и социальных убеждений. Параллели очень заметны. Мы видели, как возникли заторы в христианской любви в результате внешних и внутренних препятствий, и как она превратилась в страх, что привело к возникновению симптомов навязчивости. Чувственный акцент при этом перешел с упраздненной любви на символические интеллектуальные эрзац-формы, догмы и ритуалы, которые приобрели магически-сверхъестественный характер. В книге «Душевное устройство классического капитализма и духа денег»[953] я показал, что деньги, подобно догме, являются символической заменой любви и по тем же самым законам получают тираническую власть над людьми. Для некоторых людей – как мы можем увидеть из истории капитализма – вытеснение любви к отцу, а именно к Небесному Отцу, а также в браке и совместной жизни с другими людьми, а кроме того ограничение наслаждений строгими пуританскими заповедями порождают чувство страха и отсутствия собственной ценности, в результате чего деньги, как у клептоманов, воспринимаются, в первую очередь, не как средство для обеспечения наслаждений жизни – миллиардеры-кальвинисты жили по-пуритански просто и неприхотливо. Деньги становятся самоцелью, символическим, навязчиво-невротическим объектом.

Рихард Вагнер восхитительно поэтично показал эту перемену смысла в своей тетралогии «Кольцо нибелунга». Альберих проклял любовь, хотя, согласно пророчеству дочерей Рейна, было бы достаточно одного изгнания любовной страсти, и таким образом получил золото Рейна, «наследие мира», которое дает безграничную власть[954], однако несет смерть своему владельцу. Его проклятье коснулось Фазольта, Фафнера, Зигфрида, Гюнтера и даже Вотана, который прикоснулся к кольцу (Валькирия II, 2). Брунгильда, возвещая: «Не достояние, не золото… только любовь дает блаженство в радости и в горе»[955], восходит на костер, чтобы быть вместе с мертвым Зигфридом. В этом мощнейшем драматическом музыкальном произведении Вагнер аллегорически показал психологическую глубину навязчиво-невротического превращения любви в жажду денег и аллегорически описал и ужасную социальную трагедию, свидетелями которой мы выступаем в дни Второй мировой войны, и магию проклятия и денег, указав на влияние подсознания в его навязчиво-невротических проявлениях.

Есть строго пуританское представление о долге перед обществом. Мэри Бэнкрофт, которая сама выросла в пуританской семье, приводит типичный пример знакомого, потомка одного из «отцов-пилигримов», годовой доход которого составлял 150 тыс. долларов. Из этих денег он отдавал 100 тыс. Американскому обществу детских садов, 45 тыс. – на изучение рака, а на оставшиеся деньги жил. В его доме из экономии не было электричества и водопроводной воды, а на дачу на выходные они с женой ездили на велосипедах. Он не мог себе позволить граммофон, ибо деньги пришлось бы брать из тех, что шли на благотворительность. Однако он по-детски радовался, выиграв его в лотерее «Красного Креста». Еда была совсем простой, однако проходила за увлекательными и очаровательными беседами. Из-за стола часто вставали голодными. Это считалось хорошим методом воспитания.

Джон Маркванд в книге «Покойный Джордж Эпли» использовал этот материал в сатирическом ключе. Роман Джорджа Сантаяны «Последний пуританин» не имеет ничего общего с классическим пуританством Кальвина[956].

Наряду с классическим капитализмом, рожденным из кальвинизма, есть и другой, который руководствуется жаждой наживы, служением мамоне, алчностью и экономической необходимостью. Точка зрения филантропов, которую еще подчеркивали отдельные миллиардеры-кальвинисты (Карнеги, Рокфеллер), насчет того, что богатые обязаны делиться избытком доходов с бедными братьями, «считать избыточные доходы только временно доверенным достоянием, которые нужно использовать для общего блага»[957], очень сильно отошла на задний план. Наступил триумф духа денег. Мотив ответственности перед Богом и любовь к ближнему исчезли из экономического менталитета. Пастор Фридрих Науман объявил уже в 1903 году, что в капиталистической экономике нет места для христианской любви. «Капиталистический мир, в котором мы живем», считает он, «организован по принципу: ты должен вожделеть дом ближнего своего, ты должен есть хлеб, который на самом деле русский крестьянин должен был съесть сам, ты должен построить себе фабрику и тем самым вытеснить все старые, ты должен хотеть иметь таможенные пошлины, хотя и знаешь, что это станет бременем для других… В этом мире христианство как азиатское дерево, которому мы должны помочь привыкнуть к нашему климату… В этом мире у христианства, в сущности, только две возможности: или оно заявляет, что христианин не может иметь ничего общего с этим производством и потреблением времени и должен стать монахом (!), или христианин должен осознать ограниченность своего христианства»[958]. Христианская вера остается «дополнением, которое обладает несомненной ценностью, ибо втайне тысячекратно ослабляет и укрощает эгоизм». – Так христианство, как управляющая общественной жизнью сила, объявило себя банкротом с меланхоличной надеждой, что новое поколение возьмет в свои руки внедрение христианства в социальную жизнь.

Сегодня мы знаем, куда привело это изгнание христианской любви. Многие авторы с ужасом писали о чудовищном обнищании и опустошении жизни, о невыносимом одиночестве, неуверенности, культурной атрофии, духовно-моральном вакууме, о нигилизме, порожденном сомнениями, о беспринципности и морально-интеллектуальном упадке, о софистическом релятивизме, до которых опустился род человеческий после отказа от христианства. Специалист в области политической экономии Вильгельм Рёпке в своем глубоком исследовании о современном кризисе общества[959] пришел к ужасному выводу, который можно сформулировать следующими словами: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» Потеря Евангелия любви Иисуса безмерно способствовала потере человеческих ценностей, но также содействовала дегуманизации и превращению в массу.

Мы не отрицаем, что смена социальной структуры сыграла большую роль в потере духовной составляющей в жизни широких, а по сути всех слоев населения. Машины, которые, к несчастью, склонны к тому, чтобы приспосабливать к себе людей, то есть опускать их до уровня машины и принижать отдельную личность до анонимного колесика в механизме, разделение труда, бессердечная культура и бескультурье городов с их многоквартирными домами, их одиночеством в толпе, неуверенность в заработке, частая безработица, смертельная конкурентная борьба, пролетаризация – все это расчеловечивает, рушит любовь. Они, как во время дикой охоты призраков на людей, безжалостно затаптывают дорожные указатели, которые установил Иисус.

К этому нужно добавить крушение христианских нравственных ценностей, порожденное необузданными, примитивными, больными инстинктами. Сексуальность, которую христианство в качестве реакции на распущенность античности превратило в источник высоких этических и духовных ценностей, была унижена в угоду гедонизму, женщины становились средством плотского наслаждения, над браком смеялись и издевались. Мужчина, как кто-то горько заметил, часто обращался с девочками как с вишнями, – съедал и выплевывал косточки. Семья, ячейка общества, разлагалась. Ребенок, плод родительской любви, стал восприниматься как нарушитель спокойствия, а его зачатие – как несчастье. Детей стали массово убивать в материнской утробе, при этом совесть особо не протестовала. Уважение к человеческому достоинству задохнулось во мраке расизма, при этом каждый считал свою собственную «расу» или то, что он под ней понимал, выше всех остальных, что всегда было распространено у примитивных народов. То, что создали самые глубокие и благородные мыслители XVIII–XIX столетий с таким благородством и глубиной взгляда – гуманистические идеи, – было уничтожено под аплодисменты отдельных богословов и громкий язвительный смех толпы. Борьбу воображаемых доминирующих народов с «будущими рабами» объявили геройством, не заботясь о кровавых жертвах и духовном опустошении, которые порождает такая установка. Произошел возврат к дичайшему варварству, закрепощение и разрушение самых элементарных прав человека, как бывает при возникновении толпы, обусловленном страхом и ненавистью. Уничтожение гуманности – это содействие бесчеловечности.

Очевидно, что это опять-таки связано с заменой христианских представлений о Боге частными мини-религиями по потребностям каждого. Это было отрицание Бога, причем одно из самых ужасных в истории. Вместо Него на алтарь возвели божков: государство, расу, войну, власть, деньги, славу… Божков, на рожах которых ясно видны черты лиц их творцов.

Эрих Фромм в книге «Бегство от свободы» показал, что человек, который чувствует одиночество и слабость, склонен жертвовать своей индивидуальностью в угоду авторитету государства, и при этом он так много теряет в отношении человеческих ценностей, что для него возникает опасность погрязнуть в неврозе. Я согласен с ним, однако считаю происходящий от потери любви, чувства одиночества и неуверенности страх прямой причиной невроза, которому он, как и Фрейд, по моему мнению, уделяет слишком мало внимания[960]. Я также полагаю, что стремление ненавидеть, агрессия, садистские и деструктивные тенденции сильно влияют на становление толпы.

Человек не может быть совершенно равнодушен к своим собратьям. Или он их любит, или они вызывают у него ненависть, враждебность, или оба антагониста внешне упраздняют друг друга («гамлетизм»). Это не настоящее равнодушие. Христианство отрезает корни у садистского влечения к разрушению и обеспечивает нормы душевной терапии и принципы социальной направленности. Именно оно гарантирует и развивает высшие человеческие ценности. Желание сохранить свободу и человеческое достоинство с помощью агностицизма и равнодушия к нравственным скрижалям человеческой природы, личной и социальной, свидетельствует о недальновидности. Любовь – это очень нежное растение, обладающее гигантской силой, если сможет полностью раскрыться, но, как мы можем наблюдать повсеместно, оно находится под угрозой тяжелых повреждений и деформаций, которых может избежать только высокоразвитое садоводство. Иисус Христос узнал его благодаря своему пророческому гению, другими словами, Ему оно было открыто в откровении и Ему пришлось за него бороться, испытывая страшные страдания и жертвуя собой. Тот, кто вытащит один камушек из духовно могучего здания любви, уничтожит всю великолепную духовную терапию, столь необходимую нам для нового воссоздания человечества.

Предстоит чудовищная борьба между Евангелием любви, а также содержащейся в нем «заповедью» о любви Иисуса, и антихристианскими течениями, которые затягивают в десублимацию и невротизацию, в эгоизм, в разрушение, в растворение среди толпы, в потерю любви, а в последние десятилетия оставили свои отпечатки и следы своего зловещего духовного распада на всех научных и технических достижениях. Религия и христианство обоюдно влияют друг на друга[961]. Но христианство не должно сдаваться перед поверхностными рассуждениями об абсолютной автономии экономики или даже политики. Оно не может поставлять социальные программы, но оно может преодолевать страх, который, в том числе и в социальной жизни, провоцирует большое количество бед, и зажигать огни, которые ведут видящих к свободе, укрепляют умеющих любить и улучшают благосостояние благословенного общества.

Церковь и община верующих

Христианству с его религией отцовской любви и религиозной этикой братской любви требуется община. Буддизм с его спасением себя и идеалом нирваны, стиранием любого мышления, чувствования и желания, воспеванием интроверсии – насколько еще вообще допускается воспевание, – находит свой идеал в отсутствии общины. Когда Будда провозглашает закон милосердия, когда Каннон, японская богиня милосердия, отказывается от нирваны, чтобы быть рядом с людьми и помогать им, то это или подготовительная уступка, или счастливая непоследовательность, признание несовершенства. Христианство, которое содержит другое последовательное учение о спасении, признает только спасение посредством любви[962]. Нельзя быть христианином и полноценным человеком, не чувствуя влечения к братской любви.

Поэтому христианство с самого начала тяготеет к общине. Об этом свидетельствует уже обращение «Отче наш». Теория страха демонстрирует нам важность, даже незаменимость культивирования общины. Ближний – не только объект деятельной любви. Он сам, как и культ, стремится к созданию общины. Иисус, лидер, нуждался в близости понимающих учеников еще в Гефсиманском саду и страдал оттого, что они Его бросили. Мы уже говорили о том, почему создание общины для преодоления страха важно даже и в светской жизни. Насколько же сильней религия любви должна стремиться к ней! Христианский индивидуализм в смысле полной изоляции отдельной личности несет в себе противоречие.

Однако в результате нашего историко-психологического исследования мы не могли не заметить, что образование христианских общин подвергается серьезным опасностям, жертвой которых часто становилось христианство. Мы должны признать, что происходили случаи образования массы, которая, с одной стороны, снижала интеллектуальный, а с другой стороны, моральный уровень личности, и даже ужасные жестокости и дикая ненависть ко всем, кто был вне конфессии, во имя Иисуса Христа приобрели обязательный характер. Мы не отрицаем того, что этому ущербу противостояли высочайшие достижения культуры, но они не отменяют вину. В толпе из-за ее непреодолимых невротических черт страх никогда не преодолеть аналитически, как это делал Иисус. Превратившееся в толпу христианство никогда не могло понять притчу о блудном сыне, поэтому Меланхтон и многие другие должны были толковать жертвенную смерть Христа, называя Его жертвенным агнцем, хотя, согласно Лк. 15:23, теленок был заколот только после полного примирения. Иисус в качестве вождя – это освободитель. Даже в Евангелии от Иоанна Ему приписываются слова, что Его ученики смогут сотворить больше, чем Он (Ин. 14:12: «…верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит; и больше сих сотворит»).

Да, в мире есть любящие люди и есть дела любви, но можно утверждать, что насильственное образование христианских церквей (ортодоксий), другими словами, коллективная невротизация христианства всегда связана с уменьшением христианской любви в вере и образе жизни. Любой фанатизм нарушает чисто человеческое уважение и означает дефект в любви, как и спекуляции на тему награды и отсутствия наказания в потустороннем мире. Нет необходимости еще раз возвращаться к зверствам суеверий, судопроизводству, воспитанию, социальной жестокости и так далее во всех ортодоксальных эпохах. Такие явления – в ослабленном виде в результате освобождения гуманистических государств от Церквей – можно и сегодня отчетливо наблюдать в некоторых общинах верующих. Ничего не меняется от того, что наряду с этим по отношению к единоверцам в узком смысле отмечается сильная готовность помочь, которая в других условиях оказывается в большей или меньшей степени направлена против инаковерующих. В наши задачи не входит сравнивать с этим великолепные, особенно художественные достижения в области сублимации, которые противостоят дефектам в любви и усилению страха.

Важной составляющей частью полностью развитого протестантизма является замена церковной массы христианской общиной. Теперь не масса как целое, магическая навязчивая церковь, а связанные в любви не только с братьями по вере, но и со всеми людьми отдельные личности являются истинными носителями христианства. Уже у древнейшей христианской общины ясно видны демократические черты: руководят ею не отдельные личности, а несколько человек – старейшины («пресвитеры») или епископы (собственно «смотрители»[963]). Более позднее монархическое устройство возникло только по прошествии десятилетий. Не человек существует для церкви, а церковь – для человека. Действительно свободный от навязчивостей протестантизм может развиваться только на почве интенсивного осуществления любви Христовой, с другой стороны, такая живая любовь исключает образование массы. Духовный глава также должен освобождать людей с помощью любви и терпения, как делал Иисус Христос.

Нужно обратить внимание на то, что везде, где Иисус говорит о культовой общине, Он не имеет в виду большую массу, а прежде всего очень маленькую. «Где двое или трое собраны во имя Мое, там и Я посреди них» (Мф. 18:20). Двоих уже достаточно, ведь они образуют общину верующих. Число три называется, потому что необходимо дать понять, что должна царить количественная свобода. Там, где двое собрались в любящей вере Христовой или верующей любви, там уже присутствует христианская Церковь.

То, что Павел говорит о любви (1 Кор. 13), содержит главный масштаб для оценки христианских церквей, конфессий и общин. Сложные догмы, пленительные обряды, величественные соборы, великолепная церковная музыка, стабильная организация не представляют собой никакой ценности в глазах Иисуса Христа. Все зависит только от чистоты и силы христианской любви. Ни исторические свидетельства, ни догматическая аргументация не являются свидетельством «более истинного христианства», но только большая верность Иисусу Христу, который управляет заветами любви и живой любящей силой.

Преимущество маленьких религиозных общин или приходов в составе больших церквей в более близкой связи между верующими, что идет на пользу защите от страха. Демократические церкви целых народов напротив требуют терпения по отношению к различиям в проявлениях веры. Но самое важное – это связь с вождем-Христом, а через него с Богом и людьми.

Там, где это признается самым важным, там догмы теряют свою гибельную, устанавливающую границы, вытесняющую любовь роль. Все христианские общины, даже если они имеют огромное количество различий в представлениях о вере и своем внутреннем устройстве, являются сосудами христианской любви, или они не имеют права считаться христианскими общинами. Для «христианских христиан» (ведь существовало очень много нехристианских «христиан») не существует большей ереси, чем объявлять еретиком того, кто исповедует Христа и его любовь. На этом принципе основывается экуменическое единство всех христиан, и оно должно основываться на этом принципе, но без синодов и соборов. Безобразные ссоры между конфессиями – отвратительное и постыдное свидетельство того, что ни одна из них по-настоящему не постигла духа Иисуса, заменяются соревнованиями в любви. Кафоличность любви, ее вселенский характер – единственное, что соответствует образу мыслей и заповеди Христа. Несомненно, ее видит только тот, кто смотрит в глубину души, но то, что признание вселенского характера любви Христовой должно было бы приносить прекрасные плоды, которые не могут созревать в глуши догматических навязчивостей, и что вся история христианства должна светиться ярчайшим светом, если ее пронизывает этот дух, ясно каждому и для Христа является истиной. И тогда наилучшим образом осуществляется христианский идеал преодоления страха и совладания с ним.

Новейшая история церковного стремления к объединению подтверждает эту точку зрения. Когда в 1925 году на всемирной церковной конференции в Стокгольме (Conference on Christian politics, economics and citizenship) представители протестантских общин и Православной Церкви обсуждали вопросы практического христианства, то есть вопросы совершенствования христианской любви, то они пришли к значительному согласию[964]. То, что большинство депутатов считали Царствие Божие не результатом естественного развития мира, а «надмирным и снаружи открываемым только эсхатологически» не мешает тому, что все согласились с утверждением, что «владычество Божие включает в себя служение и участие христианской любви в общественной жизни и сосуществовании народов» и «в области этических и социальных вопросов все христиане немедленно должны начать действовать сообща», несмотря на разногласия в богословских и церковных вопросах. Однако когда на конференции в Лозанне в 1927 году обсуждались вопросы вероисповедания, церковного устройства, таинств, то обнаружились глубокие разногласия. Разговор о потусторонности или посюсторонности Царства Божия выходит за рамки нашей психологической или терапевтической задачи.

Понятно, что христианская миссия среди нехристианских народов прежде всего должна быть миссией любви. Чем более это так, тем свободнее она от политических и экономических интересов и тем меньше у нее предубеждений по отношению к культурному своеобразию, которое не мешает любви. Отдельные миссионерские общества давно это подчеркивали[965].

Насколько восстановление и интронизация христианской любви наполняет духом и жизнью как самую большую, так и самую маленькую религиозную общину, настолько же оно подчиняет душевные и жизненные сферы, выражаясь религиозно, божественной любящей воле, а если сформулировать это в этических понятиях, верующая любовь пронизывает все сферы жизни, политику, науку, работу, экономику, искусство, семью и все остальное духом добра, истины, справедливости, самопожертвования, она создает царство высочайшей свободы и радости, глубочайшего мира. Только это действительно должна быть любовь, как ее понимал Иисус Христос, а не сладкое, сентиментальное, поверхностное желание обнять миллионы и поцеловать весь мир.

Целостность и всеобщность христианской любви невозможно воплотить в действительности только с помощью мыслительной работы. Гораздо в большей степени для этого требуется сильная, не ставшая массой община, основанная на любви к Богу и Иисусу Христу, который стал воплощенной любовью и спас человечество, вечно одержимое инстинктами и бывшее на грани гибели, от эгоизма, выраженного в жажде денег, славы и власти. Однако признание этого должно наполнять всего внутреннего человека любовью, доверием и готовностью к служению. Такое единение любящей веры и верующей любви создает единственный возможный экуменизм, единственное всемирное, основанное на высочайших интересах и глубочайшей жажде человеческой души единство людей. Оно освобождает человека от одиночества и страха, благодаря любящей связи с Богом и братьями, и дает ему возможность испытать то, что было предсказано в великих словах Господа: «В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир» (Ин. 16:33). «Я живу, и вы будете жить» (Ин. 14:19).

Только с помощью научной и прикладной гигиены, для которой настоящим смыслом является сильная христианская жизнь в любви, а не только теория о ней, можно решить большие личные и культурные проблемы, от решения которых зависит спасение людей. Человечество было и остается больным, потому что такова его любовь, оно страдает, потому что эта любовь отчасти задушена окружающими эгоистическими тенденциями, отчасти страхом, и тем самым вытеснена и изувечена на пути к неврозу. В этом виновато не изначальное христианство, воплотившееся в учении, жизни и смерти Христа, а его невротизация, которая произошла благодаря страдающим неврозом христианам, богословам, клирикам и мирянам, как и его упрощение (десублимация). Иисус может действительно стать Спасителем больного человечества, только если Его спасительная деятельность вновь будет постигнута в своей изначальной чистоте и будет поддерживаться с применением всех возможных усилий, для преодоления, с одной стороны, пренебрежения любовью и искажений любви из-за страха и появления навязчивых идей в догматике, культе и Церкви, а с другой – как единство веры, явленной через любовь, и любви, явленной через веру в евангельском смысле.

Литература

Adam, K.: Das Wesen des Katholizismus, 1927.

Adler, A.: in E. Jahn; A. Adler, Religion und Individualpsychologie, 1927.

Aichhorn, A.: Verwahrloste Jugend, 1925.

Aner, K.: Art. “Glaube,” R.G.G., II.

Art. “Sünde und Schuld,” R.G.G., V.

Barth, K.: Gottes Gnadenwahl, 1936.

Barth, P.: Art. “Calvin,” R.G.G., I.

Baumgarten, O.: Art. “Gerechtigkeit,” R.G.G., II.

Baur, A.: Zwinglis Theologie, ihr Werden und System, II, 1889.

Bertholet, A.: Art. “Magie,” R.G.G., III.

Besson, M.: Nach vierhundert Jahren, 1943.

Beza, Th.: La vie de Calvin. Calvini Opera XXL

Bezzola, R.: Guillaume IX et les origines de l’amour courtois. Romania, LXVI, 1940.

Blanke, F.: Art. “Luther,” R.G.G., III.

Zwinglis Urteile über sich selbst. Die Furche, 1936.

Bloesch, E., Geschichte der schweizerisch-reformierten Kirchen, I, 1898.

Boehmer, J.: v. Luther.

Boss, M.: Körperliches Kranksein als Folge seelischer Gleichgewichtsstörungen, 1941.

Boudriot, W.: Вступление к немецкому изданию книги: E. Doumergue, “Calvins Wesen,”

Bovet, P.: “Pédagogie religieuse et éducation fonctionnelle,” Revue de théologie et de philosophie, 1942.

Bovet, Th.: “Der Krieg und unsre geistige Gesundheit,” Neue Schweizer Rundschau, 1944.

Bratz, H.: Zum Begriff der Masse in der neueren Soziologie, 1935.

Brückner, M.: Der Sterbende und auferstehende Gottheiland, 1908.

Brun, R.: Allgemeine Neurosenlehre, 1932.

Brunner, E.: Das Vermächtnis Calvins, 1936.

Eros und Liebe, 1937.

Offenbarung und Vernunft, 1941.

Gerechtigkeit, 1943.

Das Wort Gottes und der moderne Mensch.

Bühler, P.: Die Anfechtung bei Luther, 1942.

Buisson, F.: Sebastien Castellio, 2 vols., 1892.

Bultmann, R.: Jesus, 1922.

Art. “Paulus,” R.G.G., IV.

Art. “Urgemeinde,” R.G.G., V.

Burger, K.: Art. “Liebe,” R.E., XI.

Bum, F.: “Angst und Religion,” Schweiz. theolog. Rundschau, IX (1939).

Calvin, J.: “Calvini opera, quae supersunt,” Corpus reformatorum, Vols. 9 and 10.

Letters, v. SCHWARZ, R.

Institutio.

“Calvin homme d’église,” Œuvres choisies du réformateur et documents du XVIe siècle, 1936.

Carnegie, A.: Das Evangelium des Reichtums (The Gospel of Wealth).

Carolina (Уголовный кодекс Карла V), 1906.

Castellio, S.: Traité des hérétiques, ed. Olivet, 1913.

Contra libellum Calvini in quo ostendere conatur, haereticos jure gladii coe cendos esse, MDCXII.

CHAMBON, J.: Der französische Protestantismus, 1943.

CHOISY, E.: Calvin éducateur des consciences.

Art. “Olivetan,” R.G.G., IV.

La théocratie ä Genève au temps de Calvin, 1928.

Cumone, F.: Die orientalischen Mysterien-religionen im römischen Heidentum, 1910.

Damur, C.: Die Epochen des Protestantismus, 1935.

Deissmann, A.: “Evangelium und Urchristentum,” Weiterentwicklung der christlichen Religion, Munich, 1905.

Paulus, 1925.

Dibelius, M.: Jesus, 1939.

Dlekamp, F.: Katholische Dogmatik nach den Grundsätzen des heiligen Thomas, I, 1939.

Diener-Wyss, H.: Calvin, ein aktentreues Lebensbild, Supplement, 1903.

Dieterich, A.: Eine Mithrasliturgie, 1903.

Dörries, B.: Art. “Mystik,” R.G.G., IV.

Doumergue, E.: Jean Calvin. Les hommes et son temps, I, 1899; III, 1905; VI, 1926.

Le caractère de Calvin, 1921.

Duhm, B.: Israels Propheten, 1922.

Ebbinghaus, H.-Dürr: Grundzüge der Psychologie, I, 1911.

Egli, E.: Art. “Zwingli,” R.E., XXI.

Schweizerische Reformationsgeschichte, I, 1910.

Züricher Wiedertäufer zur Reformationszeit, 1878.

Eissfeldt, O.: Art. “Menschenopfer,” R.G.G., III.

Escherich, M.: Mechtild von Magdeburg, Berlin, 1909.

Farner, O.: Huldrych Zwingli, der schweizerische Reformator, 1917.

Huldrych Zwingli. Seine Jugend, Schulzeit und Jugendjahre, 1943.

Federn, P.: Die vaterlose Gesellschaft, Wien, 1919.

Feine, P.: Theologie des Neuen Testamentes, 1935.

Fendt, L.: Die religiösen Kräfte des katholischen Dogmas, 1921.

Fenner, E.: Die Krankheit im Neuen Testament, 1930.

Finsler, G.: “Observations on Zwingli’s ‘Hirt,’” Z. A.

Fleury, F.: Histoire de l’église de Genève, II, 1880.

Freud, S.: Uber die Berechtigung, von der Neurasthenie einen bestimmten Symptomenkomplex als “Angstneurose” abzutrennen. (GS.), I.

Über Psychoanalyse, GS., IV.

Über “wilde” Psychoanalyse, GS., VI.

Massenpsychologie und Ich-Analyse, GS., VI.

Vorlesungen zur Einführung in die Psychoanalyse, GS., VI.

Zwangshandlungen und Religionsübungen, GS., X.

Totem und Tabu, GS., X.

Hemmung, Symptom, Angst, GS., XI.

Über libidinöse Typen., GS, XII.

Der Mann Moses und die monotheistische Religion, 1939.

Fromm, E.: The Escape from Freedom, 1941. Farrand, Rhinehard, New York.

Gaberal, J.: Histoire de l’église de Genève, I, 1866.

Gaillard, J.: Genève protestante. Suisse contemporaine, 1942.

Galiffe, J. B. G.: Quelques pages d’histoire exacte…, 1862.

Nouvelles pages d’histoire exacte…, 1863.

Y Gasset, Jose Ortega: La Rebelión de las Masas, 1929.

Giran, E.: Sébastien Castellion et la réforme calviniste, 1914.

Glover, E.: The psychology of fear and courage. Penguin Special, 1941.

Grabert, H.: Art. “Religionspathologie,” R.G.G., IV.

Gressmann, H.: Die Ausgrabungen in Palästina und das Alte Testament, 1908.

Mose und seine Zeit, 1913.

Gucgisberg, K.: Johannes Calvin und Nikolaus Zurkinden. Zwingliana, VI (1937).

Der freie Protestantismus, 1942.

Gunkel, H.: Das Alte Testament. Beiträge zur Weiterentwicklung der christlichen Religion, Munich, 1905.

Job, R.G.G., II.

Moses, R.G.G., IV.

“Servant of Jahve,” R.G.G., III.

Guthe, H.: Kurses Bibelwörterbuch, 1903.

G.Z.R. – Ulrich Zwingli, Zum Gedächtnis der Zürcher Reformation, 1919.

Haberlin, P.: Sexualgespenster (Sexualprobleme, VIII), 1912.

Hadorn, W.: Kirchengeschichte der reformierten Schweiz, 1907.

Hagenbach, K. R.: Der evangelische Protestantismus, Part I, 1854.

Haller, M.: “Die primitiven Religionen” (in Mensch und Gottheit in den Religionen, University of Berne), 1942.

Hansen, J.: Zauberwahn, Inquisition und Hexenprozess im Mittelalter.

Harless, G. C. A.: Christliche Ethik, 1842.

Harnack, A.: Vom inwendigen Leben, 1931.

Das Wesen des Christentums, 1902.

Hartmann, B.: Lehrbuch der Dogmatik, I, 1931.

Hase, K.: Handbuch der protestantischen Polemik, 1878.

Kirchengeschichten, III, 1896.

Heidegger, M.: Sein und Zeit, 1941.

Heiler, F.: Der Katholizismus, seine Idee und seine Erscheinung, 1923.

Art. “Katholizismus,” R.G.G., III.

Hemmi, P.: Sebastian Castellio, Zürich (n.d.).

Henry, P.: Das Leben Calvins, 3 vols., 1835.

Heussi, K.: Art. “de Liguori,” R.G.G., IV.

Hoennicke, G.: Art. “Prädestination,” R.E., XIII.

Hoffmann, H.: Johannes Calvin, 1937.

Johannes Calvin und Nikolaus Zurkinden. Zwingliana, VI, 1937.

Der Protestantismus (M.G.R.), 1942.

Höffding, H.: Soren Kierkegaard als Philosoph, 1902.

Holl, K.: Die Geschichte des Wortes “Beruf,” Ges. Aufsätze zur Kirchengeschichte, 1928.

Hölscher, G.: Geschichte der israelitischen und jüdischen Religion, 1922.

Holtzmann, H. J.: Hand-Kommentar zum Neuen Testament, I, 1896.

Lehrbuch der neutestamentlichen Theologie, 1897.

Horney, Karen: New Ways in Psychoanalysis.

Huber, M.: Geleitwort zur Geschichte der Aluminium-Industrie-A.G. Neuhausen, 1888–1938, 1942.

Der barmherzige Samariter, 1943.

Jaeckel, Th.: Der chinesische Mensch und die christliche Botschaft. Annual Report of East Asia Mission, 1941.

Jacobs, P.: Prädestination und Verantwortlichkeit bei Calvin, 1937.

Jones, R. M.: The Journal of George Fox, 1924.

Jahn, E., Adler, A.: Religion und Individualpsychologie, 1927.

Jülicher, A.: “Die Religion Jesu und die Anfänge des Christentums bis zum Nicaenum,” Die Kultur der Gegenwart, Part I, Section IV, 1st Half, 1906.

“Commentary on Epistle to Romans,” Die Schriften des Neuen Testaments, Göttingen, 1907.

Paulus und Jesus, Religionsgeschichte Volksbuch, 1907.

Kampschulte, F. W.: Johann Calvin, seine Kirche und sein Staat, I, 1869; II, 1899.

Kautzsch, E.: Biblische Theologie des Alten Testaments, 1911.

Kierkegaard, S.: Der Begriff der Angst. Eine simple psychologisch-wegweisende Untersuchung in der Richtung auf das Problem der Erbsünde. Von Vigilius Haufniensis, 1844.

Kittel, G.: Die Probleme des palästinensischen Spätjudentums und des Urchristentums, 1926.

Klinke: Pestalozzi-Worte, Zürich.

Klostermann, O.: Das Matthäusevangelium, 1927.

Klug, J.: Der katholische Glaubensinhalt, 1920.

Köchlin, A.: Die Kirchenkonferenz von Stockholm, 1925.

Köhler, L.: Theologie des Alten Testamentes, 1936.

“Mutter von Sieben,” Neue Zürcher Zeitung, 6.04.1941, № 527.

Köhler, W.: “Der gegenwärtige Stand der Lutherforschung,” Zeitschrift für Kirchengeschichte, XXXVII.

Historische Wurzeln religiös-kirchlicher Strömungen der Gegenwart, Prot. Monatshefte, 17th Year, 1913.

Martin Luther und die deutsche Reformation, 1917.

“Ulrich Zwingli,” Unsere religiösen Erzieher.

“Ulrich Zwingli,” G.Z.R., 1919.

“Armenpflege und Wohltätigkeit,” Zürich zur Zeit Ulrich Zwinglis; New Year Publication of the Zürich Aid Society, 1919.

“Dr. Martin Luther,” Im Morgenrot der Reformation, ed. by J. v. Pflugk-Hartung, 1921.

“Ulrich Zwingli und die Reformation in der Schweiz,” Im Morgenrot der Reformation, ed. by J. v. Pflugk-Hartung, 1921.

Das Buch der Reformation Huldrych Zwinglis, 1926.

Art. “Wiedertäufer” in R.G.G., V, 1931.

Huldrych Zwingli, 1943.

Köstlin: Art. “Luther,” R.E., II.

Kretschmer, E.: Körperbau und Charakter, 1926.

Kümmel, G.: Römer 7 und die Bekehrung des Paulus, 1929.

Jesus und der jüdische Traditionsgedanke. Zeitschrift für die neutestamentliche Wissenschaft, 33, 1931.

Landauer, K.: Die Gemütsbewegungen oder Affekte. Psychoanalytisches Volksbuch, 1939.

Lang, H.: Ein Gang durch die christliche Welt, 1859.

Lange-Eichbaum, W.: Genie, Irrsinn und Ruhm, 1928.

Le Bon, G.: Psychologie des foules, 1895; van der Leeuw, G., Art. “Furcht,” R.G.G., II.

Liebeck, O.: Das Unbekannte und die Angst, 1928.

Liertz, Rhaban: Über das Schuldgefühl, 1924.

“Skrupulosität eine Angstneurose,” Wanderungen durch das gesunde und kranke Seelenleben, 1925.

Lietzmann, H.: Art. “Abendmahl,” R.G.G., I.

Lucius, P. E.: Die Anfänge des Heiligenkults in der christlichen Kirche, 1908.

Luthardt, E.: Kompendium der Dogmatik, 1893.

Luthers Werke: ed. by J. Boehmer, 1907.

Luther, M.: Über das Erst Buch Mose predigete Man. Luth. Wittemb., 1517.

Malblank, J. F.: Geschichte der peinlichen Gerichtsordnung Karls V., 1783.

Marti, K.: Geschichte der israelitischen Religion, 1907.

McDougall: Group Mind, 1926.

Meng, H.: “Psychoanalytische Erziehung und Kinderanalyse,” Psychoanalytische Volksbuch, 1939.

Praxis der seelischen Hygiene, 1943.

M.G.R. = Mensch und Gottheit in den Religionen, Berne, 1942.

Meyer von Knonau, G.: Der Kt. Zürich, II, 1846.

Michaelis, W.: “Das Urchristentum,” Mensch und Gottheit in den Religionen, 1942.

Mirbt, C: Art. “Pietismus,” R.E., 15, 1904.

Quellen für Geschichte des Papsttums, 1924.

Mürikofer, J. C.: Ulrich Zwingli, I, 1867.

Mülhaupt, E.: Die Predigt Calvins, 1931.

Muschg, W.: Die Mystik in der Schweiz, 1935.

Naef, H.: Les origines de la reforme a Genève, 1936.

Naumann, F.: Briefe über Religion, 1917.

Nigg, W.: Geschichte des religiösen Liberalismus, 1937.

Das ewige Reich, 1944.

Nunberg, H.: Allgemeine Neurosenlehre, 1932.

Nygren, A.: Eros und Agape. Gestaltwandlungen der christlichen Liebe, I, 1930; II, 1937.

Oechsli, W.: Ulrich Zwingli als Staatsmann, G.Z.R., 1919.

Otto, R.: Das Heilige, 1922.

Reich Gottes und Menschensohn, 1940.

Paulus, N.: Hexenwahn und Hexenprozess, 1910.

Pestalozzi, H.: Worte, v. Klinke.

Pfenninger, II., Das Strafrecht in der Schweiz, 1890.

Pfister, Fr.: Art. “Mahlzeiten,” R.G.G., III.

Pfister, O.: “Das Elend unserer wissenschaftlichen Glaubenslehre,” Schweizerische theologische Zeitschrift, Year XXII, 1905.

“Ein Fall von psychoanalytischer Seelsorge und Seelenheilung,” Evangelische Freiheit, Year 9, 1909.

“Untersuchungen über die Psychologie des Hasses und der Versöhnung,” Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen, II (1910).

Die Frömmigkeit des Grafen L. von Zinzendorf, 1925.

“Zur Psychologie des hysterischen Madonnenkultus,” Zentralblatt für Psychoanalyse (frequently reprinted), revised version in Schweiz. reform. Volksblatt, 22.02.1941.

“Hysterie und Mystik bei Margaretha Ebner (1291–1351),” Zentralblatt für Psychoanalyse, I, 1910.

“Die psychologische Enträtselung der religiösen Glossolalie und der automatischen Kryptographie,” Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen, III, 1912.

Die psychoanalytische Methode, 1st ed., 1913, 3rd ed., 1927.

Die Psychoanalyse im Dienste der Erziehung, 1929.

Vermeintliche Nullen und angebliche Musterkinder, 1920.

“Die Entwicklung des Apostels Paulus,” Imago, Year VI, 1920.

“Ein Experiment über hypnotische und posthypnotische Symbole,” Zum Kampf um die Psychoanalyse, 1921.

“Das Kinderspiel als Frühsymptom krankhafter Entwicklung, zugleich ein Beitrag zur Wissenschaftspsychologie,” Zum Kampf um die Psychoanalyse, 1921.

Ein neuer Zugang zum alten Evangelium, 1918.

“Die verschiedene Psychogenität der Kriegsneurosen,” Zeitschrift für ärztliche Psychoanalyse, 5th Year, 1919.

Die Behandlung schwer erziehbarer und abnormer Kinder, 1920.

“Mission und Psychoanalyse,” Zeitschrift für Missionskunde und Religionswissenschaft, 36th Year, 1921.

Die Liebe des Kindes und ihre Fehlentwicklungen, 1922.

“Die primären Gefühle als Bedingungen der höchsten Geistesproduktionen,” Imago, Year VII, 1922.

Zur Psychologie des philosophischen Denkens, 1923.

Der seelische Aufbau des klassischen Kapitalismus und des Geldgeistes, 1923.

“Autobiographie”, Die Pädagogik der Gegenwart in Selbst dar Stellungen, II, 1927.

Analytische Seelsorge, 1927.

Psychoanalyse und Weltanschauung, 1928.

Religiosität und Hysterie, 1928.

“Die Religionspsychologie am Scheideweg,” Religiosität und Hysterie, 1928.

“Eine Hexe des 20. Jahrhunderts,” Religiosität und Hysterie, 1928.

“Neutestamentliche Seelsorge und psychoanalytische Therapie,” Imago, Year XX, 1934.

“Die Forderung der Feindesliebe außerhalb des Christentums,” Schweizerische theologische Rundschau, Year X, 1938.

“Das Erlebnis der Eingebung als psychologisches Problem,” Zeitschrift für Religionspsychologie, 11th Year, 1938.

“Religionshygiene, Die psychohygienische Aufgabe des theologischen Seelsorgers,” Praxis der Psychohygiene, ed. by H. Meng, 1943.

Michael Zingg, eine Lichtgestalt in dunkler Zeit. Zwingliana, VII, 1944.

“Plato: A forerunner of Psycho-Analysis,” International Journal of Psycho-Analysis, 1922.

Pfisterer, E.: Calvins Wirken in Genf, Essen, 1940.

Pfleiderer, O.: Geschichte der Religionsphilosophie, 1893.

Procksch, O.: Art. “Auferstehung,” R.G.G., I.

Rade, M.: Die Stellung des Christentums zum Geschlechtsleben, 1910.

R.C. = Registres du Conseil (de Genève), Vols. 40 and 41 (original MSS.).

R.E. = Realenzyklopädie für protestantische Theologie und Kirche, founded by J. J. Herzog, ed. by A. Hauck, 3rd ed., 24 vols., 1896–1913.

R.G.G. = Die Religion in Geschichte und Gegenwart. Handwörterbuch f. Theologie und Religionswissenschaft, ed. by Gunkel and L. Zschamack, 2nd ed., 5 vols., 1927–31.

Reik, Th.: Warum verließ Goethe Friederike? 1930.

Roget, Amedee: Histoire du peuple de Genève, 7 vols., 1870–83.

Ropke, W.: Die Gesellschaftskrisis der Gegenwart, 1942.

Rothe, R.: Theologische Ethik, I, 1867.

Runze, G.: Katechismus der Religionsphilosophie, 1901.

Sander, R.: Furcht und Liebe im palästinensischen Judentum, 1935.

de la Saussaye, Chantepie: Lehrbuch der Religionsgeschichte, I, 1897.

Sellin, E.: Die alttestamentliche Religion im Rahmen der anderen orientalischen Religionen, 1908.

Israelitisch-jüdische Religionsgeschichte, 1933.

Scheel, O.: “Martin Luther,” Vom Katholizismus zur Reformation, I, 1921; II, 1930.

Schniewind, J.: Das Evangelium nach Matthaus, 1937.

Schlatter, A.: Erläuterungen zum Neuen Testament, I, 1936.

Schmidt, K. L.: Art. “Jesus,” R.G.G., III.

Art. “Abendmahl,” R.G.G., I.

Schmitz, O.: Art. “Gebet im Neuen Testament,” R.G.G., II.

Schoell, J.: Art. “Gemeinde,” R.G.G., II.

v. Schubert, H.: “Calvin,” Meister der Politik.

Schrenk, G. Art. “harpazein” in Theologisches Wörterbuch zum Neuen Testament, ed. by Kittel, I, 1933.

Der göttliche Sinn in Israels Geschick.

Art. “Erwählung,” in Theologisches Wörterbuch zum Neuen Testament.

Schwarz, R.: Calvins Lebenswerk in seinen Briefen, 2 vols., 1909.

Schweitzer, A.: Geschichte der Leben-Jesu-Forschung, 1921.

Die Mystik des Apostels Paulus, 1930.

Afrikanische Geschichten, 1939.

Schweizer, Alex.: Die Zentraldogmen der reformierten Kirche, I, 1854.

Schweizer, P.: Der Hexenprozess und seine Anwendung in der Schweiz. Zürcher Taschenbuch auf das Jahr, 1902.

Söderblom, N.: Art. “Einigungsbestrebungen,” R.G.G., II.

Stade, B.: Biblische Theologie des Alten Testamentes, 1905.

Stahelin, E.: Johannes Calvin, I, 1863.

Stahelin, R.: Art. “Calvin,” R.E., III.

Stauffer, E.: Art. “ἀγαπάω” in Theologisches Wörterbuch zum Neuen Testament.Art. “Taufe,” R.G.G., V.

Stekel, W.: Nervöse Angstzustände und ihre Behandlung, 1908.

Stephan, H.: Art. “Ritschl,” R.G.G., IV.

Stickelberger, E.: Calvin, eine Darstellung, 1931.

Stückelberger, Calvin und Castellio. Zwingliana, VII.

Thiel, R.: Luther, 2 vols., 1933, 1936.

Thomas Aquinas, Summa theologiae, 3rd ed. (Paris, Lethelleux).

de la Tour, Imberte: Calvin, Munich, 1936.

Troeltsch, E.: “Protestantisches Christentum und Kirche der Neuzeit,” Kultur der Gegenwart, I, 1906.

Art. «Aufklärung,» R.E., 2 vols.

Glaubenslehre, 1925.

Vinet, A.: La volonté cherchant la loi, WW., IV.

Vischer, E.: Art. “Prädestination,” R.G.G., IV.

Wach, J.: Art. “Religionssoziologie,” R.G.G., IV.

Wälder, R.: “Ätiologie und Verlauf der Massenpsychosen,” Imago, Year XXII, 1936.

Weber, H. E.: Reformation Orthodoxie und Rationalismus, Part I, 1st Half vol., 1937.

Weinel, H.: Paulus, 1915.

Neutestamentliche Theologie, 1918.

Art. “Kirche,” R.G.G., III.

Weiss, B.: Das Neue Testament… mit fortlaufender Erläuterung, 1907.

Weiss, J.: “Die drei älteren Evangelien,” in Die Schriften des Neuen Testamentes, Göttingen, 1906.

Wellhausen, J.: Israelitische und jüdische Geschichte, 1904.

Das Evangelium Matthäi, 1904.

“Die Geschichte der christlichen Kultur mit Einschluss der israelitisch-christlichen Religion,” Kultur der Gegenwart, I, 4, 1st Half, 1906.

Werner, M.: Die Entstehung des christlichen Dogmas, 1941.

Wernle, P.: Die Anfänge unserer Religion, 1901.

Johannes Calvin, 1909.

Jesus, 1916.

Der schweizerische Protestantismus im 18. Jahrhundert, I, 1923; II, 1924.

Wiegand, F.: Art. “Konrad von Marburg,” R.G.G., III.

Witasek, St.: Grundlinien der Psychologie, 1908.

Wrede, W.: Paulus, 1904.

Wuttke, A.: Handbuch der christlichen Sittenlehre, I, 1861.

Der deutsche Volksaberglaube der Gegenwart, 1900.

Z.A. = Ulrich Zwingli, eine Auswahl aus seinen Schriften zum 400-jährigen Jubiläum der Zürcher Reformation, Zürich, 1918 (“Auswahl”).

Zimmermann, E.: Schwenkender und Pietisten in Greiffenberg und Umgebung, Görlitz, 1939.

Zscharnack, L.: Art. “Erasmus,” R.G.G., II.

Zulliger, H.: “Totemmahl eines fünfeinhalbjährigen Knaben,” Imago, Year XIII, S. 538.

Seelischer Gesundheitsschutz in der Schule, in H. Meng’s Collection “Praxis der Psychohygiene,” 1943.

Zwingli, U.: v. Z. A.

Huldrych: von göttlicher und menschlicher Gerechtigkeit. Sozialpolitische Schriften. Für die Gegenwart ausgewählt und eingeleitet von L. von Muralt und O. Farner, 1934.

* * *

Сноски

1

Подобно Пфистеру (чьи труды по психоанализу религиозных людей успели на нее повлиять), Сабина Шпильрейн (1885–1942) оказалась незаслуженно забыта. Важнейшие ее идеи – прежде всего, относительно влечения к размножению и влечения к смерти как двух сторон одного и того же базового влечения – были использованы Фрейдом без ссылок на автора, но, правда, в модифицированном виде. С точки зрения самой Шпильрейн, как мне кажется, все попытки Фрейда развести в разные стороны «Эрос» и «Танатос» должны были восприниматься как наивные. Мы вернемся к этой теме в самом конце, а пока рекомендуем читателю лишь недавно осуществленное (и только в переводе на русский язык) собрание основных трудов Сабины Шпильрейн: С. Шпильрейн, Психоаналитические труды. Пер. с англ., нем. и фр. под ред. С. Ф. Сироткина, Е. С. Морозовой. Ижевск, 2008.

2

Пфистеру среди психоаналитиков его времени довольно много внимания уделяет автор новейшей монографии, Ernst Falzeder, Psychoanalytic Filiations: Mapping the Psychoanalytic Movement (The History of Psychoanalysis Series), London, 2015. В качестве общего введения в интеллектуальную историю и предысторию психоанализа я бы рекомендовал повествование Генри Элленбергера (1970), продолжительность которого (два тома!) является достоинством по причине его чрезвычайной увлекательности: Г. Ф. Элленбергер, Открытие бессознательного: история и эволюция динамической психиатрии. Общ. ред. В. Зеленского. 2 тт. СПб., 2001–2004.

3

E. Jones, The Life and Works of Sigmund Freud, 3 vols., New York, 1953–1957, vol. 2, p. 46. Рус. пер. (с небольшими изменениями) по сокращенному изданию (by Lionell Trilling and Steven Marcus, 1961): Э. Джонс, Жизнь и творения Зигмунда Фрейда. Пер. В. В. Старовойтова. М., 1997, с. 219.

4

Современное научное издание, включающее 80 новооткрытых писем: Sigmund Freud – Oskar Pfister: Briefwechsel 1909–1939. Hrsg. von I. Noth, Ch. Morgenthaler. Zürich, 2014. С учетом этих новых данных издатели опубликовали статью о дружбе между Пфистером и Фрейдом (точнее сказать, семьей Фрейда: по свидетельству дочери Фрейда Анны, впоследствии знаменитого психоаналитика, дети никого из постоянных гостей дома так не любили, как Пфистера): I. Noth, Ch. Morgenthaler, “The Friendship between Sigmund Freud and Oskar Pfister as Seen in the Correspondence between the Jewish Atheist Founder of Psychoanalysis and the Swiss Pastor Who Pioneered Pastoral Psychology,” Pastoral Psychology 63 (2013), 81–90. Английский перевод был сделан с неполного издания 1963 года и появился одновременно с этим немецким изданием: Psychoanalysis and Faith: The Letters of Sigmund Freud and Oskar Pfister. Ed. by H. Meng and E. L. Freud. Translated by E. Mosbacher. New York, 1963. Ср. также несколько устаревший, но полезный обзор: S. H. Brown, “A Look at Oskar Pfister and His Relationship to Sigmund Freud,” The Journal of Pastoral Care 35 (1981), 220–233.

5

O. Pfister, “Die Illusion einer Zukunft. Eine freundschaftliche Auseinandersetzung mit Prof. Sigm. Freud,” Imago 14 (1928), 149–184; англ. пер. с небольшой вступительной статьей: O. Pfister, “The Illusion of a Future: A Friendly Disagreement with Prof. Sigmund Freud. Edited, with an Introductory Note, by Paul Roazen,” International Journal of Psycho-Analysis 74 (1993), 557–579. В настоящей книге автор ссылается на основные идеи этой статьи.

6

Интересен, но, видимо, пока остается открытым вопрос о том, насколько это «боевое братство», объединившее Пфистера и Бинсвангера, влияло на развитие их идей. Пионерская в этом отношении статья Roger Frie, “Psychoanalysis, religion, philosophy and the possibility for dialogue: Freud, Binswanger and Pfister,” International Forum of Psychoanalysis 21 (2012), 106–116, показывает Пфистера и Бинсвангера связанными друг с другом не столько напрямую, сколько через их общего старшего друга Фрейда. Пока что каких-либо родственных отношений между психоанализом Пфистера и Dasein-терапией Бинсвангера не выявлено.

7

O. Pfister, “Karl Jaspers als Sigmund Freuds Widersacher,” Psyche 6 (1952), 241–275. Эта стадия полемики Ясперса против психоанализа (начало 1950-х гг.) прослеживается на основании новых архивных данных (включая неопубликованную переписку Пфистера и Ясперса) в: M. Bormuth, Life Conduct in Modern Times: Karl Jaspers and Psychoanalysis. (Philosophy and Medicine, 89). Dordrecht, 2006, pp. 112–125. Негодование Ясперса было на этот раз катализировано рассказами его бывшей студентки Ханны Арендт о ситуации с психоанализом в США; эмигрировавшая в США Арендт начиная с 1949 года регулярно посещала Ясперса в Германии.

8

O. Pfister, Christianity and Fear: A Study in History and in the Psychology and Hygiene of Religion. Tr. by W. H. Johnston. London, 1948. В своем Preface to the English Edition (pp. 9-11), датированном июнем 1946 г., Пфистер называет эту книгу своим «научным завещанием» (p. 11).

9

См., в частности: H. W. Kienast, “The Significance of Oskar Pfister’s In-Depth Pastoral Care,” Journal of Religion and Health 13 (1974), 83–95; Th. Bonhoeffer, “‘Christianity and Fear’ Revisited,” ibid., 239–250; эта статья Томаса Бонхёффера вместе с его же предисловием к переизданию немецкого оригинала книги (см. следующее прим.) особо важна для понимания рецепции Пфистера в позднейшей психологии; собственные взгляды Т. Бонхёффера сформированы под влиянием Хайнца Кохута, в терминологии которого он трактует Бога Пфистера как нарциссический объект.

10

O. Pfister, Das Christentum und die Angst, Olsten, 1975 (с предисловием Т. Бонхёффера, сс. VII–XVIII). Текст этого издания воспроизводит издание 1944 года и не учитывает небольших уточнений, внесенных автором в английский перевод.

11

См. подробную библиографию в этом труде: Eckart Nase, Oskar Pfisters аnalytische Seelsorge. Theorie und Praxis des ersten Pastoralpsychologen, dargestellt an zwei Fallstudien. (Arbeiten zur praktischen Theologie, 3). Berlin – New York, 1993.

12

O. Pfister, Das Eingreifen Calvins in die Hexer- und Hexenprozesse von Peney (1545) nach seiner Bedeutung für Geschichte und Gegenwart. Ein kritischer Beitrag zur Charakteristik Calvins und gegenwärtigen Calvin-Renaissance, Zürich, 1947.

13

О «злокачественном нарциссизме» см. О. Кернберг, Тяжелые личностные расстройства. Стратегии психотерапии. Пер. с англ. М. И. Завалова под ред. М. Н. Тимофеевой. (Библиотека психологии и психотерапии). М., 2001 (оригинальное изд. 1993); его же, Агрессия при расстройствах личности. Пер. с англ. и науч. редакция А. Ф. Ускова. (Библиотека психологии и психотерапии). М., 2001 (оригинальное изд. 1992).

14

Выражение “Psychoanalytic Civil War” применительно к этому конфликту принадлежит внуку Фрейда Эрнесту (W. Ernest Freud, 1914–2008) – психоаналитику, племяннику Анны Фрейд. Пфистер и Кляйн были шапочно знакомы: по крайней мере, они встречались на психоаналитических конгрессах. Тем не менее никакого взаимного интереса, насколько можно судить по документам, не проявлялось. В Швейцарии школа кляйнианского психоанализа оказалась впервые представленной в 1955 году, когда туда переселилась ставшая ее основательницей Марсель Спира (1910–2006). Недавно обнаруженная переписка Кляйн и Спира (хорошо сохранилась только в части писем Кляйн) не упоминает Пфистера: M. Klein, Lettres à Marcelle Spira. Édition critique établie par J.-M. Quinodoz. Paris, 2013; англ. пер.: J.-M. Quinodoz, Melanie Klein and Marcelle Spira: Their Correspondence and Context. London – New York, 2015.

15

В настоящей книге Пфистер неоднократно ссылается на Гарнака. Манифестом такого богословия стала книга A. von Harnack, Marcion. Das Evangelium vom fremden Gott. Eine Monographie zur Geschichte der Grundlegung der Katholischen Kirche, Leipzig, 1921 (много переизданий и переводов). После того как такое богословие вошло в резонанс с доктриной немецкого нацизма, оно стало подвергаться «денацифицирующей» цензуре (чаще всего внутренней, то есть обусловленной психологически), но абсолютно непричастный ко всем этим околополитическим процессам Пфистер никакого разлада с совестью не испытывал.

16

Из современной литературы о соотношении раннего христианства и иудаизма можно особо рекомендовать: J. D. G. Dunn, The Partings of the Ways between Christianity and Judaism and their Significance for the Character of Christianity, London, 1991; 2nd ed. 2006; The Ways that Never Parted: Jews and Christians in Late Antiquity and the Early Middle Ages, ed. A. H. Becker, A. Yoshiko Reed (Texte und Studien zum antiken Judentum, 95), Tübingen, 2003; D. Boyarin, Border Lines: The Partition of Judaeo-Christianity. (Divinations: Rereading Late Ancient Religion). Philadelphia, 2004; в связи с затронутыми Пфистером темами (в частности компульсиями) представляет особенный интерес: I. W. Oliver, Torah Praxis after 70 CE. Reading Matthew and Luke-Acts as Jewish Texts. (Wissenschaftliche Untersuchungen zum Neuen Testament, II/355). Tübingen, 2013 [ср. мою рец.: Scrinium 12 (2016), 391–394].

17

Относительно отраженных в евангелиях ритуалов эпохи Второго Храма см., в частности, A. Jaubert, La date de la Cène. Calendrier biblique et liturgie chrétienne. (Études bibliques). Paris, 1957 (англ. пер.: The Date of the Last Supper, Staten Island, NY, 1965), а также, с учетом новейших данных, É. Nodet, “On Jesus’ Last Supper,” Biblica 91 (2010), 348–369.

18

См. подробнее в: В. М. Лурье, Призвание Авраама. Идея монашества и ее воплощение в Египте. СПб., 2000.

19

Тут русский читатель должен возразить, вспомнив хотя бы Достоевского. В отличие от Фрейда, Пфистер почему-то Достоевским не увлекался. Возможно, повлияло отношение к Достоевскому Фрейда, сформулированное публично лишь в его предисловии к немецкому изданию «Братьев Карамазовых» (статья «Достоевский и отцеубийство», 1928), но более-менее известное в ближнем кругу Фрейда не позднее 1920 г. Если статью Фрейда одобрили прежде публикации Джонс и Ференци, то с ней мог согласиться и Пфистер. Фрейд видел в Достоевском человека, страдающего тяжелыми неврозами и перверсиями. Из множества публикаций, посвященных теме «Достоевский и Фрейд», наиболее интересны исследования психоаналитиков: F. Schmidl, “Freud and Dostoevsky,” Journal of the American Psychoanalytic Association 13 (1965), 518–532 (изложение наиболее важных данных); J.-P. C. J. Selten, “Freud and Dostoevsky,” The Psychoanalytic Review 80 (1993), 441–455 (попытка анализа патологических мотивов самого Фрейда, приведших к ошибкам в диагностировании Достоевского).

20

Сегодня мы бы говорили не только о психологии толпы, но, более специально, о психологии и патопсихологии групп. Основными авторами тут являются Уилфрид Бион (ученик Мелании Кляйн), Серж Московичи (психолог) и Отто Кернберг. См. особ.: W. R. Bion, Experiences in Groups and Other Papers, London, 1961; С. Московичи, Век толп. Исторический трактат по психологии масс. Пер. с фр. Т. П. Емельяновой, М., 1998 (оригинальное изд. 1981); Социальная психология. Под ред. С. Московичи. 7-е изд. Пер. с фр. Т. Смолянской. (Мастера психологии). Спб., 2007 [первое фр. изд. 1984]; О. Кернберг, Конфликт, лидерство, идеология в группах и организациях. Пер. с англ. С. Комарова. М., 2015 (оригинальное изд. 1998).

21

Ж. Лапланш, Жизнь и смерть в психоанализе. Пер. с фр. В. Ю. Быстрова. СПб., 2011 [оригинальное изд. 1970], сс. 365–366.

22

См. особенно Предисловие, которое вошло в неполный русский перевод труда: Максим Исповедник, Вопросоответы к Фалассию. Пер. А. И. Сидорова. Т. 1. М., 1993.

23

Ср.: O. Pfister, “Die Pädagogik der Gegenwart,” Selbstdarstellungen, II, Meiner, Leipzig.

24

O. Pfister, “Das Elend unserer wissenschaftlichen Glaubenslehre,” Schweizerische theologische Zeitschrift, XXII (1905), 4.

25

Ср.: O. Pfister, Analytische Seelsorge, 1927, S. 20–25.

26

Сравните мою статью: “Die Religionspsychologie am Scheidewege,” Religiosität und Hysterie, 1928, S. 111.

27

R. Otto, Das Heilige, 1922.

28

Я служил пастором сорок два года, и гораздо чаще был душепопечителем здоровых, а не больных, и потому могу предвидеть: мне возразят, сказав, будто я воспринимаю религию с патологической точки зрения или некритично переношу понятия и ассоциации из психопатологии на здоровую набожность.

29

Van der Leeuw,“Furcht,” R. G. G., II, S. 839.

30

O. Pfister, “Die religionshygienische Aufgabe des Seelsorgers,” Praxis der seelischen Hygiene, 1943.

31

O. Pfister, Psychoanalyse und Weltanschauung, S. 77–81.

32

O. Pfister, “Schockdenken und Schockphantasien bei höchster Lebensgefahr,” Internationale Zeitschrift für Psychoanalyse, XVII (1931).

33

K. Landauer, “Die Gemütsbewegungen oder Affekte,” Psychoanalytische Volksbuch, S. 150.

34

O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, 1913, S. 70.

35

Freud, Vorlesungen zur Einführung in die Psychoanalyse. Gesammelte Schriften (далее GS), VII, 1924, S. 410.

36

O. Liebeck, Das Unbekannte und die Angst. Verlag Felix Meiner, Leipzig, 1928, S. 67.

37

Книга Либека содержит немало ценного, однако то, что он говорит о теории страха Фрейда, всегда пугающе поверхностно. Он совершенно игнорирует и реальный страх, и страх, рожденный чувством вины (см. следующий раздел).

38

W. Stekel, Nervöse Angstzustände und ihre Behandlung, 1908, S. 2.

39

Ср.: O. Pfister, “Die verschiedenartige Psychogenität der Kriegsneurosen,” Internationale Zeitschrift für ärztliche Psychoanalyse, V (1919), S. 289.

40

Edward Glover, “The psychology of fear and courage,” Allen Lane Penguin books, New York, 1941, p. 21.

41

Pfister, Die Liebe des Kindes und ihre Fehlentwicklungen, 1922, Bern, S. 44.

42

Цитаты приведены по изданию: Кьеркегор С. Понятие страха. / Пер. и комм. Н. В. Исаевой, С. А. Исаева. – Кьеркегор С. Страх и трепет. М.: Республика, 1993. С. 115–248.

43

F. Buri, “Angst und Religion,” Schweizerische theologische Rundschau, IX (1939), S. 13.

44

H. Hoeffding, Soeren Kierkegaard als Philosoph, 1902, S. 34.

45

Buri, loc. cit., S. 13.

46

Heidegger, Sein und Zeit, 1941, S. 186; ср.: S. 141.

47

Buri, loc. cit., S. 14.

48

Freud, GS., I, S. 306–333.

49

Freud, Vorlesungen zur Einführung in die Psychoanalyse, GS., VII, S. 420.

50

Freud, “Hemmung, Symptom, Angst,” GS., XI, S. 21–115. Фрейд написал мне, сообщая о книге 3 января 1926 года: «Было бы дерзостью верить, что мне на этот раз удалось окончательно решить проблему связи между страхом и неврозом».

51

H. Ebbinghaus, Grundzüge der Psychologie, E. Dürr, 1911, I, S. 593.; ср.: Witasek, Grundlagen der Psychologie, S. 335, 347.

52

O. Pfister, “Die primären Gefühle als Bedinungen der höchsten Geistesfunktionen.” Imago, VIII (1922), S. 46.

53

O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 63; Die Liebe des Kindes und ihre Fehlentwicklungen, 1922, S. 12–15; “Plato: A Fore-Runner of Psycho-Analysis,” The International Journal of Psycho-Analysis, III (1922), S. 169–174. Freud, Über “wilde” Psychoanalyse, GS., VI, S. 39 et al.

54

Ernst Jahn, Alfred Adler, Religion und Individualpsychologie, S. 86.

55

O. Pfister, “Religionshygiene,” Praxis der seelischen Hygiene, ed. H. Meng, Basel, 1943, S. 131.

56

R. Brun, Allgemeine Neurosenlehre, 1942, S. 112.

57

Freud, Über die Berechtigung, von der Neurasthenie einen bestimmten Symptomkomplex als “Angstneurose” abzutrennen, GS., I, S. 306–333, 343–362.

58

R. Brun, Allgemeine Neurosenlehre, 1942, S. 100.

59

K. Horney “New ways in Psycho-Analysis,” Zentralblatt für Psychotherapie, XIII (1941), S. 61.

60

O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 69.

61

Ibid., S. 81.

62

Brun, Allgemeine Neurosenlehre, S. 104.

63

Rhaban Liertz, Wanderungen durch das gesunde und kranke Seelenleben bei Kindern und Erwachsenen, 1925. (Включая статью “Skrupulosität eine Angstneurose”).

64

Rhaban Liertz, Über das Schuldgefühl, Habelschwerdt, 1924.

65

Rhaban Liertz, Über das Schuldgefuhl, S. 47.

66

Th. Bovet, “Der Krieg und unsere geistige Gesundheit,” Neue Schweizer Rundschau, 1944, S. 119.

67

Ср.: O. Pfister “Schockdenken und Schockphantasien bei höchster Lebensgefahr,” Internationale Zeitschrift für Psychoanalyse, XVII (1931).

68

O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 47.

69

O. Pfister, Die Psychoanalyse im Dienste der Erziehung, S. 40–43.

70

Ср.: O. Pfister, “Ein Experiment über hypnotische und posthypnotische Symbole,” Zum Kampf um die Psychoanalyse, S. 76.

71

O. Pfister, Zur Psychologie des philosophischen Denkens, Bern, 1923.

72

O. Pfister, Die Behandlung schwer erziehbarer und abnormer Kinder, Bern, 1921, S. 67.

73

Ср.: O. Pfister, Religiosität und Hysterie, S. 64; Eine Hexe des zwanzigsten Jahrhunderts.

74

Здесь и далее цитаты из «Макбета» в переводе М. Лозинского (1950).

75

Ср.: H. Meng, Psychoanalytisches Volksbuch, S. 180.

76

O. Pfister, Die Liebe des Kindes und ihre Fehlentwicklungen, S. 186.

77

Sexualprobleme, VIII (1912), S. 96–106.

78

Freud, Zwangshandlungen und Religionsübungen, GS., X, S. 213.

79

Freud, Totem und Tabu, GS., X. S. 107.

80

Freud, Totem und Tabu, GS., X, S. 113.

81

O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 70.

82

O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 549.

83

Ibid., S. 113.

84

Ibid., S. 138.

85

M. Boss, Körperliches Kranksein als Folge seelischer Gleichgewichtsstörungen, 1940, S. 46.

86

Freud, Vorlesungen zur Einführung, GS., VII, S. 426.

87

Freud, Hemmung, Symptom, Angst, GS., XI, S. 100.

88

Ср.: O. Pfister, “Das Kinderspiel als Frühsymptom krankhafter Entwicklung, zugleich ein Beitrag zur Wissenschaftspsychologie,” Zum Kampf um die Psychoanalyse, S. 457.

89

O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 83. Сравните, сколь тонкие нюансы могут выразиться в писчих судорогах.

90

O. Pfister, Die Liebe des Kindes, S. 111.

91

Freud, Zwangshandlung und Religionsübungen, GS., X, S. 213.

92

Bertholet, “Magie,” R. G. G., III, 1845.

93

Totem und Tabu, GS., X, S. 108.

94

O. Scheel, Martin Luther, II, S. 97. Автор опровергает это утверждение Кёстлина и иже с ним, ибо монах узнал благодаря Билю, что это не смертный грех. К сожалению, Шеелю незнаком невроз навязчивого страха, что является недостатком его блестящей книги. См. ниже, гл. 14 «Мартин Лютер», раздел 1.

95

O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 334.

96

H. Nunberg, Allgemeine Neurosenlehre auf psychoanalytischer Grundlage, S. 173; H. Meng, Psychoanalytisches Volksbuch, S. 180.

97

Kierkegaard, “Der Begriff der Angst,” Zur Psychologie der Sünde, der Bekehrung und des Glaubens, trans. by Schrempf, Leipzig, 1890, S. 39.

98

Freud, Über Psychoanalyse, GS., IV, S. 404.

99

O. Pfister, Zur Psychologie des philosophischen Denkens.

100

O. Pfister, “Neutestamentliche Seelsorge und psychoanalitische Therapie,” Imago, XX, S. 428.

101

Ср.: O. Pfister, Analytische Seelsorge, Göttingen, 1927.

102

Буддизм стремится установить закон сострадания для всего человечества и позволить всем силам души исчезнуть в ночи нирваны. Совершенная нирвана поглощает любое общество, и тем самым буддизм становится абсолютно личной религией. Стоит признать, что это не согласуется с появлением в мировой истории буддийских храмов и сект.

103

Gustave Le Bon, Psychologie des Foules, Paris, 1895.

104

Freud, Massenpsychologie und Ich-Analyse, GS., VI, S. 277.

105

E. Fromm “The escape from freedom,” S. 120, 134.

106

Э. Перевод цитаты приводится по изданию: Э. Фромм. Бегство от свободы / Пер. с англ. А. И. Фета, в: А. И. Фет, Собрание переводов, Nyköping, 2016, c. 119 (Philosophical arkiv).

107

Перевод цитаты приводится по изданию: Х. Ортега-и-Гассет. Восстание масс / Пер. с исп. А. М. Гелескула. М., 2002, с. 67.

108

Сравните: H. Bratz, Zum Begriff der Masse in der neueren Soziologie, Bern, 1935.

109

Th. Reik, Warum verliess Goethe Frederike? Wien, 1930.

110

Freud, Massenpsychologie und Ich-Analyse, GS., VI, S. 292.

111

Freud, GS., VI, S. 316.

112

“Ätiologie und Verlauf der Massenpsychosen,” Imago, XXII, S. 67–91.

113

Не могу согласиться с Вельдером: далеко не все психозы длятся всю жизнь.

114

С его книгой “Group Mind” (Cambridge, 1920) я изначально познакомился только через Фрейда (GS., VI, S. 278). Английское издание я увидел лишь в 1945 году.

115

A. Aichorn, “Verwahrlose Jugend,” 1925, S. 29.

116

Max Huber, Geleitwort zur Geschichte der Aluminium-Industrie, A. G. Neuhausen, 1888–1938, Zürich, 1942, S. 11.

117

Max Haller, “Die primitiven Religionen,” M. G. R., S. 20; ср.: A. Schweizer, Afrikanische Geschichten, S. 64.

118

Автор ссылается на книгу G. Runze, Katechismus der Religionsphilosophie, S. 124. Цитата приведена по: Стаций, Публий Папиний. Фиваида. М., 1991, с. 52.

119

R. Otto, Das Heilige, 1922, S. 39.

120

Van der Leeuw, art. “Furcht,” R. G. G., II, S. 839.

121

Сравн.: O. Pfister, “Instinktive Psychoanalyze bei den Navacho-Indianern,” Imago, XVIII (1932), S. 93, 99, 101.

122

Впечатляющие примеры в книге: A. Schweizer, Afrikanische Geschichten, S. 48.

123

K. Marti, Geschichte der israelitischen Religion, §§ 8, 10; G. Hölscher, Geschichte der israelitischen und jüdischen Religion, S. 11, 13.

124

H. Gressmann, Die Ausgrabungen in Palästina und das Alte Testament, Religionsgeschichtliche Volksbücher, S. 38.

125

Gressmann, S. 37.

126

O. Eissfeldt, “Menschenopfer,” R. G. G., III, S. 2115.

127

E. Kautzsch, Biblische Theologie des Alten Testaments, S. 16; H. Gressmann, Mose und seine Zeit, S. 428; E. Sellin, Israelitisch-jüdische Religionsgeschichte, S. 8; L. Köhler, Theologie des Alten Testaments, S. 27.

128

Hölscher, S. 11.

129

B. Duhm, Israels Propheten, S. 27.

130

B. Stade, Biblische Theologie des Alten Testaments, S. 41; Gressmann, Mose und seine Zeit, S. 434; Sellin, Israelitisch-jüdische Religionsgeschichte, S. 11.

131

Marti, S. 64; Sellin, Israelitisch-jüdische Religionsgeschichte, S. 13; Sellin, Die alttestamentliche Religion im Rahmen der andern altorientalischen, S. 24 et al.

132

Wellhausen, Israelitische und jüdische Geschichte, 1904, S. 26; Wellhausen, “Die Geschichte der christlichen Religion mit Einschluss der israelitisch-jüdischen Religion,” Die Kultur der Gegenwart, Teil I, Abteilung IV, S. 8.

133

Kautzsch, S. 57, 62, 64; Gressmann, Mose, S. 446.

134

Marti, S. 70.

135

Gressmann, S. 444.

136

Stade, S. 83; Gunkel “Mose,” R. G. G., IV, S. 236; Gressmann, “Mose,” S. 447; Sellin, Israelitisch-jüdische Religionsgeschichte, S. 18.

137

Sellin, Die alttestamentliche Religion… Religionen, S. 24.

138

Тезис Кёлера о том, что отсутствие любых половых признаков отличает Яхве от всех остальных богов древности, опровергает египетский бог Атон.

139

Это определение не оспаривает того факта, что и богиня может быть жестокой и свирепой.

140

Sellin, Israelitisch-jüdische Geschichte, S. 14. Сравн.: Köhler, § 15.

141

Предположение Фрейда о том, что Моисей хотел установить в Израиле почитание Эхнатона, рушится уже благодаря тому, что Атон и Яхве, не говоря об их асексуальности, не имеют друг с другом ничего общего. Культивирующий красоту, миролюбивый, любящий все народы и все творения бог-творец египетских пророков действительно не имеет ничего общего с диким, жестоким, воинственным национальным Богом Моисея (Freud, Der Mann Moses und die monotheistische Religion, S. 50, 108).

142

Eissfeldt, R. G. G., III, S. 2114.

143

Для проблемы страха не играет особой роли то, что в источниках упоминается как один Ваал, так и множество мелких Ваалов местного значения.

144

Marti, S. 77. Ковчег, вероятно, означал престол Яхве.

145

Duhm, Israels Propheten, S. 63.

146

Wellhausen, Kultur, S. 11.

147

Marti, S. 118.

148

Marti, S. 121.

149

Marti, S. 129.

150

Суд. 11:39 – дочь Иеффая; 3 Цар. 16:34 – Ахиил Вефилянин приносит в жертву сыновей, полагая на них основание Иерихона и городских ворот (сравн.: Нав. 6:25); позднее Ахаз (4 Цар. 16:3).

151

К сожалению, источники, способные сообщить нам о психологических причинах человеческих жертвоприношений в это время, довольно скудны. Однако сохранились некоторые надежные данные, которые подтверждают нашу точку зрения, что страх оказывал сильное влияние. Иеффай, Ахаз, Манассия жили во время сильнейшей национальной угрозы, когда перед уничтожением северного Израильского царства снова стали приносить в жертву детей. Нет сомнений в том, что серьезная опасность вызывает подавленное настроение и ухудшает жизнь. Так же и царь моавитян пожертвовал своего перворожденного сына в момент наивысшей опасности (4 Цар. 3:27). Ахиил Вефилянин принес жертву из боязни, что пренебрежение проклятьем Иисуса Навина навлечет кару на него и на его народ, и он упредил наказание. Подобным образом в 1 Цар. 14:45 Саул бросает жребий, чтобы «спасти» Ионафана от смерти. Нет сомнений в том, что такие человеческие жертвы не только вызывались боязнью (и страхом), но и свидетельствуют о садизме. Как только жертвоприношения стали привычным делом, страх мог вернуться к этиологической роли.

152

Gunkel, R. G. G., IV, S. 1534.

153

R. G. G., IV, S. 1556.

154

Sellin, Israelitisch-jüdische Religionsgeschichte, S. 74; сравните, с другой стороны: Ос. 4:2; Ос. 7:1.

155

Duhm, S. 126.

156

H. Gunkel, Das Alte Testament. В серии Beiträge zur Weiterentwicklung der christlichen Religion, S. 72.

157

Sellin, S. 84.

158

L. Köhler, S. 220; Duhm, S. 183.

159

Gunkel, “Knecht Jahves,”, R. G. G., III, S. 1101.

160

Procksch, “Auferstehung,” R. G. G., I, S. 627. Здесь пророку даже приписывается вера в воскресение.

161

R. Otto, Das Heilige, S. 15., S. 94 et al.

162

Marti, S. 221.

163

Kautzsch, S. 351.

164

R. Sander, Furcht und Liebe im palästinischen. Judentum, 1935, S. 8.

165

Sander, S. 12.

166

Sellin, Israelitisch-jüdische Religionsgeschichte, S. 105.

167

Hölscher, S. 147.

168

Köhler, S. 201.

169

Marti, S. 273.

170

Sandler, S. 13.

171

Gunkel, “Hiob,” R. G. G., II, S. 1928.

172

Sellin, Israelitisch-jüdische Religionsgeschichte, S. 111.

173

При прочтении Пс. 102:13, наиболее близкого к Евангелиям, у христиан возникает вопрос, действительно ли Отец дарует Свою милость только боящимся Его детям.

174

Sellin, Israelitisch-jüdische Religionsgeschichte, S. 116.

175

Marti, S. 322.

176

Марти подчеркивает, что в апокалиптической литературе Мессия большей частью остается человеком (с. 322), в то время как Зеллин больше указывает на сверхъестественные черты (с. 128).

177

H. Guthe, Kurzes Bibelwörterbuch, 1903, S. 505.

178

Holtzmann, Lehrbuch der neutestamentlichen Theologie, I, S. 49.

179

Holtzmann, S. 50.

180

Ibid., S. 62.

181

Feine, Theologie des Neuen Testaments, 1934, S. 29.

182

Holtzmann, I, S. 76, S. 84.

183

Ibid., S. 80.

184

A. Schweizer, Geschichte der Leben-Jesu-Forschung, S. 631.

185

R. Bultmann, Jesus, S. 11.

186

A. Jülicher, “Die Religion Jesu und die Anfänge des Christentums,” Die Kultur der Gegenwart, часть I, раздел IV, S. 46.

187

Ср.: Pfister, Zur Psychologie des philosophischen Denkens. – Verlag Ernst Bircher, Bern.

188

Bultmann, Jesus, S. 8.

189

Wernle, Jesus, S. VI.

190

Bultmann, Jesus, S. 9.

191

Ср.: H. Holtzmann, Handkommentar, I, S. 63.

192

Wernle, Jesus, S. 106.

193

W. G. Kümmel, “Jesus und der jüdische Traditionsgedanke,” Zeitschrift für die Neutestamentliche Wissenschaft, XXXIII (1931), S. 124.

194

H. J. Holtzmann, Neutestamentlichen Theologie, I, S. 41.

195

Kümmel, S. 117. Саддукеи не столь почитали устные предания. Ср. H. Holtzmann, Neutestamentlichen Theologie, I, S. 33.

196

Bousset, Jesus, S. 14.

197

Gunkel, loc. cit., S. 132.

198

Статья «ἀγαπάω», Kittel, Theologisches Wörterbuch zum Neuen Testament, I, S. 45.

199

Kümmel, S. 121.

200

Уже полстолетия назад П. Шмидель выводил мессианское сознание Иисуса из внутренней компульсии, побуждавшей Его идти против закона. Впрочем, объяснение Шмиделя в большей степени «юридическое», нежели мое. По его мнению, Иисус уверял, что один лишь Мессия мог исправить закон Моисея. Им двигала не логическая рефлексия, а непосредственное переживание мессианства; не рациональные, но иррациональные процессы вели к такому решению в «смиренной и кроткой» душе Спасителя.

201

A. Deissmann, Evangelium und Urchristentum, S. 83.

202

H. J. Holtzmann, Neutestamentlichen Theologie, I, S. 48.

203

Ibid., I, S. 48; Feine, S. 19.

204

Wernle, S. 42.

205

H. J. Holtzmann, Neutestamentlichen Theologie, I, S. 79.

206

R. Otto, Reich Gottes und Menschensohn, S. 78.

207

K. L. Schmidt, “Jesus Christus,” R. G. G., III, S. 140.

208

Wernle, S. 46.

209

Otto, S. 57.

210

Мф. 5:9.

211

Мф. 5:45.

212

Dibelius, Jesus, S. 89.

213

Pfister, Analytische Seelsorge, S. 37.

214

Wernle, S. 109.

215

Ibid., S. 111.

216

Feine, Theologie des Neuen Testaments, S. 100.

217

Сравните также: Мф. 19:5, Мф. 19:29; Мф. 23:9.

218

Holtzmann, I, S. 195.

219

Schmidt, R. G. G., “Jesus,” III, S. 147.

220

Dibelius, Jesus, S. 45.

221

Johannes Weiss, Die Schriften des Neuen Testaments, I, S. 224.

222

Schmidt, R. G. G., III, S. 126.

223

Otto, Reich Gottes und Menschensohn, S. 37.

224

Feine, S. 17.

225

Wernle, S. 206.

226

Bultmann, S. 27.

227

Otto, “Gottes Reich und Menschensohn,” S. 37.

228

Otto, S. 30–49.

229

Feine, S. 74 (Дан. 7:13).

230

Ср.: Мк., гл. 9.

231

Feine, S. 77: Притча о добром и злом рабах. Последний говорит: «Не скоро придет господин мой».

232

A. Schweizer, Leben-Jesu-Forschung, 1921; Nigg, Das ewige Reich, S. 40.

233

Otto, Reich Gottes und Menschensohn, S. 47.

234

Feine, S. 78; ср.: Wernle, S. 228.

235

Otto, S. 91.

236

Otto, S. 77.

237

G. Schrenk, Theologisches Wörterbuch zum Neuen Testament, I, 1933, S. 610.

238

M. Werner, Die Entstehung des christlichen Dogmas, S. 70.

239

Bousset, Jesus, S. 50.

240

Otto, S. 50–52, 69–117.

241

Otto, S. 34, S. 117.

242

Bultmann, S. 73.

243

Feine, S. 25, 33.

244

Otto. S. 128.

245

Otto, S. 47.

246

Otto, S. 29, S. 39.

247

Schmidt, R. G. G., III, S. 144.

248

Schmidt, R. G. G., III, S. 147.

249

Pfister, Analytische Seelsorge, Göttingen, 1927, S. 20; Pfister, “Neutestamentliche Seelsorge und psychoanalytische Therapie,” Imago, XX (1934), S. 428.

250

О том, что особенностью этого исцеления является предшествование ему аналитического душепопечительства, к сожалению, не упоминается в книге Ф. Феннера Die Krankheit im Neuen Testament (Leipzig, 1930, S. 55). Я согласен с тем, как автор критикует Бультмана, когда тот отрицает подлинность библейского отрывка. Однако не могу обнаружить у парализованного никаких признаков депрессии. Я видел множество психогенных параличей без депрессии. Такое впечатление, что Феннер знаком с внушением только как с психотерапевтическим методом (S. 100–106).

251

Bultmann, S. 12.

252

Feine, S. 37.

253

Otto, S. 123.

254

Ср.: Holtzmann, Neutestamentlichen Theologie, S. 67, S. 292–295; J. Weiss, Kommentare zu Mark 10:45.

255

Wernle, S. 278.

256

Ср.: Pfister, Untersuchungen über die Psychologie des Hasses und der Versöhnung, 1910, S. 40; Zum Kampf um die Psychoanalyse, S. 112.

257

Feine, S. 17.

258

Wernle, S.54.

259

Wernle, S. 73.

260

Joh. Weiss, Die Schriften des Neuen Testaments, 1906, I, 289.

261

Schmidt, R. G. G., III, S. 132; Bultmann, S. 42.

262

Wernle, S. 102; Schmidt, S. 133; Feine, S. 30.

263

Wernle, S. 57.

264

Dibelius, S. 59.

265

Wernle, S. 317.

266

H. J. Holtzmann, I, S. 319–321.

267

Ibid., S. 333.

268

Marti, S. 159.

269

Wernle, Die Anfänge unsere Religion, 1901, S. 86; Feine, S. 142.

270

Feine, S. 136.

271

Feine, S. 135.

272

Ibid., S. 146.

273

Bultmann R. G. G., V, S. 1410.

274

Feine, S. 139.

275

Holtzmann, I, 417.

276

K. L. Schmidt, “Abendmahl,” R. G. G., I, S. 11; Lietmann, R. G. G., I, S. 31, Bultmann, “Urgemeinde,” R. G. G., V, S. 1412.

277

Bultmann, loc. cit., S. 1412.

278

Ad. Jülicher, Paulus und Jesus, 1907, S. 4.

279

Ср.: Деян. 22:3. Вайнель считает Тарс только вероятным местом рождения апостола (H. Weinel, Paulus, S. 11). Без сомнения, будущий апостол был эллинистическим иудеем (Bultmann, R. G. G., IV, S. 1020), писал на греческом, неизменно называл себя римским именем Павел, а не Савлом, хотя апостола Петра он, например, называет по-еврейски – Кифа. Апостол Лука явно собирал сведения сразу же после смерти Павла, и у него не было видимых причин неправильно передать название его родного города.

280

F. Cumont, Die orientalischen Religionen im römischen Heidentum, S. XII, 77.

281

Bultmann, “Paulus,” R. G. G., IV, S. 1020.

282

Я считаю неплодотворным на основании сходства по содержанию говорить об исключительной зависимости Павла от иудаизма, особенно от позднеиудейской эсхатологии, или от эллинизма. Также и Альберт Швейцер, который в своей блестящей книге «Мистика апостола Павла» (Mystik des Apostels Paulus, 1930) так сильно, хотя и односторонне, защищает обусловленность только еврейской эсхатологией, вынужден признать: «Возможность того, что Павел усвоил эллинистические мысли с помощью греческого языка [только ли?] и что это оказало влияние на его мистику, не должна никоим образом оспариваться» (с. 138, ср.: с. 360). Соответствия между эллинистическими мистериями и идеями Павла Швейцер, по моему мнению, не исчерпывает и при этом преувеличивает различия. Сравните мою статью “Die Entwicklung des Apostels Paulus,” Imago, VI (1920), S. 250–267. – Вопрос об идеальном происхождении уже потому перестает быть интересным, что поздний иудаизм подвергался также влиянию персидского и вавилонского наследия.

283

P. Feine, S. 196, отмечает различия между Павлом и стоиками при кажущемся соответствии.

284

Слова οὐκ ἐξουθενήσατε буквально переводятся как: «…вы не плевали передо мной». Сравните: P. W. Schmiedel, Hand-Kommentar zum Neuem Testamentum, издание 2-е, том II, раздел 1, с. 294; R. A. Lipsius, там же, раздел 2, с. 51.

285

Pfister, Die psychologische Enträtselung der religiösen Glossolalie und der automatischen Kryptographie, Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische, Forschungen, III, 1912; Ein neuer Zugang zum alten Evangelium, 1918, S. 83. Religiosität und Hysterie, S. 73 (“Eine Hexe des 20. Jahrhunderts”).

286

Бультман сомневается в этом: R. G. G., IV, S. 1020, на основании Гал. 1:22. Само по себе то, что молодой фарисей не был известен лично христианским общинам в «Иудее» – этим словом можно обозначить всю Палестину, – неудивительно, даже если позднее ненавистники христианства в Иерусалиме должны были изучать его раввинистические трактаты.

287

Bultmann R. G. G., IV, S. 1022; Wrede, Paulus, S. 83.

288

Взгляды Бультмана разделяет Вернер Кюммель в своей книге «Римлянам, 7. Обращение Павла» (Römer 7 und die Bekehrung des Paulus, Leipzig, 1929). Мне очень жаль, что я не могу подробно коснуться его аргументов. Главный аргумент Кюммеля основан на противопоставлении Рим. 7:9: «Я жил некогда без закона, но когда пришла заповедь, то грех ожил. А я умер». Из антитезы жизни и смерти Кюммель делает вывод: жизнь без закона должна четко пониматься как «быть истинно живым» (я хотел бы назвать это полнотой духовно-религиозной жизни, так как кроме антитезы смерти в пользу этого мнения говорит употребление глаголов «жить» и «умирать» у апостола Павла (с. 78, сравн.: с. 83). Я никоим образом не могу согласиться с этой точкой зрения, как бы много проницательности и учености Кюммель ни вложил в свою книгу. В Рим. 7:10 Павел говорит коротко и ясно: «Заповедь, данная для жизни, послужила мне к смерти». Соответственно, перед жизнью по закону Моисееву не могло быть полной жизни (Voll-Leben), о которой говорили Бультман, Кюммель и другие. Было бы неправильным предполагать наличие у Павла логично взвешенных и диаметрально противоположных антитез и пользоваться ими как правилом герменевтики. Кюммель отрицает, что мы имеем право «применять психологические масштабы для каждого исторического факта» (с. 2). Куда же мы придем, если мы, как минимум, не попробуем психологически объяснить то, что возможно? Как известно, вся наука затрагивает принцип естественных связей. Там, где начинается вера в чудо, наука заканчивается.

Кюммель сам предоставляет превосходные основания для того, чтобы воспринять павлову «жизнь перед жизнью по закону» как наивно детскую, без тени греха и духовной смерти: только при достижении 13 лет ребенок должен был соблюдать весь закон, перед этим ему нужно было исполнять только отдельные заповеди. Павел мог думать о еще гораздо более раннем периоде детской непринужденности и наивного восприятия невинности.

Кюммель признает, что аффективный стиль («Бедный я человек!», Рим. 7:24) не подходит для толкования в качестве нравоучительной сентенции (с. 89), иначе антитезис не будет представлен как абсолютный, однако не придает этому значения.

Когда Кюммель полагает, что Гал. 1:13 (преследования христиан) доказывает, что до своего обращения Павел не был сильно впечатлен христианством, он не сознает сущность реактивного поведения – именно чтобы заглушить самоупреки, он стал гонителем. – Что Павел, согласно 1 Кор. 15:9, обратился без всякой подготовки, ибо милостью Божией пережил преображение, можно предположить только в том случае, если постоянно воспринимать действие благодати только как психически чудесное, то есть ставшее причиной непосредственного вмешательства потусторонних сил, что соответствует привнесенной догме, однако уничтожает религиозную психологию.

289

O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 282–87.

290

A. Deissmann, Paulus, S. 106.

291

P. Feine, S. 172.

292

Bultmann, loc. cit., S. 1022.

293

Побег в бессознательное и его проявление через зрительные и слуховые переживания прекрасно описаны в 3-й главе Книги Исход. Моисей чувствует стремление освободить свой народ. Рассудок говорит, что это невозможно. Желание на время вытесняется, но в конце концов победно прорывается в сознание в виде явления Бога и обретает формы божественного поручения. Сходство с явлением Христа в Дамаске бросается в глаза. Подобные прорывы долго вытесняемых желаний или страстно оберегаемых стремлений, при которых или влечения «Сверх-Я», или наклонности, рождающие чувство вины, прорываются и одолевают противоположное устремление, я видел при многих галлюцинациях, внушениях, откровениях, а также светских и религиозных манифестациях подсознательного (ср., например, мое исследование Zur Psychologie der Eingebung).

294

То, что Павел, будучи обращенным, «не со стыдом, а в гораздо большей степени с гордостью смотрит на свое прошлое» (Гал. 1:13; Флп. 3:6), не упоминается среди мест, которые цитирует Бультман. Хотя его рвение по отношению к закону могло принести ему славу среди других, он считал эту внешнюю выгоду тщетою (Флп. 3:8), потому что для него был важен Божий суд и суд собственной совести, и нельзя поспорить с тем, что ему было страшно перед Богом, ибо он слишком хорошо знал, что не исполнил дела закона в полной мере. Хотя Бультман полагает, что 1 Кор. 15:9 и дальнейшие стихи говорят о том, что Павел не считает преследование христиан своим грехом, а только восхваляет милость того, кто его призвал, но именно противопоставление преследований и незаслуженной милости показывает, насколько глубоко он чувствует греховность своих враждебных по отношению к христианам поступков. Очевидно, что апостол хочет показать, сколь великое впечатление произвело на него освобождение от греха. Ко всему прочему, он сам признает в стихе 9: «Ибо я наименьший из апостолов, и недостоин называться апостолом, потому что я гнал церковь Божию». Едва ли чувство вины можно выразить более четко. Когда Бультман наконец упоминает о том, что путь закона был заповедован Богом до времени пришествия Христа (Гал. 3:23, Рим. 7:7), он оставляет без внимания то, что преследования христиан начались после смерти и воскресения Христа.

295

Анализ ситуаций, которые свидетельствуют о приближении психоневротической слепоты (амавроза), я привел в Die psychoanalytische Methode, S. 35, 161.

296

Deissmann, Evangelium und Urchristentum. – Beiträge zur Weiterbildung, S. 116.

297

M. Brückner, Der sterbende und auferstehende Gottheiland, 1908, S. 16.

298

A. Schweizer, Die Mystik des Apostels Paulus, S. 366.

299

Ср.: A. Schweizer, Die Mystik des Apostels Paulus, S. 123–126; Weinel, Paulus, S. 66.

300

W. Michaelis, “Das Urchristentum,” Mensch und Gottheit in den Religionen, S. 337.

301

Freud, Massenpsychologie und Ich-Analyse, GS., VI, S. 303.

302

Schweizer, Die Mystik des Apostels Paulus, S. 298.

303

Feine, S. 308.

304

Я внес свою лепту в изучение психологии веры в бесов – в работах Die psychologische Enträtselung der religiösen Glossolalie… S. 15; Analytische Seelsorge, S. 73–80.

305

Pfister, Zur Psychologie des philosophischen Denkens, S. 65.

306

Содержательный пример приводится в моей книге Die psychoanalytische Methode, S. 221.

307

Я немного коснулся этой темы в своей статье о развитии взглядов апостола Павла. Imago, VI (1920), S. 282.

308

Feine, S. 176.

309

Wernle, Die Anfänge unserer Religion, S. 153.

310

Feine, S. 226.

311

Weinel, Biblische Theologie Des Neuen Testaments, S. 375.

312

Feine, S. 286.

313

Jülicher, Handkommentar zu Römer 9, S. 6–13.

314

G. Schrenk, Der göttliche Sinn in Israels Geschick, S. 11.

315

Kümmel, Neue Zürcher Zeitung, 1943, Nr. 1602.

316

Feine, S. 198.

317

H. Holtzmann, Neutestamentlichen Theologie, II, S. 95.

318

Feine, S. 174.

319

Wrede, Paulus, S. 53.

320

Weinel, Paulus, S. 63.

321

Wernle, Anfänge, S. 152.

322

Ср.: O. Pfister, Die psychologische Enträtselung der religiösen Glossolalie.

323

Weinel, Neutestamentlichen Theologie, S. 413; Wrede, S. 58.

324

Weinel, Paulus, S. 18. Злые ангелы упоминаются и в Пс. 77:49, истребляющий Ангел – в 1 Пар. 21:12 и т. д.

325

Weinel, Neutestamentlichen Theologie, S. 276.

326

Feine, S. 202.

327

На Тайной Вечере (Мк. 14:24) речь идет не об искуплении, а о заключении завета, в согласии с Иер. 31:31; ср.: Исх. 24:8.

328

Feine, S. 216.

329

Feine, S. 220.

330

Wrede, Paulus, S. 72.

331

Wernle, Anfänge, S. 185.

332

A. Schweizer, Die Mystik des Apostels Paulus, S. 120.

333

Ibid., S. 102–158.

334

Feine, S. 299.

335

Feine, S. 249.

336

Seeger, “Glaube in Alten Testament,” R.G.G., II, S. 1200.

337

Freud, Massenpsychologie und Ich-Analyse, GS., VI, S. 314.

338

Holtzmann, Neutestamentlichen Theologie II, S. 107.

339

Ibid., II, S. 28.

340

Дейсман пишет о жестокой травме, которую маленькому Павлу еще в детстве нанесло первое столкновение с грехом (A. Deissmann, Paulus, S. 73).

341

Holtzmann, Neutestamentlichen Theologie, II, S. 34.

342

Weinel, “Kirche,” R. G. G., III, S. 789.

343

Holtzmann, II, S. 175.

344

Schweizer, Die Mystik des Apostels Paulus, S. 118.

345

Ibid., S. 127.

346

Weinel, R. R. G., III, S. 789.

347

Wernle, Anfänge, S. 208.

348

Ibid., S. 166.

349

Feine, S. 312.

350

Schweitzer, Die Mystik des Apostels Paulus, S. 226.

351

Stauffer, “Taufe,” I, R. G. G., V, S. 1005.

352

Cumont, Oriental Religions in Roman Paganism, p. 80.

353

Bousset, Kommentar zu Galater, S. 50.

354

Schmidt, “Abendmahl,” R. G. G., I, S. 13.

355

Pfister, “Mahlzeiten,” R. G. G., III, S. 1854.

356

Chantepie de la Saussaye, Lehrbuch der Religionsgeschichte, I, S. 35.

357

Schmidt, op. cit., 14.

358

Наука не должна довольствоваться удобной отговоркой, что такие представления являются древнейшими, существовали с давних пор, сохранились в «коллективном бессознательном» и были переданы по наследству. Гораздо важнее с помощью строгого опыта установить, как они возникли уже в древнейшие времена и все время заново возникают в человеческом духе, какие инстинкты и представления принимают в этом участие, почему они вызывают эмоции у индивидуумов. Однако такая детальная работа требует тщательного наблюдения отдельных случаев и полного отказа от объяснения непонятного, исходя из еще менее понятных аналогий.

359

Pfister, “Die psychologische Enträtselung der religiösen Glossolalie und der automatischen Kryptographie,” Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen, III, 1912; также отдельное издание. Мои тогдашние исследования подтвердились благодаря более поздней перепроверке других случаев.

360

Weinel, Paulus, S. 64.

361

Harnack, Das Wesen des Christentums, S. 111.

362

Holtzmann, Neutestamentlichen Theologie, II, S. 155.

363

Jülicher, Paulus und Jesus, S. 50.

364

F. Heiler, Der Katholizismus, seine Idee und seine Erscheinung, S. 174.

365

Ibid., S. 219, 610.

366

Ibid., S. 169. (Некоторые подробности взяты из раздела этой работы под названием Die primitive Religion, S. 163.)

367

Ibid., S. 179.

368

Ibid., S. 261.

369

Heiler, S. 262.

370

Jülicher, Die Religion Jesu und die Anfänge des Christentums bis zum Nicaenum, Die Kultur der Gegenwart, Teil I, Abt. IV, S. 101.

371

Heiler, S. 364.

372

Один любезный католический клирик пытался пояснить мне веру в Мадонну так: «Есть семьи, где сын обращается к бабушке, если хочет получить что-то от отца». Он был очень удивлен, услышав, что предпосылка для этого – неверие в доброту отца или в то, что отец способен понять. Он сказал: «На аудиенции у короля тоже нужно быть представленным», и я должен был возразить, сказав, что по учению Иисуса Бог – наш Отец и по доброте Своей дал всем детям прямой доступ к Себе, и король может выслушать только одного просителя за раз, а Бога называют всеведущим и вездесущим, и еще Иисус не учил молиться: «Мария наша, иже еси на небесех…» Или Мария столь же любящая и милостивая, как Бог, и тогда зачем все усложнять, или же это не так, и тогда мы все должны еще сильней держаться нашего Небесного Отца – подателя абсолютной любви и милости, с которыми несравнимы никакие наши любовь и милость.

373

Ludwig Köhler, “Mutter von Sieben,” Neue Züricher Zeitung, 6. 4. 1941, Nr. 527. Ср.: Мк. 6:3; 1 Кор. 9:5, также Лк. 11:28 как опровержение Лк. 11:27.

374

K. Adam, Das Wesen des Katholizismus, S. 131.

375

Thomas Aquinas, Summa theologica II, 2, ed. Paris, Lethelleux, p. 78 (De fide, Quaest. XI).

376

Bellarmine, De laicis, c. 21.

377

Mirbt, Quellen zur Geschichte des Papsttums, 1924, Tübingen, S. 497.

378

L. Fendt, Die religiösen Kräfte des katholischen Dogmas, S. 89.

379

J. Hansen, Zauberwahn, Inquisition und Hexenprozess im Mittelalter, S. 185; O. Pfister, “Eine Hexe des 20. Jahrhunderts,” Religiosität und Hysterie, S. 87.

380

A. Wuttke, Der deutsche Volksaberglaube der Gegenwart, 3. Aufl., 1900, S. 151.

381

K. Hase, Handbuch der protestantischen Polemik, 4 Aufl. 1878, S. 167. Отрадно, что на сегодняшний день почти все католики с болью сожалеют об убийстве ведьм. Карл Адам подчеркивает, что булла Summis Desiderantes не имеет значения вероучительного документа ex cathedra и Святой Дух не защищает каждое папское официальное действие и заявление от заблуждения и ослепления (Das Wesen des Kath., 1927, S. 233). Но когда он продолжает, что непогрешимость папы действует только тогда, когда он говорит ex cathedra, то есть на основании церковных вероучительных источников, из полноты своей абсолютной власти как глава Церкви и преемник Петра принимает всеохватное и обязательное для всей Церкви решение в вопросах веры и нравов (с. 236), то у некатоликов возникает множество тяжелых раздумий. Как может один и тот же человек, когда он официально (в своих буллах) наставляет и учит всех христиан тому, как обращаться с ведьмами, быть покинутым Святым Духом и ошибаться, а в вопросах догматики и нравственности претендовать на непогрешимость? Если к учению ex cathedra относится то, что исходит из церковных источников веры, то кто должен решать, как обстоит ситуация в данном случае? Экзегетические основы веры в непогрешимость слабы, и то что Гонорий I был анафематствован как еретик своим преемником и церковным Собором, говорит не в пользу нового ватиканского догмата (ср.: Hase, ibid., S. 162). Отговорка, что только личные богословские взгляды Гонория были неправильными, опровергается текстом его заявления, как уже показал Хефеле в своей работе, посвященной Соборам.

382

J. Klug, Der katholische Glaubensinhalt, S. 461.

383

Ibid., S. 97.

384

Aner, “Sünde und Schuld,” R. G. G., V, S. 889.

385

Heiler, S. 244.

386

Ibid., S. 245.

387

Ibid., S. 253.

388

Hase, S. 107.

389

Ibid., S. 102.

390

Ibid., S. 444.

391

O. Pfister, Analytische Seelsorge, S. 37.

392

Adam, loc. cit., S. 172. I Ватиканский Собор, протокол 3, гл. 4.

393

B. Hartmann, Lehrbuch der Dogmatik. – Freiburg i. Br., I, 1931, S. 15.

394

Hartmann, loc. cit., S. 17.

395

Kath. Dogmatik nach den Grundsätzen des heiligen Thomas, I, 7, 1934, S. 37.

396

Heiler, “Katholizismus,” R. G. G., III, S. 691.

397

Ibid., R. G. G., III, S. 591.

398

Wiegand, R. G. G., III, S. 1217.

399

Heiler, “Katholizismus,” S, 322.

400

K. Adams, Das Wesen des Katholizismus, S. 212.

401

Heussi, “de Liguori,” R. G. G., III, S. 1654.

402

Heiler, S. 265.

403

Ibid., S. 267.

404

Scheel, I, S.48.

405

Ср.: Bertholet, “Magie,” R. G. G., III, S. 1842.

406

Heiler, “Katholizismus,” S. 221.

407

Ibid., S. 222.

408

Bertholet, R. G. G., III, S. 1844.

409

Karl Adam, Das Wesen des Katholizismus, 1927, S. 36.

410

Ibid., S. 37.

411

Klug, Der katholische Glaubensinhalt, S. 293.

412

O. Pfister, Analytische Seelsorge, S. 117.

413

M. Besson, Bischof von Lausanne, Genf und Freiburg, Nach vierhundert Jahren, Luzern, 1943, S. 62.

414

K. Adam, Das Wesen des Katholizismus, S. 81.

415

O. Pfister, Ein Fall von Psychoanalytischer Seelsorge und Seelenheilung. – Evangelische Freiheit, 1909.

416

С незначительными сокращениями заимствовано из книги: O. Pfister, Ein neuer Zugang zum alten Evangelium, Gütersloh, 1918, S. 42.

417

O. Pfister, Zur Psychologie des hysterischen Madonnenkultus.

418

Фрагменты анализа я приводил в Evangel. Freiheit, IX, 1909; O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 278, 288.

419

O. Pfister, Zum Kampf um die Psychoanalyse, S. 133–138; Die Liebe des Kindes und ihre Fehlentwicklungen, S. 233–260.

420

Aner, “Sünde und Schuld,” R. G. G., V, S. 889.

421

O. Pfister, Hysterie und Mystik bei Margaretha Ebner, S. 468–85; Religiosität und Hysterie. W. Muschg, Die Mystik in der Schweiz, 1935, S. 297.

422

Lucius, Die Anfänge des Heiligenkults in der christlichen Kirche, S. 363.

423

Mela Escherich, Mechtild von Magdeburg, Berlin, 1909.

424

O. Pfister, Die Frömmigkeit des Grafen Ludwig von Zinzendorf, 1925, S. 16, 23; O. Pfister, Ein neuer Zugang zum alten Evangelium, 1918, S. 82.

425

Hohlwein, “Kirche,” R. G. G., III, S. 797.

426

Ср.: Pfister, Psychoanalyse und Weltanschauung.

427

Otto Scheel, Martin Luther: vom Katholizismus zur Reformation, I, 1921, S. 11; II, 1930. Достойное восхищения, глубокое и основательное исследование страдает от прискорбного недостатка: автор пишет о медицинских вопросах, не разобравшись в предмете. Он все старается доказать, что Лютер не был меланхоликом (II, S. 248 и др.), с чем сегодня согласны немногие психиатры. Более того, он не знает ни о циклотимии, ни о неврозе страха, и его утверждения о нормальном и болезненном страхе у Лютера не выдерживают критики. Кречмер считает Лютера гением, страдающим циклотимией (E. Kretschmer, Körperbau und Charakter, 1926, S. 181). То, что о болезни Лютера говорят почти все, для нас несущественно. – В скобках указаны страницы произведения Шееля. Номер тома в каждом случае – тот, что показан последним.

428

W. Köhler, Dr. Martin Luther. Im Morgenrot der Reformation, ed. Pflugk-Hartung, Basel, 1921, S. 338.

429

Ср.: O. Pfister, Vermeintliche Nullen und angebliche Musterkinder, Bern, Leipzig (1921), S. 25.

430

Вальтер Кёлер высказал недовольство тем, что Шеель перенес начало развития реформаторских идей Лютера на период до монастыря (W. Köhler, Der gegenwärtige Stand der Lutherforschung, Zeitschrift für Kirchengeschichte, XXXVII, S. 20; Im Morgenrot der Reformation, S. 356). Сам Кёлер полагает, что Лютер в то время еще и не догадывался о тех душевных страданиях, которые его ждали. Справедливо, ибо Лютер даже в монастырь пошел в надежде обрести мир. Впрочем, Шеель определенно прав, когда предполагает, что Лютер испытывал душевные лишения и терзания совести еще до переживания в Штоттернхайме. Шок привел к решению стать монахом, и это объясняется только тем, что муки совести присутствовали и прежде. Кёлер далее предполагает, что предрасположенность Лютера не могла быть патологической, на что мы можем ответить так: проявления страха у человека можно оценивать только в контексте всей жизни. Лютер явно обладал невероятно сильной склонностью к страху; можно ли назвать ее патологической – это, как мы установили, зависит от того, сколь узко или широко понимать «патологию», и для нашего исследования, которое связано с психологией религии и стремится пройти как можно дальше в поисках сокровенной причины, это несущественно.

431

Письмо от 9 февраля 1521 года.

432

Кёстлин и другие, на основании слов самого Лютера (S. 239), уверяют, что Лютер боялся ошибиться в словах или действиях при совершении мессы. Шеель сомневается в этом, ведь Лютер уже знал, что это не смертный грех. Как будто этим можно утешиться при такой склонности к страху! Выше мы говорили: даже absolvo te из уст священника не устранит страх, порожденный чувством вины при достаточно мощном невротическом вытеснении. Мысль о том, что страх Лютера во время молитвы перед освящением вполне можно объяснить религиозным воспитанием монастырского священника, неверна. Так воспитаны многие, они таких приступов и знать не знают.

433

Luther, Von der Babylonischen Gefangenschaft der Kirche, Vorspiel 3.

434

F. Blanke, “Luther,” R. G. G., III, S. 1759.

435

Ibid., S. 1760.

436

Doerries, “Mystik,” R. G. G., IV, S. 349.

437

H. E. Weber, Reformation, Orthodoxie und Rationalismus, I, 1, S. 57, 59.

438

Luther, Über das Erst buch Mose, predigete Martini Luthers. Wittenberg, 1527, S. CLXXIV.

439

Aner, “Glaube,” R. G. G., II, 1211.

440

H. Hoffmann, “Der Protestantismus,” Mensch und Gottheit in den Religionen, Bern, 1942, S. 413.

441

Blanke, R. G. G., III, S. 1765.

442

Joseph Cambon, Der französische Protestantismus, S. 23.

443

Ibid., S. 24.

444

Deutsche Messe und Gottesdienstordnung, Böhmer, S. 247.

445

H. Lang, Ein Gang durch die christliche Welt, 1859, S. 65.

446

R. Thiel, Luther, II, 1936, S. 360.

447

Ренессанс – возрождение и восстановление классицизма; Реформация – на самом деле регресс; ср.: Руссо «Назад к природе» и Мф. 18:3: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное»; ср.: Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 219.

448

Большой катехизис Мартина Лютера. О первой заповеди.

449

Большой катехизис Мартина Лютера, II, 1.

450

Ibid. О первой заповеди.

451

Ibid. Второй артикул о Символе веры.

452

Scheel, II, S. 248.

453

E. Luthardt, Kompendium der Dogmatik, 1893, S. 128; Alex. Schweizer, Die Zеntraldogmen der reformierten Kirche, I, 86, 89. По мнению Бланке, Лютер верит в двойное предопределение и в предопределенность проклятья (R. G. G., III, 1768), что Трёльч оспаривает (Kultur, 309). Шеель высказывается не совсем ясно, но скорей защищает у Лютера gemina praedestinatio, «двойное предопределение» (R. G. G., IV, 1375).

454

Большой катехизис Мартина Лютера. Третий артикул о Символе веры.

455

Проповедь о втором артикуле Символа веры.

456

Проповедь от 18 февраля 1537 года.

457

Blanke, R. G. G., III, S. 1764.

458

Большой катехизис Мартина Лютера, Вступление к Молитве Господней.

459

Tischreden, популярное издание Бёма, S. 812.

460

P. Th. Bühler, Die Anfechtung bei Martin Luther, Zürich, 1942, S. 7.

461

N. Paulus, Hexenwahn und Hexenprozess vornehmlich in 16. Jahrgang, 1910, S. 23.

462

Ibid., S. 31.

463

Ibid., S. 29; Проповедь в Веймаре на Исх. 2:18–22, XVI.

464

Ibid., S. 48–66.

465

Ср. О. Pfister, Zur Psychologie des philosophischen Denkens, S. 22.

466

Проповедь от 13 апреля 1533 года.

467

О порядке крещения. Приложение к «Большому катехизису Мартина Лютера».

468

Blanke, “Luther,” R. G. G., III, S. 1766.

469

Ibid., S. 1769.

470

Лютер. К христианскому дворянству немецкой нации.

471

Артикулы для Совета Мантуи, 1538 г.

472

Luther, Von der Babylonischen Gefangenschaft der Kirche, Vorspiel, 2. Vom Sakrament der Taufe.

473

Luther, Dass die Worte: “Dies ist mein Leib” noch feststehen. («О том, что слова “Сие есть Тело Мое” несомненны»).

474

E. Troeltsch, Protestantisches Christentum und Kirche der Neuzeit, S. 267.

475

Blanke, op. cit., S. 1764.

476

A. Dietrich, Eine Mitrasliturgie, S. 95, 121, 134.

477

Ср.: H. Zullinger, Imago, XIII (1927), S. 538; S. Ferenczi, Ein kleiner Hohnemann, Internationale Zeitschrift für ärtzliche Psychoanalyse, I, 1913, № 3; Freud, Totem und Tabu, (GS., X, S.157); Freud, Das Ich und das Es (GS., VI, S. 373).

478

Большой катехизис Мартина Лютера. О молитве «Отче наш».

479

Артикулы для Совета Мантуи.

480

Лютер. Краткое увещевание к исповеди.

481

Blanke, op. cit., S. 1771.

482

Большой катехизис Мартина Лютера, часть 2. О Символе веры.

483

A. Nygren, Eros und Agape, II (1937), S. 516.

484

К христианскому дворянству немецкой нации.

485

Большой катехизис Мартина Лютера. О четвертой заповеди.

486

V. Holl, Die Geschichte des Wortes «Beruf». Ges. Schr. Zur Kirchengesch, III (1928), S. 189–219.

487

Лютер, О свободе христианина.

488

W. Köhler, “Martin Luther und die deutsche Reformation,” Natur und Geisteswelt, 1917, S. 128.

489

R. Thiel, Luther, II, 360–62.

490

P. Th. Buhrer, Die Anfechtung bei Martin Luther, S. 218, 222.

491

M. Rade, Die Stellung des Christentums zum Geschlechtsleben, S. 41.

492

Ibid., S. 53.

493

Köstlin, “Luther,” Herzogs Realenzyklopädie für protestantische Theologie und Kirche, XI, S. 755; R. Thiel, Luther, II, S. 360.

494

Большой катехизис Мартина Лютера. О второй и третьей заповедях.

495

W. Köhler, Huldrych Zwingli, S. 265.

496

O. Farner, Huldrich Zwingli. Seine Jugend, Schulzeit und Studentenjahre, S. 51.

497

Ibid., Der schweizerische Reformator. Emmishofen, 1917, S. 6.

498

J. C. Mörikofer, Ulrich Zwingli, I, 1867, S. 6.

499

Farner, S. 10.

500

Egli, “Zwingli,” Herzogs Realenzyklopädie, XXI, S. 776.

501

W. Köhler, “Ulrich Zwingli,” Unsere religiosen Erzieher, S. 54.

502

Egli, loc. cit., S. 776.

503

Ibid.

504

Farner, S. 14; Ernst Schmid, Zwinglis Pazifismus. Neue Zürcher Zeitung, 1944, Nr. 1682.

505

W. Köhler, Zwingli als Theologe. – “Ulrich Zwingli,” юбилейное издание, 1919, S. 16.

506

Köhler, ibid., S. 23; E. Troeltsch, Protestantisches Christentum und Kirche in der Neuzeit. – Die Kultur der Gegenwart, I. 4. 1., S. 25.

507

Zscharnak, “Erasmus,” R. G. G., II, S. 210.

508

W. Köhler, op. cit., S. 25.

509

W. Nigg, Gesch. des relig. Liberalismus, 1937, S. 26.

510

Ibid., S. 27.

511

W. Köhler, op. cit., S. 23.

512

Egli, S. 778.

513

W. Köhler, Das Buch der Reformation Huldrich Zwinglis, S. 40. – Жесткая критика письма: W. Köhler, “Ulrich Zwingli und die Reformation in der Schweiz,” Pflugk-Hatrung, Im Morgenrot der Reformation, S. 676. Раннюю критику можно встретить в издании: Moriköfer, Ulricn Zwingli, I, 1867, S. 52.

514

Farner, op. cit., S. 45.

515

Mörikofer, I, S. 214.

516

Gebetslied in der Pest. Ulrich Zwingli. Eine Auswahl aus seinen Schriften, Zürich, 1918, S. 17. (Далее: Auswahl).

517

W. Köhler, Ulrich Zwingli als Theologe, S. 44.

518

W. Köhler, Ulrich Zwingli / Unsere religiösen Erzieher, S. 55.

519

W. Köhler, Zwingli als Theologe, S. 47.

520

Auswahl, S. 58.

521

Georg Finsler der Jüngere, Auswahl, S. 66.

522

Zwingli, Auslegung und Begrundung der Schlussreden oder Artikel. – Auswahl, S. 252.

523

Auswahl, S. 319.

524

W. Oechsli, Zwingli als Staatsmann, Reformations-Gedachtniswerk, 1919, S. 121. Тем не менее, в заключении он признает, что рабство имеет божественное происхождение (GS., IV, Ср.: A. Farmer, Die Lehre von Kirche und Staat bei Zwingli, S. 90).

525

Köstlin, “Luther,” Herzogs Realenzyklopädie, XI, S. 755.

526

Farner, S. 57. О том, как Цвингли понимал обязанности города и общины по благотворительности в пользу бедных, см.: W. Köhler, Armenpflege und Wohltätigkeit in Zürich zur Zeit Ulrich Zwinglis, 1919, S. 119. Новогодний выпуск Цюрихского благотворительного общества.

527

Первая проповедь Цвингли в Берне. Auswahl, S. 712.

528

W. Köhler, Zwingli als Theologe. – Памятное издание, 1919, S. 66.

529

Köhler, Zwingli als Theologe, S. 63.

530

Egli, “Zwingli,” Herzogs Realenzyklopädie, XXI, S. 815.

531

F. Blanke, Zwinglis Urteile über sich selbst. “Die Furche,” 1936, S. 37.

532

Auswahl, S. 715.

533

Köhler, Zwingli als Theologe, S. 53.

534

Ibid., S. 51.

535

Auswahl, S. 778.

536

Zwingli, Auswahl, S. 779 (О провидении Бога).

537

W. Köhler, Zwingli als Theologe, S. 55.

538

Zwingli, Expositio christianae Fidei. – Auswahl, S. 814, ср.: S. 789.

539

Auswahl, S. 789.

540

Köhler, Zwingli als Theologe, S. 52.

541

Egli, “Zwingli,” Realenzyklopädie für protestantische Theologie und Kirche, S. 813.

542

Zwingli, De providentia. – Auswahl, S. 782.

543

Köhler, Zwingli als Theologe, S. 63.

544

Zwingli, Der Hirt. – Auswahl, S. 405.

545

Ibid., тезис 6. – Auswahl, S. 135.

546

Köhler, Zwingli als Theologe, S. 61. (Подразумеваются несториане. – Пер.)

547

Zwingli, Der Hirt. Тезисы 9 и 10. – Auswahl, S. 135, 166.

548

Ibid., тезис 10, S. 135.

549

Auswahl, S. 288, 798.

550

Egli, там же, S. 814.

551

Troeltsch, Die Kultur der Gegenwart, S. 290.

552

Farner, S. 59.

553

Köhler, Zwingli als Theologe, S. 20.

554

Auswahl, S. 70.

555

Köhler, Zwingli als Theologe, S. 20.

556

P. Schweizer, “Der Hexenprozess und seine Anwendung in Zürich,” Züricher Taschenbuch auf das Jahr 1902, S. 35, 37. Николаус Паулюс (Hexenwahn und Hexenprozess) упоминает только вторую казнь. Однако нельзя упустить, что во времена Цвингли целая серия процессов над ведьмами закончилась благополучно – без сомнения, при его прямом или косвенном влиянии: в 1519 году их было два, в 1520-м – три, в 1522-м – один: Кристина Мёшлин, которая притворялась призраком, пытаясь убить Цвингли; с 1525 по 1531 год – три. Только при Генрихе Буллингере, начиная с 1539 года, убийства ведьм участились.

557

Zwingli, Auslegung und Begründung der Schlussreden. – Auswahl, S. 167.

558

H. Zwingli, Von göttlicher und menschlicher Gerechtigkeit, ed. L. von Muralt, O. Farner, S. 159.

559

Auswahl, S. 97–121.

560

Ibid., S. 116.

561

W. Köhler, Huldrych Zwingli, S. 139.

562

Zwingli, Von der Klarheit und Gewissheit oder der Kraft des Wortes Gottes. – Auswahl, S. 115.

563

Auswahl, S. 782.

564

L. Von Ranke, Die Reformation in der deutschen Schweiz, S. 37.

565

Farner, S. 57.

566

Troeltsch, S. 290.

567

Ibid., S. 291.

568

Zwingli, Der Hirt. – Auswahl, S. 406.

569

Ibid.

570

O. Farner, Gott ist Meister. Zwingli-Wörte, S. 16. Подборка из проповеди «Пастырь», S. 407.

571

W. Köhler, Huldrych Zwingli, S. 131.

572

Farner, S. 58.

573

Zwingli, “De vera et falsa religione commentarius,” “Of Scandal,” III, p. 897; Z. A., S. 602; сведения от Вальтера Кёлера.

574

Zwingli, Quo pacto ingenui adolescentes formandi sint. – Auswahl, S. 378.

575

Von göttlicher und menschlicher Gerechtigkeit. – Auswahl, S. 347.

576

Köhler, Zwingli als Theologe, S. 68.

577

W. Köhler, Armenpflege und Wohltätigkeit in Zürich zur Zeit Ulrich Zwinglis, S. 29; W. Oechsli, Zwingli als Staatsmann.

578

Farner, S. 36

579

Auswahl, S. 58.

580

Auswahl, S. 271.

581

Ibid.

582

Auswahl, S. 272.

583

Troeltsch, loc. cit., S. 291.

584

Auswahl, S. 116.

585

Zwingli, Der Hirt. – Auswahl, S. 407.

586

W. Oechsli, Zwingli als Staatsmann, S. 89.

587

Oechsli, S. 90.

588

Egli, S. 794; E. Egli, Züricher-Wiedertäufer zur Reformationszeit, S. 15, 24, 95.

589

Von Klarheit und Gewissheit… des Wortes Gottes. – Auswahl, S. 101.

590

Blanke, Zwinglis Urteile über sich selbst, S. 31–39. Эта работа очень поучительна.

591

Zwingli, Auslegung. – Auswahl, S. 252.

592

Von Klarheit … des Wortes Gottes. – Auswahl, S. 116.

593

Zwingli, Archeteles. – Auswahl, S. 79.

594

Farner, S. 53.

595

E. Troeltsch, “Der Protestantismus,” Die Kultur der Gegenwart, I, 4, 1, S. 316.

596

Вильгельм Будрио объясняет: «Без Кальвина в наши дни уже не было бы ни лютеранства, ни Германии» (предисловие к книге Э. Думерга Calvins Wesen, Neukirchen, 1934, S. 10). При этом он ссылается на свидетельство Генриха фон Трейчке.

597

Lange-Eichbaum, Genie, Irrsinn und Ruhm, S. 360. В той же книге, на с. 400, говорится, будто Иисус страдал от параноидного психоза, а на с. 402 – о том, что «наша сегодняшняя этика развита гораздо выше, чем у Иисуса».

598

E. Fromm, Escape from Freedom, p. 95.

599

Ibid.

600

P. Barth, Calvin, R. G. G., I, S. 1425–37.

601

Ernst Pfisterer, Calvins Wirken in Genf, S. 9.

602

E. Doumergue, Jean Calvin. Tome premier: La jeunesse de Calvin, p. 22.

603

E. Stӓhelin, Johannes Calvin, 1863, I, S. 3.

604

H. Hoffmann, Johannes Calvin, 1929, S. 8.

605

R. Stӓhelin, “Calvin,” Herzog-Hauck, Realenzyklopädie, III, S. 656.

606

Doumergue, I, S. 24.

607

Ibid., S. 25.

608

E. Stӓhelin, I, S. 3.

609

Doumergue, Le Caractère de Calvin, 1921, pp. 14, 15.

610

E. Choisy, Calvin l’éducateur des consciences, Neuilly, p. 12.

611

Choisy, “Olivetanus,” R. G. G., IV, S. 694.

612

Hoffmann, S. 10.

613

H. J. Kampschulte, Johann Calvin, seine Kirche und sein Staat in Genf, I, S. 237.

614

Ср.: Choisy, Calvin l’éducateur, p. 19, 21.

615

K. Guggisberg, “Johann Calvin und Nikolaus Zurkinden,” Zwingliana, VI, 1937, S. 379.

616

Emil Brunner, Das Vermächtnis Calvins, S. 6.

617

Hoffmann, S. 22.

618

Ibid., S. 28.

619

Doumergue, Le Caractère de Calvin, S. 73.

620

Calvin, Institutio, II, 8, 53.

621

Hoffmann, S. 25.

622

Inst., II, 8, 53.

623

Inst., III, 11, 20.

624

Choisy, Calvin l’éducateur des consciences, p. 14.

625

Brunner, Calvin, S. 8.

626

Doumergue, Le Caractère de Calvin, p. 36.

627

Inst., III, 23, 1; K. Barth, Gottes Gnadenwahl, 1936, S. 18.

628

Inst., I, 15, 8 (завершение): «Бог даже в падении человека хотел явить Свое величие».

629

Inst., III, 5, 6.

630

Joh. Weiss, Die Schriften des Neuen Testaments, 1906, I, S. 340.

631

J. Wellhausen, Das Evangelium Matthäi, S. 104.

632

Art. “Prädestination,” Realenzyklopädie für protestantische Theologie und Kirche, XV, 582.

633

Bernhard Weiss, Das Neue Testament… mit Erläuterungen versehen. 1907, S. 101.

634

E. Klostermann, Das Matthäusevangelium. 1927, S. 177.

635

E. Vischer, Art. “Prädestination,” R. G. G., IV, S. 582.

636

A. Schlatter, Erläuterungen zum Neuen Testament, I, 1936, S. 329.

637

J. Schniewind, Das Evangelium nach Matthäus, Göttingen, 1937, S. 214.

638

Doumergue, Le Caractère de Calvin, S. 75.

639

Brunner, Calvin, S. 8.

640

R. Stӓhelin, “Calvin,” Realenzyklopädie, III, S. 674.

641

Calvini Opera, LVIII, S. 17–198.

642

Ibid., S. 40.

643

Ibid., S. 42.

644

Пауль Якобс в исследовании Prädestination und Verantwortlichkeit bei Calvin (Kassell, 1937) приходит к следующему выводу: «Ни в комментариях Кальвина, ни прежде всего в его проповедях отвержение, в отличие от избрания, никоим образом нельзя понимать как тему для проповеди» (с. 152). Это заблуждение автора стало возможным только благодаря тому, что он поразительно проглядел процитированные мной “13 проповедей”, то есть как раз ту книгу, которая уже из-за ее названия должна была использоваться в первую очередь. И к тому же Якобс и сам признает, что в проповеди на первую главу Послания к Ефесянам Кальвин говорил об отвержении в связи с учением о спасении (Calvini Opera, LI, S. 259–261), и о том же он говорил в проповедях о Данииле, пусть даже в первой проповеди его обращение гораздо короче (Jacobs, S. 150). Как будто это зависит не от содержания, а от объема и частоты повторений! При этом Якобс отмечает, что в Institutio учение об избранности тесно связано с отвержением (с. 141), и совершенно понятно, что главное догматическое произведение Кальвина пытается сделать только одно: утвердить библейское учение. Как можно, по мнению Кальвина, скрывать от общины столь важную часть библейского откровения! Ясное дело, он без особой охоты расписывал общине учение об отвержении со всеми мрачными подробностями – он и сам описывал его как ужасное, особенно если учесть сомнения современников, которые высказывались уже тогда (Inst., III, 124). Далее, когда Якобс указывает на то, что лишь в нескольких отрывках из проповедей Кальвин наставляет нас «восторгаться» тайной и непостижимой волей к избранию и отвержению, это вряд ли говорит, будто вопрос был неважен для общины. И Якобс заблуждается, говоря, будто учение об отвержении не относится ко Христу, да и Христос в нем неважен (с. 147), а более того, оно вообще не является даже частью догмы Кальвина (!). Якобс сам называет это деянием Бога Судии, деянием вечного Христа (с. 147); и выходит, Христос, обрекая отверженных на вечные адские муки, тоже совершает деяние божественной природы. Опять же, отвергаются все, кто не слышал проповеди Христа или не принял ее (с. 144), а это, в свою очередь, доказывает, что Христос тесно связан с учением об отвержении. Правда в том, что Христос участвовал в сотворении мира и человека, что будет судьей на Страшном Суде и исполнит божественное решение, согласно которому определенное число людей войдут в число отверженных; но это никак не смягчает ужас отвержения, а поскольку Христос в него вовлечен, Он теряет большую часть своей силы, помогающей одолеть страх, особенно у тех, кто, подобно Лютеру и многим из самых благочестивых и глубоких мыслителей, никоим образом не чувствует себя помилованным и избранным. У Кальвина Христос, провозглашая весть о спасении, вводит человечество в заблуждение. Прекрасное обещание: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и я упокою вас!» в соответствии с доктриной Кальвина нужно менять на такое: «Придите ко Мне, немногие избранные!» Но так евангелие любви Христовой полностью рушится! (см. ниже: Кастеллио, Михаэль Цинг).

645

Inst., II, 17, 1.

646

Doumergue, Le Caractère de Calvin, S. 74.

647

Calvin, Predigt über Jakob und Esau, LVIII, S. 188.

648

E. Choisy, La théocratie à Genève au temps de Calvin, p. 256.

649

E. Choisy, La l’éducateur des consciences, p. 141.

650

Karl Barth, Gottes Gnadenwahl (Theologische Existenz heute, 47, 1936, S. 50).

651

P. Bovet, “Pédagogie religieuse et éducation fonctionnelle,” Revue de Théologie et de Philosophie, 1942. Nr. 124. В книге Index locorum scripturae sacrae (Calvini Opera, LIX, S. 362) эти отрывки отсутствуют, но они содержатся в комментариях к Первому посланию Иоанна (Op., LV, S. 358). Здесь также показывается, как любовь к ближнему вытекает из веры.

652

Hoffmann, Calvin, S. 32.

653

E. Mülhaupt, Die Predigt Calvins… S. 127.

654

Цит. по: H. Diener-Wyss, Calvin, ein aktentreues Lebensbild, Zürich, 1909, S. 10; Calvin, XII, S. 158.

655

Calvin, X, S. 175.

656

Inst., III, 2, 12.

657

R. Thiel, Luther, II, S. 360.

658

Doumergue, Le Caractère de Calvin, S. 77.

659

R. Guggisberg, Calvin und Zurkinden, loc. cit., S. 338; Hoffmann, ibid., S. 405.

660

Inst., III, 24, 5.

661

Inst., III, 24; сравните с Лютером.

662

Kampschulte, II, S. 178.

663

Кастеллио в предисловии к его трактату «Против еретиков»; Hemmi, Castellio, S. 53. Исходный текст: F. Buisson, Sébastien Castellion, sa vie et son oeuvre, I, p. 369; E. Girau, Sébastien Castellion et la Réforme calviniste, Les Deux Réformes, p. 186. Также в издании: P. Olivet, Geneva, 1913. Имени Сервета там нет, но ясно, что подразумевается именно он.

664

Hoffmann, S. 56. Подвергается сомнению у Думерга. Calvin, VI, S. 361.

665

Doumergue, Calvin, VI, S. 360.

666

Calvini Opera, VIII, S. 644.

667

Corpus reformatorum, XXXVI (Calvini Opera, VIII), S. 321.

668

H. Schubert, “Calvin,” Meister der Politik, S. 474.

669

Doumergue, Le Caractère de Calvin, S. 79.

670

Карл Барт объясняет: «Если признать, что учение о избирательной благодати проповедует благодать Божию и таким образом утешение, свободную Божью милость и таким образом покаяние, тогда – и мы утверждаем, что это и было истинным намерением как Августина, так и реформаторов – речь пойдет о предопределении по отношению к Богу, а не к двум категориям предопределенных людей» (K. Barth, Gottes Gnadenwahl, S. 25). – Если это и было настоящим намерением Кальвина, то можно только удивляться, что он с огромной энергией защищал неизменную волю Божию к отвержению, возникшую до творения мира. Барт в своем учении о том, что милость и отвержение условны и подвластны переменам (с. 24), хотя и рассуждает как сторонник супралапсарианизма и допускает вечное проклятье, вообще отменяет понятие предопределения. У него о предопределении и речи нет. Барт полагает, что человек падает по собственной вине, suo vitio cadit, пусть это и случилось по воле Божией; и он полагает, что в этих словах кроется истинный мотив, заставляющий Бога объявлять отвержение, в то время как Кальвин считает этот мотив тайным (с. 48) и решительно отрицает божественное предвидение человеческих грехов. Барт не замечает, что человека заставляют совершать зло; люди не обладают свободной волей, и выходит, человеческий порок, vitium, обусловлен непреодолимой силой, force majeure в форме Бога. Когда Кальвин обращается к Рим. 9:13 и относит это принуждение к ненависти Бога, которую опять объясняет неведомыми мотивами, то это гораздо понятнее, чем усматривать его истоки, подобно Барту, в любви Божией во Христе, которая в итоге совпадает с волей сатаны к проклятию человечества. Но еще до того, как дьявол сможет подвергнуть людей адским мукам, он манит и соблазняет ко злу, а Бог, по чьей воле творится зло, принуждает к нему человека, даже если тот и не чувствует принуждения. Более того, Бог налагает волю Свою и на дьявола, который становится всего лишь Его орудием. Какой из вариантов более злобен и отвратителен? Какое отношение меньше всего напоминает о сути любви, которую нас учит видеть в Боге Христос? Барт, чья доктрина отвергает свободную волю в человеке, еще и усилил противоречия своего «учителя», как он называет Кальвина.

671

Choisy, Calvin éducateur, p. 23.

672

Inst., I, 18, 1.

673

Заголовок 18-й главы.

674

Inst., II, 4, 1.

675

Inst., II, 4, 2.

676

Письма Кальвина, ed. R. Schwarz, I, S. 257.

677

Doumergue, VI, S. 46.

678

Kampschulte, I, S. 427. (Об этом мы поговорим чуть позднее.) R. Stӓhelin, Calvin, S. 668.

679

Calvini Opera, XXIV, S. 365 (N. Paulus, S. 92.), ср.: XXVII, S. 508–514.

680

Calvini Opera, XXX, p. 632, 98-я гомилия на 1 Цар. 28.

681

Проповедь от 2 декабря 1555 года. Doumergue, VI, S. 49; Calvini Opera, XXIV, S. 1510.

682

Kampshulte, II, S. 262.

683

Inst., I, 15, 8.

684

Inst., II, 2, 1.

685

R. Thiel, Luther, II, S. 360.

686

P. Barth, R. G. G., I, S. 1431.

687

A. Bauer, Zwinglis Theologie, ihr Werden und ihr System, II, 1889, Halle, S. 241.

688

Inst., III, 25, 9.

689

Inst., III, 25, 12.

690

Inst., I, 1, 3, 5.

691

P. Barth, R. G. G., S. 1930.

692

P. Wernle, Johannes Calvin, 1909, S. 30.

693

Wernle, S. 31.

694

Inst., I, 7, 1.

695

I, 7, 5.

696

Inst., III, 24, 15–17.

697

Inst., II, S. 26.

698

Choisy, Théocratie, p. 260.

699

Inst., IV, 1.

700

Kampschulte, I, S. 266; Hoffmann, S. 36.

701

Inst., IV, 1, 20, 22.

702

Doumergue, Le Caractère de Calvin, S. 86.

703

R. Stӓhelin, RE, S. 665.

704

Hoffmann, S. 47; E. Choisy, La théocratie à Genève au temps de Calvin, Genève, p. 6, 256.

705

Hoffmann, S. 23 (Corpus Reformatorum, XXXVI, S. 294).

706

Inst., III, 16, 3.

707

Inst., II, 8, 53.

708

Hoffmann, S. 35, 98.

709

Ibid., S. 36, 107.

710

Doumergue, Le Caractère de Calvin, S. 58.

711

Hoffmann, S. 42.

712

Galiffe, Quelques pages d’histoire exacte…; Nouvelles pages d’histoire exacte…

713

R. Stӓhelin, “Calvin,” Herzogs RE.

714

E. Doumergue, Jean Calvin, 1926. В особенности том VI.

715

E. Stickelberger, Calvin, 1930.

716

E. Pfisterer, Calvins Wirken in Genf, 1940.

717

Galiffe, Quelques pages, 74. Галиффе счел, что эти записи сделаны рукой Кальвина, но доктор Гейзендорф, архивариус государственного архива в Женеве, сообщил мне, что это не так.

718

Calvini Opera, XXIV, S. 365; XXVII, S. 508–514; XXX, S. 631.

719

Calvins Lebenswerk in seinen Briefen (R. Schwarz), I, S. 257, письмо № 183 от 14 ноября 1546 года.

720

Pfisterer, S. 48.

721

Calvini Opera, XXI, S. 348.

722

Stӓhelin, RE, III, S. 670.

723

Calvini Opera, XXI, S. 348.

724

Ibid., S. 348.

725

Kampschulte, II, S. 176.

726

Schwarz, Calvins Lebenswerk, письмо 383.

727

Ibid., I, S. 486.

728

Calvini Opera, XIV, S. 450.

729

Th. Beza, Vie de Calvin. – Calvini Opera, XXI, S. 37.

730

Castellio, Traité de hérétiques, ed. Olivet, p. 120–156.

731

Лютер также мог рекомендовать преследования еретиков. P. Henry, Das Leben Johannes Calvins, III, S. 225.

732

J. Barni, Les martyrs de la libre pensée, Paris, 1880, p. 142.

733

W. Nigg, Geschichte des protestantischen Liberalismus, S. 26–28.

734

Buisson, Castellion, I, p. 348.

735

F. Buisson, Sébastien Castellion, II, S. 261.

736

Они противились убийствам любого рода. Zwingli, Expositio christianae fidei. – Auswahl, S. 814.

737

Pfisterer, S. 48.

738

J. F. Malblank, Geschichte der Peinlichen Gerichtsordnung Karls V, S. 208–216; H. Pfenninger, Das Strafrecht in der Schweiz, S. 81, 84, 97.

739

Я видел оригиналы в Женеве. Так как большей частью я не мог ничего разобрать, я попросил государственный архив сделать копии актов заседаний. Здесь я хотел бы сердечно поблагодарить сотрудников, которые произвели эту сложную работу. Эти события, очень важные для психологического понимания Кальвина, нуждаются в особом рассмотрении [что и было сделано в монографии: O. Pfister, Das Eingreifen Calvins in die Hexer- und Hexenprozesse von Peney (1545) nach seiner Bedeutung für Geschichte und Gegenwart. Ein kritischer Beitrag zur Charakteristik Calvins und gegenwärtigen Calvin-Renaissance, Zürich: Artemis-Verlag, 1947. – Прим. перев.].

740

A. Roget, Histoire du peuple de Genève, II, 1873, p. 178. Протоколы заседаний от 9 октября 1545 года (Registrés du Conseil, XL, 255), 15. X, p. 261. В версии Роже немало ошибок.

741

Registrés du Conseil, XL, p. 275 (28. X).

742

Galiffe, Nouvelles pages, p. 106.

743

Роже пишет: Ami d’Arnex.

744

Roget, S. 178.

745

Registres du Conseil, 2. XI. 1545. – XL, p. 279.

746

Registres du Conseil, 6. XI. – 10. XI. 1545. – XL, p. 284, 286.

747

Registres du Conseil, 20. XI. 1545. – Fol. 297.

748

Pfisterer, S. 9.

749

Этих слов не было в цитатах из протоколов совета у Роже и Думерга (Calvin, VI, р. 48). Профессор Гайяр обнаружил их, когда по моей просьбе проверял по оригиналу представленный у Роже, Галиффе и Думерга порядок слов. Мы получили подтверждение от главного архивариуса.

750

Calvini Opera, XXVII, S. 513.

751

Calvini Opera, XXIV, S. 365; N. Paulus S. 92.

752

Registres du Conseil, 20. XI. 1545. – Fol. 297. Роже пишет “les procureurs.” Ср.: Doumergue, Calvin, VI, S. 48.

753

Registres du Conseil, 20. XI. 1545. – Fol. 299.

754

Gallife, Nouvelles pages, p. 102; Doumergue, Calvin, VI, p. 45.

755

Registres du Conseil, 8. XII. 1545. – Fol. 317.

756

Нет сомнений, что Кальвина и Бернарда, требовавших массового истребления еретиков, официально просили предоставить доказательства или по крайней мере основания.

757

Galiffe, Nouvelles pages, 99 (не проверено).

758

Roget, III, S. 70.

759

Calvin, Homme d’église, p. 103.

760

Registres du Conseil, 5. I. 1546. – Fol. 340.

761

Registres du Conseil, 12. I. 1546. – Fol. 346.

762

Registres du Conseil, 12. X. 1546. – XLI, fol. 218, ср.: Registres du Conseil, fol. 223, 226, 233.

763

Думерг умалчивает о том, что Кальвин, после ужасных пыток и казней «колдунов», вмешался в незаконченный процесс, требуя еще большей жестокости, и ни один читатель не сможет заметить, о чем, собственно, речь. Он утверждает, вопреки фактам, что реформатор, Совет и прокурор были одного мнения, и нет причин удивляться поведению Кальвина! (Calvin, VI, S. 48).

764

Galiffe, Nouvelles pages, p. 106.

765

Roget, I, S. 117.

766

Ibid., S. 118.

767

W. Kӧhler, Zürcher Ehegericht und Genfer Konsistorium, II, S. 645.

768

Gaillard, Genéve Protestante. Suisse contemporaine, 1942, Lausanne, p. 382.

769

Pfisterer, S. 44.

770

J. Gaberel, Histoire De l’Eglise de Genève, II, p. 164. Данные Э. Пфистерера о казнях в 1562 году в Женеве оказались ложью. Он утверждает, что по данным Роже, в 1562 году было казнено в общем 12 колдунов. Где Роже мог бы такое утверждать? Без сомнения, не в его «Истории Церкви в Женеве» («Geschichte der Genfer Kirche»)! Согласно женевской «книге приговоров», livre de sentenses, в 1562 году среди отмеченных 199 процессов таких было 26, и в колдовстве обвинили 34 человека. Тринадцать жертв были сожжены заживо, одного повесили и задушили, одного, совершившего другие преступления, колесовали заживо, один покончил жизнь самоубийством, шесть были изгнаны, семь – освобождены. Судьба оставшихся пяти неизвестна. Кальвин не вмешивался в эти процессы. (Сведения любезно предоставлены государственным архивариусом, доктором П.-Ф. Гейзендорфом.)

771

Galiffe, Nouvelles pages, р. 19.

772

Galiffe, Quelques pages… S. 92; Roget V, S. 100.

773

Ibid.

774

Письма Кальвина, (ed. R. Schwarz), I, S. 211; Doumergue, Calvin, VI, S. 47.

775

Kampschulte II, S. 275.

776

Ibid., S. 142.

777

Inst., III, 23, 2.

778

Inst., III, 23, 12. Карл Барт считает выражение «пустое хрюканье свиней» сильным, но правдивым (Gottes Gnadenwahl, S. 31), однако забывает, что он сам со своим отрицанием абсолютного предопределения удостоился бы от реформатора не более мягкого именования.

779

Inst., III, 24, 17.

780

На это мое внимание любезно обратил профессор Фриц Бланке. Подборка ругательств Кальвина представлена у Имбера де ля Тура (Imbert de la Tour, Calvin, S. 157.)

781

R.G.G., I, 1435.

782

Galiffe, Quelques pages d’histoire exacte, p. 93.

783

Troeltsch, Kultur, S. 313.

784

Doumergue, Le Caractère de Calvin, S. 60.

785

Ibid., S. 68. Ср.: Inst., III, 10, 3.

786

Ibid., S. 61.

787

Inst., II, 2, 14.

788

Kampschulte, II, S. 320, R. Stӓhelin, RE, S. 681.

789

Troeltsch, Kultur, S. 357; O. Pfister, Der seelische Aufbau des klassischen Kapitalismus und des Geldgeistes, Bern, 1923.

790

Inst., II, 42.

791

Ordonnances ecclésiastiques. Calvin homme d’Eglise, p. 36–38.

792

Doumergue, Le Caractère de Calvin, p. 16. Последующие цитаты взяты из этого произведения.

793

Ibid., p. 13.

794

Inst., III, 3, 20.

795

Doumergue, Le Caractère de Calvin, p. 8.

796

Ibid., p. 17.

797

J. Gaberel, Histoire de l’Église de Genève, I, p. 399.

798

Inst., II, S. 54.

799

Ср.: Die psychoanalytische Methode, S. 282–287.

800

Kampschulte, I, S. 228.

801

Inst., III, 2, 16.

802

Inst., I, 17, 10.

803

Inst., I, 17, 10.

804

Ibid., 11.

805

Inst., III, 24, 6.

806

Choisy, Calvin l’éducateur, p. 66.

807

Doumergue, III, p. 149.

808

Ibid., p. 148.

809

E. Pfisterer, Calvins Wirken in Genf, S. 108.

810

Registres du Conseil, 30. IV. 1543.

811

Hemmi, Seb. Castellio, S. 14; Buisson, I, p. 187.

812

Registres du Conseil, fol. 80; Buisson, Castellion, I, p. 186.

813

Calvini Opera, XXI, p. 312.

814

Ibid., p. 313.

815

Registres du Conseil, fol. 113.

816

Calvini Opera, XXI, p. 168.

817

Registres du Conseil, 37, fol. 117.

818

Buisson, I, p. 190.

819

Изложение Безы, согласно которому Кальвин сам вызвался на служение в чумном лазарете, не встречается в первых биографиях Кальвина от 1564 и 1565 года, а впервые возникает только в биографии от 1575 года и опровергается служебными протоколами (Buisson, loc. cit., I, p. 191).

820

Inst., III, 9, 5.

821

Inst., III, 25, 10.

822

Freud, Über libidinöse Typen, GS., XII, S. 116.

823

Inst., III, 2, 22.

824

Ibid., 23.

825

Ibid., 26.

826

Ibid., 27.

827

W. Köhler, Huldrych Zwingli, S. 264.

828

Hoffmann, Johann Calvin und Nikolaus Zurkinden. – Zwingliana, S. 405.

829

Kurt Guggisberg, Johann Calvin und Nikolaus Zurkinden. – Zwingliana, VI, S. 388.

830

Hofmann, Zwingliana, VI, S. 407.

831

K. Hase, Kirchengeschichte, III, S. 1, 204.

832

F. Buisson, Sébastien Castellion, Paris, 1892; E. Girau, Sébastien Castellion et la Réforme calviniste; les deux Réformes. P. Hemmi, Sebastian Castellio, Zürich.

833

H. Hoffmann, “Der Protestantismus,” Mensche und Gottheit in den Religionen, Bern, 1942, S. 416.

834

A. Schweizer, Die protestantischen Zentraldogmen in ihrer Entwicklung innerhalb der reformierten Kirche, I, S. 152. – Различаются только богословские обоснования. Лютер связывает предопределение с полностью незаслуженным переживанием оправдания, Цвингли и Кальвин – с божественной абсолютностью. Однако и точка зрения последних связана с их уверенностью в собственном помиловании.

835

H. Hoffmann, “Der Protestantismus,” S. 435.

836

P. Wernle, Der schweizerische Protestantismus des 18. Jarhunderts, I, S. 981.

837

Bloesch, I, S. 493.

838

Carl Damur, Die Epochen des Protestantismus. Studien zum Kirchenbegriff; P. Haupt, Bern-Berlin, 1935, S. 37.

839

P. Wernle, I, S. 91.

840

E. Bloesch, Geschichte der schweizerisch-reformierten Kirchen, I, S. 473.

841

G. Meyer von Knonau, Der Kanton Zürich.

842

Hadorn, Kirchengeschichte der reformierten Schweiz, S. 163.

843

Fleury, Histoire de l’Église de Genève, II, S. 425–33.

844

N. Paulus, Hexenwahn und Hexenprozess vornehmlich in 16. Jahrhundert.

845

Ibid., S. 183–194, 228.

846

K. Hase, Kirchengeschichte, III, 2, S. 15.

847

Hagenbach, Der evangelische Protestantismus, I, S. 2269–75.

848

Ibid., S. 270.

849

Hagenbach, loc. cit., S. 297.

850

O. Pfister, “Michael Zingg (1599–1676), eine Lichtgestalt in dunkler Zeit,” Zwingliana, VIII, 1944, S. 7–24.

851

Ibid., S. 426.

852

N. Paulus, loc. cit., S. 144–149.

853

W. Köhler, “Historische Wurzeln religiös-kirchlicher Strömungen der Gegenwart,” Protestantische Monatshefte, XVII, 1913, S. 418.

854

F. Buisson, Séb. Castellion, II, p. 183.

855

Hemmi, Castellio, S. 12.

856

Ibid., S. 13.

857

Buisson, II, p. 177.

858

Castellio, Traité des Hérétiques. – Ed. Olivet, 1913, p. 30; Buisson, I, p. 368.

859

Buisson, II, p. 173.

860

Ibid., I, p. 175.

861

E. Giran, Castellio, p. 349.

862

Ibid., p. 355.

863

H. M. Stückelberger, Calvin und Castellio. – Zwingliana, VII, S. 119.

864

Протоколы заседаний от 1. V. 1595. Calvini Opera, XXI, S. 312.

865

Эмиль Думерг с апологетическим рвением пишет следующее: «Кальвин, начав с нетерпимости, пришел к терпимости, Кастеллио – наоборот» (VI, S. 438). Оба утверждения переворачивают факты с ног на голову. В первом издании Institutio Кальвин выступает против убийства еретиков, которого позднее так фанатично требует. Кастеллио до конца своих дней боролся против убийства еретиков. Чтобы проверить утверждение Думерга, я изучил единственный, насколько мне известно, имеющийся экземпляр книги Кастеллио Contra libellum Calvini in quo ostendere conatur haereticos jure gladii coercendos esse, 1612. (Она принадлежит Женевской библиотеке.) Все произведение – пламенный протест против убийства еретиков, и мне трудно понять, как Думерг мог этого не заметить. Думерг ссылается на две цитаты из произведения Кастеллио. В одной речь идет не о еретиках, а об открытых богохульниках, которых предлагается передать представителям государственной власти для наказания (ср.: Calvinus, 129 в трактате Quid sit haereticus et quonam modo tranctandus: “Impii sunt Dei contemptatores et blasphematores… si Deum negant, si palam de sancta Christianorum doctrina maledicunt… eos relinquo Magistratibus puniendos.”) И в наше время государства, которые заботятся о свободе веры и совести, запрещают публичное богохульство. Далее имеется в виду только тюремное заключение для исправления, так как Кастеллио продолжает: “Quod si quis Magistratus eos in vinculis teneret, si forte se corrigerent (quoniam immensa est Dei misericordia), is mihi magistratus non alienus videretur a Christiana clementia.” Думерг утверждает, что это принципиально то же самое, чему учил Кальвин. Другое место биограф Кальвина искажает еще опаснее. Кастеллио признает, что ни в коем случае не стал бы защищать таких монстров, открыто учащих об отпадении от Бога, – какими еретиков выставляет Кальвин, – но согласен: они бы погибли, если бы существовали, во что он, Кастеллио, не верит (ср.: Calvinus, 123: “Hoc nobis monstrum describit Calvinus, quale ego absit ut velim defendere, pereant per me sane si qui palam defectionem docent ab unico Deo. Sed tales esse eos, qui a Calvino dissentiunt, et quos Calvinus habet pro haereticis, ego non credo… quin ne ipsum Servetum [quem hic depingere voluit Calvinus] talem fuisse credo.”). Думерг совершает методическую ошибку, вырывая из целого описания Кастеллио отдельные черты и создавая из них образ еретика. Он резюмирует: «Если еретик такой, каким его описывает Кальвин, то, согласно Кастеллио, он достоин смерти» (с. 440), но умалчивает о том, что, по мнению Кастеллио, таких не существует. Кастеллио не может себе представить человека, отрицающего, что Бог есть. Анри Неф подтверждает, что в Женеве до Реформации атеизма не знали (Les origines de la Reforme à Genève, p. 147). Невразумительно и утверждение Думерга о том, что Кастеллио стал терпимее из-за скептицизма (!), в то время как благородного человека к этому побуждает любовь к людям (Кальвин эту любовь потерял из-за невроза навязчивых состояний) и совесть, ориентированная на Иисуса. Ганс Мартин Штукельбергер в своей статье Calvin und Castellio позаимствовал у Думерга ложную интерпретацию обоих (переданных искаженно) мест о нетерпимости, не изучив источник (сравните мою работу Calvins Eingreifen in die Hexer-und Hexenprozesse von Peney 1545 nach seiner Bedeutung für Geschichte und Gegenwart).

866

W. Köhler, Huldrych Zwingli, S. 147.

867

Emil Egli, Schweizerische Reformationsgeschichte, I, S. 291.

868

W. Köhler, “Wiedertӓufer,” R. G. G., V, S. 1915.

869

Hoffmann, Der Protestantismus, loc. cit., S. 433. Нельзя забывать, что взгляды апостола Павла для реформаторов были такими же библейскими, как Евангелия, и не менее непогрешимыми.

870

Zwingli, Expositio christianae fidei, Auswahl, S. 914.

871

Rufus M. Jones, Introduction to the Journal of George Fox, p. XI.

872

P. Wernle, Der schweizerische Protestantismus in 18. Jahrhundert, I, S. 111.

873

H. Hoffman, Der Protestantismus, S. 439.

874

Wernle, Der schweizerische Protestantismus, I, S. 210.

875

O. Pfister, Die Frömmigkeit des Grafen von Zinzendorf, S. 7.

876

Pfister, Zinzendorf, S. 86.

877

Ibid., S. 15–17.

878

Mirbt, “Pietismus,” Herzogs RE, XV, S. 804.

879

Ibid., S. 795.

880

Elisabeth Zimmermann, Schwenckfelder und Pietisten in Greiffenberg und Umgebung, Görlitz 1939, S. 97.

881

Wernle, Der schweizerische Protestantismus, I, S. 255.

882

Ср.: O. Pfister, “Hysterie und Mystik bei Margaretha Ebner (1291–1351),” Zentralblatt für Psychoanalyse, I, 1910, S. 468–485.

883

Ibid., Die Frömmigkeit des Grafen von Zinzendorf, 1925. S. XXIV.

884

Ibid., Zinzendorf, S. 16.

885

E. Troeltsch, “Aufklärung,” Herzogs RE., II, S. 225.

886

W. Köhler, “Historische Wurzeln religiös-kirchlicher Strömungen der Gegenwart,” Protestantische Monatshefte, XVII, 1913, S. 421.

887

H. Diener-Wyss, Calvin. – Appendix, S. 31

888

W. Kӧhler, “Historische Wurzeln religiös-kirchlicher Strӧmungen,” loc. cit., S. 421.

889

Wernle, Der schweizerische Protestantismus, II, S. 405.

890

Ibid., S. 51.

891

Wernle, Der schweizerische Protestantismus, II, S. 222.

892

Wernle, Der schweizerische Protestantismus, II, S. 225.

893

O. Pfister, Der seelische Aufbau des klass. Kapitalismus und des Geldgeistes, Bircher, Bern, 1923, S. 11.

894

Troeltsch, Kultur der Gegenwart, I, S. 4, 375.

895

O. Pfister, Zur Psychologie des philosophischen Denkens.

896

E. Brunner, Offenbarung und Vernunft, 1941, S. 281.

897

Ibid.

898

E. Troeltsch, Glaubenslehre, 1925, S. 10.

899

W. Nigg, Geschichte des religiösen Liberalismus, 1937, S. 247.

900

Ibid., S. 247.

901

Stephan, R. G. G., IV, S. 2044.

902

Troeltsch, Glaubenslehre, S. 19.

903

W. Nigg, Geschichte des religiӧsen Liberalismus, S. 143

904

Ibid., S. 145.

905

K. Guggisberg, Der freie Protestantismus, 1942, S. 23.

906

Nigg, S. 144.

907

Harnack, Vom inwendigen Leben, S. 108.

908

Ibid., S. 110.

909

Freud, Über “wilde” Psychoanalyse, GS., VI, S. 37–44.

910

O. Pfister, Religionshygiene, S. 111.

911

Pfister, Die Frömmigkeit des Grafen von Zinzendorf, S. 24.

912

Neue Zürcher Zeitung, 22. I. 1944, Nr. 120 (Th. Spӧrri, “Die Anfänge der neuen abendländischen Poesie.”).

913

R. Bezzola, “Guillaume IX et les origines de l’amour courtois,” Romania, LXVI, 1940, p. 231.

914

J. M. Degerando, Du perfectionnement moral, II, p. 435.

915

A. Nygren, Eros und Agape, Gestaltwandlungen der christlichen Liebe, I, 1930; II, 1937.

916

E. Brunner, Eros und Liebe, 1937.

917

Nygren, I, S. 185.

918

Ibid., I, S. 194.

919

Brunner, Eros und Liebe, S. 45.

920

M. Huber, Der barmherzige Samariter, S. 25.

921

Plato, Symposium, VI.

922

Ibid., VIII.

923

Ibid., XIX.

924

Ibid.

925

Ibid., XXIX.

926

Pfister, “Instinktive Psychoanalyse unter den Navaho-Indianern,” Imago, XVIII, 1932, S. 81–109.

927

Brunner, Unser Glaube, S. 97.

928

Pfister, Die Psychoanalytische Methode, S. 365.

929

Pfister, “Die primӓren Gefühle als Bedingungen der höchsten Geistesfunktionen,” Imago, VIII, S. 48.

930

Pestalozzi-Worte (ed. W. Klinke), S. 64.

931

Harless, Christliche Ethik, S. 65.

932

Ibid., S. 66. Мое внимание на Харлесса, Вуттке и Роте обратил внимание Карл Бургер в своей статье “Liebe,” Herzogs RE, XI, S. 478. К сожалению, Бургер признает только любовь к Богу и к ближнему, а не любовь к самому себе.

933

A. Wuttke, Handbuch der christlichen Sittenlehre, I, S. 436.

934

Richard Rothe, Theolog. Ethik, I, S. 536.

935

W. Klinke, Pestalozzi-Worte, S. 21.

936

O. Pfister, “Die Illusion einer Zukunft,” Imago, XIV, S. 162.

937

Pfister, Psychoanalyse und Weltanschauung, S. 31–37, 59–84.

938

Ibid., S. 60.

939

Краткое изложение: O. Pfister, “Die psychohygienische Aufgabe des Seelsorgers,” Praxis der seelischen Hygiene, ed. H. Meng, Basle, 1943, S. 111–147.

940

Pfister, Die Frömmigkeit des Grafen von Zinzendorf, S. 57.

941

H. Zulliger, Praxis der seelischen Hygiene, S. 104.

942

Meng, “Praxis der seelischen Hygiene,” S. 125.

943

Ср.: W. Nigg, Das ewige Reich, 1944.

944

K. F. Meyer, Huttens letzte Tage.

945

O. Pfleiderer, Geschichte der Religionsphilosophie, S. 239.

946

Ср.: Pfister, Religiosität und Hysterie; Pfister, Ein neuer Zugang zum alten Evangelium, S. 82.

947

A. Vinet, GS., V, S. 208.

948

E. Brunner, Das Wort Gottes und der moderne Mensch. Furche-Verlag, Berlin, S. 91.

949

Th. Jaeckel, Der chinesische Mensch und die christliche Botschaft, S. 31.

950

E. Brunner, Gerechtigkeit, S. 20.

951

Baumgarten, “Gerechtigkeit,” R. G. G., II, S. 1036.

952

O. Pfister, “Die Forderung der Feindesliebe außerhalb des Christentums,” Schweizerische theologische Umschau, X, S. 33–48. Ср.: G. Kittel, Die Probleme des palästinischen Spӓtjudentums und des Urchristentums, S. 111–120.

953

O. Pfister, Der seelische Aufbau des klassischen Kapitalismus und des Geldgeistes. – Verlag E. Bircher, Bern, Leipzig.

954

Рихард Вагнер. Золото Рейна. Сцена 1.

955

Рихард Вагнер. Гибель богов. Акт III, сцена 3.

956

Mary Bancroft, “Boston und die Bostonians,” Neue Zürcher Zeitung, 1943, № 1265.

957

A. Carnegie, Das Evangelium des Reichtums, S. 15.

958

F. Naumann, Briefe über Religion, 1917, S. 62.

959

W. Röpke, Die Gesellschaft Krisis der Gegenwart. Erlenbach, 1942, S. 17.

960

E. Fromm, Escape from Freedom, p. VIII. На стр. 141 в книге New ways in Psycho-Analysis Карен Хорни подчеркивает влияние страха как фактор, заставляющий человека раствориться в толпе.

961

Wach, “Religionssoziologie,” R. G. G., IV, 1929.

962

Чем дальше, тем более четко психоанализ видел необходимость любви («позитивный трансфер»). Вначале Фрейд хотел упразднить все трансферы, в том числе и любовь, но особенно в последние годы он признал, что без них не обойтись. Христианская глубинная психология гораздо сильнее освобождает отношения к душепопечителю, перенаправляя их на Бога и всех братьев по вере, чего Фрейд вследствие своего мировоззрения и этики или ее отсутствия сделать не мог.

963

Schoell, “Gemeinde: II. Rechtlich und organisatorisch,” R. G. G., II, S. 984.

964

N. Söderblom, “Einigungsbestrebungen,” R. G. G., II, S. 80; A. Köchlin, Die Kirchenkonferenz von Stockholm, 1925, S. 52, 60.

965

Ср.: Pfister, “Mission und Psychoanalyse,” Zschr. f. Missionskunde und Religionswissenschaft, 36. Jahrg., 1921.

Content

Оскар Пфистер
Христианство и страх
Жизнь без бремени вины и ужаса перед неизвестностью

Оскар Пфистер: пастор, обвенчавший христианство с психоанализом

Предисловие

Глава 1. Введение: наша задача

Содержание и определения

Предмет исследования

Часть первая Теория страха

Глава 2. Страх: понятие, причины, проявления

Понятие страха

Причины страха

Первое послание Иоанна

Сёрен Кьеркегор

Мартин Хайдеггер

Зигмунд Фрейд

Альфред Адлер

Взгляд автора

Проявления страха

Глава 3. Тревожные фантазии. Защита от страха

Защита от страха. Снятие напряжения

Борьба ума со страхом

Интеллектуализация и рационализация страха

Осмысление страха и тревожных фантазий

Прямое избавление от страха

Снятие блоков. Символическое утоление одного из противоречащих влечений. Компромисс

Истоки тревожных фантазий

Объективация и осмысление тревожных фантазий

Вытеснение тревожных фантазий

Связь чувств и разума в отторжении страха

Фиксация страха на образах

Влечение к повторениям

Глава 4. Невроз для снижения страха

Навязчивые фантазии

Связь навязчивых фантазий с разумом и чувствами

Истоки компульсий

Виды компульсий

Навязчивые действия

Навязчивые фантазии и действия

Магический характер обсессий

Компульсии и педантизм

Обсессии и инсессии

Глава 5. Успехи и неудачи защиты от страха

Успехи: снижение страха, сублимация, нравственное развитие. Неудачи: мучения, утрата любви, моральная травма

Принципы диагноза

Исцеление любовью

Анализ подсознания

Избавление от страха. Анализ и синтез

Страх в коллективной психологии Глава 6. Толпа

Человек в толпе

Человек толпы и невротик. Сходства и различия

Значение вождя

Возникновение толпы: причины и процесс

Смена толпы. Выход из толпы

Массовый психоз и невроз как реакция страха

Глава 7. Социальная группа

Характерные черты

Сопротивление страху и неврозам в социальной группе. Принцип прививки

Конец социальной группы

Глава 8. Защита от страха в обществе без толпы

Часть вторая (историческая) Возникновение страха и избавление от него в истории иудео-христианской религии

Глава 9. Страх и его преодоление в первобытных религиях

Глава 10. Страх и избавление от него в истории иудаизма

Древнесемитская религия до Моисея

Моисей

Смешение религий Яхве и Ваала

Библейские пророки

Номистическая эпоха

Поздний иудаизм

Глава 11. Иисус

Новое благочестие Иисуса. Бог есть любовь

Мотивы, изгоняющие страх

Бог как любящий Небесный Отец

Притязание Бога на человека

Обещания Иисуса

Личность Иисуса

Элементы, усиливающие страх

Религиозная психология и душевная терапия. Первые итоги

Глава 12. Первохристианская община. Апостол Павел

Первохристианская община

Апостол Павел

Апостол Павел. Преодоление страха

Избавление от страха в учении Павла

Бог

Христос

Дух Святой

Сатана и его слуги

Человек

Спасение в смерти и воскресении Христа

Экстраверсивное преодоление страха. Иудаизм о жертве и искуплении

Интраверсивное преодоление страха. Вера общины в умершего и воскресшего богочеловека. Мистериальные религии эллинистического Востока. Мистицизм Христа

Эсхатологическое успокоение страха

Вера для преодоления страха

Свобода от одержимости законом

Преодоление навязчивых идей. Иисус и Павел

Павел о законе. Смена представлений

Община и Церковь как Тело Христово

Крещение и Евхаристия

Молитва, говорение языками, экстаз

Этика

Выводы

Глава 13. Католичество

Католичество и страх. Возникновение и успокоение страха

Предварительная заметка. Возрастание проявлений страха

Благочестие

Страх. Его вызов и устранение

Возникновение страха. Психологический процесс

Рождение страха. Тревожные фантазии

Оковы страха. Блокировки

Защита от страха: аспекты психологии

Догма и таинство в свете науки о неврозах

Иррациональность учения о догме и таинстве

Дотошность

Навязчивый характер догмы и таинства

Стереотипы

Магический характер

Исповедь

Благословенный мир иной

Милосердие

Католичество против страха

Личность и ее черты. «Качели» невроза

Верховный вождь и командиры

Братство

Церковь во имя защиты от страха

Страх. Терапия противоречий

Психологический процесс

Совладание со страхом в католичестве

Католичество и страх. Итоги

Глава 14. Мартин Лютер

Страх Лютера

Новое благочестие

Богословие Лютера. Страх и свобода

Выводы

Глава 15. Ульрих Цвингли

Путь мыслителя

Новая вера. Совладание со страхом

Выводы

Глава 16. Жан Кальвин

Кальвин. Становление

Новое благочестие. Защита от страха

Богословие и этика

Почитание Бога. Избранники и отверженные

Дьявол, ведьмы, колдуны

Человечество

Эсхатология

Библия

Церковь

Практическая этика

Кальвин и страх: битва, польза, компенсация

Кальвин-невротик

Кальвин. Борьба со страхом

Система Кальвина. Итог отвержения страха

Плюсы страха. Сублимации

Дополнение к главам 14–16

Мыслители Реформации о страхе. Сходства и отличия

Глава 17. После Реформации

Старый протестантизм. Одержимые Книгой

Устранение одержимости в протестантизме. Христианская любовь

Снова к любящей вере Христовой. Себастьян Кастеллио, баптисты и квакеры

Глава 18. Просвещение и неопротестантизм

Просвещение

Особенности эпохи

Совладание со страхом: психологический процесс

Совладание со страхом: итоги

Неопротестантизм

Часть третья Душевная терапия

Фундаментальное решение проблемы страха в христианстве Глава 19. Задача христианства. Медицина и страх

Глава 20. Совладание со страхом в христианстве. Цель и средства

Первая цель: воплощение любви

Христианская любовь – фундамент совладания со страхом

Свидетельство истории

Любовь к Богу, к ближним и к себе как идеал жизни. Единство любви

Эрос и агапе

Глава 21. Терапия страха в христианстве. Анализ и синтез

Глава 22. Благочестие и терапия страха

Невозможность эталона благочестия

Единство любящей веры и верящей любви

Постулаты

Глава 23. Богословие как учение любви

Осмысление в догматике

Христианская теология

Аспекты догмы в терапии страха

Теология

Иисус Христос

Учение о человеке

Учение о спасении

Священное Писание

Эсхатология

Культ

Этика

Социальные убеждения

Церковь и община верующих

Литература

Сноски