Александр Пумпянский

Диктаторы и террористы

Хроники мирового зла

© Пумпянский А., текст

© Игонин В., дизайн обложки

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

От автора

Журналист отличается от писателя тем, что он не придумывает события, он их описывает. Он не сочиняет сюжеты, их «сочиняет» кто-то другой наверху, гораздо выше, чем вы подумали. Задача журналиста их расшифровывать, прочесть Высший промысел – логику происходящего, социально-политические закономерности, ходы истории. Журналист – объективный писатель (по крайней мере, должен быть таковым).

Тема этой книжки – диктаторы и террористы. Два явления древних, как Библия и куда как современных. Два худших мировых зла. Это множество самых разных историй, драматичных, трагичных по высшему счету.

События имеют свойство развиваться – порой долго и самым причудливым образом. Так что писались эти истории, естественно, не в один присест, даты в конце каждого фрагмента фиксируют текущий момент. Задача хроникера – понять, куда и как они текут, сложить верную картину.

У пишущего есть взгляды и пристрастия. Читатель быстро разберется в них. Но я старался быть объективным.

Ассасины, немного гашиша и много наркотика власти

Кое-что про слова – вместо предисловия

Ассасины. Это слово вошло в европейские языки, словно нож наемного убийцы. То, что оно восточного происхождения, не вызывает сомнения, но вот по поводу его зачатия существуют разночтения. Или, если хотите, историческая инвариантность.

Кто-то производит его от собственного имени Хасан ибн Сабах – был такой характерный персонаж на Ближнем Востоке, известный еще как Старец Горы.

Другие – от нарочито уничижительного арабского слова, означающего что-то вроде: отщепенцы, люди за чертой.

Прославленному венецианцу Марко Поло принадлежит самая интригующая версия. Он уверен, что корень слова – гашиш!

За тысячу лет история обросла легендами и сама превратилась в миф. Пройдемся по его составным частям.

Хасан ибн Сабах – очередной воитель за святую веру, каковой, без сомнения, являлась близкая ему подветвь исмаилитской ветви мусульманства. На рубеже XI–XII веков он утверждал ее против врагов внутренних – сторонников всех других ветвей мусульманства, и врагов внешних, нагрянувших из Европы – крестоносцев, попутно решая свои практические задачи. Утверждал особым способом: он создал Орден ассасинов – убийц.

Воевать со всеми противниками долго и накладно. Да и зачем, когда дело можно решить одним ударом ножа?

Он обосновался в крепости Аламут – по нынешней географии в северо-западном Иране. Свою организацию Ибн Сабах называл Asās, Общество Веры, а его членов — Asasiyun, благоверные. Выстроена она была безупречно. На вершине вождь, он же пророк. Ниже благоверные – «несущие волю», поделенные на два уровня, только высший уровень имел доступ к вождю. Дальше шли «товарищи». В самом низу располагались «последователи» – человеческий материал. Действия всей пирамиды власти были направлены на то, чтобы сделать из этих людей гвозди.

Люди-гвозди получали звание федаи (жертвующие собой). Они были заточены на два действия: самым коротким способом забрать жизнь у того, на кого укажет высший перст, и без колебаний отдать свою. Все остальное было избыточным.

С душой этих «избранников наоборот» в Аламуте работали так же тщательно, как и с телом. При этом средством, которое доводило федаев до кондиции, был гашиш – он давал ощущение рая. Ощущение рая ассоциировалось у молодых людей с личностью их великого предводителя. Только от Старца Горы зависело, попадут ли они в рай, будь то конечная инстанция для самых достойных или пока земная его репетиция.

Так, во всяком случае, утверждает Марко Поло.

Между прочим, именно эту легенду – со ссылкой на знаменитого путешественника пересказывает граф Монтекристо. Послушаем его: Старец «приглашал избранных и угощал их, по словам Марко Поло, некоей травой, которая переносила их в эдем, где их ждали вечно цветущие растения, вечно спелые плоды, вечно юные девы. То, что эти счастливые юноши принимали за действительность, была мечта, но мечта такая сладостная, такая упоительная, такая страстная, что они продавали за неё душу и тело тому, кто её дарил им, повиновались ему, как богу, шли на край света убивать указанную им жертву и безропотно умирали мучительной смертью в надежде, что это лишь переход к той блаженной жизни, которую им сулила священная трава».

Не доверять графу Монтекристо? Невозможно. И пусть критики утверждают, что не находят подтверждения этой теории в мусульманских источниках.

Так или иначе не вызывает сомнения сам фактор индоктринации. Убийства творились во имя веры. Ассасины были не простые наемники, они были воины джихада, защитники святого дела, орудия небесной кары. Неважно, что она была сосредоточена в одних земных руках. Ведь он, Старец Горы, говорил именно так: «Убийство этого шайтана предвосхитит райское блаженство!»

Аламут – прообраз нынешнего терроризма. Внизу напрашивается параллель: федаи – шахиды. Сверху вертикаль идеальной диктатуры – чистая Орвеллиана: Большой Брат, Внутренняя Партия, Внешняя Партия. Структура Аламута пунктуально повторяет общество «1984». Поскольку плагиат из будущего маловероятен, то приходится признать, что это матрица. Всякое тоталитарное общество строится по этому принципу.

Уместно напомнить диалог жертвы и палача из этого романа ХХ века.

«Он (Уинстон) заранее знал, что скажет О’Брайен: что партия ищет власти не ради нее самой, а ради блага большинства… Это партия вечный опекун слабых, преданный идее орден, который творит зло во имя добра, жертвует собственным счастьем ради счастья других…»

Однако неожиданно для Уинстона О’Брайен отбрасывает демагогию.

«Теперь я сам отвечу на этот вопрос. Вот как. Партия стремится к власти исключительно ради нее самой. Нас не занимает чужое благо, только власть… Власть – не средство, она цель. Диктатуру учреждают не для того, чтобы охранять революцию; революцию совершают для того, чтобы установить диктатуру. Цель репрессий – репрессии. Цель пытки – пытка. Цель власти – власть…

И помните, что это навечно. Лицо для растаптывания всегда найдется. Всегда найдется еретик, враг общества для того, чтобы его снова и снова побеждали и унижали… Никогда не прекратятся шпионство, предательства, аресты, пытки, казни, исчезновения. Это будет мир террора…»

Terror по-русски ужас. Террор – наведение ужаса. Терроризм – диктат наведением ужаса.

Примеры терроризма можно найти в Библии. Именами великих и ужасных диктатур история усыпана с древнейших времен. Отличить, оторвать одно от другого невозможно.

Плутарх описывает сцену из времен раннего Суллы. «Большинство из обреченных на смерть триумвиры были намерены подвергнуть публичной проскрипции после вступления своего в Рим. Но двенадцать человек, или, как утверждают другие, семнадцать, из наиболее влиятельных, в том числе и Цицерона, решено было устранить ранее остальных, подослав к ним убийц немедленно. Четверо из них были умерщвлены сразу. Но в то время как по Риму разыскивали других и обыскивали дома и храмы, внезапное смятение охватило город, и всю ночь были крики, беготня, рыдания, словно во взятом неприятелем городе…»

Случались и анекдоты. Султан Бейбарс I так часто отправлял своих гостей на тот свет, угощая их отравленными напитками, что однажды сам по ошибке выпил собственноручно приготовленный бокал с коктейлем из верблюжьего молока с ядом.

Тирания возникла в Древней Греции. Классическими деспотиями являлись Ассирия, Вавилон, Древний Египет, Персидские царства. Появлением диктатуры мы обязаны Древнему Риму.

Между тем, прежде чем сами эти слова обрели современный смысл, они проделали драматическую эволюцию. Диктатор, к примеру, был высшее должностное лицо, облеченное всей полнотой государственной власти. При этом изначально он назначался решением сената лишь в чрезвычайных случаях (например, на время ведения войны) и на срок не более шести месяцев. Но вот беда: ограничения тягостны для честолюбивого правителя, они мешают ему творить общественное благо. И он быстро усваивает, что тирания действительно самый удобный способ разрешения конфликтов с оппонентами. Чрезвычайные положения можно искусно продлевать, а противников подвергнуть высылке – очень либеральная мера, а то и казни, заодно пополнив их имуществом казну. Конечно, делать это надо умело, опираясь на вооруженную силу, личную преданность которой надо обеспечить в первую очередь, на безудержную демагогию про защиту народного дела (греческое слово демагогия когда-то означало просто «общественная деятельность», но тоже мутировало к сегодняшнему звучанию).

Так тираны, деспоты и диктаторы становились сами собой. Рассказы о мудрых и справедливых тиранах – бабушкины сказки, вечный пиар режима.

Тут пригодится греческий апокриф.

Начинающий тиран направил к соседу – опытному тирану посла, чтобы узнать, как лучше всего утвердить свою власть. В ответ тот молча прошел по полю, срезая верхушки колосьев. Совет был усвоен: выдающихся людей, особенно благородного происхождения следует устранять.

Но это только самое начало науки диктатуры. Ноу хау всевластия куда более разносторонне и изощренно. Полезно назваться «любимцем Венеры», как римский Сулла, и ввести проскрипции – списки врагов отечества, подлежащих убийству (за укрывательство проскрипта – тоже смерть!). Или объявить себя прямым потомком царей, правивших еще до Великого потопа, – полубогов Адапы и Гильгамеша, как ассирийский царь Синаххериб, и снести прославленный древний город Вавилон с лица земли. Или сжечь всю гуманитарную литературу, заживо зарыть в землю четыреста ученых (конфуцианцев), как это сделал Цинь Шихуанди, и задуматься о том, что пора принять титул выше царского. Хорош титул ди — императора. Но ведь надо посоветоваться с народом. После длительного обсуждения решено принять титул хуанди – высочайшего императора. Все советы с народом будут иметь такой характер.

Успешная диктатура всегда конструкция из двух половин: террор и сакрализация правления. В надстроечной части личный культ и идеологема прикрытия (все, что делается, делается ради высшей идеи). Но все величественное сооружение опирается на террор. Роль террора фундаментальна.

Исключительно эффективны казни. В древнекитайском царстве действовал длинный прейскурант этой государственной процедуры. Членам правившего рода и наиболее высокопоставленным чиновникам смерть «жаловалась». Император посылал обвиняемому меч, великодушно даруя ему возможность покончить самоубийством у себя дома. Более регулярными видами высшей меры наказания были: уничтожение трех родов преступника – рода отца, матери и жены (исаньцзу) или уничтожение одного только рода преступника (цзу). А как эффектно четвертование (чэле)! Руки и ноги осужденного привязывают к четырем различным колесницам, запряженным быками, затем по команде быков пускают вскачь, и тело разрывается на части. К этому надо добавить: разрубание пополам, разрубание на части, обезглавливание после казни, выставление головы на шесте в людных местах, обычно на базарной площади города, удушение, закапывание живьем, варка в большом котле, выламывание ребер, пробивание темени острым предметом…

У этого стиля правления есть и свои издержки. Садизм органично сочетается с паранойей и манией преследования, за которую, впрочем, тоже расплачиваются окружающие. Корни бесчеловечности не в медицинской, а в социальной патологии. Психо властителей – продукт бесконтрольности. Масштаб преступлений – мера величия диктатуры.

Тамерлановы башни из черепов. Нерон любуется зрелищем подожженного им Рима, играя на скрипке. Царь Ирод и избиение младенцев… Эти апофеозы диктатуры стали символами абсолютного зла. Присно и во веки веков.

Диктатура – простейшая формула власти. Террор – простейшее средство обеспечения власти. И то, и другое естественно в примитивном обществе, где нет других средств и скреп. И противопоказано зрелому обществу, которое доросло до общественного договора.

Речь необязательно о XXI веке. В Древней Греции в V веке до нашей эры отношение к тирании уже было однозначно негативное, именно тогда, свидетельствуют историки, этот термин приблизился к своему нынешнему значению. В ту давнюю пору развитой демократии тирания естественным образом воспринималась как вызов справедливости, ибо она несовместима с самой основой существования гражданского коллектива – всеобщим равенством перед законом.

Французский философ и остроумец Пьер Буаст, которому принадлежит знаменитое mot: «Аристократия и демократия – сестры, которые различаются воспитанием, состоянием и манерами», высказался и на этот счет: «Деспотизм есть ложное верование, таинство которого состоит в том, чтобы заключить всю нацию в одного человека». И еще: «Деспотизм бывает уделом выродившихся наций; они его заслуживают и подвергаются, не чувствуя его».

Диктатура и террор – два соблазна всех власть имущих и жаждущих власти. В ХХ веке оба тренда побили все рекорды-антирекорды и нарушили все человеческие нормы.

Терроризм стал международным явлением, то есть мировым злом. Он приобрел неизбирательный характер и потому утратил всякое оправдание. Месть – эту сатисфакцию за страдания еще можно понять (не принять), это входит в логику человеческих эмоций. Но когда мишенью сознательно становятся случайные люди, бомба (человекобомба!) утрачивает всякую рациональную цель. Отправить на тот свет как можно больше неизвестных, ни в чем не повинных людей – за пределами всего. Это абсолютное преступление, и оно признано таковым в национальном и международном законе.

Не то с диктатурами. Тоталитарные эксперименты Сталина, Гитлера и Мао – вершина жанра. Такой массовой и радикальной переделки сознания человечество еще не знало. Преклонение перед вождями разогрето до степени национального исступления. На роль высшей идеи, отменяющей рацио, назначается каждый раз своя мания – утопия, она же национальная идея фикс, вознесшаяся до реальной претензии на мировое господство. Безумным целям соответствуют чудовищные средства. ГУЛАГ и концлагерь, голодомор, Холокост, «культурная революция»… Террор перерастает все границы, вырывается на уровень геноцида и демоцида, выливается в мировую войну.

То, что натворили в новейшей истории эти новейшие бичи Господа со своими народами и человечеством, безусловно, ставит диктатуры вне закона. Однако говорить об этом можно лишь в моральном смысле. Не легальном. Юридическому осуждению подверглась лишь одна форма тоталитарной диктатуры – нацизм. Приговоры Нюрнбергских процессов – историческая веха, но и они, увы, не работают как универсальный прецедент.

Ну и как прикажете быть с диктаторами? Стэндфордский профессор доктор Шмиттер предложил Организации Объединенных Наций оборудовать для них остров наподобие Эльбы. Он и местечко подходящее подыскал – в южной части Тихого океана. Увы, ООН не торопится – нет на этот счет консенсуса среди правительств. Не писан такой мировой закон, который бы объявлял диктатуры тем, чем они являются – преступлением против человечества. И судя по политическому дискурсу на высшем уровне в отношении таких однозначно одиозных фигур, как Саддам или Каддафи, с ним не торопятся. А потому сирийский Асад II мог вести необъявленную войну против собственного народа, сколько ему заблагорассудится. А северокорейский Ким III объявлять ядерную войну всем своим противникам и по совместительству кормильцам скопом по три раза на дню…

А идея неслабая: только представить себе эту встречу на Эльбе!

Январь 2014 г.

1776 футов над эпицентром

Декада 9/11. Четыре вспышки

Нью-Йорк – мегаполис и мегаполюс всех контрастов. Его клянут или им восхищаются, им грезят или из него бегут – середины он не знает. Это делают сами американцы, что уж тут говорить об иностранцах! Говорят, что настоящий Нью-Йорк – это Манхэттен. Говорят, что Нью-Йорк – это не настоящая Америка… Полвека, если не век назад, он уже был городом XXI века, что, впрочем, необязательно воспринималось как комплимент.

Стоило подняться на смотровую площадку на 110-м этаже одной из двух Башен-близнецов Всемирного торгового центра, и все эти публицистические банальности вмиг вылетали из головы.

Нью-Йорк. Вид сверху

Фантастическое, ни с чем не сравнимое зрелище – этот немыслимый город, – самое яркое, могучее и парадоксальное порождение американского национального духа и социального характера, слепок этой цивилизации с ее гордыней и практицизмом, с буйством сил, не помещающихся ни в каких границах, алчностью и техническим гением, с безоглядным экспериментаторством и новыми представлениями о красоте и уродстве. Новая классика урбанизма. Рим, Париж, Лондон – в них застыла гармония прошлых столетий. Памятником ХХ веку может быть только Нью-Йорк. С вершины 110-го этажа башни-близняшки он был виден как на ладони.

Этой вершины больше нет.

По-английски пик, вершина – summit. Словечко вошло в наш язык, правда, только политический, после серии встреч на высшем уровне, которые образно назвали саммитами. Башни-близнецы были пиком, двуглавой вершиной не просто Нью-Йорка, но всей западной цивилизации, мирового рынка. Самая дорогая недвижимость на земле, каждую ячейку которой заполняли самые высокооплачиваемые мозги финансового мира, нервными окончаниями самых современных и совершенных коммуникаций соединенные с банками, биржами, транснациональными корпорациями, посылавшие во все концы мира команды, совокупная цена которых исчислялась сотнями миллиардов долларов. 50-тысячная толпа уникальных специалистов, два раза по 110 этажей самой ценной экспертизы и самых дорогостоящих решений были командным пунктом и нервной системой глобальной экономики. Крыша мира.

Крыша рухнула. Это случилось 11 сентбря 2001 года.

9/11. Достаточно за упокой! Поговорим за здравие.

Мало кто избежал соблазна предаться эсхатологическим грезам в связи с кошмарным, немыслимым, действительно ранее непредставимым происшествием. Реальный сценарий в очередной раз превзошел все фильмы-катастрофы, которыми нас пугал неистощимый на выдумки Голливуд. Жизнь-катастрофа, мировая премьера! Не в состоянии оторваться от телеэкрана, шесть миллиардов потрясенных зрителей часами рассматривали повторы одних и тех же кадров. И все это в прайм-тайм человечества – на старте нового века и тысячелетия. Жуткий шок! С перепугу «Известия» в квазипередовой на следующее утро провозгласили пришествие эры ислама. По первому каналу заново рожденный – практически на наших глазах – христианский фундаменталист Максим Соколов заклеймил прогнивший, потерявший волю к жизни Запад. Самые раскрученные наши маргиналы злорадно увидели наконец воочию закат Америки. И разные голоса хором провозгласили Войну Миров.

Стоит немного успокоиться.

Беспримерная, дьявольская операция – вот что поразило наше воображение, парализовало разум. Какие силы тьмы могли совершить такое?

Между тем дьявольской является лишь сама идея – с помощью трех ножей превратить пассажирский самолет в крылатую ракету.

Автобусы с пассажирами захватывали неоднократно у нас в Минводах. Смертники-человекобомбы официально взяты на вооружение исламистами на Ближнем Востоке уже несколько лет назад. Угоны самолетов в последние десятилетия сродни дурной болезни. «Ноу-хау» Неизвестного Террориста заключается в том, что он объединил эти отработанные приемы и элементы в одну операцию и придал ей небывалый размах. Что тоже, впрочем, не делает ее чем-то сверхъестественным: угнать четыре самолета вовсе не в четыре раза трудней, чем угнать один самолет. Может быть, Неизвестный Террорист даже сам не верил в такой оглушительный успех своей затеи: что все четыре самолета будут действительно угнаны и что три из них поразят цели. Может быть, он просто страховался, ему было достаточно и одного шанса из четырех. А выпал джек-пот.

В этом ему сильно помогла сама Америка. Самолетов в ее небе пруд пруди – как автобусов. На самых напряженных маршрутах вроде Нью-Йорк – Вашингтон или Нью-Йорк – Бостон они и летают в режиме автобусного сообщения. Вдобавок у пилотов была привычка держать двери в кабину открытыми и привечать всех любознательных, так что злоумышленникам оставалось только пронести на борт ножи – все остальное проблем не составляло.

Так или иначе Неизвестному Террористу удалось доказать то, что он хотел доказать: если ломом ударить по самому совершенному компьютеру, то и из самого совершенного компьютера можно вышибить мозги. Думается, однако, что это последняя столь успешная мозговая атака Неизвестного Террориста.

Паники даже в обреченных небоскребах, как свидетельствуют спасшиеся очевидцы, не было. Конец света тем более не наступит.

Башни-близняшки вырастут заново. Показухи не будет, но весь мир увидит, как американцы умеют быстро и эффективно строить уникальные объекты. Уже через несколько лет главы Центра международной торговли вознесутся на прежнюю, а может быть, и новую, рекордную, высоту. В том, что в стройку будут заложены самые последние достижения науки и техники, не говоря уже о новых параметрах прочности, можно не сомневаться.

Совокупная деятельность пострадавших финансовых институтов – арендаторов ЦМТ, несмотря на потери интеллектуального капитала, будет восстановлена в считанные недели и месяцы. Жизнеспособность высокоорганизованного бизнеса исключительно велика.

Доллар фактически не пошатнулся – разве что в наших обменниках, и то на несколько часов, но это уже вопрос нашей психики, а не американской физики.

Если же говорить об американской психике, то я думаю, что шок, который пережила Америка, оставит в ней глубокий след. Но вовсе не тот, на который рассчитывали планировщики террора.

Американский ответ на дерзкий удар терроризма будет не просто военным. Безусловно, в военно-политической сфере США пойдут очень далеко. Они возьмут дело борьбы с международным терроризмом в свои руки, предложив НАТО, ООН, разным странам по отдельности и всему мировому сообществу в целом присоединиться к ним. На тех, кто будет кочевряжиться, оборачиваться не будут.

Слово «война» первым произнес президент Буш. Ему вторил госсекретарь Пауэлл. Но это не война миров. И это не мировая война, хотя она не будет знать границ. Это ничем не ограниченная, кроме цели, операция без видимого конца, «ограниченная война» против мирового терроризма. Неизвестные террористы должны стать известными. Единственным их убежищем должна быть могила. Такова объявленная цель. Но этого американцам будет мало.

Удар пришелся американцам в самый чувствительный центр, поражено их чувство безопасности. А это как раз то самое, что отличает на генетическом уровне американцев от всех остальных наций, из чьих кровей и составился за три века американский коктейль.

За безопасность американцы возносят хвалу Господу, даровавшему им богатейшую землю, которую он столь удачно поместил между двумя океанами, так что ни один враг до сих пор не мог до нее добраться. И славят американский образ жизни, позволивший им стать лучшими в разных практических человеческих начинаниях – науке, технике, экономике, бизнесе. То есть самих себя. На Бога они надеются, но не плошают сами. Оплошать – значит для них оказаться не первыми. Это и есть главный вызов, на который нация ответит мобилизацией нужных ресурсов, чтобы восстановить нормальный ход вещей, то есть снова стать лидером. Они проведут ревизию всей своей социально-экономической машины, проверят все ее узлы, найдут и устранят все, что устарело, не работает. Они не успокоятся, пока не докажут – прежде всего самим себе, – что у них действительно самая эффективная система и самое совершенное и потому безопасное общество.

Нам в России тоже не мешало бы решить кое-что для себя.

В эти дни с наших экранов отечественные гуру не удержались от советов Америке: быть сдержанными, не прибегать к ковровым бомбардировкам, ни в коем случае не поддаваться соблазну замочить террористов в сортире. И еще они искренне сочувствовали американцам: ну что у них за порядки – двери страны открыты, не страна, а проходной двор, всякая шваль чувствует себя вольготно – вот и доигрались. Особенно убедительно эта мысль звучала у наших разведчиков, а они знают, что говорят. В свое время советские агенты ухитрились украсть даже секрет американской атомной бомбы – вот до чего довела американская распущенность и вседозволенность. Советская разведка всегда била американскую на ее территории, а американцы все никак не делают должных выводов – не отменяют гражданские свободы. Был, правда, и у них короткий опыт завинчивания гаек как раз в пору атомных скандалов. Он вошел в историю под названием охоты за ведьмами и маккартизма, но и от него они очень быстро с гневом и ужасом отвернулись. Правда, несмотря на железный порядок, СССР взял да и развалился в одночасье, а США, несмотря на свой либерализм, превратились в единственный полюс этого мира. Но чувства нашего превосходства над ними, ущербными, это нисколько не отменяет.

Война, объявленная в тот трагический вторник, вовсе не будет войной цивилизаций, но к фундаментальным принципам цивилизации она имеет самое прямое отношение. Международные террористы сами поставили себя вне человечества. Нам надо определиться, с кем мы: с Америкой, с Западом, с нормальными странами. Или с теми, кого по-русски совершенно неправильно называют «странами-изгоями», а надо бы – «негодяйскими режимами», «преступными режимами». И не стоит лицемерно восклицать: а судьи кто? На самом деле общечеловеческий консенсус на этот счет существует. То, что предложили американцы, – еще достаточно узкий и неопровержимый критерий: государства, пестующие международный терроризм, должны быть подвергнуты остракизму.

Нам надо перестать кружить себе голову собственными хитроумными расчетами, доставшимися в наследство от порочных советских времен, и заигрываться в геополитические игры. И однажды решиться не обманывать других, но больше себя. Надо научиться называть вещи своими именами. Пока мы называли Чехословакию-68 или Афганистан «интернациональными акциями», а не интервенцией и войной, мы были обречены. Пока мы объясняем Чечню терминами международного терроризма и уверяем, что, разбомбив Грозный, спасли Европу от угрозы с острова Минданао, мы никогда не покончим с чеченской войной. Скорей, она перейдет в стадию войны камикадзе.

Нам надо разобраться с самими собой и раз и навсегда решить, что нам душевно ближе, что соответствует нашим вкусам, нашему национальному характеру, нашим национальным интересам, если хотите: лом или компьютер?

Нью-Йорк. Сентябрь 2001 г.

Тот же вид, год спустя

Что общего между башнями-близнецами Центра международной торговли и Вавилонской башней? И та, и эти башни рухнули, так что всё. И ничего, ибо мир не рухнул.

По существу 11 сентября оставило нам два вопроса. Повторится ли мозговая атака Неизвестного Террориста? И останется ли общество открытым? Ответ зависит от того, какие уроки извлечены из самого большого шока. Поговорим об уроках.

Год назад Америка объявила, что берет дело борьбы с международным терроризмом в свои руки. Отныне, не выйдя еще из шока, пообещала Америка, террористические гнезда должны выискиваться и уничтожаться, где бы они ни были, – завтра, через месяц, через год или пять лет. Государственные меценаты, покровители и укрыватели террористов предупреждены, что им придется заплатить за это полную цену.

Таков был американский ответ, и, преодолев колебания, следует признать, что это в принципе правильный ответ. Над американскими вестернами можно подсмеиваться как над слишком простодушным и бесхитростным жанром, но бандиты, налетчики, насильники должны сидеть за решеткой. Нас примерно этому еще Жеглов-Высоцкий учил… Отпор им должно давать всем миром, и вообще это дело шерифа – следить, чтобы торжествовал порядок. Афганистан показал, что Америка настроена всерьез и отступать не собирается.

Самым большим сюрпризом после самого большого шока год назад был русский ответ. Первым на американский призыв откликнулся русский парень. Он готов уже утром выступить со своей сбруей и амуницией. Оказывается, на этого русского парня можно положиться.

Президент Буш потом полгода сентиментально вспоминал, как президент Путин позвонил ему ночью. Американцам есть что вспомнить. Вклад России в антитеррористическую операцию в Афганистане оказался более существенным, чем вклад всего НАТО. Москва помогла мобилизовать своего клиента Северный альянс, способствовала (или не мешала) в получении баз в Средней Азии – зоне своего влияния, не говоря уже о том, что предоставила право пролета через свою территорию и делилась разведданными.

Внутриполитически русский ответ был на грани подвига. Ведь первая – инстинктивная – реакция российского политического истеблишмента на 11 сентября была иной. В ней слышались привычный антиамериканизм и плохо скрытое злорадство. Без видимых колебаний президент Путин проигнорировал эту, можно сказать, подкорковую тягу российской элиты искать удовлетворения в унижениях и поражениях Запада. Он не испугался выступить в коалиции под американским флагом.

Как это случилось? На этот счет у меня есть одна вполне детективная гипотеза.

Я думаю, что, как человек, прошедший школу разведки, Путин сразу почувствовал, какие возможности сулит эта свалившаяся с неба ситуация. Он окажет Бушу (а Россия – Америке) неоценимую услугу, которую никто другой не окажет. Это сразу поставит отношения между двумя людьми (и странами) на иной уровень. С этого момента Путин не терял ни минуты. Тактически он вел себя безукоризненно.

Признаюсь, в глубине души у меня таится еще и куда более далеко идущая надежда. А что, если это не просто тактическая удача – пусть и экстра-класса? Что, если это стратегический выбор?

Потому что, без сомнения, когда-нибудь Россия избавится от конфронтационного советско-имперского наследия. Когда-нибудь, желательно еще при жизни этого поколения, она окончательно и бесповоротно освободится от заведших ее в исторический тупик претензий на иную полярность, на противоположность своего исторического пути. Игры в антимир закончатся, о лаврах «империи зла» будет забыто. И тогда может оказаться, что 11 сентября было действительно поворотной вехой…

Увы, пока это желаемое, а не действительное. Сильно смущают ретромотивы в российской политике. Конечно, символическим акциям вроде реабилитации михалковского гимна при большом желании можно найти благозвучные объяснения. Мол, приходится платить дань традициям, истории, старшим поколениям. А особо изощренный ум может даже высказать фантастическое предположение: не умелая ли это маскировка прирожденного разведчика, задумавшего побег на Запад? Однако непреходящая политическая мода на старую эстетику и стилистику сама по себе опасный симптом. Она говорит о том, что советская ментальность вовсе не изжита – ни обществом, ни политической элитой.

Хотелось бы в рай, да грехи не пускают. Та же Чечня. То, как бездарную и безнадежную войну в Кремле вдруг лихо перекрестили в антитеррористическую операцию, как раз и доказывает, что до ясного стратегического выбора в пользу нормальности еще далеко. И вообще норма не должна быть сенсацией.

В свою очередь героический американский ответ – изгнать всех изгоев, наказать всех преступников – оказался на грани фола. Это становится ясным, стоит сравнить две акции – ту, что провели в Афганистане, и ту, что планируется в Ираке.

Безусловно, Афганистан был с начала и до конца американской операцией. В том смысле, что главные силы и деньги были американские, США были ее инициатором и мотором. Но это была международная операция. Она проходила под эгидой ООН, и эта эгида не была пустой формальностью. Мировой политический консенсус был действительно достигнут. Легитимность операции в Афганистане не вызывает сомнения.

Дело закончилось низвержением «Талибана» – одного из самых отвратительных режимов, сложившихся на Земле. Так получилось, и вряд ли кто-то будет скорбеть по этому поводу. Прекрасно, что перед многострадальным Афганистаном забрезжила иная перспектива, хотя одному Богу известно, что из всего этого получится…

И, наконец, последнее по счету, но не по значению обстоятельство. Целью операции, санкционированной мировым сообществом, было не переустройство Афганистана. Цель была более скромная, точечная, в сущности полицейская – уничтожить гнездо международной террористической организации. Вожди «Талибана» сделали фатальную глупость – они защищали это гнездо до последнего, за что и поплатились.

Широко анонсированная операция в Ираке отличается от афганской существенным образом. На нее нет мирового согласия. Она остается чисто американской затеей. Ей не хватает легитимности.

Даже по законам Дикого Запада шериф должен быть избран общиной. Недостаточно, чтобы самый крутой парень просто взял да и нацепил на себя звезду. И остается главный вопрос: а что такое порядок? Другими словами, что шерифу по силам, а что в принципе вне его компетенции. Порядок на улицах – это ответственность шерифа. А мировой порядок? Под силу ли это даже такому мировому шерифу, как единственная оставшаяся супердержава?

Чувства американского парня можно понять и даже разделить, но не ошибается ли он в оценке того, что его и всех нас ждет? Во Вьетнаме он уже однажды ошибся…

Мирового согласия в отношении похода на Ирак, на который зовет американский парень, нет по двум причинам. Неприемлемая цена: слишком много может быть крови, разрушений, как бы все это не закончилось региональным и мировым потрясением. И по нынешним временам некорректная, пусть и благая, цель: свержение режима, а не уничтожение бандитского гнезда.

Нет слов, в Багдаде нынче правит один из самых отвратительных, бандитских, террористических режимов на Земле. И если бы завтра Саддам Хусейн рухнул или – лучше – бесследно исчез, можно быть уверенным, что планетарный траур по нему объявлен не будет. Однако же свергать его всем миром? Созрело ли мировое сообщество до постановки такой задачи в повестку дня?

Мир нынче способен судить Милошевича или какого-нибудь кровавого генерала Бизимунгу из племени хуту, не говоря уже о вождях Третьего рейха. Это доказывают международные трибуналы в Гааге и Аруше, а полвека назад – Нюрнберг. Однако праведные эти суды смогли состояться пока только постфактум – после того, как, развязав что-нибудь вроде мировой войны, или югославской трагедии, или геноцида в Руанде, эти теперь уже признанные мировые преступники потерпели сокрушительное поражение. Но не в обратном порядке – не до того. Ни один преступный режим еще никогда не был устранен сознательной волей международного сообщества. Об этом, безусловно, приходится сожалеть, но это так. Увы, человечество не доросло еще до той стадии морально-политического единства, чтобы хирургическим путем освободиться даже от какого-нибудь племенного деспота Бокассы, не говоря уже о людоедах покрупней.

То, что произошло год назад в Нью-Йорке, сыграло свою роль в воспитании общечеловеческих чувств. Человечество солидарно ужаснулось. Человечество воочию увидело, чего оно никогда ни при каких обстоятельствах не может допустить и против чего оправданы крайние меры.

Любая акция международного терроризма – это репетиция Конца света. 11 сентября 2001 года Конец света не наступил. И теперь уже можно быть уверенным, не наступит. Но и Конец истории в конце прошлого века даже и с падением реального коммунизма не наступил. Кстати, примерно то, что модный нынче Фукуяма назвал Концом истории, не очень модный нынче Маркс называл «началом подлинной истории человечества». Он имел в виду, что когда-нибудь творить свою историю человечество будет сознательно в соответствии со своими идеалами. Может быть, это и слишком идеалистичная формулировка. Но только тогда, когда универсальность гуманизма будет выстрадана – и не раньше того, – часы истории начнут обратный отсчет времени для «стран-изгоев» и «негодяйских режимов». Для них просто не останется воздуха на этой планете.

Нью-Йорк. Сентябрь 2002 г.

Усама Бен Ладен как лобное место

9 лет 7 месяцев и 20 дней спустя после самой невероятной новости – гибели Башен-близнецов нью-йоркского Всемирного торгового центра Америка возвратила сенсацию – убит Усама бен Ладен. Совместная операция суперэлитного подразделения спецназа ВМФ США и ЦРУ была рассчитана по минутам, если не секундам. Под покровом ночи с 1 на 2 мая Команда № 6 «морских котиков» на двух вертолетах, стартовавших с американской базы в Джелалабаде (Афганистан), высадилась на крышу вычисленного особняка и, проникнув внутрь, уложила четверых. Это были сам Усама, обнаруженный в спальне третьего этажа – он был безоружен, один из его сыновей и два связника (курьерская почта была его единственной связью с миром; телефон, Интернет для глобального заговорщика были смерти подобны). Случайно погибла еще одна женщина, но в целом действия «морских котиков» были точны, не зря они тренировались на макете здания в натуральную величину, построенного на базе в Баграме. Через сорок минут все было кончено. Стремительная эвакуация на базу в Джелалабад, экспресс-анализ тела на ДНК, который подтвердил «на 99,9 %», что ошибки быть не может, еще один воздушный бросок – на этот раз к Аравийскому морю, где на борту авианосца «Карл Винсон» состоялись, возможно, самые быстрые в мире похороны. Тело обрядили в саван, над ним были произнесены слова арабской молитвы. Потом, как ту самую молитву, повторяли, что процедура прошла «с соблюдением всех полагающихся мусульманских обрядов», хотя с не меньшим основанием можно было бы сказать, что она прошла с соблюдением всех пиратских обычаев. Тело опустили в морскую пучину, чтобы оно исчезло навсегда. Церемониймейстеры операции явно были озабочены тем, чтобы не дразнить исламские массы, но еще больше – как не оставить от Усамы даже камня, который мог бы превратиться в объект фанатического поклонения.

Уйдут ли концы в воду? Теперь это главный вопрос. Удастся ли американцам похоронить Усаму – не тело, а явление, ставшее мифом?

Долгожданное событие Америка восприняла как акт высшей справедливости. Правда, сообщил об этом не 43-й президент США Джордж Буш-младший, который объявил войну терроризму во всемирном масштабе. Это сделал уже 44-й президент США Барак Обама, обещавший закончить старые, нерасчетливо начатые до него войны и даже получивший за это авансом Нобелевскую премию мира. Тем не менее, в эйфории Америка простила эту задержку. Как и другую шокирующую подробность. Самый разыскиваемый преступник в мире пять лет прятался не где-нибудь в пещерах Тора-Бора, а в особняке за высоченным дувалом, увитом колючей проволокой, в одном километре от пакистанской военной академии, в облюбованном военными городке Абботабаде в ста километрах к северу от Исламабада – столицы главного союзника США по этой войне…

А не нарушили ли США суверенитет Пакистана, проведя на его территории свою военную операцию? Успокойтесь, господа! Конечно, нарушили. Недаром все американские должностные лица, начиная с Обамы, с первой секунды старательно подчеркивали, что операция проводилась «в сотрудничестве с пакистанскими властями», а высшие пакистанские лица упирали на то, что «достигнута общая цель». И те, и другие спасали лицо, старательно наводили тень приличия на то, что не лезет ни в какие ворота.

Все эти годы сотрудничество США и Пакистана в достижении общей цели происходило престранным образом. Главная странность не слишком политкорректно называется «Исламская Бомба». Возможность, что эта Бомба попадет в руки исламистов – немыслимый кошмар. Она заставляет Вашингтон исполнять такие па вокруг Исламабада, которые ни на какой другой танцплощадке ему и не пришло бы в голову исполнять. Пакистан – бедная мусульманская страна, где население очень не любит богатую Америку и скорей симпатизирует ее врагам, с огромными амбициями, подкрепляемыми обладанием ядерным оружием, и при этом с крайне неустойчивым политическим режимом и свято хранимой обществом привычкой решать разногласия пулей на месте. Аль-Каида и Талибан чувствовали себя в Пакистане как дома. Время от времени пакистанская армия проводила военные операции против них, но по большей части зона пуштунских племен на границе с Афганистаном была их убежищем. Безымянные американские чины жаловались, что на деле пакистанские военные покрывают и укрывают тех, кого следует уничтожать. Не полагаясь на ненадежных союзников, американцы сами наносили удары по лагерям боевиков и охотились на их лидеров. Чтобы не нести потерь и не вызывать ассоциации с интервенцией, ставка была сделана на атаки дронами, но и высокотехнологичные дроны не умеют отличать боевиков от мирных жителей, и каждая кровавая неточность подливала бензин в пламя антиамериканизма на пакистанской земле. Пожар приходилось заливать многомиллиардными госвзятками – деньгами и оружейными поставками (20 миллиардов долларов за 10 лет).

Нарушили ли американские «морские котики» пакистанский суверенитет? Это все равно, что спросить оперов, бравших Чикатило: а были ли зачитаны ему его права?

Американские должностные лица утверждают, что Усаме бен Ладену было предложено сдаться, но он не согласился. Это невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть. Было сказано, что мишень № 1 получила пулю в лоб. С тех пор, как этот лоб превратился в лобное место, иного исхода и не могло быть. А именно в этом и состояла высшая цель Усамы бен Ладена – превратиться в главное лобное место мира.

В 30-е годы прошлого века отец Усамы бен Ладена совершил немыслимый взлет. Йеменский бедняк, подрабатывавший носильщиком у паломников на пути из Джидды в Мекку и Медину, стал главным подрядчиком двора Саудитов и сказочно разбогател, строя королевские дворцы и ремонтируя самые знаменитые мечети. Продолжи 7-й сын королевского подрядчика его дело, как это делают его братья по всему свету, в том числе в США, и он мог бы претендовать на место в списке «Форбса». Вместо этого он объявил дворцам войну. Списку «Форбса» он предпочел список самых разыскиваемых преступников и не успокоился, пока не занял в нем первого места. За его голову американская администрация последовательно давала сначала 5 миллионов долларов, потом 25, потом 50 миллионов. В сознании американцев, да пожалуй, и всего западного мира он достиг статуса мирового злодея из Бондианы. Наяву он реализовал самые гротескные фантазии Яна Флеминга.

Он никогда не был на Западе и стал его бескомпромиссным врагом. В университете имени короля Абдулазиза в Джидде он учился экономике и бизнесу, но увлекся религиозной мистикой в самой агрессивной форме. Как Святое Писание он принял завет: «Джихад и винтовка! Никаких переговоров, никаких дискуссий и никакого диалога». Он принялся издавать фетвы (проклятия с инструкциями), хотя не стал священнослужителем. Себя он вообразил эмиром халифата, простирающегося от Афганистана до края Земли, как это было в VII веке.

Свое посвящение Усама Бен Ладен прошел в Афганистане. Там он приобрел привычку сниматься с автоматом Калашникова, который, по его словам, он добыл в бою, своими руками задушив советского солдата. Окружающие с восторгом слушали его рассказы о том, как он потерял страх. В действительности ни в каких боях он не участвовал. Он занимался вербовкой моджахедов из разных стран Ближнего Востока, которых звали «афганскими арабами», и наблюдал, как пакистанские инструкторы из секретных служб обучают их обращению с американским оружием, купленным на саудовские деньги. «Афганские арабы» составили костяк будущей Аль-Каиды (сформирована 11 августа 1988 года), а он сам обрел образ героя джихада. Связи с пакистанскими спецслужбами, судя по всему, у него оставались до последнего дня.

В Афганистане одна сверхдержава была повержена, эту заслугу Бен Ладен без стеснения приписал себе и своему Арабскому легиону. Теперь следовало разобраться со второй сверхдержавой.

29 декабря 1992 года бомба взорвалась в отеле Голд Михор в Адене. Два человека погибли во славу Бен Ладена. Аль Каида откликнулась на их смерть все разъясняющей фетвой. Оказывается, убить человека, случайно оказавшегося рядом с врагом, не грешно. Если жертва была невинной, добрым мусульманином или мусульманкой, то после смерти ее ждет награда, она прямиком отправится в рай. Ну, а плохие мусульмане и тем паче неверующие отправятся в ад, туда им и дорога. Фетва, впрочем, была секретной, не для широкой публики, а исключительно для своих. Они должны были понимать, что лес рубят – щепки летят. Это джихад. Когда гибнут гражданские, женщины, дети, это нормально.

За диверсией в Адене последовал куда более успешный взрыв в египетском туристическом городе Луксоре (погибли 62 человека). Затем Усама бен Ладен протянул руку помощи братанам из Талибана, послал несколько сот своих боевиков, и те устроили резню в Мазари-Шарифе.

26 февраля 1993 года в грузовике, въехавшем в подземный гараж Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, взорвалась бомба. Погибло 6 человек.

В октябре того же года 18 американских военных были зверски убиты в Сомали, толпа глумилась над трупами.

Не скрывая восторга, Усама бен Ладен поучал американцев, что если им дороги жизни их детей, то им нужно подобрать другое «более серьезное правительство». Первое, что оно должно сделать – это вывести все свои войска с Ближнего Востока. А заодно – покончить с непотребностями, гомосексуализмом, наркотиками и ростовщичеством.

На дисках, которые агенты ЦРУ вынесут из особняка в в Абботабаде, запечатлены интимные мгновения, выдающие образ. Вот перед записью с очередным обращением он красит бороду в черный цвет. А вот живьем появляется перед сторонниками – на белом жеребце. Чистая реинкарнация пророка Мохаммеда. Глобалист антиглобализма – Усама бен Ладен соединил терроризм с религией и превратил его в веру. Аль-Каида явно претендовала на то, чтобы стать брендом мирового страха.

В 1998 году Усама бен Ладен и его египетский союзник Айман аль-Завахири подписали совместную фетву, открывающую «Мировой исламский фронт джихада против евреев и крестоносцев». Убийство североамериканцев и их союзников – «личный долг каждого мусульманина», ибо пора «освободить мечеть Аль-Акса (в Иерусалиме) и Святую мечеть (в Мекке) из их лап». Так расшифровывалась фетва. Североамериканцы – «очень легкие мишени», – разъяснил бен Ладен журналистам. «Вы в этом скоро сможете убедиться», – пообещал он.

7 августа одновременно две бомбы взорвались в американских посольствах в Найроби, Кения, и Дар-эс-Саламе, Танзания. Счет убитых и раненых: 213 и 4500 в первом случае и 11 и 85 – во втором.

12 октября 2000 года шахид проник на борт американского эсминца «Коул», заправлявшегося в Аденском порту, и подорвал себя. 13 моряков погибли, 39 получили ранения.

Звездный час Усамы Бен Ладена наступил 11 сентября 2001 года, когда его дьявольской волей американское небо пало на землю, а вместе с ним рухнула американская гордость и высота – близнецы-небоскребы, закачался Пентагон, погибли три тысячи человек – сборная команда корпоративной Америки. Два раза по 110 этажей, в одно мгновение на глазах у всего мира превратившиеся в прах, – о таком триумфе не мог мечтать ни один Герострат.

9/11 окончательно превратило Усаму бен Ладена в символ мирового зла. Далее ему оставалось только раствориться. Он раздвоился. Тщательно симулируя призрак исламизма, что бродит по миру и является, как ночной кошмар, то в лондонской подземке, то в мадридском поезде, он в реальности пустился в бега от вынесенного ему смертного приговора… (Однажды чудом спасся от массированной бомбардировки, выскользнув из пещеры Тора-Бора тайной тропой. В другой раз успел уйти от ракетного налета, когда его выследили в его тайном афганском лагере. В третий раз – ракета попала в его конвой, но не в его машину)… Осознав безнадежность бега, решил перехитрить судьбу, избрав пожизненное заключение в неизвестной одиночке, в тайной надежде, что смерть, которая придет, чтобы забрать его отсюда, будет своя. Тщетная надежда.

Не столь ясно, какой жизненный срок выписан мировому терроризму, пророком и символом которого стал Бен Ладен.

Месть страшна… Так мог бы называться роман мирового терроризма. Месть – реакция отчаяния, последняя радость и оружие тех, кто потерял все и кому не осталось больше ничего. В этом смысле чрево, которое питает и вынашивает терроризм в разных темных углах мира, плодовито.

Два обстоятельства, однако, работают против него.

На десятилетие Усама бен Ладен стал героем арабской улицы, но что он дал ей, кроме сладости мести? На свой инфернальный счет он мог бы записать войну в Ираке и войну в Афганистане, которые он спровоцировал, 150 000 смертей и триллион долларов, которые США потратили на войну с терроризмом. Может быть, главный его успех состоит в том, что ему в немалой степени удалось навязать Америке свои методы – искусственный гибрид американской демократии с антитерроризмом временами выглядел вполне отвратительно. И все же куда больше Усама походил на доктора Но, чем на пророка Мухаммеда.

Что за выгода от его кровавых затей арабскому миру? Почему и за что гибнет так много братьев-мусульман? Если это и есть подлинный ислам, то это вера смерти, а не жизни. И какие реальные проблемы он решил такой дикой ценой: прогнал «крестоносцев»? Избавил хоть одну арабскую страну если не от нищеты, то хотя бы от местной сатрапии?

Популярна точка зрения, что гибель террориста № 1 лишь подстегнет мировой терроризм. Не думаю. Конечно, его оставшиеся в живых соратники постараются доказать, что есть еще порох в пороховницах. Поэтому все мировые лидеры призывают к бдительности. И тем не менее в те годы, что Усама провел в абботабадском заточении, от Аль-Каиды оставалось лишь раскрученное имя, которое брали напрокат местные террористические группы. Тоже немало. Лишившись вождя – самой ценной своей составляющей, этот террористический бренд сильно потерял в своей мировой капитализации.

Но самое главное знамение куда значительней Усамы – живого или мертвого. Арабский мир явно двинулся в другую сторону. Ближний Восток кипит и взрывается, но совсем не так, как это виделось самоназначенному калифу несостоявшегося халифата.

Вашингтон. Май 2011 г.

Десять лет спустя

«Эх!.. Словом „эх“ д’Артаньян, научившись мудрости, оканчивал теперь каждую свою мысль и фразу. Прежде он говаривал: „черт возьми!“, похожее на удар шпор. Теперь он состарился и шептал только философское „эх“, служившее уздой для всех страстей…»

Так начинается одна из глав так любимого нами в детстве романа Александра Дюма «Виконт де Бражелон, или десять лет спустя».

10 лет спустя после мирового шока 9/11 без «Эх!..» и «Черт возьми!» не обойтись.

10 лет назад мы увидели – в тысяче телеповторов, как рушится крыша мира, оседают и рассыпаются 110-этажные башни-близнецы Всемирного торгового центра. Мы не верили своим глазам, но картина была реальной. Наши выводы были под стать: это без объявления пришла «война миров» или «война цивилизаций». Новое имя Аль-Каида расшифровывалось не иначе как «апокалипсис сегодня».

«Черт возьми!», мы сильно ошиблись. В некотором роде рухнувшие башни-близнецы были вершиной капиталистического мира, современной финансово-экономической цивилизации, так что удар был рассчитан точно. Но какой такой мир, пусть даже антимир, какую конкурирующую цивилизацию, пусть даже утопию, Атлантиду, представляли налетчики? Явление окрестили «мировой терроризм». С перепугу его поставили в один ряд с коммунизмом или фашизмом. Это был явный перебор. Обе эти системы претендовали на то, чтобы стать некой антитезой мирового развития (и даже столбовой дорогой), именно поэтому противостояние сначала фашизму, а затем коммунизму были главным содержанием ХХ века. Терроризм даже с мировой сетью стал не более (хотя и не менее) чем формой психической атаки, эликсиром мести, способом реванша, сильнодействующим лекарством от комплекса неполноценности.

Ждали нападений на ядерные станции. Ждали чумы на все наши дома – в буквальном смысле слова – бактериологической заразы, которая поразит страны и континенты. Взрывы на Бали, в Мадриде, Лондоне, налет в Мумбае были кошмарны, но до апокалипсиса не дотягивали.

Десять лет спустя в результате кинжальной вылазки спецназа США Усама бен Ладен получил пулю в лоб. Вместе с телом Усамы «морские котики» прихватили с собой больше сотни электронных носителей. Информация, содержащаяся на них, сродни анализу ДНК. В ней духовный портрет не только абботабадского затворника, но и самой Аль-Каиды. Это портрет поражения.

Вся деятельность мирового страшилища была направлена на пиар. Регулярные послания из небытия, которыми Усама напоминал о себе, полны мистицизма и мировых претензий. Сохраненные на жестких дисках его реальные мечты были куда скромней. Заполучить клок земли, над которым можно было бы водрузить флаг «своего государства» – в Азии, Африке, где угодно, вот чем он грезил. Далеко до мирового господства. Но и эта цель оказалась неисполнима. Ровно наоборот. Как дома Аль-Каида чувствовала себя лишь в трех местах – в глухих провинциях Афганистана, на территориях племен между Афганистаном и Пакистаном и в Сомали. Общее тут то, что эти три точки оказались черными дырами современной цивилизации. То есть не только не по силам было новому калифу создать собственное государство. Ровно наоборот, выживать его сторонники могли только там, где существующие государства провалились, где не оставалось никакой власти. И то до поры.

И отсюда другая цель, запечатленная на ди-ви-ди и си-ди, на которую были направлены все заботы и мысли Бен Ладена. Позарез нужна была новая оглушительная операция. Второе 9/11. До смерти хотелось приурочить это второе 9/11 к десятой годовщине первого. Ничего не получалось.

Из захваченных документов прояснился и метод. Аль-Каида сильно себя перехваливала. Реальной мировой сети у нее не было. Ставка делалась на «одиноких волков», которые нападают из темноты. При этом предельно эксплуатировались открытость мира, воздушная легкость международных коммуникаций – тот самый глобализм, который новый пророк Бен Ладен нещадно обличал. Мировая организация Аль-Каиды оказалась мифом. Локальные терроризмы – движения и группы в разных концах света, набивая себе цену, готовы были брать напрокат имя, ставшее брендом мирового страха. И Бен Ладен успешно торговал этим брендом. Загнанный в угол, он сдавал его в лизинг.

В действительности уже тогда, когда он решил укрыться в особняке за дувалом, он фактически признал свое поражение. Назначить себе камеру самого строгого режима можно только от отчаяния перед неотвратимостью смертного приговора. На время ему действительно удалось то, что не удалось Шакалу Карлосу – залечь на дно. Кончилось это все равно дном Аравийского моря.

Операция в пакистанском Абботабаде ценна своей уникальностью, но еще больше как раз тем, что она поставлена на высокотехнологичный конвейер. У Америки к терроризму персональный счет. На профессиональном языке ЦРУ это называется «High-Value Targets». Поражение «особо ценных мишеней» роботизировано.

В этом специальном смысле, пожалуй, действительно можно говорить о сшибке цивилизаций. И тут следует признать, что это очень неравная схватка.

Изоляция Бен Ладена была почти абсолютной. Из всех возможных средств связи ему оставалось лишь то, что надежно действовало еще во времена халифов – два гонца. Из техники он мог позволить себе лишь видеомагнитофон. Завернувшись в одеяло, он бесконечно смотрел на себя прошлого, прокручивая собственные страшилки – обращения к Америке и миру. Это доставляло удовольствие, но для оперативного управления не годилось. Мобильный телефон, электронная почта были для него табу. Как и для № 2 Аль-Каиды. Но дальше-то без них уже было не обойтись. В итоге по телефонным счетам пришлось заплатить жизнью трем подряд № 3 Хамзе Рабипу, Мустафе Абу аль-Язиде и Атийе абд аль-Рахману. В 2005 году американский дрон настиг первого, в 2010-м – второго, в августе 2011-го – третьего.

Для Аль-Каиды американские дроны – воистину небесная кара. Какой уж тут мой дом – моя крепость! На другом конце света в штате Вирджиния оператор нажимает на кнопку, а в провинции Вазиристан прямо у себя дома взлетает на воздух лидер пакистанского Талибана Байтулла Мехсуд. Или в пустыне Йемена – Анвар аль-Авлаки, самый известный пропагандист Аль-Каиды. В отличие от других «особо ценных мишеней» его смерть не назовешь бесшумной. Она сопровождалась громкой дискуссией в США: какое право имело ЦРУ действовать таким образом? Г-н Авлаки, конечно, террорист, но ведь он еще был и американским гражданином, а раз так, то находился под защитой американской Конституции! И юристам из администрации Обамы пришлось вырабатывать специальный меморандум, суть которого сводилась к тому, что в исключительных случаях, когда опасного заговорщика против безопасности США невозможно подвергнуть аресту, правомерно действовать и таким способом…

Дроны – сложная и дорогостоящая система. Каждый дрон обслуживают сто пятьдесят специалистов. В целом программа обходится в миллиарды долларов. Но ведь не в триллион, который бесследно исчез в топке двух войн – афганской и иракской, нерасчетливо развязанных администрацией Буша-младшего в праведном гневе после 9/11 в качестве (или вместо?) войны с терроризмом.

Обама взял курс на то, чтобы прекратить эти две войны. За что получил от своих оппонентов из республиканского стана обойму обвинений. Дескать, он «сдает позиции», и даже «умиротворяет террористов». Обама парировал эти выпады одной фразой: «Спросите Усаму бен Ладена и 22 из 30 командиров Аль-Каиды, которых мы убрали с поля боя, что это за умиротворение. Или кто там у них остался, спросите их об этом».

Диктатуры и терроризм – две чумы на мировой дом. Война против терроризма – оправданный и закономерный ответ. В этой войне разные средства могут быть хороши. Кроме одного: это не может быть война. Война – это не продолжение политики иными средствами. Это конец всякой политики. Как диктатура. Или терроризм.

Январь 2012 г.

Репортаж из самой горячей точки

Законы жанра требуют возвращения в точку невозврата.

9/11. Хронометраж.

Первый из угнанных «Боингов 767» врезался в северный фасад Северной башни нью-йоркского Всемирного Торгового Центра в 8 часов 46 минут 40 секунд. Смертельный удар пришелся между 93 и 99-м этажами. Семнадцатью минутами позже, в 9 часов 03 минуты 11 секунд, второй плененный пассажирский «Боинг 767» протаранил южный фасад Южной башни между 77 и 85-м этажами.

Южная Башня рассыпалась на куски первой. Она горела 56 минут. Северная башня продержалась 102 минуты.

Все, что было ниже и рядом, рухнуло под обломками Близнецов.

Девять месяцев подряд 24 часа в сутки шли работы по расчистке территории, прежде чем можно было приступить к реконструкции.

Эпицентр. 12 лет спустя.

Пять небоскребов поднимутся в небо с площадки Всемирного Торгового Центра. 52 этажа ВТЦ 7, 72 этажа ВТЦ 4, 80 этажей ВТЦ 3, 79 – ВТЦ 2, интригующие обещанными Норманном Фостером четырьмя бриллиантами крыши, склоненными в сторону Мемориального парка, и 104 этажа главного здания, которое первоначально называлось Башней Свободы, а сейчас просто ВТЦ 1. Плюс вокзал размером с Гранд Сентрал, куда сойдутся линии метро со всех концов Нью-Йорка и придут поезда из Нью-Джерси.

Скоро большую часть строительных ограждений снимут. А пока к собственно Эпицентру пробираешься как по лабиринту. В награду оказываешься в молодом зеленом парке. Глаз притягивает стеклянный куб дерзкой конструкции – Национальный Музей Памяти 11 сентября.

А теперь очи долу. Представьте себе распластанный черный квадрат. Истинный его масштаб понимаешь не сразу, между тем его площадь равна 4000 квадратных метров. И у него есть глубина – дно и бездонность. Этот эффект создает его симметричная в сильном уменьшении нижняя проекция – квадрат в квадрате, чье собственное дно скрыто от глаза.

И все это пространство в струях воды. По десятиметровым стенам с четырех сторон они в два каскада стекают из большого квадрата в малый, устремляясь куда-то к центру в невидимую глубь. К эпицентру.

Вечно живое мраморное озеро. Его наполняет и никогда не наполнит самый большой в Америке рукотворный водопад. Черный квадрат – периметр этого озера. А вся горизонтальная плоскость четырехугольного парапета – одна могильная плита. Золотом бронзы по черному мрамору идут имена. Склоните голову перед озером памяти!

Озеро памяти не одиноко. Их два – Северное и Южное. Как было две башни-близнеца – Северная и Южная. Черные квадраты озер повторяют контуры их фундаментов.

В два черных квадрата впечатаны 2983 имени – все до единой жертвы 9/11 (их 2977) и 6 погибших от диверсионного взрыва в ВТЦ в 1993 году.

Организаторы размышляли: как расположить имена? Необыкновенно деликатная задача. В алфавитном порядке… В произвольном порядке… Но тогда близкие люди могут оказаться разделены. Был избран принцип семейной, коллегиальной и иной близости. Как выразился один из руководителей Музея, «имена ваших возлюбленных окружены именами тех, кто был рядом, работал рядом, жил рядом и, очень возможно, что умер рядом».

Среди погибших были десять беременных женщин. Каждое имя сопровождает приписка: «и ее не рожденное чадо».

Свой проект архитекторы Микаэль Арад и Питер Уокер назвали «Reflecting Absence». Второе слово означает Отсутствие. Первое – Отражать (отражая, отражающееся) и Размышлять (размышляя). Попробуйте перевести это сами.

В молодом парке, в который вписаны два озера, все деревья – близнецы, 400 ровных дубков-десятилеток. Их листва по осени отливает золотом, они достигнут двадцати с лишним метров в росте и проживут 300 и больше лет.

Одно дерево в парке было особенное. Его история чистая притча, кроме того, что она не придумана.

Что могло выжить на территории катастрофы, во много слоев заваленной бетонными глыбами и стальным ломом, пеплом и прахом рухнувших небоскребов?! Но одно старое грушевое дерево, высаженное еще в 70-е годы – ровесник Близнецов, не погибло. В октябре 2001 года, разбирая завалы, рабочие обнаружили, что на одном обожженном стволе под пеплом есть живая ветка. Дерево забрали в питомник в Бронксе, где его долго выхаживали, не слишком рассчитывая на успех. И выходили. Из стойкого побега выросло новое десятиметровое дерево. В декабре 2010 года его пересадили на прежнюю площадку. Теперь у него есть собственное имя, которое знает вся страна. «Выжившее Древо».

Воздвигнутые в 1972 году 110-этажные Башни-близнецы были самыми высокими небоскребами в мире, они потеснили на этом пьедестале знаменитый Эмпайр-стейт билдинг, чье гордое одиночество на высоте продолжалось 40 лет. Впрочем, уже два года спустя чикагский небоскреб «Сирс» подтянулся еще выше.

Когда отца Близнецов архитектора Камасаки спросили: «Почему два здания по 110 этажей? Почему не одно – в 220?», он ответил: «Я не хотел терять человеческий масштаб». Рост Северной башни равнялся 1368 футам (417 метров).

Перед авторами ВТЦ 1 стояла дерзкая и деликатная задача. Их творение должно было одновременно встать вровень с падшими гигантами, превзойти их и невольно не унизить. Архитектор Дэвид Чайлдс нашел самое простое и при этом символичное решение. Макушка собственно здания поднимается ровно на эту высоту – 417 метров и ни одним футом больше. Но макушка не финиш восхождения, а лишь перевал, ее увенчивает элегантный шпиль высотой еще в 408 футов, он-то и скребет небо. Шпиль функционален – это телебашня. Но почему 408 футов? Сложите 1368 футов (высота основного здания) и 408 футов шпиля. Получится 1776. Так предписывалось генеральным планом восстановления Всемирного Торгового Центра, разработанным архитектором Дэниелом Либескиндом. Высота Башни Свободы должна быть равна 1776 футам – точка.

(На генплан, а затем и на каждый проект: ВТЦ 1, ВТЦ 2, ВТЦ 3, ВТЦ 4, ВТЦ 7, вокзал, музей, мемориал – был объявлен свой конкурс, так что имена, которые тут мелькают, это имена избранников-победителей).

И все же почему 1776? Этот вопрос может задать кто угодно, но только не американцы. Потому что это год Американской независимости. И потому что из этой счастливой цифры, в их представлении, выросли все их успехи и достижения. Что и должно утверждать каждым своим футом самое высокое и, по-видимому, самое элегантное здание Западного полушария.

Специалисты в области прочности, надежности, безопасности, экологичности и прочая найдут в этом ультрамодернистском творении немало материала для вдохновения. Но главный приз достался жителям и зрителям Нью-Йорка.

Башни-близнецы представляли собой два идеальных прямоугольных параллелепипеда. Архитектор Дэвид Чайлдс тоже принял за основу вытянутый вверх прямоугольный параллелепипед. А потом взял в руки резец и с уровня примерно десятого этажа решительно срезал вертикальные ребра, как бы заточив здание кверху. Так что квадрат крыши трансформировался в восьмиугольник. И вся конструкция преобразилась. То, что было параллелепипедом, стало кубом, перерастающим в октагон. Фокус преображения творят стены-клинья. 4 стены – 4 острых клина, обращенных вверх, 4 срезанных ребра – 4 клина уже острием книзу.

Ослепительные клинья-крылья вызывают ощущение вертикального взлета. Все соседи крепко стоят на земле. А этот небоскреб 5-го поколения стрелой вонзается в небо: шпиль – наконечник в оперении из стекла и стали. Или взмывает ракетой, оставляя за собой прозрачный инверсионный след.

Роспись человеческого гения клинописью по небу. Икона стиля и просто икона. Факел, свеча. Обелиск, поднявшийся из эпицентра.

Очи горе! Из пепла трагедии родился новый символ Нью-Йорка.

Нью-Йорк, Даунтаун, ВТЦ. Сентябрь 2013 г.

* * *

В Нью-Йорке невольно становишься язычником: начинаешь верить, если не в небо, то в skyline. Skyline – это линия неба, которую чертят небоскребы. И это самое лучшее, что есть в этом городе. Его лик, его дух, его почерк.

Я снова в Нью-Йорке и мне повезло: из окна дома друзей открытый вид на юг, притом в нужном ракурсе – днем и ночью. Доминирует летящий абрис ВТЦ 1. А где же бриллианты Нормана Фостера, сверкающие с крыши 78-этажного ВТЦ 2? За то время, что прошло с предыдущего репортажа, это небо уже должно было быть в бриллиантах…

С бриллиантами получилась незадача. Для начала – ошибку сделал я. Описывая принятый генплан возрождения площади из руин, я почему-то решил, что все ее небоскребы будут одновременно «штурмовать небо». А как же иначе? Оказалось как раз иначе. Строительство здания, которое должно было стать вторым по высоте, застопорилось.

И совсем уж странность, на ВТЦ 2 появился второй архитектор – молодой звездный датчанин Бьярке Ингельс. Который создал свой проект. Это должен быть зиккурат, составленный из семи кубиков по семь этажей, но разной длины. Другая отличительная черта – зеленые террасы на разных уровнях.

Какой из проектов лучше? Некорректный вопрос, речь об экстра классе. Но они точно разные.

Как так могло получиться? Это интересная история, не лишенная даже анекдотичности.

Здесь и ранее я называл имена архитекторов. По праву. Пора назвать еще одно имя. Ларри Силверстайн, девелопер проекта. Девелопер – это не про архитектуру, это про деньги. От которых впрочем зависит все, включая архитектуру. Задача Силверстайна была «продать» ВТЦ 2 еще до того, как вырастет его первый этаж – найти арендаторов будущих этажей. Трудная задача. В 2015 году претендент появился – Руперт Мердок, хозяин Фокс Ньюс. Под вкусы и потребности медиа магната и был приглашен новый архитектор.

Не проще ли было внести требуемые коррективы в прежний проект? Тут-то и обнаружилось обстоятельство непреодолимой силы. В 2006 году Норман Фостер достроил башню к известному Херстовскому зданию на 57-й улице. А Мердок не желает, чтобы его путали с Уильямом Рэндольфом Херстом. Два медиа магната в одной берлоге…

Гибкий девелопер готов был учесть все прихоти капризного заказчика. Кроме последнего. Мердок передумал переселять Фокс Ньюс в ВТЦ 2.

Что дальше? Неизвестно. Так что небо еще, может, будет в бриллиантах. Или рощи зазеленеют на высоте. Все зависит от спроса. Без обеспеченного деньгами спроса не растут небоскребы в этом городе – даже в самом святом месте. Таков метод.

Реальное время предполагает реальный счет. В итоге сначала появился ВТЦ 7 (2006 год). Следом ВТЦ 4 (2013 год). Затем летящий красавец ВТЦ 1 (2014 год), видимый, кажется, отовсюду. И наконец, ВТЦ 3 (2018 год). А ВТЦ 2 ждет своего часа. Когда час наступит, он вырастет моментально.

Впрочем, на этой площади есть еще такие достопримечательности, на фоне которых можно забыть о превратностях метода.

Музей 9/11 открылся в мае 2014 года. С той поры тут всегда очередь. Мне еще повезло, погода в те январские дни была омерзительная – пронзительны ветер в сочетании с влажным воздухом это совсем не то, что привлекает туристов. Так что стоять долго не пришлось.

Музей 9/11 – это два пространства, которые в принципе несовместимы. То, что над землей, и то, что под. Павильон – прозрачный стеклянный куб, на самом деле просто вход, начало пути. Куда? В преисподнюю. В невозможное, ирреальное состояние того, что произошло в тот день. Из бела света в конец света ведет, нет, не тоннель, но нисходящий пандус. Экспозиция начинается на уровне 21 метр «ниже мира». Здесь антимир, миг, когда небо над Даунтауном обрушилось на землю.

Какие могут быть артефакты обрушившегося мироздания?

Первый – и не только хронологически – Лестница Выживших. Семиметровый фрагмент гранитной лестницы, стоявшей на площади Всемирного Торгового Центра. Сотни людей смогли выбраться по ее ступеням на Визи-стрит. Лестница Выживших установлена рядом с пандусом – точно в параллель, и это заводит воображение, точно электрошоком.

Раньше, чем стать самой выдающейся частью мемориала, 10-метровая, 60-тонная Последняя Колонна сама стала памятником. Ее официальное (техническое) название Колонна № 100 001 B Центра Всемирной Торговли 2. Трехэтажная громадина, стоявшая в основании Южной Башни, приглянулась пожарникам, которые разыскивали своих погибших товарищей в руинах и камнепаде, порой безнадежно. Очевидный ориентир. Кто-то сделал на ней первую «зарубку» – надпись спреем из баллончика о найденной пожарной каске. И получил выговор: мол, это не место для граффити. Но надписи появлялись сами собой, все более эмоциональные. К ним добавились фото погибших, рисунки, плакаты. Когда 9 месяцев спустя территорию расчистили и поиски завершились, колонну – последней, отсюда ее имя – вывезли, чтобы поместить в свободный ангар в аэропорту имени Кеннеди для консервации. Ее везли на гигантской платформе, с почетным эскортом, накрытой полотнищем американского флага, как накрывали тела погибших пожарных в последний путь… Еще до того, как Музей был построен, она заняла в нем свое законное место, позже внутрь ее уже было не доставить. Так что Музей фактически вырос вокруг Последней Колонны. С восстановленными надписями и рисунками она выглядит как исполинский тотемный столб…

Обгоревшее железо во всех видах. Фрагменты несущих стальных опор. То, что осталось от радио и телевышки, размещавшейся на крыше Северной Башни…

Облик 110-этажных Башен-близнецов формировали, навеянные флорентийскими образцами, узкие стрельчатые окна – 21 800 окон в каждой из них. Их линию чертили металлические балки в форме трезубцев. Два трезубца ныне стоят у входа на пандус, ведущий в подземную экспозицию.

Башни-близнецы были воздвигнуты у Гудзона. Для защиты от его вод, была выстроена непроницаемая подземная бетонная стена, которую, естественно никто не видел. Теперь ее мощный фрагмент выставлен в Музее.

Остатки фюзеляжа самолета, направленного террористами на Пентагон…

Покореженные машины спасения – пожарная, скорая помощь… Подвиг пожарников, работавших и погибавших в аду, на первом плане.

Свою идеологию Музей определяет как «современная археология». Это в буквальном смысле раскопки и реконструкция. После Помпеи не остается артобъектов, но любой черепок обретает ценность и статус по шкале человеческий памяти.

Мемориальная стена с 2983 портретами. Перед ней мониторы, одно касание и имя оживает звучащим голосом, фотографиями из семейных альбомов.

Документы, газеты, свидетельства. Объективные, сентиментальные…

На десятках телеэкранов нон стоп лихорадка новостей из разных стран мира, на разных языках о случившемся теракте.

Звонки пассажиров из самолета. Аудиозаписи разговоров диспетчеров, террористов.

– Пилоты не выходят на связь, достучаться невозможно. Кто-то распылил в бизнес-классе газовый баллончик, мы не можем подойти к двери. Кажется, самолет захватили террористы. Свяжитесь с пилотом

– Какой у вас рейс?

– 175 United Airlines. Позвоните в авиакомпанию. Что нам делать?!

– Еще раз какой рейс?

……

– Позвони, как доберешься. Мы волнуемся,

– Слышали новость о захвате самолете, это же не твой? Как приедешь, дай знать.

Душераздирающие звонки обреченных людей фактически уже из того мира в этот.

Голос террориста из кабины пилота.

– Леди и джентльмены, сохраняйте спокойствие, не двигайтесь. Самолет направляется обратно в аэропорт.

Записи с камер видеонаблюдения в аэропорту в зоне досмотра. Террористы проходят рамку металлоискателя, их сумки сканируют.

Схема рассадки пассажиров в самолетах. Места, занятые террористами. В бизнес-классе по два человека, пятый сидел отдельно с случайным пассажиром.

Запись разговоров авиадиспетчеров.

– Мы потеряли самолет из виду. Номер N591UA

– Он упал.

– Приземлился?

– Упал!

– Упал? Упал?!

– Да!

Та самая видеозапись: башни-близнецы на глазах превращаются в прах. Гигантское облако пыли поднимается с земли, заволакивая все.

40 000 образов, 14 000 артефактов, более 3500 записей, более 500 часов видео. Необъятная коллекция восстанавливает Час Катастрофы. А также то, что было до. И что стало после.

Давно пора однако представить общий вид этого подземного экспо. Лучше это сделать, спускаясь по пандусу.

Два гигантских белых куба нависают над нашими головами. Что бы это могло быть? В пространстве подземелья это главная доминанта. Не сразу доходит, что это два бассейна Мемориала – настолько дерзкая идея – те самые с ниспадающими струями водопадов. Мы находимся буквально под ними. Два замкнутых белых куба, в которые упирается наш взгляд здесь внизу – это два черных квадрата, которыми мы восхищались наверху. И соответственно, это очертания двух фундаментов двух Башен-близнецов, повторим, вид снизу. Ракурс из подземелья.

Экспозиция 9/11 занимает все пространство под башнями-близнецами и то, что было между ними. Это действительно Эпицентр. Мы реально в Эпицентре!

Устроители музея подчеркивали принципы, которыми они руководствовались. Среди них – аутентичность и масштаб. Они сдержали обещание.

Восемь акров (три гектара) пространства памяти. Но площадь Всемирного Торгового Центра, обрамленная новыми небоскребами, больше. Как это выглядит? Фантастически.

Здание – птица. Испанский архитектор Сантьяго Калатрава именно так и объяснил свой замысел: птица, вылетающая из рук ребенка. На церемонии открытия он даже выпустил из рук голубя… У архитектурного критика «Нью-Йорк Таймс», впрочем, здание вызвало другую ассоциацию: «маленький стегозавр». Пришлось залезть в словарь.

Стегозавры (лат. Stegosaurus – «крышеящер») – род позднеюрских травоядных динозавров. Отличается необычным строением тела. На спине и хвосте у него расположены своего рода пластины, напоминающие листья тополя либо лавра (в зависимости от возраста динозавра).

Ребра крыши действительно придают зданию весьма экстравагантный вид.

Ну хорошо, стегозавр… Но почему «маленький»? На фоне ВТЦ 1 он действительно, малютка. Совсем иное впечатление крышеящер из стекла и стали производит изнутри.

На самом деле все здание и есть высоченная крыша, накрывающая гигантское подземное пространство частично видимое глазу, по большей части скрытое от него. Изнутри крыша как бы парит в воздухе, кажется, она держится на колоннах из дневного света. (Извне в глаза бросаются стальные ребра конструкции, изнутри – вертикали света между ними. Днем естественное освещение льется внутрь. Ночью само здание сверкает иллюминацией).

А самая макушка – прозрачный эллипс. Окно в небо. Око в небо. Oculus. Как в римском Пантеоне, чей купол разверст в небо. Отсюда латинское название. Первоначальный замысел и проект испанского архитектора были еще более радикальным: крыша должна была раздвигаться, ребер было меньше, крылья здания могли двигаться. Но ради безопасности конструкцию усилили, из-за дороговизны упростили. Замысел пострадал, но в главном сохранился. Главное – это ощущение парения, простора, свободы.

Но что скрывает воздушный крышеящер?

Кипенно-белый овал двухэтажной галереи – она отделана белым итальянским мрамором. Променад с выходами на разные стороны площади и подземными входами в ВТЦ-1 и другие небоскребы. Он же торговый пассаж: модные магазины, бутики. Красота. Простота. Чистота.

Я поймал себя на мысли, что это те три милости, в которых более всего нуждается этот великий, динамичный и безумный город. Скученность зданий, машин или людей в подземке метро фантастическая. Город не справляется с собой. Законная часть пейзажа – мусор. Днем его складывают в мешках даже на центральных улицах, и они так и лежат, пока их не вывезут ночью. Новое воюет со старым не на жизнь, а на смерть, главное оружие – безжалостный снос. Красота соседствует с уродством. Гармония – призрак в этом городе… Но вот он – призрак гармонии наяву – парадоксальное творение архитектора-модерниста из Старого Света над Эпицентром. Очень современная красота.

И функциональность.

Двухэтажная торговая галерея лишь верхушка айсберга, даром что она под землей. Под ней еще четыре этажа – то, ради чего и затевалась амбициозная стройка.

Под площадью Всемирного Торгового Центра скрывается гигантская транспортная развязка! Здесь сходятся 11 линий нью-йоркского метро. Сюда приходят поезда из Нью-Джерси. И популярный паром неподалеку. Окно в небо – это очень красиво. Но реально это же дверь в любом направлении.

Дерзкому испанскому архитектору немало досталось от критиков. За то, во сколько обошлась стройка и насколько она затянулась. Популярная шутка: дескать, это самый дорогой вестибюль метро в мире. На Oculus был выделен беспримерный бюджет – 2 миллиарда долларов. Реально ушло 4. Он открылся в марте 2016 года – на 6 лет позже срока. Одно связано с другим – двойной перерасход вызвала затяжка в два раза, и меньше всего это вина архитектора.

Впрочем, это не единственный нью-йоркский счет.

Для Даунтауна новый транспортный хаб вместе с поднявшимися небоскребами МТЦ, вместе с Мемориалом, Музеем и прочими памятными местами – словно дрожжи. Даунтаун переживает какой-то новый момент в своей судьбе. Какой?

Попробую пояснить на примере.

Уолл-стрит, 55. Один из самых знаковых адресов в корпоративной Америке. Здесь в середине XIX века размещалась вторая по счету нью-йоркская биржа (после того, как в Великом нью-йоркском пожаре 1835 года сгорела первая). Потом его оккупировала таможня. Пол ХХ века это была штаб-квартира Сити-банка. Заслуженное здание! И что же? Недавно его перестроили в апартаменты, и теперь это жилой дом. Трансформация однако.

Даунтаун всегда был особый район Нью-Йорка. Днем он жил, а к вечеру вымирал. Здесь обитали деньги, много денег, все деньги мира, но не люди. Акции, транзакции, операции… Маклеры, брокеры, финансисты… Особая популяция. И то они работали здесь, но жили в других местах. Похоже однако, что тренд меняется.

Вот, что говорит архитектор Либескинд, он, напомню, автор генерального проекта возрождения Эпицентра. «Сто тысяч людей переселились в Даунтаун за то, время, что я начал здесь свою работу. Это перерождение городской зоны, которая функционально определялась как Уолл-стрит».

Сто тысяч людей – это семьи с детьми. Раньше в Даунтауне детей не водилось А это значит, что сюда потянулись школы, магазины, рестораны, развлечения – инфраструктура нормальной человеческой жизни. Экзистенциальная перемена!

И тут я подумал – уж простите политического журналиста, это видно род профессиональной порчи – об Усаме Бен Ладене. Закрыв глаза, я на минуту представил его живым и не где-нибудь, а на Манхэттене, в Даунтауне, в Эпицентре. На месте сотворенного им 9/11. Сегодня.

Этот гений зла преуспел во всем – придумал и осуществил самый дьявольский план на свете. Ну и чего он добился в конце концов?

Думаю, прогулявшись по Эпицентру, он сам бы пустил себе пулю в лоб.

Нью-Йорк. Даунтаун, ВТЦ. Январь 2019 г.

Палач на плахе

Как быть с преступными режимами?

Если из шума и ярости наших иракских дискуссий вычленить ключевые слова, то это будут: нефть, единственная супердержава (варианты: гегемония, империализм, мировое господство), право силы вместо силы права (вариант: крушение международного права), европейские (евразийские) ценности против американского мессианизма (оно же – интеллектуальное убожество и ковбойский нахрап).

Так о чем мы спорим? В переводе на совсем простой язык: американцы, утверждается наперебой, хотят захватить иракскую нефть, контроль над Ближним Востоком, мировое господство – желанную цель подставьте по вкусу или в меру страха, у которого глаза велики.

Хорошо спорим, но не о том.

Шок и трепет

Война – прекрасное время для крикунов и не слишком удачное для трезвого анализа. Даже увидев наяву нечто невиданное и буквально невидимое – атаку крылатых ракет и самолетов-невидимок «Стелс», – все же лучше не терять голову. Физическая сценография «Шока и трепета» действительно кошмарна… Самое «умное» оружие в реальной боевой ситуации может вести себя, как пуля-дура, поражать некомбатантов и даже сбивать своих… Тем не менее по реальному счету человеческих жизней и разрушений «Шок и трепет» не годится и в подметки ни действиям ограниченного контингента советских войск в Афганистане, ни бомбежкам неопознанными летающими объектами населенных пунктов Чечни. Уже по одной этой причине нам следовало бы быть сдержанней в своих оценках. Это было бы во всех отношениях благоразумней. Зачем так явно демонстрировать наши собственные фобии, наши ревность и зависть? В самых громких антиамериканских инвективах порой отчетливо слышится: «Ах, почему этот бандит с большой дороги, которому все дозволено, не мы? Почему не мы, а они – единственная супердержава?»

Все это не отменяет простой истины. Война – это трагедия, кризис цивилизации, крах мирового порядка. Правда, остаются два существенных вопроса: какой цивилизации и какого мирового порядка? И какое отношение имеем к этому кризису мы?

Кто в эти дни чаще всего произносил слова: международное право, система правопорядка, суверенитет, агрессия? Вы будете смеяться, но министр информации Ирака. Тот факт, что он перемежал их такой экзотикой, как «преступник и сын преступника» (о Буше), «ослы империализма» (о Кувейте) и прочей ориентализированной ненормативной лексикой, безусловно, придавало его речам колорита, но не убедительности. На этой планете нет более грубого нарушителя международного права, чем иракский режим. Сейчас он как утопающий за соломинку хватается именно за международное право. Но разве международное право придумано для того, чтобы спасать преступные режимы?

В свою очередь из уст президента Буша, и особенно министра Рамсфелда, мы слышим словосочетания типа «освободительная миссия» коалиционных войск и ожидание букетов цветов освободителям. Цветочки американской военной пропаганды в свою очередь не отменяют того очевидного факта, что первой жертвой преступного режима Саддама Хусейна является именно иракский народ.

Режим Саддама Хусейна ухитрился поставить тройной мировой рекорд. Он развязал две агрессии: напал на Иран, который ему оказался не по зубам, и захватил Кувейт, вызвав на себя «Бурю в пустыне». Он душил собственный народ, в том числе газами. И он тайно ваял оружие массового поражения – химическое, биологическое и, возможно, атомное.

Есть ли пределы, за которыми терпению мирового сообщества наступает конец? Оказывается, это очень спорный вопрос.

Франция и Германия исходят из того, что в компетенцию мирового сообщества входит лишь вопрос о наличии у Ирака оружия массового поражения. Что действовать надо исключительно в рамках ООН и его Совета Безопасности. И что к силе желательно не прибегать до последнего, тем более что определенный прогресс в разоружении Ирака присутствует.

Для США вопрос разоружения Ирака был не только причиной, но и в не меньшей степени поводом. Хватит вожжаться с преступным режимом. Бессмысленно давать ему возможности играть с ООН в кошки-мышки. Если он и разоружается, то не из уважения к ООН, а под дулом американского пистолета, что, увы, было чистой правдой.

Сейчас на глазах у всего человечества на мировой сцене ставится жестокий эксперимент.

Франция, Германия (интимные и специальные политические мотивы их позиции оставим в стороне, ограничимся лишь идеальной стороной) и широчайшее движение совестливых людей – пацифистов и гуманистов – исходят из того, что мир и человеческая жизнь есть высшая и нерушимая ценность. Правда, эта гуманитарная позиция оставляет без ответа изначальный вопрос: сколько терпеть террористические диктатуры?

У американцев иная логика. То, что они наломают дров на множество костров, не вызывает сомнений. Однако же у их прямолинейных действий может оказаться один немаловажный долгосрочный эффект. Теперь Саддама Хусейна – в лучшем для него случае – с неизбежностью ждет судьба Слободана Милошевича. И новые кандидаты в саддамы хусейны вряд ли появятся. «Шок и трепет» будет страховкой от них на будущее. Причем не по праву силы, как кажется сейчас. Но по прецеденту права, который уже не будет вызывать сомнения ни у кого.

Это трудно, но очень хочется верить в это.

Женева, апрель 2003 г. (4-й день войны).

Смертельный номер

Такое безусловно незаурядное событие, как казнь Саддама Хусейна, можно рассматривать с разных ракурсов и точек зрения.

Самые серьезные претензии можно выдвинуть с высот эстетической критики. Повешение – по определению высокий жанр. Побивание камнями, четвертование, колесование, распятие, гильотина – зрелище, по сравнению с которым все остальные бледнеют. В средние века казнь куда меньших лиходеев обставлялась значительней, торжественней. Поглазеть на священнодейство с палачом собирались толпами, приходили семьями. Это был настоящий праздник для народа. Конечно, тогда не было современного шоу-бизнеса. Но и сегодня аутентичный смертельный номер, без сомнения, мог бы пользоваться головокружительным успехом. Не говоря уже о его огромном воспитательном значении. А тут тайная поспешная операция в тюремной тиши с единственной, притом нелегальной, кинокамерой. Позор, да и только!

На противоположной трибуне противники смертной казни повторили свой принцип: смертная казнь – это реликт. (Великолепно выразится английский лорд Рассел-Джонстон: «Саддам был, вне всякого сомнения, скот. Но это не значит, что с ним нужно поступать по-скотски. А именно так с ним поступили».)

Парадоксальным образом эти две позиции сошлись в головах некоторых наших особо пассионарных думцев. Они ратуют за возвращение смертной казни в разлюбезное наше отечество, но категорически против смертной казни Саддама. Диктатор должен быть вечно живым. Любовь к тиранам бессмертна.

Наблюдатели арабской улицы, естественно, заговорили об эффекте героизации, который придал такой конец поверженному вождю. С этим даже не хочется спорить. На этой улице свои праздники.

Моральную недостаточность одного высшего приговора отмечают разнообразные противники бывшего сатрапа. Двум смертям не бывать, а одной не миновать – эта логика, которой руководствовались багдадские власти, в данном случае действительно простовата. Сто сорок два жителя шиитской деревни, растерзанные саддамовскими карателями, без сомнения, абсолютный деликт. Именно за него Саддама и приговорили к виселице. Ну а как насчет десятков тысяч курдов, удушенных газами? А военные авантюры Саддама против Ирана и Кувейта, жертвы которых исчисляются сотнями тысяч? Конечно, полномасштабный процесс по этим мегапреступлениям мог и должен был стать исторической вехой. Увы, нового Нюрнбергского процесса не получилось.

Весь этот противоречивый дискурс не отменяет главного: тиран и диктатор закончил свои дни на виселице. И этот факт открывает очень интересную перспективу. Тем более что в ретроспективе ничего подобного было не найти – до последнего времени. Тираны и диктаторы обычно умирали на троне (или рядом). От Сталина до Мао, от Франко до старшего Кима или «Папы» Дока. Даже свергнутым диктаторам и тиранам был гарантирован, образно говоря, Лазурный берег. Впрочем, иногда и буквально. Там на роскошной вилле прожил отпущенные ему Богом и врачами годы конголезский Мобуту. Угандийский Иди Амин умер в комфортабельном изгнании в Саудовской Аравии. Эфиопский Менгисту Хайле Мариам с 1991 года почетный гость своего зимбабвийского коллеги. Дювалье-младший («Бэби» Док) уже двадцать лет наслаждается благословенным климатом Франции. А тут виселица…

Члены неформального мирового клуба нелюбителей дяди Сэма непременно сошлются на стечение особых обстоятельств, и они тоже будут правы. Хотя, если подумать, такие стечения происходят в последнее время одно за другим и даже выстраиваются в некий ряд.

В декабре минувшего года, находясь под домашним арестом, от сердечного приступа скончался Аугусто Пиночет. Чилийское правосудие обвиняло его в пытках, похищениях людей и убийствах. Все последние годы он жил под страхом уголовного преследования, спасаясь ссылками на преклонный возраст, болезни и прогрессирующий маразм. Десять лет назад испанская юстиция выдвинула против него обвинения в применении пыток. В 1998 году он был арестован в Лондоне, и палата лордов одобрила его выдачу испанской Фемиде, создав тем самым прецедент. Впервые в истории национальный (британский) суд принял решение, отменяющее неподсудность главы государства, настоящего или бывшего, в случае совершения им преступлений против человечности, под каким бы важным предлогом они ни вершились.

В мае 1999 года Слободан Милошевич стал первым после Второй Мировой войны действующим главой государства, которому было выдвинуто обвинение в военных преступлениях. И который действительно оказался на скамье подсудимых Гаагского трибунала. Тот факт, что приговора он не дождался и умер от сердечного приступа в своей камере, поклонники падшего кумира трактуют в его пользу. Мол, вот герой, натянул нос ненавистной Карле дель Понте. Но даже если очень захотеть принять эту романтичную версию, такой конец не мог привидеться некогда всесильному югославскому боссу даже в самом страшном сне.

В сентябре 1996 года сеульский уголовный суд приговорил две «железные руки», двух бывших генералов-президентов – Чон Ду Хвана к смертной казни, а Ро Де У к 22,5 года тюремного заключения именно за то, что они пришли к власти военно-силовым, то есть преступным, методом и правили военно-силовыми, то есть преступными, средствами.

В марте 2006 года президент Либерии Чарльз Тейлор был арестован и отдан под суд (специальный суд Сьерра-Леоне, заседающий в Гааге). В ноябре 2006 года был арестован бывший уругвайский диктатор Хуан Мария Бордаберри за убийство лидера оппозиции тридцать лет назад, в 1976 году. Мексиканский суд потребовал ареста бывшего президента страны Луиса Эччеверия за кровавый разгон студенческой демонстрации в еще более далеком 1968 году. В декабре 2006 года эфиопского Менгисту заочно признали виновным в геноциде. С главы бывшей военной хунты Аргентины Хорхе Виделы снято президентское прощение, дарованное ему в 1990 году, что может означать его скорую встречу с правосудием. Верховный суд Чили должен принять решение по просьбе Перу о выдаче авторитарного бывшего президента Альберто Фухимори. На родине он обвиняется в зверствах и коррупции.

Как видим, это весьма пестрая сумма. Одни решения приняты национальными судами, другие международными, в частности, специально созданными трибуналами по расследованию военных преступлений в бывшей Югославии и Руанде. Как правило, на скамье подсудимых оказываются обанкротившиеся, проигравшиеся в пух и прах диктаторы и тираны. Но не только и не исключительно они. Та же судьба пока еще очень выборочно, но все же постигла и некоторых весьма успешных, «образцовых» правителей-силовиков. Никакие доводы типа «это делалось ради блага страны, стабильности, порядка» им не помогли. И никакие сроки давности не действуют.

Повторюсь, это скорей эмпирическая сумма, чем сложившаяся система. Говорить о том, что человечество переболело диктатурами и нашло противоядие от тираний, явно рано. Неприкасаемыми диктаторы и тираны еще не стали, но кастой неприкосновенных они уже быть перестали. Закончивший свой бренный путь на виселице Саддам довольно наглядно доказывает, что хэппи-энд диктаторам и тиранам отменяется.

Январь 2007 г.

Легко не быть богом

В американском конгрессе в обеих палатах громко, по тону ультимативно заговорили о необходимости вывода войск из Ирака. Значит, американское военное предприятие закончится завтра (до конца года, до президентских выборов, словом, в исторически кратчайшие сроки)? Значит, но не это. Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается. Пути политики никогда не бывают прямы. В 1968 году Никсон пришел в Белый дом в том числе под лозунгом прекращения войны во Вьетнаме. И он ее прекратил – через пять лет, предварительно распространив на Лаос и Камбоджу.

Отложим пока вопрос когда, попробуем ответить на вопрос почему? И как вообще в Америке принимаются судьбоносные решения, будь то в одну или в другую сторону?

Конечно, в нашем распоряжении есть целый набор отточенных до блеска, как дуло нагана у статуи бойца на станции метро «Площадь Революции», ответов. «Нефть»… «Высокомерие силы»… «Американский мессианизм»… Все ли они объясняют?

Бесцеремонно вломившись в чужую реальность, США привели страну и регион к катастрофе! Америке предъявлен серьезный счет.

Сводки из Ирака действительно кошмарны. Автомобили в этой стране заправляются исключительно взрывчаткой, их адские водители ездят только на тот свет. Что ни день очередной серийный убийца-самоубийца устраивает свой персональный «Шок и трепет»: врезается в толпу, в здание, в колонну машин с единственной целью забрать с собой туда, откуда не возвращаются, как можно больше людей, лично неизвестных, но принципиально ненавистных. С того момента, как американцы своей агрессией сорвали какой-то невидимый клапан, от бомб или человекобомб в Ираке погибли десятки тысячи людей. При Саддаме такого не было.

Это правда. При Саддаме было другое. Когда свобода рук есть только у карательного аппарата, общество парализуется и поляризуется до крайности – на одном полюсе каратели, на другом жертвы и мученики. Молчащему дрожащему большинству не гарантировано ничего, начиная с права на жизнь. Шахидов при Саддаме не было, жизнь и смерть, ад и рай были монополией государства. Частного терроризма не было. Терроризм был исключительно государственный. По городским улицам можно было гулять. Но курдские селения травили газами.

Счет так счет. Дебет – кредит.

Нынешний Ирак являет собой картину полного разложения. Расползается сама социальная ткань. Правоверные клеймят агрессоров и неверных и… взрывают мечети и убивают собственных сограждан. Сопротивление иностранным агрессорам принимает форму гражданской войны всех против всех: шииты против суннитов, сунниты против шиитов, курды против тех и других. Государство распадается. При Саддаме была стабильность.

Это тоже правда. Власть Саддама и его камарильи была абсолютна как власть палача. Господство суннитского меньшинства над шиитским большинством было непререкаемо. Выстроенный, отмобилизованный под властью вождя Ирак носил форму главной региональной державы. Национальные задачи были под стать: осадить Иран – наглого соперника и конкурента, вернуть в лоно матери Родины историческую провинцию Кувейт. Цена внешних авантюр – сотни тысяч жизней, экономическая блокада, положение мирового изгоя.

Что лучше? Вопрос неправильно сформулирован. Что хуже? Но тут уже неправильно сформулирован будет ответ. Любой ответ. Потому что кто же в здравом уме станет выбирать между режимом дня с человекобомбами на часах и политическим режимом петли на шее? И потому что на самом деле у иракцев никогда не было выбора. Ни диктатуру Саддама, ни «демократическую интервенцию» с целью свержения Саддама они не выбирали. Можно спорить о намерениях («демократизаторов» из Вашингтона, но никак не багдадской диктатуры), однако и то, и другое им было навязано.

Выбор на самом деле есть только у наблюдателей и свидетелей. Умозрительный. Это наш труд – размышлять, примерять на себя те или иные исторические ситуации, строить модели. При этом мы часто впадаем в одну и ту же логическую ошибку. Мы полагаем, что выбор – это всегда между хорошим и плохим. Не промахнись на перекрестке, парень, и все пойдет как по маслу. А если налево пойдешь – коня потеряешь, направо – сложишь буйную головушку? В реальной истории нередко бывает именно так. Людям – не обязательно богатырям, политикам, государствам приходится выбирать между разным плохим, с разными цепочками плохих и очень плохих последствий. Ирак, а ранее Югославия – именно такие развилки.

К чему привела пока что американская операция по свержению режима Саддама Хусейна, мы знаем. Или нам кажется, что знаем. Материала для картины кошмара найдется с избытком. Но ведь это не отменяет другого вопроса: как быть с кошмарной террористической диктатурой типа Саддама? Как быть с преступным режимом, первой жертвой которого был народ? Есть ли хоть какие-то сомнения, что иракцы действительно нуждались в освобождении? Нужно быть очень циничным, чтобы ответить «нет». При этом иракский народ обладал не большей свободой воли, чем немецкий при Гитлере или советский при Сталине. Что из этого следует: что преступный режим должен быть уничтожен силой? Нет такой нормы международного права, согласно которой можно было бы извне уничтожить преступный режим. Согласно существующему международному праву преступный режим может править и травить свой народ вечно. Смириться с этим?

Такова одна из исторически безвыходных на сегодня ситуаций.

Ответ на этот вопрос и разделил Запад, современную политическую цивилизацию. Есть ли пределы, за которыми терпению мирового сообщества наступает конец? И как быть с преступным режимом?

Бытовая мудрость (от политиканства, рядящегося под бытовую мудрость, берущего на вооружение ее аргументы, попробуем абстрагироваться) диктует: подальше от Ирака! (То есть руки прочь от Саддама?). Ну и, естественно, интервентов – к позорному столбу! Совершенно безошибочная позиция. Тем более что от нее ничего не зависит, ситуация в Ираке не изменится ни на йоту.

Бытовая мудрость вовсе небезосновательна. Трудно быть богом – братья Стругацкие отчеканили замечательную формулу. Не божественное это дело – вторгаться в человеческие конфликты, пытаться помочь простым смертным. Главный довод политической мудрости: демократия не приносится на штыках, настоящие перемены те, которые общество производит само. Это очень веский аргумент. Беда с тоталитарными режимами, однако, в том, что, конечно, иногда они рассыпаются сами, но вообще-то идея тоталитаризма в том и состоит, чтобы не оставить и щели для свободы. Что остается мировому сообществу – закрыть глаза на художества режима и ждать?

Капля камень точит… Американское рацио отвергает ставку на каплю как на главного агента исторических перемен. Демократию не приносят на штыках? Но в Германию и Японию ее принесли именно на штыках. Конституции обеих рукотворных демократий писали оккупационные власти. Два самых великих политических и экономических чуда мировой истории – преображение из руин, из фашизма, милитаризма, войны – были свершены по американским рецептам. И великолепные истории успеха, которые явили азиатские тигры и драконы, – торжество американских технологий. Примеров успешного американского интервенционизма немало. Никак не меньше, чем его поражений. Даже вьетнамскую войну есть чем парировать – корейской войной. И, если окажется верна гипотеза, что новые кандидаты в саддамы хусейны в ближайшее время остерегутся объявиться, и не только в Ираке, то это – тоже костяшка на счетах противоречивой истории.

Нефть нынче наше черное все. Что, впрочем, ничего не доказывает. Разве американцы после своей иракской операции овладели нефтяными ценами?

Мессианизм, между прочим, – это род идеализма.

«Они что, лучше всех знают, что кому надо?» Вот главное и универсальное обвинение этим наглым и бесцеремонным янки, которые везде суют свой нос, навязывают свои образцы. Между тем, если оставить в стороне эмоции (совершенно невыполнимое условие), они и в самом деле очень многое знают лучше всех. В самых разных видах человеческой деятельности им принадлежит неоспоримое первенство. Американская экономика – локомотив мировой экономики, американские технологии движут прогресс, в формирующемся глобальном образе жизни более всего читается американских черт. Можно называть это американским гегемонизмом, можно империализмом, который истинные патриоты – русские, французские, арабские – будут в меру своего совершенства истово отвергать. Но покуда большинство Нобелей работают в американских университетах, а главным дизайнером массовой культуры является Голливуд, этому мало что можно противопоставить. Самая никчемная из реакций – зависть, самоутверждение через злопыхательство. Ревность не спасает честь рогоносца…

Нет слов, наглость – что эти американцы торчат на мировых пьедесталах и еще размахивают своими звездно-полосатыми флагами. Но ведь они туда не по блату попадают. Секрет, известный всему свету, состоит в том, что в инноваторстве любого рода, включая социальное творчество, они лидеры и чемпионы. Вот они и открывают новые пути заблудшему человечеству, отставшим народам и странам. Порой действительно крайне назойливо.

Всем хорош золотой американский ключик. Беда, что замок к нему может не подходить – безнадежно проржаветь, скажем, а то и вообще оказаться негодной системы. Применишь силу (это к вопросу о высокомерии силы), сорвешь резьбу. В эту ловушку американцы попадали не раз в ХХ веке.

Сегодняшнему Ираку досталось самое худшее наследство, которое только можно придумать. Авторитарная вертикаль – опасный каркас. Он только кажется прочным, реально аккумулируя и концентрируя все риски. Сейчас они все включились. Проклятие прошлого таково, что рецепты нормального будущего – демократизация, самоуправление – работают с точностью до наоборот. Они высвобождают джиннов из бутылки.

Идеализм тоже имеет свои границы, перейдя которые он превращается в фанатизм. Или фанаберию.

Оказывается, есть проблемы слишком большие, слишком сложные и слишком чужие, чтобы их взваливать на себя. И вообще – армия не корпус мира, война не способ решения социальных проблем.

К счастью, агрессивный американский идеализм уравновешивается другим американским качеством – прагматизмом. Власть в США не абсолютистская. Люди не безгласны. Выборы не фикция. Президентство ограничено двумя сроками, так что восемь лет – теоретический максимум для упорства даже в самых серьезных ошибках. И есть механизм их исправления и спасения лица через его обновление – двухпартийная система.

Так когда же американские войска выйдут из Ирака?

Бушу деваться некуда. Он начал иракскую авантюру и вложил в нее весь свой политический капитал. Выведет американские войска из Ирака уже следующий президент США (скорей всего демократ). Когда именно? Даты – месяцы и дни, естественно, не назовет никто, но рамки процесса описать можно. Вывод войск из Ирака будет не столь долгим, как из Вьетнама. Путеводными звездами будут цифры потерь. Во Вьетнаме погибло 58 197 американских военнослужащих. Их имена – все до единого – выбиты на знаменитой Стене черного мрамора в Вашингтоне. Иракская цифра на сегодня – 3300. До вьетнамской именной высоты она не дойдет. Второй Стены не будет. Терпения американцев не хватит и на треть Стены. Оно давно уже на пределе…

Вашингтон. Апрель 2007 г.

«Я не собираюсь заниматься этим 10 лет…»

В ходе предвыборной кампании Обама риторически различал две войны. Иракская в его лексиконе всегда была «неправильной» войной, из которой он поклялся выйти «так же осторожно, как безрассудно мы в нее вошли». В отличие от нее афганская война была «правильным ответом», ведь 9/11 обрушилось на Америку из Афганистана. В Белом доме его взгляд на перспективы этого «правильного ответа» поменялся.

Афганская война тянется уже десятилетие – в два раза дольше Второй мировой. Один американский солдат в Афганистане обходится в миллион долларов в год. Где результаты?

Слишком долго. Слишком дорого – особенно во времена кризиса. Американцы блестяще справились с военной частью обеих кампаний – и в Афганистане и в Ираке. Два террористических режима были разгромлены в считанные дни. Саддам закончил свой путь на виселице. Было бы гораздо чище, если бы диктатор оказался перед судом типа Гаагского, но и этот результат исторически неоценим. Однако, поставив перед собой невыполнимую задачу радикальной социально-политической реконструкции Ближнего Востока, эдакой генетической операции по прививке ему демократии и прочих механизмов современной системы, Америка завязла в худшем из тупиков – из хаоса и крови. Я не принадлежу к числу тех, кто полагает слово «империя» исключительно ругательным. Но время, когда империи с высоты своего божественного всемогущества могли навязывать «прогрессистские» решения «отсталым народам» силой, прошло. Даже Америке это не по плечу. И, как выяснилось, уже и не по карману. Триллион долларов, потраченный столь лихо, был гораздо нужней дома в пору кризиса, из которого Америка никак не может выкарабкаться.

А еще выяснилось, что Восток алеет совсем не там. Обогнав Японию в качестве второй мировой экономической державы по валу, Китай посягнул на американское первенство в мире. Этот экзистенциальный вызов Америка не может не принять, но для этого в первую очередь надо высвободиться из пут Ирака и Афганистана. Америке и американцам пришло время сосредоточиться внутри. Обама понимает это лучше других.

Кстати, однажды Обаме сильно досталось. Зачем он «оставляет Ирак на растерзание волкам»? На самом деле ему доставалось за это не однажды, но тут особый случай. Полная цитата звучит так. «Я был весьма воодушевлен, когда президентом США был избран Барак Обама, и надеялся, что он исправит ошибки, допущенные администрацией Джорджа Буша. Однако Обама оказался лицемером. Он оставляет Ирак на растерзание волкам».

Столь нелицеприятная критика, надо признать, поступила с неожиданной стороны – из багдадской тюрьмы. Кто же этот разочарованный поклонник Обамы? Бывший вице-премьер Ирака Тарик Азиз, отбывающий пятнадцатилетний срок, некогда правая рука Саддама Хусейна. Продолжение вывода американских войск приведет к гибели Ирака, заявил он в интервью британской газете «Гардиан». С той поры, как в апреле 2003 года он сдался в плен американским войскам, его голоса не было слышно. Но теперь он не может молчать.

Парадокс на парадоксе.

«Я не собираюсь заниматься этим 10 лет. Я не занимаюсь (чужим) долгосрочным государственным строительством. Я не буду тратить (еще) триллион долларов». (Из беседы Барака Обамы с министром обороны и госсекретарем.)

Гораздо ясней, чем его профессионально воинственные генералы и практически безответственные конгрессмены, Обама понял, что у США есть только один выход из двух войн, какими бы разными они ни были или представлялись. И этот выход – уйти.

Вашингтон. Март 2012 г.

Обама и shit

…Борт ВВС № 1. Журналисты, сопровождающие президента Обаму в поездке по Юго-Восточной Азии, пытают его насчет принципов его внешней политики. И неожиданно получают короткий ответ, который потом облетел все газеты: «Don’t do stupid stuff». Как выяснилось, редакторы подправили последнее словечко. «Don’t do stupid shit» – так это звучало в оригинале. Так или иначе это означает: «Не делайте глупостей!» Знатоки добавят аромата и экспрессии.

В другой раз Обаме задали схожий вопрос об итогах его внешнеполитических усилий, его собеседниками были историки. «Я не сделал больших ошибок», – ответил он.

Обаятельная недоговоренность – Трамп нас скоро полностью отучит от этого стиля. Хотя буйные исторические лавры обычно увивают более помпезные мемориалы.

Как полагается, Обаме досталось и за эти афоризмы. Куда, мол, подевалась «Дерзость надежды» (так называлась его знаменитая книга)? Критики высмеивали «пассивность» и «минимализм целей» этого его внешнеполитического кредо, противопоставляя ему визионерство его собственных программных речей в Каире, в Стокгольме при вручении Нобелевской премии мира, в ООН… Явление Обамы действительно пробудило фантастические ожидания нового мира, которые президент Обама не мог исполнить. Но полушутливый девиз «Не делайте глупостей!» в действительности шифровал очень серьезные вещи. В некотором роде это формула прощания со старым миром. Конверсия самой идеи американского всемогущества. Реальная метаморфоза политического курса.

Чтобы окончательно перевести обамовское «shit» на русский язык, приведу еще одно его высказывание, оно свободно от иносказаний. «Со времен Второй мировой войны некоторые наши самые дорогие ошибки произошли не от нашей сдержанности, а от нашей готовности ввергаться в военные авантюры», – заявил он не где-нибудь, а в кузнице военных кадров – Вест-Пойнте.

Военные авантюры – вот что такое, по Обаме, stupid shit.

Shit Родины, если использовать русско-американский сленг.

Столь дорогие ошибки непростительны! Америка останется глобальным лидером, но не потому, что она всемирный коп с самым большим кольтом на бедре. «Реальная власть – это когда ты можешь достичь того, чего хочешь, не прибегая к насилию», – повторял он не раз. Сколько помнится, Обама не пользовался словами Pax Americana. Обязательную для любого американского политика идею американской исключительности он с готовностью провозглашал, каждый раз трактуя ее, однако, как первенство в инноваторстве, прогрессе, в «мягкой» и «умной силе». Но это уже совсем другая идея.

Философия «Don’t do stupid shit» явно диктовала Обаме курс в Ираке и Афганистане. Если война – это налог деньгами и кровью, то налог кровью Обама сократил с 7500 жизней – число погибших в Ираке (около 5000) и Афганистане (около 2500) американцев – до единиц. Деньгами – на порядки. За последние два года он потратил на войну с «Исламским государством» 10 миллиардов долларов, заметил он как-то в вечной полемике с агрессивными оппонентами, столько Джордж W. Буш тратил на Иракскую войну за один месяц.

Когда Обама пришел, в Ираке и Афганистане было задействовано 200 тысяч американских войск. Когда 20 января 2017 года он ушел, в Ираке находились 4087, а в Афганистане 9800 военнослужащих США. Он дал слово американскому народу закончить эту двойную войну и не смог сдержать его на сто процентов. Он сдержал его на 93 процента.

«Американцы научились, что куда трудней заканчивать войны, чем начинать их, – философски заметил Обама в Розовом саду Белого дома. – И тем не менее вот так заканчиваются войны в XXI веке».

Февраль 2017 г.

Братья-враги

Югославская трагедия

«Ну, вот мы почти у цели», – сказала Седа. Фары ее ооновской машины высветили надпись: Veliki Zaton. Автоматический русификатор в моей голове перевел не смысл даже, а звучание слов: Великий Затон… Часа два, как уже было темным-темно. В полночном небе пылали белые звезды. Фонарь луны высвечивал в антрацитной воде Адриатики роскошную дорожку, на которую так и манило свернуть с асфальтового серпантина. Чего не стоило делать ни при каких обстоятельствах, учитывая двадцатиметровую кручу. А вот это уже была наша цель – Mali Zaton. Малый Затон. То есть Малый залив или Малая бухта. Маленькое открытие Седы после ее великого открытия. Четыре месяца назад она выиграла конкурс на замещение должности завотделом информации миссии ООН в Сараеве и приступила к этой абсолютно новой для себя роли в абсолютно новом месте. (Для непосвященных: Седа – соавтор кое-каких затей и статей, «дальняя родственница» – дочь, которая далеко.)

Сумасшедший дом на высшем уровне

Спасибо Пакту стабильности и тогда-еще-премьеру Степашину, он взял меня в свой самолет, я прилетел в Сараево, и мы встретились на фоне грандиозного события – мировой встречи в верхах. Тридцать глав государств и правительств, дипломатическая рать без счета, три тысячи журналистов – сумасшедший дом – собрались на крытом стадионе «Зетра», чтобы послать сигнал миру: балканская война окончена!

От великого до смешного один шаг – особенно в тесных коридорах зимнего стадиона, превращенного как по волшебству на полдня в коридоры власти. Тут в буквальном смысле слова никуда не деться от шагов истории…

Мы стояли и болтали с Седой, как вдруг: ш-ш-ш… Расступись! Мы инстинктивно вжались в стену. Рослые американские охранники четко создали коридор, в котором прошествовал, улыбаясь, подобно Будде, президент Клинтон. В свите выделялся поступью и статью его адъютант, внешне похожий на самого президента. В руке у него черный саквояж. Неужто ядерный чемоданчик? И тут случилось то, чего я меньше всего мог ожидать. Красавец-адъютант подмигнул Седе. То есть я, конечно, понимаю: мимо этой копны рыжих волос, обрамляющей стройную фигуру, пройти так просто невозможно. Но когда у тебя в руках ядерный чемоданчик первой супердержавы мира!.. Кажется, ход истории в этот миг мог измениться. Но нет, Седа и глазом не повела, ядерная стрела пролетела мимо.

…Сцена истории оформлена так. На центральной арене стадиона, покрытой зеленым ковром, установлен неравносторонний шестиугольник стола, за которым разместились действующие лица – слетевшиеся главы государств и правительств, а посреди ласкающая глаз клумба из желтых и фиолетовых цветов – моментальный шедевр евроцветоводов и картографов. Ибо клумба являла собой не что иное, как цветущий континент Европу, окруженную темным Мировым океаном. Маленькое красное пятнышко – вспышка на желтом фоне символизировало место, повод и причину встречи – свечу Сараево, костер Косова или даже пожарище бывшей Югославии.

Рассчитанное по минутам действо мировой встречи в верхах – суета свит, золото уст, салют наций – пронеслось со скоростью курьерского поезда. А потом наступила тишина, и стадион «Зетра» вмиг опустел.

День сотворения балканского мира подошел к концу, а вместе с ним рабочая неделя, и царственным жестом Седа швырнула к моим ногам другую половину своего нового царства. Через четыре с половиной часа мы, словно наши тысячедолларовые чудо-богатыри из боснийского миротворческого батальона, уже высаживались десантом – только не на приштинском плацдарме, а в куда более уютном местечке Малый Затон на хорватском побережье.

Из Сединого письма:

«800 километров хорватской Адриатики – одно из красивейших побережий Европы. Тысяча островов самой разной величины, скалистые горы, наступающие на море, изрезанный живописными бухтами берег. Последняя перед Дубровником бухта носит имя Малый Затон.

Я попала сюда впервые в конце апреля. Ослепительное солнце, вода +18°, стройные свечи кипарисов, словно с итальянских полотен… И ни души. Как у Бергмана или Хичкока. В Хорватии начало бомбардировок Югославии встретили не без злорадства. А потом пригорюнились. Здесь рассчитывали на хороший летний сезон, на наплыв иностранных туристов. Считать пришлось убытки. Бомбежки всех распугали.

Мария, моя хозяйка, жалуется, что с виноградником беда, кабаны повадились. Даже волки замечены. Деревни после войны опустели.

Дом Марии очаровал меня с первого взгляда. Это, представь себе, вилла XV века, даже гербы сохранились. Винодельня, оливковая роща, сад с буйными тропическими цветами. Корова, два поросенка, куры. Не говоря уже о всевозможных овощах и фруктах. И два шага до моря – мидии и свежая рыба. А я – единственная гостья в округе.

Вилла и бухта в недавних событиях не пострадали. В окрестностях Дубровника это большая удача. Дубровник – исторический соперник Венеции, его уникальность официально признана ЮНЕСКО. И в каждой лавке, на каждом развале среди привычной красочной туристской литературы – документальный альбом „Горящий Дубровник“. На самом видном месте…»

Безмятежная суббота блестяще оправдала репутацию Малого Затона как бухты, надежно защищенной от любых невзгод. Однако воскресное утро началось с тревоги. Запах гари проник сквозь закрытые ставни, а следом отвратительный рев кружащего над целью самолета. Все местное народонаселение – немногочисленные женщины и дети – было на пляже. Никто не купался, все завороженно смотрели на гору напротив, курящуюся, точно вулкан, а над ней кувыркался черный самолет…

Оказалось, все не так страшно. От летней суши занялся лесной пожар. Пожарный, а вовсе не военный самолет довольно ловко его тушил, окатывая водой, которую тут же набирал с морской глади, всасывая на лету. Люди и их жилища не пострадали. Не то что в том рукотворном пожаре, который полыхает в этой части света уже девятый год. Что же они сами с собой сотворили? Такую страну загубить. И не жалко ведь было…

В первый раз в Сараеве я был во время осады в сентябре 1993 года. Вместе с тогда-еще-министром иностранных дел Козыревым и тогда-уже-не-замминистра обороны Громовым мы прилетели из Загреба на российском военно-транспортном самолете. Полудемобилизованный лайнер «челночил» на ооновской трассе, и это был единственно возможный маршрут в осажденный город, вариант «дороги жизни».

Напомню топографию Сараева. Город – это узкий каньон, собственно говоря, одна улица, зажатая с двух сторон горами (во время войны ее прозвали Аллеей снайперов). Сербским орлам оставалось только расположиться со всеми удобствами повыше в минометных и пушечных гнездах – весь город лежал внизу как на ладони. Живой тир на 300 000 мишеней. Не надо было быть Ганнибалом, достаточно стать каннибалом. За четыре года, что продолжалась осада Сараева, трудно было им не стать.

По городу мы передвигались в БТРах. Перед туристическим автобусом БТР обладает рядом очевидных преимуществ, особенно в боевых условиях, но по части обзора ему несколько уступает. Впрочем, кошмар осажденного города сквозь смотровую щель БТРа ощущаешь в полном объеме.

Спешились мы лишь в самом центре. Это было, возможно, единственное место, где можно было погулять без опаски, и молодые горожане пользовались этим замкнутым пространством свободы. Вот это было зрелище! В городе, на три года отрезанном от всего света (где тогда было НАТО? и где были нынешние критики НАТО, до глубины души возмутившиеся тем, что НАТО вмешалось в столь же трагические косовские дела?) В городе, в котором не было ни тепла, ни света, ни еды, ни воды, ни работы, ни досуга… В городе, ставшем призраком, на крошечном непростреливаемом пятачке променад шел, как в Сочи, и девушки были разодеты, как в Париже, даже более дерзко, и накрашены, как в Лас-Вегасе, даже более ярко. Чужих в городе не было, туристов тем более – я не в счет, мы прилетели даже без ночевки. Это была демонстрация для себя. И это была антивоенная демонстрация, тем более неотразимая, что никто и не думал ее устраивать. Неписаное послание читалось отчетливо: мы живы! В городе-стрельбище можно убить все, но не жажду жизни!

Три года спустя призрак снова стал городом.

Из Сединого письма:

«По десятикилометровой Аллее снайперов ходит трамвай. У знаменитой Библиотеки (ее пожгли в войну) он делает петлю. Монументальное здание конца века – символ австро-венгерского присутствия и одновременно модернистская дань турецкому владычеству – все еще не восстановлено. Еще через двести метров пейзаж резко меняется. Город, с трудом вписавшийся в природное ущелье, резко обрывается…

Сараево восстанавливают на международные деньги. Этим летом в очередной раз обещали сделать конфетку. До конфетки пока далеко, но город как-то нарочито демонстрирует свое жизнелюбие. По нескольким пешеходным улицам старого турецкого квартала – растворы лавок, кофейни, „златари“ – по вечерам не протолкнуться, толпы гуляющих. Булыжник мощеных улиц сменяется аккуратными квадратиками новой мостовой. Одноэтажные лавки – европейскими зданиями с высокими витринами модных магазинов, мечети – церквями. Не сворачивая, плавно перемещаешься из одной культуры в другую. От католического собора отходит улица, сплошь заставленная столиками кафе, как в Вене. Тут же приютилась чудом уцелевшая православная церковка XV века. Музей еврейской культуры. Музей Олимпийских игр. Импозантные здания старых посольств. И лачуги рядом…»

На сочном газоне городских скверов белые столбики не слишком тревожат взгляд – особенно если не знать, что это памятники военной поры. (По мусульманскому обычаю погребение должно состояться до захода солнца, а когда вокруг снайперы, не до долгих проводов.) Былое видение из броневой щели отступило из городского пейзажа, но то и дело напоминает о себе. Шагаешь по улице, и вдруг выгоревший остов двадцатиэтажного здания… Или дом как дом, а в нем где-нибудь на уровне пятого этажа закопченная дыра навылет размером с квартиру…

И по всей Боснии и Герцеговине – выжженные крестьянские дома, словно черные дыры войны. Некогда добротные и просторные, с любовью и тщанием сложенные из кирпича или камня – не чета нашим деревням и селам. Жгли их так же основательно, как и строили. Это был сигнал – не обязательно по злобе: чужаки, убирайтесь! У вас другая кровь, сколько бы вы тут ни жили, это не ваша земля! Эта вакханалия огня получила научное название – этнические чистки. Формула этнических чисток предельно проста: чужая кровь хуже чумы. Огонь!

На самом деле кровь у гонителей и их жертв в югославской трагедии одна и та же – и не только с точки зрения суммы красных и белых кровяных телец. Сербы, хорваты, босняки, поочередно и в разных комбинациях перебывавшие в роли и гонителей и жертв, – все они южные славяне, кровные братья. Правда, религии из-за превратностей исторических судеб у них действительно разные. Сербы – православные, хорваты – католики, босняки – мусульмане. И для всех, без исключения, в критический час священным оказался принцип разделения на мы и они, большинство и меньшинство. И каждое большинство решило: пора изгнать чуждое ему меньшинство со своей земли.

Правда, большинство-меньшинство – понятия относительные. Большинство в данной деревне могло оказаться меньшинством в данной местности. Меньшинство в данной местности могло счесть себя принадлежащим к большинству в некоей более широко (и естественно, по собственному разумению) определяемой общности. (А собственное разумение – это, как правило, требование самых громкоголосых и самых безумных членов общины.) Этноконфессиональная карта бывшей Югославии донельзя причудлива, вся изрезана островами и затонами. Стоило только начать сводить этнические счеты, и вся страна превратилась в чистилище.

В любой точке бывшей Югославии вопросы можно задавать без счета, но два – главные. Почему? То есть как вообще это могло случиться? И – что дальше?

На вопрос «почему» Жак Поль Клайн, глава миссии ООН в Боснии и Герцеговине, отвечает первым делом так: наследство Оттоманской империи. В Европе были Ренессанс, Реформация, эпоха Просвещения, Великая Французская революция, индустриальная революция… А на Балканах – интриги, нашептывания, козни, казни, остановившееся время. Пять веков подряд…

Сознание, закостеневшее в миф. Здесь не знают своей подлинной истории, говорит Клайн. До сих пор нет общепризнанной академической истории региона. Зато есть история мифов и анекдотов. Она разная у сербов, хорватов, босняков.

Любой психиатр вам скажет: лечение возможно лишь после того, как проблема будет признана. Весь опыт Общества анонимных алкоголиков строится на этом. Но до сих пор любимая песня сербов: мы жертвы истории, весь мир против нас. Турки, папа римский, Германия, американский империализм, НАТО, ООН только и делают, что плетут против нас заговоры. Если бы они однажды сказали, самим себе прежде всего: да, нам досталось в этой истории, но и мы натворили дел – это была бы зрелость. Но на Балканах пора зрелости еще не наступила.

Жак Поль Клайн – натурализованный американец родом из Эльзаса (семья эмигрировала сразу после войны). Дипломат, генерал ВВС в отставке. Возглавлял миссию ООН в Восточной Славонии. Был вторым человеком в офисе Высокого представителя в Сараеве (о том, что это такое, позже). Ему явно не чужды аргументы от истории и социальной психологии.

Боснийских мусульман их противники называют фундаменталистами и чуть ли не завоевателями, говорит он. На самом деле как становились мусульманами? В Аравии читали суры Корана, слышали поэзию, проникались идеями. Здесь же язык Корана воспринимали на слух, как современные католики мертвую латынь, не вникая в суть. В иную веру обращались по практическим соображениям. Пойдешь в мечеть – будешь платить меньше налога, получишь право быть всадником – православным ездить верхом запрещалось. Перед тобой откроются все дороги. Известен случай, когда обращенный серб стал турецким визирем. Своего брата он назначил православным архиепископом.

Фундаменталистами так не становятся. Но вера оказалась той фомкой, которая взломала узы племенного родства. Теперь брат мог поднять руку на брата, религиозная рознь это оправдывала. Братоубийственные войны были легализованы. А это самые дикие и безжалостные войны.

Добавьте к этому моральный вакуум, оставшийся после коммунизма, говорит Клайн. Может быть, Тито лучше других понимал демонов, которые прячутся в темноте балканской истории. В годы Второй мировой Балканы закружил кровавый хоровод: хорватские усташи, сербские четники, монархисты, мусульманские дивизии СС… Тито запретил даже упоминать эти одиозные имена. Но люди-то знали, кто живет рядом и кто был кто. Трагическую историю не изжили, а запрятали под ковер. Культ личности Тито как-то ее там удерживал, но диктатура испустила дух, и демоны вылезли на свет.

В социалистической Югославии была предпринята попытка создать новую нацию, говорит Александр Зотов. Из сербов, хорватов, словенцев, черногорцев, македонцев, босняков, албанцев. Все они имели свои национальные квартиры, но часто жили чересполосицей…

Должен признаться, с Александром Зотовым мы когда-то учились в одной школе и потом институте. Еще важней, что он – бывший специальный представитель РФ по югоурегулированию, а ныне – политический советник от России в могущественном офисе Высокого представителя (еще немного потерпите с этой загадкой). Коммунистические строители новой единой югославской общности не были оригинальны, говорит он. Мы в СССР еще раньше провозгласили эту героическую задачу: создать новую историческую общность – советский народ. Кстати сказать, если где-то в Югославии и приблизились к этой цели, то именно в Сараеве. Треть довоенного населения тут составляли смешанные семьи. Он, скажем, серб, а она мусульманка (а говорили именно так, в официальной административно-территориальной логике мусульмане были признаны нацией), а их дети – кто? И как называть всю семью? Вот они и предпочитали называть себя югославами. А потом началась осада Сараева, и все рухнуло. Новой исторической общности не удалось создать ни у нас, ни у них. Вместо плавильного получился кровавый котел.

Босния и Герцеговина – рукодельное государство. Умом его не понять, но я честно пытался.

Андрей Шкурко, политический советник в миссии ООН, проявил завидное долготерпение и педагогический талант, разъясняя мне, где на пальцах, где на картах и схемах, что такое БиГ и из скольких равных половин она состоит.

Босния и Герцеговина – это одно государство, два «энтитета», три народа, исповедующих три конфессии и говорящих то ли на одном, то ли на двух, то ли на трех языках. Понятно?

Начнем сначала. «Энтитет» – от английского entity – нечто существующее, вещь в себе. Творцы Дейтона намеренно воспользовались этим туманным философским термином. Точность тут противопоказана. На русский – от греха подальше – вообще не переводится. Профессионалы знают, о чем речь, а непрофессионалы все равно не поймут.

Государство Босния и Герцеговина состоит из Федерации Боснии и Герцеговины и Республики Сербской… Еще одна шарада, но уже попроще. Географически имена Босния и Герцеговина известны с незапамятных времен. В этнорелигиозном отношении, повторим урок, это три общины, считающие себя тремя народами. Кто какому Богу молится, уже говорилось. Но на каком хотя бы языке? Раньше считалось, что с диалектами на одном – сербскохорватском, но имеющем две разные письменности. Сербы пользуются кириллицей. Хорваты – латиницей. Босняки – тоже латиницей, а вовсе не арабской вязью. Сейчас три общины официально настаивают на том, что не понимают друг друга без перевода. Что, в сущности, почти правда… А для того, чтобы сделать желанное взаимонепонимание более реальным, наперегонки обогащают свою речь новыми словами, черпая их – одни в славянизмах, другие в латинизмах, третьи в турецких корнях.

А теперь кто есть где и кто как.

Герцеговина – это в основном хорваты (четверть территории БиГ, 10 процентов населения). Босния – это босняки (вся центральная часть, 60 процентов населения) и сербы (юг и восток, 30 процентов). Босняки и хорваты образовали Федерацию Боснии и Герцеговины. Сербы – Республику Сербскую. И тут и там есть все органы власти, вплоть до парламентов и правительств, свои армии и полиции. В общем, практически это… Чур, чур… Главное не произнести вслух слово «государства». Надо говорить по-русски: «энтитеты». А для особо любознательных можно воспользоваться нестрогой аналогией: Приднестровье, Абхазия… В качестве независимых государств их никто в мире не признает, что не мешает им существовать, быть «вещью в себе».

В добровольно-принудительном сложении эти два «энтитета» и образуют государство Боснию и Герцеговину. В БиГ есть своя сложная и очень чувствительная система органов центральной власти, включая коллективное президентство. В ней сам черт ногу сломит, главное запомнить железный принцип – консенсус. То есть любое мало-мальски существенное решение будет принято, только если согласны все. Это столь же замечательно: никто никому ничего не навяжет помимо воли, сколь и абсолютно неэффективно. Самая редкая гостья в БиГ – как раз общая воля. И потому возможности для саботажа неограниченные. В сердцах международные миссионеры порой говорят о том, что война здесь не закончилась, просто теперь она ведется политическими и бюрократическими средствами.

Если эта война вновь не перешла в горячую форму, то потому что люди устали. Слава богу, перегорели, сил больше нет. И еще – как бы поделикатней выразиться… БиГ – не совсем свободное государство. В сущности, это протекторат. Вполголоса ее так и называют: протекторат мирового сообщества. Протекторат, то есть защита – от кого? От войны. От «больших братьев», что живут по соседству. От самих себя.

Навязанное югославским антагонистам Дейтонское соглашение остановило войну. Оно не прояснило, как именно будет строиться мир. Но было признано, что недостаточно миросохранения (peace keeping), задача стоит новая, и она на порядок выше – миропостроение (peace building). Этим мировое сообщество и занято. Кто конкретно?

Основных игроков пять, раскладывает мне пасьянс Седа с высоты своего нового опыта.

SFOR (Stabilization Force) – Силы по стабилизации. Они, собственно, и осуществляют протекцию. Международный корпус численностью в 35 тысяч человек своим присутствием охлаждает горячие головы. К концу нынешнего 1999 года миротворцев в военной форме должно остаться 17 тысяч. Прогресс.

Высокий представитель (подразумевается: мирового сообщества) – наместник Дейтона на этой земле. Как лорд-протектор он обладает чрезвычайными полномочиями, может снять самое высокое местное должностное лицо – даже с выборного поста.

Миссия ООН. Ее задача – создание в БиГ современной системы правопорядка и образование, обучение, воспитание полицейских сил, которые бы подчинялись авторитету закона, а не закону местных авторитетов. Для этого в миссию ООН в БиГ входят почти две тысячи образцовых полицейских из разных стран мира, включая Россию. Из патриотических соображений я не стал уточнять, где именно в России нашли столько образцовых милиционеров.

ОБСЕ отвечает за выборы и демократизацию.

Совет Европы должен подтянуть Боснию до уровня евростандартов.

Более мелких игроков для простоты оставим в покое.

В реальной жизни зоны ответственности дублируются, функции пересекаются. Официальные оптимисты надеются, что в результате этой разнородной деятельности создается некий институциональный корсет. Пессимисты говорят – каша. Одни верят, что, когда однажды мировое сообщество уйдет из протектората, демократический порядок будет уже достаточно прочным, чтобы остаться. Другие ворчат, что у мирового сообщества вообще нет «стратегии выхода», обвиняют сложившуюся систему в том, что она неэффективна, работает лишь на себя и подпитывает «культуру зависимости».

У пяти нянек дитя на игле… Это не выдуманное опасение. Иностранная община Сараева составляет уже 15 процентов населения. Они снимают хорошее жилье, под них и для них открываются рестораны, клубы. В некотором роде весь город работает на мир, что приехал спасать город.

Сомнения и нетерпение психологически понятны. Справедливости ради следует признать, что одно ограничение носит вполне объективный характер. Международное сообщество действует тут таской и лаской, принуждая или подкупая упирающиеся стороны. Но, в конце концов, даже самое большое благодеяние нельзя навязать. Как выразился один мой собеседник в Сараеве, власть у нас, как у Папы. Он может предписать есть рыбу два дня в неделю. Тот, кто верует, послушается. Но как заставить остальных?

В БиГ международное сообщество вознамерилось ни мало ни много построить современное демократическое государство. Если бы стройку начали на пустом месте, это была бы очень трудная задача. Но место далеко не пусто и не свято. И это гораздо хуже.

Дейтонское урегулирование было большим компромиссом. Югославским вождям войны был навязан мир. За это их власть не была поставлена под сомнение.

Наивно было рассчитывать, что те, кто развязал бойню, примутся, засучив рукава, за демократическое мироустройство, говорит глава миссии ООН Жак Поль Клайн. Ведь что произошло в Югославии по большому счету? Коммунисты перекрестились в националистов. Остались те же партии власти, только под другими названиями. Та же жесткая дисциплина и послушание. Тот же партбилет как пропуск к карьере.

Семьдесят процентов населения голосуют этнически. Что бы они ни думали про себя, голосовать за представителя другой общины не хотят или не решаются. Геополитически БиГ находится в поле притяжения двух региональных «держав». Лидеры одной общины привычно смотрят на Сербию, другой – на Хорватию. И пока в Загребе сидит марксист-иезуит (Туджман), а в Белграде откровенный гангстер, макиавеллист и оппортунист (Милошевич), для которого не существует ничего, кроме власти и денег, трудно рассчитывать на принципиальные перемены, не очень дипломатично говорит Клайн. Видно, даже ооновцев припекло.

И все же что сделано с 21 ноября 1995 года, когда заработала мирная формула, – много или мало? Не слишком ли дорого обходится мировому сообществу дейтонский эксперимент?

Как считать?

Два миллиона беженцев и перемещенных лиц. 20 тысяч без вести пропавших. Там, где были мирные поля, – минные поля.

Экономическая разруха. Крупные предприятия закрылись, они были построены по соображениям высокой политики, но, увы, оказались неэффективными… К краху социализма добавилась инфраструктура в руинах… Кругом – произвол и коррупция. Законы бездействуют… Воздух отравлен ненавистью. Все раны открыты.

Таков дебет войны.

Послевоенный кредит: в Боснии больше не убивают. Воюющие стороны разведены. Сотни тысяч мужчин разошлись по домам.

Пошли поезда. Вновь заработали аэропорты. Открылись школы. Восстановлено электричество… Этот последний пример тянет на символ. Сначала люди радуются, что наконец-то дали свет. Потом замечают, что вокруг убожество и грязь.

Босния – тяжелый больной, говорит Клайн. Пациент только-только пошел на поправку, но он все еще целиком зависит от аппаратов искусственного жизнеобеспечения. Стоит отключить их раньше времени, и пациента не спасти.

…В БиГ введена твердая валюта – тем самым жестким способом, который недолгое время обсуждался и у нас. Боснийская марка – ровня немецкой, ибо намертво привязана к ней. Внешне бумажка не слишком внушительная, но внутри страны и даже по соседству ходит вовсю. В магазинах люди расплачиваются той и другой валютой наравне и не выбирая.

При мне после долгих переговоров и уговоров открылся для свободного перехода пограничный пункт Иваница – Бргат в районе Требине – Дубровник. Этому предшествовали самые драматические события.

Первое, что сделали новые независимые государства – бывшие республики единой Югославии, это отгородились друг от друга прочными границами. На том же 240-километровом пути из Сараева в Дубровник нужно пересечь три границы в одну сторону. Сначала прощаешься с пограничниками БиГ и стараешься повежливей поздороваться с их хорватскими коллегами. Потом вновь въезжаешь на территорию БиГ, чтобы через двадцать минут процедура повторилась. (Боснии при разделе дали выход к морю – так ей перепало 20 километров адриатического побережья.) Везде проверяются паспорта и визы. Особенно внимательны пограничники как раз к ближайшим соседям, к братьям-врагам.

Требине – сербская сельская местность – всегда была привязана к знаменитому хорватскому курорту Дубровнику, экономически это одна зона. Но в печальной памяти октябре 1991 года ЮНА (Югославская народная армия), выдвинувшись из Черногории, прошла через Требине и нанесла удар по Дубровнику. Сербская осада Дубровника продолжалась до мая 1992 года, когда наконец армия отступила. С тех пор граница была на замке. Традиционные связи резко оборвались. Конечно, контрабанда всегда находит щели, а серая экономика удивительно гибка и живуча. Но это все не от хорошей жизни. С открытием границы в Иванице – Бргат, а также между Хорватией и Черногорией нормальная жизнь получила шанс.

Таких пунктов на границах открылось несколько десятков.

Международные миссионеры исповедуют теорию малых дел – ничего другого им не остается. Правда, и малые дела тут со вторым дном, с подтекстом.

С недавних пор на всей территории БиГ ввели автомобильные номера единого образца. Новость для местной ГАИ-ГИБДД? Не только. До этого машины на дорогах тоже имели национальность. Рассказывают, что в хорватском Мостаре хулиганы остановили машину с «мусульманскими» номерами и избили двух пассажиров. Когда поняли, что жертвы – католические священники, было уже поздно.

Мы долго настаивали на том, что унифицировать номера необходимо, рассказывает Жак Поль Клайн. Местные лидеры приходили в ужас. Невозможно, говорили они в один голос, используемые буквицы должны быть непременно взяты из кириллицы (или, наоборот, из латиницы). Хорошо, отвечаю, семь букв в двух алфавитах общие, воспользуемся ими. Нет-нет, это уловка, люди на такое не пойдут… Мои соотечественники скорей будут есть траву, говорил один особо впечатлительный местный вождь… Но вот ввели единые номера, и ничего страшного не произошло. Травоядных не прибавилось. Зато в БиГ теперь можно путешествовать анонимно, то есть более свободно и безопасно.

Принят гимн Боснии и Герцеговины. Без слов. Как в Испании… И кажется, как у вас, в России, улыбается Клайн. Или у вас он пока и без музыки?

…И тут мне захотелось поставить точку. Все равно у этого материала нет убедительного конца, такая уж здесь ситуация. Проще рассуждать о том, что станется с бывшей Югославией в долгосрочной перспективе, чем сказать, что будет завтра. Как и у нас, грешных, реальные итоги можно будет подвести через поколение, не раньше. Нетрудно изречь, что вырваться из балканской ловушки можно, только став неотъемлемой и органичной частью Европы (в западном, а не в нашем – произвольном либо в лучшем случае прекраснодушном толковании). Собственно, именно это и провозглашено в сараевском Пакте стабильности. Но опять-таки только время рассудит: это риторика или проект реальной мечты.

Но если конца у этой истории пока нет, то приписать постскриптум хочется. Нечто вроде морали сей истории, лишенной какой бы то ни было морали. Или уроков, прости господи, за эгоизм, слава богу, не нашей истории.

Урок первый, почти философский.

Нет ничего опасней абсолютного добра, если под абсолютным добром понимается некий идеал, ради которого нужно потерять человеческий облик. Тогда абсолютное добро превращается в абсолютное зло. Это псевдодобро заводит на такое дно, с которого всем миром будут тащить и не вытащат…

Сначала фашизм, потом коммунизм, а теперь вот национализм доказал, что эти слова и идеи – оборотни, пожирающие легковерных. Нет такого преступления, которое было бы последним в ряду, перед которым остановились бы добрые люди. Всегда найдется нечто еще более тяжкое, еще более гнусное и кровавое, что потребуется совершить во имя своего идеала. И только крах может остановить эту эскалацию грехопадения.

Второй вывод приземленней. А чем, собственно, наш СССР отличался от их СФРЮ? Тем только, что Югославия была более компактна, однородна и куда более благополучна. И хоть тоже вооружена до зубов, как полагается уважающей себя социалистической державе, но не ядерным, химическим или бактериологическим оружием. Обе страны развалились так мгновенно и необратимо, что говорить о внешних заговорах либо внутренних интригах – значит проявить полное слабодушие. Тогда в чем разница?

В море крови.

Новых российских вождей нынче принято обвинять в том, что они слишком легко согласились на распад СССР, что если уж разводиться, то в настоящем бракоразводном процессе, решив предварительно все имущественные споры. Надо, надо было сначала поставить вопросы о Крыме, Севастополе, Черноморском флоте, о русских областях и общинах, что оказались за российскими пределами, о лучших, по-настоящему справедливых границах…

Ну что ж. За нас все эти вопросы поставили югославские товарищи. Теперь мы знаем, что они получили.

Сараево. Сентябрь 1999 г.

Уроки Сребреницы

…Небо над Сараевом украли – вместе с летним теплом, под ногами хлябь, вокруг влажная серая мгла. На душе сумрак. Говорят, это время в этой части Балкан – самое лучшее для самоубийц. Говорят, один норвежский солдат из SFOR пустил себе пулю в лоб: накануне он получил письмо из дома от своей девушки, которое больше всего на свете боялся получить.

Лето на Балканах кончилось. Осень. Просвета не видно.

Как заведенная лошадь, я вновь прошелся по тому же сараевскому кругу, что и в прошлую командировку: чиновники-миссионеры, практики и философы интернациональной миротворческой бюрократии, отвечающей за покой в многострадальном регионе. Все недовольны. Ворчат, жалуются на все на свете.

Сетуют на человеческую природу. В миссии ООН в Сараеве родилась блестящая неформальная идея – одарить каждого ребенка Боснии и Герцеговины майкой с символом БиГ. Если все мальчишки и девчонки из сербских, хорватских, босняцких семей наденут эти Т-shirts, какая замечательная будет демонстрация! Пусть дети сделают то, чего никак не делают взрослые: продемонстрируют, что у них единая родина. Пусть они заставят взрослых признать, что у них общая страна… Уже готовы образцы этих маек – с люминесцентной надписью на спине, между прочим. Дороги в БиГ узкие, водители шальные, маленькие человечки будут видны издалека, скольких бед можно будет избежать заодно… Китайцы готовы принять заказ – по доллару за штуку… На всю операцию нужен миллион. Что стоило бы какому-нибудь нефтяному шейху или компьютерному набобу выделить нужную сумму – для них это семечки… Не дают. Ну что за люди, эти шейхи и набобы…

Сетуют на ограниченность средств и в ином смысле. В Боснии и Герцеговине, как мы помним, международное сообщество представлено пятеркой главных и множеством менее главных игроков, и у каждого свой мандат и поле деятельности. Каждый подчеркивает, что на его поле полный порядок (в крайнем случае – неполный, но порядок), а в целом дело швах. В открытую говорят, что БиГ – это три фактически моноэтнических квазигосударственных образования, три отдельные армии, три полиции, а общенациональные органы власти существуют скорее на бумаге, во всяком случае, из милости этой тройки. Скажем, считается, что в Федерации Боснии и Герцеговины (напомню, что это один из «энтитетов» – босняки с хорватами, но без сербов, которые – Республика Сербская) единые вооруженные силы. У них одна форма, одни и те же американские инструкторы и единое командование. Как бы. Ибо, когда командующий армией генерал Делич (босняк) уходит в отпуск, его заменяет не его зам – генерал Гурчич (хорват), а другой генерал-босняк – точно так же, как генерала Гурчича заменит непременно хорват. Прежде, чем по звездочкам на погонах, цепочки командования выстраиваются по этнической принадлежности. И, между прочим, решения обо всех основных назначениях принимаются даже не в штабах генералов Делича и Гурчича, а в штаб-квартирах правящих националистических партий.

Создание современных полицейских сил, как и создание всей системы нормального правопорядка, – зона ответственности ООН. Две тысячи образцовых полицейских из многих стран мира четыре года назад приступили к службе наблюдателей, инструкторов, экзаменаторов. В последнее время их стараются размещать прямо в местных полицейских участках, чтобы контроль был непосредственным и непрерывным. Открыты полицейские академии в боснийско-хорватской Федерации и в Республике Сербской. В кадеты стараются набирать по преимуществу представителей нацменьшинств. На будущих выпускников возлагают большие надежды.

А пока никто не знает толком даже, сколько дубинок служит в трех полициях. Должно быть 20 тысяч, но их гораздо больше. И процентов на 95 и выше они состоят из представителей местного большинства. Недавно в Мостаре, городе, который символизирует так и не преодоленный раздел между хорватами и босняками, международные полицейские совместно с SFOR провели рейд в здании местного МВД – его контролируют хорваты. В качестве трофеев были захвачены кубометры документации, а в них сюрприз на сюрпризе: неучтенные контингенты секретной полиции, тайное финансирование, оружие…

Миссия ООН вынашивает амбициозный план: провести за два года переаттестацию всего 20-тысячного полицейского корпуса страны. Ооновцы имеют полномочия дисквалифицировать местного полицейского. Не факт, что местная власть действительно уволит его со службы.

Мы обучаем массе полезных вещей, говорит один из моих собеседников. Как обращаться с возмущенной толпой, как вести себя на месте преступления, работа с отпечатками пальцев, расследование транспортных происшествий… И поверх всего этого – курс человеческого достоинства. И все же, боюсь, «канадской полиции» из местного материала не получится. У нас разные представления о том, что такое «хороший полицейский». Мы полагаем, что это тот, кто служит закону. Здесь это слишком абстрактное понятие. Здешние «хорошие полицейские» служат обычаю и общине. А общины разделяют ненависть и кровь.

«И еще нам пришлось отправить 250 полицейских и 300 машин в Косово, что заметно ослабило наши возможности», – говорит Жак Поль Клайн.

Ссылки на Косово часто мелькают в разговорах. В двух разных планах – не очень понятно, как они могут сочетаться. Коллегам, работающим в Косове, по-своему завидуют: у них нет той интернационально-бюрократической мешанины, что образовалась в Боснии и Герцеговине. У дейтонского мира 77 нянек. Только за правами человека наблюдают 194 (!) международные и местные организации – по-видимому, под микроскопом. При этом все няньки со связанными руками. Как бы лидеры трех общин ни капризничали, их можно только увещевать и улещивать… В Косове международная власть централизована в руках миссии ООН.

С другой стороны, вполголоса признают, что ситуация в Косове совсем не завидная. НАТО и американцы просчитались. Их объявленная цель была не допустить этнической чистки сербами албанцев. В итоге получилась чистка албанцами сербов. Международное сообщество хотело использовать Освободительную армию Косова. На самом деле нередко ОАК использует международное сообщество. Можно предугадать следующие шаги торжествующего тихой сапой албанского национализма. Референдум о независимости Косова, создание албанского государства – вопрос только выбора времени… И на очереди Македония, где уже около 40 процентов населения – албанцы. Что может этому противопоставить международное сообщество, уму непостижимо.

На своих подопечных мои собеседники даже не жалуются, они их клянут. «Саботажники» – это самое слабое из определений, которыми награждают лидеров трех общин Боснии и Герцеговины. Ни в какую демократию они не верят. Их интересует только личная власть. В этом смысле мало что изменилось со времен титовской Югославии. Однопартийная система рухнула, но из ее обломков сложился не плюралистический калейдоскоп, а три отдельные однопартийные системы, в которых место коммунизма занял такой же тотальный национализм… И рыночная экономика не волнует местных вождей, им нужен контроль над экономикой – источник привилегий. В густой паутине чиновничьего произвола и мздоимства завяз даже «Макдоналдс». Рекорд мира: БиГ, наверное, единственная страна, где популярный ресторан так и не смог открыться. «Фольксваген» ведет почти безнадежную войну за то, чтобы принести сюда деньги, «ноу-хау» и рабочие места… И это в стране, которая остро нуждается в капиталовложениях. Международное сообщество интересует местных вождей лишь постольку, поскольку его можно доить.

И они вовсе не самостоятельны. Боснякам, конечно, некуда деваться, чего не скажешь о сербах и хорватах. Поразительно, говорит один из моих собеседников, устрой завтра голосование, и семьдесят процентов боснийских сербов проголосуют за то, чтобы присоединиться к самой бедной стране Европы – он, естественно, имеет в виду Югославию (Сербию). Для герцеговинских хорватов Загреб явно ближе Сараева.

…Я мог бы не совершать свой обход сараевских миссионеров и не вымогать их показания, хотя многим из них явно хотелось облегчить душу чистосердечными признаниями. Только что увидел свет обстоятельный доклад Международной кризисной группы, авторитетной неправительственной организации, под красноречивым названием «Дейтон терпит провал? Четыре года спустя». Его можно считать коллективной исповедью миротворчества. Она неутешительна.

«Цель Дейтона была не только остановить военные действия, но повернуть вспять этнические чистки и создать новую, объединенную страну…»

«Повернуть вспять этнические чистки» прежде всего означает создать условия, при которых беженцы могли бы вернуться домой.

По данным ооновского комиссариата по делам беженцев, на 31 июля 1999 года во всей Боснии и Герцеговине вернулись 333 919 беженцев и 265 041 перемещенное лицо.

Приведя эти скрупулезные подсчеты, авторы доклада переходят к выводам. «Если учесть, что война согнала со своих мест 2,2 миллиона человек, велик соблазн сказать, что возвратились 26 процентов. Однако это не так. Огромное большинство из этих 600 000 вернулись вовсе не в свои довоенные дома. Они вернулись туда, где их сородичи контролируют территорию». Скажем, в Республику Сербскую вернулось всего 2171 не сербов – 0,6 процента от числа беженцев.

Часто «наши» беженцы – жертвы «их» этнических чисток – поселяются на «нашей» территории в домах, принадлежавших «их» беженцам – жертвам «наших» этнических чисток. Очень часто их туда специально поселяют. Трагическое кольцо замыкается. Теперь, чтобы помочь одним беженцам, нужно прогнать других беженцев. Из этой мертвой петли живым не выбраться. Меньшинства не вернутся к себе домой. Большинства сделают все, чтобы сохранить обретенную «чистоту» «своих» территорий.

«Четыре года спустя после подписания в Дейтоне 21 ноября 1995 года мирных соглашений этнические чистильщики победили: Босния этнически разделена», – делают вывод авторы доклада. И еще: «Без SFOR страна, скорее всего, свалилась бы обратно в войну». И еще: «Две из трех этнических общин активно противостоят Дейтону и готовы ждать, пока международное сообщество не уберется восвояси».

Внимательный читатель предыдущего репортажа из Сараева, возможно, заметит некоторую разницу в настроении. Ну что ж, осенью все краски серы. И кое-какие коррективы действительно нужно сделать. К концу 1999 года, написал я в тот раз, миротворцев в военной форме должно остаться 17 тысяч (из 35 тысяч). И добавил: «Прогресс». Руководство SFOR действительно объявляло о планируемом выводе и доказывало, что это обосновано. Позже ООН и другие акционеры боснийского мира заявили, что это пока преждевременно. Уже продекларированный прогресс пришлось временно отменить.

И все же главная коррекция – в ракурсе. В первом репортаже я сравнивал ситуацию с тем, что было. И по любому счету прекращение братоубийства – благовест. Как выразился один из моих собеседников, в этой стране пара миллионов людей обязаны ООН своими жизнями… Интерпессимизм появляется тогда, когда начинаешь сравнивать ситуацию не с прошлым, а с будущим, с обещанием Дейтона, с тем, что не наступило.

Прекрасный новый мир на развалинах бывшей Югославии не получился – во всяком случае за четыре года, прошедшие с Дейтона. Получился худой мир, и жажда доброй ссоры не утолена.

В голосах моих собеседников звучит горечь и досада, их не может скрыть даже юмор. Наверное, все мы страдаем колониальным зудом, говорит один из них, английский дипломат с большим африканским стажем. Со стороны миссионеры похожи на людей в шлемах, что шли на край света через джунгли и пустыни, чтобы построить маленький остров Англии в Южной Родезии. Подобно Сесилу Родсу, в Дейтоне объявили: здесь будет новая страна, и мы создадим ее по своему образу и подобию. И не важно, что нас окружают злобные и настырные племена…

По своему образу и подобию не получается. На самом деле все получается не так, как должно быть. Чаще получается наоборот. В Боснию и Герцеговину вбухиваются огромные деньги – 5 миллиардов долларов с учетом 2000 года. На облике Сараева это сказывается благотворно. Но структурные реформы не проведены, зато появилось привыкание, наркотическая зависимость от донорских вливаний…

Альфа западного менталитета – свободные выборы, только так можно сформировать институты демократии и воспитать ответственных граждан. Все выборы, что прошли в БиГ за эти годы, стали оглушительным триумфом национализма. Хоть бери их и отменяй ради демократии. В самом деле, кому нужны выборы, которые лишь узаконивают плоды военных преступлений и приводят к власти деятелей типа Поплашена?..

Этот гротескный персонаж был, наверное, самой громкой пощечиной международному сообществу. Предвыборный плакат запечатлел видного мужчину в форме атамана четников с автоматом на плече. Программный образ настолько пришелся по душе избирателям, что на выборах 1997 года Поплашен был избран президентом Республики Сербской. В какой-то момент терпение Высокого представителя лопнуло, и он своей властью отправил Поплашена в отставку. Не тут-то было. Поплашен еще полгода демонстративно сидел в своем кабинете, подписывал эдикты… Вряд ли международное сообщество заслужило такое унижение.

Что прикажете миротворцам делать? Уйти? Тогда вновь разгорится война… Продолжать в том же духе и в том же объеме? Это значит, в следующее десятилетие нужно мобилизовать еще десять миллиардов долларов. Но уже после Боснии появилось Косово, а затем Восточный Тимор, и Бог знает, что появится еще, а карман не бездонный. Босния уходит на второй план. Десяти миллиардов ей не видать… Прервать поток материальной помощи? По своим социальным последствиям это будет сродни ломке. В народных страданиях националисты всех трех общин дружно обвинят ООН и других международных кровопийц… Перестать чикаться с местными авторитетами и взять власть в свои руки, жесткой рукой проводя все необходимые решения? Если уж Босния – протекторат, то пусть будет протекторат настоящий, без поддавков… Может, так оно и будет проще, но на самом деле это очень трудное решение – насильно вгонять грешников в рай, строить кому-то современную государственность. Трудно быть богом.

Запад ввязался в чужую и чуждую ему балканскую историю не из геополитического расчета, как глубокомысленно думают одни, и не из высокомерия силы, как полагают другие, а, скорее, из слабости. Не смогли терпеть трагедию под боком, циничную кровавую игру у себя под боком на одном с собой континенте. Конечно, у нынешних европейцев короткая память. Они забыли, что какой-нибудь век-другой тому назад они сами самозабвенно занимались той же работой. Чем Бисмарк лучше Милошевича? Тем только, что был умней, то есть успешней. А главное различие – в эпохе. Время создания государств-наций, время воспаленного национального сознания в Европе давно прошло. Железо и кровь, кровь и почва, священные границы вышли из моды. Западная цивилизация уже не строится на гипертрофированной силе государства. Она сплошь соткана из слабостей: равенства человека и государства, гуманизма, терпимости. При желании в ней обнаружится достаточно эгоизма и непоследовательности. Западу можно предъявить серьезный счет – и как раз тогда, когда он решился прибегнуть к силе. За бомбежки Югославии в первую очередь. Но только это будет совсем иной счет.

И, кстати, откуда взялось косовское решение? Из горького опыта боснийской войны. Четыре года спустя ООН выпустила доклад, посвященный одной странице этого опыта – трагедии Сребреницы.

2500 трупов – только мужчины и мальчики, все босняки – были обнаружены в земле под Сребреницей вскоре после войны. Они пали не на поле боя. Их хладнокровно расстреляли. У многих связаны руки. (Позже будут обнаружены и другие коллективные могильники, и ООН определит общее число жертв цифрой «более семи с половиной тысяч».)

Ужас этого беспрецедентного после Второй мировой войны преступления усугубляется тем, что оно происходило на расстоянии одного выстрела от батальона «голубых касок».

Город Сребреница – анклав в сербской части Боснии, куда стекались беженцы-мусульмане, – после упорных боев был объявлен «убежищем мира» под охраной ООН. О чем три стороны подписали соглашение. Зримый гарант – батальон голландских «голубых касок» был расквартирован тут же. При этом, по требованию сербской стороны, обороняющиеся мусульмане сдали ооновским гарантам все свое тяжелое вооружение.

Два года Сребреница была бельмом на глазу у боснийских сербов. Пока сербы, вооруженные танками и артиллерией, не перешли в наступление. Босняки оказались безоружными. Они запросили свои пушки назад, но получили отказ. Это было бы нарушением соглашения. Как выразился один ооновец, «защищать их должны были мы, а не они сами». Но и «голубые каски» не могли их защитить ввиду очевидного превосходства сербов, которое те продемонстрировали самым наглядным способом, захватив в заложники тридцать «голубых касок».

У «ооновцев», вооруженных легким стрелковым оружием, были только машины, словно мишени, все как одна выкрашенные в белый цвет. Присутствие ООН должно быть видно издалека.

Командир голландского батальона мог вызвать на помощь авиацию НАТО, но вышестоящее командование терзали сомнения. Применение авиации могло быть расценено как эскалация вовлеченности ООН в боснийскую войну. Это входило в противоречие с традиционным мандатом ООН – оказывать гуманитарную помощь, разделять враждующих и не принимать чью-то сторону.

Две бомбы все-таки были сброшены. И тогда генерал Младич предъявил письменный ультиматум ООН: если против его войск будет задействована авиация НАТО, заложники будут расстреляны, а Сребреницу сровняют с землей… Батальон «голубых касок» фактически сложил оружие. ООН капитулировала.

Сопротивление защитников города было сломлено. В следующие дни двадцать тысяч женщин, детей и дряхлых стариков Сребереницы вытащили из домов, посадили на грузовики и вывезли на мусульманскую территорию. Всех мужчин и юношей расстреляли.

Занимаясь ныне тягостным самоанализом, ООН горестно отмечает трагическую недостаточность своей философии и принципов.

ООН не может вести военные действия, она создана лишь для мироподдержания.

ООН может поддерживать мир, разделяя враждующие стороны, покуда те этого хотят. А если не хотят?

ООН не может применять оружие и рисковать жизнями своих солдат. Единственное оружие, на которое она может положиться, – это авторитет мирового сообщества. А если противникам плевать на весь мир?

Мировое сообщество, оказывается, беспомощно перед лицом любой банды преступников.

«Кардинальный урок Сребреницы, – говорится в докладе генсека ООН, – заключается в том, что целенаправленная и систематическая попытка террора, изгнания или убийства целого народа должна получать отпор всеми необходимыми средствами и наталкиваться на политическую волю довести этот отпор до логического конца».

На косовском кризисе изначально лежала тень Сребреницы. Косово – это фрейдовский сон ООН, компенсация и расплата за ее бездействие в Сараеве и бессилие в Сребренице. Запад не мог позволить себе повторить прежнюю ошибку, даже если при этом рисковал совершить новую. Угроза «этнической чистки» в Косове (сербами албанцев) включала эскалатор противодействия, который уже действовал автоматически ступень за ступенью, вплоть до бомбовых ударов.

Что вовсе не делает Россию более похожей на Запад. Бросить гордо им прямо в лицо: «В Чечне мы с вас взяли пример» (и капризно добавить при этом, что мы их за бомбежки осуждаем), нам не удастся. «Они» в Косове вовсе не такие, как «мы» в Чечне.

НАТО не бомбило страну или город, НАТО бомбило то, что считало военно-стратегическими объектами. Ошибаясь при этом, вплоть до фантасмагорического удара по китайскому посольству в Белграде. Но между ошибкой наводчиков ракет и преступлением политиков все-таки есть разница. (В Пекине в этом не сомневались ни секунды.)

Сотни тысяч албанцев бежали не от натовских бомбардировок, а от этнических чисток, которые проводили сербские каратели. Да, выяснилось, что своего апофеоза чистки в Косове достигли после начала бомбардировок, которые были призваны их прекратить. Еще одна грубейшая, на этот раз политическая, ошибка: корректные западные компьютеры просто не умеют прочитывать и просчитывать психологию диктатуры – речь, естественно, о мозгах, а не о машинах. Но, к слову сказать, а что, если НАТО бомбит телевизионный центр в Белграде, то Белград получает право на оргию чистки в Косове?

Повторю вопреки модному Талейрану: между ошибкой и преступлением есть разница. И есть вещи, которые Запад, мировое сообщество, цивилизация – подставьте слово по вкусу – уже не хочет терпеть, не может терпеть в конце XX века. Государственный терроризм. Государство как орудие неразборчивого массового поражения в правах, как орудие этнических чисток. Тень геноцида… Таков, во всяком случае, атлантический консенсус, что и показало Косово.

Кстати, и нам стоило бы лучше понимать западные мотивы. Запад против того, что Москва борется с терроризмом? Ничего подобного. Он, в сущности, даже готов был закрыть глаза на то, что под лозунгом борьбы с терроризмом велись военные действия против чеченского сепаратизма. Он только против того, чтобы ради этих целей предъявляли ультиматумы городам и превращали в беженцев и перемещенных лиц сотни тысяч жителей. Нет в современной цивилизации такого суверенного права – сжигать города, пусть даже «свои», что совсем уж нелепо, и выносить приговоры целому народу.

Конечно, с Россией Запад воевать не будет, Запад не может превратить Россию в Ирак или Югославию. Это мы сами можем превратиться в Ирак или Югославию.

А в бывшую Югославию Запад залез, потому что не смог остаться в стороне. И завяз по уши, встретив невиданное сопротивление. В науке это называется «сопромат» – сопротивление материала.

Мировое сообщество не может изменить климат на Балканах. Оно не в состоянии перетащить Балканы из их кровоточащей больной истории в благополучную европейскую географию. Это могут сделать только балканские жители. С течением времени. И только сами. Но Запад будет снова и снова, теряя терпение, пытаться это сделать. Трудно быть богом. Легко им не быть.

Сараево. Ноябрь 1999 г.

Как Лужков высекал Давида

…и кого он при этом высек

На рубеже XVI и XVII веков прекрасный английский поэт Джон Донн отчеканил совершенную формулу гуманизма:

«Нет человека, который был бы, как Остров, сам по себе: каждый человек есть часть Материка… а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе».

В середине ХХ века Эрнест Хемингуэй поставил эти строки эпиграфом к роману «По ком звонит колокол». Так они до нас и дошли. В стране Архипелага ГУЛАГ весть о том, что ни один человек не остров, звучала особенно пронзительно.

Свою статью в «Известиях», посвященную Гаагскому суду над Слободаном Милошевичем, Юрий Лужков назвал длинней, чем романист: «Не спрашивай, по ком звонит колокол». На свой невопрос он отвечает более метафизически, чем поэт: «Он звонит по потерянной справедливости».

Насколько я помню, мэр Москвы впервые так страстно поднял свой голос в защиту потерянной справедливости. В Москве проживает 9 миллионов человек. В России – 145 миллионов. На всем земном шаре – 6 миллиардов. Почему из всего многообразия человеческих судеб для московского мэра свет справедливости сошелся клином именно на Слободане Милошевиче? Эту загадку стоит разгадать, тем более что голос Юрия Лужкова не одинок, в нашей публичной политике и прессе из таких голосов сложился нестройный и очень громкий хор, и мэрское выступление задним числом претендует на партию запевалы.

В этом выступлении есть все. Откровенность, доведенная до прокурорской безапелляционности:

«Можно сочувствовать в личном плане обоим проданным и преданным президентам Югославии – да, да, я считаю, что теперь судьба Воислава Коштуницы намертво сплелась с судьбой его бывшего политического противника (и не так уж важно, говорит он правду или нет о своем неведении: югославскую государственность и всех причастных к ней, в том числе и Коштуницу, будут судить в Гааге как таковых по факту принадлежности)…»

Профетическое бесстрашие:

«Милошевич, ставший всемирным ньюсмейкером в глобальном информационном пространстве, в состоянии испортить своим гонителям судебный сценарий почище, чем Димитров на Лейпцигском процессе в эпоху недоразвитых новостных технологий. В зале Гаагского трибунала вся королевская рать стран НАТО, может быть, вопреки своим первичным планам, вступит с ним, с Милошевичем, в поединок как с „павшим величеством“ в единственном числе.

В неумной попытке заполучить Милошевича на свой суд и расправу и таким образом „закрыть тему“ участники бомбардировок Югославии, того не заметив, сами посадили себя на скамью рядом с обвиняемым».

Философские глубины:

«В горячке комментариев… было взвешено, оценено, уже сказано и написано так много, что главное приходится не искать, а высекать, как Давида из глыбы мрамора. Главное для меня – в угрозах, которые несет в себе овеществление утопии глобализации, всемирного правительства, жандарма и трибунала, внедрение в международную практику концепции „ограниченного национального суверенитета“».

Независимый глобальный мыслитель и универсальный критик Юрий Лужков осуждает Запад, чьим «единственным настоящим принципом было желание ее (Югославию) развалить». Поделом ему, растленному Западу! Однако же достается на орехи и всей предшествующей российской политике:

«Такова печальная подоплека наших голосований в ООН за резолюции, односторонне осуждающие Югославию, за режим эмбарго и блокады, за поручение НАТО „принуждать к миру“, за создание самого механизма Гаагского трибунала».

Обложив Черномырдина – Ельцина, ударив в колокол Донна – Хемингуэя, мэр высек Давида, пролил достоевскую слезу ребенка, сослался на высший авторитет «грека Полибия, предтечи сегодняшних глобалистов», помолился за Югославию, «чтобы она удержалась», ткнул перстом в «заблуждение Запада, его моральную неправоту» и увенчал все это богатое рассуждение страстной проповедью: «Не бойся противника, не бойся врага, но бойся единственно только того, кто скажет: „Я знаю, как надо!“» Вот тут он, пожалуй, немного перестарался. В чем в чем, а уж в монашеском смирении или в интеллигентском сомнении московский мэр ранее не был замечен.

Югославская публицистика Лужкова, безусловно, выдающийся образец жанра. В ней нет ни одной нефальшивой ноты.

Ставить Коштуницу на одну доску с Милошевичем – нелепо. Ставить знак равенства между Милошевичем и югославской государственностью – цинично.

Сравнение Милошевича с Димитровым (и, надо полагать, параллель Запада и НАТО с фашизмом) чудовищно глупо. Видение того, как падший диктатор превращает поражение в триумф, защиту в нападение, а Гаагу в Лейпциг, – из области чистого бреда.

Объяснение югославской трагедии последнего десятилетия кознями Запада – того же интеллектуального свойства, что и объяснения распада СССР кознями Запада, что мы постоянно слышим на жалких сходках пожилых людей со злыми лицами, красными флагами и портретами Сталина.

Родовая черта писаний подобного рода – много пафоса и полное нежелание считаться не просто с фактами, но даже и с историческими итогами и уроками.

Кто такой Слободан Милошевич? Десять и даже пять лет тому назад у нас могли быть сомнения, но сейчас-то мы твердо знаем: это безжалостный спекулянт, удачливо наживавшийся на историческом катаклизме и национальной трагедии, то есть абсолютно худший тип правителя. Коммунистический функционер, в одночасье обернувшийся националистическим вождем, он без колебаний вверг Югославию в четыре войны, все проиграл и при этом постоянно выигрывал в главном – его власть над сбитым с толку, деморализованным народом, чей национальный дух был уязвлен, все крепла и крепла, пока не рухнула и она.

Югославская трагедия – это самое тяжкое, что пережила Европа после Второй мировой войны. Этнические чистки, сотни тысяч погибших, миллионы беженцев и перемещенных лиц, Сараево, повторившее судьбу осажденного Ленинграда, Сребреница, повторившая судьбу Хатыни… Нет человека, который был бы повинен во всем этом больше, чем Милошевич. Мы действительно хотим, чтобы подобные преступления остались безнаказанны? Мы уверены в том, что мир, в котором подобные преступления останутся безнаказанными, будет лучше и безопасней для грядущих поколений?

Кстати, мандат Гаагского суда вполне конкретен. Те, кто попадают туда, обвиняются в «преступлениях против человечности, в том числе убийствах, депортации, преследованиях на политической, расовой и религиозной основе, а также в нарушении законов и обычаев войны».

Противники выдачи Милошевича говорят, что были и другие «лорды войны», что хорватский Туджман и боснийский Изетбегович ничуть не лучше и что несправедливо, если один будет объявлен международным преступником, в то время как другие останутся национальными героями. Это правда. Одиночество этого патриарха на гаагской скамье действительно нестерпимо. Последним прибежищем всех негодяев, прикрывавшихся патриотизмом, должна быть тюрьма. Раскрытие технологии того, как национальные герои превращаются в международных преступников, было бы гораздо более показательным, урок человечеству – более поучительным и универсальным, если бы рядом с потерпевшим фиаско Милошевичем оказались и другие соразмерные фигуры. Иначе легко сказать, что в Гааге судят побежденного, а не преступника.

Гаагский суд – это действительно первый после Нюрнберга опыт суда над побежденным преступником. До опыта суда над победительным преступником международное право и согласие пока не доросли. Увы!

Между тем Лужков и другие вовсе не требуют заполнить гаагскую скамейку недостающими клиентами. Они хотели бы ее вовсе отменить.

Противники выдачи Милошевича обвиняют Запад в непоследовательности, двуличии и попытках замести следы собственных преступлений. Эти инвективы не вовсе лишены оснований. Запад долго бездействовал, если не равнодушно, то пассивно наблюдая, как акт за актом разворачивается большая югославская трагедия. Запад не вмешивался. Пора бездействия сменилась активным лавированием, манипуляциями с пряниками и кнутом. Попытки договориться с «лордами войны», построить мир их же руками сочетались с давлением на них, вплоть до точечных бомбежек сербских объектов – самого противоречивого решения. «Принуждение к миру» (вынужденное открытие ООН) не создало жизнеспособного государства в Боснии и Герцеговине. «Гуманитарные интервенции» (еще одно вынужденное открытие НАТО, вызвавшее наибольшее число протестов), подавив малый сербский империализм, развязали руки албанскому национализму в Косове. И тем не менее нужно обладать полной аберрацией зрения, чтобы считать, что многолетние старания ООН и НАТО остановить на территории распадающейся Югославии войну, этнические чистки, тактику выжженной земли, изгнание сотен тысяч людей из их домов хуже, чем сама эта практика. Весь посыл международного сообщества разгулявшимся вождям югославских национализмов, в сущности, в этом и заключался: война, этнические чистки, насильственный исход не могут быть методом достижения национальных целей.

Югославская трагедия показала, к чему приводят национализмы, стоит лишь дать им волю – на какие бы святые понятия, цели и идеалы ни ссылались при этом.

Зачем Лужкову ассоциировать себя с Милошевичем, ведь это очень опасная ассоциация? Две державы – мировая и региональная, два коммунистических режима – жесткий и более либеральный, два многонациональных государства – СССР и СФРЮ – развалились практически одновременно и в некотором роде показательно. Процесс с исторической точки зрения одинаковый. Но какие разные последствия! Можно сколько угодно клясть Горбачева с Ельциным – и поделом! Но стоит представить на их месте Милошевича, и тогда все драмы «катастройки» покажутся мелкими неприятностями. Страшно даже мысленно приложить к югославской трагедии советский размах и масштаб. Так что для пессимистов могу сообщить хорошую новость: на переходе от коммунизма к посткоммунизму у нас случились не худшие вожди. Как показывают опыт Югославии и уроки Лужкова, могло быть гораздо хуже.

Зачем Лужкову быть больше сербом, чем сами сербы? Зачем с такой явно преувеличенной страстью обличать Запад? Отчего это для наших «патриотов» страшней «утопии глобализации» зверя нет? Это вопрос не только темперамента, это выбор на уровне инстинкта: нельзя, чтобы кто-то говорил нам «нельзя». Даже если этот кто-то – мировое сообщество, международное право, нормы европейской цивилизации.

А свою статью в «Известиях» Юрий Михайлович назвал хорошо: «Не спрашивай, по ком звонит колокол». Жаль, что автор не привел цитаты полней. Эту ошибку стоит исправить:

Нет человека, который был бы, как Остров, сам по себе: каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если Волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край Мыса или разрушит Замок твой или Друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе.

Как видите, четыре века тому назад поэт писал именно об этом. В переводе на прозаические слова: о человечности, о глобализации и о единой Европе.

Июль 2001 г.

Три генерала

– Я знаю, как вы назовете свой репортаж, – говорит мне командующий KFOR.

– Как?

– «Какое кино снимается в Косове?»

– Почему?

– Знаете, где вы находитесь? Это «Фильм-сити». Раньше здесь была киностудия, а сейчас мой штаб. А знаете, какие фильмы здесь снимались?

– Какие?

– Порнофильмы.

Неплохое начало беседы с четырехзвездным французским генералом Валантеном. И он попал в точку, именно это меня интересует: какое кино снимается нынче в Косове, а раньше в Боснии и все последнее десятилетие в большой Югославии – теперь уже бывшей. Звезды – местные и мировые – самой первой величины. Герои неотличимы от злодеев. Непредсказуемый монтаж: исступленные толпы во власти одной и той же сверхценной национальной идеи и – встык – потоки беженцев, переселения народов, исход. Батальные сцены сменяются дипломатическими, чтобы вновь взорваться батальными. Явный избыток пиротехники, огонь во всех видах: кусок пакли в дом соседа-инородца, огонь с гор по осажденному городу, огонь с неба как кара небесная. Самый назойливо повторяющийся прием – пожарище. Про что этот фильм-катастрофа: про вечный зов – зов крови, который затмевает рассудок? Про этнические чистки как оружие патриотизма? Про авантюрность, цинизм и безмерную глупость политиков – по природе своей спекулянтов и игроков на страстях человеческих? Про то, как злато их уст превращается в грохочущий булат, а серебро людских надежд и ожиданий – в камень и слезы? Про жуткую месть Истории, которая порой засыпает на десятилетия, а то и века, но ничего не забывает и не прощает и рано или поздно взрывается, как вулкан? Жуть ситуации в том, что разливающаяся огненная лава настигает не вождей, не тех, кто своевольничал, насиловал людей и законы развития, а по большей части их жертв и даже следующие поколения… Про то, как люди не ведают, что творят, даже тогда, когда очень хорошо это знают?

Последняя серия кровавого сериала снималась на Косовом поле. Политические сценаристы не поскупились на эффектные ходы, вроде бомбовой дипломатии Запада и двух разнонаправленных волн исхода, каждая из которых напоминала девятый вал. Сначала 800 тысяч албанцев, подгоняемые штыками армии Милошевича, оставили свои дома и потекли в соседние государства: Албанию, Македонию, Черногорию. Потом под натовские бомбежки албанские беженцы вернулись, зато ушла югославская армия и вместе с ней 250 тысяч сербов. И Косово превратилось в странное сюрреалистическое образование. Формально между Косовом и Югославией нет границы, но более жесткий пограничный контроль, чем на этой несуществующей границе, трудно представить. Формально Косово как было, так и есть югославская территория, но суверенитет Белграда здесь не действует. Вакуум власти заполняет ООН. Естественно, «временно» – как гласит дипломатическая формулировка, до решения вопроса о конечном статусе Косова, по поводу которого существуют две непримиримые позиции. Албанское большинство (90 процентов населения) видит Косово независимым государством. Сербское меньшинство и Белград – сербской провинцией. Албанские города и села – это видно невооруженным глазом – переживают бум. Сербские анклавы находятся в безнадежно депрессивном состоянии. Массового насилия нет, за этим как раз и следит 39-тысячная армия KFOR. Но сербы живут в фактических гетто.

– Генерал, сколько может продолжаться нынешняя странная косовская ирреальность?

Генерал Валантен пожимает плечами: мол, это вопрос к политике. В Ливане она продолжается тридцать лет. На Кипре с 1975 года… У KFOR более узкая и совершенно конкретная задача – безопасность. На деле проблемой является обеспечение безопасности для меньшинства. Здесь в Косове есть деревни, где сербов осталось считанное число – скажем, человек пятнадцать, их право на жизнь нуждается в вооруженной защите.

Беда этих мест в том, что они любой ценой стремятся к однородности, говорит генерал, – то, чего международное сообщество просто не может допустить. На этот счет генсек НАТО Робертсон высказался так: «В 1998 году мы предотвратили превращение Косова в сербский однород не для того, чтобы сейчас оно превратилось в другой однород – албанский».

Сербы в Косове живут в анклавах. Это фактически добровольные гетто, считает генерал. А добровольные гетто рождают параноидальные страхи и угрозы, которых реально может и не быть.

…Тут я должен отвлечься от беседы и на мгновение переместить читателей в другие декорации. На окраине Приштины, столичного града Косова, стоит железнодорожный вокзал – по внешнему виду весьма приличное заведение. Правда, он пуст и безлюден. Один раз в день от его перронов отходит один-единственный поезд, составленный из десятка разномастных обшарпанных вагонов. Три вагона с сербами, пустой вагон, вагон с албанцами и солдаты KFOR повсюду – на перроне и во всех тамбурах. По поезду никто не ходит, пассажиры сидят на своих местах, не шелохнувшись. Старожилы рассказывают, что над первыми поездами на всем пути следования от Приштины до Митровицы (северная Митровица – самый крупный сербский анклав) барражировали вертолеты.

Впрочем, может быть, они и сейчас летают. А может быть, в столь строгих мерах безопасности уже и нет такой необходимости, только рисковать никто не хочет.

С фильма «Прибытие поезда», снятого в 1895 году, начался мировой кинематограф. Что начинается на перроне безлюдного приштинского вокзала? И куда отходит сегрегированный поезд Косова, в какое прошлое, настоящее или будущее?

Генерал Валантен упомянул этот поезд, сказав, что им пользуются главным образом сербы, албанцы ездят на машинах. Это вопрос безопасности, внутреннего ощущения, пояснил он. Одни чувствуют себя в своей стране. Другие – в осаде. Сербам нужно выйти из этого состояния осады, считает генерал. Они должны голосовать, участвовать в работе избранных органов власти. И конечно, они должны вернуться – генерал имеет в виду сербов, бежавших из Косова. Ясно, что «плохие люди» не вернутся – полицейские, военные и всякого рода активисты антиалбанского террора. Но в лагерях в Сербии сейчас находятся 50 тысяч беженцев. Им плохо. Там у них нет будущего. У них одна альтернатива – уехать за границу или вернуться в Косово.

Что, однако, за польза от благих намерений, ведь сейчас это невозможно! Какие вообще есть основания считать, что после того, что было и что стоит между двумя общинами, в Косове может состояться замирение?

В Алжире в свое время жил один миллион французов. Если бы алжирцы были умней, их страна сейчас была бы в куда лучшей форме, сухо проговаривает генерал. И еще он привел аргумент от противного, сослался на пример Боснии. В Боснии было 200 тысяч жертв. В Косове 10 тысяч. Здесь не столько разрушений. И вообще огня было куда меньше… Натовские бомбежки были тоже «очень аккуратные» – мишенями были лишь армейские гарнизоны, говорит генерал.

– Скажите, генерал, коль скоро мы находимся в «Фильм-сити». А вам не хотелось бы задним числом переписать сценарий бомбежек?

– Как француз, я, может быть, и испытываю определенные чувства. Как командующий KFOR я этот вопрос не комментирую.

– А может быть, надо было раньше применить силу?

Косово «проглядели» десять лет назад, считает генерал Валантен. В 1992 году все думали о Македонии, и никто о Косове.

И еще он добавляет, что все это время территория Македонии была убежищем для ОАК (албанской Освободительной армии Косова. – А.П.). Задача KFOR – не допустить, чтобы теперь территория Косова стала таким же убежищем для ОНА (албанской Освободительной народной армии Македонии).

– И вы можете контролировать границу с Македонией?

– Это трудная задача. Там горы и лес. Для эффективного контроля нужно иметь по солдату на каждый метр границы. Зимой, конечно, легче, но…

– И все-таки, генерал. Присутствие 39-тысячного контингента KFOR в Косове весьма наглядно. Ваши войска охраняют монастыри, церкви, мечети. Посты KFOR встречаешь у всех важных объектов, на всех важных перекрестках. Но вы же не будете отрицать, что в албанском пространстве Косова – Македонии существуют вооруженные дружины тех, кто сделал войну своей профессией. Такое впечатление, что они чувствуют себя довольно вольготно. Вы собираетесь с ними воевать?

– Мы с ними воюем.

В «Фильм-сити» в модульных общежитиях-казармах размещаются 1342 человека из 26 стран. Названия улиц этого мини-городка подчеркивают единство мира. Улица Московская перешла в Буэнос-айресскую. На пересечении с Венской улицей я вспомнил, что не задал генералу Валантену один вопрос: что он думает о русском контингенте. Спрашиваю об этом французского офицера, сопровождавшего меня на беседу.

– Что бы сказал командующий о сотрудничестве с русскими?

– А он мог бы сказать плохое?

– У него есть для этого основания?

– Не думаю. Отношения хорошие.

– Никогда не поверю, что у российских военных здесь нет недостатков.

– Есть, конечно.

– Итак?

– Они служат ради денег. Они не знают языков, и поэтому с ними трудно общаться. И они хуже оснащены. Американцы за ночь могут развернуть целый город. В этом отношении русский контингент сильно уступает.

На российской базе у приштинского аэродрома меня принял командующий генерал-майор Кривенцов и его зам полковник Мирный. Это тот самый аэродром, который наши миротворцы заняли несколько самочинно суворовским марш-броском, внезапно выдвинувшись из Боснии одной темной ночкой 1999 года. Акция эта наделала тогда немало шороху, ее приписали «фирменной ельцинской дипломатии», хотя существует версия, что Борис Николаевич той ночью бдил весьма крепко и о собственном героическом решении узнал лишь наутро. Горячие головы пугали столкновением с НАТО и даже эвентуальным началом третьей мировой войны. Что было уже чересчур. Бывший аэродром ЮНА (Югославской народной армии) представляет определенную ценность. Это единственная взлетная полоса во всем Косове, сейчас она превратилась в приштинский аэропорт и с грехом пополам принимает до двух десятков рейсов в день из разных стран. Но на повод для мировой войны ни поле приштинского аэродрома, ни все Косово Поле, ни даже вся Югославия (нынешняя или бывшая) не тянут. Тема аэропорта, впрочем, будет не раз возникать в нашей беседе.

Генерал Кривенцов – спокойный добродушный человек, старающийся обдумать каждое свое слово. В Косове не так давно. Когда мы с ним беседовали, никто не мог знать, какая жуткая судьба постигнет его предшественника на этом посту. Генерал-майор Казанцев из ВДВ погибнет в Москве, сорвавшись с балкона в собственном доме…

Полковник Мирный – в некотором роде противоположность своему командиру. Возможно, по праву человека, который здесь находится дольше, он то и дело норовит вставить свое слово.

Мне интересно, как у наших военных складываются отношения с их натовскими коллегами? Все-таки они воспитывались не для этой необыкновенной миротворческой миссии и вообще не для сотрудничества с НАТО. Генерал Кривенцов отвечает предельно доброжелательно. Французский командующий – требовательный грамотный генерал, на своем месте, вникает во все вопросы, говорит он. С немцем легко и просто находится общий язык, хотя и были неувязки рабочего плана. С американским бригадным генералом Дэвидом тоже хорошие отношения, есть взаимопонимание. Ну а с командующим KFOR генералом Валантеном мы ровесники, улыбается генерал Кривенцов, обоим за пятьдесят, у обоих внуки, мы, можно сказать, мафия дедушек.

Я продолжаю настаивать. Все-таки Запад, сколько я себя помню, всегда считался нашим стратегическим противником. Сейчас что-то изменилось? И если да, что именно?

Это как с соседями, не слишком охотно поясняет генерал Кривенцов, надо поддерживать ровные отношения, но пока у нас разные цели. Сегодня мы сотрудничаем, а завтра споткнемся о ПРО… И вообще у нас разные ментальности, подхватывает полковник Мирный, у них главное – деньги, у нас – патриотизм.

Очень грубо я мог бы поделить услышанное на две неравные части: гордость и критику. Гордость носила универсальный характер. Критика точечно поражала отдельные недостатки. Правда, как философски заметил генерал Кривенцов, это дело относительное: три волоса на голове мало, а три волоса в супе много.

Итак, Мы и Они. В самом существенном мы их превосходим. Наше вооружение лучше. Наша техника на любом подъеме, в дождь, в грязь не подведет… Подготовка солдат тоже у нас выше. У них нет понятия взаимозаменяемости, а наш солдат на все руки мастер. У американца заглохнет его «хаммер», и он будет стоять ждать подмоги. А у наших нет, как у них, мобильных телефонов, чтобы вызывать техпомощь. Наш с помощью молотка, кувалды и такой-то матери сам все исправит и в путь. Тут для вящей убедительности последовала вполне апокрифическая история о том, как ехал наш солдатик на БТР и видит в кювете американский «хаммер». Спрашивает: что, ночевать собрался, браток? Подцепил, сам было застрял, но вылез и американца вытащил. Ну, давай, говорит, браток, жми!

Выдержка, подготовка у нас в несколько раз лучше. У них установка такая, чтобы никто не погиб. Они берегут себя, своих людей, делится своим наблюдением генерал Кривенцов. Там, где опасно, без нас им не обойтись, подтверждает полковник Мирный.

А еще наш командующий со смехом рассказывает, как к нему в гости приехал французский генерал. Было холодно, у гостя зуб на зуб не попадает. Выяснилось, что адъютант, собирая ему портфель, позабыл положить теплые вещи. Пришлось дать ему свой свитер. Так тот потом каждый раз при встрече все благодарил за этот свитер и говорил, что теперь он переживет зиму. Аналогичным образом удалось осчастливить немецкого генерала, одарив его бушлатом российского прапорщика.

В общем, я так понял, что западники – публика изнеженная, супротив наших у них кишка тонка. На четырех французских офицеров на посту у монастыря – пять человек обслуги. У нас если один, то уже можно радоваться. Правда, нашим офицерам приходится самим разжигать печку. А их офицеры не отвлекаются на быт, они могут сосредоточиться исключительно на боевых задачах.

Консервы наши тоже лучше. У них в одноразовых упаковках, с самоподогревом, невкусные, без жиров. Правда, в рационе у них много фруктов и овощей. И у тех же американцев, например, столовая на базе работает круглосуточно, так что, когда бы солдаты ни вернулись с дежурства, голодными они не останутся.

Что касается отдельных недостатков, то у нас они все больше по части снабжения. Комплект хаки выдается из расчета на год, а изнашивается за три месяца. Уважающий себя солдат вынужден покупать новый комплект на свои кровные. Казенного мыла сколько угодно, но у него такой запах, что солдаты предпочитают покупать мыло в местных магазинах. Так же, как и стиральный порошок «Тайд». Они же, наши солдаты, здесь общаются с иностранцами и хотят выглядеть по-человечески, говорит генерал.

Есть некоторое чувство отрыва от Родины. Вот договорились с телефонной компанией установить несколько будок, чтобы можно было звонить домой, – будет легче. Пока плохо с российским радио. База находится в чаше, сигнал не доходит, нужна новая цифровая техника, а ее нет. Надо бы к Добродееву обратиться, может, поможет?

(По возвращении в Москву я позвонил председателю ВГТРК Олегу Добродееву и пересказал разговор с генералом Кривенцовым. Олег с лету все понял и сказал, что наш контингент в Косове получит нормальный радиоприем.)

А пока чувство отрыва от Родины восполняется тем, что дважды в сутки, утром и вечером, исполняется гимн России.

Допекает российский бюрократизм. Руки связаны всяческими инструкциями. Все обеспечение плановое и из Москвы. Какой-нибудь аккумулятор на месте не купить, хотя это было бы разумно, да и деньги есть. Русский госпиталь ведет платный прием больных, наши врачи делают весьма сложные операции. Заработали 150 тысяч долларов для России. Но всю выручку нужно отправлять в Министерство обороны, а аккумуляторы ждать, когда пришлют. Так они же золотыми становятся.

И все же самая обидная ситуация сложилась с аэродромом. Оседлав его, нашему контингенту приходится его не только охранять, но и обслуживать, поскольку это теперь воздушные врата Косова. Хлопот много, а коммерческой отдачи никакой. Наши дипломаты в Москве должны бы этим заняться, глухо проговаривает генерал Кривенцов.

Аэродром-аэропорт, как я понял, служит неким яблоком раздора во взаимоотношениях с соседями. Особенно дуются англичане, не могут простить наш марш-бросок, говорит генерал. Это ведь должна была быть их зона ответственности. С холма они постоянно за нами следят, слушают. «А когда однажды их вертолет залетел к нам, я их предупредил: еще раз залетите, собью!..» – с некоторой искусственной кровожадностью рассказывает генерал Кривенцов.

Албанцы тоже были бы рады, если бы мы оставили аэродром, добавляет командующий. Но мы будем здесь стоять, пока президент не отдаст нам другой приказ.

Кстати, президент Путин был здесь. И вы его ни о чем не попросили? – задаю я бестактный вопрос. Президент дал, сколько мы попросили – два общежития, говорит генерал. Это было действительно необходимо. А вообще-то, командующий против капитального строительства на базе. Нехотя он вспоминает печальный опыт Западной группы (советский контингент в ГДР, эвакуированный во времена Горбачева – Ельцина. – А.П.): сорок лет строили, увезти с собой не можем, а им не нужно, только разломать…

Разговор невольно перешел на скользкие геополитические темы, и тут воодушевился полковник Мирный. А вы думаете, зачем американцы так основательно обустраиваются в Косове, – задает он риторический вопрос. Зачем они построили здесь самую большую свою базу в мире? И, не дав мне глубоко задуматься, сам же ответил: а куда им будет деваться, когда их из Европы попрут?

Ответ показался несколько неожиданным, но я не стал спорить. Тем более, что полковник Мирный добавил еще пару весомых аргументов. Политический: американцы развалили Югославию, и теперь их задача – не пустить нас в этот регион, в котором наши позиции были всегда сильны. И, словно бы этого мало, экономический: полезные ископаемые, они хотят контролировать здешние недра.

Чтобы сменить тему, я задал вопрос, тоже не лишенный политико-экономических смыслов. До недавнего времени российский миротворческий контингент в Косове комплектовался ВДВ. Сейчас – Сухопутными войсками, а конкретно Московским военным округом. Чем это вызвано и нет ли здесь некоторого конфликта интересов? Все-таки заграница, миссия престижная, да и, чего греха таить, оплачивается неплохо. Ну где у нас на родине военнослужащий получит тысячу долларов в месяц?

Любую возможную подоплеку генерал решительно пресек. Какая разница, мы же служим в одной армии, сказал он великодушно. Ротация происходит постепенно. В интересах преемственности мы даже сохранили девиз ВДВ «Никто, кроме нас». Плакат с этой сакраментальной надписью действительно красуется при въезде на базу. Ну а сам контингент, кстати сказать, сократился вдвое – с четырех тысяч до двух.

Энергичный полковник Мирный тут же подкрепил слова командующего цифрами. Российский солдат или сержант в Косове действительно получает до тысячи, а офицер от 1200 до полутора тысяч долларов в месяц. Но американцы получают в два раза больше, французы в три, а, скажем, арабы из Эмиратов – в восемь раз больше. Правда, украинцы получают в два раза меньше… Но мы денег в чужих карманах не считаем, несколько неожиданно заключил полковник Мирный. Мы понимаем, сколько Родина может позволить…

Очень скоро мне представилась возможность проверить справедливость слов полковника Мирного об американской базе «Бондстил». Официальная бюрократия в ответ на мой запрос на интервью с американским командующим работала медленно, классическим методом нагнетания значительности, туманных обещаний и вежливых проволочек. Впрочем, когда перед вылетом в Косово я обратился в Москве в соответствующую инстанцию с аналогичной идеей по поводу нашего командующего, реакция была похожей. Как всегда, помогли связи, человеческие отношения. Администратором ООН – своеобразным губернатором – в регионе Южного Косова, где расположена американская база, является Паскуалино Вердеккиа – итальянский генерал в отставке, в прошлом занимавший одну из руководящих позиций в южном командовании НАТО, обаятельный человек, которого подчиненные называют просто «генерал», друзья – просто Пино. И вот он везет меня по американской базе, а пояснения дает американец – политический советник, который встретил нас на КПП.

– Обратите внимание, вертолеты Black Hawk. Дальше вертолеты Apache. А это вертолеты, оснащенные аппаратами ночного видения… Новый госпиталь стоимостью 12 миллионов долларов со своей вертолетной площадкой… Окружность «Бондстил» – 13 километров. Технически база поделена на два лагеря – Север и Юг, в каждом своя церковь, столовая и прочая инфраструктура. Принцип – полная самодостаточность. Девять водокачек добывают воду – чище, чем вода, что продается в бутылках. А вот это тюрьма. И место сбора и уничтожения незаконного оружия…

Шесть тысяч человек служат шесть месяцев, принцип ротации – полная и одномоментная смена состава, включая вертолеты. На момент интервью вахту несла дивизия из Кентукки, ее уже готовилась сменить дивизия из штата Нью-Йорк.

Признаться, я так и не получил ясного ответа на вопрос, действительно ли это крупнейшая база США в мире. Политический советник сказал, что нет, в Германии есть базы и побольше. Офицер по связям с общественностью в Приштине сказал, что да. Хотел ли политический советник приуменьшить? Пытался ли офицер по пиару преувеличить? Но база действительно впечатляет. Генерал Пино выразил это так: вот где физически ощущаешь мощь Америки! Если американцы устраиваются, они устраиваются капитально – это видно невооруженным взглядом.

Командующий американским контингентом бригадный генерал Дэвид, когда мы вошли в его тесный, похожий на офис кабинет, сидел за лэптопом.

– Заканчиваю отчет, – пояснил он, медленно отрываясь взглядом от экрана, – пора, смена. – Встал из-за стола, чтобы поздороваться, – высокий, поджарый, явно в ладу со спортом мужчина 48 лет.

– Ну, раз уж у вас и отчет готов, то вам нетрудно сформулировать, как выглядит проблема Косова и насколько она приблизилась к своему решению?

Генерал в ответ усмехается:

– Я-то думал, вы пришли дурака повалять (for a bullshitting session), а вы такие серьезные ребята… Ну хорошо.

Для того чтобы оценить прогресс в Косове, шести месяцев мало, тут требуется поколение. Есть ли резервы доброй воли в отношениях между албанской и сербской общинами? Вот в чем вопрос. Мой ответ: время иссякает. Часы тикают, даже остановившиеся часы.

Проблема Косова политическая и военная. 50 на 50.

Военный элемент прост. Мы появились в 1999 году, чтобы заполнить вакуум, который образовался после того, как СФРЮ покинула Косово. Функции KFOR очевидны: обеспечение порядка и законности, охрана святых мест, контроль за дорогами. Мы не ждем налета югославских ВВС. Но мы должны следить за тем, чтобы оружие не проникало в Косово.

У Белграда Косово было всегда в самом конце раздачи. Албанцы никогда не были включены в сербскую жизнь. Десятилетия ими пренебрегали. В результате то, чем они не могли заниматься легально, они начали делать нелегально. Так образовались черный рынок бензина, подпольная торговля сигаретами.

– То есть были созданы преступные каналы?

– Скорей, внесистемные. Был спрос. Появилось предложение, инфраструктура поставок. Эта инфраструктура может быть использована для поставок любого товара – хоть «Калашниковых».

– Так на что вы рассчитываете политически?

– Косовары должны понимать, что они держат экзамен перед международным сообществом. Способны ли они править эффективно? Способны ли править справедливо? Они же хотят независимости. Без удовлетворительного ответа на эти вопросы они не получат ничего.

Я не думаю, что Косово скоро станет демократией. Во всяком случае, при жизни этого поколения. Но те, кому сейчас 25, совсем не безнадежны. Ситуация в Косове развивается быстрей, чем в Боснии.

– Вас не тревожит македонская граница?

– Конечно, тревожит. В июне – сентябре моя жизнь вертелась вокруг этой границы. И даже было два с половиной эпизода, когда доходило до стрельбы. Надо понимать, что такое ОНА (албанская Освободительная народная армия Македонии. – А.П.). Те, кто утверждает, что это та же ОАК (албанская Освободительная армия Косова. – А.П.), сильно упрощают. Безусловно, симпатии и деньги албанской общины по обе стороны границы на ее стороне. Но если говорить о составе бойцов, то на 80 процентов ОНА – македонские албанцы и лишь на 20 – косовские. Наша задача – пресечь движение вооруженных людей и оружия через границу. НАТО нужна стабильная Македония. К сожалению, македонская армия – совершенно не годное орудие. Если нужно прибить муху, вы не будете гоняться за ней с кувалдой. А они, чтобы попасть в плохих парней, бомбили населенные пункты с Су-25 и даже без наводчиков. Или использовали вертолеты Ми-24 – летающие танки без всякой координации земля – воздух. Разрушать албанские села не лучший способ решить проблему…

Я подумал, что можно сменить тему:

– Русский генерал о вас хорошо отзывался.

– Да, у нас нормальные отношения. Вон, узнаете этот головной убор? Это ваш. Мне его вручил мой русский коллега, я ведь тоже десантник.

Голубой берет российских ВДВ действительно красовался в кабинете американского генерала на видном месте. Рядом с албанской шапочкой – подарком генерала Шеху.

– Так что вы думаете о российских военных? Только без дипломатии.

– Им приходится трудно. Для Красной армии это показательная операция, и потому к ним постоянно приковано внимание Москвы. Главным для командиров становится не сделать ошибки. Зачем рисковать? Когда награда минимальна, а наказание максимально, не слишком тянет проявлять инициативу.

– Сейчас вы сотрудничаете. Но вы же всегда исходили из того, что русские – главный противник.

– Да, доктринально это так. Но это никогда не было личным.

– Вы увидели русских солдат, военную технику вблизи. Вы не можете не сравнивать их и себя. Ну и как?

– На самом деле мы сравниваем вызовы и наши возможные ответы. Нас всегда учили, что русские воюют массой, количеством. А мы делаем ставку на качество и умение. Скажем, наш танк «Абрахамс» должен суметь противостоять пяти русским Т-72.

…«Пино, – спрашиваю я своего итальянского благодетеля, когда мы уже покинули американскую базу, – вы, вояки, все такие хвастуны? Вот я выслушал обе стороны и ничего не могу понять. Одни божатся, что русская техника – предмет всеобщей зависти. Другие, что американская будет покруче – и не просто, а аж в пять раз?»

«На самом деле обе стороны правы, – говорит мне Пино. – Все зависит от того, какие стандарты сравнивать. У русских броня мощней. У американцев маневренность выше. Или комфорт…»

Примиряющий ответ генерала Пино успокоил мое взбудораженное чувство патриотизма. Хотя куда больше меня успокаивает внутреннее ощущение, что мы так никогда по-настоящему не узнаем, кто сильнее: американский «Абрахамс» или русский Т-72? Слон или кит? Теперь уже случая не представится. После Косова это ощущение только окрепло.

Косово. Ноябрь 2001 г.

P.S.

Этот косовский очерк был впервые опубликован в свой час в журнале «Новое время». Вернувшись к нему при подготовке этой книги, я вдруг усомнился в фамилии американского генерала, она больше звучала как имя. Проверил источники, кто в 2001–2002 гг. командовал американскими силами в бывшей Югославии. К моему стыду, догадка подтвердилась: Дэвид было имя генерала. Генерал Дэвид – по-простецки называл его русский визави генерал Кривенцов, так я и записал в блокноте с его слов. Но ведь у генерала Дэвида была еще и фамилия!

Впрочем, знай я ее тогда, я все равно не мог догадаться, что передо мной сидит… Следующий абзац будет состоять из одних титулов.

Командующий Многонациональными силами в Ираке (2007–2008 гг.), автор официальной контрпартизанской доктрины Армии США. Глава Центрального командования вооруженных сил США (2008–2010 гг.). Командующий международными силами в Афганистане (2010–2011 гг.). Директор ЦРУ (2011–2012 гг.).

В общем, это был генерал Дэвид Петреус – самый именитый американский военный следующего десятилетия. Задним числом моя ошибка оказалась очень плодотворной.

«Не хотим жить на Балканах. Хотим в Европу»

Этот урок нужно повторять как «Отче наш».

В югославской трагедии распада к нам вернулись сразу Вторая мировая и Средневековье: четыре войны одна за другой, сотни тысяч убитых, миллионы беженцев и перемещенных лиц, трехлетняя осада Сараева, напоминающая то ли осаду Константинополя, то ли блокаду Ленинграда, расстрел Сребреницы, похожий на Орадур – Лидице – Хатынь, этнические чистки, выжженная земля… К избранным страницам из уже забытого старого добавилось и нечто новое – «гуманитарные бомбежки» объектов в Белграде, интервенция миротворцев, авантюра мироустроителей, решившихся ввести норму силой. Балканы – не самое благополучное место на земле, но все же это не хуту – тутсиленд, а Европа. И все это происходило на наших глазах и длилось десятилетие. Чем заканчивается эта декада варварства, соревнование сбесившихся национализмов и противоречивых попыток международного сообщества остудить их, осудить, посадить на цепь, навести порядок?

Выслушать сразу несколько первых лиц региона, безусловно, испытание, но и профессиональная удача. Ежегодный конгресс Международного института прессы (IPI) на этот раз собрался в столице Словении Любляне, и вулканическая балканическая тема естественным образом вышла на первый план. Профильную тему прессы оставим за скобками, хотя и в ней нетрудно найти лыко в строку. Как выразился Вольфганг Петрич, «деструктивная роль, которую сыграли государственные медиа в том, что война пришла сначала в Словению, затем в Хорватию, Боснию и Герцеговину и в конечном счете в Югославию, хорошо документирована».

Бывший посол Австрии в Белграде, 55-летний Вольфганг Петрич последние три года занимал пост Высокого представителя в Боснии и Герцеговине. На русское ухо название поста звучит диковато, но в нем не столько северокорейской помпезности, сколько европейской бюрократической недосказанности. Высокий представитель – скромный титул для Верховного Протектора, Дейтонского Диктатора, «благожелательного диктатора», как сам Петрич в шутку, но, по-моему, всерьез назвал свою функцию. С габсбургской хваткой, но и с демократическим тактом австрийский дипломат администрировал в государствообразующем эксперименте с непредсказуемым финалом. Местные чиновники играли в националистические игры, почти в открытую противодействуя возвращению «чужих» беженцев, и в один прекрасный день в конце 1999 года он уволил 22 чиновника сразу. Хорватский сопрезидент БиГ Анте Джелавич попытался было провозгласить «хорватское самоуправление» в Герцеговине, и его немедленно постигла та же участь. Как и руководство Hercegovaska Banka, тайно субсидировавшего хорватский сепаратизм.

Сам Петрич не без удовольствия называет эту цифру – 63 фигуры, которые он отправил в отставку за три года своего правления. С еще большей гордостью он упоминает двести с лишним законов и поправок в законы, которые он подписал, создавая легальную базу демократического многонационального государства. Но самое важное, по его словам, это то, что необходимость подобного авторитарного способа руководства постепенно сокращается. Созданные институты власти уже не парализованы национализмами, как это было поначалу, и потихоньку обретают некоторый прагматизм и эффективность.

Три года назад введение на всей территории БиГ автомобильных знаков единого образца казалось, да и было на самом деле фантастическим достижением. Сейчас правительство БиГ приняло решение перевести на единые образцы все основные документы, удостоверяющие личность, включая паспорта. Это на практике шаг к единому гражданству, а оно подвергалось сомнению даже теоретически. Местные конституции двух «энтитетов», входящих в БиГ, признавали гражданами лишь «своих»: в Республике Сербской – только сербов, в Федерации Боснии и Герцеговины – только босняков и хорватов. В 2000 году Конституционный суд БиГ объявил эти статьи не соответствующими «большой» конституции.

Все это можно считать символами. Реальным и действительно неотразимым доказательством перемен могут и должны стать две вехи. Когда главные военные преступники будут выданы трибуналу в Гааге – это будет означать, что в глазах собственного населения они перестали быть героями или, другими словами, что националистический амок утратил свое действие… И когда их жертвы – беженцы – смогут вернуться к своим очагам.

Караджич и Младич все никак не составят компании своему старшему партнеру Милошевичу на скамье подсудимых. Приходится ждать. Хотя оживившееся в последнее время движение по этапу в Гаагу, включая «добровольную сдачу» некоторых весьма знатных обвиняемых, говорит о том, что, может быть, ждать осталось не так уж и долго. А вот ситуация с беженцами, по словам Петрича, уже существенно улучшилась.

Вплоть до 1999 года цифры возврата были близки к нулю. В 2000 году отмечен первый и существенный прогресс – 67 тысяч беженцев, вернувшихся в места былого проживания. Речь идет о подлинно трудном возвращении – в местности, где они составляли меньшинство. В 2001 году это число возросло на треть, достигнув 92 тысяч. Такими темпами, оптимистически подсчитывает Петрич, проблема возврата беженцев может быть в основном решена за четыре года. Помнится, два года тому назад настроения в международных кварталах Сараева были куда печальней.

Конечно, и после этого никуда не денутся существенные проблемы безработицы, структурной перестройки, экономического развития. Однако же, лишь преодолев эти два непреодолимых перевала, можно надеяться, что дорога необратима.

Кстати, есть еще и третий показатель прогресса – масштабы военного присутствия международных сил в проблемном регионе. Худо-бедно оно сокращается, как количественно, так и качественно. К концу нынешнего 2002 года в SFOR в Боснии останется 12 тысяч человек (сейчас 19 тысяч, а в 1995 году, когда операция только началась, их было 60 тысяч). В Косове 50-тысячный KFOR появился в 1999 году. Сейчас их 38 тысяч, а к концу 2002 года останется 33 тысячи. Эвакуируется тяжелое вооружение – в нем уже нет прежней нужды. Большая война отступила.

Стипе Месич, 67-летний президент Хорватии, проделал головокружительный жизненный путь. Он был последним президентом Федеративной Югославии. (После Тито президентство СФРЮ было коллективным – или номинальным – и переходило от республики к республике. На 1991 год как раз пришлась очередь Хорватии.) Потом был первым премьером независимой Хорватии. Потом спикером. Потом никем. С Туджманом его соединяли сложные отношения. В 1971 году сидели вместе в тюрьме, выйдя на свободу, сотрудничали, затем далеко разошлись, что и стоило ему места в политике. Два года назад, после смерти друга-врага, Стипе Месич неожиданно для всех выиграл президентские выборы. О первом президенте второй президент независимой Хорватии не говорит ничего плохого, однако позиционируется как политик, желающий демонтажа туджмановского наследия.

Он говорит о «чрезмерном национализме, который явно непригоден», и даже с сарказмом – о «людях, которые сделали национализм своей профессией». Он, кажется, не боится темы сербского меньшинства и сербских беженцев – безусловно, самой острой темы в хорватской политике после того, что́ хорватская армия сотворила в Сербской Краине, раздавив эту самопровозглашенную республику и выгнав 150–200 тысяч сербов. Он утверждает, что «скорейшее возвращение сербов – в интересах Хорватии». И даже, что «любой хорватский политик, который выступает за дискриминацию сербов, проводит политику этнических чисток». У него очень корректный взгляд на то, что «национальные меньшинства – это благо», что они «должны стать мостом сотрудничества между страной, в которой они живут, и страной, в которой их народ составляет большинство».

Сегодняшнее состояние страны и национальную задачу он определяет так: «Мы пытаемся избавиться от груза прошлого – я имею в виду наследие социалистической системы – и одновременно обрести то, что составляет хребет демократического капитализма. И в этом процессе, откровенно говоря, мы видим, как нередко худшие черты социализма не просто выживают, но и вступают в союз с худшими чертами самого примитивного капитализма. С катастрофическими, естественно, результатами».

Он уповает на то время, когда прошлое утратит силу над будущим и «станет действительно нашей историей».

Мило Джуканович, 40-летний президент Черногории, – политик до мозга костей. Это у него на лице написано. Он начинал как комсомольский вожак, был любимым учеником Милошевича. В этом качестве он вышел на первую позицию в черногорской политике. Он сохранил это место, осторожно и постепенно перейдя в оппозицию к сильному человеку Югославии, постоянно балансируя при этом между угрозами пробелградского переворота и прямого вторжения югославской армии. Трудно сказать, чего тут было больше: искусства политического маневрирования или везения – руки у Милошевича каждый раз были связаны чем-то более важным. Так или иначе, война до Черногории не докатилась даже боком – практически единственной из всех республик бывшей титовской Югославии. В конечном счете Джуканович просто пережил белградского властителя. Правда, когда все остальные республики уже стали независимы, Черногория все еще находилась в состоянии некой унии с Белградом. Впрочем, сейчас уже совсем условной и ограниченной даже по сроку. 14 марта в Белграде Джуканович подписал с новыми сербскими властями соглашение о принципах перестройки отношений между Черногорией и Сербией. Оно совершенно недвусмысленно: через три года уже ничто не помешает Черногории формально объявить о своей независимости.

Мило Джуканович осыпает этот документ такими комплиментами, что места для сомнений не остается. «Это пример новой балканской реальности». «Ясный знак, что десятилетний югославский кризис, который начался в типично балканском стиле, может закончиться в европейском стиле». И, наконец, совсем откровенно: «Соглашение покончило с югославской иллюзией, которой Милошевич искусно манипулировал целое десятилетие. Старые европейские государства Черногория и Сербия вернулись на европейскую сцену под своими собственными государственными именами. Черногория пошла на уступку, согласившись отложить референдум о своем статусе… Однако тем самым она получила гарантии Европейского союза, что решение, которое будет принято на референдуме через три года, будет уважаться».

В некотором роде вся югославская история последнего десятилетия началась с Милана Кучана. В 1971 году он также занимал первый пост в Словении, правда, тогда он назывался первый секретарь ЦК Союза коммунистов. И именно он объявил о независимости своей страны, после чего обвал было уже не остановить – впрочем, самой Словении удалось вывернуться из-под камнепада.

Маленькая двухмиллионная национально однородная республика всегда была в Югославии самой развитой и как бы на отшибе. Помню, какой удачей двадцать лет назад было купить югославские горные лыжи «Элан» – единственные современные лыжи, оказавшиеся доступными в СССР, а заиметь в доме плиту или холодильник югославской марки «Горение» было просто счастьем для советской домохозяйки. На самом деле это были словенские фирмы. У них была замечательная особенность: они ни в чем не уступали международным конкурентам – ни в качестве, ни в дизайне, ни в маркетинге. Как будто бы социализм на них не распространялся. Они играли по мировым правилам. Достаточно сказать, что лицом «Элана» был несравненный Стенмарк. Как уж эти словенцы ухитрились разглядеть будущего короля слалома и вовремя поставить на него, одному Богу известно, но гениальный швед им никогда не изменял.

В Словении плохо скрывали, что федеративная участь им в тягость. Уровень экономического развития, уровень жизни – здесь все было выше, чем у собратьев по нужде. География, история, конфессиональная традиция (словенцы – католики), бытовая культура сближали скорей с Австрией, чем с остальной Югославией. И когда появился шанс, Словения им воспользовалась. Части Югославской народной армии по приказу из Белграда немедленно двинулись на Любляну, но тут о своей независимости объявил Загреб, и военную кампанию против Словении пришлось свернуть. Так легла карта в этом жестоком балканском покере, что война в Хорватии спасла Словению, а каждая следующая война, которая разгоралась по соседству, давала дополнительные гарантии от огня.

Сейчас Словения воспринимается в Европе как образцовая среди стран переходного состояния. Экономические и политические реформы проходят быстрей, чем у других, и с наименьшими издержками. Для тех, кто вырвался из социалистических цепей, как бы они ни назывались – СССР, Варшавский пакт или Социалистическая Федеративная Республика Югославия, – нынче есть два главных приза: быть принятыми в Европейский союз и в НАТО. Словения – в самой первой группе кандидатов на прием и туда, и сюда, и ключевые решения, вероятно, состоятся уже в нынешнем 2002 году*.

*В 2004 году Словения вступила и в ЕС и в НАТО.

Впрочем, все относительно. Несколько десятков словенских интеллектуалов, назвавших себя «убежденными словенскими европейцами», опубликовали манифест, в котором как раз утверждается, что Словения отстает от своей европейской мечты. И причина тому – непоследовательные реформы. Вот главные пункты обвинения. У власти остались бывшие коммунисты. Основные решения принимаются узким кругом людей, сформировавшихся во времена однопартийной системы. Процесс приватизации проведен таким образом, что те, кто владел монополией на политическую власть, сумели конвертировать ее в экономические привилегии. Таким образом, утверждает эта группа ученых, писателей, публицистов, прежний режим на самом деле выжил – как в плане персоналий, так и в методах функционирования. Духовно-интеллектуальная оппозиция хотела бы более решительного и более громкого разрыва с прошлым. 61-летний президент Кучан, бессменно и уже два срока возглавляющий республику, – ее самая видная мишень.

Из выступления президента Кучана я процитирую лишь две фразы. Об «агрессивных национальных популизмах», которые «чувствуют себя как дома лишь в затхлой провинциальной ксенофобской атмосфере». И о политиках, которых «будущее застигло барахтающимися в сетях порочной идеи национальной исключительности» и «черпающих свои силы в национальных травмах и мифах». Выступление, увы, было заочным. В самый канун конгресса IPI Милан Кучан попал в больницу. Однако острой дискуссии на конгрессе не состоялось не только поэтому.

Мой старый приятель – австрийский публицист Пауль Лендвай – на язык ему лучше не попадаться. Когда ему надоедает слушать политические речи, он обычно их суммирует так: ложь такая густая, что ее можно резать ножом…

Высокопоставленные ораторы из критического региона говорят подчеркнуто правильные вещи. Верят ли они сами в то, что говорят?

Между лидерами молодых балканских государств – бывших югославских республик, – похоже, сложился невольный консенсус по многим позициям отношения к тому, что произошло. Здесь только я должен сделать важную оговорку. Сербские лидеры на конгрессе представлены не были. Их приглашали, но они приглашением не воспользовались. За этим существенным исключением, никто из новых лидеров не скорбит о «стране, которую мы потеряли». Для всех независимость – желанная цель и естественное достижение. Все считают распад закономерным. СФРЮ держалась послевоенной магией имени Тито, тоталитарной структурой компартии и штыками Югославской народной армии. Когда эти обручи спали, от единства ничего не осталось. Другое дело, что страна нуждалась в цивилизованном разводе, на который вожди той поры оказались катастрофически неспособны.

На слух заметно вербальное согласие по поводу того, что можно назвать балканской судьбой. Это можно было бы сформулировать так: не хотим жить на Балканах, хотим в Европу! Джуканович на эту тему был особенно красноречив: «В политической истории Балканы воспринимаются как синоним всего отсталого и ретроградного. Как родина ксенофобии и мифомании, регион, лицом повернутый в прошлое, антипод тенденциям современной цивилизации. Тем не менее, географически и исторически Балканы – часть Европы. Поэтому будущее Балкан неотрывно от будущего Европы. Будущее Балкан, безусловно, в современной европеизации, в содержательном объединении с Европой».

Конечно, у каждого из ораторов была своя причина, чтобы приукрасить действительность. Вольфгангу Петричу полагается быть оптимистом. Буквально на днях он завершил свою миссию лорда-протектора, и ему, естественно, хочется продать ее подороже… Легко хорватскому Стипе Месичу нынче быть терпимым и великодушным, всю грязную и кровавую работу уже сделал его предшественник… Когда Мило Джуканович с привычным пафосом заговорил «о таких международных приоритетах, как борьба с организованной преступностью, коррупцией и прочей противозаконной деятельностью» и о том, что «страны переходного состояния, так называемые нарождающиеся демократии, и прежде всего страны, находившиеся долго в изоляции от международного сообщества, представляют собой хорошо унавоженную почву для подобных явлений», коллега Пауль Лендвай не выдержал и проворчал: «Этот черногорец знает, о чем говорит…»

Нужно быть очень наивным, чтобы принимать слова политиков за чистую монету. Нетрудно обнаружить в новой риторике балканских лидеров игру на публику, эгоизм и просто корысть. В модном балканском лозунге «Долой прошлое, даешь будущее!», безусловно, ключевое слово «даешь». И тем не менее насколько это здоровей того, что звучало в этих краях все минувшее десятилетие. Словарь ненависти взывал к мести и крови. Язык-пламя разжигал одну войну за другой. Речь превратилась в сечь… Обратный процесс начался с того, что боль приходится заговаривать, а будущее привораживать бесконечным повторением универсальных и за последние полвека доказанных формул европеизма. Есть надежда, что из власти этих слов уже не вырваться. Почему? Уроки от противного еще слишком свежи в памяти… Международное сообщество вложило слишком много сил и средств, чтобы Балканы перестали быть черной дырой Европы, в которой роится Средневековье… Этого мало? Голос крови способен заглушить голос разума, и потому рациональные аргументы действуют лишь до поры до времени, а потом случается обвал, и тогда уже ничто не важно и все горит синим пламенем?..

Ну, хорошо, это правда. Но на этот пожарный случай теперь есть гарантия. Эта гарантия называется Гаага. Новые кандидаты в националистические вожди могут быть так же алчны до власти и славы, как и вожди прошедшего десятилетия. Теперь они, однако, знают, что их ждет. Вариантов немного. Оказаться в шкуре Милошевича, который на подмостках Международного суда натужно и фальшиво играет последнюю оставшуюся ему роль – псевдо-Димитрова, из автора трагедии превратившись в героя фарса. Или удариться в бега, как Караджич и Младич. Правда, Туджман нашел-таки спасительное убежище – вовремя ушел в могилу. Но и этот исход не слишком заманчив…

Любляна. Май 2002 г.

Две Тузлы

Ушел в мир иной Алия Изетбегович. Факт этот остался почти незамеченным в нашей стране. Это несправедливо, следовало бы проводить его хотя бы тихим незлым словом.

До недавней поры этот человек находился во главе новообразованного независимого государства Босния и Герцеговина. Точней, он был первым лицом Боснии мусульман – их борьбы и войны за независимость. И он был одним из трех главных лиц югославской трагедии. Двумя другими были хорватский Франьо Туджман и сербский Слободан Милошевич.

Эту троицу называли «лордами войны», они вели ее с упоением и страстью – любой ценой и до победного конца. Подписи этой же троицы стоят под Дейтонским миром – очень плохим миром. Наш решительный классик назвал бы его «похабным» и был бы почти прав, потому что мир этот, во-первых, не решил многих проблем прошлого и будущего, а во-вторых, был откровенно принудительным. Правда, он все-таки положил конец войне. «Лордам войны» мировое сообщество и прежде всего прямолинейные американцы просто-напросто выкрутили руки, силой и подкупом заставив превратиться в миротворцев. И они превратились из Савлов в Павлов, продолжая на деле интриговать и воевать – только уже другими – политическими и бюрократическими средствами, хотя и не только ими.

Внутри этой троицы были свои нюансы.

Двойниками были Туджман и Изетбегович, националистические вожди – один хорватов, другой мусульман. Оба боролись за государственную независимость своих народов против коммунистической и просербской мини-империи, каковой они считали СФРЮ. Оба, кстати сказать, отсидели свое за национализм при коммунизме.

Милошевич отличался от них тем, что был первым среди равных. Сначала он стал сербским, что фактически означало общеюгославским, коммунистическим лидером. Потом буквально в одночасье переметнулся из коммунизма в национализм и стал сербским националистическим вождем, что внутренне предполагало ставку на сербскую гегемонию в регионе.

Еще они различались результатами своей деятельности.

Туджман выполнил свою программу на все сто: Хорватия стала национальным государством хорватов и даже очистила от сербского населения спорный кусок территории, который назывался Сербской Краиной.

Изетбегович тоже мог считать себя победителем. Конечно, Босния и Герцеговина – не чисто мусульманское государство, а фактически конфедерация, в которую входят и территории, населенные и управляемые хорватами (Герцеговина), и территории, населенные и управляемые боснийскими сербами (Республика Сербская). Так уж настояли грубые и прямолинейные американцы и международное сообщество, не желавшие потрафлять чистому национализму. И все же цель, которую провозглашал Изетбегович, достигнута.

В самом незавидном положении оказался самый амбициозный из них Милошевич. Он посулил своим сородичам Великую Сербию, а в итоге привел нацию к разбитому корыту. Сотни тысяч сербов были изгнаны из Сербской Краины и из Косова.

Разница чувствительная. Однако более существенно то общее, единокровное, что их объединяет. Все трое подняли знамя национализма. Все трое провозгласили единственным и главным законом своей земли закон крови. Именно это пламенное вожделение и сделало их вождями. Им искренне и истово поклонялись миллионы людей. Они превратились в национальных героев.

Мы не остановимся ни перед чем для достижения национальных задач своих народов, одинаково провозгласили все трое. И они не остановились. Погром. Пожар. Война своих против несвоих, а фактически всех против всех. Всеобщий распад. Вот что они принесли на землю Югославии. Остановить это удалось только всем миром – усилиями ООН и НАТО, за что ООН и особенно НАТО многие попрекают до сих пор.

На самом деле Милошевич, Туджман и Изетбегович – военные преступники. Со стороны это ясно как божий день. Впрочем, амок прошел сегодня и на Балканах. Преобладающее настроение – горькое послевкусие войны. Оказавшись в реальности национальных государств, сильно отличающейся от былых мечтаний и заветов, сербы, хорваты и босняки предпочитают не вспоминать о недавнем героическом прошлом и его флагманах. Инстинктивно очень хочется похоронить их в темных глубинах национального сознания.

…А еще большая югославская троица различается между собой личным финалом. Милошевичу сильно не повезло или он оказался слишком упрямым игроком – все пытался переломить судьбу и отыграться, повышая ставки даже после того, как продул все на свете. В итоге он добился закономерного конца – камеры Гаагского суда. Его конкуренты оказались удачливей. Туджман умер четыре года назад. Изетбегович – сейчас. Очень вовремя – ему должны были вручить повестку Гаагского трибунала.

В югославской истории путь из национальных героев в международные преступники оказался короток. На самом деле это веха в истории европейской цивилизации.

В Европе национальных государств национализм был в почете. Все национальные государства – храмы на крови. И нет такого преступления, перед которым бы остановился патриотизм без границ. Вождей ценили и прославляли за цели и результаты. Средства и цена в счет не шли. Так продолжалось веками – до середины ХХ века. Сейчас время национализма уходит или ушло. В объединяющейся Европе агрессивный национализм – дикость. Он так же неприемлем, как война и этнические чистки, которые он провоцирует и порождает. Судьба народов бывшей Югославии это доказывает дважды. В последнее десятилетие ХХ века все они зубами вырывали себе национальную независимость. И точно так же все они теперь рвутся в единую Европу. Это шизофреническая ситуация, когда приходится одновременно решать задачи XIX и XXI веков, она приводит к психической сшибке.

Какой в этом урок для нас? Очень простой. Мы тоже пережили обвал коммунистической империи. Мы так же нежданно-негаданно оказались в драматической и травматической постсоветской истории и географии. Мы как государство и общество тоже застряли во времени, накопив немыслимый груз нерешенных исторических задач и проблем. К счастью, на этот раз мы избежали гражданской войны, но все остаточные синдромы у нас те же. И среди них – такие естественные и понятные соблазны национализма.

Не отдадим врагу ни пяди родной земли! Не отдадим Курилы, лучше загубим их сами! Вернем Крым, а если не Крым, то остров Тузлу, который вовсе не остров, а наша коса и наш краеугольный камень!.. Конечно же, у нас достаточно политиков, которые готовы разыграть любую националистическую карту. Некоторые из них откровенно наживают политический капитал. Другие могут даже считать, что решают национальные задачи. К чему это приводит на самом деле, показывает опыт Югославии.

Кстати, в Боснии есть своя Тузла – второй город после Сараева. По сравнению с тем, что пережила боснийская Тузла, то, что происходило вокруг керченской Тузлы, – потешный бой. Но смеяться не хочется.

Октябрь 2003 г.

Два суда Слободана Милошевича

11 марта 2006 года в камере гаагской тюрьмы скончался именитый узник Слободан Милошевич. Диагноз тюремных врачей – обширный инфаркт миокарда. По статистике сердечно-сосудистые болезни – убийца № 1 на Земле. На счету этого безжалостного убийцы десятки миллионов в год, инфаркт миокарда – его фирменный кинжальный удар. Применительно к Милошевичу это рассуждение было сразу отброшено громкоголосым хором как заведомо ничтожное. В розыск был объявлен преступник не метафорический, а чисто конкретный, как элегантно выразился на днях, правда, по другому поводу министр иностранных дел России Сергей Лавров. Фотороботы оказались размещены во всех наших СМИ. Трудно не узнать в них известную рецидивистку Карлу дель Понте, вот она с банкой проказы темной гаагской ночью подкрадывается к невинно спящему узнику… Или на крайний случай – коллективный портрет убийц в черных мантиях – судей Международного трибунала по делам Югославии…

В 1990-е годы на территории бывшей Югославии погибли по разным сведениям 200–300 тысяч человек. Босняков, хорватов, сербов, албанцев. Мусульман, католиков, православных. По большей части неизвестных и не солдат. Два миллиона человек, спасая жизни, бежали от этого пожарища, бросив свои дома, превратившиеся в пепелища, чтобы никогда не вернуться к ним. Диагноз этой дикой в Европе конца ХХ века напасти – этнические чистки, геноцид. Он был поставлен далеко не сразу.

Какая связь между несчастным (и частным) случаем смерти в гаагской тюрьме и гибельной пандемией, обездолившей землю Югославии? Прямая. Причинно-следственная. Милошевич потому и оказался в этой мировой тюрьме, что именно он развязал эту жуть. Не он один. Но в списке главных югославских преступников новейшей истории он неоспоримо первый.

Сторонники Милошевича могут возразить: международный трибунал не вынес своего вердикта. С этим трудно спорить, это, как выражался популярный литературный герой, медицинский факт. Вот и Карла дель Понте вынуждена была признать, что «технически тот умер невиновным». Невольно вспоминается другой персонаж, который уважать себя заставил тем, что не в шутку занемог. Не вызывает сомнений, что и наш герой лучше выдумать не мог. За два месяца до вынесения неотвратимого приговора он скрылся от него способом, который не подлежит никакой апелляции или кассации. И что теперь, мы обязаны считать, что дядя Слобо был самых честных правил?

Не каждый исторический персонаж ухитряется попасть под Международный трибунал. Такое действительно надо заслужить. Между тем на суд истории попадает каждый.

Первый и главный вопрос политику на суде истории: чего он добился? Первый ответ, впрочем, стандартный – власти. Без власти нет государственного деятеля, нет послужного списка, тут просто нечего и не о чем судить. Настоящий допрос начинается именно с этого момента. Что подсудимый имеет сказать про цель, про средства, про результаты своего властвования? Чего, как и какой ценой человек, получивший в свои руки бразды правления, добился не для себя любимого, а для страны? Что именно приобрело или потеряло общество, пока он был у руля?

К власти Слободан Милошевич шел по трупам. В буквальном смысле. Мало того, что многие его противники насильственным образом исчезли с его пути. Своего ментора, чтобы не сказать крестного отца, – главу республики Сербии Ивана Стамболича, которому обязан всем, он убил дважды. В 1987 году политически, устроив переворот и отправив в отставку. А тринадцать лет спустя и физически, приказав его ликвидировать.

Предательство было его рабочим инструментом. Идеи он предавал с той же легкостью, что и людей. К власти он пришел как правоверный коммунист (как полагается, взобрался на верхотуру номенклатуры, стал первым секретарем компартии Сербии). В критический момент он продал себя нации уже как пламенный националист. Чем убил двух зайцев сразу. Одним махом убрал всех конкурентов по руководству. И получил совершенно иное качество власти. Уже не глава бюрократии-партократии, а вождь нации, безраздельно распоряжающийся не только телами, но и душами людей, готовых пойти за ним и в огонь, и в воду.

Строго говоря, перебежка от коммунизма к национализму – еще не то преступление, которое стоило бы всерьез вменять Милошевичу. Когда он пришел к власти, государственный коммунизм уже был живым трупом – нам, пережившим СССР, это так же хорошо понятно, как и тем, кто пережил СФРЮ. Форма, каркас власти оставались. Содержание прохудилось. Узлы и блоки системы один за другим выходили из строя.

Социалистическая Федеративная Республика Югославия была пристанищем шести титульных наций – сербов, хорватов, словенцев, македонцев, черногорцев и мусульман (объявить мусульманское население Боснии – таких же славян по крови – нацией было теоретической или прагматической находкой Тито). По сути это было жесткое унитарное государство, совсем как СССР. Но по форме – тоже как СССР – квазифедерация из шести равноправных братских республик – Сербия, Хорватия, Словения, Босния и Герцеговина, Македония, Черногория. Плюс автономный край Косово с сознательно плохо подсчитанным албанским большинством, плюс многонациональный автономный край Воеводина (оба – в составе Сербии). Реальная демография и административные границы часто не совпадали. Межнациональная чересполосица на каждом шагу – потом она станет кровоточащей картой. Регламентированное братство народов обеспечивалось жесткой монополией политической власти и запретом на любые вербальные проявления национализма.

При этом у Югославии была своя специфика. Младшая сестра СССР – СФРЮ позиционировала себя как антипод СССР. Бросив вызов Большому брату, Тито сыграл отчаянную геополитическую игру. И сыграл блестяще. Много лет балансируя между Западом и Востоком, между социализмом и капитализмом, он стал как бы автором третьего пути, а свою страну сделал лидером «третьего мира». В полярном мире «холодной войны» это замечательно работало, но с потеплением мирового климата геополитические претензии Югославии растаяли. Обнаружилось историческое бездорожье, а вместе с ним и внутренние нестыковки. Особенно когда после смерти Тито диктатура разжала свою железную хватку. Священные заклинания и табу утратили свое действие. Оказалось, что старые национальные обиды, исторические счеты, взаимно пролитая кровь никуда не делись. Их просто замели под ковер, и теперь они вылезли на свет божий. Федерация затрещала по швам и фактически лопнула в одночасье, когда все шесть (семь) титульных национализмов почти одновременно подняли головы на земле Югославии.

Преступление Милошевича не в том, что из коммуниста он стал националистом. А в том, какого рода националистом он стал.

Из сегодня отчетливо видно, что распад СФРЮ (как и распад СССР) был неминуем. Не потому, что этого хотели Америка, Ватикан, Запад, германские псы-рыцари, тень Оттоманской империи, мировая закулиса. А потому, что разница в потенциалах и интересах элит, груз взаимных претензий и сверхценных идей – а они-то чаще всего и есть самое сильнодействующее в национальном сознании – оказались непреодолимы. Потому что СФРЮ оказалась утопией, искусственным конструктом. В конце ХХ века на территорию Югославии вернулся век XIX с его нерешенными задачами – создания национальных государств.

Это был неимоверно трудный вызов. И самым болезненным он был для Сербии. Первая среди равных югославских республик – точь-в-точь как Советская Россия в СССР, она была каркасом балканской мини-империи – пусть даже без всякой практической пользы для сербского (или в нашем случае русского) населения. На практике это означало бремя, зато с благородной отрыжкой – вечно свербящим имперским комплексом.

Что должен делать в таких условиях политик-националист? Помочь своей стране, своему народу в выполнении миссии национального становления. Постараться свести издержки процесса к минимуму. Что в первую очередь означает избежать крови.

Милошевич сделал все ровно наоборот. Он повел свой народ в тот самый огонь и в воду – против других народов Югославии. Части Югославской национальной армии он направил на подавление объявившей себя независимой Словении, затем перебросил на Хорватию, сделавшую то же самое следом. Боснийские сербы осадили Сараево, сербы из Сербской Краины взялись зачищать хорватов на территории этого анклава внутри Хорватии. Чего пытался добиться Слободан Милошевич? Сохранить старую Югославию в качестве уже ничем не прикрытой сербской империи? Поняв, что это невозможно, реализовать грезу о Великой Сербии – объединить все территории, дорогие или памятные сербским сердцам? Так или иначе, в распадающейся Югославии он не оставил иного способа решения проблем, кроме войны, и иного торга, кроме эскалации войны. Каждая эскалация приводила все к меньшему контролю за ходом военных действий и все к большему озверению всех против всех. Этнические чистки стали расхожим бытовым оружием против чужих. Взаимная ненависть достигла градуса геноцида.

Вот в чем заключалось его преступление и, если хотите, его предательство. Свою ничем не ограниченную власть в Сербии он использовал не для того, чтобы предотвратить и преодолеть трагедию Югославии. Он использовал югославскую трагедию, чтобы укрепить свою власть в Сербии.

Чужим Милошевич-война нес катастрофу. Но и своим он принес лишь крах. То, что он им посулил, и то, что они получили, оказалось в чудовищном разладе. Он предал всех, кого вдохновил – святыми лозунгами – на неправедные дела. Боснийских сербов сдал в Дейтоне. Сербов из Сербской Краины оставил на растерзание хорватской армии. Косовских сербов бросил беззащитными перед лицом албанского реванша. Он развязал четыре войны и все их проиграл. Навлек на свою страну санкции мирового сообщества вплоть до «гуманитарных бомбежек» НАТО. Добился того, что она оказалась полностью деморализована и унижена. Скамья подсудимых была для него закономерным, заслуженным финалом.

Полное название Гаагского суда – Международный трибунал для судебного преследования лиц, ответственных за серьезные нарушения международного гуманитарного права на территории бывшей Югославии. Сейчас в его адрес летят пучки стрел. Не уберег Слободана. Не проявил должного гуманизма, не отпустил к нам на поруки. На пять лет растянул разбирательство – не иначе как растерялся, так и не смог подтасовать доказательства. Нет, это точно не наш самый справедливый и скорый на руку советский суд.

Конечно, Гаагский суд не стоит путать с судом истории. У него другой мандат и куда более ограниченная юрисдикция.

Ну, скажем, в том, что Милошевич убрал Стамболича, мало кто сомневается в Югославии. Это секрет Полишинеля. Но секреты Полишинеля не принимаются Гаагским судом к рассмотрению, только твердые факты. Подпись под приказом, например. Кто же, однако, отдает такие приказы в письменном виде?..

Югославская бойня была гигантским преступлением против человечества, самым тяжким после преступлений нацизма. Единого приказа, по которому она началась, не существует в природе. Югославская бойня состояла из тысяч конкретных преступлений против человечности. Человек, стоявший во главе политической, военной и карательной машины, имел прямое или косвенное касательство ко многим из них. И именно поэтому ему не было необходимости оставлять автографы под приказами. Значит, он чист?

Нет, это означает только, что суд в Гааге не может вменить ему эти эпизоды. Среди 60 конкретных обвинений, которые выдвинуты против него, нет не просто очень многого, нет самого главного, универсального обвинения. Это действительно для суда истории, который проявит все подписи под приказами, даже те, которых предусмотрительно не оставили.

Так, может быть, он действительно не нужен, этот необязательный, формализованный, крючкотворский суд в Гааге? Прикрыть его немедля призывает разношерстная коалиция отечественных пассионариев, включая Думу в полном составе. Аргументы приводятся самые неожиданные. Ну, например.

В гражданской войне нет преступников (по-видимому, только герои). Преступления гражданских войн неподсудны международному суду.

Вообще-то войну, в результате которой Югославия распалась на несколько государств, вряд ли можно называть чисто гражданской. А во-вторых, что за вздор! В конце ХХ века город с всемирно известным именем подвергся прямо-таки средневековой осаде. Расположенный в узком каньоне современный 300-тысячный город оказался очень удобной мишенью для пушек и пулеметов, которые боснийские сербы затащили на господствующие высоты. Так продолжалось 44 месяца подряд. Хладнокровный расстрел зданий и безнаказанная охота за движущимися мишенями – суверенное право?

Резня в Сребренице, которую учинили на глазах у взятого в буквальном смысле в заложники мирового сообщества, – внутреннее дело? Чье – карателей?

Пассионарии, которые предлагают распустить Гаагский суд в пользу суда истории, лукавят. Милых их сердцу исторических преступников они хотят освободить от убийственных показаний жертв и реальных свидетелей. Выиграть время, предоставить им убежище в далекой и равнодушной истории – вот чего они добиваются.

Этого нельзя допустить. Исторические преступники, безусловно, заслужили вердикт современников. Именно для этого и нужен Гаагский, а также Багдадский и им подобные трибуналы. Неисправимая патология заключается в том, что всякий исторический преступник претендует на место в национальном пантеоне, на статус героя, который изначально выше гуманитарного права. Справедливо, когда он завершает свою карьеру на скамье подсудимых. И это правильный урок.

Март 2006 г.

Генерал Готовина. С Краины на Канары. С Канар на нары

Такую обедню испортили.

Два загорелых джентльмена мирно обедали в приморской гостинице Битакора на Плайа де лас Америкас в Тененериве (Канарские острова), когда девять переодетых агентов прервали священнодействие. Паспорт на имя Кристиана Хорвата и 12 тысяч евро в кармане у одного из задержанных должны были подтвердить статус отдыхающих, но испанских полицейских это не убедило. Они шли по следу. У обоих оказались подложные хорватские паспорта, однако одного арестовали, а другого отпустили. Арест стал мировой сенсацией. Анте Готовина – таково настоящее имя арестованного – препроводили в Гаагу.

В 1995 году хорватский генерал Анте Готовина командовал знаменитой операцией «Шторм», после которой в Сербской Краине не осталось сербов. В 2001 году суд в Гааге призвал Анте Готовину к ответу. Тот скрылся, как теперь ясно, до марта 2008 года. Точно так же скрываются до сих пор бывшие лидеры боснийских сербов Радомир Караджич и Ратко Младич. В подсудной иерархии Гааги Анте Готовина нынче третья по рангу фигура, занимает место сразу за этими именами.

Восстановим вкратце геоисторические реалии.

В большой югославской войне всех против всех Сербская Краина – классическая операция по этнической чистке.

Этимологически и исторически Краина – окраина – не Сербии, а Австро-Венгерской империи, ее пограничная территория с Оттоманской империей, где венские стратеги, начиная с XVI века, собирали славян – сербов, влахов, хорватов, выстраивая заслон против вечной турецкой угрозы. (Такую же функцию выполняли казаки для Российской империи.) В СФРЮ Сербская Краина была административной частью Хорватии. Двадцать лет назад, когда пробудившиеся югославские национализмы дружно заработали на сепарацию и разрыв, Сербская Краина оказалась полем крайних напряжений. 25 июня 1991-го Хорватия президента Туджмана провозгласила независимость от Белграда. Но еще раньше, 1 апреля 1991 года, Сербская Краина, где большинство населения было сербским, отложилась от Хорватии.

Местные сербы немедленно взялись за чистку местных хорватов и округление своих границ. Пальба в Вуковаре и других населенных пунктах привела к гибели 12 000 мирных жителей. 100 000 бежали, бросив свои дома. (Данные хорватские.)

Самопровозглашенная республика (ее признали лишь Белград и ЮНА – Югославская национальная армия) с самого начала не выглядела жизнеспособной. Борьба за власть и внутренние раздоры, в которых брали верх самые крикливые и агрессивные, криминальная политика и экономика усугубляли кошмар. Нормальное хозяйствование рухнуло ввиду разрыва экономических связей с Хорватией. Край повис тяжким бременем на шее у Сербии, продолжавшей называть себя Югославией. Сохранявшего титул президента Югославии Милошевича эта зависимость устраивала. Политически. Хотя беспардонные вожди края до крайности раздражали неуместной самодеятельностью, вторгаясь в его гроссмейстерские игры с Западом. Но экономически она была в тягость. Так или иначе Милошевичу ноша надоела. Тем временем Хорватия создала свою армию. Когда, собравшись с силами, Загреб ударил по Сербской Краине, Белград и пальцем не пошевелил.

Войска генерала Готовины прошлись по краю огнем и мечом. Это не метафора. Убийства мирных жителей и поджоги домов носили подчеркнуто демонстрационный характер. Сигнал прошел. 150–200 тысяч сербов покинули родную Краину. (Данные сербские.)

В Гааге генералу Анте Готовине предъявлено обвинение в убийстве 150 и преследовании и депортации тысяч сербов.

За семь лет, что 50-летний генерал Готовина провел в бегах, он немало поколесил по свету. В его фальшивом паспорте отметки о пребывании в России, Китае, Чехии, Чили, Аргентине, на Таити, совсем недавно на Маврикии. На благословенных испанских островах он останавливался в четырехзвездных отелях, не задерживаясь ни в одном из них более чем на неделю. Если учесть, что на Канарах более 40 гостиниц, то возможности для маневра открывались широкие. Это обстоятельство и подвело конспиратора. Полиции показалось подозрительным, отчего это двум джентльменам с балканскими паспортами не сидится на месте. А когда преследователи перехватили звонки генерала жене и другу – «кошельку», бизнесмену, исправно финансирующему этот образ жизни, картина окончательно прояснилась.

Реакция властей Хорватии на арест генерала Готовины была кисло-сладкой. Мы же говорили, что не можем сдать генерала, потому что не знаем, где он находится. Вот видите, он действительно находился за границей… Представить, что координаты и сам способ жизнеобеспечения генерала Готовины (очень похожий на то, как устроились наши генералы КГБ после 1991 года, с тем исключением, что им и скрываться не было надобности) были секретом для хорватских спецслужб, довольно трудно. Но не будем придираться. Официально власти Хорватии, как и власти других постюгославских республик, лояльно сотрудничают с Гаагой. Без этого путь в ЕС им заказан. Но национальный разум возмущенный кипит.

Десятки тысяч гневных людей вышли на улицу после ареста. Появился документ, названный с некоторым перебором «Второй Декларацией Независимости». Если оставить в стороне апелляции к Создателю, из рук которого хорваты получили все свои неотъемлемые права, то вот что в ней говорится.

«Мы, хорватский народ, гордо и открыто заявляем, что генерал Готовина – один из наших величайших героев и выдающийся патриот…» Заклеймив «имперскую руку Гааги» и «неэтичное поведение Дель Понты и возмутительное злоупотребление властью с ее стороны», документ продолжает:

«Дель Понте и Гаагский трибунал пытаются переписать историю Хорватской Отечественной Войны. Они надеются криминализировать Операцию „Шторм“ и вместе с ней столь тяжело завоеванную борьбу Хорватии за независимость. Если генерал Готовина будет отправлен в Гаагу, там его признают виновным по фальшивым обвинениям в „командной ответственности“ за изолированные инциденты, которые имели место во время и после операции. Подобные инциденты случаются в любой военной операции. Данное обвинение – посягательство не только на жизнь и достоинство нашего героя, но и на жизнь и достоинство хорватского народа. Это нож в сердце всей хорватской нации: с этого момента официальный суд истории установит, что страна стоит на массовых преступлениях и этнических чистках. Это делегитимизирует сами основания независимости Хорватии в глазах мира. Это создаст моральные и легальные основания для восстановления „Великой Сербии“»…

Насчет просербской направленности ооновского суда авторы явно перебрали. В Белграде честят Гаагу и Карлу дель Понте ничуть не менее убежденно, чем в Загребе, тамошние горячие головы не сомневаются, что трибунал откровенно подсуживает хорватам и боснякам, а ныне косовским албанцам. В конце концов, именно Милошевич умер в гаагской камере, а лидеры хорватов и боснийских мусульман Туджман и Изетбегович – в своих постелях… Страстность только подчеркивает: это удивительный документ, без сомнения, искренний и странно правдивый. Автопортрет национализма, в данном случае хорватского, но на самом деле любого, получился очень реалистический. Ибо кредо хорватского национализма ничем не отличается от причитаний сербского или босняцкого или албанского национализмов. Они противоположны только в том смысле, что целят друг в друга. В остальном они близнецы-братья.

Сердцевина манифеста – вопрос о беспредельной правоте национализма. Независимость – наше право, и поэтому мы правы, несмотря на огонь и кровь своих и чужих невинных. Свои – жертвы святой цели, а чужих невинных не бывает. Братоубийство, огонь и кровь – неизбежность в великой борьбе, так всегда было. И вообще это не более чем эпизод с точки зрения матери-истории. Жертвы забываются. Будем славить наших героев…

Крик националистической души не меняется в веках. Но сами века меняются. Мировое сообщество и сегодня термин довольно условный. Но после безумия и кошмаров двух мировых войн сложился мировой консенсус о том, что есть черта, край, который переступать нельзя: военные преступления, этнические чистки, геноцид не могут быть оправданы ничем. Мандат и миссия Гаагского суда по преступлениям в бывшей Югославии в этом и заключаются: сорвать романтический флер с реального братоубийства, низринуть с пьедесталов патриотизм, который не останавливается перед негодяйством и готов утверждать себя преступлениями против человечества, вернуть в свои права гуманизм.

Милошевич, действительно, умер в камере, что привело наших патриотов в странный восторг: герой он и в камере герой, натянул нос ненавистной Карлице… Изетбегович умер в октябре 2003 года. Ему уже была выписана повестка в суд… Милостивей всего судьба отнеслась к Туджману. Или он поступил коварней всего по отношению к Дель Понте. Он умер четырьмя годами раньше. Жаль. Проживи Туджман и Изетбегович подольше, и три лорда югославской войны смогли бы доспорить старые споры – на прогулках в гаагской тюрьме Швенинген.

Сказать, что с Канар генерал Готовина попал на нары, было бы некоторым преувеличением. Последнее прибежище свергнутых героев, патриотов-негодяев – тюрьма Швенинген в трех километрах от суда – не четырехзвездный отель, но довольно комфортабельное заведение. Отдельные камеры (туалет, душ, радио, спутниковое ТВ). Их временные обладатели могут ежедневно звонить родным и друзьям. Право на визиты, включая интимное общение, не ставится под сомнение (59-летний сербский генерал Небойша Павкович, не выходя из камеры, стал отцом). Библиотека, гимнастический зал, молельни… Сегрегации по национальному признаку не замечено. Все заключенные – братья-враги – общаются друг с другом. Говорят, между ними установился очень приличный модус вивенди. Остается только пожалеть, что вся эта банда лидеров бывшей Югославии оказалась в тюрьме после, а не до. Тогда, быть может, и самой Югославской трагедии можно было избежать. Это было бы скромной ценой.

Русский контекст югославских реалий полон гротеска. В шепотах и криках публичной отечественной политики сквозит такое же отторжение Гааги, как и в воротящих друг от друга носы югославских столицах. И такое же обличение венца зла – Карлы Дель Понте, неважно, что она уже ушла. И главное – готовность заключить в свои объятия национализм. Правда, из букета югославских национализмов наши патриоты выбрали один – сербский.

Но прежде всего они героически воюют с собственным прошлым. В моде крутой постсоветский патриотизм. Немедленно признать Абхазию, Южную Осетию и Приднестровье! Ни к чему не обязывает, но державно! Имперская страсть изливается в плачах! И зачем мы вообще отдали Крым, Северный Казахстан, районы Прибалтики… Это было национальным предательством – на иной приговор, кроме расстрельного, участникам договора в Беловежской пуще политики-патриоты не согласны.

Не ведают, что говорят. Это все-таки лучше, чем когда творят. Слава Богу, им не представилось возможности реализовать свои идеи. Однако наглядный эксперимент по проверке истинно патриотических теорий был поставлен – в Югославии. Там прежде, чем размежеваться, очень трезвые вожди на страже национальных интересов решили сначала выяснить все свои споры и претензии до конца. Это кончилось сущим адом – для народов. А для авторов благих намерений – международным судом.

Март 2008 г.

PS.

В ноябре 2012 года генерал Готовина был оправдан Гаагским судом в ходе аппелации. (Мы вернемся к этому сюжету в конце истории.)

Парабола Косова

Мировая дискуссия по вопросу об объявленной независимости Косова являет собой странный дуэт, вернее хор на два голоса. Каждый из голосов тянет свою партию, принципиально не слыша партнера. Гармония тут невозможна по определению.

Сербия (и ряд государств, включая Россию) гневно утверждает, что у косоваров нет ни малейшего права на независимость без согласия Белграда, потому что никто не имеет права посягать на территориальную целостность Сербии, и соответственно Косово была, есть и пребудет вовеки сербской провинцией. Сербия (и ряд государств, включая Россию) права. В международном праве зафиксирован принцип нерушимости границ. Это один из столпов устойчивого миропорядка.

Косово гордо провозглашает, что право на независимость этой бывшей сербской провинции выстрадано, завоевано и подтверждено сполна. (И немалое число государств, включая США, Германию, Францию, Великобританию, это признали.) Юридически эта позиция столь же обоснована. ООН давно признала право наций на самоопределение. Это право многократно применялось в послевоенной истории человечества.

Налицо коллизия двух норм. Ни одна из них не выше другой, обе действуют при том, что совершенно очевидно: в принципе они несовместимы. Или наоборот. В принципе они несовместимы, но отменить нельзя ни одну из них. Представим, что границы перестали быть нерушимыми, и в мире воцарится хаос. Прикроем в воображении право наций на самоопределение, и это будет другой путь к катаклизмам, ибо легальный управляемый процесс перемен в мире станет невозможен. Это такая деликатная диалектическая ситуация, когда одна норма работает на статус-кво, а другая делает возможными перемены. А мировое сообщество жизненно нуждается и в том, и в другом, вынужденно лавируя между ними. Мантра международного сообщества: тут нет прецедентов, каждая ситуация индивидуальна. Нелогично? Мы, однако, имеем дело не с играми в формальную логику. Главное не наломать дров. Нет ничего более опасного, чем объявить одно на все случаи жизни правило. Кроме принципов существуют обстоятельства. И последствия.

Если присмотреться к странам, солидарным с Сербией, выяснится, что помимо верности принципу у них есть и более конкретная мотивация. Китай озабочен Тайванем, Тибетом и Внутренней Монголией. Кипр – самопровозглашенной Республикой Северного Кипра. Испания – голосами в Стране басков и Каталонии. Никто не хочет поощрять собственные сепаратизмы… Заворот мозгов, вплоть до сшибки, происходит у наших соотечественников. Отчаянные головы видят шанс уже завтра присоединить к России Абхазию, Южную Осетию и даже Приднестровье. Более вдумчивые задаются вопросом: а что станется в этом случае послезавтра с Чечней, Ингушетией, Дагестаном, да и с любой другой национальной республикой? Прагматичней считать, что ситуации в Карабахе, Абхазии, Южной Осетии, не говоря уже о Курдистанах, действительно индивидуальны. Судьбы народов и стран не могут решаться автоматически и под копирку.

А теперь поговорим об индивидуальном случае Косово.

Аргументы Сербии: Косово поле – земля нашего завета. Здесь в 1389 году мы потерпели поражение в исторической битве с турками, после чего на несколько веков к нам пришло турецкое иго. Здесь выросли православные монастыри и церкви – хранители славянской духовности. Доводы из трансцендентальной реальности обладают магической силой. Но как быть с тем фактом, что в конце ХХ века огромное большинство населения Косова составляли албанцы – мусульмане по исповеданию? Что первично – земля или люди? Исторический миф или сегодняшняя действительность?

Милошевич выложил на кон людоедский, если называть вещи своими именами, метод решения проблемы. Святая земля стоит крови. Косово останется сербским. Для этого он сначала отменил автономию края, объявленную еще Тито. А в 1989 году санкционировал невиданную этническую чистку. В предыдущих актах югославской трагедии – хорватском, боснийском – действовал принцип «подавляющего большинства»: большинство вычищало меньшинство. В Косове сербское меньшинство приступило к чистке албанского большинства. 800 тысяч албанцев (данные албанские) под угрозой смертельного насилия со стороны сербских боевиков и Югославской народной армии отправились в исход – в соседние страны, где жили их сородичи. Вот тогда-то и лопнуло терпение Запада. Милошевичу был предъявлен ультиматум: немедленно прекратить эту абсолютно не приемлемую государственно-террористическую операцию. В противном случае НАТО начнет бомбить военно-стратегические объекты Югославии – операция получила парадоксальное название «гуманитарные бомбардировки». Милошевич не поверил в серьезность угрозы, называемой так несерьезно. Это был последний блеф Милошевича. Когда он понял, как ошибся, было поздно. Победительное (пополам с жаждой мести) возвращение косовских албанцев немедленно переросло в чистку сербского населения. Теперь уже 250 тысяч косовских сербов (данные сербские) отправилось в исход – через границу в Сербию.

Сейчас в Косове осталось 100–150 тысяч сербов, деморализованных, живущих в анклавах, без реальной перспективы.

Представить себе, что после такой истории косовские албанцы вернутся под юрисдикцию Белграда, невозможно.

Косовскую независимость можно поставить и в более широкий контекст. С некоторых пор наши политологи бравируют выражением из новейшей западной политологии – «failed states» («провалившиеся государства»). При этом пользуются им произвольно – так называют, скажем, неугодную Грузию.

Я бы привел иные примеры. Два главных «провалившихся государства» в конце ХХ века – это СССР и СФРЮ. К заключительному десятилетию правящий советский режим утратил контроль над всеми процессами в стране. Искусственная гипертрофированная экономика демонстрировала свою нежизнеспособность – нехватками всего и вся. (Точь-в-точь как в сказке братьев Гримм Смерть предупреждала о скором приходе своими гонцами – болезнями). В мирное время стране с самой большой пашней угрожал голод – это уже был рекорд мира. Чернобыль показал, что даже технический прогресс («мирный атом») превратился в монстра, готового в любой момент сорваться с цепи. Запад тревожно гадал, совладает ли Москва с безумными запасами ядерного, бактериологического, химического оружия или они начнут взрываться, как взрывались переполненные склады с обычным оружием. И все социальные и политические проблемы, десятилетиями загнанные в подполье, включая невиданную и неслыханную волну национализмов, разом вылезли наружу, испытывая страну на разрыв. Единственным выходом для «провалившегося государства» стал развал. Остановить его никто не мог и, к счастью, не пытался.

Не то в Югославии. Милошевич и его коллеги и не думали искать формулу цивилизованного развода, как это случилось, скажем, в Чехословакии. В итоге произошел кровавый разрыв. Так или иначе, все республики бывшей Югославии стали независимыми. Косово увенчало эту тризну суверенитетов.

Итак, позади у новорожденного государства Косова – «провалившееся» (и развалившееся) государство Югославия. (Урок в том, что это удел не столько малых и сирых стран, сколько как раз самых амбициозных авторитарных режимов, равнодушных к правам граждан и душащих любое самоуправление и инициативу. При всей своей грозности и апломбе они-то и оказываются самыми ломкими, их жесткие конструкции не выдерживают серьезных испытаний.) А что у Косова впереди? Единая Европа.

Индивидуальный случай Косова заключается в том, что последнее десятилетие эта территория развивалась под присмотром ООН, и именно ООН рекомендовала режим независимости под контролем международного сообщества. В этом и заключалась суть Плана Ахтисаари. (Специально для тех, кто всем возможным картинам мира предпочитает заговорщицкую, скажу, что Ахтисаари – не какой-нибудь фармазон-франкмасон, а нормальный нейтральный финн, не дурак выпить и вообще не дурак, бывший премьер и авторитетный улаживатель международных конфликтов.) Дальнейшую ответственность за Косово берет на себя Европейское Сообщество. Примерно то же самое ЕС предлагает Боснии и Герцеговине. Словения – полноправный член ЕС, как раз сейчас она даже в нем председательствует. Хорватия близка к вступлению. Сербии фактически предложена ускоренная формула сближения, и рано или поздно она ею воспользуется. Для этого только надо преодолеть свои комплексы…

Европейский дом – не дом отдыха. Но если где-то многострадальные народы Югославии и могут получить реабилитацию и шанс обретения нормальной жизни, то только в Единой Европе.

Март 2008 г.

Радован Караджич, предпоследний герой

Самый разыскиваемый в мире преступник (после Усамы Бен Ладена), за информацию о местопребывании которого госдепартамент США объявил награду в пять миллионов долларов, скрывался, однако, не в горных пещерах восточной Боснии и не в кельях отдаленных монастырей. Он снимал квартиру в пригороде Белграда, работал в частной клинике, практикующей альтернативную медицину, писал статьи в журнал типа «Здоровье», выступал даже с публичными лекциями – сравнение методов медитации с техниками молчания православных монахов. Некоторую странность, правда, являл его внешний вид. Белая борода по грудь и длиннющие волосы делали его похожим то ли на индийского гуру, то ли на одного из героев фильмов про Гарри Поттера. И он был всегда в черном. Впрочем, для «исследователя в области психологии и биоэнергетики», может, это было нормально. У него был даже свой сайт.

Драган Дабич – представлялся он. А в визитных карточках стояло Д. Д. Давид и указано два мобильных телефона. Д.Д., надо полагать, – это вместо Драгана Дабича. Не бог весть какая конспирация. Но странным образом никто его не мог опознать. Ни коллеги и пациенты, ни случайные знакомые в казино отеля «Метрополь», где он порой поигрывал в рулетку. Ни его поклонница из сферы альтернативной медицины, по-видимому, лечившая его дух и поддерживавшая его биоэнергетику. Ни завсегдатаи соседнего бара, где он вечерами любил пропустить стаканчик красного вина. Бар назывался «Сумасшедший дом».

Неплохое название, даже жалко для обычного бара. Так по праву могла бы назвать себя вся Югославия минувшего двадцатилетия. Одним из самых видных персонажей этого рухнувшего, подожженного его жильцами со всех углов дома, безумцем, вообразившим себя главным психиатром и даже на время захватившим врачебный кабинет, и был наш герой – по профессии действительно психиатр, по призванию поэт, самовыдвинувшийся политик, пассионарный патриот, преступивший все человеческие границы. Его настоящее имя Радован Караджич. В бегах он был тринадцать лет.

Родился в 1945 году в черногорском селе. Сын четника – сербские националисты времен Второй мировой войны, выступавшие как против немцев, так и против титовских партизан. Все его детство отец провел в титовской тюрьме… Медицинское образование получил в Сараеве, куда он попал в пятнадцатилетнем возрасте и где чувствовал себя неуютно. Там же не слишком заметно вышел первый сборник его стихов. Настоящее признание он получил на политическом фронте. В момент, когда все югославские национализмы заговорили в полный голос и эти голоса складывались в тектонический гул, его коньком стала великая сербская идея.

После легкого флирта с «зелеными» – их цели, по-видимому, оказались для него слишком вегетарианскими – в 1990 году он, наконец, ощутил себя на первых ролях. Организует Сербскую Демократическую Партию. В 1991 году в громовых речах в боснийском парламенте грозит боснийским мусульманам полным уничтожением. (Статистики ради, мусульмане составляют большинство населения Боснии.) «Сараево сгорит, как церковная свечка…» Это уже его стихи. Что тут первично – поэзия или политика? Не хочется разбираться с комплексами не очень удачливого психиатра и поэта, когда на страну нашел такой стих. В 1992 году Караджич провозглашает Сербскую Республику Боснии, а себя ее главой. Рукотворный тектонический взрыв уже шел полным ходом.

Итак, Югославия – формально федерация из шести республик и двух краев. Полтора десятка лет и три войны спустя, – кто раньше, кто позже – они станут независимыми. Все заплатят свою цену, и самую большую Босния и Герцеговина – самый тугой и принципиально неразрешимый югославский узел. Национальная чересполосица в той или иной мере – свойство всей былой страны, отсюда и пожар этнических чисток разного масштаба. И все же в каждой из югославских республик, как правило, одна титульная нация. А в Боснии и Герцеговине их три – босняки-мусульмане, боснийские сербы и боснийские хорваты. В итоге Боснийская война (1992–1995 гг.) стала самой озверелой и кровавой из всех югославских войн. Осаду Сараева и резню в Сребренице на месте организовывали президент Республики Сербской Радован Караджич и его командующий Ратко Младич. (Я не пытаюсь принизить роль Милошевича. Главный режиссер югославской войны в Белграде составлял сценарии, поставлял пиротехнику и реквизит, дергал за ниточки из-за кулис. Но на боснийском театре военно-террористических действий командовали Караджич с Младичем. И марионетками они точно не были.)

В Интернете я нашел описание документального фильма, снятого американской Пи-би-эс. В нем эпизод, как Радован Караджич принимает на боевой позиции русского писателя Лиминова (так в тексте, но это он – Эдичка). Два единомышленника, два писателя, два европейских гуманиста любуются открывающимся с вершины горы видом. Внизу как на ладони – запертый город. А не хочешь ли пострелять, спрашивает в порыве гостеприимства местный гуманист. Отчего же, отвечает заезжий гуманист. Гостю подносят оружие, и он палит в открывающуюся перспективу Сараева…

У меня было некоторое смущение. Я все-таки не видел изображения – вдруг что-то было не так в этом эпизоде. Но на днях по «Эху Москвы» услышал красочный рассказ Проханова. Как он навещал собрата Караджича на боевой позиции и тоже нажал на орудийный спуск. У Караджича это было дежурное угощение – дать пострелять с безопасной верхотуры по цели такой большой и такой беззащитной, что в нее невозможно промазать.

Осада Сараева – сочетание неразборчивой артиллерийско-минометной пальбы и вольной снайперской охоты за живыми мишенями – продолжалась, еще раз напомню, 44 месяца. В этом домашнем тире Караджича – Младича погибли десять тысяч горожан.

А еще на совести у этого тандема Сребреница.

События в Сребренице – квинтэссенция бандитско-карательной операции, абсолютный рекорд наглости и вероломства. Взять в заложники отряд «голубых касок», предъявить мировому сообществу ультиматум, сделать из ООН «живой щит» для захвата города и последовавшей за ним нарочито показательной этнической чистки – такого еще не было. Лгать всему миру, что жителям Сребереницы ничего не грозит, как все эти дни заверяли Караджич с Младичем, а потом хладнокровно расстрелять более семи с половиной тысяч мужчин и юношей… Расстрел снимался на пленку, которая станет вещдоком на процессе Милошевича. В 2005 году ее покажут по югославскому телевидению, и эти кадры потрясут Европу. На нашем телевидении я их не видел.

Пойманный Радован Караджич и все еще скрывающийся Ратко Младич обвиняются в геноциде (резня в Сребренице), военных преступлениях (террор против Сараева и захват военнослужащих ООН) и преступлениях против человечества (организация концлагерей).

…Ах, какой душка Радован Караджич, завороженно токовал Проханов по «Эху». Горние выси духа… Борец за святую идею, настоящий национальный герой… Все эти дни ему вторят разные голоса. Как низко пали сербские власти, выдавая его в лапы Гааги. Вот уж истинное предательство национальных интересов и подлинное преступление… И если бы это были только Зюганов с Жириновским. С них взятки гладки.

Подумаешь, кровь, сколько ее невинной было пролито за святое дело!..

И в самом деле, сколько великих идей вдохновляли человечество в одном ХХ веке! Неужто ради победы пролетариата во всемирном масштабе, или успеха социалистической революции в одной стране, или «Lebensraum» для страны, которая превыше всего, ради торжества расы, класса, нации или веры, в конце концов, для достижения всеобщего счастья нельзя позволить себе немножечко геноцида, военных преступлений и преступлений против человечности?

Как ни странно, нельзя. К концу ХХ века международное правосознание пришло к консенсусу на этот счет. Никакая идея не оправдывает таких преступлений. Суд в Гааге – проявление и инструмент этого правосознания. Несовершенный, но действующий. На скамье подсудимых – «герои» югославских боен со всех сторон: сербы, хорваты, босняки, косовские албанцы. Сербов больше? Так и Сербия больше всех остальных. И роли они играли самые первые, никому не хотели уступать.

К слову сказать, каждое из расследуемых в Гааге преступлений имеет строгую дефиницию и требует неопровержимых доказательств. Это наши отечественные краснобаи могут публично разбрасываться обвинениями типа «геноцид», клея его куда ни попадя, хоть к печальной российской демографии. Единственным эпизодом, который суд в Гааге трактовал как подпадающий под определение «геноцида», была как раз резня в Сребренице. Из законченных дел обвинение по этой статье было выдвинуто лишь двоим ее участникам. Притом в ослабленной формулировке – «соучастие в геноциде».

Так что суд Караджичу грозит объективный. И рядом с ним очень скоро окажется его подельник Младич, в этом можно не сомневаться. Первые годы своего «бега» он жил открыто в Белграде, даже не отпуская бороды. Как и Караджич, он был под негласной охраной могущественных сил (высшие чины армии и безопасности были верны прошлому). Да и народ бы их не отдал. Нужно было время, чтобы горький реализм возобладал над эмоциями. Вехой стало формирование весной этого года коалиционного правительства из демократической партии Бориса Тадича и социалистов, чьим неоспоримым лидером еще не так давно был… Слободан Милошевич. Вчера даже невозможно было представить себе, чтобы представитель этой партии подписался под выдачей кого угодно в Гаагу, а сегодня пост министра внутренних дел занимает именно социалист. И самое главное – Социалистическая партия высказалась за европейский выбор для Сербии. Эта метаморфоза – самое принципиальное и многообещающее, что произошло в многострадальной стране. Элита освобождается от гипнотического наваждения, в котором реальные национальные интересы подменяются национальными мифами.

В 2003 году молодой премьер Зоран Джинджич принял решение выдать Слободана Милошевича Гаагскому суду. И получил пулю от профессионального патриота. Прошло пять лет. В июле 2008 года молодой президент Борис Тадич принял решение выдать Радована Караджича Гаагскому суду. Нетрудно понять, до какой степени он уверен, что это необходимо его стране.

Возможно, историки зафиксируют: этим решением Сербия перешла Рубикон. Выход из темноты прошлого не станет марш-броском. Но самые трудные шаги – первые.

Июль 2008 г.

PS.

24 марта 2016 года Суд в Гааге приговорил Радована Караджича к 40 годам заключения.

Сребреница и Катынь

Прошлое не умирает, особенно когда его убивают, особенно когда его закапывают живьем в безымянной могиле. Такое прошлое безнадежно отравляет жизнь последующих поколений.

В мартовско-апрельские дни 2010 года неожиданно встретились два страшных призрака недавней истории – Сребреница и Катынь. В Белграде с высшего официального уровня раздались слова покаяния. Сербские законодатели приняли резолюцию, которая гласит: «Парламент Сербии сурово осуждает преступление, совершенное против боснийско-мусульманского населения Сребреницы в июле 1995 года». Словами этой резолюции страна «выражает соболезнования и просит прощения у семей жертв за то, что не все было сделано, чтобы предотвратить трагедию». За резолюцию проголосовали 127 депутатов из 250. Закончившиеся парламентские дебаты заняли 13 часов. Незакончившиеся, непарламентские – 15 лет.

Политической бомбой оказался показанный по российскому каналу «Культура» фильм Анджея Вайды «Катынь». Эту демонстрацию наши либеральные умы немедленно признали огромным шагом на пути возвращения исторической истины. Удивительная сложилась ситуация, приходится радоваться тому, что стране высочайше дозволили заглянуть в лицо собственному прошлому. Через три года после того, как картина польского классика обошла весь мир. Через 20 лет после того, как правительство Горбачева официально признало это преступление сталинского режима. Через 60 лет после самого преступления. Таков наш прайм-тайм.

Кому-то может оказаться не по нраву то, что Катынь и Сребреница поставлены рядом. Патриотические соображения особого рода исходят из презумпции, что наши отечественные трагедии (и преступления) выше или масштабней, чище или ужасней любых иных… У нас особенная стать, тем не менее Катынь и Сребреница – исторические дубли.

Тому, кто увидел фильм Вайды, можно не пересказывать про Катынь. Это сама правда. Доподлинная, документальная о террористическом режиме, расстрелявшем в затылок двадцать две тысячи пленных польских офицеров, фактически не сражавшихся – в виду бессмысленности – против Красной армии, вторгшейся в их землю, чтобы реализовать тайные договоренности Сталина с Гитлером по разделу их страны.

Историки, политики, психологи думают-гадают, зачем за год до 22 июня советскому Политбюро понадобилось зверски уничтожить цвет польской армии и интеллигенции в катынском лесу. Историки, политики, психологи разводят руками, они не в силах предложить «рациональной причины». А что, были рациональные причины для того, чтобы уничтожить цвет собственной армии в преддверии мировой войны? И цвет собственной интеллигенции? И все остальные отечественные цветы и цвета без исключения и разбора?.. Катынь – огромная рана в душе Польши и далеко не самый большой шрам на теле советского компрачикоса. Эпизод Большого Террора. Какая была цель у Большого Террора? Абсолютная власть. Что было мерой и доказательством абсолютной власти? Безраздельная способность чинить террор. За не укладывающимся ни в какое человеческое сознание преступлением Катыни маячит черная громадина античеловеческого, антисоциального режима, не останавливающегося ни перед каким преступлением и не считающего жертв.

За преступлением Сребреницы – агония распада бывшей Югославии, три гражданские войны, многополярный националистический взрыв, вакханалия этнических чисток, в которых сербы, хорваты, босняки, косовские албанцы жгли и крушили друг друга, брата-врага так, что счет убитых шел на сотни тысяч, а беженцев на миллионы.

История как преступление, завернутое в тайну, укутанное в ложь, радиоактивна. Это термояд, доказывают Катынь и Сребреница.

В годы войны Катынь раскапывали дважды – оба раза, чтобы поглубже закопать правду. Фашистские и советские пропагандисты по очереди использовали Катынь для взаимного разоблачения. Одними и теми же приемами, в одних и тех же выражениях. Раскрыто Чудовищное Преступление! Что правда, то правда… С той разницей, что одни утверждали, что свершено оно было в 1940 году НКВД, а другие, что в 1941-м – гестапо. Но ведь кто-то тут очевидно врет. Обе стороны это знают доподлинно, но тот, кто совершил это чудовищное преступление, вдобавок доказывает: он ведал, что творил. Вторая сторона технически права, но врет еще больше. Потому что, когда творцы Освенцима взывают к мировому общественному мнению, деланно ужасаясь Катыни, это издевательство над всеми человеческими нормами и понятиями. Эту страницу истории Вайда воспроизвел подчеркнуто документальными кадрами. Получился грандиозный гротеск. Полемика двух каннибалов о гуманизме – историческое противоядие против любой лжи.

Задним числом Катынь и Сребреницу роднит и общая на них реакция – яростный синдром непризнания, декретированного забытья вплоть до полной амнезии. Невозможно не признать, что это было зверство и каннибализм. А сознаться выше всяких сил. Патриотическое сознание готово отрицать уже очевидное до хрипоты, замалчивать до последнего. Бог с ними, с фактами. Когда нельзя свалить вину на противника, всегда остается утешительное «на войне как на войне», «в истории всякое бывало», «все так поступают»…

Катынь и Сребреница – две бездны, заглянуть в которые страшно. Проблема, однако, в том, что с широко закрытыми глазами их не переступить.

В фильме Вайды две сестры убитого в Катыни брата ведут напряженный разговор именно на эту тему. Одна поневоле смирилась с непреодолимыми обстоятельствами. Закрыть глаза – что еще остается – иначе не выжить… Вторая отвергает компромиссы. Разговор двух сестер вырастает в притчу о выборе. «Ты с кем, с живыми или с мертвыми?» – спрашивает одна. «Я с мертвыми, а не с убийцами», – отвечает другая. Она поставит памятник брату во что бы то ни стало, и на гранитной плите будет дата его гибели. 1940, а не 1941. Даже если плиту немедленно разобьют на куски, а ее отправят в лагерь. Потому что память нельзя предавать. Потому что от того, что написано на памятнике – правда или ложь, зависит, куда пойдут следующие поколения и дойдут ли они куда-то.

Покаянную резолюцию в сербском парламенте провел президент Тадич. Перед ним стратегическая цель – привести Сербию в Европейский Союз, а с таким мертвым грузом, как отрицание Сребреницы, это безнадежно. Голосование досталось ему огромным напряжением и принесло отнюдь не только рукоплескания. Боснийские сербы сочли резолюцию изменой… В Сараеве не приняли сигнал. Семьи убиенных, к которым обращено послание из Белграда, сочли его недостаточным и двусмысленным. Суд в Гааге квалифицировал преступление в Сребренице как акт геноцида, а в резолюции нет этой квалификации… ЕС увидел в акции парламента Сербии шаг к реалистическому восприятию трагического прошлого, но если это и точка, то не в конце, а в начале пути. Даже высшее законодательное собрание не может выписать стране индульгенцию. Дело вообще не в разовой индульгенции. Камень преткновения глубже, он в самых глубинах общественного сознания, которое внутренне оправдывает преступление некоей «святой целью», национальной необходимостью или выгодой. Покуда грех патриотического каннибализма не будет избыт по сути, а не только символически, дорога в Европу заказана.

На пресс-конференции в Катыни Путин с подкупающей искренностью признается: он не знал, что Сталин участвовал в злосчастном походе Красной Армии на Варшаву в 1920 году, с той поры у него, должно быть, оставалось личное чувство по отношению к полякам. И хорошо подготовленным экспромтом высказал догадку: Катынь стала местью за тысячи военнопленных красноармейцев, погибших в польском плену… Вот и нашлась рациональная причина…

Объяснение не выдерживает критики. Пленные действительно гибли – от голода и «испанки». Ужасная судьба, но все же не расстрел в затылок. Заподозрить Сталина, который плен приравнял к предательству, в сострадании к пленным – чистое извращение. Месть за личное поражение? Больше похоже на правду, но тоже не Бог весть какое оправдание. Копаться в фобиях вождя – дело для психиатра. Для общества это странное занятие, если это не больное общество. Искать – сознательно или подсознательно – оправдание преступной политике (и находить его в патологии вождя) – это точно аберрация. Преодолевается эта социальная патология лишь одним способом. Преступление должно называться преступлением, а режим, достигающий своих целей такими средствами, преступным режимом – без хитростей и недомолвок. Пока в обществе нет согласия на эту тему, оно не вернется в норму и к норме. И пути в нормальное настоящее, не то что в будущее, не будет.

Можно высказать догадку, как было принято решение о показе в России фильма Вайды. Готовившаяся эффектная встреча Путина с польским премьером Дональдом Туском на фоне 70-летия Катыни с ключевой сценой вставания на колени нуждалась в увертюре. В реабилитации «Катыни» – еще недавно фильм клеймили за «русофобию», а тут показали по государственному каналу – был множественный сигнал. «Стране, вставшей с колен», чтобы голова не шла у нее кругом. Полякам: видите, как мы открыты, не будем спорить о прошлом… И миру: вот кто у нас принимает все важные решения. Вы думали, мы тут играем в доброго и злого правителя. Нет, правитель один, и он может быть очень добрый, обратите внимание: никакого сталинизма…

Однажды сказать (показать) правду как ценность «Культуры» – неплохо, но недостаточно. Не стратегия, конечно, и не долгосрочная политика. Такая изысканная рекламная пауза для внешнего мира. Но два часа правды у нас были, два часа напряженного труда мысли и работы совести. Оказывается, это такое облегчение и наслаждение… Спасибо Вайде.

Апрель 2010 г.

Генерал Младич, осадомазохист

Еще одна блестящая операция наподобие американских «морских котиков». После дождичка в минувший четверг подразделение сербских спецвойск схватило 69-летнего генерала Младича. Список самых (долго) разыскиваемых преступников вновь обезглавлен.

В 1995 году Международный уголовный суд по бывшей Югославии предъявил генералу Младичу обвинения в геноциде, военных преступлениях и преступлениях против человечества. Его разыскивали 16 лет, а нашли в доме двоюродного брата в деревне Лазарево в Воеводине в 80 километрах от Белграда. При нем были документы на его собственное имя, хотя и просроченные. Он не сделал пластической операции и, похоже, даже не пытался изменить внешность, как его соратник Радован Караджич, схваченный в самом Белграде три года назад. Он сильно постарел, и одна рука, похоже, не работала. Вот и вся маскировка.

В первые годы «подполья» он вообще не скрывался. При Милошевиче и Коштунице выдача в Гаагу ему не грозила. При демократических правительствах это было похоже на игру в прятки. Он почти демонстративно жил на секретных объектах – бывших базах Югославской народной армии (ЮНА) под охраной спецслужб, появлялся в самых заметных местах – на свадьбе сына, в дорогих белградских ресторанах и даже на футбольных матчах в правительственной ложе. Здесь он был даже в большей безопасности – его охраняла народная любовь. Подспудно, однако, ситуация менялась. То, что его ближайшие подчиненные Радивой Милетич и Милан Гверо добровольно сдались международному правосудию, возможно, и не произвело на него должного впечатления – слабаки! Но когда Милошевич, а потом и Караджич оказались в гаагской тюрьме Швенинген, это уже был ясный сигнал: его линия жизни неотвратимо ведет туда же. Но он не сдавался, он скрывался.

На его совести Сребреница и осада Сараева.

К слову сказать. Караджич и Младич – лауреаты премий Союза писателей РФ. Караджич в первой жизни хотя бы поэт, Младич к словотворчеству вообще никакого отношения не имеет. Нет текстов? Не беда. Есть подтекст. Девиз премии: «Имперская Культура». У наших патриотов весьма своеобразные представления о культуре.

Прежде всего генерал Младич именует себя патриотом. Какой страны? Он родился в деревне Бозановичи к юго-востоку от Сараева. В тот момент это считалось территорией Независимого Государства Хорватии – злосчастного марионеточного государства, появившегося на карте на историческое мгновение после того, как Германия фюрера и Италия дуче расчленили Королевство Югославия в 1941 году. Его отец – боснийский серб, партизан и коммунист – погиб в 1945 году, когда Ратко было два года, в боях с хорватскими усташами… Его юность прошла в коммунистической Югославии. Он рано вступил в компартию и выбрал военную стезю. Его зрелость выпала на пору, когда Югославская конфедерация затрещала по швам. Именно ЮНА и попыталась силой скрепить страну. Что из этого вышло, мы знаем – сейчас. Ну, а Ратко Младич, дойдя до средних командных высот, оказывался в загоравшихся – по-разному и одна за другой – точках. Заместитель командира Приштинского корпуса в Косове в июне 1991 года – еще довольно пассивная роль. А на посту командира 9-го корпуса, получив новенькие генеральские погоны, он уже вовсю воевал в Хорватской войне.

Все это можно считать прелюдией. В 1992 году он из генерал-майоров шагнул в генерал-лейтенанты, годом позже в генерал-полковники, из командира корпуса вырос в командующего округом в Сараеве, а затем в командующего созданной на базе ЮНА Армии самопровозглашенной Республики Сербской. Формально Югославская народная армия ушла из Боснии и Герцеговины. Армия Республики Сербской под командованием генерала Младича (80 000 штыков) осталась. Кровавые осадки Боснийской войны – самой длинной и зверской из черного сериала югославских войн – прежде всего ее подвиги.

16 лет в бегах – своего рода достижение. Чего он достиг за эти годы?

В какой-то момент он жил на удаленной ферме, вместе с женой они держали в хозяйстве 23 козы, каждую из которых он нарек именем того или иного международного деятеля. Самую дурную козу назвал Мадлен Олбрайт – в честь бывшего госсекретаря США.

Потом он расстался с козами. Потом с женой.

В июне 2010 года семья Ратко Младича обратилась к властям с просьбой официально признать его умершим. О нем никто ничего не слышал уже семь лет, а он был очень болен, у него было несколько инсультов и инфарктов, он просто не мог выжить. Так аргументировала семья. Официальное признание Младича не жильцом на этом свете давало вдове право на получение государственной пенсии и возможность продать оставшееся от него имущество. Не говоря уже о том, что о Гааге можно было бы забыть… Но власти не согласились.

Самым сильным ударом, который получил генерал Младич, стало самоубийство дочери Аны. Она застрелилась из наградного пистолета отца. Говорят, не смогла снести дискуссии о том, кто ее отец – патриот или преступник?

Жилец он или не жилец? И на каком свете? Патриот или преступник?

Налицо эффект раздвоения личности.

На самом деле раздвоение личности происходит в гораздо большем – национальном масштабе. Правительство, которое хочет вести себя цивилизованно и не может. Армия, которая игнорирует (и презирает) свое правительство как раз за эти попытки. Расколото национальное самосознание. Два полушария посылают команды, которые принципиально не сочетаются. Логика и здравый смысл ведут к реалиям Евросоюза. Хочется жить нормально, как остальные европейцы. Но восстают история и национальный миф. В нем причудливо перемешиваются иго Оттоманской империи, козни Ватикана и натовские бомбежки. В этом альтернативном сознании югославская трагедия объясняется просто: мировой заговор, предательства и братья-враги. Это сон разума, но он так густо полит кровью, что выглядит реальней яви.

Синдром Младича – не просто недуг отдельного человека. Тут страсть и страдания народа, который никак не может примирить свои разум и сердце.

«Вы готовы выдать местонахождение генерала Младича за миллион евро?» С таким вопросом сербская телестанция в 92-м обратилась к своим зрителям. Цифра была взята не с потолка. Позже предложение сербского правительства выросло до 10 миллионов евро… 14,29 % сказали «да». 20,57 % – не имели сформировавшегося мнения. 65,14 % ответили «нет». Мнение, что он – герой, далеко не экзотика в стране, которая видит себя в Евросоюзе. Ну а уж выдавать своего согражданина чужому, неправедному суду не согласно явное большинство. (Поразительным образом в Хорватии и в Боснии тоже массово верят, что Гаагский суд пристрастен – но уже не к сербам, а соответственно, к хорватам и боснякам). То, что это идейная, чтобы не сказать психическая, сшибка, пока чувствует лишь меньшинство.

Младич не скрывал своих действий. В Сребеницу он входил, словно под фанфары, под камеры сербского телевидения. Он настолько гордился своими планами, что их анонсировал. Накануне расправы он заявил на всю страну: пришло время отомстить за века оттоманского владычества. Босняков он упорно называл турками. Он не стеснялся давать команду к артобстрелу города под радиотрансляцию, каждый раз находя оригинальную формулировку. Вместо «Огонь по Сараеву!» он рокотал: «Сожгите их мозги!».

«Я буду защищать тот факт, что наша страна и ее дело справедливы и священны!» Это говорит еще не Младич, он еще не добрался до Гааги. Пока так говорит на суде Караджич!

Справедливы, священны… Но зачем же так обращаться с людьми, которых угораздило жить в другой вере и у которых не меньше оснований считать эту землю своей?

Патриоты они или преступники? Ну, конечно, патриоты. Настолько, что не остановятся ни перед каким преступлением. В прежние века им цены бы не было. Сегодня их место на скамье подсудимых.

Май 2011 г.

P.S.

22 ноября 2017 года Суд в Гааге приговорил Ратко Младича к пожизненному заключению.

Недоумки и сверхчеловеки

На фронтах закрытой, много раз зарытой Югославской войны разом прозвучало два выстрела. Один был запланирован, его ждали 7 лет – перед судом в Гааге предстал Горан Хаджич. Второй раздался как гром среди ясного неба.

После сенсационных арестов Милошевича, Караджича и Младича явление в Гаагу Горана Хаджича вряд ли возымело бы особый эффект, кабы не его символический смысл. Горан Хаджич – один из мелких бесов этой войны, но он закрывает бал Сатаны. В списке разыскиваемых Международным судом по преступлениям в бывшей Югославии было 21 имя, Хаджич – последний. Ничто уже не помешает суду самораспуститься в 2014 году, как запланировано. И как считается, теперь перед Сербией открыта дорога в Европейский Союз. Дело за малым: поднять стандарты прав человека, покончить с коррупцией, справиться с имманентными экономическими проблемами, пережить настоящую культурно-психологическую революцию. Всего ничего. Но формальное препятствие – обвинение в том, что Белград чинит препятствия международному правосудию, укрывает «своих» преступников, точно отпало.

Последний герой примечателен тем, что он ничем не примечателен. Хорватский серб, 1958 года рождения, карьерист из рабочих, предусмотрительно вступивший в компартию. В какой-то час, как по злому волшебству, все в стране переменилось и полетело вверх тормашками. Тихий коммунист обернулся крикливым националистом, функционер выбился в вожди, обзавелся чинами – званиями одно громче другого. Генерал, премьер-министр Восточной Славонии, президент Республики Сербская Краина. Как в театре марионеток – только это был военный театр.

Югославский распад был ядерной реакцией. Молекула СФРЮ распалась на атомы – Словения, Хорватия, Босния и Герцеговина, Сербия, которая, впрочем, еще долго называла себя Югославией… В расщепляющихся атомах бешено заколотились электроны. Сербские анклавы в отложившихся республиках ультимативно заявили свои права на территорию и власть. Так это случилось с боснийскими сербами (Республика Сербская) и хорватскими сербами (Славония, Сербская Краина).

1 апреля 1991 года – раньше всех – Сербская Краина отложилась от Хорватии. И… немедленно взялась за чистку местных хорватов. Сотни людей были убиты, тысячи изгнаны из своих домов. На этом поприще и отличился Горан Хаджич.

Суд в Гааге предъявил Хаджичу 14 обвинений в военных преступлениях и преступлениях против человечности. Самое громкое дело – резня в Вуковаре. Когда после трехмесячной осады войска хорватских сербов сломили сопротивление хорватов и захватили этот город, они отыгрались на городской больнице. Больных выгнали на улицу, 260 человек расстреляли на месте. 20 тысяч жителей Вуковара покинули город… Хвост подвигов такого рода тянется за Хаджичем по многим деревням и селениям. Их имена сейчас в обвинительном заключении.

Даже если называть эту жестокую кампанию локальных этнических чисток военными победами сербских патриотов, то они не принесли сербам в Краине ничего хорошего. В 1995 году Загреб нанес удар по Сербской Краине. Операция «Шторм» под командованием хорватского генерала Готовины вылилась в поголовную этническую чистку сербов. От 130 тысяч сербов (данные ООН) – до 200 тысяч (сербские источники) покинули родную Краину. Так закончилась авантюра самопровозглашенной республики.

4 июня 2004 года судья Международного суда для бывшей Югославии утвердил представление на арест Горана Хаджича, выписанное главным прокурором Карлой дель Понте. 13 июня запечатанный ордер на арест был передан в МИД Сербии с призывом «действовать со всей решительностью и в течение 72 часов». Но семь часов спустя Горан Хаджич уже покинул свою виллу в Нови-Саде и скрылся в неизвестном направлении. В сербскую полицию ордер поступил еще 17-ю часами позже. Карла дель Понте обвинила сербские власти в пособничестве преступнику.

Где обретался эти семь лет Горан Хаджич, неизвестно. Утверждается, что в том числе в России. А попался он в Сербии в национальном парке Фруска Гора неподалеку от деревни Круседол. Не помогла ни сильно измененная внешность, ни документы на чужое имя. Его взяли, как утверждается, при весьма пикантных обстоятельствах, он пытался продать картину Модильяни. Что поделаешь, поиздержался в бегах… О картине известно то, что это краденый и находящийся в розыске один из «Портретов мужчины». Это и подвело Горана Хаджича. Искали картину, а напали на след военного преступника. Как картина попала к нему, неизвестно. Подлинник или подделка? – тоже, скорей, второе. И это последний штрих к портрету последнего героя. Под всеми личинами оказался торговец краденым и фальшаком.

Не знаю, как Модильяни соотносится с Международным уголовным судом по преступлениям в бывшей Югославии. Зато специально для тех, кто считает, что этот суд пристрастен и особо не жалует сербов, можно добавить немаловажную подробность. В Гаагской тюрьме Швенинген Горан Хаджич непременно встретится с генералом Готовиной. Будет о чем потолковать за решеткой с бывшим национальным героем Хорватии, который ударился в бега уже в 2001 году, правда, и был пойман тремя годами раньше – на Канарах. Чем черт не шутит, может, они еще подружатся.

А теперь про второй выстрел. Да что там выстрел, когда это была хладнокровная прицельная стрельба по живым мишеням в сочетании с оглушительным взрывом на правительственной площади! Полуторачасовая бойня на норвежском острове Утойя, оказалось, имеет самое прямое отношение к югославской трагедии.

Как 32-летний Андерс Беринг Бревик физически готовился к своему часу стрельбы, стало известно тотчас во многих подробностях. Несколько лет копил деньги, собирал оружие, купил удаленную ферму, куда можно было без подозрений свезти горы удобрений, из которых и сделал взрывчатку. Но прежде чем взорвать ее, норвежский недоумок и сверхчеловек вывесил в Сети под слегка англизированным псевдонимом Эндрю Бервик другую бомбу – пространный манифест «2083. Европейская Декларация Независимости».

Это программа очистительной войны против мусульман, которую он, собственно, и планировал инициировать своим чудовищным актом. Манифест воинствующей исламофобии вдохновлен Балканами.

Косово упоминается в нем 143 раза, слово «серб, сербский» – 341 раз, Босния 343.

Сребреница не упоминается ни разу. Хладнокровное убийство более семи с половиной тысяч босняков – мужчин и юношей – не преступление. Преступление – само присутствие мусульман на земле Европы. Их женщины рожают много детей, как в Косове, и это не что иное как способ «демографической войны», «косвенный геноцид», за которым жди другой фазы – кровавой резни. Их мужчины грезят джихадом.

Герой Бревика – Караджич. Никакой он не «массовый убийца и не расист». Он просто «предложил мусульманам в Боснийской Сербии шанс поменять веру или покинуть страну… Он пошел даже так далеко, что предложил мусульманам некоторые анклавы. Когда те отказались, он хотел депортировать их силой… Это его суверенное право и ответственность как одного из лидеров сербских сил. Суть дела состояла не в этнической принадлежности, а в том, чтобы освободить страну от идеологии геноцидальной ненависти, известной под именем Ислам…» Автор Манифеста видит в Караджиче и недостатки – зря тот воевал и с хорватами. «Но за его попытки освободить Сербию от ислама его всегда будут помнить и чтить как Крестоносца и военного героя Европы».

Цель грядущей войны – депортация из Европы всех мусульман. Он понимает, что «албанцы и босняки жили тут веками, и потому не примут депортацию и будут сражаться за свое существование». Ну что ж, «необходимо применить и более долгосрочную и жестокую военную стратегию». Албании в этой стратегии выделена особая роль – лагеря для транзита с Балкан, после чего ее можно будет закрыть, а карту Балкан перерисовать заново.

Маньяк долго вынашивал свой бред и продумал все до последней детали. Он даже предусмотрел награды для будущей войны. Первой следует медаль за «Доблесть в Освобождении Балкан».

Первый и единственный образец этой медали стоило бы повесить на грудь самого Бревика. Он заслужил ее. Во-первых, тем, что так точно и емко выставил на свет подлинную идеологию Югославской трагедии. А во-вторых…

Сверхценные идеи по природе своей таковы, что с ними и их носителями невозможно спорить. Но тут случай особый. Спорить и не надо. Для сомнений, куда ведет этот набор идей, места не осталось. Оно все залито кровью.

Июль 2011 г.

PS.

Суд над Гораном Хаджичем начался 25 июля 2011 года.

В ноябре 2014 года у Хаджича был обнаружен неоперабельный рак мозга. Судебный процесс был приостановлен, так как подсудимый не мог в нём участвовать из-за побочных эффектов лечения.

В апреле 2015 года суд распорядился временно освободить Хаджича и отправить его обратно в Сербию.

Горан Хаджич скончался от рака 12 июля 2016 года.

* * *

Бревик признался в убийствах, но отказался считать их преступлением. Он назвал свои действия «ужасными, но необходимыми». Теракты были «предупреждением для государственных изменников». «Я представляю норвежское сопротивление, – заявил он. – Через 10 лет этнические норвежцы будут составлять меньшинство жителей Осло. Мы не собираемся сидеть и смотреть на это, сложа руки».

21 июня сторона обвинения (!) попросила суд признать Андерса Бревика невменяемым и отправить на принудительное лечение в психиатрическую клинику. По мнению прокурора Свейна Холдена, действия и заявления подсудимого свидетельствуют о его явном психическом нездоровье.

22 июня адвокат подзащитного (!) Геир Липпестад попросил суд признать его клиента вменяемым, с тем чтобы он смог понести ответственность за свои деяния. По словам юриста, которые приводит газета «Афтенпостен», признание террориста сумасшедшим станет нарушением его прав.

Медицинская экспертиза не однозначна.

Диагноз от 29 ноября 2011: параноидальная шизофрения, невменяем.

10 апреля 2012 года, повторно обследовав Андерса Бревика, судебно-психиатрическая комиссия представила в окружной суд Осло доклад. Новый вывод: Бревик вменяем и может нести уголовную ответственность. Его состояние было расценено как проявление нарциссического расстройства личности в сочетании с патологическим фантазированием (патологической ложью), которое не освобождает от уголовной ответственности.

24 августа суд признал «норвежского стрелка» Андерса Бревика вменяемым, виновным в смерти 77 человек в 2011 году и приговорил к максимальному сроку тюремного заключения – 21 год с возможным продлением срока ещё на пять лет, если он будет признан опасным для общества. Количество продлений срока не ограничено.

* * *

15 марта 2019 года в тишайшем новозеландском городке с самым добрым именем на свете Christchurch – Христова Церковь 28-летний австралиец Брентон Харрисон Таррант вошел в мечеть. Была пятница, и она была полна. Брентон открыл огонь. По трансляции, которую он синхронно вел в фейсбуке, видно, как он стреляет в упор, старательно добивая жертвы. Отстрелявшись, хладнокровный убийца сел в машину. Следующая его цель была в пяти километрах – мусульманский центр. Итог: 50 убитых, 50 раненых. А еще раньше он распространил собственный манифест. 73 страницы этого манифеста сводятся к постулату: белая нация подвергается геноциду. Себя он называет «этно-националистом», «эко-фашистом» и «чистильщиком кебабов». Последнее – оскорбительный мем на темы этнической чистки в Боснии. Это явное эхо Сребреницы. Своим героем Таррант называет Бревика.

Где Босния, где Норвегия и где Новая Зеландия? Психиатры должны ставить свои диагнозы. Но это зараза, которая не знает расстояний.

Точку в трагедии ставит суд

«Международный Трибунал для преследования лиц, повинных в серьезных нарушениях международного гуманитарного права, совершенных на территории бывшей Югославии с 1991 года». Таково полное название этого суда в Гааге. По-французски трибунал – это просто суд, так что калька неточна. По-русски правильней было бы называть его Международный уголовный суд для бывшей Югославии. (Не следует путать с Международным Уголовным Судом и Международным Судом Справедливости, которые тоже находятся в Гааге. У них иная юрисдикция, и они действуют на постоянной основе).

Суд по Югославии создан по решению Совета Безопасности ООН (резолюция 827 от 25 мая 1993 г.) Судей избирает Генеральная Ассамблея ООН. В его ведении четыре самые страшные области: тяжкие нарушения Женевских конвенций 1949 года, нарушения законов и обычаев войны, геноцид и преступления против человечества…

Здесь судят конкретных людей, а не организации и не правительства. Максимальное наказание – пожизненное заключение.

Первое слушание произошло 8 ноября 1994 года. Обвинения были выдвинуты 161 фигуранту многоликой Югославской трагедии.

Шесть генеральных прокуроров и несколько составов судей сменились за эти годы.

Первоначально Суд по Югославии планировал закончить рассмотрение всех имеющихся дел к 2009 году, а к 2010 году – все апелляции. Затем назывались конец 2013 и 2014-го соответственно, после чего он должен был распуститься. Этого не случилось. Держали «висяки» – Караджич, Младич и Хаджич. Эти последние герои слишком долго были в бегах. История тоже не стояла на месте, пока они были в бегах. Уже давно все были бы рады забыть эти имена, но без легальной точки не обойтись. К концу 2017 все точки поставлены.

С самых первых заседаний деятельность Суда находилась в перекрестье острейшего общественного интереса. Карающая десница, столь зримо и весомо настигавшая военных преступников, удовлетворяла общечеловеческий запрос на справедливость. Неотвратимые приговоры порождали надежды на рождение нового бескомпромиссного гуманитарного права. И… все эти годы в адрес Суда раздавалась страстная и очень пристрастная критика. Главная претензия – в политической ангажированности.

На скамье подсудимых этого международного суда оказалось больше сербов, чем хорватов, босняков, косоваров, вместе взятых. Вердикт «виновен» был вынесен фактически всему политическому и военному руководству Сербии той поры, а симметричные фигуры из иных станов так или иначе ушли от суда, пусть даже и в мир иной… У этой арифметики есть свое объяснение, но холодная арифметика не для пассионарного сознания, испытавшего боль и унижение.

Два казуса действительно заметно выламываются из заявленной логики справедливости.

Суд по Югославии оправдал косовского Рамуша Харадиная. В 1999 году он командовал Армией Освобождения Косова. В 2005 году в пору ооновского управления краем был избран премьер-министром Косова. Сто дней спустя ему были предъявлены обвинения в преступлениях против человечности. Сложив с себя премьерские полномочия, Харадинай стал гаагским подсудимым. Прокурор Карла дель Понте без стеснения называла его «гангстером в форме». За действиями АОК тянется шлейф убийств, пыток, насилий, приводивших к изгнанию мирного сербского населения, было доказано на процессе. Однако после почти четырех лет отсидки второй процесс в Гааге признал Рамуша Харадиная лично невиновным. Это был шок.

И точно так же Суд в Гааге отменил обвинительный приговор хорватскому генералу Анте Готовине. Первоначально он приговорил его к 24-летнему тюремному заключению. Но Апелляционная панель суда тремя голосами против двух освободила генерала от всех обвинений. Это случилось в ноябре 2012 года после семилетнего пребывания в камере Швенингена.

Интересна логика этого решения.

В основе приговора бывшему командующему операцией «Шторм» в Сербской Краине лежало обвинение в том, что устрашающее и неразборчивое применение военной силы по его приказу привело к трагическому исходу сербского населения из края. Судьи Апелляционной панели, однако, решили, что нет достаточных доказательств того, что, отдавая приказы своим войскам, генерал планировал именно эти последствия. В них – этих приказах нет ни слова об этнических чистках.

То есть этническая чистка целого края по факту была. И она стала результатом действий вооруженных сил под командованием генерала Готовины. Но причинная связь между одним и другим, по новой судейской позиции, документально не доказана. Как заявил председатель Международного суда американский судья Теодор Мерон, «у нас нет легальных стандартов, чтобы отличить незаконные военные цели от законных».

Именно эта формальная логика регулярно торжествовала в Гааге в последние годы. Ровно на том же основании были сняты обвинения и с косовского Рамуша Харадиная. Впрочем, судья Мерон был самим собой и на процессе бывшего начальника штаба югославской армии сербского генерала Момчило Перишича. Первоначально он был приговорен к 27 годам лишения свободы. Но 28 февраля 2013 года был оправдан Апелляционной палатой и немедленно освобожден из-под стражи.

Самое драматическое событие многолетнего Суда по Югославии произошло 27 ноября 2017 года. Слушалась апелляция шести хорватских военных. В 2004 году им были предъявлены обвинения в участии в пытках и массовых убийствах мусульман в Боснии в 1993 году. Четыре года назад они были признаны виновными и приговорены к срокам от 20 до 25 лет. Нынешняя апелляционная комиссия оставила приговоры в силе. И тогда прямо во время оглашения приговора со словами «Я отвергаю ваш вердикт» генерал Пральяк выпил яд.

Подводя итоги судного двадцатилетия, придется отметить внутренние противоречия Гааги. Наследие суда, однако, гораздо крупней.

Сам Международный трибунал по бывшей Югославии некоторое время назад так сформулировал пять своих принципиальных достижений.

1. «Преодоление безнаказанности, возрождение прямой ответственности». Национальные суды в каждой из стран распавшейся Югославии предпочитали закрывать глаза на «родных» преступников. С этой искусственной слепотой покончено.

2. «Установление фактов». Вообще-то это самая необходимая первичная работа. Однако при антагонизме интересов разных сторон это было невозможно даже в самых громких и очевидных случаях. В итоге черные кошки кошмарного времени были названы и юридически строго доказано, что они черные.

3. «Тысячи жертв добились справедливости и получили возможность высказаться в полный голос». Буквально так – перед Судом прошли и дали свои показания тысячи свидетелей. Страшный и необходимый момент истины.

4. «Развитие международного права» после Нюрнбергского процесса.

5. «Укрепление власти Закона».

Последние два пункта звучат общо только на первый взгляд.

Международный уголовный суд для бывшей Югославии стал первым международным институтом преследования военных преступлений после Нюрнбергского и Токийского процессов. Следом был создан аналогичный суд по расследованию чудовищного кошмара в Руанде, а затем интернационализированные судебные инстанции, расследующие преступления в Сьерра-Леоне, Кампучии, на Восточном Тиморе. Под судом оказались бывшие премьеры, президенты, командующие – в прошлом абсолютно неподсудная номенклатура. До торжества права в мировом масштабе еще очень далеко, но объявление уже развешено: «Государственный бандитизм? Разыскивается!»

Итак, точку в Югославской трагедии ставит Суд. Это необходимая точка. Источник трагедии – не святой дух, а преступления конкретных лиц, в первую очередь самых высокопоставленных.

Преступления против человечества более не суверенны. Они подсудны – в принципе всегда и везде.

Декабрь 2017 г.

Африканские страсти

Преступление страшней судного дня, которое продолжалось сто дней и которого никто не заметил

Эту новость трудно квалифицировать в обычных терминах. Нет-нет, она точно не плохая, хотя назвать нечто, имеющее отношение к самому страшному преступлению на Земле, хорошей вестью язык не поворачивается. Скорей это весточка справедливости, хотя, строго говоря, справедливым решением, о котором пойдет речь, кровавый счет оплачен примерно на одну миллионную долю.

Хуту-тутсилэнд

Речь о геноциде в Руанде. За сто дней 1994 года в этой маленькой центральноафриканской стране с семимиллионным населением было вырезано по минимальным оценкам не менее полумиллиона человек, а по наиболее повторяемым – от 800 тысяч до миллиона.

14 лет спустя международный суд приговорил к пожизненному заключению человека, который более, чем кто-либо другой, повинен в этом преступлении.

Полковника Теонесте Багосора правильней назвать выродком, но это слишком легкое решение. В самой крайней патологии есть своя логика, а немыслимое потому и случается, что у нас не хватает мужества о нем подумать.

Итак, резня хуту тутси.

Кто такие хуту и тутси, и чем они различаются? Один язык, одни и те же обычаи, веками жили рядом, легко смешиваясь. Разница скорей социальная, чем этническая. Тутси родом из кочевья, считается, что они пришли когда-то с севера, из Эфиопии, а хуту – земледельцы. Тутси более предприимчивы, они утвердились в качестве местной аристократии, что в колониальные времена специально культивировалось властями Бельгийской метрополии. Подобный ролевой расклад хорошо известен историкам древнего мира. Ну, а то, что социальная межа может быть не менее кровавой, чем кровная, нам с нашей памятью не надо рассказывать.

К 1994 году местная политическая сцена была аранжирована донельзя просто и контрастно. Власть утвердилась за хуту, их в стране большинство. А это в представлении власть имущих означало, что мы, хуту, хозяева, а они, тутси – непрошеные гости. В 1973 году детям тутси было запрещено учиться в средней школе, не говоря уже о высшей. Столь прямолинейная политика привела к массовому бегству тутси в соседние страны. В 1990 году вспыхнула гражданская война, в которой повстанцы – тутси добились заметных военных успехов. Президент Жувенал Хабиариман (хуту) вынужден был согласиться на замирение и коалиционную с лидерами тутси формулу правления. 6 апреля 1994 года вместе с президентом соседней Бурунди Киприаном Нтариамира (тоже хуту) он возвращался с переговоров в Танзании, где уточнялись условия соглашения. При посадке в Кигали самолет был сбит двумя ракетами «земля – воздух». Оба президента погибли.

И тогда взорвался апокалипсис.

В течение ста дней страна была завалена трупами. Хуту убивали тутси везде, где их находили, забивали мачете – сосед соседа, родные близких – мужчин, женщин и детей, и нигде им не было пощады – ни в церкви, ни в школе, ни в больнице. Один из выживших рассказывает, что его мать выпрашивала себе как милость смерть от пули вместо мачете, но пуля оказалась слишком дорогой… Благодатная страна («тропическая Швейцария в сердце Африки»), по которой протекает река Кигара, прежде чем водопадом низринуться в озеро Виктория, превратилась в кромешный ад. Со словами «Отправляйтесь к себе в Эфиопию» в Кигару сбрасывали трупы, и они плыли по ней, неделя за неделей, пока не исчезали в самом красивом озере Африки.

Это был геноцид.

Геноцид – это когда все человеческие законы и нормы отменяются. Невиновных не остается, в преступлениях обязаны участвовать все. Выбор сужается до крайности: ты присоединяешься либо к убийцам, либо к убитым. Десять процентов погибших в те дни и ночи в Руанде – «свои чужие», хуту, которые хотели остаться в стороне.

Существенной частью кампании геноцида была абсолютно повсеместная, практически не знающая исключений оргия насилия над женщинами. В докладе, подготовленном Организацией Африканских Государств в 2000 году, говорится: «Можно с уверенностью утверждать, что практически все женщины, пережившие геноцид, подверглись изнасилованию или иным формам насилия…» Международный уголовный суд для Руанды счел необходимым специально зафиксировать это в своем решении 1998 года: «Сексуальное насилие составляло интегральную часть процесса уничтожения тутси как этнической группы»…

Зачем я это рассказываю? На это есть две причины.

С некоторых пор «геноцид» – одно из самых популярных ругательств в отечественном лексиконе. За что костерили «антинародный режим Ельцина» Зюганов и Ко? За «геноцид». А какой легальный счет пытался выставить Следственный комитет при Генпрокуратуре РФ Саакашвили за Южную Осетию… «Геноцид» – нечто вроде абсолютного оружия или «окончательного решения», которое с некоторых пор взяли на вооружение профессионалы пропагандистских схваток. Как правило, без должных оснований.

То, что рождаемость в последние десятилетия века в России (и не только в ней) стала ниже смертности, плохо. Но у отрицательной демографии совсем иные причины…

У каждого преступления есть свое имя. Артобстрел собственного города – преступление против человечества. Изгнание жителей из родной деревни – этническая чистка… Квалификации преступлений не взаимозаменяемы, и их не надо путать. Даже когда голодомор 30-х годов называют геноцидом, это вызывает сомнения, правда по другой причине. Тут точней определение демоцид. Жертвы голодомора исчислялись сотнями тысяч и миллионами, но выбор определялся не по национальному, а по социальному признаку.

Не бывает хороших преступлений, однако же из всех преступлений против человечества выделяется преступление страшней Судного дня – геноцид и демоцид. Девальвировать его кощунственно. Игнорировать – преступно. Именно это произошло в случае с Руандой.

Бывшие колониальные державы увлеченно играли в свои гроссмейстерские постколониальные игры («франкофоны» против «англофонов»), смысл которых заключался в том, как не допустить усиления влияния конкурентов на своей «канонической» территории, пусть даже и бывшей. Члены Совета Безопасности ООН интриговали друг против друга, к примеру, Великобритания против США, блокируя любую возможность эффективного решения, да никто и не рвался к таковому. Мало ли что происходит в темном углу Черного континента? «Трайбализм. Межплеменное насилие»… «Вспышка старой этнической вражды»… «Нарушение прекращения огня»… «Провалившееся государство»… В общем, что с них взять, нас это не касается… Таков был негласный консенсус. Интернациональная дипломатия с редким единодушием отказывалась употреблять слово «геноцид» применительно к этой ситуации. Иначе международному сообществу пришлось бы действовать, а действовать никто не хотел. ООН ретировалась из Руанды в самом прямом смысле этого слова.

Задним числом прозвучало немало острейшей критики и самокритики. Нынешнее правительство Руанды обвиняет Францию ни много ни мало в содействии геноциду и даже выдвигает уголовные претензии в адрес тогдашних руководителей Франции – президента Миттерана, премьера Балладюра и министра иностранных дел Жюппе. Президент Клинтон сетовал, что 5000 американских солдат могли бы спасти более 500 000 жизней. Генсек Кофи Аннан в специальном докладе в декабре 1999 года признал «системный провал» со стороны ООН. Покаяние Кофи Аннана явно имеет и личный характер. В ту пору генсеком ООН был Бутрос Бутрос Гали, но именно Коффи Аннан отвечал за миротворческие операции…

Геноцид – это всеобщее сумасшествие, когда все сверху донизу теряют человеческий облик. Это происходит лавинообразно, как камнепад или как землетрясение, но это рукотворное землетрясение.

Все начинается с «властителей умов». Необыкновенную популярность вдруг приобрели «Десять заповедей хуту», которые издал некий местный авторитет. Они требовали, чтобы идеология власти хуту преподавалась в школах и чтобы армия была чистокровной хуту. Восьмая заповедь гласила: «Хуту должны забыть о снисхождении к тутси».

Важнейшая роль в этом управляемом процессе, прежде чем он достигнет желанной кондиции неуправляемой стихии, принадлежит пропаганде. Пресса разжигала ненависть, используя любые предлоги и без стеснения. Декабрьский номер журнала «Кангура» за 1993 год вышел с изображением мачете на всю обложку и аншлагом «Какое оружие мы используем, чтобы разделаться с тараканами навсегда?» «Тараканы» – кличка для тутси. Повсеместно распространялись листовки следующего содержания: «Вы, женщины тутси, думаете, что слишком хороши для нас…» и «Пора распробовать, каковы эти женщины тутси на вкус…»

В стране поголовной неграмотности главный разносчик информации – радио. Годами две главные радиостанции соревновались в том, как демонизировать тутси, объявляя их виновниками всех бед. В критические дни банды погромщиков наводились на цели по радио. Впрочем, по радио давались инструкции и иного рода: не бросать трупы на дорогах, прикрывать их пальмовыми листьями, чтобы места побоищ нельзя было обнаружить аэрофотосъемкой…

Чтобы стихия разбушевалась, нужна организация. Застрельщиками стали две специально созданные погромные организации: «Стоящие плечом к плечу» и «Сплоченные одной целью». Им на откуп будет отдана страна. В нужный момент они получат оружие – автоматы Калашникова, гранаты, но прежде всего мачете. В 1993 году в Руанду было импортировано полмиллиона мачете. Вооруженные до зубов «Стоящие плечом к плечу», «Сплоченные одной целью» стали штурмовиками геноцида. Впрочем, ни армия, ни президентская гвардия им не уступали – ни в убийствах, ни в насилиях.

Свидетельствуя перед Международным уголовным судом, премьер-министр Жан Камбанда признался, что тема геноцида прямо обсуждалась на заседаниях кабинета министров. Он процитировал одного из министров, высказавшегося за то, чтобы избавиться от всех тутси. (Этим министром была женщина.) Свою мысль она сформулировала без околичностей: «Без тутси все проблемы Руанды будут решены».

Ключевая роль в заговоре принадлежала полковнику Теонесте Багосоре. До поры он действовал из-за кулис. По его команде были составлены черные списки тех, кто должен был быть уничтожен в первую очередь. И он был главный организатор штурмовых отрядов. Категорический противник Арушского мирного соглашения, именно он, по мнению прокурора Международного уголовного суда, стоял за гибелью двух президентов. Неопровержимых доказательств этому представлено не было, но то, что к этому моменту у него было все готово, не вызывает сомнения.

Было объявлено, что власть в стране берет в свои руки нечто вроде ГКЧП. Некоторое препятствие представляли войска ООН, находившиеся в стране для наблюдения за перемирием. Вызвав командующего контингентом генерал-лейтенанта Ромео Даллера на консультации, полковник Теонесте Багосоре попытался склонить его признать полномочия новой власти. Когда убеждения не помогли, в ход пошли угрозы. (Позже бывший командующий напишет книгу, которая будет называться «Рукопожатие с дьяволом». Название прямо отсылает к этой дискуссии с полковником Теонесте Багосоре.) Генерал-лейтенант Даллер не поддался. В стране есть законный премьер-министр Агата Ювилингийимана (женщина), сказал он, и ООН окажет ей поддержку. Десять бельгийских голубых касок были выделены для ее эскорта… В следующие 24 часа премьер-министр была схвачена, многократно изнасилована президентской гвардией и убита. Были убиты также председатель Конституционного суда и другие «умеренные» деятели. Десять бельгийских солдат были растерзаны так, что их трупы было невозможно опознать. Это был хорошо просчитанный шаг: «ООН, убирайся из страны». Для того, что должно было произойти в стране, полковнику Теонесте Багосоре и его единомышленникам свидетели были не нужны. ООН ретировалась. Дорога геноциду оказалась открыта…

Геноцид – старое преступление, можно вспомнить хоть Чингисхана, и новое понятие. В Женевских конвенциях не было формулы, описывающей такое злодеяние. «Преступление, которому нет названия» – так отреагировал Уинстон Черчилль на первые появившиеся сообщения о Холокосте.

Название этому не знающему меры преступлению дал польско-американский исследователь Рафаэль Лемкин. Это он извлек из анналов истории платоновское определение genos – раса, племя, и к древнегреческому добавил латинское слово cides, что означает «убийца», «акт убийства». В 1944 году, размышляя над тем, что казалось еще недавно немыслимым, он определил «геноцид» как «практику уничтожения народов или этнических групп». Экспертиза Лемкина пригодилась в Нюрнбергском процессе, а затем и в деятельности ООН. Впрочем, многие современные последователи Лемкина склонны объединить понятия геноцид и демоцид.

Резня армян в Турции, немецко-нацисткий Холокост евреев, ленинско-сталинские истязания классов и сословий и гонения народов, маоистские погромы, чудовищные преступления камбоджийских красных кхмеров… Это только примеры из близкого нам ХХ века, где число жертв шло на миллионы.

Геноцид, как ни странно, не лимитируется уровнем культурной цивилизации общества, во всяком случае, напрямую. Германия и Руанда точно не находились на одном витке развития, однако же можно спорить, какая из стран продемонстрировала крайнюю глубину падения. Скорее речь должна идти о политической цивилизации. Геноцид – свойство диктатур. В демократиях эта гибельная эпидемия не прививается, у демократий есть иммунитет против этой напасти. Даже если бы гарантия против нравов хуту-тутсиленда было единственным достоинством демократии, этого было бы достаточно.

Полковник Теонесте Багосоре обрел законное место, где должен находиться по гроб жизни – в клетке. Без сомнения, это долгожданная и необходимая весть. Против геноцида должно бороться на клеточном уровне.

Гаага – Москва. Январь 2009 г.

Падёж слонов

Экваториальная Африка очень похожа на среднюю полосу России. Хотите верьте, хотите – нет. Столько непрошеных параллелей!

В паспорте у меня нигерийская виза. Два часа бестолковщины в аэропорту Лагоса вчера ночью – точно нигерийские. Утренняя газета, подброшенная в гостиничный номер, – не «Известия». Но первая же заметка вызывает странные ассоциации…

Опять что-то случилось с вождем. По городу пронеслись слухи, что отец нации – страшно выговорить – отправился к праотцам. На трон вождь взошел в памятном 1991 году, когда был низложен его старший брат. Последние годы вождь подозрительно часто и подолгу выпадал из публичного поля зрения, не участвовал в ритуальных действах, даже таком суперважном и традиционном, как Укунле, что попросту немыслимо для правителей здешних мест. Рынок нервно реагирует на исчезновение монарха, вплоть до того, что дворцовая стража с утра закрыла рынок Оджа Оба и приказала рубить деревья. «Слон пал!» – разнеслось по городу. Главный глашатай, впрочем, все отрицал в своей обычной глубокомысленной манере. «Никто не может объявить о смерти Самого, покуда это не объявлено должным образом. Для меня он живее всех живых».

Вождя звать – нет-нет, не то, что вы думаете – Оба Адебобаджо Адесида. Действие происходило в нигерийском городе Акура, провинция Акуреленд.

Губернатор Лагоса по кличке «чикагский мальчик», которой он весьма гордился, вляпался в скандал. А был ли мальчик чикагским? – засомневалась вдруг оппозиционная пресса. Выяснилось, что нет, не был. Имени Бола Ахмед Тинубу в списках выпускников Чикагской экономической школы при ближайшем рассмотрении не обнаружилось. Самозванец, обманщик, лже-Фридман… Губернатор гордо парировал: мол, неважно, как он учился – заочно или экстерном, – главное, что он овладел престижной наукой.

Политики – те же дети, наивны и просты, как правда. Нигерийский Строев – президент сената вождь Иван (ударение на первом слоге) Энверем (в Нигерии все крупные политики – вожди) убавил себе возраст, зато прибавил образования. Казалось бы, ясно, что от перемены пары фактов в биографии функция не меняется, однако же сенат раскололся строго по параллели. Сенаторы из северных провинций все как один воспылали праведным огнем и потребовали дисквалифицировать спикера. Южане столь же единодушно отвергли подобную мелочность. Они защищали не своего земляка, а самое Конституцию. Нет в Конституции Нигерии такого основания для отставки спикера, как приписки. А потому уволить Ивана, не помнящего собственного родства, значит грубо нарушить Основной закон страны.

Знакомая дискуссия.

А еще в Нигерии любят и умеют защищать честь мундира. И смех, и грех, впрочем, на первом не настаиваю. Общественность взволновали сообщения о том, что среди солдат и офицеров экспедиционного корпуса, возвращающегося из миротворческой миссии в Сьерра-Леоне и Либерию, оказалось множество ВИЧ-инфицированных. При этом солдаты даже с выявленным СПИДом остаются в казармах, пока не выйдет срок службы. Успокоить общественность взялся полковник Чуквума, руководитель местного ГлавПУРа. С хорошо узнаваемой интонацией он высказал следующие соображения. Заблудшие овцы есть везде – и в армии, и на гражданке. Разве ВИЧ-инфицированные в форме представляют большую опасность для общества, чем такие же люди без формы? И вообще, прекратите клеветать на армию! Провокационные разговорчики о СПИДе в строю понижают боевой дух доблестных защитников родины.

…Организация Transparency International – «Международная Прозрачность» опубликовала список самых коррумпированных стран мира. Нигерия занимает в нем призовое второе место. А кто первое – неужели?.. Я не сразу решился посмотреть ответ. Слава Богу, это Камерун.

Вам мало параллелей? Тогда еще одна.

Губернатор штата Замфара объявил о введении закона шариата. Его логика напориста и неотразима. Почему шариат? Потому что для мусульман это воплощение воли Божьей. А еще шариат – страх Божий. Он сразу же покончит с грабежами, воровством, коррупцией, убийствами, пьянством, а также с проституцией, азартными играми и наркотиками. Когда страх перед Аллахом будет равно наполнять тех, кто правит, и тех, кем правят, в штате установится разумный менеджмент и оптимальная система пользования всеми ресурсами. Конкретно это означает исламский суд, исламское образование, отдельные автобусы для женщин, «чтобы свести к минимуму ненужное смешение противоположных полов»…

Замфара – далеко не самый значительный штат Нигерии. Было бы, однако, непростительным эгоизмом упиваться собственным праведничеством в одиночку. Губернатор уверен, что теперь пример Замфары осветит путь всей стране. За исполнение вековых чаяний уммы – сообщества честных мусульман – он благодарит всемогущего Аллаха с его бесконечной мудростью и демократию. Насчет демократии он прав. Военные правители Нигерии не потерпели бы такой вольницы ни секунды. А президент Обасанджо лишь выдавил из себя: «Люди могут следовать своим обычаям. Не думаю, что эта затея выдержит испытание временем».

Мудрость Аллаха действительно бесконечна. Но вот демократии в Нигерии лишь считанные месяцы.

«Они нас, кажется, не уважают… – воскликнул президент Олесегун Обасанджо с подчеркнутой лихостью. – Нам же здесь тесно. За мной!»

В президентской резиденции в новой искусственной столице Нигерии Абудже, воздвигнутой строго в центре страны, два зала приемов – парадный и камерный. Нас, членов правления Международного института прессы, было запланировано принять в малом зале. А в большой зал надо идти через улицу, но главное – соображения режима. Охрана не готовилась к приему в большом зале. Помощник что-то страшно зашептал президенту на ухо, но тот лишь отмахнулся, как от надоедливой мухи, и повторил свой героический жест: «За мной!»

Это была игра, впрочем, весьма естественная. Президент Обасанджо – большой, жизнерадостный человек, любит шутку и готов расхохотаться первым. Потом он даст понять, что охрана и дворцовые порядки остались ему по наследству от военного режима. Мол, не обессудьте…

У нашей встречи был подтекст и предыстория, которая имеет свое имя – история вождя Абиолы. Вождь Абиола, крупный издатель, был наш коллега – член правления Международного института прессы. И он был популярный политик – настолько, что выиграл президентские выборы 1993 года. Наградой ему стал не президентский дворец, а тюремная камера. С тех пор между военными властями Нигерии и Международным институтом прессы шел бессмысленный дипломатический пинг-понг. Мы писали письма и принимали резолюции с требованием освободить Абиолу. Они приглашали наших представителей в Абуджу для каких-то дискуссий. О чем? Сигналы из Нигерии приходили все более зловещие. Пока Абиола сидел за решеткой, «неизвестные» убили его жену и сожгли дом.

Тем временем диктатор Абача методично готовился к тому, чтобы демократическим путем передать власть самому себе. Как вдруг 8 июня 1998 года он скоропостижно скончался. А еще месяц спустя 7 июля столь же таинственно скончался в своей камере вождь Абиола. Нигерийская сцена, как по волшебству, оказалась свободна. Долгожданные президентские выборы выиграл Олусегун Обасанджо. Он решительно приступил к демонтажу военного режима. Теперь Международный институт прессы мог приехать в Абуджу.

Впрочем, это только страничка полной драм и трагедий истории Нигерии.

Век назад Нигерии не существовало. На гигантской территории властвовала даже не британская корона, а колониальные компании. Лишь в 1889 году в Лондоне задумали консолидировать контроль. Пять лет спустя было объявлено об образовании трех стран: колонии Лагоса и протекторатов Северной и Южной Нигерии. И лишь к 1914 году на британской карте Африки появились очертания единой Нигерии. Но и полвека спустя о Нигерии говорилось так: «Нигерия – это не страна, а просто географическое понятие. Нигерийцев не существует – в том смысле, в каком существуют англичане, уэльсцы или французы. Слово „Нигерия“ – это просто способ отличать тех, кто живет внутри границ Нигерии, от тех, кто в них не живет».

1 октября 1960 года Нигерия обрела независимость. Семь лет спустя разгорелась кошмарная 30-месячная гражданская война. Богатая нефтью Южная провинция, населенная народностью ибо, попыталась выделиться в независимое государство Биафра, но в кровавой и жестокой схватке федеральная армия раздавила сепаратистов.

Сейчас Нигерия – это 129 миллионов населения и почти миллион квадратных километров в центре Африки. Это 250 национальных групп, говорящих на своих языках. Самые крупные из них: хауса, йоруба, ибо. Общий язык английский. Элементарная жизнедеятельность невозможна без знания минимум трех языков: собственного рода-племени, соседей, чтобы объясняться с ними, и английского, на котором ведется все делопроизводство.

Количество штатов в федерации Нигерии постоянно менялось и росло – в попытке преодолеть неравенство этнических групп и территорий и то, что критики называют «внутренним колониализмом». Нынешняя композиция такова: 20 штатов имеет Север, 19 – Юг, Восток – 9 и Запад – 7. С 1965 года страной правят военные. Генерал Агийи Иронзи. Генерал Якубу Говон. Генерал Мурталла Мухаммед. Генерал Мохаммаду Бухари. Генерал Ибрахим Бабангида. Наконец, генерал Сани Абача. Опустим подробности того, как именно приходил к власти очередной спаситель нации – с чередой лет перевороты поражают скорей своим унылым однообразием, которое, впрочем, можно назвать и другим словом: неизбежность.

Что это – проклятие? Действительно рок, ловушка для огромной страны с очень слабыми внутренними скрепами. Кажется, кто, кроме армии, может удержать ее от распада – не это ли доказала война в Биафре? А что противопоставить эгоистическому интриганству этнических по сути партий, готовых растащить страну на мелкие кусочки? Военную дисциплину! Как побороть коррупцию, преступность, наркотрафик? Железным кулаком, демократические нюни тут противопоказаны. Зияющие экономические и социальные проблемы тоже требуют сильного мобилизованного государства. Когда нефть составляет 90 процентов всех доходов страны, лучше крепко держать ее в одних руках.

Никто из военных правителей Нигерии не приходил, чтобы остаться. Нет, это вынужденная чрезвычайная мера – только на время кризиса. Сильный человек наведет порядок и уйдет, передав бразды демократически избранному главе государства. Каждый раз назначались конкретные сроки такого перехода. Потом они переносились – проблемы оказывались тяжелей, чем думалось вначале. Потом приходил новый диктатор.

Новый военный вождь еще больше думал о стране, которая, совершенно очевидно, нуждается в новом направлении, в достижении экономической самодостаточности, в единстве целей, в новом политическом импульсе… Он еще энергичней брался за дело. Инициатива следовала за инициативой. Если один провозгласил Движение за этическую революцию (ЭР), то второй объявил Войну всяческой недисциплинированности (ВВН), а третий выдвинул Программу структурного исправления ошибок своих предшественников (ПСИО)…

Удивительным образом из этой кипучей деятельности ничего не получалось, а если и получалось, то нечто прямо противоположное объявленному. Массовое разорение, разгул черного рынка, тощающая национальная валюта (в обмен на стодолларовую купюру мне вручили толстенный брикет найро, перевязанный бечевой, в пластиковом пакете – не то что в бумажник, он не влезал ни в какой карман).

Хотя, казалось бы, военные руководители все делали как надо. Прессу безжалостно душили, политических противников гноили в тюрьмах, чтобы никто и ничто не мешали делать дело, нужное стране. Ради этой святой цели не останавливались ни перед чем. Чтобы убрать неугодную партию с политической арены, силы безопасности повесили на нее обвинение в терроризме. Для убедительности пришлось даже устроить серию взрывов по всей стране.

Господь Бог подбросил стране на развитие 200 миллиардов нефтедолларов. Интересно, куда они подевались? В итоге Нигерия еще должна 30 миллиардов, которые она выплатить не в состоянии. Простота военных решений оказалась хуже воровства. Воровство оказалось хуже некуда.

После смерти Абачи выяснилось, что то, что он с членами семейства присвоил, измеряется в десятках и сотнях миллионов долларов. О таком размахе гражданские коррупционеры не могли и мечтать.

Нет сомнений, что военная хроника – повторяющаяся, как рецидив, зараза военных переворотов в этой стране имела под собой объективную базу. Однако же и то, как реально осуществился еще вчера казавшийся невозможным переход к демократии и гражданскому правлению, тоже кое-что доказывает. Военный режим рухнул, исчерпав себя полностью. Задним числом он отвергается с редкой решимостью и единодушием как абсолютно профнепригодный. Мало кто верит в естественные причины двойной смерти соперников за власть Абачи и Абиолы. Но никто не собирается спорить с судьбой, которая так удачно распорядилась.

Между тем я слукавил. В списке военных правителей Нигерии я не назвал еще одно имя: генерал Олусегун Обасанджо – нынешний гражданский президент, победивший на демократических выборах. Он действительно выдается из того ряда. Армия поставила его на высший пост после того, как его предшественник генерал Муртала Мухаммед был убит в феврале 1976 года. Вскоре после этого он действительно передал власть законно избранному гражданскому главе государства – единственный военный правитель, который сделал это. В итоге Абача отправил его в тюрьму, где он отсидел три с лишним года, что, впрочем, никак не отразилось на его чувстве юмора.

Эти три года в разговоре с нами он шутливо назвал «академическим отпуском», подчеркнув при этом, что как вошел он в казенный дом, так и вышел из него «интеллектуально не задетым». Назвав себя бескомпромиссным противником того, что делал Абача, он перешел с одиозной личности на общие принципы. То, что он сказал дальше, по-русски теряет в афористичности и ритме:

«You are not diving with the devil. Evil is devil. Devil is unreformable.»

«С дьяволом не играют в прятки. Зло от дьявола. Дьявол нереформируем.»

Интересно, что он имел в виду? Может быть, историю Абиолы, которая все-таки была не так проста, как в моем поневоле схематическом изложении. Говорят, генерал Бабангида и вождь Абиола были довольно близки, и между ними в критический миг была заключена какая-то сделка. После того, как военные фактически аннулировали итоги голосования, Абиолу убедили уехать за границу. Ненадолго. Пусть некоторое время правит не имеющий личных претензий верный служака генерал Абача. Он кое-что поправит и уступит Абиоле его законное место.

Абиола выполнил свою часть сделки. Абача нет. Когда Абиола вернулся в страну и напомнил о своей электоральной победе, его немедленно обвинили в государственной измене. Живым из застенка он уже не выйдет. Неамбициозный Абача заработал себе репутацию «главного злодея» Африканского континента. С дьяволом не играют в прятки…

А может быть, Обасанджо имел в виду общее правило. Прогресс не достигается сделками с диктатурой.

Конечно, он дал понять, что ждать от его правления заметных результатов рановато, ибо «демократия – это не событие, а процесс». Но «мы абсолютно полны решимости добиться успеха». Враг номер один – коррупция. «Коррупция коррумпирует, отравляет, искажает, разрушает, убивает. Коррупция – это антиразвитие. Если коррупцию не остановить, не достичь ничего. Средства на борьбу с нищетой утекут. И тогда начнется ужасная эскалация: разочарование – отчаяние – злость – безрассудные бунты… То есть конец всему».

А самое важное – «дивиденды демократии». Надо, чтобы люди реально почувствовали, что жизнь улучшается.

Интересно, о какой стране он говорит – неужто только о Нигерии?

Абуджа. Май 2000 г.

Кровавые алмазы власти

Следующие 50 лет 64–летний Чарльз Тейлор, бывший президент Либерии, проведет в тюрьме в Великобритании. Таков приговор Специального суда по Сьерра-Леоне, заседавшего в Гааге. Международные суды, за спиной которых стоит ООН, не имеют в своем арсенале такой высшей меры, как смертная казнь. Подчеркнуто длинные сроки – косвенная формула пожизненного заключения. Вряд ли что-то изменит в этом отношении апелляция осужденного.

Почему свой последний срок африканский сатрап будет мотать в Великобритании? Потому что правительство этой страны согласилось выручить международное правосудие. Это как хранение радиоактивных отходов, далеко не все государства хотят этого и еще меньше могут. И потому что дело новое. Впервые после Нюрнбергских процессов международное сообщество эффективно осудило главу государства (обвинение Тейлору было выдвинуто, когда он еще находился на посту). Все мировые комментарии сходятся в том, что создан прецедент! Главы государств и правительств утратили иммунитет. Всемогущие перестали быть безнаказанными. Доказано, что они могут и должны отвечать за свои преступления.

В этом смысле Тейлор оказал неоценимую услугу международному правосудию. Будем считать, что ему повезло: он войдет в историю. Исторический прецедент мог носить другое имя – Слободана Милошевича. Он первым исчерпал терпение мирового сообщества и раньше оказался в той же Гааге на скамье подсудимых другого Международного суда – по преступлениям в бывшей Югославии. Скоропостижная смерть в камере, однако, скомкала тот процесс, оставив его без юридической точки. В случае с Тейлором приговор истории вынесен по всей форме.

Респектабельный джентльмен в темном костюме в полоску с ярко-красным или небесно-голубым галстуком – Чарльз Тейлор не всегда выглядел так безукоризненно, как ныне на скамье подсудимых. Вполне могли сохраниться снимки его в арестантской робе – но не в гаагской тюрьме Швенинген, где содержатся именитые фигуранты международных процессов, а в обычной американской тюрьме, где он провел год и куда попал весьма причудливым образом.

В 1983 году он занимал в правительстве Либерии незаметную, но важную должность чиновника, отвечающего за госзакупки. Миллион долларов, выделенный на приобретение промышленного оборудования, по изысканной траектории оказался на его американском банковском счету. Было ли это причиной или поводом, но президент Либерии Сэмюел Доу, до поры благоволивший амбициозному карьеристу, лишил его должности. Опасаясь ареста, Тейлор бежал в США, где и был задержан. Судя по тому, как яростно он сопротивлялся экстрадиции, американскую тюрьму он явно предпочитал родной либерийской. Кончилась та история еще более таинственно и авантюрно, чем началась. Из массачусетской тюрьмы не самого строгого режима был организован групповой побег. Беглецов поймали – всех, кроме Тейлора.

Следующая фотовспышка запечатлеет нашего героя в военном камуфляже в секретном ливийском лагере, где Каддафи готовил террористов и революционеров для братских африканских стран. Именно там он найдет надежное пристанище. И перспективное. Новые навыки он вскоре применит, возвратившись в Либерию тропами войны, да так успешно, что свет оценит его новый прикид. На региональную конференцию в Буркина-Фасо, где страны Западной Африки пытались загасить полыхавший в Либерии пожар, он явится в полной боевой выкладке. Всю дорогу из аэропорта в центр столицы Уагадугу его машину сопровождал бегущий конвой вооруженных до зубов охранников. Тейлор всегда будет ценить эффекты.

Из джунглей он даст не одно радиоинтервью Би-би-си. Вы знаете, какая у вас репутация, спросит журналист, многие считают вас просто убийцей… «В свое время Иисуса Христа тоже судили наряду с убийцами», – ответит Тейлор.

Еще один наплыв, год 1999-й. Чарльз Тейлор весь в белом, словно ангел небесный, падает ниц, увлекая за собой толпу, заполнившую площадь. Он просит Господа простить ему грехи тяжкие, не уточняя, какие именно. Только что ООН обвинила его в преступных поставках оружия и контрабанде «кровавых алмазов», но он явно имеет в виду не это. Минуя ООН, он обращается сразу к Высшей Инстанции. Президент, он еще немножко проповедник, баптистский пастор. Впрочем, и это не последняя его роль, позже он объявит, что обратился в иудаизм.

Чарльз Тейлор – главная фигура двух гражданских войн, раздиравших Либерию, при том, что роли его менялись. В первой гражданской войне (1989–1997 гг.) он инсургент, партизан, бандит с большой дороги. Он не успокоится, пока Сэмюел Доу не будет зверски убит, а его (Тейлора) бандформирования, нареченные не иначе как Национальным Патриотическим фронтом Либерии, не захватят власть в стране. После чего можно проводить президентские выборы. В затерроризированной стране их выигрывает главный террорист, а эти лавры прочно принадлежали Чарльзу Тейлору. Самым эффектным лозунгом его избирательной кампании стал такой: «Ты убил мою Ма, Ты убил моего Па. Я голосую за тебя!» Когда Тейлора спросили, как ему эти слова, он только пожал плечами: «Они (молодые) так меня любят!»

Все шесть лет, что он был у власти, в стране шла гражданская война № 2, где другие инсургенты, партизаны и бандиты с большой дороги свергали Тейлора. Мятежные войска были уже в столице, когда он наконец согласился отправиться в ссылку в Нигерию, где президент Обасанджо предоставил ему роскошную виллу в городке Калабар на юге страны вдали от шума мирового. Не тут-то было. К этому моменту Интерпол с подачи Международного суда уже поместил его в список самых разыскиваемых преступников. Обасанджо не хотелось выдавать падшего коллегу. В один прекрасный момент появилось сообщение, что Тейлор пропал, исчез со своей роскошной виллы в неизвестном направлении. Но тут уже американцы посоветовали нигерийскому президенту не валять дурака, и некий «Рендж Ровер» с дипломатическими номерами, под завязку набитый денежными купюрами, был остановлен на границе с Камеруном. В нем оказался таинственный беглец. После чего ему оставалась уже одна дорога. Совет Безопасности ООН с редким единогласием прописал ему маршрут в Гаагу.

Суд длился шесть лет. Вынесение приговора заняло 13 месяцев. Не быстрая процедура.

Жертвы гражданских войн не знают счета. Называют 200 тысяч погибших в гражданских войнах в Либерии из населения в три с небольшим миллионов. И еще миллион беженцев и перемещенных лиц. Однако Чарльза Тейлора судили не за это. Его судили за преступления, совершенные им в соседней Сьерра-Леоне.

Там шла своя гражданская война (называют 50 тысяч погибших), действовали свои партизаны, инсургенты и бандиты с большой дороги. Их фирменный почерк отмечали четыре признака. Во-первых, это ампутации конечностей. Противникам топорами или мачете рубили руки и (или) ноги. Первоначально это была такая воспитательная мера. Тому, кто голосовал на выборах 1996 года «неправильно», полагалось отрубить руку, которой подписан бюллетень. Потом рубили уже без разбора. На принятом жаргоне это называлось: «рубашка с длинными рукавами», или «рубашка с короткими рукавами». Второй особенностью были «дети-солдаты». Подростков силой забирали из их домов, мочили в крови (например, заставляли рубить руки собственным родителям), потом ставили в строй. Третья черта – массовые демонстративные изнасилования, как метод психологического террора. Четвертая – «кровавые алмазы». Их добывали в копях Сьерра-Леоне рабским трудом. Алмазы были проклятием этой страны – целью и средством, причиной и топливом бесконечной войны в буше. За них сражались и ими расплачивались.

ООН, страны Западной Африки пытались остановить безумную вакханалию. Чарльз Тейлор ее изобретательно разжигал. С вождями бойни он был близко знаком еще по ливийскому лагерю. Поставки оружия в обмен на «кровавые алмазы» были его бизнесом и геополитикой.

Перед судом в Гааге прошли 115 свидетелей – выжившие жертвы, бывшие приближенные и соратники. Самые сенсационные показания дал полевой командир Джозеф Марзах по кличке Зигзаг. Он рассказал, что свои победы Тейлор отмечал оргиями каннибализма. Ритуальное поедание поверженного врага должно было поднять дух его воинов и ввергнуть в ужас противника. По словам этого свидетеля, подобная участь не обошла и ооновских миротворцев. Тейлор якобы призывал своих бойцов поедать их «как свинину». Неожиданный призыв для будущего иудаиста.

Самой звездной свидетельницей процесса стала супермодель Наоми Кемпбелл. Нехотя она рассказала, как в сентябре 1997 года была приглашена на благотворительный обед, организованный президентом ЮАР Нельсоном Манделой, где оказалась за одним столом с президентом Либерии. Под утро к ней в номер постучали. Это был посыльный от Чарльза Тейлора, он вручил ей мешочек с алмазами, которые, как она выразилась, выглядели «мутновато». Неожиданный подарок она передала в благотворительный детский фонд.

Обвинение вызвало Наоми Кэмпбелл вовсе не для того, чтобы доказать, что признанной красавице нельзя дарить драгоценности. Просто лучше, чтобы это были бриллианты и желательно свои. Дело в том, что Джозеф Тейлор все отрицал. Он отрицал не только показания Зигзага, которые он назвал «купленными». Он отрицал, что вообще поставлял оружие в Сьерра-Леоне. «Я добропорядочный семьянин, государственный деятель и миротворец», – повторял он. И он наотрез отрицал, что когда-либо имел дело с «кровавыми алмазами». Никогда и ни за что он не получал их, многократно заявлял он на суде. Свидетельство Наоми Кэмпбелл опровергло эти утверждения.

Но как доказать преступную поддержку кровавых банд? Подобные действия не афишируют. В Сьерра-Леоне Тейлор не светился, письменных приказов не оставлял. Суд нашел свидетелей, радиоперехваты. Были названы конкретные партии оружия, сроки и маршруты их доставки, факт сопровождения либерийскими спецслужбами. Не остались бесследными и миграции алмазов, среди каменьев, нашедших нового хозяина, сверкнули и такие редкие экземпляры, как один в 50 карат и два по 25.

Обвинение хотело большего: доказать, что Тейлор командовал бандами в Сьерра-Леоне. Суд не счел представленные доказательства достаточными. Что дало возможность защитнику Тейлора играть на понижение его вины.

Обвинение настаивало на сроке в 80 лет. Защита призывала суд оставить осужденному надежду выйти на волю живым.

Суд (трое судей – из Уганды, Самоа и Ирландии) признал Тейлора виновным в соучастии в преступлениях против человечества и военных преступлениях, включая убийства, насилия, сексуальное рабство и использование детей-солдат (до 15 лет), всего 11 пунктов. Оценив их в 50 лет тюрьмы.

Приговор Тейлору – многообещающее начало.

Май 2012 г.

Сезон вождей

Сколько может длиться правление живого трупа?

Свежий ответ дал Роберт Мугабе, последний по счету мировой долгожитель-рекордсмен, первый и единственный премьер – президент Зимбабве. Не то, чтобы собственными устами.

Ноябрь 2017. Танки появилось на улицах Хараре. Люди в погонах – на телеэкране. «Президент и его семья в полном порядке и их безопасность гарантирована», – многозначительно заявил начальник генштаба. Армия будет делать вид, что это не переворот. Мугабе, когда после упорных препирательств, продолжавшихся несколько дней он согласится объявить о своем уходе, будет делать вид, что делает это по доброй воле – то, что его собственная партия исключит его из своих рядов и предъявит ультиматум: отставка или импичмент, не в счет… Но это уже мелкие подробности.

А ведь казалось, что никакая перемена при этом режиме уже невозможна.

Не считать же знамениями маленькие происшествия из хроники первого семейства.

За несколько дней до переворота страну облетело видео: младший отпрыск Мугабе поливает шампанским часы на своей руке. Картинку комментирует его восторженная подпись в Инстаграмме: «Шестьдесят тысяч долларов на запястье, когда твой папка управляет всей страной, вот это да!»

А чуть раньше – публичное обращение Грейс, 52-летней второй жены Мугабе к мужу (она моложе его на сорок с лишним лет): «Если ты хочешь передать мне (свой) пост, передай его мне без колебаний».

Именно это оказалось слишком для старой гвардии. Такого поворота они никак не желали.

У президента Мугабе были два вице-президента – можно сказать, официальные наследники Джойс Миджура и Эмерсон Мнангагва. Старые соратники, верные слуги, и обоих он уволил в последнее время. Джойс Миджуру – женщину с героическим ореолом со времен освободительной войны – Грейс (неформальный титул жены президента «королева шоппинга») обвинила в предательстве, колдовстве и ношении коротких юбок… 75-летний Эмерсон Мнангагва, по кличке «Крокодил», опытный, коварный и притом пластичный, «свой человек» для генералов и старой гвардии, был отставлен с не менее экзотическими формулировками. В переводе на наш бюрократический язык: «вышел из доверия». Не тратя ни минуты, он бежал заграницу – сначала в Мозамбик, затем в ЮАР, где у него есть союзники, в частности, в спецслужбах. Утверждается, что Мугабе планировал еще одну акцию – снять с поста командующего вооруженными силами Зимбабве Константина Чивенгу. Тот в это время находился Пекине с официальным визитом и по возвращении должен был быть арестован прямо на аэродроме. О чем ему сообщили верные люди. Отринутым соратникам ничего не оставалось, кроме как свергнуть «выжившего из ума» вождя.

Страшная сила – длинный женский язык…

93-летний Роберт Мугабе безраздельно правил 37 лет – с того самого момента в 1980 году, когда англичане оставили свою последнюю колонию после пятилетней национально-освободительной войны. Первый премьер-министр молодой страны, семь лет спустя первый президент, далее вождь навсегда. То, что наши теоретики открыли сравнительно недавно и пока не формализовали – статус «национального лидера» (кстати, почему бы не говорить по-русски или по-африкански – вождь?) у Мугабе было еще с тех пор, когда страна называлась Родезией в честь знаменитого колонизатора Сесиля Родса. Так что сам приход его к власти был закономерен.

7 миллионов черного населения на 230 тысяч белых поселенцев – притом, что это была самая крупная белая община в Южной Африке. Южная Родезия была обречена стать Зимбабве уже по законам демографии. А к ним присоединились еще мировые законы демократии. Международное сообщество не могло принять «рабовладельческой» утопии белой республики Яна Смита. Выжить в изоляции под режимом санкций у нее не было шансов.

Однако история независимого Зимбабве (она же история ничем не ограниченного правления Роберта Мугабе) – классическая иллюстрация того, как меняются и подменяются цели и средства.

Комментарий «Экономиста» от 8 марта 1980 года перенесет нас в самое начало.

«Все сейчас зависит от того, каким окажется реальный Мугабе… Судя по последним пяти годам и его поведению в Лондоне в ходе переговоров (о независимости), г-н Мугабе относится серьезно к своему марксизму. Постоянные ссылки на „научный социализм“ и его подчеркнуто аскетические манеры вызывают обоснованные страхи, что, отдав дежурную дань национальному единству, он может попытаться навязать Зимбабве доктрины, которые принесли экономическую неэффективность и политические репрессии во множество других стран.

Однако последние недели и в особенности последние дни породили надежду на появление нового Мугабе.

…В его кабинете будут белые министры, найдется работа для бывшего партнера и главного соперника Джошуа Нкомо, что предотвратит разрушительную межплеменную распрю… Марксизм отставлен в сторону – или отложен – с обещаниями, что широкой национализации не будет и что (крайне необходимая) земельная реформа, по новому Мугабе, не будет означать изгнания белых фермеров… Признавая, что нынешняя весьма успешная экономика организована на капиталистических началах, г-н Мугабе утверждает, что любые перемены будут „зиждиться на этом фундаменте“…

Но… если старый Мугабе попытается провести в Зимбабве экономические эксперименты, которые проваливались везде и всегда с того момента, как сошли с пера Карла Макса, хаос даст о себе знать по всей южной Африке».

В комментарии из 1980 года точно описана развилка возможных исторических путей, открывавшихся перед молодой страной. Мугабе безошибочно выбрал тот из них, который вел в бездну, и прошел его до конца, не пропустив ни одного гибельного шага.

Белые министры? Это просто черный юмор.

Национальное единство? Это в действительности синоним единоличной власти. Чтобы убрать со сцены первого лидера национально-освободительного движения Джошуа Нкомо, Мугабе развязал гражданскую войну. Верная ему 5-я Бригада, обученная северокорейцами, в ходе операции «Гукурахунди», что переводится как «Ранний дождь смывает солому», вырезала двадцать тысяч жителей племени нбелеле, повинных только в том, что они сородичи Нкомо. «Крокодил» Эмерсон Мнангагва тогда по-настоящему показал свои зубы, чем и пришелся ко двору.

Чтобы завоевать популярность у ветеранов, Мугабе науськивает их на белых фермеров, предоставляя карт бланш на грабежи, насилия и убийства. Эта земля ваша! В 2000 году был проведен референдум с предложением отнять и поделить земли белых фермеров силой (конфисковать без компенсации). Удивительным образом, большинство в 55 процентов из пришедших на референдум, проголосовали против. Но Мугабе и собственный референдум не указ. Черный расизм в любых насильственных формах – эффективное популистское средство, которым он весьма успешно пользуется, чтобы поднять дух своих соотечественников в критических для себя ситуациях.

Все это было предсказано – во втором сценарии «Экономиста», сценарии – предупреждении. Я бы только поспорил с терминологией.

Словом – оменом, сулящим реальные катастрофы, в предупреждении «Экономиста» является «марксизм». В ту пору это было привычно, хотя и тогда не слишком точно. Мугабе действительно долгое время называл свою партию марксистско-ленинской, потом переименовал в социалистическую. Инсургенты, революционеры, переворотчики, вожди – в разных концах света – от династии Кимов до братьев Кастро до Пол Пота апеллировали к «научному социализму». В разделенном мире холодной войны это было не просто модно, это было выгодно, открывало неограниченный кредит – деньгами и оружием – в Москве и Пекине. К марксовой теории все это имеет очень дальнее отношение, хотя искренне исповедующим эти взгляды стоит задуматься: почему диктатуры всех мастей так любят рядиться в марксистские одежды. Видно, удобны они, лучше других подходят для их специфических целей. Тем не менее надо понимать, что единственно реальной целью для каждого из них является не коммунизм – социализм, не национальная свобода – народное благо, это рекламные лозунги, а самовластье.

Нужно различать цель и цену. Мугабе добился всего, чего хотел. Он построил совершенную пирамиду самовластья, притом что полностью развалил страну.

Самая развитая и во многих отношениях наиболее благополучная из девяти стран, окружающих ЮАР, оказалась у разбитого корыта.

Экспорт сельскохозяйственной продукции сменила угроза голода. Что с того? Это козни Запада. Известно, что засуху с помощью химического оружия спровоцировал еще Тони Блэр.

Но режим знает, что им противопоставить.

«Если мы не можем получить деньги за наши продукты, мы напечатаем их сами». – Невозмутимо изрек Мугабе.

Как вам нравится, к примеру, купюра в 100 миллиардов долларов? И чего она стоит? Или курс местной валюты: четыре триллиона за один американский доллар? Попробуйте подсчитать динамику инфляции. 79,6 миллиарда процентов в ноябре 2008 года! Мировой рекорд.

Иммиграция – преимущественно в соседнюю ЮАР – носит характер массового бегства. Речь уже о черном населении, а не о белых.

Зато политическая система выстроена идеально.

В 1990, 1996, 2002, 2008 и 2013 году Мугабе проходил через перевыборы – демократия! Многопартийная система, оппозиция… – все как у людей. Результат гарантирован на сто процентов. По части нравов и технологий парламентско – президентские выборы 29 марта 2008 год образцово – показательны.

2 апреля Избирательная комиссия подвела итоги парламентских выборов. Впервые в истории правящая партия Роберта Мугабе ЗАНУ – Патриотический фронт проиграла оппозиционной партии Движению за демократические перемены Моргана Цвангираи, к которой должно перейти большинство в парламенте. Такого поражения и унижения Роберт Мугабе не испытывал никогда. Что с того?

Итоги президентских выборов не оглашались в течение пяти недель. Требования оппозиции, утверждавшей, что ее кандидат выиграл вчистую, игнорировались. Наконец, официальная черта была подведена. Было объявлено, что Цвангираи получил 1 195 562 (47,9 %), а Мугабе – 1 079 730 голосов (43,2 %).

Это явное поражение Мугабе. Но как бы неявная победа Цвангираи. Получается, что никто из кандидатов не набрал 50 процентов голосов, и должен быть назначен второй тур. Оппозиция назвала эту официальную цифирь «грабежом средь бела дня».

Второй тур по Закону о выборах должен был пройти не позже, чем через три недели после первого. Если, гласит Закон, выборы не состоятся в течение двадцати одного дня, президентом становится кандидат, набравший большинство голосов в первом туре. То есть, Морган Цвангираи. Второй тур состоялся через три месяца. Началось с того, что были арестованы сто членов Избирательной комиссии. Кончилось тем, что Цвангираи отказался участвовать в безнадежном фарсе насилия. Во всей красе показал себя генерал Константин Чивенга. Восемьдесят человек погибли, сотни людей пропали без вести. Сотни тысяч людей лишились крова.

Когда агитацией занимаются армия и полиция, результаты предопределены. Официальные цифры второго тура появились без задержки: Мугабе – 2 150 269 голосов (85,5 %). Цвангираи – 233 000 (9,3 %). Убедительная победа!

Казус Мугабе хорош тем, что это фактически безупречная модель абсолютистской власти. Авторитарии в других частях света могут лишь стремиться к такому совершенству или завидовать ему.

Власть монопольна, непобедима и несменяема ни при каких обстоятельствах.

Вождь по определению единственный в своем роде. Он безальтернативен.

Оппозиция – это декорация. Или враги народа.

Избирательная кампания может принять любые формы, вплоть до кампании физического террора.

Выборы – это не выбор. Выборы это перевыборы, постановочный референдум, демонстрация лояльности вождю.

Вождь всемогущ. Никаких законов для него не существует, даже физических. Он сам источник любой законности. И он вечен.

Как публично повторяла Грейс до своего падения: Он может править страной даже «будучи трупом».

Мугабе регулярно и подолгу ездил в Сингапур на лечение. Как-то вернувшись с очередного сеанса омоложения, сравнил себя с библейским Лазарем, восставшим из гроба. Год назад, выступая на Ассамблее Африканского союза, заявил, что останется у кормила, «пока Господь не скажет: Приди ко мне».

Господь благ. Диктаторы вечно живые. Вплоть до того момента, когда…

Дальше следуют варианты.

Вариант Ленин – Сталин – Мао… Назовем его: Мавзолей. Впрочем, из Мавзолеев порой выносят (Сталин. Ленин?). А сами Мавзолеи порой взрывают и сносят (Димитров, Чойбалсан)…

Ноу-хау, получившее свое имя от Мавсола из Галикарнаса и датированное серединой IV века до н. э., в нашу эру взрывной энергией масс теснит вариант Чаушеску, Саддама, Каддафи… Не приведи, Господь!

Слишком задерживаться, засиживаться на таком месте опасно и неразумно. Если бы у Мугабе хватило чутья не откладывать божественную встречу, статус золотой мумии ему был бы обеспечен. Впрочем, кажется, между двумя полюсами истории находится компромисс. Вести из Хараре интригующие. Оказывается, всю жизнь у африканского аксакала была мечта – уехать в деревню и заняться сельским хозяйством, и сейчас, когда он получил гарантии неприкосновенности, он, наконец, может ее осуществить. Об этом рассказал его племянник. По его словам, 93-летний Роберт Мугабе с нетерпением ждет возможности переехать в домик в деревне и стать фермером.

Какое терпение оказалось у этого сверхчеловека!

Впрочем, городская резиденция останется за ним. Вместе с обслугой и охраной. И президентская зарплата – $150 тыс. ежемесячно. А еще он получит «подъемные» $10 миллионов. В сочетании с ультиматумом от верных соратников это объясняет, как он стал легок на подъем. Срочно вернувшийся из бегов на свою инаугурацию «Крокодил» Мнангагва встретился с бывшим президентом и заверил его, что никакие проблемы последних лет не перечеркнут его заслуги перед страной. В радостной атмосфере, охватившей страну, появилась идея объявить день рождения экс-вождя Днем молодежи.

Так это делается нынче в Африке. Сверхчеловеческий труд заслуживает срочного поощрения. Человеческий отдых после такого труда нуждается в энергичных стимулах. Всегда молодой Мугабе снова показал пример коллегам.

Ноябрь 2017 г.

Про Иран, Коран и уран

Фрагменты сатанинской прозы

Призрак бродит по миру… Призрак цветной революции. Он является нежданно – негаданно – то в Белграде, то в Киеве, то в Тбилиси, даже в Бишкеке или Кишиневе (или это был его двойник?), баламутит честной народ и переворачивает все вверх дном. На этот раз он объявился там, где его, кажется, меньше всего ждали, – в Тегеране. На нем зеленая повязка – цвет ислама, самый правоверный цвет в Исламской Республике Иран. Но от этой зеленой революции бросило в дрожь режим аятолл.

Неда

История повторяется, как под копирку. Снова выборы. Как ни крути, это все-таки очень неудобная процедура. И как всегда, камнем преткновения стал их итог.

Двумя главными кандидатами на прошедших 12 июня 2009 года президентских выборах в Иране были действующий президент Махмуд Ахмадинежад и бывший премьер-министр «умеренный реформатор» Мир Хосейн Мусави. Кампания была бурной, голосование активным, исход до последней минуты казался неясным. Когда объявили итоги, никто им не поверил. Согласно официальным цифрам, за Ахмадинежада проголосовали 24 миллиона избирателей – 63 процента, а за Мусави лишь 13 миллионов – 34 процента. Мусави заявил, что это ложь, что у него украли победу, и призвал власти провести новое голосование, а народ – выйти на улицу. Прокатившаяся волна протестов – Исфаган, Керман, Шираз, Табриз, кульминацией которых стал состоявшийся, несмотря на запрет, 20 июня миллионный митинг в Тегеране, подтвердила, что множество народу по всей стране разделяет эту веру и это требование. Протестующей волне противостоял силовой террор. Против демонстрантов были брошены черные мотоциклисты, натасканные на разгон мятежей, и басиджи; эти вооруженные дубинками и автоматами добровольцы – кумсомольцы (если производить от Кума – религиозной столицы Ирана) проявили особую жестокость. Пролилась кровь. Официально говорилось про двадцать с лишним погибших, молва оглашала гораздо большие цифры.

Власти запретили любые публичные прощания с убитыми. Весьма предусмотрительно. По мусульманским обычаям с ушедшим прощаются на третий, седьмой и, наконец, на сороковой день. Но каждое такое прощание поднимает новую волну гнева. Именно так и было в ходе революционных событий 1979 года: похороны и прощания автоматически перерастали в новые восстания с новыми убитыми, что тянуло и тянуло за собой вереницу протеста, скорби, ненависти. Антишахская революция продолжалась год, она не была одномоментным взрывом. Она как раз и являла собой цепную реакцию противостояния, месяц за месяцем набиравшую критическую массу.

У мулл, пришедших к власти в результате именно такого хода событий, хорошая память. Загоняя в подполье даже похороны погибших, они рассчитывали скрыть масштаб и характер событий. Их подвела самая малость – телефонная трубка, совмещенная с камерой, которая есть теперь у каждого подростка. По крайней мере, одна жертва оказалась неанонимной.

Два мегабита информации произвели мировой переворот. Вот как это случилось.

Гибель Неды Ага-Султан снял на телефонную трубку случайный свидетель. Он отправил эти кадры знакомому блоггеру за границей, тот переправил ее на «Голос Америки», в лондонскую «Гардиан» и еще пятерке онлайновых друзей с припиской: «Пожалуйста, пусть мир узнает…» Дальше 40-секундное видео попало на Facebook, YouTube (с иранской стороны они контролировались, но не из Европы), наконец, на CNN. Сцену смерти молодой красивой женщины, умирающей на асфальте, ее последние слова «Как жжет…» увидели и услышали миллионы людей.

Имя Неда значит Голос. Несчастная Неда стала современной иранской иконой, зримым образом всего того, что последовало за голосованием.

У неприступных как горный утес мулл, оказывается, есть свои слабости и страхи. О том, что Хаменеи опасается бархатной революции, писали и раньше. Сейчас стало понятно, до какой степени.

Пятничная проповедь верховного вождя – главная форма инструктирования страны – являла собой хорошо дозированную смесь угроз и мольбы о клановой солидарности. «Если политическая элита нарушит закон, хочет она того или не хочет, она примет на себя ответственность за хаос и кровопролитие», – сурово начал Хаменеи. И закончил: «Я заклинаю старых друзей и братьев быть терпеливыми и не терять над собой контроль». Он высмеял саму возможность того, что расследование может изменить результаты голосования.

«Уличный протест неприемлем!» – это было главное предупреждение, содержавшееся в пятничной молитве. Глава режима, получившего свой мандат на улице, знал, от чего предостерегать.

Но народ не послушался верховного вождя. И даже троица посчитавших себя обманутыми кандидатов посмела ослушаться – такое случилось впервые. «Протестовать против лжи и подтасовки – это ваше право!» – стоял на своем Мусави. И тогда борьба «против анархии и вандализма», обещанный стражами исламской революции «революционный отпор заговору и предательству» развернулись на всю катушку. Первую дубинку в этом «революционном отпоре» сыграли басиджи, и это показательная роль.

«Басидж» значит «Мобилизация»; изначальное название – «Организация мобилизации обездоленных иранского народа». Отряды басиджей были созданы тридцать лет назад по велению Хомейни как народное ополчение, в котором нуждалась безоружная антишахская революция. В ходе ирано-иракской войны на долю этой защитницы молодой Исламской Республики выпала самая жертвенная роль пушечного мяса, противостоящего хорошо вооруженной иракской армии. Толпы необученных парней посылались на минные поля во всеоружии одной лишь святой веры, будто самопожертвование гарантирует им место в раю, и это считалось верхом подвига. Сейчас басиджи – это те же совсем молодые парни и девушки в основном из провинции. Грамоту им заменяет фундаментальная вера, что они и есть сильные духом «воины имама Хусейна»; их выводят на улицы больших городов наводить порядок и следить за нравами. От народного ополчения до всеми ненавидимой карательной дубины – так выглядит эта революционная парабола…

Иностранных журналистов срочно лишили аккредитации. Десятки иранских журналистов были подвергнуты аресту. В штаб-квартирах оппозиционных кандидатов были проведены обыски и аресты. Немедленно обнаружилось, что каждый из таких офисов – это в действительности «штаб-квартира психологической войны против национальной безопасности», откуда «преступные нити ведут за границу»… Густо запахло «саботажем» и «предательством». Общий диагноз не вызывал сомнений: это «сионистско-империалистический заговор». Особенно гадит англичанка… В своей пятничной проповеди Хаменеи выразился почти дословно так, Великобританию он наградил эпитетом «вызывающая отвращение». Тут же красочными деталями поделился с публикой министр иностранных дел. Оказывается, все последние авиарейсы в Тегеран были битком набиты английскими шпионами – куда только глядят иммиграционные власти страны. Позже были арестованы иранские сотрудники британского посольства. Особо отвратительная роль, как всегда, принадлежала двум спутниковым телестанциям – Би-Би-Си и Голосу Америки, которые позволили себе передавать комментарии и снимки иранских событий. На сей раз выяснилось, что делали они это даже не по гнусной своей природе, а в рамках секретного плана Израиля по развалу страны…

Стандартная шизофреническая реакция.

Так или иначе, тегеранскую улицу удалось усмирить. Режим вернул статус-кво. Надолго ли и можно ли его так называть?

Несущую конструкцию режима тряхануло до самой вершины.

Верховный вождь – фигура, занимающая место рядом с пророком, – должен быть над схваткой. А аятолла Хаменеи показал, что он не арбитр, равноудаленный и справедливый, а заинтересованное лицо. Большая ошибка. Тот, у кого голова в тюрбане, не может иметь нос в табаке. Не потому что грешно, а потому что видно.

Иранская власть потеряла свою сакральность. В демократии власть должна быть популярна. В автократии – сакральна. Попытка смешения жанров опасна. Очевидная ангажированность и пролитая кровь нанесли удар по мифу, который лежит в основе государства. Перед собственным городом и перед миром муллы предстали голые и кровавые.

Привычный крик толпы «смерть Америке!» неожиданно сменился на «смерть диктаторам!». Иранская толпа пассионарна до крайности – нам ли, однажды увидевшим, как «Грибоеда везут», этого не знать. Но это знак отвержения режима.

Рожденный в горниле антишахской революции 1979 года иранский режим – это умопомрачительная помесь демократии с теократией. Демократия – мандат революции. Неистовая проповедь несгибаемого аятоллы (слово божье, божественное чаяние) пала на всеобщее отчаяние и народную кровь – так родилась иранская демократия. Оппозицию шахскому абсолютизму олицетворяли муллы, и как орган высшей справедливости они естественным образом узурпировали власть, оставив за собой право формулировать, чего же хочет демос теперь уже в повседневной жизни.

Политическая конструкция Исламской Республики Иран отражает формулу теократии как высшей формы демократии. В стране есть президент, правительство, парламент. Но над ними парит и царит высшее духовенство, верховный вождь, чья власть абсолютна и непререкаема. Пост пожизненный. После смерти Хомейни на него заступил аятолла Хаменеи. Власть национального лидера Ирана предусмотрительно не сводится лишь к духовным основаниям. Он официальный верховный главнокомандующий, ему подчиняются стражи революции и остальные военизированные формирования.

Но при всем своем абсолютизме рожденный народной революцией теократический режим нуждается в демократическом облачении. Президент и парламент – выборные, и избирательные кампании в Иране проходят весьма бурно с непоказной борьбой. Есть только две тонкости – тщательный фейс-контроль на входе и на выходе. Вся организация выборов, включая подсчет результатов, находятся безальтернативно в надежных руках. И кто получит право баллотироваться, решается наверху, шорт-лист кандидатов утверждает верховный вождь. Неугодные кандидаты на президентских либо парламентских выборах отсекаются без малейших церемоний. Паршивая овца (оппозиционный верблюд) не пройдет в иголье ушко этого отбора. В итоге система как бы не монохромна, в том смысле, что выборы – не из одного-единственного кандидата нерушимого блока неба и земли. Но и плюрализм тут специфический: кандидаты могут представлять лишь разные оттенки того черного цвета, который так к лицу муллам.

Так было и на этот раз. Помимо Ахмадинежада было еще три кандидата. Мохсен Резаи, бывший командующий стражей исламской революции. Мехди Карруби – из духовенства. Мир Хосейн Мусави – «умеренный либерал» лишь по сравнению с Ахмадинежадом. Любимый ученик аятоллы Хомейни, он всегда был вне подозрений. Но своего соперника он критиковал остро, потому что за дело. Безработица превышает 20 процентов… Страна прожила тучные нефтяные годы (Иран – пятый по счету производитель нефти, экспортирующий более двух миллионов баррелей в день), получила десятки миллиардов долларов – и где эти деньги?.. Произошло то, что происходит в вольтовой дуге. Искавшие точку приложения надежды огромной человеческой массы нашли ее в кандидатуре оппозиционного кандидата. В наэлектризованной до предела атмосфере кандидатура Мусави радикализировалась.

Первым дрогнул бывший глава стражей революции – негоже идти против своих. Он формально отозвал свои обвинения в подтасовке. Еще недавно Мохсен Резаи громогласно утверждал, что у него есть доказательства, что за него были поданы по крайней мере 900 000 голосов (а не официально объявленные 680 000), но сейчас он произнес ритуальную фразу, которую от него ждали: прошедшее голосование было «чистым примером религиозной демократии». Довольно двусмысленное заявление, зато дословно повторяющее слова из пятничной проповеди верховного вождя. Перемену позиции бывший главстраж объяснил довольно откровенно: «социально – политическое положение и ситуация с безопасностью вступили в особо чувствительную и решающую стадию, и это более важно, чем выборы».

На 600 поданных заявлений о нарушениях был один ответ: «Крупных нарушений не имело места». Таков был вердикт Наблюдательного совета (он же избирком). «Проверка показала, что нынешние выборы были самыми здоровыми со времен революции», – заявил его глава. А представитель МИДа выразился еще убедительней: «Выборы стали сверкающим бриллиантом, венчающим достоинство иранской нации».

Можно ли доказать выборный мухлеж, когда небо в бриллиантах? Доказательства скорей косвенные.

Результат – 63 процента за Ахмадинежада – был объявлен уже через два часа после закрытия избирательных участков, когда были подсчитаны 5 процентов голосов, и потом в течение десяти дней, что заняли подсчеты, он не менялся ни на йоту. Вообще-то так не бывает. В экономическом, этническом и прочих отношениях страна являет собой картину крайнего разнообразия. Больше похоже на то, говорят критики, что итоговая цифра была задана сверху, а потом под нее подгонялся подсчет. Для чего и потребовалось столько времени.

На долю двух оппонентов досталось совсем уж мало голосов. Керруби на выборах 2005 года собрал 5 миллионов голосов, а на этот раз – лишь 330 тысяч; недействительных бюллетеней и то было больше. Уж в родном-то районе Керруби должен был взять верх над Ахмадинежадом, но нет, и тут проиграл.

Во многих населенных пунктах число проголосовавших превысило число зарегистрированных избирателей. В ответе Комиссии говорится, что, как показала проверка, такое превышение действительно имело место, оно исчисляется в три миллиона голосов, однако оно имело место не в 80 и тем более не в 170, как утверждали заявители, а лишь в 50 городах. И… это обстоятельство вовсе не говорит о нарушении, поскольку люди могли реально голосовать не по своему месту жительства.

Ситуация, когда организаторы выборов не подпускают на пушечный выстрел никаких наблюдателей – ни внутренних, ни, тем более, внешних, сосредоточив в своих руках тотальный контроль, кажется, гарантирует комфорт и ясную перспективу. Однако есть здесь и своя слабость. Если тотальный мухлеж недоказуем, то и официальный итог можно принимать только на веру. А веры властям нет. Напротив, уже в самый момент объявления, по крайней мере, половина страны уверовала, что имел место грандиозный наглый обман. И теперь ее в этом не разуверить никакими средствами. Как узнать хотя бы, какая половина страны больше, и главное, что делать с ее оскорбленным чувством?

Когда все говорят – на улице или на кухне, – что власти мухлюют, это и есть кризис системы. Основополагающий миф единства власти и народа, теократии как демократии рухнул. Заодно обнажился и раскол в самих высших эшелонах власти. Ахмадинежад с предыдущих выборов пользуется поддержкой и покровительством Хаменеи, но агрессивного выскочку не любят и боятся многие. Он тащит за собой во власть так называемое поколение ирано-иракской войны, которое готово потеснить старших – поколение антишахской революции. МВД, органы юстиции, Совет национальной безопасности оккупировали ставленники Ахмадинежада. Он сменил большинство губернаторов и мэров. Такое не прощается. Его ненавидит Али Акбар Хашеми Рафсанджани, некогда правая рука Хомейни, бывший президент и один из самых богатых людей Ирана. 75-летний Рафсанджани – очень противоречивая фигура. За глаза его называют серым преосвященством, человеком № 2 во властной иерархии. Парадокс в том, что это он двадцать лет назад, когда умер Хомейни, поставил на пост верховного лидера Хаменеи, отодвинув на второй план законного наследника аятоллу Хусейна Али Монтазери.

Святость престола никогда не мешала интригам, но сейчас они вылезли наружу. Спикер парламента Али Лариджани глухо высказался в том смысле, что претензии оппозиции не лишены оснований и что у людей должно быть право на мирный протест. С другой стороны, аятолла Ахмад Хатами в своей пятничной проповеди в Тегеранском университете заявил, что демонстрантов следует судить за то, что они «развязали войну против Господа Бога». Это не простая фигура красноречия, это точная формулировка статьи исламского закона, наказание по которой – смертная казнь. Хорошо, что Ахмад Хатами – сравнительно мелкий аятолла. А тем временем молчат многие кумские авторитеты. О чем они молчат?

Режим, который зрит в Коран, как в корень, неадекватен. Вера в Божий закон как суррогат идеи справедливости может поднять миллионы людей в исторические мгновения отчаяния, но считать, что по заветам пророка, убитого в VII веке, можно разбираться с социально-экономическими вызовами XXI века, – это шиитская утопия. Пустив немалую часть нефтяных доходов на вспомоществования бедным, Ахмадинежад продемонстрировал себя умелым популистом. Это привлекло на его сторону низшие слои. Нефтяные доходы действительно от Бога. Но как создать здоровую современную экономику, ни действующий президент, ни его духовные покровители не знают.

70 процентов населения Ирана – в возрасте до 30 лет, то есть родились уже после антишахской революции. Это образованное поколение, они дети совсем другой – коммуникационной – революции. Это поколение тянется в мир, к нормальной жизни – к тому, что считается нормальной жизнью в развитом мире, – и сталкивается со строгостями из другого века. То, как маленькая телефонная трубка, на которую была снята смерть молодой женщины, нанесла поражение системе террора, убившей Неду, символизирует куда более широкий конфликт.

В положении женщин этот разрыв особенно заметен. Аятолла Хомейни призвал благородные семейства дать образование своим дочерям, и его послушались. Нынче в иранских университетах девушек больше, чем юношей. При этом основополагающие порядки остались прежние. Девочку можно отдать замуж с 13 лет. Все права на наследство – в пользу мужского пола. Даже пляжи на Каспийском море раздельные, как автобусы для черных в американской Алабаме полвека назад. Порыв ветра может превратить любую девушку или женщину в «ветреницу»: за юбку, открывающую лодыжку, или за открытую шею она может быть подвергнута унизительному наказанию. За этим следит полиция нравов. Мусави пообещал убрать ее с улиц. Ахмадинежад всячески поощрял.

Женщины громче мужчин кричали «Смерть диктаторам!» и поддерживали Мусави. Рядом с ним всегда была его жена – политолог, бывший декан университета. Женщинам это нравилось.

Родившееся после революции поколение не заморочивается прошлым. Это поколение не политизировано и не идеологизировано, как отцы и деды. Оно жаждет не переворота, а перемен. Это совсем иной конфликт, чем в 1979 году, но не менее глубокий.

Жизнерадостная Неда Ага-Султан не была ни борцом, ни политической активисткой. 26-летняя студентка философии даже не голосовала. Но у нее была тайная страсть: она брала уроки пения. А поскольку женщинам в Иране воспрещается петь публично, эти уроки были подпольные. Ей нравилась поп-музыка, которая очень не нравится клерикальной власти. Она не была активной участницей демонстраций. Просто, возвращаясь со своего тайного урока пения, попала в водоворот, из которого уже не выбралась. Таково лицо современной иранской трагедии.

Когда самые обыкновенные человеческие желания равносильны преступлению – это режим катастрофы. Там, где модерн должен склоняться перед архаикой, жди, когда революция постучит в дверь. Это революция не столько политическая, сколько культурная. В ней не хватает фанатизма, жертвенности – и слава Богу. Но она необратима, хотя, какие формы и темпы она обретет, одному Богу и известно.

Так что это было – революция или не революция? Или революция – это только то, что побеждает, а то, что откатывается, это не революция, а волна? Но эта зеленая волна еще аукнется – в травмированном национальном сознании. И в поведении элит. Охота на телефоны с камерами стала одной из главных задач басиджей, прочесывающих улицы. Интересно, это единственный урок, который извлекли иранские власти?

Четыре тысячи человек были арестованы в бурные дни, по официальным данным. Большинство отпущено, утверждается, что в тюрьмах осталось около трехсот человек. Одну из провинциальных тюрем даже пришлось закрыть по личному распоряжению Хаменеи, когда выяснилось, что в ней были забиты до смерти трое молодых людей, включая сына помощника Мохсена Резаи, бывшего кандидата в президенты.

Пиком реакции стал откровенно постановочный показательный процесс (его показали по телевидению), так, чтобы страна могла насладиться зрелищем либералов-реформаторов в тюремных робах. Бывший (при президенте Хатами) вице-президент, министры той поры, редактор закрытой газеты – каялись под копирку в связях с иностранной прессой и спецслужбами, оглашали компромат на соперников Ахмадинежада и просили верховного вождя, «чья мудрость и бдительное руководство гарантируется ночной близостью между ним и Господом», простить их великодушно. Прокурор утверждал, что решительные и своевременные действия властей предотвратили «бархатный переворот» по модели Сербии и Грузии, приводя в качестве примеров подрывной деятельности связи известных иранских ученых с зарубежными университетами и скопом занося движения активистов, защищающих права женщин, этнических меньшинств, профсоюзов, студенчества, во враги нации.

Должного эффекта эти сигналы элите и стране не принесли. На церемонии повторной инаугурации Ахмадинежада 3 августа помимо троицы главных непослушных подозрительно отсутствовали многие другие известные фигуры, включая членов семьи покойного аятоллы Хомейни, для которых в ходе предыдущих процедур этого класса резервировались самые почетные места. А в сам этот день в Тегеране вновь прошли демонстрации протеста, хотя и не столь массовые, как сразу после выборов.

Что дальше? Будут ли до предела закручены гайки, отвернется ли теократия от своих игр с демократией, предстанет ли чистой диктатурой? Или она постарается достичь компромисса – внутри себя с фракцией менее оголтелых, а в конечном счете внести поправки на современность? Настоящая борьба ушла под ковер, но мы это увидим – если не в ближайшей, то уж в среднесрочной перспективе точно.

А пока можно сделать более широкие наблюдения за призраком революции, у нас ведь уже накопился немалый статистический материал.

Боязнь цветных революций – недуг нередкий, это известная слабость сильных режимов.

Вопреки тому, что о цветной революции говорят и пишут креативные труженики официоза, ее призрак не напоминает террориста. Скорей он появляется в белом венчике из роз. Его легко расстрелять. Хотя тут действует некая высшая математика: разогнать митинг в 5 тысяч человек не составляет труда, перед митингом в 500 тысяч задумается даже тоталитарная дубина. Так или иначе, это верная примета: если является призрак цветной революции, значит, власть преступна сверх всякой меры. Значит, демократия в стране совсем призрачная. И нечего тут ссылаться на «суверенность демократии» или поблекший мандат былой революции.

Все революции по-своему призрачны – в том смысле, что они редко исполняют свои обещания. И поэтому рано или поздно появляется призрак новой революции – против режима, установленного революцией предыдущей и обманувшей ожидания, либо появившегося в результате ее перерождения.

Можно ли избежать цветной революции? Для этого нужно всего ничего: не узурпировать власть, не заниматься махинациями с властью в особо крупных размерах… Ответ слишком простой, излишне морализаторский, сильно противоречащий природе людей у власти? Ну хорошо. Нужно не доводить котел до кипения, а для этого требуется встроенный механизм эволюции. Эволюция – это революция на каждый день, маленькая постоянно действующая революция, которая точно не разорвет котел. И нужен котел, который умеет выпускать пар, но еще больше направлять общественную энергию в русло назревших преобразований. Такой котел давно изобретен, он называется демократия.

Во всех странах, где замечен призрак цветной революции, плохо с разными вещами, но прежде всего с демократией. Там власть очень уж нечиста на руку, что на самом деле симптом гораздо худшей болезни – она неадекватна, она в катастрофическом разладе с главными потребностями общества.

Август 2009 г.

Приключения Салмана Рушди

Самая знаменитая фетва нашего времени принадлежит аятолле Хомейни и звучит так: «Я сообщаю гордым мусульманам всего мира, что автор „Сатанинских стихов“ – книги, направленной против Ислама, Пророка и Корана, и все те, кто был посвящен в ее замысел, приговариваются к смерти. Я прошу всех мусульман уничтожить их, где бы они ни были обнаружены».

Что такое фетва? В данном случае смертный приговор, не подлежащий апелляции, вынесенный теократическим вождем одного государства гражданину другого государства на территории третьего государства и который не просто может, но обязан привести в исполнение любой и каждый член мусульманской уммы, живущий на этой планете. Юрисдикция несколько широковата? Но виновный оскорбил Пророка! И не вздумайте сомневаться, любое сомнение в высшей справедливости – по определению святотатство и автоматически подпадает под фетву.

Книга и фетва вышли в 1989 году. Волнения и погромы, вызванные книгой (или все-таки фетвой?), стоили сотни жизней, но Салман Рушди выжил и выпустил книгу как раз об этом – о своей жизни под сатанинским приговором.

Книга называется «Джозеф Антон. Мемуары». Что за странное имя?

Прежняя жизнь англо-индийского писателя Салмана Рушди, рожденного в Бомбее в мусульманской семье, кончилась в одночасье. Дом, семья, близкие и знакомые – все оказалось под прицелом. Он должен был исчезнуть. Превратиться в невидимку под охраной правительства Великобритании. Бронированный автомобиль стал скорлупой в его невольных скитаниях, два выделенных охранника и два водителя – бессменным кругом общения.

Имя он себе сочинил в честь двух своих литературных кумиров – Джозефа Конрада и Антона Чехова.

А вокруг гремела буря. «Он сделал это ради денег… Он сделал это ради славы… Евреи подвигли его на это… Ни одна душа не купила бы его нечитаемую книгу, не будь в ней подлых нападок на ислам…»

Писатель обречен носить в себе собственный мир. Но не до такой же степени!

Новая жизнь была невыносима, необъяснимые страсти, разгоревшиеся вокруг его персоны, нужно было успокоить любой ценой, и он попытался. Он сделал публичное заявление: «Как автор „Сатанинских стихов“ я признаю, что мусульмане во многих частях мира искренне переживают из-за публикации моего романа. Я глубоко сожалею, что публикация моего романа вызвала такие переживания у искренних последователей ислама. Мы живем в мире многих верований, и этот опыт служит напоминанием нам, что мы все должны всегда помнить о чувствах других».

Бесполезно. Со смертного одра непреклонный аятолла продиктовал: «Даже если Салман Рушди покается и станет самым благочестивым человеком за все времена, долг каждого мусульманина использовать все, что есть в его распоряжении, свою жизнь и свое имущество, чтобы отправить его в ад».

Жизнь в подполье в ожидании убийц продолжалась девять лет. В 1998 году иранские правители решили, что им надо восстановить дипотношения с Великобританией. Это было, безусловно, богоугодное, хотя и не теологическое решение, и фетва покойного аятоллы была отозвана. Теперь Джозеф Антон мог вернуться к себе самому, хотя и далеко не прежнему. Салман Рушди живет и работает в Нью-Йорке.

Последняя фраза могла бы звучать как формула относительного хэппи-энда. Увы. На девятой волне нового мусульманского шквала, вызванного появлением в YouTube трейлера к некоему фильму, о котором достоверно известно лишь его название «Невинность мусульман», сразу несколько источников сообщили, что религиозные авторитеты в Иране вновь призвали кару на голову Салмана Рушди. К каноническим аргументам добавлен логический. Мол, если бы приговор писателю был исполнен, то другим святотатцам было бы неповадно. Не было бы, надо полагать, истории с датскими карикатурами в 2005 году, стоившей еще сотни жизней. Не было бы и приступа «арабской осени». Все надо делать вовремя…

Сообщается, что новое небесное предписание подкреплено наградой в 3,3 миллиона долларов на этой земле.

В этой заметке на тему «литература и (или) жизнь» я уже было поставил точку, но тут лыко в строку – новое сообщение из небесной канцелярии после пятницы – спятницы, когда толпы правоверных в разных юго-восточных странах с особым рвением наломали костей друг другу во имя Аллаха. На пресс-конференции в Пешаваре пакистанский министр железных дорог Гулям Ахмад Билур объявил, что он выплатит сто тысяч долларов из своих личных средств тому, кто убьет автора «Невинности мусульман». Новая «фетва», такая же самодельная, как и фильм, ее вдохновивший. Неисповедимы железнодорожные пути твои, Господи!

Лондон – Москва. Сентябрь 2012 г.

Атом, нефть, газ и идеократия

Иран – это Коран – безапелляционно провозгласил аятолла Хомейни.

Теократы, что пришли ему на смену, дополнили символ веры: Иран – это Уран.

В результате Иран на всех парах двигался к созданию собственной Бомбы и, обретя полный набор санкций, стал изгоем мировой политики.

В июле 2015-го второе уравнение, а возможно и первое, было опровергнуто. Соединенные Штаты вместе с другими пятью грандами международной политики и Иран достигли сенсационного соглашения: иранская ядерная программа замораживается, как минимум, на десять лет. В ответ с Ирана снимаются международные санкции. Обе половины сделки необыкновенно весомы. После метаметаморфоз по линии главных противостояний второй половины ХХ века: СССР – США и США – Китай это крупнейший прорыв в международных отношениях.

Формула переговорного процесса: Иран и шестерка посредников. Шестерку посредников еще обозначали как 5 + 1 (пять постоянных членов Совета Безопасности ООН – Великобритания, Китай, Россия, США и Франция плюс Германия). Шесть ведущих стран мира выступают от имени международного сообщества в целом. Такова цена вопроса.

Универсальный смысл достигнутого соглашения в том, что Иран не нарушит мирового ядерного статус-кво и не вломится в клуб ядерных держав, основной состав которого составляет та самая первая пятерка.

Ядерная бомба – аналог геенны огненной – самое грозное и противоречивое явление мировой политики. Рожденная страхом перед фашизмом, она сама стала источником самого большого страха во второй половине ХХ века. Оружие супертеррора предотвратило, однако, худшее, удержало глобальную холодную войну в мирных берегах, не дало выплеснуться в третью мировую. Это абсолютная валюта мировой политики, которой, однако, а) нельзя пользоваться и б) она подвержена девальвации, с каждым новым своим национальным рождением Бомба становится более «обычной» и взрывоопасной. В индийском и пакистанском обличиях она стала следствием сведения счетов (но и средством сдерживания) на субконтиненте. В северокорейском – вообще невесть чем.

Мировой клуб ядерных держав – парадоксальное, по определению закрытое заведение, куда входят без спроса, а то и без объявления, и не сказать, что одни джентльмены. Расширение его смертельно опасно, как бы ни относиться к имеющимся членам и какие бы надежды и фрустрации ни обуревали новых претендентов. В разные годы у ядерного порога удалось остановить ЮАР, Ливию, Ирак, за ядерным порогом оставить Украину… Иранский звонок – последняя по счету и самая громкая мировая тревога. Тем более, что следом за Ираном в сорванные двери клуба неизбежно устремятся Саудовская Аравия, Египет, Турция. Гонка ядерных вооружений на Ближнем и Среднем Востоке – худшее, что можно себе представить…

Соглашение шестерки с Ираном – возможная гарантия от такого развития. Хотя и не абсолютная.

Соглашение компромиссное. Оно предполагает сокращение материальной инфраструктуры иранского атомного проекта на две трети, если считать по центрифугам, но не уничтожает ее полностью. Формально оно на десять лет, а не бессрочно. В нем тьма дьявольских деталей. Об них сам черт ногу сломит, госсекретарь Керри уже сломал – как раз на финальном вираже переговорного процесса… И у него мощные противники. Премьер Израиля Нетаньяху (Израилю нужны абсолютные гарантии безопасности). Саудовская Аравия и арабские страны, которые не хотят экономического усиления соперника в регионе. Обамофобия американских республиканцев, заправляющих в конгрессе США, – у них неограниченные возможности блокировать любые инициативы президента – «хромой утки»…

Конкретные риски велики – вплоть до возможного нарушения и срыва. Куда больший риск, однако, захлопнуть окно исторической возможности, запугав себя подсчетом этих рисков.

Как образовалось это окно? Это реально только в одном случае – в правящем классе Ирана назрела ментальная перемена. Атомная жар-птица в руках, конечно, хорошо – в парадигме конфронтации с миром ей нет цены. Но стратегическое загнивание плохо – сколько ни уговаривай себя, что гордая страна выстоит вопреки всему миру и что народ все вытерпит. Под эти мантры, что повторяются по пять раз на дню все тридцать пять послереволюционных лет, выросло новое поколение, которое мечети предпочитает социальные сети. Оно глядит в мир с надеждой, а не ненавистью. В этих условиях, кажется, приходит осознание того, что обменять гипотетическое место в ядерном клубе на возможность развития и нормальное место в мировой экономике – неплохая сделка. Правда, в конечном счете в обмен на отмену санкций придется отказаться не только от атомной жар-птицы в руках, но и от конфронтации с миром. Анафема, но тоже не беда. Прагматизм – противоположность идеократии. Антидот и симптом излечения от нее – одновременно.

Тут стоит процитировать президента Рухани: «Некоторые думают, что мы должны либо воевать с миром, либо сдаться на милость мировых держав. Мы говорим: ни то, ни другое, есть третий путь. Мы можем сотрудничать с миром».

Язык президента Рухани заметно контрастирует с языком аятолл, к которому мы привыкли со времен революции Хомейни. Легко поставить под сомнение его слова, высшая власть принадлежит не ему, а имаму Хаменеи. Напротив, нужно обладать огромным воображением, чтобы представить, что пассионарный идеократический режим может отказаться от того, чему поклонялся. Такое, однако, бывает. Пассионарные идеократические режимы обладают одной далеко идущей особенностью – они заводят свои страны и общества в тупики истории. Когда такое случается, невозможное становится необходимым.

Нужно видеть такие исторические развилки. Опасно их пропустить. Одну такую развилку пережил Китай в пору Дэн Сяопина. Другую – Советский Союз в период своего полураспада. Ответы страны дали (дают до сих пор) разные, что не отменяет наличия самой развилки.

Иран явно у такой развилки.

5 + 1 в шестерке посредников, ищущих атомного соглашения с Ираном, может расшифровываться и по-другому. Главный груз и дипломатического, и не дипломатического убеждения взяли на себя США, что, безусловно, давало иранским муллам немало риторических возможностей обвинить Вашингтон в империалистическом диктате. Почему-то в унисон с ними звучат и некоторые филиппики на русском языке.

В оценках соглашения с Ираном с российской стороны ходовые слова нефть и газ, а не атом, как будто Россия вовсе и не входит в шестерку посредников.

Иран живет за счет нефти и газа. Ничего не напоминает? А еще нас роднят санкции. Санкции в отношении нефтяных и финансовых секторов экономики заметно тормозят иранский поток энергоресурсов на мировые рынки. Но когда нога санкций отпустит иранский тормоз, как это аукнется на российском экспорте? Не потеснит ли Иран Россию на рынке энергоносителей?

Резонный вопрос. По некоторым подсчетам, падение экспорта Ирана из-за санкций составляет порядка 50 миллионов тонн в год – менее 2 % от общемировой торговли физической нефтью. Эту добычу надо еще нарастить. Потенциально богатейшие газовые запасы – разработать. Инфраструктуру создать заново. Работа на годы. Иранский поток – серьезный фактор, но не критическая величина.

Значит, соглашение с Ираном – событие позитивное? Вовсе не значит. Почему? По причинам глубоко идейного характера – ищите интриги! Американские, в первую очередь. Но и европейцы не лучше. Оказывается, Европа готова уже сейчас признать иранскую бомбу, только чтобы навредить России – ослабить тиски своей энергозависимости от нее. Так утверждают российские мудрецы очень популярной ныне школы.

То, что Европа постарается включить в рацион своего энергопитания иранский, а также катарский, азербайджанский, туркменский и газ любой другой национальности, чтобы избавиться от своевольного российского монополизма, не большая тайна. Но откуда такой безумный полет фантазии?

Кажется, мы живем в мире не фактов, а идей. Русский мир, которого еще недавно не было ни на каких картах, сейчас превыше ОБСЕ и ООН, вместе взятых, превыше всех принципов и границ. В нашем политическом дискурсе политэкономию вытесняет теология вкупе с теллурией. Важны не факты, события, стоимости, а то, что объявляется сакральным. Тут правит первородный грех, идея имманентной порочности Запада. Давно известно, что их, супостатов, хлебом не корми, дай только насолить России. Но даже на этом фоне идея, что ради такого удовольствия Америка с Европой готовы подвергнуть себя атомному шахсей-вахсей – всем гвоздям гвоздь…

Таков эффект идеократии. Когда публицистику или хуже того – политику заносит на очень зыбкую почву идеократии, это не проходит даром.

Иран не прочь заменить Россию на рынке энергоносителей, даже если ему это не удастся. Но, кажется, и Россия готова заместить Иран.

Пафос и апломб, с которыми наши отечественные проповедники твердят, что Вашингтон обуревает «русофобия», может сравниться лишь со страстью, с какой иранские муллы клеймят «исламофобию», оккупировавшую тот же град.

Мы равно должны уверовать, что Запад движется к кризису и упадку. И что, утратив свои моральные скрепы и традиции, гнилой, разложившийся, он старается ослабить и унизить… Тут мы, правда, слегка расходимся. Они говорят Иран, хотя мы твердо знаем, что – Россию.

И даже афоризмы Верховных правителей двух стран порой совершают невольную перекличку.

Америка – это Большой Сатана! Ау!

Нет-нет, она – товарищ волк и строгий дядя в пробковом шлеме с ракетной дубинкой…

С отрезвлением в Тегеране место идейного противника США и главного изобличителя аморального и порочного Запада освобождается. Нельзя, чтобы свято место пустовало. И кому его занять, если не возрождающейся не по дням, а по часам святой Руси!

Суть происходящей иранской перемены политолог Алексей Малашенко из Фонда Карнеги определяет так: «Одним словом, Иран будет превращаться во вменяемое государство, которому можно будет доверять». Если одним словом, то Россия движется в противоположном направлении.

Июль 2015 г.

* * *

В мае 2018 года США безапелляционно «вышли из ядерной сделки с Ираном». Президент Трамп привычно обозвал ее «ужасной», ввел санкции против этой страны и пригрозил санкциями всем, кто ослушается его прескрипций. Неважно, что МАГАТЭ подтверждает: Иран соблюдает условия договора. Неважно, что остальные участники – Великобритания, Франция, Германия, Россия заявили, что будут придерживаться договора. Неважно, что Евросоюз, Китай, Индия несогласны с американской логикой. И уж совсем неважно, что США были инициатором этого договора. Это было при Обаме, а Трамп не считает себя обязанным сохранять преемственность. Напротив, он просто крушит все, что создал его антипод. Таков фирменный стиль Трампа. В американском политическом пространстве это проходит, все больше со скрипом. На международной арене игрища слона в посудной лавке опасней по определению. А уж хуже площадку для демонстрации слоновьей грации, чем Иран и Уран, и вовсе трудно придумать.

Май 2018 г.

Упыри Земли

Большой Взрыв по имени Арабская весна

Волна арестов прокатилась по некогда образцовой, а ныне разваленной южноафриканской стране Зимбабве. Эка невидаль! Формат новых репрессий лишен какой бы то ни было новизны, обвинения стандартны, как старое клише: предательство, заговор с целью свержения 87-летнего Мугабе, который у власти уже 31 год и только что объявил о новых досрочных выборах, чтобы остаться еще на 5 лет. Но вот повод и причина оригинальные и как нельзя более злободневные: десятки студентов, профсоюзников и активистов были схвачены за то, что они собирались, чтобы посмотреть телерепортажи из Туниса и Египта. У старого диктатора очень острая реакция. Можете назвать это разгулом реакции.

Цунами революций в Северной Африке и на Ближнем Востоке действительно требует выводов. Два навскидку. Диктатуры как способ правления морально устарели. У всех этих железных людей, прикованных к галере власти, многолетних правителей третьего мира – усталость металла. Они так долго мотыжат делянку, которую считают своей, что мотыга проржавела, а делянка откровенно гниет. Им давно пора на свалку, но вот беда: свалка не оборудована. А как было бы полезно, если бы то, что справедливо называется свалкой истории, было бы организовано по всем правилам социальной гигиены уже в настоящем. Вот мусорный ящик для вождей, а это – для национальных лидеров, а тот для гарантов процветания и счастья своего народа – разного цвета, чтобы было видно издалека, веселенькие, емкие. Увы, мир не готов к этой токсичной ситуации. Готовых механизмов, общепризнанных институтов расставания с прошлым в режиме настоящего времени не существует. И это второй вывод.

В политологию пора вводить особый показатель – коэффициент несменяемости/невменяемости у трона. Короче – КНУТ. В числителе – срок пребывания у власти. В знаменателе – скорость расставания с постом. КНУТ – очень специфическая мера стабильности.

Сезон революций открыл тунисский Бен Али. 17 декабря 2010 года 26-летний безработный Мохаммед Буазизи облил себя бензином и поджёг перед административным зданием в городе Сиди-Бузид. 14 января президент Бен Али, занимавший свой пост с 1987 года, бежал из охваченной массовыми волнениями страны.

Бен Али сделал образцово-показательную карьеру. В его послужном списке в разных сочетаниях повторялась одна строчка – служба безопасности (прежде, чем появилось ключевое слово «наследник»). Начальником службы безопасности, министром внутренних дел, премьер-министром его последовательно назначал стареющий отец нации, первый президент Туниса Бургиба. «У него крепкая хватка и он сумеет удержать страну в руках», – пояснил он свой выбор. Сам Бен Али формулировал свое назначение несколько по-иному: построить в Тунисе процветающее, открытое, миролюбивое общество, основанное на справедливости и терпимости. Стройка успешно шла 23 года, и, может быть, процветающее справедливое общество было бы построено в Тунисе, кабы не вторая жена Бен Али Лейла. «Президент делает всё, что говорит ему его жена. Лейла и ее семья крадут всё, что представляет хоть какую-то ценность» – гласит апокриф. Всем в стране заправляла Семья (то, что это была семья второй жены, частная подробность). Наглая коррупция дразнила страну. Так или иначе, коэффициент невменяемости в случае тунисского Бен Али – 23 года/28 дней.

У президента Хосни Мубарака он еще контрастней. 18 дней всенародного стояния на каирской площади Тахрир хватило, чтобы отправить его в отставку. До этого он правил Египтом 30 лет. Трон фараона под 83-летним старцем неожиданно сменила скамья подсудимых.

Мубарак по крайней мере не приказал армии стрелять в народ (может быть, потому, что армия не согласилась). На удивление он оказался несовершенным правителем. Не то что его ливийский сосед. Вот это настоящая сильная рука. Никто не скажет, что она дрогнула, приказывая бомбить собственные города.

Муаммар Каддафи у власти 41 год. Сказать: бессменно – будет неточно. Перемены происходили постоянно. Страна стала Джамахирией, что бы это ни значило. Плакаты, видимые из любой точки, гласят: «Великое Социалистическое Народное Ливийское Арабское Государство Масс» и «Бог, Муаммар и Ливия!». Через пять лет после того, как 27-летний офицер совершил переворот, на него снизошло откровение, и он написал Зеленую Книгу – если сложить Библию и «Капитал» Маркса, то это будет то самое. (Наши государственные подхалимы перевели ее и на русский.) Это книга мировой мудрости, превзошедшая и отменяющая все остальные книги. Нынешнее поколение ливийцев воспитывалось исключительно на ней. И это памятник эпохи в буквальном смысле – монументы Зеленой Книге в виде трех столбцов в честь трех томов: украшают все ливийские города.

Сам полковник Каддафи скромен донельзя – он освободился от всех формальных званий и зовется просто Братский Вождь и Руководитель Революции. Вождь на редкость трудолюбив и самоотвержен (подписать или не подписать нефтяной или газовый контракт, кому отдать выгодный подряд, что будет с тем или иным заключенным он решает единолично). Владеть и распоряжаться всем – больше ему ничего не нужно. Он ни с кем не конкурирует, на первые полосы ливийских газет никто больше попасть не может, будь то артист или спортсмен, не говоря уже о политике. Других политиков в Ливии нет, ливийская политика – это он один. Ну, может быть, еще немного – его сыновья, которые командуют армией, гвардией, полицией и всевозможными спецназами на всякий случай – вроде нынешнего.

«Уйти в отставку?! – удивляется он. – Поздно. У Муаммара Каддафи нет поста, который можно оставить…» «Я сделал революцию и ушел в свой шатер», – заявил он на днях. Нельзя же, в самом деле, требовать от бедуина, чтобы он отказался от шатра. Недаром он разбивает его то у Елисейского дворца, то у стен Кремля.

Сирийский Башар Асад мечется между Хосни Мубараком и Муаммаром Каддафи. Сегодня обещает реформы. Завтра расстреливает демонстрацию с требованиями перемен. С каждой новой неделей обещания становятся все более широковещательными, а кровь льется все гуще. Громогласно объявили, что главное и давнее требование общественности признано: в стране отменяется чрезвычайное положение! И сразу же ввели в города армию с танками.

Чрезвычайное положение в Сирии действовало с 1963 года, то есть 48 лет! Его объявил еще отец Башара – Хафез. Асад I. За это время Сирия переживала разные годы – и более тучные и более тощие, но ночной колпак чрезвычайщины с нации не снимался. Чрезвычайное положение стало нормой! Дневное время было выключено, как свет, который надо экономить, режиму Асадов – отца и сына так было удобней. На политические вызовы все-таки приходится искать политические ответы, а это муторно и обременительно. В условиях чрезвычайного положения политика отменяется в принципе, протестное движение объявляется заговором и уголовщиной, и главными действующими лицами политической сцены становятся силы безопасности. Это гораздо более простой способ правления. Отец и сын Асады правили так 48 лет, чаша терпения сирийцев казалась бездонной. Но нет, нежданно-негаданно и тут обнажилось дно.

Лорент Гбагбо из Кот-д’Ивуара (бывший Берег Слоновой Кости) уже не сможет похвастаться таким стажем правления. Он вообще сомнительная фигура в классе диктаторов без страха и упрека. Бывший профессор истории и бывший демократ, он стал известен в восьмидесятые годы тем, что выступал против первого президента страны Феликса Уфуэ-Буаньи. Времена были более патриархальные, и тот безбедно правил более 30 лет. Он бы правил и дальше, кабы не умер на своем посту. Час Лорента Гбагбо пробил еще несколько лет и пару переворотов спустя. Но под бой часов отец кот-дивуарской (бывшей слоновокостной) демократии быстро и необратимо превратился в банального сатрапа со всеми родовыми чертами: воровство, любовь к роскоши за казенный счет и полная потеря памяти и воображения. Представить себе, что он когда-то не был президентом, а тем более может им не быть, оказалось выше его сил. Проиграв президентские выборы в конце прошлого (2010) года, он просто отказался освободить пост. Его увещевали Организация Африканских Государств и ООН, ноль внимания. Его не смущало даже присутствие в стране французского военного контингента в количестве 1650 человек и ооновских «миротворцев». Кто они такие, чтобы диктовать в суверенной его стране свои порядки?! За пазухой у него было два аргумента. Во-первых, помимо благоприобретенных дворцов и лимузинов, он стал новообращенным евангелистом, а новые единоверцы на радостях объявили его посланником Бога на Земле (в его сопернике Алассане Уаттаре они сразу опознали посланца Дьявола). А во-вторых, его поддержали откормленные им генералы. Операции по изгнания Дьявола с помощью армии привели к тому, что 500 мирных жителей погибли и не менее 700 000 покинули страну (данные ООН). И так могло продолжаться бесконечно, когда бы не французские коммандос и «голубые береты», которые, выковырнув его из бункера, остановили кровопролитие и исход.

Лопаются пузыри диктатур.

После многих недель препирательств со стрельбой и посулами президент Йемена Али Абдалла Салех, занимавший высший пост в стране с 1978 года, объявил, что готов уйти в отставку. Он стал третьим долгожителем в арабском мире, до которого дошло, что он смертный. Еще вчера он проживал в вечности, а сегодня все, что его волнует, это гарантии личной безопасности.

Личные подробности этой йеменской разновидности авторитария не шибко оригинальны. Образование – «ниже среднего», как говорится в одной его биографии (имеется в виду, что он не закончил средней школы). В 1960 году – капрал. В 1979 году – полковник. (Годом раньше он стал президентом, начальником штаба армии и главнокомандующим, подавил заговор и расстрелял 30 высших офицеров.) В 1997-м – фельдмаршал. Ну и, естественно, плох тот фельдмаршал, который, будучи президентом, не возглавляет правящей партии.

В отличие от двух своих предшественников, которых взорвали, все у него складывалось как нельзя лучше. В нужный момент парламент удлинил президентский срок с 5 до 7 лет. На выборах Салех получал цифру, близкую к 100 процентам. То есть он достиг совершенства – стал всем и, по-видимому, навсегда. Если какое-то борение происходило, то исключительно внутри самого просвещенного правителя. В июле 2002 года, в ходе празднования 24-й годовщины своего правления, он вдруг объявил, что не станет выдвигать своей кандидатуры на следующий срок. В истинно демократическом духе он призвал «все политические партии, включая оппозицию, искать новых молодых лидеров, которые бы соревновались друг с другом на выборах, потому что мы должны научиться практике мирной смены власти». Когда он произносил эти перикловы речи, до следующих выборов еще оставалось четыре года. Но вот наступил 2006-й, и он повторил свой тезис: «заложить фундамент для мирного перехода власти». Правда, ретроспективно, в прошедшем времени. Такой, оказывается, была его цель. Но сейчас он вынужден принять назначение стать кандидатом в президенты от правящей партии. Он не может поступить иначе, ибо «этого требует общество, и такова воля народа».

Что поделать, когда между демократией и волей народа сложились такие двусмысленные отношения?! Впрочем, в 2011 году наступила ясность. Сразу в ряде стран, где демократией и не пахло, воля народа оказалась выражена без околичностей.

Почему это произошло именно сейчас в 2011 году, а не год или пять назад – загадка, на которую, надеюсь, дадут свой ответ историки и социальные психологи. Но по тому, как мгновенно занялся процесс, как стремительно и неотвратимо он перекинулся из одной страны в другую и третью, ясно, что это плод, который вынашивался давно и мучительно.

Я лишь позволю себе дерзкую догадку. Похоже, что время наглых бесцеремонных диктатур подошло к концу. Я понимаю, как уязвим этот тезис. На нашей памяти свежий пример Фрэнсиса Фукиямы с его подвергнутым осмеянию «концом истории». Зря смеялись. Социологическое прозрение не прогноз погоды на завтра. Ну конечно же, природа социальная в той степени, в какой она природа человеческая, в одночасье не изменится. Жажда власти со всеми ее патологиями никуда не исчезнет, и абсолютная власть будет привлекать абсолютно, так что всегда найдется достаточное количество извращенцев, стремящихся к ней. Так же как и сонмища их приспешников – прихлебателей, знающих, как решить все свои жизненные проблемы, стоит лишь попасть в ее ауру, а там хоть трава не расти.

Типологически ситуация напоминает случай с вампирами. Их жажда крови неизлечима. Но крест и чеснок против пиршества диктатур уже найден – это Интернет. Чем более проникают в жизнь общества современные средства коммуникации, тем менее действенно шаманство красных книжечек и зеленых книг, тем сомнительней становятся культы сверхличностей-безличностей и тем заразительней современные мировые представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Креста с чесноком мало, нужен осиновый кол? И то правда. Этим колом становятся гуманитарные интервенции.

Это все еще экзотическое словосочетание, которое большинством принимается в штыки. А зря. Интервенция ради аннексий и контрибуций не вызовет удивления ни у кого. А вот вмешательство ради того, чтобы уберечь от этнической чистки или геноцида, в голове пока не умещается. Пора научиться умещать это в голове.

Гуманитарная интервенция в Косове в 1999 году остановила Милошевича. Ее отсутствие привело к осаде Сараева и трагедии Сребреницы. Вторжение английских войск положило конец жесточайшей гражданской войне в Сьерра-Леоне в 2000 году. Невмешательство мирового сообщества попустительствовало геноциду в Руанде, в Дарфуре и множеству других ужасных трагедий.

Беда не в гуманитарных интервенциях. Беда в том, что их мало.

Я понимаю, какой огонь вызываю на себя. Можно привести столько основательных доводов «против». Не говоря уже о возможных злоупотреблениях и вольной или невольной подмене понятий, это обоюдоострое оружие. Любая интервенция, какими бы благородными мотивами она ни вызывалась, чревата непредсказуемостью последствий. И она автоматически порождает ничем не ограниченное бремя ответственности. Все, что произойдет со страной-пациентом после, будет автоматически приписываться руке хирурга. Нет, лучше держаться от греха подальше… Правда, на гуманитарные катастрофы любого масштаба тогда придется закрыть глаза.

Или все же пора раскрыть глаза?!

Главная беда не в гуманитарных интервенциях. А в том, что они не регламентированы. Что мировое сообщество не доросло до той степени социальной и гуманитарной зрелости, когда хирургические операции осуществлялись бы вовремя и со скальпельной точностью.

Наши пассионарии привычно клянут Америку и НАТО, обрушившихся на бедную Ливию. На самом деле операция чистого неба над Ливией выглядит так.

Германия и Турция наотрез отказались участвовать в любых военных действиях. Участие большинства малых стран НАТО заключается в посылке продовольствия. Впервые за сорок лет Швеция дала согласие на отправку своих боевых самолетов за границу, но их роль сводится к обеспечению «неба, свободного от авиации Каддафи». Никаких бомбежек наземных объектов! У голландцев – те же инструкции. Норвежцам разрешено бомбить аэродромы Каддафи, и никакие иные объекты. Итальянские летчики долгое время барражировали ливийское небо исключительно вхолостую.

Президент Обама старательно уступает любую военную инициативу кому угодно – европейцам, НАТО, арабским странам, только бы мир, а главное, собственные избиратели не сказали, что Америка ввязалась в третью войну в мусульманском ргионе. Наиболее активны Лондон с Парижем, хотя у них свои заморочки…

Так проявляет на деле свою хищническую сущность Североатлантический альянс.

Агрессивному блоку НАТО, разнузданной банде неоколонизаторов и империалистов, в сущности, всему свету героически противостоит лев пустыни Муаммар Каддафи. Его не сломить, потому что он гарант единства и защитник независимости своей страны! На днях меня восхитил длинный язык режима – споуксмен ливийского правительства. Выступая на Би-би-си, он полемически воскликнул: «Муаммар Каддафи – убийца, бандит и извращенец?! Но если народ Ливии хочет видеть своим главой убийцу, бандита и извращенца, что и кто может ему помешать? Никакие НАТО и ООН нам не помешают, ибо это суверенное право ливийского народа!» Лучшей формулы «суверенной демократии» я не слышал.

«Суверенная демократия» – это воля народа в неволе. В ее высших диктаторских образцах она обладает некоторыми типологическими чертами, у нас достаточно свежего социологического материала, чтобы их сформулировать. Она всегда строится вокруг Фигуры, которая надувается как шарик до состояния пупа Земли. Уникальность Упыря обеспечивается безальтернативными выборами – порой даже формально (Мубарак четырежды шел и триумфально побеждал на выборах из одного кандидата). Политика зачищена гербицидами и превращена в моно-поле пиара и пропаганды. Призыв от первого лица: «Со мной вам будет лучше!» (Возможна альтернатива: «Без меня вам будет еще хуже!») Подразумевается, что любые иные претенденты – враги и уроды. Лидер соревнуется только с самим собой. Главный лозунг – «Стабильность!» Диктаторы – чемпионы, рекордсмены стабильности.

«Суверенная демократия» – это способ держать в заложниках свой народ совершенно безнаказанно. В том числе буквально. Не вздумайте объявить санкции – пострадает простой люд. А уж тем более бомбить военный объект – с диктатора и волосок не упадет, он сидит в глубоком бункере, а вот незащищенная жертва в зоне поражения может оказаться, особенно если расчетливо разместить военный объект в гражданском квартале. Но и этот довод все более очевидным образом не работает.

Резолюция ООН (та самая, при голосовании которой Россия «воздержалась») благословляет «любые меры», за исключением оккупационных сил, для защиты гражданского населения. Ее можно назвать достаточно эластичной, а можно недостаточно честной и решительной. Она разрешает уничтожать артиллерию и танки, но молчаливо предполагает, что необученное ополчение из восставшего населения само должно справиться с регулярной армией и профессиональными головорезами – иностранными наемниками. С подачи ООН дело на Каддафи завел Международный уголовный суд. Предполагается, что его можно судить как главнокомандующего армии, допустившей преступления против человечества, но не как преступного правителя.

Конечно, это двусмысленность, даже если в практическом отношении этого окажется достаточно. Каддафи – закоренелый и особо опасный преступник против собственного народа и человечества. Хорошо, если возмездие он получит именно в этом качестве. Тогда это станет очень эффективной мерой антидиктаторской профилактики. Воздействие такого судебного приговора на грядущий миропорядок было бы грандиозным.

Кстати, консенсус по схожему поводу однажды в мире уже был достигнут. Я говорю даже не о Нюрнберге. То, что произошло в один майский день 1945 года в Берлине в конце самой страшной войны, имело черты исторического назидания: диктаторам лучше покончить с собой в бункере заранее! Это могло стать универсальным уроком, но, увы, не стало. Некоторые победители были больше похожи на побежденных, чем на своих союзников, и для того, чтобы доказать потенциал собственной системы, предпочли на полвека зарыться в траншеи холодной войны. Но уж в XXI веке, пережив холодную войну и крушение тоталитарного социализма-коммунизма, не пора ли всерьез задуматься об универсальном мире!

Кто-то по инерции продолжает играть в «суверенные демократии» и даже публично защищает неотъемлемые права диктаторов. Однако же все чаще последним пристанищем диктаторов становится бункер. Гбагбо из бункера извлек французский спецназ. Каддафи засел в бункер, откуда его выкуривают уже натовскими ракетами. В какой форме его настигнет заслуженный им приговор, мы скоро узнаем.

Когда пирамиды власти, которые строились на века, вдруг взрываются, как атомный реактор – блок за блоком, это происходит тектоническая сшибка разных пластов времени в одном пространстве. И потому повторю вывод, который настойчиво стучится в окно. Когда окончательно победит Интернет и гуманитарные интервенции станут неотвратимы, диктатуры окажутся устаревшим реквизитом.

Каир, Бейрут – Москва. Апрель 2011 г.

Тирану тиранья смерть

Уже стало традицией, что события класса гибели Муаммара Каддафи (См. Саддам Хусейн, Бен Ладен, Милошевич и др.) вызывают в нашем благословенном отечестве отчаянные приступы идиотизма. Публичные фигуры вдруг превращаются в языки огня. Очень длинные языки. Последний писк – обличение ливийских повстанцев, а через них или даже минуя их, напрямую Запада в аморальности, жестокосердии, лицемерии, садизме…

Действительно, убить человека у последней черты, загнанного, беспомощного, не сопротивляющегося, несмотря на свой золотой пистолет, молящего о пощаде, взывающего, наконец-то, к закону, праву, совести… И потом показать все это по мировым каналам – трубу, из которой его вытащили, ярость толпы, самосуд. И бездыханное тело, выставленное на всеобщее обозрение в его родном городе Сирт, прежде чем его зароют в песок пустыни в неизвестном месте, чтобы он скрылся навсегда и без следа…

Действительно, малоэстетично. И какая уж тут мораль. Только одна – грубая до предела: собаке – собачья смерть.

Точно не по-христиански. Или, как выразился один заметный реагент: «Ничего подобного нет в морали ни одной из мировых религий – ни в христианстве, ни в иудаизме, ни у мусульман этого нет».

Что правда, то правда. Как правда и то, что Каддафи сам выбрал себе такой конец. Он неотвратимо шел к нему, отбрасывая все другие варианты. Пока не остался один этот.

Армейский капитан из бедуинской палатки, сбросивший с трона короля Идриса в далеком 1969 году, превратился в мировое пугало и чучело. Превращение заняло 42 года, в течение которых исполнялись все его желания и прихоти. Не стало равных ему в стране: все конкуренты убиты, партии запрещены. Не стало законов, Священным Писанием и Уголовным кодексом стала его Зеленая книга. Не осталось места для несогласия и несогласных, его (их) карает поистине высшая сила. В тюрьме Абу Салим одной темной ночью 1996 года погибли разом 1200 политических заключенных. Десятки людей исчезали каждый год, таинственная смерть неотвратимо настигала оппонентов и за границей.

Одно слово – Джамахирия. И это слово придумал он.

По правилам Джамахирии он мог все – покровительствовать убийцам со всего мира: из соседних Либерии и Сьерра-Леоне, колумбийским повстанцам, ирландским террористам. Он даже пытался замутить бучу среди аборигенов Новой Зеландии. Сбить самолет для него ничего не стоило – в крайнем случае, несколько миллиардов отступных, при бесконтрольном владении всей нефтью и газом страны, семечки. Он – все: голос мировой бедноты, лидер Третьего мира, король Африки, Царь царей, Братский лидер революции, которая никогда не кончается. И больше ничего. Его нельзя уволить. Ему нельзя уйти в отставку – неоткуда уходить, как он подчеркивал все последнее время.

Его можно было только убить.

То есть, конечно, лучше было бы, если бы его арестовали, желательно огласив правило Миранды о его правах, и судили настоящим, корректным, независимым судом – национальным и международным. Но где же его взять – такой национальный суд? За 42 года такого суда точно не было создано. За 42 года его безраздельного правления в политической пустыне, которую он создал, на выжженной репрессиями земле остался только один жар – жажда мести. Ее малоэстетичный протуберанец и был явлен миру.

На самом деле это правило для любых диктатур и тираний.

Кандидата в диктаторы, потенциального тирана влечет власть. Власти никогда не бывает много – только мало. Но когда все цели достигнуты, выясняется, что у тирана остается только одна жизненная цель – умереть в своей постели. Иного выхода из ловушки абсолютной власти нет. Отняв выбор у общества, он не оставляет выбора и себе.

В демократии все прописано: порядок прихода – ухода, сроки, методы и границы правления. Демократия для смертных людей. Смерть бывшего премьера или президента – повод для газетных некрологов, не более того.

Диктатору покой может только сниться. Он не может оставить власть, и не только потому, что власть – это все для него. Это его мир, созданный по его образу и подобию. Он уйдет – и все рухнет. Диктаторам нужно быть бессмертными. В XXI веке это стало невозможным.

Октябрь 2011 г.

Опасная штука – танцы на змеиных головах

Али Абдаллу Салеха, сильного человека Йемена – одного из самых несчастных государств мира, видели в гробу. 4 декабря 2017 года в социальных сетях появились снимки из Саны: несут тело, завернутое в цветистое одеяло, в голове рана.

Так закончился жизненный путь еще одного персонажа, который полагал себя если не бессмертным, то бессменным. Он пережил даже Арабскую весну. Уходя в отставку, он затребовал себе гарантии полной неприкосновенности.

Логичней спросить, а какие гарантии он оставил стране, в которой занимал президентский пост 33 года?

Йемен – «провалившееся», разваливающееся государство, оказавшееся между молотом и наковальней. Нищее, отсталое, без того разделенное – в 1990 году Север и Юг объединились, но так и не стали единой страной – оно превратилась в плацдарм для чужаков. Его облюбовала Аль-Каида (местный вариант), которую в свою очередь американцы норовили добить дронами. На йеменской земле был, в частности, уничтожен главный пропагандист Аль-Каиды – исламист американского происхождения Анвар Аль-Авлаки. В последние годы к этому добавились гражданская война с религиозной подоплекой – восстание хуситов (они шииты) на земле и гнев могущественных суннитских соседей с воздуха. Саудовская Аравия уверена, что за хуситами стоит ее архивраг – Иран и вымещает свой гнев на несчастной стране яростными бомбежками.

В ситуации хуже некуда лучше всех чувствовал себя Салех. Сохранив лояльность племен и секретных служб, он разыгрывал гроссмейстерские пасьянсы. Сам он называл это «танцами на змеиных головах».

Сначала он оставил вместо себя своего человека – президентом стал его зам Абд Раббо Мансур Хади. Но когда в конце 2014 года повстанцы-хуситы обложили столицу, он заключил альянс уже с ними, вместе они свергли правительство Хади, и тот оказался в ссылке в Саудовской Аравии. Прошло время, и Салех совершил новый кульбит. Громогласно обвинив своих былых союзников – хуситов в преступлениях против йеменского народа, он протянул руку уже саудовцам, впрочем, не слишком ловко. Из всех его переворотов этот оказался самым неудачным. Хуситы перешли в наступление на Сану. Салех бежал в родную деревню. Где его машину подорвали. И тогда его настигла пуля снайпера.

Танцы на змеиных головах по определению смертельные танцы. Для окружающих.

В нынешнем кровавом цикле в Йемене погибли десять тысяч человек. Страна в черной дыре, выхода из которой не видно. Такова реальная цена этого любимого занятия диктаторов – бывших, настоящих и будущих.

Декабрь 2017 г.

Плоды зла

Как мы возлюбили контрреволюцию

С некоторых пор наш отечественный правящий класс словно забеременел чужими революциями. При любом упоминании сначала цветных, потом арабских революций известные политики мгновенно напрягаются, видно, как болезненно им хочется ниспровергнуть эти плоды зла. Вообще говоря, опровергать реальность – не свидетельство большого и просто здравого ума. Тем более любопытно, сколько интеллектуальных – и уж точно пропагандистских – потуг тратится на эти ниспровержения. Прислушаемся к аргументации. В обобщенном виде она выглядит так.

Революции, которые накатывают на страны и регионы волна за волной:

1. Ужасны, опасны, приводят исключительно к негативным последствиям.

2. Каждая по отдельности и все вместе они инспирированы из некоего центра извне. Незаконнорожденные, они по определению нелигитимны!

3. Антитезой разрушительному и чужеродному явлению революций служит стабильность. Вот вожделенная социальная модель.

Революции разрушительны! Это сильный довод в стране, которая целый век гордилась тем, что «мы родом из революции». Не только все выдуманные и не выдуманные достижения СССР объяснялись исключительно «верностью революции», все провалы и преступления эпохи оправдывались тем же – ссылками на суровость ее законов и безжалостность обстоятельств.

То, что революция это разрушение – банальность, чем же еще может быть взрыв? Вопрос в том, почему происходит взрыв. И что разрушает революция.

Сколько бы и какие ни происходили революции на земном шаре, происхождение у них теперь одно: заговор ЦРУ. Если бы ЦРУ реально принадлежала хотя бы сотая часть приписываемых результатов, ему давно бы присудили Нобелевскую премию, если не мира, то по химии.

Теория заговора – безотказный способ привести в возбуждение кору головного мозга фанов и профанов. В любой вдумчивой дискуссии это прямая дисквалификация. Нужно ли доказывать, что площадь Тахрир – кровь от крови египетского народа?

Площадь Тахрир забурлила по сумме двух причин. Потому, что другого способа изменить политическую реальность Египта не существовало. И потому, что ее расстреляли. Впрочем, это одна и та же причина.

Египет и Ливия очень разные страны, но в одном их истории идентичны. Это были царства политической монополии. (Список таких царств-государств нетрудно продлить.) Политическая монополия – замкнутая, по-своему совершенная, стремящаяся к абсолюту система. Она не оставляет возможностей для ростков иного развития. Система Мубарака совершенствовалась тридцать лет подряд, система Каддафи – сорок. Кончилось все взрывом, видимо, и та и другая достигли пределов совершенства.

Наверное, это и есть причина, по которой наши отечественные симпатизанты деспотических правлений не видят в них недостатков. При чудовищных вещах, которые творились и творятся под их эгидой, это может показаться странной аберрацией зрения, но это так.

Все их доводы лицемерны.

«А вы можете гарантировать, что перемены пойдут на пользу народу (к примеру) Сирии?» Точно нет. Но нет ни малейших сомнений, что безразмерное продление режима, передача власти от отца к сыну и от сына к внуку всегда были ему во вред.

«А вы видите кого-то, кто может прийти на смену (например) Башару Асаду? Можете назвать равновеликие имена?». Нет. В этом и состоит игра в монополию – все альтернативы уничтожаются на корню. Политическое поле страны вычищается от всех злаков, как сорняков. Но это не значит, что страны, тотально обезглавленные диктатурой, безнадежны. Даже в Северной Корее найдется лидер перемен. Где он сейчас? Скорей всего, в концлагере. Когда-нибудь мы узнаем его имя. Дай Бог, чтобы он успел оттуда выйти.

Не надо упрощать. Задачка на самом деле в некотором роде безвыходная. Служит ли избавление от диктатора гарантией того, что в обществе установится «мир и благодать»? Я без иронии, назовем так сколько-нибудь удовлетворительный способ жизнеустройства. Нет. Наутро после революции общество обнаруживает опасный и разочаровывающий сюрприз – отсутствие любого порядка. То, что представляется вакуумом власти, в действительности есть социально-политическая пустота. Диктатура уничтожает всякую способность к самодеятельности – вместе с теми, кто мог бы и хотел проявить инициативу. В этом смысл любой диктатуры, и именно этим измеряется ее успех. Значит ли это, что нужно молиться о продлении дней диктатуры? Для этого нужно иметь очень уж извращенное сознание.

Объявляя пожизненный приговор Хосни Мубараку («за пособничество в убийстве более 240 демонстрантов в течение последних шести дней января 2011 года»), судья Рафаат назвал период правления Мубарака «30-ю годами тьмы – черными, черными, черными, как холодная зимняя ночь». «Власти, – сказал он, – совершили тягчайшие грехи, тирания и коррупция до такой степени были свободны от малейшего присмотра и ответственности за свои действия, что их сознание умерло, чувства онемели, а сердца в груди ослепли».

Прозревший судья Рафаат, между прочим, был назначен Мубараком, как и все судьи, прокуроры, высшие военные и государственные чины. И сейчас египтяне гневно спрашивают, а где был раньше судья Рафаат. Я же хочу поинтересоваться: где, в каком измерении находимся мы?

Чего категорически невозможно найти в российском официальном дискурсе, так это осуждения преступлений правителей – даже патентованных, всемирно признанных уродов. Как если бы не существовало ни массового смертоубийства, ни чудовищных жестокостей, творимых на глазах у всего мира. Табу. А может, они искренне считают, что это неважно. Котируются только стратегические, так называемые геополитические аргументы (часто странные, а то и дикие, но сейчас не о том речь). Моральные и гуманитарные императивы – никогда.

Цветная революция произошла из-за того, что власть украла результаты выборов, – что за базар? Да подлогов на последних выборах было не больше, чем на предыдущих. Все в норме!

Они даже не слышат, что говорят. Для них манипуляции – норма, а честные выборы – сущий вздор, требование не от мира сего. Собственно, норма – это и есть то, чего хочет власть. Главный смысл существования власти – сохранение себя у власти, прочие задачи факультативны. Это и называется стабильность.

Наши правители не скрывают своего неприятия западной демократии. Они скрывают свою тягу к восточной деспотии. Вот уж образец стабильности, которой хватило на века и даже тысячелетия. Ну, а то, что после себя деспотии оставили только отсталость и крах, это уже другая история.

Вот еще один популярный вопрос, который сегодня звучит с нескрываемым злорадством: «Посмотрите, что происходит нынче в Ливии… Вы хотите этого? А в Египте?..»

Подтекст очевиден. При диктатуре был порядок. Революция принесла хаос.

Идеологические споры, как религиозные войны, не стремятся к разрешению и миру. Их задача – утвердить свою единственную правоту. С некоторых пор мы яростно ищем аргументы в пользу авторитаризма. Потому-то мы и разлюбили революции, что вновь полюбили авторитаризм.

Вообще-то, у нас своего опыта больше чем достаточно, чтобы понимать, к чему генетически предрасположена авторитарная власть. Примеры Мубарака и Каддафи подтверждают правило. Выстроить во фрунт мощные аппараты насилия – тут авторитарная власть изобретательна и мастеровита. Вырастить институты, нормы, традиции – все то, что на деле определяет эффективное государство и дееспособное общество? Такое у Мубарака с Каддафи в повестке дня даже не стояло.

Им что, не хватило времени? Одному – тридцати лет, другому сорока. А сколько сроков и десятилетий им еще было нужно дать?

Этот же вопрос можно задать и в более наивной формулировке. Стоило ли строить пирамиду самовластья, чтобы тридцать дет спустя в возрасте 84 лет, прикованному к больничной койке, получить пожизненное заключение?! Или через сорок – смерть в трубе от самосуда соотечественников?

Когда революции свергли ненавистных диктаторов, выяснилось, что под былым порядком нет фундамента. Антитеза революции не стабильность. Антитеза революции – реформа и развитие.

Все деспоты и сатрапы на одно лицо, какими бы разными ни были.

Закончившийся 50-летним приговором процесс в Гааге над бывшим президентом Либерии Чарльзом Тейлором поражал речами, словно взятыми из наших дискуссий.

Отрицая свою вину, Тейлор так объяснял происшедшее. Он жертва империалистического заговора. Ибо империалисты, верные своей политике «разделяй и властвуй», зарятся на Либерию со Сьерра-Леоне в придачу. Они хотят завладеть их полезными ископаемыми, лесом, алмазами…

Да это же бессовестный плагиат! Уж мы-то знаем, какую страну хотят расчленить завидущие империалисты, чтобы завладеть нефтью, газом, лесом, алмазами… И как они не жалуют чужие суверенитеты! Молодец Тейлор, и тут обложил их нашими словами. Даром что каннибал!

Защитник Тейлора британский адвокат Кортни Гриффитс старательно разыгрывал другую узнаваемую карту. Процесс в Гааге он представил как пример судилища над слабыми и беззащитными. Урок заключается в том, заявил он, что «руководитель маленького слабого государства становится объектом применения международного закона во всей его полноте и беспощадности. Те же, кто возглавляют большие и сильные государства, могут ничего не опасаться». Ровно так Юрий Лужков, тогда еще не падший, а гневный ангел, отбивал Милошевича от той же Гааги. Тут не просто демагогия, тут водораздел.

Вся штука в ракурсе. Чего мы хотим и куда движемся? Международный закон должен стать универсальным или на него можно вовсе наплевать? На скамье подсудимых должны оказаться разные властные преступники, в идеале – все? Или даже тех, кто на ней оказался, следует амнистировать, признав их право на произвол? Мэтр Гриффитс – член адвокатской гильдии, его дело защита подсудимого, каким бы преступником тот ни был. Совсем другое дело, когда политики и государственные деятели выбирают роль фактически адвокатов властных преступников. Это уже соучастие. И (или) забота о собственной безнаказанности.

…А может, это в них заговорил инстинктивный страх – предчувствие своей революции?

Июнь 2012 г.

Принц, олигарх, водка и лодка

Русско-арабская сказка

Самое время перевести дух, и я расскажу вам сказку. Ее героями последовательно выступят арабский Принц и русский Олигарх, а также тьма других принцев, впрочем, не в самой героической роли. Как полагается, это история про любовь. А также про водку и лодку. Последнее я пишу с внутренним трепетом. Однажды «Новая газета» описала одну лодку в контексте с одним олигархом, и это кончилось плохо. Любовная лодка разбилась о быт.

Принц Мохаммед ибн Салман, наследник саудовского престола, влюбился с первого взгляда. Он увидел ее, подплывая к бархатному причалу. Совершенные формы от лучших мировых дизайнеров. Пятнадцать кают, вертолетная площадка, ангар для подводной лодки, бассейн с морской водой, ночной клуб, гимнастический зал… В закатных лучах французского Средиземноморья 134-метровая яхта «Сирена» была неотразима.

Принцу доложили имя владельца: Юрий Шефлер, владелец водочного бренда «Столичная». Из мелких подробностей: недавно яхту на одну неделю за пять миллионов долларов нанимал Билл Гейтс. Он, бедный, не может позволить себе роскоши владеть такой лодкой постоянно. Это привилегия арабских шейхов и русских олигархов… Немедля на борт поступило предложение, от которого было невозможно отказаться. К вечеру того же дня водочный олигарх уже освободил «Сирену» – налегке, с чеком на 500 миллионов долларов. О чем и поведали мировые газеты. Перед настоящей любовью отступает любое богатство.

(Тут Шехерезаду во мне перебивает журналист. Авторитетный знакомый, знающий мир яхт и их владельцев изнутри, говорит, что цифра в полмиллиарда преувеличена. Реально она была скорей порядка 350 миллионов долларов. Тоже не кот наплакал).

Широка русская душа. Бледнеет «Тысяча и одна ночь».

Декабрь 2017 г.

* * *

Сказка тоже не скоро сказывается. Два года спустя.

Когда произошло вышеописанное событие, принцу Мохаммеду было 30. Теперь ему соответственно 32. И на него обращены все софиты мира.

Начать с того, что из наследника второй очереди он за это время превратился в первого и безусловного наследника, реального правителя Саудовского государства.

Маленький экскурс в арабскую быль.

Королевство Саудовская Аравия было образовано в 1932 году из объединения пяти феодальных королевств, эмиратов и султанатов, и первым монархом стал король Неджда и Хиджаза Абдул-Азиз ибн Сауд. С тех пор на мировой арене воцарилась нефть, изменившая все на свете и прежде всего состояние этого королевства, а на его троне сменилось шесть правителей: Сауд, Фейсал, Халид, Фахд, Абдалла, Салман. Все они были сыновьями первого короля Абдул-Азиза. Основной закон государства признаёт право на саудовский престол сыновей и внуков Абдул-Азиза, однако не уточняет порядка наследования. Но, как мы видим, все короли Саудовской Аравии – братья.

Между прочим у основателя королевства было 45 сыновей, и все претендовали на статус официальных наследников. Невольным спутником сложившегося порядка стала геронтократия.

Нынешнему королю Салману 82 года. На троне он с 23 января 2015 года, когда Аллах забрал к себе короля Абдаллу, его старшего брата. Наследные принцы умирали от старости.

Король Салман начал с новации. Первым наследником вместо своего младшего брата Мукрина назначил 62-летнего племянника Мохаммеда ибн Наифа. Наш герой (пора сказать, что он сын нынешнего короля) скромно значился заместителем наследного принца. Летом 2017 года король вообще поменял правила игры – передал право престолонаследия собственному сыну. Это если не революция, то точно переворот. Системе монархического братства пришел конец. Горизонталь власти стала на попа, превратилась в вертикаль.

С этого момента все действия Саудовской Аравии связаны с именем Мохаммеда. Интервенция в несчастный Йемен, дипломатическая блокада Катара, взятие в заложники премьер-министра в Ливане… Он явно может позволить себе любой каприз.

И… он стал автором сенсации, которая затмила все: издал указ, разрешающий женщинам водить автомобиль – с июля 2018 года. С восторгом пишут о том, что он исподволь окоротил религиозную полицию, которая сладострастно следила, не приоткроется ли у женщины на улице кусочек тела, чтобы предать ее публичному поношению. Он даже обещает, что женщинам будет дозволено ходить на стадион и смотреть футбол.

Тут, правда, следует реплика из-за кулис. Несколько героических женщин Саудовской Аравии возвысили свой голос за равенство. И оказались… в тюрьме. Так распорядилдся принц Мохаммед. Видимо, они мешают ему бороться за их права.

Надо сказать, что несмотря на преклонные года его отец пользовался репутацией либерала. Одним из первых указов 6-й король саудитов отменил церемониал целования королевской руки, заменив его более демократичным рукопожатием. Выделил средства на обучение саудовских студентов за рубежом. Учредил университет науки и техники собственного имени близ Джидды с совместным обучением юношей и девушек. Впервые в истории страны назначил женщину на государственный пост – зам министра по делам девушек. Ни в сказке сказать, ни пером описать… И внимание: публично запретил членам королевской семьи использовать на личные нужды средства казны. Фантастика!

Молодой принц однако пошел дальше.

Ноябрь 2017 года. Эта новость потрясла мир. В Эр-Рияде арестовывают принцев и олигархов (как правило, это одно и то же). В тюрьму с пятизвездным уютом превращен отель «Ритц-Карлтон». Несколько десятков принцев – олигархов обвиняются в коррупции. С одним предложением, от которого трудно отказаться: сдай неправедно нажитые богатства и иди спать домой.

Вот как сам принц Мохаммед объяснил происходящее в интервью обозревателю «Нью-Йорк Таймс» Томасу Фридману:

«Наша страна сильно настрадалась от коррупции с 1980-х по сегодняшний день. По оценкам наших экспертов примерно 10 процентов всех правительственных расходов каждый год высасывала коррупция – сверху донизу. Правительство не раз объявляло „войну коррупции“, но все эти попытки провалились. Почему? Потому что все они начинались снизу вверх».

«Мой отец, – продолжил принц, – видел, что с таким уровнем коррупции мы не сможем оставаться в G-20 и вообще развиваться. Одним из первых его указаний своей команде в начале 2015 года было собрать информацию, так появилось досье на примерно 200 имен».

Ну а дальше, говорит принц, вступил в действие прокурор (конечно же, независимый от королевской власти), который и предлагает привилегированным узникам «Ритц-Карлтона» вышеозначенную опцию. По словам принца, 95 процентов, увидев свои досье, соглашаются. Расплата – деньгами и акциями, которые поступают в казну. 1 процент признаны невиновными. 4 процента пытаются судиться. При этом специальная экспертная группа следит, чтобы справедливая расплата не довела никого до банкротства, нельзя допустить безработицы.

«Ритц-Карлтон» в Эр Рияде точно стал самым дорогим отелем мира. Счет одного невольного клиента при выписке составил $ 1 000 000 000. На вопрос, сколько они рассчитывают получить в казну в целом, принц ответил: «по подсчетам прокурора порядка ста миллиардов».

Увы, полагает он, полностью искоренить коррупцию сверху донизу невозможно.

Но он декларирует две другие задачи, от которых захватывает дух.

За счет диверсификации саудовской экономики покончить с зависимостью от нефти. В переводе на русский: страна должна слезть с нефтяной иглы.

И еще: ислам должен «возвратиться к своим истокам… к умеренности, сбалансированности, открытости миру и всем другим конфессиям, традициям и народам». Ислам – государственная религия Саудовской Аравии. В переводе на общепонятный язык: страна двух главных мусульманских святынь и всемирного паломничества должна уйти от крайностей ваххабизма. От всего того, что служило вольной или невольной основой «исламского терроризма».

Если это так, то это уже не просто переворот. Томас Фридман назвал это Новой Арабской весной. По его определению, в отличие от первой эта вторая Весна происходит сверху. «Если 32-летний крон-принц преуспеет, это изменит не только характер Саудовской Аравии, – пишет он, – но и тон и содержание мирового ислама».

До заповедника средневековья на омываемом нефтедолларами Аравийском полуострове, кажется, дошли требования XXI века. Первая энергетическая держава осознала ущербность своего положения, полагает знаменитый американский обозреватель.

Что принесет эта Весна?

«Только дурак предскажет ей успех, – пишет Томас Фридман. – Но только дурак не пожелает ей успеха».

Он даже позволил себе дать несколько советов принцу. Перестать рассматривать все происходящее на Ближнем Востоке как проекцию противостояния Саудовской Аравии и Ирана и покончить с агрессивными выходками. Это только отвлечение и растрата сил. И полностью сосредоточиться на эпохальных задачах.

И еще: «Для того, чтобы быть эффективным в борьбе против коррупции, он должен стать открытым для критики и жить скромно. Никаких больше гигантских яхт…»

Ну, это уже слишком. А как же яхты Абрамовича, Усманова, Мельниченко?! Оставить без боя мировой океан русским олигархам? Гордость арабских шейхов не позволит.

…Тем временем в русско-арабской сказке обнаружился новый сюжет – с тем же героем. Принц Мохаммед и «Спаситель мира».

«Salvator Mundi» – картина Леонардо да Винчи с самой странной судьбой на свете. Она считалась потерянной, напоминала о себе в двух десятках работ его последователей на этот сюжет, существовала в виде неизвестного полотна с позднейшими записями и исправлениями, вплоть до того, что в эпоху Контрреформации к лицу Спасителя пририсовали усы и бородку. Когда после очистки и реставрации ее впервые экспонировали на выставке произведений Леонардо в Лондонской национальной галерее в 2011 году, ее осторожно представили как сильно испорченный оригинал мастера, законченный, возможно, кем-то из его мастерской. И вот, наконец, полное признание.

В 1958 году наследники английского баронета Кука, в чьей галерее долгое время томилось неопознанное светило, смогли реализовать его на аукционе «Сотбис» за 45 фунтов. В ноябре 2017 года оно было продано на аукционе «Кристис» за $450 млн (с учётом комиссии). Это самое дорогое произведение искусства в истории.

И новая тайна.

Известно, кто продал. Это наш соотечественник, бывший владелец «Уралкалия» Дмитрий Рыболовлев. Четырьмя годами раньше он приобрел ее за 127 миллионов долларов. А кто купил? На аукционе покупатель не появился, имя его не было оглашено.

Известно, кто делал в ходе аукциона ставки (стартовая цена $100 млн., шаг составлял $30–40 млн.). Это принц Бадер ибн Абдулла ибн Фархан аль Сауд. Но приобретатель не он. Несмотря на звучное имя он, как бы потактичней выразиться, мелкий принц. Он явно посредник. Чей?

«Нью-Йорк Таймс» утверждает, что за кулисой принц Мохаммед. Принц-посредник – его кузен и человек из свиты.

Посольство Саудовской Аравии в Вашингтоне немедленно сделало решительное опровержение.

Что так волнуется саудовская дипломатия, парирует «Нью-Йорк Таймс». В редакционной статье газета приводит свои резоны, почему, возможно, Мохаммеду приходится сохранять инкогнито. Их два. Политический: в пору, когда он объявил кампанию против коррупции, за скромность и воздержание, подобная трата может выглядеть вызывающе. И религиозный. Иисус ведь не только Бог Библии, он пророк Корана, а в исламской традиции нельзя воспроизводить образы пророков. Зачем зря дразнить мулл, которых Мохаммед и без того пытается поставить на место…

А пока известно, что «Спаситель мира» будет выставлен в новом фантастическом здании Лувр – Абу-Даби. Этот музей в столице Объединенных Арабских Эмиратов конкурирует за культурное первенство с Музеем исламского искусства в соседней Дохе – столице опального Катара, где висит полотно Гогена, купленное за $300 миллионов – предыдущий рекорд.

Считается, что «Спаситель мира» был создан по заказу Людовика XII. Интересный путь проделало полотно. Французский король – бывший русский олигарх – саудовский наследный принц. Впрочем, здесь для корректности стоит поставить вопросительный знак. Интрига сохраняется.

Декабрь 2017 г.

* * *

На этом Шехерезада кончилась. Началась беспросветная быль.

2 октября 2018 года в 13.15 Джамаль Хашогги вошел в консульство Саудовской Аравии в Стамбуле. Чтобы никогда не выйти.

За два часа до этого два частных самолета из Саудовской Аравии сели в аэропорту Стамбула. В них были 15 пассажиров. Из аэропорта они направились прямиком в то же консульство. Еще два часа спустя они проделали тот же путь в обратном направлении. Два самолета немедленно вылетели в Саудовскую Аравию.

Джамаль Хашогги – журналист, диссидент, отпрыск известного семейства. Его кузеном был Доди Аль-Файед, возлюбленный принцессы Дианы, погибший вместе с ней в самом известном в мире ДТП в Париже. Его дядей был самый знаменитый торговец оружием на Ближнем Востоке Аднан Хашогги. За свои 60 лет он возносился и попадал в опалу. Был близок с разными людьми – от Бен Ладена до Эрдогана. Был главным редактором газет, советником влиятельнейших принцев. Нынеший крон-принц запретил ему печататься. Он уехал в США и пренебрег запретом. Его колонки появлялись в «Вашингтон пост». Это была анафема. Посланцы с родины не раз предлагали ему вернуться и (или) заткнуться. Угроз и посулов он не слушал. В Америке он чувствовал себя в безопасности.

Что он делал в Стамбуле? Консульские формальности. Он собирался жениться. Для чего ему надо было завершить процедуру развода по прежнему браку. Его невеста Хатидже Ченгиз ждала его у консульства 11 часов.

Кто были те пятнадцать? Двое – известные приближенные принца Мохаммеда. Офицер его безопасности Махер Абдулазиз Мутреб. Четыре охранника, которые сопровождали принца в поездке по США в апреле. Некая фигура – в буквальном смысле слова. Хашогги, придется повторить, так никогда не выйдет из дверей консульства, но камеры зарегистрируют, как промелькнет очень похожий силуэт и даже в его костюме – очевидная операция по созданию видимости. (Впрочем, весьма небрежная, пленка запечатлела кроссовки на ногах у имитатора). Плюс еще один ключевой и весьма экзотически экипированный персонаж, которого аттестуют специалистом по судебной медицине. С собой у него была пила по кости.

Турецкие источники немедленно предали огласке то, что произошло в стенах консульства. Хашогги схватили, били, пытали, по-видимому, отрезали пальцы, задушили, отрезали голову, а тело расчленили. Тот факт, что турецкие спецслужбы держали саудовское консульство на прослушке, если и стало для кого-то неожиданностью, то только для экзекуторов. Это были не любители, а профессионалы. Просто дома они привыкли к безнаказанности. Абсолютная монархия развращает абсолютно – даже палачей.

Доверенные турецкие издания выдавали подробности хорошо дозированными порциями. Цитировали консула, который умолял гостей: «Только не в этих стенах… У меня будут неприятности». На что получил ответ: «Заткнись, если хочешь вернуться домой живьем»… Поведали, как эксперт с пилой, прежде чем включить свой рабочий инструмент, надел наушники. «Послушайте пока музыку», – посоветовал он остальным. Он берег слух… Рассказали, как Махер Абдулазиз Мутреб по завершении операции произнес в телефонную трубку: «Передай своему боссу, что дело сделано». Турецкие спецслужбы полагают, что он докладывал одному из помощников принца Мохаммеда.

Поиграв с саудовцами в публичные кошки-мышки, Эрдоган сообщил, что передал запись США и другим странам.

Саудовская сторона несколько раз меняла показания. Сначала было заявлено, что Хашогги как вошел в здание, так и вышел. О дальнейшем они ничего не знают и не обязаны знать… Потом было признано, что в здании консульства произошла какая-то заваруха. Дескать, 60-летний журналист затеял драку против пятнадцати профессионалов. В которой он был случайно задушен. Очень правдоподобно… Позже, что команда прибыла, чтобы только захватить строптивца, но кто-то сорвался с катушек, и пришлось заметать следы… В конце концов было признано и расчленение. А где же останки? Они, якобы, были переданы на вынос какому-то «посреднику».

Одна позиция осталась незыблемой. Принц Мохаммед никакого отношения к этому не имеет. Он ничего не знал.

Знал. Заказал. Приказал. Если это и вызывает у кого-то сомнения, то только у президента Трампа, который публично разводит руками: может, да, а может, нет. Неважно, что собственные разведслужбы говорят: да! Это их мнение, плюралистично заявляет Трамп, а твердых доказательств нет. Нет «дымящегося дула»!

«Дымящееся дуло» – известная ковбойская идиома. Когда убийцу хватают на месте преступления с дымящимся еще пистолетом – вот тут уж не отпереться!

На что сенатор Линдси Грэм, вообще-то сторонник Трампа до степени подхалимажа, заметил: «Дымящегося дула, может, и нет, но есть дымящаяся пила!»

Самобытная операция саудовских спецслужб надолго оккупировала мировое медиапространство. По мраку – макабру она заткнула за пояс даже до того рекордную по тошнотворной огласке операцию у «Солсберецкого собора». Куда там Петрову – Боширову с кувшинным рылом против истинного средневековья.

Я пишу это вовсе не для того, чтобы констатировать поражение «Новичков» в соревновании с арабской ночью. Есть вещи поважней тщеславия.

Как быть с Арабской весной 2? Томас Фридман, который в своей блестящей, по-своему исторической колонке запустил этот мем, судя по более поздним его публикациям, кусает себе локти. Он был искренен в своей надежде. Увы, она в очередной раз сокрушительно обанкротилась.

Это старая надежда и очень старый спор. Революция снизу или революция сверху? Какие средства хороши (необходимы, возможны, имеют шансы на успех) при критической реформации – демократия или автократия?

Многократно доказано, что революция снизу ужасна, разрушительна, пожирает своих детей, правых и виноватых. Нужна революция сверху!? Разумный правитель вытаскивает социум из черной дыры, в которой он оказался, и железной рукой втаскивает в современность, прогресс, а там когда-нибудь и в демократию. Есть даже канонический пример – Ли Куан Ю, превративший Сингапур в идеальный хабитат. Не так давно был в моде пример Пиночета, но сейчас он уже не котируются.

У Арабской весны был действительно имманентный недостаток. Энергия взрыва не избирательна. Ее предопределяет критическая масса, а не критическое мышление. Арабская весна и была таким взрывом. Беда в том, что на следующие шаги, которые бы обеспечили реальный прорыв в современность уже не оказалось сил. Такова ловушка истории. Когда все клапаны забиты намертво, все кончается яростной вспышкой, рано или поздно она сметает режим личной власти. А потом… проходит эйфория и выясняется, что на выжженной земле трудно построить что-то путное. Для этого нет ни политических институтов, ни гражданского общества, ни навыков самодеятельности. Таково непременное наследие долгожителей у власти. После них остается обездоленное, обескровленное диктатурой, нежизнеспособное пространство. Социальная пустыня.

Арабская весна была неизбежна. И чревата поражением. Может, тогда Арабскую весну 2 сотворит властный принц? Он такой молодой.

Между прочим, ровно этот вопрос ставит перед собой ЦРУ. Один из недавних руководителей секретного ведомства, в задачу которого входит снабжать руководство США аналитикой, Майкл Морелл формулирует его как задание:

«Агентство должно оценить программу Саудовской реформы. Насколько она важна для будущего королевства? По-настоящему ли интегральную роль в ней играет кронпринц? И как оценивать его растущий авторитаризм – действительно ли он необходим для реформы или это шаги, которые обрекут ее в конечном счете на поражение?»

Покойный Хашогги уже дал свой ответ на этот вопрос.

Кронпринц Мохаммед «инвестирует сотни миллиардов долларов в будущие проекты, и он делает это, опираясь исключительно на свою способность к суждению плюс способность узкого круга своих советников, – написал он. – Достаточно ли этого? Нет, недостаточно».

Довольно осторожная формулировка по нашим меркам. Она стоила ему кошмарной смерти.

Ну что ж, у нас достаточно материала, чтобы оценить авторитаризм как возможный путь к Реформации.

В определенных исторических условиях авторитарные методы могут быть ограниченно и точечно эффективны, но если они так или иначе не будут контролироваться демократическими средствами, ничего из затеи не выйдет. Когда демократией в стране и не пахнет, рассчитывать не на что. И это самое мягкое, что можно сказать. Автократия – это всегда пила за стеной, рано или поздно она задымится.

Октябрь 2018 г.

P.S.

Пока мы рядили – гадали, что такое Арабская Весна 2, она тут как тут. В Алжире и Судане восстание масс свергло правителей, пребывавших в вечности. Такое не спутаешь ни с чем.

В послужном списке 82-летнего Абделя Азиза Бутефлики есть несомненная заслуга – он остановил вооруженное противостояние между исламистами и властями. Но когда после 20 лет у кормила четырехкратный президент Алжира, уже немощный, в инвалидной коляске, объявил о выдвижении на пятый срок, народ повалил на площади, чтобы сказать: «Хватит!». И 2 апреля 2019 года он отправился в отставку.

75-летний Омар аль-Башир у власти в Судане 30 лет – с военного переворота, который он совершил в 1989 году. Патентованный диктатор, пособник террористов, международно признанный преступник. В некотором роде рекордсмен мира. В 2009 году Международный уголовный суд в Гааге выдал ордер на его арест. Такого с главой государства не бывало. Как организатор резни в Дарфуре, где погибли сотни тысяч человек, а миллионы стали беженцами, он обвиняется в геноциде и военных преступлениях.

Массовые волнения разразились в Судане с середины декабря 2018 года. Триггер классический: резкое повышение цен на топливо, хлеб и муку, острый дефицит основных продуктов питания. Протесты охватили 30 городов. Введение чрезвычайного положения не утихомирило улицу. На этот раз происходило что-то необычное. Силы безопасности с готовностью открывали огонь – десятки убитых, но армия не проявляла желания соучаствовать в карательных миссиях. Очевидцы даже описывали сцены братания демонстрантов с военными. Кульминация наступила в начале апреля. Не стихающее людское море заполонило и окружило район Хартума, где находятся штаб-квартира главного командования Вооруженных сил и резиденция аль-Башира, и не отступало.

Утром 11 апреля наступила ясность. Устами министра обороны было заявлено: президент Омар аль-Башир отстранен от власти.

История не устает преподавать нам уроки. Вот вам, говорит она, словно снисходя к нашей непонятливости, два наглядных примера, два полярных случая авторитаризма. Персона нонграта мирового сообщества, запредельный суданский властитель – железная хватка, стальной кулак. И гибкий алжирский политик, мастерски владеющий «мягкой силой» – технологиями интриг, выборных манипуляций, купли – продажи всего и вся. Они могут даже воротить нос друг от друга, как поступил Бутефлика с Каддафи. Когда над ливийским вождем сгустились тучи (и его жена уже находилась в Алжире), тот позвонил собрату – соседу. Бутефлика отказался с ним разговаривать… Но есть нечто такое, что стирает разницу между авторитариями разной породы. Безальтернативность власти. Люди терпеливы, порой, кажется, безмерно. Однако свыкнуться с идеей, что обществу не светит никакая перемена, невозможно. Рано или поздно монополия на власть становится поперек горла. С болью и кровью, но эту кость надо извергнуть. Если тут есть чему удивляться, то лишь одному: отчего еще в двух арабских странах это произошло снова весной.

Апрель 2019 г.

Письмена на тюремной стене

Как нашли друг друга террорист Шакал Карлос и диктатор Норьега

Удивительным образом одно событие миновало внимание всех обозревателей, сосредоточенно размышляющих об итогах уходящего (2011) года. А оно знаковое, можно сказать, письмена на стене. Стена тюремная. Тюрьма парижская.

В знаменитой тюрьме Санте встретились диктатор Норьега и террорист Ильич Рамирес Санчес по кличке Шакал Карлос. (Упоминание тюремной стены избавляет меня от необходимости добавлять к обоим титулам уточняющее определение «бывший».) Так или иначе, в этот год они нашли друг друга. Шакал Карлос об этом отозвался так: «У нас есть общие знакомые. Мы говорили о прошлом».

Диктатура всегда Панама. Панамский диктатор генерал Норьега подрабатывал еще и тем, что был платным агентом ЦРУ. При этом он контролировал два канала денег, не считая Панамского, соединяющего два океана и разделяющего Америку на два континента. С юга на север шел поток наркотиков. С севера на юг шли потоки оружия в тайной войне ЦРУ против сандинистов и других очагов левой герильи, которая в раскаленной атмосфере холодной войны воспринималась в Вашингтоне как часть всемирного фронта борьбы против коммунизма. Второй поток вынуждал американских стратегов закрывать глаза на первый. Такова была логика преисподней, и в этом был фарт панамского диктатора. Но во второй половине восьмидесятых годов ему сильно не повезло. На другом конце света Горбачев начал Перестройку, холодная война неожиданно испустила дух, и логика преисподней отступила. Зрение вашингтонских стратегов прояснилось. Терпеть перевалку наркопотока, крышуемую собственным сукиным сыном, у себя под боком стало невмоготу.

В 1988 году Администрация по борьбе с наркотиками США сделала генералу-диктатору-агенту серьезное предупреждение. Он не внял, и тогда ему пришлось на собственной шкуре познать правоту латиноамериканской поговорки «Бог далеко, а США близко». В декабре 1989 года коммандос США высадились на территорию Панамы в качестве арестной команды (операция «Справедливое дело»). Норьега укрылся за оградой представительства Ватикана, но десять дней спустя сдался. Судили его в США. Первоначальный приговор – 40 лет лишения свободы за поощрение терроризма и торговлю наркотиками. Однако ЦРУ замолвило словечко за своего сотрудника с 20-летним стажем, и срок заключения скостили на 10 лет, вдобавок заключенному присвоили статус военнопленного, что обеспечило относительный комфорт во флоридской тюрьме. Так или иначе, сидеть ему полагалось до 2020 года, но диктаторы – личности востребованные. Обвинения в отмывании денег и контрабанде наркотиков дожидались Норьегу еще и во французском суде, и в 2010 году он был экстрадирован во Францию, где его приговорили к семи годам лишения свободы с конфискацией банковских счетов. Так причудливо распорядилась судьба, и все это, по-видимому, для того, чтобы устроить встречу с Шакалом Карлосом.

Это, однако, не конец истории. 11 декабря 2011 года Норьега был вновь экстрадирован – на этот раз из Франции в Панаму, где еще в 1995 году суд заочно признал его виновным в политических убийствах и приговорил к 20 годам тюрьмы.

…У венесуэльского коммуниста Санчеса было три сына. Одного экзальтированный папаша назвал Ленин, другого Владимир, третьего Ильич.

У Ильича Рамиреса Санчеса было два образования – Лондонская школа экономики и московский Университет дружбы народов. Он им предпочел третье – школу КГБ. В 1970 году его с шумом отчислили из университета «за подрывную деятельность», что, по-видимому, было сигналом: базовой наукой овладел, к подрывной деятельности готов. Распределение подающий надежды террорист получил самое перспективное – Народный фронт освобождения Палестины, Ливан, Бейрут. Боевую подготовку проходил в тренировочном лагере недалеко от Аммана. Боевое крещение – в ходе событий Чёрного сентября в Иордании, сражаясь против иорданской армии.

Экзамен сдан.

Послужной список Шакала таков, что тайным его учителям не стыдно. Началось с попытки убийства в Лондоне в 1973 году вице-президента Сионистской федерации Великобритании бизнесмена Эдварда Шифа. И пошло – поехало. Нападение на израильский Банк Апоалим. Затем на три французских газеты, в ход пошли машины со взрывчаткой. Две гранатометные атаки на самолеты израильской авиакомпании «Эль-Аль» в парижском аэропорту Орли, впрочем, неудачные. Взрыв в парижском ресторане, два человека погибли. Другие акции во Франции, о чем речь пойдет позже. В 1975 году Шакал Карлос застрелил двух полицейских, которые пытались его задержать, и был вынужден бежать в Ливан. Где принял ислам – самое время.

Список его клиентуры беспредельно интернационален: Народный фронт освобождения Палестины, итальянские «Красные бригады», колумбийская организация M-19, японская «Красная армия», баскская ЭТА, Фронт национального освобождения Курдистана (Турция). Террорист-глобалист.

21 декабря 1975 года Шакал Карлос достиг своей минуты славы. В этот день он провел небывалую по дерзости и наглости операцию – захватил штаб-квартиру ОПЕК в Вене. Весь мир в напряжении следил, как, держа под дулом сорок заложников, он и шесть его сообщников затребовали самолёт, на котором вылетели в Багдад, затем в Триполи (вам эти адреса ничего не напоминают?) и, наконец, в Алжир. За трансфер расплачивались, отпуская по несколько человек в каждом городе.

Пик славы, однако, автоматически означал конец карьеры. Теперь Карлосу не оставалось ничего иного, кроме как зарыться с головой, забиться в щель, только где эта щель? Шакал заметался: Аден, Венгрия, Сирия, Судан. Поздно. У государств-изгоев тоже есть свои меркантильные интересы. Французские власти упорно добивались экстрадиции преступника, и в 1994 году Судан выдал его. В декабре 1997 года Ильич Рамирес Санчес был приговорён к пожизненному заключению. В декабре 2011 года новый суд вынес Карлосу второй пожизненный приговор за организацию четырех взрывов на территории Франции, в результате которых 11 человек погибли, более 100 были ранены. Так что, если у террориста, как у кошки, две жизни, то и это ему не поможет. Впрочем, тюремная жизнь Шакала Карлоса не беспросветна. Бывают и такие нечаянные радости, как встреча с экс-диктатором Норьегой.

На мировой арене диктаторы и террористы живут душа в душу. Каддафи, Саддам, отец и сын Асады, правящие аятоллы, я уж не говорю о КГБ и его филиалах в странах инородной демократии, всегда были щедрыми спонсорами разномастных терроризмов. Правда, не обходилось и без размолвок, порой громких. В десятую годовщину 9/11 Ахмадинежад с трибуны ООН публично обвинил в подрыве Башен-близнецов… президента Буша, посягнув тем самым на главные лавры Аль-Каиды. Ликвидацию Усамы он очень логично охарактеризовал как операцию по сокрытию этого заговора президентом Обамой. (К слову сказать, Фидель Кастро на своем больничном одре пришел к столь же экстравагантным выводам.) Более тяжкого – к тому же посмертного – оскорбления Усаме бен Ладену было невозможно придумать. Из подполья Аль-Каида извергла на Ахмадинежада вулкан сарказма и гнева. Любо-дорого было читать этот спор Геростратов между собой. Это, однако, не вопрос принципов. Это вопрос ревности. Саддам с Каддафи тоже не жаловали Усаму. Супер-Яго с супер-эго не терпят личной конкуренции.

Ревность не отменяет того факта, что диктатуры и террор связывают узы идейной близости. В сердцевине того и другого – презрение к человеческой личности. Как выразился в адрес своих соотечественников Каддафи, пообещав раздавить их танками: «вы – никто, вы тараканы, вы крысы». В тот момент он еще не осознавал, что дело его – труба. И он бы исполнил обещанное, кабы не небо и западная авиация.

Терроризм – это диктатура дула у виска. Главный инструмент диктатуры – террор. И то, и другое – абсолютные преступления. Как ни странно, у нас в стране понимание этого приходит с трудом.

Почему-то фигура полицейского нас раздражает куда больше, чем сам преступник. Помнится, в 1989-м самозваному мировому шерифу сильно досталось от наших политиков, которые все как один встали на защиту суверенитета независимой Панамы и международного права. Что можно было объяснить всемирной отзывчивостью русской души, но больше инерционностью позднесоветского сознания. В действительности это та же ревность. 2011 год был отмечен симметричной дискуссией о несчастной судьбе Каддафи – похоже, за 22 года в нашем сознании изменилось не так много. Вообще-то всемирную отзывчивость стоило бы применять более избирательным образом. Суверенитет – это не карт-бланш сатрапам. «Суверенная диктатура» – такой же нонсенс, как и «суверенная демократия» (если не одно и то же). Международное право придумано не для того, чтобы ограждать диктаторов от народного гнева.

Современная цивилизация отторгает диктатуры – в этом как раз и состоит одно из знамений ушедшего года. То, что два десятилетия назад было редкостью, в прошлом году стало трендом. Тунис, Египет, Кот-д’Ивуар, Йемен, Ливия. Один диктатор бежал быстрее лани. Другой оказался на скамье подсудимых. Третьего извлекли из бункера французские коммандос. Четвертый кочевряжился до последнего, но так и не удержался на штыках. Пятый пытался скрыться в водосточной трубе. А еще раньше пали такие колоссы, как Милошевич и Саддам. Серийный падеж диктаторов говорит о том, что фигура правителя, которому нет альтернативы, становится исторически архаичной. К ситуациям недодемократий-полудиктатур это тоже относится.

Увы, это не значит, что с 1 января узурпаторы-суверены переведутся. Никакого автоматизма тут нет, а жаль. То, что происходит де-факто, пора конвертировать в де-юре.

Диктатура есть нарушение законов мира и тягчайшее преступление против человечества. Как геноцид. Эту давно назревшую норму следовало бы инкорпорировать в международное право отдельной «диктаторской» статьей. С неотвратимой санкцией в виде помещения любого реального претендента на эту роль в тюремную клеть. На какой срок? Тут вряд ли могут быть два мнения. Масштабу и амбициям властителей на вечные времена более всего соответствует пожизненное заключение. Кстати, такое решение послужило бы надежной гарантией как от пули в лоб, так и от петли и уже в этом смысле было бы очевидным проявлением гуманизма.

Париж – Москва. Январь 2012 г.

Леди и генералы

«Единственная настоящая тюрьма – это страх. Единственная настоящая свобода – свобода от страха».

«Страх – это привычка. Я не боюсь».

Аун Сан Су Чжи

В Мьянме (стране, которая раньше называлась Бирмой) 1 апреля 2012 года прошли выборы, о которых можно сказать, что они ровно ничего не значат, кроме того, что с них, возможно, начинается новая история страны.

Во-первых, это были парламентские выборы, а парламент тут своеобразный. Как конституция, которая продиктована военными и отдает им верховную власть. Для изменения конституции требуется 75 процентов голосов. При этом четверть депутатов назначается военным режимом.

Во-вторых, это были частичные выборы. На кону стояло 45 мест, оказавшихся вакантными. В парламенте 664 места, так что это даже не парламентская десятина.

В-третьих, это всего лишь третьи выборы за два с лишним десятилетия. Точнее, двухсполовинные. Реально – вторые. Большая редкость, чтобы не сказать экзотика. Режим военного правления – антитеза выбору и выборам.

«Не власть развращает, но страх. Страх потерять власть развращает тех, кто наверху. Страх кнута развращает тех, кто внизу».

Аун Сан Су Чжи

Современная Мьянма – уникальное государство. В ней всего два субъекта политики. Военная диктатура – показательно тупая, жестокая и безликая. И хрупкая женщина с характером из стали, чье имя известно всему миру – Аун Сан Су Чжи.

Военная диктатура, как тип правления, давно описана в литературе. Чудовище – крайне амбициозное и донельзя примитивное. В Азии, Африке или Латинской Америке – где бы то ни было, его метод – безапелляционное насилие. Постоянно демонстрируя, что не только любые общественные установления, но и сама жизнь человеческая ничего для нее не стоит, хунта в погонах доказывает окружающим – и самой себе в первую очередь, что может все.

Но если она может все, то почему она ничего не может? В Мьянме всесильные генералы расшибли себе лоб об Аун Сан Су Чжи.

Впервые это случилось 22 года назад, в ходе первых из упоминавшихся выборов.

Это была чистая формальность, впрочем, вынужденная.

Нет такой диктатуры в современном мире, которая не называла бы себя демократией, что, вообще говоря, выдает комплекс неполноценности. А это заставляет время от времени играть на публику, с разной степенью натуги исполнять ритуалы. Выборы – один из таких ритуалов; подразумевается, что это игра с заранее известным результатом, поскольку все карты в одних руках. Вот и в том случае победителем по определению считалась партия власти – до того единственная на политической арене. Результат оказался сокрушительным. Новообразованная Национальная лига за демократию во главе с новичком в политике Аун Сан Су Чжи собрала 60 процентов голосов избирателей, что гарантировало ей 80 процентов мест в парламенте. Конечно, она их не получила. Выборы были отменены как никогда не проходившие. Следующие пройдут только через 20 лет.

«Никогда не давайте вашим страхам помешать вам поступать так, как вы полагаете правильно».

Аун Сан Су Чжи

Ничто не предвещало той роли, которую Аун Сан Су Чжи выпадет сыграть в истории Мьянмы, кроме одного. Она носит имя человека, который стоял у истоков современной бирманской государственности. Аун Сан поднял знамя независимости и создал бирманскую армию, в разное время он боролся против британских колонизаторов и против японских оккупантов. Он погиб на взлете. Шел 1947 год, до объявления независимости оставалось полгода, когда он был убит в результате заговора военных – первого, но далеко не последнего в истории молодой страны. Трагическая точка превратила его в легенду. 19 июля – день гибели Аун Сана – отмечается в Мьянме как День памяти павших за независимость.

Его дочери было тогда два года.

Дочь национального героя… Это может быть очень комфортабельным амплуа. Богатство, почет, все желания исполняются как по щучьему велению. Восточная принцесса получила западное образование. Школа в Нью-Дели, Оксфорд, Лондонский университет. Политика, философия, экономика, ориенталистика… Мать – посол в Индии, что дополнительно открывает двери в мир, а тут еще генсеком ООН становится ее соотечественник У Тан, и она получает назначение в ООН в Нью-Йорке. Счастливая семейная жизнь венчает эту пирамиду благополучия. Ее избранник – молодой англичанин Микаэль Арис, одаренный ученый, специалист по тибетской культуре, одно время он даже воспитывает наследника бутанского престола. Они поселяются в Оксфорде, у них рождаются двое мальчишек. Космополитичная жизнь, академическая орбита – что может быть желанней?!

И тут приходит 1988 год, резко поменявший все жизненные вехи. Он настолько густ на события, что хронометраж следует вести по дням. При этом личное и общественное сплелись неразрывно.

31 марта. Телефонный звонок: у матери случился сердечный удар. Первым же самолетом Аун Сан Су Чжи вылетает в Рангун, чтобы быть у постели больной. Бирму она уже больше не покинет. С этого момента она окажется в оке тайфуна, который закручивает события в ее стране. Она сама и станет этим оком тайфуна.

23 июля уходит в отставку генерал Не Вин – после 26 лет у власти. Улица закипает – вот она, долгожданная свобода! Точка кипения пришлась на 8 августа 1988 года – по всем меркам символический день. Восстание 8.8.88 армия гасит огнем и кровью.

15 августа Аун Сан Су Чжи обращается с открытым письмом к правительству, в котором требует созвать независимый консультативный комитет для подготовки многопартийных выборов – и это в стране однопартийной диктатуры! Это первая ее публичная акция – можно сказать, политическая конфирмация.

26 августа на площади перед Шведагонской пагодой в Рангуне собирается полумиллионный митинг. Главный оратор – Аун Сан Су Чжи. Рядом с ней стоят муж и двое сыновей.

На демократические требования военные отвечают своим ГКЧП – вся власть передается Государственному Комитету по Восстановлению Закона и Порядка. Позже название откорректируют на Государственный Совет Мира и Развития – чистая орвеллиана. На смену единоличной диктатуре пришла военная хунта. Одной рукой она натягивает вожжи – первый указ: более четырех не собираться! Но другая рука символически отпускает вожжи. Анонсируются парламентские выборы, при этом дозволена многопартийность – с очевидным расчетом на то, что множественность партий растащит оппозицию.

24 сентября Аун Сан Су Чжи создает оппозиционную партию Национальная лига за демократию и становится ее генеральным секретарем. Ее лозунг – гражданское неповиновение. Ее принцип – ненасилие. Вопреки прямому запрету Аун Сан Су Чжи ездит по стране, выступает со страстными речами, собирая огромные митинги.

27 декабря умирает мать. Похороны вдовы национального героя превращаются в тризну, на которой дочь клянется служить своей стране, как ее отец и мать – до самой смерти.

Так встретились в критический момент бирманской истории Аун Сан Су Чжи и демократия. Массам, взыскующим перемены, нужно было имя, которое бы их осенило. Молодая женщина, вобравшая в себя культуру двух миров, услышала этот зов.

С этого момента ее уже не остановить. Знаменитый эпизод 5 апреля в долине Иравади доказывает, что это не метафора. В тот день колонну, возглавляемую Аун Сан Су Чжи, встретила шеренга солдат. Винтовки на изготовку, но Аун Сан Су Чжи даже не замедлила шаг. И так бестрепетно прошла сквозь солдатский строй.

Ее можно было только изолировать. Что и будет сделано. Ее лишат права баллотироваться в парламент, а 20 июля 1989 года поместят под домашний арест. Такие бывают избирательные технологии у особо продвинутых режимов! Она триумфально победит даже со связанными руками. Тем более ее будут держать под замком. Из последовавших двух десятилетий Аун Сан Су Чжи проведет под домашним арестом 15 лет. Окончательно – хочется надеяться – ее выпустят на волю лишь 13 ноября 2010 года.

«В системе, которая отрицает существование основных прав человека, распорядок дня начинает диктовать страх. Страх тюремного заключения, страх пыток, страх смерти, страх потерять друзей, семью, собственность либо средства к существованию, страх нищеты, страх оказаться в изоляции, страх поражения. Самая коварная форма страха – та, что камуфлируется под здравый смысл или житейскую мудрость, осуждающую как глупые, безрассудные, бессмысленные или бесполезные маленькие повседневные акты мужества, которые помогают человеку сохранить самоуважение и врожденное человеческое достоинство. Нелегко народу, обуреваемому страхом, привыкшему к тому, что сила и есть право, освободиться от удушающих миазмов страха. Тем не менее даже при самой давящей государственной машине мужество поднимается раз за разом, потому что страх – неестественное состояние цивилизованного человека».

Аун Сан Су Чжи

Двадцатилетняя история этого домашнего ареста – эпическая сага противостояния. Противники гомерически неравны. По Акту о защите государства от 1975 г. (Статья 10б) можно без решения суда сажать под домашний арест сроком на пять лет. По «Закону об охране государства от угроз со стороны тех, кто намеревается совершить подрывные акты» (Статья 10а) можно отправить в тюрьму. А у Аун Сан Су Чжи только прямая речь, только слова, каждое из которых подпадает и под Закон и под Акт. Но удивительное дело, вооруженная до зубов диктатура явно боится своей узницы.

Чем она занимается дома под арестом, спросили как-то Аун Сан Су Чжи. Она ответила, что читает труды по философии и политике, а также биографии выдающихся людей, которые ей присылает муж. Практикуется во французском и японском. Играет на фортепьяно Баха…

А еще она высказывается. В том числе таким радикальным способом, как объявление бессрочной голодовки вместе с требованием поместить ее в тюрьму рядом со схваченными в ее доме студенческими вожаками, которых подвергают пыткам. Голодовку она прекратит только тогда, когда издевательства над арестованными будут прекращены.

Она обращается с призывом к иностранным туристам не посещать ее страну в нынешних обстоятельствах, а к бизнесменам – не вкладывать свои деньги. И еще она пишет книгу «Свобода от страха», которая издается во многих странах и на многих языках. Следом выходит книга «Голос надежды».

Хунта ведет с ней бесконечную странную и при этом вымученную игру. То хватка ослабевает, и к ней в дом допускаются иностранные послы и министры. А однажды с ней встречается сам глава военного режима в компании с другими генералами.

Потом хунта вновь срывается с собственной цепи и тащит сидящую под домашним арестом Аун Сан Су Чжи обратно на скамью подсудимых. Поводы – один гротескней другого. Например, неуплата налогов… с Нобелевской премии мира! Тут уже не просто злоба, тут зависть запредельная! (К слову, на нобелевский миллион был учрежден фонд помощи в здравоохранении и образовании бирманскому народу.)

А вот как был инсценирован другой громкий процесс. Напомню антураж. Большая часть ареста проходила в загородном отцовском доме, одиноко стоящем на берегу озера. Однажды это озеро переплыл американец, что было полным сюрпризом, как для хозяйки дома, так и для тех, кто его бдительно охранял по периметру. Когда, восстановив силы, гость поплыл обратно, его схватили. Аун Сан Су Чжи предъявили обвинение по статье «Нарушение режима домашнего ареста»! В самой этой формуле звучит отчаяние, ведь и наказать ее можно только продолжением того же самого домашнего ареста.

Генералы грезят об одном, как от нее избавиться навсегда. Казалось бы, не проблема, столько людей исчезло без следа. Только не в этом случае, это вызвало бы цунами внутри страны и бурю за границей. Окружить ее завесой забытья тоже не получается – она не молчит. К ней стучатся и то и дело прорываются политики и журналисты. Ее статьи в международной прессе, интервью, письма каждый раз становились заметным событием.

Сахаровская премия за свободу мысли (Европарламент, 1990 г.), Нобелевская премия мира (1991), Медаль Валленберга (1991)… Международное признание не в состоянии дать ей свободу, но спасает жизнь.

За нее сражаются ООН, США, Великобритания, Япония, Европейский Союз, страны АСЕАН, куда входит Мьянма. Правительства сулят деньги за возвращение к законности. Грозят санкциями за продолжение произвола. Впрочем, в мировой семье не без – скажем, мягко, исключений. Пекин и Москва выступают против санкций террористическому режиму. (Пекин – понятное дело, Мьянма – его клиент и вассал. Но Москва-то не может сослаться даже на меркантильные интересы.)

Генералам явно нравится говорить миру: «Нет». Но и совладать со своей жертвой они не в состоянии. Беспримерный домашний арест – компромисс. Ничего больше генералы не могут себе позволить. Меньше тоже – это значит признать свое поражение.

Остается один выход – выдавить ее из страны. Аун Сан Су Чжи предлагается сделка: свобода – в обмен на отъезд. Стальная леди отвечает отказом. Разъяренные тюремщики пускают в ход психологический террор чисто садистского толка. Мужу и детям отказано в визах в Мьянму. Если леди так скучает по родным, пусть летит к себе в Лондон. При этом никаких сомнений: дорога обратно заказана.

Ситуация драматизируется, когда выясняется, что у мужа рак в финальной стадии. У него одно желание – прилететь попрощаться. К последней просьбе умирающего присоединяются Папа Римский Иоанн Павел II и Генсек ООН Кофи Аннан. Ноль внимания.

27 марта 1999 года в возрасте 53 лет Микаэль Арис умирает в Лондоне. Аун Сан Су Чжи так и не сможет сказать ему последнее «Прости». Сыновей к ней тоже не пускают. Пока она пребывает под домашним арестом, у нее родятся внуки, но ей не дано их увидеть.

«Бывает дар бесстрашия, но, возможно, более ценным является мужество, обретенное через попытки, мужество, которое происходит из воспитания привычки не давать страху диктовать тебе поступки и действия, мужество, которое можно определить как „достоинство вопреки давлению“ – достоинство, которое вновь и вновь возрождается перед лицом грубого нарастающего давления».

Аун Сан Су Чжи

Мне несложно перечислить вехи этой поразительной судьбы. Они зримо ожили в фильме Люка Бессона «Леди». Леди – это Аун Сан Су Чжи. Ее играет малайзийская актриса Мишель Йео, играет так, как если бы она была двойником своей героини. Фильм художественный, но сценарий, можно сказать, документальный – настолько точно он следует реальной канве событий. Забегая вперед, позволю себе сказать, что это, возможно, самый документальный художественный фильм, который мне довелось видеть. И самый художественный документальный. Фильм я увидел на Мировом экономическом форуме в Давосе, публика там специфическая, и весь этот политэкономический бомонд стоя аплодировал видеообращению, которое прислала в Давос Аун Сан Су Чжи.

«Леди» снималась в Таиланде. На границе с Мьянмой был воссоздан дом, где под арестом находилась Аун Сан Су Чжи. Это тот самый дом на берегу озера, которое переплыл экзальтированный американец. Оказывается, он хотел предупредить ее о некоей грозящей опасности… 2 мая 2008 года, когда на страну обрушился циклон «Наргис», с дома сорвало крышу, разнесло в клочья электрические провода, и мстительная хунта долгое время не давала произвести ремонт, так что Баха пришлось играть при свечах… Люк Бессон рассказал, что с помощью спутниковой аэрофотосъемки он постарался воспроизвести дом «до сантиметра», вплоть до того, под каким углом падают лучи солнца в разное время дня. Когда уже после завершения съемок он попал в настоящий дом, рассказал режиссер, он поразился: все вокруг было знакомо. Атмосфера в фильме предельно достоверная. Массовку играют беженцы из лагеря на границе. И еще в него вошли сотни метров съемки, сделанной в Мьянме скрытой камерой.

– Где вы нашли такую замечательную актрису? – спросил я на пресс-конференции Люка Бессона.

– Это она меня нашла, – с улыбкой ответил режиссер. – Она принесла мне сценарий, чтобы по-дружески посоветоваться. Я прочел и спросил у нее: «А у тебя есть режиссер?..»

Камуфлировать в вопросы дифирамбы – та еще журналистика, но тут очень уж хотелось. Мишель Йео – знаменитая гонконгская и голливудская актриса. Девушка Бонда в «Завтра никогда не умирает». Главная героиня в «Крадущемся тигре, затаившемся драконе». Правильный вопрос звучит по-другому: что привлекло эту актрису – мастера конфу и экшн к образу Аун Сан Су Чжи? И что привлекло самого Люка Бессона, автора «Никиты» и «Пятого элемента», самого голливудского из французских режиссеров, как его иногда называют, к затяжной драме домашнего ареста?

То же самое, что подвигло Боно на признание: «Она моя героиня». И что вдохновило U2 на песню «Walk on», она посвящена Аун Сан Су Чжи. Суперхарактер. Стоицизм на фоне Трагедии. Высший класс человеческой личности.

Махатма Ганди. Нельсон Мандела. Мартин Лютер Кинг. Андрей Сахаров. Аун Сан Су Чжи – из этого ряда.

Но я ведь еще не сказал, что мне ответил Люк Бессон. На мой вопрос, что его привлекло в этой истории, он ответил: «История любви».

«Среди основных свобод, к которым стремятся люди, мечтающие о полной и нестесненной жизни, свобода от страха стоит особняком. Она и средство и цель. Народ, которому суждено построить государство, в котором сильные демократические институты учреждены прочно как гарантии против злоупотреблений государственной власти, должны прежде научиться освободить свое сознание от апатии и страха».

Аун Сан Су Чжи

А теперь из вечности – в актуальную политику. В Мьянме сегодня как никогда интересно. 30 марта 2011 года военная хунта объявила о своем расформировании. Здесь теперь гражданское правительство.

Через двадцать лет после тех несостоявшихся судьбоносных были объявлены новые парламентские выборы. Политической арестантке № 1 было предложено их освятить авторитетом ее партии, при том, что самой ей баллотироваться запретили. Она отказалась. Правящая партия записала победу на свой счет. Несколько дней спустя 12 ноября 2010 года с Аун Сан Су Чжи сняли арест.

Люди не верят своим глазам. Законы военного времени не дезавуированы, но они как бы перестали действовать. Цензура не отменена, но пресса осмелела. Ежедневные газеты все сплошь официальные, но есть частные еженедельники, и они публикуют неслыханные ранее материалы. В книжных лавках выставлены книги Аун Сан Су Чжи рядом с Орвеллом – и это верный знак, что в страну пришла гласность.

…Три года назад мне довелось попасть а Мьянму – туристом. Главный шок, с которым я уже не смогу расстаться, я сейчас постараюсь описать.

Ритуальное буддийское сооружение – ступа, больше напоминающая склеп или даже могильный камень, чем храм. Представьте себе бесконечный ряд ступ, вросших в землю или вырастающих из земли, самого разного размера и степени архитектурного совершенства. Многие ряды ступ, уходящие во все стороны, насколько может объять взгляд. Они даже не красивы, как правило, не говоря уже о том, что в них нет никакого практического назначения. Это мертвое царство ступ, заполняющее все пространство вокруг, имеет свое объяснение. После себя человек должен оставить не дом, не ферму и не фабрику, но ступу, славящую Будду. Пусть даже самую примитивную. Для этого – и ни для чего другого приходит в эту жизнь человек.

Во вторую половину ХХ века Бирма вошла отсталой колониальной страной. Не одна она. Но все ее соседи – дальние и ближние – так или иначе, рано или поздно нашли в себе силы для рывка в модерн. А эта страна застряла. И тут уже поздно кивать на колониальное наследие или вековые традиции. Тут вся ответственность лежит на правящем режиме. В 1962 году бирманские военные скинули гражданское правительство, с той поры они правили всегда. Всех, кто им мешал, они безжалостно убирали. Они были всесильны и делали что хотели. Права человека и демократические реформы отвергались на корню как глубоко несовместимые с социальной стабильностью, национальной безопасностью и отечественной традицией.

Не могу удержаться от того, чтобы процитировать то, как они называли свою систему: «Демократия, содействующая расцвету дисциплины» – бирманский вариант «суверенной демократии».

Результат закономерный. Военные оказались никчемными правителями. Им не на кого пенять. Узурпировав всю полноту власти, они не только не смогли обеспечить требуемого прогресса. Они задушили все ростки развития.

…В уличном пейзаже Янгона (бывшего Рангуна) в глаза бросаются два цвета – это я вернулся к своим впечатлениям трехгодичной давности. Оранжевый – цвет хитонов буддийских монахов. И хаки – военная форма. Монахи и солдаты повсюду. Монашество – благодать и долг. Через монашество должно пройти все юношество. Накормить монаха – святое дело… Вооруженные солдаты патрулировали улицы, как оккупированное пространство.

19 августа 2007 года, когда цены на рис взлетели до небес, монахи восстали. День за днем они выходили на улицы оранжевыми колоннами. В один из дней они прошли мимо дома, в котором была заточена Аун Сан Су Чжи, чтобы поддержать ее и получить благословение от своей избранницы. Узница не могла выйти за ворота, но никто не мог помешать ей, приставив лестницу к стене изнутри, возвыситься над ней и приветствовать демонстрантов, таким необычным образом присоединившись к этому необычному маршу.

Против монахов были брошены солдаты. Оранжевая революция была подавлена хаки-террором с поразительной жестокостью.

Когда восстают буддистские монахи, это означает, что перейдены все возможные границы. Картины зверского избиения солдатами монахов окончательно убедили мир в том, что диктатура в Мьянме – запредельный режим. Внутри страны не осталось сомнений, что военная диктатура – банкрот. Более того, в саму правящую касту пришло понимание исчерпанности модели. Отсюда перемены.

Инициировавший реформы нынешний президент Тейн Сейн – генерал и бывший член военной хунты. Он освободил значительную часть из 2100 политзаключенных, прекратил карательные войсковые операции против национальных меньшинств и провел относительно честные выборы (довыборы) в парламент.

Скептики говорят, что все это вынужденные меры, и они направлены на то, чтобы снять экономические санкции, привлечь в страну капиталы… А тут еще многозначительное предсказание главного астролога режима, что этим летом 67-летнего президента-реформатора ждут серьезные проблемы со здоровьем. Астрологам в этой стране верят куда больше, чем политологам. И вообще, чтобы армия совсем ушла со сцены, а не просто отошла за кулисы – такого просто не может быть!

Действительно, в это трудно поверить. Никаких гарантий, что страна встала на нормальные рельсы, нет. Кроме одной. Эта гарантия зовется Аун Сан Су Чжи.

На парламентских довыборах 1 апреля она одержала двойную победу. Безоговорочно выиграла в своем округе. И из 45 оспариваемых мест членам ее партии досталось 43.

22 года спустя хрупкая арестантка развернула историю своей страны в нужном направлении. Она не просто доказала, что была права. Она поставила военный режим на место. То, что произошло, она назвала «революцией духа»

«Мы верим в лучшее, но готовы к худшему!», – говорит Аун Сан Су Чжи.

И еще: «Мир любит хэппи-энд. Нам до него идти и идти».

Янгон, Давос – Москва. Апрель 2012 г.

P.S.

Ноябрьские выборы 2015 года стали моментом окончательного триумфа Аунг Сан Су Чжи. Ее партия Национальная лига за демократию завоевала большинство в обеих палатах парламента (при этом четверть мест, согласно временной конституции, зарезервированы за военными без всяких голосований). И получила право назначать правительство и президента. С персональной оговоркой: Аунг Сан Су Чжи, как мать взрослых детей, являющихся гражданами другого государства, согласно той же конституции, президентом быть не может. Для неё был введён специальный пост государственного советника Мьянмы – фактически премьер-министра.

P.P.S.

Кошмарные вести идут из Мьянмы. Свидетельствует обозреватель «Нью-Йорк Таймс» Николас Кристоф:

«„Этнические чистки“ и даже „геноцид“ – стерильные и абстрактные термины. Во плоти, это – солдат, хватающий девочку по имени Сухейфа за ногу и швыряющий ее в пылающий костёр. Или солдатня, запирающая 15-летнюю девушку в хижине и поджигающая ее…»

Это творит армия Мьянмы на окраине страны, примыкающей к Бангладеш, с местным населением, называющим себя Рохинджа – именем, не признаваемым в Мьянме. Этнически они другие. И они мусульмане. Буддистское большинство считает их пришельцами и чужаками. Вспышки взаимной ненависти тут не редкость. Но кампания 2017 года запредельна – широкомасштабная армейская операция, организованная как тотальная оргия насилия и убийств. Похоже на «окончательное решение». Сожжены сотни деревень. Сотни тысяч людей бежали в Бангладеш.

Об этом пишут, говорят, криком кричат правозащитники и политики, пресса и блогосфера. Молчит один человек, голос которого более всего необходим. Моральный и политический лидер Мьянмы Аун Сан Су Чжи. Почему она молчит? Не хочет идти против яростно агрессивного большинства? Ничего не может поделать с генералами? Знает, что они могут опрокинуть ситуацию в стране в любой момент и тогда конец всему, что было выношено, выстрадано и оплачено ее выдающейся жизнью?

У меня нет ответа, кроме того, что икона и корона трудно совместимы.

«Моя дорогая сестра! Если политической ценой за твоё вознесение на высший пост в Мьянме стало твое молчание, это, безусловно, слишком большая цена.» – написал Аун Сан Су Чжи другой нобелевский лауреат мира южноафриканский архиепископ Десмонд Туту.

Декабрь 2017 г.

Наследие «Роббен Гуда»

Страна – дальше ехать некуда и ее герои

Нельсон Мандела, человек-век, выражался очень просто. Например, так: «Так всегда и бывает. Что-то кажется невозможным – до тех пор, пока не будет сделано».

Он умер в возрасте 95 лет. 27 лет из них он провел в заключении, 5 на президентском посту. С его именем связано историческое свершение – выход Южной Африки из апартеида. Всесветная реакция на его смерть подтвердила, что это фигура историческая. То, что он сделал и чего не сделал, кем стал и кем не стал, чего добился и чего не смог достичь – непреходящий урок.

Началось все с того, что выходец из транскейской аристократии – внук вождя, получивший хорошее образование, что в ту пору редкость в черной общине (школа методистов, единственный в стране черный университет), открывший свою адвокатскую практику – все слагаемые жизненного успеха налицо – становится диссидентом и борцом против режима. В ответ на него обрушиваются обвинения в измене, заговоре и подрывной деятельности. Приговор после первого ареста относительно мягок: «Больше трех не собираться», он на свободе, но рядом не должно находиться более двух человек.

Впрочем, это не более чем завязка. Истинное действо начинается в следующем акте. Это история жертвы.

Поскольку физическая гарантия запрета на общественную деятельность не сработала, следует новый арест и новый суд. Жизненная ставка обозначена предельно четко, и она запредельная, в приговоре маячит смертная казнь. Ее заменило пожизненное заключение. Это медленное убийство, но тем самым тюремщики создали условия для рождения трагедии – в высшем, античном, смысле слова.

Свое заключение Мандела отбывает на острове Роббен. Это место напротив Кейптауна для прокаженных, физических и политических, здесь разместились два заведения: лепрозорий и тюрьма. С утра до ночи он долбит киркой камень. День за днем, год за годом. Впрочем, каторжные условия не помешали ему взяться за африкаанс, в застенке он выучил язык угнетателей.

На каторге тоже есть свои худшие и лучшие времена. Ниточка связи с миром тонкая и прерывистая – тюремная почта. В худшие времена ему разрешено писать и получать по одному письму в шесть месяцев. В лучшие – по три в месяц.

Когда его арестовали, старшей его дочери Зени было три года, младшей Зиндзи полтора. Его отсутствие – константа. Но тут на 18 месяцев посадили еще Винни Манделу, их мать. И он пишет дочерям: «Может пройти много месяцев и даже лет, прежде чем вы вновь ее увидите. Долгое время вы будете жить как сироты без собственного дома и родителей, без любви и защиты, которой окружала вас мама. У вас не будет ни дней рождения, ни рождественских вечеринок, ни подарков, ни новых платьев, туфелек или игрушек… Возможно, никогда больше мама и папа не будут с вами в доме № 8115 по Орландо Вест, этом самом дорогом для наших сердец месте».

Два года спустя – Зени только что исполнилось 12 – отец напоминает ей, что незадолго до ее рождения ее мать точно так же подверглась аресту. «Понимаешь ли ты, что ты практически родилась в тюрьме?» – пишет он. Это не уныние, отец дочерей политзаключенных воспитывает их дух.

А еще он пишет друзьям, возможным союзникам, противникам. Одному из соратников, который ожидал приговора по обвинению в государственной измене, он приводит историческую параллель. Королева Виктория по такому же обвинению приговорила девятерых инсургентов из британских колоний к смертной казни. Поднявшаяся волна мирового общественного мнения заставит ее поменять смертный приговор на пожизненное заключение. А в итоге один из этой девятки станет премьер-министром Австралии, двое – генералами армии США, еще один министром сельского хозяйства Канады…

От работы на палящем солнце у Манделы развилась болезнь глаз, но он явно видит дальше своих тюремщиков. Письма – форма его политического существования, планирование будущего. Ему не мешает даже то, что они проходят цензуру. Анекдот, но один из тюремных цензоров, точно самый дальновидный, позже издаст выборку из них. Это, безусловно, весьма пикантный случай в истории авторского права. Но еще раньше происходит удивительная метаморфоза в отношениях между тюремщиками и их узником.

По всем представлениям запертый на острове Роббен надежно вычеркнут из жизни, все должны о нем забыть. Происходит ровно обратное. Имя узника с каждым днем становится все более известным, его судьба волнует людей в разных концах света. Она – олицетворение бесчеловечности южноафриканских властей. В 1980 году Совет Безопасности ООН принимает резолюцию с требованием его освобождения. Моральный остракизм, спортивный бойкот, политическое отчуждение, экономические санкции сгущаются вокруг государства апартеида. Режим, казавшийся несокрушимым, пошел трещинами. Тюремщики заметались. Знаменитого узника надо выпускать, пусть только он сделает признание, что он отказывается от насилия. Президент Бота шлет арестанту 466/64 многообещающие сигналы и получает твердое «Нет!».

Сигналы были тайные. Ответ прозвучал во весь голос. Его зачитала дочь Зиндзи на стадионе в Соуэто – за годы, что ее отец провел в заточении, она успела повзрослеть. Это был ответ «Роббен Гуда»: «Пусть прежде он (президент Бота) откажется от насилия. Пусть он заявит, что демонтирует апартеид. Пусть снимет сначала запрет с организации народа – Африканского Национального Конгресса… Я не могу и не стану делать ничего подобного, пока и я, и все вы не будете свободны». Шел 1985 год. Несложно запомнить этот год, в нашей истории он тоже был веховым.

Скоро сказка сказывается – правда, не по человеческим меркам. На свободу Мандела выйдет лишь 11 февраля 1990 года при президенте де Клерке. Выйдет признанным лидером будущей страны.

Я увидел и услышал его еще четырьмя годами позже в марте 1994 года – благодаря конгрессу Международного института прессы, который состоялся в Кейптауне. На самом деле я увидел и услышал их одновременно – де Клерка и Манделу, и это была большая удача.

ЮАР – страна – дальше ехать некуда. Мыс Доброй Надежды, точка встречи двух океанов. (Однажды в обеденный перерыв мы с Виталием Игнатенко и маленькой инициативной группой московских редакторов новой формации – информации, представленной на конгрессе, решили пожертвовать калориями и вместо обеда искупаться. Но на ближайшем – Атлантическом – пляже было пасмурно. Не беда. Схватив такси, мы уже через несколько минут были на пляже Индийского океана. Там вовсю светило солнце, и вода была заметно теплей.)

В этом уникальном месте мы оказались в уникальное время. Президент ЮАР де Клерк и президент АНК Мандела договорились о проведении первых демократических выборов, что было сравнимо с землетрясением.

Южно-Африканская Республика (меньше 5 миллионов белых, свыше 30 миллионов черных) была государством вроде древних Афин или скорей Спарты. Античные демократии, как мы помним, были рабовладельческими. Демократия была там для граждан, ну а рабы были рабами. Точно так же демократия в ЮАР была только для белых. Черные были не просто граждане другого сорта, они были вообще не граждане, их даже формально вывели за штат, приписав к десяти квазинезависимым либо квазиавтономным резервациям – бантустанам. Эту фикцию ввели еще в 40-е годы прошлого века ровно для того, чтобы не дать черным голосовать.

Сравнение с античными образцами может показаться комплиментарным – если забыть, что с той поры прошли два с половиной тысячелетия. Во второй половине ХХ века режим, который открыто и всеми средствами – юридическими, политическими, экономическими, репрессивно-силовыми – держал в абсолютном бесправии огромную часть населения – а в этом собственно и состояла суть апартеида – слишком уж оскорбительно выламывался из мирового порядка, попирая все принятые нормы и установления. Отсюда такая реакция мирового сообщества – первый и пока единственный случай. На своем хуторе власти ЮАР могли игнорировать моральное осуждение «прогрессивного человечества», даже отказ от участия в Олимпийских играх пережили бы, но выпадение из мировой экономики оказалось нестерпимым. Из этой нестерпимости и родился реформатор де Клерк.

Заседания парламента в ЮАР, чередуясь, по полгода проходят то в Кейптауне, то в Претории (официальной, или, если хотите, северной столице). Открытие конгресса Международного института прессы состоялось в кейптаунском здании парламента, сочетающем в себе старомодность европейской провинции с местным колоритом. Гигантский орган, утопающий в живом африканском лесу прямо на сцене, – ну где еще можно увидеть такое!

Первым выступил президент де Клерк. «Ваше присутствие здесь есть само по себе показатель того, что Южная Африка вновь стала частью мирового сообщества. Только сейчас, когда мы полностью вышли из тени тридцати лет изоляции, мы начинаем понимать, до какой степени клаустрофобским стало наше общество. Испытываешь поистине чувство освобождения, вновь становясь частью мировой семьи».

Это явно выстраданная мысль, и де Клерк ее развивает. «Ни одна страна не может долго выжить в изоляции от остального человечества. Истина в том, что все наши судьбы переплетены. Опасная иллюзия – вообразить, что в одиночку мы можем определять будущее наших стран». И еще одно важное признание: «Мы, как и люди в Восточной Европе, – дети 1989 года. Гигантские силы, развязанные крахом советского коммунизма, облегчили и ускорили наш собственный процесс реформ в Южной Африке».

Президент-реформатор видит, что его страна оказалась у развилки. Первые свободные межрасовые выборы определят, «пойдем ли мы вслед за успешно возникшими экономиками Азии и Латинской Америки к прогрессу и процветанию или мы скатимся в отчаяние и нищету, в которой пребывает большая часть остальной Африки. Они определят, будем ли мы мирным, соблюдающим закон и порядок обществом, в котором все общины могут жить вместе в гармонии и взаимном уважении, или нашу страну раздерут на части общинная борьба и этническая война».

Президент де Клерк ушел, и появился струнный оркестр: четыре скрипки и два контрабаса. Музыкальная пауза была дипломатической. Следующим оратором был Нельсон Мандела. Параллельные прямые не пересекаются. Два соперника, два лидера ЮАР, получившие одну Нобелевскую премию на двоих, на одной сцене не встречаются.

От фигуры Манделы словно исходит какой-то ток. Завораживающие жесты, магнетическая поступь.

В критике ненавистного режима Мандела был язвителен и патетичен:

«Экономические решения, принимавшиеся в не столь давнем прошлом, были подчинены узколобым целям апартеида и осадной экономики. Осуществляемые правительством, погруженным в секретность и приверженным расовому господству, они были противоречивыми – когда не были абсурдными». Председатель АНК обличал разительное неравенство в распределении доходов, богатства и возможностей, систематическую дискриминацию, как в частном, так и в общественном секторах, отсутствие равного доступа к образованию.

Де Клерк не зря говорил о переменах, как «детях 1989 года». Небывалая волна гласности, залившая ЮАР в начале 90-х – еще одна мощная параллель с тем, что происходило в СССР. Собственно, именно на этой волне наш конгресс и состоялся в Кейптауне.

Помимо прочих прелестей, апартеид означал еще и намордник для прессы – белой прессы. Ее задача состояла в том, чтобы поддерживать Великий Белый Миф – официальную идеологию апартеида, находя подтверждения его величия, и хранить обет молчания во всем остальном. Откровенно драконовские законы стояли на страже тайны, очевидной всему свету – принципиального неравенства ее граждан и господства меньшинства над огромным большинством. Эту главную гостайну окружал сонм сопутствующих тайн рангом пониже, на которые работала целая система табу. Ни слова, к примеру, о войнах, которые ЮАР вела по соседству, – в Анголе или Мозамбике… Даже такая, скажем, фраза: «ограниченный контингент войск ЮАР выполняет благородную миссию по защите свободы» была немыслима на страницах газет.

Дуэт или дуэль двух лидеров продолжился на поле свободы прессы.

Свое представление о взаимоотношениях прессы и общества де Клерк выразил так: «Рынок идей действует в большой степени так же, как любой другой рынок. В ответ на любую попытку искусственно ограничить поставки идей происходит искажение. Тут же появляется черный рынок слухов и дезинформации. Незаслуженно вырастают в цене идеи, которые по сути мало чего стоят. Падает вера в идеи, так или иначе отсвечивающие официозом».

Он особо подчеркнул вклад, который освобожденная пресса внесла в политический процесс и прогресс в стране. Общенациональные дебаты высветили критические проблемы, облегчили переговоры между основными силами и поиск консенсуса. Без этого не прошла бы конституционная система разделения властей, основанная на взаимных сдержках и противовесах.

И тут президент де Клерк сделал очень важный акцент: «Единственным центром власти, который не подлежит подобным сдержкам и противовесам, является печать». «И так и должно быть», – добавил он.

Оба оратора в унисон окрестили прессу «сторожевым псом демократии». Де Клерк развернул метафору грубовато, но не без блеска.

«Общество, безусловно, нуждается в том, чтобы средства массовой информации играли роль решительного сторожевого пса, – сказал он. – Прессу нельзя держать на поводке, она должна охранять, свободно перемещаясь по дому и двору и нигде не натыкаясь на запоры и запреты. Она должна быть в состоянии унюхать коррупцию и без устали гнаться по следу горячей истории или хорошего расследования. Лаем или воем она должна быть в состоянии поднять всех на ноги в случае угрозы. И, несмотря на то, что я, как и большинство политиков, на себе знаю ее зубы, не надо и пытаться надеть на нее намордник».

«Таковы некоторые из достоинств свободной прессы», – многозначительно подытожил президент де Клерк, но на этом не остановился:

«Тем не менее, каждый, кто когда-либо держал крупного сторожевого пса, знает и изнанку. Большие собаки иногда воют на луну и беспокоят соседей. Они переворачивают мусорные баки и расшвыривают отбросы на самом видном месте. Они врываются в дом с грязными лапами и переворачивают все вверх дном, включая хрупкую посуду. Они теряют голову от запаха секса. Время от времени они вторгаются в сад к соседу, и, увы, бывает, что и кусают невинного прохожего».

«И все это неизбежно делает отношения между прессой и правительством весьма напряженными, – заключил де Клерк. – Однако, если любая из сторон вдруг начинает испытывать благодать по отношению к другой стороне, это верный признак, что что-то не в порядке – либо с прессой, либо с правительством».

Ключевыми словами в размышлениях Нельсона Манделы о роли прессы стали правда и истина. Правду он назвал неутомимым борцом.

«У правды действительно огромная сила, при этом она неуловима, – сказал Нельсон Мандела. – Ни один человек, никакая часть общественного мнения, никакая политическая либо религиозная доктрина, никакая политическая партия или правительство не могут претендовать на монопольное владение истиной. К истине можно пробиться лишь через ничем не ограниченное соревнование конкурирующих мнений, когда как можно больше разных точек зрения будет выслушано одинаково внимательно и без предубеждений. Мы всегда стояли на том, что все, что мешает свободе выражения – будь то законы, обычаи, предрассудки или привычки, – наносит обществу вред…»

«Критическая, независимая, расследующая пресса – кроветворный орган любой демократии, – продолжал Мандела. – Пресса должна быть свободна от государственного вмешательства. Она должна прочно стоять на ногах экономически, чтобы устоять перед попытками правительственных чиновников подкупить ее. Она должна быть достаточно независима от групп специальных интересов, чтобы бесстрашно и бесстрастно задавать требуемые вопросы. Она должна находиться под защитой конституции, чтобы сама она могла защищать наши гражданские права».

«Только такая свободная пресса может быть бдительным сторожевым псом, охраняющим общественные интересы от аппетитов властей предержащих, – подытожил Нельсон Мандела. – Только такая свободная пресса будет в силах без устали разоблачать разного рода эксцессы и коррупцию в правительственных кругах со стороны других официальных лиц и прочих институтов, в чьих руках власть».

Да, нам сказочно повезло увидеть двух лидеров страны на перепутье вместе.

Мандела харизматичен. Не обязательно быть атомом черной толпы, чтобы почувствовать это. Он больше, чем политик, он вождь своего народа, воплощение надежд обездоленных.

Де Клерк рационален. Эмоции, мифы, предрассудки – это как раз то, на что нажимают его противники. Реформатор, то есть политик, рвущий традиции, должен убедить взрастивший его круг, что он не предатель и не клятвопреступник, ибо то, что он предлагает, – единственный выход.

Происходящее в СССР влияло на перемены у мыса Доброй Надежды самым непосредственным образом. В мире холодной войны ратоборцы Запада были обязаны поддерживать любые реакционные, диктаторские – все как на подбор антикоммунистические режимы. А тут коммунизм распался, а с ним сдулся и антикоммунизм. Содержать «наших сукиных сынов» всегда было не только накладно, но и противно, теперь этого можно было не делать. Так режим апартеида лишился стратегического союзника.

Но есть и иные параллели. Еще раньше, оказавшись на Юге Африки, я поразился неожиданной мысли. СССР и ЮАР – антиподы, а ситуации родственные. И там, и тут стояла историческая задача – преодолеть власть косной неправедной системы, основанной на несвободе и подавлении. Коммунизм, если хотите, – тот же апартеид, только не расовый, а социальный. Впрочем, в арсенале сталинизма была и депортация народов – вполне оригинальный апартеид. И та и другая системы стали удавкой, тормозом для развития. И та и другая страны пытались вырваться из плена самоизоляции, вернуться в мир, к ценностям и нормам общечеловеческой цивилизации. Это принципиальное сходство к тому же забавно персонифицировалось. Все вдруг в ЮАР восторженно заметили, что и внешне де Клерк ну просто вылитый Горбачев.

Для Африки ЮАР – это история успеха. Но эта история успеха остановилась. Почва питала апартеид, экономика его подрывала. Де Клерк пошел так далеко, что провозгласил свободные выборы, в результате которых он неминуемо перестанет быть президентом. Не приведет ли победа черного большинства к трагедии белого меньшинства? Слишком многие отвечали на этот вопрос пессимистическим «да». На самом деле у зашедшей в тупик власти в ЮАР просто не было хорошего ответа, был только плохой и очень плохой. Реформа давала надежду, и на стороне реформаторов – мировое сообщество. Отказ от реформы гарантировал катастрофу.

У реформаторов – в обеих наших странах – на самом деле выбора не было. Де Клерк это знал и был готов отвечать за свой выбор, которого у него не было.

В ЮАР есть свой Жванецкий и Хазанов – в одном лице. Он сочиняет пародии на политических деятелей и сам же их исполняет, мгновенно перевоплощаясь то в Маргарет Тэтчер, то в Десмонда Туту. Одна из неслабых шуток этого политического кабаре одного актера угодила как раз в наших двух героев. Мы в Южной Африке, сказал артист, очень гордимся тем, что получили разом двух лауреатов Нобелевской премии мира. При этом один получил ее за то, что столько отсидел. А другой – за то, что его выпустил…

Мандела и де Клерк. Правда или кривда? Парадокс в том, что за каждой из этих двух личностей стояла своя правда. Правда белой общины в том, что она колонизовала эту страну и действительно создала на Юге Черного континента оазис современной цивилизации, который оказался под угрозой… Правда черной общины в том, что на своей земле она обречена находиться в положении второсортных и третьесортных граждан. По всем человеческим законам у людей есть право на равенство – и ни малейших возможностей у большинства добиться достойной жизни на этом свете. И эти две несоединяющиеся правды равновелики, они не отменяли друг друга. Лишь вместе они единая черно-белая правда Южной Африки. А вместе они – взрыв.

Редкая удача этой страны, что в самый критический момент ее истории у нее оказалось два дальновидных и мудрых лидера. Вырвавшись – каждый из своей колеи общинного патриотизма, – они пытались нащупать почти невозможную меру общей правды. Во всяком случае, не дать двум разным правдам сложиться в критическую массу.

Невольно подумалось, что в счастливых странах рождаются Нобели. Нобелевские лауреаты мира рождаются в несчастных странах. В ЮАР три нобелиата – верный признак того, что это действительно страна – дальше ехать некуда. Фредерик де Клерк и Нельсон Мандела получили свою награду в 1993 году. Девятью годами раньше (1984) Нобелевской премии мира был удостоен архиепископ Десмонд Туту.

Встреча с Десмондом Туту в программе нашего конгресса была заявлена весело: «Звуки Южной Африки – музыкальное шоу и барбекю. В гостях у архиепископа Десмонда Туту в Университете Западного Кейпа». Глава англиканской церкви Южной Африки – почетный ректор этого учебного заведения. По иронии судьбы оно было создано в годы апартеида «только для черных» в попытке откупиться от черной общины. В реальной жизни университет стал рассадником вольнодумства.

Свисающие с потолка красочные многометровые полотнища с революционными лозунгами «Землю – крестьянам!», «Бездомным – жилье!» и замечательный женский хор напоминали об этом, впрочем, не слишком назойливо. Все это скорее воспринималось элементами яркого празднества. Задник у сцены отсутствовал, вместо него огромная стеклянная стена с видом на подсвеченную лучами заходящего солнца зеленую лужайку, над которой вились дымки костров. На центральном костре жарился целый бык, на остальных всякая мелкая всячина, подготовка к барбекю была в разгаре.

С таким фоном речи текли совершенно свободно, не цепляя сознание. Пока на трибуне не появился маленький человечек в яркой рубахе-распашонке с короткими рукавами. Десмонд Туту был очень похож на себя, каким он возникает в 30-секундных сюжетах мировых новостей – скорее характерного, чем драматического героя южноафриканской сцены. Большинство собравшихся, кажется, с трудом сдержало не слишком почтительный смешок – так точно изобразил его накануне местный Жванецкий – Хазанов.

Мне сказали, что вы вчера слушали изображавшего меня клоуна, сказал Туту и расхохотался, огласив зал пронзительным фальцетом, просто зашелся в неукротимом приступе. Когда смех столь же резко прекратился, стало ясно, что то, что мы услышали накануне, было не более чем бледной копией. Оригиналу, однако, этого показалось мало.

У одного священника, заговорил Туту, была прибаутка, которой он утешал своих прихожан. «Ничего, могло быть и хуже», повторял он к месту и не к месту. Но однажды от него ушла жена, и прихожане заспешили к своему пастырю – выразить соболезнование, а заодно услышать, что же он скажет на этот раз. Священник, однако, закончил как обычно: «Ничего, могло быть и хуже». Наверное, он тронулся умом, подумали прихожане, что может быть хуже? «Хуже было бы, если бы жена вернулась».

И Туту вновь рассмеялся – на этот раз не пародируя себя, от души. Зал был покорен окончательно и бесповоротно. С этого момента маленький смешной человечек на сцене с лицом скорее сатира, чем первосвященника, с голосом на две октавы – от пронзительного крика до грохота грома, с шекспировским богатством речи и ощущением миссии, которая, чем дольше он говорил, тем яснее становилась, завладел нами. Люди прессы – профессиональные медиумы – внимали ему как человеку, который знает то, что другим знать не дано.

Между тем анекдот был с подтекстом.

Южная Африка – страна насилия, расовой ненависти, грядущей катастрофы? Могло быть точно гораздо хуже! Десмонд Туту явно поставил себе задачу опровергнуть расхожие представления о его родине. Насилия слишком много? После такой истории его должно было быть гораздо больше. Скорее надо восхищаться добросердечностью и терпимостью народа Южной Африки. Черные убивают черных в жестоких кровавых схватках? А что вы хотите, чтобы они убивали белых? Это по-своему опровергает опасный миф о неизбежности межрасовой войны…

Десмонд Туту словно бы говорил от лица иной реальности. Закончил он еще одним рассказом из своей жизни.

Шли похороны… Десмонд Туту назвал популярного черного активиста, погибшего от руки белого иммигранта-фанатика – это было одно из тех случайно-закономерных убийств, где безумие – одновременно и медицинский и социальный диагноз. Толпа была наэлектризована и в любую секунду могла разрядиться мщением.

И тогда, сказал Туту, я заговорил о традициях нашей земли. О ее величии и благородстве, о ее щедрости и богатстве и о том, что ее будущее, то есть наше будущее, зависит от всех нас – черных и белых вместе. И закончил: «Черные и белые, будем вместе! Возьмемся за руки, друзья!» И все собравшиеся с готовностью соединили руки…

Маленькому человеку, сочетающему в себе веру, культуру и гуманизм, кажется, ведома третья правда Южной Африки.

…На свободу Нельсон Мандела вышел, когда ему был 71 год. Позади история великой жертвы. Впереди великая миссия трансформации страны.

Что должен был вынести узник крепости Иф? Чувство мести… Ничего подобного в его действиях не было никогда.

На свою инаугурацию Мандела пригласил одного из своих былых надзирателей. Конечно, это был жест. Он умел делать такие жесты – это часть его политической харизмы. Но жест не был наигранным.

На митингах разгоряченная черная молодежь кричала: «Мандела, дай нам оружие!», «Победа! В бою, а не в болтовне!» Чувства черного большинства, более всего мечтавшего рассчитаться с белыми угнетателями, можно понять. Но дать им волю?

Белое население находилось в страхе. За десять лет новой жизни 750 000 белых жителей ЮАР эмигрировали в Австралию, Англию, Новую Зеландию и США. В 1994 году – в год выборов – 240 000 южноафриканцев запросили разрешение на ношение оружия. Так накалились страсти.

Белое население надо было успокоить, иначе экономический коллапс. И Мандела делал именно это: остужал одних, успокаивал других. Любовь сильнее ненависти, простить трудней, чем завоевать, повторял он без устали. Никакого око за око! Цепь насилия должна быть разорвана. Надо врачевать раны и строить национальное единство, иначе у страны не будет будущего. Бессмысленно править на руинах…

Кто-то точно сказал, что Мандела стал буфером между белыми страхами и черными вожделениями. Но это означает и то, что черные вожделения не сбылись.

О чем мечтали черные? Конфисковать земли белых фермеров. Отнять и поделить собственность белых богачей. Это было бы по-своему справедливо, и это было бы катастрофой. История словно специально поставила эксперимент по соседству – наглядный до отвращения. Ровно так поступил в Зимбабве тамошний «отец нации» Роберт Мугабе. В итоге Зимбабве – у разбитого корыта. Величайшее достижение Манделы в том, что он не допустил расовой войны, которая висела в воздухе.

Проводить его в последний путь прибыли десятки глав государств и правительств, в том числе четыре президента США – Барак Обама, Джордж Буш-младший, Билл Клинтон и Джимми Картер. В своей поминальной речи в Иоганнесбурге Барак Обама назвал его величайшим освободителем ХХ века, борцом против неравенства, нищеты и дискриминации. «Ничто из достигнутого им не было неизбежным, – сказал он. – На длинной траектории жизни мы видим человека, который завоевал себе место борьбой и мудростью, упорством и верой». Обама сравнил Нельсона Манделу с Махатмой Ганди, Мартином Лютером Кингом и Авраамом Линкольном.

Два других президента США – Рейган и Никсон были другого мнения, они причисляли его к террористом. Ровно так, не стесняясь, называла Манделу и британская «железная леди» Маргарет Тэтчер.

Так кто он, африканский «Роббен Гуд» – миротворец или террорист?

И кто такой Робин Гуд – разбойник или защитник бедных?

Молодой Мандела возглавлял радикальное молодежное крыло АНК и его боевой отряд «Копье нации». Так что арестован он был не просто за взгляды и убеждения. Он твердо избрал путь вооруженной борьбы против расистского правительства. Это решение он принял после печально знаменитого расстрела в Шарпевиле в 1960 году, когда полицейскими силами были хладнокровно убиты 67 демонстрантов.

На судебном процессе он заявил: «Я сражался против белого господства, и я сражался против черного господства. Я вынашивал идеал демократического и свободного государства, в котором все люди живут вместе в согласии и с равными возможностями. Это идеал, ради которого я надеюсь жить, чтобы увидеть, как он будет осуществлен. Но, Господь мой, если будет нужно, ради этого идеала я готов умереть».

Удивительное дело, эти слова он мог повторить и десять, и двадцать, и пятьдесят лет спустя.

От насильственных методов борьбы Мандела не отрекся, даже чтобы выйти на свободу. Террорист?

Террорист – это тот, кто подрывает законный порядок. Вот только какой порядок? И по каким законам он законный?

Власти ЮАР не стеснялись в средствах. Средства соответствовали целям. Цели были расстрельные. Даже чисто легальным ответом противникам была смертная казнь. А еще были нелегальные: тайные убийства, бомбы в конвертах, «секретные» военные операции по всему периметру Южной Африки, в ходе которых, по некоторым подсчетам, погибли полтора миллиона человек.

Военная демократия для белых была безжалостной террористической диктатурой для черных.

Режим апартеида – далеко не единственный пример того, когда глухая, воспринимающая перемены в штыки система просто не оставляет иных путей достижения справедливости.

Террористом называли Арафата. С вескими основаниями. И точно так же террористами называли Бегина (в послужном списке молодого Бегина взрыв отеля «Царь Давид» в Иерусалиме с квартировавшими там английскими офицерами). И Шарона (его выдающаяся военно-политическая карьера начиналась с организации 101-го спецотряда, наводившего ужас на арабское население)… Арафат и Бегин, к слову сказать, тоже Нобелевские лауреаты мира… (В одном из интервью на замечание, что он, как и Арафат, является террористом, Бегин ответил: «Я террорист, а он – бандит!» Оттенки, однако…) Коммунистом и террористом называло ФБР Мартина Лютера Кинга, что было уж полной напраслиной.

И если нужен вовсе запредельный пример, то ведь фашистские оккупанты белорусских партизан тоже именовали не иначе как террористами.

Невозможное возможно, доказал Мандела, ибо – необходимо. В немыслимых и меняющихся обстоятельствах он выбирал именно те действия, которые соответствовали обстановке, и именно это и заслуживает восхищения. Он всегда был поразительно адекватен!

В оппозиции был непримирим: никаких компромиссов с режимом апартеида! А во главе государства стал непреклонным миротворцем, ибо во власти превыше всего поиски согласия, ставка на компромиссы. Это был высший образец государственной мудрости.

Повстанцы и диссиденты не всегда становятся хорошими правителями, это разные амплуа. Мандела стал. Он был озабочен созданием законов и институтов. Расизм в государстве апартеида был не просто эмоциями и традициями, он был юридическим каноном. Все эти ядовитые строчки и буквы надо было изъять из статей законов и инструкций, из текстов букварей и учебников. Кропотливая работа. Был учрежден Конституционный суд и принята новая конституция, одна из самых прогрессивных в мире, с тщательно прописанной защитой прав человека. Заработала Комиссия по установлению правды и примирению – оба слова в названии комиссии равновелики, ее возглавил архиепископ Туту.

Пора сказать, чем не стал Мандела и чего не делал.

Не мстил, не ревновал, не унижал, он не был мелким и завистливым. Конкурентов ни в ком не видел. Противников пытался убеждать, превратить в партнеров.

Родовая болезнь людей у власти – непреодолимая тяга к вечности. Столько персонажей на Черном и иных континентах десятилетиями тянут лямку незаменимых правителей, не щадя никаких животов. Нельсон Мандела, безусловный лидер и герой своего народа, абсолютный авторитет, отслужил один президентский срок и ушел в отставку. Он хотел создать прецедент. Власть – это самопожертвование и общественное служение. Страной должны управлять законы, а не пожизненные властители. Так можно прочесть его послание.

Весной 2014 года, двадцать лет спустя после того в некотором роде исторического Международного конгресса прессы в Кейптауне был назначен новый конгресс. В рекламном анонсе участников приглашала «Южная Африка, страна, которая совершила переход от жестокого режима апартеида к процветающему, открытому, многорасовому, демократическому обществу». Хэппи-энд? Увы, голливудская концовка мало подходит к жанру античной трагедии.

На похоронах Манделы не обошлось без театра абсурда. Чего стоит один лишь сумасшедший персонаж, который артистично размахивал руками, изображая сурдоперевод – стоя рядом с самыми тщательно охраняемыми персонами планеты! Как он проник в святая святых?

Этот эпизод все-таки невольная шутиха. А чего стоит другой вовсе не случайный персонаж, коль скоро именно он руководил траурной церемонией и принимал всех высокопоставленных гостей, – президент Зума? Как он пробился к столь высокому положению? Известно как – через вереницу скандалов: от обвинений в изнасиловании до царственных трат на себя любимого (без малейших сомнений велел построить себе дворец за 27 миллионов долларов в родной деревне). Никакая зараза его не берет, даже ВИЧ, который, как он публично бахвалится, он просто смывает струей горячего душа, что и всем соотечественникам рекомендует.

В современной постановке античной трагедии чаще встречается абсурдистский финал.

«Пусть справедливость будет для всех. Пусть мир будет для всех. Пусть работа, хлеб, вода и соль будут для всех». Это из инаугурационной речи Манделы 1994 года. Не вышло. Цифры безработицы и нищеты неумолимы.

Южная Африка избежит «создания хищнических элит, которые процветают на ограблении национального достояния и всепроникающей коррупции». Так обещал Мандела в 1997 году. Словно заговаривал зло. Знал, чего бояться. Черная элита появилась во всем своем хищническом блеске.

И ужасная кульминация – в августе 2012 года полиция расстреляла шахтерскую забастовку, оставив на земле 34 жертвы. Сильно отличается от Шарпевиля?

Страшный вопрос. И далеко не единственный. Завещание Манделы не сбылось? Провалилось, пало жертвой «абсурдоперевода»? И в чем оно?

Ответ экзистенциальный.

Да, у реализма множество лиц, в том числе отталкивающие. Да, обещания перемен такого масштаба никогда не исполняются буквально и уж точно не при жизни одного поколения. Черному населению долго еще будет далеко до уровня жизни и культуры белого меньшинства.

Нет, самые эпохальные свершения вовсе не означают автоматического пришествия нормы, установления ожидаемого и должного. Нам ли этого не знать? После невозможного (демонтаж апартеида, крушение коммунизма) наступает самое трудное – созидание открытого к развитию, демократического и социального государства. На выжженной земле, на патологически исковерканном фундаменте это очень длинный и очень противоречивый процесс.

Да, превратности эконом-социально-политического порядка пугающе велики. Но это никак не отменяет величия жизненного подвига Манделы и святости его заветов.

Сам герой говорил так: «Я не святой. Если только не считать, что святой – это грешник, который без устали берется за дело вновь и вновь».

Нет, это не финиш, далеко не финиш.

Кейптаун – Москва. Март 1994 г. Декабрь 2013 г.

Вулканы в раю

Маркесианская хроника

Гватемала – такая же страна, как и ее соседи к северу – Мексика, США и Канада, ее землю омывают два океана. Правда, там, где она расположена, Североамериканский континент сходит на конус. Так что на запад из столицы Гватемалы города Гватемалы до Тихого океана по приличному шоссе можно домчаться за час с небольшим. На восток дорога поуже и похуже, но часов четырех до Атлантики может хватить. На центрально-американском перешейке Гватемала самая большая страна и по территории, и по населению (12 миллионов человек).

«Черепашьи бега стартуют в 17.00»… На пляже, не слишком изобилующем развлечениями, это от руки сделанное объявление было своего рода хитом. И загадочное послание на щите рядом: «Вернем природе то, что мы ей задолжали!» Пляжный народ, в основном иностранные туристы, уже в сборе. У многих в руках бумажки с номерками. Без десяти пять из домика, перед которым красуются оба плаката, появляются два парня. Носками кроссовок они проводят черту метрах в семи от линии прибоя и просят всех участников и зрителей выстроиться вдоль нее лицом к океану. Еще пять минут спустя они выносят два больших ведра, в которых роятся крошечные, размером с полтинник, черепашата, как выяснилось, не старше трех дней от роду. На спинках у них фломастером написаны номера. Пять минут уходит на то, чтобы люди и черепахи нашли друг друга – «согласно купленным билетам». По команде каждый ставит своего бегуна на стартовую позицию. Гонг!

Ажиотаж поднимается отчаянный, правда, только среди людей. Флегматичные маленькие существа, кажется, не слишком понимают, чего от них хотят. Впрочем, и среди черепах всегда найдется парочка шустряков, эти вдруг засеменили вперед с неожиданной резвостью. Другие едва шевелятся. А третьи вообще, кажется, решили покейфовать в теплом песочке. Зрители нетерпеливо подбадривают их криками и свистом. В волнении «хозяева» легонько подталкивают «своих» ленивцев…

Постепенно картина начинает меняться, и в ней проявляется логика. Ломаной линией черепашки ползут в сторону моря. И вот уже накатившая волна настигает тех, кто оказался в авангарде. Кого-то подхватывает и сразу уносит в океан, кого-то волна выбрасывает обратно на песок вверх тормашками, и маленькое существо, оказавшись на панцирной спинке, отчаянно молотит ножками воздух, пока его не подхватит следующая волна. Одна за другой симпатичные крошки возвращаются в стихию, из которой вышли. Срабатывает инстинкт. И становится ясен человеческий замысел – вернуть природе то, что мы ей должны.

Местные жители привыкли собирать в песке черепашьи яйца. Интернациональная группа молодых экологов нашла остроумный выход из положения. Они выкупают яйца, дают черепашкам вылупиться, а потом продают отдыхающим право выпустить «своего» малыша на волю.

Между тем до заката остаются считанные минуты. Солнце садится, как по часам, ровно в шесть вечера. Огромный красный шар стремительно проваливается за горизонт, и сразу наступает темнота…

У Тихого океана в здешних местах две особенности. Длинные могучие волны накатывают на берег и, стоит замешкаться, сбивают с ног. Просто так в воде не постоишь и не поплаваешь, если ты человек, а не черепаха. К волне нужно приладиться, поймать ее ритм и оседлать, иначе пиши пропало. На суше свои правила. В полдень на пляж лучше не высовываться, тем более босиком – шагаешь как по раскаленной сковородке. Пляж впитывает в себя весь жар вертикально стоящего солнца. Песок тут не желтый и не белый, а черный – вулканический.

(Тут я должен сделать признание. В Гватемале, как ранее в Боснии и Косове, я оказался благодаря своей дочери Седе, которая работала в миссии ООН главой департамента коммуникаций. Без нее поездка не была бы столь насыщенной. Да и самой поездки бы просто не было).

(Тут я должен сделать признание. В Гватемале, как ранее в Боснии и Косове, я оказался благодаря своей дочери Седе, которая работала в миссии ООН главой департамента коммуникаций. Без нее поездка не была бы столь насыщенной. Да и самой поездки бы просто не было).

Самая страшная гражданская война, о которой мы и не слыхали

…Президент Портильо – великолепный оратор, к тому же вещающий голосом Марлона Брандо из «Крестного отца». В Гватемале, однако, ни для кого не секрет, что настоящий правитель страны не он, и не только потому, что его четырехлетний срок истекает в конце 2003 года, а другого по конституции не будет. За его спиной стоит 76-летний генерал Эфраин Риос Монтт.

Эта фигура словно сошла со страниц романа Маркеса, с некоторым даже восхищением говорили мне разные собеседники. На гватемальской политической сцене он, кажется, был всегда. Заговоры, перевороты, в которых он бывал и побежденным, и победителем, сменяли друг друга. Гражданская война, на ход и характер которой он повлиял больше, чем кто-либо иной, разгоралась лесным пожаром и, наконец, угасла. Разные деятели приходили и исчезали, а он оставался посреди всего этого круговорота влиятельнейшей фигурой, к которой прикованы взгляды.

«Он фанатик, – говорит мне Марио Антонио Сандоваль, политический обозреватель столичной „Пренса либре“. – Он ведет себя так, будто каждое утро завтракает с Господом Богом. К чему бы ни прикоснулась рука генерала, это автоматически превращается в битву Добра со Злом. И он всегда лжет». – «Он лжет или в голове у него законченная картина мира, и он не допускает, чтобы реальность ей противоречила хоть в чем-то?» – «И то, и другое».

В 1978 году Риос Монтт выиграл президентские выборы. Тогда он представлял христианских демократов. За кандидата «левого центра» выступали даже герильерос. Однако правящая военная верхушка подтасовала результаты, а самого победителя отправили за границу в фактическую ссылку. Он вернулся домой уже призванным и признанным кандидатом в диктаторы. Его первый козырь был чистые руки. Второй – железная рука. В стране бушевала гражданская война, и он пообещал закончить ее. Свое слово он сдержал – ровно наполовину. Армия получила карт-бланш сверху. И поддержку снизу.

Patroulla de Autodefenca Civil (сокращенно PAC – Патрули гражданской самообороны) – это было открытие диктатора Монтта. Именно он сделал гражданскую войну по-настоящему всенародной. До Монтта армия сражалась с герильерос, а сельское население, на долю которого выпал исключительно жертвенный удел, оставалось меж двух огней. Монтт изобрел добровольно-принудительные народные дружины, не вступить в которые было невозможно (тот, кто попытался бы остаться в стороне, автоматически становился «подрывным элементом»). Вооружив крестьян дробовиками, он включил их в активный круговорот насилия…

«Жизнь в стране ничего не стоила. Людям, которые в любое мгновение могли быть убитыми, он дал право самим убивать, – поясняет Ана Гарита, политический аналитик из миссии ООН. – Это был по-своему популярный ход». И добавляет: «Он единственный политик, обладающий стратегическим мышлением. Если бы в 70-е годы его выбрали президентом, сегодня здесь была бы другая страна. Однако время и обстоятельства сделали из него машину для убийств».

Странно харизматическую машину для убийств, полагает Марио Антонио Сандоваль. На всех последних выборах генерал Риос Монтт собирает внушительное число голосов. Удивительным образом за бывшего диктатора весьма активно голосуют как раз в тех районах, где карательные действия отличались особой жестокостью. Как это объясняет мой собеседник? В ответ Марио Антонио рассказывает случай из своей журналистской практики.

Убегая от преследования, повстанец спрятался в «голубятне»… (При уточнении выяснилось, что «голубятня» в данном случае – это вовсе не голубятня, а «воронья слободка» – трущобный барак.) Там его солдаты и обнаружили. Вытащили на улицу и, изрешетив автоматными очередями, бросили тело в луже крови. Когда на следующее утро журналист пытался восстановить картину расправы, все обитатели «вороньей слободки» лишь качали головами – никто ничего не видел и не слышал. А на улице детвора увлеченно играла во вчерашнюю погоню за герильеро, поочередно меняясь ролями преследователей и их жертвы. «У людей есть это свойство – возлюбить своих палачей», – подводит мораль своей притче Марио Антонио Сандоваль.

У Родриго Астуриаса, сына знаменитого писателя, нобелевского лауреата Мигеля Анхеля Астуриаса, но известного далеко не только этим, более прозаический взгляд на генерала Монтта. «Каудильо с мессианскими претензиями. Этот тип хорошо известен в нашей части света, – говорит он. – Когда ситуация в стране и обществе деградирует до такой стадии, что первым чувством становится страх, а главной заботой – отсутствие безопасности, люди сами начинают искать твердой руки».

Ничего мистического не видит в диком феномене непроходящей популярности палача и Ракель Селайя – позже мы с ней познакомимся поближе. «Конечно же, не убитые из могил голосуют за Риоса Монтта и не те, кто бежал из родных мест от карателей, а те, кто поселились в их домах, – говорит она. – В „отрядах самообороны“, созданных по инициативе генерала Риоса Монтта, состоял миллион человек. Вот этот самый миллион патрульерос стоит за него горой. А посчитайте, сколько их вместе с членами семей. Представляете, какая это электоральная сила!»

Риос Монтт – бессменный председатель парламента все последние годы. Его жена – член парламента. Его дочь – заместитель председателя парламента. Его сын, как все говорят в один голос, следующий министр обороны Гватемалы. Подсчитано, что семейный клан генерала контролирует около 60 высших постов в армии. А армия продолжает оставаться правящей кастой Гватемалы.

Всего этого, однако, Эфраину Риосу Монтту мало. Он хочет снова стать президентом страны. Но не может. 186-я статья конституции Гватемалы гласит, что лица, замешанные в организации государственного переворота, не просто не могут баллотироваться на посты президента и вице-президента. Они не могут этого сделать в четырех поколениях. «Это, можно сказать, персональная статья, посвященная генералу его противниками, – говорит Марио Антонио Сандоваль. – Она скроена по его фигуре, ему от нее не отвертеться».

Сам генерал так не считает. Гватемала нынче – демократия и правовое государство. Никто не понимает это лучше, чем бывший диктатор. Поэтому он последовательно подает апелляции. В электоральный суд. В конституционный суд. В комиссию по правам человека Межамериканского суда. Каждый раз получает отказы по формальным причинам. И каждые выборы история с апелляцией повторяется в полном объеме ступень за ступенью.

Сейчас судебная процедура снова в разгаре. В адвокаты Эфраин Риос Монтта взял министра иностранных дел Гватемалы. В случае успеха ему обещано место вице-президента.

Реальный правитель Гватемалы – не только многократный истец, но еще и ответчик. Правда, пока только теоретический. Его обвиняют в геноциде. Хода этому обвинению прокуратура не дает. Как член парламента, он пользуется депутатской неприкосновенностью.

«Пиночет тоже был уверен в неприкосновенности своей фигуры, – говорит профессор Рамон Кадена, советник в офисе омбудсмена (новая функция в Гватемале). – Рано или поздно Риоса Монтта постигнет участь Пиночета. Конечно, если он не умрет раньше…» И продолжает: «Желаю генералу Монтту долгих лет жизни, чтобы мы еще увидели его в тюрьме. У нас в Гватемале для того, чтобы дождаться справедливости, требуется много терпения».

Знающие люди пояснили мне, что генерал не дает интервью. Он делает заявления. А еще он любил общаться с народом с помощью воскресных проповедей – с телеэкрана. В той давней ссылке в Мадриде он неожиданно для всех, включая родного брата-священника, ныне епископа, сменил католичество на евангелическую веру. Так что домой он вернулся, чтобы принести в общество не только порядок и справедливость, но и самое истинное слово Божье.

В общем, не получилось желанного интервью. Хотя у меня нашлась прекрасная протекция – парламентский заместитель Риоса Монтта и по совместительству его дочь. Зури Риос Монтт приняла меня у себя дома субботним утром – на следующий день она улетала в Вашингтон – и была само очарование. Огромные живые глаза на красивом лице – оружие неотразимого действия, она могла бы играть главную роль в любом из самых популярных у нас латиноамериканских сериалов. У меня сразу зародился хитроумный план, как гватемальцам остановить генерала: они должны избрать президентом его дочь. Не тут-то было. На мой вопрос, когда она станет президентом, последовал решительный ответ: «Никогда!» Но почему? «Потому что по конституции кандидату в президенты должно быть за сорок, а мне никогда не будет больше тридцати лет…»

Ранняя – и кромешная – тьма, обрушивающаяся на землю юга, не слишком приятна, особенно когда она застает тебя в пути на горном серпантине, которым только и можно добраться до озера Атитлан. Фары высвечивают лишь скрученную нитку дороги и серые тени того, что только что было дивным горным пейзажем. Черный занавес этой ночи, однако, таил в себе и некий сюрприз отложенного действия – сценический эффект с вмонтированным внутрь часовым механизмом. Рано утром раздвинув плотные шторы в гостиничном номере, чтобы выйти на балкон, я не поверил своим глазам. Кто-то сильно выше меня уже снял со всего окружающего ночной занавес. Гигантское озеро, скорее даже внутреннее море, в ясном утреннем свете вобрало в себя бездонное бело-голубое небо с легкими облачками, а прямо напротив, словно застывшая кардиограмма акта творения (а может быть, это была графическая роспись Творца), – три конуса вулканов. Бывают в природе совершенные виды, это был точно один из них. Ощущение гармонии и покоя абсолютное…

Говорят, что озеро Атитлан рождает вдохновение и притягивает поэтов. Одного из них оно притянуло дважды. Сначала самолет, который он пилотировал, совершил в этих местах вынужденную посадку. Потом уже летчик не смог отсюда улететь. Летчика и поэта звали Антуан де Сент-Экзюпери, и здесь была написана одна из самых поэтичных повестей ХХ века. Может быть, все-таки это апокриф, произвольное соединение двух легенд – человека и места? Мои собеседники с жаром отвергли любые сомнения. «Посмотри на иллюстрации к „Маленькому принцу“ – и ты узнаешь эти вулканы. Их можно было нарисовать только здесь». Устоять перед столь строгим доказательством было невозможно.

В Гватемале масса возможностей полюбоваться вулканами. Их молчание завораживает. Некоторые вулканы даже курятся, выпуская колечки дыма, по-видимому, на потребу туристам, впрочем, весьма немногочисленным. Увы, иногда они просыпаются, и тогда история страны принимает другое русло. Даже столица страны переезжала трижды – и все из-за капризов вулканов.

Город Сантьяго был погребен под извержением вулкана 10 сентября 1541 года, просуществовав в качестве столицы испанской Центральной Америки два десятилетия. Новой столице был отпущен срок побольше – двести лет. Сантьяго № 2 (ныне известен под именем Антигуа) успел вырасти в 80-тысячный град, который своей роскошью и размахом соперничал с Мехико и Лимой, что, в частности, с неудовольствием отметил английский визитер брат Томас. То, что сегодня было бы названо динамизмом городской жизни, этот священник и моралист заклеймил как греховность и тщеславие. Забавно не то, что он это сделал, а то, как он это сделал. «Они, – написал он в гневе, имея в виду погрязших в грехе и самодовольстве жителей, – не боятся вулканов, которые не раз уже посылали им в знак Божественного предупреждения стену воды и стену огня, угрожая превратить их город в Содом…» Брат Томас как в воду глядел. Весь 1773 год город трясло, пока вулканическому терпению не пришел конец, и двумя ударами 7 сентября и 13 декабря город был разрушен. Тогда-то столица и переехала на свое нынешнее место. В канун Рождества 1917 года Гватемала-сити основательно тряхануло. После чего сокрушительное землетрясение продолжалось шесть недель. Когда оно улеглось, жители принялись восстанавливать разрушенную столицу. Не переносить же ее в четвертый раз. Да и куда бежать-то?

…А антикварный красавец Антигуа в новейшие времена перенес новый удар из адского подземелья. По этому поводу Марио Антонио Сандоваль, влюбленный в этот испанский град Китеж в Центральной Америке, сохранившийся несмотря ни на что, выразился так. «Вот здесь, – сказал он, – землетрясение 1976 года разрушило прекрасные руины, оставленные землетрясением 1773 года». Дважды останки некогда величественного собора магическим образом приковывают взгляд.

Сегодня Гватемала-сити – бурно растущий город с трехмиллионным населением, сложенный как бы из разных нестыкующихся лего – городских районов. Их называют тут зонами, и каждая живет своей жизнью. Зона № 1 – исторический центр с кафедральным собором, президентским дворцом, парламентом и традиционными административными зданиями. Правда, все тонет в столпотворении людей и машин и бесконечной мелкорыночной стихии, которая затопила весь центр – примерно так, как у нас в Москве Лужники и «Динамо» были оккупированы базарами. Можно представить (или помечтать), что когда-нибудь центр очистится от торговой пены и ненужной суеты. Что старые здания отреставрируют, и тогда от них глаз будет не оторвать. Впрочем, вряд ли это случится завтра или послезавтра. В бедной стране красота и подлинность не самые главные приоритеты.

В бедной стране, однако, живут порой очень богатые люди. Для высшего класса в Гватемала-сити, в частности, выстроены зоны 13-я и 14-я. Утопающие в сосновых рощах (или райских кущах) элегантные, с иголочки, суперкомфортабельные многоэтажные дома. И тут же особняки – поместья со своими бассейнами и лужайками, на которых мирно пасутся скаковые лошади… Эффект изолированности физически подчеркивается километрами колючей проволоки, в которую обернуты все мало-мальски ценные здания и сооружения. Это наглядное наследие гражданской войны, многолетней жизни в осаде, страховка от налетов, нападений или просто грабежа… Рядом зоны 9-я и 10-я – деловой район. Своим банковским блеском он не уступит никакому другому Даун-тауну… Есть зоны трущобные… Есть и такие, где видно, что люди от дна уже оттолкнулись…

Социально жизнь выходцев из разных зон практически не пересекается. Раньше это гарантировал еще и горный рельеф, пересеченная местность. Разные зоны при хаотической застройке разделяли между собой горы и ущелья. Сейчас через весь город пролегли скоростные шоссе, в часы пик забитые до отказа (основной поток составляют импортированные подержанные автомобили), через ущелья перекинуты мосты. Так что зоны-антиподы странно сблизились. Разобщенный город стягивается, словно жгутами. Лет через двадцать – тридцать это будет очень красивый и привлекательный город. Тем более что тут не климат, а чистая благодать. Редкое сочетание низкой широты – до экватора рукой подать и физической высоты – Гватемала-сити находится на высоте примерно в полторы тысячи метров над уровнем моря – дают потрясающий эффект: здесь всегда раннее лето. Круглый год – двадцать с небольшим градусов тепла, вечное цветение, нежные субтропики… Не говоря уже о прекрасных видах на вулканы, открывающихся прямо из города.

…У него спокойное лицо и улыбка Санта-Клауса, хотя жизнь его была уж точно не подарок. Тюрьма города Саюма. («Это наша гватемальская Сибирь», – говорит он со смехом…) Ссылка, семь лет скитаний в Мексике и Аргентине… И потом гражданская война длиной во всю жизнь, включая десять лет в партизанских горах безвылазно. Он был одним из руководителей гватемальской герильи. Ныне Родриго Астуриас – кандидат в президенты. Один из дюжины политических деятелей разных направлений, официально заявивших о своих претензиях на высший пост. Выборы состоятся в ноябре.

Вся биография Родриго Астуриаса прошла под отцовской звездой и, как мне кажется, в бесконечной попытке вырваться из-под ее притяжения. «В пятнадцать лет я решил посвятить себя борьбе за народное счастье», – говорит он мне. Это решение фактически означало разрыв с отцом. Мы беседуем в штаб-квартире его политической партии, которая нынче, после заключения мирных соглашений 1996 года, легальна. Однако же вся символика отсылает посетителей в героическое подпольное и повстанческое прошлое.

«Это была одна из самых длинных войн ХХ века, и я в ней сражался с начала и до конца. То, что я выжил – чистый случай», – говорит Астуриас. В герилье он отвечал как раз за военные операции, а на последнем этапе за переговорный процесс.

Ему явно интересней говорить об этом, но я впиваюсь в тему его взаимоотношений с отцом.

«Свой выбор в пользу борьбы я сделал сначала по чисто моральным соображениям, – говорит он. – При этом самое большое влияние на меня оказали отцовские книги, выраженные в них мысли, демократические идеалы». На этом он с удовольствием бы поставил точку, но я продолжаю пытать.

«Он был нежный отец. Другое дело, что мы не могли быть постоянно вместе. Великий писатель принадлежит миру, а не семье. Разные обстоятельства – и политические и личные – привели к тому, что и в детстве мы годами были в разлуке. Когда он принял предложение представлять Гватемалу за границей, мы с братом остались в стране. Понимаю почему. Он хотел, чтобы у нас были национальные корни. Так что наши отношения с отцом – это по большей части переписка – его письма были всегда очень глубокими – и короткие встречи. Главным мостом между нами были его книги».

«Но все-таки ваше решение участвовать в восстании и вся остальная одиссея подполья и войны… Как он к этому относился?»

«Точно так же, как и другие родители. Он сильно переживал. Он разделял мои мысли, я это точно знаю, не мог не разделять их. Но он очень волновался из-за того, что я поставил свою жизнь на кон и потом много раз рисковал ею. Боюсь, что я действительно доставил ему множество переживаний».

Любопытно, что очень похожая формула отношений у юного бунтаря сложилась и с другим большим писателем – Луисом Кардоса-и-Арагоном. Они встретились в 1963 году в Аргентине, где Родриго оказался в ссылке. «Я был молодой человек, борец, получивший свой первый тяжелый опыт. Но между нами возникла сильная интеллектуальная дружба и глубочайшая привязанность, – говорит он. – Я часто бывал у него дома. Мы много дискутировали. Он ко мне прекрасно относился, даже если и не разделял моего выбора».

Я спрашиваю, почему гражданская война в Гватемале длилась так неимоверно долго – тридцать шесть лет. «Ужасным фоном послужила „холодная война“, – говорит мой собеседник. – Мы получили все минусы „холодной войны“ и никаких плюсов. Гватемальская армия фактически находилась на содержании у американцев. В то время как мы были вынуждены обходиться своими силами и средствами. Социалистический мир нас не поддерживал». «А как же Куба, Никарагуа?» – допытываюсь я. «Куба оказывала нам политическую и моральную поддержку. Со стороны Никарагуа были обещания, которые так и остались обещаниями».

Выяснилось, что у нас с моим собеседником есть общая страничка биографии, о которой он вспоминает с неожиданной теплотой. Чудеса, мы могли встретиться на сорок пять лет раньше – летом 1957 года на Московском фестивале молодежи и студентов.

Я продолжаю допытываться о том, что в мое время называли интернациональной солидарностью Страны Советов. Собеседник держит удар: «Нам никто не помогал».

(Любопытный комментарий дал Марио Антонио Сандоваль, когда я его спросил о том, насколько изолированы были события в Гватемале от происходящего вокруг. Он вспомнил знаменитый исторический эпизод: высадку и разгром «гусанос» – кубинских контрреволюционеров в заливе Свиней в апреле 1961 года. Это была тайная операция ЦРУ, ее сокрушительный провал навсегда отбил у американских президентов охоту вторгаться на Кубу, что, собственно, и определило секрет долгожительства Фиделя. Оказывается, готовилась эта операция на востоке Гватемалы, где один из латифундистов предоставил «гусанос» свое поместье. О появлении такого большого числа чужаков, говоривших со смешным кубинским акцентом, тут же стало известно во всей округе. Так что у Гаваны было время подготовиться… Позже, говорит Марио Антонио, когда Кастро задумался об экспансии на континент, он решил, что легче всего это сделать через Гватемалу. Здесь уже шла война. Индейцы были злы на правительство. И он, Кастро, мог предъявить гватемальским властям «свой маленький персональный счет».)

«Мы никому ничем не обязаны, – настаивает Астуриас. – Главный итог гражданской войны: мы выжили и сохранили перспективу борьбы. Мы доказали, что революцию невозможно истребить. Мы довели дело до переговоров, которые не были результатом поражения.

И мы вели переговоры не с позиции слабости, а с позиции силы. В этом и заключалась стратегическая ошибка, которую совершила армия. Они дождались крушения Берлинской стены и падения сандинистов и только тогда начали переговоры. Они думали, что теперь-то, когда мы „осиротели“, мы капитулируем. Как это было повсюду с левым движением. Но они ошиблись».

«Ну, хорошо, вы вели переговоры на равных. И даже диктовали свои условия – недаром переговорный процесс занял столько лет. Но как вы вообще могли сидеть с генералами за одним столом – после всего того, что произошло за десятилетия гражданской войны?»

«Действительно, главной проблемой было недоверие, – говорит Астуриас. – Только после того, как удается сломать лед недоверия, появляется сама возможность переговоров и какой-то в них смысл. Доверие – медленный гость. И это двусторонний процесс. Далеко не сразу приходит понимание, что архетипы, которые сложились в нашем сознании, не соответствуют действительности.

Армия считала нас фанатиками. Оказалось, они имеют дело с интеллектуалами. Они с удивлением обнаружили, что с нами можно разговаривать на равных и что мы способны понимать разные тонкости… Тех, кто воюет против нас, мы называли „гориллами“. Оказалось, что военная верхушка – профессионалы. Простые объяснения пришлось отбросить. Армия проявляла крайнюю жестокость – это факт, но не потому, что в ней служили одни варвары. На той стороне тоже могли быть патриоты».

«Вы хотите сказать, что по обе стороны фронта были патриоты, только вы по-разному понимали патриотизм?»

«Не совсем так. Дело скорей в том, что годами и мы, и они жертвовали жизнями, и это нас в конечном счете сближало. Жестокость не обязательно была проявлением личных качеств. Она была функцией принятой в годы „холодной войны“ доктрины внутреннего врага. Тот, кто не согласен с существующими порядками, – враг. А врага уничтожают… Динамика жестокости опережает любые рационально сформулированные цели. Логика войны не на жизнь, а на смерть такова, что патриотические цели оборачиваются государственным терроризмом. Начинают с защиты родины и демократии, а кончают геноцидом».

«Львиная доля жестокостей, насилия, военных преступлений против мирного населения приходится на армию. А какая вина лежит на герильерос?»

«Отдельные эксцессы были и с нашей стороны. Известна кровавая резня в Агуакате. Наш офицер сошел с ума. Двадцать один человек погиб. Но я хочу подчеркнуть, что мы никогда сознательно не воевали против населения».

«Ну, хорошо, давайте оставим в стороне „отдельные эксцессы“. Но вся война в целом, которую вы начали и так стоически вели тридцать шесть лет. Сейчас, когда она, к счастью, позади, вы ни о чем не жалеете? В конце концов, вы же не можете сказать, что добились всего, чего хотели».

«В то время это был единственный путь. Ситуация была безнадежной, и она только ухудшалась. У нас не было другого выхода. Конечно, мы достигли не всего, чего хотели. И цена заплачена огромная… Феномен войны заключается в том, что она не зависит от человеческой воли. Мы не могли представить цену, которую придется заплатить. Во всей Латинской Америке не было ничего похожего. Но когда, наконец, появилась возможность политического решения, мы постарались избежать страданий народа».

Озеро Исабаль запомнилось своей идеальной окружностью и еще маленькой, почти игрушечной, каменной крепостью, которая три века тому назад исполняла роль нешуточную: защищала испанские владения от рейдов пиратов с Атлантики. Из озера вытекает река Дулсе – «Сладкая река», проложившая свое русло среди сельвы, полной диковинных птиц. По мере приближения к Карибскому морю их становится столько, что кажется, ты проплываешь по некоему орнитологическому заказнику, экспонаты которого соревнуются друг с другом экзотическими очертаниями и диковинными цветами. И вот наконец пункт назначения – порт Ливингстон.

Не успела наша лодка пришвартоваться, как сразу три женщины разного возраста, до того явно скучавшие на причале, вдруг как бы сделали стойку и медленной гибкой походкой хищника, наметившего свою цель, с разных сторон начали приближаться к точке нашей высадки. Через мгновение с долей даже некоего разочарования я понимаю, что меньше всего охотниц интересует моя персона. Им действительно нужна была голова, но не моя, а моей спутницы. «Хотите, мы вам заплетем косички?» – «Нет? Но почему, дорогая? Они вам так пойдут…»

Такое впечатление, что заплетание косичек – на самом деле создание сложных африканских причесок с десятками косичек самых разных видов и форм: гладко прилизанных, торчащих, как метелки, свисающих тугими пучками веревок – главное занятие порта Ливингстон, во всяком случае женской половины его населения. По центральной, фактически единственной улице городка, где сосредоточены все забегаловки, где под звуки сладкой карибской музыки, доносящейся отовсюду, фланирует праздная публика и сломя голову носится детвора, где происходит не слишком прихотливая, но уж какая есть, вся тутошняя светская жизнь, бродят поодиночке и парами мастерицы уличного куафера, жадно вперившись взглядом в каждую незнакомую шевелюру. «Хотите, мы вам заплетем косички? Поглядите, вот у меня альбом с картинками-образцами. Тут сорок вариантов. Вам очень пойдет, и это очень практично…» А на дверях главной местной гостиницы надпись, напомнившая мне суровые нравы отечественного общепита эпохи зрелого социализма: «Приносить и распивать… строго воспрещается». Только здесь гонениям подвергся не зеленый змий. Здесь строго воспрещается «заплетать косички на территории отеля».

Обитатели Ливингстона – нетипичные жители страны. Они потомки чернокожих рабов, вывезенных некогда в Новый Свет из Африки.

Основные две группы населения Гватемалы – это белые, даже если они не очень белые, и краснокожие, даже если им не нравится этот акцент. Деление не только, а в каком-то смысле слова и не столько физическое. Это вопрос еще и исторического самоопределения, перст судьбы. Местный язык это самоотверженно отражает.

В Гватемале «метис» означает «полукровка», «креол» – «чистокровный потомок испанцев, родившийся в Америке». Даже если одного взгляда на лицо какого-нибудь «креола» достаточно, чтобы понять, что без индейской крови тут не обошлось. Чтобы окончательно уйти от ненужных ассоциаций, для этого понятия придумано другое, специальное слово – «ладинос». Так идентифицирует себя лучшая меньшая половина гватемальского населения. И никаких раскопок в туманной области кровяных шариков!

В свою очередь людям с красновато-медным отливом кожи не нравится, что их долго называли индейцами. (Подобно тому, как чернокожие в США отвергли слово «негр» как оскорбительное, унижающее их расовое достоинство.) Для политкорректного обозначения второй половины населения Гватемалы, которой на самом деле процентов семьдесят (но кому же нужен точный счет – во всяком случае, не «ладинос»!), применяется термин «индихенос», что по-испански означает «коренное население». Водораздел проложила история. Потомки конкистадоров, приплывших когда-то из Европы, делят страну с потомками коренного населения Америки. Делят на своих условиях. Вся власть и собственность в руках «ладинос». За «индихенос» в лучшем случае признается «право на самобытность» – что бы это ни означало на самом деле. И то только в последнее время.

Гватемала – маленькая страна, придавленная двумя великими мифами. Миф о древней цивилизации майя, которая к моменту, когда пришли испанцы, существовала три тысячи лет, необыкновенно красив. За сто лет до Рождества Христова у майя были города, с которыми не могло сравниться ни одно поселение в Европе… Тон в общественной жизни майя задавала изощренная элита, состоявшая из жрецов-астрономов… От этой утопической гипотезы, впрочем, пришлось отказаться. У майя действительно была своя система счета, оригинальный календарь и развитая астрономия. Ключевой категорией мышления древних майя было время, из него извлекались все истины прагматического и еще больше мистического характера… Вся эта эзотерика, однако, тушуется перед тем фактом, что к тому моменту, в начале XVI века, когда первые испанцы высадились на их берегу, майя не выдумали пороха. Пришельцы, изрыгающие смерть на расстоянии, и к тому же – невиданное зрелище – верхом на лошадях, казались аборигенам чем-то вроде кентавров-терминаторов.

Нам, сегодняшним, испанские завоеватели явились в ореоле другого мифа – о Конкисте как о золотом веке, продолжении эпохи великих географических открытий и крестовом походе европейской цивилизации. На деле это были колонизаторы самого примитивного типа, их интересовали лишь слитки и сливки – золото и серебро – и ничего больше. То, что с собой из Старого Света они привезли эпидемии чумы, тифа, лихорадки, от которых вымерла половина местного населения, положим, было побочным продуктом колонизации – против неведомых импортных бацилл у коренных жителей Америки сопротивления не было. Главное, что феодальная абсолютистская Испания принесла с собой чудовищную социально-экономическую модель.

Это называлось системой repartimientos. В Центральной Америке в отличие от Мексики благородных металлов обнаружено не было. И потому «полезным ископаемым», которое было взято в беспощадную разработку, стало само местное население. Если индейцев не убивали, то их превращали в рабов, в крепостных, в трудовые армии, которыми новые хозяева земли – ордена католической церкви в первую очередь – могли распоряжаться по своему усмотрению и без каких-либо обязательств или ограничений. Самое поразительное и ужасное, что эта система действовала практически в неизменном виде с XVI века по ХХ, до наших дней. Менялись сельскохозяйственные культуры, которые выращивались на земле Гватемалы. Индиго был в цене у испанцев. На североамериканский, а потом и европейский рынок пошли бананы, кофе, хлопок, овощи. Система принудительного труда лишь модифицировалась. Власть латифундистов над беззащитными и безземельными пеонами была беспредельной. Шестьдесят лет тому назад был даже принят специальный закон, разрешающий владельцам «финок», как здесь называют огромные поместья-плантации, стрелять в недовольных крестьян. Самая несправедливая и при этом отсталая система, когда вся земля, богатство и власть оказались в руках нескольких семейств, была законсервирована на века. Гватемала попала в плен остановившегося времени.

Каким мог быть политический процесс в поляризованном, открыто классовом и расистском государстве? Трагическим до гротеска. В ХХ веке в Гватемале были президенты, находившиеся у власти пять месяцев, шесть недель, шесть, пять, четыре, даже два дня… Был сумасшедший диктатор – он как раз правил 22 года (генерал Мануэль Эстрада Кабрера, 1898–1920 годы). И было пятидесятилетнее правление при разных президентах El Pulpo («Осьминог») – североамериканской «Юнайтед фрут компани». «Банановые республики» отсюда родом… Был президент – в 1926 году он убил 290 противников и умер собственной смертью от сердечного приступа (генерал Хосе Мария Орельяна). Был президент, которого пристрелил его собственный охранник (полковник Карлос Кастильо Армас). Был президент-параноик, вообразивший себя Наполеоном (генерал Хорхе Убико). Был президент, который публично обещал: «Если надо, я превращу страну в кладбище, но я принесу мир» (полковник Карлос Мануэль Арана Осорио). И был президент, который приказал госчиновникам носить значки с надписью «Я не ворую. Я не вру» (знакомый нам Риос Монтт). Были избранные, назначенные, самоназначенные. Генералы, полковники и целые хунты. Насилие, коррупция, расколотый мир, гражданская война не прекращались.

На разломах истории, при выходе из исторического тупика, может быть, первое, что требуется, – это узнать и осознать пережитое. В рамках мирных соглашений, инициированных в Осло в 1994 году, была создана Комиссия по прояснению истории. После года упорной и кропотливой работы (в частности, были расследованы и задокументированы 42 275 конкретных случаев расправ) она выпустила доклад «Гватемала. Память тишины». Эпитета «гробовой» в названии нет, но он незримо присутствует.

Трагическая гражданская война в Гватемале продолжалась с 1961 по 1996 год. Погибли и пропали без вести более 200 тысяч человек. В разные годы количество перемещенных лиц варьируется в диапазоне от 500 тысяч до полутора миллионов.

«Почему часть общества прибегла к вооруженному насилию для достижения политической власти? Чем объяснить чрезвычайные акты насилия, совершенные обеими сторонами?.. Почему насилие, особенно со стороны государства, распространилось на гражданское население?.. Как вообще акты невероятной жестокости, говорящие о полном забвении самых базовых требований гуманитарного права, христианской этики и духовных ценностей майя, могли иметь место?» Это некоторые основные вопросы, которыми задалась комиссия. Объективность ее выводов и рекомендаций не была поставлена под сомнение никем.

Я перечислю только названия и темы некоторых главок доклада. «Трагедия вооруженной конфронтации». «Репрессии как заменитель закона». «Закрытие политического пространства». «Внутренний враг». «Непропорционально репрессивный ответ». «Население майя как коллективный враг государства». «Расизм как компонент насилия». «Милитаризация». «Террор». «Тайные кладбища». «Социальный эффект пыток». «Безнаказанность». «Нарушения прав человека, совершенные государством». «Эскадроны смерти». «Отрицание правосудия». «Акты геноцида». «Институциональная ответственность»…

93 процента преступлений и нарушений, зафиксированных комиссией, совершили армейские части и окологосударственные полувоенные формирования. Этнически 83 процента жертв принадлежали к майя. 17 процентов – ладинос.

Действия повстанцев вызвали три процента нарушений прав человека и актов насилия против мужчин, женщин и детей, зарегистрированных комиссией.

Расследование комиссии установило, что примерно четверть прямых жертв нарушения прав человека и актов насилия составили женщины. Их убивали, пытали и насиловали. Тысячи женщин потеряли мужей, став вдовами и единственными кормилицами своих детей без средств к существованию…

В гражданской войне были свои приливы и отливы. Общим итогом стала полная деградация всей общественной жизни.

Комиссия подтверждает, что в течение всего периода вооруженной конфронтации стратегия армии по отношению к населению собственной страны заключалась в том, чтобы сеять в нем ужас. Разницы между комбатантами и некомбатантами, между военными и гражданскими объектами не делалось. Пытки стали нормой в действиях армии и полиции. Расправы чинились нарочито публично с крайней неразборчивостью и особой жестокостью. При этом населению отводилась не просто роль зрителей и свидетелей. Людей силой делали соучастниками. «Комиссия знает сотни случаев, когда армия под дулами автоматов заставляла гражданских насиловать женщин, пытать, кромсать трупы и убивать», – говорится в докладе. Насилие стало бытом. В повсеместную практику вошли зверства по отношению к соседям и даже родственникам. Человеческая жизнь утратила какую-либо цену…

Большинство нарушений прав человека произошло по умолчанию либо по прямому приказу высших государственных органов власти.

Все это формулировки доклада. Еще одну цитату я приведу дословно: «Комиссия отметила чрезвычайную жестокость, проявлявшуюся представителями государства, особенно армейскими чинами, в их операциях против общин майя… Убийства беззащитных детей совершались подчас самыми варварскими способами. Ударом об стену ребенку могли размозжить голову. Младенцев живьем швыряли в ямы, в которых зарывали трупы убитых взрослых. Мужчинам вырезали половые органы. Их закалывали. Облив бензином, сжигали заживо. Живым вырезали внутренности. После пыток бросали умирать в агонии, которая могла продолжаться несколько дней. Беременным женщинам вспарывали животы…»

Повстанцы отвечали «революционным террором», объектами которого становились представители высших классов, особенно крупные землевладельцы и прочие «враги народа», «коллаборационисты», «предатели». Распространенной практикой были похищения видных фигур – политиков, бизнесменов или иностранных дипломатов – с политическими требованиями, ради обмена на арестованных товарищей или выкупа. Эти похищения часто заканчивались убийствами.

«Когда война началась, мне было шесть лет. Когда она закончилась, я был уже дедушкой. Можно сказать, что война продолжалась три поколения», – говорит Марио Антонио Сандоваль.

Я пытаюсь понять, почему она длилась так долго и почему она превратилась в такой кошмар.

«Одно с другим связано», – говорит Марио Антонио.

Естественное озверение войны – вообще-то и его одного хватило бы с краями. Но тут было и еще кое-что. Многолетняя гражданская война в стране Конкисты возродила ее дух и методы.

«Есть старый классический документ, он называется Requerimiento („Требование“), – рассказывает советник в офисе омбудсмена профессор Рамон Кадена. – Его обычно зачитывали с горы на испанском согнанным индейцам. „Если вы не примете истинного Бога, святой католической веры, – гласило высочайшее требование, – вам не будет пощады. Мы будем убивать ваших женщин и детей. Мы уничтожим каждого, кто упорствует в своем безверии…“» Что-то в этом роде повторилось и пять веков спустя. Особая жестокость, которую армия демонстрировала в поселениях майя, объяснялась еще и тем, что индейцы были для нее все равно что животные. «Чтобы добиться успеха, – говорит Рамон Кадена, – армия использовала методы геноцида».

Но словно бы наследия Конкисты было мало, во второй половине ХХ века маленькая центральноамериканская страна попала в еще один исторический переплет. Он назывался «холодная война».

Гватемала находилась далеко от советского полюса, но слишком близко от США. «Гватемала стала жертвой маккартизма на международной арене. Наша весна не выдержала страшного мороза холодной войны», – говорит Рикардо Стайн. Он математик, философ, в настоящее время возглавляет отделение Фонда Сороса. «Весна» в его устах не поэтический образ. Он имеет в виду ранние 50-е годы – короткий период времени, когда при президенте Арбенсе в Гватемале была предпринята единственная за всю историю этой страны попытка земельной и прочих реформ. В результате переворота, организованного ЦРУ, президент Арбенс был свергнут. (Это была точно такая же операция с высадкой наемников, как и та, что семь лет спустя ЦРУ попытается провести в заливе Свиней. Один к одному – если не считать результатов. В отличие от Кубы 1961 в Гватемале 1954 года она увенчалась полным успехом.) «Мы жили в Pax Americana и должны были показать пример континенту, как следует давать отпор коммунистической опасности», – говорит Рикардо Стайн.

«Антикоммунизм и Доктрина национальной безопасности были частью антисоветской стратегии Соединенных Штатов в Латинской Америке, – я снова цитирую доклад „Гватемала. Память тишины“. – В Гватемале они проявились сначала в антиреформистской политике, затем в политике антидемократической, достигнув кульминации в преступной практике антиповстанческих действий. Под оправданием Доктрины национальной безопасности и во имя антикоммунизма совершались грубейшие преступления, такие, как похищения и убийства политических активистов, студентов, профсоюзных деятелей и тех, кто выступал за права человека, – их всех называли „подрывными элементами“… И точно так же оправдывалось систематическое применение пыток».

Мало того, что война развязывала низкие инстинкты. Зверства и жестокость были поставлены на доктринальный, институциональный уровень. Культ жестокости пестовался, культуре зверств специально обучали.

«Весь командный состав гватемальских вооруженных сил повышал квалификацию на американской базе в Форт-Гулике в зоне Панамского канала, – говорит Хосе Даниель Джуппони, эксперт ООН. – В программу обучения входил обязательный курс пыток. Завершала ее шестимесячная практика насилия уже на родной земле. В самой Гватемале под эгидой специальных контрповстанческих сил была организована Escuela Kaibiles для обучения „патрулерос“ и разного рода „добровольных помощников армии“. Эта спецшкола получила известность одним из своих ритуалов. Чтобы продемонстрировать мужество, ее абитуриенты должны были убить животное и выпить еще дымящуюся кровь. Раскрасив лица в зверские цвета, они распевали слова гимна школы „Мы стали машинами для убийств“».

Хорошо обученная и вооруженная, жестокая и готовая на все армия не справилась с герильей за тридцать шесть лет. Почему?

«Как можно сегодня не понимать, что армия не может победить в партизанской войне? Вьетнам, Афганистан, ЭТА в Стране Басков, ИРА в Ольстере… Столько разных примеров, а результат один, – говорит Марио Антонио Сандоваль. – Военные действия выливаются в карательные операции. Дается команда поймать партизан, однако поймать их не удается. Тогда ставится задача изолировать повстанцев и уничтожить их базу. На практике это означает, что надо уничтожить сначала всех, кто их поддерживает, затем всех, кто им сочувствует. Начинается стрельба по площадям, зачистка территорий. На месте уничтоженных селений строятся „образцовые деревни“, в которых остаются лишь вдовы и сироты… В общем, результат достигается прямо противоположный задуманному. На сторону герильи переходит все больше людей».

«Чисто военную сторону армия выиграла, – продолжает Марио Антонио. – Но при этом проиграла политическую. Результатом гражданской войны стало перерождение армии, власти и общества».

«Армия получила несвойственные ей функции. Она заменила собой полицию, прокуратуру, суд. Армия стала над правительством», – говорит Хосе Даниель Джуппони. С практической точки зрения это, однако, оказывалось крайне неэффективно, и тогда внутри армии создавались засекреченные спецподразделения с единственным заданием убирать неугодных. С армейскими коммандос смыкались «эскадроны смерти». Это были уже откровенные отморозки, готовые расправляться с «врагами государства» по собственной инициативе и без всякой оглядки. Патриотизм давал право на безнаказанность.

«Око за око», «Белая рука», «Ягуар справедливости», «Секретная антикоммунистическая армия»… По законам времени и жанра «эскадроны смерти» брали себе громкие имена, бравируя своим патриотизмом и антикоммунизмом, что, впрочем, считалось синонимами. «„Эскадроны смерти“ появились в интересах государства, – говорит Марио Антонио Сандоваль. – Со временем они превратились в коммерческую услугу».

«В стране фактически было создано антигражданское общество, в котором права человека были дикостью, – говорит Рамон Кадена. – Для наших военных само это понятие было равносильно „коммунистической опасности“. Там, где повестку дня определяет госбезопасность, пространства для личного не остается, – развивает он свою мысль. – Самые насущные и самые очевидные общественные проблемы: нищета, здравоохранение, образование – оказались под жестким запретом. Тот, кто их поднимал, сразу попадал под обвинение в „подрывной деятельности“. Профессоров, которые решались преподавать такие дисциплины, как гражданское или аграрное право, убивали».

«Газету „Пренса либре“ в 1951 году основали пять журналистов, среди которых был и мой отец, – рассказывает Марио Антонио Сандоваль. – Одного убили. Другого похитили и шесть месяцев держали заложником. Потом похитили третьего, потребовав за освобождение миллион долларов. Пришлось заплатить, не понятно, как выжила газета. Сколько раз взрывали редакционные помещения – не перечесть».

Идея порядка, во имя которого армия посягнула на власть, выродилась в бандитский беспредел, тем более кошмарный и безнадежный, что его носителем стало само государство. Хаос и произвол окончательно вышли из-под контроля.

Хосе Рубен Самора, издатель газеты «Периодико», отмечает еще одно рекордное достижение гражданской войны: коррупция достигла невиданного размаха, и ее чемпионом стала сама армия, ее высшее командование. Вот как, по его словам, работала эта система. С благой целью контроля за ввозом в страну оружия военные открыли в министерстве финансов свой офис. Он превратился в диспетчерскую контрабанды всего, чего угодно, – от холодильников до кокаина. Вскоре все импортно-экспортные потоки были обложены данью. За разрешительный штамп полагалось десять процентов – нечто вроде церковной десятины. Коммерческие операции военных, по словам Саморы, носили столь нестесненный характер, что включали в себя и контакты с герильей. Купить оружие в Никарагуа, чтобы продать его сапатистам в Мексику… Для высшей армейской коммерции не было ничего невозможного.

Хосе Рубен Самора – автор громких статей, разоблачающих коррупцию в армейских кругах. Кажется, он решил добить меня окончательно: «А знаете ли вы, что еще шесть лет назад в гараже президентского дворца действовала подпольная мастерская, где перебивали номера угнанных автомобилей?» По его мнению, война потому и шла без конца и края, что военным она была на руку, это был их бизнес.

Ракель Селай, хрупкая женщина с тихим голосом, доказала, что умеет разговаривать с самыми несговорчивыми мужчинами и находить выходы из самых неразрешимых ситуаций. Она была секретарем по делам мира в администрации президента, а еще раньше – членом рабочей комиссии, которая готовила тексты мирных соглашений. Но прежде чем стать участником исторического процесса, она была его невольной свидетельницей.

«В тот год, когда свергли президента Арбенса, мне было восемь лет. Я училась в привилегированной школе, – рассказывает она. – За одну неделю в моем классе из тридцати учеников осталось пятнадцать. Остальные исчезли из моей жизни».

«Имя Арбенса никогда не произносилось в моем доме, – продолжает Ракель Селайа. – Во имя сохранения семейного мира. Семья матери восприняла его свержение как крах надежд на прогрессивные преобразования. А клан моего отца, напротив, придерживался весьма консервативных взглядов, там встретили переворот с ликованием: „Коммунисты не прошли!“ Когда я училась в университете, история повторилась. Студенткой я была аполитичной и настолько слепой, что не замечала даже того, что происходило у меня под носом. К нам приходили монахини, и многие мои друзья и подруги с ними тесно сошлись. Рождество 1968 года прошло довольно странно: за весь день мне никто не позвонил, все мои друзья как сквозь землю провалились. 26 декабря из газет я поняла, что произошло. Монахини тайно помогали герильерос. Армия прознала про это и поставила в известность епископа о том, что будут приняты самые жесткие меры. Епископ предупредил родителей – это все были известные фамилии, и они срочно вывезли своих детей в Мексику. Много лет они провели в изгнании. Это были самые лучшие студенты, самые светлые головы».

В переговорной комиссии, которая готовила мирные соглашения, на разных этапах и направлениях участвовали политики, банкиры, общественные деятели, эксперты. Я спрашиваю, как она стала одной из ключевых ее фигур. «Очень просто, – говорит моя собеседница. – Один из той десятки студентов-беглецов участвовал в герилье, потом он стал председателем комиссии. Он-то и назвал президенту Арзу, чьим доверием пользовался, мою кандидатуру… Мы маленькая страна, – добавляет с улыбкой Ракель Селайа. – У нас все знают друг друга».

«Для Родриго Астуриаса его герилья могла закончиться, едва начавшись, – заговорщицки сообщает Хосе Рубен Самора. – В одном из самых первых боев его захватили в плен. И – единственного – отпустили. Почему? Генерал, командовавший операцией, оказался его крестным отцом».

Официальные переговоры между представителями правительства и партизан шли шесть лет в Мехико, Осло, Стокгольме, Мадриде. Серьезные контакты начались в апреле 1991 года. Перелом наступил в январе 1994 года, когда наконец было достигнуто первое согласие: подписано рамочное соглашение об официальном возобновлении переговорного процесса, а еще два с половиной месяца спустя и соглашение о графике переговорного процесса.

Результатом огромной компромиссной работы стал внушительный том, целый свод соглашений. Их стоит перечислить. «Всеобъемлющее соглашение по правам человека». «Соглашение о переселении групп населения, согнанных со своих мест вооруженным конфликтом». «Соглашение об учреждении комиссии по прояснению совершенных нарушений прав человека и актов насилия, вызвавших страдания гватемальцев». «Соглашение о своеобычности и правах коренных народностей». «Соглашение о социальных и экономических аспектах и аграрной ситуации». «Соглашение об усилении гражданской власти и о роли вооруженных сил в демократическом обществе». «Соглашение об окончательном прекращении огня». «Соглашение о конституционных реформах и системе выборов». «Соглашение об основах легальной интеграции Национального Революционного единства Гватемалы» (герильерос. – А.П.). «Соглашение о применении, соблюдении и графике верификации мирных соглашений». «Соглашение о твердом и сохраняющемся мире». Эта финальная точка была поставлена в Гватемала-сити 29 декабря 1996 года.

Как это случилось?

У Мигеля Анхеля Астуриаса в «Сеньоре Президенте» есть на этот счет свое объяснение, выписанное полувеком раньше. «Вес всех мертвых заставляет землю поворачиваться к ночной мгле, а к дневному свету – вес живых… Когда мертвых будет больше, чем живых, настанет вечная, бесконечная ночь; живые не смогут перевесить, заставить вернуться день…»

Для того чтобы бесконечная ночь не наступила, нужно было, чтобы сошлось несколько обстоятельств. Война обескровила общество. Ощущение тупика стало всеобщим. Герилья бушевала во всем регионе. Президенты центральноамериканских государств коллективно задумались над тем, как положить конец кровопролитному противостоянию (президент Коста-Рики Оскар Ариас Санчес в 1987 году даже получит Нобелевскую премию за свой мирный план). Ключевое обстоятельство, однако, произошло на мировой арене: пала Берлинская стена – «холодной войне» и ее безумствам пришел конец. У великого северного соседа произошло просветление разума. В Вашингтоне вспомнили о «правах человека», и гватемальские военные лишились поддержки.

Гарантом процесса стала ООН. Ее представители активно посредничали на протяжении всего переговорного марафона, следя за тем, чтобы, даже сшибаясь лбами, стороны не разбежались. И еще до того, как мир был подписан, в самой Гватемале было учреждено специальное представительство ООН. С 2003 года им руководит Том Кенигс, поклонник Маркеса, заразившийся латиноамериканской романтикой еще в студенческие годы.

Признаюсь, с нынешним главой миссии ООН в Гватемале мне повезло. Впервые мы с ним столкнулись годом раньше в Косове. Уже тогда этот моложавый немец, говорящий на четырех языках, включая испанский и английский, мне показался если не белой вороной, то и не совсем обычной птицей из ооновской стаи. Он не профессиональный бюрократ международных организаций и не кадровый дипломат немецкого МИДа. За плечами у него совсем другая карьера. Студенческое движение 60-х годов, левые кружки социалистического толка. Когда-то он даже решил, что начальников над собой никогда не потерпит, но и сам никому боссом не будет… Этим признанием он меня просто сразил. В этом блаженном состоянии ему удалось дожить до 42 лет. Занимался разными промыслами, в том числе работал таксистом. И на всю жизнь его приворожила латиноамериканская магия. Что тут было первичным – реальность или литература, – он затрудняется сказать. Но он выучил испанский язык, чтобы переводить Маркеса. И чтобы понимать страждущих на далеком континенте. В 1980 году, через год после победы сандинистов, он отправился в Никарагуа и провел там полгода. В родном Франкфурте он создал неправительственную организацию по борьбе за права индейцев Амазонии и за сохранение ее влажных лесов. Поиски справедливости привели его к «зеленым», в программе которых наряду с экологией сильная антирасистская составляющая, и на муниципальную службу.

В муниципалитете Франкфурта он стал довольно большой шишкой, возглавлял городское казначейство и, между прочим, контролировал «бюджет больший, чем бюджет Гватемалы» (слова эти были сказаны с горечью за бедную страну, которой не по карману то, что может позволить себе один немецкий город). А потом, посчитав, что «достиг потолка», перешел в ООН. В каком смысле «достиг потолка»? Разве путь в мэры или в федеральную политику был ему заказан? Вовсе нет. Это имеет отношение к его представлениям о том, что такое демократия.

Демократия означает, что люди, которые тебя выбирают, должны тебя хорошо знать, и ты их тоже должен знать, терпеливо разъясняет Кенигс. У полезности человека на выборном посту есть свои пределы. Городской казначей – это как раз тот уровень, когда обратная связь еще существует, и она работает. Выше человек уже выходит из плотных слоев атмосферы. Земли он уже не видит, люди превращаются для него в статистику, в абстрактные числа. Он даже не знает, как исполняются его решения на практике.

И тогда Том Кенигс отправился в Косово делать под голубым флагом ООН дело, созвучное идеалам его юности. Там мы и встретились в первый раз. Сейчас в Гватемале мы общались ближе и беседовали обстоятельней.

– Том, как неофит, я хочу понять все сразу. Если бы я попросил вас назвать одну черту гватемальской жизни, одну проблему, которая вас волнует больше всего, что бы вы отметили?

– Опасность насилия. Вот простая история. 12-летняя девочка была, по всей видимости, изнасилована, убита и брошена в реку. Ее искали два дня, пока кто-то не нашел тело и не привел людей на место преступления. О случившемся было рассказано в местной газете. Городок гудел догадками. Сам собой родился слух, что это сделали двое – тот, кто нашел тело, и его брат. Те тут же ударились в бегство и укрылись в полицейском участке. Затем полиция вывезла их в другой город (кажется, там их посадили в тюрьму). Тем временем разгневанная толпа сожгла дома двух «насильников». Затем они сожгли несколько полицейских машин. И теперь уже полицейские вынуждены были спасаться на близлежащей военно-морской базе. День или два, пока не подоспело полицейское подкрепление, в городке не было никаких сил правопорядка… На этом история не закончилась. Когда лидер местной этнической общины, к которой принадлежали те двое беглецов, потребовал, чтобы в отношении подозреваемых была проведена законная процедура расследования, угроза расправы нависла уже над ним, и он также был вынужден бежать…

– Какие выводы вы делаете из этой истории?

– Это типичная модель поведения. В обществе царит жуткое напряжение. Здесь семейная ссора может закончиться убийством. Вора схватили за руку, собралась толпа – она жаждет его линчевать на месте. Любой конфликт между «финкерос» (помещиками. – А.П.) и батраками чреват большой кровью. Конечно, это не то, что было прежде, когда друг другу противостояли организованные силы: с одной стороны – военные, с другой – партизаны. Сейчас приходится сталкиваться с неорганизованными, стихийными актами насилия. Но на закон никто не уповает. Нормальное судебное разбирательство массу не устраивает, только скорый суд Линча. С полицией никто не считается.

У той истории, что я вам рассказал, была еще и политическая подкладка. Подстрекал толпу к бесчинствам бывший мэр, проигравший выборы… Невольно думаешь о том, что будет, если в события вмешается третья сила.

– Что за третья сила?

– Люди, желающие возвращения военных.

– Вы хотите сказать, что у гватемальских военных есть план возвращения к власти?

– Нет, такого плана у них нет. Но многим из них кажется, что они могут обеспечить порядок лучше, чем полиция. Я не видел еще ни в одной стране с авторитарным режимом, где у руля стоит генерал, чтобы полицией так пренебрегали. Полицейские ездят на ржавых автомобилях и ходят в истрепанной форме. Мы всячески пытаемся подвигнуть правительство изменить это положение, сосредоточить усилия на восстановлении правопорядка, на организации полиции, прокуратуры и системы правосудия. С этим мы обратились к генералу, возглавляющему парламент…

– Риосу Монтту?

– Да. И он откликнулся на наш совет. Он увеличил бюджет полиции. В какой-то степени он улучшил и финансирование ведомства генерального прокурора, что тоже необходимо. Он даже предложил увеличить ассигнования на офис омбудсмена. Вроде бы мы можем только радоваться. С другой стороны, полиция будет и дальше находиться в небрежении, потому что, понимаете, не нравится ему полиция. Он любит военных. Я никогда не видел, чтобы у военных была грязная форма. Мне не доводилось видеть у военных ржавой машины, и я ни разу не видел, чтобы казармы находились в плохом состоянии.

– Давайте вернемся к главному вопросу. Любовь генерала к военным и его неприязнь к полиции – это не просто фактор определенной политической культуры. Гражданская война, которая длилась несколько десятилетий, явно имеет к этому какое-то отношение. Вернемся к азам. Почему разразилась эта война?

– Во всей Латинской Америке партизанское движение ставило своей целью изменить сложившийся расклад, согласно которому два процента населения владеют 85 процентами земли, при том, что большая часть – крестьяне – живет от земли, но ею не владеет. Это чрезвычайно несправедливое положение вещей. В Гватемале на одном полюсе очень, очень богатые люди, а на другом – огромное число крайне бедных людей. Дискриминация лютая. Более половины населения, около 60 процентов, практически не имеет доступа к образованию, здравоохранению и не имеет своего представительства в органах власти.

– До сих пор?

– Да, до сих пор. Удел «индихенос» – нищета. Вся провинция нищая. Вся провинция безграмотна. Среди новорожденных высокая смертность. Эта ситуация, вкупе с авторитарным правлением экономической, военной и политической элиты, породила и жуткие политические репрессии, и партизанское движение, защищающее бедных и нападающее на истеблишмент. Партизаны не одержали победы в войне…

– Но у них были основания взяться за оружие…

– Да, у них были для этого все основания. На самом деле все эти основания сохранились. Единственное, что изменилось, это обретенное понимание того, что нельзя одержать победу в партизанской войне. Можно только причинить ущерб другим и себе. Ни о каком экономическом развитии не могло идти и речи. Именно это понимание, в том числе среди военной элиты, в конце концов, привело к прекращению войны и подписанию мирных соглашений.

– На протяжении десятилетий военные твердили, что могут победить в войне. Почему они не смогли одержать победу? Допустили какие-то ошибки?

– Гористая местность, демография и жизненный уклад здесь таковы, что военные не могли победить. Всегда найдутся «карманы», которые невозможно контролировать. Однако еще важней другой фактор. В ситуации, когда все бразды правления, все привилегии находятся в руках нескольких очень зажиточных семей, не было ни малейшей возможности модернизировать экономику. Даже военные понимали, что это необходимо. Требовалось расширить проект, а это невозможно при диктаторском режиме. Такое же положение наблюдается во всей Латинской Америке. Вот почему в Латинской Америке больше нет военных диктаторов. Невозможно совместить диктатуру с экономическим развитием.

– С психологической точки зрения трудно понять, как военные могли сесть за один стол переговоров со своими бывшими врагами, которых они ненавидели лютой ненавистью. Как это произошло?

– Тут была своя специфика. В основе всего поведения военных лежала сильная идеологическая мотивация – это был антикоммунизм. А после 1989 года стало ясно, что у коммунизма нет никаких перспектив. Автоматически их не осталось и у антикоммунизма. Хотите верьте, хотите нет, но идеологический проект сошел на нет. Военным нужен враг, они от этого кормятся, но раз коммунистов больше нет, то и врага они потеряли. Их идеология рухнула.

А вообще-то, военные из противостоящих группировок вполне могут сесть за стол переговоров, потому что у них более или менее одинаковый опыт. Если бывшие французские и немецкие генералы смогли сесть за стол переговоров…

– Положим, те генералы принадлежали к одной и той же культуре – в фолкнеровской «Притче» это замечательно передано. Но чтобы представители высшего класса вступили в переговоры с партизанами из низшего класса…

– Некоторые предводители партизан также принадлежали к высшему классу. Это можно сказать даже о Фиделе Кастро и, уж конечно, о Родриго Астуриасе. Так что этого барьера на самом деле не существовало. Но правда и в том, что никаких переговоров между военными или правительственными чиновниками – выходцами из богатых семей – и коренным населением действительно не было. Так или иначе мирное соглашение – это выражение дальновидности общества в развивающейся стране, которая постепенно переходит от диктатуры к демократии…

– Традиционно, особенно в годы гражданской войны, военные в Гватемале были всё. А что за роль у них сейчас? Каковы их амбиции?

– Я бы сказал, что своего политического плана в данный момент у них нет. Долгое время у них был такой план, но теперь они его не имеют. Не видно также тенденции политизации военных. С другой стороны, они защищают свои привилегии. Даже несмотря на то, что армия сокращена на 20 процентов, ее бюджет не претерпел изменений, и у них остаются привилегии в области пенсионного обеспечения и семейных пособий. Военный в этой стране – это гордый и иногда даже богатый человек.

А еще то ли по привычке, то ли по инерции армия занимается всем, чем угодно. Организует футбольные матчи, распределяет удобрения среди крестьян… Она продолжает вести себя патерналистски. Это не их дело. В стране должны действовать нормальные гражданские институты… И должна развиваться экономика. Знаете, какой фактор сейчас стал более важным, чем кофе, сахар и туризм, вместе взятые? Эмигранты, присылающие деньги для своих семей из США. Кофейная промышленность переживает кризис. Сахарная промышленность страдает от перепроизводства. Туристический бизнес непривлекателен из-за атмосферы насилия, что царит в стране. Кто поедет в страну, из которой можно не вернуться живым? Прошлым летом бывшие патрулерос взбунтовались, требуя заплатить им за службу в период гражданской войны. И чтобы надавить на правительство, захватили в заложники иностранных туристов. В результате многие страны рекомендовали своим гражданам воздержаться от поездок в этот район. Конечно, для Гватемалы это катастрофа.

– Ну и чего в этих условиях может добиться Миссия ООН в Гватемале? Вы довольны своей ролью?

– Мы имеем определенное влияние и можем споспешествовать переменам. Мы не совершим революции или какого-то серьезного прорыва, но можем предотвратить худший вариант развития событий. Мы можем понемногу менять ситуацию к лучшему, поэтому наше присутствие здесь пока необходимо. Но мы не будем главным мотором перемен в Гватемале. Таким образом, мы одновременно довольны своим присутствием в этой стране и огорчены тем, что путь к миру и нормальной жизни оказывается совсем не гладким.

– Давайте расширим тему. Гватемала далеко от моей страны, Югославия гораздо ближе. Вы были в Косове. Знаете, в моей стране многие люди считают, что единственный результат международной политики в Косове заключается в том, что изгнали сербов. Албанский национализм торжествует, и создание албанского государства – это всего лишь вопрос времени. Зачем ООН вмешивается в конфликты? Чего она пытается достичь?

– В начале гражданской войны в Косове там фактически существовал апартеид. А идеология ООН заключалась в том, чтобы построить в этом крае многонациональное общество, в котором могли бы мирно сосуществовать разные культуры и этнические группы. В то время албанцы были угнетаемым большинством, которое было вынуждено подчиняться правящим сербам, составлявшим 7–8 процентов населения. Интервенция НАТО по мандату ООН исправила эту ситуацию. Но ООН не удалось помешать одержавшим победу албанцам подмять под себя сербское меньшинство. Албанцами двигала месть. Успех возможен лишь в том случае, если ООН удастся совместно с ЕС создать органы власти и охраны правопорядка, которые смогут обеспечить взаимное уважение представителей разных этнических групп, проживающих в этом крае.

Ситуация осложняется тем, что во всем этом регионе межнациональная картина крайне пестрая. В Косове осталось 5 процентов сербов и 95 – албанцев. В Македонии 30 процентов албанцев и 70 – славян. В южной Сербии от 10 до 30 процентов албанцев. Представим себе, что в каком-либо из этих мест будет создано моноэтническое общество. Немедленно в других местах региона произойдет взрыв. Хотя это очень непросто сделать, ООН и ЕС придется позаботиться о том, чтобы правительства Македонии, Сербии и Косова укрепились настолько, чтобы они смогли гарантировать и защитить права меньшинств, проживающих на их территории. Ситуация в Македонии сегодня улучшается, так же как и в южной Сербии. Этого нельзя сказать о Косове, потому что сербское этническое меньшинство ничтожно, и албанцам кажется, что их полное изгнание никак не скажется на экономике края. Конечно же, это не так. Косово не может выжить в одиночку. Им нужно понять, что жизнеспособным может быть только единое балканское экономическое пространство. Если они будут стоять на позициях албанского шовинизма, им придется свернуть торговлю с неалбанскими странами. Однако реальность такова, что торговля по своей природе многонациональна, а то, что хорошо для торговли, хорошо и для всей страны. Возьмите, к примеру, организованную преступность. Она исключительно многонациональна и объединяет представителей разных культур.

– Так что мафию можно считать пионерами глобализации?

– В каком-то смысле… Что же касается Косова, то там требуется время и экономическое развитие. В данный момент мне кажется, что мандат ООН почти исчерпал себя, потому что если в Косове и может быть что-то убедительное, то это экономика. Они находятся в экономической зоне ЕС, и соседние страны присоединятся к ЕС в обозримом будущем. Если они не интегрируются в европейскую экономику, им не выжить, и они это хорошо понимают.

– В Гватемале вам пригодился ваш косовский опыт?

– Конечно. В Косове я понял, как важны многонациональные институты для сохранения мира в многонациональном государстве. Здесь, в Гватемале, очень мало интегрированных институтов, а у «индихенос» своих институтов просто нет. Чем выше площадка, тем меньше шансов встретить представителя коренного населения.

Нестабильность всей политической системы во многом объясняется нестабильностью государственных учреждений. В Гватемале нет ни устоявшихся партий, ни развитых государственных или правовых институтов, ни организованных деловых сообществ. Ни одна партия здесь еще не сумела пережить свое правительство. Если распускается правительство, распускаются и партии, которые его сформировали, ни одно правительство не желает мириться с оппозиционными партиями. Обычный цикл составляет четыре года. Когда уходит президент, уходят не только его ближайшие соратники, но и практически все чиновники высшего ранга. Создается такое впечатление, будто все профессионалы уходят. Они не должны уходить, такая практика бесперспективна. А губернаторы только при нынешней администрации менялись уже несколько раз, и шеф полиции менялся уже семь раз. Как же они могут покончить с ворами и налетчиками?

И здесь есть одно важное отличие от Косова. В Косове было много жертв войны – 10 000 человек. Но здесь их было 200 000. Был уничтожен весь класс интеллектуалов. Студенческое движение здесь развивалось так же, как и в европейских городах – Париже, Франкфурте или Риме. Студенты протестовали, бунтовали и создавали группировки левого толка. Но здесь все они были уничтожены военными в ходе репрессий и военных действий. Целое поколение интеллектуальных лидеров, общественных деятелей было ликвидировано. Все социально активные люди рано или поздно вступали в конфликт с государственной властью, с военными и безжалостно уничтожались.

– Вернемся к роли ООН. Создание институтов – это новый тренд. Раньше роль ООН заключалась в том, чтобы развести две враждующие стороны. Это сравнительно простая задача. Но институтостроительство – это что-то вроде божественной миссии. Она означает привнесение на трудную, часто невозделанную национальную почву новой культуры: политической и не только политической. ООН примеряет на себя роль Создателя, не так ли? Что это: идеализм, близорукость, высокомерие или что-то другое?

– Все, вместе взятое. Идеал ООН – это демократия и всеобщее участие, прогресс для всех. Идеал ООН – равенство, в частности равенство всех рас и национальностей. Антирасизм занимает высокое место в приоритетах ООН. Я горжусь тем, что генсек у нас чернокожий. Так что вы правы, это идеализм. Да, мы хотим импортировать в Гватемалу демократическую культуру. Мы хотим создать ее, привить на местной почве и поддерживать ее. Кто-то может сказать, что это высокомерие, но пока не придумано лучшей системы, чем представительная демократия. Быть может, это сизифов труд, и камень потом снова скатится вниз. Возможно, это выглядит старомодно, но это те принципы, которые отстаивает ООН.

– Один небольшой пример. Я читаю некоторые из ваших документов, в которых говорится, что языки коренных народностей должны использоваться в общеобразовательных учреждениях, в системе правосудия, повсюду. Но критики такого подхода говорят, что это непрактично. Да это просто невозможно, когда в стране больше двадцати малых языков, порой даже не имеющих письменной формы.

– Я смотрю на это с другой точки зрения. Совершенно очевидно, что вместе с этими языками исчезнет и национальная самобытность. Мне думается, прежде всего нужна академия, в которой языки коренного населения могли бы преподавать, изучать и сохранять как элемент национального самоопределения, элемент культурного разнообразия, элемент национального достояния, которое порой является единственным богатством того или иного народа. Нельзя допустить, чтобы оно погибло.

И еще. Краеугольным камнем для Организации Объединенных Наций является понятие «нация» (страна, государство). Очень важная задача – чтобы у «ладинос» и «индихенос» было одинаковое ощущение принадлежности к единой гватемальской нации. Единственный принцип, который я желаю здесь отстаивать, – это то, что в единой гватемальской нации власть и богатство должны разделяться более равномерно, в ней не должно быть угнетенного меньшинства, исключенного из этого процесса.

– Не поджидает ли тут опасность с неожиданной стороны? Сейчас коренное население не участвует в процессе. Давайте представим себе, что усилия разных благонамеренных людей дадут результат. Коренные жители станут грамотными и политически активными людьми, создадут свою националистическую партию по типу той, что создана в Косове. Они быстро осознают, что они большинство, и скажут: с нас довольно, мы хотим быть хозяевами в своей стране. Если этот сценарий сколько-нибудь реалистичен, то может начаться новая война, потому что другая сторона будет защищать свои привилегии и свою государственную власть.

– Сейчас это сугубо гипотетическая возможность. В реальности этой опасности не существует. И я ни в коем случае не приветствую партии и организации на сугубо националистической основе. ООН исповедует идеологию вовлечения и участия, но эта идеология по своей сути объединительная, а не исключающая. Даже понятие нации в трактовке ООН – это включающее понятие. Нация – это не акцент на общей крови. Это принадлежность к общему государству.

Опасно, если какая-то группа населения отрешена от власти и не имеет своего представительства. Такая ситуация может породить даже терроризм. Культурный гнет может стать причиной всякого рода конфликтов, особенно в Гватемале, где распределение богатства совершенно явно происходит по этническому принципу.

– Еще один вопрос об идеалах ООН. Сейчас часто звучит словосочетание «универсальные ценности». Что такое «универсальная ценность»? Это мечта, инструмент, трюк? Это лицемерие? Что-то лидеры многих стран-участниц ООН не торопятся вводить эти «универсальные ценности» в своих пределах.

– Это гуманитарная философия, которая возникла после Первой и Второй мировых войн. Она родом из истории XIX и XX веков и была разработана на базе основных религий мира. «Равенство», «равные возможности»… – это довольно общие термины, так же как и демократия. И тем не менее демократия продолжает развиваться и завоевывать новые территории. Общечеловеческие ценности тоже постепенно прививаются и становятся более приемлемыми во всех регионах мира. 20 лет тому назад вы могли поверить, что в Латинской Америке не останется ни одного военного диктатора?

Нам порой говорят: «Хорошо, чего вы добились?» Однако все согласны с тем, что, если бы ООН здесь не было, ситуация была бы гораздо хуже. Действительно, похоже на сизифов труд, но ведь у Сизифа не опускались руки. Должен сказать, что гораздо достойней сражаться за эти идеалы, чем за какие-то другие.

Всегда трудно сказать, успешны мы или нет. Но если ООН помогает подписывать мирные соглашения и реализовывать их или если она, по крайней мере, помогает предотвратить худшие сценарии и убеждает некоторые политические силы внутри нации включиться в борьбу за многонациональное государство, за права человека и демократию, то, думаю, что это неплохой результат.

– Спасибо, Том! Теперь я понимаю, чем занимается ООН. Она занимается магическим реализмом.

Первоначальный мандат миссии ООН в Гватемале истек в 2000 году. Сейчас он продлен, но счет идет уже на месяцы, а не на годы. А всех-то дел – вернуть маленькую безнадежно потерявшуюся страну в реальное историческое время.

С обаятельным молодым, но, как утверждают, агрессивным главным редактором газеты «Периодико» Хуаном Луисом Фонтом мы беседуем не о политике и даже не о прессе. Он говорит о двух культурах, которые существуют в Гватемале рядом и раздельно. Католические традиции переплетаются с языческими обрядами майя. «Моя бабушка не пропускала воскресной мессы. При этом самый святой день для нее был 1 ноября – День встречи с мертвыми. В этот день она укладывала меня пораньше. У нее была обширная программа встреч».

Миссия ООН в Гватемале из разряда «сделать невозможное возможным».

Прогресс, увы, это далеко не всегда борьба хорошего с плохим. В ситуациях после Катастрофы – после фашизма, коммунизма, гражданской войны – это, как правило, борьба плохого с очень плохим. Или даже очень плохого с ужасным. Если во времена гражданской войны убивали десятками тысяч в год, а потом «только» тысячами и сотнями, это прогресс или не прогресс? А замена открытого расизма чем-то вроде системы «благожелательного апартеида»? Или – неразборчивых убийств разборчивыми? А разве нет прогресса в деэтатизации насилия, когда убивают уже не за политику? Или, выражаясь по-иному, когда в качестве главной угрозы человеческому праву на жизнь выступает не государство и его институты, а «просто» криминальный разгул… Конечно, язык не поворачивается называть это так, да и прогресс это весьма условный, лишь если сравнивать с прошлым. Стоит взглянуть на ситуацию с другого ракурса – с точки зрения отставания от нормы, разрыва с нормой, – волосы могут встать дыбом.

Я спрашиваю своих собеседников, когда наследие гражданской войны будет преодолено.

«Тогда, когда будет изжита ментальность диктатуры и ее сменит ментальность демократии, – говорит Рамон Кадена. – Ведь у нас до сих пор избранные начальники ведут себя так, будто они благодетели общества, а не его слуги».

«Когда армия перестанет быть тем, чем она была все последние десятилетия – способом правления и орудием террора. Когда будут созданы институты гражданского общества, – размышляет Рикардо Стайн. – К гражданской войне привела даже не нищета сама по себе, а невозможность политического самовыражения, запрет на дебаты о социальной системе, основанной на расизме, расколе и исключении большинства. Нам нужна культура терпимости, которой у нас никогда не было. Я не знаю, сколько лет это займет, но новое поколение не безнадежно.

Или я скажу по-другому. Это случится, когда мы преодолеем зияющий разрыв. Между ладинос и индихенос. Между тем, что было до гражданской войны и стало после. Между мертвыми и живыми».

Мандат миссии ООН в Гватемале заключается в том, чтобы следить в оба за соблюдением мирных соглашений. На самом деле просто фиксировать проявления саботажа недостаточно. Фундаментальная задача состоит в том, чтобы помочь выпестовать новую культуру демократии.

Для себя я это формулирую так.

Гватемала – такая же страна, как и все остальные в обоих земных полушариях, только концентрация несправедливости в ней оказалась лавинная. Разрыв между Божественным промыслом и нечеловеческим итогом обвальный. Природный рай последовательно и целеустремленно превратили в рукотворный ад.

И никто и ничто не смогли этому помешать.

У этой порчи судьбы есть свое «ноу-хау».

Сначала были великие мифы. Ими оказались закамуфлированы самые безнадежные ловушки истории.

В критический момент новейшей истории расцвела власть слов. Самые обманчивые слова – правильные слова: патриотизм, национальные интересы, государственная безопасность. Именно ими была умощена дорога в пропасть гватемальской гражданской войны.

Страна раскололась. Одни поклялись в верности антикоммунизму – точно так, как мы в нашей стране – коммунизму. Другие подняли знамя герильи.

Только после того, как были пролиты реки крови, пришло осознание того, что антикоммунизм – это не обязательно антипод коммунизма. Это, может быть, его зеркальное отражение. Антиподом, спасением и от того, и от другого являются гуманизм и демократия, общечеловеческие ценности и нормы.

Только после того, как все тропы войны были истоптаны тремя поколениями, стало ясно, что герилья – это не выход из тупика. Это невозможный ответ на немыслимые обстоятельства.

Гватемала – Москва. Ноябрь 2002 г.

Как завершилась миссия, которая невозможна

Два года спустя.

Миротворческие миссии ООН, по определению, предприятия вынужденные и временные с регулярным мандатом на шесть месяцев, который, правда, Совету Безопасности приходится продлять многократно. Не зря говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное, горький опыт урегулирования различных кризисов это много раз доказывал. Временная миссия ООН на Кипре продолжается сорок лет, в Израиле – тридцать или шестьдесят, и ни конца, ни краю им не видать. А в Гватемале она торжественно закрылась – в ноябре 2004 года. Исторические раны залечены. Жизнь вошла в норму. Возможное (и невозможное) выполнено. Так надо полагать. Или не так? Что это значит – войти в норму после такой катастрофы? Чем может помочь мировое сообщество нации в беде?

Я снова оказался в Гватемале.

Ключевым гватемальским событием минувших двух лет были выборы – президентские и парламентские. Главной интригой – въедет ли генерал Эфраин Риос Монтт в президентский дворец?

Ситуация безусловно пикантная. Напомню, что демократия не дает бывшему диктатору вернуться – та самая 186-я статья конституции, запрещающая бывшим заговорщикам баллотироваться на высший пост. Бывший диктатор легальными средствами борется против этого точечного поражения в гражданских правах. Его адвокат построил свою защиту-нападение на основополагающем в юриспруденции принципе: закон обратной силы не имеет. Свой переворот генерал осуществил в 1982 году. А конституция со зловредной статьей была принята в 1985 году. Ergo, это будущие переворотчики и их отпрыски не могут стать президентами, а на Риоса Монтта статья не распространяется… И этот редкой красоты довод на сей раз возымел действие. Конституционный суд со счетом 4:3 принял постановление в пользу генерала. Я бы сказал: судьба-индейка, но в стране индихенос (как здесь называют коренное население – индейцев) это может звучать неполиткорректно. Правда, генерал слегка подыграл судьбе-индейке, в нужный момент поменяв состав конституционного суда на более отзывчивый к красоте римского права.

Страна затаила дыхание. Бывший диктатор, а ныне демократ генерал Риос Монтт стал-таки кандидатом в президенты – абсолютно законным и, безусловно, сильнейшим. За него была власть с ее административным ресурсом плюс партия власти (парламентское большинство), плюс армия, плюс мощная дружина – экс-патрульерос.

Новообращенный демократ Монтт не забыл тех, кого диктатор Монтт создал во время войны. Летом 2003 года правительство приняло решение о вспомоществовании бывшим патрульерос. Симметричного решения в отношении бывших герильерос принято не было. В одно из предвыборных воскресений Гватемала-сити проснулся под бой барабанов – это колонны бывших патрульерос шли на столицу. Какие уж тут выборы, когда вот оно, пробудившееся эхо гражданской войны и море народного волеизъявления! Но нет, туча как собралась, так ее и развеяло. Обошлось без нового переворота. Это был просто предвыборный ход: посмотрите, какая силища на стороне сильного человека Гватемалы.

…Выборы прошли с необыкновенным энтузиазмом, очереди в избирательные участки терпеливо выстаивали часами. Когда подсчитали бюллетени, Риос Монтт со своими десятью процентами голосов не попал даже во второй тур президентских выборов.

Гватемальские военные потерпели сокрушительное поражение, говорит мне Том Кенигс, глава закрывающейся миссии ООН. Они потеряли своего генерала. Риос Монтт на президентских выборах получил меньше голосов, чем даже его партия на парламентских. Стало ясно, что он превратился в бремя. Его время ушло.

И потрясающий прогресс: новый президент не любит военных парадов, улыбается Том Кенигс. Стараясь не унизить армию, новая власть фактически приступила к ее реформации. Объявлено о решении сократить армию в два раза. Старших офицеров с подмоченной репутацией отправляют в отставку, впрочем, щедро им заплатив. Как реагирует на это армия? Во всяком случае, не сопротивляется. Она деморализована. Политической партии военных не существует. Если так пойдет дело, то следующий президент страны может вообще распустить армию, как это сделано в Коста-Рике. Избавление от военных – историческая веха.

А еще новое правительство объявило войну коррупции. Бывший президент Портильо в Мексике, чтобы не предстать перед судом. В стране, где коррупция была всегда, где она в порядке вещей, ряд министров в тюрьме или под следствием. Раньше даже представить себе такое было невозможно.

Философ Рикардо Стайн видит в нынешнем поражении военных кризис самоидентификации – потерю армией авторитета, ощущения своей социальной роли. И это, считает он, очень опасно. Ослабленная, дезориентированная армия может искать новые точки опоры, и еще неизвестно, где их найдет. Дисциплина, основанная на единоначалии, размывается. Когда военные смотрят по сторонам, чьи приказы им исполнять, армия перестает быть армией и превращается в команды наемников.

И он не спешит хоронить Риоса Монтта. Генерал – все еще самая сильная фигура на гватемальской арене. Возможности влиять на процесс принятия решений и вести торг у него сохраняются. Да, он торопится отмежеваться от своих скомпрометированных ставленников, публично рвет отношения с теми, кто оказался в тюрьме. Но я не удивлюсь, говорит Рикардо Стайн, если два-три года спустя он вновь воспарит подобно птице Феникс. Кстати, знаете, какую неожиданную броню обрела его дочь красавица Зури? Она вышла замуж – в третий или четвертый раз – за конгрессмена из США…

Не думаю, что реставрация генерала возможна, заочно возражает ему главный редактор газеты «Периодико» Хуан Луис Фонт. Сейчас, когда он отстранен от места у раздачи, он не может платить своим сторонникам, и это решающий фактор. Половина его фракции в парламенте уже перешла на сторону победителей. Другое дело, что поведение правительства порой весьма сомнительно. Оно вовсе не однородно, фактически это сборная из нескольких конкурирующих команд, представляющих разные фракции экономической элиты. Правительство склонно к мегапроектам и мегаобещаниям, по которым рано или поздно придется платить. Что грозит сильными разочарованиями. Процессы против коррупции – популярная мера, но как минимум за некоторыми из них – политическая мотивация.

Уже этот короткий обмен мнениями показывает, что время с окончания гражданской войны не прошло мимо Гватемала-сити. Типажи Гарсии Маркеса бессмертны, но сдается, что последняя мечта старого диктатора и нового демократа генерала Эфраима Риоса Монтта так и останется несбывшейся грезой. В обозримом будущем армия тоже не вернется к кормилу власти, слишком много на ее мундире крови собственного народа, слишком глубоко она погрязла в стяжательстве.

При этом армия – не единственный проигравший в ходе выборов. Другим проигравшим стал ее противник, так и не побежденный на поле боя, – герильерос. Избиратели обошли своим вниманием и бывших повстанцев. Сменилось поколение? Как в любой стране третьего мира, в Гватемале большинство населения составляют уже те, кому меньше двадцати лет. Или это голос генетической усталости? Но спутать его послание невозможно: гражданскую войну пора избыть. При этом политическая демократия с грехом пополам принялась на местной вулканической почве – с первых нефальсифицированных выборов 1986 года. Было бы странно ждать от нее многого, но ведь на некоторые маленькие подвиги она способна, не так ли? ООН может считать свою миссию выполненной. Отчего, однако, в голосе Тома Кенигса нескрываемая печаль? Понятно, что завершается некая личная глава. Чувство сопричастности свойственно если не всем, то лучшим ооновским миссионерам, свою работу, успехи и поражения они принимают близко к сердцу. И все же…

Настоящие реформы буксуют на поверхности и не идут вглубь, грустно отчитывается глава уходящей миссии.

Подтверждая свои мысли, он зачитал мне один старый документ – запись из дневника одного судьи.

«В Гватемале две системы права: формальная система, которую преподают в Школе права, и реальная система. В реальной системе есть области, в которых закон не действует, такие, как: исчезновения людей, основные права личности, преступления, совершенные людьми в форме. Все это знают… На практике формальная система лишь прикрывает реальную, она служит ей сообщником… Закон – это фасад, который дает возможность высшему классу и военным притворяться, что они живут в ХХ веке, сохраняя зверства и бесправие дикого прошлого».

Наедине с собой судья мог позволить себе быть честным. С окончанием гражданской войны «излишества» чрезвычайщины ушли в прошлое, но разрыв между формальным и обычным правом никуда не делся.

За четырнадцать лет, говорит Том Кенигс, в юридическую реформу вложено сто миллионов долларов международных денег. На практике мало что изменилось. Здания судов стали лучше, но не законы, не практика. Взять самые тяжкие преступления: приговоры получают от силы пять процентов убийц – только идиоты, которые сами придут, чтобы добровольно сдаться, окажутся в руках правосудия.

В разгар гражданской войны ситуация описывалась формулой: государство против народа. Сейчас дело скорей в качестве институтов: плохая полиция, дурное образование, пристрастный зависимый суд… Найдет ли правительство денег, чтобы продолжить хотя бы те проекты, которые мы начали, да и найдется ли достаточно желания и общественной готовности? При этом в поле зрения только то, что происходит в столице. А как протекает жизнь за ее пределами? На самом деле это две разные страны с разными стандартами. Скажем, в столице школьное образование шесть лет, в деревне – от силы три класса. В столице 95 процентов детей ходят в школы, в деревне – в три раза меньше.

И совсем тревожный симптом: уровень насилия растет. Социальные проблемы обостряются. Снова в ход идет оружие. В своей конфронтации с безземельными крестьянами владельцы финок (крупные поместья) не останавливаются ни перед чем, и все им сходит с рук, правительство закрывает глаза даже на убийства.

Проблемы можно перечислять бесконечно, важна типология проблем, говорит Рикардо Стайн. Два проклятия этой страны – нищета и расизм. Но ведь нищета – не сама проблема, а ее симптом. Проблема в концентрации богатства, в чудовищном неравенстве. Чтобы решить проблему, нужно сломать цикл воспроизводства нищеты, которому не видно конца. Ибо здесь всегда боролись не с бедностью, а с бедняками. Вся история Гватемалы, начиная с испанской Конкисты, включая ХХ век, – это бесконечная история усиления государства как орудия борьбы с бедняками. Пиком и кульминацией этой истории и стала гражданская война… Два типа расизма процветают на здешней земле: исключение (бедных, индихенос) из ключевых областей и позиций и дискриминация. Корневой системой оба типа уходят в ту же несправедливую и неэффективную систему собственности, которая не меняется столетиями, несмотря на все трагедии и катаклизмы.

Я бы назвал это синдромом царской России… Рикардо Стайн явно сделал поправку на собеседника. Последние русские цари были просто слепы. Они не только не находили адекватных ответов социальным вызовам. Они упрямо принимали исключительно неверные решения.

Правящая группа Гватемалы следует тропою слепоты, она упрямо принимает исключительно неверные решения, развивает свою мысль Рикардо Стайн. Скажем, вся обрабатываемая земля принадлежит нескольким стам семействам. С финок этот принцип перешел на банки, торговлю и промышленные предприятия. Давно пора этот семейный бизнес превратить в акционерный, а они ни в какую… Для гватемальской элиты существует одна-единственная цель – защита своих интересов, которую она понимает как то, что все должно оставаться в неизменном виде. В итоге рано или поздно их просто сметут. Рано или поздно они лишатся собственности. Необязательно в результате кровавой революции, но столь дикий разлад существующей системы и требований времени не может существовать вечно, завершает свои размышления Рикардо Стайн.

Поразительным образом в самом главном трагический урок гражданской войны гватемальская элита пропустила мимо ушей.

Ведь это она сама шаг за шагом с удивительной последовательностью завела страну (и себя самое, между прочим) в пучину национальной катастрофы. Две вещи хотела она сохранить любой ценой – экономическое господство и расовое превосходство. Для этого коренное население было объявлено нелюдьми, приравнено к животным и орудиям труда. Такой вердикт вынесла официальная идеология, освященная церковью. С индихенос можно было делать что угодно – ломать, выбрасывать, насиловать, четвертовать – совершенно безнаказанно, не нарушая даже существующей морали, не говоря о законе. А чтобы заморозить статус-кво феодальной системы собственности, нужно было нагнать страху перед переменами. Сторонников перемен объявили априори агентами большевистской революции (самый страшный жупел начала века), а любую попытку реформ – происками коммунистов. Парадокс заключался в том, что земельная и прочие реформы действительно назрели и перезрели, но ратовать за них стало смертельно опасно, это приравнивалось к национальному предательству и попыткам разрушения государства. Незыблемым каноном стало: демократия опасна, любая уступка – сдача.

Теперь по правилам игры требовалось регулярно разоблачать очередной коммунистический заговор, находить и безжалостно карать подрывные элементы. Изнанка страха – террор, а это уже призвание диктатуры. Высокомерной элите пришлось пойти на установление диктатуры, в том числе над собой, со всеобщей слежкой и массовым доносительством. Как пишет историк Пьеро Глейджезис, в стране воцарилась культура страха. Имена и характеры диктаторов менялись, культура страха поселилась надолго – молчание, угодливость, подозрительность, никто не доверяет никому – наверху, так же как и внизу.

Достигнутый результат был прямо противоположен социальному заказу правящего класса. В 1932 году, когда все только начиналось, коммунисты в Гватемале были редкими особями, красной сотни не составить. Теперь они стали силой. На десятки лет им было гарантировано исключительное паблисити как единственной партии, выступающей за жизненно необходимые реформы, как героям герильи, с оружием в руках сражающимся за интересы униженных и обездоленных.

Тропа слепоты прямиком перешла в ступени террора. Первый шаг – цензура, чтобы обеспечить правильное единомыслие… Намордник на мысль легко переходит в физические аресты несогласных, а там и в убийства и похищения неугодных, что, безусловно, менее хлопотно и накладно. Когда строптивых журналистов стали убивать десятками, потребность в формальной цензуре естественным образом отпала… Гарниром к основному блюду стали пытки. Противники режима должны были знать, что их ждет не мгновенная смерть, а медленная мучительная гибель после жестоких, садистских пыток. Показательный садизм обладает ни с чем не сравнимым воспитательным эффектом… Высшая форма политического убийства – бесследное исчезновение. Когда неизвестно даже, на каком свете искать мужа, сына, отца, когда невозможно оплакать близкого и предать тело земле, – каждая расправа оборачивалась пыткой для живых, и это пытка без конца. С 1954 по 1982 год в Гватемале исчезло 40 тысяч человек и были убиты 100 тысяч. Как признался один государственный чиновник, в Гватемале не было политзаключенных, только политические убийства…

Одна сторона медали – страх. Другая – террор. Посредник между ними – смерть. Гражданская война милитаризовала террор, сделала всеобщим страх и легализовала смерть.

Террор не скрывался и не рядился в чужие одежды, не притворялся антитеррором. Напротив. Средь бела дня в ходе футбольного матча на поле переполненного стадиона города Масатенанго с вертолета сбросили два изувеченных мужских трупа с отрезанными гениталиями. Власти и не думали ссылаться на «неопознанные летающие объекты». То есть на заграницу любые репрессии нагло отрицались. Но дома не должно было быть и тени сомнений, кто стоит за каждой акцией кары и устрашения. Свои должны были знать, что их ждет.

Простые были времена. Чтобы поймать щуку, осушали реку. Карательный отряд входил в деревню. Женщин насиловали и убивали. Мужчин пытали и убивали. Деревню сжигали. Пятнадцатилетних мальчишек силой забирали с собой и ставили под ружье. В соседней деревне они уже сами принимали участие в оргии насилия. Такая конфирмация. Невинных не оставалось – в живых во всяком случае.

Чтобы устрашение было действенным, оно должно быть абсолютным. Военные в принципе были освобождены от ответственности за любые действия в отношении гражданских. Ни одному военному за все годы гражданской войны не было предъявлено ни одного обвинения. Полная безнаказанность переросла в абсолютную вседозволенность, военные начали «крышевать» бизнес, оседлали денежные потоки, стали работать мафией. Разложение армии и общественная деградация достигли предела. Плоды этого катастрофического падения и пожинают нынче и армия, и общество. Таким оказался финиш движения по тропе слепоты.

И напоследок – алаверды Рикардо Стайну с его «синдромом царской России».

Когда-то в годы «холодной войны» мы равняли себя исключительно с Соединенными Штатами Америки. Сейчас наши отечественные консерваторы завидуют Китаю, либералы примеряются к Португалии, и все дружно воротят нос от бедной Верхней Вольты, не имеющей даже ракет. Учиться на ошибках никому не хочется – ни на своих, ни на чужих!

Я попробую русифицировать гватемальские уроки. Два навскидку.

Для нынешних российских властей, судя по реакциям, страшней «оранжевой революции» зверя нет. Удивительная близорукость. В конце концов, что такое «оранжевая революция», как не крайняя мера демократии (народной демократии, если хотите).

«Оранжевая революция» всегда следует за выборами. Что уже утешительно, ибо предполагается, что выборы не отменены. И она всегда реакция на нечестные выборы, на слишком уж наглую попытку властей скрыть свой провал и украсть победу. То есть это вынужденная мера. Сама власть выводит общество на улицу или майдан, вынуждает ко всему привычный народ прогнать себя, проворовавшуюся и обанкротившуюся, взашей. После чего дирижерство попадает в руки если не более умелых, то хотя бы менее скомпрометированных политиков… Напрашивается вывод, что, если не испытывать чрезмерно терпение людей, то и «оранжевой революции» можно избежать. Правда, у власти есть в запасе принципиально иной выбор – стоять на своем до последнего, использовать силу, не останавливаясь перед кровопусканием. Для власть имущих на постсоветском пространстве это стандартный реактивный рецепт. Он может принести краткосрочный успех. Гватемальские власти добивались подобных успехов рекордное количество времени – все тридцать шесть лет, что длилась гражданская война.

«Оранжевая революция» – это крайность, но это еще демократическая крайность. Альтернативой ей может быть тотальный бунт и гражданская война. Не потерявшей разум власти не стоит играть с огнем.

Второй урок: качество системы оценивается по ее способности (или неспособности) к реформации. Вектор развития определяется внутренними свойствами элиты. Ее дальновидностью и социальной ответственностью или своекорыстием, кассовым интересом, что застит горизонт. Увы, бывает, что разрыв между историческими задачами, которые объективно стоят перед обществом, и целями, которые на деле преследуют те, кто сосредоточил в своих руках монополию на решения, так велик, что в него можно и провалиться. Посткоммунистическая страна, только-только осознавшая, в каком тупике она прозябала целый век, нуждается в выходе на мировой тракт – в воссоединении с Европой, в строительстве нормальной рыночной экономики, в западной демократии. (Восточной демократии не бывает, на Ближнем Востоке ею и не пахнет, на Дальнем Востоке, если она есть, то все равно западная…) А тут все, чего жаждет правящий клан, – сделать это по-быстрому: переделить собственность, закрепить результаты приватизации власти.

…Мчится по Нуворишскому шоссе властный кортеж. Воют сирены, на все четыре стороны движение стоит как вкопанное. На столбах биллборды: «ВСЕ КАК ОДИН НА БОРЬБУ С МИРОВЫМ ТЕРРОРИЗМОМ!»… «ПРЕДОТВРАТИМ РАЗВАЛ РОССИИ – СПЛОТИМСЯ ВОКРУГ ПРЕЗИДЕНТА!»… «ПУТИН НАВСЕГДА!» Последний знак написан до поры симпатическими чернилами.

Куда ведет езда вслепую, когда в бортовой компьютер заложены сплошь неверные решения, а вокруг ничего, кроме фантастических указателей для циников и легковерных? Если мы сами не догадываемся, можно спросить у соседей. Да хоть бы у гватемальцев.

Гватемала – Москва. Ноябрь 2004 г.

Прецедент, который почти состоялся

И еще восемь лет спустя.

14 января 2012 года закончился парламентский срок Риоса Монтта, а вместе с ним гарантия судебного иммунитета. 26 января 86-летний генерал был вызван в суд. Ему были предъявлены обвинения в геноциде и преступлениях против человечности. Речь шла о действиях армии в Иксильском треугольнике на северо-западе Гватемалы 1982–1983 годов.

Почему они, в конце концов это лишь один из «эпизодов» 36-летней гражданской войны? В том числе и поэтому. Армия действовала зверски – как обычно. Но это конкретный «эпизод», где все можно доказать в суде. Была документирована гибель 1771 индейца майя, включая детей, и весь арсенал преступных действий: массовые казни, жестокие пытки, публичные изнасилования, сжигание деревень, насильственное переселение. И за все это несет ответственность Риос Монтт, он был де-факто главой государства в это время.

С первой минуты процесс било токами в тысячи вольт, причем с обоих концов. Обвинение и защита будто участвовали в разных действах.

Обвинение восстанавливало трагедию – факт за фактом, судьба за судьбой. Его свидетелями были участники – жертвы террора. Картина получилась душераздирающая.

Не в силах оспорить голоса живых и мертвых, противоположная сторона делала все, чтобы подорвать происходящее, превратить его в фарс. Театральными приемами защита старалась затягивать и компрометировать происходящее – оспаривала процедуры, провоцировала судей, чтобы дисквалифицировать их. Как минимум, однажды – 19 апреля 2013 года трюк удался. Вышедший из себя от бесконечных обвинений в предвзятости судья удалил адвоката из зала. Ненадолго, но лучше бы ему этого не делать.

Экс-диктатор прикрывался аргументами, которые можно назвать «алиби высшей власти». Дескать, его работа – политика. Может ли обвинение предъявить подписанные им приказы на проведение этнических чисток? Нет? Тогда он не отвечает за то, что произошло, это эксцессы исполнителей, конкретных военачальников, они сами принимали свои решения…

Суд отверг эту логику. Даже если бы это было так, веско заявил суд, человек, в руках которого была вся власть, мог и должен был остановить проведение варварских операций против собственного народа. Он не сделал этого.

10 мая 2013 года судья Ясмин Барриос зачитала приговор: «…обвиняемый Хосе Эфраин Монтт признается ответственным за геноцид и преступления против человечности, которые стоили жизни мирным гражданам, жителям деревень и хуторов в Санта-Мария Небах, Сан-Хуане-Коцал и Сан-Гаспари-Шахул».

Итог: 80 лет тюрьмы без права досрочного освобождения (50 лет за геноцид и 30 – за преступления против человечности).

Эта новость вышла на все первые полосы. Ударная строка: экс-диктатор осужден национальным судом по статье геноцид! Создан мировой прецедент!

Сенсационный – долгожданный для одних и неприемлеый для других – приговор просуществовал ровно десять дней. 20 мая Конституционный суд Гватемалы тремя голосами против двух отменил его, сославшись на тот самый эпизод 19 апреля 2013 года. Удалив адвоката, суд, было признано, лишил обвиняемого права на должную защиту, и потому все, что произошло после этого момента, следует рассмотреть заново. И новому составу судей, прежние, вынеся решение, свои функции исчерпали. Так постановил Конституционный суд.

Отмена приговора вызвала шок. Единодушное мнение: старая гвардия реваншировала, она продолжает удерживать бразды правления в стране. Спасая бывшего диктатора, она спасает себя.

Риос Монтт знал, в какую болевую точку бить, говоря об «ответственности конкретных военачальников». Имен он не называл, они всем известны. Войсками в Иксильском треугольнике в ту пору командовал генерал Отто Перес Молина. На момент вынесения приговора он президент страны.

Конституционный суд не только постановил провести процесс заново, он настоятельно рекомендовал новому составу суда распространить на Риоса Монтта амнистию 1986 года, принятую в порядке общественного примирения после гражданской войны. Но тут подал голос уже гватемальский Верховный суд, пояснивший, что на преступления геноцида та амнистия заведомо не распространялась.

Что дальше? Когда возобновится процесс и возобновится ли?

Сначала был назван апрель 2014 года. Потом дата сместилась на январь 2015 года.

В январе 2015 года было принято очень своеобразное «процедурное» решение, касательно возможного процесса в будущем. В специальном судебном постановлении говорилось, что Риосу Монтту могут быть предъявлены обвинения в геноциде и преступлениях против человечности в закрытом процессе. В случае, если он будет признан виновным ввиду его преклонного возраста (89 лет, состояние деменции) вынесение приговора о тюремном заключении невозможно.

Последним убежищем диктатора становится спасительная деменция. В отсутствие суда примем это за вердикт.

Октябрь 2013 – январь 2017 гг.

P.S. Риос Монтт умер 1 апреля 2018 года в своей постели. Ну и слава богу.

Идентификация Ричарда III: власть как вожделение

Послесловие, написанное Шекспиром

Tant le desiree – девиз, собственноручно и многократно оставленный Ричардом III на полях рукописей. «Я так хотел ее».

Не все английские скелеты хранятся в шкафу. Некоторые самые важные хранятся на книжных полках. И в сырой земле.

В начале февраля 2013 года британские археологи извлекли из земли 500-летний скелет, в котором безошибочно опознали останки Ричарда III – последнего короля династии Плантагенетов и одноименного героя трагедии Шекспира, уже 400 лет являющего собой образ последнего негодяя – идеального тирана.

Находка случилась там, где и должна была состояться согласно всем историческим описаниям, на месте бывших хоров некогда стоявшей здесь францисканской церкви серых братьев, а ныне автостоянки города Лестера. Экспедиция Лестерского университета работала со всем тщанием. Радиоуглеродный анализ фрагмента ребра определил дату смерти между 1455 и 1540 годами. Анализ зубов показал богатую протеинами диету с большим содержанием рыбной пищи, в ту эпоху доступную только людям высокого положения. Мужчина 32 лет, позвоночник, искривленный сколиозом, отчего одно плечо чуть выше другого, и черепно-мозговая травма, полученная в бою – признаки совпадали. Осмотр скелета выявил десять полученных в бою ран – восемь черепных и две телесных.

Предание, по которому Ричард погиб в битве на Босвортском поле в 1485 году, обрело документальное подтверждение. Смертельный удар мечом или алебардой пришелся на голову без шлема. Всадника стащили с лошади. Он был уже мертв, но ликующие сторонники Ричмонда, будущего Генриха VII (деда королевы Елизаветы), не могли остановиться. И чтобы окончательно уязвить падшего тирана – когда его голое тело, перекинутое через седло, увозили с поля боя, кто-то нанес удар в ягодицы.

Никаких приличествующих царственному захоронению символов, в слишком тесной могиле не было даже гроба. Самый последний удар ниже пояса Ричарду III нанесла история: тело оказалось без ног. Конечности исчезли в ходе местного строительства еще в викторианскую эпоху.

Любые сомнения по идентификации снял анализ ДНК, он совпал с образцами, взятыми у двух потомков в семнадцатом поколении Анны Йоркской, родной сестры Ричарда.

Но как быть с литературным ДНК? Как соотносится шекспировский герой с историческим персонажем?

Диагноз «сколиоз» отсутствует в хрониках Шекспира. Его диагноз – «горбун». В действительности Ричард III должен был быть чуть выше среднего роста, но из-за болезни позвоночника он горбился. Этот недостаток, который приносил ему немалые страдания, как физические, так и моральные, self made монарх старательно скрывал под пышными одеждами. Сухой руки (по Шекспиру) не было, сухая рука была у другого тирана, а у настоящего Ричарда III были изнеженные, почти женские руки.

Между прочим, короткая пора царствования Ричарда III ознаменовалась некоторыми прогрессивными начинаниями. Он отменил «добродеяния» (помимо утвержденных парламентом налогов, были еще поборы, замаскированные под добровольные подношения королю). Открыл специальные суды для слушания дел бедняков. Ввел буквально свободу печати – снял ограничения на новое дело книгопечатания.

Как минимум один вопиющий «ляп» у драматурга бросается в глаза. Шекспировский герой храбро сражается в битве при Сент-Олбенсе, хотя в ту пору реальному персонажу едва исполнилось два года. Не знать этого Шекспир не мог, но, выстраивая образ, он спрямил время.

«Черным маклером ада» в сердцах (и с полного авторского согласия) называет Ричарда III королева Маргарита. «Общество Ричарда III», объединившее его сторонников, ныне уверено, что их героя оклеветали. Линий защиты у адвокатов дьявола несколько.

Битва на Босвортском поле, в которой погиб Ричард III, была последней битвой войны Алой и Белой розы. В фейерверках мифотворчества пришли Тюдоры, под крики и улюлюканье отправились в небытие Плантагенеты. Смена династий всегда происходит под залпы самой отчаянной пропаганды нового режима. Очернение предшественника на троне – первый прием любой политтехнологии. Но коль скоро новая власть предвестье рая, Ричард III был обречен стать исчадием ада, утверждают его апологеты. Шекспир тут просто выступил благонамеренным политтехнологом режима Тюдоров, которому симпатизировал…

После того, как Ричарда III раскопали, возникла проблема, где его закопать. Некоторые парламентарии из его родных мест предлагали государственные похороны и Вестминстерское аббатство. Не прошло. По слухам, воспротивилась Елизавета II, впрочем, официально королевский двор это отрицает. Интриги, вечные интриги. Нет покоя бедному узурпатору из поверженной династии и на том свете.

В конечном счете было решено перезахоронить его в Лестерском соборе. Местная власть уверена, что это привлечет туристов…

Королевские интриги далеко не все объясняют в восприятии этой фигуры. Задолго до Шекспира (напомню, что драматурга от описываемых им событий отделял ровно век) Ричард III был уже признанным злодеем сказаний. Людская молва вынесла ему самый тяжкий приговор. Убийца невинных младенцев! – передавалось из уст в уста. Народное сознание готово примириться с любыми преступлениями, но не с этим.

В перечне действующих лиц трагедии Шекспира последняя строка звучит так: «Духи убитых Ричардом III людей». Дальше только: «Место действия – Англия»… Скептики утверждают, что строка эта несправедливо перенаселена. Мол, реальный Ричард III не совершал приписываемых ему преступлений, во всяком случае – всех, нет строгих доказательств, что он их совершал.

Первое издание этой шекспировской хроники вышло в 1597 году под широковещательным титром: «Трагедия о короле Ричарде III, содержащая его предательские козни против брата его Кларенса, жалостное убиение его невинных племянников, злодейский захват им престола, со всеми прочими подробностями его мерзостной жизни и вполне заслуженной смерти».

По Шекспиру, в неодолимом вожделении власти он убил Генриха VI и его сына Эдварда, расправился со своим старшим братом герцогом Кларенсом и лордом Гастингсом, подослал убийц к двух принцам – своим малолетним племянникам, чьим опекуном был назначен, отравил жену Анну – вдову убитого им Эдварда, которую сначала соблазнил. И еще когорту былых соратников отправил на тот свет… Историки действительно расходятся. Одни утверждают, что он скорей всего прикончил маленьких принцев в Тауэре, но не жену. Другие свидетельствуют ровно наоборот. То, что он был узурпатором – захватил трон вероломством и силой, не оспаривается.

Да, реальный Ричард убивал, нехотя соглашаются адвокаты падшего! Но он действовал в интересах трона! И помилуйте, это же было Средневековье, пора феодальных междоусобиц. Ну да, предательства и убийства были разменной монетой и лояльность не в чести. Время, понимаете, было такое…

До чего же хороша эта вечно живая школа «исторического объективизма – фатализма» и (или) «позитивного историзма». В ее трактовке преступления перестают быть преступлениями и даже становятся подвигами, коль скоро они совершались во имя высшей цели. По канонам этой школы серийный (многосерийный) убийца – патриот, благодетель отечества, создатель высшей ценности (трона, империи, самого справедливого общества на земле – высшую ценность подставить по вкусу), которому следует поклоняться в поколениях. Для этой школы Средневековье никогда не кончается…

Заглянем в творческую мастерскую классика. В своей работе Шекспир опирался на историческую хронику Холиншеда. Который в свою очередь использовал два других источника. Ранний Ричард взят им из хроники Холла, и это фигура, поданная более или менее нейтрально. А поздний – это фактически перевод на английский латинского жизнеописания Ричарда III, составленного знаменитым гуманистом Томасом Мором – и тут уже это физическое и нравственное чудовище. Что тоже находит свое объяснение. И даже два.

Одно звучит так. Томас Мор воспитывался в доме кардинала Джона Мортона, который взял его в свой дом еще ребенком. Узнаете? В шекспировской пьесе есть персонаж по имени Мортон, епископ Илийский – ярый противник Ричарда. Он самый! Естественно, что свою информацию Томас Мор почерпнул от Джона Мортона.

Вряд ли все же это исчерпывающее объяснение. Автор «Утопии» страстно ненавидел королевский абсолютизм, что доказал не только своей жизнью, но и смертью. Будучи канцлером Генриха VIII, он протестовал против его деспотизма, за что угодил на плаху в 1535 году. Ричард III Томаса Мора – вольно или невольно типизированный портрет августейшего изверга.

Именно это – уже на гениальном уровне – сделал Уильям Шекспир. Век – дистанция, переплавляющая историю в миф. Век спустя драматург создал образ идеального властолюбца.

…тиран кровавый и убийца,

В крови поднявшийся, в крови живущий,

Не разбиравший средств, ведущих к цели,

Убивший тех, кто средством в этом был;

Фальшивый камень, ставший драгоценным

Лишь от фольги английского престола…

Ричарда III исполняли лучшие актеры мира – англичане Дэвид Гарик, Лоуренс Оливье, русский Павел Мочалов. До нас дошло восторженное эхо его игры из 1854 года.

И помню, как в испуге диком

Он леденил всего меня

Отчаянья последним криком:

«Коня, полцарства за коня!»

Аполлон Григорьев. «Искусство и правда». Так он назвал свое стихотворение.

Михоэлс готовился к этой роли – «правителя, у которого был горб в душе». Он даже придумал фантастический диалог своего героя с собственным горбом (прежде, чем актер появляется на сцене, зрители видят его тень – очертания горба – бремя зла). Не сыграл. Наемные убийцы другого тирана помешали.

Нет драматического актера, который не мечтал бы об этой роли. А сколько тех, кто спит и видит, как сыграть эту роль наяву!

Идеальный властолюбец – это человек, одержимый властью. Ничто другое в целом мире не сравнится с ней (или служит бесплатным к ней приложением). Власть приносит все, и ради власти он готов на все. Лжец в глаза, отменный лицедей-лицемер, он еще заставит окружающих уговаривать его принять корону, дескать, зачем она ему? – отвратительный соблазнитель – вербовщик душ, вдохновенный предатель, хладнокровный мастер заплечных дел. Другие таланты ему неведомы, зато уж искусством конспирации он наделен сверх меры. Любое его предприятие – заговор, что и гарантирует ему успех.

Кто обольщал когда-нибудь так женщин?

Кто женщину так обольстить сумел?

Она – моя! Но не нужна надолго.

Как! Я, убивший мужа и отца,

Я ею овладел в час горшей злобы,

Когда здесь, задыхаясь от проклятий,

Она рыдала над истцом кровавым!

Против меня был бог, и суд, и совесть,

И не было друзей, чтоб мне помочь.

Один лишь дьявол да притворный вид.

Мир – и ничто. И все ж она моя.

Ха-ха!

Уж своего она забыла мужа,

Эдварда храброго, что мной в сердцах

Убит три месяца тому назад.

Пленительного юношу такого,

Который был бы так красив и смел,

И мудр, и королевской чистой крови,

Уж больше в целом мире не найти.

Она свой взор теперь к тому склонила,

Кто принца нежного скосил в цвету

И дал ей вдовью горькую постель, —

Ко мне, не стоящему пол-Эдварда,

Ко мне, уродливому и хромому!

Я герцогство против гроша поставлю,

Что до сих пор в себе я ошибался.

Клянусь, хоть это мне и непонятно,

Я для нее мужчина хоть куда.

Что ж, зеркало придется покупать

Да завести десятка два портных,

Что нарядить меня бы постарались.

С тех пор как влез я в милость сам к себе,

На кой-какие я пойду издержки.

Но прежде сброшу этого в могилу,

Потом пойду к возлюбленной стонать.

Пока нет зеркала, – свети мне, день,

Чтоб, проходя, свою я видел тень.

(Перевод Анны Радловой)

Точно ли соответствует шекспировский герой историческому персонажу? Наивный вопрос. С тех пор, как Шекспир создал этот портрет, все властолюбцы мира ему соответствуют. Все узурпаторы и тираны, известные истории – от древнейшей до новейшей.

И вся литература, переживающая политику, ориентирована на английского классика. К нему ведут нити тончайших ассоциаций.

Лучший американский роман о политике – «Вся королевская рать» с Вилли Старком в главной роли, в котором читатели уже нескольких поколений безошибочно находят черты все новых американских политиков. При этом он был в некотором роде списан с губернатора Луизианы Хью Лонга. Фантастическая фигура!

Эпизод из 1932 года. Франклин Делано Рузвельт, тогда еще губернатор штата Нью-Йорк, беседует со своим советником. Разговор прерывается на телефонный звонок. Кто это был, спрашивает советник. «Второй самый опасный человек в Америке», – задумчиво отвечает Рузвельт. Это был именно он – Хью Лонг. От его амбиций трясло всю американскую систему.

Но почему Роберт Пенн Уоррен назвал свой роман так, как он его назвал? Подумаем. Посчитаем.

Шалтай-Болтай сидел на стене,

Шалтай-Болтай свалился во сне.

Вся королевская конница,

Вся королевская рать

Не может Шалтая,

Не может Болтая,

Не может Шалтая-Болтая

Собрать.

Шалтай-Болтай по-английски Humpty-Dumpty. Маршак блестяще перевел английскую считалку. Но кто такой Humpty-Dumpty? Кривой – косой, Гордец-Горбец – вот кто такой. Но ведь это прозвище Ричарда III! На популярных картинках его изображают, как правило, в виде яйца, сидящего на стене. Тут уместно вспомнить и традиционный персонаж средневекового театра по имени Кривда или Порок.

Книга знаменитого Уотергейтского расследования и фильм по ней называется «Вся президентская рать». Параллель Ричард Никсон – Ричард III – общее место в американской публицистике.

Садист-гурман (весьма популярная в наших публичных спорах фигура), правда, тут покоробится. Уотергейт? Подумаешь: ночной взлом, прослушка политических конкурентов и запирательство перед расследованием, судом и конгрессом. Ни единой капли крови – много шума из ничего… С гурманом – садистом придется согласиться. Нет, чтобы заточить лидеров демократов в Тауэр или утопить редактора «Вашингтон пост» в бочке с мальвазией, как герцога Кларенса. Но как это сделать, если в этой регламентированной американской системе не то что за каплю крови, за крошечное пятнышко на платье стажерки Белого дома грозит импичмент. И смех и грех!

Вполне шекспировская драма разыгралась недавно на китайских подмостках – в самый канун смены власти в Пекине. С участием имевшего самые дальние виды члена Политбюро («принца») Бо Силая и его жены, с трупом ее английского любовника и его секретного бизнес-партнера, с попыткой доверенного функционера скрыться в американском консульстве. Классное криминальное чтиво! Однако же оно бледнеет перед фатальными интригами времен великого Мао. В его Поднебесной все могло перемениться по движению его пальца, но власть не менялась никогда. В 1971 году министр обороны и официальный наследник великого кормчего Линь Бяо тайно бежал из Китая, только от всемогущего диктатора нельзя убежать, и самолет потерпел катастрофу над Монголией… Так было сообщено – много позже. Не иначе как фатум настиг беглеца.

Мао – истинная ровня шекспировскому герою. Тиран-титан! А все последующие вожди с их ныне регулярной – раз в десять лет – сменой власти принципиально пожиже, и чем дальше, тем больше. Похоже, деградирует Китай.

И Гитлер с Муссолини – под стать Ричарду. Нынешняя Европа, погрязшая в демократии с бюрократией, физически неспособна родить столь масштабные фигуры. Шекспир переоценил универсальную силу человеческого характера. Властолюбцев – кандидатов в абсолютные негодяи нынче меньше не рождается. Но как им развернуться, когда вокруг сплошные сдержки и противовесы и общественный контроль.

Придется признать, что секрет успеха властолюбцев не только в выдающейся порочности личности. Тут уж никак не обойтись без особой порочности общественного устройства. Некоторые режимы просто созданы для этого. Хорош авторитаризм любого толка, он дозволяет головокружительные представления, вплоть до велосипедных гонок по вертикальной стене. Но законченный тоталитаризм лучше – в одной декорации подряд три Кима, какая экономия на декорациях! Время не шелохнется.

Идеальный фон для шекспировских страстей – диктатура: разгуляться можно аж до войн и геноцидов. А у демократии, явно, не тот полет.

Одно противоречащее правде характера допущение, надо признать, Шекспир все же сделал, не мог не сделать в своей трагедии. Поле литературы – интеллект и совесть. Но вот беда, у людей определенного назначения совесть отсутствует. Можно сказать, это их генетический выбор. Последствия этого выбора необратимы. Разум сублимируется в хитрость, мутирует в заговорщицкое сознание.

В уста «Второго убийцы» драматург вкладывает очень толковое объяснение.

«Не стану я с ней больше возиться. Совесть – опасная штука. Она превращает человека в труса. Человек хочет украсть – совесть его осуждает. Человек хочет побожиться – совесть его удерживает. Человек хочет переспать с женой соседа – совесть его выдает. Совесть – стыдливый, краснеющий бес, который бунтует в человеческой груди и мешает во всех делах. Этот самый бес заставил меня однажды вернуть кошелек с золотом, который я случайно нашел. Он всякого человека сделает нищим. Его вышибают из всех городов и сел как опасную штуку, и всякий, кто хочет ладно жить, должен постараться прожить собственным умом и без всякого совестливого беса».

Ричард III идет куда дальше собственных наемных убийц:

…Ведь совесть – слово, созданное трусом,

Чтоб сильных напугать и остеречь.

Кулак нам – совесть, и закон нам – меч.

Что-то, однако, после убийства маленьких принцев надломилось в герое. Уж не совесть ли это заговорила? В каком-то смысле, по Шекспиру, и Ричард III, и другой созданный его фантазией грандиозный злодей Макбет умирают от слишком поздно пробуждающейся совести.

Простим Шекспиру его великодушие. Надо ли говорить, что в жизни так не бывает.

Персонажи, возлюбившие власть, порой кончают плохо – в наше время все чаще, вплоть до Тимишоары, площади Тахрир или суда в Гааге. Но по другой причине.

Начинают они все одинаково. Стремительное восхождение приносит кураж. Каждая новая ступенька лишь прибавляет уверенности: «я самый умный, хитрый, неотразимый». А вокруг крепнущий хор одобрения и восторга: «Ты лучший, единственный, незаменимый!» В какой-то момент согласный хор сменяет откровенная клака, которая тем громче поет осанну вождю, чем больше врет и рвет все вокруг, но вождь уже ничего не слышит. Он на вершине, и он в нирване: все на свете достигнуто и ясно, что так будет всегда. Тем временем наступает всеобщее разложение. На глазах деградирует вождь, уверовавший в свою непогрешимость. Шалтай-Болтай, склероз-сколиоз поражают общество. Подземный гул нарастающих проблем транслируется в необъяснимый страх, в шизофреническое сознание – род предчувствия конца. Вот что тревожит властолюбца в зените власти, а никак не уколы и укоры неведомой ему совести. Неожиданно наступает момент для последнего монолога. Если, конечно, очередной Ричард успеет его произнести.

К вопросу о точности – на этот раз переводческой. У Шекспира герой в критический момент своей жизни кричит: «A horse! A horse! My kingdom for a horse!» «Коня! Коня! Полцарства за коня!» Старый русский актер Яков Григорьевич Брянский переложил это на русский на редкость ладно, но бухгалтерски неточно. Анна Радлова в этом смысле точней: «Коня! Коня! Венец мой за коня».

Все царство – за коня! Так выглядит предлагаемая сделка в шекспировском оригинале. Тиран прозрел, но поздно. А что, если неистовым властолюбцам предлагать эту сделку с самого начала. Коня! И на все четыре стороны… Сколько выгоды это принесло бы человечеству. А то жди потом пятьсот лет, пока горбатого могила исправит.

Лондон – Москва. Февраль 2013 г.

Content

Александр Пумпянский
Диктаторы и террористы
Хроники мирового зла

От автора

Ассасины, немного гашиша и много наркотика власти Кое-что про слова – вместо предисловия

1776 футов над эпицентром Декада 9/11. Четыре вспышки

Нью-Йорк. Вид сверху

Тот же вид, год спустя

Усама Бен Ладен как лобное место

Десять лет спустя

Репортаж из самой горячей точки

Палач на плахе Как быть с преступными режимами?

Шок и трепет

Смертельный номер

Легко не быть богом

«Я не собираюсь заниматься этим 10 лет…»

Обама и shit

Братья-враги Югославская трагедия

Сумасшедший дом на высшем уровне

Уроки Сребреницы

Как Лужков высекал Давида …и кого он при этом высек

Три генерала

«Не хотим жить на Балканах. Хотим в Европу»

Две Тузлы

Два суда Слободана Милошевича

Генерал Готовина. С Краины на Канары. С Канар на нары

Парабола Косова

Радован Караджич, предпоследний герой

Сребреница и Катынь

Генерал Младич, осадомазохист

Недоумки и сверхчеловеки

Точку в трагедии ставит суд

Африканские страсти Преступление страшней судного дня, которое продолжалось сто дней и которого никто не заметил

Хуту-тутсилэнд

Падёж слонов

Кровавые алмазы власти

Сезон вождей

Про Иран, Коран и уран Фрагменты сатанинской прозы

Неда

Приключения Салмана Рушди

Атом, нефть, газ и идеократия

Упыри Земли Большой Взрыв по имени Арабская весна

Тирану тиранья смерть

Опасная штука – танцы на змеиных головах

Плоды зла Как мы возлюбили контрреволюцию

Принц, олигарх, водка и лодка Русско-арабская сказка

Письмена на тюремной стене Как нашли друг друга террорист Шакал Карлос и диктатор Норьега

Леди и генералы

Наследие «Роббен Гуда» Страна – дальше ехать некуда и ее герои

Вулканы в раю Маркесианская хроника

Самая страшная гражданская война, о которой мы и не слыхали

Как завершилась миссия, которая невозможна

Прецедент, который почти состоялся

Идентификация Ричарда III: власть как вожделение Послесловие, написанное Шекспиром