Блон Жорж

Великий час океанов. Том 2

Жорж Блон

АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН

НЕБЫВАЛЫЕ КОРАБЛИ

Роттердам, январь 1966 года. Стоят сильные холода, и от всего, что дышит или движется, идет пар. Он отрывается от губ закутанных в теплую одежду людей, от автомобилей на пристанях и от всех пыхтящих, урчащих и свистящих на огромном пространстве порта судов и механизмов. Новый Маас, средний рукав общей дельты Рейна и Мааса, достигает здесь ширины 500 м, по левому его берегу протянулись обширные доки.

Среди потока всевозможных судов, проходящих через Новый Маас, выделяется одно необычное: «Иль-де-Франс», но это несамоходное судно. Длина его 50 м, водоизмещение 4500 т. Портовые инспекторы и капитаны буксиров, ведущих «Иль-де-Франс», знают, что сейчас на нем всего лишь десять человек.

Несмотря на очень строгие правила навигации, вести какое бы то ни было судно по реке с таким оживленным движением дело всегда сложное. Обычно идущие на буксире большие теплоходы и многочисленные танкеры подталкиваются еще с какого-нибудь борта приземистыми, проворными, словно осы, буксирными судами. Непрерывно ревут гудки, и капитаны на своих мостиках переводят взгляд то на реку, то на локатор. Новый Маас заканчивается у Нового протока и дальше за ним уже море. Спустя некоторое время с теплохода сбрасывают в воду мощные тросы, буксиры выбирают их, и суда расходятся в противоположные стороны.

Но около «Иль-де-Франс» остаются еще два буксира, они поведут его к юго-западу на тросах длиной около 1500 м. Такая длина необходима при буксировке тяжелых, неповоротливых судов. Однако эти мощные канаты из нейлона и стали – диаметр их шесть дюймов[1] – будут рваться в пути не один раз. Скорость: два, два с половиной узла, т. е. от четырех до четырех с половиной километров в час. Пункт назначения – Дакар. Путешествие продлится сорок пять дней.

В благоприятную погоду плавание через Ла-Манш не представляет трудностей, и суда вскоре оказываются в Бискайском заливе, одном из самых бурных морей на Земле. К счастью, все там обходится благополучно, но к югу от Азорских островов развивается в это время циклон, продвигаясь на восток. «Иль-де-Франс» с его буксирами он настигнет против берегов Марокко.

Ветер, сначала юго-западный, переходит потом в южный и дует с силой 10 баллов по шкале Бофорта. Бешено мчатся огромные, бурлящие пеной волны. Вся поверхность моря становится белой, видимости почти никакой.

Во время шторма на борту «Иль-де-Франс» стоит такой оглушительный шум, какого не услышишь больше ни на одном судне. Непрерывный адский лязг железа, смешанный с яростным завыванием десятибалльного ветра в снастях. Находившиеся в то время на борту «Иль-де-Франс» люди рассказывали потом, как ужасно страдали они душой и телом от этого непрерывного грохота. Им все время представлялось, что судно вот-вот перевернется.

Сопровождавшие «Иль-де-Франс» буксиры оказались бессильны перед яростью морской и воздушной стихии, ринувшейся на них с юга.

Некоторое время суда крутились на месте, а потом всю троицу отнесло к северу, к берегам Испании, – случай небывалый в навигации, своего рода рекорд. Только через неделю суда смогли вновь двинуться к Дакару, поэтому-то плавание и растянулось на сорок пять дней. А теперь я должен объяснить, что же это было за судно. «Иль-де-Франс» представляет собой плавучую платформу, предназначенную для поискового бурения нефтяных скважин на дне океанов. Это судно с коротким и широким корпусом, примерно треугольной формы, нефтяники называют его баржей. Невыносимый грохот на борту «Иль-де-Франс» в штормовую погоду возникает от того, что платформа помещается на четырех металлических опорах (решетчатые конструкции типа Эйфелевой башни) высотой до 60 м да еще примерно такой же высоты достигает буровая вышка, так что все это причудливое сооружение становится легкой добычей ветра. Под его напором, несмотря на всю свою устойчивость, оно качается и гремит. Когда вы видите на морских волнах это судно с его невообразимой металлической вышкой на палубе, у вас появляется какое-то смутное чувство нереальности.

Осень 1972 года. Тысячи нефтяных скважин рассеяны по Атлантическому океану, от Северного моря до Мексиканского залива, захватывая также воды Западной Африки, Аргентины, Бразилии, Колумбии. Располагаются они по краю континентального шельфа на глубине 200 м или чуть больше. Нефтяники, какой бы ни были они национальности, называют эти подводные нефтеразработки английским словом offshore[2]. В 1967 году скважины открытого моря дали 16 процентов всей добытой на Земле нефти, сейчас их продукция составляет 25 процентов, а в 1977 году достигнет 40 процентов. Вопреки всеобщему мнению, упорные поиски нефти связаны не с автомобилями и теплоходами.

– Такой вид ее потребления просто безрассудное мотовство. При современном уровне добычи запасы нефти на земном шаре иссякнут через пятнадцать лет. Промыслы открытого моря могут растянуть этот срок до двадцати лет. Нельзя больше расходовать нефть для моторов. Ее надо беречь для нефтехимии.

– Иными словами, бифштекс из нефти?

– И это тоже. Белки, полученные из нефти, могут спасти человечество от голода.

Я начинаю свою книгу с этой темы совсем не случайно, не по собственной прихоти. Разведка и эксплуатация подводных месторождений нефти – самое знаменательное для океанов событие нашей эпохи, их «великий час». Море, где бурение достигло теперь наибольшего размаха, не окаймляют солнечные пляжи с кокосовыми пальмами под темно-синим небом. Это Северное море, холодное и туманное.

Чтобы обнаружить нефть, крупные нефтяные компании держат тысячи научных работников, постоянно изучающих по геологическим картам и непосредственно на месте обширные участки суши и морского дна.

Время от времени кто-нибудь из них заявляет: есть такая-то доля вероятности, что в таком-то месте будет обнаружена нефть. Если это участок на дне моря, туда направляют поисковую баржу, такую же или сходную с «Иль-де-Франс» – мы с вами ее уже видели – и ставят над тем местом, какое указал геолог. С баржи спускают и закрепляют в грунте съемные опоры. Через отверстие в платформе (большая часть ее палубы имеет просветы) опускают бурильную трубу, внутри которой помещается бур. Коснувшись дна, бур начинает вращаться и врезается в грунт. Образцы грунта поднимают и проверяют, нет ли там следов нефти. Если они есть, платформу передвигают и производят бурение еще в нескольких местах, чтобы иметь представление о величине и глубине нефтеносного пласта (а также газоносного). Бурение длится от двух до четырех месяцев, постройка баржи стоит от 5 до 10 миллионов долларов. Ежедневные расходы во время бурения составляют 40 тысяч долларов.

Впервые бурение в Северном море было произведено летом 1965 года. Как только баржа прибыла на место, над нею закружилась целая эскадрилья вертолетов. Через час экипаж ее возрос с десяти человек до шестидесяти. Руководитель буровых работ, его называют начальником буровой, не сидит у себя в роскошном кабинете, куда заглядывают хорошенькие секретарши, а работает вместе со всеми и питается в столовой. В штате у него геолог, несколько техников и мастеров-инструментальщиков, бригады собственно бурильщиков, радист, подсобные рабочие, один или два кока и сверх того пятерка водолазов.

На борту баржи трудятся две бригады бурильщиков, сменяя одна другую каждые двенадцать часов. Третья бригада, запасная, живет на берегу в гостиницах или благоустроенных домах.

Первая буровая скважина в Северном море достигла глубины 4520 м, иными словами, бур, опущенный на дно моря, врезался в подводный грунт более чем на 4 км. Скважина оказалась сухой, то есть нефти в ней не было. Однако несколько позже нефть обнаружили неподалеку от нее и потом еще в одном месте. Если вы взглянете на карту этого участка в конторе какого-нибудь предпринимателя, вы заметите, что почти вся она покрыта квадратами и прямоугольниками, обозначающими концессии. Недра континентального шельфа принадлежат приморским странам, и они получают с концессий 50% прибыли. Такая страна, как Норвегия, никогда не располагавшая большими естественными ресурсами, видит теперь свое будущее в радужном свете.

К 1 января 1971 года в Северном море было пробурено 400 скважин, из них 150 допущены к эксплуатации. С тех пор каждый месяц появляются все новые скважины и новые разработки. Северное море затмило Техас. Всемирно известные управляющие семидесяти пяти компаний лично приезжают сюда, чтобы посидеть минутку на жестких скамьях строгих торговых палат Абердина и Ставангера и с помощью миллиардов вырвать право на бурение скважин в одном из маленьких квадратов, изображенных на карте.

Если уж нефть обнаружена, ее надо добывать. Капиталовложения в одну нефтеразработку открытого моря вместе со всем ее хозяйством составляют примерно 1 миллиард 200 миллионов долларов.

Не из любви к спорту стараются представители нефтяных компаний перехватить друг у друга квадратики Северного моря. Превращение туманного царства сельди в нефтяной Клондайк они считают делом огромной важности не только для своей индустрии, но и для всей экономики западного мира. Извлечение нефти из недр Северного моря обходится дороже, чем из песков стран Среднего Востока и Ливии, но промышленные предприятия европейских покупателей нефти расположены тут же, поблизости, и несколько нефтепроводов на дне могут с успехом заменить целые флотилии танкеров. И что особенно для них важно, месторождения Северного моря принадлежат государствам политически устойчивым, споры с ними не будут сопровождаться постоянной угрозой перекрыть краны. Может быть, даже мировое равновесие изменится в некотором роде...

Северное море славится не только своими холодами и туманами, но и постоянными ветрами. Штормовая погода держится там большую часть года, а волны иногда достигают не меньшей высоты, чем в Бискайском заливе. На борту буровых судов бригады рабочих переживают такие же морские приключения, как матросы и капитаны больших парусных кораблей дальнего плавания. Отрезанные на своем железном острове, вдали от дома, они ходят по решетчатой палубе и видят у себя под ногами пену морских волн. Одежда на них мокрая от водяной пыли, лица обветренные, они имеют дело с тяжелыми, холодными машинами. Но все же больше всего изнуряет их оглушительный шум ветра и моря, сильнее, чем на любом другом корабле.

– Через две недели уходишь на землю с радостью.

И однако все охотно возвращаются. Весь персонал работников, хорошо оплачиваемых, любит свое дело и, за редким исключением, даже увлекается им. Разведка и добыча нефти в открытом море так же заманчива, как охота на китов. Вокруг этих островков с людьми, затерянных среди бурного моря, постоянно курсируют спасательные лодки: разведчики нефти тоже заплатили свою дань морю, особенно в начале бурения. И больше всего преследовал этих охотников за горючим самый злой враг всех современных крупных сооружений: огонь. На море пылали такие огромные факелы, к которым даже приблизиться было невозможно.

– Скоро эта опасность исчезнет. Все будет происходить под водой. Через несколько лет, когда геологи укажут нам возможное место для разведки, туда направится подводная лодка и проведет бурение. То же самое произойдет и с добычей. Устройства для эксплуатации любого нефтяного поля будут располагаться на дне, и ничего, абсолютно ничего не выйдет на поверхность моря.

Специалисты, руководящие подводными разработками, руководят ими не издали. Их часто видят на борту судов и платформ или на вертолетах. Случается им даже спускаться на дно моря в подводных лодках или скафандрах. Вернувшись в кабинеты и лаборатории, они начинают жить своей второй жизнью. То, что они согласятся вам показать из своих исследований, перенесет вас в мир научной фантастики. В продемонстрированных для вас кинофильмах вы увидите необычные предметы, которые уже существуют и функционируют, притаившись где-то на дне моря, или кружатся чуть повыше, медленно, словно акулы.

– Одни только прибрежные разработки на глубинах до 200 м составляют площадь, равную площади Африки. Этим мы уже занимаемся. Но в скором времени достигнем и больших глубин. Все, что пока возлагается на водолазов, будут исполнять роботы. Во всех буровых работах, в том числе и в космосе, будущее принадлежит роботам.

А это вот уже не кинопленка. Рисунок. Подводная лодка тянет под водой на буксире какой-то огромный светлый предмет.

– Это проект передвижного нефтехранилища. В настоящее время в морской добыче нефти особенно больших расходов требует прокладка подводных труб для перекачки нефти в нефтехранилища, расположенные обычно на берегу. В Северном море мы начинаем сооружать хранилища на дне, под водой, к ним подходят за нефтью танкеры. Когда приступят к добыче нефти на более глубоких местах, потребуется что-то другое. Удобнее и дешевле всего окажутся передвижные подводные хранилища. В воде они почти невесомы, что облегчает, как вы видите, их транспортировку к берегу. Между прочим, в случае необходимости путь их может пролегать под полярными льдами, если потребуется сократить расстояние.

Эти сведения я услышал из уст двух людей, которых никак не назовешь мечтателями или ясновидцами. Один из них президент Научно-технического общества по эксплуатации ресурсов океана. Оба они занимают высокие посты в тех крупных нефтяных компаниях, которые бросаются миллиардами, но делают это не без оснований. В наши дни таким индустриальным гигантам не чуждо воображение, наоборот, это как раз то, за что они платят самую высокую цену.

– Все, что мы до сих пор нафантазировали, было реализовано. Как и освоение космоса, эксплуатация ресурсов океана значительно способствует развитию научно-исследовательских изысканий, несет человечеству разрешение самых насущных проблем. Ключ к морю – это ключ ко всему миру. Мы сейчас в таком же состоянии, как люди Средневековья и Возрождения, которые отправлялись на поиски новых земель.

Великие путешественники. С ними мы встретимся на страницах этой и последующих книг. Но только наше путешествие начинается гораздо раньше.

ВНАЧАЛЕ БЫЛА ЗАГАДКА

Атлантический океан появился на Земле пять или шесть миллиардов лет назад. «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды и да отделяет она воду от воды... И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место и да явится суша». Образный, поэтический язык «Книги бытия» удивительно предвосхищает выводы современных геологов.

Большинство из них считает, что вода, содержавшаяся в раскаленном веществе нашей планеты с самого ее возникновения, вырвалась в виде пара и, пролившись дождем, тут же испарялась снова, как только касалась поверхности. Плотный слой облаков задерживал солнечные лучи, что ускоряло охлаждение. Когда температура земной коры упала ниже 100°, дождевая вода перестала испаряться полностью, и тогда могли возникнуть океаны.

Сейчас невозможно сказать, какой из океанических бассейнов образовался раньше, какой позже. Ведь рельеф и границы океанов менялись на протяжении веков. Геологическая история, полная бурных потрясений, длилась, быть может, два миллиарда лет, прежде чем на нашей планете появилась жизнь.

Можно не сомневаться, что первобытные люди, увидев перед собой необъятную массу неспокойной и часто ревущей воды, пугались и отступали, словно перед чудовищем. Целые тысячелетия человечество держалось вдали от морских берегов. Потом, в один прекрасный день, какой-нибудь смельчак дерзнул сесть верхом на ствол дерева и отплыть немного от берега. С этого момента начинается уже другая эпоха.

Первый океан, название которого появилось в человеческом обиходе, был Атлантический. Кто же впервые отважился плавать по его волнам? Атланты? Атлантида, очаг уникальной для своего времени цивилизации, существовала ли она на самом деле? Больше пяти тысяч работ написано про нее, и, однако, тайна не исчезла. Она осталась все такой же жгучей, потому что обросла новыми подробностями.

История Атлантиды – это своего рода доисторический детективный роман, но в основных чертах она проста. Давайте же обратимся к знаменитым «Диалогам» Платона[3], представляющим собой пересказ уроков Сократа[4] своим ученикам. К концу жизни, примерно в 348 году до нашей эры, Платон написал диалог под названием «Критий». У этого диалога есть подзаголовок: «Или Атлантида».

Критий, дядя Платона, был одним из учеников Сократа. И однажды он рассказал своему учителю историю, которую слышал в детстве от своего деда.

А деду ее передал Солон[5]. Когда он был в Египте, какой-то жрец из Саиса, города в дельте Нила, рассказывал ему, как жители очень большого острова под названием Атлантида напали на Грецию и захватили ее. Афиняне, ставшие во главе коалиции греческих городов, изгнали впоследствии захватчиков.

Знаменитый законодатель Солон жил в Афинах с 640 по 558 год до нашей эры.

– Насколько мне известно, – ответил он жрецу, – никто в Афинах и даже во всей Греции никогда не слыхал об этой войне.

– Потому что сразу же после победы греков началось землетрясение, и огромные волны захлестнули и поглотили греческое войско. Во время катастрофы исчезла под водой и Атлантида. С тех пор минуло вот уже больше девяти тысяч лет. Катастрофа пощадила нашу страну, так что мы можем прочитать об истории атлантов в древних манускриптах, излагающих историю Египта. Атлантида была велика, как материк. Одна лишь ее центральная равнина имела ширину 3000 стадий (270 км). Весь остров занимал пространство, равное Ливии (современная Северная Африка) и Малой Азии, вместе взятым. Находилась она в море Тоталь поблизости от прохода, который вы, греки, называете Геракловыми столбами.

Для греков времен Солона Геракловы столбы означали Гибралтарский пролив, море Тоталь – Атлантический океан. Египетский жрец приводит и другие подробности. Климат Атлантиды был исключительно мягким. Никакой зимы, небо всегда голубое. Берега ее, сложенные белыми, черными или красными породами, круто обрывались к морю, так как остров был гористый. Однако среди гор лежали обширные равнины с очень плодородными землями.

Столица Атлантиды, Посейдонис, названная так в честь бога морей и землетрясений Посейдона, была обнесена крепостными стенами с облицовкой из сверкающей меди. Внутри города еще три стены шли вокруг больших общественных площадей, от которых расходились в разные стороны улицы и каналы. И наконец еще одна стена, покрытая орихальком, загадочным металлом, блестящим, как золото (может быть, бронзой?), окружала храм Посейдона на холме, самый прекрасный среди всех зданий. Внутри его стен, покрытых золотыми листами, были статуи из слоновой кости и золота, самая огромная из них изображала Посейдона, правящего шестеркой крылатых коней. Никто, под страхом смерти, не мог войти в этот храм без особого разрешения жрецов, охранявших его днем и ночью.

Самое внушительное впечатление в Посейдонисе производил его порт.

Атлантида, мощная морская держава, имела свои торговые пункты по всему побережью Северной Африки, а также на берегах Тирренского моря. Среди ее многочисленных портов порт города Посейдониса выделялся своей величиной. В него могли заходить морские суда. Во входном канале и самом порту всегда было «полно кораблей и купцов из разных стран. День и ночь там не смолкал шум их голосов и суета не прекращалась ни на минуту».

Платон, ссылаясь все время на слова Крития, описывает также политический строй Атлантиды: теократию[6]. Долгое время страной правили благоразумно. Однако в своем могуществе атланты стали такими гордыми, что боги их жестоко покарали. Страшные наводнения и землетрясения в один день разрушили города и монументы, уничтожив тысячи людей. Потом в одну «ужасную ночь» оставшиеся в живых погрузились вместе с островом в пучины Океана.

Диалог «Критий» остался незаконченным. Смерть настигла Платона раньше, чем он успел объяснить причины, заставившие его так пространно писать об Атлантиде.

Не все древнегреческие комментаторы принимали рассказ Платона за истину. Аристотель[7] писал: «Это хитрая уловка, чтобы выставить древние Афины, победившие атлантов, как город с идеальным строем!» Другие же писали, что нельзя отвергать слов таких выдающихся и достойных уважения людей, как Сократ и Платон.

Плутарх[8] в сообщении об Атлантиде усматривает факт реальный, но искаженный и приукрашенный – сначала устной передачей людей трех разных поколений, потом поэтическим вымыслом Солона, который был не только ученый законодатель, но и поэт, задумавший сделать историю Атлантиды эпическим повествованием в духе «Илиады».

Большинство современных сторонников существования Атлантиды считают, что остатками исчезнувшего материка могут быть Азорские острова, Канарские и Мадейра. Положение этих островов соответствует географическим данным в тексте Платона: в Атлантическом океане, за Геракловыми столбами. Климат там ровный и мягкий, зимы нет, почвы вулканические; черные и красные. Так же как и в Атлантиде, на островах есть выходы белых известняков, горячие и холодные источники.

Немецкий ученый К. Било, который составил перед второй мировой войной карту океанического дна в районе Азорских островов, думает, что затонувшая Атлантида покоится в этих глубинах. То, что выступает из воды (острова), было когда-то самыми высокими вершинами ее гор. Он указывает даже место Посейдониса к югу от банки Доллабарат. Эти утверждения находят своих противников:

– Самые древние из известных цивилизаций, средиземноморские, возникли не ранее 4000 года до нашей эры. Нельзя предположить, чтобы еще за пять тысяч лет до этого существовала какая-то более развитая цивилизация.

– Почему же нельзя? Современные археологи обнаруживают удивительные остатки все более и более отдаленных времен.

– Во всяком случае неправдоподобно, чтобы атланты напали на такую далекую от них страну, как Греция.

– Что тут неправдоподобного? На африканском побережье, от Туниса до Нигера, атланты основали огромную колониальную империю. Возможно даже предположить, что она простиралась и на запад, захватывая Южную и Центральную Америку. Легенды доколумбовых цивилизаций, будь то в Мексике, Колумбии, Парагвае, Бразилии или Перу, заставляют нас задуматься. Все они рассказывают о Великих преобразователях, мудрых ботах с белой кожей, приходивших в очень отдаленные времена из страны, где восходит солнце, т. е. с востока. Все пришельцы обещали снова когда-нибудь вернуться. Какая же из стран востока, кроме Атлантиды, была в древние времена достаточно развитой, чтобы иметь суда, способные доплыть до американского берега? Атлантида с ее прочным государственным строем, технически очень развитая для своего времени, могла подчинить себе без войн еще достаточно первобытные племена.

Теперь ученые уже не сомневаются в том, что из всех многочисленных, сходных между собой легенд о происхождении мира ни одна не возникала на пустом месте. Существовала Атлантида или нет, была ли она большим островом или материком, нельзя, видимо, отрицать, что какая-то сравнительно высокая цивилизация предшествовала самым древним из известных нам цивилизаций. Загадка для нас заключается в том, где она географически располагалась. Вот несколько теорий или гипотез с аргументами за и против:

– В 1931 году в Южном Тунисе, на берегах высохшего теперь озера, под песчаными дюнами были обнаружены остатки древнего города, который во всем бы соответствовал описанию Посейдониса, если б не был намного меньше его. Озеро Тритон, говорят его «изобретатели», было очень обширно, оно вполне могло быть морем атлантов, о котором говорил Платон.

– Нет, – отвечают сторонники океанической Атлантиды. – Этот город не был разрушен при катастрофе, он просто постепенно заносился песком по мере отступания моря. Возможно, это был колониальный город атлантов, воспроизводивший в уменьшенном виде город городов Посейдонис.

Такой же ответ могли бы получить и те, кем был открыт древний город Тартессос на юге Испании, около Кадиса. Никаких признаков землетрясения, город – скорее всего древняя колония, так как он расположен даже не на берегу моря, – был постепенно засыпан песками.

Альфред Вегенер, известный немецкий геофизик и метеоролог (1880-1930), после того как он разработал свое учение о перемещении материков, выдвинул еще одну гипотезу.

Учение Вегенера в общих чертах состоит в следующем: примерно 50 миллионов лет назад все материки составляли единую глыбу. Австралия соединялась с Восточной Африкой, Южная Африка с Южной Америкой, Гренландия не была отделена от Скандинавии. В разные периоды геологической истории Земли в едином древнем материке происходили расколы. «Под воздействием центробежной силы, вызванной вращением Земли, разделившиеся таким образом части отходили друг от друга все дальше и дальше. Быстрота перемещения меняется от одного материка к другому, но она наверняка не превышает трех километров за один миллион лет».

Отделение Южной Африки от Южной Америки произошло 30 или 40 миллионов лет назад. Но первый разлом между Гренландией и Скандинавией появился, согласно Вегенеру, всего лишь 50 или 100 тысяч лет назад. И как он утверждает, все легенды, связанные с существовавшей некогда в Атлантическом океане Землей, относятся к Гренландии.

Его противники на это отвечают:

– Допустим, что первый разлом между Гренландией и Скандинавией вызвал страх у людей, живших в то время на севере Европы (когда земля дрожит и раскалывается, человека всегда охватывает паника), но этот разлом не повлек за собой затопления. На его месте образовался лишь небольшой пролив. Если бы даже он расширялся со скоростью 1,8 м в год (цифра, названная немецким ученым, между прочим, недостаточная, чтобы объяснить 3000 км, которые разделяют в настоящее время обе страны), это не запомнилось бы людьми как ужасающая катастрофа.

Гипотеза не выдержит критики.

– Атлантида никогда не была в Атлантическом океане, это остров Средиземного моря.

Такую бомбу бросил недавно греческий принц Михаил в разгар становившейся временами жаркой дискуссии между защитниками и противниками Атлантиды. Свои выводы он основал на утверждении греческого сейсмолога Галанопулоса:

– Океаническое дно в его настоящем виде существовало еще задолго до времени исчезновения Атлантиды. И там не найдено никаких следов погружения материка в пору, указанную Платоном. А вот в Средиземном море примерно за 1500 лет до нашей эры происходило грандиозное извержение вулкана, во время которого частично исчез под водой один из Кикладских островов – остров Тира (иначе Санторин). Этот провал сопровождался сильными сейсмическими толчками. Страшные морские волны опустошили Греческий архипелаг, берега Пелопоннеса, Палестины, острова у побережья Малой Азии, где легенды хранят память об этих бедствиях, и, наконец, остров Крит.

– Значит, Атлантида – это Тира?

– Нет, – отвечает профессор Галанопулос, а вместе с ним и принц Михаил. – Атлантида это остров Крит.

– Но ведь Крит не исчез на дне моря!

– Это верно. Однако по неизвестной причине, и тут все археологи единодушны, между 1500 и 1400 годами до нашей эры все критские дворцы были разрушены и заброшены, за исключением дворцов Кноссы, столицы острова.

Нахлынувшие сейчас на остров Крит туристы читают в своих путеводителях, что в начале XX века прославился один англичанин, Артур Эванс, который вел раскопки на острове и обнаружил остатки необыкновенно утонченной культуры: дворцы с тремя ярусами террас и галерей, особняки с фресковой росписью поразительной свежести, обломки изящных статуэток и ваз изысканной формы. Это были следы культуры, существовавшей почти четыре тысячи лет назад и целиком исчезнувшей по неизвестным причинам. Произведенные недавно раскопки на острове Тира (Санторин) показывают, что древняя Тира была колонией Крита, такой же процветающей и высокоразвитой, как и сама метрополия.

– Допустим, – говорят противники, – что критская культура, распространявшая свое влияние на весь Средиземноморский бассейн, не что иное, как цивилизация атлантов. Но остается одна неувязка: время постигшей Крит катастрофы значительно ближе к нам, чем время, указанное Платоном.

Ответ принца Михаила:

– Даты древних источников всегда очень сомнительны. Нельзя же верить, например, датам и оценкам времени в Библии.

Если принять гипотезу о Крите как остатке Атлантиды, многие темные места в тексте Платона прояснятся и прежде всего самое главное: афинских воинов земля их родины поглотила в то самое время, когда Атлантида исчезла на дне моря. Если бы подземный толчок, уничтожив землю на месте современных Азорских и Канарских островов, достиг Афин, он бы прежде всего отколол кусок Западной Африки и Испании, опустошил юг Франции, Италию и Северную Африку. Такая катастрофа изменила бы карту мира. Следов ее мы пока еще не видим.

Чтобы победители и побежденные могли исчезнуть одновременно каждый у себя на родине, их страны не должны быть слишком удалены друг от друга.

Принц Михаил тщательно изучил все мифы, легенды, а также все труды историков античной Греции и обнаружил черты удивительного сходства в религии, мореплавании, торговой и колониальной деятельности между этими двумя державами – Атлантидой Платона и так называемым «минойским» Критом. Столица Атлантиды Посейдонис с ее оживленной деятельностью вполне могла быть и на востоке Средиземного моря, где издавна сходились все торговые пути известного тогда мира.

Возвращаясь опять к словам жреца из Саиса, принц Михаил напоминает, что этот священнослужитель помещал таинственный остров не в Атлантическом океане, а в «море Тоталь» – «истинном море».

– Для египтян эпохи Солона море Тоталь могло быть только Средиземным морем – в его открытой части или в прибрежных водах среди островов. О существовании Атлантического океана они не знали.

Как ни замечателен вклад принца Михаила в поиски Атлантиды, в этом месте нас останавливает сомнение. В самом деле, ведь еще финикийцы, народ мореходов, создавший свою культуру в третьем тысячелетии до нашей эры, выходили через Гибралтарский пролив задолго до времени Солона, чтобы ловить моллюсков Mirex, из которых они получали пурпурную краску. Черепки с финикийскими надписями находят по всему северо-западному побережью Африки, что указывает на продолжительное пребывание там финикийцев. А ведь у финикийцев были постоянные связи с Египтом. Во втором тысячелетии до нашей эры Финикия была даже завоевана Египтом. Как же представители высших египетских каст, жрецов, ученых, летописцев, современники финикийских мореплавателей, могли не знать о существовании Атлантического океана? Для них море Тоталь могло быть только этим океаном.

В Марокко существуют циклопические постройки, происхождения которых мы еще не знаем. Близ местечка Сафи на пустынном берегу поднимается сложенная из тысяч огромных каменных глыб дамба, стороны которой сходятся под прямым углом. Кто ее построил? Финикийцы? Атланты в своих колониях на африканском побережье? А почему бы и самой Атлантиде не быть на том берегу? Как раз неподалеку от Сафи, на возвышенности близ устья одного уэда[9], есть развалины какого-то крупного города, который был обнесен стенами из массивных глыб.

Храмы и колоннады, построенные римлянами на этих развалинах, – они называли их Ликсос – кажутся маленькими на таком мощном фундаменте. Циклопический город, порт, обращенный к океану, – не отсюда ли отправлялись атланты в Америку? Или, быть может, остров Атлантида был ближе к Американскому континенту?

В августе 1968 года пилот американского грузового самолета Роберт Буш, пролетая над обширной банкой вблизи острова Андроса из группы Багамских островов, заметил вдруг на небольшой глубине, среди скоплений разноцветных водорослей какой-то темный прямоугольник с четкими линиями и сфотографировал его. Заинтересовавшись этой фотографией, туда направились геологи с группой водолазов. Под водой они обнаружили фундамент здания размером 20 на 50 м, которое вполне могло быть храмом.

Неподалеку от того места, в районе островов Бимини, находился в это время французский океанограф Димитрий Ребиков, основатель Института подводных исследований. Он узнал, что как раз около островов Бимини, по утверждению одного ловца лангустов, затоплены огромные развалины. Димитрий Ребиков сразу направился туда со своими водолазами и превосходной аппаратурой для подводных исследований. Самым замечательным его прибором была торпеда «Пегас», нечто вроде подводного самолетика с автоматическими фотокамерами.

Ловец лангустов сказал правду. Там, на шестиметровой глубине, оказалась стена длиной в 600 м, сложенная из огромных, иногда пятиметровых глыб, и все это изумительной сохранности. На одном конце стена заворачивала под прямым углом, образуя как бы бассейн. Во внутренней его части протягивались еще три параллельные между собой стены в перпендикулярном к основной стене направлении. Это, несомненно, гавань с молом и тремя причалами ждет там, под водою, своих кораблей, которые уже больше никогда не придут назад. Почему бы это не мог оказаться Посейдонис с его флотилиями больших кораблей?

– А почему бы эти камни не могли оказаться естественным образованием? – спрашивали скептики.

– Прежде всего потому, – отвечал Ребиков, – что они, как показал химический анализ, представляют собой слишком твердую разновидность известняка, которая в естественных условиях около Бимини не встречается.

И главное, потому, что дамба эта абсолютно прямолинейна. В январе 1972 года Ребиков представил для телевидения кинопленку с изображением подводных глыб Бимини. Мерная лента, протянутая водолазами по краю стены, показывает совершенно прямой ряд камней. Ни одно природное образование не имело бы таких четких линий. Это наверняка творение рук человеческих. К тому же каменные глыбы лежат не прямо на дне, а держатся на четырехугольных столбах – по четыре опоры под каждой глыбой. Но какой высоты столбы и какой под ними грунт, определить трудно, потому что на дне нельзя разгрести песок, море тут же несет его обратно.

Сколько лет этим камням? Углеродным методом, при сравнении с остатками затопленных у Бимини и превратившихся в торфяник мангровых зарослей, возраст их был определен от восьми до десяти тысяч лет.

Если бы этот порт затонул в результате какого-то катаклизма, каменная кладка не сохранилась бы в таком прекрасном порядке, все ее камни были бы вырваны и разбросаны по сторонам. Но почему он все-таки оказался на дне? Наиболее вероятной причиной кажется повышение уровня Атлантического океана вследствие таяния льдов последнего ледникового периода. На протяжении этого периода мощная полоса льдов перекрывала океан от Скандинавии до Канады. Когда эта гигантская ледяная стена начала таять, Багамское плато постепенно уходило под воду. На поверхности остались лишь острова и островки – современный Багамский архипелаг.

Кем же построен этот загадочный порт Бимини? Людьми гипотетического острова, о котором нам известно всего лишь одно, несомненно поэтическое, описание? Или же людьми из средиземноморского бассейна, колыбели древних цивилизаций, от которых сохранились зримые развалины? Разве те давние пришельцы на американский берег, белые бородатые люди, мудрые боги, о которых рассказывают все легенды доколумбовых времен, разве они не могли быть из стран Старого Света? Никто не видел изображения больших кораблей, теснившихся, по словам Платона, в порту Посейдониса, зато от цивилизации Античного мира остались рисунки различного типа кораблей. Может быть, какие-то из них были способны сразиться с волнами океана?

Один из апрельских дней 1968 года. Среди песков египетской пустыни под жаркими лучами солнца стоит белокурый человек. За спиной у него Великие пирамиды. Перед ним, в неглубокой выемке среди песка, возводится нечто вроде Ноева ковчега, только не из дерева, а из пучков золотистого камыша. На этом необычном, недостроенном еще корабле сидят три очень черных африканца и пеньковым шпагатом вяжут в пучки папирус (золотистый камыш это и есть папирус), действуя зубами и босыми ногами так же ловко, как и руками. Несколько египтян непрерывно подают им все новые охапки папируса. Белокурый человек внимательно смотрит на фотографии фресок, снятых в погребениях фараонов – пирамидах и гробницах Долины Царей. На всех фотографиях судно из папируса, и на нем величественно восседает фараон – царь и бог – в окружении мужчин гораздо меньшего роста, чем он сам, видимо слуг. Эти люди прислуживают ему, ловят рыбу или стоят на вахте. Нос и корма у судна загнуты кверху в виде полумесяца.

Человек, который следит за постройкой судна, воспроизводящего образцы по крайней мере четырехтысячелетней давности, Тур Хейердал. Никто не знает, как строили в древности эти суда и как на них плавали, но для Хейердала не существует слова «невозможно». Несколько лет назад отчаянно смелая затея сделала его знаменитым: путешествие на «Кон-Тики». На этом плоту из бальсового дерева он пересек Тихий океан, проделав путь в 8000 км, от Перу до Полинезии. В тот раз Хейердал хотел доказать, что еще задолго до исторических времен люди плавали от западного побережья Америки до островов Полинезии, используя при этом морские течения.

В 1968 году Тур Хейердал был одержим другой мечтой: пересечь Атлантический океан на лодке из папируса, на такой, какие умели строить египтяне еще в третьем тысячелетии до нашей эры, раньше даже эпохи великих династий Древнего царства. Интуиция говорила ему, что суда эти строились не только для плавания по Нилу. На них смело можно было выйти в открытое море. Но для того чтобы интуиция превратилась в уверенность, существует лишь одно средство: самому пуститься в подобное плавание. И построить такое же судно. А в этом, быть может, и состояла основная трудность.

Мелкую разновидность папируса можно еще было найти почти повсюду, у цветоводов, у садоводов, но крупный папирус исчез почти везде, во всяком случае в Египте он больше не встречался. Туру Хейердалу пришлось привезти его из Эфиопии: десять тонн. Материальные и дипломатические трудности были огромны. На берегу озера Чад Хейердал встретил африканцев, которые все еще изготовляли из папируса мелкие суденышки, так что техника этого дела не была утрачена полностью. По его просьбе к нему посылают трех африканцев, умеющих делать такие лодки. Когда они приехали, они прежде всего захотели выяснить, «где находится озеро».

– Какое озеро?

– Озеро, где мы будем мочить камыш.

– Но вы же мне говорили, что после срезки его надо сушить, как делают в Эфиопии.

– Правильно, его надо высушить, чтобы он был твердый, но потом для гибкости мы должны замочить его снова, иначе он будет ломаться, как сухая ветка.

Для этого пришлось соорудить бассейн из кирпича и цемента и наполнить его не водой из Нила, куда сливаются все сточные воды, а хорошей питьевой водой, которую привозили в старых бочках из-под бензина.

Замочив папирус в бассейне, африканцы брали трехметровые стебли, складывали их вместе и связывали, делая валики длиной до 15 м.

Корпус лодки составлялся из нескольких валиков, пригнанных друг к другу и скрепленных веревками, на концах они загибались, образуя корму и нос. В длину лодка достигала 15 м, в ширину 5 м. На ней была мачта, одна спальная каюта и капитанский мостик на корме. Кроме Тура Хейердала, экипаж ее должен был состоять из шести человек разных национальностей.

Когда постройка лодки закончилась, шведское грузовое судно доставило ее в Танжер. Хейердал решил выйти в плавание из Сафи на атлантическом побережье Марокко.

– Я выбрал этот порт по двум причинам. Из-за его близости к Ликсосу и из-за того, что, отправляясь из Сафи, я смогу использовать Канарское течение, которое понесет меня к Антильским островам.

О циклопических развалинах Ликсоса и его порте мы уже упоминали.

– А почему на лодке из папируса? – спрашивали любопытные. – Почему не бальсовый плот, подобный «Кон-Тики»?

Хейердал еще раз изложил свою теорию.

– В Мексике и Южной Америке я обнаружил лодку, которая была известна инкам, так же как и плот из бальсового дерева. Она до сих пор еще в ходу у индейцев с озера Титикака. Такие камышовые суда часто изображались на очень древних керамических изделиях инков, относящихся к тому же времени, что и пирамиды, открытые на севере Перу. Велико же было мое удивление, когда, отправившись как турист в Египет, я увидел на стенах гробниц Долины Царей и Великих пирамид изображение лодок в точности таких, как в Перу, тоже из камыша и тоже с загнутыми кормой и носом. Я сразу подумал, что дело тут не обошлось без связи между двумя цивилизациями. Мне бросились в глаза и другие волнующие совпадения. И прежде всего пирамиды...

Пирамиды, открытые в Перу, как и пирамиды Мексики, представляют собой ступенчатые сооружения в отличие от пирамид в Гизе с прямыми гранями. Правда, самая древняя египетская пирамида в Саккара тоже имеет ступени. Ступенчатые пирамиды характерны и для всех цивилизаций Среднего Востока. Но тут Хейердал встретил возражения противников:

– Египетские пирамиды – это гробницы, а пирамиды Америки – храмы. С вершины их поклонялись Солнцу.

Однако это возражение отпадало. В 1952 году внутри пирамиды в Паленке (Мексика) было найдено погребение, сходное с гробницами египетских фараонов. На обнаруженной там мумии тоже оказалась диадема и маска, с той только разницей, что она была не из золота, а из нефрита.

– После этого я уже совсем уверился в существовании совершенно определенных связей между египтянами, месопотамцами или финикийцами и народами Американского континента.

Из Танжера к порту своего отправления папирусная лодка была перевезена на подводе и ее появление на улицах Сафи вызвало сенсацию. В окружении огромной толпы произвели ее освящение (козьим молоком, старый марокканский символ гостеприимства), и она получила имя Ра в честь бога Солнца, которому в давние времена поклонялись народы по обе стороны Атлантики, плававшие на таких же лодках.

«Ра», построенная в строгом соответствии с образцами древнего Египта, была асимметрична. Спущенная на воду, она великолепно держалась на поверхности и не переворачивалась. Ее оставили на неделю в порту, чтобы погрузить провизию и проверить, не разбухнет ли папирус от воды. В день отплытия, 25 мая, собралась еще более многочисленная толпа, чем вначале. «Ра» была выведена из порта на буксире, потом ее команда подняла большой темно-красный парус с рыжим солнцем. Ветер погнал корабль не в открытое море, а на прибрежные скалы. Надо было маневрировать, и вскоре открылась истина, что никто ни на ее борту, ни на земле не знал, как будет действовать система управления, сконструированная по древним рисункам, сделанным четыре тысячи лет назад.

Два кормовых весла восьмиметровой длины с широкой лопастью, укрепленные вдоль обоих бортов, не могли подниматься в стороны, а только вращались на своей оси. К ручке каждого весла был приделан румпель и они оба соединялись еще одним румпелем, так что, поворачивая этот второй рычаг (перпендикулярный оси лодки) вправо или влево, можно было без усилия приводить в движение оба весла одновременно. Эта хитроумная система действовала превосходно, но во время плавания несколько раз ломались лопасти весел, так как их сделали из недостаточно твердой древесины.

«Ра» хорошо выдерживала плавание даже при большом шторме. Камыш ее тогда гудел и стонал под напором ветра и волн, создавая ни с чем несравнимый шум. Лодка взлетала на вершину каждой огромной волны, проваливалась вниз, в ложбину, и снова начинала подниматься. Со временем команда привыкла к этому захватывающему дух зрелищу.

Все специалисты предрекали, что от долгого пребывания в воде папирус на лодке начнет гнить. На озере Чад, так же как вокруг Титикаки, местные жители после плавания по озеру всякий раз вытаскивают лодку на берег, чтобы она высохла.

Через две недели после спуска «Ра» на воду, т. е. через неделю после отплытия, стебли папируса не обнаруживали ни малейшего признака загнивания. Ни одна камышинка не оторвалась от лодки, и вся она казалась более прочной и стойкой, чем вначале.

В среднем «Ра» продвигалась со скоростью 2,5 узлов, т. е. делала за сутки около 100 км. Через неделю стало заметно, что кормовая часть немного опустилась, вода перехлестывает через нее и попадает внутрь лодки. Как ее ни освобождали от груза, перетаскивая все на нос, ничего не помогало, пока Тур Хейердал наконец не догадался, что высоко задранную корму необходимо привязать крепким канатом к палубе, как показывают египетские рисунки. Судостроители с озера Чад не стали ее привязывать, считая это бесполезным делом.

Теперь все привязали и закрепили как следует, но после трехнедельного плавания было уже слишком поздно. Корма становилась все тяжелее, тормозила ход лодки, заставляя ее делать зигзаги.

8 июля огромные волны стали захлестывать «Ра», уже потерявшую равновесие из-за слишком тяжелой кормы. Канаты, скреплявшие валики папируса, разорвались, лодка треснула по правому борту во всю длину. Ценой огромных усилий африканец Абдулла, принимавший участие в строительстве лодки, и египтянин Жорж, человек-амфибия экспедиции, кое-как исправили повреждения, но во время четырехдневного шторма все опять начало рассыпаться. Лодка угрожающе завалилась на правый борт, мачта ходила ходуном, кабину заливали волны.

Однако то, что осталось от «Ра», все еще подпрыгивало на волнах, парус ее раздувался до предела. Но когда ветер стал еще яростней, парус пришлось убрать и мачту срезать.

Навстречу «Ра» уже вышла небольшая прогулочная яхта «Шанандоа», которая собиралась идти на Мартинику за кинорежиссером, чтобы снимать фильм о прибытии папирусной лодки. Несмотря на желание всех остальных членов экипажа продолжать свой путь на «Ра» («Плавучесть у нас, как у бакена, и течения принесут нас в конце концов к одному из Антильских островов»), Тур Хейердал решил все же покинуть свое камышовое судно и перевести всех людей на борт «Шанандоа»: опять надвигался шторм и на разболтанной «Ра» в любой миг кто-нибудь мог оказаться за бортом.

Намеченная цель была почти достигнута. Плавание «Ра» длилось восемь недель, за это время она прошла 5000 км, попадала в сильные штормы, но весь ее экипаж оставался цел и невредим. Доказательств, что подобные суда предназначались для плавания в открытом море, было более чем достаточно. Только просчетом в устройстве кормы (по вине мастеров с озера Чад) объяснялись все трудности и поломки последних двух недель плавания.

18 июля семеро путешественников, распрощавшись со своей «Ра», перешли на борт «Шанандоа». А через двадцать два месяца, обогащенный опытом первого плавания, тот же самый экипаж вышел из Сафи на новой папирусной лодке «Ра-2». На этот раз корма крепилась к палубе тросом, что позволяло ей подскакивать на волне, как на пружинах. А пучки папируса были связаны между собой одной веревкой длиною в несколько сот метров. Теперь не было риска, что лодка развалится. Она действительно хорошо продержалась и, несмотря на несколько сильных штормов, через пятьдесят семь дней прибыла в Бриджтаун, главный город острова Барбадос, пройдя путь в 3270 миль, т. е. более 6100 км. На этот раз Тур Хейердал доказал, вне всякого сомнения, что папирусная лодка может одолеть Атлантический океан.

Сможем ли мы когда-нибудь сказать с уверенностью, что суда такого типа действительно переплывали в доисторические времена океан? За последние полвека археология, и наземная и подводная, достигла таких успехов, что на этот вопрос уже нельзя заранее ответить нет. Не исключена возможность, что настанет день, когда в школах и университетах будут изучать замечательную культуру Атлантиды, как в наши дни изучают египетскую культуру древнего времени.

ДРАКОНЫ СТУДЕНОГО МОРЯ

600 год до нашей эры. Фараон Нехао II, завершив строительство канала между Нилом и Красным морем (взгляните на карту: подвиг не менее значительный, чем прокладка Суэцкого канала), приказывает «финикийским людям» пройти по Красному морю и возвратиться в Египет через столбы Геракла (Гибралтар). Знал ли фараон, что для этого придется обогнуть материк? Несомненно, знал. Но имел ли он представление о величине этого материка? Разумеется, нет.

Финикийские моряки уходят в плавание. В Египет они возвращаются только через три года, совершив большое путешествие вокруг африканского материка. Так по крайней мере рассказывает Геродот[10], посетивший Египет полтора столетия спустя. Его сведения об этом необычном плавании в 13 тысяч миль кратки, точны и выразительны. Каждую осень финикийские мореходы приставали к берегу, сеяли на африканской земле хлеб и ждали, когда созреет урожай, а после жатвы плыли дальше. Поэтому их путешествие и оказалось таким долгим. С тех пор вот уже более 2400 лет ученые ведут споры о подвиге финикийцев. Удивительно, что античные авторы не склонны были этому верить, тогда как в наши дни такая возможность считается вполне правдоподобной.

470 год до нашей эры. Персидский царь Ксеркс слушает рассказ одного из своих родственников по имени Сатаспес.

– Отправившись из Александрии шесть месяцев назад, я прошел столбы Геракла и поплыл вдоль африканского берега (рассказчик говорит: ливийского берега) к югу. Я видел страны, населенные маленькими людьми, которые ходят в одежде из пальмовых листьев. Всякий раз, когда мы высаживались на берег, они поспешно убегали. Мы заходили в безлюдные поселения, но не причиняли им никакого вреда и брали только еду. А потом мое судно уже не смогло плыть дальше.

Ксеркс знал, что Сатаспес отправился в это путешествие, чтобы искупить тяжкую вину перед одной принцессой. Подозрительная личность, думал Ксеркс, и расспрашивал его долго и пространно, прибегая к помощи магов и астрологов. От волнения Сатаспес отвечал, видимо, нескладно и сбивчиво. Ксеркс обернулся к начальнику своей стражи:

– Увести его и посадить на кол.

450 год до нашей эры (приблизительно). Карфагенский мореход Ганнон составляет на пуническом языке[11] отчет о своем путешествии. Текст его высекли в храме Ваала. Нам он известен по греческому переводу «Описание морского путешествия Ганнона». Увлекательный и озадачивающий репортаж, где точные, убедительные, достоверные подробности чередуются с серьезными пробелами, темными местами и явными измышлениями. Совершенно очевидно, что Ганнон, как и многие мореходы древности, стремился запутать свой след из опасения, как бы кто-нибудь другой не воспользовался его маршрутом. Теперь мы можем сказать с полной ответственностью, что Ганнон дошел до Камеруна.

315 год до нашей эры. Пифей, греческий географ и путешественник, родившийся в Марселе, отправляется в плавание, которое приведет его в Атлантический океан и о котором он расскажет потом в своем сочинении «Об океане». До нас это сочинение не дошло, но у древних географов и историков о нем сказано вполне достаточно, чтобы можно было проследить почти весь путь Пифея: Марсель, Барселона, Кадис, Лиссабон, Ла-Корунья, остров Уэссан, мыс Фенистерре, остров Уайт, Шетлендские острова и, наконец, Туле, или иначе Фуле, до которой Пифей добрался за шесть дней безостановочного плавания. Легенда о «Таинственной Туле» прошла через века, и теперь мы можем почти с полной уверенностью сказать, что это Исландия. Гастон Брош, которому мы обязаны наиболее подробным исследованием этой экспедиции, отвергает все доводы, выдвинутые против Исландии, начиная с древних времен. Его ссылки на описания, взятые из сочинения Пифея, звучат убедительно.

Возвратившись на Корнуолл, Пифей приступает к исследованию северного побережья Европы. Вероятно, он проник в Балтийское море и дошел до устья Вислы.

Наблюдения Пифея, серьезного ученого и путешественника, внесли большой вклад в развитие навигационной астрономии. Как жаль, что мы не знаем хотя бы с приблизительной точностью, в каких условиях он плавал! И прежде всего на борту какого судна? Гастон Брош полагает, что Пифей отправился в путешествие на двух триерах (греческое весельное военное судно примерно 40 м длиной), но это все-таки лишь предположение. У нас не хватает подробностей для воспроизведения целой картины, которая приблизила бы к нам всех этих отважных мореходов древности, рискнувших выйти в Атлантический океан, и сделала бы их подвиги более волнующими.

Однако все сразу меняется с появлением в океане людей, которые навсегда останутся для нас среди самых бесстрашных мореплавателей: с появлением викингов. По счастливой случайности мы знаем корабли викингов не только по рисункам: у нас есть их фотографии, и мы даже можем, если нам захочется, посмотреть на них и потрогать руками.

В конце X века почти каждое лето море приносило к берегам Западной Европы длинные крутоносые корабли, откуда высаживались суровые, жестокие, почти неодолимые воины. Жители побережий называли этих пришельцев норманнами, северными людьми, так как те приплывали откуда-то с севера. Сами себя чужеземцы называли викингами. Некоторые лингвисты считают, что слово «викинг» происходит от скандинавского корня vikja – лавировать, другие производят его от vik, что значит залив или бухта. Во всяком случае слово это морского происхождения.

Северную часть европейского материка занимает Скандинавская платформа, мощный щит, который некогда прогнулся под тяжестью огромного ледника и потом по мере таяния льда стал постепенно подниматься. При переменном воздействии ледников и вод поперечные трещины на платформе становились все глубже и глубже, пока их не затопило море. Таким образом появились мощные долины, которым викинги дали название «фиорд».

Некоторые из фиордов, например Тронхейм, разлились в настоящие внутренние моря, а такие, как Лофотфиорд, врезались своими разветвлениями далеко в горы, словно обширный речной бассейн. Есть фиорды длиной до 150 км. Глубина их достигает примерно 1000 м и обычно уменьшается по направлению к морю, где волны бьются о подводный порог. Высокие, крутые берега, иногда до 500 м, защищают фиорды даже от самых сильных ветров. Укрытые таким образом от бурь, эти спокойные воды были с давних пор особенно благоприятны для внутреннего судоходства.

В открытое море викинги вышли по нескольким причинам: они охотились там на китов; при существующей в то время полигамии им становилось тесно на своей земле, перенаселенной и терявшей плодородие из-за перемены климата; право первородства вынуждало младших сыновей покидать родные края. Ко всему прочему норвежские короли утвердили закон, карающий за любое убийство высылкой из страны, а убийства среди этих горячих, ничего не боявшихся людей, случались нередко.

Летом 1903 года норвежский крестьянин из деревни Озеберг раскапывал у фиорда Осло небольшой холмик в надежде отыскать там клад. Извлечь из земли ему удалось только куски прекрасно обработанного дерева. Это привлекло внимание археологов, и они начали там раскопки. Маленький холмик таил в себе большое погребальное судно, раздробленное под тяжестью насыпанной сверху земли, но с почти неповрежденной подводной частью. В разобранном виде оно было перевезено в Осло, где его старательно собрали и реставрировали.

И тогда все воочию смогли увидеть один из тех замечательных кораблей, которым викинги дали название «драккар», т. е. дракон. Чудовищные фигуры, украшавшие задранный нос кораблей, придавали им вид морского змея. Эти демонические фигуры обладали, как говорится в сагах, силой усмирять бури и устрашать врага. Корабль из Озеберга построен в конце IX века, в те времена, когда деятельность викингов была в полном разгаре. Внутри корабля покоились останки королевы Азы, матери первых монархов страны.

Размеры судна были по тому времени внушительны. Корпус его, изящно изогнутый с обоих концов, имел в длину 21,5 м при наибольшей ширине 5,5 м. Незначительная осадка (около 30 см) позволяла плавать на довольно малых глубинах, зато слегка выступающий киль придавал судну большую остойчивость, но самое главное, что делало его исключительно стойким, – большинство исследователей упускает из виду эту очень важную особенность драккаров – расширявшиеся кверху борта: чем больше расширено судно, тем меньше риска, что оно опрокинется. Очевидно, кораблестроителям следует искать наилучшую пропорцию между этим качеством и другими, в такой же мере необходимыми каждому кораблю: грузоподъемность, способность противостоять большим волнам и т. д.

Немного позднее в Кокстаде был открыт другой драккар, а потом еще несколько. У всех кораблей корпус сделан из гибких планок, уложенных наподобие черепицы от киля до поручней. Дубовые шпангоуты придают всему сооружению большую прочность. Планки, кроме того, прикреплены друг к другу, а также к килю бронзовыми гвоздями, крепление достаточно эластичное, чтобы на морских волнах планки могли свободно вибрировать и не распадаться. Такой гибкий корпус был отлично приспособлен к почти постоянной зыби Атлантики.

Палубу заменял закрепленный на шпангоутах настил из сосновых досок толщиной в 2-3 см. Он служил дополнительной связью для расширенных боков корабля. В середине настил был съемный, что позволяло сбрасывать воду, когда волны перехлестывали через борт. В центре корабля на массивном деревянном основании в форме рыбы крепилась единственная мачта, которую во время шторма можно было опускать в особое углубление.

О наличии паруса на драккарах свидетельствуют наскальные рисунки, обнаруженные на обрывистых склонах некоторых фиордов, а также знаменитая вышивка из музея в Бейо. Викинги могли плавать и на веслах, и под парусом. Каждый драккар имел до тридцати весел разной длины. Помещались они не на планшире и не в отдельных уключинах, а внутри корпуса в особых «гребных люках», пробитых в бортовой обшивке. Через эти круглые отверстия со скошенными закраинами выставлялась лопасть весла, а когда веслами не пользовались, отверстия закрывались снаружи «затычками», маленькими откидными щитками. При таких уключинах с люками банки гребцов могли располагаться ниже, что давало большую устойчивость и, кроме того, обеспечивало защиту от волн, ветра, от копий и стрел врагов, так как выше весла поднимался еще почти на 45 см надводный борт. Для большей надежности викинги расставляли вдоль бортов щиты.

Единственный парус драккара, подвешенный на поперечном рее, был из кожи или льняного полотна с подкладкой из грубой шерстяной ткани. Рулевой, помещаясь на корме, орудовал большим веслом с широкой лопастью, параллельной кильватеру. Этот боковой руль, хотя и примитивный, имел, однако, свои достоинства. В 1893 году по случаю открытия Всемирной выставки в Чикаго один реставрированный драккар пересек Северную Атлантику без каких-либо серьезных трудностей и всего лишь за двадцать дней.

Драккар не был единственным судном викингов для плавания в открытом море. Существовал еще один тип корабля, более пузатый, более приземистый с высоким корпусом: снеккар, или кнорр. В просторном чреве этого настоящего Ноева ковчега размещались целые семьи с запасами продовольствия и скотом.

В найденных драккарах оказались деревянные сосуды, тарелки, миски, ведра, бронзовые котлы на треножниках. Из продуктов питания викинги брали с собою в плавание ячмень, овес, горох, изредка пшеницу, оленье мясо и говядину, воду и пиво в небольших бочонках. Приготовлением пищи они, несомненно, занимались только на берегу, во время стоянок, а в море ели все готовое и в холодном виде. Викинги были более осмотрительны в отношении пищевых запасов, чем те мореплаватели, которые придут им на смену: они брали с собой яблоки с диких яблонь, лук, бруснику, клюкву. Ни на драккарах, ни на кноррах не было даже и в помине ни коек, ни кают. Во время долгого плавания и мужчины, и женщины, и дети спали в меховых спальных мешках.

С давних времен Северная Атлантика была самым грозным океаном на Земле. Там, скрытые в тумане, скользили к югу предательские айсберги, отколовшиеся от ледяных берегов. Снежные шквалы замораживали моряков на их утлых суденышках. Нескончаемая зима, словно мрачная ночь светопреставления, вынуждала прекращать всякое плавание. Высокие, как горы, волны мертвой зыби катились одна за другой на тысячи километров.

Однако на этом бесконечном водном просторе природа как будто пожелала поставить вехи. Направляясь с востока на запад, викинги встречали на своем пути сперва островную цепь, протянувшуюся от Норвегии и Великобритании, потом в северо-западном направлении острова, разделенные бескрайней пустыней океана: Фарерские, Исландию, Гренландию. И наконец где-то совсем за тридевять земель от родных краев Ньюфаундленд, предвозвестник Нового Света. На самом деле все эти затерянные среди океана крупные острова не были полностью разобщены, так как многочисленные морские течения связывали их в некотором роде друг с другом. И поэтому можно говорить о существовании как бы естественного пути через океан. Викинги дали ему поэтическое название «Дорога лебедей», то ли имея в виду белых морских птиц, то ли белизну айсбергов.

Предшественниками викингов на этом пути были кельтские мореплаватели. В замечательной книге «Ланднамабок», объединившей все исландские морские предания, сказано, что Туле (Исландия) находится в шести днях пути от северных берегов Англии. В старинных английских документах мы читаем: «корабли ходили между Англией и Исландией еще задолго до того, как здесь обосновались норманны». В «Удивительном плавании святого Брендана в поисках рая» под покровом полулегенды скрыты дальние странствия ирландских монахов. Эти служители Бога с давних пор искали уединенные земли среди морских просторов. С островов Аран они выходили в открытое море и огибали Ирландию с запада. На своих «карре», легких суденышках, обтянутых кожей и смазанных маслом, монахи совершали плавание к Гебридским, Оркнейским, Шетлендским островам. Добирались до Фарерских островов, последней остановке на пути к Исландии с ее извергавшимися в море вулканами, которые казались им преддверием ада.

Картина эта не устрашала их, и, вероятно, около 795 года нашей эры они приплыли на засыпанный вулканическим пеплом остров, избрав его местом для покаяния. «Ланднамабок» упоминает о их пребывании в Исландии, когда там высадились викинги: «В то время остров был покрыт лесом от берегов до гор. Населяли его христиане, которых норманны называли папарами. Потом они покинули остров, потому что не хотели жить рядом с язычниками».

Хотя викинги и прежде могли знать предания об ирландских монахах-путешественниках, все же Исландию они открыли второй раз, видимо, случайно, занесенные туда во время шторма. У нас нет исторически достоверных сведений о том, кто первый пересек эту часть океана: швед Гардар Сварвассон или норвежец по имени Наддодр. Отдадим предпочтение Наддодру. Как и многие другие, он был изгнан из своей страны за убийство. Укрывшись на Фарерах, он остепенился, стал купцом и начал совершать рейсы между материком и островами. Однажды, по выходе из фиорда Сунндалсорд, его корабль был захвачен сильной бурей. Целых семьдесят два часа пришлось держать курс на север. На рассвете четвертого дня вдали показалась земля, изрезанная горами и фиордами. На берег Наддодр вышел один и поднялся на гору. Вернувшись на корабль он сказал своим спутникам: «Останавливаться здесь бесполезно, это необитаемая земля. Назовем ее Снееланд, Снежной Землею».

Остров не был необитаем, но жителей на нем было так мало, что их трудно было сразу отыскать.

Весть об открытии распространилась по всей Скандинавии, и некоторые пытались переселиться на этот остров. Снееландия, Снежная Земля, превратилась в Исландию, Ледяную Землю. И то и другое название было мало заманчивым, что, однако, не смутило вождя дружины Торвальда, который в 960 году был изгнан из Норвегии, как и Наддодр, за убийство. Собрав несколько преданных ему семей, он погрузил на корабль лошадей, коров, коз, свиней, кур и пустился в путь. Среди съестных припасов у них была рожь, соленая рыба, копченая свинина, лук, острые сыры, молочная сыворотка, вода и пиво.

На веслах и под парусом они доплыли до Исландии за двадцать дней. Однообразие пути нарушалось только штормами. Первый дом, построенный на исландской земле, принадлежал вождю дружины. Торвальд зажег от своего очага факел и побежал с ним по кругу как можно дальше, пока факел не погас. Так были определены границы первого поселения викингов в Исландии.

Было ли у викингов настоящее умение водить корабли, определять свои координаты или же они полагались больше на случай? Чтобы решить этот вопрос, следовало бы обратиться к их навыкам мышления, особенностям их ума, о чем мы всегда забываем. Эмпиризм первобытных людей достиг высокой степени совершенства, что сохранялось и в раннем Средневековье. На заре своих дальних плаваний викинги, люди искусные – как тогда говорилось, мудрые, – несомненно, умели определять морские пути по звездам, полету птиц, по направлению волн и преобладающих ветров.

В ясную погоду держаться определенного курса было сравнительно легко. Днем каждый в любой час мог видеть, где находится солнце, ночью на север указывала Полярная звезда. Можно было «взять курс» на восток или на запад, не рискуя сильно отклониться в сторону. В пасмурную погоду небесные светила исчезали. А когда они показывались вновь, то для уверенности, что вы на той же самой параллели, достаточно было установить, имеет ли Солнце в полдень или ночью Полярная звезда прежнюю высоту над горизонтом. Проверить это можно было даже без прибора, с помощью вытянутой руки.

Был ли у викингов компас? Большинство исследователей отвечают на этот вопрос: нет. Слово leidarsteinn, что значит «магнит», появляется только в XIII веке. Не следует забывать, что главной заботой путешественников прошлых веков было сохранение тайны. Об этом мы уже говорили, поминая карфагенского морехода Ганнона. Вплоть до XVII века, а иногда и позже, многие мореплаватели старались утаить все, что они знали, и для этого подделывали свой судовой журнал. Ориентироваться с помощью естественного магнитного камня китайцы умели еще ранее 120 года нашей эры. Позднее узнали магнит арабы, возможно, в те времена, когда плавание по русским рекам связало их со скандинавами. Дальние странствия викингов, может быть, и начинаются как раз с той поры, когда до них дошло это открытие. Это – гипотеза, однако ее нельзя обойти молчанием. Но был ли у викингов компас или нет, они при вождении кораблей, несомненно, использовали и свои астрономические знания, и свой опыт, хотя теперь уже невозможно получить об этом какие-то достоверные сведения.

К концу X века завершится исключительный подвиг одного норвежского семейства: всего за три поколения оно пересечет из конца в конец всю Северную Атлантику. Вы уже видели, как Торвальд, дед, покинул родную страну и обосновался в Исландии. Сын его, Эрик, доберется до Гренландии, а внук Лейв сделает последний шаг и проникнет в Новый Свет. Эту историю нам поведали два старинных исландских источника XIII и XIV веков: «Сага об Эрике Рыжем» и «Сказание о гренландцах», оба относятся ко времени ранних переселений.

Как говорится, яблочко от яблони недалеко падает. Похоже, что для Эрика, сына Торвальда, влияние среды усугублялось влиянием наследственности, так как он, недолго мешкая, убил двух своих соседей. В Исландии действовал еще старинный норвежский закон: за убийство полагалось изгнание. Эрик, получивший кличку Рыжий, был приговорен только к трем годам изгнания, свидетельство того, что преступление не было особенно тяжким. С собою в плавание он берет двадцать гребцов, штурмана-плотника, своего молодого слугу и двоих «помощников». Первая его команда: «Курс на запад». А это значит, что о возвращении в Норвегию даже не помышляли. Эрик всегда с жадностью слушал рассказы моряков о чудесных, неведомых землях на западе. На протяжении многих лет какое-то прямо космическое беспокойство увлекало почти всех искателей приключений на запад.

Искусный мореход, Эрик умело избегал скоплений плавучего льда, раздробленного мощными ударами волн. Спустя несколько дней (в саге не сказано, сколько именно) на горизонте засинела полоса мощных ледяных гор. Взяв курс на юг, капитан прошел у берегов этой суровой, неприютной земли до самой ее оконечности, которую он назвал мысом Исчезновения, – теперь это мыс Фаруэл, по-датски Фарвель, у эскимосов Уманарсуак, самая южная точка Гренландии. Перезимовал Эрик на соседнем островке и на следующее лето принялся за дальнейшие исследования. Пришла вторая зима, ее он тоже провел на каком-то острове, а с наступлением новой весны поселился в зеленой местности (назвав ее Крутым Косогором) около устья одного фиорда, который и стал потом называться Эрикфиорд. С окончанием срока изгнания Эрик вернулся в Исландию.

Гренландия, Зеленая Страна, это он дал ей такое название и не раз повторял его исландским викингам, надеясь увлечь их туда на поселение. В надеждах своих он не обманулся. Но из двадцати пяти кораблей с мужчинами, женщинами и всяким скарбом на борту, которые он повел за собой, только четырнадцать достигли Эрикфиорда, остальные повернули с полпути обратно или погибли в океане. Колония, однако, была основана. Она раскинулась на побережье Гренландии, менее суровом, чем в наши дни, потому что климат тогда был мягче. У края ледяного щита на всех пригодных землях появились фермы. Колонисты, приплывавшие каждое лето из Исландии, оседали в двух местах. В «Западном поселении», у мыса Исчезновения, где непосредственно управлял живший там Эрик, и в «Восточном поселении», дальше к северу, откуда каждое лето люди уходили на промысел ценного пушного зверя, добираясь чуть ли не до полюса.

«Исследования многочисленных комментаторов уже сильно затемнили это дело, и, если бы они продолжались, мы бы, наверное, вообще перестали что-нибудь понимать», – так с присущим ему юмором высказался в 1906 году Марк Твен об открытии викингами Американского континента. В самом деле, ведь единственный источник сведений об этом событии – саги – представляют собой эпические сказания, эпос, который, подобно «Песне о Роланде», содержит элементы сказочности, преувеличения. Однако в начале этого века методы исследования древних текстов значительно усовершенствовались, и мы можем с приемлемой точностью описать в общих чертах событие, которое нас теперь интересует. Вот как оно выглядело, если отбросить прикрасы и перевести все на современный язык.

Исландец по имени Хергольф и его жена, поддавшись на уговоры Эрика Рыжего, переселились в Гренландию, в то время как сын их Бьярни был в дальнем плавании. В один прекрасный день Бьярни, вернувшись в Исландию, увидел, что дом их пуст: ни отца, ни матери и никакой скотины во дворе.

– Где мои родители?

Соседи показали на запад:

– Уехали в ту сторону вместе с другими. Говорят, что в страну лугов и ледяных гор, которая называется Гренландия. До нее два или три дня пути.

И вот морскому волку страстно захотелось отыскать отца и мать, он привык всегда возвращаться на зиму под родительский кров. Бьярни опять вышел в море и взял курс на запад. Плыл он три дня, но земля не показывалась. Дул северный ветер и все вокруг заволакивалось густым туманом. Перегнувшись через борт, Бьярни отметил, что судно почти не продвигается вперед, его сносит в сторону. Когда наконец туман рассеялся и выглянуло солнце, Бьярни смог определить место своего корабля. «Определить с помощью морских приборов, – говорится в Саге, – восемь направлений». Непонятно, что это значит, но во всяком случае расчеты были не очень точны, так как Бьярни думал, что он все еще восточнее своей цели, а на самом деле он был уже к юго-западу от нее.

– Курс на запад.

Еще через сутки впереди показалась земля. Корабль приблизился к ней и поплыл вдоль берега, мимо небольших холмов, покрытых лесом.

– Здесь нет ледников, это совсем не Гренландия, – сказал Бьярни.

– Надо причалить и вытащить судно на берег, – предложила команда.

– Нет. Снова выйдем в открытое море и возьмем курс на север.

Через два дня слева по борту показалась земля, «низкий, покрытый лесом берег».

– Ну теперь-то уж сойдем на берег, – снова предложила команда.

– Нет, у нас еще хватит воды и припасов, чтобы добраться до Гренландии.

С юга дул свежий ветер, и судно быстро бежало по волнам. Через три дня на горизонте снова земля. «Крутая и гористая, покрытая снегом». На берегу никаких признаков жизни.

– Это еще не Гренландия.

По-видимому, это была Баффинова земля, а может быть, юго-восточная оконечность Лабрадора. Прошло еще четыре дня трудного плавания, и наконец вдали появились синие ледяные горы с полоской зелени у самого берега. Бьярни был так счастлив, когда нашел там своих родителей, что «оставался с ними все время, пока был жив Хергольф». Иногда он рассказывал людям о своих приключениях, ни минуты не сомневаясь, что открыл Новый Свет.

Одним из самых внимательных слушателей Бьярни был Лейв, сын Эрика Рыжего.

– Я тоже хочу доплыть до этих земель на западе. Продай мне свой корабль.

Построить в Гренландии новое судно было невозможно из-за отсутствия там леса. За свой корабль Бьярни получил хорошую цену, и Лейв отплыл на нем с командой из тридцати человек. Среди них был один, по имени Тиркир, немецкого происхождения, его называют «человеком с юга», так как он прибыл с Гебридских островов. Во время своего путешествия Лейв, видимо, старался разведать как можно больше. Сначала он плыл вдоль берегов Гренландии на север, потом повернул к югу и прошел те же самые земли, что видел Бьярни, но только он высаживался всюду со своими людьми. Одному побережью – возможно, это был южный берег Баффиновой земли – Лейв дал название Хеллуланд (страна плоских камней), другому – Маркланд (страна лесов), юго-восточной части Лабрадора, и, наконец, – Винланд, нечто вроде сказочной страны, где в реках плавают огромные лососи и «сладкая как мед роса капает с трав». Типичная для северных стран гипербола. Такие обороты речи встречаются во всех старинных сказаниях о мореходах. Название Винланд значит, конечно, «страна винограда», и в этом месте очень обстоятельный рассказ содержит, видимо, значительную долю истины. Пропадавший где-то несколько дней немец Тиркир вернулся обратно совсем пьяный. Когда опьянение прошло, он стал рассказывать:

– Я нашел виноградные лозы с кистями винограда, раздавил его и выпил сок. В стране, где я родился, хватает и винограда и виноградников, так что я знаю толк в вине, можете мне поверить. Это вино, что я здесь пил, было замечательное.

Поэтому Лейв и назвал эту местность Винланд. Комментаторы географы, изучив этот вопрос (южная граница мест обитания лососей и северная граница произрастания винограда), пришли к заключению, что Винланд должен был находиться на участке американского побережья между Бостоном и Нью-Йорком.

Лейв возвратился потом в Гренландию. В 1004 году его брат Торвальд тоже плавал на том же корабле к берегам Америки. В 1020 году торговец по имени Торфинн снарядил несколько кораблей и привез на это далекое побережье колонистов. Они жили там три зимы, строили дома, обрабатывали землю. Однажды в их поселке появились индейцы и понемногу с ними начинает устанавливаться связь. Отношения, сначала хорошие – меняли меха на ткани, – постепенно портились, и в конце концов норвежские викинги возвратились опять в Гренландию.

К тому времени их собратья уже устремили свои взоры совсем в другую сторону: они отправлялись в Западную Европу и Средиземноморье, чтобы основывать там герцогства, княжества и королевства. Форштевни сицилийских и мальтийских лодок и даже венецианских гондол хранят воспоминание о грозно задранных носах драккаров. Норманны, наводившие столько страху своими грабежами и войнами, оказались и необыкновенно способными строителями. Монархия норманнов на Сицилии сохранила и укрепила ее великолепную культуру, вобравшую в себя разнородные элементы. Не будем забывать, что эпопея эта зародилась на лоне вод океана и началась она в те времена, когда викинги с невероятной выдержкой и отвагой покоряли на своих беспалубных суденышках Северную Атлантику.

КОРАБЛИ УХОДЯТ В НЕИЗВЕСТНОСТЬ

Дон Энрике, принц Португалии, известный теперь больше под именем Генриха Мореплавателя[12], третий сын португальского короля Жуана I, родился в городе Порту в 1394 году. В юности, показав себя с блестящей стороны при взятии крепости Сеута, он просит отца направить против Гибралтара, который был тогда в руках мавров, военную экспедицию. Ему отказывают в этом.

– Хорошо, – заявил тогда Генрих, – мои завоевания пойдут гораздо дальше.

Он был герцогом де Визо, сеньором де Ковилья, комендантом крепости Сеута, главой (назначенным папой Римским) ордена Христа. Все эти звания, так же как и титул принца, запрещали ему лично принимать участие в морских путешествиях. Но именно море Генрих и решил завоевать.

Свой командный пункт он основал в южной провинции Португалии на косе Сагреш, части мыса Сен-Винсент. Там он построил себе замок, где разместились обсерватория, школа мореходства, корабельная верфь, а также академия ученых. Отсюда, из Замка Принца, в течение сорока лет почти непрерывно отправлялись морские экспедиции.

Океан был огромен, а средства мореплавания примитивны. Португальцы ходили в море на барках, совсем небольших судах, грузоподъемностью не более 50 т, едва способных пристать к берегу в ветреную погоду. Для начала довольствовались и этим, но Энрике непрестанно побуждал корабельных мастеров создать что-нибудь получше.

В 1419 году два эскудейро, люди низшего дворянского звания, Зарку и Тейшейра отплыла из Сагреша на двух пожалованных принцем барках. Вернулись они через два года.

– Сеньор, – доложил Зарку, – мы объявили вашим владением один остров к западу от Африки. Остров гористый и земля на нем плодородная. Мы развели там виноградники и стали сеять пшеницу.

– К сожалению, – добавил Тейшейра, – среди привезенных нами на остров животных была пара кроликов. Они расплодились и опустошили весь остров.

– Это не беда. Отправляйтесь снова и поищите другие острова.

Три года спустя Зарку и Тейшейра высадились на более крупном острове, покрытом лесами, madeiras. Остров так и был назван – Мадейра (Лесистый). Почти все леса погибли потом от пожаров, случайных или устроенных специально для удобрения земли, где стали выращивать виноград и сахарный тростник. Кроликов на этот раз с собой не брали, и оба эскудейро нажили себе целое состояние.

А у дона Энрике были уже другие планы. Его астрономы, строители, картографы и моряки без устали трудились над разрешением загадки полулегендарного мыса Боядор. Расположенный далеко на африканском побережье, он считался как бы пределом мира. Никто из европейцев не бывал за этим мысом.

– Если до него доплыть, – рассказывали моряки, – море опрокинется в бездну.

– Нет, оно не опрокинется, – утверждали другие. – Оно вскипит и корабли будут охвачены огнем.

Со времен финикийцев мореплаватели, чтобы запутать свои следы и ослабить конкуренцию, распространяли эти устрашающие легенды. Дон Энрике упорно продолжал посылать своих капитанов на юг.

В 1432 году один из капитанов принца тщательно исследует, все так же к западу от Африки, архипелаг, где прежде уже побывали карфагенские, арабские и итальянские мореплаватели. Дон Энрике посылает туда колонистов. Так как на островах оказалось особенно много ястребов – по-португальски azores, – острова назвали Азорскими, т. е. Ястребиными.

В октябре 1434 года к принцу явился капитан Жиль Иннеш.

– Сеньор, я прошел мимо мыса Боядор.

– И видели, как за ним клокочет море?

– Нет, сеньор. Море там такое же, как и всюду.

Отвлеченный на некоторое время походом (неудачным) против Танжера, принц возвратился в Сагреш и ушел с головой в испытание совершенно нового типа судна, которое его корабельные мастера только что построили. Это была каравелла.

Еще и теперь задаем мы себе вопрос, вдохновлял ли мастеров их собственный талант или к ним попали рисунки китайских джонок, на основе которых они работали. Подводная часть каравелл напоминала тело водоплавающей птицы. Эти корабли были быстроходны и маневренны, с большой остойчивостью. Они могли плыть почти рядом, лавировать, не сбиваться с курса и хорошо выдерживали удары волн о корму. Каравеллы XVI века были длиной от 15 до 25 м, имели три или четыре мачты. Только в самом начале их парусное вооружение было латинское[13], потом определенная его часть заменяется прямыми парусами.

В 1436 году на этих кораблях новейшего образца моряки из Сагреша достигли Рио-дель-Оро, в районе Западной Сахары, где пленные мавры платили выкуп золотым песком. Через девять лет Лансерот Песанья, обогнув мыс Бланко, открыл устье величественной реки – Сенегала. Возвратившись в Замок Принца, он показывает свою добычу: две сотни черных невольников.

– Пятая часть этих мавров ваша, – объявил Лансерот дону Энрике. – Мы разделим их на пять групп, выбирайте любую.

Генрих сделал выбор и тут же отослал своих рабов в церковь Лагоса. Один из них стал францисканцем. Все пленники добровольно или силой были обращены в христианство. Они работали, но жили на свободе и некоторые из них женились потом на португалках, а женщины вышли замуж за португальцев. Так было положено начало торговле «эбеновым деревом» и так зародилась характерная почти для одних только португальцев традиция, которая долгое время делала колониальную империю этой нации особенно прочной: смешанные браки.

В том же году, когда Лансерот обогнул мыс Бланко, Дениш Диаш достигает Зеленого мыса, а на следующий год Нуньон Тристан углубляется во внутренние районы материка за Зеленым мысом. Несколько позднее были открыты острова Зеленого мыса. Португальцы проникают в Гамбию, устанавливают контакт с абиссинцами, прибывшими с восточного побережья. В 1460 году дон Энрике посылает к берегам Гамбии каравеллу, на борту которой был священник. Один из африканских королей выказал свое искреннее расположение к богу христиан, и вот первый миссионер отправлялся на каравелле, чтобы окрестить несколько тысяч черных душ. Такова была последняя земная радость принца. Умирая от лихорадки, этот человек, взявший девизом французское выражение «Талант делать добро», завещает своим капитанам часть личного имущества и свою страстную веру в будущность географических открытий.

Всякий раз, когда Генриху отказывали в официальной поддержке, он брал для своих исследований деньги в долг: у монахов, у евреев. И в конце концов был разорен. После его смерти за неимением средств и твердой руки научное учреждение на косе Сагреш распадается. Капитаны, больше чем когда-либо заинтересованные путем в Индию и пряностями, которые они рассчитывали увидеть, как только обогнут Африку, искали себе покровителя и нашли его. В 1469 году Фернанд Гомеш, купец из Лиссабона, дал согласие финансировать будущие экспедиции.

– Вот мои условия. С меня будет довольно первоначальной выплаты в 500 дукатов и права монополии на всю торговлю с Гвинеей. Взамен я обязуюсь обследовать ежегодно по сто миль вновь открытых берегов и продавать всю слоновую кость, какую я добуду, только короне.

– Согласен, – ответил Жуан II.

Обе стороны очень скоро поняли, какую прекрасную сделку они заключили. Богатство Гомеша росло изо дня в день, в то время как его моряки обследовали Золотой Берег, дельту Нигера, государство Бенин, пересекли экватор. Выгоды от этих открытий извлекла вся Португалия в целом.

– А теперь я хочу, – заявил Жуан II, – снарядить решающую экспедицию.

Один из его приближенных, Бартоломеу Диаш, получает командование флотилией: две каравеллы и судно с продовольствием. Задание было точное: «Следовать вдоль берегов Африки до самого мыса, где она кончается». А оттуда, если возможно, пробраться в царство некоего священника Иоанна, который, как ходили слухи, был христианином и вел торговлю с Индией. Дорога пряностей будет наконец открыта.

В свои тридцать шесть лет Диаш был полон энтузиазма. В конце августа он отправляется в путь. Миновали экватор, и за ним, дальше к югу, весь путь их сопровождали бури. «Когда буря наконец утихла, – говорит летописец Жоду де Баррош, – Бартоломеу Диаш ищет землю с восточной стороны, думая, что берег все еще тянется в направлении с севера на юг. Однако через несколько дней, видя, что берег все не появляется, он поворачивает на север и заходит в бухту, которой дает название Вакейрош (Пастухи), так как они увидели там много скота на пастбищах под присмотром пастухов. Переводчика не было, и поэтому наши моряки не могли поговорить с этими людьми».

Берег теперь простирался к северу. Южную оконечность Африки Диаш обошел, даже не заметив этого! Но тут его моряки, усталые, измученные, устрашенные неизвестностью, отказались плыть дальше. Диашу пришлось повернуть назад. «На обратном пути они увидели этот большой мыс, тысячи лет таившийся в неизвестности. Бартоломеу Диаш и все, кто был с ним, в память об опасностях и страшных бурях, какие им пришлось пережить, назвали этот мыс Мысом Бурь. Но король Жуан II велел назвать его мысом Доброй Надежды, так как он сулил ему открытие Индии, к которой все так стремились и в течение долгих лет с таким упорством искали».

В Лиссабон Диаш возвратился в декабре 1488 года. Ему устроили торжественный прием, поздравляли, пожаловали очень почетный пост. Но будет ли он командовать новой экспедицией? Жуан II рассудил иначе: слишком много лавров на одну и ту же голову, а этого монархи не любят. Король даже сам выбирает командира для нового исследования восточных берегов Африки – Эштевана Гама.

Эштеван просит разрешения взять с собой сына Васко.

– Разрешаю, – сказал король. – А теперь я хочу, чтобы вы знали о странном посетителе, который побывал у меня четыре года назад.

Посетитель был человек необычный. Назвался он генуэзцем и мореплавателем. Говорил, что может добраться до благословенной страны пряностей – Индии – и что собирается попасть туда с запада.

– С запада? Но это же нелепость!

Мысль, что Земля имеет форму шара, была высказана Аристотелем за триста пятьдесят лет до нашей эры. Позднее, из-за слишком буквального истолкования библейских текстов распространилась уверенность, что Земля плоская. Во времена Жуана II и даже раньше это заблуждение стало отживать свой век. Однако советники короля считали замысел генуэзца безрассудным. Ведь он собирался попасть в Индию с запада, а это значило оказаться в безбрежных просторах Атлантического океана, который называли в ту пору морем Мрака.

Другие советники португальского короля считали, что надо все же «выслушать генуэзца до конца». Этот человек, кажется, был уверен в своем деле. Совет «мудрецов» навел о нем справки и наконец решил, что не будет большого риска, если предоставить этому смельчаку один или два корабля и некоторую сумму денег. Гость поставил тогда условия:

– Если путешествие будет успешным, я хочу получить звание Адмирала всего моря Океана со всеми преимуществами, привилегиями, правами и льготами, какими пользуется адмирал Кастилии. Во всех землях, которые я открою по пути в Индию, – не в африканских землях, а лежащих на западе – я требую для себя и для своего потомства права получать десятую часть всех доходов.

Передавая этот разговор отцу и сыну Гама, Жуан II заметил, что претензии генуэзца сочли неразумными и он получил полный отказ.

– Но нам надо остерегаться его, он, видимо, очень хитер. Кто знает, не попробует ли он в конце концов опередить нас и на пути вокруг Южной Африки. Вам бы надо поторопиться со своей экспедицией.

– Да, ваше величество, – ответил Эштеван Гама, – но нам необходимо все предусмотреть и собраться как следует. Мне нужны самые лучшие моряки.

Он не успел еще закончить снаряжение кораблей и не укомплектовал полностью экипажа, когда вдруг пришло известие, поразившее королевский двор Португалии, словно удар грома: генуэзец, получивший здесь несколько лет назад полный отказ, открыл от лица Испании где-то очень далеко на западе райские, сказочно богатые острова.

– Бог ты мой, надо торопиться! – воскликнул Жуан II.

Торопиться ему, однако, не пришлось. Неожиданная гостья, смерть, унесла его в скором времени и, чтобы рассчитаться сполна, унесла также и капитана Эштевана да Гаму. В 1493 году уже королю Эмануэлю II пришлось давать сигнал к отплытию кораблей, возложив всю тяжесть ответственности на плечи молодого, 24-летнего Васко.

Каравеллы получили названия в честь архангелов: «Святой Гавриил», «Святой Рафаил» и «Святой Михаил». На их парусах изображен был крест. На борту каждого корабля стояли в два ряда пушки. На четвертое большое судно погрузили запас продовольствия на три года и разные грошовые товары в надежде обменять их на истинные сокровища. На борту кораблей были приговоренные к смерти люди, их брали в плавание для самых опасных поручений. В целом весь экипаж состоял из двухсот человек.

Диаш уже обогнул мыс Доброй Надежды со своими моряками. На этот раз предполагался более дальний бросок – то, перед чем отступили моряки Диаша. «Индийский флот» шел сначала вдоль берегов Португалии, затем вдоль побережья Африки, ставшего теперь уже привычным, а 3 ноября повернул в открытое море. 4 ноября на корабле раздался крик «Земля!». 30 градусов южной широты, экватор далеко позади. 8 ноября корабли бросают якорь в бухте Святой Елены. На берегу столпились чернокожие туземцы, вид у всех грозный. Арбалеты обращают их в бегство, и флот может пополнить запасы питьевой воды и свежего мяса.

И снова в путь. 28 ноября гремят пушечные выстрелы. Но впереди нет никакой опасности, это появился мыс Доброй Надежды, и Васко да Гама отдает приказ произвести в его честь салют. Вот уже мыс остался позади, гром пушек смолкает. Первый раз в истории человечества европейцы намеренно покидают воды Атлантики и выходят в другой океан. На полуюте «Святого Гавриила» рядом с рулевым стоит будущий Адмирал Индий. Мы снова встретимся с ним на поприще его славы.

На сцену уже вышел другой адмирал со званием: Адмирал моря Океана. Имя его – если только это его настоящее имя, в чем нет уверенности, – Христофор Колумб.

Колумб родился примерно между 1446 и 1451 годом. Где? Недобросовестность многих свидетелей, неясность оставшихся документов и фальсификация после смерти его завещания, в котором он назван уроженцем Генуи, запутывают это дело. Четырнадцать городов и поселков на Корсике, Сардинии, Балеарских островах и Апеннинском полуострове заявляют свои права на знаменитого адмирала. Мадариага, труд которого заслуживает наибольшего доверия, склоняется определенно в сторону Генуи. Вслед за ним мы скажем здесь: генуэзец. Семья Колумбов, ставших в Италии Коломбо, происходила, быть может, из испанских евреев и после переселения в другую страну сохраняла язык и обычаи своей прежней родины.

О детстве и юности знаменитого путешественника почти ничего сказать нельзя. Никому не удалось с достоверностью выяснить, был ли он сначала пиратом или честным моряком торгового флота и в каких морях плавал.

Колумб достиг уже тридцатилетнего возраста, когда впервые обнаруживается его след – в Португалии.

Около 1480 года Христофор Колумб женится на португалке испанского происхождения по имени Фелипа Перестрелья. Она слывет красавицей. Дед Фелипы получил в управление остров, открытый во время плавания под командованием Зарку и Тейшейры и опустошенный вначале кроликами. У ее отца хранились карты, секретные документы – неоценимое сокровище для всякого мореплавателя.

Молодожены отправились на остров деда Порту-Санту. Их медовый месяц длился три года, лишь изредка муж покидал дом, отлучаясь на короткое время. На острове у них родился сын Диего. Колумб изучает бумагу своего тестя, слушает рассказы моряков. Остров Порту-Санту, расположенный вблизи Мадейры, был в то время крайней точкой известного мира. Дальше на запад простиралось неисследованное пространство океана, который тогда называли морем Мрака. Молодой отец семейства часто выходил посидеть на берегу, устремляя свой взор к неведомому горизонту.

– По ту сторону моря Мрака – Индия.

Колумб не только твердо знал, что Земля круглая, но и был совершенно уверен в том, что если плыть на запад, до Индии совсем недалеко. Причиной такой уверенности была одна ошибка. Среди бумаг, которые старательно изучал генуэзец во время своего пребывания на острове Порту-Санту, была карта мира, составленная флорентийским врачом Паоло Тосканелли. На этой карте восточная оконечность Азии отстояла от Лиссабона всего лишь на 700 морских лье, т. е. около 4000 км. Эта оценка примерно подтверждалась и другими документами того времени, среди них глобус Мартина Бехайма и «Изображение мира» кардинала д'Эйи.

И вот Колумб принимается составлять подробный план своего путешествия на запад.

– Я хочу обратиться к королю Португалии, король должен выслушать меня, – сказал он жене.

Одно необычное происшествие подтолкнуло тогда Колумба, послужив еще одним доводом в пользу задуманного им дела. Однажды судьба забросила на берег Порту-Санту потерпевшее крушение судно. Штурман – один из немногих оставшихся в живых моряков – был так изнурен, что не мог вымолвить ни слова. В бреду один матрос говорил о несмолкаемом пении ярких птиц, о неизвестных животных и темнокожих туземцах. А ведь судно пришло с запада. Христофор Колумб внимательно слушал. Он тут же распорядился внести к себе в дом и положить на кровать умирающего штурмана. Ухаживал он за ним как только мог и вскоре узнал его имя, Алонсо Санчес из Уэльвы. Очнувшись от забытья, моряк слово за слово рассказал свою одиссею. Сбившись с пути во время сильной бури, его корабль попал на чудесный остров в море Мрака. Санчес сообщает подробности, показывает своему спасителю карты и расчеты. Вот еще одно свидетельство, новый факт, который Жуан II оценит, конечно, по достоинству. Однако почти сразу же после этого Санчес из Уэльвы скончался. Историки, настроенные к Колумбу враждебно, настаивают на этом факте: «А может, генуэзец задавал себе вопрос, не захочет ли Жуан II поручить командование экспедицией на запад не ему, а уцелевшему штурману, который уже побывал у тех далеких берегов? Его смерть кажется очень своевременной». Еще и теперь нравственный облик Колумба остается неясным, в нем есть и светлые и теневые стороны. Будем же здесь обращаться только к достоверным фактам или почти подтвержденным.

Свой давно задуманный план Колумб изложил португальскому королю в 1484 году, и мы знаем, что ему было во всем отказано. Тогда он отправляется в Испанию – один, без жены, только с сыном Диего. Умерла ли Фелипа или он с нею расстался, это для нас навсегда останется тайной. Диего был отдан на воспитание в монастырь Рабида близ Палоса.

Две даты дают нам представление о терпении Колумба, о его необыкновенном упорстве. Только в 1487 году, после трехлетних хлопот и переговоров, удалось ему добиться приема у правителей Испании, короля Фердинанда и королевы Изабеллы Католической, которым он излагает свой план. И только в 1492 году, еще пять лет спустя, 17 апреля 1492 года, монархи подписывают «Капитуляции», договоры, где они принимают его условия. Предоставленные ему субсидии невелики: «Приказано муниципалитету города Палоса доставить адмиралу Колумбу две каравеллы, привести их в порядок и снарядить».

Снарядить корабль на языке моряков означает предоставить для него экипаж. Однако город Палое и бровью не повел: ни кораблей, ни моряков. Какое бы высокое жалованье ни предлагал Колумб, никто к нему не шел. И даже сочли подозрительной такую плату за прыжок в неизвестность. Море Мрака было царством дьявола. Индия находилась не в той стороне. Если кто туда уплывет, назад он уж больше не вернется. Другая причина сомнений: для жителей Палоса Колумб был личностью неизвестной.

– Говорят, что он адмирал, но где и когда он плавал?

Наконец положение спасли два известных богатых судовладельца, Мартин Алонсо Пинсон и его брат Винсент Янес. Они сами привели свои каравеллы в порядок и заявили, что примут участие в плавании. Такое доверие произвело на всех сильное впечатление. Следуя их примеру, капитан Хуан де ла Коса, баск по национальности, согласился дать свое судно с экипажем и лично отправиться в путешествие. Каравеллы Пинсона носили названия «Пинта» и «Нинья» (что значит «Крапинка» и «Девочка»), а каравелла Хуана Коса «Гальега» («Галисийка») – все это были прозвища известных девиц легкого поведения, и судовладельцы названий не переменили. Христофор Колумб, которому все-таки хотелось чуточку достоинства, добился, чтобы «Гальегу» – она должна была стать флагманским кораблем – переименовали в «Санта-Марию».

Точные размеры кораблей нам неизвестны. Вероятно, грузоподъемность «Санта-Марии» была немногим больше ста тонн, а длина около тридцати пяти метров. Длина двух других судов, «Пинты» и «Ниньи», могла быть от двадцати до двадцати пяти метров. Экипаж каждого из них состоял из тридцати человек, а на борту «Санта-Марии» было пятьдесят человек. почти весь июль 1492 года шла погрузка кораблей. Провизии брали с собой на год, из расчета 300 г мяса и рыбы и фунт сухарей на человека в день. Мяса, конечно, копченого, рыбы сушеной. В кладовые корабля грузили также сухие овощи, сыр, растительное масло, уксус и большое количество лука. О витаминах тогда, конечно, ничего не знали, но было известно, что при отсутствии свежих продуктов лучшее средство от цинги – лук. Воды на человека полагалось мало – полкружки при каждом приеме пищи, зато вина много – по два литра в день.

2 августа 1492 года все было готово к отплытию. После обедни в монастыре Рабида моряки Колумба стали прощаться с семьями. Накануне, это был день Пресвятой Девы Марии, все жители Палоса молились в церкви, опустившись на колени и произнося слова молитвы вслух. Теперь, на пристани, женщины все еще продолжали молиться. Толпа была в предельном напряжении, что совершенно легко понять. Отплытие кораблей Колумба было для того времени событием куда более волнующим, чем в наши дни запуск космической ракеты. Эти люди уходили навстречу полной неизвестности, и те безбрежные просторы океана, куда им предстояло плыть, не видела еще ни одна живая душа. Кто знает, не окажется ли там какая-нибудь бездна, мальстрем, и не дуют ли там чудовищные ветры?

Колумб, человек высокого роста, плотный, ясноглазый, с длинными рыжими волосами, седеющими на висках, белой кожей в веснушках, с властными манерами и размашистым жестом, стоял на полуюте своей «Санта-Марии» в адмиральской форме с выпушками гранатового цвета. Все увидели, как он снял шляпу, и громким голосом произнес:

– Во имя Господа, отдать концы!

Каравеллы спустились по Рио-Тинто и пересекли устьевой бар близ острова Сальтес. «Пинтой» командовал Алонсо Пинсон, «Ниньей» его брат. На «Санта-Марию» старшим помощником Колумб взял Хуана Коса.

На Канарских островах адмирал наметил остановку. Оттуда он намеревался следовать по 28-й параллели, которая, согласно его тайным документам, приведет их в Сипанго (Японию) или Катай (Китай). Но в понедельник 6 августа на «Пинте» сломался руль. Его починили и поплыли дальше. На следующий день он сломался снова. Не было ли это умышленным действием? Об этом мы никогда не узнаем. Медленно, едва передвигаясь, каравеллы доплыли до Лас-Пальмаса. Там руль на «Пинте» был приведен в порядок.

В 1892 году, отмечая четырехсотую годовщину со времени открытия Америки, испанское правительство заказало корабль, воспроизводящий, насколько возможно, «Санта-Марию». Эта каравелла, пересекая Атлантику курсами, записанными в вахтенном журнале Колумба, доплыла от Лас-Пальмаса до Сан-Сальвадора (Багамские острова) в точности как и он за тридцать шесть дней.

Матросам Колумба эти тридцать шесть дней показались очень долгими, и потому что им говорили о близости Индии, и потому что вся эта затея вселяла в них тревогу и еще из-за того разочарования, какое им пришлось пережить, когда в море появились водоросли, а берег все не показывался. Они, конечно, не могли знать, что водоросли Саргассова моря доходят до середины океана. К тому же из-за нараставшей угрозы мятежа все продукты на кораблях были строго нормированы.

Развязка наступила почти неожиданно. 11 ноября в море появилась бурая водоросль фукус, которой в прежних скоплениях не было. Потом встретилась усаженная улитками палка, какая-то веточка с красными ягодами. Адмирал обещал большую награду тому, кто первый увидит землю: пожизненную ренту в десять тысяч мараведисов от имени королевы, а от себя шелковый камзол. Под вечер того же дня над кораблями пролетели попугаи.

К полуночи затянутое облаками небо прояснилось. Выглянула луна. Свежий ветер подгонял каравеллы.

12 октября, два часа ночи. На борту «Пинты» раздается крик «Земля! Земля!». И затем выстрел бомбарды. «Пинта» направилась к кораблю адмирала.

– Вы видели землю? – спросил Колумб у Мартина Алонсо.

– Матрос увидел. Бермехо. Да ее теперь уже хорошо видно. Посмотрите.

В самом деле. В лунном свете проступал темный контур берега. На этот раз ошибки быть не могло. Если плыть дальше, флотилия налетит на берег. Колумб отдает команду лечь в дрейф до рассвета.

Здесь бы истории и остановиться. В первый раз Атлантический океан был пересечен из конца в конец в его средней части, и неважно, что Колумб попал на остров вблизи материка, а не на сам материк. Потомство едва ли запомнит такую подробность, и фраза «Христофор Колумб открыл Америку» останется навсегда несомненным фактом. Но, может быть, эта слава была все же слишком велика для человека, слишком велик для него такой подвиг. Потому что в эту минуту злой демон внушит ему самый скверный поступок за всю его жизнь.

Когда каравеллы остановились, Мартин Алонсо Пинсон поднялся на борт «Санта-Марии» и повторил Колумбу имя матроса, который увидел берег и возвестил о нем. Хуан Родригес Бермехо, уроженец Трианы.

– Нет, – сказал Колумб, – я увидел землю раньше, чем он. Вчера около десяти часов вечера я заметил в темноте слабый свет, словно от маленькой свечки. Я кликнул двух людей, они тоже его видели.

И он позвал этих двух свидетелей: один близкий ему человек, другой – его дворецкий. Те подтвердили слова адмирала.

– Награда, значит, полагается мне, – заключил Колумб.

От изумления Мартин Алонсо Пинсон потерял дар речи. Как же мог адмирал заметить в десять часов вечера свет на берегу, если до него оставалось еще больше тридцати пяти миль? Может, это был свет звезды, отраженный в море? И неужели адмирал не понимает, что, будь он даже прав, самая простая справедливость требует, чтобы награду отдали этому бедному матросу, для которого она была бы целым состоянием.

В пятницу 12 октября 1492 года, около восьми часов утра, Христофор Колумб вступил от имени королевы донны Изабеллы и короля дона Фердинанда во владение первым из островов, которые его упорство, его гений позволили ему достичь. Он назвал его Сан-Сальвадор. В наше время этот затерянный в маленьком Лукайском архипелаге островок называется по имени забытого пирата Уотлинг.

20 октября каравеллы добрались до Кубы. Адмирал дал ей название Хуана и заявил потом, что это полуостров, крайняя точка царства Великого Хана. До конца своих дней Колумб не отбросил этой ошибки просто потому, что, плавая вокруг Кубы, он ни разу не сделал полного круга. Но эта единственная настоящая небрежность мореплавателя, в которой его можно упрекнуть.

– Я достиг Азиатского материка, – сказал он, – значит, Сипанго осталось позади.

Сипанго, «остров золотых источников», магическая цель, которую надо достичь любой ценой. Тщетно разыскивал его Колумб во время первого плавания.

Апрель 1493 года. Необычное шествие движется по улицам Барселоны между двумя рядами ликующих зрителей. В руках у моряков длинные шесты, к которым привязаны попугаи. Птицы кричат и хлопают своими яркими, разноцветными крыльями. Дальше несут экзотические растения, ветки и плоды, коробочки хлопка. Потом следуют люди с золотыми масками и поразительными драгоценностями, они доказывают их толпе, поворачиваясь на ходу то вправо, то влево. Все смотрят, разинув рты. Но самое большое изумление вызывают люди с кожей медного цвета, каких еще никто не видел, – пятеро мужчин с одеялами на плечах, которые идут немного робким шагом. Индейцы. Люди с другой стороны земного шара. И наконец, позади всех адмирал Колумб в полной парадной форме, в окружении своих капитанов и товарищей по плаванию.

Не все были здесь. Заболевший Мартин Алонсо Пинсон умер по прибытии в Палое на борту «Пинты». Сам Колумб возвращался обратно на маленькой «Нинье», так как накануне Нового года «Санта-Мария» разбилась о риф у Антильских островов. Ее обломки пошли на строительство форта Навидад, который Колумб обосновал на острове Эспаньола[14], где он оставил небольшой гарнизон.

Но теперь настал час торжества. Весь испанский двор собрался вокруг короля, королевы и принца, чтобы принять адмирала, который дает отчет о результатах своего плавания и показывает все, что он вывез из новых земель. Золота, конечно, мало, но уже есть пряности. Открытия ведь только начинаются, говорит Колумб, и он еще успеет найти золото во время следующего плавания. А королевскую чету, как и самых простых людей из толпы, поразил, кажется, вид индейцев. И Колумб, пользуясь случаем, говорит о многочисленных душах в тех краях, которые надо приобщить к вере христовой. В ответ на эти слова Изабелла Католическая заливается слезами, в то время как певчие королевской капеллы затягивают Те Deum и все присутствующие опускаются на колени.

23 сентября 1493 года Колумб уходит во второе плавание в заморские страны, возглавляя настоящую экспедицию: 14 каравелл и 3 транспортных судна, 1500 человек экипажа, обширный штаб, куда входит его младший брат Диего. 27 ноября корабли остановились на рейде перед Навидадом, возведенным на Эспаньоле фортом. А там произошли за это время драматические события: мирные индейцы, стремясь отстоять свое имущество и своих жен, которых люди гарнизона хотели у них отобрать, превратились в жестоких воинов. Местный кацик[15] клялся, что он тщетно пытался спасти испанцев, хотя их поведение показалось ему отвратительным.

В этот раз Колумб провел на Антильских островах три с половиной года. Он не переставал верить, что это крайняя оконечность Азии, и избороздил все воды между островами в поисках Сипанго. Вместе с тем он управлял колонией Эспаньола и далеко не без трудностей, так как опыта в этом деле еще ни у кого не было, и надо себе представить, что генуэзец был первым человеком в мире, исполнявшим должность губернатора на землях, таких далеких от метрополии. Два его брата, Диего и Бартоломео, честно ему помогали, но этот триумвират был почти бессилен перед ненасытной алчностью испанских конкистадоров[16]. Местных жителей они использовали как рабов на рудниках и плантациях. По словам Лас-Касаса, знаменитого «апостола индейцев», туземное население Эспаньолы в момент прибытия туда испанцев насчитывало триста тысяч человек, а через сорок лет сократилось до трех сотен. Нетрудно понять, что эти беспощадные завоеватели едва могли терпеть над собой какую бы то ни было власть. Чтобы развязать себе руки, они начали против адмирала кампанию клеветы и поношений. С кораблями, которые теперь пересекали океан в обоих направлениях, они посылали испанскому двору свои доносы. Среди них была и жалоба на установление рабства на Эспаньоле. Для людей, которые почти все без исключения стали палачами индейцев, это был очень смелый и в то же время очень ловкий шаг. Кроме того, Колумба обвиняли в «неуважении к некоторым высокородным особам в колонии».

Такая неотступная вражда отравила на долгие годы конец жизни великого мореплавателя. В 1496 году Колумб возвращается в Испанию, чтобы опровергнуть клевету и доказать свою невиновность. Королевская чета выслушала его и, утвержденный в своих правах, он отплыл обратно. Весной 1500 года Колумб просит прислать ему кого-нибудь из людей высокого сана, способного помочь в управлении колонией. К нему был тут же направлен Франсиско Бобадилья.

В ноябре 1500 года невероятная новость, словно удар грома, прокатилась по южной части Испании: великий адмирал Христофор Колумб высадился в Кадисе вместе со своими братьями и сеньором Бобадильей. Трудно поверить, но великого адмирала, как и его братьев, вели в оковах.

Все трое были взяты под стражу и закованы в кандалы еще в колонии по приказу Бобадильи, обвинившего их в предательстве. На пристани Кадиса толпа восторженно приветствовала заключенных и освистала Бобадилью. Негодующая королева отдала приказ, подтвержденный и королем, освободить братьев и посылает им десять тысяч дукатов, чтобы они могли явиться ко двору в одежде, достойной их сана.

Не удивительно, что Христофору Колумбу без труда удалось снять с себя все обвинения, какие предъявлял ему Бобадилья. Ведь ясно, что никто не был заинтересован в благополучии колонии больше, чем он, Колумб, а он старался изо всех сил. Кроме того, король и королева не могли забыть, что, несмотря на все трудности и ошибки, только отваге Колумба обязаны они своими новыми землями и богатствами, какие начали оттуда поступать.

Не удивительно и то, что королевская чета приняла в отношении Колумба некоторые ограничительные меры, преградив ему отныне доступ в Эспаньолу: надо было любой ценой навести порядок в колонии, а адмирал был на это неспособен.

Сильно задетый таким решением, которое ограничивало его полномочия, Колумб на какое-то время уходит в монастырь. Но он еще не мог отказаться от бессмертной славы, какая ему полагалась за открытие, как он думал, Сипанго и царства Великого Хана. Адмирал добивался разрешения на четвертое путешествие, и королева наконец уступила. Ему пожаловали четыре каравеллы, но на борту флагманского корабля находился королевский представитель, обязанный контролировать его действия.

В свое последнее плавание Колумб отправился в мае 1502 года. Все еще разыскивая Азию, он попадает на остров Мартинику и на Ямайку. Словно по дьявольскому наваждению, ураган отнес его к Эспаньоле, которая была теперь запретным для него местом. Чтобы не нарушить королевского указа» новый губернатор не пустил его на остров. Две каравеллы Колумба утонули, две другие были сильно потрепаны ураганом. Оставшийся в живых адмирал все же добрался до берега вблизи Панамского перешейка. У него не могло быть теперь сомнений, что это материк, будущая Америка.

Находясь в нескольких милях от Тихого океана, о чем он не подозревал, Христофор Колумб наконец отказывается от мысли открыть Азию с запада. Он возвратится в Испанию, чтобы узнать там о смерти Изабеллы, его единственной покровительницы. 21 мая 1506 года полуслепой, полупарализованный адмирал моря Океана умирает в Вальядолиде при всеобщем равнодушии.

Многочисленные каравеллы бороздят Океан, Америка названа по имени простого купца Америго Веспуччи[17], «доблестные и жестокие» конкистадоры засыпают Испанию золотом, а Америку пеплом. Заслуга и ответственность за это всегда будут возлагаться на плечи упрямого и гениального «иностранца», гордеца и пророка, пустившегося сквозь ветры и волны навстречу Азии, чтобы свернуть шею у Нового Света, который он так и не узнал и который обязан ему и своим величием, и своими драмами.

В один из дней 1483 года Христофор Колумб предложил португальскому королю Жуану II доплыть до Индии с запада и получил отказ, так как цена, какую он потребовал за свою службу, показалась непомерной. Тогда он отправился в Испанию, где его условия были приняты.

Тридцать три года спустя португалец Магеллан предстал перед Мануэлем I[18], королем Португалии, с намерением предложить ему добраться с запада до самых богатых островов пряностей – Молуккских. До сих пор португальцы плавали в Индию длинным путем, открытым Васко да Гамой, минуя мыс Доброй Надежды. Цены на пряности все еще были невероятно высоки.

Магеллан думал, что можно достичь Молуккских островов с запада, если найти проход в новом континенте. «Этот проход существует, – уверял его один португальский капитан. – Я открыл его, плавая у берегов Южной Америки, но не прошел через него, потому что у меня кончились припасы и пресная вода». На самом же деле этот моряк открыл всего лишь устье реки Ла-Платы. Из-за огромных размеров эстуария он принял ее за «проход».

В ту пору, когда Магеллан вынашивал этот замысел, ему было сорок лет. Он среднего роста, коренастый, с темными глазами и черной бородкой с проседью. Слегка хромает – память о ранении, полученном в Марокко. Это один из лучших мореплавателей своего времени, он уже четыре раза огибал мыс Доброй Надежды. К тому же у него военный опыт, приобретенный за десять лет в Африке и во время походов в Индию. Четыре раза ранен – на службе своей стране. В двадцать четыре года Магеллан спас португальский флот в Малакке, раскрыв заговор малайцев. В конце этой блестящей десятилетней службы он получает аудиенцию у короля. Фернан де Магальянш, дворянин по рождению, имел право на такую беседу. Прежде чем излагать свой план достижения Молуккских островов с запада, он обращается к королю с двумя просьбами: о небольшой прибавке к его пенсии и о возобновлении службы на море или в каком-нибудь отдаленном владении. Нет. Дважды король ответил: нет. Тогда Магеллан задает вопрос:

– Будет ли король возражать, если я поступлю на службу за границей?

– Нет.

Неблагосклонность короля Мануэля вызвана двумя причинами: клеветой, следовавшей за Магелланом по пятам, и его не слишком учтивым нравом. «В Марокко раненного в колено Магеллана поставили во главе охраны стад, отвоеванных у врага. Значительную часть их он перепродал маврам». В действительности животные просто разбежались, но обвинение не отпадало, хотя и было совершенно нелепым, ведь все видели, как беден этот дворянин. На приеме у короля Мануэля Магеллан действовал неосмотрительно, не изложив своего плана, прежде чем обращаться с просьбами.

Получив отказ, Магеллан, как и Колумб, отправился в Испанию, где добился аудиенции у Дон-Карлоса, будущего Карла V. Испанский король, соблазненный перспективой достичь островов пряностей, не вступая в соперничество с португальцами на пути вокруг Африки, дал свое согласие, и Фернан де Магальянш становится Эрнандо де Магальянес, испанским дворянином и адмиралом.

20 сентября 1519 года флотилия из пяти кораблей – флагман «Тринидад», «Консепсьон», «Виктория», «Сан-Антонио», «Сантьяго» – отплывает из порта Сан-Лукар-де-Баррамеда на Гвадалквивире. Теперь это уже не прыжок в неизвестность, плавание через Атлантику стало делом привычным. Плавание Магеллана тянулось необыкновенно долго – целых три месяца – но это произошло потому, что флотилия попала в полосу полного безветрия. В то время штили Атлантики были так же страшны, как и ее бури. С ними встречались обычно на границе пассатных ветров, на широте 30° с южной и северной стороны от экватора. Неподвижные корабли стояли там под знойным небом целыми неделями. Из-за недостатка питьевой воды лошади, если они были на корабле, погибали в первую очередь. Испанские моряки назвали эти страшные места конскими широтами.

На кораблях Магеллана лошадей не было. Больше всего тревог и волнений во время этого долгого плавания доставлял человек: Хуан де Картахена, испанский гранд, назначенный вице-адмиралом экспедиции и получивший задание следить за адмиралом. Картахена без конца задает вопросы. Почему мы следуем этим курсом? Уверен ли адмирал в своих расчетах? Беспощадность неблагодарного Мануэля Португальского – три раза сказанное им «нет» – была первой серьезной драмой в судьбе Магеллана. Вторая же заключалась вот в чем: испанцы не хотели понимать, что их новый соотечественник был жертвой этой драмы. Для знати, как и для простого люда, он оставался иностранцем, беглецом, всегда более или менее подозрительной личностью.

Достигнув американского берега, флотилия повернула к югу. Январским утром 1520 года вахтенные матросы закричали в один голос, что берега отступают.

– Вот и наш проход, – сказал Магеллан. – Всем кораблям следовать за мной, курс на запад.

Он велел замерять глубину и брать пробы воды за бортом. На третий день пришлось признать, что вода уже больше не соленая и берега «прохода» непрерывно сближаются. Значит, это устье реки, а не пролив.

– Переменить курс, – дает команду адмирал. – Продолжаем следовать вдоль берега на юг.

Подробности этого путешествия известны нам главным образом по запискам одного молодого знатного флорентийца, Пигафетты, который добился согласия испанского короля на участие в этом плавании, «чтобы рассказать о нем».

Следовать на юг вдоль американского берега означало направляться в холодные широты, тем более, что в южном полушарии наступала в то время зима. Моряки, которым грезились роскошные теплые острова пряностей, были подавлены. В апреле флотилия достигла 49-й параллели. Становилось очень холодно. Продрогшие матросы ворчали и ругались, потому что адмирал урезал суточный паек. Старанием вице-адмирала Картахены распространился слух: «Португальцу заплатили за то, чтобы он привел суда нашего короля к гибели». Узнав об этом, Магеллан приказал вызвать к себе вице-адмирала.

– Лишаю вас чина, вы больше не имеете здесь власти. И будете закованы в кандалы.

Он отстранил от должности и капитана «Сантьяго» Антонио де Кока, тоже виновного в сеющих смуту разговорах. Несколько дней гранд Испании просидел в оковах на дне трюма, а когда его выпустили, думал только о том, как бы погубить Магеллана.

Дата составленного им заговора известна: вечер Вербного воскресенья 1520 года. Флотилия все еще на якорной стоянке в небольшой бухте американского побережья. Картахена поднялся на борт «Консепсьона», капитан которого был с ним заодно. Там же находился Антонио де Кока, отстраненный от должности капитан «Сантьяго», и Мендоса, капитан «Виктории». Этот колебался. Содержание речей, какие произносились в маленькой каюте на «Консепсьоне» при свете масляной лампы, мы никогда не узнаем, но известно, чем они закончились.

В полночь от «Консепсьона» отошла шлюпка и направилась к «Сан-Антонио». Капитан этого корабля, Мескита, был безоговорочно предан Магеллану. Через три минуты он лежал связанный на своей койке. Появившийся боцман узнал Кесаду, капитана «Консепсьона».

– Что вы тут делаете?

Ответом ему были шесть ударов кинжала. А затем всех находившихся на борту «Сан-Антонио» португальцев в кандалах посадили в трюм. Заговорщики рассуждали так: «Из пяти кораблей флотилии три были верны Магеллану. Одним из них мы только что завладели, соотношение сил стало обратным. Можно диктовать свои условия адмиралу». Все это происходило под покровом ночи. На борту своего «Тринидада» Магеллан ни о чем не догадывался.

Утром старшина шлюпки с «Консепсьона» доставил ему письмо. Любопытное послание. Картахена, Мендоса, Кесада, Кока объясняют в почтительном тоне, что они вынуждены были совершить акт насилия, так как Магеллан обращается с ними в оскорбительной манере и не дает никакого объяснения. Если он согласится обсуждать с ними свои дела, они будут служить ему верой и правдой. Обсуждать дела. Да ведь эти люди просто понятия не имели, что такое воля Магеллана.

– Задержите здесь лодку с «Консепсьона», – приказывает адмирал.

Он зовет корабельного альгвасила[19] и дает ему распоряжения. В полдень шлюпка с флагманского корабля направляется не к «Консепсьону», а к «Виктории». Альгвасил вручает Мендосе записку от адмирала.

Его приглашают на борт «Тринидада» для беседы, приглашают одного. Мендоса не может сдержать улыбку. Уловка, по его мнению, несколько грубая. Он поднимает глаза и, встретив взгляд альгвасила, сразу расстается с улыбкой, а в следующее мгновение и с жизнью. В горло ему вонзился кинжал. В то же время, подплыв на другой лодке, двадцать вооруженных матросов с «Тринидада» вторгаются на «Викторию» и усмиряют экипаж. У Магеллана снова три корабля («Тринидад», «Сантьяго», «Виктория») против двух. Его ответный удар был сокрушительным. В тот же день команды «Консепсьона» и «Сан-Антонио» отказываются от борьбы. Мятеж подавлен.

Через несколько дней два человека стояли под ледяным южным ветром на унылом, пустынном берегу и смотрели, как поднимают якоря корабли флотилии. Высадка на берег – такое наказание получил Картахена, главный вдохновитель мятежа, и вместе с ним одобрявший его действия священник. Что же касается Кесады, который первым пролил кровь, то его голова и тело, отделенные друг от друга ударом топора, медленно погружались в пучины океана.

Продвижение на юг продолжалось. Обследовали каждую бухту, каждый мыс. После зимовки среди ледяного безмолвия посланный на разведку «Сантьяго» потерпел кораблекрушение. Экипаж, к счастью, остался цел. В августе морозы ослабели. На берегу появились туземцы, несколько человек из них было поднято на борт корабля. Это были крупные, одетые в шкуры люди с очень большими ступнями ног. Испанские моряки прозвали их патагонцами, то есть «большеногими». Магеллану хотелось бы проявить в отношении к ним гуманность, но у него приказ: привезти дикарей в Европу, по примеру Колумба, и этих людей увозят насильно. От тоски и непривычной пищи все они впоследствии погибли.

21 октября 1520 года сигнальщики сообщили, что берега снова расступились. Никто из участников экспедиции, кроме Магеллана, не верил больше в чудо.

– Это опять река.

– Это фиорд.

Наперекор общему мнению Магеллан посылает на разведку «Консепсьон» и «Сан-Антонио». Он видел, как скрылись корабли, и ждал их четыре дня. А тем временем разыгралась буря. Все думали, что суда погибли, как и «Сантьяго». Магеллан упорно молчал. Две глубокие складки пролегли у него меж бровей. На пятый день среди крутых скал эхом раскатились пушечные выстрелы, и через минуту показались оба корабля с поднятыми флагами. Капитаны тотчас отрапортовали адмиралу:

– Это, конечно, не фиорд, так как нам не удалось достать дна. Берега не сближаются, а, наоборот, канал становится все шире. Вода в нем такая же соленая и глубина не падает.

– Следуем дальше, – ответил Магеллан.

В тот день, 4 ноября 1520 года, четыре корабля флотилии вошли друг за другом в проход, которому Магеллан дал название пролива Всех Святых и который теперь носит его имя. Посмотрите на карту, и вы увидите там, что в действительности это не пролив, а нечто вроде коридора или, скорее, лабиринта со многими разветвлениями и длиной 600 км. Флотилия продвигалась меж гор, покрытых ледниками, отвесных скал, отливающих металлом, и плоскогорий, совсем пустынных или с полоской очень темных, почти фиолетовых лесов. По ночам повсюду на берегах загорались костры, но в дневное время туземцев никто ни разу не видел. Когда моряки высаживались на берег, они находили там только трупы акул. А ночью снова пылали костры.

Эти таинственные берега Магеллан назвал Огненной землей.

Останавливались у каждого разветвления, и суда по очереди уходили на разведку. В середине ноября появились два совсем одинаковых с виду прохода. «Консепсьон» и «Сан-Антонио» свернул в тот, что протянулся к югу, «Тринидад» и «Виктория» поплыли на юго-запад. Вскоре они сошлись с «Консепсьоном», но «Сан-Антонио» нигде не было видно. Уж не пошел ли он ко дну? Космограф на борту «Консепсьона», Андрее де Сан-Мартин, сделал понимающую мину.

– Вы что-нибудь знаете? – спросил его Магеллан.

– Да, ваша милость.

– От кого вы узнали и что произошло?

– Чтобы это узнать, я счел необходимым составить гороскоп.

– Капитан Мескита пленник на своем корабле. Штурман Гомес с командой взяли курс назад в Испанию.

Не известно, поверил ли Магеллан в этот гороскоп, но все сказанное было чистой правдой. Прибыв в Испанию, Гомес попытался очернить Магеллана. Мескита, которого держали под арестом, не смея с ним расправиться, защищал адмирала. Испанский суд, не зная, кто из них говорит правду, принял мудрое решение держать под замком обоих, пока не вернется Магеллан.

Оставшиеся три корабля флотилии продолжали свой путь на запад. Вот уже скоро месяц, как они вошли в этот лабиринт. Мало-помалу скалы начали уступать место зеленым лужайкам. 28 ноября проход стремительно расширился, берега отошли вправо и влево, и перед моряками Магеллана предстало чудесное зрелище, чему большинство из них уже перестало верить: открытый простор моря, бесконечная линия горизонта.

Человек с железной волей безмолвно стоял на полуюте, не сознавая, что его люди потянулись теперь к нему. Пигафетта отмечает в своем репортаже: «Глаза адмирала наполнились слезами. Они катились по щекам к бороде».

Еще через минуту Магеллан устремится в необъятные просторы нового океана, величины которого он себе не представлял, которому он даст название Тихого моря и где найдет трагическую смерть.

После викингов, после португальцев, обогнувших Африку с юга, после Колумба и Магеллана плавание через Атлантический океан само по себе уже не считалось большим событием. Это водное пространство было теперь завоевано и исследовано, по крайней мере если иметь в виду его поверхность.

Однако нельзя не рассказать здесь, хотя бы вкратце, еще об одном человеке, деятельность которого в общем была связана больше с освоением нового материка, чем с морем, но который никогда бы не завоевал себе славы, не будь он отличным мореходом. По количеству рейсов через Атлантику это был рекордсмен своего времени – француз Жак Картье.

В 1534 году Жак Картье, которому было тогда сорок лет, оповестил всех жителей Сен-Мало, своего родного города, что он набирает команду для двух кораблей «с назначением в отдаленные земли северо-запада». Никто не откликнулся.

И совсем не потому, что не было доверия к Картье, который был женат на дочери именитого человека в городе и долгое время, как все знали, плавал с португальцами к берегам Бразилии. Просто жители Сен-Мало предпочитали выходить в море на лов трески.

Картье рассуждал так: «На юге Атлантического океана Магеллан нашел проход в Индию и Китай. Такой же проход должен быть и на северо-западе, и путь этот короче». Через Филиппа де Шабо, видного французского адмирала, Картье сообщает о своем намерении отправиться на поиски северо-западного прохода королю Франциску I, на что король ответил: «И побыстрее», распорядившись выдать моряку шесть тысяч ливров и два судна. Как свидетельствовала королевская грамота, Картье был послан для того, чтобы «открыть некоторые острова и земли, где, говорят, есть много золота и других сокровищ». Алчность оставалась мощным двигателем. Узнав о том, что жители Сен-Мало не пожелали принять участия в экспедиции, Франциск I разразился гневом.

– Наложить эмбарго на этот порт. Чтоб ни один корабль не вошел в него и не вышел, покуда Картье не наберет себе моряков.

Город будущих корсаров сопротивлялся две недели, потом матросы все же пришли на суда. 15 апреля эмбарго было снято, и 20 апреля Жак Картье приготовился к отплытию. Через три недели он достиг Ньюфаундленда, где рыбаки уже ловили треску.

Отсюда Жак Картье повернул на север, продвигаясь вдоль берегов острова, и попал в пролив Белль-Иль, который он принял сначала за северо-западный проход. Это пролив шириной в 25 км отделяет с севера Ньюфаундленд от американского берега. Из него корабли Картье прошли в залив Святого Лаврентия, в то время еще не исследованный и безымянный. Иногда по берегу украдкой проскальзывали туземцы в шкурах, с бронзовыми лицами, с птичьим пером в блестящих черных волосах.

Следуя вдоль западного берега Ньюфаундленда, экспедиция спустилась к югу, и снова Картье взял курс на запад, продолжая разыскивать проход. Температура быстро возрастала. В начале июля суда вошли в обширную глубокую бухту. На карте, которую составлял Картье, он сделал надпись: «Теплая бухта». 24 июля на вершине прибрежной скалы был установлен десятиметровый деревянный крест с вырезанными на нем тремя королевскими лилиями и надписью: «Да здравствует король Франции!» Появившиеся в это время индейцы стали возражать против возведения тотема, но потом, когда им раздали алые шапочки и стеклянные бусы, успокоились.

5 сентября Картье возвратился в Сен-Мало. Ни одна из целей, поставленных Франциском I, не была достигнута, но во владение короля поступали вновь открытые земли. Кроме того, Картье привез с собой двух индейцев, сыновей кацика. В Луврском дворце они опустились на колени перед Франциском I и стали рассказывать, насколько можно было понять их слова, что, если плыть дальше на запад, можно попасть в страну, где горы были из золота и драгоценных камней. Этот мираж побудил короля еще раз субсидировать Жака Картье.

19 мая 1535 года из Сен-Мало на завоевание душ, земель и золота снова уходят три корабля: «Гранд-Эрмин», «Петит-Эрмин» и «Эмерийон». На их борту семьдесят три моряка, два священника, аптекарь, цирюльник-костоправ и несколько добровольцев из дворян. Все капитаны и боцманы были родственниками Жака Картье.

На этот раз экспедицию сильно потрепала буря в Северной Атлантике, разлучив корабли. Однако 27 июля они все благополучно встретились в проливе Белль-Иль, что свидетельствовало об умелом командовании. 1 сентября Жак Картье снова входит в залив Святого Лаврентия, где французы завязывают отношения с индейцами племени алгонкин, полукочевниками, которые на клочках скудной земли выращивали кукурузу. Благодаря двум индейцам, вывезенным при первом плавании и исполнявшим теперь роль переводчиков, экспедиция почти не встречала трудностей в общении с местным населением.

Войдя в устье реки Святого Лаврентия, Картье стал подниматься вверх по течению сначала на всех трех кораблях, потом только на «Эмерийоне» и двух шлюпках и, наконец, только на одних шлюпках. Так он добрался до ирокезского поселения Гочелага на месте нынешнего Монреаля, потом снова спустился к гавани Святого Креста, где теперь раскинулись обширные доки Квебека.

15 ноября на реке появились огромные льдины. Поврежденный «Петит-Эрмин» пришлось бросить. 20 ноября река замерзла совсем. По льду к обломкам судна сбегались индейцы.

Зимовка на канадском побережье была ужасной. Из-за цинги. Участники экспедиции Картье ничего не знали об этой тяжелой болезни, издавна косившей моряков парусного флота. Питались они одной только кашей из кукурузы и копченого мяса. К середине декабря двадцать пять твердых, как камень, трупов грудой лежали в лачуге в ожидании тепла, когда их можно будет похоронить, а остальные сорок матросов были в очень плохом состоянии. Спасло их индейское средство, которое местные жители принимали всегда заблаговременно – отвар из хвои канадской ели.

Зима наконец разжала свои объятия, и 6 мая экспедиция смогла отправиться в обратный путь. 6 июля корабли прибыли в Сен-Мало.

Теперь карты эстуария реки Святого Лаврентия были достаточно точны, чтобы опытные капитаны могли безопасно плавать в этих местах. Поднявшись по реке более, чем на тысячу километров, Картье открыл самый удобный путь во внутренние районы североамериканского материка.

Однако этот важный итог казался тогда просто смешным рядом с тем фактом, что путешественник не привез золота. С другой стороны, для того чтобы вернуться в Канаду, надо было ждать передышки в войне, столкнувшей Францию с Англией и Испанией. Новая экспедиция оказалась возможной только в октябре 1540 года. На сей раз Франциск I решил основать на новых землях колонию. Но, считая, что доверить простолюдину управление Канадой невозможно, он поручает это дело Жану-Франсуа де ла Руану, сеньору Робервалю, назначив его «вице-королем и наместником острова Тер-Нев[20], Лабрадора и Канады». Картье оказался у него в подчинении и должен был отправиться первым, чтобы подготовить резиденцию для Роберваля, который тем временем вербовал колонистов. Картье и на этот раз получает задание «найти золото».

Он думал, что нашел его на берегах реки Святого Лаврентия, у самого уреза воды, «листочки золота толщиной с ноготь», а подальше, на плато, «камни, похожие на алмазы, прекрасно отполированные и с такими чудесными гранями, какие только может увидеть человек; они сверкали, словно искры огня».

Жак Картье покинул Канаду в мае 1542 года, не дождавшись Роберваля, который сильно запаздывал на свой пост губернатора. Он встретился с ним на Ньюфаундленде. Слухи, что француз возвращается с сокровищами, докатились уже до Испании и Португалии. Однако то, что он принял за золото, было пиритом, а алмазы оказались горным хрусталем. Франциск I решил посмеяться над этим, и вместе с ним смеялся весь двор.

Роберваль оказался плохим губернатором. Он не сумел поддержать порядка среди колонистов, многие из которых были закоренелыми преступниками. Они то и дело устраивали между собой драки и для их непрочного мирка краснокожие оказывались грозной силой. Около четверти колонистов погибли из-за глупого упорства или легкомыслия, отказываясь пить противоцинготный отвар. Весной 1543 года оставшиеся в живых возвратились на родину.

Жак Картье жил в своем родном городе мирной жизнью капитана дальнего плавания в отставке. Умер он от чумы, свирепствовавшей в тех краях в 1557 году. Никто из его соотечественников не понимал тогда, что этот выдающийся мореплаватель проложил пути для тех, кто в следующем поколении должен был основать Новую Францию.

ПИРАТЫ, ФЛИБУСТЬЕРЫ, КОРСАРЫ

Пираты, корсары и флибустьеры, самые грозные мореходы Атлантики. Трудно сказать, когда начался разбой в этом океане, но, кажется первым корсаром, завоевавшим широкую известность, была женщина.

Около 1335 года Жанна де Бельвиль вышла замуж за Оливье де Клиссона, бретонского дворянина. Время было неспокойное. Король Англии Эдуард III заявлял претензии также и на титул французского короля.

– По линии своей матери, Изабеллы, я внук Филиппа Красивого. Филипп VI Валуа, который, собственно говоря, правит теперь Францией, приходится ему только племянником. Это узурпатор.

Филипп VI правил совершенно законно на основании одного из самых древних документов своей страны, салического закона времен Хлодвига, устранявшего женщин от наследования короны. В Англии такого закона не было, поэтому Эдуард III и претендовал на оба трона. Началась война, которая, как потом окажется, растянулась на сто лет.

К этой буре страстей добавлялся еще внутренний конфликт. Двое наследников, Жанна де Понтьевр и ее младший брат Жан де Монфор, ссорились из-за герцогства Бретань. Французский король поддерживал Жанну, английский – Жана. Оливье де Клиссон, муж Жанны де Бельвиль и сторонник Жана, попадает в руки Филиппа VI.

– Отсечь ему голову!

Вдова казненного призвала к себе двух сыновей.

– Поклянитесь перед Богом, что вы отомстите за отца!

Но старшему было в то время всего четырнадцать лет, а Жанна не хотела слишком долго ждать. Вместе с сыновьями она отплывает в Англию и добивается приема у Эдуарда III.

– Я бретонка. На море для меня не существует страха. Дайте мне флот, и я заставлю французов поплакать.

Эдуард III распорядился выдать ей три корабля, которые все вместе получили несколько пышное название: «Флот возмездия в Ла-Манше». Жанна не хвасталась. Несколько лет ее флотилия грабила французские торговые суда и даже нападала порой на военные корабли. Добычу отправляли в Англию. Команда кораблей почти всегда истреблялась. Жанна руководила боевыми действиями, сражаясь в первых рядах, и так же ловко владела саблей, как и абордажным топором. Под ее ударами слетали головы, обильная дань праху покойного мужа.

Во Франции ее прозвали «кровожадной львицей». Парламент вынес решение об ее изгнании и конфискации имущества.

– Смехотворное наказание, – заявил Филипп VI. – Бешеную ведьму надо захватить живую или мертвую.

Французский флот получает приказ прочесать все воды Ла-Манша, однако Жанна ускользала от патрулей, словно змея. Но вот однажды ее флотилия попала в окружение, завязался бой. И тут Жанна повела себя так, как мало кто из корсаров вел себя впоследствии. Оставив своих моряков выкручиваться самим, она велела спустить на воду баркас и села в него вместе с сыновьями и дюжиной гребцов. Королевские суда не заметили, как удалилась эта низкобортная лодка.

В течение шести дней матросы пытались догрести до берегов Англии, ориентируясь по солнцу. Однако ночью их относило в другую сторону, потому что в Ла-Манше много разных течений, не слишком благоприятных для плавания на веслах. Было очень холодно, а у них ни воды, ни пищи, так как совершали они свой побег второпях. На шестой день Жанна прижимала к себе тело умирающего младшего сына, а потом его труп. На следующий день она наконец согласилась, чтобы его опустили в море. Умер матрос, потом еще один. И тут они увидели землю. Англия? Нет, это была Бретань.

Жанна родилась под счастливой звездой. Она не была ни схвачена, ни наказана, получив приют и помощь у приверженцев Жана де Монфора. А вскоре снова вышла замуж за дворянина недурной наружности по имени Готье де Бентли. «Хеппи энд» для такого корсара, как она.

Корсар, пират, флибустьер – во многом это значит одно и то же. Черный флаг, повязка на глазу, деревянная нога – вот стереотипный портрет, который следовало бы немножко оттенить. Пират, латинское pirata от греческого peirates, основа peiran – пробовать, испытывать, в смысле: пытать счастья на море, иными словами, просто морской разбойник, незаконно грабивший все, что попадалось ему на пути и не имело достаточной защиты. А корсар не был человеком вне закона. От своего правительства он получал грамоту, мандат, разрешавший ему «преследовать» торговые суда противника. Если он попадался, его не отправляли на виселицу, а судили по законам военного времени.

В этом их правовое отличие. Однако нередко корсары превращались в пиратов, так как продолжали свой промысел, не обращая внимания на мирные договоры, в то время как их страна уже не воевала с какой-то другой страной. Иногда одни и те же люди были то корсарами, то пиратами в зависимости от того, что привлекало их на море, какое было настроение команды и от их финансового положения.

Такая вольность действий была в большой мере свойственна флибустьерам. Слово «флибустьер» имеет чисто географическое значение: моряк, чаще всего корсар, но иногда и пират, действующий в Карибском море и Мексиканском заливе, французские флибустьеры обосновались на Черепашьем острове[21], их английские коллеги – на Ямайке.

А что касается такого выразительного черного флага с изображением черепа и двух костей, то развевался он только на судах английских пиратов в самом конце XVIII века и начале XIX, и далеко не на всех и не всегда. Прежде всего пираты и флибустьеры стремились обмануть противника, и поэтому поднимали на своих кораблях разные флаги или плавали вовсе без флага. Пираты, у которых был «Веселый Роджер», поднимали его, только подойдя вплотную к жертве, чтобы вызвать чувство ужаса.

Френсис Дрейк, старший из двенадцати сыновей в одной английской семье, родился около 1540 года в Тавистоке, близ портового города Плимута. Слово «Дрейк» имеет в своей основе скандинавский корень, от которого произошло слово драккар, т. е. дракон (так назывались суда викингов). Отец Дрейка был пастором на военном корабле. С пятнадцати лет Френсис начинает плавать юнгой. В восемнадцать лет он получает по наследству в полное свое распоряжение какое-то судно. Что оно собой представляло, мы не знаем, известно только, что ни о какой торговле или рыболовстве он и слышать не хотел. В сердце Френсиса Дрейка жила неистребимая ненависть к испанцам с тех самых пор, когда, плавая юнгой, он увидел трупы англичан, зверски изуродованные этими католиками. Теперь, шла ли война с Испанией или нет, испанцы для него стали главным противником.

Две сотни сочинений написано о Френсисе Дрейке. Однако нельзя установить точной хронологии его скитаний и невозможно узнать наверняка, с какого времени великая императрица Елизавета[22] начала финансировать его авантюры, рассчитывая на большие прибыли. Более чем вероятно, что между ними уже был договор, когда воскресным августовским утром 1573 года Дрейк возвратился в Плимут. Все жители этого города знали, что, прослужив какое-то время помощником у Джона Хоукинса, ловкого моряка-работорговца, Дрейк стал вести дела самостоятельно и имел несколько кораблей с экипажем очень опытных пиратов, с которыми он захватывал множество испанских галионов, а также грабил испанские поселения на берегах Карибского моря. Весть о его прибытии распространилась в городе в то время, когда во всех церквах шла служба и было полно молящихся. Прихожане, не в силах долго сдерживать любопытства, один за другим покидали свои места, стараясь уйти как можно незаметнее. А оставшиеся последними, прежде чем уйти, передавали новость недоумевающим пасторам, и те, торопливо закончив службу, тоже направлялись в порт.

Дрейк прибыл только с одним кораблем, но привезенные им сокровища превосходили всякое воображение. Власти приказали выставить у корабля охрану, потому что город и пайщики предприятия Дрейка, а среди них в первую очередь королева, должны получить свою долю от этой добычи.

Жак Шастенэ рассказывает о первой встрече (время неизвестно) королевы с Дрейком: «В этом человеке тридцати пяти лет, коренастом, краснолицем, белобрысом, с вульгарными манерами она сразу почуяла существо того же склада, что и она сама: энергичного, хитрого, англичанина до мозга костей. Согласие было достигнуто очень быстро». Вульгарные манеры. Однако у себя на кораблях Дрейк запретил сквернословие и заставил выполнять этот невероятный для пиратской среды запрет. Несмотря на постоянную напряженность отношений, официально войны между Англией и Испанией в то время не было, а это значит, что Дрейк действовал как пират.

Любое государство, любой правитель всегда нуждаются в деньгах. Когда Дрейк выплатил королевские дивиденды, ему дают наказы об «открытиях»: отправиться на поиски загадочного южного континента, который владел в то время воображением некоторых географов. Такое мирное задание было в основном лишь подходящим прикрытием. Прежде всего Елизавета желала, чтобы мореплаватель привозил побольше всякого добра, которое можно обратить в звонкую монету.

В ноябре 1577 года Дрейк снова вышел из Плимута с пятью кораблями. Один из них, «Пеликан», грузоподъемностью 100 т, на борту которого находился сам Дрейк, должен был во время плавания сменить свое название и стать «Золотистой ланью».

У берегов Африки было захвачено португальское судно, и таким образом флотилия пополнилась еще одной единицей. На борту захваченного судна оказался лоцман по имени Нуньо де Силва, известный хорошим знанием бразильского берега.

– Поведете нас в те края, – сказал ему Дрейк.

Португалец понял, что отказ означает веревку на конце рея. Дрейк плыл не спеша, осматривал все, что попадалось на пути, со спокойной энергией подавил мятеж одного капитана в бухте Сан-Хулиан, там же, где пятьдесят семь лет назад Магеллан предал смерти своих бунтовщиков.

У берегов Патагонии загорелся захваченный португальский корабль и еще два корабля флотилии, но это, кажется, не поколебало оптимизма главы экспедиции. 20 августа 1578 года, в разгар южной зимы, Дрейк вошел в пролив Магеллана и одолел этот скалистый коридор с самыми коварными ветрами на свете за шестнадцать дней. При выходе из пролива затонул один из трех оставшихся кораблей флотилии, а еще один был так сильно потрепан, что его капитан счел более благоразумным вернуться в Англию.

– Тогда я взял курс на юг и отправился на поиски южного континента, – рассказывал Дрейк по возвращении, – и я его не нашел.

Никому не суждено было его отыскать, но многие из тех, кто слушал тогда мореплавателя, не верили его словам: «У него была другая цель».

Дрейк и в самом деле вскоре переменил курс и вернулся к берегам Америки. В то время испанцы наслаждались в полной безмятежности плодами своей победы. Последние непокорные инки и арауканцы были уничтожены, остальные работали на золотых и серебряных рудниках, и обращались с ними так, что они долго не выдерживали. Караваны мулов и лам доставляли драгоценные слитки к портам, куда за ними приходили королевские суда и увозили в Панаму. Надзор за всем этим был сильно ослаблен. Как-то в Тарапаке люди Дрейка натолкнулись на спящего испанца и рядом с ним увидели мешок, в котором оказалось шестнадцать серебряных слитков. Королевские пираты ходили таким образом от порта к порту, не встречая особого сопротивления. Неподалеку от Кальяо они захватили и разграбили галион, а немного севернее другой – «Какафуего». На нем оказалось 26 тонн серебра, тринадцать ящиков с золотыми самородками, 80 фунтов золота в слитках и множество всяких ценных предметов. «Золотистая лань» была теперь так нагружена, что зарывалась носом в волну. Чтобы привести корабль в нормальное положение, Дрейк велел распределить груз по-иному.

– В Англию вы вернетесь с востока, – приказал ему младший камергер королевы, финансовый распорядитель морских путешествий и открытий. – Пройдете через пролив открытый Фробишером на севере американского материка.

В действительности Фробишер тщетно искал этот проход. Нагруженная до краев «Золотистая лань» взяла курс на север, достигла приполярных вод, где все больше и больше становилось плавучего льда. Несмотря на почтительный страх перед знаменитым капитаном, команда начала роптать, считая совсем неразумным подвергать опасности плоды стольких усилий ради каких-то географических соображений. Дрейк наконец согласился с ними, когда увидел, что американский берег повернул на запад и что с каждым днем ледяной ветер становится все свежее.

– Возвращаемся западным путем. И затем, отчасти из желания показать, что на корабле он все же остается главный после Бога, Дрейк затягивает возвращение, чтобы исследовать немного побережье. Он высадился в бухте под 38°30' северной широты, среди крутых белых скал.

Появились индейцы. Дрейк приказал не обижать их, а дисциплина у него была железная, так что отношения установились дружеские. Экспедиция пробыла в тех краях до середины 1579 года, но Дрейк так и не узнал, что оставалось всего лишь несколько миль до входа в великолепную бухту, где теперь раскинулся Сан-Франциско. На месте своей высадки он велел поставить стелу с медной дощечкой, объявляя этот берег владением королевы Елизаветы I, и для большей верности велел закопать у основания монумента английский шестипенсовик, так как более крупной монеты под рукой не оказалось. Эта дощечка, в точности совпадающая с описью, составленной тогда по судовым документам, была обнаружена в 1938 году.

«Золотистая лань» пересекла Тихий океан, обогнула в середине июня 1580 года мыс Доброй Надежды и 28 сентября прибыла в Плимут. Дрейк был первым капитаном, совершившим кругосветное плавание на своем корабле.

Ценность его груза была определена в миллион фунтов. Так как Англия и Испания не все время находились в состоянии войны, посол Филиппа II в Лондоне потребовал, чтобы часть привезенной Дрейком добычи была возвращена Испании, и он этого добился. Из осторожности Елизавета прервала общение с Дрейком, не принимала его пять месяцев. Но потом, раздраженная действиями испанцев в Северном море, решила сделать жест, который мыслился как предостережение. «Золотистая лань» получила приказ стать на якорь в порту Дептфорд на Темзе.

Почти каждый английский школьник может описать историческую сцену, которая за этим последовала. Поднявшись на борт «Золотистой лани», Елизавета I заставила пирата опуститься на колени и отдать ей свою шпагу: «Дрейк, королю Испании нужна ваша голова. Я пришла, чтобы отсечь ее», потом, обнимая пирата: «Встаньте, сэр Френсис!», и пожаловала ему титул барона. Другая версия гласит, что при этом присутствовал посол Франции и что акт возведения в дворянство королева в шутку поручила ему. Вариант этот кажется мне менее правдоподобным и не таким выразительным.

Через несколько лет Елизавета узнает, что Филипп II приказал тайно снарядить огромную армаду. По всем донесениям, флот предназначался для высадки на английский берег. Королева вызвала к себе пирата:

– Узнайте, что там происходит, и в случае необходимости предупредите намерения испанцев.

Дрейк отплывает с тридцатью судами. Разведывательная служба действовала в те времена очень активно и успешно. Дрейк узнал, что значительная часть Непобедимой армады – таким было ее кодовое название – сосредоточена в Кадисе. Он достигает прохода в этот строго охраняемый порт и проникает даже во внутреннюю гавань, где пускает ко дну тридцать три испанских судна, две галеры и уводит пять судов с добычей, среди них большой корабль «Сан-Фелипе», который прибыл из Мозамбика с грузом золота, пряностей, фарфора, бархата. Всего сокровищ там было на 14 тысяч фунтов. Среди судовых документов на захваченных кораблях оказались «совершенно секретные» дела торговли с Востоком, карты, описи товаров и разные, использованные в свое время сведения. «Не будь Дрейка, – писал биограф этого пирата, – еще неизвестно, была бы когда-нибудь королева Виктория увенчана короной императрицы Индии»[23].

20 июня 1587 года сэр Френсис возвращается в Плимут. Из тридцати вверенных ему судов он приводит обратно только двенадцать. Никто и не думает выговаривать ему за эти возмещенные с лихвой потери. Через год, произведенный в чин вице-адмирала, Френсис Дрейк смог сыграть свою роль в разгроме восстановленной Непобедимой армады. А после этого ставший уже законным корсаром вице-адмирал снова пускается в просторы Атлантики. Случалось, что, разглядев его флаг, галионы сдавались без боя.

В 1592 году Плимут посылает Дрейка заседать в Парламенте, но словесные бури не пришлись по нраву этому человеку, привыкшему больше к реву ветра и крику чаек над волнами.

Название флагманского корабля, на котором Дрейк отплыл в 1594 году в Вест-Индию, имеет на английском языке ясное значение: «Дифайенс» (вызов). И, кажется, именно с этого момента судьба принимает вызов гениального авантюриста, до сих пор такого удачливого.

В конце XVI века Панама, самый важный пункт транзита сокровищ из Перу, переживала очень сильное оживление. В порт без конца входили и отправлялись из него всевозможные корабли. Было сколочено уже немало внушительных состояний.

– Такой город, если я на него нападу, скорее согласится заплатить выкуп, чем даст себя разрушить.

Дрейк был твердо уверен в том, что его имя вызовет в городе страшную панику. Составив ультиматум, он поручает одному из своих капитанов, Баскервилю, доставить его губернатору Панамы на тихоокеанское побережье.

– Я подожду вас здесь, а вы совершите хорошую увеселительную прогулку.

Но на самом деле из-за климата, комаров, змей путешествие через перешеек никогда не было увеселительной прогулкой. Дрейк это хорошо знал, так как сам был здесь в 1572 году> возглавляя маленькую экспедицию, которая пробиралась к портам Панамы. Баскервиль согласился выполнить такое поручение и с небольшим отрядом отправился по пути, проложенному караванами мулов, перевозивших испанское золото.

Через три недели странная новость пришла на корабль. Принес ее местный рыбак: на соседнем пляже он видел нескольких англичан, которые пришли туда пешком. Все они в жалком состоянии и просят помощи.

– Не могу поверить, что это Баскервиль, – сказал Дрейк капитану своего корабля. – Подойдите ближе к берегу.

Посланная лодка подобрала на пляже обессиленных людей, среди них был и Баскервиль. Да, это был он, не только изнуренный, но и раненый.

– Нам не повезло, адмирал. Гарнизон Панамы хорошо защищался, даже пошел в контратаку.

– Ничего, подождем. Панама от нас никуда не уйдет.

Особенно бесило Дрейка то обстоятельство, что причина, из-за которой ему пришлось отложить наказание наглого города, была для корсара немного конфузной: дизентерия. Несколько дней «Дифайенс» крейсировал вдали от Порто-Бельо. Чтобы развлечь лежавшего в своей каюте адмирала, художник, официально картограф экспедиции, пришел показать ему акварели.

– Это вид островка Буэнавентура, адмирал. Мне хотелось поместить «Дифайенс» у этого зеленого берега.

Дрейк смотрел с явным нетерпением и не отвечал ни слова. Лекарь адмирала сделал художнику знак удалиться. Через минуту послышались крики, затем звук торопливых шагов на корме. К собравшимся офицерам вышел лекарь.

– Адмирал сказал мне, что хочет любой ценой идти на разгром Панамы. «Сейчас же отдаю приказ». Он поднялся на койке и упал мертвый.

«До Нельсона в Англии не было более знаменитого моряка». Эта фраза по существу или дословно выходила из-под пера многих английских историков. Испанцы со своей стороны, видимо, тоже не забывали Дрейка. В 1915 году один из его биографов, А. Мейсон, имел случай встретиться с алькальдом города Кадиса. Этот городской голова был с ним так мало любезен, что Мейсон спросил о причине подобного отношения. Испанец посмотрел ему в глаза:

– Разве вы забыли Дрейка?

Нет на свете беспокойнее груза, чем порох. Во время второй мировой войны суда с боеприпасами, составлявшие конвои союзных держав, пересекали Атлантику и Северный Ледовитый океан. Если в одно из них попадала торпеда, бомба или меткий снаряд, зрелище всегда было потрясающим: глухой взрыв, огненный столб как будто до самого неба, густой дым, а потом, когда он рассеется, на море ничего, абсолютно ничего, словно корабля вовсе и не было.

Подобная участь ожидала в 1689 году французский фрегат «Серпант» с 24 пушками на борту, атакованный голландским судном в то время, когда он доставлял из Кале в Брест бочонки с порохом. Канониры старались как могли, отвечая на залпы нападающих, но весь экипаж считал положение не слишком приятным. Юнга, не менее матросов понимавший, какая угроза нависла над «Серпантом», сидел, смертельно бледный, прижавшись к мачте. Возраст его мог служить некоторым оправданием – двенадцать лет. Капитан «Серпанта» заметил испуганного мальчика.

– Пусть встанет. Привяжите его к мачте. Тот, кто не умеет смотреть опасности в глаза, не заслуживает жизни.

Матросы повиновались. В те времена детей не баловали. Капитан «Серпанта» носил имя Жан Бар. Юнга, Франсуа-Корниль, был его сыном.

Жан Бар – один из самых знаменитых французских корсаров (он не был пиратом). То, что изображают почти все его биографы, напоминает серию лубочных картинок, среди которых есть достоверные, а есть и спорные. Сцена на борту «Серпанта» – истинная правда.

Когда Жана Бара произвели в капитан-лейтенанты королевского флота (8 января 1679 года), Людовику XIV был известен его послужной список. Король знал, что этот 29-летний уроженец Дюнкерка, сын судовладельца, служил под началом голландского адмирала Рюйтера, морского гения, и что потом он ушел от него из патриотических соображений, в то время как Франция выступила против Голландии. Но когда, много лет спустя, Жан Бар, капитан первого ранга, попал к королю на прием, Людовик XIV, хотя он и не подал вида, был несколько удивлен, так как представлял себе этого моряка совсем иным.

В то время корсарам оказывал покровительство министр Поншартрен, предпочитая морской разбой дорогостоящим морским баталиям, тем более что французские эскадры не добивались в них особенных успехов. Именно он и предложил сделать корсаров офицерами королевского флота. Офицеры Морского корпуса, надменные, словно павлины, старались, не жалея сил, унизить офицеров-корсаров. Их язвительность дошла до предела, когда распространился слух, что король собирается принять у себя Жана Бара.

– Этот неотесанный мужик топает, как буйвол, а теперь он совсем одурел от гордости. Для приема в Версале он заказал себе камзол и короткие штаны из золотой ткани, подбитые серебряной парчой. Его помощник кавалер Форбэн, настоящий ярмарочный шут, водит этого разодетого медведя по всему Парижу.

Однако человек, который стоял теперь перед Людовиком XIV, был хорошо одет и держался с достоинством. Крупный, с пухлыми губами, скуп на слова, но в его живых синих глазах светится ум. Этот корсар, наводивший страх на испанцев, англичан и голландцев, понравился Королю-Солнцу. Он беседовал с ним долго и задавал много вопросов.

Из своих набегов на мавров Сале Жан Бар привез пятьсот пятьдесят отменных пленников, в том числе и сына правителя этого африканского порта, что сулило немалые выкупы. Став капитаном второго ранга, он осуществил оригинальный замысел объединения всех корсаров в одну особую эскадру. «Каперская часть» не оставляла противника в покое, грабила и топила его торговые суда, нападала на разрозненные боевые единицы, рассеивалась перед превосходящими силами и вновь соединялась, выследив более мирные корабли. Последнее отчаянное дело относилось к 1687 году.

– Расскажите подробности, – попросил король.

Жан Бар на своем фрегате «Шутки» и Форбэн на фрегате «Насмешницы» получили в то время задание сопровождать двадцать торговых кораблей из Северного моря к Бресту. На меридиане острова Уайт появились два английских судна: «Несравненный» (48 пушек) и его «спутник» (44 пушки). На борту кораблей корсаров их было только 40. Жан Бар понимал, что при этом нападение подобно самоубийству, но этот бой открыл бы путь для торговых судов. Он начинает атаку.

Оба француза хотели взять английское судно на абордаж, но вначале ветер был для этого неблагоприятен. Потом он переменился. Битва борт к борту продолжалась три часа. Торговый флот был уже далеко, вне пределов досягаемости. На борту французских фрегатов со сбитыми мачтами, изрешеченных снарядами, вышел наконец весь порох. В живых там оставалось всего тридцать человек, некоторые из них в тяжелом состоянии. Форбэн ранен шесть раз, у Жана Бара одно легкое ранение. Надо сдаваться, переходить на борт «Несравненного», где пленных встречает боцман.

– Как? – говорит Жан Бар. – Ни одного офицера, чтобы нас принять?

– Они все мертвы, сударь. Вы хорошо поработали.

Оба раненых капитана и еще один младший офицер, Во-Минар, были заключены в форте Плимута. Толстые стены, окна с решетками, на дверях засовы. Обращались с узниками вполне прилично, особенно с Жаном Баром.

– Ваш чин заслуживает уважения, – сказал ему комендант форта.

Слава Жана Бара приносит ему и неприятности. Англичане отказались обменять его на кого-нибудь из своих капитанов, пленников во Франции.

Воздействие Жана Бара на людей не было вымыслом. Поддавшись его обаянию, английский хирург из форта становится сообщником заключенных. В один прекрасный день он принес пакет с перевязочным материалом, внутри которого оказался крепкий напильник. С этого момента узники уже смело ведут свою игру.

Находившиеся при Форбэне и Баре юнги, двое подростков, которым из-за их малого возраста и кроткого вида разрешалось ходить по городу, наткнулись на спавшего в лодке мертвецки пьяного моряка. Они убили его, отволокли на пустырь, а лодку спрятали. Четвертым сообщником станет уроженец Остенде, двоюродный брат Жана Бара, хотя он и был сторонником англичан. В известных обстоятельствах кровные узы перевешивают все остальное. Связавшись с юнгами, двоюродный брат принес в похищенную лодку все необходимое для побега: морской компас, два весла, пиво, хлеб и немного сарделек.

Ночью Жан Бар снял с окна подпиленную решетку, помог еще очень слабому Форбэну выбраться первым, вылез сам и тихонько окликнул Во-Минара.

– Мне не пролезть через это окно, – ответил Во-Минар. – При моей толщине.

Он все же попытался вылезти, но не смог.

– Тем хуже для меня. Уходите скорее, да не оставит вас Господь.

Стараясь ввести в заблуждение стражу, Во-Минар несколько часов подряд, до самого утра, вел оживленную беседу, подражая голосам убежавших товарищей.

На улице их поджидали юнги вместе с остендским братом. Пришел и хирург, чтобы проверить последние перевязки и сказать good bye людям, ради которых он превратился в изменника. Беглецы пошли по тропинке, ведущей к морю. Перед гаванью оставался еще один проход, где стоял часовой. Придется ли его задушить? На вопрос по-английски «Кто идет?» Жан Бар позволил себе роскошь ответить без акцента: «Fishermen» (рыбаки). Часовой пропустил их.

Форбэн сел на руль. Жан Бар с юнгами налегли на весла, и лодка «рыбаков» направилась к берегам Франции.

Через два дня беглецам встретился настоящий рыбак из Сен-Мало. «Это, конечно, с потонувшего корабля». Приблизившись к их лодке, он узнал Жана Бара.

– Сударь, я имел честь служить на вашем корабле. Не угодно ли вам перейти на борт моего судна, хотя оно и скромное? Или лучше взять вас на буксир?

– Спасибо, мы уже почти дома.

Через пятьдесят часов после выхода из Плимута беглецы, за которыми в почтительном отдалении следовал рыбак, причалили к берегу у Эрки, недалеко от Сен-Мало. А через несколько недель, когда Жан Бар был уже в Дюнкерке, он получил свой аттестат капитана первого ранга.

Эти живописные рассказы Людовик XIV слушал с восторгом. Он будет еще в большем восторге, когда узнает в 1693 году, что в битве при Лагосе под командованием Турвиля Жан Бар показал чудеса храбрости, целиком уничтожив шесть судов противника, и, продолжая сражаться, сопровождал сотню торговых кораблей с грузом зерна, которое с нетерпением ждали во Франции. Он захватил еще несколько английских фрегатов и целую колонну судов с продовольствием и боеприпасами. Такой успешный год заслуживал нового вознаграждения. Король-Солнце пожаловал корсару дворянское звание, крест Святого Людовика и право иметь золотую лилию в своем гербе.

Через три года, после множества других удачных дел, Жан Бар, кумир французских моряков и бедного люда, гроза врагов, еще раз получает приглашение в Версаль. Было ему сорок шесть лет. Люди этого возраста считались в то время стариками. А он все тот же богатырь с еще более решительным взглядом, чем прежде.

– Жан Бар, – сказал ему король, – я назначаю вас командиром эскадры.

Корсар поклонился, как того требовал этикет, потом, глядя королю в глаза, ответил:

– Вы правильно поступили, ваше величество.

Подписание Рисвикского мира (1697)[24] привело всех корсаров в уныние, в том числе и Жана Бара, который удалился в Дюнкерк, к своему семейному очагу. Женат он был однажды и, хотя на берег сходил не часто, успел произвести на свет тринадцать дочерей и сыновей, но шестеро из них умерли в детстве. Три мирных года истомили Жана Бара. Наконец пришла желанная весть, что из-за Испанского наследства может разгореться борьба. Какой будет повод, неважно. Бар спешил привести в готовность свою эскадру в Дюнкерке. В пятьдесят один год он все еще крепкий, как скала, энергии хоть отбавляй, все дела проверяет сам, на берегу в любую погоду. Начало весны 1702 года выдалось холодное. Жан Бар сильно простудился, у него начался озноб, кашель, бред. Воспаление легких без труда одержало верх над корсаром, который не боялся ни бурь, ни пушечных ядер. Умер он 20 апреля 1702 года. Людовик XIV, узнав, что его семья в бедственном положении, назначил вдове пенсию в 2000 ливров в год.

Шедшие за гробом моряки говорили:

– У корсаров больше никогда не будет такого капитана.

А на арену морского разбоя уже выходил другой чемпион.

Сначала «вольный корсар», потом капитан второго ранга королевского флота. В скором времени его добыча становится очень прибыльной. Захваченный в плен англичанами, он бежит из Плимута и в лодке добирается до Сен-Мало. После памятной битвы со знаменитым кораблем «Несравненный» Людовик XIV принимает его в Версале. Непрерывные успехи в морских битвах приносят ему дворянство, крест Святого Людовика, затем командование эскадрой. Но нет ли здесь недоразумения? Разве это не та же самая история, которую мы только что прочитали? Нет, сходство на этом и заканчивается. Соперник Жана Бара – двадцатью годами его моложе – уроженец Сен-Мало по имени Рене Дюгей-Труэн.

«Рене Труэн, сеньор дю Гей, известный под именем Дюгей-Труэн, родился в 1673 году в Сен-Мало, с 1689 года он добровольно поступает на корсарское судно». Биография в словарях и школьных учебниках искажает истину. В шестнадцать лет Рене Труэн добровольно занимался только играми, фехтованием и девушками.

Когда он родился, его отец, богатый судовладелец Люк Труэн де ля Барбинэ, произнес слова, какие можно было ожидать в то время от главы уже многочисленного семейства:

– Этот пойдет в священники!

Рене определили в Реннский коллеж, дальше его ждала семинария. Однако, не чувствуя к этому никакой склонности, он после смерти отца (1688), убегает в Кан, потом в Руан и Париж. Ему только что перешло по наследству земельное поместье (Гей), вдобавок он красивый парень с хорошими манерами, не по летам дерзкий, так что ростовщики и шлюхи вьются вокруг него роем. Его старший брат, носивший, как и отец, имя Люк, понял всю опасность положения. «Пройдем сюда, мой мальчик!» – и почтовая карета уносит юного шалопая в Сен-Мало. А через неделю он уходит в плавание «добровольцем» (т. е. без жалованья) на борту «Тринитэ», одного из кораблей их собственного флота, целиком предоставленного корсарам.

Многие знаменитые моряки (в том числе и Нельсон) сильно страдали на первых порах от морской болезни. Волонтер, которого теперь звали Дюгей-Труэн, стоял, перегнувшись через планширь, пока его под свист пушечных ядер выворачивало наизнанку, а потом храбро бросался в абордажную битву. Рене одолевает свой недуг. После двух плаваний семья решила, что он достоин принять командование судном. «Даникан», который ему вверяют, отнюдь не быстроходное судно, и четырнадцать пушек не превратили его в грозу морей. Труэн разбойничает у берегов Исландии, где встречаются главным образом английские и голландские рыбаки, все мелкая сошка. Но вскоре ему дают еще один корабль, потом сразу несколько, и в двадцать один год бывший семинарист командует уже пятью кораблями.

12 мая на фрегате «Дилижанс» Дюгей-Труэн столкнулся с шестью английскими военными судами. Двенадцать часов он оказывал сопротивление, потом, раненый, должен был сдаться, вот тогда его и посадили под замок в Плимуте. Побег ему устроила одна прекрасная англичанка, которая увидела его и потеряла голову.

В 1696 году, командуя «Французом» – на сей раз замечательным кораблем в 48 пушек – и подбираясь к каравану английских торговых судов, он заметил, что его собираются атаковать два судна, «Бостон» и «Несравненный», – тот самый «Несравненный», который девять лет назад захватил Жана Бара. Битва была жестокой, но через две недели Дюгей возвратился в Сен-Мало и привел с собой несколько грузовых судов из каравана и вдобавок знаменитого «Несравненного».

«Теперь он будет называться не „Non Such“, a „Sans Pareil“[25] и станет моим личным кораблем».

Счастье продолжало улыбаться молодому корсару. Казалось, что ему помогает какое-то предостерегающее шестое чувство. «Предоставляю философам, – говорит он в своих мемуарах, – объяснить истоки и сущность этого внутреннего голоса, который часто предвещал мне удачу или неудачу. Если они припишут его некоему оберегающему нас гению, живому и пылкому воображению или самой нашей душе, которая в определенные моменты пронизывает мрак будущего, я не посетую на них за это объяснение. Но я не чувствую внутри себя ничего более определенного, чем этот тихий, но внятный и, я бы сказал, упрямый голос, не раз возвещавший мне день и обстоятельства определенных событий, которые должны были произойти».

В 1702 году эскадры Дюгей-Труэна и Форбэна, крейсировавшие в Ла-Манше, получили послание Поншартрена, министра Морского флота: «Нам сообщили, что из Дьюнса вышла колонна из ста двадцати торговых английских судов и направляется в Испанию. Атакуйте ее». Когда показался этот караван, Дюгей и Форбэн увидели, что его сопровождают пять английских военных судов. И тут разыгралась знаменитая Девонширская битва, во время которой один английский корабль вспыхнул вдруг, словно факел, и ушел под воду вместе со всем экипажем в девятьсот человек. «Прошло двадцать лет, а это зрелище все еще заставляет меня содрогаться от ужаса», – писал Дюгей-Труэн. В комментариях к его «Мемуарам» безымянный автор замечательно обрисовал духовный облик этого корсара, человека психологически сложного.

«По складу своего характера он был склонен к грусти или по крайней мере к некоторой меланхолии, не позволявшей ему вступать в какие бы то ни было разговоры. Привычка обдумывать важные планы сделала его равнодушным ко многому тому, что занимало большинство людей. Часто после долгой с ним беседы говоривший вдруг замечал, что он не слушает его и ничего не понимает. Ум его, однако, был живым и проницательным. Никто лучше него не умел разобраться в том, что необходимо для успеха дела и что может его погубить. Ни одно обстоятельство не ускользало от его внимания. Он никогда не любил вина и был равнодушен к еде. Хотелось бы, чтоб и в других радостях жизни он отличался бы той же сдержанностью, однако ему никогда не удавалось одолеть своей страсти к женщинам. Он только старался избегать сильных и долгих увлечений, которые могли слишком завладеть его сердцем».

В 1728 году Дюгей-Труэн и его брат Люк, используя часть своей собственной флотилии и десять судов, предоставленных королем, начинают кампанию против флота Бразилии. Дело это не имело успеха, и судовладельцы Труэны увидели свою казну опустевшей. Королевские финансы тоже были в плохом состоянии. Все еще шла война за Испанское наследство[26], Франции приходилось выступать против восьми стран. Проект, который братья Труэны представили министру Морского флота, казался дерзким и требовал значительных затрат, но если он осуществится, успех сулил заманчивые плоды. Речь шла о захвате города Рио-де-Жанейро с намерением получить выкуп.

– Нам необходимо 70 тысяч ливров, – сказал Люк Труэн, – чтобы заплатить людям жалованье за два месяца вперед. Дело можно начинать лишь в том случае, если найдутся вкладчики.

Вкладчики нашлись. Восемь человек, в том числе и король. Соединенная армада насчитывала семнадцать кораблей, вооруженных 735 пушками и имеющих на борту в общей сложности 5700 человек. Ей понадобилось три с половиной месяца, чтобы доплыть до бразильского берега, и один день, чтобы прорваться в залив Рио. Командиры португальских батарей, которые даже помыслить не могли о вторжении вражеских сил такой численности, прохлаждались в своих особняках, а их канониры почти ничего не предприняли.

Дюгей-Труэну вполне хватило времени, чтобы отвести свои корабли в юго-западную часть залива, где они были надежно укрыты от огня батарей. Затем он высадил на берег своих солдат с заданием окружить врага и тут же отправил (19 сентября 1711 года) ультиматум губернатору города, Франческо де Кастро-де-Мордеш. Правители этих отдаленных владений всегда посылали гордый ответ, если даже готовились к побегу или сдаче: «Я готов защищать город до последней капли крови. Да хранит Бог вашу милость».

Французский экспедиционный корпус выступил на рассвете 21 сентября. Прозвучало несколько пушечных выстрелов, покрытых громом разразившейся вдруг сильной грозы, и жители приняли это за опустошительную бомбардировку. Когда французы вошли в город, улицы его были пусты.

Дюгей-Труэн отправил еще одно послание «защитникам», укрывшимся в горах: «600 тысяч крузадо и 10 тысяч пиастров, иначе город будет сожжен». Крузадо называлась золотая монета, весившая около четырех граммов. Выкуп был выплачен 4 ноября, и эскадра покинула бразильский берег. На обратном пути на нее обрушился ураган, во время которого потонуло два корабля, единственная потеря экспедиции. Прибыль судовладельцев после выплаты королевской доли составила 92%.

За все время своей корсарской карьеры Дюгей-Труэн захватил 300 торговых и 60 военных кораблей. Командор ордена Святого Людовика, королевский наместник, советник Индий, назначенный (в 1729 году) командующим Морским флотом в Бресте, он просит отставку. «Настала пора лечить свою подагру, свои мигрени, лихорадки, которыми я расплачиваюсь за некоторые шалости». Подагра позволяет думать, что Дюгей не так уж презирал хороший стол. Он удалился на покой в Ла-Флури, небольшое поместье в окрестностях Сен-Сервана. Там и застает его назначение командиром эскадры. Считая свою отставку окончательной, он еще раз становится морским властелином, отправляясь на усмирение берберов, которые, по мнению французов, слишком хорошо себя чувствовали в Средиземном море. Весть о его приближении достаточно взволновала беев и эмиров Алжира, Туниса и Триполи, чтобы они успокоились и приняли все условия, предъявленные Парижем.

Дюгей-Труэн вернулся домой, а через несколько недель почувствовал себя плохо. Врачи, к которым он обратился в Париже, считали, что такой великий человек имеет право на истину, да и возраст у него был по тому времени уже немалый (шестьдесят три года). «Положение ваше безнадежно». И они не ошиблись. Знаменитый корсар умер после этого очень скоро, в Париже, получив благословение церкви и сохраняя до конца учтивость и спокойствие.

Флибустьерская эпопея составляет совсем особую главу среди событий, связанных с Атлантикой. Начинается она в первой трети XVI века, когда некоторые из европейских авантюристов осознали вдруг тот неслыханный в истории человечества факт, что через океан с запада на восток течет золотая река. Берет она свое начало в рудниках Перу и прилегающих к нему районов, где испанские завоеватели заставляют покоренных индейцев работать до изнеможения, до смерти. Корабли увозят золото в Панаму, на тихоокеанское побережье, караваны мулов везут его через перешеек, а затем оно грузится в трюмы галионов. Суда с золотом собирались в Гаване и оттуда колоннами плыли в Испанию.

Среди авантюристов, которых заворожил этот поток, были преступники, рецидивисты, но также и политические изгнанники или люди, высланные по религиозным соображениям. Была там и вполне приличная публика, совсем не беспокойная, например, младшие сыновья из хороших семей, которые предпочитали попытать счастья за морем, чем становиться монахами. Все они отправлялись на запад, иногда на таких жалких скорлупках, о которых потом никто больше не слышал. Французы обосновались на небольшом, но красивом и зеленом острове, которому Колумб дал название Черепаший из-за его формы. Англичане поселились немного подальше, на острове гораздо больших размеров и назвали его Ямайка, от индейского Хаумала – Остров (водных) источников.

Французские авантюристы называли себя Береговыми братьями, имея в виду общность своих интересов. Отношения их регулировал очень строгий закон преступного мира, определяющий долю добычи для капитанов и для их команды. Самым выгодным делом был захват испанских судов, груженных золотом. Высшая знать Франции и Англии, в том числе и короли, очень скоро это поняли. Аристократы становились судовладельцами, оказывая помощь флибустьерам и требуя за это, разумеется, свою часть прибыли. Каждый из них знал, что доля в этом деле царствующей особы всегда самая значительная.

Французские и английские авантюристы, набившие себе руку в охоте за испанским золотом, – нападали они не только на галионы, но и на прибрежные поселения и даже города – стали потом называться флибустьерами, слово, произведенное от староголландского vrijburter, это значит: вольный разбойник, т. е. пират. Однако они не были пиратами. От имени королей Англии и Франции губернаторы островов Ямайки и Черепашьего выдавали им особые грамоты, причисляя к настоящим корсарам, нанятым для борьбы с испанцами. Когда их страна официально не воевала с Испанией, флибустьерам полагалось прекращать всякую деятельность. Однако нельзя было требовать, чтобы этот неугомонный народ строго придерживался законов, им ничего не стоило побыть некоторое время пиратами, а не корсарами. «Вести доходят до нас слишком поздно, – говорили они, – и слишком редко».

Хотя школьные учебники о них почти не упоминают, французские и английские флибустьеры были в свое время и даже несколько позже так же знамениты, как многие капитаны и полководцы, которые теперь увековечены в памятниках. Имя Монбара Истребителя сохранилось благодаря этому прозвищу, вполне, впрочем, заслуженному. Младший сын из хорошей семьи в Лангедоке, Монбар был среди флибустьеров каким-то кровожадным аскетом. Ни вино, ни карты, ни женщины его не интересовали. Казалось, что единственным смыслом жизни была для него ненависть к испанцам, проявившаяся еще с ранней юности. В один прекрасный день, точной даты история не сохранила, Монбар со своими индейцами бесследно исчез. В живых не осталось никого, кто бы мог рассказать о гибели корабля.

Жан-Франсуа Но, по кличке Олонезец, так как был родом из городка Ле-Сабль-д'Олонн (Олоннские пески), тоже немало славился своей жестокостью. Гравюры XVI века изображают его с вырванным из рассеченной груди пленника (испанского) сердцем, которое он собирается съесть. Он совершил вылазку в Маракайбо, испанский город на берегу обширной лагуны (теперь это венесуэльская территория) и вернулся на Черепаший остров 14 ноября 1666 года с огромной добычей, более чем на 500000 пиастров, включая наличные деньги, драгоценности, табак и рабов. Губернатор острова получил 10 процентов от ее общей стоимости, а то, что было продано во Франции, принесло 120000 ливров. И лишь награбленная в монастырях церковная утварь была отложена в сторону: по данному флибустьерами обету она предназначалась для украшения новой часовни на Черепашьем острове.

Один только раз в своей жизни Олонезец совершает замечательный мореходный подвиг: схваченный в Кампече (Мексика, западный берег Юкатана), он вместе с черными рабами устроил побег и на маленьком суденышке возвратился на Черепаший остров, пройдя под парусами и на веслах 1200 морских миль трудного пути. Но помимо этого случая, он часто оказывался посредственным и даже плохим моряком и однажды прокрутился в Мексиканском заливе чуть ли не целый год, не зная, как надо лавировать, чтобы выйти оттуда. В 1671 году его корабль выбросило на островок близ Картахены, у северного побережья Южной Америки. На потерпевших кораблекрушение посыпались стрелы индейцев. Тех, кто остался жив, забрали в плен, в том числе и Олонезца, которому шел тогда сорок первый год, и съели.

Авантюристы явились в Карибское море без жен и выбрали себе для поселения почти безлюдный Черепаший остров. Нравственная атмосфера в этой среде, совершенно лишенной женского влияния, не была благополучной. В 1665 году губернатор острова Бертран Ожерон решил исправить такое положение дел и послал во Францию гонцов с заданием привезти для своих флибустьеров невест. Среди тех, кого удалось собрать, не было невинных скромниц, женщин находили в тюрьмах или на панели. Все они были готовы отправиться в дальнее странствие, покинуть родные края в надежде начать свою жизнь заново.

Весть о том, что они отплыли на двух кораблях из Франции, была доставлена быстроходным фрегатом на Черепаший остров и вызвала целую бурю волнений, возраставшую с каждым днем. Опасаясь, как бы его питомцы не натворили еще худших дел, когда прибудет эта женская гвардия, губернатор принял суровые полицейские меры.

Оба корабля вошли в порт. Флибустьеры стояли неподвижно на пристанях или на палубах своих судов. Повсюду царила удивительная тишина. Невозможно было поверить, что эти отчаянные головорезы, эти висельники, привыкшие к дракам и жутким побоищам, оробели теперь перед женщинами, увидев их на палубе кораблей. И не они, а женщины заговорили первыми, и заговорили не в грубой манере, как можно было бы ожидать. Долгий путь, эта необычная встреча подействовала и на них. Диалоги начинались со слов: «Хорошо ли вы доехали?» и велись в том же духе.

После небольшого отдыха «невесты» были буквально распроданы с аукциона, и для всех нашелся покупатель, включая и тех, кто не обладал ни молодостью, ни красотой. Каждая ушла со своим новым мужем, и, как утверждает история, все они оказались хорошими женами, а потом хорошими матерями.

Позднее на Черепаший остров стали приезжать другие женщины, но не всегда ради замужества. Веселые девицы за несколько лет наживали там себе целые состояния, так же как владельцы таверн и разные лавочники, поселявшиеся в приморском квартале Бас-Тер. Добытое флибустьерами золото жгло им руки. Они тратили его, не считая, на оргии, фантастические попойки, на невероятные пустяки. Эти дюжие парни появлялись в дорогой одежде и всевозможных драгоценностях в тавернах, у девиц, и даже валялись мертвецки пьяные на песчаных пляжах. Их пьяный разгул длился несколько дней, а потом они опять уходили в море на новый промысел.

Напомню, что среди флибустьеров был не один лишь грубый сброд. Часть их эпопеи известна нам из записок Александра Оливье Эксмелина, сына аптекаря из Онфлёра. Он готовился стать хирургом, но после того, как протестантам были запрещены некоторые профессии, в том числе и его, решил уехать из своей страны. Проработав какое-то время в хозяйстве одного колониста в довольно тяжелых условиях, он смог наконец заняться своим делом, и его очень ценили на всех флибустьерских кораблях, где он появлялся. Нам тоже следует оценить его за то, что ему пришла в голову мысль взяться за перо.

В четырнадцать лет Грамон, сын офицера Королевской гвардии, убил на дуэли одного военного, считая, что тот слишком упорно осаждает его сестру. Дворянин по рождению, кадет Морского королевского полка, затем офицер Королевского флота, Грамон однажды решил, что стать флибустьером было бы для него куда более забавно. На Черепаший остров он явился, уже имея большой авторитет, так как ему удалось захватить голландскую флотилию с грузом такой ценности, что ее даже называли «Амстердамской биржей». 80 тысяч ливров, полученные им за этот подвиг (пятая часть всей добычи), Грамон спустил за неделю, устроив грандиозный кутеж. Но оставленные для игры 2000 ливров дали ему возможность купить себе корабль с 50 пушками. Вот тогда он и отправился на Черепаший остров. Авантюристы дрались за место на его корабле.

Несколько крупных экспедиций сделали Грамона знаменитым. У испанцев одним из самых хорошо защищенных мест был тогда Вера-Крус: надежные укрепления, пушки, 4000 солдат гарнизона и еще 16 тысяч человек могли подоспеть через несколько дней из гарнизонов Мексики. У Грамона было семь кораблей. Он совершил довольно редкий по тому времени навигационный подвиг: благополучно пристал ночью к берегу в нескольких милях от намеченной цели. Высадившийся десант сразу отправился в путь и как раз перед рассветом был у массивных ворот города. Перепуганная охрана открыла их по первому же требованию. Ворвавшись внутрь, флибустьеры заняли форт и окружили главные суда. От властей города Грамон получил выкуп в два миллиона пиастров. На четвертый день маленькая армада отправилась в обратный путь в то самое время, когда на горизонте забелели паруса испанского флота.

Захват Кампече принес гораздо меньше результатов, так как жители города успели до прихода флибустьеров вывезти и спрятать свои сокровища. Грамон не был палачом. Он запретил своим людям – насколько это было в его силах – добиваться пытками признания. Гигантские пирушки утешили разочарованных флибустьеров. В последний вечер Грамон сидел за одним из столов колоссального пиршества, окруженный своими офицерами.

– А теперь праздничный костер!

Костер этот запомнился надолго. Грамон велел свалить в кучу найденное на складах кампешевое дерево, товар огромной ценности, самое дорогое дерево в мире, и поджечь его. Огромные языки пламени взметнулись к небу, осветив ночную тьму. Заклубился душистый дым... Безумно дорогая прихоть важного сеньора.

– Что бы они там, в Версале, ни затеяли, – воскликнул Грамон, – не может идти ни в какое сравнение с тем, что устраиваем здесь мы!

По возвращении на Черепаший остров губернатор объявил Грамону о его назначении королевским наместником в южную провинцию Сан-Доминго, как называлась тогда французская колония на острове Гаити. Версаль пожелал вернуть себе эту блестящую личность. Получая королевскую грамоту, Грамон выразил благодарность, но не сказал, собирается ли он приступить к своим новым обязанностям. А потом, в один из октябрьских дней 1686 года, он вышел в море с тремя кораблями и двумя сотнями людей в неизвестном направлении. Вскоре паруса флибустьерского аристократа исчезли за горизонтом и больше их уже никто не видел.

Имя Генри Моргана навсегда оставило яркий след в летописи английского флибустьерства. Родившийся в 1635 году в уэльском городке с трудно произносимым названием – Ланраймни – в большой патриархальной семье земельных собственников, этот молодой человек чувствовал, что ему тесно под отчим кровом и под слишком пасмурным небом. Его манила роскошь, солнце, шумная жизнь, власть. Быть королем на каком-нибудь острове... Однажды он сел на корабль, идущий к Барбадосу, где ему пришлось для оплаты своего проезда наняться на пять лет в услужение. В мечтах король острова, на деле он был почти рабом. Еще пять лет прошли на Черепашьем острове, где из рыжего, коренастого новичка-флибустьера, честолюбивого и довольно-таки жестокого, вытряхнули без остатка всякую совесть и деликатность, привитые его уэльской мамой. В двадцать восемь лет Генри Морган по-прежнему мечтает о великих подвигах, не имея возможности их свершить. Потом счастье ему улыбнулось. На Ямайку был назначен вице-губернатором его дядя. Гнездо английских флибустьеров должно было послужить взлетной площадкой для этого ястреба, желавшего стать орлом.

Первые трофеи Моргана были довольно скромны (рыбачьи лодки, склады испанских торговых контор), но под покровительством своего дяди Морган довольно быстро получил возможности, отвечающие его таланту. Вскоре уже губернатор Ямайки будет воздавать адмиральские почести этому капитану, каждое возвращение которого позволяло значительно пополнить денежные ресурсы города Кингстона (тогда Порт-Ройял, Королевский порт) в пору его бурного роста.

На Ямайке адмирал всегда избирался голосованием всех флибустьеров острова, выбранный утверждался губернатором. После того как старый Мансфельт пропал без вести, Моргану не надо было даже представлять свою кандидатуру, его единодушно утвердили на этом месте и без голосования. К тому времени он уже заставил сдаться на его милость и заплатить выкуп город Сантьяго в Сан-Доминго, Гранаду на севере Никарагуа, Санта-Каталину и Пуэрто-Принсипе на Кубе, не говоря уж об осмотре и захвате множества галионов в открытом море.

Порто-Бельо, городок на атлантическом побережье Панамского перешейка, куда прибывали караваны мулов, груженные слитками золота, был укреплен тремя фортами. Высадившись ночью на берег, Морган неожиданно овладел двумя из них и принялся за штурм третьего. По тактике того времени это прежде всего значило взбираться на стену по приставленным к ней длинным лестницам, а Морган хотел, чтобы потерь у него было как можно меньше. Лестницы носила и приставляла к стене стонущая толпа монахов и монахинь, которых его беспощадная гвардия согнала из монастырей. Их даже заставили подниматься по лестницам под выстрелами перепуганных защитников. Флибустьеры карабкались следом за ними, зажав в зубах ножи.

Оргия по возвращении Моргана в Королевский порт превзошла все, что было до тех пор известно. Владельцы таверн никому уже не давали сдачи, измученные девицы горстями запихивали золотые монеты к себе в тюфяки. Ростовщики и лавочники проводили бессонные ночи над книгами записей и приказывали своим подручным сторожить набитые товаром магазины. Богатство всего острова сразу увеличилось на треть. Суммы, достигшие Лондона, вывели королевскую казну из бедственного положения.

А Морган уже замахивался на большее: устроить нападение прямо на Панаму. Тогда это был очень богатый город с населением около десяти тысяч человек, с обширным, оживленным портом. Многочисленные монастыри и церкви были построены в нем из камня, так же как и все здания, именуемые «королевскими», среди них казначейство, где хранилось перуанское золото. В 1572 году отряд из восемнадцати европейцев и трех десятков негров под предводительством тогда еще не знаменитого Френсиса Дрейка был в двух милях от предместий Панамы, собираясь атаковать один из караванов с золотом, но на город пираты нападать не пробовали.

Морган изложил свой проект Томасу Модифорду, губернатору Ямайки.

– Это мне нравится, – сказал Модифорд, – но хорошо было бы иметь возможность сослаться на провокацию испанцев. Ведь дело идет о солидном кусе, который Лондону будет нелегко проглотить.

В скором времени, возвратившись после удачной операции против Маракайбо, Морган как раз и узрел такую возможность: испанское судно высадило на северный берег Ямайки небольшой отряд солдат, которые жгли дома и хватали людей.

Экспедицию Генри Моргана против Панамы по совершенству ее подготовки и быстрому безошибочному выполнению можно было бы назвать наполеоновской. В собранной адмиралом Ямайки армаде было 28 английских кораблей и 8 французских (флибустьеры с Черепашьего острова), 239 пушек и 1846 человек команды. Цифры, на наш взгляд, мизерные, но в то время в Карибском море еще не видели подобного флота.

Эскадра остановилась перед портом Чагрес на атлантическом берегу перешейка. Триста человек были оставлены для охраны кораблей, остальные (полторы тысячи) на семи баркасах и тридцати шести шлюпках направились вверх по реке Чагрес, а затем продолжали свой путь пешком через джунгли. Предупрежденные разведчиками, испанцы применили против вторгшегося врага тактику сожженной земли. Все было опустошено и брошено, вплоть до самых маленьких деревушек в глубине леса. Ни скота, ни птицы, ни зерна около хижин, собраны и увезены все овощи и фрукты. Получалась удивительная картина: экспедиция шла среди самой густой и обильной растительности в мире и голодала словно в пустыне. Питались флибустьеры травой и листьями. Изнурительная прогулка длилась целую неделю, и вдобавок ко всему перед самой Панамой отряд вымок под грозовым ливнем.

Дон Хуан Перес Гусман, губернатор Панамы, решил сражаться с флибустьерами у самых предместий города, в саванне. У него было тысяча двести пехотинцев, две сотни всадников, довольно многочисленный отряд вооруженных черных рабов и три десятка индейцев, которым было поручено выпустить в нужный момент полторы тысячи диких быков. День был безоблачным и жарким.

Когда Гусман со своими офицерами увидели «пиратскую армию», они застыли от изумления.

Морган назвал придуманное им построение терцией, это был сплоченный строй в виде ромба. Гусман отдал кавалерии приказ начать атаку.

Флибустьеры первых рядов ждали, не сходя с места, а потом, припав на одно колено, открыли огонь. Всадники обходили вражеский клин с обеих сторон под уничтожающим огнем людей Моргана. После двух атак от испанской кавалерии ничего не осталось. Губернатор приказал пехотинцам вести сражение на месте. Часть солдат, потерявших уже боевой дух, отступала под непрерывным огнем противника, а некоторые ни с того, ни с сего безрассудно бросались вперед. Через два часа испанская армия была уничтожена. Дикие быки, которых так и не выпустили на врага, принялись мирно щипать траву.

В то время как флибустьеры входили в город, толпа горожан хлынула в порт и бросилась к кораблям. Судно, сумевшее прежде других поднять паруса и уйти в море, было нагружено самой дорогой утварью из храмов. Среди всего прочего там был массивный золотой алтарь невообразимой ценности. Эта исключительная вещь так никогда и не отыскалась.

Разграбление Панамы, сожженной частично пожаром, продолжалось три недели. Ни один взрослый испанец не мог сохранить себе жизнь, если не уступал всем требованиям флибустьеров. По заведенному уже обычаю Морган поселился в губернаторском дворце, великолепном каменном здании, нетронутом огнем, и, конечно, не лишал себя женского общества. Но одна из самых красивых женщин города, которую он держал пленницей во дворце, – все летописцы той поры называют ее Прекрасной испанкой, не указывая имени, – его отвергла. Ни обещания, ни угрозы на нее не действовали, и все с удивлением видели – небывалое для тех времен зрелище, – что знаменитый флибустьер не решается взять силой желанную женщину. А на обратном пути к Чагресу, куда флибустьеры прихватили пленников в надежде получить за них выкуп, Морган вернул Прекрасной испанке свободу без какого бы то ни было вознаграждения, он даже дал охрану, чтобы проводить ее домой. В мрачной эпопее флибустьеров этот рыцарский штрих кажется ярким романтическим цветком.

Полтораста лет подсчитывали английские историки ценность добычи, привезенной из Панамы: «6 миллионов крон; доля Моргана составляла 400 тысяч песо, т. е. 750 тысяч испанских долларов, а один испанский доллар можно приравнять к золотому доллару». Но в действительности все это нельзя перевести в современные денежные единицы. Можно только понять, что сумма по тому времени была огромной, такой огромной, что вызвала энергичный протест испанского посла в Лондоне. «Подобный грабеж в совершенно мирное время недопустим!» Моргана вызвали в Лондон, и он отправляется туда как бы под арест. Но двор не может забыть оказанных им услуг. Выпущенный вскоре под честное слово на свободу, Морган проводит три года в английской столице, где становится «львом», пользуясь огромным успехом, как у мужчин; так и у женщин. После суда, устроенного для видимости (решение: «Виновность не доказана»), он был вновь отправлен на Ямайку и назначен на должность вице-губернатора.

Вот тут бы Моргану и покончить все расчеты с жизнью, потому что способы исполнения им своих обязанностей не добавили ничего хорошего к памяти о нем. Он превратился в недобросовестного преследователя флибустьеров (став «главой Судебного ведомства», выступает против своих прежних друзей) и к тому же в алкоголика. В пятьдесят лет это уже толстобрюхий болезненный старик. Умер он в 1688 году от туберкулеза, отягченного циррозом печени. Пышность и торжественность его похорон показывают все же, что убогий конец этой жизни не лишил ее былой славы. Четыре года спустя во время землетрясения огромная волна, захлестнувшая Королевский порт на Ямайке, размыла и уничтожила кладбище. Останками самого знаменитого английского флибустьера завладело море.

В то время в деятельности флибустьеров начинается спад, так как между Францией и Испанией был подписан Нимвегенский мирный договор. Авантюристы сначала решительно не замечают этого нового положения вещей, продолжая нападать на испанские галионы и поселения. Людовика XIV это раздражало, и он стал посылать губернатору Черепашьего острова все более и более грозные предостережения. Английские флибустьеры на Ямайке после заключения мира оказались в точно таком же положении и тоже получали разносы. И вот тогда некоторые английские и французские флибустьеры решили перебраться в Южное море.

– Ни в одном указе не говорится, что там можно и чего нельзя.

Южным морем флибустьеры называли Тихий океан, так как он простирался к югу от Панамского перешейка, расположенного в направлении с востока на запад. Южное море омывало берега Перу, главный источник баснословных испанских богатств. Флибустьеры отправились туда, кто через Панамский перешеек, кто морем вокруг южноамериканского континента, минуя мыс Горн. По пути они несколько раз совершали нападения на встречные корабли, и их флот увеличивался.

Но действовали флибустьеры разрозненно, нападая отдельными группами на Панаму, Гранаду (на озере Никарагуа), уже разграбленные Морганом, и на Гуаякиль, с различным успехом. Гранада, напуганная, как и Панама, свежими воспоминаниями о вторжении Моргана, заплатила выкуп, но более значительную добычу принесло нападение на Гуаякиль.

Флибустьеры несколько недель провели неподалеку от этого города, на острове Пума, приятно обдуваемого морским ветерком. Священники и монахи тех мест давно сумели уверить многих своих прихожан, в особенности женщин, что все флибустьеры имеют обезьянью голову и пожирают свои жертвы. Убедившись теперь, что это вовсе не так и что флибустьеры гораздо любезнее каннибалов, многие прекрасные испанки очень хорошо приспособились к требованиям, спасающим им жизнь. Во дворце и садах Пумы балы и пиршества непрерывно сменяли друг друга. Когда и этот город заплатил выкуп, флибустьеры уплыли, оставив там немало безутешных женщин.

Раздел добычи происходил на пустынном тихоокеанском пляже. Самые прекрасные драгоценности были разложены на кусках парусины и продавались с аукциона, так как флибустьеры не смогли бы договориться ни о цене, ни об оценщиках. За свою долю они платили золотыми монетами. Ювелирные изделия и драгоценные камни очень ценились флибустьерами, потому что их вес был меньше веса их стоимости в монетах. Но покупатели, превращенные в ходячие сейфы, не могли не видеть косых взглядов кое-кого из своих приятелей, которые, может быть, думали в это время, что за случаем дело не станет.

Однако ни воровства, ни драк не было заметно на обратном пути через горы и реки, пути долгом и трудном, где к тому же приходилось несколько раз отбивать атаки испанцев. Большая часть этого приключения на Южном море известна нам по очень обстоятельному рассказу Равено де Люссана, гугенота из хорошей семьи из-под Нима. Рассказ вошел в книгу, посвященную в основном Атлантике, поскольку действующие лица как обитатели этого океана были взлелеяны им, и, вернувшись в его воды по окончании смелой вылазки, плакали от радости, будто вновь увидели свою родину.

Как и большинство королевских офицеров того времени, капитан первого ранга барон Пуэнти считал флибустьеров грязным сбродом. Однако начиная с 1696 года его поступки показывают, что жажда золота у него была ничуть не меньше, чем у Береговых братьев, и что справляться со своей совестью он умеет даже лучше, чем они.

Именно в этот год Франция и Испания вновь вступают в войну. Пуэнти и несколько его друзей задумали добиться согласия короля на каперство, намереваясь захватить одну из испанских крепостей. Десяток самых влиятельных придворных, вошедших в дело, уговорили Людовика XIV дать корабли, другие участники покроют все расходы и разделят между собой прибыль. Объектом была выбрана Картахена в Колумбии, на севере южноамериканского континента.

– Нам нужно обратиться за помощью к флибустьерам Сан-Доминго, – сказал Пуэнти. – Они ведь все-таки на службе у короля.

Местопребывание флибустьерского губернатора было тогда переведено с Черепашьего острова в Пти-Гоав на берегу Сан-Доминго. Барон Пуэнти, прибывший со своей эскадрой сюда на якорную стоянку, начал с такого надменного обращения к флибустьерам, что дело чуть не приняло очень скверного оборота. Замыкались лица, раскрывались ножи. К счастью, губернатор Жан Дюкасс был искусным правителем и здравомыслящим человеком, к тому же еще и отличным моряком и, значит, пользовался уважением Береговых братьев. Благодаря ему трудности были сглажены и эскадра вышла в море: семь больших кораблей и три фрегата из Франции, несколько более мелких судов и вдобавок семь флибустьерских кораблей.

Морская часть «Операции Картахена» не заслуживает внимания, так как при высадке ни одно испанское судно не оказало сопротивления. Город, удачно расположенный на берегу моря и в то же время в глубине совершенно закрытой бухты, был защищен фортами. Надо было проникнуть в бухту и обезвредить форты. Эту часть операции почти целиком выполнили флибустьеры и без особого труда. Затем начался обстрел города, очень быстро поднявшего четыре белых флага. Губернатор подписал капитуляцию, согласно которой он мог под барабанный бой покинуть Картахену со всеми, кто носил оружие, и увезти с собой четыре пушки. Жители могли оставаться в городе, если захотят, и стать подданными короля Франции. Имущество за ними сохраняется, исключая деньги, которые переходят в собственность господина Пуэнти. Имущество и деньги тех, кто уйдет из города, будут для них потеряны и... достанутся господину Пуэнти. Церкви и монастыри никто не тронет.

Уход побежденных испанских войск был торжественным и в то же время комичным. Сразу же после этого Пуэнти со своими отрядами проник в город и разрешил войти в него лишь немногим представителям от флибустьеров. «Во избежание беспорядка», – объяснил он. И затем, под высоким командованием этого дворянина, началось безудержное разграбление всякого имущества, в том числе церковного и монастырского. Пуэнти опасался даже, что его солдаты не очень хорошо знают, в каких углах и закоулках монахи могут держать свои деньги, и послал к ним армейского священника.

Пуэнти и Дюкасс договорились заранее, какая доля добычи должна перейти к флибустьерам. Когда всю добычу собрали вместе, учли и оценили, Дюкасс подсчитал, что его людям полагается два миллиона ливров.

– Ничего подобного, – сказал казначей королевского флота. – Вот вам 135 тысяч ливров.

И он объяснил, что такой расчет сделал сам барон Пуэнти, истолковавший условия договора по-своему. Пуэнти уже находился на борту корабля, готового к отплытию. Дюкассу еще раз пришлось пустить в ход все свои дипломатические способности, чтобы помешать флибустьерам броситься на королевские суда.

Некоторые признаки позволяли думать, что счастье уже недолго будет улыбаться авантюристам Карибского моря. Все, кто принимал участие во взятии Картахены, были на обратном пути перехвачены мощной английской эскадрой и оказались в плену. Освободили их довольно скоро, после заключения Рисвикского мира. Некоторое время они болтались на Черепашьем острове и Сан-Доминго почти без всякого дела, а потом один за другим стали покидать колыбель своих самых грандиозных авантюр. Кто возвращался в Европу, кто решил продолжать отчаянные подвиги морского разбоя в иных краях.

Пустел и знаменитый порт Ямайки Кингстон. Среди измельчавших наследников бурной флибустьерской эпохи был некий Рэкем, который похвалялся, что его за жестокость прозвали Красным, но которого все охотнее называли Ситцевым Джеком из-за пристрастия к одежде из бумажных тканей. Этот пират второго разряда не заслуживал бы здесь упоминания, не окажись у него на корабле двух необычных матросов.

Родом англичанин, Рэкем склонен был к космополитизму, но друзей искал среди своих соотечественников. Он плавал на бригантине некоего Чарли Вейна, когда там поднялся мятеж. Вейн был удален с корабля, а на его место избрали Рэкема, бывшего до той поры старшиной. Он довольно хорошо справлялся со своим делом, перехватывая всякие малозначительные суда, не представлявшие опасности. Экипаж знал о его привязанности к одному молодому матросу, не отвергавшему этой благосклонности. Пираты, которые, конечно, не были скромниками, вполне допускали такую привязанность. Звали матроса Бонни. Но один только Рэкем знал, что имя его Анна.

Внебрачная дочь адвоката и служанки, Анна родилась в Англии, было ей двадцать лет. Ситцевый Джек познакомился с нею на Багамских островах, когда она только что вышла замуж за матроса по имени Бонни, не имевшего ни гроша за душой. Ее красота сразила Рэкема.

– Покупаю ее у вас! – заявил он Бонни.

Это предложение, о котором охотно распространялся муж, вызвало много шума, и, как ни странно, позор пал на голову Анны, ее обвиняли во всех грехах. Вне себя от возмущения, она оставила Бонни и ушла к Рэкему. Он взял ее с собой на корабль, где ей пришлось переодеться матросом. Она выполняла все матросские обязанности, участвовала в сражениях и была скромной и очень любящей подругой.

Счастье длилось два года. Потом Рэкем стал замечать, что Анна слишком благосклонно смотрит на молодого английского матроса со светлыми кудрями, зачисленного в экипаж после захвата его корабля. Он вызвал матроса к себе в каюту.

– Что между тобой и Бонни?

– Дружеские отношения.

– Тебе известно, что Бонни переодетая женщина?

– Да.

– Тогда это не дружба!

И Рэкем раскрыл нож.

Быстрым рывком Рид – так звали англичанина – распахнул рубаху, и изумленный Джек увидел очень милую девичью грудь.

– Меня зовут Мэри Рид.

Эта девушка, дочь бедной вдовы не слишком примерного поведения, была записана при рождении как мальчик, чтобы доставить удовольствие бабке, назначившей ей небольшое денежное пособие. В тринадцать лет Мэри приняли юнгой на военный корабль, и с той поры у нее начинается жизнь, какой не выдумал бы ни один романист. Она воевала во Франции и Голландии, сначала в форме пехотинца, потом кавалериста. Надев снова юбку, она вышла замуж, овдовела и опять вернулась к мужской одежде, на этот раз матросской, собираясь заняться морским разбоем. Вот тогда она и подружилась с Анной Бонни.

Ситцевый Джек мог быть совершенно спокоен. Вскоре после одного из абордажей Мэри заметила пленника, который ей приглянулся, и вскоре вышла за него замуж. Теперь на борту бригантины плавали две счастливые пары.

Но вот 2 ноября 1720 года английский крейсер атаковал этот приют любви. Обе женщины проявили в битве исключительную храбрость, тогда как их спутники ничем не блистали. Обе называли своих мужей трусами и не переставали стрелять. Побежденную бригантину привели на буксире к Ямайке, все пираты были приговорены к виселице.

Перед смертью Рэкем, по прозвищу Ситцевый Джек, попросил о последнем свидании с матросом Бонни. Встреча состоялась при свидетелях, и у Рэкема было мало времени для разговора. Как только Анна Бонни его увидела, она повернулась к нему спиной и громко произнесла:

– Если б вы сражались как мужчина, вас бы не повесили как собаку!

Так же как и Мэри, она не вошла в первую партию казненных. Обе получили отсрочку после их потрясающего признания, которое в официальном протоколе выглядело так:

«Двух других пиратов, уличенных в том же преступлении, спросили, не хотят ли они сделать еще какое-нибудь признание, прежде чем им будет вынесен смертный приговор. И тогда они сказали, что они женщины и обе беременны. Суд постановил разобраться в этом деле».

С очевидностью факта спорить не приходилось. Но можно ли было считать эти обстоятельства достаточно смягчающими, чтобы забыть о грабежах и убийствах, чего они не отрицали? Отпадал лишь один пункт обвинения: изнасилование. К смерти их все же приговорили, но приговор в исполнение не приводили, ожидая смягчения или, как рассчитывали некоторые, полного помилования в высшей инстанции. Для Мэри Рид оно пришло слишком поздно. Она умерла в тюрьме накануне родов, свалившись в сильнейшей горячке. Анна оказалась более счастливой, однако никто не может сказать, куда она делась потом с ребенком Ситцевого Джека, которого так любила, а под конец презирала. Анна Бонни, одна из двух несомненных авантюристок Атлантики, исчезла с арены морского разбоя так же таинственно, как Монбар Истребитель или артист флибустьерской эпопеи Грамон.

ВОКРУГ МЫСА ГОРН, ПУТЬ БЕСПРИМЕРНОГО МУЖЕСТВА

Мало кто видел мыс Горн своими глазами. Почти круглый год дожди и туманы, ледяная крупа и непроглядные метели скрывают его от глаз человеческих, и даже в летнее время южного полушария приближаться к нему очень опасно. Только по навигационным расчетам мореплаватели знают, что мыс остался позади. Но все же некоторые из них при плавании с запада на восток – т. е. при попутных, а не встречных ветрах – видели его и сумели сфотографировать. Над бурлящей, пенной поверхностью моря более чем на 400 м поднимается черный, совершенно безжизненный конус в трещинах, забитых снегом. На заднем плане, слева и справа, унылое нагромождение мрачных скал. Волны разбиваются у подножия мыса с громовыми раскатами.

Обращен мыс не к открытому морю, а к полосе антарктических льдов, отделенных от него только относительно узким проливом. Ветры южной части Тихого океана, которые сила вращения Земли гонит с запада на восток и никакие препятствия не задерживают их на пути в шесть тысяч километров, врываются в эту щель, словно в воронку. Идущие против ветра парусники вступают здесь в поединок с космическими силами. От ледяных полей постоянно отрываются гигантские глыбы льда, там видели айсберги до ста километров длиной. Ничто в тех краях не соответствует человеческим масштабам.

Обогнуть мыс Горн с востока на запад для парусного судна означало не просто миновать определенную точку, а вести на протяжении 1300 морских миль, т. е. 2400 км, непрерывную битву с океаном. Проплыв через всю Атлантику, суда приближались к Американскому континенту, шли вдоль его берегов и направлялись дальше к югу, навстречу бешеным ветрам, чтобы пройти мыс на безопасном расстоянии. Большие парусники плыли вокруг мыса Горн два месяца, бывали случаи – до восьмидесяти трех дней. И никто никогда не подсчитывал, сколько судов исчезло там бесследно.

Магеллан плыл не вокруг мыса Горн. Как мы уже видели, он попал из Атлантического океана в Тихий (ноябрь 1520 года) через скалистый коридор длиною 510 км, именуемый теперь Магеллановым проливом. Дрейк тоже плыл не вокруг мыса Горн. Он отыскал (20 августа 1578 года) вход в тот же самый лабиринт и вышел из него спустя семнадцать дней. 15 июня 1615 года в Южное море, как в то время обычно называли Тихий океан, отплыл с острова Тексел голландский купец Исаак Лемер с двумя кораблями под командованием его соотечественника капитана Виллема Схоутена. Подобно Магеллану, он хотел добраться до Индии, но не через лабиринт, уже усеянный останками потонувших кораблей и запрещенный к тому же испанцами для прохода голландских судов, а обойдя вокруг американского материка. Поэтому экспедиция прошла мимо пролива Магеллана и, потеряв по пути корабль, обнаружила еще один пролив (теперь пролив Лемера). Взяв курс сначала на юго-запад, потом на запад, она миновала (январь 1616 года) южный мыс маленького островка, которому Схоутен дал название Горн в честь своего родного города. По редкой случайности погода в ту пору, в середине лета южного полушария, была для экспедиции сравнительно благоприятной.

Ни Магеллан, ни Дрейк, ни Схоутен с Лемером, ни моряки погибших кораблей не пускались в это опасное плавание из любви к искусству, для одной лишь радости открытия. Чувство, заставлявшее их рисковать своей жизнью в этих суровых краях, было то же самое, что воодушевляло всех открывателей новых земель: желание обогатиться.

В начале 1685 года флибустьеры Черепашьего острова и Сан-Доминго (в большинстве своем французы) и флибустьеры Ямайки (англичане) почувствовали себя обиженными, потому что из-за Нимвегенского мира их правительства собирались запретить им захват испанских судов в Карибском море.

– Ладно, наплевать. Перейдем в Южное море, там уж никакие запреты не страшны.

Они-то и назвали Тихий океан Южным морем, и достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, почему это произошло: к северу от Панамского перешейка расположено Карибское море, а к югу простираются воды другого моря, о необъятности которого еще никто не знал.

Чтобы попасть в Южное море, одни флибустьеры, как уже было сказано, прошли через Панамский перешеек, другие поплыли вокруг Южной Америки. Мы не знаем подробностей их пути, потому что у этих уж мореплавателей не было решительно никакого расчета вести судовой журнал, который бы только служил свидетельством их неблаговидных дел.

Судовые документы подделывали почти все французские мореплаватели, ходившие вокруг мыса Горн в конце XVII века и до середины XVIII. В основном это были купцы из Сен-Мало. Они направлялись в Чили и Перу, нарушая королевские указы, запрещавшие вести торговлю там, где уже обосновались испанцы. Так распорядился Людовик XIV с тех самых пор, как его внук Филипп V стал королем Испании. С нарушителей брали штраф 3000 ливров, но одно только плавание давало в сто раз больше. Корабли из Сен-Мало привозили в Чили и Перу самые разнообразные товары, включая бретонское полотно и парижскую галантерею, все то, что очень ценили модницы этих стран – испанки, конечно, а не туземные жители, – а обратно везли в основном металлы, серебро и золото.

Эта торговля, именуемая контрабандой, в принципе запрещенная, но временами узаконенная, принесла такие доходы, что город Сен-Мало смог одолжить безденежному Людовику XIV тридцать миллионов.

Всякий раз, проплывая мимо мыса Горн, купцы встречали американских охотников за тюленями и китами, которые несколько месяцев в году проводили у кромки антарктических льдов в условиях, какие современному европейцу трудно даже вообразить.

1841 год. Американский плотник по имени Джеймс Маршалл увидел на дне калифорнийской речки блестящий камень. Он подобрал его и понес показать знающему человеку. Камень оказался золотым самородком. За один месяц весть эта облетела весь мир. А еще четыре месяца спустя поселок из двух десятков домов, который индейцы называли Йерба-Буэна, превратился в город Сан-Франциско с населением в несколько тысяч человек и растущий с головокружительной быстротой. Десятки тысяч людей в городах и селах Европы и Америки, взяв с собой детей, бросали все и устремлялись к золотым россыпям Калифорнии, новому Эльдорадо[27].

Некоторые из них, переплыв Атлантический океан на паруснике или пароходе, выходили в Чагресе, пересекали Панамский перешеек верхом на мулах и в Панаме снова садились на корабль. Другие, высадившись в Санта-Крусе, пересекали Мексику и Техас. Но больше всего народу плыло вокруг мыса Горн, так как этот путь был намного дешевле.

Корабли, возившие этих охотников за самородками, были деревянные. Английские и американские судовладельцы использовали для этого старые клипперы, возившие прежде чай или опиум, а также построенные по тому же образцу новые суда. Эти клипперы были совсем небольших размеров. «Анна Мак-Ким», например, спущенная на воду в Балтиморе в 1832 году, достигала всего 43 м в длину, а «Мазеппа», шестнадцать лет возивший контрабандный опиум, меньше 28 м.

Корабли эти ставили рекорды скорости и были не только быстроходны, но и очень прочны. Для деревянного судостроения они представляли верх совершенства. Зато большая часть их экипажа, к великому огорчению капитанов, от совершенства была слишком далека. Вспыхнувшая золотая лихорадка сильно повысила спрос на рабочую силу. Профессиональных матросов сразу расхватали, и капитаны, обязанные во что бы то ни стало набирать команду, вынуждены были обращаться к специальным вербовщикам. Найти таких посредников можно было во всех больших портах Северной Америки и Европы. Они получали вознаграждение за каждого нанятого человека. Особенно беззастенчивы были американцы, которые не задумываясь направляли на готовые к отплытию парусные суда всякий сброд, предварительно одурманив этих людей вином или наркотиками. Закоренелые преступники, тупые деревенские парни, в глаза не видавшие моря, все для них было пригодно. Они уверяли капитанов, что весь этот жалкий люд, как только протрезвеет, отлично будет справляться со своим делом. Пассажиры уже толпились на палубе, и судовладельцы поторапливали с отплытием.

В 1860 году клиппер «Челленджер» с завербованной подобным образом командой и юнгами вышел из Нью-Йорка. Как только капитан Уотермэн распрощался с лоцманским судном, ему сразу захотелось повернуть обратно и высадить всех этих людей, один вид которых заставлял опасаться самого худшего. Но подумав, что еще хуже была бы встреча с судовладельцем, он продолжал свой путь.

При первой же перемене галса капитан понял, что из пятидесяти шести человек только двое знают, как обращаться с парусами. Они выбивались из сил, карабкаясь то на одну мачту, то на другую по указаниям второго и третьего помощников. Капитан вскоре заметил, что семнадцать человек больны венерическими болезнями, и их необходимо изолировать в отдельном помещении. Пятеро из них скончались во время плавания.

Не менее двадцати человек, когда отрезвели, оказались просто очень опасными бандитами. Чтобы защитить себя и пассажиров, Уотермэн и его помощники выходили на палубу, только вооружившись каждый двумя пистолетами, и едва осмеливались спать. У берегов Бразилии эти головорезы набросились с ножами на первого помощника. Уотермэн убил двоих, но не из револьвера, а железным брусом.

Некоторые крестьянские парни, не такие безнадежные, как эти бандиты, мало-помалу научились управлять парусами. Но когда «Челленджер» оказался в широтах мыса Горн, их только что приобретенные навыки не выдержали испытания. Один из них, не удержавшись на мачте, упал за борт и сразу пошел ко дну, двое других разбились о палубу. К югу от мрачного мыса со всей силой дул штормовой западный ветер, однако из-за неопытности матросов «Челленджер» уже не мог сменить галса и даже убрать верхние паруса. Надо было броситься прямо навстречу яростной бури, а там будь что будет!

Благодаря своей исключительной прочности, благодаря мореходному таланту Уотермэна и милосердию Всевышнего «Челленджер» все же доплыл до Сан-Франциско. Он сумел пройти этот путь от Нью-Йорка за 108 дней, достижение немалое, если учесть, что у других парусных судов на тот же маршрут уходило 300 дней. Рекорд скорости побил корабль «Летучее облако», преодолевший это расстояние за 90 дней.

По прибытии в Сан-Франциско самые гнусные подонки, принятые на корабль в нью-йоркском порту, посмели обвинить капитана Уотермэна в безответственной потере матросов в районе мыса Горн. Трибунал не только оправдал капитана, но и поздравил его. Ведь с таким экипажем он сумел довести «Челленджер» до места назначения.

Не успели корабли пристать к берегу, как все пассажиры мигом покидали их и направлялись к россыпям, а часто бывало, что и вся команда уходила с прибывшего корабля и тоже устремлялась за золотом, так что одно время порт Йерба-Буэна весь был забит десятками и сотнями покинутых кораблей. Чтобы добраться до пристани, вновь прибывшие должны были прокладывать себе путь, прыгая с одной палубы на другую.

В 1820 году один шотландец, живший на берегу реки Клайд, заметил на воде плавающий металлический котел и извлек из этого банального наблюдения очень важные выводы: «А почему бы не сделать корабль из железа?» За многие века представление о том, что железо тонет, слишком прочно засело в умах, и, когда изобретатель начал сооружать небольшое металлическое судно, все соседи подняли его на смех. Однако через два года на судостроительных верфях был спущен на воду первый железный корабль «Отважный». Первое настоящее судно дальнего плавания, «Мартабаз», было построено в 1853 году, а через одиннадцать лет в море вышел первый корабль из листовой стали «Альтаир».

Судовладельцы, перевозившие эмигрантов, предпочитали парусники из железа, потому что эти корабли позволяли значительно увеличить тоннаж, другими словами, увеличить прибыль от каждого плавания, и разумеется, их еще долго использовали и после спада золотой лихорадки, доставляя вместо пассажиров промышленные товары и сырье.

В 1809 году в открытое море впервые отважилось выйти паровое судно «Феникс», направлявшееся из Хобокена в Филадельфию. Столетие спустя металлические парусники все еще бороздили воды океанов, доставляя тяжелые, непортящиеся грузы. Такое длительное соперничество с пароходами объясняется очень простой причиной: до конца века пароходы поглощали в огромном количестве уголь, который занимал много места, был тяжелым грузом и дорого стоил.

Перебросив золотоискателей в их землю обетованную, парусники из железа стали возить в новые страны Южной Америки и на американский Запад уголь, железные балки, рельсы и разные машины из Англии, кокс, железный лом из Гамбурга, промышленные товары из Голландии и Бельгии. Парусные суда, отплывающие из французских портов, прежде чем пуститься в океан, заходили за всем этим грузом, а через некоторое время все огибавшие мыс Горн европейские суда возвращались, груженные селитрой и гуано из Чили, никелем из Новой Каледонии, индийским рисом, австралийской шерстью и пшеницей из штата Орегон.

Теперь в большинстве случаев на кораблях плавали профессиональные, состоящие на учете моряки. Однако капитаны французских парусных судов нередко еще обращались к вербовщикам, которые продолжали именоваться так официально, но тоже переменились, как и все остальные. Они держали в больших французских портах нечто вроде полуофициальных контор по найму, которые размещались обычно в каком-нибудь кафе. Если матросу нужна была работа, он обращался к ним, и они сами вели разведку в соседних районах, чтобы всегда иметь под рукой рабочую силу. За наличные или в кредит они обеспечивали моряков всей необходимой для дальнего плавания одеждой и разными вещами. Эти операции давали им дополнительную прибыль помимо того вознаграждения, какое они получали от капитанов за каждого человека. В их интересах было поставлять вполне подходящих моряков, если они не хотели, чтобы капитаны обращались в другое место, к их конкурентам. А впрочем все торги и споры не обходились без возлияний.

– А вот и еще пьяницы! – говорил капитан, увидев вербовщика с его молодцами.

– Нет, капитан, это народ воздержанный, просто поступление на корабль полагается немного вспрыснуть.

Владелец кабачка не дремал. Вербовщик не всегда был человеком без совести, нередко он брал на себя труд уговорить нанятого моряка отослать часть полученного перед отплытием задатка своей семье. Капитаны обращались не только к этим посредникам, они имели дело и с хозяйками гостиниц для моряков, а также с капитанами мелких судов, обслуживающих порт. Формально конец деятельности вербовщиков был положен незадолго до войны 1914 года, когда при Военно-морских ведомствах были учреждены «паритетные конторы», но многие из них более или менее скрыто продолжали вести свои дела, потому что капитаны по-прежнему обращались к тем, кто сумел сохранить их доверие.

В командный состав больших парусников с железным корпусом входили обычно капитан, его помощник, лейтенант и, кроме того, курсант, ответственный за продовольственную кладовую, иными словами, заведующий продовольственной частью. Два десятка матросов составляли экипаж. На борту корабля были еще боцман, корабельный плотник, главный механик (ответственный за лебедки, насосы и другие механизмы), кок и три или четыре юнги.

Команда делилась на вахты, левобортовые и правобортовые. Четыре часа работы, четыре часа отдыха, потом опять четыре часа работы и так далее. Чтобы часы работы обеих вахт не были всегда одни и те же, устраивался переход – с двух часов дня до четырех. Все офицеры были заняты гораздо больше, чем матросы: к их вахтенным часам добавлялись еще астрономические наблюдения и расчеты, обсуждение вместе с коком меню; им полагалось также присутствовать при распределении порций и осматривать два раза в день или даже чаще весь корабль и его груз, который мог переместиться в трюме, испортиться или разогреться, если это был уголь. Во всех случаях смертельная опасность. Лейтенант и помощник капитана проводили на службе по шестнадцать или восемнадцать часов в день и все время на ногах. Причем данные эти относятся к периодам благоприятной погоды. Во время шторма все на палубе и никакого графика. Для капитана графика вообще не существовало и только сутки за сутками тяжесть ответственности, выраженная знаменитой формулой: «Второй на борту после Бога». Радио не было, и на своем корабле в открытом море капитан действительно решал все.

С того времени, когда первые парусники начали плавать вокруг мыса Горн, условия на судах, как и качество их команды, стали иные. Посетители, которые теперь поднимаются на борт больших парусных кораблей-музеев в Англии, Соединенных Штатах и Германии (Франция, увы, не отдала этой дани уважения к прошлому), видят там на корме тесные, но кокетливые помещения: каюту и столовую капитана, кают-компанию и каюты офицеров, камбуз, кладовую. Помещения на носу, в особенности темный кубрик с его узкими, как гробы, койками в два этажа, имеют совсем иной вид, и действительно условия тут были суровы, как и жизнь всех людей на полубаке, но ведь всегда, во все времена, находились люди, которые считали тяжелую грубую жизнь нормальной, принимали ее и даже стремились к ней.

В питании разница между обитателями носа и кормы была не так велика. По понедельникам, вторникам и субботам матросы получали в полдень свиное сало с картофелем, в среду и пятницу треску с картофелем, в четверг и воскресенье сардины и тушенку (консервированная говядина) тоже с картофелем. Вечером каждый день фасолевый суп и фасоль на второе. Сухарей – кто сколько хочет, свежий хлеб по четвергам и воскресеньям. К каждой еде кружка в четверть литра вина, утром в дневную вахту и в восемь вечера – по шесть сотых литра спирта. В меню офицеров мы видим ту же треску, сало, картофель с небольшим разнообразием во второй половине дня, иногда луковый или мясной суп, жюльен, макароны, цыпленок и даже печенье. Хлеб и вино всегда в неограниченном количестве.

Матросы считали нормальной не только разницу в комфорте (относительном) между ними и офицерами, но также и субординацию, это стародавнее различие между носом и кормой. Обычные на корабле обращения выражали иерархию. Командира корабля все, от юнги до помощника, называли капитан, офицеру говорили господин, обращаясь к боцману, матросы и офицеры называли его мэтр, иногда боцман. Боцман был на корабле лицом очень важным, он отвечал за выполнение матросами всех работ и следил за дисциплиной. Так же как помощник и лейтенант, он нес во время плавания вахту.

В принципе ни офицеры, ни старшины не говорили матросам «ты». Капитан поступал, как ему заблагорассудится. В те времена никому из жителей портов и побережий не пришло бы в голову называть всех этих людей «старыми морскими волками», потому что все они были молоды: очень часто лейтенантам было по двадцать лет, помощникам капитанов двадцать три – двадцать пять, капитанам меньше тридцати.

Молодость, может быть, и объясняет, почему в то время, скажем между 1905 и 1920 годами, некоторые капитанские жены уходили со своими мужьями в дальнее плавание. У одного только капитана была эта привилегия. Нам известно до трех десятков жен-путешественниц, и некоторые из них оставили замечательные очерки. Нужна была смелость, чтобы пренебречь всеми тяготами и реальными опасностями плавания, и немалая выдержка, чтобы их пребывание на корабле не вызвало никаких осложнений. Фотографии напоминают нам, что женщины не ходили тогда в мини-юбках и не загорали на солнышке. Однако это не меняет дела. Летописцы парусного флота не приводят ни единого неблаговидного случая, связанного с женщиной, что свидетельствует о надежности иерархии и дисциплине на этих кораблях.

Отправляясь в плавание, жены капитанов отлично знали, что единственным лекарем на корабле был их муж, который имел элементарные медицинские знания, полученные в Морском училище, специальный словарик, называемый в обиходе «бумажным доктором», и шкафчик с медикаментами, состав которых был определен во времена Луи-Филиппа. И вот с этими средствами медицинской помощи несколько женщин во время плавания произвели на свет младенцев.

Даже в начале нашего века капитаны почти никогда не заходили в порт из-за того, что у них на корабле появлялись больные. Они только старались, чтобы больные или раненые страдали как можно меньше. К тому же серьезные болезни и смертельные случаи были сравнительно редки, а люди тогда понимали лучше, чем в наше время, что болезнь и смерть это просто часть жизни.

В анналах эпопеи парусников, ходивших вокруг мыса Горн, встречаются иногда случаи безумия на корабле. Насколько можно понять из описания, это были приступы белой горячки от пьянства.

30 мая 1902 года трехмачтовое судно «Баярд», миновав мыс Горн, шло вдоль Чилийского берега, выдерживая очень сильные порывы северо-западного ветра, когда лейтенант Педрон появился с топором в руках и начал рубить брасы на реях с подветренной стороны, а потом обратил свое оружие против вмешавшихся матросов. Больше часа пришлось вести борьбу, чтобы укротить сумасшедшего, который крушил топором все, до чего мог дотянуться. Его заперли в каюте, и он умер на следующий день, «задушенный приступом буйного помешательства».

Случай с матросом на английском паруснике «Джесси Осборн» еще более драматичен. Вооружившись длинной стамеской корабельного плотника, этот человек взобрался на мачту и стал рубить фалы. Боцман бросился вверх по выбленкам и добрался до обезумевшего матроса, но тот сильно его ранил. «Я вас всех поубиваю!» – кричал он. Пять дней оставался матрос на мачте без еды и питья, поддерживаемый только своим безумием, и наносил снастям все более опасные повреждения. Капитан не решался принять меры, зная, что уничтожение человека в море повлечет за собой расследование и что никогда нельзя быть уверенным заранее в свидетельских показаниях людей на корабле. Только когда поблизости оказался другой английский трехмачтовик, «Гланс», он принял решение. Дал ему сигнал приблизиться и через рупор объяснил капитану положение.

– А теперь прошу вас быть свидетелем того, что сейчас произойдет.

Тремя выстрелами из револьвера он снял человека с мачты.

В конце 1899 года в Шантенэ (департамент Нижняя Луара) на средства общества Нантских судовладельцев был спущен на воду первый из серии океанских кораблей с железным корпусом, предназначенных для плавания к тихоокеанскому побережью Америки, трехмачтовый «Адмирал Курбэ» – длина 84,79 м, ширина 12,37 м, грузоподъемность 3000 тонн. В мае 1900 года командование этим кораблем принял капитан Крекер из Иль-о-Муана. В ту пору в Портленде, штат Орегон, можно было очень дешево закупить зерно, поэтому судовладельцы «Адмирала Курбэ» решили не терять времени на поиски груза для этого рейса, и, как только была набрана команда, трехмачтовик взял курс на запад, прямо к месту своего назначения.

Атлантику пересекли при самых благоприятных условиях. При устойчивом пассатном ветре судну не приходилось менять галсов и можно было почти не трогать парусов. Во время вахты матросы сидели на палубе и, не торопясь, выполняли свои обязанности, иногда спали, играли в карты, вырезали ножом кораблики.

На широте Монтевидео появились первые альбатросы, признак того, что начинаются более суровые края. Капитан Крекер приказал убрать паруса хорошей погоды и вместо них поставить те, что назывались «сорочкой доброй сестры», о их грубую парусину матросы обрывали ногти.

По мере продвижения «Адмирала Курбэ» к югу давление и температура воздуха падали. Капитан Крекер провел свой корабль между материком и Фолклендскими островами и направился прямо на юг. Когда парусник прошел примерно четверть пути между мысом Горн и льдами и был еще с восточной стороны от опасного мыса, разыгрался сильный шторм. Помощник капитана записал в судовом журнале: «Море очень бурное, ветер 12 баллов». По шкале Бофорта сила ветра в 12 баллов соответствует скорости более 117 км в час, и такой ветер называется уже ураганом.

К вечеру 28 июля корабль не мог больше справляться с яростью ветра и волн, и капитан приказал лечь в дрейф, что значит поставить корабль бортом к ветру так, чтобы он почти не двигался, оставив лишь несколько хорошо зарифленных парусов. Таким образом, с наветренной стороны получается дающее некоторую защиту завихрение, около которого волны теряют высоту. Только не думайте, что создается уютная обстановка. Бешеный ветер все равно швыряет волны на палубу, и от холода лица и руки моряков становятся синими.

28 июля около семи часов вечера матросы на «Адмирале Курбэ» не видели, какого цвета у них лица и руки, потому что с четырех часов уже было темно. Следует добавить еще одну подробность, которую нельзя упустить из вида, если вы хотите представить себе, что произойдет дальше: при такой разыгравшейся буре термометр показывал 17 градусов ниже нуля.

В восемь часов, когда ветер повернул к югу, капитан вызвал боцмана:

– Я решил выйти из дрейфа и идти левым галсом.

– Хорошо, капитан.

Боцман, ответивший просто «хорошо, капитан», прекрасно отдавал себе отчет в том, что значит такой приказ. Этот маневр потребует много времени, час, может быть, два. Прежде всего необходимо взяться за шкот фока, но он, очевидно, примерз к своему блоку, и, чтобы высвободить его, придется послать на рей матроса с молотком. Ванты, выбленки и перты под реями, все было покрыто льдом. Боцман спросил, кто хочет сделать это добровольно. Вызвался молодой матрос. Надев веревку с молотком на шею, он начал взбираться по выбленкам вантов. С минуту его фигура была видна в свете фонарей, которые держали его товарищи, но потом исчезла в ревущем мраке.

Через десять минут матрос упал на палубу и разбился насмерть. В грохоте бури почти не было слышно звука падения. При свете фонарей матросы видели, как скользит его расплющенное тело по наклонной палубе, покрытой льдом.

Через несколько минут уже некогда было думать о погибшем: на бизани сломался гик. Бизань – нижний косой парус бизань-мачты, самой задней мачты на корабле, гик – горизонтальный брус, упирающийся передним концом в мачту, по которому растягивается нижняя кромка паруса. На «Адмирале Курбэ» гик представлял собой полую стальную трубу диаметром 18 см с толщиной стенок 4 мм и весом полтонны. Под действием ветра, напирающего на парус, этот кусок стали лопнул, как стекло.

При ветре, дующем со скоростью 120 км в час, плохо закрепленные предметы не остаются на месте. Задняя часть сломанного гика, оборвав шкоты и оттяжки, в мгновение ока превратилась в страшный таран. При такой качке он стремительно носился по корме и ломал все вокруг.

Ночь. 17 градусов ниже нуля. Всего лишь несколько фонарей освещают палубу, сплошь покрытую льдом. Люди могут передвигаться по ней, только держась за леера, а они, словно ледяные змеи, жгут руки. От ветра у всех непрестанно катятся из глаз слезы и замерзают на лицах. Такой ветер производит в снастях странное, непрерывное завывание, хорошо знакомое всем, кому пришлось пережить настоящий шторм в открытом море. Оно ясно выделяется среди более низких тонов ревущей бури. И вот к общему фону этих малоутешительных звуков добавляются еще громовые удары ставшего тараном гика, опустошающего корму.

Еще один толчок корабля, и полуослепшие, покрытые ледяной коркой люди поняли вдруг, что положение осложняется. У руля был сорван штурвал (рулевое колесо), и теперь его свободно болтавшийся конец наносил удары то в одну, то в другую сторону. «Адмирал Курбэ» не мог уже больше держаться своего курса, он повернулся на целых 90 градусов и шел теперь накренившись, подставляя свой борт под тяжкие удары яростных волн. Еще через полчаса, а может быть, и того меньше, через несколько минут, с кормы будет сорвана железная обшивка, и корабль начнет тонуть.

– С этим надо было что-то делать. Я взял одного матроса, и с его помощью мне посчастливилось схватить гик, положив конец опустошению. Потом закрепить штурвал.

Так тремя фразами, без прочих подробностей, рассказал капитан Крекер об этом маленьком аде, длившемся не менее получаса: «Мне посчастливилось...»

Это был один из тех моментов, когда стародавнее расстояние между носом и кормой сводится к нулю, или, вернее, когда оно меняет свой характер, приобретает иное значение, неизвестное на берегу. Если капитан вызывает добровольца, чтобы помочь в опасном маневре, их сразу находится с десяток или больше на любом корабле. Но капитану Крекеру, из-за смертельной опасности, нужен был только один человек. Ночная тьма и все еще 17 градусов ниже нуля. Двое людей, каждый с фонарем в руке, передвигаются на коленях по оледенелой, неустойчивой палубе кормы. Качели и каток одновременно...

– Команда приступила потом к работе, чтобы устранить некоторые повреждения, а я смог снова лечь, как положено, в дрейф.

Около девяти часов утра стало светать. Это был тусклый, бледный, почти зловещий свет, но люди все же почувствовали себя спокойнее и смогли немного поесть. Руки у всех были в крови.

Теперь можно было отдать последний долг погибшему матросу.

Обряд погружения трупа в море почти не изменился и в наши дни. На корму или на подветренный борт кладут довольно широкую, очень чистую, промытую мылом, доску и на нее тело умершего, зашитое в полотняный мешок, с балластиной на ногах. Моряки стоят с обнаженной головой, капитан читает молитву, произносит несколько слов на прощанье. Доску слегка приподнимают, тело соскальзывает с нее и падает в воду. В то утро, надо думать, на борту «Адмирала Курбэ» не было времени, чтобы сшить настоящий саван. Умершего завернули, наверное, просто в кусок парусины, обвязали веревкой, и в таком виде он отправился в глубину океана, а бешеный ветер не позволил, конечно, его товарищам развязать свои зюйдвестки, чтобы обнажить голову.

Шторм бушевал весь тот день и затем всю ночь с 29 на 30 июля, волны достигали чудовищной высоты. Но «Адмирал Курбэ» держался стойко. В самый разгар свирепой ледяной бури люди поднимались на мачты убирать паруса. Странно было видеть, как эти большие одеревенелые фигуры в клеенчатых плащах медленно поднимаются по выбленкам, с одной ступеньки на другую, а потом продвигаются по пертам (горизонтальные пеньковые тросы) реев.

Постороннему зрителю при каждом взлете корабля казалось бы, что они вот-вот сорвутся с мачты и упадут на палубу или кипящую пену зеленых волн. Но этого не случилось. В судовом журнале записано, что «Адмирал Курбэ» миновал наконец мыс Горн без новых несчастных случаев и что его обратный путь прошел благополучно.

Читатели теперь, наверное, поняли, почему крик «Человек за бортом» раздавался слишком часто на больших парусниках, ходивших вокруг мыса Горн. В хорошую погоду капитан приказывал лечь в дрейф, спустить шлюпку и поспешить на помощь потерпевшему, прежде чем туда явятся акулы. Но слова «хорошая погода» в применении к мысу Горн почти всегда субъективны. В этих краях огромные, как горы, волны, перекатившись через корабль, могут унести целиком всю вахту матросов, как это было на четырехмачтовом паруснике «Президент Феликс Фор».

В марте 1901 года на четырехмачтовом судне «Тара-Пакка» при сильной качке с конца рея грот-мачты сорвался в море матрос, закреплявший там марсель. Ему бросили буй, он ухватился за него и все видели, как он взлетает и опускается на огромных волнах, различали его лицо, повернутое к кораблю. Капитан приказал спустить лодку и грести изо всех сил. Матроса вытащили из воды, но на обратном пути к кораблю лодку накрыло волной и все исчезли, и спасенный и спасающие. Вот почему очень часто на корабле даже не пытаются прийти на помощь человеку за бортом. Был случай, когда таким вот образом капитан бросил своего сына, унесенного с палубы корабля, уверенный, что спустить лодку значило бы послать своих людей на верную смерть. Иногда товарищи несчастного, снесенного бурей, не решались даже бросить ему буй, так как это только бы продлило напрасные страдания.

Моряки больших парусных судов, ходивших вокруг мыса Горн, рассказывали удивительные истории о кораблекрушениях. 9 мая 1877 года двадцать шесть кораблей разных стран собрались на якорной стоянке близ Уанильоса на чилийском берегу. Последним туда прибыл английский трехмачтовик «Авонмор» под командованием капитана Корфилда. С ним была его жена и трое детей, один из них, грудной младенец четырех месяцев, родившийся во время плавания, а также гувернантка. «Авонмор» собирался взять груз гуано. Погода стояла отличная.

Вскоре после полудня матросы заметили, что от берега прямо в открытое море тянутся огромные стаи морских птиц. Четыре минуты спустя на море вдруг поднялись крутые высокие волны, и корабли, стоявшие на якоре, сильно тряхнуло. Вахтенный офицер с ближайшего судна закричал в рупор: «Терремото!» Землетрясение. «Авонмор» резко накренился. Капитан отдал приказ немедленно покинуть корабль, спасаться, кто как может. О спуске лодок нечего было и думать.

Миссис Корфилд, надев спасательный пояс, привязала к себе младенца и прыгнула в воду, вместе с нею прыгнула и гувернантка. То же самое сделал и ее муж, привязав к себе двух других детей. Несколько судов перевернулись вверх килем, в том числе и «Авонмор». Землетрясение вызвало гигантскую волну, на всем рейде тонули корабли и плавали обломки. Полузахлебнувшегося капитана Корфилда вытащили из моря, он остался жив. Его жена и все дети погибли. Трупы миссис Корфилд и гувернантки нашли потом на берегу, с них уже были сняты драгоценные украшения и туфли.

Трехмачтовый парусник «Герцог Омаль» такого же типа, как и «Адмирал Курбэ», был спущен на воду на тех же самых верфях, в Шантенэ. Столкнувшись в Ла-Манше с каким-то пароходом, он получил серьезные повреждения, потом, после ремонта, снова стал ходить в рейсы. В декабре 1907 года он вышел из Лондона с грузом кокса и чугуна и направился к мысу Горн. Неподалеку от мыса, у острова Эстадос, 26-летний капитан Лаланд решил лечь в дрейф. Море было неспокойно, а сплошная стена ливня уничтожала всякую видимость на западе. Судно хорошо держалось в дрейфе, только много воды перехлестывало через борт. Время от времени капитан Лаланд разворачивал свой корабль другим бортом, стараясь не слишком удаляться от берега, чтобы быть готовым сразу же использовать перемену ветра.

Это утомительное передвижение то в одну, то в другую сторону продолжалось три дня и три ночи, и Лаланда не покидало чувство, что его корабль все время тяжелеет. Он сказал об этом боцману, очень опытному моряку тридцати четырех лет.

– Это, наверно, из-за того, что волнение на море усиливается.

– Нет, капитан, причина тут другая.

Лаланд понял и послал корабельного плотника измерить уровень воды в трюме. Она поднялась до 1 м 40 см. Из-за ночной темноты и очень сильной качки обнаружить пробоину было невозможно. Непрестанно работающие помпы не помогали, уровень воды продолжал подниматься. При таком количестве воды внутри корпуса «Герцог Омаль» мог затонуть в любую минуту.

Прежде чем принять очень важное решение, ничто не мешало главному на корабле после Бога посоветоваться со своим штабом и даже командой. Лаланд собрал офицеров.

– Мы не успеем добраться до какой-либо крупной стоянки, до Монтевидео, например. Я решил идти к Мальвинским островам и выброситься там на берег. Даете вы свое согласие?

Офицеры и боцман сказали, что они согласны.

– Тогда надо выбрать подходящее для этого место.

Капитан Лаланд заперся в своей каюте и раскрыл под лампой том навигационного справочника, озаглавленного «Мальвинские, или Фолклендские острова». Просмотрев несколько страниц, он стал прокладывать курс на карте. Через час капитан вышел и попросил помощника собрать перед капитанской рубкой всю команду. При свете трех ламп-молний блестели мокрые плащи и такие же мокрые лица.

– Под ногами у нас корабль, который дал течь, помпы уже не помогают. Единственный выход – выброситься на песчаный пляж. Я отыскал на карте маленькую бухту с пляжем. Маяка там никакого нет, значит, это надо сделать в дневное время. Завтра утром. Согласны вы на такой риск?

Все единодушно ответили: «Да, капитан», а некоторые еще добавили: «Делайте все, что надо». То, что сделал капитан Лаланд, стремясь войти в бухту Рой-Ков с западной стороны Фолклендских островов, можно назвать маленьким навигационным шедевром, учитывая состояние его корабля и погоду. В десять часов утра офицеры сумели разглядеть в бинокль сквозь сплошную метель несколько мысов. Берег был сильно изрезанный и пустынный. Кругом одни только скалы.

– Если я не ошибаюсь, наша бухта должна быть как раз вон за тем третьим мысом слева, в конце небольшого прохода. Теперь нам надо подойти туда. Брасопить правый борт.

Боцман подавал команду, матросы бегали по палубе, подтягивали брасы правого борта. Судно производило разворот. С попутным ветром оно вошло в продолговатую бухту при скорости более тринадцати узлов. Лаланд выругался, потому что в этот момент снова поднялась метель и, взвившись белой пылью, заволокла все вокруг. Матросы смутно видели неподвижную фигуру капитана, стоявшего рядом с рулевым. Лаланд знал, что в узкой горловине бухты, ведущей к пляжу, слева и справа тянутся опасные рифы. Он старался оценить расстояние, какое прошел его корабль в снежном вихре. Наконец эта сплошная белая завеса расступилась, открывая землю, и там, за полосой крутых серо-зеленых волн, люди увидели песчаный пляж.

– К брасам левого борта.

Удивительным рывком, резко кверху, славный корабль выбросился на берег, и прочертив в песке глубокую борозду, остановился на месте без малейшего крена. Матросы словно онемели, пораженные тишиной и покоем земли. 26-летний капитан принял мудрое решение, спасая свою команду, корабль и груз. Вскоре «Герцог Омаль» был снят с мели. Погибнуть ему было суждено в январе 1917 года. Он был потоплен немецкой подводной лодкой У-43.

Трехмачтовик «Леон Бюро», названный так по имени одного капитана, президента общества Нантских судовладельцев, вышел в конце июня 1906 года из Суонси, направляясь в Сан-Франциско с грузом угля. В случае сильного шторма этот груз всегда представляет опасность. При большой качке без достаточного доступа воздуха уголь разогревается.

10 октября, когда парусник миновал остров Эстадос, из трюма стал пробиваться газ. Воспламенился уголь. Корабль был тогда примерно в 200 милях к югу от мыса Горн. Дул сильный, шквальный юго-западный ветер. Посовещавшись с офицерами, капитан решил идти в порт Стэнли на Фолклендских островах, которые французские моряки еще продолжали называть между собой Мальвинскими. Вот отрывок из его отчета о последующих событиях:

«Дует штормовой ветер, никакой надежды погасить огонь. Люди, побывавшие в трюме, вышли отравленные углекислым газом и работать не могут. В помещениях, наполненных дымом, оставаться нельзя. Весь корпус разогрелся, разошлись пазы на палубе, лопаются иллюминаторы, деревянная обшивка постепенно обугливается.

При низкой температуре, в мокрых от дождя и брызг плащах люди работают на раскаленной печи, которая в любой момент может расступиться у них под ногами. Без отдыха и почти без пищи, они должны бороться с огнем и в то же время выжимать все возможное из парусов, чтобы добраться до стоянки. Из-за шквалистого ветра паруса рвутся в клочья. В нескольких местах повреждены снасти.

Наконец 13 октября показался остров Бошен. И пора. В трюме пылает уголь. Пресная вода на исходе. Огромные волны захлестывают палубу. Каждую минуту можно ждать, что корабль взлетит на воздух. В полночь мы наконец подошли к маяку Пенброка и сразу бросили якорь на глубине 30 м. На следующий день корабль посадили на мель, чтобы сделать пробоину. 18 октября огонь был потушен, боролись с ним пять дней».

В 1936 году после долгой и трудной службы «Леон Бюро» был отдан на слом. Эпопея парусников, ходивших вокруг мыса Горн, к тому времени уже закончилась. С самого начала века Англия, уверенная в том, что будущее за пароходами, перестала строить большие парусные суда. Эксплуатация их была еще очень рентабельной, но все более многочисленные заказчики хотели, чтобы доставка – в особенности угля – производилась быстрее и в точные сроки. Владычица морей и торговли, чтобы сохранить свое положение, должна была стоять в авангарде технического прогресса.

Франция и Германия продолжали еще некоторое время спускать на воду парусные суда – и очень крупные, даже пятимачтовые, – потому что благодаря даровому ветру этот транспорт приносил ощутимые прибыли. Во время войны 1914-1918 годов французские, немецкие, а также и английские парусники снова вернулись в строй и стали ходить вокруг мыса Горн за чилийской селитрой, которую тогда использовали в производстве взрывчатых веществ. Корабли союзных держав становились жертвой немецких подводных лодок. Среди потопленных ими судов пятьдесят четыре плавало под французским флагом. После войны, с увеличением заработной платы и налогов, а также с появлением нового специального законодательства, эксплуатация парусников стала менее выгодной, и объединения судовладельцев стали сдавать на слом свою гордость и славу, быстроходные парусные суда дальнего плавания. Закон прибыли, который послал эти корабли в океаны, с той же неизбежностью вернул их обратно.

На протяжении столетия их матросы и капитаны, стремившиеся лишь к тому, чтобы честно выполнять свои обязанности, неизменно проявляли смелость, а часто и героизм. Обратить взгляд в их сторону было бы очень полезно в наши дни.

СКОРОСТЬ КОРАБЛЕЙ. ОТ «МЕЙФЛАУЕР» ДО ПРИЗЕРОВ ГОЛУБОЙ ЛЕНТЫ

За всю историю «Мейфлауер» был, пожалуй, самым знаменитым пассажирским судном. Название его известно каждому школьнику Англии и Соединенных Штатов. Означает оно «Майский цветок», так называют в Англии боярышник. А меж тем это трехмачтовое судно рыболовного типа было зловонное, пузатое и неуклюжее. Но не морской доблестью завоевало оно себе славу, а своими пассажирами.

В начале XVII века Англию раздирали религиозные и политические распри. Члены суровой пресвитерианской секты пуритан, строго державшейся буквы Священного писания, подвергались беспрестанным гонениям Стюартов, и вот некоторые из них решили перебраться в Америку, а именно в Виргинию, где уже обосновалось сорок три колониста.

Стараясь действовать осмотрительно, желающие уехать попросили у Виргинской компании концессию для себя. Морское сообщение между Старым и Новым Светом было тогда нерегулярным и не очень частым. Виргинская компания ответила, что она согласна принять переселенцев при условии, что каждый, кто был трудоспособен, отработает у нее семь лет. По истечении этого срока он становится владельцем земельного участка и хозяином своей судьбы. Колонисты Виргинии выращивали главным образом табак.

Утром 6 сентября 1620 года битком набитый пассажирами «Мейфлауер» вышел из Плимута. Сто два переселенца находились на его борту: сорок один взрослый мужчина, девятнадцать женщин и дети. Мужчины могли быть и холостыми и женатыми, но молодым девушкам разрешалось ехать только с родителями. Исключение было сделано лишь для горничной миссис Катрин Карвер, жены духовного главы общины.

Размеры «Мейфлауера», водоизмещением всего в 180 тонн, не позволяли ста двум пассажирам разместиться с удобством. Все они теснились на полубаке и в трюме. Долгое плавание по бурному морю, морская болезнь, скверное питание в основном картофелем, отсутствие всякой гигиены при страшной скученности на такой плавучей тюрьме, все это могло бы сильно сократить число пассажиров. Но ничего подобного не произошло, так велико было воодушевление переселенцев, их надежда и вера. За всю дорогу умерло только двое молодых людей – слуга единственного на судне врача и одна новобрачная. Овдовевший Уильям Бредфорд превозмог свое горе. Потом, по прибытии на место, он станет главой колонии. Эту потерю возместили родившиеся в дороге двое детей. Новорожденной девочке дали имя Перегрина (Странница), мальчику – Океанус.

Плавание продолжалось семьдесят дней. Когда показался американский берег, рулевой заметил, что они пристанут не в Виргинии, а на 700 миль севернее. Следует ли повернуть на юг? Посовещавшись, решили, что высаживаться надо там, где они находились. Шел снег, край казался суровым.

– Будем валить деревья и строить дома, – сказал Бредфорд. – Тут есть одно преимущество: договор, связавший нас на семь лет, за пределами Виргинии силы не имеет. Мы свободны и можем сами определять границы своих земельных владений.

«Необыкновенно серьезные, малотерпимые к чужой вере, высоконравственные и глубоко убежденные в том, что за свои дела они в ответе лишь перед Богом», как писал о них Жак Шастенэ, отцы пилигримы (этим именем их назовут значительно позже) решили, что, прежде чем они сойдут на берег и примутся за освоение нового края, необходимо составить соглашение или хартию их колонии. Они назвали это Мейфлауерским Договором. Текст его представляет собой некий начальный прообраз нынешней конституции Соединенных Штатов.

Зима была суровой на побережье у мыса Код. К весне в колонии осталось не более пятидесяти человек. Остальные погибли от холода и истощения. Те, кто выжил, люди закаленные, осели в этих краях, расселились по Новой Англии, жители которой охотно причисляют себя к духовной элите Соединенных Штатов. Иметь возможность называться, более или менее отдаленно, потомком отцов пилигримов с «Мейфлауер» для гражданина Соединенных Штатов почетнее дворянского титула.

Более двух столетий океанские пассажирские суда оставались все такими же неприглядными, как «Мейфлауер», а иногда и хуже. Плавали на них лишь немногие деловые люди, туристов не было и в помине. 95 процентов пассажиров составляли эмигранты.

Океанские парусники возили в Европу американский хлопок и табак. Приезжавшие с этим товаром агенты, обращаясь к беднякам старого континента, представляли им Новый Свет как рай, где всякий человек, имеющий руки и ноги, легко найдет себе работу и хлеб, чтобы прокормить семью. Уехать за океан стремились также всякого рода политические изгнанники и люди, скрывавшиеся от полиции. Конторы эмиграционных агентств не знали отдыха. В середине XIX века самую значительную часть переселенцев давала Ирландия. Болезнь, поразившая посевы картофеля, вызвала в этой стране голод, который унес целый миллион жизней. Люди, пережившие голод, не в состоянии были работать и по-прежнему выплачивать аренду алчным английским землевладельцам, они покидали родину и отправлялись за океан. С 1847 по 1866 год в Соединенные Штаты переселилось 3650000 ирландцев.

Нам теперь трудно себе представить, в каких условиях плавали эти эмигранты. В благоприятную погоду они ютились на палубе, где их теснила и толкала команда, занятая своим обычным матросским делом. При плохой погоде, а также на ночь их, как овец, сгоняли на нижнюю палубу между переборками. Жили они в грязи, словно каторжники, туалетов не было, разве только для женщин, а мужчины облегчались через борт, если позволяла погода.

Питались в основном картошкой – проросшей или подпорченной за две недели плавания – со свиным салом. Питьевая вода распределялась каждое утро на целый день. В то же время баталер выдавал уксус, единственное тогда антисептическое средство. Кто хотел умыться или постирать белье, должен был сам доставать для себя морскую воду ведром на веревке. Плавание этих парусных судов продолжалось от трех недель до трех месяцев, в зависимости от ветра, достояния моря и возможностей корабля. Кораблекрушения и пожары не были редкостью, случались также и бунты пассажиров, подавляли их суровыми мерами. Не меньше десяти эмигрантов из ста умирали в пути от холеры, дизентерии, скоротечной чахотки и разных горячек и лихорадок. Иногда число умерших доходило даже до 50 процентов. Парусные суда, перевозившие ирландцев, называли гробами.

Летом 1803 года парижане останавливались в удивлении перед странной лодкой с лопастями, которая, окутываясь клубами дыма, ходила по Сене. На набережной современной «транспортной артерии», недалеко от Иенского моста, висит дощечка с надписью:

На этом месте Набережной Простаков

американский инженер

РОБЕРТ ФУЛТОН

представил 21 Термидора XI года

(9 августа 1803 г.)

БОССЮ, КАРНО, ПРОНИ и ВОЛЬНЭ

свою речную повозку, движимую огнем, которая проходила на Сене свои первые испытания.

В то время Наполеон Бонапарт был пожизненным консулом, президентом Итальянской республики, арбитром Гельветической конфедерации, и его обширные замыслы простирались до заморских стран. Когда ему сообщили об изобретении Фултона, он не проявил интереса, абсолютно не веря в будущее пароходов. Тогда Фултон отправился в Англию, где тоже не встретил доверия. Разочарованный, он возвратился в Соединенные Штаты.

В 1807 году первый «стимер», т. е. пароход, получивший название «Клермонт», прошел по Гудзону 250 км – путь от Олбани до Нью-Йорка.

В 1816 году пароход «Элиза» – на этот раз английский – связал Лондон с Гавром. Эксперимент был завершен, и англичане снабдили колесами, которые приводились в движение паром, десятки судов, плававших по Ла-Маншу и Ирландскому морю. О выходе их в Атлантику тогда еще не было речи.

И опять соотечественники Фултона оказались более решительными. В 1819 году, на двадцать восьмой день плавания, в Англию прибыл американский «паровой парусник» – «Саванна». Больше двух недель его колеса вращались силой пара. Котел топился дровами, а когда топливо кончилось, на смену пришли паруса. Такого рода «смешанный» подвиг был повторен только в 1833 году канадским судном «Роял Уильям».

В 1836 году английский ученый, доктор Ларднер, выступил с докладом, опубликованным потом во многих газетах, где он заявлял о своей безусловной вере в парусное судоходство. «Намерение установить регулярную связь между Нью-Йорком и Ливерпулем посредством паровых судов, – сказал он, – так же несбыточно, как стремление создать линию Ливерпуль-Луна». Один ирландский судовладелец из Корка, Джеймс Бил, расценил это как вызов и решил принять его. На верфях шотландского города Лейта по его заказу был построен пароход длиной 52 м, получивший название «Сириус».

Командование кораблем принял капитан Ричард Робертс, прежде офицер Королевского военного флота. На борту «Сириуса» было тридцать два человека команды и сорок пассажиров, из них одиннадцать женщин. Размещаясь в трех классах, пассажиры платили за проезд от 8 до 35 гиней в соответствии с их средствами и желаемым комфортом.

4 апреля 1838 года «Сириус» вышел из Корка. Приятное вначале плавание было омрачено потом непрестанной килевой и бортовой качкой. Двум кокам не пришлось надрываться на работе, а вот девять палубных матросов, метрдотель и три стюарда вскоре просто сбились с ног от непрерывного мытья и чистки и от дурного настроения больных пассажиров. Атмосфера настолько накалилась, что капитан вынужден был выхватить револьвер, усмиряя самых агрессивных и здоровых крикунов. Однако судовой журнал хранит стыдливое молчание об этом прискорбном случае.

450 т смешанного со смолой угля оказалось недостаточно, и, чтобы не поднимать парусов, жгли запасные снасти! Но это уже было позади. Плавание закончилось успешно, примиренные теперь пассажиры и команда с удовольствием готовились к организованному в этот день, 23 апреля, городом Нью-Йорком торжественному приему, который должен был завершиться банкетом. Но вот внимание зрителей и городских властей привлек силуэт корабля – еще более величественный, чем у «Сириуса», – входившего в это время в порт. Как вскоре выяснилось, это был еще один английский «стимер» – «Грейт Вестерн», принадлежавший новому пароходному обществу «Грейт Вестерн Стимшип Компани». Отплыв 8 апреля – на четыре дня позднее «Сириуса», – он пересек Атлантику всего за пятнадцать с половиной дней. На нем было только семь пассажиров, а команда состояла из шестидесяти человек. Энтузиазм и количество приборов на банкете в Нью-Йорке удвоились. Преодолев первое чувство досады, люди с «Сириуса» весело встретили вновь прибывших с «Грейт Вестерна».

Толчок был дан, началось состязание. Парусники, грузовые и пассажирские, еще долго будут бороздить воды Атлантики, однако после этих двух почти одновременных рейсов «Сириуса» и «Грейт Вестерна» стало ясно, что будущее принадлежит пароходу.

А вскоре начнутся знаменитые Гонки Голубой Ленты. Один англичанин по имени Хейлс, фанатик скоростного плавания, решил назначить приз для пакетбота, т. е. почтового парохода, который быстрее всех доставит почту из Старого Света в Новый. Разумеется, прежде всего англичанин подумал о Голубой Ленте, традиционной символической награде, присуждаемой победителю на знаменитых ежегодных скачках в Эпсоме. Отныне голубой вымпел будет развеваться на грот-мачте самого быстроходного трансатлантического судна, сам же приз – шар диаметром 1,3 м на плечах мифических божеств – должен украшать одно из его внутренних помещений.

Корабль, сумевший победить в гонках «Грейт Вестерн», был первенцем новой английской компании «Кунард Стимшип». Основанная Самюэлем Кунардом в 1839 году компания начинает деятельность с 4 июля 1840 года, зарегистрировав свою «Британию» – колесный пароход водоизмещением 1200 тонн – на линии Ливерпуль-Галифакс-Бостон. В первом же рейсе корабль достиг средней скорости 8,19 узлов[28], побив «Грейт Вестерн» на одну пятую узла. Через год после спуска на воду он довел свой рекорд до 10,72 узлов.

Первое судно многочисленного флота Кунарда, «Британия», очень исправно несло свою службу в Атлантике в течение восьми лет. Однажды на нем оказался знаменитый писатель Чарльз Диккенс.

«Я никогда не забуду, – рассказывает он, – с каким удивлением, на четверть серьезным, на три четверти комическим, открыл я в одно январское утро 1842 года дверь и заглянул в каюту на борту «Британии». Это была невообразимо тесная берлога, противная, неуютная клетка. Я сидел в каком-то лошадином стойле, рассчитанном на двоих пассажиров, и, глядя на койки, думал, что более тесно может быть только в гробу». Столовая представляла собой «длинное и узкое помещение, довольно похожее на гигантские похоронные дроги», что же касается салона, то «там при желании можно было поместиться четверым, если извиваться змеей».

В 1842 году Диккенсу исполнилось только тридцать лет, но он уже был богат и знаменит, привык к комфорту. Дальнейшая часть его путевых заметок на «Британии» показывает, что он в отличие от многих своих соотечественников чувствовал себя непривычно в открытом море. «Пароход кренился, выпрямлялся, дрожал, оседая, крутясь, подскакивая, опускаясь, прыгая, колеблясь, переваливаясь, раскачиваясь и содрогаясь. Не ухватившись за что-нибудь, невозможно было стоять и даже сидеть. Я уж не говорю о том шуме, который можно назвать домашним, вроде звона посуды, беганья боев у вас над головой, стука чемоданов и очень симптоматичных, но мало приятных звуков, какие доносятся из разных кают, где лежат семьдесят пассажиров, слишком нездоровых, чтобы смотреть на еду».

Знаменитый писатель, изображавший жизнь бедного люда Англии той эпохи, был бы менее суров к неудобствам «Британии», доведись ему повидать обстановку на судах с эмигрантами.

В 1855 году два английских инженера, Изамбард К. Брунел и Д. Скотт Рассел, задумали построить судно, которое было бы и самым крупным и самым быстроходным в мире. Сначала ему полагалось завоевать Голубую Ленту в плавании через Атлантический океан, а потом начать рейсы в Австралию – поэтому и название он получил «Грейт Истерн». Когда австралийские фрахтовщики узнали о величине этого морского гиганта – водоизмещение 27300 тонн, длина 211 м, ширина 36 м, высота верхней палубы 17 м, – они сообщили, что ни один порт в их стране не может принять такое судно.

– Ну что же, – сказали судовладельцы, – значит, плавать ему в Атлантике.

Гигант мог принять на борт 4500 пассажиров. Внутренние его помещения были отделаны с исключительной для того времени роскошью. Его двигатель приводил в действие два колеса с плицами, каждое по 7 м в диаметре, и четырехлопастный гребной винт. Для страховки от всяких случайностей конструкторы снабдили судно еще и шестью мачтами, которые могли нести паруса общей площадью 6000 кв. м.

Первый трансатлантический рейс состоялся в 1860 году. Корабль шел со скоростью 14,25 узлов вместо ожидаемых 18 узлов. Пока море было спокойным, он держался прекрасно, не причиняя пассажирам почти никаких неприятностей. Но, когда на седьмой день океан разбушевался, оказалось, что гигант предельно неустойчив. Мебель и посуда ходили ходуном, а пассажиры должны были держаться за медные спинки коек. На одиннадцатый день показался Нью-Йорк. Все пассажиры были целы и невредимы, но все они выражали недовольство. Пришлось признать, что этот корабль стоимостью в сорок миллионов не может быть рентабельным. Судовладельцы продали его за полцены для работ по прокладке первого телеграфного подводного кабеля между Европой и Америкой. С «Грейт Истерна» сняли два котла и погрузили на него гигантский кабель длиной 3100 км. В 1866 году, после первой неудачной попытки, кабель был уложен.

Гигант морей уже должен был идти на слом, когда его приобрело созданное по случаю французское Общество, чтобы использовать для перевозки американских туристов, желающих побывать на Международной выставке в Париже в 1867 году, а туристов ожидалось немало. Пассажирский пароход, превращенный в укладчика кабеля, снова стал пассажирским и начал свои рейсы между Францией и Соединенными Штатами. Однако пассажиры не валили валом. В один из рейсов, когда «Грейт Истерн» уходил из Ливерпуля, на борту его было всего лишь четыреста человек. Среди них Жюль Верн. Так же как и Диккенс, автор «Капитана Гаттераса» писал путевые заметки. На этот раз плавание тоже началось хорошо:

«Послышались звуки трубы. Это толстощекий стюард объявлял за четверть часа о ленче в половине первого. В залах ресторана столы расставлены в четыре ряда. Стаканы и бутылки на своих особых подставках сохраняли неподвижность и строго вертикальное положение. Пароход совершенно не ощущал волн мертвой зыби. Блюда подавались изысканные. За столиком рядом со своим мужем, бывшим таможенником, сидела разбогатевшая в прачечных Сан-Франциско прачка и пила Клико по три доллара за бутылку. Можно было подумать, что вы не среди океана, а где-нибудь в ресторане среди бульваров Парижа».

Потом положение становится менее приятным:

«Волны открытого моря ударяются теперь прямо нам в борт, и «Грейт Истерн» сильно качает. Пассажиры, и мужчины, и женщины, скрылись в каютах. В четыре часа ветер начинает дуть со штормовой силой. Мебель пускается в пляс. Ударом головы ваш покорный слуга разбил одно из зеркал в салоне. Разлетается вдребезги посуда. Грохот ужасный. Со шлюпбалок ударом волны сорвало восемь шлюпок. Положение в этот момент стало серьезным. Пришлось остановить колесный механизм, так как в него грозит врезаться огромный кусок свинца, сместившийся от качки. «Грейт Истерн» попадает в провал между волнами и не может оттуда выбраться. Чтобы выпрямить корабль и привести в движение, на рассвете подняли несколько парусов... Рухнул загон для скота, и сквозь люк в дамский салон провалилась корова. Потом новая беда: сломался баллер руля, корабль потерял управление. Послышались страшные удары. Это нефтяной бак весом в три тонны сорвался со своих найтовов и катается внутри корабля, что грозит, может быть, пробоиной...»

Через неделю после отплытия из Ливерпуля «Грейт Истерн» с трудом вошел в порт... Квинстаун, в Ирландии! Корабль не потерпел крушения, его корпус выдержал, единственной жертвой оказалась корова. Судовладельцы, однако, разорились. Гигант морей никому теперь не был нужен. Два десятка лет он служил угольным складом, и, наконец, его решили пустить на слом.

Разобрав внутренние помещения, принялись за корпус. Он был двойным. Когда пробили первую оболочку, внутри обнаружили два скелета. При расследовании выяснилось, что тридцать пять лет назад строители с верфей жаловались на таинственное исчезновение двух клепальщиков. Для суеверных людей в этом крылось объяснение постоянных неудач «Грейт Истерна». Специалисты видели их причину в совмещении двух разных движущих механизмов: колес и гребного винта. Как бы там ни было, Голубая Лента никогда не развевалась на грот-мачте этого необычного корабля.

В 1892 году знаменитый приз перешел к Германии, его завоевало судно «Кайзер Вильгельм», потом голубой вымпел поднялся на мачте другого немецкого парохода, «Дейчланд». Это первенство немцы будут удерживать девять лет. Конец ему положит судно Кунарда «Мавритания» – 32000 тонн, длина 232 м, высота борта 12 м. Корпус из совершенно нового сорта стали с высокой прочностью на разрыв. Приводили корабль в движение четыре гребных винта. Было испробовано двенадцать моделей, прежде чем сделать окончательный выбор.

16 ноября 1907 года пароход вышел из Ливерпуля при туманной погоде и довольно сильном волнении. Был отдан приказ не пускать машины на полную мощность. Через пять дней «Мавритания» причалила в порту Нью-Йорка, проделав свой путь со средней скоростью 23,36 узлов. Рекорд пока удерживал «Дейчланд». «Мавритания» побила его на обратном пути, преодолев его за 4 дня 22 часа 29 минут, что дает среднюю скорость 23,69 узлов.

С каждым рейсом «Мавритания» улучшала результаты и была для своего времени кораблем-чемпионом. В марте 1909 года ее голубой вымпел достиг 25,55 м (сколько узлов, столько метров). Американцы приветствовали это достижение. «Европа стала ближе к Америке», – писал «Нью-Йорк Геральд».

На несколько месяцев «Мавритания» уступила первенство своей младшей сестре «Лузитании», но в сентябре 1910 года она достигла скорости 26,03 узлов, и Голубая Лента снова взвилась на ее мачте.

Война 1914 года предъявила замечательному кораблю иные требования. Он стал перевозить войска и в Галлиполи получил боевое крещение, а потом, превратившись в плавучий госпиталь, курсировал между портом Мудрое и Саутгемптоном. В 1918 году на «Мавритании» установили шесть пушек, и как нестроевой крейсер она доставляла американские войска в Англию.

Обратно свою героиню фирма Кунарда получила только в 1921 году. Ее перестроили, сменили мазутную топку на угольную, и в 1924 году «Мавритания» снова стала пассажирским пароходом. Плавала она со средней скоростью 26,25 узлов, потом в августе 1929 года достигла 26,85 узлов и еще сумела бы улучшить результаты, но технический прогресс шел гигантскими шагами, а двадцать три года были для корабля уже немалым возрастом. Голубая Лента перешла теперь к немецкому пароходу «Бремен».

Окончательно «Мавритания» сходит со сцены в октябре 1934 года. В марте 1935 года ее купила на слом компания «Метал Индастриз» в Глазго, и она направляется в шотландский порт Росайт. Это было последнее плавание корабля, сумевшего держать Голубую Ленту почти двадцать лет. В Ньюкасле мэр города и несколько старых рабочих пришли проститься с «Мавританией», которую они когда-то спускали на воду. Потом на борт поднялась рабочая бригада, чтобы начать разборку, а после нее состоялась еще одна посмертная церемония. По требованию публики Кунард организовал продажу с аукциона разных предметов, украшавших корабль. Десять медных букв слова «Мавритания» были проданы за 11250 франков.

Если бы кораблям ставили, как людям, надгробные камни, то на камне «Мавритании» можно было бы высечь слова одного из ее капитанов:

«Какая б ни была погода, при штормовом или спокойном море, в туман или метель, в ясный солнечный день или самую темную ночь, «Мавритания» плавала через Атлантический океан с точностью экспресса, делая честь своим строителям, владельцам и Великобритании».

Французская трансатлантическая компания, основанная официально 25 августа 1861 года, снаряжала сначала бриги и шхуны для ловли трески, потом между Сен-Назером и Центральной Америкой стали ходить два ее винтовых парохода. В 1864 году начал свои регулярные рейсы между Францией и Соединенными Штатами колесный пароход «Вашингтон». Не такой быстроходный, как его английские конкуренты, «Вашингтон» был более комфортабельный и имел несравненно лучшую кухню. Успех пришел сразу и надолго. В 1866 году Компания, которая станет всемирно известной, – «Трансат» во Франции и «Френч лайн» (Французская линия) в англо-саксонских странах – открыла между Гавром и Нью-Йорком рейсы пяти новых пароходов, двух колесных и трех винтовых. Каюты их никогда не пустовали. «Трансату», однако, не хватало высшего признания – Голубой Ленты. Начался выпуск серии кораблей с названиями французских провинций. Первой была «Нормандия», за нею последовала «Шампань», потом «Бретань», «Гасконь», «Бургундия». В 1888 году «Бретань» достигла скорости 19,60 узлов, превзойдя английскую «Этрурию», обладательницу приза, на три сотых узла. «Трансат» подняла флаги, но не известно почему это достижение не было официально признано, как и достижение «Турени» четыре года спустя.

После первой мировой войны у «Трансата» для рейсов через Атлантику осталась одна только «Франция» (первая из серии), плававшая около десяти лет. Спешно закончили «Париж», заложенный еще в 1913 году, строительство его было прервано войной, потом к нему присоединился сводный брат «Иль-де-Франс».

«Париж» начал рейсы в 1921 году. Это было великолепное судно длиной 234 м при ширине 26 м и высоте борта 18 м. Его 45000 лошадиных сил (четыре турбины, четыре гребных винта) позволили ему при испытании достичь скорости в 23 узла. Три тысячи пассажиров наслаждались несравненным для того времени комфортом. Внутренняя отделка, в новейшем стиле, отличалась высоким вкусом. «Париж» не стремился побить рекорда скорости, который с давних пор удерживала «Мавритания», он только стремился доказать, как и его предшественники, что «Френч лайн» бесспорно держит рекорд безопасности, хорошего обслуживания и хорошей кухни. Он это и доказывал в течение пяти лет, а потом на него посыпались беды.

8 октября 1926 года буксир «Урсус» отчалил от пристани Гавра и вышел навстречу прибывающему из Нью-Йорка «Парижу». После обмена приветствиями «Урсус» стал маневрировать, чтобы взять с парохода трос, и тут произошло сильное столкновение. На «Урсусе» погибло десять матросов. «Париж» стал на ремонт. Когда были устранены внешние повреждения, он снова отправился в Америку и в течение года благополучно совершал рейсы. 16 октября 1927 года на рейде Нью-Йорка он столкнулся с норвежским грузовым судном «Бессеген», которое за несколько минут скрылось под водой, при этом погибло тринадцать моряков. Следствие полностью оправдало капитана и вахтенного офицера «Парижа».

В апреле 1929 года огромный пароход дважды садился на мель во время густого тумана: один раз при отплытии из Нью-Йорка, другой – на подходе к Плимуту. Никаких повреждений не было, и его без особого труда снимали с мели. 20 августа того же года, когда «Париж» стоял в порту Гавра, готовясь к отплытию в Нью-Йорк, за несколько часов до посадки пассажиров на нем начался пожар. Огромные языки пламени вырывались из середины корабля. Все средства борьбы с огнем, в том числе несколько пожарных катеров, были пущены в ход. Пожар удалось погасить, но корабль должен был на несколько месяцев уйти на ремонт. Как определило расследование, «пожар возник случайно в каюте второго класса, перекинулся в курительную комнату, потом в салон первого класса и на главный трап». Пожар всегда возникает случайно. Самое главное выясняется лишь в половине случаев.

Можно было подумать, что черная полоса для корабля миновала, но, увы! 18 апреля 1939 года «Париж» готовился к отплытию. На нем собиралась отправиться делегация, которая должна представлять Францию на открывавшейся в Нью-Йорке Международной выставке. Уже были погружены тщательно упакованные картины, мебель, ковры – образцы французского искусства. На корабле и на пристани была невероятная суета, поэтому никто не обратил внимания на запах гари. Пожар разбушевался внезапно и был на этот раз роковым. Но корабль погиб не прямо от огня. Под мощными струями воды, направленными на него с пожарных катеров и установок на берегу, «Париж» накренился и затонул посреди гавани. К сожалению, не только на его долю выпал этот самый печальный для корабля конец.

29 октября 1932 года «Трансат» спустил на воду самый большой в мире пароход (менялись размеры, но превосходные качества оставались прежними). Полвека назад у той же компании в первой серии кораблей с названиями французских провинций уже была «Нормандия», которая, не став чемпионом, безмятежно плавала между берегами Франции и Северной Америки.

Контракт на строительство этого корабля длиной 314 м при ширине 36 м Трансатлантическая компания заключила с фирмой «Верфи и мастерские Сен-Назера» в 1930 году.

Наступил день спуска. На смазку стапеля, по которому должна была скользить «Нормандия», пошло 2,5 тонны топленого свиного сала, 1 тонна мыла и 43 тонны других жиров. Судно весило 30500 тонн. Операция прошла благополучно в присутствии ликующей толпы. Иностранные специалисты, прибывшие на спуск парохода, признали, что, если он и не делает переворота в судостроении, формы у него совершенно новые. Прекрасно описал новорожденную «Нормандию» Жан Трогов, один из лучших летописцев торгового флота: «Красиво выгнутый форштевень. Носовую часть верхней палубы покрывает щит в виде черепашьего панциря, смыкаясь с волнорезом, который должен принимать на себя и отбрасывать большие волны. Открытые палубы совершенно свободны. На корме края рубок или надстроек выделяются плавными уступами, образуя укрытие от ветра, площадки для пассажиров всех классов. Над рубками поднимаются три трубы обтекаемой формы, одна из них декоративная».

Тяга на корабле была электрической. Настоящая маленькая электростанция вырабатывала трехфазный ток, поступавший к четырем моторам, которые приводили в действие четыре гребных винта. Предельная мощность 160000 лошадиных сил. Возникал вопрос, сможет ли этот замечательный корабль причаливать в портах Гавра и Нью-Йорка. Ответ был отрицательным. В Гавре сразу начались работы по углублению дна, а управление нью-йоркского порта организовало строительство нового пирса огромных размеров.

Первый выход из Гавра намечался на 29 мая 1935 года. Для этого рейса назначили двух капитанов: Пюнэ и Торо. В экипаже офицеры, матросы, разные техники, машинисты и обслуживающий персонал, всего 1300 человек. В каютах трех классов могло разместиться 1900 пассажиров. Вот сообщение, напечатанное тогда во всех французских газетах и многих иностранных: «На борту «Нормандии» есть зрительный зал, несколько бассейнов, танцевальная площадка с узорным паркетом, помещение для гольфа и тенниса, часовня, детские залы для игр, зимний сад, где поют настоящие птицы. Большой зал ресторана таких же размеров, как Зеркальная галерея в Версале. Ее холодильники содержат запасы: 10000 кг говядины, 2000 – телятины, 4000 – баранины; 80 штук уток, 300 кроликов, 1200 голубей, 4000 кур, 1000 цыплят, 400 индеек, 1200 свиных окороков, 2000 кг ветчины, 4000 кг колбас, 6000 кг артишоков и 10000 кг салата. Предполагая, видимо, что любители воды будут в меньшинстве, в «погребки» парохода загрузили только 9500 бутылок минеральной воды против 24000 литров обычного вина, 7000 бутылок выдержанных вин и шампанского и 2600 бутылок разных ликеров». Рекламные бюро «Трансата» передали также для прессы огромные списки столового белья и серебра.

«Нормандия» представляла собой сверхроскошный плавучий город. На этот раз ее владельцы хотели также, чтобы она стала рекордсменом. Голубая Лента была тогда у итальянского судна «Рекс», показавшего скорость 28,92 узлов.

Отплытие состоялось 29 мая в 18 часов 15 минут при еще большем ликовании публики, чем во время спуска парохода на воду. Сделав остановку в Плимуте, «Нормандия» вышла в Ла-Манш и затем в Атлантику.

Погода прекрасная, море спокойное, все шло наилучшим образом. В ночь на 31 мая ни спящие в своих каютах пассажиры, ни полуночники, засидевшиеся в барах, не подозревали, какая тревога поднялась в машинном отделении: лопнула конденсационная труба, надо снижать скорость. Ее уменьшили. Когда груба была починена, судно снова прибавило ход. В полдень 1 июня прогноз на завоевание Голубой Ленты стал опять благоприятным.

К концу дня вахтенный офицер сообщил капитану, что на западе поднимается туман. Через четверть часа «Нормандию» окутала белая пелена, становясь все гуще и непроглядней. На этот раз пассажиры не могли не заметить снижения скорости и слышали рев туманной сирены.

Утро 2 июня занялось ясное. Форштевень «Нормандии» снова рассекал волны на предельной скорости. 3 июня в 15 часов по Гринвичу – в Нью-Йорке было еще только 10 часов – «Нормандия» вошла в эстуарий Гудзона. На «светоче Амброза» – маяке в эстуарии – контролеры постоянно отмечали прибытие тех кораблей, которые были зарегистрированы другими контролерами при их проходе мимо скал Бишоп на островах Силли к юго-западу от Англии. На «Нормандии» произвели расчеты. Несмотря на поломку и туман, корабль все же сумел выжать среднюю скорость в 29,94 узлов. Рекорд был побит. С голубым вымпелом на мачте «Нормандия» причалила к пирсу 88.

Французам трудно себе представить, какой восторг в англо-саксонских странах вызывает каждый навигационный рекорд. На пирсе 88 и соседних пристанях толпилось столько народу, что полиции с великим трудом удавалось удерживать весь этот человеческий рой от падения в воду.

В честь прибытия судна устраивались официальные приемы, где во время речей раздавались крики «Да здравствует «Нормандия»!», «Да здравствует Франция!». На обратном пути судну-рекордсмену удалось побить свой собственный рекорд: 30,31 узлов. Во Франции по этому случаю было устроено торжество.

После нескольких благоприятных рейсов пароход пришлось поставить на осмотр: при большой скорости у него вибрировала кормовая часть. Трехлопастные винты заменили четырехлопастными. Вибрация была устранена, и в мае 1936 года «Нормандия» опять начинает свои рейсы. А время не ждало. Две английские компании, «Кунард» и «Уайт Стар», слившись вместе, построили судно почти такой же величины, как «Нормандия», но с мощностью 200000 лошадиных сил – на 40000 больше, чем у нее. Борьба за Голубую Ленту становилась открытой и напряженной, как забег на пятикилометровую дистанцию в Олимпийских играх.

В первое свое плавание «Куин Мэри» показала скорость только 29,15 узлов. В августе 1936 года она прошла из Англии в Нью-Йорк со скоростью 30,14 узлов (против 29,94 узлов «Нормандии»), а на обратном пути 30,67 узлов (против 30,31). Длинный голубой вымпел покинул французскую мачту и стал развеваться на английской. Теперь в лондонских пивных букмекеры собирали заклады, устраивая пари при каждом рейсе, «Куин Мэри» была всеобщим фаворитом, когда в марте 1937 года французский корабль, следуя из Америки во Францию, достиг скорости 30,99 узлов, а в июле, на пути в обратном направлении – 30,58 узлов. 4 августа, вернувшись из Нью-Йорка, он показал скорость 31,20 узлов. Голубая Лента опять была у французов.

Ровно через год, день в день, после этой победы «Куин Мэри» взяла реванш. 4 августа она пришла в Нью-Йорк при средней скорости 30,99 узлов, а на обратном пути 31,69 узлов.

«Нормандия» только что, 18 июля, отпраздновала свой сотый трансатлантический рейс. Спорщики еще делали на нее ставки, но во все последующие тридцать девять рейсов голубой вымпел больше не перешел на ее мачту. В каждое свое плавание она чуть было не добивалась этого, но вот 28 августа 1939 года, когда судно пришло на рейд Нью-Йорка, гонкам был положен конец.

Война. Начнется ли она с бомбежек? Из Парижа получен приказ назад не возвращаться. В нейтральном порту пароход будет в большей безопасности. Капитан Пейен Гарандери был отозван, его помощник оставил для охраны «Нормандии» сто пятнадцать человек.

Во Франции «странная война» закончилась капитуляцией. Немецкие войска заняли Париж, Гавр, Сен-Назер. «Нормандия» все еще стояла на приколе в Нью-Йорке.

8 мая 1941 года Конгресс Соединенных Штатов разрешил американскому морскому флоту реквизировать около восьмидесяти иностранных кораблей, нашедших в стране убежище. Вопреки всем ожиданиям и надеждам «Нормандия» тоже попала в их число. В декабре 1941 года после Перл-Харбора и вступления Соединенных Штатов в войну французский экипаж судна был распущен. Рабочие нью-йоркского арсенала сдирают обивку, выносят цветы и зелень, чтобы превратить «Лафайетт» – так теперь оно будет называться – в судно для транспортировки войск. Работы шли полным ходом, когда утром 9 февраля 1942 года на верхней палубе вдруг вспыхнуло пламя и пожар очень быстро распространился вокруг. Подоспевшие на помощь городские мотопомпы и пожарные катера порта обрушивают на корабль тонны воды – шесть тысяч, как было подсчитано потом. Шесть тысяч тонн воды, которая, разумеется, попадает и внутрь корпуса. Так же, как три года назад «Париж», «Нормандия» идет ко дну при нарастающем приливе. Ночью, в темноте, она перевернулась на бок на глубине 15 м.

Конец ли это для нее? Специалисты, осмотревшие судно, заявили, что его можно поднять. Они знакомятся с опубликованным тогда заключением комиссии по расследованию этого дела. Как почти все документы подобного рода, оно не категорично: пожар могла вызвать паяльная лампа в руках неумелого рабочего, а отсутствие надзора и некоторая халатность позволили бедствию распространиться.

Судно решили все же поднять, но 19 апреля вспыхнул новый пожар в той части, которая выступала из воды. За шесть часов его удалось погасить, но ущерб на этот раз оказался непоправимым. В канцеляриях американского Адмиралтейства на папке с делом «Нормандия-Лафайетт» надписано заключительное слово: НЕИСПРАВИМО.

«Эта катастрофа долго обсуждалась, – писал капитан Торо. – Некоторые говорили о вредительстве... предумышленности... Правды мы никогда не узнаем. Лично я продолжаю верить, что если бы на борту оставались наши люди и наша пожарная команда, то наш прекрасный корабль и до сих пор был бы гордостью французского флота».

Останки корабля, отбуксированные в Ньюарк, штат Нью-Джерси, в 1946 году были пущены на слом. 4 сентября 1947 года во французском журнале «Ночь и день» появилось за подписью Фюрштембергера сообщение о некоем Фрице Шеффере, немецком шпионе, которого допрашивали оккупационные власти союзных держав о его деятельности во время войны. Шеффер рассказал, что он, устроившись в Нью-Йорке парикмахером, получил от своего начальства приказ адмирала Канариса уничтожить «Нормандию». Он сумел устроить своих людей рабочими на пароходе: «Они разбросали в разных местах груды спасательных жилетов из капока и по моему сигналу подожгли их паяльными лампами. Они даже устроили сквозняк, чтобы усилить огонь, и заранее испортили водопроводные краны». Рассказы секретных агентов почти всегда вызывают сомнение, даже если их авторы вроде бы признают свою вину. Часто они делают это для того, чтобы скрыть другие события, и не всегда могут устоять перед желанием похвастаться.

«Куин Мэри», которая также некоторое время стояла в Нью-Йорке, продолжает удерживать Голубую Ленту. В 1953 году умерла королева Мэри, крестная мать корабля и вдова Георга V. По совпадению и ее крестница тоже перестала в это время царствовать. Соединенные Штаты спустили тогда в Атлантике на воду самый быстроходный корабль в мире. Средняя скорость рейсовых пароходов никогда не достигала 32 узлов. Судно «Юнайтед Стейтс» сразу довело рекорд до 35,59 узлов! Обладателем Голубой Ленты оно оставалось до 1969 года, когда прекратились его рейсы в Северной Атлантике, так же как за год до этого закончила свое плавание «Куин Элизабет», судно одного типа с «Куин Мэри», и что в скором времени ожидало и «Францию».

«Куин Элизабет», ставшую плавучим университетом, постигла та же печальная участь, что и «Париж» с «Нормандией»: гибель от пожара в Гонконге. Строители «Франции» сделали все возможное, чтобы избавить корабль от подобного конца. Большая часть его внутреннего оборудования была сделана из металла, моринита, стеклянного волокна, а система обнаружения огня представляет собой шедевр изобретательности. Меньших размеров, чем «Куин Мэри», и такая же быстроходная, как «Юнайтед Стейтс», «Франция», несомненно, остается одним из самых красивых и самых роскошных кораблей, какие только существовали. Роскошь доходит там до пределов почти комических: для пассажиров с собаками оборудован особый тротуар, где расставлены фальшивые газовые рожки (для французских собак) и пожарные столбики (для собак американских).

Вполне возможно, что «Франция» и останется последним крупным трансатлантическим лайнером, построенным специально для плавания через океан. Самолет сделал бессмысленными знаменитые состязания Голубой Ленты. Любители комфорта и неторопливости еще не отказались от морского пути, но время от времени корабли, которые их возят, отклоняются от своей линии, чтобы принять на борт все более многочисленных приверженцев новой религии – морских путешествий, круизов.

И НЕБО НАД НИМ АТЛАНТИЧЕСКОЕ

В наши дни пассажиры огромных «Боингов» пересекают Атлантику, почти не думая о том, что пролетают именно над этим океаном, а не над каким-либо другим. На высоте двенадцати тысяч метров морское пространство безымянно, едва различимо. Фильмы, которые смотрят на борту самолета пассажиры, переносят их в другое место. Пространства уже нет, есть только время перелета. Такая утрата реальности станет еще сильнее на сверхзвуковом самолете без иллюминаторов.

Однако пилоты и штурманы все время сознают, что летят они над Атлантическим океаном. Атлантика с ее струйными течениями (перенос воздуха на большой высоте), с ее особым состоянием атмосферы сказывается даже на приборах автоматического пилотажа. И именно этот воздушный Атлантический океан со всем его своеобразием должны были одолевать люди, совершавшие первые перелеты.

ЗА ТРИ ДНЯ ЧЕРЕЗ АТЛАНТИКУ

ТРИУМФ ЛЕТАТЕЛЬНОЙ МАШИНЫ

МОНКА МЕЙСОНА

Такой сенсационный заголовок появился 13 апреля 1844 года на первой странице «Нью-Йорк Сан». Дальше сообщалось: «На остров Сулливан близ Чарльстона (Южная Каролина) на управляемом шаре «Виктория» прибыли господа Мейсон, Роберт, Холланд, Хенсен, Эйнсуорт и еще четыре человека. Перелет из одной страны в другую длился 75 часов». Потом шло «полное описание путешествия». Сообщалось также, что английские герои отправились в путь 6 апреля, а прибыли 9-го. Это были первые люди, сделавшие удачную попытку пересечь Атлантический океан по воздуху. Однако их имена и их подвиг не вошли в энциклопедии. Причина этого проста: сообщение «Нью-Йорк Сан» было шуткой, а его автор, мастер фантастики, именовался Эдгар Аллан По. Газете пришлось это признать и напечатать опровержение.

28 мая 1919 года, т. е. восемьдесят пять лет спустя, газеты сообщили: «ЧЕРЕЗ АТЛАНТИКУ ЗА 11 ДНЕЙ (25 ЛЕТНЫХ ЧАСОВ) ТРИУМФ ЧЕТЫРЕХМОТОРНОГО ГИДРОАЭРОПЛАНА КУРТИСС». Дальше говорилось: «Капитан-лейтенант Рид, лейтенанты Стоун и Хинтон, младший лейтенант Родд, бортмеханик Роудс и запасной пилот Бриз, отправившись 16 мая из Сент-Джонса на Ньюфаундленде, прибыли 27 мая в Лиссабон после недельной остановки на Азорских островах». На этот раз сообщения опровергать не потребовалось. Рид и его экипаж существовали на самом деле. Сначала в Лиссабоне, потом в Лондоне им устроили шумную овацию как представителям американского Адмиралтейства, тщательно подготовившего этот перелет.

Лорд Нортклифф, богатейший владелец «Таймса» и «Дейли Мейл», обещал десять тысяч фунтов первому авиатору, который пролетит над Атлантикой в том или другом направлении «без посадки и меньше, чем за 72 часа».

Счастья решили попытать два демобилизованных английских летчика: Джон Алькок, двадцати восьми лет, бывший пилот в звании капитана, весельчак и заводила, и Артур Уиттен Браун, тридцати четырех лет, бывший штурман в звании лейтенанта, застенчивый, слегка хромающий, так как в 1915 году был сбит со своим самолетом. 14 июня 1919 года оба они вылетели с Ньюфаундленда. Из-за направления преобладающих ветров полет с запада на восток считался намного легче.

Не прошло и часа после вылета, как вышло из строя радио. Небо было затянуто облаками, туман скрывал от глаз волны Атлантики. Приходилось лететь вслепую. Из-за воздушных вихрей началась болтанка. Бутерброды с ветчиной, шоколадное печенье и бутылка пива несколько поднимают дух авиаторов. Но когда спидометр выходит из строя, когда аэроплан теряет высоту и до морских волн остается шесть метров, дух тоже падает. Алькок выравнивает машину, но тут из колена выхлопной трубы правого мотора вдруг вырываются пучки искр. Оставалось только молить Бога, чтобы этот фейерверк из капелек расплавленного металла не прожег стабилизаторов.

В воздухе стало очень холодно, крылья, расчалки, фюзеляж и частично моторы покрылись инеем. Плохо слушались рули. Еще несколько минут, и они застопорятся, тогда – свободное падение.

– Есть только один выход, – крикнул Браун пилоту.

– Вы хотите сказать, что надо счистить лед?

– Да, я это сделаю.

– Нет, слишком рискованно.

Ничего не ответив, Браун вылез из кабины. С перочинным ножом в руках он продвигался по нижнему правому крылу. Башмаки его скользили, затекшие ноги плохо слушались. Вот наконец и всасывающие трубы, Браун пускает в ход нож. Лед отваливается пластинами, освобожден указатель поступления бензина, открыты воздушные фильтры. Надо было вернуться в кабину, а потом предпринять такое же путешествие по левому крылу. И вся эта двойная операция будет повторена пять раз.

– Акробатика никогда меня не соблазняла, – скажет позднее Браун. – А это представление над Атлантическим океаном на высоте 2600 м при скорости 160 км в час и даже без одобрения зрителей казалось мне совсем неинтересным.

К шести часам утра 15 июня Алькок рискнул немного снизиться. Оттаивал лед, рассеялся туман. Вскоре они увидели землю. Это была Ирландия. Алькоку пришлось обогнуть вершину Коннемара, затем город Клифден, где нельзя было отыскать никакой площадки, и спуститься наконец на зеленое поле, казавшееся с высоты очень подходящим. На самом же деле это было болото, так что первый самолет, перелетевший без посадки Атлантику, уткнулся носом в землю. Но это уже было неважно. С результатом 16 часов 12 минут Алькок и Браун получили десять тысяч фунтов стерлингов лорда Нортклиффа. Министр обороны и авиации вручил героям чек на эту сумму. Имя министра было Уинстон Черчилль.

Король Георг V пожаловал победителям дворянство. Сэр Джон Алькок успел попользоваться титулом и деньгами всего лишь несколько недель. В декабре 1919 года, доставляя новый аппарат фирмы Виккерс, он врезался в дерево вблизи Сены.

Сэр Артур Уиттен Браун, застенчивость которого приобрела со временем оттенок грусти, жил в дальнейшем совсем незаметно и в 1946 году так же незаметно умер.

Хотя в Лондонском аэропорту каменные лица Алькока и Брауна смотрят задумчивым взглядом на непрерывный поток пассажиров, которые прилетают туда за пять часов из Нью-Йорка, а в скором времени будут пересекать Атлантику за два с половиной часа, но во французских словарях имен их найти нельзя.

– Кто первый перелетел Атлантический океан с запада на восток?

Из ста человек, кому будет задан этот вопрос, по крайней мере девяносто ответят: Линдберг. Слава целиком досталась Линдбергу по разным причинам, из них две совершенно очевидны: он летел один и прямо из Нью-Йорка в Париж.

Еще до того как Алькок и Браун совершили свой перелет, в американский Аэроклуб пришло письмо, помеченное датой 22 мая 1919 года. «Господа, для поощрения смелости авиаторов я хочу предложить, согласно правилам, через Аэроклуб Америки награду в размере 25000 долларов первому пилоту любой из союзных стран, который совершит беспосадочный перелет из Парижа в Нью-Йорк или в обратном направлении. Для дополнительных справок всегда в вашем распоряжении. Искренне ваш Раймон Ортег».

Журналистам ничего не стоило разыскать подписавшегося. Это был невысокий человек с усиками, среднего роста, с правильными чертами лица и учтивыми манерами. Из его слов они узнали, что он французский баск, что в детстве он был пастухом, а в юности надежда разбогатеть привела его в Нью-Йорк. Отель «Брееворт» взял его с испытательным сроком в качестве официанта. Через несколько лет Ортег становится его владельцем, а в 1919 году приобретает еще один отель, «Лафайетт».

Первые записи претендентов на приз Ортега стали поступать в Аэроклуб только в начале 1925 года, в основном это были французы. В 1927 году в одной газетной заметке сообщалось о внесении в список никому не известного американца по имени Линденберг.

На самом же деле он был Линдберг, Чарльз Огастес, сын министра юстиции, скандинав по происхождению. Его семья часто меняла место жительства и Чарльз переходил из школы в школу, не блистая ни в одной из них. Интересует его только авиация. Впервые он увидел в Вашингтоне аэроплан, когда ему было десять лет. В то время по всем Соединенным Штатам устраивались зрелища, где показывали фигуры высшего пилотажа и поднимали желающих в воздух. 1 апреля 1922 года Чарльз Линдберг, принятый уже в Инженерное училище Висконсина, поступает в летную школу Авиационного акционерного общества Небраски и потом становится воздушным акробатом. Он прогуливается по крылу летящего аэроплана, прыгает с парашютом, выполняет над толпой зрителей мертвые петли, штопоры, пикирование. Родился он в Детройте, но местом своего жительства избрал город Сент-Луис в штате Миссури, где началась его карьера воздушного аса и где у него завязываются крепкие дружеские отношения. Первым его личным аэропланом была добытая на военных складах устаревшая «Дженни». Опыт, полученный в элементарной летной школе, позволил ему стать пилотом почтовой линии между Сент-Луисом и Чикаго. Спустя год Чарльз Линдберг пишет письмо, выставляя свою кандидатуру на приз Ортега.

Друзья в Сент-Луисе дают ему в долг 10715 тысяч долларов, и он добивается приема у Чарльза А. Левина, председателя административного совета Колумбийского авиационного акционерного общества.

– Я хотел бы приобрести у вас машину, чтобы лететь из Нью-Йорка в Париж.

Могущественный администратор посмотрел сочувствующим взглядом на этого нескладного незнакомца, которому было двадцать шесть лет, но на вид казалось на пять лет меньше.

– Мы не можем позволить какому бы то ни было авиатору вести наш аэроплан над океаном. Это касается репутации фирмы.

Получив отказ, Чарльз Линдберг пытался говорить с разными конструкторами, но ничего не добился. Все считали его намерение безрассудным. Ведь этот парень собирался лететь один на одномоторном аэроплане.

– Почему одномоторном?

– С двумя моторами возможность аварии увеличивается вдвое. С тремя втрое. Я хочу лететь один, чтобы захватить с собой побольше бензина. Полет будет длиться сорок часов.

– Вы не сможете выдержать сорока часов без сна.

– Я уже это делал.

Наконец «Райен компани» из калифорнийского города Сан-Диего согласилась продать Чарльзу Линдбергу за 10000 долларов одномоторный аэроплан в 220 л. с., изготовленный из дерева и полотна, с размахом крыльев 11,3 м. В любом современном аэропорту эта машина выглядела бы просто смешной рядом с лайнерами. Линдберг уже давно мысленно окрестил ее «Душа Сент-Луиса».

– Вы получите ее через два месяца, – сказал ему конструктор.

Подготовку для завоевания приза Ортега уже вели несколько летчиков. Линдберг каждый день проводил немало часов с рабочими и техниками, строящими его машину. 26 апреля он уже мог испытать ее. Она была быстрой и удобной, только ей немного недоставало устойчивости. В последующие дни этот недостаток был устранен.

– 8 мая я вылетаю в Сент-Луис, а потом из Сент-Луиса в Нью-Йорк, это будет для меня настоящим испытательным полетом.

8 мая американские газеты сообщили, что два француза, Нэнжессер и Коли, вылетели из Парижа в Нью-Йорк. 9 мая от них не было никаких вестей, а 10 мая исчезновение их подтвердилось. Нэнжессер был знаменитый ас первой мировой войны, сбивший 45 вражеских самолетов. Его исчезновение вместе с Коли на «Белой птице» тем более травмировало общественность Франции, что вечером 9 мая 1927 года одна парижская газета поместила специальный выпуск, где сообщалось о торжественном прибытии двух авиаторов с волнующими подробностями: «После посадки на воду Нэнжессер и Коли оставались неподвижно в машине, как бы не воспринимая приветственных возгласов. Потом оба разом поднялись со своего места. За ними пришла моторная лодка, и т. д.». Официально подтверждая сообщение, специальный аэроплан выпускал в небо Парижа ракеты. Потом после нескольких часов безмолвия телеграмма, вывешенная в вестибюлях газетных редакций: «Никакого официального подтверждения о прибытии Нэнжессера и Коли нет». Разъяренная толпа швыряла камни и жгла на улицах лживый специальный выпуск. Обстоятельства гибели летчиков останутся навсегда неизвестны.

10 мая Линдберг вылетел из Сан-Диего в Сент-Луис и оттуда 11 мая в Нью-Йорк. На аэродроме «Куртисс Филд» его ждали журналисты, и на этот раз они писали правильно имя Линдберга в своих отчетах, так как «Душа Сент-Луиса» побила рекорд скорости, совершая трансконтинентальный перелет из Сент-Луиса в Нью-Йорк.

Однако это не помешало нью-йоркским газетам назвать Линдберга, когда стало официально известно о его намерении лететь из Нью-Йорка в Париж одному и о его отлете «flying fool». В английском слове «fool» может проскальзывать ласковый оттенок, но все же в точном переводе это значит «летающий дурак».

20 мая те же газеты напечатали несколько строк мелким шрифтом об эксцентричном «отлете в Париж». Крупные заголовки относились к матчу боксеров, который в тот день должен был решить, кому из двоих, Шарки или Малонни, предстоит помериться силами с чемпионом Джеком Демпси.

Линдберг вылетел из Нью-Йорка в 7 часов 52 минуты местного времени. В 20 часов 30 минут поступило сообщение о том, что он миновал Сент-Джонс на Ньюфаундленде. По радио новость услышали и на стадионе «Янки», где в это время заканчивался матч боксеров. Позабыв о победителе, все по приглашению диктора поднялись со своих мест для коллективной молитвы. Ведь молодой американец отстаивал «в ледяном одиночестве ночи и моря честь звездного флага».

На следующий день слово «fool» исчезло почти из всех заголовков. Некоторые газеты назвали Линдберга «летающим орлом».

Вылет для «мальчишки с Запада» был нелегким. Вечером 16 мая путь в океан преградил разыгравшийся там шторм. 19 мая из-за дождя и мороси не видны были даже верхушки небоскребов. Перед тем как отправиться с одним из своих друзей в театр, Линдберг позвонил – шестой раз – на метеостанцию. Ответ: «Начинает проясняться, но лучше все же подождать денек-другой».

– На рассвете вылетаю.

Линдберг пытается уснуть на несколько часов в своем номере. В его голове вихрем проносятся самые мрачные предсказания его хулителей: с полным запасом горючего его машина будет весить 2,5 т, это слишком много, чтобы подняться в воздух с мотором в 220 лошадиных сил; пилот заблудится в тумане; сон одолеет его и он разобьется. Он так и не заснул ни на секунду, когда утром к нему постучали в дверь. На улице по-прежнему стоял туман.

«Душа Сент-Луиса» уже доставлена на аэродром Рузвельта. Она казалась крошечной и хлипкой, крылья ее дрожали под порывами ветра. Присутствующие молчали, но на всех лицах, повернутых к «flying fool», которому не было еще и двадцати шести, выражалась одна мысль: «Отступись или дождись хотя бы лучшей погоды».

Линдберг залез в машину. Кабина была хорошо закрыта, но из-за баков, позволявших взять большой запас горючего, пилот ничего не видел перед собой и мог смотреть только в боковые стекла. Линдберг завел мотор, потом подал знак механикам, которые должны были убрать клинья. Машина тяжело катилась по лужам. Линдбергу удалось оторваться от земли только в самом конце взлетной полосы.

Историки авиации писали, что этот перелет обошелся без происшествий. Действительно, ничего серьезного не случилось, если не считать того, что первый раз за многие миллионы лет существования Атлантического океана над этим сине-зеленым пенным простором оказался в одиночестве человек. Линдберг не мог не думать о Нэнжессере и Коли, пропавших в этой водяной пучине. Он знал, что самым страшным его противником, будет сон, и, чтобы освежить лицо, приоткрыл одно из окошек. Ворвавшийся вихрь чуть не унес его карту. Мелкое происшествие, но оно могло положить конец всему.

Опытный штурман, Линдберг летел по дуге большого круга, самому короткому пути на земном шаре от одного пункта к другому. В то время почти все корабли следовали по локсодромической линии, кривой, пересекающей земные меридианы под одним углом, что позволяло не менять курса. Вот поэтому воды под крылом аэроплана были совсем пустынны. Впрочем, после Ньюфаундленда картина переменилась. Линдберг различал на темной поверхности моря многочисленные белые корабли необычного вида: айсберги.

Время от времени по поведению машины авиатор чувствовал, что она тяжелеет. Ледяная корка. Он спускался, стараясь попасть в более теплые слои воздуха, порой над самым морем. Но тогда предательский сон наваливался на него со всей силой и приходилось подниматься снова.

Весь день был туманный и серый, потом потянулись тоскливые сумерки и наконец спустилась ночь. Мотор работал ровно, не сбиваясь с последовательных курсов, точно рассчитанных хорошим штурманом. Но сон не разжимал своих предательских объятий в ночное время. Совсем напротив, бывали минуты, когда Линдбергу приходилось держать свои веки пальцами, чтобы они не закрывались. К началу следующего дня позади осталось 3500 км, немного больше половины пути. Благодаря попутному ветру вторая половина заняла у него меньше времени. Держась на довольно небольшой высоте, Линдберг увидел дельфина – первое живое существо с момента отлета, потом флотилию рыболовных судов. Он спустился почти к самой воде. На палубах никого не было видно. Заметив в одном иллюминаторе чье-то лицо, он безрассудно открыл окно и крикнул: «В какой стороне Ирландия?» Разумеется, его никто не мог услышать. Когда под конец дня Линдберг заметил на горизонте темную полоску, он пробормотал: «Опять тучи». Но сердце его забилось, так как он знал, что это могла быть и земля. «Если расчеты мои верны». Они были верны. Это оказалась земля. Ирландия. Отсюда все пошло просто, только раз, когда мотор начал чихать, он подумал, что перестал поступать бензин, но потом все опять наладилось. Линдберг узнал Плимут, пролетел еще немного над морем и снова увидел темную полосу с огнями маяков: Франция.

Молодой американец опасался, как бы французы не приняли его слишком холодно из-за неудачи Нэнжессера и Коли. У него была маленькая записная книжка, где он записывал все, что «надо сделать» после приземления: попросить в управлении аэропорта ангар для своей машины; попытаться позвонить в какое-нибудь из посольств и т. д. В конце этого перечня несколько слов, свидетельствующих о невероятной скромности «летающего дурака»: «Подыскать не очень дорогую гостиницу». Линдберг абсолютно не подозревал, что в тот момент, когда «Душа Сент-Луиса» показалась над устьем Сены, огромная и уже безумствующая толпа ринулась к аэродрому Бурже. Французское радио сообщало о его вылете, а потом о пролете над Ирландией и Плимутом.

Приземлился Линдберг в 22 часа 22 минуты по парижскому времени – в Нью-Йорке было 17 часов 22 минуты. По крайней мере такое время было записано в протоколе по предложению бельгийского авиационного атташе Вилли Коппенса Хоутхулста. Другие «официальные лица» забыли взглянуть на свои часы, в таком они были возбуждении. Всеобщая взволнованность выступает из первой же строчки этого протокола: «20-21 мая 1927 года. Париж-Нью-Йорк» (sic). Вместо Нью-Йорк-Париж.

Из стотысячной толпы парижан очень многим удалось прорвать или обойти полицейские заслоны. Аэродром запрудили мужчины и женщины в вечерних туалетах, рабочие в спецовках, наспех одетые люди, вытащенные, как видно, из своих постелей их хорошо осведомленными соседями, фотографы, старавшиеся защитить свои аппараты, девушки, размахивающие букетами цветов. Виднелись в толпе даже повязанные своим трехцветным шарфом мэры северных пригородов.

Когда показался аэроплан, все сорвались с места, в воздух полетели шапки, затоптанные тут же бегущей толпой. Женщины пробивали себе путь сумочками. Как только Линдберг посадил машину, ему пришлось поспешно остановить винт, иначе он мог посносить головы и руки.

Чарльз Огастес Линдберг получил 25 тысяч долларов Ортега, впервые установив воздушную связь через Атлантику между Нью-Йорком и Парижем. Он был молод, хорош собой, симпатичен, он вышел один навстречу опасности. И на следующий день Линдберг стал кумиром. Французское правительство наградило его орденом Почетного легиона, американцы присвоили звание полковника военно-воздушных сил. Он получил семнадцать орденов и знаков отличия разных стран, а спешно созданный американским посольством секретариат разобрал почту в три миллиона писем и триста тысяч телеграмм. Прямая воздушная связь между двумя столицами (Нью-Йорк в сущности играет роль столицы) открывала новую эпоху для авиации.

Понадобилась бы целая книга, чтобы воскресить в памяти всех, кто покорял воздушный океан Атлантики, и всех, кто погиб при этой попытке и унес тайну своей гибели в морские пучины. Экипаж, совершивший первый перелет с востока на запад, состоял из трех человек, среди них один был неизлечимо болен раком и знал, что скоро умрет. Звали его Гунтер фон Гунефельд, он носил монокль, был очень богат и финансировал всю экспедицию. С ним летели два пилота-штурмана, капитан Кёль, возглавлявший службу ночных полетов в немецкой компании «Люфтганза», и ирландец Джеймс Фицморис. Их одномоторный юнкерс в 350 лошадиных сил, вылетевший 12 апреля 1928 года из ирландского города Бладоннель, на следующий день, в пятницу 13 апреля, приземлился на острове Гринли у Лабрадора. Взлет у них был трудным, но в пути все обошлось без больших помех. Джеймс Фицморис, ставший «Героем Ирландии», получил почетную награду президента Ирландской Республики. Барон фон Гунефельд вскоре умер в немецком госпитале, где его оперировали, пытаясь сделать все возможное.

16 июня 1929 года распространилась весть, что через Северную Атлантику перелетели три француза, отправившись из местечка Старый Сад в окрестностях Бостона на моноплане Беркер с мотором «Испано-Суиза». После двух вынужденных посадок, в Испании и в Мимизане (Ланды), они приземлились в Бурже. Если им и не удалось совершить беспосадочного перелета Бостон-Париж, то причиной неудачи был тайный пассажир, вес которого увеличил расход бензина. Аэроплан, тайно вылетевший из Франции, где ему было отказано в разрешении на трансатлантический перелет, назывался «Канарейка» и имел соответствующую этому названию окраску. Имена трех героев дня – Ассолан, Лефевр, Лотти.

Не прошло и месяца после приземления «Канарейки», когда сообщили, что 13 июля в 9 часов 30 минут утра два французских авиатора, Кост и Беллонт, вылетели из Бурже в Нью-Йорк на аэроплане Бреге с мотором «Испано-Суиза», названном «Вопросительный знак». В первых сообщениях с летящего над океаном аэроплана повторялось почти одно и то же: «Все идет хорошо». Потом в 18 часов 15 минут: «Возвращаемся в Бурже».

«Вопросительный знак» встретился с ветрами такой силы, что при оставшемся количестве бензина они бы не дотянули до Нью-Йорка.

– Я хочу осуществить наш перелет в лучших условиях, – заявил Кост по возвращении в Бурже, – так что мне нужна хорошая метеосводка. Надо дождаться благоприятной погоды.

Все понимали, что он прав. Во Франции не могли не думать о гибели Нэнжессера и Коли, а Кост вызывал доверие.

Тридцать восемь лет, уроженец Монтальбана. Во время первой мировой войны он блестяще сражался в авиационных частях. А самое главное, осенью 1927 года он вместе с капитан-лейтенантом Лебри совершил беспосадочный перелет через Южную Атлантику от Сенегала до Бразилии, вылетев из Сен-Луи и приземлившись в Натале на аэроплане, названном дерзко, наперекор суевериям, «Нэнжессер и Коли».

После первой неудачной попытки совершить перелет через Северную Атлантику Кост меняет мотор в «Вопросительном знаке»: 780 лошадиных сил, запас бензина 5200 литров, дальность полета 9000 км, т. е. почти вдвое больше, чем расстояние от Парижа до Нью-Йорка. Два раза в день осторожный пилот наводит справки на метеостанции. 31 августа 1930 года он отправляет «Вопросительный знак» в Бурже. Благоприятная погода в Атлантике, пасмурная во Франции. Кост и Беллонт вылетели 1 сентября на рассвете.

Радиосвязь с Парижем поддерживается непрерывно через корабли, служившие промежуточной станцией. Рано утром 2 сентября поступило сообщение, что «Вопросительный знак» пролетел к юго-востоку от Ньюфаундленда, потом к югу от Сен-Пьера и Микелона. В 12.30 его позывные вдруг прекратились. Радиосвязь потеряна. Во Франции стараются успокоить себя сообщениями американских береговых станций о том, что они видели «Вопросительный знак». Однако все сообщения неясны и противоречивы, и опять призрак «Белой птицы» начинает вселять тревогу. Наконец красный аэроплан заметили в 250 км от Нью-Йорка. На этот раз ошибки быть не могло. Его сопровождают семь американских аэропланов.

В Париже на площади Согласия собралась огромная толпа. В 20.30 громкоговорители объявили: «Сейчас будет установлена прямая телефонная связь с аэродромом Куртисс». Такое известие было в то время неслыханной новостью. Удивительная тишина воцарилась на площади, все слышали доносившийся через громкоговоритель шум американского аэродрома. Вдруг ясно раздалось гудение моторов, крики, приветственные возгласы. Потом голос Коста и голос Беллонта – слова, обращенные к их соотечественникам на расстоянии 5000 км. Затем Марсельеза, подхваченная сотнями голосов на аэродроме Куртисс и тысячами на площади Согласия.

В 1927 году слава Линдберга довела до высшего предела авиационный энтузиазм в Соединенных Штатах. Одна богатая американка, жена англичанина, занимавшего высокий пост в британском Министерстве авиации, захотела во что бы то ни стало быть первой женщиной, совершившей перелет через Атлантику. Не говоря ничего своим ближним, миссис Гест купила трехмоторный фоккер, наняла пилота и механика и начала приготовления. Когда в ее семье узнали об этом, противодействие было так велико, что миссис Гест отказалась от своей затеи.

– Но только, – сказала она, – при условии, что мой фоккер все-таки полетит через океан, и что на его борту будет женщина, американка. Я поговорю об этом с Путманом.

Джордж Палмер Путман был издатель. Он уговорил Линдберга написать свои «заметки», а также подготовил договор для миссис Гест, «первой женщины, которая померилась силами с Атлантикой». Когда же она попросила найти ей замену, его озарила мысль.

– Я обедал у своих друзей с одной девушкой, которая увлечена летным делом, и она как две капли воды похожа на Линдберга.

Высокая и тонкая, с коротко остриженными волосами, с серо-голубыми глазами, Амелия Эрхарт и в самом деле чем-то удивительно напоминала героя перелета Нью-Йорк-Париж. Родилась она в Канзасе 24 июля 1898 года. В 1917 году добровольная сестра милосердия, она начала учиться на подготовительных медицинских курсах в Нью-Йорке, но потом бросила их и стала работать в системе социального обеспечения. Как и Линдберг, Амелия очень увлекалась воздушными представлениями. Так же, как и он, сначала простой зритель, она становится потом исполнительницей. Ей было двадцать три года, когда она первый раз самостоятельно поднялась в воздух, а через год она уже установила рекорд высоты для женщин, превышающий 4600 м.

Амелия Эрхарт с большой радостью согласилась лететь через океан на фоккере и, не читая, подписывала все рекламные договоры, какие ей предлагал Джордж Путман. Когда Амелия поняла, что она вовсе не будет пилотом, а просто позволит везти себя, ее охватила ярость, но отказываться уже было слишком поздно. Аэроплан миссис Гест, пилотируемый Штольцем и на борту которого находились также бортмеханик Гордон и пассажирка Амелия Эрхарт, поднялся в воздух на Ньюфаундленде, благополучно перелетел океан и 18 июня 1928 года сделал посадку в Бюри.

– Меня везли просто как мешок с картошкой, – заявила Амелия.

Однако весь мир, позабыв про пилота, был занят одной лишь пассажиркой. Радио, кино, газеты сулили ей златые горы.

Амелии прежде всего надо было выполнить контракты Путмана. Поселившись в доме издателя, она написала рассказ о «своем полете» – «Двадцать часов сорок минут», посвятив его жене Путмана. Она еще не знала, что муж оформляет развод с намерением жениться на ней, Амелии.

Амелия дала согласие на этот брак, который кое-кто считал фиктивным. Условия были такие: Амелия продолжает летать, а муж оказывает ей в этом помощь. В то время Джордж Палмер Путман взял на себя роль импресарио своей жены. Очень легкие чемоданы для авиапассажиров выпускаются с этикеткой «Амелия Эрхарт». Виньетки для сигаретных марок, изображавшие знаменитую летчицу (всем известно, что она не курит) с сигаретой в зубах, в спортивной одежде, подписаны ее рукой. Однако Амелии хочется доказать, что она не только рекламная дива, и она устанавливает новый рекорд высоты для женщин – 6000 м. 20 мая 1932 года она вылетает одна – наконец одна – с Ньюфаундленда на красном моноплане Локхид-Вега и направляется в Европу.

Перелет оказался немалым испытанием. Когда ледяная корка на крыльях становилась слишком тяжелой, Амелия спускалась вниз, почти задевая пенные гребни волн. Труднее всего было удерживать равновесие. «Мне казалось, что я внутри барабана, куда льют воду, и что я дерусь там со слонами». Прежде она почти никогда не летала ночью, поэтому ее пугают языки пламени из выхлопной трубы, померкшие только с зарей. «Наступивший день лишь усилил мои страхи. Мне радостно было увидеть, что океан стал розовым, потом голубым, но бледный рассвет сжимал мне сердце. И тут я обнаружила утечку бензина, он струйкой катился по поверхности крыла, недалеко от выхлопной трубы. Огня около нее я уже не видела, но хорошо знала, что он там есть, и спрашивала себя, чем все это кончится...» Кончилось это Ирландией. Из-за нехватки бензина настоящая цель – Париж – оказалась для Локхида недосягаемой.

«Вдруг я заметила поле. И почти по всему полю коров. Я стала кружить над ним, туда и обратно, вдоль и поперек. Испуганные коровы шарахались из стороны в сторону. Боже мой, думала я, сейчас какая-нибудь из них сломает себе ногу, и, когда я буду приземляться фермер пойдет за ружьем!»

Аэроплан все же наконец сел, коровы перестали носиться по полю, а фермер ограничился вопросом:

– Вы откуда?

– Из Америки.

Он удалился, пожав плечами. Другие фермеры проявили больше любопытства, а две старые девы, хотя и были шокированы несуразным нарядом иностранки, носившей бриджи, все же оказали ей гостеприимство, предложив традиционную nice cup of tea[29].

Телеграмма, которую Амелии удалось послать в тот день в «Нью-Йорк Тайме», финансировавшую полет, возымела действие только на другой день. Луг с коровами превратился в настоящий аэропорт, воздушные эскадрильи доставляли туда специальных корреспондентов всех английских газет. И это было только начало. В Париже новую знаменитость водили с одного банкета на другой. Ланвен предлагал ей самые красивые вечерние туалеты, сенат устроил торжественную встречу. Единственное, чего ей, кажется, не хватало, так же как Алькоку и Брауну, признания французского энциклопедического словаря «Гранд Лярусс».

В Вашингтоне президент Гувер пригласил Амелию Эрхарт на обед в Белый дом, и первый раз в истории Соединенных Штатов Крест отличного летчика украсил женскую грудь.

Амелия уже думала о другом океане, о том океане, где ей суждено было погибнуть.

– Моя забота это почта. Я почтовый служащий. Перелеты через Атлантику не могут больше оставаться только спортивным достижением. Надо доставлять письма.

Человек, говоривший это, был французский летчик, уже известный в Бразилии: Жан Мермоз. Блестящий пилот прошлой войны, потом пилот авиалинии у Латекоера, Мермоз прокладывает вместе с Гийоме воздушную линию Рио-де-Жанейро-Сантьяго (Чили) через грозную гряду Анд. Потерпев аварию в этих суровых горах, он спасает себя сам ценой сверхчеловеческой выдержки и смелости. В последние годы жизни был организатором почтовых авиалиний в Южной Америке. Как и многие другие, Мермоз мечтал когда-то о полете Париж-Нью-Йорк, но так и не смог получить необходимого самолета. И вот – почта.

– Теперь нам необходимо обеспечить еженедельную почтовую связь между Сенегалом и Бразилией.

12 мая 1930 года он вылетает из Сен-Луи в Сенегале на гидросамолете Латэ-28 «Граф де-ла-Во» вместе со штурманом Дабри и радистом Жимье. В пути они встретились с гигантской грозовой тучей высотой до 5000 м – черная, пронизанная молниями масса, вставшая перед ними, словно скалистая пропасть.

– Гидросамолет никогда не поднимался на такую высоту, – говорил Мермоз. – Я решил обойти препятствие снизу.

Они пролетели этот черный заслон почти у самой воды, пробились сквозь пронизанный молниями густой мрак и водяные смерчи. Это была схватка не только с воздушной, но и с морской стихией. Оголенные до пояса, авиаторы с тревогой вслушивались в перебои мотора, который то и дело захлестывало водой. Океан под ними был чернее ночи.

Мермозу удалось наконец выбраться из-под этой грозной стены, совсем не коснувшись ее. Они летели теперь в лунном свете над серебряным водным простором. 3173 км были пройдены за 21 час. Был побит рекорд дальности для гидросамолета. И мешки с письмами пересекли Южную Атлантику.

– Почта должна ходить через океан туда и обратно.

Примерно через месяц Мермоз подготовил Латэ-28 в обратный путь. Тяжело нагруженный гидросамолет не смог подняться в воздух с неблагоприятно ориентированной водной поверхности – это была река Потинги. Шестнадцать попыток было сделано в тот день и двенадцать на следующий. Мермоз уменьшил груз и перевел машину на другую, по-иному расположенную взлетную площадку в 50 км от Натала. Ветер к тому времени переменился, так что машина снова оказалась обращенной не в ту сторону. Лишь после пятьдесят второй попытки Мермозу удалось наконец оторваться от воды.

– Почта будет доставлена.

Южная Атлантика неспокойна, сверху на нее изливаются потоки дождя, но все это уже не достигает той яростной силы, какая грозила им в прошлый раз. Радист теперь держит связь с кораблями. На полпути на ветровом стекле появляются следы маслянистых капель.

– Это от избытка масла.

Но это была утечка. В 500 км от Дакара стрелка прибора для измерения уровня масла стояла на нуле, мотор невероятно разогрелся. Мермоз вынужден был посадить машину около идущего своим курсом «Фосэ». Из-за бурного моря пересадка на корабль была долгой и опасной. Огромные волны опрокинули гидросамолет, и он в скором времени утонул.

Почта была доставлена, но теперь уже стало ясно, что посылать машину в такое опасное путешествие нет смысла.

– Опыт показал, – говорил Мермоз, – что при сильном волнении на море гидросамолет так же уязвим, как и простой самолет. И поскольку при равной нагрузке простой самолет поднимается в воздух легче, именно этот вид летательных аппаратов мы и должны использовать.

В 1933 году для почтовой связи был определен созданный тридцатилетним инженером Рене Кузинэ деревянный трехмоторный самолет «Радуга» наряду с гидросамолетом «Южный крест». За 1934 и 1935 годы две эти машины совершили 47 полетов. Это уже было не только завоевание Южной Атлантики, но и коммерческие рейсы.

Мермоз, ставший главным инспектором «Эр Франс», временами не мог удержаться от соблазна сесть за штурвал на один из почтовых самолетов. 7 декабря 1936 года он вылетел в Бразилию на гидросамолете «Южный крест». Такие полеты стали теперь уже привычным делом. На полпути с гидросамолета было принято короткое сообщение: «Выключаем задний правый мотор». На этом все оборвалось. Навсегда. Тщетно обыскивали корабли и самолеты океан. В первый и последний раз почта не была доставлена.

В 1928 году в Веллингтоне, на Новой Зеландии, хрупкая девушка девятнадцати лет разучивала у себя в гостиной упражнения для фортепиано. Вдруг она поднялась и хлопнула крышкой пианино.

– Я не делаю никаких успехов. И никогда ничего не добьюсь, если не поеду учиться в Лондон. Там и только там можно найти настоящих учителей.

Мистер Бэттен, человек состоятельный, не мог ни в чем отказать своей дочери и хотел видеть ее великой артисткой. Несмотря на горечь разлуки, он дал согласие на отъезд Джин и в течение трех лет посылал ей деньги для оплаты уроков музыки. А ее страстно увлекла авиация. Отцовские деньги шли на оплату уроков пилотажа. Джин приобрела даже маленький туристский самолет.

– Я возвращусь домой только на самолете, – говорила она своим друзьям. – Мой перелет Англия – Новая Зеландия, разве он не наделает шуму? Но у меня нет денег, и я ищу мецената.

В 1934 году она встретилась с лордом Уэйкфилдом и покорила его, как прежде подчинила себе отца. Он финансировал перелет. Джин Бэттен вылетела из Англии в мае и через 14 дней и 22 часа прибыла в порт Дарвин. Австралийские газеты сделали из нее звезду: «Наша красавица Джин в схватке с материками и океанами». Джин вернулась в Англию и купила себе Муэтт-Персиваль в 220 лошадиных сил.

– Я хочу совершить беспосадочный перелет через Южную Атлантику.

Ей было тогда двадцать пять лет. В течение нескольких месяцев она добросовестно готовилась к полету. В шесть часов утра 11 ноября 1935 года Джин вылетела из Англии, пролетела над Францией и Испанией и приземлилась в Касабланке, где позволила себе несколько часов отдыха, потом отправилась дальше, в Сен-Луи. «Погода там была отвратительная. Французские военные приняли меня очень сердечно». Они обступили кольцом молодую летчицу, которая выглядела еще моложе своих лет: «С виду почти ребенок».

– Не будем терять времени. Через два часа я вылетаю.

– Теперь, среди ночи? Но это же безумие!

– Никакого безумия. Смените свечи и масло, и я лечу.

Взлет не был легким. Маленький самолет, с трудом оторвавшись от покрытой лужами взлетной дорожки, покружился как бы в нерешительности над самыми верхушками деревьев и затем стремительно повернул к морю.

«И тут мне стало страшно. Ведь я всегда представляла себе, что буду вылетать в чудесную звездную ночь. Я даже думала, что Южный крест имеет форму креста». Ночь была далеко не чудесной, на небе ни одной звезды, а в нескольких кабельтовых[30] от берега ее настиг дождь. Надвигалась черная туча, дождь все усиливался, и от грозовых разрядов бешено металась стрелка компаса. После бури наступило затишье, а через час снова буря. Одни только маленькие руки Джин да еще неукротимая воля ее молодости удерживали машину среди разбушевавшихся стихий. Через 13 часов 15 минут после взлета она сделала посадку в Натале. Когда механики аэродрома подбежали к ней, она уже спрыгнула на землю. Было слышно, что она поет. Джин похлопала по кабине самолета:

– Славная моя лошадка! Мой конек!

Первая женщина, перелетевшая одна через Южную Атлантику, побила все мужские рекорды, в том числе и рекорд Джима Моллисона, установленный всего два года назад. 30 декабря 1930 года француженка Мариза Бастье, тоже летевшая одна, довела этот рекорд до 12 часов 5 минут. После этого руководители международных аэроклубов решили спрятать свои хронометры и больше не регистрировать рекордных перелетов через Северную или Южную Атлантику. Нужны уже были не рекорды, а регулярная связь. Над океаном, больше всего изученным и освоенным, больше всего изборожденным различными кораблями, будет проложена и самая густая в мире сеть воздушных трасс. Ведь это водное пространство продолжает играть важную роль в жизни человечества.

ВЕЛИКАЯ АРМИЯ ПОГИБШИХ НА МОРЕ

Поражают цифры. Еще и в наши дни на борту спасательных лодок умирает ежегодно около 30 тысяч человек – и это не считая тех, кто исчезает бесследно во время настоящих кораблекрушений. По крайней мере такие цифры были получены за одно только десятилетие. Статистика жертв существует, вероятно, не для всех океанов, но Атлантика с ее самым оживленным судоходством занимает в ней, несомненно, очень видное место.

Самое давнее кораблекрушение, о котором упоминали летописи французского морского флота, относится к 1119 году. Погибло со всей своей командой судно «Белый корабль».

Что же касается свидетельств спасшихся, они только с XVIII века становятся достаточно подробны, чтобы по ним можно было воссоздать картину бедствия. Но те, что дошли до нас, начиная с этого времени, в большинстве своем весьма драматичны. Вспомним несколько случаев. Страх, голод, жажда и сменявшее надежду отчаянье были их общим знаменателем.

Капитан Филипп Антэн подробно рассказал о трагедии «Бетси», шлюпа (одномачтовый парусник с одним кливером) грузоподъемностью 80 тонн. Командование им он принял на Барбадосе, владении англичан в Антильском архипелаге. 1 августа 1756 года «Бетси» вышла в Суринам, Нидерландскую Гвиану, с разнообразным и довольно тяжелым грузом, включавшим лошадей. На судне было тринадцать человек моряков и пассажиров.

Ночью 4 августа поднялся ветер и, как часто бывает в тех краях, очень быстро набрал силу. Маленький перегруженный парусник понесло на подводные скалы. Он перевернулся, увлекая за собой шлюпку, и девять человек, спавшие в своих гамаках, сразу утонули. Спастись удалось только капитану, его помощнику Уильямсу и двум матросам. Они держались за обломки корабля и «взывали к небу». Лошади пытались плыть, но каждая волна отбрасывала их на рифы, и они разбивались с печальным ржанием. Более проворная собака капитана держалась на поверхности, барахтаясь среди гибнущих животных.

Наступил рассвет. Оставшиеся в живых моряки увидели в воде перевернутую вверх килем лодку, отделившуюся от шлюпа. Им удалось перевернуть ее, и все четверо, прихватив и собаку, забрались внутрь лодки. Выуженный из воды обломок рангоутного дерева служил кормовым веслом. Матрос Джон Каммингс отодрал ножом несколько досок из обшивки лодки, немного обстругал их, чтобы соорудить мачту и рей. Его рубашка и штаны превратились в маленький импровизированный парус, все-таки лучше, чем ничего.

Неподалеку от них проплыл деревянный ящик, они знали, что в нем продукты и бутылки с лимонадом, но, увы, маленькая шлюпка не могла угнаться за ним. Становилось совсем светло. В первых лучах солнца на волнах заиграли золотистые шарики: луковицы. Морякам удалось выловить их тринадцать штук. До ближайшего берега было по меньшей мере 50 миль.

На другой день ели лук, жажду утолить было нечем. Солнце сожгло им кожу до волдырей. На третий день жажда стала невыносимой.

– Убьем собаку, – предложил Каммингс.

В глазах бедного животного до последней минуты светилось доверие. Люди, не смутившись, выпили кровь. На четвертый день ветер посвежел снова и лодка едва не перевернулась. Около полудня Уильямс воскликнул:

– Шлюп! Шлюп! Вон там шлюп!

Вскоре парусник был уже так близко, что Антэн опознал его: он шел с Барбадоса и командовал им его друг капитан Саути. Каммингс и другой матрос, Симпсон, уже различали фигуры своих приятелей среди работавших на палубе людей. Все четверо радостно махали руками. Но маленькую лодку, видимо, трудно было заметить среди волн, в отблесках солнца. Шлюп удалялся.

– Нас карает небо, – сказал Каммингс.

Ему припомнились глаза собаки, нежные, потом умоляющие, и он отвернулся от своих товарищей, жующих мясо бедного животного, сдобренное кружками лука.

На следующий день испортившиеся остатки мяса пришлось выбросить. К ночи собрался дождь. Все четверо ловили открытым ртом первые за все это время капли пресной воды. Они пробовали собрать ее, выжимая свой импровизированный парус, но он пропитался солью, и вода казалась еще солонее, чем в море. Матросы все же стали пить ее, сначала понемногу, потом с жадностью. У них начался бред, и через два дня оба умерли. Продержись они еще несколько часов, надежда, быть может, подкрепила бы их: впереди показалась земля.

Капитан Антэн и его помощник Уильямс собрали последние силы, чтобы довести лодку до берега. Это был остров Тобаго. Населявшие его карибы пришли им на помощь. Девять дней провели они в море, и теперь островитяне выхаживали их несколько недель, прежде чем капитан смог вернуться к себе на родину, в Англию. Там он и написал свой рассказ о кораблекрушении, заключив его словами: «Я смог наконец вернуться к избранным мною занятиям, но с тех пор организм мой сильно сдал, а желудок совсем никуда не годится...»

17 июня 1816 года Жан Дюруа де Шомарэ склонен был считать жизнь прекрасной. Ему только что исполнилось пятьдесят лет и он получил наконец командование фрегатом, одним из лучших судов французского флота. Справедливая награда, думал он, за двадцать пять лет верности монархии. В 1791 году Шомарэ, тогда капитан-лейтенант, стал эмигрантом. Позднее он принимал участие в высадке десанта Киберона, был взят в плен «синими», но сумел бежать. Король Людовик XVIII возвратил ему наконец море вместе со званием капитана первого ранга.

Теперь, в его первое плавание, ему предстояло доставить в Сенегал, возвращенный Франции, губернатора Шмальтца и экспедиционный корпус, которым командовал Пуэнсиньон. Для этого к его фрегату присоединились еще три судна: корвет «Эхо», габара «Лаура» и бриг «Аргус».

Единственное, что несколько омрачало хорошее настроение капитана, был состав экспедиционного корпуса.

– Ведь это же, – говорил он, – настоящий сброд из иностранцев, негров и бежавших с каторги французов, короче говоря, висельники.

Он совсем не хотел думать о том, что двадцать пять лет бездействия могли сказаться на его опыте мореплавателя. Море было прекрасно, ветер благоприятный. Отправившись в путь с острова Экс с четырьмя сотнями пассажиров обоего пола на борту, «Медуза», так назывался его фрегат, шла во главе флотилии и мало-помалу отдалялась от остальных менее быстроходных судов. Миновав испанский мыс Финистерре, она совсем потеряла их из виду. Неожиданно раздался классический крик: «Человек за бортом!» Пришлось развернуться и идти назад, искать, но все было напрасно. Показались паруса, это приближался корвет «Эхо». Дальше суда пошли вместе, миновали мыс Бланке. По предположению, где-то здесь, совсем поблизости, должна быть банка Аргуен. Шомарэ приказал измерить глубину. Капитан корвета «Эхо», находившийся справа от фрегата, подавал знаки, советуя отклониться к западу, но «Медуза» продолжала держать курс на юг. Настала ночь, и «Эхо» скрылось из виду.

На «Медузе» производили замер глубины каждые два часа. 2 июля небо было ясное, температура обычная для тропиков. Около 15 часов вахтенный офицер Нодэ сообщил результат последнего измерения: «Восемнадцать саженей!» Шомарэ отдает приказ стать против ветра и убрать паруса. Маневра произвести не успели, «Медуза» уже была на самой банке. Волнение на море довольно сильное. Чтобы корабль не врезался в мель, Шомарэ отдает приказ подпереть его двумя мощными рангоутными деревами и зовет боцмана.

– Прикажите выбросить за борт весь ненужный груз. Пушки.

На борту было четырнадцать пушек, которые уже действительно ни на что не годились, но их нельзя было перебросить через борт, не рискуя повредить обшивку судна. Пришлось смириться перед очевидностью факта. «Медузу» невозможно снять с мели. Единственный выход – оставить корабль.

Четыреста человек, в том числе женщины и дети, и всего только шесть шлюпок, две из них совсем небольшие.

– Соорудим плот.

Это говорит Шмальтц, губернатор Сенегала, пассажир на борту корабля, где в это время происходит нечто неслыханное, быть может, единственный в летописи французского флота случай: капитан слагает с себя свои обязанности. Шомарэ не хочет больше ничем командовать, не хочет никакой ответственности. И тогда губернатор Сенегала, набросав чертеж плота, стал наблюдать за его спешным сооружением из мачт, реев, тросов – короче говоря, из всего, что было на корабле.

Люди охотно признали бы нового командира. К сожалению, когда плот был готов, Шмальтц не занял на нем места. С семьей и слугами он спустился в самую большую лодку, а в остальных кое-как разместились его подчиненные с прислугой, затем Пуэнсиньон, Шомарэ и младшие офицеры. В легких шлюпках теснились женщины и дети. Плот, 20 м длиной и 7 м шириной, уже был спущен на воду. Когда солдаты поняли, что плот предназначался именно для них, они отчаянно запротестовали и схватились за оружие.

– Вы не поняли, – крикнул им губернатор Шмальтц. – Лодки и баркасы поведут ваш плот на буксире, и вы будете чувствовать себя там свободно и в полной безопасности.

После двух часов препирательств, уговариваний, споров, громкой брани, – прозвучал даже выстрел, никого, правда, не задевший, – все лодки, выстроенные друг за другом в одну линию и связанные между собой тросами, отправились в путь с плотом на буксире. Он двигался за ними, погрузившись почти на метр в воду, потому что никто не догадался подвести под него бочки, которые удерживали бы плот на поверхности. Увидев, как он мало пригоден для плавания, семнадцать человек предпочли остаться на «Медузе».

Утром 5 июля море было совсем спокойно, но из-за слабого ветра колонна лодок еле двигалась. И тогда первая лодка, где был губернатор, и вторая, там находился Шомарэ, съехались для особых переговоров и решили, что для собственного спасения лучше всего придерживаться правила: «Каждый за себя и Бог за всех». Иными словами, люди, находившиеся в первых двух лодках, перерезали трос, соединявший их со всей колонной. Остальные лодки, лишившись самых лучших парусов, совсем перестали двигаться.

– Если бы только не этот плот...

Наконец другие тросы тоже были перерезаны, и плот остался в руках Провидения. Два первых баркаса 8 июля пристали к берегу у Сен-Луи-дю-Сенегаль. На несколько дней позже остальные лодки подошли к пустынному побережью. Долго пришлось их пассажирам пробираться по пустыне, где их преследовали мавры. Питались они яйцами черепах, изредка моллюсками, и, когда добрались наконец до Сен-Луи, число их поубавилось – пятеро мужчин и одна женщина умерли в пути от истощения.

На плоту оставалось сто сорок семь мужчин и одна женщина, маркитантка бывшей армии Наполеона, жена солдата экспедиционного корпуса, пожелавшая разделить судьбу своего мужа. Кроме солдат, публики довольно разношерстной, на плоту было тридцать матросов и горстка офицеров, отказавшихся сесть в лодку, так как считали своим долгом оставаться среди самых обездоленных. С ними был гардемарин Кудэн, серьезно раненный в ногу в то время, когда корабль налетел на мель. Он тоже отказался занять место в шлюпке капитана. Чтобы нога не касалась воды, его поместили на бочке, и он стал «капитаном» плота. Рядом с ним расположился географ Корреар, человек не военный, вместе с корабельным хирургом практикантом Савиньи.

Когда прошло первое оцепенение, сменившееся чувством ненависти и горечи, стали проверять продовольствие: две бочки воды, пять бочек вина, ящик сухарей, подмоченных морской водой, – и это все. Совсем не густо. Предусмотренные при сооружении плота якорь, морская карта, компас обнаружены не были. Размокшие сухари съели в первый же день. Оставалось только вино и вода.

«Погода ночью была ужасной, – писали потом в своей книжке Корреар и Савиньи. – Бушующие волны захлестывали нас и порой сбивали с ног. Какое жуткое состояние! Невозможно себе представить всего этого! К семи часам утра море несколько успокоилось, но какая страшная картина открылась нашему взору. Десять или двенадцать несчастных, которым защемило ноги между бревнами плота, не смогли их вытащить и скончались, некоторых унесло волнами...»

Лишившись двадцати человек, плот не намного вышел из воды, на поверхности оставалась только его середина. Там все и сгрудились, сильные давили слабых. Тела умерших бросали в море, живые вглядывались в горизонт. Хорошо бы, думали они, если бы «Эхо», «Аргус», «Луара» все же пришли на помощь.

«Прошлая ночь была страшна, эта еще страшнее. Огромные волны обрушивались на плот каждую минуту и с яростью бурлили между нашими телами. Ни солдаты, ни матросы уже не сомневались, что пришел их последний час. Они решили облегчить себе предсмертные минуты, напившись до потери сознания. Опьянение не замедлило произвести путаницу в мозгах и без того расстроенных опасностью и отсутствием пищи. Эти люди явно собирались разделаться с офицерами, а потом разрушить плот, перерезав тросы, соединявшие бревна. Один из них с абордажным топором в руках придвинулся к краю плота и стал рубить крепления.

Меры были приняты немедленно. Несколько матросов стали рядом с офицерами и штатскими. Безумец с топором был уничтожен, и тогда началась всеобщая свалка. Среди бурного моря, на этом обреченном плоту, люди дрались саблями, ножами и даже зубами. Огнестрельное оружие у солдат было отобрано при посадке на плот. Сквозь хрипы раненых прорвался женский крик: «Помогите! Тону!» Это кричала маркитантка, которую взбунтовавшиеся солдаты столкнули с плота. Корреар бросился в воду и вытащил ее. Таким же образом в океане оказался младший лейтенант Лозак, спасли и его; потом такое же бедствие с тем же исходом выпало и на долю гардемарина Кудэна. До сих пор нам трудно постичь, как сумела ничтожная горстка людей устоять против такого огромного числа безумцев; нас было, вероятно, не больше двадцати, сражавшихся со всей этой бешеной ратью!»

Когда наступил рассвет, на плоту насчитали умерших или исчезнувших шестьдесят пять человек.

«На нас обрушилась еще и новая беда: во время свалки были выброшены в море две бочки с вином и две единственные на плоту бочки с водой. Еще два бочонка вина были выпиты накануне. Так что теперь оставалась только одна бочка с вином, а нас было больше шестидесяти человек».

Голод терзал людей. Из наконечников аксельбантов сделали рыболовные крючки, но ни одна рыба не клюнула. Проходили часы. Горизонт оставался убийственно чистым: ни земли, ни паруса.

Несколько трупов трагической ночи оставалось еще в зазорах плота.

Прошел еще один день, не оправдав надежд. Ночь оказалась более милосердной, чем предыдущая. Крики, нарушавшие тишину, были только отзвуком голода, жажды, кошмарных сновидений людей, спавших стоя, по колено в воде, тесно прижавшихся друг к другу. В начале пятого дня осталось всего пятьдесят человек с небольшим. На плоту было двенадцать умерших.

Стайка летучих рыб шлепнулась на плот, совсем маленьких, но очень хороших на вкус. В следующую ночь на море было спокойно, на море, но не на плоту. Испанские и итальянские солдаты, а с ними и африканцы, недовольные своей порцией вина, взбунтовались снова. Опять среди ночной тьмы началась резня. Еще раз маркитантку сбросили в море и спасли ее. «Дневной свет озарил нас наконец в пятый раз. Осталось не больше тридцати человек. Морская вода разъела почти всю кожу у нас на ногах; все мы были в ушибах и ранах, они горели от соленой воды, заставляя нас ежеминутно вскрикивать. Вина оставалось только на четыре дня. Мы подсчитали, что в случае, если лодки не выбросило на берег, им потребуется по меньшей мере трое или четверо суток, чтобы достичь Сен-Луи, потом еще нужно время, чтобы снарядить суда, которые отправятся нас искать...»

Однако, как ни трудно этому поверить, их никто не искал. И когда «Аргус», посланный на место крушения «Медузы», встретил случайно на своем пути многострадальный плот, на нем оставалось полтора десятка умирающих людей. Это было 27 июля 1816 года.

Первым из спасенных в Париж попал Савиньи, хирург-практикант Морского ведомства. Он передал донесение своему министру Дюбушажу. На следующий день выдержки из него опубликовала «Журналь де Деба». Была рассказана история кораблекрушения «Медузы» и жуткая история плота. Но, между прочим, газета сообщала, что на шестой день в воду были сброшены двенадцать умирающих, чтобы остальные пятнадцать смогли выжить. Тем самым было создано общественное мнение, помешавшее возложить ответственность на капитана, повинного в смерти ста пятидесяти девяти человек (из пятнадцати человек, снятых с плота, шестеро скончались после спасения, а из семнадцати, оставшихся на «Медузе», спасли только троих). И что поразительно, так же как и все остальное, Савиньи за нескромный поступок был изгнан из Морского ведомства.

Вернулся географ Корреар. Вместе с Савиньи, которому уже нечего было терять, он написал и опубликовал свои показания. Корреара посадили в тюрьму, а книжку изъяли! Но она была переиздана в Англии и распространилась по всей Европе. Скандал теперь был слишком велик, чтобы его можно было замять.

Дюруа де Шомарэ, представший наконец перед военным трибуналом, заявил, что не понимает, в чем его вина. Общественное мнение требовало смертного приговора. Его разжаловали и приговорили к трем годам тюрьмы. Когда он вышел на свободу, ему «посоветовали» поселиться в своем поместье в департаменте Верхняя Вьенна. Но в то же время правительство предложило ему место сборщика налогов в Беллаке. Однако, где бы он ни появлялся, ему приходилось выслушивать оскорбления. Жил он еще долго – затворником в своем замке Лашно – умер только в 1841 году. Перед смертью он узнал о самоубийстве своего единственного сына, который не мог больше выносить отцовского позора. Сам Корреар, не помнивший зла, напишет ему как бы надгробное слово: «Он умер, искупленный с лихвой двадцатью пятью годами сурового покаяния».

На море бывали трагедии с еще большими жертвами, уцелевшие свидетели кораблекрушений рассказывали о событиях, еще сильней потрясающих душу. И если трагедия «Медузы» остается все-таки самой известной, это потому, что гений художника запечатлел ее в нашей памяти. Жерико[31], руководствуясь рассказами, Савиньи и Корреара, на основе многочисленных эскизов создал полотно «Плот „Медузы“, которое находится в Луврском музее. Эти два человека служили ему натурщиками для изображения их собственных фигур, а молодой друг художника, Эжен Делакруа[32], позировал для портрета мертвого юноши на переднем плане.

7 марта 1826 года, через десять лет после крушения «Медузы», из Англии в Канаду отплыл с попутным ветром бриг королевского флота «Блонд». Капитаном его был один из родственников поэта Байрона, умершего два года назад в Миссолонги. Он унаследовал даже его титул и тоже именовался лордом Байроном.

8 тот же день, при отличном ветре и спокойном море, вахтенный офицер доложил лорду Байрону, что впереди замечен корабль, он почти не движется, паруса спущены. Капитан отдает приказ подойти к кораблю. У того разбита корма, на борту никаких признаков жизни. Потом вдруг поднимаются несколько человеческих фигур, машут платками, обрывками одежды. Эти люди, несомненно, просили помощи. Через рупор их спросили, что случилось. Никакого ответа.

– Спустите шлюпку и узнайте, в чем дело, – приказал лорд Байрон. На борту парусника лейтенант обнаружил семерых мужчин и двух женщин. Женщины, стоя на коленях, молились. Махавшие платками моряки после такого напряжения лежали на палубе без сил. Некоторые из них были в страшных ранах.

– Надо покинуть этот корабль и перейти на борт «Блонда».

Спасенных прежде всего напоили водой, перевязали им раны и чуть-чуть покормили – опасаясь реакции после длительного, быть может, голода, – потом уложили в постель. Только через два дня лорд Байрон и его офицеры смогли узнать их страшную историю. Обе женщины пришли в себя быстрее мужчин, именно они обо всем рассказали.

Выросшая без отца и воспитанная тетками, мисс Анна Сондерс стала компаньонкой миссис Кендолл, муж которой был капитаном судна, ведущего торговлю канадским лесом. 10 ноября 1825 года миссис Кендолл пожелала сопровождать своего мужа, и Анна Сондерс совершила вместе с ними путешествие, ничем не омраченное и скорее приятное. Во время плавания в девушку влюбился молодой кок Джеймс Фриер. Капитан и его жена одобрительно смотрели на эту идиллию, и 18 января 1826 года, когда судно отплыло из Канады в Англию, была устроена помолвка, а по прибытии в Ливерпуль собирались сыграть свадьбу. Капитан Кендолл согласился быть свидетелем жениха.

1 февраля разыгрался шторм. Ветром сорвало реи и одну спасательную шлюпку, несколько моряков были серьезно ранены. Женщины делали им перевязку, а здоровые мужчины устраняли поломки. 5 февраля буря началась снова и достигла ураганной силы. Капитан положил судно в дрейф, все паруса были убраны. Но море обрушилось на него сзади и разбило корму. Погиб один матрос, придавленный рангоутным деревом. Каюты и кладовые залило водой, пропало почти все продовольствие. Осталось лишь шестьдесят фунтов хлеба и немного сыру, «который хранился на марсе грот-мачты».

Утром 6 февраля пассажиры и экипаж уже считали себя спасенными: их заметило американское судно, которое подошло на расстояние слышимости. Однако слишком сильное волнение не позволяло спустить шлюпку. Через сутки судно отказалось от бесплодных попыток и вскоре скрылось из виду.

Шторм продолжался. На полубаке натянули тент, защищавший от ветра. 8 февраля показался бриг. Несмотря на шторм, он подошел на близкое расстояние. Его капитан, приставив к губам рупор, стал задавать вопросы, но из-за ветра ответов, видимо, не было слышно, так как бриг развернулся и ушел. 11 февраля заметили еще одно военное судно, но оно не ответило на сигналы бедствия.

Съестные припасы кончились. 12-го умер матрос и его труп опустили в море. Через десять дней, 22 февраля, скончался еще один матрос. Еды на корабле не было тогда ни крошки.

26 февраля появившийся английский бриг еще раз посулил надежду, но судно это тоже удалилось. Февраль сменился мартом. Самые слабые погибли – одиннадцать матросов и юнги, – остальные лежали без сил, споласкивая иногда пересохший рот морской водой, чтобы не слиплись намертво губы. 5 марта скончался двенадцатый матрос...

Анна Сондерс опубликует потом рассказ о своих приключениях, завершив его словами:

«5 апреля я вновь оказалась в объятиях моей нежной матери, спустя почти пять месяцев, в течение которых, могу это смело сказать, я увидела и претерпела столько земных мук, как ни одно живое существо на свете, принадлежащее к моему полу».

Весной 1738 года из Нанта вышел бриг «Африканец», которым командовал М. Фуре. Предписания, полученные капитаном от судовладельцев, были точны и ясны. Аккуратно следить, чтобы каждый вечер и каждое утро совершались молитвы; не позволять команде сквернословить и богохульствовать; заботиться о больных. Вслед за этими гигиеническими наставлениями для души и тела шли другие, касавшиеся коммерции. Фуре имел задание «набрать невольников» на Гвинейском берегу, а затем «для сохранения негров направить все свое внимание на то, чтобы их кормили и не допускали бунта». Неграм предписывалось ставить клеймо каленым железом на плече, спине или ягодицах. Лучше всего выбирать невольников молодых и привлекательных: «Они не только легче перенесут дорогу, но и продадите вы их в Америке с большей выгодой». Цена черных невольников зависела от их возраста, здоровья и пола. Формально денежной единицей служила «штука ситца», иными словами, определенное количество метров ткани. Но практически торговцы неграми принимали также стеклянные бусы, брусковое железо, котлы из меди, голландские трубки. На месте невольник стоил от 75 до 300 тогдашних франков, а при перепродаже в Америке за него получали от 300 до 1000 франков.

Рабство зародилось в то самое время, когда победившие воины осознали, что выгоднее заставлять своих пленников работать, чем кормить их. Все античные цивилизации были основаны на рабстве. В Африке же только турки и подчиненные им страны веками использовали черных рабов. Картина переменилась, когда конкистадорам Нового Света пришла в голову мысль пополнить рабочую силу и срочно найти замену индейскому населению, слишком поредевшему от непосильной работы на рудниках и плантациях. В 1517 году Карл V пожаловал своим фламандским ставленникам первое асьенто, или монополию на поставку и транспортировку негров с западного берега Африки в Вест-Индию. Франция, Голландия, а за ними и другие страны тоже начали втягиваться в необычайно выгодную торговлю. Их министры колоний почти три столетия неизменно предписывали своим служащим развивать торговлю неграми. Самые могущественные европейские монархи, как и придворная знать, становятся акционерами судовладельческих компаний, ведущих торговлю неграми, занятие в те времена совсем не позорное. Для тех, кто, может быть, забыл происхождение английского слова «гинея», напомним, что эту золотую монету чеканил Карл II и названа она в честь Гвинеи, африканской страны, откуда было выкачано столько богатств.

Торговля «эбеновым деревом» составляет черную страницу истории некоторых западных стран, но это не единственные участники позорного дела. Самого большого падения достигли, несомненно, черные царьки западного побережья Африки – монго. Их экспедиции охотились на людей как на дичь, оцепляли деревни, уничтожая всех, кто пытался бежать. Захваченных мужчин, женщин и детей связывали и вели к причалам на побережье, где их ждали корабли работорговцев. Монго получали огромные барыши, поскольку их живой товар почти им ничего не стоил. В поселках у причалов они предавались безудержным оргиям, пьянствовали и распутничали, но были очень бдительны там, где дело касалось их выгоды. В те времена, когда «Африканец» направлялся в Гвинею, был издан «Торговый справочник», предупреждавший капитанов: «Необходимо, чтобы этот человек был одновременно и торговцем и дипломатом, знал бы в совершенстве все хитрости и повадки дикарей, населяющих эти края. Действуя в одних и тех же районах, корабли могут оказаться соперниками; в таком случае лучше договориться с ними, чтобы избежать сильного повышения цен на штуки ситца. Хорошо исполняя свою роль, нужно всегда иметь возможность купить много, когда негры продаются в избытке».

Бриг «Африканец» бросал якорь поочередно у всех причалов на берегу Гвинеи, и Фуре на самых выгодных условиях получил такое количество негров, сколько мог вместить корабль. Управляющий Дам Жулен, обязанный наблюдать за этими пассажирами, записывает в своем дневнике много подробностей о жизни этих негров на борту корабля.

От заката до восхода солнца взрослых мужчин, скованных по двое, держали в трюмах с открытыми люками. Иногда в открытом море с некоторых снимали оковы, если их покорность не вызывала сомнения. Женщины и дети передвигались свободно. Каждое утро для туалета невольников наполняли чаны морской водой. Полагалось вымыть лицо и руки, потом пополоскать рот уксусом, профилактическим средством против цинги. Около десяти часов всем раздавали, в котелке на шестерых, примерно 400 граммов на каждого, смесь риса или кукурузной муки с небольшим количеством мяса или соленой рыбы. В течение дня негров заставляли плести тросы, перебирать сухие овощи, драить палубу. Второй раз их кормили в четыре часа дня, примерно тем же самым.

Еще одна забота была у работорговцев: опасение, как бы нервная система рабов не сдала настолько, что они начнут чахнуть и даже, как это уже бывало, покушаться на свою жизнь. Поэтому их каждый вечер заставляли петь и танцевать, а нанятые негритянские исполнители, которым хорошо платили, пели на их языках песни о том, что отъезд их будет для них раем. В такие сказки мало кто верил.

27 марта 1738 года Дам Жулен записал в своем дневнике: «Негры подняли бунт. Сегодня в пять часов утра двое из них появились из люка вроде бы скованные и направились к часовому как будто за разрешением выкурить трубку. Они навалились на него, вырвали из рук оружие и в несколько ударов прикончили. В тот же миг все они выскочили, словно безумные, с железными брусками в руках...»

Из дальнейшего рассказа выясняется, что не у всех было такое оружие, некоторые держали просто полено или даже с голыми руками набрасывались на своих похитителей, стараясь их задушить, и прежде всего офицеров. Боцман и один лейтенант были убиты, Фуре смертельно ранен. Но остальные офицеры успели пустить в ход пистолеты, а кому-то пришла в голову мысль вытащить на палубу огромный котел, где варилась каша. «Они набирали ее большим черпаком и выплескивали на негров». Итог: убито девять негров и трое белых.

«Вчера в восемь часов самые виновные негры были привязаны к палубе за руки и за ноги животом вниз. Мы приказали их выпороть и кроме того изрезали им ягодицы, чтобы они лучше почувствовали свою вину.

Когда от ударов хлыста выступала кровь, мы натирали их порохом, лимонным соком и рассолом толченого перца вместе с каким-то другим снадобьем, что добавил хирург. Это средство предотвращает гангрену и вдобавок у них горят от него ягодицы».

Негр, ранивший капитана Фуре, подвергся особому наказанию: пороть его в течение целой недели и смазывать потом упомянутой смесью обязали самих негров. В пятницу 5 декабря Дам Жулен мог закончить в своем дневнике: «Сегодня этот негр умер». С неосознанным цинизмом он добавляет: «Он умер от резкого удара в грудь и еще от одного удара в живот, полученного в день мятежа».

Помощнику капитана ничего больше не оставалось, как пополнить убавившийся груз, что он и сделал, а потом продал негров на Мартинике и Сан-Доминго с очень большой выгодой для судовладельцев. 18 июня 1740 года, через два года после отплытия, «Африканец» с грузом сахара, ванили, хлопка и кофе благополучно возвратился в Нант.

Негры, проданные в Америке, попадали в разные условия в зависимости от обстоятельств, характера или настроения своих хозяев. Самым большим для них горем была разлука с семьями, прекратилось это только с отменой рабства. Честь первого серьезного протеста, поднятого против торговли рабами, принадлежит секте квакеров[33], которые стали вести борьбу за отмену рабства с 1727 года. Во Франции Конвент проголосовал за отмену в 1794 году, Наполеон аннулировал этот декрет, окончательное запрещение относится к 1848 году. В Соединенных Штатах рабство отменено в 1865 году. Англия начала преследовать торговлю рабами с 1807 года из соображений не только гуманных, но и экономических, опасаясь конкуренции, возникавшей при использовании такой дешевой рабочей силы.

Официальный запрет торговли «эбеновым деревом» не сразу положил ей конец. Она продолжается тайно. Продавцы (монго африканского побережья) покупатели (поставщики рабов в колонии) договорились об этом между собой. Англия, ставшая после падения Наполеона безраздельной владычицей морей, преследовала невольничьи корабли в Атлантическом океане, но они действовали все смелее и становились быстроходней, а это достигалось сокращением тоннажа при той же парусности и удлинением профиля, так что негры оказывались на них еще в большей тесноте, чем прежде. Планы этих кораблей, показывающие, сколько места отводилось для живого товара, приводят в содрогание. Негры, тесно скученные в трюмах, где каждый занимал «меньше места, чем покойник в гробу», по очереди выходили на палубу, чтобы не погибнуть от паралича или удушья. «Когда море и погода не позволяли держать люки открытыми, – писал капитан Лакруа, – загоны для рабов представляли собой просто ужасающее зрелище. Обессиленные, сжатые, как сельди в бочке, негры лежали на полу среди крови, слизи, мокрот и испражнений, почти все страдали от морской болезни или от того рода дизентерии, которую стыдливо именуют расстройством желудка».

Едва ли надо говорить, что эпидемии производили опустошения на этих плавучих каторгах. Особенно страшила судовладельцев и капитанов оспа. Больных пытались изолировать, поили их иногда «особой микстурой с настойкой опия», которая в основном давала им спокойно умереть. Трупы без всякого обряда выбрасывались за борт. Эпидемии принимали порой характер странный, почти бредовый.

6 апреля 1819 года французский бриг из Гавра «Скиталец» покинул Бонни на западном побережье Африки. На борту его было сто шестьдесят невольников и двадцать два человека команды. Через две недели, вблизи экватора, корабельный лекарь заметил, что у некоторых негров очень красные, налитые кровью глаза и они жалуются на сильную боль. Через несколько дней этот недуг распространился среди всех невольников.

– Это происходит оттого, – сказал лекарь капитану, – что негры очень скучены и получают недостаточно питьевой воды.

Уже несколько дней на человека давали по полстакана воды в день.

Эту порцию немного увеличили, когда прошли спасительные дожди.

Капитан согласился также, чтобы негры подольше были на палубе, но многие уже так страдали, что сами выбрасывались за борт. В последующие дни некоторые из них совсем ослепли. А так как они к тому же сильно страдали от дизентерии, капитан, опасаясь распространения заразы, приказал выбросить их в море.

Через несколько дней матрос, спавший недалеко от люка, ведущего в трюм, почувствовал сильную боль в глазах и вскоре почти ослеп. За ним заболел еще один молодой матрос, потом капитан и другие матросы. Ужас охватил команду.

– Скоро мы все потеряем зрение, и негры нас перережут.

Тревога достигла предела, когда мимо них, на расстоянии слышимости, очень медленно с плохо поставленными парусами прошел корабль, на палубе которого видны были только лежавшие люди. Один из них поднялся и крикнул на испанском языке:

– Это «Леон» из порта Кадиса. Мы почти все ослепли, и никто не может управлять кораблем. Просим помощи.

Команда «Скитальца» сама была в слишком плохом состоянии, чтобы оказывать помощь, к тому же вид этого похожего на призрак корабля ни у кого не вызывал желания приблизиться к нему. Испанский матрос еще раз повторил просьбу, но ему не ответили. «Леон» продолжал медленно удаляться и больше о нем никто никогда не слышал.

21 июня 1819 года «Скиталец» достиг наконец Гваделупы. Вся команда сильно страдала от боли в глазах, но полностью зрение никто не потерял. В судовом журнале было записано, что трупы (?) тридцати девяти негров были сброшены в море. Двенадцать невольников ослепли на один глаз, у четырнадцати осталось бельмо на роговице. Что это была за болезнь, установить так и не удалось.

Кончается все, и плохое тоже. Борьба за отмену рабства и экономическое развитие нового континента взяли верх над силами, заинтересованными в работорговле. Но за кораблями, возившими «эбеновое дерево», остался страшный след: негритянские революционеры в Соединенных Штатах предъявляли иск той Африке, откуда были вырваны их предки, – ужасному сообщничеству черных царьков.

– Можете мне поверить, я сам видел его и даже на близком расстоянии. Мы находились милях в двадцати от Мальвинских островов и шли на юг, чтобы обогнуть мыс Горн. Я стоял у шлюпбалки левого борта во время вахты с четырех до восьми. Ветер свежел от часа к часу, по темному морю пробегали барашки. Свет луны в ее последней четверти сливался со светом зари, но временами все затягивалось тучами. Там был просвет, и вдруг, повернув немного голову к корме, я увидел «Летучего голландца». Он шел на всех парусах тем же галсом, что и мы, только гораздо быстрее, как будто и впрямь летел. Он проплыл довольно близко от нас, так что я мог видеть матросов на палубе. Они стояли неподвижно, держась за брасы правого борта, как будто собирались маневрировать ими, и смотрели в мою сторону. Вслед за тем со мной поравнялся полуют: никого за штурвалом. Я застыл, словно парализованный, и страх сковал меня еще сильней, когда я услышал жалобный крик, вырвавшийся из уст неподвижных матросов. Это не были внятные слова, а что-то вроде печального вздоха. Встряхнувшись, я поспешил на корму, чтобы доложить обо всем вахтенному офицеру, но, когда я дошел до него, призрачный корабль исчез, словно растворился в синеватом свете. Я ничего не сказал ни офицеру, ни своим товарищам, когда возвратился в кубрик после окончания вахты. Я знал, что лучше молчать. Они бы не стали меня слушать...

Таково было поверие: тот, кто увидел призрачный корабль, умрет в ближайшие дни.

Исторически достоверного «Летучего голландца» и других кораблей-призраков не существует или, вернее, их целая сотня, тысяча. Призрачный корабль, который видели десятки тысяч моряков, был трехмачтовым барком, трехмачтовой шхуной, бригом, совсем маленьким шлюпом. Иногда оно плыло на всех парусах, иногда с убранными парусами и все же летело с неменьшей скоростью по морю, всегда изменчивому и неизменному.

Легендарная история «Летучего голландца» сравнительно ясна. Имя его капитана – Фокке, но иногда Вандерлевен или Вандерстатен. Пьяница, распутник и такой богохульник, что его брань возмущала даже матросов. Однажды недалеко от мыса Горн, когда из-за встречных ветров он посылал проклятия небу, на палубе вдруг появилась светящаяся белая фигура, грозя ему наказанием Божьим.

– Плевал я на Бога!

Тогда белый гость изрек: «Летучий голландец» обречен на веки вечные плавать вокруг земного шара с капитаном и матросами на борту, которые будут постепенно дряхлеть и никогда больше не изведают вкуса – это высшая кара – ни пива, ни табака.

Ни одна легенда не возникает на пустом месте. Легенды о кораблях-призраках были созданы, поддерживались и оживлялись на протяжении столетий реальными фактами. Действительно, бывали случаи, когда парусники долгое время носились по морю без команды, целиком вымершей или исчезнувшей по разным причинам, явным или загадочным: эпидемии, бегство после мятежа, всеобщая резня, или же просто во время очень сильного шторма, когда все люди работают на палубе, океан своей могучей и жестокой дланью смахивал их всех разом. Тайна некоторых точно опознанных кораблей, обнаруженных в открытом море без единого человека на борту, остается до сих пор неразгаданной. И самая знаменитая среди них тайна корабля «Мари-Селест».

В пятницу 13 декабря 1872 года два человека в фуражках офицеров торгового флота вошли утром в кабинет командира порта Гибралтара.

– Мое имя Муерхаус, – сказал один из них, тот, что был повыше ростом. – Я капитан американского судна «Деи Грация», которое вчера вечером прибыло в порт. А это мой помощник Оливье Дево. Я пришел вам доложить, при каких обстоятельствах мне пришлось спасти бриг «Мари-Селест», на котором не оказалось команды.

Вот суть того, что рассказал Муерхаус, обращаясь к записям в судовом журнале и к памяти своего помощника, чтобы уточнить некоторые детали.

4 декабря 1872 года в десять часов утра капитан «Деи Грация» находился на полуюте своего корабля, который вышел из Нью-Йорка и был в то время под 38° северной широты и 13°37' западной долготы, держа курс на восток, когда сигнальщик доложил, что впереди по левому борту виден парус. Это оказался бриг. Он шел на одном только кливере и штормовом фоке, убрав все остальные паруса, и тоже держал курс на восток. Флаг на нем был американский.

– Я сразу заметил, что судно плохо держится курса, продвигаясь вперед зигзагами. Когда суда немного сблизились, я велел поднять обычный сигнал, сообщая международным кодом название своего корабля, порт отправления и порт назначения. Никакого ответа. Тогда я велел просигналить: «Нуждаетесь ли вы в помощи?» Опять никакого ответа. Подойдя еще ближе, я рассмотрел, что на палубе никого нет, и смог уже прочитать на борту название брига: «Мари-Селест».

Муерхаус знал «Мари-Селест», капитан ее, Бенджамин Бриггс, был его другом. Их суда вышли из Нью-Йорка в один и тот же день, 7 ноября 1872 года, и потом потеряли друг друга из виду. Удивленный и даже обеспокоенный, Муерхаус лег в дрейф поблизости от брига и послал туда своего помощника и двух матросов.

– Мы поднялись на палубу по свисавшим через борт тросам, – сообщил Дево. – Бриг давал крен на правый борт. У штурвала никого не было и он крутился из стороны в сторону. Мы осмотрели все судно, от палубы до трюма, но никого не нашли.

Парусник как будто был в хорошем состоянии. Дево с матросами обнаружили лишь некоторое количество воды в нижней части трюма. Кубрик, нижняя палуба и кормовые помещения были мокрые. Крышка люка, ведущего в трюм, перевернутая обратной стороной, валялась на палубе. Нактоуз был сдвинут с места, компас разбит. Не оказалось на месте лотлиня и двух спасательных шлюпок. Из капитанской рубки исчез секстан и другие приборы, и нигде больше их не обнаружили. В вахтенном журнале последняя запись определения места судна была сделана в полдень 24 ноября: 36° с. ш., 27° з. д.

В кубрике вещевые мешки матросов в полном порядке, плащи развешены, на веревке сушится белье. Нигде никакого следа насилия. Рядом, в каюте капитана, нашли маленькую фисгармонию и большой чемодан с женской и детской одеждой и игрушками. В трюме – бочки с ворванью и бочки со спиртом. Когда моряки, удрученные осмотром безмолвного корабля, собирались спуститься в шлюпку, их остановило мяуканье. В кладовой, на шкафу, не двигаясь, сидела черная кошка с зелеными глазами. К сожалению, этот свидетель мог лишь мяукать.

Выслушав отчет помощника, Муерхаус сам осмотрел бриг и поручил трем своим морякам вести его следом за ними в Гибралтар. «Деи Грация» прибыла туда вечером 12 декабря, «Мари-Селест» на другой день. Закончив свой рассказ, Муерхаус сказал, что просит премию, положенную капитанам, спасшим брошенное судно.

– Это будет сделано, – ответил командир порта, – как только закончится необходимое расследование.

Расследование, которое вели генеральный прокурор Гибралтара Солли Флуд и уполномоченный королевой Высший трибунал Адмиралтейства, продолжалось три месяца. Вот что было отмечено в протоколах:

На форштевне «Мари-Селест», ниже ватерлинии, оказалась вмятина. Видимо, бриг налетел на что-то очень твердое; и авария эта произошла недавно.

На старой сабле, найденной в трюме, были обнаружены пятна, принятые сначала за пятна крови, но анализ показал, что это просто ржавчина.

По полученным из Нью-Йорка сведениям, стало известно, что при отплытии на борту «Мари-Селест» находились капитан Бриггс с женой и дочерью (поэтому там и была женская и детская одежда), лейтенант, старшина, шесть матросов и кок. Узнав, что в трюме были бочки со спиртом, прокурор представил один из возможных вариантов событий:

– Матросы «Мари-Селест» перепились и подняли бунт. Они убили капитана, его жену, дочь, лейтенанта, старшину и выбросили трупы в море. Потом, отрезвев и увидев, что натворили, матросы покинули бриг и были подобраны каким-нибудь кораблем.

Такие гипотезы ничем нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть. Консул Соединенных Штатов в Гибралтаре направил донесение в Вашингтон, чтобы там могли принять необходимые меры для розысков и наказания преступников, если это так окажется. Прокурор со своей стороны дал знать в Министерство торговли в Лондоне и во все английские и американские консульства, чтобы в случае, если обнаружатся люди с «Мари-Селест», их могли сразу задержать и допросить. И вдобавок все крупные газеты, выходившие на английском языке, напечатали сообщения с призывом ко всем, кто мог дать какие-нибудь сведения о «Мари-Селест», обратиться к властям.

Вскоре из Нью-Йорка в Гибралтар прибыл Джеймс X. Уинчестер, главный владелец брига, и с ним капитан Хатчинс, который должен был принять командование судном, когда следствие будет закончено. Уинчестер сообщил, что обнаруженная на корабле фисгармония принадлежала миссис Бриггс, которая взяла ее с собой, чтобы развлечься во время плавания. А из двух спасательных шлюпок одна была сломана во время погрузки и ее ничем не заменили, но вторая во время отплытия, несомненно, была на корабле.

Больше ничего нового установить не удалось, и 26 марта 1872 года Трибунал Морского флота постановил выдать Муерхаусу награду за спасение в размере одной пятой части стоимости «Мари-Селест», включая и груз. Это составило 1700 фунтов стерлингов, которые и поделили между собой капитан и команда. Вскоре после этого «Мари-Селест» под командованием капитана Хатчинса покинула Гибралтар, направляясь в Геную, куда ей надо было доставить груз. На борту оставалась черная кошка из продовольственной кладовой, единственная хранительница непроницаемой тайны.

В 1913 году, спустя сорок лет, издатель лондонского «Стренд Мэгэзин» вызвал к себе главного редактора:

– Тираж у нас растет не так быстро, как у наших конкурентов. И вот мне пришла в голову одна мысль. Надо бы оживить историю «Мари-Селест».

– О ней много говорили, но ведь тайна так и не раскрылась.

– Совершенно верно. Теперь мы напомним факты этой загадки и попросим некоторых известных писателей найти свое решение. Каждый из них напишет для нас новеллу.

Герберт Уэллс, Конан Дойль, Морли и Робертс, к которым обратились в первую очередь, охотно приняли предложение, а вслед за ними за это взялись и другие писатели, авторы детективных романов. Публикация их новелл имела огромный успех. Тысячи читателей стали присылать в редакцию письма, предлагая другие объяснения, среди прочих были и такие: корабельный кок лишился рассудка и всех отравил; неожиданная волна смыла экипаж и пассажиров и унесла лодку; нет, все унес гигантский спрут; трагедию вызвали таинственные силы, эманацией которых была черная кошка; а может быть, это были марсиане. Американские писатели прислали свои объяснения.

«Зачем столько искать, – писал Д. Л. Хорнибрул. – Это дело рук пиратов Рифа, их суда рискуют заходить далеко в Атлантику». Были и намеки на то, что преступление совершил просто-напросто Муерхаус в надежде получить премию, но намеки оставались очень робкими, так как это грозило ответственностью за клевету.

1914 год. Война. У читателей всех газет оказалось слишком много других тем для размышлений. После войны история «Мари-Селест» снова всплыла на поверхность, прекрасная тема для иллюстрированных журналов. Но столько рассказов уже было напечатано до этого, что газетчики, сочиняя новые, делали ссылки на прежние, не удосуживаясь заглянуть в официальные отчеты или не имея такой возможности. И многие вплетали в их ткань обрывки вымыслов, заимствованные из новелл, напечатанных в «Стренде». Такова была и статья, появившаяся 15 октября 1921 года в очень серьезной газете «Меркур де Франс». «Мари-Селест» плыла среди открытого моря, не имея уже никого на борту, но казалось, что команда покинула ее лишь несколько минут назад. На огне стояли две кастрюли с приготовленным к обеду мясом. В каюте старшины нашли грифельную доску, где было написано: «Странный, моя дорогая жена». Воображение усиленно работало. Все рассказы были направлены на то, чтобы сгустить тайну.

1925 год. Потрясающая новость. Англичанин Лоренс Китинг, автор морских романов, дает интервью представителю лондонской прессы:

– Нет больше тайны «Мари-Селест», я ее раскрыл. В деревне под Ливерпулем мне удалось найти старого, восьмидесятилетнего моряка, который был в то время коком на знаменитом бриге. Он единственный, кто дожил до наших дней. И я уговорил его рассказать мне обо всем, дал ему денег и объяснил, что за давностью времени его не будут преследовать, что бы он прежде ни совершил. Он мне все рассказал, а я проверил некоторые подробности по архивам разных портов. На следующей неделе мой рассказ выйдет отдельной книжкой.

Книга Китинга стала потом бестселлером. В 1927 году перевод ее появился во Франции под названием «Парусник «Мари-Селест». Окончательное раскрытие самой большой тайны Атлантики». Китинг тоже начинает свой рассказ с того, как капитан «Деи Грация» встретил в открытом море покинутый бриг. В салоне был накрыт стол. Перед каждой тарелкой стакан еще теплого чая. На плите в камбузе уже готовый цыпленок в кастрюле и прочее. Дальше Китинг излагает то, что он услышал из уст старого кока Пембертона:

– Муерхаус и Бриггс хорошо знали друг друга. При отплытии из Нью-Йорка у Бриггса возникли трудности с комплектованием экипажа, и Муерхаус отдал ему трех своих моряков. В экипаже «Мари-Селест» был один верзила двухметрового роста Карл Венхольт, конюх из Огайо, очень грубый человек. Из Нью-Йорка «Мари-Селест» и «Деи Грация» вышли вместе утром 7 ноября, и на Сан-Мигеле, одном из Азорских островов, назначили встречу, в случае если корабли потеряют друг друга из виду. Там Муерхаус собирался взять своих моряков обратно.

«Обстановка на «Мари-Селест» становилась тяжелой, потому что на борту оказался еще один несносный человек, лейтенант Халлок, взятый на должность помощника. Ему дали прозвище Бык из Балтимора. Венхольт постоянно задирал его и получал за это страшные взбучки. Халлок сбивал его всякий раз с ног, и Венхольт всегда клялся отомстить ему.

«Халлок ругался и с капитаном, считая, что миссис Бриггс слишком часто играет на своей фисгармонии. Надо сказать, что все на корабле изрядно пили, а капитан Бриггс был человеком мягким и безвольным.

«24 ноября «Мари-Селест» попала в сильный шторм. Бриг завалился на правый борт, все боялись, что он перевернется, но Халлок бросился к штурвалу и сумел спасти положение. Раздалось несколько сильных ударов, по всему кораблю падала мебель и валились вещи. Потом все услышали женский крик, долетевший с кормы. Кричала миссис Бриггс, придавленная своей фисгармонией. Когда к ней прибежали, она еще дышала, а ночью умерла. На другой день ее опустили в море в присутствии всей команды.

«Бриггс просто обезумел от горя. Он кричал, что это Халлок убил его жену, так как его раздражала фисгармония. Халлок сходил в кладовую на корме за бутылками, все стали пить и напились до безобразия. И тут Бриггс заявил, что в убийстве его жены повинен не Халлок, а сама фисгармония. Он вынес ей смертный приговор и потребовал, чтобы ее выбросили в море. Это было исполнено. Смешная и печальная церемония.

«На следующее утро корабль почти не двигался. Мы прицепили к носу подобранный в море обломок, какую-то большую сломанную раму с кривыми гвоздями. Халлок понукал людей бранными словами и побоями, и нам удалось освободить форштевень, потянув раму в сторону. Повреждение на носу не было как будто серьезным.

«Потом все заметили, что нигде не появляется капитан Бриггс, никто его не видел с самой попойки. Стали искать по всему кораблю, но не нашли. Все говорили, что он, видно, выбросился от отчаяния в море. Все, кроме Венхольта, который заявил Халлоку: «Это вы его убили». Тогда Халлок стукнул его снова по физиономии и сбросил на этот раз за борт. Вот как обстояли дела.

«Почти в ту же минуту сигнальщик закричал: «Земля!» Халлок сказал, что это Сан-Мигел и что мы встретим там «Деи Грация». И добавил, что если эти типы донесут на него за убийство Венхольта, он тоже обвинит их в мятеже, и что вообще после всего, что тут произошло, суд никому ничего хорошего не сулит. Лучше все свалить на шторм. Типы согласились. Ни у кого из них прошлое не было настолько блестящим, чтобы иметь желание предстать перед судом.

«Пристали к острову, но «Деи Грации» там не оказалось. По той простой причине, что это был не Сан-Мигел, а Санта-Мария, остров, расположенный на 50 миль южнее. И тогда Халлок заявил, что с него хватит этого грязного корыта, «Мари-Селест», он оставляет ее, а кто хочет последовать за ним, может это сделать. Двое решили уйти вместе с ним. Халлок велел спустить нашу единственную шлюпку, все трое сели в нее и направились к порту острова, больше мы их никогда не видели.

«Те, кто оставался на бриге, не были такими бравыми. Моффат, один из трех матросов Муерхауса, сказал, что, раз из встречи с «Деи Грация» ничего не вышло, надо плыть дальше, прямо на восток, в Испанию. Это не трудно, и он берется вести корабль. А уж в Испании мы придумаем себе историю. Шторм, например, как советовал Халлок. Все четверо, кто оставался с Моффатом, включая и меня, ответили согласием, так как ничего другого нам в голову не приходило.

«На рассвете 1 декабря «Мари-Селест» покинула Сан-Мигел. Три дня нам никто не встречался по пути, а на четвертый день утром мы увидели португальский пароход. Моффат задал вопрос о нашем местонахождении, а потом еще спросил, не встречалась ли португальцам «Деи Грация». Ответ был получен отрицательный, и пароход удалился.

«У всех появилась тревога. А что если, прибыв в Испанию, мы окажемся со своей историей перед строгим допросом. Полиция поймет, что на корабле произошло что-то серьезное. Помнится, я был в камбузе, перебирал в голове все эти мысли, когда услышал голос Моффата на палубе. Прямо нам навстречу направлялся левым галсом трехмачтовик, чертовски похожий на «Деи Грация». Мы просто боялись этому верить.

И однако это была она.

«Мы легли в дрейф, и вскоре капитан Муерхаус был у нас на борту. Он тоже встретил португальский пароход и знал, что мы его разыскиваем. Услышав теперь от нас обо всех происшествиях на «Мари-Селест», Муерхаус немного подумал и сказал, что Бриггсу уже ничем не поможешь, а поэтому лучше всего рассказать историю, которая бы нам не повредила, над этим он еще поразмыслит. Вы знаете, какую историю он рассказал. Разумеется, он взял с нас клятву не разглашать тайны, а это было и в наших интересах».

Рассказ Китинга, блестящий и очень стройный, объяснял исчезновение каждого члена экипажа «Мари-Селест», а также пропажу спасательной шлюпки и причину повреждения на форштевне.

Теперь нам кажется удивительным, что в то время никому не бросились в глаза два непонятных обстоятельства:

1. Нигде ничего не говорится о маленькой Софи, которая была на корабле со своей матерью.

2. Картинный эпизод с фисгармонией, приговоренной к смерти и выброшенной в море, не соответствует истинному факту, поскольку этот инструмент был на бриге, когда тот пришел в Гибралтар.

Но кто в 1925 году помнил суть официального протокола, составленного в Гибралтаре? Однако некоторые внимательные исследователи заявляли об этом, среди них Хенсон У. Болдуин и Рене Жуан. Они отметили также, что история с накрытым к обеду столом и варившимся в кастрюле цыпленком позаимствована прямо из одной новеллы, напечатанной в «Стренд Мэгэзин». В докладе Муерхауса командиру порта Гибралтара ничего подобного и в помине не было.

«Я просматривал архивы разных портов», – говорил Китинг. Те, кому его рассказ не показался убедительным, действительно их просмотрели. И в первую очередь архивы порта Нью-Йорка, где оказались копии списка экипажа «Мари-Селест» во время отплытия 7 ноября 1872 года.

Вот какие там были вписаны имена: Бенджамин Бриггс – капитан, Андрью Джиллиг – лейтенант, Альберт Ричардсон – старшина; матросы: Волькурт, Лоренсен, Бой, Андриан Мартенс, Готтлеб, Гоудшааль; кок: Эд. Уильям Хед. Никакого Халлока, свирепого Быка из Балтимора, ни экс-конюха Венхольта, ни Пембертона там нет. Исключая Бриггса, имена членов экипажа «Мари-Селест» не имеют ничего общего с тем, что приводит Китинг.

Следы старого моряка – кока Пембертона искали во всех деревнях вокруг Ливерпуля. И не нашли. Пембертона просто не было. Никогда не было на свете. Окончательное раскрытие великой тайны Атлантики всего лишь плод фантазии, ловко замаскированный. Настолько ловко, что он не один год вводил в заблуждение всех, кто в какой-то мере интересовался загадкой «Мари-Селест».

Что же можно сказать теперь? Последний раз к этой теме обращался доктор Кобб, внучатый племянник капитана Бриггса. В книге «Розовый коттедж» он рассказал историю своей семьи, и там сказано, что возвращенная с «Мари-Селест» фисгармония всегда хранилась у них в доме. Это и есть единственная достоверность. Что же касается исчезновения людей с брига, доктор Кобб предложил такую гипотезу:

«24 ноября 1872 года, во вторую половину дня, капитан Бриггс, опасаясь взрыва бочек со спиртом, посадил свою жену и дочь в шлюпку вместе со старшиной Ричардсоном и одним матросом для присмотра за ними. Другому матросу поручено было следить за тем, чтобы шлюпка держалась на достаточном от судна расстоянии. Джиллиг (лейтенант) и еще один матрос сняли для буксира лотлинь. Капитан сходил за хронометром, секстаном и судовыми документами. Кок, очевидно, забрал все продовольствие, так как его на борту «Мари-Селест» не оказалось. Быть может, в этот момент и произошел взрыв, который выбил в трюме крышку люка, отбросив ее на палубу. Экипаж поспешил покинуть судно...»

Предполагаемые события описаны подробно, но все же остаются неясности. Как говорит доктор Кобб, от сильного взрыва «Мари-Селест» рванулась вперед, буксир оборвался, и лодку со всеми, кто в ней был, понесло в сторону. «Я не утверждаю, что моя гипотеза полностью разрешает загадку, но, как мне кажется, она во всем отвечает установленным фактам».

Может быть. Только почему капитан Бриггс, забирая «судовые документы», не взял вахтенного журнала? Чем объяснить выбоину на форштевне? Как удалось паруснику без людей и плывшему только под двумя парусами пройти с 24 ноября по 4 декабря, т. е. за десять дней, расстояние в 500 миль, следуя нужным курсом, без отклонений с пути, где его встретила «Деи Грация»? Действительно ли эти два корабля, отплывшие в один и тот же день из Нью-Йорка, потеряли друг друга из виду? Если это так, то не слишком ли чудодейственной будет выглядеть их встреча среди просторов Атлантики, учитывая все события? Эти и другие вопросы ждут еще своего разрешения. Гипотезы доктора Кобба остаются гипотезами. А «Мари-Селест» по-прежнему окружена ореолом тайны, теперь уже столетней.

ЛИНИЯ «УАЙТ СТАР»

Новые великолепные трехвинтовые пароходы «ОЛИМПИК», 45000 тонн, и «ТИТАНИК», 45000 тонн, самые крупные суда в мире, начинают рейсы почтовой службы Британии и Соединенных Штатов на линии «Уайт Стар» между Саутгемптоном, Шербуром, Квинстауном, Нью-Йорком (западный рейс) и Нью-Йорком, Плимутом, Шербуром, Саутгемптоном (восточный рейс). Длина 882 фута 6 дюймов, ширина 92 ф. 6 д., высота борта 97 ф. 4 д. Благодаря своему несравненному комфорту, «Олимпик» с первого выхода в июне 1911 года завоевал исключительную популярность у пассажиров трансатлантических рейсов. «Титаник» вступил в строй в апреле. В пятницу 10 апреля он выйдет из Саутгемптона и Шербура в свое первое плавание в Нью-Йорк и начнет свои регулярные рейсы.

Несмотря на постоянное совершенствование навигационных приборов и спасательных устройств, океан остается по-прежнему грозным. Но с тех самых пор, когда корабли стали связаны между собой и с берегом обширной невидимой сетью – радио, – «загадок моря» становится все меньше и меньше.

Вечером 14 апреля 1912 года большие магазины Ванамейкера в Нью-Йорке закрыли свои двери для посетителей, но на этаже, где располагалась дирекция, у телефона остался дежурить Дэвид Снарнов. Как всегда, вместо обеда ему придется обойтись бутербродом. К счастью, чтобы скоротать те часы, когда никому в голову не может прийти звонить в магазин, Снарнов смастерил себе небольшой приемник и теперь принялся его крутить. Сначала он слушал банальный разговор двух радиолюбителей, каждый вечер назначавших друг другу свидание в эфире, и решил, что, как только ему прибавят жалованье, он купит необходимые части и сделает из своей установки приемник-передатчик. Потом неожиданно среди треска помех он поймал конец сообщения на азбуке Морзе: «...CQD MGY ...» Снарнову, как и всем, было известно, что CQD означает сигнал бедствия на море, «Come Quickly Danger»[34], но какое судно кроется за буквами MGY? Треск сменился тишиной. Потом вдруг Дэвид услышал, тоже на азбуке Морзе, более ясное сообщение: «Боже мой, старина, это CQD. Координаты 41°46' с. ш., 50°14' з. д. Мы столкнулись с айсбергом. Приходите немедленно!»

«Вот интересно, – подумал Дэвид. – Но кто столкнулся с айсбергом и кто зовет на помощь?» Несколько минут терпения, и он узнал... Английский пароход Кунарда «Карпатия» отвечал «Выходим немедленно» «Титанику», пароходу английской линии «Уайт Стар».

Зазвонил телефон. Слишком возбужденный, чтобы думать о служебных обязанностях, Дэвид не обращал на него внимания. Он уже разговаривал по другому телефону со своим приятелем, принятым недавно в одну из нью-йоркских газет сотрудником раздела хроники. Приятель сразу подумал, что это утка. Ведь «Титаник», на борту которого находилось множество всяких знаменитостей, взятых в это первое плавание, был непотопляемым. Вся пресса твердила об этом. Нет, «Титаник» просто не мог находиться в опасности. Дэвид, однако, говорил искренне и с уверенностью. Для начинающего журналиста подобная возможность обскакать другие газеты была бы манной небесной! Молодой репортер решился разбудить своего строгого редактора, а Дэвид еще более внимательно, чем прежде, стал слушать приемник.

А в это время на расстоянии около 2000 км радист «Титаника» Филлипс продолжал посылать сигналы бедствия: «Титаник» всем...» Часы его показывали половину первого. Капитан Смит отдавал приказы своим офицерам: «Приготовить спасательные шлюпки, сделать список людей для каждой лодки, собрать всех пассажиров на палубе». Вели себя пассажиры по-разному. Сильный толчок в 23 часа 40 минут почувствовали почти все, но истолковал это каждый по-своему. За недостатком опыта никто из них особенно не тревожился. Все они очень хорошо знали, что шестнадцать герметических отсеков – последнее слово техники – исключают возможность катастрофы для их парохода. Ведь при испытании его пускали плавать с двумя совершенно затопленными отсеками.

Д. Б. Исмей, президент «Уайт Стар», понял, что корабль на что-то налетел. Поспешно набросив на пижаму халат, он отправился искать капитана. Пассажиров, беспечно танцевавших под звуки полусонного оркестра или пьющих в каком-нибудь из баров «последнюю стопочку», как и тех, кто уже спал или читал в своих каютах, попросили надеть спасательные жилеты и выйти на палубу. Они подумали сначала, что это пробная тревога. Призрачная громада айсберга уже пропала во мгле, так же неожиданно, как и появилась. Никто еще не знал, что она оставила на боку «Титаника» зияющую стометровую пробоину. И таким образом шесть из шестнадцати отсеков были затоплены.

Машины остановились. Раньше всех не выдержали переборки шестой котельной, примыкавшей к затопленному отсеку, потом пятый. В первом герметическом отсеке ламповщик Самюель Хемминг услышал странный свист. Он бросился на звук: в бункер с якорными цепями бурлящими вихрями лилась вода, а свист производил вырывавшийся наружу воздух. Во втором отсеке, где размещались кочегары, рядом с первым трюмом, их бригадиру Чарльзу Хендриксу послышался плеск: вода залила всю нижнюю часть помещений, захватывая проходы. В пятом отсеке, где находилась почта, один из служащих, увидев, что под дверь его каюты льется вода, застыл в изумлении. Ведь у них двести мешков почты. На его зов из соседней каюты выбежали другие сотрудники. «Живо! За почтой!» Вода проникала уже под двери кают третьего класса.

На палубе Исмей совещался с капитаном Смитом. Только что шестой офицер Муди с двумя списками в руках объявил катастрофические цифры: 1178 мест в шлюпках, а на борту «Титаника» 2207 человек!

– Сажайте женщин и детей, – приказывает капитан Смит.

Шлюпки с ящиками сухарей, бидонами воды и фонарями были уже спущены на тросах на высоту палубы или ботдека.

В большой пустынный салон вошел пассажир первого класса. Не проснувшись еще как следует, он оперся на одну из решеток из кованого железа, идущих вдоль дубовой обшивки стен. Взглянул на свои часы и сверил их с большими часами салона, которые так восхитили его при посадке: две бронзовые нимфы по бокам и три аллегорические фигуры сверху, Слава и Честь, возлагавшие венок на голову Времени. Мерное тиканье, стрелки циферблата, подтвердившие правильность времени на его часах, 35 минут первого, стряхнули вдруг с него сон. Он проворчал: «Что за нелепая мысль проводить учения среди ночи! Завтра пойду пожалуюсь этому Исмею». Потом, все же подчиняясь дисциплине, он вышел на палубу.

В ресторане первого класса игравшие за одним столиком в покер четверо официантов почувствовали наконец что-то неладное. Однако, прежде чем выйти и посмотреть, в чем там дело, они неторопливо убрали карты и шашки.

Корабль уже дал крен на правый борт на 5° и наклонился вперед. Пока это было заметно лишь экипажу. Однако паника уже охватила эмигрантов из третьего класса. Вода заливала их каюты, и они со своими жалкими пожитками поднимались наверх. Приказ, быть может, неверно истолкованный, запрещал им пока подходить к лодкам. Послышались первые крики и за ними проклятия на всех языках. Матери потрясали своими детьми, отцы стремились прорваться через установленные преграды. Выхватив оружие, офицеры старались навести хоть какое-то подобие порядка и выстроили наконец семь сотен несчастных людей в длинную очередь.

Тем временем шла посадка в шлюпки женщин первого класса. Только незамужние подчинялись безропотно. Остальные отказывались покидать своих сыновей и мужей. Миссис Смит собиралась разделить со своим мужем славу, теперь она хотела разделить с ним беду. Капитан уговаривал:

– Если в лодки сажают сначала женщин и детей, это только потому, что так положено. Всем известно, что «Титаник» сверхнадежное судно и не может потонуть. Спасены будут все.

– Я хочу спастись только вместе с тобой.

Однако последний аргумент заставил миссис Смит отступить:

– Я не думал, что когда-нибудь мне придется командовать тобой. Но теперь прошу тебя подчиниться.

Примерная подруга хорошо понимала, что единственный случай неповиновения может подорвать авторитет капитана. Еще одна женщина, более молодая, тоже отказывалась сесть в лодку. Для миссис Джин Джекоб Астор это было завершение чудесного и долгого свадебного путешествия. Ее муж, потомок «короля отелей», несколько месяцев подряд возил ее по Европе. Только накануне она объявила ему, что ждет появления на свет маленького «принца отелей». Ее пришлось посадить насильно, в то время как одна пассажирка, воспользовавшись замешательством, выпрыгнула из лодки и закричала не своим голосом: «Если вы отказываетесь взять моего датского дога, я предпочитаю умереть вместе с ним!»

Шлюпка 7 была наконец спущена на воду. Время – 45 минут первого.

В Нью-Йорке перед своим приемником Дэвид Снарнов, охваченный сильным волнением, громко повторял все сведения, какие он слышал через наушники. А прибежавший к нему приятель держал все время телефонную связь со своим главным редактором, который записывал сообщения. Они уже знали, что к месту катастрофы идет, кроме «Карпатии», еще и немецкий пароход «Франкфурт», только им было неизвестно его местонахождение. Помимо того, к «Титанику» направлялись американский пароход «Вирджиниан», канадский «Маунт Темпл», русская «Бурна», но подоспеют ли они вовремя?

«Карпатия» шла на предельной скорости. Радисту Гарольду Томасу Коттаму не удавалось больше ничего передать «Титанику». Его сигналы бедствия он еще слышал, но очень слабо. Капитан Артур Ростром не мог поверить в катастрофу, легкая авария казалась ему более вероятной. Однако он не забыл о прожекторах для освещения моря и приказал, чтобы наготове были шлюпки и веревочные лестницы на случай, если придется поднимать на борт отдельных людей из моря.

На «Титанике» посадка в шлюпки продолжалась. В вечерних туалетах, в ночных рубашках, в меховых манто одни женщины прижимали к себе детей, другие стискивали в руках шкатулки с драгоценностями, захватывая с собой вещи самые неожиданные, компас, картонку со шляпой, апельсины. Лодки спускали одну за другой. Когда шлюпка 6 коснулась воды, ответственный офицер сообщил, что в ней только двадцать восемь женщин, а рассчитана она на шестьдесят пять мест, но было уже поздно.

Пассажиры третьего класса, истомленные ожиданием, решили проникнуть к месту посадки через внутренние помещения корабля. Это была безумная гонка по коридорам и лестницам. Плохо знакомые с этажами роскоши, куда доступ им был закрыт, в ужасе от нависшей опасности, почти все из них отказались крутиться в этом лабиринте и с облегчением вздохнули, увидев снова дорогу в свою столовую, и там, со страшным смирением бедных людей, эмигранты, верующие и неверующие, принялись молиться.

А наверху президент «Уайт Стар» Исмей, все еще в халате, высказывал свою точку зрения на айсберг, спасательные работы, дальнейшие меры. Вскоре «Хорошо было бы...» превратилось в «Я хочу, чтобы...» Капитан, сохранявший до сих пор самообладание, теперь почти его потерял. Офицеры едва успели бросить продолжавшего жестикулировать Исмея с его халатом и неуместной властью в спускавшуюся лодку. Подошла очередь мужчин. А женщины, оставшиеся в третьем классе, самые робкие или самые изнуренные, плакали так тихо в своих загонах, что о них забыли.

«Титаник» наклонялся все сильнее. Если первые лодки, спущенные на воду, были наполовину пусты, то эти, с мужчинами, очень быстро оказывались переполненными. Люди пробивали себе путь локтями, кулаками, потоками ругани. Кто-то свалился в море. Потом стали падать и другие, которых столкнули по неосторожности или умышленно.

Внизу, в четвертой шлюпке, некая миссис Райерсон увидела квадратный иллюминатор своей каюты люкс на палубе С, который еще недавно был высоко над морем, а теперь оказался на уровне волн. Вода ворвалась туда, захватила и понесла комод, стильные кресла, ударяя ими в переборки. Потом, когда шлюпка отплыла, она различила силуэт зловеще накренившегося «Титаника». К шуму волн примешивались нелепые звуки веселого танцевального ритма. В салоне первого класса оркестранты, натянув поверх одежды спасательные жилеты, принялись играть самые веселые мотивы своего репертуара. В 2 часа 05 минут последняя из имеющихся лодок была спущена на воду. На ботдеке оставались еще шлюпки, но из-за крена корабля их нельзя было использовать.

«Карпатия» продолжала свой путь в ночной темноте. Ей надо было еще полтора часа, чтобы дойти до места встречи, указанного в последних сообщениях «Титаника».

Дэвид Снарнов обливался потом перед своим самодельным приемником, тщетно стараясь поймать новые вести с гибнувшего парохода. Из коротких переговоров между берегом – мыс Ранс на Ньюфаундленде – и двумя судами в море он узнал, что уже никто, кажется, не может поймать «Титаника».

Корабль наклонился еще сильней. Маленькие лампы с разноцветными шелковыми абажурами, украшавшие столики французского ресторана, разбитые валялись на полу, но хрустальные люстры, свисавшие теперь под острым углом к потолку и все еще освещали розовую обивку и рыжеватые панели. Потом свет погас. Кочегары, которые старались поддерживать давление в котлах, покинули свой пост, когда вода дошла им до пояса.

Капитан вошел в радиорубку. Там был радист Филлипс с помощниками. «Больше вы ничего не сделаете. Надо уходить». Филлипс все же попробовал послать последний сигнал бедствия, но передача была слишком слабая, и он сомневался, что их может кто-то услышать. Все вышли из рубки. Было 2 часа 11 минут.

В лодках разместилось шестьсот пассажиров. Люди прыгали е борта «Титаника» в последней надежде добраться до какой-нибудь из них. Больше 1500 человек оставалось на пароходе, среди них женщины и дети. Спасательных жилетов было недостаточно. Оркестр стал играть церковный гимн «Пред тобою, Господи». Молодые моряки закуривали сигареты, пассажиры молились, стоя на коленях. В двух шезлонгах, придвинутых к одной из переборок, престарелая чета предавалась воспоминаниям о прошлом. Это был Исидор Штраус, владелец самого крупного в Нью-Йорке магазина. Когда женщин стали сажать в лодки, жена его спряталась. «Слишком долго мы прожили вместе, чтобы я могла бросить тебя по своей воле. Я всюду останусь с тобой».

Оркестр играл теперь псалом, но докончить его не успел. Корабль еще наклонился, и к носовой части понеслось все, что было на нем. Пробивая одну переборку за другой, расчищали себе путь пять роялей; в море валились десятки кадок с пальмами; из разбившихся ящиков вылетали каскады теннисных ракеток и клюшек для гольфа. За ними несся поток орехов, яиц, пивных бутылок, извергнутых другими разлетавшимися ящиками.

Крен корабля возрастал. Огромные волны перекатывались через палубу, всякий раз унося с собой страшную жатву человеческих жертв. Уже нельзя было удержаться на ногах. В 2 часа 17 минут погас свет. Нос «Титаника» уходил под воду почти вертикально. Оторвалась одна труба и рухнула в море, в гущу копошившихся там людей. Сорвавшиеся с места машины давили кочегаров. Несколько человек, оставшихся еще на судне, цеплялись за тросы, карабкались по гребному винту. Внезапно пароход вздрогнул, как бы в последнем усилии выпрямиться, и медленно, торжественно ушел под воду. Было 2 часа 20 минут.

Мы никогда не узнаем, сколько из 1500 человек, оставшихся на пароходе, были еще живы, когда улегся водоворот на месте затонувшего гиганта. Температура воды была 3°. Как расскажет потом один из спасенных, офицер Лайтоллер, «тысячи острых ножей» вонзались ему в тело. Те, кто умел плавать, пытались добраться в своих спасательных жилетах до шлюпок. Некоторые спаслись – очень немногие. Другие были убиты или отброшены взмахами весел. Трагический разноголосый хор взывал о помощи на всех языках. «Это неслось как взрыв криков в конце хорошего футбольного матча», – расскажет потом кочегар Джордж Кемиш. Ответственный за шлюпку 14 офицер Лоу находился в окружении четырех других лодок – 10,12,4 и Д. Ни одна из них не была полной. Он заставил своих пассажиров перейти в эти лодки и вызвал добровольцев для спасения людей, кричавших о помощи. Ему понадобился целый час, чтобы организовать это дело. Выловить удалось только четырех умирающих, среди них радиста Филлипса, который вскоре скончался. Остальные утонули. В шлюпках 1, 5 и 2 тоже были свободные места, но женщины в истерике хватались за весла, не давая морякам пройти каких-нибудь триста метров, отделявших их от тонущих людей. В целом восемнадцать лодок спасли только тринадцать человек, оказавшихся в море.

К половине четвертого крики о помощи стихли. Иногда раздавалось лишь пение псалма где-нибудь в лодке или крики напившегося человека. Ответственные за шлюпки окликали друг друга в темноте. Неожиданно в небо взвилась ракета. Все теперь видели только ее.

«Карпатия» достигла наконец 41° 46' с. ш. 50° 14' з. д. Капитан Ростром напряженно вглядывался в ночь. Очертаний «Титаника» нигде не было видно. Приходилось думать, что Филлипс ошибся, давая свои координаты. На всякий случай Ростром велел выпустить ракету. К его великому удивлению, он увидел ответные сигналы, маленькие, быстро гаснувшие вспышки, словно блуждающие огоньки играли на волнах. Включили прожекторы. В бегущих потоках света показались плавающие ящики, разные обломки и потом шлюпки, где двигались силуэты людей, махавших фонарями. Они устраивали эфемерные костры из всего, что было у них сухого, газета, шляпа... Отсутствие «Титаника» знаменовало чудовищную катастрофу.

«Карпатия» остановилась. Быстро спустили шлюпки навстречу потерпевшим кораблекрушение. Только в 8 часов 30 минут последний человек из семисот оставшихся в живых был поднят на борт спасающего судна.

Прежде чем уйти, Ростром провел корабль по тому месту, где затонул «Титаник». От тысячи пятисот двух жертв не осталось никакого следа. Не было даже всплывших трупов.

Когда после второй мировой войны пароходы получили радиолокаторы, созданные военными инженерами, все сразу вздохнули с облегчением. Уходила еще одна опасность, опасность столкновений.

В июле 1956 года из Генуи в Нью-Йорк вышел «Андреа-Дориа». «Крестный отец», давший имя итальянскому пароходу, человек, который командовал сначала флотилиями Франциска I, потом Карла V, умер четыре века назад, а его «крестнику» было только три года. Имея 241 м в длину, 28 м в ширину, при водоизмещении 29000 тонн, он мог развивать скорость в 23 узла. Во время рейсов на борту его обычно находилось восемьсот пятьдесят два человека пассажиров и экипажа.

В то же время из Швеции в Нью-Йорк отплыло сходное с ним судно «Стокгольм».

Пассажиры капитана Пьеро Каламаи воздавали должное разнообразным итальянским блюдам, запивая их фраскати, граньяно и кьянти, и танцевали под звуки модных мелодий.

Пассажиры капитана Гунара Нордессона никогда не отказывались отведать копченых угрей и маринованной сельди в сорока разных видах, под которые так приятно выпить рюмочку водки с таким восхитительным ароматом.

25 июля «итальянский вечер» на одном судне и «шведский вечер» на другом прошли очень оживленно. И на «Стокгольме» и на «Андреа-Дориа» люди обменивались адресами и обещаниями встретиться снова, потому что до Нью-Йорка было уже рукой подать. На море мертвый штиль. А туман, такой поэтичный и несколько таинственный, вынуждал молодых женщин на палубах к поцелуям, от чего они до той поры уклонялись.

В 23 часа 30 минут толчок необыкновенной силы заставил смолкнуть оркестры и прервал беседы пассажиров и на «Стокгольме» и на «Андреа-Дориа». Минутная тишина сменилась криками боли и ужаса. «Стокгольм» врезался в правый борт итальянского судна, и вода сразу хлынула в двенадцатиметровую пробоину. Наклон «Андреа-Дориа» быстро достиг 30°, что не давало возможности использовать половину спасательных шлюпок левого борта. Шлюпки правого борта могли быть спущены. Вскоре пятьдесят пассажиров с «Андреа-Дориа» поднялись на борт «Стокгольма», повреждения которого оказались сравнительно незначительными. Прибывшее на сигналы бедствия судно «Иль-де-Франс» приняло семьсот пятьдесят восемь пассажиров. Капитан и команда оставались на борту «Андреа-Дориа» до последней возможности, покинув корабль только в 10 часов утра 26 июля. В 10 часов 30 минут пароход затонул.

Сделали подсчет: сорок четыре человека недосчитывалось на «Андреа-Дориа», пять на «Стокгольме» – утонули или погибли при столкновении. Дело разбиралось в американском суде, но процесс был прекращен, так как итальянская и шведская компании согласились выплатить очень значительные суммы жертвам или их наследникам, и те их приняли, вместо того чтобы годами ждать результата нескончаемой судебной процедуры. Возлагая друг на друга тяжелую ответственность, капитаны сыграли вничью. Никакого наказания они не понесли. Заключение гласило, что причиной столкновения был один из радаров. Но на каком корабле, утонувшем или сделавшем пробоину? Вышел ли он из строя или им неумело пользовались? Эти вопросы остались неясными.

Спасающий корабль «Иль-де-Франс» получил положенную премию. Его капитан, Рауль де Бодеан, и несколько офицеров были награждены. Отремонтированный «Стокгольм» еще три года совершал свои рейсы. Проданный в 1959 году, он поднял флаг ГДР и продолжал плавать под названием «Дружба народов».

В госпитале города Булонь-сюр-Мер, где Ален Бомбар проходит врачебную практику, ему часто случается видеть жертвы кораблекрушений. Большая часть этих спасенных людей умирает из-за того, что организм их был слишком истощен, слишком обезвожен, или из-за непомерных травм. Многие из этих смертей кажутся молодому врачу «напрасными». У него на этот счет есть теория. Море, считает он, это «естественная среда, опасная, разумеется, но зато богатая, очень богатая всем необходимым для того, чтобы жить или по крайней мере выжить, пока придет помощь или покажется земля. Ведь «в одном кубическом метре воды в двести раз больше жизни, чем в одном кубическом метре земли». Так почему же столько умерших? Да потому, что спасательные лодки и плоты совсем не такие, какими должны быть, и еще потому, что потерпевшие кораблекрушение не могут победить страха и найти себе пищу.

И Ален Бомбар стал анализировать все то, что рассказывали люди, пережившие кораблекрушение. Прежде всего напрашивался вывод, что в семи случаях из десяти крен корабля, когда он начинает тонуть, не позволяет спустить на воду половину спасательных шлюпок. А ведь надувные лодки можно использовать при любом наклоне корабля и любом состоянии моря.

Плавание по бурному морю на моторной резиновой лодке от Булони до Фолкстона и обратно окончательно убедили Алена Бомбара, что подобные лодки идеально решают вопрос немедленного спасения людей, потерпевших кораблекрушение. Решая остальные проблемы выживания в открытом море, Бомбар после многочисленных опытов в Океанографическом музее Монако приходит к выводу, что морская вода не вредна, как обычно думают, и, если пить ее в умеренном количестве, она спасает организм от обезвоживания в первые дни. Пресную воду содержит в себе рыба – ее лишь надо извлечь соковыжималкой, – содержит она и все необходимые для питания человека элементы, а планктон может быть источником того самого витамина С, без которого цинга неминуема.

Теория Бомбара никого не убеждала, и тогда он решил доказать ее на деле. Если ему дадут лодку вроде ялика, без мотора, но с парусом, сконструированную по его планам, он берется переплыть на ней Атлантический океан. После целого года беспрерывных хлопот он получил наконец надувную лодку, какую хотел: 4 м 60 на 1 м 90, прямой парус и кое-какие несложные инструменты. Бомбар дал ей название «Еретик» – «потому что мы хотели добраться до заранее намеченного пункта на посудине, которую все считали непригодной для такого плавания. Эта первая ересь затрагивала непосредственно лишь судостроителей и моряков. Гораздо серьезнее было то обстоятельство, что я покушался на всеобщую убежденность в том, что человек не может выжить, питаясь только ресурсами моря, и что нельзя пить соленую воду».

Множественное число Ален Бомбар употребил здесь потому, что он тогда еще не думал плыть один. Однако его приятель, Джек Пальмер, после трудного рейса через Средиземное море – их генеральной репетиции – отказался с ним плыть, так что 24 августа 1952 года Бомбар один отчалил от марокканского берега, направляясь к Антильским островам, с остановкой на Канарских.

Через одиннадцать дней, 3 сентября, он достигает острова Гран-Канария. «Еретик» в прекрасном состоянии, «потерпевший кораблекрушение» – тоже, несмотря на то, что их встречали шквалы. Он осуществил на деле свои теории о морской воде, рыбе, планктоне и не чувствовал себя от этого хуже.

В воскресенье 19 октября Бомбар покидает Канарские острова. Теперь до самых Антилл не будет никаких остановок. В следующее воскресенье у него в дневнике тревожная запись: «Не удалось определить долготу». В понедельник – его день рождения. Родился он ровно двадцать восемь лет назад. «Судьба как будто изъявила милость и сделала мне в тот день праздничный подарок. Позади лодки у меня тянулась леска с привязанным к концу ее крючком, и вдруг большая птица, которую англичане называют shearwater[35] и названия которой по-французски я пока не удосужился узнать, бросилась на приманку, летучую рыбу без головы. Преодолевая чувство отвращения, я скрутил ей шею». Мясо птицы показалось рыбоядному путешественнику прекрасней бифштекса по-гамбургски, несмотря на привкус «даров моря».

28 октября вышли из строя единственные на лодке часы. В ночь с 29 на 30 октября лодку атаковала акула, но потом все же отстала от нее. Утром в дневнике появилась запись: «У меня выпал ноготь на мизинце правой ноги, а на кистях рук с тыльной стороны появилась странная сыпь, возможно от соли. Страшно боюсь фурункулеза, который причинил бы мне адскую боль и который мне не хотелось бы лечить, чтобы не портить эксперимента». Надо сказать, что на лодке имелся небольшой запечатанный ящичек с самыми необходимыми медикаментами. Однако Бомбар считал делом чести никогда не открывать его. «Печати» на нем остались нетронутыми.

В тот же день он спрашивает себя: «Было бы легче, если б я не был один?... Право же, обсуждать это ни к чему». В воскресенье 2 ноября, чтобы поймать слетевшую надувную подушку, Бомбар ныряет в воду. «Каков же был мой ужас, когда, собираясь вернуться на лодку, я увидел, что она бежит передо мной и я не могу сократить расстояния, какое нас разделяет. Плавучий якорь, напоминавший парашют, висел теперь как флажок. Ничто уже не сдерживало лодку». В конце концов человек, который тренировался, переплывая Ла-Манш, догнал «Еретика».

За лодкой увязывались дорады[36]. «Освоившиеся» рыбы избегали крючка, новички на него попадались. Каждое утро несколько летучих рыб шлепались в лодку. Особый сачок-цедилка выуживал планктон. Дневник отзывается тоской по привычному: «Холодно. Кружечку бы пива! Что меня больше всего угнетает, так это отсутствие пресной воды. Мне надоело есть рыбу, но еще больше надоело ее пить!»

Наконец 11 ноября, на двадцать четвертый день плавания, пошел дождь, благодатный дождь. Он смывал с тела соляную корку и, собранный на кусок брезента, утолял жажду. Когда небо прояснилось, над лодкой пролетел фаэтон, похожий на белого голубя с черным клювом. Птица могла прилететь только с берегов Америки. Это сразу подняло настроение, и вдруг появляется меч-рыба. Если она бросится в лобовую атаку, ее «меч» может разбить лодку. К счастью, она ушла вглубь и исчезла. Страх ее был, вероятно, не меньше, чем у Бомбара. Снова начинается дождь. 14 ноября в дневнике записано: «За последние двое суток я исстрадался больше, чем за все путешествие. Все тело у меня покрыто мелкими прыщами, язык обложен... Ливень продолжается и все промокло насквозь. Настроение не падает, но я начинаю уставать от этой бесконечной мокроты...» Вскоре бодрость духа, однако, понизится. Во время штормов разорвался парус, а потом «Еретик» застынет на месте. Ни корабля, ни земли не заметно на горизонте. 1 декабря: «Я сделал большую ошибку, рассматривая свои фотографии из Франции, Касабланки, Лас-Пальмаса, они навели на меня тоску. Испытание слишком уж затянулось, и эта страшная неуверенность – не знать, где находишься! Думаю, что осталось миль двести, но доплыву ли я послезавтра, через десять дней, через двадцать или через месяц? Если бы только увидеть судно! Если бы слушать радио, я не был бы так одинок в мире».

Четверг, 4 декабря: «На горизонте пусто, все еще пусто. Я начинаю физически изматываться». На другой день понос, изнурявший уже несколько суток, становится кровавым. «Если так будет продолжаться, лодка доплывет до берега, но привезет меня мертвого». 6 декабря Бомбар составляет завещание. После распоряжений, касающихся его жены и дочери, которой не было и трех месяцев, он заботится еще о своем плавании: «Хочу заявить, что нельзя допускать, чтобы потерпевшие кораблекрушение умирали, убитые авторами книг, предназначенных для потерпевших кораблекрушение, где признаки приближения земли сплошь ошибочны и лишают людей бодрости духа, убивая их таким образом».

8 декабря Бомбар, еще живой и негодующий, закончил свою мысль: «Право, мне трудно поверить, что такие субъекты, как автор книги для терпящих бедствие, пишут свои сочинения для американского флота и делают ошибки на каждом шагу. Автор утверждает, что птица фрегат появляется самое большее за 300 миль от берега. Я видел ее в среду. В субботу утром опять увидел сразу трех тропических птиц. Отсюда прямо вывод: три птицы вместе – до берега, может быть, всего 60-80 миль. Значит, я должен бы быть от него в 20 милях, однако на горизонте ничего...» Ничего, кроме гигантского ската, которого Бомбар фотографирует с ожившим интересом, не подозревая, к счастью для себя, что это чудовище может взмахом крыла перевернуть лодку или в один прыжок накрыть ее целиком.

И только в среду 11 декабря на горизонте появился большой корабль. Он подходил все ближе. Но заметят ли с него крохотную лодку? Бомбар схватил гелиограф и стал его отчаянно вертеть, стараясь направить солнечный луч в глаза какому-нибудь матросу, как мальчишки пускают зеркальцем зайчики. И его заметили! Изменив курс, судно направилось к «Еретику».

Происходит драма в духе Корнеля. Оставит ли Бомбар свой эксперимент незавершенным и будет продолжать плавание на борту корабля, посланного счастливым случаем? Все, кажется, говорило в пользу выбора именно этого решения: земля оказалась гораздо дальше, чем мог предположить путешественник по своим самым крайним расчетам. Полеты птиц сбивали его с толку. Целых 600 миль оставалось еще до ближайшего из Антильских островов. Да и опыт уже длился пятьдесят три дня, разве этого недостаточно? Но спасовать после стольких усилий означало бы все-таки лить воду на мельницу скептиков. Нет, надо плыть дальше, Двадцать дней отделяли смельчака от полной победы. Двадцать дней – куда ни шло!

Ален Бомбар все же поднялся на борт корабля. Он согласился принять там восхитительный душ и немного – совсем немного – поесть: глазунью из одного яйца, крохотный кусочек телячьей печенки, ложечку капусты и немного фруктов. Это нарушение «океанического» режима остановит понос, но вызовет другие расстройства и, как ни странно, заставит Бомбара угрожающе худеть.

«Аракака» – так называлось судно, – оказав эту моральную поддержку, удалилось. «Еретик» со своим пассажиром снова оказался в полном одиночестве. Путешественник, однако, не успел растратить своего запаса надежды и терпения, рассчитанного на двадцать дней, так как 23 декабря 1952 года, спустя двенадцать дней после встречи с «Аракакой» и шестьдесят пять дней после выхода с Канарских островов, Ален Бомбар причалил к острову Барбадос.

Его эксперимент был одним из самых необычных в истории мореплавании и уж несомненно самым полезным. Еще не все уроки, какие можно извлечь из него, используются на деле, ведь в судоходстве, как и во всякой отрасли промышленности, новшества нередко наталкиваются на укоренившиеся привычки или корыстные интересы. Но вполне возможно, что благодаря этому врачу кораблекрушение все меньше и меньше будет знаменовать неизбежную смерть.

АТЛАНТИКА ДАЛА ЕВРОПЕ ВСЕ

Океанологическая наука начинается с того момента, когда, приблизившись к какому-то берегу, первобытный мореплаватель опустил перед своей лодкой в воду шест, чтобы определить глубину дна. Его потомок, привязав к концу веревки камень, изобрел первый лот. О способе измерения глубины вблизи берегов говорит Геродот (V век до нашей эры), поминают об этом и «Деяния Апостолов» в хождении святого Павла. А про глубину открытого моря люди очень долгое время думали, что она увеличивается от берегов к середине и что в разных местах океана существуют бездонные пропасти.

До изобретения эхолота метод измерения глубины лотом существенно не совершенствовался. Магеллан бросал лот к югу от американского берега (не достав дна) на глубину 700 м. В 1773 году к северу от берегов Норвегии англичанин Фиппс определил глубину дна в 1250 м, Джон Росс – в 4895 м в Атлантическом океане. Капитан одного английского судна, Денкем, утверждал, что измерил глубину в 14000 м там, где до него обнаружили только 5000 м. Объяснялись ошибки просто: пропитавшись водой, трос лота становился тяжелее груза, и его продолжали разматывать, когда он уже коснулся дна. Такие помехи старались устранить разными способами, однако до последней трети XIX века замер глубин производился лишь от случая к случаю, без общего плана. Ведь в сущности мореплавателей, так же как и в минувшие века, глубина интересовала только при подходе к берегу, где была опасность сесть на мель.

Картина изменилась в 1865 году, когда заговорили о прокладке под водой телеграфного кабеля между Европой и Северной Америкой. Без знания подводного рельефа этого нельзя было сделать. Вдоль всей намечаемой трассы специальные корабли производят измерения, и выясняется, что рельеф морского дна такой же неровный, как и рельеф суши с ее равнинами, высокими горами, долинами.

Вскоре после прокладки кабеля Королевское общество и другие научные объединения Англии пришли к решению, что страна, господствующая на море, обязана провести планомерное исследование океанов. По их просьбе английское правительство снаряжает специальное судно «Челленджер», парусный корвет со вспомогательным паровым двигателем водоизмещением 2300 тонн. Корабль вышел из порта Ширнесс (в устье Темзы, графство Кент) 7 декабря 1872 года, а обратно вернулся 26 мая 1876 года, проделав путь в 69000 морских миль по Атлантике, Тихому, Индийскому океанам и водам Южных морей. За это время его офицеры, матросы и ученые 362 раза производили замер глубин, исследовали земной магнетизм, температуру воды, морские течения, поверхностные и глубинные, брали со дна многочисленные пробы грунта, исправляли карты отдаленных районов. «Нет сомнений, – писал историограф экспедиции, – что эти успехи в значительной мере послужат славе нашей науки». В экспедиции принимал участие Уайвиль Томсон, один из самых известных английских океанографов того времени, вместе с двумя своими коллегами. Никто из троих не имел университетского диплома.

– В Англии потому так много знаменитых ученых, что мы почти не преподаем науку в школах, – заявил по этому случаю физик Д. Д. Томпсон, сам тоже довольно знаменитый. – Умы, которые приходят у нас в науку, приносят с собой в лабораторию свежесть глаза, не затуманенного никакой рутиной.

За этой экспедицией последовали другие, организованные рядом европейских стран. С 1885 по 1922 год принц Монако Альберт снарядил двадцать восемь океанологических экспедиций, в которых принимали участие тридцать пять ученых разных стран, и собрал такие обширные коллекции, что для них пришлось построить в Монако Океанографический музей. Во всех экспедициях принц сам командовал кораблем, использовал или испытывал многочисленные приборы, часть которых применяется до сих пор. Однако, несмотря на достигнутые результаты, современные океанологи относят все эти экспедиции лишь к начальным шагам океанологии, потому что их исследователи измеряли глубину обычными лотами, так же как моряки 2400 лет назад.

Второй этап океанологии начинается с появления эхолота, устройство которого теперь известно всем выпускникам средних школ. Звуковой сигнал, направленный на дно, отражается от него и поступает к приемнику; по времени прохождения сигнала от излучателя до дна и обратно вычисляют глубину. К эхолоту был потом добавлен «асдик», т. е. гидролокатор, применявшийся во вторую мировую войну для обнаружения подводных лодок. Теперь пучком гидролокаторов прочесывают море параллельно или под углом к поверхности, что позволяет получить полное и верное изображение подводного рельефа, не пропустив, например, какой-нибудь изолированный пик. Этим способом можно составлять карты морского дна такие же точные и подробные, как карты континентов.

Карты показали, что поверхность дна Атлантического океана составляют несколько обширных котловин, разделенных двумя цепями гор, расположенных примерно в виде буквы «Т». На горизонтальной полоске этой буквы на поверхность океана выходит Исландия и Фарерские острова. На вертикальной – Срединно-Атлантический хребет, как называют его ученые, – расположены острова Азорские, Вознесения, Святой Елены, Буве. По всей длине хребта, т. е. на протяжении 16000 км, его сопровождает зона разломов с наибольшей шириной 50 км. По одну и по другую сторону от хребта простираются котловины с глубинами до 5000 м, в западной части океана впадина Пуэрто-Рико достигает глубины 8400 м.

Карты рельефа Атлантики очень заинтересовали и продолжают интересовать геологов, которые надеются на их основе сделать выводы об образовании океана. В главе об Атлантиде уже упоминалась гипотеза немецкого геолога Вегенера: в палеозое планету покрывала единая материковая глыба, в третичное время она постепенно раскалывается и части ее отходят друг от друга, плавая по более или менее вязкой поверхности, магматическому слою (сима).

– На любом глобусе видно, – говорил Вегенер, – что некоторые материки, если их сблизить, сложатся друг с другом, особенно американский материк и Старый Свет.

– Эта гипотеза, – говорят его последователи, – подтверждается единством структуры и формы, какие мы видим в абиссальных равнинах Атлантики.

Его противники отвечают, что гипотеза совершенно не объясняет наличия продольного хребта в Атлантике. По их представлению, в палеозое существовал обширный океан, которому они дали имя Тетис, окружавший всю Землю в зоне экватора. Материки располагались к северу и к югу от Тетиса; в начале кайнозоя они были смяты в мощные складки.

– Атлантический хребет образовался в результате этой складчатости, так же как Альпы и другие горные массивы. Вулканы, которые мы видим там, где эта горная цепь выходит на поверхность океана, показывают, что активные процессы горообразования здесь еще не прекратились.

Никто из нас, конечно, не будет свидетелем вероятных изменений в подводном рельефе Атлантики, продолжительность человеческой жизни и даже десятков поколений ничтожно мала в геологическом времени. Зато движения и перемены в верхних водных слоях Атлантики оказывают заметное влияние на климат и естественные богатства, какие человек извлекает из океана. Вот почему ученые изо дня в день ведут свои наблюдения. Для этого они уже не снаряжают экспедиций, а ставят в разных местах океана – особенно в Северной Атлантике, расположенной между двумя индустриальными зонами – автоматические устройства, которые и производят за них большую часть работы.

Это обычный буй, но на нем целая лаборатория, снабженная новейшими самопишущими приборами. Они определяют высоту и силу волн, атмосферное давление, силу и направление ветров, температуру воды и воздуха, соленость воды, направление и скорость течений. Одно из таких устройств, сконструированное американской компанией «Дженерал Динамика» и получившее название «Монстр», весит более 10 т. Оно имеет форму диска 12 м в диаметре, в центре возвышается мачта с горизонтальными перекладинами, с ярко окрашенной верхушкой, так что вид у него вполне привлекательный. Стоит оно на якоре в водах Гольфстрима, во Флоридском проливе. Океанологов особенно интересует это теплое течение, так как от него в значительной мере зависит вся циркуляция поверхностных вод Северной Атлантики. Жители Европы все же не представляют себе до конца, что Гольфстрим для них самое большое в мире чудо.

Когда Северная Америка была еще английской колонией, лорд-канцлер Казначейства пригласил в Лондон находившегося тогда на посту почтмейстера колоний Бенджамина Франклина.

– Скажите, отчего это происходит, что вашим кораблям, для того чтобы пересечь Атлантический океан, времени надо меньше, чем нашим, иногда на целых две недели? Ведь почти все корабли построены в Англии, и во всяком другом месте наши капитаны с матросами не уступают вашим.

Франклин сразу смог объяснить ему причину, он узнал об этом от своего родственника, капитана Фолфиера: Атлантику с запада на восток пересекает мощное течение, и американские моряки пользуются им или, наоборот, избегают, в зависимости от того, в какую сторону плывут. До сих пор они старались скрыть это от своих соперников, моряков метрополии. Читатель этой книги знает уже и другие примеры подобной скрытности.

Воды морей никогда не пребывают в покое и, если даже оставить в стороне приливы и отливы, постоянно перемещаются на огромные расстояния. Люди, купающиеся у берегов Норвегии или в Ла-Манше, всегда касаются своим телом по крайней мере нескольких децилитров воды из очень отдаленных районов Атлантики, часто из Мексиканского залива. Солнце, нагревающее поверхность вод, вращение Земли, ветры, сами отчасти вызванные земным вращением, – вот те силы, которые создают значительные морские течения. Они испытывают различные колебания, в зависимости от перемещения и взаимного расположения небесных светил, отдаленных от нас сотнями тысяч или миллионами километров. Но некоторые течения благодаря своему географическому положению могут обладать относительной стабильностью. Так, от скопления вод экваториальных пассатных течений в Мексиканском заливе и Карибском море зарождается между Кубой и Флоридой Гольфстрим.

Гольфстрим – это мощная река в океане, не имеющая себе равных. Каждый час между Кубой и Флоридой проходит, вырываясь на простор Атлантики, 100 миллиардов тонн морской воды. «Если объединить воды крупных рек всех континентов, – писал Ганс Лейф, – Енисея, Оби, Янцзы, Волги, Дуная, Эльбы, Рейна, Конго, Миссисипи, Амазонки, Нила, с водами всех речек и водотоков, то все они вместе не перевесят водной массы Гольфстрима, имеющего ширину 80 км при глубине 250 м». Ширина и глубина течения меняются на протяжении его пути. Против Ньюфаундлендских банок теплые воды Гольфстрима встречаются с холодными водами Лабрадорского течения, поэтому там всегда стоят туманы. Гольфстрим несет свои воды в восточно-северо-восточном направлении и на полпути к Европе разделяется на две ветви: одна идет на северо-восток, другая отклоняется к югу. Нас интересует первая ветвь.

Все европейские школьники знают, что «Гольфстрим обогревает Европу», но составители учебников сразу же начинают говорить о другом, не помянув даже того поразительного факта, что без Гольфстрима европейской цивилизации просто не было бы. На протяжении тысячелетий, а также и в наши дни европейский континент был бы сходен по природным условиям с Лабрадором или Аляской. Дети, которые выросли и стали Шекспиром, святым Людовиком, Мольером, Бетховеном, Рембрандтом, Шатобрианом, Марселем Прустом, Флеммингом, были бы способными эскимосами, быть может, очень тонкими резчиками по кости китов и тюленей, но не могли бы способствовать развитию цивилизации, которая, худо ли бедно, господствует в мире. И не только цивилизацию Западной Европы пришлось бы вычеркивать из истории. Специалисты, изучающие колебания Гольфстрима, определили, что в течение нескольких тысячелетий до нашей эры и даже несколько позднее ветвь великой морской реки проходила дальше к юго-востоку, чем в наши дни, оказывая таким образом влияние на Средиземноморье. Так что без Гольфстрима не было бы ни египетской культуры, ни греческого чуда, ни Римской империи.

Важное значение Гольфстрима настолько бесспорно, что люди, строя планы на будущее, думают изменить его направление, каждый в пользу своей страны.

– Следовало бы преградить путь Лабрадорскому течению у Ньюфаундленда, заставив его повернуть к Гренландии. И тогда Гольфстрим, вместо того чтобы упираться в эту холодную стену, которая его отталкивает, приятно обогревал бы пляжи Лонг-Айленда и Атлантик-Сити. Смягчился бы не только климат Нью-Йорка, весь восток Соединенных Штатов стал бы пользоваться благами, которые достаются теперь одной лишь Европе.

А русские хотели бы отклонить Гольфстрим дальше к Ледовитому океану, забетонировав для этого два из трех проливов, через которые течение выходит из Карибского моря. Таким образом ветвь Гольфстрима, обогревающая Исландию и все северные берега Европы до Мурманска, стала бы достаточно мощной, чтобы продолжить свой путь до Северной Азии и очистить ото льда сибирские порты, важные в хозяйственном и стратегическом отношении. Футурологи всегда более или менее мечтатели, но ведь и все научные достижения начинаются с мечты. К счастью, проекты, связанные с Гольфстримом, смогут осуществиться еще не скоро.

Гольфстрим, начиная с 30° западной долготы, смешивается с более или менее теплыми окружающими водами и несет к Европе разные обломки и все, что попадает в море. В некоторых старых домах исландских рыбаков встречаются великолепные бревна красного дерева, изготовленные, очевидно, из стволов деревьев, вырванных ураганом где-нибудь на Антильских островах. Ветвь Гольфстрима, идущая к Англии, к берегам Норвегии, огибающая Кольский полуостров, тоже выбрасывает там всевозможные предметы. В музее Полярного круга, под Мурманском, выставлены куски тропических пород дерева, чучела животных, насекомых и даже разная утварь индейцев – все это, как было установлено, попало туда с островов Карибского моря.

Кроме того, Гольфстрим еще несет с собой миллионы водорослей, оторвавшихся во время бурь у побережья Флориды и Антильских островов. Эти водоросли дали название Саргассову морю, ни с чем не сравнимому водному пространству, имеющему форму овала, большая ось которого идет от западного края Бермудских островов до середины океана. Оно оказывается как бы в кольце обходящих его со всех сторон больших течений. Ветров там почти нет, дождей тоже, солнце палит непрестанно, испарение интенсивное, и водоросли в этой питательной среде буйно размножаются, становясь огромными и почти бессмертными. «Вполне возможно, – писала Рэчел Карсон, – что некоторые из тех водорослей, какие встретятся вам на пути, видел еще Христофор Колумб и его спутники». Во многих книгах встречались описания трагического конца парусных кораблей, рискнувших войти в Саргассово море и не сумевших выбраться оттуда. А. Е. Парр оценивает общий вес водорослей Саргассова моря примерно в 10 миллионов тонн, однако вся эта масса распределена на пространстве, почти равном площади Соединенных Штатов, так что в действительности риск безнадежно застрять там был ничтожно мал даже для парусных судов.

Зато совершенно ясно, что Саргассово море по своим особенностям должно было представлять идеальный природный инкубатор для таких крохотных и хрупких созданий, как икринки угрей. Конечно, невозможно узнать, каким образом все это началось, как угриный род избрал или открыл свою морскую колыбель. Каждый угорь выметывает там, на глубине 400 м и при температуре 16° С, от семи до восьми миллионов икринок, цифра, которую определили по микроскопическому исследованию яичников этих рыб. Вылупившиеся из икринок личинки мало-помалу всплывают на поверхность и начинают развиваться, перемещаясь к периферии Саргассова моря. Потом в один прекрасный день они занимают место на конвейере Гольфстрима. Во время своего путешествия к Европе, которое длится два с половиной года, они питаются планктоном и продолжают расти. Личинки, достигшие наших берегов (с октября по март), превращаются в стеклянных угрей, тонкие прозрачные цилиндрики длиной в несколько сантиметров. Рыбаки Бискайского залива, Ландов, Испании ловят их сетями в огромном количестве. За год железнодорожные станции одного лишь французского департамента Ланды отправляют их до 50000 кг, что составляет примерно 100 миллионов штук стеклянных угрей.

Несмотря на эти обильные уловы, каждый год в реки Европы поднимаются миллиарды угрей-самок. Менее многочисленные самцы остаются в эстуариях или проникают в лагуны и солоноватые озера вблизи моря. Самки, поднимаясь вверх по рекам и их притокам, растут и жиреют. Ничто их не останавливает на пути, в случае необходимости они выходят из воды, чтобы обойти препятствия. Устройство их жаберных отверстий позволяет им часами оставаться вне воды, при необходимости даже день или два. Они скользят по траве, словно змеи, и перебираются от одного мелкого водоема к другому, удаляясь от реки. Крестьяне, живущие за много километров от берегов рек или озер, часто достают из своих колодцев угрей, живущих там годами и достигших большой величины. Даже в сточных водах больших городов Европы и в водоотводных коллекторах метро находят угрей, рожденных, как и все остальные, в Саргассовом море.

Угри, не попавшие в сети, избежавшие случайной смерти, живут вдали от моря в более или менее крупных водоемах, а потом, спустя восемь, десять, тринадцать или семнадцать лет, начинают собираться в реки и возвращаются в океан. Самцы, оставшиеся вблизи побережья, оплодотворяют их и они вместе выходят в открытое море и плывут, опускаясь все глубже и глубже, в одном и том же направлении, к Саргассову морю.

То, что угри рождаются в Саргассовом море, мы знаем с полной достоверностью, но никто не поймал в океане ни одного взрослого речного угря и нигде в Северной Атлантике, кроме Саргассова моря, не находили икринок. Так что угри направляются от берегов Европы к колыбели своего вида для того, чтобы там умереть. Самки выметывают икру, но своего потомства, которое поднимается над ними к поверхности моря, они никогда не узнают.

Еще более загадочные путешественники океана – лососи. Самка лосося выметывает до 30000 икринок в светлые воды неглубокой горной речки и самец их тотчас оплодотворяет. Огромное число личинок, появившихся из икры, очень быстро уничтожают другие рыбы. А уцелевшие подрастают в речках, становясь отважными и красивыми юнцами. Достигнув двух лет, они начинают скатываться по рекам в море. Почти все пресноводные рыбы не могут пробыть и нескольких секунд в соленой воде, а молодые лососи, выросшие в пресных водах горных речек, попадают в соленые эстуарии и, как видно, это их нисколько не стесняет. Пробыв несколько дней в эстуарии, они направляются в открытое море.

Но лососи плывут в океан не умирать. Вдали от берегов Бретани, Корнуолла, Шотландии, Норвегии, Севера России они ведут охоту среди волн открытого моря, растут и набирают силу, становясь большими и крепкими. Но мы знаем, что это те же самые рыбы, что родились и выросли в реке, так как некоторые из них были помечены. Через два, три года, через пять лет каждый лосось (он весит уже от 2 до 5 кг) возвращается к реке, к ее устью. Но не к устью любой реки, а той, откуда он вышел в море. Теперь лосось поднимается вверх по течению и, достигнув притока, сворачивает в него. Не в любой приток, а в тот, откуда он несколько лет назад попал в реку. Взрослые лососи проходят реки и речки ценой больших усилий и развивают порой фантастическую энергию, одолевая пороги и прыгая через плотины. Ничто их не может остановить, кроме смерти. Бывали случаи, когда лососи гибли от изнурения у подножия плотины после сотни тщетных попыток перепрыгнуть ее. Каждый взрослый самец или самка поднимаются до той самой речки, где они родились, и только к тому нерестилищу, где родители произвели их на свет.

Возвратившаяся самка уже на месте, на своем родном нерестилище, и готова метать икру. Она трется животом о мелкий гравий дна, а вокруг толкаются несколько самцов, каждый норовит пробиться к ней. Суровый закон естественного отбора требует, чтобы верх взял самый сильный и смелый и, оплодотворяя икринки, обеспечил виду высокие качества.

Отметав икру, лососи снова плывут вниз по рекам и речкам или, вернее, позволяют потоку нести себя, вялые и почти безжизненные. Немало их оказывается на берегу, и там, в зубах какого-нибудь хищника, они заканчивают свою жизнь. К тем немногим, что достигнут моря, вернется их жизненная сила, и весь цикл начнется заново.

Как считают биологи, импульс, побуждающий лососей плыть по рекам к морю, а потом возвращаться обратно в реки, связан с переменой активности желез внутренней секреции. Деятельность желез уведомляет их сначала, что пришло время настоящего возмужания и пора уходить в море, а потом что пора производить потомство. Остается великой загадкой: каким образом каждый лосось безошибочно находит путь из открытого моря к своему родному нерестилищу. Как он узнает эстуарий и речные притоки? Ответ на этот вопрос существует и ответ удивительный, в этом не может быть никакого сомнения. Только мы его не знаем. Если когда-нибудь наука это откроет, она откроет тем самым неизвестную нам пока связь между живыми организмами и Вселенной, сокровенные истины, которые опрокинут, быть может, все устои человеческих знаний. И мы вправе думать, что тайна приключений лосося окажется одной из самых волнующих тайн Атлантики.

Из 16 или 18 миллионов тонн рыбы, которая вылавливается в настоящее время ежегодно в Атлантическом океане, лосось и угорь не составляют значительной доли. Ведущее место Западной Европы в общих уловах рыбы обеспечивает ей треска и сельдь. Однако впервые в открытом море европейцы стали ловить не рыбу, а китов, вернее, охотиться на них, и первыми были баски. На охоту в открытое море за этими гигантами баски вышли не сразу. Сначала они разрубали на куски туши тех китов, которых сильные бури Бискайского залива выбрасывали к ним на берег, а потом, войдя во вкус, стали преследовать животных на своих лодках и забивать гарпуном. Как утверждают специалисты, слово harpon происходит от баскского arpoi, корень которого имеет значение «войти глубоко». Баски охотились тогда на медлительных, легко подпускающих к себе настоящих китов (длина самых крупных 18 м, а в большинстве своем они гораздо меньше). Однако киты, животные далеко не глупые, становились все осторожнее и все реже приближались к берегу. Приходилось охотиться за ними в открытом море, но уже не на простых лодках, а на парусниках, строить настоящие корабли, становиться настоящими моряками.

Баски охотились на китов даже в водах Ирландии, Исландии, Гренландии и Ньюфаундленда. Английские и голландские охотники на тюленей, встречая басков в этих северных морях, переманивали к себе на суда гарпунеров и матросов, а потом, обучившись у них, отсылали своих учителей обратно и даже запретили баскам подходить к берегам Северной Европы. Вскоре на китов стали охотиться также французы с побережий Северного моря и Ла-Манша и ганзейцы из Бремена. Стада беспощадно истребляемых китов покидали воды умеренных широт и уходили к северу. Флотилии английских китобоев, чтобы охотиться в местах еще не опустошенных, оставляли свои европейские порты приписки и обосновывались в колониях Америки, Нантукете, Нью-Бедфорде, Лонг-Айленде.

В те времена китов преследовали особенно упорно и не столько ради мяса, сколько из-за колоссального количества жира. Лондон, Париж, Нью-Йорк, Москва освещались тогда китовым жиром. Когда английские колонии в Америке завоевали независимость, китобои новой республики преследовали настоящих китов не менее упорно, чем английские. Самка кита производит на свет только одного детеныша и вынашивает его почти год. Как бы далеко на север ни уходили теперь охотники, их наблюдатели все реже и реже видели, как в холодном воздухе поднимаются фонтаны китов. Капитаны и владельцы китобойных судов, конечно, не скорбели о грозящем исчезновении этого вида животных, но они видели, что каждое плавание, вместо того чтобы обогащать, разоряет их. Американцы первые решили сменить объект охоты и стали бить кашалотов.

Кашалот тоже принадлежит к отряду китообразных, теплокровных животных, дышащих легкими, но, если настоящие киты имеют вместо зубов длинные гибкие пластинки – китовый ус, – которые задерживают во рту планктон, основное питание настоящих китов, и выпускают обратно воду, то челюсти кашалота вооружены настоящими зубами, чтобы кусать и дробить пищу.

Еще и в наши дни можно увидеть такую же охоту на кашалота, как ее вели китобои XIX века и какой описал ее Герман Мелвилл в своем нетленном шедевре «Моби Дик». В те времена наблюдатель, выставленный в «вороньем гнезде», как только замечал над волнами струю, которую выбрасывают крупные киты через отверстие в верхней части головы (у кашалота две косые струи), издавал прославленный крик «Фонтан!», и по приказу капитана на воду спускали лодку: шесть гребцов на веслах и рулевой. Лодка подходила к чудовищу на близкое расстояние – кашалот мог ударом хвоста подбросить лодку в воздух или раздавить ее, – один из гребцов на носу, это был гарпунер, оставлял весло, брал свое оружие и движением олимпийского чемпиона метал его, вонзая в тело кашалота.

Кашалот пускался в бегство, стараясь уйти в глубину, привязанная к гарпуну веревка разматывалась с такой быстротой, что ее приходилось смачивать, чтобы она не сгорела. Лодка бешено неслась за животным до тех пор, пока оно, выбившись из сил от своей раны, не всплывало на поверхность, замедляло скорость и почти останавливалось. Надо было подойти к животному еще ближе, и тогда сидевший на корме рулевой (лейтенант) проходил вперед и приканчивал жертву ударом копья. Таков был ритуал. Все гравюры той поры (лучшие из них принадлежат художнику Гарнерею) стараются передать, что всякий раз такая охота была подвигом безрассудной отваги, и тем не менее тысячи людей занимались этим делом – американцы, англичане, скандинавы, французы, немцы, португальцы. Во времена Моби Дика на борту китобойных судов всегда бывало несколько португальцев, и, может быть, поэтому жители Азорских островов сохранили прочную традицию охотиться на кашалота не на моторных лодках, вооруженных гарпунными пушками, а на вельботах, подобных тем, на каких охотились китобои из Нью-Бедфорда, «самых совершенных судах, какие только плавали на море», как писал Али («Янки китобой». Лондон, 1926). Единственное отличие от старинной охоты заключается в том, что загарпуненные и убитые кашалоты не разделываются потом на борту парусников, а буксируются к берегу – и не китобойцем, а моторными лодками.

Все остальное, техника и опасность, остаются, за исключением нескольких деталей, прежними. Каждый год на единственной на Азорских островах китобойной базе Капело бывает разбито или повреждено ударами хвоста кашалотов от десяти до тридцати судов, иногда с человеческими жертвами. И огромные киты тоже как будто хотят поддержать традицию. В 1943 году на широте Пико разыгралась фантастическая сцена, когда раненый кашалот бросился на атакующую его лодку, как некогда Моби Дик, белый кит, бросился на «Пекод» капитана Ахава.

Преследуя китов до Исландии и Ньюфаундленда, баски встретили в тех краях рыбу, которая станет потом объектом обширного промысла: треску. Они ловили ее на ярус на глубине более 200 м. Постепенно корабли специализируются на этой ловле и каждый год уходят на промысел с запасом соли. Выловленную треску сушили на вольном воздухе, разложив на скалах, потом укладывали в трюмах, переслаивая солью.

Мы уже видели вблизи Ньюфаундленда викингов, появившихся в тех краях в конце X века. Установить, с какого времени на остров стали высаживаться баски, нельзя даже приблизительно. Когда на Ньюфаундленд прибыли последующие экспедиции (начало XVI века), они обнаружили там очень древние могилы, разрушенные, изъеденные солью, но по солнечному диску, эмблеме басков, можно было установить их происхождение. По традиции рыбаков этот далекий берег уже получил название: земля Баккалао. А слово это из языка басков, и значит оно «треска».

На промысел трески отправились также бретонцы и португальцы. С 1505 года лов на банках Ньюфаундленда начали вести жители Сен-Мало. Если б мы увидели одно из рыболовных парусных судов той поры, оно нам показалось бы массивным, но слишком маленьким для плавания в море, невероятно тесным, неудобным и зловонным. Впоследствии на рыбный промысел к Ньюфаундленду долгое время ходили трехмачтовые шхуны средней величины. На борту этих парусников помещались пятиметровые плоскодонные лодки, которые спускались на воду сразу по прибытии на банки. В каждую садились по два человека и отправлялись ставить ярус, а потом поднимать его. Море в тех краях редко бывает милостиво, и каждый год много плоскодонок опрокидывалось или терялось в тумане. Опасность и неудобства были почти такими же, как в далекие времена басков, и эти условия сохраняются вплоть до начала XX века. Ловили треску и на отмелях Исландии. Если Герман Мелвилл дал самое блестящее изображение охоты на китов с гарпуном, то романисту Пьеру Лоти в его книге «Рыбаки Исландии» принадлежит лучшее описание более чем суровой, подчас жестокой жизни моряков этих рыболовных шхун.

С появлением траулеров, сначала паровых, потом дизельных, положение изменилось. Разделка и обработка трески на борту судна под открытым небом в субарктических, всегда таких негостеприимных широтах и теперь остается делом мало привлекательным. Но не может быть никакого сравнения между мрачным кубриком рыболовных парусников и помещением для команды на траулерах, так же как нельзя сравнить питание и гигиенические условия в прежние времена и теперь.

Самую значительную часть уловов в Атлантическом океане издавна составляла сельдь. В течение многих веков эта рыба буквально кормила Европу, не раз спасая ее от голода. Во всех средневековых городах торговки продавали селедку на улицах. Ее ловля, транспортировка, продажа числились среди самых важных занятий населения. Армейские обозы грузились почти исключительно сушеной или копченой сельдью. Еще и теперь английские газеты, помещая сведения об уловах в Северном море, озаглавливают свою рубрику «Королева Сельдь». Каждая самка сельди выметывает за год от 50 до 70 тысяч икринок. В наши дни сообщалось о косяках сельди длиной более 150 км, содержащих миллиарды рыб.

Первыми стали ловить сельдь в большом количестве датчане в проливах между Северным морем и Балтикой, где в определенные сезоны ее скапливается видимо-невидимо. Сети датчан представляли собой большие прямоугольники от 20 до 50 м длиной, которые держались в вертикальном положении поплавками и грузилами. Изготовление таких сетей стандартизировалось, все они были одинаковой величины и выметывались в большем или меньшем количестве с судна в зависимости от его тоннажа. Так же ее ловят и в наши дни, размер ячей тоже остался прежним, да и почему бы ему измениться, если не изменилась сельдь.

Одинаковая величина этих рыб имела в средние века большую практическую ценность: сельдь стала единицей обмена, своего рода монетой. Булонские купцы расплачивались ею за вина Шампани и Бургундии, которые они отправляли в Англию.

Каждый год лов сельди против берегов Норвегии, Шетлендских и Оркнейских островов начинался в мае, июне, июле, спускаясь затем к югу. По крайней мере так было до недавнего времени, когда косяки рыбы стали обнаруживать эхолотами.

Сельдь предпочитает прохладную воду, не выше 14° и не ниже 6°. Долгое время считалось, что она перемещается в горизонтальном направлении в зависимости от океанических течений, но потом заметили, что не такая уж она путешественница и перемещается в основном в вертикальном направлении, опускаясь вниз (и становясь невидимой), когда поверхностный слой теплой воды появляется и на севере, потом поднимается снова.

С тех пор как появились эхолоты и гидролокаторы, лов стал непрерывным, такие миграции сельди и других рыб уже не спасают их от сетей. Капитан рыболовного судна имеет на своем мостике приборы, которые не только обнаруживают рыбные косяки, но и указывают их величину, плотность, скорость и направление их движения, а по эхограммам иногда можно даже определить, какая это рыба, так как каждый вид дает разное отражение. В то же время приборы дают рельеф дна под косяком, так что можно решить с полной гарантией, где опускать трал. Пока еще не все траулеры так блистательно оснащены, но через несколько лет подобные приборы будут у всех, если только к тому времени способы лова не станут еще более совершенными.

Легко себе вообразить, что в будущем вместо поисков рыбы и плаваний к местам ее скоплений рыбу заставят приходить к определенному пункту. Разведчики нефти уже давно заметили, что к местам, где установлены буровые вышки, начинает стекаться рыба, и рыбная ловля может дать им приятное дополнение к их рациону. Рыбы всегда собираются стаями вокруг всяких затонувших предметов. Клуб рыболовства во Флориде устроил специальное место скопления рыбы, выбрасывая в океан остовы автомобилей, старые плиты, холодильники и прочий ненужный лом. Такая тяга к затонувшим обломкам вполне объяснима: мелкие рыбы ищут там укрытия, стараясь спрятаться от своих более крупных врагов, а те в свою очередь, привлеченные обильной добычей, тоже плывут туда, и мало-помалу все рыбы оказываются там – человеку остается только пожинать плоды.

Но вести лов вокруг затонувших предметов не всегда удобно, поэтому промысловики изыскивают другие способы привлечь рыбу. Фотографии или кинокадры ультрасовременных рыболовных судов, проектируемых или уже действующих, дают почти ужасающее представление о том, что ждет морских обитателей в недалеком будущем. Огни вокруг мощной трубы, опущенной с корабля в воду, привлекают к себе рыб, магнитное поле направляет их к отверстию трубы, и они всасываются прямо в трюм.

Долгое время писали, что море «неисчерпаемый источник». Однако это не так. Число рыбаков и потребителей растет непрерывно, а количество рыбы уменьшается. Владельцы ультрасовременных судов вынуждены признать, что добыча их флотилий, достигнув максимума, стала падать.

То же самое явление наблюдалось и в эксплуатации наземных источников питания. Все возрастающее количество людей испытывало все больше и больше трудностей в добывании пищи охотой и собирательством. И тогда в один прекрасный момент они решили стать земледельцами и животноводами. Нетрудно бы сообразить, что человек безрассуден в своем упорстве использовать океан как охотничье угодье, тогда как он может быть огромным пастбищем. Слово, которое должно прийти на смену стародавнему слову «рыболовство», уже существует: аквакультура. И не только слово, но и дело.

В Норвегии, у Флюдевига, в специально оборудованном фиорде, воду которого для достижения высокой продуктивности подогревают или охлаждают в зависимости от сезона, рождается и подрастает треска. Рыбоводы подкармливают свое морское стадо кусочками рыбы и крабов. Японцы, издавна добывающие в море значительную часть своего питания, поняли уже больше двадцати лет назад, что рыболовство для них недостаточно и стали разводить в промышленном масштабе несколько видов рыб, моллюсков, ракообразных и съедобные водоросли, т. е. водоросли, из которых извлекаются белки, потребляемые потом в разном виде. В Соединенных Штатах выращивают сомов, в Израиле и Китае – карпов. Из всех морских животных легче всего разводить моллюсков, потому что они неподвижны или малоподвижны. Во Франции выращивают устриц (редких и дорогих) и мидий.

Разведение мидий больше всего процветает в заливе Виго в Испании. Директор биостанции Вудс-Хол в Соединенных Штатах Джон Райтер подсчитал, что если в заливе Лонг-Айленд завести такое же, как в заливе Виго, хозяйство, то оно давало бы столько мидий, сколько их добывают во всем мире.

Разумеется, человечество никогда не станет питаться одними только мидиями. Даже населению самых бедных стран они быстро бы приелись, а с инстинктивной потребностью в пище разнообразной и приятной следует считаться. Нам ясно уже и теперь, что аквакультура может дать намного больше пищевых продуктов, чем рыболовство, и что прибрежные воды с обеих сторон Атлантики, и без того богатые рыбой, очень благоприятны для этого нового промысла.

Только при одном очевидном условии: наименьшем загрязнении. Целые библиотеки книг написаны уже об этой опасности. Случайно или по небрежности проливают свою нефть танкеры, и приходилось видеть, как на загрязненных пляжах умирают порой в тяжких муках мириады измазанных нефтью животных. Катастрофа «Терри Каньон», налетевшего 18 марта 1969 года на риф Севен-Стоунз против Корнуолла и пролившего весь свой груз сырой нефти в Ла-Манш, стоила в общей сложности Франции 37 миллионов новых франков и почти столько же Англии.

И все же такое эпизодическое загрязнение менее опасно, чем то, что представляет собой постоянное следствие нашей промышленной цивилизации. Производство ли это энергии, обрабатывающая промышленность, интенсивное земледелие или домашнее хозяйство, все отбросы оказываются в конце концов в море. Возьмем только американское побережье Атлантики. Загрязненные воды реки Потомак погубили в 1963 году массу рыбы, исчисленную в 9 миллионов штук; в эстуарий Делавара поступает каждый день 500 т «углеродистых отбросов первой степени»; в Южной Каролине от загрязнения погибла половина голубых крабов; участок океана в 50 кв. км перед самым Нью-Йорком называют Мертвым морем, потому что вся живность там исчезла.

Опустошения в этих районах океана больше всего известны и лучше всего подсчитаны, так как правительство Соединенных Штатов не закрывает глаза на эту опасность и начало вести борьбу с ней, так же как с загрязнением воздуха больших городов. На этом и закончим наше отступление о загрязнении вод. Как показывает история, люди в конце концов всегда находят средства борьбы с ошибками, представляющими для них смертельную угрозу. Можно надеяться, что воды Атлантики снова станут когда-нибудь чистыми.

В начале этой книги мы видели, как разведчики нефти устанавливают буровые вышки по всей прибрежной полосе Атлантического океана. Выгоды, получаемые от этих разработок, точно неизвестны, но они, должно быть, немалые, если судить по той решимости, с какой нефтяные компании вкладывают в них капиталы. О величине этих капиталовложений мы уже говорили. Помимо нефти американцы извлекают еще из Атлантического океана – не из его недр, а прямо из воды – бром и магний. Американские и европейские химики упорно пытаются найти рентабельные способы добычи кальция, калия, фтора, лития, железа, цинка, меди, вольфрама, урана, содержащихся в морской воде.

Воды океана содержат также золото, и, разумеется, этот металл привлекает внимание изыскателей в первую очередь.

Один кубический километр морской воды содержит четыре килограмма золота. В водной массе океанов заключены тысячи тонн золота. Почему же не пытаются извлечь его?

После первой мировой войны немецкий химик Фриц Хабер попробовал это сделать. Он был известен как изготовитель взрывчатых веществ из азота воздуха, и его соотечественники, испытывая в то время экономические трудности побежденной страны, думали, что добываемое в море золото разрешит все их проблемы. Четыре года плавал Хабер на специально оборудованном судне «Метеор» и получил золото из морской воды. Себестоимость его была в пять раз выше цены на золото.

Однако Атлантический океан содержит в себе определенное количество золота, которое может обогатить его искателей. Димитрий Ребиков – о нем мы уже упоминали, он открыл древний порт под водами океана у Багамских островов – провел тщательное исследование испанских галионов, потонувших в XVII веке в Карибском море. Французское телевидение показывало его водолазов, достающих со дна моря драгоценности и монеты тех времен.

«Лакомый кусочек», еще нетронутый в этих местах, – по крайней мере в тот момент, когда писались эти строки, – представляют останки четырнадцати груженных золотом галионов одной из испанских «Золотых флотилий», потерпевших кораблекрушение в 1643 году во время урагана. К некоторым из этих затонувших галионов трудно подобраться, так как они покрылись песком, заросли кораллами, окаменели. Однако постоянное совершенствование водолазного дела позволяет думать, что большая часть затонувших сокровищ Атлантики, которые питали столько грез и стоили жизни немалому числу искателей, будут постепенно, одно за другим, подняты на поверхность. В настоящее время выгода от этих операций делится, как и в добыче нефти, между предпринимателем и прибрежной страной.

Атлантический океан с его самым древним в мире и самым оживленным судоходством, с густой сетью пролегающих над ним воздушных трасс на протяжении веков скорее связывал людей, чем разъединял их. Источник пищевых ресурсов и промышленной энергии, создавший со своим Гольфстримом нашу цивилизацию, он одарял нас и продолжает одарять еще одной формой энергии, самой, быть может, драгоценной: той энергией, какую обретают отважные люди, отправляясь помериться с ним силами.

«СВОБОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК, ЛЮБИТЬ ВСЕГДА ТЫ БУДЕШЬ МОРЕ!»[37]

Как утверждают некоторые испанские летописцы Средних веков, на одном из пляжей кантабрийского берега появился будто бы в те времена «чудной красный человек», приплывший один в «долбленом дереве», то есть, очевидно, в пироге. Описание этого человека очень подходит к индейцу Америки. Был он совсем обессилен и его немедленно повели не к врачу, а к епископу. Там он сразу и скончался, пробормотав какие-то непонятные слова.

Откуда он прибыл? Занесло ли его пирогу ветрами и течениями? И каким чудом он остался жив? Если предположить, что это не выдумка и что красный человек покинул свой далекий берег по доброй воле, то его можно считать предшественником всех одиночных мореплавателей, победителей Атлантики, во всяком случае одним из самых древних.

Во все времена существовали люди, желавшие сразиться один на один с океаном, схватиться с ним, так сказать, врукопашную. Многие отправлялись в море и пропадали там без вести. Только спустя четыре столетия после того, как этот странный красный человек приплыл к испанскому берегу, можно с уверенностью назвать первого, кто в одиночку пересек Атлантический океан.

В 1876 году моряк американского рыболовного судна Альфред Джонсон, предки которого были выходцами из Ливерпуля, в ознаменование сотой годовщины независимости Соединенных Штатов решил один переплыть Атлантику. Постоянно рыбача на банках Ньюфаундленда, он имел собственную пятиметровую лодку без палубы, без киля, которую он сообразно с датой назвал «Сентениел», т. е. «Столетие». Он смастерил палубу в своей плоскодонке, приделал киль, взял балласт, оснастил парусами; косой грот, штормовой фок, кливер и дополнительный прямой парус, который поднимают при попутном ветре. На первый взгляд парусов было слишком много, но их поверхность, вероятно, соответствовала тоннажу лодки. Навигационные инструменты: компас и лаг.

18 июня 1876 года Джонсон, нагрузив лодку продовольствием и пресной водой, вышел из Глостера, штат Нью-Джерси, а через десять дней отплыл окончательно из Шейк-Харбор в Новой Шотландии. Погода сначала была благоприятной и даже отличной, потом ветер стал свежеть. 7 июля захлестнувшей лодку волной намочило продукты, которые не поместились в крохотном трюме. Их пришлось выбросить и урезать ежедневный рацион. 15 июля Джонсон встретил турецкий трехмачтовик и справился о координатах места: они почти в точности совпадали с его собственными, полученными по счислению. Опыт морского рыболовства не прошел для него даром.

Несколько слов о счислении. Плавать по счислению значит наносить на карту последовательные курсы, принимая в расчет отклонения компаса, ветры и течения. Счислимое место будет находиться в конце этих проложенных друг за другом курсов.

2 августа: шквальный ветер. Джонсон убрал паруса, снял мачту, бросил маленький плавучий якорь, проверил крепления балластин и решил вытянуться в лодке в ожидании затишья. Ждать ему пришлось недолго, волна опрокинула лодку.

Покувыркавшись на волнах, лодка снова пришла в нормальное положение и Джонсону наконец удалось попасть в нее после двадцати минут купания, которые показались ему вечностью, так как волнение на море все усиливалось. Лодка была наполовину залита водой, и ему пришлось вычерпывать ее несколько часов.

– Теперь все мои продукты пропитались водой. Я разложил их на палубе, но в это время начался проливной дождь. У меня осталось лишь несколько хорошо запаянных банок с консервами.

7 августа вновь выглянуло солнце и вместе с ним показался бриг, название которого сверкало в солнечных лучах большими медными буквами: «Альфредон». Через борт перегнулся капитан, оказавшийся англичанином.

– Вид у вас довольно усталый, мой мальчик. Поднимайтесь-ка на судно. Мы подтянем и вашу лодку, если она вам дорога.

Задрав голову, Альфред Джонсон смотрел на мощный борт брига, на лица матросов над ним. В какой чудесной безопасности казались ему эти люди. Да ведь и проплыл он уже вполне достаточно.

– Нет, спасибо, – покачал он наконец головой. – Я остаюсь на своем судне.

Его судно, эта маленькая лодочка! Он согласился принять от них только продукты и пресную воду и долго следил взглядом, как удаляется бриг с его пирамидами красивых прямых парусов на двух высоких мачтах. Вскоре произошла еще одна встреча, на этот раз с итальянским парусником «Принц Ломбарде». Джонсон справился о координатах, которые опять совпадали с его счислением, и тут же прикинул, что до берега ему остается всего несколько дней. И действительно, 10 августа он причалил в маленьком уэльском порту Абенкастель.

В какой бы порт ни прибыло судно, оно должно пройти через все формальности. Хотя судовые документы Джонсона несколько раз подмокали, их все еще можно было прочесть. И они свидетельствовали, что «Сентениел», порт приписки Глостер, действительно отплыл из Шейк-Харбор (Новая Шотландия) 25 июня 1876 года и нигде не делал остановок. Новость эта быстро распространилась, и Альфреда Джонсона торжественно водили из одной таверны порта в другую. Но он решил добраться до Ливерпуля, родины его предков, и снова вышел в море. В Ливерпуль он приплыл 17 августа, и там тоже моряки порта устроили ему торжественную встречу, но Ливерпуль был уже большим портом и большим городом, однако ни один журналист не подумал написать заметку о капитане-матросе «Сентениела». Мир не узнал о его подвиге. Джонсон вернулся домой и снова занялся рыбной ловлей на банках Ньюфаундленда. Дата его смерти никому не известна. В 1930 году его еще встречали в Глостере. Было ему тогда восемьдесят лет и он совсем недавно перестал командовать своей рыболовной шхуной, которую сумел приобрести тяжелым и упорным трудом. Когда с ним говорили о его плавании через Атлантику, он отвечал с веселым смехом, что для него это как воспоминание об отпуске – единственном отпуске, какой он мог позволить себе за всю свою долгую жизнь.

Гораздо большую известность, чем Джонсон, приобрел канадец Джошуа Слокам (родился в 1844 году), и потому что количество пройденных им миль было более внушительным, и из-за его юмора, граничащего порой с эксцентричностью, и еще из-за одной особенности, о которой я хотел бы сказать под конец.

Отец его был служителем методистской церкви и в то же время занимался изготовлением деревянной обуви для моряков. В четырнадцать лет Джошуа поступил подручным кока на шхуну, но его высадили на первой же стоянке, так как он чуть не отравил всю команду. Вскоре он опять уходит в море юнгой, а потом матросом дальнего плавания.

В двадцать пять лет он капитан трехмачтового судна «Аквидек», которое оплатил из своих сбережений и с отцовской помощью. Он брал любой груз в любое место и жил только на своем корабле, а когда женился, жена поселилась с ним в каюте и потом во время плавания произвела на свет мальчика, которому дали имя Виктор. На палубе сушились детские пеленки, когда из-за плохой видимости или неверного маневра Слокам посадил свой «Аквидек» на мель в Паранагуа, в Бразилии. Судно разбилось, груз погиб, но все люди, к счастью, уцелели. Спасти удалось только швейную машину да кое-какие инструменты. С их помощью бывший капитан принялся строить корабль собственными руками. Через несколько месяцев он спустил его на воду и назвал «Либертад». По виду судно напоминало сампан[38]. Джошуа нанял единственного матроса, негра, и с грехом пополам доплыл до Вашингтона, где он бросил якорь 27 декабря 1888 года. Негр мгновенно исчез, опасаясь, как бы снова не пришлось выходить в море на борту ненадежного «Либертада».

– Мне с сыном тут, конечно, оставаться нельзя, – сказала миссис Слокам. – Найди нам какое-нибудь жилье. И что ты собираешься теперь делать?

– Об этом не беспокойся.

С двадцати лет Джошуа привык быть хозяином на корабле, плавать лейтенантом или помощником капитана ему не хотелось. А судовладельцы, конечно, не захотят доверить командование человеку, погубившему свой корабль. Шли месяцы, таяли сбережения. Слокам уже решил наняться мастером на судостроительную верфь, когда встретил одного старого капитана, китобоя.

– У меня есть для вас судно, – сказал ему этот морской волк. – Шлюп. Дарю его вам. Называется он «Спрей».

Сияющий Джошуа захотел посмотреть на свой новый корабль. Он был несколько удивлен, когда щедрый моряк повел его в поле. Там, на подпорках, покрытый брезентом, красовался старый, изъеденный червями шлюп. Целый год пришлось отделывать его заново или, верней, строить новый «Спрей» на основе старого. В конце концов прежним осталось одно лишь название, даже первоначальные документы давно затерялись где-то на таможне. Воскресшее судно, оснащенное как шлюп, было длиной 11 м 30, шириной 4 м 32, высота его борта 1 м 27. На единственной мачте паруса такие же, как у тендера, только без топселя, на носу единственный кливер. Позднее Слокаму пришлось превратить его в ял, приделав у самой кормы еще маленькую мачту с одним латинским парусом.

Шли годы без особых удач и радостей. Однажды Слокам отправился на рыбный промысел и, вернувшись обратно с пустыми трюмами, узнал о смерти жены. Вскоре молодой Виктор почувствовал себя вполне уверенно, чтобы расстаться с отцом, которого считал взбалмошным и незначительным человеком. Слокама это, кажется, не особенно огорчило.

– Мне всего пятьдесят один год, и теперь, когда я лишился семьи, денег мне много не надо. Хорошенько все обдумав, я решил совершить кругосветное путешествие. В одиночку. Семейная и светская жизнь не очень-то мне удалась.

2 июля 1895 года он вышел из Ярмута в Новой Шотландии, направляясь в Европу. Ему всегда казалось, что в обществе он не нуждается, однако очень скоро понял, что одиночество его страшит. Настолько страшит, что он даже боится сойти с ума.

– Тогда я решил петь как можно громче. Так было гораздо веселее. Я старался подпевать ветру и морю, и надо было видеть, как выпрыгивают из воды дельфины, чтобы послушать меня. Я пел известные песни, которые знал с детства. Больше всего дельфинам нравилось «Падение Вавилона».

Через несколько дней пение уже не помогало, а только отнимало силы. Тогда он вообразил, что командует экипажем. Он задавал вопросы и отвечал на них.

– Идти по ветру и курс на юго-восток. Как ведет себя судно, лейтенант?

– Очень хорошо, капитан. Очень хорошо.

Через восемнадцать дней Джошуа Слокам достиг острова Фаял в Азорском архипелаге, где позволил себе роскошное пиршество. «Сливы и местный сыр», как расскажет он потом. Не обошлось, видно, и без рюмочки. Не отдохнув как следует, Слокам снова вышел в море и заснул на палубе «Спрея». Ему приснилось, что вместо него у руля стал рулевой с «Пинты», корабля из флотилии Христофора Колумба. Все же в ночь на 4 августа он прибыл в Гибралтар. Дальше путь его вокруг света должен был идти через Суэцкий канал, затем Индийский океан и Тихий. Но в одной таверне Слокам слышал, как матросы говорили о пиратах, рыскавших в Красном море.

– Не нравится мне все это. Я отправлюсь в кругосветное путешествие на запад.

Иными словами, снова надо было пересечь Атлантику в обратном направлении. Против берегов Марокко Слокам понял, что не все пираты находились в Красном море, так как пустившаяся за ним вслед фелука совсем не была похожа на спасательное судно, и она подошла достаточно близко, чтобы преследуемый мог заметить несколько темных лиц с выражением далеко не приветливым. Ветер все время свежел, а прыгавшая по гребням волн фелука ни на дюйм не сокращала свои паруса. И вдруг Слокам увидел, как все паруса разом сплющились, будто смятые рукой. На фелуке рухнула мачта.

Через сорок дней одинокий мореплаватель достиг Пернамбуку. Наверное, южноамериканское побережье не приносило ему счастья, так как он посадил «Спрей» на мель с той же виртуозностью, как двадцать лет назад «Аквидек». Правда, на сей раз судно осталось цело, и рыбаки ближайшего селения помогли ему сняться с мели. Следующие остановки были в Ресифе, Рио-де-Жанейро, Монтевидео, Буэнос-Айресе. У мыса Вьергес ему представился выбор: плыть до мыса Горн или войти в пролив Магеллана. Слокам выбрал пролив.

Пустившись затем в необъятный простор Тихого океана, он миновал несколько архипелагов и в зависимости от того, казалось ли ему место пустынным или обитаемым, причаливал к берегу или проплывал стороной. Он придумал одну военную хитрость, чтобы держать туземные пироги на расстоянии: поднимал на судне несколько манекенов-чучел и приводил их в движение с помощью веревок. Сделав остановки в Сиднее и Мельбурне, он провел потом все лето южного полушария 1897 года на Тасмании и покинул ее в апреле. Кокосовые острова, острова Родригес, Дурбан. В день Нового года «Спрей» обогнул мыс Доброй Надежды. И снова Атлантика. «Мне казалось, что путешествие почти закончено, оставалась довольно легкая часть пути».

На острове Святой Елены Слокам взял на судно козу с намерением доить ее и пить молоко. Вероятно, из-за отсутствия пастбища она истребила все морские карты Слокама. Он высадил ее на острове Вознесения (в 1330 км к северо-западу от Святой Елены). Одно живое существо, однако, совершило с ним кругосветное путешествие: американский паук, которого он заметил в день отплытия и сохранил ему жизнь. 28 июня 1898 года Джошуа Слокам вышел на берег в Ньюпорте в Новой Англии.

– Наплававшись вволю, я хотел теперь пожить спокойно в своем собственном домике.

Он покупает дом близ местечка Уэст-Тисберн. Журналисты спрашивали, почему он выбрал это место.

– Я ходил по кладбищам, читал эпитафии и вот увидел, что немало людей умирает здесь в возрасте ста лет или около того.

Все были несколько удивлены, когда осенью он снова вышел в море.

– Это чтобы не покупать пальто. Я хочу провести зиму на каком-нибудь острове Карибского моря.

Так происходило каждый год, он отбывал и возвращался вместе с ласточками. Весной 1909 года, только что вернувшись и весело отпраздновав свое 67-летие, он снова уходил в море.

– Рано мне еще на покой, и «Спрей» пока в хорошем состоянии. Мы совершим еще одну большую прогулку.

Он отправился в плавание, и больше его никогда не видели. Нашел ли он смерть в открытом море во время шторма? Джошуа Слокам вполне мог стать жертвой глупого случая и утонуть, свалившись за борт в пятидесяти метрах от берега и даже меньше.

Потому что первый моряк, совершивший кругосветное путешествие в одиночку, не умел плавать. И всегда считал, что учиться бесполезно.

В то время как Слокам огибал земной шар, еще одно плавание через Атлантический океан вызвало некоторый шум, по крайней мере вначале. Два американца норвежского происхождения, Марбо и Самуэльсон, не могут считаться одиночными мореплавателями, поскольку пересекли Атлантику вдвоем. Подвиг свой они совершили с намерением сколотить себе состояние и не скрывали этого с самого момента отплытия:

– Наше плавание произведет сенсацию. Мы будем выставлять свою лодку по городам Европы и брать с посетителей плату.

Марбо и Самуэльсон были убеждены, что соберут огромную толпу, так как их путешествие будет отличаться от предыдущих: они рассчитывали пересечь Атлантический океан на веслах. Финансировал это дело некто Р. К. Фокс, владелец журнала «Полис Газетт». Лодка носила его имя. 6 июня 1896 года в 17 часов мореплаватели вышли из Нью-Йорка, после того как было проверено, что они не увозят с собой никакого паруса.

1 августа путешественники причалили к английским островам Силли, а 7 августа высадились в Гавре, переплыв Атлантический океан за пятьдесят пять дней, на девять дней дольше, чем Альфред Джонсон. Шли они только на веслах, следуя курсом рейсовых кораблей, так что у них было достаточно свидетелей.

Распределение рабочего времени на лодке показывает, что организованность двух гребцов превосходила даже их силу воли: с 8 часов до 20 часов они гребли вместе, с часовым перерывом на завтрак и еще одним перерывом на обед. С 20 до 23 часов Марбо спал, Самуэльсон греб один, с 23 до 2 часов спал Самуэльсон, а на весла садился Марбо, и так до 8 часов утра. Передышки были слишком коротки, и кожа с ладоней гребцов сходила клочьями, припасенные мази не помогали. Приходилось грести стертыми в кровь руками. Но эти двое все же выиграли пари. Ели они все время сырую холодную пищу, несколько раз отбивались от акул и китов (китам хотелось с ними поиграть!), без конца вычерпывали воду, которая почти всегда попадала в их перегруженную лодку. Однажды опрокинулись, потеряв часть своих вещей. Но все это было неважно, цели они достигли и считали, что богатство почти у них в руках.

Однако «Р. К. Фокс» привлекал жителей Гавра всего четыре дня, потом посетители исчезли. Путешественники добрались по Сене до Парижа, тоже на веслах. В Париже им удалось получить как раз столько, чтобы оплатить свое там пребывание. Непонятно, почему газеты Европы о них не говорили. Так же как и американские газеты, даже «Полис Газетт», все редакторы которого занялись вдруг репортажами о мафии. Непризнанные, разочарованные герои, без гроша в кармане, решили, что в родной Норвегии найдут больше признания. Но и там тот же результат. Странное заклятие лишало их всякой награды. Марбо все же познал последнюю удачу; умер в своей постели у себя дома, тогда как у Самуэльсона появилась сильная мания преследования, и он кончил свои дни в психиатрической больнице.

Канадец Говард Блэкберн, родившийся 17 февраля 1858 года, начал служить на кораблях дальнего плавания в четырнадцать лет. До своего совершеннолетия он сходил на берег только затем, чтобы перейти с английского парусника на американский, или наоборот. Затем он получил американское гражданство и, проплавав шесть лет, купил себе небольшой домик в Глостере (штат Массачусетс). С тех пор он стал ходить на лов трески к Ньюфаундленду. Свое 25-летие Говард отметил на шхуне «Грейс Л. Фиерс», капитан которой, А. Гриффин, выдал ему ради такого случая лишнюю кружку тростниковой водки.

Через неделю Говард все еще говорил об этом со своим приятелем Томом Уэлчем. Оба они поднимали на плоскодонке ярус, в то время как «Грейс» мягко покачивалась на волнах. С юго-востока подул вдруг ветер, потом перешел на юго-западный и стал очень быстро свежеть. Об окончании работы уже не приходилось думать. Оба рыбака схватились за весла и поплыли к шхуне. Но ее очертания расплывались, исчезали. Посыпал густой снег, и уже в двух метрах ничего не было видно.

– Бросай якорь, – сказал Говард приятелю. – Будем ждать погоды.

Среди ночи снег прекратился. Над водою мигал свет. Шхуна была, может, всего в двух милях, но против ветра. Как ни налегали рыбаки на весла, ветер не давал им продвинуться ни на метр. Температура вдруг резко упала, плоскодонка покрылась льдом, отяжелела, стала еще менее послушной. Надо было скалывать лед, выбрасывать балласт, то есть уже вытащенную со дна рыбу. Блэкберн оставил на всякий случай лишь одну рыбину – палтуса килограммов на тридцать. К утру «Грейс» уже не было видно. Лодку сильно отнесло в сторону, и теперь оставалось только попробовать добраться до западного берега Ньюфаундленда. Том Уэлч сел на весла, а Блэкберн, сняв рукавицы, стал мастерить плавучий якорь. Покончив с этим делом, он заметил, что Том, вычерпывая из лодки воду, вышвырнул за борт его рукавицы. Течение сразу захватило их, и они уже были далеко. Вскоре Блэкберн перестал чувствовать свои пальцы. Он принялся энергично растирать их, восстанавливая кровообращение.

– У меня мало сил, – сказал Том Уэлч. – Нам никогда не добраться до берега.

– Не стоит унывать, я тоже буду грести.

– Без рукавиц?

– Да, без рукавиц.

Говард взял весло, положил свои окоченевшие пальцы вокруг ручки, прижал их, потом проделал то же самое с другим веслом и перестал обращать внимание на холод. Никакой силой уже нельзя было разжать кольца этих мертвых рук.

– Вот видишь, я тоже могу грести.

Том почти не слышал его слов. В следующую ночь он умер от холода. Можно было бы воспользоваться его рукавицами, но теперь уж в них не было проку.

Прошло еще две ночи. Палтус так замерз, что его не брали зубы, а малейшая дремота означала бы смерть. Блэкберн продолжал налегать на весла, пока не показалась земля. Это была просто высокая скала, явно необитаемая. Пришлось плыть дальше. На пятый день вечером плоскодонка пристала к берегу у какой-то заброшенной лачуги. Блэкберн мог там выспаться, закутавшись в тряпье. Но еды никакой не было. Чтобы выжить, нужно найти людей, огонь, пищу. Блэкберн снова садится в лодку, просовывает весла в кольца замерзших рук и плывет вверх по течению реки. Поселок, куда он наконец попал, назывался Литтл-Ривер. Ни врачей, ни лекарств там не было. Жители поселка обогрели его, ухаживали за ним и лечили как могли. Все десять пальцев на руках отвалились, так же как и на ногах. Даже часть правой ступни была безнадежно обморожена.

4 июня Блэкберн возвратился в Глостер и очень скоро понял, что ни один капитан рыболовного судна не возьмет инвалида. Но моряки пожалели его, собрали денег, чтобы купить закусочную. Ладонями без пальцев вполне можно было подавать напитки.

– Можно сделать и гораздо больше, – сказал Блэкберн.

Он начал по-своему тренироваться. Его быстрые успехи восхищали товарищей. Однако, когда Блэкберн сказал им, что собирается на Аляску, они подумали, что он свихнулся. Тогда по всей Америке очень много говорили о реке Клондайк, несущей золотой песок. Моряки Глостера снарядили шхуну, собираясь на Аляску, и Блэкберну все же удалось отправиться вместе с ними. Они прошли вдоль всего восточного берега Америки, обогнули мыс Горн, поднялись вдоль тихоокеанского побережья к северу. На стоянке в Сан-Франциско, нечаянно споткнувшись, он упал и никак не мог подняться.

– Кажется, я сломал себе ногу.

Посыпался град проклятий. Несколько недель спустя Блэкберн вернулся в Глостер. По железной дороге. И опять в закусочной на Мейн-Стрит видели, как он бодро ходит между столиками на костылях.

– Ну уж теперь-то он больше никуда отсюда не двинется.

Блэкберн вставал чуть свет и каждый день несколько часов работал в сарае за своим ресторанчиком. Никто не знал, что он там делает. А потом, в один прекрасный день, узнали. Упираясь костылями в стену, калека построил своими культями парусную лодку: 9 м длина, 2 м 60 ширина, 1 м 50 высота борта. На корме можно было прочитать надпись, не лишенную юмора: «Грейт Вестерн». Это было название лодки. 15 июня Говард Блэкберн объявил, что собирается пересечь на ней Атлантику и поплывет один.

Отплытие состоялось 18 июня 1899 года в присутствии небольшой ошеломленной толпы, выражавшей одновременно восхищение, тревогу и недоверие. Объявленный пункт назначения: Глостер, Великобритания.

Ровно через два месяца, день в день, Блэкберн вошел в устье реки Северн и причалил затем в Глостере.

– Я прибыл из Глостера в штате Массачусетс.

Люди смотрели в изумлении, как ловко он пришвартовывал свое судно с помощью одних лишь культяпок.

– Вы на борту один?

– Конечно. А почему бы нет? Погода притом стояла все время прекрасная.

На этот раз пресса Европы и Соединенных Штатов заговорила о мореплавателе. Англичане, верные почитатели морских подвигов, выражали свой восторг.

Блэкберн согласился продать «Грейт Вестерн», что дало ему возможность переплыть океан с востока на запад на пароходе, «очень интересный опыт», по его словам. Прежде чем покинуть Англию, он сказал, полусмеясь, своим почитателям:

– А знаете, я могу еще и не то сделать.

И он сдержал свое слово. На лодке еще меньших размеров, построенной также своими руками, «Грейт Рипаблик», он снова отплыл из Глостера и через тридцать восемь дней вошел в порт Лиссабона.

Он попытался совершить плавание на плоскодонке, но, дважды опрокинувшись еще в американских территориальных водах, рассудил, что лучше отказаться от подобной затеи, и больше в море не выходил. Умер он в своей постели в возрасте семидесяти лет. Говард Блэкберн был назван «высшей честью моряков». Неизвестно кем. Но никто никогда не оспаривал этого звания.

До 1923 года одиночки пересекали Атлантический океан с запада на восток. Первый, кто пересек его в обратном направлении, что гораздо труднее, моряком не был.

Ален Жербо, родившийся в Лавале в 1893 году, окончил политехнический институт, был летчиком во время первой мировой войны, блестящий теннисист, классный игрок в бридж (играл против Альбаррана), он до своей морской карьеры зарекомендовал себя как довольно одаренный сноб, дилетант и человек несколько нерешительный. Ален не решился жениться на чемпионке по теннису Сюзанне Ленглен, не решился перелететь Атлантический океан на самолете. А потом вдруг решил пересечь его в лодке, отправившись в путь из Европы.

Что бы он ни писал об этом, его опыт моряка сводился в сущности к нулю: несколько выходов из Сен-Мало на рыбачьих лодках, несколько попыток заняться парусным спортом – вот и все. Но Жербо думал, что человек с политехническим образованием, если приложить немного энергии, может преуспеть в любом деле. А уж энергии ему хватало.

– Вы, конечно, купите английское судно? – спрашивали друзья.

– Разумеется.

И Жербо купил в Англии солидную 11-метровую яхту «Файеркрест» с тендерным оснащением, участницу регат. Возраст яхты: двадцать восемь лет. Для корпуса, если его хорошо содержали, это не ветхость; для оснастки, парусов – может быть, но политехник Жербо не обращает на это внимания. Через Южный канал он переправляет свой «Файеркрест» в Средиземное море, некоторое время тренируется там, не особенно напрягаясь и не предъявляя больших требований судну. 25 апреля 1923 года он отплывает из Канн, намереваясь пересечь Атлантику. Стоянка в Гибралтаре, откуда он 6 июня устремляется в Океан.

«Мне меньше повезло, чем капитану Слокаму, – писал Жербо. – Тот мог проходить большие расстояния при попутном ветре, не касаясь руля». Системы автоматического управления тогда еще почти не было. Одной из главных трудностей и треволнений для одиночного мореплавателя, почти новичка в морском деле, была невозможность плыть с закрепленным рулем, не делая при этом совершенно фантастических зигзагов.

Чтобы выспаться, надо было ложиться в дрейф, иными словами, не продвигаться вперед. Жербо считал, что для пресной воды лучше купить новые бочки, однако от дубильной кислоты вода очень скоро стала непригодной для питья, и у него осталось только пятьдесят литров воды в одной старой бочке. Соленое мясо, купленное у какого-то жулика, протухло. Но даже после того, как были сброшены бесполезные бочки и испортившиеся продукты, «Файеркрест» едва тащился.

А происшествия, наоборот, неслись со стремительной скоростью. Сломался гик у грота, лопнул фал кливера, потом топенант. «Все мои шкоты рвались один за другим». При непосредственной схватке с Атлантикой возраст такелажа и парусов выдавал себя. Разорвались оба кливера, потом грот. Снимая этот парус для починки, Жербо уронил его в море и прыгнул вслед за ним, не подумав даже выбросить якорь. Небывалый случай – ему удалось догнать свое судно. Опять разорвались оба кливера, потом грот.

Положение мореплавателя теперь все больше напоминало положение потерпевшего кораблекрушение. Оставшись без мяса, Жербо бьет острогой рыб, но потом теряет острогу и в то же время у него выходит из строя печка в камбузе. Подошла к концу вода, начались муки жажды. К счастью, вскоре пошел дождь. Жербо пьет воду, собранную в кусок парусины. Паруса продолжают рваться. «Скоро у меня не будет ниток, чтобы их зашивать». Ветер свежел и вот – настоящая буря.

Жербо рассказывал, что он забирался на мачту, чтобы спастись от огромных волн, и (хотя Слокам уже говорил, что поступал так же) это утверждение удивляло многих моряков и даже вызывало недобрый смех: «Жербо-обезьяна». Вопрос пока еще не решен, действительно ли есть смысл залезать на мачту во время шторма.

Снова хорошая погода, теплые солнечные дни. Жербо порядком ослабел, сильно страдая от жажды, лихорадка почти не оставляла его. Плыл он уже больше двух с половиной месяцев, близко были Бермуды, но капитан «Файеркреста» дал себе слово пересечь океан без остановок. Он исправил печку, смастерил крючок, ловил понемногу рыбу, чинил кое-как паруса. В густом тумане его чуть не потопило греческое судно. Так как туман долго не рассеивался и даже стал гуще, Жербо думал, что находится на «пути кораблей», недалеко от американского берега. В конечном итоге этот легкомысленный мореход действовал не так уж плохо. 15 декабря 1923 года он вошел в порт Нью-Йорка после стодневного одиночества в море.

Сенсация. В Соединенных Штатах не было в ту неделю более важного события. Крупные заголовки замелькали во всех американских газетах. Им вторили французские с большой дозой сверхпатриотического восторга: Франция самая великая морская держава мира.

Книга Алена Жербо «Один через Атлантику» появилась в 1925 году и сразу стала бестселлером. В то время автор ее снова вышел в море. Решив совершить кругосветное путешествие, Жербо отплыл 1 ноября 1924 года из Нью-Йорка на своем переоснащенном «Файеркресте». Он миновал Бермудские острова, прошел Панамский канал, сделал остановку на Галапагосских островах, Гамбье, Маркизских, Туамоту и 15 марта 1926 года прибыл на Таити. 21 марта он отправляется дальше, заходит на Бора-Бора, Самоа и несколько других архипелагов Тихого океана, затем Реюньон, Дурбан, мыс Доброй Надежды и снова Атлантика, остров Святой Елены, Вознесения, острова Зеленого мыса, Азорские острова. 26 июля 1929 года Жербо прибыл в Гавр. В 1932 году он опять отправляется в Тихий океан уже на другом судне: «Ален Жербо», тендер длиной 10 м 45. Еще раз пересек Атлантику, прошел Панамский канал и потом долго плавал в разных районах Тихого океана.

Такие путешествия не проходят даром и, конечно, Жербо мало-помалу приобрел большой опыт. Но удивительно, что многие моряки не хотели все же признавать его настоящим профессионалом.

Никто из одиночных мореплавателей не отличался легким нравом. Для многих истоком их призвания было не только стремление утвердить свою личность, превзойти себя, но и некоторая мизантропия. Ален Жербо был человек надменный, решительный, самонадеянный. Успех книги «Один через Атлантику» нанес ему вред в определенных кругах моряков, так как морские происшествия в ней были явно преувеличены или искажены, всякого рода оплошности и легкомыслие выставлены как ряд подвигов. Иногда морская терминология чередуется в книге с довольно смешными фразами: «Буря вдруг немного стихла, как будто признала себя побежденной и бессильной против моего доблестного корабля». В сходном кругу понятий Шатобриан писал еще и не такое, но литературному гению все дозволено. В самых резких статьях о книге нельзя не заметить хорошо известной зависти специалиста к преуспевшему любителю. В конечном итоге критика нисколько не умалила известности мореплавателя, в одиночку пересекшего Северную Атлантику с востока на запад.

Только через двадцать шесть лет такое же плавание совершит другой человек, англичанин Эдвард Аллард. В 1949 году он отплыл из Гибралтара и прошел путь до Нью-Йорка на двадцать один день быстрее, чем Жербо. Однако нельзя сравнивать эти два плавания. На судне Алларда «Искусительница» был подсобный мотор.

Через год еще один англичанин, Доусон, отправился в Америку из Плимута вместе со своей 25-летней женой Анной.

– Мы все еще очень любим друг друга. Это будет наше второе свадебное путешествие.

Образцовая пара назвала свой парусник (без мотора) «Рилайенс», т. е. «Доверие». Слишком доверчивый Доусон, вероятно, плохо управлял судном, потому что в Ла-Манше, всего в десяти милях от Плимута, «Рилайенс» потерпел крушение. Доусон погиб вместе с судном, но Анну удалось спасти.

Бедная вдова, по-прежнему очаровательная, увидела в газетах свои фотографии и получила тысячу предложений руки и сердца. Но у нее были другие планы. Она купила совсем небольшой шлюп (6 м 50) и в 1952 году вышла на нем одна из Плимута. Сделав остановку на Канарских островах, она покинула их 20 ноября, а 27 января пристала к острову Антигуа в Антильском архипелаге, где отдохнула и даже задержалась на долгое время. 25 ноября 1953 года она причалила наконец в порту Нью-Йорка. Анна не торопилась, но она была первой женщиной, вписавшей свое имя в список переплывших Атлантический океан в одиночку.

Сейчас этот список настолько обогатился, что к нему невозможно прибавить имена Табарли, Муатесье, Чичестера, Свена, Вито Дюма, Кивиновского, Алена Кола, Терлена, не оговорившись сразу, что перечень этот неполный. Невозможно учесть все события между временем, когда писалась книга и когда она вышла в свет. Короче говоря, для продолжения читателю следует «обратиться к своей газете».

В то самое время, когда человек создает мир электроники и вычислительных машин и когда пешеход во всех промышленных странах начинает очень быстро исчезать, морские состязания развиваются с такой же скоростью, как и техника бурения. В Англии Королевский клуб океанских гонок учредил в 1925 году гонки-путешествия для яхт I и II классов. Два раза в год участники состязания отплывают с острова Уайт, минуют острова Силли и, обогнув ирландский островок Фаснет, возвращаются за лаврами в Плимут. Это состязание в открытом море на 630 миль в районе сильных ветров и опасных течений долгое время считалось самым трудным в Европе. Подобные же гонки были организованы и у восточного побережья Соединенных Штатов. Сам Атлантический океан во всю свою ширь становится ареной морских гонок, а потом и все океаны мира. Газеты обсуждают теперь трансатлантические гонки одиночек, учрежденные в 1960 году, и гонки одиночек вокруг света, начавшиеся с 1968 года, употребляя почти ту же терминологию, что и для автомобильных гонок. Достаточно, однако, просмотреть эпизоды фильмов, снятых некоторыми участниками соревнования, чтобы понять, что, хотя со времен первых плаваний одиночек материальная часть судна удивительно усовершенствовалась, выход в открытые просторы океана остается испытанием далеко не простым, нередко драматическим.

В таких встречах с океаном существуют различия и не всякий любитель парусного спорта может равняться с чемпионами. Но с каждым годом их становится все больше. Побывайте у наших берегов, и вы увидите, как расширился и погустел лес мачт. В 1972 году во Франции было двести тысяч прогулочных парусных яхт, т. е. одно судно на четыреста жителей. Страна, которая издавна оставалась сухопутной, несмотря на 3000 км береговой линии, сумела сравняться с Великобританией, прежней владычицей морей. Но другие страны добились еще большего: Швеция – одна прогулочная яхта на двадцать пять жителей, Соединенные Штаты и Канада – на двадцать.

Это увлечение появилось во Франции совсем неожиданно и вначале носило беспорядочный характер, что сказалось незамедлительно. Неопытные, безрассудные, неосторожные яхтсмены составляли заметную долю среди погибших на море. Опасность эту удалось ослабить более строгим порядком выдачи навигационных свидетельств и увеличением числа училищ парусного спорта. Атлантика викингов и флибустьеров, океан капитанов, ходивших вокруг мыса Горн, превратился теперь в прибрежных водах Америки и Европы в огромную школу мореходства. В самом известном училище Франции на островах Гленан, в восьми милях от порта Канкарно, прошли подготовку и научились прекрасно плавать на парусных судах десятки тысяч французов. Сказать, что там обучаются люди «всех возрастов», было бы преувеличением. Молодежь составляет подавляющее большинство, но все же она там не одна. Пятидесятилетние члены правительства (при крепком здоровье) проходят на островах Гленан школу морского ученичества, иногда довольно суровую, в тесном содружестве и без всяких привилегий со студентами, школьниками, рабочими, парикмахерами, врачами обоего пола, машинистками, нотариусами, коммерсантами, официантками, инженерами, банковскими служащими, духовными лицами и представителями множества других профессий. Зов моря не знает, видно, никаких различий, он доходит и до горных пастухов, и до рудокопов. Употребленное вначале слово «увлечение» уже не подходит к этому энтузиазму, который все растет и крепнет. И разве плохо, что с каждым годом он охватывает все больше молодежи? Те, что по собственной воле устремляются в Океан, предпочтут испытание малодушию. И чутьем они понимают, чего им требовать от Океана – настоящей жизни, настоящей свободы.

Жорж Блон

ТИХИЙ ОКЕАН

ВОЛНА С ВОСТОКА, ВОЛНА С ЗАПАДА

Что бы вы ни собирались говорить о Тихом океане, вам прежде всего нужно сказать о его величине. Взгляните на глобус: Тихий океан занимает на нем почти треть поверхности. На долю этого океана приходится половина всей водной массы, существующей на Земле.

Очень внушительное впечатление производят фотоснимки, сделанные ракетами по пути к Луне. Сам Великий океан, а не его условное изображение открывается нашему взору, с пеленой облаков над ним, с грозовыми бурями. На огромном пространстве Тихого океана могла бы разместиться вся суша Земли, материки и острова и еще оставалось бы свободное место. Когда летишь на реактивном самолете с острова Таити в Лос-Анджелес, через двадцать минут после вылета внизу появляются острова Туамоту, а потом за весь восьмичасовой путь до самой посадки вы уже не видите под собой ничего, ни единого клочка земли. А вот и еще более длинный перелет: Новая Зеландия – Сан-Франциско, 10800 километров, свыше четверти земной окружности, но на протяжении половины этого пути вы не заметите внизу ничего – ничего, кроме водной пустыни. Недаром же это необъятное пространство стало местом посадки возвращавшихся на Землю космонавтов.

Если пройти по берегу от Сан-Франциско или от Лос-Анджелеса, вы ясно увидите, что Тихий океан не такой, как все. И дело тут вовсе не в том, что в голове у вас цифры и сравнения, означающие его размеры. Разумеется, вам хорошо известно, что эти огромные набегающие на берег волны зарождаются где-то за девять тысяч километров отсюда, но дикость океана вы ощущаете тут просто непосредственно. Везде на побережье раскинулись бассейны для плавания, потому что большинство людей, в страхе перед акулами и огромными волнами, не рискует купаться прямо в море. Корявые, низкорослые кусты тамариска искривлены ветрами, и серый песок пляжей вечно усыпан их оборванной листвой. Если сюда для рекламных съемок присылают кинооператоров или фотографов, все они в конце концов идут на хитрость и снимают внутреннюю часть залива Сан-Франциско.

Тихий океан знавал на своем веку великое множество захватывающих приключений. С самого начала, с тех самых пор, когда перестали кипеть эти воды, тут разыгрывались тысячи, миллионы всевозможных историй. Само собой разумеется, что из всех известных теперь событий мы смогли выбрать для этой книги лишь самые волнующие, самые драматические, более всего обращенные к нам своей человечностью. Вначале хотелось бы сказать несколько слов о самом главном и, быть может, самом непостижимом: о заселении тихоокеанских земель.

На необъятном пространстве Тихого океана рассеяны скопления небольших островков. Тысячи километров отделяют один архипелаг от другого и от материков Азии и Америки. Как показало изучение насекомых и улиток на островах, эти затерянные среди открытых океанских просторов земли были разобщены всегда. Поколение за поколением люди живут на них и умирают. Но всегда ли они там были? Нет, нигде в Океании не обнаружено следов палеолитического человека. Население туда пришло из других мест. Откуда же? Когда? Каким образом?

На протяжении долгих тысячелетий, неизмеримо более долгих, чем все наше историческое время, люди держались вдали от моря, страшась его, словно дикого зверя. Нельзя, конечно, узнать, когда они преодолели свой страх, но, начиная с того момента, можно строить десятки гипотез о первых шагах мореплавания. Что касается Азии, то древность китайского мореходного искусства (форма и оснастка джонок, компас, знания в области математики и астрономии) позволяет думать, что первые моряки этого континента вышли в море через устья китайских рек.

В начале нашей эры флотилии джонок совершали плавания к Малайскому архипелагу. Но еще гораздо раньше с Малайского архипелага на лодках, о которых мы ничего не знаем, другие мореходы уплывали далеко на восток. Как показывают недавние археологические раскопки, Марианский архипелаг (1500 километров от Филиппин и 2500 километров от Китая) был заселен примерно 4000 лет назад.

Прежде всего историей заселения Океании заинтересовались лингвисты.

– Когда разглядываешь на карте россыпь островов, густую на западе и редеющую к востоку, невольно возникает мысль, что выходцы из Азии, продвигаясь на восток, заселяли на протяжении жизни нескольких поколений один архипелаг за другим. Это подтверждает и языковый анализ: даже если жители разных архипелагов из-за расхождения наречий уже не понимают друг друга, тем не менее все языки Океании принадлежат к одной и той же группе малайских языков.

Такой взгляд разделяло и разделяет по сей день большинство этнографов. Первые «колонисты», устремившиеся в Тихий океан, были, по их мнению, «негритосы», вынужденные покинуть южные районы Азии во время последнего ледникового периода. Эти негроидные племена гораздо больше напоминали диких горных папуасов Новой Гвинеи, чем нынешних любителей игры на укулеле. Следующую волну переселенцев составляли айноиды, люди белой расы, названные так за их сходство с айнами, коренными жителями острова Хоккайдо. От смешанных браков и образовались те различные группы островитян, которые населяют теперь Океанию. Не все этнографы сходятся в деталях процесса их формирования, но в основном теория заселения тихоокеанских островов выходцами из Азии давно получила почти всеобщее признание.

После второй мировой войны норвежец Тур Хейердал выдвинул совсем иную гипотезу.

– Когда я был на одном маленьком островке Маркизского архипелага, старики туземцы рассказали мне древнюю легенду о Тики, боге и вожде, который привел их предков на Маркизские острова. «До той поры, – говорили они, – наш народ жил за морями, в большой стране на востоке». А несколько позднее я обнаружил, что Кон-Тики – самое древнее имя бога Солнца у инков. На Маркизах я встретил также огромные статуи богов, очень сходные с гигантскими монолитами, следами исчезнувших цивилизаций Южной Америки. И вот в конце концов я пришел к выводу, что по крайней мере часть архипелагов Тихого океана была заселена пришельцами из Перу.

Такова в общих чертах суть теории Тура Хейердала, которую он долго вынашивал и которая стала так дорога его сердцу. В 1945 году Хейердал представил на рассмотрение одному американскому ученому, имени которого он не называет, рукопись, озаглавленную «Доисторические связи между Полинезией и Америкой».

– Я не согласен с вами, – ответил этот человек, возвращая ему прочитанную рукопись. – В прошлом Южная Америка действительно была очагом самых удивительных цивилизаций, но мы не знаем ни того, что они собой представляли, ни времени их исчезновения после того, как власть там захватили инки. Но кое-что мы все-таки можем утверждать с уверенностью, а именно, что ни один из народов Южной Америки не совершал плаваний к островам Тихого океана. И знаете, почему? По очень простой причине: у них не было лодок.

– У них были плоты из бальсового дерева.

– Вот и попробуйте доплыть на таком плоту из Южной Америки в Океанию!

Именно это Тур Хейердал и сделал. Дальше мы увидим, как он на своем плоту, названном в честь бога инков «Кон-Тики», отправится из перуанского порта Кальяо к острову Ангатав в архипелаге Туамоту.

– Плавание на «Кон-Тики» ничего не доказывает. Цивилизация Полинезии не имеет никакого отношения к индейцам Южной Америки, не они принесли туда свои ремесленные навыки, свои астрономические знания, своих богов и каменные изваяния. Полинезийская цивилизация совершенно самобытна. Еще задолго до того, как коренные жители Южной Америки отважились совершать дальние плавания на запад, обитатели Океании отправляли экспедиции на восток и высаживались на американском побережье. Можно с таким же успехом приплыть на плоту из Полинезии в Перу, как из Перу в Полинезию. И я собираюсь это доказать.

Человек, отстаивавший такую точку зрения, был французский мореплаватель Эрик Бишоп, личность весьма примечательная, и мы снова встретимся с ним в другой главе и увидим, как он на своем плоту, отправившись с острова Таити (8 ноября 1956 года), устремится на восток, а потом (26 мая 1957 года) в 900 милях от Чили потерпит крушение, будет взят на буксир, но не откажется от своей мысли, что в давние времена через Тихий океан совершались плавания как в одном, так и в другом направлении. И нам все-таки придется согласиться с ним, что филологи не знают языка более богатого морскими терминами, чем полинезийский. В нем не упущено ничего, что имело бы отношение к навигации, метеорологии, космографии и океанографии. «Настоящий язык путешественников, мореходов». Да и могло ли быть иначе у народа, рассеянного на таком огромном морском пространстве?

Еще в древние времена само положение жителей Океании вынудило их сделаться отличными мореходами. Их познания в астрономии, унаследованные ими от китайцев или инков, намного превосходили познания западных мореплавателей той поры. Они знали, что Земля круглая, и у них были слова для обозначения таких отвлеченных понятий, как экватор, тропики Рака и Козерога. Они дали названия двум сотням неподвижных звезд и шести планетам, которые назывались у них странствующими звездами. Их опытные штурманы знали, в какой части неба находится определенная звезда в данное время года и в данный час ночи, короче говоря, небо было для них часами, календарем и компасом.

Эта великолепная цивилизация зародилась, как утверждает Эрик Бишоп, в самом Тихом океане (скажем, что она обрела там свои особенные черты) и за несколько веков до нашей эры стала распространяться на запад, достигнув Молуккских островов, Явы, Индии, Персидского залива и даже Мадагаскара, а также на восток – в направлении Перу. Утверждение это спорное, к тому же оно не решает проблемы первоначального заселения.

– Был ли Тихий океан заселен с востока или с запада, узнать невозможно, но, как бы то ни было, заселили его случайно. Все жители Океании – это в прошлом жертвы кораблекрушений. На острова их забросили ураганы или ошибки в навигационных расчетах.

Имя автора книги, где излагается эта гипотеза («Древние путешественники Тихого океана», 1957), – Эндрью Шарп. На некоторое время он сумел привлечь к себе внимание, так как мысль, что все обязано случаю, всегда находит многочисленных сторонников. Однако книга Шарпа не объясняет, почему в те времена, когда женщины так редко принимали участие в плавании, они неизменно оказывались при кораблекрушениях, – ведь для заселения новых земель без них не обойдешься! – и уж совсем мало внимания уделяется в книге очень древнему мореходному искусству полинезийцев. Кто станет сомневаться, что на протяжении веков многие из них терпели кораблекрушения? Но мы охотнее думаем, что на поиски новых земель они отправлялись по доброй воле и мало-помалу открыли свою островную империю, а вовсе не были потомками людей, потерпевших кораблекрушение. Гипотеза Эндрью Шарпа оказалась в конечном итоге неубедительной.

И наконец, за попытку восстановить историю заселения Океании взялись археологи. Лет пятнадцать вели они систематические раскопки в этом обширном островном мире. Опубликованные до сего времени результаты их работ подтверждают отчасти выводы лингвистов. На протяжении жизни нескольких поколений древние мореплаватели, выходцы из Азии, добрались до Филиппин, Марианских островов, островов Фиджи, Товарищества, Маркизских, Гавайских, Новой Зеландии и, наконец, острова Пасхи.

Однако в отношении острова Пасхи согласия у исследователей нет. Когда речь заходит об этой загадочной земле, ни у кого ни в чем нет согласия. Все знают о его удивительных статуях. Одни из них уже были установлены на определенном месте, обращенные лицом к берегу или внутрь острова, другие остались лежать в карьерах вулканического камня, где их высекали неизвестные скульпторы. Фигуры эти так велики (самые крупные из них достигают 22 метров и весят до 20 тонн), что до сих пор не прекращаются споры о том, каким же образом могли перемещать их и устанавливать.

– Когда-то остров был намного плодороднее и зеленее, жителей на нем было больше, чем теперь. Нетрудно себе представить, как тысячи людей орудуют катками, веревками, наклонными плоскостями.

– Остров представляет собой вершину древнего вулкана, а поэтому нет никаких оснований думать, что прежде он был таким, как вы говорите. Только гиганты или люди, располагавшие сверхъестественными возможностями, могли передвинуть и установить эти монолиты. Туземцы говорят о магической силе, называя ее Мана. Будем считать, что тайна остается нераскрытой.

Прибывшая на остров в 1961 году американо-норвежская экспедиция тоже ничего не решила и не прояснила. В ее отчетах содержалось лишь единственное положительное утверждение: «Внешний вид статуй доказывает, что остров был заселен со стороны Перу».

В 1963 году Франсис Мазьер, один из немногих исследователей, знающих язык паскуанцев, очень тщательно записал одно предание, повествующее о прибытии на остров полинезийского короля Хоту Матуа, вынужденного покинуть родные края из-за стихийного бедствия. Кроме того, Мазьер обнаружил на острове черепа брахицефалов и черепа долихоцефалов[39]: две различные расы. Как считает Эмери, профессор Гавайского университета, до острова Пасхи докатились когда-то две волны переселенцев, одна с Маркизских островов, другая из Перу. Так кто же первым прибыл на остров Пасхи, на Маркизы, на другие острова? Ответ на этот вопрос, без сомнения, не может быть одинаков для всех архипелагов.

Этнографы и археологи продолжают свои исследования. Хотелось бы думать, что со временем они придут к определенному согласию, и тогда мы сможем с некоторой достоверностью представить себе первое приключение людей в Тихом океане, эту сказочную встречу бальсовых плотов и прибывших с запада пирог, снабженных уже, быть может, своими необыкновенными балансирами. А пока первое крупное событие, известное в истории Тихого океана: встреча жителей Океании с людьми из Европы, прибывшими к ним самым длинным путем.

Гуам, самый южный из Марианских островов. Длина около 60 километров, ширина – 12. Постоянно растущее население превышает 60000 человек, не считая туристов, которых бывает там от 80000 до 100000 в год. Гористый, вулканического происхождения остров, окруженный кольцом коралловых рифов, местами покрыт великолепным лесом и окаймлен песчаными пляжами. Владение Соединенных Штатов, он был 1 ноября 1941 года, через три дня после Перл-Харбора[40], захвачен японцами и отвоеван обратно американскими военно-морскими силами в августе 1944 года. Отделение японских солдат, отказавшихся сдаться, а потом отказавшихся поверить в капитуляцию своей страны, долгое время укрывалось в лесах, и последние из них сдались только в феврале 1972 года.

На Гуаме нет больше следов войны. Местные жители возделывают свои плантации кокосовой пальмы, служат в гостинице, на аэродроме или на атомной электростанции.

Обратимся теперь к временам отдаленным и заглянем на остров в начале 1521 года. Синие волны тихоокеанских тропиков, так же как и в наши дни, окаймляют пенным кружевом серые песчаные пляжи. Вытащенные на песок, на берегу стоят несколько лодок с балансирами, почти ничем не отличающиеся от тех, на каких в наше время туристы совершают свои классические морские прогулки. Но настоящих построек в 1521 году на острове не было, лишь кое-где в глубине пляжей, по краю леса, мы заметим несколько хижин, сплетенных из листьев и веток. Живет на острове не более двух-трех тысяч человек. Дети бегают нагишом. Женщины, несколько крупноватого телосложения, но красивые, с распущенными волосами, носят нечто вроде мини-юбки из волокон растений. Мужчины атлетического сложения, с длинными, закрученными на макушке в узел волосами ходят в набедренной повязке.

Утром того дня, о котором пойдет речь, из хижины вышли несколько мужчин и углубились в лес на крутом откосе. Они взяли с собой железные топоры и большую примитивную пилу, и только самый старший из них нес в руках одну лишь плетеную сумку. Он шагал впереди всех и внимательно смотрел то в одну, то в другую сторону. Искал, очевидно, подходящее дерево. Вот он заметил как раз то, что им было нужно, – тиковое дерево хорошей толщины с гладким зеленовато-бурым стволом, остановился перед ним, а все остальные обступили его полукругом.

Люди не схватились сразу за топоры, они даже бросили их себе под ноги, а один из них протянул вожаку простой железный нож, который казался очень маленьким и даже смешным для рубки дерева такой высоты. Старший мужчина сделал на стволе надрез на высоте своей груди и слегка приподнял кору. Затем он вынул из сумки небольшую, все еще трепыхавшуюся рыбку и, что-то напевая, стал запихивать ее в надрез. Он добавил туда еще несколько кусочков кокосового ореха, щепотку муки и рубленых листьев, не прерывая своего протяжного пения, которое в это время подхватили и все остальные, слегка раскачиваясь на месте в такт мелодии. Не трудно догадаться, что это был обряд заклинания и что человек был своего рода жрецом или колдуном.

Дерево предназначалось для пироги, и, если его срубить без магического заклинания, пирога будет скверно плавать или даже утонет, как только ее спустят на воду. Узнать об этих верованиях и обрядах нам удалось потому, что на многих тихоокеанских островах они существуют еще и до сих пор, нисколько не изменившись за все прошедшие века.

Совершив магический обряд, лесорубы приступили к работе. До появления механической пилы способ рубки дерева был повсюду примерно один и тот же: ствол надрубали у основания, с той стороны, куда должно упасть дерево, а потом начинали пилить с другой стороны. Но об этих микронезийских лесорубах шестнадцатого века нельзя было сказать, что они работали, как каторжные. Все без умолку говорили, иногда пели, временами совсем прерывали работу, садясь где-нибудь поодаль, потом снова принимались за дело, а незадолго до полудня, когда начиналась жара, попросту уходили в деревню. Это было время купания в море, отдыха, сиесты. Возвратятся ли они в лес до вечера, чтобы дорубить дерево, или отложат работу на завтра, это уж как придется. Рубка дерева для пироги – дело священное, так что эти люди не будут спешить и в дальнейшем, когда, повалив ствол, начнут предварительно его обрабатывать, прежде чем перетащить в деревню все с теми же магическими заклинаниями. В точности так поступали всегда, из поколения в поколение, их отцы и деды. Ничто не менялось на Гуаме, и волны Тихого океана все так же обрамляли белой пеной его пляжи.

Но перемены все-таки были. Если их далекие предки валили и обрабатывали стволы деревьев с помощью огня и камня, то у этих людей появились орудия из железа, предметы для них очень редкие и ценные. Теперь мы знаем, что эти орудия были завезены когда-то арабскими купцами на Филиппины и оттуда начали проникать дальше на восток, от острова к острову, где прошли через множество рук. Но в 1521 году туземцы Гуама не знали, откуда у них появились железные орудия, да это их и мало трогало. Они редко задавали себе вопросы.

Ствол дерева, слегка обтесанный в форме пироги, на катках доставлялся в деревню. Перевозка занимала несколько дней – и путь был неровный, и колдун нередко останавливал работу для своих магических действий, да и работавшие не торопились. Постройка пироги была делом не утилитарным, а ритуальным. Ведь для того, кто станет ее владельцем, она будет, словно мать родная, основой жизни, источником существования.

Медлительность при сооружении судна объясняется вовсе не ленью туземцев. С определенного момента, когда ствол дерева уже выдолблен, обтесан, снабжен мачтой и поплавком (работа эта продолжается три месяца, тогда как европейским судостроителям для этого нужно несколько дней), все начинает идти с исключительной быстротой. Парус, например, изготовляют за один день, от восхода солнца до заката, как того требует ритуал, хотя дело это очень кропотливое.

Готовое судно получало название и на несколько дней становилось центром внимания всей деревни. Хозяин, его родственники и близкие друзья говорили только о новой пироге, расхваливая ее на все лады. В назначенный для спуска на воду день прибывали вожди из соседних селений, чтобы принять участие в регате. По существующему обычаю, гонки должен был выиграть вождь той деревни, где спускалась на воду новая пирога, и полагалось также, чтобы именно она заняла одно из первых мест.

Пирога, построенная зимой 1521 года жителями одной из деревень Гуама, была отправлена затем в плавание вокруг острова, для того чтобы показать ее в других деревнях с соблюдением всех торжественных ритуалов.

В 1972 году Ален Кола выиграл трансатлантические гонки одиночек на тримаране «Пенвик IV», который до этого принадлежал Эрику Табарли (он совершил на нем кругосветное плавание) и представлял собой просто пирогу с двойным балансиром. Профессиональные моряки западных стран приняли эту победу с недовольной гримасой, считая, что тримаран – это морской снаряд, а не настоящее судно.

Зависть сквозит в их сдержанности. Пирога с балансиром и в самом деле необычайный снаряд, гениальный челнок.

Все видели ее на фотоснимках или в кино. За исключением нескольких деталей, современные лодки похожи на самые древние, какие только были известны людям. На разных архипелагах Тихого океана они несколько отличаются друг от друга.

В Микронезии, Меланезии и Полинезии пироги строят с одним балансиром, то есть боковым поплавком, вынесенным за борт на параллельных стержнях. На Филиппинах пироги имеют двойной балансир, который действует следующим образом: поплавок с противоположной от ветра стороны (подветренной) стремится уйти под воду и благодаря своей плавучести не дает судну перевернуться. Поплавок с наветренной стороны приподнят и не касается воды, он способствует сохранению равновесия своей тяжестью. В Микронезии и Меланезии одиночный балансир всегда находится с наветренной стороны и действует только своим весом, умеряя напор ветра на парус. Нос и корма у этих пирог совершенно одинаковы, так что при перемене ветра плыть можно и в ту и в другую сторону. Пироги Полинезии тоже имеют одиночный балансир, но корма и нос у них разные, и плыть на них можно только в одну сторону. Балансир оказывает воздействие то своим весом, то плавучестью в зависимости от того, находится ли он с подветренной или с наветренной стороны.

Воды Тихого океана бороздят пироги самой разной величины: маленькие и очень легкие, для плавания в лагунах атоллов или близ берега, они обычно без паруса, с одним гребком; пироги чуть побольше, для морского лова рыбы; и наконец, пироги дальнего плавания, для связи между островами архипелага или разными архипелагами. Все они выдалбливаются из цельного дерева, так что и самые большие пироги, на которых люди отваживаются уходить в грозные просторы океана, редко превышают десять или двенадцать метров в длину.

Вот на таких пирогах и отплыли в конце зимы 1521 года жители Гуама к другим островам архипелага, чтобы обменять там свои товары. Эти торговые поездки начались ранее десятого века и продолжались до конца девятнадцатого.

По традиции к моменту отплытия на берегу собирались женщины, чтобы попричитать и поплакать. Табу[41] строго-настрого запрещало им лить слезы в то время, когда суда будут в открытом море. И пока экспедиция не вернется, им полагалось соблюдать и другие табу: не гулять в одиночку за пределами деревни, не принимать у себя мужчин и т. д. – все это обязывало их хранить верность. Те, кто нарушал табу, знали, что весть об этом непременно дойдет до мужа: в ту минуту лодка его необъяснимым образом вдруг замедлит свой ход.

Вел флотилию «мудрец», на самом же деле – просто опытный штурман, а мы уже знаем, какими искусными моряками были эти люди. Вдобавок они прибегали к магическим заклинаниям, когда хотели усилить или ослабить ветер, изменить его направление. Шли пироги не сомкнутым строем, а на определенном расстоянии друг от друга, в пределах видимости, так что вся флотилия занимала довольно большое пространство в океане.

Между островами некоторых архипелагов море имеет иногда незначительную глубину и сплошь усеяно рифами и подводными скалами, подступающими почти к самой поверхности, или прорезано сильными течениями. Однако опытность и острое зрение туземцев позволяют им обнаруживать эти опасные места.

В тот год, вернувшись из плавания, аргонавты Гуама после всех празднеств и увеселений, которыми отмечалось каждое их возвращение, несколько дней приводили в порядок пироги. Они еще не закончили своего дела, когда к острову на всех парусах примчались два туземца, ловившие рыбу довольно далеко от берега, и наперебой стали рассказывать, что на горизонте, с восточной стороны, появились три огромных корабля невиданной формы.

Ни один из обитателей острова ни разу в жизни не видел, чтобы прямо из открытого моря приплывали большие корабли. Никто из них вообще никогда не видел большого корабля. А у этих судов, о которых рассказывали теперь вернувшиеся впопыхах рыбаки, было по нескольку прямых высоких мачт и большие паруса.

Это были парусники Магеллана, переплывшие Атлантику и Тихий океан.

Европейцы открыли Тихий океан сухопутным путем. В 1512 году, примерно в середине сентября, Васко Нуньес де Бальбоа, губернатор испанской колонии Барьен, отправился от атлантического побережья и пересек узкий перешеек, соединяющий два американских континента. С ним было 192 человека в шлемах, кирасах, с копьями и алебардами, в окружении своры огромных собак. В конце этого трудного перехода от всей экспедиции в живых осталось только 28 человек. Выйдя к берегу неизвестного моря, Бальбоа шагнул прямо в воду и, когда вода дошла ему до груди, громким голосом произнес по-испански фразу, означавшую, что от имени испанского короля он вступает во владение новым морем. Эти беспредельные воды получили тогда название Южного моря, так как простирались к югу от перешейка, протянувшегося с востока на запад. Название это сохранилось надолго. Флибустьеры Вест-Индии называли Тихий океан Южным морем еще в конце XVIII века.

В 1516 году португальский дворянин Магеллан предстал перед королем Мануэлем I и предложил достичь богатых пряностями Молуккских островов с запада. До той поры португальцы плавали в Ост-Индию длинным путем вокруг мыса Доброй Надежды, открытого Васко да Гамой. Магеллан решил, что, если отыскать проход через новый материк, до Молуккских островов можно добраться с запада. Отвергнутый Мануэлем I, он уехал в Испанию и добился приема у Дон-Карлоса, будущего Карла V. Испанский король дает Магеллану свое согласие. 20 сентября 1519 года из порта Сан-Лукар-де-Баррамеда на реке Гвадалквивир отходит флотилия из пяти кораблей. Плавание через Атлантику оказалось необычайно долгим, так как корабли попали в полосу полного безветрия. Затем в поисках прохода им пришлось плыть вдоль американского побережья навстречу ледяным зимним бурям южного полушария. Магеллан раскрывает заговор, устроенный тремя капитанами его флотилии. Один из кораблей, «Сантьяго», идет ко дну, другой, «Сан-Антонио», возвращается в Испанию, остальные три проникают в длинный скалистый проход, который носит теперь название Магелланова пролива, и наконец выходят к открытому морскому простору.

Если проследить по карте путь Магеллана через Тихий океан – на север, на северо-запад, еще немного к северу, затем прямо на запад, – создается впечатление, что путь этот проложен мореплавателем, стремившимся обойти все острова, разбросанные в океане. Случайность, но не та, которая приходит на выручку.

Первое плавание Колумба через Атлантический океан длилось тридцать три дня. Запасы продовольствия на его кораблях были рассчитаны на год. Когда Магеллан вышел в воды Тихого океана, со времени его отплытия из Испании минул целый год, паруса и снасти на кораблях поистрепались, и, несмотря на то что во время зимовки все было строго ограничено, от взятых с собой продуктов уже почти ничего не оставалось.

Ровный ветер подгонял каравеллы, пустившиеся через неизвестный океан. В распоряжении Магеллана были те же самые навигационные приборы, что и у Колумба, то есть астролябия, компас, лаг, песочные часы и часы, приобретенные у часового мастера в Кадисе. Из-за неточности этих инструментов определение долготы было для него таким же ненадежным делом, как и для Колумба.

В первые дни плавания через Тихий океан дул хороший попутный ветер. Ночью «Консепсьон» и «Виктория» ориентировались на огни, зажигаемые на корме «Тринидада», корабля Магеллана. Севернее тридцать четвертой параллели ветер немного ослабел. Ночи стояли великолепные. Вот тогда Магеллан и выбрал для Южного моря название, которое за ним и останется в дальнейшем: El Mare Pacifico, Тихое море.

Дальше к северу ветер все слабел, зной усиливался. Корабли еле двигались по ослепительно сверкавшей поверхности моря под раскаленными от зноя небесами. Прошло уже больше месяца с тех пор, как скрылась из виду южная оконечность Америки.

Съедены последние остатки соленой рыбы и пингвиньего мяса, приходится довольствоваться одними сухарями. «Это уже не хлебные сухари, – писал Пигафетта, летописец экспедиции, – а смесь пыли и мышиной мочи. Вода протухла, пить ее почти невозможно». К сухарям стали примешивать древесные опилки, порцию воды уменьшили до стакана в день на человека. Над морем, спасаясь от акул, то и дело мелькали стайки летучих рыб. Порой они шлепались на палубу, и тогда люди хватали их и ели прямо сырыми. Некоторые матросы затевали удивительную охоту, которая долгое время была в ходу на старых парусниках: с куском заплесневелого сухаря в зубах человек ложился в затемненном месте и, когда к нему подбегала крыса, хватал ее прямо руками. Крысу можно было продать за полдуката золотом.

В самом начале пути Магеллан объявил, что, как бы ни обернулось дело, экспедиция не повернет с полдороги обратно. «Если потребуется, будем есть кожу на реях». И вот Пигафетта записал в своем дневнике: «Чтобы не умереть с голоду, мы стали есть под конец куски кожи, которой был обтянут рей на грот-мачте. Пробыв больше года под дождями и ветрами, кожа стала такой жесткой, что нам пришлось опускать ее на веревке в море и вымачивать в течение четырех или пяти дней, чтобы она размякла, потом держали ее над огнем и ели».

Погода все дни стояла прекрасная, но на борту корабля уже появился невидимый враг, который истреблял в те времена множество людей в море: цинга.

Совершенно лишенные свежей пищи, то есть необходимого минимума витаминов, девятнадцать моряков из экспедиции Магеллана были обречены на смерть, у них выпали зубы, гноились десны, распухло небо и отекли ноги. Болезнь подобралась и к самому Магеллану, но он сумел выстоять.

Вот на пути им встретилось несколько скалистых, совершенно голых островков, Магеллан назвал их Несчастными островами. Наконец, 14 января 1520 года они увидели еще один остров, на этот раз покрытый зеленью, но из-за сплошного кольца рифов к нему невозможно было подойти. 25 января появился новый остров, новая надежда. Но увы, море вокруг него кишело акулами. Моряки только и смогли, что дать ему название Tiburones, как именуются по-испански эти хищницы.

Утром 6 марта, через сто десять дней после Огненной Земли, на горизонте показалось еще три острова, покрытых растительностью. На одном из них они разглядели золотистый пляж. Почти все историки морских открытий сходятся на том, что это был остров Гуам, самый южный из Маркизских островов.

Корабли еще были на довольно большом расстоянии от него, когда море вдруг покрылось множеством пирог с балансирами. Сидевшие в них туземцы со светло-коричневой кожей необычайно виртуозно орудовали одним гребком. Это были прекрасно сложенные обнаженные люди с длинными волосами, собранными на макушке в узел. Через минуту они уже карабкались на суда со смехом, с оживленной болтовней и сразу начинали хватать все, что попадалось им под руку. Изнуренные матросы не оказывали никакого противодействия. Туземцы схватили даже пушку и переволокли ее на берег.

Магеллан вывел корабли в открытое море и всю ночь курсировал неподалеку от острова. Он был явно в нерешительности, так как дал себе слово никогда не обижать туземцев. Однако моряки старались убедить его, что дело идет теперь о жизни и смерти и что им необходимо любой ценой раздобыть продовольствие. На берег был высажен отряд с наказом отобрать у туземцев унесенные с кораблей вещи и привезти рыбы, свинины, кокосовых орехов, бананов. За все это время было убито семь островитян. Когда корабли тронулись в путь, их тучей окружили лодки, откуда сыпался град камней. Магеллан назвал этот остров Воровским.

Такова была первая стычка между людьми, приплывшими из Европы, и туземцами Океании. Но обобщений делать не следует. В отличие от некоторых других островитян жители Гуама были и в самом деле «добрые дикари», миролюбивые, не желавшие никому причинять зла. Им просто было неведомо понятие собственности, какое существует на Западе: любой предмет, не защищенный табу, принадлежит тем, кто сможет его взять.

Через несколько дней люди, страдавшие от цинги, начали возвращаться к жизни. Чтобы дать себе небольшую передышку, они пристали к зеленому безлюдному острову. И сейчас же там появилась пирога с туземцами. Магеллан велел команде укрыться под деревьями, а сам в сопровождении своего раба Энрике и летописца Пигафетты вышел на песчаный берег. Энрике был малаец с Суматры и попал в Европу на португальском корабле, следовавшем привычной для португальцев дорогой пряностей: Индия, мыс Доброй Надежды, африканское побережье. Магеллан относился к Энрике с большой добротой, он даже написал в своем завещании, что после его, Магеллана, смерти Энрике отпускается на волю, и назначал ему пенсию.

Туземцы тоже вышли на берег. Обе стороны обменялись приветствиями. Эти люди как будто не были похожи на «воров» Гуама. В обмен на гребенки и бубенчики они предлагали полные корзины рыбы.

28 марта флотилия подошла к третьему острову. Появилась пирога, в ней сидело восемь человек.

– Спроси у них, как называется остров, – обратился Магеллан к своему верному Энрике.

И тот заговорил с приехавшими по-малайски, на их родном языке. Люди сперва онемели от изумления, потом стали отвечать наперебой, объясняя, что им все понятно. Первый человек, совершивший кругосветное плавание, был не европеец, а малаец, раб, который отправился с острова Суматры, миновал Индию, мыс Доброй Надежды, Лиссабон, пересек Атлантический океан, миновал Патагонию и переплыл Тихий океан во всю его ширь.

Остров назывался Массауа, правил им царек по имени Каламбу.

Ни малаец Энрике, ни Магеллан, ни его моряки не придавали, кажется, особого значения своему необыкновенному подвигу. Воодушевляла их лишь одна мысль: уже недалеко Молуккские острова, где можно добыть сколько угодно пряностей.

Туземцы приняли предложенные им подарки и уплыли. Спустя несколько часов появились две большие лодки. В одной из них под балдахином из плетеного тростника восседал вождь. На борт адмиральского корабля поднялась лишь небольшая делегация.

На другой день Энрике сошел на берег, принял подарки и уговорил вождя встретиться с Магелланом. И вот в следующий свой приезд Каламбу, в вышитом саронге, с длинными, распущенными по плечам волосами, поднялся в сопровождении шести знатных особ на борт «Тринидада».

– Вам необходимо, – сказал он Магеллану, – нанести визит главному правителю всех наших островов, радже Хумабону. Он живет в Себу.

Себу – портовый город на острове того же названия в Филиппинском архипелаге. 4 апреля флотилия, возглавляемая королем Каламбу, покинула Массауа и 7 апреля подошла к Себу.

С первого же взгляда Магеллан понял, что это крупный порт. На рейде теснились джонки, прибывшие из других стран. Чтобы сделать свой приезд более торжественным, корабли дали салют из пушек, отчего все туземцы бросились в разные стороны. Но Магеллан тут же отправил на берег Энрике уведомить короля, что у них нет никаких враждебных намерений. Малаец объяснил Хумабону, что Магеллан, его хозяин, состоит на службе у самого великого правителя на земле. Это по его приказанию переплыл он океан, стремясь достичь островов пряностей, и теперь по пути заехал выразить свое почтение королю Себу. Ни на что, кроме деловых отношений, он не претендует.

Хумабон отнюдь не был наивным дикарем. У себя на островах он взимал со всех кораблей плату за вход в гавань и теперь холодно объявил Энрике, что его хозяину прежде всего следует подчиниться общим правилам.

– Но такой могущественный адмирал, как мой хозяин, не может платить никаких пошлин.

– Все их платят.

И в качестве свидетеля король велел позвать мавританского купца, который только что прибыл на джонке из Сиама и беспрекословно заплатил пошлину.

Взглянув на корабли Магеллана, этот мавр сразу понял: христиане прибыли сюда для того, чтобы проникнуть на единственные не известные им до сих пор острова пряностей. Что же делать? «Не будем торопить событий, – подумал он, – а там посмотрим». И вот какой совет дал наедине Хумабону: не вступать ни в какие конфликты с иностранцами. Хумабон внял совету и, отменив пошлину, пригласил посланцев Магеллана на пиршество. Кушанья подавались на фарфоровой посуде, привезенной прямо из Китая. Значит, Китай где-то совсем близко. Мечту Христофора Колумба, стремившегося достичь Индии западным путем, осуществил теперь Магеллан.

Начался обмен товарами. Больше всего туземцев привлекало железо, твердый металл, который в их глазах был намного полезнее золота. За четырнадцать фунтов железа они отдавали пятнадцать фунтов золота, и Магеллан всеми силами старался помешать матросам обменивать на золото все, что у них было.

– Если туземцы поймут, как драгоценно золото, они сразу же повысят на него цену.

Отношения становились все дружественнее, и под конец король Себу и его свита выказали даже желание принять христианство. Вот запись в дневнике Пигафетты, относящаяся к этому якобы стихийному обращению: «Магеллан объявил, что они не должны принимать христианство из страха или из желания сделать нам приятное. Если они действительно хотят стать христианами, нужно, чтобы это происходило по их собственной воле и из любви к Богу. Если же они этого не желают, никто не причинит им зла, но тех, кто станет христианами, будут больше любить и лучше к ним относиться. Тогда все они в один голос воскликнули, что хотят стать христианами не из страха и не из желания сделать Магеллану приятное, а по собственной воле. Они целиком на него полагаются, он может считать их своими подданными. После этих слов Магеллан обнял их со слезами на глазах, стиснул руки принца и руки короля Массауа и объявил обоим вождям, что он с такой же искренностью, как верит в Бога и как предан своему повелителю, обещает им, что отныне они будут жить в вечном мире с Испанией. И они тоже дали ему такое же обещание».

Репортаж Пигафетты, изобилующий точными и правдоподобными деталями, производит нередко впечатление истинности. Но историограф, несомненно, писал по заведенной схеме. Эпизоды стихийного обращения «дикарей» в христианство встречаются во множестве записей той поры. На самом же деле принимать христианство туземцев принуждали, когда по-доброму, а когда и нет. Путешественникам полагалось по возвращении давать отчет о количестве обращенных душ. Молчаливый сговор позволял прикрывать алчность распространением слова Божьего. Но обращения не всегда добивались страхом. Очень часто туземцы соглашались принять христианство, усматривая в том явную для себя выгоду или же из хитрости, из любопытства, в надежде, что новый Бог сделает их такими же сильными, как люди, о нем говорящие. Ясно, что Магеллан не мог действовать угрозой на короля и придворную знать Себу. А хитрая лиса Хумабон старался, конечно, извлечь из ситуации, созданной прибытием европейцев, побольше для себя выгоды.

Себу, 14 апреля 1521 года. Магеллан пока еще не покидал своего корабля, все переговоры он неизменно ведет через посредство Энрике и Пигафетты. И теперь он хочет придать своему первому выходу на берег побольше торжественности.

Впереди Магеллана выступают сорок вооруженных солдат, за ним следуют офицеры и знаменосец. В тот самый момент, когда его нога касается земли, гремит артиллерийский залп. Напуганные зрители бросаются врассыпную, но, заметив, что король спокойно остается на своем месте (его обо всем предупредили заранее), они быстро возвращаются, чтобы присутствовать при возведении на берегу большого креста, перед которым их властелин, его сыновья и многие знатные люди будут принимать крещение. Вместо языческого имени Хумабон король получает имя Карлос, королеву нарекают Жанной, а двух принцесс – Екатериной и Изабеллой. Высшая знать острова и соседних островов тоже не хочет от них отставать, и вот до самой поздней ночи священник флагманского корабля крестит теснящихся вокруг него людей. Прослышав об удивительных церемониях заморского чародея, на следующий день к нему стали стекаться жители других поселений. Через несколько дней почти все вожди ближних мест получили крещение и присоединились (каким образом, не сказано) к договору о союзе и дружбе, подписанному Магелланом и королем Себу. Договор давал испанцам исключительное право на торговлю с островом Себу и соседними островами. Взамен Магеллан предоставлял всем, принявшим новую веру, покровительство и защиту испанской державы.

Не прошло и недели, как адмирал получил от своего «протеже» Хумабона такую весть:

– Силапулапу поднял восстание. Он не выполняет моих приказов и даже хочет запретить всем вождям островов поставлять мне товары, предназначенные для испанцев.

Силапулапу – царек небольшого острова, название которого вскоре получит печальную известность: Мактан.

21 апреля 1521 года. Отряд из шестидесяти человек под предводительством самого Магеллана отправился в баркасах через пролив, отделявший Себу от Мактана. На угрозу адмирала применить силу Силапулапу ответил, что «у его людей тоже есть копья». Хумабон предложил Магеллану взять под свое командование тысячу его воинов. Адмирал отказался. Он хотел, чтобы демонстрация мощи была проведена только его войсками. Силы Силапулапу исчислялись в тысячу человек, но против испанских бомбард и мушкетов у них были лишь луки и стрелы. Когда лодки испанцев приблизились к Мактану, было совсем светло. Туземное войско стояло на берегу. Вдруг одна из лодок наскочила на мель, а за нею и все остальные. Испанцы были пока на расстоянии, вдвое превышавшем полет стрелы. Препятствием для лодок оказалось кольцо коралловых рифов вокруг острова. Глубины там не превышали метра.

– Сорок человек следуют за мной, – приказал Магеллан. – Мушкеты и бомбарды остаются в лодках, они будут прикрывать наше продвижение.

Испанцы были уверены, что при первом же выстреле дикари бросятся врассыпную. Они вышли из лодок и пробирались по воде, доходившей им до пояса. Все были в кирасах, с пиками, шпагами и алебардами. Туземцы отошли к краю пляжа и выпустили несколько стрел. Когда отряд достиг берега, с лодок открыли огонь из бомбард и мушкетов. Но тут испанцы заметили, что снаряды не долетают до берега, а мушкетные пули теряют на таком расстоянии силу и не могут пробить туземных щитов.

– Прекратить огонь! – крикнул Магеллан людям в лодках.

Но его не услышали. В течение получаса бомбарды и мушкеты вели бесплодный огонь под крики и смех туземцев. Вот как описывает дальнейшие события Пигафетта:

«Когда туземцы поняли, что наши пули им вреда не причиняют, они перестали отступать и кричали все громче и громче, прыгая из стороны в сторону, чтобы уклониться от наших снарядов. Потом под прикрытием щитов они стали понемногу продвигаться вперед и обрушили на нас целый град стрел, так что мы едва могли защищаться».

Чтобы отвлечь их внимание, Магеллан посылает несколько человек поджечь ближайшие хижины. В это время туземцы сделали бросок вперед, выпуская потоки стрел.

«Когда они заметили, что грудь у нас защищена, а ноги – нет, они стали целиться ниже. Одна отравленная стрела попала в ногу капитана, тогда он дал приказ осторожно отступать».

Все испанцы, за исключением семи-восьми человек, стали поспешно и беспорядочно отходить. Туземцы преследовали их на мелководье. По одежде они узнали вождя белых и подступили к нему вплотную. Магеллан всадил алебарду в грудь туземца, но не смог ее выдернуть. В это время в правый локоть ему попал камень из пращи. Стоявший рядом с ним Пигафетта был ранен. Тщетно пытался Магеллан достать свою шпагу. Пораженный в левую ногу, он упал вперед. Десяток стрел пронзили его тело.

«Вот таким образом, – заключает Пигафетта, – был убит наш светоч, наша отрада, наше утешение, наш истинный вождь».

После смерти своего командира испанцы повели себя недостойно. Вместо того, чтобы идти в контратаку и отбить по крайней мере тело Магеллана и тем самым вернуть, может быть, свой престиж, они предложили правителю острова Мактан обменять труп прославленного капитана на стеклянные бусы.

– Труп нашего врага не продается! – воскликнул Силапулапу.

Он считал его своим трофеем. И люди на всем архипелаге уже знали, что Силапулапу убил повелителя грома и молнии с такой же легкостью, как птицу.

Что стало с телом Магеллана, для нас навсегда останется тайной.

Отношение туземцев теперь резко изменилось, и не только потому, что испанцы потерпели поражение, а торговля шла совсем вяло. Пока был жив Магеллан, даже он, несмотря на все свои старания, не мог помешать матросам, столько месяцев пробывшим в море, бешено набрасываться на всех туземных женщин. Теперь же, после его смерти, для них уже не было никакого сдерживающего начала.

Чтобы заменить Магеллана, офицеры выбрали ему двух преемников. Один из них был его шурин Дуарти Барбоза, разжалованный несколько дней назад за безобразную оргию (теперь он был объявлен адмиралом), другой – Карвальо, капитан «Консепсьона», назначенный помощником. С первых же шагов своего командования Барбоза совершит глупый и позорный поступок, который повлечет за собой катастрофу.

Энрике, до последней минуты сражавшийся рядом со своим хозяином, лежал теперь раненый на своей койке на борту «Тринидада». С грубой руганью Барбоза набросился на него и заставил подняться.

– Ты теперь мой раб и должен работать! Вставай, если не хочешь испробовать плетки!

При неловком молчании присутствующих малаец с трудом поднялся и, ни слова не говоря, отправился в кубрик.

Через несколько дней, перед самым отплытием, Барбоза решил произвести еще кое-какой обмен товарами с правителем Себу. А кого же можно было послать к нему в качестве переводчика, если не Энрике? Малаец сошел на берег и вернулся с устным посланием. Король приглашал нового адмирала и всех офицеров, каких он пожелает с собой привести, на большой пир.

– Это может оказаться ловушкой, – заявил Карвальо.

Барбоза пожал плечами. На берег вышли почти все офицеры флота и направились к пиршественным столам. Среди оставшихся на кораблях был раненый Пигафетта.

Под вечер он увидел, что от берега на веслах идет лодка, а в ней альгвасил Эспиноса и Карвальо.

– Видимо, готовится предательство. Быстрее людей и оружие!

Но с берега уже доносились крики: это началось избиение испанцев.

Карвальо отдает приказ открыть огонь по городу. От первых пушечных ядер загорелось несколько построек. Одному офицеру удалось ускользнуть от побоища, он добежал уже до берега, но туземцы догнали его и связали. Видно было, что они с ним о чем-то спорят. Переводчиком был оказавшийся поблизости Энрике. Один из кораблей подошел к берегу на расстояние слышимости. Карвальо велел прекратить огонь. Окруженный туземцами офицер (его звали Серрано) крикнул, что его согласны отпустить за выкуп.

– Они требуют две бомбарды и два медных мушкета.

– Пусть сначала отпустят вас!

– Они не согласны. Сначала надо послать лодку с выкупом.

Серрано выкрикивал все это отрывистыми фразами, в то время как туземцы размахивали вокруг него копьями. Карвальо раздумывал. Послать лодку? А что если туземцы оставят у себя и лодку, и выкуп, и пленника?

Прошла нескончаемая минута, и Карвальо отвернулся от берега.

– Поднять грот!

«Тринидад», «Консепсьон» и «Виктория» повернули свои форштевни к открытому морю. А там, на берегу, в тело Серрано вонзились копья. И в то же самое время был повален большой крест, который туземцы возвели во славу бога белых людей.

Итак, помимо Магеллана испанцы потеряли двух капитанов, хорошо знавших берега Ост-Индии: Барбозу и Серрано. Переводчик Энрике остался в Себу. Из 265 человек команды уцелело лишь 150, как раз столько, чтобы двум кораблям можно было выйти в море. Решили пожертвовать «Консепсьоном», который уже давно протекал.

Пять кораблей вышли из порта Севильи в экспедицию. Первой жертвой стал «Сантьяго», разбившийся у берегов Патагонии. Посланный на разведку в Магелланов пролив «Сан-Антонио» вернулся в Испанию. Теперь потерян «Консепсьон». Остаются «Тринидад», бывший флагман Магеллана, и самый маленький корабль экспедиции «Виктория».

В течение нескольких месяцев оставшиеся в живых участники экспедиции занимались морским разбоем среди островов Малайского архипелага. Они нападали на джонки, высаживались для грабежа на берег, стремясь захватить вождей, за которых требовали потом выкуп. К берегу они приставали и в погоне за женщинами. Сам Карвальо подавал пример: он держал у себя на корабле трех малаек. Даже его спутникам вдруг показалось, что это уж сверх всякой меры, и они сместили его. После новых выборов образовался триумвират: альгвасил Гомес де Эспиноса и два штурмана, Бонсеро и Элькано. Хуан Себастьян Элькано, баск по происхождению, принимал участие в мятеже на Атлантическом побережье. Помилованный Магелланом, оставленный на своем посту, он научился молчать, но теперь Элькано сказал себе, что настал его час. Он решил идти к Молуккским островам, взять там хороший груз пряностей и возвратиться в Испанию.

По пути испанцам встретился большой барк, они разграбили его и оставили у себя одного пленника, туземца с острова Тернате.

– Ты хорошо знаешь эти места и, если тебе дорога жизнь, веди нас к Молуккским островам.

8 ноября 1521 года «Тринидад» и «Виктория» бросили якорь перед островом Тидоре. «Лоцман, – рассказывает Пигафетта, – объявил нам, что это один из Молуккских островов. Мы все благодарили Бога и на радостях произвели несколько орудийных залпов».

Вид острова Тидоре был очарователен, жители его необычайно радушны. Туземный король принял испанцев по-братски и без дальних проволочек признал суверенитет испанского короля. Испанцы с избытком получили драгоценные пряности, съестные припасы и золотой песок.

– Остаться бы навсегда в этом раю, – вздыхали матросы.

Однако 18 декабря триумвират Эспиноса – Бонсеро – Элькано объявил приказ об отплытии. И почти сразу после этого «Тринидад» дает течь и садится на мель. Все поставлено под угрозу.

– Нет, – заявил триумвират, посовещавшись. – Здесь останется альгвасил Гомес де Эспиноса с полусотней людей, чтобы снять с мели и починить «Тринидад», который вернется затем в Америку, но только через северную часть Тихого моря. А «Виктория» пойдет в Испанию вокруг мыса Бурь.

Итак, «Виктория» одна покинула остров Тидоре. По пути капитан Элькано старался пополнить груз пряностей на других Молуккских островах. Плавание среди островов было долгим, так как Элькано хотелось купить все подешевле и, кроме того, давали себя знать пиратские повадки моряков. Наконец 13 февраля 1522 года «Виктория» совсем распрощалась с Тидоре и отплыла в Севилью. Расстояние – 30000 километров.

Морской путь из Ост-Индии в Испанию нельзя сравнить с теми пустынными просторами Тихого океана, какие одолел Магеллан. На всем протяжении этого пути встречались порты и плавало множество кораблей. Но только и корабли эти, и порты были португальские, иными словами, всякая стоянка исключалась. Кроме того, как узнал недавно Элькано, экспедицию Магеллана разыскивали португальские корабли, желая ее уничтожить, потому что испанцы осмелились плавать в португальских водах, и вдобавок уже распространился слух, что после смерти адмирала его моряки занялись морским разбоем.

При отплытии с острова Тидоре Элькано предупредил команду:

– Никаких стоянок. Главное, не попасть в руки португальцев.

Тогда он еще не знал, какая участь постигнет моряков «Тринидада», который покинет остров Тидоре в апреле 1522 года.

Корабль попал в бурю и вынужден был снова вернуться к Молуккским островам, где его задержала португальская эскадра. Судно вскоре затонуло, а его команда из сорока пяти человек целых пять лет томилась в тюрьме в ужасных условиях. Только четверо из этих людей снова увидели потом свою родину.

Стремясь обойти Африку как можно дальше от мыса Бурь (Доброй Надежды), Элькано взял курс на юго-запад. На корабле все шло своим чередом, матросы отлично выполняли команды, маневрируя парусами, порядок царил полный. Как и многие баски, Элькано был прирожденным мореходом.

Долгие недели, пока «Виктория» плыла через Индийский океан, люди видели перед собой лишь море да небо. И опять невидимый враг появился вдруг на корабле.

Запасы продовольствия были рассчитаны на пять месяцев. Особенно много взяли с собой мяса, но просолить его как следует не смогли, и вот теперь под жарким солнцем оно начало портиться. Пришлось выбросить его в море и довольствоваться лишь рисом. А если в течение многих недель есть один только рис – это значит авитаминоз, потом цинга. На борту «Виктории» цинга свирепствовала беспощадно, трупы выбрасывали в море, как прежде выбрасывали тухлое мясо.

Сдавшись наконец на уговоры, Элькано сделал небольшую стоянку к востоку от мыса, в устье Рио-дель-Инфанте. Место это, увы, оказалось бесплодным и пустынным. Тогда больные моряки стали умолять капитана повернуть к португальским портам Мозамбика.

– Корабль будет захвачен, но мы останемся живы.

– Ни за что!

И Элькано коснулся рукой эфеса своей шпаги. Прежний бунтовщик говорил и действовал в точности, как Магеллан.

Против мыса Доброй Надежды буря сорвала с «Виктории» фок-мачту и расколола грот-мачту. Изнуренные, едва стоявшие на ногах матросы кое-как исправили поломку. Дули сильные встречные ветры. Чтобы обогнуть страшный мыс, Элькано пришлось сделать двадцать попыток. Наконец ему это удалось, и он вышел в Атлантику. Цинга продолжала косить людей на корабле, почти каждый день в море опускали тела умерших. Всего погиб двадцать один человек. 9 июля на горизонте показались острова Зеленого Мыса. Съестных припасов оставалось только на два дня.

– На этот раз сделаем остановку, – сказал Элькано. – Только осторожно, острова португальские. «Виктория» станет на якорь вдали от берега. Люди, которые отправятся в лодках за провизией, не должны говорить, что мы из экспедиции Магеллана, пусть скажут, что нас занесло сюда бурей на обратном пути из Америки. Клянитесь не нарушать приказа, от этого будет зависеть жизнь всех нас.

Матросы поклялилсь, и лодка отправилась к берегу. Португальцы согласились продать им мяса, овощей, фруктов – сыграла свою роль морская солидарность. Три раза совершала лодка рейсы без особых происшествий. Однако, вернувшись на корабль, матросы говорили с недоумением:

– Португальцы утверждают, что сегодня четверг.

– Четверг? – спросил Пигафетта. – Если я не ошибаюсь, сегодня среда.

Он заглянул в свой дневник, потом в судовой журнал.

– Правильно, сегодня только среда.

Эти люди, а вместе с ними и весь мир еще не знали истины, открытие которой вскоре взволнует ученых всех стран. Совершая путешествие вокруг земли, мы теряем или выигрываем один день в зависимости от того, в какую направимся сторону.

Выкладки астрономов по возвращении экспедиции разрешат эту загадку календаря. Земля не только имеет форму шара, но она к тому же и вращается вокруг своей оси, так что, если плыть все время на запад, мы, описав полную окружность Земли, выигрываем один видимый оборот Солнца.

Четвертый раз отошла лодка к островам Зеленого Мыса. И в это время Элькано заметил, что в порту началось какое-то движение. Большой баркас с вооруженными людьми отчалил от берега и направился к «Виктории». Уж не обронил ли какой-нибудь матрос неосторожное слово, пытаясь обменять пряности на спиртное? Все могло быть, но Элькано унаследовал от Магеллана способность принимать быстрые решения: живо топор, рубить якорный трос, поднять паруса! Весь день «Виктория», за которой гнались четыре португальских судна, шла на предельной скорости.

Скорость эта не была такой уж значительной. Потрепанная «Виктория» еле тащилась, все в ней скрипело и стонало. При отплытии с островов пряностей в экипаже насчитывалось шестьдесят человек, теперь же осталось лишь восемнадцать, и те были едва живы. Трюм «Виктории» дал течь, приходилось непрерывно откачивать воду, в то время как четыре португальских парусника продолжали свое преследование.

– Капитан, выбросим груз за борт, это увеличит скорость!

Элькано приказал сбросить в море десять тонн корицы, и это было все. Он очень хотел вернуться в свою страну, но вернуться не как нищий. Его энергия действовала оживляюще на полумертвую команду. Наконец португальцы прекратили погоню. От островов Зеленого Мыса «Виктория» отошла 13 июля, и только 4 сентября на корабле прозвучал радостный крик: вдали показался мыс Сен-Винсент.

6 сентября 1522 года «Виктория» вошла в порт Сан-Лукар, откуда она отправлялась в свое плавание. По Гвадалквивиру ее вели на буксире. Матросы и жители побережья удивлялись, откуда мог появиться этот потрепанный корабль. Название «Виктория» ничего им не говорило. В Испании уже давно считали, что флотилия Магеллана погибла вся целиком. О ней даже стали забывать.

Из 265 человек обратно вернулось только восемнадцать, уцелел лишь один корабль. Но экспедиция выполнила свое назначение и привезла пряности. За 1080 дней она прошла расстояние в 46 280 морских миль, то есть 85700 километров. В своей каюте Элькано писал отчет королю: «Да будет Вашему величеству известно, что мы нашли камфору, корицу и жемчуг. Да соблаговолит Ваше величество оценить по достоинству тот факт, что мы объехали вокруг земли, – отплыв на запад, возвратились с востока».

Карл V, принявший у себя Элькано, пожаловал ему дворянство. Все оставшиеся в живых моряки получили разные награды. Как высоки в то время были цены на пряности, красноречиво свидетельствует одна наглядная деталь. Те, кто финансировал экспедицию Магеллана, уже давно считали свои деньги безвозвратно потерянными, и вот теперь груз одной лишь маленькой «Виктории» возместил им все сполна, и даже с выплатой четырех процентов.

Согласно договору с королем, наследникам Магеллана полагалось получить пятую часть всей прибыли экспедиции и управление вновь открытыми землями. Однако к тому времени уже не осталось никого, кто бы мог требовать наследства. Жена Магеллана умерла, так же как и их старший сын. Умер и второй сын, которого мореплаватель не знал: он родился уже после отплытия экспедиции. Потомство путешественника исчезло вместе с ним. Вот что писал Пигафетта в предисловии к своему репортажу:

«Надеюсь, что слава столь благородного капитана не угаснет в наше время. Среди многих добродетелей, его украшавших, одна была особенно замечательной: он всегда оставался самым стойким из всех даже при крайних трудностях. Голод он переносил терпеливее других. Не было на земле человека, который бы разбирался лучше, чем он, в картах и мореходстве. В моем рассказе заключена правда о его открытиях, о том, что до него никто не мог ни видеть, ни открыть».

Слава Магеллана намного пережила его время. Чтобы превзойти этот великий подвиг, людям пришлось бы покинуть нашу планету.

ПИОНЕРЫ И РОБИНЗОНЫ

Бадахос – испанский город близ португальской границы, на широте Лиссабона. Бывшая столица маленького мусульманского королевства, он после Реконкисты[42] становится важным стратегическим пунктом. В 1524 году в нем насчитывалось тысяч пятнадцать жителей (теперь 100000) – для Испании той поры население значительное. Весь город насквозь пропах конским навозом, и в ту весну этот запах был особенно сильным из-за необычного скопления ослов, лошадей и мулов, которые передвигались по пыльным, грязным улицам или, привязанные за кольцо, теснились около неуютных постоялых дворов. В Бадахосе шло международное совещание. Это был первый результат успеха экспедиции Магеллана.

Вскоре после того как «Виктория» вернулась в Сан-Лукар, португальское правительство направило в Севилью ноту протеста: «Права наши в Тихом океане нарушены». У испанского правительства было иное мнение. На совещание в Бадахос съехались мореплаватели и космографы, которым предстояло решить, пересекла или нет экспедиция Магеллана, достигшая Молуккских островов, долготу, установленную при разделе мира в 1493 году папой Александром VI[43]. Решить это было очень трудно даже добросовестным людям, потому что в те времена еще не было достаточно точных часов, позволявших верно определить долготу места. После продолжительных споров с бранью и стучанием кулаков по столу испанцы и португальцы разошлись, так ничего и не решив. Кажется, никто из присутствующих не понимал всей смехотворности этих переговоров в Бадахосе, где спорили о разделе водного пространства, занимающего треть нашей планеты.

Магеллан совершил бессмертный, неповторимый подвиг. Через два и три столетия после этого мир узнает имена Бугенвиля, Кука, Лаперуза, Дюмон-Дюрвиля – знаменитых путешественников, исследовавших просторы Тихого океана и оставивших после себя записки, несравненные образцы литературы о путешествиях. А пока, между этими двумя эпопеями, Тихий океан и в восточном, и в западном направлении будут бороздить сотни парусников, маленьких, тесных, зловонных судов с командой отважных людей на борту, порою висельников, флибустьеров, торговцев, китобоев, охотников за тюленями и акулами. И не раз за это время Тихий океан пересекут мореплаватели, имена которых известны теперь лишь морским историкам да страстным любителям книг о путешествиях. Кто, кроме специалистов и таких вот читателей, знает имена моряков-монахов Лоайсы, Урданеты, португальского штурмана Кироса, экстравагантной «адмиральши» Изабеллы де Баррето? На борту их кораблей мы и поплаваем сейчас немного, вознося благодарность небу за то, что нам приходится делать это только на бумаге.

После совещания в Бадахосе испанское правительство, стремясь удержаться на богатых пряностями Молуккских островах, повелело снарядить экспедицию, которая должна была попасть на острова тем же путем, что и Магеллан: пересечь Атлантику, обогнуть с юга Американский континент, пересечь Тихий океан. Командование экспедицией, состоявшей из семи кораблей и 450 человек экипажа, принял монах Гарсия Хофре де Лоайса. Многие монахи в те времена отличались крайним невежеством, но были среди них и люди образованные, отлично знавшие математику и космографию, то есть люди, наиболее подходящие для дальних плаваний. По прибытии на Молуккские острова Лоайса назначался их губернатором. В плавании принимал участие Элькано, баск, завершивший экспедицию Магеллана. Он получил два звания: помощника капитана и старшего штурмана.

Начало было прескверным. В Атлантике пошла ко дну «Анунсиада». Захваченный бурей, повернул обратно и исчез «Сан-Габриель». В проливе Магеллана, плавание через который длилось три месяца, потерпел крушение корабль Элькано «Эспирито-Санто». Элькано не погиб во время катастрофы и сумел перебраться на судно командира экспедиции «Санта-Мария-де-ла-Виктория». В западной части пролива буря разметала остатки эскадры. У Лоайсы оставалось теперь только два корабля.

Поскольку на борту «Санта-Марии» не было такого репортера, как Пигафетта, историкам, чтобы воспроизвести подвиг Лоайсы, переплывшего вслед за Магелланом Тихий океан с востока на запад, пришлось довольствоваться лишь очень скудными сведениями из судового журнала.

Ни имена, ни даты, ни даже огромные расстояния ничего для нас не будут значить, если мы не попытаемся представить себе хотя бы приблизительно, как малы были в ту пору корабли дальнего плавания (длина 20-25 метров) и как много людей на них размещалось.

Эту тесноту, скученность, предельную неблагоустроенность нужно учитывать всегда. Люди месяцами спали, не раздеваясь, на палубе или в трюме, в зависимости от того, какая стояла погода. Отхожих мест не было, облегчались прямо за борт (если позволяло состояние моря), дезинфицирующие средства – один лишь уксус, съестные припасы уже после двух недель плавания становились затхлыми, пресная вода была только для питья и всегда выдавалась по норме. Если вы хотели умыться или постирать белье, что считалось высшей роскошью, надо было самому доставать воду за бортом, когда не слишком качало. Попробуйте-ка хоть раз выстирать белье морской водой! А это все длилось месяцами. Если же вы болели или получали ранение, лучшее, что можно было предпринять, – читать покаянные молитвы. Чем и занимался глава экспедиции Лоайса. Сделав, как и Магеллан, первую остановку на острове Гуам, он потерял затем вблизи Филиппин свой предпоследний корабль, а 30 июля 1528 года, прибыв на Молуккские острова, умер от истощения. Сменивший его Элькано был, наверное, не в лучшем состоянии: через три дня после того, как принял командование, он тоже скончался.

И тут минута молчания. В водах Молуккского моря вблизи острова Хальмахера стоит «Санта-Мария-де-ла-Виктория», второй в мире корабль, прибывший в эти края из Европы. Грязный и уже изрядно потрепанный, но с исправным такелажем, он положен теперь в дрейф по приказу нового штурмана августинского монаха Урданеты. Матросы несут к корме продолговатый сверток с привязанными к нему камнями и кладут на смазанную жиром доску. Прочитаны молитвы, монах-штурман в последний раз осеняет крестом воздух, и матросы приподнимают доску. Раздается всплеск. Так как корабль сохранял все время некоторый ход, он уже удаляется. С поднятыми парусами «Санта-Мария» снова идет избранным ею курсом. Первый капитан, совершивший кругосветное путешествие, встретил свою смерть в океане. И теперь лоно этого огромного океана приняло тело Элькано, дважды участвовавшего в его завоевании, сначала с Магелланом, потом с Лоайсой.

Будет ли монах Урданета, который поведет сейчас «Санта-Марию» к острову Тернате, назначен губернатором Молуккских островов? Устав ордена ему этого не позволяет, к тому же вопроса этого и не существует: на Тернате уже обосновались португальцы, и они туда никого не пустят. Карл V, получив сведения о сложившейся обстановке (для этого потребовалось больше года), посылает своим морякам приказ: «Возвращайтесь обратно!» А находившимся уже там португальцам продает «колонии Молуккских островов» за 350000 дукатов. Чтобы не ссориться с могущественным императором, португальцы выплатят эту сумму. А что касается Карла V, золото привлекает его теперь куда сильнее, чем пряности, так как дела его международной политики с каждым днем требуют золота все больше и больше[44].

Все эти события, как и вся история географических открытий, показывают, что по крайней мере до XVIII века подлинная научная любознательность никогда не была движущей силой путешественников. Обогатиться, сколотить себе состояние – вот зачем пускались люди в странствия. Отправлялись в дальние края и с намерением нести туда веру Христову, хотя очень часто это служило лишь прикрытием алчности. Бывали, однако, случаи вполне чистосердечных намерений.

15 августа 1534 года в склепе не сохранившейся теперь часовенки на Монмартре, за пределами тогдашнего Парижа, собралось шесть человек, в возрасте примерно от двадцати пяти до тридцати лет. Не успели они туда войти, как появился еще один человек, постарше, некрасивый, хромой, тщедушный, в облачении священника. Преклонив на минуту колена, он заговорил:

– Наше намерение распространять христианскую веру может осуществиться лишь в том случае, если мы получим поддержку высшего духовенства. А мы ее не получим, если не сумеем доказать, что будем служить только церкви.

Священник говорил по-французски с едва заметным акцентом. Это был испанский баск, сорока трех лет, по имени Игнатий Лойола. Младший ребенок в семье, где было тринадцать детей, он мог стать только священником. Паж при испанском дворе (хотя и духовного сана), безнадежно влюбленный в королеву, Лойола с избытком возмещал свое тщедушие безрассудной отвагой. Этот бретер и повеса убил на дуэли человека. Сломав во время осады Памплоны ногу, прикованный к постели, Лойола наконец находит время изучить как следует жизнь Христа – и обретает веру.

Охваченный внезапно таким религиозным пылом, что вызвал даже подозрение инквизиции, он написал книгу, которая станет одним из бестселлеров церковной литературы, – «Духовные упражнения». В 1534 году Лойола – магистр искусств в Парижском университете. Слушателями его в маленькой часовне среди полей Монмартра были молодые испанцы и португальцы, приехавшие в Париж учиться в университете и уже знакомые с «Духовными упражнениями». Одного из них, уроженца Памплоны, двадцати восьми лет, в то время преподавателя коллежа в Бовэ, звали Франсуа Ксавье. Это был великолепный атлет, пылкий и благородный.

Ничто не делалось слишком быстро церковью в те времена. Только в 1537 году Франсуа Ксавье, ставший священником, отправляется с Игнатием Лойолой и его учениками в Рим. И только в 1540 году папа Павел III (прекрасный портрет с бородой кисти Тициана), признав безусловную преданность этой прибывшей из Парижа маленькой группы, издает буллу, положившую основание ордену Иисуса[45].

Как раз накануне посол Португалии в Риме говорил папе о том, что его государь, Жуан III, просит хорошо подготовленных миссионеров для отправки в Ост-Индию. Павел III обратился к Игнатию Лойоле, а тот назвал Франсуа Ксавье и еще одного иезуита. Но в конце концов Франсуа Ксавье отплыл из Лиссабона один, на паруснике Ост-Индского флота.

Следует ли считать этого апостола Ост-Индии искателем приключений в Тихом океане? Путешественником – во всяком случае. И мало кто из путешественников столько же, как он, бороздил этот океан в районе между Зондским архипелагом, Японией, Молуккскими островами, Китаем. То, что Ксавье увидел по прибытии в Ост-Индию, где португальцы уже прочно обосновались во многих береговых колониях, потрясло его до такой степени, что он, не колеблясь, написал лично Жуану III: «Слишком часто христианская вера здесь служит лишь прикрытием для наживы. Настанет день, когда Вашему величеству придется давать отчет перед Господом Богом».

Восемнадцать месяцев провел Франсуа Ксавье на Молуккских островах, где читал проповеди и крестил островитян. Возвращаясь из Ост-Индии, он встретил на Малакке японского купца по имени Ягиро, и, когда тот рассказал ему о своей стране, миссионер подумал, что и там есть души, которые следует обратить ко Христу.

Через Малакку и Кантон Франсуа Ксавье попадает в Кагосиму на южной оконечности Кюсю, самого южного из крупных островов Японии.

В наши дни дым металлургических заводов и текстильных фабрик заволакивает небо Кагосимы с ее небоскребами. В 1545 году город был застроен маленькими домиками с крышей из черепицы или соломы. Окружали его тенистые долины и вулканические горы, покрытые сосновым лесом. Именно этот остров, как гласит японское предание, избрал Ниниги местом своего сошествия на землю. Религия японцев – синтоизм с примесью буддизма и конфуцианства[46]. «Синто» буквально означает «путь богов». Синтоизм не знает ни догматов, ни священного писания, ни формальных правил поведения. Это своего рода философия нравственности в широком понимании. В религиозных обрядах основную роль играет культ предков.

Японцы сразу понравились Франсуа Ксавье: «Насколько я могу судить, честностью и добродетелью они превосходят все другие народы, открытые на сей день. У них приятный характер, нет коварства, и превыше всего они ставят честь». Все, что писал этот миссионер о политическом и социальном устройстве Японии того времени, – централизованный государственный строй, единый язык, духовные школы, напоминавшие европейские университеты, очень малое число неграмотных – впоследствии целиком подтвердилось.

Теперь можно только удивляться тому, с каким интересом, а потом и рвением приняла Япония первое проповедование католицизма. На протяжении двадцати семи месяцев Франсуа Ксавье знал только лишь успех. 30 ноября 1551 года он покидает Японию, возложив заботы о дальнейшем внедрении христианства на двух иезуитов, которым помогают многие из новообращенных. На острове Кюсю христианство приняли десятки тысяч людей. За тридцать лет, прошедшие после отъезда Франсуа Ксавье, число новообращенных достигло ста пятидесяти тысяч.

Вероятно, это единственный случай такого успеха во всей истории христианства, и о нем вскоре почти забыли из-за начавшихся с 1616 года жестоких гонений на христиан. Рассказывать, как и почему это произошло, не входит в задачи данной книги, да и Франсуа Ксавье до конца своей жизни ничего этого не знал.

В 1552 году, через год после отъезда из Японии, мы видим его на борту португальского парусника «Санта-Крус», который бросил якорь около пустынного островка Сансян вблизи Кантона. Под покровом ночной темноты Франсуа Ксавье сошел на берег, словно герой детективного романа. Так оно почти и было.

Иезуит собирался проникнуть в Китай, чтобы вызволить португальцев, которые сидели в то время в кантонской тюрьме, вернее, постепенно там умирали. В тюрьму они попали из-за пиратской деятельности португальской эскадры, и Китай теперь был закрыт для иностранцев. Накануне Франсуа Ксавье договорился с одним контрабандистом, что тот за груз черного перца большой ценности поможет ему тайно пробраться в страну. «А там, в Китае, я с Божьей помощью сумею убедить власти».

Однако миссионер поступил опрометчиво, отдав контрабандисту плату вперед. Теперь он ждал его на этом неприютном островке, но так и не дождался. Ждал несколько дней, и «его одолели лихорадки». Франсуа Ксавье был человеком могучего сложения, ему минуло только сорок шесть лет, но годы дальних странствий и всевозможных лишений, порою добровольных, сильно сказывались на здоровье в те суровые времена.

Вместе с миссионером на остров высадился его верный слуга китаец Антонио. Очень встревоженный состоянием своего хозяина, он заставил его вернуться на «Санта-Крус», который, к счастью, еще не ушел. Но в это время задул ветер и началось такое сильное волнение, что больному было невмоготу оставаться на корабле. На следующий день шлюпка отвезла его на берег и по пути раз десять чуть не перевернулась. Измученный, промокший, Франсуа Ксавье потерял сознание на этом злосчастном острове, у него начался бред. «Он говорил на языке басков и читал псалмы, – рассказывал его слуга. – В полном спокойствии и с именем Иисуса на устах вручил он свою душу Богу». Это произошло 3 декабря 1552 года в два часа утра. «Санта-Крус» отвез останки «святого Франсуа» в Гоа, где они покоятся и поныне.

Незадолго до своей смерти Магеллан назвал острова, куда входил остров Себу, архипелагом Святого Лазаря, так как здесь его умирающие моряки вновь возвратились к жизни. Позднее другие путешественники назвали архипелаг Филиппинами в честь принца Филиппа, наследника Карла V. Став королем, Филипп решил утвердиться на островах окончательно.

Монах Урданета, вернувшийся после экспедиции в монастырь, предавался в своей келье самобичеванию, когда настоятель монастыря велел передать ему, чтобы он, отложив все дела, собирался в Америку.

– Вы назначаетесь штурманом экспедиции, которую вице-король посылает из Мексики на Филиппины. С вами поедут еще четверо наших братьев.

Монахи-моряки всегда очень высоко котировались. В этой экспедиции принимали участие пять кораблей и четыреста человек экипажа, командиром был назначен Мигель Лопес де Легаспи. 3 февраля 1565 года Урданета благополучно привел флотилию на Филиппины. Через три месяца Легаспи приказывает ему возвратиться на одном из кораблей в Мексику с грузом пряностей.

Тихий океан предстояло переплыть с запада на восток. Этого еще никто не совершал.

– Сначала, – сказал Урданета, – возьмем курс на северо-восток, чтобы избежать встречных течений, а там будет видно.

У монаха были свои соображения. Искусно используя переменные ветры, он плыл вдоль берегов Японии, стараясь попасть в более высокие широты. Под 43° северной широты Урданета обнаружил преобладание попутных ветров, на что у него и была надежда, подсказанная его гениальной интуицией. Он взял курс на восток-юго-восток, доплыл до калифорнийского берега и, повернув к югу, 30 октября 1565 года бросил якорь в порту Акапулько. Умело используя попутные морские течения и ветры как в одном, так и в другом направлении на расстоянии десятка тысяч миль, Урданета наметил маршрут Мексика – Филиппины, который в скором времени станет обычным путем галионов. Создав этот шедевр мореходного искусства, он снова вернулся в свой монастырь.

В XVI веке было распространено некое связанное с религией географическое представление: на нашей планете создатель точно уравновесил сушу и море. А так как в северном полушарии море занимает огромное пространство (подвиг Урданеты показал, что к северу от экватора Тихий океан совершенно пуст), значит, на юге должен существовать большой материк – обширная суша, окаймляющая этот океан. Поиски знаменитого Южного континента не прекратились даже после того, как голландцы Ван-Димен и Тасман исследовали берега Австралии (с 1616 по 1643 год). Но об Австралии мы подробно говорили в книге, посвященной Великому часу Индийского океана, поскольку она омывается этим океаном в большей мере, чем Тихим.

В 1567 году вице-король Перу Франсиско де Толедо устраивал у себя во дворце в Лиме пышные приемы. На одном из приемов математик и мореплаватель Гамбоа рассказал ему эпизод из истории инков.

– Вождь Тутат Ютанки, проплавав девять месяцев в Тихом океане, пристал к очень крупному материку в южной части океана и долгое время его исследовал. Это открытие подтверждает то, чему учит нас наша религия.

– Когда это произошло?

– В точности сказать нельзя, так как календарь инков отличался от нашего. Но в их летописи сказано, что из экспедиции Тутат Ютанки привез черных рабов, большое количество золота и серебра.

Летопись инков содержит много легенд, иногда ни на чем не основанных и лишь прославляющих того или иного правителя. Но жажда золота у испанцев в те времена была неутолимой. И вот 20 ноября 1567 года Франсиско де Толедо отправляет из Лимы два корабля с экипажем в сто пятьдесят человек, среди которых было четыре монаха. Одним кораблем командовал Гамбоа. Официально главой экспедиции считался Альваро Менданья де Нейра, молодой человек двадцати лет, ничего не смысливший в искусстве кораблевождения. Главное его достоинство заключалось в том, что он был племянник вице-короля.

15 января 1568 года экспедиция открыла островок, получивший название Хесу. С кораблей видны были пальмы и пироги, но из-за сильного течения моряки не сумели пристать к берегу, а потом у гряды коралловых рифов чуть не сели на мель. 17 января подошли к высокому гористому острову и на этот раз смогли причалить к нему. Острову дали имя Святой Изабеллы, объявив его владением испанского короля. Как вскоре выяснилось, среди туземцев, которым не было дела ни до каких владений и наций, процветал каннибализм. Испанцы продолжали исследовать этот район в надежде отыскать Южный материк, но встретили лишь несколько островов. Один из них назывался на туземном языке Гвадалканар. Это название после веков безвестности получит во время второй мировой войны страшную славу. В одной из островных групп были обнаружены кое-какие следы золота, поэтому Менданья окрестил их Соломоновыми островами. Так они называются и до сих пор. Сильно потрепанная на обратном пути бурями экспедиция прибыла 22 июня 1569 года в Акапулько, так и не обнаружив Южного континента.

– Я не сомневаюсь в его существовании, – не раз повторял Гамбоа Менданье. Оба они вернулись в Перу, и Менданья, стараясь добиться новой экспедиции, начал осаждать своего дядю.

– Время теперь тяжелое, – отвечал тот. – Английские корсары опустошают наши владения.

Он имел в виду Дрейка и Кавендиша, которые и в самом деле разбойничали в то время у берегов Чили, Перу, Мексики. А в 1583 году, после гибели Непобедимой армады, положение стало еще тяжелее.

– Самое время раздобыть побольше золота, – настаивал Менданья. – Южный материк от него ломится.

Диалог продолжался еще много лет. Упрямец расписывал такие заманчивые картины, что Толедо наконец сдался. 16 июня 1595 года на четырех кораблях с экипажем в четыреста человек Менданья отплывает из перуанского порта Паита. Старшим штурманом у него был некто Кирос, португалец, более или менее отступившийся от своей страны. О нем желательно узнать побольше. Это был незаурядный человек, склонный и к мистике, и к активным действиям.

Если твердить себе одно и то же в течение двадцати пяти лет, вера в это становится крепкой как сталь. Менданья (ему было теперь сорок восемь лет) настолько верил в существование Южного континента, что взял на свои корабли пятьдесят семейных мужчин с женами и детьми. Сам он тоже увозил с собой молодую и красивую жену, Изабеллу де Баррето. Вообразив себя Христофором Колумбом южных вод Тихого океана, он хотел получить большие права и привилегии.

– Я стану вице-королем всех открытых земель с правом чеканить свою монету.

Вице-король Перу соглашается на это, считая, что он ничем не рискует. В поисках Южного материка они, как и в первое плавание, открыли острова, которым Менданья дал название Маркизских в честь своего покровителя маркиза Мендосы. Мужское население острова то приносило им подарки, то выпускало отравленные стрелы. Матросам Менданьи очень пришлись по вкусу местные женщины.

– Для чего нам уходить отсюда? – спрашивали они.

– Чтобы открыть большой материк, где все будет еще прекраснее, – отвечал Менданья.

Флотилия взяла курс на запад-северо-запад и за три недели прошла значительное расстояние, хотя и потеряла при встрече с циклоном один корабль. Наконец они увидели остров, которому дали название Санта-Крус (впоследствии голландец Картерет назовет его островом Эгмонта). Остров показался им довольно обширным, так что Менданья за неимением Южного материка согласился, по крайней мере на время, основать на нем колонию.

Туземцы, встретившие их враждебно, переменили потом свое отношение. Менданья завел дружбу со старым вождем по имени Малоте, и благодаря его покровительству испанцы построили на острове поселок с колодцем, ратушей, церковью, где по воскресеньям служили мессы.

– Нам здесь очень нравится, – говорили отцы семейств и их жены.

Матросы и другие неженатые люди говорили то же самое, но они преследовали местных женщин, что привело к ссорам, потом к дракам и убийствам. Наконец холостяки подняли открытый бунт. Находясь на своем корабле, Менданья слишком мягко осуществлял командование, следуя указаниям Кироса и особенно Изабеллы, которую известие о бунте вывело из себя:

– Необходимы строгие меры.

Она сама вышла на берег с солдатами, и те схватили нескольких мятежников.

– Мне нужно три головы, – четко определила Изабелла.

Головы трех казненных, надетые на копья, были выставлены на всеобщее обозрение. Появились туземцы, посмотрели, подумали и решили поддержать бунтовщиков. Опять началось смятение, был убит старый Малоте, и в то же время среди испанцев вспыхнула эпидемия. Что это была за болезнь, мы не знаем, но одним из первых от нее умер Менданья. Это случилось 17 октября 1595 года. Командование экспедицией он успел официально передать своей восемнадцатилетней жене Изабелле. Если на основе дальнейших событий написать сценарий, ни один продюсер его не примет, хотя в нем нет ни капли выдумки. Изабелла созвала офицеров:

– Вот что я предлагаю. Заберем на суда женщин с детьми и всех, кто на нашей стороне. Доплывем до Манилы, получим подкрепление и вернемся сюда усмирять дикарей и бунтовщиков.

На острове осталось лишь пятнадцать взбунтовавшихся матросов. О их судьбе мы никогда не узнаем. 15 ноября, еще до отплытия (после смерти ее мужа не прошло и месяца), Изабелла обвенчалась с одним бездельником по имени Франсиско де Кастро, который отправился в экспедицию лишь в качестве возлюбленного этой смуглой красавицы. Поздравления, пиршество, и затем, 18 ноября 1595 года, флотилия покидает остров. Вести корабль было поручено Киросу.

Три небольших корабля, обычные для той эпохи, и около четырехсот человек на борту – нужно еще раз представить себе всю эту скученность, ужасающую тесноту. А пример Изабеллы, обвенчавшейся со своим возлюбленным и почти не скрывавшей восторга, действовал на всех слишком возбуждающе. Через несколько дней это уже были корабли безумцев, где распалялись любовные страсти, а между тем на каждом из них продолжала свирепствовать эпидемия, вспыхнувшая еще на Санта-Крусе.

Трупы прямо без обряда выбрасывали за борт (сорок семь трупов в течение месяца), и тем временем все длилась эта невообразимая оргия людей, уже почти голодавших. Изабелла, околдованная своим Франсиско (венчание как будто удвоило ее пыл), была среди этого безумства одной из немногих верных жен, а так как ей хотелось, чтобы муж сохранял крепость и здоровье, она его подкармливала, оставляя у себя ключи от кладовой. Киросу всегда с трудом удавалось выпросить у нее продукты и воду для пассажиров и экипажа. То, что позволяла себе Изабелла (умывалась и стирала свое белье пресной водой!), было безумной роскошью, невероятной дерзостью. И, однако, ни малейшего возмущения, все были словно зачарованы этой красавицей адмиральшей.

В то время Гуам все еще назывался Воровским островом, как окрестил его семьдесят четыре года назад Магеллан, и железо было на нем по-прежнему металлом редким и дорогим. В обмен на предметы из железа и смогли получить теперь воду, рыбу, фрукты и овощи добравшиеся до острова люди экспедиции Менданьи.

– Вот как я вас хорошо вела! – воскликнула Изабелла.

Сам Кирос, старший штурман, поцеловал край ее одежды. До Манилы было уже недалеко. Корабли пришли туда 11 февраля 1596 года. Никто больше не говорил о возвращении на Санта-Крус. А вскоре Изабелла вместе со своим мужем и кротким Киросом уезжает из Манилы на одном из талионов, которые теперь совершают регулярные рейсы между Филиппинами и Акапулько. В Мексике Кирос заявил, что собирается сразу ехать в Испанию, чтобы обсудить там проект дальнейшего распространения христианской веры.

– Проекты могут и подождать, – сказала Изабелла. – Поезжайте лучше с нами в Перу.

Всегда удивительно покорный, Кирос согласился и на это плавание. Да и кто бы смел не подчиниться Изабелле? А дальше следы этой необыкновенной обольстительницы теряются.

В последней четверти XVII века английские и французские флибустьеры, действовавшие до той поры в Карибском море, перебрались в Тихий океан (они все еще называют его Южным морем), кто посуху через Панамский перешеек, кто вокруг мыса Горн. Им не по нутру были ограничения, какие их правительства стремились наложить на деятельность флибустьеров после подписания с Испанией Нимвегенского мира. «В Южном море нам никакой договор не будет страшен, – говорили авантюристы. – Там ни один корабль до нас не доберется». О разграблении ими испанских поселений на западном побережье Америки, вплоть до Калифорнии, рассказано в книге, посвященной Великому часу Атлантического океана.

Флибустьеры, среди которых встречались и очень образованные люди, внесли немалый вклад в развитие географических и гидрографических знаний того времени. Только благодаря Генри Моргану, Дрейку, Равено де Люссану, Дэмпиру были выверены и исправлены карты Тихого океана у западных берегов Америки. Испанцы умышленно искажали их, пытаясь сохранить свои сокровища. Преследуя испанские галионы от берегов Перу до Филиппин, Уильям Дэмпир пишет в то же время путевые заметки, составляет карты, собирает гербарий, делает зарисовки.

Правда, память, какую оставили по себе в тех краях флибустьеры-исследователи, отнюдь не облегчала задачу первой экспедиции, прибывшей туда с намерением вести честную торговлю.

Тот риск, какой еще и в наши дни принимают на себя некоторые коммерсанты и который оправдывается их прибылями, не может идти ни в какое сравнение с отвагой купцов прошлого времени, когда они рисковали не только капиталом, но и своей жизнью. На проезжих дорогах их подстерегали бандиты, в океане – пираты и превратности мореходства.

В те времена в Париже была основана Компания Южного моря с основным капиталом в 800000 ливров. В порту Ла-Рошель готовилось «грандиозное снаряжение». Семь судов, на которых должны были отправиться шестьсот восемьдесят человек команды и значительные военные силы: шесть рот пехоты и одна – кадетов, в том числе сорок два офицера, и, кроме того, еще «довольно большое количество лиц, ремесленников и прочих». Им предстояло не только заниматься торговлей, но и основать колонию. Едва об этом разлетелась весть, как в Ла-Рошель хлынули толпы желающих отправиться в плавание, так что глава экспедиции Дежан мог выбирать людей по своему усмотрению. В кадетской роте помимо офицеров насчитывалось еще не менее шестидесяти человек дворян. Вся эта отборная молодежь в ожидании посадки гордо красовалась перед девушками Ла-Рошели своей красивой формой «голубого цвета, с узким золотым галуном всюду и белым плюмажем на шляпе».

Неизвестно, какому безумному бухгалтеру, какому разбойнику-кассиру пришла в голову мысль выплатить всем войсковым частям и всей команде жалованье за несколько месяцев вперед да еще объявить к тому же, что Компания Южного моря «отвечает за расходы в кабаках». Через несколько дней Ла-Рошель превратилась в содом, в настоящий Вавилон, так что обеспокоенные руководители послали туда из Парижа финансового инспектора! Получив через несколько дней его отчет, они схватились за голову: «Чтобы выйти теперь в плавание, понадобилась бы сумма, равная всему вложенному пайщиками капиталу, то есть 800000 ливров».

Принятые вслед за этим меры казались разумными: сократить расходы, отправив в плавание только три корабля, уменьшить число моряков и число войск. Однако такое сокращение вызвало в городе бунт, и командир экспедиции ушел в отставку. Его помощник, Гуэн де Бошезн, хотел сделать то же самое, но Компания уговорила его остаться командиром. Наконец 17 декабря 1698 года в плавание вышли четыре корабля. В составе штаба экспедиции помимо капитанов и штурманов был еще историограф и гидрограф Дюплесси. В плавании приняли также участие несколько флибустьеров, хорошо знавших те места, куда направлялась экспедиция.

На другой день в море началась очень сильная буря. Один из кораблей, получив серьезные повреждения, должен был вернуться обратно в Ла-Рошель, другой потерпел крушение у берегов Бретани. Оставшиеся два корабля, напрасно и долго прождав их близ Рио-де-Жанейро, подошли к проливу Магеллана только 24 июня 1699 года, через шесть месяцев после отплытия.

Магеллан прошел этот скалистый коридор длиной в семьсот километров за четыре недели, кораблям Бошезна понадобится для этого шесть месяцев.

Записки гидрографа Дюплесси не менее точны и подробны, чем записки Пигафетты об экспедиции Магеллана. Мы видим, как продрогшие от зимней стужи люди пробираются через этот мрачный лабиринт со скоростью три с половиной километра в сутки. Ветер, дувший между высокими стенами, покрытыми обледенелой коркой снега, всегда мчался им навстречу, приходилось постоянно лавировать среди скал и перекрестных течений. Плыть по ночам было невозможно, поэтому к концу каждого дня бросали якорь или, вернее, опасаясь, как бы он не потерялся на скалистом дне, везли его на какой-нибудь островок или полоску пляжа у подножия береговых скал. Матросы шагали по снегу, по воде нулевой температуры. На каждом корабле хирург, вооруженный инструментами, напоминавшими столярные, ампутировал отмороженные конечности, и его виртуозность (скорость хирургического вмешательства в те времена нельзя сравнить с теперешней, да в ней и не было бы проку) часто не предотвращала смерти пациента от кровотечения или гангрены.

Где-то на пути флибустьер-штурман узнал одну из жалких испанских стоянок с названием Голодная Гавань! Изредка в этом коридоре появлялось патагонское судно, длинная изогнутая пирога, всегда с разведенным на ней огнем. Подплывая к кораблю, патагонцы предлагали в обмен на всякие безделицы большую рыбину, присоленную птицу. К счастью, морозы стали со временем слабеть, но на Огненной Земле даже декабрь, самый разгар лета, не отличается от нашей зимы.

Шесть месяцев. 29 декабря 1699 года Гуэн де Бошезн, отчаявшись найти выход, поплыл обратно, собираясь вернуться в Голодную Гавань. И тут – нежданное чудо – ветер вдруг стал дуть с востока. Снова поворот в обратную сторону. Понадобилось только (или еще) три недели, чтобы выйти в открытое море.

Гуэн де Бошезн направился вдоль американского побережья на север, по-прежнему намереваясь открыть для французов торговый путь и основать на берегу колонию. Но подходящих мест не так-то уж много в южной части побережья, на узкой полоске земли, где постоянно громоздятся тучи, которые ветер гонит с Тихого океана к Кордильерам: снег зимой, дожди и туманы летом. Немного к северу отыскалось место получше, там видна была даже густая растительность, но те, кто по неведению первыми приблизились к берегу, попали под меткий ружейный обстрел. Вдобавок в них еще полетели отравленные стрелы. Это испанцы, завидев два французских корабля, призвали на помощь индейцев и стали защищать свои владения, как они думали, от флибустьеров. Береговые братья оставили тут по себе такое воспоминание, что местные жители, пытаясь защититься от них, вступали даже в союз со своими завоевателями.

Точно такое же сопротивление французы встретили и в Перу. Напрасно Гуэн де Бошезн посылал парламентеров, желая сообщить о своих мирных намерениях: «Мы только просим дать нам пресной воды и провизии. В обмен предлагаем добротные ткани». Никакого ответа. Строгий наказ вице-короля запрещал вступать в какую бы то ни было связь с французами. Бошезн послал уведомление, что вынужден будет высадить на берег войска и взять силой все, чего ему не хотят продать или обменять на другие товары. Ответа опять не последовало.

Интересно проследить, как эта стена молчаливого отказа начала давать трещины. Даже в наше время никакой запрет не может долго устоять перед перспективой выгоды. Ни строгие приказы вице-короля, ни воспоминания о налетах флибустьеров не помешали купцам пронюхать, что плававшие у побережья французы толкуют о торговле и обмене товарами. И вот в местечке Арика (теперь на границе Перу и Чили) наступил перелом. Бошезну пришла в голову мысль послать для переговоров судового священника. Облачение послужило ему защитой, и испанцы его выслушали: «Наше плавание преследует совершенно мирные цели и т. д.». Купцы сразу вняли словам священника, заявив, что губернаторские приказы наносят всем вред и на них не стоит обращать внимания.

Гуэн де Бошезн получил пресную воду и продовольствие, а суперкарго[47] начал продавать привезенные из Франции ткани. Груз одного только корабля дал 50000 экю прибыли, хотя часть товара оказалась подмоченной. Не хуже шла торговля в Кальяо и Биско, совсем поблизости от Лимы, где пребывал губернатор. Купцы дали знать Бошезну, что этот правитель снаряжает для преследования французов три судна, но в Перу никакие дела не делаются быстро.

– Нам больше нечего продавать, – ответил Бошезн. – Теперь мы приступим к открытиям.

Повернув решительно от берега, он взял курс прямо на запад, и спустя шесть дней наблюдатель на его корабле закричал: «Земля!» Это был один из Галапагосских островов. Еще и теперь этот вулканический архипелаг числится среди самых неприютных мест на земле. Правительство Эквадора взяло там под охрану чудовищных игуан, гигантских черепах, нелетающих птиц и некоторых других реликтовых животных необычного облика, представляющих большой интерес для науки. Самые решительные участники экспедиции Бошезна, открыв этот музей чудовищ, стремились поскорей его покинуть.

Гуэн де Бошезн хотел уже вернуться в Европу, но для этого недоставало продовольствия, а на Галапагосских островах, разумеется, ничего не было. Пришлось возвратиться в Перу, где губернатор был все так же неуступчив и, слава Богу, все так же бессилен: предназначенные для погони суда, стоявшие в порту Лимы, все еще дожидались своих пушек и команды, а купцы с побережья набросились на корабли французов, словно хищники.

– Не может быть, чтобы у вас не осталось ничего для продажи. Мы купим все что угодно.

Пошарили в трюмах и продали «все полотно вообще порченое или нет, какое еще оставалось на судне, и теперь уж совсем ничего не осталось». Ни малейших затруднений с продовольствием. 5 декабря 1700 года экспедиция вышла из Ило, близ Арики, и прибыла в Рио-де-Жанейро дорогой вокруг мыса Горн, а не через пролив Магеллана. Благодаря преобладающим в тех районах ветрам обогнуть мыс Горн с запада на восток во много раз легче, чем в обратном направлении.

В Рио Бошезн и его спутники узнали, что недавно королем Испании стал герцог Анжуйский, внук Людовика XIV.

– Какое счастье! Теперь для французских судовладельцев нет больше запрета на торговлю с Перу. Все порты будут для нас открыты.

Оптимисты эти абсолютно заблуждались. Испания во что бы то ни стало хотела сохранить за собой торговлю с этими районами, и именно Людовик XIV запретил французским судовладельцам, под страхом самых серьезных наказаний, посылать туда корабли. В 1713 и 1714 годах Бурдас Деламар, купец и судовладелец из Сен-Мало, дважды попадал в тюрьму за нарушение этого запрета. Второй раз его посадили в Бастилию и продержали там больше года. Имущество его было конфисковано.

Министр финансов Поншартрен приказал осматривать и обыскивать все уходившие из Сен-Мало суда, проверять все подозрительное, что, по его словам, можно было увезти для продажи в Перу. И действительно, многие корабли увозили подобный груз, и никакие меры не могли противостоять смелости и изобретательности судовладельцев и моряков Сен-Мало, навострившихся в этой так называемой контрабандной торговле. Элегантные испанки Южной Америки не хотели обходиться без бретонского полотна, без парижских украшений, и корабли Сен-Мало увозили из Перу серебряные слитки и золотой песок. Прибыль в десять раз превышала штрафы, взимаемые с нарушителей, и даже тюрьма их не останавливала.

Экспедиция Бошезна, несмотря на свою убыточность и неудачу с колонизацией, проложила в конечном итоге дорогу для других. Защитники торговли с испанскими колониями на Тихоокеанском побережье приводили неоспоримые по понятиям того времени доводы:

– Торговля наша самая выгодная, выгоднее даже торговли с Ост-Индией и Китаем. Мы не собираемся обменивать одни товары на другие, ввоз их нанес бы только вред отечественному производству. Мы будем черпать прямо из самого источника сокровищ. Разгружать нашу страну от товаров и привозить золото и серебро – вот наш девиз, вот каким образом мы служим своему государству.

В книге «Путешествие вокруг света» английского капитана Вудса Роджерса, напечатанной в Лондоне в 1712 году, рассказано об одном происшествии, случившемся 31 января 1709 года.

«В семь часов утра мы подошли к острову Хуан-Фернандес. Вместе с огромным количеством раков наша шлюпка доставила на корабль человека в козьих шкурах, которые имели более дикий вид, чем их подлинные владелицы. Он прожил на острове четыре года и четыре месяца. Это был шотландец по имени Александр Селкерк. За неимением практики он настолько забыл свой язык, что мы с трудом его понимали, слова он произносил как будто наполовину. Мы предложили ему вина, но он до него не дотронулся, так как, живя на острове, пил одну только воду».

Остров Хуан-Фернандес, названный так по имени его открывателя, лежит в Тихом океане, в 600 километрах к западу от Вальпараисо. В 1709 году никто не мог и предположить, что спасение неизвестного моряка ляжет в основу одного из самых крупных литературных событий и что приключения Селкерка, литературно обработанные и дополненные, будут увлекать многие поколения читателей «Робинзона Крузо».

У писателя Андре Мальро есть такое высказывание: для всех, кто жил и страдал, только три книги «не теряют своей правды»: «Дон-Кихот» Сервантеса, «Идиот» Достоевского и «Робинзон Крузо» Даниеля Дефо.

Даниель Дефо задумал написать свой роман, прочитав рассказ капитана Вудса Роджерса и интервью, опубликованное журналистом Стилем в газете «Инглишмен» от 1 декабря 1713 года. Роман появился в 1719 году, и он сразу же и надолго завоевал успех. Во всех французских семьях, по крайней мере до первой мировой войны, «Робинзон Крузо» был неизменно одной из первых книг, какие давали ребенку, как только он научится бегло читать.

Александр Селкерк (сам он иногда писал свое имя Selcraig) родился в графстве Файф, смежном с Селкеркширом, около 1680 года. Его карьера добросовестного моряка теряется в тумане океанов, где он плавал. И только в 1704 году появляется вдруг его след – он боцман на корабле «Пять портов», которым командует некто Страдлинг. Во время плавания у берегов Чили на судне обнаружилась течь. Самой близкой землей был один из островков архипелага Хуан-Фернандес.

– Капитан, – предложил Селкерк, – нужно сделать там остановку и исправить повреждение.

– Нет, – отвечал Страдлинг. – Нам необходим хорошо оборудованный порт.

– Мы не доберемся до него. Надо идти к островам Хуан-Фернандес.

– Ни в коем случае!

Оба стали горячиться, и под конец боцман назвал Страдлинга чертовым капитаном и сказал, что он, Селкерк, чувствовал бы себя на любом островке в гораздо большей безопасности, чем на судне под таким ужасным командованием, как «Пять портов». Страдлинг поймал его на слове и высадил на остров.

Оказавшись один на берегу, Селкерк пожалел о своем упрямстве и сделал баркасу знак вернуться, но старшина получил строгий приказ и не хотел замечать сигналов. Вскоре корабль поднял паруса и скрылся из виду. В списке экипажа против имени Селкерка капитан Страдлинг сделал пометку: «пропал без вести».

Для того чтобы выжить, Селкерку не пришлось, подобно Робинзону, вылавливать обломки кораблекрушения. Вместе с его постелью баркас доставил на остров хорошее кремневое ружье, фунт пороху и достаточное количество патронов. В его матросском сундуке была одежда, кремневая зажигалка, табак, топорик, тесак, чайник и Библия. Корабельный кок добавил к этому еще продовольствия на несколько дней. Одним словом, там было все необходимое, чтобы просуществовать какое-то время в ожидании корабля. Но острова Хуан-Фернандес лежат в стороне от обычных морских путей, так что Селкерку пришлось прождать своих спасителей четыре с половиной года.

На острове Селкерк сразу же обнаружил любопытные следы: сложенные кучками камни, кусочек ржавого железа, согнутый в форме крючка. Он внимательно осмотрел остров: ни души. Человек, оставивший по себе память на острове, покинул его двадцать лет назад. Это был индеец из племени москито, прибывший туда с английскими флибустьерами и «забытый» ими при поспешном отплытии. В 1684 году его снял с острова знаменитый английский флибустьер Дэмпир.

По словам Селкерка, одиночество его отнюдь не угнетало. Больше всего он страдал от обилия крыс. По ночам они грызли на нем одежду и даже кусали за пальцы ног. К счастью, с испанских и английских кораблей на остров перекочевали не только крысы. Кошки тоже оказались на берегу и тоже сильно расплодились. Со временем Селкерку удалось приручить несколько кошек, и тем самым проблема с крысами была решена.

Добывание же пищи не было для него проблемой. Еще до того как иссяк запас пороха и пуль, у него появилось стадо коз с козлятами. Козы водились на острове в диком состоянии, и Селкерк, ранив нескольких животных в ноги, выходил их затем и создал таким образом свое хромоногое стадо. Теперь он мог по мере надобности забивать намеченное животное, обходясь без огнестрельного оружия. Козлята, появившиеся на свет от покалеченных родителей, были нежно привязаны к своему хозяину, они ходили за ним, лизали ему руки и ноги, а когда подросли, стали давать молоко, которое он разделял со своими кошками.

У Селкерка уже не хватало духу убивать таких доверчивых животных. Он мог свободно обходиться без мяса, так как повсюду в изобилии росла репа и капустная пальма, а огромные раки, черепахи и съедобные моллюски водились в таком количестве, что только успевай собирать. Но вся одежда Селкерка превратилась в лохмотья, и только козьи шкуры могли заменить ему рубашку, брюки и одеяло. Только шкуры можно было натянуть над примитивной хижиной, чтобы иметь надежную защиту от ливней и от лучей слишком жаркого солнца. И вот Селкерк стал усиленно тренироваться. Вскоре он уже мог прыгать, как козленок, и на ходу убивать старых диких козлов. Хорошо наточенный тесак довершал остальное.

Рыба вызывала у него крапивную лихорадку. Он попробовал однажды изжарить похожие на дораду рыбешки в пламени душистого костра из поленьев перечного дерева. Огонь он высекал трением двух чурок одна о другую между коленями (кремневая зажигалка давно уже вышла из строя). Но завтрак не пошел ему впрок. В дальнейшем он оставлял рыбу только для кошек.

Здоровая жизнь на свежем воздухе, нежирная пища без капли алкоголя, постоянный физический труд развили мускулатуру молодого моряка, и он превратился в настоящего атлета. Одиночество оживило в Селкерке набожность, каждый день он произносил вслух молитвы, распевал псалмы, читал Библию, предавался размышлениям, вырезая на коре деревьев пришедшие ему на ум глубокие мысли.

Два раза к острову приставали испанские суда, привлеченные дымом костра или просто намереваясь взять там пресной воды. Верный шотландец не хотел иметь никакого дела с врагами своей родины, к тому же очень недоброжелательными. Однажды они стреляли в него, но он сумел скрыться и провел всю ночь на дереве, под которым расположились испанские моряки.

Как-то раз он преследовал дикую козу и, не заметив за кустарником глубокой лощины, куда прыгнуло животное, полетел вниз и целых три дня пролежал без сознания (время ему удалось потом определить по величине лунного полумесяца). Селкерк упал прямо на мертвую козу, это ослабило удар и спасло ему жизнь. Предстояло еще выбраться из лощины и больше километра ползти до хижины. А там, в окружении своих ласковых кошек, облизанный козами, молоко которых он сосал прямо из вымени, Селкерк дней через десять совсем поправился, а вскоре стал еще сильнее и проворнее, чем прежде.

Его не тревожило быстрое течение дней, счет которым он вел с большой аккуратностью, делая каждое утро зарубку на стволе дерева. В общем Селкерк был вполне счастлив на своем пустынном острове. Вернувшись в Англию, он мог признаться журналисту Стилу: «Никогда я еще не чувствовал себя таким добрым христианином, как на Хуан-Фернандес». Он даже сожалел, что вернулся в общество людей. «Несмотря на все удовольствия, оно не может вернуть мне покоя моего одиночества».

В завершение истории «настоящего Робинзона Крузо» следует добавить, что через несколько месяцев после первой беседы тот же Стил, встретив Александра Селкерка на улице, едва узнал его: «настолько повседневное общение с жителями этого города стерло с его облика все следы одиночества и совершенно изменило выражение лица». Стил очень удивился и в то же время порадовался благополучию этого хорошо одетого человека. В ответ он услышал полные печали слова:

– Теперь у меня капитал в восемьсот фунтов стерлингов, но никогда больше не буду я так счастлив, как в те дни, когда не имел ни гроша.

Говорил ли Александр Селкерк искренне? Даниелю Дефо во всяком случае хотелось этому верить, и он вкладывает в уста своего Робинзона аналогичную фразу:

«Теперь наконец я ясно ощущал, насколько моя теперешняя жизнь, со всеми ее страданиями и невзгодами, счастливее той позорной, исполненной греха, омерзительной жизни, какую я вел прежде». Увы, не каждый из тех, кто, подобно Робинзону, оказался на острове в Тихом океане, мог произнести такие слова. Судьба их бывала порой жестокой и трагичной.

«На острове царит такая скудость, что говорить о переходе от первобытного состояния к нашей цивилизации невозможно. Остров Пасхи не пришел в упадок, он просто медленно тлеет среди безысходной нужды». Эти строки написаны в 1934 году этнологом Альфредом Метро после его пребывания на острове Пасхи с научной экспедицией...

Название острова Пасхи (о нем было упомянуто в начале этой книги, когда говорилось о заселении островов Тихого океана) широко известно. Все слышали о нем, видели фотоснимки его гигантских загадочных статуй (некоторые высотой более десяти метров и весом до двадцати тонн). Кем они были созданы, кто их перемещал из каменоломен туда, где они теперь стоят, кто и каким образом, без подъемных орудий, установил их вертикально на этом унылом маленьком острове, удаленном на 3000 километров от Американского материка? Именно эта загадка и привлекает, притягивает к себе внимание: таинственный остров Пасхи, где нам мерещится исчезнувшая раса гигантов, воздвигнувших гигантские статуи. Мрачная история острова Пасхи со времени его открытия европейцами почти темна для нас, лишь изредка в ней появляются просветы: свидетельства Альфреда Метро, свидетельства Франсиса Мазьера, который, как я уже говорил, жил на острове среди паскуанцев и знал их язык.

История эта охватывает время с 1722 года (Селкерк-Робинзон был еще жив тогда) до наших дней. Чтобы не омрачать все последующие главы, расскажем ее здесь целиком, не задерживаясь на самых тягостных подробностях. Совсем обойти их молчанием невозможно.

1722 год. Три голландских парусника под командованием капитана Роггевена отплывают из Чили и берут курс на запад, следуя примерно по 26-й параллели. Якоб Роггевен считался официально путешественником, но все путешественники в те времена надеялись на какую-то выгоду. Роггевен собирался искать золото на южных островах. В ту пору люди еще не отказались от поисков богатого Южного континента.

Когда впередсмотрящий на его корабле заметил землю, Роггевен отдал приказ взять на нее курс и послал за своей подзорной трубой. Небо почти сплошь было покрыто облаками, видимость хорошая, при свежем восточном ветре, волнение не очень сильное. Был первый день Пасхи.

Очень скоро Роггевен разглядел, что это остров, сильно изрезанный, местами с обрывистым берегом или подводными скалами. Видны буровато-серые довольно высокие горы, на глаз до нескольких сот метров. Судя по форме и вершинам, это потухшие вулканы. По мере приближения становятся заметны каменистые россыпи, откосы с невысокой травой, отдельные редкие деревья. Больше никакой зелени нет. Роггевен объезжает вокруг острова. На склонах западного берега высятся какие-то странные статуи невероятной величины. «Несомненно, из глины», – запишет голландец. Они не вызвали у него большого интереса. Склонившись над своей картой, Роггевен ставит на ней точку и сбоку делает надпись: остров Пасхи. Пригодна ли эта скудная земля для стоянки?

Одно обстоятельство все же привлекает внимание капитана. Еще до появления острова он заметил, что стрелки обоих компасов на его корабле стали ненормально отклоняться, поворачиваясь временами на четверть окружности, затем успокаивались и опять начинали прыгать. Вскоре Роггевен узнает, что такое же явление отметили и штурманы двух других кораблей. Оно продолжало наблюдаться и в тот день, когда показался остров. Не это ли заставило Роггевена бросить якорь с западной стороны острова, укрытой от зыби? Возможно. С якорной стоянки можно было рассмотреть несколько убогих хижин и собравшихся около них туземцев. Давно им уже не приходилось видеть кораблей. От берега отошла пирога.

В ней всего лишь один человек в набедренной повязке, не очень темнокожий, среднего роста. Он улыбается, что-то быстро произносит на своем непонятном языке и, что самое забавное, простодушно трогает пальцами все предметы, щупает одежду голландцев, а когда получает в подарок несколько ниток стеклянных бус, радостно смеется и танцует. Чудесное начало.

Туземец уплывает со своим подарком к острову. Больше в тот день никто не появился. Корабли проводят ночь на якорной стоянке, а наутро голландцы видят вокруг себя десятка два пирог, откуда несутся радостные крики и дружественные приветствия.

– Пусть они поднимутся на корабль, – говорит Роггевен.

И тогда возникает то же самое недоразумение, какое привело к столкновению между Магелланом и жителями острова Гуам. Пропасть разделяет общественное сознание европейцев и этих людей. Их понятие о собственности не совпадает с нашим: в общем брать можно все, что не табу, а ведь яснее ясного, что эти необычные вещи на кораблях не охраняются никаким табу. Как утверждали голландцы, «произошли кой-какие кражи».

Общественные нравы Европы той поры были прямы и жестоки: наказания отбивали всякую охоту приниматься за прежнее. Через несколько часов после «краж» к берегу подошла лодка с отрядом голландцев. Привлеченные любопытством островитяне вышли им навстречу. Команда, ружейный залп, несколько человек падает на землю.

Оказалось ли это недоразумение роковым? Нет, конечно, поскольку в дальнейшем были и другие посещения, не закончившиеся трагически. В 1770 году вице-король Перу посылает на остров Пасхи военный корабль, чтобы вступить во владение этой землей, но неприятностей местным жителям не чинили: их даже просят скрепить официальный акт своей подписью. И они начертали любопытную литеру в виде птицы, подобную надписям на плитках этого острова, пока не поддающимся расшифровке. В 1771 и 1772 годах еще две перуанские картографические экспедиции прошли совсем мирно. Следует заметить, что во время всех этих визитов туземцы на борт кораблей не допускались.

В 1774 году сюда прибыл Джеймс Кук. В принципе он тоже преследовал научные цели, но – мы это вскоре увидим – превыше всего он ставил интересы Британской империи и охотно прибегал к решительным мерам. Паскуанцы, сыновья и внуки тех, что когда-то добросердечно встретили голландцев Роггевена, выказали теперь такое же радушие англичанам Кука. Но могла ли всего лишь за полстолетия измениться их прежняя психология, если они только четыре раза встречались с белыми людьми? Снова кражи на кораблях, снова гремят выстрелы и падают люди. Как видно из документов, кражи были совсем пустячные: кое-какая одежда, матросские шапки. Вновь возникает трагическое недоразумение.

Но вот у одного француза хватило ума и человечности разбить эти злые чары. Когда Жан-Франсуа Лаперуз пристал к острову Пасхи (1786 год), туземцы снова унесли кое-какие вещи с корабля. Не последовало ни стрельбы, ни иных карательных мер. Наоборот. Лаперуз велел раздать жителям острова растения и семена, домашнюю птицу и коз. Мораль: залив, где стояли корабли этого благородного человека, до сих пор носит его имя. Так пожелали местные жители.

Я уже упоминал о китобоях, о промысловых охотниках на тюленей, которые в XVI веке начинают переплывать Тихий океан с востока на запад на своих зловонных суденышках. Неустрашимые моряки, но есть среди них и настоящие висельники. Подобный сорт людей существовал еще в начале XIX века. Все дальше и дальше уходили скитальцы морей в необъятный океан на все более мощных кораблях, и всегда среди них оказывались темные личности и даже закоренелые преступники.

Именно такими и оказались американские охотники за тюленями, приставшие к острову Пасхи в 1805 году. Прибыли они из Нью-Лондона, штат Коннектикут, на шхуне «Нанси» и, решив, что для охоты за тюленями у них мало людей, похитили на острове двенадцать мужчин и насильно посадили их на свои суда закованными в кандалы. Похитили они также с десяток женщин, надругались сначала над ними и тоже заковали в кандалы. После этого «Нанси» вышла в море.

– Через три дня, – сказал капитан, – мы снимем с дикарей оковы. Тогда они уже будут далеко от своего острова и не вздумают убегать.

Этот мерзавец ошибался. Едва с пленников были сняты оковы, как все они, и мужчины и женщины, как бы одним махом выпрыгнули за борт. Никакой земли поблизости не было. «Одни поплыли на юг, другие на север». Смерть, конечно, им казалась лучше того, что они уже пережили.

Китобои американского трехмачтового судна «Пиндос», бросившего якорь близ острова Пасхи в 1811 году, собирались действовать умнее. На воду было спущено три баркаса, и капитан приказал привезти воды и свежих овощей. Когда лодки стали отходить, второй лейтенант добавил:

– И женщин!

Баркасы привезли продовольствие и «столько молодых девушек, сколько было на борту моряков». О подробностях их похищения никто не распространялся. Веселье на «Пиндосе» продолжалось всю ночь. Утром девушек снова посадили в баркасы, но до берега не довезли.

– Прыгайте в воду и добирайтесь вплавь!

Тех, кто не понимал, сталкивали в море. До берега было довольно далеко, но девушки хорошо умели плавать. С палубы «Пиндоса» за ними наблюдал второй лейтенант. Вдруг его осенила мысль. Он сходил за ружьем и начал стрелять по плывущим. Стрелок он был отменный. Головы с длинными темными волосами исчезали под водой и больше на поверхности не появлялись. Китобои громко хохотали. Второй лейтенант давно умер и сгнил в своей могиле, но имя его навек запечатлено в списке садистов: Ваден.

Есть города и поселения, как бы обреченные на гибель, и причины нам почти никогда не известны. Какой злой рок преследует гигантские статуи острова Пасхи? И что знаменует собой магнетизм, вызвавший внезапное отклонение стрелки компасов?

В течение полувека после появления «Пиндоса» на острове Пасхи все шло спокойно, там побывали даже миссионеры. Паскуанцы не знали никаких страданий помимо превратностей жизни на этой почти бесплодной земле, обдуваемой ветрами.

12 декабря 1862 года. Шесть перуанских кораблей бросают якорь в заливе Ханкароа с западной стороны острова. На этот раз прибывшие думают не о развлечениях. Их замыслы стали известны нам благодаря множеству сведений о последующих событиях. Это были невольничьи корабли. В Перу не хватало людей для разработки залежей гуано на островах Чинча (или Чинчос) вблизи побережья на широте Писко. Невольничьи суда были посланы на остров Пасхи «за рабочей силой», и вот как проводился ее набор.

Отряд из восьмидесяти человек с ружьями окружил не менее тысячи паскуанцев, которые могли обороняться лишь деревянными копьями с наконечником из обсидиана[48], среди них король острова Маврата со своей семьей. Но женщины и дети не интересуют похитителей, они отгоняют их ударами прикладов, а так как многие не хотят уходить, цепляясь за ноги перуанцев, женщин бьют по голове или стреляют в них. Слышны и другие выстрелы – это работорговцы преследуют мужчин, убегающих в глубь острова. Потом при воцарившемся жутком безмолвии пленников ведут на корабли. Через три дня флотилия покидает остров.

Но работорговцы допустили одну оплошность: сразу после острова Пасхи они сделали нападение на остров Рапа в архипелаге Туамоту французской Полинезии. Жители острова упорно сопротивлялись и, захватив один корабль, доставили его на Таити, где экипаж был заключен в тюрьму, и все дело получило международную огласку.

Однако большая часть паскуанцев уже была на острове Чинча, работая там под охраной надсмотрщиков с дубинками. Когда под напором мирового общественного мнения перуанское правительство отдало приказ об освобождении пленников, восьмидесяти процентов людей уже не было в живых. Только сто человек отправились обратно на родину. Во время плавания (в каких условиях?) восемьдесят пять из них погибло от оспы, и лишь последние пятнадцать оставшихся в живых (из тысячи захваченных) были встречены на острове со слезами и объятиями. Вместе с трагическими воспоминаниями они принесли на остров фильтрующийся вирус: в несколько месяцев от оспы погибла половина населения острова. В свои лучшие дни остров Пасхи насчитывал пять тысяч жителей, после всего случившегося и эпидемии – шестьсот.

В 1872 году на борту корвета «Флора» на остров Пасхи прибыл Пьер Лоти. Десять лет минуло с тех пор, как пятнадцать человек, уцелевшие от перуанского налета, вернулись домой. «Тропы были усеяны костями, – писал Лоти, – в траве еще валялись целые скелеты». В Музее человека в Париже можно видеть исполинскую голову, привезенную с острова Пасхи писателем-моряком.

С того времени на этой скудной земле побывали миссионеры, географы и другие ученые. В 1888 году правительство Чили отдало остров в аренду английской компании, и она завезла туда овец. Эти кроткие животные оказались оккупантами, которым паскуанцы вынуждены были уступить почти всю свою землю. В 1904 году на острове насчитывалось: 47000 овец, 1000 голов рогатого скота, 1000 лошадей, 50 чилийских военнослужащих и 1000 коренных жителей. С тех пор, насколько мне известно, перепись больше не проводилась, но паскуанцы, очевидно, продолжают жить и теперь в такой же бедности, как и прежде. Этим несчастным людям запрещают покидать остров и даже ограничивают (из-за овец) передвижение по его территории. На смену древним табу пришла нищета. Не так давно паскуанцы с удивлением и страхом разглядывали пароход «Франция», который высился невообразимой громадой перед их островом и роскошь которого, если бы они ее увидели, свела бы их с ума. Пассажиры парохода, тратившие в день столько же (в расчете на одного человека), сколько тратит паскуанская семья за всю свою жизнь, купили у них кое-какие редкости. Единственную надежду увидеть улучшение, а может быть изменения в судьбе паскуанцев могло бы дать растущее с каждым годом число прибывающих на остров туристов. Гигантские статуи приносили бы тогда реальный доход.

БУГЕНВИЛЬ, ИЛИ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Мало кто из моих соотечественников не знает, что Бугенвиль – знаменитый мореплаватель, первым из французов совершивший кругосветное плавание. Но лишь немногим известно, что это был еще и один из самых интересных и привлекательных людей своего века. Наши школьные учебники уделяют слишком мало внимания великим мореплавателям Франции. Луи-Антуан Бугенвиль говорил:

– Надежду на свою известность я возлагаю на цветок.

Он имел в виду бугенвиллею, тропическое растение с красивыми пурпурными и фиолетовыми цветками, открытое им во время кругосветного плавания и названное ботаником Коммерсоном в его честь. Слава Бугенвиля в то время в цветке не нуждалась. Изданные им записки под названием «Кругосветное плавание на фрегате «Сердитый» и транспорте «Звезда» сделали его известным во всей Европе и даже Америке. Философ Дидро прославил его в своей книжке «Дополнение к плаванию Бугенвиля», рукописные копии которой ходили по рукам среди образованных людей того времени:

«В молодости Бугенвиль занимался математикой, то есть вел, несомненно, сидячий образ жизни. Трудно себе представить этот переход от свободы и покоя умственных занятий к желанию путешествовать. Второе несомненное противоречие между характером Бугенвиля и этой затеей – склонность его к светским развлечениям. Он любит женщин, театр, изысканную пищу. Вращаясь в высшем свете, Бугенвиль воспринял от него как обходительность, так и непостоянство той среды, над которой так долго потешался. Он любезен и оживлен, это настоящий француз».

Луи-Антуан де Бугенвиль, снискавший милость Людовика XV и ласку Людовика XVI, ставший членом Французской Академии во времена Директории, получивший звание сенатора и титул графа при Наполеоне, прежде всего был парижанином. В свое время дед его занимал должность прокурора в Шатле, отец был нотариусом в Париже. В 1741 году, когда нотариус стал членом городского магистрата, ему было пожаловано дворянство и герб: «на серебряном поле черный орел с распростертыми крыльями». Хотя Луи-Антуану было тогда всего двенадцать лет, эта честь, выпавшая на долю семьи, не прошла мимо сознания мальчика. Городской советник пожелал, чтобы оба его сына стали юристами. Старший, Жан-Пьер, не отличавшийся ни крепким здоровьем, ни энергией, оставался под крылышком отца и, получив прекрасное классическое образование, занял место адвоката в Королевском суде. Луи-Антуан, семью годами моложе своего брата, изучая право, втайне сравнивал разные военные мундиры и остановил свой выбор на форме Черных мушкетеров («служба, дающая доступ к королевскому двору и высоким должностям, если у вас есть определенное положение»). Не смея открыть своих планов отцу, Луи-Антуан рассказал о них брату, и тот отнесся к его признаниям сочувственно.

– Если б мне позволяло здоровье, я бы тоже стремился стать путешественником.

И он показал младшему брату рукопись «Жизнь Пифея Марсельского», написанную им по просьбе его новых друзей, Фрере и аббата Ротлена, ученых географов и историков, которые только и говорили о далеких неведомых землях. Луи-Антуан с восторгом прочитал сочинение брата и захотел познакомиться с его друзьями. Среди них были два математика, Клеро и Даламбер, они-то и пробудили в нем интерес к геометрии и алгебре.

Не без сожаления узнал отец, Ив-Пьер Бугенвиль, что сын его вступил в полк Черных мушкетеров, однако препятствовать этому не стал. Через три года мы видим Луи-Антуана в батальоне Пикардийской армии. В августе 1754 года он становится адъютантом знаменитого генерала Шевера. Потом его соблазняет дипломатическая служба, и, так как недостатка в покровителях и особенно покровительницах у этого статного, любезного и веселого человека не было, он вскоре отправляется в качестве секретаря посольства в Лондон вместе с герцогом Мирпуа, назначенным чрезвычайным послом.

Среди всей этой разнообразной деятельности Бугенвиль все же не забывал слов своего учителя математики, великого Даламбера:

– Ученые всего мира нуждаются в трактате об интегральном исчислении, а среди нас нет никого, кто мог бы успешно справиться с этой задачей.

Луи-Антуану было двадцать три года, когда он, человек несамонадеянный, но всем интересующийся и почти во всем одаренный, принялся писать – в свое свободное время! – «Трактат об интегральном исчислении», который в 1754 году вышел в свет и поразил своим совершенством всех математиков того времени. В двадцать шесть лет автор трактата был представлен в Парижскую Академию наук и избран членом Королевского научного общества в Лондоне.

После завершения дипломатической миссии Бугенвиль снова на военной службе в чине капитана драгунского полка, и, когда в Канаде начинается война между французами и англичанами, он совершает в качестве пассажира на борту «Единорога» свое первое большое плавание, чтобы присоединиться к армии маркиза Монкальма.

Сражались французы совсем неплохо, но у них во всем ощущался недостаток, и вот Монкальм снова отправляет своего адъютанта во Францию. Не за неспособность, конечно, а учитывая его большие связи при дворе.

– Постарайтесь получить для нас подкрепление.

Во Франции в то время ни о чем другом не говорили, как только о крушении союзов и предательстве прусского короля, оставившего нашу страну в изоляции и отдавшего ее потом в руки австрийцев[49]. Война казалась неизбежной. Поддержку Бугенвиль смог найти лишь у маркизы Помпадур, близкой приятельницы его дяди д'Арбулена. Ей удалось уговорить маршала Беллиля, военного министра, отправить за океан несколько войсковых частей. Заручиться согласием на их переброску предстояло у морского министра, бывшего генерал-лейтенанта полиции Беррье, человека энергичного, но несколько грубоватого. Он принял Бугенвиля холодно и отклонил его просьбу, выразив свой отказ знаменитой фразой:

– Сударь, когда горит дом, никто не думает о конюшнях!

Ответ Бугенвиля тоже заслуживает внимания:

– По крайней мере, господин министр, никто не посмеет сказать, что вы рассуждаете, как лошадь!

Не получив и четверти того, на что он рассчитывал, Луи-Антуан отбыл в Квебек на корабле «Шезин». В 1760 году подавленные численным превосходством противника французы капитулировали. Бугенвиль, как отпущенный на слово военнопленный, вернулся во Францию «без права участвовать в сражениях». Это обязательство, видимо, не было слишком строгим, поскольку с 1761 года Луи-Антуан смог принять участие в войне против прусского короля. Получив ранение, он в том же году вернулся в Париж.

Брат его Жан-Пьер, все сильнее страдавший от частых приступов астмы, нашел все же в себе силы помочь Луи-Антуану составить прекрасный проект передачи Франции островов, расположенных к востоку от аргентинского побережья, на которых уже обосновались выходцы из Сен-Мало (малуинцы), назвавшие острова Малуинскими. После потери Канады[50] это было жалкой компенсацией. Однако Малуинский архипелаг занимал важное стратегическое положение.

В 1773 году умер Жан-Пьер. К тому времени проект уже был принят, и Луи-Антуан в звании капитана первого ранга отправился на Малуинские острова, чтобы объявить их владением Франции. Но, увы, когда после завершения своей миссии Бугенвиль вернулся обратно, он узнал, что «его» острова были уступлены Испании и ему самому поручалось выполнить все формальности по их передаче.

В то время военным и одновременно морским министром был герцог Шуазель. Бугенвиль отправился к нему на прием.

– Господин министр, новая миссия, которую на меня возложили от имени короля, не слишком приятна. Разумеется, я ее выполню, но ведь всему миру известно, что мы уже потеряли Канаду, Луизиану, Гвиану и теперь вот теряем Малуинские острова. Чтобы несколько стушевать наши неудачи, мне кажется, нам необходим подвиг. Какое-нибудь значительное деяние.

– Какое же? – спросил министр.

– Кругосветное путешествие. Плавание вокруг земного шара с открытием новых земель. Я предлагаю идти к Малуинским островам и обратно вернуться через Тихий океан, как было задумано Магелланом.

Шуазель дает свое согласие, король также одобряет этот план. К тому времени путешествие вокруг света совершили двенадцать мореплавателей. Бугенвиль должен был стать тринадцатым и первым среди французов. Для своего плавания он получил два корабля – фрегат «Сердитый» и транспортное судно «Звезда». Маршрут и цели путешествия вплоть до нового приказа должны были оставаться государственной тайной.

Снаряжение научной экспедиции отчасти объяснялось также и тем, что в то время, в конце XVIII века, все еще оставалась вера в существование если не обширного Южного континента, который питал мечты географов и мореплавателей XVI века, то по крайней мере многочисленных «южных земель». Бугенвиль должен был от имени короля вступить во владение всеми землями, какие удастся открыть. Кроме того, ему поручалось собирать по пути все политические и военные сведения об английских, испанских и голландских поселениях, разбросанных на островах южных морей, и, наконец, – что было, может, самым важным – попытаться достать на Молуккских островах, несомненно оберегавшихся Голландией, «семена и драгоценные саженцы деревьев, дающих пряности». Высаженные на Иль-де-Франс (остров Маврикий), где климат примерно такой же, как и на Молуккских островах, эти растения могли бы хорошо прижиться, что будет, конечно, прибыльно для французской казны.

В плавании Бугенвиля принимали участие Пьер-Антуан Верон, королевский астроном, и Филибер Коммерсон, королевский медик, естествоиспытатель и ботаник. Медик-консультант его величества Пуассоньер потребовал, чтобы на судно вместе с ним доставили изобретенную им машину для опреснения морской воды, названную перегонным кубом. Этот аппарат очень заинтересовал философов, и Вольтер признавался в письме к Даламберу: «Неужели я могу умереть, так и не узнав в точности, опреснил Пуассоньер морскую воду или нет? Это было бы слишком жестоко!»

Забота о здоровье экипажа возлагалась на рядового хирурга морского флота Луи-Клода Лапорта и его помощника Виве. Людовик XV разрешил принять участие в плавании в качестве иностранного добровольца молодому принцу д'Оранж-Нассау-Зигену. 5 декабря 1766 года из Бреста на борту фрегата «Сердитый» (длина 38 метров, вместимость 360 тонн) в общей сложности отправилось 216 человек.

Транспортное судно «Звезда» под командованием Шенара де ла Жироде, еще полностью не оснащенное, должно было прийти к Мальвинским островам с экипажем в 116 человек и дополнительным грузом продовольствия. Прибыло оно туда только 20 июня 1767 года, после передачи архипелага испанцам (в скором времени он еще раз перейдет в другие руки, и англичане назовут его Фолклендскими островами). Теперь можно было отправляться дальше.

1 декабря 1767 года «Сердитый» и «Звезда» вошли в узкий лабиринт, называвшийся уже к тому времени проливом Магеллана. В Тихий океан корабли вышли лишь 25 января. Несколько раздосадованный Бугенвиль отметил для памяти, что два с половиной века назад Магеллан прошел этот путь за месяц и пять дней. Он постарался также опровергнуть укоренившуюся легенду о гигантском росте патагонцев.

«Это люди хорошего роста, но самые крупные из тех, кого мы видели, не превышали 5 футов 9 дюймов (около 1,76 метра)».

Уравновешенность командира, его доброта и оптимизм в значительной мере помогли всем членам экипажа выносить невзгоды и лишения во время трудного плавания через пролив. Когда они вышли к открытому океану, курс был взят на северо-запад. Погода улучшилась, однако холод и метели пролива не могли пройти даром. Бугенвиль тревожился: «У многих уже две недели болит горло. Объясняют это туманами пролива, и поэтому каждый день в бак с питьевой водой кладут два раскаленных пушечных ядра и льют пинту уксуса».

Пятница, 4 марта 1768 года. Под перегонным кубом развели огонь. Через восемнадцать часов он дал «бочку и ведро воды». С научной точки зрения эксперимент был убедительным, но полученная пресная вода оказалась очень скверной на вкус. Кроме того, из-за отсутствия свежих продуктов можно было опасаться, что в скором времени обнаружится цинга.

15 марта на «Звезде» заметили четыре островка, оказавшихся на самом деле верхушками одного атолла. Потом увидели остров покрупнее. Песок на его пляжах был ослепительно белый, а бегавшие там с копьями туземцы на удивление черные. Вокруг острова пенились буруны, поэтому пристать к нему не рискнули, несмотря на приветливый вид кокосовых пальм. Назвали его островом Копьеносцев (Аки-Аки). Такими же малодоступными оказались еще десять островов. На своей карте Бугенвиль подписал: Опасный архипелаг.

В субботу 2 апреля появилась новая земля. Берега ее казались «очень обрывистыми и совсем безопасными».

– На корабле тридцать человек больны цингой, – сказал хирург Виве. – Если бы можно было пристать к берегу и взять свежей пищи!

Стали лавировать у самого берега. «Больше сотни пирог окружили корабли, – читаем мы в дневнике Бугенвиля. – На каждой из них ветки пальмы, символизирующие мир. Какой-то человек с необыкновенной шевелюрой стоящих дыбом длинных волос преподнес нам маленького поросенка вместе с кокосовыми орехами и бананами. Взамен островитяне получили всякие безделушки. На борт корабля никто из них подняться не захотел».

Зато на «Звезде» все было иначе. Поднявшийся на ее борт туземец, назвавший себя Аутуру, не хотел даже спускаться обратно. Вот как описывает его Луи Коро: «На нем было три или четыре куска белой хлопчатобумажной ткани с вырезом для головы. Оказавшись в нашем обществе, этот человек, видимо, ничуть не удивился». Французские моряки тогда еще не знали, что не они были первыми европейцами, приставшими к этому острову. За год до них там побывал английский капитан Уоллис и несколько сурово обошелся с туземцами. Пренебрегая местным названием О Таити, он написал на секретных английских картах: «остров Георга III».

Отыскали хорошую стоянку, отдали якоря. И сразу около них появились пироги с очаровательными, почти обнаженными девушками. Сопровождавшие их мужчины предложили морякам выбрать себе подругу. Восторг французов был беспределен. «Но королевский указ, – замечает Бугенвиль, – не позволял морякам принять это любезное предложение. Кое-как нам все-таки удалось удержать наших очарованных моряков. Не так-то легко было удержаться самому».

Один из моряков сумел, однако, удрать с корабля.

Это был кок. Бугенвиль записал в своем дневнике все, что тот рассказал по возвращении: «Не успел он ступить на берег с выбранной им красоткой, как его окружила толпа индейцев. В один миг его раздели догола. Тысячу раз считал он себя погибшим, не зная, чем кончатся возгласы этих людей, в возбуждении разглядывавших его тело. Осмотрев его со всех сторон, они вернули ему одежду, запихали в карманы все, что оттуда вынули, и велели девушке приблизиться к нему и ответить на все его желания. Но это было бесполезно. Островитянам пришлось снова доставить на корабль бедного кока, который заявил мне, что, как бы я его ни ругал, я не нагоню на него столько страху, сколько он натерпелся на острове». Наказывать кока не стали.

История эта вызвала одинаковый отклик на обоих судах: жаль, что у туземцев останется неверное представление о французах! Экипаж дал себе слово при первой же возможности рассеять это недоразумение. Судя по разговорам, стоянка обещала быть идиллической, и поэтому Бугенвиль присвоил острову, который у туземцев назывался О Таити, французское наименование: Новая Кифера[51].

Записи в дневниках, которые велись тогда на «Сердитом» и «Звезде», занимают столько страниц и полны такого восторга, что просто не верится, что пребывание там длилось всего лишь десять дней. Ученый Коммерсон оказался настоящим поэтом:

«Рожденные под самым прекрасным небом, вскормленные плодами не требующей обработки плодородной земли, живущие скорее под властью отца семьи, чем короля, туземцы острова не знают иных богов, кроме Амура. Ему посвящают все дни, весь остров его храм, каждая женщина на нем – алтарь, каждый мужчина – жрец. И что это за женщины, спросите меня! По красоте соперницы грузинок и сестры Граций в обнаженном виде».

Принц Нассау, человек менее лиричный, писал: «И мужчины и женщины окрашивают ягодицы в голубой цвет, так что краска не стирается и не выглядит противно...»

Вскоре обнаружилось, что туземцы приносят жертвы и Гермесу, покровителю воров. С кораблей, из построенных на берегу сараев, из карманов французов стали исчезать разнообразные предметы. Галантные разговоры моряков и офицеров создавали самую благоприятную обстановку для ловких воришек. Приходилось принимать кое-какие меры и пускать иногда в ход палку, что омрачало всеобщую атмосферу блаженства. Как-то ограбленные матросы захотели взять себе нескольких поросят, владельцы их воспротивились этому, и в результате – двое убитых туземцев. Бросив свои хижины, население пряталось в горах. Бугенвиль, опасаясь злопамятства, решил строго наказать виновных.

Оба матроса были привязаны к столбам, и взвод, назначенный для их расстрела, заряжал ружья. И вот тогда со всех сторон стали сбегаться туземцы, со слезами на глазах умоляя пощадить убийц. Бугенвиль выслушал их и в знак примирения велел раздать всем подарки: металлические орудия для мужчин, яркие ткани для женщин. Он велел также посеять на Новой Кифере пшеницу, ячмень, развести огородную зелень, лук, а королю подарить индюков и индюшек, уток и селезней, потомство которых существует на Таити до сих пор.

Гербарий натуралиста Коммерсона пополнялся экзотическими растениями и цветами. Собирать гербарий ему приходилось теперь одному, так как его слугу Баре беспрерывно осаждали таитянцы. Никто не мог понять, чем их так привлекал этот маленький человек без особого обаяния, тогда как среди французских моряков недостатка в красивых мужчинах не было.

Когда Бугенвиль решил, что пора плыть дальше, он распорядился вынести на берег дубовую доску с вырезанной на ней надписью. Это была копия акта о вступлении во владение Новой Киферой.

15 апреля был дан приказ об отплытии. Как только корабли стали выбирать якоря, в море вышли пироги, переполненные плачущими туземцами, и мужчинами и женщинами. Сам король вышел попрощаться с моряками. В знак восстановленного доверия он просил Бугенвиля взять с собой его племянника. Это оказался не кто иной, как Аутуру, первый гость на борту «Звезды». Командир согласился оказать покровительство такому почетному пассажиру и в скором времени привезти его обратно.

В первые дни плавания все только и думали о Таити, с грустью вспоминая этот счастливый остров. Однако мало-помалу из разговоров с Аутуру Бугенвиль выяснил кое-какие подробности, охладившие его восхищение социальным устройством Киферы: только вожди имели право есть мясо; даже дрова, какие они жгли, были из пород деревьев, запрещенных простым людям; смертная казнь полагалась иногда за самые незначительные проступки. Еще одно, более тяжкое разочарование ждало главу экспедиции. Заботясь постоянно о здоровье ближних, Бугенвиль старался во время пребывания на острове не выпускать с корабля матросов с определенными признаками венерических болезней, чтобы не заразить чистых от «грязи цивилизации» туземцев. И вот пришлось убедиться, что большинство французов, до той поры здоровых, теперь заболели. «Грязь цивилизации» на остров принесли матросы Уоллиса. Однако, несмотря на все, Бугенвиль завершил свой дневник такими словами: «До свидания, счастливый народ. Я всегда буду с радостью вспоминать каждое мгновение, проведенное среди вас, и, пока я жив, я буду прославлять счастливый остров Киферу, эту подлинную Утопию».

Обогнули берега Новой Гвинеи. Открыли другие острова, где их встретили с явной враждебностью и, что особенно приводило Бугенвиля в отчаяние, его людям приходилось порой прибегать к оружию. Однако это не было достаточной помехой для того, чтобы официально объявить неизвестные земли французским владением. Острова получили названия: Дюкло, Боннаан, Орегон, Бушаж, Сюзанне, Керуэ. Это были имена офицеров, составлявших штаб Бугенвиля. Такое удовлетворение самолюбий помогло в какой-то мере выносить трудности и вонючую воду из перегонного куба. Повседневный рацион сдабривала иногда пойманная в море рыба.

Еще одно происшествие послужило развлечением для экипажа. Однажды, когда шлюпка со «Звезды» доставила на борт «Сердитого» Ла-Жироде, прибывшего для обычного доклада, Бугенвиль заметил, что у его подчиненного какой-то странный вид. Капитан «Звезды» собирался сообщить очень деликатные сведения. Дело касалось Баре, слуги Коммерсона.

Уже и раньше неуместные ухаживания за ним таитянцев породили кое-какие подозрения. Физическая сила и выносливость слуги, свобода в выражениях придавали ему вполне мужскую внешность, но нежелание раздеваться при других, отсутствие малейших следов растительности на подбородке и даже голос вызывали сомнения. «Высокая грудь, – расскажет позднее Виве, – круглая голова, тихий, мягкий голос, ловкость и легкость движений, свойственные только слабому полу, рисуют портрет девушки довольно некрасивой и плохо сложенной».

Из уважения к хозяину Ла-Жироде закрывал сначала на это глаза, но ропот матросов заставил его сказать Коммерсону, «что не очень хорошо слуге спать в его каюте». Баре оставил каюту своего хозяина и стал спать в гамаке в матросском кубрике. Тогда его соседям захотелось узнать правду. Слуга позвал на помощь, уверяя, что он не женщина, а такой человек, «из которых турецкий султан выбирает сторожей для своего гарема». Бугенвиль улыбался, слушая этот доклад.

– Значит, согласно королевскому указу, мне полагается выяснить, обоснованно ли это подозрение.

В ответ на первые вопросы, заданные командиром, слуга, вызванный на фрегат, залился слезами и сделал признание, которое Бугенвиль старательно записал: «Родилась в Бургундии, сирота. Проиграв судебный процесс, осталась в нищете, поэтому решила скрыть свой пол. Садясь на корабль, знала, что он отправляется в кругосветное путешествие, именно это и привлекло ее любопытство».

Однако она с яростью отрицала всякую «преступную связь» со своим хозяином, утверждая, что он до сих пор считает ее мальчишкой. Последнему заявлению никто не поверил, и командир, все еще с улыбкой, но решительно определил совершенно смутившемуся ученому наказание: «месяц ареста за нарушение правил морской службы», не позволявших брать на корабль женщин. Впоследствии, когда Филибер Коммерсон решил провести год или два на острове Маврикий, служанка осталась с ним. После смерти хозяина (1773 год) Баре становится Жанной и выходит замуж за одного из колонистов.

А пока этот остров, где намечена стоянка, рисуется лишь неясной мечтой в воображении изголодавшихся людей. «Мы уже давно сидим на той же пище, что и весь экипаж», – записал Бугенвиль в середине мая. Это были бобы, прогорклое свиное сало и небольшое количество солонины. Через две недели Бугенвиль запишет: «На обед мы ели крыс, и они показались нам очень вкусными!»

Чтобы разнообразить меню, повара стали готовить рагу из «куэро». Это были мешки из коровьих шкур, в которых держали муку. Их вымачивали в воде из перегонного куба, долго варили на медленном огне, потом очищали от волос. Куэро считалось «гораздо хуже на вкус, чем крысы». 15 июня Бугенвиль с грустью замечает: «У нас осталась бедная козочка, верный спутник наших приключений от самых Малуинских островов, где я ее взял. Зовут ее Амалте. Каждый день она давала нам немного молока. Голодные желудки жаждали ее смерти. Я мог лишь печалиться о ней, а мясник обливал слезами эту жертву, принесенную нашему голоду». Двух собак, последних оставшихся на корабле животных кроме крыс, тоже в свою очередь съели. Попадавшаяся изредка рыба не утоляла голода и не приносила облегчения больным цингой, которых становилось все больше. Проплыли среди островов Ниниго, миновали берега Новой Гвинеи, издали назвали Новой Бретанью архипелаг, который на следующий год Кук назовет Новыми Гебридами. Добрались наконец до Молуккских островов, прославленной колыбели пряностей. Но пряности занимали в то время Бугенвиля куда меньше, чем угрожающее состояние его команды.

Нужно было поскорее заходить в порт, но не очень ли это рискованно? Последние известия из Европы были получены около двух лет назад. Какие же теперь отношения у Голландии с Францией? Воюют они или нет? Известно во всяком случае, что с 1713 года, со времени заключения Утрехтского мира, Ост-Индская компания запретила иностранным судам заходить на Молуккские острова, опасаясь, как бы они не увезли оттуда пряности или семена пряностей.

Бугенвиль рискнул зайти в порт Буру. После осмотра кораблей, показавшего, что пряностей на них нет, резидент, человек добрый, разрешил сделать стоянку. В честь такого отступления от правил был устроен торжественный ужин для французских офицеров и голландских знатных лиц.

Пока моряки оживали и крепли, Бугенвиль сумел собрать точные сведения о гвоздике. 6 сентября 1768 года на корабли погрузили скот и другое «подкрепление» (оленье мясо, птицу, масло, кокосы, бананы, помпельмусы[52], лимоны), выданное в обмен на звонкую монету резидентом порта, и Бугенвиль направился в Батавию, куда прибыл через три недели. Никто из французов еще не бывал в тех краях. Бугенвиль и его офицеры нанесли на карты острова, рифы и течения, которые ревностно держались в тайне голландцами. «Каждый обыватель, – писал принц Нассау, – поселившийся на Молуккских островах, дает присягу никогда ни в чем не действовать против интересов Компании (Ост-Индской). Недавно какой-то человек из Батавии был высечен, заклеймен и отправлен рабом на маленький остров за то, что продал карту Молуккских островов англичанину».

Резидентом Батавии был некто Ван ден Пара. Он согласился выдать французам необходимое продовольствие и поместить больных в госпиталь Компании. Двухнедельная стоянка возвратила больным цингой вкус к жизни. Здоровым морякам Батавия очень понравилась, а ее обитательницы еще больше. 10 октября, когда корабли вышли в море, на борту обнаружилось шесть тайных пассажиров. Все они были французского происхождения и бросили свою службу в Ост-Индской компании, чтобы вернуться на родину. Они рассказали Бугенвилю о своей жизни, сообщили точные сведения о местной администрации и тайнах торговли пряностями. Командир велел включить их в состав команды судов.

7 ноября на горизонте показался остров Маврикий. В семь часов вечера Бугенвиль пушечным выстрелом попросил помощи местного лоцмана. Посланный человек прибыл на фрегат в полночь. Через три часа он посадил его на мель в заливе Томбо. Отстранив незадачливого моряка, Бугенвиль снял корабль с мели. Все больные были отправлены в госпиталь в Порт-Луи. Специалисты заделали течь в корпусе «Звезды», починили стеньгу на «Сердитом», сломанную во время бури.

Управление островом осуществляли два человека: губернатор Дюма, генерал королевской армии, которого Бугенвиль знал с давних пор, и управляющий Пуавр. Оба ненавидели друг друга, каждый укорял другого за беспорядки, деспотизм, растраты, каждый прилагал все силы, чтобы из Парижа отозвали его противника. Прежде всего Бугенвиль попытался примирить их, но из этого ничего не вышло. Тогда все решили поделить свое время между двумя соперниками, приняв сначала приглашение Дюма в его имение Приют, совершенно райское место, потом поселились в поместье Пуавра, носившем название Монплезир.

Непременным участником всех приемов был Аутуру, «дикарь» с острова Таити. Он уже предвкушал развлечения, какие в будущем ему сулила французская столица. Аутуру покорил всех своих хозяев естественностью манер и простодушными порывами. Приходилось просто удерживать его, так как каждую минуту он готов был броситься в объятия женщин. В то же время какая-то первобытная интуиция позволяла ему угадывать чувства других людей. Он, например, заметил, что один постоянно бывавший в доме управляющего человек влюблен в мадам Пуавр. Эта очень красивая женщина двадцати лет (тогда как ее мужу перевалило за пятьдесят) носила воздушные наряды, явно отдавая предпочтение белому муслину на чехле из розовой тафты. Ее вздыхатель был военный инженер, увлекавшийся ботаникой. Звали его Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер.

Коммерсон нашел в этом молодом человеке интересного для себя собеседника. Однажды морской инженер повел парижского ученого в ту часть парка, где рос какой-то неизвестный кустарник, покрытый цветами в виде шаров. Он сообщил ему, что это привезенное недавно из Китая растение покрывается розовыми или голубыми шарами в зависимости от характера почвы, на которой оно растет. А так как в тот день участие в прогулке принимал принц Нассау, который как раз говорил о своей очень красивой сестре, показав ее миниатюрный портрет, Коммерсону захотелось сделать принцу приятное и посвятить далекой принцессе Гортенз этот китайский цветок, который стал называться гортензией.

Бернарден де Сен-Пьер рассказал Бугенвилю еще одну, очень тронувшую его историю. В 1744 году французский корабль «Сен-Жеран», только что отплывший во Францию, потерпел в виду берегов острова крушение. Два пассажира, Перамон и Лоншан-Монтандр, плыли вместе со своими невестами, и во время крушения ни одна из молодых девушек не согласилась сбросить одежду. Тщетно пытались благородные женихи доплыть до берега. Стыдливые красавицы, опутанные десятком метров мокрых тканей, оказались слишком тяжелой ношей. Все четверо утонули. Трупы Перамона и его невесты были найдены потом на берегу залива. Там их и похоронили. Две другие жертвы погребли на кладбище Помпельмус, рядом с Монплезиром. Бернарден де Сен-Пьер повел туда Бугенвиля.

– Когда-нибудь, – пообещал он, – я расскажу эту трогательную историю всей Франции!

Спустя двадцать лет, когда в книжных лавках Парижа появилась книга «Поль и Виргиния», Бугенвиль вспомнил кладбище Помпельмус. Роман, показавшийся ему, впрочем, бесцветным, все-таки взволновал его, так как уже семь лет он был женат на Марии Жозефине (именуемой Флорой) Лоншан-Монтандр, родной племяннице несчастного лейтенанта с «Сен-Жерана».

В 1768 году ничто еще не предвещало славы будущего романиста. Если бы очаровательная мадам Пуавр могла ее предвидеть, она, быть может, поступила бы иначе. Напуганная проницательностью Аутуру, боясь надвигавшегося скандала, мадам Пуавр, послужившая в значительном мере прообразом Виргинии, стала просить мужа не принимать у себя в доме слишком настойчивого влюбленного.

11 декабря приведенный в порядок «Сердитый», не дожидаясь «Звезды», тронулся в путь. Ботаник Коммерсон и астроном Верон согласились остаться на некоторое время в распоряжении Пуавра. Ни тому, ни другому не суждено было вернуться во Францию.

Саженцев пряностей Бугенвилю раздобыть не удалось. Зато он первым из французов совершил кругосветное плавание и собрал огромное количество сведений в области географии, навигации, торговли и военного дела. За два года и четыре месяца плавания он потерял – случай беспримерный – всего лишь семь человек. Его чествовали в Париже, Версале и Лондоне, и он принял предложение короля остаться во флоте с сохранением чина капитана первого ранга.

Таитянцу Аутуру слава Бугенвиля пошла на пользу. Умный, необыкновенно восприимчивый, он быстро усвоил хорошие манеры и сделался душою общества, любимцем красивых женщин. Его даже стали принимать в Версале. Но вдруг всю его веселость как рукой сняло, он даже перестал выходить из дому. Бугенвиль сразу понял причину страданий Аутуру: тоска по родине.

– Ты вернешься домой, даю тебе слово.

Постоянных рейсов на Таити тогда не существовало. Чтобы доставить на родину своего подопечного, Бугенвиль, не задумываясь, зафрахтовал корабль. Судовладелец составил смету: 35 тысяч ливров.

– Ну что ж, согласен, – сказал Бугенвиль.

Именно такую сумму ему был должен владелец литейных заводов, но как раз в то время, когда он рассчитывал получить ее обратно, должник обанкротился. Бугенвиль подсчитал все свои наличные деньги: меньше тысячи ливров. Тогда он написал письмо министру морского флота и просил его отправить Аутуру на родину за счет государства. Вот как заканчивалось письмо: «Если обстоятельства вынудят министра отклонить эти расходы, господин де Бугенвиль осмелится просить о согласии взять сумму в три тысячи ливров вперед из его жалованья, какое он имеет как капитан первого ранга». Иными словами, Бугенвиль предлагал свое жалованье более чем за десять лет. Это всех очень тронуло, и как раз в то время представился удобный случай. Аутуру был вверен капитану, отправлявшемуся на двух кораблях в Океанию с секретным заданием: под предлогом доставки Аутуру на родину этот офицер должен был тайком остановиться на одном из Молуккских островов, отмеченных Бугенвилем, и привезти наконец семена драгоценных пряностей.

Увы, бедный таитянец, избежавший опасности в море, Париже и Версале, заразился в Порт-Луи (остров Маврикий) оспой. Болезнь обнаружилась лишь в то время, когда «Маскарен» был уже на пути к Таити. Пришлось повернуть к мысу Доброй Надежды, где «Маскарен» и сопровождавший его «Маршал де Кастри» были взяты в карантин и где «добрый дикарь» скончался. Тело его опустили в море.

В Париже Бугенвиль готовился к экспедиции на Северный полюс, которая так и не состоялась, издавал свою книгу «Кругосветное плавание», имевшую, как известно, успех, отбивался от страстной, но мимолетной любви знаменитых актрис и светских дам, чтобы потом, в пятьдесят два года, вступить в законнейший брак с очень молодой женщиной, которая родит ему трех сыновей. Мало на свете было супружеских пар, которые жили бы в большем согласии, чем они, как в беде, так и в радости. После революции Бугенвиль, выйдя в отставку в чине вице-адмирала, удалился в свое имение Анневиль (департамент Кальвадос), где 4 июля 1794 года был арестован как личность подозрительная. Под арестом он пробыл всего два месяца.

Во времена Директории, а затем Империи о заслугах его не могли не вспомнить, настолько они были очевидны. Наполеон поставил его во главе отдела физики и математики Академии наук. Единственной неприятной заботой была необходимость сменить свой герб, так как орел стал фигурой исключительно императорской. Бугенвиль взял герб своей жены: «золотой шеврон на лазурном поле с тремя тоже золотыми брусочками». Когда 31 августа 1810 года он умер, «в здравом уме и твердой памяти», единственным его богатством были почести, которых он даже не жаждал.

НЕПОКОЛЕБИМЫЙ ДЖЕЙМС КУК

Во время боев за Квебек Бугенвиль принимал участие в особо опасной операции: буксировке брандеров в гущу кораблей английского флота, стоявшего в заливе Святого Лаврентия. Отважный отряд медленно продвигался под непрерывным ружейным огнем, слышались даже пушечные выстрелы. Командовал стрелявшими с борта одного из английских судов морской офицер (младшего состава) по имени Джеймс Кук.

И Бугенвиль, и Джеймс Кук оба были великими путешественниками, несравненными мореплавателями. Но помимо этого общего и исключительного качества у них больше ни в чем не было сходства. И прежде всего в происхождении.

Джеймс Кук родился 27 октября 1728 года в Мартоне, графство Йоркшир, в семье поденщика на ферме. Отец его, всю неделю работавший, не разгибая спины, воскресенье посвящал семье и Богу. Джеймс был девятым ребенком в семье. В маленькой школе в Стейте, где поселились его родители, он выучился читать, писать и считать. Когда ему исполнилось тринадцать лет, отец отдал его в услужение торговцу галантереей. Джеймс ненавидел свое занятие. Единственное, что привлекало его в Стейте, была близость этого городка к порту Ньюкасл. Он мог часами смотреть, как черные, мрачные суда бесконечно принимали в свои недра груз каменного угля. Это было для него отрадным зрелищем, потому что в своем воображении он уже видел, как суда рассекают волны Ирландского моря. И вот однажды Джеймс не вернулся домой: он ушел юнгой на одном из таких судов, милых его сердцу.

И с того самого момента начала проявляться его непоколебимая воля: Джеймс сберегал почти весь свой жалкий заработок.

– Зачем тебе это? – спрашивали матросы, мечтавшие лишь о еде и выпивке.

А когда они узнали, что деньги предназначались для книг, то подняли его на смех. Потом матросы стали даже злиться: ведь такой аскетизм и прилежание были укором для них. Чтобы отстоять свою свободу, Джеймсу нередко приходилось пускать в ход кулаки.

Расставшись с судами для перевозки угля, Кук становится матросом военно-морского флота. Безупречно исполняя эту трудную службу, он продолжал учиться. И так в течение почти пятнадцати лет. Джеймс Кук редко покидал свой корабль даже в дни увольнений на берег. Осмотр других кораблей или арсеналов – вот его развлечения. В тридцать два года Кук получает первую награду за свой труд – нашивки старшины. В какой-нибудь английской деревне старшина военно-морского флота был уже фигурой.

Участвуя в войне в Канаде, Джеймс Кук не довольствовался лишь военными действиями. Однажды он представил своему начальству составленную им карту эстуария реки Святого Лаврентия. А ведь даже среди офицеров хорошие картографы попадались не так часто. Кука перевели на специальное судно, предназначенное для картографической съемки берегов Лабрадора. Через некоторое время, держа в руках удивительно подробную карту острова Ньюфаундленд, капитан первого ранга, возглавлявший картографическую службу английского Адмиралтейства, спросил, кто ее составил.

– Один старшина, сэр. Его имя Джеймс Кук.

– Но мне кажется, я знаю это имя...

Имя Кука действительно появилось недавно в солидном научном журнале «Философские труды». Оно было подписано под статьей о солнечном затмении. Великая иерархическая машина морского флота сделала поворот в определенном направлении, и несколько месяцев спустя имя Джеймса Кука исчезло из списка старшинского состава и было вписано в ежегодник, который англичане вели для офицеров военно-морского флота, самых прославленных в мире: лейтенант Джеймс Кук. И отныне вся иерархия от низа до верха и даже министры и короли будут называть сына бывшего батрака сэр. Неважно, что это произошло в его жизни только к сорока годам. Железная воля победила.

Как известно, планета Венера, более близкая к Солнцу, чем Земля, проходит перед солнечным диском с очень большими интервалами и сложной периодичностью, так как ее орбита наклонена по отношению к орбите Земли. Такие прохождения наблюдались в 1761, 1769,1874 и 1882 годах. В XX веке их не было, но в будущем они должны произойти в 2004, 2012, 2117, 2125 годах. В XVIII веке прохождение Венеры через солнечный диск было всемирным астрономическим событием, потому что его наблюдение позволило (с тех пор нашлись и другие способы) вычислить довольно точно расстояние от Земли до Солнца. В определенных пунктах наблюдать это явление было лучше, чем в других, поэтому в 1767 году Королевское научное общество в Лондоне получает ассигнование для экспедиции в южное полушарие.

Ответственные лица нарисовали некий портрет командира, который, по их мнению, смог бы довести экспедицию до благополучного конца: «Хороший солдат, отличный моряк с задатками ученого, властный и энергичный». Все эти качества требовались в максимальной степени. Один крупный чиновник Адмиралтейства назвал имя Джеймса Кука. Организационная комиссия экспедиции просила просмотреть его личное дело. Исход был благоприятным.

– Однако следовало бы лично познакомиться с этим офицером, – сказал председатель.

Его слегка беспокоило скромное происхождение лейтенанта. Джеймс Кук явился. Уже через несколько минут экзаменаторы поняли, что сын крестьянина, бывший юнга на углевозном судне, приобрел манеры джентльмена. Джентльмен был несколько крутого нрава, но это никого не огорчало, совсем напротив.

В августе 1768 года Джеймс Кук, произведенный в чин капитан-лейтенанта, вышел из Плимута на судне «Эндевор» (что в переводе значит «Попытка»), паруснике грузоподъемностью 400 тонн. Через восемь месяцев, обогнув мыс Горн, экспедиция подошла к острову, которому два года назад другой англичанин, капитан Уоллис, дал название острова Георга III, а через год Бугенвиль переименовал в Новую Киферу.

Туземцы Таити оставались все такими же миролюбивыми, такими же щедрыми на любовь и все так же мало скованными понятием частной собственности. Матросы и офицеры то и дело жаловались Куку на исчезновение самых разнообразных предметов. Участник путешествия натуралист Банкс удивлялся, куда это могла запропаститься его парадная одежда и кое-какое белье. Из туземцев в его каюте побывала одна только королева Оберея. Кук распорядился произвести обыск. Белье и мундир оказались у нее. Их отобрали. Как человек учтивый, Банкс предложил царственной похитительнице взамен куклу. Впоследствии отношения между моряками и островитянами улучшились, когда удалось договориться, что, если кто-нибудь из туземцев пожелает такую-то вещь, он должен сказать об этом и в определенных случаях сможет получить ее в обмен на такой-то местный товар.

Астрономы наблюдали прохождение Венеры через солнечный диск. Художник Паркинсон делал отличные зарисовки животных и растений острова. Ботаник Банкс составлял опись растений с самыми замечательными свойствами, давая им названия по-латыни и по-гречески: растение, соком которого опьянялись островитяне, было названо Piperinebriana, листья и корни, предназначенные питать души умерших, принадлежали растению, получившему название Melostona, местная панацея, служившая для лечения всяких ран, превратилась в Stachys.

Матросы предавались любовным утехам, как в свое время люди Уоллиса и Бугенвиля. Кук решил примириться с таким положением вещей, лишь бы не страдала дисциплина. Плеть – та самая девятихвостая кошка, которая издавна ценилась командирами кораблей британского флота, – карала за нарушения правил, ясно сформулированных самим Куком и касавшихся отношений между чужеземцами и островитянами.

Когда астрономы закончили наблюдения, Кук сообщил, что у него есть и другое задание:

– Мы должны исследовать океан дальше к югу. Вопрос о существовании Южного континента пока не решен.

Осенью 1769 года «Эндевор» достиг Новой Зеландии. По утверждению мореплавателей прошлых времен, эта земля как раз и представляла собой выступающий мыс Южного континента.

– Это нетрудно проверить, – сказал Кук.

Он поплыл вдоль берегов Новой Зеландии, составляя точную карту, показавшую, что это был не материк, а два острова. Пролив между ними и теперь носит имя Кука.

В начале 1770 года у восточного берега Новой Голландии (Австралия) «Эндевор» налетел на коралловые рифы. Из-за отсутствия необходимых средств ремонт затянулся на несколько месяцев. Туземцы не проявляли открытой враждебности, но были не слишком приветливы. Их женщины, раскрашенные белыми и красными полосами, не вдохновляли матросов. Гораздо больше команду заинтересовали невиданные в других краях животные с сумкой на брюхе и прыгавшие на своих очень длинных задних ногах. Туземцы называли их кенгуру. Матросам удалось поймать одно животное.

– Эх, отвезти бы его в Англию!

Кук не мог не знать, что о возвращении домой люди говорили все чаще и чаще, и не только одни матросы. Ведь со времени отплытия из Плимута прошло больше двух лет. Научных сведений собрано было уже достаточно, починка корпуса «Эндевора» закончена.

– Хорошо, – сказал Кук. – Не будем больше задерживаться.

Он взял курс на северо-запад, прошел проливом Торреса между Австралией и Новой Гвинеей, сделал остановку на южном берегу этого острова, где туземцы встретили его с явной враждебностью, остановился еще раз в Батавии, пересек Индийский океан, обогнул мыс Доброй Надежды и сделал последнюю стоянку на острове Святой Елены. 11 июня 1771 года «Эндевор» бросил якорь на рейде Дьюнса, близ Дувра.

В газетах и документах того времени лишь кое-где мелькнул намек на единственную тень, несколько омрачившую этот подвиг. Восемьдесят человек уходило в плавание на «Эндеворе», а вернулось только пятьдесят. Основная причина смерти – цинга. Джеймс Кук получил поздравления Королевского научного общества и чин капитана второго ранга. 21 июня 1771 года его принимал первый лорд Адмиралтейства.

Не согласились бы вы возглавить новую экспедицию?

Одним из результатов путешествия Кука было уничтожение, можно сказать, знаменитого Южного континента, так и не открытого. Но некоторые ученые считали, что доказательств еще недостаточно и нужно исследовать более южные широты. Вновь произведенному капитану второго ранга предписывалось также, и это было особенно важно, «изучать возможные рынки во всех местах, где он будет плавать, чтобы способствовать развитию английской торговли».

Всего лишь десять дней назад Кук вернулся из плавания, длившегося тридцать четыре месяца, и только что женился. Выслушав внимательно предложение своего важного собеседника, он, не колеблясь, ответил:

– Я согласен, милорд.

Подготовка ко второму плаванию заняла год. В этот раз Кук отправлялся на двух корветах, «Резольюшен» («Решение») и «Адвенчер» («Приключение»). 13 июля 1772 года, когда оба судна, стоявшие на рейде Плимута, уже подняли якорь и поставили нижние паруса, к ним на веслах подошла лодка.

– В чем дело? – спросил Кук.

– Сэр! – крикнул старшина. – Миссис Кук разрешилась от бремени. У вас родился сын!

Люди, уходившие в это новое плавание, знали, что их ожидает. В своих рассказах моряки с «Эндевора» говорили и об исключительной строгости Кука. Это была не преднамеренная критика, а просто подробные воспоминания. Да и Кук ведь всего лишь старался с точностью придерживаться буквы устава, общего для всего английского флота.

Каждые четыре часа рулевой отбивал склянки, возвещая смену вахты, и вахтенный офицер отправлялся на доклад к командиру.

– Все в порядке, сэр.

Если во время вахты возникал вопрос о дисциплине, Кук всегда принимал решение в абсолютном соответствии с уставом. Двенадцать ударов девятихвостой кошки за малые грехи: воровство, сквернословие, плохое исполнение порученного дела. За попытку дезертировать полагалось минимум две недели карцера с кандалами.

Строгий, даже беспощадный к себе самому, Кук был суров со своими людьми, но даже те, кто приводил примеры его суровости, считали все это нормальным. Нормальным для них было и строгое обращение командира с туземцами. Все моряки, так же как и сам Кук, не могли даже вообразить, чтобы какой-нибудь туземец (или вообще не англичанин) посмел причинить хотя бы малейший вред британским интересам.

Чтобы иметь представление о том, как понимал Кук свои права и обязанности главы экспедиции, интереснее и проще всего привести здесь его описание одного «случая» во время плавания в прибрежных водах Новой Зеландии.

«Убедившись на горьком опыте, что с индейцами, которых мы видели в этом месте, каши не сваришь, я решил направиться с судами в глубь залива, чтобы поискать там пресной воды и попробовать захватить врасплох кого-нибудь из жителей, надеясь с помощью подарков и хорошего отношения завоевать их дружбу, а через их посредство установить дружеские связи и с остальными.

Со стороны открытого моря я заметил две пироги, одна шла под парусом, другая на веслах. Я подумал, что это и есть как раз благоприятный случай завладеть индейцами, не причинив им зла. Однако индейцы, плывшие на веслах, тотчас заметили нас и стали грести изо всей силы к ближайшему берегу, как будто хотели скрыться. Другая пирога, та, что под парусом, не разобрав, кто мы такие, шла прямо к нам, но в ту минуту, когда индейцы нас разглядели, они свернули парус и взялись за весла. Поскольку лодка была уже на расстоянии человеческого голоса, Тупия[53] крикнул, чтобы они подошли поближе, обещая не причинять им никакого зла, но они больше полагались на свои весла, чем на наши обещания, и продолжали удаляться со всей быстротой, на какую были способны.

Тогда я велел выстрелить разок в воздух. При звуке выстрела они сложили весла. Их было семь человек, и все стали раздеваться. Никто из нас не сомневался, что они собираются прыгать в воду, но это было не так. Они сразу решили не убегать, а сражаться и, когда наше судно подошло ближе, начали атаковать его ударами весел, камнями и другим наступательным оружием, какое только было в пирогах, и действовали так энергично, что нам пришлось открыть огонь для обороны!

К сожалению, четверо из них были убиты, остальные, совсем молодые парни, старшему не больше девятнадцати, младшему лет одиннадцать, сразу прыгнули в воду. Старший плыл очень напористо и с поразительной силой и отвагой отбивал все попытки схватить его, но ему все же пришлось уступить численному превосходству, а взять других было уже гораздо легче.

Не могу утаить, что всякая добрая человеческая душа порицает меня за то, что я позволил убить этих несчастных индейцев, я и сам не смог бы не корить себя за такое насилие, если бы взвесил все хладнокровно. Разумеется, они не заслуживали смерти за то, что отказались подняться ко мне на корабль. Однако характер моего задания обязывал меня узнать их страну, а я мог это сделать, только проникнув туда с оружием в руках или при доверии и доброй воле жителей. Конечно, в схватке, которой я совсем не ожидал, мы смогли бы добиться полной победы и не лишая жизни четверых индейцев; но следует учесть, что в подобной ситуации, когда отдан приказ открыть огонь, вы уже не вольны распоряжаться им и умерять его действие».

Искренни ли укоры совести в этой исповеди или просто рассчитаны на публику, решать читателю. Во всяком случае моряки с «Резольюшен» и «Адвенчер», даже те, кто лично пострадал от суровости начальника, признавали, что в конечном итоге строгость его была одним из факторов успеха. Когда после трех лет и восемнадцати дней плавания они вернулись к зеленым берегам Плимута, в экспедиции недосчитывалось всего пять человек, и лишь один из них умер от болезни. Они вновь обогнули мыс Горн и мыс Доброй Надежды, проделав путь в 110000 километров, четыре раза заходили за 60° южной широты, открыли новые острова.

Некоторые картины, запечатлевшиеся в памяти моряков, были фантастичны. Однажды, в конце декабря 1772 года, под 57° южной широты впередсмотрящий закричал:

– Прямо впереди лед!

Казалось, что во весь горизонт протянулся высокий белый барьер, а впереди него плавала целая эскадра айсбергов. Туман, скрывавший эти фантастические замки, неожиданно рассеялся, и солнце озарило лед. Синевато-белая цитадель с огромными выемками и трещинами засверкала, словно хрусталь.

Несмотря на всю красоту этого зрелища, оно вызывало невольный страх. Послышался долгий раскатистый грохот, как от пушечного выстрела. Потом еще и еще раз. Это сталкивались и с треском дробились айсберги.

«Перед нами была картина крушения распавшегося мира!» – записал в дневнике натуралист. Моряки, онемевшие сперва от страха, разразились бранью, проклиная льды, словно хотели отыграться на них за свой страх. Понадобился весь авторитет Кука, чтобы заставить их исследовать этот жуткий район и неделями продвигаться вдоль кромки льдов.

Не встретив нигде ни клочка земли, повернули обратно, возвращаясь к тропическим островам, к прелестным женщинам Таити.

Королевское научное общество и Адмиралтейство положительно оценили итог экспедиции. Джеймс Кук открыл архипелаг Тонга, Новую Каледонию, составил подробные карты и частично наметил границы южных льдов. А в высших сферах его отчет о рынках, куда со временем мог бы открыться путь для торговых английских кораблей, вызвал большой интерес.

Миссис Кук вышла встречать своего мужа, ведя за руку трехлетнего мальчика. Теперь сын крестьянина был произведен в капитаны первого ранга и удостоился высокой чести быть избранным в члены Лондонского Королевского общества. В случае если он сочтет свое жалованье недостаточным, его назначали на должность начальника госпиталя в Гринвиче.

Модный в то время художник-портретист изобразил Кука в капитанской форме. Серьезный вид, парик с косичкой и лентой, суровый взгляд, крупный нос, волевой подбородок. Куку было тогда сорок семь лет.

Поиски большого Южного континента теперь уже отпадали, возник другой географический вопрос: существует ли к северу от Америки «Великий проход», иначе говоря, можно ли пройти северным путем из Атлантического океана в Тихий? Началось снаряжение новой экспедиции, и Джеймс Кук сразу вызвался командовать ею.

– Я был бы счастлив еще раз отправиться в плавание на борту «Резольюшен». Люблю этот старый и надежный корабль.

– Вы его получите и вдобавок еще одну судно.

Это был корабль «Дискавери» («Открытие») под командованием Кларка, верного спутника Кука. Маршрут третьего плавания был таким же внушительным, как и первых двух. Если провести пальцем по линии этого маршрута, можно лучше всего понять, что наш земной шар следовало бы называть морским шаром: мыс Доброй Надежды, острова Кергелен, Новая Зеландия, архипелаг Кука, Таити и другие острова Общества, Гавайи; затем путь с юга на север до Верхней Калифорнии; проход через Берингов пролив до 71° северной широты, обследование берегов Аляски и обратный путь на юг до Гавайских островов. Однако здесь следует рассказать о некоторых событиях.

В июле 1777 года «Резольюшен» и «Дискавери» подошли к берегам Таити, благословенного острова, где английские моряки уже побывали пять лет назад. Приняли их очень радушно, тем более что Кук не забыл привести подарки. Король Оту пригласил офицеров на остров, не предупредив своих гостей, что одним из представлений во время этой экскурсии будет человеческое жертвоприношение. Моряки онемели от ужаса, но так как это был религиозный обряд, Кук, не желая осложнений, решил не вмешиваться.

Матросы, не присутствовавшие на этом зрелище и уже завязавшие приятное знакомство с таитянками, выслушали приказ об отплытии с кислой миной. На следующей стоянке на островах Общества, где они встретили таких же очаровательных женщин, несколько матросов дезертировали.

– Этого я ни в коем случае не потерплю, – сказал Кук.

Он тут же взял в качестве заложников всех членов семьи местного властителя и потребовал выдачи беглецов. Историки упрекают Джеймса Кука за то «назидательное наказание», какому он подверг матросов: их били плетью, а потом в кандалах посадили в трюм. Но ведь в такой дали от вербовщиков Калифорнии или Китая глава экспедиции рисковал остаться без экипажа.

На 160° западной долготы, почти у самого тропика Рака, показались острова, не отмеченные ни на одной карте. Кук назвал их Сандвичевыми в честь первого лорда Адмиралтейства, вдохновителя экспедиции. Когда оба парусника осторожно вошли в лучезарную бухту, сотни туземцев бросились в пироги с балансирами и поплыли им навстречу. Оружия в их лодках моряки не заметили, но у всех гребцов голова была закрыта чем-то вроде жесткого капюшона с прорезями для глаз и украшенного пучком перьев. Одежды на людях никакой не было, так что эти маски придавали им какой-то жуткий вид. Но уже через несколько минут стало ясно, что островитяне стараются просто показать свою радость. Они сновали вокруг английских кораблей, словно резвые стайки рыб, и громко выкрикивали слова, в которых угадывались добрые приветствия. Сам Кук должен был признать, что еще никогда ему не доводилось видеть более доверчивых туземцев.

Встреченные по-братски, моряки вышли на берег и узнали, что находятся они в бухте Каракауа и что все острова носят название Овайи. Впоследствии это слово превратилось в Гавайи. К морякам подошел старик очень маленького роста и весь покрытый какой-то белой паршой (по всей видимости это был жрец) и попросил, чтобы его непременно провели к командиру. Кук принял его в своей каюте. Прежде чем упасть перед ним ниц, человек набросил ему на плечи кусок красной ткани и протянул молочного поросенка. Как вскоре выяснилось, красная ткань и молочный поросенок были достоянием богов, а одна местная легенда предсказывала появление из-за моря белого бога.

Кук, вероятно, не сравнивал эту легенду с теми преданиями, какие спутники Кортеса узнали в Мексике, где тоже говорится о появлении белого бога на гигантской пироге, приплывшей с востока. Как и прежде, стремясь избегать осложнений, Кук подчинился обожествлявшим его ритуалам и согласился поменяться именами с королем Терриобу. Он отметил, что жители Гавайев прилежны в работе и лучше обрабатывают землю, чем таитяне. Язык их мало отличался от таитянского – свидетельство того, что они были прекрасные мореходы. 2300 морских миль, то есть 4250 километров, отделяют Гавайские острова от Таити, и, видимо, это расстояние пироги одолевали не раз.

17 февраля 1778 года экспедиция, покинув Гавайи, устремилась к своей более важной географической цели – «Великому проходу». Мореплаватели, уходившие на его поиски из Атлантики, назвали этот воображаемый путь Северо-Западным проходом. Кук намеревался открыть его с тихоокеанской стороны.

Корабли прошли Беринговым проливом и достигли 70-й параллели. Кук и его люди были первыми в мире моряками, которые пересекли оба полярных круга, и этот подвиг еще не скоро повторят потом другие. Но перед кораблями оказалось теперь то же самое препятствие, что преградило им путь в южной части Тихого океана в предшествующее плавание: по всему горизонту громоздились сверкающие льды, окруженные страшной эскадрой айсбергов. Матросы не могли вынести этого зрелища.

– Неужели снова плавать месяцами в этом ледяном аду?

Никто не бунтовал, все слишком боялись командира. Однако ропот и брань слышались всюду. Никакая сила не могла бы заставить Джеймса Кука отступить от намеченной цели, но капитан был слишком осмотрительным мореходом и хорошо понимал, что дело идет к зиме и лучше пока отложить попытку. Он отдает приказ повернуть обратно. 26 ноября 1778 года «Резольюшен» и «Дискавери» снова подошли к Гавайским островам.

Принимали их так же сердечно, как и первый раз, устроили даже многолюдные церемонии, где Куку воздавались божественные почести. Через несколько недель атмосфера, однако, изменилась. В конце января 1779 года Терриобу дал понять прибывшему из-за морей богу-капитану, что народ Гавайев желает отъезда экспедиции.

– Белые слишком много едят.

Это наивное заявление могло быть только предлогом. Ведь психология туземцев отнюдь не примитивна, и, возможно, король опасался за собственный престиж, если белый бог пробудет тут слишком долго. Может быть, появилась какая-нибудь оппозиция его двору. А ведь у Кука не было иной цели, кроме продолжения поисков «Великого прохода». Когда он сообщил королю о своих намерениях, отношения вновь стали дружественными, обменялись даже подарками, а 4 февраля 1779 года корабли тронулись в путь.

Время от времени почти на всем пространстве Тихого океана свирепствуют тайфуны. В наши дни радио извещает моряков об их зарождении и возможном пути продвижения, их обозначают определенным названием, чаще всего каким-либо женским именем. В XVIII веке ничего подобного, разумеется, не было, и безымянный тайфун, свирепствовавший с 4 по 7 февраля 1779 года в районе Гавайских островов, неожиданно обрушился на корабли экспедиции Кука, оборвав все паруса. На «Резольюшен» была сломана фок-мачта. Командир отдал единственно приемлемый приказ: вернуться в бухту Каракауа, откуда корабли недавно вышли.

Берег был пустынным. Ни пироги, ни рыбака, ни единой живой души. Можно было подумать, что тайфун уничтожил всех жителей острова. Нагрузили баркасы, перевезли на берег все необходимое для устройства ремонтной мастерской. Вдали показались туземцы и тут же убежали как бы в суеверном страхе. Так оно и было.

Когда английские суда вышли в море, Терриобу поспешил наложить табу на ту землю, по которой ступал белый бог перед отплытием. Пройти по этому пляжу никто бы не рискнул под страхом смерти. Королевское решение, внушенное, видимо, страхом, было воспринято как положено. Быть может, Терриобу думал таким образом обезопасить себя на случай возвращения соперника.

Увидев, что англичане шагают по священному пляжу, не навлекая на себя гнева богов и не падая замертво, туземцы тоже стали туда заходить. Первые дни отношения были внешне очень дружественные, но потом начали портиться. Из ремонтной мастерской, устроенной на берегу, пропадали инструменты. Иногда вслед матросам, носившим на корабль пресную воду, летели камни. Кук не решался прибегнуть к наказаниям, но, когда в ночь с 13 на 14 февраля с «Дискавери» была похищена шлюпка, он в сопровождении двух офицеров и восьми вооруженных матросов отправился к королю:

– Лодку надо вернуть. Я беру вас на свой корабль, и вы пробудете там до тех пор, пока нам не возвратят лодку.

После долгих объяснений Терриобу согласился наконец стать заложником. Когда он дал свое согласие, обезумевшие прислужники – или сообщники – бросились к его ногам, умоляя не покидать их, не идти навстречу неведомой опасности, грозившей ему на борту страшного парусника.

Снова начались переговоры. Желая примирения, Кук не стал брать короля в заложники, а король обещал, что воры будут найдены и лодка возвращена.

Направляясь к баркасу, Кук заметил, что число туземцев на пляже увеличилось. В море готовилась выйти пирога с довольно возбужденными людьми в масках. Капитан собирался сесть в баркас, когда прозвучал выстрел. Какой-то моряк, желая попугать людей в пироге, выстрелил без приказа. Целился ли он намеренно, но один человек был сражен насмерть. Услышав крики и стенания туземцев, Кук понял, что убит их вождь. Поднялась целая буря.

Кук только что поднял ногу, собираясь перешагнуть через борт лодки, когда в спину ему попал камень. Он в ярости оглянулся. Бросивший камень человек, облаченный в боевые доспехи из циновок – жалкая защита против огнестрельного оружия, – еще не опустил руку. Кук мгновенно дал отпор, выстрелив в противника дробью, желая лишь напугать его, а не убить. Все замерли. Человек, в которого целились, не упал, как и было рассчитано. Туземцы, потерявшие веру во всемогущество белого бога, бросились на него.

На этот раз командир выстрелил пулей. Один гаваец упал. Но было уже поздно, возбужденные туземцы даже не заметили этого. Еще один камень, тяжелее первого, угодил Куку в голову. Он потерял равновесие и выронил ружье. Длинные ножи пронзили его тело. Вместо того чтобы прийти командиру на помощь, его обезумевшие спутники бросились к баркасу.

Так повторилась трагедия Мактана, где нашел свою смерть Магеллан.

Кларк, ставший главой экспедиции, вступил с Терриобу в переговоры и добился, чтобы жрецы доставили на корабль останки капитана.

Корабли не могли сразу отплыть. Необходимо еще было запастись пресной водой, а туземцы вели себя теперь не только с явной враждебностью, но и с вызовом. Один из них появился на пироге у самого корабля, нацепив на себя шляпу Кука. Это было уже слишком. Кларк высадил на берег отряд вооруженных людей, которые спалили несколько деревень и перебили туземцев. Жестокая расправа дала свои плоды. Одежда и другие вещи Кука были возвращены.

Все, что осталось от знаменитого капитана, было уложено в гроб, и 21 февраля 1779 года корабли тронулись в путь. Погружение состоялось в открытом море с почестями, какие полагались командиру флота в дальних морях. Восемь раз гремели пушечные выстрелы под синим небом тропика Рака, в то время как опускали в море останки человека, который ради него готов был жертвовать всем. Англия надела траур, Европа и Америка выражали искреннее сочувствие.

«НЕТ ЛИ ВЕСТЕЙ О ЛАПЕРУЗЕ?»

Жан-Франсуа Гало де Ла Перуз, родившийся близ города Альби в семье земельных собственников и высоких должностных лиц, в пятнадцать лет поступил в гардемарины. Восемнадцати лет, во время первого сражения у Киберона, он попал в плен к англичанам и после войны при обмене военнопленными был освобожден. В 1764 году его произвели в чин лейтенанта, а три года спустя он получил командование транспортным судном «Адур». С 1773 по 1777 год длится его плавание в Ост-Индию, откуда он возвращается в чине капитан-лейтенанта. Командуя фрегатом «Амазонка», Лаперуз захватил английский корвет и каперское судно. В 1780 году, произведенный в капитаны первого ранга, он добавляет к своим трофеям два английских фрегата. Карьера более чем удачная, просто блестящая, завоевала ему уважение адмиралов и даже министра, но еще не привлекла взора более высоких лиц. Королю этот отличный военный моряк станет известен благодаря одному его гуманному поступку.

В 1782 году морским министром был маркиз де Кастри, который никак не мог примириться с потерей Канады, а поскольку Франция продолжала воевать с Англией, Кастри хотел уничтожить некоторые укрепления врага в Гудзоновом заливе.

– Пошлите туда господина де Лаперуза.

Лаперуз отплыл из Франции с тремя кораблями и отлично выполнил поручение. Первым, прежде чем его успели сжечь или разрушить, сдался форт Принц Уэльский. Та же участь постигла и форт Йорк.

Введенный в курс событий, Людовик XVI не одобрил инициативы министра. Какую пользу может принести эта операция? Никакой. Зато следует опасаться кровавой расплаты. Король велел Кастри явиться во дворец:

– Сударь, – заявил он ему без обиняков, – какой скверный способ вести войну, это мне решительно не нравится!

И Людовик XVI приказал дать подробный отчет о событиях. Король узнал, что Лаперуз, проявив большое личное мужество, показал себя затем и очень гуманным человеком. Он хорошо обращался с английскими пленными, а вернув им свободу, снабдил продовольствием и даже оружием, чтобы они могли эвакуироваться, не опасаясь нападения индейцев. В секретных бумагах Харна, коменданта второго форта, Лаперуз нашел описание плавания вдоль северного побережья Америки. Там были карты, планы и совершенно новые сведения. Победитель не забрал эти документы, а вернул автору, взяв с него слово опубликовать их по возвращении в Лондон. Эта подробность настолько понравилась королю, что, задумав после заключения Версальского мира снарядить научную морскую экспедицию, он хотел, чтобы командовал ею непременно Лаперуз.

Предписания, данные им капитану, были ясны и подробны. Франции необходимо было «развивать отечественную торговлю и расширять морские плавания французов». Лаперузу вменялось в обязанность завоевать расположение вождей далеких племен как хорошим отношением, так и подарками, определить, какие товары из Европы могут им больше всего понравиться и что они предложат в обмен. Король собственноручно начертал заключительные слова: «При любых обстоятельствах господин де Лаперуз будет обращаться к разным народам, какие он посетит во время своего плавания, с большой мягкостью и человечностью. Если бы экспедиция смогла закончиться, не потеряв ни одного человека, его величество восприняло бы это как одну из самых больших ее удач».

Маршрут кругосветного плавания, предписанный Лаперузу, превосходил все, что было известно до той поры: из Бреста идти к Канарским островам, обогнуть мыс Горн, сделать остановку на острове Пасхи, затем на Сандвичевых островах, идти вдоль американского берега на север, снова спуститься к югу; от американского побережья направиться в Японию и достичь Китая; вдоль азиатского берега идти на север, потом снова повернуть к югу и плыть до Новой Голландии (Австралии); вернуться во Францию через Молуккские острова, Иль-де-Франс (остров Маврикий) и мыс Доброй Надежды. Людовик XVI думал проявить щедрость, назначая для завершения кругосветного плавания четыре года. Удивительно, что Лаперуз почти уложился в эти сроки.

1 августа 1785 года он вышел из Бреста с двумя фрегатами – «Буссоль», которым командовал он лично, и «Астролябия». Этот корабль вел капитан Флерио де Лангль. Всего в экспедиции было 242 человека, 17 из них ученые и художники. Чтобы не оставлять короля в неведении, была разработана программа доставки вестей.

Уже в октябре с Канарских островов вернулся математик Гаспар Монж, плывший только до Тенерифе, и привез отчеты о наблюдениях Ламанона и Ламартиньера.

В феврале 1787 года в Версаль прибыла важная корреспонденция, отправленная из Монтерея (в испанской Калифорнии) и содержавшая несколько писем. В первом письме Лаперуз приносил королю Франции извинения за небольшую задержку почты. «За четырнадцать месяцев мы обогнули мыс Горн, проплыли вдоль всего американского берега до горы Сент-Эли; исследовали этот берег с большой тщательностью и 15 сентября прибыли в Монтерей. Мы устраивали стоянки на разных островах Южного моря и прошли по параллели Сандвичевых островов пятьсот лье с востока на запад. Я простоял сутки на острове Мауи и прошел новым проходом, который англичане не смогли обследовать».

В менее официальных посланиях, прибывших с той же почтой, подробности были красочнее. Когда «Астролябия» и «Буссоль» вышли из Магелланова пролива, сообщалось там, их встретило целое стадо китов, этих властелинов моря, «хором выпускавших фонтаны». Стоянка в заливе Консепсьон, в Чили, была предлогом для описания совершенно очаровательных, как уверяли корреспонденты, чилийских дам. 8 апреля подошли к острову Пасхи. Мужчины там ходили обнаженными, женщины были лишь слегка прикрыты. Удивительно, что гигантские статуи не возбудили у французов большого любопытства: «Это не идолы, а скорее могильные памятники». Никого не заинтересовало, как перевозились и возводились эти тяжелые глыбы. Отношения с туземцами сложились превосходные, главным образом благодаря тому, что Лаперуз не допускал никаких наказаний за воровство. Напротив, при отъезде французы оставили на острове коз, овец, свиней и посеяли на вулканической почве семена апельсинов, лимонов, моркови, кукурузы, капусты и хлопка. Как уже говорилось, эти добрые дела не были потом забыты.

Остров Мауи был одним из Сандвичевых островов, на котором бедный Кук не успел побывать. Следуя в точности наказам короля, Лаперуз постарался составить акт о владении этой землей. «Никогда на ней не было европейцев, но она орошена потом населяющих ее людей и служит могилой их предкам».

Сообщение заканчивается на оптимистической ноте, чтобы порадовать Людовика XVI: «До сего времени не пролито ни капли туземной крови, на «Буссоли» нет ни одного больного. Погиб только слуга на «Астролябии». К сожалению, в той же важной почте было еще одно письмо, написанное позднее и совсем не такое утешительное. «Буссоль» и «Астролябия» вошли в естественную, еще не исследованную гавань в южной части Аляски. «Представьте себе водный бассейн, – писал Лаперуз, – такой глубины, что ее нельзя измерить в середине, окруженный очень высокими крутыми горами, покрытыми снегом. Я ни разу не видел, чтобы хоть единый порыв ветерка рябил поверхность этих вод. Волновалась она только от падения огромных кусков льда, которые обрушиваясь, производят шум, разносящийся далеко по горам». В середине бухты зеленые, покрытые лесом острова. В знак гостеприимства туземцы размахивают кусками белого меха. «Мы уже считали себя самыми счастливыми из мореплавателей, но в это время нас поджидала большая беда, которой нельзя было предвидеть».

Двухмачтовая парусная лодка с «Астролябии» и шлюпка поменьше с «Буссоли» получили задание определить глубину бухты. Проплывая между островами, тридцать моряков высадились на одном из них, чтобы поохотиться. «Столько же ради удовольствия, как и ради пользы». И вот шлюпка вернулась одна, а ее командир рассказал о случившемся несчастье. Вынесенная из прохода приливной волной, «катившейся со скоростью трех или четырех миль в час», двухмачтовая лодка была выброшена на подводные скалы и разбилась. Двадцать один человек, в том числе шесть офицеров, погибли. Все они были молодые люди, самому старшему из них всего тридцать три года. «Не постыжусь признаться, – писал Лаперуз, – что с тех пор, как это случилось, мои сожаления сто раз сопровождались слезами». Бухту назвали Гаванью Французов (теперь залив Литуйа), а на серединном острове возвели памятник с такой надписью:

У входа в гавань

погиб двадцать один отважный моряк

кто бы вы ни были

пролейте с нами слезы.

На пути в Монтерей Лаперуз, подавив свою скорбь, составил для министра обстоятельную записку о торговле пушниной. На крайнем севере Америки моряки Кука находили шкурки выдры, котика и другую пушнину, которую местные жители отдавали почти даром, за дешевые безделушки. Меха были проданы потом в Китае по очень дорогой цене. Людовик XVI полагал, что и французы могли бы заняться подобной коммерцией.

В конце августа 1787 года в Версаль поступили новые вести от Лаперуза. Почта была передана в Макао на один французский корабль 3 января. Личная корреспонденция, лежавшая отдельно, содержала дневник плавания до самой стоянки в Макао и карту северо-западного побережья Америки, которая была, как писал командир, «несомненно самой точной из всех, какие составлялись до сих пор». Лаперуз сообщал об открытии островов Неккер и Ла-Басс, о заходе «на один из островов к северу от Марианских, откуда направился в Китай». В первых числах августа он рассчитывал быть на Камчатке, от нее идти к Алеутским островам, а потом плыть, «не теряя не минуты», в южное полушарие.

В октябре 1787 года фрегат «Проворный», прибывший из Манилы, доставил новую почту. Из этих писем стало известно мнение Лаперуза о китайском правительстве, «самом несправедливом, самом притесняющем и подлом на свете». В Маниле, на Филиппинских островах, еще одно обстоятельство вызвало негодование великого путешественника: «Беда грозит уничтожить остатки благополучия – налог на табак!»

Минет целый год, прежде чем придет сообщение о том, что Лаперуз лишь немного ошибся в намеченных сроках и что в сентябре он был на Камчатке. Почту на этот раз доставил Лессепс, вице-консул в России. Везли ее через Сибирь на собачьих упряжках, на телеге и даже на спине верблюда.

К географическим сводкам путевых заметок были приложены секретные сведения, одно из которых касалось Формозы: «Остров Формоза[54] имеет очень важное значение, и та страна, которая им завладеет, сможет с помощью угрозы добиться от Китая всего, что пожелает».

7 сентября 1787 года в Авачинской бухте, в Петропавловске, «Буссоль» была встречена выстрелами из пушек. Это был салют и приветствие Лаперузу. Комендант русской крепости получил из Версаля, сухопутным транспортом, депеши, предназначенные французскому капитану. Там было и сообщение о присвоении ему звания командира эскадры, подписанное 2 ноября 1786 года.

Теперь стало известно, что оба фрегата ушли в южное полушарие. Вестей от них не ожидалось до самой остановки на Иль-де-Франс, намеченной на декабрь 1788 года. Людовик XVI был удивлен, получив 5 июня 1789 года почту из Новой Голландии (Австралии), отправленную английским капитаном, заходившим в Ботанический залив. 26 января 1788 года туда прибыл Лаперуз после задержавшего его в пути трагического происшествия, о котором он давал подробный отчет.

Еще раз переплыв почти весь Тихий океан, корабли подошли в начале декабря к архипелагу Мореплавателей и сделали стоянку на острове Мауна. Появились туземцы, опоясанные водорослями наподобие мифологических морских богов. Красивые женщины ходили обнаженные. Поведение островитян не было воинственным. Моряки смогли получить кокосы, гуаяву, бананы, кур и свиней. Лаперузу эта краткая стоянка показалась идиллической, мастерство местных жителей привело его в восторг: «Я был удивлен до крайности, когда увидел там большую плетеную постройку. Лучший архитектор не мог бы дать более изящного изгиба краям эллипса, завершающего эту хижину».

Перед отплытием Флерио де Лангль вышел на берег присмотреть за нарядом матросов, запасавших пресную воду, и прихватил с собой разные мелкие подарки, чтобы оставить у туземцев хорошее воспоминание о французах. Островитяне устроили из-за них драку, самые сильные и решительные захватили почти все. Те, кому ничего не досталось, винили за это не своих соседей, а дарителей. Они начали бросать камни, что было очень опасно. Флерио де Лангль мог бы дать команду открыть огонь, но, помня наставления короля, предпочел отдать приказ вернуться на корабль. В него попал камень, и он пошатнулся. По прошествии девяти лет вновь разыгрывалась сцена смерти Кука. Когда сопровождавшие его моряки хотели защитить капитана, их намокшие ружья оказались бесполезными. Двенадцать человек, в том числе и Флерио де Лангль, были убиты.

За два с половиной года экспедиция, которой Людовик XVI желал такого мирного плавания, потеряла тридцать четыре человека. Английский капитан сообщил, что «Буссоль» и «Астролябия» покинули Ботанический залив 10 марта 1788 года, за четыре месяца до его собственного отплытия.

– Подождем следующей почты, – с грустью сказал король.

Вестей от Лаперуза так и не дождались. Их не было.

События, потрясшие Францию[55], объясняют, почему так поздно начались поиски Лаперуза. А предприняты они были по инициативе Парижского общества естествоиспытателей, обратившегося к Национальному собранию, которое признало – в феврале 1791 года – «необходимость спасения Лаперуза и его моряков». Только спустя еще семь месяцев из Бреста отплыли два корвета под командованием контр-адмирала д'Антркасто. Прошло уже три с половиной года с тех пор, как «Буссоль» и «Астролябия» покинули Ботанический залив.

Никому не хотелось верить в смерть Лаперуза и его спутников. Может быть, для собственного успокоения предпочитали думать о них как о пропавших без вести, заброшенных на какой-нибудь далекий остров. Командир эскадры продолжал числиться в ведомостях морского флота, и мадам де Лаперуз продолжала аккуратно получать жалованье своего мужа.

В то время как д'Антркасто готовился к экспедиции, переименовав «Форель» в «Поиск», а свою «Дюранс» в «Надежду» – эти названия больше отвечали целям его плавания, – он получил ценные для себя известия. Английский капитан Джордж Оуэн, вернувшийся из Бомбея, узнал там, что к северу от Новой Гвинеи, в архипелаге Адмиралтейства, обнаружены обломки какого-то французского корабля. Д'Антркасто решил направиться туда.

На стоянке у мыса Доброй Надежды еще одно известие придало ему уверенности: другой англичанин, капитан Хантер, уверял, что как раз на одном из островов Адмиралтейства видел людей в форме французских моряков, подававших ему сигналы. Сильное волнение помешало подойти к берегу. Добросовестный д'Антркасто делал остановки всюду, где только рассчитывал обнаружить следы случайного пребывания «Буссоли» и «Астролябии», но ничего не нашел.

Майской ночью 1793 года вахтенный матрос заметил остров по левому борту. При свете звезд видна была пена разбивавшихся о подводные скалы волн. Антркасто, уже заболевший лихорадкой, которая сведет его вскоре в могилу, взглянул на карту: островка на ней не было. Не задумываясь, капитан пошел дальше. Однако ему захотелось дать этому островку название. Поставив точку под 11°40' южной широты и 164°37' восточной долготы, он написал: остров Поиск, по названию своего корвета. Если б не его болезненное состояние, капитан, быть может, догадался бы осмотреть этот атолл. Тогда он смог бы написать: остров Находка, и не пришлось бы ждать 1827 года, чтобы раскрыть тайну Лаперуза.

21 июля 1793 года тело Брюни д'Антркасто со всеми почестями опустили в море неподалеку от берегов Новой Бретани. Ровно за шесть месяцев до того голова короля Франции скатилась на эшафот. Садясь на повозку, которая должна была доставить его на площадь Революции (бывшая площадь Людовика XV, в будущем площадь Согласия), Луи Капет – исторический факт – спросил своего палача:

– Нет ли вестей о Лаперузе?

Вестей не было.

Тридцать четыре года спустя другой фрегат с тем же названием «Поиск», только на английском языке, поскольку на судне развевался британский флаг, подошел к атоллу Ваникоро, который после смерти д'Антркасто никто не называл островом Поиск. Командир судна Питер Диллон много лет исследовал Коралловое море. В этих краях для него больше не было тайн – кроме одной, в которую он-то и хотел проникнуть.

На острове Тикопия, где он пробыл несколько месяцев, туземцы продали ему за хорошую цену гарду от эфеса шпаги. На ней был выгравирован герб. Питеру Диллону показалось, что это герб Лаперуза. Имя великого мореплавателя знали все моряки мира. Долго плававший в этих морях Диллон говорил на многих местных наречиях, и он стал расспрашивать жителей острова Тикопия. Они ему сообщили, что в последние годы к ним привозили серебряные ложки, топоры, чайные чашки те немногие рыбаки, которые отваживались уплывать к далекому атоллу Ваникоро. Жители этого островка, продавая свои сокровища, рассказали историю двух французских кораблей, которые когда-то, очень давно, сели на мель у их берегов. Одни утверждали, что моряки с кораблей утонули, другие – что они были убиты.

Питер Диллон хотел немедленно отправиться к Ваникоро, но судовладельцы ждали его в Пондишери, и он не посмел отклониться от своего курса. По прибытии Диллон рассказал обо всем, что слышал, показал гарду шпаги и обратился к Ост-Индской компании с просьбой послать его на место предполагаемого кораблекрушения. Просьба его была удовлетворена. В 1827 году из Пондишери под его командованием вышло судно «Поиск». На борту судна находился официальный представитель Франции Эжен Шеньо.

7 июля подошли к острову Ваникоро. Добиться признания туземцев удалось не сразу, но в конце концов они обо всем рассказали. Много-много лун назад к ним прибыли направляемые Духами два судна, и одно из них разбилось на рифах. «Наши предки хотели видеть этих Духов вблизи, но те направляли в них огненные шарики, несущие смерть». Потом боги дали благословение стрелам, и предки смогли перебить всех Духов с корабля.

Другое судно, рассказали туземцы, выбросилось на песчаный пляж. Его вели невоинственные Духи, они раздавали подарки. Их вождь, у которого, как и у других, впереди над лицом выступал из двух пальм длинный нос, разговаривал с луной посредством палки. Другие Духи, стоявшие на одной ноге, день и ночь охраняли лагерь, где за деревянными загородками их друзья строили из обломков большой лодки лодку поменьше. Все «одноножки» беспрестанно потрясали железными палками. Через пять лун после прибытия Духи уплыли на своей маленькой лодке.

Как потом догадались, рассказ изобиловал сложными оборотами и своевольными прикрасами. Питеру Диллону удалось объяснить некоторые выражения рассказчиков: «длинные носы» были треуголками, «палка, служившая для разговоров с луной» – подзорная труба, «одноножки» – часовые, неподвижно стоявшие на часах, а «железные палки» – их ружья. На дне моря, совсем недалеко от берега, обнаружили бронзовые пушки и корабельный колокол, на котором можно было разобрать надпись: «Меня отлил Базен, Брест 1785». Выудили якоря и бронзовые мортиры. Туземцы продали Диллону дощечку с вырезанной на ней королевской лилией, подсвечник с гербом (это был, как потом узнали, герб Колильона, одного из натуралистов Лаперуза) и другие мелкие предметы, которые заносились в подробную опись, составленную в присутствии Шеньо.

В апреле 1828 года капитан Диллон прибыл в Калькутту. Там его ждало новое поручение: лично доставить собранные предметы королю Франции. В феврале 1829 года он приехал в Париж. Карл X сразу принял его, пожаловал ему орден Почетного легиона, назначил 10000 франков в качестве вознаграждения и 4000 франков пожизненной пенсии. По крайней мере одного человека крушение Лаперуза сделало счастливым.

В то самое время, когда Питер Диллон покупал на острове Тикопия гарду шпаги, из Тулона вышел капитан второго ранга Дюмон-Дюрвиль, официально назначенный для поисков «Буссоли» и «Астролябии», о которых тогда еще ничего не было известно.

Любой портрет Жюля Себастьяна Сезара Дюмон-Дюрвиля позволяет понять, что характер у этого человека был нелегкий. Он сам рассказывал, как в детстве ему хотелось, чтобы мать называла его волком, позднее товарищи по лицею в Кане прозвали его медведем, а потом офицеры – совой. Несмотря на зоологические прозвища, это был мужчина с хорошей внешностью. В двадцать шесть лет он женился на молодой девушке по имени Адель, необыкновенная красота которой была, по его словам, «лишь самым малым ее достоинством».

В 1819 и 1820 годах он принимал участие в научных экспедициях в Черном и Эгейском морях и по возвращении получил крест Святого Людовика за сообщение о найденной на острове Милос прекрасной, хотя и безрукой статуе Венеры, которую потом купило французское правительство. Затем назначенный помощником капитана корвета «Раковина» под командованием Дюпре Дюмон-Дюрвиль исследует берега Новой Гвинеи и Новой Зеландии, проливов Торреса и Кука, изучая попутно разные языки в Океании. В общем за тридцать два месяца он семь раз пересекал экватор и прошел 25000 миль пути без всяких неприятных происшествий.

24 апреля «Раковина» вернулась во Францию, а через пять месяцев Дюмон-Дюрвиль был произведен в капитаны второго ранга и получил орден Почетного легиона. «Это был момент такого полного удовлетворения, что оно не могло ни возрасти, ни продлиться», – писал он. Но счастье его омрачилось неожиданной смертью старшего сына. «Напрасно моя чудесная Адель, забывая себя, старалась меня утешить. Я заболел, врачи объявили, что мне необходимо море, чтобы сменить обстановку и пресечь страдания». Вскоре Дюмон-Дюрвиль представил Карлу X новый план кругосветного плавания.

Как раз в это время распространился слух, что американский капитан обнаружил у полинезийских туземцев крест Святого Людовика и французские медали, которые вполне могли попасть туда с «Астролябии» или «Буссоли». И вот Дюмон-Дюрвиль отправляется в плавание на «Раковине», переименованной по этому случаю в «Астролябию», получив двойное задание: расширение научных сведений о Полинезии и поиски следов своего знаменитого предшественника.

Выйдя из Тулона 25 апреля 1826 года, вторая «Астролябия» обогнула мыс Доброй Надежды при разбушевавшемся море (Дюмон-Дюрвиль измерял волны почти 30-метровой высоты), пересекла Индийский океан, прошла через архипелаги Океании в Тихий океан, достигла Новой Зеландии, поднялась к северу до острова Тонгатапу, вернулась на юг до Земли Ван-Димена, где в декабре 1827 года бросила якорь под стенами Хобарт-Тауна. За это время были составлены новые карты, сделаны анатомические таблицы, собраны образцы минералов, но судьба Лаперуза оставалась все такой же загадочной.

Несколько упавший духом Дюмон-Дюрвиль стал разбирать почту из Франции, ожидавшую его на этой стоянке. Просматривая уже довольно старый номер «Ла Газетт», он обнаружил статью, где некий Диллон рассказывал историю серебряной гарды от эфеса шпаги, принадлежавшей якобы Лаперузу и привезенной с какого-то атолла Ваникоро.

Читая эти строки, Дюмон-Дюрвиль не мог знать, что Диллон тем временем отправился на Ваникоро и забрал то, что осталось от экспедиции Лаперуза. Дюмон-Дюрвиль отдает приказ о немедленном отплытии, и через несколько недель форштевень новой «Астролябии» уже рассекал воды, в которых некогда плавала и затонула ее предшественница.

Французам было трудно перевести осторожные, неясные и противоречивые объяснения туземцев, но вещественные доказательства были убедительны. «Наши люди, – записал Дюмон-Дюрвиль, – увидели на дне моря, на глубине трех или четырех саженей, якоря, пушки, пушечные ядра и особенно большое количество свинцовых пластинок. Я отправил баркас, приказав поднять со дна хотя бы один якорь и одну пушку, чтобы привезти их во Францию как неопровержимое доказательство крушения наших несчастных соотечественников».

Туземцы вроде бы говорили, что несколько лун назад приезжали белые люди искать обломки, но Дюмон-Дюрвиль не был уверен, что правильно истолковал их слова. Зато у него была уверенность, что он выполнил свое второе задание и может объявить всему миру, где по крайней мере погиб Лаперуз.

Вблизи того места, где разбились корабли, был возведен памятник, очень простая прямоугольная призма высотой десять футов, увенчанная пирамидой. Когда ясным мартовским утром 1829 года от острова отплывала «Астролябия», на берегу собралось сотни две туземцев. Самые старшие среди них были свидетелями трагических событий и, может быть, даже сыграли в них жестокую роль, но более подробные расспросы были бесполезны. Гром пушечных выстрелов на «Астролябии», прозвучавших как последний долг погибшим, распугал всех людей на берегу.

Обратное плавание было долгим и опасным, длилось оно целый год, и вот наконец «Астролябия» причалила в Марселе. Дюмон-Дюрвиль привез с собой 65 новых карт, более 7000 образцов растений, столько же минералов, 10000 анатомических таблиц, многочисленные зарисовки и, самое главное, как думал командир корабля, – разгадку тайны гибели Лаперуза. С огромным разочарованием узнал он о недавнем приезде в Париж англичанина Диллона и о том, что его принял Карл X. Вещи, привезенные Диллоном, находились, вероятно, в Морском музее, так что пушка и якорь, поднятые с таким великим трудом, будут не таким уж важным добавлением. По окончании плавания ни Дюмон-Дюрвиль, ни его спутники не были вознаграждены. «Глубоко опечаленный, уязвленный в самых своих сокровенных чувствах, я отстранился от дел».

Надеясь, что его коллеги будут менее неблагодарны, Дюмон-Дюрвиль представил свою кандидатуру в Академию наук. За него было подано шесть голосов, против – сорок девять. Вместо него прошла какая-то бесцветная личность, теперь совершенно забытая.

Думая, и не без оснований, что причиной этого провала был правительственный нажим, Дюмон-Дюрвиль обратил все свое зло против короля и вступил в открытую оппозицию. Когда Карл X отрекся от престола, забаллотированный на выборах в Академию наук сразу предложил Временному правительству свои услуги, чтобы сопровождать свергнутого монарха в его изгнание в Англию. Месть – блюдо, которое едят холодным. Следует отметить, что, по свидетельству современников, Дюмон-Дюрвиль вкушал его с достоинством.

При Луи-Филиппе мореплаватель снова смог отправиться в море, и открытие, увенчавшее его усилия, никто не может оспорить; оно прославило его навеки. 21 января 1840 года, в день 47-й годовщины со дня смерти Людовика XVI, Южный континент, в который со времен плаваний Кука уже никто больше не верил, появился вдруг перед взором моряков «Астролябии». Но это была не обширная чудесная страна, о какой мечтали поколения ученых и мореплавателей, а бесплодные скалы, едва различимые среди окружающих их льдов.

Увидев эту землю, Дюмон-Дюрвиль произнес слова, которые Лебретон, корабельный писарь, постарался записать:

– Мои дорогие отважные спутники! Да здравствует король и да здравствует Франция! Здесь нас не опередит ни один исследователь. Франция господствует на Южном полюсе. Эта обширная, непригодная для жизни человека земля будет носить французское имя, которое мне дороже всего, имя моей замечательной спутницы жизни. Господа, приветствуем Аделию!

Дюмон-Дюрвиль не так уж ошибся в своей восторженной речи. Сейчас на Земле Адели расположены важные научные станции. Во время этого плавания, длившегося почти четыре года, командир «Астролябии» открыл еще одну южную землю, названную им Землей Луи-Филиппа, и, кроме того, собрал множество научных сведений, так что на сей раз труды его увенчались успехом. Он был произведен в контр-адмиралы, а Географическое общество единодушно избрало его своим членом и, чтобы сгладить прежние обиды, присудило ему Большую золотую медаль.

Теперь, в возрасте пятидесяти одного года, он был наконец вознагражден. 8 мая 1842 года, за две недели до празднования своего 52-летия, он предпринял новую экспедицию, на этот раз с женой Аделью и сыном. Речь шла о поездке в Версаль – для человека, совершавшего кругосветные плавания, путь ничтожный, но в нем была прелесть открытия оригинального способа сообщения, так как ехать предстояло по недавно законченной линии железной дороги «Левый берег».

Начало было прекрасным. Удобно устроившись в первом классе второго «от головы» вагона, они пересекали поля, проезжали среди холмов Медона. Деревья в лесу были покрыты нежной зеленью. Станция Бельвю вполне заслуживала свое название[56]. Поезд как раз отошел от этой станции, когда произошла катастрофа. Оглушительный грохот, страшное сотрясение: у паровоза сломалась ось и взорвался котел. Все вагоны сошли с рельсов. Огонь и струи пара обволокли три головных вагона. Спасавшие не смогли к ним приблизиться. Какой-то пассажир четвертого класса, без труда выйдя из своего вагона в конце поезда, пошел вдоль линии вперед. По его уверениям, он долго слышал мужской голос из второго вагона, умолявший: «Спасите мою жену! Спасите моего сына!»

Когда огонь был погашен, с большим трудом удалось собрать обугленные останки знаменитого капитана второй «Астролябии».

Ни Питеру Диллону, ни Дюмон-Дюрвилю не удалось полностью выяснить обстоятельств гибели Лаперуза. Атолл Ваникоро раскрыл свои последние тайны не профессиональному мореплавателю, а известному вулканологу Гаруну Тазиеву. Он отправился туда в 1959 году с бригадой отлично оснащенных водолазов. Лагуна отдала последние остатки: шесть якорей, пушки, ядра, латунные гвозди. Был найден серебряный рубль с изображением русского царя Петра I. Кому могла принадлежать такая монета, кроме участника экспедиции Лаперуза, единственной в XVIII веке экспедиции, достигшей берегов Сибири и плававшей затем в южных морях?

Гарун Тазиев расспросил самого старого человека на Ваникоро, и тот поведал ему очень ясную устную легенду, дошедшую через четыре поколения. В ней говорилось о двух больших кораблях и о том, как погибло много белых людей...

ОСТРОВА ПРИБЫЛОВА

Магеллан, Бугенвиль, Кук, Лаперуз... Но у самых замечательных мореходов Тихого океана имен нет. Это тюлени. И не все тюлени, а определенный вид ушастых тюленей северной части Тихого океана. Котики.

Каждую осень, в ноябре, эти животные покидают полярные острова, где они появились на свет, и направляются к местам откорма в среднюю часть Тихого океана и к берегам Японии. А в мае опять возвращаются к своим островам и остаются там на пять или шесть месяцев, чтобы произвести потомство. Таким образом, каждый из них, совершая ежегодно путешествие, проплывает более пяти тысяч морских миль, т. е. около 10000 км.

Возвращаясь из мест откорма, котики прибывают к своим островам между 1 и 10 мая, самое позднее 15 мая.

Без карт, без компаса, они плывут и не по звездам – у них для этого слишком слабое зрение. Обоняние у них очень тонкое, но острова, куда они плывут, не обладают запахом, ощутимым за тысячи километров. Однако котики всегда находят их безошибочно и всегда точно к сроку прибывают на весеннее рандеву, кроме тех, кто встретил на пути смерть в зубах хищника или погиб от руки человека.

Котики числятся среди самых миролюбивых животных. Правда, они охотятся за рыбой, их основной пищей, и в назначенное Природой время взрослые самцы устраивают поединки из-за самок, но в отношении к человеку котики неизменно проявляют лишь кроткое любопытство. Никогда никакой агрессии. Зато человек веками истреблял тюленей, а котиков в особенности.

Киты тоже всегда подвергались преследованию ради их мяса, китового уса, а самое главное, ради того колоссального количества жира, какое дает каждое животное. Китобои прошлых веков и начала нашего века не отличались мягкостью нрава, их опасное ремесло требовало людей суровых. Но именно благодаря опасности даже самые жестокие из китобоев не были последними скотами, так как от них требовалась большая смелость. А у охотников за котиками особой необходимости в ней не было, вот поэтому-то среди них всегда встречались самые страшные люди, каких только видело море.

Гаврила Прибылов не был из их числа. Однако в условиях того времени его деятельность положила начало беспощадному истреблению этих животных.

В течение 1768, 1769, 1770 и части 1771 года штурман Гаврила Прибылов принимал участие в экспедиции под командованием Михаила Неводчикова в Беринговом море и северной части Тихого океана. Возвратившись из экспедиции, Прибылов составил записку, которая дошла до сведения императрицы Екатерины II и в которой сообщалось, что во время плавания Прибылов слышал из уст шамана на одном из Алеутских островов легенду, передававшуюся там из поколения в поколение.

Где-то в море, между двумя большими материками, существуют острова – легенда называла их островами Тумана – с несметным количеством котиков, единственных тамошних обитателей. Однажды течение занесло туда каяк с эскимосом. Проплывая вблизи островов (их было два), человек увидел на берегах мириады котиков, а потом течения увлекли его прочь. Вернулся он домой почти чудом, еле живой, и поведал о своих приключениях.

Прибылов доложил капитану о беседе с шаманом, но тот отказался начать поиски островов. Он был уже немолод и хотел пользоваться заслуженной славой без дальнейшего риска. Капитан даже запретил Прибылову говорить или писать об этом кому бы то ни было.

30 октября 1771 года Прибылов попал на прием к Екатерине II и сам рассказал ей историю котиков, объясняя, почему он считает легенду достоверной.

С 1770 года русские вели охоту на котиков в районе Камчатки. Мех котика вместе с соболем, голубым песцом и каланом продавался в России по дорогой цене. Екатерина была лично заинтересована в промыслах охотников и звероловов, она поощряла их и оказывала им денежную помощь.

Выслушав Прибылова, императрица приказала снарядить экспедицию, явной целью которой было продолжение и расширение в Беринговом море открытий, сделанных Неводчиковым. На самом же деле предполагались поиски островов, где в изобилии водились котики.

Легенда, услышанная Прибыловым, соответствовала истине. Острова Тумана существовали на самом деле, и там в сверхизобилии водились котики. Теперь их называют островами Прибылова.

Расположены они в Тихом океане под 57° северной широты и 170° западной долготы. На земном шаре найдется не так уж много мест, которые были бы настолько неприютны. И не потому, что там очень холодно: 5-6 градусов ниже нуля в зимнее время. Но ветры в тех краях метут все время снег, и яростные бури вздымают волны под темно-серым, почти черным небом. Следом за зимой начинаются нескончаемые дожди. Лето приносит намек на тепло, дни становятся длиннее, небо чуть выше. Но оно не бывает совсем чистым, и ветер никогда не рассеивает полностью туманной пелены над морем. Эти постоянные туманы возникают при встрече теплого течения Куросио, идущего от Японии, с полярными льдами.

Как показывают записи XVIII века, эскимосская легенда, которую слышал Прибылов, была известна на многих Алеутских островах. Может быть, она передавалась от острова к острову, а может, острова Тумана люди видели не один раз. Как бы то ни было, Прибылов по настоянию своей государыни решил завладеть этим сокровищем. Но где искать острова Тумана? Легенда говорила о их местонахождении очень неопределенно. Поразмыслив, Прибылов решил отправиться в район к северу и северо-востоку от Лисьих островов и к югу от границы, где море Беринга замерзает в зимнее время.

У нас нет точного описания судна, на котором весной 1773 года Прибылов вышел из Петропавловска-Камчатского в свою первую экспедицию. Но надо думать, что оно не очень отличалось от судов, на каких обычно плавали в тех краях, то есть не имело ничего общего с быстроходными океанскими кораблями. Известно, что это судно было построено без железных гвоздей, его отдельные части соединялись между собой кожаными ремнями. На судоверфи в Охотске на берегу Охотского моря не было ничего, кроме дерева, поэтому снасти, паруса, якоря, цепи и другие принадлежности пришлось привозить из Иркутска и других городов Сибири, за тысячи километров. Все это доставлялось на санях или на телегах, в зависимости от времени года. Иначе приходилось довольствоваться парусами из кожи, которые можно было изготовить на месте.

Суда были совсем маленькие, с командой от тридцати до шестидесяти человек, ютившихся в страшной тесноте. Пища во время плавания была грубой, если не сказать отвратительной. Капитаны старались набирать команду по крайней мере наполовину из камчадалов. Они лучше противостояли цинге, чем люди из европейской части России, хотя не отличались такой отвагой.

Чтобы плавать по счислению, то есть последовательно наносить на карту отрезки пройденного пути, Прибылов располагал компасом и лагом для измерения скорости судна. Лаги, которыми пользовались в то время, представляли собой привязанную за конец троса плоскую дощечку с грузом, подвешенным так, чтобы она держалась в воде вертикально. Ее выбрасывали в море, и она оставалась почти на одном месте, тогда как судно двигалось вперед. Скорость высчитывали по длине троса, размотавшегося за тридцать секунд. Прибылову, конечно, было известно, что всякое морское течение увлекает одновременно и лаг и корабль, так что, не зная скорости течения, нельзя определить и скорость корабля. А в Беринговом море, как было известно, быстрых течений много, но их скорость никогда не измерялась, даже во время экспедиции Неводчикова.

Что касается показаний компаса, то относиться к ним следовало с осторожностью из-за переменчивости магнитного склонения в приполярных районах. Одним словом, Прибылов знал, что его плавание по счислению очень ненадежно. А кроме того, будь он даже очень искусен в мореходной астрономии, приборы, которыми он располагал, не позволяли ему точно определить свои координаты. Первые хронометры, достаточно верно показывающие время начального меридиана, что позволяет с точностью вычислить долготу места, были установлены на корабле Кука во время его второй экспедиции. Само собой разумеется, что неполных два года спустя на суденышке Прибылова, построенном и оснащенном на Камчатке, не могло быть подобных приборов.

И тем не менее капитан попал в тот район, где собирался искать острова Тумана. Он исследовал Берингово море чуть южнее границ льдов, описывая прихотливые зигзаги. Плыл он по бурному морю, затянутому почти постоянно туманной пеленой.

Днем в густом тумане, ночью в полной тьме, среди быстрых течений и бушующих волн жалкий кораблик был в большей опасности, чем каравеллы Христофора Колумба. Камчатские матросы вскрикивали от ужаса, когда перед самым форштевнем проплывала вдруг громада синеватого айсберга.

После того как Прибылов привел свое судно в Петропавловск, безрезультатно избороздив море Беринга, добрая треть русских матросов объявила, что ему больше не стоит на них рассчитывать. А камчадалы, те просто все разбежались, словно с корабля, одержимого нечистой силой.

Однако на следующее лето Прибылов снова отправился в плавание, с большим трудом набрав новую команду. Сколько ни старался капитан-исследователь, финансируемый императрицей и торговцами пушниной, привлечь тамошних матросов повышенным жалованьем, страх все же брал верх над соблазном хорошо заработать и даже получить крупный куш, если острова бесценных котиков будут найдены. Чтобы нанять людей, Прибылов вынужден был действовать хитростью и силой, уверяя всех, что уходит просто на промысел тюленя, а под конец велел даже похищать людей, как это делали капитаны пиратских судов в северной части Тихого океана.

Вторая экспедиция, как и первая, кончилась неудачей. Такой же исход был и у третьей, четвертой, пятой и многих других. Острова котиков не давались людям. И было просто чудом, что за все это время скорлупка Прибылова не потерпела раз десять крушение, не столкнулась с айсбергом, не утонула в бурю, не заблудилась безнадежно в тумане и весь ее экипаж не вымер от голода.

Картина этих тяжких плаваний дополнялась бунтами. Прибылов справлялся с ними и приводил свое судно обратно... А потом должен был убеждать финансировавших его людей, что он не сумасшедший, что острова тумана существуют в самом деле и что поиски их не безнадежны. Затем ему снова приходилось набирать экипаж ценой все больших и больших усилий; ведь искатель котиков был известен теперь в каждом доме на Камчатке как личность грозная, почти легендарная, и лучше с ним не иметь дела. Еще раз уходит Прибылов к островам Тумана. С дощатой пристани Петропавловска смотрят ему вслед, качая головой, губернатор и несколько русских. Уже не раз бывало, что, возвратившись в конце лета, он не дожидался весны и уходил снова, совершая таким образом два плавания в год.

Уходил Гаврила Прибылов из Петропавловска и возвращался туда безуспешно не пять, не десять, а семнадцать раз.

Подобного примера упорства мы больше не знаем. Семнадцать раз. Одна только цифра, словно луч прожектора, освещает эту личность, исторически, между прочим, мало известную.

В конце весны 1786 года Прибылов выходит в море восемнадцатый раз. Плавание в тот год было, по его словам, особенно трудным, главным образом из-за тумана. Уже через несколько дней после отплытия судно попало в туман и больше из него не выходило. Горизонт постепенно расплылся и потом исчез совсем. Только на близком расстоянии можно было различить границу воды и неба. В первые дни солнце еще слегка угадывалось. Где-то за туманной пеленой поднимался его свет, описывал свой круг и исчезал. Потом туман стал гуще, и судно оказалось в середине совсем небольшого круга серого моря, в центре клубочка тусклого света.

Прибылов старался плыть по счислению со всей возможной точностью, выбрасывая лаг через каждые два часа. Дощечка падала в серую воду и тотчас исчезала, видно было лишь несколько метров наклоненного троса, остальное терялось во мгле. Барабан вертелся очень вяло, каждый узел уходил с мучительной медлительностью. Четыре узла, три узла, два узла. Казалось, что корабль затерян на крохотном пространстве мертвой планеты, паруса его едва шевелились.

Через несколько дней отчаявшиеся матросы Прибылова стали роптать все громче и громче и наконец перешли к открытому возмущению, как некогда матросы Колумба. Капитан вынужден был приготовиться к обороне, сплотив из надежных людей отряд, готовый действовать в случае бунта. Кроме того, желая предотвратить мятеж, он пообещал людям, если к концу этой третьей недели туман не рассеется, повернуть обратно и идти в Петропавловск.

Требование измученных матросов было неразумным. Ведь взять курс на Петропавловск среди тумана, без возможности астрономических наблюдений, позволявших определить свое место хотя бы немного точнее, чем по счислению, означало ринуться навстречу неизвестности.

На двадцать второй день с утра туман как будто поредел. Ветер стал немного свежее. Скорость увеличилась до шести узлов. О борта корабля уже плескалась вода. Два матроса, один на марсе, другой на носу, непрерывно наблюдали за айсбергами. Уже за несколько дней до этого в полдень наблюдатель уведомил капитана, что он слышит «будто бы шум на море». Прибылов, неделями не покидавший своего поста на полуюте, временами засыпая тут же на месте, прошел к носу корабля. Взглянул на форштевень, медленно рассекавший волны. Прислушался. Да, что-то действительно было, какой-то непонятный шум. Он то усиливался, то стихал, несколько напоминая отдаленный водопад с переменным расходом воды. Прибылов не отходил от форштевня, прильнув к его внутреннему мыску, и продолжал слушать. Шум мог означать близость земли или какое-то неизвестное явление в море. Туман становился все прозрачнее. Прибылов вернулся на полуют. Он разослал команду по рабочим местам и велел убрать один парус. Люди, выведенные из губительного бездействия, подчинились беспрекословно.

– Держать два якоря наготове, – приказал капитан боцману, – и измерить глубину. Сообщи результат, если достанешь дно.

Туман продолжал рассеиваться. Вскоре непонятный шум стал слышен на всем корабле. Он шел примерно с правого борта, и Прибылов велел повернуть в ту сторону. Шум все усиливался. Он уже не вызывал мысль о водопаде. Теперь это был как бы голос огромного скопища людей, громадной толпы, взывающей к небу. И оттого, что рев был непрерывный, он казался грозным, загадочным, внеземным. Обратив серьезные лица к носу корабля, люди стояли и слушали.

Пелена тумана стала еще прозрачнее, люди даже чувствовали, боясь этому поверить, ласковое тепло солнца. Можно было надеяться, что прояснение не будет кратковременным. Боцман сообщил, что лот коснулся дна на глубине 35 метров. Когда глубина уменьшилась до 20 метров, Прибылов приказал готовиться к остановке.

– И приготовить к спуску две шлюпки!

Рев не смолкал. Поднимаясь и ниспадая, он становился все громче и громче. Моряки никогда не слышали ничего подобного и с удивлением думали, какой же это необыкновенный берег откроется сейчас их взору.

Марсовый матрос крикнул, что видит в море плывущих котиков.

– С какой стороны? – спросил Прибылов, стараясь скрыть свою радость.

– Со всех сторон!

Туман вдруг расступился. Он не исчез сразу всюду, так как и справа и слева от корабля и позади него линия горизонта оставалась невидимой, но те, кто смотрел вперед, то есть почти все, сразу увидели землю.

Там, прямо впереди, в невероятной близости была земля, плывущая навстречу кораблю. Обрывистые берега, волнистое вулканическое плато.

Корабль медленно подходил к этой земле, откуда несся оглушительный, чудовищный рев. Плато и края береговых обрывов освещались бледными лучами солнца, казавшегося всем прямо-таки ослепительным. Люди рассматривали землю и кричали от возбуждения. Везде вокруг корабля без малейшего страха плавали котики. На острове, у подножия крутых обрывов, простирались пляжи, и на них, от основания скал до самого моря, грудами лежали серовато-бурые тела. Там были мириады котиков, испускавших непрерывные громкие вопли.

Обезумев от радости, люди закричали все разом, как будто хотели перекричать котиков. И разумеется, уже никакие силы в мире не смогли бы помешать им броситься в лодки, как только они будут спущены на воду, и накинуться на это невообразимое сокровище, несметное богатство.

Котики смотрели на людей доверчиво, с любопытством. Им никогда не приходилось видеть на острове человека, а если и приходилось когда-то в прошлом, то они все уже забыли и принимали людей с тем же любопытством и полным отсутствием страха, какие у них, видимо, будут всегда и в дальнейшем.

У них нет памяти. Вернее, помнят они только то, что касается порядка их естественного существования, и тогда эта память, очень надежная, называется инстинктом. Котики великолепно помнят все, что связано с их питанием, размножением, знают, как научиться плавать, как устраивать между собой поединки, как найти дорогу к местам нагула в огромном океане и в нужное время вернуться к своим островам и как им надо действовать, чтобы уйти от своего смертельного врага – касатки. Они помнят все, что составляет часть их жизни во Вселенной. Но нападение человека не входит в их жизнь, а если и входит, то еще слишком короткое время. Котики северной части Тихого океана не обрели памяти, позволяющей им распознать в человеке врага.

Моряки Прибылова высадились на пляже из гальки и вулканического песка и с палками в руках двинулись к котикам. Прежде они охотились на котиков только в море, оглушая их ударом по голове, поэтому и теперь вооружились палками.

Погода стояла мягкая и прохладная. Бледные лучи солнца, рассеиваясь в легком тумане, освещали мириады темно-серых и бурых тел котиков, мех которых представлял огромнейшую ценность. Судно Прибылова, бросившее якорь за пределами бухты, стояло неподвижно на легких волнах, и над его двумя прямыми теперь мачтами кружили огромные стаи птиц.

Оглушительный рев не прекращался ни на минуту. Когда люди оказывались рядом с животным, оно умолкало и с любопытством поворачивало голову, но все остальные котики продолжали резвиться с тем же ревом. Моряки подошли к самым близким рядам животных и стали наносить удары.

Чтобы убить котика, достаточно одного хорошо рассчитанного удара увесистой дубинки по черепу. Этот способ дает возможность не повреждать драгоценную шкурку. Впоследствии человек уразумел, что не следует убивать всех животных подряд, без разбора, в особенности самок и взрослых производителей. Но люди, высадившиеся тут впервые, были неопытными новичками, не знавшими, как надо действовать; вдобавок все они были в страшном возбуждении и от вида открытых богатств, и от громкого рева, какого им никогда в жизни не доводилось слышать.

Началась атака на котиков, обитавших до той поры на островах в полной безмятежности. Некоторые били животных довольно умело, но большинство действовало жестоко и бестолково. Страшная бойня, ознаменовавшая первую встречу котиков с людьми, исчисляется не днями и не одним сезоном. Длилась она многие годы, прекращаясь лишь на время ежегодных миграций животных.

В 1867 году Россия продала Соединенным Штатам Аляску за 7200000 долларов. Перемена хозяина не остановила бойни. Несколько стран принимали в ней участие: Соединенные Штаты, Англия, Канада, Россия, Япония. Стада котиков истреблялись на берегу и в море при их возвращении. Только в 1910 году американские власти забеспокоились, тронутые не столько жалостью, сколько сообщением министерства рыбных промыслов о том, что численность котиков на островах Прибылова упала с миллиона до 100000. В то же время о бедственном положении котиков люди начали узнавать из книг Джека Лондона и Киплинга. Создалось общественное мнение, и тогда были приняты первые меры по охране этих животных.

Истребление котиков в северной части Тихого океана не было запрещено совсем, а лишь упорядочено. Запрещалось бить их во время миграций. Ежегодно, когда большие стада котиков направлялись на север, на некотором расстоянии от них с обеих сторон плыли суда американского флота, сопровождая их, словно драгоценные обозы. На островах нельзя было убивать ни самок, ни детенышей, а только «холостяков», взрослых самцов, которые еще не обзавелись гаремом. Каждый год на промысел котика устанавливается квота.

Утешительно было бы услышать, что истребление котиков (как и других животных) прекращено полностью. Но для этого необходимо, чтобы каждый из нас согласен был отказаться хотя бы от того из царства животных, что мы приносим в жертву своим капризам и тщеславию.

САМЫЙ ЗНАМЕНИТЫЙ МЯТЕЖ

Весна 1789 года. Дата для французов знаменательная: в Версале собрались Генеральные штаты. Один из представителей третьего сословия – личность решительная – призывает своих коллег-депутатов к торжественной клятве и созданию Национального собрания. Имя его – Мирабо. Ему сорок лет. Во Франции совершается революция.

У любителей морских приключений весна 1789 года связана с иной сильной личностью. Уильям Блай, командир шлюпа английского Королевского флота. Тридцать шесть лет. Кинематографисты всегда будут представлять его плотным мужчиной с пронзительным взглядом и презрительной нижней губой известного комедийного актера Чарльза Лафтона, героя первого звукового фильма, посвященного мятежу на «Баунти». Был ли Уильям Блай в действительности более худым или менее белокурым, не имеет большого значения. Его железная воля, одушевлявшая железное тело, его исключительное знание моря оправдывали властность и безграничную веру в себя. Но его представление о долге граничило с жестокостью и почти задавило в нем всякое чувство.

В 1788 году лейтенант Уильям Блай, командир «Баунти», получил от правительства важное задание: добыть на Таити саженцы хлебного дерева и в хорошем состоянии привезти их в колонии Англии на Антильских островах. Там, посаженные в землю, они должны были обеспечить обильную и дешевую пищу черным рабам. Ботанику Девиду Нельсону было поручено следить за состоянием растений во время плавания, хирургу Томасу Ледворду – заботиться о здоровье людей. И вот пятьдесят человек отплыли на остров Таити.

В апреле 1789 года, после шестимесячной стоянки на райском острове, трюмы «Баунти» были заполнены саженцами хлебного дерева, тщательно разложенными под надзором Девида Нельсона, и шлюп отправился к Антильским островам.

Погода стояла прекрасная. Но железная дисциплина на корабле капитана Блая, свист плеток, беспрестанные выговоры, суровые наказания, изнуряющая работа слишком резко контрастировали с воспоминаниями о покорных женщинах, их благозвучных песнях, об аромате цветочных венков. С каждым днем атмосфера становилась все тягостнее.

26 апреля матрос Квинтал был приговорен к двенадцати ударам плетью за кражу бутылки рома. Суровое наказание в то время сочли бы вполне заслуженным, если бы не дух садизма, который стремился привнести Уильям Блай. Пороть несчастного Квинтала он поручил матросу Мак-Кою, лучшему другу и названому брату провинившегося. Порка производилась при всех на палубе. После десяти ударов, сопровождавшихся колкими замечаниями и насмешливыми подбадриваниями капитана, израненный, залитый кровью Квинтал потерял сознание. Такой же бледный, как и его друг, невольный палач выронил плеть.

Невозмутимый Блай приказал Мак-Кою добавить остальные два удара, желая выполнить приговор с неукоснительной точностью. Это уже было слишком.

На любом корабле обязанности помощника капитана редко бывают приятными. Этот офицер должен следить решительно за всем, чтобы капитан мог осуществлять командование, не тревожась о частностях. Отличный порядок на судне, послушный и обученный экипаж – вот в основном чего ожидает каждый капитан от своего помощника. Помощнику на «Баунти», Христиану Флетчеру, приходилось почти ежедневно, хотя за ним никогда не было никакой вины, выслушивать при всех строгие выговоры Блая, иногда оскорбления. Экипаж втайне сочувствовал ему.

Под утро 28 апреля 1789 года шлюп шел среди островов архипелага, названного Блаем архипелагом Дружбы (название ироническое, так как туземцы островов были более чем негостеприимны). На горизонте показался остров Тофоа. Спокойное море, чистое небо, прекрасный восточный ветер. Кажется, ничем нельзя было объяснить необычайное возбуждение, царившее на палубе «Баунти». Ничем, кроме бунта, а это как раз и происходило: две трети матросов становились в тот момент «мятежниками с «Баунти» (под таким именем они останутся в истории морского флота). Внезапный, вызванный отвратительной формой наказания матроса Квинтала мятеж закончился победой мятежников без пролития крови.

Командование кораблем принял на себя помощник капитана Христиан Флетчер. Матросам хотелось воздать должное жертве Блая, и, кроме того, они считали Флетчера единственным среди офицеров, кто сумел бы привести восставших на остров Таити, земной рай, куда они все стремились. Несколько поразмыслив, Флетчер согласился. Руководствовался он не столько чувством мести, сколько желанием восстановить свою честь, над которой так долго глумился капитан.

Уильям Блай, крепко привязанный к мачте и под охраной двух вооруженных матросов, отнюдь не утратил своего высокомерия. Взгляд его метал молнии, в голосе слышались громовые раскаты, как будто он нарочно хотел вызвать к себе еще большую ненависть. Угрозы матросов становились все конкретнее: сверкали ножи и кое-кто даже стал целиться в капитана из ружья в ответ на его оскорбления. Флетчер понял, что действовать нужно немедленно, если он не хочет, чтобы у него на глазах произошло убийство. На воду был спущен баркас, куда погрузили шестнадцать килограммов солонины, три мешка хлеба, шесть литров рома, шесть бутылей вина и три бочонка пресной воды – всего на сто двадцать литров. Вместе с Блаем в лодку спустились еще восемнадцать человек, отказавшихся присоединиться к восставшим.

В течение четверти часа баркас оставался почему-то прямо позади шлюпа, откуда несся непрерывный поток оскорблений, адресованных главным образом Блаю.

После минутного упадка сил Блай вдруг вскочил на ноги, рискуя перевернуть баркас. Из уст его полились потоки брани. Четверо или пятеро самых озлобленных матросов взяли его на мушку, но никто не выстрелил. Тогда Флетчер скомандовал:

– Отдать фалинь!

«И влепить им залп!» – послышалось несколько голосов. Но матросы все же не стали стрелять из пушки по своим недавним и безоружным теперь товарищам. Тем не менее эти девятнадцать моряков постарались уйти побыстрее, схватившись за три пары весел. «Баунти» поднял паруса, и вскоре шлюп и баркас потеряли друг друга из виду. Каждый из них отправлялся навстречу своей судьбе.

Обратив лицо к морю, Блай, казалось, ничего не видел и не слышал. Потом он обернулся и суровым взглядом обвел свой маленький экипаж и маленький корабль. Первый его приказ: привести в порядок съестные припасы и все вещи, поспешно сваленные в кучу на дне баркаса. К нему вернулась прежняя его самоуверенность.

Девятнадцать моряков в семиметровой перегруженной лодке. Самая близкая земля – остров Тофоа, о котором они ничего не знали, но стоянка «Баунти» на соседнем острове оставила по себе горькое воспоминание: местные жители были слишком негостеприимны, пришлось пускать в ход огнестрельное оружие. Теперь же в распоряжении моряков было только четыре тесака. Благословенный остров Таити находился за 1200 миль от них, но при встречном ветре плыть туда на баркасе было невозможно. С обратной стороны лежал Тимор (Нидерландская Индия): 3500 миль, в три раза дальше, чем Таити.

– Туда и направимся, – решил Блай. – В зависимости от волнения и ветра будем идти то на веслах, то под парусом.

Доплывут они туда за полтора месяца. Сорок три дня, как числится в анналах морской истории.

Блай сделал перекличку. Самый старший по чину, Джон Фрайер, был назначен помощником капитана, вместо «предателя» Флетчера. Остальные шесть офицеров (это были гардемарины) остались верными Блаю. Составили две команды гребцов, куда входили старшины и матросы, два кока, плотник Перселл, судовой казначей и два человека дворянского звания, которые будут грести наравне с другими: ботаник Нельсон и хирург Ледворд. Некоторое время плыли на веслах, потом подняли паруса. Блай рискнул причалить к острову Тофоа, чтобы пополнить, если будет возможно, запасы пресной воды и продовольствия.

На фоне вечернего неба вырисовывались острые гребни главной вершины острова, поднимавшейся на 600 метров над уровнем моря. Шапка облаков над ней оранжевого цвета, так как это был полупотухший вулкан. За милю от берега ветер совсем упал. Блай приказал взяться за весла.

– До утра к берегу приставать не будем, – распорядился он, – а то как раз угодим в руки туземцев.

Перед наступлением темноты он велел выдать всем по порции рома, как это издавна делали во всех морях мира капитаны всех кораблей, на которых развевался флаг английского военного флота. Обычай сохранял свою силу. Ром несколько ободрил измученных тревогой людей.

В девять часов утра баркас подошел к берегу в пустынной бухточке. Среди крупной гальки пляжа мясник Лэмб вывихнул ногу и тут же услышал проклятия Блая. Хирург стал осматривать вывих.

Берег оказался сухой, и морякам удалось собрать в углублении среди скал всего около шести литров дождевой воды. Ее разделили на всех поровну, так же как и небольшое количество хлеба.

– Мне кажется, наветренный берег будет зеленее, – сказал Блай. – Занять свои места! Идем в ту сторону.

Поднялся ветерок и даже стал крепчать. При первом же повороте волна с кормы чуть не потопила баркас.

– Всем, кто умеет плавать, выпрыгнуть за борт! – прогремел голос Блая.

Привыкшие беспрекословно подчиняться, несколько матросов прыгнули в воду. Облегченная лодка закончила поворот, и плывущие снова заняли в ней свои места. Подойти к желанному берегу оказалось, увы, невозможно. Неподалеку от бухточки были видны кокосовые пальмы, но вместе с ними и рифы. Самый молодой гардемарин и один из коков вызвались добраться до берега вплавь. Обвязавшись пеньковым тросом, они доплыли до острова и вернулись с одними лишь кокосовыми орехами. Не заметив нигде пляжа, Блай приказал идти обратно в бухту. На обед все получили по одному ореху.

– Надо экономить продукты!

На следующее утро новая попытка обойти вокруг острова опять окончилась неудачей. Пришлось еще раз возвратиться в бухту.

– Надо осмотреть этот обрывистый берег, – решил Блай.

Подъем был опасный и трудный. Пробираясь среди скал и лиан, помощник, боцман, ботаник Нельсон, хирург Ледворд и Блай одолели наконец эту стену, обнаружив наверху лишь ложбины да скалы. Вдали был виден вулкан. Баркас, стоявший у подножия обрыва стометровой высоты, казался совсем крохотным. На чахлых бананах, пробившихся среди камней, удалось найти три грозди плодов. Спуск был еще труднее, чем подъем.

На другой день на отвесный берег вскарабкался младший гардемарин Тинклер. У самого края одной из расселин он увидел хижину и троих ее обитателей: двух мужчин и одну женщину. Он сумел уговорить их спуститься вниз, к бухте. Они произносили непонятные слова и усиленно жестикулировали.

В обмен на две золоченые пуговицы от мундира Блая островитяне согласились дать немного воды и очищенных кокосовых орехов. Они обещали Нельсону привести к ним других людей. На следующий день прибыли две пироги, а со скал спустились еще туземцы. Всего собралось человек пятьдесят. Облик вполне мирный, все без оружия. Люди привезли с собой плоды хлебного дерева и несколько литров воды, обменяв все это на один носовой платок и пряжки от башмаков. Блай с помощью лупы, с которой он никогда не расставался, сумел, к изумлению туземцев, разжечь большой костер и велел испечь на нем самые крупные плоды хлебного дерева.

Ночью изгнанники с «Баунти» снова остались одни. Блай решил подождать возвращения островитян, обещавших снабдить их провизией. Моряки собрали все мелкие вещицы, которые могли бы послужить обменной монетой.

На рассвете прибыли две пироги. Привезли они только шесть плодов хлебного дерева и несколько литров воды. С берегового обрыва спустился в сопровождении свиты крупный мужчина, облаченный в какую-то мантию. Видимо, вождь. В руках у него было копье с наконечником из акульих зубов. Жестами он потребовал, чтобы ему показали лупу, которая может зажигать огонь. Блаю с большим трудом удалось получить ее обратно. Появился другой вождь, еще более важный, которого первый встретил очень почтительно. Блай подарил им рубашку и перочинный ножик. В благодарность они объяснили, что от них до самого близкого острова всего два дня пути и что плыть надо на запад-северо-запад. Нельсон, кое-как исполнявший роль переводчика, сумел заключить торговую сделку: в обмен на последние золоченые пуговицы с кителя командира туземцы привезли им клубней ямса. На этом торговля закончилась, так как вожди стали требовать лупу. Блай отказал им наотрез.

Отношения после этого сразу испортились. В бухточке было уже сотни две островитян. Дружеские жесты сменились хриплыми криками и враждебными гримасами. Сохраняя спокойствие, Блай приказал своим людям погрузить в баркас печеные плоды как можно спокойнее, не привлекая внимания излишней спешкой. Это было выполнено без помех, а полученную от туземцев воду выпили на месте. И как раз в это время поднялся оглушительный шум – удары камней друг о друга. Нельсон уловил смысл одной фразы:

– Все вы сейчас умрете!

Блай подал команду. Англичане двинулись прямо на толпу туземцев. Захваченные врасплох, те расступились, освобождая проход к морю. Моряки бросились в баркас и схватились за весла.

– Якорь! – крикнул старшина Нортон.

Привязанный за конец троса якорь остался на темном песке пляжа. Нортон бросился к нему бегом, но его тут же окружили туземцы.

Блай сразу обрубил канат, и баркас под градом камней стал отходить от берега. Нападающие бросились в пирогу. Началось преследование. Легкая пирога настигала баркас.

– Снять куртки! – скомандовал Блай. – Бросайте их в море!

И на этот раз моряки повиновались не рассуждая. Чтобы подобрать неожиданные сокровища, туземцы прекратили погоню.

– Поднять паруса!

Ветер пришел на смену гребцам. Пирога осталась далеко позади.

Хирург Ледворд мог перевязать раненых. У плотника Перселла и старшины Элфинстона были сильно рассечены головы, остальные отделались ушибами. Хором прочитали заупокойную молитву по несчастному Нортону, потом благодарственный молебен.

Суровый урок принес свои плоды: теперь уж они не пристанут к неизвестному острову. Однако самым близким портом, где были европейцы, оставался все-таки Тимор в Нидерландской Индии. Блай торжественно взял на себя обещание довести туда своих людей.

– При условии полного повиновения. Поклянитесь в этом!

Все поклялись.

Порядок вахт, минимальный пищевой рацион, расписание рабочего времени экипажа – все было определено в точности. По выходе в открытое море началась, как и можно было ожидать, сильная качка. Чтобы уберечь продовольствие, приходилось непрерывно вычерпывать из баркаса воду. В море выбрасывали те немногие вещи, какие лишь с большой натяжкой можно было назвать лишними. 3 мая Блай подсчитал, что со времени поспешного отплытия с острова Тофоа они прошли 86 миль. Из крепкой веревки и тряпок смастерили подобие лага. Блай показывал пример выдержки, оставаясь у руля по восемнадцать часов подряд.

5 мая, в то время когда командир спал, четверо моряков закричали: «Земля!» Блай тут же протер глаза. Показался низменный остров, за ним другие острова.

– Это Фиджи, – сказал Блай.

– К какому острову будем приставать? – спросил Перселл.

Блай побагровел и почти закричал в ответ: после событий на Тофоа надо не останавливаться, а любой ценой обходить все острова. Ни один европеец их пока не исследовал, но, по словам капитана Кука, населены они были каннибалами. Никто не смел роптать. Острова остались позади. Потом встретились другие. От ночного холода, жажды, голодания, усталости люди теряли душевные силы, кое-кто начал тихонько жаловаться, но Блай все слышал. За каждой жалобой следовал суровый выговор.

Однажды на крючок, выброшенный позади баркаса, попался дельфин. У всех уже текли слюнки, и, когда животное сорвалось с крючка и исчезло, сам Блай крепко выругался. Несмотря на все, жизнь на баркасе была хорошо организована. При штормовой погоде вычерпывали воду, во время ливней старались собрать побольше дождевой воды, потом сушили на солнце вещи, жевали хлебные корочки, маленькими глотками пили воду – свой скудный дневной рацион.

7 мая моряки, с силой налегая на весла, ушли от преследования туземных пирог. 8 мая погода снова была ясной, и командир решил побриться. Без воды и мыла. Вооружившись кое-как наточенным ножом, корабельный кок Смит исполнял роль цирюльника, оставляя иногда на щеках и подбородке Блая, стойко все переносящего, глубокие царапины. Примеру командира никто не последовал, все уже привыкли к своим бородам.

В тот же день Блай показал офицерам судовой журнал, где он аккуратно делал записи, не пропуская ни дня. На чистой странице капитан по памяти набросал карту:

– Вот место, где проходил, наверное, «Эндевор», между выступом Новой Голландии (так еще называлась тогда Австралия) и Новой Гвинеей. Это единственный проход, через который можно одолеть гряду рифов и достичь острова Тимор. Мне никогда не приходилось плавать в этих краях, но я слышал рассказы капитана Кука и запомнил все подробности.

Блай заставил офицеров выучить карту наизусть, «на случай беды», пояснил он. Однако никто теперь не мог даже вообразить, что они останутся без него. К вечеру 9 мая началась сильная буря, не стихавшая до полудня 12 мая.

– Мне кажется, что самое скверное осталось уже позади, – сказал Блай.

Чтобы все поверили в его оптимизм, он велел раздать по две ложки рому на каждого и по кусочку солонины. Ночью водяной смерч, а за ним ураган захлестнули и его оптимизм и баркас. Послушные дисциплине люди привычно вычерпывали воду, но каждый из них вверял свою душу Богу. Ветер дул со скоростью 120 километров в час. Буря длилась всю ночь, целый день, еще одну ночь, но к утру 14 мая вновь наступило затишье и на горизонте показались острова.

– Капитан Кук говорил мне об этих островах, – сказал Блай. – Называются они Новые Гебриды.

Будет ли у них тут остановка? Никто не смел спросить об этом. Вблизи одного из островов Блай приказал спустить паруса. Улыбка озарила лица. Ступать по твердой земле, пить сколько хочешь воды и есть досыта! И вот эта сказочная мечта теперь сбывалась...

– Мистер Перселл, – обратился Блай к плотнику, – буря сильно потрепала грот. Постарайтесь привести его в порядок. Как только работа будет закончена, отправляемся дальше.

Перселл не двинулся с места. В первый раз плотник отказывался повиноваться. Молчание было томительным. Потом, все так же не двигаясь с места, Перселл заговорил. Он просил сделать остановку. От имени всех своих больных и обессиленных товарищей плотник требовал по крайней мере один день для отдыха. Блай встал со скамьи, страшный огонь блеснул в его глазах. Однако этот грозный порыв неожиданно стих перед обращенными к нему бледными, испуганными лицами.

– Кто согласен с Перселлом, поднимите руку!

Руку подняли два офицера и старшина. Но согласие светилось во всех глазах.

Блай размышлял. Все в тот момент притихли. Прошло две минуты. Наконец Блай заговорил:

– Нет. К берегу не подойдем. Слишком велик риск.

Говорил он спокойным голосом, решимость его казалась непоколебимой. Перселл осмелился настаивать:

– Мы все слишком устали. Нам необходим отдых.

– Ты не имеешь права говорить от имени других, – ответил Блай. – Если ты действительно устал, я тебя высажу. Но только одного. Может, ты все-таки предпочтешь починить парус?

Плотник молча приступил к работе. Парус был уже почти готов, когда на берегу появилась кучка туземцев, кричавших что-то с явной угрозой. Силы Перселла удвоились. Туземцы уже садились в пироги, когда баркас смог поднять паруса, уплывая под градом стрел. Инцидент был исчерпан.

Не только усталость, но и страшная теснота на маленьком баркасе изматывала нервы моряков. Через несколько дней после случая с Перселлом офицер, раздававший еду, заметил пропажу довольно большого куска свинины. Блай допросил весь экипаж, обращаясь к каждому по очереди. Подозрение пало на кока Лэмба, но он отпирался, а прямых улик не было. Поскольку плетки тоже не было, наказания не последовало, но отношения между людьми испортились.

20 мая был солнечный день. Моряки увидели на поверхности моря нырявших за рыбой крачек.

– Значит, недалеко большая земля, – сказал ботаник Нельсон. – Возможно, это Новая Голландия.

– На Новой Голландии живут страшные дикари, – сказал Блай.

Совсем больной Нельсон стал говорить в каком-то полубреду. Со всеми научными подробностями он описывал всевозможные раковины, крабов, рыб, какие только можно было найти по берегам и в прибрежных водах материка, который командир считал проклятым. Остальные слушали его с жадным вниманием.

– Сегодняшняя порция хлеба, – перебил его Блай, – выдаваться не будет. Надо экономить продукты.

Протестовать никто не посмел. Кок Смит изловчился и схватил севшую в это время на баркас крачку.

– Кровь ее выпьет Нельсон, – сказал Блай. – Он самый больной среди нас.

Восемнадцать кусков кровянистого мяса и костей тянули по жребию: хирургу досталась голова, Блаю лапа с перепонками. На другой день убили еще одну крачку, а днем позже сразу три птицы подкрепили силы изголодавшихся людей.

С приближением к экватору моряки стали страдать от жгучих лучей солнца. Из всяких тряпок, какие только у них были, Блай велел всем сделать чалмы.

– Покройте голову и каждые полчаса окунайтесь в море.

Уже довольно долго баркас шел вдоль рифов, на безопасном от них расстоянии. Гряда рифов казалась бесконечной и непрерывной. В каком же месте прошел через нее «Эндевор»? Ночью легли в дрейф. К утру ветер совсем затих, течение несло их на буруны.

– На весла! – приказал Блай.

Лишь у четверых хватило силы взяться за весла. Бросив руль, Блай тоже стал грести. И вот между рифами они заметили разрыв, за которым виднелась лагуна. Проход «Эндевора»!

При полном безветрии прошли через буруны. Лагуна, усеянная мелкими бесплодными островками, чуть дальше омывала два острова покрупнее, зеленых и лесистых. На одном из них они заметили песчаный пляж. Баркас мягко врезался в песок.

Шатаясь, словно пьяные, люди ступали по твердой земле. Самые бодрые перенесли больных, опустив их на теплый песок. Все, у кого нашлись силы, стали на колени, стянув с головы намотанные тряпки. Уильям Блай читал благодарственный молебен.

Первая настоящая еда после двадцати шести дней полуголодного существования казалась просто пиршеством. Сочные устрицы, сердцевина пальмы, которую, конечно, никто бы не додумался извлечь без указаний ученого Нельсона, а на десерт какие-то восхитительные плоды, несколько напоминавшие крыжовник. Родниковая вода была в неограниченном количестве, так же как и целительный сон.

На следующий день чуть окрепшие люди насобирали валежника и с помощью лупы капитана разожгли костер. В вынесенном на пляж котелке варились устрицы с сухарями и кусками сала. Была пятница 29 мая.

– Сегодня день Реставрации, – сказал Блай. – Я хочу назвать островок этим словом.

И по случаю хорошего настроения он позволил себе пошутить:

– Название это вдвойне заслуженно. Разве кто станет утверждать, что мы скверно восстановили тут свои силы?

31 мая, когда Блай решил собираться в путь, моряки зароптали. Но у капитана словно был дар предвидения. Экипаж еще продолжал волноваться, когда появились туземцы с поднятыми копьями. После этого уже никого не пришлось уговаривать, что уходить надо побыстрее.

В последующие дни, проплывая мимо других островов, моряки замечали на их берегах темные силуэты обнаженных людей, нередко стоявших на одной ноге, упираясь в нее другой ногой, согнутой под прямым углом. Некоторые держали в левой руке какую-то штуку из дерева в виде треугольника. Моряки не могли понять, что это за странный предмет. Им ни разу не выпало случая увидеть летящий бумеранг.

Наконец Блай разрешил сделать еще одну стоянку в бухточке небольшого острова, казавшегося пустынным. И опять между капитаном и плотником вспыхнул спор.

– Покончим с этим раз и навсегда! – воскликнул Блай.

Он схватил нож и бросил Перселлу другой.

– Защищайся!

Шестнадцать изможденных зрителей не посмели вмешаться. Все стояли, затаив дыхание. Противники застыли на месте, в четырех шагах друг от друга. И тут Перселл бросил свой нож на землю. Он смирился и на этот раз. Блай принял его капитуляцию. Когда спокойствие было восстановлено, капитан сообщил, что баркас прошел 2390 миль, две трети расстояния, отделяющего остров Тофоа от Тимора.

12 июня вдали показался остров Тимор. Блай подходил к нему осторожно, помня утверждение Кука, что «часть острова» населена каннибалами. Тридцать шесть часов просматривали они берег и наконец при восходе солнца заметили форт, построенный наверняка не туземцами. Блая одолевало последнее сомнение:

– А что если, пока мы плавали, Англия с Голландией начали войну?

Как в таком случае отнесется к английским морякам голландский гарнизон? Но куда отступать? Выбора не было. Громким голосом капитан окликнул берег. Ни звука в ответ, ни единой души на берегу. Остальные моряки тоже стали кричать и прислушиваться. Никакого ответа. Берег был пустынным и безмолвным. Вдруг Нельсон показал куда-то пальцем: из-под деревьев вышел мужчина – смешная фигура в ночном колпаке. Блай окликнул человека:

– Эй! На берегу! Вы по-английски говорите?

Никакого ответа. Фигура на берегу исчезла. На баркасе теперь царила тревога. Что, если голландцы бросили форт, а этот оставленный ими ночной колпак напялил себе на голову какой-нибудь людоед? Может быть, даже туземцы отвоевали свой остров обратно.

Забавный часовой в колпаке появился вдруг снова. За ним следовал человек в морской форме. К морякам вернулась надежда. Начались переговоры на английском языке. Вскоре на берег вышел неожиданно проснувшийся голландский капитан, желая узнать, кто к ним пожаловал. Он разрешил им под свою ответственность пристать к берегу.

Занималась заря. Когда более или менее здоровые моряки вышли из баркаса на берег, они уже оказались среди пестрой толпы любопытных, привлеченных сюда непонятным шумом и суетой. На берег выходили в порядке старшинства, больных несли на руках. Это была Купанга, столица Тимора. Голландцы оказали им гостеприимство, и в первую очередь губернатор Ван Эсте. Однако рассказам об одиссее англичан поверили не сразу.

В ожидании подходящего судна моряки отдыхали, лечились местными средствами, не очень эффективными. Нельсону уже ничто не могло помочь, организм его был слишком ослаблен. 20 июля 1789 года ботаник скончался. Когда шестнадцать моряков опускали его в землю, им показалось, что в глазах Блая блеснули слезы, хотя Перселл уверял, что это было просто от слишком яркого солнца.

Оставшиеся семнадцать человек отправились в Батавию, откуда можно было попасть в Англию. Для старшины Холла, для одного из коков и для Элфинстона этой мечте не суждено было сбыться: в Батавию доставили на носилках покрытые язвами мощи, и больше они уже не встали. Здоровые товарищи похоронили их. На родину вернулось только четырнадцать человек.

В графстве Кент Блай нашел свою жену. Мы ничего не знаем об этой встрече. Известно только, что в последующие дни капитаном владела лишь одна мысль: поскорее выйти в море и разыскать «своих» мятежников, чтобы передать их потом в руки палача. Но для начала капитану Уильяму Блаю самому пришлось предстать перед военным судом, так как к потере судна Адмиралтейство всегда относилось строго. Несмотря на тяжкие улики Перселла, капитан был оправдан. И вот наконец Блай смог отправиться на поиски Флетчера и других мятежников. Он их не нашел. Отведя его руку, провидение само решило вмешаться, как мы сейчас увидим.

После того как Блай и его приверженцы были изгнаны с «Баунти», судно направилось к ближайшему острову Тубуаи, в 300 милях к югу от Таити.

– Обоснуем на нем колонию, – говорили восставшие, – и заживем как братья.

Высадившись на остров, они сразу увидели, что там не было самого необходимого, чего требовал их замысел, – женщин. Посовещавшись, решили вернуться за женщинами на Таити, выбрать самых привлекательных и обманом увезти на Тубуаи.

– Капитан Блай открыл замечательный, плодородный остров, – объявили они на Таити. – И вот он прислал нас сюда за женщинами, чтобы заселить этот необитаемый остров.

Им удалось уговорить женщин, а также некоторых мужчин, не из самых лучших. На Тубуаи, острове отнюдь не райском, все эти люди быстро почувствовали разочарование. Начались ссоры и потасовки. Флетчер был не в силах навести порядок, к тому же все решения принимались теперь общим голосованием. Большинство высказалось за возвращение на Таити. Шестнадцать моряков вернулись туда с туземцами. Все они вскоре были перебиты в драках или, попав в руки английских властей, повешены.

Остальные мятежники долго на «Счастливом острове» не задержались, не без основания думая, что больше там потеряют, чем найдут. По-прежнему на шлюпе «Баунти» они взяли курс на юго-восток, и больше о них никто не слышал.

До того самого дня в 1808 году, когда капитан промыслового суденышка «Топаз», сделав остановку на острове Питкерн (1300 миль к юго-востоку от Таити), с удивлением встретил там седовласого англичанина, который сказал ему:

– Меня зовут Александр Смит. Я последний оставшийся в живых из всей команды Флетчера, помощника капитана «Баунти».

Остальные, объяснил он, давно перебили друг друга. Однако до этого трагического эпилога некоторые из них успели, завести семью. До сих пор на Питкерне можно увидеть метисов, детей мятежников с «Баунти».

Невозможность мести еще сильнее ожесточила Блая. Кое-какое утешение он находил лишь в карательных экспедициях. Его послали, например, подавлять восстание английских моряков в устье Темзы. Он принимал участие в обстреле Копенгагена. В 1805 году его назначили губернатором Нового Южного Уэльса в Австралии. В то время столица Сидней была всего лишь исправительной колонией. Подопечные Блая, люди, видавшие виды, не могли вынести установленного им режима. Снова вспыхнул мятеж. Поскольку все происходило на твердой земле, и Блая нельзя было высадить в плавучую тюрьму, мятежники заключили его в крепость. Чтобы вызволить грозного капитана, потребовалось вмешательство присланного из Англии полка. Начальство Блая рассудило, что его карьера губернатора должна на этом завершиться. Он вышел в отставку и поселился в своем имении в графстве Кент, где и умер в 1817 году в возрасте восьмидесяти четырех лет.

Крутой нрав, жестокость, отвага, надменные манеры, прямолинейность и нетерпимость – никто не может сказать, в какую сторону склонилась чаша весов, когда беспощадный Уильям Блай предстал перед Страшным судом. Вызывая восхищение немногих, ненависть большинства, он бесспорно остается героем одного из самых удивительных приключений Тихого океана.

СОВРЕМЕННЫЕ ПИРАТЫ

В воскресенье 30 мая 1965 года было еще совсем темно, когда командир «Доньи Паситы» второй раз напомнил своему помощнику, чтобы он поторопился с посадкой пассажиров.

– Мы всегда нарушаем расписание. Старик будет драть глотку.

Старик – это владелец парохода, управляющий компании Го-Тонг. Город Себу еще спал, но порт был хорошо освещен, и под мощными прожекторами блестели цветные кузова больших американских автомобилей, непрерывно исчезавших в кормовой части «Доньи Паситы».

Остров Себу, самый населенный на Филиппинах, насчитывает вместе с соседними островками полтора миллиона жителей. Несмотря на сложный рельеф острова, там выращивают кукурузу, табак, сахарный тростник, кокосовую пальму, абаку – особый вид банана, дающий манильскую пеньку. Есть на острове угольные шахты. Большую роль в экономике играет рыболовство.

В городе Себу, расположенном с восточной стороны острова, больше 300000 жителей. Это второй порт на Филиппинах по тоннажу и первый по числу судов. Здесь в 1521 году Магеллан устроил продолжительную стоянку и погиб неподалеку от Себу, у берегов островка Мактан.

В то воскресенье, 30 мая 1965 года, филиппинцы с бронзовой кожей разных оттенков и в яркой одежде, так же как и более скромно одетые китайцы (на Филиппинах их 400000), поднимавшиеся в предрассветные часы на борт «Доньи Паситы», не вспоминали, конечно, о Магеллане, и едва ли многие из них вспоминали страшные битвы на суше, на море и в воздухе, что разыгрывались в тех краях во время второй мировой войны. Все они просто отправлялись в курортное местечко неподалеку на острове, собираясь провести воскресный день с семьей или подругой.

Посадка закончилась, убрали сходни, заревел пароходный гудок. «Донья Пасита» вышла из гавани и взяла курс на юг. В небе сиял яркий диск полной луны, освещая спокойное море. Из репродукторов лилась музыка. Пассажиры заполнили бары и буфеты, пили и закусывали, хотя еще не рассветало. Заря в тропиках разгорается внезапно, быстро поглощая лунный свет.

«Донья Пасита» встретила на своем пути несколько грузовых судов, на которых горели лишь ходовые огни, потом ярко освещенный небольшой пароходик, три или четыре раза менявший курс, чтобы не сбить лодки рыбаков, так что вахтенный офицер посылал ему через мегафон проклятия. А дальше было только спокойное море, затянутое туманом.

Примерно через полтора часа после выхода из Себу где-то далеко впереди на море вдруг засветились два белых ярких огня, похожие на фары большого автомобиля. Вахтенный офицер на мостике чертыхнулся и велел позвать капитана.

– Взгляните, – сказал он, – это прожекторы, а не ходовые огни.

Большинство пассажиров не обратило внимания на его слова. Все с любопытством следили за приближавшимися огнями. Свет луны несколько померк от них, а на горизонте с северо-востока уже поднималось другое сияние: рассвет, который через минуту вспыхнет зарей, возвещая приход нового дня. Но пассажиры не смотрели в ту сторону. Перемену они осознали лишь в то время, когда приближавшиеся мощные прожекторы вдруг разом погасли и на их месте на светлой поверхности моря появились темные очертания двух судов, продолжавших очень быстро идти вперед одинаковым курсом. На пассажиров это произвело гнетущее впечатление.

Полтора года назад, а именно на третий день Рождества 1964 года, все филиппинские газеты поместили волнующие заметки о нападении на туристский пароход «Бэте» в заливе Лейте. Его обстреляло какое-то пиратское судно, и бандиты пытались подняться на борт. Капитан, стараясь оттянуть время, вступил с ними в переговоры, а потом сам выстрелил по нападавшим, ранив двоих. Он сразу понял, что происходит, и, как только к ним приблизилось незнакомое судно, вызвал полицию из Лейте. Большой черный полицейский катер прибыл в то время, когда пираты, отказавшись от нападения, ушли в открытое море.

Возможно, пассажиры «Доньи Паситы» вспомнили этот случай, наблюдая, как приближаются к ним два быстроходных судна. Теперь они уже не казались такими темными, а еще через минуту, когда из-за горизонта брызнут лучи солнца, в их свете станет видно, что одно из судов синего цвета, другое желтого. Это были мощные катера. Две широкие струи у них за кормой смыкались друг с другом, а у форштевней высоко поднимались усы белой пены. Безмолвно, неподвижно стояли на палубе пассажиры. Кое-кто спустился в каюты.

Слово «пираты» никогда не выходило из употребления на просторах Тихого океана, особенно в азиатской его части. После второй мировой войны присутствие американских войск в этих водах приостановило морской разбой, но потом он снова начался у берегов Китая и в обширном Филиппинском архипелаге. Нападать на американские пароходы, возившие свои грузы и туристов на остров Гуам, ни один из пиратов не отважился бы, но независимая республика Филиппины находилась в то время в сильном политическом брожении.

В небе плыл еще бледным призраком большой диск полной луны, но восходящее солнце уже высветило синеву моря. Оба катера, находившиеся теперь совсем близко, замедлили ход. Можно было разглядеть людей на палубах. Они были в синих джинсах и в синих или защитных рубашках, кое-кто в маскировочной одежде. У всех в руках автоматы или ружья. Женщины на борту «Доньи Паситы» начали плакать, мужчины старались их образумить. Впоследствии, когда корреспонденты газеты Себу брали у пассажиров интервью, те рассказали, какие в то время мысли владели ими: «Самое главное – не оказывать никакого сопротивления» – и еще: «Хотя бы капитан вызвал по радио полицию! Но поспеет ли она вовремя?» Никто из пассажиров не знал, что капитан уже десять минут вызывает полицию Себу, не получая никакого ответа. Как потом выяснилось, радио на судне было умышленно отключено, так что передающая антенна не посылала в эфир никаких сигналов. Никто не знал также, что в сейфе в каюте капитана лежит сумма в сто тысяч песо, предназначавшаяся для оплаты партии хлопка, закупленного в Масбате.

Катера еще сбавили ход, и синий, выписывая восьмерки, стал кружить около «Доньи Паситы». Чтобы не столкнуться с ним, капитан приказал остановить судно и даже дать задний ход. Катера очень медленно подходили с левого борта к пароходу.

Пришла ли в голову капитана пагубная мысль или его приказ был неверно истолкован, но только в это время вдруг заработали двигатели и за кормой забурлила вода. С синего катера ударила автоматная очередь. На мостике упали два матроса, на палубе три пассажира.

Послышались крики женщин, тут же смолкнувшие, и наступила полная тишина. На синем катере вновь завели моторы, чтобы подойти к пароходу. Матрос спустил трап.

Капитан решил не оказывать сопротивления, ничего другого ему ведь и не оставалось. На желтом катере пираты все еще стояли на палубе с ружьями и автоматами в правой руке, тогда как их товарищи с синего катера стали подниматься на борт «Доньи Паситы». Море вокруг было пустынным, кое-где серебряными молниями сверкали летучие рыбки. Луна совсем померкла. Матросы переносили раненых в медпункт.

Над палубой показался первый пират с автоматом в руках. Он остановился, направил оружие на стоявших поблизости пассажиров, тогда как его товарищи поднимались друг за другом на корабль. Всего их было семь человек. Поднявшийся последним (это был, видимо, главный среди них) кивнул в сторону мостика и двинулся туда в сопровождении еще двоих.

Другие пираты, оставшиеся для острастки пассажиров на палубе у трапа, не были особенно свирепы на вид. Никто из них еще не вымолвил ни слова. Те трое, что направились к мостику, назад вернулись не скоро. Мало-помалу дети, оставшиеся на палубе, стали разбредаться в разные стороны, от них не отставали родители, и тогда кто-то из пиратов произнес несколько кратких, повелительных фраз, приказывая пассажирам очистить палубу. Пираты никого не подталкивали, достаточно было чуть пошевелить автоматом, чтобы все мужчины, женщины и дети мигом оказались внизу.

В барах и салонах пассажиры сидели сначала молча, прислушиваясь к тому, что происходит на палубе. Но ожидание было долгим, начались разговоры. Как там капитан и офицеры? Убили их уже пираты или только собираются убить, угоняя корабль бог знает куда? Где они начнут грабить «Донью Паситу», будут ли отбирать у пассажиров ценности и возьмут ли с собой заложников? В прошлом году пираты, появляясь в разных местах, увозили заложников, чтобы полиция не устраивала погоню. Полиция отступала, и заложники всегда возвращались живыми.

Ожидание все затягивалось. Пассажиры искали, куда бы спрятать свои бумажники и драгоценности. Иные пожимали плечами, предпочитая дать себя ограбить без сопротивления и не прибегая к хитрости. Несколько мужчин осторожно пробрались на палубу, чтобы узнать, как там обстоят дела, и, вернувшись, сообщили, что пираты охраняют все трапы. Временами слышны были шаги на палубе. Бармены закрыли буфеты и отказывались выдавать напитки, за исключением воды для детей.

Как расскажет потом на следствии капитан, он не признавался сначала, что на корабле находится сумма в сто тысяч песо, но затем, когда угрозы стали решительнее, пытался спорить, чтобы не отдавать пиратам всех денег. Это ни к чему не привело.

Похищение этих ста тысяч песо для пассажиров было в какой-то мере выгодно, так как пираты оставили всех в покое, не пытаясь отбирать кошельки и драгоценности. Снова послышались шаги на палубе, потом все стихло. Наконец на пиратских судах взревели мощные моторы, и постепенно шум их стал затихать вдали.

Через несколько минут капитан объявил по радио, что пассажиры могут свободно передвигаться по кораблю, но что «Донья Пасита» должна идти обратно в Себу, так как пираты похитили огромную сумму денег. Необходимо сообщить обо всем полиции.

Упоминание о полиции вызвало громкое возмущение. Почему полицейские не пришли на помощь «Донье Пасите»? Ведь был уже подобный случай. Но раздавались и другие голоса, утверждавшие, что вмешательство полиции могло закончиться перестрелкой, а так все обошлось в общем благополучно, если не считать пятерых раненых, о которых теперь все уже забыли. К счастью, никто из них впоследствии не умер.

После ухода пиратов двум радистам на судне удалось обнаружить отключенный передатчик и связаться с Себу, поэтому, как только «Донья Пасита» прибыла в порт, перед нею оказался черно-белый полицейский катер.

– У пиратов были сообщники и в аппарате компании Го-Тонг, и на борту «Доньи Паситы».

Таково было твердое убеждение комиссара Мангубата, начальника полиции Себу. Из Манилы прибыли сыщики. Все моряки и офицеры парохода, так же как и служащие компании Го-Тонг, подверглись тщательному допросу, а потом за ними была установлена слежка. Не избежал подозрения сам капитан парохода и даже директор компании, так как у него была надежная страховка на случай всякого рода убытков, в том числе и грабежа его судов. Однако этот умный китаец очень хорошо знал, как отвести от себя подозрения. Результат первой части расследования равнялся нулю, и надо сказать, что вопрос о сообщниках так никогда и не выяснился.

Через несколько дней после нападения на «Донью Паситу» полиция вызвала человек пятьдесят пассажиров, выбранных наугад, и им стали показывать на экране фотографии рецидивистов. При демонстрации второй фотографии два коммерсанта из Себу одновременно воскликнули: «Этого я узнаю!» Опознанный человек руководил когда-то налетом на один из их магазинов. Сотрудник полиции записал два имени: Исабело Майор, Бонито Фабукар. Два бывших каторжника. Исабело Майор, главарь банды, был человек решительный и умный.

Во время этой беседы один из пассажиров заявил:

– Среди пиратов была женщина. Когда наш пароход остановился, я был как раз в туалете и через его открытый иллюминатор слышал, как кто-то на синем катере сказал: «Быстрее, мы упускаем время». Я уверен, что это был женский голос.

У полицейских не было фотографии женщины, но они думали, что в налете на «Донью Паситу» могла принимать участие Ховита Галиндо, подруга Исабело Майора, женщина 31 года. 5 июня она была арестована. 13 июня арестовали еще троих подозреваемых людей. Как только возлюбленная Исабело Майора оказалась в их руках, полицейские через ее посредство начали переговоры с главарем банды, уговаривая его сдаться. Переговоры затянулись.

22 июня начальник полиции Себу получил по коротковолновому передатчику сообщение от своего коллеги из Лейте:

– Вновь появился один пиратский катер. Синий. Банда высадилась в Баррио-Силлон, на Бантаяне. На этот раз есть убитый: Бернабе Саденелло.

– Судовладелец?

– Так он себя именовал, хотя у него лишь четыре рыбацкие лодки. Люди Майора уложили его из автомата, так как он оказывал сопротивление, стреляя из револьвера. В стычке была ранена жена Саденелло и обе его дочери. Ограбив дом, где они забрали наличные деньги и драгоценности, пираты удалились. Стоимость всего похищенного еще не установлена, но она значительна.

– Ты уверен, что это люди Майора?

– Я был бы удивлен, если бы они вздумали продать или одолжить кому-нибудь свой синий катер. Я просил подкрепления из войсковых частей. Советую тебе сделать то же самое. Кончаю разговор.

Начальник гарнизона Себу дал полиции подкрепление. Двадцать человек были разосланы по четырем населенным пунктам на побережье.

Этих четырех отрядов по пяти человек оказалось слишком мало. 4 августа на пляжах двух городков на восточном берегу острова Себу высадилось пятнадцать человек, вооруженных автоматами Томсона. Действовали они уверенно и точно, бросившись прежде всего к полицейскому участку, где они обезоружили и связали всех людей. Затем ограбили почтовые отделения и ювелирные магазины и с наступлением темноты скрылись на двух моторных катерах, на этот раз неопознанных. Жители успели заметить лишь огонь выхлопных труб на удалявшихся катерах. Ни один солдат не вмешался.

Неделю спустя, 10 августа, на острове Палаван (к юго-западу от Миндоро), когда солнце только что скрылось за горизонтом после жаркого, душного дня, на набережной в Пуэрто-Принсеса, на восточном берегу, царило оживление. В магазинах уже зажглись огни, так как сумерки в тропиках всегда очень коротки. Гулявшие в это время на набережной две красивые четырнадцатилетние девочки (на вид им было восемнадцать), нарядные, хорошо причесанные (Дуся Отто и Фатима Маналоди), оказались вдруг в окружении прилично одетых мужчин, которые без лишних церемоний вынули пистолеты.

– Идите с нами и ни звука. Если не будете кричать, вреда вам никто не причинит. Через час вы будете на свободе.

Одна из девочек собиралась крикнуть, но тут же раздумала. Гуляющие проходили мимо, не обращая на них никакого внимания. Гангстеры вошли с заложницами в ювелирный магазин.

– Нам нужны драгоценности вот для этих девушек. Вы их знаете?

Хозяин магазина, китаец, увидел револьвер и ничего не ответил. Бандиты уже опустошали витрины.

– Покажи свой сейф. Живо!

Они заставили отдать все деньги, какие только были в магазине.

– Привет. Если вы позвоните в полицию раньше, чем через три часа, эти девочки будут убиты.

Таким же образом бандиты действовали в других магазинах и частных домах. Налет их продолжался два с половиной часа, потом они привели обеих девочек в гавань. Те чуть не умерли от страха, когда увидели огни мчавшихся к молу автомобилей. Это была полиция, которую в конце концов все же предупредили. Не причинив девочкам никакого вреда, пираты бросились к катерам и на предельной скорости скрылись в ночной темноте.

Через день министр внутренних дел созвал в Маниле всех начальников полиции Филиппин, пригласив также командующего военно-морским флотом и двух генералов. Спустя четыре дня на главных островах были приведены в боевую готовность вооруженные моторизованные отряды, державшие радиосвязь с морскими частями, которые прочесывали внутренние моря архипелага, а также море Целебес к югу от него и воды Тихого океана к западу и востоку от островов. Охранялись подступы ко всем портам.

22 августа четыре катера под государственным флагом и с полицейским знаком вошли в порт Замбоанга на полуострове того же названия (западная часть Минданао). На пристанях толпились любопытные.

– Теперь мы хотя бы под защитой!

А через минуту мнимые полицейские открыли огонь из револьверов. Как покажет потом расследование, стреляли они сначала в основном в воздух, чтобы нагнать страху. Но в это время в порт прибыли настоящие полицейские и стали стрелять в переодетых пиратов, так что через несколько минут уже было четверо убитых (два полицейских и два пирата) и несколько раненых. Но настоящим полицейским пришлось отступить под натиском бандитов, более многочисленных и лучше вооруженных. Налетчики разгромили телефонную станцию, ограбили многие магазины и богатые дома. Полицейская форма облегчала им задачу. Жителей охватывала паника оттого, что они не могли отличить нападающих от защитников. Целых три часа держали бандиты Замбоангу в своей полной власти, а по возвращении на катер унесли с собой трупы двух убитых товарищей.

На другой же день, когда еще не была определена общая стоимость похищенного, власти приказали начать расследование, чтобы решить, может быть, самый важный вопрос: где, когда и каким образом гангстерам удалось раздобыть полицейскую форму?

Расследование и впрямь не терпело отлагательств, так как через день после налета на Замбоангу точно таким же образом был разграблен город Лабасон на том же полуострове. Одетых в полицейскую форму пиратов удалось сосчитать: сорок один человек. Они захватили почтамт и ратушу, грабили дома и магазины. Операция продолжалась три часа. Добыча в наличных деньгах – 100000 песо. Пятеро убитых, из них один бандит, труп которого налетчики забрали с собой. Они, конечно, всегда старались не оставлять после себя убитых, опасаясь, что их опознают.

Несмотря на всю дерзость и эффективность пиратских налетов, филиппинские власти не потеряли присутствия духа. Для розысков пиратов и защиты от них в действие были введены армия, флот и авиация. Усиленно стали следить за магазинами, продававшими оружие и полицейское обмундирование. Радио Манилы предупреждало жителей об опасности, а временами кто-то посылал в эфир непонятные сообщения, какие во время войны передавали подпольные радиостанции. Они предназначались для Исабело Майора, уведомляя его, например, о том, где он может найти записку от своей возлюбленной Ховиты Галиндо, все еще находившейся в руках полиции. Все полицейские получили приказ стрелять в Исабело Майора при первом же его появлении, но переговоры все-таки продолжались. Чтобы остановить террор, все средства были хороши. Центральные власти не могли, конечно, обещать главарю пиратов безнаказанность, в случае если он сдастся, ему просто предлагали выбор между тюрьмой и риском быть продырявленным пулей во время перестрелки. Майор, очевидно, предпочел риск и даже захотел показать, что его люди могут действовать открыто, не пользуясь полицейской формой.

29 августа, через день после налета на Лабасон, два десятка пиратов в обычной одежде ограбили прибрежный город Тубай, заставив открыть сейф на почте и угрожая жителям карабинами и автоматическими пистолетами. Никто, однако, не был ни убит, ни ранен. Возможно, на Исабело Майора переговоры все же подействовали, и он решил не проливать лишней крови. Но ответные действия человека, за которым гонятся, заранее не предскажешь.

1 сентября вертолет Морского ведомства послал начальнику полиции острова Масбате сообщение: «С двух больших катеров высадились подозрительные люди». И далее точно указывалось место высадки – пустынный пляж у подножия лесистой горы. Высадившиеся, наверное, заметили вертолет и поспешили скрыться в лесной чаще. На сей раз полиция, однако, успела вмешаться. Ей удалось перехватить этих людей, когда они пробирались из леса к большой дороге с оживленным движением. Как было сказано в отчете, там произошла «кровавая стычка, длившаяся минут двадцать». Из десяти бандитов один был убит, шестеро сумели скрыться, трое захвачены в плен. В числе троих был Исабело Майор. Начальник полиции Масбате послал в Манилу радостное сообщение.

26 марта 1966 года Исабело Майор и еще семь человек из его банды предстали перед судом, и все были приговорены к пожизненному заключению. Обычно в европейских странах человек, осужденный на вечное заключение, рано или поздно оказывается на свободе. Однако в иных странах длительное пребывание в тюрьме не слишком улучшает здоровье. Мало вероятно, чтобы Исабело Майор смог когда-нибудь вернуться к своей пиратской деятельности.

Так, без сомнения, думали филиппинцы обоего пола и разного возраста, пившие вино и танцевавшие на террасе у моря в ночном клубе курорта Талисей на острове Себу, километрах в десяти от большого города с тем же названием. В ночном клубе было и несколько китайских пар, мужчины в белых смокингах, женщины в красивых, очень открытых платьях. Страх перед пиратами уже стал ослабевать повсюду на Филиппинах, но атмосфера ночного клуба в Талисее была особенно веселой и безмятежной. Ноябрьские ночи на Филиппинах необыкновенно хороши, лучше, чем весной, когда нередки проливные дожди и даже ураганы. Пальмы за террасой ночного клуба почти не шевелились. Оркестр играл главным образом слоу и танго. Когда он смолкал, было слышно, как плещутся у берега волны Тихого океана.

С другой стороны террасы через большие открытые окна была видна внутренняя часть хорошо освещенного помещения, где вокруг игорных столов теснились люди. У филиппинцев и китайцев азарт игроков в крови.

В два часа ночи на террасе появился метрдотель и провел к двум столикам поодаль от танцплощадки филиппинских офицеров, так как других свободных столиков не оказалось.

– Смотрите, это рейнджеры, – с восхищением шептали женщины.

Офицеры действительно были в щегольских черных мундирах этого корпуса и все недурны собой.

Они о чем-то говорили, оглядываясь вокруг, словно их не устраивали предложенные метрдотелем столики. В следующий миг все они выхватили из кобуры револьверы и стали стрелять. В воздух и в витражи по бокам террасы. Звон разбитого стекла сливался с криками женщин. Оркестр умолк.

Ни у кого из посетителей ночного клуба не было сомнений, что почта, ратуша и здание полиции уже в руках таких же мнимых рейнджеров. При этом никакого шума, ни единого выстрела. В километре от города к берегу пристали три лодки, и пираты в своей черной форме скрылись в темноте. Вступив в Талисей, они разделились на три группы, одна направилась к почте, другая к ратуше, третья к полицейскому отделению. План у них был отлично разработан, а арест Исабело Майора их нисколько не смутил. Они были хорошо обучены своим главарем и намеревались продолжать его дело.

– Не двигаться с места. Руки на голову.

Действовали налетчики очень уверенно. На террасе двое из них собирали в мешки из черной материи драгоценности и бумажники. В наступившей тишине было слышно, как звякают, падая в мешок, драгоценности. Только эти звуки да шум набегавших на берег волн нарушали тишину. В городе, казалось, был полный покой.

Другие пираты занимались тем же самым делом в игорном зале, где жатва была особенно обильной: содержимое кассы и игорных столов, бумажники и сумочки, драгоценности.

– Мы просто все трусы! – крикнул кто-то из мужчин.

Это был главный редактор газеты Себу. Удар рукояткой револьвера в челюсть. Он застонал, выплевывая зубы. Избиты или слегка ранены были все, кто пытался сопротивляться: китайский коммерсант, директор ночного клуба, привлеченный выстрелами полицейский, страж безопасности, кассир. Ни одна женщина не пострадала.

Уходя, пираты увели с собой как заложника директора курортного управления.

– Если нас не будут преследовать, мы отпустим его, как только окажемся на катере.

Полицейские были связаны и заперты в своем участке, и у пиратских лоцманов было достаточно времени, чтобы провести суда от места высадки в порт. По пути к порту пираты выстрелами из револьверов сбивали электрические лампочки на набережной. Когда все налетчики оказались в сборе, освободили заложника и поднялись на катер. Над спокойным морем зарокотали мощные моторы. Полиция и войсковые части прибыли только через полчаса.

Филиппинский архипелаг состоит из одиннадцати крупных и более чем семи тысяч мелких островов и островков. Как среди этого бесконечного множества всевозможных укрытий обнаружить пиратов? Тем более что на большей части этих островов нет ни ратуши, ни полицейского участка, ни почты. Ни одного представителя власти и никакой возможности связаться с кем-либо из них.

Туземцы некоторых островков живут первобытной жизнью, добывая себе пропитание рыболовством, охотой и даже собирательством, как в доисторические времена, а те, что живут ближе к крупным земледельческим островам, более развиты. В общем на архипелаге можно увидеть все ступени цивилизации. То же самое можно сказать и о многочисленных островах у северного побережья Борнео.

6 сентября 1965 года, в середине дня, рыбаки одного из этих островков, Малавали, чинили на берегу свои сети. Были они не в набедренных повязках, как их отдаленные предки, а в выцветших рваных шортах, знавших не одного владельца.

Один из них что-то сказал, показывая кивком головы на море против пляжа. Все посмотрели в ту сторону. На поверхности воды что-то двигалось, и это не была рыба. Там плыл человек. Он выбрасывал вперед руки, но плыл очень медленно, должно быть, сильно устал. Туземцы вскочили на ноги, двое из них столкнули в море пирогу и взялись за весла.

Привезенный на берег человек оказался филиппинцем. Он был в одних полотняных брюках, но подстрижен по-городскому и носил золотое кольцо. На левом плече у него зияла рана, посиневшая от морской воды. Опытный глаз сразу бы увидел, что это огнестрельная рана. Человек лишь сумел показать жестом, что приплыл с соседнего острова Страгглер. Туземцы отвели его в ближайшую хижину и разожгли костер. Обессиленный, он тут же заснул. Проснувшись ночью, попросил воды и снова погрузился в сон. С раннего утра, присев на корточки у входа в хижину, его пробуждения ждал уведомленный рыбаками вождь деревни.

На Филиппинах существует три официальных языка: английский, испанский и тагильский – диалект северной группы индонезийских языков. Языки разных островов в сущности принадлежат к одной группе, так что вождь деревни мог свободно вести разговор с этим необыкновенным пловцом. Человек подтвердил, что приплыл с острова Страгглер и что теперь он хочет есть. Туземцы накормили его рыбой и фруктами, и разговор продолжался.

– Сейчас мы пойдем с вами в полицию, – сказал вождь деревни.

У вождя был транзистор, подаренный ему начальником полиции Кудата, городка на северном берегу Борнео, так что он слышал о пиратах, бесчинствовавших с весны на архипелаге. Его нравственные законы ничего ему не говорили ни за, ни против пиратства, но он думал, что, если приплывший окажется пиратом, комиссар полиции Кудата с радостью заберет его и так или иначе будет благодарен ему, вождю деревни острова Малавали.

– В полицию? – переспросил незнакомец.

Он смотрел на вождя и на троих крепких парней, расположившихся у входа в хижину.

– Вы пират? – с надеждой в голосе спросил вождь.

– Нет, я торговец. И пираты как раз напали на мое судно. Они убили пять человек, а меня ранили.

– Так пойдемте в полицию.

Это, видимо, не привело человека в большой восторг, но выбора у него не было. Туземцы залепили ему рану пластырем из каких-то растений, дали старый рваный свитер и повезли на пироге в Кудат.

Начальнику полиции Кудата уже было известно, что на берегу острова Страгглер обнаружены два продырявленных пулями трупа.

– Всего было убито шесть человек. На нашем судне из револьвера застрелили пятерых. Я и один мой родственник, раненые, выпрыгнули в море и поплыли. Он был ранен сильнее меня и утонул. У меня очень болит плечо, наверное, пуля застряла внутри. Хорошо, если б в больнице меня осмотрели врачи, а еще мне хотелось бы позвонить домой в Замбоангу.

– В Замбоангу отсюда позвонить нельзя, но вашу семью я извещу по радио, а вас отправлю в больницу Кудата.

– Больница здесь, наверное, совсем маленькая?

– Не хуже, чем в Замбоанге. Вас там осмотрят, а потом, как только будет возможность, отвезут в Замбоангу. Сколько было пиратов? И какое у них судно?

– Мне кажется, их было пять человек, и прибыли они на быстроходном катере.

– Какого цвета?

– Желтого. А нас было семеро на паруснике с подсобным мотором. Не знаю, что с ним стало.

– Наверно, пираты взяли его на буксир и увели с собой. Можете точно указать время, когда они на вас напали?

Комиссар полиции сам записывал ответы. Через некоторое время раненый вновь пожаловался на боль в плече. Комиссар еще спросил у него, какой груз был на паруснике, на что тот отвечал уклончиво.

– Ну ладно, разные товары, а конкретнее? Ведь вы единственный, кто спасся. Вы, конечно, собираетесь сделать заявление своему страховому агенту?

– У нас не было полной страховки.

Впоследствии этот вопрос несколько прояснился. На судне филиппинских «негоциантов» были контрабандные сигареты. Схваченные несколько позднее пираты признались, что взяли на судне 439 ящиков сигарет на сумму 7000 малайских долларов, или 2330 американских. Это были остатки банды Исабело Майора. Им даже не пришло в голову перекрасить свой желтый катер, и они убили шесть человек без крайней необходимости.

Как видно из уголовной хроники Филиппин с 1964 по 1967 год, Исабело Майор стремился, чтобы налеты его были хорошо организованы, без лишних жертв, но после его ареста пираты стали действовать иначе, всегда с пролитием крови.

Возможно, это они совершили нападение на суда, плывшие в январе 1966 года с Борнео на Минданао. Агентство Юнайтед Пресс перепечатало статью корреспондента «Санди Таймс» в Джесселтоне, излагающую эти события.

Филиппинцы постоянно уезжали (уезжают и теперь) тайно, без паспорта, на восточное побережье Борнео и нанимаются там на работу. Через два-три года они вновь возвращаются на Филиппины, совсем или на время отпуска.

Люди, плывшие в январе 1965 года к острову Минданао, везли с собой сбережения за три года. Эти суда, залитые кровью, как после тяжелой битвы, без единого человека на них, были найдены в море. Все пассажиры бесследно исчезли.

К прежним сообщникам Исабело Майора присоединялись другие пираты, никогда его не знавшие. В банде, совершавшей налеты с моря на прибрежные городки островов Сан-Нарсисо и Карамоана, было уже пятьдесят человек. Хроника их преступлений дает еще одно свидетельство деградации – случаи изнасилования молодых девушек. Ни в полицейской, ни в военной форме, как во времена Исабело Майора, они уже больше не появлялись, так как были неспособны похитить ее в магазинах полицейского и военного обмундирования. И однако, как бы желая скрасить свою низость, они присвоили себе название «рейнджеры». В начале 1968 года полиция, армия, морской флот и авиация сумели наконец справиться с ними. Банда была уничтожена.

Может быть, Филиппины с их одиннадцатью крупными островами и тысячами мелких представляют собой слишком удобное поле деятельности для авантюристов, чтобы морской разбой мог исчезнуть там навсегда? В течение двадцати пяти лет он почти не прекращался на Филиппинах, так же как и постоянные политические волнения. Но затем произошло событие, которое многое может изменить: 23 сентября 1972 года по всей стране был провозглашен закон военного времени. Полновластным правителем стал 55-летний президент Фердинанд Маркос.

За две недели было конфисковано более 400000 ружей и пистолетов у их незаконных владельцев, распущены всякие организации полувоенного типа. Правительство уволило несколько тысяч служащих, изобличенных в должностных преступлениях, арестовало около пяти тысяч подозрительных людей, в том числе нескольких миллиардеров, являвшихся в какой-то мере главарями банд. 7 декабря в самом центре Манилы во время парада какой-то изувер три раза ударил кинжалом молодую очаровательную супругу президента, Имельду Ромуальдес Маркос, бывшую «мисс Манила». Она чудом осталась жива. «Преступление одиночки, – писали филиппинские журналисты. – За последние двадцать пять лет в Маниле никогда не было так спокойно».

ПО ВОЛНАМ ТИХОГО ОКЕАНА

1961 год. Президент Джон Кеннеди выглядел несколько взволнованным, когда он приколол на грудь Ширли О'Нейл, красивой восемнадцатилетней девушки, медаль «За смелость».

Год назад Ширли, студентка Сан-Францисского университета, купалась со своим приятелем Альбертом Коглером на пляже Бейкерс у Золотых Ворот. Оба они, отличные пловцы, преодолели мощные волны прибоя и поплыли дальше, Альберт несколько впереди. Вдруг Ширли услышала крик, и перед нею в воздухе взметнулась серая туша. «Послышался шум бурлящей воды, потом Альберт мне крикнул: «Спасайся, это акула!». Вокруг молодого человека уже была красная пена. Ширли не бросилась назад, а поспешила на помощь и хотела схватить приятеля за руку. «Но тут я поняла, что рука его висит на волоске». Обхватив Альберта за талию, она сумела доплыть с ним до пляжа. Однако, потеряв слишком много крови, он через два часа умер. Все это видел с наблюдательного пункта караульный береговой охраны, сержант американской армии. «Это было самое большое проявление смелости, какое мне только приходилось видеть».

Во всем мире акулы наводят страх на людей, но Тихий океан их особенно излюбленная обитель.

Страшные столкновения с акулами происходили во время второй мировой войны, поэтому американские морские ведомства выпускали брошюры, предназначенные для оказавшихся в море людей в случае гибели судна. Чтобы не вызывать сильного страха, опасность столкновения с акулами была преуменьшена: «Акула сама не бросается на человека, если он не ранен или не находится вблизи от раненого, во всяком случае сохраняйте хладнокровие и плывите спокойно и т. д.». В действительности же акулы числятся среди последних и очень редких животных, которые нападают на человека без всякой провокации.

В книге «Оставшийся в живых» я описал смертельную схватку американцев и японцев у острова Гвадалканар. Среди кораблей, потопленных во время этой беспощадной битвы, был зенитный крейсер «Джуно», который после взрыва за двадцать секунд скрылся под водой – в 11 часов одну минуту утра 12 ноября 1942 года. Многие погибли сразу же во время взрыва, а чуть позднее на поверхности покрытого мазутом моря забарахтались люди. Человек сто.

Слой мазута достигал толщины пятнадцати сантиметров. Люди плыли к плотам, разбросанным кое-где на морской поверхности. Матрос Аллан Клифтон Хейнес сумел взобраться на один из плотов. Кругом плавало множество разных обломков, разлетевшихся при взрыве корабля, и среди них тысячи рулонов туалетной бумаги.

Непокалеченные люди, сумевшие подняться на плоты, не опомнились еще от взрыва. Они потерянно смотрели вокруг себя и, казалось, не слышали ни криков, ни стонов раненых.

Одеты люди были по-разному, многие почти голые, так как одежда на них порвалась при взрыве. Примерно половина моряков успели надеть спасательные жилеты.

На плоту, где находился Аллан Клифтон Хейнес, оказалось пятнадцать человек. Когда люди немного пришли в себя от потрясения, они заговорили все сразу, и начался оживленный разговор. Повсюду в море виднелся дым, и все надеялись, что за ними придут эсминцы.

Многие тяжелораненые моряки истекали кровью. Если кто-то умирал, минуту он оставался на плоту, а потом товарищи сталкивали его в море, чтобы взять к себе других, кому не хватило места на плотах. Трагические злоключения моряков с «Джуно» позволяют нам многое уяснить в психике и поведении людей, оказавшихся среди океана после катастрофы и столкнувшихся потом со страшным врагом.

«Как ни странно, – говорит Хейнес, – вторая половина дня промелькнула очень быстро в сумбурных разговорах». Люди говорили лишь о том, в какой срок придут к ним на помощь. Кто-нибудь один высказывал свою догадку, остальные выслушивали ее, горячо спорили и затем отвергали, потому что в это время еще кто-то высказывал другое мнение, и так без конца. К вечеру начался дождь, мелкий и довольно теплый. Плоты были еще не очень далеко друг от друга. На одном из них люди начали отгребать ногами воду позади плота, и он стал подвигаться вперед. Их примеру последовали другие. Хейнес с товарищами тоже начали грести, и три плота сошлись.

Ночь не принесла покоя, сначала потому, что на одном из плотов кто-то чуть ли не каждую минуту вскрикивал: «Корабль!» Все обращали взоры в ту сторону, куда он показывал, шумели, волновались. Но корабля не было. Возбуждение улеглось только к двум или трем часам, но остаток ночи оказался не легче из-за агонии умирающих. Одни просто стонали, но у других вырывались нестерпимые крики отчаяния. Только смерть приносила облегчение, и тогда крики смолкали. Временами еще раздавались возгласы: «Корабль! Корабль!» Но море было пустынным, и на того, кому почудился корабль, сыпалась брань.

13 ноября. Для всех страждущих приход нового дня всегда несет с собой облегчение, надежду. Для людей с «Джуно» это возрождение длилось лишь один миг. Мазут сделал свое дело, у всех началась боль в глазах.

Резкая, жгучая боль. И нечем было промыть глаза. От морской воды боль только усиливалась. Вытереть глаза тоже было нечем. Вся одежда, и крепкая и рваная, насквозь, до последней нитки, пропиталась мазутом, а кисти рук, как и все тело, покрылись черной лоснящейся пленкой, которая раздражает кожу и не смывается.

– Скоро мы все ослепнем!

Крик этот вызвал панику, усиленную к тому же сознанием, что долго такого жжения глаза не выдержат. Стали уже поговаривать о том, чтобы броситься в море и утонуть.

– А туалетная бумага, все эти кучи рулонов?

Гениальная мысль в данных обстоятельствах. На поверхности все еще спокойного моря плавали тысячи белых рулонов, выловить их было нетрудно. Сверху они были испачканы мазутом, но внутри, если развернуть, – чистая, сухая бумага. Можно было наконец вытереть глаза, и призрак слепоты отступил.

Однако дело не ограничилось только глазами. Теперь у людей началась рвота, и они корчились в страшных муках. Как правило, всем потерпевшим кораблекрушение приходится вначале хлебнуть как следует воды, а тут пришлось хлебнуть мазута, и через какое-то время желудок дал себя знать.

– Мы все сдохнем от отравления.

Со вчерашнего завтрака все эти люди ничего не пили и не ели, если не считать мазута. Все были, конечно, в нервозном состоянии, но еще не дошли до такого предела, когда уже никто ничего не соображает. Вспомнили же о туалетной бумаге, а теперь еще кто-то предложил:

– Нам надо выбираться из мазута. Плоты можно двигать, подгребая ногами. Даже если это будет очень медленно, все же мы уйдем от мазута и доберемся до чистой воды.

– Вы с ума сошли! – раздался другой голос. – В чистой воде на нас нападут акулы!

Существует более двухсот пятидесяти видов акул. Некоторые из них не более тридцати сантиметров в длину. Но и среди очень крупных акул есть неопасные, например, гигантская акула, которая часто встречается в Северной Атлантике и бывает иногда длиной от пятнадцати до восемнадцати метров. Питается эта безобидная акула планктоном и по глупости запутывается в сетях рыбаков. Опасные для человека акулы бывают различной длины, от полутора до семи с половиной метров, и относятся к трем десяткам разных семейств. Наиболее опасны белая акула, сильный, стремительный и беспощадный хищник весом нередко до четырех тонн, и причудливая акула-молот с головой в виде буквы «Т», на краях которой расположены свирепые глаза. Заметив жертву, это допотопное чудовище поднимается из полумрака морских глубин и начинает ходить кругами, с каждым кругом все приближаясь к жертве.

Моряки с «Джуно» в акулах не разбирались. Их пугало одно это слово, и. когда оно было произнесено, ни о чем уже больше не говорили. Никто даже не воспринимал стонов раненых.

На одном из трех державшихся вместе плотов находился лейтенант Бладгетт. Утром 14 ноября – на третий день – он объявил, что берет на себя командование:

– Когда потонул «Джуно», видна была земля. Мы находимся, наверное, в тридцати милях от Сан-Кристобаля, а может, и меньше. Надо приложить все силы, чтобы двигаться к земле. Сейчас мы свяжем наши три плота в одну линию с небольшими интервалами. Раненых расположим на двух последних. На первом плоту здоровые будут грести все вместе ногами. Будем двигаться хотя бы медленно, все лучше, чем оставаться на месте.

– А акулы? – раздалось несколько голосов.

– Акулы не нападают на живых людей, если их много.

Лейтенант воспринял буквально утешительные заверения брошюр для потерпевших кораблекрушение. На самом же деле хищные акулы бросаются на свою жертву, когда и как им заблагорассудится, ранен ли человек или совсем невредим, один он или вместе с другими. Никакого общения между акулами и человеком быть не может. Их маленький мозг расположен внутри хрящевого черепа, мускулатура непомерно развита, так как, лишенные плавательного пузыря, они должны непрерывно двигаться, чтобы не утонуть. Живучесть их невообразима и даже может вызвать отвращение. Случалось, что китобои, занятые разделкой кита, пришвартованного к борту, ловили акул, явившихся поживиться добычей. Им вспарывали брюхо, вырезали внутренности и снова бросали в море: хищники вновь устремлялись к китовой туше. Разъяренные акулы могут разорвать и сожрать друг друга. Случалось наблюдать, как раненые акулы съедают свои собственные внутренности.

Обоняние у акул исключительное. Быть может, именно из-за разлитого в море мазута ни одна из них и не появилась до сих пор вблизи моряков с «Джуно». Перебирая в море ногами, люди очень медленно двигали плоты вперед и вышли наконец к чистой воде. Акул не было. Разговаривали моряки теперь гораздо меньше, так как их мучил голод и особенно жажда.

Утром 15 ноября, на четвертый день, над плотами на небольшой высоте пронесся в шуме моторов Б-17 («Летающая крепость»). Все повскакивали на ноги и стали кричать, махая руками. Самолет, разумеется, не мог сесть на воду, но он их заметил, он сообщит их координаты на один из кораблей. Напоследок самолет сбросил какой-то оранжевый предмет, закачавшийся на воде.

– Это надувная лодка!

Они видели на волнах оранжевый предмет, но как его достать?

– Можно до него добраться вплавь.

– А акулы?

Офицер решил, что за лодкой надо отправить троих людей на плоту. Они надуют ее и возвратятся обратно.

– А что мы с ней будем делать? – спрашивали люди. – Всех ведь туда не посадишь!

В конце концов в шлюпку поместили тяжелораненого офицера (лейтенанта Уонга) с двумя моряками. Взяв на буксир цепь плотов, они стали грести, чтобы помочь продвижению вперед, продвижению до смешного медленному. Усилия их были тем более ничтожны, что на море началось волнение.

Волны Тихого океана были темно-синего цвета, так же как и небо, и посреди неба сверкало беспощадное солнце. Люди теперь с сожалением вспоминали о пасмурной погоде, о дожде. Те, на ком оставалась жуткая, пропитанная мазутом одежда, были рады и такому прикрытию. Обнаженные люди сильнее других страдали от жажды, жгучее солнце обезвоживало их организм, они были беспомощны, словно младенцы. Некоторые стали умирать от отравления. Выжившие были в полном отчаянии, видя, как медленно продвигаются плоты.

– Тут ничего не поделаешь, пустимся вплавь!

Они собирались плыть, используя доски и рангоут, которые все еще виднелись почти всюду вокруг плотов.

– А акулы?

– Тем хуже для нас!

Самые нетерпеливые спустились с плотов и уплыли. Через час один из них вернулся обратно и сказал: «Нет, это невозможно». Остальные исчезли бесследно. Теперь на трех плотах оставалось не более пятидесяти человек, вместо сотни. К концу дня двое моряков, сидевших в шлюпке, предложили:

– Будет больше проку, если мы оставим вас и отправимся вперед за помощью.

Не дожидаясь ответа, они отвязали лодку и уплыли вместе с раненым офицером. Больше их никто не видел.

На смену знойному дню пришла холодная ночь, казавшаяся еще более холодной после такой жары. Напрасно люди на плотах жались друг к другу. Те, кто продолжал потихоньку перебирать в воде ногами, крикнули, что море теплое, и тогда некоторые, стараясь согреться, опустились в воду. Они держались за плот, на поверхности оставались лишь голова да руки.

– Как хорошо!

– А акулы?

– Подыхать так уж подыхать. Тем хуже для нас!

Акул, впрочем, все еще не было. Теперь уже многие сидели в теплой воде, она согревала их и притупляла нестерпимую жажду. Луна была в своей первой четверти, и людей не угнетала беспросветная тьма. Волнение на море, к сожалению, усилилось, слышно было, как скрипят тросы, соединявшие плоты. Утром 16 ноября (пятый день) моряки увидели, что их плоты удаляются друг от друга. Тросы разорвались, и этой беде уже нельзя было помочь.

На плоту Хейнеса было двадцать человек. Море теперь так разбушевалось, что грести ногами стало бессмысленно, оставалось только сидеть и ждать. Те, кто верил в молитвы, уже взывали безмолвно к небу.

Утро того дня было слишком тягостным для людей, видевших издали, как взлетают на волнах другие плоты и, накренясь, падают вниз. В то утро низко над морем пролетело несколько самолетов. Они, конечно, заметили плоты, но покружились и улетели обратно. У людей сжимались кулаки.

– Оставили нас тут подыхать! Слишком дорого посылать за нами эсминец!

Хейнес думал про себя, что битва еще, наверно, не кончилась, раз за ними не приходят эсминцы. В тот день один из моряков лег вдруг ничком на плот и начал пить морскую воду. Несмотря на крики товарищей, он поглощал ее литрами, не в силах остановиться. Вскоре он умер.

К концу дня появились акулы. Сначала люди заметили одну, потом вторую, третью, четвертую. Их было много. Они не подходили совсем близко к плоту, а плавали около него кругами, показывая иногда свое белое брюхо. «Мы отгоняли их, вспенивая воду, но акул становилось все больше». Это заблуждение: акул нельзя отпугнуть всплесками воды. Просто те акулы не собирались еще нападать.

«Чем чаще мы видим акул, – писал Кусто, – тем меньше их знаем. Никогда нельзя предугадать, как поведет себя акула». Американский океанограф Леонард Энджел уверял, что никто не может сказать, почему одна акула разорвет человека, другая же только опишет в нерешительности круг, а третья равнодушно проплывет мимо.

Случалось видеть, как акулы выбирали среди купавшихся какую-нибудь одну жертву и преследовали только ее. В 1952 году в Калифорнии семнадцатилетний юноша плавал метрах в двухстах от берега, когда там появилась вдруг акула. Пловец стал махать рукой, этот знак был понят, и пятеро крепких ребят бросились на выручку, прихватив с собой надутую камеру, чтобы уставшему молодому человеку, испуганному видом акулы, было легче плыть, и, окружив его, направились к берегу. Акула ходила кругами вдали от плывущих и вдруг, бросившись вперед, вонзила зубы в несчастного молодого человека, смертельно ранив его.

Ночь с 16 на 17 ноября в районе Гвадалканара была такой холодной, что некоторые моряки на плоту Хейнеса, несмотря на близость акул, старались согреться в море. Они наивно думали, что успеют подняться на плот, если акулы подойдут ближе.

Акулы явились, и в большом количестве. В ту ночь они сожрали одного моряка. Когда в него вонзились акульи зубы, он закричал, пытаясь подняться на плот, но уже подоспели другие хищницы и разорвали его на части. Остальные моряки дрожали от страха, чувствуя, что теряют рассудок. Один из них вдруг заявил, что доберется до берега вплавь. Не успел он проплыть и двадцати метров, как акулы схватили его и скрылись в глубине.

Настоящее безумие охватило людей, ютившихся на плоту, окруженном акулами. Один из них заявил, что «Джуно» находится совсем близко в море, как раз под их плотом. Он его ясно видит и собирается нырнуть в воду, чтобы добраться до крейсера и взять там еду, питье и сухую одежду. Тогда и всем показалось, что они видят более или менее ясно огни под водой. Некоторые, в том числе и Хейнес, опустились в море, чтобы добраться до «Джуно». «Естественно, ничего я там не нашел. Тогда я опомнился, понял, что делаю, и перестал слушать их разговоры». По невероятной случайности ни одна акула не появилась во время этого безумного ныряния.

Наступило утро шестого дня, 17 ноября 1942 года. Ни одной акулы вблизи плота, и волнение на море улеглось. Небо по-прежнему ясное. Когда солнце поднялось высоко над головой, к мукам жажды добавились муки от солнечных ожогов.

Моряки то впадали в прострацию, то становились нервозными и раздражительными. Если кто-то кого-то случайно толкал, на него сыпались брань и дело доходило до драки. Больно было смотреть на эту беспомощную схватку несчастных людей, едва державшихся на ногах. Иногда начинались лихорадочные рассуждения о том, что они будут делать, когда вернутся домой. Говорили о своих семьях, которым теперь не на что будет жить, и поэтому им нужно много работать. Они бы взялись за любое дело, коль уж придется зарабатывать себе на жизнь. Но плавать снова – ни за что!

– Если плот подойдет к какому-нибудь острову, я там и останусь, – сказал один из них. – Ноги моей больше не будет на корабле!

Остальным эта мысль очень понравилась. Они тоже останутся на острове и будут там делать все что угодно, но на судно – ни ногой. Никто уже не думал о судьбе своей семьи, которая три минуты назад так их волновала.

Настала ночь. Один из моряков, принимавших участие в общем разговоре, вдруг ясно увидел старшего канонира с «Джуно», который спокойно сидел под водой и подавал ему знаки.

– Я иду к нему.

Он не торопясь снял с себя спасательный жилет, потом одежду и прыгнул в воду. Никто его не остановил, никто не вымолвил ни слова. Мелькнуло белое брюхо акулы, и все исчезло. В ту ночь акулы сожрали еще двоих людей, гревшихся в море.

18 ноября, седьмой день. На плоту всего четыре человека. На море снова волнение, зато небо затянулось тучами и пошел дождь. Настоящее благословение для людей, умиравших от жажды. Дождевую воду удалось собрать в куски парусины.

В середине дня явилась чайка, покружила немного над морем и, приблизившись к плоту, села на его край. Во время второй мировой войны люди с погибших кораблей, очутившись в море в спасательном жилете, с ужасом взирали на приближавшихся к ним чаек. Грациозная чайка к человеку настроена не враждебно, ее можно даже порой приручить, но птица эта хищная, и в открытом море она не знает жалости, так как ищет себе пропитание. Люди, потерпевшие кораблекрушение, заметные издали в своих оранжевых жилетах, представляют для нее обильный свежий корм. Если они уже мертвы, расклевать их совсем просто. Если же еще живы, кричат и шевелятся, лучше всего выклевать им сначала глаза. Никакой опыт не закрепляется так быстро, как тот, что связан с добычей пищи. Этого требует инстинкт самосохранения. Во время морских сражений приходилось вылавливать в море людей с пустыми глазницами и растерзанным лицом. Смотреть на них было жутко.

Чайка, севшая 18 ноября 1942 года на плот моряков с «Джуно», не вызвала у них страха, их ведь было четверо, и все на плоту. Птица не только их не испугала, но сразу навела на мысль о том, как бы ее съесть.

Она уставилась на людей пристальным взглядом, в то время как двое из них стали подбираться к ней, очень медленно, открыв рот и судорожно глотая слюну, но со сноровкой первобытного человека. В этой птице была их жизнь. Они разом бросились вперед, и вот чайка в их руках, бьющийся и кричащий комок перьев. Они тоже кричали от возбуждения, поэтому у них дрожали руки, дрожали так сильно, что птица вырвалась и улетела. Тогда эти двое стали проклинать судьбу, а двое других осыпали их бранью. Люди изрекали самые жуткие проклятья и самую грубую брань, какую только могли придумать, размахивая руками и плача от ярости.

Покружив немного над волнами, чайка снова села на плот. Подобное поведение птицы можно было объяснить лишь тем, что она или очень утомлена, или ранена, но люди на плоту не задавались таким вопросом, они снова стали медленно подползать к ней на четвереньках. На этот раз они ее поймали и уже не выпустили. «Мы свернули ей шею и съели. Каждому досталось совсем немного, но мы все же поели».

В истории мореплавания встречается немало примеров, когда потерпевшие кораблекрушение проявляли невероятную изобретательность, чтобы поймать рыбу. Хейнес не объяснил, почему он и его товарищи не пробовали этого сделать. Правда, долгое время они думали, что к ним вот-вот подоспеет помощь, и, может быть, боялись, что лов рыбы еще больше привлечет внимание акул.

В тот день, когда они съели чайку, еще один самолет пролетел низко над морем и тоже сбросил надувную лодку, только слишком далеко: между лодкой и плотом были акулы.

И однако, с наступлением ночи четверо людей, несмотря на неотступный страх перед акулами, соскальзывали все же в воду и оставались там, держась за плот: в сравнении с холодным воздухом море им казалось теплым, и в воде не так хотелось пить.

19 ноября, восьмой день. На плот поднялись только трое. Четвертый утонул, а может быть, его незаметно схватили акулы. Для людей в таком состоянии это уже не имело значения. Трое, оставшиеся в живых: Хейнес и два матроса. Одного Хейнес называет Мексиканцем, имени другого он не упоминает.

Когда рассвело, этот матрос, совсем обнаженный, произнес, устремив взгляд в морскую даль:

– Примерно в миле от нас находится большое госпитальное судно, оно белого цвета. Нам надо бросить плот и плыть туда.

Он сказал это с такой уверенностью, что Хейнес и Мексиканец заколебались. Но Хейнес все же взял себя в руки:

– Я знаю только одно. Все, кто бросал плот, погибали, и мы погибнем, если оставим его.

Матрос замолчал. Ничего больше в тот день не происходило. Когда наступила холодная ночь, голый матрос потребовал, чтобы Хейнес отдал ему свою одежду. Хейнес отказался без всяких уверток: «В этом нет никакого смысла». К матросу вернулись галлюцинации, мучившие людей в ночь с 16-го на 17-е: в море, как раз под плотом, находится «Джуно», и на нем можно взять все что угодно...

Странная борьба развернулась на плоту в лучах лунного света. Хейнес и Мексиканец пытались удержать бредящего человека, но у них почти не было сил, тогда как безумие удвоило силы их товарища. Он вырвался у них из рук, прыгнул в море и поплыл. «Мы увидели в черной воде множество акул. Голый человек пытался отогнать их ударами кулака».

Вот одно из правил для купающихся у берегов Калифорнии: «Если акула окажется близко, ударить ее в рыло тяжелым предметом. Кулаком бить нельзя. Удар о ее шершавую кожу только рассечет вам руку до крови». Акула, от рыла и до хвоста, представляет собой настоящую терку. Кожа ее покрыта так называемой плакоидной чешуей, иначе говоря острыми шипами. Удар хвоста крупной акулы может быть сокрушающим. Зубы у нее (в несколько рядов по всей челюсти) острые как иглы, самые длинные могут разорвать крупную артерию.

Редко кто из купающихся, которым грозит нападение акулы, имеет в своем распоряжении «тяжелый предмет». Не было его, конечно, и у человека, спрыгнувшего с плота. В свете луны его спутники увидели только, как мелькнули черные спины и белые животы, услышали крик, и все смолкло.

20 ноября. На плоту двое. «Мне казалось, что это был седьмой день, но на самом деле это был девятый. Мы часами говорили о том, что с нами произошло, и, помнится, я подарил Мексиканцу свой нож».

Когда Хейнеса спасли и к нему вернулось сознание и память, он смог рассказать обо всем пережитом. Но в тот, девятый день голод, жажда, ставшая снова невыносимой, жара днем, холод ночью, ужасное положение осажденных среди океана помрачили их рассудок. Два человека сидели по краям плота и болтали в воде ногами, воображая, что отгоняют акул. К счастью, своенравные хищники в тот день не появлялись. «А когда наступила ночь, мы вроде бы заснули». Проснулся Хейнес от стонов Мексиканца:

– Кто-то пырнул меня ножом в ногу!

– Как это пырнул? Здесь никого нет, кроме нас с тобой, и ты хорошо знаешь, что я отдал тебе вчера свой нож. Не мог же ты пырнуть сам себя!

– Мне больно, отведи меня поскорее к доктору.

«В бреду я бил ногами по воде, не соображая, что делаю. Мне казалось, что я веду Мексиканца к доктору. Тут он громко закричал и придвинулся ко мне. Тогда я увидел, что с ним случилось, понял, что его ранила акула. Я держал его на руках, но акула вернулась, ухватила его снизу и стала пожирать, высунувшись из воды. Удержать его у меня не было сил. Над водой показались другие акулы и утащили его вниз».

Как и почему не разорвали акулы Хейнеса? Был ли он в то время на плоту или в море, Хейнес не мог сказать в точности, да это и понятно. Он только помнил, что ночь казалась ему бесконечной, а к утру его уже охватил бред. Он видел под водой своих товарищей, звал их к себе, а они отвечали, что не могут бросить вахты. «Скажите по крайней мере, все ли на корабле в порядке?» – спросил он их. Да, все было в полном порядке. Хейнес спустился в воду, чтобы плыть к ним, но тут проблеск сознания вернул его на плот, и так повторялось два или три раза.

Примерно в середине дня сознание его совсем прояснилось. Выстоять, любой ценой выстоять – вот что ему необходимо, и прежде всего оставаться на плоту. Вскоре показался самолет, покружил немного над водой и улетел. «Тогда меня охватило отчаяние. Этот, конечно, тоже меня бросит! Я подумал, не принимают ли летчики меня за японца, ведь я весь черный». Он был черный от мазута. Однако самолеты прилетели снова и стали сбрасывать вокруг плота дымовые бомбы. Дым еще не рассеялся, когда на горизонте показалась мачта корабля.

Нужно самому пережить кораблекрушение, чтобы понять, чем могут быть эти примелькавшиеся, избитые слова: мачта на горизонте, дым из труб, идущий прямо на вас корабль.

Волна неведомой жизненной силы распирает вам грудь, вы задыхаетесь. Состояния этого нельзя передать. Хейнес просто сказал – и лучшего придумать не мог, – что за ним пришла лодка, что его подняли на борт эсминца и отнесли в медпункт.

«Море таит немало сюрпризов для того, кто, находясь у самой поверхности воды, медленно движется вперед, не производя шума», – писал норвежский исследователь Тур Хейердал. Он хотел сказать, что такое плавание позволяет заметить множество всяких рыб. Мы сейчас видели, что моряки с «Джуно», тоже плывшие у самой поверхности моря, не узнали его богатств, столкнувшись лишь с одними акулами. Ничего иного в их состоянии они и не могли заметить. Опыт Тура Хейердала и его спутников оказался плодотворным потому, что люди на плоту находились в условиях, которые можно назвать сносными.

Вспомним, что Тур Хейердал пустился через Тихий океан на плоту «Кон-Тики» для того, чтобы доказать правильность своей теории (она изложена в начале этой книги), утверждая, что Полинезия и остров Пасхи были заселены пришельцами с Американского континента. В незапамятные времена, говорит Хейердал, обитатели Перу отплыли на плотах, подгоняемых сначала течением Гумбольдта, а затем пассатными ветрами, и добрались до архипелагов Тихого океана. Чтобы доказать возможность такого плавания, Хейердал решил в точности повторить подвиг древних мореплавателей.

И прежде всего построить такой же, как у них, плот. Благодаря описаниям, оставленным первыми конкистадорами, видевшими эти плоты еще в действии, нетрудно было установить, что делались они из стволов бальсы. Бальса – быстрорастущее тропическое дерево с древесиной легче пробки. Ценой больших усилий Хейердал добился, чтобы в экваториальных лесах срубили бальсовые деревья и переправили их к побережью. Распиленные надлежащим образом бревна связали в плот без единого сантиметра металлической проволоки – ведь у древних перуанцев ее не было. Использовали одни лишь веревки, и это мягкое крепление, как потом оказалось, было не только достаточным, но и спасительным. Плот получил название «Кон-Тики», по имени главного божества, общего, как думает Хейердал, для цивилизаций инков и полинезийцев. Экипаж «Кон-Тики» состоял из шести человек.

– Профессиональных моряков я брать не хотел. О плотах они знали не больше нашего, а кроме того, мне не хотелось потом услышать, в случае если плавание будет успешным, что мы были просто лучшими матросами, чем древние строители плотов из Перу.

Однако одного моряка и радиста норвежец все-таки с собой взял. На «Кон-Тики» было две мачты с натянутым между ними прямым парусом, бамбуковая кабина, открытая с одной стороны, и рулевое весло. Запасы продовольствия и пресной воды были рассчитаны на год.

18 апреля 1947 года «Кон-Тики» вышел из порта Кальяо. Перуанский буксир провел его на 50 миль к северо-западу, то есть до течения Гумбольдта.

Незадолго до отплытия на плоту побывал морской министр Перу и пришел в ужас от того, что увидел. Он пригласил Хейердала к себе в министерство и предложил подписать документ, освобождающий перуанские власти от всякой ответственности. Как показали дальнейшие события, страхи его были напрасны.

Когда «Кон-Тики» остался среди океана один, начал дуть сильный юго-восточный пассат. Плот вел себя прекрасно. «Главная задача рулевого заключалась в том, чтобы держать парус надутым, подставляя корму ветру и волнам». Палуба находилась на высоте 30 сантиметров над уровнем моря, без всяких защитных бортиков, так что, если накатывала волна, рулевому, чтобы его не смыло, приходилось подскакивать и хвататься за бамбуковый шест. Вскоре у руля пришлось ставить двух человек, и они привязывались для безопасности.

Через несколько дней погода улучшилась. Временами она была просто великолепной, но, разумеется, нельзя было ожидать, что плавание через Тихий океан может обойтись без единого шторма. «Кон-Тики» встретился с ним в конце июля, через три месяца после отплытия. Сначала ветер вдруг совсем утих, и даже без барометра можно было понять, что атмосферное давление резко падает: среди этого затишья путешественники задыхались, словно вытащенная из воды рыба. А дальше все следовало своим чередом: порывы ветра со всех сторон, затем ветер принял одно направление (на этот раз южное) и с каждым часом все свежел и свежел, вздымая огромные, покрытые пеной волны. Пять дней и пять ночей никто из экипажа ни на минуту не сомкнул глаз.

Когда буря утихла, подсчитали потери: разорванный парус, сломанное кормовое весло, несколько пробоин в плоту. Повреждения устранили довольно быстро. Веревки, крепившие бревна, порядком ослабли, но не разорвались, их можно было подтянуть.

– Вот полюбуйтесь, – сказал Хейердал. – Если б это была проволока, она бы под напором воли перепилила или раздробила бревна. Хорошо, что мы не отступили от древних перуанских образцов.

Тут он был прав, хотя «Кон-Тики», конечно, отличался от древних плотов в том отношении, что его штурман мог почти ежедневно определять свои координаты с помощью секстана и хронометра, а радио позволяло держать связь с землей или судами и самолетами. Однако было бы грубой ошибкой представлять плавание на «Кон-Тики» как увеселительную прогулку. При штормовой погоде его пассажиры подвергались слишком жестоким испытаниям, но они никогда не падали духом, не чувствовали себя одинокими и беспомощными и не были в постоянной тревоге за свою судьбу, как потерпевшие кораблекрушение или некоторые одиночные мореплаватели.

«Кон-Тики» был отличным наблюдательным пунктом даже в то время, когда его команда и не думала о наблюдениях. «Не раз по ночам мы неожиданно вскакивали, потому что у самого плота из моря вдруг появлялись два круглых блестящих глаза и сверлили нас неподвижным взглядом, словно желая загипнотизировать». Нередко это были гигантские кальмары. Спор о наибольшей величине, какой могут достигать эти животные, остается открытым, так как самые крупные из них обитают на глубине сотен метров (где на них охотятся кашалоты) или даже больше, поднимаясь к поверхности только в тех случаях, если им ничто не угрожает. Тур Хейердал и его спутники видели кальмаров «размером со среднюю комнату». Но когда плот приближался к ним, они скрывались под водой.

Путешественники видели и других крупных животных – «светящиеся призраки», которые медленно кружились около плота. Очевидно, это были гигантские скаты, фосфоресцировавшие в ночной темноте. Свет фонаря привлекал множество всевозможных рыб, а иная живность сопровождала плот и днем и ночью или селилась на нем с нижней стороны, образуя живые заросли.

Днем и ночью на бальсовые бревна то и дело шлепались морские обитатели. Как-то среди ночи один из пассажиров проснулся от прикосновения чего-то липкого и подвижного. При свете фонаря он отодрал от шеи длинную тонкую сине-фиолетовую рыбу со стальным отливом. Извивалась она, словно угорь. Ихтиологи называют ее Gemphylus, или змеиная макрель. До вторжения ее на «Кон-Тики» эту обитательницу больших глубин живой никогда не видели. Неожиданная гостья извергла вдруг из себя двух белых большеглазых рыб двадцати сантиметров в длину, несколько искромсанных, но все же наконец опознанных. Это тоже были гости с больших глубин, и притом редчайшие. «Кон-Тики» превращался в плавучий океанографический музей.

Когда плот следовал через районы, излюбленные летучими рыбами (моряки с «Джуно» в такие места не попали), они так часто падали на палубу, что каждый день обеспечивали путешественникам рыбное блюдо к обеду. Вообще питание не составляло для них проблемы, летучие рыбы вместе с пойманными на удочки служили хорошим добавлением к имеющимся продуктам.

Сложнее было с питьевой водой. Тур Хейердал решил последовать примеру древних перуанцев и держать воду в толстых бамбуковых трубках, привязанных под плотом. Таким образом она не занимала места на плоту и оставалась прохладной. Но через некоторое время все запасы воды на «Кон-Тики» приобрели дурной вкус. Исследователи собирали дождевую воду и распределяли по литру с четвертью в день на человека. Потом они догадались, что поить их может сам океан.

Мы уже видели, как, напившись морской воды, умер моряк с «Джуно». Не в силах больше вынести жажды, он стал пить воду в огромном количестве. Неразумно и слишком поздно. Ален Бомбар, переплыв в одиночку Атлантику, доказал, что морскую воду пить не опасно, если пить ее умеренно и вовремя, не дожидаясь полного истощения и обезвоживания организма.

Нельзя сказать, что Тур Хейердал и его спутники утоляли жажду морской водой, но они с умом ее использовали. «Когда наступает настоящая тропическая жара, можно без конца поглощать теплую воду, пока тебя не затошнит, и все равно не напьешься. Организм нуждается тогда не в жидкости, а в соли. Среди старательно подобранных продуктов, взятых нами с собой, были и таблетки соли, которые полагалось принимать в самые жаркие дни, так как вместе с потом из организма удаляется соль. Мы пережили такие дни, когда совсем не было ветра и солнце испепеляло плот. Добавляя к нашей норме пресной воды от 20 до 40 процентов морской, мы с удивлением заметили, что эта солоноватая смесь хорошо утоляет жажду. Привкус морской воды долго оставался у нас во рту, но никакого недомогания мы не испытывали. И это позволяло нам значительно увеличить суточную порцию воды».

Тур Хейердал напоминает также, что пригодную для питья воду можно получить из сырой свежей рыбы, если пожевать ее, проколоть или просто выдавить из нее лимфатическую жидкость.

Ален Бомбар на своем «Еретике» использовал для этого сокоотжималку и пил рыбий сок сколько влезет. Исследователи на «Кон-Тики», видимо, не ввели это в свою практику.

Больше всего, по их словам, они испугались встречи с китовой акулой. Пятнадцать метров в длину, то есть почти два автобуса, сложенные вместе. «Рост ее был такой, что, когда она принялась кружить около плота или под ним, голова ее показывалась с одной стороны, а хвост высовывался с другой». Карусель эта длилась около часа. Напряжение на «Кон-Тики» было так велико, что мореплавателям казалось, будто акула осаждает их целый день. Возможно, если б они знали, что китовая акула питается планктоном и мелкой рыбешкой, тревога их не была бы такой сильной. Возможно. Однако никакие доводы рассудка не оказывают такого воздействия, как близость чудовища, и всегда ведь можно опасаться его неожиданного каприза, сокрушительного удара хвостом.

В скором времени появилось другое чудовище, не вызвавшее, однако, страха. «Мы вздрогнули, услышав, как позади нас что-то запыхтело, будто лошадь плыла, и вот на нас пристально смотрит огромный кит. Он в такой близости, что нам видна вся внутренность его дыхала, сиявшего, как лакированный башмак. Странно, право же, слышать это дыхание среди моря, где все живые существа не имеют легких и плавают в полном безмолвии, подрагивая жабрами. Настолько странно, что нас вдруг охватывает жаркое сочувствие к нашему троюродному брату, который, как и мы, отважился уйти так далеко в море». Впечатление выражено прекрасно. При виде крупного кита возникает одновременно и ощущение Космоса, что объясняется его величиной (синий кит: длина до 30 метров, вес 150 тонн), и дружеское участие вот из-за этого самого дыхания.

Путешественникам на «Кон-Тики» приходилось видеть вблизи и более мелких акул, чем китовая, несомненно опасных. Они даже ловили их на крючок и убивали.

В их распоряжении была шлюпка, на которой они отъезжали от плота, если хотели его сфотографировать. Из осторожности отплывали они совсем немного и только при хорошей погоде. В такие дни Тихий океан вполне заслуживал названия, данного ему Магелланом. «Кон-Тики» плыл по выпуклой водной поверхности идеально синего цвета, такого же синего, как небо, с которым она сливалась до такой степени, что мореплавателям порой казалось, будто плывут они через просторы какой-то пустой синей Вселенной.

Теперь, как и в давние времена, близость земли возвещается появлением птиц с суши, при виде их пассажиры на кораблях приободряются, так же как и потерпевшие кораблекрушение. Но опытные мореплаватели знают, что часто именно в этот момент им может грозить большая опасность.

В ночь с 29 на 30 июля исследователи заметили землю. Это был островок Пука-Пука (архипелаг Туамоту). Они убрали парус, но течение стало уносить их на север, так что подойти к берегу было невозможно. 2 августа на горизонте появился остров Ангатав. Девяносто семь дней прошло с тех пор, как «Кон-Тики» покинул берега Перу. Из-за переменчивых ветров, течений и коралловых рифов плавание теперь осложнилось. Когда исследователи ступили наконец на островок вблизи Рорайа в архипелаге Туамоту, плот их почти разбился. Сердечная, дружеская встреча с туземцами немного утешила их, а затем они были отправлены на Таити. Благодаря неукротимой энергии Тура Хейердала плавание на «Кон-Тики» вызвало интерес во всем мире. Надо признать, что это была блистательная победа.

НЕУДАЧИ ОТВАЖНЫХ

Эрик де Бишоп отправился в путешествие с намерением утвердить теорию, противоположную теории Тура Хейердала:

– Полинезейская цивилизация совершенно самобытна, зародилась она на самих тихоокеанских островах и стала распространяться потом на восток и на запад. Я собираюсь доказать, что Тихий океан можно переплыть на плоту и в том, и в другом направлении. Мой путь – из Полинезии в Южную Америку и обратно.

Эрик Бишоп добавил вполне справедливо, что путь с запада на восток гораздо труднее.

– Пересечь океан на плоту в противоположном направлении при попутном ветре или хорошем бакштаге, как это сделал «Кон-Тики», было нетрудно и показало только, что плот может держаться на воде, а это и так всем известно. Я же хочу показать, что на плоту можно не только плыть при попутных ветрах и с хорошо изученными течениями, но и идти против переменных ветров и неведомых течений. Вот что я называю плаванием.

В своей жизни он уже успел наплаваться по морям и даже пережить немало приключений. Воспитанник иезуитской школы, юнга на корабле, ходившем вокруг мыса Горн, лейтенант дальнего плавания, командир минного тральщика, затем пилот морской авиации, садовод в Провансе, личный консультант китайского генерала, капитан джонки, французский консул, капитан каботажного плавания в Полинезии. И список этот еще неполный.

В 30-х годах Эрик Бишоп совершил путешествие из Папеэте в Канн вокруг Австралии и мыса Доброй Надежды на двойной полинезийской пироге. Как и знаменитый одиночный мореплаватель Слокам, плавать он не умел.

– Я и не хотел учиться. Был уверен, что, как только научусь, сразу же утону после этого.

Суеверие? Вызов судьбе? Дальше мы увидим, что некоторые поступки этого мореплавателя были совершенно необычны. Однако, когда его спросили, почему он для своего путешествия выбрал плот, а не двойную пирогу, на которой ему так хорошо плавал ось, ответ его был весьма благоразумным:

– В прошлые времена при массовых переселениях плавания не могли происходить на пирогах, даже на самых крупных. Только плот позволял забрать всех женщин, детей и животных, а также взять в дорогу большое количество продовольствия и пресной воды.

Сам Бишоп плавал до той поры на всевозможных судах и суденышках, но на плоту ему еще плавать не приходилось. Однако о плотах у него было собственное мнение, в особенности о «Кон-Тики», который он считал просто смешным.

– Он представляет собой все что угодно, только не океанский плот. Почему? Да потому, что на нем отсутствуют гуары.

Если вы не полинезиец, вы, конечно, можете и не знать, что такое гуара. Гуара – это деревянная планка длиной 6,5 метра при ширине 10 сантиметров, которую опускают с плота вертикально в воду на разную глубину, чтобы устранять боковой снос. Это не совсем киль, так как для плавания необходимо несколько параллельных гуар со сквозными отверстиями, куда вставляют колышки, закрепляя гуару на желаемой высоте. Располагаются они во всю длину плота, от носа до кормы. Эрик Бишоп так объяснял их действие:

– Гуары служат одновременно и килем и рулем. Когда опускают носовую гуару, судно придерживается к ветру, когда ее поднимают, оно уваливается под ветер. С кормовыми гуарами все происходит наоборот. При умелом маневрировании они позволяют не сбиваться с курса, то есть дают возможность управлять без руля.

Впоследствии, однако, экипаж плота «Таити-Нуи» узнает на опыте, что объяснения эти были не во всем верны. «Таити-Нуи» – название плота, который осенью 1956 года начали сооружать по заказу Бишопа на острове Таити. Подобно плотам древних полинезийцев, строили его из бамбука. Крупные стволы, в шесть-семь раз превышавшие рост человека, скреплялись только деревянными штифтами и веревками из волокна кокосовой пальмы, без применения металла. Посередине бамбуковой платформы по всей ее длине были проделаны «люки», через которые спускались эти самые гуары. Иного руля не было. Паруса на плоту были сплетены из волокон пандануса.

Вот состав экипажа Эрика Бишопа:

Френсис Корван, тридцать лет, член одной из самых уважаемых на Таити семей, шотландец с примесью французской крови по материнской линии, превосходный моряк, охотник за акулами и черепахами;

Мишель Брён, моряк, бывший помощник капитана трехмачтовой шхуны «Птица островов», принадлежавшей Компании фосфатов в Океании. Всего несколько дней назад он женился на очаровательной молодой китаянке;

Ален Брён, его брат, моряк с семнадцати лет; на Таити прибыл из Африки на маленькой шхуне; в то время, когда Бишоп решил его взять с собой, был лейтенантом в порту Макатеа;

Хуанито, молодой отважный чилиец, жаждущий приключений.

«Таити-Нуи», длина 12 метров, ширина 4,2 метра, имел две мачты с мощными парусами. Посередине плота возвышалась большая каюта, далеко не примитивная, удобная и даже водонепроницаемая. Это было и жилое помещение, и склад для продуктов. Там же поместили хорошую приемопередаточную радиоустановку, кинокамеры, фотоаппараты, навигационные и метеорологические приборы.

Плот вышел в плавание 8 ноября 1956 года с рейда Папеэте при хорошей, ясной погоде, спокойном море и отличном ветре. На плоту все было в порядке, кроме здоровья капитана. Отважный 65-летний исследователь, страдавший катарами, эмфиземой легких и хроническим бронхитом, перенес всего несколько месяцев назад сильное воспаление легких. Однако все эти болезни нисколько не повлияли на него, не смягчили его крутого нрава, который очень ясно просвечивает на страницах его путевого дневника, озаглавленного «Курс на восток» и изданного в 1958 году.

Первые пять месяцев путешествия прошли благополучно, без особых испытаний, помимо тех, какие несет с собой долгое плавание. Плот шел со скоростью трех узлов (5,5 километра в час), при тихой погоде меньше, а когда ветер был не попутный, ложился в дрейф, так как гуары, вовсе не заменявшие руля, не позволяли даже менять галсов. Эти трудности раздражали Эрика Бишопа гораздо меньше, чем всякие несущественные пустяки. Он злился, например, если Мишель Брён слишком часто включал свой радиопередатчик, стремясь связаться с молодой женой, с которой они только что расстались. Постоянные замечания Бишопа отравляли атмосферу. На шестом месяце плавания (апрель 1957 года) напряженность возросла до такой степени, что сам Тихий океан решил вмешаться. Целую неделю свирепствовала буря.

Все конфликты предстали тогда вдруг в своем истинном свете: мелкие, ничтожные, не стоящие внимания. В реве ветра уже не слышно было никаких пререканий. «Таити-Нуи» поднимался на гребни водяных гор, а затем со страшным скрипом летел вниз, огромные волны вдруг захлестывали его, и тогда казалось, что паруса, мачты и даже каюту унесло в море. Но нет, все было на месте. Зато после одной такой бурной ночи обнаружилось, что под платформой разошлись стволы бамбука, некоторые из них были сломаны, так что виднелась их полая середина, изъеденная древоточцами. Сколько времени они еще продержатся?

18 мая Бишоп, уверенный, что наиболее пострадавшие стволы долго не вытянут, послал две радиограммы своему чилийскому другу, почетному консулу. Вот вкратце их содержание: «Намереваюсь сделать остановку на острове Хуан-Фернандес, чтобы заменить на плоту часть бамбука. Прошу на помощь буксирное судно, так как подойти к Хуан-Фернандесу на плоту очень трудно». Далее следовали его координаты. У чилийских берегов шторм свирепствовал еще сильнее, чем там, где находился «Таити-Нуи». Но закон моря требует оказать помощь любому судну, терпящему бедствие. Из Вальпараисо навстречу буре вышел чилийский фрегат «Бакедано».

В среду 21 мая в сотрясаемой ветром каюте «Таити-Нуи» Мишель Брён поймал сообщение с «Бакедано»: «Направляемся к вам точка подтвердите местонахождение». Брён передал: «34° 28' ю. ш., 89° 7' з. д.». На следующий день, 22 мая, в 4 часа 42 минуты утра по местному времени (Вальпараисо) в слегка утихшем море появился фрегат. Люди на плоту видели, как он все увеличивается, подходит ближе, замедляет скорость. До плота уже доносится запах дыма. При самом малом ходе, чтобы подпирать волну, с фрегата спускают баркас. Едва он коснулся воды, гребцы взялись за весла. Эрик Бишоп очень внимательно за всем наблюдал:

– Что это за тип в белом халате?

Это был санитар. Радиостанция Парижа, получив тревожные вести из Чили, сообщила на своих волнах, что на «Таити-Нуи» есть раненый. Бишоп был вне себя от ярости и не мог этого скрыть. Вскоре все люди с плота перешли на фрегат. Несколько подкрепившись, они почувствовали себя бодрее.

– Я просил, – напомнил Эрик Бишоп, – чтобы буксир отвел нас на Хуан-Фернандес.

– У меня есть на этот счет инструкции, – ответил чилийский капитан.

Команда «Таити-Нуи» вернулась на свой плот, его взяли на буксир и окружили спасательным поясом. «Бакедано» дал малый ход вперед.

Буксировка судна в открытом море при малоблагоприятной погоде не имеет ничего общего с вытягиванием на прицепе застрявшего на дороге автомобиля. Крейсерская скорость фрегата 13 узлов (33 километра в час), и при плохой погоде такое судно едва ли может держаться своего курса, если скорость падает ниже шести узлов. Зато «Таити-Нуи» был рассчитан для очень медленного плавания: при шести узлах он зарывался носом, уходя под воду метра на три, так что каюта оказывалась полузатопленной.

Стараясь во что бы то ни стало спасти плот, чилийский капитан шел со скоростью в три узла. Руль при этом почти переставал действовать. По радио капитан известил чилийское Адмиралтейство о создавшемся положении. При трех узлах буксировка до Хуан-Фернандеса продлилась бы неделю, если только за это время буксир и плот оба не погибнут и если при такой скорости у фрегата хватит горючего. Адмиралтейство ответило: «Операция слишком дорогая и опасная. Бросайте плот и примите на борт его экипаж». В то же время Адмиралтейство связалось с Парижем, спрашивая, согласно ли французское правительство оплатить буксировку, практически бесполезную. Ответ пришел отрицательный.

Узнав обо всем этом, Эрик Бишоп заявил своему спасителю, что буксировку оплатит он сам, Бишоп. Бросить свой плот так близко от цели для него невозможно.

– Ладно, – сказал чилийский капитан.

Он не хотел, чтобы о нем говорили, будто отступить его заставила опасность. Безрассудная буксировка началась снова. В десять часов утра, 24 мая, лопнул буксир.

Здесь следует несколько оговориться. Историю трудной буксировки мы знаем из двух описаний: Эрика Бишопа, уже цитированного, и Мишеля Брёна («Трагическая судьба «Таити-Нуи». Париж, 1959).

По словам Бишопа, когда «Бакедано» стал маневрировать, чтобы перебросить другой буксир, он подошел слишком близко и толкнул плот, сильно повредив и такелаж, и платформу. Бамбуковые стволы рассыпались и стали уплывать в разные стороны. Короче говоря, плот был в таком скверном состоянии, что его теперь уж наверняка придется бросить, из-за того, говорит Бишоп, что фрегат неумело сманеврировал.

В рассказе Мишеля Брёна это выглядит по-другому. Лопнул не буксир, а сломался деревянный брус, на который он был накручен. Буксир пока держался на спасательном поясе, охватывающем плот. Предупрежденный сигналами, «Бакедано» остановился. Укрепили буксир, пропустили тросы под плот, чтобы не разошлись стволы бамбука. И в 12 часов, через два часа после происшествия, буксировка возобновилась.

Никакого намека на столкновение плота с фрегатом.

25 мая ветер снова набрал силу, волны стали выше, и буксировка – при двух с половиной узлах – становилась просто безрассудной. От «Таити-Нуи» один за другим отрывались стволы бамбука, и крупные, и мелкие. В воскресенье, 26 мая, в 8 часов 25 минут буксир опять оборвался, и закрепить его при таком волнении нечего было и думать.

Моряки «Бакедано» проявили немалую смелость и терпение, так же как и ловкость, переправляя с плота на судно исследователей и самое ценное их имущество. Для этой операции потребовалось более семи часов. Наконец фрегат смог идти своей обычной скоростью. К 15 часам 30 минутам раздробленные остатки «Таити-Нуи» скрылись из виду.

В Вальпараисо Эрику Бишопу и его спутникам устроили торжественную встречу не как спасенным от гибели, а как победителям. Глаза строптивого путешественника увлажнились:

– Двадцать лет назад мне оказали такой же прием в Канне.

В тот раз он прибыл в Канн с острова Таити на двойной пироге «Камилоа» со своим приятелем, бретонцем Татибуэ. Теперь, когда смолкли торжественные приветствия, Бишопу пришлось отправиться в больницу, что опять привело его в бешенство, так как ему не терпелось засесть поскорее за книгу о плавании «Таити-Нуи» через океан. Диагноз врачей был, однако, категоричным: острое воспаление легких.

Спасенные мореплаватели часто навещали своего капитана. Однажды они с волнением сообщили ему замечательную новость:

– Судостроители Конститусьона предлагают построить судно для возвращения на Таити. Они сделают его специально для вас и совсем бесплатно.

Конститусьон – небольшой порт к югу от Вальпараисо, известный своими судостроительными верфями.

– Что же это будет за судно?

– Деревянный парусник. Они на них специализируются.

– А вы согласились бы вернуться на Таити на парусном судне? Вы что, с ума сошли или задумали погубить мою репутацию? Плот, только плот, и ничего больше. Странствие началось на плоту и закончиться должно на плоту. Если дарители из Конститусьона не хотят строить плот, пусть они убираются ко всем чертям!

Рабочим и инженерам верфей прежде всего хотелось угодить отважным мореплавателям. Они согласились построить плот. Называться он должен просто – «Таити-Нуи II». Наблюдать за его сооружением будет Ален Брён, тогда как Эрик Бишоп, выписавшись из больницы, засядет за свою книгу.

В Чили бамбук не растет, иначе Эрик Бишоп потребовал бы, вероятно, снова построить плот из бамбука, несмотря на малоутешительный опыт «Таити-Нуи». Оставалось только дерево. Тур Хейердал выбрал для своего «Кон-Тики» дерево, которое использовали строители самых древних индейских плотов, – бальсу. Вывезти крупные стволы бальсы из горной экваториальной сельвы[57] (только там ее можно найти) было бы делом трудным, долгим и дорогим, к тому же Бишопу меньше всего хотелось кого-то имитировать.

Платформу «Таити-Нуи II» сделали из кипариса. У этого дерева очень большой удельный вес, и поэтому плавучесть его меньше, чем у других деревьев. Однако кипарис был выбран еще за одно качество: за очень плотную древесину, которая почти не намокает.

«Таити-Нуи II» мало отличался от своего предшественника. Длина 12 метров, ширина 4,2 метра, две мачты, несущие кливер, грот, бизань. Такая же каюта, как и на «Таити-Нуи», где разместится вся команда.

Пока строился плот, Эрик Бишоп собрал пресс-конференцию:

– Плот будет без руля. Его отлично заменят гуары.

И он объяснил механизм действия этих плоскостей. Их было шесть в носовой части плота и четырнадцать в кормовой. Но под конец поставили все же и руль.

– Но мы будем пользоваться им только при подходе к берегу, когда необходимо очень быстро маневрировать, чтобы никуда не врезаться.

На самом же деле рулем пользовались потом при каждой перемене галса, так как одного действия гуар было недостаточно.

Подобно «Кон-Тики», «Таити-Нуи II», поднимаясь к северу, чтобы попасть в полосу благоприятных пассатных ветров, дующих с востока, использовал течение Гумбольдта, этот настоящий водяной конвейер. Мишель Брён не принимал участия в плавании: тоска от разлуки с молодой женой заставила его сесть на пароход и вернуться на Таити. Обязанности радиста и старшего помощника перешли к его младшему брату. Кроме того, в состав экипажа были включены французский океанограф Жан Пелиссьер и его друг Ганс Фишер, чилиец немецкого происхождения, и, конечно, верный чилиец Хуанито, назначенный коком. Бишоп чувствовал себя еще неважно.

13 апреля 1958 года «Таити-Нуи II» вышел из Кальяо. Там во время стоянки на плоту был установлен радиопередатчик. На другой же день Ален Брён испробовал этот аппарат. Никакого ответа на его позывные, что-то было явно не в порядке. Но настроение экипажа от этого не ухудшилось, а Эрик Бишоп даже обрадовался: в прошлое плавание Мишель Брён слишком раздражал его разговорами с женой и с разными радиолюбителями.

Погода стояла прекрасная, при спокойном море дул ровный попутный ветер. Единственной неприятностью было слишком сильное погружение плота из-за большого удельного веса кипарисовых бревен, настолько сильное, что вода покрывала пол каюты.

– Это нам ничем не грозит, кроме неудобства, – сказал командир. – В худшем случае зайдем на Маркизские острова и попросим, чтобы нас проводили до Таити.

Это было небольшим отступлением от намеченной программы, но оно ничего не изменило бы в том, что по-прежнему стремился доказать Бишоп: Тихий океан можно переплыть на плоту в обоих направлениях.

С 26 мая погода стала портиться, и в последующие дни ветер достиг 30, 40, затем 50 узлов. Несмотря на то что действие парусов усилилось, плот не становился легче, совсем наоборот. К середине июня его носовая часть постоянно была погружена на полметра под воду, корма немногим меньше. Иными словами, плотом было все труднее и труднее управлять. И все сложнее жить на нем.

– Перейдем на крышу каюты, – сказал Эрик Бишоп.

Ничего другого и не оставалось, особенно для слабого здоровьем командира. На плоской крыше каюты команда соорудила для него небольшое укрытие, куда поместили также продукты, морские карты и навигационные приборы, чтобы они не намокли. Поселившись там, Бишоп уже почти не вставал. Командование он передал Алену Брёну.

Полузатопленная подводная лодка с парусами – вот во что превратился «Таити-Нуи II» к концу июня. Ни один моряк в мире не сумел бы как следует управлять таким снарядом.

Очень скоро пришлось выбить боковые стенки каюты, потому что вода, скапливаясь в ней, создавала «водяной корпус», делая плот неустойчивым. Через несколько дней пришлось убрать заднюю мачту, так как ее парус грозил перевернуть «Таити-Нуи II». Ален Брён, опытный моряк, определил по солнцу координаты: не имея возможности безошибочно держаться курса, они прошли вдали от Маркизских островов, «проскочили» их. С каждым днем плот все сильнее погружался в воду и становился от этого все неустойчивее. Чтобы не опрокинуться, убрали фок-мачту.

Ни мачты, ни паруса. Неподвижный предмет на поверхности моря. Кто может спасти «Таити-Нуи II» на таком пустынном пути? Кто заметит этот ничтожный предмет, крохотную кабинку, почти залитую водой? Всю ночь Ален Брён пытался оживить свой передатчик и послать SOS. Брат его Мишель, вернувшись на Таити, вставал каждую ночь около трех часов и пытался поймать «Таити-Нуи II». И в ту ночь, когда Ален отчаянно пробовал наладить свой передатчик, Мишель стоял у приемника. Ни звука. И Ален не слышал никакого ответа. Ниоткуда. И все же он не падал духом.

– Нам надо во что бы то ни стало продвигаться вперед.

Да, только ветер мог спасти этот беспомощный плот, подгоняя его к западу. Вместо фок-мачты поставили мачту поменьше, укрепив на ней один парус.

20 июля. Подводная лодка с парусом едва ползет на запад, каждую минуту грозя перевернуться.

Пять небольших 50-литровых бочек прикрепили к четырем брусьям – получился поплавок. С платформой его соединят срезанные мачты. Несколько дней упорного труда, руки в воде, ноги в воде, и вот хитроумный аппарат готов. Полузатопленная подводная лодка с балансиром и маленьким парусом, посудина ни на каких морях не виданная, медленно плывет на запад.

– Идем прямо к островам Самоа. До одного из них мы уж наверняка доберемся.

Теперь для «Таити-Нуи II» опасность перевернуться миновала, но он продолжал погружаться в воду, с каждым днем все глубже. Что же, стволы кипариса пропитались водой, несмотря на свою репутацию? Нет. Разумеется, нет. Однако в тропических морях любой кусок дерева, пробыв какое-то время под водой, покрывается ракушками, водорослями, рачками, моллюсками и тяжелеет. Бальсовое дерево, несомненно, выдерживает лучше этот груз, который мало-помалу губил стволы кипариса. Что же делать?

Мы знаем случаи, когда люди, выброшенные во время кораблекрушения на берег, строили из обломков своего корабля лодку и спасались на ней. Но во всей истории мореплавания мы найдем очень мало примеров – может быть, всего только один и есть, – чтобы в открытом море люди на тонущем плоту сумели построить своими силами и средствами другой плот, перейти на него и продолжать плавание. Именно это и было сделано на «Таити-Нуи II». Моряки начертили план и представили его на суд Эрику Бишопу, который все еще лежал в своем укрытии на крыше каюты. Немощный, но не терявший ясности рассудка, капитан одобрил план, и вот посреди океана 1 августа 1958 года люди принялись за дело.

Новая платформа должна была держаться на центральном поплавке и двух балансирах. Сверху маленькая пристройка того же назначения, что и каюта «Таити-Нуи II», в ней поместят больного капитана, приборы и продукты.

Для центрального поплавка взяли пять 200-литровых бочек из-под пресной воды. Его и сделали в первую очередь, потом, привязав к буксирному тросу, стали возводить на нем плот номер три. Иными словами, его строители работали, плавая в воде.

Балансиры – 50-литровые бочки – соединялись с центральным поплавком перекладинами, которые и составили платформу. Разумеется, совсем отяжелевшие кипарисовые бревна для нее не взяли, на это пошел эвкалиптовый рангоут, остатки срубленного такелажа. Для крепления использовали ванты и бакштаги, для настила постепенно отдирали доски с большого плота.

Трудились почти две недели в совершенно невообразимых условиях. Большой плот, за исключением каюты, был теперь весь на метр под водой и с каждым днем опускался еще глубже. Всякий раз, когда пловцы-строители возвращались после работы на маленьком плоту, им негде было даже обсушиться. День за днем мокли они в воде. Ночью и при возраставшем волнении на море работать они не могли, и это было самое трудное время. В голову лезли всякие мысли: если буксир не выдержит, маленький плот для них потерян, а что будет с ними на большом плоту, уже на три четверти разобранном и все глубже уходившем под воду?

Как только море чуть успокаивалось, сразу приступали к работе. На спасательном плоту была возведена небольшая, наклоненная вперед мачта с косым парусом.

– Руль тоже нужен, – сказал Ален Брён.

Сооружение и установка этого механизма были самым трудным делом. Люди работали на обреченном «Таити-Нуи II» по грудь в воде.

А что, если появятся акулы?

Я уже приводил слова командира Кусто: «Невозможно предугадать, как поведет себя акула». И никаким образом нельзя определить, появятся ли вообще акулы. У них нет ни постоянных путей миграций, ни излюбленных мест. Мы уже видели осажденный акулами плот, видели, как эти хищницы преследуют людей. Люди на затопленном среди Тихого океана «Таити-Нуи II» не могли, конечно, не думать об акулах. Но из двух рассказчиков этой одиссеи (Ален Брён и Жан Пелиссьер) ни один о них не упоминает. По воле провидения, акул не было. Появись они там, рассказывать о них было бы некому. Люди, работавшие под водой, неизбежно оказались бы в их страшной пасти.

Наконец 12 августа «Таити-Нуи III» (никто его так, конечно, не называл, все говорили просто «маленький плот») был закончен. В сравнении со своим большим гибнущим собратом это было удивительное сооружение. Чудо из чудес для тех, кто видит его теперь...

13 августа люди еще раз перебрались вплавь с большого плота на малый. Но это уже был последний раз. Затем, осторожно выбирая буксир, они подвели малый плот к большому, чтобы забрать Эрика Бишопа и вместе с навигационными приборами перенести его в маленькую кабину. Перенесли также все продукты и питьевую воду. 14 августа буксир был отцеплен. Люди на малом плоту уже не видели остатков разломанного «Таити-Нуи II», только каюта качалась еще на морской поверхности, словно пьяная. Потом и ее скрыли волны.

Погода не улучшалась, она и до конца останется такой же неблагоприятной. Когда шторм усиливался, огромные волны обрушивались на маленький плот, но он хорошо держался и не уходил под воду. Две недели оставалось еще до конца плавания.

Две тяжкие недели, и не только из-за бурного моря. Изнуренные, издерганные люди страдали уже от голода и жажды. Сильные дожди позволили пополнить запасы пресной воды. Но каждый раз распределение пищи вызывало пререкания и даже ссоры и обиды. Особенно сдали нервы у двоих путешественников, и Ален Брён старался их успокоить. Каждый день он давал отчет о пройденном пути командиру, все еще не выходившему из кабины.

– В среднем мы идем со скоростью в два узла. Ветер гонит нас к острову Пенрин. Попробуем пристать к нему.

Бишоп с ним согласился. Пенрин – остров в Полинезии, к югу от архипелага Лайн. Ален Брён старался держаться этого курса, но течения сносили их тихоходный корабль. Он прошел в сорока милях от Пенрина.

Вместе с Эриком Бишопом Ален Брён еще раз сверился с картой. В Тихом океане прямо перед ними было разбросано много других островов, но при малейшей неудаче плот мог все время проскакивать между ними и пристать наконец где-нибудь случайно, когда никого уже не будет в живых.

– Нет, – твердо решил Ален Брён. – Мы должны обязательно попасть на остров Манихики или на Ракахангу!

От Манихики их отнесло течением к югу. Однако потом Ален Брён увидел, что они приближаются к атоллу Ракаханга. Он почти не отходил от руля.

– Остается миль пятьдесят.

Такое расстояние плот проходил примерно за сутки. 29 августа до желанного острова оставалось не более десяти миль, и к вечеру он наконец появился среди океанского простора, чуть возвышаясь над водой.

Кольцо зелени с полоской очень светлого песка окружало спокойные и прозрачные воды лагуны. Снаружи его окаймлял поясок белой пены прибоя. С самолета при свете яркого тропического солнца атолл кажется настоящей драгоценностью.

Наши путешественники увидели Ракахангу не с самолета, а с маленького плота у самой поверхности моря в сумерках ненастного дня. Они знали, что остров окружен рифами и что подходить к нему надо против ветра, иначе он может остаться в стороне. Потом надо было найти проход между рифами, а это трудный маневр.

Уже темнело, когда плот, подгоняемый волнами, приближался к острову, то очень медленно, то немного быстрее. Ален и Хуанито поспешно мастерили плавучий якорь, чтобы выбросить его в последний момент и ослабить толчок при посадке на мель.

Уже совсем стемнело. Люди на плоту зажгли электрические фонарики. Шум прибоя становился все слышнее.

В 21 час 30 минут Ален Брён закричал: «Буруны!» В свете фонарей из ночной темноты выступила белая полоска пены. Хуанито держал руль, Брён стоял на носу, наклоняясь вперед и показывал рукой:

– Вон там! Видишь?

Хуанито увидел темное пятно в полосе бурунов: проход. Плот устремился к нему. Тремя взмахами Ален Брён выбросил плавучий якорь, спустил парус. Море бешено ревело на подводных скалах. Соединив сплетенные руки, Жан Пелиссьер и Ганс Фишер вдвоем держали Эрика Бишопа. На большой волне плот взлетел вверх, наклонился под углом 45 градусов и опрокинулся, ударившись о выступ рифа. От сильного толчка его пассажиры кувырком полетели в воду. Помятые, ушибленные, они друг за другом выползали к берегу.

– А где же капитан?

Эрик Бишоп застрял между бочками и оказался под перевернутым плотом. Вытащить его оттуда было нелегко. Люди старались изо всех сил. Наконец донесли его до берега. Он был недвижим.

Белый коралловый пляж с кокосовыми пальмами по краям выглядел уныло в свете луны. Склонившись над своим капитаном, промокшие моряки до самого утра пытались оживить его, производя искусственное дыхание. Все было напрасно. Когда плот опрокинулся, Эрик Бишоп получил смертельный удар по голове.

Так завершилась эта печальная эпопея. Три плота, три крушения. Эрик Бишоп был похоронен сначала на Ракаханге, но потом его спутники перевезли прах своего капитана в Папеэте.

Лучше всего сказать об этих людях словами известной назидательной формулы: честь неудачам отважных.

ОТ НЕБА ДО МОРСКИХ ПУЧИН

Что бы вы ни собирались говорить о Тихом океане, вам прежде всего нужно сказать о его величине. И потом вам опять придется вспомнить о ней, и так без конца. Это она определяет силу и направление его ветров и течений, особенности его климата, характерные черты островитян и жителей побережий. А какое воздействие она может оказывать на тех, кто отважился ринуться в эти безбрежные просторы, мы уже видели и увидим дальше.

Своеобразие Тихого океана невозможно выразить одним эпитетом. Он весь в контрастах. Он может быть грозным, опасным, разрушительным, а в иные минуты таким неожиданно кротким; что вполне заслуживает названия, данного ему Магелланом.

Водная масса Тихого океана – ни с чем не сравнимый термостат, накапливающий тепло и медленно его отдающий, так что на большинстве его островов климат великолепный. Теплые, ласковые ночи, небо в огромных звездах, танцы под звуки укулеле – все это не миф. Название Новая Кифера придумано не только из-за красоты туземных женщин, пиршеств, танцев и любви. Ничего этого не было бы при иной атмосфере. Еще недавно мы с вами видели, как нега теплой ночи держала в своей власти посетителей ночного клуба на берегу океана перед нападением пиратов.

И однако Филиппины – один из архипелагов, страдающих от циклонов. Величина Тихого океана обусловила режим его ветров. К северу от экватора существует полоса штилей, наводившая некогда страх на парусники. Там почти всегда стоит изнурительная духота. Плотный пар висит над морем – облачное кольцо, говорят моряки, – и заволакивает горизонт. В странном рассеянном свете мерцает гладкая поверхность моря. Редко шальной ветерок всколыхнет это оцепенение, и опять все застынет.

Восходящее движение воздуха в полосе штилей вызывает постоянный приток туда воздушных масс с севера и с юга из зон высокого давления; вращением Земли они преобразуются в пассаты. Происходит перемещение колоссальных воздушных масс от поверхности моря до ледяных высот, где дуют антипассаты.

Не встречая на своем пути никакого препятствия, циклоны (в западной части Тихого океана и в Китайском море они называются тайфуны) достигают скорости внутреннего вращения 180 километров в час. В то или иное время почти все архипелаги испытывают их опустошительное воздействие, и, пожалуй, одни лишь Гавайские острова благодаря устойчивости местного антициклона относительно защищены от ураганов.

Эти опасные вихри, как и огромные расстояния, не благоприятствовали первым перелетам через Тихий океан, но энергия и упорство человека одолели его необозримые просторы. И впервые за их покорение взялась женщина, пока не нашла там свою смерть.

В книге, посвященной Великому часу Атлантического океана, я рассказал об очаровательной американской летчице, внешне очень похожей на Линдберга, Амелии Эрхарт, которая 20 мая 1932 года, никогда прежде не совершая ночных полетов, первой из женщин перелетела через Атлантику. Покорив этот океан, летчица решила одолеть и Тихий. 11 января 1935 года она вылетела с Гавайских островов одна на борту «Локхида» и через 18 часов приземлилась в городе Окленде в Калифорнии. Она была первым человеческим существом, совершившим такой полет в одиночку.

После этого Амелия Эрхарт поступает на службу в университет Пердью, и ее соотечественники подумали, с некоторой жалостью к ней, что она намерена вести теперь более оседлый образ жизни. Но вот в конце 1936 года распространился слух, что Амелия Эрхарт собирается совершить кругосветный перелет, следуя по линии экватора.

Пускалась она в свое небывалое приключение на этот раз не одна: по предложению авиакомпании «Панам» с нею должен был лететь Фред Нунан, считавшийся лучшим штурманом в Соединенных Штатах. Последнюю модель самолета «Локхид-Электра» предлагал университет Пердью.

2 июня 1937 года Амелия и ее штурман вылетели из Майами и, достигнув экватора, повернули на восток. В конце июня они были в Лаэ на Новой Гвинее. Следующий отрезок – третий от конца – 4000 километров беспосадочного перелета над Тихим океаном. Приземлиться они должны были на Говард-Айленд, плоском островке размером три на полтора километра, специально оборудованном для этой посадки американским морским министерством. Никто в Америке, видимо, не удивлялся, что Амелия Эрхарт пользуется такими привилегиями. Объясняли это ее популярностью.

2 июля 1937 года летчица и ее штурман продолжали свой полет на восток. В намеченный час на Говард-Айленд они не прибыли. Не было их и в последующие дни.

Уже велись их розыски внушительным числом судов и самолетов. 18 июля розыски были официально прекращены, и в печати появилось сообщение: самолет упал в море, и, видимо, его следует считать погибшим.

Это явно правдоподобное заключение было принято всеми единодушно. В некоторых книгах говорилось о «загадке гибели Амелии Эрхарт». Кое-кто придерживался такой точки зрения: кругосветный перелет служил только предлогом. Амелия Эрхарт была послана со шпионским заданием на Марианские острова, где тайно сооружали свои базы японцы, собираясь выступить против Соединенных Штатов. Амелия и ее штурман совершили вынужденную посадку на острове Сайпан, где были схвачены японцами и казнены. В доказательство этих утверждений приводились волнующие документы и факты. С момента окончания официальных розысков – 18 июля 1937 года – армия, морской флот и министерство иностранных дел хранили об этом полное молчание.

История островов и побережий Тихого океана знает немало страшных катастроф: не только от циклонов, но также от цунами и землетрясений. Водяная стена, разрушившая в 1724 году Кальяо в Перу, была высотой 27 метров. При землетрясении 1868 года в Арике (Чили) поднялась волна, затопившая низменные районы Литлтона на Новой Зеландии, в 11000 километров от места землетрясения. Недавние подземные толчки в Центральной и Южной Америке послужили для газет поводом вспомнить еще более ужасные катастрофы, постигшие в 1922 году Чили, а в 1923 году Японию.

Толчки произошли на морском дне. Ложе Тихого океана словно злой великан, которому снятся во сне кошмары, малейшие его содрогания ужасны. С восточной стороны Гавайских островов поднимаются необычные подводные горы конической формы, вершины которых будто срезаны ножом. Это древние вулканы. На Гавайском архипелаге есть и действующие вулканы. Есть они также и на некоторых островах Меланезии и на Новой Гвинее.

В восточной части Тихого океана, у самого побережья Америки, тянется подводная горная цепь, и с обеих сторон ее кряжей расположены самые неустойчивые зоны в земной коре, подверженные расколам. В районе Сан-Франциско, как утверждают ученые, можно опасаться в более или менее отдаленном будущем такой же (или даже еще более серьезной) катастрофы, какая произошла в 1906 году[58]. Однако подобная перспектива, видимо, не страшит жителей Калифорнии. Да и все мы в той или иной мере разве не живем на вулкане?

Тихий океан, как и другие океаны, наиболее глубок не в средней своей части. Глубокие впадины расположены несколько в стороне. Самая глубокая из них находится к востоку от острова Гуам: 11000 метров. Это на 2000 метров больше высоты Эвереста.

В 1905 году швейцарец Огюст Пикар, студент-физик двадцати одного года, придумал аппарат для погружения на большие глубины. Реализацию своей идеи он пока отложил, поскольку у него не было средств и в голове теснилось множество других планов. В 1932 году он стал вдруг знаменит, поднявшись в стратосферу до высоты 16000 метров на воздушном шаре, и после этого вернулся к проекту батискафа. Сконструировал его Пикар в 1948 году (на средства Государственного фонда научных исследований); первый аппарат такого типа был назван FRNS-2. В 1953 году в Триесте он сконструировал вместе с сыном, ставшим его сотрудником, второй батискаф – «Триест», а первый передал французскому Морскому ведомству, где его реконструировали и назвали FRNS-3. Впоследствии был создан еще один батискаф, «Архимед», но нас теперь интересует только «Триест».

Батискаф не подвешен на тросе, он опускается и поднимается самостоятельно. Его основная часть – стальной шар с очень толстыми стенками (от 9 до 15 сантиметров), с диаметром внутренней части 2 метра, где помещается два человека. Чтобы батискаф не шел ко дну, как камень, к нему привязан уравновешивающий поплавок, который опускается вместе с ним с заданной скоростью благодаря хитроумному устройству – баку с бензином, свободно сообщающемуся с морем. Вся система снабжена балластом из свинцовой дроби. Опустившись на дно или на заданную глубину, балласт сбрасывают простым выключением электрического тока. Таким образом устраняется риск застрять на большой глубине.

Профессор Огюст Пикар и сын его Жак спустились на глубину 3150 метров в заливе Кастелламар в Италии. В 1956 году во время поездки в Соединенные Штаты Пикар заинтересовал своим проектом видных представителей американского морского ведомства, и они на следующий год подписали с ним контракт. Для испытания «Триеста» в итальянских водах прибыли американские ученые разных отраслей знания, и наконец в августе 1958 года батискаф был доставлен в Сан-Диего, в штате Калифорния. По новому договору американцы брали на себя уход за батискафом с оплатой всех дальнейших опытов. Вдобавок Соединенные Штаты финансировали научно-исследовательскую лабораторию в Швейцарии.

В восточной части Тихого океана в материковый склон глубоко врезаются большие подводные каньоны. Каньон Монтерей против берегов Калифорнии по размерам не уступает Большому каньону Колорадо: глубина 1800 метров, длина 800 километров. Первые погружения «Триеста» проводились как раз в этих местах. Участие в них принимал сам Пикар, но официально командиром батискафа был назначен лейтенант американского флота Уолш; он руководил и всем коллективом ученых.

Батискаф опускался в районе Сан-Диего; особое внимание ученые уделяли скорости звука в воде на разных глубинах. Те, кто находился внутри стального шара, наблюдали через иллюминаторы в рассеянном свете кварцевых ламп главным образом за медузами и планктоном. В бортовой книге записывались малейшие подробности, замеченные во время погружения: «Видели превосходную угольную рыбу около 30 см длиной, два больших глаза».

Высшие власти американского морского флота имели и другие виды на «Триест» помимо безобидных погружений. Им хотелось исследовать самое глубокое в мире место – Марианскую впадину. Проект этот был назван «Нектон» – «по названию морских животных, способных самостоятельно плавать» в противоположность планктону. Планктон американскими океанографами был изучен уже достаточно.

Члены группы «Нектон», в первую очередь Жак Пикар и лейтенант Уолш, прибыли на остров Гуам в середине октября 1959 года. Это были моряки разных специальностей, военнослужащие, океанографы, биологи, фотографы, электрики, механики.

В разобранном виде «Триест» перевозило специальное грузовое судно «Санта-Мариана», на Гуаме его собрали вновь, и в первых числах ноября начались пробные погружения: 1500, 7000, 7025 метров.

19 января 1960 года члены группы «Нектон», собравшиеся на Гуаме, отплыли на буксирном судне «Уонданк», которое должно было доставить «Триест» к месту погружения – над впадиной Челленджер. Этот недалекий рейс был долгим и малоприятным. 23 января Жак Пикар и лейтенант Уолш заняли места в стальном шаре. Погружение началось в 8 часов 23 минуты. Жак Пикар заранее определил скорость погружения:

– До 8000 метров – 1 метр в секунду, потом до глубины 9000 метров – 60 сантиметров в секунду и далее 30 сантиметров в секунду до самого дна.

Вот краткая сводка записей в судовом журнале:

9 ч. Глубина 240 м.

9 ч. 01. Глубина 300 м. Темнота почти непроглядная. Пикар зажег впереди прожектор. Видно огромное количество взвешенного в воде материала.

9 ч. 20. Глубина 735 м. В поле зрения лишь незначительное количество фосфоресцирующего планктона. Температура морской воды 10°. Холод вторгся в кабину. Двое ее обитателей переменили одежду, намокшую во время посадки. Съели плитку шоколада.

10 ч. 20. Глубина 4100 м. Время от времени подводный мрак прорезают редкие точки фосфоресцирующего планктона. И ничего больше.

11ч. 30. 8250 м. Пикар снижает скорость спуска до 60 см в секунду.

11 ч. 44. 8800 м. Высота Эвереста. В свете прожекторов видна совершенно прозрачная вода. Спуск продолжается более медленно.

12 ч. 56. На измерителе глубины появляется черная линия. Это дно, которое находится в 80 м ниже батискафа.

13 ч. Слабый свет, идущий снизу, и вдруг около иллюминатора промелькнуло маленькое животное (2-3 см длиной). «Кажется, красная креветка».

До дна остается семнадцать метров, восемь метров, пять метров. Его уже ясно видно. «Сложено оно легкой и светлой осадочной породой, обширная пустыня цвета слоновой кости; это явно диатомеи». (Диатомеи – одноклеточные водоросли с кремниевым панцирем; их остатки скапливаются на дне морей, образуя слой диатомового ила.)

13 ч. 06. «Триест» мягко касается дна. Манометры показывают давление в 1156 атмосфер; учитывая соленость моря, его среднюю температуру, сжимаемость воды и силу тяготения на данной широте, такое давление соответствует глубине 10916 м.

Исследователи решили пробыть там полчаса, чтобы провести намеченные наблюдения, в том числе измерение скорости циркулирующей на этой глубине воды (очень холодной, она поступает от полюса), измерение атомной радиации, если она там существует. В кабине холодно: ниже десяти градусов, никакого отопления устроить в ней было нельзя. Исследователи согревались двумя «отличными грелками».

Время тянется в этих холодных глубинах. Правы ли те, кому они издавна представлялись пустыней? Нет, не совсем, поскольку неожиданно «в поле зрения появилась красивая темно-красная креветка». Еще через несколько минут они увидели рыбу. «Очень напоминает рыбу-соль, около 30 см в длину и 15 см в ширину. Два больших глаза. Для чего они ей в этой абсолютной темноте?» Ученые по крайней мере поставят этот вопрос, над которым можно долго размышлять.

Сбросив балласт на дно моря, «Триест» начал подъем (он был чуть быстрее, чем спуск) и в 16 часов 56 минут вышел на поверхность. Группа «Нектон» возвратилась на остров Гуам, куда за Жаком Пикаром и Уолшем пришел специальный самолет, доставивший их прямо в Вашингтон. В Белом доме им был оказан горячий прием, а через несколько дней Жак Пикар получил письмо от президента Эйзенхауэра:

«Дорогой господин Пикар. Для меня было особой радостью иметь случай вручить вам в прошлый четверг орден, как признание вашего замечательного вклада в то дело, которое Соединенные Штаты осуществляют для науки в области океанографии. Как гражданин Швейцарии, страны, вызывающей восхищение всего мира своей любовью к свободе и независимости, вы заслужили благодарность всего американского народа за то, что так много сделали для развития этой важной области науки. От всей души желаю вам дальнейших успехов. Ваш Дуайт Эйзенхауэр. 9.2.1960».

Две креветки, одна большеглазая рыба. Эта скудная жатва была, конечно, не единственным результатом «операции «Нектон». Производились и другие наблюдения, были собраны и другие сведения, не получившие гласности, но, может быть, и оправдавшие «благодарность всего американского народа». То обстоятельство, что пассажиры «Триеста» увидели в глубине океана так мало живности, вовсе не значит, что в других местах ее не может быть гораздо больше. Очень глубокие впадины, конечно, могут не нравиться морским животным; известно, впрочем, что самая обильная фауна – у материкового шельфа. Как бы там ни было, «Триест» установил непревзойденный рекорд и удостоился награды за исследование Тихого океана. Изобретатель его Огюст Пикар дожил до этого успеха. Ученый умер в 1962 году.

В то самое время, когда американское морское ведомство так щедро финансировало исследования на батискафе, два геофизика морской службы научных исследований, Гордон Лилль и Карл Алексис, создали организацию, названную ими не без юмора Американским смешанным обществом (сокращенно Амсок), целью которой было изучение «любого проекта, если он необычен». Проект, которым Амсок в скором времени занялся, действительно заслуживал такой оценки.

Шестьдесят лет назад хорватский геолог Андрей Мохоровичич, изучая сейсмограммы землетрясения 1909 года, заметил, что сейсмические станции, расположенные на расстоянии нескольких сот километров от места катастрофы, отметили два последовательных ряда волн, хотя толчок был один. После долгих размышлений и исследований он пришел к выводу:

– Волны, вызванные одним и тем же толчком, достигли сейсмической станции двумя различными путями внутри земного шара. Те, что достигли станций первыми, прошли через глубинные плотные слои, где звук распространяется с наибольшей скоростью. Вторые, преодолевшие то же самое расстояние, шли через верхние, менее плотные слои и поэтому с меньшей скоростью. Разница между тем и другим путем так велика, что я нахожу для этого только одно объяснение: на глубине нескольких километров от поверхности свойства земного шара меняются резким скачком.

Выдающиеся геологи размышляли над этим утверждением, сличали данные и наконец сделали выводы, что наша планета, начиная от поверхности, имеет следующее строение: осадочный слой, более или менее мощный, но никогда не превышающий нескольких километров; твердый слой, возможно базальтовый или гранитный, сиаль; слой, как поверхность раздела, впервые открытый Мохоровичичем и поэтому названный поверхностью Мохо; ниже идет мантия, простирающаяся до глубины 2900 километров; под нею жидкий слой, состоящий, как полагают, из расплавленного железа и никеля, мощностью от 2000 до 2200 километров; наконец, твердое центральное ядро диаметром около 2500 километров. Естественно, чем дальше от поверхности, тем менее точны предположения. Но еще до второй мировой войны ученые сумели убедиться в существовании поверхности Мохо и мантии под ним. А ведь мантия – самый мощный слой, составляющий более 84 процентов всего объема Земли. И о нем нам ничего не известно.

– Собственно говоря, мы почти ничего не знаем о том небесном теле, на котором живем. Если бы удалось пройти через поверхность Мохо и достичь мантии, мы бы смогли по величине радиоактивности узнать возраст и происхождение Земли, происхождение океанических бассейнов и морской воды, причину землетрясений и наверняка узнали бы истину о перемещении материков и даже о происхождении жизни на нашей планете.

Такое мнение высказали в 50-х годах геологи, физики, геофизики, биологи и другие ученые, объединенные Американским смешанным обществом. Их энтузиазм еще возрос, когда в марте 1957 году Вальтер Мунк и профессор Гарри Гесс подвели примерный итог геологическим сведениям, собранным за последние годы во всем мире:

– Поверхность Мохо располагается не параллельно поверхности Земли: под океанами она ближе к нам, чем под материками. В некоторых местах она находится всего в семи километрах от дна океана, тогда как под материками она расположена на глубине тридцати или сорока километров. Именно под морями мы должны пробиться через поверхность Мохо и достичь мантии.

Должны пробиться. Убежденность двух ученых была такова, что в сентябре того же года в Торонто по инициативе Амсока собрался Международный геодезический и геофизический съезд и вынес решение: «Срочно изучить возможность и стоимость бурения поверхности Мохо». Так как речь шла о бурении скважины (по-английски hole) в слое Мохо, операция получила название проекта Mohole.

Энтузиазм ученых рос с каждой их встречей. В «Сайеншл Америкен» была напечатана статья Баскома: «Поскольку скважина пройдет через время и пространство первоначальной жизни на земле, вполне возможно, что будут обнаружены следы этой жизни». Иными словами, бур, проникая все дальше и дальше в осадочные породы больших глубин, будет исследовать прошлое планеты и человечества. В общем речь шла об очень волнующем исследовании.

Чтобы пробурить скважину под водой, изыскателям нефти нужно несколько лет. Первая поисковая скважина в Северном море в 1965 году достигла глубины 4520 метров, то есть бур, опущенный на дно моря, проник в подводный грунт более чем на четыре километра. С затратой очень больших средств можно пробурить и более глубокую скважину даже в твердых породах: в Техасе одна наземная скважина имеет глубину более 8000 метров.

Если разведчики нефти производят бурение по краю материкового шельфа на глубинах 200 метров или чуть больше, то для того, чтобы достичь Мохо, необходимо бурить дальше в открытом море. Геофизики определили, что в районе Гавайского архипелага Мохо лежит на глубине всего 4800 метров от морского дна. Однако выше этого дна – 4500 метров водной толщи океана. Вот что говорил о проекте Вальтер Мунк:

– Прежде всего необходимо подвести судно, производящее бурение, к намеченному месту и установить его там совершенно неподвижно. Глубина не позволяет нам использовать якоря и цепи, но наши специалисты по электронике нашли другое средство. Держать корабль в нужном положении будут четыре буя с подводными ультразвуковыми радиопередатчиками и радиолокаторами на поверхности, а электронная машина, приводящая в действие боковые винты, будет исправлять малейшие смещения. На дно спустят трубу с буром, и начнется бурение. Наверное, оно будет долгим. На рекордную скважину в Техасе потребовалось два года. Учитывая большое научное значение нашей задачи, такая длительность не должна нас останавливать.

– А не придется ли нам за время работы менять бур, и может быть, не один раз?

Мунк допускал, что это возможно и даже, наверное, так и будет.

– В таком случае сумеем ли мы при большой мощности водного слоя снова ввести бур в начатую уже скважину?

Это была важная техническая трудность, но ее сочли преодолимой. Заменяют же нефтяники свои изношенные буры. Большая глубина океана, на какой придется работать, конечно, усложнит задачу, но это лишь технические трудности, при наличии необходимых средств вполне преодолимые.

А средства были отпущены немалые. Государственный научный фонд объявил, что выделяет полтора миллиона только для электронного оборудования, обеспечивающего устойчивость судна. Строительство бурового судна финансировали четыре нефтяные компании. В марте 1961 года начались пробные бурения. Пять скважин глубиной по 315 метров были пробурены в 30 километрах от берега, против Сан-Диего, на глубине 930 метров. Затем судно направилось по Калифорнийскому заливу вдоль мексиканского побережья и остановилось в 65 километрах к востоку от острова Гваделупа. Глубина океана в этом месте 3000 метров.

Опустили буровую трубу, и бурение возобновилось. 28 марта 1961 года, при скорости ветра 50 километров в час и высоте волн до 4 метров, глубина скважины в подводном грунте достигла 70 метров. 1 апреля – 166 метров, и наверх была поднята «колонка» 12 сантиметров длиной; она состояла из «двух кусков темно-серого базальта, один из них с блестящей поверхностью». Бурить стало труднее, проходили не более 60 сантиметров в час. За последующий двадцать один час прошли только 13 метров, и буровая машина остановилась. Пробные бурения прекратили. До поверхности Мохо было еще очень далеко.

– На большем судне мы сможем добраться до него за три года при расходах 20-25 миллионов, – заявил Вальтер Мунк.

Судно было возвращено нефтяным компаниям. Ученые принялись разрабатывать новую программу бурения. Длилось это долго, так как не было согласия.

– Можно ограничиться менее глубоким бурением. Ведь изучить верхний слой осадочных пород тоже очень интересно.

Но геофизики, одержимые мыслью просверлить слой Мохо и достичь мантии, не хотели ничего снимать в первоначальном проекте. 18 августа 1966 года палата представителей привела обе стороны к согласию, отказав Государственному научному фонду 108 голосами против 59 в выдаче 19,7 миллиона долларов, необходимых для завершения проекта Mohole. Представитель Среднего Запада говорил в крепких выражениях о том, как нелепо было бы «швырнуть двадцать миллионов долларов в дыру на дне моря». Эффектная «программа Аполло» по исследованию космоса сильно потеснила подводные исследования. Но фанатиков океана ничто не могло привести в уныние.

– Город наш богатый из богатых. И край наш богатейший в мире. Так говорят жители Ла-Хольи, очень красивого местечка на берегу моря, в четверти часа езды от Сан-Диего.

В воскресные дни автомобили заполняют стоянки на пляжах Ла-Хольи с самого раннего утра. Из них высыпают загорелые парни и девушки со светлыми волосами, часто уже облаченные в прорезиненные комбинезоны. Они платят за прокат досок для серфинга, установленных на воде, и бегут к морю.

Своим богатством Ла-Холья обязана главным образом тому, что в ней находится университет Скриппса, или просто Скриппс, как там говорят. Это имя наверняка не стало бы известно потомству, если бы Е. У. Скриппс, владелец газеты в Сан-Диего, не подписал в 1903 году чека на имя Уильяма Риттера, профессора зоологии в Беркли, совершавшего в то время свадебное путешествие.

– Мне бы очень пригодились пять тысяч долларов, – сказал он Скриппсу, – чтобы купить судно и организовать здесь лабораторию морской биологии.

Университет Скриппса стал бастионом океанографии. Его сотрудники должны приходить на работу ровно в 8 часов утра. Кабинеты и лаборатории открыты с 8 до 17 часов, а некоторые доклады и исследования происходят и в более позднее время.

В списках запланированных работ, вывешенных в вестибюлях, можно прочитать, какие именно исследования намечаются на ближайшие сроки. Например: «Данные о скорости и выдыхании под водой мегаптера (горбатого кита), сопровождающего судно», «Обычные скопления свинца в снегах Гренландии», «Восстановление численности северного морского слона», «Особенности каротиноидного обмена веществ у фламинго Анд». На другой стене читаем: «В среду в 12 часов 15 минут лекция Теодора Эннса по морской биологии: «Выделение мочи почками акулы».

Университет располагает флотом из восьми специальных судов вместимостью от 99 до 2079 тонн. Одно из них, «Альфа Хеликс» (512 тонн, длина 40 м), представляет собой плавучую лабораторию. Как и в университете, на нем ведутся научно-исследовательские работы, название которых вызывает иногда улыбку («Сила, развиваемая гигантским петушком-тапесом, чтобы захлопнуть раковину», «Максимальная скорость передвижения краба-привидения», «Биение сердца у морского слона в разных условиях»), но которые, по мнению руководства университета, все будут использованы в свое время в торговле, промышленности, науке и военном деле. На борту «Альфа Хеликс» в распоряжении ученых библиотека с последними литературными новинками, и не было еще ни одного плавания, в котором они не организовали бы своего оркестра.

Возглавляет ученых на «Альфа Хеликс» биолог Пьер Схоландер, швед по рождению, полный 68-летний человек. У океанографов он приобрел большую известность своими работами, среди прочих: обмен веществ у тюленей и ламантинов, атеросклероз и образование холестерина у лосося, нервные волокна кальмара. Часто он работает в содружестве с Робертом Элснером, доктором философии 53 лет, ставшим специалистом в области электроники. Элснер изобрел полезные приборы для биологических наблюдений, сам он занимается дрессировкой тюленей и дельфинов, чтобы иметь возможность лучше изучить мускульную силу этих животных при нырянии.

С 1966 года в Тихом океане, в 60 километрах к западу от Сан-Франциско, на глубине 3850 метров, стала действовать подчиненная университету Скриппса подводная геофизическая станция. Она регистрирует главным образом земные толчки и ядерные взрывы, посылая всю информацию на берег по подводному кабелю. Упомянутый уже Вальтер Мунк использует аппаратуру этой станции для изучения морских приливов и измерения расстояний, пробегаемых волнами. Недавно он засек достигшие станции волны, вызванные бурей в Индийском океане. Чтобы иметь представление о пройденном ими расстоянии, взгляните на глобус.

– Океанография, – говорит Мунк, – едва только зарождается. Изучение океана даст нам такие знания, о которых мы теперь не имеем ни малейшего представления.

В университете Скриппса был разработан и сконструирован буй «Монстр», стоящий на якоре во Флоридском проливе, для постоянного измерения скорости и температуры Гольфстрима. Такие же буи разбросаны в разных местах Тихого океана, некоторые в 4000 километрах от береговой станции, куда они каждые шесть часов посылают по радио свои данные: осадки, температура и влажность воздуха, температура и соленость воды, скорость и направление ветра, длина и направление морской зыби, высота волн и прочие сведения, о которых ученые не всегда говорят открыто, несомненно из-за возможности использовать их в военных целях.

Тихий океан, он так необъятен и нередко грозен, так величествен, когда пролетаешь над его пустынными просторами, и вот оказывается, что каждую минуту почти все эти просторы обозреваются, измеряются, просматриваются, прослушиваются. Правительство Соединенных Штатов, очевидно, не думает (несмотря на отказ поддержать проект Mohole), что огромные суммы, которые тратятся на эти исследования, пропадают даром. Собранные сведения о ветрах, течениях, температуре и о всех настроениях Тихого океана могут обернуться однажды огромной и непосредственной выгодой. Например, осуществление грандиозного проекта, впервые предложенного еще одним сотрудником университета Скриппса, Джоном Изааксом: буксировка айсбергов из Антарктики в Калифорнию. Самый богатый в стране штат сильно страдает от недостатка воды: для полей, для промышленности, для нужд городов ее с каждым днем требуется все больше и больше. При нынешних ценах на пресную воду в Калифорнии «маленький» айсберг будет стоить 200 миллионов долларов.

В некоторых роскошных гастрономах Токио можно купить лед для прохладительных напитков из берегового припая Гренландии. Доставленный на самолете, он стоит в двадцать раз дороже промышленного льда. Покупают его из снобизма, так как на этикетке стоит надпись: «Возраст – две тысячи лет». Американский проект преследует более утилитарные цели.

Недавно этот проект был поддержан научно-исследовательским объединением «Рэнд корпорейшн» и Государственным научным фондом. Доставленный из Антарктики лед (чистый, без бактерий) смог бы на 50 процентов обеспечить потребность Калифорнии в пресной воде. Доставка айсбергов обошлась бы очень дешево, буксировку будут производить парусные суда, пользуясь научными данными о ветрах и течениях Тихого океана. На ум приходит одно возражение:

– Айсберги будут двигаться слишком медленно и растают.

Не забывайте, что девять десятых объема айсберга находится под водой. Только верхушка требует защиты от солнца. Авторы американского проекта предлагают для этого огромные пластиковые мешки. Проект их с самого начала казался более надежным, чем Mohole, и они считают его рентабельным.

Шествие через Тихий океан полярных айсбергов открыло бы новую главу в великих морских событиях, которые никогда не кончаются.

ОДЕРЖИМЫЙ МОРЕМ

Ни одно событие в науке и технике, каким бы значительным оно ни было, не может сравниться с событиями человеческой жизни. Приключения других людей трогают нас до глубины души, так как в своем воображении мы всегда ставим себя на их место, даже если в действительности неспособны последовать их примеру. Наше волнение при виде первых людей, шагающих по Луне, относится не к чуду технического успеха, а к судьбе космонавтов, их смелости: нас преследует мысль, вернутся ли они обратно.

Вот почему, рассказав о грандиозных и важных, конечно, для человечества проектах, я хочу показать под конец человека в его схватках с опасностями и яростью моря, в схватках в одиночку – и навстречу этим битвам он шел по своей воле.

– Я ему говорила, что на «Кон-Тики» было шесть человек и никто из них во время шторма не сидел без дела. Но все было напрасно. Ничего нельзя было сделать, он хотел справиться один. Я знала, что меня ждут страдания.

Так говорила мне Тедди Уиллис, невысокая женщина, грациозная и очаровательная. За ее спиной в окне я видел Эйфелеву башню. Это было в 1956 году, я жил тогда на набережной Сены. Рядом с Тедди сидел ее муж, Уильям Уиллис, человек 63 лет с открытым лицом и ясными глазами. Не очень высокий, но мускулистый, прямой и гибкий. Я восхищался его прямой, как струна, спиной, и сам Уиллис – Билл, как звали его близкие люди, – вызывал у меня восхищение по многим причинам. Я был горд и счастлив принимать его в своем доме.

Миниатюрная Тедди не была тщедушной. В 1948 году их с мужем захватил ураган в Карибском море на маленьком шлюпе длиной 9,3 метра. В самый разгар бури Тедди сказала: «Надо привязаться друг к другу. Я не боюсь умереть, ты за меня, Билл, не беспокойся. Но когда придет последний час, я хочу быть рядом с тобой. И мне хотелось бы умереть минуты на две раньше тебя, чтобы не оставаться наедине с акулами». Все это она говорила спокойным тоном секретарши, называющей телефонный номер. Но позднее, когда муж сообщил ей о своем намерении переплыть в одиночку Тихий океан на плоту, она запротестовала: «Это безумие». Уильям Уиллис все же отправился в путешествие и успешно его завершил.

В 1954 году Уильям Уиллис повторил подвиг «Кон-Тики» и даже превзошел его: он был один на плоту и одолел большее расстояние, чем Тур Хейердал. От Перу до Самоа он прошел путь в полтора раза длиннее, чем «Кон-Тики».

Имя Тура Хейердала известно всему миру. Но кто во Франции знает имя Уильяма Уиллиса? И кто знает, как назывался его плот? Очень немногие. Мало того, даже в Соединенных Штатах имя это не очень известно, несмотря на то что Уиллис – американец, и газеты говорили о нем в то время, когда он плавал на плоту, и после его смерти. О рекламе Уильям Уиллис никогда не заботился.

Нужно посетить Киннелон в штате Нью-Джерси, неподалеку от Нью-Йорка, и толкнуть дверь, на которой прибита простая медная дощечка, начищенная до блеска: «Клуб путешественников». Это был самый недоступный клуб в Соединенных Штатах, а может быть, и во всем мире. Там было много необычных трофеев: экзотическое оружие, модели судов, фотографии и географические карты. Вот там об Уильяме Уиллисе помнят все и память его чтят. Там я и узнал подробности о его безрассудной и славной кончине.

Уильям Уиллис отправился в плавание не для того, чтобы побить рекорд «Кон-Тики», и не для доказательства какой бы то ни было теории. Он сам написал, зачем ему нужно было такое путешествие. Я опасаюсь длинных цитат, но эту хочу здесь привести. Она показывает нам взгляд на жизнь самого замечательного искателя приключений в Тихом океане.

«Меня всегда одушевляла глубокая вера в Природу, убежденность, что если вести жизнь суровую и согласную с тем, что я считаю законами Природы, то можно еще больше приблизиться к ней, набраться от нее силы. Такой путь был для меня путем счастья, я шел по нему с самого детства, и годы утвердили меня в мысли, что я не ошибся. А теперь, когда я еще полон сил, душевных и физических, мне хочется испробовать высшее испытание, какое каждый человек в то или иное время должен взять на себя. Я хочу пройти через тяжелый труд, непрерывный, без отдыха, питаться только грубой, скудной пищей, подвергаться ударам стихий, пройти через ужас одиночества и жить, как солдат в бою, под постоянной угрозой смерти».

За свою жизнь Уильям Уиллис испробовал профессии лесоруба, металлурга, акробата, борца, был охотником на Аляске, официантом, каменщиком. И разумеется, моряком: убирал паруса на высоких мачтах парусников, огибавших мыс Горн. К тому же он еще и поэт. Французский издатель, напечатавший его книгу о плавании на плоту, подписал договор, не видев рукописи, просто потому, что читал когда-то сборник поэм Уильяма Уиллиса – «Hell, Hail and Hurricanes» («Ад, град и ураганы»), изданный в США.

Уильям Уиллис родился в Гамбурге и провел там свою молодость. Я задал ему вопрос, не этим ли объясняется его призвание моряка.

– Разумеется. Ни отец мой, немец, ни мать, чешка, по соленой воде никогда не плавали, но в четыре года я бегал около моря в Гамбурге. Большой порт, где теснились суда, меня очаровал. Однажды, когда мне было пять лет, я забрался в лодку, отвязал причальный канат и взялся за весла. Но они были слишком велики для моих маленьких рук, и меня стало уносить приливным течением. Предупрежденный докерами и моряками, на выручку мне пришел полицейский катер. В пятнадцать лет я нанялся на четырехмачтовое судно, отправлявшееся в Южную Америку. Таким образом было положено начало. Долгие годы потом я не плавал, но море оставило след в моей душе.

И вот в 1951 году явилась мысль переплыть в одиночку на плоту Тихий океан.

– Я очень хорошо понимал, что говорить обо мне будут гораздо меньше, чем о людях с «Кон-Тики», даже совсем мала, и прежде всего потому, что я вернусь из плавания после того, как уже очень много поговорят о них. Но для меня это не имело значения. Я просто хотел подвергнуть себя испытанию.

После эксперимента «Кон-Тики» трудно было не понять, что лучшее дерево для постройки плота, предназначенного для долгого плавания, – бальса.

Уильяму Уиллису нужны были стволы диаметром 80 сантиметров, а лесорубы экваториальных лесов не давали бальсе достичь такой толщины, чтобы легче было ее вывозить. Поиски оказались долгими и трудными. На жалком, маленьком, взятом напрокат самолете, который нырял в воздушные ямы, Уиллис летал высоко над лесом и наконец нашел, что ему требовалось. Срубленные деревья сплавом были доставлены по рекам в Гуаякиль, где 2 августа 1954 года началось сооружение плота.

– Я вовсе не собирался копировать древние плоты, так как мне нужен был плот, которым мог бы управлять один человек.

Главная техническая необходимость – не рулевое весло, а настоящий руль.

– Мне нужно было обычное рулевое колесо, соединенное с классическим пером руля. Его я и велел сделать и установить.

Впоследствии это приспособление показало, что, несмотря на зловещие пророчества многих моряков, оно отлично сбивало большие волны, идущие с кормы.

Бальсовые бревна, как и на «Кон-Тики», крепились веревками. Плот Уиллиса имел десять метров в длину, шесть в ширину, на нем было две мачты и бушприт, из парусов – грот и кливер. На палубе маленькая закрытая каюта. Нос несколько заострен.

Что касается питания, Уиллис решил взять с собой не научно рассчитанный набор продуктов, а мачику и распадуру.

– Мачика – распространенный продукт питания индейцев Анд. Это мука из жареной кукурузы. В нее добавляют немного воды, скатывают в шарик и глотают. Не нужно ни печки, ни кастрюлек. От этой пищи у вас появляется сила лошади. Индейцы едят мачику беспрерывно, когда переносят через горы, в разреженном воздухе, свои непомерные грузы. А распадура – это неочищенный сахар. У меня была уверенность, что с мачикой и распадурой я хорошо продержусь.

Печку Уиллис все же взял с собой, «чтобы жарить рыбу». Запасы пресной воды: 450 литров в спаянных друг с другом бидонах. Зеваки, наблюдавшие, как строят плот и готовятся к отплытию, качали головами: «Этот еще ненормальнее, чем те, с «Кон-Тики». Собирается плыть один, а это ведь невозможно». Существуют люди, которых слово «невозможно» только подстрекает еще сильнее.

Я знал нескольких одиночных мореплавателей, и, почему бы не сказать прямо, все они были не так уж симпатичны. Фаланга этих необычайно смелых людей насчитывает несколько нелюдимых мизантропов со сложной психикой, склонных иногда к ипохондрии. А более открытого, более общительного и душевного человека, чем Уиллис, я редко встречал. Ни малейшей позы, ни тени скрытности. Этот человек отправился в плавание один просто потому, что считал такое испытание благотворным для себя.

11 июня 1954 года готовый плот стали поднимать на борт грузового судна, чтобы доставить его в Кальяо. Помогая при этом маневре, Уиллис уперся в форштевень буксира, грозившего задеть плот. «Я напрягал все свои мускулы и чувствовал, как разрываюсь под кожей. Я вошел в каюту, чтобы осмотреть себя, и обнаружил, что у меня образовалась грыжа. Но я решил не говорить об этом жене и вообще никому: ничто не должно меня больше задерживать».

– Я ждала его в Кальяо, – рассказывала Тедди. – Мы с ним провели четыре дня в гостинице. 22 июня после завтрака, когда мы снова на минутку поднялись в номер, я заставила его дать слово не плыть до Австралии, и он обещал мне остановиться на Самоа. И тут я ему поверила. Поверила чуть больше, чем прежде. Потом мы вышли, и целых два часа нас терзали фотографы и журналисты, протягивая нам микрофоны. Мы должны были произносить прощальные слова. Эту сцену прощания они заставили нас повторить несколько раз. У меня уже не было сил, но я все же выдержала. И вот плот стал удаляться.

– У нее еще хватило сил улыбнуться мне, – сказал Уильям Уиллис.

Как и «Кон-Тики», плот «Семь маленьких сестер» был выведен на буксире на шестьдесят миль от берега, до течения Гумбольдта. Плот свой Уиллис назвал в честь созвездия Плеяд – так оно называется у греков.

На плоту путешественник все же не был один. Он увозил с собой двух животных: черную кошку Мики и попугая Эки. Мики то сидела на привязи, то свободно разгуливала по бальсовым бревнам. У Эки была клетка, откуда он мог выходить. Попугай охотно усаживался на верхушку мачты.

«Лодку можно оснастить таким образом, – писал Уиллис, – что человек один сумеет управлять ею из кокпита при любых обстоятельствах. С плотом дело обстоит иначе: при каждом маневре мне приходится быть одновременно всюду. Я должен рассчитывать свои движения исключительно точно и быстро».

Этот испытанный мореплаватель очень скоро заметил, что его плот замечательно выдерживает плавание даже при малоблагоприятной погоде. Он поднимался на волну, совершенно не кренясь. Вначале больше остальных пассажиров страдала кошка, которая слишком часто становилась мокрой от набегавших волн, но она старалась защищаться и вскоре приноровилась к обстановке. Для нее Уиллис взял с собой в плавание консервы, а для попугая – кукурузные початки и бананы.

Несмотря на ловкость и мореходный опыт, Уильяма Уиллиса терзала необходимость поспевать сразу всюду: «Я никогда не мог сосредоточить все свое внимание на руле: надо было постоянно следить за компасом и за парусами. Чтобы выполнить самое простое дело, я должен был возвращаться к нему раз десять, потому что всякий раз мне приходилось прыгать на руль, как только плот отклонялся от курса».

Участники больших одиночных гонок пользуются теперь автоматическим рулем. Он приводится в действие лопастью, на которую давит ветер и которую можно отрегулировать. Таким образом, их судно не сбивается с курса, если ветер не меняет слишком резко направление. Для плота при его медленном движении и более трудной управляемости такой руль не годится, так что Уиллису приходилось все время упорно бороться со сном. Несколько раз за время плавания сон одолевал его, и он должен был ему сдаться. Как мы увидим, Уиллису еще несколько раз, уже по другим причинам, приходилось бросать руль, и тогда плот двигался сам по себе. Но все остальное время он никогда по-настоящему не спал. Как только ветер немного свежел, он был в полном рабстве у своего руля в нескольких метрах от прибежища, и чем ненастнее была погода, тем дольше он там оставался. Состояние бодрствования с короткими минутами сонного забытья и внезапным пробуждением – вот какой режим установился у него под конец.

«Я хочу пройти через ужас одиночества». Стоит только выговорить эти слова, и вы уже будете сыты ими по горло. Казалось, все предметы на плоту понимали, что и они должны участвовать в испытании. То, что печка отказывалась действовать, было еще полбеды, а вот неполадки с хронометром – настоящая беда. У него были с собой еще только карманные часы, приемлемые для повседневной жизни, но слишком неточные для вычисления долготы. Жаль, что я не спросил у этого человека, говорившего, что он прежде плавал почти всегда матросом, где и когда он научился навигационным расчетам. Последовательный ряд определений места, который он приводит в своей книге и который можно выверить по карте, показывает, что плыл он очень точно. И все же я рискнул спросить, не получал ли он иногда свои координаты по радио. При этом вопросе Тедди Уиллис подняла плечи:

– Радио? Видели бы вы это радио!

У его радиоустановки не было батарей, только маленькое динамо. Одной рукой надо было вертеть рукоятку, а другой работать ключом. Аппарат мог и принимать сообщения, но только на пяти килогерцах. Билл ведь ни разу не принял ни одного сообщения, а из тех, что послал, принято было только одно: накануне его прибытия на Самоа.

– Ну тут я не виноват. Я был бы доволен, если бы Тедди время от времени получала вести обо мне.

14 июля 1954 года. Уильям Уиллис миновал Галапагосские острова и вошел в полосу пассатов. «Не отрывая рук от руля, я наблюдал за ветрами, облаками, волнами, их формой и направлением, изучал их со всей сообразительностью, на какую был способен. Ощущение ветра на лице уже само по себе говорило о погоде. Ветер был моим Евангелием, облака и волны несли улыбку или гнев моей судьбы».

Заходящее солнце бросает красные отблески на гигантские волны, на западный склон каждого вала. С другой стороны они темные, почти черные. Настает ночь. Для страдающих бессонницей, будь то на море или на суше, ночь всегда кажется длинной. Уиллис на это не жаловался. Иногда он пел, иногда вел воображаемые разговоры с давними приятелями: «Что ты там делаешь, Уильям, один на этих бревнах?» – «Это не для того, чтобы изумить вас, друзья. Я совершаю плавание благодаря тому, что узнал от вас, старые радиолюбители, и эта хитроумная одиссея только продолжение вашего дела».

Каждое утро – завтрак каменного века. Столовая ложка муки, разведенная в чашке в таком количестве воды, чтобы получилось густое тесто. Днем, когда позволяли обстоятельства, Уиллис снова ел мачику, а в трудных условиях или в борьбе со сном сосал сахар. Кошка и попугай не были его единственными спутниками. Появился еще один – Длинный Том.

Это была трехметровая акула, бурая с белыми по краям плавниками, замечательный образец акульего рода. Акулы временами рыскали вокруг плота, а затем исчезали. Но Том никогда не покидал своего поста. «Вначале его присутствие меня немного стесняло, потом я привык к нему. Я понимал, что, если упаду в воду, то окажусь в его пасти прежде, чем успею намокнуть».

Никто не может предсказать поведения акулы. 12 июля произошел случай, который мог бы составить прекрасный эпизод, если бы это снималось на кинопленку. Утром Уильям Уиллис, стараясь поймать дельфина, свалился в море и через двадцать секунд уже был в шестидесяти метрах от плота. К счастью, он не выпустил из рук леску, закрепленную другим концом на плоту. Дециметр за дециметром, страшась каждую секунду увидеть, как рвется леска, в которой была его жизнь, он сумел подтянуться до своих бальсовых бревен и забраться наверх.

– А Длинный Том? Где он был в это время?

– На меня он не бросился. Меня хранила судьба.

Каждый раз, говоря о серьезных трудностях, из которых ему удалось выпутаться, Уиллис повторял эти слова: «Меня хранила судьба». Я не спросил его, верующий ли он человек, но, судя по всему, что он говорил, писал и делал, он был по крайней мере деист, а все писавшие о нем после его смерти журналисты много говорили о его духовности. Книгу о своем путешествии через Тихий океан он озаглавил «Боги были милостивы».

Милостивы, но не отвели ни одного испытания. 19 июля стонущий, полуживой Уиллис лежал, скорчившись, на своем плоту. Непонятно почему, без явных внешних причин, его вдруг схватила нестерпимая боль в солнечном сплетении. Как раз тот случай, когда вы вызываете врача и он не может понять, что с вами такое, но делает вам успокаивающий укол и звонит в клинику.

Уиллис, человек выносливый, привыкший к тяжелому труду и лишениям, называет главу, где рассказан этот случай, «Агония». Почти сутки длились титанические муки. Волны захлестывают плот, надвигается ночная тьма. «Я все надеялся, что боль возрастет до такой степени, что я потеряю сознание, и тогда мышцы расслабятся». Нет. С наступлением утра Уиллис нашел в себе силы, чтобы доползти до каюты, открыл аптечку. Морфия в ней не было, только аспирин. Уиллис взял горсть таблеток, размочил их в воде и проглотил. Никакого эффекта. Со стоном он крутит рукоятку радиопередатчика, другой рукой выстукивает сообщение. Никто не принял его SOS, и он сам не знает, был ли он действительно послан.

«Я считал себя человеком очень сильным, а был лишь маленьким и ничтожным. Я видел, как распадается мое тело, словно вещество, никогда не имевшее настоящей реальности, как пепел на ветру. Кому я причинил вред на земной поверхности? Незримые грехи... Может быть, я согрешил в своих помыслах? Намерения для меня значат то же, что и поступки, они даже важнее поступков».

Боль исчезла так же внезапно, как и появилась.

– Не могло это быть следствием грыжи, о которой вы говорили? – спросил я.

– Не думаю. Врачи не видят связи. Мне кажется, это была не просто физическая боль. Причина ее таилась в моей душе.

– Вы считаете, что были за что-то наказаны?

– Возможно. Может быть, не желая того, я нарушил один из законов Природы.

– Вы имеете в виду дельфинов?

– Да.

Уильям Уиллис уже говорил мне об этом. Как и на «Кон-Тики», его меню разнообразили летучие рыбы, падавшие на плот. Но он еще ловил на удочку дельфинов. Хотя первый дельфин утащил его в море, он ловил их потом все время.

– Я ел их сырую печень, очень питательную и богатую витаминами. Правда, когда я убивал дельфинов, у меня были угрызения совести. Я слышал их дыхание, такое же, как у нас. Но, отрубая им голову, я никогда не разбивал черепа, зная, что их мозг удивительно похож на человеческий.

– А летучих рыб есть не грех?

– Они падали ко мне на плот, словно дар Природы. И я видел порой, как все вокруг их пожирают. Они выпрыгивают из воды и летят по воздуху, чтобы спастись от дельфинов, которые преследуют их под водой, и тогда парящие над волнами буревестники бросаются на них и уносят в клюве.

Проследим по карте путь «Семи маленьких сестер» через необъятный океан. Почти на середине пути, между Галапагосскими и Маркизскими островами, рядом с точкой определения места в полдень 6 августа вписано два слова: «Без воды».

Четыреста пятьдесят литров воды при отплытии. Однако соленые волны постепенно разъедали места спайки бидонов, и пресная вода стала вытекать. Осталось всего тридцать шесть литров. Уиллис сразу продумал несколько решений:

1. Ограничить потребление воды одной чашкой в день и остановиться на Маркизах вместо того, чтобы идти к Самоа. Это решение было им отвергнуто.

2. Выдавливать воду из пойманной рыбы. Решение частичное, так как «мне приходилось проводить целые дни, не видя ни одной рыбы».

3. Пить морскую воду.

«Плавая на судах, я часто выпивал по чашке морской воды, чтобы заставить действовать кишечник. Четыре года назад, плавая на танкере порта Суэц, я каждый день выпивал четверть литра морской воды, чтобы бороться с воздействием бензинных паров. Я был уверен, что ее можно пить, по крайней мере по чашке в день, без всяких последствий».

Уиллис пил ее без вреда для себя, сохраняя пресную воду для мачики. Набирать воду он старался в то время, когда поблизости не было акул – исключая Длинного Тома, на которого по-прежнему можно было положиться. «На ночь он уходил на полтора-два метра вглубь, но днем снова оказывался близ поверхности. Я с удивлением думал, что же он ест и когда ест. То, что я ему бросал, не позволяло набить как следует брюхо. Несомненно, он без вреда для себя мог поститься целый месяц. Спал он, плавая. Прямо перед его ужасной зубастой пастью всегда плавали три рыбы-лоцмана, сантиметров пятнадцати в длину, и порой задевали его. Длинный Том не обращал на них внимания». Приближались к плоту и киты. Уиллис видел их в такой же близости, как Тур Хейердал и его спутники, слышал, как дышат эти гигантские морские лошади.

Если, находясь в открытом море, вы видите при восходе солнца, что небо приобретает медный оттенок, пусть это вас насторожит заранее. 1 сентября. Плот находится теперь прямо к северу от Маркизского архипелага. Исчезли летучие рыбы, меньше стало дельфинов, стаи морских птиц улетели к югу – к земле. Днем погода остается ясной, но при закате солнца горизонт затягивается тучами цвета серы. Быстро наступает тропическая ночь, и почти сразу разыгрывается шторм.

Уильям Уиллис чувствует себя теперь хорошо. Одной рукой он крепко держит руль, и дождь, что хлещет прямо в лицо, ему скорее приятен: это ведь пресная вода. Шквал набегает за шквалом, вырываясь из темноты ночи длинной черной стеной в то время, как начинает завывать ветер. Уиллис успевает подумать: «Лучше бы убрать теперь грот». Он даже успевает отдать фал, закрепленный рядом с рулем. Парус спускается на один метр, потом хлопает и рвется. Начинается свистопляска.

Когда буря набирает силу, рев ее уже не смолкает, хотя временами становится глуше, и на этом основном фоне выделяются другие звуки, исходящие от неба, от моря и от той скорлупки на море, которой вы вверили свою жизнь. Среди всей этой кутерьмы Уильям Уиллис, старый моряк, чувствовал себя совершенно свободно и уверенно, различая голоса стихий, следя почти на самой поверхности бурного моря за курсом своего большого плота, идущего под одним кливером, и похоже, что этот парус будет держаться. На стрелку компаса падает свет маленького фонаря, крохотный отважный язычок пламени, чудесный символ человеческой воли. «Если бы мы продолжали так плыть, мне не о чем было бы беспокоиться, буря могла бушевать хоть неделями, скорость, с какой пена неслась вдоль плота, показывала, что мы не теряем времени».

Шторм еще усилился, плот великолепно прыгал по волнам, снасти выдерживали напор ветра. Они и впрямь были высоки, как горы. Время от времени Уиллис отправлял в рот горсть сахару, чувствуя под тощей рукой свое исхудавшее лицо. «От меня остались только кожа да кости. Это хорошо, говорил я себе, избавься от своей плоти, от плоти прожитых лет, полумертвой, обреченной рассыпаться в прах, начни все сызнова, создай себе новую плоть, девственную плоть, свежую кровь, плоть и кровь путешествий».

Трое суток, словно живое изваяние, простоял он так у руля, питаясь горсткой сахару, утоляя жажду брызгами. Невероятное возбуждение снимало усталость. При свете солнца море, все еще бушевавшее, уже не казалось таким темным и непроницаемым, напротив, плот теперь скользил среди хрустальных гор. И в этой прозрачности Уиллис видел, как мелькали совсем рядом с ним, а иногда и выше него страшные пасти акул. Акулы поднимались и опускались вместе с волнами, безучастные, а на какой-то краткий миг, может быть, по-братски близкие, вовлеченные в космическое движение, которое пьянило человека, влюбленного в море.

5 сентября. На спокойной синей поверхности океана, чуть вздымаемой волнами зыби, на плоту у руля сидит человек, орудует иглой и поет. Уильям Уиллис привел в порядок снасти и теперь чинит свой грот. Поет он потому, что пересек меридиан острова Раройя из архипелага Туамоту, иными словами, только что побил рекорд «Кон-Тики», пройдя то же самое расстояние на двадцать восемь дней быстрее. В плавание он пустился не для рекордов, но факт есть факт, рекорд он побил, один на своем плоту. И плывет теперь дальше.

– 9 сентября вы упали с мачты, пытаясь высвободить снасть, застрявшую в блоке.

– Упал я всего лишь с трехметровой высоты, но ударился головой и потерял сознание. Пришел в себя ночью, снова потерял сознание и очнулся, когда уже солнце стало нагревать мне голову. Я был зол, потому что потерял целые сутки, а до конечной цели было еще тысяча шестьсот миль.

1600 миль, около 3000 километров. Чтобы пройти это расстояние, Уильяму Уиллису понадобилось чуть больше трех месяцев. Питался он летучими рыбами и рыбой, пойманной на крючок, своей знаменитой мачикой и время от времени ел немного сахару. Жажду утолял морской водой, иногда собранной в парусину дождевой водой, которую он пил с наслаждением, но при этом всегда с благодарностью думал о морской воде – без нее он умер бы от жажды...

В своей книге Уильям Уиллис рассказывает о прекрасной погоде, о менее прекрасной погоде, о плохой погоде, но о бурях упоминает лишь мельком. Как будто ярость моря была бессильна перед этим тощим телом, обветренным, пропитанным солью, перед твердыми, как железо, мускулами, перед волей, выпестованной отрешением: «Подвластный всем капризам моря, приятным или неприятным, я жил наедине с Природой, вел нормальную жизнь человека, которая все время порождает порядок и радость существования». Можно ли на самом деле назвать эту жизнь нормальной? Считают ли боги, что этот одинокий человек чувствует себя очень счастливым и начинает проникаться гордостью? Может быть.

2 октября. Палящее солнце, мертвый штиль. На пустынной поверхности Тихого океана – «Семь маленьких сестер», и этот застывший плот сам кажется пустынным, если не считать неподвижного попугая в клетке, подвешенной к мачте, и черной кошки, растянувшейся в скудной тени каюты. За рулем никого. Можно подумать, что душа Уильяма Уиллиса устремилась прямо вверх, к высокому синему небу над океаном, а его тело, разорванное на куски, пребывает под синей гладкой поверхностью в желудках акул. Но нет, одинокий мореплаватель жив. Впервые с момента отплытия он укрылся в каюте. Лежит там неподвижно, закрыв все входы и выходы, чтобы в каюту не проникали солнечные лучи. Уильям Уиллис потерял зрение.

Накануне, 1 октября, определяя полуденную высоту солнца, он потерял зрение сначала на восемьдесят процентов, а чуть позднее и все целиком. Во время этой милосердной отсрочки он успел спустить и закрепить паруса, насыпать зерен в клетку попугая и положить рядом с кошкой хороший кусок рыбы. Потом он вошел в каюту и закрыл ее.

– Глаза мои, утомленные солью, солнцем и недостатком сна, не смогли выдержать напряжения при работе с секстаном. Несколько лет назад у меня были неприятности с глазами из-за взрыва на борту торгового судна. Вернувшись в Нью-Йорк, я услышал прогноз врача: «Можете ослепнуть на оба глаза». В течение нескольких недель мне пришлось лечиться. На плоту я думал, что это пройдет, что несколько дней в полной темноте приведут меня в равновесие. Слепота меня не пугала, так как я знал, что море впереди свободно, даже слепой я смог бы в конце концов пристать к берегу.

– Вы правда так думали?

Во взгляде Уиллиса я прочел некоторое удивление из-за слова «правда», которое у меня вырвалось. Ответила мне Тедди.

– Можете ему поверить, он действительно так думал. Это какое-то безумие. Но он опять-таки оказался прав.

8 октября к Уиллису возвратилось зрение, а через три дня на горизонте показался островок Тау из архипелага Самоа. Вот тогда мореплаватель и послал то единственное сообщение на землю, которое было принято: «Плот 7Н TAS в 25 милях от Тау. Прошу помощи для высадки. Точка. На плоту все в порядке. Уиллис».

Следующий день – 12 октября, годовщина прибытия Колумба на американский островок, которому он дал название Сан-Сальвадор. Счастливое предзнаменование, думал Уиллис. Но земля откажется принять этого человека, который так долго обходился без нее. Остров Тау опоясан подводными скалами, коралловые рифы окружают его, словно крепостные стены. Подойти было невозможно, несмотря на двенадцатичасовые маневры. После Тау еще один остров оказался недоступным. Потом еще один.

Спасение пришло наконец с моря в виде американского судна береговой охраны, которое приняло сообщение и разыскивало плот среди островов. Сообщив на землю по радио о своей находке, оно на буксире повело плот к Паго-Паго, куда они прибыли 15 октября в 1 час 30 минут ночи. Там на причале в ярком свете прожекторов покорителя Тихого океана ожидала толпа туземцев, стоявших безмолвно и неподвижно, с венками из цветов в руках.

«Волнение, захлестнувшее и меня и их, поднималось до темных гор, обрамлявших эту сцену. Я стоял онемевший, парализованный среди ничем не нарушаемой тишины, смиренно склонив голову в благодарность за прием, какой они мне устроили. Плот вошел в полосу света и пристал к берегу».

Через несколько дней в самолете, летевшем в Нью-Йорк, Тедди рыдала, крепко обнимая своего мужа:

– Ожидание было ужасно. В следующий раз я отправлюсь с тобой.

– Ты думала, что я погиб? – спросил Билл.

– Нет, ты мне сказал, чтобы я не беспокоилась. Но другие считали тебя погибшим.

Рассказывая мне все это, Тедди мужественно улыбалась.

– Зато потом все было замечательно, – сказал я. – Вы стали знамениты, вас всюду приглашали, фотографировали, брали у вас интервью.

– Минутная вспышка. Чтобы оставаться на виду, этого нужно желать.

– Ваш муж написал книгу, которая стала бестселлером.

– Нет, не настоящим бестселлером. Она вышла после книги Хейердала, и, к слову сказать, Билл себя ничем не утруждал.

Такая разница кажется мне несправедливой, как из-за самого подвига, так и литературных достоинств книги. Правда, человек получает то, чего он по-настоящему хочет, а мы видели, чего хотел Уильям Уиллис. Тедди, мне помнится, добавила:

– Я знаю, он поплывет еще раз, и я снова буду страдать.

– Нет, страдать ты больше не будешь, – возразил Билл и с нежной улыбкой обнял жену за плечи. Однако он не сказал, что больше не поплывет один.

И он поплыл снова. В 1963 году американские журналы вновь заговорили об Уильяме Уиллисе, сообщая, что этот семидесятилетний человек еще раз переплыл в одиночку Тихий океан на плоту, названном «Возраст не помеха». С собой в плавание он взял только двух котят.

Я воспроизвел первое плавание Уильяма Уиллиса через Тихий океан потому, что он написал о нем книгу и потом я сам смог поговорить с ним об этом. Чтобы воспроизвести второе плавание (10000 морских миль, то есть 18500 километров за 204 дня), у меня недостаточно данных, так как Уильям Уиллис не счел нужным писать о нем. Этот подвиг не был для него поводом получить гласность или даже провести исследования. Это вновь было испытание самого себя. Безумие своего рода? Да, если учесть, что у этой бесконечной связи с морем была невинная жертва – Тедди. Тедди не жаловалась. Она всегда принимала с героической улыбкой эту сумасбродную семейную жизнь втроем.

В 1966 году Уильяму Уиллису исполнилось 73 года, и он решил, что теперь уже слишком стар, чтобы отправляться в океан на плоту. И тогда он задумал – все так же в одиночку – переплыть Атлантический океан с запада на восток на судне. Крохотном, едва больше четырех метров в длину, но настоящем судне с палубой, оснащенном таким образом, чтобы один человек мог управлять им из кокпита. Но тут боги решили, что были достаточно милостивы, и сделали предостережение: после двухмесячного плавания Уильям Уиллис, тяжело больной, был подобран в море и доставлен обратно в Соединенные Штаты. Через год он снова вышел в плавание, все на той же скорлупке, названной «Малышкой». Он проплыл две трети расстояния, когда его подобрало рыболовное судно, на этот раз почти без сознания, но он еще нашел в себе силы, чтобы возражать против своего спасения: «Оставьте меня в покое, я могу плыть дальше». Домой его все-таки вернули.

1 июня 1968 года. Фотографы и журналисты толпятся на пристани Монток (восточная оконечность Лонг-Айленда, вблизи Нью-Йорка), чтобы посмотреть на третье отплытие Уильяма Уиллиса на восток.

Биллу семьдесят пять лет, внешне это уже не тот человек, которого я знал. Более длинные, чем прежде, волосы совсем поседели, так же как усы и борода, которые он теперь носит. Но вид у него все же атлетический. Он поднял руку, улыбаясь фотографам. Его улыбка и свет, что озаряет все его лицо, вызывают у всех присутствующих одну и ту же мысль: одержимый.

Тедди нет среди этих людей, собравшихся на пристани. Она больше не в состоянии выносить прощания на людях. В маленькой квартирке, в доме 12 на 72-й Восточной улице, скоро опять начнется ее бесконечное ожидание. В пятый раз.

18 сентября 1968 года. Советский траулер из латвийского порта Лиепая медленно пробивался навстречу ветру под 55° северной широты, в 400 милях к западу от берегов Ирландии. В 9 часов 30 минут утра вахтенный матрос позвонил на капитанский мостик:

– Прямо впереди палубное судно.

Капитан уже засек предмет радиолокатором и поднес к глазам бинокль. У этого маленького судна, действительно очень маленького, был какой-то странный ход. Вернее, никакого хода, оно двигалось по течению, без мачты, без паруса, часть его такелажа свисала в беспорядке. Подобный вид судна имеет точное название в морском лексиконе – потерявшее управление.

Через полчаса два моряка с траулера поднялись на борт суденышка.

Никого. Сломанную мачту унесло в море, кокпит на треть залит водой. Ясно, что этот ялик – на корме выведено его название «Малышка» – потрепан как следует бурей. В соответствии с морскими правилами латышские моряки тщательно все обследовали.

Ящик с сигнальными ракетами пуст, все ракеты использованы. Ясно, что находившийся здесь человек звал на помощь, только никто его не заметил. Судовой журнал немного подмок, но прочитать его можно. Последнее определение места сделано 20 июля, два месяца тому назад, указана только широта. Долготы нет: должно быть, у мореплавателя стали или разбились часы. Вот другие записи в журнале, помеченные той же датой: «Мое судно попало в шторм. Потеряно почти все продовольствие. Нет ни пищи, ни сигнальных ракет».

Предметы, найденные в ящике: фотоаппарат, бинокль. Секстан исчез. В том же ящике тетрадь с записями, предназначенными, очевидно, для статьи или книги, с такой заключительной фразой: «Море – царство смелого человека».

Под тетрадью американский паспорт номер 22757, выданный в Нью-Йорке 19 марта 1968 года на имя Уильяма Уиллиса.

Латвийский капитан велел поднять суденышко на борт траулера, потом для очистки совести немного обследовал этот район в поисках других вещей или трупа. Но чего можно было ожидать по прошествии двух месяцев?

Несколько позднее в дом 12 по 72-й Восточной улице явились два представителя полиции Нью-Йоркского порта. С большой осторожностью они сначала сообщили миссис Уильям Уиллис о том, что в Атлантическом океане обнаружено потерпевшее крушение маленькое судно. Она тяжело вздохнула, прежде чем ответить:

– У меня нет вестей с самого отплытия. Я только надеюсь, что судно, о котором вы говорите, не принадлежит моему мужу.

В кармане одного из этих людей лежал паспорт Уильяма Уиллиса. Другой полицейский решился наконец вытащить из своего кармана измятую бумажку, исписанную рукой Билла. Записка без даты, которую человек, одержимый морем, собирался передать с первым встречным кораблем: «По прибытии в ближайший порт будьте добры послать известие обо мне моей жене. Сообщите, где я находился в день нашей встречи, и скажите ей, что я совершенно здоров и полон оптимизма».

Жорж Блон

ПОЛЯРНЫЕ МОРЯ

«ЛУЧШИЕ ОФИЦЕРЫ И МАТРОСЫ…»

1815 год. Просторный кабинет в здании Адмиралтейства в Лондоне. За низеньким столиком сидит молодой писарь и пишет под диктовку расхаживающего позади него человека. Джон Барроу диктует свою книгу «Хронологическая история путешествий в арктические районы», которая должна выйти в свет в будущем году.

– Нет, никаких сомнений, что в арктических экспедициях сформировались самые лучшие офицеры и матросы нашего флота.

Под флотом всегда понимается королевский военно-морской флот.

У Джона Барроу красивое удлиненное лицо, голубые глаза. На нем черный редингот, белая рубашка с широким открытым воротом и черный шелковый галстук – он воплощение строгой британской элегантности. Изысканный стиль письма и речь выдают выпускника Оксфорда. Джон Барроу возведен в дворянское звание – к нему обращаются сэр Джон. Однако родился он в довольно бедной семье, еще мальчиком работал на литейном заводе в Ливерпуле, затем ходил матросом гл китобойце. Его карьера может служить примером неукротимой энергии. Барроу поднялся вверх по социальной лестнице без чьей-либо помощи. Ныне он секретарь Адмиралтейства, основатель Королевского географического общества, главный вдохновитель арктических экспедиций, которые состоятся в первой половине XIX века.

Сэр Джон сказал «лучшие офицеры и матросы». С ним трудно не согласиться, когда вспоминаешь о тех условиях, в которых люди в течение веков пытались покорить полюса земли, и не следует забывать, что речь идет не только о моряках – ведь путь проходил и по арктическим льдам, и по антарктическим снегам. В начале XX века отчеты газет и журналов о покорении полюсов были для большинства читателей увлекательнее любого романа, и интерес к полярной эпопее не остыл до наших дней. Помню, как я буквально пожирал брошюрки, в которых рассказывалось о полярных экспедициях. К горлу подкатывал комок, когда я читал про мужественного Отса, одного из членов экспедиции Скотта к Южному полюсу (1912 год), который, обморозив ноги, ушел в пургу, чтобы не быть обузой своим полуживым от голода товарищам.

– Пойду пройдусь. Хочу немного подышать воздухом.

Он думал: «Одним ртом меньше. Быть может, друзьям удастся выжить».

В хронике полярных экспедиций мы встречаемся не только с героическим альтруизмом, ибо ни одно предприятие не бывает полностью бескорыстным. Первыми к полярным областям приблизились рыбаки и охотники (они пересекли Южный и Северный полярные круги); бывало, что люди искали в высоких широтах убежище, как случилось с викингами, изгнанными из Норвегии. И до и после них в высокие широты заходили баски и кельты, которые охотились на китов и ловили треску в окрестностях Ньюфаундленда и Лабрадора. Отважные и необузданного нрава люди, обладавшие невероятной выносливостью, заходили далеко в Южные моря, охотясь на китов и истребляя великое множество тюленей. Нам мало известно о плаваниях этих пионеров, поскольку они хранили в тайне излюбленные места охоты и рыбной ловли, а к тому же зачастую не умели ни читать, ни писать.

Это походы рыбаков и охотников на морских животных начались задолго до снаряжения специальных экспедиций. Организованное наступление на Северный Ледовитый океан – начнем с него – было вызвано теми же побуждениями, которые заставили отправиться в неизвестность Колумба, Васко да Гаму и Магеллана, – жаждой золота, пряностей и прочих богатств Востока.

В 1530 году лондонский негоциант Роберт Торн писал королю Англии Генриху VIII: «Наша коммерция чахнет, а испанцы и португальцы богатеют. Мы тоже должны добраться до Индии, но не тем путем, который с благословения папы[59] захватили Испания и Португалия. Если Арктическое море судоходно, то, взяв курс на север, а затем спускаясь на юг, мы отыщем более короткую дорогу к островам Пряностей». Отдадим дань гениальной для той эпохи географической интуиции этого купца.

Первым кораблем, которому в 1958 году удалось проделать путь, указанный Торном, стала американская подводная лодка «Наутилус». Но «Наутилус» прошел подо льдами, а в XVI веке о подобном и мечтать было нельзя. Все мореплаватели, которые поднимались в высокие широты, наталкивались на вечные льды и быстро пришли к выводу, что единственный выход – обогнуть их.

С востока или запада? Три века Великий час Арктики пройдет в поисках Северо-Восточного и Северо-Западного проходов. Мы не станем перечислять одиночек (в основном англичане), которые с 1535 по 1550 год отплывали в направлении вечных льдов и никогда не возвращались либо возвращались и заявляли: «Лед повсюду, прохода нет». В 1551 году состоялась первая организованная попытка. Решение о ней было принято во время встречи нескольких лондонцев за «круглым столом».

– Нам необходимы средства. Надо основать акционерную компанию.

Среди основателей компании – географ Ричард Хаклюйот, его кузен Ричард, «юрист и одновременно эксперт по товарам», кэмбриджский математик Джон Ди и Себастьян Кабот, сын известного мореплавателя Джона Кабота. Общество получает развернутое и живописное наименование в духе той эпохи: «Компания купцов-предпринимателей для открытия стран, земель, островов, государств и владений, неведомых и даже доселе морским путем не посещаемых». Себастьян Кабот, избранный управляющим (ныне соответствует должности президента – генерального директора), изложил свою точку зрения в следующих выражениях:

– Мой отец добрался в 1497 году до берегов Лабрадора и не нашел прохода в этом направлении. Недавно, между 1534 и 1542 годами, там же потерпел неудачу француз Жак Картье. Поэтому лучше отправиться на поиски Северо-Восточного прохода, ибо наши усилия и деньги не будут потрачены впустую, даже если экспедиция не выйдет в Тихий океан. В этом случае наши купцы-предприниматели смогут торговать с Московией, где живут цивилизованные люди.

Англия вывозила в те времена шерсть, масла и краски, а также различные мануфактурные товары. Английские моряки знали арктические моря только до мыса Нордкап.

Сэр Хью Уиллоуби, назначенный главой экспедиции, был известным капитан-генералом сухопутных войск, который ничего не смыслил в навигации, но пользовался поддержкой двора – важное преимущество в глазах знатных лиц, купивших акции. Ричард Хаклюйот, географ, настоял, чтобы помощником Уиллоуби стал Ричард Ченслер.

– Во всей Англии нет лучшего моряка. Благодаря своим навигационным знаниям он будет пользоваться непререкаемым авторитетом на наших трех судах.

То были три торговых судна – «Бона Эсперанса» («Добрая надежда»), «Эдуард Бонавенчур» («Эдуард Благое Предприятие»), «Бона Конфиденсия» («Благое упование») – не столь прочные, как каравеллы Колумба, и обладающие к тому же худшими мореходными качествами. Выбор пал на них по причине малой осадки, «чтобы они с легкостью поднялись вверх по течению рек Центральной Азии». Обратите внимание на деталь, свидетельствующую о несокрушимом оптимизме: подводные части судов были обиты свинцом «для защиты корпуса от червей, которыми кишит Катайское море». В своих замыслах организаторы уже прошли полюс.

Себастьян Кабот дал последние наставления Уиллоуби и Ченслеру от имени компании:

– По возвращении вам надлежит представить полный отчет о странах, которые вы посетите, и об их обитателях. Нас прежде всего интересуют подробные сведения о природных богатствах и возможностях торговых сношений. Вместе с вами отправятся многие купцы Сити. А поскольку ваши экипажи набраны из невежественных и грубых матросов, вам вручается письмо с указанием некоторых деталей.

Детали касались прежде всего дисциплины. Капитанам вменялось в обязанность пресекать употребление любых богохульных, ругательных и непотребных слов, а также запрещать карточные и другие азартные игры. Применение силы по отношению к местному населению разрешалось лишь в крайнем случае. К женщинам предписывалось относиться уважительно.

Капитаны, до сведения которых Уиллоуби довел эти инструкции, только молча качали головой. В письме содержались и другие уточнения: «Если туземцы разложат на песке каменья, золото, металлы и прочие подобные вещи, ваши лодки могут приблизиться и осмотреть эти вещи. Следует бить в барабан или играть на других музыкальных инструментах, чтобы у них возникло желание увидеть и услышать ваши инструменты и голоса. Но старайтесь держаться подальше от опасности и не выказывайте никаких знаков враждебности или суровости».

Трогательные предосторожности, когда знаешь, с какой яростью холодное море болтает крохотные суденышки у северных берегов Норвегии. «Невежественным и грубым матросам», напуганным невиданными снежными и ледяными бурями, не до богохульства, а тем более не до игры в карты. Они в большей мере заняты тем, что просят милости у неба. Буря разметала суда экспедиции. «Бона Эсперанса» и «Бона Конфиденсия» находятся почти в бедственном состоянии, течения и ветры с огромной скоростью влекут их вдоль Кольского полуострова. В конце концов им удается стать на якорь в устье речушки Варзина, в районе Иоканги. Местность наводит уныние: вокруг ни деревца, только бьются на заполярном ветру тощие травы, лишь кое-где прикрывающие голую землю. Ни одной живой души, куда ни кинь взгляд. Суда пришли в плачевное состояние, они не могут выйти в море. Что делать?

До XIX века ни один полярный исследователь не решался остаться на зимовку по своей воле. Страх перед бесконечной полярной ночью был слишком велик. Он происходил от извечного космического ужаса, который тысячелетиями охватывал людей при приближении зимнего солнцестояния: не исчезнет ли солнце навсегда?

Моряки «Бона Эсперансы» и «Бона Конфиденсии» прибыли на почти пустынные берега Кольского полуострова 18 сентября, когда уже приближалась зима. Тщетными были их попытки спастись от одиночества: «День за днем мы исследовали унылый, покрытый снегом берег – к востоку, к западу, к югу, но ни разу не видели человеческого существа. Нам встречались только моржи, олени, медведи и песцы». И каждый день солнце спускалось все ниже к горизонту. Затем наступила великая ночь.

Лишь следующей зимой карелы наткнулись на два безмолвных корабля-призрака и шестьдесят четыре трупа. Они нашли записи, сделанные рукой Уиллоуби и датированные январем 1554 года; последние строки написаны в разгар полярной ночи. Скорее всего люди погибли от цинги. Они, наверное, питались лишь соленой говядиной и треской из своих запасов, не сумев убить ни одного из тех животных, о которых говорил Уиллоуби.

«Эдуард Бонавенчур» Ченслера пострадал от бури меньше, чем два других судна. Его капитан сумел привести свое судно в Вардё (Северная Норвегия, к северу от Варангер-фьорда). Место выглядело мрачным, но на берегу они встретили шотландских рыбаков, которые ожидали затишья, коротая время за самогоном.

– Вы не слышали о двух судах из Лондона?

– Нет, никаких судов мы не видали.

Ченслер объяснил им, в какое положение попал, и поведал, что решил отправиться на поиски своих товарищей, с которыми искал проход в Катай через север. Суровые шотландцы сказали ему, что все предприятие было безумием.

– Здесь проходит край мира. Дальше лед разбивает любые корабли, даже летом.

Ченслер, однако, двинулся дальше на восток, и ему встретилось свободное ото льдов море, над которым и в полночь висело солнце. В поисках других судов экспедиции он вошел в большой залив и пристал к берегу неподалеку от места, где ныне раскинулся Архангельск. Там ему улыбнулась фортуна в лице нескольких купцов сурового вида. Они немного говорили по-немецки.

– Раз вы пришли из Англии, нанесите визит нашему царю. Он будет рад познакомиться с вами.

Царя звали Иваном Грозным, но Ченслер ничего и никого не боялся, а кроме того, помнил, что целью экспедиции было установление коммерческих связей. Англия уже торговала с Россией, но через немецких купцов, которые брали чересчур большие комиссионные.

– Будь по-вашему, – сказал Ченслер. – Я встречусь с вашим царем.

Две с половиной тысячи километров до Москвы в санях на перекладных. В ту эпоху расстояния не принимались в расчет, как и сегодня, поскольку не принималось в расчет и время. Результатом встречи Ченслера с Иваном Грозным явилось создание в Лондоне Московской компании. Она наладила торговлю с Россией и быстро принесла большие доходы английским купцам.

– Зачем, – вопрошали купцы Сити, – продолжать поиски прохода в Катай? К тому же путешествие братьев Николо и Антонио Дзено доказывает, что никакого Северо-Восточного прохода не существует.

Наследники этих двух венецианцев опубликовали отчет об их путешествии (ныне он подвергается сомнению), совершенном в XVI веке. К отчету была приложена карта, на которой громадная Гренландия примыкала к Азии. Английские ученые возражали купцам:

– Быть может, на Северо-Востоке нам и встретятся серьезные препятствия, но, когда вы пытаетесь пресечь любые попытки исследований, вами руководят лишь меркантильность и ограниченность. Последние сведения говорят в пользу существования Северо-Западного прохода.

Главной причиной такого поворота событий в пользу Северо-Запада оказалась публикация (1564 год) географом Ортелиусом карты устья реки Святого Лаврентия, которую составил Жак Картье. Открыватель Новой Франции возвратился на родину, но подробности о его путешествии дошли до сведения ученых мужей Лондона двадцать восемь лет спустя. Его память чтут в Квебеке, но о нем почти забыли во Франции (в восемнадцатом округе Парижа имеется крохотная улочка Жака Картье с восемью домами). Его имени нет на картах полярных областей, хотя там встречаются имена Фробишера, Дейвиса, Парри, Уилкса и прочих, а также имя королевы Елизаветы I, которая способствовала развитию арктических исследований как по коммерческим соображениям, так и по причине престижа. Благодаря ей родился арктический снобизм, и акционеры Московской компании согласились финансировать попытку поиска Северо-Западного прохода.

– Главой экспедиции будет Мартин Фробишер, – объявили руководители компании.

Фробишер пользуется славой умелого мореплавателя. О мужестве, самоуверенности этого человека говорит состав его флотилии: два шлюпа – «Майкл» (30 регистровых тонн) и «Габриэль» (30 регистровых тонн) и «Пинасса» (10 регистровых тонн). Два крупнейших географа нарисовали карты специально для Фробишера. Среди съестных припасов кроме солонины есть сливочное масло, сыр, толокно.

– А к тому же, – говорил Фробишер, – у меня есть прекрасное средство от цинги.

Панацеей было не что иное, как пиво, – по галлону (4,5 литра) в день на человека. 19 июня 1576 года, накануне отплытия, королева Елизавета дала Фробишеру аудиенцию.

Через месяц разнеслась ошеломительная весть: в Англию в плачевном состоянии возвратился шлюп «Габриэль».

– Мы попали, – сообщил его капитан, – в страшнейшую бурю. «Майкл» затонул с грузом и людьми. «Пинасса» тоже пропала.

Однако старый морской волк Фробишер спас свое судно и, пока его оплакивали в Лондоне, с непоколебимой уверенностью маневрировал среди айсбергов и льдов вдоль южного побережья Гренландии.

В этой книге нам часто придется иметь дело с судами самых разных типов, которые бороздили негостеприимные полярные воды. Мы встретимся также с людьми, которые с трудом передвигались, часто из последних сил тащились по льду и снегу, умирали в ледяных просторах. Мне кажется, следует дать точную характеристику места их подвигов, чтобы читатель глубже проникся пониманием трудностей полярной эпопеи.

Ледники полярных земель спускаются прямо в море. От них откалываются айсберги зеленоватого или голубоватого цвета. Обычно вокруг них образуется зона пониженной температуры и тумана. Известно, что видимая часть айсберга в 4–6 раз меньше, чем его подводная часть. Кроме айсбергов есть и морские льды. О их образовании я сейчас и расскажу.

Спокойное или слегка волнующееся море оказывается во власти внезапного холода. При температуре от -1,6 до +2,5 °C на поверхности воды начинают расти кристаллы. В тихую погоду над водой поднимается туман, и моряки говорят: «Море парит». Кристаллы растут, соединяются друг с другом, образуя сгустки в виде каши изо льда и снега – снежуру. Море покрывается слоем снега, который в зависимости от освещения кажется либо серо-стального, либо свинцово-серого цвета и напоминает замерзающую жидкую смазку. Если холод усиливается, эта каша смерзается, а пространства спокойной воды затягиваются тонкой корочкой льда. Замерзание не всегда происходит равномерно. Из ледяного сала и снежуры появляются ледяные образования – странного вида диски с приподнятыми краями диаметром от нескольких сантиметров до 3–4 метров, толщиной до 10 сантиметров. Такой лед называется блинчатым. Когда дует ветер и море волнуется, ледяное сало собирается в беловатые комки – рыхлый лед.

Если продолжает холодать, льдины утолщаются и увеличиваются в размерах; начинает образовываться сплошной лед. Так называют любое обширное образование морского льда. При сильном ветре и волнении сплошной лед ломается на более или менее крупные части – поля льда, которые тянутся насколько хватает глаз: ледяные поля имеют площадь до двух квадратных километров, а плавающие льдины – от 1 до 100 квадратных метров. Паковым льдом называют многолетний, преимущественно сплоченный и торосистый морской лед, представляющий собой обширные поля толщиной 3–4 метра, которые могут дрейфовать, удаляясь от места своего образования.

Громадные ледяные поля сталкиваются при сильном ветре; их края поднимаются и наползают друг на друга, образуя хаотические скопления торосов. От этих образований откалываются крупные куски, имеющие большую осадку; их часто путают с айсбергами (состоящими из пресноводного льда).

Полярные мореплаватели часто встречают округлые льдины средних размеров, отколовшиеся от айсбергов и крупных кусков, которые они называют бочками (по аналогии с винными бочонками). Эти средние льдины очень опасны, поскольку имеют очень малую видимую поверхность.

Мелкие плавучие льдины из морского льда носят название лебедей, а очень мелкие айсберги – ледяных голов.

Мы расстались с Фробишером у гренландских берегов, среди тех «красот», о которых я только что упомянул. Льды оттеснили его к Лабрадору, но он все же добрался до берегов Баффиновой Земли, ныне залива Фробишера, где увидел удивительный спектакль: по чистой воде между льдинами легко скользят две дюжины низеньких лодчонок – флотилия эскимосов.

Эскимосская культура может нам показаться примитивной, но в ее основе лежит строгий уклад жизни. Аборигены Арктики довели до совершенства технику использования скудных местных ресурсов, которые отпустила им природа. Из льда строились отличные жилища – иглу; мясо медведей, моржей, тюленей шло в пищу, а шкуры и кости превращались в одежду, обувь, оружие, лодки. Сало животных давало свет и тепло.

История открытий показывает, что в большинстве случаев европейские путешественники с невежественным презрением относились к часто утонченным техническим достижениям так называемых первобытных народов.

История открытий учит нас также и тому, что почти все первые встречи европейцев с аборигенами заканчивались плачевно, поскольку последние были якобы ворами и убийцами. Слабой стороной этих басен является то, что их писали не «туземцы». Европейцы, и это ясно из их отчетов, не могли вникнуть в чуждый для них образ мышления – табу, ритуалы, общепринятые условности и т. п. – и совсем не пытались разобраться в них. Более того, как любые рассказчики, они обходили молчанием свои собственные «подвиги», которые часто приводили к конфликтам. Короче говоря, вскоре Фробишер обвинил эскимосов в «похищении пяти людей с лодкой» и решил наказать их, взяв в плен одного эскимоса и захватив его каяк. Весьма скромная месть, совершенно не соответствующая обвинениям! Фробишер, как любой первооткрыватель, решил доставить домой эскимоса – живое свидетельство своего подвига. Привезенный в Лондон эскимос вскоре умер. От простуды, как утверждают английские историки. Но, наверное, и от ностальгии.

Фробишера, которого все считали погибшим, стали превозносить, поскольку кроме эскимоса он привез и странный черный камень.

– Когда его бросишь в огонь, он сверкает, словно золото.

Золото. Северо-Западный проход забыт: зачем его искать, если состояние можно сколотить, обирая эскимосов? Разбогатевшие акционеры Московской компании полны энтузиазма: «Надо основать новое общество – Катайскую компанию!» Почему бы и нет?! Хотя до Катая добираться через полюс трудно, зато название звучит привлекательно. Когда королева обмолвилась, что «берет пай», покупателей акций пришлось отваживать. Эмиссары Катайской компании бросились на оловянные шахты Корнуэлла, чтобы набрать рабочих. Вторая экспедиция Фробишера, состоявшая из трех судов – «Майкла», «Габриэля» и 200-тонного «Эйда», отплыла 25 мая 1577 года. Она доставила в Англию 200 тонн черного камня, на который набросились алхимики.

– Эксплуатация хорошо, но колонизация лучше, – повторял Фробишер. Административный совет Катайской компании согласился с ним. Без проволочек была организована третья экспедиция. Она отплыла в мае 1578 года – пятнадцать судов с шахтерами и колонистами, а также различными строительными материалами на борту для возведения на берегу залива Фробишера здания для правления компании.

Бури Крайнего Севера страшнее бурь умеренных районов. Громадные льдины, подгоняемые ветром, проделали пробоины в корпусах многих судов экспедиции.

Построив на пустынном берегу каменный дом и взяв груз руды, Фробишер отплыл на родину на оставшихся судах. Ветры рассеяли флотилию, и суда добрались до разных английских портов. Лондон встретил Фробишера плохой вестью: черный камень оказался обычным железным колчеданом без всяких следов золота. Катайская компания подводит грустные итоги своей деятельности; пасквили, которые заменяли в те времена газеты, обвиняют во всем Фробишера.

Он не потерял расположения королевы, хотя банкротство Катайской компании привело в ярость многих влиятельных лиц двора и Сити. Елизавета I оказывает протекцию мужественному капитану и даже возводит его в дворянство – отныне он сэр Мартин. Столь постоянная милость королевы привела к тому, что английские историки до сих пор считают Фробишера одним из величайших мореплавателей.

Неудачливый исследователь проявил впоследствии воинскую доблесть, а через шестнадцать лет был смертельно ранен во время осады Крозона под Брестом.

Джон Дейвис также числится среди знаменитых мореплавателей конца XVI века. Не уступая в мужестве Фробишеру, он превосходил его обстоятельностью, методичностью, ученостью. До Дейвиса западные мореплаватели измеряли высоту Солнца с помощью градштока с подвижной планкой, который назывался посохом святого Иакова. Дейвис изобрел более точный и удобный инструмент – квадрант Дейвиса, который повсеместно использовался до изобретения секстанта Хедли в 1731 году.

Провал Фробишера охладил пыл многих предпринимателей, но не самого богатого из них – королевы. В 1584 году Елизавета I продиктовала устав новой компании, имевшей те же цели, что и «покойная» Катайская компания. Главой экспедиции был назначен капитан Джон Дейвис тридцати четырех лет отроду.

На первый взгляд часть моря, зажатая между северным побережьем Канады, Гренландии и сплошными полярными льдами, походит на лабиринт, очертания которого постоянно меняются из-за сезонных ледоставов и ледоломов. С 1585 по 1587 год Джон Дейвис искал в этом хитросплетении проливов Северо-Западный проход. Не думаю, что есть смысл подробно рассказывать о его плаваниях, поскольку ему так и не удалось отыскать этот проход. К тому же нам еще не раз придется возвращаться к разговору об этих краях.

Скажу только, что Дейвис собрал об Арктике куда более точную информацию, чем его предшественники. Будет справедливым считать его первым крупным географом-мореплавателем, и его более счастливые последователи, которые изучали этот район два с половиной века спустя, многим обязаны ему.

Он проявил себя хорошим дипломатом в отношениях с эскимосами. Фробишер отзывался о них пренебрежительно, а Дейвис упомянул в своих отчетах, что эскимосы чувствительны. Среди его матросов четверо играли на скрипке. Музыка так увлекла эскимосов, что Дейвис уговорил их показать свои пляски и организовал соревнования по бегу, прыжкам и игре в мяч между матросами и аборигенами. «В этом районе, – писал он, – живут высокие и хорошо сложенные люди, с которыми легко общаться. Из разговоров с ними мне стало ясно, что они совсем не варвары». Джон Дейвис погиб в 1605 году в Малаккском проливе от рук японских пиратов.

В сентябре 1871 года простенький норвежский парусник, самый обычный охотник за моржами, затерянный среди белых безмолвных просторов, медленно пробирался вдоль восточного побережья Новой Земли.

Новая Земля – архипелаг, состоящий из двух крупных, в форме банана, и многих мелких островов и протянувшийся на 1000 километров. Он отделен от континента нешироким проливом и заходит в Северный Ледовитый океан до 77° северной широты. Летом там произрастает скудная и хилая растительность, а зимой острова покрыты снегом и льдом. Сейчас на архипелаге размещен ряд советских научных станций, а до начала XX века почти единственными обитателями Новой Земли были белые медведи, дикие северные олени, песцы, лемминги; во фьордах и у берегов водились моржи, тюлени и мелкие киты, семга, треска, сельдь; на выступах скалистого побережья гнездились морские птицы. Птицы сорвались с насиженных мест, когда «Солид» (так назывался охотник за моржами) подобрал паруса и бросил якорь в бухте, куда впадала небольшая речушка. 76° северной широты, 68° восточной долготы. Шлюпка с четырьмя матросами на веслах пошла к берегу, чтобы набрать пресной воды. Землю уже укрывал пышный снежный ковер. Люди ступили на берег, перекатили бочонки к устью речушки. Один из них вскарабкался на невысокий холм.

– Что это такое? Похоже на дом.

В заполярной пустыне любая деревянная хижина выглядит домом. Скрытое склоном прямоугольное дощатое строение с высокой пирамидальной трубой стояло шагах в четырехстах от берега. Трудно сказать, в каком состоянии моряки «Солида» нашли этот дом, но то, что они увидели внутри, буквально потрясло их.

Деревянные лежаки, устроенные вдоль стен, и большой стол были сделаны рукой искусного плотника. На столе лежали навигационные инструменты, рядом с ними – ножи, ложки, большое оловянное блюдо и красивый кувшин из того же металла; на земле у стен стояли сундуки и валялись различные предметы, в том числе мокасины, сшитые из звериных кож. Самым удивительным предметом в этой недоступной стране были висевшие на стене железные часы и несколько ружей.

Все предметы были в относительно хорошем состоянии, и норвежцам даже показалось, что хижина построена потерпевшими кораблекрушение и покинута ими недавно.

Но один из матросов обратил внимание на навигационный инструмент, лежавший на столе.

– Вы знаете, что это такое? Квадрант. Я видел такие на старинных картинках. Ими уже давно не пользуются.

– Ружья тоже старинные, – сказал другой. – А это?

Он ткнул пальцем в протазан,[60] стоявший в углу комнаты. Матросы замолкли, вдруг сообразив, что обитатели хижины уже давным-давно умерли. Но, казалось, их призраки продолжали бродить по снегу и, быть может, изредка усаживались за стол.

– Надо предупредить капитана.

Капитан Эллинг Карлсен велел перенести на борт большую часть предметов из деревянного дома. Сегодня часть их находится в Морском музее в Гааге, а остальные хранятся в Национальном музее в Амстердаме. Дом построили голландский мореплаватель Виллем Баренц и его спутники. Они зимовали в нем с августа 1596 по июнь 1597 года. В эту гавань на Новой Земле не заходил ни один европеец целых три века. До нас дошло великолепное описание экспедиции Баренца, сделанное уцелевшим членом экипажа Герриетом де Фером.

Небольшая толпа голландцев в сабо и штанах с напуском и голландок в чепцах, собравшаяся на деревянной набережной острова Тессел в Амстердамском порту, провожала утром 10 мая 1596 года два пузатых парусника, которые направились к выходу из гавани, лавируя среди песчаных банок. Женщины, провожавшие мужей и сыновей в неизвестность, плакали. К палубе судна главы экспедиции Баренца была принайтовлена громадная спасательная шлюпка на случай кораблекрушения. Целью экспедиции было открытие Северо-Восточного прохода в Катай.

Мы уже знаем о неудачном плавании Уиллоуби и Ченслера. Тридцать лет спустя (1580 год) Артур Пит и Чарльз Джекмен продвинулись дальше, достигли Карского моря и повернули обратно. Северо-Восточный проход пока еще не открыт. Голландцы ищут его по тем же соображениям, что и англичане: хиреющая торговля нуждается в новых рынках. Две трети расходов на экспедицию берет на себя голландское правительство, треть денег дает французский эмигрант арматор Балтазар Мушерон. Голландская экспедиция, отплывшая в 1596 году, не первая, а третья. Баренц уже два раза безуспешно пытался найти Северо-Восточный проход – в 1594 году с четырьмя и в 1595 году с семью судами. В первый раз Карское море было свободно ото льда, но он не решился идти дальше в преддверии зимы; во второй раз его остановили льды.

– Не отпущу ни флорина, – сказал министр торговли Голландии. – Если городские ратуши и корпорации купцов решат субсидировать еще одну экспедицию, вольная им воля.

Убедить городские власти Амстердама оказалось нелегким делом.

– Баренц уже два раза терпел неудачу.

Купцы настаивали.

– Его неудачи связаны со слишком поздними сроками отплытия. И мы упустим время, если будем спорить долгие месяцы.

Чтобы склонить на свою сторону власти, кроме Баренца купцы назвали и имена капитанов Якоба ван Гемскерка и Яна Корнелиезона Рийпа. По настоянию гильдии купцов Баренца назначили главным штурманом, а оба капитана согласились с тем, что он будет истинным главой экспедиции.

Путь третьей экспедиции на современной карте выглядит почти прямой линией, устремленной на север: Тессел (Амстердамский порт) – остров Медвежий – Шпицберген. Через три недели после отплытия дозорный юнга закричал:

– Вижу лебедей на море!

Будучи в этих широтах впервые, он стал жертвой иллюзии, как в свое время и члены первой экспедиции. Издали белые сверкающие льдины, качающиеся на синих волнах, действительно напоминали лебедей. Несколько дней плавание продолжалось среди этих льдин.

11 июня они увидели пустой безжизненный остров. Баренц выслал на берег шлюпку. Матросы заметили на берегу громадное животное, которое смотрело на них и качало головой.

– Медведь!

Зверь вошел в воду и поплыл к лодке. Выстрелом из ружья медведя застрелили, затем отбуксировали к судну и подняли на борт. Баренц нанес на карту координаты острова и написал: «Медвежий остров». В наши дни здесь работает известная метеорологическая станция.

Еще через восемь дней на горизонте показался другой остров. Он рос, и глазам исследователей открылся чудесный спектакль: на солнце сверкала цепь заснеженных гор. На переднем плане высился острый пик. Из-за этого пика Баренц и назвал остров Шпицбергеном. Берег выглядел пустым и безжизненным, как и ранее открытый остров Медвежий, но в море среди льдин резвились моржи, тюлени и киты.

Суда остановились, и капитаны собрались на совет: какое выбрать направление, чтобы отыскать Северо-Восточный проход?

Ни Герриет де Фер, никто другой из оставшихся в живых не рассказал об этом совете, и мы не знаем, было ли расставание судов (на одном ушел Рийп, а на другом Баренц и Гемскерк) результатом согласия или разногласия. Если мы взглянем на карту, то увидим, что Баренц без колебаний взял курс на юго-восток, в направлении Новой Земли. О маршруте Рийпа ничего не известно. («Он хотел исследовать восточное побережье Шпицбергена». «Он вернулся в Голландию».) Несколько позже мы встретимся с Рийпом на Кольском полуострове. Я так и не смог узнать, исследовал ли он берега Шпицбергена или возвращался в Голландию. Но мы забыли о Баренце.

Баренц добрался до западного побережья Новой Земли и направился вдоль него к северу. Я говорил, как оно выглядело в 1871 году. Можно быть уверенным в том, что в 1596 году места были такими же. Судно терпеливо движется вдоль берега в надежде отыскать долгожданный проход. Когда берег скрывается в тумане, плавание становится медленным и трудным. Иногда скорость не превышает скорости пешехода, поскольку приходится производить промер глубин. С севера плывут отдельные льдины. День уходит за днем, а продвижения вперед почти нет, хотя уже началась гонка со временем. Баренцу надо найти проход по правую руку до того, как путь преградят спустившиеся в эти широты с севера льды. Наступило 12 августа, и в северном направлении пройдено 350 километров. Барьер не кончается.

Команда проявляет отменную дисциплину. Жизнь этих людей, скученных на небольшом судне, может нам показаться невыносимой, но в ту эпоху всякий, кто собирался в плавание или путешествие, обрекал себя на полное отсутствие удобств, и никого это не смущало. На носу в кубрике экипажа и в кормовой надстройке стоят печки. Угля в трюмах хватает. Пища – бобы в свином сале, соленая сельдь. Соление – только что изобретенный в Голландии способ консервирования рыбы. Рыбная ловля позволяет внести разнообразие в пищу.

13 августа. В море появляется все больше льдов. Холодает. Людям кажется, что они идут навстречу жестокому чудовищу, чье ледяное дыхание доносится с севера, и это ощущение соответствует действительности.

Шапка полярных льдов, которая летом отступает к северу, начинает спускаться к югу. Баренц со всевозрастающим беспокойством смотрит в сторону земли по правому борту. Найдет ли он проход? Наконец 15 августа показывается северная оконечность Новой Земли, а дальше к востоку видно свободное ото льдов море. Спасены!

Нет. Слишком поздно…

Едва мореплаватели обогнули мыс, как их взорам предстало удивительное явление, тем более удивительное, если вы его никогда не видели и не знаете, чем все это закончится, – море замерзает. Я говорил, как парит море, как образуются, растут и смерзаются кристаллы. Крепкий, приземистый корабль из плотной древесины без особого труда движется в ледяном сале, но становится все холоднее. Бухты побережья покрываются слоем льда.

Баренц, опасаясь, что корабль вмерзнет во льды, берет курс на юг сразу после того, как обогнул северную оконечность острова. Несколько суток, пока перед ним лежит чистое море, его не оставляет надежда, что ему удастся уйти от сильных морозов, а затем повернуть на восток в поисках желанного прохода. Но льды неотвратимо надвигаются с севера, ледяное дыхание настигает судно. 25 августа море опять покрывается ледяным салом, и на этот раз все свершается очень быстро. На глазах голландцев берега обрастают сплошными льдами.

На следующий день судно заходит в бухту, где льдов еще нет. Баренц решает остановиться здесь, опасаясь, что он застрянет во льдах далеко от суши. Голландцы назвали эту бухту Ледяной гаванью. Их судно уже никогда не покинуло ее.

«Экипажу пришлось провести всю зиму в холоде, голоде и печали. 30 августа судно начинает вмерзать в лед. Начинается снегопад. Судно приподнимается, лед вокруг него трескается, и льдины наползают друг на друга. Казалось, что корабль рассыпался на тысячу кусков; от треска и скрипа становилось страшно, и волосы вставали дыбом на голове». За архаичным и наивным слогом Герриета де Фера ощущается страшная действительность. Даже сегодня вид образующихся льдов, вздымающихся с треском льдин производит неизгладимое впечатление. Для мореплавателей XVI века, которые никогда не видели Арктики, а теперь оказались отрезанными от цивилизованного мира, встреча с неизвестностью стала драмой.

Поскольку судно в любой момент могло быть раздавлено льдами, Баренц приказал снять с него паруса, оружие, боеприпасы, провизию. Экипаж по указанию плотника начал строить дом из выброшенного морем на берег леса. Дом проконопатили, вывели на крышу трубу. В новое жилище перенесли мебель, различные предметы и провизию.

Переселение происходило медленно и с большими трудностями: люди скользили по льду и почти ежедневно подвергались нападениям громадных белых медведей, с ревом бросавшихся на неожиданную добычу. О белом медведе ходит слава как о злобном хищнике. Матросы отбивались, паля по зверям из мушкетов.

21 сентября люди еще находились на корабле, хотя его печки не спасали от холода. Плотник заканчивал устраивать лежанки вдоль стен дома. Баренц велел также установить в доме большую бочку для купания. 22-го числа плотник умер и был погребен в расщелине горы, так как из-за сильного мороза земля не поддавалась заступу.

Дом был закончен 2 октября. В центре его постоянно поддерживался огонь, благо дров хватало, а дым уходил через трубу. Начало зимовки проходило в приемлемых условиях. Люди питались корабельными припасами – бобами, салом, соленой сельдью. Иногда в их рацион входило свежее мясо песцов, попавших в ловушки. Моряки не раз убивали из мушкетов белых медведей, стреляя с верхушки трубы. Из их шкур мастерили одеяла, одежды, обувь, а жиром заполняли лампы. Но мяса не ели, считая его «поганым и нездоровым». Эта ошибка стоила многим жизни, поскольку свежее мясо могло уберечь их от цинги.

С каждым днем солнце вставало над горизонтом все ниже. 4 ноября оно не взошло совсем. Баренц объяснил, что солнце снова покажется только весной. Ему, конечно, поверили, но испытать на собственном опыте, что такое полярная ночь, оказалось тяжелой мукой. Сорок пять лет назад Уиллоуби и его товарищи не выдержали зимовки во тьме. К весне все они умерли.

Если бы не глава экспедиции, голландские моряки проводили бы большую часть времени лежа. Баренц заставлял их выходить на воздух делать упражнения, а потом мыться в бочке. 1 декабря хижину занесло снегом. На этот раз люди трое суток не вылезали из постелей и пробыли почти в полной темноте в дымном помещении, поскольку тяги в трубе почти не создавалось. Они передавали друг другу нагретый камень, чтобы хотя немного согреться. Пол и стены покрылись слоем льда толщиной 5 сантиметров. Люди жаловались и говорили, что умирают. Баренц с его неукротимой энергией заставил расчистить дверь и направил отряд на судно за каменным углем.

– Он даст больше тепла, чем дрова.

Тепла уголь действительно давал больше, но зимовщики едва не задохнулись. Пришлось вернуться к дровам.

С корабля также был привезен бочонок с хересом. Замерзшее вино пришлось рубить топором.

Морозы немного отпустили, но снежные бури почти без перерыва продолжались весь январь 1597 года. Выходить было нельзя. 26 января умер один из матросов – первая жертва цинги.

Баренцу подчинялись, слепо верили ему. Трудно найти другой такой пример любви и уважения со стороны людей, как отношение к Баренцу. Наконец появилось солнце. Судно по-прежнему покоилось на ледяном холме. Голландцы посетили его 15 апреля. Выглядели они неважно, но улыбались бледному солнцу и радовались, что остались в живых. Их настроение поднялось, когда они осмотрели корабль и не нашли заметных повреждений. Следовало только восстановить такелаж. Но были и печальные события: больной Баренц едва стоял на ногах.

2 мая задул сильный юго-западный ветер и льды начали ломаться с невероятным грохотом, часто похожим на пушечную канонаду. Судно не двигалось. К 6 мая море ото льдов очистилось, но бухту по-прежнему покрывали льды. Судно, словно памятник, застыло в четырехстах шагах от чистого моря. Сколько могло так продолжаться?

Баренц видел, что люди сильно ослабели и вряд ли смогут выполнить тяжелые работы по ремонту корабля. Однако они не скрывали своего нетерпения вернуться домой любым способом.

О дальнейших поисках Северо-Восточного прохода пока не могло быть и речи: к концу подходила провизия, люди дошли до крайнего изнеможения.

– Судно надо бросить, – решил Баренц. – Поплывем на шлюпках.

Трое суток ушло на приведение в порядок двух шлюпок, затем встала проблема их спуска на воду. По снегу следовало перетащить также вооружение шлюпок и остатки провизии. Работа продолжалась целый месяц. Опять появились белые медведи. Они шли и с суши, и с моря – голодные, тощие, злые – и буквально осаждали людей.

После завершения всех работ рассказ об экспедиции был заложен в дуло мушкета, подвешенного в центре дома под трубой. 13 июня больного Баренца уложили на сани и доставили на шлюпку. 14 июня в шесть утра были подняты паруса и экспедиция двинулась в путь, оставив на ледяном цоколе первый корабль, забравшийся в эти широты. Позже он затонул, но дом, стоявший на суше и не испытавший на себе ярости моря, устоял.

Две шлюпки шли на юг вдоль западного побережья Новой Земли, мимо которого в прошлом году к северу медленно плыл корабль Баренца. Шлюпки двигались медленно, поскольку льды растаяли не полностью; часто путь преграждали громадные ледовые поля. Тогда приходилось разгружать шлюпки, перетаскивать их до чистой воды, грузить вновь. 20 июня Баренцу сообщили, что умирает один из матросов – Клас Андрисон.

– Мне кажется, что и я протяну недолго, – ответил Баренц.

Все удивились его словам, потому что он в этот момент изучал морскую карту.

Баренц поднял голову и промолвил:

– Мои силы на исходе.

Вскоре он скончался. «Смерть Баренца, – писал Герриет де Фер, – причинила нам немалое горе, ибо он был главным руководителем и незаменимым штурманом. Но мы не могли противиться воле Божьей, и эта мысль немного утешила нас».

Путешествие продолжалось. Тринадцать оставшихся в живых людей страдали от цинги. Во время высадки на берег они нашли так называемую ложечную траву, одно из сильнейших противоцинготных средств. Путешественники набросились на нее, и двое суток спустя болезнь отступила.

Покинув Новую Землю, моряки под парусами двинулись на юго-запад. Буря разметала шлюпки, но они все же добрались до острова Кильдин, неподалеку от Кольского полуострова. Поморы сообщили им, что в Коле стоят три голландских судна. Моряки обнялись от радости, увидев голландский флаг на гафеле одного из судов. Они пали на колени и возблагодарили Провидение, узнав, что капитан одного из них – Ян Корнелиезон Рийп.

Экспедиция, организованная купеческой гильдией Амстердама, закончилась с коммерческой точки зрения крахом. Однако представители гильдии, городские чиновники и толпа амстердамцев радостно встретили 1 ноября 1597 года людей в медвежьих шкурах и песцовых шапках. Голландия воздала почести своим героям, и рассказ о их путешествии был напечатан за счет ратуши. Она не прогадала, поскольку книга стала бестселлером того времени.

Море, которое омывает мыс Нордкап и Новую Землю, носит ныне имя Баренца. Баренцево море часто упоминалось в сводках во время второй мировой войны, ибо там разворачивались яростные сражения; здесь погибло множество моряков. С некоторыми из них мы встретимся позже.

Возвращение экспедиции Баренца положило конец попыткам голландцев найти Северо-Восточный проход. В книге, посвященной Великому часу Индийского океана, я уже рассказывал, как в 1596 году – в год отплытия Баренца – другие голландцы взяли курс на мыс Доброй Надежды, дошли до Индии, где началось их соперничество с португальцами, закончившееся изгнанием последних. Но когда в 1597 году стало ясно, что победа не за горами, арктический путь в Катай перестал интересовать Голландию.

Но он продолжал интересовать Англию, поскольку англичане, которые будут хозяевами Индийского океана и превратят Индию в свою колонию, по многим причинам выбрали путь вокруг мыса Доброй Надежды позже голландцев. Достижение Баренцем столь высоких широт поразило воображение Елизаветы I. Ее самолюбие было уязвлено тем, что в северных морях, которые она считала английскими, англичане оказались среди отстающих. Английских купцов интересовал немедленный доход с этих морей, кишащих китами и моржами; неплохо было бы заодно открыть и путь в Катай. Но поскольку Баренцу не удалось пройти Северо-Восточным путем, взоры снова обратились к Северо-Западному проходу. С 1603 по 1607 год на его поиски ушло несколько экспедиций. Нет нужды подробно рассказывать ни о них, ни о судах, ни о мореплавателях: трудности, встреченные ими, ничем не отличаются друг от друга. Но две экспедиции выходят за обычные рамки.

Даже французы, которых мало интересуют морские дела, знают имя Гудзона, в честь которого названа река в Нью-Йорке. Гудзон в 1607 году достиг 80°23 северной широты к западу от Шпицбергена. Как и Баренц, он хотел отыскать Северо-Восточный проход и отплыл именно с этой целью. Но поднял якоря слишком поздно: уже начиналось наступление северных льдов.

По возвращении Гудзона в Лондон его наниматели отказались финансировать новую экспедицию.

– Будь по вашему. Найду помощь в другом месте. Но на этот раз пойду на северо-запад.

Третье путешествие. Не поднимаясь к северу, Гудзон добирается до Американского континента на широте мыса Код, проходит вверх по течению реки Гудзон до места, где ныне стоит Олбани, спускается обратно к устью, где голландцы в 1626 году основали Новый Амстердам, ядро будущего Нью-Йорка.

– Такой мореплаватель не может служить в ущерб своей родине! – так высказалась королева, и английские купцы снова дают Гудзону деньги. Четвертое путешествие. На этот раз мореплаватель добирается до Американского континента далеко на севере, минует широкий пролив, еще один и видит перед собой необъятный морской простор.

– Вот он, Северо-Западный проход!

Нет. Это – внутреннее море, залив, названный позже его именем. Гудзон бессистемно его исследует. Но наступает зима, и приходится зимовать.

Это третья зимовка европейцев в полярных районах. Уиллоуби погиб вместе со всеми соратниками. Баренц умер, но часть его экспедиции выжила и вернулась домой. Большинство членов экспедиции Гудзона тоже вернулись, но сам Гудзон пропал без вести. В июне, когда его «Дискавери» поднял якорь и направился к выходу из залива, на корабле вспыхнул мятеж. Гудзона с сыном и семью верными ему матросами бросили в лодке без оружия и съестных припасов.

За исключением четырех матросов, погибших от рук индейцев, и Роберта Джуэта, умершего уже у берегов Ирландии, все остальные мятежники вернулись в Англию. Они не могли сказать ничего вразумительного, но привезли составленные Гудзоном карты и клялись, что Северо-Западный проход существует и что они видели вход в него, где «кипел большой прилив». Вряд ли они откровенно поведали об обстоятельствах, при которых покинули Гудзона. Рассказ вернувшихся в Лондон моряков оказался столь щекотливым, что дело замяли, и больше о драме в Гудзоновом заливе никто не вспоминал. Но коммерческий успех экспедиции был громадным. В 1670 году по предложению своих финансовых советников, которые тщательно изучили сведения, доставленные мятежниками «Дискавери», король Карл II создал Компанию предпринимателей Англии для торговли в Гудзоновом заливе. Основной предмет торговли – пушнина. Компания Гудзонова залива процветает до сегодняшнего дня.

Другим великим полярным мореплавателем той эпохи был Уильям Баффин, который, по-видимому, понял, что Гудзонов залив не что иное, как громадный тупик, и Северо-Западный проход следует искать дальше, к северу от него. Он не страдал предрассудками и в 1615 году отплыл из Лондона на «Дискавери» – на том самом судне, которое по чужой воле покинул Гудзон, чтобы умереть. Команда, конечно, была новой, кроме одного из мятежников – лейтенанта Байлота. Может быть, от него Баффин и знал, что из Гудзонова залива никакого выхода на запад нет. Баффин поднялся до высоких широт вдоль Американского континента, оставив по правому борту западное побережье Гренландии, и дошел до места, где ныне расположена база ВВС США Туле. В этом районе он нашел сначала один, затем другой и третий проливы, ведущие на запад. Если бы его не остановили льды, заставив повернуть назад, он мог бы достигнуть чистых вод моря Бофорта, то есть открыть Северо-Западный проход.

Проход удалось открыть лишь в 1905 году. Открывателем стал норвежец Руал Амундсен.

Теплые и холодные воды находятся в постоянном движении от экватора к полюсам и обратно, подчиняясь сложнейшим океанологическим законам. Когда теплые течения заходят далеко на север, они способствуют усиленному таянию северной полярной шапки.

В 1817 году капитан китобойца Скорсби, вернувшийся из гренландских вод, сообщил, что необъятные морские просторы, покрытые льдами в прошлые годы, совершенно чисты.

Я уже упоминал имя Джона Барроу, секретаря Адмиралтейства. Он внимательно следил за любыми сообщениями, касающимися моря, и слова Скорсби не ускользнули от него. Он поставил в известность своего непосредственного начальника – первого лорда Адмиралтейства и опубликовал в «Куотерли ревью» статью, в которой довел новость до сведения ученого мира, двора и финансистов и сообщил: «С некоторого времени мысль о свободном проходе в Америку волнует русских. Будет унизительным для нас, если новоявленная морская держава сделает в XIX веке открытие, к которому англичане стремятся с XVI века».

Унизительным! В 1817 году Англия не только правит морями (rule the Waves), но и претендует после победы над Наполеоном на роль хозяина Западной Европы и даже всего мира. Виктория I, будущая императрица Индии, родится через два года; Англия, мощная морская, торговая и промышленная держава, почти целый век будет диктовать свою волю другим. Британская гордость – скажем даже, британское самолюбие – не может допустить и мысли, что русские, которых они считают дикарями, ничего не смыслящими в морских делах, откроют Великий Северный морской путь. Парламент в приступе энтузиазма голосует за установление премии в 5 тысяч фунтов стерлингов тому экипажу, который в поисках пресловутого прохода первым пересечет 110° западной долготы.

Тут же снаряжаются две экспедиции. Обе используют парусники – более крупные и более удобные, чем у их предшественников. Обе заканчиваются неудачей: одна попадает в сильнейшую бурю в районе Шпицбергена, а вторая прервалась по неожиданной причине – из-за трусости капитана.

Эту фразу будут склонять в Лондоне на все лады целую зиму. Ее произнес какой-то интеллектуал, довольный тем, что может хотя немного очернить столь уважаемый королевский флот. Факты же таковы.

Глава второй экспедиции, капитан второго ранга Джон Росс, довел два своих корабля – «Изабелла» и «Александр» – до пролива Ланкастер, открытого Баффином, и вошел в него. Плавание было тяжелым из-за айсбергов, которые надо было обходить (не забывайте: суда шли под парусами), и опасным из-за множества льдин, то и дело сталкивающихся с парусниками.

– Меня беспокоит еще одно, – доверился Росс своему заместителю Уильяму Эдуарду Парри, – я не наблюдаю никакого течения. Боюсь, мы зашли в тупик.

На следующий день, 30 августа 1818 года, он сказал Парри, что видит в подзорную трубу прямо по курсу горную цепь.

– Она тянется к северу и югу и, конечно, преградит нам путь.

Парри взял подзорную трубу.

– Я ничего не вижу.

Подробности возникшего спора неизвестны. Другие офицеры тоже ничего не видели на горизонте. Парри считал, что следует идти дальше. Росс придерживался противоположного мнения. Быть может, ему не хотелось зимовать, если паче чаяния проход будет перекрыт из-за позднего сезона. Несмотря на протесты Парри, он приказал повернуть обратно, отметив на карте якобы замеченные им горы. И допустил оплошность, назвав горную цепь, существование которой оспаривалось, именем Крокера. Крокер, чиновник Адмиралтейства, был одним из его друзей. Через несколько недель после возвращения экспедиции Крокеру пришлось уйти в отставку и укрыться в деревне, чтобы не слышать повсюду, вплоть до крохотных театров, шуточек по поводу пресловутых гор Крокера. Джон Росс был оскорблен, а Джон Барроу взбешен.

– Надо снарядить новую экспедицию, – повторял Барроу, – и выяснить, есть ли горы на самом деле.

– Вы правы, – согласился первый лорд, – и командовать ею поручим Уильяму Эдуарду Парри.

Двадцатидевятилетний красавец Парри, брюнет с курчавой шевелюрой, член Королевского общества и изрядный знаток гидрографии, навигационной космографии и магнетизма, не собирался упускать свой шанс.

– Зная, сколь существенное значение имеют малейшие детали, – рассказывал он, – я велел усилить киль, форштевень и днища обоих судов, доверенных мне Адмиралтейством, и запасся провизией на два года. Мне хотелось взять в команду молодых отважных офицеров. Только двум из отправившихся со мной офицеров было по двадцать три года. Я в мои двадцать девять лет считался ветераном.

Суда назывались «Хекла» (375 регистровых тонн) и «Грайпер» (180 регистровых тонн). Они вышли из устья Темзы 11 мая 1819 года. В начале августа экспедиция вошла в пролив Ланкастер. Офицеры наносили на карту очертания берегов, занимались промером глубин, замеряли температуру воды, воздуха, магнитное склонение и многое другое – иными словами, вели постоянную научную работу в полном согласии с духом великих мореплаваний этого века. Оставался открытым вопрос о горах Крокера. Парри, некогда уверенного в их отсутствии, временами охватывало сомнение.

Напряжение росло по мере нашего продвижения по проливу. Дни стояли ясные, и офицеры с матросами по очереди взбирались на мачту, чтобы оглядеть горизонт.

Никаких гор не оказалось.

– Невероятные надежды охватили нас. Нам уже виделся конец путешествия – Берингов пролив, Камчатка. В инструкциях Адмиралтейства указывалось, что мы должны вручить наши судовые журналы русскому губернатору, который перешлет их в Лондон через Санкт-Петербург. Но вскоре нам стали встречаться ледяные барьеры, заставлявшие несколько раз на дню менять курс. Мы не очень отклонялись от западного направления, и надежды наши не были поколеблены. Уверенность в успехе не покидала нас до 4 сентября 1819 года, когда мы на 74°44 северной широты пересекли 110-й западный меридиан, обеспечив себе получение премии в 5 тысяч фунтов стерлингов. Но, увы, утром мы заметили прямо перед собой сплошные льды, простиравшиеся к югу и северу.

Мы отдали якоря, и через несколько дней стало ясно: предстоит зимовка. Сумеречный день длился еще месяц, а 4 октября наступила стодневная ночь. Парри все предусмотрел.

Главным было не позволить людям бездельничать.

Подъем без пятнадцати шесть, туалет, очистка палубы с помощью нагретого гравия и песка, привезенных с собой. Перекличка, осмотр одежды и спальных мешков, пожарная тревога. Во второй половине дня уход за парусами и такелажем и их ремонт. Пока продолжалось светлое время – выход на сушу (суда стояли в небольшой бухте), ходьба и гимнастика; когда наступила полярная ночь и в непогоду – бег и гимнастика на палубе судов в специально отведенном месте – под тентом. Под аккомпанемент небольшого органа матросы распевали псалмы, пели не столь поучительные матросские песни и даже плясали. Для офицеров были предусмотрены более интеллектуальные занятия: они читали, писали воспоминания, музицировали (среди них нашлись флейтисты и скрипачи), играли в шахматы. Еженедельно издавалась газета «Норс Джорджия газетт энд Уинтер кроникл» («Газета Северной Джорджии и Зимняя хроника»). К сожалению, нигде не упоминается о ее тираже и способе печати. Каждые две недели давалось театральное представление; наибольший успех выпал на долю сентиментально-комической пьесы «Молодая девушка двадцати неполных лет». Поскольку среди матросов умели читать только двое – обычный процент для той эпохи, – Парри открыл вечернюю школу.

– Так дни летели быстрее. В феврале я назначил команды для рубки льда, чтобы подготовить проход. Затем снег растаял, открыв взору хилую растительность – зеленые мхи, желтые и розовые камнеломки, карликовые ивы. Появились животные. Мы стали охотиться на диких гусей, оленей, снежных куропаток и даже мускусных быков. Свежее мясо резко улучшило наш рацион. В начале августа мы вышли из бухты и направились к ледяному барьеру. Он по-прежнему преграждал нам путь. Мы безуспешно пытались обойти его и с севера, и с юга. Я решил, что надо возвращаться в Англию…

Поглядите на карту, и вы увидите, что морские каналы к северу от Американского континента образуют подлинный лабиринт. Пролив Ланкастер перегораживали льды, а не горы Крокера, но географы Адмиралтейства приказали Парри искать проход южнее. В июне 1821 года в путь двинулись «Хекла» и «Фьюри» (вместо «Грайпера»).

На этот раз Парри запасся провизией на три года, и предусмотрительность не оказалась излишней, поскольку льды останавливали экспедицию два раза и было две зимовки. Организация оказалась столь же образцовой: из Англии захватили даже женские одежды для театральных представлений. На спектакли приглашались дружелюбно настроенные эскимосы, которым театр очень понравился. Они в ответ приглашали англичан к себе в иглу. Рассказы предыдущих исследователей изобиловали недостоверными сведениями, а эта экспедиция привезла точные описания жизни эскимосов, способов их охоты и рыбной ловли, конструкций лодок и саней. О молодых эскимосках было сказано: «Их можно было бы считать красивыми, будь среди их прелестей чистота».

На самом деле эскимосы тщательно следили за своей чистотой, но основой их парфюмерных средств был моржовый жир. Один из рассказчиков добавляет, что эскимоски с удовольствием принимали подарки – всяческие побрякушки, поскольку «любовь к украшательству у них столь же врожденна, как и у представительниц прекрасного пола из краев с умеренным климатом». Среди подарков англичан оказалось и несколько бутылок рома. Так эскимосы впервые отведали спиртного, что позже обернулось для них настоящим бедствием. Намерения были добрыми… Во время второй зимовки Парри поделился пищей с аборигенами, поскольку они голодали из-за очень суровой и длинной зимы. Эту жестокую зиму не выдержало несколько матросов – они умерли от цинги.

– Возвращаемся в Лондон, – решил Парри.

Суда вошли в устье Темзы 18 октября 1823 года. В 1824 году Парри предпринял еще одну попытку пройти Северо-Западным проходом. Но погода выдалась исключительно неблагоприятной даже для Арктики: экспедицию преследовали туманы и бури. «Фьюри» потерпел крушение у острова Сомерсет. «Хекла» подобрала экипаж и вернулась в Англию.

Издавна в Европе бытовало совершенно иррациональное верование, которое, правда, соответствовало смутным устремлениям коллективного подсознания: «В очень высоких широтах, за ледовыми барьерами, лежит чистое ото льда море, которое окружает полюс. Море там так глубоко, что никогда не замерзает». Поэтический и неизвестно как возникший образ. Англичанин Фиппс, добравшийся в 1773 году до 80° северной широты, в какой-то мере подтвердил эту легенду, сообщив по возвращении в Лондон, что не только собственными глазами видел это околополюсное море, но и плавал по нему.

Большинство капитанов в сомнении качали головой. Парри совершенно не верил в его россказни, но ему в голову пришла блестящая идея:

– Существует чистое море около полюса или нет, неизвестно. Но почему бы вместо поисков Северо-Западного или Северо-Восточного проходов не отправиться из Атлантического океана в Тихий через полюс? Вот мой план. Я добираюсь на «Хекле» до Шпицбергена. Там спускаю на землю двое саней-лодок и отправляюсь к полюсу либо по льдам, либо по морю.

Смелая идея, намного опередившая время…

Парри предполагал впрячь в сани оленей, которых вблизи полюса сменят люди.

– Человек выносливей любого животного.

Чтобы уберечь глаза от нестерпимого блеска снега, Парри решил передвигаться в ночное время, а отдыхать в дневное, хотя разницы между ними почти не было.

В каждых нартах предполагалось разместить запасы продовольствия более чем на два месяца, и масса груженых нарт не должна была превышать 1500 килограммов. Все было рассчитано, в том числе и ежедневный рацион: 10 унций – 284 грамма – галет, 255 граммов вяленого мяса, около 30 – шоколада и 1 джилл – 0,142 литра рома.

Невероятно, но этот тщательно разработанный план выполнялся с самого начала. Правда, вместо оленей в сани впряглись люди. Льды не были сплошными, а потому часть пути шли под парусами, а часть – по снегу. После вечерней молитвы люди переодевались – снимали меховые одежды, в которых спали, и облачались в комбинезоны из драпа. Затем перекусывали, и экспедиция отправлялась в путь. Пять часов напряженного труда, остановка на обед, потом люди снова впрягались в сани и продолжали изнурительный марш. На время сна сани накрывались парусами. Продвижение вперед было незаметным, люди уставали: «Глаза безуспешно искали какой-нибудь предмет, на котором могли бы остановиться. Но ничего не было, кроме льда и неба, и даже небо часто пряталось от нашего взора за густым серым туманом, окружавшим нас почти сплошной стеной». Более того, в этот год шли частые дожди – удивительный каприз арктической погоды.

Но Парри не сумел предусмотреть главного: пока люди вкладывали все силы, впрягшись в нарты-лодки, чтобы добраться до полюса, льды дрейфовали к югу. В середине июля Парри заметил, что не только не приблизился к северу, а, наоборот, удалился от него. Тащить нарты становилось все труднее.

– Я понял: дальше изнурять людей бессмысленно.

Экспедиция вернулась на «Хеклу», и та взяла курс на Англию. 23 июля 1827 года Парри сумел достичь 82°45 северной широты, и ему оставалось до полюса еще 700 километров. Только через сорок восемь лет другому человеку удалось подняться до более высоких широт.

Через два года после возвращения «Хеклы» другое английское судно рассекает воды Полярного моря. Впервые в истории полярных экспедиций используется паровое судно, но не винтовое, а колесное. Выражение «рассекает воды» не очень точно передает истину. На море довольно сильное волнение, и судно, раскачиваясь во все стороны, словно пьяница, медленно ползет вперед. Ничего удивительного, ведь перед тем, как отправиться на покорение Севера, этот кораблик обслуживал каботажную линию. На корме и с обеих сторон носа красуется имя бессмертного корабля Нельсона – «Виктори». Новая экспедиция представляется многим неуместной шуткой.

Адмиралтейство по многим причинам не участвовало в ее снаряжении. Прежде всего, несколько утихла морская деятельность русских. Адмиралтейство на время перестало интересоваться Северо-Западным проходом и отменило премию в 5 тысяч фунтов стерлингов за это открытие. Кроме того, ни одному чиновнику Адмиралтейства не могло и в голову прийти использовать для такой экспедиции паровое судно. Парусники королевского флота достигли совершенства, а капитаны столь умелы, что официальная Англия, почтенная леди-консерватор, отдает предпочтение парусным судам, тогда как паровым буксирам отводится только грязная работа на Темзе.

10 июля 1828 года. На борту «Виктори» особого энтузиазма не чувствуется. Механики, окруженные облаком пара, суетятся вокруг занимающей почти весь трюм громадной машины, которая пыхтит, словно роженица. В который раз летят прокладки труб конденсатора, и в который раз их меняют, но они продолжают пропускать пар. Механики пытаются заделать щели – попробуйте догадаться чем? – навозом и толченым картофелем! Навоз поставляет корова, взятая в качестве мясных запасов. Я ничего не придумываю, поскольку британские морские историки ссылаются на судовой журнал «Виктори». Как зовут капитана, который методично заполняет судовой журнал пароходика? Джон Росс – открыватель мифических гор Крокера во время экспедиции 1818 года. Финансировал эту экспедицию – Адмиралтейство не дало ни пенса – некто Феликс Бут, английский пивовар, шериф Лондона.

Но не будем судить столь поверхностно. Феликс Бут – мыслящий человек, который в противовес чинушам из Адмиралтейства верит в пар. Вспомните, и Наполеон не верил в будущность паровых судов, а Бут дал 18 тысяч фунтов стерлингов. Что же касается «Виктори», то он просто не нашел ничего лучшего: первые паровые лопастные суда не были шедеврами кораблестроения. Ну а Джон Росс стремился делом ответить на жесточайшую кампанию критики и издевательств после экспедиции 1818 года. Во время нового путешествия он проявил и мужество, и отвагу. И прежде всего тем, что не побоялся уйти в море на суденышке, которое раздобыл Бут. Пока машина не сдала – море слишком бурное, а переход слишком длинный, – скорость «Виктори» составляла три узла, то есть 5,5 километра в час. Громадные колеса помогают судну держаться по волне. Прокладки летят одна за другой. Но первые паровые суда надеялись не только на пар. После остановки машины на «Виктори» поднимают запасные паруса, и вскоре экспедиция входит в полярные воды, добирается до острова Сомерсет у выхода из залива Ланкастер, где еще сохранились обломки «Фьюри» Парри, а также большое количество провизии. Джон Росс спускается вдоль восточного побережья Сомерсета и наталкивается к югу от острова на канал, ведущий на запад. Глянув в подзорную трубу, он восклицает:

– Тупик! Идем дальше.

Прекрасный мореплаватель, Джон Росс родился под несчастливой звездой. Когда-то его карьере помешали мифические горы Крокера. Теперь он считает тупиком будущий пролив Белло, через который пройдет Амундсен, открыватель Северо-Западного прохода. Росс дает проливу название Бухта Брентфорд. Он продолжает путь к югу, проникает в большой залив, замечает к западу полуостров и называет его в честь организатора экспедиции землей Бутия. На этом заканчивается морская часть экспедиции. «Виктори» на две зимы становится на якорь в Феликс-Харборе (Феликс – имя мистера Бута). По мнению английских историков, Джон Росс «прекрасно использовал стоянку». Как и Парри, он со вниманием и без каких-либо предрассудков изучал эскимосскую технику и помогал коренному населению.

Джон Росс неоднократно отправлялся с эскимосами в санные походы. Его сопровождал племянник Джеймс Кларк Росс, специалист по магнетизму, побывавший в Арктике и со своим дядей, и с Парри. Джеймс Росс, как и Парри, считал, что магнитный полюс находится где-то поблизости, и частенько использовал санные походы для его открытия. 28 мая 1831 года стрелка компаса указала наклонение 89°59 по отношению к горизонтали.

– Магнитный полюс найден!

Астрономические наблюдения позволили нанести на карту точку с координатами 70°05 северной широты и 96°46 западной долготы. На самом деле магнитные полюса довольно сильно смещаются – за полвека Северный магнитный полюс сместился на 320 километров. Но для 1831 года подобное научное достижение было значительным. Поскольку Джону Россу не удалось вызволить «Виктори» из льдов Феликс-Харбора, он вернулся в Англию в 1833 году на борту китобойца «Изабелла». За открытие Северного магнитного полюса Джеймс Росс был повышен в звании и стал капитаном первого ранга. Адмиралтейство решило вручить членам экспедиции, в том числе и матросам, премию в 5 тысяч фунтов стерлингов, которую ранее отменило. Джона Росса возвели в дворянство. Он стал сэром Джоном. Теперь уже никто не мог упрекнуть в трусости офицера королевского флота. Несправедливость была забыта, тем более что Джон Росс заслужил подобное отличие: за четыре зимовки в Арктике он потерял только трех членов экспедиции. Значит, ее глава сумел предусмотреть все.

СЕВЕРО-ВОСТОК ИЛИ СЕВЕРО-ЗАПАД?

– Думаю – сказал Джон Барроу, – руководство экспедицией следует поручить Джону Франклину.

– А может, лучше Россу? – возразил премьер-министр.

– Росс отказался. Он обещал своей жене больше никогда не ходить в полярные районы.

Беседа состоялась в январе 1845 года на Даунинг-стрит, 10.

Премьер-министра звали Роберт Пил. А с Джоном Барроу, секретарем Адмиралтейства и основателем Королевского географического общества, мы уже встречались.

– Джону Франклину пошел шестидесятый год, – заметил премьер-министр. – Многовато.

– Это – человек железного здоровья. Он доказал свою пригодность делом. Барроу напомнил о фантастическом пешем походе Франклина по дальнему Северу. В 1819 году, когда Адмиралтейство снаряжало экспедицию Парри на поиски Северо-Западного прохода, оно поручило лейтенанту Джону Франклину составить карту района, расположенного к западу от Гудзонова залива. За шесть лет Франклин со своими спутниками прошел более 8 тысяч километров. В путь отправилось тридцать два человека, вернулось семь. Среди них – Джон Франклин.

– Вы говорите о подвиге двадцатилетней давности, – заметил Роберт Пил.

– Продолжение карьеры Франклина доказывает, что он не растерял запаса жизненных сил.

Вернувшись с Севера, Франклин продолжал плавать: бороздил просторы Тихого и Атлантического океанов, потерпел кораблекрушение в Австралии. Получил звание адмирала и семь лет правил Тасманией. Но забыть арктические дали он не мог и стремился возглавить задуманную экспедицию, поскольку был вынужден покинуть Тасманию из-за клеветнической кампании чиновников. Леди Франклин говорила: «он умрет от огорчения», если не отправится в плавание. К тому же и Парри заявил первому лорду Адмиралтейства, что Франклин – «самый знающий из всех». В конце концов назначение Франклина состоялось.

Суда экспедиции назывались «Эребус» и «Террор». Последним командовал капитан Крозье. Суда ходили в Антарктике и доказали свою прочность; носовую часть их корпусов усилили листовым железом и снабдили винтами, которые можно было поднять, если судну угрожало вмерзание в лед.

– На открытие Северо-Западного прохода понадобится двенадцать месяцев, но следует быть предусмотрительным, – сказал Джон Барроу.

Суда нагрузили громадным количеством съестных припасов и топлива, а также всем, что хотя как-то могло улучшить комфорт и поддержать на высоком уровне моральный дух команды, – фарфоровой посудой, хрустальными бокалами, столовым серебром. На каждом судне имелись библиотека из 1200 томов, школьные доски, перья, бумага для занятий во время зимовки, шарманка, которая могла исполнять около пятидесяти мелодий, в том числе псалмы и гимны, множество научных приборов, теплая нижняя одежда и одеяла из волчьих шкур. Ни правительство, ни офицеры не сомневались в благополучном исходе экспедиции.

Еще не бывало столь подготовленной и снаряженной экспедиции. Кроме того, из 130 человек экипажа с двух судов 120 уже бывали в полярных районах.

Суда использовали и пар, и ветер. 26 мая 1845 года, после ходовых испытаний в Вулвиче, они вышли из устья Темзы. Корабль, прибывший тем летом в Англию, сообщил, что встретил экспедицию у южного побережья Гренландии. Больше никаких вестей не поступало.

Сегодня мы забываем об одном элементе полярных экспедиций тех лет – их невероятной продолжительности. Нам приходится прилагать немалые усилия, чтобы хотя немного проникнуться духом той эпохи, поскольку в наше время любые события разворачиваются практически на наших глазах. В XIX веке и в море, и на суше полярные экспедиции требовали много времени. Месяцы требовались на то, чтобы добраться до нужного места, и все считали нормальным одну или две зимовки. Радио еще не было. Новости не поступали; родные, друзья и начальство начинали испытывать беспокойство далеко не сразу.

В 1847 году в «Куотерли ревью» появилась статья лорда Эджертона: «Мы со все большим интересом ждем возвращения двух судов, которые, быть может, в этот самый момент выходят через Берингов пролив в Тихий океан. Если нам выпадет счастье увидеть их возвращение, мы предлагаем поставить „Эребус“ и „Террор“ на вечную якорную стоянку по обе стороны от „Виктори“; они должны стать плавучими памятниками Нельсонам-первооткрывателям, которые бросили вызов природе и ответили на призыв родины встать на службу всего мира».

Однако вскоре возникло беспокойство за судьбу Франклина. Первые спасательные экспедиции отплыли весной 1848 года. Доктор Ричардсон, соратник Франклина по первым походам, обыскал побережье между реками Маккензи и Коппермайн. И ничего не нашел. Доктор Рей совершил довольно глубокий пеший рейд к западу от Гудзонова залива, пройдя за месяц 1500 километров. Семь месяцев безуспешных поисков!

Джеймс Росс и лейтенант Леопольд Мак-Клинток обошли море Баффина на судах «Энтепрайз» и «Инвестигейтор». Они вернулись осенью 1849 года.

– Мы зимовали в проливе Барроу. Никаких следов экспедиции Франклина не обнаружено. Мы оставили множество складов с провизией и использовали все средства, чтобы помочь оставшимся в живых, если таковые есть. В море были брошены бочки с документами и картами. Мы изловили большое количество песцов и отпустили их, надев медные ошейники, на которые нанесли необходимые сведения. Что мы могли сделать еще?

Семьи членов экспедиции и широкая публика были во власти переживаний. В 1849 и 1850 годах на поиски Франклина и его спутников отправилось больше десятка судов: шесть снарядило британское правительство, два – США, один был снаряжен леди Франклин, а два – на деньги, собранные по подписке среди широкой публики. Некоторые из них провели зиму на Севере. Единственным результатом всех усилий спасателей была находка на острове Бичи в проливе Барроу – множество пустых ящиков и три могилы. «Эребус» и «Террор» побывали здесь. Но когда? И куда направились?

Полярная лихорадка в те годы была столь сильна, что за несколько лет в море ушло тридцать девять спасательных экспедиций. Лучших результатов снова добились «Энтепрайз» и «Инвестигейтор». В 1848 году ими командовали Джеймс Росс и Мак-Клинток. На этот раз капитаном «Энтепрайза» был Коллинсон, а капитаном «Инвестигейтора» – Мак-Клур. Оба судна покинули Англию в начале 1850 года. Их капитаны решили вести поиск со стороны Тихого океана. Буря разлучила их, и Мак-Клур первым достиг Берингова пролива. Он должен был ждать прихода Коллинсона. Сколько времени? И где? Появится ли «Энтепрайз»? Мак-Клура эти вопросы не очень волновали по причине его независимого и авантюрного характера. Он решил не ждать, прошел пролив и взял курс на восток.

Ему не повезло. 5 августа, огибая мыс Барроу, он посадил свое судно на мель и, чтобы облегчить его, выбросил в море часть провизии. Трагическая необходимость, поскольку команде пришлось пережить три зимовки. Судно попало в ледовый плен. Зима 1852/53 года оказалась исключительно суровой: температура опускалась до -54 °C. Съестные припасы были на исходе, люди страдали от цинги. «Наши меховые одежды, – писал Мак-Клур, – превратились в сплошную ледяную корку; бороды обросли сосульками; спальные мешки можно было ставить стоймя».

Весной он обратился к команде:

– Бессмысленно приносить себя в жертву. Отправляйтесь на юг пешком. Я останусь на борту с несколькими добровольцами, если таковые найдутся.

Добровольцы нашлись. Отбытие было назначено на 15 апреля. 6 апреля, когда матросы долбили лед, готовя могилу для товарища, умершего от цинги, они увидели нарты. То были люди с одного из судов следующей спасательной экспедиции – под руководством Белчера, покинувшей Англию в 1852 году; они нашли на острове Мелвилл письмо, оставленное Мак-Клуром в прошлую весну: «Указываю координаты моего судна. Если нас не отыщут в течение года, поиски продолжать бессмысленно, чтобы не увеличивать количество жертв». Таким образом, одной спасательной экспедиции зачастую приходилось спасать другую!

Они вернулись в Англию в сентябре 1854 года, проведя еще одну зимовку в проливе Барроу.

А что же Коллинсон? «Энтепрайз» прибыл к Берингову проливу через несколько дней после отплытия его подчиненного. Не найдя Мак-Клура и зная особенности его характера, Коллинсон не стал колебаться:

– Мак-Клур не стал ждать меня. Берем курс на восток.

Коллинсон выдержал три зимовки, рассылая во все стороны санные отряды в поисках и Франклина и Мак-Клура. Но ничего не нашел. Он вернулся в Англию в 1854 году, после четырех лет отсутствия.

Что же удалось узнать о судьбе Франклина за это время? Очень мало. В 1854 году одна из экспедиций нашла у эскимосов столовое серебро с монограммой исследователя. Но эскимосы либо ничего не знали, либо не хотели говорить.

20 января 1854 года Адмиралтейство публикует коммюнике, в котором сообщается, что офицеры и матросы экспедиции Франклина будут считаться погибшими на службе ее величества, если никаких новостей не поступит до конца марта.

Леди Франклин немедленно откликнулась на официальное заявление:

– Я отказываюсь принимать вдовью пенсию!

«Вскоре после публикации коммюнике, – читаем мы в газетах, – леди Франклин сменила темные одежды, которые носила несколько лет, на светлые наряды зеленых и розовых тонов». Она написала первому лорду: «Дорогой лорд, я не могу заставить себя отказаться от мысли, что морская история Англии будет запятнана, если два таких события, как открытие Северо-Западного прохода и отказ от дальнейших поисков Франклина и его товарищей, окажутся в нерасторжимой связи». Леди Франклин стала в Англии живым воплощением мужества и верности. На лондонских улицах бродячие музыканты торговали «Плачем леди Франклин», а публика распевала эту песню хором.

В октябре того же года с новостями вернулся доктор Рей. Эскимосы сообщили ему, что видели группу белых людей, которые волокли по льдам шлюпки. Хотя Англия завязла в Крымской войне, правительство обратилось к публике и организовало подписку. Но только 1 июля 1857 года из Абердина в Шотландии на поиски отправилось судно «Фокс» под командованием Мак-Клинтока. Эта экспедиция провела две зимовки – одну в Баффиновом заливе, другую в проливе Белло. Мак-Клинток и Хобсон отправились к югу. На острове Кинг-Вильям эскимосы сообщили им, что трехмачтовый корабль был раздавлен льдами у берега острова, но к тому времени он уже был покинут. Участники экспедиции Мак-Клинтока отыскали лодку, скелеты, ружья, столовое серебро и, наконец, гурий, где одиннадцать лет пролежал рассказ об экспедиции Франклина.

Франклин проник в лабиринт островов и проливов к северу от континента и принялся за поиски чистого моря к северу и югу от пролива Барроу. Он скончался 11 июня 1847 года, после двух зимовок. Летом того же года льды не растаяли. Двадцать четыре матроса и офицера умерли от цинги. В апреле 1848 года ставший главой экспедиции Крозье принял решение бросить суда и отправиться на юг, чтобы достичь континента. 320 километров они прошли по льду, впрягшись в шлюпки. Зачем они захватили с собой столовое серебро, так и осталось неизвестным. Когда был достигнут остров Кинг-Вильям, люди были так измотаны, что, по словам одной эскимоски, «умирали на ходу».

Некоторые детали всплыли в последующие двадцать лет благодаря усилиям двух офицеров американской армии. Эскимосы в конце концов сообщили, как проникли на борт покинутых судов. Вначале они боялись, но потом, поскольку на судах царила мертвая тишина, осмелели. Они наткнулись на труп белого человека, лежащий на палубе, затем принялись шарить по каютам. Позже суда, раздавленные льдами, затонули. Другие эскимосы, видевшие живых членов экспедиции, говорили о «совсем тощих людях с черным и окостеневшим ртом, из которого выпадали зубы». Цинга… После двух-трех зимовок на борту судов полярных экспедиций оставались только консервы, солонина и сушеные овощи. Добыть свежее мясо можно исключительно охотой, но в Арктике дичь попадается редко: иной раз ни единого животного не встретить целую зиму, а когда люди истощены, у них нет сил, чтобы охотиться. Цинга была главным врагом полярных исследователей, как когда-то она свирепствовала и на судах океанских экспедиций.

В Лондоне, на площади Ватерлоо, высится монумент с надписью: «Франклину, великому мореплавателю Северного Ледовитого океана, и его отважным соратникам, которые пожертвовали жизнью в поисках Северо-Западного прохода, 1847–1848». Леди Франклин добилась, чтобы память ее мужа увековечили.

Считается, что первыми прошли (потратив на это четыре года!) из Тихого океана в Атлантический через Северный Ледовитый океан Мак-Клур и остатки его экипажа. Да, они совершили этот подвиг, но в пути сменили судно. Северо-Западный проход был открыт, но не пройден в подлинном смысле этого слова. Вопрос о новой попытке встанет только через полвека. А пока внимание будет приковано к другому проходу – Северо-Восточному.

Вернемся назад, в эпоху царствования Петра Великого.

Еще в 1648 году русский землепроходец Дежнев, выйдя из устья реки Колымы на нескольких кочах, прошел через пролив, разделяющий Азию и Америку, и окончил путешествие в устье реки Анадырь, впадающей в Тихий океан. Но сведения об этом плавании затерялись в архивах.

Царь решил отправить экспедицию, чтобы узнать, существует пролив на самом деле или нет, и назначил главой экспедиции выходца из Дании Витуса Беринга, состоявшего на русской службе. То был хороший моряк. Петр I составил детальную программу экспедиции. Исследователям надлежало отправиться из Санкт-Петербурга сушей, добраться до Охотска на тихоокеанском побережье Сибири и отсюда начинать работы.

Беринг вышел в 1728 году на судне «Святой Гавриил». Он прошел вдоль восточного побережья Камчатки, поднялся на север и достиг самой восточной точки Азии. Мыс высился над морем. С востока поднимался густой туман, и никакой земли не было видно. Беринг посоветовался с товарищами, стоит ли пытаться дойти до американского берега. А на каком расстоянии он находится? А что, если море покроется льдами с наступлением зимы?

Беринг решил вернуться. Петр I к тому времени умер, и отчет попал в руки императрицы Анны Иоанновны.

Беринг возвращается в Охотск, чтобы возглавить Вторую Камчатскую экспедицию. В 1741 году она отплыла на двух судах – «Святой Петр» и «Святой Павел». Путешествие было успешным, но закончилось трагически. Суда потеряли друг друга в тумане.

Они, хотя и порознь, добрались до Америки. Ученые экспедиции составили описание фауны и флоры, собрали образцы ремесленного искусства жителей Америки. На обратном пути многие скончались от цинги. «Святой Петр» попал в бурю, и его выбросило на остров, где скончался и Беринг. Сейчас этот остров носит его имя.

Итак, и Дежневым, и Берингом было доказано, что между Азией и Америкой существует проход. Но еще никому не удавалось пройти из европейского порта в Тихий океан через Северный Ледовитый океан.

Хотя барон Эрик Норденшельд родился в 1832 году в Гельсингфорсе (ныне Хельсинки), по национальности он был швед. Род Норденшельдов славился культурными людьми. Эрик Норденшельд был ученым и занимался химией и минералогией. Совсем молодым человеком он уехал в Стокгольм, где сдружился с геологом Тореллем и оттуда отправился с ним в научную экспедицию на Шпицберген. Он возвращался на остров в 1861 и 1864 годах для измерения дуги земного меридиана и составления подробной и точной карты архипелага. Еще через два года Норденшельд предпринимает попытку пересечь центральную часть Гренландии на нартах, запряженных оленями. Но без помощи эскимосов попытка окончилась провалом. К 1875 году, когда его заинтересовал Северо-Восточный проход, он уже накопил богатейший опыт работы в полярных условиях.

Любой исследователь знает, что одна из первейших проблем – добывание денег на снаряжение экспедиции. Предприниматели, к которым обратился Норденшельд, большого энтузиазма не проявили.

– Проход в Тихий океан через Арктику потерял всякий смысл с момента открытия Суэцкого канала. А сейчас Колумбия предоставила Фердинанду де Лессепсу[61] право на прорытие нового канала – через Панамский перешеек. Зачем мыкаться в полярных льдах?

Норденшельд возражал, что Северо-Восточный проход позволит России осуществлять дешевые перевозки богатств Сибири в Европу. Подобные аргументы нашли защитников в лице двух человек – русского золотопромышленника Александра Сибирякова и шведа барона Оскара Диксона. Два первых разведывательных плавания от Тромсё до Енисея убедили шведского короля Оскара в том, что предприятие может оказаться выгодным для его страны, производящей сталь. Он также субсидировал экспедицию.

Норденшельд отплыл из Тромсё 21 июля 1878 года на борту «Веги», парусно-парового судна (357 регистровых тонн, 43,4 метра в длину и 8,4 – в ширину, машина мощностью 60 л. с). «Вега» отправилась в путь в сопровождении «Лены», принадлежавшей Сибирякову. Предполагалось, что она останется в устье Лены, а «Вега» в одиночестве продолжит путь к Берингову проливу. Среди офицеров экспедиции имелись шведы, датчане, итальянцы, русские, а матросы были набраны из шведов и норвежцев-китобоев. На «Бегу» погрузили 300 тонн угля и провизию на два года.

6 августа суда достигли устья Енисея. Норденшельд в своей прекрасной книге «Плавание на „Веге“» писал: "…мы продолжали путь под парусами и парами вдоль побережья почти все время среди совершенно непроницаемого тумана, который лишь временами редел настолько, что можно было разглядеть контуры берегов. Чтобы не потерять друг друга, обоим судам постоянно приходилось обмениваться свистками. Поверхность моря была зеркальная. Лишь изредка встречались в незначительном количестве изъеденные льдины…»

27 августа суда вошли в устье Лены, и дальше «Вега» отправилась в одиночное путешествие. На берегу были замечены люди, первые с момента прохода пролива Карские Ворота. Они были закутаны в оленьи шкуры и походили на эскимосов. Люди подавали знаки и выглядели миролюбиво. При встрече Норденшельд раздал им табак и голландские глиняные трубки. Льдин встречалось все больше, и вскоре путь преградили ледовые поля. К этому моменту «Вега» прошла 4 тысячи миль. Здесь и пришлось зимовать.

Арктический опыт Норденшельда весьма пригодился. Мореплаватель предусмотрел все, даже возможность гибели судна во льдах. На льду были возведены небольшие строения – обсерватория и склад продовольствия и оружия, но большая часть членов экспедиции продолжала жить на «Веге». Судно прекрасно выдержало зимовку. Его покрыл толстый слой снега, оказавшийся хорошим теплоизолятором, поэтому температура в помещениях «Веги» не опускалась ниже 5° тепла, хотя снаружи падала до 46° мороза.

Исследователи часто покидали судно. Они завязали добрые отношения с чукчами. Меняя хлеб, ножи и топоры, удалось собрать коллекцию оружия, одежды и домашней утвари чукчей. Вождь племени предоставил в распоряжение экспедиции санные упряжки, и ученые провели исследования на материке.

Даже в мае стоял мороз в 26°. Таяние льдов началось лишь в середине июня. Наконец в один из июльских вечеров во время ужина все ощутили колыхание судна. 18 июля 1879 года «Вега» выбралась изо льдов и продолжила путь к Берингову проливу. «Море было как зеркало и почти свободно ото льдов; вблизи судна морж высовывал из воды голову, странно увеличенную туманом; кругом плавали тюлени, а над судном летали стаи птиц…»

Утром 20 июля Норденшельд заметил сквозь туманную дымку темные горы. «Это были горные вершины на Восточном мысу – восточной оконечности Азии. Это малоподходящее название заменено мной на карте названием „Мыс Дежнев“ в честь отважного казака, впервые 230 лет назад обогнувшего этот мыс. В 11 часов утра мы вошли в пролив, соединяющий Северный Ледовитый океан с Тихим океаном, и отсюда приветствовали с „Беги“ Старый и Новый Свет флагами и шведским салютом». В конце отчета Норденшельда строки, лестные для любого исследователя: миссия выполнена и "…это произошло без единой человеческой жертвы, без заболеваний среди участников экспедиции, без малейшего повреждения судна».

В настоящее время Северо-Восточный проход исследован на всем протяжении от Европы до Тихого океана.

В 1883 году Норденшельд совершил еще одно путешествие – в Гренландию. Он умер в Стокгольме в 1901 году в возрасте шестидесяти девяти лет.

Каких только типажей не встречалось среди капитанов китобойцев, отплывавших в середине прошлого века с острова Нантакет и из портов восточного побережья Соединенных Штатов Америки, – и неграмотные грубияны, и довольно сложные личности, знатоки Библии и пуритане и необразованные люди, прекрасно владевшие мореходным искусством. Джордж Вашингтон Де-Лонг был вначале капитаном китобойца, а затем капитаном военно-морских сил США. По-видимому, он получил образование и поэтому умел размышлять. Зимой 1878/79 года он вычитал в газетах, что вот уже полгода, как нет известий об экспедиции Норденшельда. Ему в голову пришла любопытная мысль, которая окончательно созрела к моменту, когда он решил встретиться с Джеймсом Гордоном Беннеттом. Гордон Беннетт, директор «Нью-Йорк геральд», не относился к людям, с которыми легко добиться встречи, но Де-Лонг был не робкого десятка. Весной 1879 года Гордон Беннетт принял его в своем кабинете и тут же сообщил, что времени у него в обрез, хотя и угостил визитера сигарой. Позже «Нью-Йорк геральд» опубликовала статью об этой первой встрече. Суть диалога такова.

Де-Лонг. Десять лет назад вы послали в Африку Стенли на поиски Ливингстона. Это путешествие дало вашей газете материал для сенсационного репортажа. Не хотите ли вы послать спасательную экспедицию на поиски Норденшельда? Я прекрасно знаю Новосибирские острова.

Беннетт. Спасательные экспедиции приносят газете пользу только в случае их успешного завершения. Вспомните о дюжинах судов и сотнях людей, погибших при поисках Франклина. Мне надо подумать.

Де-Лонг. Поиски Норденшельда лишь одна из целей экспедиции в эти районы.

Беннетт. Какова же другая цель?

Де-Лонг. Дойти до полюса.

Описание проекта, который Де-Лонг изложил в кабинете Беннетта, заняло бы слишком много времени. По его мнению, теплое течение Куросио, рождающееся у берегов Японии, в некоторые годы оказывает влияние на районы, лежащие далеко к северу от Берингова пролива, что позволяет подняться по морю до широты Земли Врангеля. Ну а оттуда до полюса можно добраться на собачьих упряжках.

Гордона Беннетта давно занимала мысль об отправке новой экспедиции к полюсу. Одно время он даже хотел послать экспедицию на воздушных шарах. Но предложение Де-Лонга выглядело более реалистичным, и после нескольких бесед он согласился финансировать капитана.

– Я добьюсь согласия Военно-морского министерства.

И добился его. В инструкциях, составленных официальными службами, говорилось, что Де-Лонг «должен вначале добыть информацию о шведе Норденшельде», а затем отправиться к полюсу.

Гордон Беннетт обратился к своим английским корреспондентам с просьбой подыскать ему парусник с мощной паровой машиной, который по возможности уже плавал в северных водах. Они нашли трехмачтовую яхту «Пандора». Ее перегнали в США, переоборудовали и укомплектовали командой в количестве 32 человек из состава военно-морского флота США. Де-Лонг переименовал яхту, дав ей имя «Жаннетта».

«Жаннетта» покинула Сан-Франциско 8 июля 1879 года. Накануне отплытия Гордон Беннетт опубликовал ряд сенсационных статей, поднявших тираж «Нью-Йорк геральд». Стиль заголовков был напыщенным – «Герои полюса» и даже «Отважнее Колумба».

Взяв на Аляске, эскимосских собак, Де-Лонг 29 августа миновал Берингов пролив. В бухте Лаврентия, на Чукотке, удалось узнать, что Норденшельд успешно завершил свое предприятие и следует в Европу. «Жаннетта» могла приступать к выполнению главной задачи. Де-Лонг взял курс к Земле Врангеля на границе Чукотского и Восточно-Сибирского морей. Он объяснил Гордону Беннетту, что эта земля будет для него исходной базой для похода на полюс.

Но проект Де-Лонга оказался не столь реалистичным, как показалось директору «Нью-Йорк геральд». Сейчас трудно понять, как Де-Лонг, опытный капитан и умелый делец, решился на столь сомнительное предприятие. Быть может, его ослепил блеск славы. Короче говоря, против его ожиданий теплое течение не доходило до острова Врангеля. В начале сентября «Жаннетта» вмерзла во льды и начала дрейф вместе с ними.

Несмотря на крепость, судно не выдержало суровых испытаний. Еще до полного замерзания льды здорово потрепали «Жаннетту», основательно расшатав судовой корпус и вызвав многочисленные течи.

В носовой части образовалась пробоина, через которую в трюм ежечасно поступало около 15 кубометров забортной воды. Под умелым руководством главного механика Мелвилла матросы, по колено стоя в ледяной воде, две недели непрерывно трудились в носовом трюме, заделывая с помощью досок и законопачивая смесью ветоши, жира и гипса отверстие в корпусе судна; остальная часть команды ни днем, ни ночью не отходила от помп. Судно было на время спасено, но вокруг до самого горизонта простирались сплошные льды.

Де-Лонг ежедневно определял местоположение судна и отметил, что вмерзшая во льды «Жаннетта» дрейфует к западу. Она обогнула с севера Землю Врангеля, которая оказалась только небольшим островом. Де-Лонг надеялся, что летом льды растают и позволят продолжить путь к северу, но судно так и осталось в ледовой тюрьме.

Наконец, после второй зимовки, 10 июня 1881 года, льды растрескались, и образовался канал шириной 30 метров. Де-Лонг скомандовал: «К машинам!» Не успели Мелвилл и его люди спуститься в машинное отделение, как льды пришли в движение и громадные льдины стали напирать на «Жаннетту», которая тут же накренилась на правый борт. Затем судно приподнялось и затрещало. Один из механиков сообщил, что правый борт, по-видимому, разломан. Де-Лонг приказал спустить на лед нарты, собак и половину съестных припасов.

Когда крен «Жаннетты» стал опасным, он велел выгрузить остальные припасы и документы. В час ночи (было светло, поскольку уже наступил полярный день) судно легло на бок. 12 июня в четыре часа утра оно исчезло под водой и льды сомкнулись над ним.

Де-Лонг определил место гибели судна. Экспедиция находилась примерно в 800 километрах к северо-востоку от устья Лены.

– Именно там имеются поселения. Подготовимся к походу и отправимся в направлении Лены.

На льду лежала гора провизии и снаряжения. В распоряжении экспедиции было пять саней, четыре шлюпки, двадцать две собаки. 18 июня потерпевшие кораблекрушение отправились в путь.

Им часто встречались трещины и торосы. Скорость движения временами едва достигала 10 километров в сутки. Собаки не справлялись, и нарты приходилось тащить людям. Их утешала мысль, что они «идут к югу». Но через неделю Де-Лонг установил, что они находятся на 52 километра севернее точки старта: они-то шли к югу, а льды с еще большей скоростью относили их к северу. Капитан имел мужество умолчать о своем печальном открытии. К счастью, в последующие дни дрейф льдов замедлился и стали часто встречаться полыньи.

10 июля люди увидели сушу. Де-Лонг назвал остров именем Беннетта. 28 июля высадились на берег, и Де-Лонг после астрономических наблюдений установил, что проделана примерно лишь седьмая часть пути до устья Лены, а более половины припасов уже как не бывало. К югу от острова Беннетта между льдами стали встречаться большие разводья.

12 сентября начался последний этап пути.

– Дальше мы поплывем, – решил Де-Лонг. – Я отправлюсь с тринадцатью людьми на одной шлюпке, Мелвилл и еще девять матросов возьмут вельбот, а лейтенант Чипп с восемью матросами – маленькую шлюпку.

Они отошли от острова Семеновский – впереди лежала свободная ото льдов вода. Но ветер посвежел, началось волнение на море – буря разметала шлюпки в разные стороны.

Мелвилл и его люди, высадившись в устье Лены, встретили якутов, которые сообщили им, что километрах в двухстах к югу имеется большое поселение, и помогли добраться туда. Там Мелвилл и его матросы оправились после тягот своего путешествия. 29 октября Мелвиллу сообщили, что только что до поселения добрались два крайне изможденных человека. Оба сильно истощены и почти потеряли зрение от блеска снега. Это оказались Ниндеманн и Норос – два матроса из группы Де-Лонга. Они поведали о своих приключениях.

После бури шлюпка села на мель далеко от берега, и пришлось носить провизию и снаряжение до суши. Де-Лонг сверился с довольно неточной картой.

– Думаю, что устье Лены недалеко. Надо идти к югу.

Тонкий слой льда скрывал месиво вязкой грязи. Часто встречались рытвины, болота, водные потоки. Трое матросов сильно обморозились и через несколько дней отказались двигаться дальше.

– Мы умоляли их не поддаваться усталости, – рассказывал Ниндеманн. – Я смастерил для Эриксена костыли, а затем волокушу. 21 сентября у нас осталось провизии на два дня, но нам удалось подстрелить оленя. Затем пришлось съесть собак. Последнюю убили 3 октября. Через несколько суток все были так измождены, что Де-Лонг отправил меня с Норосом вперед, чтобы мы нашли людей и прислали помощь.

Северная Сибирь – район вечной мерзлоты. Наступил октябрь, пошел снег, и задули ледяные ветры. Путники спасались от холода, зарываясь в снег. Провизия кончилась, и они несколько дней питались горячим отваром из кожи, отрезанной от сапог. 22 октября они заметили три юрты. Жилье было покинуто, но им посчастливилось найти несколько рыбешек – настоящее пиршество.

– Наутро появился якут. Он был приветлив, но не понимал ни слова. Он доставил нас к кочевью своего племени, где мы увидели сотни оленей. У них было много провизии, чтобы спасти наших несчастных друзей. Но нас никто не понимал. Через некоторое время появился какой-то русский. Он не знал ни английского, ни немецкого, но понял слова «капитан» и «Жаннетта». Он-то нас и доставил сюда. Вчера мы весь день отсыпались, не в силах сделать что-либо другое.

Третья шлюпка, которой командовал лейтенант Чипп, исчезла вместе со всеми людьми, и о ней больше никто никогда не слыхал.

– Надо сейчас же отправить группу на помощь Де-Лонгу, – сказал Мелвилл.

Выражение «сейчас же» в те времена в Северной Сибири звучало бессмыслицей. Мелвиллу удалось отправиться в путь только 10 ноября вместе с местными жителями, предоставившими собачьи упряжки. Они направились на север и 14 ноября достигли места, где высадился Де-Лонг. Здесь были найдены судовые журналы, некоторые инструменты, но самого Де-Лонга и его товарищей отыскать не удалось.

– Наши компаньоны были так истощены, – говорили Ниндеманн и Норос, – что, наверное, никакой надежды на их спасение не осталось.

Мелвилл не считал, что полностью выполнил свой долг. Он добрался с оставшимися в живых людьми до Якутска. С помощью русского правительства участники экспедиции были отправлены в США. Мелвилл оставил при себе лишь двоих – Ниндеманна и Бартлетта. 26 февраля 1882 года они снова отправились на север. 23 марта на берегу Лены обнаружили следы костра, треножник и ружье. Потом увидели торчащую из-под снега руку. То было тело капитана Де-Лонга. Под треножником они раскопали два ящика с судовыми документами «Жаннетты», затем дневник Де-Лонга. Тела остальных членов группы лежали рядом со стоянкой.

Летом 1881 года на поиски «Жаннетты» ушло несколько судов. На борту одного из них находился репортер «Дейли телеграф» Гилберт. Дневник Де-Лонга попал к нему в руки и был опубликован сначала в Англии, затем в США. Это один из самых драматических документов в истории полярных исследований. Де-Лонг умер последним и имел мужество вести журнал до самого конца.

«17 октября. 127-й день (после гибели „Жаннетты“). Алексей умирает… К закату Алексей скончался от истощения. Прикрыли его флагом.

18 октября. 128-й день. Покойный, мягкий день, падает снег. После полудня похоронили Алексея. Мы отнесли его на речной лед и прикрыли ледяными плитами.

19 октября. 129-й день. Разрезали палатку, чтобы сделать обувь. Доктор отправился вперед – отыскать место для нового привала, но в темноте сбился с пути.

20 октября. 130-й день. Ясно, солнечно, но очень холодно. Ли и Каак погибают.

21 октября. 131-й день. Около полуночи обнаружили, что Каак, лежавший между мною и доктором, скончался. Около полудня скончался Ли.

22 октября. 132-й день. Мы слишком слабы и не можем снести тела Ли и Каака на лед. Я с доктором и Коллином отнесли трупы за угол, так что их не видно.

23 октября. 133-й день. Все очень слабы. Спали или лежали целый день. До наступления сумерек собрали немного дров. У нас нет обуви, ноги болят.

24 октября. 134-й день. Тяжелая ночь.

25 октября. 135-й день.

26 октября. 136-й день.

27 октября. 137-й день. Иверсен свалился с ног.

28 октября. 138-й день. Иверсен скончался рано утром.

29 октября. 139-й день. Ночью скончался Дреслер.

30 октября. 140-й день. Ночью скончались Бойд и Гертц. Умирает Коллинс». На этом записи обрываются.

В 1884 году молодой сотрудник Бергенского музея океанографии внимательно читал газету «Моргенбладет», в которой была опубликована статья о находке на льдах у юго-западного побережья Гренландии (около 45° западной долготы) некоторых вещей участников экспедиции «Жаннетты». Молодой ученый был высок, атлетически сложен, голубоглаз. Время от времени он оставлял чтение и подходил к громадной карте полярных районов, висящей на стене кабинета. Автор статьи, норвежский метеоролог Хенрик Мон, писал, что никто не мог установить, каким путем обломки «Жаннетты», погибшей в районе Новосибирских островов, попали на гренландское побережье.

Молодого красавца викинга с льняными волосами звали Фритьоф Нансен; ему недавно исполнилось двадцать три года. Он работал в музее натуралистом. За два года до этого он ходил на китобойце в водах Шпицбергена и Гренландии, приобретая отнюдь не книжные знания в зоологии. После долгих размышлений над маршрутом обломков «Жаннетты» он сделал следующий вывод: если соединить точку гибели и точку находки прямой, то она пройдет вблизи полюса.

– Я тогда подумал, – говорил он позже Норденшельду, с которым его связывала крепкая дружба, – что вместо борьбы с непроходимыми льдами в попытке достичь полюса надо вести себя умнее и совершить дрейф по пути обломков «Жаннетты».

Так возникла идея. На ее доработку ушло несколько лет. Нансен понимал, что с ним будут считаться и окажут ему помощь только тогда, когда он завоюет репутацию серьезного полярного исследователя.

– Чтобы заставить говорить о себе, я решил пересечь Гренландию по ледовому покрову острова. Пересечь на лыжах в составе хорошо тренированной группы.

Кроме Норденшельда, которому подобный переход не удался, все знатоки полярных районов отнеслись к затее отрицательно, поскольку двумя годами ранее молодой американец Роберт Пири не смог этого сделать, а еще раньше драматически закончилась немецкая экспедиция. Нансен непоколебимо продолжал подготовку к походу.

Он изготовил пять нарт длиной 2,9 метра и шириной 0,5 метра. Нарты были очень прочными, и каждые весили не более 14 килограммов. Они оказались настолько совершенными, что сорок восемь лет спустя (в 1936 году) Поль-Эмиль Виктор использовал для первого перехода по Гренландии с запада на восток ту же модель с незначительными изменениями. Многие исследователи долгое время пользовались «кухней Нансена» как для приготовления пищи, так и для получения питьевой воды из снега или льда. Нансен также разработал конструкции палаток, спальных мешков, одежды и лыж. Сам он превосходно ходил на лыжах. Отличными лыжниками были и сопровождавшие его три норвежца и два лапландца.

В мае 1888 года экспедиция погрузилась на норвежское промысловое судно «Язон». Поход начался от Умивика на восточном побережье Гренландии. Другое судно должно было забрать их в Годхавне на западном побережье после пересечения покровного ледника. Бури задержали «Язона». Кроме того, подходы к восточному побережью очень трудны, и лыжникам удалось попасть в Умивик лишь 10 августа. Наконец 15 августа начался многодневный лыжный переход. Вначале им с 600 килограммами багажа пришлось совершить крутой тысячеметровый подъем на ледник. Трещины, неровности льда и яростный ветер затрудняли движение на лыжах. Гренландское плато постепенно повышалось – 4–5 сентября экспедиция достигла высоты 2720 метров над уровнем моря. Столбик ртути в термометре опустился до 18° мороза.

– Если мы будем двигаться так и дальше, то опоздаем в Годхавн, и судно уйдет.

Лапландцы считали, что до западного побережья им добраться не удастся.

– Дойдем, – заявил Нансен. – Надо взять в союзники ветер. Совершим путешествие по льду под парусами.

Нарты были связаны попарно, а полотнища палаток сыграли роль парусов. «Суда», подгоняемые сильным восточным ветром, бодро понеслись по льду. Хотя курс выдерживать было нелегко, такой вид «навигации» понравился исследователям.

«Нас словно подгоняло метлой, – писал Нансен, – и нарты часто перепрыгивали с одного гребня на другой. Близилась ночь, но полная луна давала достаточно света, и мы успевали отвернуть от самых опасных трещин. Мои глаза наблюдали странный спектакль: два черных „судна“ неслись по белому снегу позади меня под квадратными парусами, напоминая драккары викингов. И диск луны над ними… По земле бежали параллельные трещины, в лунном свете они казались темно-синими».

Нансен со своими спутниками прошел по покровному льду 600 километров и вышел на западное побережье, но судно в Норвегию уже ушло: они опоздали на несколько дней.

– Ну что ж, – спокойно сказал Нансен, – проведем зиму среди эскимосов. Заодно займемся изучением их языка.

Позже Нансен приобрел заслуженную всемирную славу. Уже в молодые годы он не ленился расширять свои знания и очень любил Арктику. «Я ощущал льды как нечто вечное и беспредельное. Меня покоряли безмолвие, звездные ночи, глубочайшие тайны природы, жизни, вечного бега Вселенной и ее неизбежной смерти». Наверное поэтому Нансена всегда восхищали произведения Ибсена.

Нансен вернулся в 1889 году в Норвегию уже широко известным полярным исследователем. Ему едва исполнилось двадцать восемь лет, а он уже завоевал авторитет ученого: он первым пересек Гренландию, опубликовал заметки о метеорологии и структуре Гренландского плато, а еще до этого стал доктором зоологии. Молодой исследователь решил, что настало время выдвинуть идею покорения полюса, используя дрейф полярных льдов.

Но его идея встретила холодный прием. Прошло четыре года, пока началась реализация предложения. Нансен встречался с норвежскими учеными, провел пресс-конференцию в Королевском географическом обществе в Лондоне. Мнения разделились, но в конце концов Норвегия поддержала молодого исследователя. Правительство выделило две трети фондов для организации экспедиции, а остальные деньги собрали по подписке. Первым подписчиком был король Оскар. Русский исследователь Северной Сибири барон Эдуард Толль организовал на Новосибирских островах склады с продовольствием. Судно, на котором Нансен собирался пуститься в путешествие, должно было коренным образом отличаться от «Жаннетты».

– Зачем сопротивляться давлению льдов? Они должны выталкивать судно вверх.

Чертежи «Фрама» («Вперед!») выполнил норвежский инженер-судостроитель Колин Арчер по указаниям Нансена. Судно имело форму разрезанного в продольном направлении яйца. У бортов была двойная толщина (70–80 см), изнутри они были обиты фетром и пробкой. «Фрам» был коротким и широким – 39 на 11 метров; винт быстро извлекался из воды с помощью лебедки. Сенсационное нововведение – на судне установили динамо-машину, которая могла работать либо совместно с паровой машиной, либо с ветряком с целью получения электроэнергии для освещения. На «Фрам» погрузили запасы продовольствия на пять лет и нарты. В плавание отправилось тринадцать норвежцев. Капитану Отто Свердрупу, одному из спутников Нансена по гренландскому переходу, было тридцать девять лет. В состав экспедиции входили также врач, электрик, часовщик и гарпунер.

«Фрам» отплыл из Вардё (к северу от Варангер-фьорда) 24 июня 1893 года и двинулся вдоль северных берегов Европы и Азии. Собак взяли в становище Хабарове в проливе Югорский Шар. 25 сентября «Фрам» был зажат льдами к северу от Новосибирских островов – на 78°50 северной широты и 134° восточной долготы. Дрейф начался.

– Нам следует быть готовыми к двум или трем годам полной изоляции от мира, – сказал Нансен своим спутникам.

Подняли винт. Разобрали и законсервировали машину. Как и многие его предшественники, Нансен разработал программу борьбы с полярной скукой – от ведения научных исследований до выпуска еженедельника «Фрамсия». Полярник рассчитал верно: «Фрам» благодаря форме своего корпуса легко выдерживал давление льдов. Направление дрейфа менялось в зависимости от ветра, но в общем льды и корабль неуклонно дрейфовали в северо-западном направлении.

Нансена восхищало такое неподвижное плавание: «Не знаю ничего лучше, чем арктическая ночь. Но почему здесь нет ни единого живого существа, способного оценить эту красоту? Передо мной приоткрывается завеса над тайной – тут раскинулась земля обетованная, где красота неразрывно переплетена со смертью… Полярная ночь не угнетает и не подавляет меня; напротив, похоже, что зимовка омолаживает меня». Шли месяцы, и Нансен стал считать дрейф «невероятно медленным». Тон записей в дневнике меняется – это не угнетенность, а нетерпение: «Мечтаю вернуться к жизни. Временами бездействие гнетет. Существование выглядит столь же мрачным, как и полярная ночь снаружи; ни один луч солнца не пронизывает ее, все было в прошлом и будет в далеком, очень далеком завтра. Чувствую, что должен вырваться из этого застоя, преодолеть инерцию, найти выход для энергии. Почему ничего не происходит? Хоть бы ураган разметал льды и поднял волну, как в чистом море!» Конечно, своих мыслей Нансен товарищам не сообщал.

В конце 1894 – начале 1895 года дрейф замедлился, то и дело меняя направление. К концу февраля стало ясно, что «Фрам», который достиг 84° северной широты, все больше относит к западу. И тут Нансена, более чем когда-либо, охватило желание «найти выход своей энергии». Вначале он сообщил только Свердрупу о своем проекте покинуть «Фрам» и отправиться по льдам к Северному полюсу в одиночку или с одним товарищем. После недолгого размышления Свердруп одобрил проект, и команда была поставлена в известность.

– Мы находимся примерно в шестистах шестидесяти километрах от полюса, – сказал Нансен. – Я отправляюсь к полюсу с лейтенантом Иохансеном. Мы захватим с собой нарты, собак, два каяка и запас продовольствия на двести суток. Командование «Фрамом» возлагаю на капитана Свердрупа.

Один из членов экспедиции спросил, что Нансен собирается делать после достижения полюса.

– Собственными силами доберусь до Шпицбергена или до Земли Франца-Иосифа. По моим расчетам, мы с Иохансеном должны дойти до полюса за сорок-пятьдесят суток, а затем отправимся в направлении суши. За это время дрейфующие льды будут увлекать «Фрам» на запад или северо-запад, то есть к чистому морю, по пути обломков «Жаннетты». Не будь у меня полной уверенности в успехе предприятия, я никогда бы не принял подобного решения.

Нансен и Иохансен отправились в путь 14 марта, взяв с собой двадцать восемь собак, трое нарт, два каяка и провизии на сто дней (для собак только на 30 дней). Вначале продвижение было легким, затем гладкий лед сменился торосами; острые кромки громадных льдин часто опрокидывали нарты, надрезали кожу каяков. «До самого горизонта простирался подлинный ледяной хаос». Мороз был так силен, что одежда смерзлась и стала походить на доспехи; оледенелые рукава ранили запястья путешественников. На двадцать пятые сутки Нансен и Иохансен достигли 86°14 северной широты. До них в более высоких широтах не бывал никто. Позади осталась треть пути. Мужество Нансена не имело границ, но он реалистично оценил ситуацию.

– Запасов продовольствия на обратный поход не хватит. А может, они кончатся и во время путешествия к полюсу. Нужна более подготовленная экспедиция. Придется возвращаться и идти на Землю Франца-Иосифа.

Возвращение всегда труднее, особенно если цель не достигнута. Нансен и Иохансен шли до Земли Франца-Иосифа целых четыре месяца – с 8 апреля по 6 августа. Они съели собак, убили тюленя и несколько раз едва не стали добычей белых медведей. 11 июля Нансен сделал в личном дневнике следующую запись: «Никаких следов суши ни в одном направлении. Сердце холодеет от вида льдов, представляющих собой непроходимое скопление торосов, тупиков, завалов и льдин, громоздящихся друг на друга; кажется, что замерз сам прибой. Иногда думаешь, где взять крылья, чтобы перелететь через этот ледовый лабиринт».

Через несколько суток льды кончаются. Перед ними лежит чистое море, а на горизонте – суша. «Наконец чудо произошло! Появилась земля, в существование которой мы перестали верить». На каяках путешественники доплыли до островов.

Архипелаг Франца-Иосифа эдемом не назовешь. Нансен и Иохансен выбрались на один из северо-восточных островов – пустынный клочок земли почти без всякой растительности. Ни одного живого существа. Дни становились все короче и холоднее: близилась зима.

Перво-наперво полярники сложили из камней хижину. Зимовка в ней оказалась очень тяжелой. После того как были съедены две последние собаки, пришлось охотиться на медведей, моржей. Иохансен был метким стрелком. «Кухня Нансена» давала немного тепла, а жировая лампа – чуть-чуть света. Лица обитателей хижины постепенно покрывались слоем жира и копоти. С наступлением весны они снова отправились в путь.

17 июня 1896 года они услышали лай собак. Нансен пошел на разведку и неожиданно наткнулся на следы собак, а затем и обуви. Вскоре он увидел и того, кто оставил эти следы – чудесная встреча! Это был английский полярный исследователь Джексон, с которым Нансен беседовал незадолго до своего отплытия. Джексон руководил экспедицией, которая занималась исследованием Земли Франца-Иосифа и уже почти год жила в довольно комфортабельном доме. Менее чем в 150 километрах от места, где Нансен с Иохансеном провели столь трудную зимовку!

27 июня «Уиндворд», судно доставлявшее припасы Джексону, забрало двух отдохнувших на станции норвежцев. 13 августа «Уиндворд» сделал остановку в Вардё, откуда путешественники отправили телеграммы своим семьям. В Хаммерфесте Нансена ждала жена. Город был украшен флагами.

– Что известно о «Фраме»? – спросил Нансен.

Известий о судне не было, и это омрачало радость встречи.

20 августа на борту яхты сэра Роберта Баден-Поуэлла Нансену вручили депешу, подписанную Отто Свердрупом: целехонький «Фрам», освободился ото льдов к северо-западу от Шпицбергена, не потеряв ни одного человека, и направился в Тромсё. 21 августа Нансен под крики «ура» взошел на палубу своего судна…

В Осло полярников ждал восторженный прием. Вся мировая пресса писала о подвиге. «Мы выполнили свой долг», – отвечал Нансен. Он доказал справедливость своей теории приполярных течений и внес громадный научный вклад в дело исследования полярных областей – таково мнение нынешних специалистов.

Фритьофу Нансену исполнилось тридцать пять лет. «Человек может познать себя лишь в безмолвии одиночества», – писал он. Его последующая общественная жизнь доказала, что опыт полярника во многом способствовал его моральному становлению и, более того, наделил непобедимым моральным превосходством во многих делах.

Его деятельность на благо человека была отмечена Нобелевской премией мира за 1922 год. Нансен умер в 1930 году в возрасте шестидесяти девяти лет, отдыхая в кресле в саду возле своего небольшого домика в окрестностях Осло.

Вспоминаю о том волнении, которое охватило меня, когда газеты запестрели заголовками: «Остатки экспедиции Андре найдены через тридцать три года после гибели ее участников… Дневник воздухоплавателя воссоздает драматические события – проявлены фотографии, сделанные исследователями». Шло лето 1930 года. С фотографий улыбался Андре, застывший в церемонной позе вместе со своим товарищем, словно их снимал светский фотограф на балу или свадьбе.

В связи с сенсационной находкой газеты в общих чертах напоминали об экспедиции Андре – о его идее добраться до Северного полюса на воздушном шаре, об энтузиастах и скептиках, о трудной подготовке, о старте под гром оваций, о молчании, драматическом молчании вскоре после старта к полюсу.

Швед Соломон Август Андре не относился к тем людям, которых легко охарактеризовать из нашего далека. Идея достижения Северного полюса на воздушном шаре (которую одни считали разумной, а другие абсолютно лишенной здравого смысла) либо возникла у самого Андре, либо была подсказана его другом Норденшельдом. Это не суть важно.

В 1894 году Соломон Андре выглядел высоким худощавым человеком, обладающим недюжинной физической силой. У него было энергичное, открытое лицо. Он работал конструктором-чертежником на механическом заводе в Стокгольме, а затем стал начальником отдела техники патентного бюро. Его обуревали две страсти – воздухоплавание и полярные районы. «Андре вызывал немедленную симпатию, – писал географ Шарль Рабо, – и, несомненно, относился к выдающимся личностям. Я встретился с ним в 1882 году на Шпицбергене, когда он работал в составе шведской группы во время Первого Международного полярного года. Всю вторую половину дня он донимал меня расспросами о полетах воздушных шаров во время осады Парижа, которые поддерживали почтовую связь столицы с другими областями страны. Хотя я ему повторял, что в 1870 году был учеником Нантского лицея, он не унимался, пытаясь вытянуть из меня все, что я об этом знал».

По-видимому, Андре просто заворожила эта идея. Он рассылал по разным адресам предложения о постройке воздушного шара для полета на полюс и в конце концов договорился с французским инженером Анри Лашамбром. После составления сметы стало ясно: надо добыть 130 тысяч крон. Химик Альфред Нобель, изобретатель динамита и основатель премии, носящей его имя, предоставил 65 тысяч крон, король Оскар – 30 тысяч, а остаток внес барон Оскар Диксон, который в свое время помог деньгами Норденшельду. Андре решил взять с собой доктора Экхольма и Нильса Стриндберга, в чьи обязанности входили картографические и фотографические работы.

Наполненный газом шар выглядел величественно: диаметр его – 20,5 метра. Парижане приходили поглазеть на него на Марсовом поле, где его выставили под условным названием «Северный полюс». В газетах приводились подробности: «Сетка, с помощью которой крепится гондола, имеет 19 тысяч ячей; внутри гондолы размещена „спальня“; „кухня“ подвешена в десяти метрах ниже, чтобы избежать риска воспламенения; приготовление пищи контролируется с помощью нескольких зеркал».

Готовясь к путешествию на воздушном шаре, Андре разработал парусную систему для управления полетом. На шаре установили гайдропы – тяжелые тросы, свисающие с гондолы. Когда они волочились по земле, шар становился более легким; когда шар взмывал вверх, их масса не давала ему подниматься слишком высоко – таким образом поддерживалась постоянная высота полета. Кроме того, гайдропы, если они волочились по земле, замедляли движение шара и позволяли использовать паруса – отклонять направление движения шара от направления ветра.

Предполагалось, что полет будет проходить на высоте 150 метров, которую обеспечат гайдропы. Незаходящее полярное солнце над горизонтом позволит сохранить постоянную температуру и давление газа в оболочке шара, то есть его подъемную силу.

Шар, который назвали «Орел», был отправлен на один из островов архипелага Шпицберген, где останавливались и собирались многие китобойные и другие промысловые суда. Там «Орел» подготовили к полету и наполнили газом. Шел июнь 1896 года. Оставалось дождаться попутного ветра, но его все не было и не было. 14 августа освободившийся от ледового плена «Фрам» прибыл на остров без Нансена, который, как нам известно, отправился на полюс пешком. Андре долго выяснял у капитана Свердрупа режим полярных ветров и после беседы решил, что время для начала полета упущено.

– Экспедиция откладывается на год…

30 мая 1897 года «Свенсксунд» вновь доставил «Орла» на тот же остров. Шар снова наполнили газом и стали ждать нужного ветра. Один из спутников Андре, Эркхольм, отказался от участия в экспедиции. Его заменил инженер Кнут Френкель.

Южный ветер задул 11 июля. Погода стояла сумрачная, по небу неслись низкие облака. Капитаны китобойцев спрашивали Андре, когда он собирается отлетать. Он, казалось, колебался. Воздухоплаватель уже давно заносил в дневник размышления по поводу своей затеи. В дневнике есть странная запись: «Опасно? Может быть. Но что я стою?»

Наконец он отдал приказ. Моряки помогли прикрепить гондолу к шару и загрузить мешки с балластом. Ритуальная формула «Отпускай разом!» не изменилась до сих пор – гонки на воздушных шарах популярны и в наши дни. Ножи полоснули по удерживающим шар тросам. «Орел» поднялся вверх под приветственные крики моряков «Свенсксунда» и всех промысловых судов, стоявших на якоре в бухте Вирго.

Гайдропы прочертили на воде бухты пенные следы. Но вдруг шар, достигнув стометровой отметки, начал терять высоту. Моряки бросились к шлюпкам. Гондола «Орла» чиркнула по воде. Но тут же шар перестал опускаться, взмыл кверху и полетел к северу. Ложная тревога!

Следует напомнить: в ту эпоху, и даже позже, было трудно обеспечить вертикальную устойчивость воздушного шара, особенно в момент старта. Информация об этом происшествии неточна. Даже неизвестно, сбросил или нет Андре балласт. Возможно, сбросил. Было также отмечено, что гайдропы застряли среди валунов побережья и оборвались. Быть может, в этом кроется разгадка дальнейших несчастий. Радио не было. Новости Андре собирался сообщать с помощью почтовых голубей (их было тридцать шесть), а также буев, сбрасываемых с шара.

15 июля, через четверо суток после взлета «Орла», Хансен, капитан норвежского китобойца «Алкен», который шел к северу от Шпицбергена, увидел на рее грот-мачты неподвижную птицу, которая, казалось, спала, сунув голову под крыло. Думая, что это снежная куропатка, он послал матроса за ружьем и подстрелил ее. Но птица упала в море.

– Спускать шлюпку, капитан? – спросил один из матросов.

– Нет, не стоит.

Через несколько часов он встретил другого китобойца. Капитаны судов перебросились несколькими словами. Капитан «Алкена» упомянул об убитой птице.

– А вдруг это один из почтовых голубей Андре?

О подготовке воздухоплавателя слышали все. Но капитан «Алкена» не знал, что Андре уже вылетел к полюсу. Он снял фуражку и почесал в затылке.

– Боже мой, а вдруг ты прав! Надо вернуться.

Существовал лишь один шанс из миллиона, что судно пройдет в том же месте и отыщет в море птицу, убитую несколькими часами ранее. В таких же условиях тысячи спасателей безуспешно разыскивали тысячи терпящих бедствие. Небывалое свершилось! Хансен велел спустить две шлюпки, и птицу нашли. Под одним крылом была укреплена небольшая металлическая гильза с надписью по-норвежски: «Полярная экспедиция Андре. В конверте запечатано два письма. Передать телеграфом текст первого в стокгольмскую газету „Афтонбладет“. Выслать стенографический отчет почтой в ту же газету». Правда, в гильзе оказалось всего лишь одно письмо. По-видимому, второе не поместилось, хотя и было написано на тончайшей бумаге. Текст гласил: «Полярная экспедиция Андре „Афтонбладету“ в Стокгольме. 13 июля. 12.30. 82°02 северной широты, 15°5 восточной долготы. Хороший ход на восток, 10° к югу. На борту все в порядке. Это третья голубиная почта. Андре».

Новость появилась в газетах, все обрадовались. Но дни шли, а новых известий не поступало.

Исчезновение Андре и его товарищей могло бы стать сюжетом новой главы книги Густава Ле Бона «Психология толпы». Как только перестали поступать достоверные известия, начался странный психоз, который, хотели они того или нет, раздували газеты, публикуя поступающие к ним сведения.

Прежде всего, шар одновременно наблюдало множество людей в самых разных местах – над морем в районе мыса Нордкап, над восточным берегом Гренландии. Потом его видели плывущим по морю и даже «фосфоресцирующим».

2 августа 1897 года. В шведскую газету поступает телеграмма от некоего Бракке, жителя небольшого городка Германия (штат Айова, США). «Андре движется на юго-запад к Земле Эдам». На следующий день новая телеграмма: «Андре охотится на китов. Все нормально». Еще через несколько дней: «Андре нужна помощь. Ищите его на побережье Земли Эдам». По приказу короля Швеции посылают телеграмму Бракке с просьбой сообщить, откуда он располагает такой информацией. Тот отвечает, что ночью во время сна его посещают «видения».

10 февраля 1898 года. «Владелец золотой шахты» в Енисейском крае (Западная Сибирь) сообщил, что его рабочие видели в тайге шар и рядом три распростертых тела. При расследовании выясняется, что «золотопромышленник» на самом деле является простым охотником. Его допрашивают в Томске, но он отказывается дать объяснения.

Апрель 1898 года. Экспедиция под руководством брата Френкеля отправляется из Швеции к устью Лены, поскольку, по расчетам некоторых ученых, скорее всего именно там отыщутся следы Андре и его товарищей. Но экспедиция возвращается ни с чем.

На поиски отправляются две новые экспедиции: американская – на Землю Франца-Иосифа и шведская – на северо-восточное побережье Гренландии. Никаких результатов. 14 мая 1899 года в исландских водах был выловлен буй. В нем находилось следующее сообщение: «Буй № 7 сброшен с шара Андре в 10.55 вечера 11 июля 1897 года приблизительно на 82° северной широты и 25° восточной долготы. Парим на высоте около 600 метров. Все идет хорошо. Андре, Стриндберг, Френкель». 11 июля 1897 года – день старта. Послание отправлено за два дня до того, которое было найдено на убитом Хансеном голубе! Увы, ничего нового. Ничего нового не дало и сообщение, спрятанное в буе № 4, который был найден 27 августа 1900 года на норвежском побережье, а сброшен в 10 часов вечера 11 июля 1897 года: «На борту все нормально…» Пройдет более тридцати лет, прежде чем тайна гибели Андре (не могли же они остаться в живых!) окажется раскрытой.

Остров Белый расположен на 80° северной широты и совсем не похож на сказочную страну: зимой его полностью покрывают льды, а летом стаявший лед открывает скалы, на три четверти припорошенные снегом. 9 июля 1930 года в одной из бухт острова стало на якорь судно «Ханзеат» и капитан Гредаль высадил на берег несколько человек. Гредаль занимался поиском остатков дирижабля «Италия», исчезнувшего два года назад с людьми на борту. Команда «Ханзеата» целые сутки обследовала остров, но было найдено всего несколько ржавых консервных банок.

Месяц спустя другое норвежское судно – «Братваг», перевозившее группу ученых на Землю Франца-Иосифа, сделало остановку на острове Белом. Два матроса наткнулись на выступающую из-под снега металлическую крышку, а чуть дальше заметили какой-то темный предмет. Это оказалась лодка из парусины. В ней лежало множество вещей с надписями: «Полярная экспедиция Андре, 1896». Неподалеку отыскались два скелета, один из них в сидячем положении у кучи камней. Во внутреннем кармане куртки лежал дневник Андре. Рядом валялось ружье. Третий скелет был погребен под каменным холмиком…

Уже в самом начале полета выяснилось, что воздушный шар далеко не идеальное средство транспорта для покорения полюса. Громадное количество газа чутко реагировало на малейшее изменение температуры, а, кроме того, на оболочке конденсировалась влага.

Первые сутки прошли нормально. Воздухоплаватели по очереди спали. Были выпущены первые почтовые голуби. Ветер нес шар не прямо на север, а в северо-западном, а иногда и западном направлении. На борту царило спокойствие.

12 июля положение ухудшилось. Шар спустился, ударился о лед, подпрыгнул, поднялся, снова спустился и ударился о лед. Через 150 метров все повторилось. Он двигался вперед прыжками. Сказывалось отсутствие гайдропов. «Нам пришлось сегодня сбросить много балласта и не удалось заснуть или вообще отдохнуть из-за досадных толчков, и нас едва ли хватило бы надолго…

Довольно-таки странное чувство парить вот так над Полярным морем. Первым пролетать здесь на воздушном шаре. Скоро ли появятся у нас последователи? Сочтут ли нас сумасшедшими или последуют нашему примеру? Не стану отрицать, что все трое мы испытываем горделивое чувство. Мы считаем, что спокойно можем принять смерть, сделав то, что мы сделали. Уж не происходит ли все это от чрезмерно сильного чувства индивидуальности, которое не смогло примириться с тем, что будешь жить и умрешь заурядным человеком, позабытым грядущими поколениями? Что это – честолюбие?» Мы сказали бы, что речь идет скорее о нереальных мечтах, поскольку успех экспедиции был с самого начала весьма сомнительным. Тринадцать часов «Орел» летит совсем не так как орел: его шатает, крутит, бросает вверх и вниз.

13 июля в 9 часов утра Андре решает сбросить последние 50 килограммов балласта, но шар по-прежнему движется прыжками, которые становятся все более и более непредсказуемыми. Не придется ли сбросить провизию? «Орел» набирает высоту. Именно тогда Андре и выпускает голубя с посланием: «На борту все идет нормально», которого через два дня подстрелил капитан Хансен. Все идет хорошо, но на борту шара не осталось ни грамма балласта.

14 июля ситуация становится катастрофической. Шар то и дело бьется о лед. Он лежит. Воздухоплаватели потеряли надежду. Андре, понимая, что полет закончен, открывает клапаны – газ выходит, и шар распластывается на снегу. Полет продолжался 65 часов 33 минуты; преодолено около 500 километров. Нет и речи о достижении полюса: до него еще 780 километров. Что делать? Потерпевшие «шарокрушение» имеют съестные припасы и хорошее снаряжение. Они знают, что для них созданы склады с продовольствием на Шпицбергене и Земле Франца-Иосифа.

– Пойдем к Земле Франца-Иосифа, – принимает решение Андре.

Две недели три человека идут по льдам в восточном направлении. Они тянут тяжело груженные нарты и переплывают на парусиновой лодке полыньи. Их движение затрудняют сугробы, дожди и туманы, столь густые, что путешественники почти ничего не видят.

Льды не остаются на месте. В начале августа Андре констатирует, что группа практически не продвигается к востоку. 4 августа он принимает новое решение:

– Надо идти к Шпицбергену.

Идти по-прежнему трудно. Кончается продовольствие. Андре делает опись провианта: «Надо экономить, в особенности хлеб». Впрочем, мяса у них более чем достаточно: медведи встречаются то и дело. Чтобы сэкономить керосин, путешественники едят мясо сырым и находят его вкусным.

Им кажется вкусным и суп из водорослей, который приготовил натуралист Стриндберг. Андре записывает в дневник. 21 августа: «Суп из водорослей (зеленых) предложен Стриндбергом и может считаться весьма важным открытием для странствующих в этих местах». Через двое суток все трое страдают от поноса и сильнейших колик. Полярный исследователь Поль-Эмиль Виктор, накопивший богатейший опыт жизни в высоких широтах, говорил, что эскимосы поедают водоросли сырыми (в них содержится витамин С), но каждый раз страдают от тех же последствий, что и члены экспедиции Андре. Но люди продолжают есть необходимые им водоросли. «Они вкусные», – говорят они, но потом начинается понос.

Три экс-воздухоплавателя пятьдесят два дня шли по льду, впрягшись каждый в нарты весом более ста килограммов. Проблем с питанием не возникало: они убили сначала одного, затем другого медведя – много медведей, а 15 сентября – тюленя, мясо которого показалось им превосходным.

Холодает. Близится зима. 17 сентября Андре производит астрономические наблюдения.

– Мы находимся к северу от острова Белый. Зимовка неизбежна. Останемся здесь. Построим хижину из блоков льда. Нечто вроде иглу.

Охота во льдах была успешной. Они строят иглу и убивают нескольких тюленей и двух медведей. «До апреля хватит», – говорил Андре. Голод действительно им не грозил. Опасность заключалась в ином. «Постройка иглу на морском льду оказалась серьезнейшим просчетом», – писал Поль-Эмиль Виктор. Развитие событий подтвердило это. 29 сентября, после укладки продовольствия и снаряжения в иглу, чтобы до него не добрались медведи, бродящие по ночам вокруг стоянки, Андре с беспокойством отмечает в дневнике: «Льдина наша уменьшается в направлении к нашей хижине, и так заметно, что это внушает тревогу. Напор льда прижимает нас все ближе и ближе к берегу». 2 октября льдина раскалывается и вода проникает даже в хижину. К счастью, трещина не увеличивается; люди с трудом укрепляют свое жилище. Но становится ясно, что необходимо перебраться на твердую землю. К 5 октября они закончили переброску вещей на берег. Остров Белый покрыт ледником, но нет угрозы, что он расколется…

Дневник Андре на этом заканчивается. Так и осталось неизвестным, как умерли трое путешественников. Известно одно: Стриндберг умер первым, поскольку его успели похоронить. Выдвигались разные гипотезы: Стриндберг утонул во время охоты или умер от аппендицита. Другие могли задохнуться от угарного газа примуса. Надо сказать, что в примусе сохранился керосин и он был приготовлен для использования. На острове Белом не было найдено «зимней квартиры» – хижины, но удушье грозило им и в палатке. Кое-кто считает, что исследователи замерзли. Поль-Эмиль Виктор не верит в такой исход: «От холода погибнуть нельзя, если в неограниченном количестве есть мясо и жир». Он склоняется к гипотезе смерти от удушья.

С 1535 по 1897 год в Арктику отправлялось множество экспедиций, которыми руководили люди разных характеров и закалки. Первой задачей (по коммерческим соображениям) было обойти полярные льды с востока или запада. Позже появилась идея бескорыстного подвига – покорения полюса. Когда Андре со своими товарищами отправился в путешествие на воздушном шаре – предприятие рискованное, романтическое, но плохо подготовленное, в области познания полярных вод и земель были достигнуты громадные успехи.

ВОЛЯ АМУНДСЕНА

Летом 1895 года на дорогах Южной Франции можно было увидеть молодого велосипедиста. Велосипеды той эпохи ничем не напоминали современные – пятнадцать – двадцать килограммов массы, жесткое крепление колеса, отсутствие смены скоростей. У интересующего нас велосипедиста за спиной рюкзак, а багажник велосипеда загружен до предела. Молодой человек атлетически сложен, его удлиненное лицо лучится энергией. И если он утирает на подъеме пот со лба, то только потому, что он норвежец и не привычен к жаре. Ему двадцать три года. Его имя Руал Амундсен.

Руал Амундсен родился 16 июля 1872 года на одном из островов архипелага, расположенного у входа в Осло-фьорд. Тогда столица Норвегии носила название Христиании. Его отец был арматором и судостроителем, но его предприятие не относилось к разряду крупных верфей. Катаясь на велосипеде по Франции, Руал иногда вспоминал, как его отец Иенс рассказывал о начале своей деятельности друзьям, окружавшим его за семейным столом или на верфи:

– Я был юнгой, затем матросом, потом лейтенантом и, наконец, стал капитаном. Первый парусник, которым я командовал, возил кули из Китая в Америку. Но уюта на нем было едва больше, чем на судах времен работорговли…

Его слова были истинной правдой, поскольку во время одного из плаваний на борту вспыхнул мятеж и Иенса Амундсена с женой, которая в тот раз отправилась в плавание вместе с мужем, едва не прикончили. Супруге незадачливого капитана сразу опостылили и море, и корабли. Она заявила: «Руал будет врачом». А Руал был счастлив только в порту и на отцовской верфи. Он надоедал капитанам и матросам своими бесконечными расспросами. Каждый говорил ему, что нет ничего хуже профессии моряка, но мальчишка не верил ни слову. Впрочем, говорившие и сами себе не верили.

В 1881 году его отец обосновался в Христиании. Вначале Руал очень скучал. Через пять лет Иенс Амундсен умер, и его вдова тут же продала верфи и суда. Руал посещал лицей. Он был хорошим учеником, серьезным и трудолюбивым. «Ты будешь врачом». Он не возражал матери, но друзьям по спорту повторял:

– Я буду моряком.

А приняв участие в триумфальном приеме Нансена после его перехода через Гренландию, утверждал:

– Буду плавать в Арктике.

И добавлял:

– Мой выбор требует выносливости. Для ее развития футбола мало. Надо больше ходить на лыжах.

Двадцать километров в день, пока лежит снег. Но, будучи послушным сыном, Руал после окончания лицея поступает на медицинский факультет. Трудно сказать, завершил бы он учебу, останься его мать в живых. Но она скончалась в 1893 году. Руалу исполнился двадцать один год, пришел срок военной службы. Хороший предлог, чтобы расстаться с медицинским факультетом и не возвращаться на него после отбытия воинской повинности.

Что можно прочесть в биографических данных Руала Амундсена по поводу его профессии? Матрос. Матрос на борту промыслового судна «Магдалина». Он не стал искать, а выбрал первое попавшееся судно. Парусник «Магдалина» отправился в воды Шпицбергена, но, куда бы он ни ходил, трудно найти более отвратительное занятие, чем матрос на промысловике. Охота не требует особых ухищрений: беззащитных животных окружают, забивают палками, снимают с них шкуры, засаливают и складывают в трюм; после бойни надо отмыть судно, залитое кровью. Руал преодолевает отвращение, ибо исполнилась его мечта – он плавает.

Вернувшись в Христианию, Руал встречается с друзьями родителей, которые спрашивают его:

– Почему бы тебе не возобновить занятия медициной?

Руал не отвечает. Среди моряков идут разговоры об экспедициях, исследованиях. Руал пользуется связями, чтобы встретиться с учеными, которые готовят экспедиции.

– Мне хотелось бы отправиться в плавание на вашем судне.

Неизменный ответ: «Слишком молод». Неудачная отговорка, но никому не хочется брать на себя заботу о сироте, мать которого наметила для своего отпрыска иную карьеру. Руал бродит по портовым причалам, осаждает капитанов отвратительных промысловых судов. Команды набраны. Лишь на борту «Валборга» не хватает кока-пекаря.

– Знаешь ли ты дело?

Кто угодно, если у него есть хотя немного сноровки, может научиться готовить и печь хлеб для команды промыслового судна. Клиентура не очень требовательна. Кок-пекарь Руал освобожден от участия в отвратительных бойнях. После этого плавания он решает проехать на велосипеде по дорогам Франции и Испании. Мечты о Заполярье не забыты. Просто Руалу необходимо отдохнуть, посетить другие страны, поразмыслить о своем будущем. Если разобраться, так поступали все люди действия.

На своем громоздком велосипеде Руал пересек Францию с севера на юг, ночуя на постоялых дворах, сеновалах, а то и под открытым небом. Он добрался до франко-испанской границы, пересек ее, спустился к югу до Коста-Бравы, куда туристы, кроме редких англичан, и не забредали. Барселона, Валенсия, Аликанте, Картахена. Картахена – военный порт, но там бывают и торговые суда. На корме одного из судов, стоящих в гавани, развевается норвежский флаг.

Знал ли Руал Амундсен, что это судно, где капитаном был старый друг его отца, окажется в это время в Картахене? Не знаю, но невероятного в этом ничего нет. Через час он вступил на палубу со своим велосипедом, который тут же убрали в трюм. Руал нанялся матросом, чтобы вернуться в Христианию.

Морские новости разносятся по причалам портов со скоростью света. Когда Руал прибывает в Христианию, там говорят только о покупке неким бельгийцем, по имени Жерлаш, норвежского трехмачтовика «Патрия» с паровой машиной.

– Кто такой Жерлаш?

Барон Жерлаш. Экс-офицер военно-морского флота. Он задумал длительное путешествие по Южным полярным морям вдоль побережья Антарктиды.

Сегодня Антарктидой принято называть громадный континент (более обширный, чем Европа), который окружает Южный полюс.

Когда Руал Амундсен услышал об этой экспедиции, его сердце учащенно забилось:

– Я должен отправиться вместе с ним.

Мы знаем, почему в свое время мореплаватели двинулись в сторону Северного полюса, – они искали кратчайший путь к островам Пряностей Тихого океана. Иной путь, а не тот, который контролировали испанцы и португальцы. Исследования Южных морей в какой-то мере начались для проверки мифа, почти легенды.

Когда выяснилось, что Земля является шаром, летящим в пустом пространстве, многие ученые – а тогда ими были в основном монахи – принялись рассуждать следующим образом:

– Бог стремился к совершенству. Поскольку в Северном полушарии расположены большие континенты, в Южном полушарии не может не быть суши, равной по размерам Европе и Азии, чтобы привести в равновесие все творение.

Уверившись в безошибочности Божьего промысла, эти философы-географы заранее приписали этому континенту все достоинства Европы и Азии – многообразие климата, флоры, фауны, наличие населенного умеренного пояса и большие богатства, которые ждут европейцев. В книге, посвященной Великому часу Тихого океана, я уже говорил о первооткрывателях и авантюристах, которые бороздили южную часть Тихого океана в поисках великого южного континента. В 1772 году, во время подготовки Джеймсом Куком своего второго путешествия, географы и ученые все еще верили в существование этого пока не найденного континента. Адмиралтейство поручило великому мореплавателю раз и навсегда выяснить этот вопрос. Вот что писал он после пересечения Южного полярного круга: «Густые туманы, метели, сильные морозы и прочие неблагоприятные условия делают плавание в этих водах опасным; эти трудности казались еще большими, когда мы думали о стране, которую природа обрекла на вечные снега и льды, лишив даже краткой ласки солнечного луча».

Как и в Северном Ледовитом океане, к полюсу шли вначале безвестные первопроходцы – охотники на китов и тюленей, суровые люди, которых ничего не страшило. Их не влекли ни исследования, ни открытия. Они даже скрывали от других свои охотничьи угодья. После Кука отношение к открытиям меняется. В 1823 году Джеймс Уэдделл, охотник на тюленей, рассказал, что встретил на 70° южной широты чистое море и прекрасную погоду. «Благодаря попутному ветру я оказался 20 февраля на 74°15 южной широты и 34°16 западной долготы. Льды меня не остановили, но ветер усиливался, и пришлось повернуть обратно на север». Он открыл названное его именем море, которое глубоко вдается в глубь материка. В 1831 году Джон Биско, капитан китобойца, открывает Землю Эндерби, острова Аделейд и Биско, где и высаживается. Льды помешали ему высадиться на Земле Грейама.

Эти случайные открытия привлекли внимание английских, американских и французских властей. Дюмон-Дюрвиль в 1840 году открыл Землю Адели. В 1839, 1840 годах американская экспедиция Чарльза Уилкса добыла немало ценных географических сведений. Правда, многие из них были признаны впоследствии неточными, но имя Уилкса осталось в списке первооткрывателей.

Джеймс Росс, бывший арктический мореплаватель, возглавил экспедицию на судах «Эребус» и «Террор», которая пересекла 1 января 1841 года Южный полярный круг в районе 170° восточной долготы. Результатом их плавания было открытие действующего вулкана высотой 4 тысячи метров. Пламя извержения играло на фоне голубого неба. Джеймс Росс назвал его Эребусом, а соседнему вулкану дал имя Террор. Последний был ниже и казался потухшим. Затем Росс двинулся дальше к югу по свободному ото льдов морю, пока не достиг сверкающего ледяного обрыва, вертикальная стена которого высилась над морем на 60 метров и простиралась к востоку и западу насколько хватало глаз. Ранее никому не удавалось продвинуться по воде до 78°04 южной широты. Это море названо именем Росса. Как и море Уэдделла, оно заходит далеко к полюсу, но упирается в ледяной барьер, который сейчас носит название шельфовый ледник Росса.

– Возможно, – заявил Жерлаш Руалу Амундсену, – что проникнуть к югу еще далее, чем это сделали Росс и Уэдделл, не удастся, но попытка не пытка. Представленные вами рекомендации побудили меня принять вас. Что же касается участия в экспедиции, то здесь дело обстоит иначе. Вы служили только матросом, а мне нужны ученые и штурманы. Если бы у вас было удостоверение лейтенанта дальнего плавания или лоцмана…

– Я получу его.

Начинается гонка со временем. Пока Жерлаш переименовывает трехмачтовик «Патрия» в «Бельжику», что не требует много времени, и ищет деньги для экспедиции, на что уходит много времени и сил, Руал Амундсен слушает лекции в училище мореплавания, ночами просиживает над книгами по сферической тригонометрии, космографии, морскому счислению; кроме того, он рассчитывает на свой богатый опыт матросской службы. В конце учебного года он сдает экзамен на лейтенанта дальнего плавания. Но готова ли к отплытию «Бельжика»? Пока нет.

– Я еще не собрал нужной суммы, – говорит барон Жерлаш, – но дело движется, и я приступил к набору своего штаба. Если хотите, я возьму вас помощником штурмана. Надеюсь отплыть весной следующего года.

– Я тем временем, – заявляет Амундсен, – поплаваю, чтобы подкрепить практикой полученные морские познания.

Два плавания: одно – на французском паруснике «Рон», второе – на норвежском промысловом судне «Язон». Опять промысловик! Преимущество этих судов «грязной» профессии в том, что они бороздят холодные воды, а именно этот опыт нужен Амундсену, перед тем как вступить на борт «Бельжики».

16 августа 1897 года «Бельжика» отплывает. Капитан – Жерлаш, старпомом назначен Лекуэнт, бывший офицер артиллерии, ставший моряком. Амундсен – третье по старшинству лицо на судне. Почти все матросы – норвежцы.

– Заберем врача в Рио-де-Жанейро. Его зовут Фредерик Кук.

Фредерик Кук – нью-йоркский врач. Целых двенадцать лет этот Кук будет притчей во языцех в Америке, когда начнет утверждать, что достиг полюса раньше, чем Пири. Но об этом позже.

Через полгода судно входит в антарктические воды. Это происходит примерно на долготе мыса Горн. Редко случается, чтобы этот район был спокоен. Ветры, вызванные вращением Земли и не встречающие препятствий на протяжении тысяч километров, устремляются сюда с запада на восток, словно в воронку. 22 января на трехмачтовик обрушивается буря.

– Человек за бортом!

В море летит спасательный круг, матрос хватается за него, несколько секунд среди пены видна крохотная точка – голова, затем она исчезает.

– Курс не менять, – приказывает Жерлаш.

Ничего изменить нельзя, поскольку маневр в такую бурю невозможен. Море успокаивается. «Бельжика» огибает Южные Шетландские острова и оказывается в морских водах, совсем не похожих на воды в окрестностях мыса Горн, – их окружают гигантские ледовые обрывы, играющие разными цветами радуги под лучами полярного солнца, голубоватые айсберги. Позже все эти красоты поэтически опишет Шарко. Иногда целыми сутками стоит густой туман. Амундсен проводит в «бочке» на грот-мачте не только всю вахту, но и большую часть светлого времени; в январе южное лето в разгаре, и почти не темнеет. Амундсен – лучший штурман на судне и испытывает большое беспокойство за его судьбу.

Амундсен занят также составлением карт побережья. «Бельжика» проходит через пролив, названный именем Жерлаша, и вскоре оказывается в виду Земли Александра I. Жерлаш берет курс на запад, пытаясь достичь 130° западной долготы. «Бельжика» идет уже между 70 и 71° южной широты. К концу февраля плавание больше напоминает блуждание в лабиринте ледовых гор, медленно сжимающих свои объятия. Матросам кажется, что их загнали на дно глубочайшего колодца, который вот-вот сомкнётся над их головами и станет им могилой.

В начале марта «Бельжика» застревает во льдах. Хочешь не хочешь, надо зимовать. Это первая зимовка в южных заполярных водах.

Мы были свидетелями многих зимовок в Арктике, но эта зимовка отличается и тем, что она первая антарктическая, и тем, что все понимают – помощи ждать неоткуда и даже нет надежды добраться до обитаемой земли, если льды раздавят судно. И есть ли здесь обитаемые земли? В арктическом Заполярье живут эскимосы, – а здесь – только тюлени и пингвины.

С самого начала зимовки Амундсен вместе с врачом Фредериком Куком начинает охотиться на тюленей, устраивает склады мяса во льдах, варит и ест его. Барон Жерлаш пробует мясо, находит его несъедобным и запрещает давать команде. Такое решение может вызвать лишь недоумение, поскольку вот уже два века все великие мореплаватели считают свежее мясо необходимым, чтобы не заболеть цингой.

Как во время любой зимовки, офицеры занимаются метеорологическими наблюдениями, делают замеры, определяют местонахождение судна и скорость дрейфа льдов. У команды особых занятий нет. Запасов пищи хватит на два года, но с началом полярной ночи выясняется, что освещения на борту не хватает: мало ламп и керосина, который приходится экономить. Закутанные в меха матросы бродят по холодным коридорам. «Будущее, – пишет Жерлаш, – полно угроз и тайн». Однажды во льдах появляется блуждающий свет. Кто может бродить здесь? Все собираются на палубе, жмутся друг к другу, ведь мороз достигает 43°. Люди молча всматриваются в таинственный подвижный свет, и никто не осмеливается сказать: «Пойдем посмотрим». Не решается отдать приказ даже Жерлаш: неполноценная пища, скупое освещение судна, бездействие привели к нервной депрессии. На борту царит уныние. И тут Жерлаш видит человека, который с зажженным фонарем спускается на лед. По крепкой фигуре он узнает Амундсена.

– Куда вы?

– Посмотреть.

Амундсен не чувствует угнетенности духа – частично из-за того, что вместо консервов ест свежее тюленье мясо. Фонарь удаляется и вскоре исчезает из виду. Затем исчезает и таинственный свет. Амундсен вскоре возвращается.

– В льдину вмерзли фосфоресцирующие водоросли, а льдина перемещается из-за давления льдов.

2 июня (разгар южной зимы) один из офицеров умирает от сердечного приступа. Какое-то время спустя один матрос, сообщив, что отправляется пешком домой, в Бельгию: «Это не так далеко», спускается на лед и удаляется. У людей появляются первые симптомы цинги. Жерлаш и старпом заболели; капитан не встает с постели и диктует последние распоряжения.

Два обстоятельства спасли эти тридцать человек, которых ждал трагический конец во тьме полярной ночи. Во-первых, Жерлаш наконец решился включить в рацион тюленье мясо и давать его команде. Во-вторых, в конце июля часов в одиннадцать утра на горизонте появляется свет; он становится ярче, затем скользит к западу и исчезает; на следующий день солнце поднимается чуть выше и остается на небосклоне на несколько мгновений дольше. Люди плачут от радости, видя его. Напомним, что ни один из них – кроме доктора Кука – до этого не пережил долгой полярной ночи.

Нет ничего хуже, чем обманутые надежды. Когда солнце перестало заходить за горизонт, все на борту, в том числе и Жерлаш, уверовали в близкое освобождение. Им видится, что «Бельжика» вырывается из ледового плена и идет на север, где их ждет триумфальная встреча в Европе. Но нет. Тянутся недели, месяцы – льды неподвижны, судно по-прежнему остается в плену. «Мы с отчаянием думаем о вероятности второй зимовки, скрывая друг от друга эти мрачные мысли». Съестных припасов осталось на тринадцать месяцев, но над людьми витает тень безумия. Только один человек на борту чувствует себя нормально и не боится второй зимовки. Это – Руал Амундсен.

– Судно в хорошем состоянии, – повторяет он. – При наличии тюленьего мяса и снега мы можем перезимовать и в третий раз.

Октябрь, ноябрь, декабрь, январь. Несмотря на усилия Жерлаша, на борту воцарилось мрачное настроение. Сходит с ума еще один матрос – у него приступ буйства.

4 февраля 1899 года кок, отошедший на несколько сот метров от судна, возвращается бегом, крича, что «льды пришли в движение». Через несколько дней образуется большая полынья.

– Надо плыть в этом направлении, – решает Жерлаш.

На парусах идти невозможно. Но еще в сентябре Жерлаш приказал привести в порядок машину. Корпус судна содрогается, людей на борту трясет от волнения, когда они видят, как «Бельжика» храбро борется со льдами. 20 февраля вахтенный матрос замечает с верхушки грот-мачты открытое море. Но до него удалось добраться лишь через двадцать три дня. Люди, словно завороженные надеждой на освобождение, почти не покидали носа судна.

– Если не выдержит машина или льды сломают руль, все кончено. Так и умрем, не выйдя в море.

Жерлаш заносит в журнал: «С чувством радости и облегчения, которое нельзя выразить словами, мы вышли в чистое море после тринадцатимесячного плена».

«Бельжика» отдала якорь в Пунта-Аренас в конце марта 1899 года. Пришлось вновь пересечь полосу туманов и суровые окрестности мыса Горн. Пунта-Аренас – мрачный портовый городишко в Магеллановом проливе; команде «Бельжики» порт кажется раем.

В ту эпоху радио еще не получило практического использования. Человек, вернувшийся из долгого плавания, мог потратить два-три дня на ознакомление со всеми событиями, происшедшими в его отсутствие. Пока «Бельжика» томилась в ледовом плену, состоялись две войны – США с Испанией и англичан с бурами. Руала Амундсена больше интересовали морские новости. Он узнал, что норвежец Карстен Борхгревинк, живший в Англии, возглавил экспедицию на китобойном судне «Южный Крест» и отплыл в Антарктиду. Позже стало известно, что Борхгревинк благополучно перезимовал на мысе Адэр, а в 1900 году, когда вернулось судно, сумел впервые подняться на шельфовый ледник Росса и на собачьей упряжке достиг рекордной широты 78°50 .

Несмотря на трудности и тяжелую зимовку, «Бельжика» собрала метеорологические и географические сведения, которые заинтересовали ученый мир. В газетах говорилось о приближающемся Международном географическом конгрессе в Берлине, на котором предполагалось организовать несколько экспедиций в Антарктику. Друзья спрашивали Амундсена, поедет ли он на этот конгресс.

Он отвечал уклончиво.

Лето 1899 года. Садик в пригороде Христиании. Два человека, сидящие в креслах, ведут неторопливую беседу. Оба они норвежцы, люди атлетического сложения. Голубоглазый – Фритьоф Нансен, сероглазый – Руал Амундсен. Нансену всего тридцать восемь лет, но его имя известно всему миру; его только что назначили профессором университета Христиании. Руалу Амундсену исполнилось двадцать семь лет, его имя стало известно широкой публике лишь по возвращении «Бельжики». Он сообщает Нансену, что «пока» Антарктика не интересует его.

– Мне хочется заняться изучением смещения Северного магнитного полюса, а одновременно связать Атлантику с Тихим океаном с помощью Северо-Западного прохода.

Амундсен говорил о проекте как о чем-то легком. Нансен ответил, что будет рад, если его предприятие завершится успешно.

– У вас есть деньги?

– Вложу все, что осталось от наследства родителей. Может, с помощью нескольких рекомендаций удастся получить кредит от государства.

– Что вам известно о смещении магнитного полюса?

– Почти ничего. Надо учиться.

Нансен написал рекомендательное письмо профессору Георгу фон Неймайеру, директору Гамбургской обсерватории.

– Отправляйтесь к нему, когда будет время.

В Гамбурге Амундсен снял в бедном квартале самую дешевую комнату. Полгода Неймайер знакомил его со всеми работами, посвященными Северному магнитному полюсу. Амундсен стажировался в обсерваториях Вильгельмсгартена и Потсдама.

– Мне кажется, – сказал он по возвращении, – я кое-что узнал.

Бывший студент-медик, бывший матрос промыслового судна, получивший диплом капитана дальнего плавания, и он же полярный исследователь усваивал знания с невероятной легкостью. Оставался открытым вопрос, где достать денег. Амундсен снял со своего счета все деньги, занял у братьев и у знакомых.

– После плавания по Северо-Западному проходу выступлю с лекциями в Норвегии и за границей и расплачусь с долгами.

Лекции до сегодняшнего дня остаются спасательным кругом для исследователей. Благодаря Нансену Амундсен получает помощь от государства. Остальные деньги пришлось занять.

Лето 1900 года. Порт Тромсё в Северной Норвегии лежит чуть южнее 70 параллели. Амундсен бродит по причалам порта, где стоит на якорях множество рыбачьих и промысловых судов. Последние интересуют Амундсена прежде всего.

– Кому принадлежит этот парусник?

Наметанный глаз тут же выделил среди других судов это суденышко. Двадцать два метра в длину, парусное вооружение тендера, невысокая мачта, бушприт, три шлюпки. Корабль не выглядит новым.

– Ему двадцать восемь лет, – сообщает владелец.

– Как и мне.

– Но он крепок.

У судна округлый корпус. Именно корпус нравится Амундсену. Надо скользить меж льдов, а если они сожмут судно, оно должно подняться на льды.

– Семьдесят тысяч крон, – требует владелец.

Окончательно сошлись на шестидесяти тысячах, но ремонт и переоборудование тоже требуют денег. Надо позаботиться о комфорте, поскольку экспедиция отправляется не за тюленями. Вместо тюленьих шкур трюмы будут забиты провизией.

– Припасов должно хватить на пять лет.

– Пять лет?

Члены команды, набранной Амундсеном, вначале удивились. Слово «команда» не вполне точно отражает истину, поскольку шесть человек, которые ее составляют, не просто матросы. Готфрид Хансен – специалист по навигационным инструментам, астроном, геолог, фотограф; Антон Лунд – старпом; Хельнер Хансен – второй штурман; Питер Ристведт – механик и метеоролог; Густав Джюль Вильк – специалист по магнетизму; Адольф Хенрик Линдстрем – кок.

– Нам придется самим выполнять все необходимые работы. На борту «Йоа» не будет ни жесткого регламента, ни субординации. Мы разделимся на две вахтенные команды. При спокойном море каждая вахта будет продолжаться три часа. В остальном на борту «Йоа» будет царить полная свобода. Согласны?

Все согласились с предложением. Авторитет этого человека, который не желает субординации на борту, таков, что перспектива четырех– или пятилетнего путешествия перестает кого-либо страшить. Весной 1903 года «Йоа» приходит в Христианию. Амундсен устанавливает на паруснике двигатель мощностью 13 л. с., один из первых двигателей внутреннего сгорания, постукивание которого нарушит безмолвие полярного океана. «Йоа» и убежденность ее команды в успехе вызывают волну пожертвований, и Амундсен получает возможность купить запасные паруса и снасти, навигационные инструменты, оружие, топливо. Отто Свердруп, бывший капитан «Фрама», дарит ему шесть гренландских собак. Но когда Амундсен подводит итоги, выясняется, что, несмотря на подписку и пожертвования, у него осталось немало долгов.

17 июня 1903 года, два часа утра. На широте Христиании ночи в это время почти нет. На «Йоа» запускают двигатель. Стоя у штурвала, Амундсен взмахивает рукой. Рыбаки на причале отдают швартовы, тендер медленно скользит среди темных судов. Когда судно огибает мол, двигатель остановлен, на мачте поднимается грот и малый грот. «Йоа» покидает норвежские воды, поднимается к северу вдоль английского и шотландского побережья, огибает Оркнейские острова, берет курс на северо-запад. На двадцать пятые сутки после отплытия из Норвегии «Йоа» подходит к Гренландии. Затем после короткой стоянки без особых затруднений пересекает залив Мелвилл, несмотря на туманы и множество льдин. 20 августа экспедиция входит в пролив Ланкастер. Амундсен движется вдоль западных берегов острова Соммерсет и полуострова Бутия. 12 сентября Амундсен отдает якорь в хорошо защищенной бухте на острове Кинг-Вильям. Посмотрите на карту. Я сознательно перечислил все эти заполярные названия, поскольку читатель тут же забывает о них из-за того, что невозможно описать их. Названия звучат по-разному, а пейзаж не меняется – море и льды. А наша задача наблюдать за людьми, которые исследуют это великое белое безмолвие.

До того как судно бросило якорь на острове Кинг-Вильям, произошло несколько инцидентов. В моторном отделении возник пожар. Огонь был потушен быстро и не успел добраться до цистерны с 10 тоннами горючего. Вскоре после этого происшествия «Йоа» попала в бурю и выдержала натиск стихии. Амундсен поставил судно на два якоря, спустил паруса и, запустив двигатель, удержал судно носом к ветру. Люди на палубе вынуждены были привязаться, чтобы их не унесло.

Итак, 12 сентября 1903 года «Йоа» бросила якорь в защищенной бухте на юго-востоке острова Кинг-Вильям. Амундсен объявил:

– Назовем это место гавань Йоа (Йоа-Хейвен). Будем здесь зимовать.

Амундсен извлек урок из зимовки на борту «Бельжики». Зимовать люди будут на суше в уютных домиках, собранных из привезенных с собой материалов.

– Сначала собачий загон.

Все согласны, поскольку собаки (еще десять взяли в Гренландии) буквально озверели от содержания в клетках, безостановочно лают и воют. Домик для людей получает название «вилла Магнит», поскольку основная цель экспедиции – изучение магнитного полюса. Кроме того, строится склад для огнеопасных веществ и ледовая кладовая для свежего мяса. Окончание строительства становится праздником. Все поднимают тост «За процветание Норвегии!».

Амундсен произносит речь:

– Мы не покинем этих мест, не закончив исследования магнитного полюса. Это – цель номер один. Северо-Западный проход следует рассматривать в качестве второстепенной задачи.

После двух зимовок в гавани Йоа Амундсен установил, что Северный магнитный полюс описывает эллипсы и что с 1831 года он сместился на 50 километров к северо-востоку. Результат был ценным для геофизиков, но меньше он интересовал мореплавателей. Был он получен с помощью тщательных и ежедневных замеров, в которых не было ничего романтичного. Априори может показаться удивительным, как человек действия вроде Амундсена пошел на своего рода аскетический подвиг. Но научная лихорадка либо заражает, либо не заражает вас. К счастью, для него и его товарищей зимовка имеет и свои прелести.

Люди живут в условиях суровейшего климата. Шестьдесят градусов ниже нуля в разгар зимы. Летом – двадцать пять градусов тепла, тучи комаров, свирепость которых возрастала, по-видимому, из-за редкого лакомства – европейской крови. Но есть и радости – трава и цветы там, где земля освободилась от снежного покрова.

Еще в начале первой зимы появились эскимосы. К началу XX века предубеждение многих исследователей против обычаев так называемых «диких» племен исчезло. Амундсен решил заняться этнографическими наблюдениями и дал своим товарищам соответствующие рекомендации. Первым пришедшим эскимосам вручили подарки – керосиновую лампу, топор, цветной бисер. На следующий день явилось более сотни мужчин, женщин и детей. Они предлагали луки из китового уса, стрелы из моржовой кости, обувь и одежды из тюленьих шкур.

– Будьте осторожны, – предупредил Амундсен, – и, занимаясь обменом с ними, не забывайте об их смекалке.

Эскимосы называли местность Оглокту, а себя – оглули. Они перечислили названия соседних племен – киллермиун, уткиукниаллик, иткиуакторвик. Исследователи просили повторять эти длинные названия с множеством гортанных звуков, чтобы сделать записи под хохот эскимосов, которые быстро запомнили имена членов экспедиции, но переделали их на эскимосский лад. Амундсен стал Анукенной, Хансен – Ханнкелмой и т. п. Столь приятельские взаимоотношения привели к тому, что эскимосы, куда менее щепетильные, чем европейцы, в отношении «твоего и моего», совершили несколько мелких краж.

– Не будем сердиться, – сказал Амундсен, – но покажем нашу мощь.

После взрыва ледяной горы с помощью динамита белые превратились в богов, но богов довольно опасных – доверие исчезло, о добрососедстве нечего было и говорить. Хорошие отношения восстановились только через несколько недель.

Первая зимовка была суровой, вторая оказалась еще труднее из-за частых снежных бурь, затруднявших наблюдения. Солнце вновь поднялось над горизонтом 7 февраля 1905 года. Один из эскимосов сообщил, что собирается на санях в форт Юкон на Аляске за 500 километров по прямой. Он, конечно, не умел измерять расстояний и не имел никакого представления о длительности путешествия. Он пожимал плечами и смеялся. Амундсен через него переслал письма в Европу.

Члены экспедиции совершали дальние рейсы на собачьих упряжках. В наше время все видели фотографии и фильмы, где сняты собачьи упряжки (сегодня их заменили снегоходы и другие машины), которые ничем не напоминают русские или швейцарские сани, в которые запрягают лошадей. Полярные жители бегут рядом или позади нарт, изредка вскакивая на них. Собаки, работающие в упряжке, прекрасно описаны в книге Поля-Эмиля Виктора «Ездовые собаки – друзья по риску». Амундсен стал истинным знатоком этих исключительно дружелюбных животных, научился использовать их выносливость, верность и даже капризный и своеобразный характер каждой собаки. Разведка позволила уточнить географию мест, где должна была проследовать «Йоа», чтобы завершить переход по Северо-Западному проходу. Но, быть может, у Амундсена родился новый замысел? 1 июня он приказал свернуть наземный лагерь и привести в порядок судно.

– Отплываем, как только освободимся ото льдов. Через месяц или шесть недель.

Амундсен, казалось, и не думал, что освобождение ото льдов может происходить с теми же трудностями, которые встретились «Бельжике» в Антарктике. Ведь говорил он по прибытии в Йоа-Хейвен: «Наши предшественники добрались сюда ценой невероятных усилий в борьбе со льдами и бурями, мы же не встретили никаких трудностей». «Никаких трудностей», конечно, выглядит преувеличением, но экспедиции действительно очень повезло. Лето 1903 года было исключительно благоприятным.

Исследователи оставались вблизи магнитного полюса двадцать три месяца. 13 августа 1905 года «Йоа» освободилась из ледового плена и двинулась дальше.

– Наши исследования и замеры не будут бесполезными, – сказал Амундсен. – Они помогут нам избежать многих ошибок в этих ледовых лабиринтах.

Не считайте, что Амундсен дал торжественный старт регате. Судно с величественной медлительностью движется среди белых просторов. Тишину нарушает лишь постукивание двигателя и время от времени лай собак. Несколько дней горизонт остается пустым. Еще ни одно судно не бороздило этих неподвижных холодных вод, зажатых ледяными тисками. В бочке на мачте сидит дозорный, указывая трещины и проходы в паковом льду; еще один человек почти лежит на бушприте и промеряет глубины. Амундсен стоит у штурвала. «Йоа» то застревает, то снова идет вперед. И так четверо суток. Затем берега слева и справа раздвигаются, уходят вдаль, тонут в легкой дымке, исчезают. Северо-Западный проход пройден. «Йоа» достигла юго-восточной оконечности острова Виктория – места, где застрял Коллинсон, шедший с запада. Амундсен должен пройти на одном судне из Атлантики в Тихий океан.

Дыхание и движение Тихого океана ощущаются даже на острове Виктория: поднимается сильный ветер, море волнуется. 26 августа путешественники видят на горизонте парус. «Йоа» подходит ближе. На грязном борту видны слова: «Чарльз Ханссон. Сан-Франциско». Люди перекликаются, машут руками.

– Добро пожаловать! Приходите в гости!

Прием становится горячим, когда Амундсен сообщает, что они пришли с востока. Прибытие следует обмыть – стаканы то и дело наполняются крепким спиртным.

Когда ветер немного унимается, Амундсен объявляет: «Отплываем». Нетерпение обуревает всех. Сан-Франциско пробудил забытые мысли; будучи символом цивилизованного мира, город тянет куда сильнее магнитного полюса. «Йоа» скользит вдоль побережья до устья реки Маккензи.

2 сентября опять поднимается сильнейший ветер, и снова приходится искать укрытия. В бухте Кинг-Пойнтс их глазам открывается неожиданное зрелище – льды. Еще лето, но зима – исключительно ранняя в этот год – уже начала свое наступление, бросая вперед льды задолго до начала осени. Амундсен долго изучает карту.

– Мы не успеем добраться до Берингова пролива. Чтобы не застрять во льдах, будем зимовать здесь.

Третья зимовка! Несколько дней на борту царит мрачное настроение. «Но энергия и обаяние нашего руководителя сделали свое дело. К тому же мы столкнулись с необоримыми обстоятельствами. Разве можно было оставаться в бездействии и унынии?!»

9 сентября 1905 года место зимовки окончательно выбрано. «Йоа» бросает якорь рядом с американским китобойцем «Бонанца», который поврежден бурей и сидит на мели. Неподалеку зимует еще несколько китобойцев. Амундсен верен своим принципам – зимовать на суше, а не на борту. На берегу из леса, который сносят к морю многочисленные речушки, возведены домик и обсерватория. Ящики со стройматериалом не приходится доставать из трюма. К 15 сентября в домике уже задымила труба. Кок Линдстрем с помощью своих собратьев с других китобойцев готовит мясо морских млекопитающих, и все его находят вкусным; можно наконец забыть о консервах. Моряки с других судов часто оказываются за столом на «Йоа», нередко приглашаются эскимосы. Время за столом проходит весело. Однажды капитан «Бонанцы» Могг роняет две фразы:

– Американцы установили телеграф в Форт-Юконе. Оттуда можно слать телеграммы во все концы света.

– Мы всего в пятистах километрах от Форт-Юкона, – говорит Амундсен.

– Верно. Но если вы взглянете на карту, то поймете, что прогулка будет нелегкой. А на Аляске к тому же есть горы.

Подробностей о фантастическом переходе Амундсена от устья Маккензи до Форт-Юкона и даже Форт-Эгберта (еще 400 километров) и обратно сохранилось мало, даже сам Амундсен редко говорил о нем. Ему захотелось установить связь с родиной и сообщить новости об экспедиции.

Он отправился в путь в конце октября вместе с капитаном Моггом и двумя эскимосами. Две упряжки – на одной передвигался Могг, на другой путешествовали эскимос и его жена. Амундсен шел на лыжах, он вел упряжку Могга.

Устье Маккензи и Форт-Юкон разделяли 500 километров необитаемых земель. Горная цепь Эндикотт, продолжение Скалистых гор, в этом районе переходила в горы Маккензи, высота которых достигала 2750 метров. Крохотная группа преодолела перевалы в сплошном тумане при низких температурах. Несмотря на глубокий снег, они ежедневно проходили по 30–40 км. Могг, отправившийся в путь по собственной воле и с большим желанием, надоел Амундсену своими жалобами и пессимизмом…

Форт-Юкон был в те времена скромным поселком с бревенчатыми избами. Когда путешественники прибыли туда, выяснилось, что телеграф установлен в Форт-Эгберте, в 400 километрах к югу.

– Я отправлюсь дальше, – заявил Амундсен.

Могг ехал, Амундсен бежал рядом с нартами. Они прибыли в Форт-Эгберт 5 декабря 1905 года. Амундсен отправил депеши и отдыхал там до 3 февраля 1906 года – пока чинили линию. Морозы достигали 50°. О команде «Йоа» беспокоиться не приходилось: его друзьям не угрожали одиночество и опасности.

3 февраля Амундсен покинул Форт-Эгберт и в конце марта вернулся в Кинг-Пойнтс, где зимовала «Йоа». Из пяти месяцев отсутствия три он провел на лыжах.

Команда «Йоа» встретила Амундсена тепло, но празднеств по случаю встречи не устраивали, поскольку специалист по магнетизму Гюстав Вилк лежал с плевритом. Антибиотиков тогда не было, а медикаменты из судовой аптечки не помогали. Несмотря на неустанный уход, Вилк умер 4 апреля.

Как и в Йоа-Хейвене, Амундсен распорядился привести судно в порядок. Как только взломался лед, «Йоа» вышла в море. Через месяц, 10 августа, на траверзе мыса Маннинг после 24 часов неуклонного падения барометра небо почернело, на горизонте появились многочисленные смерчи. Не прошло и четверти часа, как гафель грота с частью паруса бился на ветру; мачта угрожающе скрипела. «Йоа» с ее округлым корпусом скользила по гребням волн, словно сумасшедший фигурист. Когда ураган пронесся, выяснилось, что сорвало руль, а мачта треснула пополам. Мачту укрепили, и «Йоа» с грехом пополам прошла Берингов пролив 30 августа. Так людям удалось связать Атлантику с Тихим океаном через Северный Ледовитый океан по Северо-Западному проходу.

31 августа. «Йоа» вошла в порт Ном на южном побережье полуострова Сьюард (Аляска). Тогда Ном еще сиял отблеском золотой лихорадки. Как писал позже Амундсен, «словно все шампанское мира хлынуло рекой!» Амундсен заказал мачту, чтобы заменить поврежденную ураганом.

– Сколько я вам должен?

Плотник добродушно усмехнулся:

– Вам это не будет стоить ни гроша. Прошу отдать мне вашу треснувшую мачту. В качестве сувенира.

Через несколько дней Амундсен узнал, что к плотнику стоят очереди жаждущих купить кусок старой мачты. Плотник распилил ее на множество тонких кругляшей и продавал каждый за доллар.

Вход в великолепную бухту Сан-Франциско через Золотые ворота всегда торжествен. А «Йоа» встречали рев сирен и пароходные гудки; сотни украшенных флагами парусников скользили по синей воде. Состоялось около дюжины приемов. «Йоа» была выставлена в парке Золотых ворот. Сан-Франциско сохранил эту реликвию у себя. Все члены экспедиции мечтали поскорее вернуться в Христианию, но бухгалтерские книги Амундсена по-прежнему указывали на громадный дефицит. Чтобы покрыть его, победитель Северо-Западного прохода, рекордсмен по лыжному переходу, обрек себя на долгое турне с лекциями по главным городам США. Каждую лекцию он готовил и читал с той же обстоятельностью и убежденностью, которые отличали его во всех его предприятиях. Сказочный прием в Христиании заставил его забыть об этих тяжелых днях. Можно сказать, что Амундсен сделал уникальную карьеру. На ее примере можно написать почти полную историю великой эпохи морских и наземных полярных экспедиций. После возвращения из Америки Амундсен более трех лет остается в Европе, готовя новое путешествие. Все это время продолжается завоевание холодных морей. Мы встретимся с Амундсеном позже.

ШАРКО, ИЛИ ВОПЛОЩЕНИЕ ДОБРОТЫ

Экспедиции отплывали в Антарктику одна за другой. Каждый руководитель избирал себе свой собственный сектор деятельности. Капитан второго ранга Роберт Скотт работал в секторе моря Росса с января 1902 по март 1904 года. Немец фон Дригальский открыл Землю Императора Вильгельма II, около которой и зимовал на своем «Гауссе». Шотландская экспедиция Брюса на судне «Скоша» в 1903–1904 годах работала и зимовала в районе моря Уэдделла.

Особо надо сказать об экспедиции, которая вызвала взрыв эмоций во всем мире.

В 1901 году в возрасте шестидесяти девяти лет скончался Эрик Норденшельд. Его племянник Отто, который давно мечтал о полярной славе, решил на судне «Антарктик» исследовать западную часть моря Уэдделла, но не смог войти в него. 21 февраля 1902 года он с частью команды высадился на острове Сеймур (64°21 южной широты).

– Зачем рисковать судном во льдах, – сказал он капитану Ларсену. – Отправляйтесь на Огненную Землю и возвращайтесь за нами следующим летом.

Но произошло непредвиденное. Ларсен надеялся забрать зимовщиков вовремя, но «Антарктик» не смог к ним пробиться и вмерз во льды. Отто Норденшельду с товарищами пришлось зимовать во второй раз, а «Антарктик» затонул, раздавленный льдами. К счастью, Ларсен, высадив Норденшельда, отослал отчет в Швецию, и в Европе знали, где искать антарктических робинзонов. Шведское правительство распорядилось об отправке спасательного судна. Другие правительства дали деньги для посылки помощи Норденшельду: Англия – 3,5 миллиона золотых франков, Германия – 1,5 миллиона, Шотландия – 1 миллион. Но экспедиции Норденшельда эта помощь не понадобилась. Все ее члены были сняты с острова в ноябре 1904 года аргентинской канонеркой «Уругвай».

Период с 1901 по 1903 год, когда состоялось это гигантское ралли по южным холодным морям, был заранее назван «антарктическим годом». До конца 1903 года только Франция, входившая в число великих держав, стояла в стороне от полярных исследований. Эта несправедливость была исправлена с появлением на полярной арене исключительно оригинального человека.

Летом 1902 года на рейде острова Ян-Майен стала на якорь шхуна «Роз-Мари» (стальной корпус, 215 регистровых тонн), на которой развевался французский флаг. Остров Ян-Майен расположен в 600 километрах к востоку от Гренландии, примерно на широте мыса Нордкап. Он принадлежит Норвегии, и сейчас там находится крупная радиостанция. А в 1902 году то был крохотный рыбацкий порт. Несмотря на мощное парусное вооружение, «Роз-Мари» не имела никакого отношения к рыбной ловле. Это было прогулочное судно, хотя оно и не отличалось особой элегантностью. Капитана шхуны звали Жан-Батист Шарко.

Именно у острова Ян-Майен праздный мореплаватель Шарко, он сам говорил об этом, с первого взгляда влюбился в суровые полярные районы. Застыв в экстазе, он стоит на мостике и разглядывает вулкан Беренберг, который в своей белоснежной непорочности высится среди вод такого синего цвета, какого не увидишь и на Средиземном море. В глубине бухты скользят странные удлиненные призраки. Это – стволы деревьев, принесенные течением из северной Сибири.

– Столь невероятный, экзотический пейзаж заставил меня тут же принять решение. «Роз-Мари» была моим четвертым судном. Я подумал, что обязательно обзаведусь пятым, настоящим полярным. И если нужно, истрачу на него все до последнего су.

Давайте вернемся к началу морской карьеры этого яхтсмена. Она началась, как и у многих других, которые дальше не пошли, у пруда в Люксембургском саду, где малыш Жан-Батист играл с игрушечным корабликом. Строгий глаз няни-англичанки следит за тем, чтобы дитя не свалилось в воду, не вымазалось в грязи и играло только с хорошо воспитанными детьми.

Добропорядочная семья. Откройте словарь, и вы там найдете Шарко-первого: Жан-Мартен Шарко (1825–1893 годы). Французский врач, профессор-паталогоанатом, член Академии медицины и Академии наук. Сейчас трудно себе представить, какой славой он пользовался в конце прошлого века. Иногда по вечерам перед обедом юному Жану-Батисту приходится проводить несколько минут в гостиной, здороваясь с гостями, людьми либо известными, либо знаменитыми. Беззаботное детство и легкая юность. В эпоху, когда путешествия были роскошью, Жан-Батист посетил Италию и побывал в России с отцом, приглашенным на консультацию к царю. Однажды он робко произнес:

– Хочу быть моряком.

Профессор Шарко пожал плечами – разве можно думать о какой-то иной, а не медицинской карьере, когда имя твоего отца открывает самые заветные двери в области медицины? В ту эпоху дети и молодые люди редко спорили с отцами. Жан-Батист «занялся медициной». После смерти отца он возглавил одно из отделений клиники Салпетриер. А до этого отбыл воинскую повинность – служил врачом в полку альпийских стрелков.

Но страсть к морю оказалась сильнее всего. Каждый год часть кругленького состояния, оставленного профессором Шарко, утекала на верфи, но там строилась отнюдь не роскошная яхта. Судно, которое родилось после вспышки полярной любви у острова Ян-Майен, построено из дуба. Трехмачтовая шхуна имела 32 метра в длину (250 регистровых тонн), была исключительно прочной, снабжена обшитым бронзой форштевнем. Она должна была не резать лед, словно округлый нож, а взбираться на него и крушить его своей массой – единственная возможность ходить во льдах, поскольку вспомогательный двигатель «Франсэ» – так называлось судно – развивал мощность всего 125 л. с..

– К тому же, – говорил Шарко, – я купил двигатель по случаю. На лучший денег не хватало. Мне предстояло множество затрат, чтобы воплотить свой проект в жизнь.

Он собирался дойти до Новой Земли и, если возможно, обойти ее за лето 1903 года.

Но, как мы помним, в то время в Европе возникло беспокойство за судьбу экспедиции Норденшельда.

– К Новой Земле не пойдем, – заявил Шарко. – Надо принять участие в этой большой спасательной кампании. У меня есть «Франсэ», а власти и научные организации, думаю, не откажут мне в финансовой поддержке.

Шарко предпринимает несколько демаршей – «занимается попрошайничеством», как он скажет позже. Три месяца «попрошайничества», а результат, которого добился человек, носящий известное имя и ни в каких махинациях не уличенный, просто смехотворен – двадцать тысяч франков.

Жан-Батист Шарко является в Министерство военно-морского флота:

– В случае если мой морской опыт сочтут недостаточным для экспедиции в Антарктику, знайте, что штаб «Франсэ» состоит из двух офицеров флота, инженера, а также лейтенанта Адриена де Жерлаша, бельгийца, зимовавшего в Антарктике в суровейших условиях с 1897 по 1899 год. Неужели с учетом всего этого и с учетом того, что делается в других странах, национальный флот откажет мне в помощи?

– Бюджет министерства уже утвержден, – в замешательстве отвечает ему глава отдела. – Министру надо переговорить с министром финансов.

Через несколько дней Шарко ставят в известность о результатах переговоров: ему выделили… 100 тонн угля. Военный министр, к которому Шарко обратился тоже, разрешает ему купить некоторое количество мелинита, чтобы взрывать лед.

– Я был ошарашен. Я продал Фрагонара из коллекции отца, но денег все еще не хватало. Я отправился к Стефану Лозани, директору газеты «Матэн», и сказал ему, что если в его газете будет напечатана статься с разъяснением о необходимости французского участия в поисках пропавшей экспедиции, то может случиться, что общественное мнение выступит в мою поддержку. Может, тогда я получу хоть какую-то помощь. Лозани спросил меня: «Сколько вам нужно?» «Сто пятьдесят тысяч франков». «Вы их получите через три минуты. Пройдемте в кассу».

Первым портом назначения был Буэнос-Айрес, где руководителям спасательных экспедиций предстояло согласовать общие действия. «Франсэ» пересек Атлантику под парусами, но Шарко не переставало мучить одно обстоятельство: Жерлаш заявил о своем отказе участвовать в экспедиции.

– Я только что обвенчался, и мне не хочется снова зимовать в полярных водах.

Это было его право. А Шарко думал, как руководители других экспедиций примут помощь человека, которого многие считали яхтсменом-любителем. Его страхи рассеялись, когда по прибытии в Буэнос-Айрес он узнал, что канонерка «Уругвай» уже нашла и доставила Норденшельда и его товарищей на континент.

Что делать? Вернуться в Европу и осуществить проект экспедиции на Новую Землю? Нет. Антарктика была ближе и столь же интересна. Но Шарко волновало одно: «У Жерлаша имелся антарктический опыт, а у меня его нет. Могу ли я считать себя вправе продолжать плавание?» Он поставил этот вопрос перед командой и предложил всем, кто хочет, подтвердить свое согласие продолжать экспедицию. После короткого совещания команда дала ответ:

– Мы пошли за вами, капитан. С вами мы и останемся.

1 февраля 1904 года «Франсэ» вошел в антарктические воды в районе Южных Шетландских островов. В этот день Шарко и его матросы увидели на айсберге группку небольших существ в парадных одеждах – пингвины!

Шарко был не на увеселительной прогулке:

– Как можно быстрее следует приступить к гидрографическим работам в районе островов Палмер и Биско.

Острова эти расположены вблизи Антарктического полуострова. «Франсэ» успешно лавировал среди плавающих льдов. Трудности возникли, когда поднялся встречный ветер и пришлось запускать паровую машину… Шарко получил первый полярный урок – высокие широты требуют оборудования самого высшего качества.

15 февраля 1904 года «Франсэ» остановился из-за аварии конденсатора. Шарко распорядился причалить шхуну ко льдам с помощью ледовых якорей. Часть экипажа занялась ликвидацией аварии, а остальные матросы, вооружившись баграми, встали на защиту судна от льдин. Шарко тоже взял багор и включился в общую работу – занятие довольно необычное для человека, руководившего когда-то отделением клиники Салпетриер. «Меня охватило щемящее чувство, – писал он, – казалось, что вернулось детство».

Едва успели отремонтировать конденсатор, как потекли трубки котла. Снова приходится идти под парусами. Плавание среди айсбергов становится все более трудным. Шарко не устает восхищаться красотой окружающей природы. То, что он написал, сегодня может быть использовано для рекламы заполярных круизов:

«Солнце садится совершенно неощутимо, несчетные и нежные оттенки синего цвета айсбергов становятся глубже; вскоре остается только иссиня-черный цвет трещин и расщелин, затем постепенно с искушающей медлительностью все розовеет, и кажется, что наяву видишь прекрасный сон. Тебя словно окружают руины гигантского красавца города, возведенного из лучшего мрамора, а над городом высятся амфитеатры и храмы, творения архитекторов Божьей милостью. Небо превращается во внутренность раковины-жемчужницы, в перламутре которой сияют и сливаются, не затемняя друг друга, все цвета природы».

После ремонта двигателя удается пройти еще немного к югу, но грядет зима, айсбергов становится все больше, и наконец – мы уже видели подобный спектакль – они преграждают дорогу. Мы знаем и последствия – неотвратимая зимовка. «Франсэ» разворачивается в поисках убежища и попадает в первый южный полярный шторм. Убежище найдено в бухте Уондэл на острове с тем же названием. Когда снежная буря закончилась, команда «Франсэ» строит на суше, в 200 метрах от судна, жилой домик и склады для продовольствия.

Теперь начинаются научные наблюдения. Экспедиция запаслась множеством приборов и инструментов. В те времена метеорологическое оборудование было довольно простым, едва вышедшим из зачаточного состояния, не то, что подобное оборудование более поздних научных станций на Земле Адели и в других местах. Другое отличие состоит в следующем – неудобств значительно больше, чем сейчас. Поль-Эмиль Виктор писал, что в наши дни пребывание в полярных районах нельзя считать подвигом, поскольку у исследователей великое множество средств для защиты от ветра и холода.

Читая описание зимовки Шарко и его спутников, испытываешь чувство, что развитие полярной техники было куда более значительным с 1903 по 1970 год, чем с XVIII века до 1903 года. Одежды не соответствуют климату, а Шарко не предусмотрел – хотя он врач! – что полярный климат требует особых предосторожностей. В начале зимовки даже он выскакивал на улицу в ночной пижаме, чтобы записать температуру воздуха! Но будем справедливы: рекомендации, которые он довел до сведения матросов, показывают, что он усвоил урок.

Отплывая с Огненной Земли, Шарко обратился к команде с такими словами:

– Ребята, если вы будете вести себя дурно, то этим покажете свою трусость, ибо в моем распоряжении нет никаких средств наказать вас. Я не собираюсь заковывать вас в железа, тем более что у меня нет ни подходящего помещения, ни кандалов. Я не могу лишить вас отгулов и вашей четверти вина, которое необходимо для поддержания здоровья. Вычитать штрафы из вашего жалованья бессмысленно, поскольку вы равнодушны к деньгам. Поэтому я обращаюсь к вашей совести и надеюсь: вы исполните свой долг, отчасти из-за вашего расположения ко мне, а в основном ради престижа вашей родины.

В команде «Франсэ» было немало сорвиголов. Робких вообще у него никогда не бывало. Шарко взял за правило мягкотелых людей не нанимать: им не место в ледовой преисподней. Однако за время этой кампании не было ни одного случая нарушения дисциплины, как и в следующей экспедиции, которая состоялась несколькими годами позже. На судах Шарко дисциплина всегда была образцовой. Успех такого рода не часто сыщешь в морских анналах той эпохи. Шарко – это триумф воплощенной доброты.

Зимовка. Мы знаем, как много значит правильная организация отдыха в замкнутом мирке во время полярной ночи. Шарко захватил с собой волшебный фонарь и давал сеансы «кино» и концерты. Организовал он и вечерние курсы – хотя они не всегда происходили по вечерам – для неграмотных и полуграмотных. Шарко с удовольствием преподавал сам.

– Матросы слушали меня с большим вниманием, чем стажеры в клинике. Но следует добавить: у моих новых учеников не было никаких надежд на развлечения на стороне.

Шарко с радостью видел, как то один, то другой матрос заходил в библиотеку, брал и с прилежанием читал произведения Данте, Сервантеса, Свифта, Сен-Симона, Гюго, Мишле. Шарко, по его собственным словам, не преуспел лишь в одном. На уроках он часто повторял своим слушателям, что одна из вреднейших привычек человека – потребление алкоголя. И как-то вечером неожиданно спросил, что они сделали бы прежде всего, попади вдруг в цивилизованный мир.

– Капитан! – ответил один из матросов. – Мы уже давно думаем об этом! Самое большое удовольствие – упиться до положения риз!

Не раз хулители приравнивали доброту Шарко к демагогии. Но я уже говорил, что его система всегда имела успех, а демагогия никогда не дает результатов. Шарко был добр ко всем – к людям, к животным, к любому существу. В начале века о пингвинах почти ничего не знали. Шарко с такой любовью описал этих забавных и умных животных, которые имеют своего рода детские сады, взаимопомощь и развлечения, что и сегодня к его словам почти нечего добавить.

Первые собаки, выпущенные с судна, набросились на этих беззащитных птиц и учинили настоящую бойню. Пингвины бросились искать защиты у людей, прижимаясь к их ногам. Шарко велел пресечь дальнейшую гибель птиц. Однако искалеченных пингвинов пришлось прикончить. Так был сделан запас великолепного мяса.

Весной матросы набросились на яйца пингвинов. Угрызения совести Шарко по поводу сбора яиц могли кое-кому показаться смешными; птицы, несмотря ни на что, продолжали относиться к людям с исключительной доверчивостью. Самое удивительное в том, что Шарко удалось внушить свои чувства другим, и матросы, даже самые черствые, собрали камни и за несколько минут сложили для пингвинов гнезда, которые потребовали бы от птиц нескольких дней труда. «А пингвины, – писал Шарко, – с удивлением смотрели на нас и негромкими криками как бы выражали свое удовлетворение».

Во время второй экспедиции матросам Шарко пришлось убивать других беззащитных животных – тюленей. То были редкие экземпляры, уцелевшие после великой бойни 1780–1830 годов, приведшей к почти полному исчезновению в Антарктике покрытых мехом тюленей. Но свежее мясо было жизненно необходимо для команды «Франсэ», поскольку люди начали страдать от цинги. Заболел и Шарко. Однажды охотники наткнулись на молодую тюлениху с новорожденным зверенышем. Зрелище этого «похожего на человечка» малыша потрясло Шарко, который оставил во Франции маленького ребенка. «Я подошел и с невероятными предосторожностями взял тюлененка на руки. Тот не испытывал ни малейшего страха, потягивался, словно грудное дитя, а когда я положил на лед его мягкое нежное тельце, он подполз ко мне и стал тереться о мои ноги, требуя новых ласк». Тюлененок, не ведая того, затронул самые чувствительные струны человеческой души. Сцена была очень трогательной. На этот раз мать и дитя избежали смерти.

Возвращение хорошей погоды позволило приступить к «научным экскурсиям». Иногда они больше напоминали выход на работы каторжников. Шарко отправлялся с несколькими матросами на вельботе, фотографируя, делая наброски, замеры. Если прохода между льдинами не оказывалось, вельбот (а весил он 800 килограммов) приходилось втаскивать на лед, перетаскивать до полыньи и снова спускать на воду; часто все это происходило по колено в ледяной воде. Такие походы длились по двадцать четыре часа и более.

Весело отпраздновав Рождество в разгар южного лета. Шарко покинул бухту Уондэла 25 декабря 1904 года и взял курс на юг. 15 января 1905 года, когда «Франсэ» проходил метрах в двухстах от громадного айсберга, неожиданный удар сотряс судно. Скрытая льдом скала пропорола обшивку.

Позади судна лежали паковые льды, которые оно только что миновало с большим трудом. Льды разваливались, и по ним нельзя было двигаться пешком. Вельбот тоже оказался непригодным, поскольку ни одна шлюпка не смогла бы противостоять бесчисленным ударам льдин.

– Выход один, – сказал Шарко, – развернуться на 180°, постараться выйти в чистые воды и добраться до Американского континента.

– Капитан, – объявил главный механик, – в трюме более метра воды, и она продолжает прибывать. Мотопомпа не справляется с притоком воды.

– Будем откачивать вручную.

С 15 по 29 января, день, когда «Франсэ» добрался до Порт-Локруа, где был произведен аварийный ремонт корпуса, команда поддерживала судно на плаву, откачивая воду круглые сутки по сорок пять минут в течение каждого часа. А Шарко не снимал с себя одежду двадцать пять суток. 17 февраля «Франсэ» снова вышел в море и 4 марта 1905 года прибыл в Пуэрто-Мадрин (Аргентина).

– Вас уже вычеркнули из списка живых, – сказал капитан порта. – На ваши поиски ходило несколько судов. Вы знаете, что Россия и Япония находятся в состоянии войны?

Шарко вернулся со всеми девятнадцатью людьми команды, которые поверили ему. Они выглядели бледными и усталыми, но были живы. Из-за повреждений «Франсэ» не мог пересечь Атлантику. Его приобрела Аргентина и после ремонта использовала для снабжения антарктических портов. Шарко и его команда сели на грузопассажирское судно «Альжери». В иностранных газетах заговорили о первой французской экспедиции в Антарктику после Дюмон-Дюрвиля, который открыл в 1840 году Землю Адели.

– Надо сделать что-то, – сказал морской министр на заседании кабинета.

В Танжер был отправлен крейсер «Линуа», чтобы встретить и доставить Шарко, его штаб и команду в Тулон. Когда они прибыли в Париж, на перроне их ждали несколько членов правительства и делегация ученых.

Имя «Франсэ» известно немногим, тогда как «Пуркуа па?» («Почему бы и нет?») неотделимо от имени Шарко даже в глазах тех, кто не может ничего вспомнить о самом мореплавателе. Так назывались два его первых судна. Он вернулся к этому имени для корабля, построенного после «Франсэ». Кое-кто считал, что название звучит странно.

– Ничего странного в этом нет. Оно выражает одновременно сомнение и волю. Я всегда сомневаюсь в себе, но стараюсь сделать свое дело как можно лучше.

Третий «Пуркуа па?» был построен, как и «Франсэ», умелым кораблестроителем из Сен-Мало, вошедшим в историю под именем «папаши Готье». На этот раз Шарко заказал трехмачтовый барк. Сорок метров в длину, 800 регистровых тонн.

– Корабль должен быть очень прочным. Набор корпуса, мачты, цепи и якоря должны по прочности втрое превосходить оснастку обычного судна.

Мачты сделали укороченными, а реи усилили. Паровая машина развивала мощность 800 л. с.. На борту разместили три лаборатории, две библиотеки, а в каютах и прочих помещениях – полки на две тысячи томов.

Вначале Шарко собирался совершить второе антарктическое плавание к шельфовому леднику Росса. Но незадолго до отплытия пришла телеграмма из Лондона: «В Антарктику отправляется судно под командованием Шеклтона. Он направляется к леднику Росса».

Ну что ж, пусть исследованием этой зоны занимаются англичане. У них есть приоритет, поскольку Росс, первооткрыватель ледника, был их соотечественником.

Во время второй экспедиции Шарко в конце 1908 года произвел разведку острова Аделаид, открытого Биско в 1851 году, открыл два острова, которым дал имена Лубе и Фальера – президентов Франции, поскольку многие антарктические острова носили имена иностранных государей. Трогательный жест со стороны человека, которому правительство в помощи почти всегда отказывало. После зимовки у острова Петерсен (65°10 южной широты, 64°14 западной долготы) он решил пойти дальше на юг. «Пуркуа па?» отправился в путь 23 декабря 1909 года, прошел вдоль льдов и 11 января пересек широту, которую предыдущие экспедиции в этом районе еще не проходили. Плавание по незнакомому морю всегда волнует человека чувствительного и наделенного богатым воображением. «Пуркуа па?» лавировал среди громадных айсбергов. Офицеры и матросы молча наблюдали за капитаном, который словно окунулся в родную стихию. Беззаботность? Нет. Шарко так любил полярные районы, так ощущал их постоянно меняющуюся красоту, что временами казалось: этот мореплаватель-самоучка наделен особым даром плавания в таких условиях. «Заботы, – писал он, – начинают пьянить».

И это опьянение достигло вершины в тот день, когда Шарко заметил среди девственных просторов моря нечто похожее на остров. Он не осмеливался поверить в удачу и повторял про себя: «Это – айсберг». «Следовало прожить несколько месяцев в нетерпеливом ожидании, в страхе перед провалом, в желании сделать все наилучшим образом и доставить на родину что-то важное, чтобы понять весь смысл двух слов, которые я непрестанно повторял про себя, – „новый остров“.

Новый остров, к которому впервые приблизился человек. Шарко нанес его на карту – Земля Шарко (70° южной широты, 77° западной долготы).

– Ясно, что речь идет не обо мне, а о моем отце, профессоре Шарко, который столько сделал для французской науки.

Сыновнее смирение, но сегодня мореплаватели, которые проходят мимо острова Шарко и видят его на экране радара или в прорезь алидады, вспоминают о Жане-Батисте и „Пуркуа па?“. На 124° западной долготы путь преградили сплошные льды. Дальше пути не было. К тому же опустели трюмы, команда устала, а судно выглядело изрядно потрепанным.

7 декабря того же года экспедицию Шарко торжественно принимали в актовом зале Сорбонны. Его публично приветствовали такие ученые, как Анри Пуанкаре, Эмиль Пикар, Эдмон Перрье. Шарко вручили золотую медаль Парижского географического общества; чуть позже его наградили медалями Королевское географическое общество в Лондоне и другие организации. Шарко стал мировой знаменитостью.

– Он сражался на труднейших участках, – заявил Шеклтон. – Достичь 124° западного меридиана, постоянно идя между 60 и 70° южной широты, – подвиг исключительный.

И это действительно так. Не только почести говорят о достижениях Шарко. „Работы Шарко в этом районе, – писал Поль-Эмиль Виктор, – карты, составленные его экспедициями, были, по сути говоря, единственными до 1925 года, пока за систематическое исследование Земли Грейама не взялись англичане. И если Франция позже заинтересовалась Землей Адели, то только потому, что в 1925–1926 годах Шарко добился принятия декретов, которые подтверждали право Франции на этот крохотный район Антарктики“.

Редкий исследователь может похвастать послужным списком, сравнимым с деятельностью Поля-Эмиля Виктора. Среди его достижений и достоинств чисто спортивные подвиги, вроде перехода на собачьих упряжках через льды Гренландии в 1936 году, и собранный огромный научный материал, и талант непревзойденного организатора. Во время второй мировой войны Поль-Эмиль Виктор тренировал американские войска в Арктике и организовал спасательную группу на Аляску. Он возглавляет научное учреждение „Французские полярные экспедиции“ с 1947 года – либо организуя научные полярные станции, либо непосредственно руководя ими. Добавлю, в противовес некоторым ученым, мореплавателям или исследователям, которых интересует лишь их узкое дело и которые замкнулись в своем кругу, Поль-Эмиль Виктор относится к людям широкой души, чье сердце занято крупнейшими проблемами человечества. Неоценим его вклад в охрану природы нашей планеты.

Я упомянул о Поле-Эмиле Викторе в связи с его оценкой гидрографических работ Шарко, а также потому, что именно Шарко на своем „Пуркуа па?“ отправился за членами экспедиции Виктора, которая пересекла Гренландию с запада на восток в июле 1936 года. Кому, как не ему, было поручить эту миссию, ведь Шарко исследовал прибрежные воды крупнейшего острова с 1926 по 1936 год.

Восточный берег Гренландии славится сложными подходами даже в благоприятную погоду из-за громадного пояса прибрежных льдов. В XIX веке английский китобой Уильям Скорсби первым проник в гигантский фьорд, который до сих пор носит название залива Скорсби.

Стоит привести краткий список трагических происшествий с экспедициями, которые оказывались в этих широтах: 1833 год – гибель судна „Лиллуаз“ под командованием Жана де Блоссевиля; 1869 год – из двух судов немецкой экспедиции одно раздавлено льдами, а второе попало на год в ледовый плен; 1906 год – три датчанина (экспедиция Эриксена) зимуют на мысе Бисмарк и умирают с голоду; 1909 год – на поиски Эриксена отправляется еще один датчанин, его судно раздавлено льдами, а умирающего от голода спасателя подбирают три месяца спустя на острове Шаннон. Не меньше жертв и среди тех, кто пытался пересечь островные льды Гренландии.

Такова репутация вод, где с 1926 по 1936 год плавал Шарко, занимаясь по поручению французского правительства гидрографическими работами. Уже давно стало ясно, что во французском флоте нет ни одного офицера, имеющего столь богатый полярный опыт, как этот self made sailor (моряк-самоучка). Во время первой мировой войны его мобилизуют в качестве врача, но он добивается перевода в боевые части, и в конце концов его, лейтенанта (с седой бородой), назначают командиром трех построенных по его планам охотников за подводными лодками. После войны военно-морской флот признает его „своим“, и его быстро повышают в чине, минуя несколько воинских званий. В 1923 году (ему исполнилось пятьдесят шесть лет) Шарко присвоен чин капитана второго ранга.

Рассказ о кампании капитана „Пуркуа па?“ в Гренландии может носить такое название: „Шестидесятилетний моряк в дозорной бочке“. Надо хотя раз побывать на этом крохотном наблюдательном посту на верхушке мачты, чтобы оценить все трудности вахты. В бурную погоду взобраться наверх совсем непросто, а потом надо сидеть на ледяном ветру, превратившись в микроскопическую планетку, описывающую эллипсы над пенящимся морем. Однако Шарко выбрал себе именно такое времяпровождение.

В 1926 году, встретив сплошные льды в ста милях от берега, он двое суток не покидает бочку, высматривая разводья. Двадцать восемь часов из этих двух суток ему даже не удается поесть, а ведь Шарко уже исполнилось пятьдесят девять лет. В 1931 году он пишет: „Мой шестьдесят четвертый год я провел в бочке на ветру, но себя не насиловал“. В 1934 году, пытаясь войти в порт Ангмагссалик, расположенный южнее залива Скорсби, „Пуркуа па?“ борется с разгневанным морем более двадцати одного часа. Шарко писал: „Уже не счесть, сколько раз я карабкался на верх мачты. Я хожу по реям с той же легкостью, что и прежде, и сижу в бочке, не чувствуя ни головокружения, ни усталости“. Сколько же ему лет? Шестьдесят семь.

Первый признак усталости можно заметить, читая письмо, датированное июнем 1936 года и адресованное молодому исследователю Фреду Маттеру: „Через три недели снова отправляюсь в путь на своем стареньком судне… По-видимому, это будет мое последнее путешествие. „Пуркуа па?“ стареет, старею и я. К тому же всем на все наплевать, а я истратил последние деньги“.

На деле усталость носит временный характер, а письмо написано под влиянием разочарования, которым всегда сопровождаются попытки Шарко найти нужные деньги для выполнения порученных ему миссий. Каждый раз одни и те же мытарства. Но когда 16 июля 1936 года „Пуркуа па?“ отплывает, от горького разочарования не остается и малейшего следа.

Напротив, у мореплавателя бодрое настроение, хотя 1936 год прославился своими бурями. Старый морской волк словно молодеет, попадая в район яростных порывов ветра и туманов. Радость омрачена лишь одним: Шарко достиг возрастного предела для морских офицеров в его звании. И потому, хотя он по-прежнему первое после бога лицо на судне, официальное командование поручено капитану Ле Конньа, офицеру, вышедшему из матросов. Ле Конньа, вначале относившийся к полярным плаваниям с недоверием, сформировался под руководством Шарко и стал умелым капитаном-полярником. В июле 1936 года радио сообщило, что для членов Института Франции[62] назначен предельный возраст отставки – семьдесят лет. „Долго ли еще мне будут разрешать участие в экспедициях, даже при номинальном руководстве?“ – спрашивает себя Шарко. У него объявился единственный враг, которого он всегда страшился, – отставка.

Итак, 16 июля 1936 года „Пуркуа па?“ отплыл на Гренландию за членами экспедиции Поля-Эмиля Виктора. Шарко сопровождает группа ученых, специалистов по Арктике.

Шарко (ему уже шестьдесят девять лет) командует судном и работает над книгой, в которой собраны лекции о полярных льдах, прочитанные в прошлом году в Океанографическом институте: „Голова моя занята работой на мостике и на палубе, а когда фразы готовы, я спускаюсь вниз и наспех записываю их карандашом“. Спать капитан ложится в полночь, а к пяти-шести часам утра он уже на ногах. Плавание проходит нормально. Шарко все так же любуется полярными пейзажами, открывает неизвестные фьорды и методично стирает одно за другим „белые пятна“ с карты.

В Ангмагссалике он встречает экспедицию Поля-Эмиля Виктора и пять супружеских пар эскимосов со всем их имуществом – каяками, собаками, багажом. Виктор просит Шарко перевезти его вместе с эскимосами в местечко, расположенное в 150 километрах к северу. Вслушайтесь, как красиво звучит его название на эскимосском языке – Кангердлугсуатсиак. Виктор отправляется туда, поскольку решил прожить год вместе с эскимосами.

– А мы решили, – сообщают Шарко два других члена экспедиции (доктор Жессен и Перес), – отправиться в залив Скорсби на датском судне. Просим вас зайти за нами после доставки на место Поля-Эмиля Виктора.

Миссия усложняется: надо пересечь гренландские прибрежные льды дважды, а кроме того, заправиться углем в Исландии, чтобы не остаться без топлива.

– Хорошо, – соглашается Шарко.

Поль-Эмиль Виктор доставлен на место назначения. „Пуркуа па?“ берет курс на Ис-фьорд (северо-запад Исландии). Грузится уголь. Шарко без удовольствия смотрит на этот бурый уголь, который сыплется в трюмы. Это плохое топливо окажется одной из причин драмы.

21 августа. „Пуркуа па?“ покинул Ис-фьорд, где задержался на несколько дней из-за бурь, поскольку выход в море из порта был запрещен. „Милях в двадцати от Исландии нам встретился громадный айсберг – явление совершенно необычное в этих районах в это время года. Мы сообщили о нем по радио, чтобы поставить в известность капитанов других судов“.

22 августа. „Пуркуа па?“ добирается до входа в залив Скорсби, и тут Шарко получает телеграмму от двух этнологов, за которыми зашел. Их уже здесь нет. Они остались в Ангмагссалике и ждут датское судно, которое доставит их в Копенгаген.

– Прекрасно, – говорит Шарко.

Ученые, находящиеся на борту, делают фотографии и составляют карты. 26 августа судно отплывает к югу, чтобы продолжать эхолотирование. „Полный штиль, абсолютная видимость, теплое, не причиняющее беспокойств солнце; богатейшие цвета нежно сияют, радуя глаз совершенным сочетанием“. Гренландия словно решила показать Шарко свое доброе лицо в последний раз.

И животные, которых он так любит, словно прощаются с ним. 26 августа на мачту садится чайка и отказывается улетать. Шарко кормит ее консервированной семгой. Птица позволяет гладить себя. Ей дают имя Рита.

30 августа. Судно удаляется от гренландского побережья и берет курс на Исландию. Все уверены, что опасная часть путешествия завершена.

22.30. Взрыв метана в угле, который погрузили в Ис-фьорде. Котел вышел из строя.

Драма? Пока нет. Может, этот несчастный случай так и останется небольшим происшествием в ряду тех, что всегда подстерегали Шарко в опасных для плавания районах. Французский консул в Рейкьявике, предупрежденный по радио, сообщает, что датский сторожевой корабль на всех парах спешит к „Пуркуа па?“. Встреча состоялась. „Пуркуа па?“ взят на буксир. Все хорошо.

31 августа. Утром погода начинает портиться. Из-за сильного волнения и встречного ветра „Эвадбьорнан“ с трудом ведет „Пуркуа па?“ на буксире. Вскоре разыгрывается настоящий шторм. В 13.00 в 50 милях от Рейкьявика лопнул буксирный трос. После нескольких часов борьбы с морем его снова удается завести на сторожевик.

3 сентября. В два часа дня оба судна входят в порт Рейкьявик. Все облегченно вздыхают.

Все, кроме Шарко. Он считает необходимым вернуться во Францию, несмотря на дурную погоду, плохой уголь и отсутствие машины, нужной для плавания в случае встречных ветров. В каком состоянии находится котел? Можно ли отремонтировать его в Рейкьявике?

– Конечно, – отвечают инженеры и механики. – Повреждения незначительны. На ремонт уйдет не более пяти дней.

Работы потребовали двух недель. 14 сентября проведены испытания котла – можно отплывать. Вернее, можно будет отплыть, если позволит погода. А метеорологическая сводка сообщает о сильном падении давления.

15 сентября к утру погода улучшается. В полдень Шарко читает метеосводку, относящуюся к району между Исландией и Фаррерскими островами: „Хорошая погода, спокойное море“. Колебаться нечего, надо воспользоваться затишьем. Шарко и капитан Ле Конньа поднимаются на мостик. Звучит команда:

– Все по местам!

Детали драмы стали известны из рассказа единственного уцелевшего очевидца кораблекрушения – старшего рулевого Гонидека.

В 16.00 начался дождь. С мостика Шарко видит слева по курсу препятствие, которое надо обойти, чтобы повернуть затем на юг. Это – мыс Рейкьянес, темная, зловещая скала, окруженная рифами.

Дует юго-западный ветер. Через три часа после отплытия его сила достигает 11 баллов по Бофорту, то есть более 100 километров в час. Шарко советуется с Ле Конньа и главным штурманом Флури (обычная процедура в случае серьезной опасности) и решает укрыться за мысом Скагафлес, который судно только что обогнуло. Мудрое решение. Но никакая мудрость не может помочь, если рок решил отдать судно на волю разъяренного моря в самых неблагоприятных обстоятельствах.

В полночь „Пуркуа па?“ ложится в дрейф, пытаясь хоть как-то уберечься от самых крупных волн. Но все усилия экипажа тщетны. „Пуркуа па?“ теряет в дрейфе фок-мачту и радиоантенну. Сила ветра такова, что мачту со всей оснасткой тут же уносит в море.

16 сентября 1936 года, пять часов утра. Светает.

– Виден берег!

Да, но в бурю берег редко служит убежищем. Скорее наоборот. Из-под воды появляются рифы Альфтанес – смертельная опасность для любого судна, оказавшегося к северу от Рейкьявика.

В 5.15 „Пуркуа па?“ два раза с силой ударяется о рифы. Судно ложится на правый борт, гигантская волна проносится по палубе, давя шлюпки, словно спичечные коробки. В море унесен катер и один матрос. Та же волна поднимает судно над барьером скал и разворачивает его на 180°. В этот момент раздается взрыв – выбило клапан котла (Гонидеку об этом сообщил механик еще до кораблекрушения). Давление падает.

– Поставить кливер и марсель!

Шарко пытается с помощью парусов выполнить маневр – уйти из зоны рифов и выброситься на берег. Но судно стало неуправляемым, оно превратилось в безжизненную игрушку волн. Возникает еще один риф, и судно разбивается о него. Вся команда на палубе работает в спасательных жилетах. Одни сами прыгают в море, других смывают волны. Гонидек видит Шарко, который стоит на мостике. Его лицо искажено страданием.

Старший рулевой становится свидетелем совершенно невероятной сцены. Судно медленно разваливается и погружается в воду, а Шарко идет за клеткой с Ритой. Он открывает клетку, гладит чайку и подбрасывает ее в небо.

Гонидека уносит на гребне волны, но он успевает заметить, что на мостике, спустившемся вровень с поверхностью моря, стоят два человека в зюйдвестках, но без спасательных жилетов. Это – Шарко и Ле Конньа. Через несколько минут „Пуркуа па?“ исчезает под водой. Шесть часов утра.

В девять часов жители ближайшей фермы заметили в волнах тело человека. Им удалось вытащить его на берег. Оказалось, что человек еще жив. Его удалось выходить. Исключительная физическая выносливость старшего рулевого Гонидека позволила ему выжить после трех часов пребывания в ледяных исландских водах. Он видел, как гибли его друзья, пытавшиеся добраться до берега вплавь.

Во время этой бури утонуло двадцать исландских рыбаков с разных судов. Из сорока погибших на „Пуркуа па?“ море вернуло двадцать три тела. Большинство из них были сильно изранены. Только Шарко, казалось, заснул: на нем не нашли ни единой царапины.

Полярная эпопея того периода напоминает беспрерывный спектакль, актеры которого выступают то на одном, то на другом полюсе. Иногда несколько экспедиций спешат к одной и той же цели одновременно на обеих полярных шапках. Попробуем дать представление об этом великом действе, придерживаясь хронологии событий. Глянем на южную сцену в момент второй экспедиции Шарко в Антарктику в 1908 году.

В январе того же года лейтенант Шеклтон, который был помощником Скотта во время его похода к Южному полюсу в 1902–1903 годах, прибывает в море Росса на борту „Нимрода“, парусника с паровой машиной (200 регистровых тонн), служившего раньше для охоты на тюленей. Эрнст Шеклтон, тридцати четырех лет, умный и настойчивый ирландец.

„Нимрод“ отдает якорь у острова Росса (в западной части моря Росса), и тут же начинается выгрузка научного оборудования и грузов для зимовки – разборного домика со стенами, утепленными пробковыми и фетровыми панелями, нескольких упряжек и первого в полярных районах вездехода. В сани будут впряжены маньчжурские пони (доставлено пятнадцать животных) и собаки. Цели экспедиции: восхождение на вулкан Эребус и его исследование; изучение шельфового ледника Росса (где расположен этот ледник площадью 20 тысяч квадратных километров – на море или на суше?); установление местоположения Южного магнитного полюса.

– А кроме того, – заявляет Шеклтон, – я хочу добраться до географического полюса.

„Нимрод“ снимается с якоря и уходит на север. Он вернется за исследователями в феврале 1909 года.

С острова Росса прекрасно виден вулкан Эребус, отстоящий от лагеря на 24 километра. „Нас интересовало, – писал Шеклтон, – по какому пути движется изливающийся из кратера поток лавы и какое воздействие он оказывает на ледники и снежные поля, расположенные на его склонах“.

5 марта 1908 года две связки по три человека в каждой начинают восхождение на вулкан. Шеклтон не участвует в восхождении. Склоны вулкана покрыты льдом, их обдувает пронизывающий ветер. Через трое суток, на отметке 2670 метров над уровнем моря, люди, чтобы уберечься от сильнейшего ветра, зарываются в снег. Наконец вершина покорена. 4078 метров. Глазам исследователей открывается дымящаяся бездна, откуда доносятся оглушительные раскаты. Глубина кратера, по оценке альпинистов, достигает 270 метров, а наибольшая ширина 800 метров.

В течение южной зимы Шеклтон отмечает, что ледник поднимается и опускается под действием приливов и отливов, и делает вывод, что он по большей части лежит на море. Весной, то есть в сентябре, начинается подготовка к выполнению других задач.

– Дэвид, Моусон и Маккей отправятся на поиски магнитного полюса, следуя вдоль побережья Земли Виктории. Независимо от результата они должны быть на берегу до 1 февраля. „Нимрод“ будет крейсировать в этом районе, заберет их и доставит сюда.

Группа покинула базовый лагерь 5 октября и выполнила свою задачу, несмотря на огромные трудности. Заблаговременно было устроено два вспомогательных склада продовольствия, но все-таки вес саней, которые тащили сами люди, достигал полутонны. Они перебирались через горы, и им пришлось пересечь ледник Дригальского (около 30 километров в длину). На этот последний переход они потратили две недели. Группа достигла магнитного полюса 16 января 1909 года и уточнила его координаты – 72°25 южной широты и 155°16 восточной долготы. Последние недели исследователи жили на урезанных до предела пайках. Истощенные от голода, они почти не надеялись, что прибудут на берег к назначенному сроку, чтобы встретиться с „Нимродом“. Однако им удалось совершить почти невозможное: „Мы считали, что сотворили чудо“.

Шеклтон двинулся в путь 29 октября 1908 года в сопровождении трех товарищей. Они отправились с четырьмя санями, в каждые из которых был запряжен один пони. (Вездеход оказался малопригодным.) После 700 километров пути путешественники остались без пони: их пришлось прикончить, поскольку они переломали себе ноги, падая в трещины. Шеклтон считал, что расстояние от острова Росса до полюса (около 1300 километров) и обратно может быть покрыто за девяносто одни сутки. „Возможно, льды моря Росса тянутся до самого полюса“. Но нет. Как и группе, отправившейся на поиски магнитного полюса, группе Шеклтона пришлось преодолевать горы, неся на себе провизию и оборудование. Затем, на высоте 3 тысячи метров над уровнем моря, началось плато, покрытое твердым ровным снегом, удобным для движения. 9 января исследователи достигли точки с координатами 88°23 южной широты.

– Мы в ста восьмидесяти километрах от полюса.

Да. Но ни один умирающий от голода человек не в состоянии покорить полюс. Люди из группы Шеклтона страшно исхудали. „Пришлось повернуть обратно. Как больно отказываться от почти достигнутой цели. Мы сделали все, что смогли“.

Повернуть обратно еще не значит вернуться. Шеклтон и его товарищи добрались до острова Росса, где их ждал „Нимрод“, только 4 марта. За 49 суток они прошли 1200 километров, делая чуть более 24 километров в сутки на пустой желудок. Ослабленные дизентерией, они все же преодолели те же горы, что встретились им на пути к полюсу. Много ли ходоков может совершить подобное даже в условиях умеренного климата и удобной местности?

В тот момент, когда мир узнает о героической неудаче Шеклтона, другой исследователь, американец Роберт Эдвард Пири, покоряет Северный полюс. Если говорить откровенно, покорение полюсов не относится к теме „Великого часа океанов“, поскольку оно происходило не на судах и не на море. Но покорителями обоих полюсов были моряки. И поэтому мы последуем за ними и по шапке полярных льдов севера, и до самого центра южного Ледяного континента.

ПОБЕДА НА ДВУХ ПОЛЮСАХ

Передо мной лежит любопытная фотография. На фоне снегов стоят пять человек, и каждый из них держит флаг. Освещение плохое, лиц не различить, видны лишь силуэты. Фотография была сделана 6 апреля 1909 года. На Северном полюсе. Начальника экспедиции, покорителя полюса Роберта Э. Пири, на фотографии нет, поскольку именно он держал фотокамеру. Четверо из пяти – эскимосы, а пятый – негр Мэтью Хенсон, верный слуга Пири. В руках Хенсона американский флаг. Пири хотел быть единственным белым человеком, дошедшим до цели в этом путешествии. Странный человек. Он высок, костист, атлетически сложен. Пышная шевелюра, громадные темно-рыжие усы. Голос резкий и отрывистый.

Его сфотографировали по возвращении из победного путешествия. На нем эскимосские одежды, лицо обрамлено мехом. Какое лицо! Воля, воля, воля, как и у Амундсена! А быть может, Пири был еще более волевым человеком. Но всегда ли он был таким?

Пири родился в Крессон-Спрингсе, Пенсильвания, США, 6 мая 1856 года; отец умер, когда мальчугану исполнилось три года. Воспитанием малыша занялась мать, но она ничем не напоминала наседку: „Хочешь ходить в поход с друзьями, заниматься спортом, лазать по горам, ездить на лошади? Браво! Хочешь научиться стрелять, быть охотником? Очень хорошо“. Роберт Пири стал превосходным стрелком, и меткость раз или два спасала полярного исследователя и его спутников от голодной смерти.

С юности он страстно любит природу. Получив диплом инженера, он в возрасте двадцати трех лет поступает в Геодезическую службу в Вашингтоне. Несмотря на существование французского проекта Панамского канала, в американской столице еще поговаривают о проекте Никарагуанского канала (Атлантика, река Сан-Хуан, озеро Никарагуа и канал через узкую часть перешейка). Пири мало влекла кабинетная работа. Он принимает участие в конкурсе, назначен в Инженерный корпус военно-морских сил и попадает в экспедицию, которая отправляется в Центральную Америку. Панама, Никарагуа – оба проекта сравниваются на месте. Именно здесь, в тропических широтах, Пири решает стать полярным исследователем. „Я был, – писал он несколько раз, – ярым поклонником Христофора Колумба. Какой подвиг в двадцатом веке мог сравниться с его открытием? Достичь полюса, вершины мировой оси. Никому это еще пока не удавалось“. Там же, в Центральной Америке, он взял на службу – и получил преданного друга – молодого девятнадцатилетнего негра Мэтью Хенсона, который стал его неразлучным спутником.

По возвращении из Центральной Америки Пири начинает упорные тренировки, цель которых – подготовить себя к покорению полюса. Подготовка продлится двадцать три года.

Мы знаем, что первые исследователи Арктики часто с презрением относились к обычаям и технике эскимосов: „Они живут в берлогах“. Но многое переменилось, и Пири считает, что для исследования полярных районов прежде всего следует в мельчайших деталях изучить технику эскимосов, научиться строить иглу. Эскимосы, путешествуя, не затрудняют себя перевозкой чумов: они строят иглу – надежное и удобное убежище. Эскимосские одежды тоже очень удобны, зачем же носить другие? Кто шьет и чинит эти одежды, как не эскимоски? Значит, надо заручиться их помощью, но не затем, чтобы идти к полюсу, а чтобы подготовиться к решающему броску из базового лагеря. И так далее… Короче говоря, надо научиться жить по-эскимосски. И Пири проходит полный курс обучения. Как и Хенсон, его черный слуга. Более того, эскимосы будут считать его равным себе. Хенсон тоже привык к любому морозу, снежным бурям и прочим полярным прелестям. Именно потому, что Пири удалось убедить всех членов своих экспедиций усвоить технику эскимосов.

Прежде всего возникла проблема изучения эскимосского языка. И Пири проводит несколько зим среди эскимосов Гренландии и Земли Гранта. Сначала холостяком, затем с женой и ребенком. 11 августа 1882 года он женился в Вашингтоне на мисс Джозефине Дибич, дочери профессора Смитсоновского института, а 12 сентября 1893 года у них родилась дочка Мэри Анихито. Это произошло на 77°40 северной широты, что было рекордом для белой женщины.

Первой большой тренировкой стало пересечение Гренландии в самой северной ее части. Четыре человека, каждый на нартах, запряженных четверкой собак; позади двигался Пири со своим слугой. Туда и обратно (2250 километров) за двадцать четыре дня. Возвращение было трудным: по нескольку дней приходилось отсиживаться в иглу из-за снежных бурь; затем на две недели опустился густой, липкий и непроглядный туман. С какой радостью они вернулись в лагерь у пролива Смита (между Гренландией и Землей Гранта) с его Рэд-Клифф-хаузом, уютным разборным домом! Здесь не нужны иглу, здесь возвращаются к своего рода цивилизованной жизни.

В 1892 году состоялся второй гренландский поход, а в 1895-м – третий. В тяжелейших условиях, а также в сильнейшую пургу Пири чувствует себя прекрасно, даже когда эскимосы страдают от обморожения и расстройства зрения. Собаки дохнут от измождения и голода. Небольшая передышка наступает, когда Пири удается подстрелить двух мускусных быков, но на обратном пути этот третий поход сложился драматически: люди ведут постоянную борьбу с голодом, временем, смертью. Когда они прибыли в базовый лагерь, у них осталось всего четыре галеты.

„Все это – часть тренировки. По возвращении в Америку я представил Американскому географическому обществу окончательный план покорения полюса“.

План этот еще не был окончательным, но с его основными положениями следует ознакомиться.

Северный полюс лежит в районе глубоководного моря, покрытого вечными льдами. Добраться до него можно лишь на собачьих упряжках; исходной базой должен быть лагерь, куда заранее надо доставить людей, собак, оборудование, провизию. Льды для разбивки лагеря не подходят, поскольку они перемещаются, трескаются, налезают друг на друга. Следовательно, место для него надо выбрать на суше, у полярной шапки льдов и как можно ближе к полюсу. Как доставить необходимый груз из Соединенных Штатов? Конечно, судном. Но плавание во льдах вряд ли окажется легким. Кроме того, путь судну могут преградить сплошные полярные льды.

– Буду искать для лагеря самую северную точку. Необходимо тщательно исследовать северное побережье Земли Элсмира, Гренландии. Экспедиция будет состоять из нескольких белых и эскимосов с семьями.

Пири приступил к поискам места для лагеря в 1899 году. Судно, которое доставило его в северную часть пролива Смита, было подарком лондонских исследователей. Яхта „Уиндворд“, на которой в 1896 году вернулся на родину Нансен, имела паровую машину и могла развивать скорость до трех с половиной узлов. Такой скорости едва хватало на плавание среди льдов в районе сильных течений. Пири разбил лагерь в Эта, на северо-западном берегу Гренландии. Отсюда он перешел в Форт-Конгер, на северо-востоке острова Элсмир, и двинулся дальше на север. Во время путешествия температура падала до -50 °C, и он отморозил себе пальцы ног; пришлось их ампутировать, сохранив лишь мизинцы. В этот раз он достиг широты 83°50 . Зиму 1900/01 года он прожил в иглу, как эскимос.

1902 год. Второе наступление на полюс по льдам. Место старта – мыс Хекла.

Поход проходил поэтапно: вначале ушел Хенсон с шестью упряжками, затем отправилась вторая группа из четырнадцати упряжек и наконец сам Пири. То была первая проба тактики, которая привела Пири на полюс. Первая группа открывает путь, прокладывает дорогу, организует склады провизии и оборудования; склады предназначены для идущих следом и возвращающихся групп, которые могут брать с собой меньше груза; затем первая группа поворачивает обратно, а вторая продвигается дальше, имея те же задачи; потом вторая группа поворачивает обратно, а третья группа Пири с минимумом груза делает попытку достигнуть цели.

В этот раз Пири дошел до 84°17 северной широты, но от заключительного этапа путешествия пришлось отказаться из-за отсутствия съестных припасов. Он извлек урок из неудачи.

– Мы совершаем слишком длинный переход на нартах. Базовый лагерь следует перенести еще дальше на север. Но „Уиндворд“ не может подняться до более высоких широт. Мне нужно более прочное и большое судно.

Пири не был богат, а характер имел довольно сварливый. Но железная воля помогла ему превозмочь себя, и он создал довольно хорошую сеть рекламы и общественных связей. Начатая им национальная кампания за покорение полюса американцем была поддержана группой богатых ньюйоркцев, которые основали Арктический клуб Пири под председательством Герберта Л. Бриджмена. У магнатов неплохие взаимоотношения с прессой, и последней удалось всколыхнуть общественное мнение – открылась подписка, в которой участвовали люди даже со скромным достатком. Результат кампании – 400 тысяч долларов для постройки более мощного и прочного судна, чем „Уиндворд“. Его назвали в честь президента США „Теодор Рузвельт“ (56 метров в длину, 614 регистровых тонн, машина мощностью 1000 л. с., деревянный корпус, усиленный стальной обшивкой).

Летом 1905 года „Теодор Рузвельт“ перевез шесть белых, негра Хенсона, несколько эскимосских семей и 200 собак на мыс Шеридан, а осенью был разбит базовый лагерь на мысе Хекла, на 150 километров дальше к северу. 4 марта 1906 года вторая экспедиция, используя уже отработанную тактику, отправилась по льдам к полюсу.

Состояние поверхности льдов и их дрейф, а также низкая температура словно решили помешать Пири. Столбик ртути в термометре опустился до отметки -60 °C. Несмотря на неожиданный мороз, льды трескались, расходились, и нарты часто оказывались перед разводьями, а потому приходилось ждать, пока вода замерзнет. Скорость продвижения была вдвое ниже предусмотренной; Пири сократил порции пищи и людям, и собакам. Последние превратились в живые скелеты; частью собак пожертвовали, чтобы накормить остальных, но это не помогло. Эскимосы выглядели усталыми. 20 апреля новые трещины остановили первую группу; 28-го числа на 87°06 северной широты Пири принял решение вернуться.

Экспедиция повернула назад в 322 километрах от полюса. Льды дрейфовали, и, чтобы вернуться на сушу, Пири взял курс на северную оконечность Гренландии: „Иногда там, на бесснежных местах, встречаются мускусные быки“. К счастью, животные им встретились, поскольку люди были почти на грани голодной смерти. Пири подстрелил восемь животных. Первые куски съели сырыми. „В эти мгновения, – писал Пири, – я понял, как голод превращает человека в дикого зверя. Однако, скажу вам откровенно, в жизни я не ел ничего вкуснее, чем это теплое мясо без всяких приправ. Я с трудом заставил себя остановиться, хотя хотелось есть, есть и есть“. На следующий день насытившиеся люди развели костер из сушняка и сварили мясо. Возвращение на судно прошло без особых происшествий.

Самое подготовленное предприятие даже при безошибочном руководстве может закончиться провалом, если вам не сопутствует удача. Именно так и случилось. Но эта неудачная попытка 1906 года не разочаровала Пири. Зиму 1906/07 года он провел в США, подготавливая новый поход к полюсу и наблюдая за текущим ремонтом „Теодора Рузвельта“. Он даже не называл будущий поход попыткой, считая, что неудача не может его преследовать несколько раз подряд.

В мае 1908 года Пири дал газетам подробные интервью:

„Отправляюсь на том же корабле. Покину Нью-Йорк в начале июля… Беру несколько белых и эскимосов. Постараюсь пробиться как можно дальше к северу. Санный поход начнется в начале февраля, но сначала я двинусь на запад к мысу Колумбия. Затем удалюсь от побережья и пойду западнее, чтобы компенсировать дрейф льдов к востоку“.

„Теодор Рузвельт“ покинул Нью-Йорк 6 июля 1908 года. Он сделал остановку в Эта, к северу от нынешней американской базы Туле, где на борт взяли 50 эскимосов и 250 собак. В начале сентября, после трудного плавания во льдах, судно стало на якорь у мыса Шеридан. Осень ушла на переброску людей, провизии и оборудования на мыс Колумбия. Лагерь получил название Крейн-Сити. Он был построен из иглу. Белых звали Пири, Марвин, Мак-Миллан, Гудселл, Бартлетт, Боруп. Марвин был секретарем и научным консультантом, он утонул на обратном пути; Роберт Бартлетт – капитаном „Теодора Рузвельта“; Гудселл исполнял обязанности врача. В штаб входил и негр Хенсон. Остальная часть экспедиции состояла из эскимосов. Запас провизии на дорогу был рассчитан на пятьдесят суток: вяленое мясо (разного качества для людей и собак), галеты, чай, сгущенное молоко; кроме того, взяли топливо для обогрева (спирт и керосин).

28 февраля 1909 года двадцать четыре человека с девятнадцатью нартами и ста тридцатью тремя собаками тронулись к полюсу. Как и раньше, первые группы готовили дорогу для Пири, который замыкал экспедицию. Дул довольно сильный восточный ветер. Он сдувал снег со льда, что приводило к повреждениям нарт, а на их починку уходило драгоценное время. На вторые сутки экспедиция очутилась перед большим разводьем. „Прошли три, четыре, пять дней утомительного безделья… Все эти пять дней я вышагивал по льду, проклиная неожиданную неудачу, ведь началось все хорошо“. Наконец вода замерзла.

1 апреля экспедиция добралась до 87°47 северной широты и установила рекорд. До полюса оставалось 240 километров. Четыре группы, каждую из которой возглавлял белый, отправились на базовый лагерь. Бартлетт ушел последним. „Учитывая вклад Великобритании в исследование Арктики, мне представлялось справедливым, – писал Пири, – чтобы англичанин мог заявить, что он был ближе всех к полюсу после американца“. После американца! Кроме того, Пири хотел быть единственным белым.

В последнюю группу входили Пири, негр Хенсон и четыре эскимоса – Ута, Эгингва, Сиглу, Укеа. Эти шесть человек шли на большой риск, приступив 2 апреля 1909 года к выполнению последнего этапа путешествия. В любой момент могла разыграться пурга, а главное – подо льдами лежало глубокое море. Близилось полнолуние, а с ним мощные приливы, которые, как писал Пири, „могут привести в движение ледовые поля и вызвать появление полыней“. Но этого не случилось. „Погода стояла светлая и солнечная, температура не опускалась ниже -25 °C, ветер едва дул. Мы двигались вперед в самых благоприятных условиях с момента нашего выхода к полюсу. Ледовые поля прошлых лет были крепкими и ровными, иногда попадались куски сапфирно-синих вкраплений (прошлогодний лед). Хотя торосистых гряд, образовавшихся при сжатиях льдов, было предостаточно (некоторые достигали 15 метров в высоту), мы преодолевали их без труда – либо проходя через бреши, либо карабкаясь по наносам снега. Солнце, быстрое продвижение вперед, несмотря на торосы, сознание удачно начатого последнего этапа и радость быть впереди пьянили лучше вина. Годы будто свалились с моих плеч, и я чувствовал себя на пятнадцать лет моложе, словно вел свой первый караван по гренландским льдам“.

Однако, когда заветная цель близка, к радостному возбуждению примешивается некоторый страх. Пири спешил взобраться на каждый следующий гребень, чтобы убедиться в отсутствии какой-либо полыньи, преграждающей путь к полюсу. Через несколько суток тучи заволокли солнце, и крохотная группа продолжала путь в сумеречном, нереальном свете. Но цель была близка.

Полюс был достигнут 6 апреля 1909 года в 10 часов утра. Небо расчистилось, что позволило провести точные наблюдения. Шесть человек (и только один белый) достигли вершины мира, через которую проходит земная ось. В любую сторону дорога лежала на юг, другого пути не было. „Наконец-то полюс! Трехвековая цель. Моя мечта, к которой я стремился в течение двадцати лет. Полюс был мой. Я никак не мог усвоить это. Все мне казалось простым и банальным“.

Пири совершил поездки в самых разных направлениях, чтобы, учитывая возможность ошибки, никто не мог оспаривать факта покорения им полюса. Он велел сделать прорубь во льду и спустил в нее тросик длиной 2750 метров, но не достал до дна.

Пири, волевой и решительный человек, так разнервничался, что потерял сон и не мог спокойно оставаться на месте. Именно тогда он сделал ту фотографию, о которой я говорил в начале главы. Американский флаг держал Хенсон. Остальные держали флаги Навигационной лиги, Красного Креста, „Свободы и мира на Земле“, а также ассоциации „Дельта-каппа-эпсилон“. Звездный стяг воткнули в гурий. Пири оставил в бутылке короткое описание путешествия, затем написал почтовую открытку своей жене. В ящик она попадет позднее, но написал он ее на Северном полюсе.

После двух суток пребывания на полюсе Пири решил, что пора возвращаться обратно.

В отличие от прошлых лет обратный переход прошел без всяких происшествий. Стояла великолепная погода, а средняя скорость движения достигала почти 50 километров в сутки – своеобразный рекорд для этих широт. 29 апреля группа Пири прибыла в Крейн-Сити, а через двое суток вся экспедиция погрузилась на „Теодора Рузвельта“. Но только 6 сентября ее члены прибыли в Индиан-Харбор на Лабрадоре, где находилась ближайшая телеграфная станция. Пири послал первую из своих депеш с объявлением о неслыханном подвиге.

„Дело моей жизни завершено. Я совершил то, к чему стремился всегда, то, что считал возможным сделать и мог сделать только я. Мне удалось добраться до полюса, использовав тактику, которую я разработал и испытал за двадцать три года усилий, разочарований, страданий и многих опасностей. Я покорил эту географическую точку в честь Соединенных Штатов. Мое достижение венчают четырехвековые устремления множества людей и наций. Сколько путешественников погибло, сколько потеряло все свои богатства?! К успеху привел чисто американский подход к делу. Я доволен“.

В своей депеше от 6 сентября 1909 года Пири указал, что достиг Северного полюса 6 апреля. А. пятью днями раньше, 1 сентября, в Нью-Йорк поступила телеграмма следующего содержания: „Датское судно „Ханс Эгеде“ вернулось в порт Леруик на Шетландских островах. На его борту находится американский исследователь доктор Фредерик Кук, который заявляет, что покорил Северный полюс 21 апреля 1908 года“.

Так было положено начало историческому спору. Фредерик Кук принимал участие в переходе Пири по северной части Гренландии в 1892 году; мы встречались с ним в Антарктике на борту „Бельжики“ Жерлаша. Он член американского „Эксплорерс клаба“, который с недовольством встретил основание „Пири Арктик клаба“.

Не скупясь на подробности, Кук не без таланта расписывал свою экспедицию, которая позволила ему с двумя эскимосами покорить полюс. Считаю бессмысленным приводить здесь его рассказ, поскольку крупнейшие ученые мужи того времени пришли к выводу, что только Пири побывал на полюсе.

Повторяю, его рассказ был талантливым и даже волнующим, но его опровергает прежде всего свидетельство обоих эскимосов: „Мы ни разу не теряли из виду суши“. Кук показывал фотографию, сделанную „в первом лагере на полюсе 21 апреля 1908 года“. Эти же эскимосы заявили, что на этой фотографии они сняты в штанах из шкур мускусного быка.

– У нас не было этих шкур, когда мы ушли из лагеря в Анноаток, и мы не убили ни одного мускусного быка до нашей зимовки в проливе Джонс, возвращаясь из похода к полюсу. Фотография была сделана в проливе Джонс.

Поль-Эмиль Виктор занимался этим вопросом и провел тщательный и строгий разбор рассказа Кука: „Географические аргументы не допускают двойного толкования. Кук заявляет, что предчувствовал близость Земли Крокера, но такого острова не существует; Мак-Миллан доказал это в 1914 году. Кук видел, описал, рассчитал местоположение и сфотографировал Землю Брэдли, но и этой земли нет. Начиная с 1946 года Северный Ледовитый океан стал ареной беспрерывных аэронавигационных исследований, но никаких островов в нем не было обнаружено. В-третьих, имеется остров Мэн, единственная суша, открытая в этих широтах после Кука и Пири. Его координаты, по сведениям открывателя Стефанссона (1916 год), – между 98 и 100° западной долготы и 79°40 и 80°15 северной широты. Кук должен был заметить его на обратном пути слева, если бы даже на короткое время разъяснилось. В любом случае он должен был его увидеть, поскольку своими координатами указывал 79°32 северной широты и 101°22 западной долготы. Мы можем выдвинуть две гипотезы: Кук либо лжет и свой рассказ от начала до конца придумал, либо провел астрономические наблюдения со множеством ошибок“.

Позднее Поль-Эмиль Виктор, похоже, пришел к следующему заключению: Кук не доказал, что достиг полюса, но нет и доказательств, что он лжет.

Вопрос остался открытым. Не возьму на себя смелости давать окончательное суждение по вопросу, который не решил даже столь крупный специалист, как Виктор.

Американцы, которые в то время принимали сторону либо Кука, либо Пири, не имели никакой серьезной информации, их позиция определялась только эмоциями. Кука с триумфом встретили в Дании. Украшенные флагами суда, сирены, приглашение короля, банкет на четыреста персон, золотая медаль Географического общества, которую вручил ему наследный принц, и т. д. Когда первая волна энтузиазма спала, Географическое общество и Копенгагенский университет вежливо попросили Кука – наконец-то! – предъявить доказательства совершенного подвига. Он прочел лекцию, которая, по общему мнению, ничего не доказывала.

– В нужное время я покажу документы, которые сейчас находятся у одного из моих друзей, а он охотится на мускусного быка в Гренландии.

Кук требовал, чтобы ему поверили на слово. Общий энтузиазм пошел на убыль, но это не помешало „фанатичным сторонникам“ Кука слепо верить его словам. Скептикам часто доставалось, а одного из них даже вызвали на дуэль.

Нью-Йорк пока еще не ведал сомнений. В США Кука встречают словно героя. Сотня человек арендует пароход и отправляется навстречу датскому судну, которое приближается к Нью-Йорку. Организуется банкет на тысячу персон, тогда как появление в печати поздравительных телеграмм Пири вызывает взрыв вражды: „Пири – обманщик. Почему он не разрешил ни одному белому сопровождать его до полюса?“ Одна ежедневная газета открывает референдум: „Кто из двух говорит правду?“ Результат – 90 % голосов отданы Куку. Враждебное отношение к Пири не меняется и с его появлением. Его лекции имеют куда меньший успех, чем выступления Кука; агентства печати покупают его рассказ, но платят вшестеро меньше, чем Куку. Он получает ругательные письма. Когда в октябре вместе со своими спутниками он участвует на борту „Теодора Рузвельта“ в морском параде, пассажиры одного прогулочного судна освистывают полярника. А он, как и во время полярной бури, остается спокойным среди этого накала страстей.

– Вся эта шумиха вредит им больше, чем нам.

Понадобились месяцы, чтобы истина медленно, но верно победила. „Эксплорерс клаб“ выясняет, что Кук, который сообщил о покорении вершины Мак-Кинли (6193 метра над уровнем моря, Аляскинский хребет), добрался лишь до отметки 3350 метров. Кук временно исключен из состава клуба, который требует представления доказательств покорения полюса. Кук является с адвокатом:

– Доставлю доказательства через десять дней.

И исчезает. 24 декабря 1909 года „Эксплорерс клаб“ исключает его окончательно. Через два дня то же самое делает „Арктик клаб“, а 4 января его изгоняют из Бруклинской академии наук и искусств.

Сократим наш рассказ. Кук разоблачен, а Пири наконец воздаются заслуженные почести. Национальное Географическое общество в Вашингтоне объявляет, что он, и только он, достиг полюса. Королевское географическое общество (Англия) посылает ему поздравительную телеграмму, а затем вручает редчайший знак отличия – специальную золотую медаль, сделанную по рисунку леди Роберт Скотт. Несколько университетов присваивают Пири звание доктора гонорис кауза; президент Французской Республики Раймон Пуанкаре вручает ему орден Почетного Легиона.

Трудно сказать, могут ли великие почести, оказанные как бы „в извинение“, излечить глубокую рану, причиненную несправедливым отношением. Роберт Пири умер от злокачественной анемии 20 февраля 1920 года. Его прах покоится на Арлингтонском кладбище близ Вашингтона.

Мы встречались с Робертом Скоттом пока только на борту „Дискавери“ во время плавания в холодных южных водах; позже он доходил до 82°17 южной широты, путешествуя по Антарктическому континенту. Пора познакомиться с ним поближе.

Образцовый офицер английского королевского флота. Родился в Девонпорте (1868 год), гардемарином плавает на „Британии“, мичманом – на „Ровере“; затем лейтенант, специалист по торпедному вооружению; офицер генерального штаба, капитан второго ранга. После плавания на борту „Дискавери“ получил крест Виктории, командовал броненосцем, был заместителем адмирала Бриджмена, второго лорда Адмиралтейства.

В сентябре 1909 года стало ясно, что американец Пири покорил Северный полюс, а попытка ирландца Шеклтона достичь Южного полюса закончилась неудачей. Самолюбию Великобритании нанесен ощутимый удар. „Надо что-то сделать“. Скотт не встречает противодействия, когда выдвигает идею общественной подписки для снаряжения новой экспедиции. 1 июня 1910 года его назначают руководителем этой экспедиции с сохранением полного должностного оклада. 15 июня его судно „Терра нова“ покидает родину.

Роберт Скотт – человек среднего роста, с умным чувственным лицом, не имеющим ничего общего с энергично-волевыми лицами Пири и Амундсена. Скотт был легко ранимым и балованным ребенком. Его преобразил суровый воспитатель – флот. Особой физической силой он не обладал – ее вполне заменял мощный заряд нервной энергии. По снегам Антарктического континента Скотт будет тащить свои самые тяжелые нарты быстрее и дальше своих товарищей. Единственные черты, которые сохранились с детства, – богатое воображение и мечтательность. Но, поставленные на службу действию, эти качества обеспечили ему блестящую карьеру во флоте.

„Терра нова“ – трехмачтовик с корпусом, набранным из сердцевины дуба, бывший китобоец, очень прочное судно со вспомогательной паровой машиной. В состав экспедиции (всего тридцать три человека) входят физик, три геолога и ряд других ученых. Скотт взял с собой тридцать три сибирские лайки, девятнадцать пони, два вездехода.

– Буду продолжать исследование моря Росса, – заявил Скотт, – а затем из лагеря, разбитого на суше, отправлюсь к Южному полюсу.

„Терра нова“ взял курс на мыс Доброй Надежды, сделал остановку в Мельбурне и на Новой Зеландии и направился на юг. Парусник сильно потрепали бури, и он едва не погиб. В конце концов в начале января 1911 года судно стало на якорь у мыса Эванс, вблизи западной оконечности шельфового ледника Росса, приблизительно там, где ранее зимовали и он сам в 1902-м, и Шеклтон в 1908-м.

„Наша резиденция, – писал Скотт, – представляет собою дом значительной величины, лучше которого никогда ничего не было построено в полярных областях! Он имеет 50 футов в длину, 25 в ширину и 9 в вышину. Если вы можете представить себе наш дом приютившимся у подошвы холма на длинной полосе темного песка с аккуратно расставленными перед ним грудами ящиков со всякими припасами и с морем, набегающим внизу на обледенелый берег, вы будете иметь понятие о непосредственно окружающей нас обстановке. Что же касается нашего более отдаленного окружения, то нелегко подобрать слова, которые достойным образом передавали бы его красоту. Мыс Эванс – один из многих и самых ближних отрогов вулкана Эребус, поэтому всегда над нами возвышается величественная, покрытая снегом, дымящаяся вершина вулкана. К северу и к югу от нас огромные глетчеры, высокой голубой стеной врезающиеся в море. Синева моря усеяна сверкающими айсбергами и огромными плавучими льдинами“.

Группа, которая собиралась отправиться к полюсу, должна была зимовать здесь. А „Терра нова“ отплыл к востоку вдоль шельфового ледника Росса, чтобы высадить на Земле Эдуарда VII шесть человек во главе с лейтенантом Кэмпбелом. В задачи этой группы входило составление карт района и проведение геологических изысканий.

Утром 4 февраля Кэмпбел определил местонахождение судна.

– К середине дня придем в бухту Баллени. Там станем на якорь и высадимся на берег.

Расчеты оказались верными. Но их ждала неожиданность: бухта оказалась непустой. На берегу шумел большой лагерь, а в бухте стоял на якоре „Фрам“ – знаменитый корабль, на котором Нансен совершил дрейф во льдах Северного Ледовитого океана. Кэмпбел отправился на него с визитом и с удивлением узнал, что на нем находится Амундсен, собирающийся штурмовать полюс. Тот самый Амундсен, который несколько лет в открытую готовился к экспедиции в Арктический бассейн. Газеты Америки и Европы много писали о его проекте совершить новый дрейф по Северному Ледовитому океану от пролива Беринга.

Действительно ли Амундсен готовился реализовать этот проект? В этом нет никаких сомнений. Ему удалось заинтересовать общественное мнение и уговорить Нансена уступить ему для этой экспедиции „Фрам“. Но накануне отплытия, осенью 1909 года, датские газеты почти одновременно опубликовали три новости: о покорении Северного полюса Пири, о провале Шеклтона и об общественной подписке в Великобритании, организованной капитаном первого ранга Скоттом. Он собрал 20 тысяч фунтов стерлингов, остальные 20 тысяч дало британское правительство.

– Надо изменить планы, – думал Амундсен. – Отправлюсь на Южный полюс. Но сообщать об этом не буду. Скотта надо опередить. Пусть все продолжают думать, что моя цель – Арктика.

Амундсен доверился лишь Нильсену, капитану „Фрама“ и своему брату. Даже Нансену он не сообщил ничего, справедливо опасаясь упрека в скрытности.

Подготовка Амундсена к походу на Южный полюс была проведена с такой тщательностью, что при детальном изучении его плана полярник выглядит провидцем. Календарь похода заканчивался следующей записью: „Возвращение после покорения Южного полюса 23 января 1912 года“. Он вернулся 26-го.

Прежде всего надо было совершить плавание до бухты Баллени. „Фрам“ пришлось максимально загрузить разборными домами и съестными припасами для зимовки, провизией для похода на полюс и обратно, нартами и собаками.

Первыми выдрессировали и использовали ездовых собак эскимосы. Порода этих собак была выведена давно, и здесь, по-видимому, не обошлось без смешения с волчьей кровью в эпоху, когда граница ледников проходила на широте Лиона. Затем, по мере отступления ледников, происходило скрещивание различных пород собак, пока они не приобрели исключительную силу и выносливость; несмотря на некоторое единокровие, вырождения не случилось, поскольку полярный климат безжалостно устранял слабейших. Тут действовали суровые условия естественного отбора.

Сотня собак Амундсена была доставлена морем из Гренландии в Данию. Их перевозка из Дании до шельфового ледника Росса представляла трудную задачу: „Их будет мучить морская болезнь. А как они перенесут тропическую жару?“ Амундсен велел возвести на „Фраме“ навес, чтобы обеспечить собакам защиту от солнца.

Собаки не особенно страдали от морской болезни, но требовали непрерывных забот. Каждую группу из десяти собак опекал один человек, к которому они должны были привыкнуть. Ему надлежало изучать характер каждой собаки, поскольку, несмотря на схожий нрав, реакции и темперамент псов резко отличались. Сам Амундсен был „хозяином“ четырнадцати собак. Вначале все собаки сидели на привязи; затем, когда они привыкли к хозяину и движению судна, им разрешили свободно разгуливать по палубе. Поддерживать чистоту на судне, перегруженном пассажирами, очень трудно. Прибавьте сотню собак, и вы поймете, во что выливалась уборка судна.

9 августа 1910 года „Фрам“ вышел из Кристиансунна, а 6 сентября отдал якорь на рейде Фуншал острова Мадейра. На следующий день местная пресса сообщила о прибытии экспедиции господина Руала Амундсена, „плывшего к Южному полюсу“. Недосмотр или ошибка – так и осталось неизвестным. Но Амундсен счел, что не имеет далее права скрывать от команды истинную цель путешествия:

– Мы действительно направляемся в Антарктику, и я надеюсь покорить Южный полюс. Я не сказал об этом никому, поскольку мы вступаем в соревнование с англичанами, и сделаю все возможное, чтобы не уронить чести Норвегии. Но, если среди вас есть люди, которые не желают следовать за мной, пусть они честно скажут об этом. Я их отправлю в Норвегию за мой счет.

Таких не оказалось.

Кэмпбел вернулся на „Терра нову“ к мысу Эванс и сообщил своим товарищам, что Амундсен зимует прямо на ледяном барьере – в бухте Баллени. Новость была ошеломительной: уже на старте норвежцы выигрывали у англичан 60 миль – больше 100 километров.

Скотт объявил, что программа его экспедиции будет осуществляться по намеченному плану. Как бы то ни было, соперники провели зиму на разных оконечностях шельфового ледника Росса, в 600 километрах один от другого.

Мы изучили тактику Пири во время покорения Северного полюса – несколько групп, отправляющихся одна за другой. Первые группы готовят путь остальным и возвращаются; последняя группа использует склады провизии на пути туда и обратно. Амундсен и Скотт решили использовать ту же тактику, но Амундсен внес коренные улучшения системы.

– Первое дело, – заявил он, – тренировка собак.

В упряжку запрягли восемь псов. Амундсен щелкнул бичом. Собаки уселись на снег. После шести месяцев беззаботной жизни они забыли о том, что такое работа. Но Амундсен щелкал бичом не только над их головами и быстро освежил память этих славных животных, прошедших выучку в Гренландии.

Еще до начала зимы (южной), в феврале, Амундсен совершил первый поход к югу и устроил первый склад провизии и оборудования на 80° южной широты. Караван состоял из четырех человек и трех упряжек. Каждая упряжка несла 250 килограммов груза, и ее тянула шестерка собак. Поход прошел без происшествий, а собаки показали, что находятся в превосходной форме, легко делая по 28 километров в сутки. Группа захватила бамбуковые древки с черными флажками для обозначения трассы, чтобы не блуждать на обратном пути, но их не хватило; поэтому каждые 500 метров в снег вместо флажка втыкалась сушеная рыбина. 4 марта был установлен второй склад – на 81°; 8 марта – третий, на 82° южной широты. В начале апреля на первый склад было доставлено 1200 килограммов тюленьего мяса (на тюленей охотились оставшиеся в лагере).

Затем началась зимовка. Разборный дом был небольшим: 7,80x3,40 м. Но имелось пятнадцать палаток для собак, оборудования и провизии, а зимой норвежцы выкопали целый подснежный городок. У них была небольшая библиотека. Не забыли и о музыке: Амундсен захватил фонограф с валиками и музыкальные инструменты. Моральный дух полярников не падал всю зимовку.

Норвежцы не знали, что делает Скотт, но Амундсен после преждевременной попытки 8 сентября (было слишком холодно – минус 56 °C, и пришлось вернуться) пустился в путь 20 октября.

Если вы посмотрите на карту, дорога Амундсена на полюс и обратно выглядит легкой. Выход из бухты Баллени 20 октября 1911 года. В путь ушли пять человек (Амундсен, Ханссен, Бьоланд, Хассель и Вистинг) на четырех упряжках с пятьюдесятью двумя собаками – по тринадцать на нарту. Направление – прямо на полюс. В аптечке лишь два врачебных инструмента – щипцы для удаления зубов и машинка для стрижки бороды. Когда волосы отрастают, на них образуются сосульки, вызывая неприятные ощущения. 12 ноября экспедиция достигла горной цепи с ледниками, и пришлось искать проход между вершинами высотой от 4000 до 4600 метров; затем небольшой спуск и новая горная цепь, а за ней плато на высоте 3200 метров над уровнем моря. 7 декабря (почти середина южного лета) – широта 88°. На следующий день побит рекорд Шеклтона – 88°25 южной широты. 15 декабря полюс покорен на высоте 3070 метров. Предоставим слово Амундсену:

„Как только сани остановились, мы собрались все вместе и поздравили друг друга… Затем мы перешли к следующему акту, самому важному и торжественному за всю нашу экспедицию: водружению флага… Пять мозолистых, обветренных рук взялись за шест, подняли развевающийся флаг и первыми водрузили его на географическом Южном полюсе. Водружаем тебя, наш дорогой флаг, на Южном полюсе и даем равнине, на которой он находится, имя: Равнина короля Хокона VII“. Конец цитаты.

А где же Скотт, пустившийся в путь 1 ноября? Он в горах, на леднике Бирдмор, к западу от трассы Амундсена, в 600 километрах от полюса.

Норвежцы установили на полюсе палатку темного цвета, которую видно издалека. В ней Амундсен оставил искусственный горизонт, секстант, часть одежды, письмо королю Норвегии и письмо Скотту, в котором просил соперника переслать письмо королю в случае гибели норвежской экспедиции.

18 декабря он отдает приказ об уходе. Путь на север прошел без каких-либо происшествий. Немного потеплело. 26 января норвежцы вернулись на побережье, где их ждал „Фрам“. Поход на полюс и обратно занял девяносто восемь суток. „Мы совершили, – писал Амундсен, – чудесную прогулку“. Конечно, не все прошло столь гладко. Но отступлений от плана не было.

Если бы о путешествии рассказали ездовые собаки, повествование выглядело бы драматичнее.

Во время подготовительных походов для организации складов и разметки дороги погибло восемь собак – часть упала в трещины, часть издохла от измождения. „Однажды утром Тор не смог встать на ноги. Чтобы прекратить мучения собаки, ее пришлось пристрелить“. У одной собаки не выдержало сердце. Животные работали на пределе сил, хотя их и не мучили – впряженные в нарты, они, то молча, то воя, рвались вперед, подчиняясь тысячелетнему инстинкту; во время одного из предварительных рейдов на каждую собаку приходилось по 90 килограммов груза. Собак, погибших от усталости или пристреленных из сострадания, не хоронили. Над ними не произносили посмертных слов – их скармливали собратьям, а бывало, что собак употребляли в пищу и люди, поскольку мясо было вполне съедобным. Люди и собаки питались в основном пеммиканом[63] (разного сорта для людей и животных), а также мясом убитых животных.

К полюсу ушли пятьдесят две собаки. На леднике Гейберг (горы Королевы Мод) их было только сорок две. По прибытии на полярное плато Амундсен рассчитал, что нарты стали легче (количество съестных припасов постоянно уменьшалось), а на обратном пути и вовсе станут легкими и потому можно пожертвовать некоторым количеством собак. Собака служила и двигателем, и пищей. „Следовало принести в жертву двадцать четыре верных и славных спутника. Тяжелая обязанность. Но сделать это было необходимо. Мне предстояло дать пример. Я не очень чувствительный человек, но, признаюсь, у меня сжималось сердце“. Двадцать четыре выстрела в ухо. Каждый стрелял своих собственных собак – тех, которых тренировал, которые слушались только его, которые лизали ему руки. Убитых собак следовало поскорее разделать, чтобы они не превратились в куски льда; профессия живодера, но полярные районы не настраивают на слезливый лад. Мясо не стали есть сразу, а спрятали под лед – склад продовольствия на обратном пути. Сук убивали потому, что они готовились принести потомство, а возиться со щенками времени не было.

Одни нарты были оставлены на полюсе. В обратный путь ушло две нарты, в каждую из которых запрягли по восемь собак. В дороге пришлось прикончить еще несколько истощенных собак. На базу вернулись пять человек и одиннадцать собак. Поход стоил жизни сорока одной собаке. Без этой жертвы полюса достичь бы не удалось.

Скотт не верил в собак. Он верил в пони.

– Пони тащит тот же груз, что и десять собак, а пищи употребляет втрое меньше.

Справедливо, но пони нужен объемный корм, а не пеммикан, как собакам; если пони погибнет, его мясо нельзя скормить другим пони. Пони хуже, чем собака, переносит снежные бури. Скотт словно не желал прислушиваться к этим аргументам, выдвигаемым разными людьми, в том числе и Нансеном, с которым английский исследователь встретился незадолго до отплытия экспедиции.

Скотт покинул базовый лагерь на мысе Эванс и ушел в направлении полюса 1 ноября 1911 года – на одиннадцать дней позже Амундсена. Шестнадцать человек, десять пони, две собачьи упряжки. Скотт не собирался брать собак к полюсу. Они предназначались для перевозки провизии до промежуточных складов, а затем должны были вернуться обратно. В караване шли также два вездехода с грузом тяжелой провизии; они также должны были вернуться на базу.

Скотт не раз говорил о „чудесном ощущении, которое испытывают люди, ведущие борьбу с трудностями, страданиями и опасностями, полагаясь лишь на собственные силы“. Скотт верил, что достичь полюса может только человек-буксир. Люди сами впрягутся в упряжки и потянут их вперед, словно волжские бурлаки. Сильное впечатление производит одна из фотографий, сделанных Скоттом. На ней его друзья тянут перегруженные нарты. „Эти люди проделали путь благодаря своей силе воли“. Именно так они добрались до полюса. Но после Амундсена; а на обратном пути погибли.

Если Амундсен разработал точнейший график похода, то Скотт скорее всего не представлял себе, как доберется до полюса и каким образом использует имеющиеся в его распоряжении транспортные средства.

С вездеходами ему не повезло, в частности из-за враждебности стихий. Вскоре после старта вездеходы пришлось бросить: вышли из строя шатуны. Дул исключительно холодный ветер, шел снег, пони передвигались с трудом, глубоко проваливаясь в снег.

Ледяной ветер все усиливался и превратился в ураган 5 декабря, когда экспедиция вышла на ледник Бирдмор. Несмотря на беспокойство („Где же Амундсен?“), Скотт приказал остановиться на несколько дней для отдыха. Ледник оказался непроходимым для пони. 9 декабря пристрелили последних животных, мясо спрятали под лед, а склад назвали „лагерь Бойни“.

11 декабря Скотт отослал на побережье часть людей со всеми собаками; осталось 12 человек, которые впряглись в три нарты. Груз каждой нарты весил 270 килограммов.

21 декабря в лагерь ушли четыре человека, а 4 января – еще три. Скотт продолжил путь с одними нартами и четырьмя спутниками – доктором Уилсоном (39 лет, участвовал в неудачной попытке Шеклтона в 1901 году), Эдгаром Эвансом (37 лет, морской унтер-офицер; не путать с лейтенантом Эвансом, ушедшим 4 января назад вместе с последней группой), Боуэрсом (28 лет), Лоуренсом Отсом (32 года, капитан кавалерии, который отвечал за пони). Полюс был всего (или еще) в 270 километрах. Съестных припасов хватало, чтобы достигнуть цели и вернуться к первому складу провизии. Но где же Амундсен? Неизвестность терзала полярников.

Скотт получил ответ на мучивший его вопрос, когда 16 января они увидели гурий, а 18 января на полюсе – темную палатку норвежцев. Скотт нашел в ней два письма. Письмо, адресованное ему, начиналось так: „Дорогой капитан Скотт, вы будете первым, кто окажется здесь после нас. Передайте королю Норвегии, что мы преуспели в нашем предприятии. Мы достигли полюса 14 декабря 1911 года“.

Англичане отправились в обратный путь на следующий день. „Борьба будет отчаянной, – писал Скотт в своем дневнике, – и не знаю, выдержим ли мы ее“. Отчаянной! Перечитывая дневник Скотта и изучая его поведение, я испытываю чувство – быть может, ложное, – что Скотт, узнав о намерении Амундсена отправиться к полюсу, потерял абсолютную веру в успех своего собственного предприятия или по крайней мере уже не имел той стальной веры, которая обеспечила успех Амундсену. К тому же Амундсен тщательно подготовился к походу, полностью использовав возможности ездовых собак.

Путешествие Скотта и его спутников на север можно сравнить с Голгофой. Как и во время труднейшей части пути к полюсу, погода словно выступает против них. Ветер, пронизывающий холод, обильные снегопады; по общему решению дневной рацион урезается – ведь надо дойти до склада с провизией; но полуголодное существование не способствует сохранению сил, и скорость движения падает. Совершенно отчаявшийся Эванс еле бредет; через каждые несколько шагов он падает, встает, получает травму; 17 февраля на спуске с ледника Бирдмор он умирает. Затем обмораживает руки и ноги высокий крепыш Отс. Средняя скорость движения впряженных в нарты людей снижается до 10 километров в сутки. На первом складе с провизией должны быть канистры с керосином, но они полупусты. Может быть, горючее вытекло? 16 марта (или 17-го, Скотт потерял счет числам) Отс просит бросить его. „Никогда!“ – отвечает Скотт. Поставлена палатка, люди укладываются в спальные мешки. Утром Отс с трудом поднимается на ноги, но не может разогнуться. Друзья едва слышат его тихий голос:

– Пойду пройдусь…

Он отодвигает полу палатки, неловко выскальзывает в серо-белую метель. Больше его никто не видел.

19 марта Скотт высчитал, что его группе осталось пройти 27 километров до склада, названного „Склад одной тонны“. Трое суток пути. Но в первые сутки удается пройти только 8 километров. 20 марта группа находится в 19 километрах от склада и в 120 километрах от базового лагеря. 21, 22, 23 марта и в последующие дни люди остаются на том же месте. Они стали узниками в своей собственной палатке. „Каждый день, – записал Скотт, – мы были готовы идти – до склада всего 11 миль, – но нет возможности выйти из палатки, так несет и крутит снег. Не думаю, чтобы мы теперь могли еще на что-либо надеяться. Выдержим до конца. Мы, понятно, все слабеем, и конец не может быть далек.

Жаль, но не думаю, чтобы я был в состоянии еще писать“. Подпись: Р. Скотт и постскриптум: „Ради Бога, не оставьте наших близких“. Дата: 29 марта 1912 года.

Группа, которую Скотт отослал обратно 21 декабря под командованием Аткинсона, вернулась в лагерь 28 января без особых затруднений. Второй группе, ушедшей 4 января 1912 года, досталось больше. Ее глава, лейтенант Эванс, заболел цингой. Не будучи в состоянии идти, он умолял друзей бросить его. Но они продолжали тащить его еще восемь дней. В конце концов им на помощь пришел Аткинсон, и все вернулись в лагерь 16 марта. На следующий день состоялся совет, на котором было решено считать группу Скотта погибшей.

– Поиски, – заявил Аткинсон, – предпримем весной.

Он вышел из лагеря 30 сентября с восемью спутниками и семью мулами, которых за это время научили тянуть нарты. 11 ноября 1912 года группа добралась до „Склада одной тонны“. „Двигаясь прямо на юг, мы заметили через 20 километров пути палатку. Она была частично занесена снегом и походила на гурий… В палатке были тела капитана Скотта, доктора Уилсона и лейтенанта Боуэрса“. Дневник Скотта рассказал о трагедии. Он был опубликован в прессе. Я читал его ребенком и помню, как он потряс меня. Мужество неудачника волнует больше, чем успех соперника.

КРУШЕНИЕ „ИТАЛИИ“

После покорения Южного полюса Руал Амундсен разбогател. Только краткий рассказ об экспедиции, переданный по телефону из Хобарта (Тасмания) в „Дейли кроникл“ (Лондон), принес ему 50 тысяч золотых франков. Затем стали поступать доходы от продажи авторских прав и прав на воспроизведение фотографий, гонорары за лекции. Наконец-то Амундсен может оплатить все свои расходы и подготовить новые экспедиции. Он – национальный герой. Чего еще можно желать?

Побывать на Северном полюсе.

Северный полюс покорен, но еще ни один человек не бывал на обоих полюсах.

Отправиться на Северный полюс на собачьей упряжке? Амундсен в совершенстве владеет этой техникой, но ее уже использовал Пири. Норвежец мечтает об оригинальном подвиге – дойти до Северного полюса на судне.

Амундсен прекрасно знает, что в районе полюса нет чистого моря: оно покрыто шапкой полярных льдов.

– Но на судне можно если не точно попасть на полюс, то пройти совсем рядом с ним, дрейфуя вместе со льдами, а остаток пути придется проделать на собаках.

Помните, именно такой план пытался реализовать Нансен, путешествуя на „Фраме“ с 1893 по 1896 год. Но после двух зимовок „Фрам“, дрейфуя со льдами, не смог подойти к полюсу ближе чем на 500 километров. Амундсен считал, что сможет добиться лучшего результата.

– Я начну во льдах дрейф, параллельный дрейфу „Фрама“, но дальше к востоку, из точки, расположенной к северо-северо-востоку от Новосибирских островов.

Когда „Фрам“ построили, он годился для такого плавания. Но прошло время, и судно состарилось. Некогда его корпус успешно выдерживал чудовищный напор полярных льдов благодаря округлым обводам, восьмидесятисантиметровой толщине своих бортов, двойным шпангоутам, диагональным контрфорсам, стальным форштевню, закраине и обшивке. Его победил незаметный враг – древоточец теплых морей. Возвращаясь в Норвегию, „Фрам“ прошел через Панамский канал и по прибытии в Норвегию протекал не хуже решета.

– Я построю, – заявил Амундсен, – еще лучшее судно, чем „Фрам“.

Он обратился на верфи Иенсена в Аскере около Христиании (ныне Осло). „Мод“ – парусно-моторное судно длиной 37 и шириной 12 метров с полуяйцеобразным корпусом, как у „Фрама“, водоизмещением около 800 тонн, оборудованное машиной мощностью 240 л. с.. На нем было шесть кают и одна кают-компания. Первоначальная цена – 150 тысяч крон. Но шел 1917 год. Цены на сталь, бронзу, медь, чугун, парусину, тросы, навигационные инструменты и научное оборудование подскочили вдвое. Чтобы выкупить судно, Амундсену пришлось заплатить еще 150 тысяч крон. У него не осталось ничего, кроме этого судна. И во время спуска о его борт разбили не бутылку шампанского, а сосульку.

Амундсену исполнилось сорок шесть лет. Мы видели, что он разработал программу покорения Южного полюса с тщательностью, которая словно победила рок. А сейчас мы встречаемся с Амундсеном, который то и дело меняет свои решения, и не потому, что потерял решительность и уверенность в себе. Просто события перестали подчиняться его воле.

16 июля 1918 года „Мод“ отплывает из Тромсё; судно проходит вдоль северного побережья Норвегии, потом России; 13 сентября судно вмерзает в лед в районе мыса Челюскин, самой северной точки Азии.

Амундсен заявляет:

– Будем зимовать здесь.

На борту „Мод“ одиннадцать человек, среди которых и часть его спутников по путешествию на „Фраме“ – Ханссен, Ренне, Сундбек и Вистинг. Амундсен называет место зимовки „Гавань „Мод“. На суше строятся деревянные загоны для собак. Затем вырастает обсерватория со множеством регистрирующей аппаратуры, начинаются измерения и наблюдения – обычные занятия полярных исследователей. Зимовка проходит нормально: люди питаются консервами и свежей олениной и медвежатиной, каюты хорошо обогреваются, имеется электрическое освещение, на досуге – чтение книг.

Каждый день Амундсен посвящает три часа ходьбе. В 22.30 все, кто присутствует на борту, должны уже быть в койках. Амундсен отключает электричество, выключая рубильник, установленный у двери его каюты. Царит строгая дисциплина, совсем не похожая на отсутствие субординации во время открытия Северо-Западного прохода.

Однажды около судна на Амундсена нападает белый медведь. Исследователь падает на лед и притворяется мертвым. Якоб, собака Амундсена, с лаем бросается на хищника, отвлекает его, и хозяину удается взбежать на борт и поднять тревогу. Медведь убит несколькими выстрелами, а у Амундсена разодрана спина. Рана заживает быстро.

12 сентября 1919 года. Скоро наступит осень. Амундсен не желает оставаться здесь на вторую зимовку. Судно освобождают с помощью динамита. Увы, льды оттесняют „Мод“ к югу, и судно снова вмерзает в лед к северо-западу от полуострова Чукотка, много южнее, чем место предыдущей зимовки. Маневр не удался.

Амундсен решительно заявляет:

– Зимуем здесь.

Во время зимовки исследователей навещали чукчи. Они предлагали свежую оленину, песцовые и беличьи шкуры, бивни мамонта, а взамен получали табак, сахар, чай. Однажды пришли русские. Амундсен расспросил их.

– Что вы здесь делаете?

– Охотничаем.

– Давно?

– Целую вечность.

Весной 1920 года Ханссен и Вистинг проходят на нартах 600 километров до Анадыря, где имеется телеграф. Оттуда они посылают депешу в Норвегию через Ном (Аляска): „Встреченные препятствия вынудили нас потерять два года“. В Норвегии царит уныние.

– Как? Разве Амундсен не дрейфует вместе со льдами к полюсу?

Эта его попытка закончилась двумя провалами. В начале 1920 года Амундсен заявляет, что будет повторять попытки, пока не выполнит свой замысел.

– Но вначале надо пополнить запасы.

В первых числах июля 1920 года „Мод“, опять высвобожденная изо льдов с помощью динамита, берет курс на Берингов пролив, проходит его и отдает якорь в Номе. Ном чествует исследователей, но Амундсен отвечает на поздравление с мрачным выражением лица.

Судно направляется в порт Сиэтл (США), где его ставят в сухой док.

– Проследите за работами, – приказывает Амундсен Вистингу. – Я постараюсь заручиться помощью.

Другими словами, достать деньги, поскольку касса экспедиции пуста. Ремонт „Мод“ обойдется дорого, а кроме того, команде следует выплатить хотя бы часть задержанного жалованья. Амундсен инкогнито возвращается в Норвегию, видится с Нансеном и рассказывает ему о преследующих его несчастьях. Точное содержание беседы осталось неизвестным. Напротив, Амундсен не скрыл своего визита в феврале 1922 года к известному врачу в Лондоне, который дал следующее заключение:

– У вас изношено сердце. Вам пора прекратить исследования. Избегайте усилий, усталости. В противном случае вы не протянете более девяти месяцев.

8 августа 1922 года „Мод“ зажата во льдах около острова Врангеля и начинает свой дрейф. Наконец-то! Дрейф продлится три года. Но Амундсена на борту нет.

Он находится в эскимосской деревушке Уэйнрайт на северном побережье Аляски, в сотне миль от мыса Барроу. Вместе с авиатором по имени Омдаль. С помощью эскимосов они выгружают со шхуны громадный ящик, в котором доставлен самолет со снятыми крыльями; на борту этого самолета Амундсен собирается совершить облет полюса.

„Мод“ продолжает великий дрейф под началом Вистинга, но Амундсен уже разуверился в успехе и не участвует в плавании. Самолет – вот идеальное средство для достижения полюса. Конечно, самолет не может сесть на лед. И Амундсен, который ходил по Южному полюсу, не ступит на Северный полюс, как Пири, а только пролетит над ним. Будет ли подвиг иметь ту же ценность? Конечно нет, и в глубине души Амундсен знает это. Но мысль о Северном полюсе стала навязчивой, а кроме того, он слишком много говорил о своих планах.

В принципе речь идет о совместном использовании „Мод“ и самолета для „комбинированного исследования моря и воздуха“, во время которого будет изучаться „земной магнетизм и атмосферное электричество“. Амундсен даже добился того, чтобы его полет считался заданием Института Карнеги (Вашингтон). Но на самом деле он желает избавиться от наваждения. Норвежские друзья дали денег, а верфи Сиэтла предоставили кредит до возвращения „Мод“.

Этот самолет, который выгружают со шхуны, будет собран на берегу, в ангаре. Это не первый в жизни Амундсена самолет. Норвежец собирается отправиться в полет, несмотря на категорический запрет английского врача заниматься работой, требующей физических усилий. Пять месяцев назад Амундсен купил „Юнкерс“, который только что побил мировой рекорд по длительности полета, продержавшись в воздухе двадцать семь часов, и приступил к тренировкам, готовясь к перелету в Заполярье вместе с авиатором Омдалем.

– Для начала совершим перелет Нью-Йорк-Сиэтл над Великими озерами и Скалистыми горами.

Но демон неудачи подстерегает Амундсена и здесь. Над Пенсильванией выходит из строя двигатель, и самолет разбивается в момент вынужденной посадки. Оба пассажира вылезают из-под обломков целыми и невредимыми. Какая по счету неудача на пути к Северному полюсу?

– Я не отступлю, – заявляет Амундсен.

Фирма „Юнкерс“ обещает в кратчайший срок поставить такой же самолет. Именно с ним и возится в настоящее время Амундсен. Но вылет на север назначен только на весну 1923 года. Ожидание – в который раз?

Ожидание мучительно, поскольку этот человек отправил „Мод“ во льды вместе с командой, а сам остался на суше и теперь волнуется: его терзают угрызения совести.

– Хотелось бы знать, где „Мод“?

„Мод“ оборудована радиопередатчиком и может сообщить о себе. В Номе, где Амундсен проводит часть зимы 1922/23 года, он внимательно следит за газетами. „Новости с борта „Мод“ поступают успокоительные, – пишет он в дневнике, – дрейф происходит медленно, но в северном направлении“. На самом деле зажатый льдами корабль кружит на месте. Амундсен возвращается в Уэйнрайт, где „Юнкерс“ (названный „Элизабет“), на котором укрепили лыжи для посадки на лед, готовится к первому пробному полету в полярных условиях. Пилоты – Амундсен и Омдаль. По неизвестным причинам (двигатель ли? нарушение ли равновесия из-за лыж?) полет длится всего четверть часа. Во время посадки ломается шасси, а корпус раскалывается надвое. Оба авиатора целы, но самолет приходит в полную непригодность.

После столь ошеломительного провала Амундсен возвращается в Норвегию. Через несколько дней он становится настолько непопулярным („Испугался и симулировал несчастный случай, чтобы не лететь на север“), что вынужден выходить из дома в темных очках и с фальшивой бородой. Он должен всем и вся.

– Я не отступлюсь.

Но не все его почитатели отвернулись от него. Доказательство: когда он возвращается с лекциями в США, его не освистывают, а внимательно слушают. Понемногу начинают поступать деньги, но Амундсен задолжал команде „Мод“ жалованье за два года. Кроме того, он собирается купить два самолета „Дорнье“. Тучи на финансовом горизонте так бы и не разошлись, не встреться исследователь с американским миллионером Линкольном Элсуортом.

– Для полета на север, – говорит ему Амундсен, – мне надо две машины. Если один самолет разобьется, полечу на другом. Хочу приобрести гидросамолеты „Дорнье Валь“.

– Сколько вам надо, чтобы не испытывать нужды в деньгах?

– Не менее 80 тысяч долларов.

– Даю вам 85 тысяч долларов и ставлю одно условие: я сопровождаю вас в полете. Каждый из нас полетит на своем самолете.

Амундсен размышляет над предложением двое суток и дает согласие. Затем отправляется в Норвегию готовиться к полету.

Вскоре выясняется, что 85 тысяч долларов не хватает на покрытие всех расходов. Но Норвегия вновь обрела веру в своего знаменитого сына. По предложению Норвежской воздухоплавательной ассоциации правительство разрешило Почтовому ведомству выпустить серию из шести коллекционных марок. На них изображен белый медведь, поднявший морду к самолету. Гашение марок будет произведено на Северном полюсе. Коллекционеры купили марки. Эмиссия принесла 225 тысяч крон. С денежными затруднениями было покончено.

9 апреля 1925 года. Военный транспорт „Фрам“ и переоборудованный китобоец „Хобби“ покидают Тромсё. На борту два гидросамолета. Местом старта выбран Кингсбей (Западный Шпицберген). Здесь производятся выгрузка и сборка самолетов, получивших кодовые названия N-24 и N-25.

Амундсен назначает экипажи:

– Я отправлюсь на N-25 наблюдателем. Пилот – Рисер-Ларсен, а механиком полетит Фойхт. На борту N-24 летят Элсуорт, пилот Дитриксон и механик Омдаль.

Сегодня пассажиры рейса Париж-Токио через полюс пролетают в комфортабельных условиях. В 1925 году самолеты летали ниже и не имели герметичной кабины. Авиаторы укутывались в пальто из верблюжьей шерсти, меховые шапки, анораки из тюленьих шкур, надевали перчатки, подбитые овчиной, носки из тюленьей шкуры и меховые унты. Амундсен предусмотрел и возможность аварии – в самолеты погрузили лыжи, нарты, палатки, спальные мешки, складные лодки (каждая весом 11 килограммов), дымовые шашки, а также анилин, который сбрасывался на лед для указания направления полета сбившегося с курса самолета. На машины установили все необходимые навигационные инструменты. Наметили трассу – беспосадочный перелет туда и обратно: 2500 километров за 20 часов.

21 мая 1925 года. Потеплело. Самолеты загружены. В 17.10 первым начинает разбег по морю N-25. Пилот выводит его на середину ближайшего фьорда (Конгс-фьорд), откуда намечен взлет. Гидросамолет перегружен, но все-таки поднимается в воздух. N-24 взлетает вслед за ним. Наутро все газеты Европы и Америки пестрят заголовками: „Два самолета удалились в северном направлении“.

22 мая, час дня. После старта прошло восемь часов. Тысяча километров позади, до полюса остается 250 километров. А половины горючего уже как не бывало. Вдруг двигатели обоих самолетов одновременно начинают чихать. Единственные зрители – тюлени наблюдают за посадкой двух гидросамолетов на ледовое поле, усеянное небольшими полыньями. N-24 (машина Элсуорта) скользит по льду слишком долго, ударяется о крупный торос, клюет носом и заваливается на бок. Трое авиаторов спрыгивают на лед, несколько раз обходят машину и начинают махать руками: N-24 имеет серьезные повреждения и взлететь не сможет.

– Что делать? Ни N-24, ни N-25 не оборудованы радиопередатчиком.

– У нас лишь один выход, – говорит Амундсен. – Садимся в N-25 и пробуем подняться в воздух.

N-25 удается взлететь только через двадцать четыре дня.

Сегодня разработано несколько типов самолетов с вертикальным взлетом. В 1925 году самолету требовалась взлетно-посадочная полоса или водная поверхность. С шестью полярниками на борту N-25 делает около двадцати попыток, разгоняясь по ледовому полю, по которому разбросаны торосы и небольшие полыньи. Ничего не получается.

– Мы напрасно тратим бензин, – говорит Амундсен, – а кроме того, можем разбить гидросамолет. Надо расчистить полосу длиной пятьсот метров.

Весь шанцевый инструмент состоял из топора, двух лопат, штыка (откуда он?) и трех ножей. Предприятие казалось невыполнимым.

– Приступим. Чем раньше начнем, тем лучше.

Работали не покладая рук двадцать четыре дня. Позже они с трудом могли объяснить, как со столь скромным набором инструментов им удалось переместить десятки, если не сотни, тонн льда и снега.

Весь мир пребывал в полной неизвестности. Несколько пароходов прочесывали море. На их борту находилось множество журналистов, передававших по телеграфу длинные статьи, которые перепечатывались всеми пресс-агентствами: „Ледовый ад распространяется и на авиацию. Надежды на спасение полярников убывают с каждым днем“. Эти радиограммы поддерживали состояние тревоги во всем мире. Норвежское правительство отправило на поиски пропавшей экспедиции торпедоносец и два гидросамолета.

А исхудавшие авиаторы-неудачники продолжали расчищать полосу при свете бесконечного полярного дня. 15 июня 1925 года ее длина достигла 500 метров. Амундсен решил сделать новую попытку взлететь. Шесть человек заняли места в самолете, с которого для максимального его облегчения пришлось снять все лишнее оборудование. В восемь часов утра взревели двигатели. Коротенькая полоса казалась бесконечной. Наконец гидросамолет поднялся в воздух.

В 20.00 они сели на Шпицбергене в Птичьей бухте. Пуская клубы густого дыма, к ним направился небольшой китобоец. На его борту пассажиры самолета прочли название: „Съелив“. На корме развевался норвежский флаг.

Авиаторы пересели на „Съелив“, который взял на буксир гидросамолет; но на море началось волнение, и последний пришлось бросить. Прощай, N-25!

17 июня „Съелив“ подошел к причалу Кингсбея. Рыбаки встретили полярников криками „ура“; за избавление от смерти было немало выпито. 4 июля судно прибыло в арсенал Хортен, расположенный в Осло-фьорде. Здесь их тоже ждал радостный прием. Чтобы оправдать эмиссию почтовых марок, правительство обратилось к газетам с просьбой сообщить, что „результаты полета имеют большое значение в области метеорологии северных районов“. Через несколько дней Амундсен в частной беседе заявил, что он разуверился в самолете как средстве достижения полюса.

– У меня возникла другая идея.

Полковник Умберто Нобиле, директор фирмы по производству аэронавигационного оборудования, был хрупким черноволосым человеком с энергичным лицом – прямой нос, глубоко посаженные глаза. Когда Амундсен ровно через две недели после возвращения из Арктики сообщил ему о желании обсудить проект перелета через Северный полюс на дирижабле, идея заинтересовала дирижаблестроителя. Встреча состоялась в Осло 25 июля 1925 года.

Элсуорт согласился предоставить 100 тысяч долларов при условии, что будет, как и ранее, членом экспедиции.

Финансовую помощь оказал и Норвежский аэроклуб.

– Какой дирижабль вы можете предоставить?

– Для такого перелета – никакой. Его надо оборудовать специально для этой цели.

– Перелет должен состояться будущей осенью. И не позднее.

Амундсен опасался, что в случае отсрочки деньги уйдут на другие цели, а кроме того, его терзала недавняя неудача с гидросамолетами. Нобиле сообщил, что, быть может, ему удастся переоборудовать в обусловленный срок какой-нибудь средний дирижабль итальянских ВВС. Это был дирижабль полужесткого типа (оболочка из ткани, металлический каркас, несколько отсеков) длиной 106 метров и объемом 18 500 кубических метров (примерно в пять раз меньший, чем у самых крупных цеппелинов). На нем установили три двигателя „Майбах“ мощностью 245 л. с., каждый из которых поместили в дюралюминиевую гондолу. Центральная гондола предназначалась для экипажа.

Добившись согласия своего правительства, Нобиле стал торопить всех с работами. Было условлено, что главой экспедиции будет Амундсен, а первым пилотом – Нобиле. Дирижабль назвали „Норвегия“. Торжественная церемония „спуска“ состоялась 29 марта 1926 года в Риме. Амундсен и Элсуорт уехали в Ню-Олессун на Шпицбергене.

Эксперты по воздухоплаванию предсказывали Амундсену провал экспедиции.

– Воздушные шары не приспособлены для полярных районов, вспомните об экспедиции Андре. Обледенение больших поверхностей опасно утяжеляет аэростат, на который к тому же воздействуют малейшие колебания температуры и атмосферного давления. Если для измерения дрейфа льдов лететь ниже слоя тумана или облаков, опасность возрастает. Вы же собираетесь после полюса пролететь и над Аляской. Кроме того, возможно обледенение винтов, а куски льда, срываясь с них, могут повредить оболочку.

– Мы полетим, даже если у нас половинная надежда на успех, – отвечал Амундсен.

Нобиле дал свое согласие. „Норвегия“ вылетела из Рима 10 апреля 1926 года и прибыла в Конгс-фьорд 7 мая, покрыв за сто часов полета 7200 километров, правда с остановками в Лондоне, Ленинграде, Вадсё. Особенно теплым был прием в Ленинграде. В Ню-Олессуне дирижабль поместили в специально построенный ангар.

11 мая 1926 года в 9.55 „Норвегия“ величаво поднялась в воздух и взяла курс на север. Счастливого пути ей пожелал, покачав крыльями, круживший в небе самолет. Запомните имя пилота – Ричард Бэрд, капитан третьего ранга ВМС США. 9 мая 1926 года он на борту своего самолета облетел полюс и вернулся обратно. „Норвегия“ должна была впервые пересечь Ледовитый океан. Амундсен во что бы то ни стало стремился реализовать свою мечту.

„Норвегия“ достигла полюса через пятнадцать часов, летя на разных высотах со средней скоростью около 80 километров в час. Отрывок из бортового журнала „Норвегии“: „Около часа мы шли на высоте 200 метров. С такого расстояния хорошо различались все детали на покрытом льдом море. Мы заметили песца, а потом медвежьи следы – две как бы заштрихованные цепочки, идущие рядом друг с другом. Появился первый разлом во льдах, затем полыньи разнообразной формы, в которых скользили белесые силуэты белух. Потом полыньи исчезли и лед стал плотным“. В навигационную гондолу набилось десять человек. „На этом фоне беспорядка и грязи, – записал Нобиле, – красочной фигурой выделялся Амундсен со своими гигантскими ногами в набитых травой сапогах, обтянутых гетрами из ткани водолазного костюма, и руками в красно-белых перчатках“.

12 мая в 1.30 „Норвегия“ прошла над полюсом. Дирижабль снизился до 200 метров. Были открыты люки и сброшены три флага – норвежский, американский (в честь Элсуорта) и итальянский. Мгновение – и… из-за разницы в часовых поясах снова наступает 11 мая (13.30). „Норвегия“ продолжает полет в направлении Аляски. Пункт приземления – Ном.

На побережье Аляски они заметили эскимосов, недоуменно смотревших в небо. Нобиле набрал высоту, чтобы перевалить через горы. За 72 часа ему не удалось передохнуть и двух часов. Все начали нервничать. Радиосвязи не было, дул довольно сильный ветер, все чаще встречались полосы густого тумана. Нобиле считал, что они близки к цели, но воздухоплаватели заблудились среди холмов. 14 мая в 3.30 дирижабль пролетел над мысом Принца Уэльского. Вскоре Амундсен заметил внизу знакомый городок.

– Должно быть, Теллер.

Это действительно оказался Теллер, отстоящий на 100 километров от Нома.

Нобиле отдал приказ совершить посадку.

– Выпустить тросы причальной группе! Подготовить амортизатор!

Двигатели сбавили обороты.

– Выпустить газ!

Другими словами, надо было дернуть за тросы, открыть клапаны и выпустить газ. Дирижабль опустился. Удар о землю смягчили амортизатор и шина, укрепленная под кабиной. Подбежали эскимосы и уцепились за тросы. „Норвегия“ подпрыгнула на несколько метров и села. Люди по одному сошли на землю.

После перелета начались лекции. Нобиле и его соотечественники, пролетевшие над полюсом, совершили нечто вроде пропагандистского турне по Соединенным Штатам. Амундсена пригласили прочесть лекции в Японии, потом в США. В этот период взаимоотношения между Нобиле и Амундсеном испортились.

По словам Амундсена, Нобиле был „фанфароном-мечтателем“. Нобиле в свою очередь говорил, что Амундсен – лентяй, который ничего не делал во время перелета, и что вся заслуга принадлежит ему, Нобиле, первому пилоту дирижабля. Итальянские журналы напечатали его высказывания. Завязалась публичная перепалка, и Нобиле (ставший после полярного рейда генералом) решил при поддержке итальянского правительства отправиться на полюс на другом дирижабле, но без Амундсена.

„Италия“ – летательный аппарат длиной чуть более ста метров – была видоизмененным вариантом „Норвегии“, в который, как полагали, были внесены улучшения исходя из опыта полета.

На нем установили три двигателя мощностью 250 лошадиных сил, которые позволяли в безветренную погоду развивать максимальную скорость 250 километров в час. Шестнадцать офицеров и членов экипажа. Каждый – специалист в своей области. Средний возраст команды – тридцать три года. Нобиле исполнилось сорок три. Предусматривалось, что „Италия“ облетит полюс и постарается высадить вблизи него ученых, которые смогут заняться долговременными наблюдениями и исследованиями, а затем дирижабль вернется за ними. Нобиле обратился за советом к Нансену, который никому никогда не отказывал в помощи; были изготовлены нарты, резиновые ялики, специальные одежды. Взяли запас провизии и надувной спасательный плот.

15 апреля 1928 года. „Италия“ поднялась в воздух в Милане. Первый пункт – Конгс-фьорд на острове Западный Шпицберген. Но, попав в грозу, дирижабль был вынужден сделать остановку в Польше, продлившуюся до 3 мая. После трехсуточного перелета с посадкой в Вардсё (побережье Баренцева моря) дирижабль добрался до Конгс-фьорда. Там уже стоял итальянский пароход „Читта ди Милане“.

После испытательного полета к Новой Земле и обратно (4 тысячи километров) „Италия“ стартовала к полюсу 23 мая 1928 года в 4.28 утра. На борту дирижабля находилось шестнадцать человек – все итальянцы, кроме чеха Бегоунека и шведа Финна Мальмгрена, невысокого крепыша-блондина тридцати трех лет, метеоролога, компетентного „прогнозиста“ арктической погоды.

В полночь 24 мая, после двадцати часов полета, дирижабль достиг полюса. Нобиле остановил двигатели, взял освященный папой крест, завернул в итальянский флаг и сбросил его на лед.

– Курс на юг в направлении базы.

Опустился туман, поднялся сильный ветер, скорость на обратном пути уменьшилась втрое. Дирижабль сносило, а вдоль обшивки, в кабине центрального поста, в гондолах двигателей и в переходах наблюдалась „странная незнакомая вибрация“. Дирижабль кренился то на один, то на другой бок.

Катастрофа произошла 25 мая в 10.30 утра в 100 километрах от Северо-Восточной Земли. Неожиданно и резко дирижабль нырнул вниз. (До сих пор неизвестно, что было причиной этого.) Нобиле остановил двигатели, опасаясь пожара и взрыва („Италия“, как и „Норвегия“, была заполнена водородом). Участники экспедиции с ужасом смотрели, как на них надвигается ледяная поверхность.

В момент сильнейшего удара десять человек, находившиеся в передней гондоле, были выброшены на лед. Нобиле сломал ногу и вывихнул руку. Чечиони сломал ногу. Облегченный дирижабль резко взмыл в воздух, унося шестерых человек, которые находились в моторной гондоле. Он поднимался все выше и исчез на востоке в тумане. Больше никто дирижабль не видел.

Драма „Италии“ была рассказана на многих языках в книгах и статьях; но в них есть разногласия, поскольку участники драмы далеко не всегда трактуют события в полном согласии друг с другом. Мы приведем лишь те факты, которые могут выглядеть более или менее проверенными, поскольку со временем страсти угасли.

Потерпевшие дирижаблекрушение очутились на льду. Собирая предметы, выброшенные на лед, люди нашли палатку, спальный мешок, провизию и главное – радиостанцию. Полярники устанавливают палатку, укладывают в спальный мешок наиболее пострадавшего Нобиле; чуть позже в мешок втискивают и второго раненого. В четырехместную палатку набивается девять человек. Во время поисков выброшенного груза люди наткнулись на труп Помеллы, разбившегося при падении. Его хоронят и сооружают над могилой нечто вроде памятника из обломков стальных труб и кусков ткани.

В первую же ночь люди ощущают, как под ними колышется пол палатки. Льдина дрейфует.

На вторые сутки Бьяджи сооружает из обрывков проволоки антенну и выходит в эфир: „SOS „Италия“! „SOS „Италия“!“ Он посылает сигнал бедствия каждые два часа. Трудно объяснить, почему на „Читта ди Милано“ не услышали этих первых призывов. Поговаривали, что радисты судна-базы были заняты передачей новостей своим семьям в Италии. Говорили также, что капитан „Читта ди Милано“, считая, что „команда дирижабля погибла“, не отдал приказа о систематическом прослушивании эфира. Есть и еще одно „объяснение“: магнитная буря в районе Шпицбергена поглотила сигналы SOS.

Люди передали в эфир свои последние координаты. Они также заметили, что их сносит к востоку, неумолимо удаляя от „Читты ди Милано“.

Три человека – Мальмгрен, Цаппи и Мариано – вызвались отправиться пешком до острова Карла XII и привести спасателей. Нобиле запретил им уходить. Наконец 30 мая он дал согласие, и добровольцы ушли. Эта часть драмы известна лишь из рассказа Цаппи.

Каждый взял рюкзак с сорока фунтами провизии и снаряжения. Вскоре раненный в плечо при падении из дирижабля Мальмгрен почувствовал недомогание. Ледяной ветер приковал троих на двое суток к одному месту. Они пытались укрыться от холода в ледяных расщелинах. Когда они двинулись дальше, им пришлось идти по двенадцать часов в сутки, но скорость движения падала. Они шли, ориентируясь по солнцу и часам. Мальмгрена стали подводить ноги – на двенадцатый или четырнадцатый день он упал и не смог подняться. Он снял унты, показал спутникам обмороженные ноги и попросил бросить его. Они уложили его на одеяло, оставили ему пеммикан и шоколад.

Они отошли на несколько сот метров и ждали сутки, надеясь, что Мальмгрен оправится и обретет силы. Все эти подробности сообщил журналистам Цаппи. Он сказал также, что Мальмгрен, когда они вернулись к нему, сидел, опершись на ледяной выступ. Швед спросил:

– Что вы здесь делаете?

– Отдыхаем.

– Убирайтесь!

Итальянцы ушли 14 или 15 июня. Через двое суток, несмотря на защитные очки, Мариано поразила снежная слепота, и он зашелся в крике. Цаппи наложил ему на глаза повязку и три дня вел Мариано за руку. Они проходили за сутки не более трех километров, скользя и падая в лужи и трещины. Вода проникала в унты, и Мариано обморозил одну ногу.

21 или 22 июня они услышали рев самолета, а затем Цаппи увидел его. Они пытались разжечь огонь, но самолет улетел к востоку. Мариано снял повязку, но идти дальше не мог. 27 июня оба итальянца подыскали место, где решили ждать смерти. Из кусков ткани и разных предметов Цаппи выложил на снегу:

„Помогите пищей. Цаппи, Мариано“.

В красной палатке и вокруг нее жизнь мало-помалу входила в организованное русло. Все слушали радио. 6 июня Бьяджи поймал сообщение мощной римской радиостанции Сан-Паоло: „Советское посольство информировало итальянское правительство, что сигнал бедствия „Италии“ был пойман советским радиолюбителем из Архангельска в ночь на 3 июня“. Наконец появился проблеск надежды. Бьяджи стал чаще посылать в эфир „SOS“, указывая координаты и сообщая об ушедшей пешком группе Мальмгрена. 8 июня (наконец!) заговорили о самолетах. 19 июня поступили первые добрые вести. В воздух поднялись шведские летчики; Россия выслала на поиски ледокол; три человека на нартах вышли на поиск группы Мальмгрена-Цаппи-Мариано.

17 июня, вторая половина дня. Сторожевой у палатки издает крик: „Самолеты! Я вижу самолеты!“ Вспыхивает костер. Нобиле запускает ракету. Бесполезно – самолеты удаляются на восток. Радость сменяется отчаянием и даже яростью – уже не раз случалось, что терпящие бедствие грозили кулаками долгожданным спасителям. Позже выяснилось, что у самолетов барахлили двигатели.

18 июня. Майоры Маддалено и Пенцо, вылетевшие из Чивитавеккья на двух гидросамолетах „Савойя-8-55“, добрались до Конгс-фьорда и готовы отправиться на поиски. Два трехмоторных самолета, пилотируемые финном и шведом, ежедневно уходят в полет. Франция высылает крейсер и торпедоносец.

В тот же день, 18 июня, в Тромсё прибывает Амундсен. Он собирается принять участие в спасательной кампании на борту гидросамолета.

Северный полюс превратился для Амундсена в личного врага, который защищается всеми средствами. Он уничтожил все самолеты, на которых норвежец хотел его покорить. Амундсен все же одержал победу на борту „Норвегии“, но эта разделенная с Нобиле победа не устраивала его. И даже заставила ввязаться в недостойную полемику с Нобиле. А Нобиле в запале страсти решил доказать, что для полета к полюсу Амундсен ему не нужен: он добрался туда на „Италии“, но полюс послал ему вдогонку парфянскую стрелу, и терпящий бедствие Нобиле, раненный и уязвленный в своем самолюбии, оказался в тяжелейшем положении.

Когда пришло сообщение о драме, Амундсен присутствовал на заседании Норвежского аэроклуба в Осло.

– Отправляюсь на поиски.

Да, именно так поступил бывший друг, а ныне хулитель Нобиле. Он хотел вылететь в тот же день, но не нашел ни самолета, ни денег; пришлось искать и то и другое. 10 июня французское и норвежское правительства договорились передать Амундсену гидросамолет „Латам-47“, который проходил испытания в Кодебек-ан-Ко близ Кале, готовясь к перелету через Атлантику. 18 июня самолет вылетел из Тромсё.

2 часа 45 минут радиостанция Тромсё поддерживает связь с самолетом, летящим в Конгс-фьорд. „Нахожусь над островом Медвежий. Буду сообщать о дальнейшем полете“. И… полная тишина.

Наутро выясняется, что гидросамолет исчез. Европу и Америку охватывает беспокойство. Несколько флотов высылают на поиски корабли и самолеты. Поиски результатов не дают.

1 сентября 1928 года. Консул Франции в Тромсё объявляет, что шхуна „Бродд“ нашла в море севернее Тромсё поплавок „Латама“. В Бергене его осматривают специалисты арсенала.

– Да, обломок опознан. На корпусе имеются следы ремонта, выполненного в арсенале Бергена перед вылетом в Тромсё.

13 октября. Другая норвежская шхуна находит бензобак „Латама“. В него вбита деревянная затычка. Доклад экспертов: „Самолет с силой ударился о водную поверхность, нижняя часть бензобака вмята. Самолет оставался некоторое время на плаву, поскольку пассажиры успели слить бензин и вбить деревянную затычку, чтобы использовать бензобак в качестве поплавка“. В Северном Ледовитом океане долго не выжить, держась за буй. „Возможно, что поисковые самолеты пролетали над обломками, но туман скрыл их от глаз спасателей“.

Так закончилась дуэль Амундсена с Северным полюсом. Исследователю было пятьдесят шесть лет.

В поисках оставшихся в живых после гибели „Италии“ приняли участие шестнадцать судов и двадцать один самолет. Координации их действий почти не было, а потому поиски оказались столь продолжительными.

20 июня майор Маддалено заметил красную палатку с борта „Савойи-8-55“ и сбросил провизию. 23 июня шведский самолет снял с льдины Нобиле, а остальных спас 12 июля ледокол „Красин“. „Красин“ подобрал в тот же день Мариано и Цаппи, а на следующий день – группу искавших их альпийских стрелков.

15 июля ледокол вошел в Конгс-фьорд. Ледовая драма завершилась. Общий итог крушения „Италии“ – гибель четырнадцати человек, в том числе Амундсена.

Но драма на этом не закончилась. Капитан должен покидать свой борт последним. Те из моих читателей, которые знакомились с событиями по газетам 1928 года, наверное, помнят о спорах, возникших после того, как стало известно, что Нобиле согласился улететь первым.

– Я прибыл за ранеными, – заявил шведский летчик Лундборг, которому удалось сесть рядом с красной палаткой на своем крохотном „Фоккере“.

Их было двое – Чечиони и Нобиле.

– Чечиони слишком тяжел. Нас в самолете уже двое. Я имею приказ забрать прежде всего генерала, который может дать нужные сведения для поиска „Италии“.

Так и не выяснилось, кто же дал Лундборгу приказ забрать прежде всего Нобиле. Нобиле поддался на уговоры товарищей и улетел первым; ни один из них никогда не упрекал его в бегстве.

Возникли споры и разногласия по поводу группы Мальмгрена. Когда два его спутника, Цаппи и Мариано, были подобраны, Цаппи чувствовал себя неплохо и мог передвигаться, а Мариано пришлось уложить на носилки. На Цаппи были надеты меховая шапка, две куртки, трое штанов, две пары обуви (унты поверх мокасинов). На Мариано была лишь куртка, одни штаны и носки без обуви. На запястье у Цаппи было двое часов. После медицинского осмотра у врача сложилось впечатление, что Цаппи не ел пять суток, а Мариано значительно больше. Что произошло? Основные споры разгорелись по поводу условий, в которых был брошен Мальмгрен; кое-кто даже произнес слово каннибализм. Но несомненно, что в тот момент у них еще было достаточно провизии.

„Лучшее средство раскрыть тайну и спасти честь заинтересованных лиц, – писал автор передовицы в „Дейли телеграф“, – начать следствие“. Копенгагенская „Политикен“ потребовала создания международного трибунала. Но фашистское правительство отказалось от созыва международной комиссии. Было проведено следствие, но в состав комиссии вошли лишь итальянцы. Газета „Имперо“, считая, что задета честь Италии, вызвала словесную дуэль между десятью иностранными журналистами и десятью журналистами-фашистами. Драма обращалась в комедию.

Итальянская следственная комиссия опубликовала свое заключение в 1930 году. С Цаппи и Мариано были сняты все обвинения. Нобиле сочли виновным в гибели „Италии“ „из-за неправильного маневра и неверного использования команды“. Его упрекали, что он улетел первым, но признали, что слабость была вызвана „плохим физическим и моральным состоянием“. Многие полярные исследователи восстали против такого морального осуждения генерала: „Муссолини дезавуировал Нобиле, чтобы снять ответственность со своего правительства… Речь идет о сведении политических счетов“.

Нобиле ушел из армии в 1930 году. В 1932 году он уехал в Россию. Советское правительство тепло приняло его в качестве жертвы фашизма и использовало как „эксперта по воздухоплаванию“. В 1947 году Нобиле выставил свою кандидатуру в Национальное собрание Италии и был избран депутатом от Коммунистической партии. Умер Нобиле в 1978 году. К этому времени эпоха покорения Северного полюса была уже закончена.

ВОЙНА И МИР В АРКТИКЕ

„Достижение полюса, – писал Нансен, – само по себе не столь уж важно. Главное – изучение обширных областей, которые окружают его“. И Ричард Бэрд, облетевший оба полюса, писал, что на них нет ничего интересного, а значение имеет „научная информация, собранная по пути“. Конечно, нельзя отрицать необходимость научных наблюдений, но куда деть стремление оказаться первым на том или другом полюсе. Оно стало мощным стимулом для многих исследователей. В 1931 году американский инженер-авиатор Хьюберт Уилкинс, перелетевший тремя годами раньше с Аляски на Шпицберген, говорил:

– Люди достигли Северного полюса по льдам или по воздуху. Наверное, к Северному полюсу можно пройти и подо льдами. Тюлени и моржи путешествуют по глубинам полярных морей и иногда находят полыньи и трещины, позволяющие им выходить из воды вблизи полюса. Постараюсь, поступить так же. Если нужно, использую подводную лодку как таран и пробью лед.

Весной 1930 года ВМС США предоставили авиатору подводную лодку О-12 водоизмещением 500 тонн, построенную в 1917 году. Лодка была практически списанным имуществом. Уилкинс переименовал ее в „Наутилус“ и снабдил ледобурами собственной конструкции. К сожалению, мне не удалось узнать подробностей об этих устройствах. Уилкинс сначала повел „Наутилус“ к Шпицбергену, а затем, взяв курс на восток, двинулся вдоль шапки полярных льдов примерно на широте 82°. Вряд ли подлодка конструкции 1917 года имела достаточный запас энергоресурсов для подледного плавания, чтобы добраться до полюса. Уилкинс понял это и, по-видимому, даже не испытал своих ледобуров. Он вернулся к самолетам, которые вскоре стали классическим средством исследований и топографических съемок полярных районов. Мы рассказали об этой попытке вкратце, но нас еще ждет в Арктике встреча с другой подводной лодкой „Наутилус“.

В ту эпоху у советских ученых родилась дерзкая идея – высадиться и пробыть некоторое время на Северном полюсе. Если интересно собирать информацию в приполярных районах, то ее сбор на полюсе в течение длительного времени представляет еще больший интерес.

– Мы создадим лагерь на Северном полюсе.

Подготовка к экспедиции началась летом 1936 года. На острове Рудольфа, в 900 километрах от полюса, была устроена база. 21 мая 1937 года с этой базы стартовал первый самолет, совершивший посадку на полюсе. За ним отправились еще три самолета, которые доставили оборудование для продолжительного пребывания на вершине мира. Жителями первой дрейфующей станции „Северный полюс“ стали начальник СП-1 Папанин, метеоролог и специалист по магнетизму Федоров, гидробиолог Ширшов и радист Кренкель.

Начало было хорошим. Ученые жили в удобной палатке с двойными стенами. Кренкель несколько раз в сутки выходил на радиосвязь, передавая результаты наблюдений и статьи для прессы.

Исследователи рассчитывали пробыть на полюсе один год. В то время все считали, что льды дрейфуют вокруг полюса, находясь на самом деле в относительной неподвижности. Вскоре ученые заметили, что их льдина дрейфует от полюса. 12 июля станция уже находилась в 200 километрах от него. Льдина со все большей скоростью двигалась в направлении Датского пролива. В октябре станция спустилась до широты 85°. С наступлением осени вести наблюдения стало трудно.

В декабре станция СП-1, продолжая дрейфовать в юго-западном направлении, пересекла 82° северной широты. Льдина начала разваливаться. В конце января появились новые тревожные заботы: начал все быстрее падать барометр. Папанин приказал Кренкелю передать в Москву сведения об угрожающем состоянии льдины и надвигающемся шторме.

Шторм, во время которого скорость пронизывающего ветра доходила до 150 километров в час, разразился 1 февраля, когда станция СП-1 находилась в точке с координатами 74° северной широты и 16° западной долготы, вблизи Гренландии. Льдина покрылась множеством трещин. 2 февраля она развалилась. Люди остались на обломке размером 30 на 50 метров. Большая часть провизии осталась на другом куске льдины, но, к счастью, радиопередатчик уцелел.

К станции уже направлялось несколько советских судов с самолетами на борту.

16 февраля один из самолетов сел неподалеку от лагеря, а 19-го числа к льдине подошли два ледокольных парохода. Они сняли со льда четырех ученых в 400 километрах к северу от Исландии. Во время дрейфа СП-1 было установлено, что теплые атлантические воды доходят на двухсотметровой глубине до самого полюса. В „Правде“ было отмечено, что „работы четырех ученых внесли ценный вклад в знания по метеорологии, магнетизму и гидрологии полярных районов“. Всей четверке присвоили звание Героя Советского Союза.

Но мир уже был занят другими заботами. Гитлер вызвал в Берхетсгаден австрийского канцлера Шушнига и пригрозил ему военной интервенцией. Над Европой сгущались грозовые тучи.

В 1914–1918 годах холодные полярные моря оказались вне зоны военных действий. Во время второй мировой войны северное полушарие было полностью вовлечено в военный конфликт. У меня даже сложилось впечатление, что в течение войны люди в северном Заполярье выстрадали больше и физически, и морально, чем в свое время исследователи и покорители полюсов, – я говорю о моряках арктических конвоев.

Мне выпала честь первым во Франции, еще в 1950 году, рассказать об этих конвоях в книге „Гибель конвоев“. После этого я встречался в США и Франции с несколькими моряками, которые пережили эту северную трагедию, и после бесед с ними по-новому представил те ужасы военного безумия, с которыми не сравнится никакой ад. Затрону лишь один эпизод этих событий.

Напомню, что с августа 1941 до конца 1944 года из шотландских портов и Рейкьявика (Исландия) в Архангельск и Мурманск уходили караваны торговых судов под военным эскортом. Они были гружены военной техникой, горючим, продовольствием и медикаментами. До конца 1942 года плавания совершались только летом, поскольку союзники вначале считали, что зимой льды и тьма полярной ночи полностью препятствуют плаванию. Летом все двадцать четыре часа в сутки светло, льда мало и торговые суда не теряют из виду боевых кораблей охранения. Но двадцать четыре часа светлого времени в сутки были удобными и для немецких самолетов, которые базировались на севере Норвегии. Облегчались и действия подводных и надводных кораблей немецких ВМС.

Конвои получали условные наименования PQ (PQ-0, PQ-1, PQ-2 и т. д.), когда отправлялись из Шотландии в СССР, и QP на обратном пути. Все конвои PQ представляли лакомую добычу почти на всем протяжении пути, то есть восемь – десять суток беспрерывно. Их атаковали бомбардировщики, группы подводных лодок, а изредка и надводные корабли.

Набитые боеприпасами суда, в которые попадала торпеда или бомба, взлетали на воздух в мгновение ока – желтое пламя вздымалось на добрую тысячу метров; после взрыва поверхность моря оставалась чистой – ни обломка, ни щепки, ни единой живой души. Команда этих судов не успевала даже испытать боли. Морякам других судов тоже доставалось сполна. Когда такое судно тонуло, команда попадала в воду, температура которой едва превышала 0°, прямо в растекавшийся по поверхности моря мазут. Всем им грозила неминуемая смерть. В каждый конвой включали кроме двадцати – тридцати пяти грузовых судов и танкеров два или три спасательных корабля, но их бомбардировали и торпедировали наравне с остальными. К тому же у них часто не хватало времени на маневр среди несущихся с разных сторон торпед и сыплющихся с неба бомб, чтобы прийти на помощь тонущему судну.

Потери в этих конвоях были гигантскими. К примеру, конвой PQ-17 потерял из тридцати пяти судов двадцать три транспорта и танкера, а также одно спасательное судно. Людские потери на конвоях во время военных действий в Арктике не были подсчитаны, ибо в момент ухода никогда не было известно точное количество людей на судах конвоя, ведь они формировались в спешке, в самый последний момент часто происходили изменения, а команды состояли из людей самых разных национальностей – англичан, американцев, норвежцев, голландцев, датчан, поляков, греков, югославов, турок, панамцев, костариканцев, гавайцев и других. По закону о ленд-лизе, принятом в США 11 марта 1941 года, американские торговые суда ходили в конвоях союзников еще до официального вступления США в войну.

В 1954 году мой литературный агент организовал для меня в Ньюберипорте (Массачусетс) встречу с двумя пенсионерами американского торгового флота, которые участвовали в этих плаваниях. Патрик Лестер был одним из тех, кто уцелел в конвое PQ-17. Сухогруз „Вашингтон“, на котором он служил, был потоплен бомбой у западных берегов Новой Земли. Любитель выпить. Лестер часто путал географические названия и даты, но я помогал ему, освежая в памяти события тех лет и уточняя некоторые детали.

„Вашингтон“ в одиночку дошел из Гринока (Шотландия) в Рейкьявик (эту дорогу защищали минные поля), где формировался конвой. В различных документах, в частности в книге Сэмюэля Элиота Морисона „История американских морских операций в мировой войне“, можно отыскать сведения о составе всех конвоев, в том числе и конвоя PQ-17 – 33 торговых и 3 спасательных судна, а также один военный танкер. Эскорт состоял из шести эсминцев, двух кораблей ПВО (крупные суда, на которых установили мощную зенитную, артиллерию), двух подводных лодок, одиннадцати корветов и нескольких вооруженных тендеров.

Караван судов отплыл 27 июня 1942 года. В тот же день Британское Адмиралтейство узнало, что верховное немецкое командование получило информацию о конвое (шпионов в портовых кафе Исландии хватало) и решило послать для его уничтожения один или два линкора. Чтобы отразить угрозу, Адмиралтейство отправило из Скап-Флоу (Шотландия) так называемые силы прикрытия – два линкора, один авианосец, четыре крейсера, дюжину эсминцев и корветов. Этим силам была поставлена задача крейсировать в Северном Ледовитом океане и Северной Атлантике все время, пока конвой PQ-17 будет находиться в море, и, если нужно, перехватить немецкие линкоры.

Кроме того, из Исландии вышли так называемые силы поддержки – четыре крейсера и девять эсминцев и корветов. Они должны были нагнать конвой и усилить эскорт.

– Конечно, мы ничего этого не знали, – сказал мне Патрик Лестер. – И к счастью, иначе натерпелись бы еще большего страху. 3 июля мы заметили на горизонте крупные боевые суда, шедшие по левому борту, и решили, что появились немцы. Но командующий конвоя сообщил, что прибыло подкрепление эскорта.

У нас отлегло от сердца, но бесило то, что поддержка эскорта шла на почтительном расстоянии от нас и к тому же держалась к северу от конвоя, а ведь нападения следовало ожидать с юга. Накануне нас атаковали подлодки, а в день появления подкрепления – самолеты-торпедоносцы и пикирующие бомбардировщики. Они прилетели с юга, а эскорт по-прежнему дымил на севере, где был бесполезен. Мы злились и крыли их отборнейшей руганью. От брани становилось легче на душе.

– Вам часто приходилось испытывать страх?

– Он нас почти не покидал, а кое-кого страх терзал с момента отплытия до прибытия на место. Многие никогда не снимали спасательных костюмов. Так и ходили зашнурованными по самую шею, а раздевались только в гальюне.

Хуже всего приходилось машинной команде во время вахты. Они слышали разрывы бомб вокруг судна, ощущали дрожь корпуса, когда охранение сбрасывало глубинные бомбы. Этим ребятам нельзя было вылезать наверх без приказа, они сидели буквально в ловушке. Они страдали от тяжелой депрессии, и их нередко сажали в „психушки“.

– Вы говорили, что все моряки северных конвоев были добровольцами.

– Во всяком случае, на американских судах. У нас ходили только добровольцы.

– Мог ли матрос отказаться от плавания?

– Насчет англичан не знаю, а американцы могли. До объявления войны мы могли даже выбирать судно. Потом нет. Но никого нельзя было отправить на судно северного конвоя силой, обманом.

– Однако вас мобилизовали?

– Нет, мы оставались гражданскими лицами даже после объявления войны. Мы относились к торговому флоту, и мобилизация нас не касалась.

– И, несмотря на такой статус, добровольцы находились, даже когда стало известно, что северные конвои – ад?

– Да, до самого конца. Из-за больших денег. Мы зарабатывали в восемь раз больше, чем ребята, мобилизованные в военный флот.

– Вы считаете, что вами руководили соображения морали?

– Мы были необходимы. Без торговых судов Европа могла проиграть войну. А высокие оклады выбили у государства наши профсоюзы. Хотя не все ли равно, за какие деньги рисковать жизнью – за полсотни или за три сотни долларов?

Итак, конвой PQ-17 подвергался нападениям подводных лодок и самолетов 2, 3 и 4 июля. 4 июля, во второй половине дня, ко дну пошли три судна. В этот момент конвой находился в 240 милях к северу от мыса Нордкап, а до Архангельска, порта назначения, оставалось еще 1000 миль, то есть пять суток пути.

– Именно в этот момент коммодор известил по TBS капитанов торговых судов, что эскорт уходит, а конвой должен рассредоточиться и каждому судну надлежит самому пробираться в Архангельск.

TBS означает „радио для переговоров между судами“. Речь идет о радиосвязи на сверхкоротких волнах, дальность которой не превышала 30 миль; подводные лодки, когда идут под водой, не могут перехватить эти радиопереговоры, но вражеские самолеты могли их услышать. Поэтому было категорически запрещено использовать радио внутри конвоев; переговоры осуществлялись с помощью голоса, флажков, телеграфа Скотта, цветных светосигналов, сирен.

– В тот день, – сказал мне Лестер, – большинство капитанов не решились довести содержание послания до команды судов, но все видели, как эскорт развернулся и удалился. Мы потребовали объяснений. Капитан прочел нам полученную радиограмму.

Капитаны не могли дать вразумительного объяснения, поскольку сами ничего не знали. Приказ оставить конвой без эскорта и защиты исходил от Лондонского Адмиралтейства, и, по-видимому, в истории морской войны это решение подвергалось самой резкой критике. Адмиралтейство получило данные о точном составе немецких надводных сил, вышедших из Тронхейма: линкор „Тирпиц“ водоизмещением 35000 тонн, „карманный линкор“ „Адмирал Шеер“ (10 тысяч тонн), тяжелый крейсер „Адмирал Хиппер“, семь эсминцев. Силы прикрытия и поддержки вполне могли противостоять немецкой эскадре, но возникло непредвиденное обстоятельство: немецкие силы двинулись не к северу, в направлении конвоя, а к западу. Выпустить их на атлантические просторы означало обречь себя на многомесячные поиски вражеской эскадры. Кроме того, вставала проблема посылки мощных эскортов для охраны судов на жизненно важном пути США-Великобритания. Силы поддержки и прикрытия получили приказ преградить „Тирпицу“ и его эскадре путь в Атлантику, то есть они оставляли конвой PQ-17 без защиты. Такое объяснение выдвигалось в неофициальных английских комментариях. Но никто не удосужился объяснить, почему ушел и непосредственный эскорт конвоя PQ-17. Отчет о спорах стратегов Адмиралтейства, если он был составлен, нигде не публиковался, а потому „ключ к разгадке тайны“, а также некоторых других событий военного и мирного времени до сих пор хранится за семью печатями.

Английским морякам было нелегко покидать конвой. Адмирал, командующий сил поддержки, передал на подчиненные ему американские крейсеры следующее сообщение: „Знаю, вы не меньше, чем я, огорчены необходимостью бросить наших славных моряков на труднейшей части пути в порт назначения“. Это чувство разделяли все. Командир эсминца, возглавлявшего эскорт, передал на суда: „Расстроены тем, что покидаем вас. Желаем успеха. А нас, кажется, заставили совершить грязное дельце (Looks like a bloody business)“.

Комментарий Лестера:

– Если бы боссы Адмиралтейства и чины ВМС услышали ту брань, которая сыпалась на их головы на всех судах, они, наверное, поняли бы, что такое гнев и отвращение. Многие кричали: „Сволочи, потопите нас из собственных пушек, так будет честнее!“

Гнев не прошел, но сколько можно кричать в морские просторы, когда остаешься в одиночестве. Следует идти дальше. Многие склонялись к тому, что лучше направиться в более близкий Мурманск. Тогда капитан выложил неприятную новость. Первоначально конвой и направлялся в Мурманск, но затем пришел приказ идти в Архангельск, поскольку Мурманск подвергся жесточайшей бомбежке. Позже мы узнали, что порт очень пострадал. Такая информация не способствовала улучшению морального духа. Утонуть в море или погибнуть по прибытии в порт – разница невелика!

Конвой рассредоточился не сразу, потому что каждый капитан решил отклониться к северу, уйти подальше от норвежских берегов, откуда вылетали немецкие самолеты. Почти все суда шли курсом северо-северо-восток, то есть приближались к сплошным льдам и все чаще встречали плавучие льдины. Постепенно суда, огибая множество препятствий, рассредоточились. Приказа больше не было, все произошло само собой. Мы потеряли друг друга из виду.

Поскольку шел июль, темноты на этой широте не было. Ночь затруднила бы плавание среди льдов, но зато укрыла бы нас от самолетов; мы говорили: „В темноте можно остановить машины и передохнуть несколько часов“. Несколько часов отдыха, не опасаясь самолетов, без выматывающего силы напряжения. У нас уже давно болели глаза из-за постоянного наблюдения за солнцем, ведь немецкие самолеты заходили со стороны светила, чтобы „ослепить“ артиллеристов.

По мере приближения к полярной шапке паковый лед становился все плотнее, и плыть по разводьям было все труднее. Офицер, сидящий в дозорной бочке, наблюдал за льдами и указывал направление, чтобы „Вашингтон“ не попал в тупик. К счастью, самолеты не показывались.

Двигаясь по разводьям, мы достигли сплошных льдов, тянувшихся к северо-западу и юго-востоку. Они были непроходимы. Пришлось идти вдоль кромки на юго-восток. Наступило 5 июля. В тот же день мы встретили два других судна из PQ-17 и пошли дальше вместе.

Я забыл сказать, что все это время в трюмах „Вашингтона“ прибывала вода. Прямых попаданий бомб не было, но близкие от судна взрывы расшатали обшивку. Насосы работали, и вода прибывала медленно. В тот день капитан отдал приказ, который был выполнен без желания и вызвал кучу протестов.

Ему пришлось воспользоваться всей своей властью и даже обратиться за помощью к вооруженной охране. Вооруженная охрана состояла из артиллеристов ВМС, они находились на борту каждого судна. Вооруженная револьверами охрана вряд ли осмелилась бы стрелять в нас, к тому же то были в основном молокососы, и мы относились к ним с презрением. Но они окружили капитана, который отдал приказ, раздражавший нас, и мы знали, что его придется выполнить. Из-за чего разгорелся сыр-бор?

Мы везли триста или четыреста ящиков с тринитротолуолом. Запаянная алюминиевая упаковка была герметичной. Ящики стояли по правому борту, то есть со стороны юга, откуда чаще всего шли торпеды. Только идиот мог разместить их с этой стороны, но погрузка часто производилась в спешке, а эти ящики с тринитротолуолом принесли в последний момент, когда свободное место оставалось лишь на правом борту. Моряки протестовали, но рабочие арсенала заявили, что остальные суда были забиты ящиками со взрывчаткой и по левому, и по правому борту, и нам еще повезло, что на судно грузят только эти ящики. Короче говоря, они стояли по правому борту.

Капитан приказал перенести грузы из трюма С – ящики с тринитротолуолом – на левый борт, а грузы оттуда установить на правом борту. Я уже говорил, что все мы были в ярости: куда проще выкинуть тринитротолуол за борт! И в Мурманске, и в Архангельске русские не стали бы проверять накладные и конассаменты; они быстро разгружали суда, смешивая все грузы, и тут же набивали ими вагоны. Никто бы и внимания не обратил на отсутствие этих проклятых ящиков, а если бы кто и заметил, можно было бы сказать, что морская вода повредила упаковку, они начали дымиться и мы сбросили их в воду. Именно это пыталась втолковать капитану делегация от матросов, но, как я уже говорил, тот был глух к нашим пожеланиям, и пришлось подчиниться.

Мы еще не успели закончить разгрузку трюма С, как появились самолеты. Вначале один, потом десяток „Юнкерсов-88“. Каждый пикировал, сбрасывал бомбу, набирал высоту и снова пикировал на одно из трех судов. Заходы длились беспрерывно. Мы слышали взрывы, видели столбы воды вокруг нас, и вдруг я почувствовал, что палуба „Вашингтона“ наклонилась. Ребята бросились к спасательным шлюпкам. Их спустили на воду нормально. Речь идет о шлюпках по правому борту, ибо судно кренилось в ту сторону. Шлюпки левого борта оказались бесполезны, как часто бывает при кораблекрушении. Нам невероятно повезло: ни один из членов экипажа „Вашингтона“ не был ни ранен, ни убит. На других судах жертвы имелись. Все произошло быстро, за каких-то десять минут. Нас, моряков с „Вашингтона“, набилось сорок шесть человек в две шлюпки, и мы начали грести вдоль льдов. Все три судна затонули. На поверхности моря осталось шесть шлюпок.

Самолеты исчезли на юге, голубое солнечное небо было пустым и спокойным; слева невыносимо сверкали льды, справа расстилалась гладкая синь моря. Единственным звуком, нарушавшим полярное безмолвие, был скрип весел в уключинах. Помню, я подумал, что мы оказались вдалеке от всех, вроде исследователей прошлых времен, и сказал про себя: „Надо было быть чокнутым, чтобы идти сюда по своей воле“.

Мы спросили капитана, сколь долго нам придется грести вдоль кромки льдов. Он ответил, что мы, наверное, находимся южнее Новой Земли. К середине дня кромка льдов пошла к югу, и вскоре перед нами оказалось бесконечное ледяное поле, перерезанное редкими полыньями. Остальные четыре шлюпки подошли ближе, и капитаны стали совещаться между собой. Было решено грести на восток.

Офицеры потопленных судов рассчитали, что шлюпки находятся в 250–280 милях к западу от Новой Земли. Положение не вызывало особых опасений, поскольку в шлюпках имелось и большое количество провизии – пеммикан, порошковое молоко, сахар, галеты, сушеные фрукты и достаточный запас воды в герметичных емкостях, а также одеяла. Каждый надел свой водонепроницаемый костюм, который снимал, пока греб, а затем надевал вновь.

– Триста миль можно пройти за пять суток, – говорили все.

– А ведь еще не кончился этот поистине бесконечный день 5 июля! К концу дня нам встретился спасатель.

Сначала мы заметили на востоке дым, а затем на горизонте появилось судно. Наш капитан посмотрел в бинокль и крикнул: „Судно!“ Чуть позже выяснилось, что это – „Олопана“, одно из судов рассеявшегося конвоя PQ-17. Он принял SOS с наших трех судов и поспешил на помощь. Четыре шлюпки с других судов направились к нему, а мы поступили иначе.

Я не помню, кто заговорил первым, – уверен, что не я, – но все в шлюпке согласились с заговорившим. Увидев, что мы остановились и оживленно спорим, вторая шлюпка с „Вашингтона“ подошла ближе. Тот тип, что заварил все это, сказал, что будет безумием опять оказаться на судне из конвоя PQ-17. Он говорил, что это наилучший способ снова попасть под бомбы. Немцы тоже перехватили SOS и, считая, что наши друзья придут нам на помощь, пошлют новые самолеты. Можно лишь удивляться, что „Олопана“ добралась до нас, избежав атак с воздуха. Зачем подвергать себя новым опасностям на борту судна, лучше продолжать идти к Новой Земле на веслах, поскольку вряд ли немецкие самолеты будут рыскать над морем в поисках двух шлюпок. Ну а там можно осмотреться. Следовало переждать бурю, другими словами, дождаться, пока немцы забудут о конвое PQ-17. На Новой Земле может встретиться русское судно, которое и доставит нас в Архангельск.

На обеих шлюпках все пришли к согласию, но не обошлось без криков, ругани, угроз, резких слов.

Капитан и оба его помощника не стали нас убеждать, что нашим долгом было взойти на борт „Олопаны“. Обошлись и без угроз, что бросят нас, если мы откажемся покинуть шлюпки. Помню, некоторые ребята говорили, что останутся на Новой Земле до конца войны, будут жить „в лесах“ и никакой силой их не заставят ступить на палубу судна. Но они не знали, что такое Новая Земля.

„Олопана“ подобрала экипажи других шлюпок и подошла к нам. Ее капитан, не спускаясь с мостика, поговорил с нашим капитаном. Он крайне удивился, узнав о нашем решении остаться в шлюпках, а некоторые матросы, перегнувшись через борт, ругали нас. Наверное, кое-кто и усомнился, что мы в здравом уме, но промолчал.

После моих слов вы, по-видимому, сочли нас трусами, которые думали только о спасении своей шкуры. Но не забывайте: все мы были добровольцами, а многие из нас уже не раз проделали путь из Исландии в Мурманск и их не раз спасали с тонущих судов. А пока конвой PQ-17 не распался, все делали свое дело, даже во время воздушных и подводных атак. Но когда эскорт ушел, бросив беззащитные суда на произвол судьбы, нашему возмущению не было предела, и, конечно, это сказалось на нашем настроении. Да, мы думали о собственной шкуре, поскольку ВМС, покинув нас, нарушили контракт.

Короче говоря, „Олопана“ удалилась к югу, а мы снова стали грести на восток, сменяя друг друга на веслах. Так прошло трое суток. Время текло медленно, поскольку солнце не заходило за горизонт. В середине дня солнце сверкало на темно-синем небе, белый лед слепил глаза; к вечеру немного темнело, а лед розовел. Затем солнце поднималось, и все начиналось сначала. Мы больше молчали, только время от времени спрашивали капитана, сколько еще до Новой Земли. „Двое или трое суток“, – отвечал он. Ни голод, ни жажда, ни холод нас не мучили – у нас были водонепроницаемые одежды и одеяла. Мы терпели и вовсе не жалели, что не сели на „Олопану“. Иначе говоря, плыли в каком-то отупении.

Нас вывел из этого состояния шторм. Я еще ни разу не видел такого. Менее чем за час небо побелело, поднялся ветер, закружились хдопья снега, а через четверть часа мы оказались в сердце пурги. Шлюпку трясло, словно осину. Шум стоял оглушительный – льдины сталкивались с треском, похожим на пушечные выстрелы. Мы даже начали опасаться за прочность стальной шлюпки. Но, слава Богу, ничего страшного не произошло. Когда разразилась буря, мы бросили весла и уселись на дно, но капитан сказал, что, если мы перестанем грести, шлюпка встанет поперек волны и может перевернуться или набрать воды. Мы могли бы сообразить это и сами, но были не в себе.

Шторм продолжался шесть часов, а потом как-то вдруг утих, и мы, к величайшему удивлению, увидели другую шлюпку в полумиле от нас. Мы подошли ближе и буквально остолбенели: вместо лиц блестели белые маски изо льда, а гребцы походили на призраков.

На следующий день или через день была еще одна буря. Она тоже продолжалась шесть часов. Мы гребли, сменяя друг друга, настроение у нас испортилось, и кое-кто, в том числе и я, стал жалеть, что не пересел на „Олопану“. Но вслух пока не говорили. Тогда мы еще не знали, что „Олопана“ уже двое или трое суток покоилась на дне Ледовитого океана. Ее потопила торпеда с немецкой подлодки. Это мы узнали позже. Мы совсем упали духом, поскольку кончились съестные припасы. Осталась только питьевая вода.

Утром мы заметили сушу. Она проглянула сквозь легкий туман на востоке далеко на горизонте. Она не блестела, как льды. Ошибки быть не могло – то была земля. Мы кричали и плакали от радости. И с удвоенной силой принялись грести, надеясь добраться до берега часа за три. Но нам понадобилось двенадцать часов.

Шлюпки носом зарылись в гальку. Мы смотрели на редкие зеленые холмы, и сердце наполнялось какой-то удивительной нежностью. Любой потерпевший кораблекрушение поймет меня. Мы дошли до холмов и увидели скудную низкорослую зелень. Поднялись на вершину взгорка и тут же расстроились. Насколько хватало глаз, тянулись одинаковые холмы, а дальше вздымались горы с заснеженными вершинами, сверкавшими на солнце. Ни деревца, ни жилья, ни единого человеческого существа. Нас окружала пустыня.

Вернувшись на берег, мы заметили диких гусей. Диких, но не пугливых. Они никогда не встречались с людьми. Мы поймали десяток птиц и сварили из них суп – хорошо, что нашлись спиртовые горелки.

Новая Земля похожа на мол, тянущийся на тысячу километров с юга на север. Мы не знали, на какой широте находимся. Надо было идти на юг, что мы и сделали. Грести становилось все труднее из-за мучившего нас голода. Берег опустел, дикие гуси больше не попадались. Кое-кто начал жаловаться, что отморозил ноги.

Наше мрачное плавание длилось трое суток, а затем мы встретили четыре шлюпки, в которых сидели моряки с голландского судна, тоже входившего в конвой PQ-17. Они, как и мы, страдали от голода, но встреча подбодрила нас. Казалось, что в компании легче будет добраться до цели. В тот день мы опять наткнулись на диких гусей и поймали их больше сотни. Мы досыта наелись и повеселели.

Мы продолжали грести к югу, и на следующий день произошла новая радостная встреча. Обогнув небольшой мыс, мы заметили стоящее у берега судно из конвоя PQ-17. „Уинстон Салем“ сел на песчаную мель и не мог сдвинуться с места. Он был в хорошем состоянии, его котлы работали, камбуз и холодильник были до отказа набиты пищей.

Трое суток мы жили на „Уинстоне Салеме“, как у Христа за пазухой – тепло, сытно, ни забот, ни тревог. Обмороженные ноги залечили в медсанчасти. Немецких самолетов мы не видели уже несколько дней – по-видимому, операция против PQ-17 закончилась. Наступила счастливая пора, но счастье не длится вечно.

На третьи сутки с юга пришел пароходик. На нем развевался красный флаг с серпом и молотом.

К запаху мазута примешивался другой, более аппетитный запах. Когда судно подошло ближе, мы разглядели ржавый и грязный корпус китобойца. Он отдал якорь вблизи „Уинстона Салема“, и с него спустили шлюпку. В нее сели два человека, закутанных в меха. На ногах у них были унты. На их коричневых лицах поблескивали раскосые глаза. Они ни слова не знали по-английски. Жестами они объяснили, что неподалеку, к югу, стоит несколько английских или американских судов, и предлагали доставить туда всех, кто хотел.

Капитан „Уинстона Салема“ промолчал. Решение должен был принять он. Мы же не могли злоупотреблять его гостеприимством и с большим сожалением покинули „Уинстон Салем“, пообещав капитану сделать все возможное, чтобы русские прислали буксир, который стащит его с мели.

Мы снова пустились в путь вдоль побережья Новой Земли, на этот раз на борту китобойца. На завтрак давали какое-то рыбное (или китовое) варево и чай. Русские говорили, что суда союзников недалеко, а мы все шли и шли вдоль берега. Как-то мы заметили маяк и несколько деревянных домов. Человек двенадцать мужчин, две женщины, дети, собаки.

После шестнадцати часов плавания мы наконец заметили в глубине бухты стоящий на якоре „Импайр тайд“, английское судно из конвоя PQ-17. Мы поднялись на его борт.

Нас встретил капитан. Он был приветлив, но мы поняли, что стесняем его. „Импайр тайд“ уже принял большое количество моряков с других судов конвоя PQ-17. Он был переполнен: на его палубе толкалось множество людей. „Вместе с вами у меня на борту окажется двести пятьдесят пассажиров“. Капитан опасался взять на себя ответственность за доставку всех этих моряков в Архангельск, он хотел получить несколько судов для охраны. „Я уже послал радиограмму в Архангельск и запросил помощь“. Мы подумали: „Радиограмма! Он с ума сошел! Рядом базируются немецкие самолеты, они вскоре будут здесь!“

И действительно, вскоре в небе появился самолет. „Вот тебе и ответ на радиограмму, – подумали мы. – Теперь жди бомбардировщиков“. После воздушной атаки переполненный „Импайр тайд“ будет походить на бойню.

С согласия нашего капитана мы покинули это судно, которое не могло ни прокормить нас, ни доставить в Россию, а само было прекрасной мишенью. Капитан „Импайр тайда“ дал нам две шлюпки и парусину. Мы снова сели на весла и пошли к берегу. Он был столь же негостеприимен, как и в более высоких широтах. Мы пробыли на суше двое суток, подстрелив из револьвера несколько морских птиц. Мы ждали атаки самолетов на „Импайр тайд“, но небо оставалось пустым.

Двое суток мы проскучали на берегу, а потом капитан „Импайр тайда“ прислал нашему капитану записку. „Получил радиограмму корвета вооруженных сил „Свободная Франция“. К нам идет мощный эскорт. Отхожу ему навстречу. Возвращайтесь на борт“. Мы вернулись. „Импайр тайд“ встретился с эскортом – тремя французскими корветами и двумя русскими эсминцами. Под эскортом шло еще пять судов из конвоя PQ-17. Мы пришли в Архангельск 25 июля, то есть через три недели после рассредоточения конвоя. А нам казалось, что прошел уже не один месяц.

По невероятному стечению обстоятельств экипаж „Вашингтона“ прибыл в Архангельск в полном составе. К сожалению, закончить таким „хэппи эндом“ нельзя.

В начале августа 1942 года все уцелевшие моряки конвоя PQ-17 – тысяча триста человек – были доставлены в Мурманск, где им пришлось ждать репатриации. Половина города лежала в развалинах. Моряки жили в деревянных бараках, и по нескольку раз на дню их поднимал на ноги вой сирен воздушной тревоги. Через несколько секунд из-за холмов вылетали немецкие самолеты. Ближайший немецкий аэродром находился в 68 километрах – восемь минут полета. Русские истребители не всегда успевали подняться в воздух до начала бомбардировки. Улицы Мурманска были завалены битым кирпичом и железом.

В ту эпоху еще не существовало воздушного моста для эвакуации моряков. Через три недели после их прибытия в Мурманск американский крейсер „Тускалуза“ забрал двести сорок человек. Остальные вернулись домой позже, но кое-кто погиб или пропал без вести во время бомбежек Мурманска.

Мне повезло, – закончил свой рассказ Патрик Лестер.

1950 год. Война закончилась несколько лет назад. Между бывшими союзниками возникли серьезные разногласия. В Арктике выросли военные базы. Одна из них разместилась в Туле, легендарном Туле, считавшемся краем мира, до которого добрался в IV веке до нашей эры Пифей, мореплаватель, уже встречавшийся нам в предыдущих книгах „Великого часа океанов“.

Но следует вспомнить о пионере, который дал имя Туле месту, где имелась лишь стоянка эскимосов.

Кнуд Расмуссен, сын датчанина и эскимоски с западного берега Гренландии. Его воспитала мать, его первым языком был эскимосский, и еще ребенком он освоил обычаи этого народа. Позже он получает образование в Дании и становится известным этнографом, не забывшим о своих корнях. Никто не знает, почему он назвал стоянку Туле, где в 1910 году основал факторию.

Еще до появления фактории эскимосы стекались сюда с мехами, моржовой костью, резными предметами из этого драгоценного бивня. Китобои и коммерсанты забирали добычу и поделки в обмен на боеприпасы, эмалированную посуду и всякие безделушки, бессовестно обманывая доверчивых аборигенов Крайнего Севера. Такая эксплуатация возмущала Расмуссена.

– Гренландия принадлежит Дании, а я – датчанин, – заявил он торговцам. – Отныне весь обмен будет проходить через мои руки.

Столь решительному человеку, как Расмуссен, трудно возражать. Его вмешательство позволило эскимосам торговать с большей выгодой. Вести на Севере скоро разносятся, и эскимосы потянулись в Туле, которое начало быстро расти.

С 1906 года Кнуд Расмуссен возглавлял этнографическую миссию на севере Гренландии. В 1911 году, когда станция в Туле стала процветать, он на вырученные деньги приступил к организации научных экспедиций. С 1911 по 1917 год он четыре раза пересекает остров на собачьих упряжках в сопровождении датчанина или немца и двух эскимосов. В 1911 году он проходит за девятнадцать суток 1230 километров, то есть 65 километров в день – официальный рекорд; он открывает, что Земля Пири и Гренландия не разделены проливом, как считалось раньше. Он исследует, делает открытия, иногда его путешествия даются ему с трудом, поскольку пересечение Гренландии на собачьих упряжках относится к труднейшим спортивным подвигам; в 1917 году в походе гибнет один из его компаньонов.

Физически крепкий, полукровка Расмуссен легко переносил любые лишения, но не мог смириться с мыслью о распаде и даже гибели эскимосской культуры. За исключением некоторых жестоких сторон, а может, благодаря именно им, эта совершенная по укладу цивилизация, с успехом сохранявшая добродетели целой расы, оказалась под угрозой из-за вторжения европейцев. Новые предметы, предложенные эскимосам, – предметы нужные, но лишенные красоты – заставляли их забывать о древней технике производства необходимых и прекрасных вещей; исчезали профессии и обычаи; добавьте к этому урон от алкоголя, попавшего к ним в те же времена.

В 1921 году Кнуд Расмуссен предпринял вместе с метисом Кавигарссуаком и его женой эскимоской Ахарулунгуак (оба уроженцы Туле) пятую экспедицию. Это было нечто вроде паломничества по всем стоянкам эскимосов, живущих среди льдов и снегов от Берингова пролива до Гудзонова залива. Расмуссен даже пересек Берингов пролив и посетил чукчей на востоке России. Этот поход продолжался три года. Его участники жили по обычаям племен, которые разнились между собой в зависимости от географического района их обитания: когда протяженность страны из конца в конец превосходит 3 тысячи километров, неизбежны различия и в климате, и в природных богатствах. Понятно, что во время этого паломничества Расмуссен пытался, поелику возможно, раздуть угасающее пламя эскимосской культуры. Перед тем как пересечь Берингов пролив, он облек обуревавшие его мысли в следующие слова: „Скала, на которой я стою, чистый воздух, который окружает меня, позволяют мне заглянуть вдаль и увидеть следы моей упряжки на белом снегу, уходящие за горизонт. Здесь на севере я вижу тысячи яранг, которые наполнили смыслом мое путешествие. И я от всего сердца благодарю судьбу, давшую мне шанс родиться в эпоху, когда собачьи упряжки еще не стали достоянием прошлого“.

Наблюдения, сделанные Расмуссеном во время этого путешествия, позволили датскому правительству принять меры и, насколько возможно, сохранить моральную целостность эскимосской культуры перед необратимым наступлением западной цивилизации, интеллектуальной и воинственной одновременно. Но тщетность этих усилий сегодня видна любому.

Через восемнадцать лет после смерти Расмуссена основанное им Туле стало одной из первых стратегических полярных баз. А вблизи Туле появились базы для приема самолетов метеорологических наблюдений.

14 августа 1946 года один из самолетов разведки погоды летел в густом тумане над самой северной точкой Аляски – мысом Барроу. Вдруг на экране радара, там, где не значилось никакой суши, появился остров размером 32 на 24 километра.

Штурман доложил об острове, вернувшись на базу, и в последующие дни на разведку послали другие самолеты. Остров действительно существовал, но находился в нескольких милях от указанных координат.

– Местоположение рассчитано неверно, – сказал начальник базы. – Флетчер, займитесь делом сами.

Подполковник Флетчер слетал к острову и провел новые наблюдения. Остров медленно двигался. Оказалось, что это громадное светло-голубое ледовое поле – осколок пресноводных ледников. Островок, получивший наименование Т-1 (от английского слова target – „мишень“), продолжал смещаться, двигаясь по часовой стрелке в части Северного Ледовитого океана между Северной Америкой и полюсом, и прошел 2600 километров. Его потеряли в 1949 году и вновь отыскали в 1951-м. Американцы нашли еще несколько таких островов (Т-2, -3, -4 и т. д.). Выяснилось, что эти гигантские айсберги отрывались от ледников острова Элсмира и начинали бесконечный путь по маршруту Элсмир-окрестности полюса-Элсмир. Отделение некоторых из них от материнских ледников длилось десятилетия, а иногда и целые столетия.

С 1952 года на этих „островах“ располагаются наблюдательные станции. Во льду были обнаружены окаменелости – ветви, рыбьи кости, карибу. Самолетами на острова Т доставлялось и доставляется все необходимое для жизни исследователей. Взлетно-посадочные полосы во время полярной ночи освещаются.

На островах или на дрейфующих льдах располагаются и русские научные станции СП-2, СП-3 и т. д.

Французский специалист-полярник Жак Сорбе приводит выдержки из отчета директора Океанографического института В. Г. Корта после посещения станции СП-3:

„Станция расположена на ледовом поле площадью несколько квадратных километров и толщиной 2–3 метра. Два типа жилых строений – разборные дома на полозьях и палатки. Несколько дней я жил в такой палатке и нашел ее столь же уютной, как и московскую квартиру. В каждой палатке 2–3 койки, складной стол и стулья. Их обитатели имеют все, чем пользуется сейчас любой городской житель, – отопление, электрическое освещение, радио, а кое-кто и телефон. В палатке тепло, даже если снаружи -40° С. Стенки палатки состоят из нескольких слоев ткани, один из которых теплоизолирующий. Разборные дома тоже очень удобны. Два из них служат кают-компанией: днем – столовая, вечером – клуб. Там стоят пианино, радиоприемник, магнитофон, игры, библиотека из 300 томов литературных и политических произведений и киноустановка. Два раза в неделю полярники смотрят фильмы, доставленные с континента. Они получают „говорящие письма“ от семей и записывают на пленку свои ответы, которые переправляются их родным“.

Еще одно свидетельство, на этот раз ветерана СП-3:

„Когда нет срочной работы, собираемся в кают-компании. Начальник станции А. Трешников, пилот А. Бабенко, доктор В. Волович и гидролог А. Дмитриев „рубятся“ в домино. Аэролог В. Канаки и кинооператор Е. Яцун раздумывают над шахматной доской – они участвуют в радиоматче против шахматистов станции СП-4 и „Ленинграда“, который совершает плавание где-то в южном полушарии. Геофизик А. Змагинский и аэролог И. Цигельницкий готовят очередной номер стенгазеты. Отсутствуют только радисты К. Курко и Л. Розбаш. Они пытаются установить связь с радиолюбителями. Позывные СП-3 известны многим радиолюбителям, работающим на коротких волнах. Стоит полярная ночь. На горизонте вырисовываются причудливые силуэты торосов. Радио доносит дорогой и знакомый бой кремлевских курантов… Через несколько секунд над ледяными просторами разносятся величавые звуки Гимна Советского Союза“. Иными словами, райский уголок. Но закрытый для туристов.

А ведь туристы облюбовали Арктику давно. В 1871 году на судне компании „Гаммерфест“ на Шпицберген прибыли пассажиры, которыми двигало только любопытство. Туристы – норвежцы, немцы и англичане – посещали Шпицберген в 1890, 1894 и 1896 годах. Путешествия происходили в летний сезон. Выражение „полярный круиз“ впервые появилось в проспекте журнала „Ревю женераль де сьянс“, в котором пассажирам специально зафрахтованного лайнера-яхты „Иль де Франс“ водоизмещением 3487 тонн предлагается „охота на китов, диких оленей, голубого песца, тюленей, гагу, арктических птиц“. 214 пассажиров, 7 ванных комнат на борту.

Но на следующий год Северный Ледовитый океан, по-видимому разгневанный сим праздным любопытством, высылает свои льды далеко к югу, и туристские суда в районе острова Медвежьего вынуждены повернуть обратно. Такая же неудача постигла в 1910 году лайнер „Блюхер“ фирмы „Гамбург-Америка“.

Прошли годы. Корабли стали крупнее и быстроходнее, налажено распространение информации о погоде, лайнеры отплывают в край полуночного солнца без особых опасений. В 1936 году на борту „Лафайетта“ путешествует пятьсот туристов. Маршрут удлинен: Фарерские острова, Исландия, остров Ян-Майен, Лафонтенские острова, Скьаргард. Путешествие к мысу Нордкап и на Шпицберген стало в то время модным, и каждый сноб считал своим долгом совершить его. Но чартерные рейсы самолетов к „антиподам“ в Новый Свет нанесли смертельный удар полярному туризму. Может, пора поставить точку и завершить рассказ о Великом часе полярных морей северного полушария? Нет, нам кажется, что последний эпизод относится к 1958 году.

ПОСЛЕДНЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

В воскресенье 8 июня 1958 года у 91-го причала Сиэтлского арсенала стояла необычная подводная лодка (водоизмещение – 3120 тонн, длина – 95 метров, диаметр – 8 метров). Причал пуст. Служба безопасности незрима, но эффективна. Она охраняет первую подводную лодку с атомным двигателем. Ее назвали „Наутилус“, отдавая дань памяти Жюля Верна. Напомним, что Уилкинс уже выбирал это название для своей лодки, хотя его попытка так и не состоялась. Этот „Наутилус“ готовился к плаванию со сверхсекретной миссией.

Командиру подлодки капитану Андерсону исполнилось тридцать семь лет. Средний возраст матросов „Наутилуса“ равнялся двадцати шести годам. Все они были трижды добровольцами – добровольцами-подводниками, добровольцами атомной подлодки, добровольцами для выполнения миссии „Саншайн“. Каждый член команды прошел специальную подготовку от полугода до двух лет в зависимости от звания.

Морякам нравилось служить на „Наутилусе“: здесь им предоставлялись удобства и развлечения, немыслимые на борту обычных подлодок, где половина внутреннего пространства занята аккумуляторными батареями и цистернами с топливом. На „Наутилусе“ свободное пространство использовалось иначе: матросская столовая и кают-компания были вчетверо больше обычных; столовая в пять минут превращалась в кинозал на шестьдесят мест; на борту имелась машина для изготовления мороженого, автомат прохладительных напитков, радиоприемник высшего класса, музыкальный автомат. Нашлось место и для стирально-сушильной машины, фотолаборатории, библиотеки из шестисот томов.

На обычных подлодках каждая койка рассчитана на двух человек, занимающих ее поочередно в зависимости от вахт. На „Наутилусе“ каждому матросу полагается личная койка с матрасом из пенопласта, а в туалетных комнатах – шкафчик для туалетных принадлежностей. Трудно себе представить, как нужны эти мелочи матросам, уходящим в долгие плавания; а сегодня самые продолжительные походы совершают атомные подлодки. Специальная аппаратура „Наутилуса“ очищала воздух от вредных газов и поддерживала постоянное содержание кислорода. Температура воздуха равнялась 20 °C, а влажность не превышала 5 %.

Когда команде подлодки объявили истинную природу миссии „Саншайн“, 90 % состава выразило беспокойство. Лекция старпома успокоила людей, и все добровольно согласились идти в поход. „Наутилусу“ предстояло совершить переход из Сиэтла в Портленд на южном побережье Англии под шапкой северных полярных льдов.

Спущенный на воду в 1954 году, „Наутилус“ совершил первое погружение в январе 1955 года, а первое продолжительное плавание – в июле – августе 1957 года (операция НАТО „Страйкбек“). Чтобы понять смысл этой операции, о ней следует сказать несколько слов.

На любой подводной лодке устанавливаются два компаса – магнитный и гироскопический. Один указывает направление на магнитный, а другой – на географический полюс, но с приближением к полюсам показания этих компасов ухудшаются. Даже гироскоп теряет стабильность и точность. Во всяком случае, таким было положение дел до 1956 года, когда фирма „Джироскоп компани“ выпустила „Марк-19“ – компас для самых высоких широт. Сейчас гирокомпасы этого типа используются очень широко. Один из них установили на борту „Наутилуса“ при подготовке операции „Страйкбек“. На случай если „Наутилус“ не сможет определить свое местоположение подо льдами, была предусмотрена специальная установка на шесть торпед, чтобы подлодка могла разбить ледовый свод и выйти на поверхность.

„Наутилус“ прошел 400 миль под водой и поднялся на поверхность у острова Ян-Майен, затем на границе паковых льдов совершил новое погружение. Во время плавания произошло несколько инцидентов. Шапка образована ледовыми полями разной толщины – от 1 до 4 метров. Если смотреть на льды снизу, они выглядят шероховатыми. В какой-то момент сонар показал, что над судном чистая вода, и подлодка начала всплытие. Но всплытие никогда не происходит совершенно вертикально. Полынья оказалась небольшой, и „Наутилус“ с силой ударился об лед – погас свет. После ввода в строй освещения подлодка развернулась и всплыла. В момент удара был поврежден перископ. На его ремонт трем специалистам понадобилось пятнадцать часов в разгар полярной бури.

– Курс на север! – приказал капитан Андерсон. – Снова уходим под лед.

Затем вышел из строя гироскоп „Марк-19“ – „полетели“ предохранители питания. „Наутилус“ едва не разбился о льды в районе Северной Гренландии. После ремонта подлодка продолжила операцию „Страйкбек“. В конце октября лодка пришла на базу Нью-Лондон, штат Коннектикут.

Капитана Андерсона вызвали в Белый дом, где он доложил о поведении судна. В конце доклада он предложил совершить плавание подо льдами из Тихого океана в Атлантический через полюс. После консультации со штабом президент разрешил проведение операции.

„Наутилус“ был оборудован современной навигационной системой. Последнее слово техники. Группа ее гироскопов стабилизировала платформу, не меняющую своего положения по отношению к звездам; ЭВМ регистрировали все силы, которые воздействовали на платформу (движение судна, вращение Земли), и с учетом этих данных постоянно определяли местоположение подводной лодки.

Всем членам команды задали вопрос: „Кто хочет уйти в отпуск и не участвовать в операции „Саншайн“? Никто этим предложением не воспользовался.

22 апреля 1958 года с наступлением ночи „Наутилус“ покинул Нью-Лондон, погрузился и взял курс на Панаму, чтобы пройти в Тихий океан и вернуться в Сиэтл. В любой подводной лодке всегда надо быть готовым к аварийной ситуации. Недалеко от Панамы произошло отравление воздуха в машинном отделении, поскольку в конденсаторы постоянно проникала соленая вода, а течь никак не удавалось обнаружить. Положение обострилось после ухода из Панамы, несмотря на тщательный осмотр трубопроводов. Затем в машинном отделении вспыхнул пожар. Помещение расчистили для борьбы с огнем и обнаружили, что морская вода проникала возле гребного вала. После ремонта в Сан-Франциско подводная лодка пришла в Сиэтл, откуда должна была уйти в полярный рейс.

Во второй половине дня 8 июня, в воскресенье, пришел приказ на выход. „Наутилус“ вышел в море и в 21.00 погрузился. Глубина – 100 метров, скорость – двадцать узлов.

На следующий день второй помощник капитана собрал людей и рассказал команде об условиях плавания подо льдами. Чтобы матросы не скучали, каждый день устраивалось два киносеанса и фильм могли посмотреть все. Изредка „Наутилус“ выходил к самой поверхности и поднимал перископы, астронавигационную антенну и шноркель[64] для проверки инерционной навигационной системы по звездам, обмена радиосообщениями и забора свежего воздуха через шноркель. На третьи сутки „Наутилус“ погрузился на максимальную глубину, чтобы еще раз проверить герметичность корпуса, затем вернулся на средние глубины.

В полночь 12 июня подводная лодка вошла в Берингов пролив. Проход очень узок, неглубок, загроможден льдами, но дно его выглядит плоским и покрыто большим количеством ила. Ил образуется при таянии дрейфующих льдов, несущих много земли.

Свободные от вахты матросы отдыхают. Те, кто только сменился с вахты, пьют в столовой кофе. „Наутилус“ – крохотный замкнутый мирок, планетка, совершающая плавание под водой. Ночью 14 июня эхоприемники регистрируют появление первой льдины. Расстояние между надстройками лодки и нижней частью льдины не превышает 9 метров. Пространство для маневра очень мало, а пролив надо пройти под водой. Во второй половине дня 17 июня в перископ видны одновременно берега Сибири и Аляски. После Берингова пролива подводная лодка оказывается в неглубоком Чукотском море. До впадины Северного Ледовитого океана еще 400 миль.

„Наутилус“ движется зигзагами то на перископной, то на крейсерской глубине – в зависимости от ледового состояния моря. Заполярный пейзаж постоянно меняется. На широте 68°20 горизонт перекрывает гигантская стена льда без единой трещины – полярная шапка льдов. „Наутилус“ уходит под лед и берет курс прямо на север.

Подводная часть айсбергов уходит очень глубоко. Их основание находится всего в 12 метрах от надстроек судна; под лодкой 13 метров воды. Скорость – десять узлов.

Удастся ли достичь полюса? Во вторник, 17 июня, в 23.00, через восемь суток после выхода в море, „Наутилус“ скользит под толстым слоем льда. Рубку от нижней поверхности льда отделяет всего 2 метра, под килем – 7 метров. Через час надо буквально ползти по дну, чтобы пройти в полутора метрах от нижней кромки новой ледяной горы. С сожалением Андерсон принимает мудрое решение:

– Операция „Саншайн“ откладывается. Курс на юг.

Курс на юг, к Берингову проливу, под водой.

В среду, 18 июня, через девять суток после старта из Сиэтла, Андерсон всплывает на перископную глубину и посылает в Пентагон шифрованную радиограмму о своей неудаче. Операция „Саншайн“ так засекречена, что „Наутилус“, желая избежать любопытства иностранных журналистов, под водой проделывает путь до Перл-Харбора, где и всплывает. Все на Гаваях, в том числе и официальные лица, считают, что первая атомная подлодка совершила крейсерское плавание в экваториальной зоне. Украшенный Десятиметровой гирляндой цветов „Наутилус“ входит в порт. Экипаж знает, что должен молчать о своих приключениях.

Андерсон летит в Вашингтон. В громадном здании Пентагона имеются помещения для сверхсекретных совещаний. Авторы шпионских романов описали их, но любые описания не имеют ничего общего с истиной. В Вашингтоне один из дешифровщиков Пентагона сказал мне, что система безопасности и секретности постоянно меняется. В одном из таких помещений Андерсон и выступил перед морскими экспертами с рассказом о плавании. В своей книге об операции „Саншайн“ он не упомянул об этих секретных совещаниях. Было принято решение попытку повторить.

Разведывательные самолеты начали полеты к северу от Аляски, наблюдая за состоянием льдов. Шифровки неслись по кабелям связи в Перл-Харбор, где на „Наутилус“ ставили новейшую технику, в частности замкнутый телевизионный контур; на палубе разместили телекамеры с направленными к поверхности объективами для постоянного наблюдения за состоянием льдов.

Была произведена ревизия двигателей; погрузили торпеды, баллоны с кислородом, медикаменты, различные продукты, транзисторные приемники, фильмы, пишущие машинки и т. п. 21 июля „Наутилус“ отправился в новое плавание.

В воскресенье утром 26 июля подводная лодка снова подошла к Берингову проливу. Может, на этот раз подводное плавание будет более удачным? Да. Чукотское море почти совсем очистилось ото льдов – можно идти на перископной глубине, а затем и вовсе всплыть. Вокруг только плоские льдины. „Наутилус“ направляется на юго-восток, к границе льдов в районе мыса Барроу.

Глубины стали достаточно большими. „Наутилус“ погружается и берет курс на северо-восток. Он идет по одной из громадных расщелин морского дна. Вахтенные офицеры ведут наблюдения с помощью сонара. 14 августа в 8.52 Андерсон отдает приказ: „Курс прямо на север“. Судно нырнуло под шапку льдов. Северный полюс находится в 1094 морских милях.

Еще через 800 миль, где-то на линии Шпицберген-Гренландия, проходит граница льдов. Там по графику операции „Саншайн“ „Наутилус“ должен всплыть.

Будь корпус „Наутилуса“ снабжен иллюминаторами и прожекторами, глазам моряков открылись бы фантастические пейзажи на глубине 125 метров. Гигантский ледовый потолок, как бы висящий у поверхности моря, неровен: из-за давления льдов он испещрен гребнями. Столь же необычен вид дна. Из глубин океана (4 тысячи метров воды под лодкой) вздымаются горные цепи с острейшими пиками. Но этот пейзаж различают лишь сонары. Как огромная рыба, „Наутилус“ уже 72 часа идет на север, лавируя между подводными горами и основанием шапки льдов. В ярко освещенном матросском клубе моряки читают иллюстрированные журналы. В торпедном отсеке вахтенный матрос периодически включает аппарат регенерации воздуха. По соображениям безопасности систему полностью не автоматизировали.

89° северной широты, 85°87 восточной долготы. Наконец до полюса два-три часа хода. Глубина – 130 метров, скорость – двадцать узлов. Сонары отмечают, что толщина льдов над головой постоянно меняется.

3 августа 1958 года. 23.14. Динамики разносят по всем помещениям голос капитана Андерсона:

– Через минуту мы пройдем точку Северного полюса. Температура воды ноль градусов. Глубина Северного Ледовитого океана четыре тысячи метров. Свободным от вахты собраться в матросском клубе, чтобы отпраздновать событие. Затем они сменят на вахте своих товарищей.

Огни, напитки, музыка, песни. Где вы, Фиппс, Скорсби, Нансен, Пири, Амундсен? Видите ли вы эту темную металлическую рыбу, скользящую на глубине 130 метров от точки, где ничего нет и к которой вы так стремились?

Находясь на Северном полюсе, вы всегда глядите на юг, в какую бы сторону ни были обращены ваши взоры. Не меняя курса, „Наутилус“ устремляется на юг. Только развернули на 180° гирокомпас.

4 августа в 17.00 полюс остался в 340 милях позади. Андерсон берет курс на точку всплытия между Гренландией и Шпицбергеном. 5 августа в 4.00 выход на перископную глубину, затем полное всплытие. Вокруг чистое море. „Наутилус“ огибает огромное ледовое поле, оторвавшееся от шапки. После 96 часов электрического света ярчайшая белизна, сверкающая под безоблачным небом, радует глаз. В лучах солнца греется тюлень, он лениво поворачивает голову в сторону громадной металлической рыбы. Вскоре „Наутилус“ снова уйдет под воду, чтобы дойти до Портленда. Радист посылает в эфир сообщение, которое тут же принято в Пентагоне: „Операция „Саншайн“ закончена. Задание выполнено“.

Люди добрались до полюса пешком, облетели его на самолетах и дирижаблях, прошли его под водой. Что еще можно пожелать? Руководители американских ВМС желают большего. „Океанская зона имеет военное значение только тогда, когда возможен хотя бы периодический выход на поверхность“ – так заканчивался полученный после выхода „Наутилуса“ приказ командиру другой атомной подводной лодки – „Скейт“ Джеймсу Калверту. Миссия заключалась в следующем: „Отработать технику всплытия в районах, покрытых льдами“.

„Скейт“ вышел из Нью-Лондона и проделал путь под шапкой льдов. О его плавании рассказывать нет смысла, поскольку оно во всем напоминало предыдущее. Напомним, что через девять дней после экспедиции „Наутилуса“ мир узнал, что вторая атомная подводная лодка не только достигла полюса, но и всплыла там.

Новость была не совсем точна. „Скейт“ всплыл в полынье в 45 километрах от полюса. Во время своего плавания в 1958 году „Скейт“ совершил девять таких всплытий.

По возвращении подлодки в Соединенные Штаты морские власти сочли результат хорошим, но недостаточным. Надо было научиться всплывать, раскалывая льды, не надеясь на полыньи. И не в удобном месте, а там, где требуется. И прежде всего на полюсе. Следовало прийти на полюс и всплыть, если возможно.

„Скейт“ переоборудовали, в частности была усилена задняя часть ограждения рубки (где находится головка перископа в убранном состоянии): она должна была служить тараном. „Скейт“ отправился в новое плавание в марте 1959 года. Маршрут похода хранился в строжайшем секрете. Командиру разрешили лишь сообщить прессе, что 17 марта 1959 года, после того как лодка прибыла на полюс, стало ясно, что лед не очень толст (но и не слишком тонок), были продуты цистерны и подводная лодка начала всплывать. Раздался удар. Сначала рубка, а затем и палуба оказались на поверхности. Командир велел открыть люк и вышел наверх. „Дул сильный ветер. Он выл и крутил снежные вихри вокруг рубки. По небу бежали низкие тучи“. Эпопея Северного полюса закончилась.

Во всяком случае, эпопея покорителей полюса. А для исследователей работы непочатый край, ведь таинственная роль полюсов в жизни планеты окончательно не разгадана. Ось земного шара не остается неподвижной, она медленно смещается, как ось волчка под влиянием прецессии. В отдаленные геологические эпохи случалось, что ось Земли смещалась более или менее резко, вызывая катаклизмы, в том числе и оледенения; от подобных смещений мы не застрахованы и сейчас. И нам, наверное, следует остановиться на пороге Великого часа планеты. Однако мы забыли о нескольких полярниках, оставшихся в прошлом. Они ждут нас в районе Южного полюса.

Один из них – Моусон, с которым мы встречались в 1909 году, когда он с Шеклтоном участвовал в поисках Южного магнитного полюса. Тот поход не имеет никакого отношения к морским приключениям, поскольку приходилось лазать по горам – и в каких условиях! – хотя в район поисков их доставило судно. А в январе 1912 года другое судно, китобоец „Аврора“ водоизмещением 600 тонн, высадило в бухте Земли Адели доктора Дугласа Моусона, семнадцать исследователей и комплект научного оборудования. Цель экспедиции? Географические исследования, метеорологические наблюдения. Позже в газетах напишут, что экспедиция Моусона „внесла важный вклад в изучение антарктической метеорологии“, и это действительно так, но не стоит забывать: для большинства полярных исследователей научные цели часто были предлогом, чтобы померяться силами с суровейшей природой, проверить пределы своих физических и моральных сил. Именно это желание движет ими.

„Аврора“ уходит с группой океанографов, а Моусон готовится к зимовке в месте высадки. „Родина ледяных ветров“ – так назовет свой отчет исследователь. Среднегодовая скорость ветра – 80 километров в час. Иногда она доходит до 150–200 километров в час. Прочный деревянный дом в любой момент может быть сорван с места. Чтобы избежать этой опасности, зимовщики заваливают его снегом, а провизию переносят в ледяную пещеру.

– Надо провести разведку восточной части Земли Георга V. Со мной на собачьих упряжках пойдут Мерц и Ниннис.

Такое решение принял Моусон весной. Мерц – швейцарец, чемпион по лыжам, Ниннис – английский лейтенант. Три человека, две собачьи упряжки среди необозримых льдов – картина знакомая. Наступил декабрь, иными словами, южное лето. Солнце не заходит за горизонт. Трое исследователей уверенно идут вперед и занимаются наблюдениями.

570 километров Моусон, Мерц и Ниннис прошли без всяких происшествий. Несчастье случилось через месяц после выхода из лагеря. Впереди бежал Мерц, за ним вел свою упряжку Моусон. Грузовая нарта Нинниса шла последней. Между ними интервал в тридцать метров. И вдруг исчезает Ниннис – ни Нинниса, ни его упряжки, ни шестнадцати собак на заснеженной поверхности нет. Моусон и Мерц останавливаются и возвращаются. Исследователи видят глубокую трещину. Они склоняются над ее краем. Из глубины доносится собачий вой. Через несколько секунд он смолкает. Может, Ниннис шел не по следу Моусона? Или трещина открылась после прохода Моусона? Возможно. Ясно одно: трещина стала могилой Нинниса; вместе с его упряжкой исчезла большая часть провизии.

– Придется возвращаться, – решает Моусон. – Но вначале надо прочесть заупокойные молитвы.

Заупокойные молитвы по-разному звучат в церкви и среди снежной бесконечности или на море. Надо уметь смотреть в лицо действительности. Пищи осталось на десять суток. Скорее обратно, навстречу ледяному ветру.

Экономя провизию, люди по одной убивают и съедают собак. Собачье мясо сохранило жизнь многим полярным исследователям, но у геолога Мерца слабый желудок, и в условиях сильнейшей усталости он заболевает дизентерией. Через две недели после гибели Нинниса, 7 января 1913 года, Моусону снова приходится читать заупокойную молитву – у тела Мерца.

Моусон продолжает путь в одиночестве. Когда он убил и съел последних собак, он впрягся в сани, на которых уложены жалкие остатки провизии. Когда ветер дует в спину, он ставит на нарты парус. У него отморожены ноги, он попадает в расщелину, выбирается из нее, снова пускается в путь. Месяц пути до базы можно сравнить с чудовищным кошмаром. Кончаются съестные припасы. Моусона от лагеря отделяют всего 20 километров, но он этого не знает. „Мне не удастся добраться“.

И вдруг Моусон видит на снегу гурий. Мираж? Нет. Оставшиеся в лагере люди, не имея вестей от исследователей, устроили для них склад провизии.

Моусон подкрепляет силы, и вовремя: начинается сильнейший ураган. Целую неделю полярник не покидает своей норы, прикрытой нартами, – он более или менее защищен от ветра и сыт. Он возвращается в теплый деревянный дом через восемьдесят суток после ухода.

„Аврора“ уже ушла, чтобы избежать ледового плена.

На базе осталось шесть добровольцев, и Моусон проводит вместе с ними на Земле Адели вторую зимовку. Длинная зима, но разве она идет в сравнение с тем ужасным походом? „Аврора“ вернулась в феврале 1914 года и перевезла зимовщиков в Австралию. Не щадивший себя Моусон, которому не раз удавалось обмануть смерть, скончался в возрасте семидесяти шести лет в собственной постели. В Аделаиде, Австралия.

28 ноября 1929 года. С базы в бухте Баллени, откуда в свое время к Южному полюсу на нартах ушел Амундсен, взлетел самолет. Это довольно тяжелая машина марки „Форд“, поставленная на лыжи. Ее полетная масса равна семи с половиной тоннам. Он забрал пять человек, одни нарты, оборудование для лагеря, запасные одеяла и съестные припасы на три месяца. Начальник экспедиции предусмотрел возможность вынужденной посадки и возвращения на базу пешком.

Следуя за Амундсеном, мы узнали, что на пути к Южному полюсу надо преодолеть шельфовый ледник Росса и горную цепь Королевы Мод высотой 4700 метров.

– Мы не полетим над вершинами, а пойдем долинами. Средняя высота перевалов – 3000 метров над уровнем моря. У нас есть запас высоты.

Начальник экспедиции адмирал Ричард Бэрд – моряк и летчик. Представительный человек сорока одного года с энергичным лицом – волевая челюсть, крупный рот, широко расставленные глаза. Высокий лоб свидетельствует о большом уме. Да, этот человек наделен многими качествами. Выпускник Морской академии в Аннаполисе (военно-морское училище Соединенных Штатов) в двадцать три года, пилот в двадцать девять лет. Ричард Бэрд совершил облет (без всяких трудностей) Северного полюса 9 мая 1926 года, за два дня до полета Амундсена-Элсуорта-Нобиле. 1 июля 1927 года он едва не погиб, через сорок дней после Линдберга повторил трансатлантический перелет. Отказали компасы, он заблудился в тумане, а машина скапотировала в момент приземления в Вер-сюр-Мер на побережье Ла-Манша. Когда Бэрду присвоили звание контр-адмирала, он решил совершить облет Южного полюса. А вернее, покорить Южный полюс. Бэрда не раз называли колонизатором полярных областей, и именно он был зачинателем исследования Антарктиды с помощью постоянных станций. Но личность Бэрда – он умер в 1957 году в Бостоне – куда сложнее. Колонизация – да, но с применением всех нужных средств. Для себя же он намечает уникальный психологический опыт, нечто вроде аскетического отшельничества, но об этом позже.

Сбор необходимых средств начался в США с рекламной кампании, во многом напоминавшей кампанию Пири при подготовке похода к Северному полюсу. Необходимые фонды собраны. 28 декабря 1928 года Бэрд прибывает в Китовую бухту с двумя судами – „Сити оф Нью-Йорк“ и „Элеонор Боллинг“. Они набиты оборудованием – громадными домами с тройными стенами (на сорок два человека), ангаром на три самолета, нартами, загонами для собак, сотнями ящиков с провизией на два года, одеждой, медикаментами, библиотекой, сигаретами и т. п. На берегу вырос не лагерь, а настоящий городок – Литтл-Америка. Электростанция давала ток для освещения и радиостанции. Передачи и прием велись ежедневно, и весь мир знал, как идут дела в Литтл-Америке, а там были в курсе мировых событий.

До наступления зимы 1928/29 года Бэрд облетел несколько раз Землю Эдуарда VII и произвел ее фотографирование. Наступило время широких топографических работ.

А теперь Бэрд летит в громадном „Форде“. Его сопровождают капитан Мак-Кинли, норвежский пилот Джун Балхен (руководство экспедиции многонационально) и радист Джюн. Полет проходит нормально. Бэрд определяет местонахождение, замеряя секстантом с искусственным горизонтом высоту стояния солнца; пилот ведет машину по солнечному компасу (магнитный компас в высоких широтах бесполезен). Балхен и Джюн пилотируют самолет по очереди, поддерживают радиосвязь с базой, производят аэрофотосъемки и снимают фильм. Шельфовый ледник Росса остается позади, скоро появятся горы Королевы Мод.

Бэрд решил лететь по горным долинам. В них имеются ледники, но посадка не планируется. По данным Амундсена, самая высокая точка ледника Акселя Хейберга, над которым летел „Форд“, находится на высоте 3500 метров над уровнем моря. Самолет идет на высоте 2500 метров и медленно набирает высоту между отвесными заснеженными стенами гор. Но набор высоты происходит очень медленно. Теоретический потолок самолета равен 3500 метрам, но „Форд“ перегружен. Балхен с опасением следит за стрелкой альтиметра.

– Три тысячи двести. Подъем прекратился.

А склон ледника неуклонно лезет вверх и перекрывает путь между двумя отвесными стенами. Что делать? Разворот в узком коридоре равнозначен самоубийству. Единственный выход – облегчить машину. Но как? Если слить часть горючего, под угрозу ставится возможность возвращения. Если сбросить часть провизии, возникнет опасность голодной смерти в случае вынужденной посадки. Бэрд решает, что в последнем случае он идет на меньший риск. Итак, провизия. За борт летит коричневый мешок. Видно, как он подпрыгивает на льду. Стрелка альтиметра медленно смещается вправо, но этого мало.

– Еще один мешок!

Сброшено 125 килограммов. Самолет поднимается на 150 метров. Перевал пройден на высоте 200 метров над хаотичным нагромождением льдов.

„Форд“ пролетает над Южным полюсом 29 ноября 1929 года в 1 час 14 минут по Гринвичскому времени. Бэрд велит описать круг радиусом 10 километров, снова измеряет высоту стояния солнца, затем сбрасывает на полюс четыре флага – норвежский в память Амундсена, английский в память Скотта, французский и, конечно, американский.

– Курс на Литтл-Америку!

Возвращение прошло без происшествий, поскольку самолет стал легче. Он приземлился на базе в 10.00, пролетев за 19 часов 2500 километров. Скорость самолетов той эпохи была невелика. „Сити оф Нью-Йорк“ и „Элеонор Боллинг“ вернулись в США в феврале 1930 года, где полярников ждал триумфальный прием. Исследователи покинули Литтл-Америку, но все оставили на месте. Бэрд сказал: „Я вернусь!“

Прошло три года. Оставьте лагерь в тропиках и возвращайтесь через три года – вы не найдете ничего или сплошные развалины: дожди, насекомые и растительность уничтожат все. А в холоде все сохраняется очень долго. Вспомните о норвежских моряках „Солида“, нашедших на Новой Земле в 1871 году деревянную хижину Виллема Баренца, построенную в 1596 году. Хотя она простояла двести семьдесят пять лет, у моряков возникло ощущение, что обитатели покинули ее накануне. Члены второй экспедиции Бэрда (1933–1935 годы) нашли лагерь в том виде, в каком оставили. На столе кают-компании стоял недоеденный завтрак – твердое, как сталь, но вполне съедобное мясо; керосиновая лампа дала свет, стоило поднести спичку, а самое главное, работала электростанция.

Персонал, собак и оборудование в Литтл-Америку доставили два больших судна – „Бир оф Окленд“ и „Джакоб Руперт“, специально переоборудованные для заполярных плаваний. При разгрузке оборудования возникли трудности, поскольку край шельфового ледника Росса крошился. Под энергичным руководством Бэрда началось расширение базы: „Среди сверкающей белизны пустыни возникал один из самых замечательных городов Вселенной – город, который мог похвастаться в числе прочих своих хозяйственных достижений собственной электростанцией, мощной радиостанцией, хорошо оборудованной летной службой с квалифицированным персоналом и шестью современными летательными аппаратами, различными механическими мастерскими, четырьмя вездеходами, 150 собаками, первоклассной метеорологической станцией, научными лабораториями, молочной фермой, лазаретом, трехлетним запасом продовольствия, библиотекой, обсерваторией для изучения метеоритов и даже звуковым кинотеатром“.

Вторая экспедиция Бэрда целый год занималась научными исследованиями, высылая в разных направлениях группы полярников. Опять газеты Америки и Европы писали, не ожидая возвращения экспедиции, поскольку радиосвязь между станцией и Америкой поддерживалась ежедневно, о „богатой научной жатве“. И действительно, была собрана ценная научная информация.

Бэрд писал, что еще во время первого пребывания в Литтл-Америке у него возникла мысль провести некоторое время в одиночестве на отдаленной базе с целью метеорологических наблюдений. Кто решится противоречить начальнику? В рассказе Бэрда о своем опыте ощущается, что необоримое желание одиночества стало главным побуждением. Он писал: „Мне хотелось с головой окунуться в живительную философию, и я думал, что возможность этого откроется, когда окажусь в одиночестве. На этом шельфовом леднике в районе Южного полюса с более холодным климатом, чем климат плейстоцена, мне удастся отыграть потерянное время, подумать, послушать фонограф; семь месяцев я мог бы жить как хочу, наслаждаясь простейшими радостями бытия и перестав быть рабом любых обязанностей, кроме тех, которые мне навяжут ветер, ночь, мороз. Я буду подчиняться лишь одному человеческому закону – своему собственному“. Но адмирал ошибся.

16 марта 1934 года, то есть в период антарктического лета, несколько человек заняли места в вездеходах и направились в точку, расположенную на 80° южной широты, в 180 километрах от Литтл-Америки. Они везли разборный домик и все необходимое для семи месяцев жизни одного человека, нуждающегося в относительном уюте среди ледяной пустыни. Домик был легким, но его установили в специально подготовленной выемке во льду; кроме того, во льду были проделаны туннели для оборудования и провизии, нечто вроде природных холодильников. Запасы провизии составляли: 144 килограмма мяса, 70 килограммов консервированных фруктов, 36 килограммов сушеных фруктов, 316 килограммов овощей, 29 килограммов суповых концентратов, 22,5 килограмма кондитерских изделий и полтонны прочих продуктов, в том числе и круп. Для отопления имелась керосиновая печка и запас горючего для освещения – лампы и электрические батареи, 350 свечей, 425 коробков со спичками; два спальных мешка – один меховой, второй пуховый; книги, патефон с пластинками и т. п.

Семидесятиметровую антенну укрепили на четырех бамбуковых шестах высотой 15 метров. Бэрду оставили два приемопередатчика: один – с питанием от газогенератора, второй – от ручной динамо-машины. Предполагалось, что база будет вести передачи голосом, а Бэрд отвечать морзянкой.

Когда строители сообщили об окончании работ, Бэрд вылетел из Литтл-Америки в свою новую резиденцию. В крохотном помещении состоялось мини-прощание – „четырнадцать человек, скрестив ноги, уселись на полу“. 28 марта вездеходы исчезли в ночи. Бэрд вышел проводить их. Температура воздуха была ниже 50°. „Я стоял до тех пор, пока не затих последний звук, пока машины, ставшие едва видимыми точками, не растаяли на горизонте. Отныне живой мир перестал существовать. С юга наступала полярная ночь – бледно-черная тень, столь же угрожающая, как и грозовое небо. Нос и щеки стали мерзнуть, и я спустился по лестнице в свое жилище“.

Вернувшись в дом, Бэрд почувствовал, что, помогая загружать вездеход, вывихнул плечо. Жизнь в одиночку начиналась неудачно.

Правда, через несколько дней боль утихла, но плечо окончательно не зажило. Оставшись в одиночестве, Бэрд стал передвигаться медленно и неуверенно. Любое физическое усилие требовало большего напряжения воли, чем он думал раньше. Но подобное испытание нравилось ему, и постепенно жизнь вошла в привычное русло. Он стряпал, убирал комнату, слушал пластинки, читал, играл сам с собой в карты. Совершал ежедневные прогулки вокруг своего жилья, не прекратив их с приходом полярной ночи. Бэрд наслаждался несравненным блеском звезд в холодном небе, феерией южных сияний. „Неведомые события и силы продолжали править Вселенной и находили здесь свое безмолвное и гармоничное отражение. Именно гармоничное – и безмолвие, и тихий ритм, и абсолютный резонанс музыкальной струны, музыка сфер, быть может. Я схватывал этот ритм, становился частью его. И чувствовал, насколько человек слит со Вселенной“. Заветное счастье одиночества.

Однажды Бэрд отошел от домика на триста-четыреста метров, потерял ориентировку и заблудился. Звезды указывали любое направление, но в каком направлении шел он, опьяненный красотой? Полчаса – целая вечность – он кружил на одном месте; его охватила тревога, что он не сможет отыскать нужный снежный холмик, под которым было его жилье. Наконец он различил его в свете электрической лампы: „Думаю, ни один моряк, терпящий бедствие, не испытывал большей радости, даже при виде спасительных парусов“.

5 мая, возвращаясь с прогулки, адмирал потерял сознание буквально на пороге дома. Когда он пришел в себя, то увидел, что лежит в снегу на краю расщелины, в которую едва не свалился. Он поставил два указательных шеста и отправился домой, мучаясь вопросом, почему это с ним произошло.

Еще в начале апреля он нашел утечку в трубке, по которой керосин подавался в печку. Не найдя запасной трубки, он заткнул отверстие пластырем, взятым из аптечки. На время ремонта пришлось погасить горелку, и в домике стало зверски холодно. Когда температура поднялась до нормальной, Бэрд забыл о происшествии. Две или три недели спустя у него несколько раз были приступы головной боли, но он не придавал этому значения. Затем потерял сознание.

Беспокойство располагает к размышлениям. 21 мая после продолжительного беспамятства в доме Бэрд понял, что был не столь уж одинок: у него появился опасный враг по имени угарный газ. В печке образовалась трещина. Его тщетные попытки ремонта с помощью пластыря не дали ничего. Бэрд понял, что погибнет от удушья, если не погасит печь. Но когда он погасил ее, стены жилья стали быстро обрастать льдом. Предстоял выбор – смерть от удушья или смерть от холода.

Разжечь, погасить, разжечь, погасить. Столь немыслимый режим обогрева продолжался долгие дни, недели. Три раза в неделю в назначенное время адмирал выходил на связь с Литтл-Америкой. Он передавал метеорологическую информацию, получал сведения о жизни базы.

Его сообщения всегда были короткими – вначале из-за неумения владеть телеграфным ключом, затем по причине того, что его слова „Все нормально“ стали ложью. А дела складывались все хуже. Бэрд слабел день ото дня, потерял сон; от болей ломило все тело. Он сильно исхудал и не осмеливался даже взглянуть в зеркало. „Оно отражало лицо старого, слабого человека со впалыми щеками, растрескавшимися от мороза губами, с покрасневшими, словно после долгого запоя, глазами. Что-то во мне надломилось. К чему продолжать бессмысленную борьбу“.

Бэрд запретил оказывать ему какую-либо помощь во время полярной ночи. „Даже если я прекращу передачи. Может выйти из строя аппаратура, а я не хочу ставить под угрозу человеческие жизни“. Ведь поиски крохотного снежного холмика в ночной тьме и при температуре -60-65 °C на вездеходах были сопряжены с большой опасностью. Бэрд повторил несколько раз: „Приказ не нарушать ни под каким предлогом“.

Шел конец июня. Бэрд ежедневно передавал морзянкой метеорологическую информацию и неизменное „Все нормально“, когда его запрашивали о состоянии здоровья. Но его корреспонденты чувствовали, что почерк передач постоянно менялся.

– Наверное, он заболел.

– Он сообщил бы об этом.

– Ни в коем случае.

Разгорелись бурные споры. В конце концов было решено предложить адмиралу следующее: одна из исследовательских групп занималась изучением атмосферных и электрических явлений, и ее наблюдения дали бы ценнейшую информацию, если бы их провели одновременно в двух удаленных друг от друга точках. Поэтому два вездехода собирались отправиться в район Передовой базы, если будет получено согласие адмирала. Все ждали решения руководителя экспедиции. Запрос был передан 27 июня. Оператор произнес текст медленно, четко и спокойно. А затем стал ждать ответа. Он пришел через несколько минут: „Подождите“.

Бэрд чувствовал себя отвратительно. Предложение о посылке вездеходов воспринималось как живительный глоток кислорода. Надежда придала ему сил, но чувство долга взяло верх: „Нет. Ты сам сказал, что человеческими жизнями рисковать нельзя“.

Ни одному драматургу не придумать более критической ситуации. Человек стоит перед выбором – смерть от удушья или холода. Человек находится в полном отчаянии (он об этом говорил), но, когда ему протягивают руку помощи, он и хочет и не решается схватить ее. 6 июля радио замолчало, и людей в Литтл-Америке мучает сомнение: „Может, его уже нет в живых?“

Бэрд жив. Ему очень хочется запросить Литтл-Америку о деталях намеченного похода: в каких условиях будут идти вездеходы, смогут ли они взять достаточное количество горючего для пути туда и обратно и т. п.? Сомнения раздирали адмирала: можно ли принимать помощь, ставя под угрозу чужие жизни?

Стены его жилья уже давно покрылись льдом. Мерзнущий больной Бэрд каждый день в назначенный час брался за телеграфный ключ. И не получал ответа. Теперь молчала Литтл-Америка. Почему? „Подчиняться лишь одному человеческому закону – своему собственному“. Это – слова Бэрда. Тщетные мечты!

Адмирал выяснил, что перестал функционировать газогенератор приемопередатчика. Литтл-Америка не слышала его, а он не слышал ее.

Последняя надежда – ручная динамо-машина. Бэрд решил использовать ее. Ручка вращалась с невероятным трудом, а ведь приходилось крутить левой рукой, поскольку правая манипулировала телеграфным ключом.

Наконец 15 июля Бэрду удалось восстановить связь. Его корреспонденты в Литтл-Америке услышали неполный конец его передачи: "…главное, чтобы водители не сбились с пути, отмеченного флажками, и имели достаточно горючего… Ни в коем случае не рискуйте жизнью людей…“ Терзаясь мыслью о собственной ответственности, Бэрд все же согласился, чтобы люди пришли ему на помощь.

Добраться до него оказалось труднее, чем представлялось вначале. Как может вездеход идти вперед в полярной ночи, когда от мороза (-58 °C) замерзает в канистрах керосин?

Вездеход с четырьмя людьми вышел из Литтл-Америки 20 июля. 23-го пришлось вернуться назад. Продрогший от холода Бэрд (он зажигал печку на десять часов из двадцати четырех) воспринял весть о выходе спасателей как возвращение к жизни (он даже приготовил огни, чтобы указать путь вездеходу); сообщение о неудачном старте было как удар кинжалом. Он с трудом прокрутил ручку своего радио. 4 августа вездеход отбыл снова, а 7-го опять повернул назад. Бэрду сообщили об этом, но он был в тот день так измотан, что в конце передачи сообщил: „Не просите меня больше вращать…“ Однако у него достало мужества прибавить: „Я здоров…“ Надежда всегда придает силы человеку. Бэрд снова подготовил огни, сделал воздушного змея, которого решил запустить с горящим хвостом, чтобы указать направление вездеходу. Он запустил его и видел, как он догорает в небе. Ничего… Тогда он включил прожектора с риском обесточить батареи.

10 августа ночью он различил на севере мерцание света. Вездеход? Бэрд не осмеливался поверить в это, но то оказался действительно вездеход, с трудом пробиравшийся по обледеневшему снегу. Время тянулось с ужасающей медлительностью. Десятки раз Бэрд выходил из домика и возвращался обратно. Вечером 11 августа он отчетливо различил фары и неясную тень машины. Адмирал знал, что экипаж вездехода состоит из трех человек. „Я спустился вниз, чтобы приготовить еду для гостей. Опрокинул в кастрюлю две банки обезьяньих консервов и поставил её на огонь“.

Наконец спасатели предстали перед ним. „Помню, что пожал им руки, а Уайт утверждает, что я сказал „Здравствуйте, друзья. Заходите. Каждого из вас ждет тарелка горячего супа“. Если это верно, то клянусь, что и в мыслях не имел изображать веселого человека. По правде говоря, я просто потерял дар речи и не мог выразить свои чувства. Говорили также, что я потерял сознание у подножия лестницы. У меня остались очень смутные воспоминания об этой встрече, но хорошо помню, что стремился скрыть свою слабость“.

Спасатели обращались к Бэрду, а он не понимал их слов. Один из них воспользовался запасным передатчиком и сообщил в Литтл-Америку: „Секретно. Нашли его ослабевшим от отравления газами… В конце мая газы от печки свалили Бэрда… Прошу не оглашать, чтобы не взволновать семью… Он очень слаб, но думаю, что оправится“.

Бэрд выкарабкался. Но продолжалась полярная ночь, а вездеходу не хватало горючего на обратный путь. Трое спасателей прожили с ним вместе еще два месяца, пока всех их не забрал самолет из Литтл-Америки. „Эти два месяца были столь же приятны, сколь ужасны были предыдущие дни, хотя в крохотном помещении нельзя было повернуться, не задев кого-нибудь…“ Спасатели отремонтировали печку (или заменили ее?), привели все в порядок. „Я долго восстанавливал силы… Однако по мере возможности скрывал от своих друзей свою невероятную слабость. Я не заговаривал о прошлом. Они же ни разу не спросили о событиях, предшествующих их приходу. Они поняли все, выгребая грязь из жилища, но промолчали. Необходимость оставаться в любом случае руководителем экспедиции и чувство стыда заставили меня скрыть недавнее прошлое“.

В конце года экспедиция вернулась в США.

В третий раз Бэрд посетил Литтл-Америку в течение южного лета 1946–1947 годов. Он прибыл во главе четырех тысяч человек. Его флотилия состояла из тринадцати военных кораблей, в том числе авианосца, подводной лодки, двух эсминцев, двух ледоколов. Бэрд снова совершил полет к полюсу и снова сбросил флаги. Во время американской операции „Хай Джамп“ было сделано две тысячи аэрофотографий и исследовано 800 тысяч квадратных километров неизведанных земель.

Накануне этой операции, весной 1947 года, французское правительство утвердило проект частного института „Французские полярные исследования“, разработанный Полем-Эмилем Виктором. 20 января 1950 года, через сто десять лет после открытия Дюмон-Дюрвилем Земли Адели, французы вновь высадились на ней. Там была оборудована станция (Порт-Мартен), а в 1952 году появилась вторая станция – Пуэнт-Жеоложи. С этих баз уходили исследовательские группы на борту вездеходов, на собачьих упряжках, на самолетах.

Французские антарктические станции были расширены и модернизированы под руководством Поля-Эмиля Виктора, который написал несколько книг и снял не один фильм о работе в Антарктиде, об условиях жизни исследователей и „оседлого“ персонала. Франция была не единственной страной, которая организовала научные станции на этом громадном континенте ветров. Австралия, Аргентина, Великобритания, Новая Зеландия, Норвегия, СССР, США, Чили, ЮАР и другие имеют здесь постоянные научные базы, и этот список, наверное, не может претендовать на полноту, поскольку Антарктида интересует многих.

Операция „Хай Джамп“ выглядела жалкой по сравнению со средствами, выделенными в 1957 году на проведение Международного геофизического года.

Во время Первого Международного полярного года (МПГ) в 1882–1883 годах несколько наций объединили свои усилия и опубликовали совместный отчет о результатах исследований. Второй МПГ проводился в 1932–1933 годах. Было решено повторять операции по систематическому изучению планеты каждые пятьдесят лет. Согласно первоначальному плану, очередной полярный год должен был состояться в 1982–1983 годах, но ученые решили, что в связи с невиданным развитием науки и техники следует уменьшить интервалы до двадцати пяти лет, и Третий МПГ состоялся в 1957–1958 годах.

В 1957 году в работах по программе Международного геофизического года (МГГ) приняли участие шестьдесят семь стран. Антарктиду изучали целые флотилии судов и самолетов с тысячами ученых, исследователей и специалистов различных областей техники. Были выгружены и сброшены на парашютах тысячи тонн оборудования. Среди множества сведений, собранных во время МГГ, есть информация, над которой следует серьезно подумать. Эта информация касается распределения пресной воды на планете. Оказалось, что 90 % воды в виде льда находится в Антарктиде, 8 % – в Гренландии, 1 % – во всех ледниках мира, и только 1 % составляет жидкость. В книге, посвященной Великому часу Тихого океана, я рассказал о проектах транспортировки айсбергов в районы, где воды мало.

Поль-Эмиль Виктор писал об операции „Хай Джамп“: „Американские ВМС поставили перед экспедицией адмирала Бэрда основную цель – провести испытания различного оборудования в условиях низких температур; то была широкая проверка морской и воздушной техники, сходная с наземными испытаниями, проведенными на Крайнем Севере, в Канаде“. Но не всегда громадные средства, выделенные различными странами на исследование окраин Антарктиды, служили лишь чисто научным интересам.

Но мы уже перешли границы темы Великого часа океанов. Эпопея открытия океанов меняет свою сущность и одновременно остается неизменной. С одной стороны, исследования становятся коллективными и приобретают широкий размах, а с другой – они по-прежнему влекут смельчаков, которые в одиночку или маленькими группами бросают вызов стихиям и сталкиваются почти с теми же трудностями, что и древние мореплаватели. Возможно, что последней формой истинных морских приключений остается яхтсменство. Мы встречались с его отважными представителями и видели, что многие из них не боялись холодных морей. Конкуренты-одиночки трансатлантических гонок, которые выбирают „северный маршрут“, часто оказываются среди айсбергов. Мы помним, как Вито Дюма совершил кругосветное путешествие по ревущим сороковым. А недавно яхта „Дамьен“ Жерома Понсе и Жерара Жанишона стала на якорь на Южном полярном круге.

Но эпопея не закончилась. Я сказал „почти с теми же трудностями“, поскольку трудности все же иные. В наше время яхтсмены ищут их, бросаются в центр опасности, но суда этих спортсменов относятся к шедеврам морского судостроения и снабжены превосходным оборудованием для безопасного плавания, а к тому же в их распоряжении находится точнейшая информация мировой радиосети. Это не умаляет их достижений, поскольку многие ищут не славы и не подвига ради подвига – они стремятся преодолеть самих себя. Заканчивая свое повествование, я хотел бы вернуться в прошлое, в холодные воды Антарктики, где нас ждет встреча с одним из последних исследователей, принадлежащих славной когорте.

1914 год. Офицеру королевского флота Эрнсту Генри Шеклтону исполнилось сорок лет. Мы видели, как этот ирландец в 1909 году с тремя товарищами тащил нарты через горы, упрямо стремясь к полюсу. Они вышли на плато и были в 180 километрах от полюса, но из-за недостатка провизии им пришлось повернуть обратно. Как забыть такую неудачу, как смириться с ней? Когда я гляжу на лежащую передо мной фотографию, то понимаю, что моряк Шеклтон – сколько же было моряков среди полярных исследователей?! – не смирился с поражением. На нем плотная куртка, стиснутые в кулак руки прижаты к бедрам, у него озабоченный и решительный вид.

Посмотрите на карту южных полярных областей. В Антарктическом континенте есть как бы две выемки – море Росса и море Уэдделла. Они не соединяются, их разделяют полторы тысячи километров суши. На современной карте „белых пятен“ нет, а в начале века географы даже думали, что эти моря сообщаются.

– Может, южного континента и не существует, а есть два обширных ледовых пространства – одно у южной оконечности Америки, другое – к югу от Австралии.

Так говорил Отто Норденшельд, племянник Эрика Норденшельда, после путешествия 1902–1903 годов. Это заявление оказалось решающим для немецкого исследователя доктора Фильхнера, который решил проверить предположение Норденшельда в конце 1912 года на судне „Дойчланд“.

– Я высажусь в самой удаленной от океана точке моря Уэдделла, а „Дойчланд“ заберет меня в море Росса. Вряд ли расстояние между ними велико.

„Дойчланд“ был остановлен льдами в море Уэдделла, вмерз во льды, совершил дрейф к северу и освободился из ледяной западни только в декабре 1912 года. Неудача.

Шеклтон следил за попыткой со стороны. Как и Фильхнер, он не верил, что моря сообщаются, но считал – моря лежат близко друг от друга.

– Попробую пройти от одного до другого, но с заходом на полюс.

Он взялся за переоборудование и снаряжение прочного парусно-парового судна „Эндьюренс“. По его планам другой парусник – „Аврора“ (который привез в Австралию экспедицию Моусона) – должен был ждать его в море Росса после успешного пересечения Антарктиды.

В конце июля 1914 года Шеклтон находился в Лондоне и наблюдал за последними приготовлениями готового к отплытию „Эндьюренса“. Как и все, читал газеты. В августе он решил, что об экспедиции не может быть и речи. Он явился в Адмиралтейство за назначением на военный корабль. Через сутки секретарь первого лорда Адмиралтейства сообщил ему:

– Вместо участия в боях вы окажете Великобритании большую услугу, сделав открытие, о котором мечтаете. Вам поручается особое задание.

Конец января 1915 года. Разгар летнего полярного дня над морем Уэдделла. Все паруса подобраны, трехмачтовик застыл во льдах. Он немного накренился среди замерзших ледяных волн, покрытых снегом. В двухстах шагах от судна на более или менее плоской площадке две команды в унтах гоняют с радостными воплями футбольный мяч.

„Эндьюренс“ вмерз во льды 18 января 1915 года. Это слишком рано для южного полярного лета, но в холодных морях нет абсолютных климатических законов. Теперь судно медленно дрейфует в нужном юго-западном направлении. Скоро оно достигнет 77° южной широты. На борту царит бодрое настроение.

В то же время к шельфовому леднику Росса подходит „Аврора“. Она высаживает десять человек, в задачу которых входит устройство складов продовольствия для Шеклтона, идущего со стороны полюса. Скажем сразу, участь членов этой группы довольно печальна: один человек умер от цинги, два утонули, а остальные попали на Новую Зеландию лишь в 1916 году. Но вернемся на „Эндьюренс“.

Зимовка в разгар лета проходит нормально, поскольку у полярных исследователей накопился большой опыт и они имеют отличное оборудование. Шеклтон – образцовый руководитель на корабле, и его любит и уважает вся команда. Март, апрель, май, июнь. Наступает полярная ночь. Кончились футбольные матчи, походы. Началась настоящая зимовка. Она проходит успешно. Все надеются, что весной, в октябре, судно вырвется из плена.

В конце сентября Шеклтон с тревогой замечает, что „Эндьюренс“ вместе со льдами начинает дрейфовать к северу. А льды ревут, словно пробуждающийся великан. Глубины океана в полярном районе достигают 3–5 тысяч метров. Моряки „Эндьюренса“ слышат глухие удары, похожие на пушечную канонаду, затем угрожающе трещит корпус судна. Все разговоры прекращаются. Члены команды молоды, но кто из моряков не слышал о „Жаннетте“ Де-Лонга, раздавленной льдами и нашедшей могилу в Арктике тридцать шесть лет тому назад?

Сильное впечатление оставляет последняя фотография с видом тонущего судна – „Эндьюренс“ раздавлен льдами. Судно, потерявшее свой гордый вид, погружается в снега. Под снегом – лед, а подо льдом – океан. Течь от ударов льдин открылась 25 октября, а 28 октября судно затонуло в точке с координатами 69° южной широты и 51°30 западной долготы. Двадцать восемь моряков едва успели выгрузить на лед съестные припасы, собак и часть оборудования, в том числе шлюпки. Жить можно и в палатках.

Моральный дух не так уж плох: „Мы дрейфуем к северу, а значит, к лету, к долгим дням. На шлюпках мы доберемся до обитаемой земли, или нас подберут китобои. Их часто можно встретить в этих широтах“. Продолжаются научные наблюдения.

Льды дрейфуют к северу, и все считают это хорошим признаком. Но вскоре начались подвижки льдов. Долее оставаться на них было опасно. Шеклтон принимает решение:

– В трехстах километрах отсюда лежит островок Поле. Какая-никакая, а все же суша. Пойдем на шлюпках.

Вначале шлюпки пришлось тащить по льду, поскольку чистой воды не было. Наконец море очистилось. Вперед! Шеклтон находился на 63° южной широты.

Шеклтон решил, что они могут пройти дальше к северу от острова Поле. 15 апреля мини-флотилия добралась до острова Мордвинова (Элефант). Этот клочок суши из группы Южных Шетландских островов лежит на северо-востоке архипелага. Мрачное место без каких-либо признаков растительности – сплошной лед на бесплодной скале. Единственным утешением было сознание, что лед под ногами не растрескается, но на сколько времени хватит продуктов? На этой широте и в этот сезон продолжительность дня и ночи примерно равны, но светлое время становится все короче, близится зима, продовольствия маловато, а надеяться не на что. Даже если британское правительство – а в военное время у него забот по горло – пошлет спасательную экспедицию, кому придет в голову искать потерпевших кораблекрушение на затерянной среди льдов скале необитаемого острова? Поиски вначале начнутся в бухтах моря Уэдделла, а тем временем…

– Оставаться здесь нельзя, – сказал Шеклтон. – Ближайшая обитаемая земля лежит в восьмистах милях к северо-западу. Это Южная Георгия. Там почти всегда зимуют китобои. Но всем вместе нам не уйти: слишком малы шлюпки. Несколько человек отправятся вместе со мной на вельботе, а за остальными мы вернемся на китобойце.

Южная Георгия – еще одна скала. Климат там столь же суров, как и на острове Мордвинова. „Высочайшая вершина вздымается на 2840 метров над уровнем моря. В горах имеется множество ледников“. Моряки „Эндьюренса“ бросают взгляд в направлении, указанном Шеклтоном. Они смотрят на обледеневшие берега, о которые разбиваются гигантские серые волны. Острова разделяет расстояние в 800 миль, то есть полторы тысячи километров.

– Не так уж много!

Преодолеть такое расстояние на самолете – сущие пустяки. Современное судно даже в плохую погоду пройдет 800 миль без особых трудностей. Мне же хочется рассказать, в каких условиях состоялось последнее истинно океанское приключение.

Из четырех шлюпок „Эндьюренса“ три слишком малы для столь долгого плавания. Пригоден только беспалубный вельбот – 6,7 метра в длину, две небольшие мачты, два паруса. В полной тишине Шеклтон назначает пять человек, которые пойдут вместе с ним. Стоит ли им завидовать? Они уходят первыми, но дойдут ли до цели? А если не дойдут, какова будет участь остальных?

В вельбот грузится провизия, пресная вода (растопленный снег). Шеклтон берет карту, секстант, часы, компас, лаг. Вельбот покачивается на волнах в крохотной бухте, которая более или менее защищена от бурного моря. Ждать затишья? Сколько времени?

– По местам! До скорого.

Вельбот на веслах огибает мыс, затем на мачтах поднимаются паруса. Оставшиеся на берегу машут вслед уходящему суденышку.

Поль-Эмиль Виктор писал: „Невероятный подвиг“. И когда вчитываешься в повествование об этом плавании, понимаешь, что Виктор прав. В молодости я с несколькими друзьями терпел бедствие на вельботе (сломалась мачта) у банки Анфар в бухте Сены, прямо перед Гавром. В шторм банка считается гиблым местом. Я далек от мысли сравнивать наше положение с положением экипажа Шеклтона, который боролся с разъяренным морем Антарктиды. Просто мы были в таком же вельботе, и экстраполировать события не представляет особой трудности.

Вельбот – устойчивое морское судно с превосходными мореходными качествами. Двухпарусное суденышко Шеклтона взбирается по откосам водных громадин, от вида которых человека, далекого от моря, берет жуть; когда оно оказывается на гребне волны, его днище наполовину обнажается, и кажется, что вельбот вот-вот опрокинется. Но нет, корма оседает, вельбот садится на волну и скользит вниз, словно по ледяной горке. И вновь взбирается вверх. Вельбот с легкостью минует рифы – либо увлекаемый водоворотами, либо проходя над ними на гребне волны. Через некоторое время люди, сидящие в вельботе, не то чтобы успокаиваются, а просто начинают понимать, что у них есть возможность выдержать любые невзгоды.

Но на вельботе нет палубы. Водяные брызги – а то и весь гребень волны – обрушиваются внутрь, и через час все промокают насквозь. Кроме того, в течение всего путешествия, и днем и ночью, надо вычерпывать воду. Провизия подмокла – вымокшие люди едят пропитанную водой пищу. Есть и пить на этих качелях не так уж приятно, а отправление естественных нужд ставит моряков просто в опасное положение – друзьям приходится держать вас крепче крепкого, чтобы вы не выпали за борт. На звания никто внимания не обращает. „Давайте, капитан. Я держу вас“. Тогда авторитеты и уважение не страдали во время путешествий.

День сменяется ночью, которая больше похожа на ревущий черный хаос. Люди по очереди вычерпывают воду и спят. Человек обладает удивительной приспособляемостью. После трех-четырех бессонных ночей, проведенных в тревоге, разбитые от усталости люди иногда бросают вычерпывать воду, ложатся на дно и в насквозь мокрых одеждах, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить малейшую частицу тепла, забываются в крепчайшем сне. От ярости стихий они словно тупеют – мысль становится тяжелой и неповоротливой; лишь брезжит сознание, что ты еще жив, а шлюпка идет в нужном направлении. Думаю, что каждый моряк возносит тайные молитвы, которые уносит яростный ветер.

Шеклтон спит меньше других, вернее, почти совсем не спит. В его повествовании об этом плавании („Юг, история последней экспедиции Шеклтона“) мало подробностей о том, как ему удалось сохранить правильное направление. В редкие минуты просветления он сумел провести астрономические наблюдения и рассчитать свое местонахождение. Вельбот прошел по прямой от острова Мордвинова до западной оконечности Южной Георгии. И наконец продрогшие моряки увидели на горизонте заснеженную вершину.

Их взорам открылся заледенелый пустынный берег, ничем не отличающийся от берега острова Мордвинова. Но в здешних водах резвились тюлени.

– Грютвикен лежит на противоположной стороне острова, – сказал Шеклтон. – Именно там стоят китобои. Но сначала следует отдохнуть.

До Грютвикена еще 250 километров. Вооружившись палками и ножами, они спешат к лежбищу тюленей. Им удается убить и нескольких не умеющих летать птенцов альбатросов. Не знаю, смогли ли они разжечь огонь или съели мясо сырым; вряд ли можно проявлять привередливость в условиях ледяного ада. Они отъедались пять суток. Иногда их лица ласкало бледное антарктическое солнце.

Шеклтон четко знал свои обязанности.

– Вначале пойдем на вельботе к востоку. А когда минуем самую высокую часть острова, перейдем через горы прямо к Грютвикену.

Морское путешествие длилось еще несколько дней. Затем вельбот вытащили на сушу, перевернули и спрятали под ним морские снасти. Пользоваться им, может, и не придется, но кто знает? Я уже говорил, что в горах Южной Георгии много ледников, а идти по ним без специального снаряжения неудобно. Но разве трудности могут остановить людей Шеклтона? Когда они увидели Грютвикен с его темными хижинами, дымами, грубоватыми парусниками на серой воде, им показалось, что они попали в рай. Норвежцы встретили их радостно, и в честь удачного завершения похода было выпито немало водки.

Но на острове Мордвинова ждали двадцать два человека с запасом провизии всего на несколько недель. Любой капитан был готов отправиться на выручку. Через сутки в жестокое море вышел парусник.

– Море не жестоко, – говорил мне Марк Линский, один из самых отважных и умелых яхтсменов дальнего плавания. – Оно просто безразлично. Оно игнорирует человека, который на его безбрежной поверхности выглядит крохотной, ничтожной букашкой. Нулем.

Шеклтон, сидя в дозорной бочке парусника, с тоской ощущал это космическое безразличие моря. Во время своего перехода он и его моряки использовали все свои морские знания, силы, терпение, мужество. Счастливое завершение экспедиции было близко, но холодное море в который раз сказало нет.

Наступила антарктическая зима. Море начало замерзать, окружая парусник льдами. Идти дальше было невозможно.

– Надо поворачивать назад, – сказал Шеклтон.

Поворот назад вовсе не означает отказа от борьбы. Норвежский капитан тут же принял разработанный Шеклтоном план – идти за помощью в Пунта-Аренас в Магеллановом проливе.

– Я знаю, что у них есть буксир. На всех парах и с помощью Бога мы доберемся до острова Мордвинова по полыньям.

Пунта-Аренас. В 1915 году в городке насчитывалось 20 тысяч жителей. Это самый южный, а следовательно, и самый скучный город Американского континента. Рыбная ловля и консервирование мяса. Дым и туман расходятся лишь тогда, когда ледяной ветер врывается в узкий коридор Магелланова пролива. Двое суток Шеклтон не отходит от телеграфа. Чилийское правительство выделяет для спасателей крупный буксир.

Потерпевшие кораблекрушение, намерзшиеся и наголодавшиеся на острове Мордвинова надежды не потеряли. Они знали: капитан не бросил их на произвол судьбы. И были уверены, что он не погиб: его знания, энергия, силы говорили за него. Он всегда знал, что делал, и уже не раз избавил их от смерти в этой экспедиции; для них он был сверхчеловеком. Шеклтон должен прийти за ними даже во тьме антарктической ночи – они верили в него, как в Бога. И когда на горизонте над серым, усеянным айсбергами морем (это было 30 августа 1916 года) показался дым, они поняли, что не обманулись в своих ожиданиях.

Я уже говорил, что Шеклтон опубликовал свой рассказ „Юг, история последнего путешествия Шеклтона“ в 1919 году. Решил ли он отказаться от новых путешествий, или у него появилось предчувствие? В сентябре 1921 года он уходит из Англии на борту „Квеста“ и снова берет курс на юг, в Антарктиду. Он отдает якорь в порту китобоев Грютвикен (Южная Георгия), куда добирался в прошлый раз на вельботе. И там скоропостижно умирает в возрасте сорока восьми лет. Хотя холодные моря и убивают, но влекут они к себе не меньше других.

1

Дюйм – единица длины в английской системе мер, равна 1/12 фута, или 2,54 см. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Offshore – в открытом море (англ.).

3

Платон (428 или 427-348 или 347 до н. э.) – древнегреческий философ-идеалист, ученик Сократа. Учение Платона представляет собой первую классическую форму объективного идеализма. Основным сочинением Платона явились «Диалоги» (важнейшие из них «Апология Сократа», «Федон», «Пир», «Федр», «Государство», «Теэтет», «Софист», «Тимей»).

4

Сократ (ок. 470-399 до н. э.) – древнегреческий философ, один из родоначальников диалектики как метода отыскания истины путем постановки наводящих вопросов – так называемого сократического метода. Цель философии по Сократу – самопознание как путь к постижению истинного блага. Для последующих эпох Сократ стал воплощением идеала мудреца.

5

Солон (между 640 и 635 – ок. 559 до н. э.) – афинский архонт, провел реформы, способствовавшие ускорению ликвидации пережитков родового строя. Античные предания причисляли Солона к семи греческим мудрецам.

6

Теократия – форма правления, при которой глава государства (обычно монархического) является одновременно и религиозным главой.

7

Аристотель (384-322 до н. э.) – древнегреческий философ и ученый. Учился у Платона в Афинах. Воспитатель Александра Македонского. Основоположник формальной логики. Сочинения Аристотеля охватывают все отрасли тогдашнего знания.

8

Плутарх (ок. 45-ок. 127) – древнегреческий писатель и историк. Главное сочинение – «Сравнительные жизнеописания», включающее 50 биографий выдающихся греков и римлян.

9

Уэд – арабское название сухих долин в Сахаре и на Аравийском полуострове.

10

Геродот (между 490 и 480-ок. 425 до н. э.) – древнегреческий историк, прозванный «отцом истории». Автор сочинений, посвященных описанию греко-персидских войн с изложением истории государства Ахеменидов, Египта и др. Дал первое систематическое описание жизни и быта скифов.

11

Пуническим языком римляне называли один из диалектов финикийского языка.

12

Генрих Мореплаватель (1394-1460) – португальский принц, сын короля Жуана I, организатор морских экспедиций, предпринятых с целью исследования северо-западного побережья Африки, а также нахождения пути в Индию. Экспедициями Генриха Мореплавателя было открыто множество островов и мысов на западном побережье Африки. Проникнув затем в глубь материка, португальцы исследовали (1455-1456 гг.) часть бассейнов рек Сенегала и Гамбии. Открытия Генриха Мореплавателя положили начало португальской колониальной политике по ограблению и закабалению негритянского населения Африки.

13

Речь идет о косых треугольных парусах, изобретенных мореплавателями северо-западной части Индийского океана. Этими парусами до сих пор пользуются арабы. Позднее парус этого типа проник к народам Средиземного моря и получил название латинского.

14

Эспаньола – ныне остров Гаити.

15

Кацик (касик) – индейский вождь в Мексике, Вест-Индии и Центральной Америке (до испанского завоевания).

16

Конкистадоры – участники испанских грабительских завоевательных походов в Центральную и Южную Америку в конце XV-XVI вв., с неслыханной жестокостью истреблявшие и порабощавшие, коренное население.

17

Америго Веспуччи (1451-1512) – мореплаватель, участвовавший в нескольких путешествиях в Новый Свет (Америку) в 1499-1504 гг. Наибольшее значение имело третье путешествие (1501-1502 гг.) вдоль берегов Бразилии, а оттуда к острову Южная Георгия. Предложение назвать открытые Америго Веспуччи территории «страной Америго» было сделано картографом Мартином Вальдземюллером. В 1510 г. в Кёльне появляется карта под названием «Terra America». После этого такое название стало встречаться на многих картах и глобусах для обозначения Южной Америки; впоследствии оно было распространено и на материк Северной Америки.

18

Мануэль I (1469-1521) – португальский король (1495-1521 гг.). При Мануэле I средневековая Португалия достигла наибольшего политического и экономического подъема. Снаряженными в период его правления экспедициями Васко да Гамы и Кабрала было положено начало колониальному могуществу Португалии.

19

Альгвасил – судейский, а также полицейский чин в Испании.

20

Так французы именовали Ньюфаундленд.

21

Черепаший остров – небольшой остров Тортуга (исп. Черепаха) у северного берега острова Гаити.

22

Елизавета Тюдор (1533-1603) – английская королева (1558-1603 гг.). Внешняя политика ее заключалась в усилении торговой и колониальной экспансии, грабеже Ирландии и испанских колоний, покровительстве пиратским операциям и освоению Полярных морей. Борьба с Испанией за преобладание на море закончилась победой Англии (разгром Непобедимой армады в 1588 г.).

23

В 1876 г. по инициативе премьер-министра Великобритании Дизраэли английской королеве Виктории (1837-1901) был присвоен титул «императрицы Индии».

24

Рисвикский мир был подписан между Францией и Аугсбургской лигой после войны 1688-1697 гг. Франция отказалась от большинства территорий, захваченных ею после Нимвегенского мира 1678-1679 гг. (но Страсбург и др. земли в Эльзасе сохранила).

25

Non Such означает «несравненный» на английском языке, Sans Pareil – на французском.

26

Война за Испанское наследство (1701-1714) началась после возведения Францией на испанский престол Филиппа Бурбона (внука Людовика XIV). Против франко-испанской коалиции выступила коалиция Великобритании, Голландии, Австрии, Пруссии и др. По окончании войны Филиппу Бурбону была оставлена Испания с ее заморскими колониями. Австрийские Габсбурги получили испанские владения в Нидерландах, в Италии, Великобритания – Гибралтар и Маон и ряд владений в Северной Америке от Франции. Усиление английского морского и колониального могущества было главным результатом войны.

27

Эльдорадо (исп. el Dorado – букв, золоченый, золотой) – несуществующая страна, будто бы богатая золотом и драгоценными камнями, которую в XVI в. искали на территории Латинской Америки конкистадоры. Со временем название «Эльдорадо» стало употребляться в переносном смысле для обозначения страны богатств и сказочных чудес.

28

Узел – внесистемная единица скорости, применяемая для определения скорости судов. 1 узел соответствует 1 морской миле в час, или 1,852 км/ч=0,5144 м/с.

29

Чашечку чая (англ.).

30

1 кабельтов составляет 185 м.

31

Жерико Теодор (1791-1824) – французский живописец и график. Основоположник романтизма во французской живописи.

32

Делакруа Эжен (1798-1863) – выдающийся французский живописец, крупнейший представитель романтизма во французском искусстве. Автор известной картины «Свобода на баррикадах» (1831г.).

33

Квакеры (самоназв. – Общество друзей) – члены религиозной христианской общины, основанной в середине XVII в. в Англии. Квакеры отвергают институт священников, церковные таинства, проповедуют пацифизм, занимаются благотворительностью.

34

«Приходите немедленно, опасность» (англ.).

35

Буревестник (англ.).

36

Дорада, или золотистая макрель – крупная рыба низких широт.

37

Строка из стихотворения «Человек и море» французского поэта Шарля Бодлера (1821-1867).

38

Сампан – деревянное плоскодонное одномачтовое судно, распространенное у народов Юго-Восточной Азии, передвигающееся с помощью весел и паруса.

39

Брахицефалы – люди, у которых ширина головы составляет 0,81 ее длины (короткоголовость); долихоцефалы – люди, у которых ширина головы составляет 0,75 ее длины (длинноголовость).

40

Перл-Харбор – военно-морская база США на Гавайских островах. 7 декабря 1941 года японская авиация нанесла внезапный удар по Перл-Харбору и вывела из строя основные силы американского Тихоокеанского флота. Это явилось началом войны на Тихом океане.

41

Табу – система запретов на совершение определенных действий (употребление каких-либо предметов, произнесение слов и т. п.), нарушение которых, по суеверным представлениям, карается сверхъестественными силами. Табу регламентировали важнейшие стороны жизни человека и прежде всего обеспечивали соблюдение брачных норм.

42

Реконкиста (исп. Reconquista, от reconquistar – отвоевывать) – отвоевание коренным населением Пиренейского полуострова в VIII-XV вв. территорий, захваченных арабами (точнее маврами). К середине XIII в. в руках арабов остался лишь Гранадский эмират (пал в 1492 г.). Отвоевание сопровождалось заселением и экономическим освоением опустошенных войной земель.

43

В 1493 г. папа Александр VI Борджиа произвел так называемый первый раздел мира. Специальной буллой папа предоставил кастильской короне права на земли, которые будут открыты «против западных частей и на океане» и не принадлежат какому-либо христианскому государю. Следующая папская булла даровала кастильским королям в вечное владение все острова и материки к западу и югу от линии, проведенной от «арктического полюса до антарктического полюса».

44

Целью всей своей политики Карл V (1500-1558) провозгласил создание всемирной христианской монархии. Попытки Карла V реализовать эту программу вылились в многочисленные захватнические войны: с Францией (Итальянские войны 1495-1559 гг.), с Турцией (экспедиция в Тунис в 1535 г., в Алжир в 1541 г.). В Германии Карл V вел в 40-50-х гг. XVI в. войны с протестантскими князьями.

45

Орден Иисуса (лат. «Societas Jesu») – орден иезуитов, основанный в 1534 г в Париже Игнатием Лойолой. Орден стал главным орудием Контрреформации. Основными принципами организации ордена являются строгая централизация, повиновение младших по положению старшим, абсолютный авторитет главы ордена. Иезуиты были исполнителями самых коварных и тайных планов папской политики.

46

Буддизм – одна из трех (наряду с христианством и исламом) мировых религий. Возник в Древней Индии в V в. до н. э. Признавая бессмертие души, буддисты верят в ее переселения, которые совершаются в следующем порядке: сначала она воплощается в животных, затем в человека, гения, бодисатву и, наконец, достигает нирваны, т. е. состояния покоя и совершенства, чем и завершаются переселения. Конфуцианство – этико-политическое учение в Китае, основы которого были заложены в VI в. до н. э. Конфуцием. Конфуцианство объявляло власть правителя священной, дарованной небом, а разделение людей на высших и низших – всеобщим законом справедливости. Со II в. до н. э. и до Синьхайской революции 1911-1913 гг. конфуцианство являлось официальной государственной идеологией.

47

Суперкарго – лицо, ведающее на судне приемом и выдачей грузов, а также наблюдающее за состоянием трюмов; обычно второй помощник капитана.

48

Обсидиан – однородная стекловатая вулканическая горная порода (обычно темных тонов), с раковистым, режущим изломом. Употребляется в качестве поделочного камня. Обсидиан применялся еще первобытным человеком для изготовления наконечников стрел, скребков и т. п.

49

Имеется в виду прусский король Фридрих II (1712-1786), крупный полководец, принимавший активное участие в ряде захватнических войн в Европе (Силезские войны 1740-1742 гг. и 1744-1745 гг.; война за Австрийское наследство 1741-1748 гг.; Семилетняя война 1756-1763 гг.; первый раздел Польши 1772 г.). Отличаясь как государственный деятель исключительным цинизмом и вероломством, Фридрих II своей политикой способствовал многочисленным перестановкам членов различных коалиций и их распаду.

50

По итогам Семилетней войны (1756-1763 гг.) от Франции к Великобритании перешли Канада, Восточная Луизиана и большая часть владений в Индии.

51

Кифера (ныне Китара) – остров, расположенный на юго-востоке Пелопоннеса, где в древности процветал культ богини красоты и любви Афродиты.

52

Помпельмусы – вечнозеленые деревья и кустарники рода цитрусовых со сладкой и кислой мякотью.

53

Туземец, вывезенный из предшествующего плавания.

54

Ныне остров Тайвань.

55

Речь идет о Великой французской революции 1789-1794 гг.

56

Bellevue – «прекрасный вид» (франц.).

57

Сельва – бразильское название влажно-тропического вечнозеленого леса в странах Южной и Центральной Америки, принятое и в географической литературе.

58

Калифорнийское землетрясение 1906 г. унесло жизни 500 человек. Интенсивность его достигала 8-12 баллов по шкале Меркалли. Огромный ущерб был нанесен сильнейшим пожаром, возникшим в Сан-Франциско после землетрясения.

59

Папскими буллами 1491 и 1493 гг., а затем Тордесильясским договором 1494 г. были поделены сферы колониальных захватов между Испанией и Португалией. Разграничительная линия проходила приблизительно по 38° западной долготы. К западу от этого меридиана простирались владения Португалии, к востоку – Испании.

60

Протазан – копье с плоским наконечником, насаженным на древко. Общая длина его с древком достигала 2,5 м и более. Являлся оружием ландскнехтов в XVI в. и телохранителей при феодалах в XVII в.

61

Лессепс Фердинанд Мари де (1805–1894) – французский инженер-предприниматель, дипломат, почетный член Петербургской Академии наук (1876 г.). Руководил в 1859–1869 гг. строительством Суэцкого канала, получив на его прорытие концессию от правителя Египта. Возглавлял акционерное общество по прорытию Панамского канала, впоследствии обанкротившееся.

62

Институт Франции – основное официальное научное учреждение Франции, созданное в 1795 г. Объединяет пять академий: Французскую академию, Академию надписей и изящной словесности, Академию наук, Академию искусств, Академию моральных и политических наук.

63

Пеммикан – пищевой продукт; представляет собой твердую пасту из высушенного на солнце и измельченного в порошок мяса оленя и бизона, смешанного с растопленным жиром и соком кислых ягод.

64

Шноркель – специальное устройство на подводных лодках, позволяющее осуществлять движение в подводном положении с помощью двигателей внутреннего сгорания (дизелей) и производить зарядку аккумуляторных батарей, не всплывая на поверхность.

Content

Блон Жорж Великий час океанов. Том 2

Жорж Блон АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН

НЕБЫВАЛЫЕ КОРАБЛИ

ВНАЧАЛЕ БЫЛА ЗАГАДКА

ДРАКОНЫ СТУДЕНОГО МОРЯ

КОРАБЛИ УХОДЯТ В НЕИЗВЕСТНОСТЬ

ПИРАТЫ, ФЛИБУСТЬЕРЫ, КОРСАРЫ

ВОКРУГ МЫСА ГОРН, ПУТЬ БЕСПРИМЕРНОГО МУЖЕСТВА

СКОРОСТЬ КОРАБЛЕЙ. ОТ «МЕЙФЛАУЕР» ДО ПРИЗЕРОВ ГОЛУБОЙ ЛЕНТЫ

И НЕБО НАД НИМ АТЛАНТИЧЕСКОЕ

ВЕЛИКАЯ АРМИЯ ПОГИБШИХ НА МОРЕ

АТЛАНТИКА ДАЛА ЕВРОПЕ ВСЕ

«СВОБОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК, ЛЮБИТЬ ВСЕГДА ТЫ БУДЕШЬ МОРЕ!»

Жорж Блон ТИХИЙ ОКЕАН

ВОЛНА С ВОСТОКА, ВОЛНА С ЗАПАДА

ПИОНЕРЫ И РОБИНЗОНЫ

БУГЕНВИЛЬ, ИЛИ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

НЕПОКОЛЕБИМЫЙ ДЖЕЙМС КУК

«НЕТ ЛИ ВЕСТЕЙ О ЛАПЕРУЗЕ?»

ОСТРОВА ПРИБЫЛОВА

САМЫЙ ЗНАМЕНИТЫЙ МЯТЕЖ

СОВРЕМЕННЫЕ ПИРАТЫ

ПО ВОЛНАМ ТИХОГО ОКЕАНА

НЕУДАЧИ ОТВАЖНЫХ

ОТ НЕБА ДО МОРСКИХ ПУЧИН

ОДЕРЖИМЫЙ МОРЕМ

Жорж Блон ПОЛЯРНЫЕ МОРЯ

«ЛУЧШИЕ ОФИЦЕРЫ И МАТРОСЫ…»

СЕВЕРО-ВОСТОК ИЛИ СЕВЕРО-ЗАПАД?

ВОЛЯ АМУНДСЕНА

ШАРКО, ИЛИ ВОПЛОЩЕНИЕ ДОБРОТЫ

ПОБЕДА НА ДВУХ ПОЛЮСАХ

КРУШЕНИЕ „ИТАЛИИ“

ВОЙНА И МИР В АРКТИКЕ

ПОСЛЕДНЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

1