Ахматова Яна

Не крестите атеиста! Сборник рассказов

Не крестите атеиста!

Владислав родился сторонником научного скептицизма.

Самым надежным средством достижения знаний о мире для него всегда было собственное исследование. Вся информация добывалась им самостоятельно и на веру ничего не принималось.

Где-то начиная с двух-трех лет, он вывел свою первую формулу: половой член – это частное, но мощное проявление естества, которое всегда поможет восстановить истину.

Владику три годика. Из когда-то большой станицы, а теперь просто маленького городка под Воронежем мальчика вот уже вторые сутки везут во Владивосток, чтобы показать бабушке. В вагоне ребенок с белыми кудрями, загнутыми черными ресницами и умным выражением лица покорил пассажиров своей миловидностью и недетской сообразительностью. Тетя с верхней полки, которая то и дело восхищалась им, была даже навязчива. В качестве отвратительного для Владислава комплимента она говорила, что мальчик таким красивым быть не может… Мальчики просто не бывают такими хорошенькими!

– Ты, наверное, девочка! – ласково твердила тетка.

Владик отвечал с рациональностью взрослого мужчины:

– Тетя, я не девочка! Я – мальчик!

– Ой, да не может этого быть! – не унималась соседка по купе. – Такие нежные белые кудряшки могут быть только у девочки!

– Тетя, я вам уже сказал, что я мальчик! Меня зовут Владик! – строго напоминал слегка раздраженный ребенок.

– Я не верю! – заигрывала уже надоевшая тетя. – Это неправда! Ты девочка!

– Тогда смотри! – сказал уставший Владик.

Он аккуратно отложил свою машинку в сторону. Затем взобрался на нижнюю полку, чтобы сидевшей напротив женщине было хорошо видно. Встал в полный рост, неожиданно быстро спустил с себя штанишки и гордо показал тетке свое не по-детски пухлое мужское хозяйство.

Мальчик абсолютно не стеснялся! Владислав был естествоиспытателем. Самостоятельно он накопил достаточно начальных знаний о природе, чтобы понимать главное различие между мужчиной и женщиной. С чувством собственного достоинства ребенок демонстрировал принадлежность к сильному полу. Так стоял он до тех пор, пока его мама не очнулась и не натянула штанишки наверх.

Заработав авторитет у всего мужского населения вагона, Владик уже в здоровой обстановке уважения доехал до Владивостока…

В условиях дефицита религиозного убеждения (у его родителей отношение к религии было прохладное), и вдобавок, имея прочное отсутствие интереса ко всему необъяснимому или сверхъестественному, Владислав рос атеистом.

С весны по осень он развлекался тем, что на пруду ловил пескарей, да бил камнями ни в чем не повинных лягушек. Но довольно скоро все же сменил занятие на более достойное и со своим приятелем искал любовные парочки в ореховой роще, чтобы подсматривать за их незатейливыми сексуальными утехами.

Чуть позже скептический образ мышления и технический склад ума Владика определили его интерес к точным наукам: ему полюбилась физика и математика. Он поступил в тогда еще Ленинградский политехнический институт и через пять лет успешно выпустился как инженер-механик.

На пятом курсе Владислав познакомился со мной, но к женитьбе интереса не имел. Видя такое индифферентное отношение к узакониванию сексуальных отношений, примерно через год я решила использовать его хотя бы в качестве донора генетического материала. Материал был качественный: зеленые глаза, мощный костяк и атлетическое телосложение, высокий рост, крепкое здоровье, превосходные зубы, блестящие волосы каштанового цвета, хорошо увлажненная кожа, отличная способность к обучению, потрясающая память и отсутствие синдрома привыкания к алкоголю, что в спивающейся России было ключевым обстоятельством.

Безукоризненная печень! Это тоже был очень значимый фактор!

Таким образом, у Владислава появилась первая дочь. После этого, почему-то в душе считая себя офицером и следуя воображаемому офицерскому кодексу, он решил жениться. Так началась наша семейная жизнь.

Годам к тридцати, когда стали рождаться дети у родственников и друзей, мужу регулярно поступали предложения сделаться крестным отцом.

Обратите внимание, что при выборе крестных родителей, церковь рекомендует ориентироваться на благочестие и духовность. Надо честно признаться, что эти качества решительно отсутствовали у Владислава! О каком благочестии или духовности можно говорить, если мужчина, пропустив однажды во время христианского поста завтрак и обед, чуть не помешался рассудком! А пойдя со мной на концерт духовной музыки, он так драматично перекрыл своим храпом орган, что исполнителю пришлось даже оглянуться. В общем – ни благочестия, ни духовности…

Добротный крестный для друзей и родственников представлялся по-другому. Главный козырь – это прочное материальное положение!

Первой попросила двоюродная сестра Владислава:

– Будь крестным моему Сашке!

– Крестным? А что это такое? – приподняв бровь, спросил муж.

– Ну как что? – сестре показалось, что ее брат шутит. – Пойдем в церковь, и батюшка покрестит Сашу. А тебе самому ничего делать и не надо будет! – поспешила уверить она, чувствуя где-то на подсознании, что преградой на пути приобретения ее сыном нужного крестного может стать замысловатость церемонии.

Простота обряда пленила Владислава, и он согласился. Тут вмешалась бабушка и напомнила: «Он же у нас некрещеный! Его самого сначала надо покрестить.»

– Хорошо, мы это учтем. – ответила сестра и договорилась с батюшкой о крещении брата вместе с сыном Сашей.

Словом, мужа благополучно крестили и одновременно с этим он первый раз стал крестным отцом.

Шло время. Владислав жил за три тысячи километров от своего племянника и функции крестного отца никак не выполнял. Легкий алюминиевый крестик, появившийся у него после церемонии быстро затерялся. Обряд забылся, и память о нем вытеснилась бурной питерской жизнью мужа, его работой и чтением научно-технических статей милитаристского уклона в качестве хобби. Истребители, бомбардировщики, самолеты-невидимки являлись маниакальной любовью Владика.

У ровесников между тем продолжали рождаться дети. Спрос на крестных отцов был велик. В семье давнего друга появляется очередной ребенок. Владислава снова просят оказать честь.

– Но у меня уже есть крестный сын! – резонно возразил муж.

– Это нормально! – ответили ему. – Ты можешь иметь столько крестников, сколько пожелаешь.

Владислав желал иметь спокойствие, поэтому не стал сопротивляться и принял предложение.

В пригороде Санкт-Петербурга, во Всеволожске – на Румболовских высотах, на территории старинного парка бывшего имения князей Всеволожских, стоит храм Спаса Нерукотворного Образа. Там и провели таинство крещения.

Вернувшись с торжественного мероприятия, муж вытащил из кармана небольшой крестик.

– Вот… Это мне дали… – безразлично сказал он. – Меня там, кстати, и покрестили…

Мой рот самопроизвольно открылся.

– Как это покрестили? – не поняла я, надеясь, что не расслышала…

– Ну, поп спросил крещеный ли я. Я сказал, что нет. Поэтому меня и покрестили. – невинно признался инженер-механик.

– Дорогой, но ведь ты уже крещеный! Ты что забыл?

– Я ничего не забыл! Я некрещеный!

– А то, что ты являешься крестным отцом Саши тебе ни о чем не говорит?

– Нет! – воинственно отреагировал муж и продолжил читать статью о палубном истребителе с крылом обратной стреловидности, разработанным в ОКБ имени Сухого. «Беркут» занимал все внимание последних трех дней Владислава, и отвлечение на церковный обряд прошло как во сне.

Мне оставалось только пожать плечами. Вступать в бессмысленные споры с этим атеистом у меня не было желания.

Пролетело еще пять-шесть лет. Мы эмигрировали в Канаду и поселились в Ванкувере. Теперь сослуживец мужа, как-то позвонив по телефону, попросил:

– Влад, мы в русском монастыре хотим покрестить нашу маленькую Конкордию. Окажи честь: будь крестным отцом! Тебе делать ничего не надо – это чистая формальность.

– Я уже являюсь крестным отцом, – начал было муж, и, немного поморщившись, добавил, – а впрочем, да… я могу иметь столько крестников, сколько пожелаю…

Повернувшись ко мне, он спросил:

– А что это за имя такое Конкордия? Почему они так ее назвали?

– Вот как раз и спросишь у своего приятеля на крестинах. Я понятия не имею…

Забегая вперед, скажу, что Владислав так и не узнал, почему ребенка назвали этим именем. Вернее, он спросил и ему ответили, но ответ моментально вылетел из головы мужа…

За несколько дней до крещения вместе со всей компанией я тоже решила съездить в русский православный монастырь, дабы посмотреть, что он из себя представляет в Канаде.

Монастырь оказался обычным деревянным домом, в котором имелась приспособленная комната для молитв и других церковных обрядов. Ничего интересного из того, что я люблю в церквях: ни старины, ни духа прошлых столетий…

Зато батюшка мне понравился! Отец Роман был общительный, еще довольно молодой человек. Он с большим увлечением рассказывал, как держал ульи прямо в центре Ванкувера на крыше двадцатипятиэтажного дома. Я интересовалась сельским хозяйством, поэтому наш разговор с ним был живой и интересный. Мы переходили от умирающих как никогда в этом году пчел к липам, от лип – к гречихе и кукурузе, а от кукурузы как-то перескочили на поросят.

Друзья наши, имеющие желание провести священное таинство крещения, не выдержали:

– Мы бы хотели дочку покрестить.

– Конечно! – очнулся отец Роман. – Кто будет крестным отцом?

– Вот этот господин. – указали на мужа друзья.

– Вы крещеный? – спросил батюшка, подозревая, что безучастного вида “господин” скорее всего никогда не был в церкви.

Если Владиславу задают вопрос, то обычно я имею свойство отвечать за него. Это повелось давно. Действую я так. Если по мужнину затуманенному взору я вижу, что во время вопроса он продолжает думать о поворотных консолях крыла бомбардировщика Ту-22М3, Бэкфайра, то значит надо отвечать мне самой. В противном случае люди могут подумать, что я замужем за идиотом. И я отвечаю четко и быстро!

Вот и в этот раз я уже повернула голову к Роману, но муж внезапно опередил меня и тихо, но твердо ответил: «Нет».

Съежившись и втянув в себя почти вылетевшее «да», я в шоке уставилась на любимого! Глаза мои, вероятно, выкатились из орбит сильнее обычного, потому что Владислав странно на меня смотрел.

Что же мне сейчас делать-то? – думала я, нервно изыскивая возможные варианты. Внезапно признаться батюшке, что мой благоверный забыл о двойном крещении?

Просто вот так, лениво облокотившись на угол стены, и, как бы подавляя подступающую зевоту, сказать: «На самом деле, отец Роман, Владислав пошутил. Он уже два раза крещен!»…

Хорошо, а вдруг Роман потом спросит, почему два раза крещен? Что отвечать?! Нет, это не пойдет… Крестный отец, который запомнить не может, что он дважды православный христианин! Какие уж тут шутки… Стыдно… Перед богом тоже как-то неудобно – он же все видит…

А можно так. Резко вскрикнув, захохотать на весь этот деревянный дом и прямо в середине безудержного хохота, согнувшись от фальшивых спазмов в районе диафрагмы, выдавить из себя: «Да этот идиот уже два раза крещен!» – и, продолжая закатываться от смеха, пытаться вынудить всех смеяться… Нет, это тоже чушь… Слово «идиот» здесь нельзя употреблять, хотя очень хочется.

Находясь в ступорозном состоянии и делая вид, что меня сильно заинтересовал Николай Чудотворец, я измышляла, каким способом объявить святому отцу о недоразумении… Но момент был упущен и признаваться было поздно! Батюшка уже успокоил вопрошавших, сказав, что обряд крещения пройдет для всех вместе.

– Приезжайте ровно через неделю. К десяти часам утра. – подытожил он.

Да, такого потрясения, связанного с очевидными признаками безумия мужа, я еще не испытывала! Случилась, правда, несколько лет назад история с баяном. Но все же изумление от игры на баяне не было таким шокирующим! Да и безумие тогда вроде не проявлялось.

Дело было в гостях у тетки Кимы. На шифоньере стоял баян в чехле – сын тетки, который в тот момент служил в армии, довольно бойко играл. Я, зная, что муж мой отучился семь лет в музыкальной школе по классу баяна, попросила его сыграть. Все равно что, все равно как, лишь бы звуки произвести из дремлющего инструмента. Ведь после окончания школы тогда прошло-то всего лет шесть-семь.

Владислав помялся, но потом согласился, удобно сел на табурет и уверенной, профессиональной хваткой взял в руки баян. Он настроился, сосредоточился, положил пальцы на нужные клавиши. Взгляд его сделался чрезвычайно умным.

Все замерли, ожидая первых аккордов!

Как сжатая пружина, напрягшись, потенциальный баянист сидел целую минуту, готовый в любую секунду грянуть «Амурские волны» или «На сопках Маньчжурии».

Внезапно, не издав ни единого звука, в полной тишине, он отложил инструмент и сказал, что ничего не помнит!..

Как?! Как это – ничего?

Изумленная, я сидела, даже слегка приоткрыв рот. Я не верила, что шоу уже закончилось!

– Ну хотя бы звук от двух любых нажатых клавиш при незначительном движении меха ты мог произвести?! Просто, чтобы узнать, как звучит баян! Может он только хрустит и чавкает! Неужели не любопытно хотя бы поизвлекать звуки из него?!

Тусклая попытка продемонстрировать музыкальные навыки сильно впечатлила меня тогда… Признание же отцу Роману в том, что он, Владислав, некрещен – потрясло и ошеломило… У меня даже возник вопрос: а что я вообще знаю про этого “господина” с которым живу и от которого у меня уже двое детей? И знает ли он про меня что-нибудь? На глубинном уровне… Скорее всего, ничего существенного он не знает. Ну, может, только то, что я почти не разбираюсь в автомобилях и различаю их исключительно по цвету… А вот любой стратегический бомбардировщик я теперь могу определить без затруднений. Особенно произведения КБ Туполева. Даже Ту-22М от Ту-22М3 я отличу с первого взгляда. Не знаю кто как, а мне достаточно посмотреть на конструкцию воздухозаборников и сразу станет ясно, какая модификация перед вами.

Или, скажем, истребители-перехватчики – тоже проблем не возникнет с определением. Особенно если это наши самолеты – разработанные в ОКБ Сухого или Микояна-Гуревича. А вот с французскими Миражами, американскими Дугласами и с немецко-британскими Торнадо у меня еще путаница. Торнадо меня обескураживает по причине того, что его позиционируют и как бомбардировщик, и как перехватчик одновременно!..

Вот, вероятно, в общих чертах все, что знает про меня Владислав.

Медленно я приходила в себя… Наконец оправившись от шока, я вышла из монастыря, и отойдя подальше от входа, накинулась на мужа:

– Ты что же это, мерзавец, делаешь?! Ты почему позоришься сам и меня позоришь перед Всевышним нашим? Зачем ты сказал, что… – тут внимательно вглядевшись в лицо Владислава, я осознала, что далее продолжать было совершенно бессмысленно. Глаза мужа плотно затуманились, как будто он находился в состоянии наркотического угара. Выглядел будущий крестный отец Конкордии в высшей степени отрешенно и даже походил на тихого умалишенного. На месте родителей я бы такого типа близко к ребенку не подпустила.

Ну, разумеется! Как же я раньше не догадалась? Храмы, церкви, иконы, свечи и монастырская бессмыслица с очередными крестинами – все это вводило инженера-механика в полулетаргическое состояние, когда он вроде и был с открытыми глазами, и даже что-то отвечал, но не понимал, что именно, а главное, ничего потом не помнил! Ни меня, ни батюшку супруг мой попросту не слышал! Не теряя времени зря и как бы существуя в двух реальностях одновременно, Владислав находился в окружении русских подводных лодок, самолетов-истребителей или, на худой конец, обыкновенных автомобилей.

Повышенная замутненность его глаз и слегка растянутые в безумной улыбке губы говорили о том, что в данный момент мы имеем дело с чем-то гигантским.

Так… Надо вспомнить, что было на экране его ноутбука во время завтрака. Что-то громадное… Кажется, подводная лодка Акула… Сейчас проверю:

– Владик, а что такое Тайфун? Я опять забыла.

Ни секунды не медля и обретя осмысленное выражение лица, инженер-механик заговорил быстро, громко и по-военному четко:

– В классификации НАТО – Тайфун, а у нас – Акула. Это самая большая в мире атомная подводная лодка, проекта 941. Она была построена на заводе Севмаш в Северодвинске. Подводное водоизмещение сорок восемь тысяч тонн! Обладала повышенной пожаробезопасностью и живучестью за счет принципиально новой конструкции корпуса и выноса ракетных шахт в переднюю часть корабля. Каждая лодка несла на себе двадцать баллистичестких ракет Р-39. Всего было построено и введено в строй шесть лодок. Седьмую…

Чувственно захлебываясь, но авторитетно и веско Владислав продолжал вещать информационный блок, не зная, что уже потерял меня на слове «Р-39». Мы двигались в направлении стоянки, где оставили машину, и я размышляла над тем, как бы так наказать мужа, чтобы у него осталось в памяти, за что его, собственно, наказывают. Ведь мы сейчас приедем домой, и он даже не вспомнит, что был сегодня в церкви, и уж тем более не вспомнит, как наглым образом наврал батюшке. А будет он отбрехиваться и моргать глазами, если вдруг обвинить его в чем-то. Или же станет как ни в чем не бывало поглощать то, что ему дадут, одновременно читая статьи про былую или нынешнюю милитаристскую мощь России.

Я прислушиваюсь к продолжающемуся изложению.

– …с максимальной дальностью десять тысяч километров. – с энтузиазмом чеканит Владик. – Наши ракеты обладали лучшими характеристиками дальности, чем американские Трайдент на лодках Огайо. Также у наших было десять разделяющихся боеголовок в одной ракете вместо восьми…

Ага… Это пошел блок про баллистические ракеты для Тайфунов. Пусть говорит… У меня есть еще время до того, как надо будет задать следующий вопрос. Владислав должен обязательно вылить все известное ему про Тайфуны. Тогда, с чистой головой, он сможет понять то, что я от него хочу. На это уйдет около часа – при условии, конечно, если он не перескочит на другое вооружение или на самолеты. Если же перескочит, тогда пиши-пропало. Остановиться он уже не сможет… Короче, надо слегка прислушиваться к тому, что он говорит и не давать уходить в сторону от темы.

– …но этот вариант слишком дорогостоящий! За те же деньги можно построить две новые подлодки типа «Борей»… – причмокивая для убедительности, объясняет Владислав.

Понятно! К утилизации лодок подошел после подписания договора об ограничении стратегических вооружений в конце семидесятых… Говори, Владик, говори…

Как же он мог забыть свое второе крещение? Как вообще человек, обладающий способностью запоминать гигантский объем информации, касающийся любой техники, может в то же время забыть не одно, а целых два собственных крещения?! Ведь ему даже крестик купили родители ребенка!.. И сам храм в парке такой приятный – восьмигранный. Внутри много воздуха и света. Как это можно забыть?!

С этим храмом Спаса Нерукотворного Образа у меня лично связано тоже конфузное воспоминание. Ой, как стыдно-то!..

Случилось это в двухтысячном году перед Рождеством. Жили мы под Санкт-Петербургом, в небольшом уютном городке – Всеволожске. В гости к нам тогда из Волгоградской области приезжал мой родной брат Илья со своей семьей. У Ильи уже росла маленькая дочка Катерина – розовощекая четырехлетняя блондинка с серыми глазами. Красотка и веселушка. Обладала она и какой-то крепкой деревенской силой: проходя в гостиной мимо аквариума и невзначай задевая его плечом, она легко выбивала из толщи воды одну из золотых рыбок. Рыбка падала на ковролин и прыгала как лягушка, пока ее не ловили и не бросали обратно в аквариум.

Катерину решили крестить во Всеволожске и меня попросили стать крестной матерью.

Что ж, с удовольствием! Про обряд крещения я, честно сказать, тоже почти ничего не знала и была так же далека от религии, как и вся моя семья. В детстве и юности ни мать, ни отец не поминали бога. И только однажды зимой меня внезапно привезли в Казанский кафедральный собор Волгограда, а затем без всякого предупреждения, раздели догола и поставили в корыто с водой. Было мне лет пять, и я уже обладала девичьей стыдливостью, которую дома зачем-то насаждали очень строго. При том, что «светить» гениталиями даже в семье считалось позором, в церкви, при огромном скоплении посторонних людей, с меня, без всяких колебаний, сняли всю одежду вплоть до трусов, засунули в корыто, которое через много лет оказалось купелью, и стали поливать водой!

Это был стыд и срам! Это было практически предательство!

Вот все, что я знала про святое таинство крещения. Поэтому, когда меня попросили стать крестной матерью, я заявила:

– Как хотите, а ребенка раздевать догола я не дам! Она уже все понимает и будет стесняться. Надо обряд сделать ненавязчивым и приятным в целом!

Со мной все согласились.

И вот наступил день церемонии…

Так…, что там муж излагает?

– …потому что Туполев имел связи в правительстве и сам хотел получить этот заказ. – с хитрым выражением лица вещал Владик. – А без государственного финансирования, как ты догадываешься, ему бы не хватило средств для дальнейших разработок…

Туполев?!.. Как Туполев? Это значит, Владислав успел каким-то путем перекинуться на любимый бомбардировщик Бэкфайр – Ту-22М3! Надо срочно возвращать его обратно к Тайфуну!

– Нет! Я не желаю сейчас слушать про авиацию! Меня интересует только Тайфун! – громко возмутилась я. – Могут они выпустить ракеты, находясь подо льдом Северного Ледовитого океана?

– Нет, ракеты так не запускаются… – облизываясь от сладостного предвкушения описания любимой темы, которую я слышала как минимум раз десять, Владислав продолжает. – Лодка должна всплывать в полынье! – нравоучительно трубит инженер, как будто завтра на военном задании всплывать придется именно мне.

– Если же полыньи рядом нет, тогда лодка должна сама проломить лед и только после этого пускать ракету. А вот чтобы его проломить, – супруг сделал паузу, – надо найти место с толщиной льда не более трех метров и, убирая носовые горизонтальные рули, осторожно прижиматься…

Так вот, продолжая о церемонии крещения моей любимой розовощекой племянницы…

Помыли мы, причесали, нарядили нашу Катерину и всей большой семьей приехали в храм Спаса Нерукотворного Образа во Всеволожске. Родной брат Илья с женой и с самой Катериной, моя мама – бабушка Кати, двоюродная сестра Марта с мужем – мы со значительными лицами ожидали торжества приобщения к богу. Настроение у всех было приподнятое!

Взяв племянницу за крохотную ручку, я провела ее по кругу, показывая иконы и внутреннее убранство храма. Катерина молча шагала рядом.

Настоятелем тогда был протоиерей Игорь Скопец, очень уважаемый в Ленинградской области человек и церковный деятель! Много лет он работал по восстановлению этого изуродованного большевиками храма. Батюшка появился согласно традиции в длинном церковном одеянии. Желающих войти в православную веру было довольно много, и мы все поздоровались со святым отцом. Таинство началось!

– Господу помолимся – начал священник. – О имени твоем, Господи Боже истины, и единороднаго твоего Сына, и Святаго твоего Духа…

Горели свечи, батюшка читал молитвы, кадил фимиам, и мы вместе с ним совершали обход купели. Пахло воском, ладаном и сухой древесиной. Благолепие и спокойствие пронизывало все вокруг. Катерина ходила со мной, приглядываясь к незнакомому человеку в длинной белой рясе. Она еще никогда не видела мужчину в платье, да еще размахивающего чем-то дымным.

Я вдруг заметила, что, если протоиерей подходил чуть ближе к нам, племянница, не поворачивая головы в его сторону, начинала косить глазом, следя за перемещениями подозрительного дедушки и не давая расстоянию между ним и ею сокращаться. Она держала безопасную дистанцию, слегка ускоряя или замедляя шаг. Это были первые признаки того, что скоро все пойдет не по плану Господа нашего Вседержителя…

Прислушиваюсь к Владиславу, который давно сидел за рулем автомобиля. Мы приближались к дому… Муж оказывается уже прекратил говорить! Вероятно, он закончил свое захватывающее повествование, и теперь его неотвратимо засасывало в следующую оружейную тему. Опасное состояние, которое надо немедленно прервать!

– А почему ты ничего не сказал про двигатели?! – тороплюсь с вопросом я. – Это же главное! К тому же – это твой конек! Напомни-ка мне ситуацию в машинном отделении на Тайфуне, пожалуйста…

– Как это не сказал? Еще в самом начале я говорил, что две турбины мощностью пятьдесят тысяч лошадиных сил каждая, приводятся в действие двумя ядерными реакторами по сто девяносто… – его речь снова активно зажурчала…

Драматический момент крещения Катерины приближался! Вода в купели уже освятилась и теперь, чтобы омыть грехи жаждущих вступить в ряды Христова воинства, началось их трехкратное окунание в святую воду. Доходит очередь и до нашей Катерины:

– Крещается раба Божья Катерина во имя Отца, аминь, – тут отец Игорь, набрав в ладонь воды, щедро орошает белокурую головку ребенка.

Зря он это сделал! «Во имя Сына и Святаго Духа» уже не суждено было ему произнести. Взвизгнув на весь храм как, резаный поросенок, Катя угрожающе и раскатисто рявкнула:

– Дур-р-р-а-ак!

Колени наши от такого кощунства вдруг подкосились, и мы все разом осели, словно тесто после вымешивания. Казалось, что храмовые голуби сорвались с крыши и помчались в небо, подальше улетая от нашего семейного стыда.

У купели начались волнения и в храме возник хаос!

Взбешенная Катерина, решив, что ее задумали утопить в этом корыте, вырвалась из рук уважаемого настоятеля и ускакала в неизвестном направлении. Батюшка от такой незаслуженной обиды опешил, всплеснул руками и скрылся в районе алтаря… Желающие и недокрещеные люди в растерянности топтались тут же, у купели, не зная что дальше делать.

Весь обряд пошел насмарку!

Торжественность слетела с наших лиц и мы бросились врассыпную, пытаясь найти и изловить настырную Катерину. Это оказалось не так просто! Она была потомственной казачкой и решение теперь принимала самостоятельно. Цель у Катерины была одна – любым путем спастись от утопления!

Авторитет наш был подорван. Катя уже никому не верила! Разбрызгивая капающую с головы святую воду, Катерина бегала от нас то к Царским вратам, то к большому Нерукотворному Образу Спасителя у правого клироса. Настроена она была очень враждебно. Мы опасались, что при поимке, она начнет драться! Главное теперь, чтобы она не материлась! – думала, вероятно, не только я одна. Девчонка она деревенская – там это в порядке вещей: чуть что, кроют матом. А здесь ее напугали и разозлили основательно…

Прихожане давали советы, как поймать увертливую Катерину. На всякий случай отрядили одного человека к входным дверям – сторожить, чтобы она не выбежала на улицу. Наконец Илья, как-то исхитрившись и срезав угол, смог поймать дочь и отвести к скамьям. Мы собрались все в кучу, пытаясь угомонить ребенка. Пухлая розовощекая Катерина сидела с мокрой головой. Вода все еще капала за ворот ее крестильной рубашечки. Устав от бега, тяжело дыша и пытаясь найти взглядом своего обидчика, она внимательно слушала наши запоздалые объяснения обряда… Глаза ее блестели от неукротимого желания поквитаться с протоиерем.

Через некоторое время отец Игорь, успокоив себя молитвой, вышел к нам. Теперь уже он старался держаться на безопасном расстоянии. Не подходя близко к племяннице, батюшка произнес:

– Это были бесы!.. Но вы не волнуйтесь! Основной обряд мы все-таки завершили, поэтому ребенка можно считать крещеным.

Понурив головы, мы попросили прощения. Настоятель осенил всех нас крестом и поспешил к оставшимся желающим продолжать церемонию.

Вытерев, обсушив и одев Катерину, драматически унылой процессией наша компания двинулась к выходу. Святые лики на иконах и стенах провожали нас холодными мстительными взглядами и храм казался бесконечным! Ноги мы передвигали как инвалиды-артрозники – каждый шаг давался с трудом. Такого позора наша семья еще не испытывала!

По дороге домой все молчали. Шло осмысление произошедшего. Мы были вторым поколением людей без веры в бога и этот трагикомичный «бесовский» акт явился логическим результатом нашей разнузданно свободной атеистичной жизни в целом! Церковь воспринималась местом экзотическим и таинственным. Такого же примерно карикатурно-нелепого результата можно было бы ожидать, если выпустить нас в дикий тропический лес. Никакой подготовки к выживанию. Катерина просто выступила индикатором нашей дремучей непосвященности…

Да уж, ненавязчивый обряд получился…

– Приехали! – сказал муж и, вернув меня в сегодняшний день, заглушил двигатель.

– Это все, что ты знаешь про Тайфун? – спросила я.

– В заключение, я могу только сказать, что Акула, или Тайфун, была сделана как оружие возмездия! – Владислав при этих словах с гордостью посмотрел на меня. – При начавшемся ядерном конфликте, если все наши военные центры уничтожены, а противник уже радостно справляет победу, тихо отсидев шесть месяцев подо льдом в районе северного полюса, лодка всплывет и накроет их всех! Это возмездие!!!

Ему бы книги писать, подумала я, на военную тематику.

Владислав включил чайник. Выглядел муж слегка изнуренным. Шутка ли! Говорить без остановки в течение часа! Думаю, теперь его можно брать голыми руками.

– А такой вопрос… – я помедлила.

Супруг напряг внимание, соображая, что же он мог упустить, если у меня еще есть вопросы…

– Мы где сегодня были с тобой? – спокойно спросила я.

Владислав очень подозрительно заулыбался. Это означало только одно – он так сразу не мог вспомнить…

– Ну… в церкви… В монастыре. – все же сообразил он.

– Так… хорошо. А что мы там делали?

Задумавшись и выдержав драматическую паузу, муж нетвердо произнес:

– Молились. – в глазах у него была пустота. Он явно не понимал что говорит.

– И ты молился? – по-настоящему удивилась я.

– Да… да, я молился. – уже совсем вяло ответил он.

Владислав плохо выглядел. Похоже, он начинал вымучивать из себя неведомое знание. Глаза его стало заволакивать подозрительно-молочной пеленой. В любую секунду он мог впасть в свою защитную летаргию. Действовать надо было быстро!

– Как ты мог молиться, если ты не знаешь ни одной молитвы?! Ты что плетешь? Ты же в бога не веришь!

– Что ты от меня хочешь? – прямо спросил сконфуженный инженер.

– Я хочу услышать четкий ответ на простой вопрос! Ты крещеный или нет?! – почти прокричала я.

– Нет, конечно… – еще тверже, чем в монастыре повторил Владислав.

Я округлила глаза и схватилась за голову, давая ему понять, что он совершил что-то непоправимо ужасное. (Это могло помочь оставить отпечаток в его памяти).

– Боже мой! Да тебя же крестили дважды на моей памяти! Дважды! У тебя два крестника есть! Ты не можешь быть некрещеным, пойми ты! Тебе что, сам обряд что ли так полюбился, что ты пропустить ни одного не хочешь?

– А разве это считается? – уже несколько неуверенно произнес Владислав. – Я думал, надо каждый раз отвечать «нет».

– Ты думал?!.. – у меня, аж, перехватывает дыхание. – Хорошо, я научу тебя в каких случаях надо отвечать “нет”. Слушай внимательно! – выходя из себя, продолжаю я.

– Если вежливые сектанты просят, чтобы ты все свое имущество передал им – отвечай – нет! Если кто-то уговаривает тебя тело со всеми потрохами завещать им на органы – отвечай – нет! Если баба какая-нибудь требует, чтобы ты развелся с женой и женился на ней – отвечай – нет! И самое главное! Если друзья зовут тебя стать крестным отцом для их ребенка – с сегодняшнего дня отвечай – нет! Если спросят причину, говори, что ты недостоин! Ты понял?!

– Сектанты,… на органы,… баба… и крестный отец. Понял!

– Молодец!.. А что ты скажешь батюшке через неделю, когда вы на крестины приедете?

Владислав мнется. Он сконфужен. Указания насчет этого не было…

– Не знаю! – честно признается он.

– Тебе надо будет исповедоваться и сказать, что ты крещеный!

– Зачем?! – совершенно искренне удивляется инженер-механик. – Никто же не знает, что я крещеный. Какая разница?

– Господи! Я знаю! Этого достаточно! Скажешь, что по ошибке ответил «нет» – задумался о работе. С главным двигателем там проблемы возникли… Ничего страшного в этом признании не будет. Таким образом, ты сможешь запомнить, что уже крещен!

– А ты сама не можешь сказать попу? – облегчая для себя задачу покаяния, предложил муж.

– Попу?!.. Не попу, а священнику или батюшке – это, во-первых! Во-вторых, я не собираюсь ехать туда! Не меня же попросили быть крестным отцом, а тебя! А, в-третьих, если я за тебя это скажу, ты снова забудешь, что крещен! Это безумие с твоими бесконечными крестинами должно, наконец, закончиться! Ты понял?!

– Да. – ответил муж и, налив себе чаю, открыл ноутбук. Глаза его прояснились и он быстро погрузился в обзор политической обстановки на Украине…

Через неделю, вернувшись из монастыря, Владислав с облегчением вздохнул и произнес:

– Все прошло нормально. Слава богу, это были последние крестины… Теперь мне не надо будет ездить в церкви. Хорошо, что ты запретила мне быть крестным отцом. Я тебе даже благодарен. Давно надо было вето наложить – это упущение с твоей стороны! – как всегда умудрившись еще и обвинить меня, Владислав сел к компьютеру и сладко нырнул в фантастический мир сверхзвуковых истребителей-перехватчиков. На мониторе появилась картинка самолета МиГ-25.

Вот это его последнее действие зародило некие сомнения в моей голове. Скорее всего, весь день с самого утра он думал про МиГ-25 и вряд ли осознавал, что с ним происходит. Передвигался по монастырю, вероятно, как зомби. Куда повели, туда и пошел! А в голове спокойно, никому не мешая, разворачивалась захватывающая (в 3Д формате!) картина.

Шестое сентября, 1976 год. Советский летчик ВВС Виктор Беленко угоняет истребитель МиГ-25.

За последние двадцать лет я слышала эту историю раз восемь: и как Беленко уходил, избегая радаров, для чего снизился до высоты тридцать метров, и как, посадив самолет в Японии, выкатился за взлетно-посадочную полосу из-за того, что ее длина не была рассчитана на МиГ-25, и далее, как бывший летчик жил в Америке…

По-видимому, пытать супруга вопросами о крещении смысла нет. При открытой картинке МиГ-25-того слуховой аппарат его воспринимает лишь информацию военного характера. Исключение составляет только еда. На это Владислав отреагирует.

– Я борщ сварила. Хочешь?

– Меня же после крестин покормили. Может, позже, – но, посмотрев на зовущий экран, муж добавил, – хотя, давай.

Он привык сочетать два любимых занятия: поглощение пищи и чтение милитаристских статей…

Налив тарелку ароматного борща, добавив туда сметаны, я подала это мужу, после чего спокойно удалилась искать в интернете новые сведения о мегалитических постройках Алтая…

Через неделю все, что было связано с крещением, полностью выветрилось из головы Владислава. Вот в это время, разбирая новую почту, я и нахожу письмо из русского монастыря. Церковные деятели любезно выслали молодому православному христианину «Свидетельство о совершении таинства крещения». Вероятно, чтобы в этот раз окрещенный случайно не заел и не зачитал важнейшее событие своей духовной жизни. Словом, чтобы инженер-механик помнил о том, что он крещен.

Ах вот оно что! Решил, значит, что бог любит троицу и крестился в третий раз! Ну, я так примерно и предполагала: испугался и утаил все же от батюшки. Думал, что никто не узнает… Хорошо же…

С этими неясными мыслями я захожу в его спальню, которую оборудовала для мужа с переездом в свой дом.

Если вам случится побывать в этой комнате, то первое, что вы увидите – это довольно большие фотографии трех любимых бомбардировщиков мальчика Владика, выполненных в хорошем качестве и обрамленных дорогими, лакированного дерева, рамами. Обожаемые картинки висят над его большой кроватью.

Ту-95 – турбовинтовой. Ту-160 – самый мощный, с изменяемой геометрией крыла – Белый Лебедь. Ну и, конечно, Ту-22М3 – Бэкфайр – куда ж без него, этот у нас главный и самый любимый…

Рассматривая коллекцию, я вдруг отметила, что логично было бы иметь рядом фотографию и самого создателя – академика Туполева, раз уж Владислав так беззаветно влюблен в произведения его конструкторского бюро.

Прикинув с чего бы начать, я хладнокровно удаляю со стены самого драгоценного и сравниваю размер рамы с размером «Свидетельства о совершении таинства крещения». Отлично! Все подходит. «Свидетельство» значительно меньше. Если расположить его посередине рамы, то оно хорошо будет выделяться на белом фоне. Поэтому Бэкфайр прячется в тумбочку, а вместо него утверждается монастырская бумага. Так! Но этого мало…

Лебедя можно заменить на презираемый Владиславом американский бомбардировщик В-2 Spirit! Не зря же я эти лекции вместо признаний в любви двадцать лет слушала! Все-таки научилась чему-то и могу теперь применить полезные знания… Ну а турбовинтового монстра заменю на НЛО – эту чепуху мой научный скептик, презирает даже больше, чем В-2 Spirit.

Боюсь, что вся замена будет воспринята, как оскорбление… А что можно еще сделать в этой ситуации?!!.. Подумав несколько секунд, я все же принимаю решение довести дело до конца и бодро иду распечатывать из интернета нужные мне картинки. Муж где-то во дворе коптит рыбу и возится с собаками. В свою спальню зайдет только, чтобы переодеться к ужину – то есть часа через два. У меня полно времени…

А на ужин сегодня – запеченная в духовке семга! С лимончиком! Побалую Владика – день-то у него тяжело будет заканчиваться, а ночь под “свидетельством о крещении” вообще пройдет в кошмарах…

Открываю бутылочку любимого белого новозеландского вина Oyster Bay, разливаю по фужерам и сразу же начинаю пить. Необходимо подготовиться…

Так как обычно я не поддерживаю мужа в распитии, то уже само наличие двух фужеров на столе означает только одно – нечто экстраординарное или происходит, или вот-вот должно произойти.

Прокоптившийся Владислав, довольный результатами своей работы, заходит в дом.

– О! У нас сегодня праздник?!.. – он удивленно смотрит на фужер с вином в моей руке. – Я опять что-то пропустил?

– Да как тебе сказать… Не то чтобы пропустил… – загадочно тяну я. – Думаю, что надо выпить.

– Это хорошо! Я всегда говорил, что тебе надо больше пить. И водочки почаще…

– Знаю, с салом… – вспоминая советы Владислава по лечению от всего на свете, я поторапливаю мужа. – Иди переодевайся, умывайся и начнем. Семга готова.

Радостный супруг мгновенно удаляется в предвкушении роскошного ужина. Он снимает куртку, сапоги и по привычке почти бежит в свою комнату, чтобы заменить джинсы на мягкие фланелевые штанишки. Я замираю и прислушиваюсь. Я не хочу пропустить ни одного звука!

На бегу в спальню добродушный, ничего не подозревающий муж, расстегивает джинсы. Пару секунд возни и вслед за этим неожиданно звенящая и пугающая тишина накрывает дом.

Так, заметил неладное значит… (А не добавить ли мне водочки в свой фужер?..)

Трижды крещеный атеист-естествоиспытатель, оцепенев, стоит в одной штанине. Он с ужасом вглядывается в то место, где висели его любимые стратегические бомбардировщики… Владислав видит то, чего быть не может! Кто-то бесстыдно надругался над его священными самолетами!

Леденящая тишина вливается в мои вены и артерии… Я тороплюсь сделать еще несколько больших глотков вина. Сейчас начнется!

Дом завибрировал и заплясал. А потом завыла мощная низкочастотная сирена:

– Твоюма-а-а-а-а-а-а-а!!!

Навсегда!

Часть первая

День Канады приближался.

Вдобавок к почитаемому и любимому населением гражданскому празднику, когда в середине лета вдруг чуть ли не на неделю жителям всех провинций и территорий Канады являлся отпуск, муж возвращался с работы, где он провел почти два месяца. Именно поэтому в этот июньский день я хладнокровно покупала для него по заготовленному списку коньяк, виски, ром, водку, портвейн и сухое вино. Да, все сразу… Идеальные жены все-таки существуют.

Флегматично набрав целую корзину алкогольного разнообразия, я устало ждала своей очереди и размышляла о том, что уже очень давно стеллажи заморских и отечественных горячительных напитков не вызывают у меня никакого интереса! Увы, но я не люблю ходить в винные магазины! Нетерпения откупорить красивую бутылку и попробовать красное тягучее вино или экзотический коктейль у меня нет. Я не испытываю желания повертеть золотисто-медовую поллитровку в руках, ощутить ее прохладу или помечтать о том, как вдруг окажется, что я нашла новый сладчайший и дурманящий нектар… Этого ничего нет!

– Предъявите документы, пожалуйста. – прервав мои мысли, женщина-кассир пристально и с сомнением смотрела мне в глаза.

Я смутилась. Документы?.. Похоже, меня опять заподозрили в каком-то преступлении! Каждый раз, выходя из магазина, я ожидаю получить обвинение в воровстве или еще бог знает каком злодеянии. Началось это в Питере, в далекие студенческие времена, когда кассирша универсама на проспекте Испытателей набросилась на меня, как волк на ягненка. Она инкриминировала мне кражу двух куриных яиц. В момент, когда я подошла для расчета, кассирша, напугав меня до смерти, вдруг истошно закричала каким-то индюшачьим голосом:

– Люда! Люда! Иди сюда! Здесь кража!

Сослуживице Людмилы не приходило в голову, что покупатель, который положил весь товар в корзину и предъявил его к оплате, не является вором. Он может оказаться бездарным иллюзионистом, слепым, неграмотным, но никак не яйцекрадом-любителем.

Пара сотен ленинградцев и приезжих с временной пропиской, которые мечтали когда-нибудь тоже добыть себе постоянную регистрацию в городе на Неве, с любопытством и удовлетворением наблюдали, как поймали незадачливого расхитителя. При этом преступник смирно стоял у кассы с кошельком в руках и ждал своей участи. Пришла толстая Люда и, изображая из себя закон, спросила тоже громко, но по-деловому коротко:

– Давно воруем?

То есть, в принципе, уже все вокруг знали, что я ворую и ворую давно!

Подруга Люды кричала:

– Я пересчитала яйца у нее! Там двенадцать штук!

Раньше по правилам магазина надо было самим накладывать в пакет яйца. Их продавали только десятками. Вероятно, я обсчиталась, начав счет парами, а потом перейдя на штуки…

Меня отвели в какое-то подсобное помещение, предварительно отобрав яйца, сняли копию со студенческого билета и пообещали, что сообщат о моих криминальных наклонностях в родной химико-фармацевтический институт…

Кассирша из Ванкувера была значительно вежливее питерской коллеги. Она терпеливо ждала… На всякий случай я проверила взглядом свою корзину…

– Зачем вам мои документы? – спрашиваю.

– Я должна убедиться, что вы достигли двадцати одного года. – твердо сказала она.

Как и во многих странах, закон здесь не разрешает отпуск спиртного людям, не достигшим алкогольного совершеннолетия.

Я стояла и глупо улыбалась… Мне было сорок три года. Машинально я оглянулась на очередь: нет, никто больше не улыбался, значит это не розыгрыш. Все они хотели знать – достигла я совершеннолетия или нет. Все хотели, чтобы закон строго соблюдался! Они жаждали справедливости…

С гордостью я показала водительские права… Смятение на лице продавщицы легло маслом на мое женское самолюбие. Взгляд женщины выражал беспомощность и немой вопрос. Как бы пытаясь оправдаться, она смотрела то на людей в очереди, то на довольную жертву своей ошибки.

Никогда больше я не чувствовала себя такой счастливой! Ни один мужчина не смог мне сделать более достойный комплимент, чем эта, стопроцентно беспристрастная продавщица вино-водочного магазина! Моя моложавость ей казалась юностью! Это ведь то, чего я добивалась все эти годы! Быть здоровой и выглядеть юной!

Эх, как бы потрясающе это было, если бы сама природа подарила мне отличные гены, здоровье и способность к омоложению! Но нет! С самого начала эта природа имела что-то против меня…

Родившись слабым и невероятно мелким ребенком, я никогда не давала надежды на то, что из меня может выйти хоть какой-то толк! Под толком подразумевалось: ученик, спортсмен, музыкант, космонавт, жена, служащий, рабочий или, в конце концов, просто гражданин! И хотя уже с пяти-шести лет на вопрос «Яночка, кем ты хочешь быть, когда вырастешь?» я застенчиво и туманно отвечала: «Композитором!». Все понимали, что композитором мне не быть…

Вскормленная антибиотиками, до пятнадцати лет я мучилась постоянными недомоганиями и расстройствами, перечислять которые скучно даже мне самой. Долгие годы я считала, что у человека регулярно должна идти носом кровь. У меня она шла почти каждый день, и я не помнила времени, когда бы этого не происходило. Стоишь, бывало, дома, смотришь в окно и вдруг отмечаешь про себя: «Ага, кровь пошла.» Продолжаешь смотреть в окно. Потом спокойно идешь в ванную за ватой. Весь пол залит кровью, как будто здесь произошло жестокое убийство… Час ходишь по дому с ватными тампонами в носу. Занимаешься своими делами, делаешь уроки, а тампоны все еще там. Проходя мимо зеркала, видишь все те же тампоны в своем носу и идешь куда шла, не вынимая их… – смысла нет. Может снова пойти кровь…

Носовые кровотечения исчезли сразу же, как только моя семья переехала из Волгограда, где я родилась и жила до двенадцати лет, на Курилы. Занятно, что после такой подготовки, я вступила во взрослую жизнь с безразличным отношением к виду крови. Родители завели подсобное хозяйство на острове, и я бесстрастно рубила головы курам и петухам, когда приходила пора варить суп. Неожиданно из категории слабых жертв я вдруг переместилась в категорию хладнокровных домашних палачей.

Продолжая о здоровье, вспоминаю, как мистически обстояли дела с ночным энурезом. И это было не просто безобидное детское недержание мочи лет этак до пяти-шести. О нет! Это был настоящий, солидный и добротный энурез почти двенадцатилетней девушки!

Пару раз меня с риском отправляли в пионерский лагерь. Содержанию моего багажа при этом мог позавидовать любой взрослый россиянин. Чемодан был забит вяленой воблой! Пиво, правда, отсутствовало… Моей задачей было съедать хотя бы половину одной рыбины перед сном, чтобы ночью соль крепко удерживала воду в теле. Пить уже после этого я не имела права! Вобла не всегда срабатывала…

Энурез также таинственно и бесследно исчез, как только меня перевезли на Курилы. Переезд на остров с другим климатом и чистым, незагрязненным заводскими выбросами воздухом положительно отразился лишь на носовых кровотечениях и ночном недержании мочи. В остальном же я продолжала быть изнуренной доходягой. Я теряла сознание часто и почти регулярно. Мне все время было плохо, слабость одолевала меня уже с середины дня.

Как-то к шестнадцати годам я захирела настолько, что не вставала с кровати две недели подряд. С трудом меня довели до поликлиники, чтобы выяснить почему же не наступает, пусть хоть и временное, но все же выздоровление. Увидев в очереди на приеме мое слабое, но почему-то сияющее как солнце тело, врачи и медсестры быстро забегали по коридору, изумляя и даже пугая больных своей внезапной живостью. Ко мне поднесли зеркало и выяснилось, что я – лимонного цвета. После этого простого действия меня уложили на каталку и изолировали от остального населения с диагнозом – гепатит! Странно, но – факт: дома моя яично-канареечная желтизна не была замечена вовсе.

«Единственный случай заболевания гепатитом на два Курильских острова с населением более шести тысяч человек!». Эта фраза, как газетный заголовок, все время крутилась в голове и не давала покоя…

Меня принялись лечить как могли… Первым делом – поместили в отдельную палату, предназначенную для инфекционных больных. Палата, в свою очередь, находилась в отдельном корпусе для все тех же инфекционных больных. Я была единственной заразной пациенткой на весь остров и одна в целом здании! Ночью меня закрывали на ключ!

Если не считать того, что от головокружений и слабости я не могла передвигаться в пространстве, в остальном же – это была сказка! Вы только представьте! Одна во всем корпусе! Времяпровождение там было чудесное: никто не запрещал мне читать книги до самого утра! Откровенно могу сказать, это были замечательные дни! Да, за все надо платить, поэтому я спокойно терпела уколы и капельницы.

Лишний раз в палату к инфекционному пациенту не заходили из-за опасности заразиться, следовательно, тишина и покой – были гарантированы. На моей тумбочке все время стояла чашка с вкуснейшими сухариками, так как по правилам гепатита все ожидали у больного диарею. Сухари должны были остановить понос – это тоже правило… Диареи не было, но сухарики давали все равно. Это было почти счастье! Словом, от того пребывания в больнице остались необыкновенно приятные воспоминания! Ребенку, который в одиночестве видит огромную ценность, большего и не нужно, как лежать вот так благостно и уединенно в своей палате!

Немного омрачилось мое лечение только один раз. Забредшая в инфекционный корпус медсестра решила взять у меня желчь на исследование! Складывалось впечатление, что она оказалась в палате случайно. Более того, я подозреваю, что она была простой нянечкой, которой дали задание занести ко мне зонд, так как она все равно шла мимо… Делать что-то сама она не умела, поэтому, произнеся заклинание «глотай!», сунула длинный резиновый зонд мне в руки, глубоко и удобно уселась на мою кровать и стала с интересом наблюдать за происходящим. Женщиной она была миниатюрной, поэтому ноги ее, не доставая до пола, весело болтались в воздухе.

Для тех, кто не знает – скажу, что проглотить самому шланг с хищным металлическим набалдашником за просто так вместо сухаря не получится… Если бы это была отдельная небольшая часть резинового шланга, и эта часть имела бы видимый конец, то, пропихнув ее через пищевод, можно было бы уложить все это компактно в желудке. Да, это было бы сделать реально… Шланг же без видимого окончания самостоятельно проглотить невозможно!

Тем не менее, после несколько неуклюжих, но честных попыток, я с исцарапанной гортанью и со слезами, оставшимися от рвотного рефлекса, вежливо вернула зонд медсестре. Ее заклинание не сработало, и она сдалась без боя, потому что другие способы зондирования ей были не известны. Пожалев «бедную девочку», а главное, добавив лакомых антидиарейных сухарей в чашку, медсестра удалилась. Так закончилась единственная неприятная процедура за все пребывание в больнице…

Под окна моей палаты изредка приходили одноклассники и родственники. Родной брат явился почему-то утром без портфеля среди учебной недели.

– А ты как тут? Почему не в школе? – спрашиваю.

Илья заканчивал седьмой класс и был уже красивым русоволосым парнем с узкими и длинными голубыми глазами. Он являлся неутомимым создателем фантастических, то страшных, то комических, но все-таки вполне легальных причин не ходить в одиозное учебное заведение.

– А я у врача только что был. Он мне освобождение от школы дал на неделю! Представляешь?!

– И что у тебя на этот раз?

– Ну он спросил на что я жалуюсь. Я ответил, что нет желания жить, учиться, что, в общем, правда! – при этих словах брат сделал героическое лицо. Вероятно, он воспринимал себя жертвой просвещения.

– Дальше спрашивает: «Суицидальные мысли приходят?». Я говорю: «Нет, не приходят…». И тут я понял, что совершил ошибку! Он интерес ко мне начал терять… Тогда я представил, как придется идти в школу и меня сразу осенило! Я сделал зверскую рожу и закричал: «Доктор, да я крови хочу! Крови!!!». Он молча справку на неделю выписал. Такая удача!

– Ты, Илья, хоть материал-то прочитай, который пропустишь.

– Да чего там читать? По истории вранье какое-то написано, читал уже. Мне отец совсем другое рассказывал. А потом, через две недели все равно – каникулы…

Странно, но со мной отец не говорил на такие темы, и я подумала, что Илья опять что-то сочиняет, для того чтобы ничего не делать. Только через пару десятков лет я узнала, что в учебниках действительно было вранье! Зря, значит, я радовалась, что родилась в СССР и вступила в пионеры! Я отлично помню, как в классе шестом, слушая радио об угнетенных неграх в Соединенных Штатах Америки и бездомных на улицах Нью-Йорка, я почти плакала от восторга за себя и свою любимую Родину! Да, слово «родина» – с большой буквы… Тогда мне еще не рассказывали, что в начале тридцатых годов у моего деда-казака отобрали дом, все имущество и заставили с маленькими детьми переселиться в барак.

– У вас там медсестры есть? – Илья резко меняет тему.

– Есть, а что?

– Симпатичные?

– Заболеешь гепатитом – узнаешь… Не рановато тебе о медсестрах-то думать?

– Нет, не рановато. Чем ты занимаешься тут? – спрашивает.

– Стихи пишу, читаю, сухари ем.

– Здорово! Завидую тебе… Одна в палате – красота!

Брат тоже был любителем тишины и уединения. Так как дома своей спальни у него не было, Илья занимал комнату, предназначенную под гостиную. Привилегии и покой, которые сопутствовали каждому его нездоровью, приносили ему невероятное наслаждение. Брат часто любил со вкусом и удовольствием болеть. Тогда на нем оказывался роскошный халат, ему парили ноги и приносили еду в постель. Кстати сказать, халат-то был обыкновенный, махровый, но носил его брат как-то по-барски. Илья говорил театральным уставшим голосом, а во взгляде сквозили скрытая радость и удовлетворение жизнью.

– Ну и куда ты сейчас? – спрашиваю у братца.

– Да пойду пройдусь по берегу. Там красотища такая! Волны – метров пять! Океан волнуется! Шхуну японскую на берег выкинуло. Хочу посмотреть. Выздоравливай!

С этими словами любитель природы и начинающий психопат вальяжно побрел в сторону бухты укреплять больную психику. Как известно, морской воздух для этого незаменим… У Ильи теперь было задокументированное врачом право ходить вот так внушительно по острову, а при внезапной встрече с учителями, дерзко смотреть им в глаза!

Мама приходила почти каждый день и рассказывала одну и ту же грустную историю о том, что если бы бог послал ей живую вошь, то, закатав в хлеб, она дала бы мне ее съесть, как это сделали с некой давно покойной тетей Шурой, когда той было пять лет от роду. Тетя Шура выздоровела от гепатита практически сразу после такого лекарства – вшей в те далекие времена было навалом. Я подозрительно рассматривала все принесенные из дома продукты.

Прошло время… Меня подлечили, сняли желтизну тела, восстановили нормальные цифры билирубина в крови, убрали головокружение и через месяц выпустили на волю с загадочными словами:

– Теперь у тебя навсегда останется хронический холецистит!

– Навсегда! – коротко подытожила добрая женщина-врач.

Очень хорошо… Звучит как-то по-взрослому и жизнеутверждающе! Медицинский термин «Хронический холецистит» и героическое слово «Навсегда» сделали свое дело: я поняла, что наконец выросла и теперь все будет иначе!

Часть вторая

А потом из-за обещанного врачом хронического холецистита в мою жизнь навсегда вошли самые разнообразные виды оздоровления, начиная от простой диеты и заканчивая мистической уринотерапией.

Дело в том, что после болезни пищеварительные возможности моего молодого, но расшатанного нездоровьем организма, ветшали так стремительно, что годам к двадцати пяти пришли в окончательную негодность. Я твердо шла по пути своего дяди, который умер в возрасте двадцати шести лет от гепатита, плавно перешедшего в цирроз печени. Намного позже я узнала, что мой отец, его брат и сестра – несли мутированный ген, вызывающий проблемы усвоения и вывода железа из организма. Железо накапливалось в тканях всех важнейших органов, вызывая чаще всего цирроз печени и рак поджелудочной железы.

В результате, из пяти детей Ахматовых – два брата, включая моего отца, и их сестра Нина – скончались от цирроза печени. Мне, как и отцу, достался этот семейный мутированный ген, что подтвердилось ДНК тестом совсем недавно.

Но тогда, вступив во взрослую жизнь, я не знала о наследственном подарке, тетка моя и отец еще были живы и относительно здоровы, а я пыталась выкарабкаться из замкнутого круга болезней.

Каким-то чудом мне удалось выйти замуж. Меня полюбил мужчина, для которого пища и сам процесс ее поглощения играли чуть ли не важнейшую роль в жизни. Завтрак, обед и ужин для него являлись самыми радостными событиями дня. Ради них он согласен был как работать, так и мужественно переносить всякие мелкие лишения.

Супруг принял меня такой, какой я была: неспособной разделить с ним радость трапезы.

Мы жили вместе уже несколько месяцев. Переваривать пищу мой организм решительно отказывался! И печень болела от употребления любой еды. К спиртному интерес был потерян навсегда! Желчегонные препараты и травы не давали облегчения. Пришлось искать другие пути оздоровления.

За свою жизнь я испробовала на себе большую часть опубликованных и переписанных от руки древних текстов о лечении заболеваний печени и очистки внутренних органов. Начала я с самого простого и доступного: голодания по Брэггу!

Голодать я решила организованно – группой. В одиночку мне было страшно. Группа состояла из двух человек – меня и супруга. Муж узнал об этом, как-то по осени, когда я объявила о начале суточной голодовки на дистиллированной воде. Трехлитровую банку воды я принесла из аптеки, в которой мучительно трудилась как провизор… Супруг легкомысленно и без задней мысли вступил в организацию…

Его первое оздоровительное утро началось с мечты! Он мечтал о том, что мы будем есть через двадцать четыре часа, когда выйдем из этого проклятого голода! Он говорил о еде беспрерывно, а главное, с таким энтузиазмом, само наличие которого у него до начала голодовки тщательно скрывалось и камуфлировалось фразами: «Ты же знаешь, я к еде равнодушен», «Собаки сладкое не едят» и «Я могу не есть три дня – я проверял»…

– Думаю, нам надо подготовиться к выходу из голода. – уверенно сказал он, как только утром открыл глаза.

– Что ты имеешь в виду?

– Надо закупить необходимых продуктов.

– Но ведь у нас все есть!

– Нет, надо что-то особенное приготовить. Это важно! Я предлагаю начать с салатика, как ты говорила, а потом, – муж уже листал какую-то книгу, – сразу отварить рыбки по-польски и на гарнир вместо картошки – сделать рис в горшочке! – в углу его рта была явственно видна скопившаяся слюна.

– В каком еще горшочке?! Мы никогда не делали ничего такого, да и нет у нас горшочков!

– Ерунда. Вот смотри, я в кулинарной книге нашел отличный рецепт… Горшочек я сегодня куплю по дороге в продовольственный.

А я и не догадывалась, что он знал о существовании этого переводного издания под названием «Приятного аппетита», и что он может так ласково называть горшок – горшочком.

– Хорошо. Делай как хочешь… – безразлично согласилась я, так как у меня болела печень и мне было не до горшочков.

Муж углублялся в чтение кулинарного руководства. Через некоторое время, однако, снова принимался говорить о еде.

Я скрывалась в ванной, делая вид, что стираю белье. Он находил меня там, прижимал к стене и требовал, чтобы я утвердила новое меню, которое он уже составил на завтра и послезавтра. Я соглашалась…

Делая уборку на балконе, я слышала, как он, высунувшись из кухонного окна, кричал мне:

– А лучше все-таки просто отварить картошечки! С масличком и с укропчиком – это будет то, что надо! Я сейчас метнусь в магазин за селедочкой!

Было ясно, что он уже агонизировал… Как будто собираясь совершить акт любви с каждым из продуктов, он в качестве прелюдии просто и без затей употреблял ласкательные суффиксы.

– Хорошо – снова соглашалась я.

Через час, вернувшись из магазина с каким-то подозрительным лицом и двумя огромными пакетами, муж объявил:

– Я немного скорректировал планы на завтра. Я сварю этот кусок говядины и на бульоне сделаю обалденный борщ! Я все купил для этого.

Далее шло перечисление всех ингредиентов для борща. «Этот кусок говядины» оказался свиной ногой килограмма на три. Она едва влезла в кастрюлю…

Наконец в районе полудня, видя его мучения, я не выдержала:

– Знаешь, что? Давай-ка уже выходи из голода! Для тебя этого достаточно. Ты телец, а тельцы очень плохо переносят любые воздержания. Спасибо за поддержку, но я больше не хочу с тобой голодать. Все! Выходи! Можешь уже сейчас начинать варить свою ногу…

– Нет, я не буду тебя бросать. Я обещал! Я офицер! Я сдержу свое слово!

Для пояснения скажу, что офицером муж считает себя только в душе. В прошлом веке, еще во времена студенчества, харизматичный капитан второго ранга с военной кафедры назвал слушателей – будущими офицерами. С тех пор красивое слово «офицер» поселилось в голове мужа и стало родным. К армии отношения супруг не имеет.

– Да пойми, офицер, ты мне только мешаешь! Ты все время говоришь вслух о пище и кулинарных рецептах. Надо отвлекаться от мыслей о еде, а ты лишь подогреваешь свои голодные страдания. К тому же, для тебя этот голод ничего не значит – ты и так здоровый человек. Так что, спасибо! Выходи!

Однако офицер продолжил эксперимент и изнывал до следующего утра. Он меньше говорил, но в его глазах можно было легко прочесть: Борщ, Мясо, Сметана, Селедка, Картошечка. Дистиллированную воду он пить не хотел, потому что она была безвкусной, да и просто откровенно противной. Оставшееся до утра время он потратил на изучение кулинарной книги и составление меню на ближайшую неделю.

Это был первый, и он же последний, раз, когда я провела двадцать четыре часа с несытым мужем…

За голоданием по Брэггу шли сокотерапия, лечение керосином и очистка всего организма. Затем появились водные процедуры, длительные голодания, изготовление и питье протиевой воды, китайская медицина и посты.

Теперь муж спокойно взирал на мои манипуляции с организмом, находясь на безопасном расстоянии. Когда я голодала, он готовил себе сам и только изредка предлагал свой, дерзкий и мужественный, способ поправить здоровье. Твердо и авторитетно, голосом абсолютно здорового, не знакомого с болью, человека, он заявлял: «Тебе надо водкой полечиться! Селедочку съесть и выпить граммов сто пятьдесят водки. Это помогает!». Снабдив меня этим знанием, он с удовольствием ел селедку и пил водку.

Если я простужалась, то неизменным рецептом от него было – выпить коньяку граммов сто пятьдесят с лимончиком!.. Это помогает! А еще лучше – водочки выпить и закусить салом! Далее следовала его трапеза с употреблением вышеозначенных продуктов.

Ноющие боли в суставах по его методу надо было лечить так: глинтвейн горячий внутрь – граммов сто пятьдесят. Это должно было помочь! А еще лучше – водочки выпить и закусить салом!

Свою аллергию, которая мучила его с детства, он несколько раз принимался лечить тем же способом. Причем каждый раз он делал вид, как будто только что получил озарение свыше.

– Я знаю! – говорил он вдохновенно. – Мне надо водкой полечиться! Это помогает!

Затем покупалась бутылка водки и на фоне неистовых соплей, кашля и безудержного чихания с удовольствием выпивалась почти полностью. Все это закусывалось салом… На следующее тяжелое утро ожидаемой виктории не получалось и состояние его ухудшалось. Ему становилось трудно дышать, но он продолжал упорствовать:

– Странно, почему-то в этот раз водка не подействовала! – изворотливо констатировал он, оставляя надежду на то, что будут еще другие случаи, когда любимый метод сработает!..

Как-то незаметно повелось, что в морозилке его теперь всегда ждет литровая бутылка для очередной или внезапной болезни…

Время шло, доказывая, что и голодания, и сокотерапия, и протиевая вода, и другие оздоровительные практики действительно благотворно влияли на мой организм. После первой и самой мощной аюрведической чистки печени оливковым маслом я ожила и приобрела необходимую энергию. Наконец-то мое существование кардинально поменялось! Вместо мучительного выживания я стала просто получать удовольствие от жизни! В это было трудно поверить!.. А с каждым длительным постом я отодвигала свой физический возраст, омолаживаясь на семь-восемь лет. Это было побочным и одновременно приятным эффектом голодания.

Еще до отъезда в Канаду, зайдя в гости к родственникам, мы услышали:

– Это дочка твоя? – кивнув в мою сторону, спрашивал дядька мужа. Он видел меня впервые.

Смутившись, мы не знали, как реагировать. Было ясно, что дядя не шутил. Когда конфуз разрешился, я стала размышлять о причинах и пришла к выводу, что муж выглядел значительно старше меня из-за употребления большого количества соли, водки, мяса и сала. Такая диета делала его лицо одутловатым. Признаки раннего старения – решила я.

На самом же деле мои оздоровительные процедуры уже давно начали действовать! Имея перед собой цель наладить работу пищеварения, я не обращала внимания на побочный эффект очистительных процедур – чудесное омоложение!..

А тот забавный случай в вино-водочном магазине, когда меня, сорокатрехлетнюю женщину, серьезно заподозрили в несовершеннолетии, имел место после очередного семидневного голодания…

Свой единственный оздоровительный день, по-офицерски отмучившись двадцать четыре часа без еды, муж запомнил навсегда и сделал простой вывод: надо держаться подальше от тех, кто постится, голодает или экспериментирует с диетой. Болезненная привычка запасать продукты и нести в дом все, что как-то связано с едой или ее получением, сформировалась тогда же.

Если я замечу нечто романтизированное в том, что делает муж, как например, устройство пруда или поход в лес за грибами, то при ближайшем рассмотрении это действие окажется основательно приземленным и узко практическим. Водоем нужен для разведения рыбы, а в лес надо зайти, чтобы набрать то съедобное, что возможно там найти. «Дивный тенистый пруд и нежное перешептывание прелой листвы под ногами – это оставьте для поэтов, а я есть хочу!» – казалось, произносил муж.

Все более приземленными становятся и наши разговоры по телефону, когда в начале дня или перед сном, супруг звонит со своей буровой платформы, чтобы пожелать мне доброго утра или спокойной ночи.

– Яна, ту закваску кефирную, что поляк мне дал, привезти домой? – внезапно спрашивает он.

Так как общаемся по телефону мы ежедневно, то каждый разговор обычно является продолжением предыдущего. Услышав эту фразу, я понимаю, о чем идет речь – о молочной закваске, из которой вот уже пару недель муж делает на работе некий кефир… Также знаю я кто такой «поляк» – это Крис, сослуживец из Польши. Такой живенький тип. Человек он лет пятидесяти шести, небольшого роста, с отвислыми и прокуренными усами. Супруг его уважает, потому что поляк этот – надежный и серьезный механик. Работают они вместе уже несколько лет. Я, само собой разумеется, в жизни никогда Криса не видела, так как на нефтяной платформе не была… Поляка знаю только по рассказам супруга. Криса я представляю, как нечто среднее из двух образов: автора-исполнителя Александра Розенбаума и Тараса Бульбы (в варианте из картины Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану»). Тарас Бульба – для тех, кто не в теме Репина – это большой, с огромными белыми усами казак в красном зипуне справа на полотне. Вот все…

Однако в заданном вопросе мужа отсутствует главное: объяснение – зачем он хочет привезти эту закваску домой.

Я, как жена, хочу знать, действует ли любимый супруг осознанно, понимая вкус полученного продукта, или же он просто автоматически, по привычке нести в дом все, что связано с едой, пытается доставить некую биокультуру для производства непонятного кисломолочного напитка. Поэтому я отвечаю коротко:

– Недостаточно информации…

– Ну, поляк, с которым я работаю, дал мне закваску кефирную и я сделал из нее кефир. Мне эту закваску домой привезти? – просто повторяет уже сказанное муж.

– Все еще не хватает информации…

Я пью чай, поэтому торопиться мне некуда: я даю ему время…, я терпеливо жду ответа. Муж зациклен на мысли-задании, которое он сам себе дал: привезти закваску домой. Для выполнения этого задания ему нужен сигнал, отмашка, приказ, просьба, – словом, некий знак от меня…

– Хм… – он серьезно задумывается, – что тебе еще нужно?.. Про поляка я тебе рассказывал, мы с ним уже давно рабо…

– ТЫ ПОПРОБОВАЛ КЕФИР, КОТОРЫЙ СДЕЛАЛ?! – я повышаю голос.

Нет, не получается терпеливо у меня…

– Да… – муж стихает, считая это достаточным ответом.

Поэтому приходится задавать следующий наводящий вопрос:

– Он тебе понравился?! – я еще больше повышаю голос.

– Не знаю… Кефир как кефир…

Вот оно! Я так и знала! Похоже, он понятия не имеет, что он там пьет… Я продолжаю допрос:

– Чем-нибудь этот кефир отличается от того кефира, который ты дома покупаешь?

– Ну-у…

Видно, что мозг его напрягается в попытке что-то вспомнить.

– А ты знаешь, что у нас здесь не продают кефир в магазине? И ты употребляешь йогурт…

– Я не разбираюсь. Они все одинаковые… – выстреливает он мелкой дробью.

Ага!!! Мои подозрения подтвердились! Все кислое и одновременно белое – это для него кефир! Муж абсолютно не понимает, что именно он ест и пьет! Главное – это просто пища, и ее количество. А название и состав не имеют значения.

Я продолжаю голосом учителя, разговаривающего с учеником седьмого класса. Учитель трудится, не щадя себя на благо лентяя, но, похоже, никто это не ценит:

– Двадцать лет я тебя образовываю! Сто раз тебе объяснялось, чем именно они отличаются! Я рассказывала про молочнокислые биокультуры! Во время последнего тура по России (всего три недели назад!) тебе давались для дегустации разные виды кислого молока! Разные!

– Ну да, я помню…, но они все равно одинаковые… Хотя, нет, – вспоминая что-то, произносит он – ряженка отличается!

Я раздражаюсь, если мои усилия потрачены впустую. Терпение потеряно, и я устала…

– Хорошо, задам вопрос по-другому! Когда ты засовываешь этот ****ский кефир себе в рот, что ты чувствуешь?!

Использование нецензурного слова обычно стимулирует и удерживает в тонусе участок мозга, ответственный за вербальный интеллект. Это должно помочь мужу проанализировать вкус кисломолочного продукта и передать его мне словами.

– Я чувствую, что у меня во рту кефир… – еще бодро, но с небольшим сомнением ответил он.

Нет, не помогло нецензурное!..

Моему любимому почти пятьдесят лет и он – инженер по эксплуатации дизельных, а при необходимости, и атомных энергетических установок!

– Я понял! – говорит он. – Я привезу закваску домой и сделаю тебе кефир. Ты сама его попробуешь и мне скажешь!..

В девяностых годах стали выходить книги известного пропагандиста здорового образа жизни Геннадия Малахова. Вся страна разделилась на тех, кто ненавидел даже само слово «уринотерапия» и на остальных, которым терять уже было нечего. Я примкнула к «остальным» и тоже решила испытать на себе терапевтические свойства этого продукта человеческой жизнедеятельности. Сразу скажу, что как волшебный напиток, наполняющий здоровьем и юностью, урина мною не использовалась. Пить мочу я так и не научилась! Тем не менее применять ее для втирания в кожу и для очистки внутренностей своего тела – отважилась.

Перед использованием урину надо было выпаривать сначала до половины объема, а потом, когда организм свыкнется с неизбежным, то и до одной четвертой части. Выпаривание превращало ее в более концентрированный препарат с усиленными очистительными свойствами. Так вот именно процесс выпаривания и являлся самой тяжелой и хлопотной частью очищения организма!

Жили мы тогда с мужем и двумя детьми в пятиэтажном небольшом доме. С соседями знались и водили дружбу. Две мои подруги, одна – с первого, вторая – с пятого этажа, тоже занялись уринотерапией! Они хотели быть молодыми, а я мечтала стать, наконец, полностью здоровой. Таким образом, наш подъезд превратился в локальную производственную базу по перегонке мочи из одного состояния в другое. Очень часто в один день сразу на трех этажах в огромных пяти-шестилитровых кастрюлях варился фантастический лечебный продукт с ошеломляющей силой – мочегон!

Мужья наши естественным образом были посвящены в таинственный ритуал очищений. Мы, однако, старались оберегать их нежные чувства и занимались чудотворной практикой, пока они были на работе. Обычно к возвращению супругов квартиры проветривались, а процедуры очистки заканчивались… До этого же моча часами кипела, булькала и пузырилась на первом, третьем и пятом этажах, равномерно окутывая весь подъезд аммиачным благоуханием – вытяжки не справлялись с задачей дезодорирования. Остальные соседи что-то подозревали… Издевательство над жильцами продолжалось около года, пока наконец мы не оздоровились и не омолодились лет на десять. Подруга с первого этажа внезапно забеременела, что явилось результатом уринотерапии, с пятого – открыла свой бизнес по производству мороженого, а я – улетела в Канаду…

Законы российской глубинки

Часть первая. У Кимы

По дороге из Санкт-Петербурга в Волгоград, я делаю небольшой крюк и останавливаюсь погостить у своей тетки. Зовут ее Кима и живет она в Саратове. Бывший работник народного образования, в свои восемьдесят четыре года, тетка сохранила и ясность ума, и чувство юмора. Ее брат и четыре родные сестры живы и являются единой, на удивление, крепкой семьей.

Марлен, Кима, Роза, Вера, Элеонора и Клара.

Когда я смотрю на этот список, мне хочется встать и исполнить «Интернационал», «Варшавянку» и «Взвейтесь кострами»!

Старшего брата Марлена назвали в честь немецкого основоположника диалектического материализма – Маркса и его российского последователя – Ленина, соединив первые три буквы от фамилии каждого…

Розу – в честь революционерки Розы Люксембург.

Аббревиатура Коммунистического Интернационала Молодежи досталась следующей дочери.

Имя четвертого ребенка – Вера – для невнимательных может показаться именем со стороны, но, имея список перед глазами, вы поймете, что это – террористка Вера Засулич. Ничего, что Засулич стреляла в градоначальника и попала… Времена были такие: боевые, революционные! Это ценилось…

А далее произошел какой-то сбой, может быть, даже протест!

Элеонору назвали в честь жены президента США Франклина Делано Рузвельта – масона и одновременно совладельца угольных и транспортных компаний…

Видимо, революционно-коммунистический запал у родителей иссяк, уступив место свежим именам и лицам на страницах газет. Элеонора Рузвельт была очень популярна в 1939 году. Тогда и появилась на свет маленькая Эля.

Ко времени рождения последнего ребенка (моей мамы) в 1941 году все снова встало на свои места. Девочка получила имя одного из основателей компартии Германии и яростного борца за права женщин – Клары Цеткин.

Сейчас трудно сказать было ли это истинное желание самих родителей или кого-то еще – дать почти всем детям бунтарские, окрашенные революционной идеологией имена. Последнее время я все больше склоняюсь к версии принуждения, психологического давления и прямого указания «тохварищей», как называла большевиков бабушка.

Известно только, что до революции 1917-го года Шулейкины были рядовой казачьей семьей. Они имели свою землю, большое здоровое хозяйство и два дома. Один дом принадлежал их деду с бабкой, а второй, новый, был построен для молодой семьи их отца – Ивана, который только начинал свою самостоятельную семейную жизнь.

В начале тридцатых годов прошлого века деду и отцу пришлось все нажитое отдать молодому государству, обменяв это на жизнь и свободу. Большевикам удалось на конкретном примере сестры деда ясно и доходчиво объяснить Шулейкиным, что пара сотен гусей, оба дома и земля – это суета все, обременительная собственность, от которой только ненужные заботы и пустые хлопоты…

Сестру отослали в Сибирь, расстреляв перед этим у нее на глазах мужа за то, что «кулак» не хотел по-доброму расставаться со своими коровами, пастбищем и домом.

Задавленные и напуганные Шулейкины, видя, как безжалостно казнят родственников и знакомых, все свое движимое и недвижимое имущество отдали комиссарам, а сами переселились в коммуну, где был построен общий холодный барак.

Кто съел гусей Шулейкиных и кого поселили в их два дома мои тетки не знают, так как они были слишком маленькие и ничего не понимали в ту пору. Известно только, что дом сестры деда превратили в начальную школу.

Я ребенком была в этом доме в семидесятых годах прошлого века. Меня привела туда мама, чтобы показать первую школу, в которой она училась. Обычный дом с большой горницей и одной спальней. Дом сельских тружеников. Я тогда не могла понять – как это можно жилой деревенский дом с русской печкой называть школой?

Хозяйка же этого дома, отбыв несколько десятков лет в Сибири, вернулась в свои края, чтобы доживать рядом с оставшимися родными. Я помню ее. Она еще была жива в семидесятых. Сухонькая пожилая женщина, живущая в землянке неподалеку от своего бывшего дома, который ей, конечно, не вернули.

Землянками назывались маленькие хаты с земляным полом. Внутри это было просто микроскопическое помещение с печкой. Я, мама и хозяйка едва помещались там втроем. Женщина построила жилье сама. Вероятно, не без помощи родственников…

Свобода в виде коммуны обернулась голодной смертью деда, бабки, а также смертью одного из детей Ивана – у Шулейкиных был старший брат по имени Александр…

Неизвестно выжила бы молодая семья Ивана, но через пять лет, понимая, что эксперимент с коммунальной жизнью окончательно провалился, похоронив большинство своих участников, правительство советской республики изменило курс. На первое место вышли колхозы… Отцу предложили заняться укреплением одного из них. Он быстро согласился, потому что наблюдать как его собственные дети пухнут с голода было невыносимо…

Так внезапно мой дед Иван, отец Марлена, Кимы, Веры, Розы, Элеоноры и Клары, превратился в председателя колхоза. Председателем побыл он недолго. Началась война. Иван ушел на фронт и уже в 1942 году пропал без вести. Дети выросли без него. Вот такая обычная для того времени история осиротевшей семьи…

Утро Кимы, брата и всех сестер начинается с телефонной переклички. Последние годы родственная связь между ними стала крепче, потому что все они перешли на единого мобильного провайдера, получив доступ к безлимитным бесплатным разговорам друг с другом. Вся семья разбросана по селам, хуторам и станицам двух областей: Саратовской и Волгоградской. Если случается какая-нибудь новость у одного, то буквально через пятнадцать минут это становится достоянием всей семьи. Марлен, сообщая что сегодня идет к глазному врачу заканчивает:

– Ну все… Передай там по эстафете.

Это значит, «можешь звонить остальным…». Новостей у них мало…

Все сестры уже похоронили мужей, а брат – свою жену. Теперь они остались одни: каждый в своем доме или квартире…

Тетка любит смотреть, как я раскладываю чемодан и радуется, если ей привозят какой-нибудь подарок. Причем радуется она одинаково и пирожку с мясом из близлежащей кулинарии, и новым удобным туфлям. Когда я приношу пакет из продовольственного магазина, тетка буквально летит на кухню смотреть и пробовать продукты. Тестируется все одновременно: и квашеная капуста, и шоколад, и красная икра, и творог.

К примеру, конфеты… Если в одном пластиковом пакете смешаны разные сорта, то конфета каждого сорта будет найдена, от нее аккуратно откусится одна третья часть, остальная же часть будет снова завернута в обертку и соединена с остальными конфетами.

– Я лишь только попробовать… – объясняет Кима.

Помню, первый раз, будучи еще ребенком, я оказалась у них в гостях. За чаепитием все время попадались надкушенные конфеты… Тогда мне объяснили систему, и я к ней привыкла. Сейчас уже не удивляюсь, а просто спокойно заворачиваю огрызок в обертку и бросаю его в общую кучу. Странно, но недавно я стала сама использовать способ надкусок…

Если я приношу пакет пирожков, то все пирожки будут разломлены Кимой пополам и брошены в общую кучу.

– Я лишь только хотела посмотреть, с чем пирожки…

Это тоже не раздражает, а является как бы семейной традицией.

Чай тетка заваривает в кружке. Не знаю почему. Возможно, это как-то связано с экономией. И хотя деньги у пенсионерки есть, но ей они не принадлежат. Всю свою пенсию Кима сразу же конвертирует! То есть раскладывает по разным конвертам. Их у нее штук девять или десять. Система «конвертации» проста. Каждый конверт имеет название, например, «за квартиру», «на похороны», «Сереже», «Мите» и так далее.

Тетка доверчива, как многие пожилые люди, и про свои конверты рассказывает всей многочисленной родне. Если вы у нее в гостях и разговор зайдет о детях и внуках, которым предназначены конверты – она эти конверты вам даже продемонстрирует. Если вам захочется помочь пенсионерке деньгами, то ваша помощь тут же будет «конвертирована» (как только вы закроете за собой дверь). Поэтому дарить ей рекомендуется еду, одежду и особенно туалетную бумагу.

С туалетной бумагой интересный феномен происходит.

Сорок лет назад муж тетки, который тогда еще был жив, принес откуда-то огромные бобины для некоего производства. Это напоминало сменные блоки для кассовых аппаратов – жесткая лоснящаяся коричневая бумага, только большей ширины.

До сих пор для меня является загадкой для чего использовали эту вощанку…

Бобины пристроили вместо туалетной бумаги.

Надо сказать, что, когда вы сидите на унитазе и думаете о судьбах родины, все идет хорошо, пока ваш блуждающий взгляд не упрется в этот пятнадцатикилограммовый рулон пергамента. Тут мысль ваша кардинально меняет направление. Чтобы найти какой-то исход делу, вам придется ожесточенно, но осторожно, мять эту наждачку, стараясь не изрезать пальцы. Далее вы должны попытаться ласково завершить гигиеническую процедуру, не поранив нежный анус.

Помнится, первый раз я вылетела из туалета с окровавленными руками…

Короче говоря, бумага все еще лежит на прежнем месте и выполняет возложенную на нее функцию. За сорок лет израсходовалась примерно половина запаса. Еще три рулона ждут своего часа… По этой причине первым делом на пути к тетке я прошу таксиста остановиться у любого магазина, где можно купить туалетной бумаги, и с целым блоком захожу к ней в квартиру.

Хрущевка, в которой живет моя родственница, запущена до такой степени, что мне, человеку, привыкшему к определенному уровню комфорта, жить там весьма трудно. Спасает только легкий характер Кимы, ее постоянная радость и чувство юмора. На уговоры детей и родственников прийти и сделать ей ремонт последние четырнадцать лет она отвечает одинаково: «Я скоро умру. Зачем мы на это будем тратить деньги? Вот потом – делайте что хотите!». Обыкновенный альтруизм. Всю пенсию она раскладывает по конвертам для детей и внуков, чтобы облегчить им жизнь после своего ухода. Для себя же отказывается поставить новый бачок и продолжает смывать унитаз из ведра, которое носит из ванной.

Зубов у тетки почти совсем не осталось. Новые – не вставляются по причине скорой кончины. И хотя кончина ожидается с минуты на минуту, но на рынок по сорокаградусной жаре тетка продолжает ходить пешком километра полтора в одну сторону. Вернуться домой она норовит тем же способом, но если я рядом, то – вызываю такси и насильно сажаю ее в машину. Деньги шоферу вручаю сразу с четким приказом не отдавать их тетке ни под каким предлогом, пристегнуть ее ремнем обязательно и следить, чтобы она не вырвалась на светофоре и не убежала. Таксисты начинают думать, что везут душевнобольную и стараются доехать молча и быстро…

Вечер постепенно переходит в ночь… Кима садится на стул рядом с моей кроватью. Начинаются разговоры… Обсуждаем приближающийся девяностолетний юбилей Марлена, отметить который решили большим семейным концертом с привлечением поп-группы «Снежинки». Две сестры – Элеонора и Клара – являются активными участниками этого хорового коллектива. (Всех старших Шулейкиных мы, двоюродные братья и сестры, между собой зовем просто по имени. Обращаясь же к ним персонально – называем их тетя и дядя.).

Средний возраст «снежинок» – семьдесят девять лет. Свое выступление они открывают песней: «Артиллеристы! Сталин дал приказ!», а потом резко переходят на «Московскую кадриль».

«Снежинки» радостно шьют костюмы для концерта! Чтобы завершить свой образ на сцене, они решили смастерить накидки и фартучки из белого тюля. Десять килограммов этого тюля уже лет сорок пылятся в сундуке Элеоноры.

В давние времена тотального дефицита сразу несколько рулонов было приобретено по случаю на каком-то складе. И потом годами тюль высылался сестрам и детям в качестве подарков на дни рождения и свадьбы. В результате, из этой добротной и замечательной ткани сделаны занавески в доме Элеоноры, ее дочери, а также Марлена, Веры и Розы. В 1990 году она была подарена и мне!

Метры этого качественного продукта ткацкого производства можно обнаружить в домах близких и дальних родственников, разбросанных по территории России от Питера до Нижнего Поволжья. Тюль как бы превратился в кусок ДНК – в передающуюся по наследству комбинацию генов. По его наличию легко определить, есть в вас кровь Шулейкиных или нет: достаточно зайти в дом и глянуть на занавески…

Несмотря на довольно большой расход за последние десятилетия, упрямая ткань не заканчивалась… Теперь ее решили использовать для юбилея.

Попутно она раздавалась сестрам для покрывал в последний путь.

– Мне Эля уже отрезала кусок. Хорошая ткань. – говорит Кима.

– Да… вот только одежда «снежинок» будет просвечиваться через фартучки и накидки – добавляю я.

Кима слегка задумывается, а потом говорит:

– Я считаю, что под тюль надо какой-то фон подложить. Голубой, например…

Глядя на тетку я решаю переспросить на всякий случай:

– Вы – про «снежинок» или про гроб?

– Я – про гроб. – улыбаясь, отвечает тетка.

Кима приготовилась к своим похоронам давно. Как только умер ее муж, она заказала свою фотографию на памятник и теперь, показывая ее мне, радуется, что сделала это тридцать пять лет назад. Они оба будут молодые!

Разговор с Кимой от обсуждения юбилея переходит на темы здоровья.

– А почему бы Вам не обследовать сердце более тщательно? Мама поможет ходить по кабинетам в больнице.

– Да нет смысла туда идти – возражает Кима. – Я прекрасно знаю этого кардиолога, к которому меня хотят направить.

– Это почему нет смысла?

Тетка преображается и, как будто находясь на сцене, произносит:

– Ведь ты понимаешь, человек совершенно не работает! Она приходит в больницу и первым делом оттопыривает карманы!

Я явно потеряла нить… Фантазия у меня стоит в ряду достоинств на первом месте, поэтому моментально в голове сформировалась картинка женщины-кардиолога, одетой в длинный вязаный жакет, карманы которого не держатся закрытыми, а растянулись и оттопырились. Почему она без халата – я не имею понятия… Вероятно, из-за утверждения, что совершенно не работает…

– А зачем она оттопыривает карманы?! – наивно спрашиваю я.

– Чтобы в них совали деньги!!!

Хм… неожиданный поворот. Видимо, я отвыкла от российской действительности. Начав вспоминать свою жизнь до отъезда в Канаду, я задумалась. В памяти проносились события, люди, города…

Голос Кимы переключил меня на сегодняшний день:

– а макулатура – три рубля за килограмм…

– Ой, извините, я отвлеклась… Что Вы говорили? – переспрашиваю я.

– Да, говорю, я вот все хочу начать макулатуру собирать или пластиковые бутылки… – отвечает бывшая учительница.

– Тетя Кима, Вы ведь давно ничего не делаете, потому что уже и не можете ничего делать! Вам почти восемьдесят пять лет! Какая может быть макулатура? Как Вы ее таскать-то будете? А главное, зачем?!

Кима, не обращая внимания на замечание, продолжает:

– Вот капроновые бутылки стоят восемь рублей за килограмм, а макулатура – три рубля…

Теперь тетка задумывается и что-то подсчитывает. Вероятно, как любого нормального человека, бездеятельность угнетает ее. И не важно сколько тебе лет, все равно хочется оставаться в строю и доказывать себе, что ты живой и на что-то способен.

Чтобы отвлечь Киму от ее арифметических подсчетов, я, показав взглядом на кучу фотографий, разбросанных по столу, спрашиваю:

– А что это за мужик страшный рядом с Иркой?

– Ну как «что за мужик»? Это ее муж Васька! – имя Васька она произносит почему-то с отвращением.

Ваську я видела один раз в жизни на свадьбе двоюродной сестры около двадцати пяти лет назад. Их село затерялось где-то между Волгоградом и Саратовом.

– Да?!.. Каким же он стал уродливым! – недоумеваю я, имея в памяти несколько другой образ.

– Ну так, столько пить!.. Он ведь недавно Ирку так избил, что она в больнице даже лежала, а потом в милицию ходила, чтобы они ему пригрозили…

– Это возмутительно! – негодую я. – Что значит «пригрозили»? Зачем она с ним живет?! Страшный, алкоголик, да еще и бьет ее!

Видимо, посчитав мой вопрос риторическим, тетка продолжает:

– Так он ей еще и изменяет!!!

– Да с кем?! С козой что ли? Кому он нужен?!

– Если бы с козой! – почему-то мечтательно произносит Кима. – А то ведь со старухами! – брезгливо добавляет она.

– С какими старухами?! – я начинаю слегка сомневаться в адекватности рассказчицы. Похоже, все-таки возраст берет свое…

Тетка не унимается. Видимо, историю про мужа племянницы она носила в себе долго и теперь заметно оживилась, чувствуя, что ее час настал.

– Ведь от него все село плачет!! Все старухи стонут! – с театральным надрывом и сильным ударением на слове «стонут» произнесла она.

– Господи, что это за бред?.. Почему они стонут-то?

Неожиданно, отличник народного просвещения и почетный ветеран труда, сохранив привычку к мгновенному перевоплощению, оставшуюся от сорокалетней работы в школе, проворно встает со стула и, резко уперев руки в бока, начинает вещать раскатами грома:

– Ведь он напьется!.. Изобьет Ирку!.. А потом идет по селу!.. Видит дом со старухой… заходит к ней!.. Расстегивает ширинку и сразу требует: «Соси!»!

Не веря своим ушам, я, нежное дитя города на Неве, продукт двух высших образований, нахожу в себе силы спросить:

– Как «соси»?!

– А вот так!!! Соси и все!!!

Тетка входит в образ похотливого алкоголика с катастрофической скоростью. Это уже не почетный ветеран труда, а мерзкий алкаш Васька!

Против моей воли перед глазами возникает чудовищная сцена измывательства.

В темных холодных сенях, почему-то у разбитого корыта, ненасытный извращенец Васька глумится над седой несчастной старухой. А рядом, в горнице на печи, мирно лежит ничего не подозревающий дед! Он слушает свою любимую радиоточку, и ноги его обуты в валенки… Цинизма картинке добавляет тот факт, что по радио в исполнении Майи Кристалинской передают песню «Нежность»…

Зная, что ночной кошмар мне обеспечен, я, содрогаясь от отвращения, все-таки протестую:

– Ну а куда же смотрят их мужья?! Почему они-то не защитят бедных старух?!!

– Все мужья давно поумирали! Кто двадцать, а кто и тридцать лет назад! Старухам-то уже – под девяносто!

Продолжая жалеть несчастных и пытаясь отогнать тошнотворную картинку расстегнутой засаленной ширинки, я мысленно ищу хоть какое-то облегчение для слабых женщин:

– Ну так а старухи-то? Что они делают? Как они выходят из создавшейся ситуации?

– А что они могут сделать?!.. Плачут, а сосут! Плачут, а сосут! – злобно просвистел сквозь оставшиеся зубы Васька.

Тут уже я не выдерживаю, падаю с кровати и катаюсь по полу, стараясь вдохнуть побольше воздуха – меня душит раздирающий хохот…

Довольная произведенным эффектом тетка тем временем смирнеет, опять превращается в бывшую учительницу, садится на стул и своим теперь уже рассудительным голосом добавляет:

– Ну а что ты хочешь, дорогая? Это же российская глубинка! Там свои законы!

Часть вторая. На кладбище

На следующее утро, ни свет ни заря, у нас появляется мой двоюродный брат, сын тетки Веры. Он врывается в квартиру мощным вихрем. Быстро проверив холодильник на наличие кваса и удовлетворив свою жажду, он командует:

– Поехали!

Мишаня, зная, что мы хотели навестить и убрать могилы родных, предложил на своем немолодом форде отвезти нас на кладбище.

Мишке где-то повезло с генами! От матери ему досталась отличная печень, а от отца – алкоголизм. Поэтому вот уже двадцать пять лет он пьет верой и правдой. После недельных запоев он отряхивается, умывается и идет как ни в чем не бывало на работу. К этим его запоям в конторе давно уже привыкли и ценят то, что после возращения работника из небытия, следов алкоголя ни на лице, ни на психике не наблюдается. Работает он шофером Камаза много лет в какой-то частной компании.

Мишаню не изводят безумные дни похмелья. Он может спокойно сидеть после запоя и разговаривать о делах насущных. Трезвая жизнь продолжается несколько недель или даже месяца полтора, после чего наступает очередь следующего запоя.

По дороге Мишка сразу же начал рассказывать событие почти годовой давности:

– Возил я песок на кладбище в октябре. Они там дорогу новую делать собирались. Дожди – каждый день! Все поразмыто… Приезжаю раз туда, в молодую часть кладбища. Это за бугром, прямо на повороте – свежие могилы кругом. Место узкое, да еще подъем. Еле втиснулся! Смотрю, процессия – бабку какую-то хоронят… – Мишаня выражался просто. – Гроб уже на табуретки ставят. Скоро значит опускать будут. И тут Камаз мой юзом пошел назад вниз. Машина-то полная! Я туда-сюда… ничего сделать не могу. Ну, думаю, хана бабке!.. Хорошо бы еще колесом в могилу не попасть… А там уже крик стоит! Вопли! Они только успели гроб подхватить и убежать с ним в сторону. Прям из-под колеса выхватили… Табуретку я одну раздавил все-таки.

Мы с Кимой в ужасе замерли, ожидая окончания.

– Ну, выхожу из кабины… Вдруг дед как бросится на меня!

Сейчас надо представить, что Мишаня – человек большого размера. Этакий жилистый великан. Пальцы его всегда притягивают внимание – каждый размером с сардельку – только твердые, как деревяшки. Поэтому фразу «как бросится на меня» он произносит с неким ласковым удивлением.

– Боже! Ну и что дальше? – мы теряем терпение.

– Дед орет: «Что ты наделал?! Я тебе щас в рожу плюну, подлец!». А я ему говорю: «Ну что ты орешь? Бабке же ничего не сделалось!». Так он как взъерепенился!

«Не смей называть ее бабкой! Это моя сестра!.. Я тебя сейчас живым в землю вместо нее зарою!».

«Да что я тебе сделал-то?» – спрашиваю.

– И вы представляете, – искренне удивляется Мишаня, – он говорит: «Ты раздавил мою табуретку! Плати за табуретку!». Ну, я ему: «Ой, господи, делов-то! Вон возьми у меня ведро песка из кузова!»… А он: «Что мне с одним ведром песка делать?». «Ну, два возьми!» – говорю… Короче, дед взял пять ведер…

Подивившись на то как смерть, бытовой прагматизм и абсурд идут рядом, я увидела вдалеке кладбищенские кресты.

Кима давно не была у своего мужа, я – у тетки по отцовской линии.

Родная сестра моего отца, Нина Ахматова, была женщиной искусства. Долгие годы она пела в хоре Волгоградского театра музыкальной комедии.

Тетка во мне души не чаяла, выполняла роль моей второй матери и часто таскала с собой на репетиции, пока наконец мне не нашлось места в детском саду. По этой причине я хорошо знала закулисный театр, буфет – с вкуснейшими охотничьими колбасками, костюмерную, а главное – двух молодых солистов. И одного и другого звали дядя Гена, и оба они только начинали свою артистическую карьеру.

Что интересно: женщины-солисты меня совершенно не волновали! Любовь к молодым красивым дядям проснулась во мне рано, слишком рано…

Я металась между Геннадием Славинским и Геннадием Шатовским, никак не решаясь определить, кого же полюбить по-настоящему. Тогда я еще не подозревала, что можно запросто любить обоих…

Красавцы-артисты поочередно брали меня на руки и ласково, на полутонах, пели арии из Мистера Икс и Веселой вдовы. Я была очаровательным, а главное, тихим и не энергичным ребенком…

И вдруг однажды, сидя в пустом зале и внимательно следя за ходом репетиции, я поняла, что люблю Славинского! Его амплуа героя-любовника определенно повлияло на мое решение.

Помню этот момент: внутри меня что-то тепло засветилось, и я поняла, что полюбила!

Надо сказать, что детское восприятие искусства и прекрасного было верным и впоследствии подтвердилось. Оба моих первых мужчины удостоены почетного звания Заслуженный артист Российской Федерации! Геннадий Славинский до сих пор работает в этом театре! Он так же симпатичен, как и в молодости.

А Геннадий Шатовский, отслужив там всю жизнь, умер в 2003 году, в один год с моей теткой Ниной…

У тетки было много фотографий в костюмах и гриме. Я любила их рассматривать…

Перед смертью, Нина наказывала мне похоронить ее обязательно в любимом сиреневом платье, «нагримированной» (до самого конца это слово было в ее лексиконе), а на памятнике чтобы висела одна из тех фотографий, где она в гриме и украшениях. Молодая и ослепительно красивая! Тетке было совсем не безразлично, как она будет выглядеть, находясь на надгробии!

– Я хочу, чтобы все смотрели и говорили: Ой, какая красивая! – напоминала она.

И вот после смерти, когда муж Нины собрался было увековечить память о ней в виде дряхлой пенсионерки в вязаной кофте, мне пришлось вмешаться и настоять на замене фотографии.

Сразу после похорон я уехала жить на другой континент и памятник, который заказал дядя уже после моего отъезда, не видела… Дядька умер через пару лет и был захоронен вместе с женой. Он заранее подготовился к уходу, заказал себе могильный портрет и прикрепил его на их общее надгробие. На похороны дяди я не приезжала…

Ну вот и доехали до кладбища! Выгружаемся и отпускаем Мишаню, договорившись, что он приедет за нами, как только мы ему позвоним.

Несмотря на ранний час, жара уже стоит невыносимая… Решив, что нам понадобится много инструмента, мы взяли на специальном кладбищенском стенде лопату, тяпку и на всякий случай грабли. Вооружившись, мы готовы к поиску могилы!

Первым делом Кима вытащила из сумки специально взятый из дома носовой платок, концы которого уже завязаны узлами. Это как бы ее панама. «Панама» ничего не весит, не занимает лишнее место в сумке и, как бонус, в нее можно высморкаться при необходимости… Напялив ее на голову и превратившись в колоритную, но слегка побитую жизнью даму, она по каким-то неведомым приметам стала искать путь к месту захоронения моих родственников.

Исколесив ту часть кладбища, где, по памяти Кимы, должны были лежать тетка с дядькой, мы так никого и не нашли. Лопаты и грабли мы все еще таскали за собой. Через тридцать минут блужданий и чтения имен усопших, поняли, что с инвентарем мы поторопились. Бросив все на дороге, начали поиски сначала.

Сообщество почивших абсолютно безразлично наблюдало за нашими передвижениями. Их было так много, и они лежали так плотно, что идея собственной смерти уже казалась естественным событием… Дорожки зарастали травой и кустарником, могилы – тоже. Жара!.. На кладбище даже в такой безлюдный, как этот, день, всегда присутствует чувство толпы. С каждого камня или креста на тебя смотрят внимательные, серьезные или грустные глаза.

Я решаю оставить Киму в тени раскидистого дерева на скамейке у какой-то могилы.

Внезапно взгляд мой выхватывает нечто оригинальное: на кресте висит фотография веселого покойника! Он не то чтобы не грустил или не был безразличен – там было больше! Он откровенно смеялся! Он необузданно хохотал! Радость этого мужчины была нескончаемой, потому что рот закрывать он явно не собирался. Я стояла и смеялась вместе с ним… Картина, определенно, несколько глумливая на кладбище… Но это было сродни зевоте, которая передается от одного человека к другому. Я сделала снимок: деревянный православный крест с фотографией абсолютно счастливого человека! Никогда такого не встречала!..

Поиски могилы я продолжила, размышляя об увиденном. С одной стороны, крест превращался в обыкновенную перекладину, на которой держалась фотография хохочущего лица усопшего. Казалось, что значение главного символа христианства низводилось до кощунственной подставки, и тем самым богохульно опошлялась и даже отрицалась его священная и культовая ценность.

С другой стороны, не исключено, что и не было никакого отрицания! Это могла быть невинная попытка донести до людей простую истину, которую Габриэль Маркес, например, выражал так – «Не плачь, потому что это закончилось. Улыбнись, потому что это было.».

Мудро! Мудро! Покойный все-таки был философом и, наверняка, атеистом…

Через двадцать минут мытарств могила родственников была наконец найдена. Я в изумлении уставилась на памятник…

На меня смотрела моя тетка Нина – тридцатилетняя жгучая красавица в роскошном театральном наряде и украшениях! А рядом с ней зачем-то пристроился старый дед в спортивном костюме!

Изготовитель фотографии на металле не был ремесленником: огромный пористый нос дядьки занимал третью часть снимка и сиял как пятиалтынный!

Вздохнув, я позвала Киму и, не дожидаясь ее прихода, начала руками выламывать кустарник, покрывший большую часть могилы. Лопата и грабли тут не помогут…

Клара

Моя мать, родившаяся в 1941 году в большой станице на Дону и названная в честь немецкой революционерки Клары Цеткин, была воспитана в растерянном отношении к богу. Естественное замешательство происходило от двойственности ее бытия.

Социалистическое воспитание, проповедующее оголтелый атеизм смешивалось и вступало в противоречие с домашними устоями, сохранившимися от еще дореволюционной жизни донского казачества, исповедующего православие.

Старшее поколение потихоньку молилось богу, пытаясь иногда посещать уцелевшие от вандализма храмы, а школа смеялась и откровенно запрещала верить во что бы то ни было кроме очищающего огня революции. Отсюда возник конфуз: маленькая Клара запуталась в вере и неверии. Знание молитв и некоторых простых христианских обрядов как бы давало ей право считаться верующим человеком, а отрицание бога уважаемыми школьными учителями породило в свою очередь страх быть осмеянной или, еще хуже, обвиненной в инакомыслии. Свободы вероисповедания не существовало. Для выживания в новом государстве безопаснее было считаться атеистом.

Клара была самым младшим ребенком в семье и, вероятно, это научило ее быстро приспосабливаться, к окружающей среде…

После окончания школы в шестнадцать лет, при отсутствии свободы передвижения в стране, когда сельским жителям документы на руки не выдавали, она правдами и неправдами смогла выцарапать свой паспорт из сельсовета и переехала в Волгоград, где поступила в строительное училище. Поработав на стройке пару лет, она закончила курсы бухгалтеров и сменила тяжелые поддоны с цементом на ведомости и деревянные счеты. В таком плотном графике строительства, а потом и учета, религия быстро забылась и ко времени появления меня и брата от нее осталось лишь механическое повторение молитв во время грозы, да православные праздники Пасха и Рождество, которые любит отмечать русский народ.

Работа и карьера занимали большую часть жизни Клары. Подведенные карандашом зеленые глаза и большие оранжевые губы никак не ассоциировались с христианством (помада морковного цвета была популярна какое-то время в конце семидесятых).

Дома поминали бога только всуе и демонстрировали полное отсутствие интереса к религии. В свободное от работы время родители веселились: застольные песни, пляски и отдых на Волге… Затем семья наша переехала на Курилы и продолжала там жить по уже установившемуся закону: работа – отдых – песни и пляски народов мира: казачьи со стороны матери, и русско-народные со стороны отца, который хорошо играл на баяне…

Настырный характер, умение брать на себя ответственность и высокая работоспособность – все это определило быстрое движение по служебной лестнице. Годам к тридцати пяти Клара была назначена главным бухгалтером огромного рыбокомбината. Должность уважаемая и серьезная. Свою мать я видела в основном в красивой деловой одежде, с аккуратной стрижкой, рыжими или белыми волосами в зависимости от текущих тенденций моды и с неизменно оранжевыми губами, которые делали ее глаза еще более зелеными…

После десятого класса я уехала в Питер и поступила в институт. Вышла замуж, работала в аптеке, родила ребенка и жила своей жизнью.

Через год после моего отъезда родители развелись. Причиной было банальное пристрастие отца к алкоголю и начавшиеся уже не банальные приступы алкогольного психоза…

Выработав северный стаж, Клара рано вышла на пенсию и переехала жить к себе на родину в донские степи. Ее сестры и брат были рядом. Она купила дом и решила зажить там по-казачьи…

И вот после этого она приезжает в Питер навестить меня и мою семью.

Встретив ее в аэропорту, мы несколько озадачились. Мама, будучи еще молодой женщиной, носила какой-то старушечий платок и была подозрительно тихой. Всю дорогу на вопросы она отвечала односложно, делая голос слабым и как бы безвольным, что было для нее абсолютно нехарактерно… Войдя в квартиру и деловито повесив свою сумку на крючок, она вдруг страшным голосом закричала:

– Молитесь!!!

Мы с ужасом шарахнулись от нее, не понимая, что произошло. Ребенок заплакал от внезапного испуга.

– Молитесь! – снова уже чуть тише сказала она и принялась креститься и бить поклоны прямо в прихожей.

В изумлении наблюдали мы за этим концертом. Намолившись вдоволь, она встала, вымыла руки и пошла обедать. Стол мы накрыли заранее. Перекрестив себе рот и пошептав «господи Иисусе» несколько раз, она с аппетитом стала уплетать холодные котлеты…

Понаблюдав за матерью с неделю, я сделала такие выводы.

Кипучая атеистичная жизнь в городе-герое Волгограде, а потом на Курильских островах была органичным продолжением того заданного школой безбожного направления, в котором Клара росла. После окончания школы, с отъездом из родной станицы, неприятный диссонанс исчез: никто из ее окружения не молился, не верил, не ходил в церковь. Все стало понятнее и веселее. Город, а потом и остров, существовали в той всеобщей антирелигиозной атмосфере, которая задавалась государством через телевидение, радио и газеты.

Вернувшись же назад и посмотрев на своих односельчан новыми глазами, она поняла, что действительность в донских степях, откуда она уехала сорок лет назад, сильно отличалась от действительности в других точках России. Люди в Волгоградской области, хоть и жили в одном государстве с Кларой, но оказались, в сущности, отдельным этносом. Теперь ее глаз выхватывал даже разницу во внешности. У донских казаков был, говоря научным языком, свой антропологический тип, не замечаемый пока живешь с ними, но сильно заметный, если после долгого отсутствия возвращаешься в эти края. Слегка скуластые лица, медово-коричневая кожа, длинные глаза с большим процентом голубых, зеленых и серых цветов.

В их укладе мало что изменилось с тех пор, как Клара шестнадцатилетней девочкой уехала из дома. Да, они говорили на том же языке, смотрели телевизор, но на все происходящее имели свою какую-то отличную от других точку зрения. Оказалось, что люди ее поколения там все еще верят в бога и ходят в церкви…

С экономической же точки зрения дела обстояли так. Земли у людей не было, работы – тоже. Колхозы и совхозы, которые во времена Советского Союза давали какую-никакую работу и деньги на бедное существование, развалились во времена перестройки… В двадцатых-тридцатых годах прошлого века у казачества отняли землю, самоуправление, обычаи и даже историю, насадив кровью, убийствами и насилием абсурдные коммуны, а потом колхозы. Ничего из этого по-настоящему не прижилось, и вот уже на протяжении более полувека весь этот народ находился в стадии культурной и экономической деградации. Советская власть переделала независимое казачество в подвластное, теперь уже государственное, крестьянство без земли и воли…

После перестройки конца восьмидесятых годов двадцатого века то, что когда-то отняли – казакам, конечно, не вернули. Старая колхозная жизнь умирала, а новой – никто не обещал. Люди расползались из этих мест туда, где можно заработать на хлеб и крышу над головой – в мегаполисы. Многие семейные мужчины вынуждены были перейти на вахтовый метод работы, уезжая на несколько месяцев в Москву и Питер на заработки в охране и на стройках. Немного заработав, они возвращались на пару недель домой.

Население старело, следы запустения можно было наблюдать как в больших станицах, так и в маленьких хуторах.

И вот в такое болото попала Клара, вернувшись в родные края в середине девяностых. Ее бурная профессиональная и общественная жизнь вдруг сменилась затягивающей топкой трясиной.

Бывшие подруги, превратившись в пожилых женщин и похоронив рано ушедших от пьянки мужей, все, как одна, ходили в церковь молиться. Клара примкнула к ним! Кипучую энергию главного бухгалтера самого большого рыбокомбината Советского Союза, надо было куда-то направлять. Церковь подвернулась первой…

Пожив в родной станице пару лет, подстраиваясь под окружение, мама вдруг преобразилась в богомольную старицу. Ей хотелось выглядеть смиренной и благочестивой. Трансформация от яркогубого бухгалтера, который руководит учетом производства экспортных консервов, к набожной блеклой старухе в хлопчатобумажном платке произошла незаметно для меня и явилась цирком. Особенно карикатурным выражением ее религиозности было внезапное стремление часто крестить рот и повторять «господи Иисусе».

Прогостив у нас с неделю и сильно надоев увещеваниями молиться и каяться, мать уехала в родные степи. А через полгода она неожиданно получила приглашение от управляющего вновь образованного банка на родном Курильском острове принять должность заместителя и наладить работу новой финансово-кредитной организации. Заслуги Клары помнили, а опытных людей на Курилах было очень мало.

И вот, собрав чемодан с нарядами для работы, выкинув хлопчатобумажную косынку и купив оранжевую помаду, мама улетела в другой, понятный и свободный от религии мир.

Снова авторитет, снова значительность существования, снова работа от зари до зари.

Через два года, навещая меня в Питере, она ходит по театрам, музеям и магазинам. Свое шестидесятилетие Клара отмечает широко и весело! Сначала был ресторан, где слегка подвыпив, она пыталась совратить на зажигательный танец группу из пяти одиноких мужчин. Затем – рулетка в казино «Пирамида», где ей преподнесли корзину роз и бутылку шампанского. Ну а, чтобы достойно завершить ночь разгула, она пляшет в гей-клубе «Грешники» на канале Грибоедова до пяти часов утра.

В «Грешниках» маме понравилось: «Ой, какие ребята – молодцы!» – говорит она. «Все танцуют! Не то что в этом ресторане, где мы начали отмечать сегодня – невозможно было расшевелить их.». Регулярно посещающие клуб грешники при этом целовались друг с другом взасос…

Она носит узкие юбки и облегающие красивую фигуру платья, много украшений и, конечно, любимую морковную помаду… Никаких воспоминаний о боге! Никакой тоски по хлопчатобумажной косынке! Никаких религиозных сюрпризов! Современная деловая женщина…

Проходит еще два года… Наладив работу нового банка и устав от бешеного рабочего ритма, она затосковала по тишине и степному жаркому климату. Клара принимает решение опять вернуться в родные края. В очередной раз обосновавшись в своем доме, она возвращается к тому же от чего уехала.

Если не принимать во внимание появившийся огромный металлический архитектурный изыск неясной формы на главной площади станицы, жизнь там более никак не поменялась…

Я навещаю маму перед самым отъездом в Канаду.

Меня встречает уже знакомая благообразная старица в новом хлопчатобумажном платке! Она часто крестит рот со словами «господи Иисусе», ходит в церковь и пытается говорить слабым голосом. Я вижу, как трудно ей это дается, но она старается. Высокая приспособляемость к внешним факторам является непременным качеством для выживания в чужеродной среде.

Телефонные разговоры наши обычно проходят так.

– Мам, как у тебя дела? Не болеешь?

– Хорошо. Не болею. Вот читаю сейчас о святой мученице Фелицате.

– Кого-кого? – совершенно не понимаю я, о чем идет речь.

– Святой мученице! Фелицате! И семи ее сыновьях… – добавляет, почти крича в трубку, мать.

– Это у нее семь сыновей было?

– Да! Сия Фелицата, – продолжает она, перейдя на полуцерковный язык, – жила в Риме и была из богатой семьи. Возлюбив Христа, и открывшись языческим жрецам в том, что верует она в единого Господа нашего, претерпевала она тяжкие гонения!

– А муж у нее был? – спрашиваю я из вежливости.

– Про мужа я не знаю. Видимо, нет. А может умер уже к тому времени. Бог его знает! Ну так слушай дальше! Житие святой матери Фелицаты, страдающей за веру, было…

– Подожди, ты мне всю ее жизнь что ли намереваешься рассказать? – уточняю я.

– Не жизнь, а житие! – поправляет меня мать.

– Понятно! Ладно, ты тогда пока там дочитай про житие сама, а мне тут надо идти снег разгребать – завалило нас в этом году. Январь лютый! Ну, не болей там! Пока!

– Пока-пока! – весело отвечает Клара и возвращается к своим святым и их жизнеописаниям.

И еще три сезона подряд она мучила меня рассказами о гонениях на христиан в Римской империи!

Весной началось повествование о святом мученике Ардалионе, которого ломтями стругали за то, что этот талантливый актер мимического жанра не хотел поклоняться и приносить жертву идолам. Самой стружки римским язычникам показалось недостаточно, и тогда христианина посадили на раскаленную сковородку, где он и скончался в муках за веру.

Летом мама рассказывала о преподобном Дуле Страстотерпце, которому едва не отсекли руки по лжеобвинению в воровстве. Буквально в последнюю секунду Дулу оправдали и руки его остались целы, но через три дня он сам умер, вероятно, от перенесенных мучений, потому что били его нещадно перед тем как руки рубить…

А осенью была страшнейшая темная история, связанная с неким преподобномучеником Пафнутием. С последним персонажем и теми лицами, коих он вовлекал в христианскую веру, много ужасов происходило! Там случилось выпадение внутренностей несчастного, затем – чудесное исцеление. Обезглавливание, предание огню, пронзение дротиками, сжигание в ямах и утопление с камнем на шее.

Клара рассказывала истории в деталях, смакуя кровавые сцены… Наконец я не выдержала и заявила, что не намерена это больше терпеть и слушать! Психика у меня слабая, а воображение великолепное! Я уже и так ночами не сплю из-за всех этих пыток.

Неожиданно жития святомучеников стали разбавляться историями о родственниках и других еще живых людях, а также – просьбами найти в интернете слова разных песен и переслать их ей. Через год жития святых и вовсе прекратили вылетать из трубки моего домашнего телефона. Я вздохнула спокойно.

Проходит еще время и, подчиняясь какому-то неведомому циклу смены глубокой религиозности и полнейшего атеизма, набожность мамы постепенно рассасывается и незаметно уходит в небытие. То ли подружки поменялись, то ли диета, то ли еще что, но Клара окончательно променяла Всевышнего на хоровую группу «Снежинки».

Молитвы заменились громкими песнями о Сталине и казаках. Более того, она решает замахнуться на такой мегахит всех времен и народов, как «Бесаме мучо»! Песня исполняется на испанском языке! Станичники от такой дерзости начинают терять почву под ногами!

Теперь Клара – солистка! Станичная звезда! Она ездит с гастролями по близлежащим хуторам и селам, одевается в яркие наряды, а вне концертного сезона – путешествует по миру…

* * *

Эта книга – участник литературной премии в области электронных и аудиокниг «Электронная буква – 2019». Если вам понравилось произведение, вы можете проголосовать за него на сайте LiveLib.ru http://bit.ly/325kr2W до 15 ноября 2019 года.

Content

Ахматова Яна Не крестите атеиста! Сборник рассказов

Не крестите атеиста!

Навсегда!

Часть первая

Часть вторая

Законы российской глубинки

Часть первая. У Кимы

Часть вторая. На кладбище

Клара