Сергей Носов

АУТЕНТИЧНОСТЬ

«Надо думать по-русски», − подумал Стив определенно по-русски. Заодно подумал по-русски, что здесь, на кладбище, русскими словами думается легко, без принуждения. Это потому, наверное, что на чтение про себя — в уме то есть — бессмертных ее стихов он настроился загодя — in advance.

Русским, по мнению многих, он владел превосходно.

Где-то далеко затихала электричка, поглощаемая тишиной. Все замерло и застыло, и, если бы не листья, падавшие один за другим, замерло бы и застыло действительно все.

Никого не было, ни одного человека; он знал, что в иные дни к этой могиле идут толпами, и благодарил провидение, что сейчас он один. Менее всего хотелось думать о себе, но он не мог не вспомнить вчерашний день: как друзья друзей показывали ему Царское Село и он страдал из-за отсутствия одиночества.

Царскосельские первыми пришли на память — двадцать первого года, со сложным ритмом: «Пятым действием драмы / Веет воздух осенний, / Каждая клумба в парке / Кажется свежей могилой…» − и далее — до конца, как читают молитву, шевеля губами, — прочитал про себя Стив. Этот «воздух осенний»!.. Он дышал им так же сейчас, как она им дышала тогда!.. По крайней мере, он сейчас этому верил.

Он помнил наизусть множество стихотворений Ахматовой. Он мог их декламировать часами. Но что-то случилось тут — он не ожидал этого, — случилось нашествие: вслед за первым стали вспоминаться все сразу, без очередности, одномоментно, друг друга тесня, давя и калеча. Стив испугался. Он испугался за свою голову и Ахматову в своей голове. Словно были стихи не стихами сейчас, и уж тем более не стихами Ахматовой, а какими-то мозгоклюйными ментальными бесами, посторонними оборотнями, овладевшими формами не принадлежавшего им совершенства. Такого с ним никогда не было. И с ней (у него) — тоже. Его едва не трясло. И все-таки он взял себя в руки — он приказал себе громко: «Молчать!», нет: Shut up! — и все прекратилось.

Воздух осенний. Воздух сосновый. Перенасыщенный здесь кислородом.

Нет, не мигрень.

Вечернее солнце касалось вершин деревьев.

Сердцебиение и частота дыхания приходили в норму.

Спасибо вороне на ветке за то, что молчит.

Просто побыть.

И хорошо, что побыть.

И хорошо.

Хорошо.

Хорошо.

Просто побыть — это очень по-русски. Это быть и не быть, но с кучей нюансов. Побыть — это где-то побыть. Когда-то побыть. С кем-то побыть. Но про «побыть» врут словари. Побыть — это еще молчать ни о чем. Молчать ни о чем, думать (себе) ни о чем. Русский дзен, постигаемый лишь через опыт. К своим двадцати девяти Стив твердо усвоил: между «думать ни о чем» и «ни о чем не думать» — бездна несказанного смысла — great difference, но постичь глубину эту только русские могут. Тайну глагола «побыть» Стиву в годы его кройдонского отрочества поведала бабушка Лора, уроженка города Куйбышева, она же научила способного внука не бояться двойных отрицаний.

Урной с прахом бабушки Лоры заведует дядя Энди в Аккрингтоне. Стив никогда этой урны не видел.

Повернулся на шорох: по опавшим листьям, не боясь ничего, шустрил мимо могилы еж.

Господи, как хорошо!

Едучи сюда в электричке, Стив питал в себе дерзость прочесть на могиле Ахматовой — и обязательно вслух — свои переводы: два-три на английский. Сейчас эта идея казалась ему дикой.

Он коснулся рукой чугунного креста и негромко сказал:

− Простите.

В поселок Стив шел вдоль канавы по левой стороне шоссе. Ему хотелось, чтобы это называлось лесом; дорожки тут не было: под ногами мох, кочки, корни сосен, черничник. С черникой он в сентябре опоздал, хотя отдельные ягоды еще попадались. Ягоды черники не столько черные, сколько синие, и называть черничник синичником было бы намного вернее. К черному тут пристрастны. Черная речка, черные лестницы в Петербурге, черный человек, напугавший Есенина. Однако нет черничного цвета, тогда как брусничный имеется. Стив знал: брусничного цвета был фрак Чичикова. Стиву покамест не встречалась брусника.

Он поступил по совести, по-человечески, верно, как нужно, правильно, что приехал и побыл тут по-людски. Было легко на душе, свободно.

Надо было обойти муравейник.

Стив перепрыгнул канаву и вышел один на дорогу.

Одна машина проехала. Стив до сих пор не переставал удивляться, что каждый раз еще отмечает, что ездят не по той стороне.

Почему-то ни в Европе, ни в Америке ему так не казалось, и только в России почему-то казалось именно так.

Возвращаются со Щучьего, подумал Стив… shchautsya — so — shchuchevo… со Щучьего озера.

Он и скороговорки подчинял языку, мог изловчиться: «Стоит копна с подприкопеночком, а под копной перепелка с перепеленочком».

Другая резко затормозила и остановилась шагах в десяти.

− Стив!

Это была Арина. Она вышла из машины и махала ему рукой. Стив ее сразу узнал, но, что Арина, вспомнил не сразу.

− Ничего себе! Еду и глазам не верю: Стив!.. Ты куда? В город?

− Угу, − отвечал Стив в разговорной манере. — На железнодорожную станцию.

Поцеловались три раза.

− Садись. Мы тоже в город.

Молодой человек лет четырнадцати освобождал рядом с собой от курток и сумок место для Стива, внимая указаниям сидящего на переднем сиденье владельца рыжей бородки. Стив поместился. Арина, сев за руль и повернувшись к Стиву, знакомила: тот, кто с бородкой, был Влад, а это Коля, их сын. О себе Стив услышал, что он «английский поэт и большой знаток русской поэзии» и что Арина с ним познакомилась в Доме писателя на вечере его переводов. И что он тут на месяц всего и скоро назад.

Они же всей семьей ездили за грибами.

Пожав руки Владу и Коле, Стив поинтересовался:

− На Щучье?

− Не совсем на Щучье, — сказала Арина, пытаясь отогнать от лобового стекла существо, похожее на осу. — На Черное.

— На Черное?

В том, как Стив отозвался на «черное», было что-то такое, что побудило Колю весомо добавить:

— На Черное озеро, за Черный ручей.

— Интересно, в Черном озере можно купаться? — зачем-то спросил Стив.

— Осень, — сказал Влад, приоткрыв дверь. — Последние часы доживает. — Он проводил взглядом осоподобную муху, наконец изгнанную из машины. — Всё уже, откупались.

— Короче, это в лесу, — сказала Арина, поднимая стекло. — А машину, да, у Щучьего оставили, перед шлагбаумом. Ну а ты, значит, к Ахматовой? Молодец. Что же не позвонил? Мы бы тебя за грибами взяли.

Тронулись.

Стив открыл рот сказать: «Поехали!», а произнеслось невольно: «Повезло!» — что, впрочем, тоже оказалось кстати.

Арина охотно ответила:

— Конечно, повезло. Трясся бы в электричке.

− Много ли грибов собрали в лесу? — спросил Стив.

На это Коля сказал:

— Три корзины в багажнике.

− Подсосновники? Или больше груздей?

Коля хихикнул.

Арина стрельнула глазами в зеркальце заднего вида:

− Преимущественно лисички. Будку ты, конечно, уже посмотрел? Ну и как — постоял на крыльце?

Муж Влад счел нужным пояснить:

− Будка — это дача Анны Ахматовой, писательская, она ее сама называла будкой.

− Слушай, он лучше тебя знает про будку. Он Ахматову на английский переводит. Он про нее все знает.

Они въезжали в поселок.

− Там живут, − сказал Стив. − Я думал, музей. А там забор. Плохо видно.

− Блин! Ты испугался забора? — воскликнула Арина, всплеснув руками и снова схватившись за руль. — Приехал в Комарово и не подошел к будке Ахматовой? Ну я на вас англичан поражаюсь!

Про англичан Стива задело. Он хотел сказать о надписи, которую прочитал на калитке: «Территория Литфонда. Посторонним вход запрещен», но промолчал. Влад что-то буркнул невнятное, Арина ему отрывисто ответила, и они стали спорить о чем-то своем − с какой стороны лучше куда-то заехать, с улицы Осипенко или Кудринского переулка. Стив молча глядел в окно. Здешние поэтессы, вероятно, думают, что Стив остерегается их, потому что они будто бы ждут от него перевода на английский их нетленных творений. Так они, вероятно, думают о Стиве. Стив догадывался, что они о нем так, вероятно, думают, но он сам не знал, правы они или нет. Со своей стороны, он не хотел давать им повода так думать о себе и сам понимал, что дает повод так думать (хотя бы некоторым). Арина повернула в Кудринский переулок.

Честно признаться, Стив не помнил ее фамилии, но у него была книжка ее стихов, с автографом.

У него уже книг двадцать с автографами, а ведь он здесь всего две недели.

Слева потянулась безукоризненно ровная стена.

− Дача Медведева, говорят, − сказала Арина с наигранной гордостью, но, о каком Медведеве говорят, Стив не сообразил.

Повернули направо, к покосившемуся забору, остановились. Этот убогий штакетник с облезлой краской составлял контраст величественной стене «дачи Медведева», оставшейся теперь позади. Влад выскочил из машины, подбежал к забору и снял с него кольцо из проволоки — забор немного раздвинулся, и Стиву стало понятно, что здесь не столько забор, сколько ворота. Влад поочередно развел створки забора, а иначе ворот, одну он зафиксировал на месте с помощью булыжника, а другую придерживал сам. Арина въехала на территорию. И только сейчас, когда уже въехали, Стив сообразил, куда его привезли — на территорию Литфонда. У него замерло сердце.

Он узнавал эти утлые дачи. Прежде он видел их с другой стороны — с улицы Осипенко. Проехали одну, другую, проехали колодец и остановились прямо перед ахматовской будкой.

− Ну вот, любуйся, − сказала Арина.

Вышли из машины.

− Спасибо, − выдохнул Стив.

Когда часа три назад по пути на кладбище он рассматривал дом из-за ветхого того забора (то бишь со стороны улицы Осипенко), обращала на себя внимание просторная веранда, дом оттуда не казался будкой. Он и отсюда не казался будкой, но не потому, что здесь тоже была веранда — она была небольшая, гораздо меньше, чем та, — а потому, что под будкой Стив понимал нечто другое — скорее вытянутое в высоту, чем распространенное по ширине и долготе поверхности. Если дом внешне и напоминал будку, то будку, положенную набок. Будку, положенную набок, с пристройками.

Перед окнами рос куст шиповника. На крыльце лежали желтые листья. Между двух сосен была натянута веревка с бельевыми прищепками. Устройство для умывания, именуемое рукомойником, было приделано к третьей сосне, ближайшей к дому. Под кривоватым дачным столиком, накрытым клеенкой, Стив заметил ржавый, покореженный мангал — наверное, очень старый, но вряд ли когда-нибудь принадлежавший Анне Андреевне. Все говорило о том, что дом и сейчас обитаем.

Арина подошла к столику и стала стряхивать рукой сосновые иголки с клеенки. Коля, глядя себе под ноги, поплелся к забору в траву — он хотел найти еще один гриб. Приближался Влад, закрывший ворота:

− А ведь нет никого! Конец сезона!

− Не кричи, − сказала ему Арина. — Зачем кричать?

− Смотрите, − сказал Влад, понизив голос. — Все дачи пустые. Литфонд, а не могут сторожа нанять. И сколько же она тут жила?

— Достаточно долго, − сказала Арина.

Стив знал точно:

− Десять лет. С пятьдесят шестого по шестьдесят пятый. Последние десять лет жизни. — И тут же поспешно уточнил: − Десять лет, но не зим.

− Разумеется, − пробормотал Влад. — Это летние дачи.

Сопровождаемый Владом и Ариной, Стив обходил дом посолонь — posolon, по часовой стрелке — clockwise. Он пожирал глазами все, что видел, любую деталь: окно на чердак, две обитые железом трубы, кривые березки и стройные сосны, окружавшие дачу, а также редкие пни — stumps.

− Третье крыльцо, − удивился Стив.

− Запасное, − сказала Арина. — Сейчас в этих домиках по два писателя живут. Каждому по крыльцу, и одно общее. Так у всех.

− Двенадцать писателей на шесть будок, − сосчитал Влад.

− Будка только у Ахматовой, − сказал Стив.

− Да они тут все одинаковые.

− Нет, — настаивал Стив на своем, — только Ахматова называла свой дом будкой. Теперь это историческое название.

Подошел Коля, он держал гриб:

− А как по-английски «будка»?

− Если говорить kennеl или sentry — box, в данном случае будет неточно. Это все-таки не собачья будка и не караульная будка… Поэтому я перевожу так: budka.

− А правда по-английски «дача» так и будет «дача»?

− Cottage. Но и dacha тоже есть. Это после Чехова, − сказал Стив.

− Значит, мы обменялись: вы нам коттедж, а мы вам дачу, − заключил Коля.

− Нет, нет. Это не обмен. В Англии не отказались от коттеджей, в России не отказались от дач. Правильно будет: мы поделились.

− Is it a dacha? — обращался Коля в пространство. − No, it is a budka.

Гриб у него был подберезовиком. Коля сказал:

− Подсосновник.

Помолчали.

− Вообще-то, − сказала Арина, − можем и внутрь зайти, если так уж вам хочется.

Стив не понял:

— Куда?

− Туда. Он ключи рядом с крыльцом прячет. Я знаю.

— Кто прячет ключи?

— Ну, тот, кто арендует эту часть дома.

Стив снова не понял:

− Простите?

Арина наклонила чурбан перед столиком — посмотреть, нет ли ключей под ним. Подвинула дощечку, зачем-то прислоненную к фундаменту.

− По-моему, − сказал Влад, − эта идея не очень хорошая.

− А по-моему, очень хорошая, − и просунула ладонь в щель под крыльцом, к ужасу Стива. — Посмотрим и на место положим.

− Нет! − воскликнул Стив. — Ни в коем случае! Это неправильно! Нельзя!

− Без паники, − сказала Арина, достав мобильник из кармана куртки. — Сергей Анатольевич, наши приветствия! Не сильно отрываю?.. Слушай, мы тут в Комарово рядом с тобой. С нами англичанин, ты, наверное, знаешь… Стив Роут, помнишь, на вечере… Да нет, он Ахматову переводит… Короче, я хочу ему показать… Под окном?.. А где под окном?.. Слева, справа?..

Она протиснулась между столиком и шиповником к стене дома и приподняла с земли край железяки, засыпанной мелкими веточками и сосновыми шишками, − там лежал полиэтиленовый пакетик с ключом.

− Ага! Спасибо! Нашла. Чао!

Сердце Стива сильно забилось. Он и представить себе не мог, что побывает в будке Ахматовой.

− Делов-то, − сказала Арина, открыв дверь. — Милости просим.

Вошли на веранду все четверо. Стив увидел старое дачное кресло, журнальный столик на трех тонких ножках. У стены стояло в собранном виде то, что называлось, как он знал хорошо, раскладушкой. На кухонной тумбе, похожей на ящик, располагались электрические плитка и чайник. Тщательно вытирая ноги о пупырчатый половичок из жесткого пластика, Стив разглядел веник, топор и резиновые сапоги, надо полагать, Сергея Анатольевича.

Как видно, веранда одновременно служила кладовкой и кухней.

Направо вела застекленная дверь — Арина открыла ее и посторонилась, приглашая Стива переступить первым порог.

Стив сделал шаг и оказался в комнате.

В комнате Ахматовой.

− Ну, проходи же, Стив, мы тоже хотим.

Но он оцепенел. Очнулся, когда его отодвинули в сторону.

Перед ним была печка-голландка, когда-то она грела Ахматову − Стив сожрал ее глазами немедленно; у противоположной стены стояли бок о бок два старых шкафа — Стив сожрал их глазами немедленно; стол у окна — Стив его сожрал, и еще раз сожрал, и еще раз глазами сожрал. Странно, что предметы не исчезли: столь ненасытен и всепоглощающ был взгляд Стива. Арина с опаской следила за гостем.

− Тю-тю, − коснулась его плеча.

− Можно? — спросил Стив сдавленным голосом.

− Можно — что?

− Сесть на стул.

− Да кто ж не дает?

− За стол.

− Да садись на здоровье.

Стив сел.

Стул был старый, неустойчивый, аутентичный.

Стол был старый, письменный, аутентичный. С выдвижными ящиками. И перед окном.

Стив сидел за столом и смотрел в окно, как смотрела когда-то Ахматова.

За второй дверью — там, по-видимому, коридор (Стив помнил описание этого дома, богатого какими-то чуланчиками и закутками), за второй дверью отец и сын обсуждали рычажки электрораспределительного щита. «Мам, щелкни выключателем!» Стив слышал, как Арина щелкала выключателем за его спиной, но свет не зажигался. «Мам, а теперь?» − «Слушайте, оставьте в покое электричество! Еще светло».

− Какой ты впечатлительный, Стив.

Он сказал:

− Не представляю.

− Чего же ты не представляешь?

− Они здесь живут и работают.

− А, ты про этих. Так они на разных половинах дома. У Валерия Георгиевича большая веранда, но там печки нет. А у этого веранда маленькая, зато комната с печкой.

− Что же они пишут?

− Прозу пишут. Прозу обыденной жизни. — У нее защебетал телефон птичьими голосами. — Вот, легок на помине.

Стив перевел взгляд с раздернутой занавески на деревянный стакан, из которого торчали шариковые ручки − колпачки у них были явно обгрызены.

− Да, вошли, без проблем, спасибо, − говорила Арина. — Чай зеленый? В пакетиках?.. Так ты же электричество отключил… Ладно, разберемся… По-моему, да… По-моему, очень… На грани потрясения… Сидит за столом, кайф ловит… Туалет — это не главное, не переживай… А может, ему переночевать здесь, как думаешь?.. Очень остроумно. — Она вышла на веранду. — Нет, не со мной… Ты дурак?.. У меня, между прочим, муж здесь… И нам еще грибы дома чистить… Да, спрошу. — Появилась в дверях. — Стив, ты хочешь переночевать здесь?

Стив спросил:

− По-настоящему?

− По-игрушечному. — И в телефон: − Да, хочет. — И Стиву: − Только чистого белья нет. Есть одеяло и подушка.

− Я не буду спать, я буду бодрствовать.

− Он будет бодр… бодрст-во-вать… Зараза, не выговорить!..

— Мам, щелкни еще!

Арина протянула свободную руку к выключателю, и свет на сей раз в самом деле включился — прямо над Стивом зажглась подвешенная к потолку лампочка.

Стив боялся поверить в происходящее — to believe in what’s happening. Все это походило на жестокий розыгрыш. Разговор телефонный, между тем, продолжался, но теперь Арина ограничивалась короткими ответными репликами, а в основном слушала. По ее «ну да», «о’кей», «само собой разумеется» Стив догадывался, что даются ей наставления. Отец и сын перемещались по комнате, трогая что-то и передвигая. Они то входили, то неведомо зачем выходили то в одну дверь, то в другую. Наконец Влад бесцеремонно сел на кровать, покрытую шерстяным одеялом, — на старую деревянную кровать как бы с аутентично лакированными и обшарпанными спинками… У Стива на душе защемило. Но он вспомнил, что кровати у Ахматовой не было здесь, а был здесь, он читал когда-то, матрац на кирпичах, и сразу как-то отлегло.

— Слушай, повтори ему сам, — сказала Арина и передала телефон Стиву.

— Здравствуйте, Стив. Никаких особых правил нет. Пожалуйста, не забудьте завтра перед отъездом положить ключ на место. Не знаю, открыта ли со стороны коридора дверь к соседу, туда заходить нельзя: это чужое. Ночью будет холодно, вы умеете топить печь? Дрова лежат за плитой на общей кухне, вход со стороны коридора. Надеюсь, плиту вы разжигать не будете (Стив тут вспомнил о второй трубе на крыше), ее сто лет никто не топил. Что касается печки, Стив, тяга отличная! Будьте осторожны, задвижку уберете, когда прогорят угли, иначе вы угорите. Вы знаете, что такое задвижка? Вода в колодце отличная, питьевая, но рекомендуется кипятить. Не отпускайте ручку, пока не взяли ведро, иначе ведро полетит вниз и вас ручкой ударит. Сообразите. И что касается еды. Ну там только чай зеленый в шкафчике, и, кажется, всё. Рекомендую сходить в магазин на станцию. Сковородка, кружки там, вилки, ложки и тому подобное — всё на веранде. И да — перед уходом отдерните занавески, пожалуйста. Это для того, чтобы наркоманы видели, что в комнате нет ничего ценного. На ночь занавески я лично задергиваю. Но это как вам нравится. Вы же за впечатлениями приехали, не так ли?

— Так! — ответил Стив живо. — Я буду всю ночь работать с Ахматовой!

Магазин закрывался через полчаса.

Стива подкинули. («Мы тебя подкинем», — сказала Арина, и Стив подумал, что этот глагол очень правильный: состояние легкой подкинутости уже давно располагало Стивом.)

Все торговые точки в Комарове рядом с платформой — здесь попрощались. От грибов к ужину Стив категорически отказался и не захотел слушать, как надо готовить грибы. Уже потемнело порядком. Семья грибников в самом что ни на есть приподнятом настроении отправилась в город, а Стив, слегка обалдевший, смотрел им вслед — как они поворачивают на Привокзальную улицу и уезжают по ней в сторону железнодорожного переезда. Через минуту Стив обнаружил себя у дверей одноэтажного домика с белыми стенами и красной крышей — это был магазин «Продукты».

Подкинутый Стив тут вспомнил слово «подкидыш». Как раз про него. Большой комаровский подкидыш. Откроется дверь магазина «Продукты», выйдет хозяин и крикнет жену, они оглядят Стива-подкидыша, возьмут его под руки и заботливо введут в магазин.

Этого не случилось.

Он смело вошел в торговый зал магазина «Продукты», но тут же остановился, чтобы сосредоточиться и понять, чего же он хочет.

Стив был голоден, он с утра ничего не ел, и все же, несмотря на аппетит, он строго определил себе иметь умеренный ужин. Кроме того, он решил ограничить себя выбором аутентичной еды, отвечающей исключительности обстоятельств.

— Эти огурцы соленые? — спросил Стив, показывая на банку на полке.

— Маринованные, — ответила продавщица.

— А есть ли соленые огурцы?

— Есть квашеная капуста.

— Очень хорошо, — сказал Стив.

Продавщица поставила на прилавок небольшой контейнер с квашеной капустой, круглый и, если быть точным, четырехсотпятидесятиграммовый. Too much, — подумал Стив, но тут же отогнал эту внезапную мысль.

На витрине он разглядел плавленые сырки, один из них назывался «Дружба». О «Дружбе» Стиву доводилось читать у Довлатова и других авторов, но он никогда не пробовал «Дружбу». От одного лишь вида плавленого сырка потекли слюнки — it made his mouth water. Попросил «Дружбы» две штуки.

«Черный хлеб», — вспомнил Стив, без чего нельзя. (Именно черный. Или иначе — ржаной.) Ему дали полхлеба, минимальную расфасовку.

Тогда Стив спросил:

— Есть ли баранки?

— Баранок нет, бублики есть. Последний остался.

— Могу ли я на него посмотреть?

Продавщица надела на правую руку прозрачный полиэтиленовый мешочек, словно это была варежка или перчатка, взяла из коробки бублик и молча показала Стиву.

— Это бублик?

— А что же еще?

— Это мак?

— Берете или не берете?

— Конечно беру.

Еще он взял бутылку простой питьевой воды, потому что, вспомнив об электрочайнике, передумал кипятить колодезную воду для остужения и помышлял ее кипятить только для зеленого чая. Он также положил себе обойтись без электроплитки — отчасти этим определялся выбор продуктов. Он был очень доволен тем, что отказался от грибов, которые ему предлагала Арина: никогда прежде грибов не жарил и не хотел теперь осквернять дачу Ахматовой неумелой поварской колобродицей.

Продукты ему сложили в полиэтиленовый мешок без картинки, с ним он и вышел из магазина.

Вздохнул полной грудью.

Стив не то чтобы оттягивал предбудущие ощущения — …ushchie — oshchushche… — но Стив был отчаянным кофеманом, а тут за невысоким заборчиком столики под зонтами и вагончик круглосуточного кафе возникли перед глазами Стива. Требовалось окончательно собраться с мыслями, а для этого очень хорош интернет за чашечкой кофе.

Стив сам не знал, дорого ли ему сейчас это ощущение нереальности — возможно, нет, и тогда он нуждался в простых подтверждениях наличия под подошвами тверди, в предметах — весомости, в пище — вкуса, и в частности в кофе — аромата и крепости, но никак не горьковатости, ценимой российскими потребителями; а может быть, да, и тогда эта зыбкость, тревожащая душу… — тут он терял мысль. Мимо проходил товарный поезд, он был одновременно реален и нереален — что может быть очевиднее грохочущих вагонов-цистерн? — но поезд был бесконечным, действительно бесконечным, вагоны все шли и шли, шли и шли, шли и шли, и в какой-то момент Стив сказал себе: «Не может быть» — в тот же миг состав прекратился.

Самым фантастическим было то, что он сидел за столиком в этом придорожном монрепо с чашечкой эспрессо перед собой и ключом от дачи Ахматовой в кармане.

Он набрал заветное: «будка Ахматовой», — посыпалась лавина ссылок. «Ахматовская „будка“ не может стать музеем…» «Петербургские писатели опасаются за сохранность дачи…» Стив узнал, что несколько лет назад домик Ахматовой ограбили — унесли старый сундук, хранившийся на чердаке. А кроме того, на этот мемориальный объект регулярно покушаются некие коммерческие структуры. Стив не вдавался в подробности местных склок, его больше заинтересовало сообщение Светланы Крючковой.

Актриса Светлана Крючкова рассказывала: «Мы снимали в „будке“ фильм об Ахматовой. И знаете — я все время чувствовала ее присутствие».

Стив не видел этого фильма и не знал, как выглядит актриса Крючкова, но Крючкова играла Ахматову, а Стив Ахматову хорошо представлял. Он и Крючкову теперь представлял похожей на Анну Андреевну. Для пущей убедительности Стив простым движением пальцев увеличил размер шрифта на экране. Во время съемок актрисе казалось, что кто-то подсказывает ей текст роли. А вот еще: двое из съемочной группы — «двое наших мужчин», как назвала их Крючкова, — захотели переночевать в будке — обоих донимали таинственные шорохи, а одного подбросило на кровати.

Так и сказано: «…подбросило на кровати».

Стив поднял глаза: к нему подходил человек в тюбетейке. В одной руке он держал бутылку, в другой — башенку взаимовставленных одноразовых стаканчиков.

— Хвост поверху. Не унывай. Уныние — грех.

— Это не так, — ответил Стив.

— Не грех? — удивился Тюбетейка. Он улыбался, его глаза выражали заботу.

— Я не унываю. И не пью, — поспешил добавить Стив, потому что он увидел, как Тюбетейка отделяет пластмассовый стаканчик от прочих, вложенных друг в друга. Получился даже не один, а целых три неразлепленных стаканчика — был бы один, ветерок мог бы сдуть его со стола, а утяжеленную комбинацию из трех он лишь опрокинул. Строенный стаканчик совершил полукруг по столу и уткнулся в блюдце с чашечкой кофе. Не надо было поднимать, а Стив поднял и поставил и, хуже того, придержал рукой на столе, чтобы не опрокинуло снова.

Тюбетейка плеснул ему водки.

Стив отдернул от стаканчика руку, словно отклонив угощение, но было поздно уже — стаканчик, наполненный на треть, больше не боялся ветерка.

— Будем живы, — сказал Тюбетейка.

— Я много не пью, — принужденно чокнулся Стив и сделал маленький глоток.

— А я неделю уже. Скоро конец. Ты где живешь? Я — на проспекте Ветеранов. Недалеко от торгового центра. А ты?

— На улице Рубинштейна.

— Ты знаешь, кто такой Рубинштейн? Ты слышал оперу «Демон»?

— Я слышал оперу «Демон».

— Где ты мог слышать оперу «Демон»?

— В записи семьдесят четвертого года.

— Ты из какой страны?

— Акцент? — спросил Стив.

— Видно же.

— Из Англии.

— Бекингем, — сказал Тюбетейка. — Только не говори мне, что Нельсон великий адмирал. Британский флот — это миф. Вспомни Нахимова. Испанский — тоже миф. Потерять Великую армаду… Голландский — ничего не скажу. Но все в прошлом.

— Я пойду, — сказал Стив.

— Подожди. Можно тебя попросить? У меня в лесу машина стоит. Мне не выехать. Видишь какой. Ты сможешь. Отвези меня в город, на проспект Ветеранов, пожалуйста. Я покажу дорогу.

— Я без прав, — сказал Стив.

— Я тоже без прав.

— Я не вожу.

— Совсем?

— В России — совсем.

— Почему?

— Много сумасшедших на дорогах.

— Это да. Но мы с тобой тихо.

— И потом, я уже выпил.

— Это не считается.

— Считается. — Приподняв стаканчик, Стив провозгласил: — На здоровье.

— За здоровье, — поправил Тюбетейка. — Почему вы все говорите «на здоровье»? За здоровье!

Выпили, причем Стив теперь уже до конца — он теперь точно не сядет за руль.

Он знает, как надо. Он просто оговорился.

— В остальном отличный русский язык, — сказал Тюбетейка.

— Моя бабушка русская.

— Я сам наполовину еврей, — сказал Тюбетейка. — Жаль, что мы не встретились раньше. Значит, не повезешь?

— Нет, — сказал Стив.

— Пойдем тогда к Веронике.

— Нет, — сказал Стив.

— Ты знаком с Вероникой?

— Нет, — сказал Стив.

— Ее знают все. Вероника Репинская. Идем. Ты ей понравишься. Увидит — упадет.

— Нет. У меня другие планы.

— Не шути, — сказал Тюбетейка, он достал телефон, стал, путаясь, набирать.

— Я не пойду.

— Пойдешь. — Набрал. — Здравствуй, красавица. Узнаешь? Как дела? Все мысли только о тебе. Тут рядом сидит, нет, увидишь — упадешь. Англичанин. В очках. Нет, без очков. Он хочет тебе сказать кое-что. Я трубку даю, — дал трубку Стиву.

Стив встал: он говорил с женщиной.

— Здравствуйте, Вероника. Это недоразумение. Мне нечего вам сказать…

— Во-первых, я не Вероника, — сказала трубка усталым женским голосом, — во-вторых, вы пьете с Игорем, скажите мне, долго ли он собирается быть в Белоруссии. Он обещал приехать в понедельник. Сегодня четверг.

— Секунду, — сказал Стив. — Он сам ответит.

Стив протянул телефон Тюбетейке:

— Спрашивает, когда ты вернешься из Белоруссии.

— Это кто?

— Вероятно, жена.

— Чья?

— Вероятно, твоя.

— Мы же договаривались, ты мне сюда не будешь звонить. Это дорого, ты забыла?

Стив взял пакет с продуктами и пошел прочь. Он слышал еще:

— Я тебе сам позвоню, мы же договорились… В понедельник не смог… А сегодня вторник еще…

А может быть, действительно вторник и Комарово находится где-нибудь в Белоруссии?.. Магазин уже был закрыт, лампа на столбе освещала каменную стену, за которой пряталось что-то архитектурно-строительное — не то вилла, не то терем. Стив шел медленно, не совсем уверенный в правильности направления. Проход вдоль стены вывел на Морскую улицу — ее пустынный вид оживляла фигура единственного пешехода. Пожилой мужчина в длинном плаще ковылял в направлении станции и тянул за собой сумку на колесиках. Под его ногами суетилась короткая тень, сначала она от него отставала, а теперь захотела его перегнать — здесь, под уличным светильником. Стив разглядел лицо человека и сразу расхотел спрашивать, как отсюда попасть в Кудринский переулок. Что-то подсказывало ему: торопиться не надо. Он как будто боялся загубить поспешным движением зыбкую логику невозможных обстоятельств — вот он придет, а ключ откажется проникать в замочную скважину, или еще лучше — будки Ахматовой не будет на месте. Из двух возможностей — «будки Ахматовой не будет на месте» и «в будке Ахматовой ночует Стив» — ему самому менее фантастической казалась первая.

Или, например, он заблудится среди этих дач, а спросить не у кого: поселок вымер как будто.

Перспектива заплутать в Комарове была реальной вполне: днем Стив этим путем не ходил.

Он и ста метров не прошел по Морской улице, как на обе ее стороны простерлась зеленая зона — эту часть Комарова не застроили дачами, сосны тут росли свободно и в безопасности. Похоже, здесь была автобусная остановка, лампа на столбе хорошо освещала площадку, и слева от себя Стив разглядел щит с картой поселка. О лучшем он и мечтать не мог. Просто бонус какой-то. Стив подошел — света хватало, чтобы разобраться в этих улицах и переулках. Словно нарочно для Стива, на карте была особо обозначена главная достопримечательность — дача Ахматовой. Все это оказалось настолько к месту и вовремя, что Стив готов был поверить в чудесное явление карты персонально ему. Кто сказал, что она здесь каждодневно наличествует для общей пользы? На какое-то мгновение Стив ощутил себя героем рассказа, которому помогает незримый повествователь. Несколько портил историю дурацкий эпизод в кафе, явно проникший сюда из другой эпопеи. Стив решил как можно быстрее забыть нелепую встречу, он бы уже и забыл, если бы что-то внутри головы не напоминало ему, что немножечко выпил.

Карта советовала воспользоваться пешеходной дорожкой. Стив по ней и пошел — наискось через зеленую зону к Озерной улице. Здесь было темно. Дорожка была выложена плиткой, а по бокам чернели кусты. Что-то замаячило впереди. Стив посторонился. Мимо проехал велосипедист — уж не с прибором ли ночного видения? Стив посмотрел на звезды. Не так давно он перевел на русский свое старое стихотворение, посвященное самоубийству Владимира Маяковского, там есть строки: «…никогда / не корми с ладони / демонов суеты…» Помчись он сломя голову к заветной цели, это будет уже не Стив.

Ключ подошел, замок не обманул, дверь легко поддалась, но Стив ее тут же, тихо ликуя, снова закрыл и повернул ключ в обратную сторону. Дом впускал Стива, но Стив не торопился проникнуть внутрь, он хотел еще немного побыть снаружи.

Про «побыть» он так подумал еще: вот он не курит, но «побыть» это было бы, как если бы он выкурил сигарету.

Словно дом тоже нуждался во времени, чтобы привыкнуть к персоне Стива.

Осмотрелся. Владения Литфонда покоились в темноте — кое-что в виде тусклых полосок и пятен им доставалось от уличного освещения. Эти редкие просветы разрежались тенями от сосен. Окна домов были еще темнее, чем сами дома. В одном что-то поблескивало, будто кто-то развлекался с мобильником. Стив, не отводя взгляда от мерцающего огонька, сделал несколько шагов в сторону и убедился, что это отсвет дальнего фонаря. В другом доме из окна веранды выглядывала странная загогулина, днем Стив не приметил ее. Подойдя ближе, он разглядел жестяную трубу — вероятно, арендатор веранды пользовался печкой-буржуйкой: каменная печь, надо думать, была на половине соседа.

Стив прогуливался по участку, стараясь не отходить далеко от ахматовской будки. Когда он останавливался, воцарялась тишина, и он вдоволь наслаждался ею, но, стоило ему сделать шаг-другой, тишину нарушал треск сосновой шишки, оказавшейся под подошвой ботинка.

Стив заметил, что он старательно обходит островки света, словно прячется от чьих-то глаз.

Рассмотрев контуры будки с разных сторон, Стив вернулся к исходной точке.

Теперь он вошел в дом уверенно и столь же уверенно зажег свет на веранде и в комнате.

Странная вещь: снаружи нехолодно, а в комнате зябко. Гораздо зябче, чем вечером было. Обязательно протоплю, решил Стив.

Но сначала надо было поесть.

Ужин Стива, к счастью, не нуждался в готовке.

Тут же на веранде Стив нарезал дольками плавленый сырок «Дружба» и, смастерив сэндвич с двумя кусками черного хлеба, поглотил это кушанье с превеликим удовольствием. Затем он пощипал квашеную капусту прямо из контейнера. И выпил полбутылки воды. Бублик он решил оставить на потом, к чаю.

Далее Стив зажег свет в коридоре и принялся рассматривать печь. Стена между комнатой и коридором делила печь надвое, так что голландка обогревала сразу оба помещения, причем топилась она со стороны коридора. Доставалось ли тепло Валерию Георгиевичу, соседу Сергея Анатольевича, Стив не знал: дверь к соседу была в торце коридора сразу за печкой. Стив ее не касался.

Ему очень не хотелось пожара. Убедился, что пол покрыт металлическим листом, потрогал кочергу и пошевелил задвижку. Дрова, как и было ему обещано, обнаружились в общей кухне за плитой (там еще стоял древний советский холодильник, отключенный от сети, дверца его была настежь открыта, и в нем ничего не было). Кроме поленьев, за плитой валялись различных размеров лучины и свитки бересты, приготовленной на растопку. В печь влезло четыре полена. Стив, хоть и пошевелил до того задвижку дымохода, выдвинуть ее забыл — дым поначалу пошел в коридор, а в печи береста только тлела. Стив вспомнил о задвижке, выдвинул ее — теперь у него получилось. Тяга была отменной — the draught was excellent. Закрыв на защелку чугунную дверцу, Стив еще постоял и послушал, как шумит за нею огонь.

Затем Стив без особых приключений сходил за водой. Правда, рабочее ведро на цепи долго не хотело окунаться и все норовило поплавать, но и с этой проблемой Стив справился. Стоя у колодца, он любовался тем, как ожил дом, освещенный изнутри электричеством. Еще Стив наблюдал дым из трубы — впрочем, не столько непосредственно дым, сколько погашение звезд почти невидимым дымом.

Колодезной водой Стив наполнил электрический чайник. Включил.

Он постоянно прислушивался к ощущениям. Что-то было такое, растворенное в здешнем воздухе, распространенное по доступной взгляду поверхности предметов и таящееся за их оболочкой, что надо было ему уловить и непременно прочувствовать. Он хотел прочувствовать ЭТО, чтобы почувствовать ТО же.

То же, что и она.

Стив решил подмести пол 1) в комнате, где, как ему казалось, он наследил, и 2) в коридоре, где на полу лежала трухлявая береста. Он поработал веником, собрал сор на совок и вынес на веранду — высыпать в полиэтиленовый мешок, который уготовил для бытового мусора, — да так и замер с совком в руке. Он глядел в совок и видел в нем то, из чего — при счастливейших обстоятельствах ниспослания свыше — «растут стихи, не ведая стыда». Это был самый натуральный — ахматовский — сор, прославленный словом. Аутентичный, без дураков. Стив глядел на труху, на комочки пыли и грязи, как на что-то священное. Сиротством, немотой, недовоплощенностью веяло от этого сора: из него уже ничему не суждено было вырасти.

В конце концов он этот сор, конечно, высыпал в мусорный мешок, но прежде все-таки умудрился усмотреть на совке кое-что совершенно особенное. И он это особенное отделил от прочего мусора. Безопасную булавку, вот что. Вряд ли она имела отношение к Ахматовой, но она имела отношение к Стиву, потому что по-здешнему булавка была — английской. Только в России такую булавку называют английской, и Стив знал это.

Вошел в комнату, положил булавку на стол, сел рядом, задумался. Шутки шутками, но с булавки все и началось, по крайней мере если верить ее биографам. Пятилетним ребенком будто бы она нашла на прогулке булавку с изображением лиры. «Станешь поэтом», − будто бы сказала ей няня. Стив не помнил, чтобы тема острых предметов получила развитие в творчестве Ахматовой. И в отличие от найденной Стивом булавки та, ахматовская, не была английской. Но ведь и сама Ахматова никогда не была гражданкой Великобритании… Стив сидел неподвижно. Что-то тут относилось к чему-то странным образом как-то. Той заветной булавке из ее детства как-то странно в сознании Стива отвечала английская, эта, только что найденная непосредственно здесь, в гостях у Ахматовой — хоть и не был он зван Ахматовой в гости. Где-то читал, что девочка Аня, найдя булавку с изображением лиры, думала, что эту булавку потерял Пушкин, — Стив был бы и сам рад вообразить, что он обнаружил булавку Ахматовой, но только понимал, что это не так. И все же, и все же…

Он заходил по комнате. Раза три он приближался к печке и трогал ее. Печь не была горячей. Она и теплой-то была на уровне головы и выше. Он подбросил еще два полена: прежние почти прогорели.

Стив заварил чай. Пил чай, ел бублик. Вспомнил про совет задернуть окно. Между стеклами лежали мертвые мухи. Задернул окно. Пил чай, ел бублик напротив окна, задернутого занавеской.

Тревога, в которой он до сих пор не хотел себе признаваться, овладевала им все больше и больше. Он понял, что ждет чего-то, но не понимал чего.

В Англии много примет, связанных с булавками, но Стив никогда не интересовался ими. В России тоже наверняка есть булавочные приметы, вряд ли они сильно отличаются от английских. Стив даже не знал, находить булавку — к счастью это или к беде. Он не считал себя суеверным. В принципе, он мог бы увлечься приметами — как антрополог (в широком смысле мы все антропологи). Что-то смутно вспоминалось о погребальных булавках…

Стив подумал, что на всю окрестность он тут единственный живой человек. Вспомнил дачи с темными окнами. А эта, в которой он сейчас, она светится изнутри, как китайский фонарь. Он подумал-подумал и выключил свет.

Дом как будто вздохнул.

Он лег на кровать поверх покрывала. Эта кровать была полукровать-полудиван-полутахта — в сумме что-то парадоксально полуторное и притом никакое. Он снова вспомнил мемуарное свидетельство о спальном месте в «зеленой будке»: тогда был обыкновенный матрац, установленный на кирпичах. А не это — что-то позднее, не аутентичное. Стив никогда бы не лег, если было бы аутентичное.

Звукам — слабым шорохам, слабым потрескиваниям, — чтобы оживиться, наверное, требовалась темнота. При свете он ничего не слышал такого.

Слушал — лежал.

Теплело, он расстегнулся.

Не выдержал и, продолжая лежать на спине, вошел в интернет — фиолетовые блики метнулись на стену и потолок.

Гуглил «Ахматову» с «булавкой» и «лирой». Игнорировал несущественное. Вышел скоро на первоисточник — в литературоведческой статье приводилась цитата из неведомой ему девятнадцатой записной книжки:

«…а наверху в Царском Саду я нашла булавку в виде лиры. Бонна сказала мне: „Это значит, ты будешь поэтом“, но самое главное случилось не в Киеве, а в Гунгербурге, когда мы жили на даче Краббу, — я нашла царь-гриб».

Запись явно предназначалась не для Стива. Он не знал, где это — Гунгербург и кто это — Краббу. До сих пор он был убежден, что булавку нашли в Царском Селе (читал у кого-то). А тут Царский Сад, это Киев. И что за зверь — царь-гриб, продолжающий царскую тему? Зачем Ахматова подчеркнула: «я нашла царь-гриб»? В чем смысл этой находки? Почему царь-гриб в Гунгербурге важнее булавки в Царском Саду? Раньше эта запись ему на глаза не попадалась. Другие — да (многое печаталось), но не эта. Знал ее в пересказе. Он, конечно, имел представление о туринском издании всех записных книжек Ахматовой (более семисот страниц), но, не владея экземпляром книги, никогда не испытывал сильных страстей по этому необъятному скопищу бесчисленных записей исключительно для себя. Стив ощутил неловкость: он подглядывал за чужим, его уму неподвластным. Было бы где, но только не здесь. Что-то было воровское в том, что Стив позволял этим буковкам на экране прочитываться тут в темноте. При других обстоятельствах он бы, конечно, погуглил и Гунгербург, и дачу Краббу. Но только не тут, не на даче Ахматовой. Он как будто обжегся об эту непонятную запись — и вышел из Гугла, и выключил интернет.

Зря там побывал: негоже в этом доме и в эту ночь пользоваться интернетом. Словно в гости пришел и подглядывал в замочную скважину за хозяйкой.

Экран погас, но в глазах Стива все еще тускнел мнимым прямоугольником. Показалось, что стало темнее, чем прежде, и как будто резче все теперь запотрескивало.

Звуки исходили из-под обоев, от шкафа. Даже стол у окна словно щелкнул суставом.

Стив поднялся и сел на постели.

Природа звуков была понятна. Мир вещей так отвечал на прогревание воздуха.

И все же от этих вполне объяснимых шорохов, от этих вполне объяснимых похрустываний становилось не по себе.

Но не ощущений ли, подобных этой смутной тревоге, чаял Стив, соглашаясь тут ночевать?

Не сама тревога тревожила Стива, но то, что не знал Стив, как с ней поступить.

Идеально было бы написать стихотворение.

Верлибр.

Ничего еще не было — ни строчки, одна тревога, но мгновенно представилась запись в конце: «Комарово. Будка». И дата.

«Сор звуков», — подумал Стив, напрягая слух. Из этого сора не вырастала музыка — слух Стива не настроился на волшебство.

Распознать бы в этом звуковом мусоре четкое что-нибудь — вроде английской булавки.

Стив подошел к печке, потрогал и руку отдернул: горячей была.

Дверь в коридор сама собою тихо открылась.

Стив закрыл дверь.

Она снова тихо открылась.

Он закрыл дверь.

Тихо открылась.

В коридоре было так же тепло, как в комнате. Дверь в тепле отказывалась закрываться. «Пусть», — решил Стив.

Вспомнил: «Здесь всё меня переживет…» Сейчас, в темном коридоре, ему причудилось в глаголе «переживет» еще что-то помимо очевидного смысла. «Переживет» — в ударной позиции (конец строки) — очень сильный глагол. Сильнее, чем will outlive. Блеклое свечение источалось из-под верхнего края печной дверцы, и Стив подумал, что глагол «переживет» — непостижимый и страшный. «Меня переживет» — это не просто «будет жить после меня». Это еще «со мной сотворит» что-то, чему-то «меня» подвергнет. «Меня переживет» предполагает действие надо мной. Переживет кого? Меня.

«Неужели этого никто не чувствует?» — думал Стив, открывая дверцу. Может ли он понимать русский лучше русских?

Здесь — может.

Кочергой мешал угли (аутентичная кочерга) — были красные, яркие, но зримый жар над ними уже не казался огнем. «Бледный огонь», − подумал Стив. Pale Fire. Задвинул задвижку.

И в темноте комнаты строка не отпускала его: «Здесь всё меня переживет…» Это ведь об этом «здесь». И теперь он, Стив Роут, именно «здесь», ох, да какое тут «здесь»! — он в самом эпицентре этого «здесь»!

«Здесь», за столом.

Он снова отдернул занавески: от кого закрываться, если все равно выключен свет? (А в самом деле, кто тут будет заглядывать в окна? — Стив решил, что выключил свет для остроты ощущений и только.)

«Всё, даже ветхие скворешни…»

Вот отчего было не по себе — от этого «всё». Потому что ахматовское «всё» теперь принадлежало персонально ему. Он «здесь» — и вот оно «всё». «Всё», ее «пережившее», сейчас его достояние.

И все же в этом «всё» не всё было ахматовским. Он «здесь», но «ветхих скворешен» уже нет, он их сам не застал — «пережил», но как бы заочно. Значит все-таки «всё», но не «всё».

В эти секунды он сам себе показался воришкой, вслепую обобравшим человека и теперь в уединении выясняющим, чего стал владельцем. Этот нехороший образ он тут же в себе убил. Он хотел уйти от метафоры обладания.

Нет «ветхих скворешен», зато есть, скажем, не предусмотренный тогда рукомойник теперешнего жильца или его же топор на веранде. А вот сам Стив, он тоже есть, и чем он хуже рукомойника, или шкафа, или уже пропавших «скворешен»? Чем он хуже сосен, уже выросших после нее? Он сидит в темноте перед окном — вместо нее, присутствует «здесь» — вместо нее, он чувствует почти физически себя причастным к тому, что она назвала словом «всё». Да, перед этим окном — разве он сам не принадлежит обновленному «всё»? Он позже родился, он молодой, он не совпал с нею по времени, по полноте восприятия мира, но, если он «здесь», он тоже часть этого обновленного «всё». «Всё» обновляется. Может быть, он конкретно обновил собой «ветхие скворешни» — он «здесь» вместо них, он их заменил. Он — заменитель. Значит «меня переживет» относится к нему тоже — он тоже «переживет». Он и «пережил», но — заочно, заочно!..

Стив чувствовал, что с ним что-то происходит, но он боялся отвлечься от мысли: она ему казалось туманной и ясной одновременно. Еще немного, и он охватит разумом «всё».

«Всё» — это то, что отчуждается от человека после его прекращения.

Смерть — это активная экспроприация мира. Это когда у тебя теперь нет ничего. «Всё» — не твое. «Всё» — теперь не твое достояние. Кстати, вот почему «Пушкин — наше всё»: потому что он умер.

Вспомнил о Бродском. Невероятно: он, двадцатитрехлетний, тоже сидел в этой комнате, перед этим окном. Здесь он, наверное, и ошеломил Ахматову «Большой элегией Джону Донну». А ведь там тоже про «всё». То есть про смерть. «Уснуло всё» — и это рефреном.

У Ахматовой — «ветхие скворешни», приморский ветер и месяц на небе, а у Бродского — необъятный перечень вещей, явлений, сил… «Здесь всё меня переживет, — вновь и вновь повторялось в мозгу Стива. — Всё, даже ветхие скворешни, / И этот воздух, воздух вешний, / Морской свершивший перелет…» Но тут же что-то цеплялось в голове за одно из нескольких «уснуло всё» и вспоминалось наугад: «Уснуло всё. Бутыль, стакан, тазы…» — «Уснуло всё. Окно. И снег в окне…» — «Уснуло всё. Спят реки, горы, лес…» Стив понимал, что «Большая элегия» — это ответ Анне Ахматовой и что этого не знают литературоведы. Ему казалось, что он близок к разгадке какой-то тайны, которую можно лишь здесь разгадать, в этой комнате, перед этим окном, но что-то происходило со Стивом, и он испугался, что все забудет. Страшно заболела голова. Он ощутил себя частицей мировой несправедливости. Он — английская булавка, завалявшаяся в пыли. Он частица мира, утраченного другими. Отобранного у других.

Дальше мысль не работала. Стало еще темнее. В сознании блеснула иголка из «Большой элегии» — образ голоса души умирающего Джона Донна. Не хватало воздуха. Он исчезал.

И тогда был ему удар по затылку.

Подзатыльник, если по-русски.

— Быстро! Окно!

Он вцепился двумя пальцами в крючок и потянул на себя. Был крючок приделан к подоконнику и вдет в ушко на раме окна.

— Вверх тяни! Не на себя!

Вверх потянул — крючок отскочил. Он надавил на раму — окно открылось.

Перегнулся через подоконник и ловил воздух ртом, словно ел темноту.

Она сказала недовольным голосом:

— Даже я знаю, что нельзя закрывать дымоход, пока не прогорят угли.

Он не удивился ни ее голосу, ни тому, что в комнате стало как будто светлее. Она сидела по ту сторону стола, положив руку на скатерть. Но все стало размытым каким-то, неочерченным. Он плохо различал черты ее лица, но и по тому, что различал, узнавал ее. И не удивлялся нисколько.

— Легче?

Похоже, что легче. Но голова болела, и в ушах стоял звон, будто с обеих сторон ударили ладонями по ушам.

— Не представляешь, сколько народу здесь угорело.

Вряд ли под словом «здесь» она имела в виду свой дом. Стив наверняка был единственным, кто угорел в «зеленой будке».

Он вспомнил, как угорел молодой Герцен, когда попал под арест. То ли комната была, то ли монастырская келья. Стив несколько раз перечитывал это место, но так и не понял, что же произошло. Жандарм его отпаивал квасом. Квасом с хреном. Или опаивал?

— Отпаивал, — сказала Ахматова. — Кваса у меня нет с хреном, а что посолидней должно быть. Открой шкаф и возьми.

Стив не заметил своих шагов по комнате — он сразу нашел себя рядом со шкафом. Открыл. Внутри было пусто. Не было даже перекладины для вешалок. И только внизу, в левом углу, стояла бутылка водки. Небольшая. Стив вспомнил, что такие раньше называли «маленькая» (malen’kaya).

— Поставь на стол, сходи на веранду, возьми две кружки. Человеческих рюмок у них нет, конечно.

Стив хотел сказать, что не пьет, но вовремя вспомнил, что это будет неправдой: он сегодня уже выпил немного. И опять он не понял, как это у него получилось — пойти на веранду, взять кружки. Вот они уже на столе, а он пытается открыть «маленькую».

— Руки, что ли, дрожат?

— С непривычки, — сказал Стив и не узнал своего голоса (зато ее голос был ее голосом — низким, богатым, хорошо известным по записям).

Он нащупал английскую булавку на скатерти и попробовал воспользоваться ею как открывашкой. Сразу же отказался от затеи. Сказал:

— Тупиково.

Наконец получилось.

— Мне чуть-чуть, а себе побольше.

Стив так и сделал.

— Пейте, милостивый государь, — сказала Ахматова. — Вам впрок пойдет. Ну давай же, давай.

Стив чуть не сказал «за здоровье» — он вовремя прикусил язык и почувствовал, как холодеет спина от предотвращенной бестактности.

Выпил не одним глотком — двумя, закашлялся.

Он читал у разных авторов: Анна Андреевна всегда гостям выставляла «маленькую».

Сама она не пошевельнулась даже, чтобы взять кружку. Кружка так и осталась стоять на столе.

— Ну как? Лучше теперь?

— Я тут и так хожу как пьяный, — сказал Стив. — От одного воздуха пьянею. Сосны, кислород.

— В шестьдесят пятом тоже много грибов было. Я в лес ходила. Некоторые меня упрекали за это.

— Я читал.

— У кого?

— Не помню.

Правда, не помнил. Голова была словно ватой набита. Кстати, может быть, в каком-нибудь пересказе какой-нибудь книжки ее записной. Как тогда ответить по-честному? «У вас прочитал, Анна Андреевна, в записях для себя, это теперь общественное достояние…» Жуть. Просто жуть… Вот, однако же, способен Стив сейчас на эмоцию, почему же он удивиться не может? Стиву не нравилось, что он не удивляется. Потому, наверное, что он еще не отошел, не опомнился. Подумалось о Светлане Крючковой. Так же сидела здесь, когда играла Ахматову. Подсказки, говорит, слышала. Теперь он знал, как должна выглядеть Светлана Крючкова, которую он никогда не видел. Даже мелькнула неправдоподобная мысль, что перед ним и есть Светлана Крючкова, но думать дальше в этом кощунственном направлении Стив себе не позволил.

Глагол «пережить» снова овладел рассеянным вниманием Стива. Теперь «переживет» ему мнилось глаголом прошедшего времени. Мерцало в уме еще какое-то слово, вспомнить не мог, Стиву казалось, оно имеет лично к нему отношение. «Пережиток», — вспомнил Стив. Он не был уверен, что правильно понимает значение слова, но это слово о нем: Стив и есть пережиток. Он уже был сегодня подкидышем. Подкидыш и пережиток.

— Так и будем сидеть? — спросила Ахматова и показала глазами на «маленькую». — Нет, нет. У меня налито. Себе.

Стив плеснул себе.

— Давай, не стесняйся.

Выпил.

Он видел, что Ахматовой нравится, что он и за нее тоже. Он не говорил: «За вас», он и так пил за нее.

Оказалось, что вместе с кружками он принес еще с веранды хлеб — два кусочка. Одним закусывал. Ахматова одобрительно следила за ним. Он не знал, как быть с другим кусочком. Он протянул другой в направлении кружки Ахматовой и вопросительно взглянул на Анну Андреевну. Ахматова молчала. Тогда он взял на себя смелость положить кусочек хлеба на ее кружку с водкой. Что-то такое он видел в кино.

Ахматова молчала, и Стив упрекнул себя за то, что не поступил так раньше.

— Извини, что касаюсь этой темы, друг мой, но, по-моему, ты поступаешь с Линдой по-свински. Если уж рвать отношения, значит рвать. Но нельзя человеку внушать слепые надежды. Или все дело в ее отце? Чувствуешь от него зависимость? Но тогда, друг мой, это вдвойне гадко.

— Анна Андреевна, — пролепетал ошарашенный Стив, — отец Линды тут ни при чем, честное слово.

— Может, тебе неприятно слышать это, друг мой, но я хочу, чтобы тебе было известно, что я думаю про твою Милли. Твоя Милли круглая дура, я сильнее скажу — стоеросовая. Кукла. Пустышка. И ты сам это прекрасно понимаешь. Ладно бы она просто смазливой глупышечкой была, но ведь она еще и на подлость способна. Может быть, ты не знаешь, как она поступила со своей же сестрой? Или если ноги длинные, то все можно прощать? Мне страшно за тебя. Не пей из копытца, козленочком станешь.

— Анна Андреевна…

— Катя, конечно, девушка с приветом, однако из этого не следует, что ей не надо было сегодня позвонить хотя бы. Ты даже ни разу не вспомнил о ней. Только не говори, что она к тебе сама приставала. Ну хорошо, хорошо, в Англию ты ее все равно не возьмешь. И правильно. Стихи она пишет плохие.

— Катя хорошая, — сказал Стив.

— А Арина?

— А при чем тут Арина?

— Хоть бы кто-нибудь из вас объяснил ей, что нельзя рифмовать «утро» и «перламутра». Сто лет назад уже нельзя было. Ладно, делайте что хотите. Мне-то какое дело, действительно. Я, собственно, о Линде… Грустно это все, грустно. Разлюбил, так не притязай больше!.. Нет, он, видите ли, стесняется родинки на ее щеке. Да если бы не ты, она бы не пошла под скальпель.

— Там не скальпель, Анна Андреевна, там другое. Просто у меня есть знакомый косметолог, очень хороший… Вы, может быть, не знаете, операция пошла ей на пользу.

— Ну конечно, ты много знаешь!.. Раньше нас любили такими, какие мы есть…

— И теперь то же самое, Анна Андреевна!

— Пожелать смерти близкому человеку. Да ведь это ж чудовищно, просто чудовищно.

— Не было такого, — сказал Стив.

— Не было? А на пляже в Египте?

— Анна Андреевна! Все было не так. Линда заплыла далеко, я ждал ее на берегу. У меня мелькнуло в голове: вдруг она утонет, вдруг на нее нападет акула. Что делать тогда? Только мелькнуло. Я не пожелал ей смерти. Честное слово, Анна Андреевна.

— Это будешь не мне рассказывать.

— А кому?

Она не ответила.

Стив налил еще себе и нервно выпил.

— И еще попрошу вас, молодой человек… — Она перешла с ним на «вы». — Пожалуйста, перестаньте распространять слухи, что «будка» и «будущее» однокоренные слова.

— Это было давно, Анна Андреевна.

— Не очень давно. Не далее как в прошлом году на конференции по известному поводу вы читали свои переводы, а заодно высказали предположение, что Ахматова комаровскую дачу нарекла «будкой» в честь глагола «будет»…

— Я объясню, как было. Мне тогда показалось, что вы слово «будка» могли бы интерпретировать в стиле Хлебникова, как неологизм, восходящий к слову «будет». Помните, «будетляне» у Хлебникова? Мне показалось, что, произнося «будка», вы должны были вспоминать «будетлян». То есть из глагола «будет» вы как бы производили существительное с уменьшительным суффиксом. «Будка» — это как бы приватный фрагмент будущего, может быть, даже квант будущего, но очень личного, не связанного с большим временем. Если переосмыслить вашу метафору «бег времени», это не «бег», а «шаг». Просто «шажок». «Шажок» в предстоящем. Вот, скажем, сейчас — здесь и сейчас. «Будка» — это микрособытие, понимаете? Так мне тогда представлялось. Теперь я не держусь за эту идею. Она мне давно уже показалась сомнительной.

— Сомнительной? И это вы говорите мне? Не сомнительная, а бредовая!

— Согласен, — охотно покорился Стив.

Помолчали.

— Анна Андреевна, может быть, это лишнее, но я должен сказать вам: я чрезвычайно высоко ценю ваше творчество и просто люблю вас как человека. Это единственная причина, по которой я здесь.

— Знаю, знаю, — пробормотала Ахматова и вдруг повеселела. — Что же получается? Прошлое — это, что ли, прошловка, да?.. Нет, прошивка!.. А настоящее? — Она глухо засмеялась. — Что ли, настойка, да?

Стив тоже засмеялся — принужденно. Странно было, что разговор только о нем. А столько можно было вопросов задать!..

— Прошивка, настойка, будка, — похохатывала Ахматова.

— Анна Андреевна, а вы сейчас пишете?

Смех ее медленно затухал. «Не надо было», — подумал Стив.

Замолчала. Стив слышал ее тяжелое дыхание.

— Только в стол, — тихо сказала Ахматова, настолько тихо, что Стив мог и ослышаться, и добавила еще тише (да так ли сказала?): — Цензура была, а тут еще круче.

Вспомнил! Не рассказать ли ей о цензуре веселое? Как он сам нашел цензурное вмешательство в советское издание «Робинзона Крузо». Он один знает секрет «Робинзона Крузо», вышедшего в Ленинграде в 1955 году, — в область его интересов эта книга попала совершенно случайно. Чем же данное издание отличается от всех английских? А вот чем. О том, что Робинзон делал стул, там сообщается в записи от 12 ноября, тогда как в оригинале он мастерил стул — 7-го. Так в дневнике Робинзона. Еще бы! 7 ноября — священный день, Анна Андреевна знает. А тут стул какой-то. Смешно же, нет? Очень смешно. Стив гордился собой, это он сам обнаружил. Но рассказать Ахматовой не решился. О цензуре Ахматова понимала больше него.

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем она заговорила снова:

— Молодежь уроки не учит. Когда же ты окно закрыл? Окно закрыл, а дымоход не стал открывать? Угли-то, поди, не прогорели. Второй раз угораешь.

Он тоже не заметил, когда закрыл окно. А сразу и закрыл, наверное.

— Всё в порядке, Анна Андреевна. Мне хорошо. Второй раз не получится.

— Ну, тогда я не знаю, что с тобой делать.

«Надоел, значит», — догадался Стив. Обидно. Так и не поговорили. Хотел спросить о Бродском, правда ли, что он читал в этой комнате ей «Большую элегию Джону Донну», и помнит ли Анна Андреевна, что в числе отчужденного от уснувшего Джона Донна упомянуты там сосны, а главное «пустые скворешни» — не «скворечники» (birdhouses, nesting boxes, starling houses), а «скворешни» (непереводимо!) — совсем как у нее, только не «ветхие», а «пустые». Но правильное слово «скворечник» соотнеслось в мозгу Стива со словом «синичник», и он сосредоточился на «синичнике», вспомнил, что это не жилище синицы, а что-то другое, дикорастущее, из его прошлой жизни. Забыв о скворечниках, Стив увидел коряги, редкие синие ягоды, мох, муравьев.

— Кыш, кыш!

— Куда? — Он очнулся.

— В лес! За грибами! За лисичками! Корзина на веранде, фонарик на полке у двери. К Черному озеру, за Черный ручей, там много грибов. Где кладбище, знаешь? Ну так быстро, давай же, давай!..

Стив метался в темноте непонятно где — какие-то углы, стены, ступеньки…

— Шоссе повернет, а ты прямо — и за шлагбаум, и в лес. Потом левее наискосок. Ноги сами приведут. Видел лисички? Увидишь — узнаешь. В них китайское что-то. Вдоль тропинок смотри. Помногу растут. Ну, давай же, быстрее, поторопись. Кыш, кыш! И чтобы без лисичек не возвращаться!

Последние слова звенели у него в голове, когда ноги пытались удержать его на асфальте улицы Осипенко. Стива шатало, мотало из стороны в сторону, а он торопился вперед с фонариком и корзиной.

Озерная улица освещалась лампами с высоты бетонных столбов — света хватало, даже когда улица стала просто дорогой, но Стив не выключал все равно фонарик. Ему навстречу по обе стороны неслись темные сумасшедшие высоченные сосны, но как-то пунктирно у них получалось — то все сборище действительно стремило бег свой, то становилось на время незримым, чтобы снова зримо навстречу рвануть уже в обновленном составе. Стиву даже показалось, что на нем сапоги-скороходы и что по четным широченным шагам он зряч и внимателен, а по нечетным — слеп и беспамятен. Только спешил Стив не потому, что спешил, а потому, что на бегу чувствовал себя устойчивее.

Появилось кладбище — Стив сбавил темп.

Он даже не запыхался.

Озерная резко поворачивала налево — к Щучьему озеру, но Стив не забыл, что надо прямо идти.

Прямо идти был шлагбаум и непроглядная лесная дорога, и темень — не видно ни зги (it is pitch — dack). Фонарик был тут определенно полезным. The flashlight was definitely useful here.

Ноги повели Стива за шлагбаум вперед по дороге в лес и остановили перед загородившим путь препятствием. То был человек. Живой. Вероятно, живой.

Он стоял посреди дороги и не позволял себя обойти.

— Хватит светить в лицо!

Стив отвел фонарик. Был человек узнан.

— Где тюбетейка? — спросил Стив.

— Посвети на себя и не задавай глупых вопросов.

Посветил на себя.

Без-тюбетейки сказал:

— Владычица морей!.. Какая встреча!

— Что ты делаешь тут? — спросил Стив строго.

— Стою и не пропускаю.

— Меня?

— Всех. И тебя тоже. Других пока не было никого.

— Я иду за волчками.

— Там нет волчков.

— Почему я должен верить тебе? — спросил Стив. — В лесу очень много волчков.

Без-тюбетейки сказал:

— Я потерял машину.

— Это запой, — сказал ему Стив.

— На себя посмотри, приятель! Ты в курсе, что у тебя корзина в руке?

— Я угорел.

— А для чего?

— Не знаю, но я теперь угорелый.

— Держись, приятель! Главное — не расслабляться. Ты не одинок, всегда помни об этом. Я потерял всё. Машину, тюбетейку, жену. Молодость, надежды, солнце. Ты уверен, что сейчас ночь?

— Твердо!

— Хорошо тебе. У тебя есть цель. Представления о Вселенной. А выпить… есть у тебя?

— Нет.

— Тогда на!

В руке у него возникла уже открытая бутылка, и он протянул ее Стиву.

Впервые в жизни Стив пил водку из горлышка.

Без-тюбетейки выпил вторым.

Он спросил Стива:

— Одного не понимаю, почему ты не хочешь меня пропустить?

— Ты свободен, — сказал Стив, отстраняясь.

К своим переводам из поздней Ахматовой, опубликованным в третьем номере The Findings, Стив Роут предпослал небольшое вступление, в котором среди прочего признавался: «Невозможно забыть воздух Комарова. В знаменитой „зеленой будке“, до сих пор принадлежащей Литфонду, я провел полночи и встретил рассвет в дремучем лесу. Я вернулся из Комарова совсем другим человеком».

В этих словах молодого переводчика некоторые нашли претензию на обладание особыми моральными правами, допускающими прерогативное понимание предмета. Другие здесь распознали намек на какой-то реальный опыт, о котором автор не желал распространяться. Как бы то ни было, признание выглядело по меньшей мере загадочным. Что за ним стояло и стояло ли вообще что-нибудь определенное, сказать трудно, и, может быть, всех труднее было самому Стиву. Он действительно избегал рассказывать о своем посещении Комарова, а что до встречи «рассвета в дремучем лесу», то помимо этого неясного высказывания никаких других свидетельств о своих ночных лесных приключениях Стив общественности не предъявил — ни печатных, ни устных. И на то было немало причин, главная из них — он ничего не помнит.

Между прочим, изучая позже карты местности, он обнаружил географический казус: Черных озер оказалось целых два — оба лесные, совсем небольшие, соединенные короткой протокой. Официальный лимноним (разновидность гидронимов) представлен во множественном числе и относится к обоим вместе — Черные озера; при этом каждое из озер не перестает само по себе подобно соседу быть Черным озером. Вызволением из зоны неопределенности (Стиву хотелось думать об этом такими словами), проще сказать своим спасением (Стив, правда, не совсем ясно представлял, от чего), он был обязан восточному озеру, в которое, судя по карте, впадал Черный ручей. О Черном ручье память Стива молчала, Стив даже не знал, дошел до ручья или нет. После прощания с Без-тюбетейки, вполне сносно запечатлевшимся в сознании Стива, и до самого озера все заместилось в его мозгах мраком беспамятства, озаряемого редкими вспышками припоминаний — это когда Стив, споткнувшись, падал на землю. Впрочем, запомнилось еще сногсшибательное чувство невероятной отваги — Стив не боялся ни волков, ни медведей, и только муравьев он взаправду страшился — муравейники здесь в рост человека, — так что, упав, он немедленно вскакивал на ноги.

Неопределенность, имевшая власть над Стивом в течение неопределенного, хотя и поддающегося в целом оценке времени, стала стремительно расточаться, когда Стив увидел перед собой определенно цельное и притягательное — водную гладь.

С каждым шагом по направлению к ней Стиву возвращались обычные представления о предметной реальности: лес как таковой снова оказывался суммой деревьев, а линии, заслоняющие от глаз опознанную поверхность воды, — не просто деревьями, но несомненными соснами. Влекла туда через утренний сумрак — теперь он почувствовал это — тропинка, и Стив по ней побежал. Он уже никогда не сумеет объяснить себе ту внезапную стремительность и целеустремленность. Ему и в одежде не было жарко, он и в одежде порядком замерз, но, если бы не мешала корзина, которую он, оказывается, до сих пор не потерял еще, он бы стал раздеваться уже на бегу. Он торопился так, словно от этого зависела жизнь. Стоило добежать до дощатых мостков, и он мигом разоблачился догола — с такой быстротой, словно боялся окончательно окоченеть. Не раздумывая ни секунды, он рванул по мосткам, уводящим от заболоченного берега, и с разбегу кинулся в воду.

Тысячи булавок вонзились в тело. И — ошпарило холодом. И не было разницы между «студеным», «темным» и «мокрым» — все под водой было одно.

По счастью, там не случилось ни коряг, ни утопленных бревен.

Он вынырнул, ему показалось, почти на середине озера.

Он только сейчас увидел, какое оно… маааааалёхонькое.

И в это мгновение мир окончательно возвратил себе прежние очертания. Все упорядочилось и налилось объемом.

И Стив ощутил себя.

Как будто душа улизнула куда-то, а теперь опомнилась и вернулась.

Первое, кем он ощутил себя, когда возвратилась душа, было человеком, оказавшимся в холодной воде и таращившим по сторонам глаза: со всех сторон возвышались стройные сосны и над ними сияло небо — только сейчас он осознал, что ночь прошла и уже рассвело; и тем человеком, который осознал, что уже рассвело, а ночь прошла, было второе, кем он ощутил себя, когда душа возвратилась.

Стив понял, что надо на берег.

Выбраться из воды оказалось непросто. Озеро было сильно заболочено у берегов (bog lake). Стив предпринял несколько попыток вскарабкаться на кочки топкого берега — ноги вязли в иле, и не на что было опереться руками. Боясь замерзнуть и рискуя поломать ноги, он полез на мостки, предназначенные не для купания, а для рыбной ловли. Доски торчали враскоряку — Стиву было не подступиться, но в итоге он все же изловчился и выбрался.

Прыгал на суше, фырчал, натягивал одежду на мокрое тело, не переставая приплясывать.

И, одевшись, прыгал еще, да так, что из кармана куртки — хорошо, увидел! — выскочил iPhone и шлепнулся в мох. Поднял. Проверил. Пять непринятых ночных звонков от Кати, один от Милли и ни одного от Линды.

Еще сообщение от Арины. Одно только слово: «Живой?»

Больше не прыгал. Прислушивался. Тишина была поразительная.

Будто все они, эти сосны, да и Черное озеро это, наблюдали за Стивом. Будто все спросить хотели: «Ну как?»

Ему показалось, что корзина светится изнутри. Так и было: поверх волчков лежал невыключенный фонарик.

Волчков было немного, но дно корзины закрыли.

Желтенькие… Было в них китайское что-то.

Стив не помнил, где он их собрал и когда.

Content

Сергей Носов
АУТЕНТИЧНОСТЬ