Елизавета Дворецкая

Волк в ночи

Большое спасибо Ингвару за разработанные схемы поединков.

Есть иная земля, которую не худо сыскать;

Солнце садится, я вижу это, —

Хоть она далека, мы достигнем ее до ночи.

Это земля, которая радует

Сердце каждого, кто познаёт ее… [1]

Глава 1

И надо же было случиться такой напасти именно в ту зиму, когда хозяина не было дома! Сигмунд хёвдинг получил приглашение на праздник Середины Зимы к Рамвальду конунгу и уехал, забрав с собой младшего сына Вемунда. Дома, в Камберге, оставалась его жена с тремя другими детьми. Время они проводили тихо, ни с кем не виделись, а за девять дней до йоля разыгралась такая буря, что почти двое суток даже в отхожее место добраться считалось среди домочадцев за подвиг. Дикие порывы ветра сотрясали стены домов, так что даже повредило крышу хлева, качали и ломали деревья в лесу, а каждому, кто осмеливался высунуть нос из двери, тут же залепляло лицо мокрым снегом.

Потому-то никто и не заметил, как и когда на Пастбищные острова выбросило чужой корабль.

Обнаружил его Бьярни, на третий день, когда буря утихла и он с тремя рабами из усадьбы поехал в лесной сарай за сеном. С опушки леса хорошо были видны Пастбищные острова – три невысоких травянистых островка в перестреле от берега, куда на лето вывозили овец и коз из усадьбы Камберг. Теперь там была только пожухлая, присыпанная мокрым снегом трава, но из дверей пастушеских землянок вовсю тянулся дым.

На плоском берегу лежал корабль – да такой, что Бьярни застыл и свистнул от изумления. Восточное побережье полуострова Квартинг – весьма оживленное место, мимо Камберга всегда ходит много кораблей, но такие даже здесь нечасто приходится видеть. Громадный лангскип, похожий на дракона, голодного и злого, что скользит по зимнему морю, выискивая добычу, длинный, узкий, с резными низкими бортами, внушал робость, и от вида его пробирала жуть. Он словно бы выплыл прямо из древней саги и смотрелся так величественно и в то же время дико, что владеть таким кораблем было впору только кому-нибудь из богов Асгарда. Вглядевшись, Бьярни насчитал двадцать восемь весел по каждому борту. На переднем штевне была вырезана оскаленная морда дракона, а на заднем, почти таком же высоком, – хвост. Этот штевень что-то ему напоминал: где-то он уже видел эту драконью голову с огромными ушами, больше похожими на крылья. Или хотя бы слышал о чем-то похожем.

Людей на берегу толпилось много – сотни полторы, но точнее сосчитать не удавалось. Какая-то часть, надо думать, укрылась в землянках, хотя поместиться там могло не больше десятка. Кто-то прятался от ветра за выступами невысоких скал, кто-то – за бортами кораблей. Чахлые кустарники Пастбищных островов уже были все срублены под корень, весь плавник, обычно усеивавший берега островков, как корова слизнула, а значит, в землянках жгут старые лежанки.

Прощай, тихий вечер у огня! Корабль выглядел неповрежденным, и хотя лодки, которые большие корабли обычно тянут за собой, оторвало и унесло бурей, его хозяевам не составит труда пересечь узкий пролив. Просто они еще не заметили крыши усадьбы, а когда заметят, то едва ли захотят ночевать под открытым небом – почти в самой середине зимы! И не очень смутятся, если их не пустят в дом по доброй воле. А в усадьбе всего-то одиннадцать мужчин, считая самого Бьярни.

– Может, они и не хотят ничего плохого… – пробормотал Асгрим Кривобокий – тощий, слабосильный раб лет пятидесяти, который еще в молодых годах попался на клык раненому кабану и навсегда остался с искривленным боком. – Может, просто мимо плыли, а ветром во фьорд загнало… От бури прятались.

– Ага! – издевательски отозвался Кетиль, по прозвищу Клин, которое ему дали за его длинную и узкую рыжую бороденку, сам тоже длинный, с редкими зубами и вечно кислым лицом. – Да это же боевой корабль, тут и поросенок поймет! Плохо нам придется, я вам скажу, если они видели усадьбу!

– Скорее поезжайте домой! – распорядился Бьярни. – Предупредите Арнвида, пусть готовится. Похоже, нам придется за себя постоять. А я пробегусь по ближайшим дворам, соберу людей побольше.

– Да куда уж нашим рылам против этакого чудища! – завел Кетиль. Что еще взять с раба? – Я вам скажу, с такой дружиной воевать – это конунга надо звать на помощь!

– Может, сено-то пока бросим? Чтобы быстрее? – предложил Асгрим, но Бьярни покачал головой:

– Глупостей не говори! Тролль знает, когда мы теперь в лес сможем проехать, а коровы есть хотят каждый день! Давай, берись, Кетиль, твоей бороды им надолго не хватит!

Рабы поспешили к усадьбе, волоча за собой тяжело груженные сани, а Бьярни повернул в глубину фьорда. Ходить на лыжах он умел отлично и считался лучшим лыжником харада. Это все признавали, что само по себе немало значило. Отцом Бьярни был Сигмунд хёвдинг, а матерью – рабыня-уладка с Зеленых островов, и потому среди четверых детей хёвдинга он занимал последнее место. Узаконивать Бьярни отец не торопился: ведь в этом случае и наследство пришлось бы делить не на двоих сыновей, а на троих. Но и сам хёвдинг не мог не признавать, что способностями и умениями Бьярни превосходит обоих законных братьев. Учиться обращаться с оружием он начал, когда Кари Треска взялся обучать Арнвида и тому понадобился товарищ, на котором можно оттачивать свое умение. И Бьярни, хоть и был на два года моложе, скоро превзошел брата, да и теперь, пожалуй, смог бы его одолеть, поскольку был и сильнее, и толковее. Вот и сейчас он ничуть не растерялся, а сразу сообразил, что следует делать.

Подбитые жесткой шкуркой с лосиных колен лыжи хорошо скользили с горы и не давали откатов на подъемах. Отлично зная местность, Бьярни быстро двигался вдоль берега фьорда. С высокого берега ему была видна вода, хотя иногда и пропадала за деревьями. И вскоре, не добежав еще до двора Берга Бороды, всего в половине роздыха от Камберга, он заметил второй корабль. Этот лежал прямо на берегу – такой же лангскип, как и первый, может быть, чуть поменьше, с головой единорога на штевне. Любой другой житель харада Камберг сказал бы просто «какой-то чудной лошади с рогом посреди лба», но Бьярни от матери знал об этом дивном создании из уладских и притенских сказаний.

В небо поднимался дым от множества костров, возле которых грелось человек сто или больше. Бьярни сразу подумал, что два корабля шли вместе, но буря разметала их и пока они друг друга не видят. Но если с Пастбищных островов заметят этот дым?

На миг мелькнула надежда, что эти двое – враги, что буря помешала им сражаться, а теперь они продолжат начатое. Тогда, кто бы ни уцелел после жестокой схватки, местным жителям не составит большого труда прогнать обескровленного победителя, а то и поживиться легкой добычей. Но это было бы слишком хорошо и потому маловероятно. Рассчитывать следовало на худшее. А если дружины обоих кораблей объединятся, то разбить их у округи Камберг не будет никакой надежды: не хватит людей. Но нельзя сдаваться еще до битвы, и Бьярни еще быстрее побежал к хутору Берга Бороды. У того было только двое работников, да он сам с братом и сыном, но из маленьких ручьев слагается большая река.

По пути он обогнул Гребневую гору, которая и дала название хараду Камберг. Рассказывали, что королева Дагмара, жена знаменитого древнего конунга Рагнара Удалого, однажды, сопровождая мужа в походе, останавливалась передохнуть на горе и потеряла там свой гребень, из моржовой кости и весь в золоте. «Конечно, королева Дагмара была красивой, ловкой и во всем искусной, но за своими вещами смотрела плохо!» – смеясь, говорила Йора, сестра Бьярни. В детстве они истерли все коленки, ползая по склонам горы в надежде отыскать тот драгоценный гребень. «Когда я вырасту, я подарю тебе такой же, даже еще лучше! – обещал ей Бьярни, когда они отдыхали, сидя на теплой земле после напрасных поисков. – Ты ведь еще красивее, чем королева Дагмара, и за своими вещами умеешь смотреть!»

Мимолетно вспомнив о сестре, Бьярни еще усерднее заработал палками. Сейчас на Гребневой горе располагалось святилище, и стоящие на вершине валуны издалека напоминали гребень с редкими зубьями. Может быть, название пошло на самом деле от стоячих камней, но округа предпочитала верить в гребень древней королевы. Однако гору и святилище отлично видно с воды, от того места, где стоит второй корабль. Чужаки, кто бы они ни были, не могли не заметить святилища. А значит, догадались, что вокруг много теплого жилья.

Темнело, спускалась ночь, но для Бьярни эти сумерки были все равно что рассвет нового дня, полного неотложных трудов. Быстро передвигаясь от жилья к жилью, Бьярни стучал то в одни ворота, то в другие, дожидался, пока откроют, коротко рассказывал об опасности и призывал всех мужчин собираться с оружием в усадьбу Камберг.

– Если это «морской конунг», то он доберется и до вас! – запугивал он трусливых или нерешительных бондов, которые не очень уверенно чувствовали себя с мечом в руках. – Заберет ваших женщин, ваши зимние припасы, скот, вас самих продаст в рабство! Это сильный вождь, с большой дружиной, ему нужно много добычи, и он никак не удовольствуется тем, что раздобудет у нас, если захватит Камберг! А если мы храбро встретим его хорошим большим войском, он, может быть, вовсе не станет ни на кого нападать, а наша округа прославится, что не побоялась первой напасть на «морского конунга»!

– Но кто это? – расспрашивали его во всех домах.

– Не знаю. Но я уверен, что такие корабли могут быть только у знатного и прославленного человека! Самый большой я уже где-то видел, не помню, может быть, даже у конунга граннов!

– Постой, у конунга граннов! – внезапно вспомнил Хугвид бонд со двора Новая Росчисть. – Так ведь рассказывали, что в позапрошлом году Асмунд конунг потерял свой корабль! В Драконьем фьорде…

– Ну да, да! – перебила мужа фру Сванлауг и затараторила, пока никто не отнял у нее этой чести: – Конечно, Драконий фьорд! Позапрошлым летом все торговые гости только об этом и рассказывали, все, кто только плыл мимо нас на запад! Битва в Драконьем фьорде! Там Асмунд конунг встретил Роллауга конунга из Хэдмарланда и Торварда ярла из Фьялленланда, ну, этого, Рваную Щеку! Они бились и разбили Асмунда конунга, так что его самого взяли в плен и отпустили за выкуп, выкуп поделили пополам, а его корабль, «Крылатый Дракон», достался Торварду ярлу, потому что он его захватил! Так неужели это он?

– Это что же, к нам пожаловал Торвард Рваная Щека! – Хугвид бонд хлопнул себя по бедрам. – Вот это новость! Вот это подарочек к йолю!

– Наверное, он ездил в Граннланд собирать свою дань! Три года ведь еще не прошли.

– Ну, здесь не Драконий фьорд, и мы ему никакой данью не обязаны, – сурово ответил Бьярни, опасаясь, что слава противника охладит боевой пыл округи Камберг. – И если он задумал и у нас чем-нибудь поживиться, то ему не так повезет, как он надеется!

– А ведь говорят, Торбранд конунг убит и его сын сам теперь правит!

– Ну да, он ведь женился на фрие острова Туаль!

– Какое женился, она прокляла его!

– Да нет, помнишь, те два корабля из Винденэса, они были на Туале летом, и видели его там, и говорили, что он муж фрии Эрхины!

– Нет, Асгаут хёльд встречал на Тюленьих островах одних людей, они точно говорили, что он проклят фрией Эрхиной!

– Так мы ждем вас в Камберге, и чем скорее, тем лучше! – прервал их спор Бьярни. – Такой противник делает нам честь, но мы должны получше подготовиться к встрече! Подумайте только, что о вас станут говорить: вы сражались с самим конунгом фьяллей! Это большая честь!

Собственно говоря, это было единственное утешение, которое он мог предложить соседям. Скользя на лыжах к следующему двору, Бьярни признавал, что Хугвид бонд прав: это действительно корабль неудачливого Асмунда конунга. Потому он и показался знакомым: конунг Граннланда три года назад, незадолго до той злополучной битвы, гостил у Сигмунда хёвдинга, и его корабль тут хорошо рассмотрели. И про битву в Драконьем фьорде тогда ходило много разговоров. Плохо дело: молодой Торвард конунг правит самостоятельно только год, а за это время успел победить остров Туаль, который ранее считался непобедимым, и, по слухам, был проклят его правительницей фрией Эрхиной. Теперь он жаждет побед над кем угодно и где угодно, и никому такой человек не принесет добра. Недаром же он рыщет по холодному зимнему морю, как голодный волк, в то время как даже безземельные вожди бродячих дружин уже нашли себе хорошее место для зимовки и хвастают своими подвигами, сидя у горящих очагов!

К тому времени как Бьярни вернулся в Камберг, все мужчины в усадьбе уже вооружились. У дверей хозяйского дома Бьярни встретила мать. Ее звали Дельбхаэм, что означает Прекрасный Облик, и она действительно была в юности замечательно красива. Когда Сигмунд хёвдинг увидел ее на рынке в Винденэсе, ей было всего лет шестнадцать, и за нее запросили три марки. Это было втрое дороже обычного, но Сигмунд все-таки купил ее. В Камберге новая рабыня поначалу молчала, не хотела даже сказать, как ее зовут, и домочадцы думали, что она немая. Разговаривала она только со своим сыном, когда их больше никто не слышал. Из-за того, что от матери и от прочих домочадцев он слышал речь на двух разных языках, Бьярни дольше других детей не начинал говорить, и Сигмунд хёвдинг было заподозрил, что и сын его уродился немым. Зато потом Бьярни принялся бойко болтать и по-уладски, и на языке сэвейгов, притом никогда не путал слова двух языков. Он рос здоровым, красивым, сильным, смышленым мальчиком, и с самого начала было видно, что он далеко пойдет.

И теперь, когда ей было чуть за сорок, Дельбхаэм смотрелась совсем неплохо. Невысокая, среднего сложения, она не располнела с годами, и, хотя ее руки огрубели от тяжелой работы, прямая спина и величавая осанка подтверждали ее знатное происхождение. У нее были правильные черты лица, высокий и широкий лоб, красивые глаза, тонкие брови, прямой нос, и общее выражение лица было ясное и умное. Самое удивительное, что в глазах и бровях ее наблюдалось явственное сходство с Йорой. Сигмунд хёвдинг мог поручиться, что дочь ему родила не Дельбхаэм, а законная супруга фру Лив, так что разумного объяснения этому сходству не находилось, и оно служило источником шуток всех домашних. На лице ее почти не имелось морщин, и лишь по одному верхнему зубу с каждой стороны не хватало. Держалась уладка всегда невозмутимо и уверенно, в любых обстоятельствах сохраняя ясный рассудок и присутствие духа. Люди не оставались слепы к ее достоинствам: в хараде бытовало мнение, что знатностью рода она не уступит иным ярлам. За то время, которое Дельбхаэм прожила в Камберге, к ней трижды сватались свободные люди, причем не из самых бедных. Закон обязывал хозяина в этом случае отпустить рабыню, но Дельбхаэм сама отвергала женихов: Бьярни все же лучше было оставаться побочным сыном хёвдинга, чем приемным сыном какого-нибудь Стейна бонда.

И сейчас Дельбхаэм не дрожала от страха, как многие женщины, и лицо ее выглядело оживленным, полным какого-то ожидания. В руках она держала рогатину Бьярни, которая называлась Медвежья Смерть.

– Посмотрим, не удастся ли тебе сегодня насадить на нее хорошего, жирного медведя! – тихо сказала Дельбхаэм сыну по-уладски. – Я думаю, что это так и будет!

Не успел Бьярни ответить ей, как его обступили другие женщины.

– Ты думаешь, это может быть «морской конунг»? – тревожно спросила фру Лив.

– Или это какой-то враг нашего отца? – подхватила Йора.

– Нет причин так сильно тревожиться! – Бьярни постарался успокоить их обеих. – Мы принимаем меры на всякий случай. Может быть, эти люди просто сбились с пути из-за бури и теперь уйдут своей дорогой, раз уж буря кончилась. Просто мы не должны дать застать себя врасплох, если что, вот и все. Да и разве у нашего отца есть такие враги?

О том, что хозяин одного из чужих кораблей скорее всего фьялленландский конунг Торвард сын Торбранда, Бьярни пока не стал рассказывать, чтобы не пугать женщин раньше времени. Вопреки сказкам, фру Лив вовсе не была злой мачехой и не питала никаких дурных чувств к побочному сыну своего мужа и даже к его матери. А ее дочь, йомфру Йордвейг или, по-домашнему, Йора, была лучшим другом Бьярни. Она так же твердо, как и он сам, верила, что ему суждено стать большим человеком и прославиться, и втайне досадовала на отца, который никак не хочет объявить его свободным. «Конечно, хёвдинг не хочет, чтобы наследство пришлось делить на три части вместо двух! – втолковывала ей фру Лив. – Да еще и твое приданое. Мы, конечно, очень любим Бьярни, но ты же не хочешь, чтобы размер твоего приданого уменьшился из-за его доли и из-за этого тебе достался жених похуже!» – «Но отцу не придется ничего делить! – убеждала ее Йора. – Ведь Бьярни сам раздобудет себе все, что ему понадобится! Мое приданое только увеличится, если дать Бьярни возможность себя проявить! Пусть только отец признает его свободным, и вот увидишь, он и для себя найдет самую красивую и богатую невесту!»

У нее были основания так говорить. В придачу к прочим достоинствам Бьярни был хорош собой, что бросалось в глаза каждому, несмотря на простую одежду: рослый, с прекрасно развитыми, сильными руками, широкими плечами. Высокий прямоугольный лоб говорил об уме, а черты лица, правильные и приятные, обычно хранили дружелюбное выражение, так что на каждого, кто его видел, Бьярни обычно производил самое положительное впечатление. Видно было, что это человек неглупый и решительный, но при этом довольно мягкого нрава. Ясный взгляд серо-голубых глаз, широкая располагающая улыбка, всегдашняя готовность помочь чем надо привлекали к нему любовь и домочадцев, и соседей. Рыжеватые, как у матери, волосы ему приходилось стричь коротко, как всякому низкородному, и они все время топорщились надо лбом. Что, впрочем, не мешало многим молодым женщинам находить его весьма привлекательным. Но женить своего побочного сына, хоть тому и сравнялось уже двадцать четыре года, Сигмунд хёвдинг не торопился: видно, сам еще не решил, признавать того или нет, и оттого не знал, какая жена ему подойдет – свободная или из тех, что приобретают на рынке в Винденэсе.

Нрав у Бьярни тоже был легкий: он довольно спокойно воспринимал свое зависимое положение, но в душе не считал себя хуже свободных братьев и вполне отдавал себе отчет в том, что почти во всем, кроме происхождения, их превосходит. Другой бы жил со жгучей обидой на людей и судьбу за такую несправедливость, но гордость Бьярни проявлялась иначе: он считал делом чести жить так, чтобы не стыдиться ни одного своего слова или поступка и тем доказать, что и в рабстве можно быть достойным человеком. И ему это удавалось: дома и в округе его уважали, а рабское его происхождение воспринимали как некий изъян, случайно доставшийся хорошему человеку, – вроде чересчур заметного родимого пятна.

И сегодня, похоже, у Бьярни был отличный случай показать, чего он стоит. Все способные сражаться уже разобрали оружие и щиты, обычно висевшие на стенах гридницы, и теперь пустые места светились на бревенчатой стене тревожно и угрожающе. Арнвид надел шлем и кольчугу. Его продолговатое лицо выглядело особенно суровым и решительным. В отсутствие отца весь дом и его безопасность оставались на его попечении, и он то гордился, то тревожился, сумеет ли справиться с нежданной напастью. К своим двадцати шести годам он много раз побывал в походах – с тех пор как его законным сыновьям исполнялось двенадцать, Сигмунд хёвдинг начинал брать их с собой, того и другого поочередно. Но тогда с ним всегда бывал отец, отважный, сильный, опытный воин, способный найти выход из любого положения. А что будет теперь? В одиночку-то он дальше Винденэса еще не ездил. Сигмунд хёвдинг, заботясь о семье и сыновьях, не слишком верил, что они смогут позаботиться о себе сами.

Ожидание было ужасно: люди то выходили во двор, то снова, замерзнув, заходили в дом, топтались там, и всех снова тянуло наружу. Многих била дрожь; хотелось думать, что от холода.

А тем временем два чужих корабля, уже соединившись, приблизились к причалу Камберга. Кто-то из людей перепрыгнул на деревянный, немного скользкий настил, им перебросили канаты, чтобы привязать корабли к столбам.

– Давай, Регне, принюхайся, дымом ниоткуда не тянет? – произнес чей-то уверенный, привыкший распоряжаться голос.

– А то я голодный, как тыща троллей! – подхватил другой.

– Вон сарай, можно и там переночевать! – говорили на кораблях, имея в виду корабельный сарай Сигмунда хёвдинга, стоявший поодаль, над пологим спуском к воде.

– Можно и в сарае, но лучше бы в доме! Это Ормкель, медведище, может на снегу спать, а я не могу! Не желаю!

– Конечно, не можешь! – отозвался ворчливый немолодой голос, и впрямь чем-то напоминающий медвежье рычанье. – Ты же изнежен, как девчонка, тебе подавай пуховую перину и стеганое одеяло на гагачьем пуху! Чего тебе в походе-то делать?

– А вот увидим подходящего врага, тогда узнаешь!

– Халльмунд, где ты? Ну, борода, напрягись! Где здесь может быть усадьба? Ни тролля не вижу, а у тебя тетка была ясновидящая.

Сказавший это скорее всего и был вожаком. Высокий, с широкими плечами, крепкий мужчина стоял на причале, расставив длинные ноги и упираясь руками в бока, словно бросая вызов той земле, куда занесла его судьба и зимний ветер. Полушубок на собольем меху был покрыт крашеным красновато-коричневым сукном, а подол рубахи, видный снизу, оказался вообще красным – какой сумасшедший вздумает так наряжаться в поход? На ремне с позолоченной пряжкой блестел сплошной ряд узорных бляшек. Из-под меховой шапки на плечи щеголя падали две косы – значит, это действительно фьялли. Тоже не подарок. Фьялли в чужих землях не имеют привычки считаться с местными порядками, особенно когда приходят большой дружиной. И особенно теперь, когда их новый конунг победил священный остров Туаль и вообразил себя непобедимым.

Людей поблизости не было видно, но в необитаемых местах не бывает причалов и корабельных сараев, это любой дурак догадается. Торвард конунг, по прозвищу Рваная Щека, единственный сын и наследник недавно погибшего Торбранда конунга, ни в коем случае не оставил бы своих людей на ночь зимой под открытым небом, не убедившись, что вокруг на целый роздых нет хоть какого-нибудь жилья. И усадьбу Камберг он непременно бы нашел. Раз уж Бьярни было суждено отличиться, их встреча все равно состоялась бы, так или иначе.

На сей раз судьба помогла им, подослав на берег Хринга из Сорочьей Горки. Хринг, колченогий дурачок, живший с матерью в крохотной избенке у моря, как раз ковылял мимо. Когда утихла буря, мать отправила его за хворостом, и сейчас он, уронив неряшливую вязанку, разглядывал незваных гостей, разинув рот от изумления. Он и не знал, что на свете есть столько чужих людей и такие огромные корабли!

Его скоро заметили и подвели к кораблю.

– Есть тут жилье поблизости? – спросил у него вожак.

– Е… есть… – неуверенно пробормотал Хринг. – А вы кто?

– Как туда попасть? – снова спросил фьялль, не утруждаясь ответом. – Кто тут живет? Чей это харад?

– Да тут поблизости почитай что и никого, – раздумчиво отозвался Хринг. – Такой дом, чтобы ты, хёвдинг, с людьми поместился… Разве что вот что! Тут за горкой живет Сигмунд хёвдинг, он еще зовется Пестрым. У него дом большой, на всех хватит.

– Сигмунд хёвдинг? – переспросил вожак. – Ну, как к нему пройти?

– Да уж, удачно попали! – ухмыльнулся другой фьялль. Должно быть, это и был Халльмунд, обладатель небольшой темно-русой бороды, почти такой же высокий и крепкий.

– Ну, что он там болтает? Будем мы сегодня ночевать под крышей или как? – К ним подошел один из конунговых телохранителей, похлопывая себя по плечам. – А то я замерз, как тыща троллей! Борода к гривне примерзла!

– Ну, показывай, где его дом?

– Туда… – Хринг в задумчивости обернулся и окинул взглядом уже почти темную долину. – На… пра… направо.

– Ты лучше пальцем покажи! – опять ухмыльнулся Халльмунд. Как видно, он сомневался, что местный придурок действительно различает «направо» и «налево».

– А мы его с собой возьмем, он нас и доведет! – решил вожак. – Ребята, пошли! Борода, а за твоими ребятами мы пошлем, если там есть место, где сразу всех разместить. А если нет, то будем греться по очереди. Ормкель, твой борт первый сторожит, потом Эйнар тебя сменит.

– А забудет, я ему голову оторву! – пригрозил тот же рычащий голос, чьего обладателя в темноте уже было нельзя разглядеть.

– Что ты, медведище, как же я забуду! – весело отозвался молодой, довольный, что первая стража досталась не ему. – Я же без тебя жить не могу… а с тобой и подавно!

Фьялли тем временем перебрались с кораблей на причал и растеклись по площадке, где было меньше снега. Человек по двадцать пять—тридцать осталось сторожить корабли, а остальные, разобрав свое оружие и заплечные мешки, вскинули щиты на спины и были готовы идти. Высокий старик с длинной полуседой бородой поднял на плечи большой котел: постукивая по котлу, фьялли смеялись и спрашивали, скоро ли их будут кормить. У них, как видно, бытовала привычная шутка, что веселый звон железных боков – к скорой и вкусной еде, а унылый – к воздержанию. Непонятно было, что обещает им котел на этот раз.

– Давай веди! – вожак кивнул Хрингу.

– А не привязать ли его? – предложил обладатель веселого голоса – длинный, худощавый парень со светлыми кудряшками, видными из-под шапки, подбитой каким-то белым мехом. – А то еще сбежит!

– А зачем ему сбегать – его же не бьют, а в тепло, поди, тоже хочется! – рассудительно ответил Халльмунд. – Ты только не очень спеши, олень быстроногий, а то мы по снегу за тобой не успеем.

Приближение давно ожидаемых незваных гостей заметили с пригорка, и, поднявшись к усадьбе, фьялли нашли ворота крепко запертыми. Но фьялленландский конунг Торвард был не тот человек, которого запертые двери могли смутить.

Громкий стук, от которого сотрясались створки, был слышен во всех уголках дома.

– Что за тролли там колотятся? – крикнул Арнвид, в полном вооружении стоявший за воротами. Вокруг него располагались все мужчины усадьбы, сжимая щиты и секиры, и он был полон решимости постоять за свой дом и свою честь.

– Здесь Торвард сын Торбранда, конунг Фьялленланда! – крикнул в ответ Халльмунд. – У нас почти триста человек, и нам нужно переночевать.

– Идите в лес на горах и ночуйте там, фьялленландские волки! – отозвался Арнвид. – Здесь для вас ночлега нет!

– Не слишком-то ты гостеприимен! Кто ты такой? – крикнул сам Торвард. – Голос слишком молодой, это не хозяин. Это ведь дом Сигмунда хёвдинга? Которого еще зовут Пестрым? Куда он подевался? Или забился в какой-нибудь чулан от страха?

– Его нет дома, он уехал к Рамвальду конунгу! – ответил Арнвид. – А я – его старший сын, я оберегаю дом и имущество отца, пока его нет, и не допущу, чтобы они были разграблены какими-то бродягами!

– А я конунг фьяллей, и я не позволю, чтобы со мной разговаривали как с бродягой! – разозлившись, рявкнул Торвард. – Открывай ворота, щенок, иначе я разнесу по бревнам всю твою конуру!

– Не горячись, конунг, а не то нам будет негде ночевать, если ты разнесешь дом! – Халльмунд положил руку ему на плечо. – А войти мы и так войдем, хочет он того или нет. Ребята, вон там растут три ели, и средняя нам вполне подойдет. – Обернувшись, он показал на пригорок поблизости. – Стюр, Эрле, что стоите, действуйте.

Несколько человек побежали к деревьям и принялись с разных сторон одновременно подрубать ель. Собравшиеся во дворе отчетливо слышали удары секир по мерзлому стволу и видели поверх земляной стены усадьбы, как содрогается в предсмертных судорогах вершина дерева.

– Давай нападем на них сейчас, пока они не ждут! – шепотом подбивал Арнвида один из хирдманов, Ранд Толстый. – Выскочим и отгоним их от дома!

– Не говори глупостей! – возразил Бьярни. – Как мы их отгоним, если их триста человек! Вижу, помощи мы дождаться не успеем. Лучше бы тебе, Ари, впустить их. Они ведь все равно войдут, так зачем нам терять людей понапрасну?

– Молчи, рабское отродье! – в сердцах огрызнулся Арнвид. – Отец доверил мне охранять его дом и имущество, и никто не войдет сюда без моего согласия!

Бьярни вспыхнул: его больно ударил упрек, тем более что Арнвид никогда не позволял себе так грубо разговаривать со сводным братом. Но сейчас он был слишком встревожен, раздосадован, а может, и напуган, поскольку тоже понимал, что надежды отбиться нет.

– Но, может быть, они и не причинили бы нам вреда, если бы только переночевали, – дрожащим голосом сказала йомфру Йора. Она тоже вышла во двор, кутаясь в меховую накидку, поскольку сидеть в глубине дома и не знать, что тут происходит, было свыше ее сил. Ее мягкие рыжие волосы выбивались из-под капюшона, большие глаза были полны страха, и тонкая белая рука, держащая края капюшона возле щеки, дрожала, но девушка изо всех сил старалась сохранять внешнее спокойствие. – Ты только разозлил их понапрасну, Ари, а теперь они… Но, может быть, если бы мы с матерью поговорили с ними, они и согласились бы…

– Тебя только не хватало! Уходи в дом, не путайся под ногами! – прервал ее Арнвид. Он отчасти понимал, что его нервная грубость сослужила ему дурную службу, но отступить не мог. – Ты же слышала: там фьялленландский конунг Торвард! А с этим человеком так же невозможно договориться, как с Мировым Змеем! Не слышала, что он в Граннланде натворил? Если хочешь стать его рабыней – пожалуйста, иди! Но только я тебя не пущу! – спохватился он. – Отец поручил мне охранять вас с матерью, и я лучше сам тебя убью, чем допущу, чтобы ты попала в руки к этому зверю! Ты что, не слышала, что он делает с красивыми девушками?

– Он даже фрию Эрхину с острова Туаль, говорят, обесчестил! – пробормотал Кари Треска, бывший воспитатель хёвдинговых сыновей. – И тебе, йомфру, лучше бы уйти в дом.

– Но ведь говорят, что она была его женой…

– Ведь говорят, что красивым девушкам лучше ему на пути не попадаться! – отчасти передразнил ее Кари. – Иди к матери, тебе говорят.

Бревно тем временем было готово. Облепив его со всех сторон, фьялли с дружным веселым ревом, точно собирались все вместе скатиться с горы, понеслись на ворота. Раздался первый удар, и Йора, ахнув, стремглав бросилась в дом. Одновременно послышался крик: это Бьярни, о котором все забыли, вылез на крышу дома и метким выстрелом из лука поразил одного из фьяллей. С собой Бьярни взял Альва Куницу и Стейна Охотника, лучших стрелков в доме, и втроем они осыпали нападавших целым дождем стрел. Но тех было слишком много: на смену раненым тут же встали другие, одни держали бревно, другие прикрывали их сверху щитами, а третьи и сами взялись за луки, и вскоре Бьярни и его товарищам, на которых обрушился ответный стальной дождь, пришлось ползком убираться с крыши.

А пока они спускались, ворота были выбиты и фьялли ворвались во двор. Перед собой они держали круглые разноцветные щиты, в которых и застряли пущенные им навстречу стрелы; не давая защитникам возможности выстрелить снова, фьялли набросились на них и заставили отступить к самой стене дома. Их было гораздо больше, чем домочадцев Сигмунда хёвдинга, но во двор вошло ровно столько, сколько нужно, чтобы не создавать давки.

Арнвид и Кари бесстрашно бросились на самого Торварда конунга, которого легко было узнать по яркой крашеной одежде и высокому росту. Но того ничуть не смутило, что противников двое. Не дожидаясь, пока они до него добегут, он сам кинулся навстречу и быстро ударил мечом под щит Кари, который оказался впереди, а потом мгновенно развернулся и таким же ударом под нижний край щита разрубил бедро Арнвиду. Кари, сделав еще пару шагов, пошатнулся и привалился к стене конюшни, на счастье оказавшейся рядом.

Арнвид, более молодой и крепкий, к тому же получивший не настолько глубокую рану, сумел поначалу остаться на ногах и, превозмогая боль, попытался даже продолжить сражение. А Торвард конунг не торопился: без труда уворачиваясь от ударов Арнвида и отводя их щитом, он скользил по кругу, иногда якобы открывался, вынуждая противника делать выпад, но тут же уклонялся, так что тот лишь терял кровь от напрасных усилий. Кровь текла из раны на землю, и вот сам Арнвид поскользнулся на ней, невольно взмахнул руками, чтобы удержать равновесие, и опустил щит. И тогда Торвард конунг, все время выжидавший именно этого случая, нанес ему быстрый точный удар по шее.

Бьярни как раз выбежал из-за угла дома, чтобы успеть увидеть, как падает его брат. А Торвард уже отвернулся, даже не глядя, как рухнет на землю тело поверженного врага, и выискивал нового противника. В каждом движении конунга фьяллей чувствовались такая сила и уверенность, такой опыт и выучка, дающие невероятную быстроту и точность движений, что драться против него было просто безрассудно. Он успевал везде, то криком, то свистом подавал какие-то знаки своим людям, точно у него десять глаз и в нем живет пять человек, способных делать пять дел одновременно. Кто-то из фьяллей уже набросился с мечом на Бьярни, и он взмахнул Медвежьей Смертью, заставив того отскочить. Мимо просвистело копье и воткнулось в стену дома. С разных сторон на Бьярни набросились сразу двое, что-то огромное обрушилось ему на шлем, и под тяжестью удара он будто провалился в бездонную черную пропасть. В глазах потемнело, мелькнули цветные пятна – и все погасло.

Сражение во дворе продолжалось недолго. Сидя в глубине дома, женщины слышали, как снаружи звенели клинки, как потом шум битвы переместился в кухню, но затих очень быстро, а сам дом наполнился топотом ног, чужими голосами, треском ломаемого дерева. Фру Лив и Йора сидели, тесно прижавшись друг к другу и крепко взявшись за руки. Обе думали об одном. Дом захвачен, его защитники разбиты; остался ли хоть кто-нибудь в живых? Не верилось, что они вот так враз осиротели, лишившись и Арнвида, и Бьярни, и всех прочих мужчин. И что теперь будет с ними? Когда этот вечер начинался, никто и подумать не мог, что он вот так закончится; несколько мгновений переменили их жизнь, отняли родичей, имущество, честь, свободу… В это невозможно было поверить, все происходящее казалось страшным сном, наваждением.

Дверь девичьей открылась, незнакомая бородатая голова просунулась внутрь и осмотрелась.

– Мужчины есть? – спросил голос с явным фьялленландским выговором. Пройдя в девичью, бородач огляделся и опустил секиру, которую держал наготове. – Ну, красавицы, под подолами вы никого не прячете?

Женщины молчали.

– А может, они отводят глаза? Или превратили своих парней в скамейки? – Второй фьялль, вошедший вслед за первым, молодой, долговязый, кудрявый парень с продолговатым лицом, постучал обухом секиры по скамье. – Помнишь, Халле, ту старуху в Граннланде? Которая двоих сыновей превратила в свиней, а они ночью превратились обратно и чуть наших дозорных не перерезали? Ну, девушки, признавайтесь сами, вы ведьмы? Где тут ваши женихи? – И он вопросительно постучал обухом секиры по ближайшему сундуку.

– Мы не ведьмы, – чуть дрожащим голосом, стараясь скрыть свой страх, ответила фру Лив. – Я – жена Сигмунда хёвдинга. Что с моим сыном, где он?

– В Валхалле, – нахально ответил кудрявый. – Этого не отнять, он бился как герой! Но против нашего конунга и Сигурд Убийца Дракона не устоял бы!

– Он по… погиб… – прошептала Йора, чувствуя, как мать с силой стиснула ее руку, и из ее глаз мигом полились слезы. – Неправда! Где он?

– Во дворе лежит. Можете забрать, – позволил Халльмунд. – Вынесите убитых в какой-нибудь холодный сарай, все теплые нам самим понадобятся. У нас с одного корабля почти сто семьдесят человек, да моих еще сто двадцать восемь на берегу ждут, так что распорядись, хозяйка, чтобы открыли погреба. Или давай ключи, мы сами справимся. Зачем зря хорошие двери ломать?

Едва ли фру Лив услышала, что он говорил насчет ключей. Так же держа за руку дочь, она выбежала во двор, ничего даже не накинув на платье. Уже совсем стемнело, во дворе горели факелы и даже был разложен костер. Фьялли уже собрали немногочисленных убитых и раненых, первых сложили рядком за воротами, вторых перенесли в конюшню. Фру Лив кинулась к телам, а Йора вдруг увидела, как двое фьяллей тащат по двору бесчувственное тело Бьярни. Они держали его под мышки, а ноги его волочились по холодной земле, и у Йоры оборвалось сердце – он выглядел совсем как мертвый!

Коротко вскрикнув, она бросилась к Бьярни и вслед за ним забежала в конюшню, где попавшие в плен домочадцы, почти все раненые, пытались кое-как перевязать друг друга обрывками собственных рубах.

Бьярни бросили на пол. Захлебываясь плачем, Йора упала на колени возле него и попыталась расстегнуть шлем; руки дрожали, задубевший на холоде ремень не слушался, и ничего у нее не выходило. Она склонилась к самому лицу брата, сдерживая дыхание, и различила, что он дышит! Обрадовавшись, она снова приступила к шлему и скоро совладала с жестким холодным ремнем. Кровавых ран на теле Бьярни не было видно, и скорее всего, он просто потерял сознание от сильного удара по голове – на снятом шлеме осталась глубокая вмятина. Но стеганый подшлемник приглушил удар, голова не была пробита, и только шишка быстро вспухала под дрожащими пальцами девушки.

Рядом с ней оказалась Дельбхаэм, выскользнувшая из темноты. Она тоже склонилась к сыну, а один из фьяллей вдруг схватил ее за руку.

– Ой, смотри, Фроди, что это у нее? – Фьялль воззрился на перстень Дельбхаэм. Женщина дернула руку к себе, но он не пустил. – Да это никак золото! Вот не ожидал! Да тут богатый хозяин, раз у него рабы с золотыми кольцами! Ведь хозяйка вроде не эта?

– Золото? Не может быть! – Фроди Рысий Глаз наклонился к перстню, который его друг Скъяльг по прозвищу Ветер уже стянул с пальца Дельбхаэм. – Нет, правда золото! Повезло тебе!

– Тут еще какие-то знаки! – Скъяльг повернул перстень, чтобы получше рассмотреть при свете факела. – Э, да тут пахнет колдовством!

– Ну не оставлять же! – рассудительно заметил Фроди. – Знаешь что, отдай-ка конунгу. Ему чужое колдовство не повредит, а он, когда будет добычу делить, тебе даст что-нибудь равноценное.

– И то правда! – Скъяльг сунул пока перстень в кошель, и оба фьялля вышли.

– Принеси воды, йомфру, – охая и постанывая, взмолился Кетиль Клин. Он был ранен в бедро и теперь сидел, привалившись к перегородке стойла. – Принеси, именем Фригг прошу тебя, нас ведь не выпустят! Я вам скажу, запрут нас тут на всю ночь, а к утру мы все околеем!

– Ну, не реви, Кетиль, с лошадьми мы не замерзнем! – утешил его Орм Сосна. – Но вот дадут ли нам воды и еды – это едва ли! Тролли бы их взяли, не дали нам поужинать!

– Теперь на рабском рынке будешь ужинать! – прервали бодряка несколько голосов. – Скажи спасибо, что жив пока!

– А лошади с нами недолго останутся! Фьялли их съедят! Они же дикий народ!

Йора вышла и побежала в сени, чтобы взять там ведро и набрать воды из бочки.

– Куда пошла! – Уже на пороге ее перехватил еще какой-то фьялль из тех, что сновали по всей усадьбе. – Иди-ка в гридницу и угощай гостей, красавица.

– Но там раненые…

– Об этом мы сами позаботимся. Иди, иди! – Фьялль выхватил у нее из рук ведро и невежливо подтолкнул ладонью под зад в сторону гридницы.

Там тоже было полно фьяллей. Места за столами на всех не хватало, они сидели на полу, так что пройти было негде. Испуганные служанки резали хлеб, передавая куски по рукам, и караваи, испеченные для близкого праздника только позавчера, таяли быстрее снега на солнце. Йора остановилась в растерянности, не зная, что же ей делать. Кто-то толкнул ее в спину, в руку сунули рукоять ковша. Рядом с собой она обнаружила открытую бочку пива: тоже варили к празднику. Хорошенький получился праздник! К ней со всех сторон тянулись чаши и кубки, почти все знакомые, начиная от золоченого отцовского и заканчивая простой чашкой из березового гриба, но только держали их совсем чужие руки.

Наливая пиво, Йора бросила взгляд поверх голов и вдруг увидела вожака всей этой разбойничьей шайки. Она сразу догадалась, что это и есть Торвард конунг – кто еще мог так нагло расположиться на сиденье хозяина между священных родовых столбов? Было дико, непривычно видеть на этом священном для всех домочадцев месте чужого человека, но и сам облик Торварда Рваной Щеки показался ей диким и непривычным. Об этом человеке она много слышала, особенно в последний год, когда о нем ходило такое множество противоречивых слухов. Она даже думала порой, что хорошо бы посмотреть на него – вполне понимая, что это невозможно, потому что ему нечего здесь делать, а сама она никогда не выезжала из дома дальше чем на тинг или на какой-нибудь праздник к соседям.

И вот – дождалась! Даже не верилось, что эта ходячая сага явилась прямо к ним в дом! Но если раньше Йора отдала бы несколько лучших бусин за то, чтобы мельком увидеть конунга фьяллей где-нибудь на тинге и потом долго рассказывать об этом подругам, то теперь, когда он был так пугающе близко, она отдала бы все ожерелье, лишь бы он снова оказался у себя во Фьялленланде или где-нибудь столь же далеко. Выглядел Торвард конунг лет на тридцать, хотя Йора знала, что он появился на свет только в третий год Квиттингской войны, а значит, должен быть на три-четыре года моложе. В их округе не встречалось таких высоких, мощных людей, и перепуганной Йоре он казался кем-то вроде великана. Она слышала рассказы о том, что его мать-ведьма когда-то была женой великана, и многие подозревали, что этот-то великан и был его настоящим отцом. Глядя на него, в это легко было поверить. Смуглая кожа, черные волосы длиной ниже плеч, заплетенные в две косы, и такая же черная многодневная щетина, еще не ставшая бородой, резко выделяли Торварда среди светловолосых фьяллей.

Йора дрожала, так что пиво плескалось мимо кубков и проливалось кому-то на колени, но фьялли только смеялись, довольные, что этой суровой зимней ночью у них есть крыша над головой, огонь в очаге и мясо на вертеле. Во время недавней бури они порядком натерпелись и теперь были рады возможности согреться и отдохнуть. Над костром во дворе жарился бычок, предназначенный для йоля, а здесь, в гриднице, над очагами крутился на вертелах разрубленный на несколько частей баран. Оголодавшие фьялли едва могли дождаться, пока мясо поджарится, в нетерпении обрезали верхние зарумянившиеся куски и жадно глотали, обжигаясь и запивая хозяйским пивом.

– Отдай, Одо, уже один выжрал! – Русобородый Халльмунд выхватил у кого-то из рук золоченый хозяйский кубок и протянул его Йоре. – Налей еще и отнеси конунгу.

Йора налила, надеясь, что отнесет он все-таки сам, но Халльмунд выхватил у нее из рук ковшик и всунул взамен полный кубок.

– А ну дай девушке пройти! – заорал он на своих людей, тесно сидящих на полу. – Расселись, как вши на… хм, извини, йомфру.

Сжимая кубок дрожащими руками, Йора пошла по образовавшемуся проходу, невольно задевая сидящих. Чьи-то руки тянулись поймать ее за подол, но она старалась их не замечать; голова кружилась от испуга и потрясения, ей не верилось, что это и есть ее родной дом, и все происходящее казалось дурным сном. И она уже очень устала от этого сна.

Впереди слышался низкий звучный голос, уверенно перекрывающий все прочие голоса; конунг фьяллей весело обсуждал с товарищами какой-то случай в море во время бури. Неведомый доморощенный скальд уже пытался складывать стих про то, как «все сто шестнадцать воду черпали», товарищи полупьяным смехом встречали эти неуклюжие попытки – а битву за Камберг они словно и не считали чем-то особенным. На другом конце стола трое уже пели, обняв друг друга за плечи и раскачиваясь:

Славна ярлова дружина:

В поле доблестна, а после

Медовуху хлещет лихо,

Насмехаясь над врагами!

И сам их конунг смеялся громче всех. Речь его была обильно пересыпана такими словами, каких Сигмунд хёвдинг никогда не произносил за столом и другим не позволял; Йора краснела от унижения и обиды за себя и свой родной дом. Рамвальд конунг, посещавший Камберг прошлой зимой, вел себя и держался совсем иначе! А это не конунг, это горный тролль какой-то!

Она не смела поднять глаз на Торварда конунга, надеясь, что он ее и не заметит. Но вот она подошла и застыла на том самом месте, где стояла по вечерам каждый день, подавая пиво отцу.

Торвард увидел ее только в тот миг, когда она остановилась перед ним. И вдруг его лицо переменилось. Весь он вдруг как-то сосредоточился на фигуре Йоры и замолчал на полуслове. Его глаза потеплели, в чертах лица появилось что-то мягкое и расслабленное, и он улыбнулся ей. Он смотрел на нее с таким наслаждением, будто впитывал глазами ее облик, словно эта незнакомая девушка была долгожданным глотком свежего воздуха в душном дыму его жизни.

На лице побледневшей Йоры отражалось тревожное беспокойство, а каждое движение получалось резким, но вообще-то на нее и сейчас было приятно посмотреть. С треугольным личиком и немного заостренным подбородком, с большими глазами, тонкими, круто изогнутыми бровями, с изящным прямым носом, невысокая, легкая, стройная, с тонкой талией, с шелковистыми волосами очень мягкого светло-рыжего оттенка, она обладала красотой такого рода, которая не поражает с первого взгляда, но тем полнее раскрывается, чем дольше к ней приглядываешься. А Торвард конунг такие вещи замечал сразу. Перед его глазами появилась хорошенькая девушка, и он разом забыл обо всех морских и сухопутных сражениях.

– Ну, это ты мне принесла? – мягко и даже почти ласково спросил он и протянул руку к кубку.

Йора отдала кубок, стараясь не коснуться его рук, но все-таки коснулась, и ее пробрала дрожь от мимолетного прикосновения этих жестких и теплых пальцев.

– Не отравлено? – поинтересовался он, приподняв бровь.

– Дай я первый попробую! – встрял кудрявый парень, Эйнар.

– Отвали! – рявкнул на него другой фьялль, уже немолодой, со свирепой красной рожей и страшным шрамом через пол-лица. – Если не отравлено, то ты сам отравишь! У тебя же ядовитый язык, как у гадюки!

– А тебя, медведище, никакой яд не возьмет, у тебя брюхо внутри железное! – не остался в долгу Эйнар. – Давай стукну! Сейчас все услышат, какой гул пойдет! Ой, промахнулся! По голове попал! А здорово загудело, да!

– Промахнулся! – заревел в ответ Ормкель. – Еще бы, у тебя руки-то кривые! Сейчас поправлю: выдергаю и вставлю назад другим концом! И то лучше будет!

В затеянной возне они толкнули Йору, Торвард конунг притянул ее к себе, якобы оберегая от тех двоих, и от неожиданности она выронила кубок. Тот запрыгал вниз по ступенькам почетного сиденья, пиво пролилось на колени Торварду, плеснуло на ее подол, задело еще двоих или троих; Йора зажмурилась, но вокруг раздался только хохот, заглушивший звон кубка.

– Пошли вон, тролли пещерные! – Торвард, смеясь, пихнул башмаком в плечо красномордого Ормкеля, крепче прижимая Йору к своему бедру. – Напугали девушку! Она таких чудовищ никогда в жизни не видела! Не бойся, моя радость, эти двое тебя не тронут! Иди за пивом, Ормкель, сам пролил, сам и иди!

– Да тащи сюда всю бочку, а то будешь бегать, пол топтать! – напутствовал товарища довольный Эйнар. – Скоро овраг протопчешь! Конунг, а что у тебя девушка сидит такая невеселая? Ты что, забыл, как их развлекают?

– Заткнись, ехидна! – Торвард выпустил Йору, и она попятилась, прижавшись спиной к одному из резных столбов, ограждавших почетное сиденье. Ей очень хотелось убежать, но фьялли сидели на полу так тесно, что было просто некуда ступить. – Йомфру как-никак лишилась брата. Я правильно понял, что ты – дочь Сигмунда хёвдинга? – обратился он к самой Йоре, и она кивнула, чувствуя, как глаза опять наполняются слезами. – И этот длинный, в шлеме с бронзовыми накладками, был твоим братом? Ну, который еще так нагло разговаривал со мной из-за ворот?

Йора опять кивнула. Она могла бы сказать, что самым наглым тут был не Арнвид.

– Правда, я бы сказал, что своей смертью он обязан своей же неучтивости, – добавил Торвард.

– Но ты же напал на наш дом! – дрожащим голосом выговорила Йора. Она очень боялась незваных и неучтивых гостей, но знала, что дочь знатного рода перед лицом опасности должна быть отважна и невозмутима.

– Я, – Торвард напором в голосе подчеркнул это слово, – всего лишь хотел попроситься переночевать. Да я бы его пальцем не тронул, если бы он разговаривал повежливее. Что он меня сразу стал в лес к троллям посылать?

– Обделался от страха, как нас увидел, вот и рассердился, – хмыкнул Асбьёрн Поединщик, один его телохранителей.

– Что я вас, съел бы, что ли? – продолжал Торвард, и лицо его вдруг ожесточилось. – Приличные хозяева всегда принимают людей переночевать, особенно зимой! Усадьба у вас большая, авось не треснула бы. А если кому не по средствам принимать в гостях дружину из трехсот человек, то я могу и заплатить за еду! Я что, на бродягу похож? Я – конунг фьяллей, и я не позволю, чтобы меня гнали прочь от ворот!

Видно было, что он и в самом деле обиделся.

– А ты правда конунг фьяллей? – неожиданно для себя спросила Йора.

Ей хорошо запомнился конунг кваргов Рамвальд, уравновешенный, мудрый и приветливый, а этот обросший щетиной разбойничий вожак с ним не имел ничего общего! Что, скажите, заставит порядочного конунга мотаться зимой по холодным чужим морям, вместо того чтобы устраивать пиры у себя дома или хотя бы объезжать свою собственную землю, собирая дань? В море в это время ходят только «морские конунги», у которых нет других владений, кроме корабля, и других подданных, кроме дружины. Да и те обычно стараются пристроиться к очагу – что им делать в море в такую пору, когда и торговых кораблей нет?

– Да, я – конунг фьяллей! – внятно подтвердил Торвард. – Не похож? Ну, если кто-нибудь другой объявит себя конунгом фьяллей, я ему голову оторву, и все дела.

Это заявление можно было понять по-разному. Но именно эти грубовато сказанные слова вдруг убедили Йору, что конунги бывают и такие. Потому что они тоже живые люди, а не выходцы из сказаний.

– Не везет мне! – Торвард вдруг вздохнул и откинулся на спинку сиденья. – Когда я хочу драться, противник от меня бежит, а когда я хочу мирно напроситься в гости, меня встречают мечами! Тролли бы их всех подрали!

Вдруг стало видно, как он устал. Устал не от битвы во дворе и даже не от бури и последнего перехода по зимнему морю. Его сжигал какой-то внутренний огонь, какой-то тяжелый душевный груз не давал ему покоя. И даже сейчас, когда его буйная дружина отдыхала и веселилась, ему одному еда и отдых не приносили облегчения.

В гридницу вошла фру Лив и стала медленно пробираться между сидящими. Йора подалась ей навстречу, желая задать вопрос, и не решаясь, и все-таки в душе надеясь, что случилось чудо и Арнвид все-таки жив. Но по лицу матери она видела, что надежда напрасна. Как истинно знатная женщина, фру Лив хранила внешнее спокойствие, но ее лицо разом посерело и осунулось, и даже на висках под покрывалом заблестела седина, серебряная при свете факелов. Йора изумилась, не в силах сообразить: то ли мать ее начала седеть раньше, а она не замечала, то ли это случилось только теперь. Могли ли они еще сегодня утром подумать, что Арнвид, совсем молодой, здоровый, наследник отца, обрученный жених, полный самых лучших ожиданий, уже к вечеру будет мертв…

Встретив ее взгляд, фру Лив тут же перевела глаза на Торварда.

– Он мертв, да? – Йора прижала руки ко рту, стараясь не расплакаться на глазах у них.

– Да уж это точно, – вместо хозяйки подтвердил Торвард, открыв глаза. – Но ваш отец знает, кому должен мстить за сына. Он может найти меня… а тролль знает, где меня можно будет найти! Но это уже не моя забота.

– У меня есть еще один сын, – с угрозой ответила фру Лив. Голос ее был полон слез, но лицо застыло, как каменное.

– И где же он?

– Уехал с мужем к Рамвальду конунгу.

– А дома, значит, никого из мужчин больше не осталось?

Йора хотела сказать «остался», но опомнилась и промолчала. Она вовремя сообразила, что не стоит выдавать Бьярни, раз уж фьялли о нем не знают. Вдруг Торвард конунг предпочтет не оставлять за спиной еще одного мстителя?

Она не могла знать, что Торварду к тому времени уже было совершенно все равно: одним врагом больше, одним меньше…

– Будь ты проклят, убийца! – Едва сдерживая рыдания, фру Лив с ненавистью смотрела на незваного гостя. – Пока в нашей семье останется хоть кто-то, тебе не удастся об этом забыть!

– Оставь, фру! – Торвард равнодушно махнул рукой, как будто проклятие было всего лишь надоедливой мошкой. – Не трудись понапрасну. Меня уже прокляла фрия Эрхина, и теперь вся брань на свете для меня что щекотка. Хуже уже некуда.

– Фрия Эрхина? – Йора широко раскрыла глаза от изумления. Это заявление поразило ее и в то же время многое прояснило. – Прокляла тебя? И ты еще жив?

Это были странные вопросы, но Торвард только усмехнулся. Йора внезапно заметила, что его люди вокруг молчат, не гомонят и не смеются.

– Она меня так прокляла, чтобы я не сразу умер, а помучился подольше. – Торвард дернул углом рта, но несмотря на усмешку Йора ясно видела усталость и тоску в его карих глазах, которые при свете огня казались совсем черными. – Ни одно мое желание не исполняется, а все выходит наоборот. Если я хочу мирно поговорить, меня встречают копьями. Ну, приходится отвечать тем же. Вражда плодит новую вражду, кровь влечет за собой новую кровь. Выхода нет.

Йора крепче прижалась спиной к родовому столбу, будто искала у него защиты. Перед ней сидел все равно что живой мертвец. Фрия Эрхина, властительница священного острова Туаль, земное воплощение Великой Богини, без благословения которой ни один конунг не может занять свое место… Ее проклятье – удар в самое сердце, и ни один человек не сумеет выжить под грузом такого несчастья. Удача навсегда отвернется от него. Он захлебнется первым же глотком воды, когда захочет пить, споткнется о первый же камень на пути и сломает себе шею. И если этот несчастный поживет еще какое-то время, то и впрямь для того, чтобы подольше помучиться. Он сам был почти мертв, этот смуглый здоровяк, красивый, ловкий, мощный настолько, что в жилах его под кожей словно бы переливался живой огонь. Мертв почти как Арнвид, навек закрывший глаза. Но только его, Торварда, смерть наверняка будет не такой легкой и славной. Он одерживает победы, но ни одна не приносит ему пользы или радости. И судя по всему, он это понимает.

Фьялли угомонились за полночь. Мясо было съедено, пиво выпито, а завтра им предстоял новый переход по суровому зимнему морю, и вскоре Халльмунд стал разгонять людей и гасить лишние огни. Торвард конунг сидел, вертя в пальцах опустевший кубок, слегка помятый от удара об очажный камень, и неподвижным взором глядя в огонь. Кто-то окликнул его; он вздрогнул, словно проснулся, сошел с почетного сиденья и тяжело, будто весь день рубил дрова, опустился на скамью, где оруженосец уже уложил для него тюфяк и подушку с хозяйского ложа.

Йора хотела уйти, но Ормкель, тот красномордый свирепый хирдман, вдруг взял ее за плечо и подтолкнул к Торварду.

– Хочешь ее, конунг? – спросил он. – Она вроде ничего собой и рыжая, как ты любишь.

Йора похолодела и сжалась. Оправдывались опасения покойного Арнвида. Он был прав, когда не хотел пускать этих людей в дом. Но вот они здесь, а она, Йора, совершенно беззащитна перед чужаками. Вздумается их вождю самому ее взять или отдать желающим из дружины – вступиться за нее некому. И даже участи старшего из братьев, который погиб, но не утратил чести, она сможет только позавидовать.

Торвард медленно встал со скамьи, подошел, взял девушку за плечи и с высоты своего роста заглянул ей в лицо. Йора не могла отвести глаз, будто завороженная. Железные руки сжимали ее плечи, она чувствовала исходящее от него тепло, чувствовала запах дыма, пота, пива, морской соли… Невысокая ростом, она доставала ему лицом только до груди; огромный, мощный, Торвард конунг внушал ей ужас уже тем, что подошел так близко. В ее положении естественный страх юной невинной девушки перед мужчиной возрос в десятки раз, и она не могла даже думать о том, что он собирается с ней сделать.

А он разглядывал ее, точно хотел понять, встречался ли с ней когда-нибудь раньше, или искал в чертах сходство с кем-то неведомым. Чего он хотел? Его сжигал вопрос гораздо более глубокий и важный, чем тот, подходит ли ему на одну ночь эта девушка из захваченного дома. И вопрос этот его очень волновал: дыхание его вдруг участилось, на лице отразилось беспокойство, надежда, смешанная с болезненной тоской.

Йоре хотелось зажмуриться, в глазах ее отражался ужас. Она совсем его не понимала, и от этого делалось так жутко, будто ее держит в руках настоящий оборотень. Бездна смотрела из его глаз, совсем черных при свете огня. Она пошевелилась, безнадежно пытаясь освободиться. А его лицо вдруг ожесточилось, в нем мелькнуло что-то непримиримое, хищное, будто он увидел своего врага. С усилием подавляя какой-то внутренний порыв, он склонился к ее лицу, его руки соскользнули с ее плеч и легли на талию.

– Не бойся меня, – с усилием, будто ему было трудно говорить, прошептал он, наклоняясь с высоты своего роста к ее уху, и от этого горячего шепота ее сердце покатилось куда-то в пропасть. – Сладкая моя…

Он вдруг притиснул ее к себе и жадно припал губами к шее, словно хотел прокусить вену и выпить ее кровь. Йора пискнула от ужаса и забилась изо всех сил, как пойманная птичка; но конунг фьяллей, не обращая внимания на сопротивление, жадно целовал ее шею и лицо.

– Нет… Не надо… – выкрикивала она, чувствуя, что он ее даже не слушает; она пыталась оттолкнуть его, но с таким же успехом можно было толкать скалу; спасения не было.

Торвард дышал все быстрее и тяжелее, подхватил ее и приподнял, прижал к стене, не заботясь, что причиняет ей боль; ее сопротивление словно разжигало в нем какое-то злобное, мстительное чувство, и чем сильнее Йора билась, тем крепче он ее сжимал, так что ей уже казалось, что сейчас ее кости затрещат, и она кричала уже не только от страха, но и от боли.

Хирдманы вокруг поднимали головы, бросали на них хмурые взгляды, но никто не вмешивался. Только Сёльви, сев на скамье, где было устроился спать, с тревогой следил за ними. Он видел, как на лице конунга вместо страсти все сильнее проступает злоба, он уже походил на зверя, терзающего еще живую добычу. И это было так не похоже на Торварда и на его обычное обращение с женщинами, тем более с юными девушками, что у Сёльви сжималось сердце от страха – не за чужую девушку, а за своего собственного конунга, который вел себя, как пещерный тролль. Это был уже не их конунг, не тот сын Торбранда и Хёрдис, на большом пиру по случаю рождения которого сам Сёльви, тогда еще молодой хирдман, веселился двадцать шесть с половиной лет назад. Их Торварда подменили, и Сёльви знал, кто это сделал.

А еще это было опасно, и Сёльви знал почему.

Торвард обхватил Йору и положил прямо на пол, запустив руку ей под подол и поднимая его все выше, зажимая ей рот лихорадочными поцелуями, так что девушка просто давилась своим криком. Йора продолжала биться, уже не помня себя, он своим телом прижимал ее к полу, и она задыхалась под этой тяжестью. То ли крик Йоры особенно мучил Сёльви тем, что напоминал ему о собственной дочери – ровеснице Йоры, то ли беспокойство о конунге было слишком сильным, но он вдруг встал, кивнул Халльмунду и подошел.

– Конунг, оставь ее! – резко приказал Сёльви, который вообще никогда не повышал голоса и ни с кем не ссорился. – Опомнись! Ты не должен так поступать!

Он крепко взял Торварда за плечо и тряхнул, пытаясь оторвать от девушки.

Торвард резко обернулся, и Сёльви понял, что, кажется, опоздал: конунг смотрел на него расширенными бессмысленными глазами, на лице его было выражение дикой ярости, даже зубы были немного оскалены, как у зверя. И Сёльви выругался, чего от него тоже почти никто не слышал: происходило то, чего он боялся!

С низким звериным рычанием Торвард вскочил, бросив Йору, и кинулся на Сёльви. Тот уклонился, вскрикнул в отчаянии:

– Халле, помогай!

И тут Халльмунд, словно опомнившись, метнулся к Торварду и схватил его за плечи; вслед за ним Кетиль и Гудбранд навалились на своего конунга сзади, схватили за руки. Он бился, пытаясь их сбросить, и трое здоровенных мужчин, не уступающих Торварду ростом и сложением, болтались на нем, как соломенные куклы. Прочие хирдманы вскочили со своих мест, чтобы не попасться под руку (или под ногу) в этой дикой драке конунга с собственными телохранителями. Но больше никто не вмешивался, на всех лицах было растерянное или мрачное выражение. К несчастью, они видели нечто подобное уже не в первый раз.

В Торварде сейчас кипела дикая ярость берсерка, однако в своей дружине он держал подготовленных людей, поэтому вскоре Халльмунд с двумя телохранителями совладали с ним и уложили на пол. Торвард стонал сквозь закушенную губу, и лицо его искажалось, словно от нестерпимой боли, тело выгибалось.

– Куда ты полез, так тебя и разэтак! – орал Ормкель на Сёльви. – Что тебе эта девка, какое твое дело!

– Девка тут ни при чем. – Сёльви, придерживая Торварда за плечи, сдувал светлые волосы со взмокшего лба. – Это же не он все это делает, это она ! Это Эрхина, это проклятье! Я же вам уже объяснял. Кюна Хёрдис перекрыла своими чарами почти все стороны проклятья Эрхины, кроме этой. Эрхина закляла его на то, что он будет вызывать в женщинах ненависть и презрение. И чем больше ему кто-то нравится, тем сильнее его боятся и ненавидят. Но если он будет брать женщин силой, то вызовет к себе еще большую ненависть Великой Богини! А для него это сейчас смерть! Та самая, на которую Эрхина его закляла и которая ему угрожает именно потому, что, когда он с женщиной, он умирать не хочет ! Его будет затягивать все глубже и глубже. Он погибнет, и нас всех погубит, и весь Фьялленланд. Видишь, что с ним творится. Ну, что объяснять? – Сёльви безнадежно покачал головой. – Это очень сложно, вы не поймете.

– Да там тролль ноги поломает, чтоб его! – буркнул Ормкель, который и правда ничего не понимал в хитросплетениях чар и их сложного влияния на судьбу конунга. – Дал бы ты ему эту девку, он бы успокоился! Который месяц в море, я сам бы тоже…

– Да нет же, болван ты, Ормкель! – сорвался Сёльви, не зная, как объяснить такие вещи хирдману, выросшему в дружине, но в делах богов ничего не смыслящему. – Он успокоился бы, только если бы она его хотела! Если бы она хотела, то через нее и Богиня полюбила бы его – ну, хоть капельку! Ему и капельки ее любви сейчас хватит, чтобы еще день прожить как человек, а не как бешеный волк! А не будет девчонки под рукой – он на тебя кинется! Забыл уже, что на Квиттинге было? Хочешь еще?

Хирдманы молча переглядывались. Именно проклятье Эрхины, упавшее на голову их конунга, было причиной того, что перед самыми йольскими праздниками они не сидят в тепле и безопасности возле собственных очагов, а мотаются по холодному зимнему морю и крышу над головой добывают с боем в чужих землях. Мало кто из них, кроме Сёльви и еще нескольких понимающих людей, смог бы объяснить все тонкости проклятия, но общий смысл его сводился к одному: все желания и стремления Торварда конунга приводят к полной противоположности того, чего он хотел. Он был до сих пор жив только потому, что благодаря заклятью, наложенному его собственной матерью уже поверх проклятья Эрхины, хотел умереть.

Однако самым удивительным можно было посчитать даже не это, а то, что и под грузом проклятья Эрхины Торвард оставался конунгом фьяллей. То, что Фьялленланд не отверг конунга, лишенного благословения и удачи, а вздохнул и подставил под его груз свои плечи. Губительное проклятье не привело ни к смещению, ни к изгнанию Торварда, и это он сам себя изгнал с родной земли, пытаясь таким образом ее уберечь. И дружина пошла за ним, потому что другого конунга у нее просто не было. На протяжении сорока поколений племя фьяллей связывало свое благополучие, свою силу и удачу с военными вождями из рода Торгъёрдингов. Иные из этих вождей прожили долгую и славную жизнь, как, например, отец Торварда, Торбранд конунг, погибший в возрасте шестидесяти двух лет, иным норны спряли совсем короткую нить, как Торвардову деду, Тородду Юному, который не дожил и до двадцати и не успел увидеть своего сына. «Всякому своя судьба!» – говорили люди, готовясь терпеть несчастья и неудачи вместе с сыном Торбранда, которому грозило прозвище Проклятый. В том, чтобы разделить его проклятье, они видели свой долг и даже свою честь, и никому не приходило в голову, что они могут просто от него отказаться.

– Ладно… пустите… тролли пещерные… – пробормотал сам Торвард. Он все еще лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал, но больше не бился, и лицо его приняло уже не яростное, а просто очень усталое выражение. – Он прав. Это она , мать ее так… Это она хочет, чтобы я…

Телохранители убрали руки, и Торвард медленно сел. Стянув тесемки, он распустил косы и запустил пальцы в волосы – так он всегда делал, когда хотел расслабиться или поразмыслить.

– Спасибо, Сёльви, – не поднимая лица, сказал он и глухо простонал сквозь зубы, словно ему все еще было больно. – Ты прав. Когда женщина меня боится, мне хочется причинить ей боль. Это она заставляет меня. А я… не должен… Я знаю… Но я не могу…

– Ты можешь. Уже полгода прошло, а ты все еще жив. Мой отец правильно говорит: ты сам подорвал силу Эрхины и ослабил ее власть, потому она и не сумела проклясть тебя в полную мощь. Терпи, конунг, – грустно пожелал Сёльви Торварду, который по возрасту годился ему в сыновья и на которого он уже много лет смотрел снизу вверх. – Если ты сумел продержаться полгода, значит, это преодолимо.

– Продержаться… Сдохнуть бы поскорее…

Торвард наконец поднял лицо, откинул назад рассыпавшиеся волосы и глянул на Йору. Она все еще сидела на полу, где ее оставили, сжавшись в комок и не в силах пошевелиться.

– Если бы ты не испугалась, меня бы не сорвало… – безразлично сказал он и вдруг зажмурился, будто ее вид причинял ему боль. – Уходи.

Он рванул ворот рубахи, словно ему было душно и жарко, вцепился в кремневый молоточек на ремешке, висевший у него на шее, и сжал, стал безотчетно дергать, словно умолял родовой наследственный амулет фьялленландских конунгов помочь ему. А потом вдруг разжал кулак и отбросил торсхаммер, словно обжегся. Вспомнил о том черном камне, который помогал фрие Эрхине сдерживать ее собственные дурные порывы и с потерей которого она утратила последние остатки здравого смысла и справедливости. То, что его мучило, он должен был сжечь в самом себе, а не сливать в амулет. Но это было так тяжело, что вот уже полгода он жил с непрерывной томительной болью и тоской в душе, которые делали смерть более привлекательной, чем такая жизнь. «Пусть покинет тебя сила», – сказала фрия Эрхина, накладывая свое проклятье. «Силы сдерживать свою силу тебе будет порой не хватать», — добавила к этому кюна Хёрдис и тем вместо слабости вселила в сына дух разрушения, мучительный для него и опасный для окружающих. Почти непрерывно он находился в том состоянии, которое называют «боевым безумием» и которое превращает человека в берсерка. Мощь его в это время становится во много раз больше, но берсерку как воздух нужен бой, нужна возможность выплеснуть переполняющие силы, пока они не разорвали его самого. Торвард ушел из Фьялленланда, когда понял, что его тянет бросаться на людей. И если у него нет сил сдерживаться, пусть вокруг будут чужие, а не свои. «Ненависть и презрение будешь вызывать ты в женщинах!» – сказала фрия Эрхина, сама ненавидя его за то, что полюбила слишком сильно. «И через ненависть придешь ты к любви», — добавила кюна Хёрдис. Но пробиться к любви было так трудно, что Торвард стал избегать прежде дорогих ему женщин, не желая возбуждать в их сердцах ненависть. Пусть лучше под руку ему попадаются незнакомые женщины, чем Сэла или Хильделинд, дочь Сёльви…

Он поднялся, пошатываясь, как пьяный, подошел к лавке, улегся, не раздеваясь, и завернулся в плащ.

Йора, еще дрожа, окинула робким взглядом молчащих хирдманов. Ормкель повел плечом: конунг решает, а я что?

– Иди, йомфру, тебя никто не тронет, – сказал Сёльви, не сводя глаз с Торварда.

И Йора бочком двинулась к двери, едва смея поверить, что бездна миновала ее.

Выбравшись из дома, Йора опрометью кинулась в хлев. Ее все еще колотило от потрясения, и все увиденное волновало не меньше, чем чудом миновавшая беда. Перед глазами ее стояло смуглое лицо, искаженное мучительной болью, сильное тело, бьющееся в руках троих здоровых мужчин. Однажды она видела нечто подобное, когда пастух Хасти сорвался со скалы и сломал ногу, так что обломки кости пронзили кожу и торчали наружу, скотник Сварти пытался вправить ему кости и перевязать, а Хасти вот так же бился и кричал от невыносимой боли, и трое мужчин тоже с трудом удерживали его. Но у конунга фьяллей не было никаких внешних повреждений. В нем кричал и мучил его какой-то злобный дух – проклятье фрии Эрхины. То, о котором он говорил, которое считал своим сильнейшим врагом и которое сейчас чуть было не взяло над ним верх.

Что было бы с ней самой, если бы свои же люди его не удержали, Йора старалась не думать, просто выкинуть из головы эти мысли, будто ничего не было. Ей хотелось поскорее оказаться среди близких и постараться успокоиться.

Домочадцы, изгнанные чужаками с обычных мест, нашли приют на ночь в хлеву возле коров. Сидели без света, перешептывались в темноте. Кто-то уже спал, кто-то изводился от беспокойства за свою будущую участь, две-три женщины оплакивали погибших. Челядь усадьбы разом уменьшилась на восемь человек. Бьярни оказался прав: гибель этих восьмерых была совершенно бессмысленной, поскольку противостоять дружине фьялленландского конунга у хозяев Камберга не хватало сил.

Бьярни! В другое время Йора тоже поплакала бы над домочадцами, которые выросли в ее родном доме и окружали ее с самого детства. Но сейчас у нее была другая забота. Больше всего на свете ей хотелось сейчас оказаться рядом с Бьярни, ощутить себя под защитой брата. Какое счастье, что хотя бы он жив! Йора не задумывалась о том, что он сможет сделать один против трех сотен фьяллей, она просто хотела быть рядом с ним, как в детстве, – вместе не так страшно.

Мужчин фьялли заперли отдельно от прочих, в конюшне. Однако Йора сразу сообразила, как быть.

Лет семь назад к ним нанялся на зиму работник, конюх Лейк по прозвищу Дудочка. Тростниковую дудочку он всегда носил с собой и так хорошо играл на ней, что даже лошади, наверное, заслушивались. Заслушалась также Фино, жена Ранда Толстого. Не раз и не два она бегала к Лейку в конюшню, пока Ранд однажды не поколотил ее, уверяя, что догадывается, на какой, дескать, дудочке этот проходимец для нее играет. После этого Фино перестала ходить в конюшню. Но Бьярни, Вемунд и Йора, пронырливые, дотошные и любопытные, как все подростки, быстро разнюхали, в чем тут дело. Лейк проделал лаз в дощатой стене, разделявшей конюшню и коровник. Теперь Фино ходила якобы к коровам, но стоило ей отодвинуть пару досок, как открывалось отверстие, достаточно широкое для молодой стройной женщины. Сам Ранд Толстый никогда бы туда не протиснулся. Правда, подозрения его не утихли и однажды он все-таки полез в драку, так что Лейк предпочел убраться из усадьбы, пока дело не дошло до членовредительства. Но лаз, о котором больше никто не знал, остался, и теперь Йора очень кстати о нем вспомнила.

Однако вспомнить мало, его еще надо открыть. Фино, всю жизнь таскавшая ведра на скотный двор, была крепкой бабенкой, и Йора даже подумала позвать ее на помощь, когда с трудом тянула отсыревшие, холодные, такие жесткие доски! Но лишнего шума поднимать не стоило, поэтому Йора промолчала и справилась сама.

– Ой, кто здесь! Тор, Гроза Великанов, защити меня! Прочь, нечисть ночная! – заверещал кто-то по ту сторону стены, и Йора поняла, что она уже, считай, в конюшне!

– Тише, дурак! – зашептала она. – Это я, Йора. Как вы тут?

– Йомфру! – Кетиль Клин схватился за сердце и с облегчением привалился к стене. – Ну и напугала же ты меня! Я уж думал, все тролли на нас этой зимой ополчились и мертвецы из земли лезут! Ой, а как ты сюда попала? Вы что, разобрали стену?

– Вроде того. Где Бьярни? Он очнулся?

Сообразив, что она затеяла, женщины выбили огонь и передали ей самодельный факел из соломы на палке. Солома горела очень быстро, но ярко, конюшня осветилась, стали видны люди, сидящие и лежащие на полу, стойла и сено у дальней стены. Сопровождаемая предостережениями, чтобы она была осторожнее и не сожгла обе постройки, Йора пролезла в дыру и вскоре наткнулась на Бьярни. Факел погас, но она уже вцепилась в плечи брата и знала, что больше его не потеряет!

– Бьярни! Ты очнулся! Как ты? У тебя что-нибудь болит? – шептала она.

– Голова болит, – морщась и хмурясь, отвечал Бьярни, одной рукой обнимая сестру, а другой придерживаясь за перегородку стойла. – Ты как сюда пролезла?

– Да через тот старый лаз! Помнишь… – И Йора прикусила язык, потому что Ранд Толстый сидел где-то здесь в темноте, а его жена – по другую сторону стены, в коровнике. – Я сразу вспомнила. А там дверь не охраняют, вы можете выйти!

– А куда нам выходить, ведь их тут, поди, полно? – заворчал кто-то рядом. – Чтоб их хюльдры взяли, троллей фьялленландских!

– Чтоб им свои ножи проглотить, когда будут жрать наше мясо! – загудели голодные пленники, которых весь вечер мучил вкусный запах со двора. – Сожрали, небось, нашего черного бычка и не поморщились! Чтоб им подавиться!

– А ворота охраняют? – спросил Бьярни.

– Кажется, да, но всего несколько человек. Только чтобы поднять тревогу, если кто-то появится.

– А есть надежда, что кто-то появится?

– Не думаю! – сказал Кари Треска. – Если кто-то из соседей узнал, что наша усадьба захвачена, то никто уже не придет.

– Кто же захочет воевать, когда хёвдинга нет?

– Все, небось, уже собрали пожитки и бегом в лес!

– Зимой! Да кто же зимой в лес пойдет?

– А в рабство лучше? Да я бы хоть до Праздника Дис в лесу сидел, зато живой и на свободе!

– Но ведь еще есть Ивар хёльд, он нам поможет! Не может же он оставить в беде собственную сестру!

– Нет, лучше пусть мой брат Ивар сидит у себя дома! – Фру Лив покачала головой. – Справиться с фьяллями у него не хватит сил, так зачем ему зря погибать?

– Значит, надо выбираться самим. Да, а ты-то как? – обеспокоенно спросил Бьярни, вдруг вспомнив, какие опасности грозили девушке в захваченном доме. – Они…

– Меня… никто не тронул. – Йоре совсем не хотелось рассказывать о недавнем происшествии, тем более что ей все же удалось уйти невредимой. – Он даже сам приказал мне уходить.

– Он?

– Ну, Торвард конунг… Он очень странный, – почти шепотом добавила девушка. – В нем и правда какой-то злой дух. Проклятье…

– А что с Арнвидом? – спросил Бьярни.

Йора промолчала, только сильнее прижалась к нему.

– Значит, я остался один… – задумчиво проговорил Бьярни. Он имел в виду, «один из мужчин хозяйской семьи». – И я должен им отомстить. Это и правда конунг фьяллей?

– Да, – Йора кивнула. Перед ней как живое стояло смуглое лицо Торварда конунга со смеющимся ртом и тяжкой, какой-то волчьей тоской в глазах. – И ты знаешь… Он сказал, что его прокляла фрия Эрхина.

– Я слышал раньше. Значит, это правда. Ну, значит, судьба будет на нашей стороне! – решил Бьярни. – Имея таких союзников, как судьба и фрия Эрхина, можно кого угодно одолеть.

– Лучше бы фрия Эрхина со своими дружинами была здесь! – сказал Альв Куница.

– Фрия Эрхина – такая могущественная женщина, все равно что богиня! – утешил людей Бьярни. – Ей нет нужды бегать везде самой и даже посылать своих воинов. Любой камень превратится в воина против того, кого она прокляла! И вы скоро в этом убедитесь! Хоть нас и мало, но мы не позволим фьяллям с удобством отсыпаться в нашем доме! Греться над кровью Арнвида, которого они убили! И все мы будем опозорены, если позволим убийцам и грабителям просто так уйти!

Бьярни шагнул вперед, покачнулся и всем весом налег на хрупкую Йору, чтобы не упасть: у него еще очень кружилась голова и ноги были слабы. Но она промолчала, подставив ему плечи для опоры, и никто из домочадцев не заметил в полной темноте, что их вожак едва держится на ногах.

– Ты справишься, сын мой! – сказал голос из мрака, и Дельбхаэм вышла в круг света от факела. Ее глаза блестели, вид у нее был торжественный, а голос звенел какой-то лихорадочной радостью. Все это было так необычно и неожиданно в их положении, что все домочадцы оглянулись на нее и удивились еще раз: за двадцать пять лет никто не видел Дельбхаэм в таком волнении. – Ты справишься! – повторила она, причем не по-уладски, как обычно обращалась к Бьярни, а на языке сэвейгов, то есть хотела, чтобы ее поняли все. – Ведь твое происхождение ничуть не хуже, чем у этого морского разбойника! Я – дочь короля Миада из земли Клионн, а значит, ты – королевского рода! Я не говорила об этом раньше, чтобы не унижать мой род моей рабской участью, но теперь говорю, чтобы ты знал, как благородна кровь в твоих жилах и какую большую удачу ты получил в наследство от моих предков. Ты – внук короля, а значит, любой подвиг тебе по плечу. Пусть твоих врагов так много, пусть они сильны и полны злобы – ты одолеешь их всех! Ничего не бойся! И постарайся вернуть мой перстень, который эти разбойники у меня отняли. Это мое родовое сокровище, моя память о доме!

– Вот это новости! – пробормотал кто-то из темноты, кажется, это был Ранд Толстый. – Королевский внук… Ха!

А Бьярни даже не знал, что сказать. Какой-то частью сознания он понимал, что услышанное чрезвычайно важно. Может быть, это важнейшее известие из всех, что он слышал за свою жизнь. Но сейчас голова его была так занята предстоящий борьбой, что поразительному открытию просто не хватало места.

– Спасибо, матушка! – Он порывисто сжал руки матери, понимая, что должен ее поблагодарить. – Конечно, это мне поможет. Так ты говоришь, что во дворе никого нет? – спросил он вслед за тем, повернувшись к Йоре.

– Несколько человек, – растерянно ответила она, тоже обдумывая услышанное. – Но они не во дворе, а снаружи. Все-таки они боятся, что еще кто-то придет. Так ты, выходит… Клионн – это же один из Зеленых островов, я правильно помню? Твой дед – король целого острова? Большого? И там еще есть ваша королевская родня?

– Если они снаружи, значит, во дворе никого из них… – повторил Бьярни, уже думая о деле. – То есть… Вот что. Берем все по охапке соломы, сена… Только очень тихо. Все берем по охапке соломы и ждем, я сначала посмотрю…

Никто еще не понял, что он задумал, хотя кое-кто догадывался. Провожаемый удивленными и по-новому почтительными взглядами, Бьярни пролез сначала в хлев, оттуда через неохраняемую дверь выбрался во двор. Там действительно было пусто, только дымило остывающее кострище, возле которого были свалены кости и прочие остатки злополучного бычка. Тучи бежали по небу, и в разрывах то и дело проглядывала почти полная луна, выплескивая вниз потоки желтого света. Завывал ветер, вдали шумело море, со всей исполинской силой бросаясь холодной грудью на твердые камни. За воротами переговаривались несколько фьяллей. Слов разобрать было нельзя, но легко было догадаться, что дозорные жалуются на судьбу: все в теплом доме видят сладкие сны, а ты тут мерзни на ветру, как волк…

Крадучись, Бьярни обошел вокруг дома. «Длинный дом» Сигмунда хёвдинга был выстроен из бревен, стоймя вкопанных в землю, и покрыт двускатной соломенной крышей. Это был старый дом. Его уже неоднократно приходилось чинить, менять отдельные бревна, и хозяин даже подумывал разобрать его и построить новый, из камня, как у Рамвальда конунга. И очень хорошо, что Сигмунд хёвдинг не успел осуществить задуманное.

Хорошо знакомый двор стал вражеской землей, и Бьярни двигался бесшумно, держась вплотную к стене и стараясь прятаться в тень. Но возле дома никакой стражи не было. Если фьялли и ждали нападения, то лишь снаружи, а не изнутри усадьбы. Скоро они узнают, как ошиблись.

Вернувшись в хлев, Бьярни больше знаками, чем словами, отдал распоряжения. Рабы, женщины, подростки, волоча охапки соломы, сена, хвороста из запасов в сарае, на цыпочках бросились к дому. Бьярни шел впереди, показывая, кому куда. Горючее сложили с задней стороны здания, куда не доставал ветер.

– Теперь идите в хлев и отвяжите всех коров! – шепотом велел Бьярни. – И будьте наготове. И лошадей тоже отвяжите! Когда начнется, выгоните их во двор!

Он понимал, что идет на большой риск. Если ему удастся то, что он задумал, все домочадцы почти в равных долях разделят опасность со спящими фьяллями. Но другого выхода отстоять честь усадьбы он не видел.

Угли в кострище посреди двора еще тлели. Осторожно раздув их, Бьярни сначала поджег пучок соломы и перенес ее на кучу хвороста под стеной. Хорошо просохший в сарае хворост сразу загорелся, пламя лизнуло стену. Затлел мох, которым были законопачены щели между бревнами, и Бьярни постарался пучком горящей соломы поджечь его на всем протяжении стены, куда мог дотянуться. Взобравшись на бочку, он забросил факел на крышу, потом еще один и еще. В последние дни было тепло, снег растаял, и хотя солома на крыше отсырела, она все же понемногу задымила. Дым лез в горло, щипал глаза, Бьярни закрывал рот рукавом и давился, стараясь не кашлять, чтобы не разбудить фьяллей раньше времени.

Вся задняя стена дома уже была окутана дымом. Домочадцы тем временем выволокли из сарая большое бревно, предназначенное для замены одного из столбов в гриднице. Теперь починки не потребуется, и этим бревном подперли дверь снаружи.

– А сейчас к воротам! – шепотом приказал Бьярни.

Настоящего оружия ни у кого не осталось, домочадцы вооружились поленьями, шестами, лопатами и вилами из хлева. От них требовалось немного: помешать страже из-за ворот проникнуть во двор, когда дом загорится по-настоящему.

Стоя у ворот с крепким шестом, Бьярни мечтал только об одном: чтобы разгорелось посильнее до того, как кто-нибудь в доме проснется. Изнутри увидеть пламя невозможно, а если кто-то почует запах дыма, то заподозрит, разумеется, горящий очаг.

И вдруг крыша вспыхнула. Постепенно накалившись, воспламенилась задняя стена, огонь стал быстро распространяться по всему дому. Из-за ворот раздался отчаянный крик дозорных, и тут же кто-то попытался открыть ворота. Домочадцы Камберга дружно приготовились отражать новую осаду. Стража, увидевшая огонь и дым над стеной усадьбы, кричала и молотила в закрытые ворота, потом вдруг кто-то обрушился со стены прямо на голову Ранду Толстому. Завязалась потасовка, но первого и второго из перелезших стену удалось оглушить и связать.

Тем временем фьялли в доме проснулись и обнаружили опасность. Изнутри долетали приглушенные толстыми стенами крики, подпертая дверь сотрясалась от ударов, но держалась.

– Быстро выводим всю скотину! – распорядился Бьярни, когда ворота открыли. – И бегом отсюда, иначе сгорим вместе с ними.

Из конюшни и хлева поспешно вывели коров и лошадей и выгнали со двора.

– Быстрее все в лес! – Бьярни, стоя у ворот, подгонял отставших. – И все за мной, держаться вместе, не отставать!

– Куда мы пойдем?

– Пока в лес!

– Мы замерзнем!

– В любом доме сейчас опасно. Переждем, чем все кончится, а потом найдем себе приют. Быстрее, ну!

На лошадей посадили женщин и раненых, остальные бежали следом. Медлительных коров пришлось просто оставить за воротами, и они бродили, недоуменно мыча и глядя на все сильнее разгорающийся огонь.

Вдруг со стороны моря послышался шум. Фьялли, оставленные на берегу сторожить корабли, увидели огонь, а может быть, кто-то из дозорных у ворот сразу побежал к ним за помощью. Теперь еще два десятка фьяллей спешили к усадьбе, но беглецы уже скрылись в темноте и теперь направлялись к близкому лесу. Луна снова закуталась в облака, но они хорошо знали дорогу в своих родных местах.

Дозорные от кораблей подоспели вовремя. Задыхаясь в дыму, полуодетые фьялли рубили секирами дверь изнутри, а сверху уже вовсю сыпалась горящая солома, трещали и прогибались горящие балки. Тлел мох в щелях, стены светились, от дыма было почти невозможно дышать, и без малого триста сильных мужчин оказались просто заперты, не в силах ничего сделать. Наконец бревно, заграждавшее выход, вышибли и оттащили в сторону, полуразрубленную дверь вынесли, и фьялли повалили наружу. Над усадьбой стоял гул и треск пламени, крик, ругань, вопли обожженных. Кое-кого пришлось выносить на руках. Вырвавшись из дома, незваные гости Камберга спешили за ворота, на свежий воздух, подальше от пылающего здания, и там бессильно прислонялись к стволам или садились прямо на землю, жадно дыша, давясь и кашляя.

Взбираясь по узкой тропинке на гору, Бьярни обернулся. Усадьба пылала, как огромный буйный костер. От нее ничего не останется, но, как там фьялли, отсюда нельзя было разглядеть.

Рассвет те и другие встретили под открытым небом. Домочадцы Камберга нашли приют в пещере на склоне горы, но даже не смели развести огонь, боясь, что их найдут по дымовому столбу. С первыми проблесками света Бьярни, не сомкнувший глаз всю ночь, тут же отправился на разведку.

Фьяллей он нашел на берегу возле кораблей. Они-то не боялись жечь костры, без которых просто замерзли бы. Выскакивая из дома так, как спали, многие из них теперь оказались только в штанах и рубахах. Иные не успели даже натянуть башмаки, почти все лишились плащей, полушубков и шапок. Правда, меч, секиру или копье имел почти каждый – просыпаясь по тревоге, хирдман первым движением хватал свое оружие, а потом разбирался, что же случилось. Многие получили ожоги, многие опалили волосы, бороды или брови. Торвард конунг был почти цел, но сорвал голос и теперь только хрипел. Правда, все, что он хотел сказать, хирдманы понимали по жестам и яростному блеску его темных глаз. Его роскошная соболья накидка сгорела, и он издалека был виден благодаря своей красной рубахе. Чтобы согреться и дать выход своей злости, он, орудуя своим длинным мечом, воевал с невидимым противником. Бьярни надеялся, что каждым выпадом конунг фьяллей жаждет снести голову именно ему.

Уходить сразу, как рассчитывал Бьярни, фьялли не собирались. Да и как они могли уйти полуодетыми в зимнее море? С первыми лучами рассвета Торвард конунг принялся исправлять положение. Со всей дружины собрали одежду и обувь, чтобы снарядить три десятка человек во главе с самим Торвардом, а затем отряд отправился по ближайшим дворам. Сейчас, при свете, было нетрудно отыскать тропки и тропинки, соединявшие жилища с морем и между собой. Притаившись за толстой сосной на склоне и глядя, как они идут, словно ободранная, голодная и донельзя злая волчья стая, направляясь прямо к хутору Ульва Седой Шкуры, Бьярни почти пожалел о содеянном. Может быть, они переночевали бы в Камберге и ушли, больше никого не трогая. Все-таки это не «морской конунг», ищущий поживы там, где найдет, а настоящий «земельный» конунг, имеющий владения и дом, случайно занесенный волнами и ветрами не туда и не вовремя. Но было поздно. Да и не мог Бьярни, здраво рассуждая, действовать иначе. Сигмунд хёвдинг никогда не смыл бы позора, если бы чужаки захватили его дом, убили его сына, переночевали и ушли, забрав все, что пожелали. Нельзя было позволить конунгу фьяллей хвастаться своей победой, любой ценой его торжеству следовало помешать. И Бьярни заплатил эту «любую» цену. Может быть, платить придется не одному ему.

Усадьба Камберг лежала одним сплошным пожарищем, над которым и сейчас еще поднимался густой дым. За ночь выгорел и большой дом с пристройками для гостей и дружины, и помещения для скота, и кладовые с припасами. Вчера еще один из самых богатых хозяев округи, Сигмунд хёвдинг превратился почти в нищего. Все имущество беглецов теперь составляло то, что было на них надето, да еще девять лошадей и три коровы. Стадо из тридцати четырех голов осталось возле усадьбы, куда домочадцы пока не смели показываться, и только три коровы, блуждая ночью, забрели на гору, и их удалось привести в пещеру. Все домочадцы мерзли, все хотели есть, но ни у кого не было с собой даже корочки хлеба. Коровы тоскливо мычали, но подоить их было не во что.

– Придется нам пить молоко, как телятам! – решила фру Лив. – И мы не умрем с голоду, и коровам легче.

Жить в пещере на наломанных еловых лапах, даже без огня, было совсем не весело. Беглецы беспокоились, не будут ли фьялли их искать, чтобы отомстить за поджог, но тем хватало сейчас других забот. Весь день Бьярни следовал за ними, как тень, прячась за деревьями и скалами. Двор Ульва бонда оказался покинут – он располагался недалеко, и наверняка оттуда заметили пожар Камберга еще ночью. Но в такой спешке унести все имущество не удалось – Ульв был «большим бондом» и весьма состоятельным человеком, сам держал десяток работников, и его коровье стадо уступало только стаду Камберга и Бьюрстрёма. От него фьялли вышли нагруженные ворохами теплой одежды, шкур, связками сушеной рыбы. Один из них нес две-три пары грубых башмаков из пестрой коровьей шкуры. Должно быть, позаимствовал у Ульвовых работников или рабов. Выйдя за ворота, фьялли немного поспорили: белокурый кудрявый парень настаивал, судя по жестам, на том, чтобы поджечь хутор, но Торвард конунг ему не дал. Едва ли он пожалел хозяев – скорее подумал, что дружине понадобится теплый дом, если сегодня отплыть не удастся.

За день они обошли еще пять или шесть окрестных дворов и усадеб. В трех из них нашлись хозяева, не успевшие или не пожелавшие убежать, и везде фьялли забирали теплую одежду, одеяла и шкуры, обувь, разную утварь вроде ложек, котлов или кубков взамен собственных, потерянных в огне, оружие, в основном щиты и шлемы, и еще съестные припасы. Фру Сванлауг из Новой Росчисти причитала в голос, глядя, как переворачиваются ее сундуки и идут по рукам ее хорошие шерстяные одеяла, вязаные чулки, новые овчинные накидки, приготовленные в подарок на йоль для всех работников и сыновей.

– Это Бьярни поджег дом, больше некому! – воскликнула она, услышав, по какой причине сам конунг фьяллей натягивает на плечи медвежью накидку ее работника Сигге – единственного человека в округе, который был почти такого же роста, как Торвард.

– Какой еще Бьярни?

– Сын Сигмунда хёвдинга, средний сын.

– Но у него же было двое!

– А Бьярни побочный! – пояснил сам Хугвид бонд, опасливо косясь на незваных гостей, которые тем временем гремели котлами на кухне, выбирая подходящие. – Он родился от уладки-рабыни, вот его и не считают, но…

– Но один мужчина в доме у них все-таки нашелся, чтоб его тролли драли! – ругался Торвард конунг. – Вот всегда так! А, борода? Хлопот не оберешься с этими героями! Один решил ни за что не пускать меня в дом, другой решил во что бы то ни стало выпереть меня оттуда, раз уж я вошел! А по-другому, раз уж я вошел, меня не выгонишь, только крышу поджечь и осталось! Вот упрямые скоты! Ну, Эрли! Что ты там застрял, девчонку нашел? Лучше кожаную рубашку себе поищи.

Ближе к вечеру фьялли столкнули оба корабля и перешли ближе к усадьбе Челнок, жилищу Хольма бонда. Здесь не могло поместиться почти триста человек, поэтому около полусотни поневоле охраняло на берегу корабли, прохаживаясь вокруг костров и ожидая смены. На этот раз фьялли были умнее и выставили хорошую стражу снаружи усадьбы, убедившись сначала, что внутри не осталось ни одного человека из хозяйских домочадцев.

Утром они наконец отплыли. Бьярни смотрел с пригорка им вслед, остро жалея, что нет никакого средства поджечь эти корабли на воде и отправить их вместе с дружинами прямиком в Валхаллу. Утешало только то, что незваные гости Камбифьорда все-таки не так хорошо здесь отдохнули, как рассчитывали: им пришлось и побеспокоиться, и померзнуть, и похлопотать. Отплывая, они выглядели уже не так гордо, как тогда, когда сюда явились: кое-как одетые в потертые накидки и грубые плащи рабов, в чужих дырявых шапках, обутые в поношенные башмаки, иные из которых даже работники не посчитали нужным брать с собой, они были похожи скорее на нищих бродяг, чем на дружину одного из самых знатных и прославленных вождей Морского Пути. Оставалось только посочувствовать тем, кто сейчас встретится им по дороге.

Глава 2

Два корабля на веслах выходили из Камбифьорда. Ветер усиливался, где-то над горами собирался снег.

– Куда пойдем, конунг? – окликнул Хьёрт Вершина, уже немолодой, опытный хирдман, в походах часто исполнявший должность кормчего и потому занимавший в дружине одно из самых почетных мест.

До той бури, которая загнала их сюда, оба корабля шли по ветру, не ставя перед собой никакой определенной цели. Собственно, все последние месяцы у Торварда конунга имелась только одна цель: держаться подальше от дома и от Фьялленланда вообще. Это было тем легче исполнить, что после битвы четырех конунгов в Аскефьорде он стал испытывать настоящее отвращение к жизни у родного очага, и его тянуло в море. На одном месте его томила тоска, мешавшая найти себе пристанище на зиму вдали от Аскефьорда, и он продолжал странствовать по воле ветров и волн, как настоящий «морской конунг». За несколько месяцев под грузом проклятия он сильно изменился: стал мрачен, вспыльчив, раздражителен и вообще неуживчив, так что даже собственная дружина выносила его с трудом. Это не считая диких приступов беспричинной ярости, уже не раз с ним случавшихся.

Понимая, что во время этих приступов он за себя не отвечает и может натворить дел, Торвард приказал приближенным и телохранителям удерживать его силой, если уж очень разойдется. Но в Камберге он впервые выплеснул свою ярость на женщину. На одну из тех, в ком жила часть души Великой Богини, именем и силой которой он был проклят. Ярость и жажда разрушения вскипели в нем при первом проблеске страха в широко раскрытых серых глазах под тонкими, красиво изогнутыми бровями, и белые зубы, по-детски видные среди приоткрытых ярких и манящих губ, чуть не лишили его остатков рассудка. Теперь Торвард испытывал мучительный стыд – не перед оставшейся где-то позади Йорой, а перед собой и собственными людьми. Все силы его души и тела в последние полгода были сосредоточены на том, чтобы не давать проклятью власти над собой, но вчера он едва не уступил. Проклятье Эрхины лишило его силы, оставив только мощь, и в этом таилась ловушка. Голос Богини, указывающий всякому смертному правильный путь, больше не звучал в его душе, а кипящая в жилах мощь заставляла метаться, только увеличивая пропасть между Богиней и собой. Торвард смутно ощущал, что путь к примирению с нею лежит через женщин, но проклятье наложило запрет на любовь, заставило женщин отвечать ему страхом и ненавистью. Получался замкнутый круг: стремясь выбраться из ямы, Торвард своими усилиями только углублял ее и проваливался все глубже. И все это он понимал, что делало его существование еще более мучительным. Он был как тот сын древнего короля, превращенный в дракона, внушающего ужас и неприязнь всем, и в первую очередь себе. Но как выбраться из жуткой драконьей шкуры, Торвард не знал. Тот дракон просто жрал невест, которых ему находили, и Торвард, вспоминая свои вчерашние ощущения, понимал, что недалеко от него ушел. Не зная, как дать выход ненависти и отвращению к самому себе, он в бессильной злости вцепился зубами в собственную руку – как волк, грызущий собственную лапу, пытается выгрызть из нее стрелу.

Сёльви метнул на него тревожный взгляд.

– Если опять начну чудить – сразу бейте по голове чем-нибудь тяжелым, – бросил Торвард. – Но не давайте мне так… уродствовать. Кетиль, слышал? Особенно с женщинами. Иначе это никогда не пройдет.

– Если опять начнется, попробуй представить, что перед тобой… ну, кого из наших ты сейчас любишь? – негромко посоветовал Сёльви, сам не уверенный, что это поможет.

– Сэлу… – помолчав, тихо отозвался Торвард. Закрыв глаза, он с трудом пытался восстановить в памяти знакомое лицо, но видел какое-то расплывчатое пятно. Все, что было до проклятья, помнилось смутно, как давний сон. Он не потерял памяти о событиях своей прежней жизни, но забыл прежние чувства, помнил, что было, но не помнил как . – С ней я никогда бы не смог так… Но она любит меня… Или раньше любила, пока я не стал таким уродом.

– Когда перед тобой женщина, попытайся увидеть в ней Богиню, – сказал Сёльви. – Даже если она боится тебя – не обращай внимания, это только на поверхности. В глубине ее души живет Богиня, попробуй обращаться к ней. А Богиня любит тебя, как и всех, потому что такова ее природа. Эрхина только разорвала ее связь с тобой. Но повлиять на саму Богиню ей не под силу.

– Что бы я без тебя делал, – проворчал Торвард. – Ладно, хватит об этом. Пойдем по ветру! – Он оставил весло ближайшему свободному хирдману и поднялся, оглядывая горизонт. – Ставьте парус, ветер будет хороший.

Несколько человек принялись разворачивать и крепить парус – довольно новый, взятый в качестве добычи с одного из больших кораблей Бергвида Черной Шкуры. На красном полотне были три широкие синие полосы сверху вниз, и Торварду нравилось это яркое пятно на серой глади моря. Любовь ко всему яркому, бросающемуся в глаза он сохранил и теперь. Торвард махнул рукой Халльмунду, наблюдавшему за его действиями с «Единорога», и там тоже стали подбирать весла.

– Ветер южный! – заметил Торберг Чайка. – Это нас прямо к Винденэсу принесет.

– И хорошо! – отозвался Торвард. – Все равно нам нужно к ближайшему торговому месту. Среди зимы торги только у конунгов на том берегу, или в Винденэсе, или у слэттов. Но слэтты далеко, а в Винденэсе будем завтра к полудню, если ветер не переменится. А то ведь на вас смотреть стыдно! – Он окинул взглядом дружину, тесно сидящую на скамьях и даже на днище корабля, и усмехнулся. – Так и хочется спросить, из-под какого камня вы выползли, тролли неумытые?

Зрелище и впрямь было примечательное: на него смотрели почти две сотни хмурых, закопченных лиц, многие со свежими ожогами, с опаленными бородами и бровями. Драные, заплатанные, засаленные плащи, накидки со свалявшимся мехом, полысевшие овчины были под стать облику погорельцев, и только дорогое оружие, перстни, гривны, браслеты и пояса с серебряными бляшками выглядели здесь совсем неуместно.

– Из-под того же, что и ты, конунг! – бросил в ответ Эйнар Дерзкий. – Как говорил Торбранд конунг, по лошадке и уздечка!

– Вам не помешает приодеться. А то мне стыдно ходить по морям с такой шайкой оборванцев. Люди подумают, что я вас набрал из беглых рабов и преступников вне закона.

– Да мы все и есть вроде как вне закона! – проворчал Ормкель. Его обычно красное лицо после пожара стало еще краснее, глаза опухли. – Бродим, бродим по морям, нет бы сидеть в теплом доме и пить пиво!

– А я никого не держу! – резко ответил Торвард, и его темные глаза злобно сверкнули. – Кто хочет, может убираться к троллям, турсам и морским великанам! Прямо сейчас!

– Что ты, конунг! – Ормкель снял чужую шапку и пригладил свои редкие сальные волосы. – Уж если у тебя такая дорога, то к троллям, турсам и морским великанам мы пойдем вместе.

– Так и не хнычь! Будет тебе пиво. В Винденэсе будет. До завтра дотерпишь?

– Ага! – ехидно подхватил Эйнар. – Брага воронов [2] нам будет в Винденэсе! Ведь там сейчас гостит хозяин того дома! – Он мотнул головой куда-то назад по ходу корабля. – Ну, который сгорел.

– А ты никак боишься? – Торвард даже развеселился.

– Попробовал бы кто другой сказать мне это! – воскликнул Эйнар, дерзко глядя ему в глаза.

– Тогда чего волнуешься? Встретим – спросим, почему он так распустил своих рабов, что они не умеют встречать знатных гостей. А будет возмущаться, я еще с него стребую наши убытки!

Было тепло и ветрено, временами шел мокрый снег, или дождь, или то и другое сразу. К Винденэсу подходили, подняв по белому щиту на верхушки мачт в знак своих мирных намерений. Такие большие боевые корабли, полные вооруженных людей, даже в крупных поселениях вызывали переполох, а «Ушастый» Торварда Рваной Щеки уже приобрел в Морском Пути довольно грозную известность.

За последние лет сто Винденэс разросся: вокруг усадьбы квартингских конунгов образовалось целое поселение, размерами уступавшее только Эльвенэсу, столице Слэттенланда. На Ветровой мыс шли торговые корабли со всей северной и западной части Морского Пути: от хэдмаров, вандров, фьяллей, западных квиттов и раудов, граннов, тиммеров. Сюда часто заходили говорлинские купцы, изредка бывали гости с острова Придайни. Улады и эринны сами не ходили по морям, но желающие торговать с ними тоже, как правило, отправлялись из Винденэса. Здесь находился один из двух в Морском Пути постоянно действующих торгов, а сейчас, когда еще не отошли празднества Середины Зимы, народу здесь собралось достаточно.

– Все забито! – сказал с носа Эйнар, оглядывая дымовые столбы над длинными крышами гостиных дворов.

– Ничего, мы себе место найдем! – пробурчал Ормкель. – Даже если кого-нибудь придется бросить в море.

– Уж здесь-то нас не подожгут! – засмеялся Гудбранд по прозвищу Тыща Троллей. – Тогда весь Винденэс сгорит!

– Пусть Рамвальд конунг заботится, куда нас поместить! – Торвард махнул рукой. – Если я прихожу сюда не воевать, значит, я у него в гостях.

– А ты пришел не воевать? – на всякий случай уточнил Эйнар.

– Пока нет. А там как придется, – беззаботно ответил Торвард. Сегодня он был спокоен и даже насмешлив. – Эти кварги, я смотрю, такой горячий народ!

– Куда уж горячее! – Хирдманы на ближайших скамьях засмеялись, почесывая обожженные бороды.

– А что мы ему подарим? В гости вроде как с подарками ходят, – напомнил Асбьёрн Поединщик.

– Да хотя бы ту серебряную лоханку! Стюр! Куда ты дел серебро из последнего?

– У тебя в шатре, в сером мешке! – Стюр Малиновка кивнул на палатку на корме, покрытую тюленьими шкурами. – Если ты блюдо с лебедями имеешь в виду, то его и конунгу не стыдно подарить. В нем веса две марки будет.

– Как сойдем на берег, возьми его и еще посмотри, что похуже, на обмен, – велел Торвард. – Мне ведь теперь надо одеть и обуть всю вашу ораву.

– По волосам и гребень! – поддел его Эйнар.

Торвард окинул его небрежно-любопытным взглядом, точно впервые увидел это чудо острословия. И под этим взглядом Эйнару вдруг стало так нехорошо, что он прикусил язык и чуть ли не впервые в жизни дал себе мудрое обещание впредь выбирать слова.

– Я, – веско сказал Торвард, – останусь конунгом и в одежде конунга, и в одежде раба, и вовсе без одежды. А вот являться с таким сбродом, как вы, к Рамвальду конунгу и правда стыдно. Поэтому, когда сойдем на берег, всем достать и нацепить у кого что есть – ожерелья, серьги, перстни, браслеты. Хоть кольцо в нос вставь, Эйе, но чтобы ни одна собака не подумала, что ты вырядился в эти обноски по бедности и неудачливости своего вождя.

Два корабля медленно шли на веслах вдоль длинного мыса, выбирая себе место для причаливания. С берега их заметили – обитатели торговых городов приучены к осторожности. Что корабли не купеческие, а боевые, было видно и по их облику, и по большому числу людей на борту, а белые щиты ведь могут быть просто уловкой.

К тому времени как «Ушастый» коснулся носом песка, его уже ждали посланцы самого Рамвальда конунга. Впереди стоял человек лет пятидесяти, довольно толстый, с маленькой головкой и большими, слегка раскосыми глазами. Торвард смутно припоминал, что это кто-то из ярлов Рамвальда конунга и прозвище его, скорее всего, Тюлень, но вот имени не мог вспомнить. В Винденэсе он бывал не менее двух раз в год с тех пор, как ему сравнялось тринадцать, если только не отвлекали военные походы, и неплохо знал здешних обитателей. Но все, что было до проклятья, теперь казалось событиями прошлого века из путаных рассказов обеспамятевших стариков.

Встречавший его таких затруднений не испытывал: и самого Торварда, и его корабли здесь хорошо знали.

– Приветствую тебя на земле кваргов, Торвард конунг! – воскликнул он, когда Торвард поставил ногу на борт «Ушастого», готовясь спрыгнуть. – Я – Бергфинн сын Вегейра, и Рамвальд конунг послал меня встретить тебя и пригласить к себе. Хоть твой приезд и неожиданность для нас, но Рамвальд конунг всегда рад принять такого знатного и прославленного вождя! Гостю привет! – повторил он священные слова Отца Ратей и взмахнул рукой.

– Заметили! – Торвард усмехнулся.

Спрыгнув с борта, он вышел на песок и остановился перед встречающими, положив руки на пояс, словно давая им получше себя рассмотреть. Несмотря на потертую работницкую накидку, вид у него был повелительный и грозный, и Бергфинн Тюлень снова бросил неуверенный взгляд на белый щит на мачте – словно желал убедиться, что не ошибся с цветом. Торвард предъявлял права на эту землю самим своим появлением здесь, и Бергфинн ярл с плохо скрываемым опасением ждал, что ему скажет этот черный дракон, вышедший прямо из моря.

– Твой корабль трудно не узнать, – любезно улыбаясь, ответил он Торварду. – Тем более что не далее как этим летом у нас гостил Асмунд конунг, и он…

– Рассказал вам, что его «Дракон» сменил хозяина. Наверное, наплел, что я – жуткое чудовище похлеще того дракона и ем живых людей? – Торвард опять усмехнулся.

– Нет, но… – Бергфинн ярл был в затруднении, поскольку лгать не хотел, а правды сказать не смел. – Но, конечно, он не очень рад, что ему теперь три года платить вам дань…

– Зато я очень рад. При наших паршивых урожаях это очень кстати – а то ведь и вы, и говорлины за свой хлеб дерете по три шкуры.

– Никто из знающих тебя, Торвард конунг, не усомнится в том, что ты всегда сумеешь раздобыть средства для достойного содержания хирда и дружины, – с трудом нашелся Бергфинн, поскольку вести учтивую беседу с таким неучтивым гостем было нелегко. – И мы, конечно, очень рады видеть тебя с белым щитом на мачте…

– Мне нужен приют на несколько дней, триста человек, – ответил Торвард, словно приказывал. На Ветровом мысе ему еще не были обязаны данью, но он не сомневался, что и здесь возьмет что захочет. Если захочет. – И распорядись, чтобы ко мне прислали торговцев. Меха, кожи, ткани. Оружейники – нужны щиты и шлемы. Башмачники тоже нужны. Всем заплачу.

– У тебя… – Бергфинн, конечно, заметил странный вид фьялленландской дружины, но под тлеющим, как уголь, взглядом темных глаз гостя не осмелился задавать вопросов. – Разумеется. Рамвальд конунг поручил мне пригласить тебя к нему в усадьбу со всеми твоими людьми. Вы будете обеспечены всем необходимым.

– Место уже готово?

– Я уточню число людей, и все будет готово.

– Хорошо. Я… – Торвард подумал, оглянулся на Халльмунда, который уже сошел с «Единорога» и стоял рядом. – Ладно, я сейчас пойду поздороваться с Рамвальдом конунгом, а потом пошлем за моими людьми. Два корабельных сарая у вас найдутся?

Торвард вовсе не шутил, когда велел дружине выставить напоказ добычу, чтобы никто не посчитал их бедняками. Для первой встречи с Рамвальдом конунгом он взял с собой сорок человек ближней дружины, и жители Винденэса надолго запомнили это зрелище. Впереди, как и положено, шел знаменосец Бьёрн Маленький, а с ним охраняющий знамя – Бьёрн Большой. На стяге Торварда был изображен золотой дракон, свернувшийся кольцом, – его вышила по черному шелку, шипя, бранясь и потрясая уколотыми пальцами, сама кюна Хёрдис. Всю жизнь она ненавидела рукоделье, но, раз уж ее собственный сын стал наконец конунгом, она пересилила себя и выполнила священный долг королевы и матери. Позади знаменосца гордо шествовал уладский бард по имени Хавган – бывший пленник, прижившийся в дружине. Перед собой он гордо нес свою арфу, и это поражало встречных не меньше, чем если бы кто-то из хирдманов и правда вставил кольцо в нос. Потом шел сам Торвард, за ним четверо его телохранителей, где Ормкель Неспящий Глаз был на голову ниже троих остальных, но выглядел гораздо свирепее любого великана. Далее следовали Халльмунд и Эйнар со своими людьми, как ярлы, а потом все прочие. Хирдманы блестели серебром и золотом на руках, поясах и шеях. Рядом с потертыми, засаленными накидками и полушубками это богатство производило дикое впечатление и придавало дружине сходство с воинством троллей, которые в кои-то веки вылезли из-под земли, чтобы похвастаться перед смертными своими легендарными сокровищами, воспетыми в сказаниях.

В гридницу Торвард вошел в сопровождении только знаменосца, телохранителей и ярлов, но все гости Рамвальда конунга на скамьях умолкли и обернулись. Сам Рамвальд конунг, уже полуседой, но еще крепкий мужчина с коротко подстриженными, по обычаю южного берега, волосами и бородой, в широкой куньей накидке мехом внутрь, покрытой синим бархатом, с толстой золотой цепью на груди, тоже замолчал и невольно привстал, точно завороженный, глядя, как к нему неспешно, но уверенно приближается эта мощная фигура. Рамвальд не видел молодого конунга фьяллей больше года и теперь смотрел на него как на незнакомого. Раньше это был просто сильный, ловкий, веселый и открытый парень. Но сейчас, в потертой накидке работника Сигге и с широкими золотыми браслетами на обеих руках, с равнодушным лицом и уверенным чувством превосходства во взгляде, Торвард производил впечатление чего-то дикого и даже потустороннего. Он не смотрел по сторонам, но взгляды всех в гриднице тянулись за ним, как привязанные.

В трех шагах перед хозяйским сиденьем Торвард остановился, и Рамвальд, опомнившись, сел – не пристало ему вставать перед человеком вдвое моложе себя, пусть и равного рангом. Положив руки на пояс, Торвард ждал, когда с ним поздороваются, но Рамвальд конунг не находил слов.

– Приветствую тебя на земле кваргов и в моем доме, Торвард сын Торбранда! – начал он наконец. – Когда я в последний раз тебя видел, помнится, на той свадьбе в Барланде, ты был еще Торвардом ярлом, и вот прошло чуть больше года, как ты уже зовешься Торвардом конунгом…

Он говорил вроде бы обычные и правильные слова, но сам чувствовал их странную неуместность по отношению к этой невозмутимой и притом вызывающей фигуре.

– Все меняется, – ответил Торвард. – Приветствую тебя, Рамвальд конунг, и рад видеть, что у тебя ничего не изменилось в худшую сторону.

– Слава асам! Ты приобрел славу грозного воина, и каждому приятно принять тебя в своем доме, при условии, конечно, что ты приходишь под белым щитом! – Сам того не зная, Рамвальд конунг повторял слова Бергфинна Тюленя, посланного первым встретить этого странного гостя. – Ведь говорят, что ты победил даже остров Туаль, который до сих пор, со времен Харабаны Старого, ни один человек еще не мог победить! Ты расскажешь нам, как это тебе удалось?

– Не расскажу, – невозмутимо отозвался Торвард. – Никому другому мой способ все равно не подойдет. Для этого надо было пройти в мир иной, а оттуда никто не возвращается таким же, каким вошел.

Рамвальд конунг промолчал. То, что Торвард сильно изменился, притом не в лучшую сторону, было очевидно. На нем лежал тяжелый отпечаток Иного мира, и никто из смотревших на него не желал побед такой ценой.

– Ты хочешь… ты окажешь нам честь и перезимуешь у нас? – спросил Рамвальд конунг, вовсе не уверенный, что хотел бы этой чести.

– Нет, – Торвард мотнул головой. – Мне нужно провести здесь не больше недели, пока мои люди поправят свое снаряжение. Но у меня триста человек и два больших корабля. Ты сможешь разместить нас всех на это время?

– Разумеется! Конечно, у меня сейчас много гостей, ведь наступает йоль, но и тебе не стоило бы пускаться в путь хотя бы до Дня Поминания. Это слишком опасное время, чтобы ходить по морям, его лучше пересидеть в доме, под защитой богов.

– Ты прав, но я не знаю, что будет со мной уже завтра. Я сейчас неудобный гость, предупреждаю тебя сразу… хотя и предупреждения не отвратят того, что суждено. Однако я еще не забыл все обычаи и привез тебе подарок! – Торвард усмехнулся и сделал знак Гудбранду Тыща Троллей.

Тот вынул из мешка большое серебряное блюдо с чеканкой, изображавшей первое сказание о Вёлунде. Гладкое дно блюда представляло собой озеро, на краях были искусно изображены заросли, в которых виднелись два лебедя с поднятыми крыльями и стройная девушка с распущенными волосами, в рубашке – прекрасная валькирия Хервёр Чудесная, будущая жена Вёлунда, и две ее сестры, Хладгуд и Эльрун – в облике лебедей.

– Ах, какая красота! – искренне восхитился Рамвальд конунг, взяв подарок в руки, и прочитал на память:

С юга летели

над лесом дремучим

девы-валькирии,

битв искавшие;

остановились

на отдых у озера,

лен драгоценный

начали прясть [3].

Где же ты достал такую роскошь? – Он поднял глаза на Торварда.

– Добыча. – Торвард небрежно пожал плечами.

– Да, разумеется! – Рамвальд конунг засмеялся. Видно было, что дорогой подарок несколько уменьшил его тревогу перед гостем. – Такому старику, как я, нетрудно и позабыть, откуда молодой и сильный вождь берет сокровища! Мой сын, Эдельгард ярл, ты знаешь, сейчас в походе в Западных морях, и мы не сомневаемся, что он тоже привезет домой немалые сокровища.

– И я не сомневаюсь. – Торвард кивнул, и это была вовсе не вежливость, а просто плод знакомства с Эдельгардом ярлом. Тот ведь тоже своего не упустит…

– Фру Оддрун! – Рамвальд конунг оглянулся в сторону женской скамьи, выискивая взглядом невестку. – Ох, жена моего сына вышла куда-то, ну да ничего. Йомфру Альделин! – Он обратился к одной из девушек, и та поднялась. – Пока сестры твоей нет, я прошу тебя исполнить за нее обязанности хозяйки и поприветствовать в нашем доме знатного гостя!

Управитель толкнул кого-то из слуг, сделал знак кравчему; опомнившись, домочадцы зашевелились, йомфру Альделин подали позолоченный рог. Торвард молча ждал, пока хозяева выполнят все положенные обряды гостеприимства, но его тяжелый темный взгляд заставлял руки дрожать и бестолково хватать не то, что нужно. Сперва рог уронили, потом ковшиком плеснули пиво мимо, потом девушка споткнулась и чуть все не разлила.

Наконец она подошла, держа рог перед собой обеими руками. Сестра конунговой невестки была еще молодой, лет семнадцати, стройной девушкой со светлыми мягкими волосами ниже пояса, золотистыми веснушками на точеном носике и ясными серо-голубыми глазами. Этой зимой ее впервые привезли в конунгову усадьбу из родного дома, чтобы до весны подобрать подходящего жениха. Платье из тонкой зеленой шерсти с полосками цветного шелка, белая рубашка с золотой уладской тесьмой, золотое ожерелье с несколькими полупрозрачными зелеными камешками в сочетании с ее собственной красотой и свежестью придавали ей вид знатной красавицы из старинной саги. Вот только тот, перед кем она стояла, напоминал не столько героя, сколько дракона, принявшего человеческий облик. Девушка явно робела и жалела, что ее сестра куда-то отлучилась так не вовремя и тем переложила на нее эту тревожную обязанность.

– Приветствую тебя, Торвард конунг, – только и сказала она.

Пока она думала, что бы еще прибавить, Торвард уже взял у нее рог. Выпив, он вытер рот прямо рукавом шелковой рубахи и вдруг наклонился к ней; Альделин невольно отпрянула, как от ядовитого дыхания дракона, но Торвард, даже не заметив ее попытки к бегству, поцеловал ее в губы так уверенно и крепко, как собственную невесту. По скамьям пролетело изумленное и недовольное восклицание: целовать хозяйку обычай позволял гостю во Фьялленланде, но не здесь. Девушка беззвучно охнула, схватила опустевший рог и выбежала из гридницы. А Торвард, не провожая ее глазами, повернулся к Рамвальду конунгу и спросил:

– Где ты разместишь нас?

– У меня в усадьбе два гостевых дома, там поместятся триста человек, – ответил Рамвальд конунг.

Он тоже был задет, но промолчал: гость есть гость. Особенно такой. Понятно, что после долгого пребывания в море кровь взыграла в нем при виде такой молодой привлекательной девушки, но надо надеяться, в дальнейшем он сумеет лучше держать себя в руках…

– Но я хотел бы, чтобы ты и твои ярлы остались у меня… – добавил Рамвальд конунг и опять усомнился, что действительно этого хочет.

– Благодарю, но мне лучше быть с моими людьми. На всякий случай.

И Торвард впервые улыбнулся. Но это была не прежняя его улыбка, быстрая, живая и открытая. Она словно бы всплыла из каких-то неведомых глубин и медленно осветила лицо, причем Торвард улыбнулся только правой половиной рта. Рамвальд конунг никогда не видел кюны Хёрдис и не знал, что так улыбается Торвардова мать-ведьма. Но фьялли это знали, и при виде новой улыбки вождя их каждый раз пробирала дрожь.

А кварги так и не поняли, что он имел в виду: что ему следует оберегать своих людей от Винденэса или Винденэс от них.

Фьяллям освободили два больших гостевых дома прямо в конунговой усадьбе, и они расположились там. Прослышав, что конунг фьяллей покупает в большом количестве меха, шерсть и кожи, расторопные торговцы мигом навезли в усадьбу всякого: и подороже – для знатных, и подешевле – для дренгов. Широкий двор усадьбы мигом превратился в подобие торга. Торвард прохаживался вдоль разложенного товара, придирчивым взглядом оценивая привезенное.

– Что это ты приволок? – Он остановился перед волокушей, на которой были разложены одна на другой три медвежьих шкуры – бурая, потемнее, другая посветлее, с рыжеватым отливом, и третья почти черная. – У нас во Фьялленланде медвежьи шкуры носят только бонды.

– Но ведь это самый подходящий мех для берсерка! – ответил находчивый торговец. – Берсерк, «медвежья шкура», что же им еще носить! А ведь не может такого быть, чтобы у тебя, конунг, в дружине не оказалось ни одного берсерка!

– Ну, парочка «медведей» у меня есть! – Торвард усмехнулся и крикнул: – Бьёрн! Иди сюда, тут для тебя кое-что принесли! [4]

– Посмотри, конунг! – окликнул его Сёльви. – Никогда такого не видел!

Отвернувшись от связок дорогих собольих шкурок – и местных, и квиттингских, и даже говорлинских, черных с рыжеватым отливом, – Торвард обернулся на знакомый голос. Сёльви стоял возле волокуши, на которую было выложено несколько больших шкур с длинным густым ворсом, почти белым, только с серыми полосами по бокам. Выглядели шкуры красиво и очень необычно.

– Что это? – Торвард поднял глаза на хозяев товара. – Что-то я таких зверей не знаю.

Товар привезли мужчина и женщина, оба барландцы, судя по бусам, плотно охватывающим шеи, – из голубых, зеленых и янтарных круглых шариков. Подвески из таких же бус у женщины на висках спускались с ленты, повязанной поверх головного покрывала.

– Это ледовые волки, Торвард конунг, – с достоинством ответил мужчина.

– Никогда о таких не слышал.

– Их добывает племя, которое называет себя хильелапси. Их земли примыкают к Ледяному морю. Это на север от Барланда, если по суше, и на северо-восток от вандров, если идти по морю. Хотя я не слышал, чтобы кто-то ходил туда по морю, там ведь, как говорят сами хильелапси, лед не тает круглый год. А мы торгуем с ними на наших северных рубежах.

Торвард погладил мех. На ощупь тот был волчьим, но шкуры выглядели вдвое крупнее обычных.

– Ну и здоровые были твари! – заметил Халльмунд, который тоже подошел поглядеть. На плече у него уже висела пухлая связка собольих шкурок.

– Ледовый волк – особенный зверь, – сказала женщина. Голос у нее был звучный и красивый, и Торвард поднял на нее глаза. – Хильелапси называют его «йаансуси». Они считают его скорее духом, чем зверем. Это дух, рыщущий в ночи, выискивающий зло и карающий его. Он не сидит на месте, он любит борьбу и не боится никаких опасностей. Говорят, что он является воплощением бога Раммана – владыки всех стихий, который вращает колесо жизни во вселенной. Рамман дает достойному человеку силу подземного огня и способность выжить там, где не выживет никто.

– Это где же верят в такого бога? – спросил Торвард. – Там, на Ледяном море?

– Когда-то очень давно в него верили везде, – ответил барландец. – Потом на землю Морского Пути пришли асы, а древние боги оказались забыты. Но кое-где о них помнят и сейчас.

– Я это возьму. – Торвард кивнул. На него подействовал рассказ о древнем боге Раммане, так не похожий на все те присказки, с которыми торговцы расхваливают свой товар, а образ белого волка, рыщущего в ночи, задел что-то в душе. – Сколько хотите за шкуру?

– Полмарки серебром за каждую.

– Что! – заорал Эйнар, как будто покушались на его мужское достоинство. – Да твоя собственная шкура столько не стоит! Да за полмарки серебра вон там справа двадцать черных говорлинских соболей отдают, а тут какая-то облезлая собака!

– Говорлинских соболей на любом торгу можно набрать хоть тысячу штук. – Торговец ничуть не смутился. – А ледовый волк встречается еще реже, чем ледовый медведь. Прошлым летом я выменял только три шкуры, а перед этим несколько лет хильелапси не привозили ни одной. Как они говорят, когда охотник встречает ледового волка, еще неизвестно, кто чью шкуру добудет.

Женщина молчала, невозмутимо сложив руки под плащом.

– Давай твои весы. – Торвард оглянулся и махнул рукой Стюру Малиновке, у которого был мешок с серебром. – Я беру все три. Если уж в Морском Пути заведется ледовый волк, то только один.

– Это верно, Торвард конунг, – сказала женщина.

Она без страха посмотрела ему в глаза, и отчего-то казалось, что она и правда понимает, чем нынешний конунг фьяллей отличается от всех людей на свете.

– Ты ведь родился в год Белого Волка, – добавила она, а Торвард удивился: он и знать не знал, в какой-такой год он родился.

Каждый выбрал себе наряд по вкусу и возможностям, и служанки Рамвальда конунга тут же засели за работу: шить шерстяные и кожаные рубахи, накидки, плащи, полушубки, шапки, вязать чулки. Сшить Торварду полушубок из шкуры ледового волка взялась сама женщина-барландка, привыкшая работать с самими разными мехами и шкурами. Торвард велел ей принести все нужное и работать здесь же, в гостевом доме.

– Мехом вверх, – только сказал он, и женщина невозмутимо кивнула:

– Я вижу, Торвард конунг.

Зимнюю одежду обычные люди шьют мехом внутрь, а сверху покрывают тканью сообразно вкусам и достатку. Мехом наружу носят плащи, накидки и полушубки только люди-звери: берсерки и ульвхеднары. Торвард, обученный древним воинским искусствам и еще при посвящении в семнадцать лет убивший волка голыми руками, имел право носить вместо плаща шкуру с мордой и лапами, а сейчас чувствовал себя скорее зверем, чем человеком. И барландка понимала, что он имеет в виду.

Почти все время, пока она шила, он сидел рядом и не сводил с нее глаз. Женщина была средних лет, старше его, и не так чтобы красива, но от ее лица и всей фигуры веяло умом, несокрушимым спокойствием и потаенной мудростью. Она походила на безветренный летний день, за теплом которого уже мерещится богатый урожай осени. Ее ничуть не смущал пристальный взгляд грозного конунга, только от присутствия которого все кварги чувствовали себя неуютно, да и муж ее спокойно занимался своими торговыми делами, не видя в этом внимании чужого вождя к его жене ничего угрожающего. Они совсем не разговаривали, но в то же время Торвард казался сосредоточенным, будто прислушивается к чему-то, слышному только ему одному.

Когда женщина окончила работу, Торвард вынул из кошеля на поясе золотое кольцо с уладским узором. Это было кольцо Дельбхаэм из усадьбы Камберг, но Торвард уже не помнил, откуда оно у него. Шитье накидки не стоило таких денег, но раз уж он давал, значит, знал за что.

– Эта вещь тебе еще пригодится, Торвард конунг, – сказала барландка, только глянув на кольцо.

Торвард сунул его обратно и вынул взамен крупную золотую монету. На ней был изображен какой-то чужой бог с широко разинутым ртом и солнечными лучами вокруг головы – такие принято называть «солидами». Этих монет штук сто раздобыли в одном кургане на юго-западном берегу, в земле эберов, куда Торварда занесло однажды пару лет назад, и они считали тот поход удачным, хотя Бьёрн Большой тогда и остался без двух пальцев, отгрызенных духом, охранявшим курган. Монету барландка взяла с такой же невозмутимостью, будто ей каждый день вручают стоимость пропитания целой семьи на несколько лет.

– Ты, Торвард конунг, родился в год Белого Волка, а это значит, что ты идешь по его пути, – сказала она на прощание. – Но ведь по всякой дороге можно идти в две стороны. Если ты пойдешь вслед за Белым Волком Раммана, он выведет тебя из тьмы к свету. А если ты поддашься силам тьмы и пойдешь против его пути – ты останешься во тьме.

– Ты говорила, что белый волк рыщет в ночи. Так и есть – в жизни моей наступила ночь. Он должен карать зло – а что мне делать, если зло поселилось внутри меня?

– Убить его в себе. Стать белым волком, преследующим зло внутри своей души.

– Это трудно.

– А когда ты искал легких путей? И кому же с этим справиться, Торвард конунг, если не тебе? Ведь нет человека сильнее тебя.

Сразу после этого барландцы уехали с Ветрового мыса.

Несколько дней, нужных для приведения себя в порядок, фьялли почти никуда не показывались. Только по утрам они выходили поупражняться – в дружине фьялленландских конунгов ежедневные упражнения были в обычае круглый год, кроме как в походе. А пребывание на берегу и в доме, пусть и чужом, Торвард походом не считал. Находилось немало желающих поглазеть на фьяллей и их легендарное умение обращаться с любым оружием. А в особенности на то, что большого умения не требовало, но поражало кваргов само по себе – как конунг фьяллей отжимается от грязной мокрой земли, лежа в общем ряду со своими хирдманами – сорок раз, пятьдесят, шестьдесят, семьдесят. Чтобы потом, после перерыва, вновь взявшись за весла, не кряхтеть от боли в мышцах, так истязать себя не требовалось, но Торвард, словно сбившись со счета, был неутомим. Не замечая грязи, холода и дождя со снегом, он старался сжечь переполнявшую его темную силу, предавался этому делу с яростью, пытаясь вымотать до изнеможения грозного противника, находящегося внутри него самого. Но погода оставляла конунговым домочадцам, особенно женщинам, мало поводов выйти во двор и еще меньше – там задержаться. А праздного любопытства фьялли не приветствовали – после того как метко брошенный через плечо нож пригвоздил к стене шапку одного из наблюдателей, это поняли все.

Правда, сам Торвард, взяв с собой несколько человек, по вечерам приходил в гридницу хозяйского дома – все в той же красной шелковой рубахе, а потом в белом полушубке из меха ледового волка. Как самый знатный из гостей, по рангу равный хозяину дома, он получал самое почетное место напротив хозяйского, а его телохранители располагались на ступеньках у его ног. Зрелище получалось настолько внушительное, что случайный гость, пожалуй, не сразу бы догадался, кто же тут, собственно, хозяин. Но, находясь в гуще толпы, Торвард словно бы был отделен от нее невидимой стеной. Он почти не замечал окружающего, даже в гриднице оставаясь наедине с собой.

Во время зимних праздников принято рассказывать саги о древних временах, а бывавшие в походах хвастаются своими подвигами и всегда находят много благодарных слушателей. Но Торвард, прежде так любивший поговорить, не рассказывал ни о чем. А ведь именно с ним были тесно связаны самые примечательные события в Морском Пути за прошедший год: столкновение фьяллей и слэттов на Квиттинге, гибель на поединке его отца Торбранда конунга [5], война самого Торварда со священным островом Туаль и недолгий брак с его властительницей, фрией Эрхиной, набег на Фьялленланд Бергвида Черной Шкуры и тиммерландского конунга Эйрёда… [6] Само присутствие здесь Торварда во главе сильной дружины говорило о том, что из всех этих испытаний он вышел победителем, но порадовать людей рассказом о своих подвигах он явно не желал.

Только один раз он соизволил принять участие в общих развлечениях. Однажды вечером на пиру несколько мужчин вышли на середину, чтобы показать танец с мечами. Торвард некоторое время наблюдал за тем, как они под ритм, отбиваемый бубнами, ходят по кругу, то поднимая мечи, то скрещивая их, и быстро меняются местами, поворачивая клинки, чтобы те сверкали в пламени очага, а потом вдруг поднялся с места и извлек из ножен свой собственный меч. Сбросив с плеча ременную перевязь с ножнами, он шагнул вниз со ступенек высокого почетного сиденья. В его быстрых плавных движениях было столько силы, такой скрытой угрозой повеяло от него, что по скамьям пролетели встревоженные крики, танцоры отступили, и только фьялли встретили это радостным воплем.

– Покажи им, конунг, как надо обращаться с острым железом! – громче всех ревел Ормкель.

Торвард вышел вперед и оказался на середине палаты, между двух горящих очагов, откуда все прочие мгновенно отступили, словно устрашенные блеском меча в его руке. А Торвард поднял его обеими руками над головой, острием к высокой черной кровле, словно призывая богов сойти в его клинок, и замер так на несколько мгновений, а потом плавно повел им по кругу. Бубны и свирели, умолкшие было, снова заиграли, отбивая тревожный быстрый ритм. Конунг фьяллей принялся вращать свой меч, и клинок сверкал, образуя сплошной круг. Торвард то пропускал меч у себя за спиной, то подбрасывал и ловил, и все время рукоять вертелась в его кисти, будто привязанная. Время от времени он делал быстрый выпад в ту или другую сторону, и люди каждый раз отскакивали, хотя клинок не мог до них дотянуться: казалось, этот острый, хищный блеск стремительного оружия может ранить сам по себе. Это был обычный боевой меч, и темно-рыжая свиная кожа на его рукояти уже порядком потерлась, а непритязательное стальное навершие в виде шапочки с заостренным верхом хранило царапины и прочие следы столкновения с чужим оружием. Но сейчас, глядя на него, каждый не мог не думать о том, крови скольких людей испробовал этот меч в руках своего хозяина; вскормленный этой кровью, в нем поселился сам бог войны, неумолимый и жадный.

Стремительные, плавные, исполненные силы и притом легкости движения Торварда завораживали, а сам он двигался все быстрее и быстрее, бубны и свирели все ускоряли ритм, едва успевая. Глаз уже не мог за ним уследить, и казалось, какой-то иной, высший дух завладел человеческим телом, потому что человек такого не может! Некоторые из женщин, не выдержав напряжения, начали кричать, словно душа их не могла вынести этого зрелища, но не отрывали глаз, подчиненные и скованные нездешней силой.

Одни только фьялли, вскочив на ноги, дружно хлопали, помогая держать ритм, и выкрикивали хором строки какой-то воинственной песни во славу Тора – они-то это видели не в первый раз, но каждый раз по-новому восторгались и гордились силой и ловкостью своего вождя.

Но вот Торвард в последний раз взмахнул клинком над собственным плечом, изогнулся, со всего размаха вонзил его в земляной пол и замер. Изумленные зрители проследили за клинком и увидели, что тот воткнут вплотную к башмаку самого Торварда – ошибись он хоть чуть-чуть и всерьез поранил бы собственную ногу.

Но ошибаться он не собирался. В возрасте трех лет сын Торбранда и внук Тородда уже упорно бил маленьким деревянным мечом по щиту воспитателя, который тот держал в полуопущенной руке, при этом старательно прикрывая самое дорогое для каждого мужчины. Иначе, как смеялись домочадцы Аскегорда, глядя на упорные выпады юного наследника престола, после пропущенного удара Рагнару придется в дальнейшем разговаривать о-очень тоненьким голосом. Пока ребенок только подражал тому, что каждый день видел, но в пять лет его уже начали учить. Став взрослым, Торвард не помнил себя в то время, пока не знал разницы между колющим и рубящим ударом или почему вражеский клинок не следует отбивать своим клинком без крайней нужды, как обычный человек не помнит ту пору своей жизни, когда не умел есть ложкой и пить из чашки. И кварги, у которых власть над племенем когда-то прибрали к рукам потомки верховных жрецов, могли наглядно убедиться, что значит быть военным вождем в сорок первом поколении.

Несколько мгновений прошли в потрясенном молчании. Убедившись, что все всё увидели и оценили, Торвард медленно выпрямился, осторожно освободил меч и стал вытирать клинок подолом своей шелковой рубахи – тот, разумеется, не запачкался в этом поединке с воздухом, но конунг фьяллей словно помогал своему клинку снять усталость, которую тот разделил с ним. Сам Торвард дышал лишь чуть быстрее обычного.

А народ в гриднице, едва лишь он пошевелился, очнулся и восторженно закричал. Красота зрелища, восхищение силой, ловкостью и выучкой конунга фьяллей заставляла мужчин и женщин вопить, хлопать, колотить кубками по столу и топать ногами. А Торвард, словно ничего не видел и не слышал, спокойно вернулся на свое место и убрал меч в ножны. До зрителей ему словно бы не было дела, а просто захотелось немного размяться и самому себе напомнить, на что он способен.

Но к восторгу каждого из тех, кто все это видел, примешивалась жуть. Этим танцем конунг фьяллей лишь позабавил то ли себя, то ли бога Тюра, но что будет, если его возможности обратятся против тех, кто вокруг? Кто остановит этот сверкающий стальной вихрь?

Рамвальд конунг уже был не рад, что к нему заявился такой гость, а Торвард просто ждал, пока оружейники и башмачники выполнят все заказы, чтобы увести дружину опять в море. Он явственно скучал, и в его темных глазах под полуопущенными веками тлел неприятный, недобрый огонь. Разговаривал он почти только со своей дружиной, иной раз резким, повелительным окриком, не выбирая слов, осаживал Эйнара, Ормкеля или Коля Красного, если им случалось повздорить с кем-то из конунговых гостей или домочадцев. На кваргов он почти не обращал внимания и отвечал, вяло и неохотно, лишь если к нему обращался сам Рамвальд конунг.

Только при виде йомфру Альделин он несколько оживлялся. Лицо его смягчалось, светлело, в глазах появлялся томный, даже мечтательный блеск. Всю свою жизнь Торвард любил женщин: все силы его пылкой души и здорового тела влекли его к ним. Помня, что с ним было в Камберге, он осознавал, что Альделин ему лучше вовсе не замечать, поскольку назойливое внимание к родственнице конунга грозит большими неприятностями. Но он не мог на нее не смотреть, его неудержимо тянуло к одной из тех, в ком он видел Богиню и блаженство, которым та может одарить смертного. Ее одну он удостаивал своим вниманием, но девушка была этому совсем не рада. В первый вечер после его появления она вообще не решалась от смущения показаться на люди, но потом то ли любопытство, то ли настояния родни победили, и она снова стала выходить в гридницу и на пиру угощать пивом знатных гостей.

– Ну, йомфру, что ты боишься меня, как будто я тот дракон, что приходил по ночам в покои короля Хродегарда? – проговорил Торвард, когда Альделин подошла с кувшином наполнить его кубок. – Что ты даже не поговоришь со мной? Ну, подойди, присядь, я не кусаюсь.

– Ты, Торвард конунг… – Альделин теребила свои браслеты, не зная, что сказать. – Ты сам все время молчишь, может быть, ты вовсе и не хочешь беседовать. Твою матушку ты оставил в добром здоровье?

– Конечно, а что ей сделается? – Торвард пожал плечами. Обсуждать здоровье своей матери ему было неинтересно.

– А почему же ты покинул твою жену в самый разгар зимних праздников?

– Какую жену? – Торвард удивленно поднял правую бровь, точь-в-точь как делала кюна Хёрдис.

– Ну, фрию Эр… – Альделин запнулась, потому что при упоминании этой женщины беспокойный огонь в глазах Торварда вспыхнул ярче.

– С чего ты взяла, у меня нет никакой жены, – небрежно ответил Торвард. Даже просто от дружелюбного разговора с приветливой красивой девушкой ему сейчас стало бы легче, но Альделин, как назло, выбирала такие предметы для беседы, от которых у него внутри все скручивалось от боли, словно прямо в душу втыкали прут каленого железа. – Так что любая знатная девушка может сидеть рядом со мной без ущерба для своей чести. Поговори со мной.

– О чем же мне с тобой разговаривать, Торвард конунг? Я простая девушка, не сведущая ни в чем, кроме самых обычных дел, и не мне тягаться с… – Альделин и хотела, и не смела намекнуть на его удивительный, скоротечный брак с повелительницей священного острова Туаль. Ей, как и другим женщинам Морского Пути, было до смерти любопытно, что и как между этими двоими произошло, и Альделин не прочь была при случае выведать хоть что-нибудь у главного участника событий. – Если даже та, что мудростью своей равна богиням, не сумела удержать твое внимание, то я…

– Заходи как-нибудь к нам. – Многозначительно понизив голос, Торвард бровью указал в ту сторону, где располагался гостевой спальный покой, отведенный для его дружины. – Мои ребята присмотрят, чтобы нам не мешали, а я все тебе в подробностях расскажу…

Говоря это, он поднял руку и мягко, но выразительно погладил девушку по бедру, запустив ладонь под хенгерок. Он просто не мог удержаться: со страшной силой его влекло к тому источнику, в котором он всю жизнь находил столько блаженства и который теперь был отгорожен от него какой-то черной стеной злобы и непонимания.

Ощутив эту руку на своем бедре, к которому ни один мужчина еще не прикасался, Альделин невольно вытаращила глаза от изумления, а потом зажмурилась от стыда и бегом бросилась прочь, даже не думая, что такое поспешное бегство не пристало знатной деве. Но она и подумать не могла, что кто-нибудь осмелится на такую вольность… скорее даже наглость по отношению к знатной деве, родственнице конунга, в гриднице этого самого конунга, на глазах у него и у всего хирда!

Множество любопытных глаз пристально следило за их беседой, многие гадали, что из этого может выйти и к чему привести. Торвард и прежде имел славу человека, чье общество опасно для женской добродетели, а теперь, когда он сделался таким странным, от него и вовсе не приходилось ждать ничего хорошего. В то время как йомфру Альделин, несомненно, заслуживала самого уважительного обращения – красивая, учтивая, высокого рода, она к тому же приходилась родственницей нынешнему и будущему конунгам, и многие знатные женихи имели на нее виды.

В числе их находился и Вемунд сын Сигмунда. Сигмунд хёвдинг из Камберга значился одним из самых почетных гостей на зимних праздниках у Рамвальда конунга и неизменно присутствовал на всех пирах. Это был рослый, широкоплечий и очень сильный человек лет пятидесяти, с довольно правильными чертами лица, с небольшими глазами, прячущимися среди морщин. Давным-давно сломанный в какой-то битве нос у него был немного сплющен и переносица словно вдавлена, а в русых волосах и рыжеватой бороде – такое сочетание на Квартинге не редкость – уже виднелось много седины, из-за чего голова казалась очень пестрой, трехцветной. «Ты, хёвдинг, под старость стал совсем разнопёстрым!» – как-то пошутила фру Стейнфрид, жена его родича Ивара хёльда, и с тех пор прозвище Пестрый так за ним и закрепилось.

Младшего сына он привез с собой на эти праздники не без мысли присмотреть ему невесту – Вемунду недавно исполнилось двадцать два года, и он был настроен уже в ближайшее время обзавестись собственной семьей. Его безмерно возмущало то, как дерзко Торвард конунг при встрече обошелся с йомфру Альделин. Вемунду очень нравилась сестра конунговой невестки, и в тиши спального покоя он бессонными ночами складывал стихи в ее честь, хотя и понимал, что произнести вслух плоды своего вдохновения сможет не раньше чем на свадьбе [7]. Но почему бы и нет? Родом, положением, состоянием он был ее достоин, и только робость перед такой красивой девушкой мешала Вемунду намекнуть ей на свои чувства и намерения.

Рамвальд конунг и его родичи тоже замечали внимание Торварда к Альделин, но относились к этому по-разному.

– Альду нужно отослать домой! – каждый день говорила фру Оддрун, жена отсутствующего Эдельгарда ярла. После смерти жены Рамвальда и при частых отлучках его наследника она управляла домом конунга, и он привык во всем с ней советоваться. – Что он пялит на нее свои черные троллячьи глаза, он ее сглазит! От таких глаз можно умереть! А то он еще лапает ее на глазах у всего хирда, будто рабыню какую-то! Отец, прикажи, чтобы ее отвезли домой! А то не вышло бы чего похуже! От него всего можно ожидать! Все эти фьялли такие! Я слышала, у них в Аскефьорде ни одна невеста замуж не выходит, прежде чем ему не отдастся, но здесь-то не Аскефьорд! Что он себе вообразил?

– Я бы не хотел так торопиться! – отвечал на это Рамвальд конунг, пока отец сестер, Гейрфинн хёвдинг, озадаченно почесывал в бороде. – Торвард конунг не замечает ни меня, ни тебя, он замечает только Альду! А вдруг он собирается посвататься к ней?

– Слава асам, что меня он не замечает! Но почему ты думаешь, конунг, что он хочет посвататься? По-моему, у него совсем другое на уме!

– А зачем он вообще приехал? Ему ведь уже лет двадцать семь или двадцать восемь, думает же и он когда-нибудь жениться! Так почему бы и не на ней? Она хороша собой, знатного рода и к тому же в родстве с конунгами кваргов – она ему самая подходящая пара! И она ему нравится! Хотя я тоже, разумеется, предпочел бы, чтобы он не выражал этого так явно и не распускал руки в гриднице. Где-то я его понимаю, – себе под нос хмыкнул конунг, еще не настолько старый, чтобы женская красота сделалась ему безразлична. – Но хоть бы обручился сперва…

– Распускал руки! Да если бы кто-нибудь другой вздумал так себя вести с моей сестрой, я приказала бы вышвырнуть его из дома пинками под зад! А ты, конунг, сдается мне, боишься поссориться с этим… – Фру Оддрун скривилась, будто все подходящие для конунга фьяллей наименования были уж очень нехороши на вкус.

– С ним и впрямь опасно ссориться. Не хотел бы я, знаешь ли, оказаться напротив, когда он опять примется вертеть свой клинок! Зато он может стать неоценимым союзником.

– Как бы то ни было, в женихи он не годится. Он женат на фрие Эрхине.

– Что бы там ни вышло у них с фрией Эрхиной, с этим браком покончено, это ясно как день!

– Не думаю, чтобы он собирался вообще к кому-то свататься! Он больше похож на «морского конунга», которому не нужно ни жены, ни дома!

– Тем не менее дом у него есть, и целая страна в придачу! И если Альда ему понравится, он может и посвататься. А нам с вами, дорогие мои, такой родич будет дороже серебра и золота. Что мы будем делать, если весной бурги и эберы опять на нас пойдут? С юга на них давят ремильцы, им нужны земли, нужна добыча! А у фьяллей нет внешних врагов, не считая вандрских вождей. И они всегда рады воевать, потому что живут добычей. Торвард конунг может дать мне три тысячи, пять тысяч отличного войска! А скольких стоит он сам, я даже считать не берусь.

– Но почему именно Альда?

– А кто? Эльди?

– Уж свою-то родную дочь ты не кинешь в пасть этому дракону! – Оддрун посмотрела на Эльдирид, младшую, тринадцатилетнюю дочь конунга, которая тоже сидела тут и с большим любопытством прислушивалась к беседе. Это была развитая для своих лет девочка, ростом уже со взрослую женщину, с блестящими бойкими глазами и ярким румянцем на щеках. В доме она еще считалась маленькой, и на пирах ее к гостям не выпускали.

– Эльди еще ребенок! Она вдвое моложе него, он на нее даже не взглянет!

– Ха! – воскликнула фру Оддрун. – Она уже год как не ребенок, я-то знаю, не сомневайся! И у нее уже все, что надо, из-под платья выпирает, и спереди, и сзади! И многим мужчинам она очень даже нравится!

– Тем мужчинам, которым она нравится… – выразительно произнес Рамвальд конунг, намекая на нечто, прекрасно известное им обоим, и сверля разговорчивую невестку сердитым взглядом, – я самолично повыдергаю… их седые бороды, а то и нечто другое, что я не могу в присутствии моей дочери назвать, если они еще хоть раз сюда покажут свои бесстыжие рожи. А Торвард еще сам слишком молод, чтобы облизываться на вчерашних девочек. Ему нужны взрослые девушки, и, кроме Альды, мне сейчас некого ему предложить.

– Но Торвард проклят! Он никому не принесет удачи, он может только поделиться своим проклятьем!

– Он не похож на проклятого.

– Он похож именно на проклятого! Разве ты не видишь, конунг! – Фру Оддрун всплескивала руками. – Он принес в себе зло, и оно погубит нас, если мы быстрее от него не избавимся! И ты, Альда, лучше не делай ему глазки и не улыбайся так, если не хочешь, чтобы он полез к тебе под подол на глазах у всего хирда! Ты знаешь, что его еще прозвали Фьялленландским Жеребцом? Асмунд конунг из-за него чуть жену из дома не прогнал. А потом пытался с ним разобраться в море, но только потерял корабль и сам чуть не лишился жизни. А Торвард еще, держа его за бороду и с мечом у горла, кроме дани, вытребовал себе право в течение этих трех лет спать с его женой, когда пожелает.

– Правда, я не слышал, чтобы он с тех пор хоть раз воспользовался этим правом, – хмыкнул Гейрфинн хёвдинг.

– А потому что она ему надоела, а что сам Асмунд и кюна Халльгерд от позора уже год нигде не показываются, ему дела нет! Ему бы только людям жизнь испортить, пусть и без пользы для себя! Так что ты, Альда, держись от него подальше, если хочешь сохранить честь!

Альделин, сидевшая в углу во время этого жаркого спора, только краснела и поджимала губы. Она не могла решить, хочется ей уехать или остаться. Внимание такого знатного и прославленного человека льстило ей, и возможное звание кюны фьяллей кружило голову. Ее родная сестра вышла за наследника престола и в будущем должна была сделаться королевой, и Альделин, в силу естественного чувства соперничества, свойственного младшим сестрам, очень хотелось занять положение не хуже. А Торвард, между прочим, оставался на сегодняшний день единственным в странах Морского Пути неженатым конунгом, так что выбирать не из кого. И если зазеваться, то его перехватит Эльдирид, бойкая не по годам!

Но при виде самого Торварда честолюбие падало в обморок. У Альделин дрожали руки, когда ей приходилось его угощать, от его странной, половинчатой улыбки и томного блеска глаз ее пробирала дрожь, и она не могла отделаться от ощущения, что на нее с вожделением смотрит огнедышащий дракон. Его прямые черные волосы, темно-карие глаза не позволяли считать его красивым в общепринятом смысле, но его рослая, мощная и соразмерная фигура, сила и при этом легкость, сквозившие в каждом движении, – и еще загадочность, до которой так падки иные женщины, делала его весьма привлекательным. Когда он утром входил со двора, на ходу стирая капли воды от растаявших снежинок с обнаженных плеч, где мышцы так четко обрисовывались под гладкой смуглой кожей, разгоряченный и дышащий жаром, любой кудрявый красавец рядом с ним показался бы бледной тенью – и это все действовало тем сильнее, что сам Торвард о своей привлекательности совершенно не думал и, казалось, осознавал ее так же мало, как любой сильный зверь. Конунг фьяллей внушал ужас и в то же время тайный восторг, и Альделин не поддерживала сестру, когда Оддрун твердила о необходимости ее срочного отъезда.

Однажды вечером Альделин случайно встретила Торварда в темном переходе между сенями и гридницей; не говоря ни слова, он сделал несколько шагов, загнал ее в угол, обнял и стал целовать – неспешно, словно ничто на свете не имело сил ему помешать, с внутренним огнем томительного желания и в то же время с удивительной, неожиданной нежностью, стараясь пробудить в девушке ответную страсть. Прижав ее к стене, он настойчиво ласкал ее, запуская руки под хенгерок, и даже через две рубашки Альделин чувствовала исходящий от него жар. Мощь этого сильного тела внушала ей ужас, но что-то не давало вырваться, что-то тянуло подчиниться ему и сделать шаг в эту бездну… Он вовсе не был груб и не причинял ей боли, а будто бы без слов разговаривал с ней, спрашивал или убеждал в чем-то… Ее или какое-то иное существо, которое желал в ней найти. И Альделин чувствовала, как против ее воли жар его губ, тепло и сила его объятий рождают в ней томительную дрожь, что-то внутри распускается, как цветок, и тянет раскрыть все свое существо ему навстречу…

Кто-то вошел в переход, Альделин наконец опомнилась и попыталась освободиться, пока их не застали здесь. Торвард сразу же выпустил ее, и она, прикрывая лицо, исчезла за дверью. А когда набралась смелости снова показаться в гриднице, он за весь вечер едва ли хоть раз на нее посмотрел, словно уже забыл о ее существовании. И как все это понимать? Что он действительно собирается к ней посвататься или намерен лишь «одурачить» красивую девушку, как это называют женщины, многозначительно поднимая брови.

И все прочие относились к нему с теми же смешанными чувствами. Торвард никому не делал ничего плохого, но казался очень опасным, как дикий зверь, хищник, почему-то оказавшийся в человеческом доме, сидящий прямо среди людей, безо всяких цепей или клеток. «Кто пагубным ядом наполнил весь воздух…» – вспоминался стих из сказания [8]. Он принес зло на зимние праздники Винденэса, напряжение возрастало, и всем оставалось только ждать, к чему же это приведет.

На следующий вечер йомфру Альделин, опять в новом платье и с ожерельем из узорных серебряных бусин между золотыми застежками, угощала гостей. После вчерашнего происшествия она не могла даже взглянуть в сторону конунга фьяллей, не краснея, и предпочла бы обходить его подальше, но Рамвальд конунг неустанно делал ей знаки глазами, подталкивая оказывать знатному гостю внимание.

И надежды конунга на выгодный брачный союз вроде бы получили подтверждение – завидев Альделин, Торвард снова оживился, подозвал ее, пригласил сесть рядом с собой. Ей было не по себе от этих взглядов, и она предпочла бы уклониться от опасной чести сидеть с ним рядом, тем более что и сесть возле почетного сиденья было некуда. Но Торвард, не считая это затруднением, быстро подтянул Альделин к себе и посадил на свое колено. По гриднице пробежал возмущенный возглас, и даже Рамвальд конунг крякнул. Это уже переходит все границы!

– Пусти меня, конунг! – взмолилась Альделин, но Торвард обнял ее с таким видом, словно это была его законная добыча.

– Отпусти ее, ты, слышишь! – вскрикнул Вемунд сын Сигмунда, от негодования не помня себя.

Многие в гриднице встали со своих мест, фру Оддрун застыла с ковшом в руках, от изумления раскрыв рот.

– Как ты смеешь обращаться со знатной девушкой, будто с собственной рабыней!

– А это что еще за лягушка там квакает? – Торвард обернулся и заинтересованно посмотрел на Вемунда. – Может, это ее брат? Или жених? Лучше задай себе вопрос, по какому праву ты лезешь в мои дела!

– Я – Вемунд сын Сигмунда, из Камберга!

Вемунд встал и сделал шаг к Торварду, за ним поднялся сам Сигмунд хёвдинг и кое-кто из их людей. В наполненной людьми гриднице стало почти тихо, все прочие разговоры смолкли.

– И я никого не боюсь, даже всяких там конунгов, которые приезжают в гости на праздники, а сами ведут себя как бессовестные бродяги. И только портят людям веселье!

– Да какое у вас тут веселье, разве это веселье… – начал Эйнар, но Торвард резко махнул на него рукой, словно мошку прихлопнул, и Эйнар умолк.

Торвард спустил с колен Альделин, которая с облегчением отскочила в сторону и спряталась среди женщин, а сам медленно поднялся, повернулся к Вемунду и выпрямился, положив руки на пояс.

– Так я тебе не нравлюсь? – уточнил он, внимательно оглядывая собеседника.

– Торвард конунг, Вемунд, Сигмунд хёвдинг, не стоит затевать здесь раздоров… – начал Рамвальд конунг, встав со своего сиденья, но Торвард и на него махнул рукой, и хозяин дома не решился продолжать.

– А кому же ты можешь понравиться? – вызывающе ответил Вемунд.

Высоким ростом и мощным сложением он очень походил на отца; плечистый, светловолосый, он издалека привлекал взгляды женщин. Правда, вблизи они не находили его таким уж красивым: нижняя часть лица у него слишком выдавалась вперед, из-за чего лоб казался скошенным, однако лицо у него было открытое и честное. Из двух братьев, сыновей фру Лив, Вемунд наиболее походил на Бьярни, сына уладки Дельбхаэм, но с посторонними людьми держался более горделиво и надменно, скрывая за надменностью некоторую неуверенность. Но сейчас он был настолько возмущен наглым поведением конунга фьяллей, что больше не мог сдерживаться.

– Разве ты стараешься вести себя так, чтобы было приятно людям, принявшим тебя в своем доме? – с негодованием продолжал он. – Стараешься оказать уважение хозяевам и разумной беседой доставить удовольствие прочим гостям? Ты ведешь себя как купец в гостином дворе – только пьешь пиво и смотришь на всех так презрительно, как будто ты все здесь купил! Как говорится, недолог век у гордыни.

– Из Камберга! – Не принимая близко к сердцу эти вполне справедливые обвинения, Торвард что-то вспомнил и оглянулся на Халльмунда. – Эй, борода! Как назывался тот дом? Камберг? Э, значит, у них вся семья такая сердитая. Где-то я слышал, что у них весь род такой неучтивый! – Торвард снова посмотрел на Вемунда, с каким-то новым интересом, и чему-то улыбнулся. – Говорят, что эти, из Камберга, всех знатных гостей держат под воротами, как бродяг, а если гости все же войдут, готовы хоть крышу поджечь у них над головой, но только не дать отдохнуть спокойно!

– Ты видишь, его опять понесло, – обеспокоенно шепнул Сёльви Халльмунду. – Он сейчас затеет драку, и на нас бросится весь Винденэс! Останови его, он больше никого не послушает.

– Он и меня не послушает. – Халльмунд потирал свою русую бородку и нервно озирался. – С этой девой у него не клеится, значит, теперь ему надо подраться, а не то лопнет.

– Но он же сам велел его останавливать, если что!

– Ты хочешь, чтобы я дал ему по голове при всех этих кваргах? Вот и я не хочу. Если драться – он сейчас самому Фенриру морду на задницу натянет. А держать это в себе – его разорвет. Пусть выделывается, если уж такое дело…

Сёльви вздохнул: чтобы спустить напряжение, у Торварда не оставалось другого выхода, кроме драки. Тоже не самый лучший выход, но раз уж дружина шла за своим вождем, зная, что он проклят, последствия приходилось делить на всех.

– Ты еще не просил моего гостеприимства, а значит, не смеешь упрекать меня и мой род! – в негодовании воскликнул сам Сигмунд хёвдинг.

– А потому что нет здесь никого, при ком я не смел бы хоть чего-нибудь! – Торвард опять усмехнулся, еще веселее – все это явно доставляло ему даже большее удовольствие, чем общество Альделин. – Кто помешает мне говорить что я хочу и о ком хочу?

– Конунг, твоих гостей оскорбляют в твоем доме! – взвизгнула фру Оддрун. – Был бы здесь твой сын, мой муж, Эдельгард ярл, он бы такого не потерпел!

– Ну, из твоего дома, Рамвальд конунг, я могу и выйти. – Торвард бегло глянул на хозяина. Тот и правда остро жалел об отсутствии Эдельгарда ярла и его дружины. – А вот выйдет ли со мной тот, кто мной недоволен, или предпочтет покрепче запереть изнутри дверь?

– Я никого не боюсь! – Вемунд надменно поднял голову. – Не думай, что твой наглый вид и твоя сомнительная слава кого-то здесь запугали! Кварги тоже умеют держать в руках оружие!

– Не зря же конунгу фьяллей понадобились одежда и башмаки – не так давно их кто-то раздел до нижних рубашек! – добавил Сигмунд хёвдинг. —Хотелось бы знать кто!

– Ты узнаешь об этом, – прямо-таки благосклонно пообещал Торвард. – Чуть позже.

Уже начало темнеть, с серого неба, сплошь затянутого низкими облаками, падал мелкий редкий снег. Все гости конунгова пира высыпали во двор. Трехсотенная дружина фьяллей сгрудилась возле своих гостевых домов, кварги столпились у ворот и перед хозяйским домом, но площадку перед самыми дверями оставили свободной.

– Торвард конунг, не нарушай священных законов! – убеждал гостя Рамвальд конунг, которому кто-то из домочадцев криво набросил на плечи меховой плащ. – Ведь сейчас йоль, и все люди обязаны соблюдать мир! Так повелели сами боги!

– В йоль богам положено приносить жертвы. Один из нас станет этой жертвой, а ты потом будешь несколько лет собирать отличные урожаи и прославишься как хороший конунг! Я собираюсь посвятить мою победу Фрейру, и он будет доволен!

– Но у нас уже лет двести не приносят человеческих жертв!

– Потому у вас и несчастья одно за другим. Я слышал, вас замучили набегами эберы и бурги – или это не так? И еще какой-то черный мор вам приперли с юга, чтоб его тролли взяли.

– Торвард конунг, я еще раз прошу тебя: опомнись! Я все улажу! Если кто-то из моих людей был дерзок с тобой, я готов извиниться и заплатить тебе за оскорбления. Я дам тебе хорошие подарки, твоя честь не пострадает. Торвард конунг! Во имя дружбы, которая была у меня с твоим отцом!

– Оставь, Рамвальд конунг, – Торвард отмахнулся. – Если мне нужны подарки, я сам их возьму. Меня тут обвиняют, что я ничего не делаю, чтобы порадовать гостей. Петь песни, слагать стихи и рассказывать саги я не умею, к тавлеям тоже что-то никакой охоты. Единственное, что я умею делать очень хорошо, – так это драться. Порадуем же твоих гостей хорошей дракой.

– Но мои гости вовсе не так уж и скучают…

– Зато скучаю я ! А этот парень, – Торвард окинул взглядом Вемунда, которому отец и несколько старших хирдманов давали наставления, – все равно рано или поздно захочет со мной подраться – так зачем ему искать меня по всем семи морям? Мы уже встретились, так отчего же не дать ему попытать счастья!

– Нужно назвать условия поединка… – начал Бергфинн Тюлень.

– К троллям условия! – рявкнул Торвард, терпение которого подошло к концу. – В бою не бывает условий! В бою с одной стороны бывает сильный, а с другой – труп! Ну, ты, Сигурд, или как тебя там! Бери топор и сейчас выясним, кто из нас кто!

Вемунду тем временем принесли стегач и даже кольчугу, и он поспешно натягивал все это, бросив полушубок на руки дренгам. С другой стороны кто-то держал щит, хирдманы выбирали ему подходящий боевой топор.

Оруженосец Торварда, Регне, в растерянности огляделся – кольчуга и стегач его вождя остались в сгоревшем доме, а новые были заказаны, но еще не готовы. Щиты, правда, мастера уже доставили, и секира его, с драконом, выложенным на лезвии золотой проволокой, тоже уцелела.

– Поискать у них кольчугу? – спросил Регне, но Торвард мотнул головой:

– К троллям кольчуги! Держи!

Он несколькими рывками расстегнул пояс, бросил его Регне и быстро стянул разом обе рубахи. Кварги загудели: раздевается перед боем только берсерк. Падал снег, но Торвард не боялся холода; неукротимая сила, что жгла и томила его изнутри, грозила разорвать на куски, если не найдет выхода, и ему мешали не только доспех и одежда, но даже собственная кожа. В женщинах, попадавшихся на пути, он не находил того, что искал, и его застоявшаяся темная сила, не имея выхода в любви, искала выход хотя бы в драке. К тому же он понимал, что противник значительно уступает ему в силе и опыте, поэтому мог позволить себе пренебречь защитным снаряжением и этим самым запугать зрителей и противника еще до поединка. Халльмунд про такое его поведение говорил, что конунг «выделывается», хотя сам Торвард называл подобный способ показать себя более грубым словом.

– Чего вытаращились, как бабы! – крикнул кваргам Эйнар Дерзкий. Он тоже побледнел, понимая, что вождя охватил новый приступ безумия, который может иметь самые неприятные последствия для всех, но оставался верен себе. – Между прочим, наш конунг неуязвим для железа! Еще когда он родился, кюна Хёрдис купала его в крови пещерного тролля, и теперь его невозможно ранить железным оружием! Эти чары называются «кольчуга Харабаны», и ими владеет на всем свете одна только мать нашего конунга!

Все это было чистое вранье, и любой мог бы это понять, видя старые, побелевшие, и несколько более свежих шрамов на теле Торварда, особенно самый последний, сзади на ребрах, куда его ударило копье во время недавней битвы в Аскефьорде. Но никто не задумался об этом сейчас. При свете многочисленных факелов, в густеющих сумерках, смуглая полуобнаженная фигура Торварда с золотыми браслетами на запястьях, с длинными черными волосами и с хищно блестящим топором в руке выглядела дикой и жуткой. Казалось, это не человек, а один из тех страшных зимних духов из потустороннего мира, которые проникают в мир людей через ту дверь, что неплотно прикрыта в самую важную, переломную точку года, и для защиты от которых в дни зимнего солнцеворота проводят так много старинных охранительных обрядов.

– Иди сюда! – почти ласково позвал Вемунда Торвард, выходя вперед со щитом на левой руке и с топором в правой. – Иди, не бойся! Убей меня! Ты видишь, это так легко! Один точный удар – и со мной будет покончено. Как все будут восхищаться тобой! Ты прославишься навеки, тебя будут звать Убийцей Торварда и слагать о тебе саги, как о Сигурде Убийце Дракона. Я ведь ничуть не лучше дракона, правда? Я даже более опасный противник, потому что я есть на самом деле, я не в саге, я здесь и сейчас! Ну, убей меня! А иначе твой род будет опозорен и тебя запомнят как сопливого мальчишку, который намочил штаны еще до того, как получил первый удар!

И самым страшным было то, что он не притворялся: Торвард желал победы Вемунду не менее сильно, чем тот сам. Он хотел умереть, он старался облегчить противнику его задачу, но сам чувствовал, что взамен ненадетой кольчуги вокруг него смыкается невидимое кольцо защитных чар, более действенных, чем самое крепкое железо. Он бился изнутри об это кольцо и ничего не мог поделать; он был пленником своего двойного проклятья и бесился, потому что собственная мощь приносила ему полную противоположность того, чего он хотел.

Оцепеневший поначалу Вемунд опомнился, услышав такие оскорбления, и подался вперед. Торвард легко отбил щитом его первый выпад и крикнул:

– Убей меня, ну! Только помни: тот, кто убьет меня, возьмет на себя мое проклятье! И этим я буду отомщен гораздо лучше, чем отомстил бы за меня кто-то другой!

Вемунд был крепким и самолюбивым парнем, и трусом его никто не назвал бы. Настоящего боевого опыта ему недоставало, но сейчас, внезапно очутившись лицом к лицу с потомственным военным вождем, он собрал всю свою силу и волю, вспомнил все, чему его учили, и был полон решимости не отступить, и если погибнуть, то достойно. Для его мощной фигуры с длинными сильными руками топор был вполне подходящим оружием, и Вемунд, торопясь закончить это все побыстрее, один за другим наносил удары с широким замахом, целя то в голову, то в ноги. Но Торвард с легкостью уходил из-под ударов, принимая и отводя их щитом. Вопреки общим ожиданиям, сам он не шел вперед и только отбивался. Крепкое дерево щита, обшитое дубленой кожей, трещало, но пока держалось. Однако хоть на первый взгляд и создавалось впечатление, будто конунг фьяллей подавлен напором соперника, опытные люди понимали, что это не так и что ничего хорошего Вемунда не ожидает. Из них двоих он устанет первым, а опыта для дальнейших действий у Торварда гораздо больше.

И вот, когда уставший Вемунд на миг остановился, переводя дыхание, Торвард, мгновенно поймав заминку, нанес сильный удар в бедро под щит. В таком положении щит почти наверняка будет пробит насквозь, и Вемунд попробовал отскочить, но Торвард без промедления ударил снова, уже вверх, в плечо. Вемунд успел закрыться, лезвие топора с треском и хрустом врубилось в кожу и доски щита и в нем застряло. Многие гибнут именно в такие мгновения, не успевая освободить оружие, однако Торвард, не дав противнику времени этим воспользоваться, мощным ударом ноги в щит отбросил Вемунда с его щитом прочь, освобождая топор.

Отброшенный толчком, Вемунд невольно сделал несколько шагов назад, пытаясь выиграть хоть пару мгновений, чтобы отдышаться и сообразить, что делать дальше. Сейчас он со всей ясностью почувствовал, что слава Торварда конунга как одного из лучших бойцов Морского Пути – не пустой звук.

Они обменялись еще несколькими ударами, и один раз кольчуга спасла Вемунда от серьезной раны – лезвие Торвардовой секиры скользнуло по плечу. Но самому Вемунду хотя бы задеть противника никак не удавалось. Торвард стал двигаться быстрее, именно теперь, когда его соперник уже не мог выдерживать такую скорость, и всем свидетелям этого поединка с каждым мгновением становилось страшнее. Дракон как никогда был близок к тому, чтобы сбросить человеческую шкуру и предстать в настоящем облике. Как одержимый злым духом, Торвард бросался на противника, который уже перестал делать выпады, а все силы сосредоточил на обороне. Одержимость кипела и бурлила в нем, и казалось, что стоит нанести ему лишь одну царапину, как злой дух вырвется наружу и смерчем снесет все вокруг – постройки, людей, сам Ветровой мыс, и камни полетят по воздуху, будто легкие осенние листья. Его небрежная, надменная лень исчезла, он двигался так стремительно, так легко угадывал наперед все действия Вемунда, как будто только драка и была его естественной стихией. Он был точно рыба, которая вынужденно странствовала по суше и вдруг оказалась в воде! И это была хищная рыба, она расправлялась с противником, играя и получая удовольствие от своей силы. Он словно бы растягивал удовольствие, откладывал тот сладкий миг, когда лезвие его топора попробует горячей крови врага.

От щитов у обоих к тому времени оставалось по несколько изрубленных досок на ручке с умбоном, и от последнего удара Вемундову щиту пришел конец. С досадой отбросив обломки, он взял топор обеими руками и решительно шагнул вперед. Это кружение уже вымотало ему душу. Торвард тоже отбросил почти бесполезный щит и подался ему навстречу. Он видел, что по ходу поединка они сдвинулись к самому краю двора и теперь у Вемунда за спиной – стена хлева. Нанеся несколько быстрых ударов подряд, он вынудил противника отступить, и Вемунд обнаружил стену только тогда, когда уперся в нее спиной и понял, что пятиться и уклоняться больше некуда.

По жесткому лицу Торварда он видел, что тот собирается именно сейчас с ним покончить и что эта стена, эта холодная земля – последнее, что он запомнит в жизни. Торвард сильно ударил топором сверху вниз, но Вемунд успел подставить свое древко под древко Торвардова топора и несколько ослабить удар. Торвард резко дернул свое оружие на себя и, зацепив топор Вемунда словно крючком, чуть не оставил того с пустыми руками. Вемунд сумел удержать топор, но от рывка невольно наклонился вперед. И немедленно получил жестокий удар прямо в лицо.

Кровь хлынула из рассеченного лба, заливая глаза; от боли Вемунд покачнулся, ничего не видя и пытаясь восстановить равновесие, а Торвард, уже никуда не торопясь, нанес ему точный удар по ноге. Он уже мог убить противника, но затягивал поединок, словно питаясь ужасом и потрясением зрителей, которые не могли ни вмешаться, ни отвести глаз.

Вемунд упал, и Торвард даже позволил ему подняться – он видел, что даже просто стоять на ногах его противник уже не может. Из последних сил, пытаясь разогнуться, Вемунд вслепую отмахнулся топором на уровне пояса, пытаясь хотя бы отогнать противника, чтобы вытереть лицо. Однако Торвард, приняв удар на древко, ответил ударом обуха в голову. И Вемунд снова упал.

Над толпой зрителей к тому времени уже висел сплошной стон, и Сигмунд хёвдинг невольно, безотчетно делая шаг за шагом, подошел к противникам почти вплотную. Торвардовы телохранители тоже приблизились и были наготове, чтобы не позволить никому вмешаться. Казалось, что все уже кончено. Но Вемунд все-таки поднялся. Если бы он остался лежать, то мог бы выжить, потому что его раны, хоть и обильно кровоточили, смертельными не были и Торвард оставил бы в покое противника, лежащего на грязной окровавленной земле. Не сопротивляясь, тот уже не был ему интересен. Но Вемунд не хотел так лежать и, на свою беду, с упрямством и силой молодого самолюбия, поднялся, опираясь на топор и цепляясь за ту же предательскую стену хлева.

Зрители закричали, видя, что он еще жив, хотя никто уже не верил в возможность его победы. Лицо Вемунда было сплошь залито кровью, кровь текла из разрубленного бедра и смешивалась на одежде с мокрой грязью, он дышал тяжело и пошатывался, помертвевшими пальцами сжимая рукоять топора. А Торвард стоял перед ним как само воплощение злой судьбы, просто дожидаясь, когда можно будет ударить снова. По его лицу было видно, что пощады не будет. Попытавшись рукавом стереть с лица кровь и грязь, чтобы хоть что-то увидеть, Вемунд, лишь смутно угадывая, где находится противник, еще два раза взмахнул топором, но Торвард без труда уклонился.

А потом сделал шаг вперед, вывернул топорище из ослабевшей руки противника и этим же собственным топором Вемунда нанес удар в шею. Эта игра ему надоела. Вемунд упал в последний раз, и теперь никто уже не ждал, что он поднимется.

– Мой сын! – вскрикнул Сигмунд хёвдинг, с трудом веря в тот ужас, что творился прямо у него перед глазами. – Он убил моего сы… Он нарушил законы, он убил во время йоля! Он одержим! Убейте его!

И первым бросился на Торварда, а за ним остальные кварги, на ходу выхватывая оружие.

А фьялли, уже давно готовые к чему-то подобному, дружным строем, с боевыми кличами, устремились им навстречу. Свое оружие они сохранили, да и гости конунга, собравшиеся на пир, имели при себе разве что по мечу. Но, в отличие от них, фьялли были всегда готовы к бою и закалены многолетними совместными походами. В усадьбе конунга собралось в этот вечер даже больше трехсот человек, но гостям недоставало сплоченности и решительности. Телохранители тут же сомкнули щиты, прикрывая конунга, но Торвард выхватил щит у Кетиля и снова бросился вперед.

Фьялли успешно теснили кваргов, взвыли берсерки, приходя в боевое неистовство, клинки гремели, кричали раненые, на дворе закипела настоящая битва. Женщины в ужасе пробирались в дом за спинами дерущихся, рабы и работники забились по углам, из ворот лезли то ли помощники, то ли любопытные, но во дворе была такая теснота, что попасть внутрь было уже невозможно.

Торвард бился сильно и яростно, стараясь выплеснуть до дна ту темную силу, что переполняла его, но у нее, казалось, не было дна. Из груди его рвался дикий крик, как от нестерпимой боли, хотя он вовсе не был ранен, и от этого крика у его противников слабели ноги и оружие выпадало из рук.

Разбрасывая хирдманов и телохранителей, он пробивался к дверям дома, где находился сам Рамвальд конунг. Тот, сначала оцепенев при виде неожиданного побоища, теперь тоже выхватил меч и готов был достойно встретить гостя, внезапно ставшего врагом. Ему совершенно не хотелось вставать на пути этого безумца, но отступить на глазах у подданных он не мог. Его собственные телохранители встали сомкнутым строем, но Асбьёрн, Гудбранд и Ормкель набросились на них, отвлекая на себя, выбили одного и разорвали короткий строй, не давая щитам противника сомкнуться снова.

И Торвард оказался перед Рамвальдом. От первого удара тот закрылся щитом, но Торвард, намеренно всадив лезвие в доски щита, с силой дернул и вырвал щит из рук Рамвальда, оставив одну рукоять. Конунгу кваргов, в его почтенные годы, при его образе жизни и миролюбивом нраве, слишком давно не приходилось драться самому, и тем более он не ждал, что смертельная схватка ждет его во дворе собственного дома, в разгар йольских праздников. От толчка Рамвальд конунг покачнулся и, не успев вовремя восстановить равновесие, чуть не выронил меч и с размаху вонзил конец клинка в землю.

Будь у Торварда какое-то оружие в руках, этот миг стал бы для Рамвальда последним. Но Торвард, оставшись с пустыми руками, шагнул к хозяину дома, вырвал меч из его ослабевших пальцев, а свободной рукой взял за горло.

Кто-то закричал, битва у самого дома стихла. Опустив клинки, кварги смотрели, как конунг фьяллей одной рукой прижал их собственного седовласого повелителя к стене дома, а второй поднес к его лицу его же, Рамвальда, собственный меч с богатой позолоченной рукоятью.

– Я… мог бы… и тебя… – прерывисто, тяжело дыша, прохрипел Торвард.

Поняв, что его еще не убивают, Рамвальд конунг приоткрыл глаза. Жесткие, как железо, горячие и дрожащие от напряжения пальцы держали его за горло, а совсем рядом было смуглое, искаженное мучительной болью лицо, и две слезы ползли из глаз по щекам, поросшим черной щетиной. Белый старый шрам, шедший от правого угла губ до самого края челюсти, еще был виден и казался продолжением рта. Лицу Торварда это сейчас придавало сходство с мордой смеющегося тролля. Но Торвард не смеялся. Сейчас, при виде этого изломанного лица, становились ясны и его небрежная, надменная лень, и его лихорадочное веселье. У всего этого в основе была непрерывная, мучительная внутренняя боль, с которой он не мог справиться.

– Я мог бы и тебя… заставить платить мне дань, как Асмунда, – прохрипел он, с трудом переводя дыхание. – Я мог бы убить тебя, раз уж никто здесь не в силах сделать доброе дело и убить меня. Но ты принял меня как гостя… Я предупреждал, что я плохой гость, но я ничего не могу с этим поделать. Если уж меня занесло к вам, значит, так вам не повезло. Но я пришел к вам как гость, и вы меня приняли. Поэтому разойдемся мирно. Скажи твоим людям отойти.

Он ослабил хватку, дав Рамвальду конунгу выпрямиться.

– Назад. – Рамвальд вяло махнул рукой. – Все назад… Прекратите…

– Повеселились и хватит! – сказал вслед за ним Торвард, и его низкий хриплый голос как никогда был похож на рычание дракона. – Завтра мы уйдем. Только ты, конунг, сегодня переночуешь с нами, а завтра проводишь нас до кораблей. Просто чтобы убедиться, что все в порядке.

Остаток вечера перевязывали раненых и приводили в порядок двор. У фьяллей оказалось шестнадцать убитых, у кваргов – тридцать с лишним. Ранен был и Сигмунд хёвдинг. Наученные недавним опытом, фьялли устроили Рамвальда конунга на ночь в одном из своих гостевых домов, а в другом, по просьбе самого конунга, ночевали Бергфинн Тюлень, Гейрфинн Уздечка и еще двое знатных людей. Фьялли хотели точно знать, что у них снова не загорится крыша над головой, но дозоры на ночь выставили и те и другие. Внутри одной усадьбы это выглядело особенно странно и тревожно – словно два враждующих войска по какой-то удивительной причине устроились на ночлег вместе, чтобы завтра продолжить сражение. Йомфру Альделин всю ночь плакала от страха, втайне упрекая себя, что чуть было не полюбила это чудовище. Да он и ее разорвал бы на части, позволь она ему выплеснуть все то, что таилось в нем! Фру Оддрун причитала, напоминая, что она-де предупреждала, что дружба с ведьминым сыном до добра не доведет, и только глупая Эльдирид хихикала, любопытными круглыми глазами наблюдая всеобщее смятение.

– А говорят, что он проклят! – приговаривали хмурые хирдманы Рамвальда, понимая, что эта битва в собственном доме ими проиграна. – А дерется, как три великана! И другие бы не отказались от такого проклятия!

Утром Рамвальд конунг лично проводил Торварда с дружиной до кораблей. Точнее, фьялли взяли с собой хозяина дома, собравшись уходить.

– Не ждал я, что наша встреча так окончится, – с печалью говорил Рамвальд конунг, пока хирдманы сталкивали корабли в воду. – Я был дружен с твоим отцом… почти всегда. Раз, помнится, мы столкнулись с ним у берегов Дал Риады, но мы оба были тогда очень молоды, а тебя и даже Эдельгарда ярла еще не было на свете… Но это острова, мы делили будущую добычу. А так, чтобы в моем собственном доме… Говорят, ты хочешь завоевать весь Морской Путь и стать его единственным конунгом?

– Ты меня спрашиваешь, говорят ли это? – равнодушно ответил Торвард. Сегодня он был спокоен и даже вял, словно вчерашняя вспышка выжгла его душу и оставила без сил.

– Нет. Я спрашиваю, правда ли ты хочешь завоевать весь Морской Путь.

– Неправда. На самом деле я хочу умереть.

Рамвальд конунг посмотрел ему в лицо. В такое было трудно поверить.

– Я действительно проклят. Фрия Эрхина наложила на меня заклятье, что ни одно мое желание не будет сбываться, и чем желание сильнее, тем невозможнее его исполнение. А моя мать сверху наложила другое заклятье – что сильнее всего я буду хотеть смерти. Я хочу умереть. Но именно это мое желание не исполняется! И чем решительнее меня хотят убить, тем сильнее надежда, что мое желание умереть сбудется, и тем больше сил во мне просыпается, чтобы отразить опасность. Я не хочу, но мое проклятье меня заставляет, я хочу умереть, но вместо этого убиваю! Это замкнутый круг, опасный и для меня, и для моих врагов. Я буду носить мое проклятье по всем морям, пока не найдется человек с такой сильной удачей, которая одолеет его!

– Такой человек найдется, – пообещал Сигмунд хёвдинг. Держа на перевязи раненую руку, он тоже пришел посмотреть, как уходит в море кровный враг его рода. – Обязательно найдется.

– Не сомневаюсь. – Торвард окинул его взглядом и опять улыбнулся своей новой диковатой улыбкой, от которой его лицо посветлело, а правая половина рта приподнялась. – Но даже если ты родишь еще десять сыновей взамен этих двух, едва ли этот человек будет среди них. Потому что этот человек – я сам!

«Ушастый» уже качался на мелкой волне, и Торвард вспрыгнул на борт. Гребцы взялись за весла, и оба корабля двинулись вдоль мыса в сторону открытого моря. Торвард стоял на носу, повернувшись спиной ко всему тому злу, которое сюда принес.

– Конунг, а это правда? – окликнул его Эйнар с одной из передних скамей.

– Что? – не оборачиваясь, бросил Торвард.

– Ну, насчет проклятья. Что его возьмет тот, кто тебя убьет.

– Ты лучше сам скажи, откуда ты взял эту дикую «кольчугу Харабаны», – ответил Кетиль Лохматый. – Я-то с конунгом уже лет шесть, почитай, а впервые про нее слышу!

Хирдманы на носу корабля негромко засмеялись.

– Эйнар у нас теперь провидец! – заметил Сёльви. – Он ведь предрекал, когда мы сюда шли, что здесь мы найдем не пиво, а брагу воронов!

– Ворона он, а не провидец! – бурчал Ормкель. – Каркает, каркает…

– Ты, Эйнар, забудь эти твои глупости раз и навсегда! – мрачно бросил Гудбранд с передней скамьи. – Я ведь помню, как ты после той битвы с туалами острил насчет раны на спине. И после этого, когда Бергвид пришел в Аскефьорд, конунг получил копье в спину! Если бы он не выжил, я бы тебя убил, клянусь Тором! И убью, если такое еще хоть раз повторится!

– Так как же, конунг? – Ничего не ответив на этот справедливый упрек, ибо отвечать было нечего, Эйнар опять посмотрел на Торварда.

– Не знаю, – помолчав, отозвался тот. – Но может быть и так. Я теперь ничего о себе не знаю. Ну! – Он повернулся лицом к своей дружине. – Раз уж мое проклятье не дает мне жить мирно, пойдем туда, где нужно воевать! Пойдем к уладам. Это, я помню, весьма воинственный народ с отважными вождями. Пойдем туда и поищем, нет ли там такого удачливого человека, чтобы снести мне голову!

И дружина засмеялась и радостно закричала при этих странных словах. Даже под грузом проклятья Торвард конунг в глазах своих людей был сильнее и удачливее всех. И они твердо верили, что даже в таком состоянии он одолеет кого угодно и что все нападки его врагов кончатся очень плохо именно для последних.

Глава 3

Когда чужие корабли скрылись в море за горловиной Камбифьорда, пришла пора подсчитывать убытки. Округа Гребневой горы гудела, стонала и причитала. Все ближайшие дома были обобраны: фьялли унесли не только одежду и припасы, но и все ценное, что сумели найти: родовые серебряные кубки, украшения женщин, хоть сколько-нибудь стоящее оружие.

– Радуйся, хозяйка, что они не увезли на рабский рынок твоих дочерей и не подожгли ваш дом на прощание! – говорил Бьярни фру Ингунн, жене Ульва Седой Шкуры.

– А чем я буду кормить моих детей, ты мне скажи! – Хозяйка сжимала руками голову, глядя на пустую кладовку с рассыпанным по полу зерном. – Чем! Нам теперь до следующей осени сидеть на одной рыбе!

Бьярни было нечего на это ответить. Он пришел, чтобы оценить размер соседских убытков и выяснить, не смогут ли те уделить что-нибудь погорельцам. Но эти надежды не оправдались. Самим хозяевам теперь не хватало ни еды, ни одеял. Но если рыбу можно наловить в море, а дичи настрелять в лесу, так что голодная смерть жителям Камбифьорда все-таки не грозила, то восполнить прочие потери не так легко. Ни пива, для которого нужен ячмень, ни хлеба им теперь не увидеть вплоть до нового урожая. Оставшихся овец резать нельзя, иначе не хватит для воспроизводства стада, и новые накидки взамен унесенных можно получить, только охотясь на лесных зверей. И помогать домочадцам Камберга, отчасти виновным во всеобщем разорении, никто не хотел. Если бы не их доблесть, оставившая фьяллей в одних рубашках, чужаки, быть может, и не пошли бы по окрестностям.

Правда, совсем без крыши погорельцы не остались. К счастью, еще летом Сигмунд хёвдинг начал строить новый дом в двух роздыхах от Камберга – предполагалось, что туда с выделенным имуществом и частью стада переберется Арнвид, когда женится. Свадьба была назначена после весеннего тинга, но теперь родичей невесты следовало предупредить, что она отменяется, причем навсегда. И жилье Арнвиду больше не понадобится. Его кости остались под обугленными развалинами родного дома, и домочадцы даже не решались искать их там. В округе считали, что самое умное теперь – просто насыпать сверху курган и принести жертвы, чтобы успокоить духов, а больше ничего не трогать.

Новый дом был еще не покрыт крышей и не проконопачен, но полусотне человек нужно где-то жить, поэтому в тот же день, когда фьялли ушли, Бьярни поднял своих людей на работу. Свейн Сермяга одолжил им ножи и лопаты, чтобы резать мерзлый дерн, и крышу удалось покрыть. У него же нашлись запасы сухого мха, чтобы конопатить стены, и уже через два дня в новом жилище можно было разводить огонь. Часть мужчин стучала топорами и молотками, сколачивая лежанки, скамьи и столы, другая часть была в лесу с одолженными луками или в море. Лодки и снасти, к счастью, хранились в корабельном сарае на берегу и уцелели. Даже посуду пришлось брать взаймы у тех из соседей, кто жил подальше от моря и не повергся разграблению. Ложки, миски и чарочки спешно вырезали новые. Каждая иголка и гребешок теперь стали драгоценностью – как любая вещь, которую не замечаешь, пока она есть, но которая оказывается нужна каждый день! Сколотили отхожее место и баню, из лесных сараев привезли сено для коров и лошадей, и через неделю-другую жизнь можно было считать налаженной. Хотя, конечно, с прежней она не шла ни в какое сравнение.

Всем домочадцам приходилось работать не покладая рук, и за хлопотами Бьярни почти позабыл о том потрясающем открытии, которое сделал той страшной ночью. Но домочадцы не забыли. Теперь, когда Бьярни остался единственным мужчиной из хозяйской семьи, все безоговорочно признали его главенство. Его распоряжений никто не оспаривал. Со всеми его решениями соглашались, тем более что распоряжался он дельно и толково. В том, что дней через десять погорельцы опять стали семьей в доме, а не толпой голодных бродяг, была немалая его заслуга.

– Когда хёвдинг вернется, ему все-таки будет где голову преклонить! – с грустным удовлетворением говорила фру Лив, оглядывая свое новое убогое благополучие. – Все-таки ему не придется просить приюта в чужом доме. А он, я надеюсь, привезет серебра или какие-то хорошие подарки от Рамвальда конунга, и мы сможем купить хороших одеял и всего, чего нам еще не хватает.

Йора вздыхала в ответ. Она разом лишилась всего своего приданого, всех нарядов и украшений. Все, что она с такой любовью и надеждой готовила несколько лет, сгорело в сундуках дома и стало чем-то вроде погребальных даров Арнвиду и прочим погибшим. По брату она плакала каждый день, не в силах так быстро привыкнуть к мысли, что его больше нет.

Время потихоньку шло, жизнь налаживалась, но вместе с тем крепло осознание, что усадьба погибла и вся прежняя жизнь разрушена, что их старого дома уже нет и не будет, не будет вещей, привычно окружавших ее с детства, и ковшичка с утиной головой, знакомого до последней щербинки, и ковров, частью полученных в подарок от знатных гостей, частью вытканных своими руками. Нет девичьей, которую она помнила с рождения, нет лежанки, нет стен, в которых она помнила каждую щель. Прежняя жизнь пропала, и при мысли о невозвратности потерь в груди становилось больно. Погибли родовые столбы, те самые, которые при переезде на новое место полагалось брать с собой. Теперь нужно искать хорошего резчика и делать новые. И это будут не просто новые опоры крыши. Это означает, что сам род как бы начинается с начала.

Возвращения хозяина домочадцы ждали и боялись. Так хотелось скорее ощутить себя вновь под защитой вождя и его дружины, но страшно делалось при мысли, что придется рассказать ему о набеге и гибели Арнвида. У него больше нет старшего сына, а значит, теперь он обязан мстить, и эта битва у них не последняя. Хочешь не хочешь, а к лету им ради собственной чести придется готовить поход к берегам Фьялленланда. И это очень не нравилось Йоре. Как ни жаль ей было погибшего брата и прочих, она понимала, что благоразумным людям ни в коем случае не следует искать новой встречи с Торвардом, конунгом фьяллей. Этот ураган пронесся над их головами, причинив все же меньше вреда, чем мог бы, и уже за это следовало благодарить богов.

– Теперь Вемунд будет обязан искать Торварда конунга, чтобы отомстить! – говорила Йора. – Я не хочу, чтобы он это делал! Да, я знаю, что наша родовая честь требует этой мести, но я боюсь остаться совсем без братьев!

– Не грусти, ведь есть еще я! – улыбаясь, утешал ее Бьярни. – А третьему брату в сказках обычно везет!

– Но не хотела бы я, чтобы меня похитил великан и ты мог показать твою удачу, спасая меня, когда двум старшим братьям великан оторвет головы!

Сигмунд хёвдинг вернулся неожиданно быстро. Его корабль не заметили вовремя, и на берегу его никто не встречал, только матушка убогого Хринга, оказавшаяся поблизости, указала ему, где искать домочадцев.

Увидев на месте своей усадьбы пепелище, Сигмунд не так чтобы удивился, а только крепче сжал зубы. Достойный человек должен мужественно встречать удары судьбы, и уже вскоре хёвдинг с дружиной приближался к своему новому дому.

Все домочадцы высыпали ему навстречу, фру Лив выбежала без плаща, на ходу утирая слезы. Она плакала и от радости, что ее муж и защитник наконец-то вернулся, и от горя по Арнвиду, о чьей смерти ей придется сейчас рассказать. Обняв мужа, она повернулась, с раскрытыми объятиями выискивая глазами второго сына, но его не было.

– А где же Вемунд? – растерянно спросила она. – Он остался у конунга?

– Нет, – сказал Сигмунд хёвдинг и опустил глаза.

Тело Вемунда лежало на корабле. У хёвдинга хватило бы мужества объявить свои новости как подобает, но он не был готов к тому, что Арнвид тоже его не встретит.

Из-за спины матери вышла Йора с рогом в руках – для этого случая выменяли медвежий окорок на бочонок пива. Сигмунд хёвдинг взял рог здоровой рукой и приподнял.

– Благодарю богов за мое возвращение домой и прославляю память моих сыновей, Арнвида и Вемунда, которые оба сейчас в Валхалле, – сказал он.

Женщины и прочие домочадцы в изумлении смотрели на него, не веря своим ушам.

– Сын мой Вемунд погиб в Винденэсе, на поединке с Торвардом сыном Торбранда, конунгом фьяллей. Он бился достойно, и я горжусь моими сыновьями…

Хёвдинг старался сохранить невозмутимость и твердость, но голос его пресекся, и ему пришлось опустить глаза. Все-таки тяжело отцу, как бы ни был он крепок духом и закален жизненными бурями, разом проводить в чертоги Одина двоих взрослых сыновей, свою опору, надежду и продолжение рода.

Фру Лив бессмысленно смотрела на него, а потом вдруг начала падать, как-то боком. Йора закричала. Она не могла справиться с собой, в сердце не вмещалась еще и эта неожиданная боль. Убив одного из ее братьев, Торвард конунг на этом не успокоился и перебрался в Винденэс, чтобы там погубить и второго! Как волк, рыщущий в ночи, он причинял страшное зло всем, кого касался, и сейчас Йора жалела, что он не сгорел в усадьбе вместе со всеми своими людьми. Напрасно они думали, что он просто ушел из Камбифьорда. Не собираясь спускать обиды, он отправился на поиски других членов семьи, чтобы подрубить род Сигмунда под самый корень. И этот второй удар показался Йоре еще сильнее первого. С мыслью о смерти Арнвида она со временем немного свыклась, но потеря Вемунда, которого она в Винденэсе считала в безопасности, от неожиданности показалась еще более жестокой. К тому же Вемунда она всегда любила больше: добрый и честный, ласковый и заботливый с домашними, не такой гордый и надменный, как старший брат, он был ей так же дорог, как Бьярни.

Сам Бьярни тоже тяжело переживал вторую потерю. В отличие от Арнвида, который с самого начала повел себя глупо, Вемунда обвинить было не в чем. Любой благородный человек пришел бы в возмущение, увидев то, что он видел, и родные могли гордиться тем, что именно он первым поднял голос против вконец обнаглевшего фьялля, вступился за честь своего племени. Но это делало боль Бьярни только острее. Сигмунд рассказал, как все происходило, и при этом рассказе все внутри у него переворачивалось от горя и гнева. Вемунд, хоть и был неплохим бойцом по меркам харада Камберг, не мог стать достойным и равным соперником конунгу фьяллей, и этот поединок с его стороны был чистым самопожертвованием. И безжалостным убийством со стороны Торварда конунга.

Одна только Йора смутно понимала, в чем тут дело. Она помнила, как Торвард конунг бился в руках своих телохранителей и стонал от невыносимой внутренней боли. Крови Вемунда жаждал тот же злой дух в нем, который едва не погубил Йору и причинял такие страдания самому Торварду. Но это не отменяло его вины и необходимости мести.

И вот теперь из троих сыновей у Сигмунда хёвдинга остался только один. Было ясно, что теперь Бьярни будет узаконен, тем более что он показал себя вполне достойным этого. Все соседи хорошо знали, что им было сделано, и пересказывали Сигмунду хёвдингу отзывы Торварда. «Один мужчина в доме у них все-таки нашелся» – в устах конунга фьяллей это была нешуточная похвала, и своими досадливыми словами, перемежаемыми крепкими ругательствами, Торвард против воли оказал Бьярни немалую услугу. И теперь хёвдингу стало понятно, почему там, на причале Винденэса, Торвард конунг сказал ему «даже если ты родишь еще десять сыновей взамен этих двух». Он-то знал, что Сигмунд хёвдинг уже лишился по его вине не одного, а двух сыновей. Вот почему он так охотно пошел на поединок с Вемундом и говорил, что «этот парень рано или поздно захочет со мной подраться», – он уже знал, что Вемунд имеет причину для кровной мести ему, и дал тому возможность попытать удачу, не откладывая. Пусть он не сказал об этом вовремя – но если бы младший сын Сигмунда тогда знал, что ему уже есть за что мстить противнику и помимо неучтивости к йомфру Альделин, разве бы что-то изменилось?

Но оценила жестокое благородство Торварда одна только Дельбхаэм.

– Он дал возможность тебе , сын мой, исполнить долг перед родом и снова отличиться! – сказала она Бьярни. – Конунг фьяллей носит в себе проклятье и сам является проклятьем семи морей, но он сделал тебя единственным сыном хёвдинга и еще сделает законным его сыном. Уважай его за это. Хорошего врага не стыдно уважать!

Эта женщина рассуждала как истинная дочь короля.

– Бьярни поступил правильно! – объявил Сигмунд хёвдинг, обдумав все произошедшее. – Мой дом был обесчещен насильственным вторжением, и лучше этому дому было умереть, чем терпеть позор. Я сам сделал бы то же самое, если бы у меня не оставалось никаких других средств отстоять свою честь. С малыми силами мой сын дал достойный отпор большой дружине могущественного конунга, и я горжусь тем, что у меня нашелся такой сын.

Слова эти были сказаны за столом Ивара хёльда, и через несколько дней о них уже знала вся округа. Бьярни после этого прославился. Соседи говорили, что всегда ожидали от него многого, но теперь он подтвердил их ожидания. Новость о королевском происхождении Дельбхаэм быстро распространилась, и все стали говорить, что-де всегда видели в Бьярни признаки благородной крови, несмотря на то что он считался сыном рабыни.

Время потихоньку шло, и если боль от потерь еще не утихла, то постепенно домочадцы Камберга обратились к другим заботам и даже некоторым радостям. Приближался Блосдаг – Ветродуй, Ветряной день, который считается последним днем зимы [9]. До настоящего прихода весны оставалось еще очень далеко: снег и не думал таять, а, напротив, шел каждый день, однако этому все радовались, ведь ясная погода в Ветродуй предвещает неурожайный год. Но в этот день просыпается богиня Фрейя, скованная долгим зимним сном, и вся округа готовилась, как всегда, радостно отметить пробуждение новой весны.

По обычаю, в каждой округе выбирают самую красивую девушку, чтобы она олицетворяла приход Фрейи, – в белой одежде, с двумя факелами в руках, она с наступлением темноты приходит в дом общего пира, чтобы принять дары и благословить праздник. Накануне Ветродуя все девушки с окрестных дворов и усадеб собирались вместе, чтобы выбрать Фрейю для завтрашнего торжества. В прежние несколько лет, с тех пор как Йора стала взрослой, собрание назначалось в усадьбе хёвдинга, но в этом году, помня обо всех печальных событиях, девушки сошлись в усадьбу Бобровый Ручей, у Эльвира хёльда. И то Йора узнала об этом случайно – несколько бродяг, которые в ожидании праздников всегда околачиваются возле богатых усадеб, рассказали о завтрашнем собрании, когда зашли погреться в Новый Камберг – так стали называть зимнее пристанище хёвдинговой семьи.

– Как же так? – делилась с Бьярни удивленная Йора. – Почему же я ничего не знаю? Почему же Ауд меня не предупредила? Может, кто-то от нее приходил, а мне не передали?

Но женщины и челядь на кухне только переглядывались и недоуменно пожимали плечами. От йомфру Ауд, дочери Эльвира хёльда, никто не приходил.

– Наверное, подумали, что ты не захочешь веселиться, потеряв обоих братьев, – устало вздохнула фру Лив.

– Но я… – Йора опустила глаза. – Да, я знаю, наверное, я должна остаться дома, но… Что же, Фрейя к нам теперь не придет?

– Я думаю, ты должна пойти! – Бьярни обнял ее за плечи. Все эти дни он изо всех сил старался подбадривать женщин и прочих домочадцев, не позволяя им лить бесполезные слезы. – Во-первых, я уверен, что и Вемунд, и Арнвид сейчас в палатах Фрейи – она же забирает к себе половину всех достойно павших, а оба наших брата были очень видные парни и должны непременно ей понравиться. Разве не так?

Йора согласно улыбнулась, и даже у фру Лив немного потеплели глаза. Уж конечно, сыновьям, которых она родила, не стыдно предстать и перед самой богиней!

– А к тому же ты – самая красивая девушка в окрестностях, – продолжал Бьярни. – Если ты не придешь, кого же, по-твоему, они выберут Фрейей? Эту долговязую Ауд или толстую Гудрун?

– Может быть еще Асхильд, – напомнила Йора. – Она красивая девушка.

– Красивая, как мечта, а нос у нее такой длинный, что на нем легко усядутся две вороны!

Йора засмеялась.

– Могла бы быть йомфру Ингебьёрг из Коровьей Лужайки, – добавила она. – Вот уж кто самая красивая девушка харада! Но до Коровьей Лужайки далеко, у них там свой пир и своя Фрейя. Я точно знаю, что это Ингебьёрг, у них просто больше некому.

– Эта йомфру Ингебьёрг – большая задавака и гордячка, вот что я скажу! – заметила Дельбхаэм. – Половина ее красоты замешана на спеси да еще на богатстве отца. Этот Халльгрим хёльд давно метит на место нашего хёвдинга – вот и тщится показать, будто у него и коровы самые удойные, и дочь самая красивая.

– Но она и правда красивая девушка. – Фру Лив вздохнула. Именно с йомфру Ингебьёрг, дочерью Халльгрима хёльда из усадьбы Коровья Лужайка, был помолвлен погибший Арнвид. – У нее большое приданое, и родня такая сильная и знатная.

– Но раз Коровья Лужайка так далеко, то у нас Фрейей должна быть только ты! – убежденно сказал Бьярни сестре. – И ты должна пойти. Правда, фру Лив, она должна пойти! Если ты теперь запрешься дома, никому от этого не станет веселее. Я надеюсь, что в этом году мы найдем для тебя отличного жениха, у тебя скоро появятся дети, и отец с матерью будут радоваться внукам. Так что оденься получше и пойдем. Я сам с тобой пойду. Тоже погляжу на девушек, а то ведь и Праздник Дис не за горами…

И он подмигнул сестре, намекая на гулянья и игры молодежи, которые часто заканчиваются обручением. Теперь, когда его признание законным сыном и наследником было делом решенным, он мог уже смело приглядываться к лучшим невестам округи, о которых прежде не смел и мечтать.

– Одеться-то мне и не во что. – Йора с грустью развела руками. – Хенгерок у меня теперь один. Хорошо, отец еще до… всего этого купил мне в Винденэсе то ожерелье из серебряных бусин, а не то даже Фрода из Сосновой Горки была бы одета наряднее меня!

На следующий день, ближе к вечеру, Бьярни и Йора, встав на лыжи, отправились в усадьбу Бобровый Ручей. Идти им мешал мокрый снег и ветер, они медленно брели, отворачивая лица от ветра, и когда добрались наконец до места, то оказались последними.

Бьярни остался в гриднице, толкуя с Эльвиром хёльдом о делах – хотя тинг еще не состоялся, его уже принимали везде как свободного и особенно рады были еще раз послушать о событиях перед йолем. И видя, как уверенно Бьярни держится с лучшими людьми округи, как умно и красиво говорит, никто бы не подумал, что этот парень – раб.

А Йора, вытерев мокрое и покрасневшее лицо, поправила ожерелье и вошла в девичью. Все девушки из ближних дворов и усадеб уже сидели здесь: дочь самого Эльвира, йомфру Ауд, и Фрода, дочь Берга Бороды, и длинноносая Асхильд с хутора Челнок, и три дочери Ульва Седой Шкуры – Ульвхильд, Тюри и Герд, и еще несколько других, кого Йора сразу не разглядела в полутьме.

– Здравствуйте все! – Она улыбнулась, радуясь случаю увидеть сразу всех подруг, которых не видела больше месяца – со времени поминального пира по братьям. – Ох, какой там снег валит. Мы еле дошли. Если бы не Бьярни, я бы и дороги не нашла, так и пропала бы в лесу.

– И ты пришла? – Гудрун словно бы удивилась.

– Конечно! – Йора тоже удивилась, почему бы ей не прийти.

– Хорошо! – поспешно сказала йомфру Ауд. – Садись сюда. – Она подвинулась, давая Йоре место на скамье возле себя. – Ну, кто хочет быть Фрейей в этот раз?

– Я хочу! Я! Нет, я! – Сразу несколько девушек вскочили с мест, особенно молоденькие – Тюри, Герд, которым было всего пятнадцать и тринадцать лет, а еще Эйда из Боярышника, которая хоть и не отличалась красотой, но была бойкой девушкой и всегда радовалась случаю побыть на виду.

– Пусть лучше Эйда будет! – поддержала последнюю Фрода, основательная девушка как сложением, так и суждениями. – Вы, малявки, еще успеете покрасоваться в белой рубахе с факелами, а Эйде давно пора замуж! Может, если она придет на пир такой красоткой, кто-нибудь наконец сообразит к ней посвататься.

– Так что же, теперь всякой старой колоде уступать, на которую никто не смотрит! – возмутилась Тюри, очень красивая девушка с пышной грудью, выглядевшая скорее на восемнадцать лет, чем на свои пятнадцать. – Ты еще старую Брюмлу предложи!

– Это я-то старая колода! – заголосила Эйда. – Это ты не успела женское платье надеть, а уже грудь вон рубашку рвет – хочешь небось, чтобы все мужики на тебя глаза пялили!

– А у тебя пялить глаза-то не на что – ты хоть еще сто лет проживи, такой груди не вырастет!

– Давайте, меряйтесь! – хохотала старшая из Ульвовых дочерей, Ульвхильд, которая была не честолюбива и в этих состязаниях не участвовала.

– Девушки, да вы с ума посходили! – унимала их Ауд, как хозяйка дома. – Зачем так кричать? Может, выберем Гудрун? Она еще ни разу не была Фрейей.

– А зачем еще кого-то выбирать, если есть Йора? – сказала Асхильд. – Вот ведь она сидит. Вы вроде говорили, что она не придет, но раз отец ее отпустил на праздник…

– Что ты, ей же нельзя! – воскликнула Фрода.

– Но почему, если родители разрешают? Со времени поминок уже второй месяц идет, так что же ей…

– Да не в этом дело! – зашептала Ульвхильд, делая глазами какие-то многозначительные намеки.

– А в чем? – удивилась Асхильд. – Йора, в чем дело? Почему тебе нельзя быть Фрейей?

Но Йора удивилась этому вопросу еще больше.

– Мне нельзя? – Она широко раскрыла глаза и оглядела молчащих подруг. На двух-трех лицах было недоумение, на некоторых – смущение, а на некоторых даже какое-то злорадное торжество. – Почему это мне нельзя? В прошлом году было можно. А я с тех пор не очень-то состарилась. Мне этой зимой только исполнилось восемнадцать!

– Хм, – сказала Гудрун, многозначительно глядя на нее. – Ну и что, что восемнадцать? Быть Фрейей на Ветродуй может только девушка. Здесь не годится та, которая уже не очень…

– Что – не очень?

– Не очень-то девушка.

– Что? – в изумлении повторила Йора. – О чем ты?

– Да о том, – с досадой пояснила наконец Ауд, прямая и решительная, не любившая всякие недомолвки. – Поговаривают, что ты уже не девушка. Поэтому я и не позвала тебя: и братья у тебя погибли, и честь твоя погибла – какое уж тут веселье?

– Моя честь погибла? – Йора в изумлении прижала руку к груди. – Ауд! О чем ты? Что вы придумываете?

– Мы не придумываем. Все же знают, что фьялли ночевали в вашем доме, когда убили твоего брата, и ты была там. И раз там были фьялли и сам их конунг, едва ли хоть одна женщина в доме этой ночью их миновала. Скажешь, тебя никто не трогал?

– Меня… нет… – в ужасе проговорила Йора, но чувствовала при этом, что ее изменившееся лицо выдает совсем другой ответ и что все верят лицу.

Ни одному человеку она не рассказала, что конунг фьяллей и впрямь пытался ее обесчестить той ночью. Ей было слишком неприятно и страшно все это вспоминать, а к тому же попробуй расскажи, как он бросил ее на пол и забрался ей под подол. Как доказать, что на этом он и остановился и что ее девичья честь все-таки в конце концов осталась ненарушенной? Да никто этому не поверит! Что конунга фьяллей остановили его собственные люди? Заступились за чужую девушку, добычу, как и все в этом доме? Над ней будут смеяться, попробуй она такое рассказать. И Йора вообще молчала обо всем. Но то ли кто-то в доме слышал ее крики и не сумел промолчать, то ли люди сами додумали то, чего никто не видел.

– Я – нет, нет! – твердила Йора, оглядывая лица подруг и видя, что ей не верит никто, даже добрая Фрода и Асхильд, с которой они всегда были наиболее дружны. Некоторые из подруг ей явно сочувствовали, некоторые были бы не прочь узнать подробности, но никто не верил, что ничего не было. И она не могла с чистой совестью клясться, что ничего не было , поскольку кое-что все-таки было! – Он меня не тронул!

– Он – это кто? – уточнила Гудрун.

– Торвард конунг! Ему было не до того.

– Ха! Будь он стар и болен… да и тогда у него полно здоровых мужиков в дружине! Но ты, прости, теперь никакая не Фрейя! Так все говорят – вот хоть в Коровьей Лужайке! Йомфру Ингебьёрг сама сказала: жаль йомфру Йордвейг из Камберга, не гулять ей больше в белом платье Фрейи!

– Ингебьёрг из Коровьей Лужайки так сказала? – Йора уже почти плакала, но ее слезы всех только убеждали, что подозрения справедливы. – Но как она могла? Откуда ей знать – она-то ничего не видела!

– Но вы-то не станете о таком говорить, это само собой!

– А чего она не видела? Что было-то? Ну, расскажи? – Ульвхильд подсела к Йоре, схватила за руку и затеребила. – Это был сам Торвард конунг? Ну, как это было? Тебе понравилось хоть немножко? Говорят же, что он красив, что кюна граннов в него влюбилась, из-за этого Асмунд конунг и стал с ним сражаться, когда они встретились в море. Как все было?

– Да не было ничего! – сквозь слезы твердила Йора.

– Ну, нам-то ты можешь рассказать! Расскажи, ну Йора, миленькая! – Ульвхильд просто подпрыгивала на скамье от любопытства. – Это ведь не какой-нибудь Хаки Кудрявый, это сам конунг фьяллей!

Но Йора, вырвав руку, вскочила со скамьи и убежала из девичьей. В гриднице она бросилась на грудь Бьярни, вставшему при виде нее, и разрыдалась от унижения и обиды. Бьярни, обняв ее, пытался успокоить и расспрашивал, что случилось. Эльвир хёльд и фру Альвгерд сочувственно вздыхали и многозначительно поджимали губы – они прекрасно понимали, что могло так расстроить этим вечером дочь Сигмунда хёвдинга.

Бьярни, узнав наконец о случившемся, был так возмущен, что рвался поговорить с девушками, но хозяева, а потом и сама Йора, немного пришедшая в себя, удержали его. Что он мог сказать такого, что не сказала бы она, чем убедить? Бьярни был оскорблен этой гнусной клеветой, но разбирательство принесло бы Йоре мало пользы. Ведь Бьярни не мог поклясться, что сестра весь тот вечер не отлучалась от него. Какое-то время он лежал без сознания, потом был заперт с другими мужчинами в конюшне, а Йора оставалась в доме, почти наедине с фьяллями, которые заставили ее прислуживать им за столом. Кроме нее, в доме было еще несколько женщин, готовивших и подававших еду, но Йора сама умоляла Бьярни ни о чем их не расспрашивать. Фино, Гейра и старая Асвёр могли слышать ее крики. А как они их истолковали – уже понятно. Тем более что несколько молодых женщин в доме действительно пострадали. Правда, Фино при упоминании фьяллей краснела с видом скорее довольным, чем страдальческим, но эти свидетельства делу не помогали.

– Но почему ты мне ничего не сказала? – допытывался взволнованный Бьярни.

– Что – сказала? Ничего не было! Ну хоть ты-то мне веришь? – в отчаянии восклицала Йора.

– Я тебе верю, верю! – Бьярни поспешно обнял сестру и прижал ее голову к плечу. – Я люблю тебя и буду любить, что бы с тобой ни случилось. Ты все равно останешься моей маленькой любимой сестричкой, что бы ни произошло.

– Но Бьярни! – стонала Йора, снова начав плакать. – Не было ничего!

– Я верю, верю!

На самом деле Бьярни не столько верил, сколько надеялся, что Йора говорит правду. Он сам продолжал бы любить ее по-прежнему, а то и больше, если бы с ней действительно случилось такое несчастье, но как убедить харад, что оно не случилось? За честь сестры он готов был биться с кем угодно, но как можно биться с молвой? Не вызовешь же на поединок глупых дочек бондов! Они только повторяли то, что говорят вокруг.

Поначалу Бьярни и Йора предполагали переночевать в Бобровом Ручье, но после такого оскорбления оба не хотели здесь оставаться. Девушка не могла и подумать о том, чтобы теперь взглянуть в глаза подругам, считающим ее обесчещенной. Эльвир хёльд не удерживал гостей и даже послал двух работников проводить их, поскольку уже совсем стемнело.

За время пути, от движения и холодного воздуха, Йора несколько успокоилась и сумела войти в дом почти как ни в чем не бывало. На вопросы домочадцев, почему они вернулись сегодня, брат и сестра придумали какие-то правдоподобные ответы. Но назавтра, когда Йора решительно отказалась идти со всеми на пир в Бобровый Ручей, фру Лив испугалась, что она больна. Йора то соглашалась, что она больна, то отрицала это и наконец, разрыдавшись, заикаясь и теряя голос от слез, выложила все. Бьярни помогал ей рассказывать, возмущаясь злоязычием окрестных женщин. А Сигмунд хёвдинг, слушая их, бессильно опустился на скамью, и видно было, что ни на какой пир и сам он уже не собирается.

– Это очень большое несчастье, – проговорил он, уразумев, в чем дело. – Если вся округа болтает, что… Но этого и правда не случилось?

– Да нет же!

– По крайней мере она не беременна! – утешила мужа помертвевшая фру Лив. – Это я точно знаю.

– Да я не могу быть беременна!

– Это, конечно, радует, – вздохнул хёвдинг. Раньше, поглощенный заботами по восстановлению разоренного хозяйства и горем по сыновьям, он как-то не подумал, что фьялли могли оставить и другие следы, но сейчас осознал всю глубину несчастья. – Однако теперь, дочь моя, мне будет так же трудно найти тебе приличного жениха, как если бы ты оказалась и впрямь беременна. От конунга фьяллей. Что и как мы им докажем? А если слухи пошли, всегда найдутся люди, которые им поверят. И любой мужчина десять раз подумает, прежде чем свататься к женщине, которую, может быть , обесчестили фьялли. И даже если сам не будет в это верить, не захочет выглядеть дураком в глазах соседей. Даже не знаю, сколько я должен дать тебе в приданое теперь, чтобы хоть кто-то нашелся…

Йора рыдала, видя, что жизнь ее окончательно разбита, причем без малейшей ее вины! Сигмунд хёвдинг встал, подошел и стал гладить дочь по голове: он понимал, что девушку ни в чем нельзя упрекнуть, даже если бы это несчастье и правда случилось, но не знал, как помочь делу. Да и сам он после всего случившегося сумеет ли сохранить за собой звание хёвдинга округи Камберг?

На пир в Бобровый Ручей они не пошли. Но Бьярни настоял, чтобы Йора надела белую рубаху и с факелами в руках вошла в гридницу, где собрались все домочадцы новой усадьбы. Он стремился хотя бы собственную семью заставить поверить, что Йора не пострадала. Или хотя бы сделать вид, что верят. Иначе как ей жить даже среди своих? Йора и правда немного развеселилась, на лицах домочадцев появились улыбки, и День Фрейи в новой усадьбе прошел не так уж и плохо. Но вечером после пира, укладываясь спать, Бьярни снова вспомнил о фьяллях с чувством мучительной досады. Эти люди причинили округе и самой усадьбе Камберг столько всяческого зла, что кровь кипела от возмущения при мысли, что они никак за это не заплатят. Но где теперь их искать?

Глава 4

Зима вообще неподходящее время для дальних походов, зимние бури не всегда дают возможность выбрать направление. Почти через месяц после йоля, после нескольких вынужденных стоянок на землях квиттов, хэдмаров и вандров, два корабля Торварда конунга, унесенные ветрами далеко на запад, оказались в виду Козьих островов. Это были первые после большой земли острова, не принадлежащие собственно сэвейгам, хотя своим происхождением местные жители были обязаны и им тоже. В течение долгого времени сюда устремлялись беглые рабы, объявленные вне закона, навлекшие на себя гнев могущественных людей, пострадавшие в кровных распрях, сыновья без наследства и прочие, кого разные причины гнали прочь с родных земель. Тут они смешивались с местным населением – низкорослым, смуглым народом, который ко времени их появления здесь еще жил в полуземляночных хижинах и бился бронзовым оружием. Этих людей сэвейги называли свартхедами – черноголовыми, а улады – круитне, что значит «разрисованные», потому что они любили украшать свои лица и тела сложными священными узорами, нанесенными синей глиной. Несколько веков пришельцы и местные отчаянно сражались за пастбища и охотничьи угодья, пока наконец не помирились, смешались и образовали странный, ни на кого не похожий народ. Говорили, что чистокровные круитне еще живут где-то в самых укромных уголках, в пещерах или под землей, выходя на поверхность только по ночам. Правда это или нет, было неизвестно, поскольку они славились злобным и коварным нравом и искать с ними встреч желающих не было. Поселенцы иногда жаловались, что у них пропадает скотина и даже оставленные без присмотра дети, а еще кто-то иногда видел дым, выходящий прямо из-под земли или из скальных расщелин.

Население Козьих островов жило небогато. Пахотной земли на островах имелось мало, жители пасли коз и овец, ловили рыбу, били морского зверя и птицу, собирали яйца, продавали торговцам шерсть и шкуры в обмен на железо и зерно. Но в последние лет пятьдесят—шестьдесят этот край света посещался сэвейгами довольно часто, потому что отсюда уже открывалась прямая дорога к богатым островам уладов – вот те уже несколько тысячелетий торговали солью, добываемой в соляных шахтах, и благодаря этому нажили огромные богатства. Сами Козьи острова тоже могли дать отважному вождю неплохую добычу, хотя взять здесь можно было разве что скот и пленных. Здесь даже имелись племенные вожди, скопившие, по слухам, какое-то количество золотых колец и серебряных обручий. Особенно любопытны были рассказы о местной священной роще, в которой-де единственный на весь остров дуб обмотан золотой цепью толщиной с женскую руку. Никто пока этого дуба своими глазами не видел, но слухи о нем и в этот убогий край привлекали искателей поживы.

Проведя трое суток в открытом зимнем море, усталые, насквозь промокшие, голодные и измотанные борьбой с ветром и волнами фьялли были искренне рады увидеть вдали первые скалистые вершины, под которыми вскоре обозначились и зеленые пастбища Козьих островов. Последние полсуток они все, не исключая самого конунга, только тем и занимались, что вычерпывали воду из своих низкобортных судов, и теперь даже самый захудалый скалистый островок показался бы им прекрасной и желанной Землей Блаженства из сказаний. А Козьи острова и сами по себе были не так уж плохи – благодаря мощным теплым течениям, омывавшим их берега, здесь даже зимой не выдавалось больших холодов, снег лежал лишь на вершинах, где все равно ничего не росло, а скот можно было держать на пастбищах круглый год.

Выбрав подходящее место, корабли причалили. Вытащить их на берег было нельзя, и их просто привязали прочными канатами к выступам береговых скал. Радуясь возможности наконец-то согреться, хирдманы живо собрали топляк, приготовили себе лежанки из веток и лапника, забросили в море сети и устроились возле ярко горящего огня, завернувшись в промокшие шерстяные плащи и надеясь со временем подсохнуть.

– Как бы местные дым не увидели! – приговаривал осторожный Сёльви. – Ты бы, конунг, послал дозорных еще вон на ту вершинку, а из этой дыры мы заранее ничего не увидим.

– Да ну тебя, дай людям отдохнуть! – рычал Ормкель. – В такую троллячью погоду местные по своим норам сидят.

– А если кто и увидит дым, то подумают на «черноголовых» и обойдут стороной! – поддержал его Торфинн Длинный. Он был старшим первого дозорного десятка, и ему не хотелось посылать людей еще и «вон на ту вершинку».

Погода и впрямь выдалась не самая приятная: было не так чтобы холодно, но при влажном воздухе всегда мерзнешь сильнее, и хирдманы в промокшей одежде дрожали даже возле костров и лезли чуть ли не в самый огонь, чтобы согреться. От ветра их прикрывали прибрежные скалы, но в воздухе висел то ли туман, то ли мелкий дождь, не давая одежде сохнуть. Вслух никто не возмущался, – на то они и мужчины, чтобы стойко терпеть все трудности похода! – но наверняка не один и не двое про себя досадовали на злую судьбу конунга, которая не дает дружине проводить зиму как приличные люди – в теплом доме, с пивным рогом в одной руке и красивой женщиной в другой, с умелым сказителем возле горящего очага!

– Не ворчи, ехидна! – бросил Торвард Эйнару, который бурчал себе под нос что-то про «троллиный туман, чтобы его великаны взяли». – Завтра найдем себе теплый дом и отдохнем недельку. После такого перехода мы это заслужили. Не все же местные живут в пещерах!

– Да я бы и на пещеру согласился, а то замерз весь, как тыща троллей! – ворчал Гудбранд.

Проснулся Торвард совсем рано, пока еще все спали и только дозорные вполголоса переговаривались через костры, чтобы не заснуть. По небу быстро бежали сумрачные рваные облака, и среди них Торвард отчетливо видел серых скачущих коней и всадников, вцепившихся в длинные, больше самих лошадей, развевающиеся гривы. Несмотря на холод и сырость, ему снился теплый, какой-то весенний и радостный сон, и Торвард удивлялся, лежа в спальном мешке из новых, купленных в Винденэсе овчин, – очень давно ему не снилось приятных снов. Он видел девушку лет семнадцати, стройную, высокую, с полной грудью и белыми руками. У нее были густые рыжеватые волосы, окутавшие ее стройную фигуру блестящей волной, и умные серые глаза; она смотрела на него приветливо и в то же время требовательно, будто чего-то от него ждала. На ней было белое платье, на плечах черный плащ, на шее красные бусы, а в руках она держала большой рог безо всякой оковки. Даже во сне Торвард понял, что к нему явилась богиня, – так ярок и значителен был образ, и взгляд девушки проникал в самую глубину души. Та богиня, с которой он так жаждал помириться и которую так настойчиво искал во всех встречных женщинах, пришла к нему сама, и это, несомненно, был знак. Но что она хотела сказать? Девушка из сновидения так и не произнесла ни слова, а может, он не запомнил.

Торвард выбрался из мешка и пошел обходить дозорных. Никто не спал, Торир Овечка и Ульв Новый обсуждали какую-то Унн из Винденэса, Льот Северный с таким удовольствием вспоминал свой сон, – что, дескать, спит он не на земле у костра, а у себя дома, в Аскефьорде, в овчарне на ячменной соломе, и так ему тепло и хорошо! – что Бруни и Свейн тихо выли и требовали, чтобы он заткнулся. При виде конунга все замолчали.

– Ничего не слышали за своей болтовней? – спросил он.

– Мы не всегда болтаем, конунг, – ответил Льот. – Мы слушаем. У нас ничего, а с полуночной стражи ребята говорили, что там, со стороны берега, слышали вроде бы вой, или плач, или что-то такое. Вон Хьёрт лежит, разбуди, он тебе расскажет.

– Что за вой и плач?

– А они не поняли, конунг. То ли это люди, то ли волки, а то ли злые духи.

– Тут на островах нет волков.

– Значит, духи или эти ихние нелюди, «черноголовые» которые. А потом было тихо.

– Чего ты поднялся, конунг? – К ним подошел, позевывая, Сёльви Рассудительный. – Что-то не так?

– Какой сегодня день, ты не помнишь?

– Полнолуние, а у нас уже идет «волчий месяц»… О! – Сёльви замер. – Нет, подожди, я пойду посох достану.

Как один из самых опытных и умных людей в дружине, а также потому, что приходился сыном Стуре-Одду, кузнецу и мудрейшему чародею Аскефьорда, Сёльви и сам был в дружине кем-то вроде чародея, что вовсе не умаляло его заслуг и способностей как воина. Жертвы, если бывала надобность, приносил сам Торвард, но именно Сёльви лучше всех знал, когда именно это делать.

Покопавшись в своем мешке, он нашел «рунный посох» – уменьшенное подобие того, которым владел его отец, длиной всего в локоть. Присев к огню, Сёльви погрузился в вычисления, но вскоре уже подошел к Торварду:

– Конунг, в самом деле! Ты прав, сегодня необычный день. Сегодня День Врат, День Невесты! А мы и не заметили, как от йоля время прошло! День богини Фрейи! [10]

– Не очень-то нам повезло – подойти к островам именно в этот день! – фыркнул Эйнар, который тоже проснулся, услышав голос Торварда.

– Это почему?

– Потому что в такой день воевать неприлично, это даже Ормкель поймет, тупое и необразованное медведище! Или ты не так думаешь, конунг? – с беспокойством спросил он.

– Ну, если воевать нельзя, мы можем попасть в гости на праздник к какому-нибудь местному вождю! – Хедлейв сын Альвора тоже вылез из своего мешка и потянулся. – А если мы будем его гостями, он сам нам отдаст своих лучших баранов. И я бы не сказал, что такой оборот дела меня сильно огорчит!

– Вот еще! – ревниво возразил Эйнар. – А воевать? Нам мало его баранов, нам еще нужно его золото и серебро! Его прекрасные золотоволосые дочери, его огненноглазые жеребцы, его пурпурные ткани и ковры, его золотые чаши и серебряные блюда, его заговоренные мечи!

– Р-размечтался! – зевая во весь рот, отозвался Ормкель.

– Ты перепутал Козьи острова с Эриу! – засмеялся Хедлейв. – Да местные вожди сами о таких сокровищах даже в сагах не слышали! А их дочери, скорее всего, ростом мне по плечо, черноволосые, смуглые, скуластые и с глазками как мокрые черные камешки. Мне дядька Торлейв рассказывал, он здесь бывал в молодости. Ты, наш красавчик, даже в походе на таких не польстишься.

– Ну, если в темноте или глаза закрыть… – ухмыльнулся Бруни Носатый. – Я бы попробовал… На безрыбье и щуку раком!

– Если так, то я жажду подвигов и славы! – Эйнар изобразил благоразумие и готовность удовольствоваться возможным. С прилипшими ко лбу влажными светлыми кудрями, несколько осунувшийся и побледневший, с красным от холода носом, он все же держался с гордостью истинного героя.

– А повоевать можно на других островах, завтра или через недельку. Тут этих островов с десяток, и на каждом свой вождь. Дядька Торлейв говорил, тут есть еще несколько островов, которые «черноголовые» отстояли и до сих пор не пускают туда никого.

– Что, правда? – Торвард, до того едва слушавший одним ухом их болтовню, заинтересованно повернулся к Хедлейву.

– Торлейв ярл так говорил.

– Тогда мы, возможно, будем первыми, кто туда попадет!

– Ну чего, я разбужу Кольгрима, раз уж мы все проснулись? – в нетерпении спросил оголодавший Эйнар. – Пусть пожрать приготовит, и двинемся. За подвигами и славой.

– Нет, сперва ступай выбирать сети, – осадил его Торвард. – Если там ничего нет, то незачем зря будить старика.

Эйнар скроил самую недовольную рожу, какую сумел, и удалился к морю, предварительно тычком пригласив с собой Ормкеля. Но труды их были не совсем напрасны, и на похлебку улова хватило.

После завтрака Торвард приказал отчаливать. С рассветом стало ясно, что местность необитаема – с вершинки были видны только скудные луговины, без скота или строений. Дул восточный ветер, и два корабля пошли на запад, огибая остров и высматривая следы пребывания людей. Местные поселки, как говорили бывавшие здесь, располагаются поблизости от воды, поскольку рыбная ловля многим тут служит единственным источником пропитания. Но пока никакого жилья не показывалось – только скалы, кое-где поросшие редким лесом.

– Торлейв говорил, он слышал от местных, что за ними на север нет уже больше никакой земли, – сказал Хедлейв. Его сменили на весле, и он подошел к Торварду, который, стоя на носу, оглядывал безрадостную зимнюю картину. – Это правда, как ты думаешь, конунг?

– Не знаю. – Торвард повел плечом. – Но может быть. Я никогда не слышал, чтобы от Козьих островов на север еще была земля. Все улады отсюда на запад, даже на юго-запад.

– Их вождь говорил: «Мы обитаем на самой дальней земле, а за нами нет ничего, кроме ветра и волн. Уединенность наша служит нам защитой, и сумрак наших древних тайн оберегает нас!»

– А это Торлейв не присочинил? – Торвард с насмешливым подозрением покосился на него. – Уж слишком красиво.

– Мог и присочинить, – согласился Хедлейв и шмыгнул простуженным носом.

– Они все такие! – крикнул со своего места Эйнар. – Песнопевцы, чтоб их!

Хедлейв, третий из четырех сыновей Альвора ярла из усадьбы Горный Вереск, происходил из рода знаменитых во Фьялленланде сказителей и скальдов. Его отцу принадлежал целый свод песен о подвигах Торбранда конунга, с которым он сам ходил в походы всю свою молодость и зрелость, его брат Флитир сложил несколько песен о Торварде, а сам Хедлейв очень увлекался сказаниями о глубокой древности. Он расспрашивал стариков, помнивших какие-то любопытные мелочи, собирал все воедино и пытался сплести разрозненные пряди повествования так, чтобы вся жизнь, скажем, древнего конунга Торгъёрда Принесенного Морем или его сына Бельгейра Отважного была ясна от рождения и до смерти. Эйнар вечно над ним смеялся, попрекая пристрастием к «стариковскому ремеслу», но Хедлейв не обращал внимания на глупые насмешки.

– Э, Хьёрт! – Торвард, что-то заметив на берегу, обернулся и махнул кормчему. – Держи к берегу.

– Что там?

– Вижу вроде дом… – Торвард вгляделся. – Или не дом… Тролль их разберет, но, по-моему, это крыша!

Сильное волнение и опасность подводных камней не позволяли кораблям подойти к берегу, и к «Ушастому» подтянули лодку, которую тащили сзади.

– Я, я, конунг, пусти меня! – Эйнар чуть не прыгал от беспокойства, как бы кто его не обошел.

На берег высадилось шесть человек. Замеченная Торвардом крыша действительно принадлежала жилью, но покинутому и заброшенному. У хижины, сложенной из дерна, было когда-то всего две стены, а две другие заменяли склоны скальной расщелины. Сейчас из этих двух стен уцелела всего одна, дерновая же крыша частично оказалась обрушена. Внутри, куда все-таки залез неугомонный Эйнар, сохранился очаг с затоптанными углями и глиняные черепки на полу. Эйнар поднял один, украшенный ярким спиральным узором из желтых и красных линий.

– Да ты никак золотой кубок нашел? – хохотнул Коль Красный.

Эйнар бросил осколок в воду.

– Не так уж давно это все разрушено, – заметил Сёльви, пощупав одну из жердей кровли. – Крышу чинили только прошлым летом.

– А тут тропинка! – крикнул Эйк Нежданный с задней стороны хижины. – Куда-то вглубь.

Лодку подтянули назад к кораблю, на берег высадилось еще восемь человек во главе с самим Торвардом. Он решил пойти по тропинке и посмотреть, нет ли дальше еще жилья. И оказался прав: за первой же горой открылась маленькая долина, несколько травянистых полян, сжатых бурыми каменистыми склонами, а у подножия горы – деревенька из таких же хижин-полуземлянок.

– Как бы и этой не оказаться пустой! – заметил Торвард.

Поселение выглядело подозрительно тихим. Не виднелось ни людей, ни скота, ни собак, не поднимался дым над крышами.

– Может, они сбежали, увидев нас? – Хольм Опасливый стал озираться, держа щит на изготовку. – Регне, ну-ка, быстро принюхайся: может, они тут затаились и луки держат наготове?

– А следы замели? – Сёльви еще раз посмотрел под ноги. – Разве если колдовством. В такой грязи все видно, а мы сколько прошли, наши следы тут единственные. Ни ног, ни копыт. Хоть одно козье копытце ты заметил?

– Сёльви, не пугай меня! – взмолился Эйнар. – Мне потом будет во сне являться местный дух в виде одноногой козы!

Хирдманы негромко засмеялись, не переставая озираться.

– И дымом нигде не пахнет. – Регне Песий Нос покачал головой.

Они шли через луговину, от которой хорошо заметная тропа вела прямо к первым домам поселения, но на луговине не было ни следов, ни свежего навоза. Фьялли подошли уже вплотную, но при их приближении в поселке ничто не шевельнулось, только влажный ветер трепал прелую траву на низких крышах.

– Уж не «гнилая смерть» ли у них тут или еще какая зараза? – опять начал Хольм. – Не пойти ли нам отсюда, ясно же, что добычи тут не дождешься.

– Пожар был! – Торвард кивнул на третий с краю дом, весь почерневший и совсем развалившийся.

– Ой, вон где их скот! – крикнул вдруг глазастый Регне.

Все повернулись, Эйнар схватил себя обеими руками за горло. У четвертого дома лежала огромная куча разрозненных костей и черепов – овечьих, козьих, несколько коровьих. Копыта, хребты с ребрами, обрывки сгнивших шкур – все это, пролежавшее осень под дождями и зиму под снегом, так отвратно выглядело и еще ощутимо пахло, что не только Эйнару стало нехорошо. Было похоже, что тут лежали остатки чуть ли не всего деревенского стада.

Хирдманы разошлись по поселку – в нем оказалось целых восемнадцать домов. Торир Прогалина в одном, наиболее уцелевшем, нашел два человеческих трупа – судя по остаткам волос, один из них принадлежал к «черноголовым». В остальных было то же – следы разгрома, битая посуда, где в углублениях черепков скопилась дождевая вода, поломанная утварь, какие-то сопревшие рваные тряпки. Ничего ценного и ни одного свежего следа.

– Тролли бы их всех побрали! – Торвард стоял посреди бывшей деревенской площади, шириной меньше двора в усадьбе Аскегорд, и с явным неудовольствием озирался. – Похоже, что какой-то хрен моржовый меня опередил. А, Сёльви? Похоже, что какой-то отважный и доблестный вождь уже заставил местных склониться перед своим мечом, унес их золото и серебро, угнал их скотину…

– И сожрал! – закричал Эйнар.

– А их золотоволосых дочерей тоже сожрал, не оставил Эйнару! – закончил Коль Красный.

– Похоже на то, – согласился Сёльви. – Но я думаю, конунг, на этом острове не один поселок.

– Пора бы нам найти что-нибудь получше! Пошли к кораблям! Ну, попадись мне только этот тролль, который украл мою добычу!

Торвард плюнул и первым пошел по тропинке через луговину, в досаде разбрасывая попадающиеся под ноги кости и всякие обломки. Глазастый Регне вдруг метнулся к крайнему дому и принялся вырубать зачем-то щепки из стены, а потом догнал Торварда и показал ему что-то маленькое на ладони:

– Вот, конунг, посмотри!

Торвард остановился, несколько ближайших вытянули шеи, чтобы увидеть, что такое нашел его оруженосец. Это оказался всего-навсего наконечник стрелы на обломанном древке. Хорошая сталь ничуть не пострадала, просидев зиму в стене дома под открытым небом. Выковали наконечник явно где-то в землях Морского Пути, и украшала его руна Тюр.

– Это наша! То есть сэвейгов! – сказал Регне. – Это кто-то из Морского Пути, конунг.

– Я надеюсь, он все еще где-то поблизости, – холодно заметил Торвард. – Вот я у него и спрошу, кто он такой, чтобы отбивать добычу у конунга фьяллей!

– Хорошо бы! – сказал Сёльви. – Но я думаю, конунг, что он ушел отсюда еще прошлой осенью, давно продал пленных в Винденэсе или Эльвенэсе и теперь сидит дома у очага, хвастаясь новыми золотыми кольцами!

– Убью! – невнятно пообещал Торвард и пошел дальше.

Хирдманы следовали за ним, недовольно гудя: так обмануться в надеждах после утомительного и опасного пути по зимнему морю было особенно обидно. А в нем кипело раздражение: ему мучительно хотелось драться, хотелось выбросить эту черную силу, которая волной поднималась со дна души, а драться было не с кем, и он знал, что, если сейчас ему не попадется подходящий враг, он начнет кидаться на собственную дружину. Казалось, не так уж давно он давал выход своей темной мощи в Винденэсе, а она уже накапливалась снова, как гной в ране.

К вечеру погода испортилась, ветер усилился и задул навстречу. У берега обнаружилась еще одна деревня, наполовину сожженная и тоже пустая, чему уже никто не удивился, и Торвард велел устраиваться на ночлег. Человек пятьдесят поместилось в опустевших домах, там даже удалось развести огонь, расчистив очаги. Правда, в этой деревне трупов, перезимовавших на открытом воздухе, нашлось уже шесть, из них два женских. Причем рядом с одним из женских тел лежал небольшой боевой топор на длинной рукояти, и похоже было, что покойница сама держала его в руке, когда встретила смерть.

– А я слышал, что у них женщины тоже сражаются, – заметил Хедлейв. – Ну, куда их девать?

– Бери за ноги да пошли сбросим в море! – ворчал Ормкель. – Тут десять человек можно на ночь разместить, что же нам теперь из-за этих вонючек на берегу под дождем торчать?

Взять трупы за ноги не получалось, потому что плоть совершенно сгнила и скелет разваливался на куски, но обломками досок прежних обитателей кое-как выгребли за порог и оставили в сторонке, прикрыв теми же досками. Не поместившимся под крышей пришлось опять устроиться на земле, но стены домов давали хоть какую-то защиту от ветра. Развели костры, Кольгрим сварил похлебку из пшена и остатков вчерашней рыбы.

– Если мы завтра, конунг, не найдем чего-нибудь получше костей, а сети в такую погоду не поставишь, я и не знаю, что будем делать, – озабоченно говорил Торварду старик, ведавший в походе съестными припасами. – Или завтра посылай людей искать дичь. Тут в горах должны водиться черные быки с такими вот рогами.

Расставив дозоры, Торвард лег спать. И ему снова приснилась вчерашняя богиня. На белой шее блестело золотое ожерелье и бусы из красных камней, под белыми одеждами легко угадывались волнующие очертания ее бедер, длинных стройных ног, высокой груди и изящных плеч, так что Торварду стало жарко, несмотря на холод и сырость вокруг. В руках она держала тот же рог и приглашающе протягивала его Торварду. Он потянулся к ней… и проснулся.

– Конунг! – Над ним склонился Кальв Белый Нос. – Конунг, проснись!

Была глубокая ночь, все хирдманы в заброшенном доме спали, но у дверей стоял Вальмар Ореховый в мокром плаще – из полуночной стражи, как и Кальв.

– Что такое? – Торвард быстро сел, мгновенно прогнав сонную одурь.

– Там… там… – Кальв был уже седым, опытным воином и повидал много всякого, но сейчас с трудом подбирал слова. – Там идут…

– Кто? – Торвард был уже на ногах и торопливо связывал волосы в хвост – заплетать косы было некогда.

– Вроде люди… а может, духи или великаны, какой тролль их разберет!

– Где? Идут сюда, на нас?

– Тролль их знает!

– Показывай! – Торвард быстро затянул ремень пояса, накинул на плечо перевязь с мечом, оправил новый полушубок из белого волка, уже пропахший морем и дымом, и пошел за Кальвом.

Снаружи было темно, только луна, полная и ослепительно белая, сияла среди серых непричесанных облаков. Торвард быстро глянул вверх – серые кони мчались по ветру, волосы всадниц в серых одеждах развевались вместе с конскими гривами. Вокруг что-то происходило, и он, потомок самого Харабаны Старого, ощущал это всей кожей. Во вселенной что-то сдвигалось, колесо года поворачивалось, в бесчисленно-какой-то раз уничтожая отжившее и расчищая дорогу новому.

Сегодня День Фрейи! – вспомнил Торвард. В полночь открываются Врата, выпуская обновленную юную богиню в мир. А уже почти полночь.

– Вон они, посмотри! – Кальв провел его к группе дозорных, которые, вопреки всем правилам побросав свои места, столпились и смотрели все в одну сторону, обмениваясь негромкими восклицаниями.

Поселок располагался с внутренней стороны невысокой гряды, защищавшей жилища от морских ветров. Чуть ниже по склону пролегала дорога, которая, поворачивая, уходила от побережья в глубь острова. Вчера она была пуста, и на ней тоже не нашлось свежих следов.

Но сейчас там наблюдалось явное оживление. С запада к поселку приближалось целое шествие – пешеходы и всадники, кучками и поодиночке, двигались в глубь побережья, и каждый нес горящий факел. Первым побуждением Торварда было поднимать дружину и готовиться к битве, но тут же он понял, что здесь что-то не так. Никто из людей на дороге не держал оружия, ни у кого не было щитов или шлемов – ничего, кроме факелов. Не удавалось разглядеть, как одеты эти люди, мужчины там или женщины – видны были неясные темные фигуры, из которых каждая была окружена отдельным бело-голубоватым ореолом. Они двигались совершенно бесшумно. Не стучали копыта коней по каменистой дороге, не слышно было чавканья ног по грязи, не звенели удила – не было ни единого из множества звуков, которыми обязательно сопровождается движение такого количества людей.

Огни факелов и пятна голубоватого ореола уходили и скрывались в темноте побережья, а им на смену на дороге появлялись все новые, такие же неразличимые и бесшумные путники. Они возникали с разных сторон, с востока и запада, вливались в общий строй на дороге и тоже тянулись в глубь острова. В темноте хорошо был виден поток из множества огоньков, и все они двигались, как будто неслышный голос звал их вдаль.

– Ы! – что-то вроде сказал Эйнар, растрепанный и ошарашенный, и тронул Торварда за рукав.

Торвард посмотрел, куда тот показывал.

– В-вон тот только что вылез и-из-под земли! – слегка дрожащими губами доложил Эйнар. – Я видел! Не было, и вдруг – раз, есть! Идет себе, сволочь!

Одинокий огонек шел прямо от скалы, постепенно одеваясь уже знакомым ореолом и обозначая очертания фигуры. Проходя мимо замерших на склоне фьяллей, фигура слегка приподняла факел – то ли это вышло случайно, то ли поприветствовала их.

– Здоровается, гад! – пробормотал Эйнар.

– Это все мертвецы, конунг, да? – шепнул Вальмар.

– Да уж не живые! – согласился Торвард. У него мороз гулял по коже, как у остальных.

– Куда их всех понесло?

– Не знаю. Но сегодня праздник, День Фрейи.

– Что у них там, на берегу?

– Откуда я знаю? Завтра пойдем посмотрим.

– Ой, вон ихний конунг! – Свейн Обжора вдруг показал пальцем куда-то на запад.

По тропинке приближалось целое скопище огоньков, причем они двигались в строгом порядке. Глянув туда, Торвард сразу понял, что действительно видит короля. Впереди ехала колесница, вроде тех, какие он видел на рисунках очень старых поминальных камней, но никогда – на самом деле, а в колеснице сияли две фигуры – одна впереди, побольше, другая поменьше. Ее везли два черных коня с огоньками во лбах, по бокам повозки двигалось еще по семь огоньков с каждой стороны. Фигура главного ездока выглядела особенно внушительной, и Торвард, напрягая зрение, сумел рассмотреть, как ему казалось, голову и плечи мужчины. Волосы и борода мертвого короля спускались ниже пояса, лицо было исполнено гордости и величия. В руке он держал золотой серп – знак власти над Миром Мертвых. Как во сне, медленно преодолевая вязкость остановившегося времени, мертвый король повернул голову, и взгляд его упал на Торварда. Торварда пробрала дрожь; король учтиво и с достоинством кивнул ему как равному, но тут же видение пропало, превратившись опять в стайку невнятных огоньков. Король со своей свитой удалялся по дороге в глубину острова, и Торвард провожал его глазами, борясь с желанием последовать за ним. У него было чувство, что король позвал его за собой.

И вдруг все огоньки в долине разом погасли. Светила только луна, все такая же круглая и повелительно-торжествующая.

До утра никто больше не спал, и только перед рассветом фьяллей сморила такая тяжелая дрема, что ей не могли противиться даже дозорные. Проснулись, только когда уже рассвело. Ничего страшного не случилось, но все чувствовали себя странно и неприятно: после ночи осталось ощущение вялости и одновременно возбуждения, беспокойства. Каждому казалось, что его где-то ждут и он должен спешить, пока не поздно.

– Не нравится мне это, конунг! – говорил Сёльви, держа в руках свой рунический посох-недомерок. – Мы видели мертвецов, и они звали нас за собой. Я бы не советовал тебе за ними идти.

– Я пойду! – Торвард чувствовал почти радостное возбуждение, хотя и с примесью настороженности. Неведомый внутренний голос твердил ему, что он должен идти туда, куда его вчера позвали, и что это важно. – Там, в глубине берега, что-то есть. Я не могу пройти мимо.

– Но конунг…

– Хватит страдать, Сёльви! Тебе что, понравилось приходить к обглоданным костям, как вчера? Можешь со мной не ходить. Все равно я много народу не возьму.

– А сколько ты возьмешь? – К нему подошел Халльмунд.

– Тебя, борода, не возьму, ты со всеми своими останешься сторожить корабли и вообще за старшего.

– Меня возьми! – Эйнар, как всегда, торопился пролезть вперед.

– Тебя не возьму, ты своим языком всех мертвецов распугаешь. Возьму Хедлейва – он лучше всех знает, что нас тут может ждать.

– Ну, что я знаю? – Хедлейв пожал плечами. – Это ведь дядька Торлейв здесь был, а не я.

– Ты сказания знаешь. И мне сдается, что это сейчас самое полезное.

– Хавгана возьми! – посоветовал Халльмунд, отыскивая глазами уладского барда. – Тролль знает, каким языком с ними объясняться, может, они по-уладски лучше нашего поймут.

– Вы двое, телохранители и еще человек пять, – решил Торвард.

– Этого мало, конунг! – забеспокоился Сёльви. – Десять человек в чужой стране!

– Не десять, а одиннадцать. Я сам – двенадцать.

– Тринадцать. Я-то тоже пойду.

– И отлично! – Торвард улыбнулся. – Со свитой в двенадцать человек какому угодно конунгу не стыдно в любой стране показаться.

– Но ты же не собираешься всем тут объявлять, что ты конунг?

– Нет, конечно. Посмотрим, что тут происходит… Не плачь, Эйе, подраться мы всегда успеем. Но после того, как нас тут встретили, сразу хвататься за меч и во всем подряд видеть только добычу было бы глупо.

И они направились в глубь побережья по той же дороге, на которой ночью видели светящееся шествие и где сейчас, разумеется, не было ни одного следа. Впрочем, уже довольно скоро следы появились. Регне, вроде охотничьего пса бежавший впереди всех, вскоре закричал и стал показывать на отпечатки вполне живых человеческих ног, свернувших на ту же дорогу по тропинке из рощи.

– Ну, слава асам! – сказал Сёльви. – Раньше нас тут прошли живые люди. Значит, там впереди не одни мертвецы ждут.

– Пятеро прошло! – доложил Регне. – Из них одна женщина. – Он показал на цепочку мелких следов. – Вот эти двое были с тяжелым грузом.

– А вот этот хромал и на палку опирался! – дополнил Асбьёрн Поединщик.

Они прошли еще немного, и перед ними открылась долина, более широкая, чем встречались до сих пор. Издалека было видно поселение, причем гораздо больше тех, покинутых, – и на этот раз живое. На зеленых лугах ближе к вершинам гор паслись многочисленные стада, и даже у самой дороги бродило несколько серых коз. Дорога вливалась в сам поселок, состоявший из полусотни, не меньше, полуземляночных хижин уже знакомого вида, но было и несколько больших домов, целиком стоявших на земле. Над всеми крышами поднимались струйки дыма.

В долине были люди – не так далеко впереди шли те пятеро, чьи следы они топтали, и среди них действительно обнаружилась одна женщина, двое с грузом и один хромой с палкой. Только, вопреки ожиданиям, это оказался не старик, а еще молодой мужчина, лет двадцати пяти, невысокий и смуглый. С ним шла такая же смуглая молодая женщина, а у троих других ее спутников волосы были русые и рыжеватые. Видимо, из-за хромого они остановились и сейчас отдыхали на камнях у края дороги. Двое мужчин сбросили на землю большие плетеные корзины, которые несли на спинах, женщина пила что-то из небольшого бурдюка.

Впервые увидев местных обитателей, фьялли остановились и невольно взялись за оружие. Но те, в свою очередь их заметив, ничуть не встревожились, а женщина даже приветственно помахала им.

– Ишь ты, обрадовались! – хмыкнул Кетиль Лохматый.

– Пойдем поговорим, – решил Торвард. – Этих-то мало, а вон там в поселке народу целая толпа. Хавган, пошли. И Хедлейв. Остальным стоять.

Втроем они подошли к отдыхающим островитянам. Женщина улыбнулась и сказала что-то вроде «добром дойти», но Торвард скорее угадал смысл в непривычно звучащих словах, чем действительно понял.

– Что это? – Он показал на поселок впереди, не уверенный, что его поймут.

– Арб-Фидах, – ответила женщина.

– Дом какого-то Фидаха, – перевел Хавган и сам что-то спросил у женщины.

Она в ответ покачала головой, засмеялась и стала что-то объяснять. При этом она обращалась только к Торварду, видимо, угадав в нем вождя. Все ее спутники при этом молчали, но тоже рассматривали именно его. Фьялли удивлялись, почему четверо мужчин молчат, когда женщина говорит, но никто из островитян не вмешивался в беседу.

Кое-что из ее рассказа Торвард и сам понимал, улавливая в потоке речи полузнакомые слова. Остальное ему растолковал Хавган.

– Этот Фидах был их древний король, сын самого древнего короля Круитне, который был сыном Эохайда Оллатира, то есть, как у вас его называют, Харабаны Старого. Он правил здесь и оставил Козьи острова семи своим сыновьям. Фидах был вторым, ему достался этот остров, кстати, мы с вами на острове Фидхенн. Его род правил здесь чуть ли не тысячу лет, и вот здесь его потомки жили и приносили жертвы богам. Сюда все собираются на праздник в честь Богини-Невесты.

Торвард и сам уже заметил, что под плотным плащом и накидкой из серой козьей шкуры на женщине надето диковинное платье, сшитое из ткани трех разных цветов: белого, красного и черного. Если у них тут не совсем дикие вкусы, то он видит перед собой обрядовую одежду в честь трех ипостасей Богини: Девы, Матери и Старухи.

В это время женщина показала на него и назвала те же цвета, причем Торвард сам понял эти слова: гвен, руад, дуб – белый, красный, черный. Она разглядела его красную рубаху, белый мех полушубка и черные волосы, и во взгляде ее появилась некая растерянность, смешанная со смутным благоговением.

– Похоже, ты, конунг, неудачно одет, – пробормотал Эйнар, сделав на всякий случай два шага в сторону от Торварда. Он все-таки упросил взять его с собой, поклявшись вести себя смирно. – Тут в цвета Богини одеваются на праздниках женщины…

– И короли! – добавил Хавган. – Это не стыдно, конунг, но если ты хочешь быть неузнанным…

– Раздевайся, – велел Торвард Асбьёрну и расстегнул плащ. – И ты, Кетиль, давай рубашку.

Трое его телохранителей, кроме Ормкеля, были с ним одного роста, поэтому рубашка Кетиля и накидка Асбьёрна на нем сидели вполне прилично.

– Помалкивай, добрая женщина, о том, что ты видела! – велел Торвард островитянке, и она понимающе закивала. Причем в глазах у нее отражалось одобрение всех этих действий.

– Похоже, она все понимает! – заметил Сёльви.

– Она понимает больше, чем я! – сказал Торвард. – Но похоже, я все делаю правильно!

Ему вспомнилась юная богиня, которую он видел во сне две ночи подряд. На ней были белые одежды Девы, красные бусы – намек на Мать, которой она станет спустя полгода, и черный плащ Старухи, из-под власти которой она сейчас освобождается. В ее глазах и в глазах этой смуглой женщины Торвард видел какое-то общее чувство, тайное согласие Богини и простой женщины из народа круитне. Они обе знали, что происходит, а ему оставалось только следовать тем путем, который они ему указывали. На Козьих островах процветали древнейшие обычаи круитне, по которым родство считали по женской линии и наследство передавали так же; женщина была здесь хранительницей обычаев, жрицей и судьей. Вспомнив об этом, Торвард понял, почему здешние мужчины молчат, когда женщина говорит.

– Идите туда! – Женщина показала в сторону поселка, который, оказывается, назывался Арб-Фидах и был местной столицей. – Там все люди, которые собрались на праздник. Вон там, в середине, стоит большой дом, где живет фре Айнедиль.

«Ре, э-миде, стор стур техе, ре вор фре Айнедиль…» Торвард сам наполовину понял слова, общие с языком сэвейгов, об остальном догадался, не дожидаясь перевода от Хавгана. Женщина помогала себе знаками, но все восприятие Торварда настолько обострилось, что он, казалось, напрямую улавливал ее мысли.

– Кто такая фре Айнедиль? – спросил он у Хавгана.

– Хэн эра а-риана, – пояснила женщина.

– Похоже, местная королева, – перевел Хавган. – А где король? Ре эру риг?.. А его, похоже, убили, конунг, – добавил он, выслушав ответ, но Торвард опять сам успел уловить слово «байль». «Байле» по-уладски вроде значит «дух» или «призрак». Короче, здешний конунг уже имеет отношение скорее к тому свету, чем к этому.

– Идти, надо идти! – Женщина заторопилась, подняла всех своих спутников и знаками пригласила фьяллей следовать за собой. – Богиня не может ждать!

Уже все вместе они стали спускаться в долину. Фьялли радовались, что в обществе местных жителей будут не так сильно привлекать к себе внимание. А островитян тут собиралось много: на лугу стояли шалаши из лапника и палатки, покрытые коровьими шкурами, дымили костры, над огнем висели помятые медные и клепаные железные котлы, паслись стреноженные лошади – мелкие, зато с широкими копытами и мощными ногами.

Людей становилось все больше, а при входе в Арб-Фидах фьялли оказались уже в настоящей толпе. На них не обращали особого внимания: среди местных встречались и темноволосые, и светловолосые, и здесь, на краю обитаемой земли, смуглый и черноволосый Торвард выделялся меньше, чем дома во Фьялленланде, где он был такой один. Все женщины оказались одеты в такие же трехцветные платья, только девушки красовались в белых платьях с красной и черной отделкой, женщины – в красном, а старухи были почти целиком в черном, только с красной и белой ленточкой на вороте и рукавах.

Все были веселы, оживлены, у мужчин и женщин виднелись в руках и висели на шее искусно сплетенные из высушенных травяных стеблей венки и фигуры. Во Фьялленланде тоже делали нечто подобное; там это называлось «знак любви» и вручалось девушкой парню как намек на то, что он ей нравится. Здесь же, как объяснила женщина, показывая свой собственный венок, это называется «мост богини Брид» и предназначено в жертву.

– А я-то думал, у них тут сплошное жениханье! – буркнул Ормкель.

– На тебя все равно никто не польстится, так что остынь! – ухмыляясь, посоветовал Гудбранд Тыща Троллей.

Перед самым большим домом пришлось остановиться: впереди собралась такая плотная толпа, что двигаться дальше было невозможно. Первые ряды составляли одни женщины, в глазах рябило от режущего сочетания красного, белого и черного. В голове вертелись воспоминания: «…и тогда королева, глядя на капли своей крови на белом снегу, пожелала, чтобы родилась у нее дочь, белая, как снег, красная, как кровь, и с волосами черными, как перья ворона…».

Сам дом представлял собой большую, почти квадратную постройку из поставленных стоймя бревен, обмазанных глиной, под дерновой крышей. Двери его раскрылись, из них показались несколько женщин, и при виде их весь народ радостно закричал. Женщины тоже были одеты в трехцветные платья, на шее у каждой висели красные бусы. Они держали большую корзину из ивовых прутьев. Позади корзины несли соломенную куклу, одетую в белое платье, с красными бусами и в черном плаще, а за ней дубовый жезл, кажется, с желудем на конце.

При виде всего этого островитяне запели, сначала вразнобой, потом все более слаженно. Торвард слышал, как они упоминают без конца имя Богини-Невесты, а сам все разглядывал жриц, выискивая местную королеву. Все женщины были еще не стары, достаточно красивы – среди них оказалось две смуглых, несколько светлокожих и одна девушка с рыжими волосами, – но все же на королеву ни одна не походила: Торвард надеялся, что уж королеву-то он сумеет отличить от простой женщины. Он хотел спросить у своей знакомой, но та увлеченно пела, и он не стал ей мешать.

Благословенна ты, Богиня-Дева!

Благословенна ты, Богиня-Мать!

Приди с честью на свое брачное ложе,

И пусть войдет к тебе твой священный супруг,

Чтобы дать жизнь всему живому!

Благословенна ты, земля, и зерно в земле!

Благословенно все,

Чему боги позволили быть!

Примерно так понял Торвард смысл песни со сложно переплетенными созвучиями. «Благословенно все, чему боги позволили быть!» – так говорил ему Рагнар, его старый воспитатель, погибший прошлым летом в битве в Аскефьорде. Он обучал мальчика различать травы и знакомил со свойствами деревьев – конунг должен знать взаимосвязь всех сил, существующих во вселенной, ведь он – верховный жрец в своей стране, говорящий с богами от имени своего народа. Торвард вспомнил Эрнольва Одноглазого, который заменяет его в Аскефьорде на время отсутствия и сегодня приносит жертвы дисам и богине Фрейе и тоже произносит над хлебом и медом: «Благослови все это, чему боги позволили быть!» И эта общность веры и устремлений его родины и этого народа, заброшенного так далеко, что дальше только ветер и волны, вдруг так потрясло Торварда, что по коже побежали мурашки и даже слезы обожгли глаза. Богиня, ставшая в эту ночь снова Невестой, смотрела ему в душу, и он чувствовал на себе ее взгляд.

Корзину, наряженную куклу-невесту и дубовый жезл торжественно понесли куда-то дальше от площади, и весь народ повалил следом. Распевая и неся перед собой свои плетенки – «мосты богини Брид», – островитяне пришли к горам. Широкая тропа поднималась вверх, а наверху чернела пещера.

Шествие замедлило движение. Женщины с куклой, корзиной и жезлом поднялись ко входу, и тут из пещеры показалась сгорбленная фигура, закутанная во все черное. Толпа закричала: в ее крике слышались ужас и благоговение, и фьялли тоже вздрогнули, невольно делая привычный знак молота. Перед ними была сама Старуха, Зима, Смерть, владычица холодной половины года, нижней стороны вселенной и темной стороны бытия. Там, в ее мрачных, вечно холодных и не видящих света подземельях под горой, спала сейчас Богиня-Невеста, которую Старуха держит в плену.

Она посторонилась, пропуская женщин, и они вошли внутрь, в темноту, озаренную факелами, которые тоже несли женщины. Вся толпа осталась внизу. Из пещеры слышалось пение, и Торвард примерно догадывался, что там происходит. В Аскефьорде в усадьбе конунга этих обрядов уже не проводили, только начинали жертвенный пир с кубков в честь Фрейи и Фрейра, а потом веселились, как всегда. Но на хуторах и в усадьбах глубинного Фьялленланда хозяйки вместе со всеми дочерями и внучками еще делали то же самое: плели из соломы маленькую куклу, наряжали ее невестой, вешали ей на шею красные бусы из ягод рябины и укладывали в корзинку вместе с любым символом мужской силы – бычьим рогом, дубовой палочкой или железным ножом.

Женщины снова вышли, и толпа встретила их радостными криками. Старуха больше не показывалась, оставшись охранять богиню. Толпа повалила назад к Арб-Фидаху.

Весь остаток дня на луговине перед поселком и в самом поселке шумели и веселились. Этот праздник был чем-то вроде местного тинга, только без судебных разбирательств и разговоров о законах. Везде были разложены костры, кипели котлы и жарилось мясо, а головы жертвенных овец и коз относили к подножию горы и складывали вдоль тропы. Везде пели, женщины рассказывали длинные сказания, и вокруг сказительниц сидели в несколько рядов почтительные слушатели. Всем этим праздником управляли женщины, а мужчины старались развлечь их, показывая свою силу и ловкость.

Понемногу освоившись, фьялли тоже не остались в стороне и веселились, соревнуясь с местными парнями в беге, метании ножей, древесных стволов или тяжелого камня, в борьбе. Причем Ормкель, чье свирепое красное лицо тут вызывало одобрительный смех, стоило ему только выйти в круг, метнул здоровый валун дальше всех местных силачей. Арнор Меткий поразил островитян, посадив три стрелы подряд в одно и то же место, так что каждая следующая расщепляла предыдущую, – зрители, конечно, не могли знать, что он славился своей меткостью на весь Фьялленланд и благодаря ей попал в ближнюю дружину конунга, будучи в прошлом выкупленным рабом.

Сам Торвард, чувствуя какое-то тревожное и притом радостное возбуждение, терпеливо дождался, когда местный здоровяк, приземистый, с густой гривой отроду нестриженных волос, – что говорило о его знатном происхождении и значительных наследственных правах, – опрокинет всех, кто посмеет против него выйти, а потом сделал знак и сам вышел в круг. Здоровяк возбужденно зарычал, как медведь, учуявший на своем участке соперника-чужака, а Торвард засмеялся, и толпа засмеялась вместе с ним. Островитяне вообще очень охотно смеялись, но их смех имел много разных значений – одобрение, призыв, уважение, любое сильное чувство. Позднее он узнал, что они смеются даже на погребении, помня, что человеческий смех – древнейший, древнее слов, способ обратиться к божеству.

Местный силач вышел полуголым, и вся верхняя часть его тела была покрыта сложными узорами, нанесенными синей глиной. Торвард тоже разделся – и народ уважительно загудел, увидев множество его шрамов, мелких и покрупнее. Особенно всех впечатлил короткий шрам у него на спине, там, куда в прошлом году ударило копье. Глубокие колотые раны в большинстве случаев приводят к смерти – и тот, кто с такой раной все-таки выжил, в глазах островитян был все равно что выходцем с того света.

Торвард ничуть не боялся местного вождя – его томительная мощь кипела сегодня весело и яростно, как весенний ручей, наконец-то пробивший дорогу через льды. Он смеялся и не мог остановиться – то ли это было следствием местного сладковатого пива, которым их угостили у одного костра, то ли общего возбуждения. В нем смеялся кто-то другой, как кто-то другой кричал в нем во время битвы. Сейчас Торвард ощущал в себе присутствие бога – сам Тюр через него был гостем на этом празднике Богини. Сам Тюр давал ему силы и обострял все чувства – и Торвард уложил спиной на землю сначала одного соперника, потом другого, почти не чувствуя усилия.

Кто-то дал ему полотенце вытереть лоб, кто-то звал к костру и призывно размахивал поджаренной бараньей ногой. Вытираясь, Торвард тяжело дышал, и остатки смеха еще бродили в нем, как отзвуки ушедшей грозы. Регне подошел, подавая ему рубаху, и Торвард хотел ее взять, но вдруг чей-то голос рядом с ним проскрипел:

– Не хочешь ли выпить пива?

Обернувшись, Торвард увидел возле себя старуху – к счастью, не ту, что показывалась у входа в пещеру, но эта тоже куталась в черный плащ. Из-под покрывала, низко надвинутого на лоб, торчали спутанные пряди пегих волос, а неровная и шершавая, потрескавшаяся, хотя не так чтобы морщинистая кожа по цвету напоминала глину. В общем, это было какое-то чучело непонятного возраста и вида, и Торвард невольно попятился, не желая стоять рядом с этим чудовищем. Он и раньше уже ее приметил: когда бегали, или стреляли, или метали камни, эта сгорбленная старая ворона с растрепанными перьями околачивалась в первых рядах толпы и приглядывалась ко всем победителям.

Приятного в этом соседстве было мало, но старуха держала в руках кубок с темной пенистой жидкостью, и Торвард вдруг почувствовал, что просто умрет, если немедленно не выпьет чего-нибудь холодного.

– Давай, – согласился он и взял кубок.

Пряный вкус пива будил воспоминания о чем-то важном, но забытом, приятном и опасном одновременно.

– Кто ты такой? – просипела старуха, когда Торвард опустил кубок, и он едва разобрал слова сквозь царивший вокруг радостный гул.

– Я из-за моря, – сказал он, надеясь, что ей этого хватит.

– Я вижу, что ты не здешний, – продолжала старуха, и Торвард вдруг сообразил, что теперь она говорит с ним на языке сэвейгов. – На земле Фидхенн нет человека, подобного тебе статью, силой и красивым видом. Как тебя зовут?

– Гест, – ответил он, не собираясь никому здесь называть свое настоящее имя.

Ему показалось, что старуха внимательно, даже оценивающе разглядывает его грудь и плечи, его шрамы и маленький кремневый молоточек на ремешке. К лицу она не поднимала глаз, но Торварду вдруг стало не по себе под этим ощупывающим взглядом, и он, поставив кубок на землю, взял у Регне рубаху и стал одеваться. Нечего тебе смотреть на мужчин, старая метла, твое время прошло!

– Я вижу, что ты выдающийся человек, – проскрипела старуха. – Когда стемнеет, приходи к пещере, там, на склоне горы. – Она показала клюкой, и Торвард заметил, что ее кисть и пальцы обмотаны какими-то грязными, изгвазданными в золе тряпками. – Приходи. Богиня зовет тебя. Ты сможешь ей послужить.

– Богине? Я?

– Ты ведь должен отблагодарить ее за пиво, – сказала старуха, а потом повернулась и поковыляла сквозь толпу, волоча по земле широкие, вывернутые внутрь ступни.

Торвард смотрел ей вслед со смесью отвращения и недоумения: чего этому чучелу от него нужно?

– О чем это ты говорил с этой красоткой, конунг? – К нему подошел Арнор Меткий, очень довольный, с рогом, полным пива, в одной руке и с бараньей костью в другой, с которой он прямо на ходу скусывал мясо. – Иди сюда, там такое мясо! Я на одной рыбе чуть не одурел, думал, у самого плавники вырастут. Чего она от тебя хотела?

– А тролль ее знает! – Торвард пожал плечами, оправляя затянутый пояс. – Вроде как свидание мне назначила!

– Ну, ты скажешь, конунг! – Арнор захохотал. – Ты тут теперь герой – можешь выбрать себе кого-нибудь помоложе и покрасивее! Вон, смотри какая пошла! Смотри, смотри, она нам подмигивает!

Короткий зимний день кончался, стало темнеть. На луговине все так же шумел праздник, мужчины и женщины большими отдельными кругами танцевали возле костров под сложный ритм, отбиваемый особыми барабанами круитне. Но с приближением темноты Торвард опять почувствовал беспокойство. Он знал, что вскоре ему нужно быть на склоне горы возле пещеры, действительно нужно, хочет он того или нет. Об истинном содержании своей беседы со старухой он рассказал только Сёльви, и тот был убежден, что ходить не стоит.

– У них тут, как я вижу, правят женщины и женская ворожба! – говорил он. – Только боги знают, какие у них обычаи! Может, с наступлением темноты у них приносят в жертву мужчину во славу Богини и все эти состязания затевают, чтобы выявить самого сильного и достойного!

– Ничего себе праздник! – Торвард был не слишком склонен ему верить. – И поэтому все местные из кожи вон лезут, чтобы отличиться! Они что, все хотят быть принесенными в жертву?

– А кто же их поймет? Может, у них это считается очень почетным, а тот, с кем это случается, сразу попадает в объятия Лунной Богини или куда там еще! Но тебе это не подойдет, конунг! За тобой дружина и Фьялленланд, ты нам нужен самим! Ты ведь не хочешь идти?

– Не хочу, – согласился Торвард. – Но пойду.

– Конунг!

– Я уже больше года конунг. Но с некоторых пор я себе не принадлежу. Я не хочу идти, но должен. Они держат мою душу на веревочке.

– Что ты такое говоришь? – Сёльви смотрел на него с ужасом, как на сумасшедшего.

– Я проклят, ты забыл? Моя душа не принадлежит мне. Она принадлежит Богине. Меня прокляла женщина, которая была земным воплощением Богини. И теперь надо мной имеет власть любая другая жрица Богини. А эта старуха – оттуда, я это шкурой чувствую. Из пещеры, тролли б их всех драли! Я должен идти, если уж они этого хотят!

– Но ты можешь не вернуться живым!

– Ну и тролль с ним, невелика потеря! – Торвард сплюнул. – Ни один мужчина меня от этой собачьей жизни избавить не может, так пусть теперь женщины попробуют.

– Что ты говоришь?

– А ты что, в первый раз услышал?! – в досаде выкрикнул Торвард, так что островитяне стали на него оглядываться. – Я уже полгода вечно в «священной ярости», а драться мне не с кем! Ты не берсерк, ты не знаешь, как это тошно! У меня внутри все перекручивается, руки дрожат и звезды перед глазами, это разрывает меня, а девать некуда! Это и есть мощь без силы!

– Конунг, не кричи! – умолял Сёльви.

Торвард прижал ко лбу сжатые кулаки и застонал.

– Как же мне больно, вы бы знали! – мычал он сквозь стиснутые зубы. – Будь оно все проклято, все эти девы и старухи, Туаль и острова. Мать заставила меня сильнее всего желать смерти, и потому смерть ко мне не приходит, но это все равно что кольчуга, засунутая прямо под кожу! Как же мне больно, когда же это кончится?! Не держите меня, иначе я кинусь на вас! Ты бы знал, умный ты мой, как мне иногда хочется свернуть шею кому-нибудь из вас, тебе, Эйнару, Регне, кто попадется! Мне надо это выпустить на чужих! Если тут нужна для их богини моя кровь – пусть пьет эту отраву! Чем больше выпьет, тем меньше во мне останется. Я ядовитый, ты понимаешь, Сёльви? Я вдыхаю яд и источаю яд, как тот дракон, от одного моего присутствия можно умереть!

– Я знаю, конунг. – Сёльви сжал его локоть. – Мы все знаем. Даже Эйнар все понимает, потому и острит так, будто уже стоит под виселицей и ему нечего терять. Но когда-нибудь это пройдет. Помни об этом.

– Может быть, – Торвард с усилием взял себя в руки, но дышал с трудом и на лбу у него заблестели капли пота. – Знать бы, много ли от меня останется, когда все это сгорит. Я пойду. – Он вытер лоб рукавом и глубоко вдохнул прохладный влажный воздух. – Я принадлежу Ей, и Она зовет меня.

– Старуха?

– Старуха. Ничего, Сёльви. Чем глубже во тьму, тем ближе к сути. Может, мне это пойдет на пользу. Я чувствую, что нас сюда принесло не зря. Нашим пока не говори. Скажи, что меня одна красотка на свидание пригласила.

У горы с пещерой уже никого не было, а редкие встречные бросали на Торварда такие взгляды, как будто знали, куда он идет. Некоторые из них почтительно приветствовали его, но он, привыкнув к такому обращению, не задумывался: а откуда они знают, что его следует так приветствовать?

Он медленно шел по тропинке, по которой утром женщины несли куклу богини и ее корзинку, и с каждым шагом поднимался словно бы выше и выше к небу и к его тайнам, удаляясь от земли. У входа в пещеру его уже ждала старуха, но он заметил ее, только когда подошел.

– Иди за мной! – проскрипела она и нырнула во мрак пещеры.

Там внутри горели факелы в кольцах, вделанных в каменные стены. Посередине стояла на высоком камне утренняя корзина, а в ней, должно быть, лежала кукла Богини-Невесты. Но старуха темной тенью, едва различимой во тьме, торопилась куда-то дальше, маня его за собой. Торвард неплохо видел в темноте, но ему было неуютно и тревожно: он вступил в священную обитель таинственной женской ворожбы, которая душу всякого мужчины наполняет жутью перед дыханием Бездны. Эта пещера в горе, символ вселенской утробы и святилище Богини-Матери – одно из тех мест, куда мужчинам нельзя входить просто так, а только в определенные дни и для определенной цели. И он, Торвард, явно избран стать одним из тех, кому доверено участие в обряде и часть священных женских тайн. Вот только выходят ли эти посвященные обратно к дневному свету или навек оставляют свои кости во тьме? Здесь, где сохранялись обряды незапамятной древности, возможно было все. Но Торвард чувствовал не страх, а только любопытство, смешанное с какой-то смутной надеждой.

Позади ложа Богини был небольшой черный проход, с еще одним факелом на стене. Старуха проскользнула туда легко, а Торвард шел осторожно, пригибаясь, чтобы не вмазаться лбом в камень и не озарить тьму подгорья искрами из глаз. Впереди горел еще факел, и он шел на свет, для верности ведя рукой по неровной каменной стене. Вся обычная земная жизнь уже осталась далеко позади, отгороженная непроницаемой стеной темноты, и душа, забыв повседневное, готовилась к новой встрече с божеством. Ему вспоминались собственные воинские испытания, когда подростка тринадцати лет с завязанными глазами завозят в дремучий лес и оставляют там, вооруженного одним ножом, а через трое суток, но не раньше, ждут дома, причем с головой собственноручно добытого крупного зверя. Клыки того кабана, которого он тогда добыл, Торвард до сих пор носил пришитыми на пояс и сейчас невольно прикоснулся к ним, чтобы убедиться, что они на месте. Вспоминались рассказы хирдманов, бывших с его отцом, Торбрандом конунгом, в том странном путешествии под горами Медного Леса, откуда они вышли живыми вопреки всякому вероятию. Вспоминались скупые рассказы матери о ее жизни в пещере великана Свальнира, и Торвард еще раз подивился способностям этой женщины, которая родилась от рабыни, но стала королевой, потому что обладала невероятной внутренней силой. Вспоминалось его посвящение в конунги, прошедшее в прекрасном яблоневом саду на острове Туаль, – его встреча с фрией Эрхиной, которая сыграла такую важную и недобрую роль в его судьбе. Мелькнул образ той юной богини из снов – и теперь она протягивала к нему руки, призывая в объятия и обещая одарить всем блаженством любви, и глаза ее, прекрасные, как звезды, сияли нежностью и страстью…

Образы и обрывки мыслей сменялись и накладывались друг на друга, порождая странные, неясные ощущения. Торварду казалось, что он, как бог, знает все и в то же время ничего. Ибо вселенная так велика и необъятна, что сам Один бесконечно познаёт ее в своем вечном духовном путешествии, и познанию этому нет конца…

Они вышли в еще одну пещеру, и здесь старуха остановилась.

– Садись. – Своей скрюченной рукой она указала на широкую скамью, покрытую шкурами.

Торвард сел, и старуха, ворча и охая, хватаясь за негнущуюся спину, опустилась рядом.

– Что тебе от меня нужно? – спросил Торвард.

– Я хочу, чтобы ты помог мне, – ответила она. Даже обращаясь к нему, старуха не поднимала глаз, и он почти не видел ее лица, только коричневый подбородок с двумя черными бородавками и седые космы, висящие из-под покрывала.

– Какая же беда с тобой приключилась? – размеренно, словно рассказывал сагу, спросил Торвард.

Будучи с детства приучен к обрядам, он сразу угадал, что обряд уже начался, и готов был выполнить все необходимое.

– Наложено на меня заклятье, что будут меня мучить болезни и угнетать старость, а земля острова Фидхенн останется мертвой и бесплодной, пока не придет сильный человек, который разрушит чары.

– Не знаю, хватит ли у меня сил, чтобы тебе помочь, но я готов попытаться, – Торвард уверенно повторял слова, которые еще в детстве слышал в сказаниях. – Что для этого нужно сделать?

– Для этого ты должен стать моим супругом и разделить со мной ложе этой ночью.

Торвард был ко многому готов, но не к этому. Поперхнувшись, он едва не рассмеялся. Он вообще-то предполагал, что его пошлют убивать какое-нибудь чудовище: скорее всего, ряженое, но можно и настоящее. Медведя или быка, например, такие обряды в разных местах есть.

– Ничего себе предложеньице! – вырвалось у него, хотя эти слова явно не годились для обряда. Не зря ему еще днем почудилось, что эта карга рассматривает его слишком уж женским взглядом.

– Я знаю, вид мой отвратителен для глаз, а голос неприятен для слуха, – продолжала старуха, пошевелившись на своем месте. – Но ведь не всегда я была такой! И мои щеки были румяны и гладки, как цветок шиповника среди камней летней порой, и мои волосы блистали, как золото, и красота моя служила украшением солнечного покоя. Мое имя было не Кальях, а звалась я Рианун, Королева Юности. И пока не снято мое заклятье, не будет на земле Фидхенн мира и изобилия. Я дам напиток, что поможет тебе одолеть отвращение.

Она встала и принесла с дальнего края скамьи широкую золотую чашу; взяв ее в руки, Торвард даже при тусклом отблеске факела увидел сияние узорного золота. Чашу наполняла непрозрачная жидкость рыжевато-красного оттенка, и он тут же вспомнил Напиток Власти, которым угощала его Эрхина в Доме Золотой Яблони. Как давно это было! Всего в прошлом году – и при этом в другой жизни. И на Туале эти обряды куда приятнее… А главное, там ему требовалось посвящение, без которого его власть не считалась бы признанной богами, а здесь ему не нужно ровно ничего – а только сам он нужен этому чучелу. Он и его темная мощь, кипящая в жилах и приносящая зло ему и всем вокруг. Старуха предлагала ему дать выход этой мощи, и это впервые кому-то пойдет на пользу. Стремясь хоть ненадолго обрести покой, Торвард даже не чувствовал особого отвращения при мысли о том, что для этого ему придется обнять морщинистый мешок костей. За полгода состояние священной ярости берсерка, боевого безумия, лишенного боя, настолько его измучило, что он согласился бы на что угодно.

– Мягким будет твое питье в королевской чаше – хмельной мед, и сладкий мед, и крепкий эль! – нараспев говорила старуха, подавая ему чашу. – Ибо тот, кто не убоится зла и мрака, кто вытерпит ради славы Богини тяжкий труд и страдание, того наградит она радостью и восторгом! Выпей это, мой возлюбленный, которого я избрала из всех, и да будет твоя ноша легка!

Завороженный заклинанием, чувствуя власть Богини в каждой частичке души, Торвард выпил сладковатый напиток с тревожным запахом; мельком вспомнились слухи, будто в Напиток Власти подмешивают кровь. Вкус был новый, незнакомый, не тот, что в Доме Золотой Яблони, – или он просто забыл? Его нынешнее приключение так разительно отличалось от прежнего, как отличалась эта темная, мрачная пещера от поляны цветущих яблонь и дома с косяками из позолоченной бронзы, как отличалась Эрхина, юная и прекраснейшая из женщин, сияющее лицо Богини, от этой старухи с согнутой спиной и кожей цвета глины. Так и жизнь его изменилась под гнетом проклятия, и сейчас Торвард всем существом ощущал, что попал именно туда, куда ему было положено попасть. Туда, где ему самое место.

Но напиток сразу ударил в голову: он не успел еще опустить чашу, как его охватил жар, в мыслях все смешалось, в глазах потемнело, но где-то внутри разрасталось ощущение тепла и яркого света. Кровь заиграла, всего его охватило чувство радости, восторженной любви к жизни во всех ее проявлениях. Богиня требовала от него любви, требовала, чтобы он поделился с этим убогим старым существом своей молодостью и мощью, как сам небесный бог-отец испокон века делится силой с бесплодной, унылой землей, делая ее плодовитой и прекрасной…

Кто-то обхватил его руками и прижался к нему; от мелькающих перед глазами пятен Торвард ничего не видел и только чувствовал живое теплое тело. И с готовностью обнял его, стремясь передать ему часть этих бурлящих сил, которые кипели в его жилах и разрывали на части. Это тело оказалось каким-то неожиданно тонким и легким, и чей-то голос невольно охнул у него над ухом. Под его руками были стройные узкие бедра и упругая небольшая грудь; это казалось обманом, наваждением, но его так влекло к этому обману, что он едва не разорвал на себе все пряжки, ремни и шнуры, стремясь скорее освободить свою рвущуюся наружу мощь. В его объятиях трепетало небольшое, легкое существо, он чувствовал свежий, теплый, дразнящий запах юного женского тела, такой знакомый и желанный, ничуть не похожий на старушечий. Затрещала рвущаяся ткань, и существо в его руках вскрикнуло, когда он на него навалился всей тяжестью, но он уже не мог думать и не мог сдерживаться, весь превратившись в воплощение той мощи, что оплодотворяет мир. Черный лед, сковавший его жилы, трескался и ломался под напором этого пламени, драконья шкура спадала, выпуская на долгожданную свободу…

Опомнившись, Торвард далеко не сразу сообразил, где находится, и вспомнил, что с ним случилось. Он даже не сразу вспомнил, кто он такой. Голова кружилась, во всем теле ощущалась вялость, как после буйного сражения, когда он тоже впадал в боевое безумие, а потом отлеживался. Но его учили и входить в состояние «священной ярости» по своей воле, и выходить из него, поэтому он восстанавливался довольно уверенно.

Он находился в незнакомом месте, и трудно было даже сказать, дом это или что-то другое. Кругом царила темнота, свет одинокого факела в изголовье озарял каменную стену, край ложа, покрытого шкурой. На этой шкуре Торвард и лежал. Из одежды на нем были башмаки, чулки и штаны, спущенные до колен, а рубаха смятым комком торчала где-то под боком. А с другой стороны, ближе к стене, с ним рядом кто-то был, и он ощущал присутствие живого существа.

Торвард с трудом повернулся и действительно нащупал рядом чье-то хрупкое теплое плечо, явно женское. Приподнявшись на локте, он некоторое время пережидал головокружение и мелькание цветных пятен перед глазами, потом поднял веки и заморгал, старясь хоть что-то рассмотреть.

Все было как во сне – или это было продолжение сна? Возле него лежала молодая девушка. На ней была белая рубашка Богини-Невесты, красные бусины с разорванной нити раскатились по щелям возле подушки, а укрывал их обоих широкий черный плащ. Торвард осторожно снял его, чтобы не потревожить девушку, стараясь разглядеть это неожиданное явление. Длинные черные волосы лежали рядом с ее лицом густой волной. Белое, красное, черное… Цвета Богини…

Торвард уже все вспомнил. Старуха не обманула и действительно помолодела в его объятиях лет на сорок-пятьдесят. Не веря своим глазам, он осторожно провел по щеке девушки – морок не рассеялся, ее кожа была мягкой, упругой и нежной. На ее груди лежала рука, такая же юная и гладкая, только с остатками какой-то серой грязи под ногтями и в трещинках суставов. Белая рубашка была криво разорвана от ворота и чуть ли не до колен – это он сам и постарался, охваченный яростным и страстным безумием после того напитка, который ему поднесла «старуха».

А девушка оказалась изумительно хороша – стройное тело с небольшой красивой грудью при свете факелов выглядело столь пленительно, что Торвард и сейчас, несмотря на усталость и потрясение, ощутил волнение и трепет. Склонившись, он осторожно прикоснулся губами к белой коже на ее груди, потом поцеловал гладкий живот, бедро… Тепло ее кожи, влажный и терпкий запах любви влекли его, не давая остановиться; жаркая волна снова заливала голову и наполняла огнем жилы. Не в силах справиться с собой, он снова прижался к ней. Девушка вздохнула и сладко застонала в полузабытьи, выгибаясь, и прильнула к нему.

Но теперь Торвард не потерял рассудка. Все-таки он был порядком измотан, и надолго его во второй раз не хватило, и вот он, приподнявшись на локтях, смотрел в лицо девушки, которая наконец-то открыла глаза и встретила его взгляд.

– Приветствую тебя, о мой супруг, и пусть Богиня даст тебе радость и счастье за то, что ты помог ей сбросить оковы, – сказала она и пошевелилась.

Торвард сел и дал ей подняться. Она тоже села на шкуре и стянула на груди свою порванную рубаху. В ее юном голосе звучала торжественная важность жрицы, привыкшей говорить от имени Богини, но и она не заслоняла юной нежности всего ее существа, и у Торварда стало тепло на сердце.

В голове постепенно яснело. Он был все-таки не пастух или бонд, что по зимам с разинутым ртом слушает сказки, но ничего в них не понимает. Торвард был научен видеть связь между сказкой, обрядом и глубинными силами вселенной, взаимное влияние которых отражается в обрядах и из них переходит в сказки. Ведь вчера был праздник – День Фрейи, день Богини-Невесты, у разных народов называемой разными именами. В эти дни она высвобождается из-под власти старухи-зимы, или сама единая Богиня из старухи снова, в первый день весны, становится юной девой. А он здесь предстал тем самым небесным богом, который своей любовью превращает зимнюю, «старую», бесплодную землю в плодоносящую, «юную» и прекрасную. Но поскольку на самом деле омолодить старуху смертному человеку не под силу, к нему в действительности пришла молодая жрица, наряженная старухой.

Но не это его главным образом сейчас занимало. Что-то было не так… Что-то переменилось в нем самом. Та внутренняя боль, к которой он уже успел привыкнуть, исчезла без следа. Внутри него царила хрустальная ясность и тишина, и это было так приятно, как из мутных и бурных волн вдруг выплыть в мирные и прозрачные. Казалось, он вдруг очнулся от страшного, тяжкого сна, который так долго длился, и снова стал собой. Торвард не решался пошевелиться, прислушиваясь к этим новым ощущениям, будто боялся расплескать блаженную тишину в себе.

– Кто ты? – спросил он у девушки.

– Меня зовут Айнедиль дочь Эйфинна, и я – королева острова Фидхенн.

– А я думал, ты здешняя жрица.

– Но это ведь одно и то же! – Она улыбнулась и поправила волосы. – Почему-то мне кажется, что ты должен это знать. Разве в землях Морского Пути королева не является первой жрицей богинь, как ваши конунги – первыми жрецами своей страны?

– Так-то оно так. Но у нас никак невозможно, чтобы королева даже ради обряда каждый год ложилась в постель с чужим мужчиной! – Торвард усмехнулся, представив в этом положении свою матушку кюну Хёрдис, а еще – изумленное лицо отца.

– И у нас королева не ложится с чужим мужчиной. – Его собеседница на миг потупилась. – Всегда в обряде участвует ее муж, король острова Фидхенн. Но я не случайно сказала тебе, что беды и несчастья обрушились на нашу землю. Летом на остров приходил один вождь из Морского Пути. Он разорил и разграбил побережья, увел много людей, много скота. Он убил многих наших воинов, и мой муж, доблестный Геймар конунг, тоже пал в битве с ним. Я осталась вдовой, и нет у земли Фидхенн вождя, который защитил бы ее. Я объявила, что в День свадьбы Богини выберу себе нового супруга, и лучшие мужи всего острова съехались на этот праздник. Весь день я обходила празднество и искала достойного. Я видела многих доблестных мужей, но ты показался мне лучше всех. Расскажи же мне, кто ты такой, чтобы я знала твое имя и твой род. Лицом ты похож на сына круитне, но говоришь языком сэвейгов.

– А откуда ты так хорошо знаешь язык сэвейгов? – спросил Торвард, оттягивая время.

– Я родилась на Тюленьих островах, в доме Эйфинна ярла, по прозвищу Непобедимый, повелителя Тюленьих островов и всего нашего моря. Когда-то в молодости он сам ходил походом на наши земли и однажды захватил в плен мою мать, дочь королевы и жрицы острова из Дома Фидаха, но сам был пленен ее красотой и взял ее в жены. А когда я выросла, он отдал меня замуж за одного из своих ярлов, Геймара сына Торфинна, и отослал сюда, в страну моего материнского рода. Ведь у круитне соблюдается давний обычай, по которому власть наследуют дочери, а не сыновья. Три года я была правительницей острова, но несчастье постигло меня, я потеряла мужа и теперь нашла нового. Странное я получила предсказание: что ко мне придет человек не чужой, но и не близкий, не живой, но и не мертвый. Предсказание указывало на гостя из иного мира, и вот появился ты. Так кто же ты?

– Я – Торвард сын Торбранда, конунг Фьялленланда, – ответил он, поскольку скрывать свое имя сейчас было бы недостойно. – Но я… Едва ли я смогу стать твоим мужем… на более длительное время, чем этот праздник.

Королева Айнедиль вовсе не удивилась тому, что услышала. Привыкнув всегда жить немного в сказании, она как естественное восприняла то, что Богиня прислала ей в качестве нового мужа повелителя далекой и сильной страны.

– Но ты мог бы жить в обеих странах попеременно: летом у себя, а зимой здесь, – сказала она. – Ты дашь нам воинов, чтобы мы могли защищать свои берега, а тебя, когда бы ты ни пришел сюда, всегда будет ждать теплый кров и изобильный пир для всех твоих людей, сколько бы ты ни привел с собой.

На миг эта картина показалась Торварду соблазнительной, тем более что у него на родине было вполне обычным делом для знатного человека иметь несколько жен в разных местах, которых он посещает по очереди.

– И я благодарю Богиню за то, что именно тебя она послала на помощь мне, – продолжала Айнедиль и нежно погладила его по груди. По тому взгляду, который она на него при этом бросила, Торвард понял, что этот старинный обряд, участником которого он невольно стал, доставил удовольствие не только самой Богине, но и ее земному воплощению. – Ты красив, почти как сам Лугус, ты сочетаешь в себе пылкость и отвагу, и каждая женщина возблагодарит судьбу за такого мужа.

Торвард улыбнулся, немного насмешливо, немного польщенно. В землях сэвейгов, где смуглая кожа и черные волосы считались признаками иноземного происхождения и даже рабского положения, – ибо только иноземные пленники-рабы там были черноволосы и темноглазы, – его не считали красивым, и его прежние подруги не раз шутили, что, «видно, я сошла с ума, если связалась с таким троллем!». А эта девушка, дочь народа круитне, исконно отличавшегося темными волосами и смуглой кожей, искренне считала его красавцем, что не могло ему не льстить. Даже оговорка, что он красив почти как сам бог света, делалась только для того, чтобы не разгневать небожителя и не внушить ему чувство ревности к смертному.

– Для меня очень лестно и приятно, что такая красивая и знатная женщина выбрала меня, – сказал Торвард и ласково погладил королеву по щеке. Ему очень нравилось, как она держалась: сочетание ее красоты, нежности, юности с уверенным достоинством посвященной приятно трогало душу. Но именно поэтому он, желая ей добра, должен был сказать правду о себе. – Но боюсь, что мне пришлось бы отплатить тебе злом за доверие, если бы я здесь остался. Я несу в себе проклятье, и его разделит со мной всякий, кто со мной соприкасается, как друг, так и враг. Разве ты не слышала о том, что я был мужем фрии Эрхины с острова Туаль и она прокляла меня?

– Я слышала, но теперь смеюсь над глупыми слухами. – Айнедиль улыбнулась. – Если бы это была правда, ты не был бы сейчас со мной. С тех пор прошло больше полугода, ведь так? Если бы фрия Эрхина властью, данной ей Владычицей Луны, действительно прокляла тебя, ты не прожил бы и трех дней. Это проклятье полностью лишает человека силы и удачи. А ты жив и полон мощи. С тех пор тебе наверняка не раз пришлось сражаться, но ты одержал победы, раз пришел сегодня ко мне. Ты не можешь быть ею проклят!

– Все это так. Она прокляла меня всей той властью, которую дала ей Богиня. Но моя мать успела перехватить ее проклятье, пока оно еще не было завершено, и дать его силам другое направление. Заклятье матери поддерживает мои силы, но оно не может уничтожить зло, которое я ношу в себе. Я приношу раздор и несчастье всюду, где появляюсь, хочу я того или нет. А вам тут и так не повезло, я не хочу умножать ваши беды.

– Но такое просто невозможно! – Айнедиль слушала его с удивлением. – Кто она такая – твоя мать?

– Кюна фьяллей. – Торвард пожал плечами. – Кем еще ей быть? Вдова моего отца, Торбранда конунга.

– Но как ее имя? Какого она рода?

– Ее зовут Хёрдис дочь Фрейвида. Ее отец был знатным хёвдингом на полуострове Квиттинг, а мать, как это ни грустно, всего лишь рабыней.

– Рабыней? – Судя по виду Айнедиль, он говорил совершенно невероятные вещи. – Чтобы простая рабыня стала женой конунга? Это невозможно!

– Ну, не совсем простая. До этого она два года была женой Свальнира, последнего из квиттингских великанов. Он многому научил ее, чему не научил бы никто другой, но способности к колдовству у нее были врожденные.

– Кто была та рабыня – ее мать?

– Она сама этого не знает. Она вроде как-то говорила, что ее мать вышла замуж и уехала, когда ей было всего восемь лет, и больше она никогда о ней не слышала. Да я вообще из материнского рода знавал только ее сводную сестру и сводного брата, детей ее отца от других женщин. Ингвильда, моя тетка, вроде сказала, что, по словам ее матери, ту рабыню привезли откуда-то с севера. Ее звали Йорейда. Так что я не гожусь в мужья такой женщине, как ты, хотя с удовольствием помогу тебе всем, что в моих силах. И если ночь еще не кончилась…

С этими словами Торвард снова потянулся к Айнедиль и снял с ее плеч порванную рубаху, намереваясь взять от священной ночи Брака Богини все, что она может дать им двоим.

– Встань и подойди ко мне! – вдруг раздался голос из дальнего конце пещеры.

Торвард вздрогнул, и Айнедиль тоже. Поверх его плеча она бросила взгляд куда-то назад, в темноту пещеры, но, судя по ее лицу, бояться было нечего. Торвард обернулся, пытаясь разглядеть, кто же его зовет. Прозвучавший голос был голосом старой женщины, уже немного дрожащий и надтреснутый, но полный привычного величия.

Она стояла там, у черного провала в пустоту, сгорбленная, закутанная во все черное, – настоящая старуха, не поддельная, и свет факела в ее руке падал на морщинистое, иссохшее лицо с провалившимся ртом. Ей было лет восемьдесят, и Торвард поежился – от нее веяло не старостью даже, а древностью, древностью тех сил земли, которые она здесь олицетворяла.

Враз присмирев, Торвард поспешно подтянул штаны, расправил и надел свою помятую рубаху, нашарил на каменном полу пояс. Пряжка оказалась сломана – иглу вывернула из гнезда неведомая сила, и Торвард просто закрепил конец, обмотав вокруг самого ремня на талии. И встал, приглаживая волосы.

– Только женщины нашей земли, королевы и жрицы Дома Фидах, кто сохранил в себе кровь короля Круитне и Эохайда Оллатира, Старого Красного Мудреца, могли бы перехватить и ослабить проклятье, наложенное фрией Эрхиной, а значит, самой Богиней, – произнесла старуха, протягивая к Торварду высохшую руку. – Только человек, несущий в себе эту же древнюю кровь, мог бы сопротивляться проклятию и сохранить силы для борьбы. Много их было, королей из Дома Круитне: Фиб и Фотла, Фотренн, Кэйтт, Ке и Киркенн, Бруда и Бридой, Гартнэйт и Домелх, Нехтан и Эрба, Киниот и Лутрин. Велик был их род, и брали они в жены дочерей друг друга, чтобы древняя кровь не оскудевала и не смешивалась с чужою. Но приходили на их земли безжалостные враги и убивали достойных, как Король Мертвых собирает жатву, срезая стебли золотым серпом Тетры. Скудел их род, и вот теперь только на нашей благословенной земле жива еще кровь Дома Круитне. Ты в родстве с нами, иначе ты и дня не вынес бы под гнетом проклятия.

– Но как это могло быть? – Торвард был ошарашен и ничего не понимал.

Кюна Хёрдис тоже признавала, что наложенное на него проклятье тяжело и не поддается снятию. То, что его влияние удалось хотя бы ослабить, она приписывала своему особому умению и своей особой удаче. Он привык принимать удачу своей матери как данность, но… у всего ведь есть причины, ничего не бывает просто так. Скрывая от фьяллей, что их повелительница – дочь бывшей рабыни, Хёрдис гордилась своими успехами, немыслимыми при таком происхождении. Но ведь эта старуха права: как раз эти успехи кое-что говорили о ее происхождении, о чем никто раньше не думал.

– Но ведь этого же нельзя проверить! – вырвалось у него.

– Идем со мной! – Старуха поманила его и канула в черноту провала.

Торвард пошел за ней, чувствуя, что Айнедиль, завернувшись в черный плащ, легкой тенью скользит следом. Вот она обошла его, взяла в темноте за руку и повела за собой – ей-то все эти переходы были известны.

– Это – Кальях! – шепнула она ему.

И Торвард понял. Когда само слово «старуха» становится именем, это означает, что эта старая женщина уже умерла для мира людей и стала таким же земным воплощением Богини в ипостаси старухи, как Эрхина пребывает воплощением Богини-Девы. Если, конечно, еще не родила и не стала Богиней-Матерью…

Старуха тем временем привела его в другую пещеру. Здесь горел всего один факел, у самого входа, а Кальях устремилась к самой дальней стене, куда свет почти не доставал.

– Встань на колени! – велела она, и Торвард повиновался. Он почти ничего не видел, но чувствовал свежий запах холодной воды и даже различал слабое журчанье.

– Здесь хранится величайшее сокровище Фидхенна – Котел Айне! – торжественно провозгласила старуха. Она тоже встала на колени справа от Торварда, а Айнедиль – слева, и он дрожал он потрясения, оказавшись вдруг перед священной реликвией Богини с воплощениями юной и старой Богини по бокам. – Ни один мужчина не может видеть его, но каждый из потомков Круитне на третью ночь после рождения приносится сюда и погружается в Котел, где вечно текут Воды Жизни. И так выходит, что каждый из королей Дома Фиддах знает и не знает нашу святыню, встречаясь с ней на грани бытия и небытия. Дай мне твою руку.

Торвард вслепую протянул руку. Сухие пальцы старухи вцепились в нее в темноте и потянули вниз. Торвард в ужасе облился холодным потом – ему показалось, что сейчас его увлекут прямо в Бездну, прямо в Черное Чрево Богини, откуда исходит все живое и куда оно возвращается. Но рука его лишь погрузилась в холодную воду, бурлящую, как в лесном ключе. И в тот миг, как его кисть соприкоснулась с водой, в воде вспыхнул яркий красноватый свет, так что стал хорошо виден широкий, вызолоченный изнутри котел, погруженный в камень, древние узоры на его внутренних краях, и вода, падающая в него прямо из каменной стены и убегающая по прорубленному желобу, переливаясь через край.

От неожиданности и яркости света Торвард зажмурился, старуха и Айнедиль разом вскрикнули. Кальях отпустила его руку, и он невольно прижал ее к лицу, ощущая влагу, текущую по пальцам.

– Котел Айне признал тебя! – торжествующе воскликнула Кальях. – Богиня подтвердила то, о чем догадался мой ум. – Ты – сын дочери моей дочери, моей средней дочери Эртех. Трех дочерей дала мне Богиня: старшую, Тарнгире, отдала я замуж в землю Эриу за короля Аэда Руада, но она умерла, не успев дать продолжения роду. Вторую, Эртех, увезли враги, и она скрыла свое имя, ушла под землю, как зерно, чтобы вернуться после плодоносящим стеблем. Третью мою дочь, Моглионн, я отдала за храброго вождя, который много лет служил защитой нашей земле, и она дала мне внучку Градере, которая была увезена на Тюленьи острова, стала там королевой и вернулась ко мне вот этим цветком, Айнедиль, дочерью Эйфинна и Градере. А теперь и Эртех вернулась ко мне могучим деревом, деревом побед.

Торвард сел на камень и запустил обе руки себе в волосы, чтобы голова не раскололась на части. Эта старуха, Кальях, – его прабабка! Бабка кюны Хёрдис, мать той рабыни, которую в доме Фрейвида назвали Йорейдой и до настоящего имени которой никому там не было дела. Он – потомок этой старухи, потомок Дома Круитне и народа «черноголовых»! Вот чья кровь в нем пробудилась, сделав его таким смуглым и таким непохожим не только на светловолосого Торбранда конунга, но даже и на Хёрдис, у которой была светлая кожа и всего лишь темно-русые волосы. Все-таки в ней была только четверть крови этой старухи, черной, как сама земля. И вот от кого Хёрдис Колдунья унаследовала свои невероятные способности – способности древнейшего рода жриц и заклинательниц. И эти силы раскрывались в ней тем полнее, чем более трудные испытания вставали перед дочерью Эртех и внучкой Кальях.

– Сама Богиня привела тебя сюда, чтобы засыхающие ветки Дома Круитне сплелись и вновь зазеленели, исполнившись жизни! – сказала Кальях. – Я приветствую тебя, сын дочери моей дочери, и пусть обретение материнского рода даст тебе сил!

«Они мне очень нужны», – подумал Торвард, хотя сейчас силы нужны были ему в основном для того, чтобы справиться с этими новостями.

То, что он всегда считал своим позором, – родство с рабыней Йорейдой – вдруг обернулось гордостью. Соединяя в себе, как оказалось, кровь фьялленландских конунгов и древних владык круитне, он был на голову выше многих правителей Морского Пути и мог теперь гордиться своими черными волосами, доказывавшими это родство. Но занимало его сейчас не это, а само то, что он сидит на краю той бездны, из которой вышел его род.

– Идем! – Айнедиль взяла его за руку и повела куда-то. – Тебе надо отдохнуть.

– У меня, это… – хмурясь и с трудом соображая, проговорил Торвард. Он не был бы конунгом, если бы не вспомнил сейчас о том, о чем обязан был вспомнить. – У меня же тут дружина. Тут в поселке двенадцать человек, они же меня ждут, не знают, куда я подевался. А там, на берегу, где дорога начинается, еще почти триста человек. Надо за ними послать, а то они решат, что меня убили, и пойдут мстить.

– Мы позаботимся о них.

– Нет. Хотя бы телохранителей я должен увидеть сам, а то ребята не поверят, что я правда жив.

Оказалось, что даже ночь еще не кончилась, но все двенадцать его спутников уже собрались у подножия горы и совещались, пора ли им лезть внутрь выручать своего конунга или подождать до рассвета. Показавшись наружу и успокоив людей, Торвард послал Сёльви с хирдманами рассказать обо всем Халльмунду и привести его в Арб-Фидах с остальной частью дружины. На следующую ночь он и ближняя дружина уже разместились в королевском доме, а остальные пока частично нашли себе место в остальных домах поселка, частично заняли землянки и шалаши, оставшиеся после праздника.

Устраивались они на неопределенно долгое время. Никакой особой цели странствия Торварда не имели, а уезжать отсюда он пока не хотел. Айнедиль по-прежнему стремилась стать его женой: шестая степень родства между ними делала такой брак желательным для закрепления и обновления крови древнего дома вождей и жрецов, в каковых домах браки между братом и сестрой, по образцу, данному самими богами, всегда считались наиболее достойными и почетными. Самого Торварда их родство тоже не смущало: он и раньше считал себя выше всех ограничений, и кровная связь между ним и женщиной, которая могла выпросить у Богини прощение для него, становилась дополнительным преимуществом.

Однако даже то, что он оказался правнуком Кальях, кое-что объясняло, но ничего не меняло в его судьбе. Сила Айнедиль меньше, чем сила Эрхины, наложившей проклятье, – она может ослабить его, но не может снять совсем. «Либо проклятье снимет та, что наложила, либо ты сам сожжешь его в себе», – говорила ему Кальях. И проклятье, притушенное, но не уничтоженное, остается чем-то вроде затаившегося пламени, которое в любое мгновение может вспыхнуть и сжечь «дом с людьми на скамьях», как говорит Властитель.

– Не торопись, возлюбленный мой, насладись отдыхом в этом доме, куда привела тебя Богиня, – убеждала его Айнедиль. – Ведь весна еще только в самом начале, мир еще не свободен от оков тьмы и холода, и еще не время пускаться в путь тому, у кого есть дом.

Когда мужчину уговаривает молодая и прекрасная женщина, то ее собственная красота значительно подкрепляет любые доводы. Дружина тоже не имела причин жаловаться и не возражала против того, чтобы задержаться на острове Фидхенн. Весной им захочется в море, но пока и ярлы, и хирдманы были рады найти прочную кровлю, горящий очаг, пиво, мясо, а многие – и женщину, ведь после летнего набега на острове не одна только королева Айнедиль лишилась мужа. А женщины здешние, невысокие ростом и смугловатые, были все же не так неприглядны, как поначалу опасался Хедлейв, так что даже привередливый и избалованный Эйнар вскоре уже все ночи пропадал у одной молодой вдовы, которая совсем не понимала языка сэвейгов и потому заливисто смеялась над всеми его шуточками, даже не самыми удачными.

Часть дружины разместили по уцелевшим поселкам, и королева могла быть уверена, что, если снова явится тот вождь, обугленные следы чьих подвигов фьялли видели на побережье, за ее подданных будет кому постоять. Но все-таки зима – не время для путешествий и походов, и до самого «ягнячьего месяца» ни один «морской конунг» не искал добычи в этих водах. Зимой событиям еще не время происходить, они лишь вызревают во тьме ночи года, чтобы явить себя миру весной.

Глава 5

Весна понемногу приближалась. Весь «мягкий месяц» домочадцы Камберга редко виделись с соседями, занимаясь хозяйством, но близились праздники начала весны, а с ними неизбежные пиры и встречи. Женщины сходили в лес, принесли по охапке березовых ветвей и поставили их в воду – к Празднику Дис на них появятся зеленые почки. Уже вплотную подошел Хейтстейн – Праздник Горячего Камня [11], и хёвдинга с его семьей пригласили на пир к одному из самых богатых хозяев округи – Ивару хёльду из усадьбы Медвежья Голова. Ивар хёльд был родным братом фру Лив, поэтому отказаться от приглашения они никак не могли.

Йора поначалу не хотела ехать и даже снова принималась плакать.

– Как я пойду! – отвечала она на уговоры. – Все же будут на меня смотреть и думать, что я… Что меня… Я не могу, нет!

– Если ты запрешься дома и перестанешь выходить на люди, то скоро все до одного будут убеждены, что ты беременна! – убеждал ее Бьярни. – Йора, ты должна быть смелой, сильной и уверенной! Ты должна ездить в гости, улыбаться, смело смотреть всем в глаза и вести себя как ни в чем не бывало! Тогда всем, кто распускал эти слухи, станет стыдно, они поймут, что выдумывали глупости, и почувствуют себя последними дураками!

– Но если меня начнут расспрашивать! Тогда последней дурой себя почувствую я!

Сигмунд хёвдинг тоже не раз говорил с женой и прочими домашними об этом деле, но не знал, что можно тут придумать.

– Помните тот случай с дочерью Свейна с Каменного Ручья? Когда у него зимой жил какой-то торговец и соблазнил его вторую дочь, Свейн его заставил жениться, но весной торговец все равно уехал. И все стали говорить, что Свейна с его дочерью он просто одурачил. Тогда Свейну ничего не оставалось, кроме как догнать его и убить. Можно, конечно, сказать, что он этим восстановил свою честь, но его дочь так и живет в Каменном Ручье со своим ребенком, и непохоже, чтобы для нее еще нашлись женихи.

– Но меня никто не соблазнял! – отвечала Йора.

– Это хорошо. Ведь найти Торварда конунга и заставить его жениться на тебе было бы не так-то просто! Не легче, чем его убить.

– Убить – можно попробовать, – заметил Бьярни. – Ведь он проклят. И он сказал, что его убьет человек, у которого окажется достаточно сильная удача. Теперь, когда его собственная удача ослаблена проклятьем, это стало возможным.

– Твой брат Вемунд уже пробовал. – Хёвдинг сдвинул брови и опустил взгляд, словно хотел спрятать неутихающую боль в глазах. – Я на это смотрел. И было похоже, что проклятье только увеличивает силу Торварда конунга. Во много раз. Так что… Я уважаю твою доблесть, я очень рад и горд, что у меня такой сын, как ты… И поэтому я говорю тебе: выкинь из головы эти мысли. Я не хочу, чтобы ты пошел мстить ему за братьев и сам погиб. Больше сыновей у меня нет, насколько мне известно.

– Но мы не можем оставить совсем неотомщенной их смерть, разорение дома, оскорбление рода, – тихо сказал Бьярни, тоже не поднимая глаз. – И Йора… пусть она не пострадала, но мы несем позор, как будто пострадала. Неужели мы все это так оставим?

– С местью не обязательно спешить, – горько вздохнул хёвдинг. – Сперва женись, роди нам двоих-троих сыновей, чтобы я был спокоен за будущее моего рода. А потом можно будет подумать о мести. Не в одиночку, конечно. Но если ты заговоришь об этом перед Рамвальдом конунгом, вероятно, он сам захочет присоединиться к такому походу. Но не сейчас.

Бьярни подавил вздох. Отец был прав: сейчас у них не было ни сил, ни возможностей искать мести. И еще несколько лет им придется жить под грузом позора и неисполненного долга. Жить и копить ненависть к тому, кто в этом виноват.

Хёвдинг и даже фру Лив соглашались с Бьярни в том, что прятаться сейчас от людей означает признавать свой позор, поэтому на пир отправились все вместе: хёвдинг с женой, Бьярни с Йорой и даже Дельбхаэм. Еще красивая, в нарядном платье, искусно вышитом ее же собственными руками, умеющая держать себя, как никто другой, она служила украшением пиров округи Камберг, и мало кто задумывался о том, что побочная жена хёвдинга – рабыня. Теперь же, когда слухи о ее королевском происхождении потихоньку расползались по хараду, на нее смотрели с еще большим любопытством. А она была невозмутима и уверенна, как всегда, – вот у кого Йоре бы позаимствовать умение владеть собой!

В усадьбе Медвежья Голова, когда они приехали, было уже полно народу. Название усадьбе дал старый медвежий череп, укрепленный над воротами для защиты от злых духов, – о том, как его добыл дед, поставивший усадьбу, Ивар хёльд очень любил рассказывать. Сам хозяин был крепким мужчиной лет сорока, довольно красивым, дружелюбным, как его сестра, отважным и опытным в походах. Большие пиры устраивались у него, у Эльвира хёльда, у хёвдинга и в Коровьей Лужайке у Халльгрима хёльда попеременно, и Ивар не хуже прочих мог принять двести человек гостей – его усадьба состояла из нескольких просторных домов, где всем находилось место.

Гости съезжались с самого утра, и весь день в усадьбе кипели суета и веселье. Пир еще не начался, женщины толклись на кухне, помогая хозяйской челяди и оживленно обсуждая накопившиеся новости. Фру Лив поначалу заперлась в девичьей с Иваровой женой, фру Стейнфрид, но потом вышла вместе с ней немного повеселевшая и тоже принялась распоряжаться приготовлением еды. А вся молодежь собиралась на пригорке перед усадьбой. Праздник потому называется День Горячего Камня, что в этот день сам Тор мечет раскаленные камни в реки и озера – от этого вода в них нагревается, лед трескается и тает. В честь этого все парни и молодые мужчины состязаются в метании камней – кто метнет камень потяжелее и подальше. Девушки ходят стайками, поглядывая на парней и примечая, кто из них более сильный и ловкий, и уж те стараются вовсю.

Бьярни и Йора всегда с удовольствием принимали участие в этих забавах, и сегодня это было особенно важно. Бьярни и в метании камней сумел отличиться – обладая сильными, развитыми руками и плечами, он мог метнуть камень с голову ребенка. В конце концов соперников у него осталось только двое: Ульв, сын Ивара хёльда, и Эрлинг, сын Халльгрима.

Халльгрим хёльд со своим семейством тоже приехал на праздник, и Бьярни испытующе посматривал на его сына, помня, что слухи, позорящие Йору, идут из Коровьей Лужайки. Но Эрлинг не замечал ни его взглядов, ни самого Бьярни. Халльгримова сына одни называли Красавчиком, а другие Гордецом, и он оправдывал оба эти прозвища. Это был высокий, стройный и сильный молодой человек лет двадцати пяти, с красивым лицом, которому маленькая горбинка на когда-то сломанном носу только придавала мужественности, со светло-русыми волосами, которые лежали приятными мягкими волнами. Черные брови подчеркивали блеск светло-серых глаз, выражавших снисходительное самодовольство. Одет он был ярко и богато, на пальцах имел несколько золотых перстней и все время принимал такие позы, чтобы подчеркнуть красоту и роскошь своей одежды и оружия.

Йора прохаживалась поодаль с Фродой и Асхильд – эти две девушки почти верили, что ее честь не пострадала, или хотя бы делали вид, но в любом случае Йора была им очень благодарна. Общество подруг сейчас было ей необходимо – одна она не вынесла бы этих любопытных, насмешливых, многозначительных взглядов, устремлявшихся к ней со всех сторон. Женщины поглядывали на нее с любопытством и иногда злорадством, а мужчины – с каким-то новым интересом. Хаки Кудрявый, известный как гроза всех молодых скотниц и рыбачек, подмигнул ей своим наглым глазом, и Йора возмущенно отвернулась – никогда раньше сын бонда не позволил бы себе такую дерзость по отношению к дочери хёвдинга! Поглядывая на нее, парни посмеивались, переговаривались вроде бы между собой, но чтобы она слышала. Дескать, мы хоть и не конунги, но все, что надо, у нас тоже есть… И уж верно, не хуже, чем у всякого конунга!

– Молчи, Арне, у тебя только язык длинный! – осадил одного говоруна Эрлинг, оказавшийся в это время поблизости. – И даже если с какими-нибудь девушками на йоль и случилось несчастье, но для тебя эти девушки и сейчас слишком хороши!

При этом он посмотрел на Йору своими светло-серыми блестящими глазами и улыбнулся с видом вполне дружелюбным, но все же полным превосходства. И Йору не радовала его защита: Эрлинг, как поговаривали, настолько гордится собой, что до сих пор не может найти никого себе в пару. На нее, Йору, он и раньше почти не смотрел, а ведь она была одной из лучших невест округи – юной, красивой, знатной и богатой. Эрлинг ей никогда не нравился, несмотря на его красоту и знатность рода, но теперь, когда он якобы получил право ее презирать, он стал совершенно невыносим!

А Эрлинг между тем приблизился, небрежно покручивая на пальцах золотые перстни.

– Погуляйте пока, девушки, – велел он Фроде и Асхильд. – Нам с йомфру Йордвейг надо потолковать.

Подруги безропотно отошли.

– Не знаю, о чем мы будем толковать, – произнесла Йора, не глядя на него. Ничего плохого не было в том, что Эрлинг просто к ней подошел, но ей мерещилось в его неожиданном внимании что-то неприятное и даже унизительное.

– Зато я знаю.

– Если ты тоже думаешь, как эти наглецы, что теперь я с распростертыми объятиями приму всякого… – с дерзостью отчаяния начала Йора, доведенная до предела всеми этими взглядами и намеками, – то ты очень ошибаешься! Мне нечего стыдиться! Стыдно должно быть тем, кто всегда рад думать о людях плохое и говорить о том, чего не может знать!

– Конечно, я тебя и не виню. Виноваты ваши мужчины, которые не сумели уберечь своих женщин. А ты, разумеется, не могла ничего поделать, оказавшись одна в доме с сотней чужих мужчин. Я надеюсь, все же там был один только их конунг? Не вся дружина?

– Где – там?

– Ты знаешь где. – Эрлинг усмехнулся, и от насмешливого взгляда его светлых глаз Йору вдруг пронзила такая ненависть, что захотелось его убить. Сколько можно твердить, что «ничего не было» и что «там» никто не был, когда ей все равно никто не верит!

– Если твоя честь досталась самому конунгу, это не так позорно, как если бы отличился невесть кто из его дружины, – продолжал Эрлинг. – Многие конунги берут к себе даже знатных девушек, а потом выдают замуж за кого-то из своих людей. Если бы удалось теперь стребовать с него марку золота, то все было бы в порядке. Найти конунга фьяллей и что-то стребовать с него едва ли удастся, но эту марку вполне может добавить к твоему приданому сам твой отец. Он, думаю, сделает это, как благоразумный человек. Едва ли он хочет, чтобы единственная дочь осталась в его доме навсегда. Тем более такая красивая.

Эрлинг поднял руку и хотел взять ее за подбородок, но Йора в возмущении отпрянула.

– Если хёвдинг проявит благоразумие и мы сумеем договориться о приданом, то все еще сложится не так плохо, – добавил он. – Нам не трудно будет прийти к согласию: ведь теперь ты единственная наследница у отца. Все его имущество со временем перейдет к тебе.

– Вовсе нет! – злорадно возразила Йора, еще не зная, правильно ли она поняла эти намеки. – У моего отца есть сын – Бьярни, и ты прекрасно об этом знаешь!

– Бьярни? Это не сын, дорогая, это раб. – Эрлинг усмехнулся.

– На весеннем тинге отец узаконит его. Осталось совсем недолго. И тогда мой брат сумеет постоять за мою честь и защитить меня от всяких…

Не желая больше с ним разговаривать, Йора отвернулась и пошла к озеру, где на берегу среди нескольких парней видела Бьярни.

– Напрасно он стал бы это делать! – крикнул Эрлинг ей вслед. – Если хёвдинг обзаведется еще одним наследником, ты никогда не выйдешь замуж!

– Без таких женихов обойдусь! – гневно бормотала Йора, скользя по подтаявшему снегу вниз с пригорка. – Хотела бы я послушать, что бы ты запел, если бы все это случилось с твоей сестрой!

Темнело, в хозяйском доме почти был готов пир, но все гости высыпали наружу. Перед пиром в День Горячего Камня происходили еще кое-какие забавные вещи: все парни рядились в страшных чудовищ, а девушки надевали козьи маски и привязывали сзади коровьи хвосты. Все мазали лица сажей, менялись одеждой и выворачивали ее наизнанку, всячески стараясь сделать свою внешность неузнаваемой. В девичьей уже давно шла возня и смех, долетали визги и вопли, и из гостевого дома, отданного на этот вечер парням, тоже высовывались какие-то жуткие тролли с мордами из бересты.

И вот наконец все собрались на луговине перед усадьбой. Снег, уже подтаявший, к вечеру покрылся корочкой льда, подошвы кожаных башмаков скользили, гости смеялись, хватались друг за друга, чтобы не упасть, женщины взвизгивали и с шутливым возмущением били по рукам, если их подхватывали уж слишком смело. Но всерьез никто не сердился – все уже были немного навеселе, попробовав пива и медовухи, прохладный воздух весеннего вечера, пахнущий оттаивающей землей и обещающий радости уже совсем близкой весны, всех наполнял юным задором.

В конце луговины собирались ряженые – какие-то удивительные козы и коровы, хюльдры с хвостами, никсы с утиными лапами, подвешенными к поясу. Тролли тоже были хоть куда – в звериных шкурах, со страшными размалеванными рожами. У кого-то имелся длинный нос из соломы, у кого-то очень похожий жгут красовался на другом месте, пониже, вызывая смех и возмущенный визг женщин. Вдоль всей луговины расставили шесты с привязанными факелами, а самые дальние горели возле собравшихся гостей – чтобы было видно, кто же окажется первым.

Вот сам Ивар хёльд, не менее молодежи любивший праздники и игры, подал знак – загудел рог, вся толпа хюльдр и троллей сорвалась с места и наперегонки понеслась через луговину. Кто-то падал, цепляясь за ближайших соперников и вместе с ними валясь с ног; бегущие сзади натыкались на упавших и тоже катились кувырком, а другие пытались обойти препятствие, но путались в длинной одежде и широких шкурах и тоже падали. Смеялись и кричали зрители, визжали и вопили участники, и сама зима, устрашенная этим беснованием, должна была поскорее отправиться вон.

Бьярни с самого начала вырвался вперед, поскольку обладал крепкими ногами и устойчивым дыханием. Из-под маски, изображавшей медвежью голову, он плохо видел, но чувствовал, что соперников у него немного – вся визжащая и вопящая толпа осталась позади. Догонять ему приходилось только двоих – тех, кто в самом начале стоял впереди. Одного он вскоре обошел, но тот не отставал, и Бьярни слышал шорох его ног совсем близко, за плечом. Впереди оставался еще один, Бьярни нажимал, и тот, что за плечом, тоже нажимал. Ему показалось даже, что это женщина, и он восхитился мимоходом – такую скорость не всякий мужчина мог бы держать.

До последних двух факелов и кричащего Ивара хёльда оставалось немного, когда тролль, бегущий самым первым, поскользнулся и замахал руками, пытаясь удержать равновесие. Тот, кто бежал за Бьярни, торжествующе взвизгнул – теперь стало окончательно ясно, что это девушка. Бьярни снизил скорость, чтобы обогнуть падающего и не дать ему себя задеть, и на повороте девушка обошла его! Бьярни еще нажал, обгоняя, и сам поскользнулся. Девушка мчалась за ним впритык, и, когда он покачнулся, она наткнулась на него. И стала падать, но уцепилась за Бьярни обеими руками и потянула его за собой. Скользя по обледенелому снегу, вцепившись друг в друга, они пролетели между двумя факелами и рухнули уже за ними, покатились по снегу прямо под ноги вопящих от восторга зрителей.

Бьярни поднялся и помог девушке встать.

– Ты не ушиблась? – спросил он.

– Неплохо пробежались! – раздался в ответ немного низковатый для женщины, но приятный и веселый голос. – Но победила все-таки я, потому что я вывалилась за факелы первой! Но и ты тоже ловкий парень!

Девушка сняла козью маску. Лицо ее, измазанное сажей, при дрожащем свете факелов не удавалось рассмотреть, но Бьярни видел, что соперница ему досталась довольно рослая, статная и сильная.

Он тоже снял свою медвежью морду. И девушка узнала его сразу.

– А! – с каким-то небрежным разочарованием сказала она. – Это ты!

И отвернулась, будто теперь ей было не о чем с ним разговаривать.

– Инге! – раздался рядом резкий окрик, и возле них оказался Эрлинг. Он, тоже наряженный троллем, слегка прихрамывал – видно, попал в общую кучу. – Пойдем!

И, по-хозяйски взяв девушку за руку, увел ее через гомонящую толпу к усадьбе. Она не противилась и даже не оглянулась. А Бьярни пошел искать Йору. Под масками и в темноте никто никого не узнавал, и она могла веселиться совсем как прежде, но сейчас маски будут сняты, и ему лучше находиться подле нее.

Йора сама к нему подошла и взяла за руку.

– Ты знаешь, кто это был? – спросила она.

– Где?

– Ну, бежала вместе с тобой.

– Кто?

– Это и есть Ингебьёрг, дочь Халльгрима хёльда из Коровьей Лужайки. Сестра Эрлинга.

– А! – теперь и Бьярни все понял. – Узнай она меня раньше, разумеется, йомфру предпочла бы упасть, но не прикасаться к сыну рабыни!

– А она тебе понравилась?

– Да я ее совсем не разглядел.

– Она красивая. – Йора опять вздохнула. – И бегает вон как быстро.

– Да, бегает она неплохо, – согласился Бьярни. – Ну что, пойдем в дом? Ты не замерзла?

– Молодец, Бьярни, ты просто лось! – Ульв, сын Ивара хёльда, на бегу помахал им рукой. – Ну, как йомфру Ингебьёрг на ощупь?

– Бежал бы побыстрее – пощупал бы сам.

– Я бы и пощупал, да Хаки, этот козел безрогий, меня нарочно толкнул. Иду с ним разбираться.

– Удачи тебе! – пожелал Бьярни в спину Ульва. Если бы и он мог так же легко «разобраться» со своими врагами, насколько проще стало бы жить!

Прошел еще месяц, приблизилось весеннее равноденствие – Журавлиный День. Журавли приносят свет, и теперь уже можно работать вечером, не зажигая огня, что большое облегчение для глаз и легких, уставших за зиму от дыма очагов. Через две недели будет Праздник Дис, после которого начнется лето [12]. По всем семи морям вдоль оттаявших и зазеленевших берегов потянулись торговые корабли, во всех округах и харадах зашумели весенние тинги. На Квартинге их проводилось два: тинг восточной половины и западной. На тинге западной части присутствовал сам Рамвальд конунг, в восточной главенствовал его племянник и наместник Фримод ярл, по прозвищу Серебряная Рука. Хёвдинги харадов составляли круг, разбиравший тяжбы и обсуждавший с ярлом все общие дела, чтобы потом говорить о них с народом. Одним из них был Сигмунд хёвдинг. В поездку он собрался, как всегда, со всей семьей, дружиной и соседями, так что сопровождало его не менее полусотни человек. Он намеревался объявить Бьярни своим законным сыном и полноправным наследником. Из чего неизбежно следовало, что тому пора присмотреть подходящую жену.

Тинг собирался в Курганной долине, в трех днях пути от Камберга. Издавна здесь хоронили самых знатных покойников, и самым старым курганам исполнилась, как говорили, вторая тысяча лет. Фьорд всегда считался «землей мертвых», и никто здесь не селился, несмотря на хорошую траву и удобные пастбища. На самом широком лугу стояло святилище Фрейра с китовыми и бычьими черепами возле жертвенника, выложенного из белых камней в виде ладьи. На скале у края поля имелась площадка, предназначенная для разбора дел.

Поодаль от курганов были вырыты ямы для землянок, которые каждый год заново покрывались крышами. Землянка Сигмунда хёвдинга отличалась просторными размерами и имела отгороженную каморку для женщин. Сюда поставили столы и скамьи, в двух больших очагах разожгли огонь, повесили котлы, поставили бочки с пивом. Привезя от конунга кое-какие подарки, Сигмунд хёвдинг мог себе позволить на тинге жить с таким размахом, к которому привык. В первый же день о событиях в Камберге узнали все, даже те, кто зимой не успел об этом услышать. К Сигмунду постоянно заходили гости, и он каждому заново рассказывал о зимних событиях в своем семействе. Многие считали, что вся эта история прибавила ему чести: оба сына погибли достойно, а оставшийся не менее достойно постоял за дом и честь рода.

– Конечно, он еще отомстит за братьев! – говорили гости, с уважением поглядывая на Бьярни. – Обязательно! Если человек удачлив, то ему все удается!

Но шли и другие разговоры. Йора уже почти привыкла и притерпелась к мысли о том, что на нее смотрят как на опозоренную, и даже почти научилась держаться невозмутимо, но радости от этого получала очень мало.

К тому же и отцу ее приходилось переносить похожие трудности. В первый же день после общего сбора каждый харад собрался, чтобы подтвердить полномочия прежнего хёвдинга или выбрать нового. Хараду Камберг выбирать сейчас было особо не из кого: достаточно знатными и уважаемыми людьми были все те же четверо: Сигмунд из Гребневой Горы, Ивар из Медвежьей Головы, Эльвир из Бобрового Ручья и Халльгрим из Коровьей Лужайки. Все четверо, нарядно одетые, в платье из тонкого, ярко окрашенного сукна, в накидках из дорогого меха, с золотыми и серебряными цепями, обручьями и перстнями, сидели впереди, каждый в окружении своих родичей и домочадцев.

– Я думаю, нам не стоит долго рассуждать, – начал Ивар хёльд. – Мой родич Сигмунд сын Арнора – мудрый, доблестный и справедливый человек, достойный носить звание хёвдинга и дальше.

– Я так не сказал бы! – возразил Хольм бонд по прозвищу Богач. – Все мы знаем, что в его доме случилось на йоль. Его усадьба была сожжена, дочь обесчещена, а два сына убиты! И за них никто не отомстил!

– Я отомщу за них! – резко ответил Сигмунд хёвдинг. – Только раб мстит сразу, ты помнишь пословицу, Хольм?

– Но кто возьмется за это дело? Ты сам, конечно, в молодости был отважным воином, но хватит ли у тебя сил сейчас, чтобы достойно противостоять конунгу фьяллей – он ведь в расцвете сил, он лучший воин Морского Пути! Не говоря уже о том, что в его распоряжении войско целой страны.

– У меня есть еще один сын. – Сигмунд хёвдинг показал на Бьярни. – Завтра же я объявлю его свободным человеком и наследником всего, что у меня есть. Он со временем отомстит за братьев.

Бьярни кивнул, без похвальбы, но с достоинством. Он привык к мысли, что рано или поздно ему придется это сделать. Пусть и через несколько лет, когда в Камберге появятся дети, наследники рода.

– Но ведь это – не сын твоей жены? – уточнил Халльгрим хёльд. – Он, насколько мне известно, рожден твоей рабыней?

– Эта рабыня – дочь одного из уладских королей, – пояснил Сигмунд хёвдинг. – Я сам раньше не знал об этом, потому что она ничего не говорила. Но я отлично помню, что заплатил за нее когда-то три марки серебром, а столько берут не только за красоту, но и за знатность рода. Так что мой сын от нее благородством своей крови не уступит никому. А многих и превзойдет.

– Это, в конце концов, твое дело, кого ты изберешь себе в наследники, когда других не осталось, – заметил Баульв хёльд из усадьбы Дубки. – Нас это напрямую не касается. Но пока гибель твоих законных сыновей не отомщена, твоя удача и твоя честь под угрозой. Ты не можешь этого отрицать. И я бы высказался за то, чтобы, пока ты не восстановишь честь рода, избрать в хёвдинги другого знатного человека. Мы не можем рисковать благополучием всей округи, доверяя себя хёвдингу, которого боги лишили удачи.

Сигмунд опустил глаза, но не возражал. Все это было верно. Пока гибель сыновей не отомщена, он лишен удачи, а с ним может пострадать и весь харад.

На Ивара хёльда, как его близкого родича, тоже падала тень бесчестья, а Эльвир не имел никакой охоты заседать в суде и разбирать тяжбы, поэтому новым хёвдингом харада Камберг стал Халльгрим. И он, и его близкие не скрывали своей радости: несчастье Камберга пошло им на пользу. А Бьярни мысленно прибавил еще кое-что к провинностям конунга фьяллей. Когда-нибудь тот ответит и за унижение его отца.

Однако Сигмунд хёльд, уже не хёвдинг, держался спокойно и ничем не выдавал, как тяжело ему перенести это попрание своего достоинства.

– Не сиди все время в землянке, пойди пройдись! – посоветовал он сыну под вечер. – Посмотри на девушек, тебе ведь надо выбирать невесту! Я надеюсь, что здесь же на тинге мы устроим твое обручение с какой-нибудь подходящей девушкой, а свадьбу сыграем прямо на Празднике Дис, и тогда твои сыновья, а мои внуки, появятся уже на следующий год. Мы ведь не хотим… слишком откладывать…

– Мне не надо смотреть на девушек, чтобы выбрать, – ответил Бьярни. – Я и так знаю, которая из невест самая лучшая. Ведь Арнвид был обручен с Ингебьёрг, дочерью Халльгрима? Теперь, когда мой брат погиб, для меня самое подходящее взять в жены его невесту. Ведь лучше нее, говорят, никого здесь нет.

– Ингебьёрг? – Все родичи и домочадцы, сопровождавшие хозяина на тинг, посмотрели на него в изумлении. – Ты сказал: Ингебьёрг, дочь Халльгрима?

– Ты с ума сошел! – Сигмунд хёльд развел руками. – И это после всего, что сегодня случилось?

– И после того, как они про меня распускали эти слухи! – с негодованием подхватила Йора. – Ты хочешь породниться с этими людьми?

– Возможно, как раз поэтому. – Бьярни окинул лица родичей серьезным взглядом. – Сейчас род из Коровьей Лужайки – наши соперники. Но если они станут нашими родичами, то им придется изменить свое мнение.

– Им придется сначала изменить свое мнение, чтобы они согласились стать нашими родичами, – заметил Ивар хёльд. – А не похоже, чтобы они хотели это сделать.

– Я думаю, их можно убедить. Мы по-прежнему весьма знатные и уважаемые люди. И богатство наше не слишком пострадало, потому что, в конце концов, погиб только старый дом, кое-что из серебра и три коровы. Но это все мы скоро восстановим. Халльгриму самому выгодно жить с нами в мире и дружбе. Ведь очень многие люди в хараде уважают отца больше, чем его. К тому же он сам обещал отдать свою дочь в жены Арнвиду, и обручение не расторгнуто. Арнвида нет, но теперь я – законный и притом старший, то есть единственный, сын. Я во всех смыслах занял место Арнвида. Под каким предлогом он мне откажет в руке своей дочери?

– А она тебе нравится? – с сомнением спросила Йора. – Ты ведь ее и видел только на Хейтстейне у дяди Ивара.

– Я ее и там особенно не разглядел, – честно признался Бьярни. – Но какая разница?

На пиру после состязаний в беге Ингебьёрг и еще несколько других девушек, ее подруг, сидели в тех же шкурах и масках, в которых бегали, да еще и поменялись ими, чтобы никто не мог угадать, где которая, и звонко хохотали над попытками гостей разобраться, где тут дочь Халльгрима хёльда, а где – ее рабыня. Их это очень забавляло.

– Я ее не видел, но все знают, что она красива, умна и к тому же родом знатнее других невест, – продолжал Бьярни. – Вы ведь не случайно выбрали ее для Арнвида? А раз теперь я наследник его прав, значит, его невеста мне подойдет.

– Что Ингебьёрг лучше других невест, это верно, – согласился Сигмунд, несколько озадаченный.

– Но подойдешь ли ей ты?! – выпалила Йора. – Она ведь тоже знает, что она лучшая невеста в округе, она привыкла иметь самое лучшее и очень избалована! А ведь Арнвид не был… побочным сыном. Не знаю, согласится ли она. Ингебьёрг – весьма надменная девушка. Ведь когда мы заключали ту помолвку, дочерью хёвдинга была я, но она и тогда на меня так смотрела, будто этим родством оказывает мне большую честь! Я даже не знаю, станет ли она вообще на меня смотреть, если теперь дочь хёвдинга – это она, а я… ну, вы знаете…

– Она – самая лучшая невеста в округе, и я хочу ее получить, – непреклонно повторил Бьярни. – Разве наш род не достоин всего самого лучшего? Мы должны настаивать на этом, если хотим, чтобы нас уважали и наши права признавали. А если мы сейчас склонимся и позволим над собой смеяться, то восстановить нашу честь уже не поможет ничто!

И на это Сигмунд не мог ничего возразить. Да уж, доведись Бьярни, как его несчастному брату Вемунду, влюбиться в родственницу самого конунга, он и тогда бы не стал вздыхать в углу, а принялся бы за дело – так же уверенно и толково, как он делал все, за что брался.

На следующий день Сигмунд Пестрый объявил Бьярни своим законным сыном и единственным наследником всего своего имущества, за исключением доли вдовы и приданого дочери. Теперь можно было идти к родичам невесты. Сигмунд навестил Халльгрима в его землянке, но вернулся хмурый.

– Ну, что? – Йора нетерпеливо вскочила, увидев отца, а Бьярни поднял голову. – Что они сказали?

Сигмунд сел на скамью, снял шапку и вытер лоб. Ходившие с ним родичи, Ивар хёльд и Ульв, тоже выглядели невесело.

– Напрасно я согласился… Но я сам виноват! – пробормотал он, бегло глянув на дочь и сына. Бьярни молча ждал продолжения. – Ведь понимал, что из этого не выйдет ничего хорошего, а нового позора нам сейчас совсем не нужно.

– Что они сказали? – повторил Бьярни.

– Сказали, что глина – не то же, что золото! – с досадой ответил Сигмунд. – Сказали, что я оскорбил их род, предлагая им в родичи сына рабыни!

– Но я теперь твой законный сын!

– Я сказал им это! – Сигмунд встал и сбросил плащ на скамью. – Я снова расписал им все твои подвиги, о которых они и так прекрасно знают, но они сказали, что сын рабыни остается сыном рабыни и что род их слишком высок, чтобы они так себя уронили! Особенно Эрлинг возмущался. Я все ждал, вот-вот он меня на поединок вызовет!

– Это я вызову его на поединок! – Бьярни тоже встал.

– У Эрлинга свои цели, – заметил Ивар хёльд. – Не зря же Халльгрим намекал, что теперь ты должен увеличить приданое твоей дочери, добавить марку золота за бесчестье, и тогда он, так уж и быть, посватает ее за своего красавца сына. Они и здесь хотят нажиться на нашей беде! При этом я уверен, что Эрлинг и его отец прекрасно знают, что Йора не пострадала. Они только делают вид, будто по доброте берут в род обесчещенную девушку, а на самом деле хотят под этим предлогом вытрясти из тебя побольше приданого. И в этом случае родство с сыном рабыни им не покажется зазорным.

– Да лучше я навсегда останусь с вами, чем выйду за Эрлинга! – в гневе воскликнула Йора. – Я знаю, он еще в День Горячего Камня мне на это намекал!

– Короче, меня обвинили в том, что я собираюсь навязать им подпорченный товар, вместо доброго жеребца всучить негодного, что я оскорбил их род и вообще… – Сигмунд хёльд перевел дыхание и потер раненое плечо. С зимы рана зажила, но иногда давала о себе знать. – Сам Халльгрим сказал, что сочувствует моей потере и отдает должное доблести моих павших сыновей, надеется всегда быть со мной в дружбе, но этот брак, дескать, невозможен, что Ингебьёрг была обещана тому сыну, который сейчас в объятиях валькирий, а теперь она свободна. Мы разошлись мирно, но у меня такое чувство, будто меня помоями окатили! Я не говорю, что это из-за тебя, Бьярни, нет, я ведь сам согласился. Я думал, что мое слово больше значит для этих людей! Я ошибся. Но ведь даже боги иногда ошибаются, чего же требовать от смертных!

– Вы разошлись мирно? – повторил Бьярни, сердито сузив глаза. – Это удивительно, отец. Не мне упрекать тебя, но человеку твоего положения следовало бы больше ценить свою честь. Тебе отказали, посчитали твой род недостойным, и ты готов смириться с этим? Очень странно для человека, не отступившего перед конунгом фьяллей, отступить перед каким-то Халльгримом из Коровьей Лужайки!

– Э, да этот парень еще более горд, чем я сам! – Сигмунд хлопнул себя по бедрам и даже несколько развеселился. – Ну что ж, возможно, ты и прав! Никому не давай себя унизить, иначе охотников найдется слишком много!

– Так бывает! – Ивар хёльд кивнул. – Кто купил новое дорогое платье только что, дрожит над ним посильнее богача, привыкшего к крашеным одеждам!

– А ты, отец, привык к крашеным одеждам, и не тебе привыкать на склоне лет к сермяге! – добавил Бьярни, который прекрасно понял, что родич хотел сказать. – Ивар хёльд прав, и если сейчас я смирюсь с этим отказом, то все мои новые права недорого будут стоить.

– Но я больше не пойду их уговаривать и унижаться, будто бродяга, который выпрашивает кусок хлеба!

– Я сам пойду.

– Ты?

– Да, я. Моей удачи хватило, чтобы не уронить себя перед конунгом фьяллей с трехсотенной дружиной. Так неужели я отступлю перед надменной девушкой и ее надменными родичами? Эрлинг не совершил ничего такого, что давало бы ему право передо мной заноситься, и я сумею его в этом убедить.

– А если он полезет в драку? – воскликнула Йора.

– Не мне его бояться.

– Надо позволить ему, родич, – посоветовал Ивар хёльд. – Бьярни правильно говорит: если он сейчас смирится с этим отказом, то потом ему будет гораздо труднее добиваться настоящего уважения. Конунга фьяллей тут больше нет, а все эти из Коровьей Лужайки теперь каждый раз при встрече будут задирать перед нами носы и мешать нас с грязью.

– Тогда иди с ним сам.

– Хорошо, я не откажусь.

– И вот еще что. – Сигмунд снова сел на скамью. – Имей в виду, Ивар, я должен тебе это сказать, раз уж ты поддерживаешь это дело. Если его там вызовут на поединок и убьют, мне придется вернуть тебе твою сестру и взять другую жену, помоложе, чтобы родить новых сыновей, пока не поздно. Я не могу допустить, чтобы мой род прервался из-за того, что все мои сыновья оказались слишком доблестны. Считай, что я тебя предупредил.

Йора в изумлении открыла рот. Ей-то, конечно, совсем не хотелось бы, чтобы ее мать уехала, а вместо нее в доме водворилась мачеха не старше самой Йоры. Только этого ей не хватает, помимо всех прочих несчастий!

– Этого не будет, Ивар хёльд, не беспокойся, – заверил Бьярни своего заступника, ошарашенного таким оборотом дела. – Моя удача мне не изменит, я это знаю.

На другой день Бьярни и Ивар хёльд опять отправились к Халльгриму. С ними пошли человек десять из дружины и Кари Треска. В битве с фьяллями он был ранен в ногу и всю зиму не выходил из дома, да и сейчас еще заметно хромал, но решил, что Бьярни должен сопровождать воспитатель, подчеркивая тем самым его новое почетное положение, и Бьярни был благодарен старику. На Бьярни была надета красивая фиолетовая рубаха с тесьмой, накидка из черной лисы, зеленый плащ с большой серебряной застежкой и два тонких серебряных браслета – в общем, выглядел он ничуть не хуже тех надменных сынков, которые родились законными. На поясе его висел новый, только что купленный меч, еще не пробовавший ничьей крови.

Новоявленный хёвдинг харада Камберг в своей землянке обсуждал какие-то торговые дела с двумя купцами с побережья. Но, увидев Ивара хёльда, тут же пригласил его зайти вместе со спутниками и кликнул женщин, чтобы угостили пришедших пивом. Халльгрим был высокий мужчина лет сорока пяти, с русыми волосами и рыжеватой бородой, как у многих кваргов, с широким носом, крупными кистями рук. Вид у него был бы весьма мужественный, если бы не углубление между нижней губой и подбородком, где борода отчего-то не росла, и это придавало лицу выражение слабоволия.

В отличие от собственных детей, он и сейчас, после своей победы, держался с родней бывшего хёвдинга подчеркнуто любезно, но Бьярни видел, что истинного расположения в этих улыбках и учтивых речах нет ни капли.

На зов вышли две женщины. Одна, пожилая и полная, видимо, его жена, была одета в верхнюю рубаху и хенгерок с отделкой из заморского шелка с вытканным золотым узором, а между позолоченными застежками на ее груди покачивалось четыре или пять ниток дорогих разноцветных бус, вместе похожих на какую-то диковинную пеструю кольчугу. Вторая, молодая девушка в желто-коричневом платье, окрашенном корой дуба, с простым поясом из тесьмы, с бронзовыми застежками, но без ожерелий или иных украшений, кроме тонкого, тоже бронзового, браслета. Бьярни окинул ее быстрым взглядом и сразу отметил: нет, не она. Тем вечером после состязаний в беге он совсем не разглядел йомфру Ингебьёрг, но у этой девушки было продолговатое лицо с высоким лбом и небольшими, близко посаженными глазами, с густыми черными бровями, не уродливое, но и без особой красоты. Хороши у нее были только волосы: очень густые, ниже пояса, пушистые, темно-русые. Это не могла быть дочь Халльгрима, первая красавица и лучшая невеста харада.

Пока пожилая женщина угощала Ивара хёльда, приветствуя его с многословным, таким же, как у мужа, неискренним дружелюбием, русоволосая девушка подошла к Бьярни, подала ему чашу с пивом и вежливо сказала только: «Приветствую тебя». Держалась она скромно, с мягким сдержанным достоинством, и в ее взгляде, обращенном на Бьярни, не было ничего от общей надменности этого семейства. Она смотрела скорее сочувственно, зато с вполне искренним интересом. Вот только голос был очень похож на тот, что разговаривал с ним из-под козьей маски, и Бьярни на миг усомнился: а может, все-таки она? На руке у девушки он заметил красное пятно, видимо, от недавнего ожога, а пальцы были загрубелые, как у служанки. Уж конечно, хозяйская дочь поберегла бы красоту своих рук и не стала возиться возле котлов на очаге. Пожалуй, это была побочная дочь хозяина или дочь кормилицы: ни то ни се, как сам Бьярни раньше.

Обнеся пивом всех пришедших, женщины скрылись за занавеской. Оттуда вроде бы слышался еще чей-то голос и временами обрывки смеха, но больше никто не показывался.

– Видимо, славный Эрлинг пошел присмотреть невесту для себя, – шепнул Ивар. – Нашей Йоры ему не видать, мы ему ясно дали это понять.

Пока гости пили пиво, Халльгрим хёвдинг покончил с делами и подошел к ним.

– Я рад снова видеть тебя, Ивар хёльд! – начал он, поглядывая между тем на Бьярни. Будучи человеком неглупым, Халльгрим быстро смекнул, что к нему привели отвергнутого жениха, а значит, разговор не окончен. – Признаться, я беспокоился, как бы недавние недоразумения не испортили нашей дружбы! Жаль, что моего сына нет дома, он вышел пройтись. Но я сейчас же пошлю за ним! – Он оглянулся, выискивая среди своих людей кого-нибудь, кого можно послать с этим поручением.

– Не нужно отрывать Эрлинга от его дел! – мудро заметил Ивар хёльд, понимая, что от Халльгримова сына им ничего хорошего ждать не стоит. – Мы ведь сватались не к нему, верно?

– Конечно. – Хозяин любезно посмеялся вместе с ним. – А ведь я уже вчера подумал, Ивар хёльд, что мы можем породниться и другим способом. Если Сигмунд отдаст свою дочь, йомфру Йордвейг, за моего сына Эрлинга, это будет прекрасный брак, удобный и выгодный для нас обоих.

– Не знаю и не могу тебе ответить, что думает хёвдинг о браке своей дочери, но мы-то пришли говорить с тобой о браке его сына! – ответил Ивар хёльд. – Вот, взгляни-ка – это Бьярни, тот самый, что в одиночку справился с самим конунгом фьяллей, у которого была дружина в триста человек. И клянусь дорожным посохом Хеймдалля, это один из самых надежных парней, которых мне случалось видеть.

Бьярни встал и слегка поклонился. Халльгрим окинул его внимательным взглядом.

– Что ж, выглядит он человеком разумным, решительным и достойным. Я притворялся бы глупее, чем есть, если бы делал вид, что не понял, зачем ты мне его показываешь, Ивар хёльд.

– Скажи-ка, Халльгрим хёвдинг, где еще ты думаешь найти зятя, который в таком юном возрасте так отличился бы? Одолеть конунга фьяллей – нешуточное дело. Оно говорит о том, что у человека очень большая удача. Пожалуй, большая, чем у двух законных сыновей Сигмунда, которые оба пали в этой борьбе, а Бьярни не просто выжил, но и выиграл свою битву. И сам Торвард конунг это признал! А уж если сам конунг фьяллей признал свое поражение, нам с тобой было бы глупо сомневаться! И теперь, когда Бьярни стал полноправным и, заметь, единственным наследником отца, твоя дочь получит в его лице даже более выдающегося жениха, чем был прежний. Разве можно с этим спорить?

– Я мог бы согласиться с тобой, Ивар хёльд, но ты же понимаешь, женщины – разве они способны рассуждать здраво? – Халльгрим улыбнулся. У него было отличное средство отклонять все уговоры. – Выходить замуж не мне, а Ингебьёрг, и решать это дело должны Ингебьёрг и ее мать. А они посчитали, что… э… короче, моя дочь предпочитает…

Халльгрим сам не знал, кого же предпочитает его дочь. Но было ясно, что не Бьярни.

– Так позволь же мне поговорить с ней, – подал голос Бьярни. – Она отказала, толком не узнав меня. Так может быть, мне удастся ее убедить.

– Ты хочешь поговорить с ней?

– Конечно. Если решает в этом деле она сама, то и говорить следует с ней.

– Ну, хорошо. – Халльгрим поднялся и повернулся в сторону женского покоя, потирая руки, словно покончил с трудным делом. – Раннвейг! – крикнул он.

Из-за занавески вышла та русоволосая девушка, что угощала Бьярни.

– Скажи йомфру Ингебьёрг, что с ней хотят поговорить по поводу сватовства. Пусть она выйдет к нам.

Девушка кивнула и исчезла за занавеской. Оттуда послышались звуки легкого замешательства, быстрый шепот, какие-то восклицания. Потом занавеска снова откинулась, вышла Раннвейг, потом фру Арнгуд, жена Халльгрима, а за ней показалась и сама Ингебьёрг. И наконец-то Бьярни увидел ее при ярком свете, ибо дверь землянки была раскрыта, и во всей красе.

Да, у этой девушки были основания высоко себя ценить. И красота ее, и гордость были достойны дочери хёвдинга. Она была хорошего роста, с белым лицом, яркими губами и румяными щеками, а черные брови и ресницы напоминали о сказаниях, в которых красавица была создана из белого снега, алой крови и черноты ворона. Длинные светлые волосы были тщательно расчесаны и прихвачены на лбу лентой, усаженной маленькими позолоченными бляшками, красное платье было вышито синей и белой шерстью, на каждом запястье блестело по узорному золотому браслету, на груди сияли позолоченные застежки в виде головы медведя, размером с детскую ладонь, а между застежками висело две нити крупных пестрых бус с серебряными привесками. Каждая такая бусина стоит кунью шкурку, и эта девушка носила на себе неплохое приданое. Встав перед гостями и сложив руки под грудью, Ингебьёрг застыла, давая возможность себя рассмотреть. Она привыкла к тому, что каждое ее появление – это событие. Она даже не смотрела пока на тех, кто к ней пришел.

А Бьярни острым взглядом мгновенно оценил как ее достоинства, так и недостатки – и крупные кисти рук, и недостаточно тонкую талию. Йомфру Ингебьёрг обладала широкой костью, и от этого вся ее фигура выглядела несколько тяжеловесной – несомненно, что уже лет через десять она станет такой же полной и грузной, как сейчас ее мать. Лицо ее огрубеет, грудь отвиснет, и уже никакие кольца и ожерелья не сделают ее привлекательной. И выражение уверенного, даже немного небрежного самодовольства ее тоже не красит. У Раннвейг, пожалуй, фигура и то лучше, – как он отметил, бросив быстрый взгляд в сторону той, скромно и молча стоявшей в стороне, – довольно высокая, прямая и соразмерная, гибкая, а грудь хоть и небольшая, но красивая. И ходит она так легко, неслышно, двигается изящно.

Короче, никак нельзя было сказать, чтобы при виде йомфру Ингебьёрг сердце Бьярни затрепетало от любви, но намерения его и после осмотра невесты остались неизменны. Она была лучшим, что могла предложить округа, и ради своей чести Бьярни должен был этим лучшим завладеть.

– Взгляни, дочь моя, это Бьярни, сын Сигмунда из Камберга, – пояснил Халльгрим. Казалось, он сам оробел при виде дочери, как подданный при выходе королевы. – Тот, что теперь унаследовал права погибших братьев и хочет унаследовать также и твое обручение с его старшим братом Арнвидом. Он выразил желание поговорить с тобой об этом.

– Приветствую вас, Ивар хёльд и Бьярни сын Сигмунда, – без малейших признаков смущения ответила Ингебьёрг. Раннвейг положила подушку на скамью, и красавица уселась. – Я уже вчера дала ответ, – продолжала она, расправляя платье на коленях и поправляя браслеты, словно это было дело великой важности. – И не вижу оснований его менять.

– Но я хотел бы услышать, по каким причинам ты отвергаешь обручение с одним сыном рода, если не так давно дала согласие на брак с другим, – сказал Бьярни.

Ингебьёрг мельком глянула на него. Что он за человек, ее совсем не занимало, она помнила только то, что перед ней – сын рабыни. А свататься к такой девушке сыну рабыни было все равно что какому-нибудь псу со свалявшейся шерстью.

– Бьярни молод, но успел совершить подвиг, равного которому иные не совершают и к шестидесяти годам! – добавил Ивар хёльд.

– Если я выйду за человека, который совершил всего один подвиг, люди скажут, что я слишком спешу! – Ингебьёрг посмотрела на Бьярни и улыбнулась. Но даже эта ясная, почти дружеская улыбка выглядела оскорбительной, ибо показывала, что девушка даже не воспринимает его самого и его притязания всерьез. – Да и тебя сочтут слишком торопливым, Бьярни сын Сигмунда. Как говорится, на хваленого коня плохая надежда.

– Когда я один вышел против конунга фьяллей и его дружины, мне никто не говорил, что я спешу! – ответил Бьярни. – Все находили это весьма своевременным.

Ее знаменитая красота его ничуть не тронула, он видел в ней лишь противника, которого надо одолеть, и нисколько не смущался.

– А теперь ты слишком спешишь вообразить себя равным всем героям древности. – Ингебьёрг выразительно подняла брови, намекая, что ему следует помнить свое место. – Ты, приехавший на этот тинг побочным сыном, сыном рабыни! Тебя объявили законным всего лишь вчера. Можно считать, что ты родился всего день назад, и свататься тебе еще рановато. Я давала согласие на брак с законным сыном от благородной матери, фру Лив. – Ингебьёрг с мимолетной вежливостью посмотрела на Ивара хёльда. – А твоя мать, как говорят, была куплена как рабыня и до сих пор остается рабыней. А рабыня не годится мне в родственницы, хотя бы ее сын победил пять заморских конунгов.

«Этот конунг мог бы взять тебя в плен, высадись он чуть ближе к вам, и тебя саму продал бы на торгу как рабыню! – с гневом подумал Бьярни. – А перед этим отделал бы так, что ты ни на кого бы уже так горделиво не глядела».

И эта мысль дала ему сил сдержать гнев.

– Но, может быть, ты не знаешь, что моя мать приходится дочерью королю одного из уладских островов, – ответил он на этот выпад, ничем не показывая, как сильно задет. – Она попала в плен еще совсем молодой девушкой и после этого оказалась в доме моего отца. Но ее род ничуть не хуже твоего!

– То, что она рабыня, знают все. А то, что она дочь какого-то уладского короля, никто не знает! Кто может это подтвердить? Торговцы любят болтать невесть что, лишь бы набить цену своему товару. Их послушать, так у них целыми десятками каждый год продаются дочери королей! Получается, эти уладские короли плодятся, как зайцы, и целыми стадами сбывают свое потомство работорговцам!

Бьярни вспомнил золотой перстень, снятый с руки Дельбхаэм кем-то из хирдманов Торварда. Сейчас он мог бы предъявить его как доказательство своего происхождения, но увы. Впрочем, дела всегда говорят громче вещей.

– То, что мне удалось совершить, доказывает, что это правда!

– Один случай еще ничего не доказывает. Это может быть не более чем случай! А мне не хочется оказаться посмешищем.

– Нет смысла убеждать людей, которые заранее настроены не верить ни одному твоему слову! – Бьярни встал и оправил пояс. Все в нем кипело от возмущения, но он держался спокойно, и только напряженный, острый взгляд выдавал его волнение. – Я не буду унижаться и разбрасывать здесь сокровища, чтобы по ним ходили ногами. Время покажет, что я был прав и что моя удача, доказательство моего благородного происхождения, со мной навсегда. Я не отступлю и добьюсь своего, рано или поздно. Так или иначе, но тебе придется признать, что мое происхождение не хуже, а лучше, чем у прочих.

Ингебьёрг рассмеялась, как будто ей обещали какие-то приятные развлечения.

– А еще ты далеко мечешь тяжелые камни и очень быстро бегаешь! – подхватила она. – Вот с этим я не стану спорить, ибо видела своими глазами. Но этого мало, чтобы стать моим мужем. Что же до прочего, то посмотрим! Кто поживет, тот и узнает! Мне-то некуда спешить и никому ничего не надо доказывать. Желаю тебе удачи, Бьярни сын Сигмунда, она тебе пригодится.

– Она у меня есть, и в чужих пожеланиях я не нуждаюсь!

Ингебьёрг снова рассмеялась. Ее самодовольного упрямства Бьярни не смог одолеть, а значит, ее собственная удача пока была сильнее.

Вежливо попрощавшись со всеми домочадцами Халльгрима, Бьярни и Ивар хёльд вышли. Раннвейг бросила на Бьярни сочувственный взгляд, и он мельком подумал, что этой бедняжке тоже, должно быть, немало приходится терпеть от надменной и прекрасной хозяйской дочери. Он-то сейчас уйдет, а Раннвейг с ней жить…

Длинный, пологий берег ручья, текущего чуть поодаль от землянок, на тинге служил местом первых ежедневных встреч: тут умывались, стирали испачканную одежду, тут охлаждали больные с похмелья головы и считали вчерашние синяки. Над берегом звучал плеск, крики, смех и восклицания, но Бьярни вдруг почувствовал, что рядом с ним кто-то остановился. Причем кто-то чужой, не из своих домашних, которые приводили себя в порядок перед последним днем тинга. Ладонью стирая воду с лица, он выпрямился и увидел рядом с собой двух женщин. Одна была пожилая рабыня в серой некрашеной рубахе и потертой заячьей накидке, а вторая – та девушка с русыми волосами, которую он видел в землянке Халльгрима хёвдинга, – Раннвейг. Рабыня держала ведро с водой, у девушки в руках было влажное полотенце.

– Здравствуй, Бьярни! – поприветствовала его Раннвейг. – Может быть, тебе нужно полотенце?

– Нет, спасибо. – Бьярни оглянулся туда, где вытирался Кари Треска. – У меня есть.

– А я шла мимо и вдруг увидела тебя, – сказала Раннвейг. Было видно, что никакого особенного дела у нее нет и она остановилась просто так. – Я подумала, что невежливо будет пройти и не поздороваться.

Бьярни знал, что должен быть ей благодарен, но ее вежливость сейчас не доставила ему никакого удовольствия. За прошедшие дни он не раз встречал Халльгрима хёвдинга и даже его сына, видел и йомфру Ингебьёрг за женским столом на пирах или на торгу, который всегда возникает на тинге, но Раннвейг ему больше не попадалась. Именно поэтому встреча с ней особенно живо напомнила ему об отвергнутом сватовстве, и Бьярни жалел, что она его узнала. Что ей стоило мимо пройти? Теперь, как признанного сына и законного наследника отца, его приглашали вместе с отцом на пиры и в гости в чужие землянки. Его зимние приключения интересовали всех, его расспрашивали о Торварде конунге и его дружине. Бьярни видел, что те дни сильно возвысили его в глазах округи, и все считали, что Сигмунд поступил совершенно правильно, узаконив его. Обращались к нему уважительно, даже спрашивали его мнение о каких-то делах, и Бьярни во всей полноте ощущал, как приятно быть свободным и уважаемым человеком! Удовольствие портило только воспоминание об Ингебьёрг. У него было чувство вроде того, как если бы он не добрался до какой-то вершины всего на одну ступеньку или в состязаниях, на которые смотрел весь тинг, оказался вторым. В том, что он достоин быть первым, ему удалось убедить почти всех – кроме йомфру Ингебьёрг.

– Как идут ваши дела на тинге? – спросила Раннвейг.

– Все хорошо. – Бьярни улыбнулся, изо всех сил стараясь прогнать неприятные мысли и держаться приветливо. В конце концов, Раннвейг ни в чем не виновата. – Хотя Халльгрим хёвдинг едва ли в каком-нибудь деле будет нашим сторонником.

– Ну, отчего же? Иди, Торгерд, йомфру ждет! – Раннвейг отпустила рабыню, и Бьярни невольно проводил глазами ведро с водой, предназначенной для Ингебьёрг. – Ты ведь знаешь, что Эрлинг не прочь жениться на дочери Сигмунда, твоей сестре. Если этот брак состоится, то мы будем в родстве, и тогда отношения между нашими семьями будут такими, как и положено у близких родичей.

– Я сильно сомневаюсь, что у моей сестры есть желание видеть Эрлинга своим мужем. Да и я не слишком уважаю человека, который готов продать свою честь, пусть и за марку золота!

– Но мы не сомневаемся, что Сигмунд хёльд и сама йомфру Йордвейг говорят правду и что ее честь не пострадала. – Раннвейг опустила глаза.

– Я знаю. Доблестный Эрлинг просто пытается воспользоваться нашей бедой, чтобы взять красивую, юную, знатную невесту с богатым приданым, и за это чтобы ему еще приплатили марку золотом! Я даже подозреваю, что он сам нарочно выдумывает и распускает эти слухи, чтобы лишить мою сестру надежды дождаться других женихов!

Раннвейг не отвечала и не поднимала глаз. Ее смущенный вид убеждал Бьярни, что в своих предположениях он прав. У этой девушки, очевидно, имелась совесть, которую ее знатные родичи считали для себя излишней роскошью.

Они помолчали. Бьярни надеялся, что теперь Раннвейг пойдет своей дорогой, но та теребила тонкий бронзовый браслет у себя на запястье и не уходила.

– Ты ее сестра? – спросил Бьярни.

– Нет. То есть да. Я ее молочная сестра и по отцу, но моя мать была рабыней, ее кормилицей. Она уже умерла.

Они еще помолчали.

– Мне жаль, что так вышло, – со вздохом сказала Раннвейг. – Но ты не должен строго судить Ингебьёрг. Пойми, она ведь единственная дочь у отца, ну, то есть единственная законная дочь. Я-то не в счет… Родители всю жизнь баловали ее, с самого детства ей рассказывали сказки и уверяли, что она тоже, как в сказке, выйдет замуж за конунга. Ведь она такая красивая, умная, искусная во всем, она знатного рода, у нее большое приданое – ну, ты сам знаешь. Согласись, у такой девушки есть все основания высоко себя ценить.

– А еще она быстро бегает! – насмешливо подхватил Бьярни. – Это верно. Но чтобы высоко ценить себя, особенно если по достоинствам, вовсе не обязательно унижать других.

– Ты прав, но… Не думай о ней плохо. Она совсем не плохая девушка. Она такая веселая, остроумная. Она умна и решительна. Даже отец часто ее слушается, она может его переспорить, когда никому уже не удается, и он поступает так, как она хочет. И она добрая с теми, к кому хорошо относится. Мы с ней всю жизнь живем вместе, я-то хорошо ее знаю. Просто, понимаешь… Она еще не привыкла к тому, что ты – достойный жених для нее. Ведь она раньше о тебе даже не слышала. Она собиралась выйти за твоего старшего брата, а тут вдруг он погибает и хёвдинг объявляет, что у него есть еще один сын…

– Короче, она решила, что ей пытаются всучить негодный товар, раз уж хороший уплыл на сторону! – невесело пошутил Бьярни.

– Просто она еще не привыкла к мысли, что ты ничуть не хуже старшего брата. Она со временем поймет. Она заботится о своей чести и боится ее уронить, разве за это можно упрекать кого бы то ни было? Если все люди будут говорить о тебе уважительно, она тоже приучится смотреть на тебя как на достойного человека. Я вот тоже думаю, что твой подвиг достоин лучшей награды. Я даже рада, что у меня есть случай сказать тебе об этом, хотя едва ли мое мнение для тебя много значит.

– Нет, почему же… – из вежливости начал Бьярни.

– Не надо! – Движением руки Раннвейг остановила его. – Я хорошо знаю, кто я и чего стою. Подумай вот о чем: ведь если бы ты с самого начала был законным сыном твоего отца, ты ведь не женился бы на девушке вроде меня, на дочери рабыни, даже если бы я была красива и во всем искусна? Ведь не женился бы? – повторила она, склонив голову набок и заглядывая ему в лицо, и теперь у Бьярни не хватило духу возражать: она была права. И красавицей ее не назовешь, а ведь жаль – девушка она хорошая и добросердечная. – Вот и Ингебьёрг рассудила так. Ты красив, доблестен, умен и во всем искусен, но…

– Но, помнится, один древний конунг женился на рабыне, которую захватил за морем, в доме другого конунга, – сказал Бьярни. – Ты знаешь эту сагу? Кажется, ту девушку звали Ирса. Так что и для дочери рабыни не все потеряно! – Он улыбнулся, чтобы ее подбодрить.

В глазах своей собеседницы он видел волнение и угадывал, что сам является его причиной, – как видно, уж Раннвейг бы не отказала ему, окажись она на месте своей знатной сестры. Но как Ингебьёрг была недоступна для Бьярни, так сам Бьярни теперь был недоступен для Раннвейг даже в мечтах.

– Я знаю эту сагу. – Девушка кивнула. – Только ведь она потом оказалась дочерью конунга. А с детьми конунга всегда случаются чудеса и они занимают высокое положение, даже если их теряют, увозят из дома и продают в рабство.

– Но моя мать и есть дочь конунга! Она дочь настоящего короля с Зеленых островов, ее взяли в плен и продали в рабство, когда ей было пятнадцать лет. Мой отец купил ее за три марки! За три! Все эти годы у нее хранилось золотое кольцо, родовое сокровище!

– Но где же оно?

– Его отняли фьялли. Когда зимой захватили наш дом, – с досадой ответил Бьярни. – А не то я мог бы его показать.

– Как жаль, что оно пропало. – Раннвейг сочувственно закивала. – Ведь если бы Ингебьёрг получила доказательства того, что ты – внук уладского короля, она ответила бы тебе по-другому.

– Но где же теперь искать Торварда конунга! Его носит по всем семи морям. – Бьярни пригладил волосы, уже немного отросшие с зимы. – И мне, может быть, теперь несколько лет придется его разыскивать.

– Ах, какой же ты счастливый! – вдруг воскликнула Раннвейг. – Тебе есть что искать и что доказывать! Ты можешь найти Торварда конунга и получить от него то кольцо, ты можешь поехать на уладские острова и найти там своих знатных родичей, и все будут знать, что ты потомок королей, и ты займешь высокое положение, и получишь все, о чем мечтал, и вся твоя жизнь изменится! А мне вот нечего искать. Моя мать была просто рабыня, она родилась рабыней, и ничто на всем свете не сделает меня лучше, чем есть. Я так тебе завидую!

У Раннвейг даже слезы выступили на глазах, но конца ее взволнованной речи Бьярни почти не слышал. «Ты можешь поехать на уладские острова и найти там своих знатных родичей!» Эти слова потрясли его, будто молния, сверкнувшая прямо перед глазами. Как же он сам до этого не додумался! Привыкнув к тому, что округа Камберг составляет весь его мир, он воспринимал Зеленые острова как волшебную страну из сказаний, недоступную для смертных. Но ведь это не так! Его матери чуть больше сорока, значит, даже ее отец-король еще может быть жив. Она говорила, что у нее были братья и сестры, значит, и у него, Бьярни, на Зеленых островах есть тетки и дядьки, двоюродные братья и сестры! Их можно найти и получить доказательства его происхождения. Это не так уж и трудно. У Сигмунда есть корабль и опытные люди, дорогу можно разузнать здесь же, на тинге, и за лето вполне возможно сходить на Зеленые острова и вернуться!

– Я найду доказательства! – Бьярни почти перебил Раннвейг, и она ахнула, увидев, каким огнем вдруг загорелся его взгляд. – Обязательно найду. И привезу тебе какой-нибудь подарок. Так и скажи твоей сестре: пусть она не выходит замуж ни за кого другого, если хочет войти в род королей!

В порыве благодарности он быстро поцеловал Раннвейг в щеку и стал почти бегом подниматься по каменистому откосу к тропе. Ему хотелось бежать на Зеленые острова прямо сейчас, пешком по морским волнам, словно волшебная страна, вдруг выступившая из тумана, могла растаять, если он хоть чуть-чуть замешкается.

Раннвейг в изумлении посмотрела ему вслед и медленно приложила ладонь к щеке.

– Найдешь ты их или не найдешь, Бьярни сын Сигмунда, я всегда останусь другом тебе, – сказала она и вздохнула. – Ты заслуживаешь всего самого лучшего, что есть на свете, – пусть тебе во всем сопутствует удача, даже если на меня ты никогда больше не взглянешь…

Когда Бьярни объявил о своем желании разыскать родичей матери на их собственной родине, все поначалу удивились, а потом сообразили, что это очень дельная мысль.

– Ах, Бьярни, подумать только! – в воодушевлении восклицала Йора. – Конечно, там есть твои родичи! Может быть, там еще жив твой дед-король, а если нет, то королем стал твой дядя! Подумать только: твой дядя по матери – король Зеленых островов!

– Ну, не всех! – Сигмунд хёльд старался остудить ее пыл. – На Зеленых островах очень много маленьких королевств и много королей. Если бы у нас было так же, то и Камберг считался бы отдельной страной, а я – конунгом!

– Но и этого достаточно! – говорил Ивар хёльд. – Даже если его королевство меньше нашего северного пастбища, которое у леса, король есть король! Если Бьярни подтвердит свое родство с ним, всем этим гордецам из Коровьей Лужайки придется поумерить свою спесь! Это отличная мысль, Бьярни, она прямо-таки обличает в тебе королевскую кровь!

Бьярни скромно улыбнулся и не стал уточнять, что этой мыслью обязан девушке, в которой королевской крови ни капли.

– Ты не находишь, родич? – Ивар хёльд повернулся к Сигмунду. – Я даже не прочь сам с ним отправиться, чтобы все это увидеть собственными глазами!

– Ты! – изумилась фру Лив. – Ты с ума сошел на старости лет, Ивар!

– Ну, не так уж я и стар, чтобы сидеть дома с женщинами! – обиделся тот. – Мне только сорок три года, я прекрасно могу натянуть лук [13], так что записывать меня в старики, сестра, будет рановато. Я еще могу и грести, и биться, и разговаривать хоть с королями, не роняя зубы на пол! Или ты хочешь, чтобы твой родной брат умер пустячной смертью от какой-нибудь хвори, валялся на соломе, как издыхающая корова! Нет, я предпочитаю погибнуть как мужчина, а значит, не мне уклоняться от подвигов! Вот увидишь, какую добычу мы с Бьярни привезем и какие роскошные подарки будем раздавать направо и налево! После такого похода уже никому не придется нас презирать, даже конунгам!

– Ах, Бьярни! – стонала Йора, в увлечении чуть ли не жалея о том, что ее матерью была не Дельбхаэм. Схватив брата за рукав, она зашептала: – Ты подумай, а вдруг у твоего деда-короля нет наследников! Ты можешь стать королем, раз ты его внук, ты понимаешь, Бьярни!

– Ну, это едва ли! – Так далеко мечты самого Бьярни не залетали. – Мать говорила, что у них много родичей. И если я вздумаю претендовать на трон, они мне не очень-то обрадуются. Нет, я хочу всего лишь подтвердить свое высокое происхождение и защитить свою честь, больше ничего.

– Осторожность – ценное качество, но не надо ни от чего заранее отказываться! – заметил Ивар хёльд. – Как знать! Не беги от возможностей, если они вдруг откроются, а дальнейшее решит судьба!

– Да уж! – с грустной насмешкой подхватил Сигмунд хёльд. – На кого же мне оставить все хозяйство, если единственный наследник вдруг заделается уладским королем? Ну, что ж, поезжай! Поезжай, видно, такова твоя судьба. В деле все решится само собой. Действовать уж всяко лучше, чем сидеть и высматривать знамения в пламени очага!

– Если, конечно, повидав уладские острова, ты все еще будешь хотеть жениться на Ингебьёрг, – сказала фру Лив.

В последний день тинга, уже перед разъездом, Сигмунд хёльд снова отправился навестить Халльгрима. С собой он взял и всех родичей, и десять человек своей дружины, и столько же самых лучших хозяев округи, приехавших на тинг вместе с ним. Зрелище получилось настолько внушительное, что сам новоявленный хёвдинг, выйдя на порог встретить гостей, несколько растерялся. Эрлинг на этот раз оказался на месте. На женской половине, пока гости рассаживались по скамьям, царила суета, но вскоре оттуда выплыли и фру Арнгуд, и йомфру Ингебьёрг, обе в лучших платьях и с золотыми украшениями. Следом за ними скромно вышла Раннвейг, все в том же светло-коричневом платье, видимо, единственном у нее приличном наряде, и уже знакомая служанка Торгерд. Бьярни старался не смотреть на Ингебьёрг и делать вид, что она вовсе его не интересует. А она, напротив, была оживлена, любезна, приветливо улыбалась всем подряд, не исключая и Бьярни, и эта ее приветливость ранила его сильнее, чем самое ледяное презрение. Она словно бы давала понять, что происшедшее между ними совершенно не стоит внимания и он, Бьярни, для нее такой незначительный человек, что она попросту уже забыла о его нелепом сватовстве.

– Мы пришли попрощаться с тобой и твоим родом, Халльгрим хёвдинг, – говорил Сигмунд. – Может так выйти, что теперь мы до зимы и не увидимся с тобой.

– Как же так? – Халльгрим прикинулся, будто искренне огорчен столь долгой разлукой. – А я был бы так рад пригласить тебя на Праздник Дис! Со всей твоей семьей, конечно. Ты ведь обещаешь мне подумать о том, о чем мы с тобой говорили? – Он перевел взгляд на Йору, а Эрлинг приосанился.

– К истинному другу дорога коротка, как говорил Властитель Ратей. Но боюсь, этим летом мне будет недосуг ездить по гостям, – ответил Сигмунд. – Хозяйство мое, как тебе известно, прошедшей зимой понесло немалый урон, и, хотя ущерб нельзя назвать невосполнимым, всем моим домочадцам теперь придется работать без устали, чтобы восстановить стадо, сохранить весь молодняк, как можно лучше обработать шерсть. Нам придется засеять в этом году больше пашни, чем раньше, так что с первых летних дней мне будет не до разъездов.

– Но ведь у тебя есть отличный помощник! – Толстая фру Арнгуд слащаво улыбнулась Сигмунду, а потом Бьярни.

– Если ты говоришь о моем сыне, то он, знаешь ли, всегда был мне отличным помощником и будет, я надеюсь, впредь. Но…

– И ведь заботиться о хозяйстве – для него дело знакомое и привычное! – почти перебив его, вставила Ингебьёрг и лукаво улыбнулась. Она не сказала ничего недопустимого, но все прекрасно поняли, на что она намекает.

– Этим летом у моего сына найдутся дела поважнее, чем следить за коровами. Он задумал съездить на Зеленые острова и познакомиться с родичами своей матери, которые там правят. И в самом деле, не годится мужчине сидеть дома летом, когда можно повидать чужие страны. Ведь верно, Халльгрим хёвдинг?

Сигмунд добился своего: Халльгрим был ошарашен, его надменный сын переменился в лице, а Ингебьёрг взглянула на Бьярни с интересом. Она понимала, чем вызвано это необычное решение, и Бьярни несколько подрос в ее глазах: ведь он собирался пуститься на запад через море не просто так, а ради нее ! Это было гораздо лучше, чем совершать какие-то там подвиги ради защиты своего дома!

– Ну что ж! – воскликнул Эрлинг. – Большая удача для человека, если у него есть знатная родня. А иногда и то удачно, что она живет так далеко! Ведь любой раб может съездить на Зеленые острова – или сказать, что съездил, – а потом рассказывать, что вся его родня там правит, чтобы ротозеи слушали его, разинув рот, и верили, что он совершил подвиги, которые и Сигурду Убийце Дракона не снились!

– Вот как! – в гневе воскликнул Сигмунд. – Так ты не веришь, Эрлинг, что мой сын происходит из королевского рода? Ты смеешь не верить мне!

Халльгрим даже вскочил, словно хотел броситься между гостем и своим непочтительным сыном, но Эрлинг сам примиряющим жестом вытянул вперед ладони:

– Я готов поверить тебе во всем, Сигмунд хёльд, в чем ты сам только можешь быть уверен. Ты рассказывал, что твой сын Вемунд доблестно бился против конунга фьяллей, я и верю тебе, как самому себе, потому что ты там был и все видел. Но как ты можешь утверждать, что этот твой сын – потомок королей?

– Но если его мать происходит из рода уладских королей…

– А, так ты сам захватил ее в доме этого короля и верно знаешь, что она – его дочь? – уточнил Эрлинг с таким видом, будто наконец-то все понял.

– Нет, – уже тише ответил Сигмунд, потому что здесь было слабое место. – Я купил ее у вандров, на торгу в Винденэсе.

– И они содрали с тебя три марки, уверяя, что это – дочь короля? Торговцы все плуты, особенно эти вандры, у них никогда совести не было! У них ведь нет ни конунгов, ни тингов, ни законов, у них каждый сам себе закон. Как ты можешь знать, не сидело ли у них в землянке еще тридцать таких «королевских дочерей»?

– Молоденькие девушки все красивые! – с таким же неискренним добродушием вставила фру Арнгуд. – Умой ее да причеши – вот и будет тебе дочь короля!

– Но у моей матери было золотое кольцо, ее родовое сокровище! – воскликнул Бьярни. – Все наши домочадцы видели у нее это кольцо!

– Ну и что? – Вытянув перед скамьей длинные ноги в щегольских башмаках, Эрлинг усмехнулся с неприкрытой издевкой. – Да, может, ей это кольцо дал прежний хозяин, за то что хорошо его любила!

Бьярни вскочил, хватаясь за меч, и Эрлинг так быстро оказался на ногах, словно ждал этого. Но тут оба отца разом схватили своих сыновей за плечи и заставили снова сесть. Эрлинг вел себя слишком дерзко, но по существу был прав: у Бьярни не имелось никаких доказательств, кроме слов рабыни, а слова рабыни не стоят ничего.

– Не стоит проливать кровь под чужим кровом, – сказал Сигмунд, не выпуская плеча Бьярни. – Когда ты вернешься, никому уже не придется тебя оскорблять.

– Да, но немалые сокровища твой сын должен привезти, чтобы люди поверили в истинность его слов! – сказал Халльгрим.

– Если некоторые люди способны верить только блеску золота, я привезу золото! – уверенно и почти спокойно пообещал Бьярни, хотя внутри весь кипел от бешенства. – А совершать поступки вообще труднее, чем сидеть у очага с женщинами и только твердить «не верю», чтобы никому не дать выглядеть лучше себя!

Ингебьёрг все происходящее доставляло искреннее удовольствие, и в благодарность девушка бросала на Бьярни почти дружелюбные взгляды. Зато Раннвейг смотрела на него с таким волнением и надеждой, будто не себе, а ей он должен был раздобыть за морями знатных родичей, честь и богатство.

В конце концов оба семейства договорились, что Бьярни отправится в путь сразу после Праздника Дис. Халльгрим обещал не обручать и не выдавать замуж свою дочь, пока Бьярни не вернется из похода. Сигмунд был вынужден пообещать то же самое относительно Йоры и Эрлинга. Йоре это совсем не нравилось, но это ведь еще не настоящее обручение, и она смирилась – ради Бьярни.

Глава 6

Вернувшись домой с весеннего тинга, Бьярни незамедлительно начал готовиться к походу. У Сигмунда имелся хороший корабль на пятнадцать весел по борту. Найти достаточно спутников не составляло труда: кончалась пора стрижки овец, весенние полевые работы были завершены, и мужчины всех побережий Морского Пути охотно шли в поход с достойным вождем. В итоге набралась дружина около сорока человек.

С Бьярни ехали Ивар хёльд и его сын Ульв – рослый, худощавый, нескладный на вид, но довольно сильный парень с продолговатым лицом и недоверчивыми глазами. Он как будто вечно высматривал, не хочет ли кто-нибудь нанести ему обиду, и высмеивал всех, чтобы отбить охоту его задевать. Еще в прошлом году Ульв сам сватался к Ингебьёрг, но успеха не добился – та ожидала, что вот-вот к ней посватается Арнвид, и сына хёвдинга считала более подходящим женихом. Ульв, весьма упрямый и самолюбивый парень, тяжело переживал отказ, а узнав, что в ту же сторону нацелился и Бьярни, выразительно хохотал и высмеивал всю эту затею. Когда же выяснилось, что Бьярни собрался за доказательствами своего происхождения, Ульв не на шутку перепугался. А вдруг дело сладится и вчерашний раб получит-таки руку йомфру Ингебьёрг?

– Я непременно поеду с тобой, отец! – говорил он Ивару хёльду. – И сам посмотрю, каковы они на вид, эти его королевские родичи!

Было видно, что парня терзает жестокая ревность и боязнь, как бы честь, ускользнувшая от него, не досталась другому, да еще вчерашнему рабу. Но при своем болезненном самолюбии Ульв все же не был плохим человеком, и с Бьярни они всю жизнь ладили. Ульв относился к нему со снисходительным дружелюбием, признавал многие его достоинства и не раз говорил: «Эх, Бьярни, родился бы ты свободным, цены бы тебе не было!» Теперь же, когда Бьярни превратился в его соперника, Ульв сразу ощетинился, стал держаться натянуто и замкнуто, и Бьярни не сомневался, что эти колючие глаза не упустят ни одного его промаха.

В условленное время все было готово. Им везло и с погодой, и с ветром, и даже с попутчиками: за день до намеченного отплытия в округу Камберг пришел караван из шести торговых и двух боевых кораблей, шедший на Тюленьи острова. Это было как раз по пути, и торговцы охотно согласились, чтобы к ним присоединился еще один дреки с дружиной, способной защитить их от вандров и прочих охотников до чужого добра.

По пути на север никак нельзя было миновать берега Фьялленланда. Во время остановок на ночлег Бьярни на всякий случай осведомлялся у местных, где их конунг, но те никаких вестей о нем не имели.

– Он еще в конце прошлого лета в море ушел, и где его носит, только Ньёрд и знает, – вздохнул хозяин усадьбы, куда их пустили ночевать. – А всеми делами у нас заправляет Эрнольв Одноглазый, ланд-хёвдинг. Он конунгу родич, вот он его и оставил вместо себя. А где он сам – уж как бы мы хотели это знать!

Бьярни подумал, что мог бы рассказать фьяллям много любопытного об их конунге, но воздержался. Незачем доставлять им такое удовольствие. Вот когда рассказ о справедливой мести, последовавшей за всеми преступлениями Фьялленландского Жеребца, сможет доставить удовольствие самому Бьярни – тогда пожалуйста.

Многочисленность и хорошее вооружение спутников действительно сослужило торговцам добрую службу. Вожди племени вандров, которое считают диким даже фьялли, всю теплую половину года проводят, плавая вдоль берегов, и выслеживают добычу себе по зубам. С двумя из них однажды пришлось сразиться: один корабль кварги очистили от людей, вождь со второго перерубил канаты и вырвался. И Бьярни, и Ульв выступили достойно, хотя общая доблесть и общая победа не изгнали из их отношений взаимную настороженность. Будь Бьярни, как раньше, всего лишь сыном рабыни, после такого приключения Ульв непременно хлопал бы его по плечу и хвалил, что не струсил и хорошо бился. Теперь же он только хмыкал и приговаривал, что королевский внук и не может держаться иначе, иначе он не королевский внук, а жалкий раб. Бьярни понимал его чувства и не обижался.

Они спорили по любому поводу: где и как вставать на ночь, куда идти за дровами, зайти или не зайти вон в ту усадьбу на холме, сделать остановку на пару дней для охоты и рыбной ловли или купить припасов и незамедлительно идти дальше. Ивар хёльд, Кари Треска (этот пошел в поход в качестве воспитателя Бьярни, сам себя задним числом назначив на эту должность, потому что молодому человеку в первый поход негоже идти без воспитателя) и Альвгрим Брод, воспитатель и дальний родич Ульва, всеми силами старались примирять их в спорах. Более зрелые и опытные мужи понимали: в одном походе они все равно что в одной лодке.

Дойдя вдоль длинного побережья до крайней северной точки, корабли повернули и двинулись на запад через открытое море. Дул попутный ветер, и всего на второй день они прибыли на Тюленьи острова – весьма знаменитое место. Первоначальное население было здесь такое же пестрое и смешанное, как и на Козьих островах: его составляли какие-то ответвления уладских племен, выходцы из Морского Пути и темноволосые потомки народа круитне, но этих здесь насчитывалось совсем мало. Но, в отличие от Козьих, Тюленьи острова лежали на самом коротком пути через море от сэвейгов к уладам, поэтому бойкими сэвейгами были освоены раньше и плотнее. Их язык здесь преобладал, и правитель островов назывался ярлом. Он не происходил из рода конунгов, и власть его не была наследственной: каждый новый ярл просто отнимал ее у предыдущего, поскольку оказывался сильнее. Но ярл Тюленьих островов никому не платил дань, зато собирал подати и со своего населения, и с многочисленных торговых кораблей. Здесь имелся собственный торг, и уладские рабы там стоили вдвое дешевле, чем в Винденэсе. Летом ярл сам ходил в походы на уладов и эриннов, а потом продавал на торгах Морского Пути и собственную добычу, и перекупленное у других вождей. Короче, богатством и влиянием властители Тюленьих осторов превосходили иных конунгов, но грабить их никто не пытался, поскольку они же были и первыми разбойниками в Западных морях.

Сейчас, в начале лета, во владениях Эйфинна ярла, нынешнего властителя этих мест, толпилось множество разного народа. Здесь собирались все желающие идти в поход на уладов, здесь разрозненные дружины объединялись в целое войско и выбирали из своих вождей самого достойного и удачливого. Встречались торговцы со всего известного света, покупая и продавая все то, чем уладские земли обменивались с землями Морского Пути, – главным образом соль, шерсть, кожи, изделия из бронзы и драгоценных металлов. Не успел «Синий Змей» найти себе место у причала, как его уже ждали какие-то люди с расспросами, кто его хозяин, куда намеревается плыть и не хочет ли присоединиться к походу славного и непобедимого Торгрима ярла по прозвищу Отчаянная Голова. Вот где пригодился острый язык Ульва: он очень ловко дал всем приставалам понять, что их головы достаточно отчаянны сами по себе и для подвигов в чужой отчаянности не нуждаются.

Правда, этот же самый отчет пришлось дать Эйфинну ярлу: любой корабль, плавающий в подвластных водах без его ведома, он считал вражеским. Это был рослый, сильный, как медведь, мужчина лет пятидесяти, рыжеволосый, полуседой, с голубыми глазами навыкате и выпуклым упрямым лбом. Лицо и руки его носили следы многочисленных ранений, на щеке слева имелся след от ожога, из-за чего борода росла неровно, что и дало ему прозвище Паленый. Но, несмотря на возраст, он и сейчас оставался одним из лучших бойцов Морского Пути, в поединке с которым не захотели бы сойтись и многие молодые. Чувствуя себя богом Западных морей, он не трепетал ни перед какими именами и званиями, но с гостями обходился довольно приветливо, с оттенком грубоватого дружелюбия. Рассказ Бьярни о его зимних приключениях и цели поездки он выслушал с любопытством и ничему не удивился. Живя уже много лет на самом оживленном перекрестке морских дорог, он знал немало таких историй.

– Все это могло быть, остров Клионн и правда немало разоряли уже лет тридцать назад! – согласился он. – И могли увезти оттуда даже королевскую дочь. У рига Миада Эброндоэ много детей – дочерью больше или меньше, я за ними не слежу. Но если вы хотите туда попасть, вам надо держаться восточнее и постараться попасть в течение Тропа Мананнана – оно вас принесет к нужному месту. Кстати, Торвард конунг тоже бродит где-то в наших краях. Он заходил ко мне в первые недели лета. Ушел вроде на Зеленые острова, хотя кто знает, куда его занесет? Но весьма вероятно, что вы его снова встретите.

– И эта встреча кончится не так, как ему бы хотелось, – заверил Бьярни.

– Любому другому я сказал бы, что он бахвалится, потому что одолеть Торварда в бою мог бы разве что я сам! – сказал Эйфинн ярл и наклонился со своего сиденья, не менее высокого и богато украшенного резьбой, чем трон любого из конунгов Морского Пути. – Но говорят, что он проклят и удача от него отвернулась. Сейчас его может одолеть кто угодно, даже бывший сын рабыни. И осторожнее на Зеленых островах, – добавил он, – это мой вам добрый совет. Я с ними знаюсь уже лет тридцать, а все еще не научился различать, где там правда, а где наваждения.

С этими словами он кивнул им и отвернулся. За его столом каждый день сидели десятки гостей, которых стоило послушать.

Через пару дней, исправив кое-какие повреждения корабля, запасшись свежей водой и дав отдохнуть гребцам, кварги снова вышли в море. Им предстоял трехсуточный переход до ближайшей суши, и Кари, сидевший за кормчего, старательно следовал указаниям бывалых людей из Эйфинновой дружины, чтобы не пропустить течение, которое здесь называли Тропой Мананнана. Что за Мананнан, никто из кваргов не знал. Но это действительно была тропа: вода течения, когда они наконец в него попали, отличалась от прочей по цвету.

– Вода тут какая-то зеленая. Видно, потому, что ведет прямиком к Зеленым островам! – решил Кари.

Дул попутный ветер, корабль под цветным парусом шел хорошо, гребцы оставались без дела и могли сколько угодно смотреть по сторонам. На второй день рядом с «Синим Змеем» долго плыл косяк каких-то крупных незнакомых рыб с зеленовато-голубой чешуей: они держались вровень с кораблем, не отставая, и по очереди выпрыгивали из воды, словно старались разглядеть, что за чудный зверь появился в их родных водах. А потом, словно по приказу, весь косяк ушел на глубину и пропал.

Ближе к вечеру Стейн Пепельный, один из хирдманов Бьярни, стал вдруг кричать, что видит в волнах красивую девушку. Все бросились к нему, а он кричал: «Да вот же она, как вы ее не видите!» Никто ничего не видел, кроме воды, а он уверял, что красивая девушка в цветном платье шла к кораблю прямо по воде и улыбалась ему. Бьярни тут же приказал на всякий случай связать Стейна, пока тот не прыгнул за борт. Парня связали, и он до самой ночи тосковал и упрекал всех, что они и сами не видят женщину, и ему не дают посмотреть. Только к утру он пришел в себя и сам уже не мог сказать, правда ли он ее видел или ему померещилось.

На третий день ближе к вечеру показалась земля. Это уже был какой-то из уладских островов, но был ли это нужный им остров Клионн, никто не мог сказать. В последний день ветер переменился, и их явно снесло к югу, так что остров мог оказаться другой. Даже Ивар хёльд, самый опытный среди них мореход, никогда не бывал дальше Тюленьих островов.

– Пристанем к берегу и там разберемся, – решил Бьярни. – Должны же там быть какие-то люди.

Чем ближе они подходили, тем приветливее выглядела земля. На берегах виднелись высокие холмы, покрытые яркой сочной травой и тенистыми рощами; нередко мелькал белыми и серыми пятнами пасущийся скот, а в других местах удавалось разглядеть оленей или косуль. Наконец показалась довольно широкая река, и Бьярни решил зайти в нее. Парус пришлось спустить, гребцы налегли на весла. Они поднялись по течению примерно на роздых и нашли удобное место для причаливания. Корабль пристал, дружина сошла на берег, чтобы обсудить дальнейшие действия. Здесь и решили остановиться на ночлег. Хирдманы принялись устраивать стан: поставили несколько шатров, кто-то отправился в заросли за сушняком, Торир Упряжка волок с корабля большой черный котел и мешок с толченым ячменем на кашу.

– Нужно идти дальше, пока не найдем какой-нибудь поселок! – говорил Ульв.

– Но уже темнеет, а ходить в темноте по незнакомой стране опасно! – возражал Бьярни.

– Так ты боишься? Зачем тогда было плыть в такую даль, сидел бы дома!

– Я не боюсь, но не хочу выглядеть дураком! Мы даже не знаем, куда попали. Здесь вроде бы безопасно, надо переночевать, а утром пойдем дальше, пока не найдем людей и не выясним, куда мы попали.

– Зачем ночевать в незнакомом месте под открытым небом! А вдруг местные набросятся на нас, пока мы будем спать?

– Но мы же оставим дозоры!

– Много нам помогут дозоры, если тут будет целое войско! Нас тут защищает только воздух, а делать укрепления из кораблей нельзя, потому что, если их изрубят, нам будет не на чем вернуться назад!

– Ах, ты уже думаешь о возвращении! Не хочешь ли повернуть назад прямо сейчас, пока никто на нас не набросился? Сидел бы дома.

– Это я сидел бы дома? Да уж, ты бы только обрадовался, если бы мог пересидеть пару ночей тут в кустиках, а потом вернуться и рассказывать о своих славных королевских родичах! – Ульв сплюнул под ноги. – Не дождешься! Ты ведь приехал сюда доказывать свою доблесть и благородное происхождение? Вот и доказывай. Пойдем захватим какой-нибудь поселок, посмотрим, что из добычи тут можно взять, тогда я увижу, по крайней мере, раб ты или свободный!

– Захватить? – Бьярни так возмутила глупость этого предложения, что он почти не заметил оскорбительных слов. – Как мы можем начинать войну, не выяснив, куда попали? А что, если это владения моих родичей? Как я после этого буду с ними объясняться? Ты даешь такие советы, что сам Локи не придумал бы хуже!

– Вот так ты и будешь с ними объясняться – как победитель! – процедил Ульв. – Я даю тебе отличные советы, да только ты, по твоей привычке мыслить по-рабски, не понимаешь этого! Или ты правда думаешь, что твой дед-король до сих пор глядит в море и плачет по своей увезенной дочери, что все его потомки в трех поколениях мечтают получить от нее весточку? Что все они очень обрадуются, когда ты тут появишься да еще станешь, чего доброго, требовать своей доли наследства? Да они знать тебя не захотят! Ты разве не слышал, что сказал Эйфинн ярл? У твоего деда, рига Миада, если он действительно твой дед, было много детей. И наверняка у него сейчас больше наследников, чем земель. И очень им нужно, чтобы им на голову свалился еще один! Они даже разговаривать с тобой не станут. А вот если ты сперва сам захватишь положенную тебе долю наследства, тогда разговор пойдет совсем другой! Ты думаешь, я вздорный дурак и мешаю тебе прославиться, чтобы только тебе не досталась драгоценная йомфру Ингебьёрг? Ошибаешься, победитель конунга фьяллей! Мне будет очень приятно и почетно считаться твоим родичем – или почти, если ты окажешься потомком и наследником уладских королей. Или сделаешь себя им – тогда мне будет в общем-то все равно, какого деда ты внук на самом деле! Я себе не враг, тем более что с такой родней я и для себя найду жену получше, чем Ингебьёрг! – Ульв усмехнулся. – Возьми сам то, что считаешь по праву своим, иначе никто ничего тебе не даст! А уж когда возьмешь, они сами будут рады подтвердить твое родство и права. И только лучше будет, если ты перед этим перебьешь всех прочих охотников до твоего наследства. Ну, ладно, потом можешь сделать вид, что ничего о вашем родстве не знал! – Ульв опять ухмыльнулся. – Я тебе даю отличные советы, и дураком будет тот, кто этого не видит.

Бьярни промолчал. По лицам мужчин вокруг было видно, что их эти доводы если не убедили сразу, то заставили взглянуть на дело по-другому и крепко задуматься.

– Вот так-то! – с покровительственным видом, понимая свою победу, хмыкнул Ульв и даже чуть было не потрепал Бьярни по плечу. – А ты думал, все будет как в саге:

«Лук благородный герою вручил он… [14]» А заодно и земли пяти королевств, подумаешь, какая мелочь! Мы не в саге. Ты бы там, у Эйфинна ярла, не на девок глазел, а слушал, что бывалые люди рассказывают. В жизни так просто королевств не раздают. По крайней мере, не сыновьям рабынь!

Бьярни, не желая продолжать этот бесполезный и унизительный спор, отвернулся к костру, склонился и стал раздувать еле-еле тлеющее пламя.

И вдруг из ближайших зарослей раздался громкий вопль сразу многих голосов. Едва успев вскинуть голову, лихорадочно моргая от дыма, который, как назло, порыв ветра бросил прямо ему в лицо, Бьярни увидел мчащегося на него человека – и это удивительное зрелище в первый миг показалось ему мороком. По виду еще совсем молодой парень, с развевающимися на бегу многочисленными длинными косами, с маленьким круглым щитом и коротким мечом несся к Бьярни, и свирепое выражение лица не позволяло сомневаться в его самых решительных намерениях. Краем глаза замечая движение вокруг, не имея времени даже вынуть меч из ножен, Бьярни безотчетным движением подхватил с земли топор, которым Альрик рубил сучья, да так и бросил возле костра, и метнул его в улада.

И почти попал – топорик чиркнул по краю черного просмоленного щита, вынудив нападавшего уклониться. Но скорость бега тот поневоле замедлил, и Бьярни этого хватило, чтобы вскочить. Быстрым ударом ноги он опрокинул котел, так что вода выплеснулась под ноги уладу, и тот невольно отшатнулся, опасаясь, что в котле окажется кипяток.

Благодаря этому Бьярни выиграл расстояние – теперь его более длинный меч доставал до противника, а короткий уладский меч до него – нет. И Бьярни, не теряя времени, осыпал нападавшего градом ударов со всех сторон. Ловко действуя щитом, тот пытался прикрыться, но Бьярни, не давая тому подойти ближе, изо всех сил старался действовать быстрее – и четвертый или пятый удар достиг цели. Конец клинка задел бедро противника, тот покачнулся, а Бьярни тут же нанес последний удар по шее. Улад упал, а Бьярни быстро огляделся. Все случилось так стремительно, что он едва успел сообразить, что происходит.

И оглянулся он очень вовремя – другой улад, более рослый и плечистый, но тоже со множеством косичек и в рубахе лилово-розового цвета, как раз в этот миг издал боевой клич, от которого непривычные к такому кварги подпрыгнули, и метнул в Бьярни копье с красным древком.

Увернувшись, Бьярни подхватил красное копье, которое воткнулось в землю неподалеку от него, взял его в левую руку и стал отбивать им удары, будто щитом. Получалось не так здорово, но какое-то время продержаться было можно. Он пятился, пытаясь снова увеличить расстояние и получить преимущество благодаря длине своего клинка, но длинные руки его рослого противника уравнивали их возможности. К тому же, не имея никакого защитного снаряжения, кроме маленького круглого щита, улад так быстро и ловко двигался, что Бьярни едва успевал уворачиваться и отбивать его удары.

Вот улад мощным ударом сломал древко копья в руке Бьярни, и тот остался вовсе без защиты. Издав дикий вопль, улад приготовился прыгнуть – и вдруг рядом свистнула стрела и вонзилась ему в грудь.

Бьярни быстро оглянулся: часть его хирдманов добралась до корабля, нашла и снарядила свои луки и теперь осыпала длинноволосых противников градом стрел. Иначе едва ли что-то вышло: тех было не так много, как показалось поначалу, но они двигались так быстро и совершали такие немыслимые прыжки, перелетая через пытающихся окружить их многочисленных противников, что к ним не удавалось подступиться. Никому из кваргов, бившихся на берегу, не удалось даже ранить кого-то из уладов, несмотря на то что тех было вчетверо меньше.

Но вот четыре человека, держа в руках круглые щиты и мечи, зажали одного из уладов, не давая ему двигаться, и наконец зарубили. Другого пробило метко брошенное Ульвом копье. Бьярни тоже схватил свой щит и кинулся туда, где Берг Борода, Асгрим и Свейн Лосось пытались так же зажать еще одного улада – но тот так быстро вертелся между ними, нанося мощные удары по щитам и буквально отбрасывая противников, что у них ничего не выходило.

Вдруг навстречу Бьярни метнулась серая тень, сверкнули злые звериные глаза, перед лицом лязгнули челюсти – Бьярни увидел волка! «Оборотень!» – мелькнула первая уверенная мысль. Он ничуть не сомневался, что облик волка принял один из этих диких удальцов. Волк прыгнул снова, но Бьярни, хоть и чувствовал в душе холодный ужас перед ворожбой, увернулся и взмахнул мечом. Удар пришелся зверю по одной из задних лап. С отчаянным визгом тот покатился по земле… и пропал.

На земле не осталось серого косматого тела – лишь несколько пятен крови, но и те быстро втянулись в песок и исчезли. И Бьярни уже казалось, что волк ему только померещился, – в глазах мелькали цветные огни, голова кружилась.

Стараясь овладеть собой, он огляделся и кинулся туда, где теснили своего противника Свейн, Берг и Асгрим. Еще на бегу Бьярни бросил обломок копейного древка тому в ноги – улад споткнулся, упал на колено, и тут же ему на голову обрушилась секира Свейна Лосося. Это был уже немолодой, опытный воин, на силу и присутствие духа которого всегда можно было положиться. Поэтому он, не теряя времени на торжество победы, тут же обернулся и побежал на помощь к Хрингу Остроге. Бьярни устремился за ним.

Что-то черное метнулось ему прямо в лицо, и показалось, будто кто-то швырнул огромную черную тряпку. Острые когти скользнули по голове, и Бьярни едва успел вскинуть щит, чтобы уберечь глаза. Только он выглянул из-за щита, как жесткие перья хлестнули его по лицу. Над ним кружила крупная ворона, пытаясь ударить клювом в глаз.

Опять ворожба! Преисполняясь негодованием и отвращением, Бьярни взмахнул мечом – и тот встретил сопротивление легкого птичьего тела. На песок упал обрубок крыла с несколькими крупными перьями. Раздался жуткий вопль – и птица исчезла.

Казалось, что весь берег полон криков, треска щитов и звона клинков, что здесь сражается не менее сотни уладов – везде мелькали их яркие одежды, татуировки на напряженных мышцах, блестела бронза, которой было украшено все их оружие, метались многочисленные косички. Один из них отбивался от троих, прижавшись спиной к большому дубу. Бьярни кинулся туда, пытаясь обойти дуб и напасть на улада сзади. Но за деревом к нему бросилось что-то белое – и Бьярни почти не удивился, рассмотрев, что это телка, белая как снег, но с рыжими ушами и красными глазами. В глазах ее горела истинно волчья злоба, которая у телки, мирного домашнего животного, производила еще более жуткое впечатление, чем у настоящего лесного хищника. Не подпуская телку ближе, Бьярни ловко ударил ее копьем в глаз. И телка пропала, как туман. Только земля содрогнулась под ногами, словно весь мир подпрыгнул и грузно упал на прежнее место.

Бьярни выбежал из-за дуба и завертелся, выискивая нового противника. И не сразу осознал, что уладов больше не осталось. Восемь или девять тел лежало на песке и траве возле реки.

– Двое ушли, – с сожалением сказал Ивар хёльд, вытирая лезвие своего меча подолом рубахи одного из убитых. – Вот ведь прыткие тролли! И скачут, и вопят, и вертятся, так что уши закладывает и в глазах рябит.

– Тяжело нам здесь придется, – пробормотал Кари Треска. Он еле дышал – все-таки для человека на шестом десятке прыткие улады оказались слишком неудобным противником. Он и уцелел-то главным образом потому, что благодаря численному преимуществу кваргов мог почти не участвовать в схватке. – Их было десять, а нас сорок. А если их будет сто?

– Чего они на нас набросились-то? Мы ж им еще ничего не сделали!

– А вот такой они народ! Ты думал, всю добычу тебе на берег вынесут и с поклонами вручат?

Кварги принялись перевязывать раны. У них обнаружился и один убитый – Ламби, работник из усадьбы Эльвира хёльда. Парень не слишком уверенно владел оружием, и уладская секира пробила ему грудь.

– Нам еще повезло, что всего один убитый, – заметил Ивар хёльд. – Могло бы быть гораздо больше.

– Наши мечи длиннее. – Свейн Лосось приложил собственный меч к одному из тех, что остались на земле возле мертвых тел. – Смотри, на целую ладонь. Им, чтобы ударить, надо гораздо ближе подойти. А если они подходят, ударить можем мы, – а на них ни кольчуг, ни стегачей.

– Конечно, в стегаче так не поскачешь, – хмыкнул Ульв, вытирая обильный пот, но не торопясь снимать собственный стегач.

– Надо запомнить на будущее.

– Зато наши мечи тяжелее! – Бьярни поднял осиротевший уладский меч и прикинул вес на руке. – А этими можно действовать гораздо быстрее. И конец у них острый – можно и рубить, и колоть.

– Это не меч, это… свинорез какой-то! – Свейн Лосось тоже поднял уладский меч и внимательно осмотрел со всех сторон. – Только свиней колоть.

– Надо уж нам постараться, чтобы не оказаться тут теми свиньями, которых запросто переколют!

Двигаться сегодня дальше никто не хотел: дружине и особенно раненым требовался отдых, да и ночь была уже близка. Однако возле их стоянки вода оказалась такой грязной и мутной, словно тут прошло целое стадо коров, и приходилось идти искать чистую воду где-нибудь подальше. Взяв по ведру, Бьярни и Ульв вдвоем тронулись вверх по течению. На плечах они несли копья и внимательно оглядывались, опасаясь нового нападения, но ничего подозрительного не замечали.

В одном месте в реку впадал ручей – прозрачная струя сбегала по камням и лилась с уступа маленьким водопадом. Подойдя ближе, они уже хотели подставить ведра под струю, как вдруг один из крупных черных камней возле источника пошевелился, и оба парня с изумлением увидели, что это человек! Возле воды сидела, скрючившись, старуха, одетая в черное. И когда она к ним повернулась, Бьярни и Ульв разом охнули – такой уродины им не приходилось видеть никогда в жизни! С покрытого морщинами, искривленного и перекошенного лица на них смотрел только один глаз. На камень старуха опиралась согнутым обрубком левой руки, а когда она пошевелилась, стало видно, что и правой ноги у нее нет по самое колено.

Вид этого чудовища привел обоих парней в такое оцепенение, что они застыли, не в силах двинуться. Вокруг уже темнело, и сама старуха казалась скорее каким-то ночным демоном – еще одним злым духом этой удивительной страны.

– К-к-то т-ты? – с трудом выговорил Бьярни.

– Я – хозяйка этой воды, – проскрипела старуха. – Никто не зачерпнет из этого источника, не уплатив мне.

– У-уплатив? – Ульв с трудом сглотнул. – Т‑так бы и сразу сказала. – Он попытался усмехнуться, но у него получился какой-то дикий оскал. – А то сидишь тут, как ворона…

Бьярни вспомнил ворону, которая нападала на него во время битвы с уладами. Старуха была на нее очень похожа.

– Какую плату ты требуешь? – спросил он.

– Один из вас должен сойтись со мной, – невозмутимо ответила та.

Ульв уронил ведро и выругался.

– Да я лучше сдохну, чем подойду к такой карге ближе чем на пять шагов! – Он снова подобрал ведро и кивнул Бьярни. – Пойдем поищем другую воду.

Пятясь и не решаясь повернуться к старухе спиной, они удалились с поляны и прошли еще немного выше по течению. Здесь снова обнаружился ручей. Оглядевшись хорошенько и ничего подозрительного не увидев, Ульв и Бьярни приблизились и подставили ведра под струю.

В ведра упало несколько капель, и вода исчезла. Они в изумлении подняли головы: никакого ручья больше не было, лишь мокрые камни блестели в последних лучах заходящего солнца.

– Никто не возьмет моей воды, не уплатив положенную цену, – проскрипел рядом уже знакомый голос.

И старуха снова обнаружилась поблизости – она сидела над ручьем чуть выше, чем стояли парни.

– Ах ты тварь! – Ульв тут же метнул в старуху свое копье.

Та исчезла. Копье, похоже, даже пролетело через то место, где она сидела, но оно уже оказалось пустым. И сколько Ульв ни искал копье, оно исчезло тоже, будто старуха прихватила его с собой.

– Это какой-то местный дух, – стараясь сдержать дрожь, сказал Бьярни. – Я и во время битвы его видел. Лучше бы с ним не ссориться, а то будет хуже.

– Да что же делать, если эта дрянь сама привязалась! И еще копье мое уперла.

Ульв ругался, но голос его невольно дрожал. Оглянувшись еще раз на опустевшее русло ручья, Бьярни взял ведро и наклонился к реке, пытаясь зачерпнуть оттуда.

Но под ногами его был только мокрый песок. Глубокая вода отодвинулась, так что здесь не вышло бы зачерпнуть даже ложкой, не то что ведром. Бьярни сделал несколько шагов вперед, но его башмаки по-прежнему ступали по влажному песку, а вода блестела где-то вдали.

Ульв, видя это дело, схватил свое ведро и бегом бросился вперед. Пробежав по широкой полосе мокрого песка, он прыгнул на глубину – и растянулся все на том же песке.

Бьярни хотел сказать ему, чтобы не мучился – вода все равно уйдет. А волна вдруг вскипела, накатила, будто из-под земли, и накрыла Ульва с головой.

Парень забился, захлебываясь, Бьярни бросился вперед, пытаясь ему помочь, – оба они отчаянно забарахтались, вдруг оказавшись в глубокой холодной воде. Оба, разумеется, отлично умели плавать, как все прибрежные жители Морского Пути, но не успели сообразить – вода швырнула их на камни и снова исчезла! Словно река выплюнула какой-то невкусный кусочек, случайно ей попавшийся.

Мокрые насквозь, чувствуя боль во всем теле от удара о камни и землю, оба парня едва сумели встать, поддерживая друг друга. Одно из ведер исчезло, второе валялось поодаль – в нем осталось воды примерно с полкружки.

Тяжело дыша, Бьярни и Ульв сели на камни, свесив руки и уронив головы. Вокруг темнело, лес стоял стеной, и они оба уже не знали, где осталась их стоянка, корабль, дружина. Все тело болело, голова кружилась. Река по-прежнему несла свои воды в трех шагах впереди, но теперь у них не было никакого желания к ней приближаться. Эта река была живым существом, коварным и недружественным. Весь мир вокруг стал другим – казалось, что сам лес по краям поляны не более чем морок, а что там на самом деле, лучше вообще не знать. И лучше не думать, а есть ли в этом новом мире «Синий Змей», Ивар хёльд с прочей дружиной и даже сам Морской Путь.

– Никто не возьмет моей воды, не уплатив положенную цену, – раздался рядом уже знакомый ненавистный голос.

Бьярни устало поднял голову. Одноглазая, одноногая и однорукая старуха в черном сидела в трех шагах.

Ульв при этом звуке вдруг вскинулся, швырнул в нее ведро, вскочил и бросился в чащу.

– Стой! – крикнул Бьярни. – Заблудишься, пропадешь!

– И никто не выйдет из моего леса, не уплатив положенную цену, – невозмутимо добавила старуха, не сводя с него своего единственного глаза.

– Чего ты хочешь? – обессиленно вымолвил Бьярни. После драки с уладами, блуждания по лесу и приключений возле взбесившейся реки, мокрый и разбитый, он не чувствовал уже ни страха, ни тревоги, ни даже отвращения – только желание, чтобы весь этот ужас поскорее кончился.

– Ты должен сойтись со мной.

– Я согласен. – Бьярни безнадежно махнул рукой. – Только дай мне воды, выпусти моего человека из леса и позволь нам найти дорогу к своим.

– Хорошо. Возьми воды.

Бьярни подобрал ведро. Сзади зажурчало. Оглянувшись, он увидел, как прозрачная струя снова сбегает с берега. Он подставил ведро – оно стало наполняться, вода никуда не делась.

– Спасибо тебе, – устало выговорил Бьярни, которого мать научила всегда благодарить любого за любое доброе дело.

– И тебе спасибо, – сказала старуха.

Ее мертвый глаз мигнул и открылся. Теперь она смотрела на него двумя глазами, и это сморщенное лицо уже не казалось таким жутким.

– Бьярни! – раздался где-то за деревьями голос Ульва. – Бьярни, где ты? В какой стороне?

– Я здесь, – слабо крикнул Бьярни.

– Сейчас он найдет тебя. И даже свое ведро, – пообещала старуха, и Бьярни увидел второе ведро – оно качалось в мелкой волне у берега и скребло деревянным боком о камни.

– Спасибо, – безотчетно поблагодарил он.

– И тебе спасибо, – важно ответила старуха и встала.

И Бьярни увидел, что у нее имеются две целые ноги.

– А еще я помогу тебе пройти туда, куда тебе нужно, – продолжала старуха. – Вы убили восьмерых моих детей, и я не хочу, чтобы они гибли и дальше. Ты наделен сильной удачей, и я не хочу, чтобы они страдали. Утром вы пойдете вверх по течению, и никто больше не преградит вам путь.

– Спасибо, – совсем ошалело пробормотал Бьярни.

Эта карга – мать тех длинноволосых прыгучих парней?

Ведьма протянула к нему руки благословляющим жестом, и Бьярни увидел, что обе руки у нее тоже целые. Теперь это была вполне обычная старуха, а не тот ночной демон, и он даже подумал, что ничего потустороннего в ней нет…

– Ты пообещал мне свою любовь, и я приду за обещанным, когда настанет срок, – сказала она. – Я знаю: ты не тот, кто забывает обещания.

Вдруг старуху окутало мягкое белое сияние. И Бьярни, и вышедший в это время из-за деревьев Ульв – совсем не с той стороны, куда было убежал, – одновременно увидели одно и то же. Старуху скрыло светящееся облачко, а когда оно рассеялось, на ее месте оказалось совсем другое существо – молодая обнаженная женщина изумительной красоты. На плечах ее сидели две белые птицы, а длинные волосы струились, как ручьи, и одевали ее сплошным покровом, сквозь который, однако, было хорошо видно манящее и пленительное тело.

Оба парня разом открыли рот. А женщина улыбнулась им и исчезла. Сияние померкло, вокруг было почти темно. Рядом журчал ручей, и Бьярни все так же держал на весу ведро, полное воды, забыв его поставить и не замечая тяжести.

– Так что же она сразу не сказала? – пробормотал Ульв. – С такой красоткой и я бы…

– С такой красоткой любой дурак бы, – отрешенно ответил Бьярни. – Но она нас не захотела. Ей нужно было только согласие. Как знак того, что мы признаем ее власть.

– Ничего такого я не признаю, – пробурчал Ульв.

Но Бьярни его не слушал, стараясь понять, во что он ввязался. Что за существо с ним говорило? Который облик у него настоящий? Уродливая старуха? Юная красавица? Черная птица? Бурная река? Чем ему на самом деле придется заплатить за два ведра воды?

Обратную дорогу они нашли довольно легко. Завидев людей, Ульв принялся было, захлебываясь и глотая слова, рассказывать об их приключениях, но получалось так путано и бессвязно, что он быстро сбился и беспомощно оглянулся на Бьярни, призывая на помощь. Но Бьярни только пожал плечами. Все это уже казалось ему каким-то мороком. И тем более он не собирался никому рассказывать, что в обмен на ведро воды пообещал загадочному местному духу свою любовь.

Всю эту ночь, первую свою ночь на Зеленых островах, Бьярни почти не спал, вспоминая чудесную женщину с белыми птицами на плечах. Однако кем бы ни было это таинственное создание, в главном оно не обмануло. Ночь прошла спокойно, и наутро кварги поплыли дальше вверх по реке. Чем ближе к истокам, тем уже и мельче становилась река, и кварги радовались, что их корабль не так велик и имеет не очень глубокую осадку. Сейчас, весной, вода стояла еще достаточно высоко, но в более узких местах весла задевали за противоположные берега.

Несмотря на эти сложности и странности, Бьярни все больше и больше нравилась земля Клионн. Вдоль реки везде простирались густые леса, и на берегу в местах водопоев виднелось множество звериных следов. На пышных лугах паслись коровы, овцы, козы, иногда попадались и лошади, хотя более мелкой породы, чем разводили у него на родине. На холмах тут и там мелькали деревушки – небольшие, из десятка или двух десятков причудливых круглых хижин, сплетенных из прутьев и обмазанных глиной, под соломенными кровлями. Завидев большой корабль со множеством чужих людей, население пряталось, но нападать на пришельцев никто не пытался.

В полдень, когда они сделали небольшой привал, из леса снова вышли улады. Помня вчерашнее происшествие, кварги продолжали путь в стегачах и шлемах, держа все оружие и щиты под рукой. Возможно, поэтому сегодняшние улады, видя грозный вид пришельцев, не стали нападать, а предпочли начать с переговоров. Их было трое. Волосы у них свисали почти до пояса и были заплетены во множество косичек, самым причудливым образом скрепленных между собой. Также у всех троих имелись бороды, что не позволяло принять их за женщин, хотя на каждом была надета только длинная рубашка, весьма похожая на женскую, но короче, открывающая голые ноги, обмотанные ремнями обуви. Широкие кожаные пояса их были украшены золотом, серебром и даже цветными камнями, а на поясах висело по мечу и ножу с бронзовыми рукоятями.

Бьярни вышел вперед. Пришельцы держались пока спокойно, хотя выглядели воинственно и надменно.

– Привет вам! – сказал Бьярни по-уладски. – Кто вы такие, о мужи из лесной чащи?

– Привет и вам! – надменно отозвался тот, что стоял посередине.

Видимо, это был среди них главный. Совсем еще молодой, среднего роста даже для невысоких уладов, он был ниже Бьярни на целую голову, но недостаток роста вполне возмещали мощные, развитые мускулы, на плечах украшенные татуировкой в виде красного дракона – символа королевской власти в уладских землях. Его рубаха была обшита широкими полосами красного шелка, а на шее блестело золотое ожерелье.

– Я – Киан сын Форгала! – заявил пришелец. – Я – славный среди фениев земли Клионн, прославленный подвигами, и пять мужей всегда сражаются по мою правую и левую руку.

Он повел рукой, и Бьярни увидел, как из-за деревьев опушки с каждой стороны от троицы показались еще по четыре такие же длинноволосые, бородатые фигуры в разноцветных длинных рубашках. Кварги тем временем, спешно изготовившись к бою, выстроились позади Бьярни и напряженно вслушивались в разговор на чужом языке, в любое мгновение готовые броситься вперед.

– А меня зовут Бьярни сын Сигмунда, с полуострова Квартинг, что на юге Морского Пути. У вас нашу землю называют Лохланн, – ответил Бьярни.

– Нетрудно увидеть, что вы из Лохланна, – с усмешкой сказал Киан. – Ведь служба наша в том и состоит, чтобы стеречь побережья нашей земли от лохланнских разбойников и истреблять их везде, где мы их встретим. И когда бы ни высадились враги на наших берегах, ни разу не ложился я спать, не подложив под колено голову врага!

– А позволь спросить тебя: кто правит этим островом? – с замиранием сердца задал вопрос Бьярни. – Здесь был когда-нибудь король по имени Миад Эброндоэ, Железная Рука?

– Правит здесь доблестный и славный риг Миад, по прозвищу Железная Рука, – с гордостью подтвердил длинноволосый.

– Был только один король с таким именем? Сколько ему лет?

– Его почтенные годы уже не позволяют ему возглавлять воинов, идущих на битву. Но риг-фенидом земли Клионн является его сын, Сенлойх Буилле Блайд.

– А много у него сыновей?

– Было когда-то семеро, с благословения богини Клионы, но четверо уже погибли в битвах, навек прославив свой род, осталось трое.

– У них уже есть свои дети?

– Конечно, богиня Клиона благословила их добрыми женами и прекрасными детьми.

Бьярни не стал спрашивать, сколько же этих детей, но если богиня Клиона благословила детей не менее щедро, чем самого Миада, то число его потомков должно перевалить за пять десятков… Опомнившись, Бьярни поймал себя на мысли, что прикидывает надежды на наследство, и одернул сам себя. Он что, за королевством сюда приехал? Нет. Бьярни и раньше не думал, будто его мать может сказать неправду, но все же известие, что король по имени Миад Эброндоэ существует на самом деле, еще жив и к тому же находится на этом самом острове, принесло ему такое облегчение, точно дело, ради которого он приехал, уже сделано. Теперь нужно всего лишь, чтобы король подтвердил их родство и чтобы Ульв это слышал. Хорошо бы получить какой-нибудь подарок, чтобы показать его Ингебьёрг, а больше ничего ему и не нужно.

– Никто не ответит на твои вопросы лучше, чем я, ибо мне и многим из моих братьев риг Миад приходится дедом, – продолжал Киан. – Нам доверил он оберегать подступы к своему жилищу, бругу Айлестар, и никто не пройдет здесь, не сразившись со мной. Ибо по пять мужей бьются на каждой моей руке, и в каждом сила трех воинов и подвиги девяти героев!

Бьярни безотчетно попытался умножить в уме пять на три и на девять, но бросил глупый подсчет. Ведь это люди его предполагаемого деда, рига Миада! Драться с ними, что бы там ни бурчал Ульв, Бьярни не собирался, а значит, надо попробовать договориться мирно.

– Но почему я должен биться только с тобой и твоими пятью мужами на каждой руке? – спросил Бьярни. – Этого мало, чтобы показать мою доблесть.

– На тебя наложен такой зарок? – с понимающим видом уточнил Киан. – Ты не должен принимать вызов, если сражается менее сорока мужей? Я вижу, у тебя тут не меньше сорока, да?

Бьярни улыбнулся, не сразу найдя ответ. От матери он знал об уладском обычае, согласно которому на каждого приличного человека наложен тот или иной зарок, нарушение которого ведет к скорой гибели, и все, с кем тому приходится встречаться, должны уважать эти зароки, пусть даже самые нелепые. Но его позабавило, как легко и быстро Киан придумал зарок для своего собеседника, сделав выводы совершенно на пустом месте. Судя по рассказам матери, все улады обладают пылким воображением, соединенным с некоторой наивностью, и эти рассказы пока подтверждались.

– Скажем так, я не хочу сражаться, не переговорив сначала с самим королем этой земли, с ригом Миадом Эброндоэ, – ответил Бьярни. – Либо он даст мне сорок противников, либо ни одного – на меньшее я не согласен. Ты можешь отвести меня к нему?

– Еще бы я не мог отвести тебя к нему! Мой долг призывает меня туда, ибо все фении острова Клионн собираются сейчас к озеру Водяного Гиацинта, где живет риг Миад.

– А почему они собираются?

– На землю богини Клионы напал суровый и безжалостный враг – Брикрен Биле Буада мак Лугайд, риг острова Снатха. Огромное войско привел он с собой, и мой дядя, Сенлойх Буилле Блайд мак Миад, вождь фианны земли Клионн, затрубил в Рог Сбора, сзывая фениев всех лесов и побережий на битву.

– Значит, ты сейчас идешь к нему?

– Да, я с моими людьми иду к нему, дабы сразиться и отбить нападение.

– Позволь мне с моими людьми следовать за тобой, и я обещаю никому на этой земле не причинять вреда, пока не встречусь с ригом Миадом.

– Так что происходит? Кто эти чучела? Мы будем сражаться или нет? – Ивар и прочие кварги вокруг Бьярни изнывали от любопытства, не выпуская, однако, из рук оружия.

– Я готов проводить тебя к нему, но еще ты должен пообещать, раз уж я проведу тебя на Лох Айлестар, не нападать и не требовать битвы ранее, чем риг Миад сразится с ригом Брикреном, – добавил Киан.

Это Бьярни пообещал, и дальше десяток косматых островитян отправились с ними на «Синем Змее». По дороге Бьярни успел о многом расспросить новых спутников, хотя не мог бы поклясться, что все понял. Фении, как оказалось, были чем-то вроде «морских конунгов», только на суше. В братство воинов-охотников вступали в основном младшие сыновья, которым не приходилось ожидать наследства, зато среди них были потомки королей и иных знатных вождей. Всю летнюю половину года, от Праздника Костров до Праздника Мертвых, они жили в лесу, питаясь дичью, и охраняли берега от нападений как сэвейгов, так и других уладских и эриннских вождей. Зимой они обычно устраивались в доме какого-нибудь короля, и тот принимал их как самых желанных гостей. Киан очень охотно рассказывал про обычаи фианны, про испытания, которым должен подвергнуться каждый желающий туда вступить, об их невероятных способностях и умениях, так что Бьярни едва успевал переводить наиболее поразительные подробности.

– Фении знают прием с яблоком, прием боевого грома, прием с клинком, прием с копьем, прием с веревкой, прыжок кота, прыжок лосося, метание шеста, прием вихря смелого повелителя колесницы, прием удара рогатым копьем, прием быстроты, прием колеса, прием сильного дыхания, геройский клич, геройский удар и встречный удар, бег по копью и стойку на острие его, геройский изгиб острия копья! – с гордостью перечислял Киан, радуясь случаю поразить чужеземцев доблестью своего племени.

Бьярни переводил, кварги слушали, украдкой ухмыляясь.

– Может, это все полезные приемы, но тогда непонятно, почему наши грабят их каждое лето, а не они наших! – сказал как-то Кари Треска. – Самый лучший прием – крепкий шлем, хорошая кольчуга, надежный щит и хороший меч! Ну, и руки, чтобы все это держать! Тогда посмотрим, каков будет против этого всякий там геройский прыжок рогатого кота на острие копья, ха-ха! С яблоком в заднице!

Этого, разумеется, Бьярни островитянам не переводил.

С неменьшим восторгом Киан перечислял своих родичей, бывших украшениями фианны. Длинные волосы, не стриженные от самого рождения, и борода, не бритая тоже никогда, с самого ее появления, считалась залогом силы фения, а остричь и обрить его означало лишить силы и подвергнуть такому позору, после которого фений умирал, не дожидаясь, пока волосы вырастут снова. Штаны, как оказалось, здесь тоже носили исключительно короли, а все остальные обходились длинной рубахой. На ней имелся разрез от ворота до самой талии, который позволял, в случае жаркой погоды или для битвы, снять ее с плеч и обвязать рукава вокруг пояса, а подол в этих случаях тоже подтягивали повыше и закрепляли, чтобы не путался в ногах. Когда же рубашка бывала надета как полагается, разрез закреплялся застежкой вроде тех, какими скрепляли плащи и рубахи сами сэвейги, но у уладов эти застежки иной раз бывали огромны! У некоторых спутников Киана кварги видели на груди застежки, бронзовые, железные или даже серебряные, у которых кольцо было размером с блюдо, а игла длиной с локоть. В случае необходимости эту иглу можно было использовать в качестве короткого меча, для чего она была соответствующим образом откована и заточена. Будучи же, как у Киана, отлита из серебра и покрыта густым узором с позолотой и красными гранатами, эта застежка представляла собой такое сокровище, что о подобных вещах слагались целые сказания.

Бьярни однажды представил себя – нестриженого, небритого, со смуглыми от загара ногами и в точно такой же длинной рубахе, с огромной застежкой-мечом на груди. Вышло весьма и весьма похоже на Киана, чему не стоит удивляться, ведь они – двоюродные братья! У Киана были такие же рыжеватые волосы, такое же продолговатое лицо с высоким лбом и серыми глазами. Бьярни смотрел на Киана, с внезапно нахлынувшим трепетом видя в нем самого себя, только прожившего другую жизнь. Родись он, Бьярни, на родине матери, он стал бы точно таким! Киан, разумеется, не мог знать его мыслей и посчитал потрясенный и задумчивый вид чужака следствием своих рассказов, после чего еще больше возгордился.

Но объявлять об их родстве Бьярни не спешил. Он помнил язвительные, но здравые и справедливые предостережения Ульва и хотел сперва посмотреть, что за люди здесь обитают и чего от них можно ожидать.

Еще до вечера впереди показалось широкое озеро, окруженное зелеными холмами плавных очертаний.

– Это и есть Лох Айлестар! – сказал Киан. – Вон, там, на холме, видишь брох? Это и есть бруг Айлестар, дом рига Миада!

Вся долина по берегам озера и склоны ближайших холмов представляли собой один большой воинский стан. Везде стояли шатры, шалаши и кожаные палатки, везде дымили костры, висели над огнем чернобокие котлы, помахивали хвостами привязанные лошади. Между кострами сидели, лежали, ходили люди – иные выглядели как обычные работники, только в таких же длиннополых рубашках с разрезом на груди и в грубых плащах из толстой шерсти, а иные, длинноволосые, были собратьями Киана. При виде большого чужого корабля все это воинство мигом подхватило оружие и сбежалось к берегу, оглашая воздух боевыми кличами. Сами улады не строили крупных судов и между своими островами плавали на лодках, плетенных из прутьев и обтянутых коровьими шкурами, которые здесь называли куррах или коракль, поэтому узнать лангскип своих врагов-сэвейгов им не составляло труда.

– Они подумали, что вы и есть те враги, которых мы ждем, – пояснил Киан. – Но вам не стоит ни о чем тревожиться, ведь мы с вами обменялись клятвами безопасности.

Видно было, какой гордостью наполняет его душу вид многочисленного и грозного войска. Общим счетом тех, кого Бьярни видел, было около пяти сотен человек. Если это воинство со всего острова, то хёльды и «большие бонды» округи Камберг, всерьез снарядив общее войско на пяти-шести кораблях, без труда завоевали бы это королевство, а Сигмунд стал бы здесь королем не хуже любого из здешних.

Киан мак Форгал первым сошел на берег. Многословно приветствуя всех собравшихся, он поведал им о встрече с Бьярни и о желании того повидаться с ригом Миадом. Вслед за тем пришельцам позволили сойти с корабля и повели на холм, причем фениев вокруг собралось уже не меньше сотни. То ли из любопытства, то ли из недоверия, но все они считали своим долгом сопровождать тех врагов, которые уже имелись в их распоряжении, хотя Бьярни на их месте предпочел бы оставить часть на побережье в ожидании настоящего неприятеля.

Королевское жилище на холме представляло собой высокую каменную башню, сложенную из крупных серо-белых известняковых валунов, покрытую дерновой крышей. Кварги смотрели на это сооружение, открыв рты: в странах Морского Пути было много строительного леса и там не возводили каменных построек. Вокруг башни теснились строения попроще – круглые хижины с плетеными стенами и такие же круглые домики из досок, вкопанных стоймя, разные хозяйственные постройки. Все вместе и составляло бруг – так здесь называли усадьбу знатного человека, иной раз укрепленную земляной стеной на деревянной основе или валом.

Войдя внутрь, кварги оказались в довольно просторном помещении, где посередине располагался очаг, а в дальнем конце виднелось роскошное ложе с резными столбами. Чуть впереди, перед очагом, стояло резное кресло на возвышении, на котором сидел, как понял Бьярни, сам риг Миад. Больше тут не имелось никакой обстановки, но Бьярни сейчас было не до этого.

Король Миад и правда выглядел достаточно старым, чтобы годиться Бьярни в деды. Когда-то, надо думать, он был высокого роста, но спина его уже сильно согнулась, правое плечо выпячивалось вперед, и голову он держал немного набок. Его длинные, тоже, видимо, никогда не стриженные волосы и борода оказались совсем седыми, но светло-голубые глаза смотрели умно и пристально. Он единственный мог похвастаться таким предметом одежды, как штаны – узкие, с золотым шитьем понизу, а поверх них имелась длинная рубашка и такое же длинное верхнее платье прямого покроя, без рукавов, с золотой бахромой на подоле. На плечах у него был плащ с крупной золотой застежкой, а на седых волосах золотой венец тонкой работы. Бьярни с трудом удержал рот закрытым – именно о таком короле рассказывала ему в детстве мать, но все считали, что это не более чем сказки. И вот такого короля Бьярни видел перед собой.

Рядом с Миадом стоял рослый мужчина лет сорока, с большим рогом у пояса. И Бьярни сам догадался, что это, надо думать, Сенлойх Буилле Блайд мак Миад, королевский сын и предводитель всех фениев острова Клионн. Его длинные волосы были разделены на множество прядей, из которых иные были заплетены в косы, а иные просто закручены каким-то хитрым образом и перевязаны ремешками, что вместе составляло удивительное сооружение, причудливое, но в то же время довольно устойчивое.

С другой стороны от короля располагался мужчина примерно тех же лет – Махдад Галугвалт мак Миад, старший королевский сын и помощник во всех мирных делах. Остальных Бьярни не успел разглядеть, но голова кружилась от сознания, что он вдруг оказался в немаленькой толпе близких родственников, причем все – королевской крови!

– Привет вам, чужеземцы! – сказал риг Миад. – Славно будет вам у нас, пока будет между нами мир, так пусть и вам будет хорошо в нашем доме!

– Приветствую тебя, повелитель земли Клионн, и пусть боги благословят твой дом! – ответил Бьярни.

– Я вижу, что вы лохланнцы. Зачем же вы прибыли к нам?

– Меня увело из дома желание повидать чужие страны и узнать, как живут другие народы, – ответил Бьярни. В Морском Пути такое желание служило достаточным основанием для самого далекого путешествия, но он не знал, как воспримут его здесь. – Я еще там, за морем, на Квартинге, немало слышал о тебе, твоей земле и твоем роде, риг Миад. Прибыв на землю Клионн, захотел я повидаться с тобой и узнать, таков ли ты, как о тебе говорят.

– Да, немало славных дел совершилось в нашем краю, на берегах Лох Айлестар! – Миад улыбнулся и закивал. Ему не показалось странным, что о его островке идет широкая слава за морями. – Мы могли бы показать тебе немало забавного и поучительного, чужеземец, но сейчас не лучшее время для пиров и увеселений. Богиня Морриган, Владычица Мертвых, моет окровавленные дышла своей боевой колесницы в светлых водах Клионы, и сестра ее, богиня Бодб, распростерла над нашей землей черные крылья войны. Может быть, ты уже слышал, что на нас напал риг Брикрен мак Лугайд, по прозвищу Биле Буада, Дерево Побед?

– Я слышал об этом. Но позволь мне спросить, какая причина была ригу Брикрену нарушить мир?

– У него есть причина, ибо седалище его жаждет воссоединиться с Каменным Троном Луга. Когда Зелеными островами еще правил сам Луг, трон его стоял на вершине горы под название Ло-Риген, Королевское Место, что на острове Голуг. И он завещал своим детям, что только тот, кому будут принадлежать все пять наших островов, может называться ард-ригом, то есть верховным владыкой Зеленых островов, и по праздникам принимать почести, сидя на Королевском Месте. Не так уж много ард-ригов после Луга знало оно, ибо мало мужей, способных подчинить себе и Снатху, и Ивленн, и Банбу, и Голуг, и Клионн. Вот и риг Брикрен, завоевав остров богини Голуг, второй своей целью поставил землю Клионн. Потому и собрались вокруг меня все эти благородные мужи, чтобы под водительством моих сыновей дать бой ригу Брикрену и отстоять нашу землю.

– Всякий скажет, что дело ваше справедливо и боги не лишат вас покровительства, – учтиво ответил Бьярни. – В таком случае не позволишь ли ты и мне выступить в этой битве на твоей стороне? Мои люди неплохо обучены и хорошо вооружены, и ручаюсь, что мы окажем вам помощь в сражении.

– А сколько ты хочешь за это получить? – тут же спросил Махдад. – Вы, лохланнцы, всегда требуете так много, будто сражаетесь золотыми мечами!

– Ну, зачем ты сразу о плате? – Король с неудовольствием покачал головой. – Неужели ты не видишь, Махдад, что перед тобой – благородный юноша, сын знатных родителей, учтивый, любознательный, сведущий, искусный в беседе и, несомненно, отважный в бою? Зачем ты сразу говоришь о цене, словно перед тобой пастух, принесший продавать голову сыра?

– Ты прав, король, я не думаю о плате, – сказал ему Бьярни. – Моя цель – быть полезным тебе и завоевать твою дружбу. А чем ты захочешь наградить меня после победы, я предоставлю решать тебе самому.

– Вот отличный ответ! – риг Миад воодушевился. – Я так и знал, что в его душе нет места корыстным помыслам. Как тебя зовут, юноша?

– Бьярни сын Сигмунда.

– А где ты так хорошо научился нашему языку? Ты раньше жил при каком-то из королевских дворов?

– Нет, риг, но моя мать родом с одного из этих островов, она научила меня языку, а также преданиям и обычаям уладов.

– Пусть позовут Элит, – распорядился Миад, обернувшись к слугам, которые выстроились, как здесь было принято, у западной стороны помещения. – Я хочу, чтобы она увидела этого человека.

– Не слишком ли ты торопишься, риг? – Махдад с подозрением оглядывал Бьярни, и предостережения Ульва сейчас казались справедливыми, как никогда. – Мы совсем не знаем этого человека, мы никогда не слышали ни о нем, ни о его роде! Никто не может за него поручиться, а ты хочешь принять его в доме и позволить биться с нами в одном строю!

– За него говорит мое сердце. – Миад снова улыбнулся Бьярни. – Осторожность, Махдад, украшает короля, но подозрительность никого не красит.

Что ответил Махдад и ответил ли, Бьярни не слушал. По лестнице из верхнего помещения спускалась девушка, и перед его мысленным взором встала та волшебная женщина с белыми птицами на плечах. Две пряди ее золотистых волос были обернуты вокруг головы, третья спущена по спине. Узкое платье из шелка цвета молодой травы оставляло обнаженными тонкие руки и подчеркивало очертания бедер, плеч и груди. Лицо у нее было красивое, хотя черты казались несколько жестковаты, серые глаза из-под прямых черных бровей смотрели умно и решительно. Во всем ее облике таилось что-то неуловимое, стихийное, словно перед тобой не женщина, а отражение цветка в воде, и в то же время ее не по-женски твердый и пристальный взгляд проникал в душу, и сразу делалось ясно – эта девушка умеет подчинять своей воле. По виду мягкая, как свежий, только что распустившийся лист, она была тверда, как стальной клинок.

– Это… хозяйка воды! – воскликнул Бьярни и невольно сделал шаг назад. Сходства было на самом деле не так уж много, но в той женщине с птицами, которая явилась ему ночью возле реки, и в этой девушке было нечто общее, и он не верил, что не та загадочная незнакомка стоит перед ним, снова переменив облик.

– Как ты узнал? – Девушка удивилась, но тут же улыбнулась, точно ей понравилась его находчивость. – Разве ты меня знаешь?

– Вот Элит, дочь моего сына Форгала, – сказал Миад. – Элит Элга, Элит Айлестар, как мы зовем ее, Элит Благородная, Элит Водяной Гиацинт.

– Но она… так похожа…

– На кого? – спросила сама Элит, улыбаясь.

– Я видел… по пути сюда… волшебную женщину, которая многократно меняла свой облик, и на плечах ее сидели две белые птицы. Она называла себя хозяйкой воды. Ты так похожа на нее… Это не ты?

По всему помещению, полному людей, пробежал гул.

– Ты встречался с Клионой Белых Холмов? – изумленно спросил король Миад и даже приподнялся с кресла. – Отчего же ты сразу не рассказал нам?

– Клионой Белых Холмов? – теперь уже Бьярни удивился. – Кто это?

– Это богиня нашего острова и его душа, – ответила ему Элит. – Где же ты видел ее?

Пришлось Бьярни рассказать о своем первом приключении на этой земле. Его несколько смущало то, что он согласился «соединиться» с уродливой старухой, но по лицам хозяев он понимал, что дело слишком важное и лучше рассказать все начистоту. Хоть будешь знать, с чем столкнулся.

Но никто не стал над ним смеяться. Напротив, Бьярни ощутил, что благодаря этому рассказу значительно вырос в глазах уладов.

– Она показалась тебе в истинном облике, – с удивлением проговорила Элит. – И она попросила тебя о любви! За последние двадцать лет ты первый удостоился такой чести!

Она заглянула в глаза Бьярни, и его пробрала дрожь. Точно так же, словно рассматривая саму душу сквозь внешние покровы, смотрела на него та. Ему хотелось протянуть руку и прикоснуться к девушке, чтобы убедиться, живая она или видение, но он не смел, будто прикосновение земного, смертного человека может разрушить, изгнать из мира эту волшебную, таинственную красоту. Но при этом видение было чарующе осязаемо: тонкий шелк плотно облегающего платья позволял видеть мельчайшие подробности ее сложения, и у Бьярни пересохло в горле от яркой привлекательности ее высокой округлой груди, которой как будто было тесно под узким платьем, стройных бедер, тонких изящных плеч. Низкий широкий вырез позволял видеть выступающие ключицы – иные могли бы назвать ее слишком худощавой, даже костлявой, но именно это почему-то придавало Элит в глазах Бьярни особую острую прелесть. Многое в ней, особенно в фигуре, не совпадало с общепринятыми представлениями о красоте – и делало красоту неповторимой, свойственной только ей, захватывающей настолько, что от этого можно было сойти с ума. Это была истинная дева из Иного мира, приходящая, чтобы дарить блаженство – и губить смертного своей ранящей прелестью.

Элит тоже рассматривала его так, будто хотела понять, что же он такое, этот пришелец из-за морей.

– А ты действительно… не она? – решился спросить он.

– Она – моя мать, – ответила Элит и опять улыбнулась. – Я понимаю, почему Клиона Белых Холмов отметила тебя – ты от рождения наделен высокой судьбой и сильной удачей. Я вижу, как дерево твоей судьбы вырастает из мрака и тянется все выше и выше, как прекрасные белые цветы распускаются на зеленых ветвях и сень их покрывает целую страну… Я приветствую тебя в нашем доме и знаю, что радость и удачу ты принес нам.

Покрывает целую страну… Бьярни слушал эту речь, глядя в серые глаза красавицы, и у него было то же странное чувство, что и вчера на берегу реки – будто он мгновенно перенесся в какой-то иной, волшебный мир. Эта девушка говорила так, будто все о нем знала, будто сама была норной, обещающей ему добрую судьбу. Самой юной и прекрасной из норн, той, в чьих руках будущее. Ведь она почти предрекла, что он сам станет королем – предрекла то, о чем он запретил себе даже мечтать. И с каждым мгновением в душе Бьярни крепло убеждение: в мире, где живет такая девушка, возможны любые чудеса.

Но пока положение дел выглядело весьма тревожным. Оказалось, что войско рига Брикрена уже высадилось на острове Клионн и до назначенного сражения остался только один день. Он прибыл с острова Голуг, который уже успел покорить, убив, как он объявил, тамошнего рига и пленив его наследников. Войско Брикрена на целой сотне легких куррахов перебралось еще вчера, и утром риг Миад принял посла от Брикрена, который объявил о намерениях своего господина и предложил назначить день битвы. Для Миада это все не было неожиданностью, потому что о честолюбивых устремлениях Брикрена он давно знал и следил за его достижениями.

– А ваши семьи не в родстве? – спрашивал Бьярни, стараясь получше вникнуть в здешние дела.

– Конечно же в родстве! – смеялась Элит, которая весь вечер от него не отходила. – Риг Брикрен мак Лугайд – троюродный племянник нашего деда Миада, а значит, четвероюродный дядя мне и моим братьям.

Она употребила уладское слово, обозначавшее родственника по женской линии, а такое родство здесь считалось более уважаемым, чем по мужской. «И мне он тоже дядя!» – добавил про себя Бьярни, отметив это.

– Так всегда и бывает! – добавил Сенлойх мак Миад. Несмотря на грозный и угрюмый вид, который придавали ему многочисленные перепутанные косички из темно-рыжих волос и борода, это был вполне дружелюбный и веселый человек. – Враждующие роды нередко заключают между собой браки, чтобы примириться. Так было, когда наш прадед Финтан Могучий Бросок, сын Аэдана, отдал свою дочь Гормфлат в жены Руадлому Могучему Лососю с острова Снатха. Ведь тогда Руадлом пытался сесть на Каменный Трон, захватив нашу землю. И тогда наши роды примирились с помощью этого брака.

– Но теперь это родство наделало нам новых бед, потому что риг Брикрен тоже потомок Финдабайр дочери Атлухайма, как и мы, и требует свою долю наследства, – смеясь, добавила Элит.

– Для войны не нужно иного повода и причины, кроме доблести воинов! – закричал Киан, уже порядком пьяный, и все фении поддержали его дружными криками.

– А риг Брикрен не хотел бы закончить дело так же, как его дед? – Бьярни посмотрел на Элит и улыбнулся. – Может быть, это понравилось бы ему даже больше, чем обладание Каменным Троном! По крайней мере, будь я на его месте… – начал он и осекся, испугавшись, что это будет принято за дерзость.

Но Элит поняла его и благосклонно улыбнулась: для нее было естественно, что все видевшие ее хоть раз мечтают завладеть таким сокровищем.

– Может быть, многие хотели бы увести с собой красивую телочку и у многих есть золотая пшеница для посева на священном поле, но только я сама выберу того, кто придется мне по нраву! – ответила Элит и посмотрела на него так многозначительно, что у Бьярни забилось сердце.

Эта девушка была его двоюродной сестрой, но он знал об этом, а она нет. Однако, впервые увидев ее лишь сегодня и не привыкнув к мысли о родстве, он еще не мог смотреть на нее как на сестру и невольно видел в ней женщину – прекраснейшую из всех, что когда-либо рождались на свет. В отличие от другой знатной красавицы, которую он так хорошо помнил, Элит несла свои многочисленные достоинства легко и непринужденно, не подавляя ими, а, наоборот, воодушевляя. И любой, какое бы положение он ни занимал, любовался ею с самым чистым восхищением, как зарей или звездами. Она улыбалась всем так естественно, смотрела так приветливо, словно сама ее природа требовала щедро делиться благами – как река поит, а солнце согревает любого, будь он знатный герой или жалкий раб.

Стараясь отвлечься от мыслей об Элит, Бьярни пытался обсудить с Сенлойхом завтрашнюю битву, но оказалось, что обсуждать нечего. У уладов не было в обычае заранее обдумывать сражения, составлять какой-то общий замысел и тем более его придерживаться. Способ побеждать у них был один – отвага, сила и доблесть. Каждый бился с врагом как мог и умел, и победа доставалась тому войску, в котором насчитывалось больше сильных и доблестных воинов. Киан и его брат Катайре, тоже из фениев, произносили об этом целые речи, которые прочие их собратья встречали одобрительными криками.

– Но разве можно так легкомысленно относиться к такому важному делу! – восклицал изумленный и встревоженный Бьярни. – Ведь решается судьба вашей страны! Мы должны сделать все, чтобы победить, а для этого одной доблести мало, надо еще подумать головой!

– Пусть трусы думают, как им спасать свои дрянные шкуры! – надменно и насмешливо отозвался Катайре.

Ему было всего-то лет восемнадцать, борода у него едва начала расти, что в сочетании с длинными, плохо расчесанными волосами придавало ему вид не столько грозный, сколько дикий и нелепый.

– Но вы не поняли! – Бьярни было не привыкать к оскорблениям, и он не обратил внимания на упрек в трусости. У него появились другие заботы: ведь завтра он мог лишиться того самого королевства, которое было ему обещано! – Я говорю не о том, чтобы спасать свою шкуру, а о том, чтобы выиграть битву и спасти страну от завоевания! Это не одно и то же.

– Главная цель благородного человека – покрыть себя славой, кроваво-алой и вечной! – ответил ему Сенлойх с таким снисходительным видом, будто объяснял вещи, известные каждому младенцу.

– Но не затем же вы идете в битву, чтобы погибнуть!

– Конечно, за этим! – был ответ, сопровождаемый десятками изумленных взглядов. – За чем же еще! Величайшая честь – погибнуть от копья боевого искусства, геройства и силы. Каждый муж доблести идет в сражение, дабы погибнуть, покрыв себя славой, и обрести блаженство на островах Вечной Юности!

– Вечной Юности! А как же земля Клионн? Она вам не нужна? Кто защитит ее, если вы все доблестно погибнете? Брикрен угонит ваш скот, возьмет в плен ваших женщин, его люди станут хозяевами в ваших домах, а ваши дети, если уцелеют, сделаются навсегда их рабами! Разве вы хотите, чтобы возле этого очага сидели сыновья Брикрена, а ваша сестра стала его рабыней? Это все не прибавит вам чести! Лично я на вашем месте не смог бы наслаждаться жизнью на Островах Блаженства, зная, что оставил дома такое безобразие! – горько добавил Бьярни, уже подозревая, что никто здесь его не поймет.

Но его понял тот, о ком он в это время совсем не думал.

– Я вижу, что пришедший из-за моря лохланнец лучше понимает меня, чем мои собственные сыновья и внуки! – вдруг сказал риг Миад. – Я уже стар, и если я пойду в битву, то смогу только погибнуть, но безо всякой пользы. Может, иные и были бы рады, – он коротко глянул в сторону Махдада, – но я-то должен думать о земле Клионн, а не о себе. Поэтому я готов отложить пока переход на Острова Блаженства, пожертвовать собственным удовольствием ради того, чтобы немного помочь своей земле не стать жертвой врага. И я рад, что у меня нашелся в этом хоть один помощник. А что ты мог бы предложить, Бьярни?

– Я мог бы предложить вот что, – обрадованный поддержкой, быстро заговорил тот. – У меня сорок хорошо обученных воинов, у всех имеются шлемы, щиты и хорошее оружие. Мы могли бы встать в середине общего строя и образовать «стену щитов», чтобы не дать врагу прорвать наш строй и разрезать войско на части. Но можно сделать и по-другому. Например, я с моими людьми останусь в засаде, если в той местности есть подходящее укрытие – холм, или впадина, или роща. Ваше войско сперва позволит Брикрену потеснить себя и прогнется назад, даже бросится в притворное бегство, чтобы они стали вас преследовать. А тут я с моим людьми ударю им в спину, а ваши люди прекратят отступать, повернутся к ним, и мы зажмем их в кольцо. И тогда им конец. Улады сильны в поединках, но если мы выстроим стену щитов и не дадим им пространства для боя, их искусство станет бесполезным и вы легко их одолеете.

– Мудры твои мысли, юноша, мудры не по годам! – риг Миад удивился.

Кари Треска и Ивар хёльд тоже кивали с довольным видом, одобряя этот замысел, но на лицах уладов отражалось неудовольствие и презрение. Еще пока Бьярни говорил, в их рядах возник недовольный ропот, а теперь они возмутились в полный голос.

– Никогда еще ни один из фениев не бежал от врага! – заявил Баот, младший сын Миада. – И ни один не побежит, пока жива фианна!

– Но я же говорю о притворном бегстве! – втолковывал им Бьярни.

– Лукавить на поле битвы – низко и недостойно! – поддержал дядю Аэдан, брат Киана. – Доблесть, а не хитрость – вот оружие достойного мужа!

– Это подло и низко – прятаться от врага за холмом! Мы привыкли встречать неприятеля грудью, только так и должны поступать истинные воины!

– Вы, лохланнцы, всегда были трусами!

Бьярни был так раздосадован их упрямством, что даже не обратил внимания на оскорбления. Какая разница, что эти болваны думают о нем, если уже завтра они, весьма вероятно, потеряют свою страну, а он потеряет все то, что только мог бы здесь приобрести! Ведь если завтра риг Брикрен перебьет весь этот род, уже некому будет подтвердить королевское происхождение Бьярни и он окажется перед семейкой из Коровьей Лужайки полным дураком!

Но что тут прикажешь делать? Сколько ни объясняй им, что все это для их же пользы, они не поймут! Показать свою доблесть для них гораздо важнее, чем выиграть битву, поэтому нечего и думать склонить их на полезные уловки. Этим бородатым детям нужна не победа, а слава, пусть и посмертная.

Элит все это время молчала, но внимательно наблюдала за мужчинами. Бьярни почему-то казалось, что она сочувствует ему, и это давало сил не сдаваться и стойко переносить всеобщее презрение.

Однако риг Миад поддерживал Бьярни, а с его мнением даже фении должны были считаться. Они не желали подчиняться чужаку, но и не могли отказать ему в праве участвовать в битве.

– Хорошо! – сказал наконец Бьярни. – Будем каждый сражаться по обычаям своей родины. У нас притворное бегство не считается позором, и я готов взять его на себя. Поставьте нас в середину, и мы прогнемся, даже пустимся бежать, чтобы люди Брикрена устремились за нами, а ваши воины с боков сожмут их. Мы же в это время повернемся, и они окажутся в мешке.

– Видно, этим лохланнцам не привыкать разыгрывать трусов! – снова поддел его Катайре.

– Я не боюсь даже того, что меня посчитают трусом! – ответил Бьярни, так же гордо встав перед ним и подбоченясь. – А вот ты, похоже, боишься! Так кто из нас скорее может утверждать, что не боится ничего ?

– Отличный ответ! – весело воскликнула Элит. – Тот истинно смел, кто не боится даже людской молвы, змеи с тысячей ядовитых жал!

Улады засмеялись, и Катайре принялся перечислять свои прежние подвиги, горячо доказывая, что он не трус. Прочие воины тоже от него не отстали. Все уже всё друг про друга знали, но такой разговор никогда уладам не надоедал. Бьярни молчал. Даже расскажи он тут о своей победе над конунгом фьяллей, улады, скорее всего, посчитают бесполезную гибель Арнвида более славным уделом.

Элит больше не подходила к нему, но весь вечер его не оставляло ощущение, что она внимательно за ним наблюдает. Она оценивала каждое его слово, каждое движение, и пристальный взгляд ее проницательных серых глаз словно лежал у Бьярни в душе – такое странное чувство у него было. А чудесную девушку, похоже, уже не занимала завтрашняя битва, она думала о другом. О чем? Бьярни беспокоился под этим взглядом, точно именно от мнения Элит зависело, станет ли он достойным и уважаемым человеком или нет.

И разве это не так? Элит казалась душой и богиней этой причудливой земли, и тем, примет она Бьярни в свое сердце или нет, определялось, не напрасно ли он проделал этот путь.

Глава 7

На ночь Бьярни устроили роскошно – в отдельном покое. Широкая башня у стены была поделена на множество маленьких каморок, разграниченных деревянными перегородками, и каждая от стены ко входу сужалась, подобно ломтику круглого пирога. От среднего общего помещения эти каморки отделяла дощатая дверь или просто занавеска. Внутри не имелось никакой обстановки, даже шкуры и шерстяные одеяла, составлявшие ложе, были постланы прямо на земляной пол, лишь покрытый слоем свежего тростника. Но, как среди уладов штаны, так у сэвейгов отдельное помещение для сна было почетным правом если не конунга, то уж хозяина усадьбы точно, и Бьярни чувствовал себя весьма польщенным. Из осторожности он предпочел бы ночевать вместе со своими людьми, но Элит сказала ему, что достоинство вождя требует, чтобы ему оказали честь, и он не стал возражать. В конце концов, пожелай хозяева причинить ему зло, они всегда найдут способ расправиться с малочисленными пришельцами.

В середине покоя погасили огонь в широком очаге – весенняя ночь не требовала отопления, и в свете больше не было нужды. Все стихло, из-за перегородок доносились разнообразные звуки – дыхание, сопение, похрапывание спящих домочадцев и гостей. Лишь кое-где еще раздавался шепот. Но Бьярни не спалось – непривычная обстановка, все недавние приключения не давали ему сомкнуть глаз, мысли кипели, впечатления мелькали. Стоило ему опустить веки, как на него обрушивался водопад видений – то морские волны, то зеленые берега, то фении с их причудливыми прическами… И все заслоняло лицо Элит. Он знал, что завтра на самом рассвете ему подниматься и идти на битву, что нужны силы и требуется как можно скорее заснуть, но ничего не мог поделать со своим возбуждением. Хотелось выйти на воздух и немного остыть в прохладе ночи, но Бьярни не решался – подумают что-нибудь плохое, если чужак примется ночью бродить среди спящих.

В тишине раздался чуть слышный звук. Бьярни тут же приподнялся и прислушался. Да, не ему одному не спится. Тихо-тихо шуршал тростник на полу под чьими-то легкими шагами. Возможно, кто-то, как и он, захотел выйти подышать или по иной какой надобности. А возможно… ночной гость направляется сюда.

Бьярни протянул руку и нащупал рукоять меча, положенного в изголовье. Несмотря на уверения хозяев в дружбе, он был готов к чему угодно, в том числе и к самым неприятным неожиданностям.

А ночной гость был уже рядом. Бьярни не видел его, но чувствовал поблизости живое существо. Мысли лихорадочно метались. Что делать? Напасть самому, нанести удар вслепую? Он мог бы это сделать, а потом оправдаться тем, что посчитал себя жертвой нападения – ведь разве с добрыми намерения подкрадываются в темноте к спящему?

Но какое-то внутреннее чувство не давало ему пошевелиться, и он с замиранием сердца, молча ждал – возможно, удара из темноты, после чего защищаться будет поздно.

Кто-то присел возле него на лежанку, чьи-то легкие руки легли на его голову, провели по волосам, погладили по лицу. И Бьярни все понял. Это женщина. Более того – это Элит! Он замечал в доме Миада и других молодых женщин, но даже в полной темноте узнал ее, узнал по тому чувству недоумения, трепета, робости и восторга, которое она ему внушала. Ему казалось, что и в темноте он видит ее серые глаза, пристальный взгляд, лежащий в душе, как драгоценный камень.

– Ты не спишь? – шепнул голос, и это был голос Элит. – Что тревожит твой покой в нашем доме, Бьярни сын Сигмунда? Или тебя беспокоят мысли о завтрашней битве? Или несогласие с моими братьями смущает тебя? Забудь о них – они не стоят твоего беспокойства. Ни одному из них не суждено то, что суждено тебе, и они почтут за честь, если их имена будут лишь упомянуты в сказании, посвященном тебе.

Бьярни несмело протянул руку, пытаясь убедить себя, что это не сон. Рука коснулась упругой теплой груди, и по телу пробежала горячая волна. Сердце забилось так, что, казалось, сейчас выскочит. А легкие руки обвили его шею, теплая гладкая щека коснулась щеки, горячие нежные губы прижались к его губам. Не помня себя, Бьярни обнял стройное тело, ощущая тепло ее кожи через тонкий шелк, и девушка прильнула к нему, мягко побуждая снова лечь.

Кровь стучала в жилах так сильно, будто в каждой частичке тела завелось собственное сердце, влечение мутило разум. Но не менее сильными были изумление и растерянность. И дома, в Камберге, Бьярни нравился женщинам – конечно, всяким служанкам, дочерям, а то и молодым женам разных мелких бондов и рыбаков, кому не слишком зазорно было тайком повидаться с сыном рабыни где-нибудь в роще или в лодочном сарае. Даже легкомысленная скотница Фино однажды летом, пока муж ее спал, прокралась к Бьярни, ночевавшему в тот раз в конюшне на сене. Но Элит – не рыбачья дочка и не распутная скотница! Ее поцелуи, ее ласки, сам ее приход среди ночи не позволяли сомневаться в намерениях, но как она может такое позволить – она, внучка короля, по отношению к чужаку, пришельцу, которого знает всего один день!

И ведь она – его двоюродная сестра! Им никак нельзя этого, для чего она пришла! Бьярни был почти в ужасе. Известны саги о том, как разлученные родственники, брат с сестрой или даже дочь с отцом, встретившись через много-много лет, не узнают друг друга и вступают в любовную связь, и всегда это очень плохо кончается. Или они, узнав правду, убивают себя от горя и позора, или от этой связи рождается злодей, губящий в конце концов всех преступных родичей.

Но Бьярни-то знал, что они с Элит в родстве, слишком близком, чтобы брак или любовная связь оказались допустимы. И если он сейчас уступит, то обязан будет хранить свою тайну до конца дней… Не сможет признаться, что приходится внуком Миаду, не получит доказательств своего происхождения, проездит напрасно, погубит все свои замыслы и мечты…

А может, тролли с ним? Не прекращая целовать его, Элит уже запустила руки ему под рубаху, ласкала его, опускаясь все ниже, и Бьярни уже готов был стонать от мощного, жадного влечения. Вот она оторвалась от его лица, горячие губы прижались к его животу, и он не сдержал глухой стон, даже не думая, что их могут услышать. Всепобеждающий поток желания гнал прочь мысли и сомнения, не оставляя места в мире ничему иному. Пусть, пусть… пусть это случится, а там… Все неважно…

Богиня острова все же пришла к нему за обещанной любовью, и теперь она приняла самое прекрасное обличье, которое Бьярни только мог представить.

Но если его тайна все же выйдет на свет, какое горе, какой ужас она принесет Элит! Эта дева, вышедшая из сказаний и самых жарких мужских снов, покончит с собой от отчаяния и перед смертью проклянет его, того, кто знал, но не предупредил, не предотвратил преступления и позора!

И только эта мысль, пробившись через жаркий страстный туман, помогла Бьярни взять себя в руки. Он не мог отплатить такой неблагодарностью этой деве, которая готова была без малейшей просьбы с его стороны осуществить все его мечты – как честолюбивые, так и те, которым он предавался только одинокими бессонными ночами здорового неженатого парня.

Губы Элит уже почти добрались до той черты, за которой способность рассуждать его покинет. С отчаянным усилием Бьярни рывком поднялся, сел на лежанке, схватил в ладони голову Элит и заставил ее выпрямиться.

– Подожди! – хрипло взмолился он. – Не надо! Послушай…

– Что тебе не по нраву, о мой возлюбленный? – шепнула она, чуть задыхаясь, но по голосу было слышно, что девушка улыбается. – Только не говори мне, что ты оставил дома жену или возлюбленную или что моя красота не тронула твоего сердца.

– Я никого не оставил… И ты… прекраснее… чем отражение водяного гиацинта в хрустальном источнике… – Именно это сравнение уже приходило Бьярни в голову, когда он думал о ней, поэтому сейчас он нашел, что сказать, ничуть не кривя душой. – Но нельзя… Не годится… То, что драгоценнее всего на свете… драгоценный дар, ради которого герои совершают подвиги, проходят по лезвию меча и не боятся проникать в Страну Теней… Я не могу принять… Тайком, будто вор, пробравшийся в чужой дом, пока спят хозяева…

– Надо мной нет хозяина! – с уверенной, даже немного задорной гордостью ответила Элит. – Я сама распоряжаюсь собой и сама решаю, кому мне отдать мою любовь, а вместе с ней – и благословение богов и судьбы, и право на власть над землей Клионн! Многие герои, блистающие в битве подобно молниям в туче, отдали бы все за право владеть мной – ибо я, Элит Элга, и есть Красный Напиток Власти, кровь земли Клионн! Неужели ты откажешься от этой чести?

В ее голосе не было обиды или гнева, а скорее веселое изумление, насмешка и недоверие, что вообще хоть кто-то способен на подобное.

– Видят боги, никакую судьбу я не нашел бы предпочтительнее и никакую честь – выше! – Бьярни уже почти овладел собой и заговорил увереннее. – Но и у меня есть своя гордость. Ты предлагаешь мне драгоценнейший дар, но я не хочу все, чего только может пожелать смертный, получить в подарок. Моя честь требует, чтобы я заслужил этот дар, чтобы он стал наградой за совершенное, чтобы моя собственная доблесть, а не твое милостивое расположение, послужила причиной моего счастья. Я не хочу обидеть тебя, и боги видят правду в моем сердце. Но я из земли Лохланн, а мужчины Морского Пути видят свою гордость в том, чтобы своими трудами заслужить то, чем потом будут гордиться.

Это была правда. Но это был и удобный предлог придержать пока свою тайну при себе, не дать ее вырвать при первой же попытке.

– Да, я знала, что мужи Лохланна горды, хоть и не так, как наши герои! – насмешливо сказала Элит. – Что ж, гордость и доблесть – не худшие качества для мужчины, откуда бы он ни был родом. Нет доступа к сладкой равнине любви тому, кто не отмечен подвигами, – я вижу подвиги на твоем челе, и вскоре их увидят все. А пока прощай.

И она исчезла. Бьярни по-прежнему ничего не видел и едва ли расслышал звук шагов по тростнику, но никого с ним рядом более не было, он остался один.

Он снова лег, неверными руками оправляя рубаху. Мозг кипел, в теле еще бродило томительное возбуждение, но он не сомневался, что поступил правильно. И против воли отчаянно жалел об этом. Сегодня у него была возможность, которой никогда больше не будет. Завтра его могут убить. Завтра он может опозориться, и тогда Элит даже не взглянет в его сторону. А если, как ему подсказывала нерушимая внутренняя уверенность, он останется невредим и прибавит себе чести, то сможет без стыда признаться Миаду и прочим в своем происхождении – он получит тогда многое, но Элит Элга, прекрасная юная женщина и воплощение священного Напитка Власти, больше никогда не придет к нему, своему двоюродному брату, чтобы подарить то блаженство, которое лучше всех на свете почестей и тронов.

Наутро войско рига Миада выступило к побережью, где высадился Брикрен. Ночное происшествие уже казалось Бьярни сном, тем более что Элит утром поприветствовала его как ни в чем не бывало, и ни малейшего следа смущения или обиды за отвергнутый драгоценный дар не отражалось в ее умных, насмешливых серых глазах. Но обстановка не позволяла много думать о любви и прочих тайнах ночи. Всюду блестели щиты, утреннее солнце играло на драгоценных накладках оружия и поясов, на золотых ожерельях и браслетах воинов. Яркие цветные одежды на зеленой траве, под ясным голубым небом, в лучах утреннего солнца делали все зрелище праздничным, радующим глаз и душу, и можно было подумать, что тут готовится не сражение, а праздник с играми, состязаниями и пирами. Везде вились знамена и флажки с родовыми знаками, раздавалась музыка арф и длинных бронзовых труб. Даже Бьярни повеселел, захваченный общим воодушевлением. Улады не боялись ни битвы, ни смерти – ведь их ждали Острова Блаженства, Острова Вечной Юности, где нет иного народа, кроме прекрасных девушек и чарующих женщин. Таких, как Элит… Вот так – ясным солнечным днем, под сияющим голубым небом, разодетые в лучшие цветные одежды, с музыкой и ликующим смехом уладские герои пойдут по зеленой траве туда, где этот праздник станет вечным… И Бьярни невольно позавидовал им – тем, которые умели самозабвенно радоваться жизни и без боязни, с радостью уходить в смерть.

Элит вышла вместе с войском, сопровождаемая двумя десятками менее знатных дев. Все они были наряжены и убраны тоже как на пир, но Элит оставалась самой красивой и была наиболее заметна, как золотое кольцо среди бронзовых. Она стояла на вершине холма, куда падали первые лучи встающего солнца, ее волосы горели золотом, вся фигура была окружена сияющим ореолом, и казалось, она рождена из этого луча.

– Я вижу красными всех воинов Брикрена, красными от крови их ран! – выкрикивала она, заклиная грядущую победу войска. – Я вижу Бьярни сына Сигмунда, совершающего великие подвиги! Я вижу сияние вокруг его головы – это лучи победы! Он прекрасен собой, он учтив в беседе и ласков с красавицами, но в бою он неукротим, как красный дракон Боадага, и тяжек гром его могучей руки над головами врагов! Многие женщины заплачут над телами воинов Снатхи, восплачут и женщины рода Брикрена, а в нашем стане будет радость и ликующий смех!

Бьярни был несколько смущен этими восхвалениями, но понимал, что они одновременно являются заклинаниями, призывающими на него силу и удачу. Элит, по крови наполовину принадлежавшая к бессмертным, обладала силой наделить его всеми перечисленными качествами, и Бьярни уже ощущал себя «красным драконом Боадага», еще не зная толком, что это такое. Улады, в особенности фении, бросали на него то завистливые, а то и прямо враждебные взгляды, но в их глазах читалось и почтение.

– Ты полюбился этой красотке, вот что я тебе скажу! – шептал ему Ивар хёльд, хотя улады и так не могли его понять. – А все эти быки ревнуют, видно, и сами сшибались рогами ради нее. А старый пастух сделает все, что она захочет, так что тебе сильно повезло, парень! Теперь тебе надо только остаться в живых в этой битве и не слишком опозориться, и можешь считать, что все это королевство уже твое!

– Но я же ее брат! – отвечал Бьярни. Ивар и сам не подозревал, насколько прав в своих догадках, но поведать ему о своем ночном приключении Бьярни никак не мог. – И еще неизвестно, что она скажет, когда узнает об этом!

– Она закляла тебя на победу, а у нее есть на это право и сила, или я совсем ничего не понимаю! Пользуйся, а дальше будет видно! – советовал Ульв с нескрываемой завистью.

Да уж, пожалуй, Ульв на его месте воспользовался бы! Стать возлюбленным – или мужем, или это здесь одно и то же? – Элит означало стать повелителем Клионна, то есть приобрести то же, чего хотел Бьярни, или даже больше, но другим путем. Более верным путем, надо сказать. Ибо это в землях Морского Пути власть передается по мужской линии и наследником конунга является его брат или сын. Здесь наследственные права переходят по женской линии, и не сыновья и внуки, но муж внучки, единственной ныне женщины в роду, получит в будущем трон Миада! Теперь Бьярни это понял. Быть возлюбленным Элит гораздо выгоднее, чем ее братом. Ульв на его месте не колебался бы ни мгновения. Но Бьярни не мог так поступить и почти гордился тем, что ночью, изнемогая от желания, все же принял решение, которое сейчас, при трезвом свете дня, полностью одобрял. Он не мог бы пользоваться благами, полученными обманным путем, через преступление, кровосмешение и тайный позор. Ему не суждено быть здесь королем… Но разве он за королевством приехал? Он хочет только подтвердить свое родство.

Что будет потом, вернется ли он домой, чтобы жениться на Ингебьёрг, лучшей невесте округи Камберг, Бьярни сейчас не думал. Вся округа Камберг ушла куда-то далеко, будто находилась в Ином мире, а весь его нынешний мир составляла земля уладов – яркая, зеленая под голубым небом, страстная во всех своих чувствах, причудливая, безрассудно отважная, жестокая и чистосердечная совсем по-детски – земля, которой не суждено повзрослеть, сохраняющая живую память о детстве самого человеческого рода.

И когда старший сын рига Брикрена вышел вперед, требуя соперника для поединка, Бьярни тут же шагнул ему навстречу. Вместе с ним вышел и Сенлойх, и Боад, и еще несколько человек, в том числе Киан и Фиахна, но Элит сделала знак, и все они покорно отступили, оставив честь первого поединка Бьярни. Только она, кровь земли Клионн, имела право решать, кому доверить честь защищать себя. При этом девушка бросила на Бьярни взгляд, по которому он понял, что ночное приключение ему не приснилась. Она словно говорила: ты хотел заслужить мою любовь, а не взять в подарок – так иди же!

Бьярни полностью снарядился для битвы, как это было в обычаях Морского Пути: в кольчуге и шлеме, с круглым щитом с прочным железным умбоном, с боевым топором на поясе. Его противник, рослый мужчина лет тридцати, с рыжей бородой и глазами немного навыкате, был одет в шелковую ярко-желтую рубаху, а защитным снаряжением ему служили несколько золотых ожерелий и браслетов. Щит у него тоже имелся – вытянутой формы, надежный, укрепленный с внешней стороны продольным деревянным брусом, разрисованный яркими спиралями и украшенный бронзовыми литыми накладками, которые тоже дополнительно укрепляли поверхность. Вооружился он длинным мечом – у уладов водились и такие, в дополнение к тем «свинорезам», с которыми Бьярни уже познакомился.

Выглядел сын Брикрена величественно и грозно, точь-в-точь герой древнего сказания, прекрасного и жестокого. Бьярни в своем буром стегаче и простом железном шлеме без всяких украшений казался рядом с ним каким-то увальнем, тусклым и неповоротливым. Ну ничего. Стегач и кольчуга далеко не так красивы, как шелка, шитые золотом, а шлем с торчащими из-под него краями стеганого подшлемника не столь успешно пленяет женские взоры, как длинные, причудливо уложенные волосы, но защищает все это не в пример лучше. Все-таки здесь не сага, и у Бьярни была цель остаться в живых. А покрасоваться можно будет и потом – на пиру по случаю победы.

– Я – Гвайт сын Брикрена, по прозвищу Тяжкий Удар, – провозгласил его соперник. – Никогда я не уклоняюсь от битвы, и число побед моих выше, чем число морских волн у берегов той страны, откуда ты прибыл, чужак! Знай же, что восплачут женщины твоего племени прежде, чем солнце сядет, и кровь твоя прольется на этот вереск обильно, как дождь зимой. Вепрь не успеет обежать вокруг холма, прежде чем голова твоя скатится наземь; дух твой покинет тело, как заяц, согнанный с лежки.

Бьярни постучал рукоятью меча в умбон, чтобы прервать поток его красноречия: было похоже, что восхвалять себя Гвайт сын Брикрена намеревается до заката. А еще все это весьма напоминало заклинание, под власть которого Бьярни вовсе не хотел попасть.

– Ты пришел сражаться или складывать стихи? – просто спросил он, вклинившись в первую же щель в этой речи, пока Гвайт переводил дыхание. Тот умолк и в удивлении посмотрел на него. Говорить полагалось по очереди, не перебивая противника. – Пока ты будешь вещать, солнце сядет и нашей доблести никто не увидит. Не пора ли перейти от слов к делу? А своей доблестью один из нас будет хвастаться на пиру после битвы. Тот, кто останется в живых, разумеется.

– Кто ты, чужак, неучтивый и не знающий обычаев? – надменно спросил Гвайт.

– Я тот, кто уже к вечеру будет зваться убийцей Гвайта. Но если тебе нужно мое имя, то зови меня Гестом.

Что-то подсказало Бьярни, что не следует называть свое настоящее имя человеку, который вот-вот отправится в страну мертвых, – ему незачем уносить это имя с собой.

– Да отсохнут твои ноги и ослабеют руки, Гест, и да будешь ты ничтожнее новорожденного щенка! – так же надменно пожелал Гвайт. – Твоя смерть не прибавит мне много чести, ибо ты недостаточно прославлен подвигами, чтобы мне было почетно убить тебя.

– Я только на днях прибыл в эту страну и не успел прославиться здесь, но у меня еще много времени впереди. И раз уж ты говоришь, что ты великий герой, я, так уж и быть, согласен начать перечень моих здешних подвигов с победы над тобой!

И он шагнул вперед, не желая больше терять времени на разговоры. Все-таки это был его первый настоящий поединок с серьезным противником, и Бьярни волновался в глубине души. Здесь ему никто не поможет, соперник его не пощадит, а от исхода боя зависит слишком многое, даже больше, чем его собственная судьба. Если его подготовки на это испытание не хватит, то оно окажется первым и последним.

Противники обменялись несколькими ударами, и Бьярни понял, что легким для него этот бой не будет. Наносить удары в ноги под нижний край щита, как его учил в свое время Кари Треска, здесь было бесполезно, поскольку длинный уладский щит прикрывал ногу почти полностью. Сам же Гвайт, хоть и был отягощен немалым весом этого же щита, двигался очень быстро и ловко, нанося мощные удары с разных сторон и полностью оправдывая свое прозвище – Тяжкий Удар. Бьярни пробовал заскочить ему за спину и напасть сзади, но Гвайт всегда ухитрялся вовремя развернуться, и меч Бьярни снова падал на тот же щит. Из попыток сильными ударами разбить щит, как это делалось в Морском Пути, тоже ничего не выходило: почти все они приходились на продольный брус или скользили по бронзовым накладкам.

И все это время Гвайт непрерывно испускал яростный крик, от которого закладывало уши. Этот геройский крик, несомненно, был предназначен для того, чтобы наполнить противника смертельным ужасом, но Бьярни старался не слушать.

Однако Гвайт тоже устал и, когда Бьярни отступил на пару шагов, принял молчаливое предложение немного передохнуть и остановился. После передышки они опять сошлись, и Гвайт снова обрушил на Бьярни целый град мощных ударов с разных сторон.

Оба войска подбадривали своих бойцов воплями, но войско Снатхи орало гораздо громче. Войско Миада с настороженностью наблюдало за действиями Бьярни, который был для них таким же чужим, как и для людей Брикрена. Только Элит, которой с пригорка все было отлично видно, каждый удар Бьярни встречала восторженными криками, и ему казалось, что сама богиня этой земли наблюдает за его поединком. И действительно – как заговоренный, он каждый раз успевал уйти из-под разящего клинка и не получил за все время ни одной царапины.

Однако под грузом защитного снаряжения ему было далеко не так легко и удобно двигаться, как его противнику. Бьярни начал уставать, левая рука немела под тяжестью треснутого щита. Летели щепки, и Бьярни видел, что вот-вот останется с одним умбоном на рукояти. Не успевая принимать все удары на щит, Бьярни несколько раз был вынужден подставлять меч. Раздавался звон, раз даже полетели искры, на клинке Бьярни появилась глубокая зарубка, и он с тревогой понял, что еще раз такое – и клинок сломается, а он останется с пустыми руками. И Гвайт действительно украсит его головой свое собрание! Вот этого Бьярни никак не собирался допускать, а значит, пришло время быстро придумать, как повернуть дело в свою пользу.

Оставалось одно – обезоружить противника и попробовать этим воспользоваться. Риск был велик, но Бьярни понимал, что иначе долго не продержится.

Сделав вид, что ему совсем тяжело, Бьярни приопустил левую руку со щитом, открывая голову. Гвайт, мгновенно это заметив, подскочил и нанес мощный рубящий удар сверху вниз. Бьярни так же быстро вскинул щит и подставил его под клинок не плоскостью, а кромкой. Каждый наставник учит молодых этого не делать, поскольку щит, принявший удар ребром, будет прорублен до самого умбона и его останется только бросить. И сейчас так и вышло – меч Гвайта с хрустом врубился в щит и, разумеется, застрял.

Бьярни бросил щит, заставив Гвайта нагнуться, чтобы не выпустить рукоять меча. Гвайт немедленно наступил на щит и дернул рукоять, пытаясь высвободить свое оружие. А Бьярни, оставшись без щита, выхватил из-за пояса секиру и взял ее в левую руку.

Боевые топоры сэвейгов по сравнению с уладскими выглядели маленькими и совсем не такими грозными. Небольшой клинок поместился бы даже на женской ладони, но, чтобы пробить череп, больше не требуется, а зачем в бою лишняя тяжесть?

В тот самый миг, когда Гвайт освободил наконец свой клинок, Бьярни ударил мечом слева, и Гвайт отразил удар щитом. Не давая ему времени поднять меч и ударить в ответ, Бьярни бородкой секиры зацепил щит и дернул на себя. Удерживая секирой щит и не давая противнику закрыться, он ударил мечом в левое плечо улада.

Брызнула кровь – и рука Гвайта повисла, щит выпал на землю. Сын Брикрена отскочил назад, отмахиваясь мечом, но теперь у него в запасе остались считанные мгновения. Горячая кровь, как он и предсказывал, лилась и брызгала на вереск, но только это была его собственная кровь. Он понимал, что если не покончит с противником прямо сейчас, то истечет кровью.

И Бьярни тоже это понимал.

Пора было завершать. Гвайт, уже пошатываясь от потери крови, но такой же яростный и неукротимый, бросился вперед и ударил справа – Бьярни принял удар на клинок меча, который было уже нечего жалеть: жизнь дороже. Мгновенно за этим последовавший удар сверху он отразил концом древка секиры, быстро перехватив его поближе к обуху, чтобы не подставлять пальцы. Но Гвайт при этом открылся, поскольку щита у него больше не было, а меч его Бьярни удерживал древком.

И Бьярни мечом ударил Гвайта по голове. Клинок с силой врубился в череп, не защищенный ничем, кроме сложной прически, и Гвайт упал.

Рослый, в желтой рубахе, покрытой многочисленными ярко-красными пятнами крови, и с золотыми ожерельями, с разметавшимися рыжими волосами, он лежал на зеленеющем вереске, как один из героев древних сказаний, и его кровь питала священную землю Клионна. Это была та смерть, которой он всегда для себя желал, и у него не было причин обижаться на своего убийцу.

Войско Снатхи кричало так горячо и радостно, словно наблюдало не смерть, а победу своего бойца. Но Бьярни было некогда ликовать: он сделал только первый шаг, и теперь за ним должны были последовать другие.

– Боги приняли нашу жертву! – кричали со стороны Снатхи. – Боги отдадут нам победу!

– Вперед! – ревел чей-то голос, одолевая даже гудение бронзовых труб. – За Каменный Трон! За владения великого Луга!

Должно быть, где-то там был сам риг Брикрен, но Бьярни не стал его выискивать и побежал к своей дружине. Она стояла в середине общего строя и ждала его, а войско Клионна, не дожидаясь союзников, уже катилось с обеих сторон вперед, навстречу врагу. Сыны богини Клионы бежали так быстро и беспорядочно, что кварги, приученные ждать знака от своего вождя, сразу оказались за спинами. Улады почти сомкнули строй, и Бьярни, видя, что весь его замысел рушится из-за неразумной отваги союзников, едва успел послать людей вперед, чтобы отвоевать хоть кусочек пространства для битвы.

А улады с двух сторон от них уже сшиблись с противником. Но кварги все же выстроили на своем участке «стену щитов». Волна нападающих разбивалась об эту стену и, пытаясь ее обойти, вливалась в свалку справа и слева. Бьярни даже стал думать, что удастся выстоять и так, но риг Брикрен привел слишком много людей.

– Пора! – кричал ему Ивар хёльд, и можно было не бояться, что в этой свалке кто-то из врагов подслушает и разгадает их замысел. – Если мы сейчас не отступим, то они перебьют всех уладов, мы останемся одни, и нас тоже перебьют! Пора!

– Отходим, отходим! – закричал Бьярни, пользуясь тем, что его понимали только кварги. – Назад!

«Стена щитов» вдруг рассыпалась, в середине строя образовалась прореха. Воодушевленные успехом люди Брикрена бросились вперед, и кварги потеснились. Нащупав слабину, сам риг Брикрен устремился туда, и Бьярни наконец увидел его – рослого мужчину, похожего на своего погибшего сына, лет сорока пяти, с сединой в буйных рыжих косах, крепкого и сильного. Его голубые глаза дико блестели, секира в руках косила направо и налево, на лице красной краской были нанесены какие-то узоры.

Его напор был так велик, что кваргам не приходилось сильно лукавить, отступая. Все новые ряды Брикреновых людей устремлялись в прорыв, и теперь уже Бьярни понимал, что отступление пора прекращать, иначе они просто будут разрезаны на две половины, окружены и разбиты. Но Боад справа и Сенлойх слева были слишком поглощены схваткой, чтобы помнить о замысле. Каждый из них думал только о собственной славе, вместо того чтобы подумать об исходе битвы.

Уклоняясь от ударов, Бьярни бросился на поиски Сенлойха. Найти его было нетрудно: над толпой реял желтый флажок вождя фениев, на высоком древке, с изображением рябины над озером.

Сильный удар обрушился на его шлем, и у Бьярни зазвенело в голове. Хорошо, что удар был неточен и пришелся вскользь, иначе он опять свалился бы оглушенным, как во время достопамятной битвы в усадьбе Камберг.

Обернувшись и держа наготове половину разрубленного щита, он собрался отразить удар, и вдруг увидел, что его противник – Конал, один из внуков Миада и сводный брат Элит, от того же отца, но от простой смертной матери.

– Это я! – закричал Бьярни, думая, что его родич в суматохе битвы обознался. – Это я, Бьярни! Конал, опомнись!

– Ты трус, подлец! – проревел Конал, наступая на него. – Ты позоришь нас, ты хочешь захватить трон моего деда и мою сестру!

– Ты что, с ума сошел? – Бьярни отступал, держа меч наготове. – Конал! Тут кругом хватает врагов, займись лучше Снатхой!

– Ты мой первый враг! – Конал смотрел на него со злобой и явно не шутил. – Ты был ночью с Элит, ты соблазнил ее, чтобы захватить власть, но я не позволю!

Он сделал еще один выпад, но вдруг повалился прямо на Бьярни, почти напоровшись на его меч. Бьярни отскочил и увидел перед собой Кари Треску, который в это время выдернул копье из тела.

– Не зевай, а то нас зажмут! – кричал он, даже не заметив, кого, собственно, он убил. Кваргам все улады казались одинаковыми. – Скорее, пусть же они навалятся с двух сторон, а не то все пропало!

Бьярни бросился к Сенлойху. Кварги тем временем прекратили отступление и повернулись к противнику лицом. Теперь им пришлось принять общее правило и биться каждому за себя, опираясь не на строй, а только на собственную доблесть. Но доблестью и кварги не уступали уладам, а вооружением явно их превосходили.

Видя, что чужаки бьются наравне со всеми, Сенлойх наконец вспомнил об уговоре и повернул своих людей. До Боада не удалось добраться, но теперь люди Брикрена оказались прижаты к его дружине, и он сам сообразил, что надо делать. Большая часть войска Снатхи оказалась в мешке с каменным дном, в качестве которого выступила дружина Бьярни. В самой середине обнаружился сам риг Брикрен. Вокруг него простиралось целое поле из мертвых тел, но в конце концов его телохранители пали и он остался один против множества противников. В отдалении еще бушевало несколько островков сражения, но в целом войско Снатхи было перебито и рассеяно, уцелевшие искали спасения в ближайших холмах.

– Сдавайся, риг Брикрен, и именем моего отца, Миада Железной Руки, я обещаю тебе жизнь и уважение, которое подобает твоему происхождению и славе! – крикнул ему Сенлойх. – Гляди, люди твои убиты или рассеяны, твой сын убит!

– Боги сегодня не на моей стороне! – ответил Брикрен, не выпуская оружия. – Лучше бы мне погибнуть, но не видеть смерти моего сына и поражения войска! Пусть ко мне выйдет тот, кто убил моего сына, я или отомщу за него, или достойно погибну! Иначе я не сложу оружия, Сенлойх, так и передай твоему отцу!

Бьярни вышел вперед, опираясь на копье. Щита у него в руках уже не было, а бедро украшала повязка со свежим пятном крови.

– Я не могу с тобой сражаться, риг Брикрен, и не сочти это за неуважение! – ответил он. – Я ранен и не могу быть для тебя достойным противником. Одолеешь ты меня или потерпишь поражение – битва с раненым не сделает тебе чести в любом случае. Но раз уж я к тебе вышел, тебе придется сложить оружие, ты ведь дал слово! А я, в знак моего уважения к вашему роду, готов без выкупа отдать тебе тело твоего сына для достойного погребения!

Улады загудели: такое великодушие им понравилось, хотя они не совсем поняли, почему Брикрен должен сдаться, если требуемый противник не может сражаться. Тяжело дышащий Брикрен еще раз оглядел ряды своих врагов и наконец опустил секиру.

На поле еще не успели убрать убитых, а в замке Водяного Гиацинта уже начался пир. Богиня Морриган омывала в реке окровавленные доспехи, сестра ее богиня Бодб в образе ворона выклевывала мертвые глаза, а певцы уже восхваляли доблесть павших и удачу победителей. На самое почетное место усадили Бьярни – так пожелала Элит. Едва лишь Бьярни со своей дружиной вступил во двор башни, как она вышла навстречу с золотым кубком в руках.

– Приветствую тебя, Бьярни сын Сигмунда! – воскликнула она. – Приветствую тебя, герой, не знающий поражений, опора нашей победы!

Улады вокруг радостно кричали, и даже братья Элит вынуждены были разгладить свои хмурые лица, чтобы не выглядеть злобными завистниками. Многим из них, как Коналу, казалось, что чужак отнял у них поединок и славу победы. Всем им не нравилось и то, что он бился в шлеме и кольчуге, боясь ран, и тот способ, которым он выиграл битву, выглядел в их глазах недостойным, но они не могли не признать, что вся дружина лохланнцев во главе с Бьярни сражалась достойно и заслужила свою долю почестей.

А Бьярни стоял немного смущенный, но еще больше обрадованный. Вот девушка, прекрасная, как мечта, вышедшая прямо из древнего сказания, подносит ему золотой кубок; вот множество отважных воинов, еще не остывших после битвы, прославляют его как величайшего героя, и в его честь трубят эти длинные бронзовые трубы. Давно ли, казалось, он был просто сыном рабыни и ездил в лес за сеном для скота? Так что изменилось, ведь он остался тем же Бьярни! Просто ему дали случай проявить себя, вот и все. Но почему-то он не чувствовал того ликования и упоения победой, о котором мечтал дома, за разными работами по хозяйству. Болели раны, и боль стояла в груди при мысли о том, что девять человек из его дружины погибли. Да и одна выигранная битва еще не делала жизнь безоблачной, и Бьярни понимал, что до конца еще очень далеко.

Элит смотрела на него с таким восторгом, что у него кружилась голова. А может, это от потери крови? И гораздо больше, чем сидеть на пиру и слушать песни в свою честь, ему хотелось упасть где-нибудь в тихом углу и заснуть денька этак на два. На пиру Элит сама прислуживала Бьярни, то и дело касаясь словно мимоходом его плеча или волос, и он был почти уверен, что, едва все отойдут ко сну, она снова придет, намереваясь одарить его за доблесть. Хорошо, что пиру не предвиделось конца – была надежда досидеть за столом до утра, и Бьярни предпочитал терпеть усталость и боль ран, лишь бы не оказаться снова наедине с Элит в узком спальном покое.

Ему уже принесли оружие и все украшения убитого им Гвайта, и Элит сама надела ему на шею все три золотых цепи, уверяя, что так нужно, что все должны видеть плоды его победы. Бьярни подчинился, хотя под такой грудой золота ему было трудно дышать и от вида чужой крови, засохшей в изгибах тонких узоров, ему кусок не лез в горло. А то, что пролезло, то и дело порывалось обратно…

Риг Брикрен, мрачный и неразговорчивый, сидел на почетном месте и почти ничего не ел, только пил и угрюмо глядел по сторонам.

– Не стоит тебе клясть судьбу, Брикрен мак Лугайд, – говорил ему риг Миад с дружелюбной снисходительностью победителя. – Сегодня не было воли богов к тому, чтобы ты победил, но они ведь будут более благосклонны к тебе в другой раз. Я не намерен причинять бесчестья или иного вреда тебе или твоему роду, хоть и погибли по твоей вине сыновья мои Конал и Финбаэд, а также много иных доблестных воинов.

При упоминании Конала Бьярни невольно глянул на Кари, но воспитатель и бровью не повел. Он так и не понял, что убил королевского внука, – уладских героев он не различал и, естественно, решил, что напавший на Бьярни бьется на стороне противника. И Бьярни считал, что вовсе незачем раскрывать глаза на истину ни самому Кари, ни тем более уладам. И сейчас еще многие бросали на него хмурые взгляды, завидуя успехам лохланнца, милостям, которые ему дарили Миад и Элит, но Бьярни надеялся, что поднять на него руку больше никто не отважится. Если, конечно, Конал был единственным, кто знал о его ночной встрече с Элит и ни с кем не успел поделиться досадным открытием.

И число его соперников в борьбе за Миадово наследство после битвы сократилось еще на двоих… в том числе благодаря Кари.

– Я хотел бы, чтобы между нашими странами был мир и доброе согласие, – продолжал риг Миад. – Я с радостью позволю тебе вернуться в твою землю, Брикрен, но с условием, что ты дашь клятву больше никогда не приходить с оружием на мою землю и никогда не мыслить зла ни на кого в моем роду.

– Боги не дают мне удачи в борьбе с Домом Клионн, и я лишился старшего моего сына, опоры во всяком деле, – отвечал Брикрен. – Видно, знамения обманули меня, и Светлый Луг не желает, чтобы я занял Каменный Трон.

– Но не стоит тебе скорбеть о сыне. Ведь он доблестно пал в битве, перед восхищенными взорами воинов, и женщины оплачут его гибель, в то время как сам он наслаждается всеми радостями Острова Блаженных! – утешил его Миад. – Там встретит он и моих сыновей, и Форгала, и Баэдана, и Фиахну, и Бетеха, и Эхлата, и Финбаэда, и много доблестных мужей, и больше не будет между ними ни вражды, ни ссоры, ни злобы, а только радостная беседа и приятная игра без досады!

– Однако, чтобы род мой не прервался и не испытывал в будущем недостатка в воинах, ты мог бы помочь мне возместить потерю, – ответил Брикрен.

– Как же так? – притворно удивился Миад. Он-то уже все понял, и все его потомки насторожились. Фении перестали есть, собираясь закричать, и только Бьярни еще не сообразил, в чем дело.

– У тебя есть дева, прекраснейшая на Зеленых островах. – Брикрен посмотрел на Элит. – Отдай мне ее в жены, и мир между нашими землями никогда не будет нарушен.

В зале раздались громкие негодующие крики. Брикрен, как побежденный, не вправе был требовать заложницу из враждебного рода. И то, что он решился-таки на это, означало угрозу с его стороны. Если Миад примет его условие, это будет означать, что он и сейчас боится Брикрена. Бояться рига Снатхи стоило, но все родичи Миада не желали этого признать. Те же из знатных мужей, что не состояли с королем в близком родстве, сами не сводили глаз с Элит Благородной и не собирались отдавать ее врагу!

– Тише, тише, сыновья мои и воины! – Миад поднял руки, ничуть не встревоженный этим требованием. – И один человек может привести гладкую телочку к водопою, но и сто сильных мужей не заставят ее пить! Пусть дочь моя [15] Элит Элга сама скажет, придется ли ей по сердцу такой брак, и я не буду спорить с ее решением, каким бы оно ни оказалось!

Все замолчали и в ожидании уставились на Элит. Она поднялась с места, улыбаясь, гордая своей красотой и тем вниманием, с которым на нее смотрела половина Зеленых островов. Никто не знал, что она решит: ведь риг Брикрен по праву считался одним из доблестнейших и знатнейших мужей, и даже ей такой брак мог показаться почетным и привлекательным. А уж что она подчинит его себе и заставит во всем выполнять ее волю, никто из ее близких не сомневался – Брикрен сам не понимал, что добровольно отдается в руки Элит и ее рода.

– Скажи мне, Элит с прекрасными волосами, дочь Форгала Быстрого Оружия, Элит, которой повинуются герои, хочешь ли ты стать моей женой? – обратился к ней Брикрен.

– Ни одна невеста с изящными руками не отказалась бы от чести разделить твое ложе, Брикрен мак Лугайд. Но я уже сделала свой выбор. Было много мужчин, что искали моей любви, но никого не полюбила я, кроме Бьярни сына Сигмунда, – сказала Элит, и по залу пробежал громкий вскрик изумления. – Хочу я, чтобы мой бок по ночам был рядом с его боком, и его выбрала я, как славнейшего из героев, на чьем челе печать благословения!

С этими словами она повернулась к Бьярни, всем видом приглашая его подойти. Ни она, ни кто-то другой и мысли не допускали, что он может отвергнуть эту завиднейшую и почетнейшую участь. А Бьярни немного переменился в лице: то, что он надеялся отложить хотя бы до завтра, упало ему на голову прямо сейчас. Отступать некуда.

Мелькнула мысль, что настало последнее мгновение, когда он еще может повернуть судьбу – сказать «да». И навсегда забыть о том, что приехал сюда как непризнанный внук рига Миада.

Элит смотрела ему в лицо своими сияющими глазами и ждала его решения. А ему казалось, что она держит его душу на ладони и ясно видит малейшие ее движения.

– Никогда в моей жизни не слышал я слов более лестных и почетных для меня, – хрипло от волнения выговорил Бьярни, с трудом поднявшись на ноги и придерживаясь за плечо сидящего рядом Ивара хёльда. Рана на бедре сильно болела, стоять ему было тяжело, и это заметно портило торжественность мгновения. – И будь это в моей власти, ни одну женщину на свете я не назвал бы своей женой с большей охотой. Но это не в моей воле, и никто на свете не обладает силой, дабы устранить существующее препятствие.

– Вот как! – Элит с выразительным недоумением приподняла свои прямые черные брови. – Что же это за причина, над которой не властны ни смертные, ни даже боги?

– Дело в том, что я еще не сказал вам всей правды о моем происхождении. Скажи мне, риг Миад, – Бьярни обернулся к королю, – правда ли, что у тебя была дочь по имени Дельбхаэм?

Сердце его замерло: а вдруг старик сейчас с недоумением ответит «нет» и все его надежды и расчеты развеются как дым? Вдруг все то, к чему он успел привыкнуть, окажется только сказкой?

Впрочем, тогда исчезнет то самое препятствие, о котором он только что объявил. И он уже не был уверен, что отсутствие кровного родства с Миадом и Элит его огорчит.

– Да, у меня была дочь по имени Дельбхаэм, – помедлив, с удивлением ответил седовласый риг. – Но откуда тебе это известно?

– Правда ли, что ее увезли из дома враги, когда ей было всего пятнадцать лет?

– И это правда. Но почему ты заговорил о ней? Может быть, ты что-то о ней знаешь?

– Мне известно все о ее судьбе, потому что я – ее сын, – объявил Бьярни, ловя ухом изумленный гул, прокатившийся по броху. – Все эти годы она жила в доме моего отца, Сигмунда хёвдинга, и в его доме я родился, ее единственный ребенок. Много лет я не знал ничего о ней и о своем роде, пока этой зимой в наш дом не явился могущественный враг, а хозяина не было, и некому было постоять за его честь и имущество. И тогда моя мать объявила мне, что она – королевского рода, что я – внук могущественного и славного короля Миада Железная Рука, а значит, обладаю силой и удачей для борьбы с врагом. И слова ее оправдались, я одержал победу, и все люди в нашей округе признали, что только человек истинно высокого рода смог бы совершить подобное.

– Ты – сын Дельбхаэм? – Изумленный Миад встал с места и сделал несколько шагов навстречу Бьярни. – Сын моей дочери?

– А у тебя есть какие-нибудь доказательства того, что ты действительно из нашего рода? – вставил Махдад, ничуть не обрадованный этим известием. – Не спеши радоваться, отец, ведь любой может назваться твоим внуком. Из того, что Дельбхаэм была увезена лохланнцами, мы никогда не делали тайны.

– У моей матери было золотое кольцо, привезенное из дома, и она говорила, что ты, ее отец, подарил его ей, – ответил Бьярни. – Но это кольцо отняли у нее враги, захватившие наш дом, и пока еще я не смог его вернуть. Но я непременно найду грабителя и заберу у него мое родовое сокровище, чего бы это мне ни стоило! Я не требую, чтобы ты, риг, поверил мне без доказательств, но я должен был объявить о нашем родстве, чтобы ты… Чтобы объяснить… – Бьярни посмотрел на Элит, – почему я не могу принять руку твоей внучки, хотя девы прекраснее нее не рождалось на Зеленых островах!

– Мне не нужны доказательства в золоте, когда я вижу доказательства в твоей доблести! – Миад сделал еще несколько шагов и обнял Бьярни. – Твоим подвигом ты доказал, что в твоих жилах течет кровь наших славных предков! Никто иной не смог бы одолеть на поединке Гвайта сына Брикрена, и я сразу понял, когда узнал о твоей победе, что ты не так прост, как хочешь показать! Мне не нужно видеть золотых колец, когда я вижу огонь твоих глаз, сын мой!

Элит, опомнившись и снова начав улыбаться, приблизилась к Бьярни.

– Я знала об этом, – произнесла она. – Хоть ты не носишь бороды и длинных волос, хоть твой облик изменен чужеземной одеждой, я сразу различила в тебе черты моего рода, моя кровь отозвалась на зов твоей крови, и любовь к тебе родилась в моем сердце, едва лишь я увидела тебя! Ты выдержал испытание, через которое с честью мог бы пройти лишь один мужчина из семи тысяч!

Она смотрела ему в глаза, и он отлично понимал, какое испытание она имела в виду. Вот зачем она явилась к нему среди ночи – чтобы проверить, решится ли предполагаемый брат принять ее как возлюбленную. Он отказался от того, о чем все мужчины могли лишь мечтать, и тем укрепил ее подозрения, что перед ней – брат по крови.

– И твердость твоя достойна лучших героев нашего рода, – добавила она, намекая, что знает, каких усилий ему стоило не забыть об их родстве. – Отныне я буду неразлучна с тобой, и никто из моих братьев не будет мне ближе!

Бьярни с облегчением обнял ее, радуясь, что не утратил ее благосклонности, когда из заморского героя стал лишь одним из множества братьев. Теперь он мог это сделать, не боясь нарушить долг и утратить честь. Может быть, со временем он и научится видеть в ней сестру…

– Никогда раньше ты не была так легковерна и никому не открывала твоего сердца так быстро! – насмешливо сказал ей Киан, и видно было, что его терзают обида и ревность. Все потомки Миада готовы были передраться за благосклонность Элит, потому что она обладала, как все знали, способностью приносить удачу тому, кого любит. К тому же Бьярни, внук рига Миада через дочь, а не через сыновей, занимал теперь следующее после Элит место в ряду возможных наследников, что тоже не могло обрадовать всех остальных.

– Ладно, Киан, не надо считать нового брата глупее, чем он есть! – грубовато утешил племянника Сенлойх и хлопнул по плечу. Он один смотрел на Бьярни вполне дружелюбно и даже с радостью. – Зачем ему выдумывать? Ведь если бы он не был сыном моей сестры Дельбхаэм, то сейчас мог бы взять Элит в жены и получить все то же самое, даже еще больше.

Переговоры с Брикреном продолжались еще некоторое время: теперь, когда занятое было сердце Элит опять освободилось, тот желал получить-таки ее в жены. Но Брикрен сейчас был не настолько силен, чтобы требовать заложницу из Дома Клионн. Напротив, ему пришлось пообещать свою дочь Тейне-Де в жены Киану. На этом короли помирились и стали готовиться к погребению павших.

После дня радости пришел день плача. Для всех погибших приготовили курганы, и самые высокие – для вождей, для Гвайта сына Брикрена, для Конала сына Форгала и Финбаэда сына Сенлойха. Элит, одетая в черные одежды богини Бодб, стояла над курганом и причитала под плач женщин:

– Не оживлен весельем мой взор в этом доме, где всегда привык он внимать радости и веселью! Потерян ключ от моей сокровищницы, и нет мне пути туда, где играет сладкая музыка и льются веселые песни! Погибла радость моя – брат мой Конал лежит бездыханный, и навек угас взор брата моего Финбаэда!

Она перечисляла подвиги павших, восхваляла их на все лады, и простодушные пылкие улады рыдали так же горько, как вчера веселились, празднуя победу. Бьярни тоже пробовал горевать – все-таки павшие были его двоюродными братьями, но не мог забыть о том, что Конал погиб, собственно, при попытке убить его. И, не окажись поблизости Кари, еще неизвестно, кого тут сейчас оплакивали бы, – едва ли он, с разбитым щитом и раненный в бедро, смог бы отбиться от настырного противника.

А после погребения были снова пиры, игры и состязания, уже в честь будущей свадьбы Киана и Тейне-Де. Певцы уже вовсю восхваляли красоту девушки и ее искусства. Брикрен послал за дочерью, и вскоре ее должны были привезти. Собранное войско не разъезжалось, собираясь повеселиться на свадьбе. У Бьярни голова шла кругом, но никто другой не видел ничего необычного: быстрая смена пиров битвами и наоборот, с теми же самыми участниками, здесь была в порядке вещей. Именно это улады и называли жизнью.

Элит, верная своему обещанию, почти не отходила от Бьярни. Она сама перевязывала все его раны, обнаруживая при этом величайшее врачебное искусство, ухаживала за ним, ласкала и целовала с родственной нежностью – но Бьярни каждое ее прикосновение приводило на память все то, что он пережил в первую свою ночь под кровом деда, и долго ему после этого не удавалось заснуть.

Как он вскоре понял, Элит могла вовсе не беспокоиться, кто что о ней подумает, потому что в доме деда она пользовалась свободой, которой позавидовали бы королевы. Она была здесь всем: и хозяйкой, и наследницей, и жрицей, и воплощением богини. Превыше всех бессмертных здесь почиталась богиня Клиона, мать-создательница и покровительница острова, его душа, сама его земля. Она давала своим детям все, в чем они могли нуждаться, и помогала во всех делах: под ее покровительством находилось плодородие земли и плодовитость скота, она охраняла посевы, помогла женщинам при родах, давала благоприятную погоду, оберегала домашний очаг и разжигала в нем огонь, наставляла певцов и мудрецов, врачевала болезни, предсказывала судьбу – и в конце концов воплощала смерть, как естественный итог любой жизни. Моления и жертвы ей совершались в священной роще неподалеку от бруга Айлестар, и Элит уже лет семь, с тех пор как из девочки стала девушкой, возглавляла эти празднества.

Ибо, как Бьярни узнал в один из первых своих дней в доме Миада, сама богиня Клиона действительно была матерью Элит! Форгал мак Миад, ее отец, славился как один из величайших героев острова, и рассказ о его подвигах растягивался на несколько вечеров. Имя его Бьярни слышал еще дома от матери, его младшей сестры, ибо она, когда жила в родной семье, застала многие из этих событий. Но Бьярни занимало главным образом то, что имело отношение к Элит.

Как ему рассказывали, Форгал мак Миад, тогда – мужчина в расцвете сил, однажды охотился и увидел белую лань с красными ушами. Прекрасна была эта лань, и Форгал почувствовал неодолимое желание поймать ее. Быстрее ветра мчался он за ней через лес, пока не заблудился и не потерял след лани. Когда же прошел он еще немного вперед, то увидел женщину. Сидя под деревом, она пряла золотую нить, и куделью ей служил сам солнечный свет. Кожа ее была белой, как снег, губы и щеки алыми, как цветок шиповника, одета она была в зеленое платье с золотой бахромой и алый плащ, а на ногах у нее была обувь из белой бронзы.

– Кто ты такая, девушка? – спросил ее Форгал.

– Я – любовь Форгала мак Миада и пришла сюда ради встречи с ним, – ответила она.

– Пойдешь ли ты за мной? – спросил он.

– Пойду, если ты дашь мне то, о чем я попрошу.

– Все, чем я владею, готов тебе отдать, – ответил Форгал.

– Ты не должен называть моего имени, заставлять меня переходить текучую воду или стоять в полдень на вершине холма, – сказала она.

Форгал пообещал ей все это, и она последовала за ним.

Целый год королева прожила в бруге Айлестар, и этот год был сплошным праздником для всех его домочадцев и гостей. Если королева принималась делить мясо или иную еду, еда не кончалась, пока каждый из пирующих не насыщался до отказа. Если бралась она разливать пиво, пиво не иссякало, пока оставался на ногах хоть один человек в доме.

Так прошел почти год, и королева готовилась разрешиться от бремени. Случилось так, что Форгала не было дома, когда приблизился срок; королева же сказала, что он вот-вот вернется и она должна его встретить. Хотела она выйти из дома, но только вступила на порог, как начались у нее схватки. Там, на пороге дома, на самом рассвете и родилась ее дочь, получившая имя Элит, что значит «лань» – в память о той белой лани, в облике которой ее мать впервые явилась отцу.

Еще некоторое время королева прожила в доме Форгала, а потом однажды сказала ему:

– Пора мне возвращаться в мой прежний дом, ибо там у меня есть муж. Целый год в земном мире – лишь краткий миг в стране под зелеными холмами, но если я задержусь лишь на один день сверх этого срока, он узнает обо всем.

– Но как же ребенок, – сказал Форгал, – ведь девочка нуждается в молоке.

– Я приведу корову, которая будет кормить девочку, – сказала королева, и вскоре привела белую корову с красными ушами.

Девочка питалась молоком этой коровы, пока не подросла, а потом та в один миг исчезла…

Бьярни с удовольствием слушал, сидя вечером с другими людьми на тростнике, устилавшем пол вокруг очага, держа в руке рог с пивом и поглядывая на Элит – озаренная пляшущим светом пламени, та была не менее прекрасна, чем днем, при свете солнца. Все это очень походило на сказки, которые он в детстве слышал от матери. В них говорилось о других людях, и хотя многих из этих людей Дельбхаэм называла своими, а значит, и его предками, это не делало их более достоверными. Но здесь имелось живое доказательство – Элит! Как говорили, дочь в немалой степени унаследовала способности своей матери: никто лучше нее не умел заклинать благоприятную погоду, призывать благословение на посевы, лечить и помогать женщинам при родах. На жертвенных пирах, проходящих восемь раз в год, если делила она еду, еда не кончалась, пока все гости не насытятся. Но и в обычные вечера, если бралась она разливать пиво, ею же приготовленное, бочонок не пустел всю ночь и ни одна чаша, к нему протянутая, не оставалась ненаполненной. А охотников до пива находилось немало – любовью к пиву улады ничуть не уступали сэвейгам. Братья-фении вместе со своими товарищами являлись в бруг Айлестар мало что не всякий день, принося оленей, кабанов и прочую дичь, убитую на охоте. Зажарив дичь, домочадцы и гости пировали до утра, и часто Бьярни, наутро оглядывая дом, усеянный бесчувственными – или стонущими от похмелья – телами, вспоминал речи Властителя:

Меньше от пива

пользы бывает,

чем думают многие;

чем больше ты пьешь,

тем меньше покорен

твой разум тебе [16].

Как ни сильно пленяли Бьярни эти чудеса и как ни приятно ему было общество Элит, раз или два он задумывался, не пора ли ему возвращаться домой, привезти Ингебьёрг доказательства своего высокого происхождения, подарить ей золотые ожерелья Гвайта, после чего она уже не сможет отвергнуть его сватовство. Но сейчас все это уже не казалось ему таким привлекательным, как дома, и расставаться с Элит ради встречи с Ингебьёрг совсем не хотелось. Да и сама Элит, а также риг Миад и слышать не хотели о его отъезде.

– Ты хочешь покинуть нас сразу, как только мы нашли тебя! – с возмущением воскликнула Элит, когда он впервые упомянул об этом. Можно было подумать, что это они все двадцать пять лет искали Дельбхаэм и ее потомство, а не он искал их, одолевая морские дали и опасности. – Ты не любишь нас и не ценишь нашей любви, если хочешь так скоро с нами расстаться!

– Я не могу отпустить такого доблестного воина, когда злые враги одолевают нашу землю! – говорил Миад. – Благодаря тебе мы разбили Брикрена и отстояли землю Клионн, но неужели ты думаешь, что на Зеленых островах нет других доблестных вождей, мечтающих о Каменном Троне? Их еще хватает, ты убедишься в этом. И я не могу отпустить сына, ставшего опорой моей старости, когда род мой тает.

Помня о Конале, погибшем отчасти и из-за него, Бьярни не мог возражать. Тем более что старик оказался прав.

Вернувшись к королю Миаду, посланные за Тейне-Де принесли весьма неожиданные и неприятные известия.

– Мы не привезли твою дочь, риг Брикрен, но не возложи на головы наши вину за те черные вести, что доставили мы вместо нее! – объявили посланцы. – Велика эта тяжесть, что не оставила бодрости в наших жилах! Знай же, что второй твой сын, Лойдир, суровый в битве, Лойдир быстрого оружия, ныне вкушает блаженство в Стране Вечной Юности! Бруг твой захвачен врагом, и земля твоя стонет в руках чужеземцев!

– Кто это? – Брикрен вскочил. – Кто этот змей, захвативший мой дом?

– Риг Даохан из земли Банбы, Даохан мак Минид.

– Как – Даохан? – в изумлении воскликнул Миад. – А как же риг Минид? Разве он умер?

– Риг Минид был убит лохланнцами, а после сын его Даохан заключил с ними союз, вот теперь они вместе заняли твою землю, риг Брикрен. Твой сын Лойдир погиб на поединке, но эта жертва не принесла твоему войску победы.

– Я должен немедленно возвращаться в мою землю. – Брикрен дрожал от гнева и так раскраснелся, что на него поглядывали со страхом, опасаясь «превращения ярости», когда герой вращается внутри своей кожи, а глаза его выпучиваются так, что торчат из головы на целый локоть. – Не хочешь ли ты, риг Миад, пойти вместе со мной? Ведь мы договорились о нашем родстве, и невеста твоего сына теперь захвачена врагом!

– Невесты здесь еще не было, и она не обменялась обетами с моим сыном, – ответил Миад. – Это твоя дочь, риг Брикрен, тебе и надлежит освободить ее. А когда она будет свободна и честь ее будет ограждена, тогда мы справим свадьбу, и после этого между нами будет родство и союз. Пока же сделать их возможными – твоя забота. Но я от всей души желаю тебе удачи. Ты можешь отправляться когда тебе угодно, и я дам тебе и твоему войску припасов на дорогу.

Бьярни из всего этого наиболее интересовало, что за лохланнцы сражались в войске неизвестного ему Даохана.

– Но кто это? – крикнул он. – Кто эти лохланнцы, откуда они, кто их вождь?

Посланец обернулся на голос и смерил его взглядом.

– Да, там тоже были лохланнцы, – повторил он. – Откуда они, я не знаю, но как зовут их вождя, нетрудно сказать. Он своего имени не скрывает. Его зовут Торвард сын Торбранда, и в своей земле он тоже, как говорят, король.

При этом имени Бьярни невольно встал и положил руку на меч, как будто не имя, но сам Торвард конунг вдруг вошел в этот дом. В лицо полыхнуло пламя усадьбы Камберг, и блеснуло перед взором золотое кольцо Дельбхаэм – доказательство его происхождения.

– Вот это да! – воскликнул Кари Треска, и кварги загудели.

– Он здесь! – Бьярни повернулся к своему воспитателю. – Здесь, на островах!

– Ты знаешь этого человека? – спросил риг Миад. Хотя Бьярни и Кари говорили на языке сэвейгов, их лица довольно многое сказали проницательному старику.

– Я знаю. – Бьярни сглотнул. Он волнения ему было трудно дышать. – Я знаю этого человека! Он действительно конунг в своей стране, во Фьялленланде. И он – мой кровный враг! Он убил обоих моих братьев! Он опозорил мой дом! И это он отнял у моей матери кольцо, которое она принесла со своей родины, которое могло бы доказать мое происхождение!

Теперь загудели и улады.

– Вот как! – крикнул Махдад. – Кольцо! Так, значит, теперь ты знаешь, как вернуть его! Если оно на самом деле существует!

Бьярни горько усмехнулся. Дома, на Квартинге, все видели золотое кольцо, но не верили в существование рига Миада, подарившего эту драгоценность своей родной дочери. Здесь, на острове Клионн, в существовании рига Миада никто не сомневается, но теперь приходится доказывать существование кольца. Кончится ли когда-нибудь эта круговерть? Встретится ли когда-нибудь старый король со своим давним подарком, чтобы все сразу поверили, что Бьярни сын Сигмунда – знатный и достойный человек?

– Да, Махдад мак Миад, кольцо на самом деле существует! – Бьярни поднял голову и посмотрел на своего противника. – И я очень рад, что Торвард конунг объявился на Зеленых островах. Я найду его и отомщу ему за смерть моих братьев. Я заберу у него кольцо моей матери. И тогда даже тебе придется подыскать для своих насмешек какую-то другую цель. Я сделаю это или умру. И никому больше ничего не стану доказывать.

– Так, значит, ты, Бьярни, хочешь пойти в битву вместе с ригом Брикреном? – помолчав, спросил король Миад.

– С ригом Брикреном или без рига Брикрена, но я собираюсь встретиться с Торвардом сыном Торбранда, – ответил Бьярни. – Причем в ближайшее время. Думаю, если риг Брикрен согласится объединить свои усилия с моими, то мы оба выиграем. Ведь Торвард конунг – очень сильный и опасный враг. Пусть никто не подумает, что я струсил, но он действительно очень сильный воин. Он настоящий дракон.

– Тем больше чести одолеть его! – воскликнула Элит. У нее был такой сияющий вид, будто речь шла об исполнении самой важной ее мечты. – Ты победишь, Бьярни, брат мой, я, Элит Элга, предрекаю тебе это! Ты одолеешь дракона Восточного моря, и на земле уладов сложат песни о твоей доблести!

– Хорошо бы… – пробормотал Бьярни.

К возвышенным речам он уже попривык и не так впечатлялся ими, как поначалу. Зато мощь Торварда конунга он помнил очень хорошо. Это не герой древности, это очень сильный непримиримый враг, и он действительно есть на самом деле. И он явно не из тех, кого можно одолеть с помощью звонких и пышных речей. Сам он выражается порой как пьяный рыбак, но с оружием в руках может сокрушить все на своем пути.

Улады же восприняли эти слова Элит с благоговением: для них пожелание означало пророчество, а благоприятное пророчество было заклинанием, которое само и обеспечит себе осуществление. Так что в их глазах Бьярни уже стал победителем, героем будущих песен.

Вот только сам он отлично знал, что живет не в сказании. Героем песен ему только предстояло стать. А на пути к этому лежал настоящий дракон…

Конец первой книги

Пояснительный словарь

Сокращения:

МЭ – Младшая Эдда

СЭ – Старшая Эдда

КЭ – Кеннет Медоуз, «Магия рун»

Аннун – потусторонний мир.

Асгард – небесная крепость, место обитания богов-асов (см.). Буквально означает «ограда асов». В нем находится множество прекрасных чертогов, в которых обитают боги. Асгард окружен высокой каменной стеной, построенной великаном, и ведет в него радужный мост Биврёст, непреодолимый для врагов.

Асы – род богов, предмет основного культа Древней Скандинавии. В союзе с ними выступает другой божественный род – ваны (см.). Главой асов является Один, а прочие – в основном его дети и внуки.

Бальдр – второй сын Одина. «О нем можно сказать только доброе. Он лучше всех, и все его прославляют. Так он прекрасен лицом и так светел, что исходит от него сияние. Он самый мудрый из асов, самый красноречивый и благостный. Он живет в месте, что зовется Брейдаблик, на небесах. В этом месте не может быть никакого порока…» (МЭ) Был убит слепым Хёдом стрелой из побега омелы и остался у Хель, несмотря на попытки вызволить его. Видимо, в его образе отразились культовые жертвоприношения: Бальдр – «умирающий и воскресающий бог», известный всем мифологиям, символ ежегодно обновляющейся растительности. Бальдру было посвящено воскресенье.

Белая бронза – вероятно, сплав меди с серебром. Этот металл обладал способностью служить чем-то вроде магической «прокладки» между миром людей и Иным миром, поэтому гости из Иного мира приходят в обуви из белой бронзы или даже приплывают на ладьях из этого металла.

Бельтан – один из главных годовых кельтских праздников, отмечался 1 мая, был посвящен возрождению жизненных сил природы после зимнего сна. Знаменовал собой начало лета. Иначе назывался Праздником Костров, поскольку разводилось множество костров.

Берсерк – буквально «медвежья шкура» или «медвежья рубашка». Так называли могучего воина, способного во время битвы приходить в исступление (впадать в «боевое безумие»), когда сила его увеличивалась многократно и он не замечал боли. Про одного берсерка рассказывают, что он сражался со стрелой в спине. В исступленном состоянии берсерк отождествлял себя со зверем – волком или медведем. Достоверно не известно, было ли это явление результатом тренировок или видом психического расстройства. Есть также сведения, что берсерки приходили в это состояние с помощью специальных наркотических средств. Стать берсерком мог не каждый. Конунги считали нужным иметь в числе своей дружины берсерков, но обыкновенные люди предпочитали избегать общения с ними, поскольку, судя по сагам, «беспризорный» берсерк представлял большую опасность для окружающих, а справиться с ним было очень трудно.

Битва Деревьев – древняя валлийская поэма о сражении деревьев, вызванном колдовством, содержит заклинания и прочие магические знания.

Боадаг – редко употребляемое имя древнекельтского короля Иного мира.

Бонд – мелкий землевладелец, лично свободный.

Брисингов ожерелье – сокровище, изготовленное для Фрейи карликами, которых звали Брисинги.

Брох – круглая каменная башня, часто двухэтажная.

Бруг – усадьба, замок.

Бруиден – нечто вроде постоялого двора, который содержат люди, давшие обет гостеприимства.

Брюнхильд дочь Будли – героиня сказаний о Сигурде. Она была валькирией, но за ослушание Один уколол ее «шипом сна» и погрузил в многолетний сон, после которого она должна была выйти замуж. Сигурд одолел огненную стену и ограду из щитов, за которыми она спала на вершине горы, рассек мечом ее кольчугу и разрушил чары сна. Они полюбили друг друга, но колдунья Гримхильд чарами заставила Сигурда забыть об этой любви и сосватать Брюнхильд для его побратима Гуннара, ради чего Сигурд «поменялся с Гуннаром обличьями». Сам Сигурд женился на Гудрун, сестре Гуннара. Брюнхильд не простила обмана и спустя годы заставила мужа погубить Сигурда. После этого она взошла на его погребальный костер и покончила с собой. Есть мнение, что встреча Сигурда с Брюнхильд отражает мифологическое представление о встрече человека с высшей, «женской» стороной его натуры, которая дарит ему божественную мудрость. Вероятно, первоначальный сюжет описывал встречу человека с духом-покровителем в его духовном путешествии, а любовная линия в отношениях Сигурда и Брюнхильд появилась позднее, когда первоначальный смысл сюжета оказался забыт.

Валхалла – небесный чертог Одина, где собираются павшие воины. «Великое множество там народу, а будет и того больше, хоть и этого покажется мало, когда придет Волк. Но сколько бы ни было людей в Валгалле, всегда хватает им мяса вепря по имени Сэхримнир. Каждый день его варят, а к вечеру он снова цел». (МЭ) В Валхалле пятьсот сорок дверей, и из каждой в день битвы с Волком выйдут восемьсот воинов.

Валькирии – воинственные небесные девы, подчиненные Одину. МЭ называет их имена: Христ, Мист, Хильд, Труд, Регинлейв и т. д. «Один шлет их во все сражения, они избирают тех, кто должен пасть, и решают исход сражения. Гунн, Рота и младшая норна по имени Скульд всякий раз скачут на поле брани и выбирают, кому пасть в битве, и решают ее исход». Согласно сказаниям, валькирии могли быть дочерьми земных конунгов и вступать в брак со смертными. Разделение валькирий по родам (Девы Молний, Гроз, Сумерек и Рассвета) является плодом фантазии автора.

Вёлунд – герой сказания, чудесный кузнец-полубог. Назван сыном конунга финнов, а еще властителем альвов, но неизвестно, на каком основании. О судьбе его рассказывает «Песнь о Вёлунде». Вёлунд и два его брата раздобыли себе в жены валькирий, но через семь лет жизни валькирии покинули их и братья отправились на поиски. Вёлунд выковал чудесное золотое кольцо, предназначенное для его жены Сванхвит. Но конунг Нидуд завладел кольцом и захватил в плен самого Вёлунда, которого заставил работать на себя. Но Вёлунд сумел отомстить: хитростью он заманил к себе и убил двух сыновей Нидуда, а дочь его Бодвильд, которой досталось кольцо Сванхвит, обесчестил. После этого Вёлунд улетел с острова, где его держали «на крыльях», неизвестно каким образом. Видимо, в образе его отразился древний «культурный герой», отец наук и ремесел, своеобразный древнегерманский Прометей. Но есть и другие мнения о его мифологической природе.

Властелин Битв, Всеотец, Властитель Богов – имена Одина. Их было у него так много, что перечислить все нет никакой возможности.

«Волчий месяц» – февраль.

Воспитатель – наставник, который приставлялся к детям знатного человека, как мальчикам, так и девочкам. Мог быть выбран из собственных домочадцев. Если же ребенка отдавали воспитывать на сторону, то выбор определялся общественным положением; была даже пословица: «Кто кому воспитывает ребенка, тот из двоих и младший». Один конунг ухитрился как бы между прочим посадить своего сына на колени к другому конунгу, и тем самым он формально закрепил свое главенство и право собирать с того дань.

Гончие Псы, Гончие Аннуна — псы Иного мира, которые гонятся за оленем из потустороннего мира, побуждая его бежать, чтобы олень принес в мир бога Нового года. Они прибывают в мир людей в момент зимнего солнцестояния, и погоня их продолжается до Самхейна, когда бог Старого года возвращается в потусторонний мир, из которого вышел, для нового рождения.

Грайне – героиня древнекельтского сказания, бежала с возлюбленным и была вынуждена долго скрываться с ним в лесах, спасаясь от преследования. Возможно, за этим образом скрывается древняя богиня солнца или плодородия, поскольку конфликт между старым и молодым претендентом на любовь красавицы восходит к древнейшим мифам о борьбе бога Старого года с богом Нового года.

Грендель – чудовищный оборотень, великан из древнего германского эпоса, приходивший ночью в королевские покои, чтобы пожирать спящих.

Грианан – «солнечный покой» – верхнее помещение башни, в которой живут женщины.

Гривна – шейное украшение, обычно из драгоценных металлов. Могло служить признаком знатного происхождения или высокого положения человека.

Гридница – центральное помещение в доме знатного человека, своеобразный приемный зал, место пиров и собраний. Русское слово «гридница» происходит от скандинавского слова «грид», означавшего «дом для дружины».

Дану – богиня-мать древних кельтов, праматерь всех богов.

День Поминания Умерших – 7 января, последний день праздников Середины Зимы.

Дисы – низшие женские божества, духи-покровители плодородия.

Дреки – букв. «дракон» – большой боевой корабль с изображением змеи или дракона на переднем штевне. В литературе этот тип часто называют драккаром, но здесь, возможно, множественное число «дрекар» было ошибочно принято за название самого типа.

Дренги – молодые воины из низшего слоя дружины.

«Жаркий месяц» – конец июля – август.

Затмение Богов – конец мира, при котором великаны и чудовища уничтожат большинство богов и людей. Уцелеют немногие, от которых пойдут новые роды, но обновленный мир будет прекрасным и счастливым. Хлеба в нем будут вырастать без посевов, и на землю вернется погибший когда-то Бальдр.

Иггдрасиль – см. Мировой Ясень.

Йоль – праздник зимнего солнцеворота. В современной Скандинавии этим словом обозначают Рождество.

Йомфру – обращение к девушке знатного происхождения.

Карлы – см. свартальвы.

Кённинги – поэтические обозначения, род метафоры. Кённинг мужчины строится из имени какого-либо бога или названия дерева мужского рода в сочетании с названием какого-либо предмета из области действия мужчины. Например: ясень копья, Бальдр битвы, клен корабля. Кённинг женщины строится по тому же принципу: имя богини или дерева женского рода в сочетании с предметом из женской области деятельности: Фрейя пряжи, береза нарядов, ветвь покрывала. Кённингами также могут обозначаться другие понятия: битва – «пляска валькирий», корабль – «волк моря», лес – «море оленей», море – «поле сельди» и т. д. Простые кённинги – двусловные, но они могли состоять из трех, четырех и более слов, которые шли цепочкой, поясняя одно другое (Тор волка поля китов – мужчина, так как поле китов – море, волк моря – корабль, Тор корабля – воин). Составление и разгадывание кённингов служило своеобразным «интеллектуальным развлечением».

Конунг – князь, племенной и военный вождь, власть которого могла быть наследственной.

Котел Возрождения – одно из легендарных сокровищ древних кельтов: котел возрождения принадлежал богу Иного мира (Дагде) и возрождал к жизни убитых, погружаемых в него.

Куррах – лодка, сплетенная из прутьев и обтянутая коровьими шкурами, употреблялась древними кельтами, которые на них ухитрялись проделывать весьма далекие путешествия.

Кюна – королева, жена конунга. Слово «кюна» введено автором и образовано из древнескандинавского слова со значением просто «женщина», так как подлинное слово «дроттнинг» до крайности неудобно использовать в русском языке.

Лангскип – «длинный корабль», название в основном боевых кораблей, имевших узкую и вытянутую форму.

Лет-Н-Айл – «другая сторона» – еще одно название Иного мира.

«Лживая сага» – сага фантастического содержания, не претендующая, в отличие от саги вообще, на правдоподобие.

Локи – так называемый Коварный Ас, бог огня, воплощение лжи и коварства. Сказания изобилуют эпизодами, в которых Локи сначала навлекает на богов множество неприятностей, а потом, благодаря своему хитроумию избавляет от них. Стал отцом трех чудовищ, будущих губителей мира: Фенрира Волка, Мирового Змея и Хель, повелительницы мертвых. В наказание за пакости был прикован богами к скале, а богиня Скади в порядке мести за своего отца, погубленного Локи, повесила над ним ядовитую змею. Жена Локи Сигюн стоит рядом и держит над ним чашу, в которую капает змеиный яд. Когда Сигюн отходит выплеснуть чашу, капли яда капают на Локи и он корчится: от этого происходят землетрясения.

Локоть – мера длины, 44 см .

Лугус (Луг) – один из наиболее значительных кельтских богов, бог света, искусств и ремесел.

Мананнан – морской бог кельтов, ассоциировался с путешествиями в Иной мир, колдовством и чародейством.

Марка – мера веса, обычно для драгоценных металлов, около 215 г .

Мимир – древний великан, хранитель источника, в котором сокрыты знания и мудрость.

Мировой Змей – чудовищный змей, сын Локи. Он лежит на дне моря и так велик, что обвивает всю землю и сам себя кусает за хвост. Тор однажды пытался сразиться с ним, но он же будет его противником и убийцей в последней битве при конце мира: «Тор умертвил Мирового Змея, но, отойдя на девять шагов, он падает наземь мертвым, отравленный ядом Змея». (МЭ)

Мировой Ясень – иначе Иггдрасиль – исполинское дерево, на котором держится мир. «Три корня поддерживают дерево, и далеко расходятся эти корни. Один корень – у асов, другой – у инеистых великанов, там, где прежде была Мировая Бездна. Третий же тянется к Нифльхейму, и под этим корнем – поток Кипящий Котел, и снизу подгрызает этот корень дракон Нидхегг. А под тем корнем, что протянулся к инеистым великанам, – источник Мимира, в котором сокрыты знание и мудрость… Под тем корнем ясеня, что на небе, течет источник, почитаемый за самый священный, имя ему Урд. Там место судилища богов». (МЭ)

Мйольнир – волшебный молот, оружие Тора, «лучшее из всех сокровищ». Изготовлен карлом по имени Брокк. Имеет свойство при метании всегда попадать в цель и тут же возвращаться в руки к хозяину. По желанию Тора молот делается таким маленьким, что его можно носить за пазухой. Недостатком его названа слишком короткая рукоять, но несмотря на это Мйольнир принес смерть множеству великанов. По происхождению слово «Мйольнир» родственно русскому слову «молния».

Морриган – одна из трех богинь войны. Присутствовала на поле битвы, помогая той или другой стороне, также связана с сексуальностью и плодовитостью.

«Морской конунг» – предводитель морской дружины, не имеющий никаких земельных владений и прав на власть за пределами своего корабля. «Морские конунги» могли наниматься на службу или просто разбойничать.

Муир Мэр – «бурное море», морская богиня.

«Мягкий месяц» – февраль.

Никсы – мелкая водяная нечисть, существа с утиными лапами.

Норны – низшие женские божества, определяющие судьбы. Три «главные» норны живут у священного источника, их имена Урд, Верданди и Скульд. «Слово „урд“ означает „то, что произошло“ и подразумевает результат поступков, совершенных в прошлом. Имя второй норны, Верданди, означает „то, что есть“ и подразумевает управление процессами, происходящими в настоящем. Младшую норну звали Скульд, что означает „то, чему суждено быть“. Считалось, что она сплетает будущее из нитей прошлого и настоящего». (КМ) «Есть еще и другие норны, те, что приходят ко всякому младенцу, родившемуся на свет, и наделяют его судьбою. Некоторые из них ведут свой род от богов, другие – от альвов и третьи – от карлов… Добрые норны и славного рода наделяют доброю судьбою. Если же человеку выпали на долю несчастья, так судили злые норны». (МЭ) Норнам была посвящена суббота.

Нуада – верховный бог изобилия, воды, силы и владений (по Дугласу Монро). Обладал мечом, одним из четырех легендарных сокровищ кельтов.

Ньёрд – бог из рода ванов, но живет в Асгарде, будучи отдан богам как заложник мира. «Он управляет движением ветра и усмиряет огонь и воды. Его нужно призывать в морских странствиях и промышляя зверя и рыбу. Столько у него богатств, что он может наделить землями и всяким добром любого, кто будет просить его об этом». (МЭ) Женат на великанше Скади, но детей Фрейра и Фрейю имеет не от нее, а по-видимому, от своей сестры богини Ньёрунн, которая в СЭ и МЭ не упоминается.

Один – «Один знатнее и старше всех асов, он вершит всем в мире, и как ни могущественны другие боги, все они ему служат, как дети отцу… Одина называют Всеотцом, ибо он отец всем богам. И еще зовут его Отцом Павших, ибо все, кто пал в бою, – его приемные сыновья». (МЭ) Одину человечество обязано знанием рун и умением слагать стихи. У него один глаз: вторым он пожертвовал ради права испить из источника мудрости, но единственным глазом он озирает весь мир, и ничто от него не укроется. Волки и вороны служат ему и являются его священными животными. Описывается Один как высокий одноглазый старик с седой бородой, в серой шляпе. В таком виде он любит бродить среди людей. Считался покровителем воинов и правителей. Днем Одина была среда.

Осенние пиры – праздник начала зимы, отмечался в конце октября.

Перестрел – древняя мера длины, около двухсот метров.

Праздник Дис – праздник начала лета, отмечался в конце апреля.

Праздник Костров – см. Бельтан.

Праздник Мертвых – см. Самхейн.

Ратная стрела – специально изготовленная стрела, которую посылали по стране в знак начала войны и призыва к сбору ополчения.

Речи Высокого – песнь в составе СЭ, представляет собой собрание стихов частично сакрального, частично житейского содержания.

Рианнон – Великая Королева, частично легендарный, частично мифологический персонаж кельтских сказаний.

Рогатина – тяжелое охотничье копье с перекрестьем под наконечником, которое упиралось в шкуру зверя и не давало ему добраться до охотника.

Роздых – «раск», мера расстояния по суше, т. е. путь, который можно пройти без отдыха, около 5 км .

Руны – священные знаки древнегерманской письменности, раздобытые Одином, который ради них сам себя принес в жертву и девять дней провисел на дереве. Каждая руна имеет буквенное значение и поэтому может быть использована для записей, а также магическое значение, что делает любой предмет с нанесенной руной амулетом, способным оказывать помощь в тех или иных делах.

Рунный посох – деревянный жезл, на котором сложной системой обозначений был изображен универсальный календарь на любой год. По рунным посохам вычислялось время праздников, разных работ и т. д.

Самхейн – один из четырех важнейших праздников древних кельтов, иначе Праздник Мертвых. Отмечался в ночь на 1 ноября, считался временем контакта с мертвыми и Иным миром. Также Самхейн, по Дугласу Монро, имя бога, стража потустороннего мира.

Свартальвы – иначе карлы – «темные» альвы. Они «завелись в почве и глубоко в земле, подобно червям в мертвом теле. Карлики зародились сначала в теле Имира, были они и вправду червями. Но по воле богов они обрели человеческий разум и приняли облик людей. Живут они, однако же, в земле и в камнях». (МЭ) В СЭ перечислены имена великого множества карлов. Они славились как искуснейшие мастера, и большинство (если не все) сокровищ богов – украшения, оружие, обладающее волшебными свойствами, даже верховые животные и золотые волосы богини Сив – изготовлено руками карлов.

Секира – боевой топор.

Середина Зимы – один из важнейших годовых праздников, отмечался пирами и жертвоприношениями. Приходился примерно на начало января.

Середина Лета – один из важнейших годовых праздников, отмечался около дня летнего солнцестояния. Сохранился в скандинавских странах до сих пор и называется «Мидсоммарен», т. е. «середина лета».

Скрамасакс – длинный боевой нож, иногда использовался для действий левой рукой.

Сигурд Убийца Дракона – величайший герой древнегерманского эпоса. «Сигурд был наиславнейшим из всех конунгов-воителей по своему роду, силе и мужеству». (МЭ) Сын Сигмунда из рода Вёльсунгов и Гьёрдис, дочери конунга Эйлими. Воспитывался вдали от родины у конунга Хьяльпрека, который впоследствии дал ему дружину, чтобы отомстить за убийство отца. Также воспитателем Сигурда был кузнец-колдун Регин, злобный и коварный. Сигурд убил дракона Фафнира и завладел его несметными богатствами. Проскакав сквозь огонь, он разбудил валькирию Брюнхильд и обручился с ней, но колдунья Гримхильд чарами заставила его забыть об этом и сосватать Брюнхильд для Гуннара. Сигурд женился на Гудрун, но был убит побратимами из-за подстрекательств оскорбленной его изменой Брюнхильд. Сюжеты о Сигурде имеют множество вариантов и противоречий. Считается, что прообразами героев послужили франкские или бургундские короли IV и V вв., но весьма вероятно, что страшная жестокость сюжетов, переполненных убийствами, отражает представления о ритуальных жертвоприношениях.

Сигмунд – см. Синфиотли.

Сиды – народ, по преданиям, живший на кельтских землях прежде появления там людей, ушедший впоследствии под холмы. Отличался множеством магических знаний и умений. Они же эльфы.

Синфиотли – персонаж скандинавского сказания. Был рожден от родных брата и сестры, Сигне и Сигмунда из рода Вёльсунгов, вырос великим героем, носителем тайн превращения человек в зверя, и совместно с дядей-отцом отомстил за гибель рода.

Тавлеи – древняя игра на доске вроде шашек.

Тетра – одно из имен кельтского короля Иного мира.

Тинг – собрание свободных людей, как правило, ежегодное, но мог собираться и чаще. Был местом разбора судебных дел и принятия общественно важных решений. В особенных случаях созывался «домашний тинг», нечто вроде «общего собрания» – в усадьбе или даже на корабле.

Тор – ас, стоящий во главе всех. Он сильнее всех богов и людей и постоянно сражается с великанами, осаждающими Асгард. Тор ездит на колеснице, запряженной двумя козлами. Владеет тремя сокровищами: молотом Мйольниром, Поясом Силы и железными рукавицами. Совершил великое множество подвигов и является героем наибольшего числа сказаний. Днем Тора был четверг, вообще самый удачный день недели.

Торк (торквес) – шейные украшения кельтов, делались из драгоценных металлов.

Торсхаммер – «молоточек Тора», амулет в виде маленького молоточка.

Тролли – злобные сверхъестественные существа скандинавского фольклора. В источниках часто смешиваются с великанами, но позднее тролли заняли место «мелкой нечисти», обитателей гор и лесов.

Турсы – племя великанов.

Тюр – иначе Однорукий Ас. «Он самый отважный и смелый, от него зависит победа в бою. Его хорошо призывать храбрым мужам. Смелый, как Тюр, называют того, кто всех одолевает и не ведает страха. Он к тому же умен, так что мудрый, как Тюр, называют того, кто всех умней». (МЭ) Когда на Волка хотели надеть цепь Глейпнир, тот потребовал залога, что его освободят, если он не сумеет разорвать цепь. Тюр вложил в пасть Волка свою правую руку, цепь была надета, и Волк, не сумев освободиться, откусил руку Тюра. «И потому Тюр однорукий, и не зовут его миротворцем». Днем Тюра считался вторник, он был покровителем войн и побед.

Ульвхеднар — «волчьеголовый» – примерно то же, что берсерк, т. е. воин, умеющий призвать в себя дух зверя (волка).

Умбон – металлическая бляха в середине щита.

Фафнир – дракон, вернее, брат Регина, принявший облик дракона, чтобы охранять свое золото. Сигурд выкопал яму на тропе дракона и убил его, когда тот проползал, снизу вспоров ему брюхо.

Фении – древнекельтские воины-охотники, которые летом жили в лесу, охраняя берега от нападения внешних врагов, а зимой устраивались у какого-нибудь знатного человека.

Фенрир – иначе Фенрир Волк или просто Волк – чудовище, сын Локи и великанши Ангрбоды, будущий губитель мира, которому суждено поглотить луну, солнце и даже самого Одина.

Фианна – сообщество фениев (см.).

Фрейр – бог, сын Ньёрда, а значит, ведет свой род из ванов, но живет в Асгарде. «Нет аса славнее Фрейра, ему подвластны дожди и солнечный свет, а значит, и плоды земные, и его хорошо молить об урожае и мире. От него зависит и достаток людей». (МЭ) Женат на прекрасной девушке из рода великанов, Герд. Но, по некоторым данным, состоял в близких отношениях и со своей сестрой Фрейей, в чем видно отражение древнейшего внутриродового брака.

Фрейя – богиня, дочь Ньёрда. Ее имя означает «госпожа». «Она всех благосклоннее к людским мольбам, и по ее имени знатных жен величают госпожами. Ей очень по душе любовные песни. И хорошо призывать ее помощь в любви… А ездит она на двух кошках, впряженных в колесницу». (МЭ) Ей достается половина убитых на поле брани. Мужем Фрейи назван «человек по имени Од», но исследователи считают, что в этом образе отразился тот же Один. Как и положено богине плодородия, зимой она разлучена со своим супругом, страдает, ищет его и оплакивает слезами из красного золота. Днем Фрейи считался понедельник.

Фригг – старшая из богинь, жена Одина. «Ей ведомы людские судьбы, хоть она и не делает предсказаний». (МЭ) Днем Фригг считалась пятница, она покровительствовала домашнему очагу, любви и плодовитости.

Фрия – от слова «госпожа», титул верховной правительницы-жрицы острова Туаль, воплощения Великой Богини.

Фюльгъя – иначе дух-двойник – сверхъестественное существо, которое является человеку незадолго до смерти. Обычно принимает облик женщины, но может предстать и в виде животного.

Харад – «сотня» – территориально-административная единица, первоначально – территория, способная выставить сотню воинов для ополчения.

Хёвдинг – от слова «хёвид» – голова, т. е. «главарь» – правитель области, избираемый тингом из местной знати.

Хеймдалль – «Его называют белым асом. Он велик и священен. Он сын девяти дев, и все они сестры. Еще зовут его Круторогий и Златозубый. Он страж богов и обитает у края небес, чтобы охранять мост от горных великанов. Ему нужно меньше сна, чем птице. Как ночью, так и днем видит он на сотни поприщ. И слышит он, как растет трава на земле, и шерсть на овце, и все, что можно услышать. Есть у него рог, что зовется Гьяллархорн, и когда трубит он, слышно по всем мирам». (МЭ) Под именем Рига Хеймдалль когда-то обошел человеческие роды и дал начала сословиям: рабам, бондам, ярлам, конунгам.

Хель – дочь Локи и великанши Ангрбоды. «А великаншу Хель Один низверг в Нифльхейм и поставил ее владеть девятью мирами, дабы она давала приют у себя всем, кто к ней послан, а это люди, умершие от болезней или от старости. Там у нее большие селения, и на диво высоки ее ограды и крепки решетки… Она наполовину синяя, а наполовину – цвета мяса, и ее легко признать потому, что она сутулится и вид у нее свирепый». (МЭ)

Хёльд – богатый землевладелец, способный выставить собственную дружину.

Хендинг – внутренняя рифма скальдического стихосложения, состоящая в совпадении ударных слогов, расположенных в определенном порядке. Например: с поля – вольно, век – светлый.

Хенгерок – скандинавское женское платье, отчасти похожее на сарафан. Делалось из двух несшитых полотнищ, скрепленных лямками через плечи и нагрудными застежками. Иногда представляло собой одно полотнище, обернутое вокруг тела и застегнутое под грудью.

Хирд – двор, т. е. все родичи, слуги, приближенные и дружина знатного вождя, живущие с ним одним домом.

Хирдман – воин из высшего слоя дружины знатного вождя.

Хюльдра – мелкая нечисть вроде лесовицы. Может прикидываться красивой девушкой, только с хвостом.

Штевень – приподнятая оконечность кормы или носа корабля. Передний штевень украшался резным изображением какого-либо животного, которое и давало кораблю название.

Эгир – морской великан, отец девяти дочерей, которых зовут Вал, Волна, Всплеск, Бурун, Прибой, Рябь, Небесный Блеск, Кровавые Волосы, Голубка.

Эйр – богиня-врачевательница.

Эйрир – мера веса драгоценных металлов, одна восьмая часть марки, т. е. около 27 г . Судя по тому, что профессиональный наемный воин получал в год эйрир серебра, в то время это были большие деньги.

«Ягнячий месяц» – май.

Ярл – правитель или военачальник, назначаемый конунгом, исполнитель важных поручений вроде сбора дани, т. е. тот, кто распоряжается от лица более высокого властителя. В текстах автор называет ярлом знатного человека, который руководит отрядом конунговых войск, а не только собственной дружиной. Звание это сохраняется за человеком и после исполнения поручения. Также ярлом называется наследник конунга. В исторической традиции конунгами называли конунговых сыновей, если им было больше 12 лет и они номинально руководили войсками, но автор посчитал, что слишком много конунгов в одном месте ни к чему.

Указатель имен и названий [17]

Альвкара – валькирия, Дева Грозы, покровительница Вигмара Лисицы. Защитив его в битве вопреки приказу Одина, была погружена в долгий сон. (СЗ, ПА [18])

Альрик Сновидец – колдун с Квиттингского Запада, толкователь снов. На втором году войны, после Битвы Чудовищ, был утоплен по приказу Хёрдис Колдуньи и стал одним из четырех призраков Острого мыса.

Асвальд Сутулый , сын Кольбейна Косматого – фьялленландский ярл, сподвижник Торбранда конунга и частично Торварда конунга. (СК, КГ, ЯЯ), отец Эйнара Дерзкого.

Аскегорд (Ясеневый Двор) – усадьба фьялленландских конунгов в Аскефьорде. Главное здание выстроено вокруг живого ясеня.

Аскефьорд (Фьорд Ясеня) – центральная область Фьялленланда, место жительства конунгов и других знатнейших родов.

Асольв Непризнанный – единственный сын Фрейвида Огниво, рожденный от рабыни, сводный брат Хёрдис Колдуньи. После гибели отца унаследовал его дом и имущество, но получил прозвище Непризнанный, поскольку Фрейвид не успел его узаконить. Имел дочь Эйру, ставшую женой слэттенландского конунга Хельги, и сына Лейкнира. (СК, ПА)

Барскуги – одно из северных племен Морского Пути (Барланд). Занимает в основном лесистую территорию, живет скотоводством и меховой торговлей.

Бергвид Черная Шкура – квиттингский конунг, сын Стюрмира Метельного Великана и Даллы из рода Лейрингов. В годовалом возрасте лишился отца, трехлетним попал в плен вместе с матерью, был продан в рабство и вырос за морем под чужим именем, не зная, кто он такой. В возрасте восемнадцати лет начал борьбу за власть над Квиттингом. Много лет вел жизнь «морского конунга» и мстил фьяллям, пользовался покровительством ведьмы Дагейды. Какое-то время был признанным конунгом некоторых квиттингских областей. Был убит на поединке Торвардом Рваной Щекой. Оставил дочь Даллу. (КГ, ВЗ, ПА, ЯЯ, ЛЧ)

Битва Конунгов – сражение первого года войны между квиттами и фьяллями, состоялось на западном побережье Квиттинга. Выиграна фьяллями. Название получила из-за того, что войсками руководили Торбранд конунг и Стюрмир конунг. Последний погиб сразу после этой битвы, попытавшись бежать от преследования в Медный Лес. (СК)

Битва Чудовищ – сражение третьего года войны между квиттами и фьяллями, состоялась на восточном побережье Квиттинга, выиграна фьяллями. Название получила из-за того, что обеими сторонами использовались чары, творящие чудовищ. (КГ)

Большой Тюлень – дух-покровитель западного побережья Квиттинга, имевший облик огромного тюленя. (СК)

Бьяртмар Миролюбивый, иначе Безбородый – конунг раудов, отец кюны Ульврун.

Вальдона – валькирия, Дева Сумерек, переносит павших в чертоги Одина. (ЩП)

Вандры – самое северное из племен Морского Пути, частично занимает побережье замерзающего на зиму Ледяного моря и соседствует с кочевыми полудикими племенами других языков. Сами вандры не имеют пригодной для обработки земли, живут скотоводством, рыбной ловлей, охотой и меновой торговлей. Имеют самую архаичную общественную структуру, отсутствует верховная власть, каждый знатный человек по своей воле распоряжается территорией, на которую в силах распространить свое влияние. Много промышляют морским разбоем, поэтому среди других племен Морского Пути имеют репутацию дикарей и разбойников.

Вигмар Лисица , сын Хроара – первый хёвдинг Медного Леса. Происходит из малознатного рода Квиттингского Севера, в начале Фьялленландской войны был вынужден покинуть родные места и обосновался на северной окраине Медного Леса, на Золотом озере, где приобрел большую силу и влияние. Пользовался покровительством Грюлы – лисицы-великана, духа Квиттингского Севера. Владел чудесным копьем Поющее Жало. Имел полтора десятка детей. Первая жена – Рагна-Гейда из рода Стролингов, вторая – Хильдвина из рода Хетбергов, бывшая жена Бергвида Черной Шкуры. (СЗ, КГ, ВЗ, ПА, ЛЧ)

Вильмунд сын Стюрмира – старший сын Стюрмира Метельного Великана, воспитанник Фрейвида Огниво, был обручен с его дочерью Ингвильдой. Во время отсутствия в стране отца, поддавшись влиянию своей мачехи Даллы, провозгласил себя конунгом квиттов, но через несколько месяцев попал в плен к Торбранду конунгу и был принесен в жертву Одину. (СК)

Винденэс (Ветровой мыс) – место жительства конунгов Квартинга, там же находится один из двух постоянно действующих торгов Морского Пути.

Волчий камень – святыня святилища Тюрсхейм на Остром мысе. Обладал способностью произносить пророчества. После потери Квиттингом независимости был выброшен Тюром в Медный Лес с предсказанием, что камень запоет, когда новый конунг квиттов возложит на него руку. (СК, КГ)

Восточный Ворон – дух-покровитель Квиттингского Востока. Мог принимать облик ворона или человека. (ЩП)

Гранны – одно из самых южных племен Морского Пути. Живут скотоводством и земледелием.

Гримкель Черная Борода – сын Бергтора Железного Дуба и Йорунн, хёвдинг Квиттингского Юга, из рода Лейрингов, брат кюны Даллы и дядя Бергвида Черной Шкуры. Некоторое время был конунгом квиттов. Погиб в одной из первых битв Бергвида в борьбе за власть. (СК, КГ, ВЗ)

Грюннинги – одно из восточных племен Морского Пути, живет скотоводством, земледелием и торговлей.

Даг Кремневый – сын Хельги Птичьего Носа, хёвдинг Квиттингского Востока. Был женат на Борглинде из рода Лейрингов, имел детей Халькеля, Дагварда и Хельгу. (ЩП, КГ, ВЗ)

Дагейда – ведьма Медного Леса, дочь Хёрдис Колдуньи от великана Свальнира. Осталась последней из рода квиттингских великанов. (КГ, ВЗ, ПА, ЯЯ, ЛЧ)

Далла дочь Бергтора – вторая жена квиттингского конунга Стюрмира по прозвищу Метельный Великан. Отличалась тщеславной, себялюбивой натурой, хитростью, но недалеким умом. Овдовела в молодости, с трехлетним сыном Бергвидом была продана в рабство, где и умерла после того, как ее сын вырос и отправился бороться за отцовское наследство. (СК, ЩП, КГ, ВЗ)

Дракон Битвы – меч с головой дракона на рукояти, с алмазными глазами. Изготовлен свартальвами, принадлежал великану Свальниру, потом Торбранду конунгу, далее передавался по мужской линии в его роду. Обладал способностью приходиться по руке любому, кто его возьмет, приносить победу в любом сражении, но сам решал, когда ему покинуть очередного владельца. (СК, ЛЧ)

Дракон Памяти – серебряный кубок в виде дракона с алмазными глазами. Изготовлен свартальвами, принадлежал великану Свальниру, но довольно рано перешел от него в род квиттингских Лейрингов, а потом к ведьме Дагейде, дочери Свальнира. Открывал доступ к Источнику Мимира, т. е. к божественному сознанию, но только для подготовленного человека. (ВЗ, ЯЯ)

Дракон Судьбы – золотое обручье в виде свернувшегося дракона с алмазными глазами. Изготовлен свартальвами, принадлежал великану Свальниру, потом его жене Хёрдис Колдунье, далее передавался по наследству ее потомкам. Обладал способностью приносить удачу владельцу при условии, что был получен по добровольному соглашению. В противном случае приводил к гибели. (СК, ЛЧ)

Золотое озеро – озеро на северной границе Медного Леса. Называется так потому, что всем чужакам представляется, будто его дно выложено золотыми самородками. (СЗ)

Ингвильда дочь Фрейвида – ясновидящая. Сводная сестра Хёрдис Колдуньи, жена Хродмара Удачливого. (СК)

Ингирид дочь Бьяртмара – младшая дочь конунга раудов. Была первой женой Эрнольва Одноглазого, но вскоре погибла, не оставив потомства. (СЗ)

Кар Колдун – колдун, жил в доме Даллы, перед тем как она попала в рабство. Сам себя лишил жизни ради мести врагам и стал одним из призраков Острого мыса. (КГ, ВЗ, ЛЧ)

Кварги – одно из срединных племен Морского Пути, занимает полуостров Квартинг. Живет сельским хозяйством и торговлей, на их территории располагается Винденэс, один из двух постоянно действующих торгов.

Квитты – одно из срединных племен Морского Пути, занимает полуостров Квиттинг. Земля его имеет благоприятный климат для сельского хозяйства, а также располагает большими запасами хорошей железной руды.

Круитне – подлинное название племени, известного как пикты, древнейшие обитатели Британии. О круитне мало что известно, даже не установлено точно, относился ли их язык к кельтским или принадлежал к более древним языкам.

Лейринги – один из знатнейших родов Квиттингского Юга, живший на Остром мысе. Имел многочисленные родственные связи с конунгами как Квиттинга, так и других земель. В течение нескольких веков владел кубком Дракон Памяти.

Морской Путь – двенадцать близкородственных по языку и культуре племен. Называется так потому, что все племенные территории имеют выход к морю и от любого из них можно морем добраться до любого. Оно же – Сэвейг.

Медный Лес – внутренняя область полуострова Квиттинг, сохранившая наибольшее количество нечеловеческих существ и колдовских сил. Обладает также большими запасами железной руды высокого качества, из-за чего всегда являлась объектом притязаний.

Модольв Золотая Пряжка – фьялленландский ярл, родственник Хродмара Удачливого. Погиб в битве в Пестрой долине. (СК, КГ)

Оддбранд Наследство – колдун, происходит из дома Фрейвида Огниво, был помощником и советчиком Ингвильды дочери Фрейвида, а потом, вместе с ней попав во Фьялленланд, занял то же место при Хёрдис Колдунье. (СК, ЯЯ, ЛЧ)

Озеро Фрейра – место жительства квиттингских конунгов. На озере находилось главное святилище квиттов – Мыс Коней, в котором был убит Бергвид Черная Шкура.

Острый мыс – южная оконечность Квиттинга, место жительства южных хёвдингов, владение рода Лейрингов. На Остром мысе проводился общий тинг племени квиттов и было торговое место. В ходе войны был разорен, потом попал под власть Хильды Отважной и понемногу возродился.

Поющее Жало – волшебное копье, когда-то принадлежало оборотню Старому Оленю. Имело свойство издавать поющий звук, перед тем как нанести смертельный удар. Досталось Вигмару Лисице, после чего была заклято таким образом, что не может нанести вреда своему владельцу и само возвращается в руки после броска. (СЗ)

Престол Закона – скала на Остром мысе, с которой во время тинга произносились речи.

Придайни – большой остров в западных морях.

Притены – общее название племен, населяющих остров Придайни.

Рам Резчик – кузнец, резчик, чародей с восточного побережья Квиттинга. Участвовал в Битве Чудовищ, был утоплен по приказу Хёрдис Колдуньи и стал одним из призраков Острого мыса. (КГ)

Раудберга – священная гора в сердце Медного Леса, на которой расположено древнейшее и наиболее почитаемое святилище квиттов. Считается, что создали его великаны, первые обитатели этих мест.

Рауды – одно из срединных племен Морского Пути. Живет в основном скотоводством и торговлей. Отличается тем, что власть в нем с некоторых пор передается по женской линии.

Регинлейв – валькирия, Дева Грозы, покровительница рода фьялленландских конунгов. Помогает в битве каждому из них, но только пока он не женат. Раз в девять поколений сама становится женой очередного конунга и рождает сына. Таким образом является не только покровительницей, но и кровной родственницей каждого конунга фьяллей в той или иной степени. (СК, СЗ, ЛЧ)

Свальнир – последний из рода квиттингских великанов, жил в Медном Лесу. Обладал способностью не бояться дневного света и принимать облик обычного человека. Владел тремя сокровищами свартальвов: мечом Дракон Битвы, обручьем Дракон Судьбы и кубком Дракон Памяти. Взял в жены женщину по имени Хёрдис Колдунья, имел от нее дочь Дагейду. Был убит фьялленландским конунгом Торбрандом по наущению Хёрдис. (СК, КГ)

Сёльви Рассудительный – сын Стуре-Одда, хирдман Торбранда Погубителя Обетов, потом его сына Торварда Рваной Щеки. Брат-близнец Слагви Хромого. (СК, КГ, ЯЯ, ЛЧ, ДВМ)

Сиггейр Голос Камня – колдун, прорицатель, жрец святилища Тюрсхейм. Был утоплен по приказу Хёрдис Колдуньи и стал одним из призраков Острого мыса. (СК, КГ)

Слагви Хромой – сын Стуре-Одда, хирдман Торбранда Погубителя Обетов. Охромел в битве в Пестрой долине, после чего унаследовал отцовскую кузницу. Брат-близнец Сёльви Рассудительного, отец Сэлы и Сольвейг Красотки. (СК, КГ, ЯЯ, ЛЧ)

Слэтты – одно из восточных племен Морского Пути. Земля, на которой оно проживает, имеет климат, благоприятный для сельского хозяйства, и положение, благоприятное для торговли, поэтому считаются одним из самых богатых, могущественных и высокоразвитых племен.

Сольвейг Красотка (Сольвейг Младшая) – дочь Слагви Хромого, невестка Эрнольва Одноглазого. (ЯЯ)

Сольвейг Старшая – дочь Стуре-Одда, по прозвищу Светлый Альв Аскефьорда. Была взята морскими великаншами в качестве платы за помощь в войне, после чего стала духом-покровителем Аскефьорда. (СЗ, КГ, ЯЯ)

Старый Олень – колдун с Квиттингского Севера, оборотень, живой мертвец, пятьсот лет после смерти охранявший в могиле свои сокровища, в том числе копье Поющее Жало. Был окончательно уничтожен Вигмаром Лисицей, после чего стал легендой. (СЗ)

Сторвальд Скальд – эльденландец по происхождению, знаменитый скальд, жил при дворе разных конунгов Морского Пути. (СЗ, ЩП)

Стоячие Камни – святилище на священной горе Раудберге, в самом сердце Медного Леса. По преданию, построено великанами. Содержалось хозяевами ближайшей усадьбы Кремнистый Склон, т. е. людьми рода Фрейвида Огниво. (СК, КГ, ПА)

Стролинги – знатный род Квиттингского Севера. Был изгнан из своих владений, когда Квиттингский Север оказался под властью раудов, частично был истреблен, после обосновался в Медном Лесу и там снова приобрел силу и влияние. (СЗ)

Стуре-Одд – кузнец и чародей Аскефьорда, отец Сёльви, Слагви и Сольвейг Старшей. (КГ)

Стюрмир Метельный Великан – квиттингский конунг. Отличался отвагой и упрямством, проиграл Битву Конунгов и вскоре был убит Хёрдис Колдуньи, которая мстила ему за своего отца Фрейвида Огниво. От первой жены имел сына Вильмунда, от второй – Бергвида. (СК, СЗ, ЩП)

Тиммеры – одно из южных племен Морского Пути, живет сельским хозяйством и торговлей.

Торбранд Погубитель Обетов – сын Тородда, конунг фьяллей. Начал войну с Квиттингом, был убит на поединке Хельги ярлом, сыном Хеймира конунга. Был женат вторым браком на Хёрдис Колдунье. Оставил от нее единственного сына и наследника – Торварда Рваную Щеку. (СК, СЗ, ЩП, КГ, ПА)

Торвард Рваная Щека – конунг Фьялленланда, сын Торбранда Погубителя Обетов и Хёрдис Колдуньи. Один из величайших воинов Морского Пути, особенно прославился завоеваниями уладских земель. Был женат на слэттенландке Ингиторе дочери Скельвира, оставил сыновей Торбранда и Торлейва. (ПА, ЯЯ, ДВМ, ЛЧ)

Туалы – племя, обитающее на острове Туаль, на котором получают посвящение все конунги Морского Пути, ввиду чего он считается священным и загадочным местом. Культура его напоминает культуру архаичных кельтов.

Тюлений Камень – скала на западном побережье Квиттинга, под которой жил Большой Тюлень.

Тюрсхейм – святилище на Остром мысе, посвященное Тюру. Славилось огромными столбами ворот, украшенными резьбой, и Волчьим камнем, который произносил пророчества, пока не был выброшен из святилища самим Тюром. (СК, КГ)

Улады —племена наподобие кельтов, но более архаичные, чем сэвейги. В их описании соединены элементы культуры и мифологии различных кельтских племен ранних, дохристианских эпох.

Ульврун дочь Бьяртмара – кюна раудов, дочь Бьяртмара Миролюбивого, двоюродная сестра Торбранда Погубителя Обетов и тетка Торварда Рваной Щеки. После гибели брата осталась единственной наследницей отца и была провозглашена правительницей. Не имела сыновей, передала власть дочери Инге-Ульвине, после чего в Рауденланде вошло в традицию передавать престол по женской линии.

Фрейвид Огниво – хёвдинг Квиттингского Запада времен начала войны с Фьялленландом. Был убит Стюрмиром конунгом, и их раздор считался одной из важнейших причин поражения квиттов. Имел детей Асольва, Хёрдис, Ингвильду. (СК)

Фьялли – одно из северных племен Морского Пути. Почти не возделывает землю, живет скотоводством и рыбной ловлей. Традиционно воинственное племя, хранящее многие тайны боевых искусств.

Хеймир Наследник – сын Хильмира, конунг слэттов. Был женат первым браком на квиттинке Хельге, имел от нее сына по имени Хельги, вторым браком – на Асте, от нее имел сына Эгвальда и дочь Вальборг. (ЩП, ПА, ЛЧ)

Хёрдис – дочь Фрейвида, колдунья, жена фьялленландского конунга Торбранда сына Тородда, мать конунга Торварда Рваной Щеки. Родилась на Квиттинге, дочь Фрейвида Огниво, хёвдинга Квиттингского Запада, от рабыни из племени круитне. Обладала врожденными способностями к колдовству и невыносимым характером. Спровоцировала войну между Квиттингом и Фьялленландом, длившуюся с перерывами около тридцати лет. Попала в плен к великану Свальниру и прожила с ним около двух лет, после чего стала женой Торбранда конунга, который убил великана и вместе с его женой получил меч Дракон Битвы. Кроме Торварда, имела дочь Дагейду, ведьму Медного Леса. (СК, КГ, ВЗ, ПА, ЯЯ, ДВМ, ЛЧ)

Хельга дочь Хельги – дочь Хельги Птичьего Носа, хёвдинга Квиттингского Востока. Обладала неразвитыми задатками ясновидения, пользовалась покровительством Восточного Ворона. Была первой женой Хеймира конунга и матерью его старшего сына и наследника Хельги. (ЩП, ПА)

Хельги Птичий Нос – хёвдинг Квиттингского Востока времен начала Фьялленландской войны. Отец Дага Кремневого и Хельги, жены Хеймира конунга. (ЩП)

Хильмир Купец – конунг слэттов, отец Хеймира конунга. (ЩП)

Хорды – одно из южных племен Морского Пути, живет сельским хозяйством.

Хродмар Удачливый – сын Кари ярла, фьялленландский ярл. (СК, СЗ, КГ)

Эгиль Угрюмый – эльденландец по происхождению, знаменитый корабельный мастер. Все созданные им корабли обладали начатками души и разума, и у каждого на переднем штевне помещалась голова того или иного животного с рогами. (ЩП, КГ)

Эльвенэс (Речной мыс) – центральное поселение Слэттенланда, место проведения общеплеменного тинга, постоянно действующего торга и место жительства слэттенландских конунгов.

Эрнольв Одноглазый – сын Хравна, родственник Торбранда конунга и Торварда конунга, ланд-хёвдинг Фьялленланда. Переболев «гнилой смертью», ослеп на один глаз. (СЗ, КГ, ЯЯ, ЛЧ)

Эренгерда – дочь Кольбейна Косматого, сестра Асвальда Сутулого, в молодости была первой красавицей Аскефьорда и какое-то время считалась невестой Торбранда конунга, но стала женой Хьёрлейва Беспалого. (КГ)

Эриу – большой остров в Западных морях, населенный эриннами, т. е. племенами наподобие кельтских. Собственно, Эриу – подлинное имя древней богини, в честь которой Ирландия была названа Эрин.

Эрхина – верховная жрица и правительница священного острова Туаль, на котором получают посвящение все конунги Морского Пути. Поссорившись с Торвардом сыном Торбранда, прокляла его, чем обрекла на множество испытаний.

Примечания

1

«Приключение Конлы Красного», пер. С. Шабалова.

2

Брага воронов – поэтическое обозначение (кённинг) крови, проливаемой в битве.

3

«Старшая Эдда», пер. А. Корсуна.

4

Имя Бьёрн означает «медведь».

5

Роман «Перстень альвов».

6

Роман «Ясень и яблоня».

7

Стихи в честь женщины считались любовной магией, а это было делом наказуемым.

8

«Прорицание провидицы» («Старшая Эдда»), пер. С. Свириденко.

9

Ветряной день – 3 февраля.

10

1 февраля – по древнему кельтскому календарю, день пробуждения богини Брид и начало весны.

11

22 февраля.

12

Первым летним днем считалось 14 апреля, поскольку год делился не на четыре сезона, а на два – зиму и лето.

13

Старик, который уже не имел сил натянуть лук, терял гражданские права.

14

«Старшая Эдда», пер. А. Корсуна.

15

Это не путаница, что Миад называет свою внучку Элит дочерью, – имеется в виду скорее «дочь рода вообще», чем дочь конкретного родителя. В этом же смысле он своих внуков называет сыновьями.

16

«Старшая Эдда», пер. А. Корсуна.

17

В указатель включены не все действующие лица, а только участвующие в нескольких книгах. Мифологические персонажи и понятия см. в «Пояснительном словаре».

18

Сокращение названий: СК – «Стоячие Камни», СЗ – «Спящее золото», ЩП – «Щит побережья», КГ – «Корни гор», ВЗ – «Ведьмина звезда», ПА – «Перстень альвов», ЯЯ – «Ясень и яблоня», ЛЧ – «Лань в чаще», ДВМ – «Дракон Восточного моря».

Content

Елизавета Дворецкая
Волк в ночи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Пояснительный словарь

Указатель имен и названий

Примечания