Маркус Зусак

Глиняный мост

Markus Zusak

Bridge of Clay

© Мезин Н., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается Скаут, Киду, Мелкой Малышке, посвящается Кейт, и с любовью – памяти K.E.: великой ценительницы языка[1].

Перед началом. Древняя пишмашинка

В начале был один убийца, один мул и один пацан, но это еще не начало, это еще до него, это я, я – Мэтью, я здесь, на кухне, ночью – в полузаросшем речном устье электрического света – стучу и стучу по клавишам. В доме вокруг меня тишина.

Ну да, остальные спят.

Я у стола.

Я и пишущая машинка – я и древняя пишмашинка, как называла ее, по словам нашего давно потерянного отца, наша давно потерянная бабка. Вообще-то, она говорила «древнея пишмашинка», но такие завитушки – не мое. Я, мое – это синяки и хладнокровие, рост и мускулы, и божба, да редкие приступы сентиментальности. Если вы обычный человек, каких большинство, вы усомнитесь, что я два слова между собой могу связать, тем более – хоть что-то знать об эпосе или древних греках. Иногда удобно, если тебя считают тугодумом, но лучше, если кто-нибудь видит, как есть на самом деле. Мне-то повезло.

У меня была Клаудия Киркби.

Был пацан, сын и брат.

Да, у нас всегда находился брат, и это был как раз он – один из нас среди нас пятерых, – кто взвалил это на себя. Как всегда, он сообщил мне спокойно и расчетливо, и, конечно, он все передал точно. Старая пишущая машинка была зарыта на заднем дворе в одном сплошь-задний-двор-городишке, но мне нужно было точно отмерить расстояние, иначе я мог бы вырыть вместо нее мертвую собаку или мертвую змею (что я и сделал – и ту и другую). Я сообразил, что раз собака оказалась там, и змея тоже, то и машинка где-то рядом.

Это был идеальный не-пиратский клад.

Я отправился в путь на следующий день после собственной свадьбы.

Прочь из города.

Ночь в пути.

Сквозь бесконечную пустыню – и еще немного пустыни.

Сам городишко возник будто четкий силуэт дальнего Диснейленда: его было видно издалека. Имелись и соломенный пейзаж, и марафон небес. А вокруг, обжимая, дикие заросли низкого кустарника и эвкалиптов; и это оказалась правда, правда, черт подери: люди сутулились и горбились. Этот мир их изнурил.

Возле банка рядом с одним из многих пабов женщина объяснила мне дорогу. Женщина с самой прямой в этом городе спиной.

– Свернете налево по Турникет-стрит, так? Потом прямо, где-то метров двести, и снова налево.

Темно-русая, хорошо одетая, в джинсах и ботинках, красной рубашке без рисунка, один глаз сильно щурится на солнце. Только одно ее выдавало: перевернутый треугольник кожи, там, под горлом: усталой, старой, потрескавшейся, как ручка кожаного баула.

– Ну, вы поняли?

– Понял.

– А какой дом-то, вообще-то, нужен?

– Двадцать три.

– А, так вы стариков Мерчисонов ищете?

– Ну, сказать по правде, вообще-то не их.

Женщина подошла поближе, и тут я разглядел ее зубы, какие они ослепительно-белые-но-притом-желтые: так похожие на самодовольное солнце. Она подошла, а я протянул руку, и вот я, вот она, ее зубы и городишко.

– Меня зовут Мэтью, – сказал я, а женщина назвалась Дафной.

Я уже был у машины, а она развернулась от самого банкомата и подошла ко мне. Она даже карточку там забыла, и вот встала передо мной, руки в боки. Я уже почти влез за руль, и тут она кивнула и узнала. Она знала почти все, как женщина, читающая новости:

– Мэтью Данбар.

Она не спрашивала, она утверждала.

Вот так я оказался в двенадцати часах езды от дома, в городишке, куда за все мои тридцать один год и нога моя ни разу не ступала, а здесь меня в каком-то смысле все ждали.

Мы долго смотрели друг на друга, по меньшей мере несколько секунд, и все было широко распахнуто. Появлялись люди, куда-то брели мимо.

– Что вам еще известно? – спросил я. – Вы знаете, что я приехал за пишущей машинкой?

Она открыла второй глаз.

Не убоявшись полуденного солнца.

– Пишущей машинкой?

Вот теперь я ее огорошил.

– Ни черта не понимаю!

И будто по сигналу какой-то старик принялся орать, не ее ли это сраная тачка перегородила к свиньям все движение возле сраного банкомата, и женщина метнулась отогнать машину. Может, я и смог бы объяснить, что во всей этой истории была и старинная пишмашинка – в те дни, когда в докторских приемных печатали на машинках и секретарши барабанили по клавишам. Было ли ей интересно, я теперь уже не узнаю. Но знаю, что ее указания были точными.

Миллер-стрит: бесшумный конвейер небольших, скромных домиков, выпекающихся в зное. Я вышел из машины, хлопнул дверцей и пересек хрустящую лужайку.

Вот примерно в ту минуту я пожалел, что не позвал с собой девушку, которую только что взял в жены – или, вернее, женщину, мать двух моих дочерей, – и, конечно, дочерей тоже. Деткам бы здесь понравилось, они бы тут гуляли, прыгали, танцевали: мелькающие ноги, солнце в волосах. Они бы прошлись по лужайке колесом с воплями: «И не смотри на наши трусы, понял?»

Да уж, медовый месяц.

Клаудия на работе.

Девочки в школе.

Конечно, где-то внутри мне это нравилось; да вообще это мне здорово нравилось. Я глубоко вздохнул, выдохнул и постучал.

* * *

В доме было как в печи.

Вся мебель обжарилась.

Картинки будто только из тостера.

Кондиционер у них был.

Но сломался.

Чай и крекеры, а солнце крепко плещет в окно. Пота к столу было в изобилии. Капал с запястья на скатерть.

Мерчисоны оказались честной деревенщиной.

Мужчина в синей майке и с пышными бакенбардами, будто прицепил к щекам вырезанные из шубы мясницкие тесаки, и женщина по имени Рейлин. У нее были жемчужные сережки, мелкие кудряшки и сумочка в руках. Она все собиралась в магазин, но никак не уходила. С того мгновения, как я упомянул задний двор и заметил, что там может быть что-то зарыто, ей понадобилось задержаться возле нас. Чай был выпит, от крекеров остался один обломочек, и тогда я посмотрел на меховые тесаки в упор. Мерчисон сказал мне просто и прямо:

– Думаю, пора за дело.

Оказавшись на длинном сухом дворе, я сделал несколько шагов налево, к сушильному столбу и облезлой умирающей банксии. На мгновение я оглянулся назад: маленький домишко, жестяная крыша. Солнце по-прежнему заливало его, но уже шло вниз, клонилось к западу. Я орудовал лопатой и руками – и докопался.

– Проклятье!

Собака.

Что-то еще.

– Проклятье!

Змея.

Обе – только голые кости.

Мы очистили их тщательно и осторожно.

Положили на траву.

– Ну и дела!

Старик воскликнул так трижды, но громче все-го – когда я наконец нашел тот старый «Ремингтон» серо-стального цвета. Оружие в земле, он был так туго умотан в три слоя толстой пленки, что были видны буквы на клавишах: первые Q и W, затем F и G в середине и, наконец, H и J.

Сначала я стоял и смотрел; смотрел, и все.

Эти черные кругляши как зубы чудовища, но дружелюбные.

Наконец я наклонился и вытянул машинку из земли осторожными грязными руками; засыпал все три ямы. Машинку мы развернули, оглядели и присели на корточки, чтобы изучить получше.

– Мировая штука, – заметил мистер Мерчисон.

Меховые тесаки затрепетали.

– Вообще! – согласился я: машинка была шикарная.

– С утра ничего такого не предвиделось.

Он поднял машинку и передал мне.

– Не хотите остаться на обед, Мэтью?

Это предложила старушка, еще не вполне опомнившаяся от изумления. Но изумление не отменяло обеда.

Не поднимаясь с корточек, я поднял на нее глаза.

– Спасибо, миссис Мерчисон, но я столько крекеров съел, что мне худо.

Я вновь окинул глазом домик. Теперь он был обернут и увязан в тень.

– Мне вообще-то пора ехать.

Я пожал руки обоим.

– Не знаю, как вас благодарить.

Я зашагал к дому с добычей в руках.

Мистер Мерчисон на такое не согласился.

Он остановил меня решительным «Эй!».

И что мне оставалось?

Наверное, имелась веская причина вырыть этих двух животных, и я, остановившись под сушильными вешалами – старым потрепанным столбом-зонтиком, точно как у нас – обернулся и ждал, что же скажет старик; и он сказал:

– А ты ничего там не забыл, приятель?

И кивнул на собачьи кости и на змею.

Вот так я и поехал прочь.

На заднем сиденье моего старенького универсала лежали в тот день собачьи кости, пишущая машинка и ажурный костяк королевского аспида. Примерно на полпути я остановился. Я знал там одно место – небольшой крюк, можно нормально поспать в кровати, – но решил не заезжать. Вместо этого я лежал в машине со змеей у горла. Проваливаясь в сон, я думал о том, что доначальное – повсюду: потому что прежде и еще прежде многих и многих событий жил-был мальчик в этом сплошь-задний-двор-городишке, и он упал на колени, когда змея убила собаку, а собака убила змею… но обо всем этом я еще расскажу.

Нет, все, что вам сейчас нужно знать: домой я добрался на следующий день.

Приехал в город, на Арчер-стрит, где все началось и продолжалось – многими и разными путями. Спор о том, какого рожна мне было везти домой собаку и змею, рассосался несколько часов назад, и те, кому надлежало уйти, ушли, а те, кто должен был остаться, остались. Последним штрихом стала перепалка с Рори о грузе на заднем сиденье. С Рори, ни с кем иным! Он не хуже любого другого знает, кто мы, и что мы, и зачем:

Семья обветшалой трагедии.

Комиксовый «бабах!», внутри которого – пацаны, кровь и зверье.

Да мы созданы для таких реликвий.

В самый разгар препирательства Генри ухмыльнулся, Томми рассмеялся, и оба сказали: «Ну как всегда!» Четвертый из нас спал и спал все время, пока меня не было.

Что до моих девочек, то они, войдя в комнату, подивились костям и сказали:

– Папа, зачем ты их принес?

Потому что дебил.

Я поймал Рори на том, что он тоже так подумал, но вслух никогда бы не сказал этого при моих детях.

Что до Клаудии Данбар – урожденной Клаудии Киркби, – то она покачала головой и взяла меня за руку, и была довольна, настолько, черт меня возьми, довольна, что я опять мог сорваться. Не сомневаюсь, это потому что я был рад.

Рад.

Глупое вроде слово, но я пишу и рассказываю вам все это только потому, что именно таковы мы и есть. А я особенно, потому что я люблю эту нынешнюю кухню со всей ее великой и ужасной историей. И писать буду здесь. Уместно делать это здесь. Я рад слышать, как мои записки барабанят по странице.

Передо мной древняя пишмашинка.

Дальше, позади нее, – исцарапанная деревянная степь стола.

Там стоят разномастные солонка и перечница и лежит банда упрямых крошек от тостов. Свет из коридора желт, а здесь свет белый. Я сижу, думаю и стучу здесь. Колочу и колочу по клавишам. Писать всегда трудно, но легче, если есть что сказать.

Я расскажу вам о нашем брате.

Четвертом из ребят Данбаров по имени Клэй.

Все это случилось с ним.

И через него изменились мы все.

Часть первая. Города

Портрет убийцы в образе мужчины средних лет

Если до начала (в тексте, по крайней мере) были пишущая машинка, собака и змея, то уже в начале – одиннадцать лет назад – были Убийца, мул и Клэй. Однако даже в начале кто-то должен выйти первым, и в тот день это мог быть только Убийца. В конце концов, именно он заставил всё двинуться вперед, а мы все смотрели назад. Он сделал это своим появлением. Он пришел в шесть часов.

Вообще-то, момент был вполне подходящий: очередной волдырчатый февральский вечер, день испек бетон, солнце еще высокое и болезненное. За это пекло можно было держаться и от него зависеть, или, вернее, оно держало его. В истории всех убийц по всему свету этот был, несомненно, самым жалким: среднего роста, пять футов десять дюймов, семьдесят пять кило, нормальный вес.

Но не сомневайтесь – это был пустырь в пиджаке; согнутый, переломленный. Он наваливался на воздух, будто надеясь, что тот его прикончит, да только безуспешно: не сегодня, ведь довольно неожиданно оказалось, что сейчас – не тот момент, чтобы делать одолжения убийце.

Нет, сегодня он это чувствовал.

Чуял носом.

Он бессмертен.

Что, в общем, подводит черту.

Будьте уверены, Убийца неубиваем – именно в тот момент, когда ему лучше всего быть мертвым.

* * *

И вот, долго, не меньше десяти минут, он стоит на перекрестке у начала Арчер-стрит, ему легко оттого, что он наконец здесь, и панически страшно здесь быть. Улице, похоже, до него никакого дела: ее дыхание близко, но легко, его дымный привкус можно осязать. Машины скорее воткнуты, чем припаркованы, провода провисли под тяжестью безмолвных, горячих и встревоженных голубей. А вокруг город карабкается вверх и окликает:

«С возвращением, Убийца».

Такой ласковый голос совсем рядом.

Тебе здесь предстоят определенные сложности, я бы сказал… Строго говоря, «сложности» – это и близко не передает сути. Ты в ужасной беде.

И он это знает.

И скоро зной подступает ближе.

Арчер-стрит готовится взяться за дело, почти потирает руки, и Убийца уже почти горит. Он чувствует, как разгорается пламя где-то под пиджаком, и тут приходят вопросы.

Сможет ли он проделать оставшийся путь и завершить начатое?

Готов ли увидеть, чем это обернется?

Еще секунду он позволил себе роскошь – блаженство неподвижности, – затем проглотил слюну, провел ладонью по венцу своих терновых волос и с мрачной решимостью зашагал к дому номер восемнадцать.

Человек в пылающей одежде.

Конечно, шагал он в тот день в дом пяти братьев.

К нам, пацанам Данбарам.

По старшинству: я, Рори, Генри, Клэйтон, Томас.

Мы больше не будем прежними.

Справедливости ради, и он тоже – и чтобы вы хоть примерно себе представляли, к чему сейчас приближается Убийца, нужно рассказать, какими мы были.

Многие считали нас шпаной.

Дикарями.

В целом, они были правы.

Мать у нас умерла.

Отец сбежал.

Мы бранились как каторжники, дрались как самцы в гон и изо всех сил старались надрать друг друга в бильярд, в настольный теннис (всегда это был стол из третьих-четвертых рук, нередко поставленный прямо на травяные кочки заднего двора), в «Монополию», в дартс, в амфут, в карты – во все, что только было в нашем распоряжении.

У нас было пианино, на котором никто не играл.

Телик у нас отбывал пожизненное.

Диван – двадцатку.

Иногда звонил телефон, и один из нас выходил за порог, сбегал с крыльца и трусил к соседнему дому: это всегда звонила старушка миссис Чилман – купила бутылку томатного соуса и не может отвернуть треклятую крышку. Затем тот, кто уходил, возвращался, отпущенная входная дверь громко хлопала за ним, и жизнь текла дальше.

Да, для нас пятерых жизнь текла непрерывно.

Это мы вколачивали друг в друга и выбивали друг из друга, особенно когда все складывалось точно как надо или совершенно вкось. Она текла, когда мы выходили под вечер на Арчер-стрит. И шли гулять в город. Башни, улицы. Встревоженные деревья. Выхватывали обрывки громких разговоров, доносившихся из пабов, домов и квартир, полностью уверенные, что все здесь наше. Мы едва ли не всерьез думали все это собрать и унести домой под мышками. И не важно, что наутро, проснувшись, мы увидим, что все опять ушло, разбежалось, все эти здания и яркий свет.

А, и еще одно.

Наверное, самое важное.

В коротком списке бесполезных домашних животных мы были, насколько нам, в конце концов, стало известно, единственными, кто держал мула.

И какой это был мул!

Животное, о котором идет речь, звалось Ахиллес, и повесть о том, как он оказался на нашем городском дворе посреди одного из конных кварталов мегаполиса, – это долгая эпическая песнь. С одной стороны, там действуют заброшенные конюшни и тренировочные дорожки позади нашего дома, устаревшее муниципальное постановление и грустный старик толстяк, писавший с ошибками. С другой – наша покойная мать, наш беглый отец и наш младшенький, Томми Данбар.

И в тот момент даже не всех в доме спросили: появление мула вызвало препирательства. После как минимум одного жаркого спора с Рори…

(– Эй, Томми, что у нас творится?

– Что?

– В смысле: «Что?», ты угораешь? Там во дворе осел!

– Не осел, это мул.

– Да какая разница?

– Осел – это осел, а мул – это помесь ос..

– Мне насрать, хоть он на четверть лошадь, скрещенная с драным шетландским пони! Что он делает у нашего сушильного столба?

– Он ест траву.

– Это я сам вижу!)

…мы все же как-то договорились его оставить.

Или, если точнее, мул у нас остался.

Как и с большинством других животных Томми, с Ахиллесом возникли кое-какие трудности. Самая большая заключалась в том, что у мула были свои запросы: москитной сетки на черном входе у нас давно не было, и мул завел обычай проходить в дом, если дверь оставляли приоткрытой или тем более распахнутой. Такое случалось не реже чем раз в неделю, и не реже чем раз в неделю у меня падало забрало. Начиналось примерно так:

– Гос-споди Исусе!!!

В то время я яростно божился, характерно разрывая пополам «Гос-споди» и сильно ударяя на «ИсУсе».

– Я же вам, уродам, не раз и не два говорил, тыщу раз, блин, говорил! Запирайте заднюю дверь!

И понеслась.

Что вновь возвращает нас к Убийце: откуда он вообще мог знать?

Он мог предположить, что, когда придет, никого из нас не будет дома.

И, значит, догадывался, что придется решать: попробовать старый ключ или дожидаться на крыльце – чтобы задать свой единственный вопрос, предложить, что задумал.

Конечно, он готовился и даже, наверное, был бы рад издевкам и глумлению.

Но человеческим.

А тут такое.

Боль от этого небольшого дома, наскок тишины.

И этот взломщик, воришка на копытах.

Примерно в четверть седьмого он шел, шаг за шагом, по Арчер-стрит, и тягловая скотина моргнула.

Вот так оно и получилось.

Глаза, взгляд которых встретил Убийцу внутри, были глазами Ахиллеса, а с Ахиллесом шутки плохи. Он стоял на кухне в нескольких шагах от задней двери, перед холодильником, с обычной для себя «чего вылупился?» миной на длинной несимметричной морде. Раздувал ноздри и даже что-то пожевывал. Невозмутимый. Уверенный в себе. Когда он приглядывал за пивом, то справлялся совсем неплохо.

Ну?

До сего момента всю беседу как будто вел Ахиллес.

Сначала город, теперь мул.

Теоретически это можно было как-то, хотя бы приблизительно, объяснить. Если кто-то из семейства лошадиных и мог объявиться в городе, то, пожалуй, именно тут: конюшни, дорожка, далекие голоса комментаторов.

Но мул?

Потрясение было неописуемым, а обстановка ничуть не располагала.

У кухни были свои климат и география.

Ненастные стены.

Пересохший пол.

Береговая линия грязных тарелок, протянувшихся к раковине.

И потом – зной, зной.

От этой кошмарной, тяжкой духоты на мгновение ослабла даже воинственная бдительность мула. В доме было хуже, чем на улице: достижение, какими не пренебрегают.

Но Ахиллес вскоре вернулся к своей миссии, а может, Убийца потерял столько влаги, что уже галлюцинировал? Из всех кухонь мира! У него мелькнула мысль потереть глаза кулаками, чтобы настроить картинку, но это бы не помогло.

Мул был на самом деле.

Не сомневайся, эта тварь – серый, пятнистый, рыжий, соловый, соломенногривый, с удивленными глазами, с мясистыми ноздрями, невесть откуда взявшийся ублюдок-мул – стоит непоколебимо на растрескавшемся полу победителем и доказывает с непреложной ясностью следующее.

Убийца, конечно, должен делать много всякого, но никогда, ни при каких обстоятельствах, не должен возвращаться домой.

Разминка путь Клэя

На другом конце города, когда Убийца встретился с мулом, находился Клэй, и Клэй разминался. Правду сказать, Клэй разминался постоянно. В тот момент он бегал в старом многоквартирном доме: под ногами – лестничный марш, на закорках – другой пацан, а в груди – грозовая туча. Короткие темные волосы приглажены, в глазах – огонь.

Рядом, справа, бежал другой паренек – светловолосый, годом старше, – стараясь не отстать, но при этом подталкивая. А слева мчалась со всех ног бордер-колли, и вместе получалось, что Генри и Клэй, Томми и Рози заняты тем, чем бывают заняты всегда.

Один болтает.

Один тренируется.

Один цепляется за жизнь.

И даже собака выкладывается полностью.

Для такой тренировки требовался ключ, и они платили другу, который устраивал им проход в здание. Десятка за бетонную глыбу с начинкой. Неплохо. Бегут.

– Ты несчастный кусок говна, – говорит Генри (делец и союзник) Клэю под локоть.

Пыхтя по лестнице, он подскакивает и смеется. Улыбка, не удержавшись, слетает с лица; он ловит ее в ладонь. В такие минуты Генри общается с Клэем набором испытанных и проверенных оскорблений.

– Ты ноль, – говорит он. – Тюфячина.

Ему неприятно, но приходится продолжать:

– Хлипкий, как яйцо всмятку, пацан. Прям тошно глядеть на такой бег.

А скоро наблюдается и другая традиция. Младшенький Томми, собиратель животных, теряет кед.

– Блин, Томми, кажется, я тебе говорил завязывать шнурки как следует. Давай, Клэй, не смеши меня, не хлюзди. Как насчет чуток подвигать булками?

Они поднялись до седьмого этажа, где Клэй свалил Томми в сторону и поймал в захват говоруна справа. Они грохнулись на затхлые плитки пола, Клэй – почти улыбаясь, двое других – смеясь, и все – стряхивая пот. После короткой борьбы Клэй поймал шею Генри в зажим. Поднял его на ноги и провез разок вокруг себя.

– Тебе срочно надо в душ, чувак.

Генри в своем репертуаре.

Мы всегда говорили: чтобы прикончить Генри, надо дважды укокошить его язык.

– Воняешь – кошмар что такое.

Клэй чувствовал жилу в руке, выворачивавшей больно умную шею Генри.

Решив вмешаться, Томми, давно и успешно тринадцатилетний, запрыгнул на них с разбегу, и все трое опять оказались на полу: руки, ноги, мальчишки и лестничная клетка. Вокруг скакала Рози: хвост трубой, грудь вперед. Черные ноги. Белые лапы. Рози лаяла, но свалка продолжалась.

После всего они лежали на спине; окно на верхней площадке лестницы, мутный свет и распираемые дыханием ребра. Воздух был тяжек. Тоннами, грудами ложились выдохи. Генри жадно хватал его ртом, но его язык оставался верен себе:

– Томми, мелкий засранец.

Тот глянул на него и улыбнулся.

– Мне кажется, ты мне жизнь спас, чувак.

– Спасибо.

– Да не, тебе спасибо.

Генри мотнул головой на Клэя, который уже приподнялся на локте. Вторую руку он держал в кармане.

– Вообще не понимаю, зачем мы терпим этого психа.

– Я тоже.

Но они понимали.

Прежде всего, он был Данбар, а потом с Клэем тебе хотелось знать.

Что это все-таки такое?

Что такое стоило знать о Клэйтоне, нашем брате?

Вопросы тянулись за ним много лет.

Например, почему он улыбается, но никогда не смеется?

Почему дерется, но никогда не ради победы?

Почему ему так нравится сидеть на крыше?

Почему бежит не ради удовлетворения, но ради дискомфорта – будто ищет двери в боль и страдание и всегда с этим мирится?

Ни один из этих вопросов, однако, не был ему особенно по нраву.

Это были разминочные вопросы.

Не более того.

Полежав на спине, они еще трижды взбегали наверх, и Рози на бегу подобрала потерянный кед.

– Слышь, Томми.

– Ну?

– Следующий раз завязывай крепче, понял?

– Конечно, Генри.

– Двойным узлом – или я тебя пополам перережу.

– Ладно, Генри.

Внизу Генри хлопнул его по плечу – и они взбежали по лестнице и спустились в лифте. (В чьем-то понимании мухлеж, но на самом деле намного труднее: сокращает время отдыха). Завершив последний подъем, Генри, Томми и Рози опять поехали вниз, но Клэй спустился пешком. Вышли, направились к машине Генри, похожей на лежащую на дороге чугунную плиту. Там повторилась привычная история:

– Рози, ну-ка вали с моего места.

Она сидела за рулем, уши – идеальные треугольники. Такой вид, будто сейчас возьмется ловить любимую станцию на радио.

– Ну-ка, Томми, выкини ее отсюда, удружи нам.

– Иди сюда, красотка, хорош дурить.

Генри сунул руку в карман.

Полная горсть монет.

– Клэй, держи, встречаемся там.

Двое ребят едут, третий бежит.

Крик в окно:

– Эй, Клэй!

Он наподдал. Не оборачивается, но слышит каждое слово. Каждый раз – все та же песня.

– Купи ромашек, если успеешь, ее любимые, помнишь?

Как будто он не знает.

Машина удаляется, мигнув поворотниками.

– Да смотри торгуйся!

Клэй ускоряет бег.

Начинает подъем на холм.

А сначала тренировал его я, потом – Рори, и если я применял классический метод простодушной добросовестности, то Рори прессовал, хотя и не ломал. Что же до Генри, то тот разработал систему – он занимался за деньги, но еще и потому, что ему нравилось: скоро мы увидим подтверждение этого.

На первых порах все было незатейливо, но тупо.

Мы говорили ему, что делать.

Он выполнял.

Мы могли его гнобить.

Он все сносил.

Генри мог выставить его из машины, потому что видел своих приятелей, шагающих домой под дождем, – и Клэй выходил и послушно трусил вдоль дороги. А потом, когда они проезжали мимо и кричали из окна машины «Хорош сачковать!», он прибавлял ходу. Томми, зверски терзаемый совестью, смотрел на него сквозь заднее стекло, и Клэй не отводил взгляда, пока машина не скрывалась из виду. Перекошенная стрижка за стеклом становилась меньше и меньше; и так оно все и шло.

Могло казаться, что мы его тренируем.

На самом же деле и близко не было.

Со временем слова значили все меньше, а методика все больше. Мы все знали, чего он хочет, но как он собирается этим распорядиться, не догадывались.

За каким дьяволом Клэй Данбар тренировался?

В шесть тридцать, с тюльпанами у ног, он перегнулся через кладбищенскую стену. Милое место и воздушное: Клэю там нравилось. Он глядел на солнце, пасшееся между небоскребами.

Города.

Этот город.

Там, внизу, машины сбивались в стада. Сменяли друг друга огни светофоров. Убийца пришел.

– Прошу прощения?

Никакой реакции. Он крепче ухватился за ограду.

– Молодой человек?

Оглянувшись, он увидел старушку, которая указывала на него, посасывая губы.

Должно быть, вкусные.

– Вы не против?

У нее был размытый взгляд, на ней были поношенное платье и чулки. Казалось, зной ей нипочем.

– Можно попросить у вас один цветочек?

Клэй заглянул в глубокую морщину, длинную борозду над ее глазами. Протянул тюльпан.

– Благодарю, благодарю, молодой человек. Для моего Уильяма.

Клэй кивнул и следом за ней прошел в кладбищенские ворота: двинулся вдоль могил. Добравшись до нужной, он присел на колено, потом постоял, сложил на груди руки и посмотрел на предзакатное солнце. Он не мог бы сказать, сколько времени прошло, прежде чем по бокам возникли Генри и Томми, а у памятника – высунувшая язык Рози. Ребята стояли, ссутулившись, но не обмякнув, и держали руки в карманах. Если бы у собаки были карманы, не сомневаюсь, она тоже сунула бы туда лапы. Все их внимание было сосредоточено на могильной плите и увядавших на глазах цветах, которые положили перед ней.

– Ромашек нет?

Клэй отвел глаза.

Генри пожал плечами.

– Ну, Томми.

– Что?

– Отдай, его очередь.

Клэй вытянул руку. Он знал, что делать.

Он взял флакон со спреем, брызнул на металлическую табличку. Затем ему подали рукав от серой футболки, и он как следует потер и отполировал памятник.

– Пропустил кусок.

– Где?

– Томми, ты слепой? Вон, в углу, смотри. Глаз нету?

Клэй послушал их перепалку, потом еще поводил тряпкой по кругу; рукав стал черным: грязные губы города. Все трое мальчишек были в майках и потрепанных шортах. Все трое сжали зубы. Генри подмигнул Томми.

– Молодчина, Клэй, а теперь пора в путь, а? Неохота опоздать на главное событие.

Томми с собакой двинулись первыми, как всегда.

Затем Клэй.

Догнав их, Генри заметил:

– На нормальном кладбище и соседи норм.

Что и говорить, гнать пургу он мог бесконечно.

Томми сказал:

– Терпеть не могу сюда ходить, ты же знаешь, да?

А Клэй?

Клэй – всегдашний тихоня, улыбака – только обернулся напоследок и еще раз бросил взгляд на залитое солнцем поле статуй, крестов и могильных плит.

Они выглядели как кубки за второе место. Все до единого.

Дикари

Тем временем на Арчер-стрит ситуация на кухне зашла в тупик.

Убийца медленно попятился за дверь, в комнаты. Тишина в доме устрашала – бескрайнее море, где совесть терзала его и топила, – и вместе с тем оказывалась фальшивой. Урчал холодильник, дышал мул, к тому же в доме обнаружились и другие животные. Вот сейчас, отступив в коридор, Убийца почувствовал рядом с собой какое-то движение. Не шел ли кто-то по его следу?

Какое там.

Нет, звери не представляли совершенно никакой угрозы: больше всего его пугали двое старших нас.

Я, ответственный, – уже давно кормилец семьи.

И Рори, несокрушимый, – человек-гиря.

Примерно в шесть тридцать Рори стоял на другой стороне улицы, привалившись к столбу, улыбался криво и растерянно, улыбался лишь в шутку; мир был пакостным, и Рори таким же. После недолгого поиска он снял с губ длинный женский волос. Кто бы она ни была, где бы ни находилась, в мыслях Рори девушка сейчас лежала, раздвинув ноги. Девушка, о которой мы не узнаем, которую не увидим.

А минутой раньше он столкнулся с девушкой, которую мы знаем, с девушкой по имени Кэри Новак. Прямо возле ее дома.

Она пахла лошадьми и приветственно окликнула его.

Спрыгивая со старого велосипеда.

У Кэри были густо-зеленые глаза и каштановые волосы – километрами спадавшие по спине, – и она передала ему сообщение для Клэя. Оно касалось книги: одной из трех, важных для всего.

– Скажи ему, что мне по-прежнему нравится Буонаротти, ладно?

Рори растерялся, но не шелохнулся. Только губы зашевелились:

– Борна… кто?

Девчонка рассмеялась, направляясь к гаражу.

– Просто передай, ладно?

Но потом сжалилась, обернулась на ходу, такая веснушчаторукая и уверенная. В ней была какая-то особая щедрость – зноя, пота и жизни.

– Ну, знаешь, – сказала она, – Микеланджело?

– Чего?

Рори еще больше запутался. Чокнутая, подумал он. Милашка, но совершенно чокнутая. Кого чешет этот Микеланджело?

Но тем не менее сообщение застряло в голове.

Нашел столб, передохнул у него, затем перешел дорогу, домой.

Рори хотелось чутка подкрепиться.

А я, я был недалеко, ехал, полз в пробке.

Вокруг, впереди, позади, выстроились тысячи машин, устремлявшихся к разным домам. Упорная волна зноя наваливалась через окно моего универсала (того, на котором я езжу до сих пор), и бесконечно тянулась кавалькада рекламных щитов, магазинных витрин и порциями движущихся пешеходов. С каждой подвижкой город вламывался в салон, но в нем оставался и привычный запах дерева, шерсти и лака.

Я высунул руку за окно.

Тело ощущалось как деревянная колода.

Ладони у меня были липкими от клея и скипидара, и мне хотелось одного: скорее попасть домой. Принять душ, сварганить ужин и, может, почитать или посмотреть старый фильм.

Ведь не так много и хотел, правда?

Доехать до дому и отдохнуть?

А вот и выкуси.

Бернборо

На такие дни у Генри были свои правила.

Во-первых, обязательно пиво.

Во-вторых, холодное.

По этой причине он оставил Томми, Клэя и Рози на кладбище, с уговором позже забрать их в Бернборо-праке.

(Бернборо-парк, для тех, кто не знает наш район, – это заброшенный стадион. Тогда там были рассыпающиеся трибуны и удобная парковка, компенсировавшая разбитые стекла. И у Клэя это было место самых жестких тренировок.)

Впрочем, прежде чем сесть в машину, Генри счел нужным дать Томми еще несколько последних инструкций. Рози тоже слушала:

– Если я припоздаю, скажи им попридержать коней, ладно?

– Ясно, Генри.

– И скажи им, чтобы бабки готовили сразу.

– Ясно, Генри.

– У тебя не заело это «ЯсноГенри», а, Томми?

– Не заело.

– Давай продолжи в том же духе, и я тебе всыплю, прямо при нем. Хочешь?

– Нет, Генри, спасибо.

– И я тебя понимаю, пацан.

Быстрая улыбка – движение озорного, хорошо тренированного ума. Генри шлепнул Томми по уху, ласково, но ловко, затем схватил Клэя.

– А ты – будь другом…

Он сжал его лицо ладонями.

– Не пропусти тех двух уродов.

В облаке пыли, взметенной колесами, Рози смотрела на Томми.

Томми смотрел на Клэя.

Клэй не смотрел ни на кого.

Он сунул руку в карман; в тот момент он всей душой хотел снова пуститься бегом, но с городом, распахнутым перед ними, и с кладбищем за их спинами. Он сделал два шага к Рози и подхватил ее под мышку.

Он выпрямился, и собака заулыбалась.

Ее глаза были пшеница и золото.

Она рассмеялась миру внизу.

Они оказались на Энтрити-авеню, только поднялись на высокий холм – и тут Клэй пустил Рози на землю. По гнилым стручкам плюмерии они протопали на Посейдон-роуд: главное место конных кварталов. Ржавая миля магазинов.

И если Томми тянуло в зоомагазин, Клэя влекли другие места: ее улицы, ее памятники.

Лонро, думал он.

Боббиз-лейн.

Мощенная булыжником Питер-Пен-сквер.

У нее каштановые волосы и густо-зеленые глаза, и она ученица Энниса Макэндрю. Ее любимый конь носит кличку Матадор. Ее любимыми скачками всегда были Кокс Плейт. Любимый победитель этих скачек – могучий Кингстон-Таун, добрых тридцать лет назад. (Все лучшее случается до нашего рождения.)

Книга, которую она читает, – «Каменотес».

Одна из трех, важных для всего.

На знойной Посейдон-роуд братья с собакой свернули на восток, и вскоре надвинулось: стадион.

И вот они уже идут на фоне его ограды, и вот сквозь дыру пробираются внутрь.

На беговой дорожке, под солнцем, они ждут.

Через несколько минут появляется привычная компания – малолетние стервятники на останках стадиона: дорожки затопил бурьян. Красный тартан слезает лоскутами. На поле выросли настоящие джунгли.

– Смотри.

Томми указал рукой.

Стекалось все больше мальчишек, со всех сторон высшего подросткового великолепия. Даже издалека можно было увидеть их пригоревшие на солнце улыбки и пересчитать их уличные шрамы. А еще почувствовать запах: запах вечных полумужичков.

Стоя на внешней дорожке, Клэй наблюдал за ними. Потягивающие из бутылок, чешущие под мышками. Швыряющие пустую посуду. Некоторые пинали проплешины на дорожке – наконец, довольно скоро, он увидел все, что нужно.

Потрепав Томми по плечу, он двинулся к навесу трибун.

Их тень поглотила его.

Попался грекам

К смущению и утешению Убийцы, в гостиной обнаружились остальные – те, кого мы частенько называли бандой Томминых идиотских питомцев. А ведь еще, конечно, имена. Кто-то назвал бы их величественными, кто-то, опять же, комичными. Первой Убийца увидел золотую рыбку.

Боковым зрением он заметил у окна аквариум на подставке и, повернувшись, разглядел рыбку, бросавшуюся вперед и откатывающуюся назад, таранившую лбом стеклянную стену.

Ее чешуя – словно оперенье. Хвост – золотая лопасть.

АГАМЕМНОН.

На полуотсохшей наклейке у днища это объявляла надпись зеленым маркером, сделанная неровным мальчишечьим почерком. Это имя Убийце было знакомо.

Затем на истертом диване спящий между пультом от телевизора и грязным носком обнаружился здоровенный серый зверюга-кот: полосатый, с гигантскими черными лапами и восклицательным знаком хвоста, он носил кличку Гектор.

Во многих смыслах этот Гектор был самым презренным животным в доме; и сегодня, даже в такой зной, он спал, свернувшись, будто жирное косматое C, это если не считать хвоста, воткнутого в него будто шерстистый меч. Когда кот менял положение, шерсть летела с него тучами, но он спал, ничуть не уменьшаясь и мурча. Довольно было кому-то пройти мимо, чтобы он включил мотор. Хоть и Убийце. Гектор никогда не отличался особой разборчивостью.

Наконец, длинная просторная птичья клетка на книжном шкафу.

В ней, выжидая, сидел голубь, торжественно серьезный, но довольный.

Дверца клетки стояла нараспашку.

Раз-другой голубь прошелся по клетке, и его сизая голова каждый раз едва заметно, с идеальной синхронностью кивала. Именно так птица занимала себя каждый божий день, дожидаясь возможности усесться на Томми.

Мы называли его Телли.

Или Ти.

Но никогда, ни по какому случаю, не его полным возмутительным именем – Телемах.

Боже, как мы злились на Томми за эти клички.

Единственное, почему это сошло, – мы все понимали: этот малый знал, что делает.

Сделав несколько шагов, Убийца огляделся.

Вот, похоже, и вся компания: один кот, один птиц, одна золотая рыбка, один убийца.

И, конечно, мул на кухне.

Вполне безобидное сборище.

В странноватом свете, в нависшем зное, среди других предметов в гостиной – подержанный и побитый ноутбук, заляпанные кофе подлокотники дивана, стопки учебников на полу – Убийца чувствовал его присутствие, прямо за своей спиной. Этой вещи оставалось разве что крикнуть: «Бу-у!»

Пианино.

Пианино.

Господи, думал он, пианино.

Деревянное, ореховое, прямое, оно стояло в углу с закрытым ртом и океаном пыли на крышке.

Замкнутое и спокойное, ощутимо грустное.

Пианино, и всё.

Если вы думаете, что в нем не было ничего особенного, не спешите, потому что левая нога Убийцы задрожала. А сердце стиснула такая боль, что он совсем было ринулся прочь через парадную дверь.

Ну и наступило время для первых шагов на крыльце.

* * *

Был ключ, была дверь, был Рори – и ни секунды, чтобы приготовиться. Любые слова, которые Убийца мог произнести, испарились из его гортани, да и воздуха-то в ней тоже осталось немного. Только вкус колотящегося сердца. И он лишь мельком увидел парня, потому что тот в один миг просквозил по коридору. Великим стыдом стало, что Убийца не понял, кто это был.

Рори или я?

Генри или Клэй?

Конечно, не Томми. Слишком большой.

Все, что он успел ухватить, это движущаяся фигура, а затем радостный рев с кухни:

– Ахиллес, ну ты и наглое рыло!

Хлопнула дверца холодильника, и тут встрепенулся Гектор. Он с глухим стуком спрыгнул на пол и потянул задние лапы в той самой тряской кошачьей манере. И вступил на кухню с другого конца. Голос тут же поменялся:

– Тебе какого хера тут надо, Гектор, жирный мешок с дерьмом? Опять ко мне в кровать запрыгнешь сегодня – и конец, клянусь.

Шелест хлебных пакетов, открывание банок. И снова смех:

– Эй, Ахиллес, старина?

Разумеется, он не стал его выпроваживать. Пусть Томми парится, решил он. Или еще лучше, решил, что на мула надо наткнуться мне. Вот это будет огонь. Так оно и вышло.

И столь же быстро, как ворвался, Рори еще разок промелькнул в коридоре, хлопнул входной дверью – и был таков.

Как вы можете вообразить, от такого Убийца оправился не сразу.

Сколько-то сердечных толчков, сколько-то вдохов.

Его голова поникла, мысли возносили хвалу.

Золотая рыбка бодала аквариум.

Голубь разглядывал его, затем промаршировал из конца в конец клетки, будто генерал, а вскоре вернулся и Гектор – вошел в гостиную и сел, будто в зрительном зале. Убийца определенно слышал собственный пульс – его гул, его шипение. Он чувствовал его у себя в запястьях.

Если что и было ему ясно, так это одно.

Нужно сесть.

И он быстро нашел себе прибежище на диване.

Кот облизнул морду и бросился.

Оглянувшись, Убийца увидел Гектора в момент прыжка – плотный серый ком шерсти и полосок – среагировал и поймал. По крайней мере, на мгновение, задумался: погладить или нет? Но Гектору было все равно – он мурчал на весь дом, прямо на коленях Убийцы. Он даже выпустил от удовольствия когти и кромсал Убийце бедро. И тут пришел кто-то еще.

В это было почти невозможно поверить.

Это они.

Это они.

Мальчики идут, а я здесь сижу, придавленный самым тяжелым в истории человечества домашним котом. Его как будто придавило наковальней, но при этом еще и мурчащей.

На сей раз это оказался Генри, убирающий челку с глаз и деловито направляющийся на кухню. Он был не так весел, но спешил, точно, не меньше Рори:

– Да, молодчина, Ахиллес, не забуду. Представляю, как Мэтью вечером взбесится.

Еще бы!

Генри полез в холодильник и на сей раз продемонстрировал кое-какие манеры:

– Друг, ты не мог бы чуток убрать башку, а? Бла-адарю.

Он позвякивал пивными банками, доставая их и закидывая в холодильник, – и вскоре снова вышел за порог, торопясь в Бернборо-парк, а Убийца снова остался.

Что происходит в этом доме? Неужели никто не почует убийцу?

Нет, так просто не обойдется, и вот он обдумывает – на сей раз поверженный на диване в состояние природной невидимости. Он застрял где-то между ее утешительной милостью и ее постыдным бессилием – и сидел, бесхитростный и спокойный. Вокруг него в вечернем свете вихрился циклон кошачьей шерсти. Золотая рыбка вновь пошла войной на стекло, а голубь пустился рысью.

Сзади за ним наблюдало пианино.

Человек-гиря

В Бернборо-парке, собрались наконец все, жали руки, смеялись. Кайфовали. Пили, как то свойственно подросткам, со всей жадностью и открытостью. Окликали «Эй!» и «Алё!», спрашивали «Где ты пропадал, блин, падла пьяная?» Сами об этом не подозревая, они были виртуозами аллитерации.

Едва Генри выбрался из машины, первым делом он удостоверился, что Клэй уже в подтрибунной раздевалке. Там он встретит сегодняшнюю команду: шестерых пацанов, все ждут его, а потом будет вот что.

Они выйдут из тоннеля.

Каждый из шестерых займет позицию где-то на четырехсотметровой дорожке.

Трое – на отметке в сто метров.

Двое – на двухстах.

И один – где-то между тремястами и финишем.

Наконец, самое важное: каждый из шестерых будет изо всех сил мешать Клэю пробежать этот единственный круг. Но это легче сказать, чем сделать.

Что до толпы зрителей, то они угадывают исход. Каждый называет какое-то время, и тут уже начинается работа Генри. Он с большой охотой принимает ставки. Кусок мела в руке, старинный секундомер на шее – и он готов.

* * *

Сегодня несколько человек подступили к нему сразу же, у подножия трибун. Многие из них для Генри даже не были реальными людьми – просто прозвища с пристегнутыми к ним пацанами. Ну а мы всех их, кроме двоих, увидим здесь и тут же бросим, они навсегда останутся такими балбесами. И это, если подумать, в общем, милость.

– Ну, Генри? – подскочил к нему Короста.

Парня с таким прозвищем можно только пожалеть: он весь был испещрен струпьями разных форм, размеров и цветов. Вроде как он начал откалывать всякие дурацкие штуки на велике в восемь лет, да так и не унимался.

Генри почти уже пожалел его, но все же предпочел презрительно усмехнуться.

– Что «Ну»?

– Он выдохся?

– Не особо.

– Он уже сбегал по Сракиной лестнице?

На сей раз это Чохарь. Чарли Дрейтон.

– А в гору на кладбище?

– Он молодцом, не ссы, машина просто.

Генри потер руки в радостном волнении.

– Но у нас там тоже шестеро из лучших. Даже Старки.

– Старки! Эта сучара снова здесь, что ли? Ну, это накидывай, думаю, не меньше полминуты.

– Да ладно те, Рыба, Старки только языком. Клэй пролетит мимо, не заметив.

– Срак, сколько там этажей у вас, я забыл?

– Шесть, – ответил Генри. – И, кстати, ключик подзаржавел. Организуй нам новый, и я, может, даже позволю тебе ставить бесплатно.

Срака, курчавый, курчаволицый, облизнул курчавые губы.

– Ну? Серьезно?

– Ну ладно, может, за полцены.

– Эй, – вступил в разговор парень по прозвищу Дух. – А с какого это Сраке бесплатно ставить?

Генри оборвал его, пока и обрывать-то было нечего.

– Так уж вышло, Дух, бледный ты хуй, у Сраки есть кое-что для нас полезное: он полезный человек.

Шедший рядом Генри поучал:

– А вот ты, с другой стороны, бесполезный. Сечешь?

– Ладно, Генри, а если так?

Срака решил поторговаться.

– Можешь взять мой ключ, если примешь у меня три ставки на гратис.

– На гратис? С каких пор ты у нас, блин, француз?

– А по-моему, это не французы говорят гратис. Это, Генри, кажись, немцы.

Голос донесся со стороны; Генри обернулся.

– Ты, что ли, Жова, лохматка охеревшая? Ты в прошлый раз и по-английски-то не особо мог!

И к остальным:

– Только поглядите на этого чудилу!

Смех.

– Молодцом, Генри.

– И не думай, что «Молодцом, Генри» поможет тебе выпросить скидку.

– Эй, Генри…

Срака. Еще один заход.

– А что, если…

– Да боже ж мой!

Генри яростно закричал, но это была притворная ярость, не настоящая. В свои семнадцать он изведал большую часть того, что может обрушить на человека жизнь в шкуре одного из Данбаров, и неизменно улыбался, каково бы ни пришлось. А еще он пристрастился к этим средам на Бернборо и к мальчишкам, глазевшим с забора. Ему нравилось, что у них они – главное событие середины недели, а для Клэя – лишняя тренировка.

– Ну что, сукины дети, кто первый? Десятку на базу или пошел на хер!

Он вспрыгнул на щелястую скамью.

Тут посыпались ставки, кто сколько: от 2:17, 3:46, потом гулкое 2:32. Обломком зеленого мелка Генри записывал время и имена на бетоне прямо под ногами; рядом со ставками прошлых недель.

– Ну ладно, давай уже, Пакет, сколько можно.

Пакет, также известный как Вонг, или Курт Вонгдара, уже давно мучительно решал. Он мало к чему относился серьезно, но, похоже, ставки были одной из таких материй.

– Ладно, – вымолвил он. – Если там Старки, пусть будет, мать его, пять одиннадцать.

– Господи.

Генри улыбнулся, не поднимаясь с корточек.

– И помните, парни, никаких передумываний, и таблицу не трогать.

Он что-то заметил.

Кого-то.

Дома, на кухне, они разминулись лишь на несколько минут, но теперь он его видел – четко и без всякого сомнения: волосы как темная ржавчина, и глаза как свалка металлолома, жует резинку. Генри просиял.

– Что такое?

Общее недоумение, хор:

– Что там? Что за…

И Генри мотнул, указывая, головой, в тот самый миг, когда среди меловых строчек упало слово:

– Джентльмены…

На какой-то миг у всех на лицах проступило «Ох ты, черт!», что стало бесценным зрелищем, а через секунду все кинулись хлопотать.

Срочно менять ставки.

Сигнальный дым

Ну что ж, значит, так тому и быть.

С него хватит.

Мрачный, виноватый, пристыженный, Убийца принял решение; мы можем его ненавидеть, но не можем игнорировать. Вместе с тем его следующий шаг уже напоминал знак вежливости – раз уж он проник в дом без разрешения, предупредить нас он был просто обязан.

Он переложил Гектора со своих колен. Подошел к пианино.

Он не стал поднимать крышку клавиатуры (у него нипочем не хватило бы духу), а открыл инструмент сверху, но то, что он нашел внутри, было, наверное, еще хуже – там, на струнах, лежали две книги в антрацитовых обложках и старое синее шерстяное платье. В кармане платья – пуговица от него, и то, за чем Убийца туда полез: пачка сигарет.

Он медленно вынул ее.

И сложился вдвое.

Ему стоило труда подняться и распрямиться.

Стоило труда закрыть пианино и перейти на кухню. Из ящика со столовыми приборами он выудил зажигалку и стал перед Ахиллесом.

– Провались оно!

Он впервые отважился открыть рот. Теперь он понял, что мул не собирается нападать, поэтому Убийца закурил и шагнул к раковине.

– Раз уж я тут, чего бы посуду не помыть.

Идиоты

Внутри стены раздевалки покрывали жалкие граффити – работы любителя, не вызывавшие ничего, кроме неловкости. Клэй сидел босиком, не замечая их. Перед ним Томми вычесывал из спутанной шерсти на животе Рози травинки, но вскоре собака перевернулась. Он осторожно взял в ладонь ее нос.

– Данбар.

Как и ожидалось, в раздевалке были еще шестеро мальчишек, каждый в собственном небольшом облаке настенной росписи. Пятеро болтали и шутили между собой. Шестой выделывался перед подружкой: хамоватый малый по прозвищу Старки.

– Эй, Данбар.

– Что?

– Да не ты, Томми, имбецил несчастный.

Клэй обернулся.

– На!

Старки швырнул моток малярного скотча, угодив Клэю прямо в грудь. Скотч упал на пол, Рози тотчас схватила его в пасть и не выпускала. Клэй смотрел, как она борется с рулоном, а Старки пустился разглагольствовать:

– Чтобы у тебя уж не было никаких оправданий, когда я тебя просто уделаю на дорожке. Ну и потом, у меня остались колоритные воспоминания, как ты мотал эту липкую херню, когда мы были помладше. Там полно битого стекла. Не хотелось бы, чтобы ты изранил свои прекрасные ножки.

– Ты сказал «колоритные»? – не поверил Томми.

– А что, раз гопник, так и слов не знает? Я еще сказал «имбецил», что идеально описывает таких, как ты.

Старки и его девице это явно пришлось по вкусу; Клэю девица поневоле нравилась. Он отметил ее помаду, ее мрачную усмешку. Еще ему нравилась бретелька лифчика, как та перекрутилась у нее на плече. Его не раздражало, как эти двое трогали друг друга и как бы обмазывали – ее промежность на бедре Старки, она оседлала его ногу. Это было любопытство, не больше того. Во-первых, она не Кэри Новак. Во-вторых, все это не имело к его личности никакого отношения. Для тех, снаружи, ребята в раздевалке были шестеренками чудесной шарманки: грязноватого развлечения. Для Клэя все они были товарищи, участники общего плана. Сильно ли они смогут его отметелить? До какой степени ему удастся уцелеть?

Клэй знает, что вот-вот им выходить на дорожку, и потому откидывается, закрывает глаза и представляет рядом с собой Кэри, тепло и сияние ее плеч. Веснушки на ее лице как булавочные уколы – такие глубокие и алые, но тоненькие – как график или, еще лучше, головоломка соедини-по-точкам для первоклассника. На коленях у нее – книга в светлой обложке, которую они читают вместе, с бронзовыми осыпающимися буквами: «Каменотес».

Ниже заглавия написано: «Все, что вы хотели знать о Микеланджело Буонаротти, – неиссякаемый карьер гения». Внутри, в самом начале – краешек отрезанной страницы, той, где были сведения об авторе. Закладка – недавний билетик на тотализатор:

Роял-Хеннесси, скачка 5

№ 2 Матадор

Только выигрыш: $1

Вскоре она поднимается и наклоняется к Клэю.

С любопытной, как всегда, улыбкой человека, ко всему обращенного лицом. Наклоняется ближе и приступает: прикасается нижней губой к его верхней, выставляя перед собой книжку.

– Тогда он и понял, что это и есть мир, а все сущее в нем – образ.

Цитируя любимое место, она касалась губами его губ – три раза, четыре, а вот и пять – и потом, чуть отстранившись:

– В субботу?

Кивок, потому что в субботу вечером, всего через три дня, они и правда встретятся на другом его любимом заброшенном стадионе. Который называется Окружность. Там, на поле, они лягут рядом. Прядь ее волос будет щекотать его час за часом. Но он так и не отведет волосы, не поправит.

– Клэй…

Она растворяется.

– Пора.

Но ему не хочется открывать глаза.

Тем временем парень с зубами, как у зайца, по кличке Хорек ждал снаружи, а Рори, как всегда – внутри. Всякий раз как он, по старой памяти, появлялся здесь, так все и шло.

Он прошагал по тоннелю и вошел в унылую раздевалку, и даже Старки перестал хвастать своей девушкой. Крепко прижав палец к губам, Рори встрепал Томми волосы, почти зло, и предстал перед Клэем. Он оглядел его, невозмутимо улыбаясь, своими бесценными глазами цвета битого железа.

– Эй, Клэй.

Но не смог удержаться.

– Все страдаешь херней, а?

И Клэй улыбнулся в ответ, пришлось.

Улыбнулся, но не поднял глаз.

– Готовы, парни?

Генри, с секундомером в руке, принес весть.

Клэй поднялся на ноги, Томми задал вопрос: все это было частью ритуала. Он небрежно показал Клэю на карман:

– Хочешь, я пока подержу у себя?

Клэй ответил, не сказав ни слова.

Ответ был всегда один.

Он даже не покачал головой.

Мгновением позже они оставили граффити за спиной.

Вышли из тоннеля.

Прорисовались на свету.

У выхода собралось приблизительно два десятка идиотов, примерно поровну по обеим сторонам, хлопая выходящим. Идиоты аплодируют идиотам – грандиозно. То, что это сборище умело лучше всего.

– Вперед, парни!

Доброжелательные выкрики. Плеск ладоней.

– Жми, Клэй! Газ до отказа, малыш!

Позади трибун не гас желтый свет.

– Не убей его, Рори!

– Вмажь ему покрепче, Стархер, сука страхолюдная!

Смех в толпе. Старки придержал шаг.

– Эй.

Он указал на кого-то пальцем и процитировал из кино:

– Пожалуй, потренируюсь сперва на тебе.

Он ничуть не возражал против «страхолюдной суки», но стерпеть «стархера» не мог. Обернувшись, Старки увидел, как его подруга смело лезет вверх по щелястым скамьям. Ей не было дела до всей этой шпаны: разумеется, и одного хватало с лихвой. Старки поволок дальше свой мощный корпус, догоняя остальных.

Они ненадолго задержались у старта, затем пацаны из раздевалки разбрелись по дорожке. В первой тройке были Селдом, Магуайр и Жестянка: двое проворных и сильных и третий – здоровенный кабан, чтобы его задавить.

Парой на метке 200 встанут Шварц и Старки, из которых один – безупречный джентльмен, а второй – настоящее животное. Со Шварцем, однако, имелась одна беда: абсолютный, непреклонный рыцарь, в состязании он будет громом и молнией. После – ослепительные улыбки и похлопывания по плечу. Но возле метательного сектора он шарахнет, как локомотив.

Игроки тоже пришли в движение.

Они потекли наверх, на последние ряды трибун, чтобы видеть и дальнюю часть круга.

Пацаны на дорожке готовились.

Стучали кулаками по квадрицепсам. Растягивались, шлепали себя по плечам.

На стометровой отметке мальчишки встали через дорожку друг от друга. Их окружало сияние, их ноги полыхали. На фоне заходящего солнца.

На двухстах Шварц катал голову от плеча к плечу. Светлые волосы, светлые брови, сосредоточенный взгляд. Рядом с ним Старки сплевывал на дорожку. Баки у него сальные и настороженные, торчат перпендикулярно щекам. Волосы как придверный коврик. И снова уставился вдаль, сплюнул.

– Эй, – окликнул Шварц, но Старки не отводил глаз от стометрового рубежа.

– Да в секунду докатит.

– И что?

И, наконец, последним на прямой, метрах в пятидесяти от финиша, стоял Рори, беспечный, будто у подобного занятия есть собственная логика: и все именно так и должно идти.

Платок факира

Наконец, рокот мотора: хлопок дверцы как щелчок степлера.

Он пытался разогнать дым ладонью, но пульс Убийцы колотился немного сильнее, особенно чувствительно – в шее. Он запаниковал и уже готов был просить Ахиллеса пожелать ему удачи, но теперь уже мул и сам казался беззащитным: фыркнул и стукнул копытом.

Шаги на крыльце. В скважину вошел ключ и провернулся. Я моментально учуял дым.

На пороге с моих губ безмолвно посыпался длинный список проклятий. Бесконечная, как платок факира, леска изумления и ужаса, а за ней еще многие мили нерешительности и пара бескровных рук. Что я делаю? Чем я, черт побери, занят?

Сколько я здесь простоял?

Сколько раз я думал развернуться и выйти?

На кухне (как я узнал много позже) Убийца тихо поднялся на ноги.

Вдохнул зной. Благодарно посмотрел на мула.

Не вздумай теперь меня покинуть.

Улыбака

– Три… два… один… пошел!

Щелчок секундомера, и Клэй взял старт.

В последнее время они только так и делали: Генри нравилось, как в телике стартуют горнолыжники вниз со склона, и здесь он внедрил похожий метод.

Как всегда, к началу отсчета Клэй еще был не у черты. Бесстрастный, с каменным лицом, босые ноги в отличном тонусе. На «пошел» они славно оттолкнулись от стартовой линии. И только начав бег, он ощутил пару кусающих и жгучих слезинок, набежавших под веки. И лишь в тот момент он сжал кулаки: вот теперь он готов, готов к этой бригаде идиотов, к этому восхитительно подростковому миру. Больше он никогда его не увидит и не станет вновь его частью.

Бурьян под ногами разлетался налево и направо, отскакивая с его пути. И даже дыхание, казалось, вылетало из его горла, чтобы только сбежать. Но на его лице по-прежнему не было никаких эмоций. Только две изогнутые слезные дорожки, сохнущие, пока он вбегает в поворот навстречу Селдому, Магуайру и Жестянке. Клэй знал, как их разрубить. Всего иного у него было по одному, по два, но локтей – тысяча.

– А ну.

Они деловито сомкнулись.

Они заступили ему путь на четвертой дорожке, с тошнотворным потом, с запястьями, а его колени и бедра все бежали, наискось в воздухе. Разгон, однако, помог. Правая рука Клэя врылась в резину, затем колено, и он перебросил Магуайра через спину; тот заслонил лицо Селдома. Через мгновение Клэй увидел, что бедняга вот-вот разрыдается, и уложил, впечатал его рядом.

Тут уж со слоновьим топотом подскочил шарообразный Брайан «Жестянка» Белл – носивший еще второе прозвище – Мистер Пухлый. Кулак у горла, мясистая грудь прижалась сзади. Он прошептал горячо и хрипло: «Я тя уделал». Клэю не нравилось, когда ему так шепчут. И его особо не заботило это «уделал», и очень скоро Жестянка жалким мешком лежал в бурьяне. Мешком с кровоточащим ухом.

– Твою!..

Парень был таков.

Да, про Жестянку можно было забыть, но те двое вернулись на рубеж – один битый, второй целый: им не хватило. Клэй поднажал. Усилил мах. Выбежал на обратную прямую.

Теперь он сканировал следующих двух, а те не ждали его так быстро.

Шварц принял стойку.

Старки опять плюнул. Не парень, а фонтан какой-то. Горгулья!

– Давай!

Какая-то зверушка в гортани Старки издала боевой клич. Сам-то он должен был знать, что Клэя этим не испугаешь и не раззадоришь. Позади, сутулясь, стояли ребята из первой тройки, одни расплывчатые силуэты, и Клэй резко качнулся в сторону, потом в другую. Он целил больше в Старки, который теперь не плевался, а вращался на месте. Он едва успел зацепить пальцем самый краешек резинки трусов Клэя, но тут, разумеется, налетел Шварц.

Как и было обещано, Шварц снес его, как локомотив. Экспресс на 2:13.

Его аккуратная челка выплеснулась через край в тот миг, когда он вжал Клэя наполовину в дорожку номер один, наполовину в стену бурьяна, и Старки догнал их на четвереньках. Своей порослью на щеках он вспорол Клэю скулу. Он даже поймал его в захват, пока они лягались и вбивались в землю, с кровью, с рывками, с пивным дыханием Старки. (Боже, бедная девица на трибунах.)

Их пятки колотились о тартан, как при удушении.

Казалось, через много миль с трибун долетела жалоба:

– Не видно ни хера!

Если бы на поле еще хоть на мгновение затянулось, пришлось бы им бежать до поворота.

На газоне Бернборо-парка было много возни, но Клэй всегда находил способ вырваться. Для него в конце не могло быть ни выигрыша или проигрыша, ни времени, ни денег. И не важно, сильно ли его поломают: никто его не поломает. И, как бы крепко ни держали, не удержат. Ну или, по крайней мере, никто его не доломает.

– Колено прижми!

Здравый совет от Шварца, но поздно. Свободное колено – это свободный Клэй, и он сумел оттолкнуться, перескочить сто кило под ногами и рвануть вперед.

С трибун раздались гиканье и свист.

Толпа прозвищ повалила вниз, с трибун к дорожкам. С этого расстояния их вопли слышались невнятно и глухо – больше похоже на песни в его комнате, когда задует ночной южак, – но они там были, само собой, как и Рори.

Сто пятьдесят метров Клэй не делил глинисто-красную дорожку ни с кем. Сердце его лязгало, сухие дорожки слез крошились и рассыпались.

Он бежал в гаснущем свете, в его упрямых, кряжистых лучах.

Смотрел на свои ступни, топчущие упругое полотнище дорожки.

Он бежал под ободряющие крики пацанов из подтрибунной тени. Где-то там была и та красногубая девица с бесшабашным своенравным плечом. В этой мысли не было никакого вожделения, только прежняя нить легкого развлечения. Клэй намеренно подумал о девице, потому что скоро придется терпеть. И не важно, что он проходит свой круг быстрее, чем когда-либо. Впустую. Это все ни к чему, потому что там, за пятьдесят метров до финиша, стоит, как молва, Рори.

Подбегая, Клэй понимал, что надо действовать решительно. Колебания его погубят. Неуверенность смерти подобна. Незадолго до того, как они встретились, где-то на самом краю зрения, справа, маячила россыпь криков плотностью в двадцать четыре пацана. Эти черти почти разломали трибуну, а перед ними – видение Рори. Типично рваное и корявое.

А Клэй?

Он задавил в себе всякие порывы сдвинуться на шаг вправо или влево. Он практически взбежал на брата и как-то сумел прорваться. Он осязал всю анатомию Рори: его любовь и восхитительный гнев. Происходит столкновение мальчика с землей – и теперь лишь ступня Клэя в ловушке. Рука, захватившая в локтевой сгиб его лодыжку – теперь единственное, что преграждает Клэю путь к тому, что долго считалось недостижимым. Рори нельзя пройти. Никак. Однако вот Клэй тащит его за собой, складывается пополам, пытаясь отцепить. Плечо и локоть у него деревенеют, но вдруг в нескольких дюймах от лица Рори, как титан из пучины, возникает рука. Рукопожатие из ада: без особого усилия он сокрушает пальцы Клэя и таким образом распарывает его сверху вниз.

В десяти метрах от финиша Клэй окончательно заваливается на дорожку; а что это случилось у Рори с невесомостью? В этом состояла ирония его прозвища. Человек-гиря наводит на мысли о неподъемной тяжести – но смотрите, Рори больше похож на легкую дымку. Ты оборачиваешься, и он перед тобой, но выброси руку – и там уже ничего нет. Рори уже в другом месте, угрожает тебе впереди. Только одно в нем имело массу и вес – дебри и ржа волос, да жесткие, будто серый металл, глаза.

Теперь он уже крепко прижимал Клэя к красному, ушедшему в землю тартану. К ним спускались голоса – голоса мальчишек со складывающихся небес:

– Давай, Клэй. Боже мой, десять метров, ты почти добежал.

Томми:

– Клэй, что бы сделала Золя Бадд? Что бы сделал Летающий Шотландец? Загони его за линию!

Рози взлаяла.

Генри:

– А он тебя удивил, а, Рори?

Рори, подняв взгляд, хитро улыбнулся одними глазами.

Еще голос не из Данбаров, к Томми:

– Что за дьявол эта Золя Бадд? Ну и Летучий Шотландец тоже?

– Летающий.

– Хрен с ним.

– Эй, заткнитесь там, а? Тут месилово идет!

Так бывало часто, когда вспыхивала борьба.

Мальчишки, цепенея, смотрели и жалели в душе, что у них самих для такого кишка тонка, но при том были дьявольски благодарны, что это не они там валяются. Такие разговоры служили мерой безопасности, ведь от этих, вырезанных на дорожке, с бумажными легкими и бумажным дыханием, веяло чем-то жутковатым.

Клэй извивался. Но Рори не отпускал.

Только раз, через несколько минут, Клэю почти удалось высвободиться, но и тогда ему не дали уйти. Теперь он уже видел финишную черту, казалось, уже чувствовал запах краски.

– Восемь минут, – сказал Генри. – Эй, Клэй, хватит, может?

Выстроился не ровный, но явный коридор: они знали, как оказать уважение. Если бы кто-то из зрителей вынул телефон, снимать видео или сфотографировать, на него тут же накинулись бы и как следует врезали.

– Эй, Клэй.

Генри, чуть громче.

– Харэ?

Нет.

Как всегда, это было сказано без слов: он просто не улыбался.

Девять минут, десять, потом и тринадцать, и Рори уже подумывал его придушить, но тут на подходе к пятнадцатой минуте Клэй наконец сник, откинул голову назад и едва заметно усмехнулся. Слабым утешением сквозь частокол мальчишечьих ног он увидел там, дальше, в тени девицу с бретелькой от лифчика и всем прочим, и Рори выдохнул: «Слава богу». Он откатился в сторону, и на его глазах Клэй – кое-как, с одной здоровой рукой, а другой обвисшей, перетащил себя через черту.

Музыка убийцы

Я взял себя в руки.

Решительно вошел на кухню – там подле холодильника стоял Ахиллес.

Возле башни из чистых тарелок я переводил взгляд с Убийцы на мула и обратно, решая, с кого начать.

Меньшее из зол.

– Ахиллес, – сказал я.

В моих раздражении и негодовании должны были читаться воля и власть.

– Господи боже, опять, что ли, эти уродцы не заперли заднюю дверь?

Мул, верный природе, не повел и ухом.

С утомленной прямотой он задал свои обычные два вопроса.

Что?

Что здесь такого странного?

И он был прав: такое происходило уже в четвертый или пятый раз за месяц. Наверное, почти рекорд.

– А ну, – сказал я, быстро выволакивая его за гриву.

В дверях я обернулся к Убийце.

Обернулся, но не проявил эмоций:

– К твоему сведению, ты следующий.

Как ураган

Город темный, но живой.

В машине, полной народу, тишина.

Ничего не осталось, кроме дороги домой.

Перед этим было выставлено пиво, на всех вкруговую. Селдом, Жестянка, Магуайр.

Шварц и Старки.

Все они получили немного денег, даже малый по прозвищу Короста, поставивший на четырнадцать минут ровно. В ответ на ликование ему посоветовали потратиться на пересадку кожи. Остальное досталось Генри. Все это проделывалось под розово-серым небом. Лучшее граффити в городе.

В какой-то момент Шварц рассказывал о хитростях с плевками на двухстах метрах, и тут девица задала вопрос. Она зависла со Старки на паркинге.

– Что у этого парня с кукушкой?

Но это был еще не вопрос по вопросу: тот появится через несколько мгновений. Весь этот бег. Весь этот махач.

Девица подумала и скривилась:

– Что это вообще за игра такая дурацкая? Вы тут все придурки.

– Придурки, – повторил Старки. – Ну спасибо.

Он приобнял ее, будто услышал о себе приятное.

– Эй, милашка!

Это Генри.

Девица и горгулья разом обернулись, и Генри завернул улыбку.

– Это не игра, а только тренировка!

Она уперла руку в бедро – и вы догадались, что она спросила, эта девица с перекрученной бретелькой. Генри тут же постарался блеснуть:

– Ну что, Клэй, просвети нас. За каким чертом ты тренируешься?

Но в этот раз Клэй отвлекся от ее плеча. Он чувствовал пульс в ссадинах на скуле – по милости бакенбардов Старки. Здоровой рукой пошарил в кармане, как-то неестественно, затем сел на корточки.

Теперь уже можно сказать: для чего тренировался наш брат, было такой же загадкой и для него самого. Он знал лишь, что работает и готовится ради какого-то дня, который однажды он узнает, – а этот день, как оказалось, уже пришел. Он ждал Клэя дома на кухне.

Кэрбайн-стрит и Эмпайр-лейн, затем длинная Посейдон.

Клэю всегда нравилось ехать домой этой дорогой.

Ему нравились мотыльки, высоко и тесно клубившиеся вокруг разных уличных фонарей. Он раздумывал, возбуждает ли их ночь или успокаивает и умиротворяет; но в любом случае ночь давала им цель. Эти мошки знали, что им делать.

Скоро уже въехали на Арчер-стрит. Генри: за рулем, правит одной рукой, улыбается. Рори: закинул ноги на торпеду. Томми: полусонный, привалился к высунувшей язык Рози. Клэй: не ведающий, что день настал.

Наконец, Рори не выдержал покоя:

– Блин, Томми, этой псине обязательно так громко, сука, пыхтеть?

Трое посмеялись, кратко и смачно.

Клэй смотрел в окно.

Может, Генри подошло бы вести машину как попало, лихо подлететь к дому, но было совсем не так.

Включенный у дома соседки миссис Чилман поворотник.

Плавный поворот – настолько ловкий, как только позволила машина.

Фары погасли.

Дверцы распахнулись.

Лишь одно потревожило царивший вокруг покой: как они закрыли машину. Четыре быстрых хлопка расстреляли дом – и все двинулись прямиком на кухню.

Они толпой шли через лужайку.

– Кто-нибудь из вас, уродцев, знает, что на ужин?

– Остатки.

– Да, так и есть.

Их ступни разом вспахали крыльцо.

– Пришли, – сказал я. – Так что готовься сматываться.

– Понимаю.

– Ничего ты не понимаешь.

В ту секунду я пытался разобраться, почему все же его не выгнал. Всего несколько минут назад, когда он сообщил мне, зачем приехал, мой голос, отрикошетив от тарелок, впился Убийце прямо в горло:

– Ты хочешь – что?

Может, я почувствовал, что шестерни уже пришли в движение: это все равно должно произойти, и если должно сейчас, пусть так. Кроме того, несмотря на жалкий вид, я почувствовал в Убийце и кое-что иное. В нем чувствовалась решимость, и, конечно, вышвырнуть его вон было бы такое удовольствие – эх! Схватить за локоть. Поднять на ноги. Выпихнуть за дверь. Иисусе Сладчайший, это было бы упоительно! Но это поставило бы нас под удар. Убийца может явиться вновь, пока меня не будет.

Нет. Лучше уж так.

Самый верный способ покончить с этим – собраться нам всем пятерым, продемонстрировать силу.

Ладно, стоп.

Уточним: четверым и одному предателю.

На сей раз все случилось моментально.

Днем Генри и Рори, видимо, не почуяли опасности, но теперь дом пропитан этим ощущением. В воздухе повисла распря и запах сигаретного дыма.

– Шш.

Генри махнул рукой назад и зашептал:

– Внимание.

Они вошли в коридор.

– Мэтью?

– Сюда.

Меланхоличный и густой, мой голос все подтвердил.

Несколько секунд все четверо переглядывались, встревоженные, растерянные, и каждый рылся в своем внутреннем справочнике: что положено делать дальше?

Снова Генри:

– Мэтью, ты там жив?

– Все шикарно, идите сюда.

Они пожали плечами, развели руками.

Теперь у них не осталось причин не войти, и один за другим они оказались на кухне, где лился свет, будто устье реки. Он сменился с желтого на белый.

А там я стоял возле раковины, сложив руки на груди. Рядом – стопка тарелок: чистые, сияющие, как редкий, диковинный экспонат в музее.

Слева от них, за столом, сидел он.

Боже мой, вы это слышите?

Их сердцебиение?

Кухня превратилась в отдельный небольшой континент, и четверо мальчишек стояли на ничейной земле, как бы перед большим переселением. Они прошли к раковине, и мы сбились там в кучу, тесно, и Рози, откуда ни возьмись, с нами. Забавно, кстати, как оно у мальчишек: мы не боялись касаться друг друга: плечами, локтями, костяшками, спинами – и все смотрели на нашего убийцу, одиноко сидевшего за столом. В полном смятении.

Что нам было думать?

Пятеро юнцов, и перепутанные мысли, и Рози, показывающая зубы.

Да, собака на уровне инстинкта поняла, что его надо презирать, именно Рози нарушила молчание: зарычав, она двинулась на Убийцу.

Я поднял ладонь, спокойно и недобро.

– Рози.

Она замедлила шаг.

Тут Убийца открыл рот.

Но не издал ни звука.

Свет аспириново-бел.

И тут кухня стала распахиваться, по крайней мере, для Клэя. Остальные части дома разломались, а двор провалился в ничто. Город, и пригороды, и все заброшенные стадионы снесены и сорваны одним апокалиптическим взмахом – чернота. Для Клэя осталось только здесь, кухня, однажды вечером выросшая из комнаты в континент, и вот.

Мир со столом и тостером.

Из братьев и пота возле раковины.

Тяжелая погода не изменилась: атмосфера горячая и сыпучая, как воздух перед ураганом.

Будто от мыслей об этом лицо Убийцы казалось далеким, но вскоре он подтащил его ближе. Пора, подумал он, пришло время действовать, и он начал, через гигантское усилие. Он поднялся на ноги, и было что-то устрашающее в его горечи. Этот момент он прокручивал в уме тысячи раз, но явился пустым. Он был оболочкой всего. С тем же успехом он мог вывалиться из шкафа или выползти из-под кровати.

Кроткий и растерянный монстр.

Ночной кошмар, внезапно свежий.

Но потом – с нас резко хватило.

Безмолвное заявление сделано, и добавить еще хоть секунду к годам постоянного страдания было уже невмочь: цепь треснула, затем рассыпалась. Наша кухня видела все, что только могла выдержать в тот вечер, и на этом месте она застряла: пятеро сплотились против него. Пятеро парней стояли стеной, но один из них отделился и стоял, открывшись – он больше не касался никого из братьев, – и ему это одновременно нравилось и казалось в тягость. Он шел на это, он жалел об этом. Не оставалось ничего, только сделать шаг, к единственной черной дыре этой кухни; он вновь полез в карман и когда вынул его содержимое, то это оказались обломки: он показал их на вытянутой ладони. Теплые красные кусочки пластмассы – осколки раздавленной бельевой прищепки.

И что после этого ему оставалось?

Клэй заговорил, его голос в тишине, из темноты – на свет:

– Привет, пап.

Часть вторая. Города+воды

Девочка-сбивашка

Когда-то, в приливе прошлого Данбаров, была одна женщина, носившая много имен – и что за женщина то была!

Во-первых, имя, полученное ею при рождении: Пенелопа Лещчушко.

Затем то, которым ее окрестили за пианино: Девочка-сбивашка.

В дни перехода ее называли Деньрожденницей.

Сама она присвоила себе прозвище Невеста-Сломанный-Нос.

И, наконец, последнее имя, с которым она умерла: Пенни Данбар.

Так совпало, что приехала она из мест, лучше всего описанных фразой из книг, на которых она выросла.

Она приехала из пустыни бесплодного моря.

Много лет назад, и как многие и многие прежде нее, она приехала с чемоданчиком и смятенным взглядом.

Ее изумил здешний громящий свет.

Этот город.

Он был таким горячим, и широким, и белым.

Солнце было каким-то варваром, викингом в небесах.

Оно грабило, оно раздевало.

Оно накладывало лапы на все – от самых высоких бетонных шпилей до едва заметных клочков пены на волнах.

В ее прежней стране, в Восточном блоке, солнце было игрушкой, вещичкой. Там, в далекой земле, ненастье и дожди, лед и снег – они распоряжались, а не смешной желтый колобок, иногда показывавшийся людям: теплые дни отпускались по карточкам. Даже самые сухие и голые дни могла навестить сырость. Тихий дождик, мокрые ноги. Коммунистическая Европа на медленном спуске с пере-вала.

Во многих смыслах это ее определило. Застенчивую. Одиночку.

Или, точнее будет сказать, одинокую.

Она никогда не забудет, как сошла на эту землю в полной панике.

Сверху, из самолета, заложившего круг, казалось, что город – в полной власти воды здешнего сорта (соленой), но на земле очень скоро пришлось почувствовать всю мощь его истинного угнетателя: лицо моментально покрылось испариной. Она стояла на улице в стае, или стаде, нет, в груде настолько же перепуганных и липких людей.

После долгого ожидания всю толпу куда-то погнали. Завели на какой-то перрон под крышей. Все лампы были люминесцентными. Воздух раскален от пола до потолка.

– Имя?

Молчание.

– Паспорт?

– Przepraszam?[2]

– Ос-споди.

Человек в форменной рубашке, встав на цыпочки, принялся высматривать кого-то поверх голов и орды свежих иммигрантов. Какое скопище унылых, изжаренных зноем лиц! Увидел нужного парня.

– Эй, Джордж! Бильски! Тут по твоей части!

Но женщина, которая в свои почти полные двадцать один выглядела на шестнадцать, крепко вцепилась в его лицо. Она так сжимала свою серую книжицу, будто хотела удушить ее края.

– Паспорт.

Улыбка: мол, сдаюсь.

– Ладно, милая.

Он развернул документ и попробовал распутать фамилию-ребус.

– Лесказна… как?

Пенелопа выручила, застенчивая, но отважная:

– Лещ-чуш-ко.

Она никого там не знала.

Люди, с которыми она девять месяцев прожила в лагере в австрийских горах, разлетелись кто куда. Они, семья за семьей, отправлялись на запад через Атлантику, но путь Пенелопы Лещчушко лежал дальше; и вот она оказалась здесь. Оставалось только добраться до лагеря, выучить английский, найти работу и жилье. А потом, самое важное, купить книжную полку. И пианино.

Только этих немногих вещей она хотела от нового мира, обжигающего, распластанного перед ней, и со временем она их получила. Успешно получила и их, и многое другое.

Не сомневаюсь, в этой жизни вы встречали таких особых людей и, слушая истории об их незадачливости, гадали, чем же они такое заслужили.

Наша мать, Пенни Данбар, была из них.

Но дело в том, что она никогда не признала бы себя невезучей: убирая за ухо прядь светлых волос, она сказала бы, что ни о чем не жалеет – что обрела много больше, чем за всю жизнь потеряла, и в глубине души я с этим согласен. Но я понимаю и то, что невезению всегда удавалось ее найти, как правило, в важные моменты жизни.

Ее мать умерла, рожая ее.

Накануне собственной свадьбы Пенелопа сломала нос.

И наконец, разумеется, умирание.

Как она умирала, это надо было видеть.

Ее появлению на свет мешали годы и гнет: родители были уже довольно пожилыми для деторождения, и после нескольких часов схваток и хирургической операции оболочка ее матери лежала вдребезги разбитая и мертвая. Отец, Вальдек Лещчушко, остался разбитым, но живым. Он воспитал ее как мог. Вагоновожатый по профессии, он обладал многими чертами и странностями, и его сравнивали не с живым Сталиным, а с его статуей. Может, дело было в усах. Может, не только в них. Вполне возможно, дело было в его суровости или в его молчаливости, ведь его молчание было великанским.

Между тем, для близких было в нем и другое, например, тридцать девять, общим счетом, его книг, из которых две стали его манией. Может, оттого, что он вырос в Щецине, на Балтике, может, оттого, что любил греческие мифы. Так или иначе, а он раз за разом к ним возвращался – к двум эпическим поэмам, герои которых бороздили морскую гладь. На кухне, там они стояли, в середине, на покоробившейся, но длинной книжной полке, под литерой «ха»: «Илиада». «Одиссея».

Другие дети засыпали под сказки о щенятах, котятах и пони, а Пенелопа росла с быстроногим Ахиллесом, хитроумным Одиссеем и всеми остальными именами и прозвищами.

Среди них Зевс-тучегонитель. Улыбколюбивая Афродита.

Мужеубийца Гектор.

Ее «крестная» – терпеливая Пенелопа.

Сын Одиссея и Пенелопы – рассудительный Телемах.

И всегда один из ее любимцев – Агамемнон, царь мужей.

Много-много ночей, лежа в кровати, она уплывала куда-то на гомеровских образах, раз за разом повторявшихся. Снова и снова ахейцы спускали корабли в винноцветное море или вступали в его бесплодную пустыню. Они плыли к розовоперстой заре, и девочку это захватывало: ее бескровное лицо озарялось. Голос отца накатывал затихающими волнами, пока она наконец не засыпала.

Троянцы, наверное, вернутся завтра.

А кудреглавые ахейцы и на следующий вечер вновь соберут и выведут в море корабли, чтобы ее увезти.

А кроме этого, Вальдек Лещчушко привил своей дочери еще одно полезное для жизни умение: научил ее играть на фортепиано.

Понимаю, что вы можете подумать.

Наша мать получила основательное образование.

Памятники античной литературы перед сном?

Занятия классической музыкой?

Но нет.

Это были осколки другого мира, иного времени. Скромная подборка книг – едва ли не единственное наследство. А пианино выиграно в карты. Но ни Вальдек, ни Пенелопа тогда не знали, что эти две вещи все решат.

Они будут все больше сближать девочку с отцом.

А затем отошлют прочь навсегда.

Жили в квартире на третьем этаже.

В квартале, неотличимом от других.

Издалека это была светящаяся точка в бетонном Голиафе.

Вблизи – бедность, но закрытая от всех.

У окна стояло пианино – черное и рыжеватое одновременно и гладкое как шелк, – и в урочное время, по утрам и вечерам, старик садился вместе с ней к инструменту, сохраняя суровый и уверенный вид. Его обездвиженные усы стояли лагерем между носом и ртом. Шевелился он лишь для того, чтобы перевернуть ей страницу.

А уж Пенелопа, та играла, не отрывая напряженного взгляда от нот, не мигая. Сначала детские песенки, потом, кода отец посылал ее на уроки, которые были ему не по карману, появились Бах, Моцарт и Шопен. Зачастую за все время занятия успевал моргнуть лишь только мир за окном. Он менялся, из морозного становился ветреным, из ясного пасмурным. Девочка, приступая, улыбалась. Отец откашливался. Метроном пускался щелкать.

Иногда она слышала дыхание отца, где-то внутри музыки. И вспоминала, что он живой человек, а не статуя, над которой шутят. И даже когда она чувствовала, как закипает отцовский гнев на очередной ее набег ошибок, отец застревал где-то между каменным лицом и полновесной яростью. Ей хотелось бы, чтобы учитель разок взорвался – хлопнул себя по ляжке или потянул за стареющий бурелом волос. Ни разу. Он только принес домой еловую лапу и хлестал ей по пальцам расчетливыми взмахами всякий раз, как она роняла руки или сбивалась. Однажды зимним утром, еще когда Пенелопа была бледным и угловатым ребенком, она получила ею двадцать семь раз за двадцать семь музыкальных грехов. И отец дал ей прозвище.

В конце занятия за окном сыпал снег, а он остановил игру, взял ее руки, исхлестанные, маленькие и теплые, в свои. Сжал мягко пальцами-обелисками.

– Juz· wystarczy, – сказал он, – dziewczyna błędów[3]… что она перевела для нас как «Ну, хватит, девочка-сбивашка».

Ей тогда было восемь лет.

А когда исполнилось восемнадцать, отец решил ее отослать.

Проблемой, конечно, был коммунизм.

Бесспорно великая идея.

С бессчетными оговорками и брешами.

Пенелопа росла, ничего этого не замечая.

А какой ребенок замечает?

Ей не с чем было сравнивать.

Много лет она не понимала, насколько это были подконвойные время и место. Не видела, что при всеобщем равенстве на самом деле равенства нет. Она ни разу не подняла взгляд на бетонные балконы и на людей, наблюдающих оттуда.

Политика властей становилась все мрачнее: правительство лезло во все, от работы и бумажника до того, как ты думал и верил – или, по крайней мере, говорил, что думаешь и веришь; и если возникало малейшее подозрение в твоей причастности к движению – к «Солидарности», – можно было не сомневаться, что ты за это поплатишься. Люди, как я сказал, наблюдали.

По правде сказать, это всегда была суровая страна, а еще – печальная страна. Земля, в которую захватчики беспрерывно приходили со всех сторон и во все века. Но если бы пришлось выбрать одно, ты сказал бы, что она скорее суровая, чем печальная, и коммунистические годы ничего не изменили. В конце концов, это было время, когда ты постоянно переходил из очереди в очередь за всем: от лекарств до туалетной бумаги и тающих запасов продовольствия.

А что оставалось людям?

Они стояли в очереди.

Ждали.

Температура падала ниже нуля. Это ничего не меняло.

Люди стояли в очереди.

Ждали.

Потому что не оставалось ничего другого.

* * *

Что вновь возвращает нас к Пенелопе и ее отцу.

Для девочки все это было не так уж важно, или, по крайней мере, пока не важно.

У нее было детство, вот и все.

Пианино, и заледенелая детская площадка, и Уолт Дисней вечером в субботу – одна из многих малых уступок того мира, что вальяжно раскинулся на западе.

Что до отца, то он остерегался.

Бдил.

Он не поднимал головы и прятал любые мысли о политике в складках рта, но даже это не очень-то успокаивало. Когда вокруг тебя разваливается громадная система, не совать нос не в свое дело поможет разве что прожить дольше, но не уцелеть. Бесконечная зима наконец прервалась, лишь затем, чтобы в рекордные сроки вернуться, – и вот все снова как прежде, ты на работе.

Короткие, расписанные смены.

Дружелюбие без друзей.

А вот ты дома.

Невозмутим, но ломаешь голову.

Есть ли вообще какой-то способ выбраться?

Пришел ответ, и над ним можно работать.

Это уж точно не для него.

Но у девочки, пожалуй, может получиться.

А об этих годах между что еще можно сказать?

Пенелопа выросла.

Отец ее заметно постарел, усы стали цвета пепла.

Справедливости ради, выпадали и хорошие времена, выпадали и отличные – пусть старый и угрюмый, Вальдек где-то раз в год устраивал дочери сюрприз и мчал ее на остановку трамвая. Обычно ехали на платный урок музыки или на прослушивание. Когда она училась в старших классах, дома он становился ей суровым и уверенным танцевальным партнером в бальном зале кухни. Кастрюли возмущались. Рахитичный табурет падал. Ножи и вилки летели на пол, девочка смеялась, и старик не выдерживал – улыбался. Самый тесный бальный зал на свете.

Одним из самых странных воспоминаний Пенелопы было связанное с ее тринадцатым днем рождения: как они шли домой через детскую площадку. Она чувствовала, что уже переросла эти забавы, но все равно села на качели. Спустя много десятилетий она еще раз вспомнит эту минуту и расскажет о ней четвертому из пятерых своих мальчишек – тому, который любил истории. Это было в последние месяцы ее жизни, проведенные в постели, наполовину во сне, наполовину в морфиновом дурмане.

– Нет-нет, да и вспоминаю, – говорила она, – мокрый снег, белесую стройку. Слышу, как скрежещут цепи. Чувствую на пояснице его руки в перчатках.

Ее улыбка держалась на подпорках, лицо охватил распад.

– Помню, визжала от страха, так высоко. Кричала, чтобы больше не качал, но сама хотела еще.

Вот почему это так тяжело.

Яркое сердце посреди той серости.

Для нее, из нынешнего дня, побег был не столько освобождением, сколько покиданием. Как бы он ни любил их, ей не хотелось оставлять отца только на кучку его греческих мореходов-друзей. В конце концов, что проку от быстроногого Ахиллеса в стране льда и снега? Он все равно замерзнет насмерть. И хватит ли Одиссею хитрости обеспечить отцу компанию, которая нужна, чтобы он выжил?

Ответ был ясен.

Не хватит.

Но, разумеется, все так и произошло.

Ей стукнуло восемнадцать.

И началась подготовка к ее побегу.

У него ушло на это два долгих года.

С виду все шло по накатанной: Пенелопа хорошо окончила школу, работала секретаршей на фабрике. Вела протоколы всех собраний, отвечала за каждый карандаш. Тасовала бумаги, отчитывалась за каждую скрепку. Это была ее функция, ее шестеренка, уж точно далеко не худшая из всех.

Примерно в то же время она стала больше участвовать в разных музыкальных событиях, где-то кому-нибудь аккомпанируя, где-то выступая сольно. Вальдек это всячески поощрял, и скоро она стала ездить по городам. Ограничения действовали уже не так строго, из-за общего развала, а еще (более зловещая причина) от сознания того, что человек-то едет, но остаются члены его семьи. Так или иначе, Пенелопе раз-другой разрешили выехать за границу, а однажды даже выскользнуть за железный занавес. Она ни на миг не заподозрила, что отец взращивает семя ее побега: сама по себе она была счастлива.

Но страна к тому времени стояла на коленях.

Магазинные полки опустели почти окончательно.

Очереди росли.

Много раз, заиндевелые, потом под снежным дождем, они вместе часами стояли, дожидаясь хлеба, а когда доходили до прилавка, ничего уже не оставалось – и скоро он понял. Он знал.

Вальдек Лещчушко.

Статуя Сталина.

Неслучайная ирония: ведь он не сказал ей ни слова; решил за нее, заставил ее быть свободной или, по меньшей мере, навязал ей выбор.

День за днем он вынашивал свой план – и вот час настал.

Он отправит ее в Австрию, в Вену, играть на концерте – на конкурсе – и даст понять, что возвращаться не нужно.

Вот с этого-то, по-моему, и начались мы, братья Данбары.

Окружность

В общем, это была она, наша мать.

Лед и снег, столько лет назад.

И вот посмотрите на Клэя, в далеком будущем.

Что мы о нем можем сказать?

Где и как на следующий день жизнь началась заново?

Ну, при многообразии, что было к его услугам, это, вообще-то, было довольно просто.

Он проснулся в самой просторной спальне города.

Для Клэя это был идеальный вариант: одно из странных, но священных мест: кровать в поле, где разгорается рассвет и блестят далекие крыши; или, точнее, старый матрас, выцветший до слияния с землей.

Вообще-то, он часто туда ходил (и всегда субботними вечерами), но уже много месяцев не оставался там до утра, на пустыре за нашим домом. Но даже так, в этом все же была какая-то странно утешительная привилегия: матрас протянул гораздо дольше, чем имел право.

И в этом свете все казалось нормальным, когда Клэй открывал утром глаза. Все было тихо, мир неподвижен, как картина.

Но потом все принималось подскакивать и сыпаться.

Что же я натворил?

Официально это называлось Окружность.

Одна тренировочная дорожка и конюшни при ней.

Но это было много лет назад, в другой жизни.

Но тогда это было место, куда съезжались все коневладельцы без гроша в кармане, пробивающиеся тренеры и второсортные жокеи: работать и молиться.

Один ленивый спринтер. Один добросовестный стайер. Пожалуйста, ради всего святого, нельзя ли, чтобы хоть кто-то из них обскакал всех?

А что они получили, так это специальный приз от Национального жокейского клуба.

Взыскание долгов. Опустошение.

План был пустить с молотка, но прошло почти десять лет, и, как обычно это бывало в городе, ничего до сих пор не изменилось. Все, что осталось, это пустота – огромный ухабистый паддок и парк скульптур из разного домашнего хлама.

Искалеченные телевизоры. Потрепанные стиральные машины. Катапультированные микроволновки.

Один стойкий матрас.

Все это и разное другое было расставлено по пустырю без всякого порядка, и, хотя большинство видело там лишь очередную картину пригородного запустения, для Клэя это был этакий памятный фотоальбом. В конце концов, именно там Пенелопа заглянула за ограду и решила поселиться на Арчер-стрит. Именно там мы все однажды будем стоять с горящей спичкой на западном ветру.

Другим примечательным моментом было то, что со времени закрытия трава в Окружности особо-то не выросла, в отличие от Бернборо-парка: где-то невысокая и чахлая, где-то до колена и жилистая – вот в такой и проснулся только что Клэй.

Через несколько лет я спросил его об этом; он ответил не сразу. Помолчав, он бросил взгляд через стол.

– Не знаю, – сказал он. – Может, просто стало слишком грустно расти.

Но тут же оборвал мысль. Для него это была сентиментальная тирада.

– В общем, забудь, я ничего не говорил.

Но я не могу.

Не могу забыть, потому что так и не понял.

Однажды вечером он найдет там безупречную красоту.

И совершит свою самую большую ошибку.

* * *

Но вернемся в то утро: первый день по Убийце, Клэй лежит свернувшись, а потом вытянувшись. Солнце еще не так высоко, чтобы поднять его на ноги, и он чувствует в левом кармане джинсов, ниже сломанной прищепки, что-то легкое и тонкое. Решает пока не обращать внимания.

Он лежит поперек матраса.

Он думает о ней, осязает ее, слышит.

Но на дворе утро, думает он, и сегодня четверг.

В такие моменты думать о ней больно.

Ее волосы касаются его шеи.

Ее рот.

Мыщелки, грудь и, наконец, ее дыхание.

«Клэй». И чуть громче. «Это я».

Но придется ждать субботы.

Она проплакала до самой Вены

В прошлом, она снова там, не догадывается ни о чем – поскольку Вальдек Лещчушко ни вздохом не выдал никаких замыслов.

Он постарался.

Абсолютная флегма.

Концерт в Вене?

Если бы.

Я частенько думаю, каково это ему было покупать обязательный обратный билет, зная, что она едет в один конец. Каково это было: притвориться и напомнить ей запросить загранпаспорт, что требовалось перед каждым выездом за рубеж, пусть даже кратким. И Пенелопа, как всегда, запросила.

Помните, она и до того выезжала на концерты.

В Краков, в Гданьск. В Восточную Германию.

А один раз съездила в городок под названием Небенштадт, за железный занавес, но до него из соцлагеря можно было доплюнуть. Концерты всегда были событием, хотя и не слишком громким, потому что Пенелопа была прекрасной пианисткой, блестящей исполнительницей, хотя и не блестящей. Ездила она обычно в одиночку и никогда не опаздывала вернуться в указанный срок.

До того раза.

В тот раз отец уговорил ее взять чемодан побольше и еще одну куртку. Ночью он подложил в чемодан белья и носков. А еще между страницами книги – черной книги в твердой обложке, он положил две таких, – сунул конверт. В конверте были слова и деньги.

Письмо и американские доллары.

Книги были завернуты в рыжую бумагу.

По ней толстыми буквами выведено: ДЛЯ ДЕВОЧКИ-СБИВАШКИ, У КОТОРОЙ ЛУЧШЕ ВСЕХ ВЫХОДИТ ШОПЕН, ПОТОМ МОЦАРТ И БАХ.

Утром чемодан в ее руке оказался заметно тяжелее. Она принялась было расстегивать, но отец сказал: «Я положил небольшой подарок в дорогу; сейчас лучше поспеши. – И торопливо выпроводил за дверь. – А посмотришь в поезде».

И она поверила.

На ней было синее шерстяное платье с толстыми плоскими пуговицами.

Светлые волосы спадали до середины спины.

Лицо было уверенным и нежным.

Наконец, руки были свежими, и прохладными, и безупречно чистыми.

Она никак не походила на беженку.

На вокзале получилось странно, потому что отец, никогда не выказывавший малейшей искры эмоций, внезапно задрожал и повлажнел глазами. Его усы впервые в их гранитной жизни оказались беззащитными.

– Tato?[4]

– Чертов холод.

– Не так уж сегодня холодно.

И верно, холодно не было, день выдался мягкий и солнечный. Высокий свет серебрил город во всем его торжественном сером.

– Ты что, споришь? Нельзя спорить, когда уезжаешь.

– Да, tato.

Когда подкатил поезд, ее отец рванул куда-то в сторону. Теперь-то стало понятно, что он едва держал себя в руках, изнутри раздирая карманы. Он теребил их, чтобы отвлечься, чтобы сдержать волнение.

– Tato, вот он.

– Вижу. Я старый, а не слепой.

– Я думала, злиться тоже нельзя.

– Опять ты не слушаешься!

Он никогда так не повышал голоса, ни дома, ни, тем более, на людях, и это было необъяснимо.

– Прости, папа.

На этом они расцеловались: в обе щеки и потом еще раз в правую.

– Do widzenia[5].

– Na razie[6]. До встречи.

Если бы!

– Tak, tak. Na razie[7].

До конца жизни она безмерно благодарила судьбу за то, что, войдя в вагон, обернулась и сказала: «Не знаю, как буду играть без твоей еловой ветки». Она говорила так всякий раз.

Старик кивнул, почти не дав ей увидеть, как крошится и меняется его лицо, зыбящееся, как Балтийское море.

Балтийское море.

Именно так она всегда объясняла. Она утверждала, что лицо ее отца превратилось в толщу воды. Глубокие морщины, глаза. Даже усы. Все это утонуло в солнечном свете и в холодной-холодной воде.

Примерно с час она смотрела в окно, на катившую мимо Восточную Европу. Она много раз подумала об отце, но пока не увидела другого мужчину – чем-то напоминавшего Ленина, – и не вспомнила о подарке. В чемодане.

Поезд стучал.

Сначала ее взгляд упал на белье и носки, а потом на рыжий пакет, но она все еще не сложила ребус. Лишнюю одежду, наверное, можно было объяснить чудаковатостью старика; а от надписи о Шопене, Моцарте и Бахе ее затопило счастье.

Между тем она развернула пакет.

Увидела две книги в черных обложках.

Названия написаны по-английски.

Повыше на каждой значилось Homer, а потом соответственно The Iliad и The Odyssey.

Конверт, выпавший из первой, которую она взялась листать, принес внезапное и горькое осознание. Вскочив с места, она вымолвила «Nie»[8] наполовину заполненному вагону.

Дорогая Пенелопа,

представляю, как ты читаешь это письмо в венском поезде, и сразу скажу: не оглядывайся. Не возвращайся. Я не распахну тебе объятий, а, наоборот, оттолкну. Думаю, ты понимаешь, что теперь у тебя будет другая жизнь, что можно жить по-другому.

В конверте ты найдешь все нужные документы. Когда приедешь в Вену, не бери такси до лагеря. Они дерут втридорога и привезут слишком скоро. Есть автобус, на нем доедешь. И не говори, что хочешь остаться по экономическим причинам. Говори одно: ты боишься репрессий.

Думаю, придется непросто, но ты справишься. Ты все преодолеешь и будешь жить; надеюсь, когда-нибудь мы увидимся и ты почитаешь мне из этих книг по-английски: я думаю, на этом языке ты выучишься говорить. Если сложится так, что ты не приедешь, прошу тебя, читай эти книги своим детям, если такому суждено случиться там, за винноцветным морем.

Напоследок скажу, что лишь одного человека на свете я учил играть на пианино, и, хотя ты Девочка-сбивашка, мне это было в радость и за честь. Это я любил больше всего, сильнее всего.

С огромной любовью, твой Вальдек Лещчушко

Ну, что бы сделали вы?

Что бы сказали?

Пенелопа, Девочка-сбивашка, простояв еще несколько секунд, медленно осела на скамью. В безмолвной дрожи, с письмом в руках и двумя черными книгами на коленях. Она расплакалась – без единого звука.

Пенелопа Лещчушко плакала бездомными немыми слезами в плывшее за окном лицо Европы. Она проплакала до самой Вены.

Демонстрация силы

Клэй ни разу в жизни не бывал пьяным и, значит, не знал похмелья, но представлял себе, что, наверное, оно похоже на это его пробуждение.

Его голова лежала рядом, он ее подобрал.

Немного посидев, сполз с матраса и обнаружил подле себя в траве кусок толстой полиэтиленовой пленки. С ломотой в костях трясущимися руками он застелил им свою постель, подоткнув под матрас снизу, затем добрел до разделительной изгороди – непременного белого барьера, ограждающего стадион, один скелет, без штакетин, – и прижался к деревянной балке лицом. Вдохнул пылающие крыши.

Он долго пытался забыть.

Мужик за столом.

Негромкое присутствие братьев за спиной и ощутимое отступничество.

Он сложился из множества моментов – этот его мост, но тем утром в Окружности он в основном вырастал из последнего вечера.

Восемью часами раньше, после того как Убийца вышел за дверь, десять минут прошли в неловком молчании. Чтобы его нарушить, Томми сказал:

– Бог мой, он выглядит как ходячий мертвец.

Томми держал на груди Гектора. Тот мурчал, комок полосок.

– Он заслужил выглядеть куда хуже, – ответил я.

«Костюмчик кошмар» и «Да кому он усрался. Я в паб» сказали один за другим Генри и Рори.

Они стояли как соединение двух веществ, как песок и ржа, смешанные в одно.

Конечно, Клэй, знаменитый тем, что нечасто открывал рот, промолчал. Наверное, уже наговорился за этот вечер. На мгновение он задумался: а почему сейчас? Почему Убийца пришел именно сегодня? А потом вспомнил дату. 17 февраля.

Он сунул ушибленную руку в ведерко со льдом, а второй старался не трогать ссадину на лице, чего очень хотелось. У стола остались он и я, в безмолвном раздоре. Я отлично понимал: беспокоиться стоит лишь об одном из братьев, и это тот, что сидит передо мной.

«Привет, пап», бог ты мой!

Я посмотрел, как кубики льда шуршат вокруг его запястья. Тебе бы ведро с тебя размером, парень.

Я так не сказал, но не сомневался, что Клэй это прочел по глазам, потому что не устоял и поднес к ране под глазом два пальца-курка. Вечно безмолвный паршивец даже слегка кивнул за миг до того, как стопка вымытых тарелок со всего своего неимоверного роста обрушилась в раковину.

Но это не прервало нашего бодания, о нет. Я смотрел как смотрел.

Клэй не оторвал пальцев от ссадины.

Томми спустил Гектора на пол, собрал тарелки, скоро вернулся с голубем (Ти озирался с его плеча) и еще подзастрял на кухне. Потом отправился проведать Ахиллеса и Рози – обоих сослали обратно за дверь, на крыльцо. Томми старательно закрыл за собой дверь.

Разумеется, раньше, когда Клэй произнес эти роковые два слова, мы, остальные, стояли у него за спиной, как свидетели на месте преступления. Притом кошмарного.

Опешивший и возмущенный, мог я в ту минуту подумать о многом, но помню одну мысль: «Всё, теперь он отрезанный ломоть».

Но я был готов этому помешать.

– У тебя две минуты, – сказал я, и Убийца медленно кивнул. Он ополз на стуле: ножки вдавились в пол. – Ну так шевелись. Две минуты это быстро, старик.

Старик?

Убийца за один вздох возмутился и смирился. Он и был старик, замшелое воспоминание, забытая мысль; и пусть он был, может, еще средних лет, для нас – почти уже мертвец.

Он положил ладони на стол.

И воскресил свой голос.

Голос ломался на куски. Убийца смущенно заговорил с комнатой:

– Мне нужен… или, вернее, я думал…

Разговор его был не тот, что прежде, спроси хоть кого из нас. Нам он помнился чуть левее или правее.

– Я пришел спросить…

Слава богу, есть Рори: поджаренным голосом, звучавшим абсолютно как всегда, он выдал твердый ответ на смущенное бормотание нашего отца:

– Ради бога, рожай скорей!

Мы замерли.

Все, на секунду.

Но тут вновь подала голос Рози, и вот я, с обычным «заткните-эту-чертову-собаку», а где-то посреди слова:

– Ладно, слушайте.

Убийца нашел просвет.

– Не буду отнимать у вас время, знаю, что не имею права, но я пришел, потому что теперь живу далеко отсюда, в деревне. Там много земли, и есть река, и я строю мост. Река разливается, я это прочувствовал на своей шкуре. И тогда может отрезать на одном берегу, а это…

Голос был – сплошная щепа, заборный столб в глотке.

– Мне нужен помощник в этом деле, и я хочу спросить, может, кто-то из вас…

– Нет.

Я был первым.

Убийца снова кивнул.

– А ты вообще краев не видишь, гляжу.

Рори, если вдруг вы не поняли.

– Генри?

Генри последовал моему примеру и в общем негодовании остался, как всегда, любезным:

– Нет, приятель, спасибо.

– Он тебе не приятель. Клэй?

Клэй помотал головой.

– Томми?

– Не.

Один из нас солгал.

Затем наступило оглушенное молчание.

Стол лежал пустыней между отцом и сыновьями. И чертова уйма крошек от тостов. В середине стола стояли разрозненные солонка и перечница, будто клоунский дуэт. Один кругленький. Один длинный.

Убийца кивнул и вышел.

А выходя, он вынул из кармана клочок бумаги и отдал компании крошек.

– Мой адрес. Если вдруг передумаете.

– Проваливай.

Я сложил руки на груди.

– И оставь сигареты.

Адрес разорвали тут же.

Я швырнул клочки в ящик возле холодильника, где у нас пустые бутылки и старые газеты.

Кто сидит, кто стоит, кто привалился к стене.

На кухне тишина.

Что тут скажешь?

Случался ли у нас в такие моменты содержательный разговор о том, чтобы сплотиться еще крепче?

Конечно, нет.

Мы обменялись несколькими фразами, и Рори, собиравшийся в паб, вышел первым. Вперед, в «Голые руки». Двигаясь к двери, он опустил мимоходом теплую влажную ладонь Клэю на макушку. В пабе он, наверное, сел там, где однажды сидели мы все вместе – включая даже Убийцу, – в тот вечер, которого никогда не забудем.

Следующим ушел Генри: наверное, разбирать старые книги и пластинки, которыми закупился на воскресной гаражной распродаже.

Вскоре за ним последовал Томми.

Мы с Клэем посидели минуту, затем он молча удалился в ванную. Принял душ, включил воду, еще постоял. Поддон был заляпан клочками волос и зубной пастой; шершавая поверхность их удерживала. Может этого-то ему и хватило, чтобы понять: великие сущности могут взяться откуда угодно.

Но Клэй по-прежнему старался не глядеть в зеркало.

Позже он отправился туда, где все началось.

Он накопил священные места.

Конечно, среди них был Бернборо-парк.

И матрас в Окружности.

И кладбище на холме.

Однако несколько лет назад это все не случайно началось вот тут.

Клэй забирается на крышу.

Он вышел на улицу, дошагал до дома миссис Чилман – изгородь, счетчик на стене, черепица. По привычке уселся на середине, чтобы остаться незаметным: с годами он все больше к этому стремился. Когда-то он забирался туда чаще всего днем, но теперь ему не хотелось торчать на виду у прохожих. Он садился на краю или на гребне, только если лез с кем-то.

Наискось через улицу он видит дом Кэри Новак. Номер 11.

Бурый кирпич. Желтые окна.

Он знает, что Кэри читает «Каменотеса».

Понаблюдав за движением силуэтов, он скоро перевел взгляд в другую сторону. Как бы он ни любил ловить хоть самый мимолетный образ Кэри, на крышу залезал не из-за нее. Он сиживал здесь задолго до того, как она вообще объявилась на Арчер-стрит.

Клэй передвинулся на десяток черепиц влево и увидел город во всю длину. Он выкарабкивался из своей прежней бездны, большой, пространный, залитый светом. Клэй не спеша вбирал это все в себя.

– Привет, город.

Иногда ему нравилось говорить с городом – чтобы почувствовать себя разом и менее, и более одиноким.

* * *

Примерно через полчаса ненадолго показалась Кэри. Положив руку на перила, она медленно вытянула вторую вверх.

Привет, Клэй.

Привет, Кэри.

И скрылась.

Завтрашний день, как и любой, начнется для нее безжалостно рано. Она покатит на велике через лужайку в без четверти четыре: на работу в конюшнях Макэндрю, что на Роял-Хеннесси.

Под конец объявился Генри, прямо из гаража, с пивом и пакетом орешков. Он уселся на краю, рядом с «Плейбоем» в водосточном желобе: увядшая и выцветающая «мисс Январь». Генри знаком подозвал Клэя, и когда тот перебрался к нему, предложил свои приношения: орешки и запотевшее пиво.

– Не хочу, спасибо.

– Он разговаривает!

Генри хлопнул Клэя по спине.

– Второй раз за три часа; ну, это впрямь историческое событие. Загляну-ка завтра в киоск да куплю лотерейку.

Клэй молча смотрел в сторону: темный компост из небоскребов и пригорода.

Затем поглядел на брата: основательность глотков из пивной банки. Тому нравилась мысль о лотерейном билете.

Цифры Генри были от единицы до шестерки.

Генри указал рукой вниз: там Рори с трудом брел по улице, таща на плече почтовый ящик. А за спиной чертил концом по земле деревянный столбик; Рори победительно швырнул ящик на нашу лужайку.

– Эй, Генри, кинь-ка нам орешка, хер долговязый!

Рори на мгновение задумался, но так и не вспомнил, о чем начал говорить. Но это, наверное, было что-то уморительное, потому что всю дорогу до крыльца он смеялся. Он всполз по ступенькам и шумно улегся.

Генри вздохнул.

– Слышь, надо бы его того.

И Клэй двинулся вслед за ним на другую сторону двора, где Генри приставил к стене лестницу. Он не взглянул ни на Окружность, ни на бескрайний задник черепичных скатов. Нет, все, что он видел, – это двор и Рози, скачущую под сушильным столбом. Ахиллес жевал в лунном свете.

Что до Рори, то тот весил пьяную тонну, но как-то им удалось забросить его в кровать.

– Подлая сволочь, – резюмировал Генри. – Склянок двадцать вылакал, точно.

Они ни разу не видели, чтобы Гектор летал такой молнией. Кот выдал бесподобный панический танец, сиганув с матраса на матрас и за дверь. На другой кровати спал, привалившись к стене, Томми.

Позже, много позже, в их комнате часы на старом приемнике Генри (тоже купленном на дворовой распродаже) показывали 1:39, а Клэй стоял спиной к раскрытому окну. Незадолго до того Генри, сидя на полу, в пожарном порядке дописывал домашнюю работу, но вот уже несколько минут оставался неподвижен; лежал на застеленной кровати, и Клэй без опаски мог подумать: пора.

Он крепко закусил губу.

Вышел в коридор, держа курс на кухню, и неожиданно быстро оказался возле холодильника, с рукой, погруженной в ящик с утилем.

Откуда ни возьмись – свет.

Черт!

Белый и плотный, он хлестнул Клэя по глазам, будто футбольный хулиган. Едва Клэй успел заслониться руками, свет погас, но сполохи в глазах плясали и резали. В снова залившей все темноте возник Томми: стоит в трусах, у ноги – Гектор. Кот стал текучей собственной тенью и глазами, оскорбленными светом.

– Клэй?

Томми побрел к задней двери. Его слова капали между сном и ходьбой.

– …илес… на… па-ами…

Со второй попытки он почти одолел полный код фразы.

– Ахиллеса надо покормить.

Клэй взял брата за плечи и повернул, и смотрел, как тот поплыл по коридору. Потом Клэй наклонился и коротко потрепал по шкуре кота, который пару раз отрывисто мурлыкнул. В какой-то миг Клэй ожидал, что заревет Ахиллес или забрешет Рози, но никто из них не подал голоса, и он запустил руку в ящик.

А там ничего.

Даже когда он рискнул приоткрыть холодильник – совсем чуть-чуть, чтобы просочилось немного света, – не нашел ни единого клочка убийственной бумажки. И как же было удивительно, вернувшись к себе, обнаружить ее, приклеенную скотчем к его кровати.

Деньрожденница

Нечего и говорить, что на конкурс она не поехала; она не репетировала и не гуляла по городу голубых крыш. Она так и осталась на перроне вокзала Вестбанхоф сидеть на чемодане, опершись локтями о бедра. Этими свежими чистыми пальцами она сыграла на пуговицах своего шерстяного платья и обменяла обратный билет, чтобы вернуться сегодня же.

Через несколько часов, когда поезд уже должен был отправляться, она поднялась. Проводник наклонился к ней из вагона, небритый, грузный.

– Kommst einer?[9]

Пенелопа безмолвно смотрела на него и не могла решиться, крутила одну из тех пуговиц, на груди. Чемодан стоял перед ней. Якорем у ног.

– Nah, kommst du jetzt, oder net?[10]

В его растрепанности было что-то милое. «Едете или нет?» Даже зубы у него торчали в разные стороны. Высунувшись, как мальчишка, он не засвистал в свисток, а крикнул вдоль поезда:

– Geht schon![11]

И улыбнулся.

Улыбнулся своей разнозубой улыбкой, а Пенелопа держала пуговицу уже перед собой, на правой ладони.

И все же, точно по отцовскому предсказанию, у нее получилось.

У нее не было ничего, кроме чемодана и беззащитности, но, как и считал Вальдек, она выкарабкалась.

В городке под названием Трайскирхен был лагерь: войско двухъярусных кроватей и винноцветный пол в туалете. Первой задачей стало найти конец очереди. Хорошо, что в этом у нее был богатый опыт: Восточная Европа вставать в очереди научила. Второй задачей, уже внутри, стало приспособиться к глубокой, по щиколотку, луже отказов, разлившейся по полу. Опять водная зыбь – что ж, проверка на выдержку и выносливость.

Очередь состояла из усталых людей с безучастными лицами; каждый боялся разных исходов, но одного – больше остальных. Ни в коем случае нельзя, чтобы отправили обратно.

Когда она достояла свою очередь, ее опросили.

Ее дактилоскопировали, ее переводили дальше.

Австрия была, в сущности, площадкой для передержки, в большинстве случаев за двадцать четыре часа твое дело рассматривали и отправляли тебя в хостел. Там предстояло ждать одобрения от посольства другой страны.

Ее отец многое продумал, но не учел, что пятница была неудачным днем для приезда. Это значило, что выходные придется провести в лагере, а там не курорт. Но она это выдержала. В конце концов, по ее же словам, лагерь – это не ад. Не сравнить с тем, что выпало другим. Хуже всего было неведение.

На следующей неделе она села в другой поезд: на этот раз в горы, к другому комплекту двухъярусных кроватей, где Пенелопа принялась ждать.

Не сомневаюсь, за те девять месяцев немало всего произошло, но что я, в сущности, знаю о том времени? Что знал Клэй? Так вышло, что жизнь в горах была одним из немногих моментов, о которых Пенелопа почти не заговаривала, – но если касалась ее, то говорила просто и прекрасно, и, пожалуй, даже горестно. Как она однажды объяснила Клэю: один короткий телефонный звонок и одна старинная песенка.

Пара деталей, рассказывающих обо всем.

В первые же дни она заметила, что люди ходят звонить в старую телефонную будку у дороги. Эта будка торчала там, как объект из другого мира, посреди безбрежности леса и неба.

Было ясно, что они звонят домой: в глазах блестели слезы, а многие, повесив трубку, не сразу могли себя заставить выйти.

Пенелопа, как и многие, колебалась.

Не обернется ли звонок бедой.

Ходило немало слухов, что власти прослушивают телефоны, так что любой бы призадумался. Как я уже говорил, тех, кто остался дома, могла настигнуть кара.

Многих выручало то, что у них предполагалась относительно долгая поездка. Почему бы и не позвонить домой, если уехал на несколько недель? Пенелопе было не так просто: она уже должна была вернуться. Не опасно ли это для отца? К счастью, пока она мялась у будки, ее заметил человек по имени Тадек. Голос и тело у него были как лес.

– Хотите позвонить домой?

Видя ее замешательство, он пошел и приложил к будке ладонь, показывая, что та не кусается.

– Кто-то из вашей семьи участвует в движении?

И еще точнее:

– Solidarno?

– Nie[12].

– Не свернули нос кому не надо, если понимаете, о чем я?

Она помотала головой.

– Кажется, нет.

Он усмехнулся так, будто одолжил зубы у того австрийского проводника.

– Ладно, еще спрошу. Родителям?

– Отцу.

– И вы точно? Ничего не натворили?

– Точно.

– А он?

– Да он старик, трамвай водит, – ответила Пенелопа. – Он почти не разговаривает.

– Ну, тогда, думаю, можно не дрейфить. Партия сейчас в таком бледном виде, вряд ли им есть дело до трамвайного старика. В наши дни трудно в чем-то быть уверенным, но в этом я ни на грамм не сомневаюсь.

И вот тут, рассказывала она, Тадек посмотрел куда-то сквозь сосны и полосы света.

– Хороший он отец?

– Tak[13].

– Он будет рад вас услышать?

– Tak.

– Тогда вот.

Он повернулся и протянул ей несколько монет.

– Передайте привет.

И пошел прочь.

Тот телефонный разговор состоял из десяти коротких слов. В переводе:

– Алло?

Молчание. Шорох.

Он повторил.

Этот голос: словно бетон, словно камень.

– Алло?

Она потерялась в соснах и горном склоне, пальцы на трубке побелели.

– Девочка-сбивашка? – спросил он. – Девочка-сбивашка, это ты?

И она увидела его на кухне и полку с тридцатью девятью книгами – и, прижавшись щекой к стеклу, сумела выговорить:

– Да.

А затем осторожно повесила трубку.

Горы расступились.

Теперь к песне – не первый месяц в лагере, вечером, в гостевом доме.

Луна уперлась в стекло.

Наступил день рождения ее отца.

В Восточной Европе в те годы больше значения придавали именинам, но на чужбине все ощущается острее. Пенелопа обмолвилась о дне рождения кому-то из женщин.

Водки у них не нашлось, но в том месте всегда было вдоволь шнапса, и быстро объявился поднос с рюмками. Когда их наполнили и раздали, хозяйка посуды подняла свою чарку и посмотрела на Пенелопу. Это происходило в гостиной. Там собралось человек десять, а то и больше, и, услышав слова «За вашего отца» на своем родном языке, Пенелопа подняла глаза, улыбнулась и смогла не потерять самообладания.

В этот миг поднялся другой человек.

Конечно, это был Тадек, и он грустно – и прекрасно – завел песню:

Sto lat, sto lat, niech żyje, żyje nam.

Sto lat, sto lat, niech żyje, żyje nam[14]…

И это было уже слишком.

С дня телефонного звонка переживания копились в ней, и больше она не могла их давить. Она стояла и пела, но внутри ее что-то сломалось. Пела песню своего народа с дружеским пожеланием удачи и недоумевала, как же бросила отца. Слова шли высокими волнами любви к нему и отвращения к себе; и, когда песня смолкла, у многих на глазах блестели слезы. Люди не знали, увидят ли вновь своих близких: благодарить им или каяться? Одно лишь они знали точно: теперь это не в их власти. Но что началось, должно завершиться.

Поясню, начало песни переводится так: «До ста, до ста, тебе желаем жить».

Она пела и знала, что столько ему не прожить.

И они больше не увидятся.

Все оставшееся время в лагере Пенелопа волей-неволей снова и снова возвращалась к этим переживаниям, никла к ним: особенно живя в такой беззаботности.

С ней же все так любезно обходились.

Она – ее спокойствие, ее обходительная неуверенность – нравилась людям, и ее теперь называли Деньрожденницей, в основном за глаза, но и в ее присутствии. Иногда ее звали так в глаза, особенно мужчины, на разных языках, когда она прибирала, или стирала, или завязывала шнурок ребенку.

– Dzięki, Jubilatko.

– Vielen Dank, Geburtstagskind.

– Děkuji, Oslavenkyně.

Спасибо, Деньрожденница.

Тогда у нее пробивалась улыбка.

* * *

А все, что было кроме этого, – ожидание и воспоминания об отце. Иногда ей казалось, что ей пока удается вопреки ему перебиться, но такое случалось лишь в самые мрачные минуты, когда с гор наваливался дождь.

В такие дни она работала дольше и старательнее.

Готовила, прибирала.

Мыла посуду и меняла постели.

В итоге прошло девять месяцев в горькой надежде и в разлуке с фортепьяно, прежде чем нашлась страна, которая наконец дала согласие. Пенелопа присела на краешек койки с конвертом в руке. Она смотрела за окно, в пустоту; стекло было белым и матовым.

До сих пор я, помимо воли, вижу ее там, в Альпах, которые часто рисую в воображении.

Вижу, как она сидит на кровати, или, как однажды описал это Клэй, будущую Пенни Данбар, снова вставшую в очередь, чтобы полететь далеко на юг, можно сказать, прямо на солнце.

С убийцей в кармане

Пенелопа перелетела через океаны, а Клэй вошел в ограду.

Он прошел проулком между Окружностью и домом, где штакетины были призрачной серости. Тогда там была калитка для Ахиллеса – чтобы Генри выгонял его и загонял. Во дворе Клэй порадовался, что не пришлось перелезать; похмельные утра, очевидно, довольно мучительны, и ближайшие несколько секунд все решали.

Первым делом Клэй двинулся извилистым фарватером по Ахиллесовым яблокам. Затем – по лабиринту собачьего дерьма.

Оба виновника еще спали; один – стоя в траве, другой – развалившись на освещенном диванчике на крыльце.

В кухне пахло кофе – я опередил Клэя, и ясно, что не только в этом смысле.

Пришла очередь Клэя сплясать под мою дудку.

Я завтракал на крыльце, как привык время от времени поступать.

Я стоял у деревянных перил, с вареным небом и холодными хлопьями. Еще горели уличные фонари. На лужайке валялся притащенный Рори почтовый ящик.

Клэй отворил переднюю дверь и остановился в нескольких шагах позади меня, а я продолжил доедать хлопья.

– Господи, опять почтовый ящик.

Клэй нервно улыбнулся, я чувствовал, но тут уж наступил предел моей любезности. В конце концов, адрес – у него в кармане: я склеил его на совесть.

Я не спешил оборачиваться.

– Ты нашел?

Снова почувствовал, как он кивает.

– Подумал, избавлю тебя от необходимости самому его выуживать.

Ложка звякнула о тарелку. Несколько капель молока упали на перила.

– Он у тебя в кармане?

Еще кивок.

– Думаешь ехать?

Клэй посмотрел на меня.

Он смотрел и молчал, а я пытался, как часто в последнее время, как-то его понять. Внешне мы с ним похоже больше всех остальных, но я пока еще был на добрых полфута выше. Волосы у меня жестче, и мышцы тоже, но это сказывалась разница в возрасте. Пока я на работе день за днем на четвереньках ползал по ковровым, дощатым и цементным полам, Клэй ходил в школу и бегал свои мили. Он выдержал свою норму сгибаний и отжиманий: стал пружинистым и резким с виду – поджарым. Пожалуй, вы бы сказали, что мы с ним – два варианта одной сущности, особенно по глазам. У нас обоих в глазах – пламя, и не важно, какого цвета радужка, потому что это пламя и есть наши глаза.

Посреди этой сцены я ядовито улыбнулся.

И покачал головой.

В эту секунду погасли уличные фонари.

Я спросил, о чем следовало спросить.

Чтобы не говорить того, что необходимо было сказать.

Небо распахнулось, дом сжался.

Я не приблизился, не прицелился, я не угрожал.

Все, что я сказал, было «Клэй».

Позже он рассказал мне, что это-то его и насторожило.

Невозмутимость.

Посреди этого непривычно вкрадчивого разговора в нем что-то ухнуло. И опустилось плавно от горла к грудине, к легким, а на улицу выплеснулось готовое утро. На другой стороне улицы иззубренно-безмолвно, как шайка лихих ребят, ждущих лишь моего слова, стояли дома. Мы знали, что я обойдусь и без них.

Через секунду-другую я оторвал локти от перил и опустил взгляд ему на плечо. Я мог спросить его о школе. А как же школа? Но мы оба знали ответ. Кто я такой, в конце концов, чтобы уговаривать его не бросать школу? Я и сам не доучился.

– Можешь ехать, – сказал я. – Удержать тебя я не могу, но…

Остаток обломился.

Фраза трудная, как и сама работа – и вот то, в конце, и было в ней истиной. Есть уход и возвращение. Преступление и момент расплаты.

Вернуться и быть принятым.

Две совсем разные вещи.

Он мог ускользнуть с Арчер-стрит и променять братьев на человека, который нас бросил, – но не сможет миновать меня, когда вернется домой.

– Важное решение, – сказал я, уже прямо, в глаза ему, а не в район плеча. – И, думаю, нехилые последствия.

И Клэй посмотрел сначала мне в глаза, потом куда-то в сторону.

Он оценил мои огрубевшие в работе запястья, мои руки, кисти, артерию на шее. Отметил и неохоту в моих кулаках, но и решимость довести дело до конца. Но самое важное – он увидел пламя в глазах, которые умоляли его: не уходи к нему, Клэй. Не бросай нас.

Но если уйдешь…

Дело в том, что теперь я не сомневаюсь.

Клэй знал, что должен это сделать.

Только не был уверен, сможет ли.

Я вернулся в дом, а он еще побыл на крыльце, будто на мели, придавленный тяжестью выбора. Учтите, свою угрозу я даже не смог произнести вслух. В конце концов, что самое плохое можно сделать пацану из Данбаров?

Уж это-то Клэй понимал, и у него были причины уйти и причины остаться – и это были одни и те же причины. Его понесло каким-то потоком – разрушения всего, что он имел ради того, чтобы стать тем, кем ему нужно было стать, – и прошлое придвинулось вплотную.

Он стоял и смотрел в жерло Арчер-стрит.

Бумажные дома

И приходит прилив с победой, но и с непрерывной борьбой – ведь точнее всего вступление Пенелопы в жизнь этого города можно описать как постоянное изнеможение и изумление.

Великая благодарность к месту, принявшему ее.

Страх перед его необычностью и зноем.

А потом, конечно, вина.

Сто лет, которых ему точно не прожить.

Так шкурно, так бессердечно покинуть.

Оказалась она здесь в ноябре, и, хотя обычно это не самая жаркая пора, время от времени в городе случается неделя-другая бесцеремонного напоминания, что лето на носу. Если выбирать самое неподходящее для приезда время, то это было, наверное, оно: двойственный прогноз из жары, сырости, жары. Даже местные, казалось, страдали.

Ну а в довершение всего она явно вторглась в чужие владения: комната в лагере очевидно принадлежала полчищу тараканов – и, боже всемогущий, таких страшных тварей ей еще не приходилось видеть. Огромные! Не говоря уже о том, какие свирепые. День за днем тараканы пытались отвоевать у нее территорию.

Неудивительно, что первой ее покупкой в городе стал баллон репеллента.

А следующей – пара шлепанцев.

Он поняла, что, во всяком случае, в этой стране – можно далеко уехать на паре вшивеньких обуток и нескольких баллонах мушиной отравы. Это помогло ей осваиваться. День за днем. Ночь за ночью. Неделя за неделей.

* * *

Сам лагерь был зарыт глубоко в ковре норовистых пригородов.

Там она осваивала язык, с самых азов. Бывало, гуляла по улицам, вдоль особенных домов – каждый стоял в середине огромной постриженной лужайки. Дома казались ей бумажными.

Когда она спросила о них преподавателя английского, нарисовав дом и указав на бумагу, он громко расхохотался.

– Ой, не говорите!

Но, отсмеявшись, дал ответ.

– Нет, не бумажные. Это фибра.

– Фи-бра.

– Да.

Другое наблюдение за лагерем и его многочисленными тесными комнатами состояло в том, что он совсем как город: расползался даже в таком узком месте.

В лагере были люди всех цветов.

Всех языков.

Были гордецы с задранными головами и тут же самые пришибленные болезнью волочения ног, каких только можно вообразить. И были те, кто все время улыбался, чтобы не дать выхода сомнениям. А общего у них было то, что все в разной степени тянулись к людям своей национальности. Общая родина склеивала крепче многого другого – и так люди в лагере сходились.

Так и Пенелопа находила людей из своей страны и даже из своего города. Нередко они оказывались весьма радушными, но все это были семьи, а родная кровь крепче, чем общая родина.

Ее то и дело приглашали то на день рождения, то на именины – или просто на посиделки без повода с водкой, варениками, борщом и бигосом, – но странно, как быстро она уходила. Запах этой еды в застоявшемся воздухе был уместен не больше, чем она сама.

Но всерьез ее беспокоило не это.

Нет, единственное, что ее на самом деле пугало, это вид и голоса гостей, поднимавшихся и раскрывавших рты, чтобы в очередной раз спеть Sto Lat. Они пели о доме как об идеальном месте, будто не было никаких причин его покидать. Они обращались к друзьям и родным, как будто слова могли сделать их ближе.

Вместе с тем, как я сказал, она испытывала и благодарность за другие события.

Например, за Новый год, когда она шла по лагерю в полночь и где-то неподалеку взлетали фейерверки – Пенелопа видела их между домами. Великолепные красные и зеленые огненные перья, далекие возгласы.

И вот Пенелопа остановилась посмотреть.

Она улыбнулась.

Наблюдая игру огня в небе, она села на придорожный камень. Свесив руки, покачивалась, едва заметно. «Pikne[15], – думала она. – Прекрасно, и здесь мне предстоит жить». От этой мысли ее глаза плотно закрылись, и она обратилась к закипающей земле:

– Wsta, – сказала она.

И вновь:

– Wsta, wsta[16].

Вставай.

Но Пенелопа не двигалась.

Не время.

Но скоро.

– Просыпайся, Христа ради.

Пенни приходит на Арчер-стрит, а Клэй тем временем начинает процесс постепенного отбредания прочь.

В первый день после моего ультиматума на крыльце он направился к пакету с хлебом и остаткам кофе. Позже, вытирая лицо в ванной, он слышал, как я ухожу на работу. Я остановился над Рори.

Я – в своей грязной заношенной робе.

Рори – все еще наполовину сонный, наполовину неживой после вчерашнего.

– Эй, Рори.

Я тряхнул его.

– Рори!

Он попытался пошевелиться, но не смог.

– О черт, Мэтью, ну что?

– Ты знаешь что. Там опять, блин, почтовый ящик.

– И все? Почем ты знаешь, что это я?

– Я не собираюсь тебе отвечать. Говорю, ты эту срань унесешь и установишь, где стояло.

– Я даже не знаю, где я его выкорчевал.

– На нем же есть номер, да?

– Но я не знаю, какая улица.

И вот момент, которого ждал Клэй:

– И-исусе!

Он через стенку чувствует, как я закипаю, но дальше – по делу:

– Ладно, мне плевать, что ты с ним сделаешь, но я не предполагаю увидеть его здесь, когда вернусь, понял?

Позже, войдя в комнату, Клэй обнаружил, что во время всего разговора Гектор, будто в борцовском поединке, лежал, обвившись вокруг шеи Рори. Кот мурчал и линял одновременно. Мурчанье взлетало до голубиного тона.

Заметив в дверях чье-то новое присутствие, Рори придушенно заговорил:

– Клэй? Ты? Будь другом, убери с меня этого сраного кота.

После чего переждал еще два упрямых когтя, а потом:

– А-ах!

Громкий вздох облегчения. Кошачья шерсть плывет в воздухе; оседает на пол. В телефоне Рори заблеял будильник, придавленный Гектором, Рори на нем лежал.

– Ты же слышал Мэтью, принцессу сраную. – Несмотря на кошмарную головную боль Рори попытался изобразить подобие улыбки. – Не в службу, а в дружбу, ты бы мог утащить этот ящик на Окружность, правда же?

Клэй кивнул.

– Вот и ладненько, малый, и помоги нам встать, а то мне надо на работу.

Однако прежде всего Рори не преминул шагнуть к кровати Томми и огреть того по затылку.

– А ты, говорил я не пускать эту твою скотину…

Он собрался с силами.

– НА МОЮ ПОСТЕЛЬ!

Был четверг, и Клэй отправился в школу.

В пятницу он бросил ее навсегда.

На следующее утро он отправился прямиком в учительскую, где на стенах висели плакаты, а доску исписали всю сплошь. Оба плаката были довольно юмористические. Джейн Остин в платье с оборками держит над головой штангу. Подпись гласит: КНИГИ УЖАСНО КРУТЫ. Второй больше похож на рекламу с надписью МИНЕРВА МАКГОННАГАЛ – БОГИНЯ.

Ей было двадцать три, этой учительнице.

Ее звали Клаудия Киркби.

Клэю она нравилась, потому что когда однажды он пришел поговорить, она в один миг отмела школьную корректность. Зазвенел звонок, Клаудия посмотрела на Клэя и объявила:

– Давай, парень, дуй отсюда. Жопу в горсть и на урок.

Клаудия Киркби неплохо владела словом.

Темная шатенка с карими глазами и веснушчатыми скулами. У нее была улыбка, которая примиряла с любой ситуацией, красивые икры и высокие каблуки, она была довольно рослая и всегда элегантная. И мы ей почему-то сразу понравились: даже Рори, который полный кошмар.

В ту пятницу Клэй зашел к ней перед занятиями, она стояла у письменного стола.

– Привет, мистер Клэй.

Она просматривала письменные работы.

– Я ухожу.

Она встрепенулась, подняла глаза.

В этот раз никакой жопы-в-горсть.

Села, беспокойно посмотрела и сказала:

– Хм-м.

В три часа я сидел в школе, в кабинете директора миссис Холланд, где мне уже приходилось бывать пару-тройку раз – закончившихся отчислением Рори (в водах, что еще нахлынут). Миссис Холланд была из элегантных, коротко стриженных дам со светлыми и седыми прядями, с подведенными глазами.

– Как дела у Рори? – спросила она.

– У него нормальная работа, но сам он, в общем, не изменился.

– Хм, что ж, передайте ему от нас привет.

– Обязательно. Ему будет приятно.

Еще как будет, гаденышу.

Клаудия Киркби тоже участвовала в разговоре: ее благородные каблуки, черная юбка и кремовая блузка. Она улыбалась мне, как всегда, и я понимал, что должен сказать «Приятно повидаться», – но не мог. В конце концов, происходит трагедия. Клэй бросает школу.

Миссис Холланд:

– Значит, э-э, как я сказала, э-э, по телефону…

Миссис Холланд была самым ужасным экальщиком из всех, каких я только встречал. Я каменщиков знал, которые меньше ее экали.

– Вот наш юный Клэй, э-э, намерен, а-а, нас покинуть.

Черт побери, теперь она выкатила еще и «а-а»: это явно не сулит ничего хорошего.

Я бросил взгляд на сидевшего рядом Клэя.

Он поднял глаза, но молчал.

– Он хороший ученик, – продолжала миссис Холланд.

– Я знаю.

– Как и вы были.

Я не отреагировал.

Она продолжала:

– Ему, однако, шестнадцать. И, э-э, по закону, мы никак не можем его не отпустить.

– Он хочет уехать жить к отцу, – пояснил я.

Я хотел добавить «на время», но как-то эти слова не произнеслись.

– Понятно, что ж, э-э, мы можем подыскать другую школу, поближе к тому месту, где живет ваш отец.

Внезапно все сложилось.

На меня навалилась ужасная цепенящая грусть этого кабинета, от его то ли сумрачного, то ли флуоресцентного света. Не будет другой школы, ничего не будет. Вот так, и мы все это понимали.

Я отвернулся и увидел, что Клаудия Киркби тоже грустная и такая добросовестно и дьявольски милая.

Потом, когда мы с Клэем шли к машине, она окликнула нас и догнала: ее бесшумные, проворно мелькающие ступни. Туфли на каблуках она бросила возле кабинета.

– Вот, – сказала она, протягивая небольшую стопку книг. – Можешь ехать, но ты должен прочесть эти книги.

Клэй кивнул, благодарно ответил:

– Спасибо, мисс Киркби.

Мы с мисс Киркби пожали друг другу руки и распрощались.

– Удачи, Клэй.

И руки у нее тоже были красивые: бледные, но теплые; а еще свет в грустно улыбающихся глазах.

В машине Клэй, отвернувшись к окну, невзначай, но вместе с тем твердо, заметил:

– Знаешь, ты ей нравишься.

Мы как раз отъезжали от школы.

Странно подумать, но придет день, и я женюсь на этой девушке.

Потом он отправился в библиотеку.

Он пришел туда в половине пятого, а к пяти уже сидел между двумя высокими башнями из книг. Все, что смог найти о мостах. Тысячи страниц, сотни методик. Все виды, все размеры. Сплошная тарабарщина. Он читал и не понимал ни слова. Но ему нравилось рассматривать мосты: арки, опоры, консоли.

– Паренек?

Он поднял глаза.

– Возьмешь что-нибудь на дом? Уже девять. Мы закрываемся.

Дома он неуклюже протиснулся в дверь, не зажигал света. Его синяя спортивная сумка раздулась от книг. Он сказал в библиотеке, что надолго уезжает, и попросил сразу продлить на сколько можно.

Как на грех, войдя, первым он увидел меня, рыскавшего Минотавром по коридору.

Мы остановились, оба посмотрели вниз.

Сумка с таким грузом говорила сама за себя.

В полумраке моя фигура таяла, но глаза горели. Тем вечером я устал, гораздо старше двадцати, – древний, разбитый и седой.

– Проходи.

Проходя, он заметил в моей руке разводной ключ: я подтягивал кран в ванной. Не Минотавр я был, а чертов сантехник. И мы оба смотрели на сумку с книгами, и коридор вокруг нас сжимался.

Потом суббота, ожидание Кэри.

Утром Клэй покатался с Генри по гаражным барахолкам за книжками и пластинками: наблюдал, как тот сбивает цену. На одном из базарчиков продавался сборник рассказов под названием «Стиплчейзер», симпатичная книжка в мягкой обложке с оттиснутой на ней скаковой лошадью. Клэй уплатил доллар и вручил книгу Генри, который взял ее, раскрыл и улыбнулся.

– Чувак, – сказал он. – А ты джентльмен.

С того мгновения часы полетели вскачь.

Но их все равно нужно было завоевывать.

Под вечер он отправился на Бернборо, кинуть несколько кругов. На трибуне читал свои книги и начал что-то понимать. Термины вроде «компрессия», «ферма» и «устой» стали понемногу приобретать содержание.

Потом он пронесся узким желобом ступеней между щепастыми скамьями. Вспомнил девушку Старки и улыбнулся: ее губы. По полю шелестел неспешный ветерок, а Клэй поспешил прочь.

Оставалось недолго.

Скоро он будет на Окружности.

Блага свободы

Пенелопа пережила лето.

Она решила получить от него удовольствие, и это был верный шаг.

Ее первый выход на пляж стал классическим двойным провалом: смесью солнечного ожога и ледяного ветра. Она никогда не видела, чтобы столько людей так быстро куда-то мчались и столько песка, которым их засыпáло. С другой стороны, могло обернуться и хуже: когда она впервые увидела португальские кораблики, безмятежно качающиеся в волнах, они показались ей такими хрупкими и эфемерными. И лишь когда по пляжу забегали дети, в разной степени мучимые болью, она поняла, что их всех ужалили. «Biedne dzieci», – думала она, видя, как те мчатся к родителям, бедные дети. Большинство дрожали под струями душа либо скулили и безутешно всхлипывали, но одной матери пришлось даже помешать своей малютке тереть ожоги песком. Девчушка в панике хватала его в горсти и сыпала на кожу.

Пенелопа растерянно смотрела.

Эта мать позаботилась обо всем.

Она успокоила девочку и не выпускала из объятий, и лишь когда та пришла в себя и мать это поняла, подняла глаза на иммигрантку рядом. Больше никаких слов, только склоненная спина и поглаживание ребенка по спутанным волосам. Увидев Пенелопу, она кивнула и, подхватив девочку, унесла. Пройдут годы, прежде чем Пенелопа узнает, что португальские кораблики приплывают нечасто.

А еще ее удивило, что большинство детей снова полезли в воду, но теперь ненадолго, по причине завывающего ветра – он возник, казалось, ниоткуда, волоча темнеющие комья неба.

В довершение всего ту ночь Пенелопа пролежала без сна, отчаянно дрожа от солнечного ожога и легкой дроби насекомых лапок.

Но дела пошли на поправку.

Первым поворотным событием было то, что она нашла работу.

Она стала сертифицированным неквалифицированным рабочим.

У лагеря были связи с организацией, тогда носившей название си-и-эс – государственной биржей труда, – Пенелопа заглянула в их контору, и ей повезло. Или, по крайней мере, повезло в ее собственном смысле. После длинного собеседования и кучи официальных бумаг ей дали разрешение на кошмарную работу.

Если кратко, то общественные удобства.

Ну, вы себе представляете.

Как такая пропасть народу может настолько криво мочиться? Зачем люди пишут, мажут, зачем гадят куда угодно, только не в унитаз? Это ли блага свободы?

В кабинках она читала надписи на стенах.

Со шваброй в руке она вспоминала, что было на последнем занятии по английскому, и повторяла себе под ноги. Это был отличный способ оказать уважение новой стране – окунуться в ее зной, тереть и мыть ее грязь и пакость. А еще Пенелопа гордилась собой, потому что работала с охотой. Прежде она сидела на ледяном голом складе, отачивая карандаши, теперь жила на четвереньках; дышала дуновениями хлорки.

После полугода работы она, казалось, могла потрогать их руками.

Ее план приобретал очертания.

Конечно, каждый вечер, а иногда и днем, по-прежнему наворачивались слезы, но Пенелопа определенно делала успехи. Ее английский от безвыходности неплохо прогрессировал, хотя пока еще нередок был суматошный, мятый синтаксис неправильных начал и сломанных окончаний.

Много лет спустя, несмотря на то что она преподавала английский в школе на другом конце города, дома Пенелопа, бывало, сбивалась на заметный акцент, и мы всякий раз не могли удержаться; нам нравилось его слышать, мы радостно вопили, мы просили еще. Она так и не смогла обучить нас своему родному языку – мы ее выматывали одним фортепиано, – но нам нравилось, что «лодка» может стать «водкой» и вместо «речи» кто-то «идет жечь». «Рука» становилась «ранкой». Или «А ну тише! Я из-за вас собственных мышлей не слышу!» Но в первой пятерке всегда стояла неприятность. Нам куда больше нравилась «непжиятность».

Да, в первые дни все сводилось к этим двум религиям: слова, работа.

Вальдеку она писала письма и, когда случались деньги, звонила, поняв, наконец, что ему ничего не грозит. Он рассказал обо всем, что сделал, чтобы ее вывезти, и что прощание на перроне было вершиной его жизни, и что цена не важна. Однажды она ему даже почитала из Гомера на ломаном английском и точно почувствовала, как он улыбается.

Только вот она не могла знать, что годы за этими делами помчат без оглядки. Она перемоет несколько тысяч унитазов, отскребет акры щербатого кафеля. Она вынесет все туалетные оскорбления, найдя при этом и вторую работу: уборку в частных домах и квартирах.

Но вместе с тем она не могла знать и того, что ее будущее скоро определится тремя связанными между собой поворотами.

Одним из них будет тугой на ухо хозяин музыкальной лавки.

Потом – троица бестолковых грузчиков.

Но первым станет смерть.

Смерть статуи Сталина.

Кэри и Клэй и Матадор в пятой

Он никогда не забудет день, когда впервые увидел ее на Арчер-стрит, или, вернее, день, когда она, подняв глаза, увидела его.

Было начало декабря.

Кэри с родителями приехала в город под вечер, они добирались несколько часов. Позади их машины катил грузовик перевозочной фирмы, и вскоре они принялись таскать на крыльцо и в дом коробки, мебель и бытовую технику. Среди вещей обнаружились седла, несколько уздечек и пара стремян: для отца Кэри упряжь составляла ценность. Он тоже некогда был жокеем в жокейской семье, где жокеями были и его старшие братья: они участвовали в скачках в разных городках с непроизносимыми названиями.

Прошло, наверное, уже с четверть часа после их прибытия, когда девочка, остановившись, замерла посреди лужайки. Под мышкой одной руки она держала коробку, под мышкой другой – тостер, который в пути успел растрястись. Шнур от тостера свисал к ее ногам.

– Смотри-ка, – сказала она, махнув небрежно через дорогу. – Вон там мальчишка на крыше.

Теперь, через год и несколько недель после того дня, она пришла на Окружность, легко шелестя по траве.

– Привет, Клэй.

Он почувствовал ее рот, ее кровь, ее жар и пульс. Все в одном выдохе.

– Привет, Кэри.

Было около половины десятого, и он дожидался ее на матрасе.

С мотыльками. И с луной.

Клэй лежал на спине.

Девочка секунду помедлила на краю, поставила что-то на траву у ног, затем легла на бок, чуть прижав Клэя коленом. Он почувствовал на коже рыжеватую щекотку ее волос, и, как всегда, это ему понравилось. Он уловил, как она заметила ссадину на его лице, но сочла за лучшее не спрашивать и не искать других повреждений.

И все же ей придется.

– Пацаны, пацаны, – сказала она, трогая его рану.

И замолчала в ожидании ответа.

– Нравится книжка?

Вопрос сначала показался тяжелым, будто ее подтягивали на блоке.

– И по третьему кругу интересно?

– Еще интереснее – Рори тебе не говорил?

Он попытался вспомнить, говорил ли Рори что-то по этому поводу.

– Я его видела на улице, – сказала она. – Несколько дней назад. Кажется, как раз перед…

Клэй хотел приподняться, сесть, но удержался.

– Перед чем?

Она знала.

Знала, что он вернулся домой.

Клэй пока решил не реагировать, его мысли занимал «Каменотес» и вложенный туда закладкой выцветший билет тотализатора: на Матадора в пятой скачке.

– А где читаешь хотя бы? Он уже поехал работать в Рим?

– И в Болонью тоже.

– Махом ты. Все без ума от его сломанного носа?

– Ага-а. Ничего не могу с собой поделать, знаешь.

Быстрая широкая усмешка.

– Я тоже.

Кэри нравилось, что в подростковом возрасте Микеланджело сломали нос за то, что его обладатель был слишком боек на язык: напоминание, что он тоже человек. Значок несовершенного существа.

Для Клэя тут было чуть больше личного. Он знал еще один сломанный нос.

* * *

А тогда – тогда, через несколько дней после ее появления, – Клэй сидел на крыльце и жевал тост, поставив тарелку на перила. И, едва он его доел, на улице появилась Кэри – в фланелевой рубашке и вытертых джинсах, рукава у нее были подвернуты до локтя. Последний осколок солнца за ее спиной.

Отсвет на ее руках.

Поворот ее лица.

И даже зубы: они не были у нее абсолютно белыми, не были абсолютно ровными, но в них было при этом что-то, особое качество: как стекляшка из моря, гладко обточенные оттого, что она сжимала их во сне.

Сначала она не поняла, узнал ли он ее, но тут Клэй нерешительно спустился с крыльца, так и не выпустив тарелки из рук.

С этого расстояния, близко-но-настороженно, она его разглядела: деловито, с радостным любопытством.

Самым первым словом, которое он ей сказал, было «извини».

Он произнес его, потупившись в тарелку.

Выждав положенную недлинную паузу, Кэри вновь заговорила. Подбородком она касалась его ключицы, и в этот раз заставила Клэя смириться.

– В общем, – сказала она, – когда он приехал.

Здесь их голоса никогда не сходили на шепот – просто негромкие, по-дружески, без испуга, – и она призналась:

– Мэтью мне сказал.

У Клэя засвербила ссадина.

– Ты видела Мэтью?

Она кивнула едва заметно, ему в шею, и продолжила его ободрять:

– Я шла домой в четверг вечером, а он выносил мусор. С вами, бандой Данбаров, не запросто разминешься, знаешь ли.

В этот момент Клэй почти сломался.

Фамилия Данбар, и скоро уезжать.

– Наверное, просто жесть, – сказала она, – видеть…

Она устроилась поудобнее.

– …видеть его.

– Есть вещи и похуже.

Да, есть, и они оба это знали.

– Мэтью что-нибудь сказал про мост?

Она не ошиблась, я сказал. Это было одно из самых неудобных свойств Кэри Новак: ей всегда скажешь больше, чем следует.

Вновь молчание. Один танцующий мотылек.

Теперь она лежала ближе, и Клэй, когда она заговорила, чувствовал ее слова, будто ему их вкладывали в горло.

– Клэй, ты уезжаешь строить мост?

Этот мотылек будет виться вечно.

– За что? – спросила она тогда, давно, у крыльца. – За что ты извиняешься?

Вся улица уже почернела.

– Ну, знаешь, надо было слезть вчера и помочь вам с разгрузкой. А я сидел там себе.

– На крыше?

Она уже ему нравилась.

Нравились ее конопушки.

Их расположение на лице.

Их видел только тот, кто по-настоящему смотрел.

Теперь Клэй повел разговор в область, никак не связанную с нашим отцом.

– Это… – сказал он и обернулся, – покажешь, может, наконец, свои списки?

Она подобралась, но простила ему.

– Что за слова при мне. Будь джентльменом, черт побери.

– «Списки», говорю, не…

Она растаяла – всё, как заведено, как всякий раз на Окружности. И не важно, что конец субботы – наихудшее время просить подсказок на тотализатор, поскольку все крупные состязания проходят в субботу после обеда. Был еще один, не столь престижный, день скачек, в среду, но, как я сказал, вопрос был чисто ритуальным.

– Что там поговаривают в конюшнях?

Кэри уже почти улыбается, довольная игрой.

– Да-да, списки у меня есть, еще бы. Такие, что тебе не унести.

Ее пальцы коснулись его ключицы.

– Матадор в пятой скачке.

Клэй знал: как ни приятно ей это говорить, в глазах у нее почти стоят слезы, и он чуть крепче обнял ее, а Кэри, воспользовавшись этим движением, сползла чуть ниже и положила голову ему на грудь.

Его сердце понеслось галопом.

Клэй гадал, насколько это слышно Кэри.

У крыльца они разговорились. Кэри перешла к статистике.

– Сколько тебе лет?

– Считай, что пятнадцать.

– Да? А мне считай, что шестнадцать.

Она придвинулась поближе и чуть заметно кивнула на ту самую крышу.

– А сегодня что ж не там?

Клэй встрепенулся – она всегда его как бы подгоняла, но подгоняла так, что он совершенно не возражал.

– Мэтью велел пропустить денек. Он на меня за это все время орет.

– Мэтью?

– Ты его, скорее всего, видела. Самый старший. Все время говорит «Господи Иисусе!»

Теперь улыбнулся Клэй, и она не упустила своего шанса.

– Но зачем ты вообще туда лазишь?

– Ну, знаешь…

Он задумался, как лучше объяснить.

– Оттуда довольно далеко видно.

– Можно мне как-нибудь с тобой?

Его поразило, что она спрашивает, но тут он не удержался, чтобы поддразнить:

– Не знаю. Забраться не так-то легко.

Кэри засмеялась: она проглотила наживку.

– Не гони. Если ты забираешься, так и я смогу.

– Не гони?

Оба усмехнулись.

– Я не буду мешать, честно.

Но тут ей в голову пришла идея:

– Если ты меня туда пустишь, я принесу бинокль.

Казалось, она все просчитывает наперед.

Когда он бывал там с Кэри, Окружность иной раз как бы раздвигалась.

Домашний хлам торчал, будто далекие монументы.

Жилые кварталы, казалось, куда-то отступали.

В тот вечер после ее «списков» и Матадора в пятой скачке она монотонно заговорила о конюшнях. Он спросил, будет ли она в следующий раз участвовать в настоящих скачках, а не только работать на дорожке. Кэри ответила, что Макэндрю молчит, но знает, что делает. Если его донимать, это задержит ее еще на месяцы.

Конечно, все это время она лежала головой у него на груди или прижавшись к его шее: самый любимый из его любимых моментов. В Кэри Новак Клэй нашел человека, который знал его, который был им во всех, кроме одного, важнейших для жизни смыслах. Еще он знал, что, если бы только могла, Кэри все бы отдала, чтобы и этой разницы не осталось.

Причина, по которой он носил прищепку.

Она отдала бы свое жокейское ученичество или свой первый выигрыш в Первой группе, не говоря уже про участие в любых известных скачках. Не сомневаюсь, она отдала бы даже участие в скачках, что останавливают всю страну, или в тех, которые она любила даже больше: в Кокс Плейт.

Но не могла.

Однако, ни секунды не колеблясь, она смогла понять, как его проводить, и потихоньку она молила. Мягко, но деловито:

– Не уезжай, Клэй, не бросай меня… но поезжай.

Будь она персонажем гомеровского эпоса, звалась бы Зоркая Кэри Новак либо Кэри Новак Драгоценноокая. В этот раз она дала ему понять, как жестоко будет скучать, но и то, что она ожидает – или, вернее сказать, требует, – чтобы он исполнил должное.

Не уезжай, Клэй, не бросай меня… но поезжай.

В тот день, уходя, она вдруг спохватилась.

На середине Арчер-стрит девочка обернулась:

– Эй, а как тебя зовут?

Мальчик, стоя у крыльца:

– Клэй.

Молчание.

– Ну и? А как меня зовут, не хочешь спросить?

Но она говорила так, будто давно его знала, и Клэй опомнился и спросил, и девочка вновь подошла к нему.

– Кэри, – сказала она и уже пошла прочь, когда Клэй выкликнул вслед запоздалый вопрос:

– Эй, а как пишется?

Она торопливо подошла, взяла тарелку.

Пальцем тщательно вывела среди крошек свое имя, а затем смеялась, пока надпись не стала едва читаемой, – но они оба знали, что буквы никуда не делись.

Она еще раз улыбнулась ему, быстро, но ласково, и перешла через дорогу к себе.

Еще двадцать минут они лежали на матрасе, лежали молча, и Окружность вокруг них тоже молчала.

И вот что было едва ли не самым горьким.

Кэри Новак отодвинулась.

Села на краю матраса, но, когда поднялась, чтобы идти, вновь наклонилась к нему. Опустилась на колено возле ложа, там, где помедлила, придя, и теперь у нее в руках оказался пакет, что-то обернутое в газету; неторопливо она опустила его, положила Клэю под бок. Ничего не добавляя.

Никакого «Вот, это тебе».

Никакого «Возьми».

Никакого «Спасибо» от Клэя.

И лишь когда она скрылась, он сел, развернул пакет и заглянул внутрь.

Смерть на склоне дня

У Пенелопы все шло неплохо.

Годы текли и утекали.

Она давно покинула лагерь и жила в квартире на первом этаже на улице с названием Пеппер-стрит. Это название было ей по душе.

Работала она теперь не одна: со Стеллой, Мэрион и Линн.

Они работали то по двое, то так, по-разному составляя пары, убирали в разных районах города. Разумеется, она откладывала на подержанное пианино, терпеливо выжидая момента, когда сможет его купить. В своей квартирке на Пеппер-стрит она держала под кроватью коробку от обуви, куда складывала свернутые в трубочку банкноты.

Она совершенствовала свой английский, чувствуя, что растет с каждым днем. Ее надежда прочесть от корки до корки и «Илиаду», и «Одиссею» казалась все более осуществимой. Нередко она засиживалась далеко за полночь, со словарем под боком. Не раз и засыпала за этим занятием на кухне, смяв перекошенное лицо на теплых страницах: таков был ее каждодневный иммигрантский Эверест.

Как типично, вообще-то, и истинно. В конце концов, она же Пенелопа.

Перед ней замаячил успех, но тут между ними встал мир.

Похоже было на две эти книги, и верно.

Когда война вот-вот должна окончиться победой, вмешивается какой-нибудь бог. В нашем случае облитерация.

Принесли письмо.

Там сообщалось: он умер на улице.

Его тело нашли рядом со старой скамьей в парке. Пол-лица вроде бы было засыпано снегом, а рука, сжатая в кулак, застыла на сердце. Это не было патриотическим жестом.

Ей написали уже после похорон.

Негромкое событие. Умер.

Ее кухню в тот день заливало солнце, и выпавшее из рук письмо порхнуло, словно бумажный маятник. Скользнуло под холодильник, и Пенелопа, добывая его, минуту за минутой ползала на четвереньках, просовывая руку под и за.

Боже мой, Пенни.

Вот оно как.

Ты ползала там, коленям твердо и больно, позади тебя – захламленный стол. С туманом в глазах и горестной грудью, лицом прижавшись к полу – щекой и ухом, – твой тощий зад торчит кверху.

Слава богу, ты сделала то, что сделала после этого.

Нам нравилось то, что ты сделала после этого.

Мост Клэя

В тот вечер, когда Кэри ушла с Окружности и Клэй развернул пакет, было так.

Он осторожно оторвал липкую ленту.

Сложил конноспортивную страницу «Геральд» и сунул под ногу. И лишь тогда посмотрел на подарок – старинную деревянную шкатулку – и подержал в руках, рыжевато-коричневую и потертую. Шкатулка была размером с книгу, с ржавыми петлями и сломанным замочком.

Окружность была просторна и прозрачна.

Ни ветерка.

Невесомость.

Клэй поднял деревянную крышку, та скрипнула, как половица, и упала.

Внутри лежал еще один подарок.

Дар в даре.

И записка.

В другой ситуации Клэй сначала прочел бы записку, но, чтобы до нее добраться, пришлось вынуть зажигалку: оловянная «зиппо», размером со спичечную коробку.

Еще не успев подумать о ней, Клэй уже держал ее в руке.

И вертел.

Подкидывал в ладони.

Подивился ее тяжести, а когда перевернул, увидел их; он повел пальцем по словам, выгравированным на металлическом корпусе: «Матадор в пятой скачке».

Девочка, каких поискать.

Развернув записку, Клэй хотел было чиркнуть зажигалкой, чтобы подсветить, но лунный свет позволял разобрать буквы.

Ее почерк мелок и четок:

Дорогой Клэй,

Когда ты будешь это читать, мы все равно уже поговорим… но я хочу сказать, я знаю, что ты скоро уедешь, и я буду скучать по тебе. И уже скучаю.

Мэтью сказал мне о какой-то далекой местности и что ты там должен строить мост. Пытаюсь представить, из чего этот мост будет построен, но опять же, наверное, это и не важно. Хотела присвоить мысль себе, но не сомневаюсь, ты ее и так знаешь, прочел на обложке «Каменотеса»: «Все, что он когда-либо сотворил, сотворено не только из мрамора, или бронзы, или краски, но и из него самого… из всего, что было у него внутри».

Я точно знаю: этот мост будет построен из тебя.

Если ты не против, я пока подержу эту книжку – может быть, чтобы знать, что ты вернешься за ней, и вернешься тогда и на Окружность.

И немного про «зиппо»: говорят, не следует сжигать мостов, но я все равно тебе ее дарю, хотя бы на удачу и на память обо мне. Ну и зажигалка ведь в тему. Знаешь же, как говорят про глину, да? Конечно, знаешь.

С любовью,

Кэри.

P.S. Извини за состояние шкатулки, но мне почему-то подумалось, что тебе она понравится. Я решила, что оно не повредит: держать в ней какие-нибудь сокровища. Пусть их будет больше, чем одна прищепка.

2-й P.S. Надеюсь, тебе понравилась гравировка.

Ну что бы вы сделали?

Что сказали бы?

Клэй сидел, оцепенев, на матрасе.

Он спрашивал себя: а что говорят о глине?

Но очень скоро догадался.

Вообще-то, он понял это, еще не закончив вопроса, и еще долго оставался на Окружности. Снова и снова он перечитывал письмо.

Наконец, он вышел из оцепенения: лишь ради небольшой увесистой зажигалки – прижал ее к губам. В какой-то миг он почти улыбнулся: «Этот мост будет построен из тебя».

И не то чтобы Кэри делала большие дела или привлекала внимание, сразу вызывала любовь или хотя бы уважение. Нет, у Кэри были ее аккуратные движения, ее простодушная правдивость – и поэтому у нее, как всегда, получилось.

Она прибавила ему храбрости.

И дала название этой истории.

Грузчики

Лежа на полу в кухне, Пенелопа решила.

Отец хотел, чтобы она жила лучше, и вот что она сделает.

Отбросит застенчивость и деликатность.

Вынет коробку из-под кровати.

Достанет деньги и зажмет в кулаке.

Набьет карманы и двинется к железной дороге – все время вспоминая письмо и Вену: «У тебя будет другая жизнь».

Да, будет, и сегодня она в нее войдет.

Bez wahania[17].

Не откладывая.

У нее в голове уже была карта всех музыкальных магазинов.

Она уже побывала в каждом, знала их адреса, цены в них и где как рубят фишку. Один особенно манил вернуться. Во-первых, цены: только там они были ей по плечу. Но, кроме того, ей нравился тамошний беспорядок – кучи нот, запыленный бюст Бетховена, угрюмо взиравший из угла, и продавец, сгорбившийся за прилавком. Остролицый живчик, он почти непрерывно поедал резанные на дольки апельсины. И кричал из-за своей тугоухости.

– Пианино? – заорал он в первый раз, когда она пришла.

Метнул в корзину апельсиновую корку, промахнулся. («Тьфу ты, с двух шагов!») При всей своей глухоте он уловил акцент.

– Зачем туристке вроде вас пианино? Оно хуже свинцовой гири на шее!

Поднявшись, он протянул руку к ближайшей губной гармошке.

– Хрупкой девушке вроде вас нужно вот что. Двадцать баксов.

Открыв футляр, он побежал пальцами по отверстиям гармошки. Может быть, этим он хотел сказать, что на пианино у нее не хватит денег?

– Ее можно возить с собой повсюду.

– Но я никуда не еду.

Старик сменил галс.

– Конечно, конечно.

Он лизнул пальцы и чуть расправил плечи.

– Сколько у вас есть?

– Пока не так много. Думаю, триста долларов.

Он рассмеялся сквозь кашель.

Ошметки апельсиновой мякоти брызнули на прилавок.

– Ну-у, милая, и не мечтай. Если хочешь хорошее пианино, ну хотя бы мало-мальски приличное, приходи, когда соберешь штуку.

– Штуку?

– Тысячу.

– О. А можно поиграть?

– Конечно.

Но до сих пор она так и не играла ни на каких пианино, ни в этом магазине, ни в других. Если нужна тысяча долларов, значит, она накопит тысячу, и лишь тогда выберет инструмент, поиграет и купит его: все в один день.

И этим днем, как оказалось, стал нынешний.

Пусть даже ей не хватает пятидесяти трех долларов.

С оттопыренными карманами она зашла в магазин.

Хозяин просиял:

– Ага, пришла.

– Да.

Она тяжело дышала. Насквозь вспотела.

– Нашла тысячу?

– У меня…

Пенелопа вынула банкноты.

– Девятьсот… сорок семь.

– Да, но…

Пенни шлепнула ладонями о прилавок, оставив в пыли отпечатки пятерней, пальцы и ладони стали липкими. Ее лицо оказалось на одном уровне с лицом старика; лопатки едва не вывихнулись.

– Прошу вас. Сегодня мне нужно поиграть. Я отдам остаток с первых же денег – но сегодня мне обязательно нужно его попробовать, прошу.

Впервые хозяин не таранил ее своей улыбкой: его губы раздвинулись лишь для слов.

– Ладно, ладно.

Он указал рукой, одновременно двинувшись с места.

– Идем.

Конечно, он подвел ее к самому дешевому пианино; это был неплохой инструмент орехового цвета.

Она опустилась на табурет; подняла крышку.

Посмотрела на дорожку клавиш.

Некоторые были щербатыми, но сквозь бреши в своем отчаянии Пенни уже влюбилась, хотя пианино еще не издало ни звука.

– Ну?

Она завороженно обернулась, а душа ее теряла равновесие: она вновь стала Деньрожденницей.

– Ну что ж, давай.

И она кивнула.

Глядя на пианино, она вспомнила свою прежнюю страну. Отца и его руки у себя на спине. Она взлетала в небо, высоко в небо – и статуя позади качелей; Пенелопа играла и плакала. Несмотря на столь долгую инструментальную засуху, играла она прекрасно (ноктюрн Шопена) и чувствовала на губах вкус слез. Она втягивала их носом, засасывала и сыграла все верно, нота в ноту.

Девочка-сбивашка не сбилась ни разу.

А рядом пахло апельсинами.

– Ясно, – сказал старик. – Ясно.

Он стоял рядом, справа от нее.

– Кажется, я тебя понимаю.

Он продал ей пианино за девятьсот долларов и сам организовал доставку.

Да только вот беда: у продавца пианино была не только катастрофическая глухота и беспорядок в магазине, почерк его тоже приводил в ужас. Будь он хоть на йоту более разборчивым, ни меня, ни моих братьев никогда бы не существовало: вместо Пеппер-стрит, 3/7 он прочел в собственной записке 37, куда и отправил грузчиков.

Это их, как вы можете себе представить, разозлило.

Была суббота.

Через три дня после покупки.

Пока один из них стучал в дверь, двое стали выгружать пианино. Они сняли его с грузовика и поставили на тротуар. Старший поговорил на крыльце с хозяином, а потом заорал:

– Эй, вы что там творите?

– Что?

– Это не тот дом!

Он зашел в дом, чтобы позвонить, а спускаясь с крыльца, что-то бубнил себе под нос.

– Ну идиот, – сказал он. – Мудак апельсиновый.

– Что такое?

– Это квартира. Номер три. Дальше по улице, дом семь.

– Но, погоди. Там нет стоянки.

– Значит, станем посреди дороги.

– Жильцы не одобрят.

– Тебя не одобрят.

– Ты это к чему?

Старший пожевал губами, изобразив несколько фигур неодобрения.

– Ладно, я туда схожу. А вы достаньте тележку. Если пианино катить по дороге, колеса убьем, а тогда и нас убьют. Я пойду постучусь. А то чего доброго докатим, а дома никого.

– Хорошая мысль.

– Да, хорошая. А вы пока не притрагивайтесь к этому пианино, ясно?

– Ладно.

– Пока не скажу.

– Ладно!

Пока их старшего не было, двое грузчиков разглядывали человека на крыльце: того, что не захотел принять пианино.

– Как дела? – окликнул он их.

– Замаялись.

– Не хотите хлопнуть?

– Не-е. Боссу вряд ли понравится.

Мужчина на крыльце был среднего роста, с волнистыми волосами, синими глазами и исколоченным сердцем – а когда вернулся начальник грузчиков, вместе с ним в середине Пеппер-стрит объявилась тихая женщина с бледным лицом и загорелыми руками.

– Вот так, – сказал мужчина: он спустился с крыльца, пока пианино грузили на тележку.

– Я придержу вот здесь, если вы не против.

Вот так в субботу днем четверо мужчин и одна женщина катили пианино орехового дерева довольно далеко по Пеппер-стрит. Противоположные углы катившегося пианино поддерживали Пенелопа Лещчушко и Майкл Данбар – и Пенелопа не могла и догадываться. Она отметила про себя, как его забавляют грузчики и как он переживает за сохранность пианино, но все же ей неоткуда было знать, что этот прилив понесет ее до конца жизни, к последней фамилии и прозвищу.

Как она сказала однажды Клэю, рассказывая об этом:

– Странно подумать, но за этого мужчину я однажды выйду замуж.

Последний салют

Как вы можете себе представить, в доме мальчиков и молодых мужчин то, что один из нас уезжает, особо не обсуждалось. Уезжает, и все.

Томми знал.

И мул знал.

Клэй опять остался ночевать на Окружности, а воскресным утром проснулся, так и сжимая в руках коробку с подарком.

Он сел и перечел письмо.

Взял зажигалку и Матадора в пятой.

Он принес коробку домой, вложил в нее склеенный скотчем адрес Убийцы, сунул поглубже под кровать, затем на ковре не спеша взялся качать пресс.

Где-то на половине отсчета появился Томми: Клэй видел его боковым зрением с каждым подъемом торса. Голубь Ти сидел у него на плече, а ветерок трепал плакаты Генри. Это были в основном музыканты: старые. И несколько юных и женственных актрис.

– Клэй?

Каждый раз Томми треугольником влетал в поле зрения.

– Можешь потом помочь с копытами?

Закончив, Клэй вышел во двор. Ахиллес пасся возле сушильного столба. Подойдя, Клэй подал мулу на ладони кубик сахара, затем наклонился и похлопал по ноге.

Ахиллес задрал первое копыто: все нормально.

Второе.

Когда они покончили со всеми четырьмя, Томми, как обычно, расстроился, но тут уж Клэй ничего поделать не мог. Невозможно переубедить мула.

Чтобы его ободрить, Клэй вынул еще два куска сахара.

Один подал Томми.

Двор заполняло утро.

На крыльце растеклось пустое кресло-мешок: оно сползло с дивана. В траве валялся велик без руля, бельевые веревки в вышине освещались солнцем.

Вскоре из загона, который мы соорудили на заднем дворе для Ахиллеса, появилась Рози. Подбежав к столбу, принялась бегать вокруг, а сахар таял у пацанов на языках.

Когда почти дотаял, Томми не смолчал:

– Кто мне будет помогать с копытами, если ты уедешь?

В ответ Клэй сделал такое, что даже его самого удивило: схватив Томми сзади за ворот футболки, закинул верхом на Ахиллеса.

– Черт!

Томми сначала оторопел, но тут же принял игру; прижавшись к шее Ахиллеса, он рассмеялся.

После обеда, едва Клэй шагнул было за порог дома, его остановил Генри.

– И куда это мы намылились?

Короткая пауза.

– На кладбище. Может, в Бернборо.

– Погоди, – сказал Генри, хватая ключи. – Я с тобой.

На кладбище они, перевесившись через ограду, наметили путь по могилам. У той, куда шли, они наклонялись, они смотрели, стояли, сложив руки на груди в предвечернем солнце; разглядывали трупики тюльпанов.

– Ромашек нет?

Почти посмеялись.

– Эй, Клэй.

Оба сутулились, но не расслабленно, Клэй обернулся к Генри: тот был, как всегда, приветлив, но в то же время какой-то необычный, будто высматривал что-то за могильными изваяниями.

Сначала он сказал только:

– Боже мой.

И надолго замолчал.

– Боже мой, Клэй.

Потом что-то вынул из кармана.

– На.

Из руки в руку.

Приятно пухлый денежный ломоть.

– Возьми.

Клэй посмотрел вопросительно.

– Это твои, Клэй. Помнишь тотализатор на Бернборо? Ты не поверишь, сколько мы там поднимали. А я ж тебе ни разу не платил.

Но нет, там было больше, там было чересчур, пресс-папье из банкнот.

– Генри…

– Ну, бери.

Тот взял – и покачал денежный блокнот на ладони.

– Эй, – окликнул Генри. – Эй, Клэй. – И тот посмотрел ему прямо в глаза.

– Может, купишь уже сраный телефон, как все нормальные люди – дашь нам знать, когда будешь на месте.

А Клэй с улыбкой, презрительно:

– Нет, Генри, спасибо.

– Ну ладно, тогда все до цента потрать на хренов мост.

Хитрейшая из мальчишечьих ухмылок.

– Только сдачу верни, как построишь.

В Бернборо-парке он пробежал несколько кругов, а обогнув останки метательного сектора, наткнулся на милый сюрприз – там, на отметке триста метров, зависал Рори.

Клэй застыл, схватив себя над коленями.

Рори глядел, глаза как свалка металлолома.

Клэй не поднимал глаз, но улыбался.

Ничуть не злой и не обиженный Рори был что-то между предвкушением грядущего избиения и полным пониманием. Он заметил:

– Надо признать, ты молоток, малыш, – не зассал.

Клэй выпрямился и, пока Рори приближался к нему, молчал.

– Уедешь ты на три года или на три дня… Ты же знаешь, что Мэтью тебя убьет, так? Когда вернешься.

Кивок.

– И будешь готов?

– Нет.

– А хочешь подготовиться?

Он немного подумал.

– А то, может, ты и вообще не вернешься.

Клэй внутренне ощетинился.

– Вернусь. А то мне будет не хватать наших с тобой танцулек.

Рори осклабился.

– Ага, умница. Слушай…

Он уже потирал ладони.

– Может, потренируешься? По-твоему, я здесь тебя ломал? Но с Мэтью это ни в какое сравнение…

– Это ничего.

– Ты не простоишь и пятнадцати секунд.

– Я умею держаться.

Рори, еще на шаг ближе.

– Это я знаю, но я тебя могу научить хотя бы, как продержаться подольше.

Клэй уперся взглядом прямо ему в кадык.

– Не трудись, уже поздно. – И Рори лучше, чем кто-либо, понимал, что Клэй уже готов: для этого он уже не один год тренировался, и я мог убивать его любыми способами.

Клэй нипочем не умрет.

Вернувшись домой с пачкой денег в руке, он застал меня за просмотром кино, первого «Безумного Макса», – вполне уместный мрачняк. Сначала со мной сидел Томми и упрашивал включить что-нибудь другое.

– Можно хоть раз посмотреть кино, снятое не в восьмидесятых?

– Мы и смотрим. Это семьдесят девятый.

– Вот и я про то же! Восьмидесятые или еще древнее. Никто из нас еще не родился. Даже не близко! Ну почему нельзя…

– Ты знаешь почему, – оборвал его я.

Но тут я заметил, что у него такой вид, будто он может разреветься.

– …черт, Томми, я не хотел.

– Хотел.

И он был прав: я хотел. Это тоже значит быть Данбаром.

Томми ушел прочь, а Клэй вошел; деньги уже убраны в деревянный ларец. Подошел к дивану, сел.

– Как оно? – сказал он, глядя на меня, но я не оторвал глаз от экрана.

– Адрес не потерял?

Он кивнул, и мы продолжили смотреть «Безумного Макса».

– Опять восьмидесятые?

– Не начинай.

Мы молча смотрели до момента, когда страшный главарь бандитов говорит: «Кундалини хочет вернуть свою руку!», и тут я посмотрел на брата, сидевшего рядом.

– Чувак не шутит, – заметил я. – Правда?

Клэй улыбнулся, но не откликнулся.

Как и мы.

Ночью, когда остальные уже легли спать, он оставался на ногах, сидел при включенном телевизоре со скрученным звуком. Смотрел на золотую рыбку Агамемнона, который отвечал ему бесстрастным взглядом, а потом напоследок как следует боднул стенку аквариума.

Клэй шагнул к птичьей клетке и внезапно, без предупреждения, схватил голубя. Сжал в ладонях, но бережно.

– Что, Ти, как дела?

Голубь потряс головой, и Клэй чувствовал, как тот дышит. Чувствовал сквозь оперение стук сердца.

– Сиди смирно, малыш. – И проворно, в мгновение ока Клэй дернул из его шеи перо: малюсенькое перышко – чистое, серое с прозеленью по краю – оказалось на неподвижной левой ладони Клэя.

После этого он сунул голубя обратно в клетку.

Ти сурово посмотрел на него, затем прошелся по клетке из угла в угол.

Затем стеллаж, полка с настольными играми: карьеры, скрэббл, соедини-по-четыре.

А ниже та, что он хотел.

Он раскрыл коробку, но тут на секунду его отвлек фильм на экране телевизора. Показался интересным – черно-белый, девушка спорит с мужчиной в пивнушке, но потом – к сокровищам «Монополии». Он нашел кубик, отели, потом наконец сумку, которую искал, и следом в его пальцах – утюжок.

Клэй, улыбака, улыбался.

* * *

Поближе к полуночи все оказалось проще, чем могло быть: во дворе, храни господь хлопчатобумажные носки Томми, ни собачьего, ни муловьего дерьма.

Скоро Клэй стоял под вешалами, прищепки над головой висели рядами перетекающих цветов. Он потянулся и осторожно отцепил одну. Когда-то она была ярко-синей, теперь выцвела.

Он опустился на колено у столба.

Конечно, прибежала Рози, и Ахиллес, со всеми своими ногами и копытами, стоял и смотрел. Грива у него была вычесанная, но спутанная, и Клэй потянулся, наклонился – ладонью по щетке.

Потом он взял Рози, медленно-медленно, за черно-белую лапу.

Золото в ее глазах, для него на прощание.

Он любил этот собачий взгляд искоса.

Потом пустился дальше, на Окружность.

Там он тоже не стал особо задерживаться: он уже уехал, поэтому не стал снимать с кровати пленку. Нет, он только простился и пообещал вернуться, вот и все.

Дома, в их с Генри комнате, он заглянул в ларец: прищепка стала последним сокровищем. В темноте он увидел все содержимое, перо, утюжок, деньги, прищепку и склеенный адрес Убийцы. И, конечно, оловянную зажигалку, с гравировкой ему от нее.

Решив не спать, он зажег лампу. Переуложил чемодан. Читал взятые в дорогу книги, и часы несли его.

Едва миновала половина четвертого. Клэй знал, что Кэри скоро выйдет.

Он поднялся, сунул книги обратно в сумку, взял в руку зажигалку. В коридоре он вновь почувствовал буквы, неглубоко врезанные в металл.

Бесшумно отворил дверь.

Остановился на крыльце у перил.

Эпохи назад мы здесь стояли с ним. Ультиматум у порога.

Вскоре появилась Кэри Новак, с рюкзаком за плечами и горным великом у бедра.

Сначала он увидел колесо: спицы.

Потом девушку.

Волосы распущены, шаг поспешен.

Джинсы. Всегдашняя фланелевая рубаха.

Первым делом взгляд ее устремился на противоположную сторону улицы; увидев Клэя, она опустила велик на землю. Тот остался лежать, опираясь на педаль, заднее колесо стрекотало, а девочка не спеша пошла через дорогу. Остановилась точно посреди улицы.

– Эй, – окликнула она. – Понравилось?

Она говорила вполголоса, но слова прозвучали как крик. Своего рода счастливый вызов.

Неподвижность предрассветной Арчер-стрит.

Что до Клэя, то он много чего хотел сказать, сообщить, чтобы она знала, но выговорил только одно слово:

– Матадор.

Даже с этого расстояния ему были видны ее не вполне белые и не вполне ровные зубы, когда улыбка Кэри распахнула улицу; наконец она вскинула руку, и ее лицо показалось ему чем-то незнакомым – растерянным, не находящим слов.

Она ушла, но все шла и смотрела на него, затем оглянулась еще на миг.

Счастливо, Клэй.

И лишь когда в его мыслях она уже далеко ушла по Посейдон-роуд, он вновь посмотрел в ладонь, где темнела зажигалка. Не спеша поднял крышку, и тотчас выскочил язычок пламени.

Вот так и было.

В темноте он подошел к каждому из нас: от меня, вытянувшегося на кровати, до Генри, ухмылявшегося во сне, до Томми и несуразного Рори. Как добрый (по отношению к ним обоим) жест на прощание, он снял с груди Рори Гектора и повесил себе через плечо, будто добавочную поклажу. На крыльце он спустил кота вниз; серый мурчал, но и он знал, что Клэй уезжает.

Ну?

Сначала город, потом мул, а теперь кот – только они и говорили.

А может, и нет.

– Пока, Гектор.

Но он еще не уходил, еще медлил.

Нет, еще долго – по меньшей мере, несколько минут – он ждал, пока на улицу придет рассвет, и, когда рассвет наступил, он был золотым и великолепным. Он карабкался по крышам Арчер-стрит, и с ним поднимался прилив, который нес в себе все.

Вон там – Девочка-сбивашка и далекая статуя Сталина.

И девочка-Деньрожденница, катящая пианино.

Там было яркое сердце во всей той серости и плывущие бумажные дома. Все это текло через город, сквозь Окружность и Бернборо. Поднималось по улицам. И, когда Клэй наконец двинулся в путь, он шел в свет и растущий паводок. Сначала по щиколотку, затем по колено, а когда дошел до угла, вода дошла ему до пояса.

Тут Клэй обернулся в последний раз перед тем, как нырнуть – в волну, и прочь – к мосту, сквозь прошлое, к отцу.

Он плыл по горящей золотом воде.

Часть третья. Города + воды+преступники

Коридор

Значит, вот куда его выбросило.

Под деревья.

Не один год Клэй представлял, каким может быть этот момент, – вот он, сильный, уверенный и собранный, – но все образы смыло: он превратился в оболочку от того, чем был.

Пытаясь собрать всю былую решимость, он стоял как вкопанный в коридоре из перепутавшихся эвкалиптов. Он чувствовал, как распирает легкие: ощущение накатывающих волн, хотя теперь только воздушных. Пришлось напомнить себе, что ими можно дышать.

Где-то здесь и было место, куда вела вода.

Где-то здесь было место, куда сбегают убийцы.

Позади Клэя остались сон, и чтение, и далекие городские районы. Ленивая цепь из металла и бессчетных миль голой иззубренной земли. Для Клэя в его неведении здесь было место проще некуда. Нитка рельсов, и земля, и области великой пустоты. Городок под названием Силвер – и, нет, это не тот, которым вы могли его счесть (с собакой, пишущей машинкой и змеей), а другой, на полпути в тот.

Домики. Опрятные лужайки.

И петляющая сквозь них сухая и растрескавшаяся, широкая и бесформенная река.

У нее было странное название, но Клэю оно понравилось.

Амахну.

Приехав вечером, он раздумывал, не пойти ли в поисках отца по реке, но все же решил начать с города. На заправке купил складную карту. И шел от одной ржавой таблички до другой, от одной пьяно развалившейся пивной банки до следующей. Он нашел дорогу на север и на запад; он оставил город позади.

Клэй шагал, а мир вокруг становился все пустыннее: казалось, все непрерывно куда-то утекает, а потом пришло другое ощущение – что мир одновременно накатывает на него. Какое-то явное медленно приближающееся безмолвие, он чувствовал его с каждым шагом. Чем пустыннее становилось кругом, тем ближе было до одинокого дома нашего отца.

Где-то, или нигде, грязный съезд уходил с дороги вправо. На почтовом ящике стоял номер: тот же, что и на склеенном клочке бумаги в ларце. Клэй свернул на грязную дорожку.

Сначала та вела по голому пустырю, но, пройдя несколько сот метров и поднявшись на пологий холм, Клэй оказался в коридоре из деревьев. На уровне глаз стволы напоминали мускулистые бедра – будто вдоль дороги выстроились великаны. Узлы коры и длинные ленты опавшей листвы хрустели на земле под ногами. Клэй остановился: он не двинется дальше.

Впереди, но еще на этом берегу стояла машина: «Холден», красный универсал.

А дальше, на другом берегу сухого русла, – ворота на свету. За воротами стоял дом: горбун с грустными глазами и ртом.

Там в высоком жилистом бурьяне происходила жизнь. Льнувший к земле среди кустов, вереска и бернборовидных трав воздух как бы кипел. Густое насекомое жужжание, электрическое и всезнающее. Целый язык в одной ноте. Грация.

Клэй между тем боролся с собой. Он обнаружил в себе свежее кровотечение страха, вины и сомнения. Они сплетались в нем в три яруса.

Сколь долго сможет он мешкать?

Сколько раз откроет деревянный ларец и переберет его содержимое, предмет за предметом?

Сколько раз пороется в сумке с книгами?

Сколько книг сможет вынуть и почитать?

Сколько писем к Кэри сочинить, но пока лишь в голове?

В какой-то миг его рука легла в длинную полосу предвечернего солнца.

– Ну, пошел, – сказал он вслух.

Его поразило, что слова сорвались с языка.

А еще больше – во второй раз.

– Ну, пошел, парень.

Давай, Клэй.

Иди и скажи, зачем ты приехал. Загляни в его выветрившееся лицо, во впалые глаза убийцы. Дай миру увидеть, каков ты есть.

Целеустремленный. Упрямый. Предатель.

Сегодня ты никому не брат, думал он.

Никому не брат, никому не сын.

Давай двигай, не тяни.

И двинулся.

Убийца не всегда был убийцей

Да, Клэй шагнул вперед и пошел, но к кому он в тот день шел? Кем был тот человек, откуда взялся, какие решения принял и какие не принял, покуда не стал тем, кем стал и не стал? Если прошлое Клэя видится как накатывающий прилив, то Убийца прибыл из далекой и бесконечной сухой степи, и он никогда не был великим пловцом. Может быть, лучше всего резюмировать так.

В настоящем был мальчишка, шагавший к тому, что пока оставалось лишь чудесным воображаемым мостом.

А в прошлом был другой мальчишка, чья дорога – дольше и в милях, и в годах – тоже привела его сюда, но уже взрослым.

Иной раз мне приходится себе напоминать.

Убийца не всегда был Убийцей.

Как и Пенелопа, он приехал издалека, но его город находился в этой стране, улицы там были широки и знойны, а земля желта и суха. Со всех сторон близко подступали заросли низких кустов и эвкалиптов, и люди в том городе сутулились и гнулись: они жили, непрерывно потея.

Почти всего там было по одному.

Одна начальная школа, одна средняя.

Одна река, один врач.

Один китайский ресторан, один супермаркет.

И четыре пивнушки.

На дальнем конце города в воздухе висела церковь, и в ней тихо кипели люди: на мужчинах – костюмы, на дамах – платья в цветочек, на детях – рубашки и шорты, пуговицы, и всем до смерти хочется разуться.

Что до Убийцы, то в детстве он хотел стать машинисткой, как его мать. Она работала у единственного в городе доктора, день за днем стуча по клавишам в приемной на стареньком серо-стальном «Ремингтоне». Иногда она брала машинку домой, чтобы печатать письма, и тогда просила сына донести. «Ну-ка, покажи, какие у тебя мускулы, – говорила она тогда. – Можешь дотащить эту развалюху?» Мальчик с улыбкой подхватывал «Ремингтон».

Очки у нее были секретарские, в красной оправе.

А тело за машинкой – пышным.

Мать говорила строгим голосом и носила хрустящие крахмальные воротнички. Вокруг нее сидели пациенты: со своим потом и шляпами, потом и платьями в цветочек, потом и сопливыми детишками; они сидели, обнимая свой пот. И слушали джебы и левые хуки Адель Данбар, загонявшей в угол свою машинку. Пациент за пациентом, выходил в приемную старый доктор Вайнраух, похожий на фермера с вилами с картины «Американская готика», всякий раз окидывал очередь взглядом.

– Адель, кто следующий в разрубочную?

По привычке она заглядывала в блокнот.

– Миссис Элдер.

И кто бы ни был этот следующий – хромая старуха с зобом, водянистый от пива старик с маринованной печенью или ребенок с содранными коленками и загадочной сыпью под штанами, – каждый поднимался и хотел в кабинет, все несли свои разнообразные жалобы… и среди них играл на полу несмышленый сын секретарши. На вытертом ковре он строил башни, проглатывал бесчисленные комиксы с их злодействами, суматохой и потрясениями. Он забывал злобные гримасы конопатых школьных мучителей и запускал звездолеты по приемной: гигантской миниатюрной Солнечной системе в гигантском миниатюрном городе.

Город назывался Фезертон[18], хотя на птицу походил не больше любого другого. Конечно, поскольку жили они на Миллер-стрит, у реки, его комнату часто – по крайней мере, в дождь – наполняли звук хлопающих крыльев, птичий гвалт и хохот. В полдень на дорогу прилетали вороны клевать сбитых животных, отскакивая от проезжавших фургонов. Под вечер верещали какаду – черноглазые, желтоголовые, белые в слепящем небе.

В общем, птицы птицами, а известен Фезертон был другим.

Это было место, где много ферм и скота.

Несколько глубоких нор-шахт.

Ну а больше всего город был известен пожарами.

Это был город, где выли сирены и мужчины разного звания – а иногда и женщины – облачались в оранжевые комбинезоны и уходили в огонь. Как правило, оставив ободранный и застывший в черноте пейзаж, они все возвращались, но бывало так, если пожар ревел чуть дольше обычного, уходило тридцать с лишним, а обратно брели двадцать восемь или двадцать девять: все с печальным взглядом, раздираемые беззвучным кашлем. Вот тогда мальчики и девочки с худенькими ручонками и ножонками и старыми лицами слышали: «Прости, сынок» или «Прости, малышка».

Прежде чем стать Убийцей, он был Майклом Данбаром.

Мать была его единственным родителем, а он у нее – единственным ребенком.

Как видите, во многих смыслах он был почти идеальной половиной для Пенелопы: они представляли собой тождественные противоположности, как симметрия, в узоре или в судьбе. Если она прибыла из мест, где много воды, то его родина была засушливой глушью. Он рос единственным сыном у матери-одиночки, она – единственной дочерью одинокого отца. Наконец, как мы скоро узнаем – и в этом главная зеркальность, вернейшая параллель судьбы, – пока она оттачивала Баха, Моцарта и Шопена, его тоже увлекало искусство, но другое.

Однажды утром на весенних каникулах, когда Майклу было восемь, он сидел в приемной доктора Вайнрауха, а на улице стояло плюс тридцать девять по Цельсию: так показывал термометр у входа.

Рядом с ним старик мистер Фрэнкс источал запах тоста.

На усах у него блестели остатки джема.

Дальше сидела девочка из школы по имени Эбби Хенли, у нее были мягкие темные волосы и сильные руки.

Майкл только что починил космический корабль.

В дверях замешкался почтальон мистер Харти, и Майкл, оставив свою небольшую серую игрушку у ног Эбби, поспешил на помощь бедолаге-почтарю, который торчал эдаким незадачливым мессией с инфернальным свечением за спиной.

– Привет, Майки.

Почему-то он терпеть не мог, когда его называли Майки, но юный будущий Убийца, вжавшись в дверной косяк, пропустил почтальона внутрь. И вернулся сам как раз вовремя, чтобы увидеть, как Эбби Хенли, поднявшись идти в кабинет, наступила на его звездолет. Эбби была обута в могучие шлепанцы.

– Эбби!

Ее мать прыснула.

Несколько смущенных нот.

– Не очень красиво.

Мальчик, наблюдавший все это грустное событие, закрыл глаза. В свои восемь лет он уже знал, что значит «сука драная», и не боялся такое подумать. Вместе с тем такие мысли – дурное воспитание, и это он тоже знал. Девочка с улыбкой отвесила довольно бессовестное «извини» и прошлепала в кабинет.

Стоявший в метре от него Харти пожал плечами. На почтарской куртке не было пуговицы, там, где его брюхо решительно выдвигалось на передний план.

– Уже проблемы с девицами, а?

Описаться, как смешно.

Майкл улыбнулся, ответил негромко:

– Да нет. Она же, наверное, нечаянно.

Сука драная.

Но почтарь стоял на своем:

– О, она нарочно, даже не сомневайся.

Тост-с-Джемом Фрэнкс выкашлял одобрительную усмешку, и Майкл попробовал сменить тему:

– А что в коробке?

– Я только доставляю, малыш. Давай-ка, я поставлю, а ты уж разберешься? Адресовано твоей маме на дом, но я сообразил, что лучше принести сюда. Держи.

Хлопнула дверь за почтальоном, и Майкл внимательнее осмотрел коробку.

Подозрительно обошел ее кругом: он догадался, что там, – такие посылки он уже видел прежде.

В первый год ее вручили лично, вкупе с соболезнованиями и заветренной горкой печенюшек.

На второй год ее оставили на крыльце.

А теперь решили пихнуть по почте.

Благодеяние для обгорелого ребенка.

Конечно, сам Майкл Данбар ничуть не обгорел, но жизнь его, очевидно, опалила. Каждый год в начале весны, когда в буше обычно начинаются свирепые пожары, местная филантропическая шарашка под названием «Клуб Тайной вечери» брала на себя миссию чуть скрасить жизнь пострадавшим от пожаров, хоть обожженным физически, хоть нет. Адель и Майкл Данбар значились в их списке, и в этом году все было как всегда – стало почти традицией, что посылка, собранная с лучшими намерениями, оказалась до краев полна абсолютным фуфлом. Мягкие игрушки неизменно гнусным образом искалечены. В пазлах гарантированно не хватало нескольких кусочков. У лего-человечков отсутствовали ноги, руки или головы.

И в этот раз, отправившись за ножницами, Майкл не особо пылал нетерпением, но когда вскрыл коробку, даже мистер Фрэнкс не удержался, чтобы не заглянуть. Майкл вынул из коробки какие-то пластмассовые американские горки с костяшками от счетов на конце, потом несколько кирпичиков лего – огромных, для двухлетки.

– Итить твою, банк они ограбили, что ли? – пошутил Фрэнкс.

Он наконец-то стер с усов джем.

Затем явился плюшевый мишка с одним глазом и половиной носа. Ну, видите? Калека. Избитый в каком-то из детских темных переулков между спальней и кухней.

Потом обнаружилась стопка журналов «Мэд». (Ладно, это ничего, здорово, пусть даже картинку-раскладку на последней странице уже сложили во всех номерах до единого.)

И, наконец, странно – что это там?

Что за чертовщина?

Не посмеяться ли решили эти люди?

На самом дне коробки, для ее укрепления, лежал перекидной календарь под названием «Мужчины, изменившие мир». Не предлагалось ли Майклу Данбару выбрать себе новый образ отца?

Он мог, например, сразу пойти в январь к Джону Ф. Кеннеди.

Или вот апрель: Эмиль Затопек.

Май: Уильям Шекспир.

Июль: Фернан Магеллан.

Сентябрь: Альберт Эйнштейн.

Или декабрь, где страница переходила в краткий рассказ о жизни и работе некрупного мужчины со сломанным носом; со временем этот человек станет всем, что восхищало будущего Убийцу.

Конечно, Микеланджело.

Четвертый Буонаротти.

Самым странным в этом календаре оказалось не содержание, а то, что он был уже просроченным – прошлогодним. Скорее всего, его положили только ради того, чтобы у коробки не провалилось дно, а до того явно пользовались: на каждой странице красовалось фото или иной портрет мужчины месяца, а вот даты часто были обведены и помечены записями о событиях или предстоящих делах.

4 февраля: регистрировать машину.

19 марта: Мария М. – день рожд.

27 мая: обед с Уолтом.

Кем бы ни был владелец календаря, он обедал с Уолтом в последнюю пятницу каждого месяца.

Теперь небольшая заметка об Адель Данбар, секретарше с красной оправой.

Она была практичная женщина.

Увидев принесенные Майклом ящичек с лего и календарь, она нахмурилась и поправила очки.

– А календарь… использованный?

– Угу.

Внезапно в этом обнаружилось какое-то удовольствие.

– Можно я его оставлю?

– Но это на прошлый год… ну-ка, поглядим.

Адель пролистала страницы-месяцы. Она не стала перегибать палку. Может, у нее и мелькнула мысль дойти до дамочки, ответственной за отправку этого благотворительного фуфла, но она ее отбросила. Уняла замерцавший было гнев. Упаковала его в свой строгий и чинный голос: теперь, как и ее сын, она решила сменить тему:

– Как ты думаешь, есть календарь с женщинами, которые изменили мир?

Паренек растерялся.

– Я не знаю.

– Ну а как ты думаешь, должен он быть?

– Не знаю.

– Ничего ты не знаешь, как я посмотрю.

Но она уже смягчилась.

– Вот что. Ты правда хочешь его забрать?

Теперь, когда появился риск лишиться календаря, Майкл захотел его больше всего на свете. Он кивнул, как заводная игрушка.

– Ладно.

Тут пошли условия.

– Как насчет того, чтобы вспомнить и назвать двадцать четыре женщины, тоже изменивших мир? Расскажи, кто они и что сделали. И тогда забирай.

– Двадцать четыре?

Майкл возмутился.

– А что такое?

– Но здесь только двенадцать!

– Двадцать четыре женщины.

Адель была уже вполне довольна собой.

– Ты кончил беситься или увеличим до тридцати шести?

Она привела очки в прежнее положение и вернулась к работе, а Майкл вернулся в приемную. В конце концов, надо было запихнуть куда-нибудь костяшки от счетов и отстоять журнал «Мэд». Женщины подождут.

Через пару минут он вновь подошел и продолжил переговоры с Адель за пишущей машинкой.

– Мам?

– Да, милый.

– Можно включить Элизабет Монтгомери?

– Какую Элизабет?

Это был его любимый сериал, его повторно показывали каждый день после обеда.

– Ну, знаешь, «Околдованный».

Адель не смогла удержаться.

Рассмеявшись, она завершила фразу на странице энергичной точкой.

– Конечно.

– Спасибо.

В разгар этого обмена репликами Майкл, увлекшись, не заметил, как из пресловутой «разрубочной» доктора Вайнрауха вышла Эбби Хенли с больной рукой и заплаканным лицом.

Заметь он ее, Майкл бы подумал: «Ну, уж тебя-то я точно не поставлю в этот список».

И это был момент, чем-то похожий на встречу возле пианино или на школьной стоянке, если вы понимаете, о чем я, – странно об этом думать, но однажды он женится на этой девочке.

Мальчишечья рука

И вот он подошел к реке, и та оказалась сухой и резной, вырубленной в земле. Она рассекала округу будто рана.

На обрыве, спускаясь на дно, он заметил несколько в беспорядке валявшихся бревен, облепленных грязью. Словно гигантские занозы, косо торчащие и размочаленные, так ими распорядилась река; и Клэй почувствовал другую перемену.

Не более чем за пять минут до того он сказал себе, что никому не сын и не брат, но теперь, в последних лоскутьях света, здесь, в этой гигантской пасти, все его притязания на самостоятельность улетучились. Ведь как ты пойдешь к отцу, не будучи сыном? Как ты покинешь дом, не понимая, откуда ты? Вопросы карабкались рядом с ним, выбираясь на другой берег.

Услышит ли наш отец, как он идет?

Выйдет ли посмотреть, что за незнакомец там, в русле его реки?

Выбравшись из русла, Клэй старался об этом не думать: его трясло. Тяжелая спортивная сумка оттягивала спину, а чемодан дрожал в ладони, внезапно ставшей просто мальчишечьей.

Майкл Данбар – Убийца.

Имя и прозвище.

Клэй увидел его, стоящего в сумеречном поле перед домом.

Он увидел его, как видим мы, издалека.

Мужчины и женщины

Надо отдать юному Майклу Данбару должное.

Он обладал здоровым упрямством.

Он получил свой календарь с великими людьми, но лишь после того, как завербовал мать как помощника в поиске необходимых двадцати четырех женщин – в число которых он включил и саму Адель, объявив ее лучшей в мире машинисткой.

Это затянулось на несколько дней и потребовало стопки энциклопедий, но женщины, изменившие мир, нашлись в изобилии.

Мария Кюри, Мать Тереза.

Сестры Бронте.

(«Считается за трех?»)

Элла Фицджеральд.

Мария Магдалина!

Список длился без конца.

Но все же ему было восемь, и он был сексист, как любой мальчик его лет; в его комнату попали только мужчины. Только мужчины висели на стене.

И все же я должен признать.

В каком-то странном смысле это было даже мило: мальчик, в реальности живущий по тикающим часам потного городка, но располагающий при этом другим временем, где все, что могло заменить ему отца, – очерки о нескольких великих исторических личностях. По меньшей мере, эти люди год за годом будили его любопытство.

В одиннадцать он познакомился с Альбертом Эйнштейном, он кое-что прочел о нем. Он ничего не узнал о теории относительности (кроме того, что она гениальна), но ему полюбился старикан со страницы календаря с наэлектризованными волосами, высовывающий язык. В двенадцать он, укладываясь спать, представлял, будто тренируется в поднебесье вместе с Эмилем Затопеком, легендарным чешским марафонцем. В тринадцать изумлялся Бетховену, который играл, не слыша ни ноты.

И вот – в четырнадцать.

Подлинный поворот случился в начале декабря, с очередным снятием календаря с гвоздя.

Через несколько минут Майкл сел, не выпуская его из рук.

Прошло еще несколько минут, он все читал.

– Господи!

Он и в прежние годы на этой, последней, странице календаря рассматривал великана, более известного как Il David, то есть статую Давида, и по утрам, и по вечерам, много раз – но теперь увидел его впервые. Майкл моментально решил, за кем теперь последует. Поднимаясь снова на ноги, он даже не мог точно сказать, сколько он так просидел, изучая эмоции на лице Давида – каменного, пригвожденного решением. Уверенного. Испуганного.

А в углу страницы была еще картинка поменьше. Сотворение Адама из Сикстинской капеллы. Изгиб свода.

И он снова сказал:

– Господи…

Как можно такое уметь?

Тогда он стал искать книги; всего в Фезертонской публичной и школьной библиотеках набралось три книги о Микеланджело. В первый раз он прочел их по очереди, затем стал читать две одновременно. Читал ночами, не выключая света до предутреннего часа. Следующей его целью было найти другие работы Микеланджело, запомнить их, нарисовать заново.

Иногда он задавался вопросом: почему его так проняло?

Почему именно Микеланджело?

Переходя дорогу, он ловил себя на том, что произносит его имя.

Или перечисляет любимые работы, без всякого порядка.

«Битва кентавров».

«Давид».

«Моисей».

«Пьета».

«Пленники», или, как их еще называли, «Рабы».

Последняя захватывала его своей незавершенностью – колоссальные фигуры, увязшие в мраморе. В одной из книг, которая называлась «Микеланджело: великий мастер», содержался подробный рассказ об этих четырех скульптурах и о том, где они находятся сейчас, о галерее флорентийской Академии изящных искусств, где эти изваяния окаймляли путь к Давиду (там были еще две статуи, но сбежали в Париж). В куполе света возвышался царь – само совершенство, – его обрамляли, вели к нему четверо печальных, но великолепных товарищей по плену, каждый из которых навечно пытается вырваться из мрамора, с неизменным итогом.

Каждый в щербинах, бел.

Кисти рук завязли в камне.

Локти, ребра, измученные тела, вывернутые в страдании: клаустрофобная борьба за воздух и жизнь, пока мимо течет поток туристов… увлеченных и поглощенных им: царственным, сияющим, там, впереди.

Один из рабов, названный Атласом (в библиотечной книге его снимков было много, в разных ракурсах), еще нес мраморную глыбу на шее, превозмогая ее тяжесть и громоздкость: руки – мраморный порыв, торс – война.

Юного Майкла Данбара, как и большинство зрителей, завораживал сам Давид, но была и особая любовь к этим прекрасным измученным рабам. Бывало, он вспоминал их очертания или фрагменты и повторял на бумаге. А иногда (и это его слегка смущало) жалел, что не может превратиться в Микеланджело хотя бы на день-другой. Нередко он лежал без сна и мечтал об этом, но понимая, что опоздал на несколько веков и что Фезертон слишком далеко от Италии. К тому же (и это-то, думаю, самое нестрашное) оценки по искусству в школе у него всегда были довольно посредственные, и к четырнадцати годам этот предмет даже не входил у него в круг обязательных.

Вдобавок потолок в его комнате был плоским, размером три на четыре метра.

* * *

Адель, надо сказать, его поддерживала.

В годы, что пролетели до того, и в те, что лежали впереди, она покупала ему календари и книги: великие чудеса природы и рукотворные чудеса. Другие художники – Караваджо, Рембрандт, Пикассо, Ван Гог; и он читал книги, копировал репродукции. Ему особенно полюбился вангогов «Портрет почтальона» (может быть, как дань уважения старому Харти), и он вырезал картинки из прошедших месяцев и вешал на стену. Пришло время, и он вновь записался на искусство в школе и мало-помалу вышел в лучшие.

С тем первым календарем он тоже так и не смог расстаться.

Календарь надолго стал центром вращения его комнаты.

Однажды Адель пошутила по этому поводу, и Майкл ответил:

– Ладно, я лучше пойду.

– И куда же ты направляешься?

Он едва удержался от хитрой улыбки, вспомнив дату ежемесячного обеда.

– К Уолту, конечно.

Он собирался выгуливать собаку.

– И что у него сегодня на обед?

– Спагетти.

– Опять?

– Я тебе принесу немножко.

– Не трудись. Скорее всего, я уже усну тут за столом.

Она похлопала по кожуху машинки.

– Ладно, но ты не упахивайся, ладно?

– Я?

Она заправила в брюхо машинки новый лист.

– Да с чего бы? Пару писем друзьям – и всего делов.

Оба рассмеялись, можно сказать, без причины – как бы просто от счастья.

Он ушел.

К шестнадцати он возмужал, волосы у него стали виться.

Уже не мальчик, который с трудом поднимал пишущую машинку, но голубоглазый симпатичный парень, стрижка темной волной, мускулистый и подтянутый. Теперь он подавал надежды на футбольном поле и во всем прочем, что считалось важным, то есть, короче говоря, в спорте.

Однако Майкла Данбара спорт не интересовал.

Он, конечно, играл в школьной футбольной команде, был защитником, и неплохим. Умел останавливать. Обычно он не забывал удостовериться, что соперник после этого в полном здравии; мог и начать атаку: умел помочь товарищу забить, забивал и сам.

За пределами спортивной площадки его выделяла среди других доброта, а еще какая-то странная зашоренность. Он мучительно сходился с людьми, не умел сразу себя показать: предпочитал надеяться на большее – найти того, кто его разглядит.

Как заведено (по меньшей мере, вокруг спортивных ристалищ), появились девочки; они были предсказуемы, в их юбочках, и кроссовках, и с подобающими напитками. Жевали резинку. Потягивали из банок.

– Привет, Майки!

– О… привет.

– Привет, Майки, мы тут небольшой компашкой собрались вечером в «Астор».

Майки это не занимало – хотя единственным человеком, которого он по-настоящему любил, был Микеланджело, на руках у него были еще три девочки.

Во-первых, великая машинистка – мастер контратак из врачебной приемной.

Потом старая рыжая овчарка, что сидела рядом с ним на диване, пока он смотрел повторы «Околдованного» и «Напряги извилины», и спала, тяжело дыша, пока он трижды в неделю вечерами прибирался в кабинете доктора Вайнрауха.

Наконец, была та, которая на уроках английского сидела впереди справа, сгорбленная и милая, мосластая, как телóк (это она, как мечталось Майклу, должна была его разглядеть). В те дни у нее были туманные серые глаза, зеленое школьное платье в клетку и волосы, спадавшие до копчика.

Губительница звездолетов из врачебной приемной тоже успела измениться.

По вечерам он гулял по городу с рыжей овчаркой по кличке Мун – названной так в честь полной Луны, сиявшей в небе, когда мать ее привела.

Мун была пепельная с рыжим, она спала на полу в сарае, пока мальчик рисовал, сидя за отцовским верстаком, или писал за мольбертом – подарком матери на шестнадцатилетие. Во дворе Майкл чесал ей живот, и собака, перевернувшись на спину, улыбалась в небо. «Идем, красотка», – и они шли. Мун довольно трусила рядом, а он шагал сквозь месяцы тоски и набросков, тоски и портретов, тоски и пейзажей – искусства и Эбби Хенли.

Всякий раз в городе, медленно въезжавшем в ночь – ее приближение Майкл чувствовал за многие мили, – где-то впереди он видел Эбби. Ее тело было мазком кисти. А длинные черные волосы – росчерком.

Какими бы улицами они ни шли через город, мальчик и собака обязательно выходили к шоссе. Останавливались у проволочной изгороди.

Мун ждала.

Дышала и облизывала морду.

Майкл клал пальцы на изгородь, на узлы колючей проволоки: подавшись вперед, он разглядывал гофрированную крышу, глубоко надвинутую на далекий дом.

Горело лишь несколько огней.

Телевизор ярко мерцал голубым.

Каждый вечер Майкл простаивал какое-то время, застыв, положив руку на голову собаки.

«Идем, красотка», – и они уходили.

Лишь когда Мун умерла, он наконец пробрался за эту изгородь.

Бедняжка Мун.

Был обычный день, занятия в школе кончились.

Город заливало солнце.

Она лежала на спине возле заднего крыльца с коричневым аспидом, тоже мертвым, на груди.

У Майкла вырвалось «О господи!», и он перешел на бег. Подбежал к крыльцу, опускаясь подле нее на колено, услышал шорох падающего школьного рюкзака. Он никогда не забудет горячий бетон, теплый запах собачьей шкуры и как зарывался лицом в рыжую шерсть.

– Господи, Муни, не-е-ет.

Он умолял ее вздохнуть.

Бесполезно.

Упрашивал перевернуться и улыбнуться, встать и потрусить к миске. Поплясать на задних лапах, выпрашивая дождя из сухого корма.

Безответно.

Ничего не осталось, только тело и оскал, смерть, не закрывшая глаз, и Майкл стоял на коленях в закате на заднем дворе. Мальчик, собака и змея.

Позже, незадолго до возвращения Адель, он отнес Мун за сушильный столб и похоронил под банксией.

Он принял два решения.

Во-первых, он вырыл еще одну яму – на несколько футов правее – и опустил туда змею: друг и враг, бок о бок. Во-вторых, этим вечером он пересечет границу у Эбби Хенли. Он пойдет к усталой двери и к голубым сполохам телевизора.

Вечером на шоссе были город за спиной, стрекозы и боль от потери собаки – такой голый, без ее частого дыхания, воздух. Пустота у ноги. Но было и другое чувство. Сладкая дурнота от поступка, от появления нового. И Эбби. Стоившая всего на свете.

По дороге он командовал себе не застывать у проволочной изгороди, но не смог без этого обойтись. Его жизнь сжалась до нескольких минут, пока он не сглотнул и не зашагал к крыльцу – где ему отворила Эбби Хенли.

– Ты, – сказала она, и небо разбухло от звезд.

Избыток одеколона.

Мальчик с полыхающими плечами.

Рубашка на нем слишком просторна в слишком просторной стране, и дорожка, на которой они стояли, сплошь заросла бурьяном. За дверью ее домашние ели мороженое, а железная крыша нависала, наваливалась на Майкла, искавшего слова и темы. Слова нашлись. Темы – нет.

Обращаясь к ее голяшкам, он сказал:

– У меня сегодня собака умерла.

– А я и удивилась, что ты один.

Она улыбнулась почти надменно.

– Я буду вместо?

Это был крепкий тычок.

Он не сдавался.

– Змея.

Он помолчал.

– Укусила.

И эта пауза почему-то изменила все.

Майкл отвел взгляд в сгущающиеся потемки, и девочка за несколько коротких секунд превратилась из насмешницы в само смирение: она шагнула ближе, и стала рядом, глядя, куда и он. Так близко, что касалась его плечом.

– Я бы ту змею пополам порвала, чтобы она и тебя не укусила.

С тех пор они стали неразлучны.

Они смотрели старые телекомедии, что снова и снова крутятся в программе – его «Околдованного» и ее «Мечтаю о Джинни». Они валялись у реки или уходили из города по шоссе, наблюдая, как мир становится больше. Прибирались у доктора Вайнрауха или слушали через его стетоскоп сердцебиение друг у друга. Замеряли друг другу давление, пока руки не надувались так, что вот-вот лопнут. В сарае он делал наброски ее рук, ее лодыжек, ступней. Но отказывался изображать лицо.

– Ну чего ты, Майкл…

Она со смехом клала ладонь ему на грудь.

– Ты что, не сможешь меня похоже нарисовать?

А он мог.

Он мог схватить дымку в ее глазах. Озорную бесшабашную улыбку.

Даже на бумаге она выглядела так, будто вот-вот заговорит.

– А ну, проверим, какой ты мастер, – возьми кисть в левую руку.

Однажды вечером на ферме за шоссе она впустила его. Подперев дверь своей комнаты коробкой с учебниками, взяла его за руку и помогла во всем: справиться с пуговицами и застежками, опуститься на пол.

– Иди сюда, – сказала она.

И был ковер, и огонь по плечам, спинам и копчикам. Было солнце за окном, книги и всюду недописанные домашние задания. Было дыхание – ее дыхание – и падение без оглядки. И смущение. И отвернутое в сторону лицо, и вновь обращенное к ней.

– Посмотри на меня. Майкл, посмотри на меня.

И он смотрел.

Вот эта девочка, ее волосы, ее туман.

Она сказала:

– Слушай…

Пот между грудей.

– Я даже не сказала: «Прости!»

Он посмотрел на нее в упор.

Рука, на которой лежала Эбби, затекла.

– За что?

Она улыбнулась.

– Ну, за собаку и…

И уже чуть не плача:

– И что тогда в приемной сломала твою космическую игрушку.

И Майкл Данбар мог бы забыть руку под ней навсегда: он остолбенел и замер, изумленный.

– Ты помнишь?

– Еще бы, – сказала она; теперь она говорила вверх, глядя в потолок.

– Не понимаешь?

Половина ее тела была в тени, но на ногах лежало солнце.

– Я тебя любила уже тогда.

Дом Убийцы

На другом берегу сухого русла в сумерках Клэй пожал руку Майклу Данбару, и пульс отдавался у обоих в висках. Округа остывала. На мгновение он представил себе реку, клокочущую, чтобы ее шум отвлек его. Чтобы поговорить о ней.

Куда, черт побери, подевалась вода?!

Перед этим, увидев друг друга, заглянули в лица, потупились.

Лишь когда разошлись на несколько метров, смогли задержать взгляд дольше чем на секунду.

Земля казалась живой.

Окончательная тьма, и все так же ни слова.

– Помочь с сумками?

– Я сам, спасибо.

Отцовская ладонь была ужасно влажной. Глаза бегали, моргали как сумасшедшие. Лицо понурое, шаг утомленный, а голос редко пускался в ход: это Клэй вполне расслышал. Он все это слишком хорошо знал.

Дошли до дома, сели на крыльце, и Убийца как бы притонул. Локти расползлись: он взял лицо в ладони.

– Приехал, значит.

Да, подумал Клэй, я приехал.

Будь рядом любой другой человек, Клэй протянул бы руку и похлопал его по плечу, мол, все нормально.

А тут не мог.

В голове была одна мысль, повторявшаяся снова и снова.

Приехал. Приехал.

На этот день других мыслей не будет.

Пока Убийца не очнулся, они довольно долго просидели на крыльце. Дом, чем ближе, тем казался паршивее.

Ржавые водостоки, облупившаяся краска.

Окружал его яростный бурьян.

Луна перед ними светила на разбитую дорожку.

Внутри – бежевые стены и великий взрыв пустоты; все это пахло одиночеством.

– Кофе?

– Не, спасибо.

– Чаю?

– Не.

– Есть хочешь?

– Нет.

Они сидели в тишине гостиной. Журнальный столик был завален книгами, журналами, чертежами мостов. Диван поглотил их – и сына, и отца.

Боже.

– Прости, диковато, наверное?

– Все нормально.

Они явно нашли общий язык.

Наконец поднялись с дивана, и хозяин показал дом.

Не очень долгий обход, но Клэю было полезно узнать, где спать, где ванная.

– Устраивайся пока, прими душ.

В комнате оказался письменный стол, на который Клэй выставил все привезенные книги. Повесил в шкаф одежду и уселся на кровати. Ему хотелось только одного – оказаться дома: до слез, так хотелось перешагнуть сейчас свой порог. Или оказаться на крыше с Генри. Или увидеть Рори, шаткой походкой волочащего по Арчер-стрит пук почтовых ящиков со всей округи…

– Клэй?

Он поднял голову.

– Пойдем, поешь.

Живот у него ревел.

Он подался вперед, но подошвы приросли к полу.

Он держал в руках деревянный ларец, держал зажигалку и смотрел на Матадора и свежеподобранную прищепку.

По целой куче причин Клэй не мог двинуться с места.

Пока не мог. Скоро.

По всему побережью ночной южный ветер

Разумеется, Эбби Хенли не собиралась его погубить.

Так вышло, вот и все.

Просто одни события привели к другим, а другие повлекли новые совпадения, обернувшиеся много лет спустя вот этими мальчишками и кухнями, мальчишками и ненавистью – и без этой давно исчезнувшей девочки не было бы ничего.

Ни Пенелопы.

Ни ребят Данбаров.

Ни моста, ни Клэя.

Но когда эти годы только предстояли, если посмотреть на Майкла и Эбби, все было прозрачно и красиво.

Он любил ее линиями и красками.

Сильнее, чем любил Микеланджело.

Сильнее, чем Давида и извивающихся каменных рабов.

Оканчивали школу оба с хорошими оценками, среди лучших в городе, и это были цифры бегства и любопытства.

Кто-то на Мейн-стрит хлопал его по плечу.

Иные поздравляли.

Иногда, впрочем, случалось и небольшое недопонимание, невысказанное «за каким рожном тебе уезжать?» Лучше всего это выходило у мужичков, особенно у тех, что постарше, с их перезрелыми лицами и взглядами, туго сощуренными на солнце. Слова выходили кособокими:

– Уезжаешь, значит, в большой город, а?

– Да, сэр.

– Сэр? Ты, мля, пока еще тут!

– Черт… извините.

– Ну, главное не дай превратить себя в говнюка, усек?

– Не понял?

– Ты слышал… Не превращайся в то, чем становятся все сукины дети, которые уезжают. Не забывай, откуда ты, усек?

– Усек.

– И кто ты.

– Конечно.

Спору нет, Майкл Данбар был из Фезертона, и он был сукин сын и потенциально говнюк. Но дело в том, что никто не сказал ему: «И не делай такого, за что получишь прозвище вроде Убийцы».

Его ждал огромный мир, море возможностей.

В день, когда ожидались результаты экзаменов, на рождественских каникулах, Эбби сказала ему, что будет стоять возле почтового ящика. Он легко мог бы это изобразить.

Толща пустых небес.

Рука на бедре.

Она пеклась на солнце двадцать минут, затем вернулась во двор, где устроилась в шезлонге под пляжным зонтом, в тысяче миль от моря. Затем перебралась поближе к переносному холодильнику и фруктовому льду: боже, ей обязательно было нужно сбежать.

В городе Майкл швырял кирпичи парню на строительных лесах, который перекидывал их следующему, еще выше. Где-то совсем высоко кто-то укладывал эти кирпичи в стену, и так рос новый паб: для шахтеров, фермеров и несовершеннолетних.

Придя домой на обед, он увидел свое будущее: сложенное вдвое, оно торчало из ящика для рекламного мусора.

Не смутившись дурным знаком, он вскрыл конверт. И улыбнулся.

Майкл позвонил Эбби: она бежала к дому и запыхалась.

– Все еще жду! Я так понимаю, чертов городишко хочет не выпустить меня еще пару часов, чисто чтобы помучить.

Позже она пришла к нему на работу; подошла сзади и стояла, и он, оглянувшись, выронил кирпичи, один слева, другой справа. Повернулся к ней.

– Ну?

Она кивнула.

Она рассмеялась, а за ней и Майкл, но тут сверху между ними вонзился голос:

– Эй, Данбар, хер безрукий! Где мои кирпичи, ты, сука?!

Эбби, никогда ничего не упускавшая, крикнула в ответ:

– Стихи!

Усмехнулась и была такова.

Через несколько недель они были таковы.

Да, собрали вещи и двинулись в большой город. И как бы мне описать четыре года чистейшего идиллического счастья? Если Пенни Данбар хорошо умела через одну деталь рассказать обо всем, то здесь детали оставались лишь деталями – отрывками, уплывающими сценами.

Они ехали одиннадцать часов, пока впереди не замаячил силуэт мегаполиса.

Остановившись на обочине, они оценили всю его обширность, а Эбби забралась на капот.

Поехали дальше, и вскоре оказались в городе и стали частью города, и Эбби пошла получать бизнес-диплом, а Майкл писал и ваял, стремясь не пропасть среди окружающих гениев.

Оба подрабатывали.

Она подавала напитки в ночном клубе.

Он – рабочим, на стройках.

Вечером они падали в постель и друг в друга.

Они были частями целого, данными и взятыми.

Лето за летом.

Год за годом.

Иногда по вечерам они ели на пляже еду из закусочной, наблюдая, как, будто по волшебству, будто кролики из шляпы фокусника возникают чайки. Их обдували тысячи морских бризов, и каждый бриз был не таков, как другие, они чувствовали на себе вес зноя и сырости. Бывало, они просто сидели и смотрели, как огромная черная туча входит в гавань, будто авианосец, а потом неслись в струях принесенного ею дождя. Дождь как будто смывал весь город и нес ночной южный ветер по всему побережью.

У них были свои вехи и дни рождения, и особенно один, когда она подарила ему книгу – роскошную, с золотым тиснением на твердой обложке – под названием «Каменотес», и Майкл зачитывался ею, а Эбби тем временем спала, устроившись у него на ногах. И всякий раз, прежде чем закрыть книгу, он возвращался в начало, на страницу со справкой об авторе, на середине которой, ниже текста, она написала:

Майклу Данбару – единственному,

кого люблю, люблю

и люблю.

От Эбби

И, конечно же, в скором времени – поездка домой, чтобы пожениться в тихий весенний день; вороны за дверью церкви вопили свое «Ар-р!», будто сухопутные пираты.

Мать Эбби плакала от счастья в первом ряду. Отец сменил заношенный рабочий комбинезон на торжественный костюм.

Адель Данбар сидела с добрым доктором, ее глаза блестели за стеклами новеньких очков в синей оправе.

Там была Эбби, плакавшая в тот день, пока вся не вымокла, белое платье и туманные глаза.

Был Майкл Данбар – молодой мужчина, вынесший ее на руках в солнечный свет. Был обратный путь несколькими днями позже и остановка на полдороге, где была восхитительная река, дикая, яростно мчащая – со странным названием, но им ее название пришлось по сердцу: Амахну.

И было лежание там, под деревом; ее волосы щекотали его, но он нипочем не желал их отодвинуть, и Эбби сказала тогда, что хотела бы еще как-нибудь сюда приехать, и Майкл ответил: «Само собой – заработаем, построим тут дом и будем приезжать, когда захотим».

Таковы были Эбби и Майкл Данбары.

Счастливейшие сукины дети из всех, у кого хватило духу уехать.

И без всякой тревоги о завтрашнем дне.

Долгий сон

Ночь была длинной и гулкой от мыслей.

В какой-то момент, встав в туалет, Клэй обнаружил Убийцу, полуутонувшего в диване. Под тяжестью книг и чертежей.

Клэй постоял над ним.

Поразглядывал книги и планы на груди Убийцы. Мост как будто стал ему одеялом.

Потом утро – но утро совсем не утром, а в два часа пополудни. Клэй проснулся нервным рывком, с солнцем на горле, как будто вместо Гектора. Присутствие солнца в комнате было мощным.

Поднялся с кровати в ужасе, заметался. Нет. Нет. Где я? Поспешно вывалился в коридор, потом за дверь и в трусах вышел на крыльцо. Как я мог столько спать?

– Привет.

Убийца смотрел на него.

Он вышел из-за угла дома.

Клэй оделся, они пошли на кухню, и на сей раз он поел. Черно-белый таймер на старой плите едва ли успел перещелкнуть с 2:11 на 2:12, а он уже проглотил несколько ломтей хлеба и изрядное число Убийцыных яиц.

– Ешь еще. Силенка пригодится.

– А?

Убийца сидел, жевал, расположившись напротив.

Знал ли он что-то, неизвестное Клэю? Знал.

Утром из комнаты доносились крики. Во сне Клэй выкрикивал мое имя.

Долгий сон, и я уже за спиной.

Эта мысль преследовала Клэя, пока он продолжал против охоты есть, – и ему придется драться, чтобы отодрать ее от себя.

Хлеб и слова.

– Больше не повторится.

– Не понял?

– Я никогда столько не сплю. Я вообще почти не сплю.

Майкл улыбнулся: да, это был Майкл. Проснулась ли в нем былая сила жить? Или просто так казалось?

– Клэй, все нормально.

– Да не… а… черт!

Он поспешно вскочил и коленом зацепил край стола.

– Клэй… будь добр.

В первый раз Клэй вгляделся в лицо напротив. Это было мое лицо, только старше, и в глазах не было огня. Остальное – темные волосы и даже усталость – были те же.

Он аккуратно отодвинул стул, и тут Убийца поднял ладонь.

– Постой.

Но Клэй уже изготовился шагать, и не просто через порог.

– Нет, – сказал он. – Я…

Снова ладонь. Грубая и мозолистая. Руки рабочего. Он взмахнул ладонью, будто отгоняя муху от именинного торта.

– Тс. Ты думаешь, там что?

Это означало: «Что же заставило тебя все-таки приехать?»

Клэй слышал только насекомых. На одной ноте.

Потом – мысль о чем-то великом.

Он стоял, склонившись над столом. Он солгал, сказал:

– Ничего.

Но Убийцу это не обмануло.

– Нет, Клэй. Там то, что тебя сюда привело, но ты боишься, поэтому легче сидеть и спорить.

Клэй выпрямился.

– Да вообще о чем ты?

– Я говорю, это нормально…

Он оборвал фразу и не спеша окинул Клэя взглядом. Мальчишку, которого не мог обнять или потрогать.

– Не знаю, сколько ты вчера простоял там, под деревьями, но у тебя была причина выйти.

Черт.

От этой мысли обдало жаром.

Он видел меня. Весь день.

– Не спеши, – сказал Убийца. – Поешь. Потому что завтра я тебе должен показать – тебе нужно это увидеть.

Затопек

Что касается Майкла и Эбби Данбаров, то, пожалуй, пора спросить: в чем заключалось их истинное счастье?

В чем заключалась истина?

Истинная истина?

Начнем с художества.

Безусловно, Майкл умел писать хорошо, и нередко прекрасно: умел передать сходство, увидеть предметы особым образом. Мог это все положить на холст или бумагу, но всегда понимал: ему приходится трудиться в два раза больше, чем другим студентам, они все так или иначе успевали быстрее его. А поистине талантлив он был в одном только деле, которым и любил заниматься.

Он хорошо писал Эбби.

Несколько раз он собирался окончательно забросить учебу.

Его останавливало одно – оказаться в глазах Эбби проигравшим. Так что он доучился. Как-то вытянул на хороших письменных работах и приливах мастерства, когда вставлял ее хотя бы на задний план. Кто-нибудь всегда говорил: «О, вон тот кусок мне нравится». И труд, и талант включались только для нее.

Для дипломной работы он нашел выброшенную дверь и расписал обе ее стороны. На одной стороне Эбби тянется к ручке, на другой – уходит прочь. Входит она подростком: девочка в школьной форме, та самая мосластая нежность и бесконечность волос. А на обороте, уходит – на каблуках, с короткой стрижкой, серьезная и деловитая – бросая взгляд через плечо на все, что было между. Получая отзыв, он уже знал, что там будет сказано. И не ошибся:

Идея с дверью – довольно расхожий штамп.

Написано профессионально, и не более того, но признаю, что хотел бы познакомиться с героиней.

И знать, что происходило между этими моментами.

А что бы ни лежало между этими двумя образами, было ясно, что по другую сторону дверей у этой дамы все будет хорошо – особенно без него, как оно и вышло.

Вернувшись в большой город супружеской парой, они сняли небольшой домик на Пеппер-стрит. Номер тридцать семь. Эбби нашла работу в банке – в первом же месте, куда обратилась, – а Майкл работал на стройках и писал в гараже.

Удивительно, как быстро побежали трещины.

Не прошло и года.

Стали очевидны некоторые вещи, например, что все решения были ее идеями.

Снять этот домик, купить эти тарелки с черной каймой.

Они отправлялись в кино, когда это приходило в голову ей, а не ему, и если она, получив диплом, сразу вырвалась вперед, Майкл оставался все там же, на тех же строительных плитах; как будто она была жизненной силой, а он просто жизнью. Начало конца было таким.

Ночь.

Кровать.

Эбби вздохнула.

Он поднял голову.

– Что ты?

Она ответила:

– Не так.

И покатилось: «Покажи как», а в ответ – «Я не могу тебя больше учить» и «Что ты имеешь в виду?» И вот она села в постели и сказала: «Только то, что я не могу тебе все показывать, водить за ручку. Ты должен сам находить».

Майкла потрясло, как хладнокровно она обрушивала на него удары, а темнота тем временем прижималась к окну.

– За все время, что мы вместе, думаю, ты ни разу по-настоящему не…

Она умолкла.

– Что?

Она еле заметно сглотнула, готовясь.

– Не предлагал.

– Не предлагал? Ты про что?

– Ну, не знаю… про все – где нам жить, что делать, что есть, где, когда и как нам…

– Господи, я…

Она расправила плечи.

– Ты никогда не берешь меня, чтобы вдруг. Никогда не даешь почувствовать, что тебе нужно взять меня во что бы то ни стало. А все время это так, как…

Ему не хотелось знать.

– Как что?

Чуть смягчив тон:

– Как с мальчиком, которого я уложила на пол тогда, у себя в комнате.

– Я…

Но дальше ничего не последовало.

Только «я».

Я и ничтожность.

Я и оползание, и вещи, брошенные на спинку стула, – а Эбби еще не закончила.

– А может, и все остальное, как я сказала…

– Все остальное?

Комната казалась сшитой и должна была разорваться.

– Не знаю…

Она снова выпрямила спину для храбрости.

– Может, без меня ты бы и сейчас сидел в нашей дыре с этими, у которых все «говнюки», синие майки-алкоголички и прочее. До сих пор прибирался бы в сраной приемной и швырял кирпичи вверх следующему парню, который кидает дальше.

Он проглотил собственное сердце вместе с немалой порцией темноты.

– Но это я к тебе пришел.

– Когда у тебя собака умерла.

Эти слова больно обожгли.

– Собака. Долго ждала, чтобы спустить?

(Он не думал каламбурить, я уверен.)

– Никогда не думала. Просто вырвалось.

Она сложила руки на груди, но не прикрыла наготы, прекрасная, голая, с такими прямыми ключицами.

– Может, всегда помнила.

– Ты меня к собаке ревновала?

– Нет!

Он опять промахнулся.

– Я просто… Не понимаю, почему ты столько месяцев не подходил к моему крыльцу, а только смотрел, ждал! Надеялся, я это сделаю за тебя – подтолкну, подведу.

– Ты не подталкивала.

– Естественно… Как бы я могла?

Она не понимала, куда девать глаза, и смотрела прямо перед собой.

– Боже мой, а ты и теперь не понимаешь, так ведь?

Последняя фраза прозвучала погребальным колоколом – такая бесстрастная и жестокая истина. Усилие, которого потребовали эти слова, подкосило Эбби, пусть хотя бы на мгновение, и она вновь приникла к нему, ее щека, будто камень, легла на его шею.

– Прости, – сказала она. – Это ужасно.

Но по какой-то причине он решил продолжить. Может быть, чтобы примириться с надвинувшимся крушением.

– Но скажи.

Вкус его голоса. Сухой и крупитчатый, и кирпичи все летели к нему, и он глотал их один за другим.

– Скажи, как мне это поправить.

Дыхание внезапно стало олимпийским видом спорта; где же запропал Эмиль Затопек, когда он так нужен? Почему Майкл не тренировался, как тот сумасшедший чех? Спортсмен, с его выносливостью, конечно, мог бы выдержать такую ночь.

Но мог ли Майкл?

И снова:

– Скажи, и я поправлю.

– Но в этом и дело.

Голос Эбби, прозвучав, горизонтально упал Майклу на грудь. Ни тревоги, ни напряжения.

Никакого желания поправлять или быть поправленной.

– Может, и никак, – договорила она.

– Может, так.

Она закончила.

И вновь начала:

– Может быть, мы просто… не понимали, не о том думали.

Его последний судорожный вдох, глоток воздуха:

– Но я так…

Он осекся, замялся.

– …тебя.

– Я это знаю.

И в ней было столько жалости, но беспощадного рода.

– И я тоже, но, наверное, этого недостаточно.

Добавь она в конце булавочный укол, он истек бы кровью в постели.

Амахну

Следующая ночь оттого, что он так долго и крепко спал днем, выдалась такой же кошмарной и изнурительной, как и прошедшая. Он перебирал содержимое шкатулки и возвращался мыслями к утреннему крыльцу.

Молоко, пролитое на перила.

Артерия у меня на шее.

Он видел Ахиллеса и Томми, Генри и Рори.

И Кэри.

Конечно, он думал о Кэри, и о субботе, и о том, придет ли Кэри в субботу на Окружность. Ему дико хотелось знать, но он нипочем бы не стал ее спрашивать. И тут он прервал раздумья и до конца осознал – вынужденное окончательное признание.

Поднявшись, подошел к письменному столу, оперся ладонями. Ты уехал, подумал он.

Тебя там нет.

Вскоре после рассвета встал и Убийца, и они зашагали по реке, будто по дороге: двинулись вверх по течению.

Сначала был просто некоторый уклон: дно реки полого шло вверх.

Однако через несколько часов уже пришлось карабкаться по осыпям огромных камней, хватаясь за ветки тальника и эвкалиптов. Круто или полого поднималась река, одно оставалось неизменным: очевидная мощь. Берега были как бы перепоясаны. Слишком красноречивая хроника обломков и хлама.

– Вот, гляди, – показал Убийца.

Они проходили участок, густо поросший лесом; ступени солнечного света, висящие высоко в кронах, уводящие во всех направлениях. Под его ногой – вывороченное дерево. В шкуре из мха и листвы.

И вот, подумал Клэй.

Он приблизился к огромному валуну, который, похоже, выдернуло из гнезда. Так они лезли вверх большую часть дня, а обедали на длинном гранитном карнизе. Обозревали округу.

Убийца развязал рюкзак.

Вода. Хлеб и апельсины. Сыр и темный шоколад. Все переходило из рук в руки, но слова почти не говорились. Впрочем, Клэй не сомневался, что мысли у Убийцы были схожие – о реке, о том, как она показывает свою мощь.

В общем, с этим нам предстоит тягаться.

Весь вечер они возвращались. Время от времени один протягивал руку помочь другому, и когда вернулись, в потемках, в речном русле, больше ничего не было сказано.

Но, несомненно, момент наступил.

Если вообще существовало удобное время, чтобы начать, то это было оно.

Не оно.

Пока не оно.

Еще оставалось слишком много вопросов, слишком обширная память – но кому-то следовало сделать шаг, и Убийца закономерно начал первым. Если кому и пытаться намекнуть на общность, то, конечно, ему. В этот день они прошагали вместе много миль, и вот Убийца, глядя на Клэя, спросил:

– Хочешь строить мост?

Клэй кивнул, но не ответил на его взгляд.

– Спасибо, – сказал Майкл.

– За что?

– Что приехал.

– Я приехал не из-за тебя.

Семейная теплота, по Клэю.

Галерея Эбби

Пожалуй, то, что даже плохие времена полны добрых моментов (и счастливых моментов), правда во многих смыслах, и время их разрыва тоже было таким. Еще оставались воскресные утра, когда она просила почитать ей в постели и целовала его своим утренним дыханием, и ему оставалось только сдаться. Он с радостью читал ей из «Каменотеса». Но сначала проводил пальцем по тисненым буквам.

Она переспрашивала:

– Напомни, как то место называлось, где он изучал мрамор и камень?

Негромко он отвечал:

– Город назывался Сеттиньяно.

Или:

– Прочти еще раз, что там сказано о «Рабах».

Страница 265:

«Они были буйными и изломанными – начерно вырубленные, незавершенные, – но грандиозными, бесспорно монументальными, и казалось, будут бороться навечно».

– Бороться навечно?

Она придвигалась к нему и целовала в живот: его живот она всегда любила.

– Опечатка, как думаешь?

– Нет, думаю, он это и хотел сказать. Он и хотел, чтобы мы думали, что это ошибка… несовершенство, как и в «Рабах».

– Ха.

Она целовала его, потом еще и еще, дальше, выше, поднимаясь к ребрам.

– Люблю, как ты это делаешь.

– Что делаю?

– Бьешься за то, что любишь.

* * *

Но за нее он биться не мог.

Или не мог так, как хотелось ей.

Будем справедливы, Эбби Данбар не желала ему зла, но время расширялось, а счастливые моменты становились все короче, и с каждым днем становилось все яснее, что их жизни двинулись разными дорогами. Сказать точнее, Эбби менялась, а Майкл оставался прежним. В ней не было никакой враждебности или злобы. Просто стало скользко цепляться за край.

Потом Майкл часто вспоминал их походы в кино. Думал о мгновениях, когда весь пятничный вечерний кинозал хохотал, и он сам хохотал, а Эбби невозмутимо смотрела на экран. А потом, когда вся рать зрителей застывала в гробовом молчании, Эбби вдруг улыбалась чему-то тайному, касавшемуся лишь ее и фильма. Если бы только он умел смеяться вместе с ней, может, у них бы все наладилось…

Но тут он обрывал себя.

Это смехотворно.

Кино и пластиковый попкорн – как они могут спасти от катастрофы? Это была скорее подборка: лучшие хиты двоих, прошедших вместе, сколько они смогли, в которой звучат последние ноты.

Иногда к ней приходили друзья с работы.

У них были чистые ногти.

Как у женщин, так и у мужчин.

Совсем не похоже на то, что на стройке.

А еще Майкл много писал в гараже, так что у него руки бывали то запыленными, то запятнанными краской. Он пил кофе из кофейника, они – из кофе-машин.

Что до Эбби, то она стриглась все короче, улыбалась, как на службе, и в конце концов у нее хватило смелости уйти. Она могла тронуть его за локоть, будто много лет назад, с ехидной шуткой или с каким-то замечанием. Или, пошутив, улыбнуться и подмигнуть ему – но с каждым разом все менее убедительно. Он отлично знал, что вечером они окажутся на разных территориях кровати.

– Доброй ночи.

– Люблю тебя.

– И я.

Зачастую после этого он поднимался.

Шел в гараж и писал, но руки у него были дьявольски тяжелыми, как будто обмазаны слоем цемента. А случалось, он брал «Каменотеса» и читал несколько страниц, будто лекарство по рецепту: с каждым словом боль утихала. Он читал и писал до рези в глазах, пока истина не становилась рядом, а потом опускалась на него.

Оставались он и Буонаротти.

Один художник в комнате.

Может, если бы они спорили.

Может, этого и не хватало.

Какой-то неустойчивости.

Или просто выяснения.

Нет, был простой и непреложный факт: жизнь повела Эбби Данбар какой-то новой дорогой, а мальчик, которого она когда-то любила, остался позади. Раньше он писал ее, и она любила его за это, теперь это казалось единственной связующей нитью. Он мог изобразить ее смеющейся за мытьем посуды. Или стоящей на берегу моря, с серферами за спиной, скатившимися с волны. Они были, как прежде, хороши и выразительны, эти полотна, но если когда-то в них была только любовь, то теперь – любовь и тоска. В них была ностальгия: любовь и утрата.

Потом настал день, когда она остановилась на полуфразе.

– Какой стыд, – прошептала она.

Пригородная полутишина.

– Это же такой стыд.

– Что?

Как все чаще случалось, Майкл не хотел знать ответ и повернулся к нему спиной. Стоя у кухонной раковины.

Она сказала:

– Я думаю, что, может, мой образ на картинах ты любил больше, чем… ты писал меня красивее, чем я есть.

Сияло солнце.

– Не говори так.

Он умер прямо там же, это он точно знал.

Вода была серой, будто под тучами.

– Не говори так, не надо.

* * *

О том, что все кончено, она сообщила ему в гараже.

Он стоял с кистью в руке.

У нее упакованы сумки.

Картины пусть он оставит себе.

Его бесполезные вопросы она встретила виноватым лицом… Почему? Появился ли у нее другой? Разве церковь, город и вообще всё ничего не значат?

Но даже в миг, когда ярость должна была возобладать над разумом, лишь со стропил свисали нити печали. Они дышали и качались, будто паутина, такие непрочные и в конечном счете невесомые.

Из-за его спины на происходящее смотрела вся галерея Эбби.

Эбби смеется, Эбби танцует, Эбби отпускает его. Ест и пьет и, голая, раскидывается на кровати; а в это время женщина, стоявшая перед ним – не написанная, живая, – объяснялась. Он ни словом, ни делом ничего не может изменить. Всего минута извинений. За всё.

Его предпоследняя мольба – вопрос:

– Он тебя ждет на улице?

Эбби прикрыла глаза.

А последняя, словно рефлекс, такая.

На табурете рядом с мольбертом лежал «Каменотес», открытыми страницами вниз, Майкл потянулся за ним, подал ей, и по какой-то необъяснимой причине Эбби взяла. Может быть, только для того, чтобы мальчик с девочкой приехали за этой книгой через много лет… Они будут ею владеть, и читать, и постоянно упоминать ее, лежа на матрасе посреди заброшенного стадиона, в целом городе заброшенных стадионов – и исток всего этого был здесь.

Она взяла книгу.

Книга у нее в руке.

Эбби поцеловала пальцы и приложила их к обложке, и она была так грустна и как-то по-особому любезна, унесла книгу с собой, а дверь за ней громко захлопнулась.

А Майкл?

Из гаража он услышал звук двигателя. Значит, другой.

Он осел на испятнанный красками табурет и сказал «нет» девушке вокруг него, а звук двигателя сначала усилился, потом пошел на убыль, потом стих совсем.

Шли минуты, а он молча сидел, дрожал, потом все так же без звука принялся плакать. Он ронял редкие безмолвные слезы в уплывающие лица ближних картин – но потом, ослабев, лег, свернулся по-собачьи на полу. А Эбби Данбар, которая больше не была Эбби Данбар, оберегала его, всю ночь, во всем множестве своих образов.

Пон-дю-Гар

В следующие четыре-пять дней у них наладился быт. Эдакое осмотрительное партнерство, может быть, похоже на двух боксеров в начальных раундах. Ни один не хотел слишком рисковать, опасаясь получить нокаут. Майкл осторожничал особенно. Ему не хотелось опять нарваться на какое-нибудь «я не из-за тебя». Это никому из них не пошло бы на пользу – ну, ему точно.

В субботу, когда Клэй сильнее всего скучал по дому, они отправились по реке вниз, а не вверх, и время от времени его подмывало заговорить.

Сначала о простых вещах.

Работает ли Убийца где-нибудь?

Когда он здесь поселился?

Затем – придирчивее и требовательнее.

Какого рожна он выжидает?

Когда они начнут строить?

Не будет ли этот мост бесконечным откладыванием?

Это напоминало Клэю о Кэри и старом Макэнд-рю – как лишние вопросы только задерживали ее продвижение. В его случае, однако, была своя история.

Раньше мальчик, любивший истории, спрашивал охотнее.

По утрам Убийца обычно выходил на берег постоять.

Он мог простоять там не один час.

Потом возвращался в дом и читал либо что-то писал на своих разрозненных листах. Клэй бродил в одиночестве.

Иногда он шел вверх по реке: огромные куски породы. Он садился на скале, скучал обо всех.

В понедельник они поехали в город купить продуктов.

Они перешли речное русло: его сухость.

Сели в машину, похожую на красный ящик.

Клэй отправил письмо Кэри и записку домой всем, через Генри. Первое было подробным рассказом обо всем, что с ним было, второе же – было типичным для братьев Данбар.

Привет Генри,

У меня все хорошо. Как у вас?

Скажи им.

Клэй

Он вспомнил, как Генри советовал купить телефон, и мысль оказалась к месту; его записка больше походила на эсэмэс.

Он терзался, написать ли обратный адрес, и в итоге написал только на письме Генри. А вот сообщить Кэри? Клэй не был уверен. Он не хотел, чтобы она думала, будто должна отвечать. А может, боялся, что не ответит.

В четверг под вечер все, или, по крайней мере, что-то, изменилось: Клэй решил посидеть с Убийцей.

В гостиной Майкл не сказал ни слова, просто бросил на Клэя настороженный взгляд, а Клэй устроился на полу у окна. Сначала он читал последнюю из ее книг – щедрой Клаудии Киркби, – но затем переключился на справочник мостов: тот, который открывал чаще всех. Название было не особо оригинальное, но содержание было ему по душе. Величайшие мосты мира.

Сначала сосредоточиться не получалось, но примерно через полчаса на его лице засветилась первая улыбка: Клэй увидел свой любимый мост.

Пон-дю-Гар.

Величайший – недостаточно великое слово, чтобы описать этот мост, служивший еще и водоводом.

Построен римлянами.

Или дьяволом, если вы в это верите.

Глядя на его арки – полдюжины больших в нижнем ярусе, одиннадцать в среднем и тридцать пять в верхнем, – Клэй разулыбался и поймал себя на том, что улыбка ползет все шире.

Спохватившись, оглянулся.

Почти попался.

Еще чуть, и Убийца бы заметил.

Субботним вечером Майкл обнаружил Клэя на дне реки, там, где по обоим берегам обрывалась дорога. Остановившись в нескольких шагах позади, он сказал:

– Мне надо уехать на десять дней.

Он все-таки работает.

На шахте.

Еще в шести часах на запад, за старым городом, Фезертоном.

Он говорил, а садящееся солнце казалось поначалу ленивым, далеким. Деревья стояли в растягивающейся тени.

– Можешь поехать на это время домой, можешь остаться.

Клэй смотрел вдаль.

Небо уже словно в жестокой битве, сочится кровь.

– Клэй?

Тот обернулся и тут сделал первый дружеский шаг, или отдал часть самого себя: сказал правду.

– Домой я не могу.

Еще слишком рано возвращаться.

– Не могу вернуться, пока – не могу.

Майкл в ответ что-то вынул из кармана.

Это был риелторский буклетик с фотографиями участка, дома и моста.

– Возьми, – сказал он. – Погляди.

Прежний мост был красив. Простая эстакада из бруса и шпал, когда-то перекрывавшая место, где стояли Клэй с Майклом.

– Такой он был?

Майкл кивнул.

– Как тебе?

Клэй не видел причин лгать.

– Мне нравится.

Убийца запустил руку в свою густую шевелюру. Потер глаз.

– Река его смыла – вскоре после того, как я тут поселился. И с тех пор и дождя-то, можно сказать, не было. Она сухая уже довольно давно.

Клэй шагнул к нему.

– Что-то от него осталось?

Майкл указал на несколько присыпанных землей досок.

– И все?

– И все.

А в небе по-прежнему – алый рокот, немое кровоточивое половодье.

Они двинулись к дому.

На крыльце Убийца спросил.

– Это из-за Мэтью?

Он скорее подал эти слова на руке, чем произнес вслух.

– Ты его часто звал во сне.

Он замялся.

– По правде сказать, ты их всех звал, и еще другие имена. Которых я не знаю.

Кэри, подумал Клэй, но Майкл назвал Матадора.

Он сказал:

– Матадор в пятом?

Но пора было остановиться.

Чтобы не перегнуть палку.

Убийца верно понял ответный взгляд Клэя и вернулся к изначальному вопросу:

– Это Мэтью сказал, чтобы ты не возвращался?

– Нет, он так не говорил.

Объяснять дальше не было нужды.

Майкл Данбар знал, каков другой вариант.

– Скучаешь по ним, наверное.

Клэй разозлился, не подал виду.

Он думал о мальчишках, задних дворах, бельевых прищепках.

Заглянув Убийце в глаза, он спросил:

– А ты?

Рано утром, совсем рано, около трех, Клэй заметил тень Убийцы, вставшего у его кровати. И подумал, напоминает ли это ему последний раз, когда он так же стоял, той кошмарной ночью, когда сбежал от нас, как напомнило самому Клэю.

Сначала он подумал, что это кто-то пробрался в дом, но скоро разглядел. Эти руки палача он узнал бы всюду. Раздался приглушенный голос:

– Пон-дю-Гар?

Тихий, совсем тихий.

Значит, он все-таки заметил.

– Это твой любимый?

Клэй проглотил слюну, кивнул в темноте.

– Да.

– А еще есть?

– Регенсбургский. Мост паломников.

– Трехарочный.

– Да.

И еще мысли, сплошной чередой.

– Ну а Плечики-то нравятся?

Плечики.

Дивный мост в городе.

Дивный мост-дáма: другой тип арки, металлическая ферма, возвышающаяся над полотном.

– Да, я ее люблю.

– А это она?

– Для меня – да.

– Почему?

Клэй плотно сжал веки, потом распахнул. Пенни, подумал он.

Пенелопа.

– Ну вот так.

Зачем нужно объяснять?

Убийца плавно попятился прочь, в толщу комнат, и добавил:

– До скорого.

Но потом, мгновение беспечной надежды, еще:

– А знаешь легенду о Пон-дю-Гаре?

– Я сплю.

Разумеется, черт возьми, он ее знал.

* * *

И все же утром, в пустом доме, войдя на кухню, Клэй замер, увидев его – на бумаге, толсто начерченный углем.

Он опустил палец, потрогал: окончательный Проект Моста: Первый Эскиз.

Он вспомнил Кэри и подумал об арках моста, и вновь его удивил собственный голос:

– Этот мост будет сделан из тебя.

Пять лет и пианино, и дальнейшие легкие дни

Пять долгих лет он пролежал на полу в гараже, пока это не случилось.

Что-то заставило его подняться.

Пианино.

Перевранный адрес.

Предвечерний свет.

Появляется женщина с музыкой и двумя эпосами – и что оставалось Майклу Данбару?

В смысле второго шанса ему не могло пофартить сильнее.

Ну ладно, а что происходило в эти пять лет между?

Он расписывался в бумагах юриста дрожащей рукой.

Совсем оставил живопись.

Его подмывало вернуться в Фезертон, но он помнил голос в темноте и ее голову у себя на плече: «Ты бы и сейчас сидел в нашей дыре».

А потом – стыд.

Вернуться без девушки.

– А где она? – станут спрашивать люди.

– Что случилось?

Нет, вернуться совсем он не мог. Пошли бы слухи, и ему совсем не хотелось, чтобы об этом говорили. Хватало и того, что он слышал в мыслях.

– Что?

Это часто его настигало, за едой или с зубной щеткой во рту.

– Она его бросила?

– Вот бедняга.

– Ну, нельзя сказать, что это было так уж неожиданно… Она бедовая, а он, ну, звезд с неба не хватает, ведь так?

Нет, лучше было остаться в городе. Остаться в этом доме и отмечать, как день за днем выветривается ее запах. В конце концов, здесь всегда есть работа. Город растет. Всегда можно пропустить по паре пива, одному дома или с Бобом, Спиро и Филом – мужиками с работы; у кого-то из них – жены и дети, у кого-то, как и у него, – ничего.

Он время от времени наведывался в Фезертон, только чтобы навестить мать. Он радовался, что она участвует во всех обычных деревенских развлечениях. Благотворительные тортики. Парад на День Анзак. По воскресеньям – игра в шары на лужайке с доктором Вайнраухом. Вот жизнь.

Выслушав его рассказ об Эбби, она не стала много говорить.

Ее рука лежала на его руке.

Скорее всего, она думала о своем муже, который ушел в огонь. Никто не знает, почему иногда человек уходит и не возвращается. Может, он хотел вернуться на какую-то малую долю меньше, чем остальные? Во всяком случае, в Эбби Майкл Данбар не сомневался.

И еще картины, которые он больше не мог видеть.

Ее образ заставлял думать.

Где она.

С кем.

Брало искушение представить ее в движении, с другим мужчиной. Лучшим. Без церемоний.

Ему хотелось не быть столь примитивным, хотелось, чтобы такие вещи не волновали, но они волновали. Они касались чего-то более глубокого, и там ему не нравилось задерживаться.

Однажды вечером, года через три, он поставил все работы в гараже к одной стене и от края до края завесил простынями: занавес над жизнью. Но, покончив с этим делом, он не смог удержаться и не бросить прощальный взгляд, не провести ладонью по самому большому холсту, на котором она стояла с туфлями в руке у края прибоя.

– Ну что ж, – сказала она. – Оставь их себе.

Но здесь уже нечего было присваивать.

Он задернул простыню.

Пока он лез по склону оставшегося времени, и город заглатывал его.

Майкл работал, водил машину.

Подстригал лужайку: славный малый, хороший жилец.

Откуда ему было знать?

Откуда он мог знать, что еще через два года отец девушки-эмигрантки умрет в парке на скамейке в Европе? Откуда он мог знать, что в приливе любви и отчаяния она пойдет и купит пианино, а доставят его не к ней, а к нему – и она будет стоять посреди Пеппер-стрит рядом с троицей бестолковых грузчиков?

Во многих смыслах он так и не поднялся с пола в гараже, и я слишком часто поневоле это воображаю.

Он перекатывается на четвереньки, поднимается на ноги.

Далекий гул улицы – так похожий на шум океана, – позади долгих пять лет, и я повторяю про себя, снова и снова.

Давай же, вставай.

Ступай к этой женщине с ее пианино.

Если ты сейчас не выйдешь, не будет никого из нас: ни братьев, ни Пенни, ни отца, ни сыновей; а все, что нужно, – найти это все, создать это все и держаться за него, сколько сможешь.

Часть четвертая. Города + воды + преступники+ арки

Стопка Клэя

В тот понедельник, когда Майкл уехал затемно и Клэй нашел на кухне эскиз, он приготовил завтрак и перебрался в гостиную. Все бумаги, заметки и наброски Убийцы были разложены на журнальном столике в семь отдельных стопок. Какие повыше, какие пониже, но у каждой сверху лежал листок с названием. А еще – камень, степлер или ножницы, чтобы листы не разлетелись. Не торопясь, Клэй прочел все названия:

МАТЕРИАЛЫ

СПРАВОЧНИК

ЛЕСА

СТАРЫЙ ПЛАН (БАЛОЧНЫЙ)

НОВЫЙ ПЛАН (АРОЧНЫЙ)

РЕКА

и

КЛЭЙ

Клэй сел у стола.

Дал дивану поглотить себя.

Написав «Кэри» в крошках от тостов, он потянулся к стопке под названием «ЛЕСА».

С этого мгновения он читал, не отрываясь, весь день.

Не ел, не ходил в туалет.

Лишь читал, рассматривал и узнавал все о мосте в голове Майкла Данбара, и это была полная неразбериха из угля и жирного карандаша. Особенно СТАРЫЙ ПЛАН. В этой стопке было сто тринадцать страниц (Клэй пересчитал), заполненных ценами на лес, технологиями, подъемными блоками и предположениями о том, почему упал прошлый мост.

В НОВОМ ПЛАНЕ оказалось всего шесть листов – исписанных вечером накануне. На первой странице этой тонкой стопки была написана лишь одна фраза, но много раз.

ПОН-ДЮ-ГАР.

Остальные были испещрены чертежами и рисунками, присутствовал и список терминов.

Надсводный и клинчатый камень

Пяты и опалубка

Шелыга и замковый камень.

И прежние любимцы вроде устоя и пролета.

Вкратце, надсводный был стандартным кирпичом; клинчатый – фигурный, для свода. Пятой называлась точка опоры, там, где арка опирается на устой. Но больше других ему почему-то нравилась опалубка – форма, в которой собирается арка: барабан, сколоченный из деревяшек. Он держит, а потом его убирают: первая проверка каждой арки на живучесть.

Наконец, «КЛЭЙ».

Он не раз бросал взгляд на эту стопку, пока разбирал остальные. Его так и подмывало проверить ее, но волнение же и удерживало. Гнетом для этой стопки служил старый ржавый ключ, прижимавший единственный лист.

Был уже вечер, когда Клэй его наконец прочел.

Поднял ключ, подержал его на расслабленной ладони, а когда перевернул страницу с названием, увидел следующее:

Клэй,

загляни на страницу 49 СТАРОГО ПЛАНА.

Желаю удачи.

Майкл Данбар

Страница сорок девять.

Это на ней объяснялась важность прокладки траншеи поперек сорокаметрового русла – чтобы работать все время – на скальном основании. Как мостостроители без опыта, говорилось там, они должны перестраховываться, чтобы не вмешался никакой случай. Там был даже чертеж: сорок метров на двадцать.

Клэй перечел это место много раз, затем подождал, пока до него дошло: сорок на двадцать.

И бог знает какой глубины.

Надо было ему начинать со своей стопки. Он упустил целый день рытья.

Недолго поискав, Клэй выяснил, что ключом отпирается сарай позади дома, войдя в который Клэй увидел лопату, приветливо глянувшую на него с верстака. Взял ее, осмотрелся. Тут же нашлись и кирка, и тачка.

Выйдя из сарая, Клэй при уходящем свете раннего вечера спустился в русло. Там обнаружилась граница, нанесенная ярко-оранжевой краской из баллончика. Просидев целый день дома, он ее не заметил.

Сорок на двадцать.

Так он думал, обходя эту границу.

Он присел на корточки, потом поднялся, поглядел на восходящую луну – но вскоре труд призвал его. Он слегка усмехнулся и вспомнил о Генри: как тот знал, что Клэй будет отсчитывать мгновения.

Он стоял там совсем один, а прошлое стягивалось за его плечами, еще три секунды – и вот.

Лопата и перевитая земля.

Их жизни пока у них не было нас

Они пересеклись в приливной волне прошлого Данбаров, Майкл и Пенелопа, и, конечно, началось с пианино. Должен добавить, что для меня всегда были загадкой время их начала и прелесть долгого счастья. Наверное, как и все время, проведенное ими вместе, – до того, как появились мы.

В тот солнечный вечер, здесь, в городе, они катили пианино по Пеппер-стрит и бросали друг на друга взгляды, а грузчики переругивались:

– Эй!

– Ну?

– Вам не за красивые глаза платят.

– В смысле?

– В смысле толкайте! Сюда кати, дубина. Вот так.

Один другому, под сурдинку:

– У нас зарплата вообще не та, терпеть его, а?

– Да вообще никак.

– А ну давайте! Девушка сильнее толкает, чем вы оба.

И потом Пенелопе, налегая на стропу:

– Эй, а вам работа, случайно, не нужна?

Она кротко улыбнулась.

– Ой, нет, спасибо, уже есть несколько.

– Оно и видно. Не то что эти два безруких… Эй! Сюда!

И вот, в этот миг, она обернулась, и мужчина из дома тридцать семь смял лицо в ободряющей улыбке и тут же снова расправил.

* * *

Однако в квартире, когда пианино стало на свое место у окна, Майкл Данбар не задержался. Она спросила, чем может отблагодарить за помощь, предложить вина или пива, а может, wodka (вправду ли она это сказала?), но он не желал и слушать. Распрощавшись, он поспешил прочь, но, пока играла, Пенни видела, что он слушает: ее первые пробные созвучия. Инструмент еще нужно было настроить.

Он стоял у батареи мусорных баков.

Она поднялась присмотреться, но он уже исчез.

В последовавшие недели в воздухе определенно что-то витало.

До того фортепианного дня их пути не пересекались, теперь же они всюду друг другу попадались. Если он стоял в «Вулворте» в очереди на кассу с туалетной бумагой под мышкой, она оказывалась у соседней кассы с пакетом апельсинов и пачкой печенья с малиновой помадкой. После работы она шла по Пеппер-стрит, и тут он выбирается из машины чуть впереди.

Что касается Пенелопы, то она (и ей было за это стыдно) частенько по несколько раз обходила квартал, только ради той горстки мгновений, которые она шла мимо его крыльца. А вдруг он там? А может, у него на кухне горит свет? И он выйдет и пригласит ее на кофе или чай, да все равно на что? Была в этом, конечно, синергия от Майкла и Мун и их прогулок сквозь давнишний Фезертон. Даже сидя за пианино, она нередко выглядывала в окно: вдруг он снова стоит у мусорных баков?

Что до Майкла, то он сопротивлялся.

Ему больше не хотелось туда, где так хорошо, но все может рассыпаться. У себя на кухне он думал о Пенелопе, о пианино и о своих заколдованных чертогах Эбби. Он вспоминал плечи этой новой женщины и любовь в ее ладонях, удерживающих катящийся по дороге инструмент… но заставлял себя не подходить к ней.

Наконец, через несколько месяцев, в апреле, Пенни оделась в джинсы и рубашку.

И двинулась вдоль Пеппер-стрит.

Уже стемнело.

Она говорила себе, что будет смешна, что она уже не девочка, а взрослая дама. Она преодолела тысячи миль, чтобы оказаться здесь. Он стояла по щиколотку в винноцветном туалетном полу, и по сравнению с этим нынешнее было пустяки, чепуха. Разумеется, она сможет пробить ворота и постучаться к нему в дверь.

Разумеется.

Она постучалась.

– Привет, – сказала она. – Я думаю… надеюсь, вы меня помните?

Мужчина был спокоен, как и свет: пространство позади него, прихожая. И вот снова улыбка. Только мелькнула – и тут же пропала.

– Конечно, помню… Пианино.

– Да.

Она немного суетилась, и слова во рту обминались не по-английски: каждое предложение было приговором – маленькой казнью самому себе. Ей пришлось уложить посредине свой родной язык и виться вокруг него. Все же удалось спросить, не прочь ли он прийти к ней в гости. Она бы поиграла ему: ну, то есть если он любит фортепианную музыку, и у нее есть кофе, и тосты с изюмом, и…

– Печенье с помадкой?

– Да.

Почему так смущенно?

– Да. Да, есть и оно.

Он помнил. Он помнил.

Он помнил, и вот, наперекор всем зарокам и аскезе, улыбка, которую он прятал, выбралась на свет. Почти как в фильмах про армию – в комедиях, – где неумелый растерянный новобранец, проходя полосу препятствий, застревает на стене и наконец переваливается на другую сторону: бестолковый и неуклюжий, но счастливый.

И Майкл Данбар поддался:

– Я бы с радостью пришел вас послушать – я слышал только несколько нот в тот день, когда его привезли.

Затем, после долгой секундной паузы:

– А это… Не хотите войти?

В его доме было спокойно и уютно, но что-то словно угнетало. Пенелопа не могла понять, в чем дело, но Майкл-то, конечно, знал. Жизнь, когда-то покинувшая эти стены.

На кухне они назвались друг другу. Он пригласил ее сесть.

Он поймал момент, когда она заметила его грубые шершавые руки, и вот так у них и началось. Довольно долго, не меньше трех часов, они просидели за столом, исцарапанным, деревянным и теплым. Пили чай с молоком и печеньем и говорили об улице Пеппер-стрит, о городе. О работе на стройке и об уборке. Надо сказать, он удивился, как легко она вела беседу, стоило ей оставить страх перед английским. В конце концов, ей было что рассказать.

Новая страна, встреча с океаном.

Изумление и ужас от южака.

Потом Майкл стал спрашивать о тех краях, откуда она приехала, и о том, как это было, и Пенелопа потянулась рукой к лицу. Она откинула с глаз прядь светлых волос, и прилив стал медленно откатываться. Она вспомнила бледную девочку, что слушала книги, которые ей читались снова и снова; вспомнила Вену и тамошние батальоны застланных двухъярусных коек. Но все же больше всего она говорила о пианино и холодном безрадостном мире за окном. Говорила о мужчине с усами и о любви без эмоций.

Негромко и без всякого волнения она сказала:

– Меня вырастила статуя Сталина.

Вечер тянулся, и они рассказывали друг другу о тех «откуда» и «почему», из которых они сделаны. Майкл говорил о Фезертоне: пожары, шахты. Птичий гомон на реке. Он не упоминал Эбби, еще не время, но она вставала там за каждым предметом.

Пенелопе, напротив, все время казалось, что пора остановиться, но внезапно у нее нашлось так много чего сказать. Она заговорила о тараканах и о том ужасе, который они в ней вызывали, и Майкл сочувственно посмеялся; от бумажных домов его губы едва заметно растянулись в удивлении.

Было уже за полночь, когда Пенелопа собралась уходить, и тут она стала извиняться за болтливость, а Майкл Данбар сказал:

– Нет-нет.

Они стояли у раковины, Майкл вымыл чашки и тарелки.

Пенелопа вытирала, она задержалась.

Что-то зашевелилось в ней, и казалось, что и в нем. Годы тихого бесплодия. Целые города, не бывшие, не житые. И хотя каждый из них знал, что никогда не был ни бойким, ни дерзким, лежала перед ними и другая истина – все будет только так.

Без выжиданий, без церемоний.

Пустыня распахнулась, вырвалась из них.

И скоро это стало ему невыносимо.

Не в силах вытерпеть больше ни секунды немого кипения, он шагнул, поднял руку и пошел ва-банк – как был, в мыльной пене.

Он взял ее запястье, спокойно и твердо одновременно.

Не понимая, как и зачем, он положил вторую ладонь ей на талию и, не думая, привлек к себе и поцеловал. Рука у нее стала мокрой, и одежда тоже, рубашка в том месте – и он крепко схватил ткань, сжав пальцы в кулак.

– Боже. Простите, я…

И Пенелопа Лещчушко напугала его как никто и никогда.

Она взяла его мокрую руку и сунула себе под рубашку – положила точно на то же место, но прямо на тело – и доставила ему слово с Востока:

– Jeszcze raz.

Так спокойно, так серьезно, почти без улыбки, будто кухня для этого и была построена.

– То есть, – сказала она, – еще раз.

Парень с кровоточащими руками

Была суббота – прошло полсрока Убийцыной отлучки, – и Клэй шагал по дороге прочь от дома в потемках только что спустившейся ночи.

Его тело было наполовину эластичным, наполовину задубелым.

Руки – сплошные волдыри и мясо.

Внутри вот-вот рванет.

С понедельника он копал в одиночку.

Скальное основание оказалось совсем не так глубоко, как он боялся, – но местами каждый дюйм стоил тяжкого труда. И, бывало, он думал, что вообще не докопается до твердого, и тут – боль камня.

Когда закончил, он уже не мог вспомнить, в какие ночи спал хоть несколько часов в доме, а в какие работал до утра: нередко он просыпался на дне реки.

Он не сразу сообразил, что на дворе суббота.

И сумерки, а не рассвет.

И в этом состоянии полубреда, с раскровавленными, пылающими руками он решил, что пора вновь увидеть город, и собрал минимум поклажи: ларец и любимую книгу о мостах.

Потом он принял душ, горя огнем, оделся, горя огнем, и побрел такой в городок. Лишь раз он дрогнул: обернулся взглянуть на свою работу, и этого хватило.

Посреди дороги он сел наземь, и земля волной вздыбилась вокруг.

– Готово.

Три слога, и каждый со вкусом пыли и песка.

Он немного полежал – пульсирующая твердь, небо в звездах. Затем заставил себя встать и идти.

Как лыжники на склоне

В тот первый вечер на Пеппер-стрит, 37, прощаясь, они условились.

Проводив ее до дому, он сказал, что придет в гости в субботу в четыре.

Улица была темна и пуста.

И слов больше почти не прозвучало.

К ответному визиту он побрился и пришел с букетом ромашек.

Она не сразу села к инструменту, а потом, пока она играла, он стоял рядом. И когда закончила, положил палец на дальнюю правую клавишу.

Она кивнула ему, чтобы отпустил палец, нажал. Но верхняя нота фортепиано капризна.

Если ударить по клавише несильно или неточно, она не зазвучит вообще.

– Еще раз, – сказала Пенелопа, и он усмехнулся нервно, и она тоже – и на этот раз он заставил клавишу звучать.

Будто чмокнул руку Моцарту.

Или запястье Шопену или Баху.

На сей раз начала она.

Преодолев нерешительность и застенчивость, поцеловала его сзади в шею, так мирно, так мягко.

Потом они ели печенье с помадкой.

И съели все до крошки.

Думая об этом сегодня, я вспоминаю все, что нам рассказывали, особенно все, что рассказывали Клэю, и задаюсь вопросом, что же самое важное.

Я думаю, самое важное вот что.

Потом они шесть или семь недель встречались, то у него, то у нее, скакали вверх-вниз по Пеппер-стрит. Что до Майкла Данбара, то в нем каждый раз закипала жизнь – от свежести и светлых кос Пенелопы. Целуя ее, он чувствовал вкус Европы, но еще и вкус не-Эбби. Сплетаясь с ней пальцами перед прощанием, он чувствовал прикосновение беженки, и это была не только она, но и он.

Наконец, он признался ей, на крыльце дома номер 37.

Было воскресное утро, серое и теплое, а ступени холодили – а он был прежде женат и разведен: ее звали Эбби Данбар. Он лежал в гараже на полу.

Мимо промелькнули машина и девочка на велосипеде.

Он рассказал, как пусто было жить, выживать одному. Задолго до того вечера, когда она постучала в его дверь, он хотел ее увидеть. Хотел, но был не в силах. Не мог рисковать еще одним крушением. С него хватит.

Люди, как мне кажется, забавно признаются.

Мы признаемся почти во всем, но важно лишь то, о чем мы умалчиваем.

У Майкла Данбара это были два предмета, которых он не коснулся.

Во-первых, он нипочем не признался бы, что тоже способен творить какую-то красоту, – картины.

И к тому же (это было продолжением первого) не сказал, что где-то в самых мрачных закоулках души даже больше, чем новой отставки, он боялся приговорить другую женщину к званию вечно второй. Вот так он думал об Эбби и о жизни, которой жил и которой лишился.

Но, с другой стороны, был ли у него какой-то выбор?

Это был мир, где несговорчивые грузчики попирали логику. Мир, где судьба представала перед тобой одновременно загорелой и бледной. Боже, да там даже Сталин затесался: как бы он мог сказать «нет»?

Может, и правда, что нам не приходится такое решать.

Мы думаем, будто решаем, но это не так.

Мы наматываем круги по району.

Ходим мимо той самой двери.

И если ударяем по клавише пианино и оно не звучит, то мы ударяем еще раз, потому что так надо. Нам надо услышать звук, и мы надеемся, что это не ошибка…

Вообще-то, Пенелопа никак не должна была здесь оказаться.

Наш отец не должен был развестись.

Но они оказались там и двигались, размеренно и естественно, к определенному рубежу. Как лыжники с горы, они неслись под обратный отсчет в мое «сейчас».

Консерватор

С перрона он увидел приближавшиеся огни ночного поезда.

Издали это выглядело как медленно плывущий волшебный факел.

В вагоне, однако, было как в раю.

Воздух прохладен, сиденье теплое.

Сердце у него – как сломанная кость в теле.

Легкая, как восковой муляж.

Он удобно откинулся на спинку сиденья и заснул.

В город поезд прибыл в пять с минутами в воскресное утро. Клэя потряс за плечо какой-то попутчик.

– Эй, парень, парень, приехали.

Клэй очнулся, кое-как поднялся со скамьи; несмотря ни на что – жуткую головную боль, как огнем резанувшую плечо лямку сумки – тяга была несомненна.

Повеяло домом.

Мысленно он был уже там: видел перед собой мир Арчер-стрит: сидел на крыше, смотрел на дом Кэри. Или в другою сторону, на Окружность. Он даже слышал звуки фильма из нашей гостиной – но нет. Ему пришлось напомнить себе, что туда нельзя, особенно вот так.

Для Арчер-стрит время еще не пришло.

* * *

Между тем он двинулся в город.

Он обнаружил, что чем больше движется, тем меньше у него болит, и потому пустился бродить по городу – по Хиксон-роуд, вниз, под мост, – привалился к наклонной стене. Над головой продребезжал поезд. Море такое синее, что он едва мог смотреть. Ряды заклепок у него по плечам. Огромная серая арка, как протянутая рука.

Конечно, это она, думал Клэй, еще бы. Он оторвал спину от стены и заставил себя идти дальше.

К обеду он все же оказался там и шел по изгибам Круговой набережной: клоуны, уличный гитарист. Непременные диджериду.

Паром до Мэнли искушал его.

Запах горячей картошки фри чуть не лишил чувств.

Он дошагал до метро, вышел на станции «Таун-холл», пересчитал остановки и двинулся дальше пешком. Если пришлось бы, он бы и пополз до конных кварталов. Там есть, по крайней мере, одно место, куда ему можно.

Оказавшись после долгого перерыва там, на вершине холма, он перечел надпись на могильной плите:

ПЕНЕЛОПА ДАНБАР

НОСИВШАЯ МНОГО ИМЕН:

Девочка-сбивашка, Деньрожденница, Невеста-Сломанный-Нос и Пенни

ОБОЖАЕМА ВСЕМИ, НО ОСОБЕННО

ПАЦАНАМИ ДАНБАРАМИ

Читая, опустился на корточки.

На последней части он разулыбался, а потом наш брат лег, прижавшись к земле щекой, и долго так лежал. Беззвучно плакал, почти час… И теперь я то и дело думаю об этом и жалею, что не мог там оказаться. Как человек, которому предстояло вскоре отделать его, повалить наземь и жестоко наказать за грехи, мне стоило бы каким-то образом знать все.

Я бы обнял его и сказал бы тихо: «Клэй, пошли домой».

Живопись на пианино

В общем, они поженятся.

Пенелопа Лещчушко и Майкл Данбар.

По календарю для этого потребовалось примерно год и семь месяцев.

В других смыслах, где измерить труднее, потребовались полный гараж портретов и живопись на пианино.

Правый поворот и сломанный нос.

И пятно – геометрия крови.

Оно летело в основном отрывочными сценами, время.

Ужималось до мгновений.

Где-то они рассыпаны широко – например, зима, когда Пенелопа училась водить. Или сентябрь – и там часы музыки. Еще был целый ноябрь, наполненный его неуклюжими попытками учить ее язык, а затем декабрь, и сквозь февраль – к апрелю, и по меньшей мере несколько поездок в город, где он вырос, с его по́том и вздымающимся зноем.

Заодно, конечно же, было и кино (где он не проверял, над чем она смеется), и любовь, которую у нее вызывало видео – вероятно, главный ее учитель. Когда фильмы шли по телевизору, она записывала их, чтобы потом практиковать язык: весь репертуар восьмидесятых, от «Инопланетянина» и «Амадея» до «Из Африки» и «Рокового влечения».

Было чтение «Илиады» и «Одиссеи». Телетрансляции крикетных матчей. (Они что, правда могли продолжаться пять дней кряду?) И бесчисленные соленые поездки на пароме по слепящим, белогребенчатым волнам.

Были, конечно, и завихрения сомнений, когда на ее глазах он удалялся в какое-то место, которое упрямо хранил внутри. Все та же скрытая территория без-Эбби, страна одновременно обширная и бесплодная. Сидя рядом, она окликала:

– Майкл. Майкл?

Он вздрагивал.

– Что?

Они и стояли на границе гнева, и проваливались в колдобины мелкой досады: оба чувствовали, как скоро эти выбоины могут углубиться. Но именно в тот момент, когда он вроде бы должен был сказать: «Не приходи и не звони», он клал ладонь ей на руку повыше запястья. Ее страхи с течением месяцев унимались.

Иногда, впрочем, мгновения растягивались.

Замирали и разворачивались полностью.

Для Клэя это стало то, о чем Пенни рассказала ему в последние месяцы жизни, – когда под морфином оживлялась и отчаянно стремилась все привести в порядок. Самыми запоминающимися оказались два, и оба события произошли вечером; а между ними – ровно двенадцать месяцев.

Пенелопа видела их под заголовками.

Вечер, Когда Он, Наконец, Показал Мне.

и

Живопись на Пианино.

Было 23 декабря, канун рождественского сочельника.

Первого сочельника, который они встречали вместе; они ужинали у Майкла на кухне, и, едва доели, он сказал:

– Идем, я покажу тебе.

Они перешли в гараж.

Странно, что за все месяцы их знакомства она еще ни разу там не побывала. Он повел ее не боковым входом, а поднял ворота. Звук был будто от поезда.

Они вошли; когда он зажег свет и сорвал занавес из простыней, Пенни изумилась – среди звездочек плывущей в воздухе пыли громоздились бесчисленные холсты, все на подрамниках. Были огромные. Были размером с блокнот. На каждом была Эбби. Где-то женщина, где-то девочка. Где-то озорная, где-то строгая. На многих портретах волосы доставали до талии. На других обрезаны на уровне ключиц; или она удерживает потоки волос на ладонях. И всегда она была жизненной силой, которая не покидает тебя надолго. Пенелопа увидела, что каждый, глядя на эти полотна, поймет: чувства того, кто их создал, были даже сильнее тех, что излучают сами портреты. Это сквозило в каждом мазке, нанесенном на холст, и в каждом ненанесенном. В идеальной упругости холста, в ошибках, оставленных без всякого внимания – как вон та капля лилового на щиколотке или ухо, парящее на воздухе, в миллиметре от головы.

Техника не имела значения.

Там все было верно.

На одной картине, самой большой, где ступни модели погрузились в песок, Пенни даже захотелось попросить туфли, которые та протягивала на щедро раскрытой ладони. Пока она смотрела, Майкл сидел у зияющего проема ворот, привалившись к стене. Увидев довольно, Пенни села рядом с ним. Они касались друг друга коленями и локтями.

– Эбби Данбар? – спросила она.

Майкл кивнул.

– Урожденная Хенли – а как теперь, не имею понятия.

Тут ее сердце взлетело и заколотилось в горле. Мало-помалу она загнала его на место.

– Я… – он оборвал себя. – Прости, что не показал раньше.

– Ты художник?

– Был. Теперь всё.

Раньше она задумывалась, что сказать или сделать дальше, но сейчас действовала без всяких раздумий. Она не спросила, будет ли он теперь писать ее: нет, она никогда не стала бы соревноваться с той женщиной, и просто погладила его по волосам. Запустила в них пальцы и сказала:

– Тогда меня писать не вздумай.

Она попыталась взять себя в руки.

– Лучше сделай что-нибудь взамен.

Клэй дорожил этим ее воспоминанием, потому что ей было непросто все это рассказать (но смерть – дьявольски умелый мотиватор): как Майкл оправдал ее ожидания, а она привела его прямо туда – к месту, где его оставила Эбби, где он лежал, разбитый, на полу.

– Я попросила его, – рассказывала она сыну и окончательно угасая, – я попросила: «Покажи, где точно это место», – и он сразу показал.

Да, они легли там, и они удерживали и отдавали, терзали и сражались, и изгнали все лишнее. Было ее дыхание, ее звуки и половодье того, чем они стали; они занимались этим, сколько было нужно, – и между заходами лежали и разговаривали: Пенелопа обычно заговаривала первой. Она сказала, что в детстве ей было одиноко и что ей хочется иметь не меньше пяти детей, и Майкл сказал: отлично. И даже пошутил: «Боже, надеюсь, не пятеро мальцов!» Вот тут ему и впрямь надо было поостеречься.

– Мы поженимся.

Это сказал он – сорвалось с языка.

К этому моменту они уже покрылись синяками и ссадинами: руки, ноги, лопатки.

Он продолжил:

– Я придумаю, как сделать предложение. Может быть, в этот день и час через год.

Она поерзала под ним, сжала объятия.

– Конечно, – сказала она. – Договорились. – Поцеловала его и опрокинула на спину.

А потом последнее, еле слышное:

– Еще.

Так через год возникает следующий заголовок.

Живопись на пианино.

23 декабря.

Был вечер понедельника, и свет над городом понемногу краснел.

Слышался гомон соседских мальчишек, игравших в гандбол.

Пенелопа только что прошла мимо них.

По понедельникам она всегда возвращалась примерно в этот час, чуть позже половины девятого; она заканчивала последнюю уборку в офисе адвоката, и в тот вечер все шло как обычно.

Она поставила сумку у дверей.

Прошла к пианино и села – но в этот раз что-то было иначе. Подняв крышку, она увидела слова на клавишах. Они были начертаны без изысков, но изящно:

П|Е|Н|Е|Л|О|П|А| Л|Е|Щ|Ч|У|Ш|К|О| П|Р|О|Ш|У| В|Ы|Х|О|Д|И| З|А| М|Е|Н|Я|

Он запомнил.

Запомнил, как она прикрыла ладонью рот, как улыбнулась, как вспыхнули ее глаза: все сомнения отринулись, да и вовсе исчезли, когда она повела ладонью над буквами. Ей не хотелось их тревожить или размазать краску, пусть она и высохла несколько часов назад.

Но вскоре она нашла продолжение.

Она плавно опустила пальцы между словами ПРОШУ и ВЫХОДИ.

Обернулась, окликнула:

– Майкл?

Ответа не было, и она вышла на улицу, где мальчишки уже разошлись по домам и остались город, красный воздух и Пеппер-стрит.

А он сидел один у себя на крыльце.

Позже, много позже, когда Майкл Данбар спал в ее узкой кровати, которую они часто делили, Пенелопа в темноте пришла к пианино.

Зажгла свет.

Повернула ручку, пригасив его до полумрака, и села за инструмент. Ее ладони неторопливо поплыли над клавишами, и она тихонько сыграла несколько высоких нот. Она ударила по клавишам мягко, но точно и осознанно: по тем, на которые она потратит остатки краски.

Она сыграла ноты Д | А |.

Пацан, который выбрался из духовки

– Глазам не верю. Я думал, ты только начнешь.

Так сказал Майкл Данбар про гигантскую траншею, вырытую одним подростком меньше чем за неделю. Что ж, плохо он его знал.

– Черт, что ты здесь делал, рыл день и ночь?

Клэй потупился.

– Ну, еще спал.

– С лопатой в обнимку?

Клэй поднял глаза, когда Убийца увидел его руки.

– Господи…

Что до Клэя, то когда он рассказывал мне об этом маленьком трюке, то больше говорил о последствиях, а не о самом опыте. Ему до смерти хотелось хотя бы увидеть Арчер-стрит и Окружность, но, конечно, он не мог – по двум причинам.

Первая: в таком состоянии он не мог встретиться со мной.

И вторая: вернуться и не встретиться со мной означало для него сачкануть.

Нет, после кладбища он сел в обратный поезд до Силвера, где несколько дней поправлялся. В нем не было такого места, которое бы не болело. Хуже всего, однако, оказались содранные до мяса ладони, и он спал, и просто лежал, ждал.

Вернувшись с шахты, Убийца припарковался на берегу реки, под деревьями.

Спустившись в русло, он спрыгнул в свежевырытую траншею. С каждой стороны – приливные волны породы и горы земли.

Глядя на это все, он покачал головой, потом посмотрел за реку, на дом.

В доме он искал Клэя и, обнаружив его на кухне, разодрался пополам: он вздохнул, опустил плечи и вновь покачал головой, между испугом и полным изумлением. Наконец он нашел что сказать:

– Надо признать, парень, у тебя есть характер.

И Клэй не смог их удержать.

Слова.

Раз за разом они уходили и возвращались, и там, на кухне, теперь стоял Рори: будто сию минуту выбрался из духовки, прямиком с Бернборо, с пресловутой отметки на триста: «Надо признать, парень»…

Ровно те же слова.

И у Клэя не хватило сил уняться.

Он метнулся прочь по коридору и сел в ванной на полу. Резко захлопнул за собой дверь и…

– Клэй? Клэй, что с тобой?

Оклик донесся как эхо, как будто ему кричат, а он под водой; и он вынырнул, хватая воздух ртом.

Невеста-сломанный-нос

Готовить к свадьбе было особо нечего, так что все покатилось довольно быстро. Настал момент, когда Майкл задумался, что делать с работами – портретами Эбби: хранить ли, уничтожить ли, выбросить; у Пенелопы поначалу имелось твердое мнение.

– Их нужно оставить, – сказала она, – или продать: как можно такое уничтожать?

Она спокойно протянула руку и коснулась одного из холстов.

– Смотри, какая прекрасная.

И вот тут ее внезапно обожгло: горячим углем, ревностью.

«Почему я не могу быть такой?» – недоумевала она, вновь задумываясь об обширной и далекой стране в его душе, куда он, случалось, исчезал, сидя или лежа рядом. И в такие мгновения ей отчаянно хотелось стать лучше и значительнее, чем Эбби, – но картины доказывали: эта женщина когда-то стоила всего.

Ей стало легче, когда наконец они продали их все.

Одно из самых больших полотен выставили у дорожной развязки возле Пеппер-стрит, сопроводив знаком и датой выставки-продажи – и, едва стемнело, его украли. В день распродажи в гараже все работы разошлись примерно за час: их покупали, потому что они нравились людям – и Эбби, и Пенни.

– Вам надо писать ее, – говорили, кивая на Пенелопу, многие покупатели, а Майкл в ответ только улыбался.

И говорил:

– Она куда лучше во плоти.

* * *

Следующей кочкой стало вечное Пенелопино невезенье.

В этот раз оно проявилось не столько в том, что случилось – виной стала ее собственная ошибка, – сколько в том, когда это случилось: утром накануне свадьбы.

Пенелопа поворачивала с Лаудер-стрит на Парраматта-роуд в старом Майкловом седане. В социалистическом лагере она никогда не водила машину, но все равно ее глаза привыкли следить за другой стороной дороги. Здесь она сдала на права, причем довольно уверенно, и частенько ездила на его машине. У нее никогда не было никаких неприятностей, но в тот день это ей ничем не помогло.

Она выполнила идеальный правый поворот на полосу встречного движения. Свадебное платье, которое она только что забрала, лежало скромно и вольно на заднем сиденье, а в боку машины – такая вмятина, будто тролль кусок выгрыз. У Пенни треснули несколько ребер. И нос она сломала, ударившись лицом о приборную панель.

Водитель из другой машины бранился, но, увидев кровь, замолчал.

Пенелопа извинилась на двух языках.

Потом прибыла полиция, потом – конкурирующие команды эвакуаторов, которые спорили, потели и курили. Прикатила «скорая», и врачи уговаривали Пенелопу ехать в больницу, но сказали, что принуждать не могут.

Пенни настаивала, что у нее все хорошо.

Спереди у нее было странное длинное пятно: вытянутая фреска кровью.

Нет, она сходит к местному доктору, и на это медики согласились: девушка оказалась не столь хрупкой, как казалась.

Полицейские пошутили, что арестуют ее, и аккуратно довезли до дома. Тот, что был помоложе и жевал мятную жвачку, позаботился о платье.

Осторожно уложил его в багажник.

* * *

Она знала, что нужно предпринять дома.

Вымыться.

Выпить чашку чаю.

Позвонить Майклу, потом – в страховую компанию.

Как вы можете догадаться, ничто из этого она не сделала первым.

Нет, собрав все оставшиеся силы, она уложила платье на диван и села к пианино, павшая духом, безутешная. Сыграла половину «Лунной сонаты», вообще не видя клавиш.

В больнице, через час, она не кричала.

Майкл держал ее за руку, пока врач осторожно надавливал на ребра и вправлял нос.

Разве что охнула и сглотнула.

Однако, выйдя из кабинета, скорчилась и легла на пол в приемной.

Люди вытягивали шеи, посмотреть.

Поднимая ее, Майкл увидел детский уголок с россыпью игрушек, но тут же отмахнулся от этой картины. И вынес Пенни за порог.

Вновь оказавшись дома, на старом потертом диване, она легла, положив голову ему на колени. И попросила почитать ей из «Илиады». И тут Майкла настигло великое осознание – вместо того, чтобы подумать очевидное вроде «Я не заменю тебе давно утраченного отца», он продвинулся глубже: узнал и принял истину. Он любил эту женщину больше, чем Микеланджело и Эбби Хенли, вместе взятых.

Он вытер слезу на ее щеке. А на губах у нее выступила кровь.

Майкл взял книгу и стал читать, а Пенни плакала, а потом заснула, все так же в крови.

И с ней были быстроногий Ахиллес, хитроумный Одиссей и все остальные боги и герои. Майклу особенно нравились сеющий ужас Гектор – называемый также укротителем коней – и Диомед, истинный сын Тидея.

Так он просидел подле нее весь вечер. Читал, переворачивал страницы и читал.

* * *

Затем свадьба, которая прошла, как и намечалась, на следующий день.

17 февраля.

Гостей было немного.

Со стороны Майкла – несколько друзей с работы.

Стайка уборщиц со стороны Пенни.

Присутствовали Адель Данбар и старик Вайнраух, предложивший Пенни противовоспалительное. К счастью, опухоль у нее спала; только время от времени текла кровь, и фонарь под глазом чернел сквозь косметику, как они ни старались его замазать.

Церковь тоже была небольшой, но похожей на пещеру. Темные свинцовые витражи; раскрашенный страдающий Христос. Священник – высокий лысоватый мужчина. Он засмеялся, когда Майкл наклонился к Пенни и сказал: «Видишь? Даже автокатастрофа тебя от этого не спасла». А потом так опечалился, когда первая капля крови упала на платье и растеклась, как лабораторная лакмусовая проба. Все наперебой бросились на помощь, со всех сторон потянулись руки, и Пенни превратила всхлип в улыбку. Она приняла платок, поданный Майклом, и заметила:

– Ты берешь невесту-сломанный-нос.

Уняли кровь, пастор похвалил его: «Молодец», затем нерешительно вернулся к обряду – и раскрашенный Христос смотрел, как они стали Майклом и Пенелопой Данбар.

По обычаю новобрачных, они обернулись и улыбнулись гостям.

Затем подписали бумаги.

Они выходили из церкви, двери которой стояли распахнутыми, в добела раскаленный солнечный свет, и, думая о тех минутах, я всякий раз снова проникаюсь очарованием: как они держат это столь непросто добываемое счастье. Как они, неся в ладонях, пробуждают его к жизни.

И в той жизни, что была у них до нас, остается еще две главы.

Война роз

И снова прошло время.

Миновали недели, без малого месяц, и прошли они в разных занятиях.

Они начали, как и следовало, с самого трудного: вывоза земли наверх.

Работали от рассвета до заката и молились, чтобы не случилось дождя, который перечеркнул бы всю работу. Если Амахну потечет, да еще бурно, она нанесет ила и земли.

По вечерам садились на кухне или к журнальному столику в гостиной: нужно было верно сконструировать опалубку. Вместе они собрали две модели: и опалубки, и самого моста. Майкл Данбар строго и педантично высчитывал углы между камнями. Он объяснял мальчишке векторы сил и почему блоки должны быть идеально подогнаны. Клэя мутило от слова «вуссуар»: неясно, как его вообще произносить.

Усталый физически и морально, он сонно тащился в кровать и там читал. Перебирал сокровища в ларце. Лишь раз зажег язычок пламени.

Неделя от недели он скучал по всем все сильнее, и вот однажды в ящике обнаружился конверт. А в нем два рукописных письма.

От Генри.

От Кэри.

Это было событие, которого он ждал все время, что жил на Амахну, но Клэй не стал читать сразу. Он поднялся к скалам и эвкалиптам и уселся в солнечных крапинах.

И читал в том порядке, как они лежали в конверте.

Привет, Клэй,

Спасибо за письмо. Я его не сразу показал остальным, не спрашивай почему. Знаешь, тебя тут не хватает. Ты почти ничего не говоришь, но мы скучаем. Ну и я б сказал, что больше всех скучает черепица на крыше. В общем, она да я по субботам. Беру Томми на помощь, когда рыскаю по блошинкам, но от этого пацана толку как от бычьих титек. Ты в курсе.

По крайней мере, приезжай на побывку. Сначала вам, конечно, придется покончить с… ты понял. Черт подери, а сколько вообще нужно времени, чтобы построить мост?

С почтением,

Генри Данбар, сквайр.

P. S. Хочу кое о чем попросить. Когда все же приедешь, позвони мне и скажи, в какое время примерно рассчитываешь быть дома. Чтобы все были. А то мало ли.

Читая, Клэй мысленно благодарил Генри за эту генриевость слога. Он без конца мог нести всякую ерунду, но Клэй все равно скучал по его речам. Кроме того, Генри был, как никто, заботливым: многие этого в нем не замечали, видя только корысть и любовь к деньгам. Проще жить, если Генри на твоей стороне.

Следом писал Томми, и было понятно, что и его, и Рори, попросили поучаствовать. Или, вероятнее, заставили. Томми взялся первым.

Привет Клэй,

Писать мне особо нечего, кроме того, что Ахиллес без тебя скучает. Я попросил Генри помочь мне проверить копыта – вот ЭТО называется НЕТ ТОЛКУ!!!!!!

(И я тоже скучаю.)

За ним – Рори:

Эй, Клэй, дуй домой, бога ради. Мне недостает наших полек-бабочек. Ха!

А ты ведь думал, я напишу «не достает», да же? И еще, сделай мне одолжение. Обними за меня старика.

Шутка – пни его по яйцам, ладно? Хорошенько. Скажи ЭТО БЛИН ОТ РОРИ!

Возвращайся.

Забавно выходило. Томми все делал безупречно, но именно Рори всегда задевал Клэя за живое – заставлял видеть вещи во всей их плотности. Может, от того, что Рори был из того сорта людей, что никого и ничего не хотят любить, но любил Клэя и показывал это самыми странными способами.

Дорогой Клэй,

Как я могу в одной записке рассказать, как я скучаю и каково оно – сидеть по субботам одной на Окружности, представляя тебя рядом? Я не ложусь. И ничем не занимаюсь. Просто прихожу, надеясь, что ты там, но тебя нет, и я знаю почему. Наверное, так надо.

Как назло, лучшие недели в моей жизни, а я даже не могу тебе рассказать.

На прошлой я впервые участвовала. Невероятно!!! Это было в среду, а коня звали Война Роз – старичок-середняк, его ставят только для комплекта, и я его ни разу не подхлестнула, только словами, поводьями и пятками, и он пришел – третьим. Третьим!!! Обалдеть! Мама пришла на иппо в первый раз за много лет. Цвета у меня были черный, белый, синий. Я тебе все расскажу, когда приедешь, даже если ненадолго. А на будущей неделе у меня опять скачка…

Боже, за этим всем я даже не спросила. Как ты? Скучаю по твоей фигуре на крыше.

И наконец, я опять закончила «Каменотеса». Понимаю, почему он тебе так нравится. Он сотворил все эти великие вещи. Надеюсь, ты там тоже сотворишь что-нибудь великое. Точно. Ты должен. Сотворишь.

До скорой, надеюсь, встречи. Увидимся на Окружности.

Покажу тебе мои списки.

Обещаю.

С любовью, Кэри.

Ну, что бы вы сделали? Что бы сказали?

Он прочел письмо, уйдя вверх по реке, и перечел много раз, и он знал.

После долгих подсчетов он установил, что не появлялся дома семьдесят шесть дней и Амахну станет его будущим, – но пришла пора ехать домой и предстать передо мной.

Дом восемнадцать по Арчер-стрит

Первое, что они сделали, после того как Майкл Данбар взял за себя невесту-сломанный-нос, это перетащили пианино обратно в дом тридцать семь на Пеппер-стрит. На этот раз для этого понадобилась помощь шестерых мужчин-соседей и коробки пива. (А если уж пиво – в этом они не отличались от парней с Бернборо, – то холодное.) Инструмент подкатили к дому с задней стороны, где не было ступенек.

– Вообще-то, надо было вызвать тех ребят, – сказал позже Майкл.

Он положил руку на ореховую крышку, будто они с пианино приятели.

– Выходит, адрес у них все же был правильный.

Пенни Данбар только улыбалась.

Положив одну руку на инструмент.

Другую – на Майкла.

Через несколько лет они переехали и оттуда: купили дом, в который влюбились. Почти рядом, в конном квартале, выходящий двором на дорожки и конюшни.

Они смотрели его в субботу утром.

Дом номер восемнадцать на Арчер-стрит.

Агент, дожидавшийся внутри, спросил их имена. Вроде бы в тот день больше никто не проявил интереса.

Что до самого дома, то там был коридор, была кухня. Три спальни, небольшая ванная и длинный двор позади со старинным сушильным столбом-зонтиком. Майкл с Пенни тут же пустились воображать детишек на лужайке и в саду, буйный хаос детства. Как по ним, так это и был рай; но вскоре им предстояло очароваться еще сильнее:

Опершись локтем на сушильный столб и глядя в облака над головой, Пенни услышала звук. Она обернулась к агенту.

– Простите, – сказала она. – А это что за звук?

– Извините?

Этого момента агент боялся больше всего: вероятно, именно так он и упустил все остальные парочки, которым показывал дом, – а они, конечно, так же мечтали и уже представляли себе свою жизнь. Наверное, даже видели тех же смеющихся детей, как они затевают потасовку из-за жульничества на футбольном поле или волочат кукол по траве и грязи.

– Вы не слышите? – не унималась Пенни.

Агент поправил галстук.

– А, это?

Накануне вечером, когда смотрели место на карте, они увидели пустой участок позади дома, о котором было сказано лишь, что это «Окружность». Теперь Пенни не сомневалась, что слышала где-то за домом копыта, и разложила на части долетавший до нее запах: животных, сена, лошадей.

Агент попытался увести их обратно в дом.

Не тут-то было.

Пенни двинулась на цокающий звук, доносившийся из-за ограды.

– Майкл? – позвала она. – Подними меня, пожалуйста.

Он пошел к ней через двор.

Его руки и ее тонкие, как палки, бедра.

За оградой Пенни увидела конюшни, увидела дорожки.

Прямо под оградой был проулочек, сворачивавший за угол; миссис Чилман была там единственным соседом. Дальше – трава и покосившийся недострой, а потом – белая ипподромная изгородь: со двора она казалась сделанной из зубочисток.

По проулку конюхи вели лошадей с дорожки в конюшни, большинство не замечало Пенелопу; некоторые кивали на ходу. Через пару минут показалась последняя лошадь; ее вел старый конюх: когда она опускала голову, он резко дергал за повод. За миг до того, как заметить Пенни, он слегка шлепнул лошадь по губам.

– Пошел, пошел, – сказал он. – А ну!

Пенни, конечно же, от такого разулыбалась.

– Эй?

Она откашлялась.

– Привет?

Лошадь заметила ее тут же, но конюх сообразил не сразу.

– Что? Кто тут?

– Я тут.

– Гос-споди, милая, так и до инфаркта, млеть, недалеко!

Он был коренастый и кудрявый, с влажным лицом и глазами, а конь тащил его вперед. У коня по морде от ушей до ноздрей лежала белая метка, в остальном он был темно-гнедой. Конюх понял, что удерживать его бесполезно.

– Ну-ну, где там! А ну-ка, милая.

– Можно?

– Да, потрепи его по шее, все равно он у нас самый, млеть, тюфяк.

Но сначала Пенни убедилась, что Майкл еще в силах ее держать, а, сказать по правде, она была хоть и легкой, но все же не бесплотной, и руки у него уже немного дрожали. Она опустила ладонь на белую отметку, чудный бархат, и не смогла скрыть восторга. Заглянула в вопрошающие глаза. Сахар есть? Есть сахар у тебя?

– А как его зовут?

– Ну, официально – Городской Экспресс.

Тут он и сам потрепал коня по груди.

– Но в конюшне мы его зовем Прорва, интересно, млеть, почему.

– А быстрый он?

Конюх осклабился.

– А вы и верно здесь недавно, а? В этих конюшнях все лошади, млеть, дохлятина.

И все равно Пенелопу они очаровали. Конь прянул головой, чтобы потрепали покрепче, и она рассмеялась.

– Привет, Прорва.

– Вот, дай ему.

Конюх протянул ей несколько замурзанных кубиков сахару.

– Ладно уж. Все равно конченый олух.

Внизу Майкл Данбар думал о своих руках и гадал, долго ли еще сможет ее удержать.

Агент думал: ПРОДАНО.

Братское избиение

Теперь пришла очередь Клэя покинуть отца, оставив на него и дом, и Амахну.

Утром, затемно, он подошел к дивану.

Руки поджили, волдыри сменились шрамами.

– Я ненадолго уеду.

Убийца проснулся.

– Но я вернусь.

Удачно, что Силвер стоит на железнодорожной магистрали: поезда сквозь него проходили дважды в сутки в обоих направлениях. Клэй успел на 8:07.

На станции он вспомнил первый день, когда он приехал.

Он прислушался.

Земля вокруг, как и тогда, пела.

В поезде он сначала пробовал читать, но от нервов стало крутить живот.

Будто там малыш с заводной игрушкой.

В конце концов, книгу пришлось отложить.

Никакого смысла.

За каждой строчкой он видел мое лицо, мои кулаки и артерию у меня на шее.

Приехав в город, под вечер, он задержался на вокзале и позвонил. Из будки у четвертой платформы.

– Алло, Генри на проводе.

Было слышно, что он где-то на улице: рядом шумели машины.

– Алло?

– И я тоже на проводе.

– Клэй?

Голос пришел, упругий, быстрый, будто сжав трубку, Генри вытолкнул его.

– Ты дома?

– Пока нет. Вечером.

– А когда? Во сколько?

– Не знаю. Часов в семь. Может, позже.

Это давало ему еще несколько часов запаса.

– Эй, Клэй?

Он молчал.

– Удачи, ладно?

– Спасибо. До скорого.

Ему захотелось обратно в эвкалипты.

Сначала он подумывал всю дорогу пройти пешком, но все же сел в электричку, потом в автобус. На Посейдон-роуд он сошел на остановку раньше, а в городе уже наступил вечер.

Не осталось ничего, кроме пелены облаков. Медноватых, темных.

Он зашагал и остановился, навалился на воздух, словно рассчитывая, что тот прикончит его, но нет, – и быстрее, чем надеялся, он уже стоял у поворота на Арчер-стрит.

Гора с плеч – он это, наконец, исполнил.

И ужас – от того, что он здесь.

Во всех домах горели окна, люди были дома.

Будто почуяв предстоящий спектакль, откуда ни возьмись слетелись голуби и расселись на проводах. Они устроились на телеантеннах, и, боже упаси, на деревьях. Прилетела еще и ворона, пухлая, с сальными перьями: будто голубь, для маскировки одевшийся в пальто.

Но не сумевший никого провести.

* * *

И к нашему дому, одному из немногих без изгороди и калитки, только с лужайкой – она была причесанной, свежепостриженной.

Крыльцо, крыша, сполохи от моего очередного фильма.

Странно, машины Генри на месте не оказалось, но Клэя ничто не могло отвлечь. Он медленно шел к дому, и вот:

– Мэтью.

Сначала он просто сказал это, будто старался казаться спокойным и невозмутимым.

Мэтью.

Только имя.

И все.

Почти вполголоса.

Дальше еще несколько шагов, почувствовал войлок травы под ногами, и теперь посреди лужайки, стоя перед входом, он ждал, что я выйду – но я не вышел. Он должен был закричать или стоять и ждать, и он выбрал первый способ. Его голос был совсем не-его, когда он завопил: «МЭТЬЮ!», ставя на траву сумку с книгами внутри – своим чтением.

В следующую секунду он услышал движение, потом взлаяла Рози.

На крыльце я появился первым.

Я стоял на крыльце, одетый почти точно как и он, только на мне футболка была темно-синяя, а на нем – белая. Те же вытертые джинсы. Те же кеды на тонкой подошве. Я смотрел «Человека дождя», посмотрел на три четверти.

Клэй – было дьявольски здорово его увидеть… но нет.

Плечи у меня опустились, но едва заметно: нельзя было выдать, как не хочется это делать.

Нужно было показать уверенность и волю.

– Клэй.

Я взял тон из давно минувшего утра.

Убийца в его кармане.

Даже когда выскочили Рори и Томми, я остановил их почти благодушно. Они было заспорили, я поднял ладонь.

– Стоп.

Они замерли, и Рори сказал несколько слов, чтобы Клэй не слышал:

– Полегче, а то впрягусь, понял?

Не шепотом ли это все?

Или сказал в полный голос, а Клэй просто не услышал из-за шума в ушах?

Я на мгновение прикрыл глаза, потом двинулся с крыльца и вправо: не знаю, как у других братьев, а у нас не будет никаких маневров. Тут был не бокс, как у Клэя с Убийцей, – тут был я; я направился к нему почти бегом, и он очень быстро оказался на земле.

Нет, он дрался, конечно, дрался по-настоящему, и он целил и бил, и падал – потому что не было для этого грамматики, не было в этом никакой красоты. Он мог тренироваться и маяться, сколько хотел, но это была не тренировка по методу Клэя, а жизнь по моему способу, а я-то нашел его сразу; в голове у меня не было иных слов, кроме этих.

Он нас убил.

Он прикончил нас, Клэй, разве не помнишь?

У нас никого не осталось.

Он нас бросил.

То, чем мы были, умерло…

Но только эти мысли не были в ту минуту мыслями, они превратились в шквал ударов, и каждый из них – в полную силу.

Ты не помнишь?

Не видишь?

И Клэй.

Улыбака.

Вспоминая ту драку сейчас, после того как он мне все рассказал, ясно вижу его мысли.

Ты не все знаешь, Мэтью.

Ты не знаешь.

Надо было сказать тебе…

Про сушильный столб.

Про прищепки…

Но он не мог ничего сказать, первый раз он даже не понял, что упал, притом крепко приложился: даже продрал рытвину, шрам в газоне – и мир рассыпался на осколки. Вдруг он понял, что идет дождь, но, правду сказать, это была кровь. Кровь, боль, вставание с земли и падения, пока Рори не крикнул, что хватит.

И я – грудь раздувается, требуя воздуха.

И Клэй в траве, сжавшийся в комок, потом перевернулся лицом к небу. Сколько там на самом деле было небес? То, на которое он смотрел, рвалось на куски, и одновременно появлялись птицы. Голуби. И ворона. Стаей ворвались к нему в легкие. Бумажный шелест хлопающих крыльев, проворных и великолепных одновременно.

Следующим, кого он увидел, была девушка.

Она не сказала ни слова. Ни мне, ни ему.

Присела рядом, взяла его руку.

Вряд ли уместно было, чтобы она сказала «С возвращением», но вообще-то – к нашей оторопи – первым заговорил Клэй.

Я стоял в нескольких метрах слева.

Кулаки дрожат, заляпаны кровью.

Загнанно дышу, стараюсь успокоиться.

Плечи и локти мокры от пота.

Рори и Томми замерли невдалеке, а Клэй поднял взгляд на девушку.

Густо-зеленые глаза. С улыбкой он неспешно проговорил:

– Война Роз?

На его глазах лицо Кэри из мучительной тревоги выплыло в улыбку, долгую и полную надежды, как лошади, выходящие из поворота.

– Он цел?

– Должен быть.

– Дай мне полминуты, сейчас мы его занесем в дом.

Ему сложно было этот короткий разговор расслышать, но он понял, что это мы с Кэри, и тут же рядом оказались остальные. Рози лизала его в лицо.

– Рози! – прикрикнул я. – А ну пошла!

А Генри так и не появился.

В итоге, это был Рори.

Ему все же пришлось вмешаться.

Он крикнул, чтобы все расступились к чертям, поднял Клэя и понес. У него на руках тело Клэя провисло дугой.

– Эй, Мэтью! – крикнул Рори. – Смотри! Это все тренировка с почтовыми ящиками!

А потом – Клэю, заглядывая в лицо в кровавых разводах.

– Ну что, нормальная танцулька?

И наконец – радостное озарение.

– Эй, а ты его пнул по яйцам, как я просил?

– Два раза. С первого не очень получилось.

И Рори рассмеялся прямо там, на ступеньках, больно встряхнув того, кого нес.

Как обещал и планировал, я его убил.

Но, как всегда верный своему слову, Клэй взял да и не умер.

Здорово снова быть одним из братьев Данбаров.

Пишмашинка, змея и Мун

Они купили этот дом, разумеется, купили, и что-то потихоньку стало происходить. Что до работы, то Майкл оставался строителем с вечно шершавыми руками, а Пенни по-прежнему прибирала и учила английский, пока не подошло время. Она стала задумываться о смене занятия и разрывалась между двумя учительскими влечениями: первым могла быть только музыка. А вторым стал английский для иностранцев.

Перрон в четырех стенах.

Зной от пола до потолка.

– Паспорт?

– Przepraszam?

– Ос-споди.

Она выбрала английский.

Она подала заявку в университет, решив по вечерам все же работать – убирать офис аудиторской фирмы и кабинет адвоката, – и ее приняли. Майкл нашел ее на кухне, она сидела за столом. Он остановился недалеко от того места, где спустя много лет его будет рассматривать и допрашивать мул.

– Ну?

Он сел рядом поближе.

Полюбовался грифом с гербами.

Иные люди отмечают радостные события шампанским или походом в какое-нибудь приятное место, но в тот раз Пенелопа просто прижалась головой к его плечу и перечитала письмо.

Так время и потекло: они сажали растения в саду.

Половина выживала. Половина засыхала.

Они смотрели, как в ноябре восемьдесят девятого рухнула Стена.

Сквозь щели в заборе они частенько видели лошадей и полюбили другие причуды конного квартала – например, когда под вечер на дорогу выходит мужчина или женщина со знаком «стоп» в руке и останавливает машины. После чего конюх ведет через дорогу лошадь, вероятно, десять к одному завтрашней скачки в Хеннесси. Но последней и самой заметной странностью этого места уже тогда были многочисленные заброшенные стадионы: только надо было знать, где искать. В некоторых случаях, как все мы отлично знаем, подобные места могут иметь огромное значение – и одно из таких мест располагалось возле железной дороги. Конечно, будут и Окружность, и умирающий манеж в Бернборо – но и то место тоже окажется важным.

Так что я умоляю вас это запомнить.

Это имеет самое прямое отношение к мулу.

На четвертом году обучения Пенни в университете в доме восемнадцать по Арчер-стрит раздался телефонный звонок: доктор Вайнраух.

Адель.

Она умерла за столом в гостиной, скорее всего, поздно ночью, закончив печатать письмо к подруге.

– Видимо, она дописала, сняла очки и положила голову на стол рядом с «Ремингтоном», – сказал доктор, и это было грустно и горько, но и красиво: последняя смертельная комбинация.

Крепко ударенная финальная точка.

Конечно, они сразу же выехали в Фезертон, и Майкл думал, что по сравнению с Пенелопой ему повезло. Здесь они, по крайней мере, постоят в церкви, обольются потом над ящиком. Он обернется к старику – отставному доктору, уставится на его галстук, повисший, как давно вставшие часы.

– Прости, малыш.

– Простите, док.

Потом они сидели в старом доме у стола с ее очками в синей оправе и ее пишущей машинкой. Сначала Майкл подумывал зарядить новый лист и отстучать несколько строчек. Однако не стал. Пенелопа принесла чай, и они, выпив по чашке, отправились по улицам на прогулку, завершившуюся на заднем дворе под банксией.

Пенни спросила, заберет ли он машинку домой, и Майкл ответил, что та и так дома.

– Уверен?

– Уверен.

Он придумал:

– Кажется, я знаю, как сделать.

Неведомо почему, но это казалось нужным, он отправился в сарай; нашел ту же старую лопату и вырыл еще одну яму, слева от собаки и змеи.

В доме он на прощание посидел с «Ремингтоном».

Он нашел прочной и гладкой пленки на три оборота и обернул машинку так туго, что было видно клавиши – первые Q и W, затем в середине F, G, H и J, – и на старом заднем дворе в городишке-сплошь-заднем-дворе вынес ее, опустил в яму и зарыл.

Пишмашинка, змея и Мун.

В объявлении о продаже дома такие детали не сообщают.

Вернулись домой. Жизни нужно было течь дальше, и она текла: Майкл не ложился, пока Пенни не сделает домашнее задание, и проверял его. Для прохождения практики ее направили в школу Хайперно. Самую хулиганскую во всей округе.

В первый день она вернулась оттуда убитой:

– Они съели меня заживо.

На второй день – еще хуже:

– Сегодня они меня отрыгнули.

Случалось, она вопила, полностью утратив контроль – и над учениками, и над собой, – и тогда детки входили во вкус. Однажды она едва не сорвалась, заорав «ТИХО!» и закончив себе под нос: «Говешки мелкие», – и тут класс грохнул. Счастливое, подростковое зубоскальство.

Однако, как мы точно знаем, Пенни Данбар, пусть даже слабая и неизменно хрупкая, была экспертом по выживанию любыми способами. Обеденный перерыв она проводила вместе с классом – повелительница изоляции и скуки. Гнобила учеников планомерным молчанием.

Вышло так, что она стала первым студентом за многие годы, выдержавшим практику до последнего дня, и ей сразу предложили работу – место в школе.

С мытьем кабинетов покончено.

Подруги с прежней работы повели ее выпить.

На следующий день Майкл сидел рядом с ней возле унитаза. Гладил по спине и утешал:

– Ну что, блага свободы?

Между рвотой и всхлипами она смеялась.

В начале следующего года как-то вечером Майкл заехал за Пенни в школу и увидел, что ее обступили три здоровенных подростка, с их по́том, стрижками, ручищами. В первое мгновение он чуть было не выскочил из машины, но затем разглядел – в руках у нее был Гомер: она читала вслух и, видимо, какое-то из самых жутких мест, потому что мальчишки гримасничали и азартно гикали.

На ней было платье цвета мяты.

Заметив, что Майкл подъехал, она захлопнула книгу, и парни расступились. «До свидания, мисс, до свидания, мисс, до свидания, мисс», – попрощались они, и Пенни села в машину.

Но не сказать, чтобы все шло гладко, вовсе нет.

Бывало, собираясь на работу, он слышал, как Пенни в ванной уговаривает себя, не решаясь начать день. Майкл спрашивал: «Кто на сей раз?» – потому что она стала работать индивидуально с самыми трудными, один на один; и, кого за час, кого за несколько месяцев, она дожимала каждого. Некоторые даже брали ее под покровительство. Если другие ребята безобразничали на уроках, их отзывали в туалет, где трясли за грудки между писсуарами. Не тронь Пенни Данбар.

Во многих смыслах ее специальность «английский как неродной» оказывалась издевательством, поскольку немалая часть ее учеников были дети как раз с родным английским, но не способные прочесть на нем даже одного абзаца – и вот эти обычно и оказывались самыми злобными.

Она садилась с ними у окна.

Она принесла из дому метроном.

Пацан смотрит недоуменно, спрашивает:

– Это что за херовина?

На что Пенни отвечает без эмоций:

– Читай в такт.

Но, в конце концов, это должно было произойти.

На пятом году учительской работы однажды вечером она пришла домой с тестом на беременность, и в этот раз им было что отпраздновать, но пришлось отложить до субботы.

И на следующий день оба, как заведено, отправились на работу: Майкл заливал бетон.

Он сообщил новость нескольким приятелям – они отложили работу и пожали ему руку. Пенелопа в Хайперно занималась с ершистым, но чудесным мальчуганом.

Она читала с ним у окна. Метроном щелкал.

В субботу они пообедали в том роскошном ресторане, что в Опере, и встали наверху, на ступенях. Великолепный старый мост висел перед ними, паромы ходили по бухте. Ранним вечером они вышли оттуда, и у причала только что пришвартовался теплоход. Толпы гуляющих на эспланаде, сплошные объективы и улыбки. В здании и в стеклах были они – Майкл и Пенни Данбар, – а у подножия театральной лестницы появились пятеро мальчишек и стояли в ожидании… и скоро пара спустилась и встретилась с нами.

И оттуда мы пошли вместе – сквозь толпу и ее гомон, сквозь город, набухший солнцем.

И смерть шагала с нами.

Часть пятая. Города + воды + преступники + арки+истории

Эффектный выход

Разумеется, в тот вечер кулаков, перьев и братьев Генри должен был появиться с помпой.

Вспоминая те минуты, я вижу в них последнюю волну нашего общего отрочества. Как только для Клэя то, как он выходил из тоннеля в Бернборо-парк, было в последний раз, так это было в тот вечер для Генри и для нас. И в следующие несколько дней то и дело эта волна еще ненадолго возникала; прощальный кивок последним остаткам юности и безголовости.

Мы больше не увидим их, не будем ими.

Это произошло довольно скоро. Работал телевизор.

После горячего спора «Человека дождя» заменили на фильм, который Рори как-то подарил мне на Рождество. «Мальчишник». Как выразился Рори, если уж непременно надо смотреть фуфло из восьмидесятых, то пусть уж интересное. А Генри говорил, что это Том Хэнкс в лучшие дни, пока не зажрался и не стал получать золотые глобусы и всякую херотень; он изучил вопрос.

Мы сидели вчетвером.

Я остужал льдом кулаки.

Рори и Томми хохотали.

Гектор, развалившись, будто одеяло в стальных полосах, мурчал у Томми на коленях. Клэй на диване молча смотрел, молча истекал кровью.

Шла как раз любимая сцена Рори – где бывший парень главной героини голым сваливается в люк на крыше машины, – и тут наконец появился Генри.

Сначала шаги.

Звон оброненных ключей.

Поворот замка.

Затем кровавое улыбающееся лицо, на свету в дверях гостиной.

– Как? – воскликнул он. – Да вы, гады, издеваетесь? Без меня смотрите «Мальчишник»?

Сначала никто из нас на него и не взглянул.

Вернее, Клэй-то взглянул, но он не мог двинуться.

Остальных слишком увлекла катавасия на экране.

И лишь когда сцена закончилась, Рори заметил, в каком Генри виде, и тут враз смешались ругательства, ошеломленное молчание, божба. Я подвел черту смачным и долгим «Ии-исусе!»

Генри как ни в чем не бывало плюхнулся на диван и посмотрел на Клэя.

– Прости, чувак, опоздал.

– Все нормально.

Таков был хитрый план Генри: явиться домой примерно в таком вот виде перед самым приходом Клэя, чтобы полностью отвлечь мое внимание. Да вот беда, двое ребят с отметки двести метров отняли у него гораздо больше времени, чем он рассчитывал, – да и выпить пришлось много больше, – и, конечно, он не смог сесть за руль и шел от Бернборо-парка пешком. И к тому времени он был уже так пьян и его так крепко отдубасили, что он уже практически полз, и, действительно, сейчас-то я вижу, что это был один из тупейших триумфов нашего Генри. Он все это придумал, все это на себя навлек исключительно ради Клэя.

Генри оглядел Клэя с некоторым удовлетворением.

– Ну, рад тебя видеть. Хорошо дома? Я смотрю, Мэтью постелил тебе красную дорожку, лосяра херова.

– Да ладно, я знал, как оно будет.

Клэй обернулся к Генри и тут поразился, как того разукрасили. Особенно больно было смотреть на его губы; а скулы испечены и обуглены.

– А ты-то, похоже, нет?

– О, – ответил Генри игриво, – знал, старикан, я знал.

– И?

Это уже был я, ставший посреди комнаты.

– Не хочешь нам поведать, что за херня творится?

– Мэтью, – вздохнул Генри. – Дай людям кино досмотреть.

Но он понимал.

Если он подрядил Шварца и Старки (а получилось, что и девицу Старки) отметелить себя, то теперь был шанс, что закончу их работу я.

– Видите ли, джентльмены…

Он усмехнулся; зубы его были как разрубленная кость в куске мяса, густо-красные, грязные.

– Если вам вдруг захочется приобрести такой видок, всего-то и понадобится, что один белобрысый бойскаут с железными кулаками, один гопник с вонючей пастью и, наконец, подружка гопника, которая лупит крепче, чем та парочка, вместе взятая.

Он хотел продолжить, но не смог больше ничего сказать, потому что в следующие секунды гостиная закачалась, а разгул в «Мальчишнике» стремительно добавил веселья и задора. Наконец Генри шумно рванул вперед мимо меня и ловким захватом повалил телевизор на пол.

– Черт! – завопил Рори. – Сорвал величайший фильм всех времен…

Но оказался рядом и успел схватить Генри, хотя и не спас настольные игры. И птичью клетку, которая загремела по полу, будто бешеная овация целого стадиона.

И мы все подскочили и склонились над Генри: ковер, кровь, кошачья шерсть. И собачья шерсть. И, господи Исусе, а это что, мулья шерсть?

Генри отрубился.

Придя в себя, он сначала узнал Томми.

– Малыш Томми, ох ты! Собиратель зверей… И Рори, человек-гиря, и а-а… ты Мэтью, точно? Мистер Надежность.

И, наконец, с нежностью:

– Клэйтон. Улыбака. Ты пропал на годы, годы, говорю тебе!

Отмечено.

В перевернутом на бок телевизоре на полу продолжался фильм, клетка – перекосившаяся, без дверцы, а еще левее, у окна, опрокинутый посреди устроенного тарарама аквариум. Мы заметили его, лишь когда вода дотекла до наших ног.

Генри смотрел на экран, поудобнее устроив голову, но мы, остальные, наблюдали за голубем Ти: как он выбрался из клетки, сошел на пол, миновал золотую рыбку и двинулся прямо к открытой входной двери. Ясно, птица соображала, что к чему: в этом доме следующие несколько часов лучше не находиться. И, конечно, Ти находился в совершенной ярости. На ходу он всё порывался всплеснуть крыльями. Не хватало только чемодана. Один раз он даже обернулся на нас.

– Ну всё, – почти сказал он, переливаясь серым и фиолетовым. – Я пошел. Пока, раздолбаи!

Что до Агамемнона, золотой рыбки, то тот рвался, бился, хватал ртом воздух вместо воды; кувыркался по ковру. Где-то должен быть водоем, и будь он проклят, если не найдет его.

Расти Данбаром

В общем, таковы они были где-то в далеком будущем.

Брюзгливая птица.

Золотая рыбка-акробат.

Два окровавленных паренька.

А поглядим теперь на Клэя там, в предыстории.

Что о нем можно сказать?

Как начиналась жизнь мальчишки, сына, Данбара?

Она была довольно простой, а внутри содержалось множество разного.

Вот в приливе прошлого Данбаров они, пятеро братьев, но четвертый из нас был лучшим, парнем со многими достоинствами.

В общем, как же Клэй стал Клэем?

В начале мы были все – каждый со своей малой частью целой истории, – и наш отец помогал родиться каждому из нас; он был первым, кому нас давали подержать. Как любила рассказывать об этом Пенелопа, он стоял рядом, остро сопереживая, и плакал возле кровати, и сиял. Он ни разу не поморщился ни на слизь, ни на ее опаленные органы, когда стены принимались вертеться. Для Пенелопы это стоило всего.

Когда заканчивалось, она сдавалась беспамятству.

Пульс колотился у нее в губах.

Они любили нам рассказывать: забавно, что, когда мы появлялись на свет, у каждого была какая-то особенность, которую они любили.

У меня это были мои ступни. Морщинистые подошвы новорожденного.

У Рори – мятый нос, с которым он родился, и звуки, которые он издавал во сне: иногда это было похоже на бой за мировой титул, но, по крайней мере, они знали, что он жив.

У Генри были бумажные уши.

Томми постоянно чихал.

И, конечно, среди нас был Клэй: мальчик, который родился с улыбкой.

Нам рассказывали, что меня, Рори и Генри, когда Пенни рожала Клэя, поручили заботам миссис Чилман. По дороге в больницу едва не пришлось съехать на обочину: Клэй торопился родиться. Как Пенни скажет ему позже, он был очень нужен в этом мире, но вот чего она не сделала, так это не спросила зачем.

Чтобы страдать, терпеть унижения?

Или быть любимым и стать великим?

Это и теперь трудно сказать.

Все произошло летним и жарким утром; пока они добрались до палаты, Пенни кричала на ходу, головка уже прорезалась. Клэй рисковал не родиться, а порваться, словно сама атмосфера выдирала его.

В родовой крови было море.

Пол был забрызган кровью, как на месте убийства.

Новорожденный же, лежа в душной комнате, как-то удивительно, спокойно улыбался: лицо в свернувшейся крови, и ни звука. Вошла, ни о чем не подозревая, медсестра, замерла с открытым ртом, и всуе помянула Бога.

– Господи Иисусе!

И наша мать, в полубреду, ответила ей:

– Надеюсь, нет, – сказала она, а у отца усмешка все не сходила с губ. – Мы помним, что мы сделали с Ним.

В детстве, как я сказал, он был лучшим из нас.

Не сомневаюсь, что для родителей-то он уж точно был особенным, поскольку редко бузил, почти не плакал и радовался всему, что они говорили и рассказывали.

Вечер за вечером, пока мы, остальные, отлынивали, он помогал мыть посуду в обмен на очередную историю. Он просил Пенни: «Расскажи еще раз про Вену и двухэтажные койки? Или, может, вот что!» Лицом в тарелки, с пеной на руках: «Расскажи про статую Сталина? И кто такой вообще Сталин?»

Майкла он просил: «Расскажи еще про Мун, пап, и про змею?»

Он всегда торчал на кухне, пока остальные пялились в телик или дрались в коридоре.

Между тем, как оно и бывает, наши родители были редакторами: в историях кое-чего не хватало.

Пенни еще не рассказывала, сколько они провалялись в гараже на полу, колотя, взрывая и сжигая себя, чтобы изгнать прежние жизни. Майкл не заговаривал об Эбби Хенли, которая стала Эбби Данбар, а потом Эбби Кто-то-еще. Не рассказывал ни о зарытой старой пишмашинке, ни о «Каменотесе», ни о том, как в прошлом увлекался живописью. Ни слова не сказал еще о расставании или о том, какой удачей может оно потом обернуться.

Нет, в то время вполне хватало основной правды.

Майкл ограничился рассказом, что однажды сидел на крыльце и увидел перед домом женщину с пианино.

– Не случись так, – торжественно объяснил он, – у меня не было бы ни тебя, ни твоих братьев.

– Ни Пенелопы.

Майкл улыбнулся:

– Вот именно.

Наши родители не могли знать, что Клэй услышит эти истории целиком незадолго до того, как станет поздно.

Ее улыбка в те дни будет держаться на подпорках.

Ее лицо охватит распад.

Как вы можете представить, его первые воспоминания были смутными, там отразились два предмета.

Родители, братья.

Наши силуэты, голоса.

Он помнил фортепианные руки нашей матери, как они плыли над клавишами. Они фантастически ориентировались в пространстве – касались M, касались В, и всех остальных клавиш из ПРОШУ ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ.

Ее волосы казались ему, ребенку, солнцем.

Ее тело было теплым и тонким.

Он помнил, что в четыре года боялся этой высокой деревянной штуки. У каждого из остальных были собственные взаимоотношения с этим предметом, но Клэй видел в нем что-то не свое.

Когда она играла, он подходил и клал голову.

Ее худые, как палки, бедра принадлежали ему.

Что касается Майкла Данбара, нашего отца, то Клэй помнил звук его машины – зимними утрами. Возвращения в сумерках. Запах тяжкого труда, долгих часов, кирпичной кладки.

С событий более поздних, известных как Дни Полуголых Обедов, Клэй запомнил отцовскую мускулатуру: ведь кроме работы на стройке Майкл иногда – как он сам это называл – отправлялся в камеру пыток, то есть на отжимания и качание пресса в гараж. Бывало, добавлял еще и штангу, причем совсем не тяжело нагруженную. Дело было в числе подъемов над головой.

Иной раз мы отправлялись с ним.

Мужчина и пятеро мальчишек отжимаются от пола.

Пятеро из нас сдуваются.

И да – в те годы, когда мы росли, на нашего отца стоило посмотреть. Он был среднего роста, легкий, но подтянутый и пружинистый, поджарый. Его руки не были ни толстыми, ни бугристыми, нет: мускулы и осмысленность. Было видно любое движение, каждую тягу.

А эти адские сгибания торса. Пресс у нашего отца был каменный.

Родители тоже, напоминал я себе, в те дни были другими.

Разумеется, они, бывало, ругались, они спорили.

Случалась иногда и небольшая домашняя буря, но по большей части они оставались людьми, которые нашли друг друга: золотистые, ярко освещенные и забавные. Частенько казалось, будто они в сговоре: как заключенные в тюрьме, которым не выйти на волю; они любили нас, мы им нравились, и это был весьма ловкий трюк. В конце концов, возьми пятерых мальчишек, засыпь их в один небольшой дом и посмотри, на что это похоже: каша из бардака и потасовок.

Я вспоминаю, например, как мы ели и как временами это бывало трудновыносимо: звяканье вилок, торчащие ножи, и все эти жующие рты. Споры, пихание локтями, еда на полу, еда на одежде и «Каким образом каша оказалась здесь, на стене?», пока однажды вечером Рори не положил этому конец. Он пролил на рубашку полтарелки супа.

Мать не растерялась.

Встала, вытерла, а Рори доедал обед без рубашки – и отцу пришла в голову мысль. Мы еще злорадствовали, а он сказал:

– Остальные тоже.

Мы с Генри чуть не подавились.

– Как?

– Вы не слышали?

– О-о, черт. – Это Генри.

– Или надо заставить вас снять и штаны?

Целое лето мы так и ели, складывая футболки стопкой возле тостера. Справедливости ради и отдавая должное Майклу Данбару: начиная со второго раза он тоже снимал рубашку, как и мы. Томми, который пребывал еще в том чудном периоде, когда дети говорят все, что приходит в голову, воскликнул:

– Эй, пап! А почему ты в одних сосках?

Мы остальные грянули хохотом, особенно Пенни Данбар, но Майкла Данбара с толку не сбить. Только слегка дернулся трицепс.

– А как насчет мамы, ребята? Ей не надо раздеться?

Она никогда не нуждалась в защите, но Клэю часто хотелось ее защитить.

– Нет, – сказал он, но Пенелопа сделала по-своему.

Лифчик на ней оказался старый и поношенный.

Выцветший, пристегнутый будто к каждой груди по отдельности.

А она все равно ела с улыбкой.

– Смотрите, не обожгите пузо, – сказала она.

Мы поняли, что дарить ей на Рождество.

В этом смысле в нас всегда была какая-то избыточность.

Трещание по швам. Что бы мы ни делали, всегда оставалось еще: дотереть, доприбрать, доесть – и снова посуда, и новые споры, и драки и швыряние предметами, и попадание в цель, и пердеж, и «Эй, Рори, может, тебе пора в сортир?», и, конечно, постоянные отрицания. На всех наших футболках можно было отпечатать «Это не я!»: каждый из нас говорил эти слова десятки раз на дню.

Не важно, насколько все шло по плану или приводилось в порядок, за плечом всегда стоял хаос. Пусть мы были худыми и юркими, места для нас никогда не хватало – и все делалось одновременно.

Я хорошо помню, например, как нас стригли: водить в парикмахерскую было слишком дорого. Все организовалось на кухне – конвейер и два стула, и мы садились: сначала мы с Рори, потом Генри и Клэй. Потом приходил черед Томми, и его стриг Майкл, давая Пенелопе небольшую передышку, а потом она снова брала ножницы и стригла Майкла.

– Сиди ровно! – прикрикивал отец на Томми.

– Сиди ровно! – командовала Пенни Майклу.

Наши волосы клочьями на полу.

Иногда я вспоминаю – и это так уютно, что даже ранит, – как мы забирались в машину, всей кучей, друг на друга. С самых разных сторон меня вопреки всему радует мысль, что Пенни и Майкл, абсолютно законопослушные граждане, все же пускались на подобные приключения. Машина, переполненная седоками – образцовый идиотизм. Всякий раз, как видишь автомобиль, настолько набитый людьми – так и напрашиваются на аварию, – и они всегда галдят и хохочут.

В нашем случае впереди, сквозь бреши, были видны вложенные одна в другую руки.

Хрупкая фортепианная кисть Пенелопы.

Шершавая рабочая рука отца.

И клубок мальчишек вокруг, путаница рук и ног.

В пепельнице хранились конфетки, обычно сосалки от кашля, иногда драже. Лобовое стекло в машине вечно запотевало, но воздух неизменно оставался свежим: все мальчишки разом сосали аптечные леденцы – фестиваль мяты.

У Клэя, между тем, одними из самых дорогих воспоминаний об отце были вечера, разговоры перед сном, когда Майкл отказывался ему верить. Присев у кровати, он негромко спрашивал: «Ты не хочешь в туалет, малыш?», и Клэй в ответ мотал головой. Но, хотя он и отказывался, Майкл вел его в нашу тесную ванную с потрескавшейся плиткой, и там Клэй мочился, будто скаковой жеребец.

– Эй, Пенни! – восклицал Майкл. – Да у нас тут, черт побери, Фар Лэп!

И он мыл мальчишке руки и снова опускался на корточки, но ни слова не говорил – и Клэй понимал, что это значит. Каждый вечер, долгие, долгие месяцы, он ехал в постель на спине отца:

– Пап, расскажи еще про старую Мун?

Ну а мы, его братья, – это синяки, это драки в доме восемнадцать по Арчер-стрит. Как свойственно старшим детям, мы отнимали у него все. Хватали его за футболку меж лопатками и перетаскивали в другое место. Тремя годами позже появился Томми, и то же самое мы проделывали с ним. Все детство Томми закидывали за телевизор или выставляли за заднюю дверь. Если он принимался реветь, его затаскивали в ванную, пугая «конским укусом»: Рори демонстративно разминал пальцы.

– Ребята? – доносился голос. – Ребята, кто-нибудь видел Томми?

У Генри наготове шепот: длинные светлые локоны над раковиной.

– Ни слова, мандюк мелкий.

Кивок. Быстрый кивок, еще и еще.

Так у нас была заведена жизнь.

В пять лет, как и всех остальных, Клэя стали учить музыке.

Мы терпеть не могли пианино, но учились.

Клавиши ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ и Пенни.

Пока мы были совсем малы, она говорила с нами на своем прежнем языке, но лишь когда укладывала спать. Бывало, останавливалась и что-нибудь объясняла, но год за годом язык постепенно уходил. А вот музыка оставалась непреложной, и у нас были разные степени успешности.

Я был почти способным.

Рори – откровенный дуболом.

Генри мог стать виртуозом, если бы только захотел.

Клэй усваивал довольно небыстро, но зато, раз усвоив, уже не забывал.

Последний, Томми, успел позаниматься лишь пару лет, и Пенни заболела; может быть, к тому времени она уже сломалась, и сломалась, думаю, в основном по вине Рори.

– Прекрасно! – кричала она ему, стоя рядом, сквозь обвал искалеченной музыки. – Урок окончен!

– Что?

Он как раз осквернял предложение руки и сердца, которое тогда уже выцветало, и довольно быстро, но так никогда и не выцвело до конца.

– Что такое?

– Я говорю, закончили!

То и дело она задавалась вопросом, что сотворил бы из него Вальдек Лещчушко, или, вернее, что он сотворил из нее. Куда девалось ее терпение? Где еловая лапа? Или в этой стране – эвкалиптовая ветка? Она понимала, сколь велика разница между пятерыми пацанами-мужичками и домашней девочкой-отличницей, но все равно не могла без горечи смотреть, как Рори гоголем выходит из комнаты.

Для Клэя сидеть в углу гостиной было обязанностью, но такой, которую он исполнял с охотой; он, по крайней мере, старался стараться. А после занятия хвостом тянулся за Пенни на кухню, где задавал свой двусловный вопрос:

– Эй, мам?

Пенни подходила к раковине. Подавала ему клетчатое кухонное полотенце.

– Пожалуй, – говорила она, – я сегодня расскажу тебе о домах и как я думала, что они из бумаги.

– А про тараканов?

И тут она не могла удержаться.

– Такие огромные!

Но кажется мне, что время от времени они, наши родители, спрашивали себя, зачем выбрали такую жизнь. Чаще всего ссоры вспыхивали из-за мелочи, когда накапливались бардак и раздражение.

Помню, однажды летом две недели напролет шел дождь, и мы приходили домой, извалянные в грязи. У Пенни в должный момент лопнуло терпение, и она схватила деревянную ложку. И принялась охаживать нас по рукам и по ногам – куда только могла достать (и грязь: как перестрелка, как шрапнель) – пока не изломала в щепки две таких ложки, и тогда швырнула по коридору ботинок. Кувыркаясь с носка на пятку, он летел и, каким-то образом набрав скорость и высоту, попал в Генри, шмякнул прямо в лицо. Разбил губы в кровь; Генри проглотил выбитый зуб, а Пенни сползла на пол возле ванной. Мы попытались подступить к ней с утешениями, но она вскочила на ноги и рявкнула:

– Идите к черту!

Лишь через несколько часов она наконец пришла посмотреть Генри, а он все еще не решил, то ли он перед ней виноват, то ли зол на нее? В конце концов, лишиться зуба – дело прибыльное. Генри сказал:

– Мне даже зубная фея не заплатила!

И показал дырку.

– Зубная фея, – сказала Пенни, – узнает.

– А как ты думаешь, она платит больше, если ты проглотил зуб?

– Кроме тех случаев, когда ты весь в грязи, как свин.

Мне же из родительских споров больше всего запомнились связанные со школой Хайперно. Бесконечная проверка работ. Жестокость родителей. Или синяки, полученные от разнимаемых драчунов.

– Господи боже, дай ты им уже поубивать друг друга! – не выдержал как-то отец. – Как можно быть такой…

Пенни завелась.

– Какой?

– Ну, не знаю… наивной, да просто глупой – думать, будто что-то можешь изменить.

Отец уставал и находился на взводе, от стройки и от нас. Взмахом руки обводил дом.

– Ты столько времени убиваешь на тетради, стараешься всем помочь, а посмотри сюда – посмотри на этот дом.

И правда: повсюду разбросанные лего, валяется одежда в ошметках пыли. Туалет напоминал общественный, из тех, что были ее «благами свободы»: ни один из нас не притрагивался к ершику.

– И что? Мне сидеть дома и разгребать?

– Ну нет. Я же не об этом хотел…

– Купить драный пылесос?

– Ну, блин, я же не об этом говорю.

– НУ А О ЧЕМ ТЫ ГОВОРИШЬ? – взревела Пенни. – А?!

Именно крик заставлял ребенка обернуться, когда досада переходила в ярость.

В тот раз они разошлись не на шутку.

Но на этом все не кончилось.

– ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ НА МОЕЙ СТОРОНЕ, МАЙКЛ!

– Я и есть! – ответил он. – …Я и есть.

А потом негромко, даже жестче:

– Ну, может, тогда ты это как-нибудь покажешь.

Буря стихает, повисает молчание.

Впрочем, как я и сказал, такие моменты выдавались редко, и родители вскоре примирялись возле пианино: символа нашего подросткового бесправия.

Но для них – острова спокойствия посреди бушующего шторма.

Однажды Пенни исцелялась Моцартом, а Майкл стоял рядом; потом он положил ладони на инструмент: в солнечные пятна, упавшие на крышку из окна.

– Я бы написал «прости меня», – сказал он, – но забыл, куда задевал краску…

И Пенелопа в ту же секунду бросила играть. Намек на улыбку, вызванную из памяти.

– Ну, и к тому же здесь уже нет места, – сказала она и продолжила играть по надписанным клавишам.

Да, она продолжала играть, этот оркестр в составе одной женщины, и когда хаос, случалось, перехлестывал через край, то вспыхивали и нормальные, как мы их называли, споры – нормальные свары – это в основном между нами, братьями.

Тут надо вспомнить, что в шесть лет Клэй начал играть в футбол: и на спортплощадке, и в дикий, который мы устраивали сами, носясь вокруг дома. Со временем мы стали делиться на такие команды: отец, Томми и Рори против нас с Генри и Клэем. На последнем захвате можно было пустить мяч через дом над крышей, но только если Пенни не сидела на лужайке, читая или проверяя бесконечные тетради.

– Эй, Рори, – говорил, бывало, Генри, – а ну, напади на меня, я тебя размажу.

И Рори нападал и швырял Генри на траву, или же летел наземь сам. Каждую игру, без исключения, их приходилось отдирать друг от друга.

– Ну-ка.

Отец оглядывал их обоих, переводя взгляд с одного на другого: Генри – светловолосый и перепачканный кровью. Рори цвета циклона.

– Ну-ка – что?

– Вы знаете что.

Он дышит хрипло и тяжело, руки в ссадинах.

– Пожмите руки. Сейчас же.

И они жмут.

Они жмут друг другу руки и говорят «Извини», а потом «Извини, что ты такой мудила», и опять сцепляются, и их приходится тащить на задний двор, где сидит Пенелопа, а вокруг нее на траве разбросаны работы учеников.

– Ну, что у вас на этот раз? – спрашивала она, сидя на солнце в платье и босиком.

– Рори?

– Че?

Внимательный взгляд.

– Я говорю: что?

– Возьми мой стул.

Она направляется к дому.

– Генри?

– Знаю, знаю.

Он уже на четвереньках собирает разлетевшиеся страницы.

Пенни выразительно смотрит на Майкла и сообщнически, заговорщицки подмигивает.

– Господи, проклятые мальчишки.

Неудивительно, что я выучился трепать божье имя.

Ну а что еще?

Что было еще, пока мы перепрыгивали из года в год, будто с камня на камень?

Говорил ли я, как мы забирались на заднюю ограду, посмотреть, как работают лошади? Рассказывал ли, что мы наблюдали, как там все постепенно глохло и превращалось в очередной заброшенный стадион?

Говорил ли про войну за «Четыре в ряд», когда Клэю было семь?

Или партию в парчиси, затянувшуюся на четыре часа, если не дольше?

Упоминал ли, что выиграли ту долгую битву Пенни и Томми: второе место взяли отец и Клэй, третье занял я, а последнее – Генри и Рори (которых заставили играть в одной команде)? И что каждый из этих двух пенял другому за то, что тот криво давил пузырь, выбрасывающий кости?

А что касается «Четырех в ряд», довольно сказать, что еще несколько месяцев после той игры мы находили фишки по всему дому.

– Эй, зырьте! – кричали мы, из коридора или с кухни. – Вон даже где валяется!

– Рори, иди подбери.

– Сам иди.

– Я-то с какой стати – это твоя фишка.

И так без конца. Без конца.

Бесконечно.

Клэй помнил лето, когда Пенни читала из «Илиады», и Томми спросил, что такое розовопёсая. Мы допоздна засиделись в гостиной, Томми лежал: голова у нее на коленях, ноги у меня на коленях, а Клэй вовсе устроился на полу.

Пенни, склонившись, потрепала его по волосам.

– Розовоперстая, глупый, это заря, – сказал я.

– Как это?

Теперь уже это был Клэй, и Пенелопа пояснила:

– Ну, – сказала она, – знаешь, как на восходе и на закате желтеет, краснеет и розовеет?

Он кивнул из-под подоконника.

– Вот это он и имеет в виду, будто розовые пальцы. Здорово же, да?

Тут Клэй улыбнулся, и Пенни тоже.

Томми же продолжал сосредоточенное размышление:

– А Гектор же собака, раз он лужеупийца?

Не выдержав, я поднялся с дивна.

– Так уж нужно было, чтобы нас стало пятеро?

Пенни Данбар лишь рассмеялась.

Следующей зимой снова начался футбол, настоящий: тренировки, победы и поражения. Клэю не особенно нравилось, но он играл, потому что играли мы, остальные, и, думаю, младшие в семье в каком-то возрасте копируют старших. Тут надо заметить, что, хотя Клэй оставался чуть в стороне, он все же умел быть таким же, как мы. Бывало, во время домашнего футбольного матча кто-нибудь на поле получал хитрый удар или подставленный локоть; Генри и Рори сразу ощетинивались: «Это не я!» и «Да ни хрена!» – но я-то видел, что это сделал Клэй. Уже тогда его локти были грозны и во многих смыслах полезны: нелегко было заметить их в работе.

Иной раз он признавался:

– Эй, Рори, это я…

Ты не ведаешь, на что я способен.

Но Рори отмахивался: меряться силами с Генри было выгоднее.

В этом смысле (как и в том), справедливо, что за Генри, что касалось спорта и развлечений, в то время велась дурная слава – его удалили с поля за толчок арбитра. А затем загнобили товарищи по команде за величайший из футбольных грехов; в перерыве помощник тренера спросил их:

– Эй, а где апельсины?

– Какие апельсины?

– Не умничай давай – будто не знаешь, паек.

Но тут кто-то заметил:

– Гляньте-ка, какая куча кожуры! Это Генри, это драный Генри!

Мальчишки, взрослые мужчины и женщины, все сверлили его гневными взглядами.

Величайшее общественное унижение.

– Это правда?

Отпираться не было смысла: руки его выдавали.

– Я проголодался.

Стадион был в шести или семи километрах от дома, и обычно мы ехали домой на метро, но Генри заставили идти пешком, ну а заодно и нас. Когда кто-то из нас что-нибудь натворит, отвечать вроде как приходилось всем. И вот мы бредем по Принсесхайвэй.

– Ты вообще зачем судью-то толкнул? – спросил я.

– Да он все время мне на ногу наступал – а у него шипы стальные.

Потом Рори:

– Ну а все апельсины зачем было сжирать?

– А затем, что знал: тебя, мудака, тоже пешком отправят.

Майкл:

– Эй!

– Ой да, извиняюсь.

Но в этот раз он не стал ерничать и пояснять свое извинение, и, кажется, в тот день мы все почему-то были довольны, хотя скоро нам предстояло увидеть начало распада: даже Генри, блевавшему в сточную канаву. Пенни опустилась рядом на колено, а над ней раздался голос нашего отца:

– Вот они, блага свободы.

Откуда мы могли знать?

Мы были стая Данбаров, без всякой тревоги о завтра.

Питер Пэн

– Клэй? Не спишь?

Ответа не последовало, но Генри знал, что брат не спит. Про Клэя было известно, что он почти всегда бодрствует. Если Генри и удивился, то зажегшейся лампочке у кровати и тому, что Клэй решил заговорить:

– Ты как?

Генри улыбнулся.

– Щиплет. А ты?

– Больницей воняю.

– Чудная миссис Чилман. А оно здорово жгло, то, чем она нас намазала, а?

Клэй почувствовал горячую каплю где-то на скуле.

– Но лучше, чем денатурат, – ответил он. – Или Мэтьев листерин.

До этого немало всего произошло.

Гостиную прибрали.

Рыбу и птицу удалось уговорить остаться.

На кухне мы услышали историю подвигов Генри, и к нам зашла миссис Чилман из соседнего дома. Она пришла подлатать Клэя, но Генри оказалось нужнее.

Впрочем, сначала на кухню; прежде всего Генри должен был все объяснить, и на этот раз он дал понять больше, чем сказал: он говорил о Шварце и Старки с его девицей, и теперь уж не был столь жизнерадостным, как и я. Я-то, строго говоря, готов был швырнуть об пол чайник или угостить Генри тостером по башке.

– Что ты сделал?

Я не мог поверить ушам.

– Я думал, ты у нас из умных – такого можно было ждать от Рори.

– Эй!

– Да, – заметил Генри. – Прояви немного уважения.

– На твоем месте я бы сейчас не начинал.

Тут я поглядел еще и на сковороду, отиравшуюся на плите. Пустить ее в ход было несложно.

– Что, в конце концов, у вас там было? Они тебя отмудохали или переехали грузовиком?

Генри потрогал порез едва ли не любовно.

– Ну ладно, слушай. Шварц и Старки – клевые ребята. Я их попросил, мы выпивали, и потом…

Он перевел дыхание.

– …ни тот ни другой не вкупались, так что я полез к девице.

Он поглядел на Клэя и Рори.

– Ну знаете, та, с губищами.

Ты имеешь в виду с бретелькой от лифчика, подумал Клэй.

– Имеешь в виду с титьками? – уточнил Рори.

– Ее.

Генри радостно кивнул.

– И? – спросил я. – Что ж ты сделал?

Вновь Рори:

– Титьки у нее как сдобные булочки, у этой телки.

Генри:

– Как ты сказал? Булочки? Ни разу такого не слыхал.

– Вы, блин, закончили?

Генри и ухом не повел.

– Лучше, чем пиццы, – заметил он.

Господи боже, у них с Рори пошел какой-то разговор о своем.

– Или пончики.

Рори хохотнул, потом серьезно:

– Гамбургеры.

– А картошку берешь к ним?

– И колу.

Рори хихикнул: он хихикнул!

– Кальцоне.

– Это еще что такое?

– Господи Ии-с-сУсе!

Они оба все еще лыбились, а у Генри по подбородку побежала кровь, но я хотя бы привлек их внимание.

– Мэтью, не пыли! – сказал насмешливо Рори. – Это ж, сука, лучший разговор у нас с Генри за хер знает сколько лет!

– Если не вообще.

Рори глянул на Клэя.

– Славно перетерли.

– Так.

Я поднял руку, указывая между ними.

– Как ни жаль прерывать вашу дискуссию о пиццах, бургерах, кальцоне и ваше общее увлечение парой булочных…

– Видишь?! Булочных! Даже Мэтью не устоял!

– …но я бы не прочь узнать, что за хрень случилась с Генри.

Генри же теперь мечтательно смотрел куда-то в сторону раковины.

– Ну и?

Он моргнул и очнулся.

– Что «ну и»?

– Что там было?

– А… ага…

Он собрался с силами.

– Ну, в общем, знаешь, они бы меня бить не стали, так что я подошел к ней – а я был уже довольно под балдой – и собирался, образно говоря, прихватить за прелести.

– Ага? – заинтересовался Рори. – И как оно было?

– Не знаю – я замешкался.

Генри погрузился в мысли.

– А потом?

Генри, полуусмешливо, полуугрюмо:

– Ну, она видела, что я хочу сделать.

Он проглотил слюну и снова почувствовал все те минуты.

– Так что она четыре раза дала мне по яйцам и три раза по роже.

Тут невольный выкрик «Иисусе!»

– Да… уж она мне, блин, выдала.

Рори взбудоражился больше прочих:

– Ты слышишь, Клэй? Четыре! Вот это настрой! Не то что твои жалкие два-раза-по-яйцам.

Клэй рассмеялся в голос.

– И потом, – наконец продолжил Генри, – проверенные Старкер и Шварц прикончили меня – тут уж им пришлось.

Я изумился.

– Зачем?

– Разве не ясно?

Генри без выражения ответил:

– Переживали, что будут следующими.

* * *

Снова в спальне, уже сильно за полночь, и Генри внезапно садится в кровати.

– Твою мать, – ворчит он. – Я уже протрезвел, пойду пригоню машину.

Клей со вздохом скатывается на пол.

На улице дождь как призрак, сквозь который можно пройти. Высыхает, едва коснувшись земли.

Чуть раньше, вскоре после шарады с лицом Генри и разговора о хорошо выпеченных грудях, были когти, скребущиеся под задней дверью и стук в парадную.

На заднем крыльце оказались Рози и Ахиллес, стояли и терпеливо ждали.

Собаке:

– Ты – давай.

Мулу:

– Ты – вбей в свою тупую башку. На кухню нельзя.

Что до парадного крыльца, то там стуку сопутствовал голос:

– Мэтью, это миссис Чилман!

Я открыл низенькой коренастой женщине с ее вечными морщинами и лучистыми глазами, ни разу не сказавшей ни слова упрека. Она прекрасно знала, что в соседнем доме – целый чуждый мир, но не спешила судить. Даже когда прослышала, что мы остались тут сами по себе, мальчишки, никогда не спрашивала меня, как мы управляемся. Миссис Чилман обладала мудростью старой школы – она-то видела, как моих и Рори одногодков отправляли в далекие страны на убой. Раньше она иногда приносила нам суп (дичайше густой и горячий) и до своего последнего дня звала на помощь, если попадалась банка с тугой крышкой.

В тот вечер она пришла с практической целью.

И сразу перешла к делу:

– Привет, Мэтью, как поживаешь, мне кажется, надо бы взглянуть на Клэя, ему ведь нынче, кажется, досталось, да? А потом я посмотрю твои руки.

В этот момент и донесся голос с дивана, исходивший не от кого иного, как от Генри:

– Сначала меня, миссис Чилман!

– Иисусе!

Что такое было с нашим домом?

Он в любом вызывал тягу к кощунству.

* * *

Машина стояла у Бернборо-парка, и к ней шли через влажную пелену.

– Не хочешь мотануть кружок-другой? – спросил Клэй.

Генри споткнулся о собственный смех.

– Ну, только если на колесах.

В машине молчали, проехали по всем улицам и переулкам, и Клэй отмечал названия. Эмпайр, Карбайн, Чатэм-стрит, потом Глоамин-роуд: там, где Хеннесси и «Голые руки». Он вспоминал каждый раз, когда ходил по этим улицам с только что приехавшей Кэри Новак.

Так они петляли по улицам, и Клэй смотрел куда-то рядом с Генри.

– Ты это, – сказал он. – Это, Генри… – Они остановились на красный, катясь по Флайт-стрит, но говорил Клэй прямо в приборную доску.

– …Спасибо за то, что ты сделал.

И надо отдать должное Генри, особенно в таких ситуациях: он обернулся и подмигнул заплывшим глазом.

– Хороша у Спарки телка, а?

Последней остановкой перед домом у них была Питер-Пэн-сквер: они сидели и смотрели сквозь ветровое стекло на статую посреди площади. Сквозь дождевую оплетку Клэй рассмотрел брусчатку и лошадь, в честь которой назвали площадь. Надпись на постаменте гласила:

ПИТЕР ПЭН

ДОБЛЕСТНЫЙ КОНЬ

ДВАЖДЫ ПОБЕДИТЕЛЬ СКАЧКИ, ОТ КОТОРОЙ ЗАМИРАЕТ СТРАНА

1932, 1934

И казалось, что конь тоже смотрит на них; голова у него повернута, но Клэй знает: это он тянется за угощением или укусить соперника. Скорее всего – Рохилью. Питер Пен ненавидел Рохилью.

Сверху Дарби Манро, казалось, тоже наблюдал за машиной, и Генри включил зажигание. Мотор завелся, дворники качались раз примерно в четыре секунды, и конь с всадником то появлялись, то исчезали, то появлялись, то исчезали, пока Генри наконец не заговорил.

– Это, Клэй… – сказал он, и тряхнул головой, и улыбнулся как бы небрежно и как бы обиженно.

– Ну расскажи, какой он сейчас.

Фортепианные войны

Потом все было понятно.

Люди ошибались.

Они думали, что такими, какие мы есть, нас сделали смерть матери и бегство отца – да, конечно, от этого мы стали шпанистее, грубее, жестче и всегда готовыми в драку, – но не это сделало нас стойкими.

Нет, в начале было кое-что еще.

Деревянное, стоячее.

Пианино.

Началось все с меня, когда я учился в шестом классе; и вот, печатая это, я виноват, и я винюсь. Это ведь, в конце концов, история Клэя, а теперь я пишу про себя – но почему-то это кажется важным. Это нас кое к чему приведет.

До тех пор в школе было легко. Класс был хороший, я играл за футбольную команду и выходил на поле в каждом матче. Я почти ни с кем не ссорился, пока кое-кто не прослышал, что меня подкалывают за игру на пианино.

И не важно, что нас заставляли учиться и что за фортепиано тоже стоит богатая история бунта, – Рэй Чарльз был олицетворением крутости, Джерри Ли Льюис поджигал свой инструмент. В понимании детишек из конного квартала на пианино могли играть мальчики только одной разновидности, и плевать, насколько успел измениться мир. И плевать, что ты капитан школьной футбольной команды или занимаешься в секции бокса – пианино сразу переводило тебя в эту разновидность, а разновидность-то была понятно какая.

Ты, естественно, был педиком.

* * *

Вообще-то, не первый год было известно, что мы учимся играть на пианино, пусть и без особых успехов. Все это было, однако, не важно: просто дети в разную пору цепляются к разным вещам. Тебя могут не задевать десять лет, чтобы затравить уже в подростковые годы. Ты можешь собирать марки, и в первом классе увлечение сочтут интересным, а в девятом оно повиснет на тебе ярлыком.

У меня, как я сказал, это случилось в шестом.

Все началось с парня на несколько дюймов меня ниже, но гораздо сильнее, который как раз занимался в секции бокса, – парня по имени Джимми Хартнелл. Его отцу, Джимми Хартнеллу-старшему, принадлежал боксерский клуб «Трай-Колорз» на Посейдон-роуд.

И вот Джимми, вы бы видели!

Сложением он был как лилипутский супермаркет, компактный, но если заденешь, дорого обойдется.

Прическа рыжий чубчик.

Ну а было все так: мальчишки и девчонки в коридоре, диагонали пыли и солнца. Школьная форма, окрики и бесчисленные движущиеся руки, ноги, плечи и спины. Все выглядело как-то тоскливо-прекрасно: этот свет отдельными слоями, эти ровные, освещенные на всю длину шпалеры.

Джимми Хартнелл прошагал по коридору, конопатый, уверенный, прямо ко мне. Белая футболка, серые шорты. Вид он имел самый довольный. Хартнелл был образцовым школьным бандитом: он почуял завтрак, мясо его рук набрякло кровью.

– Эй, – сказал он, – а этот малый часом не Данбар? Который на пианино блякает?

И с маху вкатился в меня плечом.

– Ну и педик!

Парнишка умел изобразить курсив.

И так продолжалось неделю за неделей, наверное, с месяц, и каждый раз Джимми Хартнелл заходил чуть дальше. Плечо сменилось локтем, за локтем последовал пинок по яйцам (конечно, далеко не столь убийственный, как у Сдобных Булочек), и вскоре набор излюбленных приемчиков: щипок за сосок в туалете, захват за голову, где попадусь, захват за шею в коридоре.

Сейчас я думаю, что во многих смыслах это были те самые прелести детства: когда тебя гнут и с полной правотой гнобят. Похоже на ту пыль в лучах солнца, гоняемую по комнате.

Но это не значит, что мне нравилось. Или что я не реагировал.

Просто, как многие и многие в такой ситуации, я не разбирался с проблемой напрямую: уж точно не сразу. Нет, это было бы полной глупостью, поэтому я сопротивлялся, где мог.

В общем, я винил Пенелопу.

И бунтовал против пианино.

Конечно, проблема проблеме рознь, но моя-то была вот в чем: по сравнению с Пенелопой Джимми Хартнелл был просто хлюпик.

Пусть ей так и не удалось до конца выдрессировать нас, но уклониться от занятий было невозможно. В ней крепко сидел осколок Европы, или, по крайней мере, города в социалистическом блоке. Тогда у нее даже появилась такая мантра (да, ей-богу, и у нас):

– В старшей школе, если захотите, можете бросить.

Но это мне ничем не помогало.

Мы отучились половину первого семестра, и значит, предстояло вытерпеть большую часть года.

Первые попытки выходили у меня неуклюжими.

Выйти в туалет посреди занятия.

Опоздать.

Нарочно плохо играть.

Но вскоре я перешел к открытому непослушанию: отказывался играть определенные пьесы, а потом перестал играть вообще. Для неблагополучных и неблагожелательных детишек в Хайперно у Пенни имелся неиссякаемый запас терпения, но к такому они ее не приготовили.

Сначала она пыталась со мной говорить; она спрашивала: «Что с тобой в последнее время творится?» – ободряла: «Ну что ты, Мэтью, ты же можешь лучше».

Конечно, я ничего ей не сказал.

У меня был синяк посредине спины.

Целую неделю, если не больше, мы просидели так: я справа, Пенни слева, и я пялился в музыкальную грамматику; восьмые доли, узор четвертушек. Я помню и лицо отца, когда он, возвращаясь из «камеры пыток», заставал нас в состоянии войны.

– Опять? – спрашивал он.

– Опять, – отвечала она, глядя не на него, а перед собой.

– Кофе не хочешь?

– Нет, спасибо.

– Чаю?

– Нет.

Она сидела с лицом как у статуи.

Время от времени звучали и слова сквозь зубы, в основном от меня. Когда говорила Пенелопа, голос был мягким.

– Не хочешь играть? – говорила она. – Ладно. Посидим.

Ее спокойствие выводило меня из себя.

– Будем сидеть, пока ты не одумаешься.

– Но я не одумаюсь.

– Увидишь.

Сейчас, оглядываясь в прошлое, я вижу себя сидящего над надписанными клавишами. Растрепанные темные волосы, нескладный, глаза блестят – и тогда они точно еще имели цвет, они были синими, светлыми, похожими на его. И я вижу, как, напряженный и жалкий, я вновь ее заверяю: «Не одумаюсь».

– Скука, – возражает Пенни, – тебя доконает: легче будет играть, чем не играть.

– Это ты так думаешь.

– Прости?

Она не расслышала.

– Что ты сказал?

– Я сказал, – ответил я, оборачиваясь к ней, – это ты, на хер, так думаешь.

И она поднялась с табурета.

Она хотела налететь на меня, но к тому времени она так научилась управляться с гневом, что не выпустила наружу ни искорки. Но вновь села и уставилась на меня, не сводила глаз.

– Ладно, – сказала она. – Тогда посидим. Посидим тут, подождем.

– Ненавижу пианино, – прошептал я. – Пианино ненавижу и тебя.

А услышал меня Майкл Данбар.

Он услышал меня с дивана, и вот он стал Америкой, вступил в войну с великой силой: рванувшись через комнату, выволок меня на задний двор. Он вполне мог быть Джимми Хартнеллом, выталкивая меня за сушильный столб и протаскивая под прищепками. Его плечи ходили ходуном от дыхания; мои ладони – на ограде.

– Не смей, слышишь, так говорить с матерью.

И он тряхнул меня вновь, еще крепче.

Ну давай, подумал я. Ударь.

Но Пенни была рядом, наготове.

Она смотрела на меня изучающе.

– Эй, – окликнула она. – Слышишь, Мэтью?

Я ответил на ее взгляд, не смог удержаться.

Сила внезапности:

– Вставай и дуй ко мне – еще десять минут.

Вернувшись в комнату, я допустил ошибку.

Я знал, что нельзя отступать, давать слабину, но дал.

– Прости, – сказал я.

– За что?

Она смотрела прямо перед собой.

– Ты знаешь. За мат.

Она все так же, не мигая, смотрела в музыкальную грамматику.

– И?

– И что сказал «ненавижу тебя».

Она едва заметно подвинулась ко мне.

Движение в полной неподвижности.

– Ты можешь браниться весь день напролет и ненавидеть меня, если только будешь играть.

Но я не стал играть, ни в тот вечер, ни в следующий.

Я не играл неделю за неделей, потом месяц за месяцем. Если бы только Джимми Хартнелл мог это видеть. Если бы он только знал, на какие мучения я шел, чтобы освободиться от него.

Я проклинал ее и ее джинсы в обтяжку, гладкость ее босых ног; проклинал звук ее дыхания. Проклинал их жужжание на кухне – с Майклом, моим отцом, который стоял за нее горой, – и заодно проклинал и его, приспешника, постоянно ее защищавшего. Едва ли не единственная правильная вещь, которую он сделал в те дни, – это оплеухи, отвешенные Рори и Генри, когда те тоже решили было отказаться играть. Это была моя война, а не их, пока не их. И они могли бы придумать какие-нибудь собственные фортели, уж на это у них, поверьте, ума бы хватило.

Нет, для меня эти месяцы были бесконечны.

Дни укоротились в зиму, потом выросли к весне, а Джимми Хартнелл по-прежнему меня доставал: ему не надоедало, он никуда не тропился. Он хватал меня за соски в туалете, а в паху у меня оставались синяки от его ударов; он хорошо умел бить ниже пояса, это да, и он, и Пенелопа ждали; меня нужно было давить и ломать.

Как я хотел, чтобы она вышла из себя!

Хлопнула себя по бедру, потянула за чисто вымытые волосы.

Но нет, ох нет, в этот раз она воздала должное ему, этому монументу коммунистического безмолвия. И для меня она даже изменила правила – увеличила время занятия. Она садилась рядом в кресло, а мой отец приносил ей кофе, тосты с джемом, чай. Печенье приносил, фрукты, конфеты. Уроки превратились в изучение спинной боли.

В один из вечеров мы так сидели до полуночи, и в этот-то вечер все и случилось. Все мои братья уже лежали в постелях, и, как всегда, она меня пережидала; Пенелопа еще сидела с прямой спиной, когда я встал и мотнулся к дивану.

– Эй, – сказала она. – Не хлюздить. Или пианино, или спать.

И в этот-то миг я себя выдал: я не выдержал, дал промашку.

В досаде я поднялся, прошел мимо нее в коридор, расстегивая рубашку, и она увидела, что было под ней, – а там, справа на груди, синели отметины и характерные отпечатки пальцев моего школьного мучителя с рыжим чубчиком.

Она проворно выбросила руку.

Ее тонкие пальцы, изящные пальцы.

Она остановила меня как раз у пианино.

– Что это такое? – спросила Пенелопа.

Как я вам уже говорил, наши родители в то время, безусловно, были особенными людьми.

Ненавидел ли я их за пианино?

Конечно.

Любил ли за то, что они сделали в тот вечер?

Можете ставить на кон дом, машину и обе руки.

Потому что дальше было вот как.

Помню, как мы сидели на кухне в речном устье электрического света.

Я все выложил, а родители слушали, напряженно, молча. Даже на упоминание о боксерском мастерстве Джимми Хартнелла сначала не сказали ни слова.

– Педики… – заговорила наконец Пенелопа.

– Ты же знаешь, что это дурь собачья, и вообще не так, и…

Казалось, она подыскивает слово посильнее – назвать самое страшное качество. Зашоренность?

А я – мне пришлось отвечать по совести.

– Вот щипки за сосок – это по правде больно.

Она потупилась в чашку с чаем.

– Но почему ты ничего не сказал?

Отец, однако, был проницательной личностью.

– Он же парень, – сказал он и подмигнул мне, и стало ясно, что все наладится.

– Прав я или не ошибаюсь?

И Пенелопа поняла.

Она тут же сама себе пояснила:

– Ну конечно, – прошептала она, – как те…

Ребята из школы Хайперно.

В итоге всё решили, пока она допивала чай. Существовало унизительное знание: есть только один способ помочь моей беде, и это не поход родителей в школу. С требованием оградить.

Майкл сказал, так и надо.

Безмолвное заявление.

И он продолжил: сделать можно лишь одно: сцепиться с Джимми Хартнеллом и покончить с этим делом. В основном это был монолог, а Пенелопа только кивала. В какой-то миг она почти рассмеялась.

Почувствовала ли она гордость за него и за его речь?

Порадовалась ли тому, что мне предстояло?

Нет.

Глядя из нынешнего дня, я думаю, что это было скорее знаком жизнелюбия – представить, как смело выходишь против страшной шпаны, что, конечно, было самой легкой частью задачи.

Одно дело – воображать.

Выполнить это в действительности казалось почти невозможным.

И даже когда Майкл закончил свою речь вопросом: «Ну, а ты что думаешь?», она вздохнула, но это был все-таки вздох облегчения. Предмет вовсе не располагал к шуткам, но именно шуткой она ответила:

– Ну, если драка вернет его за пианино, значит, только это нам и остается.

Она смутилась, но и воодушевилась; меня же затопил ужас.

Родители, которые должны меня защищать и правильно воспитывать, ни секунды не колеблясь, обрекали меня на неминуемое избиение на школьном дворе. Я разрывался между любовью и ненавистью к ним, но теперь я понимаю, что это была подготовка.

В конце концов, Пенелопа умрет.

Майкл уйдет.

А я, разумеется, останусь.

Но прежде чем это все случится, он будет учить меня и тренировать меня для боя с Хартнеллом.

Это будет здорово.

Теплоплечая Клаудия Киркби

Наутро и Генри, и Клэй проснулись опухшими.

Один из них должен был отправиться в школу, избитый, тихий и весь в синяках, а другой – со мной на работу, избитый, тихий и весь в синяках. Для него началось ожидание субботы.

Но в этот раз это было другое ожидание: он ждал ее скачки.

Много должно было произойти в этот начальный день, в основном благодаря Клаудии Киркби. Но сначала Клэй встретился с Ахиллесом.

Я работал недалеко от дома, так что можно было выезжать не особенно рано, и Клэй выбрался во двор. Солнечные лучи омывали животных и били по лицу Клэя. Вскоре солнце утолит его боль.

Сначала он гладил Рози, пока она не повалилась на траву. Мул улыбался позади сушильного столба.

Смотрел на Клэя, говорил: ты вернулся.

Клэй потрепал ему гриву.

Вернулся… хотя ненадолго.

Наклонившись, он проверил копыта, и Генри, выйдя, крикнул:

– Копыта нормально?

– Нормально.

– Он разговаривает! Надо срочно проверить новости!

Клэй этим не ограничился. Подняв глаза от правого переднего копыта:

– Слышь, Генри – от одного до шести.

Генри усмехнулся:

– Дык!

Теперь о Клаудии Киркби. В обеденный перерыв мы с Клэем сидели в доме, где работали, среди пачек половой доски. Я поднялся помыть руки, тут у меня зазвонил телефон, и я попросил Клэя ответить: это была учительница, ставшая заодно нашим психологом. Застав на моем телефоне Клэя, она удивилась, и он сообщил, что приехал ненадолго. Что же до причины звонка: она видела Генри и решила узнать, не стряслось ли у нас чего.

– Дома? – спросил Клэй.

– Ну… да.

Клэй повел глазами в сторону и почти улыбнулся.

– Нет, дома Генри никто бы не тронул. У нас ничего подобного и быть не может.

Мне пришлось подойти.

– А ну, блин, дай телефон.

Он отдал.

– Мисс Киркби?.. Хорошо, Клаудия, нет, все нормально, у него просто вышло некоторое недоразумение на улице. Знаете, какими пацаны бывают безголовыми.

– Уж это да.

Мы поговорили пару минут, и голос у нее был спокойный – тихий, но твердый, – и я представил себе ее на том конце. Одета ли она в темную юбку и кремовую блузку? И зачем я воображаю ее икры? Когда я уже собирался дать отбой, Клэй попросил подождать и передать, что он привез книги, которые она ему одолжила.

– Хочет ли он взять другие?

Он слышал ее вопрос, подумав, кивнул.

– Какая ему понравилась больше всех?

Он ответил «Бой на 15-й Восточной улице».

– Хорошая вещь.

– Мне там нравится старик шахматист.

В этот раз чуть громче:

– Билли Уинтергрин.

– Да, он отличный, – подтвердила Клаудия Киркби.

Я оказался посреди их разговора.

– А я вам не мешаю, нет? – спросил я (похоже вышло с Генри и Рори в тот вечер, когда вернулся Клэй), и она улыбнулась где-то в телефонной сети.

– Приходи за книгами завтра, – сказала она. – Я немного задержусь после работы.

По пятницам педагоги оставались пропустить по стаканчику.

Я положил трубку, а Клэй как-то странно усмехался.

– Что за дурацкая улыбочка?

– Чего? – не понял он.

– Не чевокай мне – давай хватай с того конца.

Мы понесли пачку досок вверх по лестнице.

На следующий день я довез Клэя до школы и решил остаться в машине.

– Ты не пойдешь?

Она ждала на улице, рядом с учительской парковкой.

Она вскинула руку высоко в солнце, и они обменялись книжками; она сказала:

– Боже, что это с тобой?

– Все хорошо, мисс Киркби, так было надо.

– Ну, Данбары, вы меня каждый раз удивляете.

И тут она заметила машину.

– Привет, Мэтью!

Черт подери, придется вылезать. На сей раз я взглянул на обложки:

«Удалец». «Мямля».

(Одного автора.)

«Малыш и вождь».

А Клаудия Киркби пожала мне руку, и в затопившем деревья вечере ее плечи казались теплыми. Она спросила, как вообще дела и доволен ли я, что Клэй дома, и, конечно, я ответил, что, конечно, доволен, но что он приехал ненадолго.

Прощаясь с нами, она задержала взгляд на Клэе. Подумала, решила, протянула руку.

– Слушай, – сказала она, – дай одну книжку.

На листке бумаги она написала телефон и несколько слов и вложила записку в «Малыша и вождя»:

в экстренной ситуации

(например, опять книжки кончатся)

кк

И на ней был тот костюм, что я и надеялся, и я увидел ту самую веснушку в середине щеки.

Русые волосы до плеч. Я умирал, отъезжая от школы.

В субботу пробил час, и мы пятеро отправились на «Роял Хеннесси», поскольку до нас дошел слух: у Макэндрю новый клевый стажер, и это – девочка с Арчер-стрит, 11.

На этом ипподроме две трибуны: для членов клуба и для гумуса.

В клубной зоне – уровень или хотя бы претензия на него и выдохшееся шампанское. Там мужчины в костюмах, женщины в шляпках и чем-то таком, что вообще не походило на шляпу. Как Томми, заглядевшись, спросил:

– А что это за странные штуки вообще?

Все вместе мы прошли в простонародную зо-ну – на облупившуюся трибуну для обычной публики: игроки и насмешники, победители и проигравшие, большинство обрюзгшие и неприглядные. Пиво, и облака, и пятидолларовые банкноты, рты, полные мяса и дыма.

В середине, конечно, располагался паддок, где лошади неспешно ходили у конюхов в поводу, сосредоточенно описывая круги. Жокеи стояли с тренерами. Тренеры стояли с владельцами. Там были цвет и каштан. Седла и черный. Стремена. Наставления. Много кивков.

Потом Клэй увидел отца Кэри (в свое время носившего прозвище Тед Проездка) – он был, как однажды сказала Кэри, слишком высок для бывшего жокея, но малоросл для обычного человека. В костюме навалился на изгородь тяжестью своих знаменитых ладоней.

Где-то через минуту появилась его жена в бледно-зеленом платье, с рыжеватыми волосами, распущенными, но расчетливо подрезанными: шикарная Кэтрин Новак. Покачивая у бедра сумочкой в тон, напряженная, недовольная и безмолвная. В какой-то момент она поднесла сумочку ко рту, словно кусала сэндвич. Было ясно, что она ненавидит дни скачек.

* * *

Мы взобрались наверх и уселись на последнем ряду, на поломанных сиденьях с разводами сырости. Небо затянули тучи, но дождя не было. Мы достали деньги, Рори сделал ставки, и мы выглядывали ее в паддоке. Вот она стоит со старым Макэндрю, который вообще поначалу ничего не говорит, только глядит на нее. Сухой как палка, руки и ноги у него будто стрелки часов. Макэндрю поворачивается, и Клэй замечает его глаза, ясные и свежие, серо-голубые.

И вспоминает кое-что, сказанное стариком не просто в его присутствии, но в лицо. Кое-что о времени, и работе, и об обрезке сухих веток. Теперь почему-то ему это нравится.

Конечно, увидев ее, Клэй улыбнулся.

Макэндрю подзывает ее к себе.

Он дает ей наставления, и это семь или восемь коротких слогов, ни меньше, ни больше.

Кэри Новак кивает.

В одно движение она оказывается возле лошади и тут же – в седле. Легкой рысью выехала из ворот.

Хартнелл

В прошлом мы не могли это знать.

Грядущий мир стоял на пороге.

Я готовился к стычке с Джимми Хартнеллом, а наша мать вскоре примется умирать.

Для Пенелопы все это началось так безмятежно.

Проследим до начала.

Мне двенадцать, я тренируюсь, Рори десять, Генри девять, Клэю восемь, Томми пять, а земной срок нашей матери стал виден.

Воскресным утром в конце сентября.

Майкл Данбар проснулся от звуков телевизора. Клэй смотрел мультики: «Роки Рейбен – Космопес».

Было чуть больше четверти седьмого.

– Клэй?

Ноль внимания. Широко раскрытыми глазами в экран.

Тогда он шепчет требовательнее: «Клэй!» – и тот оборачивается.

– Ты можешь сделать чуть потише?

– Ой, прости. Сейчас.

Пока он прикручивал звук, Майкл успел проснуться чуть больше, так что решил подойти и сесть рядом, и, когда Клэй попросил историю, стал рассказывать о Мун, и змее, и о Фезертоне, даже не задумываясь о том, чтобы пропустить какие-то места. Клэй всегда чувствовал недосказанность, и выкручиваться потом вышло бы еще дольше.

Майкл завершил рассказ, и они стали смотреть дальше; он обнял Клэя за плечи. Клэй не сводил глаз с ослепительно-белого пса; Майкл задремал, но скоро проснулся.

– Ага, – пробурчал он. – Уже конец.

Он указал на телик.

– Отправляют обратно на Марс.

Третий голос негромко прозвучал между ними:

– На Нептун, дубина.

Клэй и Майкл Данбары с усмешкой обернулись к женщине в коридоре, позади них. Она была в самой старой своей пижаме. И добавила:

– Ты вообще ничего не помнишь?

В то утро молоко скисло, и Пенни замесила оладьи, а когда мы явились на кухню, то спорили, пролили сок и спихивали друг на друга. Пенни вытирала и восклицала: «Опять разлили сок, зводеи!», – а мы смеялись, и никто из нас не знал.

И она уронила яйцо Рори под ноги.

И не удержала тарелку.

Что это могло значить, если значило хоть что-то?

Но, когда я оглядываюсь отсюда, это означает многое.

В то утро начался ее уход, а смерть пробралась в наш дом.

Сидела на карнизе для штор.

Качалась на солнышке.

А потом склонилась, близко, но небрежно, приобняв холодильник: если она хотела пива, то это был ловкий ход.

В те дни близилась моя схватка с Хартнеллом, и все шло, как мне казалось, отлично. Готовясь к этому с виду обычному воскресенью, мы купили две пары боксерских перчаток.

Мы кружили, обменивались ударами.

Уклонялись.

В этих здоровенных красных перчатках я тогда просто жил: будто к моим запястьям прицеплены две хижины.

– Он меня убьет, – сказал я, но мой отец такого бы не позволил.

В те дни он был мне настоящим отцом, и, наверное, большего я не могу сказать: это лучшее из всего, что я о нем думаю.

В подобные моменты он останавливался.

Он положил мне на шею руку в перчатке.

– Вот что. – Чуть поразмыслив, он негромко продолжил: – Ты вот как должен думать. Тебе надо настроиться.

Он как-то сразу меня ободрил, потрепав по затылку. В прикосновении было столько нежности, столько ласки. Море любви на расстоянии вытянутой руки.

– Он может убивать тебя сколько ему вздумается – но ты не дашь себя убить.

Он умел быть полезным тогда, до начала.

Что до Пенни, то болезнь подступала, а мы ничего не замечали. Женщину, которую мы знали всю нашу короткую жизнь – кажется, она ни разу даже не простужалась, – временами будто бы пробирала дрожь. Но она тут же отгоняла ее.

Были моменты явной дурноты.

Или раздавался ее кашель.

В начале дня ее, бывало, охватывала сонливость, но она работала так много и подолгу – что ж, мы думали, дело в этом. Как бы мы поняли, что причина не в Хайперно – где кишат детишки и микробы. Она всегда за полночь засиживалась над тетрадями.

Ей просто нужно отдохнуть.

А тем временем вы можете себе представить, как славно мы тренировались.

Мы боксировали во дворе, боксировали на крыльце.

Сходились под сушильным столбом, иногда и в доме – всюду, где только могли; сначала это были мы с батей, но потом стали пробовать все. Даже Томми. Даже Пенелопа. Ее светлые волосы начали понемногу седеть.

– Вы ее берегитесь, – однажды заметил отец. – У нее убийственный оверхенд левой.

Что до Рори и Генри, они никогда больше не ладили так хорошо, как тогда: кружась, сходясь, тузя друг друга, хлеща по рукам, по плечам. Рори даже разок извинился, и даже – о чудо – без ужимок, когда стукнул Генри немного ниже, чем позволяют правила.

В школе я терпел, как мог, – а дома осваивал защиту («Не опускай руки, следи за шагами») и нападение («Джеб отрабатывай весь день»), пока окончательно не приблизился момент сейчас-или- никогда.

Вечером накануне того дня, когда все произошло и мне пришлось наконец сцепиться с Джимми Хартнеллом, отец зашел в комнату, которую я делил с Клэем и Томми. Остальные уже спали на нижних ярусах нашей трехэтажной кровати, а я лежал без сна у себя наверху. Как обычно поступают дети, я закрыл глаза, когда вошел отец, и он, осторожно тряхнув меня за плечо, заговорил:

– Эй, Мэтью, а как насчет еще немного потренироваться?

Уговаривать меня не было нужды.

Но в этот раз, когда я потянулся за перчатками, отец сказал, что они не нужны.

– Как? – зашептал я. – Прямо кулаками?

– А когда ты выйдешь против него, перчаток не будет, – отвечал отец, но теперь он говорил как-то неспешно. – Я тут заглянул в библиотеку.

Я прошел следом за ним в гостиную, где он указал на старую видеокассету и старый видеоплеер (древний черный с серебром аппарат) и велел запустить. Как выяснилось потом, на самом деле он купил аппарат на какие-то отложенные деньги: начало рождественских накоплений. Читая название на кассете – «Последние великие боксеры» – я чувствовал, что отец улыбается.

– Прикольно, да?

Магнитофон заглотил кассету.

– Прикольно.

– Ну теперь жми пуск.

И вот мы молча смотрим на боксеров, сменяющих друг друга на экране; они появляются, будто президенты человечества. Сначала черно-белые: от Джо Луиса до Джонни Феймхона, Лайонела Роуза и Шугар Рэя. Затем цветные – Дымящийся Джо, Джефф Хардинг, Деннис Андрис. В ярких красках техниколора – Роберто Дюран. Канаты натягивались под их весом. Во многих и многих схватках боксеры оказывались на полу, но вновь поднимались на ноги. Такие храбрые и отчаянные нырки.

Ближе к концу кассеты я поглядел на отца.

Жар в его глазах.

Он закрутил звук совсем.

Погладил осторожно мое лицо.

Взял в ладони мои скулы.

Я думал, он что-то скажет о происходившем на экране, как-то прокомментирует. Но он только сидел и держал меня, мое лицо в своих ладонях в темной гостиной.

– Хочу сказать тебе, малыш: у тебя есть характер.

Это было тогда, до начала.

А еще до этого у Пенни Данбар случился такой день, утро, занятие с милой девчушкой по имени Джоди Этчеллз. Это была одна из ее любимых учениц, отстающая из-за дислексии, они занимались дважды в неделю. Страдающий взгляд, рослая, с толстой косой вдоль всей спины.

В то утро они читали под метроном – старый проверенный трюк, – и Пенни встала за словарем. В следующий миг она очнулась от того, что ее трясли.

– Мисс! – призывала Джоди Этчеллз. – Мисс!

– Мисс!

Пенни пришла в себя, увидела лицо Джоди и словарь, упавший в нескольких метрах поодаль.

Бедняжка Джоди Этчеллз. Казалось, она сама сейчас лишится чувств.

– Что с вами, мисс, что с вами?

Зубы у нее были идеально пригнаны друг к другу.

Пенелопа попыталась поднять руку, но почему-то рука плохо слушалась.

– Все хорошо, Джоди.

Ей бы отослать девочку: за помощью, за стаканом воды, да все равно куда, чтобы хотя бы отвлечь. Но нет – и в этом была вся Пенни, – она скомандовала:

– Ладно, открой книгу и найди, ну, слово «бодрый», например? Или «унылый»? Какое лучше?

Девочка, зубы и симметрия.

– Наверное, бодрый.

И она вслух зачитала синонимы:

– Бойкий… бравый… жизнерадостный.

– Хорошо, отлично.

А рука все не двигалась.

Потом школа, день настал в одну из пятниц.

Хартнелл с дружками принялись меня цеплять: прозвучали и «пианино», и «сбацай», и «цыпа».

Они жонглировали аллитерациями, сами того не понимая.

Чубчик у Джимми немного отрос – через несколько дней предстояла стрижка, – Хартнелл успел похудеть и подкачаться. Рот у него был маленький, как щель, прорезь в консервной банке, которую только начали открывать. Вскоре он растянулся в улыбку. Я направился к нему и, набравшись храбрости, заговорил:

– На большой перемене за спортплощадкой: смахнемся.

Лучшая новость, какую ему доводилось слышать.

Затем – ближе к вечеру.

Как она часто делала, Пенни читала детишкам – пока ждали автобусов. В этот раз «Одиссею». Песнь о циклопах.

Рядом мальчишки и девчонки в зеленом и белом. Привычный разбег причесок.

Она читала об Одиссее и как тот перехитрил чудовище в его же логове, и буквы плыли по странице, и ее горло превращалось в пещеру.

Закашлявшись, она увидела кровь. Брызги на бумаге.

Ее потрясла их алость: такая яркая и бесцеремонная. А в следующий миг она вновь оказалась в том поезде, в тот самый первый раз, когда увидела эти книги – эти названия, набранные по-английски.

И что была моя кровь в сравнении с той?

Пустяк, полный пустяк.

В тот день, помню, было ветрено, облака проносились по небу. В одну минуту белое, в следующую синее – океан меняющегося света. Одна туча была как угольная шахта, и под ней я шел к крикетной площадке, в самый темный лоскут тени.

Я не сразу увидел Джимми Хартнелла, но он был там, на бетонном пятачке. Лыбился на всю ширину чубчика.

– Он пришел, – крикнул кто-то из его дружков. – Сраный педик явился!

Я на ходу поднял кулаки.

Дальше начались круги, полуобороты вправо и влево. Помню, он оказался страшно проворным, и скоро мне пришлось это почувствовать на себе. И помню вопли пацанов: как прибой на пляже. В какой-то момент я приметил Рори: обычный малец-малолетка. Стоял рядом с Генри, худеньким и, как лабрадор, золотистым. Сквозь соты-ячейки сетчатой ограды я видел, как беззвучно открываются их рты: «Врежь ему», – и как молча-сосредоточенно смотрит Клэй.

Но врезать Джимми было совсем не просто.

Первый раз он достал меня по зубам (будто я куснул железяку), потом снизу, по ребрам. Помню, испугался, что они сломались: когда эти волны крушили меня.

– Ну че ты, пианист сраный, – выдохнул парнишка и вновь подскочил.

С каждым таким подскоком он ухитрялся как-то пройти мою защиту и достать меня левой, потом правой и еще раз ею. После третьего такого прохода я оказался на траве.

Вопли и повернутые головы – не бежит ли кто из учителей; но нас никто еще не увидел, и я, опершись о землю, поспешил встать. Наверное, на восьмой и последней секунде обязательной паузы.

– Ну! – сказал я, а свет все так же менялся.

Ветер выл у нас в ушах, и Джимми снова одним прыжком оказался передо мной.

Как и в те разы, он врезал мне левой, и затем добивать – но старая тактика уже не принесла успеха: третий удар я четко блокировал и крепко достал Джимми в подбородок. Хартнелл отшатнулся, переступил ногами, выравниваясь, потеряв фокус. Сделал торопливый и испуганный шаг назад, а я двинулся за ним, взяв немного влево; я вложился в пару прямых, врезав ему повыше консервной прорези, в скулу.

И началось то, что комментаторы любых спортивных состязаний – наверное, даже игры в шарики, – называют борьбой на истощение сил: мы совали друг в друга кулаки и ладони. В какой-то момент я припал на колено, а он зацепил меня и поспешил извиниться, и я кивнул в ответ: молчаливая солидарность. Толпа зрителей выла и лезла на сетку, сплошные побелевшие пальцы на проволоке. Я дважды сбил его с ног, но он неизменно поднимался и снова бил. Сам я к концу драки оказывался на траве четыре раза, и в четвертый уже не смог подняться. В тот момент я смутно почувствовал приближение кого-то грозного: пески и волны рванули врассыпную; они были теперь похожи на чаек, кроме моих братьев, которые остались. Забавно – а теперь-то и неудивительно, – Генри протягивал руку к тому или другому убегающему парнишке, и тот отдавал ему остатки своего завтрака. Генри успел заключить пари и, более того, выиграл.

В углу, возле крикетных калиток стоял, повернувшись боком, Джимми Хартнелл. Он чем-то напоминал раненую дикую собаку: вызывал и жалость, и опасение. Учитель, мужчина, подойдя, схватил его за локоть, но Хартнелл вырвал руку; он споткнулся и едва не упал, двинувшись ко мне, и его прорезь теперь стала обычным ртом. Он присел и сказал в землю, рядом со мной:

– Ты, видать, хорошо играешь. Если оно хоть немного похоже на твой бокс.

Я ощупал рот пальцами: камень с души, радость.

Я откинулся на траву; кровь текла, я улыбался.

Все зубы остались на месте.

В общем, так.

Она пошла к врачу.

Вереница анализов.

Нам она пока ничего не говорила, и жизнь текла своим чередом.

Один раз, впрочем, она дала слабину, и это тем яснее и горше сейчас, когда я это пишу. Кухня – ясная прозрачная вода.

Дело было так: Рори и Генри в своей комнате взялись боксировать. Они бросили перчатки, перешли к обычной драке, и Пенелопа поспешила к ним.

Она схватила обоих за ворот и удерживала на вытянутых руках.

Будто вывесила посушиться.

Неделю спустя она легла в больницу: в первый раз из многих.

Но тогда, вот тогда, за считаные дни и ночи до, она так стояла с ними в их комнате, в свинарнике, заваленном носками и лего. Солнце садилось у нее за спиной.

Господи, я буду скучать по этой картине.

Она плакала, улыбалась и плакала.

Триумвират

Вечером в субботу Клэй с Генри сидели на крыше.

Близилось к восьми.

– Как в старые времена, – заметил Генри; оба были счастливы в тот момент, пусть их синяки и ссадины и горели. И он еще сказал: – Отличная была скачка.

Имея в виду Кэри.

Клэй, не отрываясь, смотрел через улицу и в сторону. Номер 11.

– Да.

– Ее победа должна быть. Дисквалификация, что за нахер.

Потом он ждал.

Окружность и ровный звук ее шагов: тихий шелест травы под подошвами.

Она пришла, и они еще долго не ложились.

Они сидели на краю матраса.

Разговаривали, и ему хотелось ее поцеловать.

Дотронуться до ее волос.

Хотя бы кончики пальцев окунуть в этот поток у ее лица.

В вечернем свете того дня волосы казались то золотыми, то рыжими, и нельзя было сказать, где они кончаются.

Но он не тронул.

Конечно, нет.

У них как-то сложились правила, и они их держались, боясь разрушить то, чем обладают. Довольно того, что они здесь, одни, вдвоем, – и у них было море других способов выразить благодарность.

Он вынул небольшую увесистую зажигалку и Матадора в пятой.

– Это лучший подарок, какой я только получал в жизни, – сказал он и на мгновение зажег огонь, тут же защелкнув крышку. – Ты так здорово сегодня скакала.

Кэри протянула ему «Каменотеса».

Улыбнувшись, она сказала:

– Я – да.

До того вечер тоже был славный, потому что миссис Чилман отворила окно. Она позвала их, подняв лицо:

– Эй, ребята, Данбары!

Первым отозвался Генри:

– Миссис Чилман. Спасибо, что подлатали вчера.

И перешел к делу:

– А у вас клевые кудряшки.

– Заткнись, Генри.

Но она заулыбалась, ее морщины пришли в движение.

Генри с Клэем поднялись на ноги и зашагали к краю.

Присели на корточки.

– Слышишь, Генри? – начала миссис Чилман.

Все это было как бы частью игры. Генри знал, что сейчас последует. Всякий раз, когда миссис Чилман так заглядывала снизу, она собиралась попросить книгу из его еженедельных закупок. Ей нравилось про любовь, детективы и ужасы – чем макулатурнее, тем лучше.

– У тебя для меня что-нибудь найдется?

Генри, кривляясь:

– Найдется ли у меня-а? А вы как думаете? Как вам нравится «Труп Джека Потрошителя»?

– Это у меня есть.

– «Мужчина у нее в подвале»?

– Это про моего мужа – тело так и не нашли.

(Мальчишки рассмеялись – миссис Чилман была вдовой, сколько они ее знали: об этом она и шутила.)

– Ладно, миссис Чилман, а вам, черт возьми, нелегко угодить! Ну что, может, «Похититель душ»? Это прям офигенная.

– Идет.

Старушка улыбнулась.

– Сколько?

– Ой, бросьте, миссис Чилман, оставим эти штуки. Давайте как обычно?

Он озорно подмигнул Клэю:

– Давайте просто скажем, что я вам ее отдаю гратис.

– Гратис?

Она вперила в них изучающий взгляд:

– Это что, по-немецки, что ли?

Генри расхохотался.

Потом они легли, и Кэри вспоминала скачку.

– Но я проиграла, – сказала она. – Я облажалась.

Скачка третья.

Скачки на призы винодельни Лэнтерн.

Тысяча двести метров; ее коня звали Снайпер, и они ужасно замешкались на старте, но Кэри нагнала. Она проложила путь сквозь толчею и пришла к финишу – и Клэй в гробовой тишине смотрел, как лошади выходили из поворота: проносящаяся буря копыт, и глаза, и цвет, и кровь. И мысль, что Кэри в гуще этого вихря.

Единственная неприятность случилась на последнем фурлонге, когда Кэри слишком сблизилась боками со вторым в скачке, Качай-Джемом – серьезно, ну и кличка! – и победа от нее ускользнула.

– Первый раз перед стюардами, – пожаловалась она.

Ее голос ткнулся ему в шею.

На крыше, когда сделка была одобрена (миссис Чилман настояла на выплате десяти долларов), соседка спросила:

– А как ваши дела, мистер Клэй? Вы теперь сами о себе заботитесь?

– В основном.

– В основном?

– В основном.

Она высунулась чуть дальше:

– Постарайся, чтобы полностью.

– Ладно.

– Вот и славно, красавчик.

Она уже собралась закрыть окно, но Генри решил не оставлять дело так:

– Эй, с каких это пор он у нас красавчик?

Миссис Чилман вернулась.

– У тебя острый язык Генри, это славно, но он красавчик.

И она помахала им на прощание.

Генри обернулся к Клэю.

– Ничего ты не красавчик, – заявил он. – Вообще-то, ты просто страшный.

– Страшный?

– Ага, страшный, как жопа Старки.

– А, ну ты-то недавно на нее поглядел, ага?

На сей раз он пихнул Клэя и отвесил ему дружелюбный подзатыльник.

Это непостижимо, иногда даже для меня, – мальчишечья и братская любовь.

Под конец он начал рассказывать.

– Там довольно тихо.

– Могу себе представить.

– А вот река совсем сухая.

– А как твой отец?

– Тоже довольно сухой.

Она рассмеялась, и Клэй почувствовал ее дыхание, и подумал об этом тепле, о том, как люди бывают теплыми, тепло идет изнутри наружу, как оно обдает тебя и исчезает, потом снова здесь, и ничто не постоянно…

Да, она рассмеялась и сказала:

– Не будь болваном.

Клэй ответил лишь «Ладно», и его сердцебиение стало ему велико: он не сомневался, что его слышит весь мир. Он посмотрел на девушку рядом, на ее небрежно закинутую ногу. Посмотрел на верхнюю петлю ее рубашки, на ее ткань.

Клетки.

Синий перешел в голубой.

Красный побледнел до розового.

Длинные гребни ключиц, озеро тени ниже.

Еле уловимый запах ее пота.

Как можно было любить так сильно и быть таким строгим, так долго молчать и не двигаться?

Может, если бы он тогда это сделал, если бы раньше набрался смелости, все пошло бы иначе. Но как мог он такое предвидеть? Как он мог знать, что Кэри – вот эта девочка, что лежит, перекинувшись через него, чье дыхание входит в него и вырывается из него, девочка, у которой была жизнь, которая и была жизнью, – завершит его триаду, или триумиврат, любви и утраты?

Не мог, конечно.

Не мог.

Все это было еще там, в том, что предстоит.

Единственная сигарета

Теперь назад, к Пенни Данбар; она собирала вещи в больницу и в мир, который ее там ждал.

Там будут толкать, протыкать и отрезать куски.

Будут травить добротой.

Когда впервые заговорили о лучевой терапии, мне представилось, как Пенни стоит одна посреди пустыни, а потом бум! – ну вроде как Халк.

Мы превратились в какой-то комикс.

Сначала это было здание больницы, белизна внутри и сияющие чистотой двери, будто в универмаге: меня бесило, как они разъезжались.

А мы как будто разглядывали полки с товаром.

Сердечные болезни налево.

Ортопедия направо.

Помню, как мы вшестером идем по коридорам сквозь приятный ужас больницы. Помню отца и его старательно отмытые руки, не шпыняющих друг друга Генри и Рори; это место было явно не нашей природы. Томми – он выглядел такой малявкой, и всегда в коротких гавайских шортах – и я, все еще в синяках и ссадинах, но уже подживших.

В самом хвосте, однако, далеко позади нас, брел Клэй, который, казалось, больше всех боялся ее увидеть. Ее голос пробивался через трубку в носу:

– А где мой мальчик, где он? Я расскажу историю, хорошую.

Лишь тогда он вышел из-за наших спин.

Для этого потребовалось все, что только в нем было.

– Привет, мам, про дома можешь рассказать?

Она протянула руку, чтобы дотронуться до него.

В том году она еще дважды ложилась в больницу и выписывалась.

Ее распахнули, запечатали, нарумянили.

Зашитая, сияюще-ободранная.

Бывало, даже видя ее усталость, мы выпрашивали показать швы:

– Мам, можешь еще разок показать тот самый длинный шрам. Он охренительно красивый!

– Ну-ка!

– Что – охренительно? Так это же даже не настоящее ругательство!

В те дни она по большей части оставалась дома, в постели: читала или просто лежала с отцом. Они составляли такие особенные углы; ее ноги поджаты в коленях и наклонены вбок, под сорок пять градусов. Ее лицо у него на груди.

Во многих смыслах, сказать по правде, это было счастливое время, и в этом свете я и вижу события. Я вижу, как недели пробегают по ее лопатке и месяцы исчезают в страницах. Он часами ей читал. И вокруг глаз у него тогда ложилась усталость, но их синева все та же, далекая. И это как-то немного утешало.

Конечно, случались ужасные минуты, например, когда ее рвало в раковину, или адский запах в ванной. И она еще похудела, во что трудно было поверить. Но вон, смотрите, она читает нам «Илиаду», и Томми, разделенный на кусочки, заснул.

Тем временем происходили события.

Мы делали собственную музыку. Фортепианные войны продолжались.

Моя схватка с Джимми Хартнеллом могла привести к множеству разных последствий, и ко многим привела. Между нами зародилась дружба. Как бывает, мы оказались теми мальчишками, которые после драки находят общую почву. После драки с Джимми произошла целая череда других, и мне пришлось проучить каждого. Хватало лишь упомянуть пианино. Но такого накала страстей, как с Хартнеллом, больше не было. Именно с Джимми у меня был бой за титул.

Однако в итоге бойцовскими умениями прославился не я: эта слава могла достаться только Рори.

Мы росли, год закончился, и я стал полноправным старшеклассником (наконец-то свободным от фортепианной обязаловки), Рори пошел в пятый класс, Генри учился на класс младше. Клэй отправился в третий, а Томми еще ходил в детский сад. Старые истории скоро выбрасывало на берег. Оставались воспоминания о крикетной площадке и ребята, которым не терпелось.

Но с этим была проблема – Рори.

Сила у него была настоящая и страшная.

Но хуже всего была кода.

Он протаскивал врагов по площадке на манер жестокого финала «Илиады» – как Ахиллес труп Гектора.

Однажды в больнице мы застали навещавших ее детишек из Хайперно.

Пенни сидела, пронзенная, на кровати.

Боже, их там было точно не меньше дюжины, толпились вокруг нее и галдели: и мальчишки, и девчонки.

Генри заметил:

– Они такие… шерстистые.

Он показывал на ноги пацанов.

Я помню, как мы смотрели из коридора и их бело-зеленую форму, пацанов-переростков, надушенных девчонок и спрятанную сигарету. Перед уходом одна из них, девчушка, которую я уже упоминал, Джоди Этчеллз, вынула какой-то странный подарок.

– Вот, мисс, – сказала она, но развернула сама, поскольку у Пенни руки были под одеялом.

И тут – губы нашей матери.

Они треснули, такие сухие и тонкие, как смайлик.

Ей принесли метроном. И один из пацанов сказал, кажется, Карлос его звали:

– Дышите под него, мисс.

* * *

Но что было лучше всего, так это домашние вечера.

Их седеющие светлые и темные волосы.

Если они не дремали на диване, то играли на кухне в скрэббл или отчаянно сражались в «Монополию». А то они просто лежали на диване и допоздна смотрели кино.

У Клэя бывали свои моменты особенной ясности, и они случались пятничными вечерами. Таким однажды было окончание фильма, который смотрели родители, когда по экрану побежали титры, – кажется, то был «Гуд бай, Ленин!».

Услышав повышение громкости, мы с Клэем оказались в коридоре. Мы увидели гостиную, а потом их – крепко обнявшихся перед телевизором.

Они поднялись на ноги, они танцевали, но медленно – едва заметно, – и ее волосы держались только на их желтизне. Она выглядела такой слабой и хрупкой: не женщина, а одни локти и голяшки. Они с Майклом прижимались друг к другу, и скоро отец нас заметил. И молча приветствовал.

И даже одними губами произнес:

– Огонь девчонка, а?

И, пожалуй, надо признать: сквозь усталость и боль в том радостном взгляде Майкл Данбар был воистину красив и довольно неплох как танцор.

В следующий раз это случилось на улице, на крыльце, в тумане самой прохладной из зим. Несколько дней назад Пенелопа снова была в Хайперно, на подмене, и отобрала у кого-то сигареты. По совести, она не считала, что это ее дело – запрещать детишкам курево. Всякий раз, отбирая у них пачки, она говорила прийти и потом забрать. Было ли это чистой безответственностью? Или уважением их достоинства? Неудивительно, что все они ее любили.

Так или иначе, смутился ли тот ученик или устыдился, но за пачкой «Уинфилд блюз» никто не пришел, и вечером Пенни обнаружила их у себя. Пачка измялась на дне ее сумочки. Перед сном вместе с кошельком и ключами она вынула и сигареты.

– А это что за хрень?

Майкл проворно перехватил пачку.

Назовите их взбалмошными или смешными, но за этот случай я их люблю особо. Немощь на время отступила, и вот они вместе уселись на крыльце. Курили, кашляли и разбудили его.

Через несколько минут, возвращаясь, Пенни хотела выбросить сигареты, но вдруг Майкл ее остановил.

– А давай их спрячем?

И со значением подмигнул.

– Никогда не знаешь, когда может понадобиться сига, – пусть будет наша маленькая тайна.

Но мальчишка тоже узнал этот секрет.

И даже когда поднимали крышку пианино и совали пачку внутрь, они не догадывались: он смотрел на них из коридора, и в тот миг стало ясно: танцевали наши родители, может, и хорошо. Но в курении были в лучшем случае дилетантами.

Центральный вокзал

Клэю очень хотелось остаться дольше, но он не мог.

Хуже всего было, что он пропустит следующую скачку Кэри в Уорик Фарм, но ведь и она считала, что ему надо ехать. Прощаясь с ним в субботу на Окружности, она сказала:

– Увидимся, когда ты придешь сюда, Клэй. Я тоже приду, обещаю.

Он смотрел, как она удаляется по проулку.

От нас он уходил, как и в прошлый раз. Мы все знали без слов. Но все же это было совсем иначе.

В этот раз было явно гораздо меньше мрачности: надо сделать то, что надо сделать. Можно было не оглядываться.

В понедельник вечером мы собрались наконец досмотреть «Мальчишник», и вот Клэй поднялся, чтобы уйти. Его вещи уже стояли в коридоре. Рори в ужасе оглянулся.

– Эй, ты же не едешь прямо сейчас? Еще даже мула в лифт не пихали!

(Вообще-то жутковато, насколько наша жизнь была похожа на это кино.)

– Это ослик, – поправил Томми.

Снова Рори:

– Мне насрать, хоть он на четверть лошадь, скрещенная с драным шетландским пони!

Они с Томми хохотнули.

Потом Генри:

– Эй, Клэй, ну-ка отдохни.

И, будто бы двинувшись на кухню, завалил брата на диван, дважды – второй раз, когда тот попытался оттуда встать. И, когда Клэю все же удалось прорваться, Генри захватил его шею в замок и закружил на месте.

– Ну, как оно, говнюк мелкий? Мы не у Сраки на лестнице, а?

За их спинами шутки и гэги «Мальчишника» стремительно тупели, и в тот же миг, как Гектор дал деру, Томми вскочил Клэю на спину, а Рори воззвал ко мне:

– Эй, ну подпрягись, блин, а?

Я стоял в дверях гостиной.

Я привалился к косяку.

– Ну ты чего, Мэтью, помоги нам его завалить!

Борясь с противником в такой форме, как у Клэя, дышали они тяжело и неровно; наконец я двинулся к ним.

– Ладно, Клэй, давай вздуем этих козлов.

Потом, когда схватка – а с ней и фильм – закончилась, мы отвезли его на вокзал, первый и единственный раз.

Поехали на машине Генри.

Я – на переднем.

Трое – на заднем, с ними Рози.

– Епт, Томми, этой псине обязательно так громко пыхтеть?

На вокзале все было как можно себе представить.

Кофейный запах тормозов.

Ночной поезд.

Оранжевые светящиеся шары.

У Клэя – спортивная сумка: в ней никакой одежды; только деревянный ларец, книжки Клаудии Киркби и «Каменотес».

Поезд вот-вот отправится.

Мы жмем руку – мы, остающиеся, ему.

На полпути к последнему вагону Рори вдруг окликает:

– Клэй!

Тот оборачивается.

– По яйцам, помнишь?

И, довольный, Клэй забирается в вагон.

И вновь, вновь тайна: как мы все четверо стоим и смотрим, и пахнет тормозами, и тут же – собака.

Женщина, ставшая пацаном Данбаром

К концу моего первого года в старшей школе стало ясно, что дело плохо. В ее одежде теперь было так много пустоты: она как будто становилась все меньше и меньше. Бывали времена, когда все, казалось, нормально, или это мы делали вид, что все так. Притворная норма или нормальное притворство, точно не знаю, как мы это делали.

Может, дело заключалось в том, что у каждого из нас была своя жизнь, нужно было как-то ею распоряжаться, и в нее входила Пенелопа; мы все еще были детьми. Мы удерживали все в целости.

Были наши стрижки, был Бетховен.

И для каждого из нас – что-то личное, особое.

Вы понимаете, что мать умирает, когда она обращается с каждым не как со всеми.

Мы прыгали от момента к моменту, будто по камушкам через реку.

Мои братья оставались еще в средней школе (у Рори это был последний год), и предполагалось, что они еще должны учиться фортепиано, даже когда Пенни в больнице. Потом, годы спустя, Генри клялся, что она не умирала только затем, чтобы гнобить их уроками, или хотя бы спрашивать об этом, все равно из какой кровати – из домашних застиранных простыней или из других, горьких, таких идеально чистых, белоснежных.

Беда была в том, что нужно было (и Пенелопа в итоге это сделала) взглянуть на вещи реально.

У мальчишек гораздо лучше получалось драться.

А на фортепиано они играли из рук вон плохо.

Что до проверок, то они, в принципе, превратилась в ритуал.

Все больше в больнице она спрашивала, занимались ли они, и они врали, что занимались. Нередко являлись с разбитыми губами и опухшими костяшками пальцев, и Пенелопа, в испарине и желтая, но закономерно настороженная:

– Что вообще у вас творится?

– Ничего, мам. Правда.

– Вы занимаетесь?

– Занимаемся чем?

– Вы поняли.

– Конечно.

Ответ держал Генри.

Он показывал свои синяки.

– А это, по-твоему, откуда?

Улыбка мелькнула и тут же исчезла.

– Что ты имеешь в виду?

– Бетховен, – отвечал Генри. – Знаешь же, какой он крутыха.

Она улыбалась, и кровь шла носом.

И все же, вернувшись домой, она их всех засадила за пианино для проверки, а сама хмурилась из кресла сбоку.

– Ты вообще не занимался, – объявила она Рори с полуудивленным негодованием.

Он, потупившись, признал это.

– Чистая правда.

Потом Клэй остановился посреди пьесы.

Он все равно лажал на каждом шагу.

И у него под глазом темнел небольшой синяк после стычки – связался с Генри.

– Зачем остановился?

Но она тут же смягчилась.

– Историю?

– Нет, не то.

Он сглотнул, уставившись на клавиши.

– Я подумал, может, ты бы сыграла.

И она сыграла.

Менуэт соль мажор.

Идеально.

Нота в ноту.

Он давно так не делал, но тогда встал на колени и положил голову туда.

Ее бедра были словно бумажные.

* * *

В те дни случилась последняя памятная драка по дороге из школы. Рори, Генри и Клэй. Против них четверо. Томми стоял в стороне. Какая-то женщина стала поливать их из садового шланга: хороший шланг, с хорошим наконечником. Давление что надо.

– Вон отсюда! – кричала она. – А ну, пловаливайте!

– Пловаливайте, – отозвался Генри и получил новую порцию воды.

– Эй? Какого черта? За что?

Она была в ночной рубашке и потрепанных шлепанцах, в половине четвертого.

– А не умничай.

И она поддала ему еще.

– Не чертыхайся.

– А у вас неплохой шланг.

– Я рада. Теперь дуй отсюда.

Клэй помог ему подняться.

Рори уже ушел вперед, ощупывая на ходу челюсть, а дома их ждала записка. Она вернулась. Зловещие белые листы. Внизу улыбающееся лицо, по бокам обрамленное длинными волосами. Ниже подпись:

ЛАДНО! МОЖЕТЕ НЕ ЗАНИМТЬСЯ Ф-НО!

НО ВЫ ПОЖАЛЕЕТЕ, ГОВНЮКИ!

Это была своего рода поэзия, но не в самом изящном смысле.

Она учила нас Моцарту и Бетховену.

Мы неуклонно оттачивали ее умение браниться.

Вскоре после этого она кое-что решила.

С каждым из нас она куда-нибудь сходит или чем-нибудь займется. Может быть, она хотела оставить каждому воспоминание, принадлежащее только ему, но надеюсь, она делала это и для себя.

Со мной это был поход в кино.

Ближе к центру был старый кинотеатр.

Его прозвали Полудвойной.

Каждую среду там устраивали вечерний сеанс старого фильма, обычно иностранного. В тот вечер, когда мы пошли туда с ней, кино было шведское. Называлось «Моя собачья жизнь».

Кроме нас пришло с десяток зрителей.

Попкорн я доел еще до начала.

Пенни упорно сражалась с рожком мороженого.

На экране я влюбился в боевитую девчонку по имени Сага и с трудом успевал читать субтитры.

Фильм кончился, а мы сидели в темноте.

Я до сих пор помню финальные титры.

– Ну как? – спросила мать. – Как тебе?

– Здорово, – ответил я, потому что так и было.

– Влюбился в Сагу?

Мороженое умерло в обертке.

Мой язык окаменел, а лицо загорелось.

Наша мать была просто чудо с длинными, но ломкими волосами.

Она взяла меня за руку и прошептала:

– Это прекрасно. Я тоже в нее влюбилась.

У Рори это был футбольный матч, высоко на трибунах.

С Генри она отправилась на блошиный рынок, где тот торговался и сбивал цену:

– Доллар за это вшивое йо-йо? Посмотрите, что с моей мамой!

– Генри, – поддразнивала Пенни, – брось. Это дешево даже для тебя.

– Блин, Пенни, помощник из тебя!

Но они были заодно и веселили друг друга. И йо-йо Генри досталось за тридцать пять центов.

Но если бы меня просили выбрать, то я бы сказал, что, не считая разговоров с Клэем, сильнее всего на дальнейшее повлиял ее подарок Томми.

Знаете, для Томми она придумала поход в музей: там ему больше всего понравился зал под названием «Дикая планета».

Они много часов бродили между витрин.

Сборочный конвейер живых существ.

Хоровод шкур и чучел.

Список того, что понравилось больше всех, был бы слишком длинным, но в нем высоко стояли динго и львы, а еще странный и чудесный сумчатый волк. Вечером в постели Томми никак не умолкал: он заваливал нас фактами о тасманийском тигре. Он раз за разом повторял слово «тилацин». Он сказал, что сумчатый волк оказался больше всего похож на собаку.

– На собаку! – почти кричал он.

А в комнате темно и тишина.

Томми вырубился на полуслове – а влюбленность в тех зверей потом приведет к нам их: Рози и Гектора, Телемаха и Агамемнона, и, конечно, их великолепного, но упрямого товарища. Все это и могло кончиться только Ахиллесом.

Что до Клэя, то она брала его много куда и никуда.

Однажды мы, остальные, уехали.

Майкл повез нас на море.

Мы отвалили, а Пенни позвала его, попросив:

– Клэй, налей мне чаю и выходи на крыльцо.

Но это был только разогрев.

Он принес, она была уже на крыльце, сидела на полу, привалившись к стене, и всё в солнце. На проводах сидели голуби. Город был распахнут; до них доносилось его отдаленное пение.

Она пила, и казалось, что она глотает море, но это помогало ей рассказывать, и Клэй напряженно слушал. Она спросила, сколько ему лет, и он ответил, что девять. Она сказала:

– Думаю, ты уже достаточно взрослый, чтобы, по крайней мере, начать узнавать, что там было еще…

И с этой минуты она продолжила то, что делала всегда. Она вернулась к бумажным домам, а в конце напомнила:

– Я собираюсь однажды рассказать тебе, Клэй, кое-какие вещи, о которых никто не знает, но только если тебе интересно послушать.

Кое-какие – это почти всё.

Как же ему все-таки повезло.

Она въерошила ладонью его мальчишечьи волосы, а солнце успело уже заметно опуститься. Чашка с чаем опрокинулась, и парнишка хмуро кивнул.

Вечером мы вернулись домой, уставшие от моря и песка, а Пенни с Клэем спали на диване, будто сплелись.

Через несколько дней он едва не подошел к ней с вопросом, когда же она расскажет оставшиеся истории, но у него хватило выдержки не спрашивать. Может быть, он как-то это понимал – их время придет перед самым концом.

Но нет, наше привычное «через край»: недели складывались в месяцы, и она снова ложилась на лечение.

Таких уникальных моментов больше не было.

Мы привыкали к нерадостным известиям.

– Ну, – сообщила она без обиняков, – меня собираются обстричь – так что, думаю, теперь ваш черед. Почему бы нам их не обставить?

Мы выстроились в очередь: в противоположность тому, как бывает в жизни, это была очередь на стрижку, но из парикмахеров. Мы все, ждущие своего выхода, отражались в тостере.

Из того вечера мне запомнилось несколько деталей. Первым, сам того не желая, стал Томми. Впрочем, она рассмешила его анекдотом про собаку и овцу в баре. Томми все еще носил эти чертовы гавайские шорты, а стриг так криво, что больно было смотреть.

Следующим был Клэй, потом Генри; потом Рори пошутил:

– Завербовалась в армию?

– Конечно, – ответила Пенни. – Почему бы и нет?

– Ну-ка, Рори, – сказала она и заглянула ему в глаза, – у тебя самые чудны́е глаза из всех ваших.

Они были плотными, но мягкими, будто серебро. А ее волосы – короткими и призрачными.

Когда пришла моя очередь, Пенни потянулась к тостеру посмотреться. Она умоляла меня явить хоть немного милосердия.

– Режь аккуратно и побыстрее.

Заканчивал работу отец. Он поднялся и приступил со всей добросовестностью: ладонями поправил ее голову, нежно и ровно, а закончив стрижку, не спеша погладил по макушке; взъерошил мальчишеский ежик, и Пенни подалась вперед. Ей понравилось. Она не видела мужчину за спиной и как менялось его лицо, не видела мертвых светлых волос на его ботинках. Даже не видела, каким он выглядел надломленным, пока мы все стояли и пялились. Она была в джинсах, футболке и босиком, и, наверное, это нас добило.

Вылитый пацан-Данбар.

С такой стрижкой она стала одним из нас.

Возвращение к реке

В этот раз он не ждал в лесу, а, прошагав по эвкалиптовому коридору, негромко ворвался в солнце.

Траншея на месте, четко вырезанная и чистая, но теперь она расширилась и вниз, и вверх по течению, давая им больше места на дне Амахну. Оставшийся мусор – грязь и палки, камни, ветви деревьев – частично вывезен, частично разровнен. В одном месте Клэй провел ладонью по земле, по ровной, утрамбованной почве. Справа он заметил следы шин.

Выбравшись из траншеи, он вновь останавливается, склоняясь в пестроту красок речного русла. Прежде он не замечал, сколько их здесь: курс истории на скалах. Клэй улыбается и говорит:

– Привет, река.

Что до нашего отца, то он в был в доме, спал на диване, с недопитой кружкой кофе. Клэй секунду-другую поглядел на него, потом прошел в комнату, поставил сумку. Вынул книги и деревянный ларец, но оставил в сумке «Каменотеса», скрыл от глаз.

Потом они сидели на крыльце вдвоем, несмотря на прохладу, досаждали комары, причем свирепо. Садились, проворные, им на руки.

– Боже, ну и монстры они тут, а?

В отдалении высились черные горы. За ними – стена красного.

Убийца вновь заговорил или попробовал:

– Как там…

Клэй перебил его:

– Ты нанимал технику.

Примирительный вздох. Решил схлюздить и попался? Поступился моральным кодексом моста?

– Понимаю, не очень похоже на Пон-дю-Гар?

– Не очень, – подтвердил Клэй, но решил дать небольшое послабление: – Его, впрочем, тоже не двое строили, больше.

– Если не сам дьявол, если…

Клэй кивнул.

– Я знаю.

Он не мог и сказать Майклу, с каким облегчением увидел, что траншея закончена.

Майкл зашел по новой.

Закончил обрубленный вопрос:

– …дома?

– Ничего.

Клэй чувствовал его взгляд – на почти заживших ссадинах и выцветших синяках.

Он допил кофе.

Наш отец слегка покусывал край кружки.

Потом бросил, и, глядя на ступеньки, далеко мимо Клэя:

– Мэтью?

Клэй кивнул.

– Но все хорошо.

И, подумав секунду:

– Рори пришлось меня нести.

И перед ним зажглась едва заметная улыбка.

– Они ничего, что ты вернулся? Сюда, в смысле.

– Конечно, – ответил Клэй. – Я же был должен.

Он медленно поднялся; ему еще было столько всего, столько всего сказать, столько всего у внутренних краев: и Генри, и Старки со Шварцем (и не забудем девицу Старки), и Генри возле Питера Пэна. Клаудия Киркби и я. И все мы на вокзале, замершие столбом у отъезжающего поезда.

И конечно…

Конечно, Кэри.

Кэри и «Ройял Хеннесси»… и как она прокладывает путь между другими лошадьми… и проигрывает из-за Качай-Джема…

Но вновь – лишь молчание.

Невысказываемость.

Чтобы нарушить его, Клэй сказал:

– Пойду внутрь. Пока хоть какая-то кровь у меня еще осталась.

Но вдруг – а это что такое?

Неожиданность.

С полдороги он возвращается: он внезапно необычайно разговорчив, что для Клэя означает: еще шесть слов.

Держа кофейную чашку в руке, он говорит:

– Мне тут нравится, нравится тут быть.

И удивляется: зачем он это сделал. Может быть, затем, чтобы признать новое существование – и на Арчер-стрит, и на реке – или даже как-то его принять.

Он равно принадлежал обоим.

И расстояние между нами – было им.

Когда мальчики еще были мальчиками

В конце концов, это должно было завершиться.

Кулачные бои понемногу сходили на нет.

Нашлась и была выкурена сигарета.

Даже фортепианная обязаловка закончилась.

Теперь-то понятно, это были нужные переключения, но ничто не могло смирить ее прилив.

Мир внутри ее уходил вверх.

Она пустела, переливалась через край.

В следующие месяцы всего-то и будет что несколько последних прочных островов жизни – нашу мать будут терзать лечением. Ее распахивали и плотно захлопывали, как машину на обочине шоссе. Помните звук, как с размаху хлопаешь водительской дверцей, когда наконец-то удалось вновь завести проклятую развалюху, и молишь еще хотя бы о нескольких милях?

Каждый день напоминал такой завод.

Мы немного проезжали и снова глохли.

Один из красноречивых примеров такой жизни явился где-то в начале января; в середине рождественских каникул.

Дар и сияние похоти.

Да, похоти.

Позже у нас будет явный эротизм и чистый идиотизм «Мальчишника», но начальные дни угасания Пенни совпали с началом нашего подросткового распутства.

Извращения или жизнь полной мерой?

Зависит от того, как посмотреть.

Как бы то ни было, тот день был жарче всех прошедших – как предзнаменование грядущих событий. (Клэю нравилось слово «предзнаменование»: он узнал его от одного потрясающего школьного учителя, который до краев был заполнен всякими интересными словами. Другие учителя строго следовали программе, а этот – великолепный мистер Берик – просто не входил в класс, пока не проверит учеников на знание слов, которые они просто обязаны были усвоить: предзнаменование, монструозный, душераздирающий, волоокий.

«Волоокий» было славным словом, оно точно соответствовало тому, как его произносишь: выволакивая.)

Но, в общем, да: в начале января солнце было высоким и обжигающе горячим. Конные кварталы обжигали. Вдалеке шумело уличное движение. Оно непринужденно сворачивало в сторону.

Генри заглянул в журнальную лавочку на Посейдон-роуд, неподалеку от Типплер-лейн; выйдя оттуда с видом победителя, он сразу потащил Клэя в проулок. Оглянувшись по сторонам, Генри прошептал:

– На!

Торжественным шепотом. Из-под футболки он извлек «Плейбой».

– Зырь!

Сунул журнал Клэю в руки и раскрыл посередине, где сгиб пересекал тело модели – и она была резкой и текучей, острой и милой во всех чудесных местах. Казалось, ее саму разволновали собственные бедра.

– Что, клевая, а?

Клэй взглянул на разворот, – конечно, взглянул, – подобные вещи были ему, десятилетнему, при трех старших братьях, знакомы, он видел голых женщин на экране компьютера – но тут оказалось что-то совсем иное. Тут было сочетание кражи и наготы на глянцевой журнальной бумаге. (Как сказал Генри: «Эта живая!») Клэй затрепетал посреди такого ликования и зачем-то прочел имя. Улыбнулся, перечитал еще раз и спросил:

– У нее правда фамилия Январь?

Сердце Клэя колотилось как сумасшедшее. Генри Данбар усмехнулся:

– Само собой, – ответил он. – А как же.

Но позже, когда они дошли до дому (с несколькими остановками для разглядывания), они застали родителей на кухне. На истертом полу. Оба сидели, едва приподнявшись.

Отец сидел под буфетом.

Его глаза – опустошенная синева.

Мать вырвало – и все было в рвоте, – и теперь она спала, привалившись к отцу спиной; а Майкл Данбар молча смотрел в пустоту.

Двое мальчишек застыли.

Эрекция внезапно покинула их: съежившись, потерялась в штанах.

Генри крикнул, он среагировал и внезапно оказался заботливым:

– Томми? Ты дома? Сюда не заходи!

Они смотрели на беспомощность матери – и мисс Январь, свернутая в трубку, вместе с ними.

Ее улыбка, эта роскошная комната.

Совестно было теперь и думать о ней.

Мисс Январь была слишком… здоровой.

Это случилось ранней осенью; пришел назначенный день.

Рори был месяц как старшеклассник.

Клэю десять.

Волосы у нее отросли, странного желтого цвета, ярче прежнего, но все остальное таяло и исчезало.

Родители куда-то отправились, не сказав нам.

Возле торгового центра стоял небольшой бежевый домишко.

Из окна пахло пончиками.

Кавалерия медицинских аппаратов, они были холодными и серыми, но обжигали; раковое лицо хирурга.

– Пожалуйста, – сказал он, – сядьте.

Не меньше восьми раз он произнес слово «агрессивная».

Так безжалостно выговаривая.

* * *

Вернулись они вечером, и мы все вышли их встречать. Мы всегда помогали заносить домой покупки, но в тот вечер не было больше ничего. Были голуби на проводах. Не ворковали, наблюдали.

Майкл Данбар остался у машины, наклонившись, оперся ладонями о тепло капота, а Пенни стояла рядом, положив ладонь ему между лопаток. В мягчеющем убывающем свете ее собранные сзади волосы казались соломенными.

Мы смотрели на них, и никто ни о чем не спрашивал.

Может, они поссорились.

Но, конечно, теперь понятно, что там с нами в тот вечер была смерть: сидела высоко с голубями, небрежно свешиваясь с проводов.

Разглядывала их со всех сторон.

Следующим вечером Пенни сообщила нам на кухне – надломленная, полностью раздавленная.

Отец – груда осколков.

Я так отчетливо все это помню: как Рори отказывался верить и как он моментально впал в ярость и все повторял: «Что?» да «Что?» и «ЧТО?» Он был жесткий, будто проволока, и ржавый. Его серебряные глаза потускнели.

И Пенни, такая тонкая и стойкая.

Старается говорить спокойно и сухо.

Глаза зеленые и дикие.

Волосы распущены, и она повторяет, произносит:

– Мальчики, я умираю.

Этот повтор, думаю, и доконал Рори. Он сцепил руки, потом разнял.

И в каждом из нас в тот момент возник звук – бесшумно-громкий, вибрация непостижимой природы: это Рори бросился лупить кухонные шкафчики, тряс их, отшвырнув меня в сторону. Я все видел, но без звука.

Потом он схватил ближайшего человека, им оказался Клэй, и заревел точно ему в пуговицы; тут уже к нему подскочила Пенни, обхватила их обоих, но Рори не мог остановиться. Сейчас я слышу этот звук где-то далеко, но он в мгновение отбрасывает меня туда – вопль в нашем доме, как вопят в уличной драке. Он ревел Клэю в грудь сквозь рубашку, орал прямо ему в сердце. Таранил раз за разом, пока в глазах Клэя не блеснуло пламя, а глаза Рори не стали тусклыми и жесткими.

Боже, я слышу его будто здесь и сейчас.

Всеми силами стараюсь отодвинуть тот вечер подальше.

На тысячи миль, если смогу.

Но и теперь – утробность его вопля.

Я вижу Генри возле тостера, безмолвного, когда это важно.

Вижу рядом с ним обалдевшего Томми, упершегося взглядом в расплывающиеся крошки.

Вижу нашего отца, Майкла Данбара, безнадежно сломленного, возле раковины; потом идущего к Пенни – ладони на трясущихся плечах.

И себя; я посреди, собираю собственное пламя; окаменевший, скрестивший руки на груди.

И последним, конечно же, вижу Клэя.

Четвертого из братьев Данбар – темноволосого, брошенного на пол, – его лицо обращено к нам снизу. Вижу пацанов, переплетенные руки. Вижу, как наша мать кутает их собой, – и чем больше я об этом думаю, может, это и был настоящий ураган на нашей кухне, пока мальчишки еще оставались всего лишь мальчишками, а убийцы – просто людьми.

А нашей матери Пенни Данбар оставалось жить полгода.

Часть шестая. Города + воды + преступники + арки + истории+уцелевшие

Девочка, выбравшаяся из радио

В среду утром Клэй затемно отправился в город, прибежал туда уже после рассвета и в магазине на Сивер-корнер купил газету.

На полпути домой остановился: стал изучать программу скачек.

Он искал одно имя.

Днем, пока они работали и разговаривали, писали и считали, Убийце было любопытно, зачем газета, но он пока не смел спрашивать. Он занимал себя другими вещами. Перед ним лежали тетради с эскизами и с замерами. Цены на доску для лесов и опалубки. Закупка камня для сводов – о которой Клэй сказал, что может добавить немного денег, но получил немедленный ответ оставить деньги при себе.

– Поверь, – сказал Убийца, – тут в округе полно карьеров. Я знаю, где взять камень.

– Как в той деревне, – заметил Клэй почти бездумно.

– В Сентиньяно.

Майкл Данбар замер.

– Что говоришь?

– В Сентиньяно.

И тут, застигнутый в момент между рассеянностью и осознанием – того, что он сказал, и, тем более, к чему отсылался, – Клэй сумел одновременно приблизить Убийцу к себе и оттолкнуть его. Он вмиг стер великодушие прошлого вечера – «Мне тут нравится, нравится здесь быть», – но дал понять, что ему известно много больше.

Вот, решил он про себя, подумай-ка над этим.

На этом и остановился.

* * *

Едва минула половина первого, и солнце буйствовало в речном русле, и Клэй спросил:

– Слушай, ты не против, если одолжу у тебя ключи от машины?

Убийца обливался потом.

Зачем тебе?

Но ответил:

– Конечно. Знаешь, где взять?

То же самое повторилось без нескольких минут два, потом еще раз, в четыре.

Клэй трусил за реку в эвкалипты, пробирался на водительское место и слушал радио. Выиграли в тот день Великолепный, потом Молодец и Шоколадный-торт. Ее лучший результат в скачке был пятый.

Спустившись в русло после финальной скачки, Клэй сказал:

– Спасибо. Я больше так не стану делать, это непорядок.

И Майкл Данбар удивился.

– Придется отработать сверхурочно.

– Не вопрос.

– Да я шучу.

Но потом собрался с духом.

– Не знаю, что ты там делал…

Синие глаза сверкнули на миг из глубоких глазниц.

– …но это, должно быть, весьма важно. Если мальчишки куда-то убегают, все бросив, обычно это означает девушку.

Клэй, как и следовало ожидать, растерялся.

– Да, и Сентиньяно, – продолжил Убийца (раз уж он бросил Клэя на канаты), – это место, где Микеланджело изучал свойства мрамора и вырубал глыбы для своих статуй.

Что означало: не знаю когда. Не знаю как. Но ты нашел, ты нашел «Каменотеса».

Нашел ли ты также и ту женщину – Эбби Хенли, Эбби Данбар? Не от нее ли?

Да.

Пенни рассказала тебе о ней, так?

Перед смертью.

Она рассказала, ты нашел ее, и она даже отдала тебе книгу, – и Убийца посмотрел на Клэя, и тот сам обратился в статую, будто состоял из крови и камня.

Я здесь, сказал Майкл Данбар.

Я вас бросил, знаю, но я здесь.

Задумайся об этом, Клэй.

И он задумался.

Ладони палача

В приливе Данбаровского прошлого прошло три с половиной года, и Клэй без сна лежит в постели. Ему тринадцать. Темноволосый, угловатый, худой, и его жалит в тишине собственное сердцебиение. В глазах у него пламя.

В один миг он скатывается с постели в одежде. На нем шорты и футболка, он бос.

Он выбегает из дому, бежит по улицам и кричит.

Но кричит, не раскрывая рта: «Папа!»

ПАПА!

ГДЕ ТЫ, ПАП?!

На улице весна, час предрассветный, Клэй бежит вдоль коробок зданий; расставленных молвой домов. Фары машин навстречу: двойные фантомы – и мимо, и прочь.

Папа, зовет он.

Пап.

Его шаги замедляются, останавливаются.

Где ты был, Майкл Данбар?

Это случилось в том же году раньше.

Пенелопа умерла.

Она умерла в марте.

Ее уход растянулся на три года: врачи давали шесть месяцев. Она была настоящим чемпионом джимми-хартнеллинга – болезнь убивала ее, как могла, но Пенелопа нипочем не умирала. И когда она, наконец, сдалась, нас тут же придавило.

От отца мы ждали надежды и, наверное, храбрости и близости: чтобы обнял каждого, помог выбраться из отчаяния.

Однако ничего подобного.

Полицейская машина с парой копов укатила.

«Скорая» уплыла вниз по улице.

Майкл Данбар подошел к нам; к нам, сквозь нас и прочь. Он вышел на лужайку и двинулся дальше.

Пятеро брошены на крыльце.

Похороны заливало солнце.

Солнечное кладбище на вершине холма.

Отец прочел кусок из «Илиады»:

Быстро суда захватить и спускать на широкое море.

Он надел костюм, в котором женился и в котором через несколько лет, вернувшись, предстанет перед Ахиллесом. Свет в его синих глазах погас.

Генри произнес речь.

Он изобразил ее нарочитый акцент, и люди смеялись, но у него в глазах стояли слезы; и там было не меньше двух сотен детишек, все из Хайперно, и все в наглаженной форме: тяжелой, опрятной, темно-зеленой. И мальчики, и девочки. Они вспоминали метроном. Кого-то из них Пенелопа учила читать. Мне показалось, что особенно горевали самые отпетые. «До свидания, мисс, до свидания, мисс, до свидания, мисс». Некоторые касались гроба, идя на солнце.

Прощание происходило на улице.

Чтобы сжечь, ее надо было занести обратно в здание.

Спустить гроб в огонь.

Он чем-то походил на пианино, правда, или скорее на какого-то его бедного родственника. Можно было хоть как его украсить: все равно это просто несколько досок и ромашки, брошенные на крышку. Она не хотела, чтобы ее прах развеивали или держали в урне, как песок. Но мы заплатили за небольшой памятник – камень, у которого можно постоять, вспоминая, увидеть ее над городом.

После панихиды мы понесли ее.

С одной стороны – Генри, Клэй и я. С другой – Майкл, Томми и Рори – поделились как на команды в домашний футбол; и женщина в гробу не весила ничего. А гроб – всю тонну.

Она была пером, обернутым в плаху.

После прощания и набора чаев и пирожных мы вышли на улицу.

Все в черных брюках.

Все в белых рубашках.

Как кучка мормонов, только без благородных мыслей.

Рори зол и тих.

Я как еще один памятник, только глаза блестят и зудят.

Генри смотрит в пространство.

Томми с недосохшими дорожками слез.

И, конечно, среди нас Клэй; он стоит, потом опускается на корточки. В день ее смерти он обнаружил у себя в ладони прищепку и теперь сжимает ее в кулаке до боли; потом быстро сует обратно в карман. Никто из нас этого не замечает. Прищепка новая, яркая – желтого цвета, – и Клэй ее машинально выкручивает. Как и мы все, он ждет отца, но отец исчез. Мы стоим и катаем ногами свои сердца; как мясо, мягкие, кровавые. Внизу, поблескивая, лежит город.

– Да где его черти носят?

Это я спросил, когда минуло два часа ожидания.

Он появился, но не мог смотреть на нас, а мы на него.

Сгорбленный, весь какой-то поломанный.

Пустыня в пиджаке.

Странное время, часы после похорон.

Тела и раненые повсюду.

Наша гостиная больше походила на больницу, но такую – из кино. Всё мальчишки, выжженные, в раскос. Мы приняли форму того, на что упали.

Солнце не к месту шпарит.

Ну а про Майкла Данбара: мы удивились, как быстро пошли трещины, даже учитывая его состояние.

Был отец, стала половина отца.

Вторая половина умерла вместе с Пенни.

Однажды вечером, через несколько дней после похорон, он опять ушел, и мы впятером отправились на розыски.

Сначала проверили кладбище, затем «Голые руки» (понимания у нас еще не случилось). Наконец, мы его нашли, к собственному потрясению, открыв гараж, где он лежал на полу рядом с масляным пятном: ее машину забрала полиция. Единственное, чего недоставало, так это галереи портретов Пенни Данбар, но ведь он ее никогда не писал, так?

Какое-то время он еще ходил на работу.

Остальные вернулись в школу.

А я к тому времени уже давно работал в компании, продающей полы и ковровые покрытия. И даже купил старенький универсал у парня, с которым мы иногда бывали напарниками.

Поначалу отца вызывали в школу. Он оказался идеальным послевоенным мошенником: прилично одетый, чисто выбритый. Уверенный. Мы справляемся, говорил он, и администраторы кивали, учителя верили: никто из них не разглядел пропасть, разверзшуюся в нем. Она пряталась под одеждой.

Он не походил на тех многочисленных мужчин, что находят облегчение в выпивке или скандалах и насилии. Нет, ему было проще устраниться: он присутствовал, но при этом его никогда не было. Он сидел в пустом гараже со стаканом, которого даже не пригубливал. Мы звали его обедать, и даже Гудини оценил бы. Это был акт медленного и неуклонного ускользания.

Так он нас и покидал, по частям.

* * *

Ну а у нас, пацанов Данбаров, в те первые полгода дела обстояли примерно так.

Учительница Томми присматривала за ним.

Она говорила, что он хорошо успевает.

А каждый из троих старшеклассников должен был посещать учителя, который одновременно вроде как исполнял роль психолога. Сначала это был мужчина, который потом переехал, а они ходили уже к сменившей его совершенной красотке: теплоплечей Клаудии Киркби. Тогда ей было всего двадцать один. Шатенка, довольно рослая. В меру косметики, но неизменно на высоких каблуках. В ее классе висели плакаты – Джейн Остин со штангой и «Минерва Макгонагалл – богиня». На столе книги, и работы – разной степени проверенности.

Нередко после беседы с ней, дома, они заводили такие разговоры, которые мальчишки ведут вроде бы понарошку: разговоры, но вовсе не разговоры.

Генри:

– Славная Клаудия, а?

Рори:

– У нее неплохие ножки.

Боксерские перчатки, ноги, груди.

Только это их могло объединить.

Я:

– Заткнитесь, бога ради!

Но я воображал эти ноги, приходилось.

Ну а про саму Клаудию, подробнее: у нее было очаровательное солнечное пятнышко на щеке, прямо посредине. Глаза у нее были карие и добрые. Она вела чумовой курс английского, основанный на «Острове голубых дельфинов» и «Ромео и Джульетте». В роли консультанта она много улыбалась, но не особенно понимала, что делать: в университете она прошла краткий курс психологии, и считалось, что она уже может работать с бедствиями типа нашего. Скорее всего, она была самым новым учителем в школе и брала дополнительную работу – и, наверное, только из одной надежды на лучшее, очень хотела верить, когда пацаны говорили, что у них все хорошо; у двоих и впрямь все шло неплохо для такой ситуации, с третьим же была беда.

И может быть, в конце концов, добивают мелкие детали – пока месяцы сваливаются в зиму. Например, видеть, как он возвращается с работы.

И не выходит из машины, иной раз часами.

Шершавые руки на руле.

Больше никаких леденцов.

И ни единого «тик-така».

Например, за воду платил вместо него я.

Потом и за электричество.

Например, его стояние за линией в наших футбольных матчах по выходным.

Он смотрел, не видя, потом перестал и приходить.

Его руки потеряли волю; они стали вялыми, не находили применения.

Его каменный пресс сцементировался.

Например, смерть в виде превращения в не-себя.

Он забывал наши дни рождения; даже мое восемнадцатилетие.

Дверь во взрослую жизнь.

Иногда он с нами ел, он всегда мыл посуду, но потом шел из дому, снова в гараж или стоять под сушильным столбом, и Клэй приходил туда к нему – потому что знал то, чего не знали мы. Клэя-то наш отец и боялся.

В один из редких вечеров, когда Майкл был в доме, Клэй застал его у пианино, уставившегося на подписанные клавиши, и подошел, встал рядом с ним. Его пальцы застыли на середине. ВЫХОДИ.

– Папа?

Ответа не было.

Клэй хотел сказать ему «Пап, не переживай, так и надо, как вышло, это правильно, и я не проболтаюсь. Никому. Никогда. Я ничего не скажу».

И опять же, у него была прищепка.

Он и спал с ней, она была с ним всегда.

Иногда, утром, проспав на ней всю ночь, он в ванной изучал свою ногу – будто рисунок, отпечатанный на бедре по трафарету. А иногда ему хотелось, чтобы отец пришел в темноте и, разбудив, сволок с кровати. Если бы только отец мог протащить его по дому и вышвырнуть за дверь, на задний двор; и все равно, что он в одних трусах, с прищепкой, зацепленной за резинку.

Может, тогда он снова смог бы стать просто ребенком.

Худые руки, мальчишечьи ноги: он здорово треснулся бы о сушильный столб. Ручка впилась бы в его тело. Металл в ребрах. Он бы поднял глаза и посмотрел в веревки наверху – безмолвные ряды прищепок. Темнота не помеха: он увидел бы только цвет и очертания. И пусть бы это длилось часами, он бы с радостью терпел побои до утра, пока прищепки не затмили бы город – пока они не напали на солнце и не победили.

Но именно в этом и было дело.

Наш отец так и не пришел и не схватил его. Ничего не было, только степени исчезновения. Майклу Данбару скоро предстояло нас покинуть.

Но сначала он перестал нас замечать.

Все кончилось, когда миновало почти полгода со дня ее смерти.

Осень стала зимой, потом весной – и он покинул нас, можно сказать, без единого слова.

Была суббота.

Настал переходный час между очень поздно и очень рано.

Тогда у нас еще была трехъярусная кровать, и Клэй спал посередине. Примерно без четверти четыре он проснулся. И увидел его возле кровати, и заговорил с его рубашкой и торсом.

– Пап?

– Спи, спи.

Луна запуталась в шторах. Он стоял не двигаясь, и Клэй знал; он закрыл глаза, как ему было сказано, но не замолчал.

– Ты уезжаешь, пап, а?

– Тише.

В первый раз за эти месяцы он прикоснулся к нему.

Наш отец наклонился и погладил Клэя обеими ладонями – и это были, будьте уверены, ладони палача – по макушке и по спине. Ладони были шершавые и твердые. Теплые, но истертые. Нежные, но жестокие и без любви.

Он долго так стоял, но, когда Клэй снова открыл глаза, отца уже не было: дело сделано, точка. Но почему-то Клэй все еще чувствовал те ладони, что трогали и гладили его голову.

В этот миг в доме нас было пятеро.

Мы видели сны в своих комнатах, спали.

Мы были мальчишками, притом чудесными.

Мы лежали живые, дышали – а это была ночь, когда он нас убил.

Прикончил всех нас прямо в постелях.

Арканзас

В Силвере, в сухом русле, они складывали дни в недели, недели в месяц. Для Клэя нашелся компромисс – он приезжал домой и на Окружность по субботам, но только когда Майкл был в шахте.

В иные дни они вставали затемно. И возвращались домой много спустя после заката.

Когда пришла зима, они жгли костры, часами работая в темноте. Насекомые уже давно им не досаждали. Прохладные алые закаты, запах дыма по утрам; медленно, прочно мост обретал форму – но его еще было невозможно разглядеть. Речное русло походило на комнату, комнату подростка: только вместо носков и одежды валялись груды земли, деревянные крестовины, сколоченные доски.

Каждое утро с рассветом они приходили туда и стояли у моста. Мальчик, мужчина и две кружки с кофе.

– Вот примерно и все, что человеку нужно, – говорил один, но оба знали, что Убийца не прав.

Еще им нужно было радио.

Однажды в пятницу они приехали в город.

Он нашел его в благотворительном комиссионном магазине.

Длинный, черный, затасканный – сломанный кассетник, который как-то играл, но только если ты подлепишь мастики куда надо. В нем даже была кассета: домашний сборник хитов «Роллинг стоунз».

По средам и субботам, однако, антенна всегда выдвигалась под сорок пять градусов. Убийца скоро понял что к чему; знал, какие скачки имеют значение.

В перерывах, приезжая на Арчер-стрит, Клэй бывал бесподобно живым и усталым: он был пыльным. В карманах полно песка. Он брал новую одежду, покупал обувь: она была коричневой, потом бурой, потом выцветала. Он непременно привозил радио, а если она скакала в Хеннесси, шел туда сам. А если скачки проходили в другом месте – Роузхилл, Уорик Фарм или Рэндвик, – слушал дома на кухне или в одиночестве на заднем крыльце. А потом дожидался ее на Окружности.

Она приходила и ложилась с ним.

Рассказывала о лошадях.

А он смотрел в небо и никогда об этом не заговаривал: что ни одну из скачек она не выиграла. Он видел, как это ее угнетает, но заговорить – значило лишь все усугубить.

Было холодно, но они не жаловались: валялись в джинсах и толстых куртках. Головоломка ее подсвеченных кровью веснушек. Случалось, она накидывала капюшон, и пряди волос выбивались наружу. Щекотали ему шею. Она всегда находила способ.

Типичная Кэри Новак.

В июле, в вечер отъезда на шахту, Майкл Данбар оставил новые записки, дополнения к расчетам лесов и размеры опалубки и сводов. Клэй улыбнулся на рисунок подмостков. Но, увы, ему придется снова начать рыть – на сей раз для строительства рампы, чтобы подвозить каменные блоки.

Он врезался в берега и мягко выводил дорогу: это не был сам мост, но все, нужное для него, – и Клэй это делал, работая даже усерднее, когда оставался в реке один. Он работал, слушал, ковылял в дом. Падал на продавленный диван.

После Сентиньяно у них установилось молчаливое понимание.

Убийца не станет заводить разговор.

Не будет спрашивать, что известно Клэю.

Много ли он знает о «Каменотесе» и Микеланджело? И Эбби Хенли, Эбби Данбар? О картинах? Его картинах.

Пока Майкла не было, Клэй перечитывал свои любимые места и места, любимые Кэри.

У нее это были моменты из начала.

Город и взросление.

Сломанный в подростковые годы нос.

Ваяние «Пьеты», Спаситель – словно стекающий – на руках Марии.

У Клэя – все-таки Давид.

«Давид» и «Рабы».

Он любил их, как и отец.

А еще ему нравилось другое описание – того места, где статуи сейчас, – флорентийской Академии.

Сегодня Давид стоит в конце коридора Галереи, в куполе воздуха и света. По-прежнему охвачен сомнением, навечно в испуге, навечно восстающий и решающий. Под силу ли ему противостоять мощи Голиафа? Он смотрит поверх нас, куда-то вдаль, а здесь, рядом, ждут Рабы. Они борются и ждут не одно столетие – скульптора, который придет и завершит их, – и будут ждать еще несколько веков…

Когда он бывал дома, иногда забирался вечером на крышу. А то еще читал на одной половине дивана, пока я читал на другой.

Мы частенько смотрели вместе кино.

Иногда по два фильма за раз: «Мизери» и «Безумный Макс-2».

«Город бога». («Что? – кричит Генри с кухни. – Для разнообразия, не в этом столетии снятое, да?») А за ним, для равновесия, «Ох уж эта наука!» («Во, блин, уже лучше – восемьдесят пятый год!») Этот мне тоже подарили на день рождения – Генри и Рори.

Второй просмотр вышел отличным.

Сидели, смотрели во все глаза.

Трущобы Рио нас раздавили.

Келли Леброк восхитила.

– Слышь, – сказал Рори, – прокрути назад!

А потом:

– За такое надо «Оскаров» давать!

На реке, по радио, горстями, среди десятков скачек первая победа все от нее ускользала. Та первая скачка в Хеннесси – когда она вильнула и получила дисквалификацию – почему-то казалась далекой, будто прошли годы, и все же была настолько близкой, что жгла до сих пор.

Однажды, когда она неслась по дорожке на кобыле по кличке Электрошокер, жокей впереди выронил хлыст, и тот ударил Кэри под подбородок. Это на мгновение ее отвлекло, а лошадь сбилась с маха.

Кэри пришла четвертой, но живая и обозленная.

Но наконец это все же случилось, иначе не могло быть.

В среду вечером.

Скачка проходила в Роузхилле, а лошадь – майлер по кличке Арканзас.

Клэй был в реке один.

В городе уже несколько дней шли дожди, и Кэри старалась держаться в середине дорожки. Но хотя остальные жокеи пытались, и вполне разумно, скакать по твердому, Кэри послушалась Макэндрю. Он сказал веско и сухо:

– Правь прямо через грязь, дочка. Прижимайся к барьеру – представь, что на финише я не прочь увидеть у него на боку следы краски, ясно?

– Ясно.

Но Макэндрю почувствовал ее сомнение:

– Смотри: целый день там никто не скакал, должно было подсохнуть, а у тебя дистанция будет на несколько корпусов короче.

– Питер Пэн так однажды выиграл Кубок.

– Нет, – поправил ее тренер, – не так, а как раз наоборот: он скакал вдоль бровки, а вдорожка была разбита в кашу.

Кэри редко ошибалась: в тот раз, наверное, сказалось волнение, и Макэндрю показал свою полуулыбку – как только и умел улыбаться в дни скачек. Многие его жокеи знать не знали никакого Питера Пэна. Ни коня, ни литературного героя.

– Давай, умой их всех.

И она умыла.

На дне реки Клэй ликовал.

Он уперся ладонью в настил лесов. Ему приходилось слышать, как пьяные мужики отвешивают шутки типа: «Поставь мне четыре пива и делай что хочешь, а я не перестану улыбаться», и вот именно так он себя чувствовал.

Она выиграла скачку.

Клэй представлял себе, как она финиширует, представлял жар и стрелки часов Макэндрю. По радио вскоре начался другой репортаж, из Флемингтона, что на юге, и комментатор, смеясь, договаривал:

– Посмотрите на нее, на жокея, она обнимает своего сурового старика тренера – и посмотрите на Макэндрю! Видели вы когда-нибудь, чтобы человеку было так неловко?

Радио засмеялось, и Клэй с ним.

Небольшой перерыв – и вновь за работу.

В следующий раз, по дороге домой, в вагоне он думал и мечтал. Он придумывал разные способы ярко отпраздновать победу Арканзаса, но понимал, что будет по-другому.

Первым делом он отправился на трибуны Хеннесси.

Он увидел, как она дважды прискакала четвертой, потом третьей. И потом – ее вторую победу. Она скакала на жеребце по имени Кровоизлияние-в-Мозг, принадлежавшем богатому похоронщику. У него, кажется, всех лошадей звали в честь смертельных недугов: Эмболия, Инфаркт, Аневризма. Его фаворитом был Грипп. «Сильно недооценен, – говорил он, – но бомба».

Кровоизлиянию Кэри позволила идти свободно и непринужденно и вырвалась вперед на повороте. В момент ее возвращения Клэй наблюдал за Макэндрю.

Застывший, но почти зримо дрожавший в своем синем костюме.

Клэю казалось, он читает слова старика по губам.

– И не вздумай обниматься.

– Не беспокойтесь, – ответила Кэри. – Сегодня не буду.

После этого Клэй отправился домой.

Он вышел с трибуны, прошел сквозь дымы автостоянки и ярко-красные пунктиры хвостовых огней. Свернул на Глоамин-роуд, подобающе шумную и запруженную.

Руки в карманах.

Город заворачивается в вечер – и тут:

– Эй!

Он останавливается.

– Клэй!

И видит, как она спешит от ворот.

Она уже сменила жокейский камзол на джинсы и рубашку, но босиком.

Ее улыбка опять подобна выходу из поворота.

– Постой, Клэй! Погоди…

И он почувствовал ее жар и ее кровь, когда она, подбежав, остановилась в пяти метрах, и он сказал ей:

– Кровоизлияние-в-Мозг.

А потом с улыбкой добавил:

– Арканзас.

Она шагнула из темноты и почти прыгнула на него.

И едва не повалила.

Ее сердцебиение было как штормовой фронт, но теплое под его курткой – а улица все не двигалась, все стояла в заторе.

Кэри стиснула его со всей мочи.

Люди шли мимо, видели, но никому не было до них дела. Ее ступни на его кедах.

Что она сказала в озерцо его ключицы.

Он чувствовал балки ее худых боков – те же, в общем, строительные леса, – пока она стискивала его, яростная и одинокая:

– Я скучала по тебе, ты знаешь?

Он сжал объятия, и это было больно, но им нравилось; и мягкость ее груди спрессовалась до твердого.

– Я тоже скучал, – сказал он.

Потом они ослабили зажим, и Кэри спросила:

– Позже?

И:

– Конечно, – сказал он, – я приду.

Они оба придут и не нарушат правил – не отступят от порядка и обычая; не обсуждаемого, но всегда интуитивно известного. Она будет щекотать Клэя, но без продолжения. Вместо продолжения она расскажет ему все, да только не сообщит, что самым лучшим было стоять на его ступнях.

Искатели

В прошлом остались застывающие факты.

Наша мать умерла.

Отец сбежал.

Примерно через неделю после этого Клэй отправился его искать.

В те дни что-то накапливалось в нем час за часом, но что это было, он не понимал: как тревога перед футбольным матчем, только тут она, казалось, никогда не пройдет. Может, разница состояла в том, что не было никакого матча, который ты можешь отыграть. Ты выбегаешь на поле; игра начинается, игра заканчивается. А здесь было не то. Начинается бесконечное.

Как и все мы, Клэй испытывал по отцу странную поношенную тоску.

Тосковать по Пенни было тяжело.

Но мы хотя бы знали, что с этим делать: красота смерти – она окончательна. С отцом же возникало слишком много вопросов, и мысли были гораздо опаснее.

Как он мог нас бросить?

Куда отправился?

Жив ли?

В то утро через неделю, поняв, что не спит, Клэй встал и оделся. И быстро вышел из дому: ему требовалось заполнить эту пустоту. Реакция его была внезапной и простой.

Он вышел на улицу и побежал.

* * *

Как я говорил, он вопил: «Пап! ПАПА! ГДЕ ТЫ, ПАП?!»

Но кричать у него не хватало сил.

Утро было по-весеннему прохладным.

Выскочив из дому, он несся что было мочи, потом шел в предрассветных сумерках. От страха и возбуждения он не соображал, куда бежит. И, принявшись безмолвно выкликать отца, скоро понял, что заблудился. Ему повезло, он нашел дорогу домой.

В момент его появления я стоял на крыльце.

Я спустился и взял его за ворот.

Одной рукой притянул к себе.

Как я сказал, мне недавно исполнилось восемнадцать.

Я думал, что должен и вести себя как взрослый.

– С тобой все нормально? – спросил я, и он кивнул.

Волнение в животе ослабло.

Во второй раз, на следующий день, я уже не был столь великодушным: я опять схватил его за ворот, но теперь протащил до крыльца.

– Ты чего это придумал? – говорил я при этом. – Ты чего, блин, творишь?

Но Клэй был доволен, и с этим ничего поделать не мог: он снова на миг пригасил свою тревогу.

– Ты меня слушаешь вообще?

Мы остановились у порога.

Ноги у него были босые и грязные.

Я сказал:

– Ты должен дать слово.

– Какое слово?

Только тут он заметил внизу, между пальцами, кровь, будто ржавчину; ему понравилось, он улыбнулся своим ногам, эта кровь пришлась ему по душе.

– Угадай, сцуко! Такое, что не исчезать, блин!

Хватит и того, что исчез тот.

Я так подумал, но еще не сказал вслух.

– Ладно, – сказал он. – Не буду.

Клэй обещал.

Клэй соврал.

Он исчезал каждое утро неделю за неделей.

Бывало, мы все собирались и отправлялись на поиски.

Сейчас я не понимаю зачем.

Никакой особой опасности ему не угрожало – в худшем случае опять заблудился бы, – но это почему-то казалось важным: помогало держаться. Мы лишились матери, потом отца и не могли себе позволить потерять еще кого-нибудь. Такого мы не допустим. Но при этом мы, конечно, с ним не церемонились: вернувшись с отбитыми ногами, Клэй попадал в руки Генри и Рори.

Уже тогда трудность заключалась в том, что, как бы мы его ни долбили, навредить ему было невозможно. И, как бы мы ни держали, его было не удержать. На следующее утро Клэй опять исчезал.

Один раз мы сумели его найти на улице.

Вторник, семь утра.

Я уже опаздывал на работу.

Было прохладно и облачно, и приметил его Рори. Мы отошли на несколько кварталов на восток, до перекрестка Рохилья и Гидроген-авеню.

– Вон! – воскликнул Рори.

Мы гнались за ним до Аякс-лейн, с ее стеной молочных ящиков, и впечатали его в забор; я насажал в большой палец кучу холодных серых заноз.

– Черт! – закричал Генри.

– Что?

– Кажись, укусил!

– Да не, это моя пряжка.

– Колено прижми!

Сам того не зная, в глубине души Клэй тогда поклялся: он больше никогда не даст так себя обездвижить или, по крайней мере, сделать это будет совсем не просто.

Однако в то утро, когда мы волокли его по улицам домой, Клэй допустил одну ошибку.

Он думал, все закончилось.

Но нет.

Если за все те минувшие месяцы Майкл Данбар не смог протащить его по дому – что ж, я помогу: я прогнал его по коридору, швырнул с заднего крыльца и шарахнул о стену приставной лестницей.

– Вот, – сказал я ему. – Лезь.

– Что, на крышу?

– Лезь без разговоров, или я тебе ноги переломаю. Посмотрим, как тогда побегаешь…

Его сердце провалилось еще ниже, потому что, выбравшись на конек крыши, он увидел именно то, что я ему хотел показать.

– Ну, дошло до тебя? Видишь, какой город огромный?

Это напомнило ему о случае пятью годами раньше, когда он хотел делать работу обо всех существующих в мире спортивных играх и попросил у Пенелопы чистую тетрадь. По его представлениям, нужно было только сесть и записать названия всех игр, какие он только знал, но на середине первой страницы, записав жалких восемь пунктов, Клэй понял, что затея безнадежна. И так же теперь он понял вот что.

Город разрастался.

Куда ни посмотри, это было видно.

Город огромен, тяжек и чудовищен. К нему подходили любые слова, какие Клэю только приходилось слышать, когда описывали такое, что нельзя превозмочь.

На пару секунд я даже почти пожалел о сделанном, но нужно было вбить ему в голову.

– Ты можешь бегать, сколько хочешь, пацан, но ты его не найдешь.

Я окинул взглядом ближние кварталы: бесчисленные скаты крыш.

– Он ушел, Клэй, он нас убил. Прикончил.

Я заставил себя это сказать. Заставил себя это принять.

– От того, чем мы были, ничего не осталось.

Небо было серым, как одеяло.

Вокруг ничего, кроме города.

Рядом со мной пацан и его ступни.

«Он нас убил» повисло между нами, и мы как-то поняли, что это реальность.

В тот день и родилось это прозвище.

Лошадь из Риверайны

С того случая на стоянке в Хеннесси возникло и стало развиваться что-то новое. С виду все казалось обычным, зима шла своим чередом – темные утра, прозрачное солнце – и мост, и неустанная стройка.

Кэри постоянно выступала, выиграла четыре скачки, так что всего за ней уже числилось шесть побед. Как правило, она выбиралась из радио; Клэй любил, сидя возле него, представлять себе ее. Еще было три третьих места, но ни одного второго. Эта девчонка не способна была прийти второй.

По средам, если не было Майкла, Клэй особенно скучал; и он брал приемник и ларец и шел в лес за рекой. Брал в руку зажигалку и прищепку. Улыбался утюгу и перу. Сидя среди опавших лоскутьев коры, похожих на заготовки или отливки для частей тела: руки, неудавшиеся локти. Иногда он вскакивал на последнем фурлонге: «Вперед, Кэри, финиш».

Вереницы лошадей: Кама, Наруи и Энгадин.

(Везло ей, похоже, на географические клички.) Газонокосильщик. Монархист.

Иногда снова Война Роз. Его она приводила в руках.

Затем час настал, и появилась лошадь: один жокей выбыл из соревнований из-за вывиха плеча. И скакать пришлось Кэри. Кличку лошади дали в честь захолустного городка в Риверайне – и скоро все для нее изменится, и изменится здешняя жизнь.

Лошадь по кличке Кутамандра.

Был август, по утрам случались заморозки. Повсюду доски, бревна, что-то сколоченное, груды блоков и камня. Они работали молча, без всяких инструментов, и было похоже, что строят трибуну для зрителей, и, может быть, в каком-то смысле так оно и было.

Клэй держал огромные доски для Майкла.

– Не так, – поправлял Майкл Данбар, – вот сюда.

Клэй сдвигал.

Часто вечером, когда отец уже уходил в дом, Клэй оставался в реке. Строгал доски, где они были неровными, притирал камень к камню, чтобы крепче сели. Бывало, Майкл приносил чай, и оба они сидели на камнях, смотрели, окруженные деревянными монолитами.

Бывало, он взбирался на кружала опалубки, которые росли с каждым днем на каждой арке. Первое было практически пробной формой (опалубка для опалубки), второе ставили быстрее и прочнее: прямо на ходу они осваивали ремесло. Он не раз думал о фотографии: знаменитое фото Брэдфилда, инженера, спроектировавшего Плечики. Огромная арка почти сошлась, и он стоит, опираясь ногами на ее крылья. А под ним проем, как смерть.

Частенько он слушал радио, или они крутили кассету. На ней было много знаменитых хитов, но Клэй больше всех любил «Вьючное животное» – может быть, в честь Ахиллеса, но вероятнее – призыв к Кэри. Она была зарыта среди этих песен.

Потом пришла последняя суббота месяца, и радио настроили на волну скачек; в шестой скачке случилась неприятность в стартовом боксе. С лошадью по кличке И-вот-ты-мечтаешь. Жокеем был Фрэнк Элтам, а лошадь, испугавшись чайки, наделала немало шума. Элтам справился и удержался в седле, но, когда он думал, что все позади, жеребец последний раз вскинулся, и готово – плечо.

Конь ободрал бока, но остался в строю.

Жокея увезли в больницу.

А в последней скачке дня он должен был скакать на довольно перспективной лошади – пробивном новичке Кутамандре, и ее владелец пришел к тренеру за лучшей заменой, какую только тот мог предложить.

– Никого под рукой. Вот все, кто у меня есть.

Опытные жокеи уже были расписаны: оставалось только выбирать из учеников.

Старый Макэндрю окликнул через плечо владельца:

– Эй, Кэри!

А та рвалась в бой.

Получив красно-зелено-белые шелка, она прошагала прямиком в Сортир – так называли женскую жокейскую раздевалку, поскольку она им и была, бывшим туалетом, – и вышла готовая к скачке.

И она знала.

Этот конь победит.

Иногда, рассказывала она, ты это просто чувствуешь.

Макэндрю тоже это почувствовал.

Спокойно, но мертвяще властно:

– Сразу выходи вперед и не сбавляй, пока не пересечешь Глоамин-роуд.

Кэри Новак согласно кивнула.

И напутственно хлопнул ее напоследок по спине.

В Силвере, на Амахну они слушали последнее включение, и, когда Клэй бросил работу на опалубке, Майкл Данбар сообразил.

Это она.

Кэри Новак.

Вот как ее звать.

Они сидели и слушали скачку, и все вышло, как говорил старик Макэндрю: она сразу вырвалась вперед. И лидировала до конца скачки. Кутамандра был крупный, темно-гнедой жеребец. Храбрый и полный бега. Он финишировал первым с отрывом в добрых четыре корпуса.

* * *

С того момента происходило вот что.

Весь сентябрь на реке, когда Майкл возвращался с шахты, они жали друг другу руки и работали как проклятые.

Тесали, пилили, мерили.

Обтачивали камни; двигались в слаженном ритме.

Завершив устройство системы блоков, они проверили ее тяжелым антревольтом. И тут последовали довольные полукивки – а потом кивки: веревки были крепкими, как троянцы, шкивы – из уцененной стали.

– Иногда шахта нам на пользу, – сказал Майкл, и Клэю оставалось только согласиться.

В иные моменты они замечали, как меняется свет: небеса проглатывали солнце. Над горами собирались темные тучи, потом нехотя брели прочь. Пока им здесь делать нечего, но их час обязательно придет.

Настал момент решать, из чего будет полотно моста – чем его выстлать:

– Дерево? – раздумывал Майкл Данбар.

– Нет.

– Бетон?

Не сгодится ничего, кроме песчаника.

А с того момента происходило вот что.

Владельцу лошади понравился жокей.

Владельца звали Харрис Синклер.

Он сказал, что она бесстрашная и везучая.

Ему понравились ее словоохотливые волосы (кажется, что это волосы разговаривают, сказал он), к тому же она была худая и по-деревенски естественная.

До весеннего карнавала Кутамандра выиграл еще дважды, состязаясь с лучшими, более опытными лошадьми. Кэри рассказывала Клэю, что ей по душе такие лошади, которые любят водить скачку, что такие – самые смелые. Был ненастный субботний вечер. На Окружности они вдвоем.

– Он просто выходит и бежит, – рассказывала Кэри, и ветер подбрасывал ее слова.

Даже когда он пришел вторым (первый раз, когда второй пришла Кэри), владелец преподнес ей подарок: свежекупленное утешительное пиво.

– Да ну? – сказал старый Макэндрю. – Дай-ка эту хреновину сюда.

– А черт, прости, дочка.

Он был суровый бизнесмен, юрист – с внушительным голосом, властный – и всегда будто только что отобедал; причем было всякому ясно, что обед оказался весьма неплох.

К октябрю мост уже медленно приобретал форму, и приближались престижные весенние скачки.

Частично они проходили дома, в городе, но в основном на юге, во Флемингтоне и на других знаменитых тамошних ипподромах вроде Колфилда и Муни Вэлли.

Макэндрю возил трех лошадей.

Среди них Кутамандру.

И они с Синклером поспорили. Прежде тот видел в Кэри перспективу – и свою славу, соответственно, – но второе место заронило в него сомнения. Прежде они нередко заявляли скидку на вес: на Кутамандру вешали меньше свинца, потому что жокей еще ученик. На крупных скачках такой трюк не проходит. Однажды днем она их подслушала; дело было в кабинете Макэндрю, среди расписаний и грязных тарелок от завтрака. Кэри за дверью, тайком, ухо прижато к москитной сетке.

– Послушай, я просто изучаю возможности, да? – гремел зычноголосый Харрис Синклер. – Я знаю, что она молодец, Эннис, но это Первая группа.

– Это скачки.

– На призы Санлайн-Норзерли!

– Да, но…

– Эннис, послушай…

– Нет, ты послушай.

Жуткий голос пронзил ее насквозь:

– К черту эмоции, просто она его постоянный жокей – вот поэтому. Если в следующие три недели у нее случится травма, дисквалификация или ее разнесет на пирожных, то мы ее заменим вполне справедливо, но зачем сейчас? Система работает, я не собираюсь ее чинить. Ты должен мне, верно?

Повисло недоверчивое молчание, потом Макэндрю добавил:

– Кто из нас вообще тренер, черт побери?

– Добро… – ответил Харрис Синклер – и девочка отскочила от дверей и убежала.

Забыв про велосипед, пристегнутый цепью к изгороди, помчалась домой, к Теду и Кэтрин. И даже ночью она так радовалась, что не могла уснуть, и ускользнув из дому, отправилась на Окружность, где лежала одна.

Увы, она слышала не все; прозвучала еще одна фраза.

– Но Эннис, – сказал Харрис Синклер, – лошадь-то моя.

Ее почти взяли, почти взяли, но все же заменили.

Выживание пацанов Данбаров

Здесь, в доме восемнадцать по Арчер-стрит, нас осталось пятеро.

Мы были пацаны Данбары, мы жили дальше.

Каждый на свой манер.

Клэй, конечно, был тихоня, но главное, он был странный – пацан, который бегал по конным кварталам и постоянно торчал на крыше. Как я ошибся, загнав его туда в тот день, – он взял и превратил это в привычку. Что касается бега по всей округе, мы теперь знали, что он обязательно вернется, сидеть и смотреть на черепичные крыши и панораму города.

И когда я спросил, не побегать ли мне с ним, он пожал плечами, и вскоре мы начали.

Это была тренировка и бегство.

Это были идеальные боль и счастье.

Сначала, в середине, был Рори.

Его целью стало исключение из школы: он стремился на волю еще с детского сада и не упустил подвернувшейся возможности. Он ясно дал понять, что я ему не опекун и не родитель по праву узурпации. Он действовал открыто и безошибочно.

Хулиганство. Постоянные прогулы.

Пояснения учителям, куда им засунуть свои задания.

Алкоголь в стенах школы.

(«Да это ж просто пиво, не пойму, чего вы все так кипишите!»)

Разумеется, единственным добрым плодом всего этого стало мое знакомство с Клаудией Киркби – в первое временное исключение Рори.

Помню, как постучал в ее дверь и вошел и разбросанные по ее столу сочинения. Что-то на тему «Больших надежд», и верхнее в стопке удостоилось четырех баллов из двадцати.

– Господи Иисусе, это не Рори или его?..

Она принялась собирать листки.

– Нет, Рори-то получил единицу – и только за то, что сдал работу. Что он там написал, вообще нисколько не стоит.

Но разговор пошел не о сочинении.

– Исключение? – спросил я.

– Временное.

Она говорила прямо, но дружелюбно: подкупало, что она смотрит на вещи с юмором. Исключение – ситуация не смешная, но в ее тоне было что-то такое – мне показалось, она меня ободряет. В той школе иные выпускницы выглядели старше ее, и этим я невесть почему был доволен: если бы я сам доучился, то выпустился бы годом раньше. Почему-то это казалось важным.

Впрочем, она быстро перешла к делу:

– Что ж, вы не против исключения?

Я помотал головой.

– А вы…

Я видел, что она собирается сказать «его отец». Я еще не сообщил в школу, что он нас оставил: в нужный момент сами узнают.

– Он сейчас уехал – и к тому же для этого, пожалуй, подойду и я.

– Вам…

– Мне восемнадцать.

Подтверждать не понадобилось, учитывая, что я выглядел старше своих лет, хотя, может, мне это казалось. На мой взгляд, Клэй и Томми всегда выглядели моложе, чем были. Даже теперь, столько лет спустя, я напоминаю себе, что Томми уже не шесть.

В классе мы продолжали разговор.

Она сказала, что Рори отстранен всего на два дня.

Но, конечно, было и другое.

На них, конечно, стоило посмотреть – на ее икры, на ее голяшки, – но это было не то, что я заранее навоображал. Они были, ну просто, не знаю, ее. Не понимаю, как это объяснить по-другому.

– Так вы уже были у классной?

Клаудия нарушила мое упорное созерцание пола. Подняв глаза, я увидел надпись на доске. Аккуратным почерком, с завитушками, скорописью. Что-то про Ральфа и Хрюшу: тема христианства.

– Вы говорили с миссис Холланд?

Я вновь кивнул.

– И, поймите, я должна спросить. Это не из-за… Как вы думаете, это не из-за…

Я завяз в теплоте ее взгляда.

Она была как утренний кофе.

Я очнулся.

– Из-за смерти нашей матери?

Она больше ничего не сказала, но и не отвела глаз. Я говорил в стол и в стопку работ:

– Нет.

Я даже протянул руку к одной из работ и начал было читать, но вовремя спохватился.

– Он всегда был таким; а сейчас, наверное, просто все решил.

Его отстранят от занятий еще дважды; мне опять придется сходить в школу – и, если честно, меня это не расстроит.

Таков был Рори в самой романтической своей ипостаси.

Эльф с кулаками.

Следующий – Генри; Генри шел своим путем.

Худой как палка. Быстрый ум.

Первым проблеском его гения стал бизнес в «Голых руках». Пожилые пьяницы у входа. Генри заметил, что все они с собаками, и собаки тоже ожиревшие и диабетики, как и хозяева.

Однажды вечером они с Клэем и Рори шли домой с покупками, и Генри, остановившись, опустил пакеты на землю.

– Э, какого хрена? – возмутился Рори. – А ну взял мешки.

Генри не обернулся.

– Глянь на этих чуваков у бара.

Ему сравнялось четырнадцать, и у него был острый язык.

– Смотри, они сказали своим бабам, что выгуливают собак.

– Чего?

– У вас глаза-то на что? Они пошли погулять, но пришли в бар и бухают. Смотрите, в каком виде ихние ретриверы!

Он уже шел к бару. Он ослепил их улыбкой – в первый, но не в последний раз.

– Какому-нибудь ленивому херу собачку выгулять?

Конечно, они его полюбили, он их сразу купил. Их позабавила его безоглядная дерзость.

Месяц за месяцем он зарабатывал там по двадцатке за вечер.

Потом Томми, и вот что с ним будет.

Томми заблудился в городе: он хотел найти музей.

Ему тогда было десять; нам хватало уже и того, что исчезал Клэй, но Томми, по крайней мере, позвонил. Он находился в телефонной будке за много миль от дома, мы сели в машину и помчались за ним.

– Эй, Томми! – воскликнул Генри. – Я и не подозревал, что ты знаешь, как пользоваться телефонной будкой.

И в тот вечер было здорово. Мы несколько часов кряду катались по городу и по побережью. Мы пообещали, что в другой раз свозим его в музей.

Что касается Клэя и меня, то наши тренировки начались однажды утром.

Я перехватил его в момент бегства.

Едва рассвело, он спустился с крыльца, и если и удивился, увидев меня возле почтового ящика, то виду не подал: как ни в чем не бывало прошел мимо. По крайней мере, в тот раз он был обут.

– Тебя проводить? – спросил я.

Он пожал плечами, отвернулся, и мы побежали.

Мы бегали вместе каждое утро, а потом я шел на кухню пить кофе, а Клэй возвращался на крышу – и, честно говоря, я находил в этом свою привлекательность.

Сначала ноги: они зажигались болью.

Потом горло и легкие.

Но ты знаешь, что бежишь в хорошем темпе, когда об этом тебе говорят руки.

Мы бегали на кладбище. Бегали по Посейдон-роуд. На Кэрбайн мы бежали посреди проезжей части: одна машина посигналила нам, и мы разделились, разбежавшись по разным сторонам. Мы топтали гнилые стручки плюмерии. С кладбища мы обозревали город.

Были и другие прекрасные утра, например, встречи с боксерами из «Трай-колрз» на утреннем кроссе.

– Привет, пацаны! – кричали они. – Привет, пацаны!

Сгорбленные спины и подбитые скулы.

Шаги боксеров со сломанными носами.

Разумеется, среди них был Джимми Хартнелл, и однажды, труся спиной вперед, он меня окликнул. Как и на остальных, на нем разлилось озеро, озеро пота от каемок его майки.

– Эй, Пианино! – позвал он. – Данбар!

И помахал, убегая. В другие разы, встречаясь, мы шлепались ладонями, как сменяющиеся футболисты: один из нас – в игру, другой – из. Мы бежали сквозь все наши проблемы.

Случалось, с ними бегали и другие – молодые жокеи, ученики Макэндрю. Таково было одно из его требований: в первый год обучения ты через день выходишь на кросс с ребятами из «Трай-колорз». Без всяких исключений.

Я помню и как мы впервые прибежали на Бернборо: воскресенье и поджигательский рассвет.

Трибуны полыхали, будто многоэтажка, подожженная злодеями, и дорожки уже затянуло бурьяном, пролежнями и экземой. Поле – еще не джунгли, но уже на полпути к ним.

Мы пробежали восемь по четыреста метров.

Тридцать секунд отдыха.

– Еще разок? – спросил я.

Клэй кивнул.

То, что творилось в его животе, ушло, а страдание – совершенная красота. На Бернборо он снова стал бегать босиком, с прищепкой в кармане шортов… и, бывает, я думаю, он это замышлял. Иной раз я думаю, что он знал.

Мы будем бегать по улицам конных кварталов.

Он будет высматривать его с крыши.

Я думаю, что, будто бы разыскивая отца, Клэй уже знал, что где-то нас что-то ждет, и теперь я это тоже знаю – потому что там, по нашему миру городской окраины, мы прокладывали путь к нему.

Мы бегали, и мы искали мула.

Фотография

На уик-Энд, когда Кутамандра уехал на юг, в столицу скачек, Эннис Макэндрю принял мудрое решение: Кэри не будет скакать вообще.

У нее отобрали скачку в Санлайн-Норзерли – ее первое выступление в Первой группе, – и ей было всего семнадцать. Самого Макэндрю в городе и рядом с ней не будет, и с собой он ее не возьмет. Такого она точно не вынесет: смотреть, как ее огромный гнедой входит в поворот.

Нет, он сказал ей всего одну фразу:

– Думаю, ты заслужила пару дней отпуска.

Это был не обычный тренер.

Клэй непременно решил в эту субботу быть в городе: на неделе по радио говорили об этой лошади и о замене жокея.

Вечером в пятницу, кода он уезжал, Майкл Данбар его удивил.

Он повез Клэя на станцию, и дорогой они, как обычно, почти не разговаривали, но когда выехали к железной дороге, Майкл вынул из перчаточного ящика какой-то конверт и положил Клэю на колени. Конверт был надписан: «Для Кэри Новак».

– Что за?..

– Отдай, и все, ладно? Ей понравится, обещаю.

Он и не пытался задуматься; кивок, еле заметный, с соседнего кресла. До вокзальных огней, похоже, еще несколько миль, а в городе было, по большей части, тихо. Только жужжание недальней пивной. Майкл казался почти таким же, как в прежние времена, и Клэй дал ему кое-что взамен.

Ничуть не таясь, он вынул из сумки «Каменотеса».

И аккуратно сунул конверт между страниц.

На следующий день на Арчер-стрит и Тед, и Кэтрин были на работе, так что Кэри с Клэем сидели у нее на кухне.

Настроили черный рассыпающийся приемник.

В гостиной стояла удобная компактная стереосистема с цифровым звуком и всем прочим, но они решили слушать репортаж на этом приемнике. Усаживаясь возле него, Клэй отметил непривычную вещь – на кухне удивительно чисто.

С Кэри они только обменивались короткими взглядами. Говорить никому не хотелось.

Жокеем был профессионал, мастер, Джек Берд, и когда началась скачка, в три часа без нескольких минут, он не рванул со старта вперед, но остальные лошади шли не особо резво, и на повороте Джек попал в «коробочку». Когда он попросил жеребца прибавить, было уже не нагнать, и Клэй, слушая, в основном наблюдал за Кэри. Рассматривал перспективу ее волос в мили длиной, руки над столом, ладони, обхватившие лицо; она как бы зависла между досадой и стыдом, но все, что она сказала, было «черт».

Вскоре после этого они пошли в кино.

В кинотеатре она взяла его за руку.

Повернувшись, Клэй увидел, что она смотрит на экран, но по щеке у нее ползет слеза.

Такая странная произошла штука.

Он наклонился и поцеловал ее.

Но это было все же против правил, и они оба это откуда-то знали.

Он почувствовал жгучесть и соленость, потом посмотрел на их соединенные руки.

Потом они отправились на Окружность, и Кэри легла рядом с ним. Теперь она могла довысказать – цифру, которую произнесла, будто жалуясь:

– Седьмой.

Седьмой, полный провал.

Потом он решил пересчитать ее конопушки, на лице их оказалось пятнадцать, но такие крошечные, что приходилось выискивать. И шестнадцатая на шее. Они были значительно краснее ее волос, как кровь в сравнении с бронзовым закатом.

– Я понимаю, – добавила Кэри. – Случаются вещи похуже.

И она была права, безусловно, права.

Она немного полежала, устроив голову у него на груди.

Как всегда, Клэй чувствовал ее дыхание: тепло, аллюр.

Кажется глупым в таких словах говорить о дыхании – будто о шаге, будто о скачке, – но он описывал именно так.

На мгновение посмотрел вниз.

И вновь та шестнадцатая веснушка – ему хотелось потрогать ее, уронить туда руку, но неожиданно для себя он заговорил. Лишь она могла понять эти слова.

– Костолом, – сказал он, – наш-Звезда-Уэверли, – рассчитывая, что она встрепенется.

– Это была война двух лошадей.

Помедлив, он продолжил:

– Сейнтли, – сказал он, – и Кэрбайн.

Он говорил о знаменитых скачках и о лошадях, которые там выигрывали. Она лишь раз упомянула эти скачки в разговоре с ним – когда они в первый раз обходили конные кварталы.

– И Фар Лэп, величайший из них.

Затем, глотнув слюну, он сказал:

– Испанец.

И это было почти больно: Испанец, кровная родня Матадору, – но надо было продолжить.

– Слышишь? – сказал он и обнял ее, и привлек к себе на пару мгновений. Стиснул ее руку сквозь фланелевый рукав.

– Но у тебя любимец, думаю, всегда был один – только Кингстон Таун.

И еще мгновение не отпускал. Гладил клетчатую ткань.

– Боже, – удивилась она, – ты помнишь.

Он помнил о ней все. И всегда будет помнить, как она оживилась, рассказывая о Кокс Плейт 1982 года. И как это удачно, что это как раз в те годы, когда Пенелопе довелось там жить, – и Кэри теперь повторила, что говорил комментатор, а именно:

– Кингстон-Таун не может победить.

Он обнял ее, словно кутая.

Его слова, наполовину голос, наполовину шепот:

– Так и слышу, как бесится толпа, кода он появляется ниоткуда.

* * *

Вскоре он поднялся, помог подняться ей, они застелили свое ложе; натянули пленку, сунули края под матрас.

– Идем, – сказал Клэй, и они двинулись по проулку, и книга была в сумке у него на боку, а в книге по-прежнему лежал конверт.

Они дошли до начала Арчер-стрит, выбрались на Посейдон-роуд.

В кино Кэри держала его за руку, но теперь взяла как раньше, когда они только подружились, под ручку. Он улыбнулся, ничуть не смутившись. Он не боялся ни того, что они будут похожи на пожилую пару, ни иных недоразумений. Кэри делала такие необычные вещи.

И улицы знакомые, и с сюжетами – вроде Эмпайр, Чатэм и Таллок, – и места, куда они попали впервые, куда добрались, например Боббиз-лейн. В одном месте им попалась парикмахерская с названием, которое они знали и любили; но все эти места вели к Бернборо, где луна свисала прямо в траву.

На беговой дорожке он раскрыл книгу.

Кэри шла в нескольких метрах впереди.

И у самой финишной линии он ее окликнул:

– Кэри!

Она обернулась, но медленно.

Догнав ее, Клэй протянул конверт.

Она разглядывала его на ладони.

Прочла свое имя вслух, громко, и там, на красной резиновой дорожке Бернборо, вдруг воспряла духом:

Клэй заметил блеск морских стеклышек.

– Это твоего отца почерк?

Клэй кивнул, но молча, и она раскрыла тонкий белый пакет и взглянула на оказавшуюся в нем фотографию. Представляю себе, что она могла подумать – фразы вроде «чудесно», или «восхитительно», или «хотела бы я там быть, чтобы увидеть тебя таким», – но в тот момент она просто молча смотрела, а потом медленно подала Клэю.

Ее рука слегка дрогнула.

– Ты, – прошептала она и: – Мост.

Любовь во время хаоса

Весна переходила в лето, и наша беговая дорожка на двоих не простаивала.

Был бег, и была жизнь.

Была организованность, идеальные дуболомы.

Дома-то мы были почти неуправляемы: всегда было о чем заспорить или над чем посмеяться, а нередко и то и другое одновременно.

Там, на пробежке, было все иначе: пока мы бежим, мы знаем, где мы.

Думаю, это была воистину идеальная смесь любви во время хаоса и любви во время порядка: мы разрывались между ними, стремясь к обеим.

Так мы добежали до октября, когда Клэй записался в спортивный клуб – без особого энтузиазма, но и без отвращения. Клуб находился не в Бернборо (слишком трущобно), а в Чисхольме, где Аэропорт.

Там его возненавидели.

Он бегал только на четыреста и почти не разговаривал.

Он знал одного парня, троглодита по прозвищу Старки: шкафоподобного толкателя ядра, дискобола.

Лучшим бегуном на четыреста там был малый по имени Спенсер.

Клэй обошел его за триста метров до финиша.

– Блин, – сказали все, сколько их было в клубе.

Опередил на полстадиона.

* * *

Дома был вечер.

Один из длинного ряда.

Схватка номер 278.

Рори с Генри снова что-то не поделили.

Перепалка велась в их комнате, которая была целиком и полностью комнатой пацанов – разбросанные и забытые вещи, потерянные носки, испарения и захваты за шею. Фразы как удушение: «Я тебе говорил держать свое барахло со своим барахлом, а оно опять вторгается на мою половину», и «Да надо оно сто лет моему барахлу вторгаться – ты себя слышишь? – на твою дурацкую половину – там что творится!», и «Ты не шибко смекаешь, где моя дурацкая сторона, если думал, что твое барахло не там!»

И так до бесконечности.

Через десять минут я зашел к ним, чтобы разнять, и застал стычку белокурого с ржавым. Волосы у них торчали – на север и на юг, на запад и на восток – и Томми, такой мелкий, в дверях.

– А может, съездим все-таки в музей, а?

Услышал его и ответил ему Генри, но говорил он, глядя на Рори:

– Конечно, – сказал он. – Только подожди минутку, ладно? Сейчас мы Мэтью по-быстрому отвалтузим.

И в тот миг противники снова стали друзьями.

Они повалили меня стремительно и свирепо.

Лицом в пол, вкус носков.

На улицах же мы всегда занимались делом.

Клэй бежал.

Я старался не отстать от него.

И его обжигающего левого кармана.

– Давай, давай.

Вот к чему сводился в эти минуты его разговор, если он вообще хоть что-то говорил.

И в Бернборо – всегда одно.

Восемь спринтов на четыреста метров.

Полминуты отдыха.

Мы бегали, пока не сдохнем.

* * *

В музей мы отправились все и жаловались на дороговизну билетов, но ни цента мы не отдали даром: увидеть, как мелкий встречается взглядом с сумчатым волком, стоило всех денег. И мы убедились, что Томми был прав: тилацин и впрямь оказался похож на собаку с характерным дынеобразным животом; этого зверя мы полюбили.

Но Томми полюбил всех и вся.

Над нами распластался скелет синего кита, будто опрокинутое офисное здание. И снова гибкая шея динго и парад всевозможных пингвинов. Томми полюбились даже самые жуткие экспонаты, например, краснобрюхая черная змея и грациозный блестящий тайпан.

Я же чувствовал присутствие чего-то потустороннего: у всех этих чучел имелся сообщник – что-то мертвое, но не желающее уходить. Или, если честно, уходить от меня.

Конечно, мысли о Пенелопе.

Я представлял ее рядом с Томми.

Видел, как она медленно опускается на корточки, и, думаю, те же мысли были у Клэя.

Я поглядывал, как он смотрит, и часто взгляд его уходил немного влево от экспоната – особенно если тот был за стеклом. Уверен, он ловил в стекле ее отражение: светловолосую, худую, как палка, улыбающуюся.

Выйдя, мы привалились к стене.

Устали все, кроме Томми.

Вокруг нас зыбился город.

На одной из наших пробежек оно и случилось.

Явилось нам ранним утром.

Миры сплелись.

И впрямь странно, что мы не подумали об этом раньше.

Едва рассвело, мы бежали по Дэрривелл-роуд в нескольких километрах от дома. Клэй заметил его на телеграфном столбе, резко остановился и деловито вернулся. Стоит и читает обернутое вокруг столба объявление.

У кого-то кошка только что принесла котят.

Зачем возить Томми к мертвым животным, если к нему могут сами прийти живые?

Я запомнил первую половину телефона, Клэй вторую, но, когда мы позвонили, нарвались на выговор. Объявление повесили три месяца назад, последний из котят шесть недель как продан. Вместе с тем ответившая женщина точно знала, куда нас отправить. Голос у нее был мужской, одновременно открытый и сухой.

– В интернете десятки сайтов про животных, но вам лучше всего подойдет РКТ.

Эта леди имела в виду «Рейсин куортер трибьюн»; ее совет оказался точен и прозорлив: стоило лишь нам заглянуть в эту нашу районную газету – как там продавались одна колли, одна келпи и пара австралийских попугаев. Морская свинка, королевский попугай и три кошки разной породы.

Но в самом низу ждал он, причем объявление уже успело сколько-то провисеть. И я сразу должен был всё понять по тому, как у Клэя зажглись глаза: он внезапно разулыбался и ткнул пальцем вниз:

УПРЯМЫЙ, НО МЕРОЛЮБИВЫЙ МУЛ

НЕ ВЗБРЫКИВАЕТ, НЕ РЕВЕТ

* * *

$200 (торг)

НЕ ПОЖАЛЕЕТЕ

Спросить Малкольма

– Ни в коем разе не показывай Томми, – сказал я, но Клэй чихать хотел.

Он еще раз плавно опустил палец на ошибку в первой строке.

– Упрямый, – сказал он, – но меролюбивый.

Мы сошлись на одноми из котов – хозяева уезжали за границу. Везти с собой оказалось слишком дорого. Они сказали, что его зовут Матрос, но мы точно знали, что переназовем по-своему. Крупный, тюфяк с мурчалками – черные губы, гудроновые лапы – и хвост, словно вялый меч.

Мы покатили куда-то в Уэзерилл, через два района к западу от нас, и на коленях у Клэя кот приехал домой; за всю дорогу он не шевельнул и ухом, только мурчал вместе с мотором в унисон. И ритмично впускал в Клэя когти.

Господи, если бы вы только видели Томми.

Жаль, что вы его не видели.

Дома мы поднялись на крыльцо.

– Эй, Томми! – позвал я, он вышел, и глаза у него были юные и непреклонные. Взяв кота на руки, он едва не расплакался, прижимая полоски к груди. Он гладил его и ласково трепал, говорил с ним без слов.

Тут вышли оба, Рори и Генри, и изумили великолепной реакцией, почти в один голос возмутившись.

– Эй, это как это, Томми завел, сцуко, кота?

Клэй отвел глаза. Я ответил:

– Потому что мы его любим.

– А нас вы не любите?

Тут мы услышали заявление Томми и моментальную отповедь Клэя:

– Я его назову Ахиллес.

Резко:

– Нет, не его.

Я тут же посмотрел на Клэя.

Я был упрям и уж точно не меролюбив:

Нет, Клэй, черт тебя дери, сказал я, пусть только взглядом, – но кого я пытался одурачить? Как бы то ни было, Томми держал кота как новорожденного младенца.

– Ладно, – сказал он. – Тогда Агамемнон.

На этот раз ему не велел Рори.

– Придумай имя, которое мы сможем выговорить.

И он все равно воздал дань Пенелопе.

– Тогда, может, Гектор?

Величайший герой среди всех троянцев.

Кивки и согласное бурчание.

Следующим утром в конных кварталах обнаружились повороты, о которых я знать не знал, и мы выбежали на Эпсом-роуд. Неподалеку от тоннеля Лонро. Над нами продребезжал поезд. Это была одна из тутошних забытых улиц с единственным забытым полем. Все ограды покосились. С деревьев облезала волокнистая кора; словно башни, они не сдавали своих рубежей.

Под ними – клочок земли; и трава, похожая на кулаки, в пыли. Ржавая изгородь из колючей проволоки. Хибара, выцветшая до серого. Трейлер, старый и обшарпанный; и пьяный мужик в три часа ночи.

Я помню звук его шагов и как они замедлились на колдобистой дороге. На этом этапе пробежки Клэй никогда не сбавлял темпа: только ускорялся, без вариантов – и вскоре я догадался. Увидев трейлер и кусок неухоженной земли, я понял, что логики здесь искать нечего, а вот мул, скорее всего, обнаружится. Перейдя на шаг, я злобно заговорил:

– Ты позвонил по номеру из газеты, так?

Клэй деловито шагал к цели.

Его дыхание так быстро успокоилось, после бега пришло в обычный ритм.

– Не понимаю, о чем ты.

И тут появился щит.

Теперь ясно, что все это было в каком-то смысле правильно.

Сейчас я это вижу и могу сказать.

Но в тот момент я шел к изгороди с подозрением и великой досадой – а щит был когда-то белым. Грязный и заскорузлый, он криво висел прицепленным к самой верхней жиле ограды – наверное, самый очаровательный щит во всех конных кварталах или даже во всех конных кварталах на свете.

Поблекшая надпись толстым черным маркером:

ЗА КАРМЛЕНИЕ ЛОШАДЕЙ СУДЕБНОЕ ПРЕСЛЕДОВАНИЕ!

– Господи, – сказал я. – Глянь-ка.

Как этот человек умудрился сделать ошибку в «кормлении», но верно написать «преследование»? Но таков уж, думаю, наш конный квартал. И к тому же никаких лошадей там не было, и сначала мне показалось, что и ничего не было…

Но тут он и вышел из-за хибары.

Внезапно показалась морда мула, с миной, которая часто его определяла.

Он наблюдал, он постигал.

Общался.

Как высшее-но-всеми-покинутое существо.

Уже тогда на его длинной кособокой морде застыло это послание: какого-ты-уставился? – но, понаблюдав за нами пару мгновений, он как будто сказал: а, ну черт с вами.

В осколках крапчатого рассвета он медленно потрусил к нам.

Вблизи мул оказался почти милым: разговорчивый, хотя немой, и обаятельный. Голова у него была бархатная, будто щетка, и окрас его резко менялся по всей шкуре от песка до ржавчины; спина как вспаханное поле. Копыта у него были цвета древесного угля. И что нам было делать? Как вообще говорят с мулами?

Но Клэй готов был ответить.

Он посмотрел животному в глаза, они были так похожи на телячьи, как у детишек, отправляемых на бойню, сплошная печаль, но такие живые. Запустив руку в карман, Клэй что-то нашарил – и это не была ярко-желтая прищепка.

Нет, тут мы видим Клэя Данбара в лучшем его проявлении.

Ладонь, пригоршня сахару.

Сахар в его руке был зернистым и сладким – и мул стал заоблачно счастлив, и чихать ему на надпись с ее орфографией: его ноздри затрепетали. Его глаза оттаяли и усмехались Клэю: «Я знал, что когда-нибудь ты придешь».

Рабы

Надо отдать должное постаревшему Майклу Данбару.

В этот раз он не промахнулся.

Фотография была произведением искусства.

Когда Клэй вернулся, он стоял на кухне возле плиты.

– Ну, отдал?

В его впалых глазах – надежда.

Руки казались неуверенными, смущенными.

Клэй кивнул.

– Очень понравилось.

– Мне тоже. У меня есть еще одна, раньше сделанная.

И, угадав мысли Клэя, добавил:

– Там за тобой легко подглядывать: ты будто отключаешься.

А Клэй: хорошо среагировал, и еще кое-что – впервые с дня приезда.

– Помогает забыть, – сказал он и поднял взгляд на Майкла. – Хотя я не уверен, что правда хочу забыть.

И возле раковины стояла небезызвестная Девочка-сбивашка – светловолосая Пенни Данбар.

– Эй, пап?

Это было сильной встряской для них обоих, и потом следующая секунда – кода.

– Знаешь… я скучаю. Я по ней так скучаю, пап, ужасно скучаю. – И вот тогда – пара шагов – мир изменился.

Он подошел и обнял мальчишку.

Обнял за шею и прижал к себе.

Наш папаша стал ему отцом.

* * *

Но потом они вернулись к мосту.

Будто ничего не произошло.

Они ставили леса и молились за своды, вернее, за своды, которые будут стоять вечно.

Но, если задуматься, это и впрямь забавно: эфир между отцами и сыновьями – и особенно между этим отцом и этим сыном. Сотни мыслей на каждое сказанное слово: если слова вообще произносятся. Клэй особенно остро почувствовал это в тот день, как и в дни, что ложились штабелем после. Ведь ему так много было что рассказать. Иными вечерами он выходил из комнаты поговорить, но потом с колотящимся сердцем возвращался обратно. Он так живо помнил, каким он был ребенком, как просил историй из Фезертона. В те дни его носили в постель на спине.

Он репетировал за пустым старым столом; ларец и книги рядом.

Перо Ти в руке.

– Пап?

Сколько раз придется ему репетировать?

Однажды он почти дошел до тяжелого света кухни, но вновь отступил обратно в коридор. А на следующий раз все же перешагнул порог, крепко сжимая «Каменотеса» – и Майкл Данбар его заметил:

– Входи, Клэй, что это у тебя там?

И Клэй стоит, пойманный, на свету.

Поднимает руку с книгой. Говорит:

– Да вот.

И поднимает выше. Книгу, такую бледную и потертую, с растрепанным и мятым корешком. Держит перед собой Италию, и фрески на потолке, и все сломанные носы – по одному на каждый раз, как она это читала.

– Клэй?

Майкл в джинсах и футболке; его ладони – будто истертый бетон. С Клэем у них похожие глаза, только у Клэя в них – постоянное пламя.

И когда-то у него был бетонный пресс.

Помнишь?

У тебя были вьющиеся волосы; они и теперь такие, но в них стало больше седины – потому что ты умер, и немного постарел, и…

– Клэй?

Он это наконец сделал.

Кровь потекла из камня.

Книга в руке, протянута ему:

– Можешь рассказать про «Рабов» и «Давида»?

Рука над дюнами

Во многих смыслах можно было сказать, что кот был огромной ошибкой: у него обнаружилась куча отвратительных привычек.

Он практически постоянно пускал слюни.

У него кошмарно воняло из пасти.

У него была какая-то жуткая постоянная линька, перхоть и склонность при еде разбрасывать корм из миски.

Он блевал.

(– На, погляди, – как-то поутру орал Генри. – Прямо под мои туфли!

– Скажи спасибо, что не в них.

– Заткнись, Рори… Томми! Иди убери эту срань!)

Глухой ночью он принимался мяукать – таким жалобным тонким голосом! А потом этот яйцемес с когтями, который он затевал, прыгнув на первые попавшиеся колени. Бывало, когда мы смотрели телик, он перебирался с одного из нас на другого и во сне раскачивал дом своим мурканьем. Больше всех его терпеть не мог Рори; он лучше всех резюмировал общее мнение:

– Томми, если этот чертов котяра еще раз затеет шинковать мне яйца, я его, суку, прикончу, точно говорю – а ты, не сомневайся, будешь следующим.

Но зато Томми стал намного счастливее, и Генри научил его ответу:

– Он просто пытается их найти, Рори.

И даже сам Рори не выдержал, захохотал, и тут же потрепал полосатое чудовище, которое лежало у него на коленях, протыкая когтями шорты. Потом появятся рыбка, и птица, и Ахиллес, но следующей придет черед собаки. Это Гектор проторил им всем дорогу в наш дом.

* * *

А был уже декабрь, и вот непреложный факт: Клэй стал специалистом по дистанции в четыреста метров.

Знал каждый винтик.

В Чисхольме никто не мог с ним тягаться, но скоро появятся соперники. Новый год принесет зональные и региональные соревнования, и если он хорошо выступит, то попадет и на штат. Я думал о новых способах тренировки и вернулся к прежней мотивации. Я начал, где когда-то он, в библиотеке.

Читал книги и статьи.

Перебирал компакт-диски.

Все, что я мог найти по легкой атлетике, пока за моей спиной не выросла служительница.

– Добрый вечер, – сказала она. – Молодой человек! Девять часов. Мы закрываемся.

Незадолго до Рождества это случилось.

Гектор ушел и пропал.

Мы все ходили на поиски, и это было немного похоже на наши розыски Клэя за исключением того, что в этот раз Клэй был с нами. Мы все обшаривали окрестность по утрам, пацаны еще и после школы; возвращаясь домой, я к ним присоединялся. Мы даже съездили в Уэзерилл, но кот просто испарился. И даже шутки казались тухлыми.

– Слышь, Рори, – сказал Генри во время нашего обхода улиц. – По крайней мере, может, яйца твои заживут.

– Ага, свалил, и хер с ним.

Томми шел немного поодаль от нас, в ужасной тоске и обиде. Он подскочил к ним и пытался захватить и повалить на землю.

– Сволочи!

Он выплевывал в них свою обиду. Он качался и лупил кулаками. Размахивал своими детскими ручонками.

– Сволочи, уроды уродские!

Поначалу они скорее пытались зажигать в сгущавшемся сумраке.

– Ни фига! Не знал, что Томми так здорово умеет матюгаться!

– А я знаю – отлично!

Но потом они увидели его глаза, почувствовали боль в его десятилетней душе. Как Клэй сломался в тот вечер, в будущем, на кухне в Силвере, так же сейчас разрывался Томми. Он упал посреди дороги на четвереньки, и Генри наклонился и протянул руку, а Рори взял за плечи.

– Да мы его найдем, Томми, найдем.

– Я скучаю, – сказал Томми.

Мы все принялись его обнимать.

Домой возвращались в молчании.

Когда все отправлялись спать, мы с Клэем садились смотреть взятые мною фильмы. Мы прочитали небольшую полку книг. Смотрели хронику с олимпиад, бесконечные документалки. Все, имеющее отношение к бегу.

Мне больше всего нравился «Галлиполи», посоветованный библиотекаршей. Первая мировая и легкая атлетика. Мне нравился дядя Арчи Хэмилтона – тренер с секундомером и суровым лицом.

– Какие у тебя ноги? – спрашивал он Арчи.

– Стальные пружины, – отвечал тот.

Мы пересматривали его не раз и не два.

У Клэя были «Огненные колесницы».

1924.

Эрик Лиддел, Гарольд Абрахамс.

Клэю нравились два момента.

Первый – когда Абрахамс, впервые увидев Лиддела, говорит: «Лиддел? Никогда не видел в бегуне столько напора и такой самоотдачи. Он бежит как дикое животное».

А второй – его любимое об Эрике Лидделе:

– Так откуда приходит сила, чтобы бежать до конца? Изнутри.

Или, как произносил это актер Иэн Чарлсон, с забавным шотландским акцентом – «изнатре».

Время шло, и мы задумались.

Не дать ли объявление в газету о пропавшем, но зловредном полосатом коте?

Нет, мы бы никогда не сделали столь логичного шага.

Вместо этого – мы с Клэем.

Мы посмотрели, что еще оставалось в том секретном разделе, который всегда увенчивался мулом. Когда мы бегали, Клэй все норовил туда зарулить, а я останавливался и кричал:

– НЕТ!

Он смотрел на меня разочарованно.

Он пожимал плечами и возвращался, ладно уж.

Чтобы отвадить его от мула, я не стал упрямиться, когда в объявлениях, помещенных приютом для животных, нашелся подходящий кандидат:

Сука бордер-колли, три года.

Я поехал туда сам и забрал ее и, вернувшись домой, изумился, как никогда в жизни: прямо передо мной на крыльце они все смеялись и радовались, и среди них – чертов котяра. Вернулся, негодяй!

Я вылез из машины.

Окинул взглядом побитого, оставшегося без ошейника кота.

А он смотрел на меня: все знал заранее.

Это был кот с особенным ехидством.

В какую-то секунду я ждал от него воинского салюта.

– Пожалуй, отвезу собаку обратно, – сказал я, и Рори швырнул Гектора в сторону: тот пролетел по воздуху добрых пять метров – оглашая улицу тонким леденящим кровь воем. (Уверен, он был рад вернуться домой.) И тут Рори на цыпочках подскочил ко мне.

– Ты еще и собаку мелкому мандюку притащил?

Но в тоне его было и радостное удовлетворение.

Что же Томми?

Ну, Томми подобрал Гектора и, защищая его собой от нас, подошел к машине и открыл дверцу. Одновременно обнимая и кота, и собаку, он проговорил:

– Боже, не могу поверить.

Обернувшись к Клэю, он спросил; так странно, что он понимал, как нужно сделать:

– Ахиллес?

И вновь отрицательное покачивание головой.

– Вообще-то, это девочка, – сказал я.

– Ладно, тогда я ее назову Рози.

– Но ты знаешь, это не…

– Знаю, знаю, это рассвет. – И на миг мы снова были вместе.

Его голова у нее на коленях в гостиной.

В середине декабря ранним воскресным утром мы покатили на море, на пляж в глубине национального парка. Его официальное название – Изыскатель, но местные зовут его Анзаковским.

Помню, как ехали, как было в машине.

Дурноту и недосып.

Силуэты деревьев в темноте.

И уже привычный запах в салоне: ковров, дерева и лака.

Помню, как бегали по песчаным дюнам, на рассвете они были прохладными, но изматывали; к вершине мы оба оказывались на четвереньках.

Один раз Клэй, забравшись на гребень вперед меня, не упал на песок и не покатился вниз по склону, что, поверьте, здорово веселит. Нет, он обернулся и потянулся ко мне, на фоне пляжа и океана; вот его ладонь, и он втаскивает меня наверх, и мы, изнуренные, лежим на гребне.

Когда Клэй потом говорил со мной об этом – когда заговорил и все мне рассказал, – он заметил:

– Это был, наверное, один из самых прекрасных наших моментов. И ты, и море – вы оба полыхали.

К тому времени Гектор не просто вернулся.

Стало ясно, что он нас никогда не покинет.

Казалось, этот чертов кот существует в четырнадцати версиях: куда бы ты ни пошел, попадется он. Идешь к тостеру – он сидит слева или справа от него среди хлебных крошек. Идешь сесть на диван – он там, мурчит, увалившись на пульт от телика. Раз я отправился в туалет, а он там – глядит на меня с крышки сливного бачка.

Рози носилась вокруг сушильного столба, гоняясь за трафаретами теней. Эту собаку можно было прогуливать много миль кряду: черные ноги, белые лапы, золото пятен и глаз. Но все равно, вернувшись, она будет носиться. Только теперь я понимаю, в чем был смысл. Она, видно, пасла память, или, по крайней мере, ее запах, или, хуже того, неупокоенные души.

Таким образом, в доме на Арчер-стрит, восемнадцать, в те дни постоянно что-нибудь бурлило. Я объяснял это утратой, и сиротством, и постоянным ощущением беды. Это привело к дурдому Рождества, особенно сочельника, – когда в дом притащили рыбку и голубя.

Вот я приехал с работы.

Генри восторженно сиял.

Я произнес свое фирменное «И-исусе!»

Судя по всему, они отправились в зоомагазин покупать золотую рыбку, дополнить список, – но Томми понравился еще и голубь. Птица спорхнула прямо ему на пальцы, пока он слушал рассказ продавца, как банда отмороженных скворцов долбила этого голубя на Чатэм-стрит и пришлось вмешаться человеку.

– А вы не подумали, что он это заслужил? – спросил Рори.

Но Томми вело чутье. Он поодаль разглядывал рыбок. Голубь боком скакнул ему на локоть.

– Вот, – объявил Томми. – Вот эту.

Чешуя у той рыбки была как оперение.

Хвост – как золотые грабли.

А дальше их привезли домой, и я застыл в дверях; и что мне оставалось, кроме божбы, когда Томми раздал им клички.

В этот раз он все расставил по местам.

Ни один из них никак не тянул на Ахиллеса.

– Рыбку зовут Агамемнон, – сообщил он мне, – а голубя я зову Телемахом.

Царь мужей. И мальчик с Итаки – сын Пенелопы и Одиссея.

Небо было подкрашено закатом, и Рори покосился на Генри.

– Я этого мелкого говнюка пристукну.

Кэри Новак в восьмой скачке

После ошеломительного провала – седьмого результата в скачке Первой группы – Кутамандру отправили на летний отдых. По возвращении его жокеем стала Кэри – четыре скачки: три победы и третье место.

Кэри становилась все популярнее.

Для Клэя это было радио в русле реки, город и Окружность.

Безмолвие Амахну и истории, которые он слушал на кухне, – потому что они так и не ложились в ту ночь, когда Клэй попросил рассказать о «Давиде» и «Рабах»; пили кофе. Майкл рассказал ему, как нашел календарь. Эмиль Затопек. Эйнштейн. И все остальные. И девчонка, что однажды сломала мальчишке звездолет и сидела впереди на уроках английского: ее волосы спускались до пояса.

Майкл опускал детали, не в пример Пенелопе, – он-то не умирал, и потому о чем-то умолчал, – но он старался, искренне и честно. Майкл сказал:

– Не знаю, почему я тебе об этом никогда не рассказывал.

– Рассказал бы, – ответил Клэй. – Если бы остался.

И он не хотел этим уколоть Майкла: он разумел, что был тогда еще мал для таких историй.

И вот теперь ты мне их рассказываешь.

Он не сомневался, что Майкл поймет.

Был уже рассвет, когда они заговорили о «Давиде» и «Рабах», заточенных в мраморе.

– Эти изломанные, напряженные тела, – сказал Майкл, – пытаются вырваться из камня.

Он добавил, что не вспоминал о них не один десяток лет, но каким-то образом они всегда были с ним.

– Я был умереть готов, лишь бы когда-нибудь достичь таких высот, как Давид – хотя бы на миг.

Он заглянул в глаза мальчишки напротив.

– Но я знаю, знаю…

Клэй ответил.

Его слова больно ударили обоих, но он должен был их произнести.

– Мы живем жизнью Рабов.

Кроме моста, у них ничего не было.

В середине января выдалась неделя, когда в горах шли дожди, и Амахну начала наполняться. Они видели, какое грандиозное небо накатывает. Они стояли на лесах у массивной деревянной опалубки, а вокруг них – занозы дождя.

– Как бы все это не смыло.

Клэй ответил негромко, но уверенно:

– Не смоет.

Он не ошибся.

Вода поднялась только до середины колена.

Река вроде как разминалась.

Разогрев в манере Амахну.

В городе весь март шла подготовка к большим осенним скачкам, и на этот раз Первая группа не прошла мимо Кэри.

Кутамандра.

Восьмая скачка в пасхальный понедельник, на «Роял Хеннесси».

Это была скачка на приз Джима Пайка.

Конечно, на эти длинные выходные Клэй приехал домой, но перед этим он сделал кое-что еще.

Он прошелся по Посейдон-роуд до мастерской, где чинили обувь, изготовляли ключи и наносили гравировку. Там сидел старик с белоснежной бородой: чистый Санта-Клаус в комбинезоне. Увидав «зиппо», он сказал:

– О, я ее помню.

Он покачал головой.

– Да, да, она, Матадор в пятой. Девчонка. Странно гравировать на зажигалке.

И качание головой перешло в кивок.

– Но мило, конечно.

Он подал Клэю ручку и листок.

– Напишите разборчиво. А где будем гравировать?

– Надписей две.

– Что ж, поглядим.

Он подхватил полупрозрачный листок.

– Ха!

Он вновь вернулся к рьяному качанию головой.

– Вы, ребята, чокнутые. Вы знаете Кингстон-Тауна?

Знали ли они Кингтсон-Тауна!

– Может быть, – предложил Клэй, – напишем «Кэри Новак в восьмой» под первой надписью, а второе – на другой стороне?

Санта-Клаус улыбнулся, потом рассмеялся.

– Хороший вариант.

Но смеялся он не «хо-хо-хо», скорее «хе-хе-хе».

– Кингстон-Таун не может победить, а? Что бы это могло значить?

– Она поймет, – ответил Клэй.

– Ну, это самое главное.

Старик приступил к гравировке.

На выходе его посетила мысль.

С тех пор как он первый раз уехал из дому на реку, он думал, что деньги – скрученные в трубочку купюры от Генри – пойдут только на строительство моста. Но они всегда предназначались для этой мастерской. Он истратил лишь двадцать два доллара.

На Арчер-стрит, восемнадцать, он положил остаток пухлого рулона на кровать напротив своей.

– Спасибо, Генри, – прошептал он. – Забери остальное.

И тут он вспомнил Бернборо-парк – пацанов, что никогда не станут вполне мужиками, – повернулся и поспешил в Силвер.

В субботу перед Пасхой, за два дня до скачки, он проснулся и уставился в темноту: он высматривал Амахну. Сидел на краю кровати, с ларцом в руках. Он вынул оттуда все, кроме зажигалки, и добавил к ней сложенное письмо.

Он написал его вечером накануне.

* * *

Вечером в субботу они лежали там, и она рассказывала.

Инструкции те же.

Начать жестко.

И пусть скачет.

А ты молись и приведи его.

Она волновалась, но это было приятное волнение. Под конец она спросила:

– Ты придешь?

Он улыбнулся распухшим звездам.

– Еще бы.

– А братья?

– Конечно.

– Они знают про это? – спросила она, подразумевая Окружность.

– И про нас?

Она никогда об этом не спрашивала, и Клэй не раздумывал:

– Нет. Просто знают, что мы давно дружим.

Девушка кивнула.

– И это, я тебе хотел сказать… – он сделал паузу. – Еще кое-что.

И замолчал.

– Что?

И отступил, не шевелясь.

– Нет. Ничего.

Но было поздно, и она уже привстала на локте.

– Давай, Клэй, что там у тебя?

Дотянувшись, она ткнула его пальцем.

– Ой!

– А ну, говори.

Она изготовилась к новому тычку, прямо между ребер; и такое уже было раньше: я еще расскажу, и тогда все вышло неладно.

Но в этом была красота Кэри, ее настоящая красота: что там каштановые волосы и морские стеклышки – она не боялась рискнуть второй раз. Она еще раз попытает удачи, для него.

– Говори, или я тебя опять ткну, – упорствовала она. – Я тебя до полусмерти защекочу.

– Ладно! Ладно…

Он сказал.

Он сказал, что любит ее.

– У тебя пятнадцать веснушек на лице, но, чтобы их сосчитать, надо присматриваться… и еще шестнадцатая вот здесь, внизу. – Он коснулся ее шеи. Когда он хотел убрать руку, она поймала его пальцы и не отпустила. Ответ был в ее взгляде.

– Нет, – сказала она. – Оставь.

Позже, много позже, первым поднялся Клэй.

Это Клэй повернулся на бок и, вынув что-то, положил рядом с ней на матрас.

Предмет, завернутый в газетную страницу с программой скачек. Зажигалка лежала в ларце.

Подарок в подарке.

И письмо.

ОТКРЫТЬ В ПОНЕДЕЛЬНИК ВЕЧЕРОМ

В пасхальный понедельник она оказадась на последней полосе газеты: девушка с каштановыми волосами, тренер, похожий на черенок метлы, и темно-гнедая лошадь между ними.

Заголовок гласил: УЧЕНИЦА МАСТЕРА.

По радио крутили интервью с Макэндрю, которое тот дал на неделе, где спросили о выборе жокея. Любой жокей в стране скакал бы на этой лошади, только предложи, но Макэндрю сказал просто и жестко:

– Не буду ни на кого менять мою ученицу.

– Да, она перспективная, но…

– Я такие вопросы не обсуждаю.

Голос суше некуда.

– Мы заменили ее прошлой весной в скачках на призы Санлайн-Норзерли, и вы видели, что случилось. Она знает эту лошадь, так что вот.

Понедельник, после обеда.

Заезд был в четыре пятьдесят, мы добрались к трем, и я заплатил за вход. У окошка тотализатора Генри достал свой денежный рулон. Подмигнул Клэю:

– Не парьтесь, пацаны, у меня тут есть.

Сделав ставки, мы полезли наверх, через клубную зону, в гумус. Обе трибуны были почти забиты. Мы нашли места в самом верхнем ряду. В четыре солнце пошло вниз, все еще белое.

В четыре тридцать, когда Кэри стояла как вкопанная в паддоке, оно начало желтеть за нашими спинами.

Среди цвета, шума и движения Макэндрю – в костюме. Ни слова ей не сказал, только положил руку на плечо. Пит Симмс, его лучший конюх, тоже там был, но Макэндрю сам забросил Кэри на широкую спину Кутамандры.

Она легкой рысью вышла из паддока.

На старте вся толпа вскочила на ноги.

Сердце Клэя рвануло вперед.

Темно-гнедая лошадь и жокей на ней сразу повели скачку. Цвета – красный, зеленый, белый.

– Как и ожидалось, – объявил комментатор. – Но это необычная дистанция, посмотрим, хватит ли пороха у Кутамандры. Посмотрим, что может юная ученица – Красный Центр идет вторым, отстав на три корпуса.

В тени на трибуне мы смотрели.

Лошади мчались на солнце.

– Господи, – воскликнул мужик рядом со мной, – на пять, мать его, корпусов обошел!

– Давай, Кута, громила гнедой!

Думаю, это был Рори.

На повороте они все сбились в кучу.

На прямой она просила его наддать.

Две лошади – Красный Центр и Алмазная Игра – стали нагонять, и толпа ревом гнала их вперед. Даже я. Даже Томми. Кричали Генри и Рори. Мы орали за Кутамандру.

И Клэй.

Клэй сидел в середине, вернее, он стоял на сиденье.

Без движения.

Без звука.

Она привела его к финишу в руках.

Два корпуса, и девушка, и морские стеклышки.

Кэри Новак в восьмой.

Он уже давно не бывал на крыше, но вечером того понедельника Клэй там сидел, почти неразличимый на черепице.

Но Кэри Новак его заметила.

И, закончив разговор с Кэтрин и Тедом, осталась на крыльце одна. Подняла руку на мгновение.

Мы победили, победили.

Ушла в дом.

Дорогая Кэри,

Если ты сделала все как надо (а я знаю, что да), ты пришла домой и читаешь это, а Кутамандра победил. Ты оторвалась на первом фурлонге. Я знаю, ты любишь такой стиль скачек. Тебе всегда нравились те, кто сразу ведет. Ты говорила, они самые смелые.

Видишь? Я все помню.

Я помню, что ты сказала, когда меня увидела в первый раз: вон там мальчишка, на крыше.

Я иногда ем тосты только затем, чтобы написать твое имя крошками.

Я помню все, что ты мне рассказывала: про город, где ты выросла, и про твоих маму с папой, и братьев – всё. Я помню, как ты сказала: «Ну и? А как меня зовут, не хочешь спросить?» Мы тогда первый раз разговаривали на Арчер-стрит.

Мне иногда так хочется, чтобы Пенни Данбар была жива, чтобы ты могла с ней поговорить, услышать ее истории.

Ты бы часами сидела у нас на кухне… Она бы попробовала научить тебя играть на пианино.

В общем, хочу, чтобы эта зажигалка была у тебя.

У меня никогда не было много друзей.

У меня есть братья и ты, и больше никого.

Ладно, хватит болтать. Только скажу, что если Кутамандра сегодня почему-то не победил, то победит в другой раз. Мы с братьями поставили там немного денег, но мы ставили не на лошадь.

Люблю,

Клэй.

Иногда, знаете, я это себе представляю.

Мне нравится думать, что тем вечером она в последний раз обняла родителей, и что Кэтрин Новак была счастлива, и что ее отец гордился, как никогда. Я вижу, как она сидит в своей комнате: фланелевая рубашка, джинсы, запястья. Вижу, как она держит зажигалку, и читает письмо, и думает, что Клэй – не такой, как все.

Сколько раз она его перечитала? Интересно.

Я не знаю.

Мы никогда не узнаем.

Нет, я только знаю, что тем вечером она вышла из дома и правило субботы было нарушено.

В субботу вечером, на Окружности.

Не в понедельник.

В понедельник – никогда.

А Клэй?

Клэй должен был вернуться.

Ему следовало уже ехать в поезде – мчаться в Силвер, к Амахну, недостроенному мосту, рукопожатию отца, – но он тоже оказался на Окружности, и она пришла, шелестя по траве.

А мы?

Мы ничего не можем сделать.

Один из нас пишет, а другой – читает.

Больше нам ничего не поделать: мне – только рассказывать, вам – слушать.

Так пока и оставим.

Штат и годовщина

Мы смотрели, как они вдвоем шагают туда – на Окружность, в самый последний раз, – и прошлое внутри меня упруго поджималось. Ведь все это прошлое и вело их туда: диктовало каждый шаг.

Были зональные и региональные.

Годовщина и соревнования штата.

Четверка животных Томми.

Новый год перетек в февраль, в нем был Клэй, досадная травма (мальчик, порезавший ногу битым стеклом) и обещание, или, скорее, предостережение:

– Я выиграю на штате, и мы поедем и заберем его, ладно?

Конечно, он говорил об Ахиллесе.

Я мог бы двигаться в любом порядке, разными способами, но почему-то кажется правильным начать отсюда и остальное навивать уже сверху.

Как это было на годовщину.

Первую годовщину смерти Пенелопы.

Утром того мартовского дня мы все рано проснулись. Работы в этот день нет, как нет и школы, и к семи мы уже были на кладбище: лезли вверх по могилам. Мы положили перед ней ромашки, а Томми все оглядывался в поисках отца. Я сказал, что это бесполезно.

К восьми мы принялись наводить порядок: дом зарос грязью, и нужно было безжалостно чистить. Мы вышвыривали одежду и постельное белье. Избавлялись от своих безделушек и прочей шняги, но сохранили ее книги и книжные полки. Книги, мы знали, священны.

Впрочем, был момент, когда мы все бросили приборку и сели на кровать, по краям. У меня в руках оказались «Илиада» и «Одиссея».

– Ну давай, – сказал Генри. – Почитай.

«Одиссея», песнь двенадцатая:

Быстро своим кораблем Океана поток перерезав, Снова по многоисплытому морю пришли мы на остров

Эю, туда, где в жилище туманнорожденныя Эос

Легкие Оры ведут хороводы, где Гелиос всходит.

Даже Рори застыл и притих.

Слова ложились бороздами, и страницы переворачивались; и мы, в доме, и нас уносит.

Комната с нами плыла вниз по Арчер-стрит.

Клэй между тем перестал бегать босым, но и обувь не носил.

На тренировках мы все упростили.

Мы бегали рано утром.

Четырехсотки на Бернборо.

А по вечерам смотрели фильмы.

Начало и конец «Галлиполи» – боже, какой там конец!

«Огненные колесницы» целиком.

Рори и Генри объявили оба фильма скучными, как пещерное дерьмо, но каждый раз подгребали, и я замечал их завороженные лица.

В четверг перед зональными соревнованиями возникли трудности, всего за два дня до забега, из-за того что пацаны на Бернборо напились: битое стекло по всей дорожке. Клэй его даже не заметил и крови не увидал. Потом мы не один час потратили на сбор осколков. И за этим занятием я вспомнил, что и должен был вспомнить, – момент из документального фильма (кстати, до сих пор имеющегося в нашем доме): «Олимпийские взлеты и провалы».

И вот опять мы все сидели в гостиной, и я поставил старую хронику, удивительного, но трагического забега в Лос-Анджелесе. Наверное, вы знаете, о каком я событии. Женщины. Три тысячи метров.

Так вышло, что этот забег прославил не столько его победительницу – неестественно прямую румынку Маричику Пуйкэ, – сколько двух других участниц: Мэри Декер и Золю Бадд. Мы все не отрываясь – и особенно Клэй – в ужасе смотрели в темноте, как «скандальную Золю Бадд» обвиняли в том, что она в толкотне на дорожке олимпийского стадиона намеренно подсекла Декер. (Конечно, ничего такого она не делала.)

Но к тому же, и это самое главное, Клэй увидел.

Увидел то, на что я и надеялся.

Он сказал:

– Останови скорей, – и присмотрелся к ступням бегущей Золи Бадд. – Это что… у нее скотч на ногах?

К дню годовщины порезы уже поджили, но мы попробовали заматывать ноги, и ему это понравилось. И, когда я закончил чтение в спальне Майкла и Пенни, он тер их, массировал и разминал. Подошвы у него был мозолистыми, но не запущенными.

Наконец, мы отделались от одежды родителей; мы сохранили только один предмет. Я пронес его по коридору: мы нашли ему подходящее место упокоения.

– Вот так, – сказал я Рори, поднявшему крышку пианино.

– Эй, смотрите, – сказал Генри, обращаясь ко всем. – Пачка сигарет!

И сначала я опустил туда две книги, а затем синее шерстяное платье. Отныне они принадлежат инструменту.

– Быстрей, – воскликнул Рори, – пихайте туда Гектора!

Но даже он не выдержал и растаял. Бережно положил ладонь на карман с пуговицей внутри: пришить у Пенни так и не хватило духу.

Перед тем – в январе и феврале того года – я понял, что у нас трудности. Но были и хорошие дни, были чудесные моменты, например, с Томми и с каждым из его животных.

Нам нравились повадки Агамемнона, с позволения сказать, царя мужей: бывало, сядем и смотрим, как он бодает стену аквариума.

Считали: «раз… два… три», а к сорока уже остался только Рори.

– Тебе поумнее нечем заняться? – спросил я.

– Не-а, – отвечал он. – Нечем.

Он упорно двигался к исключению из школы, но все же я сделал заход:

– А уроки?

– Мы же знаем, что уроки делать нет смысла, Мэтью.

Упорство рыбки его восхищало.

– Этот парень просто, блин, монстр.

Само собой, Гектор оставался в своем репертуаре – мурчал, когтил нам причиндалы и наблюдал с крышки бачка за происходящим в туалете.

– Эй, Томми! – взывал я. – Я пытаюсь принять душ!

Кот сидел, будто привидение, окутанный облаком пара. И, уставившись на меня, как будто презрительно усмехался:

– А я пытаюсь попариться!

Он вылизывал свои гудронные лапы, причмокивал черными, как шины, губами.

Телемах (которого мы уже сократили до Ти) разгуливал по клетке и за ее пределами. Лишь раз наш троянец попытался на него наскочить, но Томми запретил ему, и кот вернулся к спячке. Наверное, ему снилась сауна.

Ну и Рози – Рози все носилась, но, когда Генри принес ей найденное у помойки кресло-мешок (глаз у него всегда был быстрый), нам понравилось, как она его всюду таскает. Когда же она на нем и правда валялась, то предпочитала открытое солнце: она перетаскивала мешок следом за солнечным пятном. Потом принималась его рыть, чтобы устроиться поудобнее, что могло принести лишь один результат:

– Эй, Томми, Томми! Скорей, смотри!

Весь задний двор покрыт снежными хлопьями из пенорезиновых шариков начинки кресла. Самый влажный пока день лета – и Рори бросает взгляд на Генри.

– Ну ты точно гений, бляха-муха.

– Что такое?

– Смеешься? Притащить домой этот сраный мешок.

– Я же не знал, что собака его раздерет, это Томми виноват – и вообще…

Он исчез и вернулся с пылесосом.

– Эй, пылесосом нельзя!

– Почему?

– Не знаю – сломаешь.

– Рори, ты переживаешь за пылесос?

Это уже я.

– Ты же даже не знаешь, как эта холера включается.

– Во-во.

– Помолчи, Генри.

– И как ею пользоваться.

– Засохни, Мэтью.

И мы все стояли и смотрели, как Генри пылесосит двор. Рози скакала прямо и вбок, лаяла и бесилась, а миссис Чилман ухмылялась через забор. Стоя на цыпочках на банке из-под краски.

– Ну эти Данбары! – фыркала она.

Одним из приятных моментов годовщины стал великий обмен комнатами, который мы устроили, отправив ее книги и платье в недра пианино.

Первым делом мы разобрали трехъярусные койки.

Каждую из них можно было разделить на обычные кровати, и, хотя мне не особенно хотелось, именно я переехал в родительскую спальню (никто никоим образом не хотел в ней жить) – но со своей старой кроватью. На их кровати я не стал быть спать ни под каким видом. Но еще до того, как мы этим занялись, было решено: настало время перемен – Генри и Рори разъедутся.

Генри:

– Наконец-то! Я этого всю жизнь жду!

Рори:

– Ах, бляха-муха, всю жизнь ждешь, ну и скатертью дорога! Собирай барахло и проваливай.

– Собирай? Ты это вообще о чем?

Он от души пихнул брата.

– Я никуда не поеду!

– Ну и я не поеду!

– Ай, заткнитесь, – прикрикнул я. – Хотелось бы мне от вас обоих избавиться, да жаль, не могу, поэтому сделаем вот что: я бросаю монету. Два раза. Первый раз – на кто съезжает…

– Да, но у него больше…

– Не волнует. Не угадал – съезжает, угадал – остается. Рори, говори.

Монета, взлетев вверх, ударилась о потолок.

– Орел.

Отскочила от ковра; упала на носок.

Решка.

– Черт!

– Ха-ха, не повезло, друган!

– О потолок задела, несчитово!

Я повернулся к Генри.

Рори не сдавался:

– Она в потолок хрякнулась!

– Рори, – сказал я. – Заткнись. Генри, слушай: я бросаю еще раз. Орел – ты берешь Томми, решка – Клэя.

И опять выпала решка, и первое, что сказал Генри, когда к нему вселился Клэй, было:

– Вот, ну-ка глянь.

Он бросил ему старый «Плейбой» – мисс Январь.

А Рори задружился с Томми:

– Убери кота с моей, блин, кровати, недоумок.

Твоя кровать?

Типичный Гектор.

И еще раньше, в середине сентября, когда он попал на региональный чемпионат на стадионе Эрнста Маркса – где бетонная великанская трибуна, – мы довели бинтование скотчем до уровня искусства. Это стало у нас своего рода обрядом; это была наша замена диалогу о ногах – стальных пружинах – и силе, что идет изнутри.

Первым делом я опускался перед ним на корточки.

Медленно наматывал упаковочный скотч. Полоску ровно посередине.

Поперечную перед пальцами.

Начинается похоже на распятие, но в итоге выходит что-то другое, вроде давно утраченной буквы алфавита: несколько концов загибались на подъем стопы.

Когда объявили забег на четыреста, я дошел с ним до зоны распорядителей; день был парной и вязкий. Уходя, Клэй подумал об Абрахамсе и о проповеднике Эрике Лидделе. Подумал о худенькой миниатюрной южноафриканке, подавшей ему пример бинтовать ноги скотчем.

Я сказал:

– Жду после забегов.

И Клэй мне ответил, с прищепкой в кармане шортов:

– Давай, Мэтью.

А потом – одно слово:

– Спасибо.

Бежал он как великий и грозный воин.

Воистину молниеносный Ахиллес.

Наконец, уже наступал вечер того дня, первой годовщины; Рори пришел в чувство.

– Давайте сожжем кровать, – сказал он.

Мы приняли решение вместе.

Сидя за кухонным столом.

Но и решать-то было нечего.

Может быть, это универсальная истина: мальчишки и огонь; точно так же, как все мы бросаем камни. Собираем и целимся во что попало. Даже я, которому было почти девятнадцать.

Мне пора было стать взрослым.

Если переезд в родительскую спальню был поступком взрослого, то сожжение кровати было делом подростка – и вот так я и смягчил себе переход: поставив и на то, и на другое.

Поначалу обошлись почти без слов.

Клэю с Генри поручили матрас.

Мы с Рори тащили основание.

Томми – спички и скипидар.

Мы вынесли все через кухню во двор и перебросили через ограду. Примерно в том же месте, где столько лет назад Пенни встретила Городского Экспресса.

Перелезли сами. Я сказал:

– Так.

Было тепло, задувал ветерок.

Руки пока в карманах.

Клэй сжимал в ладони прищепку – но потом матрас вернули на основание, и мы понесли кровать на Окружность. Конюшни: усталые, клонящиеся. Проплешины в траве.

Скоро мы увидели в отдалении брошенную стиральную машину.

Потом – разбитый мертвый телик.

– Туда, – сказал я.

Показал – почти в середине, но немного ближе к нашему дому, – и мы понесли родительскую кровать туда. Двое из нас стояли, трое присели на корточки. Клэй держался поодаль, отвернулся к дому.

– Ветерок вроде, а, Мэтью? – спросил Генри.

– Ну, вроде.

– Западный, кажись?

Ветер крепчал с каждой минутой.

– Так мы все поле запалим.

– Еще лучше! – воскликнул Рори.

И пока я пытался его унять, Клэй отодвинул все – поле, траву, убитый телик. И одинокий остов стиральной машины. Его голос был направлен мимо нас:

– Нет.

– Что?

Мы спросили его в один голос, а ветер задул еще сильнее.

– Что ты сказал, Клэй?

На теплом поле он казался ледяным. Короткая темная челка, и это его внутреннее пламя; он повторил негромко, еще раз.

Твердое и окончательное:

– Нет.

И мы знали.

Мы оставим все как есть. Оставим кровать умирать здесь – по крайней мере, мы так думали тогда, – ведь как мы могли предвидеть?

Что Клэй вернется и ляжет на нее. Сжимая прищепку до того, что она вопьется в ладонь.

Первый раз это было вечером накануне национальных соревнований, но сначала мы посидели на кухне: он и я. И он выложил начистоту.

Он победит на национальных соревнованиях и отправится за Ахиллесом.

У него есть двести долларов – вероятно, все его сбережения.

И он даже не стал ждать ответа.

И он сделал так: сошел с парадного крыльца, не спеша обежал конный квартал, скормил мулу несколько морковок – и в итоге снова оказался на крыше.

Потом позже, много позже, пока остальные спали, он выбрался из постели и побрел туда: отцепил новенькую прищепку. Перелез через забор, пересек проулок. Темно, ночь была безлунная, но он легко отыскал дорогу.

Пришел и забрался на кровать.

Лежавшую в унынии.

Свернулся на ней в клубок, как ребенок.

Он лежал в темноте и мечтал, и ему не было дела до победы, до национальных соревнований. Нет, он разговаривал с другим мальчишкой, из захолустного городишки, и с женщиной, переплывшей океаны.

– Прости, – шептал он им обоим. – Прости, прости меня!

Крепко сжимая в ладони прищепку, он еще сказал им напоследок:

– Обещаю, я расскажу вам историю. Как я привел вам обоим Ахиллеса.

Мул никогда не предназначался Томми.

Часть седьмая. Города + воды + преступники + арки + истории + уцелевшие + мосты

Девчонка с Гэллери-роуд

Когда-то, в приливной волне нашего прошлого, была девочка, которая знала пацана Данбара, и что за девочка!

У нее были каштановые волосы и густо-зеленые глаза.

Лабиринт из веснушек кровавого цвета.

Она прославилась тем, что выиграла скачки Первой группы и на следующий же день умерла, – а виноват в этом был Клэй.

Он жил этим, дышал и сам этим стал.

Он в конце концов всё рассказал.

Но в самом начале, когда Кэри увидела его в первый раз, он, естественно, сидел на крыше.

Она выросла в городке под названием Каламия.

Ее отец был жокеем.

Отец отца – тоже.

Дальше она не знала.

Она любила лошадей, работу с ними, проездку, рекорды и истории об английских скаковых лошадях.

Каламия находилась в семи часах езды, а ее первые воспоминания были об отце. Он приходил домой с ипподрома, и она спрашивала, как дела. Бывало, она просыпалась в три сорок пять, когда он выходил из дома. Она терла глаза и спрашивала:

– Тед, можно я с тобой?

Неизвестно почему, просыпаясь в темноте, она называла мать Кэтрин, а отца – Тед. Днем такого не было, они были просто «мама» и «папа». Об этом, как и о многом другом, не писали и не говорили, когда через несколько лет ее нашли на земле мертвой.

Как я уже сказал, она любила лошадей, но не так, как другие девчонки.

Ей нравилась атмосфера, а не призовые розетки.

Нравились конюшни, а не шоу.

Когда подросла, они с братьями упрашивали отца взять их на каникулах на проездку; она любила эти темные утра со стуком копыт сквозь морось и туман. Ей нравилось, как поднимается солнце, такое огромное, далекое и теплое, а воздух такой близкий и холодный.

В такие дни они ели тосты, сидя на белой ограде, где только поперечины и нет штакетин, и обожали тренеров, и как те матерятся сквозь зубы на разные лады, и старых жокеев, отиравшихся у конюшен и похожих на ожесточившихся детей с грубыми голосами. Было смешно видеть их в рабочей одежде, в джинсах, жилетах и старых шлемах.

Братья были старше, на четыре и на пять лет, и, достигнув нужного возраста, они тоже занялись лошадьми; очевидно, это было семейное.

В мире скачек все время говорят про родство.

Вернее, родословные.

Как и у Клэя, и у всех нас, многое у них тянулось из прошлого.

По словам Кэри, ее мать, Кэтрин Новак, была единственной в семье, кто презирал скачки и опасался их, в зависимости от настроения. Она бывала нежно-голубой акварельной или рыжевато-пшеничной и дымящейся. Нет, лошадей она любила, с удовольствием смотрела скачки, но ненавидела бизнес с его убийственной выбраковкой. Грязную, алчную изнанку. Это будто красивая проститутка, которую ты видишь без косметики.

Братья Кэри прозвали мать «Екатерина Великая» за несокрушимую строгость и серьезность – с такой не забалуешь. В дни скачек, когда она напутствовала их «вернуться в полном комплекте», они знали, что она имеет в виду.

Если упадешь, не ищи сочувствия.

Жизнь неласкова к жокеям.

Но куда меньше ласкова она к лошадям.

* * *

И Тед.

Тед Проездка.

Кэри знала его историю.

В начале пути он был едва ли не самым перспективным жокеем-учеником в стране, как Пайк, или Брисли, или Демон Дарб Манро. Пяти футов и семи дюймов ростом: длинноват для жокея, коротковат для мужчины, но у него было идеальное для верховой езды сложение и обмен веществ, за который многие отдали бы всё: казалось, он просто не способен набирать вес. Плохо было, что лицо его казалось собранным наспех, будто сборщики куда-то торопились. Но это смотря кого спрашивать. Девушке по имени Кэтрин Джеймисон, например, он не казался таким уж страшилой. Она любила его неровное лицо и зеленые глаза, и то, что она могла носить его на руках, – пока однажды утром не случилась трагедия.

Ему было двадцать три года.

Резкое, внезапное изменение метаболизма.

Если раньше он мог в день скачек сгрызть целую пачку шоколадного печенья, то теперь мог позволить себе только обертку.

К тому моменту они уже жили в городе; переехали, чтобы у него была настоящая перспектива. Кэтрин работала медсестрой в госпитале Принца Уэльского, возле Рэндвика.

И вот наступила такая неделя, уже после нескольких лет в профессии, когда Тед как-то странно себя почувствовал. В тот день, за несколько часов до рассвета, он совершил ритуальный поход в ванную; весы не солгали, и зеркало тоже. Он одновременно раздулся и наполнился, и лицо утратило свою недоделанность. Но что в этом было толку? Он хотел быть красавчиком или скакать в Донкастере на чудо-майлере? Жизнь потеряла смысл.

Хуже всего были руки.

Сидя на маленькой кухне, он даже не смотрел на завтрак; он сидел за столом, разглядывая руки, и это были самые мясистые штуки, какие ему до сих пор доводилось видеть.

Пять долгих лет он трудился и постился.

Сидел в парилке.

Сидел на салатных листьях.

Чтобы почитать газету, он надевал самый новый, самый теплый тренировочный костюм и шел в машину днем в самый зной, закрывал все окна. Он стриг лужайку в куртке и джинсах поверх гидрокостюма. Страдал судорогами, стал раздражительным. Бегал, обернув ноги пакетами для мусора под зимними шерстяными штанами. Таковы был издержки жокейского ремесла, плюс тысячи потаенных фантазий о шоколадных батончиках и печенье и непристойные мысли о сыре.

Имелся, конечно, и полагающийся ассортимент травм – однажды его сбросила лошадь и он сломал оба запястья. В конюшне он получил копытом в лицо. Дважды его топтали на дорожке. Однажды на скачке в Уорик Фарм лошадь, шедшая впереди, потеряла подкову, и та чиркнула его по уху. Тогда все могло обернуться много-много хуже.

К закату карьеры он стал вроде солдата или античного колесничего; каждый заезд словно битва. Адский огонь в животе, боли зубные и головные, приступы дурноты, а последней каплей стал жесточайший грибок стопы, подхваченный в раздевалке.

– Вот он-то, – частенько шутил он с семилетней Кэри, пока они ехали в машине на ипподром, – меня и доконал.

Впрочем, Тед Новак лгал, потому что доконали его, конечно, не грибок и не муки голода, не обезвоживание и не прочие лишения. А доконала, конечно, лошадь.

Гнедой здоровяк, Испанец.

Испанец был необыкновенным конем, с большим сердцем, как Кингстон-Таун или Фар Лэп. В довершение всего он был не холощеный, а значит, мог продолжить линию.

С ним работал Эннис Макэндрю, тощий, как черенок метлы, знаменитый тренер.

Когда Испанец поступил в его конюшню, Макэндрю позвонил и спросил:

– Сколько ты сейчас весишь?

Он набрал номер Теда Новака.

Испанец скакал почти на всех крупных скачках: от мили и дальше.

Он мог быть спринтером, стайером, чем хотите.

Второе или третье место считалось поражением.

Четвертое было катастрофой.

На его спине каждый раз был Тед Новак: газеты упоминали его имя, снимки схватывали дремлющую на его лице улыбку – или то была гримаса человека, который не может почесаться? Нет. Верхом на Испанце он никогда не чувствовал зуда; до половины дистанции Тед его убаюкивал, потом чуть подгонял на одном фурлонге и приводил к финишу.

И когда закончил выступать Испанец, Тед и сам уже подумывал завязать.

Только на одних скачках им никак не доводилось поучаствовать, и нет, это были не те состязания, что останавливают всю страну. Ни Макэндрю, ни Теду, ни владельцу не было до этих никакого дела – они вожделели Кокс Плейт. Для настоящих экспертов – именно это были самые главные скачки.

Для Теда это было великой несправедливостью.

Он не смог сбросить сколько надо.

Даже по таблице вес-к-возрасту, где он сильно заранее знал свой показатель, Тед отъехал слишком далеко. Он делал все как обычно. Постриг тысячу лужаек. Дома упал в обморок в душе. Решение принимали за неделю, рука огородного пугала на плече – и готово: Испанец победил.

Даже годы спустя ему, когда он рассказывал Кэри, ему было тяжко вспоминать. Другой жокей – душка усач Макс Маккеон – вывел жеребца вперед на исчезающей прямой в Муни-вэлли, и тот пришел первым с разрывом в целый корпус.

Что до Теда Новака, то он слушал трансляцию в машине, возле дома.

Они жили уже в другом конном квартале – в одиннадцатом доме, здесь, на Арчер-стрит, задолго до Пенни и Майкла, – и он улыбался и плакал, плакал и улыбался.

Зудело, но он не чесался.

Парень с горящими ногами.

Некоторое время после выхода на пенсию он еще делал проездки и галопы и был одним из самых популярных кентеровщиков в городе. Но скоро они вернулись в деревню.

Кэтрин нравилось жить на земле, но самым худшим и самым мудрым их решением было оставить и старый дом на Арчер-стрит. Это они хотя бы заработали.

Годы лезли в гору, в деревне у них родились дети. Тед не стеснялся природной конституции – бывало, и добавлял пару кило, если налегал на пирожные. Ему казалось, он это заслужил.

Он пробовал разные занятия – торговал обувью, работал продавцом в магазине видео, скотником на ферме – и с некоторыми из них справлялся хорошо. Однако больше всего ему нравились утра: он делал проездки на местном ипподроме. Ипподром назывался Гэллери-роуд.

Там Тед и получил кличку Проездка.

Его характеризуют два случая.

Первый, когда тренер Макэндрю привел двух перспективных жокеев посмотреть. Был вторник. Сияло златокудрое небо.

– Видите?

Тренер почти не изменился.

Разве что немного мела в волосах.

Он указал на всадника, нарезавшего круги:

– Видите его пятки? Руки? Он так сидит, будто вообще не скачет.

Юнцы только фыркнули.

– Он жирный, – сказал один, а второй засмеялся, и Макэндрю отвесил им крепких оплеух. По паре: по щекам и подбородку.

– Вон он, снова подъезжает. – Макэндрю разговаривал как все тренеры во всем мире. Глядя из себя. – И, чтоб вы знали, он выиграл больше скачек, чем вы, засранцы, в жизни увидите. Он больше вас победит на проездках.

Тут подошел спешившийся Тед.

– Макэндрю!

Макэндрю разулыбался во весь рот.

– Здорово, Тед.

– Как я смотрюсь?

– Я подумал, какого хрена у нас тут Паваротти жокея изображает?

Они тепло обнялись, крепко хлопнув друг друга по спине.

Оба подумали об Испанце.

* * *

Второй случай произошел несколько лет спустя, когда мальчикам Новаков было тринадцать и двенадцать, а девочке Кэри – восемь. Это оказалась последняя проездка Теда Проездки.

Шла весна, школьные каникулы, прошел дождь, и трава была длинная и зеленая (удивительно, какую высокую траву всегда выращивают для чистокровок), и лошадь вскинулась, Тед вылетел из седла и упал у всех на глазах. Тренеры увели мальчиков подальше, но Кэри как-то пробралась; проскользнув через толпу, протолкавшись через ноги – и сначала увидела пот, и кровь, и содранную кожу, а потом – его ключичную кость, сломанную и согнутую.

Увидев Кэри, он выжал из себя улыбку:

– Привет, малявка.

Кость белая, как кость.

Такая сырая и чистая, как солнечный свет.

Он лежал на спине, и мужчины в комбинезонах, мужчины в сапогах, мужчины с сигаретами – они решили, что лучше его не шевелить. Уважительно столпились вокруг. Сначала боялись, не сломал ли он шею, потому что ног он не чувствовал.

– Кэри, – позвал он.

Пот.

Рассветное дрожащее солнце.

Оно катилось по дорожке ипподрома.

И все же она не могла перестать смотреть и встала на колени рядом с ним. Она смотрела на кровь и грязь, которые смешивались у него на губах, как машины в пробке. Спекалась на его джинсах и фланелевой рубашке. Впиталась в молнию на жилете. Это дикая природа рвалась из него.

– Кэри, – снова позвал он и на сей раз продолжил: – Можешь потереть мне пальцы на ногах?

Да, конечно.

Бред.

Ему казалось, он вернулся в безоблачные дни грибка и зуда, и надеялся ее отвлечь.

– Да бог с ней, с ключицей… чешется до смерти!

Однако попытался улыбнуться – и не смог.

Она принялась было стаскивать сапог, и тут он заорал от боли.

Солнце шлепнулось наземь и проглотило его.

В больнице через несколько дней пришел доктор с осмотром.

Пожал мальчикам руки.

Потрепал Кэри по макушке.

Спутанные мальчишечьи каштановые волосы.

Свет был ключично-белым.

Осмотрев Теда, доктор дружески взглянул на детей.

– И кем вы будете, когда вырастете? – спросил он, но мальчики даже слова не успели вставить, потому что это Кэри взглянула на него, Кэри улыбнулась, щурясь на свет из окна.

Небрежно указала на своего покалеченного и заезженного отца – и, считайте, она уже двинулась в путь.

Сюда, к Клэю, на Арчер-стрит.

Она сказала:

– Я буду как он.

Фигуры в реке

И так меня прибило сюда, к деревьям, день спустя после Кутамундры.

Я стоял один возле эвкалиптов, под ногами – опавшая кора.

Длинная лента солнечного света передо мной.

Я услышал ту ноту – и не мог двинуться с места. Музыка звучала из его приемника, а это значило, что он еще не знает.

Я наблюдал их в русле реки.

Я даже не могу сказать, сколько это длилось, – мост, даже в заготовках, был прекраснее, чем я мог поверить.

Арки будут великолепными.

Каменные изгибы.

Как Пон-дю-Гар, он будет без цемента; форма рассчитана безупречно. Он сиял под небом, как храм.

И глядя, как он опирается на эти камни, как гладит их рукой, как говорит с ними, крепит и подгоняет, как стоит рядом, я видел: этот мост был сделан из него самого.

Но я должен был сделать то, зачем приехал.

Машина ждала за спиной.

Я медленно отделился от деревьев и дошел до реки. Встал в полудне, и фигуры на дне реки замерли. Никогда не забуду их плечи – усталые, но закаленные и живые.

Они подняли глаза, и Клэй сказал:

– Мэтью?

И никак не возможно подготовиться, пока я спускаюсь к ним. Я был просто оболочкой для того, чем мне придется стать, ведь я не ожидал такого – такого оживления и радости в повороте его лица или такого поразительного моста.

И я, а не он, первым упал на колени, в пыль на дне реки.

– Кэри, – сказал я. – Кэри погибла.

Ахиллес в четыре утра

Что, если бы они не остались в этом доме?

В доме по Арчер-стрит, 11.

Если бы только они не вернулись.

Почему не продали его, не переехали, вместо того чтобы благоразумно получать арендную плату?

Но нет, не могу так об этом думать.

Опять же, я могу только рассказать, как было.

Она приехала почти шестнадцатилетней – на улицу мальчишек и животных, в числе которых уже был мул.

Вначале был вечер мартовского дня, когда Клэй бежал на соревнованиях штата и победил.

Я был тогда на стадионе Эрнста Маркса.

С любовью забинтовал ему ноги.

Ближайший к нему результат показал деревенский паренек из Беги.

И не просто было уговорить Клэя остаться.

Он не хотел ни пьедестала, ни медали: ему нужен был только Ахиллес.

Он больше чем на секунду улучшил рекорд штата, что, как сказали нам, на этом уровне просто невероятно. Административные мужи жали ему руку. Но все его мысли были об Эпсом-роуд.

Мы вырулили со стоянки и влились в послеполуденный поток машин; Клэй наблюдал за мной через зеркало, и я бросил короткий взгляд на него. Сказать по совести, он вроде как намекал: золотая медаль – на шее чертовой Рози. Собака пыхтела у Томми на коленях. Я глянул на них, говоря без слов: повезло тебе, что не стал надевать, – а то бы мне за нее только схватиться, и свернул бы тебе шею.

Приехав домой, мы высадили Рори и Генри.

И собаку тоже.

Томми полез из машины, но Клэй взял его за плечо.

– Томми, ты с нами.

Мы приехали; вечерело, он ждал у ограды и заревел, задрав морду к небу. Я вспомнил газетное объявление.

– «Не взбрыкивает», – сказал я. – «Не ревет».

Но Клэй и ухом не повел, а Томми тут же влюбился. Пятый из неопасной стаи.

В этот раз мы постояли у ограды, трейлер ожил, качнулся, и оттуда к нам выкатился мужичок. В заношенных старых штанах и рубахе, с компанейской улыбкой. Он спешил со всех ног, хромал, словно бы телегу в гору толкал.

– Так это вы, сукины дети, кормите этого старого сукина сына? – спросил он, но скалился при этом, как малое дитя.

Был ли он тем самым конюхом, с которым в тот первый раз говорила Пенелопа через забор дома на Арчер-стрит, восемнадцать? Мы этого не узнаем.

Вечер уже гас.

Звали мужика Малкольм Суини.

Сложение у него было – будто пончик в одежде.

В прошлом жокей, потом конюх, потом дипломированный говногреб. Алкоголический нос. При всем мальчишеском виде в его лице было столько скорби, что можно утонуть с головой. Он собрался переезжать на север, к сестре.

– Можно малой зайдет к вам, погладит его? – спросил я, и Малкольм Суини с радостью согласился.

Он напомнил мне героя одной книги, которого звали Грустный Злюка-Весельчак, – добрейшая душа, терзаемая раскаянием.

– Вы объявление увидели? – спросил он. – В «Трибьюн»?

Мы с Клэем кивнули, а Томми был уже во дворе и гладил мула по морде.

Малкольм продолжил:

– Его зовут…

– Нам это не нужно, – перебил его Клэй, но тот смотрел только на Томми.

Я улыбнулся Малкольму как мог ободряюще, потом кивнул на Клэя.

– Он вам заплатит двести баков за переименование, – сказал я, едва ли не насупившись. – Но можете спокойно слупить с него триста.

Послышался смех – вернее, что-то, прежде им бывшее.

– Двести, – сказал Малкольм. – Пойдет.

У изгороди – Клэй и Томми.

– Ахиллес? – спросил один другого.

– Ахиллес.

Наконец-то, подумали оба, наконец-то.

С Ахиллесом, однако, приходилось думать наперед: и там были и очарование, и глупость, здравый смысл и чистая придурь – трудно решить, с чего начать.

Я изучил городские законы, и, конечно же, нашлось некое постановление – изданное в 1946 году, – трактующее, что скот можно содержать дома, если обеспечены условия. Упомянутые животные, гласил этот документ, ни в коем случае не должны угрожать здоровью, безопасности и благополучию людей как в самом домовладении, так и в соседних, – что означало, если читать между строк: держи дома кого хочешь, пока на тебя не жалуются. Что привело нас к миссис Чилман, единственному настоящему соседу, который у нас был.

Я отправился к ней, она пригласила меня войти, но мы остались на предвечернем крыльце. Она попросила открыть банку с джемом, а когда я упомянул мула, лицо миссис Чилман со скрипом стянулось внутрь: морщины, щеки. Затем она расхохоталась утробным смехом.

– Вы, ребята Данбары, бесподобны.

Потом еще прозвучало три или четыре полновесных «великолепно» и головокружительное финальное:

– Когда-то жизнь была всегда такой.

Ну а потом Генри и Рори.

Генри знал с самого начала, а вот от Рори мы скрыли: предполагали, что его реакция будет незабываема (вероятно, потому я на это и согласился). Он и так постоянно был недоволен тем, что на его постели спит Гектор, а иногда даже Рози, или, по крайней мере, она клала туда морду.

– Эй, Томми, – кричал он на другой конец комнаты, – убери с меня этого сраного кота!

Или:

– Томми, прекрати этот чертов собачий пыхтеж.

Томми урезонивал его, как мог:

– Она же собака, Рори, ей нужно дышать.

– Только не у меня над ухом!

И так далее.

Остаток недели мы ждали субботы, чтобы привезти мула. Мы все будем дома, чтобы подключиться, если вдруг что-нибудь пойдет не так (а такое вполне могло быть).

В четверг мы завезли припасы. Коневозки у Малкольма больше не было, поэтому мула придется вести к нам своим ходом. Мы решили, что лучше всего это сделать ранним утром (в час утренней проездки), в четыре утра в субботу.

А вечером в четверг все было чудно, мы вчетвером были у Малкольма, а Рори, скорее всего, где-то набирался. Розовое небо, розовые облака – и любовно заглядевшийся на них Малкольм.

Томми чесал мулу гриву, а Генри оценивал упряжь. Он вынес стремена и узду и бодро потряс ими.

– Этой бодягой, – сказал он, – можно заняться… Но эта штука ни хера не стоит.

Он мотнул головой в сторону мула.

В общем, так оно и было – мы привели его домой.

Тихим утром в конце марта четверо ребят Данбаров шли улицами конного квартала, а между нами шагал мул с греческим именем.

Иногда он останавливался возле почтовых ящиков. Он путался в ногах и валил на траву.

– Пакетик собачий есть у кого? – спросил Генри.

Все засмеялись на ходу.

Что меня особенно прибило, так это вид Малкольма Суини, как он беззвучно плакал у забора вслед нам, медленно уводившим мула. Он вытирал свои сивые щеки и запускал руку в иней шевелюры. Мокрый и оливково-зеленый, грустный и прекрасный старик толстяк.

И потом просто сам звук: копыта, цокающие по улицам.

Все вокруг нас было городом – дорога, фонари, машины; восклицания гуляк-полуночников, проносившиеся мимо, – и среди всего этого дробь копыт, под которую мы ведем его по переходу, пересекая пустынную Кингсвэй. Идем длинным пешеходным мостом; заплатки тьмы, фонари.

Мы с Генри – по одну сторону мула.

Томми с Клэем – по другую.

И можно было выставлять часы по ударам копыт, а жизнь – по руке Томми, который любовно направлял мула к нам домой, навстречу дальнейшим месяцам и девочке.

Два ларца с сокровищами

В общем, произошло вот что.

Они нарушили неписаные правила.

Он осязал ее голые ноги.

Запомнил ее, вытянувшуюся на матрасе, и сбоку – пленку комом; и как она придвинулась и нежно укусила его. И как потянула его вниз.

– Иди сюда, Клэй.

Он помнил.

– Давай зубами. Не бойся. Мне больно не будет.

Он помнил, как в три часа ночи они оттуда ушли, и дома он лежал без сна, а потом направился на Центральный вокзал.

Назад к мосту и Силверу.

Кэри, конечно, поехала на разминку, и там, на рассвете, опытный ветеран Война Роз вернулся с проездки по внутренней дорожке – но без всадницы.

Она упала плашмя на спину.

Холодное тусклое солнце.

Тихое городское небо.

Девушка лежала, отвернув лицо в сторону, и все вдруг забегали.

На Амахну, в Силвере, когда я сказал, Клэй опрометью бросился бежать. Бросками вверх по реке.

Господи, какой там был длинный свет, я ясно видел его вплоть до деревьев, пока он не исчез за камнями.

Отец смотрел на меня в оцепенении; печально, но и с любовью.

Когда он попытался пойти следом, я протянул руку.

Коснулся его и взял за локоть.

– Нет, – сказал я, – давай его отпустим.

Убийца превратился в Убитого.

– Но что, если…

– Нет.

Я не знал всего, что надо было знать, но в выборе Клэя был уверен: сейчас ему нужно будет страдание.

Мы решили подождать ровно час.

Среди деревьев, выше по течению реки, он упал на колени на крутом склоне берега – его легкие как два ларца смерти.

Там он безудержно рыдал.

А звук, который он слышит где-то рядом… наконец, он понял – это его собственный голос.

Деревья, камни, насекомые.

Все замедлилось, потом остановилось.

Он думал о Макэндрю. О Кэтрин. О Теде Проездке. Он знал, что придется им рассказать. Он признается, что виноват во всем, – потому что девушки не исчезают просто так, они не падают, если их не подтолкнуть. Девушки вроде Кэри Новак не умирают просто так, это парни вроде него их губят.

Он думал о пятнадцати веснушках.

Неровные стекляшки из моря.

Шестнадцатая на щеке.

Она с ним разговаривала, она его знала. Она брала его под руку. Иногда называла его балбесом… и он помнил легкий запах пота и как ее волосы щекотали его горло – ее вкус все еще был у него на языке. Он знал, что, если посмотрит, внизу, рядом с косточкой над бедром, будет ее след: укус, отпечаток; скрытое напоминание о ком-то и чем-то – ушедшем.

Ясноглазая Кэри умерла.

* * *

Когда воздух остыл и Клэй стал зябнуть, он принялся молить о дожде и буре.

О затоплении глубокой Амахну.

Но сухость и тишина удержали его, и он лежал на коленях, как принесенная водой коряга; как мальчик, выброшенный на берег, против течения.

Споры

Надо отдать должное юной Кэри Новак.

Она обладала здоровым упорством.

Ее родители смирились, что сыновья станут жокеями, но ей в этом стремлении отказывали. Когда она заговаривала об этом, просто говорили «нет». Категорически.

И все равно в одиннадцать лет она принялась писать письма одному тренеру, в город, по меньшей мере два или три раза в месяц. Сначала она задавала вопросы, например, что нужно, чтобы стать жокеем, хотя уже знала. Где начать тренироваться с малых лет? Как лучше готовиться? Она подписывалась «Келли из деревни» и терпеливо ждала ответа, пользуясь для переписки адресом подруги в Каррадейле, соседнем поселке.

Вскоре на Харвей-стрит в городе Каламия зазвонил телефон.

На середине звонка Тед умолк и односложно спросил:

– Что?

Через секунду продолжил:

– Да, это здесь по соседству.

А потом:

– Серьезно? Келли из деревни? Да ладно! Едрит твою, это железно она, точно…

«Черт!» – подумала девчонка, которая подслушивала в гостиной.

Она уже прошла половину коридора, пытаясь незаметно улизнуть, когда ее окликнули.

– Эй, Келли, – сказал отец, – не спеши так.

Но было слышно, что он улыбается.

Это значило, что у нее есть шанс.

* * *

Между тем недели превращались в месяцы и годы.

Она была ребенком, который знал, чего хочет.

Она надеялась и не сдавалась.

Она вкалывала на Гэллери-роуд – тонкорукая, талантливая, – сгребала навоз, но и в седле смотрелась неплохо.

– Не хуже других, – признавал Тед.

Кэтрин не особо восхищалась.

Как и Эннис Макэндрю.

Да, Эннис.

Мистер Макэндрю.

У Энниса Макэндрю были правила.

Во-первых, ученики должны были ждать. В первый год ты не скакал никогда, и это если он вообще тебя взял. Естественно, он смотрел на твое умение, но заглядывал и в школьный дневник, особенно интересуясь замечаниями. Если там хоть раз встретится «легко отвлекается», об учебе у Макэндрю можешь забыть. Даже если он тебя брал, три дня в неделю из шести ты должен был появляться в конюшне ранним утром. Чистить стойла, держать корду. Или смотреть. Но никогда, ни при каких условиях тебе нельзя открывать рот. Вопросы ты записываешь или запоминаешь, а задаешь по воскресеньям. По субботам можешь посещать скачки. Опять же, молча. Он тебя замечал, если хотел заметить. По существу, заявлялось, что ты должен побыть с семьей и друзьями – потому что со второго года ты едва ли будешь их видеть.

Через день разрешалось проспать – то есть в половине шестого явиться в боксерский клуб «Трай колорз» и бежать с боксерами утренний кросс. Пропустишь хоть раз – старик узнает. Не сомневайся.

И все-таки.

Никогда его еще так не осаждали.

В четырнадцать она опять начала писать письма, теперь уже как Кэри Новак.

Келли из деревни была забыта. Она извинялась за неправильное поведение и надеялась, что он не стал о ней плохо думать. Она все знает – его правила обучения – и готова на все; она будет чистить стойла без перерыва, если надо.

Наконец, пришло письмо с ответом.

Туго закрученным почерком Энниса Макэндрю было написано неизбежное – две одинаковые фразы:

«Согласие матери.

Согласие отца».

А это и была ее самая большая трудность.

Родители тоже стояли на своем: жокеем она не станет.

Кэри считала, что это свинство.

Без проблем, отлично, ее оболтусы-братья пусть идут в жокеи – посредственные, ленивые, – а ей вот нельзя. Однажды она сняла со стены гостиной фотографию Испанца в рамке и бросилась доказывать:

– У Макэндрю даже есть конь – потомок этого.

– Чего?

– Ты что, газет не читаешь?

И потом:

– Как ты можешь, получив все это сам, не давать мне? Посмотри на него!

Горящие веснушки.

Всклокоченные волосы.

– Ты что, не помнишь, каково оно? Проходить поворот? Лететь к финишу?

Вместо того чтобы повесить фотографию обратно на стену, она шмякнула ее перед ним на стол, так что треснуло стекло.

– Можешь заплатить за него, – сказал отец, и еще повезло, что рамка была дешевенькая.

Но вот такого везения (или невезения, как некоторые бы возразили) она и не ждала.

Пока они, ползая на коленях, собирали осколки, он рассеянно сказал куда-то в половицы:

– Само собой, читаю. Кличка у него Матадор.

* * *

Дошло до того, что Кэтрин влепила ей пощечину. Забавно, что может сделать обычная оплеуха.

Ее акварельные глаза чуть зажглись – буйные, наэлектризованные гневом. Волосы, несколько прядей, взметнулись, и на пороге возник Тед.

– Вот так уж не надо.

Он указал на Кэри.

Но было еще кое-что.

Кэтрин била, только если ее побеждали.

Вот что сделала Кэри.

Одна из классических радостей детства.

Школьные каникулы.

Ушла с утра, сказав, что переночует у Келли Энтвистл, но вместо этого села в поезд до города. Вечером она целый час топталась у конюшен Макэндрю; у тесной конторы, давно нуждавшейся в покраске. Когда тянуть дальше стало невозможно, вошла и оказалась перед письменным столом. За ним сидела жена Макэндрю. Поглощенная какими-то подсчетами, она жевала добрый ком жвачки.

– Извините, – дрожащим и задушенным голосом обратилась к ней Кэри. – Мне бы… мистера Энниса?

Женщина подняла глаза; перманент, «Стиморол», любопытство.

– Ты, наверное, хотела сказать Макэндрю.

– Ой да, извините.

Кэри попробовала улыбнуться.

– Я немножко нервничаю.

Теперь женщина кое-что заметила; подавшись вперед, сдвинула очки на нос. Одним движением она превратила полное неведение в четкое понимание.

– А ты, часом, не дочка старины Теда?

Черт!

– Да, мисс.

– Родители в курсе, что ты здесь?

Волосы Кэри были собраны в косичку, которая туго оплетала голову.

– Нет, мисс.

Почти раскаяние, почти сожаление.

– Боже, детка, ты сама добиралась?

– Да, на поезде. И на автобусе.

Она уже было затараторила:

– Ну, сначала я села не на тот автобус…

Тут она взяла себя в руки.

– Миссис Макэндрю, я хочу работу.

Вот в этот самый миг она ее и покорила.

Жена Макэндрю сунула ручку себе в волосы.

– Сколько тебе?

– Четырнадцать.

Миссис Макэндрю фыркнула и рассмеялась.

Бывало, она слышала, как они беседуют вечером, укрывшись в кухне.

Тед и Кэтрин.

Воинственная Екатерина Великая.

– Ну послушай, – говорил Тед. – Если уж заниматься, то лучше всего у Энниса. Он проследит. Он даже не разрешает им жить на конюшне – у всех должно быть нормальное жилье.

– Надо же!

– Э, поспокойней.

– Ладно.

Но она ничуть не сбавила:

– Дело же не в нем, а в самом этом спорте.

Кэри стояла в прихожей.

Вместо пижамы – шорты и майка.

Теплые липкие ступни.

Струйка света упала на пальцы.

– О, опять ты за свое, – сказал Тед.

Он встал и подошел к раковине.

– Да этот спорт дал мне все.

– Ага.

Искреннее проклятье.

– Язвы и обмороки. А переломов сколько?

– Грибок не забудь.

Он хотел разрядить обстановку.

Не получилось.

Она продолжала, проклятия сыпались, и девочка в прихожей от них темнела.

– Это наша дочь, между прочим, и я хочу, чтобы она жила, а не терпела весь тот ад, который выпал тебе и выпадет нашим мальчикам.

Иногда они грохочут во мне, эти слова, горячие, как копыта скаковых лошадей.

Хочу, чтобы она жила.

Хочу, чтобы она жила.

Кэри однажды пересказала Клэю этот разговор – однажды на Окружности.

Екатерина Великая была права.

Права в каждом слове.

Код велосипеда

Мы нашли его выше по течению, где начинаются эвкалипты.

Что мы вообще могли ему сказать?

Майкл просто стал рядом; а когда мы молча двинулись к дому, бережно приобнял за плечо.

Я остался ночевать, а как иначе.

Клэй уступил мне свою постель, а сам сел, прислонившись к стене. Шесть раз за ночь я просыпался, и Клэй сидел прямо.

На седьмой раз он, наконец, упал.

Он лежал на полу, на боку, и спал.

Утром он взял с собой только содержимое своего кармана: ощупывание выцветшей прищепки.

В дороге сидел на переднем сиденье, с прямой спиной. Все смотрел в зеркало заднего вида, почти надеясь увидеть ее.

Раз он сказал:

– Останови.

Он подумал, что его сейчас стошнит, но ему просто было холодно, очень холодно, и он считал, что она нас догонит, но так и сидел один на обочине.

– Клэй?

Я окликнул его раз десять.

Мы вернулись в машину и продолжили путь.

* * *

В газетах писали о самой перспективной молодой наезднице за последние десятилетия. Писали о старом Макэндрю, который на фотографиях напоминал переломленный черенок метлы. Писали о жокейской династии и как мать хотела ее остановить – не пустить в этот спорт. Братья спешили на похороны из деревни.

Писали про девяносто процентов.

Девяносто процентов жокеев каждый год получают травмы.

Писали о жестоком бизнесе, о, как правило, жалких доходах, об одной из самых опасных профессий в мире.

Но о чем не писали в газетах?

Там не писали о солнце – какое оно было большое и близкое за ее плечами, когда они разговаривали в первый раз. О его теплом блеске на ее предплечьях. Не писали о звуке ее шагов, когда она приходила на Окружность и, приближаясь, шелестела по траве. Не писали о «Каменотесе», как она брала его почитать и всегда возвращала. Или как она любила его сломанный нос. Что толку от газет?

А в довершение всего там не писали, было ли вскрытие, или о том, лежала ли на ней минувшая ночь; все были уверены, что это несчастный случай.

Ее не стало за миг – раз и всё.

Макэндрю решил больше не тренировать.

Все говорили, что это не его вина, и были правы; таков этот спорт, здесь бывает все, а уж он-то заботился о своих жокеях, как никто.

Все так и рассудили, но ему нужен был отдых.

И точно как Кэтрин Новак с самого начала, защитники лошадей говорили, что это трагедия, но и гибель лошадей тоже трагедия: заезженных или отбракованных. Этот спорт убивает всех, так говорили.

Но Клэй знал, что дело в нем.

Добравшись домой, мы долго сидели в машине.

Мы превратились в нашего отца после смерти Пенни.

Молча сидели. Молча уставившись.

Даже если бы в машине водились леденцы или драже, мы бы к ним не притронулись, это точно.

Клэй думал снова и снова: это не случайность, это все я, это я.

Надо отдать должное остальным, они пришли.

Они пришли и сели в машину с нами, и сначала каждый сказал только «Привет, Клэй». Томми, самый юный, желторотый, пытался заговорить о хорошем, например, как она пришла, и мы все с ней знакомились – эти воды еще нахлынут, – и как напрямую проскочила через дом.

– Помнишь, Клэй?

Клэй не ответил.

– Помнишь, как она в первый раз встретила Ахиллеса?

В этот раз он не убегал, просто ходил по лабиринту улиц; дорогами и полями конных кварталов.

Он не ел, не спал и не мог разминуться с чувством, что видит ее. Эта девушка всегда стояла где-то на краю зрения.

Что до нас остальных, то мы видели, как его придавило, но ведь мы не знали и половины – как нам было понять? Мы не знали, что они встречались на Окружности. Мы не знали ни про ночь накануне, ни про зажигалку, ни про Кингстон-Тауна или Матадора, ни про Кэри Новак в восьмой. Ни про кровать, которую так и не сожгли.

Отец звонил нам вечер за вечером, и Клэй, глядя на меня, только качал головой. Я отвечал, что мы справимся.

А похороны?

Их, конечно, заливало солнце, пусть даже и сквозь стены.

Церковь была полна.

Откуда ни возьмись, собралось столько народу – от скаковых знаменитостей до радиоведущих.

Все хотели ее знать. Многие знали ее лучше всех.

Нас никто не замечал.

Они не слышали его бесконечной исповеди.

Мы были погребены в самых задних рядах.

Он долго не мог смириться.

Он не вернется в Силвер.

Все, что он делал, это изображал благополучие.

Стал работать со мной.

Когда звонил отец, отвечал, говорил.

Виртуозный юный мошенник.

Ночью он смотрел на дом наискосок через улицу и на силуэты, двигавшиеся в окнах. Он гадал, где может быть зажигалка. Сунула ли она ее, например, под кровать? Интересно, она по-прежнему в ларце вместе со сложенным письмом?

Он больше не сидел на крыше – только на крыльце, и не сидел, а стоял, подавшись вперед.

Однажды вечером он отправился в Хеннесси; трибуны как ленивый зевок.

У конюшен собралась небольшая толпа.

Стояли возле ограды.

Конюхи и жокеи-ученики; все над чем-то склонились, и он наблюдал их минут двадцать, а когда они разбрелись, до него дошло; они пытались высвободить ее велик.

С голосами в голове и глухой пустотой под диафрагмой, он вдруг оказался там; сев на корточки, коснулся цифр на замке – и моментально понял, какой у нее был код. Тот восходил к началу начал, к жеребцу и скачкам Кокс Плейт без него.

Из тридцати пяти скачек Испанец выиграл двадцать семь. Значит, 3527.

Замок открылся тут же.

Клэй снова защелкнул его и перемешал цифры.

Трибуны казались теперь ближе; обе открытые, в темноте.

Художник разлук

Во многих смыслах это кажется смешным, почти пошлым – вернуться на Арчер-стрит, восемнадцать, во времена до ее появления. Однако если жизнь меня чему и научила, так это тому, что если она идет в нашем после, то она идет и в наших мирах, которые до.

Это было время, когда все менялось.

Как бы подготовка.

Его движение к встрече с Кэри.

Оно началось, как и должно было, с Ахиллеса.

Сказать по правде, меня вряд ли так уж волновали те неведомые двести баков, что мы потратили, но был момент, который я вспоминаю с теплотой: Рори в кухонном окне в то утро, когда мы его привели.

По субботнему обычаю, Рори приплелся на кухню около одиннадцати и тут же решил, что он еще пьян или спит.

Это?..

(Трясет головой.)

Что за чертовщина?

(Свирепо трет глаза.)

Наконец, обернувшись, вопит:

– Эй, Томми, что это у нас творится?

– Что?

– В смысле: «Что?» Ты ваще уже? Во дворе осел!

– Не осел, это мул.

– Да какая разница?

– Осел – это осел, а мул – это помесь ос…

– Мне насрать, хоть он на четверть лошадь, скрещенная с драным шетландским пони!..

Позади них мы корчились от смеха, пока Генри наконец все не уладил.

– Рори, – сказал он. – Познакомься с Ахиллесом.

К концу дня Рори нас простил – ну, по крайней мере, настолько, чтобы остаться дома. Или остаться дома и бухтеть.

Вечером мы все, даже миссис Чилман, собрались во дворе, и Томми все повторял «Эй, малыш, малыш» самым нежным голосом, какой только можно представить, и трепал Ахиллеса по холке. Мул смирно стоял и разглядывал Томми, а Рори ворчал, обращаясь к Генри:

– А потом он эту скотину, не дай бог, за стол посадит.

Ночью Томми лежал, придавленный Гектором, рядом похрапывала Рози. И с соседней кровати слышалось страдальческое, но негромкое бормотание:

– Эти чертовы животные меня доконают.

Что до бега, я думал, Клэй, выиграв штат и заполучив мула, станет тренироваться меньше или расслабится. Я здорово ошибся. Он стал бегать только больше, что иной раз меня даже раздражало.

– Почему бы тебе не передохнуть, – спросил я. – Бог мой, ты только что выиграл штат.

Он смотрел вдоль Арчер-стрит.

Как же за все это время я ни разу не заметил.

И то утро не было исключением: она жгла его через карман.

– Ну, Мэтью, – спросил он. – Бежишь?

К апрелю начались проблемы.

Мул оказался загадочным.

Даже больше – откровенно упрямым.

Томми он любил, я не сомневаюсь; но так вышло, что Клэя он любил больше. Ему он позволял проверять копыта. Никто другой не мог их сдвинуть с места. И только Клэй, единственный, умел его усмирять.

Было несколько таких ночей, когда в самую глушь, в предутренний час, Ахиллес принимался безудержно реветь. Я сейчас ясно слышу его печальные, но наводящие ужас «и-и-а-а» – плач то ли мула, то ли дверных петель, – а в паузах – другие голоса. Вот Генри орет: «Блин, Томми!» – и я командую: «Уймите эту скотину!» Возмущенный Рори: «Сними с меня сраного кота!», а Клэй просто лежит молча.

– Клэй! Вставай!

Томми суматошно трясет его, тянет, и вот Клэй уже на ногах; вот он уже на кухне. В окно он видит Ахиллеса: тот стоит под сушильным столбом и скрежещет, будто ржавые ворота. Стоит, задрав голову, забрасывая зубы в небо.

Клэй смотрит, не шелохнувшись; на несколько мгновений он окаменел. Но ведь Томми уже долго ждет. Мы все повскакивали, мул воет в небо во всю мочь, а сахаром занимается Клэй. Снимает крышку, вынимает увязшую ложку и выходит во двор вместе с Томми.

– Ну-ка, – говорит он твердо, – подставь ладони.

На крыльце у дивана. Темно, только мул и лунный свет; Томми подставляет обе ладони.

– Ладно, – говорит он. – Я готов.

И Клэй сыплет ему в руки все: пригоршню сахарного песка, – я такое видел однажды, как и Ахиллес, он тоже видел. На секунду мул замолкает, смотрит на пацанов, потом трусит к ним. Дурной и явно обрадованный.

Привет, Ахиллес.

Привет, Клэй.

Ты не на шутку разревелся.

Твоя правда.

Томми подходит и протягивает обе ладони, Ахиллес сует морду и засасывает их – втягивая все до крошки.

Последний раз это произошло в мае, и Томми наконец сдался. Он ухаживал за всеми животными, за всеми поровну, а для Ахиллеса мы еще покупали зерна, сена и сметали всю морковь в конном квартале. Рори, вопрошая, кто сожрал последнее яблоко, знал, что оно досталось мулу.

В тот раз – полуночный южак мел по улицам, по районам. И принес голоса поездов. Я уверен, что это мула и взбудоражило, и мы никак не могли его унять. Даже когда к нему выбежал Томми, Ахиллес отбросил его; он упорно ревел, вытянувшись под сорок пять градусов, а над ним крутился зонт сушильного столба.

– Сахарницу? – спросил Томми у Клэя.

Но в тот раз Клэй ответил: «Нет».

Рано.

Нет, в ту ночь Клэй вышел во двор, и прищепка лежала на его бедре, и сначала он просто стоял с мулом рядом, а потом потянулся медленно вверх и остановил вращение рамы с веревками. Он потянулся еще медленнее и положил другую руку мулу на морду, на эту сухую потрескавшуюся пустошь.

– Все хорошо, – сказал ему Клэй. – Уже утихло…

Но Клэй лучше кого бы то ни было знал: есть вещи, которые никогда не уходят. И даже когда Томми, не послушавшись брата, выбежал с полной сахарницей и Ахиллес всосал весь песок – сахаринки налипли вокруг ноздрей, – смотрел мул все равно только на Клэя.

Видел ли он очертания предмета у него в кармане?

Может быть, но, вероятно, нет.

Но одно я при этом знаю определенно – этот мул был совсем не дурак: наш Ахиллес всегда знал.

Он знал, что это – тот пацан Данбар.

Тот самый, который ему нужен.

В то время мы часто бегали на кладбище, к зиме и в зиму.

По утрам становилось все темнее.

Солнце взбиралось нам на спину.

Однажды мы забежали на Эпсом-роуд; Суини оказался человеком слова: трейлер исчез, но сарайчик умирал на своем месте.

Мы улыбнулись, и Клэй сказал:

– Кармление.

Пришел июнь. Я уже серьезно стал думать, что Ахиллес умнее Рори, потому что того опять отстранили. Он правил прямиком на исключение; его стремления вознаграждались.

Я вновь встретился с Клаудией Киркби.

В этот раз волосы у нее были короче, едва заметно, и в ушах у нее блестели чудесные сережки в виде легких стрел. Серебряные, слегка покачивались. Стол ее покрывали разбросанные бумаги, со стены смотрели знакомые мне плакаты.

На сей раз беда оказалась в том, что в школе появилась новая учительница – тоже молодая, – и Рори выбрал ее в жертвы.

– Что ж, выходит так, – рассказала мисс Киркби, – что он таскал виноградины из завтрака Джо Леонелло и бросал их в классную доску. И попал в учительницу, когда та обернулась. Засветил прямо в белую блузку.

Уже тогда, ее вкус к словам.

Я стоял, я зажмурил глаза.

– Знаете, правда, – продолжала она, – по-моему, учительница слегка драматизирует, но такого мы, конечно, терпеть не можем.

– Имела право рассердиться, – сказал я, но тут же сбился.

Я заблудился в бежевости ее блузки, в рисунке ее складок и волн.

– В смысле, ведь это надо угадать…

Возможны ли у блузки приливы и отливы?

– Повернуться в самый момент… – сорвалось у меня с языка, и тут же я опомнился. Какой промах!

– Вы хотите сказать, что это ее вина?

– Нет! Я…

Она меня отчитывает!

Клаудия уже собрала со стола работы. Улыбнулась мне мягко и примирительно:

– Мэтью, не волнуйтесь. Я понимаю, что вы не это имели в виду…

Я сел на изрисованный стол.

Обычные подростковые художества: вся столешница в членах.

Как тут можно устоять?

И в тот момент она замолчала и пошла на безмолвный отчаянный риск – именно тогда я впервые почувствовал, что влюблен.

Она положила ладонь мне на локоть.

Ладонь была теплая и узкая.

– По правде говоря, – сказала Клаудия, – здесь каждый день творятся вещи куда хуже, но что касается Рори, есть еще один момент.

Она была на нашей стороне и показывала мне это.

– Это его не извиняет, но он страдает – и он пацан.

И в следующий миг она меня добила одним махом.

– Права я или не ошибаюсь?

Оставалось ей только подмигнуть, но она этого не сделала, и спасибо ей, потому что она процитировала кое-что слово в слово и тут же шагнула прочь. И тоже села – на стол.

Нужно было чем-то ответить.

– Знаете… – сказал я и с трудом проглотил слюну.

На водах ее блузки установился штиль.

– Последним, кто мне так говорил, был отец.

В беге надвигались какие-то перемены.

Грустные, но больше для меня.

Вся зима прошла как обычно: мы бегали на Бернборо, пробегали по улицам, я потом – на кухню пить кофе, а Клэй отправлялся на крышу.

Когда я включал секундомер, обнаруживалась неудобная проблема.

Самый кошмарный тупик для бегуна: старался он все больше, но бежал не быстрее.

Решили было, что не хватает адреналина; мотивация резко просела. Куда еще стремиться, выиграв на штате? До начала сезона оставались еще месяцы: неудивительно, что он впал в летаргию.

Клэй, однако, не спешил меня слушать.

Я уговаривал.

– Ну давай, – наседал я, – давай, Клэй. Ну, что бы сделал Лиддел или Бадд?

Я должен был понимать, что слишком с ним миндальничаю.

В первое исключение я брал Рори с собой на работу: договорился об этом с боссом. Три дня ковровых покрытий и половой доски, и я увидел определенно, что аллергии на работу у этого парня нет. Каждый раз он как будто жалел, что день окончен.

Наконец он бросил школу, уже насовсем. И мне пришлось их почти умолять.

Мы сидели в кабинете директора.

Он проник в лаборантскую и стащил бутербродницу.

– Они там и так слишком много едят, – объяснил он. – Это ж я им только лучше, блин, сделал!

Мы с Рори – по одну сторону стола.

Клаудия Киркби, миссис Холланд – по другую.

На мисс Киркби – темная юбка и голубая блузка, в чем была миссис Холланд, уже не вспомню. Помню только ее седины, как бы прилизанные, мягкость морщин у глаз и брошь на кармане слева: фланелевый цветок, символ школы.

– Ага, – начал я.

– Ага, эмм, что? – не поняла миссис Холланд.

(Не такого ответа я ждал.)

– На сей раз его выкинут насовсем?

– Ну, эмм, я не уверена, это ли…

Я оборвал:

– Будем откровенны, этому оболтусу поделом.

Рори встрепенулся почти радостно.

– Вообще-то, я здесь!

– Поглядите на него, – продолжал я.

Они поглядели.

– Рубаха торчит, сидит лыбится. Неужели хоть на йоту похоже, что ему не все равно? Неужели это похоже на покаяние…

– На йоту?

Теперь уже сам Рори меня перебил:

– Покаяние? Блин, Мэтью, нам бы словарь, не захватил?

Миссис Холланд знала. Знала, что я не дурак.

– Сказать по правде, эмм, мы бы и вам, Мэтью, с удовольствием дали закончить двенадцатый класс. Вы, эмм, не выказывали большого интереса, но вам хотелось, не так ли?

– Эй, я думал, мы говорим обо мне.

– Замолкни, Рори.

Это Клаудия.

– Ну вот, другое дело, – отозвался тот. – Пожестче.

Сам же он жестко кое-куда уставился. Клаудия поплотнее запахнула жакет.

– Прекрати, – сказал я.

– Чего?

– Ты понял.

Но я уже вновь переключился на Холланд. Вечер еще не наступил, и я ушел с работы пораньше, чтобы побриться и приодеться, но это не значило, что я не устал.

– Если вы его не исключите, я перепрыгну через стол, сорву с вас директорский значок, нацеплю его на себя и сам исключу мерзавца!

Рори едва в ладоши не захлопал от восторга.

Клаудия Киркби сумрачно кивнула.

Миссис Холланд прикоснулась к своей броши.

– Ну, я, эмм, не вполне уверена…

– Ну же! – воскликнул Рори.

И к общему удивлению, она послушалась.

Миссис Холланд методично заполнила все бумаги и посоветовала несколько школ неподалеку, но я сказал, что нам они не понадобятся: Рори пойдет работать. Мы пожали друг другу руки, и все закончилось: мы с Рори оставили их обеих в прошлом.

С полдороги к стоянке я бросился обратно. Из-за нас или из-за Клаудии Киркби? Я постучал и вновь вошел в кабинет, и они обе еще оставались там, разговаривали.

Я сказал:

– Мисс Киркби, миссис Холланд, я извиняюсь. Простите за эти неприятности, и еще – спасибо.

Это было безумие, но меня прошиб пот. Дело было, думаю, в искреннем сочувствии на ее лице, и в жакете, и в золотистых сережках. Небольшие колечки, бросавшие блики.

– И еще – простите, что спрашиваю только сейчас, но с этим Рори было не до того, – я так и не спросил, как дела у Генри и Клэя.

Миссис Холланд уступила ответ мисс Киркби.

– У них все хорошо, Мэтью.

Она поднялась.

– Они славные дети.

И она улыбнулась и не подмигнула.

– Можете не верить…

Я кивнул на дверь.

– …но и тот, который там, тоже…

– Я знаю.

Я знаю.

Она сказала «Я знаю», и это надолго осталось при мне, но началось это на улице, у стены. Я надеялся, что она выйдет, и чуть ли не до синяков впечатывался лопатками в стену, но ко мне поспешил только голос Рори.

– Эй, – окликнул он. – Ты идешь?

В машине он спросил:

– Можно поведу?

Я ответил:

– И думать, блин, не смей.

К концу недели он уже получил работу.

* * *

И вот зима превратилась в весну.

Результаты Клэя не улучшались; это случилось одним воскресным утром.

С тех пор как Рори получил работу жестянщика, он упорно трудился на ниве пьянства. Начал крутить с девицами. Тасовались имена и наблюдения; одну из тех, что я помню, звали Пэм, у нее были светлые волосы и пахло изо рта.

– Бляха, – сказал Генри. – Ты ей об этом говорил?

– Ага, – ответил Рори. – Она дала мне оплеуху. Потом ушла от меня и попросила мятную конфетку. Но вроде не в таком порядке.

Он приплетался домой на рассвете – а то воскресенье было в середине октября. Мы с Клэем двинулись на Бернборо, а Рори ввалился навстречу.

– Господи, на кого ж ты похож.

– Ага, в точку, Мэтью, спасибо. А куда это вы поперлись?

Типичный Рори.

В джинсах и залитой пивом куртке, он без колебаний к нам присоединился – и на Бернборо все тоже было типично.

Рассвет мародерствовал на трибуне.

Первые четыреста мы пробежали вместе.

Я сказал Клэю:

– Эрик Лиддел.

Рори усмехался.

Это было похоже на похабный оскал.

На втором круге он отвалил в бурьян.

Ему надо было отлить.

К четвертому кругу он уже спал.

Но перед последним кругом Рори, казалось, немного протрезвел. Поглядел на Клэя, поглядел на меня. Презрительно покачал головой.

На багровом пламени дорожки я спросил:

– Ты чего?

И вновь все та же жесткая усмешка.

– Не выйдет, – сказал он, бросив взгляд на Клэя, но обращаясь ко мне. – Мэтью, ты прикалываешься, что ли? Уж ты-то должен знать, почему у него не выходит.

Казалось, он сейчас подойдет и тряхнет меня за плечи.

– Ну подумай же, ну. Вся эта романтическая байда. Он выиграл штат – значит, блин, что? Да ему все это до фонаря.

Но как такое могло получиться?

Как Рори сумел столь точно понимать такие вещи и изменить ход истории Данбаров?

– Взгляни на него!

Я взглянул.

– Ему не надо это – эта… правильность.

Теперь к Клэю:

– Тебе оно надо, пацан?

Клэй покачал головой.

А Рори не унимался.

Он ткнул меня ладонью прямо в сердце:

– Он должен вот здесь чувствовать.

Внезапно в нем проявилась такая серьезность, такая боль, и это было похоже на власть пианино. Больнее всего – самые тихие слова.

– Больно ему должно быть, так чтобы еще чуть – и кранты, – закончил Рори. – Потому что так мы, блин, живем.

Я хотел возразить.

Но ничего не шло на ум.

– Если не можешь, дай я возьмусь.

Он дышал надрывно, жестко, внутрь.

– Тебе не нужно с ним бегать, Мэтью.

И он поглядел на пацана, присевшего рядом со мной на корточки, и на пламя в его глазах.

– Ты должен стараться его остановить.

А вечером Клэй сказал мне.

Я в гостиной смотрел «Чужого».

(Подобающий ситуации ужастик.)

Он сказал, что благодарит и сожалеет, – а я ответил, глядя на экран. Улыбаясь, чтобы не сорваться.

– Я хотя бы отдохну немного – а то ноги и спина меня доконают.

Он сгрузил взгляд мне на плечо.

Я соврал; мы сделали вид, что верим.

Что касается самих тренировок, это было гениально.

Три парня становились на отметке в сто метров.

Двое на двухстах.

И, наконец, Рори, финишная прямая.

Найти ребят, которые согласятся его ломать, тоже не составило труда; он приходил домой то с россыпью синяков, то с содранной щекой. Они мочили, пока он не улыбнется, – а это означало конец тренировки.

Как-то раз вечером мы стояли на кухне.

Клэй мыл посуду, я вытирал.

– Слышь, Мэтью, – сказал он негромко. – Я завтра бегу в Бернборо – ловить меня никто не будет. Попытаюсь повторить время штата.

А я, я не смотрел на него, но и куда-то в сторону смотреть тоже не мог.

– Я подумал, – продолжил он, – может, ты не против…

И на его лице отразилось все.

– Я подумал, может, ты меня замотаешь?

Бернборо следующим утром.

Я сидел в пламени трибун.

Я замотал ему ноги, как мог, ловко.

И я висел где-то между сознанием того, что делаю это в последний раз, и той правдой, что и этот раз мне достался сверх положенного. А еще теперь я мог иначе смотреть на его бег; я смотрел, как он бежит, просто чтобы посмотреть, как он бежит. Будто Лиддел и Бадд вместе.

Что до результата, то он побил свой рекорд больше чем на секунду, на больной и умирающей дорожке. Когда он пересек черту, Рори улыбался, руки-в-брюки; Генри вопил цифры. Томми мчался к нему вместе с Рози. Все его обнимали и понесли на руках.

– Слышь, Мэтью! – крикнул Генри. – Новый рекорд штата!

Волосы Рори торчали буйно и ржаво.

А глаза – лучшего за много лет металла.

А я, я спустился с трибуны и пожал руку Клэю, потом Рори. Я сказал:

– Только посмотри, на кого ты похож.

И я не случайно сказал именно так.

– Лучший бег, который я видел в жизни.

После этого он сел на корточки и ждал на дорожке, прямо перед линией – так близко, что чувствовал запах краски. Больше чем через год он будет тренироваться здесь с Генри, пацанами, мелом и ставками.

Какие-то мгновения стояла призрачная тишина, а рассвет разгорался в утро. Не поднимаясь с дорожки, он потянулся рукой к ней.

Прищепка, целехонькая, при нем.

Скоро он поднимется, скоро зашагает к ясноглазому небу впереди.

Две двери

После велосипедного замка требовалось еще открыть две двери. За первой был Эннис Макэндрю, на краю конных кварталов.

Дом – один из самых больших там.

Старый, изящный, с железной крышей.

Огромная деревянная веранда.

Клэй несколько раз обошел вокруг квартала.

Во всех палисадниках росли камелии, несколько громадных магнолий. Много старинных почтовых ящиков. Рори бы точно одобрил.

Он не считал, сколько раз обошел квартал, – просто шел, как однажды Пенни, как Майкл, к единственной двери в сумерках.

Эта дверь была красная и тяжелая.

Иногда он видел на ней мазки краски.

За другими дверями ждали великие события.

За этой, он знал, ничего похожего.

Потом вторая дверь наискосок от них, по Арчер-стрит.

Тед и Кэтрин Новак.

Он наблюдал за ней с крыльца, и дни склеивались в недели, и Клэй ходил со мной на работу. Вернуться в Бернборо он не мог, ни на кладбище, ни на крышу. Тем более на Окружность. Он таскал за собой вину.

Однажды я дрогнул; спросил, вернется ли он в Силвер, но Клэй только пожал плечами.

Я знаю, я его тогда отметелил, за побег.

Но было ясно, что ему надо закончить.

Так жить невозможно.

Наконец он решился, взошел на крыльцо Макэндрю.

Отворила пожилая леди.

Крашеные волосы, завивка – и что до меня, то я не согласен, потому что эта дверь тоже вела к великим событиям: надо было только постучать.

– Чем могу помочь?

И Клэй, являя себя худшего – и лучшего, – ответил:

– Простите, что беспокою, миссис Макэндрю, но если вы не против, могу ли я как-нибудь поговорить с вашим мужем? Меня зовут Клэй Данбар.

Хозяин дома знал это имя.

У Новаков его тоже знали – но лишь как мальчишку, который сидел на крыше.

– Входи, – пригласили они.

И оба были так убийственно милы; так добры, что это ранило. Они заварили чай, Тед пожал ему руку и спросил, как дела. Кэтрин Новак улыбалась, и это была улыбка, чтобы не умереть, или чтобы не заплакать, или и то и другое, он не мог сказать.

В любом случае, рассказывая, он старался не смотреть туда, где она сидела в день, когда они с Кэри слушали репортаж со скачек на юге – где большой гнедой жеребец пришел седьмым. Его чай остыл, нетронутый.

Он рассказал им про субботние вечера.

Матрас, пленку.

Рассказал про Матадора в пятой.

Рассказал, что влюбился в тот самый миг, когда она с ним впервые заговорила, и что это он виноват, во всем виноват. Он размяк, но не расплакался, потому что не заслуживал ни слез, ни сочувствия.

– Вечером перед тем, как он ее сбросил, – говорил Клэй, – мы там встретились, мы были голые и…

Он умолк, потому что Кэтрин Новак – золотисто-рыжее качнулось вперед – встала и шагнула к нему. Мягко подняла с кресла и крепко обняла, так крепко, и гладила по стриженой голове, и это было так адски по-доброму, что ранило.

– Ты пришел, пришел к нам, – сказала она.

Понимаете, Тед и Кэтрин Новак никого не винили, уж точно не этого несчастного пацана.

Они сами привезли ее в город.

Они знали, чем рискуют.

Потом Макэндрю.

Фотографии лошадей на стенах.

Фотографии жокеев.

Свет в доме был оранжевым.

– Я тебя знаю, – сказал Макэндрю; теперь он казался маленьким, будто сломанная ветка в кресле.

В следующей главе вы увидите, как это было тогда, раньше, – что в тот раз имел в виду Макэндрю.

– Ты мертвая ветвь, которую я приказал ей отрезать.

Волосы у него были желтовато-седые. Очки. Авторучка в кармане.

Глаза блеснули, но без особого довольства.

– Полагаю, ты пришел с обвинениями, так?

Клэй сидел в кресле напротив.

Смотрел прямо на него, не мигая.

– Нет, сэр, я пришел сказать, что вы были правы, – и застал Макэндрю врасплох.

Тот бросил на Клэя проницательный взгляд.

– Что?

– Сэр, я…

– Бога ради, зови меня Эннис и говори уже.

– Ладно, в общем…

– Я сказал говори.

Клэй сглотнул.

– Вы не виноваты, это все я.

Он не стал сообщать Макэндрю того, что рассказал Новакам, но однозначно дал ему понять.

– Понимаете, она не смогла совсем распрощаться со мной, и потому это случилось. Наверное, она слишком устала или думала не о том…

Макэндрю медленно кивнул.

– Она забылась в седле.

– Да, наверное, так.

– Ты был с ней накануне ночью.

– Да, – подтвердил Клэй и поднялся из кресла.

Он уже спустился с крыльца, когда Эннис с женой вышли следом и старик окликнул его:

– Эй! Клэй Данбар!

Клэй обернулся.

– Если бы ты знал, какие только кренделя не выкидывали жокеи за мои годы с ними.

Он внезапно заговорил сочувственно.

– Ради предметов куда менее стоящих, чем ты.

Он даже спустился и подошел к Клэю у калитки.

– Послушай, сынок.

Тут Клэй впервые заметил у Макэндрю глубоко во рту серебряный зуб, покосившийся вправо.

– Не представляю, чего тебе стоило прийти и все мне выложить.

– Спасибо, сэр.

– Вернись в дом, а?

– Нет, я лучше пойду.

– Ладно, но если я тебе чем-нибудь, хоть чем, могу помочь, скажи.

– Мистер Макэндрю?

Теперь старик замолчал, с газетой под мышкой. Он едва заметно приподнял подбородок.

Клэй почти уже спросил, насколько хорошим жокеем была или обещала стать Кэри, но понял, что вопрос непосилен им обоим – так что попробовал другое.

– Может быть, вы продолжите тренировать? – сказал он. – Будет неправильно, если вы бросите. Это же не ваша…

Эннис Макэндрю развернул плечи, поправил газету и двинулся в дом. Бормоча себе под нос:

– Клэй Данбар.

Хотел бы я знать, что он имел в виду.

Ему следовало сказать что-нибудь о Фар Лэпе.

(В водах, что так скоро нахлынут.)

В доме Теда и Кэтрин Новак оставалось только найти их: зажигалку, ларец и письмо Клэя.

Они не знали, потому что еще не трогали ее кровать, а все это лежало под ней, на полу.

Матадор в пятой.

Кэри Новак в восьмой.

Кингстон-Таун не может победить.

Тед коснулся гравировки.

Клэя, однако, больше всего озадачил и наконец что-то ему дал второй предмет из двух, добавившихся в ларце. Первым была фотография, которую прислал отец, с мальчиком на мосту; но вторую вещь он ей не давал, выходило, что она ее украла, и ему никогда не узнать, как это было.

Выцветшая, но зеленая и продолговатая.

Она лежала там, на Арчер-стрит, восемнадцать.

Она украла проклятую прищепку.

Шесть Хенли

Для Теда и Кэтрин Новак выбора как бы и не было. Если она не попадет в ученицы к Макэндрю, значит, достанется кому-то еще: так пусть уж это будет лучший.

Была кухня и чашки с кофе, когда они ей сообщили.

Позади них громко тикали часы.

Девочка потупила взгляд и улыбнулась.

Ей было считай что шестнадцать, в начале декабря, когда она стояла на лужайке в нашем городе, в конном квартале, с вилкой тостера у ног. Она остановилась, присмотрелась и заговорила.

– Глядите, – сказала она. – Вон там.

Следующий раз был, конечно, тем вечером, когда она перешла дорогу.

«Ну и? А как меня зовут, не хочешь спросить?»

Третий раз – во вторник, на рассвете.

Ученичество ее начиналось только со следующего года, но она бегала с ребятами из «Трай-Колорз» уже несколько недель до того, как это ей назначил Макэндрю.

«Жокеи и боксеры, – говаривал Макэндрю, – это же почти один хрен». И те и другие пристально следят за весом. И тем и другим, чтобы выжить, приходится драться; и опасность, порой смертельная, всегда рядом.

Во вторник в середине декабря она бежала среди боксеров с озерками на загривках. Волосы у нее были распущены – она почти никогда их не убирала, – и ей приходилось стараться, чтобы не отстать. Бежали по Посейдон-роуд. Привычно пахло пекущимся хлебом и железными штуками. Клэй ее заметил на углу Найт-Марч-авеню первым. В те дни он тренировался один. Спортивный клуб он бросил. Она была в шортах и майке-безрукавке. Подняв глаза, она поймала на себе его взгляд.

Майка была линяло-голубая.

Шорты – обрезанные джинсы.

На миг она обернулась и посмотрела на него.

– Привет, чувак! – крикнул один из боксеров.

– Привет, ребята, – но негромко, для Кэри.

В следующий – его выход на крышу. Было тепло, темнело, и он спустился на землю, чтобы поговорить с ней: она стояла одна на тротуаре.

– Привет, Кэри.

– Привет, Клэй Данбар.

Воздух как будто вздрогнул.

– Ты знаешь мою фамилию?

И вновь он отметил ее зубы: не очень ровные, похожие на морские стекляшки.

– Ну да. Знаешь, люди знают вас, пацанов Данбаров.

Она вот-вот рассмеется.

– А правда, что вы держите мула?

– Держим?

– Ты вроде не глухой?

Она решила ему задать!

Но слегка, по-доброму – и он охотно отозвался:

– Не-ет.

– Не держите мула?

– Нет, – уточнил он, – я не глухой. Мул у нас есть с недавних пор. Еще у нас есть бордер-колли, кот, голубь и золотая рыбка.

– Голубь?

Клэй отплатил:

– Ты вроде не глухая? Его зовут Телемах – у наших животных самые кошмарные имена на свете, кроме разве что Рози и Ахиллеса. Ахиллес – прекрасное имя.

– А Ахиллес – это мул?

Он кивнул; девушка придвинулась.

Она развернулась и посмотрела вдоль улицы.

Не задумываясь, оба тронулись с места.

Они дошли до перекрестка, и Клэй посмотрел на ее бедра в джинсах: все-таки он был мальчишка, он замечал. Еще он увидел ее острые лодыжки и поношенные кеды. Когда она двигалась, Клэя смущала ее майка без рукавов и кое-что, подсмотренное под ней.

– Здорово, – сказала она на углу, – что мы поселились на Арчер-стрит.

На нее падал свет уличного фонаря.

– Первый конь, победивший на скачке, от которой замирает страна.

И тут Клэй решил произвести впечатление:

– Два раза. И на первой, и на второй.

Ему удалось, но не вполне.

– А ты знаешь, кто его тренировал?

Тут у Клэя шансов не было.

– Де Местр, – сказала Кэри. – Побеждал пять раз, но никто этого не знает.

И они двинулись дальше по конному кварталу, по улицам, названным в честь скаковых лошадей. Жеребец Посейдон был чемпионом, а еще магазины и кафе с названиями, которые им нравились, например, «Седло и трезубец», галантерея «Кобылья голова» и явный и несомненный чемпион – парикмахерская «Кручу хвосты!»

В конце прогулки, возле Интрити-авеню, которая ведет на кладбище, справа открылся узкий проулок; это была Боббиз-лейн, и Кэри остановилась в ожидании.

– Здорово, – сказала она, приваливаясь к ограде, к штакетинам.

– Назвали Боббиз-лейн.

Клэй тоже привалился в нескольких шагах от нее. Девочка смотрела в небо.

– Фар Лэп, – сказала она, и Клэю показалось, что у нее набежали слезы, и ее глаза в этот миг были щедрыми и зелеными.

– Смотри, это переулок, даже не улица, и его назвали в честь его домашнего имени. Ну разве не прекрасно?

Наступило что-то вроде тишины, только веяние городского запустения. Клэй знал, конечно, известные большинству из нас факты о знаменитых лошадях нашей страны. Он знал о победных сериях Фар Лэпа и как его чуть было не искалечила федерация, назначив слишком большой вес. Знал про Америку, как Фар Лэп отправился туда, выиграл скачку и умер будто бы на следующий же день (на самом деле прошло больше двух недель). Как и большинству из нас, Клэю нравилось, как люди говорят о храбрых или о неутомимых: «Большое сердце, как у Фар Лэпа».

А не знал он того, что Кэри рассказала ему в тот вечер, привалившись к ограде в том неприметном проулке.

– Знаешь, когда Фар Лэп умер, премьер-министром был Джозеф Лайонз. В тот же день он выиграл какое-то большое дело в верховном суде – какое, никому давно нет дела, – и, когда спускался по ступеням суда и кто-то его спросил об этом деле, ответил: «Какая польза в выигранной тяжбе, если Фар Лэп умер».

Она посмотрела на Клэя, сидя у забора. Потом – в небо.

– Эта история мне очень нравится.

И Клэй не смог не спросить:

– Думаешь, его там убили, как говорят?

Кэри только фыркнула.

– Да ну.

Довольная, но адски грустная и убежденная.

– Это был великий конь, – продолжила она. – И идеальная судьба: мы не любили бы его так, если бы он не умер.

Потом они оторвались от ограды и еще долго шли по конным кварталам, от Таллока к Кэрбайн, оттуда – к Бернборо.

– Даже стадион назвали в честь коня! – И ведь Кэри знала их всех до единого.

Наизусть могла назвать все результаты любой лошади; и рост, и вес, и любил ли конь водить скачку или выжидал. На Питер-Пэн-сквер она рассказала Клэю, что Питера Пэна в его время любили ничуть не меньше, чем Фар Лэпа, и он был каурый и ужасно заносчивый. На пустынной мостовой площади она положила ладонь на нос бронзового коня и заглянула в лицо Дарби Манро. Она рассказала Клэю, как этот конь однажды проиграл скачку, укусив бедного старого Рохилью, одного из главных своих соперников, когда они толкались на дорожке.

Ее любимой скачкой, конечно же, была Кокс Плейт (именно ее любят лошадники-пуристы), и она рассказывала о великих победителях: Костоломе, Сейнтли и колоссе Майт-энд-Пауэре. Могучем Кингстон-Тауне: три года подряд.

Наконец, она рассказала историю о Теде и коне по кличке Испанец – как он улыбался и плакал, плакал и улыбался, а они шли по тоннелю Лонро.

Иногда я представляю себе, что Клэй ненадолго отстает, выжидая, пока она перейдет на ту сторону. Вижу оранжевые огни, слышу проходящие поезда. И какой-то областью сознания я даже воображаю, что, глядя ей вслед, он видит ее силуэт как мазок кисти, а волосы – как охристый росчерк.

Но потом спохватываюсь, беру себя в руки – и он легко ее нагоняет.

После этого, как вы могли догадаться, эта парочка стала неразлучна.

В день, когда она впервые влезла на крышу, они впервые отправились на Окружность, она познакомилась с нами, остальными, и потрепала великолепного Ахиллеса.

Было начало нового года, и у Кэри определилось рабочее расписание.

Эннис Макэндрю подходил к делу по-своему. Некоторые тренеры считали его ненормальным. А другие говорили и похуже – обвиняли в том, что он человек. Лошадников надо любить, это так, и многие из них сами говорят: «Мы, лошадники, – особый народ».

Каждое день ей нужно быть в четыре утра в Хеннесси или в половине шестого – в «Трай-Колорз».

Она обучалась технике, сдавала экзамены, но о том, чтобы работать с лошадью на дорожке, пока не заходило и речи. Как говорил Эннис в своей обычной манере человека-палки, терпение не перепутаешь с мягкотелостью, а предосторожность – с медлительностью. У него были свои взгляды на воспитание жокея и на его этапы. Эти конюшни, говаривал он, надо чистить.

Вечерами они частенько гуляли конным кварталом; свернули на Эпсом-роуд.

Он сказал:

– Тут мы его и нашли. Здорово Суини писал, а?

А когда вернулись, она и познакомилась с Ахиллесом: Клэй тихонько провел ее через дом. Он заранее договорился с Томми.

– Это сейчас была девчонка? – спросил Генри.

Они валялись, смотрели «Балбесов».

Даже Рори обалдел.

– Что ли, сейчас через наш дом прошла женщина? Что, блин, творится-то?

Мы поскакали во двор, и девочка со скребницей в руке оглянулась на нас; она подошла, отчасти торжественно, отчасти настороженно.

– Извините, что я сейчас мимо вас проскочила.

Она посмотрела каждому из нас в лицо.

– Здорово наконец-то с вами познакомиться.

Мул торопливо втиснулся между нами. Он явился как неприятный родственник, и, когда она стала его гладить, принялся подавать башкой туда-сюда. На нас он смотрел грозно: не вздумайте мешать, сволочи! Ясно?

Вот что охеренно.

На Окружности кое-что поменялось.

Кровать разломали.

Основание утащили и сожгли: думаю, детишки просто решили развести костер, и Клэя это более чем устраивало. Матрас найти было труднее. Когда он туда пришел и молчаливо замер, девушка спросила, можно ли присесть на край.

– Конечно, – сказал он. – Что за вопрос.

– Ты хочешь сказать, – спросила она, – что иногда ты здесь спишь?

Он мог бы ощетиниться, но решил, что с ней это ни к чему.

– Да, – ответил он, – сплю.

И Кэри положила ладонь на матрас, и как будто готова была вырвать из него кусок. И еще: если бы то, что она произнесла в следующую секунду, сказал кто-то другой, у него нипочем бы не вышло как надо.

Глядя на свои ступни.

Она сказала прямо в траву:

– Это самая странная и самая волшебная штука, о какой мне приходилось слышать. – И потом, может, через несколько минут: – Эй, Клэй?

Он поднял глаза.

– Как их звали?

И казалось, что они сидят уже так долго, молча и мирно на краю матраса, и темнота – совсем неподалеку.

Он ответил:

– Пенни и Майкл Данбар.

На крыше он показал ей, где любит сидеть трудно различимым среди черепицы, и Кэри слушала его и смотрела на город. Она увидела светящиеся точки.

– Смотри-ка, – удивилась она, – Бернборо-парк.

– А вон там, – сказал он, не в силах удержаться, – кладбище. Можем сходить, ну, в смысле, если ты не против. Я тебе покажу дорогу к могиле.

Он почувствовал себя виноватым, что заговорил с ней о грустном – виноватее прежнего, – но Кэри была открытой и не обидчивой. Она считала знакомство с ним своего рода привилегией – и в этом была права, я рад, что она так думала.

Были моменты, когда Клэя прорывало, – слишком многое он таил внутри. Но теперь все хлынуло наружу; она видела в нем то, чего не видели другие.

Это произошло в тот вечер на крыше.

– Клэй?

Он смотрела вдаль, на город.

– Что у тебя там, в кармане?

Через несколько месяцев она слишком поспешит.

В конце марта, на Бернборо, она посоревновалась с ним в беге.

Бегала она как девчонка, которая может пробежать четыреста метров и готова это вытерпеть.

Он гнался за ее веснушчатым образом.

Смотрел на ее сухие икры.

И, лишь когда проскочили метательный сектор, он обогнал ее, и она крикнула:

– Не смей поддаваться!

И он не поддавался.

За поворотом он ускорился; после забега оба согнулись, спалившись. В легких саднит, но там же надежда и то, для чего они сюда пришли: два источника огненного дыхания.

Она оглянулась и спросила:

– Еще разок?

– Нет, думаю, он нас доконает.

Тогда она в первый раз протянула к нему руку и взяла под локоть.

Если б только она знала, насколько правдивы ее слова.

– Слава богу, – сказала она. – Я умираю.

Теперь об апреле, и дне скачек, предмете, который она приберегала.

– Подожди, ты его еще увидишь, – сказала она.

И это, конечно, говорилось о Матадоре.

Ей нравилось наблюдать за игроками и букмекерами, за мужичками на шестом десятке, просаживающими деньги: сплошь небритыми бездельниками, пахнувшими как пьяный западный ветер. Под мышками у них – целые экосистемы. За этими ребятами она наблюдала с грустью и умилением… Для них солнце садилось больше чем в одном смысле.

Она любила стоять у ограды, спиной к трибуне, когда лошади выходят на прямую.

На повороте будто сходила лавина.

Вопли отчаяния.

– Вперед, Леденец, сучара!

Это всякий раз катилось долгой и широкой волной – ободрения и глумления, любви и утраты и множества распахнутых ртов. Жирная плоть, разбухшая до пределов, положенных рубахами и пиджаками, сдерживающими напор.

Сигареты под разными углами.

– Проделка, шевелись, мать твою! Давай, малыш!

Получали выигрыши и молились на них.

С проигрышами молча опускались на скамью.

– Пошли, – сказала она в тот первый раз. – Тебе надое кое с кем познакомиться.

Позади двух трибун размещались конюшни: бесконечные ряды стойл, и в каждом лошадь – либо ожидающая скачки, либо отдыхающая после нее.

Под номером тридцать восемь внушительно, не мигая, стоял он. Надпись на табло гласила «Матадор», но Кэри звала его Уолли. Конюх, Пит Симмс, в джинсах и драной рубашке поло, поперек перечеркнутый ремнем. С платформы его губы поднимался дымок. При виде Кэри конюх заулыбался.

– Привет, малышка Кэри.

– Привет, Пит.

Клэй присмотрелся к жеребцу: гнедой; белая метка, будто трещина, вдоль морды. Он прядал ушами, отгоняя мух; гладкий, но в сетке вен. Ноги, похожие на сучья, были спутаны. Грива пострижена чуть короче, чем принято: почему-то он собирал больше грязи, чем любая другая лошадь в конюшне.

– Даже грязь его любит! – говаривал Пит.

Наконец, Клэй подошел поближе, и конь моргнул; глаза такие большие и темные; в общем, лошажьи.

– Не бойсь, – сказал Пит, – погладь верзилу.

Клэй обернулся к Кэри за разрешением.

– Давай, – сказала та, – можно.

И сама первая похлопала жеребца, показывая, что бояться нечего; даже прикосновение к нему было как фронтальный захват.

– Любит ее, жеребятина хренова, – проворковал Пит.

Это было не то что гладить Ахиллеса.

– Ну, как наш гренадер?

Сухой, как пустыня, голос позади.

Макэндрю.

Темный пиджак, светлая рубашка.

Галстук, неизменный с бронзового века.

Пит не ответил, он знал, что ответа старик не ждет: разговаривал тот исключительно сам с собой. Макэндрю вошел и ладонями огладил бок жеребца, затем наклонился осмотреть копыта.

– Молодец.

Выпрямившись он посмотрел на Кэри, потом на Клэя.

– А это что за явление?

Кэри отвечала любезно, но с вызовом:

– Мистер Макэндрю, это Клэй Данбар.

Макэндрю растянул губы в улыбке огородного пугала – но все же улыбке.

– Что ж, – сказал он, – гуляйте, детки, сейчас можно. На будущий год…

Тут его тон посуровел, и он кивнул на Клэя, глядя на Кэри.

– На будущий год его ждет обрезка. Сухие ветки надо обрезать.

Этого Клэй не забудет.

Скачка в тот день была из группы два, называлась Плимутская. Для большинства лошадей скачка такого типа – серьезная работа. Для Матадора – только разминка. На него ставили два к одному.

Его цвета были черный с золотом.

Черный камзол. Золотой герб.

Кэри с Клэем сидели на трибуне, и впервые за день она волновалась. Когда жокей сел в седло, она посмотрела вниз, в паддок, оттуда Пит показывал ей на седока – Пит стоял рядом с Макэндрю у ограды, они пробились сквозь толпу. Ворота распахнулись, Клэй смотрел в поле, а Макэндрю ломал руки. Глядя в пол, он спросил:

– Где?

Пит ответил:

– Третий с конца.

– Хорошо.

Следующий вопрос:

– Ведет?

– Канзас-Сити.

– Черт! Этот тормоз. Значит, не спешат.

И тут его слова подтвердил комментатор:

– Канзас-Сити отрывается от Полупустого-Стакана и на корпус опережает Синюю-Деревяшку…

И снова Макэндрю:

– Как он?

– Бьется с ним.

– Всадник херов!

– Ничего, он справляется.

– Ну все, полегче.

На повороте можно было уже не волноваться.

– Вперед. Выходит. Матадор!

(Комментатор владел пунктуацией.)

И в какие-то секунды Матадор вышел вперед. Ускорился, увеличивая отрыв. Жокей, Эррол Барнаби, сиял высоко над седлом.

К облегчению старого Макэндрю.

А потом кое-что сказал Пит, его цигарка уже превратилась в уголек:

– Вы думаете, он готов на Куин?

И Макэндрю поморщился и пошел прочь.

Финальный аккорд, однако, сыграла Кэри.

Она как-то успела поставить доллар и отдала выигрыш Клэю – успешно потраченный по пути домой.

Два доллара и мелочь.

Горячая картошка фри и горка соли.

Как потом оказалось, это был последний сезон Матадора; он выиграл все, кроме тех скачек, которые имеют значение.

Группы один.

Во всех скачках Группы один ему пришлось состязаться с одной из лучших лошадей эпохи или даже истории. Это была крупная, темная и статная кобыла, и вся страна ее любила. Ее называли всевозможными эпитетами и сравнивали со многими: от Кингстон-Тауна до Лонро. От Блэк Кэвьяр до Фар Лэпа. Домашнее имя у нее было Джеки.

А на скачках она именовалась Дамой Червей.

Конечно, Матадор был выдающимся конем, но его сравнивали с другим жеребцом: могучим гнедым по кличке Хэй Лист, который неизменно проигрывал Блэк Кэвьер.

Но у Энниса Макэндрю и у владельца Матадора выбора не было: приходилось выставлять. Скачек Группы один на эту дистанцию не так много, и каждый раз там окажется Дама Червей. Ее тоже никто не побеждал и не мог победить. Она обходила остальных на шесть или семь корпусов – на два, если ей давали немного сбавить перед финишем. Матадора она опережала лишь на корпус, а один раз – всего на полголовы.

Цвета ее были, как у игральной карты: белый с черным и красным сердцем.

Вблизи Матадор рядом с ней казался мальчишкой, в лучшем случае нескладным юношей; масти она была самой темной из гнедых, какую лишь можно вообразить: ее легко было принять за вороную.

По телевизору показывали ее крупным планом в стартовом боксе.

Дама Червей возвышалась над другими лошадьми.

Неизменно настороженная и внимательная.

Потом прыжок – и она уже далеко.

На скачках Ти-Джей Смита, осенью, они состязались второй раз. Казалось, что Матадор ее все-таки обойдет. Жокей дал ему вырваться еще задолго до поворота, и отрыв казался непреодолимым. Но Дама Червей его покрыла одним махом. В пять или шесть гигантских скачков она вышла вперед и шла первой.

Потом в конюшнях стойло номер четырнадцать окружила огромная толпа. Где-то там, внутри, была Джеки, Дама Червей.

У стойла сорок два болталось лишь несколько забредших любителей и Пит Симмс с Кэри. И Клэй.

Кэри гладила Матадора по белой отметине.

– Здорово скакал, малыш.

Пит подтвердил.

– Я думал, он ее сделал, – но это такая лошадь…

На середине, где-то возле стойла двадцать восемь, пожали руки два тренера. Беседуя, они не смотрели друг на друга.

Клэю, неведомо почему, понравился этот момент.

Понравился больше, чем скачка.

В середине зимы Матадор получил передышку после очередного проигрыша своей заклятой врагине, на сей раз – полного разгрома: отстал на полных четыре корпуса. Он лишь едва опередил основную группу. Кэри с Клэем смотрели скачку по телевизору в «Голых руках», где шла прямая трансляция. Скачка проходила в Куинсленде.

– Бедный старик Уолли, – вздохнула Кэри, а затем окликнула бармена, парня по имени Скотти Билс:

– Слушай, как насчет пивка с горя?

– С горя?

Он ухмыльнулся.

– Она же выиграла! Ну и к тому же ты несовершеннолетняя.

Кэри возмутилась. Не вторым замечанием, а первым.

– Ладно, Клэй, пошли.

Бармен между тем посмотрел на девушку, потом на Клэя; и Скотти Билс, и Клэй стали старше, и Скотт не мог вспомнить его, но каким-то образом, он не сомневался, они были знакомы.

Они уже почти вышли за дверь, когда Скотти наконец вспомнил.

– Эй! – крикнул он. – Это же ты: ты один из них – несколько лет назад – да ведь?

И первой заговорила Кэри:

– Один из кого?

– Семь пинт! – крикнул Скотти, и его волосы как будто исчезли.

Клэй вернулся к стойке и сказал:

– Ей понравилось пиво.

И что я вам говорил?

Кэри Новак умела разговорить, хотя с Клэем ей пришлось повозиться больше, чем с кем-либо. За дверью, он привалился к стене «Голых рук», и она привалилась рядом с ним. Так что они касались друг друга плечами.

– Семь пинт? О чем это он говорил?

Рука Клэя отправилась в карман.

– А почему, – продолжала Кэри, – всегда, если тебе неловко, ты тянешься к той штуке, которую носишь в кармане?

Теперь она стояла перед ним, усиливая напор.

– Это пустяки.

– Нет, – возразила она, – не пустяки.

Тряхнув головой, она решила рискнуть; протянула руку вниз.

– Стой.

– Ну что ты, Клэй!

Она рассмеялась и коснулась пальцами его кармана; другой рукой ткнула его в ребра – и это всегда ужасно и тревожно, когда лицо вспыхивает, и тут же меняется; он схватил ее и оттолкнул.

– ПЕРЕСТАНЬ!

Крик перепуганного зверя.

Кэри отлетела назад, оступилась; подставленная рука не дала коснуться земли, но она отказалась от помощи и не стала подниматься. Откинулась на стену, подтянув колени к горлу. Клэй открыл рот.

– Прости…

– Нет, молчи.

Она вонзила в него свирепый взгляд.

– Не надо, Клэй.

Ей было обидно и хотелось отплатить.

– Что вообще с тобой такое? Почему ты такой…

– Какой такой? Ну какой?

Такой долбанутый.

Жаргон молодых в любой стране.

Слова между ними будто рана.

После этого они просидели там, наверное, с час. Клэй думал, как бы лучше все исправить, и можно ли вообще – разлившийся вкус ссоры.

Клэй тихо вынул прищепку и подержал в руке. Затем осторожно положил ей на бедро.

– Я тебе все расскажу, – сказал он, но негромко. – Все, что могу, кроме этого.

Кэри смотрела на прищепку, пристроившуюся с ними в компанию.

– Семь пинт, все ее прозвища… и про то, что у ее отца были сталинские усы. Она говорила: разбили лагерь у него под носом.

Ее лицо едва заметно дрогнуло; она улыбнулась.

– Так она однажды их описала, – и он говорил уже почти шепотом. – Но не про прищепку. Это потом.

Единственный способ жить с этим дальше, оставшийся ему – знать, что он рассказал бы ей в конце, когда Кэри пришла бы пора его оставить.

– Ладно, Клэй, я подожду.

Она поднялась и потянула его вверх: ее прощение было в ее неотступности.

– А сейчас расскажи остальное.

Она произнесла эту фразу так, как немногие произносят подобные слова.

– Все, полностью.

И он это сделал.

Он рассказал ей все, что рассказал вам к этой минуте я, и еще многое, что я расскажу, кроме сушильного столба во дворе, – и Кэри сделала то, чего не смог бы никто другой: увидела то, чего почему-то не мог увидеть он.

В следующий раз на кладбище, когда они стояли, зацепившись пальцами за ограду, она протянула ему небольшой листок.

– Я подумала, – сказала Кэри, и солнце попятилось, – о женщине, которая бросила вашего отца… и о книге, которую она взяла с собой.

Ее веснушки были пятнадцатью координатами, плюс еще одна на шее – потому что там, на смятом клочке бумаги, было имя и несколько цифр, и имя, написанное ее рукой, было ХЕНЛИ.

– В справочнике, – сказала она, – таких шесть.

Разлом

Он проснулся.

Весь в поту.

Простыни вымокли насквозь.

С тех пор как он открылся Макэндрю и Теду с Кэтрин, у него оставался один неотвязный вопрос.

Не признался ли он только ради самого себя?

Но даже в самые черные минуты он в это не верил: он признался, потому что так было надо. Они имеют право знать, как все было.

И вот, спустя много ночей, он проснулся и почувствовал ее на себе: девушку на своей груди.

Это сон, я знаю, это сон.

Он создал ее силой воображения.

Повяло запахом лошадей и смерти, она была живая и как настоящая: он это знал, потому что она была теплой. Она не двигалась, но он чувствовал ее дыхание.

– Кэри? – позвал он, и она пошевелилась.

Поднялась и сонно села рядом. Джинсы и мерцающие руки, как в тот день, когда она подошла к нему в первый раз.

– Это ты, – сказал он.

– Это я…

Но теперь она отвернулась. Ему хотелось дотронуться до ее русых волос.

– Я пришла, потому что ты меня убил.

Он утонул в желобе простыней.

В кровати, провалившийся в разлом.

* * *

После этого он снова начал бегать по утрам перед работой. Его расчет опирался на безупречную логику: чем упорнее он бегает, чем меньше ест, тем больше шансов увидеть ее снова.

Беда была в том, что это не получалось.

– Ее нет, – тихо сказал он.

Вечерами он иногда навещал кладбище.

Вцеплялся пальцами в ограду.

Ему отчаянно хотелось снова увидеть ту женщину, из начала, из того далекого дня – ту, что просила у него тюльпан.

– Где вы? – спрашивал он почти вслух. – Где вы сейчас, когда вы мне так нужны?

Ему нужно было заглянуть в ее морщину, в борозду над бровями.

Вместо этого он бежал на Бернборо.

Вечер за вечером.

И вот через несколько месяцев он стоял в полночь на дорожке. Поднялся ветер, он выл. Луны не было. Только уличные фонари. И Клэй застыл у финишной черты, а потом обернулся к высоким зарослям травы.

На секунду сунул туда ладонь: трава была холодной и касалась недружелюбно. И тут он услышал голос. Его вполне отчетливо окликнули по имени. На мгновение он захотел поверить и поспешил крикнуть в ответ: «Кэри?» – только знал, что ничего за этим не последует.

Он стоял и повторял ее имя – час за часом, до рассвета, твердо сознавая, что это никогда его не отпустит. Он будет так жить и так умрет, и в нем никогда не рассветет.

– Кэри, – шептал он, – Кэри. – А ветер все тащил что-то мимо, пока наконец не утих.

– Кэри, – шептал он все отчаяннее в последнем акте собственной ничтожности.

– Кэри, – шептал он, – Пенни.

И кто-то там это слышал.

Девочка из телеигры

В прошлом, в тот год, что отводился для их дружбы, временами это – быть Клэем и Кэри – давалось им легко: они жили кверху и во всем вместе. И все же было столько моментов… Случалось, он останавливался и напоминал себе: он не должен был так влюбляться.

Как мог он думать, что достоин?

Да, можно смело сказать, они любили друг друга, – на крышах, в парках, даже на кладбищах. Они гуляли по улицам конных кварталов; пятнадцати и шестнадцати лет от роду – касались друг друга, но никогда не целовались.

Девочка была доброй, в зеленом луче: ясноглазая Кэри Новак.

А мальчик был мальчишкой с пламенем в глазах.

Они любили друг друга едва ли не братски.

В день телефонного справочника они принялись звонить по списку, начав сверху.

Инициала Э. в списке не было, так что решили обзвонить всех, надеясь, что найдется родственник.

Номер четвертый оказался тем самым. Его звали Патрик Хенли. Он сказал:

– Что? Кто? Эбби?

Говорила с ним Кэри, потому что звонили они по очереди, телефон за телефоном, Кэри вызывала второй номер, затем четвертый. Первым она заставила звонить Клэя. Они оба слушали, склонившись к трубке, и по настороженному тону оба поняли: нашли, точно. Все остальные не дали зацепок. Кэри сказала, что они ищут женщину, приехавшую из места под названием Фезертон. Однако человек на том конце повесил трубку.

– Похоже, надо туда ехать, – подытожила Кэри и вновь зашелестела справочником в поиске адреса.

– Эрнст-плейс, Эденсор-парк.

Шел июль, и Кэри взяла день отдыха в воскресенье.

Они ехали электричкой, потом автобусом.

На месте обнаружилась спортивная площадка и тротуар с велодорожкой.

Дом стоял на углу, по правой стороне тупикового переулка.

Хозяин, отворив, узнал их сразу.

Они уставились на него, на фоне кирпичной кладки.

У него были темные волосы, черная футболка и арка, притворяющаяся усами.

– Ого! – сказала Кэри Новак: лишь потом заметила, что говорит вслух. – Вот это усищи!

Патрик Хенли не дрогнул.

Клэй набрался храбрости заговорить, и его вопрос вызвал встречный вопрос:

– Какого черта вам надо от моей сестры?

Но потом он получше присмотрелся к Клэю; а Клэй оказался очень похожим на того – он заметил момент, когда все поменялось. Вспомнил ли Патрик не только мужчину, за которого вышла Эбби, но и мальчишку, с которым она гуляла по Фезертону?

Как бы то ни было, обстановка потеплела, и Клэй объявил, кто пришел.

– Это Кэри, – сказал он. – А я Клэй…

Патрик Хенли сделал шаг навстречу.

– Клэй Данбар, – сказал он довольно буднично, разорвав слова посередине. Он утверждал, а не спрашивал.

Эбби жила в квартире в роскошном доме.

Квартира – несколько ярких окон в бетонном исполине капиталистического обличья; они оказались там спустя несколько недель (в следующий выходной Кэри), августовским полднем. Остановились в грозной тени.

– Высотой до неба, – сказала Кэри.

Волосы у нее, как обычно, были распущены. А веснушки, похожие на капельки крови, будто дрожали.

– Готов?

– Нет.

– А ну, посмотри на себя!

Она просунула руку ему под локоть, взявшись под руки, они вполне могли быть Майклом и Эбби.

Но он все равно не двигался.

– На что посмотреть?

– На себя!

Кэри, как всегда, была в джинсах, да еще и заношенных. Выцветшая фланелевая рубашка. Свободная распахнутая черная куртка.

Возле домофона она его приобняла.

– И меня бы не было в справочнике, – сказала она, – живи я в таком месте.

– Наверное, ты меня первый раз видишь в рубашке, – сказал он.

– Именно!

Она крепче сжала его локоть.

– Видишь? Я же тебе говорила. Ты готов.

Он набрал 182.

В лифте он переминался с ноги на ногу и так волновался, что его затошнило, но в коридоре немного успокоился. Коридор был отделан белыми панелями с темно-синим декором. В конце открывался самый великолепный вид на город, какой только можно вообразить. Вода со всех сторон – соленая – и горизонт, который, кажется, можно достать рукой.

Справа было видно Оперу.

Левее – ее вечного спутника.

Они переводили взгляд с парусов на Плечики.

За из спинами взметнулся голос:

– Боже мой!

Глаза у нее были милыми и туманными.

– Ты вылитый он.

Внутри квартира была женская.

В ней не обитали ни мужчины, ни дети.

Это как-то сразу становилось ясно.

Глядя на бывшую Эбби Данбар, они понимали, что она была и осталась красавицей. Они видели, что у нее роскошные волосы, что она отлично одета и привлекательна во всех смыслах, – но при всем этом оставались любовь и верность: это была не Пенелопа.

Ничего похожего.

– Хотите выпить? – спросила она.

Они в один голос ответили:

– Спасибо, нет.

– Чай? Кофе?

Да, глаза у нее были серые и волшебные.

Прическа как у телезвезды – сногсшибательная короткая стрижка, – и не нужно было особенно всматриваться, чтобы снова увидеть ту девочку, мосластую, как телок.

– Молока с печеньем? – пошутила Кэри, пытаясь немного разрядить атмосферу.

Она играла Эбби: она чувствовала, что так надо.

– Послушай, дитя.

Женщина улыбнулась – нынешняя взрослая ипостась, – и даже брюки у нее были безупречны. Да и блузка ослепительна.

– Ты мне нравишься, но лучше не бузи.

Рассказывая мне это все, Клэй сообщил презабавную деталь.

Он сказал, что у Эбби был включен телевизор и до них доносились звуки телевикторины. Прежде ей нравилось «Мечтаю о Джинни», а теперь, похоже, – телеигры. Клэй не понял, что это была за игра, но ведущий представлял участников, и одним из них был Стив, программист по профессии, увлекающийся парапланеризмом и теннисом. Он любит гулять и читать.

Потом они все уселись, и Кэри успокоилась, и они немного поговорили о пустяках – о школе и работе, и о том, что Кэри – начинающий жокей, но говорил в основном Клэй. Эбби рассказывала о его отце, каким чудным мальчиком он был и как он шел через весь Фезертон с собакой.

– Мун, – заметила Кэри Новак, но тихонько, как бы сама себе.

Клэй и Эбби улыбнулись.

Когда же Кэри вновь заговорила в голос, она задала вопрос, который не давал ей покоя.

– А вы потом еще были замужем?

– Уже лучше, – сказала Эбби, и ответила: – О да, была.

Глядя на Кэри, Клэй думал: «Слава богу, что со мной ты», – а еще чувствовал, что его ослепляет свет. В комнате было столько света! Солнечные лучи были такими прямыми и били прямо в модный диван в милю длиной и даже в кофе-машину, будто это какие-то святыни, но Клэй мог бы поспорить, что пианино здесь нет. И опять же, у нее было все, но ничего не было. Клэй непреклонно решил тихо сопротивляться.

Что до Эбби, то она все приглядывалась к ним, не выпускала чашки из ладоней.

– О да, была – еще два раза. – И внезапно, будто уже не могла стерпеть, она сказала:

– Идемте, я вам кое-что покажу, – и: – Смелее, я не кусаюсь, – когда Клэй замялся, поняв, что она ведет его в спальню.

– Вот…

И действительно, кое-что там было – напротив кровати на стене он увидел то, от чего его сердце сбилось с ритма, а потом медленно воспарило наружу.

Нечто столь простое и нежное в истертой серебристой рамке. Изображение рук Эбби.

Набросок, почти схема, но мягкий.

Как схема, но плавный: в эти ладони можно было лечь.

Он сказала:

– Ему было, по-моему, семнадцать, когда он это нарисовал.

И Клэй в первый раз посмотрел на нее: на другую красавицу, ту, что внутри.

– Спасибо, что показали, – сказал он.

Но Эбби решила не упускать момент. Она не могла ничего знать ни о Клэе и Пенни, ни о пяти братьях, ни о шуме и хаосе, ни о войне против пианино, ни об умирании. Перед ней оказался лишь мальчик, и она хотела, чтобы он пришел не напрасно.

Она сказала:

– Даже не знаю, как тебе сказать, Клэй.

Она стояла между мальчиком и девочкой.

– Я бы сказала тебе, как я жалею, какой дурой я была, – но вот ты здесь, и я понимаю.

Она посмотрела на Кэри.

– Этот мальчик ведь чудный мальчик?

И Кэри, конечно, посмотрела на нее, затем вновь перевела взгляд на Клэя.

Ее веснушки больше не в тревоге. Улыбка, напоминающая море. И, само собой, она ответила:

– Конечно.

– Я так и знала, – сказала Эбби Хенли, и в ее голосе звучало сожаление, но без жалости к себе. – Думаю, уход от твоего отца был, пожалуй, самой лучшей из моих ошибок.

После этого Клэй с Кэри выпили чаю, не могли отказаться; Эбби выпила еще кофе и немного рассказала о себе: она работала в банке.

– Скучища – пещерное дерьмо, – пояснила она, и Клэя будто укололо.

Он сказал:

– Так говорят двое моих братьев – это они говорят про фильмы, которые смотрит Мэтью.

Ее туманные глаза слегка расширились.

– А сколько у тебя братьев?

– Всего нас пятеро, – ответил Клэй. – И у нас пять животных, считая Ахиллеса.

– Ахиллеса?

– Мула.

– Мула?

Клэй уже немного освоился, и Кэри рубанула напрямую:

– Вы такого семейства никогда не видали.

Возможно, эти слова ранили Эбби – о жизни, которой у нее никогда не было, – и, чтобы разговор не принял опасного направления, никто больше не стал рисковать. Не заговорили ни о Майкле, ни о Пенни, и Эбби первая поставила чашку.

С неподдельной нежностью она сказала:

– Вот смотрю на вас, детки.

Покачав головой, она рассмеялась сама себе:

– Вы мне напоминаете меня и его.

Она подумала – Клэй это видел, – но не произнесла это вслух.

Сказала другое:

– Кажется, я знаю, зачем ты ко мне пришел, Клэй.

Она вышла и вернулась с «Каменотесом».

Книга была матовой и бронзовой, с надорванным корешком, но возраст только добавлял ей обаяния. За окнами темнело; она включила в кухне свет и сняла со стены возле чайника нож.

Бережно, на столе, провела разрез внутри, вплотную к корешку, чтобы вырезать самую первую страницу: ту, где справка об авторе. Затем она закрыла книгу и подала Клэю.

Что же до вырванной страницы – она показала им ее. И пояснила:

– Я оставлю ее себе, если вы не против.

И добавила:

– «Люблю, люблю и люблю», а? – Но тон ее был скорее меланхоличным, чем игривым.

– Пожалуй, я всегда знала, понимаете: эта книга не мне принадлежит.

Эбби проводила их до лифта, и они постояли в коридоре. Клэй сделал шаг и протянул на прощание руку, но Эбби отказалась ее пожимать и сказала:

– Давай лучше обнимемся.

Ее объятие оказалось неожиданным ощущением.

Она была мягче, чем выглядела, и теплая.

Клэй нипочем не сумел бы высказать, как благодарен он был ей за книгу и за тепло объятия. Он знал, что больше не увидит ее, что это всё. И в самое последнее мгновение, перед тем как лифт пошел вниз, он улыбнулся в щель между его сходящимися створками.

Последнее письмо

Он больше не увидится с Эбби.

Клэй, разумеется, ошибался.

Однажды, в приливе…

Да на хер…

В общем, на похоронах Кэри Новак мы сидели в церкви на задних скамьях, и он ошибался, думая, что его никто не видит, – ведь среди истинно скорбящих, и лошадников, и знаменитостей была одна женщина. У нее были мило-туманные глаза, безупречный костюм и сногсшибательная стрижка.

Дорогой Клэй,

Я так о многом жалею.

Надо было написать тебе много раньше.

Мне жаль, что так случилось с Кэри.

Вот я предостерегаю ее, что не стоит дерзить, а в следующее мгновение она подсказывает мне имя его собаки… а еще через минуту (хотя прошло больше года) церковь, полная народу. Я стояла в толпе у дверей и видела вас с братьями на задней скамье.

В какой-то миг я почти решила к тебе подойти. Жалею, что не подошла.

Когда вы вдвоем пришли ко мне, мне нужно было сказать вам, что вы мне напоминаете меня с Майклом. По тому, как вы держались рядом, было видно, вы были всегда на расстоянии вытянутой руки. Вы бы спасли друг друга от меня, да и от всего, что могло ей грозить. В церкви ты выглядел совсем убитым. Надеюсь, ты немного оправился.

Не буду спрашивать, где твои мать и отец, я знаю: то, что мы держим при себе, мы тщательнее всего прячем от родителей.

Не думай, что должен отвечать.

Не стану писать: живи, как она бы хотела, чтобы ты жил, но, может быть, живи как должен.

А ты, конечно, должен жить.

Прости, если я пишу не к месту, и, если так, пожалуйста, выбрось из головы.

Всего доброго,

Эбби Хенли

Письмо пришло через несколько дней после той ночи в Бернборо, когда он до рассвета простоял на дорожке. Кто-то принес его лично. Не было ни марки, ни адреса, только «Клэю Данбару»; бросили в ящик.

Неделю спустя он прошел через конные кварталы и через город, чтобы добраться до нее. Он решил не трогать домофон. Дождался кого-то из жильцов и проскользнул следом, поднялся в лифте на восемнадцатый этаж.

У ее двери он застыл, постучал лишь через несколько минут, и даже тогда робко. Она открыла, и его словно обожгло. Как прежде, мила и безупречна. Но ее тут же охватила тревога. Ее волосы и этот свет оказались гибельны.

– Клэй? – воскликнула она, шагая к нему.

Она была прекрасна, даже в печали.

– Боже, Клэй, какой ты худой.

Он собрал всю волю, чтобы снова не обнять ее, не замереть в тепле у нее на пороге – он удержался, он не мог этого себе позволить. Он мог поговорить с ней, вот и все.

– Я сделаю то, о чем вы мне написали, – сказал он. – Буду жить как должен – поеду и дострою мост.

Голос у него был сухим, как пустое русло, и Эбби отозвалась, как и следовало. Она не спросила, что за мост он имеет в виду, и вообще ничего не стала выяснять. Клэй открыл было рот, чтобы сказать еще, но смешался, а на глаза набежала влага. Он яростно принялся утирать слезы – и Эбби Хенли решила рискнуть, сыграть; она удвоила ставку – и к чертям опасения, и какова ее роль во всем этом, и где правильный выход. Она повторила, что уже делала однажды: приложив к губам два пальца, она вытянула руку и коснулась пальцами его щеки.

И тут ему захотелось рассказать про Пенни, и про Майкла, и про все, что случилось со всеми нами, – и про все, что случилось с ним. Да, он захотел рассказать ей все, но лишь пожал ей руку, запрыгнул в лифт и был таков.

Матадор против дамы червей

В общем, еще раз, было так.

В день знакомства с Эбби Хенли, когда она вырвала первую страницу из «Каменотеса», они не могли знать, чем станет для них эта книга. Сначала это была просто новая веха; начало еще одного начала, а месяцы катились, приходили и уходили.

Весной они оба вернулись: Матадор и Дама Червей.

Лето, томительное ожидание, поскольку Кэри предупредили.

Ей придется обрезать сухие ветви, а Клэй поможет ей сдержать обещание. Клэй придумает план.

Между тем, как вы догадались, из постоянного – того, что они любили больше всего, – была книга о Микеланджело, которого она с любовью называла «скульптор», или «художник», или, что ему особенно нравилось, «четвертый Буонаротти».

Они лежали на Окружности.

Читали главу за главой.

Они приносили фонарики и запасные батарейки.

Чтобы защитить выцветающий матрас, она принесла огромный кусок полиэтилена, и, уходя, они стелили постель, подтыкая его со всех сторон.

На пути домой она брала его под руку.

На ходу они слегка шоркались бедрами.

* * *

В ноябре история повторилась.

Дама Червей оказалась несравнимо сильнее.

Они скакали еще два раза, и Матадор старался изо всех сил, но не вытянул. Впрочем, оставался еще один шанс: в начале декабря в городе проходил финал Первой группы, и Эннис Макэндрю взялся восстановить Матадора. Он сказал, что тот не вытянул лишь потому, что не был готов; а теперь они потягаются. Эти состязания назывались странно: ни кубки, ни блюда, ни призы не упоминались – просто скачки Парад Святой Анны. Это будет последний выход Матадора. Пятая скачка на «Роял Хеннесси». Одиннадцатое декабря.

В тот день они сделали как ей нравилось.

Поставили доллар на Матадора в пятой скачке.

Она попросила одного из старых бездельников сделать ставку.

Он согласился, но хохотнул:

– Но вы понимаете, что шансов у него, один хрен, ноль? Там Дама Червей скачет.

– И что?

– Да ни в жисть ему ее на обойти.

– Так и про Кингстон-Тауна говорили.

– Где Матадор и где Кингстон-Таун.

Но теперь она дала сдачи, легонько.

– А что мне вас слушать? Сколько раз вы за последнее время выигрывали?

Он снова хохотнул.

– Не шибко.

Он полез пятерней в необъятные бакенбарды.

– Я так и знала. Соврать и то не можете. Но все равно, – она усмехнулась, – спасибо, что поставили!

– Без проблем. – И когда они уже разошлись, снова окликнул их: – Эй, я думаю, вы меня убедили!

Толпа в тот день собралась огромная, какой они раньше не видели, потому что Дама Червей тоже бежала последний раз – перед заморским туром.

Трибуна была забита почти до отказа, но они отыскали два места. Смотрели, как Пит Симс водил лошадь в паддоке. Макэндрю, конечно, злобился. Но это значило, что все идет как всегда.

Перед стартом она взяла его за руку.

Он посмотрел в сторону и сказал:

– Удачи.

Она сжала его ладонь и отпустила – едва лошади вышли из стартовых боксов, зрители вскочили на ноги; все орали, но что-то поменялось.

Лошади входили в поворот, и что-то произошло.

Дама Червей вырвалась вперед; Матадор, черно-золотой, шел с ней вровень, мах за махом, и это было невероятно, потому что ее мах был гораздо длиннее. Она наддала, но Матадор каким-то чудом не отставал.

Трибуна бросала тень отчаяния.

Кричали хрипло, почти в ужасе, за Даму – потому что так не могло быть, не могло.

Но было.

Две кивающие головы пересекли линию.

На первый взгляд казалось, что Матадор обошел, и на слух тоже – толпа вдруг притихла.

Она посмотрела на него.

Она сжимала его руку.

Веснушки вот-вот брызнут во все стороны.

Победа.

Она так подумала, но не сказала вслух, и хорошо, что не сказала, потому что это была величайшая скачка, которую они видели, частью которой были, сидя на трибуне, и в мысли об этом, они знали, была своя поэзия.

Так близко, так близко, но все-таки нет.

Фотофиниш показал: ноздри Дамы Червей были впереди.

– На ноздрю! Твою ж маму, на ноздрю! – бушевал Пит в стойле, но теперь Макэндрю улыбался.

Увидев Кэри в обиде и печали, он подошел и оглядел ее. Почти осмотр. У нее мелькнула мысль, что сейчас он проверит у нее копыта.

– Да что за драная муха тебя укусила? Конь-то живехонек или нет?

– Он должен был выиграть.

– Ничего не должен! Мы ничего подобного не видели, что за скачка!

И это заставило ее поднять взгляд на него, посмотреть в суровые синие глаза огородного пугала.

– И к тому же в один прекрасный день ты на нем выиграешь Первую группу, договорились?

Что-то, похожее на счастье.

– Хорошо, мистер Макэндрю.

С этого момента для Кэри Новак, девчонки с Гэллери-роуд, ученичество начнется всерьез.

Она приступит с первого января.

Теперь она будет работать сутками напролет.

Времени не останется ни на что другое, ни на кого.

Теперь она все время в седле, больше проездок, больше тестов, и она станет молча умолять об участии в скачках. Но Макэндрю сразу сказал:

– Будешь меня колупать, вообще никогда не выставлю.

Она с радостью опустит голову, закроет рот и будет работать.

Что касается Клэя, то он уже все решил.

Он знал, что ей придется его оставить.

Он сумеет держаться на расстоянии.

Он уже запланировал снова начать самые суровые тренировки, и Генри был готов. Однажды вечером они сидели вдвоем на крыше, и в разговоре участвовала мисс Январь. Они добудут ключ от Сракиной многоэтажки и вернутся в Бернборо. Будут деньги и крутой тотализатор.

– Забились? – спросил Генри.

– Забились.

Они пожали друг другу руки, и это было к месту, потому что Генри тоже расставался – с этой женщиной выдающихся форм. Неведомо почему, но он так решил: сложил ее и опустил на покатую черепицу.

Вечером тридцать первого декабря Кэри и Клэй отправились в Бернборо.

Они пробежали круг по изничтоженной дорожке.

Трибуна на закате стала адским пожаром, но таким, в который охотно войдешь.

Они стояли, и он сжимал в руке прищепку.

Медленно вынул.

Проговорил:

– Теперь я должен тебе рассказать.

И выложил ей все, все те воды, что еще нахлынут. Они стояли в десяти метрах от линии финиша, и Кэри молча слушала; сжимала прищепку сквозь его кулак.

Доведя рассказ до последней точки, он сказал:

– Теперь ты видишь? Видишь? У меня был год, которого я никак не заслуживал. Год с тобой. Дальше нам вместе быть никак нельзя.

Он смотрел на заросшее поле и думал, что споров не будет, но Кэри Новак никому не давала себя одолеть. Нет, проигрывать могли лошади, но не Кэри; можно ее за это проклясть, но хочется полюбить, потому что она поступила вот как.

Она повернула к себе его лицо и взяла его в ладони.

Она взяла прищепку и покрутила в пальцах.

Медленно поднесла к губам.

Она сказала:

– Боже, Клэй, бедный малыш, бедный мальчик, бедный малыш…

Ее волосы занялись огнем от трибуны.

– Она ведь была права, Эбби Хенли, она сказала «чудесный» – ты что, не видишь?

Вблизи она была легкой, но чувственной, и ее призыв мог бы поднять умирающего; боль в зеленых глазах.

– Ты что, не понял, что я тебя никогда не брошу, Клэй? Ты что, не видишь?

Казалось, он вот-вот упадет.

Кэри крепко обхватила его.

Обняла и держала, и шептала, и он чувствовал все кости ее тела. Она улыбалась, и плакала, и улыбалась. Она сказала:

– Приходи на Окружность. В субботу вечером.

Она поцеловала его в шею и слово за словом вжала в него:

– Я никогда, никогда тебя не брошу.

И такими я и хочу их запомнить.

Я вижу, как она в Бернборо обнимает его, крепко-крепко.

Мальчик, девочка и прищепка.

Я вижу дорожку и пожар позади них.

Горящая кровать

В доме восемнадцать по Арчер-стрит я воспрянул духом, но не обошлось без грусти.

Клэй собирал сумку.

Мы немного постояли вдвоем на старом заднем крыльце. Там же на диване лежала Рози. Она спала на выпотрошенной шкуре кресла-мешка, которую мы, изодранную, постелили на диван.

Ахиллес стоял под вешалами.

Жеванием оплакивая потерю.

Мы стояли, пока небо не стало сереть, и вот – слаженность братьев, которые ничего не говорили, но знали, что он уезжает.

И вот, когда Клэй сказал нам, что осталось сделать одну вещь и чтобы Томми взял скипидар и не брал спичек, мы все молча вышли во двор. И отправились на Окружность.

Мы стояли среди памятников домашнему скарбу.

В их отдаленности и ничтожестве.

Мы дошли до матраса и постояли над ним, ни слова не сказав о полиэтиленовой простыне; нет, мы молча стояли, когда Клэй вынул из кармана зажигалку. В другом кармане у него по-прежнему лежала прищепка.

Мы стояли, пока Томми не облил матрас и пламя не встало стеной. Клэй присел с зажигалкой; и поначалу кровать сопротивлялась, но вскоре послышался рев. Тот самый голос, голос прибоя.

Поле осветилось.

На нем стояли пятеро.

Пятеро пацанов и горящий матрас.

Мы ушли в дом, Окружность осталась.

Ветра не было и в помине.

Клэй один отправился на вокзал.

Каждого из нас он обнял, сердечно и по-разному.

Предпоследним Томми, последним меня – мы оба в разные моменты просили его подождать, – а я, я полез под крышку пианино, порылся в платье и достал пуговицу. Книгам, я знал, еще не пора.

Он взял ее, пуговицу из Вены.

Она вновь стоит в нерешительности.

Пуговица потертая, но нетронутая, в его ладони.

Что до Томми, то это было почти на десять минут позже: когда остальные стояли на крыльце и смотрели вслед уходившему Клэю, он сделал кое-что совершенно безумное.

Он передал Гектора на попечение Рори.

– На, – сказал он. – Подержи.

И для Рори, и для Гектора это была встряска и неслабая обоюдная настороженность. Пока они с подозрением разглядывали друг друга, Томми метнулся в дом и вскоре выбежал обратно.

Мы стояли и смотрели на Клэя.

А Томми мчался за ним вслед.

– Клэй! – кричал он. – Эй, Клэй!

Конечно же, он тащил Ахиллеса – и мул, на удивление, бежал. Он бежал! Копыта гулко стучали по мостовой, мул с мальчиком трусили по улице; Клэй обернулся и посмотрел на ребенка и животное.

Не было ни секунды.

Ни мгновения нерешительности.

Все произошло, как должно было – его рука поднялась к поводьям.

– Спасибо, Томми.

Он сказал тихо, но мы все услышали. Клэй обернулся и двинулся дальше, уводя мула, а на Арчер-стрит уже выплеснулось настоящее утро – и мы все вышли к Томми. Мы смотрели, как они уходят.

В обычном городском районе шли по улице мальчик с мулом.

Их путь лежал к мосту в Силвере, и они увозили с собой самые темные воды.

Часть восьмая. Города + воды + преступники + арки + истории + уцелевшие + мосты + огонь

Шутник в коридоре

Когда-то – я пишу одно и то же, или почти одно и то же, несколько раз подряд – в приливе прошлого Данбаров была женщина, которая сказала нам, что умирает, и в тот вечер на нашей кухне мир рухнул. Там были мальчишки, на полу, они горели огнем; а наутро солнце взошло.

Мы все проснулись рано.

Наши сны были похожи на полет сквозь воздушные вихри.

К шести утра даже Генри и Рори, главные засони, почти пробудились.

Был март, еще затопленный остатками лета, и мы стояли все вместе в коридоре – худые руки и плечи на приколе. Мы стояли, будто застряв. Гадали, что нам делать.

Вышел отец и попробовал что-то сделать: ладонь на загривок каждому из нас. Попытка как-то утешить.

Беда в том, что, когда он выходил, мы видели, как он одной рукой хватался за шторы, другой – за пианино; он цеплялся за него, а плечи тряслись. Солнце было теплым и волнистым, и мы притихли в коридоре у него за спиной.

Он уверил нас, что с ним все нормально.

Однако, когда он обернулся к нам, света в его синих глазах не было.

А мы.

Генри, Клэй и я были в майках и старых шортах. На Рори и Томми – ничего, кроме трусов.

Так они спали.

Мы все сжимали челюсти.

Коридор наполняли усталость, мальчишечьи ляжки и коленки. Все выбрались из кроватей – потянулись к кухне.

Она вышла, одетая на работу, в джинсы и синюю рубашку. Пуговицы как прорези в металле. Волосы убраны в косу на затылке; будто она собралась на верховую прогулку или на какое-то похожее дело. Мы осторожно наблюдали за ней – и Пенелопа не смогла удержаться.

Светловолосая, заплетенная, сияющая.

– Что на вас нашло? – спросила она у нас. – Никто ведь не умер, правда?

И это наконец нас добило.

Она рассмеялась, но Томми разрыдался, и она присела перед ним на корточки и обняла – и тогда к ней подступили и остальные, в майках, шортах, и попадали.

– Слишком? – спросила она и, конечно, знала, что слишком: по тому, как навалились на нее все эти наши тела.

Ее стискивали мальчишечьи руки.

Отец беспомощно смотрел на это.

Серебряный мул

Вот такая она была.

Наша мать.

Столько лет назад: в коридоре поутру.

И был Клэй под вечер, в коридоре один или на аллее.

В коридоре спутавшихся эвкалиптов.

А привез его туда Эннис Макэндрю в грузовике, совмещенном с коневозкой. С того дня, когда Клэй пришел к нему повиниться, прошло не меньше трех месяцев.

Замечательной новостью было, что Макэндрю снова тренирует. Увидев в Хеннесси Клэя с Ахиллесом, он покачал головой и поспешил к ним, все бросил.

– Ну-ка, погляди, что приволок этот драный кот, – сказал он.

Ехали они в основном в молчании, а если говорили, то глядя вперед; в мир за лобовым стеклом.

Клэй спросил про Испанца.

И про оперного певца Паваротти.

– Пава… как?

Его пальцы – белые на рулевом колесе.

– Вы однажды так назвали Теда Проездку – когда увидели его на Гэллери-роуд. Вы отправили двух молодых жокеев посмотреть на него, помните? Наблюдать за ним и учиться верховой езде?

Но теперь Клэй смотрел не в ветровое стекло, а за окно. Все та же бесконечная пустыня.

– Как-то она мне рассказывала.

– А, да, – признал Эннис Макэндрю и погрузился в задумчивость.

– Те жокеи ни в гряду не годились.

– Ни в гряду?

– Не годились.

Но после этого они снова погрузились в страдание. Пользоваться жизнью им было совестно.

Особенно радостью забвения.

Добрались до развилки, и Клэй сказал, что дальше доберется сам, но Эннис и слушать не стал.

– Хочу познакомиться с твоим отцом, – сказал он. – Хочу посмотреть на этот мост. Какого черта… Столько проехать и не увидеть.

Они миновали лысый холм, затем въехали в коридор эвкалиптов, и деревья были все те же. Они собрались и будто поджидали кого-то у дороги, похожие на мускулистые бедра в тени. Эвкалиптовая футбольная команда.

Увидев их, Макэндрю сразу это разглядел.

– Боже правый, – сказал он. – Ты только посмотри.

По другую сторону на свету они увидели Майкла на дне реки; мост остался прежним. Никто его не строил уже несколько месяцев, после того как я упал там на колени в грязь.

Изгибы, дерево, камень.

Все это стояло, дожидаясь их.

Они выбрались из грузовика.

Вышли на берег и смотрели, и первым заговорил Эннис:

– Роскошный будет мост, когда закончите, верно?

Клэй отвечал без эмоций.

Он сказал только:

– Да.

* * *

Открыли коневозку, вывели мула, спустили в русло, и он, как подобает, огляделся. Мул внимательно изучал сухость реки. А у Клэя возникла пара вопросов.

– Ну, – спросил он мула. – Что здесь такого уж необычного?

Ну а вода-то, блин, где?

Но Клэй знал, что вода придет, и в свое время это узнает и мул.

Эннис тем временем жал руку Майклу.

Они говорили сухо, как друзья, как ровня.

Макэндрю процитировал Генри.

Он показал на узду и сено.

Сказал:

– Это вы, наверное, сможете как-нибудь использовать, но животное абсолютно бесполезно.

Майкл Данбар, однако, знал, как на это ответить. Поглядел почти безучастно на Клэя и на воплощенную в муле проницательность. И сказал:

– Знаете, я бы не был столь уверен в этом – он довольно ловко умеет пробираться в дом.

Но в воздухе вновь висели вина и смущение, и если Макэндрю с Клэем пытались их умерить, то и Убийца понимал, что тоже должен.

Минуту-другую они наблюдали за мулом – медлительным петляющим Ахиллесом: как он не спеша взобрался на берег и приступил к обработке лужайки: опустив голову, непринужденно жевал.

Макэндрю заговорил, не задумываясь: коротко, но четко он кивнул в сторону мальчика:

– Мистер Данбар, вы его не перегружайте, ладно…

И теперь он, наконец, сказал вслух:

– Сердце-то у него как у Фар Лэпа, черт побери.

И Майкл Данбар согласился.

– О, вы и наполовину этого не видели.

* * *

Через десять минут, когда кофе и чай были предложены и отвергнуты, Макэндрю пустился в обратный путь. Он пожал руку Клэю и снова – его отцу и покатил прочь по коридору деревьев. Клэй бросился следом.

– Мистер Макэндрю!

В тени листвы грузовик остановился, и тренер, похожий на черенок метлы, спрыгнул на дорогу. Он вышел из тени на свет. Вздохнул.

– Ради бога, зови меня Эннис.

– Ладно, Эннис…

И теперь Клэй смотрел мимо. Их фигуры пеклись в солнечных лучах, будто старик и мальчик стали растопкой. Он продолжил:

– Знаете… знаете, Кэри…

И даже произнести ее имя было больно.

– Знаете ее велик?

Эннис кивнул и подошел поближе.

– Я знаю шифр к замку: тридцать пять двадцать семь.

И Эннис мгновенно узнал это число.

Те самые цифры, тот самый конь.

Он двинулся обратно к грузовику в тени.

– Я скажу Теду, скажу Кэтрин, ладно. Но не думаю, что они когда-нибудь его заберут. Приедешь, откроешь и забирай себе.

И вот так он уехал.

Забрался обратно в кабину.

На миг высунул в окно руку-черенок.

И помахал мальчику, и мальчик повернулся и, все ускоряя шаг, отправился к реке.

Прежде чем первый свет проник в дом

В общем, ей дали шесть месяцев – и может, так было лучше. Меньше боли, это точно; во всяком случае, она не тянулась бы так долго, как ее эпический, хартнелловский труд смерти-без-умирания.

Были и всякие мерзкие детали, конечно.

Я не очень обращаю на них внимание.

Названия всех лекарств заканчиваются одинаково; этакий список вариаций. Мне кажется, наблюдать, как умирает человек, – это похоже на изучение иностранного языка, целая новая наука. Выстраиваешь башни из коробочек с лекарствами, считаешь таблетки, меришь ядовитые жидкости. Затем переводишь минуты в часы в больничной палате и выучиваешь, сколько длится самая долгая ночь.

Для Пенелопы, думаю, это был главным образом язык.

У смерти был собственный словарь.

Свои таблетки она называла «химлаборатория».

Каждое лекарство было «оксюморон».

Первый раз она это сказала на кухне, когда изучала, едва ли не довольная, коробочки с наклейками. Зачитывала вслух: «Циклотассин», «Экзентиум», «Дистрепсия 409» и так далее.

– Привет, – сказала она и расставила их по порядку; ее первый подход к лекарственной груде. Выглядело так, будто ее развели (по совести, так и было). – Да они все одинаково называются.

Во множестве смыслов она и нашла для них идеальное имя, потому что все они звучали как сочетания анаграмм из «окси» и «морон». И смехотворный компонент тоже – маразматический подход к лечению – убивать себя, чтобы выжить. Эти препараты и впрямь нужно продавать с предупреждениями вроде тех, что на сигаретах: «Принимайте и медленно умирайте».

Впереди была еще одна оказавшаяся бесполезной операция и вкус разогретой больницы.

Когда люди говорят о запахе больницы, пусть вас это не обманывает. Наступает момент, когда этот запах уже везде, ты носишь его на одежде. Недели спустя ты сидишь дома – и вдруг чувствуешь.

Как-то утром, за завтраком, на Рори напала дрожь. Она поднялась, перекинулась на плечи, и Пенелопа показала на него пальцем.

– Знаешь, отчего это? – спросила она.

Перед ней стояла миска хлопьев, и она, разглядывая их, ломала голову, как же их съесть.

– Это где-то врач во сне ворочается.

– Или еще хуже, – сказал отец, – анестезиолог.

– Да уж, – отозвался Рори с готовностью, таская хлопья у матери из тарелки. – Этих гадов я больше всего ненавижу!

– Эй, парень, да ты все мои хлопья на фиг слопаешь!

Она подтолкнула тарелку к нему и подмигнула.

Потом снова курсы химиотерапии, волнами; первые были дикие, как удар хлыстом, будто тело поднимало мятеж.

Потом постепенно более прицельно – будничное разрушение.

Со временем они превратились в террористические атаки.

Рассчитанный хаос.

Наша мать в огне, в руинах.

Одиннадцатое сентября в человечьем обличье.

Или будто женщина превратилась в страну, и ты видишь, как она сбегает из себя. И, как зимы соцлагеря в былую эпоху, быстро накатывали новые угрозы.

Будто поля битвы, выскакивали нарывы.

Блицкриг по всей спине.

Лекарства свели с ума ее терморегуляцию: сжигали ее, потом замораживали, потом парализовали, и она, вставая с постели, падала без чувств – волосы на подушке как гнездо, как перья на лужайке, оставленные кошкой.

Было ясно, что Пенни видит в этом предательство. Это читалось в глазах, откуда ушел зеленый; горше всего было видеть в них неприкрытое разочарование. Как же это ее так подставили – мир и собственное тело?

И вновь так же, как в «Одиссее» и «Илиаде», где боги вмешивались – и всё штопором летело к погибели, – было и здесь. Она пыталась собрать себя, походить на себя и иногда даже верила в это.

И скоро нас, мягко говоря, укатало.

Дурацкий больничный свет.

Души симпатичных медсестер.

Как я ненавидел их походку: медицинские ноги в чулках!

Но некоторыми нельзя было не восхищаться – с какой же ненавистью к себе мы любили этих некоторых! Даже сейчас, когда я колочу по клавишам, записывая эту повесть, я благодарен всем тем сестрам. Как они усаживали ее на подушки – будто хрупкий предмет, которым она и была. Как они брали ее за руку и разговаривали с ней под напором всей нашей ненависти. Они согревали ее, гасили пожары и, как мы, жили и ждали.

Однажды утром, когда наши мытарства уже приближались к переломному моменту, Рори украл стетоскоп – я так понимаю, в порядке компенсации за то, что нашу мать заменили какой-то самозванкой. К тому времени она вся была желтушного оттенка и больше никогда не стала прежнего цвета. Мы уже хорошо выучили разницу между светлым и желтым.

Она цеплялась за нас: за локти, за мякоть ладоней, за запястья. И снова: образование – так легко было пересчитать все суставы и косточки в ее руках. Она смотрела за окно на мир, такой праздничный и безразличный.

И тоже занятие не из приятных – смотреть, как меняется твой отец.

Видишь, как он сгибается, где раньше не.

Он по-новому спит.

Падает ничком на больничную постель.

Вдыхает воздух, но не дышит.

Столько напряжения внутри.

Изможденное и помятое существо в одежде, у которой вздыхают швы. Как Пенни больше не быть светловолосой, так и наш отец утратил прежнюю фигуру. Они были умиранием цвета и формы. Когда наблюдаешь, как умирает человек, видишь не только его исчезновение.

Но потом она вновь победила.

Как-то выкарабкалась и шагнула за больничный порог. Разумеется, сразу отправилась на работу, несмотря на смерть, что сидела у нее на плече.

Смерть больше не качалась на проводах.

Не жалась к холодильнику.

Но всегда была где-то рядом: в поезде, в автобусе, на тротуаре.

На обратном пути.

К ноябрю ее считали чудом.

Восемь месяцев – и всё жива.

Она еще две недели отлежала в больнице, и врачи ничего не обещали, но иногда они, остановившись возле нас, говорили:

– Не знаю, как ей это удается. Я никогда не видел ничего более…

– Если вы хотите сказать «агрессивного», – ответил отец и спокойно показал на Рори, – то я… видите того парня?

– Да.

– Ну, я ему скажу, чтобы он вас отлупил.

– Простите, что?

Доктор заметно встревожился, а Рори вдруг проснулся – отцовская фраза подействовала лучше нашатыря.

– Правда? – Он едва ли не потирал руки. – Можно?

– Уймись, я шучу.

Но идея Рори понравилась.

– Да ладно, док, больно только сначала.

– Вы, ребята, – сказал этот врач, – на всю голову двинутые.

Слева донесся смех Пенни.

Она засмеялась, потом сморщилась от боли.

– Может быть, поэтому, – сказала она врачу, – я еще барахтаюсь.

Счастливо-печальное существо в одеялах.

К ее возвращению мы украсили весь дом: серпантин, шары; Томми сделал плакат.

– Ты неправильно написал «добро пожаловать», – сказал Генри.

– А что?

– С одной «Л» надо.

Пенелопа не возражала.

Наш отец принес ее из машины на руках, и впервые она сама ему позволила, – и на следующее утро, прежде, чем первый свет проник в дом, мы все услышали: Пенни играла на пианино.

Всходило солнце, она играла, мы дрались, она играла. Играла, пока мы завтракали, и еще долго потом, и этой музыки никто из нас не знал. Может, в этом и была какая-то зря потраченная логика, например, что пока она играет, она не умирает, – но все мы знали, что смерть скоро вернется, перескакивая с провода на провод.

Не было смысла задергивать шторы или запирать двери.

Она была внутри, была снаружи и ждала.

Она жила у нас на крыльце.

Договор с дьяволом

Прибежав, Клэй увидел, что отец стоит рядом с мулом.

Майкл спросил, как у Клэя дела.

И сказал, что скучал, пока его не было.

– И ты не строил без меня?

– Нет.

Он потрепал мула, но опасливо.

– Этот мост могли бы строить тысячи людей, и со всего мира ехали бы смотреть… но все бы они знали, кому он принадлежит.

Он передал Клэю повод Ахиллеса.

– Только ты и можешь его закончить.

Клэй долго стоял на берегу.

Смотрел, как пасется Ахиллес.

Скоро их накроет вечер.

Его слишком занимала одна мысль, и сначала он не мог понять почему.

Наверное, он просто хотел поговорить с ним.

Легенда Пон-дю-Гара.

Когда-то во Франции, которая тогда еще и Францией не была – дело происходило в древнем мире, – текла река, которую никак не могли обуздать. Эта река в наши дни зовется Гардон.

Веками люди на ее берегах не могли достроить мост, а если достраивали, река его разрушала.

Однажды в город на берегу пришел дьявол и предложил его обитателям сделку. Он сказал:

– Я могу без труда построить вам мост! Я его построю за одну ночь!

А горожане, они почти плакали.

– Но!

Дьявол был страшно доволен.

– Первый, кто наутро пройдет по мосту, достанется мне в полную власть.

Горожане собрались на совет. Долго спорили и наконец порешили.

Они приняли предложение дьявола и всю ночь оторопело смотрели, как он вырезал камни из горных вершин и отовсюду, куда дотягивался. Он жонглировал каменными блоками, швырял их, ставя арки по две-три разом. Он выстроил мост и водовод и утром сел ждать платы.

Он выполнил свою часть сделки; честно выполнил обязательства.

Но люди на сей раз его перехитрили – они выпустили на мост зайца, и тот первым перешел через реку. Дьявол пришел в ярость: он схватил зайца и расшиб о камни моста.

Он с такой дикой силой швырнул его, что отпечаток зайца до сих пор виден над одним из сводов.

Майкл и Клэй Данбары стояли на берегу между Ахиллесом и рекой, один из них посмотрел на другого и заговорил:

– Пап?

Насекомые почти утихли.

Там все время случались такие кровавые закаты, и этот был первым для Ахиллеса. Мулу, разумеется, не было до него никакого дела, и он продолжал заниматься тем, для чего рожден: поле создано для поедания.

Но Майкл шагнул поближе и ждал.

Он не понимал, как теперь обращаться с Клэем, ведь тот слишком много пережил, – и тут произошел странный разговор:

– Помнишь, ты спросил, знаю ли я ее? Легенду о Пон-дю-Гаре?

– Конечно, но…

Клэй не дал ему ответить:

– Так вот, я бы не согласился.

– Не согласился бы на что?

Теперь Ахиллес тоже их слушал; он поднял взгляд от травы.

– Не стал бы заключать такую сделку – чтобы построить мост за ночь.

Уже стемнело, и довольно сильно, а Клэй продолжил:

– Но я бы выкупил их.

Он пожевал губы, снова открыл рот.

– Я бы спустился в ад, только бы они снова жили, – и мы могли бы оба, ты бы мог пойти со мной, по одному из нас за каждую. Я знаю, что они не в аду, знаю, знаю, но…

Он смолк, согнулся пополам, потом вновь заговорил:.

– Пап, ты должен мне помочь.

Темнота разрезала его надвое. Он бы умер, только бы вернуть их. Пенелопу, думал он, и Кэри. По самой меньшей мере он должен был им это.

– Надо сделать его безупречным, – сказал он. – Красивым надо сделать.

Он повернулся лицом к речному руслу.

Чудо, и ничего другого.

Семь пинт Пенни Данбар

Как-то она сшивала дни.

Получались недели.

Временами нам оставалось только гадать: не заключила ли она сделку со смертью?

Если так, то это была афера века: смерть не могла выполнить условия.

Лучше всего было, когда прошел год.

Тринадцать месяцев, счастливое число.

В тот раз, выйдя из больницы, Пенни Данбар заявила, что у нее жажда. Она сказала, что хочет пива. Мы помогли ей выйти на крыльцо, но она сказала, чтобы мы не беспокоились. Так-то она не пила вообще.

Майкл взял ее за плечи.

Глядя в лицо, спросил:

– Что такое? Тебе надо отдохнуть?

Пенни внезапно с жаром проговорила:

– Идемте же в «Голые руки».

На улице уже стемнело, и Майкл привлек ее поближе.

– Прости, что ты сказала?

– Я сказала: пошли в паб.

На ней было платье, купленное нами на девочку двенадцати лет, но девочку несуществующую.

Она улыбалась в темноте Арчер-стрит.

* * *

На необычайно долгое мгновение ее сияние осветило улицу, и я знаю, что это звучит странновато, но так описал этот момент Клэй. Он сказал, что она была тогда настолько бледной, кожа тонкая, как бумага. Глаза становились все желтее.

Зубы как ветхие стропила.

Локти-шарниры.

Губы были исключением – во всяком случае, их контур.

Особенно в такие моменты.

– Иде-ем, – сказала она, дергая его за руку. Сухая и потрескавшаяся, но живая. – Пойдем выпьем, ты же Майки Данбар, в конце концов!

Ну а нам, мальчишкам, хотелось резвиться.

– Да! Давай, Майки, эй, Майки!

– Ага, – сказал он. – Майки сейчас вас заставит прибрать в доме и постричь газон.

Он оставался у крыльца, но видел, что взывать к рассудку теперь бесполезно, потому что она уже шла по дорожке. И все-таки попытался.

– Пенни! Пенни!

Мне кажется, это был один из тех моментов, понимаете?

Было видно, как сильно он ее любил.

Его сердце было настолько опустошено, но он находил волю двигаться.

Усталый, такой усталый, в свете крыльца.

Обломки человека.

Что до нас, то мы были пацаны, наверное, как из комедийного сериала.

Юные, глупые и непоседливые.

Даже я, будущий ответственный, когда он подошел, обернулся.

– Не знаю, пап. Может, ей правда надо.

– Ничего не может…

Но она его перебила.

Пустая, гнилая рука.

Выставленная ладонь, будто птичья лапка.

– Майкл, – сказала она, – пожалуйста. Один стаканчик никого не убьет.

И Майки Данбар уступил.

Провел рукой по своей волнистой шевелюре.

По-мальчишески поцеловал ее в щеку.

– Ладно, – сказал он.

– Отлично, – сказала она.

– Ладно, – повторил он.

– Ты это уже говорил. – И она обняла его. Прошептала: – Я тебя люблю, я тебе когда-нибудь говорила?

И он нырнул прямо внутрь нее.

Черное озерцо губ.

Он довел ее до машины, и одежда на нем казалась сырой и темной, а она снова заупрямилась.

– Нет, – заявила она, – пойдем пешком.

И ему стало ясно. Черт подери, эта женщина умирает – и хочет, чтобы я тоже выпил с ней.

– Сегодня мы прогуляемся.

Толпа из пяти мальчишек и матери, мы пересекли простор дороги; я помню наши шорты и футболки. Помню ее девчачьи ноги. Было темно, уличные фонари и теплый осенний воздух. Картинка медленно встает перед моими глазами, но сменяется другой.

Наш отец остался на лужайке.

Часть его ушла в землю, и мы обернулись посмотреть.

Он выглядел адски одиноким.

– Пап?

– Идем, пап!

Но наш отец сел, обхватив руками голову, и, конечно, здесь что-то мог только Клэй.

Он вернулся на нашу лужайку на Арчер-стрит, подступил к тени отца. Постоял рядом, потом медленно склонился и присел – и едва я успел подумать, что Клэй останется с ним, он вновь поднялся и оказался у отца за спиной. Он просунул руки туда, чем обладает каждый человек на Земле.

Экосистемами в каждой подмышке.

Он потянул отца вверх.

Они поднялись, пошатнулись и устояли.

* * *

Мы шли, перемещаясь со скоростью Пенелопы, такой эфемерной в каждом движении. Через несколько поворотов вышли на Глоуминг-роуд, где стоял паб, спокойный и сияющий. В бежевой и бордовой плитке.

Внутри, пока мы искали, где сесть, отец подошел к стойке. Он сказал:

– Два пива и пять имбирных, пожалуйста.

Но за его спиной возникла Пенни: сплошь пот и проступившие кости.

Положив руки на бирмат на стойке.

Глубоко вдохнув опустыненными легкими.

Казалось, она нашаривает в них что-то знакомое и любимое.

– А может, – она вытягивала вопрос по частям, – просто семь пива?

Юный бармен уже было потянулся к безалкогольным кранам. Табличка на груди гласила «Скотт». Звали его Скотти Билс.

– Простите?

– Я говорю, – сказала она, и посмотрела ему прямо в лицо. Волосы у него стремительно исчезали, зато нос имелся в избытке, – семь пинт пива.

Тут подошел Йен Билс, пульс бара «Голые руки».

– Все нормально, Скотти?

– Эта леди, – сказал Скотти Билс, – заказала семь пинт пива.

Запустил в челку пятерню, как поисковую группу.

– А вот там мальчишки…

И Йен Билс – он и смотреть не стал.

Он не отрывал глаз от женщины, на глазах испарявшейся и хватавшейся за его барную стойку.

– «Туиз лайт» подойдет?

Пенни Данбар поймала на лету.

– Отлично.

Бывалый трактирщик торжественно кивнул.

На нем была бейсболка с бегущим мустангом.

– За счет заведения.

Победа победе рознь, я полагаю, и эта все-таки недешево далась. Мы думали, что она, наверное, сдалась, вернувшись тем вечером домой.

На следующий день мы все остались дома с ней.

Наблюдали, проверяли дыхание.

Ее голые руки и «Голые руки».

От нее разило пивом и болезнью.

Вечером я писал объяснительные записки.

Старался, как мог, изобразить неуклюжий почерк отца:

Как вы знаете, моя жена тяжело больна…

Но я знаю, написать надо было так:

Уважаемая мисс Купер,

Сообщаю, что Томми вчера не был в школе по уважительной причине. Он думал, что его мама умрет, но она не умерла, и, честно говоря, у него было легкое похмелье…

Что формально не было правдой.

Я, как самый старший, одолел свою пинту, и это, скажу вам, было нелегко. Рори и Генри выпили по половинке. Клэй и Томми справились только с пеной – но все это было вообще не важно, потому что мы смотрели, как Пенни Данбар улыбается сама себе; белое девчачье платье и кости. Она думала, что делает из нас мужчин, но это она старалась быть настоящей женщиной.

Девочка-сбивашка на сей раз не сбилась.

Она не встала с места, пока не допила за всеми.

Пеший тур по Фезертону

Когда они заговорили о Пон-дю-Гаре в следующий раз, то этим возвестили начало конца.

Они пошли к реке и снова принялись за работу.

Они трудились, и Клэй не мог остановиться.

Вообще-то, Майкл Данбар подсчитал, что Клэй работал на мосту сто двадцать дней подряд, почти не спал, почти не ел – обычный пацан, который крутил лебедку и поднимал камни, какие не имел права перетаскивать.

– Сюда, – кричал он отцу. – Нет, не сюда, вон.

Он делал перерывы только чтобы минуту-другую постоять с мулом: Клэй и верный Ахиллес.

Нередко он и спал прямо там, в пыли.

Укрытый одеялом и опалубкой.

Волосы у него свалялись колтуном.

Он попросил Майкла постричь его.

Волосы падали к его ногам, будто комья.

Отец стриг его на улице, у моста, в нависших тенях арок.

Клэй поблагодарил и вернулся к работе.

Уезжая на шахту, Майкл взял с Клэя обещание, что тот будет есть.

Он даже позвонил нам в город, попросить, чтобы мы звонили Клэю и справлялись, как он, и эту обязанность я исполнял ревностно: звонил трижды в неделю и ждал по двадцать четыре гудка, пока он возьмет: длина пробежки от моста до дома.

Говорил он только про мост и про строительство.

Не приезжайте, говорил он нам, пока я не закончу.

Мост – и как сделать его безупречным.

Пожалуй, один из лучших поступков Майкла за всю жизнь – что он заставил Клэя сделать перерыв.

Выходные.

Целые выходные.

Клэй, конечно, не хотел. Сказал, что лучше отправится в сарай: ему постоянно нужна была его изнуряющая лопата.

– Нет.

Убийца, наш отец, стоял намертво.

– Но почему?

– Поедешь со мной.

Неудивительно, что в машине Клэй проспал всю дорогу, пока Майкл вез его в Фезертон; он разбудил его, припарковавшись на Миллер-стрит.

Клэй потер глаза и встрепенулся.

– Это здесь, – спросил он, – ты их зарыл?

Майкл кивнул и протянул стаканчик с кофе.

Округа принялась вращаться.

В тесноте машины, пока Клэй пил, отец неторопливо объяснял. Он не знал, живут ли они там до сих пор, но тогда дом купила пара по фамилии Мерчисон, хотя теперь казалось, что в доме нет никого – ну кроме тех троих на заднем дворе.

Они долго боролись с искушением – пересечь эту румяную лужайку, – но потом покатили дальше и припарковались возле банка. Отправились гулять по старому городу, по улицам.

Майкл сказал:

– А вот это тот самый паб, где я швырял наверх кирпичи… Я бросал другому парню, а тот – еще выше…

Клэй сказал:

– Эбби пришла сюда.

«Эй, Данбар, хер безрукий! Где мои, кирпичи, ты, сука?!»

Майкл Данбар просто добавил:

– Стихи.

* * *

А потом они бродили, пока не свечерело, и вышли прямо на шоссе; там Клэй увидел начало всего: Эбби с фруктовым льдом, своего отца и собаку по имени Мун.

В городе они навестили хирургический кабинет: знаменитую разрубочную доктора Вайнрауха и женщину, боксера из приемной, которая молотила по клавишам пишущей машинки.

– Не совсем так, как мне казалось, – сказал Клэй. – Но, наверное, никогда не совпадает.

– Никогда не представляешь себе предметы как есть, – заметил Майкл. – Всегда чуть левее или правее… Даже я, а я ведь тут жил.

Вечером, ближе к концу, они засомневались.

Пора было решать.

– Ты хотел зайти и забрать? – спросил Майкл. – Выроем машинку? Я уверен, те люди не будут против.

Но теперь решал Клэй. Теперь Клэй был тверд и непреклонен. Именно тогда, я думаю, он понял.

Во-первых, история еще не закончилась. И, мало того, это будет не он. Его историю напишет другой. Ему и без того тяжко ее проживать, быть ее частью.

Барышники и аферисты

Семь пинт тоже были началом – хроники смерти и сопутствующих событий.

Теперь я понимаю, какими мы тогда были наглецами, и даже Пенни – сама дерзость.

Мы, пацаны, дрались и ссорились.

Слишком больно терпеть столько умирания.

Но бывало, мы старались одолеть его или смеяться и на него плевать – но при этом держась подальше.

В лучшем случае мы его задерживали.

Смерть пришла за ней, но мы хотя бы могли заставить ее попотеть.

В том году зимой я работал на каникулах в местной фирме по укладке полов и ковровых покрытий. Они предложили мне постоянную работу.

В школе, в шестнадцать, я по многим предметам успевал хорошо, а по многим плохо, а любимым у меня был английский: мне нравилось писать, я любил книги. Однажды на уроке учительница упомянула Гомера, и все стали зубоскалить и смеяться. Они цитировали популярного персонажа из популярного американского мультика; я же не сказал ни слова. Они шутили над фамилией учительницы, а я после урока признался ей:

– Моим любимым героем всегда был Одиссей.

Мисс Симпсон несколько озадачилась.

Мне нравились ее озорные кудряшки и тонкие, испачканные чернилами руки.

– Ты знаешь Одиссея и не сказал об этом?

Мне стало стыдно, но остановиться я не мог. Я продолжал:

– Одиссей многомудрый, Агамемнон, царь мужей, и… – я поспешно подобрался, – Ахиллес быстроногий.

Я видел, что она думает: черт возьми!

Бросая школу, я не спрашивал у них разрешения.

Я сообщил об этом матери на ее одре болезни, я сказал Майклу Данбару на нашей кухне. Они оба заявили, что я не должен бросать школу, но я уже все решил. Это было моей многомудростью: счета нас просто затапливали, тягаться со смертью – занятие не дешевое, но я решил даже не поэтому. Нет, это просто казалось правильным, и добавить мне к этому нечего. И даже когда Пенни, посмотрев на меня, сказала, чтобы я сел рядом, я чувствовал только свою правоту и уверенность в себе.

Она с трудом подняла руку.

Протянула ее к моему лицу.

Я почувствовал раскаленное железо крыши, когда она встрепенулась на постели; это опять был один из тех оксюморонов – он поджаривал ее изнутри.

Она сказала:

– Обещай, что не бросишь читать.

Проглотила слюну: будто работала тяжелая машина.

– Обещай, дай мне слово, ладно, малыш?

Я ответил:

– Конечно.

И в этот миг ее надо было видеть.

Она вспыхнула рядом со мной на кровати.

Ее пергаментное лицо зажглось.

Что касается Майкла Данбара на кухне, то наш отец выкинул странную штуку.

Он посмотрел в счета, потом на меня.

Потом вышел во двор с чашкой кофе в руке и швырнул ее в забор – только не рассчитал угол, и чашка врезалась в землю, не долетев.

Прошла минута, он подобрал чашку; та было целехонька.

С того дня дверь стояла нараспашку, и смерть входила со всех сторон; она утаскивала все, что принадлежало Пенни.

Но наша мать ничего не отдавала добром.

Один из лучших вечеров был в конце февраля (почти полных двадцать четыре месяца), когда на кухне раздался голос. Было жарко и слишком сыро. Даже тарелки в сушилке потели, и это означало идеальный вечер для «Монополии». Родители были в гостиной, смотрели телевизор.

Я был цилиндр, Генри – машинка, Томми – собака, Клэй – наперсток. Рори, как всегда, был утюгом (никак иначе он утюг в жизни не использовал), он выигрывал и всячески перед нами выдрючивался.

Рори знал, что больше всего я терпеть не могу, когда хлюздят и злорадствуют, – а он делал и то и другое, вырвавшись далеко вперед, трепал каждого из нас по макушке всякий раз, как нам приходилось ему платить… пока, наконец, через несколько часов не началось:

– Эй.

Это был я.

– Чего?

Это Рори.

– У тебя выпало девять, а ты пошел на десять.

Генри потер руки; намечалась потеха.

– На десять? Ты чего это несешь?

– Смотри. Ты был здесь, правильно? Лестер-сквер. Так что отведи свою утюжную задницу на ход назад, на мою железную дорогу, и выкладывай двадцать пять.

Рори – в несознанку.

– Да десять было, я десять выбросил!

– Если не отступишь, я забираю утюг и выкидываю тебя из игры.

– Выкидываешь меня?

Мы потели, как барышники и аферисты, и Рори на сей раз решил потрепать себя – сунул руку в проволочную мочалку своей шевелюры. Руки у него тогда уже были весьма жесткими. А глаза тут же стали еще жестче.

Он улыбнулся, будто с угрозой, прямо мне в глаза.

– Шутишь, – сказал он. – Прикалываешься.

Но я собирался довести дело до конца.

– Что ли, похоже, что я, блин, прикалываюсь?

– Да ты гонишь.

– Ладно, идет.

И я потянулся к утюгу, но Рори в ту же секунду схватил его своими грязными потными пальцами, и мы рвали его друг у друга – нет, выщипывали друг у друга, пока из гостиной не раздался кашель.

Мы замерли.

Рори отпустил фишку.

Генри метнулся узнать, в чем дело, и, вернувшись с успокоительным кивком, спросил:

– Так, на чем мы остановились?

Томми:

– Утюг.

Генри:

– Ах да, отлично. А где он?

Я – ноль эмоций.

– Нету.

Рори в ярости оглядывал доску.

– Где?

Теперь еще более отстраненно:

– Я его проглотил.

– Быть не может.

Не поверил. И заорал:

– Да ты достал!

Рори рванулся было с места, но Клэй из угла угомонил его.

– Правда, – сказал он. – Я видел.

Генри, в изумлении:

– Что? Серьезно?

Клэй кивнул.

– Как анальгин.

– Как? Залпом?

Он взорвался хохотом – белокурый на бело-блондинистой кухне, – и Рори моментально обернулся к нему.

– На твоем месте, Генри, я бы засохнул!

Секунду подумав, он вышел за дверь и вернулся с ржавым гвоздем. Припечатал его к правильной клетке, заплатил, что следовало, и злобно уставился на меня.

– Смотри, сволочуга. Попробуй проглоти.

Но, конечно, мне не пришлось – едва игра двинулась дальше и Томми бросил кубики, мы услышали голос из соседней комнаты. Это была Пенни, наполовину исчезнувшая, наполовину живая.

– Эй, Рори?

Тишина.

Мы все притихли.

– Да?

Теперь, оглядываясь, я с любовью вспоминаю, как он отозвался – и как встал, и был готов идти к ней, нести ее или, если нужно, умереть за нее: как ахейцы, когда их призывали на войну.

Остальные сидели как истуканы. Мы замерли, но замерли в тревоге.

Господи, и кухня с ее духотой, и посуда – все казалось на нервах; а голос, спотыкаясь, плыл к нам. Он устроился между нами на доске:

– Посмотри у него в рубашке…

Мы чувствовали, как она улыбается.

– В левом кармане.

И мне пришлось ему позволить. Я дал ему залезть мне в карман.

– Надо тебе, поганцу, заодно сиську прищемить.

Но тут же его нащупал.

Зацепил, вынул на свет, тряхнул головой и поцеловал; грубые губы на серебристой фишке.

Потом, забрав утюг, встал в дверях – и это был Рори, в минуту юный и не суровый, его металл размяк в одно мгновение. Он улыбнулся и завопил о своей невиновности, его голос взлетел к потолку:

– Мэтью опять, сука, хлюздит, мам!

И весь дом вокруг нас трясся, и с ним трясся Рори – но вскоре вернулся за стол и поставил утюг на мою железнодорожную станцию, а потом бросил на меня такой взгляд, который хлестнул сначала меня, потом Томми, Генри и Клэя.

Он был пацан с глазами как свалка металлолома.

Ему вообще все на свете было абсолютно по барабану.

Но этот взгляд, такой испуганный, такой безнадежный, и слова, будто он рассыпался на осколки:

– Что мы будем делать без нее, Мэтью? Как нам, на хер, быть без нее?

Футбол на дне реки

В начале декабря мы все-таки решили.

Все забрались в мою машину.

Клэй может говорить, что надо ждать, пока он закончит, сколько хочет. Мы все сыты по горло, и я вынул из машины инструменты и рабочую одежду; все расселись и настроили сиденья. Рози тоже поехала с нами. Томми пытался взять еще и Гектора, но мы сказали ему, чтобы видел берега – и, боже мой, как мы ехали и думали о нем.

Эти бескрайние пустынные места.

В машине мы почти не разговаривали.

Тем временем собирались тучи, что означало один из двух сценариев.

Гроза пролетит, не пролившись дождем, и им придется еще годы ждать проверки. Или вода придет к ним раньше времени, пока они отчаянно спешат закончить работу.

Наверное, самый волнующий момент пришел, когда они сняли опалубку – деревянные подпорки – и остались только своды моста. В этот момент Клэй с Майклом были людьми другой реальности – соединения берегов, противоположных умиранию, и потому говорили о крепости антревольтов и о надеждах, которые возлагали на каждый из замковых камней.

Но потом, на дне реки, простой взгляд возобладал в них, по крайней мере, в Майкле:

– Будем надеяться, удержат, сволочи.

Это было похоже на плавники в океане – ты уверен, что там дельфины, но, строго говоря, как ты можешь знать? Никак, пока не увидишь вблизи.

Про себя они твердо знали, что сделали все.

Все, что могли, чтобы мост вышел безупречным.

Песчаник блестел на утреннем солнце.

– Готов? – спросил Майкл.

Клэй кивнул.

И пошел под мост для самого честного испытания.

Майкл сказал:

– Клэй, останься тут, стой на свету, – и посшибал последние подпорки, и своды держали, не шелохнулись; и тогда – улыбка, за ней – смех.

– Иди сюда, – позвал он. – Сюда, Клэй, заходи!

Они обнялись под сводом моста, как пацаны.

Я запомнил сцену, случившуюся, когда мы приехали.

Мост казался полностью готовым, а его каменное полотно – гладко уложенным.

– Господи, – воскликнул Рори. – Вы гляньте!

– Эй, – завопил Генри. – Вон он!

И выпрыгнул из машины еще на ходу.

Споткнулся, засмеялся, добежал, схватил, оторвал от земли, повалил.

Вот еще одна история.

Как любят пацаны и братья.

Вечером мы играли на дне реки в футбол.

Без чего-то такого просто нельзя было обойтись.

Комары едва могли за нами угнаться.

Земля была каменно-твердая, поэтому, заваливая друг друга, мы не давали друг другу упасть. А еще были моменты, кода мы просто бросали игру и смотрели, дивясь, на мост – на его величественное полотно, на арки, близнецами глядевшие на нас. Он высился будто какой-то храм, как собор сына и отца.

И я знал, что этот мост сделан из него: из камня, но еще из Клэя.

Что еще я мог себе приказать?

Тогда я еще не знал многих вещей, а если бы знал, то еще скорее бы крикнул – туда, где между Рози и Ахиллесом стоял он.

– Эй!

И вновь:

– Эй! – крикнул я, и чуть не добавил «Пап», но заменил на «Майкл», и он посмотрел на меня, стоявшего на дне реки. – Иди, а то нам одного не хватает.

И, странное дело, посмотрел на Клэя.

Это была Клэева река, и его мост, и, значит, футбольное поле тоже его, – и Клэй кивнул, и Майкл поспешил к нам.

Случился ли у нас тогда содержательный разговор о том, что мы сплачиваемся еще крепче, особенно в такие моменты?

Конечно, нет, мы же пацаны Данбары.

А следующий с ним заговорил Генри.

Объяснил ему правила:

– Занос через арку, понял? А пинать через верх. Все ясно?

– Ясно. – И Убийца улыбнулся своей давней улыбкой, пусть это и длилось долю секунды.

– И еще, – добавил Генри, чтобы разом покончить со всем. – Скажи Рори, чтобы перестал хлюздить.

– Я не хлюздил!

Мы носились в крови заката.

Кубок мира по умиранию

Часы изящно пробили два года.

Потом, о ужас, два с половиной.

Она вернулась к работе на заменах.

Она объявила:

– Умирать не трудно.

(Ее только что стошнило в раковину.)

Выбираясь на работу, она не всегда вовремя возвращалась, и мы находили ее где-то на полдороге домой или сидящей в машине на опустевшей стоянке. Однажды нашли возле железной дороги, откинувшейся в кресле; с одной стороны от нее мчались поезда, а с другой – ехали машины. Мы постучали в стекло, чтобы ее разбудить.

– Ой, – встрепенулась она. – Еще живая, что ли?

Бывало, по утрам она нас инструктировала:

– Ребята, если кто-нибудь сегодня увидит смерть, отправьте ее ко мне.

Мы знали, что это бравада.

В дни, когда она слишком плохо себя чувствовала, чтобы выйти из дому, Пенни звала нас к пианино:

– Давайте, мальчики, вот сюда.

Мы вставали в очередь, чтобы поцеловать ее в щеку.

Каждый раз мог оказаться последним.

И если случались легкость и оживление, они напоминали, что крушение близко.

Третье Рождество вышло для нее последним.

Мы сидели за кухонным столом.

Титаническими усилиями мы приготовили pierogi и отвратительный barszcz[19].

В тот день она снова могла петь Sto Lat, и мы пели – ради любви Пенелопы, ради Вальдека, ради статуи и ради мира без границ. Мы пели только ради женщины перед нами. Мы пели только ради всех ее историй.

Но скоро это должно было случиться.

Ей предложили последний выбор.

Умирать в больнице или дома.

В больничной палате она посмотрела на Рори, потом на меня, потом на остальных и задумалась, кому надо говорить.

Если Рори, то он крикнет:

– Эй там, сестра! Ты, ты, отцепи-ка от нее всю эту бодягу.

Если я, то не так грубо, но все равно резко. Генри бы сказал слишком доверительно, а Томми бы не заговорил вообще – еще мал.

После недолгих колебаний она выбрала Клэя, подозвала его, зашептала, и он повернулся к медсестре и врачу; обе женщины, обе невероятно добрые.

– Она говорит, что здесь ей не хватает ее кухни и что она хочет быть дома с нами.

Пенни подмигнула ему желтушным глазом.

– Ей надо играть на пианино… И присматривать за ним.

Но он показал при этом не на Рори, а на мужчину, который положил руку на макушку Томми.

Она подала голос с постели:

– Спасибо за все и вам, и вам.

Клэю тогда уже исполнилось тринадцать, он уже второй год как учился в старшей школе.

Его позвали в кабинет консультанта сразу после того, как вышел Генри; его спросили, не хочет ли он поговорить. Мрачное время до Клаудии Киркби.

Консультанта звали мистер Фуллер.

Как и Клаудия, это был не психолог, а учитель, которому поручили такое дело, и хороший парень, но зачем Клэю с ним говорить? Он не видел смысла.

– Знаешь… – сказал учитель.

Он был молод, в бледно-голубой рубашке. Галстук с орнаментом из лягушек, и Клэй думал: лягушки?

– Иногда постороннему выговориться легче, чем семье.

– У меня все хорошо.

– Ладно, ну, если что, я тут.

– Спасибо. Можно я уже пойду на математику?

Были трудные дни, конечно, были и ужасные, например, когда мы нашли ее в ванной на полу – она лежала, как озерная чайка, не долетевшая до теплых стран.

Были Пенни и наш отец в коридоре, он помогал ей идти. И он был такой балбес, наш папаша, что, глядя на нас, беззвучно проартикулировал: «Огонь девчонка, а?» – но осторожно, чтобы не ушибить ее.

Синяки, царапины. Высыпания.

Ничего не стоило такого риска.

Надо было им остановиться у пианино, передохнуть, выкурить по сигаретке.

Но, наверное, в умирании передышек не бывает, оно неотступно и неослабно. Глупо, конечно, так формулировать, но с этого времени уже это тебя не заботит. Умирание на удвоенной скорости.

Было так, что иной раз она заставляла себя завтракать, садиться за стол на кухне; но управиться с кукурузными хлопьями ей никак не удавалось.

Был однажды Генри в гараже.

Он молотил, как сумасшедший, по свернутому ковру, и, заметив меня, упал на землю.

Я стоял, беспомощный, цельнокроеный.

Потом подошел и подал руку.

Прошла минута, прежде чем он ее взял и мы вышли.

Иногда мы все собирались в их комнате.

Садились на кровать или расползались по ковру.

Мы были пацаны, и плечи выкладывались там для нее.

Мы лежали, будто военнопленные.

И, конечно, это были те мы, кого мы потом, в день годовщины, изображали, когда я читал вслух из «Одиссеи».

Только сейчас нам читал Майкл: звуки моря и Итаки.

Он стоял у окна.

Регулярно нас посещала медсестра, проверяла ее состояние. Препоручив ее морфину, замеряла пульс.

Или она так сосредоточенно мерила, чтобы забыть?

Или не думать о том, зачем она здесь и в какой роли: в роли призыва к расставанию.

Наша мать тогда была, безусловно, чудом, но чудом жестокого разложения.

Пустыня, обложенная подушками.

Губы такие горячие и сухие.

Тело, опрокинутое в одеяла.

Волосы пока удерживали свой рубеж.

Наш отец мог читать об ахейцах и кораблях, собранных в поход.

Но больше не было водной пустыни.

Никакого винноцветного моря.

Только одна прохудившаяся лодка, что никак не может затонуть.

Но да.

Да, черт возьми!

Случались и хорошие дни, случались и счастливые.

Были Рори и Генри, поджидавшие Клэя возле кабинета математики или физики, вальяжно привалившись к стене.

Темно-ржавые волосы.

Кривая улыбочка.

– Ну чего там, Клэй, пошли уже.

Они бегом неслись домой сидеть с ней, и Клэй читал, а Рори комментировал:

– Вообще не понимаю, почему Ахиллес такой слюнтяй.

Едва заметное движение губ.

Ей еще было чем с нами поделиться.

– Агамемнон похитил его подружку.

Отец вез их обратно в школу, выговаривая в ветровое стекло, но было ясно, что он вовсе не сердится.

* * *

Были вечера, кода мы засиживались допоздна, смотрели на диване старые фильмы, от «Птиц» и «В порту» до таких, которых от нее никак не ждали, – типа «Безумного Макса», и первого, и второго. Любимыми у нее оставались фильмы из восьмидесятых. По правде, два последних были единственными, которые Рори и Генри могли терпеть; остальные казались им тягомотиной. Пенни улыбалась, когда они ныли и стонали.

– Скучно, блин, как пещерное говно! – всякий раз каркали они, и в этом был свой уют и постоянство.

Метроном.

Наконец, тем утром, которое я ищу, – она, наверное, чувствовала, что время уже подходит, – она пришла за ним в три часа ночи.

Втащила капельницу через дверь нашей комнаты.

Сначала они сидели на диване.

Улыбка у нее держалась, будто на подпорках.

Лицо охватил распад.

Она сказала:

– Клэй, пора, слышишь? – и восполнила купюры во всех историях.

Ему было всего тринадцать, все равно еще рано, но она решила, что время пришло. Она рассказала ему сцены из прошлого на Пеппер-стрит, тайные страницы с сексом и живописью. Она ска-зала:

– Как-нибудь обязательно попроси отца порисовать.

Тут она приподнялась и снова обмякла.

– Только не реагируй на его гримасы.

Между тем по ходу рассказа ей стало жарко.

– Идем, может, на воздух, на крыльцо?

Шел дождь, и он сиял – такой мелкий, что мерцал в свете фонарей, – и они сидели, вытянув ноги. Привалились спиной к стене. Она медленно притянула его поближе.

Она продавала свою жизнь за истории.

От Европы до города Фезертона.

Тут и девушка по имени Эбби Хенли.

И книга под названием «Каменотес».

Она ее забрала, когда уходила от него.

Пенни сказала:

– Твой отец однажды похоронил пишущую машинку, знаешь?

Предсмертная точность деталей. Адель и ее крахмальные воротнички – она называла эту штуку «древнея пишмашинка», – и однажды они вместе ездили туда, в этот сплошь-задний-двор-городишко, и похоронили старый «Ремингтон» – и это была жизнь, сказала она, это было всё.

– Вот кто мы на самом деле есть.

Под конец дождь стал еще мельче.

Капельница почти опустела.

Четвертый из ребят Данбаров сидел пришибленный.

Ведь как тринадцатилетнему пацану взять и все это уложить в голове? Когда все это свалилось на него разом?

Но он, конечно, все понял.

Он был сонным и одновременно бодрствовал.

Утром они были похожи на скелеты в пижамах, и он был единственным из нас – тем, кто любил их истории, и любил их всем сердцем. Это ему она доверила все. Это он, как ей виделось, однажды поедет и выкопает старую пишмашинку. Как жестоки эти виражи судьбы.

Интересно, когда он впервые понял: он передаст эти указания мне.

До рассвета оставалось еще полчаса, а удача иногда все же приходит – ветер стал меняться. Косо оградившись, он задул в них и задержал на крыльце. Пришел и обернулся вокруг. И она позвала:

– Эй, эй, Клэй.

Клэй склонился чуть ближе к ее бледному и хрупкому лицу. Глаза у нее были закрыты и ввалились.

– Теперь ты мне расскажи все это.

И этот пацан, он мог бы просто упасть лицом вниз и в полный голос рыдать в ее колени. Но он лишь спросил:

– Откуда начать?

– Откуда, – она сглотнула, – хочешь.

И Клэй замер, а потом потихоньку заговорил:

– Когда-то, – сказал он, – жила одна женщина, носившая много имен…

Она улыбнулась, но не открыла глаз.

Она улыбнулась и медленно поправила его:

– Нет, – сказала она, и это был голос умирания.

– Вот как, – и голос выживания.

Величайшее усилие, чтобы остаться с ним.

Она отказывалась открывать глаза, но поворачивала голову, обращаясь к нему:

– Когда-то, в приливе прошлого Данбаров, жила одна женщина, носившая много имен. – Эти слова доходили из страшного далека от нее до него, сидевшего рядом, и Клэй вставил свое – ему было что добавить:

– И что за женщина то была!

Через три недели ее не стало.

Портрет отца в пожилом возрасте

И скоро не осталось больше ничего.

Они закончили, но так и не закончились – они знали: будет что-то еще.

Но что касается моста, то строительство и расчистка были завершены; мост они уже рассмотрели во всех возможных ракурсах. Вечерами он, казалось, светился дольше, будто заряженный дневным жаром. Горел, потом мерк, потом исчезал.

Первым реку перешел Ахиллес.

Казалось, он собирался зареветь, но нет.

К нашей удаче, никаких союзов с дурным или разлагающим настроением не состоялось; он резво затрусил вперед, изучая мост, но к середине его уже присвоил.

Дворы, городские кухни.

Поля и самодельные мосты.

Для Ахиллеса это было все одно.

Какое-то время они не знали, чем себя занять дальше.

– Наверное, тебе стоит вернуться в школу.

Но время для этого, конечно, уже миновало. После гибели Кэри Новак у Клэя не стало сил об этом волноваться. Теперь он был просто строитель без единого документа. Доказывал только руками.

Прошло около месяца, Клэй приехал в город, но перед этим Майкл показал ему.

Они сидели на кухне с духовкой – и он не был обычным мальчишкой. Никто не строил мостов так быстро, уж точно – таких грандиозных. Мальчишки не просят ставить своды, но ведь мальчишки не делают еще очень многого, – и Майкл думал про то утро, что затопило их в последних водах, которые еще грядут.

– Поеду домой и стану работать с Мэтью, – сообщил Клэй.

И Майкл ответил:

– Идем-ка!

Сначала они спустились под мост, и его ладонь легла на изгиб свода. Выпили кофе по утренней прохладе. Над ними стоял Ахиллес.

– Слушай, Клэй, – заметил Майкл негромко. – А ведь он еще не закончен, а?

И мальчик у каменной опоры:

– Да.

И по тону его Майкл понял, что, когда это случится, он покинет нас навсегда, – не потому что хочет, а потому что должен, и этого не отменить.

Дальше было то, что долго ждало своего часа, – от Пенелопы, крыльца и историй.

Как-нибудь обязательно попроси отца порисовать.

Они были малы, рядом с мостом, в речном русле.

– Идем, – сказал Майкл. – Смотри.

Они вернулись в сарай, и там Клэй понял, почему тогда Майкл его остановил – в тот день, когда он пришел за своей изнуряющей лопатой, а Майкл отвез его в Фезертон, – там, на самодельном мольберте, чуть завалившись на сторону, стоял набросок мальчика на кухне, что-то протягивающего к зрителю.

Ладонь его разжата, но не развернута.

И, только приглядевшись, ты видишь, что на ней – осколки раздавленной прищепки.

Это было на той кухне, где я сейчас сижу.

Одно из наших в начале было.

* * *

– Знаешь, – сказал Клэй, – она мне велела. Велела попросить тебя показать.

Он проглотил слюну; он думал, репетировал.

Здорово, пап, правда здорово.

Но Майкл его опередил:

– Знаю, – сказал он. – Я должен был ее написать.

Он этого не сделал, но теперь у него был Клэй.

Он нарисует его.

И напишет его.

Он будет делать это год за годом.

Но до этого начала было вот что.

Ослепительный двор

В последние недели с нами оставалась по большей части ее оболочка. А остальное было уже где-то вне досягаемости. Страдание, приходы медсестры; мы ловили друг друга на том, что читаем ее мысли. А может, это были мысли, давно написанные в нас: каким, черт возьми, образом, в ней еще бьется пульс?

Это было время, кода смерть слонялась по дому или висела на проводах. Дремала, обняв холодильник.

Она все время была здесь, чтобы отнять у нас.

Но теперь – столько отдать.

Велись негромкие разговоры, каких не могло не быть.

Мы сидели с отцом с кухонной стороны.

Он сказал: еще несколько дней.

Врач так говорил вчера, а еще утром, до того.

Эти несколько дней были бесконечны.

Впору уже было принести секундомер и мел, чтобы записывать ставки; но Пенни все равно продолжала жить. Ничья ставка не выиграет.

Мы все смотрели на стол.

Были ли у нас когда-нибудь одинаковые солонка и перечница?

* * *

И, конечно, я думаю об отце, каково ему было каждое утро отправлять нас каждого по своим делам, ведь это было одно из ее предсмертных желаний: чтобы мы вовремя просыпались и уходили. И мы уходили в жизнь.

Каждое утро мы целовали ее в щеку. Казалось, только для этого она еще имела щеки.

– Иди, малыш, не задерживайся.

Это был не Пенелопин голос.

И это было не ее лицо – отворачивающееся, плачущее.

Желтые глаза.

Ей не доведется увидеть нас взрослыми.

Только плач, плач беззвучный.

Ей не увидеть, как мои братья окончат школу и других нелепых вех; не увидеть, как мы будем пыхтеть и потеть, впервые завязывая галстук. Ее не окажется здесь, чтобы экзаменовать первых наших подружек. А слышала эта девушка хоть что-нибудь о Шопене? Знает ли она великого героя Ахиллеса? Все эти глупые штуки, заряженные прекрасным смыслом. Теперь ей хватало сил только сочинять, придумывать нам жизни наперед.

Мы были чистыми, белыми илиадами.

Мы были одиссеями, еще никем не предпринятыми.

Она качалась на волнах образов.

А теперь я знаю, что там творилось: каждое утро она умоляла его помочь. Хуже всего был момент, когда мы уходили.

– Шесть месяцев, – говорила она. – Майкл, Майкл. Шесть месяцев. Я умираю уже тысячу лет. Помоги мне, прошу тебя, помоги.

И еще, теперь редко случалось – уже несколько недель не было, – чтобы Рори, Генри или Клэй сбежали с уроков и отправились домой проведать. Или, по крайней мере, мы по простоте так думали – а ведь один из них часто возвращался, но ему удавалось оставаться незамеченным. Он уходил с разных уроков и подглядывал, прячась за окном, – пока однажды не увидел, что комната пуста. Из школы он улизнул сразу, как только туда пришел.

Дома он прошел по лужайке.

Подобрался к окну их комнаты.

Кровать была пуста и не застлана.

Не раздумывая, он отступил на шаг.

Кровь зашумела, ноги рвались с места: что-то случилось.

Что-то случилось.

Он понял, что должен войти, спешить в дом, и, когда вошел, его ослепил свет: бил сквозь коридор. Хлестнул Клэя по глазам.

Но тот не остановился – и вышел в заднюю дверь. На заднем крыльце, увидев их, он замер.

Слева доносился рокот мотора – на одной нестройной ноте, – и Клэй сердцем знал его истинный смысл: машина не выедет из гаража.

Он увидел отца, стоящего в ослепительном свете двора, и у него на руках женщину: женщину давно осиротевшего пианино, которая умирает, но не может умереть, или, хуже: жива, но не может жить. Она обвисла у него на руках перевернутой аркой, и наш отец опустился на колени.

– Я не могу, – сказал Майкл Данбар и бережно опустил ее на землю.

Он бросил взгляд на боковую дверь гаража, потом заговорил с женщиной на земле – его ладони лежали у нее на груди и на руке повыше запястья.

– Черт, Пенни, я старался, но я не могу, не могу, и всё.

Мужчина на коленях мелко дрожал.

Женщина на траве испарялась.

А он стоял и плакал, четвертый из ребят Данбаров.

И непонятно отчего, вспоминал одну историю.

Он видел ее в тогдашней Варшаве.

Девушку за бескрайним морем.

Она сидит за пианино, играет, а рядом – статуя Сталина. Он расчетливо хлещет ее по пальцам всякий раз, как она роняет руки или сбивается. В нем столько безмолвной любви; а она еще всего лишь бледный жалкий ребенок. Двадцать семь раз за двадцать семь музыкальных грехов. И отец дает ей прозвище.

А в конце урока он говорит это, а за окном – снегопад, его мерность.

Ей было тогда восемь лет.

А когда исполнилось восемнадцать, он решил.

Решил отослать ее.

Но сначала он невзначай ее остановил.

Остановил ее игру и взял ее руки: исхлестанные, некрупные и теплые. Он сжал их так бережно в своих пальцах-обелисках.

Он остановил и сказал ей…

И мальчик.

Наш.

Юный, но закаленный историями мальчик из нашей семьи, он шагнул к ним, веря всему.

Он подошел и медленно опустился на колени. С колен он заговорил с нашим отцом.

Майкл Данбар не слышал, как он подходил, и если удивился, то не показал этого – он оцепенел на траве, замер.

Мальчик сказал:

– Пап, ничего, пап.

И он просунул под нее руки и выпрямился, подняв ее. Он не оглядывался, а наш отец никак не отозвался, а ее глаза в тот день не казались желтыми: это были ее прежние глаза, и такими они навсегда остались. Волосы у нее снова отрасли до плеч, руки были хрупкими и прозрачными. Она вовсе не походила на беженку. Он бережно нес ее прочь.

– Все хорошо, – повторил он, теперь уже для нее, – все хорошо. – И он твердо знал, что увидел на ее лице улыбку, когда сделал то, что мог только он и только на свой лад: – Już wystarczy[20], – прошептал он мирно, а затем пронес ее сквозь перевод. – Хватит, Девочка-сбивашка.

Он остановился под сушильными вешалами, и в тот момент она и закрыла глаза, еще дыша, но уже готовясь умереть. Неся ее навстречу ноте, услышанной им с крыльца, от солнца в клубящийся за дверью дым, Клэй точно знал: последним, что видела на свете Пенелопа, была черта бельевой веревки и ее краски – прищепки у них над головами.

Невесомые, как воробьи, и яркие на солнце. На момент они затмили над городом солнце.

Они напали на солнце и победили.

Час высочайшей воды

Так и было.

Все это привело к мосту.

То, что для Пенелопы было окончательным «хватит», для Клэя стало еще одним началом. С тех минут, когда он ее нес через двор, началась жизнь, какой он никогда не знал. Вернувшись к сушильному столбу, он протянул руку за первой из своих прищепок.

Отец не мог поднять на него глаз.

Между ними все изменилось навсегда.

Что он сделал и кем в тот момент стал, очень скоро превратится в раскаяние.

Он не запомнил, как шел обратно в школу.

Только ощущение легкого предмета в кармане.

Он сидел, потерянный, на спортивной площадке, где его и нашли Рори и Генри, подняли и почти потащили.

– Нас всех отвезут домой, – сказали они.

Их голоса были как сбитые птицы.

– Это с Пенни, Пенни, она…

Но фраза так и не получала завершения.

А дома полиция, потом «скорая».

И как все они утекали по улице.

Было уже далеко за полдень, и наш отец солгал обо всем; это всё был ее план. Майкл поможет ей, а им скажет, что ненадолго отлучался. Это Пенни сама, от отчаяния…

Но мальчик явился домой, а он все испортил.

Он пришел и спас положение.

Он будет звать нашего отца Убийцей.

Но спасительным убийцей был он сам.

А в конце всегда был мост.

Его построили, и вот случилось наводнение.

Гроза никогда не приходит в должный час.

В нашем случае она разразилась зимой.

И скоро весь штат оказался под водой.

Я помню бесконечное ненастье, город, бичуемый дождем.

Но это никак не сравнилось бы с Амахну.

Клэй еще работал со мной.

И бегал по улицам конных кварталов, где, вот удивительно, еще стоял ее велик; никто не пришел к нему с болторезом и никто не сумел подобрать код. Или, может, никто и не хотел.

Новости сообщили о непогоде, но дождь начался много раньше; Клэй стоял под первыми каплями. Он бросился к конюшням Хеннесси.

Набрал на замке нужные цифры и бережно выкатил велик наружу. Он даже прихватил небольшой насос и вогнал немного воздуха в сдутые шины. Кутамандра, Испанец и Матадор. Храбрость Кингстон-Тауна. Он яростно качал и повторял эти имена в голове.

И, когда он ехал по конным кварталам, на Посейдон-роуд он заметил какую-то девушку. Это было в конце улицы, недалеко от клуба «Трай-Колорз» и парикмахерской «Крутим хвосты». Девушка-блондинка на фоне чернеющего неба.

– Привет! – окликнул ее Клэй.

– Во поливает! – откликнулась она, и Клэй спрыгнул со старого велика.

– Хочешь, езжай на нем?

– Ой, мне никогда так не везло.

– Вот, а сегодня повезло. Ну, забирай, не бойся.

Он установил велосипед на подножку и зашагал дальше. Тучи сгущались и клубились, Клэй смотрел, как она подошла и села на велик. Он крикнул:

– Ты знаешь про Кэри Новак?

– Что? – крикнула она в ответ – и следом: – Кого?

Кричать имя было больно, но ему как будто этого и было нужно.

– Замок, – прокричал он сквозь воду. – Тридцать пять двадцать семь!

Подумав последнюю секунду и проглотив булавки дождя:

– Если забудешь, посмотри Испанца!

– Что?

Но она уже осталась одна.

Он еще секунду посмотрел на нее и отправился дальше.

С того дня был только дождь и дождь.

Не сорок дней и ночей.

Но одно время, впрочем, было весьма похоже.

В первый день Клэй вышел из дому на ближайший поезд до Силвера, но остальные не допустили бы этого. Все впятером набились в мой универсал, и, конечно, Рози в багажном отделении.

За остальным присмотрит миссис Чилман.

В Силвер прикатили как раз вовремя.

Проезжая по мосту, мы глядели вниз.

Вода свирепо хлестала в опоры.

На крыльце под дождем Клэй думал о них: вспоминал места выше по течению, мощные стволы, и камни, и гигантские эвкалипты. Теперь это все трамбовала вода. Коряги и хлам кувыркались в потоке.

Скоро, казалось, уже затопило весь мир, и палуба моста скрылась в реке. Несколько дней вода только прибывала. Ее буйство завораживало: зрелище пугало до смерти, но трудно было не смотреть и верить.

Потом, однажды вечером, дождь прекратился.

Амахну еще ревела, но со временем гул стал утихать.

И пока еще не было ясно, устоял ли мост – или сможет ли Клэй его поистине достроить: пройти над этой водой.

День за днем текла бурая клокочущая Амахну, будто варился шоколад. Но на восходе и на закате появлялись цвет и свет – жар, потом гаснущий костер. Рассвет был золотым, и вода горела, а перед наступлением ночи она кровоточила во мрак.

Мы ждали еще три дня.

Выходили и смотрели на реку.

Играли на кухне в карты с отцом.

Глядя на Рози, свернувшуюся у печки.

Всем в доме не хватало места, потому мы разложили сиденья в машине: там спали мы с Рори.

Несколько раз Клэй возвращался в сарай, где на страже стоял Ахиллес и смотрел, как движется работа над картиной. Больше всего ему нравился беглый набросок – мальчишка в ногах эвкалиптов, – пока это не случилось, не пришло, в воскресенье.

Как всегда, он проснулся затемно.

Незадолго до рассвета я услышал шаги – кто-то бежал, шлепая по мокрой земле, – и тут же открылась дверь машины, и я почувствовал его сильную руку.

– Мэтью, – прошептал он, – Мэтью!

Потом:

– Рори. Рори!

И я моментально понял.

Это было в голосе Клэя.

И он дрожал.

В доме зажегся свет, и вышел Майкл с фонариком, двинулся к реке и тут же побежал обратно. Пока я выбирался из машины, он покачивался, но говорил четко, а на лице читались потрясение и недоверие.

– Мэтью, ты должен пойти.

Мост смыло?

Или нам нужно попытаться его спасти?

Но не успел я сделать и шага, на Амахну упал первый луч солнца. Я вгляделся в даль и увидел его.

– Господи, – сказал я, – И-исусе!

А потом:

– Эй! – позвал я. – Эй, Рори?

Ко времени, когда мы все собрались на бетонных ступенях крыльца, Клэй стоял на нижней и слышал свой голос из прошлого.

«Я приехал не из-за тебя», – сказал он тогда ему, Убийце, Майклу Данбару, но теперь, стоя на том же месте, думал иначе. Он приехал сюда из-за всех нас. Конечно, он не мог знать, что чудесное событие – это так больно.

Секунду он смотрел на собаку, которая сидела, облизывая морду, – и внезапно обернулся к Рори. Прошли уж годы – но он крепко врезал ему:

– Епт, Томми, этой псине обязательно так громко пыхтеть?

И Рори, в свой черед, улыбнулся.

– Пошли, – сказал он Клэю.

Самым мягким тоном, какой я у него слышал за всю жизнь.

– Поглядим все вместе.

Идем к реке и увидим.

Когда мы дошли, восход окунулся в воду. Вздувшаяся река горела; сияла рассветным шлейфом, и мост еще стоял под водой – невредимый и сделанный из него. Мост был сделан из Клэя. А вы знаете поговорку о глине, верно?

Мог ли он перейти Амахну?

На мгновение стать чуть больше, чем человеком?

Ответ, конечно, был «нет», по крайней мере на последний вопрос, – и теперь мы это увидели вблизи.

* * *

На последних наших шагах он их услышал, другие слова, сказанные ими здесь, в Силвере.

«Я умереть готов, лишь бы когда-нибудь достичь таких высот, как Давид…»

«Мы живем жизнью Рабов».

Теперь мечта воплотилась, и ответ дан.

Он не пройдет над этой водой – чудо, сотворенное из моста, – как не пройдет никто из остальных; потому что в пламени, объявшем своды, там, где камень и вода удерживали его стоя, был некто столь подлинный и чудесный, такой, что я не забуду.

Конечно, это мог быть только он.

Да, он – и он возвышался, будто статуя, так же уверенно, словно стоял на кухне. Он взирал на нас и жевал как ни в чем не бывало – с привычным выражением соломенной морды, – трепещущие ноздри, полное самообладание.

Вокруг него вода и рассвет; ноги погружены на дюйм – копыта в реке и на мосту. Пока он не собрался заговорить. Его стандартная пара вопросов сквозь жевание и мулья ухмылка.

Что? – вопрошал он из огненного сияния.

Что тут такого особенного?

Если он оказался здесь, чтобы испытать для Клэя его мост – если он пришел для этого, – то нам оставалось только согласиться и признать: он чертовски здорово справлялся с этой работой.

После конца и снова о древней пишмашинке

В конце были одна река, один мост и один мул, но это не конец, а уже после него, и вот я сижу утром на кухне – и ослепительный двор позади меня. Солнце постепенно поднимается.

В общем, мне больше нечего сказать.

Разве что сколько это продолжалось.

Сколько ночей я тут просидел, на кухне, которая видела всю нашу жизнь? Тут была и женщина, которая сказала нам, что умирает, тут был отец, который вернулся и предстал перед нами. Это здесь Рори своим ревом зажег пламя в глазах Клэя – и это только малая часть всего. А в последнее время это была наша четверка; четверо ребят-Данбаров и наш отец, стоим и ждем вместе…

Но потом осталось только это: я сижу и молочу по клавишам. После возвращения из Фезертона с пишмашинкой, и собакой, и змеей, я сижу здесь ночами напролет, пока все спят, и пишу историю Клэя.

С чего мне хотя бы начать?

Как рассказать вам про после, о наших судьбах с тех пор, как закончили мост?

Однажды, в приливе прошлого Данбаров, он вернулся домой, на Арчер-стрит, а потом покинул нас, и мы были уверены, что навсегда; годы принесли с собой много разного.

Вначале, когда мы уезжали с реки, Клэй обнял отца и поцеловал Ахиллеса в щеку (этот мерзавец в своем репертуаре – к нам он возвращался крайне неохотно). Для Клэя – неведомый триумф, великое изумление перед тем, что он увидел. Потом – неизлечимая, бездонная печаль. Куда же он оттуда отправился?

Даже когда он собирал вещи – старый деревянный ларец с памятью и книги, включая «Каменотеса», – он смотрел за окно, на мост. Что толку в этом грандиозном успехе? Мост поднялся для того, чтобы подтвердить все, ради чего Клэй трудился, и не оставлял совершенно ничего.

Когда мы уезжали, он протянул «Каменотеса» нашему отцу.

Книга в светлой с бронзой обложке.

– Пора ее тебе вернуть.

Он зашагал к моему универсалу, и тут отец спохватился последний раз; он торопливо догнал его.

– Клэй, Клэй!

И Клэй знал, что он хотел сказать.

Но он знал и то, что покидает нас всех.

– Клэй, на заднем дворе…

И Клэй остановил его жестом руки.

Он сказал то же, что и много лет назад, еще ребенком, до моста:

– Пап, ничего, пап.

Но потом кое-что добавил:

– Она ведь была необыкновенная, правда?

И отец мог только согласиться.

– Да, – ответил он. – Абсолютно.

Сев в машину, Клэй наблюдал за нами.

Мы все пожали руки отцу.

О чем-то говорили, и Томми призывал Рози, и Клэй заснул, прижавшись щекой к стеклу.

Переезд своего моста он проспал.

Дома, когда мы вдвоем сели на кухне, это заняло почти целый день и целую ночь. Брат рассказал мне все – про Пенелопу, и Майкла, и всех нас, – и про все, чем он был с Кэри. Дважды я чуть не сорвался, один раз меня замутило; но он продолжал рассказ, и это меня спасало. Он говорил:

– Мэтью, послушай вот еще что.

Он рассказал мне, как он ее нес, и что она снова была той бледной и светловолосой девчушкой, и последним, что она видела, были прищепки. Он сказал мне:

– Теперь, Мэтью, дело за тобой. Надо поехать и рассказать ему. Поехать рассказать отцу. Он же не знает, какой я ее увидел. Он не знает, что с ней было.

Потом он ушел, а я стал думать о Пенелопе и о матрасе, об Окружности. Если бы мы только сожгли тот матрас, когда собирались! Господи Иисусе, я столько всего передумал. Неудивительно, неудивительно. Клэй уже не был тем мальчиком, что раньше; он собирался уехать и не возвращаться. Здесь осталось слишком большая его часть: слишком тяжкий груз воспоминаний. Я думал об Эбби Хенли, потом о Кэри и как она окликнула его в парке Бернборо.

Мы потеряли нашего чудесного мальчика.

Назавтра, когда он уезжал, разговоров особо не было, ну, вы уже знаете, как у нас принято. В основном и говорил Клэй, мне кажется, потому, что он был готов.

Рори он сказал:

– Я буду скучать по нашим танцулькам. – И вокруг него были ржавчина и провода. Они посмеялись, чтобы облегчить боль.

С Генри было просто.

Он сказал:

– Удачи в лотерее, я знаю, ты выиграешь.

И Генри, конечно, чуть не схватил его в захват.

И ответил:

– От одного до шести.

Когда он попытался предложить Клэю немного денег, последний раз, Клэй снова помотал головой.

– Да не надо, Генри, оставь себе.

И Томми – малыш Томми.

Клэй положил руки ему на плечи.

– Она тебя встретит возле тилацина.

И так он простился почти со всеми; оставался один я.

Ради меня он готов был подождать.

И скоро он шагал между нами, как это часто бывает у мальчишек. Мы не боимся прикосновений – плечами, локтями, кулаками, – и вот он повернулся и оказался лицом к лицу со мной.

Сначала он ничего не говорил; просто подошел к пианино и молча поднял крышку. Внутри было ее платье, а еще «Илиада» и «Одиссея».

Неторопливо вынув книги, он подал их мне.

– Ну-ка, – сказал он, – открой верхнюю.

Внутри лежали два письма.

Первое – письмо Вальдека.

Второе – посвежее:

в экстренной ситуации

(например, опять книжки кончатся)

кк

Номер и подпись, кк.

Я почти уже посоветовал ему успокоиться на этот счет, но он заговорил первым:

– Читай все, что она тебе дает, но всегда возвращайся к этим.

Взгляд был яростным и горел огнем.

– И тогда ты однажды поймешь. Поймешь, что пора ехать в Фезертон и выкопать старую машинку, только надо точно отмерить расстояние, не то выкопаешь Мун или змею.

Он перешел на шепот.

– Дай слово, Мэтью, дай слово.

Так оно и было.

Тем же вечером он нас покинул.

Мы посмотрели, как он спускается с крыльца, пересекает лужайку и выходит на Арчер-стрит, и наши жизни продолжились без него. Иногда нам мерещилась тень или мы видели, как он бродит по улицам конных кварталов, – но мы же знали, что это не Клэй.

О том, как годы лезли в гору, я могу рассказать вот что.

У каждого была своя жизнь.

Время от времени приходили открытки из разных мест, где он, должно быть, работал – из Авиньона, из Праги, потом из города под названием Исфахан, – и, конечно, это были города с мостами. Моя любимая открытка – с видом Пон-дю-Гара.

Мы скучали по нему каждую минуту, но мы могли только оставаться собой – жили и своей жизнью; нападало уже одиннадцать лет с того дня, когда наш отец вернулся, чтобы спросить, не хотим ли мы построить мост.

Что до Томми, то за это время он вырос.

Поступил в университет, и нет, не на ветеринара.

Он социальный работник.

Он берет с собой на работу собаку по кличке О (вы, наверное, уже догадываетесь, что это означает), ему двадцать четыре. Он работает с трудными, запущенными детьми, но многие из них обожают эту собаку. Все его питомцы, конечно, жили вечно или жили вечно, пока не умерли. Сначала ушла золотая рыбка Агамемнон, потом – шагающий голубь Ти, потом – Гектор и, в конце концов, – Рози.

Рози было шестнадцать, когда она совсем перестала ходить, и все мы носили ее на руках. Вы не поверите, у ветеринара не кто иной, как Рори, сказал:

– Я думаю, она специально задержалась – ждала, понимаете?

Он посмотрел на стену и сглотнул. Ее назвали в честь неба и Пенелопы, эту собаку.

– Думаю, она ждала Клэя.

И только Ахиллес в Силвере по сию пору жив.

Похоже, это неубиваемый мул.

Томми живет рядом с музеем.

Потом Генри.

Ну а сами вы что предполагаете? Интересно.

Чего ожидать от брата номер три?

Он первым из нас женился и, что бы ни было, улыбнется. Он, конечно, занялся недвижимостью, но сначала скопил деньжат – выигрыши плюс сбережения.

Как-то, на одной из его знаменитых гаражных распродаж книг и пластинок, на Арчер-стрит появилась девушка с собакой. Ее звали Клео Фицпатрик. К некоторым людям все само плывет в руки, и Генри из таких.

– Эй! – позвал он, но сначала девушка в обрезанных шортах и рубашке и бровью не повела. – А кто это у тебя, помесь корги с ши-тцу, что ли?

Она сунула в рот пластик жвачки.

– Это келпи, болван.

Но я там был и сразу все понял.

Все отразилось в ее черных маслянистых глазах. Что характерно, она купила «Идиота» Достоевского и через неделю пришла опять. На следующий год они поженились.

Что касается Рори, то он, как ни странно, теперь ближе всех с отцом и часто ездит к мосту. Он по-прежнему грубый как рашпиль – или, как говорят люди вроде миссис Чилман, грубый как мешковина, – но годы обтесали острые края, и я знаю, как он всегда скучал по Клэю.

Вообще-то, вскоре после смерти миссис Чилман он переехал за город, недалеко: в Сомервилль, в десяти минутах езды. Ему нравится приезжать: посидеть в старом доме, выпить пива, от души посмеяться. Клаудия ему по душе, они болтают, но все же обычно мы сидим вдвоем. Мы вспоминаем Клэя, вспоминаем Пенни, передаем историю из рук в руки.

– Они ей дали шесть месяцев – сто восемьдесят с чем-то дней. Они ни хера не понимали, с кем связались.

Как и остальные, Рори теперь знает, что случилось на заднем дворе тем ослепительным утром; как наш отец не смог, а вот Клэй как-то сумел. Он знает и остальное, про Кэри и Окружность; и все равно мы неизбежно возвращаемся к этому – как она нам тогда сказала, здесь, на кухне.

– Как там Клэй сказал про тот вечер? – спрашивает он каждый раз и несколько секунд ждет ответа.

– Он сказал, что ты своим ревом зажег ему пламя в глазах.

И Рори каждый раз улыбается.

– Я его стащил с того стула, на котором ты сидишь.

– Да знаю, – говорю я, – помню.

А я?

Что ж, я справился.

У меня ушло на это лишь несколько месяцев, но я читал книги Пенелопы – ее иммигрантские эвересты – и открывал письмо Вальдека; я выучил телефон Клаудии.

Потом в один из вторников я вообще не стал звонить, а отправился прямо в школу. Она сидела в том же кабинете, проверяла сочинения и, когда я постучал, подняла глаза на дверь.

Она улыбнулась чудесной улыбкой живущего.

– Мэтью Данбар, – сказала она, увидев на меня. Встала и, не выходя из-за стола, добавила: – Наконец-то.

* * *

По просьбе Клэя я ездил в Силвер.

Я побывал там много раз, и не однажды – вместе с Клаудией Киркби.

Поначалу мы с отцом осторожно обменивались историями – про Клэя-сына и Клэя-брата. И я рассказал ему то, что просил Клэй, – о том последнем разе, когда он видел Пенелопу девочкой, которой она когда-то была. Наш отец пришел в полное изумление.

Был момент, я едва не сказал ему; почти сказал, но сдержался: «Теперь я понимаю, почему ты ушел».

Но, как и многое другое, мы можем понимать такое, не проговаривая вслух.

Когда сносили трибуны стадиона Бернборо и снимали старую беговую дорожку из красной резины, мы почему-то перепутали даты и не увидели этого бесславного события.

– Все эти прекрасные воспоминания, – сказал Генри, когда мы пошли посмотреть на обломки. – Великолепный тотализатор!

Клички и мальчишки у беговой дорожки – запах вечных полумужичков.

Я вспомнил, как мы тренировались с Клэем, а потом с Рори и как Клэя ловили и ломали.

Но главное, конечно, – там Клэй с Кэри.

Их я вижу яснее всех.

Сложившиеся пополам, на финишной черте.

Еще одно из его святых мест, которое стало пустым, кода он его покинул.

Что касается святых мест, то Окружность, кстати, до сих пор существует.

Новаки давно уехали с Арчер-стрит, вернулись к прежней деревенской жизни. Но пока мэрия и строители не добрались до Окружности, здесь ничего не строят, и значит, это место поныне принадлежит Клэю и Кэри, во всяком случае, в моих глазах.

Честно говоря, я полюбил это поле, и, как правило, когда особенно скучаю по Клэю, выхожу туда обычно поздним вечером, и Клаудия меня там находят. Она берет меня за руку, и мы гуляем.

У нас две дочери, и они прекрасны – они не знают сожалений; они – звук и цвет моего «здесь». Вы не поверите, но мы им читаем «Илиаду» и «Одиссею», и обе они учатся играть на пианино. Я сам вожу их на уроки и занимаюсь с ними дома. Мы сидим вместе над клавишами с надписью ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ, и это я – тот, кто педантично надзирает. Я сижу с веткой эвкалипта и замираю, когда они бросают игру и просят меня:

– Пап, расскажи нам про Девочку-сбивашку?

И, конечно:

– Можешь рассказать про Клэя?

И что мне остается?

Что я могу сделать, кроме как опустить крышку пианино и приступить к рассказу?

И все истории начинаются одинаково.

– Однажды, в приливе прошлого Данбаров…

Первую зовут Мелисса Пенелопа.

Вторую – Кристин Кэри.

И вот теперь все подходит к этому.

Есть еще одна история, которую я теперь могу рассказать, чтобы уже оставить вас с миром. Честно говоря, это моя любимая история – о теплоплечей Клаудии Киркби.

Но это история и о моем отце.

И моем брате.

И об остальных моих братьях, и обо мне.

Знаете, однажды – однажды, в приливе прошлого Данбаров – я попросил Клаудию Киркби выйти за меня; я подарил ей не кольцо, а серьги. Это были маленькие серебряные полумесяцы, но ей они пришлись по душе, она сказала, что они необыкновенные. Еще я написал ей длинное письмо про все, что я о ней помню, о том, как мы познакомились, о ее книгах и как она была добра к нам, Данбарам. Я написал о ее икрах и о солнечном пятне посредине щеки. Я все это прочел вслух, стоя на ее пороге, и она плакала и сказала «Да» – но в следующую секунду она уже поняла.

Она знала, что у нас будут трудности.

Прочла на моем лице.

Когда я объявил, что нам придется подождать Клэя, она сжала мою руку и согласилась, что так и надо, – и незаметно пробежали годы. Годы лезли в гору, у нас родились дочери. Мы смотрели, как все складывается и меняется, и хотя мы боялись, что он вообще сюда больше не вернется, казалось, что, если мы будем ждать, это притянет его к нам. Когда ждешь, то возникает чувство, будто ты стараешься.

Однако прошло пять лет, и мы задумались.

Мы поговорили вечером в спальне, которая когда-то была спальней Пенни и Майкла.

И когда она спросила меня:

– Может быть, к твоему тридцатнику? – наконец приняли решение.

Я согласился, и снова потекли годы, и она дала мне еще один сверху, но тридцать один уже казался последним пределом. Открытки давно не приходили, и Клэй Данбар мог быть теперь где угодно – и тогда мне наконец пришло в голову вот что.

Я сел в машину и поехал.

К ночи я был в Силвере.

И сидел с отцом на кухне.

Как раньше они с Клэем. Мы пили с ним кофе, и я смотрел на плиту, на ее регуляторы, и я сидел и чуть не плача его умолял. Я смотрел на него через стол:

– Ты должен поехать и найти его.

И Майкл, не затягивая, собрался и поехал.

Он прилетел в один город и принялся ждать.

Каждое утро он выходил на рассвете.

Приходил к открытию, а уходил в темноте, когда закрывались.

В те дни там шел снег, стояли холода, а он мог сказать лишь несколько фраз по-итальянски. Он с обожанием снизу вверх смотрел на «Давида»; и «Рабы» оправдали все его мечтания. Они, изнемогая, боролись, рвались на волю, пытаясь вырваться из камня. Служители в Академии стали его узнавать и подумывали, не псих ли. Туристов зимой было не так уж много, так что его засекли уже через неделю. Иногда ему предлагали поесть. Однажды вечером его, наконец, спросили.

– А… – ответил он. – Я здесь жду… Если повезет, он заглянет.

* * *

Так и вышло.

День за днем, тридцать девять общим счетом, Майкл Данбар проводил во флорентийской галерее. Он сам не верил, что так долго находится рядом с ними, – ведь и «Давид», и «Рабы» были неистово прекрасны. Случалось ему и задремать, сев и привалившись к камню. Чаще всего его будила охрана.

Но потом, на тридцать девятый день, на его плечо легла рука, и возле него опустился на корточки человек. Сбоку от него падала тень Раба, но сквозь одежду Майкл чувствовал тепло его ладони. Румянец пропал, лицо огрубело, но не узнать в нем мальчика было невозможно. Ему было двадцать семь, но отчего-то было похоже на тот миг, столько лет назад – Клэй и Пенелопа, ослепительный двор, – потому что он увидел его прежним. Ты тот, кому нравились истории, подумал он, – и вдруг оказался на нашей кухне, где Клэй окликал его, и негромкий голос шел из сумрака на свет.

Он опустился на колено и сказал:

– Привет, пап.

Даже в день свадьбы мы не знали точно.

Майкл Данбар сделал все, что мог, но мы надеялись скорее просто от отчаяния, не имея настоящей надежды.

Рори будет шафером.

Мы все купили костюмы и красивые туфли.

Отец тоже был с нами.

Мост оказался надежной постройкой.

Церемонию назначили на вечер, и Клаудия забрала девочек. После обеда мы собрались: от старшего к младшему: я, Рори, Генри, Томми. Чуть позже приехал Майкл. Мы все оказались на Арчер-стрит, в парадных костюмах, но ослабили узлы галстуков. Мы ждали, как заведено, на кухне.

Иногда, конечно, нам мерещились какие-то звуки.

Выходили проверить, возвращались ни с чем.

Каждый раз говорили:

– Не-а.

Но потом Рори, последняя надежда, произнес:

– Ну-ка.

И добавил:

– Ну-ка, что там за хрен?

* * *

Он собирался идти в основном пешком, но поехал на электричке и на автобусе. Сошел на Посейдон-роуд, на остановку раньше, и солнце было теплое и приветливое.

Он шел, и останавливался, и наваливался на воздух – и раньше, чем мог бы надеяться или даже представить себе, он уже был в устье Арчер-стрит – и не было ни облегчения, ни страха.

Просто сознание, что он здесь, что он все-таки добрался.

Как всегда, не обошлось без голубей.

Когда он приблизился к дому, они сидели высоко на проводах. Что было делать, как не идти дальше?

Он двинулся и вскоре остановился.

Он стоял на нашей лужайке, а позади, наискосок, был дом Кэри, где она стояла с вилкой от тостера под ногами. Он чуть не рассмеялся, вспомнив наши драки – жестокость мальчишек и братьев. Он увидел Генри и себя самого на крыше – детей, которых когда-то знал, с которыми говорил.

Не успев понять, он произнес: «Мэтью».

Просто мое имя – и больше ничего.

Так спокойно и негромко – но Рори услышал, – и мы все вскочили на ноги.

Я не уверен, что смогу объяснить, или даже надеяться на это, или… Господи И-исусе!

Боже правый, да как же это изложить?

В общем, остается только живее молотить по клавишам и передать вам все, как оно было.

В общем, мы все метнулись в коридор, на ходу сорвали с петель москитную сетку – и там, с крыльца, увидели его. Он был на лужайке, одетый для свадьбы, со слезами на глазах, но улыбался. Да, он улыбался, наш улыбака Клэй.

Забавно, никто не двинулся дальше.

Все будто окаменели.

Но тут же, спустя миг, рванули.

Я сделал первый шаг, а потом уже все было просто. Я сказал «Клэй», и еще «Клэй», а потом «Клэй, пацан», и братья вихрем пронеслись мимо меня; слетев с крыльца, они повалили его на лужайку. Куча-мала из тел и хохота.

Мне хотелось бы знать, как это выглядело глазами нашего отца – свалка у ступенек. Хотел бы я знать, что он видел, когда Генри и Томми, а потом Рори в конце концов слезли с брата. Хотел бы знать, каково ему было видеть, как они помогли ему подняться и отряхнуться, и тут я прошел последние несколько метров, чтобы встретить его.

– Клэй, – сказал я. – Привет, Клэй.

Но мне больше нечего было ему сказать – потому что этот мальчик и в то же время мужчина из этого дома позволил себе наконец упасть – и я подхватил его, как любовь, на руки.

– Приехал, – сказал я. – Приехал ты.

И обнял его, как мог, крепко, а потом все мы, мужчины, улыбались и плакали, плакали и улыбались, и всегда было известно одно – во всяком случае, это было известно ему.

Пацан Данбар может много всего сделать, но он всегда должен помнить, что у него есть дом.

От автора

На английский язык слово «глина» переводится как clay, а у него есть и второе значение. Во-первых, это сокращение от имени Клэйтон. Во-вторых, это добываемый из земли материал, применяемый в строительстве, гончарном деле и скульптуре.

Для этой книги важны оба значения: одно – имя главного героя, второе – природа глины, материала. Книгу можно читать и не понимая этой двусмысленности, но понимание может добавить смыслов в образ Клэя, его историю и образ моста.

С наилучшими пожеланиями и глубоким уважением – мз.

Примечания

1

Переводчик глубоко признателен всем, кто помогал разобраться в конноспортивном дискурсе, природных и бытовых реалиях Австралии и парадоксальном языке и образном строе Маркуса Зусака.

Особо благодарю Юлию Гайдукову, Ирину Козыревич, Дмитрия Манина, Марию Крижановскую и Андрея Шевелёва. Без их помощи ляпов в этом переводе было бы гораздо больше, а те, что все же проскочили в текст, – целиком на моей совести.

2

Извините (польск). – Здесь и далее прим. переводчика.

3

Хватит уже… девочка ошибок (польск.).

4

Папа? (польск.)

5

До свидания (польск.).

6

Пока (польск.).

7

Да, да. Пока (польск.).

8

Нет (польск.).

9

Ты едешь? (нем.)

10

Садишься или нет? (нем.)

11

Порядок! (нем.)

12

«Солидарность»? Нет (польск.).

13

Да (польск.).

14

«Сто лет, сто лет, станем жить, станем жить» – песня, традиционно исполняемая в Польше на день рождения.

15

Красиво (польск.).

16

Вставай (польск.).

17

Без задержки (польск.).

18

От feather – перо (англ.).

19

Pierogi – вареники; barszcz – борщ (польск.).

20

Уже хватит (польск.).

Content

Маркус Зусак
Глиняный мост

Перед началом. Древняя пишмашинка

Часть первая. Города

Портрет убийцы в образе мужчины средних лет

Разминка путь Клэя

Дикари

Бернборо

Попался грекам

Человек-гиря

Сигнальный дым

Идиоты

Платок факира

Улыбака

Музыка убийцы

Как ураган

Часть вторая. Города+воды

Девочка-сбивашка

Окружность

Она проплакала до самой Вены

Демонстрация силы

Деньрожденница

С убийцей в кармане

Бумажные дома

Блага свободы

Кэри и Клэй и Матадор в пятой

Смерть на склоне дня

Мост Клэя

Грузчики

Последний салют

Часть третья. Города + воды+преступники

Коридор

Убийца не всегда был убийцей

Мальчишечья рука

Мужчины и женщины

Дом Убийцы

По всему побережью ночной южный ветер

Долгий сон

Затопек

Амахну

Галерея Эбби

Пон-дю-Гар

Пять лет и пианино, и дальнейшие легкие дни

Часть четвертая. Города + воды + преступники+ арки

Стопка Клэя

Их жизни пока у них не было нас

Парень с кровоточащими руками

Как лыжники на склоне

Консерватор

Живопись на пианино

Пацан, который выбрался из духовки

Невеста-сломанный-нос

Война роз

Дом восемнадцать по Арчер-стрит

Братское избиение

Пишмашинка, змея и Мун

Часть пятая. Города + воды + преступники + арки+истории

Эффектный выход

Расти Данбаром

Питер Пэн

Фортепианные войны

Теплоплечая Клаудия Киркби

Хартнелл

Триумвират

Единственная сигарета

Центральный вокзал

Женщина, ставшая пацаном Данбаром

Возвращение к реке

Когда мальчики еще были мальчиками

Часть шестая. Города + воды + преступники + арки + истории+уцелевшие

Девочка, выбравшаяся из радио

Ладони палача

Арканзас

Искатели

Лошадь из Риверайны

Выживание пацанов Данбаров

Фотография

Любовь во время хаоса

Рабы

Рука над дюнами

Кэри Новак в восьмой скачке

Штат и годовщина

Часть седьмая. Города + воды + преступники + арки + истории + уцелевшие + мосты

Девчонка с Гэллери-роуд

Фигуры в реке

Ахиллес в четыре утра

Два ларца с сокровищами

Споры

Код велосипеда

Художник разлук

Две двери

Шесть Хенли

Разлом

Девочка из телеигры

Последнее письмо

Матадор против дамы червей

Горящая кровать

Часть восьмая. Города + воды + преступники + арки + истории + уцелевшие + мосты + огонь

Шутник в коридоре

Серебряный мул

Прежде чем первый свет проник в дом

Договор с дьяволом

Семь пинт Пенни Данбар

Пеший тур по Фезертону

Барышники и аферисты

Футбол на дне реки

Кубок мира по умиранию

Портрет отца в пожилом возрасте

Ослепительный двор

Час высочайшей воды

После конца и снова о древней пишмашинке

От автора

Примечания