Микаел Абаджянц

ВЕРОЯТНОСТЬ ПОЛЁТА

Если бы я остался жив, то, вне сомнения, согласился бы с вами, что мысль эта была абсолютно бредовая. Но мог ли я думать тогда, что так плохо все для меня кончится. Даже Лидочка кричала мне: «Куда полез, старый армянский дурак!» Но я давно уже решил, что залезу, и никакая Лидочка переубедить меня была не в силах. Сначала нужно было забраться на железный гараж и не свалиться, потом перебраться на толстую суковатую ветку, затем переставить ногу вон на ту, другую, что потоньше и повыше. Дальше нужно было не запутаться в проводах. Дальше…

А липа стояла посреди двора — высокая, безучастная ко всем моим жизненным выводам, суматохе чувств и желаний души; шелестела от всякого дуновения желтеющими листьями и тихо покачивала почти у самой своей вершины большим вороньим гнездом. Вороны еще ранней весной вывели потомство. Большие и серые, чернокрылые, они иногда прилетали на старую липу, ловко маневрируя в полете между частых ветвей. Садились на старые, потемневшие от дождей суки и пристально рассматривали свое гнездо, по-хозяйски так смотрели. Заглядывали в окна нашей высотки, коротко встречались со мной взглядом и улетали. И от карканья их почему-то в душе моей распространялся удивительный покой, природа которого мне была не вполне понятна. Видимо, моя душа была чужда этому миру так же, как и карканье это было далеко от какой-то гармонии с мутным московским осенним утром.

А я в какой-то день своей жизни совершенно уверился в том, что тайна полета запрятана в глубинах вороньего гнезда. Огромное, все из перекрученных толстых веток и сучьев, зажатое в развилке двух могучих ветвей, оно притягивало взор и удивляло самим фактом своего существования. Мне казалось странным, что эти осторожные создания могли жить в непосредственной близости от человеческого жилья и практически не скрывать тайну полета. Вся их жизнь была на виду. Чтобы летать, нужно было начать жизнь в гнезде. Вороны, так же как и люди, сначала были беспомощны и неспособны к полету. В гнезде они сидели, раскрыв черные блестящие клювы, в полной уверенности, что их накормят, не бросят и что умение летать к ним все-таки придет со временем. Главное — быть непоколебимым в самой вере в возможность полета, и со временем он станет возможным. Кстати, не у всех это получалось. Однажды я наблюдал, как одна ворона вылетела из гнезда раньше времени и пролететь ей удалось не больше трех десятков метров. Лидочкин одноглазый рыжий кот оказался тут как тут и сожрал ее в два счета, только сизое перо осталось лежать на асфальте. Так обнаружилось, что не только я следил за вороньим гнездом. Правда, выяснилось еще, что интерес у каждого из нас был свой.

За всю мою жизнь ничего не припомню более радостного, чем ощущение свободного полета. Так часто охватывающее в детстве, оно полностью перестало меня посещать в старости. Реальность, словно оковы, все крепче и крепче сжимала мое тело, прижимая к земле, нагружая заботами и болезнями, тягостным ожиданием скорого конца. А ведь в юности от жизни был такой чистый и ясный посыл летать, но я упустил время, когда можно было этому научиться. Раньше желание летать казалось странным, идущим из глубины снов. Но если ощущение полета в моей душе жило, то не значит ли это, что в самой сути моей уже была заложена и способность к полету? Ее нужно было развить вопреки всем предрассудкам и здравому смыслу. Нужно было пытаться и пробовать, а не двигаться в том жизненном русле, в котором меня удерживали общие законы человеческого общества. Нужно было отдаться зову сердца и внять смутному влечению. Говорят, что эмбрион во чреве матери повторяет эволюцию всех прежних видов, ранее существовавших до него. Когда-то наши предки летали. Иначе откуда в человеке эта неодолимая тяга к высоте? Откуда это страстное желание воспарить над порочными страстями, подняться над этим бренным и грешным миром? Мне было жаль тех многих лет жизни, которые я потратил на изучение ненужных наук. Жаль было тела, разбитого временем и ревматизмом. Мои конечности к этому времени утратили гибкость, присущую только юности, глаза стали близорукими, а мысль — туманной и лишенной былого остроумия. Но еще не все было потеряно. Еще оставалось какое-то время. Можно было позаимствовать умение полета у этих удивительных существ. Именно у ворон…

Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что никакие вороны меня там, в гнезде, кормить не будут, поэтому решил взять с собой еды на первое время и кое-какие необходимые вещи. Раскопал старый походный Лидочкин брезентовый рюкзачок, полинялый до белизны, с потертыми кожаными ремнями. В него я сложил два батона хлеба по 8 рублей из «Монетки», три банки лосося, три упаковки кефира «Домик в деревне», свернутую в бараний рог палку краковской колбасы и бутылку армянского коньяка пятилетней выдержки. Этого на какое-то время должно было хватить. Помимо съестного, я положил в рюкзак желтый фонарь с прорезиненным корпусом и ржавый складной нож. Подумал, не забыл ли чего. Лидочка должна была скоро вернуться, поэтому я спешил: натянул серую шведскую куртку с капюшоном, налил в блюдце молока одноглазому Лидочкиному коту, запер дверь и ушел.

Во дворе разгоралась желто-красная осень. Сквозь жидкий туман иногда пробивалось солнышко, и тогда становилось тепло. Но ночами бывало прохладно, чаще моросил холодный дождик, и налетал порывистый ветер. Весь двор был усеян мокрыми листьями. Они лепились к разноцветным машинам, к черному блестящему асфальту, к прутьям крашенной черной краской ограды. Во всем дворе не было никого, и я подивился, насколько удачно все складывалось. Никто не остановил, не окрикнул…

А липа роняла прозрачные тени на желтый кирпич высотки и задумчиво шелестела. Стояла она, как столп мироздания, мощная, вселяющая уверенность в моем замысле, с огромным, мокрым от дождей черным гнездом между осыпающихся листьев. И еще казалось, что само солнце сошло со своего насиженного места и вращалось теперь только вокруг моей липы.

Я закинул на крышу гаража рюкзак, тот глухо, но громко стукнулся о стальной лист. Затем, наступив на навесной замок, я ухватился за край крыши и с усилием перенес на нее другую ногу. Эти манипуляции мне дались с большим трудом, чем я предполагал. Я уже стоял довольно высоко на крыше гаража, изрядно обессиленный, в ужасе от своей затеи. Малодушие овладело мной от мысли, что меня застукает Лидочка или кто-то из соседей. Я вдруг осознал всю нелепость своего положения, ведь я мог застрять в невероятном месте, потому как сил добраться до гнезда могло просто не хватить. И все-таки, немного отдышавшись, надел на спину рюкзак и подступился к липе. Плохо помню как, но, обсыпаясь желтыми листьями, я забирался все выше. Ветви от моих движений вздрагивали каждый раз все сильнее. Некоторые сухие сучья предательски обламывались под моими неуклюжими конечностями. Я цеплялся, как умел, ободрал о кору руки, но самым неприятным было мгновение, когда рюкзак запутался в проводах и у меня не осталось сил ни спуститься, ни забраться выше.

Гнездо оказалось гораздо больше, чем я предполагал. В нем свободно мог поместиться даже немалых размеров человек. Мокрым и ощетинившимся ветками оно казалось только снаружи. Внутри же оно было сухим и даже выстланным чем-то мягким. Это была победа! И только я, с рюкзаком на спине, стал переваливаться через край гнезда, как услышал Лидочкин душераздирающий вопль, сотрясший стены высотки. Честно говоря, я его ждал, как беглый заключенный ждет выстрела в спину. Но, к счастью, крик этот уже не мог меня вернуть, ибо был уже не властен надо мной. Но он все звучал и звучал, в нем угадывались разные интонации, знакомые мне за время жизни с Лидочкой. Окна высотки вибрировали, временами со звоном резонируя. Но в вопле этом не было призыва, а только тоскливая констатация факта, признание поражения. Я был вне досягаемости. Я торжествовал! Но решил не подогревать страсти, а на время с головой укрыться в гнезде и пока не высовываться.

Скоро я обнаружил, что среди серовато-пестрой колкой и хрустящей скорлупы я сидел не один. Кто-то шевелился рядом, большой и неуклюжий, переступал с лапы на лапу и неловко старался приспособиться к моему внезапному вторжению. Большой комок черно-серых перьев не то ежился от моего присутствия, не то тяготился своими собственными бедами и противоречиями. Это был старый ворон. Он пытался рассмотреть меня то одним глазом, то другим, смешно поворачивая при этом разинутый, покрытый трещинами клюв. Из глаз его сочилась какая-то белесая жидкость, по перьям ползали в невероятном количестве красноватые крошечные блохи, которые то исчезали, то вновь обнаруживались на перьях, вызывая приступы дурноты. Крупные язвы просматривались сквозь редкое оперение по всему птичьему телу. Когти на черных пальцах, покрытых более мелкими кровавыми язвами, тоже потрескались. От него шел тяжелый дух разлагающегося заживо тела. Существо это было больным. Но оно, пожалуй, умело летать и могло быть мне полезным. Этот ворон хоть что-то мог поведать о полете. Но даже приняв все это во внимание, я все-таки с отвращением произнес: «Кыш-ш!» Сначала негромко, потом громче, укрепившись в своем решении и даже подтолкнув его ногой. Ворон каркнул громко и надтреснуто, с усилием вспрыгнул на неровный край гнезда и улетел, оставив мне свое пристанище.

Через некоторое время, когда немного выветрился тяжелый вороний дух, я стал осматриваться. Успело распогодиться, выглянуло солнце. Его лучи путались в желтой липовой листве прямо над моей головой. Стойкое ощущение счастья поселилось в душе и не хотело исчезать. Отсюда видно и слышно было далеко, и я наслаждался свободой. Воронье гнездо было зажато между двух толстых веток — здесь ствол раздваивался. Одна ветвь убегала в небо, мотаясь в белых облачках, а другая затейливо изгибалась на уровне пятого этажа и тянулась прямо к Лидочкиному окну с беленькой занавесочкой и вечно широко распахнутой форточкой. Через эту форточку шастал на улицу рыжий одноглазый кот. Несмотря на высоту, он довольно ловко, сопровождая свой выход громким скрежетом когтей о стекло, выбирался на крышу, а оттуда неведомыми никому, даже Лидочке, путями пробирался во двор. Впервые я подумал о том, что он мог бы, пожалуй, оттуда по ветке подобраться и к вороньему гнезду, и отметил про себя, что у меня стали появляться какие-то птичьи опасения на предмет котов. Видимо, я уже понемногу стал проникаться вороньей психологией. Психологией полета. Но самым восхитительным в моем положении было то, что спуститься отсюда было невозможно. Ни залезть, ни спуститься! И никому из людей до меня больше не добраться! Из гнезда можно было только улететь!

А внизу было солнечно! Искрилась золотой подковой Москва-река, по ней крошечными жучками шли в обе стороны прогулочные катера и теплоходы, порой исчезавшие под многочисленными мостами. По берегам в легкой осенней дымке зубчатым строем тянулись сталинские высотки. Сверкали золотым светом купола храмов, пестрели обширными мшистыми площадями парковые массивы. Прямой стрелой уходила к Красной площади Тверская, забитая малюсенькими автомобилями. Весь этот поток жил и дышал в своем ритме, замирая на перекрестках. Люди, словно микроскопические разноцветные блошки, бежали по бесчисленным улицам к черным воронкам станций метро, которые то методично всасывали человеческие потоки, то ритмично изрыгали их. Железнодорожные узлы, транспортные развязки, садящиеся и поднимающиеся в воздух крошечные самолеты — все жило своей восхитительной жизнью. Все это не могло не вызывать восторга и отклика в моей душе. Хотелось кричать, приветствовать этот мир, махать ему из своего гнезда рюкзаком, ведь жить оставалось немного. Все это поощряло мое устремление скорее обрести способность летать, стать хозяином остатка своей жизни.

К вечеру небо затянулось плотным слоем серых облаков, и оттого сумерки держались восхитительно долго. Стал накрапывать дождик, чаще срывались с веток желтые листики, но в гнезде было сухо и тепло. Я не мог понять, повинуясь какому такому закону, блестящие капельки не попадали в само гнездо и облетали меня стороной. От этого мне казалось, что я стремительно лечу в темное, с серыми просветами небо. Я был счастлив, не забывая, впрочем, о настоящей цели моего здесь пребывания. Но вот наконец зажглось окно в Лидочкиной квартире, тускло осветив желтым светом края моего гнезда. Это была кухня. Лидочка по обыкновению в этот час что-то готовила. Она казалась мне немного печальной. Иногда приподнимала крышку кастрюли, и оттуда вырывались густые клубы пара. Голод сильным спазмом сжал желудок. Интересно, а что едят вороны? Говорят, как и люди, все едят — даже мясо. Да, тарелка борща со сметаной и большим куском мяса не помешала бы. Я проглотил обильную слюну и потянулся к рюкзаку. Откупорил не без помощи складного ножа армянский коньяк и сделал большой глоток из матовой бутылки. Чудесное тепло разлилось изнутри по телу. Тем же ножом я вскрыл банку с лососем и подцепил кусок красной рыбы. Не успел я засунуть его в рот, как услышал знакомый скрежет когтей о стекло. Гнездо подо мной качнулось, и по ветке в мою сторону на четырех лапах грациозно двинулось какое-то существо. Вслед за ним свет в окне заслонила Лидочкина фигура, которая всматривалась во тьму, но, похоже, разглядеть что-либо ей не удавалось. Честно говоря, я никогда особенно не понимал, кот у Лидочки или кошка. Раньше мне думалось, что кошка. Но теперь я ясно видел по повадкам, что это был кот: движения его были полны достоинства и силы. Он уверенно шагал по ветке, не страшась высоты. Единственный глаз его горел недобрым зеленым огоньком, и чтобы все вокруг держать в поле зрения, ему приходилось сильнее крутить головой, чем это обычно делают коты. Лидочка крикнула ему вслед что-то вроде «ну приди только!» и хлопнула форточкой, зло зазвеневшей стеклом. Кот оглянулся и вдруг хрипловатым человеческим голосом сказал:

— Теперь раньше утра домой не попасть!

Говорил он вполне членораздельно, нагловато ухмыляясь, в полной уверенности, что я должен разобрать его речь.

— Ну, чего уставился, наливай давай! — сказал он и ловко большим острым когтем подцепил из консервной банки кусок лосося.

— Куда наливать?

— Да вот сюда и наливай!

Кот пошарил в недрах вороньего гнезда лапой и вытащил большой хрустальный кубок, искрившийся прозрачным желтым светом! Мне вспомнилось, что такой же кубок стоял когда-то у Лидочки в шкафу, но таинственным образом пропал. Лидочка довольно долго дулась на меня, думала, что я его, наверное, разбил. Я налил янтарной жидкости в кубок, с сожалением заметив, как на треть уменьшилось содержимое бутылки.

— Тебе не вороной надо стать, а котом! — сказал он с важным видом.

Я промолчал. И тогда Лидочкин одноглазый рыжий кот стал рассказывать о прелестях кошачьей жизни, приводя вполне убедительные аргументы в пользу того, что кошачья жизнь может сложиться не в пример лучше вороньей. Оказалось, что, будучи котом, я смогу уходить и приходить к Лидочке, когда мне заблагорассудится. Надоела Лидочка — шмыг в окно, она еще и просить будет, чтобы вернулся. Свобода передвижения тоже могла бы быть неограниченной. Кот пустился в пространные рассказы о крышах и чердаках, о приключениях, которые там могут поджидать. О том, что сам себе хозяин. О том, что заборы и ограды — не препятствие, а всякая щель в стене может служить убежищем. А еще рассказывал о вкусных голубиных и воробьиных яйцах. Говорил он вдохновенно, но единственный глаз его почему-то сверкал завистливо. А иногда, в минуты крайнего возбуждения, он завывал слишком громко и почему-то оглядывался злобно куда-то во тьму.

— Кормежка тоже халявная. Ну как, не хочешь стать котом? Я тебя сам учить буду!

Пока кот говорил, я его не перебивал, понемногу наливал в периодически пустеющий кубок армянский коньяк. Мы с ним открыли уже третью банку лосося и добивали батон белого нарезного. Время от времени, чтобы найти что-то в рюкзаке, я включал желтый прорезиненный фонарь.

Видимо, электрический свет в вороньем гнезде на дереве и безудержный вой моего друга — мы с ним успели выпить на брудершафт — сильно кое-кого обеспокоили. Видно было, как по кухне встревоженно ходит Лидочка и куда-то старается дозвониться. Но нам с котом было хорошо, меня ничто не тревожило. В общем, забавный был кот, и предложение его было не самым плохим. Но я не ощущал себя котом. Наверное, в цепочке метаморфоз моего эмбрионального развития не присутствовало кошачьей стадии. Коты не могут летать. Я ему так и сказал. И тогда он обиделся. Заглянул зачем-то единственным глазом в горлышко пустой бутылки из-под армянского коньяка и с силой швырнул ее вниз. Заорала сигнализация. Я высунулся из гнезда и с ужасом обнаружил, что ветровое стекло Лидочкиной машины покрыто трещинами. Но коту все было нипочем. Он стал горланить народную песню «Черный ворон», иногда в такт подрыгивая ногой. Он сыто икал, а в когтистой лапе намертво был зажат огрызок краковской колбасы с куском веревки на конце — даже не заметил, когда он успел ее достать из рюкзака. Я решил было взять его за шкирку и вышвырнуть из гнезда, но потом передумал, ведь это все-таки был Лидочкин кот. Решил оставить пока. Через некоторое время сигнализация отключилась, кот неожиданно громко и раскатисто заурчал, и под шум дождя мы с ним в обнимку быстро уснули.

Проснулся я от того, что где-то внизу, под изрядно облетевшей за ночь липой, раздавался нервный Лидочкин голос. Ей вторил довольно озабоченно незнакомый мужской мягкий басок. Мне сразу вспомнились все наши с котом ночные безобразия. В самой тональности их разговора я угадывал что-то крайне неприятное для себя. Лидочкин рыжий кот продолжал спать. Может, притворялся, на усах его прозрачными каплями висела утренняя роса. Я осторожно выглянул из гнезда.

— Вот, вот он, господин сержант! Видите?!

Внизу на мокром асфальте стояла Лидочка в черном элегантном пальто и, задрав голову вверх, протягивала в сторону гнезда руку в коричневой кожаной перчатке. Рядом с ней в серой полицейской форме стоял участковый с автоматом и тоже смотрел наверх.

— Всю ночь не давал спать, горланил песни, светил в окно фонарем.

Внизу, помимо Лидочки и полицейского, собралась небольшая толпа из жильцов, незлобливой лифтерши из третьего подъезда и дворника-узбека. Оказалось, потерпевших гораздо больше, чем можно было предположить. Я попытался растормошить кота, но он потянулся, как это делают по утрам все обычные коты, и не проронил ни слова. Способность говорить бесследно исчезла. Он смотрел на меня равнодушно единственным глазом и не издавал ни звука. Похоже, отдуваться за все нужно было мне одному.

— Вот, они мусор бросали, гадили прямо с дерева… — говорил дворник-узбек, явно имея в виду меня одного и показывая темные пятна на асфальте.

Полицейский поморщился, что-то записал в блокнот.

— Кота за хвост тянули… — продолжал перечислять дворник мои преступления.

Оставался только один путь к спасению — быстрее проникнуться сознанием вороньего полета и улететь навсегда. Толпа все увеличивалась, обсуждалось, каким путем я мог попасть в птичье гнездо и как меня теперь снимать с дерева. Предлагали меня по снятии арестовать и отправить куда надо. Дворник-узбек видел в моих поступках только хулиганство, незлобливая лифтерша из третьего подъезда — сумасшествие, большинство жильцов — и то и другое одновременно. Однако интересно, что ни Лидочка, ни даже полицейский не попытались со мной вступить в прямой контакт. Все точно забыли, что я все же был человеком, что обнадеживало. Это обстоятельство я приписывал своему постепенному перевоплощению в птицу. Значит, я уже даже в их представлении не совсем человек, а уже перешагнул некую черту, был за гранью. Я чувствовал, что воронья способность к полету скоро во мне проснется и я смогу от всех улететь, куда захочу, насовсем.

— Как же… он у меня в квартире прописан! — вдруг сказала в полной тишине Лидочка, размазывая по щеке черную от туши слезу.

Полицейский опять что-то записал, о чем-то тихо снова спросил Лидочку. Тут она вдруг забыла свои слезы, положила руку на бедро, приосанилась и произнесла с каким-то неуместным воодушевлением:

— Так он же сказал, что любит меня! Он же в любви мне признался!

И все жильцы, и даже незлобливая лифтерша согласно загалдели, закивали. Поднялся возмущенный ропот. Все опять задрали вверх головы, выискивая меня наверху.

— Эх, гражданочка! Какая же это любовь! Смотрите, куда он от вас залез! Да еще машину вашу разбил!

Дальше полицейский, не давая Лидочке ответить, поинтересовался, не пропало ли из дома что-нибудь. Та ответила, что все на месте, только нет бутылки коньяка и рыжего кота, которого я, по ее словам, в гнезде удерживаю насильно. Я стал понимать, что, если не успею улететь, пойду по статьям — всех не перечесть. Обстоятельства складывались не в мою пользу. А Лидочкин кот сидел как ни в чем не бывало в гнезде и, не обращая на меня внимания, умывался.

— Давай, иди отсюда! — прошипел я ему и подпихнул ногой.

Он вспрыгнул на край гнезда, на котором давеча сидел ворон, обернулся, прощально сверкнув зеленым глазом, и пошел-пошел, довольно ловко цепляясь когтями за ветку, несмотря на вчерашний перебор с алкоголем, потом легко запрыгнул в форточку Лидочкиного окна и исчез за темнотой стекла. Маневр кота не остался незамеченным. Лифтерша из третьего подъезда погрозила мне снизу пальцем, сказав, что все равно это мне даром не пройдет. Полицейский проводил кота взглядом и стал инструктировать Лидочку, что ей делать, если я вдруг спущусь с дерева.

— На свою жилплощадь его больше не пускайте! Не верьте, если будет говорить, что любит. Звоните мне. Под этими его действиями могут скрываться преступные намерения. Занял же он чужое гнездо. Согнал с дерева законных владельцев и с вами так же может поступить.

Перед тем как уйти, он написал Лидочке свой телефон и сказал, что снимать меня с дерева приедет МЧС. Жильцы еще какое-то время погалдели, посудачили, но потом им надоело и они разошлись.

Небо стало белесым, и с него стали срываться отдельные холодные снежинки. А в гнезде, несмотря на недавние перипетии, по-прежнему было тепло и уютно. Я уже больше суток находился в своем прибежище, однако обследовать его решился только сейчас. Как я уже говорил, изнутри гнездо было гораздо обширнее и удобнее, чем это виделось снаружи. Внутри, поверх толстых перекрученных веток, был наложен глубокий слой не то пуха, не то ваты, не то тряпок. И этот пушистый слой имел поразительную особенность. Стоило запустить в него руку, как в пальцах оказывались самые странные вещи. Хотя все они и принадлежали к разным эпохам и культурам, имели разную степень сохранности, сделаны были из совершенно разных материалов и имели различные размеры, но их объединял один характерный признак: предметы эти были утеряны когда-либо при невыясненных обстоятельствах. Запуская руку в мягкую бездну, я никогда не знал, что достану. Причем, чтобы достать очередной предмет, нужно было предыдущий положить на место. Так, сначала под толстым слоем пуха я обнаружил огромную желтую глыбу известняка. По некоторым признакам я понял, что это был недостающий нос египетского сфинкса. Больше меня поразило даже не то, что древний нос оказался в гнезде, но насколько далеко в глубь гнезда уходило его основание. Отсюда прощупывалась только большая ноздря. Амфоры, отбитые белые пальцы мраморных скульптур, золотые николаевские червонцы, святой Грааль крестоносцев, пластмассовые школьные шариковые ручки, черненые серебряные столовые приборы, полузабытые игрушки, рассыпающиеся папирусы, железный заржавленный крест с купола Ванского монастыря, утраченные страницы из библии, Лидочкин хрустальный кубок, изрядно попорченный молью карабахский ковер — такой в моем детстве лежал на пороге родительского дома, пока куда-то не исчез. Без сомнения, все эти вещи были перенесены в гнездо воронами. По возрасту некоторых из этих предметов можно было судить о возрасте самого гнезда. Получалось, что оно заложено во времена Великого потопа. Может, даже сам библейский ворон когда-то вплетал в его стены толстые прутья. Но здесь моя теория терпела крах, потому как возраст липы, на которой вороны свили гнездо, был не более двухсот лет.

Ах, противоречия!.. Чем больше часов я проводил в вороньем гнезде, тем больше уверялся в могуществе вороньего племени. Я искренне верил, что способность летать, записанная в человеческом генетическом коде, непременно проснется здесь. Однако никаких изменений ни в своем душевном, ни физическом состоянии, которые бы определили возможность моего полета, не замечал. Видимо, я провел в гнезде слишком мало времени. А гнездо и мегаполис вокруг него постепенно заносило снегом. Ах, как хороша была Москва в своем снеговом наряде. Задымились густым парком трубы на крышах, исчезли мусор и лишние детали городского пейзажа, под запорошенными мостами засверкала расплавленной сталью Москва-река. Мне хотелось, чтобы все-все занесло снегом, и меня уже больше никто никогда не увидел. И еще отчего-то сильно клонило в сон…

И привиделось мне, будто сижу я на вершине большой горы в центре Мира. Вокруг ни души, только ледовое поле. Внизу все сильнее разгорается россыпь разноцветных огней большого города. Нет, это не Москва. Что-то знакомое в нем, но не узнать. Чуть поодаль темнеет из-под снега остов большого корабля. Как же его сюда занесло? Сижу я давно, пораженный странным бездействием. От долгой неподвижности, от частой смены жары и холода, кости мои начинают рассыпаться в прах. Ногти мои трескаются, тело покрывается язвами от мороза и солнечных ожогов. Однако мысль и мышцы от непрестанного ожидания находятся в тонусе. На толстом ребре корабля вот уже который час висит черный хищный силуэт. Это ворон, красивая и сильная молодая птица. Видимо, праправнук библейского ворона. Намерения его неясны. Он смело, с глумливым удивлением разглядывает меня. То ли ждет, когда я превращусь в груду падали, то ли просто хочет сбросить меня с вершины горы. Иногда ему надоедает сидеть, и он в нетерпении пролетает у меня над головой, целя блестящим клювом в глаз. У меня свой план — схватить его за голени и слететь с ним вниз. Во время очередного вороньего пике я решаюсь. Хватаю его за ноги, и мы срываемся с горы в сторону бесчисленных городских огней. Но тут кости мои под действием силы моих собственных мышц рассыпаются на множество осколков. Я не в состоянии более удерживать птицу, и она с хриплым криком взмывает ввысь. Я же еще некоторое время падаю, наслаждаясь чувством полета. Затем ощущаю удар, не вызвавший, однако, в моем теле никакой боли. Я дышу еще, и осколки костей с каждым вздохом все сильнее впиваются в мою бедную плоть. На теле моем копошатся странные, кровавого цвета блохи. И тут над моими останками появляется одноглазый Лидочкин кот. Он долго принюхивается, однако с отвращением отворачивается.

Проснулся я глубоким вечером от гула мощного мотора. Было не холодно, все внизу блестело от тающего снега. Незлобливая лифтерша из третьего подъезда с лязгом отворила ворота в железной ограде. Знакомый сержантский басок требовал от жильцов расступиться. Во двор въезжал красно-белый КамАЗ службы МЧС. У ограды я приметил еще машину скорой помощи. Слышно было, как причитает Лидочка. Ее никто не старался утешить. В мою сторону мягко выдвинулась большая лестница. Вот и все. Отчего-то мне стало жаль оставшихся в рюкзаке батона белого хлеба и пакета кефира. Ко мне быстро и ловко поднимался человек в серой форме. Его мужественное лицо выражало решимость. У меня больше не было времени. Пора было лететь…

Content

Микаел Абаджянц
ВЕРОЯТНОСТЬ ПОЛЁТА