Фланнери О’Коннор

Мудрая кровь

Flannery O’Connor

WISE BLOOD

Печатается с разрешения автора и литературного агентства Intercontinental Literary Agency Limited.

© Renewed by Flannery O’Connor, 1949, 1952, 1962

© The Estate of Mary Flannery O’Connor, 1990

Школа перевода В. Баканова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

***

Фланнери О’Коннор (1925–1964) — американская писательница ирландского происхождения, одна из наиболее ярких представителей «южной школы» (наряду с Уильямом Фолкнером, Труменом Капоте и Харпер Ли). С 1983 года в США вручается премия за короткий рассказ, учрежденная в ее честь.

***

Посвящается Регине

Примечание автора ко второму изданию романа

«Мудрой крови» исполнилось десять лет, и книга до сих пор жива. Собственно, этими словами мои критические способности и ограничиваются, но и на том спасибо. Книга написана с жаром, и читать ее, по возможности, следует так же. «Мудрая кровь» — комедия о христианской борьбе воли, и она очень серьезна, как должна быть серьезна любая хорошая комедия, в которой поднимаются вопросы жизни и смерти. Автор «Мудрой крови» — человек абсолютно несведущий в плане теории, однако натура очень увлеченная. То, что для некоторых вера в Христа — вопрос жизни и смерти, стало значительным препятствием для аудитории, предпочитающей не воспринимать веру всерьез. Для них чистота Хейзела Моутса лежит в яростных попытках избавиться от «страшной, оборванной фигуры, переходящей от дерева к дереву и манящей Хейза за собою во тьму, где не видно, что под ногами». Хейзел неспособен совершить подобное, и в этом заключается его чистота для автора. Неужели же чистота человека — в его неспособности осуществить задуманное? По-моему, так дело и обстоит, поскольку свободная воля — это, как правило, конфликт многих воль в человеке. Свобода просто не дается. Она — тайна, которую книга (даже комедийная) может лишь углубить.

1962 год

Глава 1

Расположившись на зеленом плюшевом сиденье, Хейзел Моутс подался вперед. С минуту он глядел в окно, словно желая выпрыгнуть из поезда, а после обратил взор в проход, в другой конец вагона. Время от времени лес, через который ехал состав, расступался, и становилось видно солнце. Ярко-красное, оно висело в небе над самыми верхушками деревьев вдали. Чуть ближе изгибались, уходя в сторону, вспаханные поля, где рылись в земле кабаны, похожие на пятнистые камни.

Сидевшая напротив Хейза миссис Уолли Би Хичкок заметила, что ранний вечер — вот как сейчас — самое замечательное время дня. Затем эта пухлая коротконогая женщина в платье с розовыми оборками спросила, не согласен ли с ней Хейз.

Глянув на нее, попутчик вновь уставился в проход. Женщина проследила за его взглядом, но заметила лишь ребенка в соседнем купе и проводника, открывавшего шкаф с ширмами.

— Полагаю, вы едете домой? — спросила женщина у Хейза.

Она присмотрелась к попутчику: на вид и двадцати лет не дашь, однако держит на коленях жесткую широкополую шляпу, уместную для пожилого деревенского пастора; костюм ярко-синего цвета, и на рукаве все еще сохранился ярлычок с ценой.

Молодой человек и в этот раз не ответил, продолжая смотреть в одну точку. У его ног лежал армейский вещмешок, и по нему женщина заключила: юноша возвращается домой с военной службы. Вот бы увидеть ценник, узнать, во сколько обошелся костюм… Неожиданно для себя она поняла, что пытается не разглядеть ярлычок, а заглянуть попутчику в глаза — карие, глубоко посаженные. Кожа плотно обтягивала череп, и это притягивало внимание.

Ощутив некоторое раздражение, женщина перевела взгляд на ярлык с ценой. Костюм стоил одиннадцать долларов и девяносто восемь центов. Удовлетворенная, миссис Хичкок успокоилась, вновь посмотрела на лицо молодого человека: нос — как клюв сорокопута, от уголков рта тянутся длинные складки, волосы как будто слежались от постоянного ношения шляпы. Однако больше остального внимание приковали к себе глаза. Они были посажены столь глубоко, что казались уходящими во тьму тоннелями. Миссис Хичкок подалась вперед, желая заглянуть в них. Внезапно молодой человек развернулся к окну и почти так же неожиданно перевел взгляд обратно, на проход. А смотрел он на проводника.

Когда Хейз только сел в поезд, проводник — плотный мужчина с крупной желтоватой лысиной — стоял меж двух вагонов. Хейз остановился, и проводник взглядом указал ему на место в вагоне, куда следовало сесть. Хейз не шевельнулся, и негр раздраженно пояснил:

— Налево, налево.

Лишь тогда Хейз послушно проследовал в указанном направлении.

— М-да, — произнесла миссис Хичкок, — в гостях хорошо, а дома лучше.

Хейз посмотрел на плоское румяное лицо под шапкой рыжих волос. Женщина села в поезд две станции назад. Хейз ее прежде ни разу не встречал.

— Мне надо поговорить с проводником, — сказал он, встал и направился по проходу к проводнику, который в это время начал готовить спальные места. Остановившись рядом, молодой человек облокотился на ручку сиденья. Проводник, не обращая на него внимания, продолжал расправлять ширму.

— Долго ты готовишь одно купе?

— Семь минут, — не глядя на Хейза, ответил негр.

Присев на подлокотник, Хейз сказал:

— Я из Истрода.

— Ошиблись поездом. Вам на другую линию надо.

— Еду в город. Я лишь имел в виду, что родился в Истроде.

Проводник не ответил.

— Истрод, — громче повторил Хейз.

Задернув ширму, проводник произнес:

— Спальное место приготовить? Или что вам еще надо?

— Истрод, это рядом с Мелси.

Проводник опустил спальную полку с одной стороны.

— Я из Чикаго. — Опустив вторую полку, он нагнулся, и на шее у него проступили три мясистые складки.

— Ну да, заметно, — насмешливо ответил Хейз.

— Вы ноги в проход выставили. Кто-нибудь о них споткнется, — заметил проводник, резко разворачиваясь и проходя мимо.

Подскочив, Хейз выгнулся, будто подвешенный к потолку за веревочку.

Проводник двинулся в другой конец вагона, прекрасно удерживая на ходу равновесие. Хейз узнал его — черномазого по имени Паррум, из Истрода. Вернувшись к себе на место, Хейз ссутулился и поставил одну ногу на трубу, проходящую вдоль стенки, под окном. Разум его наполнился воспоминаниями об Истроде, постепенно перекинувшимися на внешний мир, заполнившими пространство вокруг поезда и дальше, над пустыми, погружающимися в сумерки полями. Хейз заметил два дома, и дорогу цвета ржавчины, и негритянские лачужки, и сарай, и стойло, на стене которого трепетал клочок красно-белого плаката с рекламой банковских услуг.

— Так вы домой едете? — спросила миссис Хичкок.

Кисло взглянув на нее, Хейз стиснул в пальцах поля шляпы.

— Нет, не домой, — ответил он с резким гнусавым теннессийским акцентом.

Миссис Хичкок поведала, дескать, и она — не домой. А еще — что она до замужества носила фамилию Уэзермэн и что сейчас направляется во Флориду к замужней дочери Саре Люсиль. И что прежде на столь длинную поездку времени никак не хватало: слишком быстро происходят события, сменяя друг друга, и жизнь летит с такой скоростью… Не поймешь, молод ты или стар.

Спроси миссис Хичкок — и Хейз ответил бы: да, мол, она старая. Через некоторое время юноша попросту перестал ее слушать. В проходе вновь появился проводник — прошел мимо и даже не взглянул на Хейза.

Миссис Хичкок успела забыть, о чем говорила.

— Похоже, вы и сами к кому-то в гости едете?

— Мне надо в Толкингем, — сказал Хейз, ерзая на сиденье и отворачиваясь к окну. — Никого там не знаю, но хочу провернуть одно дельце. Никогда прежде такого не делал.

Искоса глянув на миссис Хичкок, Хейз криво улыбнулся.

Миссис Хичкок сказала, что знает в Толкингеме некоего Альберта Спаркса, зятя ее свояченицы, который…

— Толкингем — не мой дом, — перебил ее Хейз. — Я просто еду туда, вот и все.

Миссис Хичкок заговорила было снова, и Хейз опять перебил ее:

— Вон тот проводник — мой земляк. Хотя говорит, что родился в Чикаго.

Миссис Хичкок заявила, будто бы знает одного человека из Чи…

— Смотрю, вам все равно, куда ехать.

Миссис Хичкок заметила, что время взаправду летит неуловимо. Она пять лет не видела племянников и вряд ли признает их, увидев сейчас. Всего племянников, детей сестры, у нее трое: Рой, Буббер и Джон Уэсли. Джону Уэсли шесть лет, и он написал письмо «дорогой отушке». «Отушка», так ее, тетушку, зовут племянники; ее муж для них — ядушка (то есть дядюшка).

— Думаете, вы спасены? — спросил Хейз.

Миссис Хичкок поправила воротничок.

— Думаете, вы спасены? — переспросил Хейз.

Зардевшись, миссис Хичкок помедлила, ответив после, дескать, да, она так считает и жизнь для нее — дар Божий. Потом поинтересовалась, не голоден ли Хейз и не составит ли он ей компанию в вагоне-ресторане.

Нацепив черную-пречерную шляпу, Хейз поднялся и последовал за миссис Хичкок.

В переполненный вагон-ресторан выстроилась порядочная очередь. Хейз и миссис Хичкок прождали своего времени полчаса, раскачиваясь в проходе и ежеминутно вжимаясь в стенки, дабы пропустить живой поток. Миссис Хичкок нашла собеседницу, тогда как Хейзел Моутс молча смотрел перед собой. Миссис Хичкок рассказывала о том, как ее зять работает в Управлении городским водопроводом, а женщина в ответ — о кузене, умирающем от рака гортани.

Наконец очередь подошла настолько близко к входу в ресторан, что стало видно, как внутри официант рассаживает пассажиров за столики и раздает им меню. То был белый мужчина с набриолиненными черными волосами — под стать лоснящемуся черному костюму. Похожий на ворона, официант метался от столика к столику; когда он пригласил войти еще двоих, Хейз и миссис Хичкок с собеседницей придвинулись к самому входу. Наконец двое или трое человек вышли, освободив места, и миссис Хичкок с собеседницей прошли в ресторан. Хейз — за ними.

— Только двое, — оттолкнул его официант.

Хейз побагровел. Развернувшись, он протиснулся мимо мужчины, стоявшего за ним в очереди, и направился было обратно в свой вагон, однако в проходе столпилось слишком много народу. Никто не хотел уступать. Наконец из-за самого дальнего столика поднялась женщина, и официант махнул рукой, приглашая на ее место следующего. Хейз втиснулся в проход между столиками, по пути умудрившись упасть на два из них и обмакнуть руку в чей-то кофе. Официант усадил Хейза за столик с тремя молоденькими девицами, разодетыми в пух и прах.

Руки с острыми красными ноготками они держали на столе. Не снимая шляпы, Хейз сел и вытер руку о скатерть. Девицы закончили трапезу и теперь, болтая, курили. Когда пришел Хейз, они умолкли. Официант стоял над душой, и Хейз ткнул пальцем в первое же блюдо в меню.

— Выпиши название, сынок, — сказал официант и подмигнул одной из девиц — та слегка хрюкнула.

Выписав название блюда, Хейз отдал меню официанту, и тот ушел.

Хейз мрачно и напряженно уставился на шею девицы напротив. Через равные промежутки времени точку, в которую смотрел Хейз, перекрывала рука с сигаретой: она шла вверх, затем вниз, пропадала из виду, ложась на стол, а через секунду в лицо Хейзу била струя табачного дыма. Спустя три или четыре затяжки Хейз посмотрел девице в лицо — наглое, как у бойцового петушка, в маленькие глазки, нацеленные прямо на него.

— Если вы спасены, — произнес Хейз, — то мне такого спасения даром не надо.

Он отвернулся и посмотрел в окно — на свое бледное, полупрозрачное отражение, сквозь которое проступал вечерний пейзаж. Мимо, разрезая воздух, пронесся товарный состав, и одна из девиц захохотала.

— По-вашему, я верю в Иисуса? — наклонившись к ней, спросил Хейз еле слышно, как будто воздуха в легких совсем не осталось. — Я не уверовал бы в него, живи он на самом деле. Путешествуй он с нами в одном вагоне — и то не уверовал бы.

— Да кому нужна ваша вера? — спросила в ответ девица с ядовитым восточным выговором.

Хейз подался назад.

Официант принес ужин, и Хейз принялся за еду — поначалу неспешно, но постепенно набирая темп, а девицы смотрели, как ходят у него на скулах желваки. Заказал Хейз нечто с яйцами и печенкой; доев это блюдо и выпив кофе, он вынул из кармана деньги. Заметив наличность, официант, однако, не поспешил принести счет. Каждый раз, проходя мимо, он подмигивал девицам и косился на Хейза. Миссис Хичкок с собеседницей давно уже поели и покинули вагон-ресторан. Когда наконец принесли счет, Хейз грубо сунул деньги официанту и протиснулся мимо него к выходу.

Задержавшись в тамбуре, где был какой-никакой свежий воздух, Хейз свернул себе самокрутку. Заметив проводника, он крикнул:

— Эй ты, Паррум!

Негр не остановился.

Хейз проследовал за ним. Все спальные места в вагоне уже были готовы. Билетер на вокзале продал Хейзу место в купе, сказав, что иначе придется ехать сидя всю ночь. Хейзу досталась верхняя полка. Стянув с нее вещевой мешок, он отправился в уборную и там переоделся. Сытый Хейз спешил принять лежачее положение — лечь и смотреть в окно, как мимо проносится ночной сельский пейзаж.

Знак в купе сообщал, что проводник должен помочь пассажиру забраться на полку. Закинув мешок наверх, Хейз выглянул в коридор в поисках черномазого. Не заметив его в одном конце вагона, Хейз пошел искать в другом. Свернув за угол, он наткнулся на нечто розовое и плотное — ахнув, оно пробубнило:

— Осторожнее!

Это была миссис Хичкок в розовом пеньюаре с волосами, убранными в узелки, которые обрамляли голову на манер темных жабьих камней.

Женщина посмотрела на Хейза с сильным прищуром и попыталась протиснуться мимо, а Хейз — пропустить ее, однако оба одновременно перемещались то влево, то вправо. Лицо миссис Хичкок налилось пурпурной краской (за исключением нескольких бледных пятнышек на лбу). Она встала и, подбоченившись, спросила:

— Что это с вами?

Улучив момент, Хейз прошмыгнул мимо нее и побежал дальше по коридору. Налетел на проводника и сбил его с ног.

— Идем, поможешь мне залезть на койку, Паррум.

Встав на ноги, шатаясь, проводник удалился по коридору и через некоторое время вернулся — с каменным лицом, неся лестницу. Хейз подождал, пока негр приставит ее к полке, затем стал взбираться к себе. На полпути он обернулся и произнес:

— Я помню тебя. Твой отец — черномазый по имени Кэш Паррум. Но домой ты не вернешься, да и никто не вернулся бы, даже если бы захотел.

— Я из Чикаго, — раздраженно ответил проводник. — И зовут меня не Паррум.

— Кэш помер. Подцепил холеру от свиньи…

Дернув нижней губой, проводник произнес:

— Мой отец — железнодорожник.

Хейз рассмеялся, а негр выдернул из-под него лестницу. Хейз чуть не грохнулся на пол. Некоторое время он пролежал на животе, цепляясь за простыни, не шевелясь. Потом перевернулся и, заметив, что тьма не абсолютна, огляделся: окна нет, ширма полностью скрывает спальное место, оставляя узкую щелку под изогнутым верхом, которую, казалось, можно было открыть и закрыть по желанию.

Какое-то время Хейз лежал неподвижно; в горле у него застряло что-то плотное, с яичным привкусом. Хейз боялся повернуться — вдруг это нечто в горле пошевелится. Вот бы свет выключить. Хейз, все так же лежа на спине, протянул руку вверх и нащупал кнопку, нажал ее, и спальное место погрузилось во тьму, которая почти сразу рассеялась — от бледного света, проникающего из коридора сквозь узкую щелку. Хейз хотел совсем выключить свет, не ослабить его. В коридоре послышались шаги негра — ровные, уверенные; он прошел мимо, задевая зеленые ширмы, и вот поступь его стихла. Когда Хейз уже почти уснул, ему показалось, будто он вновь слышит ее, — проводник прошел мимо, задев ширму, не останавливаясь.

В полудреме купе казалось Хейзу гробом. Впервые он видел гроб на похоронах деда: ящик оставили в доме на ночь, подперев крышку хворостиной. Маленький Хейз смотрел на мертвеца и думал: уж его-то в гробу не заколотят. Когда деда станут накрывать крышкой, он выставит в щель локоть. Дед служил приходским священником и человеком был язвительным; он побывал в трех округах, неся засевшее в мозгу пчелиным жалом Слово Христа. Когда пришло-таки время погребения, старика в гробу накрыли крышкой и опустили в могилу, а он и не шевельнулся.

У Хейза было два маленьких брата: самый младший умер вскоре после рождения, и его похоронили в маленьком ящичке; среднего в семилетнем возрасте задавила машина, и гроб ему справили в половину обычной меры. Когда закрывали крышку, Хейз подбежал и вновь открыл ее. Народ шептался, дескать, у маленького Хейза разбито сердце, ему больно прощаться с братишкой, однако на деле Хейз представил, будто в гробу лежит он сам.

Потом Хейзу приснились похороны отца. Старик встал в гробу на четвереньках и прокричал:

— Пока мой ящик не коснулся земли, никто меня в нем не закроет!

Гроб принесли на кладбище, сбросили в могилу, и отец лег в нем, как и полагается покойнику.

Поезд дернулся, и Хейз пробудился. Спросонья он подумал, что о ту пору в Истроде, наверное, жило человек двадцать пять, из которых трое — Моутсы. Теперь в Истроде ни Моутсов, ни Эшфилдов, ни Блейзенгеймов, ни Фейзов, ни Джексонов… ни Паррумов. Черномазых и то не осталось. По дороге Хейз видел потемневший заколоченный магазин, покосившийся сарай и маленький домик, съехавший с фундамента, без крыльца и пола в гостиной.

Когда Хейз покидал родные пенаты, все было иначе и в Истроде оставалось еще десять человек, хотя Хейз и не заметил, как число жителей сократилось со времен его отца. Хейз покинул дом в восемнадцать лет — армия призвала его в свои ряды. Сначала парень думал прострелить себе ногу, остаться дома и сделаться священником, как дед. Священник вполне может быть и хромым, его сила — в голосе, языке и руках. Дед на автомобиле «форд» успел объехать три округа. Каждую четвертую субботу он садился в машину и гнал в Истрод спасать тамошних людей от геенны огненной; приехав на место и еще не успев покинуть машины, начинал громогласную проповедь. Люди толпились у «форда», словно бы дед того и ждал. Затем он забирался на капот машины; продолжая проповедь, по временам вскарабкивался на самую крышу и вещал уже оттуда.

«Вы, люди, словно камни, — кричал дед. — Но Иисус спас всех. Его душа на земле была столь одинока, что Он умер — за всех отдал жизнь, отдал, спасая души людей! Понятно ли? За каждую окаменевшую душу Иисус умер миллионом смертей, Его распинали, пригвождая к кресту, по миллиону раз за каждую душу! — В этот момент старик указывал на Хейза, к которому питал особое отвращение, поскольку мальчик вышел точная копия деда, и дед видел в том издевательство. — Понятно ли, что и за этого мелкого, глупого грешника, стоящего тут и сжимающего грязные кулачишки, Иисус умрет десять миллионов раз и лишь потом дозволит потерять душу? Спаситель будет гнаться за мальчиком по глади моря грехов. Ясно ли, что Христос ходит по глади моря грехов, аки посуху? Мальчик спасен, и Христос не оставит его во веки вечные. Не позволит забыть о Спасении. Ибо что, по разумению грешника, ждет человека в конце? А ждет человека Иисус!»

Мальчик не хотел слушать дедовых проповедей. Глубоко в его душе созрела темная бессловесная убежденность: уйти от Спасителя можно, избавившись от греха. В свои двенадцать лет Хейз уже знал, что станет проповедником. Позднее Иисус явился ему в отдаленном уголке воображения: Спаситель, эта страшная, оборванная фигура, переходил от дерева к дереву, маня Хейза за собою во тьму, где не видно, что под ногами. Он вполне мог заманить Хейза на водную гладь, и Хейз, не ведая глубины, ступил бы на нее и утонул.

Ему хотелось остаться в Истроде, где глаза смотрят ясно, в руках — привычный инструмент, под ногами — знакомая почва и с языка не слетает лишнего слова. Когда же армия призвала Хейза, тот решил: это уловка, дабы ввести его во искушение. И он бы прострелил себе ногу, если бы не верил твердо в силу души, в то, что вернется, отслужив положенный срок, непорочным. От деда Хейзу досталось не только лицо, но и крепкая вера в способность противостоять злу. Если бы правительство задержало Хейза в армии дольше, чем на четыре месяца, он так и так оставил бы службу. Четыре месяца, не больше — столько в восемнадцать лет Хейз и думал отдать стране, однако отдал четыре года жизни. Ни разу не приехав домой.

На службу он прихватил с собой Библию в черном кожаном переплете и материнские очки в серебряной оправе. Хейз ходил в сельскую школу, где научился писать и читать, а заодно тому, что учение для него бесполезно. За всю жизнь он прочел одну лишь Библию. Взрослый Хейз к Писанию обращался нечасто и надевал очки, которые чересчур утомляли глаза, и прекращать чтение приходилось довольно скоро.

Любому, кто предложил бы осквернить себя, Хейз намеревался ответить, дескать, он родом из Истрода, что в Теннесси, куда и намерен позже вернуться, дабы нести Слово Господне людям; дескать, ни правительству, ни любой другой стране, куда бы ни определила Хейза военная служба, не соблазнить его на грехопадение.

Проведя несколько недель в военном лагере в компании друзей — не друзей, конечно, в привычном понимании этого слова, но сослуживцев, — Хейз наконец дождался заветного момента приглашения. Достав из кармана очки и нацепив их на нос, он ответил: ни за миллион долларов, ни за пуховую перину он не пойдет никуда; он родом из Истрода, что в Теннесси, и его душу не осквернить ни правительству, ни любой другой стране, куда бы… Однако голос юноши дрогнул, и речь осталась незавершенной. Хейз, пытаясь крепиться, смотрел на товарищей, и те заявили: никому его чертова душонка не нужна, разве только священнику. На это Хейз выдавил из себя: ни один священник, ни даже папа римский не соблазнят его, Хейза, на грех. Сослуживцы сказали, мол, нет у человека никакой души, и скопом отправились в бордель.

Хейз долго пытался поверить им и наконец поверил, потому как верить хотел. Хотел поверить и тем избавиться от души. Он углядел замечательную возможность избавиться от нее без грехопадения, обратившись ко злу. Армия отослала Хейза за полмира от дома и позабыла его. Парня ранили, и армия вновь вспомнила о нем — лишь для того, чтобы выковырять из груди шрапнель. Врачи якобы извлекли все осколки, однако ни одного не показали. И потому Хейз считал, будто в груди у него еще оставался металл — ржавея и отравляя кровь.

Затем Хейза отправили в другую пустыню и вновь наглухо позабыли о нем. У Хейза появилось достаточно времени, дабы заглянуть в глубь себя и убедиться: души у него нет. Когда убеждение окрепло, Хейз понял: в груди жжет от давно знакомого чувства — тоски по дому. И Иисус тут совсем ни при чем.

Когда же армия отпустила Хейза, он тешил себя мыслью, что остался непорочен. Единственное, чего ему хотелось, — вернуться домой, в Истрод. Библия в черном кожаном переплете и очки лежали в целости и сохранности на дне вещмешка. Ни одной книги Хейз так и не прочел, и Библию хранил как память о доме. Очки же таскал при себе — на случай если зрение все же ослабнет.

Два дня назад, отслужив, Хейз оказался в городе за три сотни миль к северу от желанного места и прямиком отправился в билетную кассу железнодорожного вокзала. Там купил билет до Мелси, ближайшей от Истрода станции. Ждать оставалось еще четыре часа, и Хейз заглянул в галантерею. Лавка была узкая, в ней пахло картоном, и чем дальше Хейз проходил, тем глубже становился царивший в магазинчике сумрак. Купив синий костюм и черную шляпу, Хейз попросил упаковать армейскую форму в бумажный пакет, который выбросил в мусорку на углу. На улице он заметил, что костюм ярко-синий, а контуры шляпы как будто стали жестче.

В пять вечера Хейз прибыл в Мелси, где сел на попутный грузовик, везущий хлопковые семена. С ним преодолел половину расстояния до Истрода. Вторую половину пути Хейз шел пешком и домой добрался к девяти, когда только-только стемнело.

Родной дом стоял черен, как сама ночь, открытый для нее; покосившийся забор и сорняки, проросшие сквозь доски веранды, Хейз приметил тотчас же, но то, что от дома остался один лишь костяк, выеденная скорлупа, осознал не сразу. Свернув в трубочку конверт и подпалив его от спички, Хейз вошел внутрь и побрел по пустым комнатам. Когда первый конверт догорел, Хейз запалил другой и вновь отправился бродить по пустому строению. В ту ночь он спал на полу кухни; от потолка отвалилась доска и упала Хейзу прямо на голову, оцарапав лицо.

В доме ничего не осталось, кроме платяного шкафа. Мать всегда спала на кухне, и потому шкаф из орехового дерева перетащили туда же. Миссис Моутс заплатила за него тридцать долларов и больше не позволяла себе крупных покупок. Кроме мотка шпагата в верхнем ящике, Хейз не нашел ничего. Странно, что никто не пришел и не украл такой шкаф. Примотав его ножки к половицам, Хейз оставил в каждом ящике по записке: «Это шкап Хейзела Моутса. Кто украдет — того догоню и убью».

Засыпая, он думал, что матери спокойнее в могиле теперь, когда шкаф охраняется. Пусть приходит как-нибудь ночью и посмотрит. А вдруг-таки придет? Со встревоженным лицом, которое Хейз видел в щелочку под крышкой гроба. Хейзу тогда было шестнадцать лет. Когда гроб накрывали крышкой, на лицо матери упала тень и уголки губ словно оттянуло вниз — покойнице как будто не понравилась смерть. Казалось, она вот-вот выпрыгнет из гроба, откинув крышку, и полетит искать радости… но гроб заколотили.

У матери вполне могло возникнуть желание выпрыгнуть из него, улететь. Хейз видел ее во сне — страшную, похожую на гигантскую летучую мышь, как она вырывается из гроба, летит, но ее настигает и прихлопывает тьма. Хейз видел изнутри, как темнота сгущается, отрезая путь в гроб свету, а проснувшись, понял: щель, сквозь которую льется из коридора бледный свет, закрывается. Он подскочил и просунул в нее голову и плечи. Повиснув на ширме, заметил в дальнем конце вагона проводника — тот белым пятном застыл в темноте коридора и смотрел на Хейза.

— Я болен, — позвал Хейз. — Меня нельзя запирать в этой штуковине. Выпустите.

Проводник не пошевелился.

— Господи, — произнес Хейз. — Иисусе.

По-прежнему не двигаясь с места, проводник с мрачным торжеством в голосе ответил:

— Иисуса давно уже нет.

Глава 2

В город он приехал только к шести вечера. Когда поезд остановился на узловой станции, Хейз вышел подышать воздухом, зазевался, и поезд ушел без него. Хейз побежал следом, но с головы сорвало шляпу, и пришлось мчаться в обратную сторону. По счастью, Хейз прихватил вещмешок с собой — дабы из него никто ничего не стянул. Он прождал шесть часов, пока не прибыл другой поезд в нужную сторону.

Едва сойдя на станции в Толкингеме, Хейз обратил внимание на огни и вывески: «Орешки», «Вестерн юнион», «Аякс», «Такси», «Отель», «Сласти»… Большая часть вывесок была электрическая, они то поднимались, то опускались или безумно мигали. Хейз медленно побрел по станции, прижимая к груди вещмешок, глядя по сторонам — сначала на одну рекламу, потом на другую… Пройдя станцию от начала до конца, Хейз вернулся, словно намереваясь сесть на следующий поезд и уехать. Под полями шляпы его лицо выглядело решительным и суровым. Пусть никто не узнает, что Хейзу некуда податься. Раза два или три он прошелся вдоль зала ожидания, однако присаживаться на лавку не стал. Хотелось найти уединенное местечко.

Хейз отошел в торец вокзала и толкнул перед собой дверь; черно-белая надпись гласила: «Мужской туалет. Для белых». Хейз вошел в узкое помещение, по одну сторону которого тянулись ряды моек, по другую — деревянные кабинки. Стены, некогда веселого ярко-желтого цвета, ныне приобрели грязно-зеленый оттенок и были покрыты различными надписями да изображениями частей тел, как мужских, так и женских. На каких-то кабинках еще сохранились дверцы, и на одной красовалась надпись цветным карандашом: «Добро пожаловать!!!», а рядом — нечто похожее на змея. Эту кабинку Хейз и выбрал.

Усевшись на стульчак, он принялся изучать надписи, сделанные изнутри, пока не наткнулся на одну, видимо, оставленную пьяной рукой (на левой стенке, над туалетной бумагой): «Миссис Леора! Бакли-роуд, 60. Самая гостеприимная постель в городе! Брат».

Достав из кармана карандаш, Хейз записал адрес на оборотной стороне конверта.

Покинув здание вокзала, он поймал желтое такси и назвал водителю — коротышке в большой кожаной кепке и с сигарой в зубах — адрес. Через несколько кварталов Хейз заметил, что таксист косится на него в зеркало заднего вида.

— Ты ведь не ее дружок, верно? — спросил водитель.

— Первый раз к ней еду, — ответил Хейз.

— Откуда знаешь про нее? Не часто она проповедников принимает. — Разговаривал таксист уголками рта, держа сигару точно посередине.

— А я и не проповедник, — нахмурился Хейз. — Имя и адрес списал в туалете.

— Выглядишь как святоша. Шляпа проповедницкая.

— Неправда, — возразил Хейз, наклоняясь и кладя руку на спинку переднего сиденья. — Шляпа как шляпа.

Такси остановилось у небольшого одноэтажного дома между бензоколонкой и пустырем. Покинув автомобиль, Хейз сунул деньги водителю в окно.

— Не только в шляпе дело, — подсказал таксист. — Взгляд у тебя этакий…

— Послушайте, — произнес Хейз, прикрывая полями один глаз, — никакой я не проповедник.

— Понимаю. Никто на этой Божьей зеленой земле не совершенен, будь то поп или кто иной. Лучше всего проповедник расскажет об ужасе греха, если знает о нем не понаслышке.

Хейз наклонился к самому окну, случайно ударившись лбом и шляпой о кузов машины. Шляпа села ровно, выражение на лице разгладилось.

— Слушайте сюда и запомните: ни во что я не верю.

Таксист вынул изо рта пенек сигары.

— Прям вот так и не веришь? — спросил он, изумленно раскрыв рот.

— Повторять не собираюсь.

Водитель снова взял сигару в зубы.

— В этом ваша беда, проповедники, — произнес он. — Вы слишком хороши, чтобы верить во что-то.

Сказав так, он уехал с выражением надменного благочестия на лице.

Хейз обернулся к дому: тот был немногим больше хибары, в одном окне горел теплый свет. Подойдя к крыльцу, Хейз заглянул в щелку в ставнях и увидел крупное белое колено. Затем отошел к передней двери и толкнул ее — оказалось не заперто, и Хейз прошел в небольшой затемненный коридор с дверьми по обеим сторонам. Дверь слева имела трещину — из нее в прихожую проникал узкий столбик света. Через щель Хейз увидел миссис Уоттс. Та сидела на белой железной кровати и большими ножницами стригла ногти на ногах. Это была крупная женщина: темно-желтые волосы и белое лицо, лоснящееся под слоем ночного крема, — в розовой сорочке, которая подошла бы даме куда меньших пропорций.

Хейз дернул за ручку, и миссис Уоттс обратила на дверь цепкий, смелый и пронзительный взгляд. С минуту она смотрела в сторону Хейза, а после вернулась к стрижке ногтей.

Хейз вошел и огляделся: из мебели в комнате стояли кровать, комод и кресло-качалка, заваленная грязным бельем. Хейз приблизился к комоду и потрогал пилку для ногтей, пустую баночку из-под желе, одновременно глядя на отражение миссис Уоттс в пожелтевшем зеркале. Слегка удивленная, она смотрела на гостя и улыбалась. Чувствуя, как нервы напряглись до предела, Хейз быстрым шагом преодолел расстояние до кровати и сел на дальний ее край. Глубоко вдохнул одной ноздрей и принялся осторожно водить ладонью по простыням.

Миссис Уоттс облизнула розовым язычком нижнюю губу. Она была рада Хейзу, словно старому другу.

Хейз слегка подвинул в сторону тяжелую и теплую ногу хозяйки. Рот миссис Уоттс раскрылся в широкой улыбке, обнажившей маленькие, острые, чуть зеленоватые и далеко отстоящие друг от друга зубы. Женщина схватила Хейза за руку, чуть повыше локтя, и медленно, растягивая слова, спросила:

— Охотишься на кого-нибудь?

Если бы не крепкая хватка миссис Уоттс, Хейз сиганул бы в окно. Рот юноши невольно исторг беззвучный ответ:

— Да, мэм.

— Задумал что-нибудь? — спросила миссис Уоттс, притягивая к себе Хейза.

— Послушайте, — тщательно подбирая слова, ответил он. — Я к вам по обычному делу.

Рот миссис Уоттс округлился, как будто хозяйка удивлялась столь расточительному употреблению слов.

— Чувствуй себя как дома, — просто сказала она.

С минуту они смотрели друг на друга не шевелясь. Затем Хейз голосом выше обычного предупредил:

— Вам следует знать: я, черт возьми, не священник.

Миссис Уоттс оглядела Хейза с легкой насмешкой и свободной рукой по-матерински пощекотала его за подбородок.

— Ну и ладно, сынок. Мамочка не возражает.

Глава 3

Следующим вечером Хейзел Моутс шел по центру города вдоль витрин магазинов, стараясь в них не заглядывать. Черное небо словно подпирали серебристые полосы, похожие на строительные леса, а позади них тысячи звезд складывались в неспешную постройку вселенной, которая завершится лишь к концу времен. Из горожан на небо никто не смотрел; для них в ночь четверга двери магазинов оставались открытыми — предоставляя лишнюю возможность зайти и присмотреть покупку. Тень плелась следом за Хейзом, временами забегая вперед или сталкиваясь с тенями прохожих; однако, предоставленная самой себе, она вновь отходила Хейзу за спину — такая тонкая, беспокойная, идущая назад.

Хейз шагал, вытянув шею, будто напав на след чего-то, что постоянно вытягивали у него из-под носа. От яркого света витрин синий костюм юноши казался пурпурным.

Через некоторое время Хейз остановился перед универмагом. У самого входа выставили карточный стол, на котором худолицый мужчина демонстрировал картофелечистку. Одетый в небольшую парусиновую шляпу и рубашку с рисунком в виде перевернутых фазанов, перепелов и бронзовых индеек, он старался говорить тихо, не перекрикивая уличного шума, — как в приватной беседе. У стола собралось несколько человек, а на самом столе стояли два ведра: пустое и полное картофельных клубней. Между ведрами худолицый сложил пирамидку из зеленых коробочек и на ее вершине оставил одну картофелечистку открытой, готовой для демонстрации. Поверх этого своеобразного алтаря худолицый указывал то на одного человека, то на другого, призывно повторяя: «Как насчет вас?» Вот он выбрал мокроволосого прыщавого парнишку и произнес:

— Ты ведь не пройдешь мимо?

Он опустил в машинку — квадратный металлический ящичек — картофельный клубень и принялся вращать красную ручку. Клубень провалился в недра машинки и через секунду выпал из нее в пустое ведро — чистый, белый.

— Мимо не пройдете!

Парнишка загоготал и обернулся на других собравшихся. У него были желтые волосы и лицо, похожее на лисью мордочку.

— Тебя как звать? — спросил продавец.

— Енох Эмери, — ответил парнишка и шмыгнул носом.

— Юноша с таким звучным именем не может не иметь столь замечательной вещи, — провозгласил худолицый, закатывая глаза и стараясь разогреть остальную публику.

Кроме парня, никто не рассмеялся. Поначалу. Затем человек напротив Хейзела Моутса издал смешок — неприятный, резкий. Это был высокий, похожий на мертвеца мужчина в черном костюме, брюнет, в темных очках. Из-за полос на скулах, словно бы нарисованных и выцветших, мужчина казался похожим на оскалившегося мандрила. Отсмеявшись, он выступил вперед, неся в одной руке чашку, а во второй белую трость — ею он ощупывал дорогу впереди себя. Вслед за мужчиной несла брошюры девушка в черном платье и глубоко натянутой на лоб черной вязаной шапочке, из-под которой выбился краешек каштановой челки. Лицо у девушки было длинное, носик — короткий и острый.

Внимание публики тут же обратилось на черную пару, отчего торговец картофелечистками немало разозлился.

— Как насчет тебя, да, тебя? — позвал он, указывая на Хейза. — Ни в одном магазине такой выгодной покупки тебя не ждет.

Хейз посмотрел на слепца и девушку.

— Эй! — позвал Енох Эмери, потянувшись мимо женщины и толкая Хейза в плечо. — С тобой говорят! С тобой.

Еноху пришлось толкнуть Хейза дважды, прежде чем тот обратил наконец внимание на продавца.

— Купи одну из этих штучек и отнеси домой женушке!

— Нет у меня жены, — пробормотал Хейз, вновь отворачиваясь и глядя на слепца с девушкой.

— Зато есть любимая мать-старушка?

— Нет.

— Фу-ты ну-ты, — произнес худолицый, складывая ладони чашечкой и обращаясь к публике. — Значит, ему нужна такая штучка для себя, чтобы не остаться совсем одному.

Енох Эмери от смеха согнулся пополам и хлопнул себя по коленкам. Хейзел Моутс как будто ничего не слышал.

— Первому, кто купит у меня картофелечистку, я бесплатно отдам полдюжины очищенных клубней, — заявил худолицый. — Ну, поспешите! Всего полтора доллара за машинку, которая в любом другом месте стоила бы все три!

Енох Эмери принялся рыться в карманах.

— Вы еще благословите тот день, когда повстречали меня, — посулил худолицый. — Вы его не забудете. Никто из тех, кто приобрел у меня такую машинку, не забудет сегодняшний день!

Слепец осторожно выступил вперед, бормоча:

— Помогите слепому проповеднику. Если не желаете покаяться, так хотя бы подайте пять центов. Я распоряжусь ими не хуже вас. Помогите слепому безработному проповеднику. Разве не лучше, когда священник просит подаяния? Ну же, подайте пять центов, если не желаете каяться.

У стола и без того собралось не много народу, а заслышав слепца, люди начали расходиться. Продавец машинок, сверкая глазами, перегнулся через стол.

— Эй, ты! — закричал он слепцу. — Ты что себе позволяешь? Распугал покупателей!

Слепой священник не обратил на него внимания. Продолжая звенеть кружкой, он шел себе дальше; девушка раздавала брошюры. Пройдя мимо Еноха Эмери, священник приблизился к Хейзу и чуть не ударил его по ноге тростью. Наклонившись к лицу проповедника, Хейз заметил, что полосы на лице — не рисунок, а шрамы.

— Какого черта! — продолжал орать продавец машинок. — Я собрал этих людей, так что не встревай!

Девушка протянула брошюру Хейзу, и тот схватил бумаги, на лицевой стороне которых надпись гласила: «Иисус взывает к тебе».

— Да кто ты такой, черт возьми?! — не унимался худолицый.

Девочка подошла к нему и протянула бумаги. Глянув на них и скривившись, продавец картофелечисток резко вышел из-за стола. На ходу он опрокинул ведро с картошкой.

— Проклятые фанатики! — заорал он, оглядываясь и ища взглядом слепца.

Постепенно собирался народ, желая поглазеть из-за чего сыр-бор.

— Чертовы коммунисты! Понаехали! — вопил продавец. — Это я толпу собрал!.. — Он резко умолк, заметив, что у стола и правда собралась куча народу.

— Люди, люди, — сменил тон худолицый, — не толпитесь, по одному, на всех хватит. Полдюжины клубней первому, кто купит у меня картофелечистку. — Он вернулся на место и спокойно стал показывать коробочки с машинками. — Подходите, не толкайтесь — на всех хватит.

Полученную от девушки брошюру Хейз открывать не стал. Он лишь взглянул на обложку последний раз и разорвал бумаги пополам. Затем сложил половинки и порвал снова. Рвал брошюру до тех пор, пока от нее не осталась пригоршня конфетти. Уронив их на землю, Хейз обернулся и увидел, что девушка стоит не далее как в трех футах от него. Стоит и смотрит, раскрыв рот, блестящими глазками, похожими на два осколка бутылочного стекла. На боку у девушки висела джутовая сумка. Хейз, сердито глядя на спутницу слепого, в ответ принялся вытирать липкие руки о штанины брюк.

— Я тебя видела, — сказала девушка и поспешила отойти к слепцу, который стоял сейчас у карточного стола. Оттуда она снова обернулась и посмотрела на Хейза. Почти вся толпа к тому времени рассосалась.

Продавец картофелечисток перегнулся через стол к слепому проповеднику и спросил:

— Эй, понял, а? Понял, как в чужие дела вмешиваться?

— Гляньте, — сказал Енох Эмери. — У меня всего доллар шестнадцать, но я…

— Ага! — воскликнул худолицый. — Будешь знать, как срывать торговлю. Я продал восемь машинок. Продал…

— Дайте мне одну, — попросила девушка, указав на коробочки.

— Деньги, — ответил худолицый.

Достав завязанный узелком платочек, девушка извлекла из него две пятидесятицентовые монеты и протянула их продавцу.

— Дайте мне одну машинку, — повторила она.

Продавец взглянул на мелочь и скривил рот.

— Доллар с половиной, сестренка.

Быстро убрав руку, девушка обернулась на Хейзела Моутса, словно тот окликнул ее. Секунду глядела на него, затем последовала за уходящим слепцом. Хейз глядел ей вслед.

— Слушай, — произнес Енох Эмери, — у меня доллар и шестнадцать центов. Хочу себе такую…

— Оставь, — ответил продавец, убирая со стола ведра. — Тут тебе не распродажа.

Хейз смотрел в спину слепому проповеднику, теребя карман, словно не решаясь: опустить в него руку или нет. Наконец он вынул два доллара, бросил их на стол продавцу и, схватив коробочку с картофелечисткой, побежал вниз по улице. Через секунду его нагнал Енох Эмери.

— Ого, да у тебя куча денег, — запыхавшись, произнес он.

Девушка тем временем нагнала слепого священника и взяла его под локоть. Эти двое обогнали Хейза примерно на квартал. Хейз замедлил шаг и, обернувшись, заметил Еноха Эмери. На Енохе был желтоватый костюм, розовая рубашка и галстук цвета зеленого горошка. Парень улыбался и вообще походил на дружелюбного непоседливого пса.

— Ты здесь давно? — спросил Енох.

— Два дня, — пробормотал Хейз.

— А я два месяца. Работаю на город. А ты где?

— Я вообще не работаю.

— Плохо, — протянул Енох и прыгнул чуть вперед, чтобы поравняться с Хейзом. — Мне восемнадцать, я тут всего два месяца и уже работаю на город.

— Молодец, — ответил Хейз и, сдвинув шляпу на бок — в ту сторону, с которой шел Енох, — ускорил шаг. Слепец впереди принялся фальшиво кланяться направо и налево.

— Я что-то не расслышал твоего имени, — напомнил Енох, и Хейз представился.

— Ты, с виду, за теми деревенщинами топаешь, — заметил Енох. — Сильно веруешь?

— Нет.

— Ну и я нет, не особо. Я четыре недели ходил в Родмилльскую библейскую академию для мальчиков. Меня туда определила одна мадама. Забрала у папани и отправила в библейскую академию. Она из социальной службы была. Господи, четыре недели… думал, я стану блажным.

Хейз дошел до конца квартала, Енох не отставал. Когда Хейз уже собрался перейти через улицу, Енох завопил:

— Ты что, огней не видишь? Надо ждать!

Регулировщик засвистел в свисток, и рядом затормозила машина. Хейз пошел через дорогу, не сводя глаз со слепого, который достиг середины квартала. К Хейзу, не прекращая свистеть, приблизился регулировщик и остановил его. У полицейского было худое лицо и овальные желтые глаза.

— Ты знаешь, чего ради над дорогой повесили вон ту штуку? — спросил он, указывая на светофор.

— Я ее не заметил, — признался Хейз.

Полицейский молча посмотрел на него. Рядом остановилось несколько прохожих, и коп скосил на них взгляд.

— Может, ты думал, что красный свет — для белых, а зеленый — для черномазых?

— Да, так и подумал. Можно идти?

Полицейский отпустил Хейза, уперев затем руки в бока. Отступив на шаг, он посоветовал:

— Передай своим дружкам: светофор иначе устроен. Красный свет значит «стой», а зеленый — «иди». Для всех он работает одинаково: для мужчин, женщин, белых и черномазых. Так и передай дружкам-деревенщинам, чтобы в городе не терялись.

Прохожие захохотали.

— Я присмотрю за ним, — сказал Енох, приближаясь к копу. — Мой друг здесь всего два дня. Я присмотрю за ним.

— Ты сам давно в городе? — спросил полицейский.

— Я тут родился и вырос. Толкингем мой родной город. Я присмотрю за приятелем для вас… Эй, ты куда? Погоди! — Протолкавшись через толпу, он нагнал Хейза. — Я же спас тебя.

— Буду должен, — ответил Хейз.

— Да ладно, — отмахнулся Енох. — Может, заглянем в аптеку, возьмем по содовой? Пока рано, клубы закрыты.

— Не нравятся мне аптеки. Прощай.

— Будет тебе. Я все равно с тобой прогуляюсь, составлю компанию. — Он проследил за взглядом Хейза. — Я бы на твоем месте с деревенщинами не якшался. Особенно в такое время суток, да еще с фанатиками. С меня Иисуса хватит. Та мадама из социальной службы, забравшая меня у папани, целыми днями молилась. Мы с папаней жили при лесопилке, с ней переезжали. Когда приехали в Бунвилль, появилась та службистка. — Енох схватил Хейза за рукав пиджака. — Мне в Толкингеме не нравится, на улицах много народу, — признался он. — Так и норовят сбить тебя с ног… Ну да ладно, пришла, значит, эта мадама, и я ей, похоже, глянулся. Мне тогда всего двенадцать исполнилось, и я хорошо пел гимны, которым научился у одного черномазого. Глянулся я, значит, мадаме, и она забрала меня в Бунвилль, жить с ней. Дом у нее кирпичный был, но она целыми днями молилась.

Тут в Еноха врезался невысокий мужчина в выцветшем комбинезоне.

— Смотри, куда прешь! — прорычал Енох.

Коротышка угрожающе поднял руку и по-собачьи оскалился.

— Это кто здесь вякает? — огрызнулся он.

— Видал? — заметил Енох Хейзу. — Все только и хотят, что сбить тебя с ног. Никогда еще такого враждебного места не видел. Тот же дом кирпичный. Я в нем с мадамой два месяца прожил, потом пришла осень, и она отправила меня в Родмилль. Я подумал: ну вот, облегчение. С мадамой ужиться не получалось. Она не старая была, лет сорока, зато страшная.

В коричневых очках, волосы такие жиденькие, что твоя подливка из свинины, по голове размазанная. Я обрадовался, думал, в академии проще. Я ведь однажды сбежал от службистки, она меня вернула и сказала, будто бы имеет на меня бумаги, по которым запросто может отправить меня в колонию, если не буду послушным. Вот я и радовался, что в академию отбываю. Ты в академии не учился, ни разу?

Хейз как будто не слышал вопроса.

— Ну, скажу тебе, обманулся я, — продолжил Енох. — Боже правый, какое там облегчение! Прошло четыре недели, и я убег, и мадама вернула меня к себе. Я знал, черт возьми, что она так поступит, и все равно убег из академии. — Енох с минуту помолчал. — Знаешь, как мне удалось бежать от службистки?

Секунду спустя Енох сам ответил:

— Я ее напугал вусмерть. Стал учиться и учиться, даже молился, просил Иисуса, чтобы он показал, как уйти от мадамы, не убив ее и не загремев в колонию. Потом в одно утро я проснулся и при свете дня вошел без портков к ней в спальню. Сдернул с мадамы одеяло, и у нее случился сердечный приступ. Затем я вернулся к папане, и больше мы этой шкуры не видели. Ты только зубами скрипишь, — заметил Енох, приглядевшись к Хейзу. — Не смеешься. Поди, ты из бедных вышел?

Хейз свернул на боковую улочку. Слепец и девушка дошли до угла, на квартал впереди.

— Кажись, догоним их в конце концов, — произнес Енох. — Ты в городе много людей знаешь?

— Нет, — ответил Хейз.

— И не узнаешь. В этом городе друзей завести трудно. Я тут два месяца, а все ни с кем не сдружился. Все так и норовят затоптать меня. Смотрю, с деньжатами у тебя порядок? У меня вообще ни гроша. Были бы деньжата, уж я бы нашел, куда их потратить.

Слепец и девушка остановились на углу и свернули налево.

— Догоняем, — сказал Енох. — Если не будем осторожны, то угодим на встречу фанатиков и будем распевать гимны с этой девкой и ее папашей.

В конце следующего квартала располагалось крупное здание с колоннами и куполом. К нему-то слепец и шел. Повсюду вокруг здания, через дорогу от него и по всей улице вверх и вниз стояли припаркованные автомобили.

— Это не кинотеатр, — заметил Енох.

Слепец с девушкой поднялись по ступеням ко входу, по бокам от которого восседали на пьедесталах каменные львы.

— И не церковь, — сказал Енох.

Хейз замер у крыльца, пытаясь придать своему лицу некое выражение. Наконец он надвинул шляпу на лоб и шагнул навстречу двоим, присевшим у каменного льва. Остановился перед слепцом и попробовал заглянуть за темные стекла очков. Девушка вытаращилась на Хейза.

Проповедник слегка поджал губы.

— Твое дыхание смердит грехом, — произнес он.

Хейз отшатнулся.

— Зачем ты меня преследуешь?

— И вовсе я вас не преследую.

— А она сказала, что преследуешь, — возразил слепец, ткнув большим пальцем в сторону девушки.

— Не преследую, — гнул свое Хейз. Сжав в руках коробочку с картофелечисткой, он посмотрел на девушку, на ровные края вязаной шапочки. Девушка коротко улыбнулась и тут же постаралась придать лицу прежнее выражение, будто почуяв дурное.

— Я и не думал вас преследовать, — повторил Хейз. — Я шел за ней.

И Хейз протянул девушке картофелечистку. Спутница слепого проповедника хотела уже схватить подарок, но передумала.

— Не надо мне ее. На что она мне? Забирай. Не надо!

— Быстро возьми, — одернул девушку слепец. — Спрячь в сумку и заткнись, пока я тебе не врезал.

Хейз вновь протянул девушке подарок.

— Не возьму, — пробормотала она.

— Я сказал: возьмешь, — повторил слепец. — Он не шел за тобой.

Наконец девушка сдалась: приняла коробочку и, сунув ее в сумку, произнесла:

— Она не моя. Себе не возьму.

— Я шел за девушкой сказать: зря глазки строила и нисколько меня не очаровала, — заявил Хейз, глядя на проповедника.

— О чем ты?! — закричала девушка. — Не пялилась я на тебя. Я лишь смотрела, как ты рвешь брошюру. Он разорвал наши бумаги на мелкие кусочки, — сказала она, толкая проповедника в плечо. — Разорвал и просыпал на землю, как соль, и утер руки о штаны.

— Он шел за мной, — произнес слепец. — За тобой никто не пойдет. В голосе этого юноши я слышу тягу к Христу.

— Боже, — пробормотал Хейз. — Боже ж ты мой.

Он присел на ступеньку возле девушки и положил руку рядом с ее ногой. (Девушка была в кедах и черных хлопковых чулках.)

— Слышишь, как этот малый поминает Бога всуе, — сказала девушка. — Он не за тобой шел, папа.

Слепец резко рассмеялся.

— Послушай, юноша, — обратился он к Хейзу. — От Христа не сбежишь. Христос — Он есть.

— Я про Него кучу всего знаю, — вмешался Енох. — Меня службистка определила в Родмилльскую библейскую академию. Хотите узнать о Христе — спросите меня. — Он забрался на каменную зверюгу и сидел на ней, свесив скрещенные ноги по одну сторону статуи.

— Я много повидал, — произнес Хейз, — и могу поверить во что угодно. Я прошел полмира.

— Я тоже, — добавил Енох.

— Не так уж ты и далеко зашел, раз следуешь за мной, — ответил Хейзу слепец и внезапно накрыл ему ладонью лицо. Слегка растерявшись, Хейз отбил его руку.

— Прекратите, — слабым голосом велел он. — Вы обо мне ничего не знаете.

— Папаня мой выглядит Христос Христом, — заметил Енох со спины льва. — У него волосы до плеч, правда, шрам есть на подбородке… а маманю я не знаю.

— Тебя пометил проповедник, — хихикнув, сказал слепец. — Ты шел за мной, желая снять отметку или поставить новую?

— Послушай, — сказала девушка и положила руку на плечо Хейзу, — боль уймет лишь Иисус.

Хейз, глубоко надвинувший на глаза шляпу, никак не ожидал от нее таких слов и такого жеста.

— Послушай, — снова, уже громче, заговорила девушка. — Жила одна пара, убившая ребенка. Этот ребенок был уродлив, и мать его не любила. Дитя несло Христа в своем сердце, а у матери не имелось ничего, кроме милого лица да полюбовника. Она отослала дитя прочь, но оно вернулось. Женщина снова отослала его прочь, и дитя вновь возвратилось. Сколько бы мать ни прогоняла ребенка, он всегда находил ее с полюбовником. Тогда они задушили чадо шелковым чулком и повесили в трубе дымохода. Правда, оно не оставило мать. Христос наградил дитя красотой, и оно являлось матери всюду, куда бы та ни взглянула. Она возлежала с полюбовником, и дитя глядело на них сквозь кирпичную кладку, сияя во тьме ночи.

— Господи Иисусе… — пробормотал Хейз.

— У матери была только внешность, — громче протараторила девушка. — Ее мало. Мало, любезный.

— Я слышу их шаги. Выходят, — заговорил слепец. — Доставай брошюры. Они выходят.

— Мало, мало, — повторяла девушка.

— Что будем делать? — спросил Енох. — Что в этом доме?

— Будем раздавать программки, — ответил слепец. — Моей пастве.

Девочка достала из сумки и вручила Еноху две стопки перетянутых шпагатом брошюр.

— Ты со вторым парнем ступай на ту сторону улицы и раздавай программы, — велел слепец дочери. — А мы с моим преследователем остаемся здесь.

— Нечего ему наши брошюры лапать. Он их только рвать горазд.

— Делай, что велено.

Секунду девушка стояла хмурясь, затем обратилась к Еноху Эмери:

— Ты! Если идешь — пошли.

Енох спрыгнул со спины льва и последовал за девушкой на другую сторону улицы.

Хейз шагнул было вниз по ступеням, и слепец вдруг схватил его за руку.

— Покайся! — прошептал он. — Поднимись на последнюю ступень крыльца и кайся в грехах, раздавай бумаги.

Он сунул Хейзу в руки стопку брошюр.

Хейз дернулся и тем ближе притянул к себе слепого проповедника.

— Послушайте, я не грешнее вашего.

— Ты блудил и богохульствовал. Что еще?

— Это просто ваши слова. Если я и грешил, то еще до того, как совершил хоть один проступок. Я чист. — Он попытался расцепить пальцы слепого священника, но тот лишь крепче обхватил запястье Хейза. — Я не верю в грех. Отпустите!

— Иисус тебя любит, — ровным, насмешливым тоном напомнил слепец. — Он тебя любит, Он любит тебя…

— Глупости, Христа нет и не было! — воскликнул Хейз, высвобождая руку.

— Ступай к дверям и раздавай бумаги…

— Я возьму их, поднимусь и зашвырну в кусты! Будь вы зрячим, увидели бы!

— Я более зряч, нежели ты! — смеясь, прокричал слепец. — Имеешь глаза, да не видишь, имеешь уши, да не слышишь. Однако со временем придется прозреть.

— Были б вы зрячи — смотрели бы! — сказал Хейз и помчался вверх по ступеням.

Из дверей зала уже вышла толпа народу, и кто-то даже успел преодолеть половину спуска по крыльцу. Хейз, растопырив локти, словно острые крылья, протолкался к дверям, но тут ему навстречу хлынул новый поток людей, и юношу отбросило в самое начало пути. Хейз снова принялся пробивать себе путь, пока кто-то не крикнул:

— Да пропустите этого идиота!

И люди расступились, давая дорогу. Хейз взбежал на самый верх и, отойдя в сторону, тяжело дыша, огляделся.

— Я не шел за ним! — прокричал он. — Никогда и ни за что не пошел бы за слепым дураком. Господи Иисусе!

Хейз стоял у здания, держа стопку брошюр за нить шпагата. К нему приблизился полный мужчина, желающий закурить сигару, и Хейз толкнул его в плечо.

— Взгляните туда, — произнес Хейз. — Видите того слепца? Он раздает брошюры и просит милостыню. Боже мой! И ребенка за собой таскает. Девочку, наряженную в женские тряпки, вынужденную раздавать брошюры. Господи!

— Фанатиков везде хватает, — ответил полный мужчина и продолжил свой путь.

— Иисусе, — произнес Хейз и наклонился к старушке в ожерелье из деревянных бусин. — Лучше вам перейти на другую сторону улицы, мадам. Тут, у крыльца, вас поджидает дурак, раздающий брошюры.

Толпа уже напирала сзади на старушку, однако та остановилась и посмотрела на Хейза ясными крохотными глазками. Хейз шагнул было к ней, но толпа понесла старушку дальше, и пришлось вернуться на место.

— Сладчайший Иисус Христос распят, — сказал Хейз. — Имею сказать вам, люди. Может, вы полагаете себя нечистыми, ибо не веруете, но вы чисты. Это имею сказать вам. Все вы, люди, как один чисты, но скажу вам: не потому, что Христос распят. Правду молвят, Христа распяли, но умер он не за вас. Внемлите: я сам проповедник и проповедую истину, — продолжил Хейз, но толпа двигалась мимо него очень быстро, как живой поток, распадающийся внизу на ручейки в каналах темных улиц. — Разве не ведомо мне, что есть, а чего нет?! Разве лишен я глаз в глазницах? Ужели я слеп? Внемлите, — кричал Хейз, — ибо я создам новую церковь, Церковь Истины Христову Без Христа. Примкните ко мне, от вас я не потребую ничего. Церкви моей пока еще нет, но она скоро воздвигнется.

Те немногие, кто задержался, глянули на Хейза раз или два. Брошенные листы бумаги разлетелись по улице; слепой проповедник по-прежнему сидел на крыльце, Енох Эмери балансировал на голове льва напротив, а рядом стояла дочь проповедника и смотрела на Хейза.

— Не нужен мне Иисус Христос, — сказал Хейз. — На что он, когда у меня есть Леора Уоттс!

Хейз спустился к слепцу, и тот рассмеялся. Развернувшись, Хейз пошел на другую сторону улицы. Он уже почти перешел дорогу, когда его настиг голос слепца — встав посреди улицы, проповедник кричал:

— Хоукс, Хоукс! Если захочешь найти меня — ищи Асу Хоукса!

Его чуть не сбила машина — водитель вовремя успел объехать слепца.

— Покайся! — прокричал Аса Хоукс и, рассмеявшись, побежал вслед за Хейзом, словно намереваясь схватить его. Хейз отвернулся и, вжав голову в плечи, поспешил прочь. Он не оборачивался, пока не услышал еще шаги за спиной.

— Ну вот мы от них и отделались, — запыхавшись, произнес Енох Эмери. — Теперь пошли повеселимся?

— Послушай, — грубо ответил Хейз, — у меня есть дело. На тебя я насмотрелся.

И он ускорил шаг.

Енох едва поспевал следом.

— Я в городе уже два месяца и никого не знаю. Местные жители не очень-то приветливы. У меня комната, и я живу в ней совсем один. Папаня сказал, что надо переезжать сюда. Я не хотел, меня заставили. И я тебя вроде где-то видел. Ты не из Стоквилля будешь?

— Нет.

— Мелси?

— Нет.

— Наша лесопилка работала как-то возле Мелси, и твое лицо мне знакомо…

Дальше, до самой центральной улицы, они шли молча. Народу им почти не встретилось.

— Прощай, — сказал Хейз.

— Мне в ту же сторону, — мрачно произнес Енох. Слева стоял кинотеатр, у которого как раз меняли электрическую вывеску. — Если б не связались с теми деревенщинами, увидели бы шоу, — проворчал Енох и пошел дальше подле Хейза, бормоча что-то жалостливое.

В один момент он попытался схватить Хейза за рукав и задержать, но Хейз вырвался.

— Меня папаня сюда отправил, — надломившимся голосом повторил Енох. Обернувшись, Хейз увидел, что он плачет: сморщенное влажное лицо парня приобрело розовато-пурпурный оттенок. — Мне ж всего восемнадцать годков, — прохныкал Енох. — Я тут никого не знаю, пойти не к кому. Злые все. Папаня удрал с какой-то бабой, а меня сюда отправил. Баба та надолго не задержится, глазом моргнуть не успеет, как папаня ее отошьет. Ты ж мой первый знакомый. Я тебя где-то видел, точно. Точно видел тебя где-то.

Хейз, сделав невыразительное лицо, смотрел прямо перед собой, а Енох, пуская сопли, продолжал что-то мямлить. Они прошли мимо церкви, отеля, антикварной лавки и наконец оказались на улице, где стоял дом миссис Уоттс.

— Если тебе нужна баба, то нечего гоняться за малявками вроде той, которой ты подарил чистилку, — сказал Енох. — Я слышал, здесь неподалеку есть домик, где можно поразвлечься. Я тебе деньги потом верну, через неделю.

— У меня своя дорога. Моя дверь третья отсюда, и у меня есть женщина. Есть женщина, понял? К ней и иду, в гости. Ты мне не нужен.

— Деньги я верну, через неделю, — повторил Енох. — Я работаю в зоопарке, сторожем. Платят по неделям.

— Отстань, — велел Хейз.

— Люди в этом городе злые. Ты не местный, но ты злой.

Хейз не ответил и пошел дальше, глубоко втянув голову в плечи, словно бы на улице стоял холод.

— У тебя никого нет, — напомнил Енох. — Нет у тебя бабы, я же знаю. Сразу, как увидел тебя, понял: у тебя, кроме Иисуса, никого нет. Я тебя раньше видел и вспомнил.

— Мне сюда, — ответил Хейз и, не глядя на Еноха, свернул на дорожку к крыльцу миссис Уоттс.

Енох остановился.

— Да, о да! — прокричал он и утер сопли рукавом. — Иди себе, ступай, но глянь-ка, посмотри.

Похлопав себя по карману, Енох подбежал и схватил Хейза за рукав пиджака. Потряс у него перед носом картофелечисткой.

— Девка отдала ее мне. Отдала, и все, ничего не поделаешь. Потом сказала, где они живут, и попросила привести тебя. Не тебя попросила меня привести, а меня — привести тебя. Ты еще мотался за ними… — Его глаза, омытые слезами, заблестели, губы искривились в зловещей ухмылке. — Ведешь себя, будто кровь твоя мудрее остальных. Все не так. Моя мудрее, не твоя.

Хейз не ответил. Он стоял, такой маленький на середине крыльца. Швырнул стопку брошюр в Еноха — бумаги ударили парня в грудь, и тот, раскрыв рот, пошатнулся. Какое-то время смотрел в то место, куда ударила стопка, затем побежал вниз по улице.

Хейз вошел в дом.

Прошлой ночью он впервые переспал с женщиной, и первый раз вышел не совсем удачный. Кончив, Хейз повалился на миссис Уоттс, словно нечто исторгнутое морем на берег. Миссис Уоттс наградила его нелестными эпитетами, которые Хейз то и дело вспоминал в течение дня. Ему было неловко возвращаться к ней. Что она скажет?

Когда Хейз открыл дверь и вошел к миссис Уоттс, та произнесла:

— Ха-ха.

Шляпа на голове Хейза сидела прямо, и снял он ее, лишь когда стукнулся тульей об электрическую лампочку на потолке. Миссис Уоттс как раз сидела на кровати и наносила на лицо жирный крем. Уперев подбородок в ладонь, она стала смотреть, как клиент идет кругом по комнате, приглядываясь то к одному предмету, то к другому. В горле у Хейза пересохло, а сердце колотилось с такой быстротой, что в груди сжало — как будто обезьянка в зоопарке ухватилась за прутья клетки. Наконец Хейз, не выпуская шляпы из рук, присел на кровать.

Миссис Уоттс улыбалась улыбкой, похожей на серп — такой же крутой в изгибе и острой. С первого взгляда становилось ясно: эта женщина привыкла больше не думать. Ее глаза всасывали картину целиком, словно зыбучий песок.

— Шляпа, чтобы взирать на Христа! — сказала миссис Уоттс. Стянув с себя ночнушку, она забрала шляпу у Хейза. Надев ее, положила руки на бедра и закатила глаза. Хейз какое-то время глядел на миссис Уоттс, затем три раза хмыкнул, изображая смех. Потянул за нить выключателя света и в полной темноте разделся.

* * *

Однажды, когда Хейз еще был ребенком, отец свозил его на ярмарку в Мелси. Там, чуть в стороне от прочих аттракционов, стоял самый дорогой шатер. Заправлял им сухопарый мужчина, который голосом, подобным рогу, обещал клиентам Невероятный Соблазн, не говоря, правда, что ждет их в шатре. Стоило удовольствие тридцать пять центов, и было оно настолько Эксклюзивное, что одновременно лицезреть его могли лишь пятнадцать человек.

Дав сыну денег, отец Хейза отослал его к шатру, где танцевали две обезьянки, а сам, держась ближе к стенкам других палаток, двинулся к Невероятному Соблазну. Хейз денег тратить не стал и пошел следом за родителем; впрочем, тридцати пяти центов у него не набиралось. Хейз спросил у зазывалы, что же внутри.

— Забудь, — ответил сухопарый. — Ни воздушной кукурузы, ни обезьянок.

— Так обезьянок я уже видел, — сказал Хейз.

— Вот и славно. Проваливай.

— У меня пятнадцать центов. Покажите хоть половину представления.

В шатре, думал Хейз, укромный уголок вроде нужника, а там — дяденька. Или дяденька с тетенькой. Из-за нее-то и нельзя…

— У меня пятнадцать центов, — повторил Хейз.

— Шоу почти закончилось, — ответил сухопарый, обмахиваясь соломенной шляпой. — Беги давай отсюда.

— Тогда тем более пятнадцати центов хватит.

— Проваливай!

— У вас в палатке черный? — спросил Хейз. — Вы что-нибудь с черным делаете?

Зазывала наклонился к нему с помоста, и его лицо загорелось гневом.

— Кто тебе сказал?!

— Никто.

— Тебе сколько лет?

— Двенадцать, — соврал Хейз. На самом деле ему было десять.

— Давай сюда свои пятнадцать центов и проходи.

Положив на помост деньги, Хейз поспешил внутрь шатра, пока шоу не закончилось. Откинув клапан, он заметил вход во внутренний шатер и проскользнул в него. Желая заглянуть за спины взрослых мужчин, Хейз встал на лавку. Впереди, чуть ниже уровня зрителей, в обшитом черной материей ящике извивалось нечто белое. Сначала Хейз принял его за освежеванное животное, но потом разглядел: это женщина, полная, с неприметным лицом, разве что в уголке рта у нее имелась родинка, которая, когда женщина улыбалась, двигалась. Еще одна родинка была у женщины на боку.

— Если по такой бабенке да в каждый гроб класть, — произнес откуда-то спереди отец, — на тот свет очередь выстроится.

Голос отца Хейз узнал моментально. Слез с лавки и выбрался из внутреннего шатра. Чтобы не попасться зазывале, пролез под внешней стенкой и побежал к родительскому грузовику. Залез в кузов и схоронился в дальнем его конце.

Снаружи продолжала реветь ярмарка.

Дома мать, стиравшая белье, обернулась на Хейза. Она всегда носила черные платья длиннее, чем у других женщин. Мать выпрямилась и пристально посмотрела на сына — тот спрятался за деревом. Впрочем, через некоторое время он вновь ощутил на себе ее взгляд. Перед внутренним взором возник черный ящик и тощая женщина, настолько высокая, что ей приходилось подгибать ноги, дабы уместиться в нем. Лицо женщины имело форму креста, а волосы ее были стянуты на макушке.

Хейз плотно вжался в ствол дерева и ждал, пока мать подойдет с палкой.

— Что ты видел? — спросила она. — Что ты видел? Что? — спрашивала мать одинаковым тоном. Затем ударила Хейза по ногам, но тот как будто бы слился со стволом. — Иисус умер во спасение твоей души.

— Я не просил его, — пробормотал Хейз.

Мать его не ударила, лишь поглядела на сына, плотно сжав губы. Вина за подсмотренное зрелище в шатре уступила место другой — безымянной, неясной. Отбросив палку и не разжимая губ, мать вернулась к корыту.

Следующим днем Хейз тайком забрал свои ботинки и отнес их в лес. И не носил их больше — только на Возрождение и зимой. Вынимая ботинки из коробки, он набивал их галькой и, надев, туго зашнуровывал и отправлялся гулять по лесу. Пройдя где-то с милю, разувался у ручья и погружал ноги во влажный песок. Хейз думал так ублажить Его, однако ничего не происходило. (Если бы с неба упал камень, Хейз принял бы это за знак.) Через какое-то время он давал ногам обсохнуть и, вновь обувшись, шел еще с полмили в ботинках.

Глава 4

Из кровати миссис Уоттс Хейз выбрался рано утром, еще когда свет не проник в комнату. Проснувшись, приподнялся на локте и, не глядя на женщину, убрал с себя ее руку. В голове вертелась одна-единственная мысль: надо купить машину. Когда Хейз встал, мысль полностью созрела, и ни о чем другом он думать уже не мог. Прежде Хейз и не помышлял о приобретении автомобиля, не думал о нем. В жизни он водил всего однажды и прав не имел.

В кармане оставалось пятьдесят долларов, и этого, надеялся Хейз, должно было хватить.

Он тихо-тихо выбрался из кровати, стараясь не потревожить миссис Уоттс, и молча оделся. К половине седьмого он уже достиг центра города, ища, где продаются подержанные автомобили. Магазины были разбросаны по кварталам старых домов, отделяющих деловую часть города от сортировочных станций. Хейз побродил от салона к салону еще до открытия, потому как, глядя на витрину, надеялся определить, есть в наличии машина за полсотни долларов или нет. Когда же магазины начали открываться, Хейз быстренько пробежался по ним, игнорируя всякого, кто предлагал показать товар. Шляпу он надел под тщательно выверенным углом, а лицу придал хрупкое выражение — будто кто-то однажды разбил Хейзу физиономию и ее склеили вновь. С таким лицом обычно прячут за спиной заряженный пистолет.

Мокрые улицы ослепительно блестели. Небо походило на лист тонкого отполированного серебра, в углу которого висело болезненно-темное солнце. К десяти часам Хейз проверил все более или менее приличные салоны и приближался к сортировочным станциям. Но даже здесь предлагали машины по цене более полусотни долларов. Наконец Хейз набрел на салон, стоящий промеж двух заброшенных складов. Табличка над входом гласила: «Новинки от Слейда».

Гравийная дорожка вела до середины площадки; почти в самом начале, чуть сбоку, стояла металлическая будка с надписью «Офис» на двери. Остальную часть территории занимали старые машины и сломанные механизмы. На канистре перед входом в офис сидел парнишка, который своим видом, казалось, был должен отпугивать клиентов: дождевик, кожаная кепка, под козырьком которой скрывается половина лица; из уголка губ торчит сигарета (с конусом пепла в дюйм длиной).

Хейз направился было в самый конец двора, где заметил особенную машину.

— Эй!!! — окликнул его парень. — Ты так просто здесь не ходи. Я тебе покажу что есть.

Хейз не обратил на него внимания — пошел дальше к примеченной машине. Паренек поспешил, пыхтя и ругаясь, следом.

Автомобиль стоял в самом последнем ряду: высокий, крысиного цвета, на высоких, тонких колесах, с выпуклыми фарами. Подойдя ближе, Хейз заметил, что одна дверца привязана к кузову веревкой, а сзади имеется овальное окно.

Эту машину Хейз и купит.

— Можно поговорить со Слейдом?

— Об чем? — раздраженно спросил паренек. Рот у него был широкий, и для разговора парень использовал лишь одну его половину.

— Насчет этой машины.

— Я и есть Слейд. — Лицо под кепкой казалось похожим на узкую голову орла. Присев на подножку автомобиля, стоящего с другой стороны гравийной дорожки, Слейд продолжил бубнить себе под нос ругательства.

Обойдя машину кругом, Хейз заглянул внутрь: салон тусклого зеленовато-коричневого цвета; вместо пассажирского сиденья сзади — деревянный брус сечением два на четыре дюйма. На окнах задних дверей — бахромчатые темно-зеленые занавески. Заглянув в одно из передних окон, Хейз заметил паренька Слейда: тот сидел на подножке автомобиля и, закатав штанину, чесал ногу в бесформенном желтом носке. Ругался Слейд глубоким гортанным голосом, словно пытаясь отхаркнуть мокроту. Сквозь стекло его фигура казалась желтым пятном. Выйдя из-за машины и став перед ней, Хейз спросил:

— Сколько она стоит?

— Божегоспадираспятый! Иисусе на кресте.

— Сколько? — прорычал Хейз, слегка побледнев.

— Сколько за нее, по-твоему, можно отдать? Оцени.

— Меньше, чем стоит вывести ее отсюда. Сдалась мне такая машина.

Парень усердно продолжал чесать струп на лодыжке, позабыв о клиенте. Тем временем с его стороны к Хейзу меж двух машин приближался мужчина. Он выглядел в точности как парнишка, только был на две головы выше и носил засаленную фетровую шляпу. Остановившись подле Слейда, мужчина секунду смотрел на него, а после сдержанно прорычал:

— Убрал задницу с подножки!

Заворчав, парень исчез между автомобилями.

Мужчина посмотрел на Хейза.

— Чего изволите? — спросил он.

— Хочу вот эту машину.

— Семьсьпять долларов.

По обеим сторонам от площадки стояло по старому зданию рыжеватого оттенка, с пустыми черными окнами, а позади виднелось третье — вообще без окон.

— Премного обязан, — ответил Хейз и зашагал обратно в сторону офиса.

У самого входа Хейз обернулся — мужчина шел за ним футах в четырех.

— Можем поторговаться чуток, — предложил он и отвел Хейза обратно к машине. — Такой автомобиль не каждый день встретишь.

Мужчина присел на подножку того самого автомобиля, от которого прогнал помощника — его Хейз не видел, но помощник никуда не делся. Он сидел неподалеку на крыше одной из машин через два ряда, ссутулившись, словно бы от холода. Лицо его имело мрачный, сосредоточенный вид.

— Все колеса новые, — продолжил мужчина.

— Были новые, когда тачку только собрали, — заметил Хейз.

— Еще пару лет назад делали хорошие авто. Больше таких не собирают.

— Сколько вы за нее хотите? — вновь спросил Хейз.

Продавец задумчиво посмотрел в сторону.

— Мог бы отдать вам ее за шисят пять.

Облокотившись на машину, Хейз принялся сворачивать себе самокрутку, но табак сыпался у него из рук, и в конце концов Хейз отбросил бумажку.

— Ладно, — сдался мужчина. — Сколько вы готовы выложить? Учтите, я бы такой «эссекс» и за «крайслер» не отдал бы. Тачка-то не черномазой выделки. Сейчас в Детройте одни черные машины клепают, — добавил он для поддержания разговора. — Я был в Детройте, сам видел. Когда домой ездил.

— Тридцать — красная цена.

— Живет в Детройте один черный, почти белый, как вы или я.

Мужчина снял шляпу и провел пальцем по ленте на внутренней стороне. На макушке у него имелся небольшой хохолок волос морковного цвета.

— Можете прокатиться на ней, — предложил продавец. — Или хотите под нее залезть, проверить?

— Нет, — сказал Хейз.

Мужчина искоса глянул на него.

— Заплатите, когда уйдете, — с легкостью произнес он. — А в других салонах — ищите, не ищите, такой тачки да за такую цену нет.

Парнишка, сидя на крыше автомобиля, опять принялся изрыгать проклятия, похожие на сухой кашель. Хейз резко развернулся и пнул по переднему колесу глянувшейся ему машины.

— Не лопнут, не сумлевайтесь, — пообещал продавец.

— Так сколько? — спросил Хейз.

— За писят долларов договоримся.

Перед тем как взять плату, продавец залил в бак «эссекса» немного бензина и прокатил Хейза по нескольким кварталам — просто показать, что машина на ходу. Его помощник в это время сидел на заднем «сиденье».

— Что-то с ним не так, — заметил продавец. — Уж больно много ругается. Но вы не обращайте на него внимания.

Машина издавала высокий рычащий звук. Продавец нажал на тормоза — показать, как хорошо они срабатывают, и паренька бросило на спинки передних сидений.

— Черт бы тебя задрал, — выругался мужчина. — Не кидайся на нас. Сиди себе смирно на скамейке.

Парнишка не ответил, не издал ни звука. Обернувшись, Хейз увидел, что он сидит, по-прежнему сгорбившись и надвинув кепку почти на самые глаза. Единственное — пепел упал с кончика его сигареты.

Машину Хейз взял за сорок долларов, приплатив оставшиеся десять за пять галлонов бензина. Мужчина отослал помощника в офис — за канистрой с топливом, и тот вернулся, волоча желтую емкость, ругаясь.

— Давай сюда, — попросил Хейз. — Сам все сделаю.

Он жутко торопился покинуть салон.

Помощник продавца выпрямился, подтащив канистру. Она оказалась лишь наполовину заполнена, однако парень опрокинул ее над баком и терпеливо заливал топливо, не переставая при этом бубнить:

— Боже правый, Боже правый, Боже правый…

— Чего он бормочет? — резко спросил Хейз. — Заткнулся бы.

— Понятия не имею, что его беспокоит, — пожал плечами владелец салона.

Когда машина была готова, он с помощником отошел в сторону. Хейз не садился за руль уже лет пять и не хотел позориться перед ними. Когда же он попытался завести мотор, продавец и механик ничего не сказали — они лишь смотрели на Хейза.

— Мне машина пригодится в качестве дома, — признался Хейз. — Пойти некуда.

— Вы с ручника не снялись, — ответил продавец.

Стоило снять машину с ручного тормоза, как она пошла назад — владелец салона не выключил заднюю передачу. Переключившись, Хейз криво повел автомобиль прочь — хозяин и парнишка продолжали смотреть. Хейз управлял машиной, стараясь ни о чем не думать и сильно потея, держась улицы, на которую выехал. Ему стоило огромных трудов просто двигаться прямо.

С полмили он ехал вдоль сортировочных станций, мимо складов. Когда же он попробовал сбавить скорость, заглох мотор. Пришлось заводиться снова. Дальше Хейз ехал мимо длинных кварталов серых домов, потом пошли дома лучшего качества, желтоватого оттенка. Заморосил дождь, и Хейз включил «дворники», издававшие громкий звук — словно два идиота, хлопающие в ладоши на церковной службе.

Начались кварталы белых домов, перед каждым из которых на квадратике газона сидело по уродливой собаке. Наконец белые строения закончились, пошел виадук, а за ним — шоссе, где Хейз прибавил скорости.

Шоссе было буквально утыкано заправочными станциями, фургонными городками и психушками. Через некоторое время пошли красные насыпи по бокам от дороги, а за ними — участки земли, соединенные столбиками с числом 666 на них. Небо лило на землю воду, и наконец вода начала просачиваться в салон машины. Тут из канавы, задрав рыло, показалась свинья во главе целой колонны сородичей. Пришлось Хейзу затормозить и ждать, пока последнее животное скроется в канаве на противоположной стороне трассы.

Хейзу казалось, будто происходящее вокруг — осколок чего-то крупного и бесцветного, чего-то, что некогда случилось с Хейзом и о чем он успел позабыть. В этот момент с боковой дороги на шоссе, прямо перед Хейзом, вывернул черный пикап. В кузове он вез привязанные медную кровать, стул и стол, а поверх них — клетку с полосатыми плимутроками. Пикап еле-еле тащился посреди трассы, и Хейз принялся жать на клаксон. Он трижды ударил по кнопке, пока не понял: сигнал не работает. Клетку так плотно набили цыплятами, что головы крайних птенцов выступали за прутья. Грузовичок ехал очень медленно, и Хейз был вынужден принять его темп. По обеим сторонам тянулись размокшие поля; потом — сосновые рощи.

Дорога повернула и пошла под гору; по одну ее сторону высилась насыпь с соснами, по другую — серый валун, выпирающий из склона оврага. На камне красными буквами значилась надпись: «ГОРЕ БОГОХУЛЬНИКАМ И РАЗВРАТНИКАМ! ДА ПОГЛОТИТ ВАС АД!» Пикап еще больше замедлил ход, словно водитель читал послание. Хейз снова принялся колотить по нерабочему клаксону — бил и бил, но сигнала не воспоследовало. Наконец пикап, трясясь и увозя мрачных цыплят, свернул за следующий холм, а Хейз остановил машину. Под самой надписью имелась приписка меньшими буквами: «Иисус спасет».

Зачитавшись, Хейз не услышал гудка. Позади остановился длинный, как железнодорожный вагон, нефтевоз. Буквально через секунду в окно к Хейзу заглянула красная квадратная морда — человек оглядел затылок Хейза и его шляпу.

— Ты чего это встал посреди дороги? — спросил водитель грузовика, похлопав Хейза по плечу. Хейз обернулся и посмотрел на водителя, состряпав на лице недавнее хрупкое выражение.

— Уберите руку, — ответил он. — Я знак читаю.

Водитель руку не убрал и выражение на морде сохранил прежнее. Как будто не расслышал слов Хейза.

— Развратник греховен еще до разврата, — произнес Хейз. — Разврат — не порок, не богохульство. Порок был до него.

Водитель грузовика молча смотрел на Хейза все тем же взглядом.

— Иисус — обман для черных.

Водитель положил обе руки на окно, словно намереваясь перевернуть «эссекс».

— Так ты уберешь с дороги свой сортир на колесах, нет?

— Я не обязан бежать от чего-либо, потому что я ни во что не верю.

С минуту Хейз и водитель смотрели друг на друга, и в это время в голове у юноши созрел новый план.

— В какую сторону зоопарк? — спросил Хейз.

— Ты из него сбежал? — ответил водитель. — Тогда возвращайся.

— Хочу проведать одного малого, который там работает.

Заведя мотор, Хейз поехал своей дорогой, оставив водителя грузовика у размалеванного камня.

Глава 5

В то утро, едва проснувшись, Енох Эмери уже знал, что придет нужный человек. Знал благодаря мудрой крови, унаследованной от папани.

В два часа пополудни он встретил сторожа из второй смены.

— На пятнадцать минут опоздал, — раздраженно произнес Енох. — Но я дождался тебя, хотя мог спокойно уйти.

На работе Енох носил зеленую униформу с желтой обтачкой воротника и рукавов и желтыми же полосками на брюках. Парень из второй смены, с выпуклым землистым лицом и зубочисткой, торчащей изо рта, носил то же самое.

Ворота зоопарка были изготовлены из металлических прутьев и подвешивались к бетонной арке, образованной двумя скульптурами деревьев. Там, где сходились «кроны», изогнутые буквы складывались в надпись: «Городской парк». Паренек из второй смены прислонился к одной из сторон арки и принялся ковырять в зубах.

— Каждый день, — жаловался Енох, — я трачу целых пятнадцать минут своего времени, пока жду тебя.

Ежедневно, сдавая пост, он шел в парк; и, заступая на смену, проделывал привычный ритуал. Первым делом Енох отправился к бассейну. Воды он страшился, но любил — если в бассейне плещутся дамы — присесть на лавочку и наблюдать за ними. Каждый понедельник приходила одна мадама в купальнике с разрезами на бедрах. Енох сначала думал, что мадама о разрезах не знает, и наблюдал за ней не с берега, а из кустов. Люди обычно приходят купаться к четырем, и потому некому было указать мадаме на разрезы; наплескавшись в воде, она выходила на берег и лежала там, уснув, примерно с час. Даже не подозревая о подглядывающем парне в кустах.

В другой день, задержавшись чуть дольше, Енох увидел еще трех мадам — с точно такими же разрезами на купальниках. Народу собралось прилично, однако никому не было дела до женщин и отверстий в их костюмах. Город не уставал поражать Еноха. Время от времени, испытывая соответствующее желание, он шел к шлюхе и всякий раз дивился доступности разврата. Енох и в кустах-то прятался из чувства стыда: очень часто мадамы нежились на берегу бассейна, спустив с плеч бретельки купальников.

Парк стал сердцем города, которое Енох сразу нашел по приезде и обосновался в нем. Что делать, ему подсказала кровь. Каждый день Енох заглядывал в сердце города, каждый день; всякий раз поражался, благоговея и переполняясь чувствами, а позже, вспоминая увиденное, покрывался испариной. В центре парка Енох обнаружил одну тайну, хотя ее и выставили напоказ, в стеклянном коробе, снабдив табличкой с пояснительной надписью. Впрочем, кое-чего надпись сообщить не могла — того, что ведал Енох, хранящий ужасное знание внутри себя. Знание, невыразимое на словах и живущее в теле, словно гигантский нерв. Енох не смел показать тайну первому встречному, но должен был показать ее кое-кому. Особенному, нужному человеку. И человек этот должен прибыть не из города. Почему — Енох сказать не мог. Он лишь понимал: нужный человек распознается сразу. И еще: он должен прийти скоро, иначе нерв внутри Еноха вырастет настолько, что заставит его угнать автомобиль, ограбить банк или напасть на женщину в темном переулке.

И с самого утра кровь твердила Еноху: нужный человек придет уже сегодня.

Покинув сторожа из второй смены, Енох по неприметной тропинке позади женской раздевалки отправился на небольшую прогалинку, откуда бассейн был виден как на ладони. Никто еще не купался, и поверхность воды бутылочного цвета оставалась тиха и спокойна. Однако с противоположной стороны к раздевалке приближалась мадама с двумя маленькими мальчиками. Она приходила через день, приводя детей и купаясь с ними; поплавав, она вылезала на берег и нежилась на солнышке. Мадама надевала грязноватый белый купальник, висевший на ней как мешок. Енох несколько раз наблюдал за ней с удовольствием. Вот и сейчас, снявшись с прогалинки, он поднялся к кустам абелии, под которыми имелся милый тоннель — забравшись в него, Енох прополз до расширения, откуда и привык подглядывать. Усевшись поудобнее, он слегка раздвинул ветви. Сидя в кустах, Енох всякий раз отчаянно краснел, и любой, кто застал бы его за подглядыванием, решил бы, что повстречал дьявола, и свалился бы со склона — прямо в пруд. Мадама тем временем завела мальчиков в раздевалку.

Енох никогда не шел сразу к темному секрету парка. Время навещать тайну — на исходе дня, а до того — прочие дела. Выйдя из кустов, Енох обычно отправлялся в «Ледяную бутыль» (палатку в форме бутылки «Оранж краш» с нарисованной синим цветом изморозью у горлышка), где продавали хот-доги. Взяв себе солодового молочного коктейля с шоколадом, Енох делал недвусмысленные намеки официантке, которая, как он думал, в него тайно влюблена, и шел смотреть на животных. Зверей держали в металлических клетках, поставленных рядом, как в тюрьме Алькатрас. (Енох видел ее в кино.) Зимой в клетках включали электрообогреватели, летом — кондиционеры. Шесть человек присматривали за животными, кормя их стейками на косточках.

Питомцы ничего не делали, только лежали круглый день на боку. Енох смотрел на них с благоговением и ненавистью; после шел к тайне.

Двое мальчишек выбежали из раздевалки и нырнули в бассейн. Практически одновременно со всплеском раздался иной звук — скрежетание на подъездной дорожке по ту сторону пруда. Высунув голову из кустов, Енох увидел высокий автомобиль крысиного цвета, мотор у которого еле пыхтел. Машина проехала мимо, однако из-за поворота какое-то время еще доносилось тарахтение. Енох прислушался — не остановится ли автомобиль. Звук стал громче, и вот машина вернулась. На этот раз Енох разглядел, что в салоне всего один человек. Шум мотора умолк, а после появился вновь — автомобиль, показавшись третий раз, остановился практически напротив Еноха, на противоположном берегу.

Человек за рулем выглянул из окна и посмотрел, как двое мальчишек весело плещутся в бассейне. Высунув голову до предела из кустов, Енох прищурился и разглядел, что дверь со стороны водителя привязана веревкой. Водитель выбрался из машины с пассажирской стороны и начал спускаться по травянистому склону. Остановившись на полпути и постояв немного, этот человек огляделся, словно ища кого-то. Затем присел, подтянув к груди колени.

Синий костюм, черная шляпа…

— Ну-ну, чтоб меня, — пробормотал Енох. — Чтоб меня…

Сказав так, он стал выбираться из кустов. Сердце колотилось со скоростью мотоцикла, на каком трюкач гоняет по стенкам циркового колодца. Енох даже вспомнил имя водителя в синем костюме… мистер Хейзел Моутс. Выбравшись на четвереньках из абелии, Енох присмотрелся: фигура в синем никуда не делась, сидит на месте в той же позе. И вид такой, словно ее на месте держит невидимая рука. И если руке вздумается перебросить фигурку в синем через пруд — фигурка перепрыгнет, ни разу не изменившись в лице.

Из раздевалки тем временем вышла мадама и направилась к трамплину. Встав на нем и широко раскинув руки, она готовилась к прыжку; трамплин при этом издавал громкие хлопающие звуки. Оттолкнувшись последний раз, женщина подпрыгнула, крутанулась через спину и скрылась под водой. Мистер Хейзел Моутс следил, как мадама плавает, медленно вертя головой вслед за ней.

Встав на ноги, Енох пошел в сторону Хейза по тропинке. Обойдя раздевалку, Енох свернул с дорожки и, стараясь не шелестеть травой, пошел по краю склона. Оказавшись ровно за спиной у Хейза, присел и стал за ним тихо следить. Будь у Еноха руки длиной в десять футов, он мог бы дотянуться до плеч Хейза.

Женщина тем временем подплыла к берегу и, опершись на его край, стала выбираться на сушу: сначала из воды показалось ее лицо — вытянутое, словно у мертвеца, на голове — похожая на повязку «чепец» купальная шапочка, которая чуть не закрывает глаза, зубы — острые, сильно выступают. Подтянувшись на руках, женщина выбралась из воды и, слегка припав на четвереньки, отдышалась. Затем расслабленно выпрямилась, отряхнулась и немного потопала крупными ногами в луже натекшей воды. Заметив Хейза и Еноха, она улыбнулась. Енох видел часть лица Хейзела Моутса — тот не улыбнулся в ответ женщине, однако продолжил следить за ней, пока она шла к пятачку солнечного света — практически на прямой линии под Енохом и Хейзом. Чтобы было лучше видно, Енох спустился чуть ниже.

Сидя под солнцем, женщина стянула с головы купальную шапочку. Волосы у нее оказались короткие; спутанные, они были всех оттенков, от насыщенно-рыжего до зеленовато-желтого. Встряхнув ими, женщина вновь улыбнулась Хейзелу Моутсу острыми зубками. Затем улеглась на бетонке, вытянувшись и приподняв колени. На другой стороне мальчишки били друг друга головами о бортик бассейна. Устроившись поудобнее, женщина стянула с плеч бретельки купальника.

— Боже милостивый! — не удержавшись, шепотом воскликнул Енох. Не успел он отвести взгляда от мадамы, как Хейзел Моутс вскочил с места и поспешил обратно к автомобилю. Женщина села, едва не уронив купальник, и пришлось Еноху смотреть одновременно аж в двух направлениях.

Оторвавшись наконец от созерцания женщины, Енох метнулся вслед за Хейзелом Моутсом.

— Погодь! — замахал он руками, встав перед машиной, внутри которой уже рычал, заводясь, мотор. Хейзел Моутс заглушил двигатель.

Его лицо за ветровым стеклом выглядело кислым и похожим на лягушачью морду, словно бы изо рта у юноши рвался крик. Енох сразу вспомнил фильмы о гангстерах, где показывают двери, за которыми сидит, привязанный к стулу, пленник с кляпом из полотенца во рту.

— Да это же Хейзел Моутс, — сказал Енох. — Как поживаешь, Хейзел?

— Охранник на воротах подсказал искать тебя у бассейна. Якобы ты прячешься в кустах и подглядываешь за купальщиками.

Енох покраснел.

— Просто я восхищаюсь плаванием, — возразил он и, просунув голову в окно с пассажирской стороны, воскликнул: — Так ты меня искал?!

— Тот слепец… слепец по имени Хоукс… Его дочь не говорила, где они живут?

Енох будто не слышал вопроса.

— Ты приехал сюда специально, чтобы встретиться со мной? — спросил он.

— Аса Хоукс. Его дочь отдала тебе картофелечистку. Она не говорила, где живет?

Высунув голову из окна, Енох открыл дверцу и забрался в салон. С минуту он глядел на Хейза, облизывая губы.

— Я тебе кое-что покажу, — прошептал Енох.

— Мне нужны те двое. Надо поговорить со слепым. Его дочь не говорила, где их дом?

— Я покажу тебе одну штуку, — не сдавался Енох. — Она здесь, и я покажу ее тебе сегодня, сейчас.

Он потянул было Хейзела за руку, но Хейзел вырвался.

— Дочь слепого сказала, где они живут? — повторил он вопрос.

Енох снова облизнул бледные, с пурпурным пятнышком простуды, губы и ответил:

— Конечно. Она же попросила меня прийти и захватить губную гармошку. Сначала покажу тебе одну штуку, а после скажу, где они живут.

— Что еще за штука? — пробормотал Хейз.

— Штука, которую я должен тебе показать. Езжай прямо, я покажу, где остановиться.

— Не нужны мне твои штуки. Назови адрес.

Глядя в окно, Енох ответил:

— Ничего не вспомню, пока не отвезешь меня к той штуке.

Сдавшись, Хейз завел мотор. Чувствуя, как пульсирует в жилах кровь, Енох понимал, что прямиком к тайне ехать нельзя, надо сначала заглянуть в «Ледяную бутыль», поглядеть на животных… С Хейзелом Моутсом предстоит побороться, однако Енох отведет его к секрету или даже отнесет на горбу, предварительно оглушив камнем по голове.

Мозг Еноха разделился на две половины. Первая говорила с кровью, наполняясь от нее знанием, но ничего не выражала в словах. Слова и фразы томились во второй половине. И пока первая решала, как затащить Хейзела сначала в «Ледяную бутыль», а затем в зоопарк, вторая родила вопрос:

— Откуда у тебя такая клевая тачка? Надо тебе на бортах намалевать что-нибудь типа: «Залезай, детка». Я на одной машине такую надпись видел, и еще другую…

Лицо Хейзела Моутса оставалось неподвижным, будто высеченное из камня.

— Мой папаня как-то выиграл в лотерею желтый «форд», — пробормотал Енох. — С откидным верхом, двумя антеннами и прочими прибамбасами. Правда, папаня сменял тачку… Стой! Останови здесь!

Они чуть не проехали мимо «Ледяной бутыли».

— Ну и где оно? — спросил Хейзел Моутс, когда Енох провел его внутрь заведения. Там, в полумраке, в дальнем конце имелась стойка, перед ней — коричневые, похожие на поганки табуреты. Напротив двери висел плакат с рекламой мороженого: корова, одетая как домохозяйка.

— Оно в другом месте, — ответил Енох. — Просто по пути надо купить перекусить. Что будешь?

— Ничего, — сказал Хейз, неловко стоя посреди зала и спрятав руки в карманы.

— Ну тогда присядь, а я пока выпью.

За стойкой шевельнулась неясная фигура, которая оказалась женщиной с короткой стрижкой. Встав со стула и отложив газету, официантка подошла к стойке и кисло глянула на Еноха. На ней был некогда белый, а ныне покрытый бурыми пятнами фартук.

— Тебе чего? — громко спросила официантка, близко наклонившись к уху Еноха. Лицо у нее было мужского типа; руки — сильные, мускулистые.

— Солодовый молочный коктейль с шоколадом, детка, — тихо произнес Енох. — И чтобы мороженого побольше.

Яростно отвернувшись от него, официантка посмотрела на Хейза.

— Этот малый ничего не будет, только посидит и полюбуется на тебя, — объяснил Енох. — Он не голоден, разве что до твоей красоты.

Хейз невыразительно посмотрел на официантку, и та, развернувшись, ушла готовить коктейль. Хейз присел на крайний в ряду табурет и принялся хрустеть костяшками пальцев.

Енох осторожно посмотрел на него.

— Ты, никак, изменился? — спросил он через некоторое время.

Хейз встал.

— Давай адрес. Немедленно.

И тут до Еноха дошло: полиция! На лице его отразилось довольство от обладания новым секретом.

— Ты уже не такой зазноба, как вчера, — заметил Енох. — Не с чего больше задаваться?

Скорее всего, думал Енох, Хейзел Моутс угнал тачку.

Хейзел Моутс сел обратно.

— И что это ты так быстро вскочил там, у пруда? — спросил Енох.

Вернулась официантка — с готовым напитком.

— Не, понятное дело, — ровным голосом продолжал Енох, — я бы и сам не стал заигрывать с той уродиной.

Бухнув перед ним на стойку бокал с коктейлем, официантка проревела:

— Пятнадцать центов.

— Ты стоишь большего, детка. — Хихикнув, Енох стал потягивать коктейль через соломинку.

Женщина приблизилась к Хейзу.

— Ты зачем пришел сюда с этим сукиным сыном? — прокричала она. — Такой милый, тихий мальчик и пришел сюда с сукинсыном. Следи, с кем якшаешься. — Официантку звали Моди, и она целый день лакала виски из бутылки, спрятанной под стойкой. — Иисусе, — сказала она, утирая верхнюю губу. Потом села, скрестив руки на груди (напротив Хейза, но лицом к Еноху). — Каждый день этот сукин сын приходит сюда.

Енох думал о животных. Сейчас надо пойти к ним; правда, Енох ненавидел зверей в питомнике. От одной мысли о них его лицо наливалось шоколадным пурпуром, словно в башку ударял выпитый коктейль.

— Ты хороший мальчик, — сказала официантка. — Рыльце у тебя свежее. Смотри не изваляй в пушку, якшаясь с тем вон сукинсыном. Я чистых мальчиков сразу вижу.

Она говорила, крича и обращаясь в сторону Еноха, но тот следил за Хейзелом Моутсом. Внешне Хейзел Моутс оставался тих и спокоен, однако внутри его словно бы взводилась некая пружина. Невозмутимый, одетый в синий костюм, он лишь выглядел слегка пришибленным; пружина внутри его взводилась все туже и туже.

Кровь подсказала Еноху поторопиться, и он спешно всосал через соломинку остатки коктейля.

— Да, сэр, — продолжала Моди, — нет ничего милее чистого мальчика. Бог свидетель. Я сразу узнаю чистого или сукина сына, между ними огромадная разница, а вон тот гноящийся ублюдыш, что хрюкает за стойкой, настоящий сукин сын, черт его задери, и тебе надо быть с ним поосторожнее. Чистых мальчиков я сразу вижу.

Енох вынул из кармана пятнадцать центов и положил их на стойку, поднялся и обернулся к Хейзелу Моутсу. Оказалось, тот уже стоит, наклонившись к Моди. Официантка, впрочем, его не видела, потому что смотрела на Еноха. Когда лица Хейза и Моди разделял всего один фут, официантка обернулась.

— Идем уже, — позвал Енох, — некогда нам с ней заигрывать. Надо показать тебе ту штуку.

— Я чист, — произнес Хейз.

Ему пришлось повторить дважды, прежде чем Енох уловил смысл слов.

— Я чист, — повторил Хейз безо всякого выражения что на лице, что в голосе и глядя на женщину, словно на стену. — Будь Иисус правдой, я не был бы чист.

Уставившись на него, официантка проорала:

— Да какое мне дело! Плевать мне, кто ты!

— Идем, — заныл Енох. — Идем, а не то не расскажу, где живут эти люди.

Схватив Хейза за руку, он потащил его к двери.

— Ублюдок! — визжала официантка. — Будто есть мне дело до вас, паскудыши!

Толкнув дверь, Хейзел Моутс поспешил выйти. Сел в машину, и следом за ним в салон забрался Енох.

— Ладушки, — сказал он, — езжай прямо по этой дороге.

— Что еще ты хочешь за адрес? — спросил Хейз. — Я больше здесь не могу. Надо уехать. Не могу больше тут оставаться.

Вздрогнув, Енох принялся облизывать губы.

— Но мне надо показать тебе ту штуку, — хрипло напомнил он. — Никому другому, только тебе. Когда я увидел, как ты едешь мимо бассейна, то сразу понял: это знак. С самого утра чуял, что придет кто-то нужный.

— Плевал я на твои знаки.

— Я каждый день хожу смотреть на эту штуку. Каждый день хожу и никого не могу взять с собой. Жду знака. Вот погоди, глянешь на нее, и сразу назову адрес той парочки. Тебе надо увидеть мою тайну. И тогда сразу что-то произойдет.

— Не обманывайся.

Хейз завел мотор, и Енох подался вперед.

— Животные… сначала посетим их. Много времени это не займет. Меньше минуты.

Он представил животных, как они смотрят на него, готовые наброситься. Потом Енох мысленно увидел, как за Хейзелом Моутсом гонится полиция, с сиренами, как патрульные арестовывают Хейзела и Енох не успевает показать ему тайну.

— Мне нужно увидеться с теми людьми, — напомнил Хейзел.

— Здесь! Останови здесь!!! — завопил Енох.

Слева стоял ряд сверкающих клеток, в которых за металлическими прутьями виднелись неподвижные и мечущиеся тени.

— Выходи из машины, — велел Хейзу Енох. — Мы быстро, и секунды не пройдет.

Хейз выбрался из салона и тут же встал.

— Мне нужно к тем людям, — повторил он.

— Ладно, ладно, а пока идем, — проныл Енох.

— Не знаешь ты адреса.

— Нет, знаю, знаю! Начинается с тройки. Идем же! — Енох подвел Хейза к первой клетке, в которой, чинные, погруженные в себя, мордами друг к другу, сидели два черных медведя, словно матроны за чаем. — Целыми днями сидят себе и сидят. Каждое утро сюда приходит уборщик и поливает клетки из шланга, но смердит из нее так, будто клетки вовсе не чистят.

Енох провел Хейза мимо еще двух пар медведей, даже не взглянув на питомцев, и остановился у клетки, за прутьями которой обнюхивали края бетона желтоглазые волки.

— Гиены. Никак не привыкну к гиенам.

Енох наклонился ближе к прутьям и харкнул, попав одному волку в лапу. Животное метнулось в сторону, бросив на человека косой злобный взгляд.

Енох на какое-то время позабыл о Хейзеле Моутсе, потом обернулся и увидел, что Хейзел стоит прямо позади него. Стоит, не глядя на животных. Думает, наверное, о полиции.

— Идем, — позвал Енох. — Дальше макаки. Нет у нас времени смотреть их.

Обычно Енох останавливался у каждой клетки, исправно бормоча себе под нос обидные слова в адрес питомцев. Однако сегодня обход зоопарка стал проформой, частью обязательного ритуала. Енох поспешил мимо клеток с обезьянами, обернувшись на ходу всего лишь раза два или три — проверить, не отстает ли Хейзел Моутс. У последней клетки Енох все же остановился, как будто бы против воли.

— Ты посмотри на обезьяну, — велел он, пристально глядя в клетку. Животное — серое, за исключением розового зада, — сидело к посетителям спиной. — Будь у меня такая задница, — горделиво произнес Енох, — я бы сидел на ней не вставая, лишь бы гости не пялились. Ладно, идем. Дальше птички, а на них времени нет.

Пробежав мимо клеток с пернатыми, Енох оказался на краю зоопарка.

— Машина нам больше не понадобится, — сказал он. — Пойдем под гору, к роще и через нее.

У последней клетки с птицами Хейз остановился.

— Господи Иисусе! — простонал Енох и принялся дико размахивать руками. — Идем же!

Хейз не сдвинулся с места, продолжая смотреть в клетку.

Енох подбежал к нему, схватил за руку, но Хейз оттолкнул его.

Клетка была пуста.

— В ней же никого! — завелся Енох. — Чего ты вылупился на эту пустую развалину? Быстрей, идем!

Енох покрылся испариной, побагровел.

— Пустая! — кричал он.

Однако потом заметил, что клетка вовсе не пуста. В самом углу ее светился глаз, а сам глаз помещался в середине чего-то похожего на обрывок мочалки, посаженной на старый коврик. Подойдя ближе и присмотревшись, Енох понял: мочалка — это сова, глядящая на посетителей. Точнее, на одного посетителя, на Хейзела Моутса.

— С виду точно сова, — простонал Енох. — Ты их раньше видел?

— Я чист, — произнес Хейз, обращаясь к глазу, тем же тоном, что и к женщине-официантке. Лениво зажмурившись, сова отвернулась к стенке.

Парень кого-то убил, подумал Енох.

— О Иисусе, ну идем же! — завыл он. — Надо показать тебе эту вещь прямо сейчас.

Он потянул Хейза за собой, но сдвинуть сумел всего на несколько футов. Хейз опять остановился, глядя куда-то вдаль. Краем глаза Енох видел слабо; прищурившись, он разглядел на дороге позади них некую фигуру, по обеим сторонам от которой скакали фигурки поменьше.

Неожиданно Хейзел Моутс обернулся к Еноху и произнес:

— Ну, где твоя штуковина? Давай показывай ее, и покончим с этим делом. Веди.

— Разве ж я не веду?! — Енох чувствовал, как на нем высыхает пот, чувствовал покалывание словно бы от мелких иголочек, даже на голове, под волосами. — Надо перейти дорогу и спуститься с холма. Пойдем пешком.

— Почему? — пробормотал Хейз.

— Не знаю, — ответил Енох.

Он почувствовал, что с ним должно произойти нечто. Кровь перестала пульсировать в жилах. Все время до этого момента она стучала набатом в ушах и вот умолкла. Енох повел Хейза вниз по склону крутого холма, усаженного деревьями, беленые стволы которых выглядели словно ноги в гольфах. Енох стиснул руку Хейзела Моутса.

— Чем ниже, тем сырее, — предупредил он, озираясь по сторонам.

Хейзел Моутс стряхнул его руку, однако Енох тут же схватил его снова и указал сквозь деревья.

— Мазей, — произнес он и вздрогнул от одного звучания странного слова. Енох первый раз произнес его вслух. В том направлении, куда он показывал, виднелся краешек серого здания. По мере того как двое парней спускались с холма, оно становилось больше и больше, а когда они вышли из рощи на гравийную дорожку, здание вдруг как-то съежилось. Пепельного цвета, оно имело круглую форму. Перед входом здание украшали колонны в виде каменных безглазых женщин с кувшинами на голове. Ряд колонн опоясывала каменная лента, в которой было высечено слово «МУЗЕЙ». Енох побоялся произносить его вновь.

— Сейчас по крыльцу и в парадную, — прошептал он.

К широкой черной двери вело десять ступенек. Толкнув ее, Енох просунул голову в образовавшийся проем. Через некоторое время он выглянул наружу и сказал:

— Порядок. Заходи и ступай легко. Не хотелось бы пробудить старого охранника. Он меня не больно-то жалует.

Енох повел Хейза через темный зал, где сильно пахло линолеумом, креозотом и чем-то совсем непонятным. В зале не было ничего, кроме двух урн и старика, уснувшего на стуле у стены. На нем оказалась та же зеленая униформа, что и у Еноха, а своим внешним видом он напоминал высохшего паука. Енох обернулся посмотреть, унюхал ли Хейзел Моутс странный третий запашок. Судя по виду, да, унюхал. Кровь снова застучала набатом, поторапливая Еноха. Схватив Хейзела за руку, он на цыпочках поспешил к другой черной двери, в конце зала. Приоткрыв ее, Енох просунул голову в щель и через секунду поманил Хейза пальцем. Они вошли во второй зал, похожий на предыдущий, только спроектированный в крестообразной форме.

— Нам туда, — шепотом проговорил Енох. — В первую дверь.

Он провел Хейза в темное помещение, заполненное витринами, которые шли вдоль стен. В середине комнаты стояли еще три стеклянных короба, похожих на гробы. В стенных витринах на лакированных жердочках сидели птицы, глядящие вниз с пикантными выражениями на лицах.

— Идем, — прошептал Енох.

Он прошел мимо двух витрин посреди зала к третьей. Встав у дальнего ее конца, сцепил вместе руки и, сильно вытянув шею, посмотрел на содержимое стеклянного ящика. Подойдя к неподвижно застывшему Еноху, Хейзел Моутс слегка наклонился, глядя на три сосуда, ряд грубого оружия и человека. На него и смотрел сейчас Енох: три фута роста, сухой, желтоватого цвета, веки почти закрыты, словно бы на него падает железный блок.

— Посмотри на табличку, — полным благоговейного трепета голосом попросил Енох и указал на карточку с машинописным текстом у ног человека. — Здесь говорится, что некогда он был высок, как мы с тобой, но арабы за полгода изменили его.

Он осторожно повернул голову в сторону Хейзела Моутса.

Тот разглядывал скукоженную фигурку и наклонился до того низко, что его лицо отражалось в крышке витрины: бледное, с глазницами, похожими на два пулевых отверстия. Енох смотрел, не смея шевельнуться. Тут из зала раздались шаги. О Боже, Боже, пусть он поторопится… Вошла женщина — улыбаясь, она вела за руки двух мальчишек. Хейзел Моутс и не подумал оторваться от созерцания высушенного человека. Женщина тем временем обошла витрины и, встав с противоположной от Хейзела стороны, тоже наклонилась. Ее улыбающееся отражение легло поверх бледной физиономии Хейзела Моутса.

Хихикнув, женщина прикрыла зубы двумя пальцами. Мальчишки по обеим сторонам от нее стояли, как две кастрюльки, в которые изливался избыток ее жизнерадостности. Увидев лицо женщины, Хейзел Моутс дернулся и издал невнятный звук. Или же звук исходил от человека в витрине? В следующую секунду Енох понял: так и есть.

— Погодь! — завопил он и бросился из зала вслед за Хейзелом Моутсом.

Перехватил его на полпути к вершине холма: поймал за руку, развернул и, ощутив внезапную слабость и легкость, как у воздушного шарика, уставился на Хейзела Моутса. Тот взял Еноха за плечи и затряс.

— Говори, какой адрес! Адрес!

Если бы Енох и знал точный адрес, он не назвал бы его. Сил не было даже стоять. Едва Хейзел Моутс разжал хватку, как Енох упал. Ударился спиной о ствол беленого дерева и, довольный, растянулся на земле. Еноху казалось, будто он плывет. Где-то вдали он заметил фигуру в синем — она схватила камень, и когда развернулась, Енох увидел ее дикие глаза. Камень полетел в Еноха, и тот крепко зажмурился.

Ударило прямо в лоб.

Придя в себя, Енох нигде не заметил Хейзела Моутса. Он коснулся головы и посмотрел на пальцы — на кончиках пальцев была кровь. Глянув на траву, Енох увидел алую капельку, и пока он смотрел на нее, капля как будто потекла маленьким ручейком. Сев ровно, чувствуя мурашки на коже, Енох опустил в него палец и на самой грани слуха уловил, как пульсирует его кровь — тайная кровь — в самом сердце города.

Енох понял: что бы ни требовалось от него — сегодня было только начало.

Глава 6

Тем вечером Хейз ездил по городу, пока вновь не наткнулся на слепца и девушку. Они стояли на перекрестке, дожидаясь зеленого света. Хейз проехал за ними на некотором расстоянии четыре квартала по главной улице и свернул затем на боковую. Проехав в темноте мимо сортировочных станций, Хейз заметил, как они в конце концов поднимаются по крыльцу похожего на коробку двухэтажного дома. Когда слепец отворил дверь, из проема на него упал столбик света. Хейз вытянул шею, желая получше разглядеть лицо проповедника. И когда он проезжал мимо, девушка обернулась, поворачивая голову так, словно бы та была посажена на пружину. Хейз столь близко приник к окну, что лицо его казалось приклеенным к стеклу портретом. Он заметил номер дома и табличку: «Сдается жилье».

Затем он отправился обратно в центр города и остановил «эссекс» у кинотеатра. Дожидаясь, пока закончится сеанс и люди повалят на улицу, Хейз посмотрел на небо. Огни кинотеатра горели очень ярко — луна, изредка скрывающаяся за облаками, выглядела бледной и неприметной. Покинув салон, Хейз забрался на капот машины.

У стеклянного киоска покупал билеты худощавый низенький мужчина с тонкой и длинной нижней губой. За ним пристроились три полные дамы.

— И напитков для моих девочек, — сказал мужчина кассирше. — А то еще помрут с голоду у меня на глазах.

— Ну не душка ли? — прокричала одна из дамочек. — Послушаешь его — обхохочешься!

Из фойе вышли трое парней в красных атласных куртках. Подняв руки, Хейз провозгласил:

— Где же коснулась вас кровь, которой вы спасены?

Три дамочки разом обернулись и воззрились на него.

— Мудрый тип, — произнес тощий мужичонка с таким видом, будто его собирались оскорбить. Трое парней пошли дальше, толкая друг друга в плечи.

Выждав секунду, Хейз снова прокричал:

— Где же коснулась вас кровь, которой вы спасены?

— Провокатор, — сказал мужичонка. — Вот чего я терпеть не могу, так это провокаций.

— Эй, парень, ты из какой церкви? — спросил Хейз, указав на самого высокого из троицы в красных куртках.

Парень в ответ заржал.

— А ты? — нетерпеливо спросил Хейз, указывая на второго паренька. — Из какой церкви?

— Из Церкви Христовой, — ответил тот фальцетом, не желая не говорить правды.

— Церковь Христова? Я проповедую от Церкви Бесхристовой. Я член и проповедник ее, в ней слепой слеп, хромой не ходит, мертвые не воскресают. Спросите меня, что это за церковь, и я отвечу: моей церкви Христос не осквернил своей кровью и искуплением.

— Проповедник, — сказала одна из дамочек. — Идемте.

— Внемлите мне, люди, я несу истину, — вещал Хейз. — И проповедовать стану всяким и везде, где меня выслушают. Я проповедую, что не было Грехопадения, потому как падать во грех неоткуда, и не случалось Искупления, поскольку искупать нечего, и не было Суда, ведь нет Греха и Искупления. Все ложь, кроме одного: Иисус — лжец.

Мужичонка повел девиц в кинотеатр, парни в красных куртках пошли своей дорогой. Однако на улицу повалило еще больше народу, и Хейз обратился к ним с теми же словами. Люди ушли. На их место встали другие, и Хейз произнес свою речь третий раз. Люди ушли, а на их место никто больше не вышел. Не осталось никого, кроме женщины в билетном киоске. Оказывается, она все это время смотрела на Хейза. Кассирша носила очки со стразами в оправе, и волосы у нее были уложены в подобия сарделек. Приникнув к окошку в передней панели, женщина прокричала:

— Если у тебя нет церкви, то и здесь нечего проповедовать!

— Моя церковь — Церковь Бесхристовая, дамочка, — ответил Хейз. — Если Христа нет, то незачем и церковь строить.

— Если ты сейчас же не уберешься прочь, я вызову полицию.

— В городе полно других кинотеатров, — сказал Хейз. Слез с капота, сел в машину и поехал дальше. В тот вечер он проповедовал еще трижды и только потом отправился к миссис Уоттс.

Утром Хейз поехал к дому, в который накануне вошли слепец с дочерью. Нужный дом был вторым в целом квартале одинаковых, обшитых желтой вагонкой строений. Поднявшись к парадной двери, Хейз нажал кнопку звонка, и через несколько минут на порог вышла женщина со шваброй. Хейз сказал, будто хочет снять комнату.

— А вы кто? — спросила женщина. Высокая и худая, она напоминала швабру, которую держала вверх ногами. Хейз представился как проповедник.

Оглядев юношу с головы до пят, женщина посмотрела ему за спину, на машину, и спросила:

— Из какой церкви?

Хейз ответил: из Церкви Бесхристовой.

— Протестантская? — подозрительно спросила женщина. — Или это что-то новенькое, заграничное?

Хейз сказал, дескать, нет, мэм, протестантская.

Подумав с минуту, женщина наконец ответила:

— Ну ладно, проходите, гляньте на комнату.

Она повела Хейза по отделанному белой штукатуркой коридору, затем вверх по боковой лесенке и — в каморку немногим больше салона «эссекса». В ней стояли койка, комод, стол и стул. В стену были вбиты два гвоздя — для одежды.

— Три доллара в неделю и деньги вперед, — сказала домовладелица.

В комнате имелось одно окно и вторая дверь, напротив входной. Хейз открыл ее, ожидая найти чулан, однако увидел сразу улицу — футах в тридцати под ногами лежал узкий задний дворик, заваленный мусором. Поперек проема, на уровне коленей, была приколочена доска — в качестве ограждения, чтобы никто не упал.

— У вас живет человек по фамилии Хоукс, правда? — быстро спросил Хейз.

— Внизу, третья комната, — ответила домовладелица. — Хоукс и его дочь.

Она посмотрела в дверной проем.

— Раньше тут был пожарный выход, но что с ним стало — не знаю.

Заплатив три доллара, Хейз вселился в комнату. Стоило хозяйке выйти, как он сбежал вниз по лестнице и постучался в дверь к Хоуксу.

Дочь слепого приоткрыла дверь и выглянула в щелочку. Ей, наверное, пришлось уравновесить выражение сразу двух половинок лица — той, которую Хейз видел, и той, которая скрывалась за дверью.

— Пришел тот малый, папа, — тихим голосом произнесла девушка. — Тот, что следит за мной.

Щель между косяком и дверью она оставила очень узкой и стояла к ней вплотную. Хейз не видел, что внутри комнаты. Подошел слепец, однако его дочь и не подумала приоткрыть дверь шире. Выражение лица проповедника изменилось: стало мрачным, неприветливым. Слепой молчал.

Перед тем как покинуть свою комнату, Хейз придумал, что скажет.

— Я теперь живу здесь, — начал он заготовленную речь. — Решил, раз уж ваша дочь изволила поглазеть на меня, то следует вернуть ей должок, хоть какую-то часть.

На саму девушку Хейз не смотрел. Взгляд его был прикован к темным очкам проповедника и любопытным шрамам, которые тянулись по щекам, начинаясь за черными стеклами.

— Прошлой ночью, — заговорила девушка, — я смотрела на тебя возмущенно, как и положено женщине. Возмутили меня твои действия. Это ты пялился на меня. Ты бы видел, папа, как он ел меня глазами.

— Я открыл собственную церковь, — сказал Хейз. — Церковь Бесхристовую. Проповедую на улицах.

— Все не отстанешь от меня? — спросил Хоукс ровным голосом, совсем непохожим на тот, что запомнил Хейз. — Я не звал тебя сюда, и не смей ошиваться поблизости.

Хейз рассчитывал на тайное приглашение. Он постоял немного, думая, что бы сказать.

— Что ты за проповедник, — услышал он собственное бормотание, — если не видишь, как спасти мою душу?

Слепой захлопнул дверь у него перед носом. Хейз постоял некоторое время, затем утер губы рукавом и ушел.

У себя в комнате Хоукс снял очки и, подойдя к окну, выглянул во двор через дырку в оконной ширме — посмотреть, как отъезжает от дома машина Хейза. Один глаз у Хоукса был чуть меньше и круглее, нежели второй, однако видел проповедник обоими глазами одинаково хорошо. Девочка наблюдала за Хейзом через вторую дырку, пониже.

— Почему он тебе так не нравится, папа? Потому что он пришел за мной?

— Если бы он пришел за тобой, я принял бы его.

— Мне нравятся его глаза. Они словно бы не видят того, на что смотрят, и все равно продолжают глядеть.

Их комната была точно такой же, в какой поселился Хейз, только кроватей в ней стояло две, а еще имелись керосинка, умывальник и сундук вместо стола. Присев на кровать, Хоукс закурил сигарету.

— Проклятый христианский свин, — пробурчал он.

— Вспомни, кем был ты, — напомнила дочь. — Вспомни, что пытался совершить. Ты все преодолел, и прошлого не изменить.

— Нечего парню здесь околачиваться. Он бесит меня.

— Сделаем так, — сказала дочь, присаживаясь на кровать подле отца. — Помоги заполучить его, и после можешь уйти и делать что угодно. Я останусь с ним.

— Ты для него даже не существуешь.

— Тем лучше. Так будет легче его заполучить. Я хочу его, и ты мог бы мне помочь — потом уходи, как задумал.

Хоукс прилег на кровать и докурил сигарету. Лицо его сделалось напряженным и злым. Один раз он рассмеялся, но после вернулся в прежнее настроение.

— Что ж, может, и выгорит по-твоему, — сказал проповедник, подумав. — И если выгорит, это будет как елей на бороду Аарона.

— Это будет просто здорово! Я же сохну по нему. Еще никогда такого красивого парня не встречала.

Не прогоняй его. Расскажи, как ты ослепил себя во имя Христа, и покажи ту вырезку из газеты.

— Вырезку? Кстати, да…

Остановив машину, Хейз выбрался из салона, желая решить окончательно: хочет он соблазнить дочь Хоукса или нет. Узнав, что она обесчещена, слепой проповедник осознает серьезность намерений, с которыми Хейз организует Церковь Бесхристовую. К тому же есть другая причина соблазнить девушку: Хейз не желал возвращаться к миссис Уоттс. Прошлой ночью, когда он уснул, она взяла его шляпу и вырезала в тулье дырку оскорбительной формы. Хейз хотел заполучить женщину — не потому, что искал от нее наслаждения, а потому, что не верил в грех, совершаемый им самим. Однако миссис Уоттс он пресытился. Хотелось женщину, которую можно чему-нибудь научить. Хейз рассудил: если дочь Хоукса такая домашняя, значит, она просто обязана быть невинной.

Перед тем как вернуться в комнату, Хейз заехал в галантерею — купить новую шляпу. Он решил приобрести вещь, отличную от той, что носил прежде. И ему продали белую панаму с красно-желто-зеленой лентой вокруг тульи.

Продавец заверил Хейза, мол, эти шляпы — самый шик, особенно если едешь во Флориду.

— Я не еду во Флориду, — сказал Хейз. — Просто эта шляпа отличается от той, которая была у меня прежде.

— Можете надевать ее куда угодно, — ответил продавец. — Она совсем новая.

— Вижу.

Хейз покинул лавку и первым делом снял со шляпы цветастую ленту и выпрямил декоративную вмятину наверху тульи. Убрал изгиб полей и надел шляпу, которая, оказалось, выглядит теперь точь-в-точь как прежняя.

К Хоуксам Хейз зашел только под вечер, когда, по его расчетам, они сели ужинать. На стук открыли практически моментально — дочь проповедника выглянула в коридор, и Хейз толкнул дверь. Вошел в комнату, не глядя на девушку. Хоукс сидел перед сундуком с остатками ужина и не кушал. Он едва успел нацепить на нос очки.

— Если Иисус вернул зрение слепому, так почему вы не просите Его вернуть зрение вам? — произнес Хейз заранее заготовленную фразу.

— Так ведь Он ослепил Павла, — ответил Хоукс.

Хейз присел на край одной из кроватей. Огляделся, посмотрел на Хоукса. Скрестил ноги, выпрямил, затем снова скрестил.

— Откуда у вас эти шрамы?

Мнимый слепец подался вперед и улыбнулся.

— Ты все еще можешь спастись, если покаешься. Я не могу спасти твою душу, зато можешь ты.

— Уже, — ответил Хейз. — Спас, без покаяния. И каждую ночь проповедую о том на…

— Взгляни сюда. — Хоукс передал Хейзу пожелтевшую вырезку из газеты, и его рот искривился в улыбке. — Вот как я обзавелся шрамами.

Дочь от двери подала ему знак сменить скорбную мину на улыбку. И пока Хейз читал вырезку, улыбка медленно вернулась на лицо проповедника.

Заголовок статьи гласил: «Евангелист обещает себя ослепить». В статье говорилось, что Аса Хоукс, евангелист из Свободной Церкви Христовой пообещал ослепить себя, дабы его вера в божественное спасение окрепла. Свою жертву он собирался принести на Возрождение, в субботу четвертого октября, в восемь вечера. Статья вышла больше десяти лет назад; над заголовком помещалась фотография самого Хоукса: шрамов нет, губы сжаты в полоску; на вид Хоуксу было лет тридцать; один глаз у него казался круглее и больше второго. Судя по форме рта, можно было сказать, что его обладатель либо святой, либо очень расчетливый человек. Однако в глазах Хоукса, будто полных ужаса, горел огонек сумасшедшинки.

Хейз сидел, глядя на вырезку. Он прочел ее три раза, затем снял шляпу и надел заново. Встал и огляделся, словно пытаясь вспомнить, где дверь.

— Он ослепил себя известью, — сказала дочь Хоукса. — Посмотреть пришли сотни выкрестов. Любой, кто ослепил себя во имя прощения, сумеет спасти и тебя… или кто-то, состоящий в кровном родстве с мучеником, — добавила она вдохновенно.

— Тот, у кого есть хорошая машина, в прощении не нуждается, — буркнул Хейз.

Злобно зыркнув на девушку, он покинул комнату. В коридоре вспомнил кое-что и, вернувшись, вручил дочери Хоукса сложенный в несколько раз листочек бумаги. Потом вышел на улицу и там сел в машину.

Забрав у дочери записку, Хоукс прочел:

«Детка, я таких милашек, как ты, еще не встречал, потому и пришел к вам».

Девушка заглянула отцу через плечо и, прочтя записку, мило разрумянилась.

— Вот тебе и письменное доказательство, папа.

— Этот ублюдок унес вырезку, — пробурчал Хоукс.

— У тебя же есть другая? — немного насмешливо спросила дочь.

— Рот закрой, — сказал проповедник и упал на кровать. На втором клочке газеты была статья под названием «Евангелист оплошал».

— Я могу вернуть ту вырезку, — предложила дочь, встав ближе к двери — на случай если отец разозлился совсем не на шутку. Однако он отвернулся к стене, словно собираясь уснуть.

Десять лет назад, на Возрождение, отец хотел ослепить себя. Пришло две сотни, если не больше, человек. Аса Хоукс примерно с час проповедовал о слепоте Павла, распаляя себя, до того момента, когда ему показалось, будто его озарила вспышка Божественного света. Отец преисполнился мужества и опустил руки в ведро с размоченной известью, которую тут же размазал по лицу… Он не нашел в себе сил открыть в этот момент глаза. Чертей у него в голове для самоослепления хватало, однако в ту секунду они все ушли. Аса Хоукс позабавил Иисуса, и тот, изгнав бесов, поманил проповедника к себе.

Выбежав из шатра в аллею, отец пропал.

— Ладно, папа, — сказала дочь. — Я выйду пока, оставлю тебя одного.

Хейз поехал прямиком в ближайшую мастерскую, откуда ему навстречу вышел мужчина с черной челкой и коротким невыразительным лицом. Хейз объяснил, чего хочет: починить клаксон — чтобы гудел, залатать бак — чтобы не тек, отладить стартер — чтобы глаже включался, и закрепить дворники — чтобы не гремели.

Мужчина заглянул под крышку капота. Затем пошел вокруг «эссекса», наклоняясь и приглядываясь к нему то тут, то там, постукивая по автомобилю в разных местах. Хейз спросил, сколько времени уйдет на то, чтобы привести машину в божеский вид.

— Ничего не получится, — ответил механик.

— Машина хорошая. Я с первого взгляда понял, что она — моя. С нею мне всегда есть куда вернуться.

— Вы на ней куда-нибудь собирались?

— В другую мастерскую, — ответил Хейз. Сел в «эссекс» и уехал.

В следующем гараже его встретил мастер, который обещал привести машину в божеский вид за ночь, потому что машина, во-первых, отличная, прекрасной сборки, из замечательных деталей, и вообще, Хейз обратился к лучшему в городе механику, который работает в самой лучшей мастерской. Хейз оставил у него автомобиль, уверенный, что «эссекс» — в честных руках.

Глава 7

На следующий день, забрав машину, Хейз выехал за город, чтобы испытать ее на открытой дороге. Небо было чуть светлее его костюма, чистое и ровное; Хейз заметил всего одно облако — большое, ослепительно-белое, с кудряшками и бородой. Он успел проехать примерно с милю, когда за спиной кто-то кашлянул. Притормозив, Хейз обернулся и увидел, как поднимается с пола и садится на заднее сиденье дочь Хоукса.

— Я тут пряталась все время, а ты меня и не заметил.

В руке она сжимала букетик из одуванчиков; на бледном ее лице алели пухлые губы.

— Зачем ты забралась ко мне в машину? — злобно спросил Хейз. — У меня дела и нет времени на глупости. — Вспомнив о планах соблазнить девушку, Хейз смирил гнев и натянуто улыбнулся. — А, ладно, рад тебя видеть.

Перебросив сначала одну тонкую ножку в черном чулке через спинку сиденья, девушка перелезла вперед окончательно.

— В той записке ты хотел сказать, что я красива или что остальные не так хороши?

— И то, и то, — сухо ответил Хейз.

— Меня зовут Отдохновение. Отдохновение Лили Хоукс. Мать дала мне имя сразу, как я появилась на свет — в день воскресного отдохновения. Потом она отвернулась к стене и умерла. Я не знала ее.

— А-а, — промычал Хейз, стиснув зубы. Только компании ему не хватало. Все удовольствие от вождения ушло.

— Отец и мать женаты не были, — продолжала Отдохновение. — Значит, я бастард и ничего с этим поделать не могу. Я бастард не по своей воле — по вине отца.

— Бастард? — пробормотал Хейз.

Как же священник, ослепивший себя во имя Христа, мог обзавестись бастардом? Хейз повернулся и первый раз посмотрел на Отдохновение с неподдельным интересом.

Девушка кивнула, и уголки ее губ приподнялись.

— Настоящий бастард, — сказала она и, ухватив Хейза за руку, добавила: — Знаешь, ведь бастарду нет входа в Царствие Небесное.

Глядя на Отдохновение, Хейз не заметил, как направил машину в сторону канавы на обочине.

— Да как же ты… — Заметив красную насыпь, он быстро вывернул руль, возвращая машину на дорогу.

— Ты читаешь газеты? — спросила девушка.

— Нет.

— Есть одна женщина по имени Мэри Бриттл. Она говорит, что делать, когда не знаешь, как быть. Я написала ей и спросила, как мне быть.

— Да как ты можешь быть бастардом, если твой отец ослепил себя…

— Так вот, я написала: «Уважаемая Мэри! Я бастард, а бастард, как всем известно, не войдет в Царствие Небесное. За мной увиваются парни. Нельзя ли с ними пообжиматься? Если рай мне не светит, то какая разница?»

— Слушай меня, — позвал Хейз. — Если твой отец ослепил себя, то ты…

— Мэри ответила на письмо в газете. Она написала: «Уважаемая Отдохновение! Легкое «обжимание» допустимо, твоя беда — в неприспособленности к современному миру. Похоже, тебе стоит пересмотреть свои религиозные ценности, вдруг какие-то не соответствуют твоим требованиям в этой жизни. Религиозный опыт — прекрасное дополнение к бытовому, однако только в должной пропорции, без фанатизма. Прочти какие-нибудь книги по этической культуре».

— Да не бастард ты, — произнес Хейз, побледнев. — Ты что-то путаешь. Твой папочка ослепил себя.

— Потом я написала второе письмо, — продолжала Отдохновение, щекоча лодыжку Хейза мыском туфли. — «Уважаемая Мэри! Скажите, идти ли мне до конца? Вот на что я не могу решиться. К современному миру я вполне приспособлена».

— Твой папаша ослепил себя, — повторял Хейз.

— Он не всегда был таким хорошим. А Мэри на второе письмо так и не ответила.

— То есть в молодости твой папаша не верил в Бога, но после пришел к Нему? Ты об этом или нет? — спросил Хейз и грубо отпихнул ногу девушки.

— Об этом, — ответила Отдохновение и слегка выпрямилась. — Хватит топтать мою ногу.

Ослепительно-белое облако висело в небе чуть впереди, смещаясь влево.

— Может, свернешь вон на ту грунтовую дорогу? — предложила девушка.

От шоссе отходила ухабистая глинистая ветка — Хейз свернул на нее. По одну сторону простирались густые заросли жимолости, по другую — пустота, уходящая чуть вниз и открывающая далекий вид на город. Белое облако теперь висело точно впереди.

— Как твой отец пришел к вере? — спросил Хейз. — Почему стал проповедовать Слово Христово?

— Обожаю грунтовые дороги, — сказала Отдохновение. — Особенно такие ухабистые. Давай остановимся и присядем под деревом. Познакомимся поближе.

Проехав еще несколько сотен футов, Хейз остановил машину, и они вышли на улицу.

— Он что, был откровенно злым до прихода к вере? — спросил Хейз. — Или так, слегка?

— Совсем злой был, — ответила девушка, подходя к увенчанному колючей проволокой забору. Пролезла под ним и стала снимать туфли и чулки. — По полю я люблю ходить босиком, — со смаком объявила она.

— Послушай-ка, я собираюсь обратно в город. Нет у меня времени по полям мотаться. — К забору Хейз, впрочем, подошел. Оказавшись по ту сторону, продолжил: — До того, как прийти к Богу, отец, наверное, не верил в Него вообще?

— Пойдем за тот холм и присядем под деревьями? — сказала Отдохновение.

Они перевалили через вершину. Отдохновение шла чуть впереди Хейза; он же думал, что совместный отдых под деревьями поможет скорее ее соблазнить. Хотя с этим-то делом он не спешил, поскольку считал девушку невинной.

— Я могу спасти тебя, — сказала она. — В сердце у меня церковь, и Царь в ней — Иисус.

Хейз наклонился к ней, злобно сверкая глазами.

— Я верю в нового Иисуса. Того, который не проливает зря своей крови, спасая людей, потому что он сам человек и нет в нем божественного. Моя церковь — Церковь Бесхристовая!

Отдохновение придвинулась ближе к Хейзу.

— Бастарда в ее лоно примешь?

— В моей церкви нет бастардов. В ней все едино, и бастард ничем не хуже других.

— Хорошо.

Хейз раздраженно посмотрел на девушку. В разуме его родилась противная мысль: бастард не может принять его веру, поскольку есть лишь единая правда — о том, что Иисус лжец и что Отдохновение — случай безнадежный. Девушка тем временем расстегнула воротник и вытянулась на земле в полный рост.

— Разве у меня ступни не белые? — спросила она, слегка приподняв ноги.

Хейз и не подумал смотреть на них. Мысль, родившаяся у него в мозгу, говорила: истина самой себе не противоречит, и бастард не может быть спасен в лоне Церкви Бесхристовой. Эту идею Хейз решил забыть как несущественную.

— Родился однажды ребенок, — заговорила Отдохновение, переворачиваясь на живот, — на которого всем было плевать, жив он или мертв. Родственники отказались от него один за другим, и вот ребенка взяла к себе бабка. Очень злая женщина. Доброй она быть не могла, потому что капля доброты заставляла ее ругаться и богохульствовать. У нее начинался зуд, она опухала. Даже глаза у нее пухли, и ей не оставалось ничего, только носиться по дороге, размахивая руками и богохульствуя. При ребенке ее немочь усилилась вдвое, и бабка заперла дитя в курятнике. Оно увидело свою бабку в аду: раздувшуюся, объятую пламенем — и рассказало все ей. Бабка тот же час распухла до невозможности, побежала к колодцу и там, накинув на шею веревку от ведра, бросила это ведро вниз. Так ей шею и переломило.

Закончив рассказ, Отдохновение спросила Хейза:

— Дашь мне на вид пятнадцать лет?

— В моей церкви слово «бастард» утратит всякий смысл.

— Может, ляжешь и сам отдохнешь?

Отодвинувшись от нее на несколько футов, Хейз лег на землю. Снял шляпу и, опустив ее себе на лицо, сложил руки на груди. Отдохновение, встав на четвереньки, подползла к Хейзу, приподняла шляпу, словно крышку, и заглянула ему в глаза — те смотрели прямо вверх, перед собой.

— Мне все равно, — тихо произнесла Отдохновение, — как сильно я тебе нравлюсь.

Хейз перевел взгляд на ее шею, а сама девушка опустилась так низко, что кончиком носа почти коснулась носа Хейза. Тот не смотрел на нее.

— Я вижу тебя, — игриво сказала Отдохновение.

— А ну уйди! — ответил Хейз, резко поднимаясь.

Взбежав чуть вверх по холму, девушка спряталась за дерево. Потрясенный, Хейз вернул шляпу на место. Ему хотелось возвратиться к «эссексу». Машина-то стоит на сельской дороге, незапертая, и любой прохожий может сесть в нее и уехать!

— Я тебя вижу, — произнес голосок за спиной.

Хейз быстрым шагом отправился в противоположную сторону, к машине. Когда Отдохновение выглянула из-за дерева, ликующее выражение у нее на лице померкло.

Сев в машину, Хейз проделал привычные действия, желая завести мотор, однако из чрева автомобиля донесся лишь урчащий звук, с каким вода утекает по трубам. В отчаянии Хейз принялся колотить по стартеру. На приборной панели было всего два окошка, стрелки в которых сонно указали сначала в одну сторону, затем в другую. Впрочем, эти приборы работают автономно, независимо от общей системы. По ним не скажешь, кончился бензин или нет. Тем временем Отдохновение Хоукс подбежала к забору. Перекатилась под ним и подошла к окну с водительской стороны. Посмотрела на Хейза. Тот яростно прокричал:

— Что ты сделала с моей машиной?!

Не дожидаясь ответа, он выбрался из салона и пошел по дороге в сторону шоссе. Спустя мгновение девушка догнала его, держась, впрочем, на некотором расстоянии.

В том месте, где от шоссе отходила грунтовая дорога, стоял магазин с бензоколонкой. Хейз прошагал до него в быстром темпе все полмили. С виду магазин был заброшен, однако через некоторое время к Хейзу из леса позади заправки вышел механик. Хейз объяснил, в чем дело, и пока механик выгонял из гаража пикап, подошла к магазину Отдохновение Хоукс. Она сразу направилась к клетке футов шести длиной, у хибарки. До прихода девушки Хейз клетку не замечал. Он приблизился к ней и прочел на знаке: «ДВА ЗАКЛЯТЫХ ВРАГА. СМОТРИТЕ БЕСПЛАТНО». Внутри на полу лежал черный медведь: тощий, длиной фута четыре; спину его покрывали пятна птичьего помета — от птенца ястреба, что сидел на жердочке в верхней части клетки. У ястреба был выщипан почти весь хвост. У медведя недоставало одного глаза.

— Идем, если не хочешь остаться, — сказал Хейз, грубо хватая Отдохновение за руку.

Механик приготовил пикап, и втроем они поехали обратно к «эссексу». По пути Хейз рассказал мужчине о Церкви Бесхристовой и ее основных положениях и еще о том, что в ней нет такого понятия, как бастард. Мужчина ничего не ответил.

Когда же они остановились у машины Хейза, он залил в бак «эссекса» банку бензина, а Хейз забрался в салон и попробовал завести автомобиль. Ничего не вышло. Тогда механик приподнял крышку капота и заглянул внутрь. У него была одна рука, два желтых зуба и задумчивые глаза серо-голубого цвета; до сего момента он не произнес больше двух слов. Механик долго смотрел внутрь капота, пока Хейз топтался рядом, но ни к чему не притронулся. Потом захлопнул крышку и высморкался.

— Что не так? — взволнованно спросил Хейз. — У меня ведь хорошая машина, да?

Не отвечая, мужчина улегся на землю и заполз под «эссекс». На ногах у него были ботинки с высоким голенищем и серые носки. Механик долго лежал под машиной, и Хейз опустился на четвереньки, желая узнать, что же он там делает. Однако механик не делал ничего. Он просто лежал на спине, глядя вверх и сложив на груди здоровую руку, и словно бы размышлял. Потом наконец вылез из-под «эссекса», достал из кармана фланелевую тряпочку и утер себе лицо и шею.

— Послушайте, — сказал Хейз, — у меня хорошая машина. Уж она довезет куда надо, вы только подтолкните.

Мужчина опять ничего не ответил. Он сел в пикап, а Хейз и Отдохновение — в «эссекс». Затем механик подтолкнул их, и через пару сотен ярдов «эссекс» начал пыхтеть, трястись и изрыгать дым. Высунувшись в окно, Хейз сделал механику знак подъехать.

— Ха! Видели! Я же говорил: машина довезет меня куда надо. По пути она может заглохнуть, но не навечно же. Сколько я вам должен?

— Ничего. Совсем.

— А за бензин? За бензин — сколько?

— Ничего, — повторил мужчина, нисколько не изменившись в лице. — Совсем.

— Ладно, спасибо. — Дав газу, Хейз пробормотал: — На кой мне его подачки?

— Клевая у тебя машина, — заметила Отдохновение Хоукс. — Идет как по маслу.

— Ее собрали не иностранцы, не черномазые и не однорукие. Ее собрали люди, не спящие на ходу и знающие, где находятся.

В конце грунтовой дороги, где начиналась уже дорога мощеная, пикап и «эссекс» снова поравнялись. Хейз и сероглазый переглянулись.

— Я же говорил, моя машина довезет куда надо, — мрачно напомнил Хейз.

— Что-то кого-то куда-то приводит, — ответил однорукий и выехал на шоссе.

Хейз погнал дальше. Ослепительно-белое облако превратилось в птицу с тонкими длинными крыльями, летящую теперь в противоположном направлении.

Глава 8

Енох Эмери знал, что жизнь его навсегда переменилась и что события, которые должны были с ним произойти, уже начинаются. Енох всегда догадывался: с ним должно произойти нечто. Если бы ему случилось задуматься над своими поступками, он решил бы, наверное: сейчас самое время оправдать папанину кровь, хотя столь широко Енох не мыслил. Он задумывался над ближайшими действиями, а порой и вовсе не думал — обнаруживая вскоре себя за каким-либо занятием. Словно птица, вьющая гнездо против воли.

То, что должно было случиться с Енохом Эмери, началось в тот момент, когда Енох показал Хейзелу Моутсу содержимое музейной витрины. Будущее событие оставалось тайной для самого Еноха и тайной, совершенно непостижимой. Впрочем, Енох понимал: ожидается от него нечто ужасное. Его кровь обладала чутьем сильнее, чем у любой другой части тела; вместе с ней по жилам Еноха текла недобрая судьба, не касаясь только мозга. И получалось так, что язык, которым Енох то и дело облизывал простуду на губах, ведал куда больше своего хозяина.

Первым делом Енох обнаружил за собой такую странность: он начал откладывать деньги. Откладывать про запас всю плату, кроме той, за которой приходила еженедельно домовладелица, и той, на которую приходилось покупать какую-никакую еду. Затем Енох обнаружил, что стал меньше есть, сберегая еще больше денег. Он любил ходить в супермаркеты — каждый день после работы бродил мимо полок с консервированными продуктами и сухими завтраками. Давеча Енох невольно прихватил с собой несколько продуктов, не слишком оттягивающих карманы. Не потому ли удается сэкономить столько денег на еде? Возможно… Хотя была у Еноха другая мысль: деньги копятся с некой большой целью. Воровать Еноху случалось и прежде, деньги же откладывать — никогда.

В то же время Енох начал прибираться у себя в комнате — каморке зеленого цвета (точнее, она некогда имела зеленый цвет) на чердаке старого пансиона. В комнатушке было сухо и пыльно, однако Еноху прежде и в голову не приходило навести в ней (как и в голове) порядок. Затем он просто застал себя за уборкой.

Енох собрал ковер и вывесил его за окном. И зря. Когда Енох решил вернуть ковер в комнату, то застал на его месте всего пару длинных нитей и на одной из них — гвоздик. Наверное, решил Енох, ковер был очень старый, и с оставшейся мебелью надо обращаться поаккуратней. Он вымыл кроватную раму с водой и мылом. Когда с рамы сошел второй слой грязи, она засияла золотом. Воодушевленный, Енох взялся за кресло — старое, низкое и так сильно обвисшее, что казалось, будто оно присело на корточки. Енох смыл первый слой грязи, и кресло тоже засияло золотом. Смыл второй слой — и сияние пропало, а само кресло просело так, будто внутри него закончилась многолетняя борьба. Растерянный, не зная, к добру это или к худу, Енох чуть не разнес кресло на куски. Поборов себя, решил больше его не трогать. К тому же его мало заботило значение вещей. Занимало Еноха лишь то, чего он до сих пор не узнал.

Еще в комнате имелся умывальник из трех частей; он стоял на птичьих ножках в шесть дюймов высотой, и каждая сжимала в когтях по миниатюрному пушечному ядру. Нижняя часть умывальника напоминала раку, нечто вроде шкафчика, куда надлежало ставить сливную лохань. Лохани у Еноха не было, однако он испытывал уважение к надлежащему употреблению вещей. А поскольку заменить корыто Енох ничем не мог, он оставил нижнюю часть умывальника незанятой. Над своеобразной сокровищницей располагалась серая мраморная плита, и прямо над ней — деревянная решетка в форме сердец, кренделечков и цветов, переходящих в согнутые орлиные крылья по бокам. Промеж них крепилось небольшое овальное зеркало — как раз на уровне лица Еноха. Над зеркалом деревянная рама приобретала форму рогатой короны, судя по которой можно было сказать: при ее создании мастер не утратил веру в собственное ремесло.

Насколько знал сам Енох, умывальник был центром комнаты и больше всего остального связывал его, Еноха, с тем, чего юноша пока не ведал. Не один раз после сытного ужина Енох подумывал отпереть нижний отдел умывальника, забраться в него и сотворить некий тайный обряд, о котором еще утром имел весьма смутное представление. Енох намеревался начать уборку с умывальника, но, как это часто с ним происходило, пошел от краев круга по направлению к центру, к сути. Приступил сперва к наименее важным этапам — вперед умывальника Енох поработал над картинами.

В комнате их висело три: одна принадлежала домовладелице (полуслепой женщине, ориентирующейся в доме благодаря исключительно острому обонянию) и две — его собственные. На картине домовладелицы был изображен лось посреди неглубокого озерца. Выражение превосходства на морде животного Енох не переносил совершенно и если бы не боялся этого полотна, давно уже сотворил бы с ним чего-нибудь эдакое. И что бы ни делал в комнате Енох, лось видел все — спокойный, потому как ничего лучше не ожидалось, и невеселый — потому как ничего радостного ждать тоже не приходилось. Енох при всем старании не нашел бы соседа по комнате надоедливей. Он не уставал бурчать про себя нелестное о лосе; вслух же он высказывался куда осторожнее.

Картина заключалась в тяжелую раму с резным орнаментом — листьями, отчего лось приобретал еще более внушительный и самодовольный вид. Енох понимал: пришло время принять меры. Он еще не догадался, что должно произойти в комнате, однако не хотел думать, будто случится оно благодаря лосю. Ответ пришел сам собой, готовый и зрелый: если снять с картины раму, это будет равносильно тому, как если бы Енох раздел лося (пусть лось и не имел на себе одежды). Интуиция не подвела: когда картина осталась без рамы, лось сильно уменьшился, и Еноху оставалось хихикать над ним, изредка поглядывая на животное краешком глаза.

Одержав первую победу, Енох принялся за остальные картины. Обе иллюстрировали календари, присланные похоронным бюро «Хиллтоп» и компанией «Америкэн раббер тайр». На первой был изображен маленький мальчик в синих тапочках «Доктор Дентон»: опустившись на колени в залитой лунным светом спальне, он просил: «И благослови папу». Эта любимая картина Еноха висела над самой кроватью. На второй картине изображалась дамочка в резиновой шине, и висела картина прямо напротив лося. Енох оставил ее на месте, полностью уверенный, что лось видит календарную иллюстрацию и лишь притворяется, будто это не так.

Покончив с живописью, Енох на все сбережения купил чинцовые занавески, бутылку позолоты и кисть.

Приобретением Енох остался недоволен, поскольку считал, что сбережения пойдут на новую одежду. Он сам не понимал, для чего купил позолоту, пока не вернулся домой. В комнате Енох сел перед умывальником, открыл нижний отдел и выкрасил его внутренность. И только после догадался: в шкафчик можно поместить нечто ИНОЕ, кроме лохани.

Енох никогда не принуждал свою кровь говорить, пока та не захочет. Ведь он не был тем, кто хватается за первую попавшуюся возможность и несется вперед, за обещанной нелепицей. В большом деле Енох предпочитал дождаться ясности, и своего момента он наконец дождался — уверенный, что через пару дней все узнает. Неделю кровь Еноха тайно совещалась сама с собой, время от времени приостанавливая этот процесс — дабы выкрикнуть Еноху тот или иной приказ.

Утром следующего понедельника Енох проснулся уверенный, что сегодня-то ему откроется дальнейшее знание. Кровь кипела и носилась по венам, словно домохозяйка — прибираясь после гостей. Енох чувствовал себя уверенным, преисполненным бунтарского духа. По особому случаю он даже решил не вставать. Не хотел оправдывать папанину кровь, ему надоело постоянно выполнять чьи-то приказы, он устал от неведения и от чувства опасности.

Само собой, кровь с таким непослушанием мириться не захотела. В зоопарк Енох пришел в девять тридцать, всего на полчаса позже срока. Все утро он не мог сосредоточиться на воротах. Разум метался в погоне за кровью — словно мальчишка с метлой и ведерком, ударяя по чему-то здесь и шлепая по чему-нибудь там. Ни секунды покоя. Когда пришел охранник из второй смены, Енох отправился прямиком в город.

В Толкингем Еноху хотелось меньше всего, потому как там могло приключиться все, что угодно. Разум Еноха все время, гоняясь за кровью, тужился сообразить, как сразу после работы проникнуть в комнату и лечь в кровать.

К тому времени как Енох добрался до делового района города, он устал и вспотел, пришлось опереться о витрину «Уолгринз». Пот стекал по спине, и кожа зудела, так что через несколько минут Енох уже терся о витрину, в которой были выставлены будильники, туалетная вода, конфеты, гигиенические прокладки, авторучки и карманные фонарики — на полках высотой в два его роста. Оказалось, Енох идет на грохот, исходящий из центра небольшой ниши, образующей вход в аптеку. В нише стояла желто-синяя машина из металла и стекла, сыплющая кукурузными зернами в котел с подсоленным маслом. Енох приблизился к аппарату, доставая на ходу кошелек и готовя деньги. Кошелек у него был — длинный мешочек из серой кожи, горловина которого стягивалась шнурком. Енох украл его у папани и очень ценил вещицу, поскольку она единственная, к чему (за исключением самого Еноха) прикасался родитель. Выудив из кошелька два пятицентовика, Енох отдал их бледному пареньку в белом фартуке. Тот порылся во внутренностях машины и вытащил кулек, наполненный воздушной кукурузой. При этом продавец не отрываясь глазел на кошелек в руках у Еноха. В любой другой день Енох попытался бы завести с пареньком дружбу, однако, занятый, он продавца даже не заметил. Забрав кулек, он принялся прятать кошель на место. Продавец следил за каждым движением Еноха.

— На мочевой пузырь хряка похоже, — с завистью заметил он.

— Мне пора, — пробормотал Енох и направился в аптеку.

Внутри он рассеянно добрался до конца зала и по другому проходу вернулся к дверям, словно бы желая показать себя всякому, кто стал бы его разыскивать. У стойки с содовой Енох задержался. Может, присесть и перекусить? За стойкой, обклеенной пленкой розового цвета и пленкой — имитацией серпантина, дежурила рыжая официантка в униформе цвета лайма и в розовом фартуке. Свои зеленые глаза она накрасила розовыми тенями; внешним видом девушка напоминала рекламную картинку «Лаймово-вишневого сюрприза», особого десерта на сегодня (за десять центов).

Официантка встала напротив Еноха, пока тот изучал меню у нее над головой. Опершись на стойку локтями, девушка положила на них грудь и стала ждать, пока Енох решит: что бы ему такого взять. Наконец она опустила руку под стойку и позвонила в колокольчик, чтобы принесли «Лаймово-вишневый сюрприз».

— Не волнуйтесь, — успокоила девушка Еноха. — Я сегодня после завтрака приготовила.

— Со мной сегодня что-то случится.

— Я же говорю: не волнуйтесь. Только сегодня приготовила.

— Я видел это сегодня утром, как проснулся, — ответил Енох, словно провидец.

— Господи боже, — пробормотала официантка и, выдернув десерт из-под носа у Еноха, отвернулась и начала готовить новый. Вскоре она бухнула на стойку перед Енохом другой, свежий «Лаймово-вишневый сюрприз».

— Мне пора, — сказал Енох и поспешил к выходу.

Когда он проходил мимо агрегата по приготовлению воздушной кукурузы, его карман вновь приковал к себе внимание продавца. Однако Енох не остановился.

Не хочу этого делать, твердил он себе. Что бы ни приказали, не хочу. Я иду домой. Прикажут то, чего я не хочу. То, до чего мне дела нет.

И как он мог просадить все сбережения на занавески и позолоту?! Лучше б купил себе новую рубашку и светящийся галстук. Теперь его заставят совершить нечто противозаконное. Как обычно.

«Не стану я этого делать», — сказал себе Енох и остановился. Перед ним был кинотеатр; на афише монстр запихивал девушку в печь.

Не пойду я на такое кино, говорил себе Енох. Я домой собираюсь. Не стану я ничего ждать в кинотеатре. И денег на билет не наберется, говорил он себе, доставая кошелек. Не буду ковыряться в мелочи. У меня всего сорок три цента, не хватит.

Надпись на табличке сообщала, что цена билета для взрослых — сорок пять центов, а на галерке — тридцать пять.

Не стану я сидеть на галерке за тридцать пять центов, не пойду я в кино, говорил себе Енох.

Двойные двери распахнулись, и Енох сам не заметил, как идет по красному фойе в темный тоннель, потом поднимается в еще более темный проход. Через несколько минут он оказался в верхней части кинозала, похожей на утробу кита, и, словно Иона, стал на ощупь искать место.

Не буду я смотреть кино, яростно твердил себе Енох. Из фильмов ему нравились только цветные мюзиклы.

Первая картина была об ученом по имени Глаз, проводившем операции при помощи пульта дистанционного управления. Его жертвы просыпались утром и обнаруживали разрез — на груди, голове или животе; за ночь у них пропадал какой-нибудь жизненно важный орган.

Енох как можно ниже надвинул шляпу на лоб и подтянул к лицу колени; на экран он смотрел в узкую щелку. Фильм шел час.

Во второй картине рассказывалось о жизни в тюрьме «Девилз-Айленд». Енох вцепился руками в подлокотники кресла — чтобы не упасть за перила.

Третий фильм назывался «Возвращение Лонни». В нем бабуин по кличке Лонни спас симпатичных детишек из горящего приюта. Енох до последнего надеялся, что бабуин сгорит, но тот даже не обжегся. В конце милая девочка наградила Лонни медалью. Этого Енох уже не вынес — он нырнул в темный тоннель, пролетел через два верхних прохода и стремглав помчался на улицу через фойе. Едва легких коснулся свежий воздух, как он упал на землю.

Придя в себя, Енох обнаружил, что сидит, привалившись спиной к стене кинотеатра. Более он не желал отлынивать от обязанностей. Была ночь, и он чувствовал: неизбежное знание почти получено. Енох полностью смирился с судьбой. Он просидел еще минут двадцать, потом встал и побрел вниз по улице, словно бы его вела неуловимая для других мелодия или звуки свистка, слышимые только собакам.

Пройдя два квартала, Енох остановился и посмотрел на другую сторону улицы — там, под фонарем, стояла машина крысиного цвета. На крышку капота взобралась темная фигура в ослепительно-белой шляпе. Она размахивала руками с бледными, почти в тон шляпе, кистями.

— Хейзел Моутс! — выдохнул Енох, и его сердце задергалось в груди, словно молоточек звонка.

Возле машины собралось несколько человек. Енох не знал, что Хейзел Моутс основал Церковь Бесхристовую и что он каждый вечер проповедует на улице. Енох не видел Хейзела с тех пор, как показал ему мумию в витрине музея.

— Если вы спасены, — кричал Хейзел Моутс, — вы бы думали об искуплении, но вы о нем не помышляете! Загляните внутрь себя и увидите: вы не спасены. Не было спасения. Для спасенных мира нет, а я проповедую мир. Проповедую для Церкви Бесхристовой, церкви мирной и удовлетворенной.

Двое или трое человек из тех, кто остановился послушать Хейзела, развернулись и пошли своей дорогой.

— Идите! — прокричал Хейзел. — Идите себе! Истина для вас — ничто. Слушайте, — указал он пальцем на тех, кто остался, — истина для вас — ничто. Если даже Иисус спас вас, то какая вам разница? Вы со спасением ничего бы не сделали. Лица ваши неподвижны, и взоры не мечутся. Если бы мы увидели три креста и на среднем висел Он, для вас и для меня тот средний крест значил бы не более, чем два других. Слушайте. Вам потребно нечто, что займет место Христа, что говорило бы ясно. В Церкви Бесхристовой Иисуса нет, но он нужен. Нужен новый Иисус! Истинный человек, который не станет проливать своей крови. Человек ни на кого не похожий, на него вы станете смотреть. Дайте мне такого Иисуса, люди! Дайте его мне, и вы увидите силу Церкви Бесхристовой!

Из троих слушателей один ушел. Енох стоял посреди улицы, словно парализованный.

— Покажите, где этот новый Иисус, — кричал Хейзел Моутс, — и я помещу его во Церкви Бесхристовой, а вам явится истина. Вы узнаете, что не спасены. Дайте нового Иисуса, люди, и мы спасемся одним ликом его!

Енох принялся беззвучно кричать. Орал он целую минуту, пока Хейзел Моутс говорил.

— Взгляните на меня! — хрипло вещал он. — Вы увидите мирного человека! Кровь моя даровала мне свободу. Спросите совета у своей крови и приходите в мою церковь, и, может, кто-то из вас приведет нам нового Иисуса, и мы все спасемся ликом его!

Из горла Еноха вырвался невнятный звук. Кровь не давала взреветь, и Енох только хрипел:

— Слушай, он есть! Я могу привести его! Ты знаешь! Знаешь его! Я его тебе показывал. Ты видел его!

Кровь напомнила Еноху, что последний раз, когда он встречался с Хейзелом Моутсом, тот запустил в него камнем. К тому же Енох еще не знает, как стащить мумию из музея. Он лишь приготовил у себя в комнате ковчег — для нового Иисуса, пока Хейз не будет готов прийти и забрать его. Кровь сказала: пусть подарок станет для Хейзела сюрпризом, и Енох развернулся. Перешел дорогу, тротуар; снова оказался на дороге, где его чуть не сбило такси. Высунувшись из окна, водитель прокричал: дескать, как это Енох до сих пор жив, если Бог слепил его из двух задних половинок тела?!

Енох слишком глубоко погрузился в свои мысли и не услышал замечания.

— Мне пора, — пробормотал он и перешел на бег.

Глава 9

Дверь комнаты Хоукс держал на запоре, и когда бы ни пришел Хейз (а приходил он по два-три раза на дню), бывший евангелист отправлял к нему дочь, снова запирая за ней дверь. Его приводило в ярость то, как Хейз под различными предлогами пытается проникнуть к нему и разглядеть его лицо. Хоукс частенько напивался и не хотел, чтобы Хейз застал его в таком виде.

Хейз никак не мог взять в толк, почему проповедник не рад ему и вообще ведет себя не как проповедник, когда перед ним тот, кого считает заблудшей душой. Хейз всеми способами пытался проникнуть в комнату к Хоуксу; окно, в которое можно было бы подсмотреть за проповедником, всегда закрывалось ширмой. А заглянуть под черные стекла очков хотелось больше всего.

Каждый раз, когда Хейз стучался к проповеднику, к нему выходила дочь Хоукса. Ее отец запирал дверь, и избавиться от девушки не оставалось возможности. Она шла за Хейзом и вместе с ним садилась в автомобиль, портя поездки. Или же она поднималась вслед за Хейзом к нему в комнату и присаживалась там на кровать.

Хейз оставил затею соблазнить Отдохновение, пытаясь теперь защититься от нее. Однажды он неделю не ночевал дома, а когда вернулся, Отдохновение ночью пришла к нему: со свечой в банке из-под желе, в сорочке, подол которой волочился по полу. Хейз проснулся, лишь когда Отдохновение приблизилась к его кровати вплотную — выскочил из-под одеяла прямо на середину комнаты.

— Тебе чего? — спросил он.

Девушка ничего не ответила; только ее улыбка в свете свечи стала шире. Хейз секунду смотрел на Отдохновение гневным взглядом. Схватил стул и замахнулся им на девушку. Миг — ее и след простыл. Дверь в комнату Хейза не запиралась, и он подпер ее ручку стулом и лишь потом отправился спать.

— Слушай, — сказала Отдохновение отцу, вернувшись к ним в комнату. — Ничего не помогает. Он меня чуть стулом не огрел.

— Через пару дней меня здесь не будет, — ответил Хоукс. — Лучше тебе постараться, если не хочешь умереть с голоду.

Он был пьян, но говорил вменяемо.

* * *

У Хейза тоже дела шли не так, как он замыслил. Приход его церкви по-прежнему состоял из одного человека: его самого. Хейз думал быстро собрать большую группу последователей и тем впечатлить слепца, показать свою силу, однако никто не хотел идти за Хейзом. Был один мнимый последователь — парнишка шестнадцати лет, который просто хотел найти компаньона для первого похода в бордель. Где заведение, он знал, просто подыскивал опытного проводника. Дождавшись окончания проповеди, парнишка подошел к Хейзу и пригласил его с собой. Хейз согласился и прогадал: когда они вышли из борделя, он попросил нового знакомого стать членом Церкви Бесхристовой или даже больше — учеником основателя, апостолом. Тот извинился и отказал: мол, он католик. Они с Хейзом, дескать, совершили Смертный Грех и если умрут не покаявшись, то их ожидают вечные муки и Бога они не узрят. Хейзу в борделе нисколько не понравилось — в отличие от несостоявшегося апостола. Хейз только зря потратил половину вечера. Он проорал, якобы греха нет и нет наказания. Парень же покачал головой, спросив, не хочет ли Хейз и завтра наведаться к шлюхам.

Если бы Хейз верил в силу молитвы, он молился бы о ниспослании ученика, однако ему оставалось одно — печалиться из-за отсутствия такового. Через две ночи апостол явился.

Тем вечером Хейз проповедовал у четырех кинотеатров и каждый раз, поднимая глаза, видел перед собой одно и то же улыбающееся большое лицо. Его обладатель — полноватый блондин с вьющимися волосами и безвкусными бакенбардами — был одет в черный костюм в серебряную полосочку, широкополую белую шляпу, сдвинутую на затылок, и тесные остроносые туфли (носков блондин не носил). Выглядел он словно проповедник, сменивший профессию — на ковбоя, или же как ковбой, ставший гробовщиком. Не особенно привлекательный, улыбался он честно, и эта честная улыбка сидела на лице ровно, точно ряд вставных зубов во рту.

Каждый раз, когда Хейз смотрел на улыбчивого, тот подмигивал.

У последнего за день кинотеатра подле блондина стояло еще трое.

— Вам, людям, есть ли дело до истины? — спросил Хейз. — Единственный путь к ней — через богохульство, но есть ли вам до того дело? Внемлите ли вы мне или развернетесь и пойдете прочь, как и другие до вас?

Хейза слушали двое мужчин и женщина с рябым ребенком на руках. Она смотрела на Хейза так, будто вещал он из будки на ярмарке.

— Ну ладно, идем, — сказала женщина. — Он закончил. Нам пора.

Она развернулась и потопала прочь; двое мужчин — следом.

— Идите же, идите, — сказал Хейз. — Однако помните: истина не поджидает вас, притаившись за каждым углом.

Блондин резво потянулся к нему и, подергав за штанину, подмигнул.

— Вернитесь, эй вы, народ! — позвал он. — Хочу рассказать о себе.

На окрик обернулась женщина, и блондин улыбнулся ей, словно бы пораженный ее красотой: квадратное красное лицо, свежеуложенные волосы.

— Жаль, я не прихватил гитару, — сказал блондин. — Под музыку сладкие речи мне даются легче. А уж если разговор заходит об Иисусе, то музыка и подавно нужна. Не так ли, други?

Блондин посмотрел на двух мужчин, словно обращаясь к здравому рассудку, читавшемуся на их лицах. Мужчины были одеты в черные деловые костюмы и коричневые фетровые шляпы; выглядели эти двое как старший и младший братья.

— Послушайте, други, — доверительно произнес ученик Хейза, — два месяца назад, до того как я повстречал Пророка, я был совсем иным. У меня на всем белом свете не имелось ни единого друга. Знаете, каково это — когда нет друга на всем белом свете?

— Лучше вообще не иметь их, чем иметь таких, что всадят тебе нож в спину, — почти не разжимая губ, ответил старший из мужчин.

— Друг, в одной этой фразе ты сказал многое. Будь у нас время, я просил бы тебя повторить ее — так чтобы слышали все.

Сеанс в кинотеатре закончился, и народ повалил на улицу.

— Други, — обратился к ним блондин. — Вы же знаете, что Пророк, — он указал на Хейза, стоящего на капоте машины, — вам интересен. Если позволите, я расскажу, как он и его идеи изменили меня. Не толпитесь — я тут всю ночь буду говорить, если потребуется.

Хейз продолжал стоять на капоте «эссекса», слегка подавшись вперед — словно бы не уверенный в том, что слышит.

— Други, — вещал блондин, — позвольте, я представлюсь. Имя мое Онни-Джей Холи, и я называюсь, дабы вы убедились: я с вами честен. Я проповедник, и, может, кто-то обо мне даже знает, однако я не стал бы убеждать вас в том, во что не верят ваши сердца. Вы, народ, идущий впереди, подходите ближе, иначе не услышите. Я ничего не продаю, но отдаю даром!

Послушать блондина остановилось порядочное количество людей.

— Други! Еще два месяца назад вы бы меня не узнали. На всем белом свете у меня не имелось ни единого друга. А знаете, каково это — когда нет ни единого друга на всем белом свете?

Ему ответил громкий голос:

— Лучше вообще не иметь их, чем иметь таких, что…

— Постойте же, други, — сказал Онни-Джей Холи. — Мужчина ли, женщина без друзей — это самое жалкое и одинокое существо! Таким был и я. Хотел повеситься или отчаяться окончательно. Родная мать и та не любила меня. Не потому, что я не имел доброты внутри. Просто я не знал, как внутреннюю приятность показывать. Каждый, кто приходит на эту землю, — говорил Онни-Джей Холи, простирая руки, — рождается добрым и полным любви. Дитя любит всех и каждого, други. Доброта — в его природе, но потом… потом вдруг случается нечто, о чем вам, люди, умеющие думать за себя, говорить не надо. Дитя становится больше, и доброта его более не проявляется столь ярко, как прежде. Заботы и тревоги загоняют ее глубоко внутрь, душат. Человек становится жалок, одинок, он болеет. Он спрашивает: «Куда подевалась моя доброта? Куда ушли друзья, любившие меня?» И все это время зачахшая роза доброты остается в его сердце, не уронив ни лепестка, а снаружи видно лишь жалкое одиночество. Человеку может взбрести в голову отнять жизнь у себя, у вас или у меня или отчаяться окончательно.

Говорил Онни-Джей Холи печально; он гнусавил, однако при этом на губах его сохранялась улыбка — чтобы публика убедилась, якобы он взаправду прошел через все, о чем говорит, и победил.

— Точно так было со мной, други, я знаю, о чем толкую, — сказал он, складывая руки на груди. — Каждый раз, как я собирался повеситься или совсем отчаяться, я вспоминал, что доброта у меня внутри. Надо лишь вывести ее наружу. С чьей-нибудь помощью, други.

И вот я повстречал пророка, — сказал блондин, указывая на Хейза. — Два месяца назад, народ, я услышал его речи: как он предлагал помочь мне, как проповедовал от Церкви Христовой Без Христа. Церкви, что должна обрести нового Иисуса и помочь мне вывести добрую натуру — к людям, которые насладятся ею. То было два месяца назад, други, и встреться мы с вами тогда, вы бы меня не узнали. Я люблю вас, народ, всех и каждого, и хочу, чтобы вы слушали пророка и вступили в нашу церковь — Святую Церковь Христову Без Христа. Новую церковь с новым Иисусом, где вам помогут, как и мне.

Хейз подался вперед.

— Этот человек лжет, — сказал он. — Я впервые вижу его. Два месяца назад я не проповедовал, церковь моя зовется иначе, не Святая Церковь Христова Без Христа.

Блондин не обратил на него внимания — как и публика. У выхода из кинотеатра собралось человек десять — двенадцать.

— Други, — продолжал Онни-Джей Холи. — Я несказанно рад нашей встрече здесь и сегодня. Встреться мы два месяца назад, и я не смог бы говорить за пророка и новую церковь. Была бы гитара, я бы рассказал свою историю много лучше. Придется обойтись без музыки.

Улыбался Онни-Джей Холи обаятельно, и было сразу видно: он нисколько не превозносится над остальными, пусть он (по его разумению) и лучше их.

— Теперь, народ, послушайте: я назову причины, по которым можно доверять новой церкви. Во-первых, народ, в ней нет ничего иностранного, уж поверьте. Не придется верить ни во что, чего вы не понимаете и не одобряете. Непонятное — не истинно. Мы не продаем кота в мешке, други.

Хейз снова подался вперед.

— Богохульство — вот путь к истине, — сказал он. — Он единственный, понимаешь ты его или нет!

— Во-вторых, други, — продолжал Онни-Джей Холи, — хочу сказать: нашей церкви доверять можете всецело, ибо она основана на Писании. Да, сэры! На вашем собственном понимании Библии, други. Можно прямо у себя дома читать Писание и толковать его так, как велит сердце. Сам Иисус поступал бы так же. Эх, зря я не прихватил гитару…

— Этот человек лжет, — возразил Хейз. — Первый раз его вижу. Я никогда…

— Причин, казалось бы, достаточно, — не обращая на него внимания, говорил Онни-Джей Холи, — однако я представлю третью, просто чтобы знали: она есть. Церковь — современна! Ее прихожане всегда впереди, нет никого и ничего, что обогнало бы их. Никто не знает того, чего не знают они. Все карты на столе, вот так-то!

Хейза перекосило от ярости. Он открыл было рот, желая вновь возразить Онни-Джею Холи, но тот вдруг изумленно указал пальцем на ребенка в голубом чепчике, сидящего у мамаши на руках.

— У нас тут малое дитя! Комочек беспомощности, доброты. Я точно знаю, люди, вы не дадите ребенку расти, хороня в себе доброту, не позволяя ей цвести снаружи — чтобы завоевывать ему друзей и любовь окружающих. Потому, народ, и призываю вас стать прихожанами Святой Церкви Христовой Без Христа. Вам это будет стоить всего доллар, но что такое доллар! Лишь десять гривенников! Малая цена за шанс дать вновь распуститься розе доброты в ваших сердцах!

— Послушайте! — вскричал Хейз. — Истина дается бесплатно! За деньги ее не познаешь!

— Слышите, что говорит пророк? — подхватил Онни-Джей Холи. — Доллар — это всего ничего. Любые деньги малы, когда речь заходит об истине! Теперь, люди, те из вас, кто желает использовать шанс, даруемый нашей церковью, подходите. Распишитесь у меня в блокноте, заплатите мне лично доллар и позвольте пожать вам руку!

Спрыгнув с капота, Хейз забрался в салон «эссекса» и завел мотор.

— Эй, погоди! Погоди! — закричал Онни-Джей Холи. — Я еще не записал имен наших новых друзей!

У «эссекса» нашлась одна причуда: с наступлением ночи он, проехав вперед дюймов шесть, сдавал назад дюйма на четыре. Вот и сейчас машина двигалась рывками, иначе Хейз умчался бы сразу. Он вцепился в руль, чтобы не биться головой о ветровое стекло. Машина перестала дергаться, проехала двадцать футов и вновь закапризничала.

Онни-Джей Холи вцепился в кузов машины и держался так, будто, отпустив его, утратит улыбку.

— Мне пора, други, — быстро произнес блондин. — Но я буду завтра вечером на этом же месте. А пока мне надо остановить пророка.

«Эссекс» рванул с места, и Онни-Джей Холи припустил следом. Он не догнал бы Хейза, если бы машина не остановилась через десять футов.

Вскочив на подножку, Онни-Джей Холи открыл дверь и, тяжело дыша, плюхнулся на сиденье рядом с Хейзом.

— Друг, мы упустили десять долларов. Куда торопишься? — Онни-Джей Холи переживал искреннюю боль, хотя лицо его лучилось улыбкой, открывающей целиком верхние зубы и верхушки нижних.

Хейз обернулся к нему и успел еще заметить эту улыбку — в следующий миг Онни-Джея швырнуло на лобовое стекло. Когда «эссекс» вновь пошел вперед ровным ходом, Онни-Джей достал из кармана платочек и промокнул им губы. После улыбка вернулась.

— Друг, надо нам объединиться. Когда я первый раз услышал твою речь, то подумал: «Эгей, да это большой человек, и планы у него большие!»

Хейз не обернулся.

Онни-Джей глубоко вздохнул.

— Знаешь, кого ты мне напомнил при первой встрече? — Выдержав минуту паузы, он тихо ответил: — Иисуса Христа и Авраама Линкольна, друг.

Лицо Хейза исказило гневом, стершим следы прочих эмоций.

— Врешь, — едва слышно ответил Хейз.

— Друг, как можешь ты такое говорить?! Ведь я три года вел на радио программу, религиозную, для всей семьи. Не слыхал? Называлась «Исповедальня»: четверть часа хорошего настроения, музыки и размышлений. Я настоящий проповедник, друг.

Хейз остановил машину.

— Вылезай, — сказал он.

— Друг мой! — воскликнул Онни-Джей. — Советую не говорить таких вещей! Я проповедник и звезда радио, и это истинная правда.

— Вылезай из машины, — повторил Хейз и потянулся открыть дверь со стороны блондина.

— Не знал, что ты поступишь с другом вот так, — произнес Онни-Джей. — Я только хотел спросить тебя о новом Иисусе.

— Вылезай, — вновь повторил Хейз и начал выталкивать Онни-Джея из машины. Спихнув его на край сиденья, толкнул еще раз — и Онни-Джей выпал из салона на дорогу.

— Не думал, что друзья на такое способны, — пожаловался блондин, а Хейз, убрав его ногу с подножки, захлопнул дверь. Нажал на педаль газа, но машина не тронулась с места — лишь в утробе ее, где-то под сиденьем Хейза, раздался звук, похожий на то, как если бы человек всухую полоскал горло. Поднявшись на ноги, Онни-Джей заглянул через окно в салон «эссекса».

— Если б ты только сказал, где этот твой новый Иисус… — начал он.

Хейз несколько раз подряд надавил на педаль газа, но и сейчас ничего не вышло.

— Проверь дроссель, — посоветовал Онни-Джей, становясь на подножку.

— Здесь нет дросселя, — огрызнулся Хейз.

— Может, все же проверишь? Пока ты не уехал, давай поговорим о Святой Церкви Христовой Без Христа.

— Моя церковь — Бесхристовая. А о тебе я узнал предостаточно.

— Не важно, сколько Христов ты помещаешь в название, если ни одного Христа нет в значении, друг, — обиженно заметил Онни-Джей. — Лучше прислушайся ко мне. Я не какой-нибудь любитель, я артист. Если хочешь добиться чего-то на поприще религии, то лучше тебе быть добрым. Идеи у тебя хорошие, но в напарники тебе потребуется артист.

Хейз ударил ногой по педали газа, попытался включить стартер, потом снова попробовал включить его и ударил ногой по педали газа. Тщетно.

Улица была практически пуста.

— Может, выйдешь, и мы вдвоем подтолкнем машину к тротуару? — предложил Онни-Джей.

— Я помощи не просил.

— Знаешь, друг, мне определенно хочется увидеть нового Иисуса. Такой емкой идеи я еще не слыхал. Немного рекламы тебе не помешает.

Хейз попробовал заставить автомобиль работать, навалившись всем весом на руль — не помогло. Затем он вылез из машины и стал толкать ее в сторону тротуара. Сзади подошел Онни-Джей и тоже налег на кузов «эссекса».

— Я вроде как и сам додумался до нового Иисуса, — заметил он. — Современного, более подходящего нашей эпохе. Так где ты хранишь его, друг? Это твой знакомый? Которого ты видишь каждый день? Мне определенно хотелось бы встретить его и узнать о его идеях.

Они дотолкали машину до парковки. Запереть «эссекс» не было ни единой возможности. Хейз боялся оставлять его так далеко от дома — ночью машину могли запросто угнать. Единственное, что он мог сделать, — лечь спать прямо в салоне. Забравшись на заднее пассажирское место, Хейз принялся опускать бахромчатые занавески.

Онни-Джей Холи, не отступая, приоткрыл переднюю дверь и просунул голову внутрь.

— Не бойся. Увидев нового Иисуса, я не выкину тебя из дела. Я лишь хочу познакомиться с ним, для большего блага моего духа.

Хейз убрал с рамы заднего сиденья доску — чтобы освободить больше места для своего убогого ложа. Он постоянно возил с собой подушку и армейское одеяло, а на полке под овальным задним окном — печку-спиртовку и кофейник.

— Друг, я бы с радостью заплатил за возможность встретить его, — предложил Онни-Джей.

— Послушай-ка, — сказал Хейз. — Я узнал о тебе предостаточно, и лучше бы тебе убраться отсюда. Нет никакого нового Иисуса. Это лишь способ выразить мысль.

Улыбка Онни-Джея чуть потускнела.

— Что ты имеешь в виду?

— Нет никакого нового Иисуса, — повторил Хейз. — Это не вещь и не человек. Я упомянул его, желая выразить мысль.

Онни-Джей не успел убрать голову из салона, а Хейз уже потянул на себя дверцу.

— Нового Иисуса не существует!

— Вот этом твоя беда — пустозвонство, — пробормотал Онни-Джей. — Говоришь о том, чего показать не способен.

— Убери голову из моей машины, — предупредил его Хейз.

— Меня зовут Гувер Шотс, — прорычал блондин, снова просовываясь в салон. — С первого взгляда я понял, что ты псих.

Хейз приоткрыл дверь, так чтобы хлопнуть ею посильнее. Гувер Шотс успел убрать голову, но не большой палец руки. Когда Хейз закрыл дверь, блондин душераздирающе взвыл. Хейз дал Шотсу высвободить палец и вновь закрылся в машине.

Задернув шторку на ветровом стекле, он улегся на армейское одеяло и прислушался. Снаружи Гувер Шотс скакал вокруг машины, подвывая от боли. Потом, когда он затих, раздались шаги. Через обшивку кузова Хейз расслышал горячий шепот:

— Ну берегись, друг. Я выживу тебя из бизнеса! У меня будет свой Иисус и свои пророки — на бобах. Слышал? Слышал меня, друг? — говорил хриплый голос.

Хейз не ответил.

— Да, и завтра я выйду на улицу со своей проповедью. Составлю тебе конкуренцию, — продолжал голос снаружи. — Слышишь меня, друг?

Привстав и опершись на спинку переднего сиденья, Хейз ударил по кнопке клаксона. Раздался гудок, похожий на козлиное блеяние, перебиваемое циркулярной пилой. Гувер Шотс отскочил от «эссекса», будто его садануло током.

— Ну хорошо, друг, — сказал он, отойдя футов на пятнадцать и трясясь. — Погоди, погоди, ты обо мне еще узнаешь.

Развернувшись, он пошел вниз по тихой улочке.

В машине Хейз провел час — не самый приятный в своей жизни. Ему приснилось, будто его заживо погребли в могиле и он ждет не Высшего суда — потому что на свете нет Высшего суда. Он ждал ничего. Сквозь овальное окошко на него успело поглазеть множество пар глаз: какие-то — со значительным уважением (например, мальчик из зоопарка), какие-то — просто так, из праздного любопытства. Посмотрели на Хейза три женщины, нагруженные бумажными пакетами, — посмотрели оценивающе, словно на филе рыбы, которое собирались купить. Впрочем, через минуту и они пошли прочь. Мужчина в парусиновой шляпе наклонился к окну и подразнил Хейза, показав ему на пальцах «нос». Женщина с двумя мальчиками поглядела, широко улыбаясь, на Хейза, а потом, уведя детей из виду, знаками дала понять, будто желает забраться в салон и составить ему на время компанию. Ей не удалось пролезть через окно, и потому она вскоре тоже удалилась.

Все это время Хейз думал вылезти наружу, но поскольку смысла в том не было, он даже не пошевелился. Все ждал, когда появится Хоукс с разводным ключом — слепой проповедник так и не пришел.

Наконец сон завершился. Хейз думал, что на улице уже утро, однако была еще только полночь. Хейз перелез на переднее сиденье, включил стартер, и машина завелась как ни в чем не бывало. Хейз повел «эссекс» к дому и когда доехал, вошел в прихожую. К себе он подниматься не стал — посмотрел на дверь в комнату слепого, подошел к ней. Приложив ухо к замочной скважине, услышал храп. Легонько покрутил ручку — дверь оказалась заперта.

Хейзу впервые пришла мысль вскрыть замок. Порывшись в карманах, он нашел кусочек проволоки, которой иногда пользовался вместо зубочистки. В коридоре горел тусклый свет, однако и его хватило. Хейз опустился на колени перед замочной скважиной и аккуратно, стараясь не произвести ни звука, вставил в нее проволоку.

Сделав пять или шесть попыток, Хейз наконец услышал слабый щелчок. Он встал, дрожа, и открыл дверь. Вошел. Сердце в груди колотилось так, словно Хейз пробежал до комнаты Хоукса немалую дистанцию. Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, он приблизился к кровати проповедника — тот лежал, свесив голову через край матраса. Хейз присел рядом на корточки и зажег спичку, поднес ее практически вплотную к лицу Хоукса, и тут проповедник очнулся. Две пары глаз смотрели друг на друга, пока горела спичка. Перед Хейзом будто бы раскрылась темная бездна — отпечаток которой нашел себя в выражении у него на лице — и закрылась вновь.

— Теперь можешь уходить, — коротко, густым голосом произнес Хоукс. — Оставь меня.

Он замахнулся на Хейза, и тот безо всякого выражения на лице отстранился и через секунду исчез в темноте.

Глава 10

Следующим вечером Хейз припарковался напротив театра «Одеон», залез на капот «эссекса» и начал проповедь.

— Позвольте же рассказать, на чем стоим я и моя церковь. Остановитесь на минуту и прислушайтесь к истине, больше вы ее не услышите.

Хейз говорил, вытянув вперед шею и размахивая рукой. Остановились две женщины и парень.

— Есть много истин: ваша истина и чья-то еще, однако за всеми истинами стоит другая, единственная — та, что истины нет. Нет истины ни за одной из истин — вот о чем проповедую! Откуда вы пришли, того места уже нет. Куда вы шли — и того места не было, и то место, где вы сейчас, не сулит добра, пока вы не сниметесь с него. Так куда вам пойти? Никуда.

Ничто извне не подарит пристанища, — говорил Хейз. — Нет смысла смотреть на небо, ибо не покажет оно вам ничего. Нет смысла ковыряться в земле, заглядывая в норы, ибо ничего сквозь них не увидите. Нельзя пойти ни вперед, ни назад — ни во времена папочки, ни во времена детей ваших, если вы их родили. Единственное, куда обратиться можете, — вовнутрь себя. Если было Грехопадение — загляните в себя, если было Спасение — загляните в себя, и если будет Судный день — загляните в себя. Ибо всем троим место есть лишь внутри ваших тел, в ваше время, но где в ваше время и в ваших телах им быть?

Где в ваше время и в вашем теле Иисус спас вас?! — вскричал Хейз. — Покажите — где, ибо не вижу я того места! Если есть то место, в котором Иисус спас вас, то там вам и быть, но кто из вас может найти то место?

На улицу из «Одеона» устремился небольшой поток людей; двое остановились послушать Хейза.

— Кто говорит, что оно — в вашей совести? — Хейз обвел толпу взглядом, наморщившись, словно бы чуял того, кто так думал. — Совесть — это обман. Ее нет, а если вы считаете, будто есть, то лучше вам вынуть ее из себя, поймать и убить, поелику совесть — не более чем отражение ваше в зеркале, тень, идущая по пятам.

Хейз увлекся проповедью и не заметил высокой, крысиного цвета, машины, которая трижды объехала вокруг квартала, — двое мужчин в салоне пытались отыскать место для парковки. Хейз не заметил, как эта машина припарковалась через два места от него — в нише, откуда только что выехал другой автомобиль. Из салона выбрались Гувер Шотс и его партнер в ярко-синем костюме и в белой шляпе. Вот Хейз обернулся и заметил, как партнер Шотса забирается на капот машины крысиного цвета. Хейз поразился тому, каким худым и костлявым его представили, и даже умолк. Неужели он, Хейз, так и выглядит со стороны? Впалая грудь, вытянутая вперед шея, руки опущены по швам. Двойник словно дожидался некоего сигнала, боясь его пропустить.

— Други! — взывал Гувер Шотс, пощипывая струны гитары. — Хочу представить Истинного Пророка. Прислушайтесь к нему, его слова могут осчастливить вас, как осчастливили меня.

Если бы Хейз видел Гувера Шотса, он впечатлился бы его счастливым видом. Однако взгляд Хейза оставался прикован к человеку на капоте машины. Хейз спустился на мостовую и подошел ближе к другой машине, не сводя глаз со щуплой фигуры. Гувер Шотс указал на нее двумя пальцами, и мужчина вдруг заговорил — громко, монотонно, высоким и гнусавым голосом:

— Неспасенные спасают себя, и новый Иисус им в помощь! Узрите чудо! Примите спасение в Святой Церкви Христовой Без Христа!

Тем же тоном он повторил призыв, уже быстрее. Затем закашлялся — кашель у него был громкий, страшный, начинался он где-то в утробе и заканчивался долгим присвистом. При этом мужчина отхаркивал белесую слизь.

Хейз остановился возле полной женщины. Спустя минуту она посмотрела на Хейза, затем — на Истинного Пророка. Толкнула Хейза локтем в плечо и, усмехнувшись, спросила:

— Вы с ним — не близнецы?

— Если не нагоните его, не убьете, оно нагонит вас и убьет, — ответил Хейз.

— А? Кто? Кого? — переспросила женщина.

Хейз развернулся и пошел к своему автомобилю.

Посмотрев, как он уезжает, дамочка толкнула в локоть мужчину по другую руку от себя.

— Вот же псих. Ни разу не видала, чтобы близнецы друг на друга охотились.

Вернувшись домой, Хейз застал Отдохновение Хоукс у себя в постели. Забившись в угол, одной рукой она обхватила колени. Другой держалась за краешек простыни, словно утопающий — за соломинку. Лицо ее было угрюмо и полно тревоги. Почти не обращая внимания на девушку, Хейз присел на кровать.

— Можешь ударить меня столом, — сказала Отдохновение. — Все равно не уйду. Некуда. Отец бежал и бросил меня. Это ты его прогнал. Прошлой ночью я не спала и видела, как ты светил спичкой ему в лицо. Я думала, любой раскусит отца, не зажигая спички. Он — жулик. Просто мелкий жулик, уставший от своего ремесла и ушедший попрошайничать.

Нагнувшись, Хейз принялся расшнуровывать ботинки — свои старые армейские ботинки, которые он покрыл черным лаком, желая забыть о службе. Под осторожным взглядом Отдохновения Хейз стянул обувку с ног и уставился в пол.

— Бить будешь или нет? — спросила Отдохновение. — Если будешь — начинай, потому что никуда я не уйду. Мне некуда податься.

Судя по позе Хейза, никого он бить не собирался. Он словно бы вознамерился просидеть в таком положении до самой смерти.

— Послушай, — быстро изменившимся тоном заговорила Отдохновение. — Я, как увидела тебя, сразу поняла: вот его мне и надо, хотя бы кусочек. Я сказала себе: ну и глазки у него, детка, очуметь! Отец только с виду невинный, внутри он прогнил до потрохов, как и я. Разница в том, что мне нравится быть такой, а ему — нет. Точно-точно! Мне нравится быть плохой, и я могу научить тебя, как полюбить меня такую. Давай научу?

Слегка обернувшись, Хейз над самым плечом у себя увидел узкое лицо: простецкий вид, ярко-зеленые глаза, широкая улыбка.

— Давай, — сказал он, не изменяя каменного выражения на лице. — Учи.

Он встал и, сняв пиджак, брюки и кальсоны, положил их на стул. Затем погасил свет, вернулся на кровать и стянул носки, опустив на пол запревшие ноги. Посмотрел на них — на большие белесые силуэты в темноте.

— Ну же! Поспеши, — поторопила его Отдохновение, пихнув коленом в спину.

Хейз снял рубашку, вытер ею лицо и бросил на пол. Залез под одеяло и сел рядом с Отдохновением, словно пытаясь что-то припомнить.

Девушка задышала очень часто.

— Сними шляпу, царь зверей, — сказала она грубым тоном. Просунула руку ему за голову, сняла шляпу и зашвырнула в темноту комнаты.

Глава 11

Следующим утром, ближе к полудню, мужчина в длинном черном дождевике и низко надвинутой на лоб светловатой шляпе быстрым шагом шел по задним улочкам, держась ближе к стенам домов. В руках он нес сверток из газет — размером с грудного ребенка — и зонт, поскольку небо — серое, словно спина старого козла, — было угрюмо и непредсказуемо. Глаза мужчины закрывали черные очки, на лице — борода, в которой внимательный человек разглядел бы накладную — пришпиленную к полям шляпы. На ходу зонт под мышкой у человека то и дело соскальзывал вниз, так и норовя запутаться в ногах и остановить своего владельца.

Не успел человек пройти и половины квартала, как с неба начали падать желтовато-серые капли; раздался неприятный грохот. Крепче сжав в одной руке сверток, а в другой — зонт, человек побежал.

Через секунду начался ливень, и застигнутый им человек поспешил нырнуть между двумя витринами — в выложенный синей и белой плиткой вход в аптеку. Приспустив очки, он огляделся; бледные глаза над оправой принадлежали Еноху Эмери.

Енох шел к Хейзелу Моутсу.

Он никогда не бывал в гостях у Хейзела Моутса, однако инстинкт вел Еноха очень уверенно. В свертке же парень нес то, что показывал Хейзелу в музее и что украл за день до этого.

Перед тем как пойти на дело, Енох вымазал лицо и руки коричневым обувным кремом — дабы сойти за цветного, если застукают на месте преступления. Он прокрался в музей, пока сторож дрых, разбил витрину украденным у домовладелицы гаечным ключом и — потея и дрожа — вытащил оттуда мумию. Спрятав ее в бумажный пакет, Енох покинул музей — сторож по-прежнему дрых. Снаружи Енох осознал: раз его никто не видел и не принял за цветного, то его настоящего моментально заподозрят, а посему надо замаскироваться. Вот ради чего он нацепил бороду и темные очки.

Вернувшись домой, Енох вытащил нового Иисуса из пакета и, не смея глядеть на него, переложил в золоченый шкафчик. Затем сел на край кровати и стал ждать. Енох дожидался, сам не зная чего. Он только знал: что-то должно произойти, и того же чаяло все его нутро. Енох думал: грядущее станет наивысшим моментом его жизни, хоть и понятия — даже приблизительного — не имел, в чем оно заключается. После, размышлял Енох, он станет совершенно иным человеком. Личность его переменится в лучшую сторону — гораздо лучшую, нежели сейчас. Так прошло четверть часа.

Енох подождал еще пять минут.

Ему пришло в голову: пора бы сделать первый шаг. Он на цыпочках приблизился к шкафу, присел на корточки и совсем чуть-чуть приоткрыл дверцу. Заглянул внутрь. Очень медленно приоткрыл дверцу чуть шире и просунул в сокровищницу голову.

Прошло еще какое-то время.

Если бы кто-то в тот момент глянул на Еноха со спины, то увидел бы лишь подошвы ботинок да зад. В комнате царила абсолютная пустота, ни капли шума не доносилось с улицы, как будто схлопнулась вселенная, и даже блохи перестали скакать. Потом вдруг из шкафчика раздался влажный звук и вслед за ним — удар кости о дерево. Енох попятился, держась за лицо. Сел на пол и с минуту просидел так, ошеломленный. Сначала он подумал, будто это мумия чихнула. Однако после заметил сопли у себя на ладони. Утерся рукавом и просидел на полу еще немного.

Выражение на лице Еноха говорило о том, что он получает некое неприятное знание. Затем Енох пинком закрыл дверь ковчега, встал на ноги и яростно принялся за плитку шоколада — ел ее так, словно она ему чем-то насолила.

На следующее утро Енох проснулся после десяти часов — у него был выходной — и до полудня носа не казал из дома. Искать Хейзела Моутса он отправился по адресу, который назвала Отдохновение Хоукс — инстинкт позволил верить ей.

Енох был опечален и сердился из-за того, что выходной приходится тратить таким образом, да еще в дурную погоду, однако ему не терпелось избавиться от нового Иисуса. Когда в музее обнаружат пропажу, то пусть уж полиция сцапает не его, а Хейзела Моутса. Енох сам не мог понять, как позволил себе рискнуть свободой ради вонючего карлика-полуниггера, не совершившего в жизни ничего полезного и лишь позволившего себя забальзамировать и угодившего в музей. У Еноха это в голове не укладывалось. Обозленный, он посчитал: все Иисусы, как один, плохи.

Зонтик, одолженный у домовладелицы, оказался ее же ровесником. Енох еле-еле сумел раскрыть его и вышел обратно в ливень.

Зонтом домовладелица перестала пользоваться еще пятнадцать лет назад (а иначе бы не одолжила его Еноху), и как только его коснулись первые капли дождя, он со скрипом сложился, больно уколов спицей Еноха в затылок. Укрытый куполом, Енох вслепую пробежал несколько футов. Потом вошел в двери следующего магазина и, уперев зонт кончиком в мостовую, раскрыл его ногой. Затем снова выбежал на улицу, придерживая купол свободной рукой, — теперь резная рукоять в виде головы фокстерьера колола в живот. Так Енох преодолел еще четверть квартала, пока от спиц не отошла полоска шелка и вода не полилась ему за шиворот. Енох нырнул под козырек кинотеатра. Была суббота, и перед билетным киоском в подобие ровной очереди выстроились детишки.

Енох никогда особенно не любил детей, зато им нравилось смотреть на него. Очередь развернулась, и двадцать или тридцать пар глаз установилось на Еноха. Зонт в это время уродливо изогнулся: половина опущена, половина задрана вверх, и та, что задрана вверх, приготовилась опуститься и вылить Еноху за шиворот еще воды. Когда же вода наконец полилась, дети, засмеявшись, принялись радостно подпрыгивать на месте. Одарив их злобным взглядом, Енох отвернулся и приспустил очки. Прямо перед ним стоял четырехцветный плакат в человеческий рост: горилла, и у нее над головой красными буквами прописано: «ГОНГА! Гигант, король джунглей и звезда! Живьем! Только у нас!!!» На уровне колен гориллы помещалось продолжение рекламного текста: «Гонга покажется перед этим кинотеатром в 12 часов дня. СЕГОДНЯ! Бесплатный билет первым десяти смельчакам, не побоявшимся пожать Гонге лапу».

Обычно Енох думал о чем-то отвлеченном, когда судьба готовилась дать ему пинка под зад. Когда ему исполнилось четыре года, отец принес из тюрьмы металлическую коробочку: на оранжевом корпусе были нарисованы арахисовые леденцы, а зеленая надпись сообщала: «Ореховый сюрприз!» Стоило приподнять крышку, как из-под нее ударила стальная пружина, сломав Еноху кончики двух передних зубов. Подобные моменты в жизни Еноха случались до того часто, что, казалось бы, у него должно выработаться чутье на опасность. Сейчас Енох дважды очень внимательно перечитал надписи на афише. Ему подумалось: вот, сама Судьба дарит шанс оскорбить успешную обезьяну. Внезапно вернулось прежнее почтение к новому Иисусу. Наконец пришла награда, наступает наивысший момент жизни, которого Енох столько ждал.

Обернувшись, он спросил у детей, который час. Те ответили: «Десять минут первого, горилла опаздывает». Один ребенок предположил, что Гонгу задержал дождь, на что другой ответил ему: «Нет, не дождь, просто директор гориллы летит сюда самолетом из Голливуда». Енох скрипнул зубами. Первый ребенок сказал ему, мол, если хочешь пожать лапу звезде — становись в очередь, как остальные. Енох — делать нечего — встал в конец очереди.

Мальчик спросил, сколько лет Еноху, а другой заметил, дескать, у Еноха забавные зубы. Стараясь не обращать на ребятишек внимания, Енох попытался выпрямить зонт.

Через несколько минут из-за угла выехал черный, похожий на полицейский фургон грузовик и медленно покатил по улице под проливным дождем. Сунув зонт под мышку, Енох прищурился за стеклами темных очков. Грузовик подъехал ближе, и из его нутра донеслась музыка: «Та-ра-ра-бум-ди-ай», почти неслышная за шумом ливня. На кузове была нарисована блондинка, представляющая не гориллу, а нечто совсем иное.

Когда грузовик остановился у входа в кинотеатр, дети образовали очередь поровнее. Не было нарисованной гориллы и на задней двери фургона. Из кабины выпрыгнули двое в черных дождевиках и, проклиная дождь, кинулись открывать фургон. Один из них сунул голову внутрь и произнес:

— Так, поживей давай, ладно?

Второй ткнул в сторону детишек большим пальцем и сказал:

— Вы назад отойдите, ладно? Назад отойдите.

Голос изнутри фургона произнес: «А вот и Гонга, народ! Гонга Ревущий, суперзвезда. Пожмите ему крепко лапу, народ!» За шумом ливня слова едва различались.

Человек, стоявший у дверцы фургона, вновь засунул голову внутрь и позвал:

— Ладно, пора на выход!

Из недр кузова послышался глухой удар. Затем наружу показалась мохнатая черная рука, но едва ее коснулись капли воды, как она вновь исчезла внутри кузова.

— Черт! — ругнулся мужчина, отошедший под козырек. Он снял дождевик и кинул его напарнику. Тот, в свою очередь, бросил плащ горилле, и через пару минут она вышла, застегнутая под горлышко, подняв воротник. Сзади, с шеи, у обезьяны свисала металлическая цепь, и, взявшись за нее, мужчина вприпрыжку повел животное под козырек кинотеатра. Тем временем женщина в стеклянном киоске с видом заботливой мамаши готовила первые десять билетов для ребятишек, которые осмелятся пожать горилле лапу.

Совершенно не обращая на детей внимания, горилла прошла за ведущим на другой конец площадки перед входом. Там взгромоздилась на платформу примерно в фут высотой и принялась рычать. Рычание получалось не столько грозным, сколько ядовитым — оно словно бы исходило из черного сердца обезьяны. Перепуганный, Енох бежал бы, если бы не дети вокруг.

— Ну, кто первый? — спросил ведущий. — Давайте, давайте! Смелее! Бесплатные билетики самым храбрым.

Дети стояли не шевелясь. Мужчина пристально посмотрел на них.

— В чем дело? — пролаял он. — Сдрейфили? Горилла не тронет вас, пока я держу ее.

Плотнее сжав цепь в кулаке, он побренчал ею — показать детям, что держит он зверя надежно.

Где-то минуту спустя от очереди отделилась девочка с кудряшками, похожими на древесную стружку, и злобным треугольным лицом. Она подошла к звезде на четыре фута и остановилась.

— Так, так, — побренчал цепью ведущий. — Побыстрее, ладно?

Протянув лапу, обезьяна коротко пожала девочке руку. К тому времени из толпы ребятишек вышла вторая девочка, за ней — два мальчика. Постепенно очередь перестроилась и стала продвигаться вперед.

Горилла так и держала лапу протянутой, отвернувшись и со скучающим видом глядя на дождь. Енох поборол страх и уже думал, что бы такое обидное сказать обезьяне. Обычно придумывать оскорбительные высказывания получалось легко, но сейчас мозг — обе его части — опустел. Енох не мог вспомнить даже обычные обзывательства, которыми ежедневно награждал питомцев зоопарка.

Перед ним стояло всего два ребенка. Вот первый пожал горилле лапу и отошел в сторону. Сердце Еноха безумно колотилось в груди; вот и второй ребенок сделал дело, оставив Еноха перед обезьяной, и та машинально схватила подошедшего за руку.

Первый раз в этом городе кто-то протянул Еноху руку — теплую и мягкую на ощупь.

Мгновение он молчал, а после, запинаясь, произнес:

— Меня зовут Енох Эмери. Я ходил в Родмилльскую библейскую академию. Работаю в зоопарке и видел две твои фотографии. Мне только восемнадцать лет, а я уже работаю на город. Папаня заставил… — И тут его голос надломился.

Звезда слегка подалась вперед, и во взгляде ее что-то переменилось: из-за пары искусственных, пленочных глаз на Еноха щурилась пара настоящих — некрасивых, человеческих.

— Пошел к черту, — медленно и отчетливо произнес из-под обезьяньей шкуры грубый голос. Рука гориллы отдернулась.

Енох почувствовал себя униженным — настолько, что успел повернуться на месте раза три, прежде чем сообразил, в какую ему сторону. Затем он сорвался и побежал прочь со всех ног.

К тому времени как Енох добежал до дома Отдохновения Хоукс, он вымок до нитки. Промок и сверток, который парень яростно сжимал в руке и от которого хотел побыстрее избавиться. На крыльце, недоверчиво глядя на ливень, стояла домовладелица.

Спросив у нее, где комната Хейзела Моутса, Енох прошел внутрь и поднялся на второй этаж. Дверь в комнату была приоткрыта, и Енох просунул голову внутрь. Хейзел лежал на кровати, прикрыв глаза влажной тряпкой. Открытая половина лица его, искаженная в гримасе, имела пепельный цвет, словно бы Хейзел испытывал непрерывную боль. За столиком у окна сидела Отдохновение Хоукс и гляделась в карманное зеркальце. Енох поскребся о стену, и девушка посмотрела в его сторону. Отложив зеркальце, встала и, выйдя в коридор, прикрыла за собой дверь.

— Мой мужчина сегодня болен и отдыхает, — сказала она. — Прошлой ночью он совсем не спал. Чего тебе?

— Это ему, не тебе, — ответил Енох, протягивая Отдохновению мокрый сверток. — Один наш друг попросил передать. Что внутри — не знаю.

— Я о нем позабочусь. Не беспокойся.

Еноху срочно требовалось оскорбить кого-нибудь; только так он мог хотя бы временно успокоить свои чувства.

— Я и не думал, что вы связаны, — заметил он, посмотрев на Отдохновение одним из своих особенных взглядов.

— Он все никак не отставал от меня. Ходил по пятам. Порой и так происходит. Ты не знаешь, что в пакете?

— Не суй свой нос в чужой вопрос. Вручи ему пакет — он сам узнает, что внутри. От меня передай: я рад наконец от этого свертка избавиться. — Енох уже начал спускаться по лестнице, но на полпути развернулся и посмотрел на Отдохновение другим, особым взглядом. — Я понимаю, зачем он положил салфетку на глаза.

— А вот это не твое дело, — ответила девушка. — Тебя лезть в него не просили.

Услышав, как за Енохом захлопнулась парадная дверь, Отдохновение принялась изучать сверток. По внешнему виду и на ощупь нельзя было определить, что внутри: для одежды слишком твердый, для кухонного прибора — слишком мягкий. Проделав в пакете дырочку, она заглянула внутрь и увидела нечто вроде ряда из пяти сушеных горошин. Однако в темном коридоре Отдохновение толком ничего не разглядела. Тогда она решила отнести сверток в ванную — там светлее — и вскрыть его, прежде чем отдавать Хейзу. Если он и правда так болен, каким сказался, то ему сейчас не до посылок.

Рано утром Хейз жаловался, мол, у него жутко болит в груди. Ночью он начал кашлять — что давалось ему с трудом, да и звучал кашель неубедительно. Отдохновение подумала, будто Хейз притворяется, желая отпугнуть ее и симулируя заразную болезнь.

— Да не болен он, — сказала себе девушка, идя по коридору. — Просто не привык ко мне.

Пройдя в уборную, села на край большой зеленой ванны с когтистыми ножками и надорвала шпагат на свертке.

— Привыкнет еще, — пробормотала она себе под нос. Размотав мокрую бумагу и уронив ее на пол, Отдохновение пораженно уставилась на содержимое.

Два дня вне стеклянной витрины не пошли на пользу новому Иисусу. Одна половина лица у него промялась; на другой раскололось веко, и из глазницы сыпалась белесая пыль. На лице девушки застыло пустое выражение, она как будто не знала, что и думать о новом Иисусе, или не думала вообще ни о чем. Отдохновение просидела минут десять без единой мысли в голове, захваченная видом чего-то неуловимо знакомого. Она прежде ни разу не встречала никого, похожего на предмет у нее на коленях, и в то же время было в нем понемногу ото всех, кого она знала, — словно бы их убили, скукожили и мумифицировали, скатав в единую личность.

Поднеся Иисуса к лицу, Отдохновение стала изучать его, и буквально через минуту ее руки привыкли к ощущению высохшей кожи. Часть волос отошла, и Отдохновение поспешила вернуть их на место, держа мумию на сгибе локтя и глядя в ее сморщенное личико. Рот мумии был смещен немного в сторону, так что казалось, будто она слегка улыбается сквозь испуг. Отдохновение стала покачивать Иисуса на руках, и постепенно у нее на лице проступила то же подобие улыбки.

— Ну надо же, — прошептала она. — А ты у нас красавчик.

Голова мумии легла точно в ложбинку у нее на плече.

— Кто твои мама и папа? — спросила девушка.

Ответ родился у нее в голове моментально. Отдохновение, издав тихое восклицание, улыбнулась. Глаза ее довольно засветились.

— Ну, идем, что ли, встряхнем его? — предложила она через некоторое время.

Едва за Енохом захлопнулась дверь, Хейз встряхнулся. Сев и не застав в комнате Отдохновения, он вскочил с кровати и принялся одеваться. В голове вертелась одна-единственная мысль, пришедшая в голову — как и решение приобрести машину — внезапно, сразу после сна: надо срочно перебраться в другой город и проповедовать там от Церкви Бесхристовой, проповедовать там, где о ней еще не слышали. Хейз поселится в новой комнате, найдет себе новую женщину и начнет все заново, с чистым умом. Переезд в другой город стал возможен благодаря наличию авто: быстрого личного транспортного средства, способного доставить Хейза куда надо.

Выглянув в окно, Хейз посмотрел на «эссекс»: высокий и угловатый, тот стоял под дождем. Впрочем, дождя Хейз не заметил. Спроси его, и он не вспомнил бы о ливне — только о машине. Хейза переполняла энергия. Отвернувшись от окна, он закончил одеваться. Утром, проснувшись первый раз, Хейз ощутил, будто в груди у него зреет полноценный туберкулез — всю ночь в легких росла каверна. Свой кашель Хейз слышал словно бы со стороны. Через некоторое время он погрузился в дрему, которая не принесла отдыха, но от которой Хейз пробудился, имея в голове план, а в теле — силы для новых свершений.

Достав из-под стола вещмешок, Хейз принялся набивать его скудными пожитками. Руки Хейза до того ловко рассовывали вещи внутри, что он ни разу не коснулся Библии. Последние несколько лет Писание камнем лежало на самом дне. Когда же Хейз искал место для запасной обуви, пальцы его сжались на продолговатом предмете. Вытащив его наружу, Хейз увидел футляр с очками матери. Хейз и забыл о паре очков.

Он нацепил их на нос, и стена, на которую он смотрел, тут же наехала на него, расплылась. На двери висело зеркальце в белой рамке — Хейз подошел к нему и вгляделся в свое размытое отражение: возбужденное, лицо потемнело; морщинки стали глубже, извилистей. Небольшие стекла в серебряной оправе придавали Хейзу ложно-простецкий вид. Они как будто скрывали некий коварный план, читаемый в незащищенных глазах.

Пальцы Хейза стали нервно подрагивать, и он позабыл, что собирался сделать. В своем лице он увидал лицо матери. Быстро попятился и уже хотел сдернуть очки, как вдруг открылась дверь и в поле зрения оказалось еще два лица. Одно из них произнесло:

— Теперь зови меня мамой.

Второе — меньшее — лицо, прямо под первым, щурилось на Хейза, словно пыталось узнать старого друга, который вот-вот его убьет.

Хейз застыл на месте. Одной рукой он по-прежнему касался моста очков, а вторая зависла в воздухе на уровне груди. Шея вытянулась вперед так сильно, словно бы Хейз видел не только глазами, но и всем лицом сразу. Он стоял от вошедших в четырех футах, однако видел их так, будто они подошли к нему вплотную.

— Спроси у папочки, куда это он, больной такой, намылился? — сказала Отдохновение. — Спроси, не хочет ли он взять нас с собой?

Рука Хейза, что зависла в воздухе, потянулась к сморщенному лицу. Пальцы схватили пустоту, потом еще раз сомкнулись — и снова остались ни с чем. Хейз сделал выпад, сграбастал мумию и швырнул ее о стену. Сушеная головка раскололась, извергнув небольшое облачко праха.

— Ты разбил его! — вскричала Отдохновение. — Моего!..

Подхватив с пола череп, Хейз отворил дверь, за которой, как думала домовладелица, некогда начинался пожарный выход, и выбросил его в дождь. В лицо ударили капли воды, и он отпрянул. Осторожно посмотрел в сторону дверного проема, словно ожидая взрыва.

— Зачем было его выбрасывать? — завопила Отдохновение. — Я могла все исправить!

Высунувшись на улицу, Хейз всмотрелся в размытую серую картину. Капли дождя падали на шляпу с таким громким звуком, словно бились о железо.

— Я сразу поняла, какой ты подлый и жестокий, — произнес за спиной яростный голос. — Ты бы никому не позволил заиметь ничего. Догадалась, что ты и ребенка сможешь о стену швырнуть. Ты сам бы не радовался и никому другому не позволил бы, потому что думал только о своем Иисусе!

Хейз развернулся и угрожающе занес руку. Потеряв равновесие, он чуть не вывалился на улицу. Очки и побагровевшее лицо его были забрызганы дождевой водой; капли воды свисали тут и там с полей шляпы.

— Нет, мне нужна истина! — проорал Хейз. — Истина перед тобой, и я ее узрел!

— Проповедуешь… Так куда ты намылился?

— Я узрел единственную истину!

— Намылился куда?

— В другой город, — громко и хрипло ответил Хейз. — Проповедовать истину. От Церкви Бесхристовой! У меня есть машина — чтобы уехать. Есть…

Он не договорил — его прервал приступ кашля. То есть не кашель даже, а тихое подобие вопля о помощи со дна каньона. Краска схлынула с лица, и оно сделалось совершенно бесцветным — как водяные капли.

— И когда едешь? — спросила Отдохновение.

— Как только высплюсь, — ответил Хейз. Снял очки и выбросил их на улицу.

— Никуда ты не уйдешь.

Глава 12

Как ни старался Енох, он не мог избавиться от предвкушения награды со стороны нового Иисуса — в обмен на услуги. Такова была добродетель Надежды, состоящая в Енохе на две трети из подозрительности и на треть — из вожделения. И она не покидала парня весь следующий день, после того, как он ушел из дома Отдохновения Хоукс. Он не знал еще, какой благодарности следует ждать, но человек он был не без претензий, желал стать кем-то. Улучшить свое положение до степени совершенства. Стать Юношей будущего, вроде тех, которых показывают в рекламе страховых фирм. Чтобы в один прекрасный день к нему за рукопожатием выстроилась целая очередь.

До вечера он суетился или бездельничал, кусая ногти у себя в комнате и разрывая в клочья остатки шелкового купола зонта. Наконец он оторвал последние лоскуты и отломил от стержня спицы. Осталась черная палка с острым наконечником и собачьей головой на рукояти. Из нее можно было бы сделать особое орудие пыток, если бы мода на них не прошла. Зажав палку под мышкой и побродив по комнате, Енох решил: такая вот трость выделит его среди прочих пешеходов.

В семь часов вечера, надев плащ и взяв трость, Енох собрался в небольшой ресторан в двух кварталах от дома. Он чувствовал, будто идет получать положенные почести, однако нервничал. Боялся — вдруг почести придется не получать, а красть.

Енох прежде никуда не выходил, предварительно не поев. Ресторан, куда он пошел, назывался «Пэрис дайнер»; заведение представляло собой тоннель в шесть футов шириной, расположенный между лавкой по чистке обуви и химчисткой. Пройдя в дальний конец, Енох забрался на табурет у стойки и заказал себе гороховый суп и солодовый молочный коктейль с шоколадом.

Официантка — высокая женщина с зубным протезом на желтой пластине и волосами того же оттенка, собранными в черную сеточку, — выполняла заказы одной рукой. Вторую постоянно держала на поясе. И хотя Енох наведывался в это заведение каждый вечер, она так и не сумела проникнуться к нему симпатией.

Вот и сейчас официантка не спешила выполнять заказ; вместо этого она принялась жарить бекон. Кроме Еноха в ресторане был всего один посетитель — да и тот трапезу закончил и теперь читал газету. Бекон никто не заказывал, то есть жарила официантка его для себя. Перегнувшись через стойку, Енох ткнул ее тростью в бок.

— Эй, — позвал он. — Мне идти надо. Я спешу.

— Скатертью дорога, — ответила официантка. На скулах у нее зашевелились желваки; женщина неотрывно смотрела на сковородку.

— Тогда мне вон того пирога, пожалуйста, — попросил Енох, указывая на половинку розового с желтым лакомства на стеклянной подставке. — Мне вроде надо сделать что-то. И значит, пора идти. Отнесите мой заказ вон туда.

Он указал в угол, где читал газету другой посетитель. Переместившись со своего табурета поближе к мужчине, Енох стал читать, что написано на внешних страницах.

Посетитель опустил газету и взглянул на Еноха — тот улыбнулся, и посетитель вновь погрузился в чтение.

— Не могли бы вы одолжить мне страницы, которые не читаете? — попросил Енох.

Мужчина, опустив газету, опять уставился на Еноха мутными немигающими глазами. Потом не спеша пролистал выпуск, вытащил и отдал Еноху страницы с комиксами. Любимая часть Еноха! Он каждый вечер зачитывался ею, словно исполнял некую обязанность. Проглядывая комиксы и поедая пирог — официантка запустила десерт в сторону Еноха по стойке, — он чувствовал, как переполняется добротой, отвагой и силой.

Просмотрев и прочитав комиксы, он перешел к афише кинофильмов. Глазами Енох пробежался по трем колонкам не останавливаясь и наткнулся на афишу Гонги, гиганта и царя джунглей; в ней перечислялись кинотеатры, перед которыми в указанное время появится горилла. Через полчаса она должна была предстать перед публикой возле «Виктории» на Пятьдесят седьмой улице — последний раз в Толкингеме.

Если бы кто-нибудь в этот момент посмотрел на Еноха, он заметил бы, как переменился тот в лице. Оно по-прежнему светилось вдохновением, почерпнутым из чтения комикса, однако к нему примешалось еще кое-что: выражение пробудившегося человека.

В этот момент официантка обернулась посмотреть, не ушел ли Енох.

— Что это с тобой? — спросила она. — Семена проглотил?

— Я знаю, чего хочу, — пробормотал Енох.

— Ну так и я тоже, — мрачно ответила официантка.

Подобрав трость, Енох выложил на стойку мелочь.

— Мне пора.

— Не давай мне тебя задерживать.

— Вы меня, может, больше и не увидите. Таким, какой я есть сейчас.

— Все одно — лишь бы тебя не видеть вовсе.

Енох ушел.

Вечер выдался приятный; камни мостовой влажно поблескивали, в запотевших витринах лавок стояла ярко подсвеченная дребедень. Свернув на боковую улочку, Енох быстрым шагом пошел по темным проходам города, остановившись раз или два — стрельнуть по сторонам глазами и побежать дальше. «Виктория» был маленьким семейным кинотеатром, стоящим неподалеку. Енох нырнул в переплетение темных переулков и задних улочек и по ним выбрался в деловую часть города, окружающую кинотеатр. На подходе к нему Енох замедлил шаг. Кинотеатр сверкал огнями примерно в квартале впереди, на другой стороне улицы. Енох не стал переходить дорогу, он пошел дальше, не отрывая косого взгляда от яркой точки. Напротив здания Енох остановился и спрятался в нише для лестницы, делящей дом надвое.

Грузовик, на котором привезли гориллу, стоял припаркованный через дорогу. Сам зверь уже был под козырьком кинотеатра — пожимал руку пожилой даме. Дама отошла в сторону, и на ее место встал господин в рубашке поло — он энергично, будто спортсмен какой, пожал лапу горилле. После него к обезьяне подошел мальчик лет трех, в высокой ковбойской шляпе — мальчик из-под нее практически ничего не видел, и пришлось следующему в очереди подтолкнуть его.

Какое-то время Енох с перекошенным от зависти лицом наблюдал за процессом рукопожатий. Вслед за мальцом к обезьяне приблизилась дама в шортах, а с ней — старичок. Пытаясь привлечь к себе внимание, он вместо того, чтобы шагать чинно, с достоинством, приплясывал на ходу. Енох бесшумно пересек улицу и проскользнул внутрь фургона.

Рукопожатия продолжались почти до самого начала сеанса, и после гориллу отвели назад в кузов машины. Водитель и ведущий забрались в кабину, и грузовик, зарычав, тронулся с места. Он быстро пересек город и понесся прочь по шоссе.

На ходу машина издавала глухие звуки, но производила их отнюдь не горилла — то гудел мотор и терлись об асфальт шины. Ночь была светла и тиха, ничто не тревожило ее покоя, кроме редких жалоб совы да отдаленного стука колес товарного поезда. У перекрестка шоссе и рельсов грузовик притормозил, и уже когда он стал переезжать железную дорогу, через заднюю дверь, едва не упав, выскользнула фигура. Оказавшись на земле, она, хромая, поспешила в сторону леса.

Под сенью сосновой чащи фигура остановилась и, отложив в сторону остроконечную палку и объемный бесформенный предмет, принялась раздеваться. Предметы одежды она складывала в аккуратную стопку и, наконец оставшись совсем голой, начала копать заостренной палкой яму.

Время от времени темнота сосновой чащи нарушалась бледными лучами лунного света. И когда он падал на фигуру, то становилось видно, что это Енох. Его привычную внешность портили кровоточащая ссадина в уголке рта и фингал под глазом. Благодаря синяку лицо Еноха приняло иступленный, сосредоточенный вид. Однако не стоило обманываться видом ран и увечий, поскольку сам Енох пылал и светился от чистейшего счастья.

Он быстро выкопал канаву в фут длиной и в фут глубиной. Опустил в нее одежду и встал чуть в сторону — отдохнуть. Закапывая одежду, Енох не хоронил себя прошлого, он лишь избавлялся от ненужных вещей. Отдышавшись, Енох забросал яму землей и притоптал ее ногами. В ту же секунду заметил, что забыл снять туфли — разувшись, он зашвырнул их в чащу. Подобрал с земли объемный предмет и яростно потряс им в воздухе.

В неверном свете пропала сначала одна тонкая и бледная нога Еноха, затем вторая. Пропали поочередно и его руки; на месте Еноха появилась гора черного меха. Какое-то время у нее было две головы — светлая и темная, однако через мгновение фигура натянула темную голову на светлую и, посадив ее поудобнее, занялась некими скрытыми креплениями.

Оправив на себе шкуру, Енох какое-то время стоял тихо и неподвижно. Потом начал рычать и бить себя в грудь; подпрыгивать на месте, выпрастывая лапы, и тянуться вперед головой. Рычание поначалу было слабым и неуверенным, однако с каждой секундой становилось все громче, ниже и злобней. Сделавшись совсем громким, низким и ядовитым, оно прекратилось. Енох протянул лапу, сжал в пальцах воздух, энергично потряс ею и опустил. Снова протянул и, схватив пустоту, опять потряс. Повторив свой ритуал раза четыре или пять, он подобрал с земли остроконечную палку и, щеголевато зажав ее под мышкой, отправился в сторону шоссе. Ни одна горилла в мире — будь то в джунглях Африки, в Калифорнии или самых роскошных апартаментах Нью-Йорка — не чувствовала себя в тот момент счастливее, чем эта, получившая наконец награду от Бога.

На камне у самой дороги сидела парочка: мужчина и женщина. Обнимаясь, они смотрели на полоску долины и вид города вдалеке, а потому не заметили, как к ним приблизилась мохнатая фигура. Столбы дыма и квадратные крыши зданий образовывали неровную черную стену на фоне неба; тут и там какой-нибудь шпиль срезал краешек облака. Обернувшись, молодой человек увидел всего в паре футов у себя за спиной гориллу — черная, страшная, она протягивала ему лапу. Убрав руку со спины барышни, юноша молча рванул в сторону леса. Девушка, обернувшись, закричала и помчалась к шоссе. Горилла, с виду удивленная, осталась стоять на месте, уронив свободную лапу. Присев на камень, она устремила взгляд на изрезанную линию городских крыш.

Глава 13

За вторую ночь работы — на пару с нанятым Пророком Святой Церкви Христовой Без Христа — Гувер Шотс выручил пятнадцать долларов тридцать пять центов. Пророк за вечер получал три доллара — в оплату услуги и аренды его авто. Звали Пророка Солис Лейфилд. У него был туберкулез, жена и шестеро детей, и на большее, чем подрабатывать Пророком, он не соглашался. Ему и в голову не приходило, насколько эта работа может оказаться опасной. Во второй вечер он не заметил припаркованную в половине квартала от места выступления Шотса высокую машину крысиного цвета; в салоне сидел бледный юноша, следивший за Лейфилдом с таким напряженным видом, по которому становилось ясно: скоро и несмотря на все предосторожности что-то случится.

Бледный молодой человек следил за Пророком весь вечер, пока тот вещал с капота машины, стоило Гуверу Шотсу поднять руку с оттопыренными двумя пальцами. Когда закончился последний сеанс, когда разошлась публика и проповедовать стало уже некому, Гувер и Солис, получивший причитающиеся деньги, сели в машину. Проехали десять кварталов и остановились у дома, где жил Гувер.

— До завтра, друг, — сказал Гувер, выпрыгивая из машины. Когда он скрылся в темноте подъезда, Солис Лейфилд поехал дальше. Позади, держась на расстоянии в половину квартала, за ним следовала другая машина крысиного цвета. За рулем ее сидел Хейзел Моутс.

Обе машины ускорили ход и уже через несколько минут оказались на окраине города. Первое авто повернуло на одинокую дорогу, по сторонам которой росли облепленные мхом деревья, и в кромешной тьме лучи света от фар казались упругими жучиными усиками. Хейз постепенно сокращал расстояние до передней машины, а потом, резко прибавив ходу, врезался ей в задок. Оба авто остановились.

Хейз немного сдал назад, и Пророк вылез из салона своей машины и прищурился в свете фар «эссекса». Потом подошел ближе к Хейзу и заглянул в салон. Вокруг царила тишина; только стрекотали сверчки да квакали лягушки.

— Чего тебе? — нервно спросил Пророк. Хейз не ответил. Он посмотрел на Пророка, и через мгновение у того отвисла челюсть. Мужчина заметил сходство одежды и, возможно, лиц: своего и Хейза.

— Чего тебе? — спросил Пророк, повышая тон. — Я тебе ничего не сделал.

Хейз надавил на газ и ударил переднюю машину в задок под таким углом, что та скатилась с дороги на обочину и дальше — в канаву.

Упавший на асфальт Пророк поднялся и подбежал к «эссексу». Остановился в четырех футах от окна и снова заглянул в салон.

— Зачем встал посреди дороги? — спросил Хейз.

— С машиной все в порядке. Зачем ты ее столкнул в канаву?

— Шляпу сними, — велел Хейз.

— Послушай, — закашлялся мужчина, — чего ты хочешь? Прекрати просто пялиться на меня и скажи, чего тебе надо!

— Ты лжец. Зачем залазишь на капот машины и отрицаешь то, во что на самом деле веришь?

— Тебе-то какая разница? — просипел мужчина. — Какое тебе дело до меня?

— Я спросил: зачем лжешь?

— Человек должен о себе заботиться, — ответил Пророк.

— Опять врешь. Ты веришь в Иисуса.

— Какое тебе дело? Зачем ты столкнул мою машину с дороги?

— Сними шляпу и костюм.

— Послушай, я не высмеиваю тебя. Тот мужик купил мне этот костюм, а я свой выбросил.

Хейз высунулся из салона и сбил шляпу с головы Пророка.

— Теперь снимай костюм, — велел он.

Мужчина стал потихоньку, боком, отступать к середине трассы.

— Снимай костюм! — проорал Хейз и повел машину вслед за ним. Солис двигался по дороге вприпрыжку, скидывая с себя на ходу пиджак.

— Все снимай! — кричал Хейз, близко наклонившись к ветровому стеклу.

Пророк побежал быстрее. Сорвал с себя рубашку, расстегнул ремень и буквально выбежал из брюк. Потом он стал хвататься за ноги, собираясь стянуть с себя туфли, но не успел — «эссекс» сбил его на асфальт. Через двадцать футов Хейз нажал на тормоз и дал задний ход. Оказавшись над телом Пророка, остановился и вылез из салона.

Из-под «эссекса» торчала половина тела Пророка, словно авто настигло и теперь с удовольствием стерегло загнанную добычу. Лежа на асфальте лицом вниз, без костюма и без шляпы, Пророк уже не так сильно походил на Хейза. Вокруг его головы расползалась лужа крови; мужчина лежал неподвижно, только подергивался у его лица один палец руки, как будто отстукивал проходящие секунды. Хейз ткнул мужчину в бок носком туфли — тот слегка засипел и вновь умолк.

— Двух вещей я не могу вытерпеть, — заговорил Хейз. — Когда лгут и насмехаются над правдой. Не стоило тебе вмешиваться в мои дела, если не хотел такой судьбы.

Мужчина попытался что-то сказать, но смог лишь засипеть. Присев у его головы, Хейз прислушался.

— Маму огорчал, — пробулькал Пророк. — Беспокоил. Спер машину. Врал папе и не давал Генри, никогда ему не…

— Заткнись, — оборвал его Хейз, наклонился и стал слушать исповедь дальше.

— Сказал, где его снимок — в обмен на пять долларов, — выдохнул мужчина.

— Заткнись, — повторил Хейз.

— Господи…

— Сказал же: заткнись.

— Господи, помоги, — просипел Солис.

Хейз дал ему подзатыльник, и мужчина замолк. Хейз наклонился и послушал — Солис больше не дышал. Затем поднялся и осмотрел передок «эссекса»: не помялся ли. На бампере краснели брызги крови, и все. Хейз стер их тряпочкой, сел в машину и поехал обратно в город.

На следующее утро Хейз проснулся очень рано. Перебрался с заднего — «спального» — места на водительское и поехал на заправку — залить полный бак и проверить «эссекс» перед дальней поездкой. К себе в комнату Хейз не возвращался. Он заночевал в машине, припаркованной в переулке. Он даже не спал, а все думал о новой жизни, которую собирался начать, проповедуя для Церкви Бесхристовой в другом городе.

На заправке Хейза встретил сонный белый паренек-механик. Хейз сказал, что надо заправиться, а заодно проверить масло, воду и шины — перед длительной поездкой. Механик спросил, куда же Хейз собирается. Хейз ответил: «В другой город». Паренек спросил: «Вот на этой самой машине?» Хейз ответил: «Да, на ней, — похлопал механика по плечу и добавил: — Если машина у тебя хорошая, то беспокоиться не о чем» — и, в свою очередь, спросил юношу: понимает ли он это? Юноша ответил: да, понимает, он того же самого мнения.

Хейз представился и сказал, что проповедует для Церкви Бесхристовой — каждый вечер, с капота вот этой самой машины. И в другой город, добавил Хейз, он собирается тоже нести свою веру. Паренек заправил «эссекс», проверил масло и воду, затем — шины, и все время, пока он работал, Хейз следовал за ним хвостом и разглагольствовал о том, во что следует верить. Говорил, дескать, не следует верить в то, чего не видишь, не можешь подержать в руках или попробовать на зуб. Еще он сказал, мол, всего несколько дней назад верил, будто бы путь к спасению — в богохульстве, однако и это неверно, поскольку тогда ты веришь в того, на кого возводишь хулу. Что до Христа, якобы рожденного в Вифлееме и распятого на Голгофе, то записи о нем чересчур бредовы (если ты — человек вменяемый). Дабы придать словам весу, Хейз схватил ведро, с которым ходил паренек, и саданул им о землю. Потом начал ругаться и хулить Христа — тихо, но крепко и убежденно. Паренек аж оторвался от работы и прислушался. Закончив же осмотр, сказал: в баке есть протечка, в радиаторе — целых две, а задняя шина продержится самое большее миль двадцать, да и то если ехать медленно.

— Послушай, — возразил Хейз, — эта машина только начинает свой жизненный путь. Ее и шаровая молния не остановит!

— Нет смысла заливать в радиатор воду. Вытечет.

— Все равно заливай, — велел Хейз и стал смотреть, как паренек выполняет распоряжение. Потом взял у него дорожную карту, сел в машину и уехал, оставляя за собой на дороге цепочку из капель воды, масла и бензина.

На высокой скорости Хейз направился в сторону шоссе и, проехав несколько миль, понял, что вперед не продвинулся. Мимо пролетали лачуги и заправочные станции, стоянки и знаки с числом 666, заброшенные сараи с полуоторванными рекламными плакатами и надпись «Иисус умер за ТЕБЯ», которую Хейз заметил, но намеренно не прочел. Крепло чувство, будто дорога скользит под ним не назад, а вперед. Хейз прекрасно видел: от сельской местности ничего не осталось, однако дивился, не замечая впереди другого города.

Проехав пять миль, Хейз услышал позади сирену — черный патрульный автомобиль поравнялся с «эссексом», и полицейский жестом приказал Хейзу свернуть на обочину. Патрульный имел румяное и приятное на вид лицо, глаза у него были цвета чистого свежего льда.

— Я не превысил скорости, — сказал Хейз.

— Нет, не превысили, — ответил коп.

— И ехал по своей полосе.

— Да, по своей, вы правы.

— Тогда чего вы хотите?

— Лицо мне ваше не нравится. Покажите права.

— А мне не нравится ваше лицо, и прав у меня нет.

— Что ж, — произнес коп приятным голосом, — вряд ли они вам нужны.

— Даже если нужны, у меня их все равно нет.

— Послушайте, — сменил тон патрульный, — не отведете ли свое авто на вершину вон того холма? Хочу показать один вид — милейший вид из всех, что есть.

Пожав плечами, Хейз направил машину в указанном направлении. Если патрульный хочет драки — что ж, он ее получит. Хейз въехал на вершину холма; патрульный — за ним.

— Теперь развернитесь в сторону насыпи, — велел коп. — Так лучше будет видно.

Хейз послушно развернулся.

— Может, вам лучше выйти из салона? — предложил коп. — Так будет видно еще лучше.

Выйдя из машины, Хейз взглянул на склон: насыпь круто уползала вниз футов на тридцать; чистая размытая глина красного цвета, переходящая в частично сожженное пастбище, на котором у лужи валялась худющая корова. А дальше, на среднем расстоянии, стояла однокомнатная хижина, и на крыше ее — горбящийся гриф.

Патрульный зашел за «эссекс» и столкнул машину с насыпи. Корова резко вскочила и побежала в сторону леса; гриф снялся с места и полетел к дереву на самом краю опушки. Автомобиль приземлился на крышу; оставшиеся на месте три колеса бешено вращались; мотор вылетел из-под капота и покатился по земле; брызнули в стороны прочие детали.

— Тем, у кого нет авто, и права не нужны, — сказал коп, отряхивая руки о штанины.

Некоторое время Хейз молча взирал на картину у подножия холма. У него на лице словно отразилось все: и опушка, и то, что простиралось за ней, — насколько хватало глаз, до самого серого неба, слой за слоем переходящего в космическую пустоту.

Колени подогнулись, и Хейз присел, свесив ноги через край насыпи.

Встав над ним, патрульный предложил:

— Могу ли я подбросить вас до места назначения?

Минуту спустя коп подошел ближе.

— Куда вы ехали?

Уперев руки в колени, он наклонился и возбужденно задал другой вопрос:

— Вы вообще ехали куда-нибудь?

— Нет, — ответил наконец Хейз.

Присев на корточки, коп положил ему руку на плечо.

— Так вы никуда не собирались?

Хейз покачал головой. Выражение его лица не изменилось; Хейз не обернулся к патрульному. Он как будто полностью ушел в созерцание вида.

Поднявшись, патрульный отошел к машине. Встав у двери, посмотрел на затылок Хейза под шляпой.

— Ну что ж, еще встретимся, — сказал коп, сел в машину и уехал.

Посидев еще, Хейз поднялся на ноги и отправился обратно в город. Через три часа он оказался в его пределах и там зашел в ближайший хозяйственный магазин. Купил ведро, пакет негашеной извести и с покупками отправился на съемную комнату. У самого дома остановился, вскрыл мешок и высыпал известь в ведро. Потом из колонки у крыльца залил ее водой и стал подниматься по лестнице. На крыльце, покачивая на руках кота, сидела домовладелица. Заметив Хейза с ведром, она спросила:

— На что вам это, мистер Моутс?

— Хочу ослепить себя, — ответил Хейз и вошел в дом.

Домовладелица просидела в прежнем положении еще некоторое время. В одном слове она видела зла не больше, нежели в другом. Все слова она принимала по номинальной стоимости, а номинальная стоимость у них была одинакова. И все же, случись ей захиреть настолько, что захотелось бы себя ослепить, она скорее свела бы счеты с жизнью. Странно, почему другие не поступают так же? Можно ведь сунуть голову в духовку или наглотаться таблеток снотворного — так выйдет умереть без боли. Возможно, мистер Моутс считает себя слишком уродливым — иначе зачем хотеть себя ослепить? Женщина вроде нее, домовладелицы, с таким ясным зрением, не стерпела бы слепоты. Скорей умерла бы.

Внезапно до нее дошло: умерев, она так и так ослепнет. Устремив перед собой напряженный взгляд, домовладелица впервые задумалась о вечном: вспомнила фразу «вечная смерть», частенько произносимую проповедниками, и тут же изгнала ее из мыслей. (При этом в лице она переменилась не более, чем кот — в мордочке.) Домовладелица не была религиозной, но и грешницей себя не считала — за что постоянно благодарила свои счастливые звезды. Однако человеку, наделенному религиозной жилкой, она доверяла бы полностью — и мистер Моутс ею как раз обладал. Иначе не стал бы проповедником. Он ослепит себя известью, и домовладелица нисколько в этом не сомневалась. Ведь все ему подобные — по правде-то говоря — немного не в себе. По какой такой причине может человек самому себе разонравиться?

Этого домовладелица уразуметь не могла.

Глава 14

Хотя думать о том не перестала, поскольку, ослепив себя, мистер Моутс так и остался жить у нее. И каждый раз, встречая его, домовладелица задавалась тем же вопросом. Сначала она попросила мистера Моутса съехать, поскольку он не носил темных очков и ей не нравилось смотреть на месиво, в которое он превратил свои глаза. По крайней мере домовладелица так считала. Если не удавалось занять мозг какой-нибудь мыслью, то, стоя рядом с мистером Моутсом, она неизменно приглядывалась к его глазницам — словно ища в них то, чего прежде не видела. Раздраженная, домовладелица считала, будто мистер Моутс неким тайным образом ее дурит. Добрую часть дня он просиживал на крыльце, однако сидеть рядом с ним было все равно что находиться подле себя самой. Мистер Моутс не раскрывал рта — если только ему не хотелось поговорить.

Задашь ему вопрос утром, а ответ получишь после полудня — если получишь вообще. Мистер Моутс предложил плату сверх условленной — лишь бы сохранить за собой комнату, потому что запомнил дорогу до нее. Домовладелица согласилась не отбирать комнату, хотя бы до тех пор, пока не выяснит, как именно ее дурят.

Каждый месяц Хейз получал деньги от государства — за увечья, причиненные войной его внутренностям, и потому не ходил на работу. Хозяйку платежеспособность людей всегда впечатляла. Видя, что к кому-то плывут деньги, она следовала к началу потока, и вскоре тот сливался с ее собственным источником дохода. Она считала, будто налоги, которые она ежемесячно платит в казну, расходятся по карманам недостойных по всему миру; будто правительство отсылает их за границу — черномазым и всяким арабам — и выдает здесь, на родной земле, слепым и прочим глупцам, только и могущим расписаться в карточке получения. И, возвращая себе любое количество денег, она чувствовала, как торжествует справедливость. Справедливость домовладелица видела во всем, помогающем заполучить обратно любые ценности — деньги или что-нибудь иное. Словно некогда ей принадлежала вся Земля и хозяйка лишилась владений. Домовладелица просто не могла смотреть на какую-либо вещь, не испытывая при этом желания заиметь ее. И больше всего на свете ее раздражало чувство, словно где-то под боком спрятано нечто ценное и при том невидимое.

Домовладелице казалось, будто слепец что-то видит. На лице у него ярко читалась напористость, словно проповедник стремится к чему-то, видимому лишь издалека. Даже когда он смирно сидел в кресле, лицо его выдавало устремленность вперед. Впрочем, проповедник был слеп — домовладелица вскоре убедилась в этом, когда мистер Моутс снял с глаз временную повязку. Она долго и внимательно смотрела в его глазницы, прежде чем уверилась: мистер Моутс сотворил с собой обещанное. Прочие квартиросъемщики первое время, встречая слепца в коридорах, на цыпочках медленно проходили мимо и подолгу смотрели ему в глазницы. Впрочем, сейчас они уже не обращали на мистера Моутса никакого внимания; некоторые из новеньких жильцов знать не знали, что мистер Моутс сам себя ослепил. Весть о самоослеплении мистера Моутса разнесла по дому дочь Хоукса — едва он лишил себя зрения, девушка побежала, вопя, по всем комнатам. Жильцы не мешкая явились посмотреть. Если есть на свете гарпии, думала домовладелица, то девка Хоукса — одна из них.

Подокучав мистеру Моутсу несколько дней, она удалилась; сказала, дескать, не рассчитывала на честного перед Христом слепца, дескать, соскучилась по папочке, бросившему ее и уплывшему на судне для перевозки бананов. Домовладелица надеялась, что «папочка» — на дне соленого моря. Он задолжал хозяйке за месяц. Через две недели, однако, девка вернулась — снова докучать мистеру Моутсу. Нрав у нее был как у осы: целыми днями она кричала на мистера Моутса, но тот и не думал отвечать.

Домовладелица содержала порядочный пансион и об этом не преминула сообщить мистеру Моутсу. И еще — что если девка остается жить с ним, то плата повышается вдвое. И что есть вещи, которые домовладелица терпеть готова, и вещи, которых она терпеть не собирается. Затем она оставила мистера Моутса подумать над ее словами и вынести решение. Ушла она, впрочем, недалеко — осталась стоять тут же, скрестив руки на груди. Мистер Моутс не ответил — отсчитал еще три доллара и отдал их домовладелице.

— Этой девке, мистер Моутс, — сказала домовладелица, — только денег ваших и надо.

— Она их получит. Я заплачу ей, лишь бы убралась отсюда.

От одной мысли, что ее деньги пойдут на содержание шантрапы, домовладелица содрогнулась.

— Не делайте этого, — попросила она мистера Моутса. — У ней прав на то нет.

На следующий день она вызвала представителей социальной службы — чтобы забрали девку в арестный дом. На этот шаг домовладелица право имела.

Потом она решила выяснить, сколько государство платит мистеру Моутсу и сколько он получает как незрячий. Узнать это она тоже сочла себя вправе. В следующий раз, когда мистеру Моутсу прислали пенсию, она распарила конверт, вскрыла его, а через несколько дней посчитала себя обязанной повысить мистеру Моутсу арендную плату. По договору хозяйка готовила ему еду, и когда повысились цены на продукты, домовладелица сочла своим долгом повысить и плату за комнату. Впрочем, от ощущения, будто ее надувают, она так и не избавилась.

Зачем ослеплять себя, сохранив при этом жизнь, если только не имеешь какого-то плана? Если не видишь чего-то, будучи слепым ко всему остальному? Домовладелица решила непременно выяснить о мистере Моутсе все.

— Откуда ваша семья, мистер Моутс? — спросила домовладелица как-то, когда они сидели на крыльце. — Полагаю, они уже умерли?

Хозяйка полагала себя вправе полагать все, что угодно ей. Мистер Моутс, однако, никак не нарушил своего молчаливого состояния.

— И у меня все умерли, — сказала домовладелица. — А у мистера Флада все живы, кроме него самого. — Она же была миссис Флад. — Его родня приезжает ко мне, когда им хочется халявы. Вот у мистера Флада деньжата водились. Правда, он погиб — его самолет разбился.

Через некоторое время мистер Моутс соизволили ответить:

— Моей семьи больше нет.

— Мистер Флад, — повторила домовладелица, — погиб, когда самолет разбился.

Ей начало нравиться сидеть на крыльце вместе с мистером Моутсом, хотя она и сомневалась, что он знает о ее присутствии. Даже когда он отвечал на вопросы, домовладелица сомневалась, будто он отвечает ей лично, миссис Флад, домовладелице. Не кому-то другому. Бывало, они просиживали на крыльце по полдня (он — тихо, она — раскачиваясь), не проронив и двух слов, хотя миссис Флад могла бы разговаривать долго, со вкусом. Если же она не разговаривала, а лишь позволяла мыслям свободно течь в голове, то вскоре подавалась вперед и глядела на мистера Моутса с раскрытым ртом. Любой, кто видел ее в таком положении с тротуара, думал, будто она милуется с трупом.

Миссис Флад пристально следила за привычками мистера Моутса. Ел он мало и против ее меню не возражал. Если бы она ослепла, то целыми днями просиживала бы у радио, поедая торты, мороженое и отмачивая ноги в тазике. Мистер Моутс ел все, без разбору. При этом он постоянно худел, кашель его становился тяжелее; развилась хромота. Едва пришла осень, как мистер Моутс подхватил вирус, однако на крыльцо выходить не перестал. Вообще ходьба занимала у него половину дня. Проснувшись рано утром, мистер Моутс начинал бродить туда-сюда, туда-сюда по комнате (миссис Флад слышала, поскольку жила прямо под ним), затем выбирался на улицу и ходил до завтрака и после него. До полудня он тоже гулял по улице. Изучив четыре или пять кварталов, расположенных вокруг пансиона, мистер Моутс шатался по ним. Впрочем, он мог зайти в один из кварталов и там стоять (хозяйка же не видела его передвижений вне дома); или топтаться у себя в комнате на месте; он мог бы умереть и лишиться всего, что имеет сейчас, — всего, кроме упражнений. Он мог бы, думала домовладелица, в монахи пойти… Чего-то миссис Флад явно не понимала. Ей не нравилось, когда что-то скрывает от ее глаз чистое небо. Как хорошо, когда видишь все ясно.

Домовладелица никак не могла догадаться, что голова слепца содержит и что выдает. О своей собственной голове хозяйка думала как о распределительном щите, управляющем остальными частями тела. Голову же мистера Моутса она, снаружи, могла лишь представить как огромный черный мир, больше мира окружающего, такого великого и умещающего в себе небо и планеты, да и все, что есть, было и еще только будет. Откуда мистер Моутс знает, движется ли время вперед или назад? И движется ли он в ногу со временем? Слепоту хозяйка представляла себе, как если бы она сама шла по тоннелю, в дальнем конце которого — крохотная точка света. Точку света домовладелице вообразить пришлось, иначе слепоту она себе представить не сумела бы. И вообразила она ее в виде звезды с рождественской открытки. В голове возник образ: мистер Моутс идет назад в Вифлеем — и хозяйка невольно рассмеялась.

Неплохо было бы заставить мистера Моутса делать что-нибудь своими руками. Занять его, дабы он вышел из себя и вернулся к реальному миру, ибо домовладелица уверилась: слепой постоялец связь с ним утратил. Ей порой казалось, будто он забывает о ее существовании. Она предложила мистеру Моутсу раздобыть себе гитару и научиться бренчать на ней; даже представила себе картину: вечер, они сидят на крыльце, и мистер Моутс тренькает на гитаре. Потом хозяйка купила два каучуковых дерева — дабы придать крыльцу вид поуютней. Прохожие будут видеть с тротуара каучуковые деревья, из-за которых доносится треньканье, и мистер Моутс перестанет казаться мертвецом. На предложение домовладелицы мистер Моутс так и не ответил.

После оплаты аренды и содержания у него от пенсии оставалась еще добрая треть, которую он ни на что не тратил. Мистер Моутс табака не покупал, виски не пил; единственное, что он, такой одинокий, мог сделать с деньгами, — потерять их. Домовладелица представила, какую выгоду получила бы вдова, останься таковая после смерти мистера Моутса. На глазах у хозяйки пансиона мистер Моутс не раз ронял деньги из карманов и даже не думал подбирать их. Однажды, убираясь у него в комнате, миссис Флад нашла в мусорной корзине четыре долларовые купюры и мелочь. И как раз в этот момент слепец вернулся с прогулки.

— Мистер Моутс, — обратилась к нему домовладелица. — У вас тут в мусорной корзине долларовая купюра и немного мелочи. Как вы промахнулись? Знаете же, где корзина стоит.

— Это остатки, они мне не нужны.

Рухнув на стул, миссис Флад спросила:

— Вы что, каждый месяц их выбрасываете?

— Только остатки.

— Бедные и нуждающиеся. А как же бедные и нуждающиеся? Вы о них не подумали? Если вам деньги не нужны, они послужат другим.

— Забирайте.

— Мистер Моутс, — холодным тоном произнесла миссис Флад. — Я вам не благотворительная организация!

Она поняла, что мистер Моутс — сумасшедший и нуждается в попечении со стороны человека разумного. Сама хозяйка миновала средний возраст и носила огромную зубную пластину. Однако при этом миссис Флад была наделена длинными, как у скаковой лошади, ногами и вытянутым носом (который один из постояльцев назвал «греческим»). Волосы она носила собранными, подобно гроздьям винограда, и висящими над бровями, над ушами и до середины шеи. Впрочем, все эти достоинства никак не могли привлечь внимания мистера Моутса, и единственно правильным решением хозяйка посчитала заинтересоваться тем, что интересует слепца.

— Мистер Моутс, — спросила как-то миссис Флад, когда они днем сидели на крыльце, — почему вы больше не проповедуете? Слепота — не барьер в подобной работе. Людям хотелось бы посмотреть на слепого проповедника, это ведь что-то новенькое. — Она уже привыкла говорить с ним, не дожидаясь ответов. — Можно завести собаку-поводыря, вы с ней много народу сможете собирать. Людям нравится смотреть на собак.

У меня, — продолжала миссис Флад, — религиозной жилки нет. Я верю, что сегодняшняя правда может обернуться завтрашней ложью. И в то, что время получать удовольствие от жизни — сейчас и длится оно, пока даешь другим наслаждаться ею. Я, мистер Моутс, хоть и не верю в Иисуса, ничуть не хуже тех, кто в Него верит.

— Вы даже лучше их, — сказал слепец, внезапно подавшись вперед. — Если б вы верили в Христа, то не были бы такой доброй.

Он впервые сделал ей комплимент!

— Ну что вы, мистер Моутс. Думаю, вы хороший проповедник. Вам определенно следует возобновить работу. Вам и трудиться-то не придется. Сейчас у вас занятия нет — вы лишь гуляете, так почему бы не начать снова проповедовать?

— Больше не могу, — пробормотал он.

— Почему?

— Времени нет, — ответил мистер Моутс, резко встал и пошел с крыльца, словно бы миссис Флад напомнила ему о некоем срочном деле. Слепец шагал так, будто ходьба причиняла ему боль, а он терпел ее, потому что должен.

Вскоре хозяйка выяснила, почему мистер Моутс хромает. Как-то она прибиралась у него в комнате и сумела стянуть запасную пару обуви. Заглянула в ботинки, словно надеялась найти внутри нечто скрытое, тайное. И обнаружила гравий, толченое стекло и мелкую каменную крошку. Высыпав содержимое обувки на ладонь, миссис Флад принялась просеивать его через пальцы, ожидая увидеть блеск чего-нибудь драгоценного. Но мистер Моутс носил в туфлях мусор, который любой человек мог набрать где-нибудь в переулке. Постояв еще какое-то время на месте, миссис Флад спрятала туфли обратно под кровать. Через несколько дней домовладелица еще раз осмотрела обувь мистера Моутса и нашла в ней свежие камни. Кого ради он истязает себя? Чего добивается? Миссис Флад по-прежнему ощущала, будто от нее что-то скрывают.

— Мистер Моутс, — однажды решилась она спросить, когда слепец обедал на кухне, — для чего вам камни в туфлях?

— Это плата, — жестко ответил он.

— За что?

— Не важно — за что. Я просто плачу.

— Откуда же вы знаете, что плата не напрасна? — не отставала миссис Флад.

— Не ваше дело, — грубо произнес мистер Моутс. — Вам все равно не увидеть.

Медленно прожевав кусок еды, домовладелица хриплым голосом спросила:

— Мистер Моутс, как по-вашему: мы слепнем, когда умираем?

— Надеюсь, что да, — помолчав, ответил он.

— Почему? — спросила миссис Флад, пристально глядя на слепца.

Выждав немного, мистер Моутс произнес:

— Когда глаза бездонны, они вмещают гораздо больше.

После этого ответа домовладелица надолго застыла, глядя прямо перед собой и ничего не видя.

Позже все внимание, в ущерб прочим вещам и занятиям, она сосредоточила на мистере Моутсе. Сопровождала его во время прогулок, а он словно не замечал ее присутствия. Разве что иногда хлопал себя по щеке, будто речь домовладелицы докучала ему, как писк комара. Видя долгие приступы свистящего кашля, миссис Флад стала надоедать мистеру Моутсу заботой о его здоровье.

— Кроме меня, за вами больше некому присмотреть, мистер Моутс. Никто в глубине души так не озабочен вашей жизнью. Если не я, то никто о вас и не вспомнит.

Миссис Флад стала готовить слепцу деликатесы и приносить их прямо к нему в комнату. Мистер Моутс съедал угощение с кислой миной, возвращая потом тарелку без благодарности. Словно все внимание он обратил на что-то далекое и домовладелица только отвлекала его.

Как-то утром он сообщил, дескать, отныне будет есть вне пансиона. И назвал заведение за углом, которым заправлял какой-то иностранец.

— Вы еще пожалеете! — ответила домовладелица. — Подцепите инфекцию. Никто в здравом уме не ходит кушать в эту грязную дыру. Годами не мытую! Это вы, мистер Моутс, ничего не видите. Сумасшедший дурак, — пробормотала она вслед мистеру Моутсу, когда тот вышел. — Погоди, вот придут холода — где будешь есть? Зимой, когда ветер принесет тебе новый вирус?

Долго ждать не пришлось. Зима еще не наступила, а мистер Моутс успел подхватить грипп. И миссис Флад с довольным видом приносила ему кушать в постель. В одно утро она застала его спящим; мистер Моутс дышал тяжело, из-под расстегнутой на груди сорочки виднелись мотки колючей проволоки. Выронив поднос, миссис Флад попятилась к двери.

— Мистер Моутс, — прохрипела она, — зачем вы так с собой? Это же неестественно.

Слепец сел на кровати.

— Зачем вы обмотались проволокой? Это же неестественно, — повторила домовладелица.

Застегиваясь, мистер Моутс ответил:

— Нет, естественно.

— Тогда это ненормально. Словно из ужасов — о том, как люди поступать давно перестали. Мы ведь больше никого не варим в смоле, святыми не становимся и котят в стенах не замуровываем. Нет резона так поступать. Люди давно подобное забросили.

— Нет — пока я не заброшу.

— А я говорю: забросили, — повторила миссис Флад. — Какой вам резон себя мучить?

— Я нечист.

Миссис Флад уставилась на него, совершенно позабыв о разбитой посуде.

— Знаю, — спустя минуту произнесла она. — У вас кровь на рубашке и на постели. Вам бы прачку…

— Я не в том смысле.

— У чистоты один смысл, мистер Моутс, — пробормотала домовладелица. Затем взглянула себе под ноги, на осколки посуды и месиво из еды. Вышла в коридор и, достав из чулана совок с метелкой, вернулась. — Кровь лить — не полы мести, мистер Моутс, — заметила миссис Флад в очень саркастичном тоне. — Если б вы не верили в Христа, то не совершали бы таких глупостей. Вы, должно быть, слукавили, давая имя своей замечательной церкви. Не удивлюсь, если вы окажетесь агентом папы римского или какой-нибудь подозрительной организации.

— Я не лукавлю, — ответил мистер Моутс, ложась обратно и кашляя.

— О вас больше некому позаботиться, только мне, — напомнила миссис Флад.

Поначалу она думала выйти за него замуж, а после передать в руки врачей для безумных, однако постепенно план претерпел изменения. Домовладелица задумала женить мистера Моутса на себе и беречь его. У нее вошло в привычку следить за лицом мистера Моутса; хозяйка хотела проникнуть во тьму за ним и увидеть, что в ней таится. Миссис Флад казалось: медлить больше нельзя. Пора брать мистера Моутса — сейчас, пока он слаб. Грипп подточил его силы, и мистер Моутс уже не ходил — ковылял. Зимние ветры хлестали дом со всех сторон, издавая такие звуки, словно в воздухе летали ножи.

— В такой день никто в своем уме на улицу не выйдет, — сказала миссис Флад одним жутко холодным утром, заглядывая в комнату к мистеру Моутсу. — Слышите, как ветер воет, мистер Моутс? Вам повезло, у вас есть теплое жилье и человек, который о вас заботится, — говорила она голосом мягче обычного. — Вы счастливее прочих слепцов и больных. За вами присматривают.

Она вошла и присела на стул у самой двери. Присела на краешек и подалась вперед, раздвинув ноги и положив руки на колени.

— Позвольте заметить, мистер Моутс, вы на редкость счастливый человек. Однако я не могу каждый день бегать по лестнице, это меня изматывает. И я подумала, как нам быть.

До сего момента мистер Моутс лежал неподвижно, но вдруг вскочил и сел, будто встревоженный тоном ее голоса.

— Знаю, из своей комнаты вы съезжать не хотите. — Хозяйка подождала реакции слепца. Мистер Моутс обратил лицо в ее сторону, что значило: он слушает. — Вам здесь нравится, покидать эту комнату вы не хотите, а еще вы больны, за вами нужен уход.

Сказав так, миссис Флад затаила дыхание; ее сердце затрепетало. Мистер Моутс на ощупь отыскал свои вещи в изножье кровати и принялся торопливо натягивать их поверх сорочки.

— И я подумала, как бы нам устроить, чтобы у вас был дом, опека, а мне не пришлось бегать по лестнице… Куда вы собираетесь, мистер Моутс? Ведь не на улицу, в такую-то погоду? Я думала, думала, — продолжала миссис Флад, глядя, как одевается слепец, — и пришла к выводу, что наилучший выход для нас с вами — женитьба. При обычных обстоятельствах я бы на такой шаг не решилась, но согласна на него ради слепого и больного. Если мы не поможем друг другу, мистер Моутс, нам никто не поможет. Никто. Мир совершенно пуст.

Костюм мистера Моутса, бывший в начале дней своих ярко-синим, поблек; шляпа приобрела пшеничный оттенок. Слепец подобрал ее с пола и стал обуваться — в туфли, по-прежнему набитые гравием.

— Человеку без дома нельзя, — произнесла миссис Флад. — И я даю вам крышу над головой. Жилье, где не нужно о себе беспокоиться.

Подобрав трость, лежавшую рядом с обувью, мистер Моутс приблизился к домовладелице.

— У меня и в сердце для вас местечко найдется, — произнесла миссис Флад, чувствуя, как это самое сердце трепещет, подобно птице в клетке. Хозяйка не знала, чего хочет мистер Моутс сейчас — обнять ее или?..

Безо всякого выражения на лице он прошел мимо домовладелицы, в коридор.

— Мистер Моутс! — вскричала миссис Флад, резко поворачиваясь на стуле. — На иных условиях я вам оставаться под крышей моего дома не позволю. Не могу более бегать по лестнице. Мне ничего не надо — лишь помогать вам. О вас некому заботиться. Всем, кроме меня, плевать, живы ли вы или мертвы! И податься вам больше некуда!

Мистер Моутс уже нащупывал тростью первую ступень лестницы.

— Или вы хотите отыскать себе другую комнату? — повысив тон, спросила миссис Флад. — А может, вы хотели в другой город уехать?

— Никуда я не хочу, — ответил мистер Моутс. — Нет для меня другого дома и другого города.

— И ничего нет, мистер Моутс, и время вспять не идет. Если не примете предложенного, то окажетесь на холоде, в кромешной тьме. Далеко ли уйдете?

Продолжая ощупывать лестницу тростью, мистер Моутс постепенно добрался до первого этажа.

— Не стоит возвращаться туда, где вам не нравится, мистер Моутс, — крикнула ему вслед миссис Флад. — Двери вам не откроют. Можете забрать пожитки и топать куда захотите. — Домовладелица долго стояла на верхней ступени лестницы. — Он еще вернется, — пробормотала она себе под нос. — Вот продует его…

В ту ночь пошел сильный ледяной дождь, и миссис Флад, лежа у себя в постели, разрыдалась. Она хотела броситься на улицу — в холод и сырость, — чтобы найти слепца, отыскать его в какой-нибудь ночлежке с дырявой крышей, где он лежал бы, забившись в угол. Вернуть его к себе и сказать: «Мистер Моутс, мистер Моутс, да оставайтесь вы у меня сколько угодно, хоть навсегда. Или же парой пойдем куда вам заблагорассудится. Оба пойдем».

Миссис Флад прожила трудную жизнь — без боли и без радости — и теперь чувствовала, что наступает последняя часть пути, на которой она заслужила друга. И если суждено ей ослепнуть при смерти, то кто поведет ее, как не слепой? Кто лучше сможет вести слепого, как не слепой, знающий, каково это — не видеть?

Наступило утро, и миссис Флад выбралась на улицу. Обошла пять известных мистеру Моутсу кварталов, постучалась в каждую дверь — спрашивая, не видел ли кто слепого. Не добившись успеха, домовладелица вернулась в пансион и вызвала полицию — попросила, чтобы слепого нашли по ее описанию, дескать, он ушел, не заплатив за аренду. Затем миссис Флад целый день прождала, пока мистера Моутса доставят в полицейской машине или пока он сам вернется, по доброй воле. Однако мистер Моутс не возвращался. Ветер выл, дождь шел; должно быть, слепец упал в каком-нибудь переулке и захлебнулся в луже. Миссис Флад принялась бродить по комнате, постепенно ускоряя и ускоряя шаг, думая о бездонных глазах мистера Моутса и о посмертной слепоте.

Двумя днями позже молодой патрульный, объезжая участок, заметил его лежащим в сточной канаве около стройки. Подведя машину поближе, водитель посмотрел на тело и произнес:

— Разве мы не слепого искали?

Второй патрульный сверился с записью в блокноте.

— Слепой в синем кузтюме, не заплатил аренду.

— Так вот же ж он, — указал первый коп на канаву.

Напарник придвинулся к окну и тоже выглянул наружу.

— Кузтюм-то не синий.

— Нет, синий. Не прижимайся ко мне. Выйди лучше, покажу тебе, что кузтюм синий.

Выбравшись из салона, копы обошли машину и присели на корточки у края канавы. Оба носили новехонькие ботинки с высоким голенищем, новую форму; оба имели светлые волосы, бакенбарды, и оба были толстые. Правда, один — чуть толще второго.

— Похоже, кузтюм был синий, — признал тот, который потолще.

— Дума’шь, он труп? — спросил напарник.

— Сам его спроси.

— Не-а, не труп исчо. Шевелится.

— Сознание потерял, наверна, — сказал коп, который был толще напарника, и достал новенькую дубинку. Патрульные посмотрели, как слепой шарит рукой подле себя, словно ищет что-то. Потом он спросил хриплым шепотом, где он и день ли сейчас или ночь?

— День, — глянув на небо, ответил коп, который был чуть худее напарника. — Щас отвезем тя назад, и заплатишь аренду.

— Я пойду своим путем.

— Сначала аренду заплати. Все до цента!

Видя, что слепой пришел в себя, второй — более толстый коп — ударил его по голове дубинкой.

— Не хочу возиться. Ты, — сказал он напарнику, — бери слепошарого за ноги.

Слепой умер в машине, но копы этого не заметили. Привезли его к домовладелице, заставившей их перетащить мистера Моутса к ней на кровать. Потом она выпроводила патрульных на улицу, заперла дверь и, поставив стул у изголовья кровати, села.

— Ну, мистер Моутс, — сказала хозяйка, — вот вы и дома!

Его лицо оставалось строгим и безмятежным.

— Я знала, что вы вернетесь. Ждала вас. Можно больше не платить за комнату, и живите, где нравится: внизу ли, наверху… Как вам угодно, я буду вас ждать. А если захотите — вместе уйдем куда надо.

Она еще ни разу не видела его таким спокойным. Миссис Флад взяла сухую и безвольную руку мистера Моутса и прижала ее к своей груди. На лице постояльца под кожей четко проступал рисунок черепа. Миссис Флад заглянула в обожженные глазницы — те, казалось, вели в темные тоннели, в глубине которых исчез мистер Моутс. Домовладелица наклонялась все ниже и ниже, стараясь заглянуть в них еще глубже, отыскать ответ — как ее провели и в чем… все тщетно.

Зажмурившись, миссис Флад увидела точку света — такую далекую, неудержимую. Миссис Флад как будто что-то не пускало вперед. Так она и сидела, глядя из-за опущенных век в глаза Хейзелу Моутсу и чувствуя, что добралась до начала чего-то, что начать никак не могла. А мистер Моутс уходил все дальше и дальше, дальше и дальше, превращаясь в точечку света.

Content

Фланнери О’Коннор
Мудрая кровь

Примечание автора ко второму изданию романа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14