Лариса Обаничева

МЕТОД ПОГРУЖЕНИЯ

Она подолгу умывалась и приводила себя в порядок. А он смотрел на нее. Он мог бы часами вот так сидеть и смотреть, наслаждаясь прелестными движениями ее молодого тела.

— Л-и-и-за! Л-и-и-зонька!

Она застыла с повернутой к нему головой, глаза их встретились: его, темные, страдающие, полные любви и сожаления, и ее — прозрачные, отрешенные, словно несущие в себе непостижимую тайну мироздания. Он смущенно улыбнулся, мысленно прося у нее прощение за то, что побеспокоил. Она вернулась к прерванному туалету, снисходительно позволяя любоваться собой, на разумном расстоянии. Не дай бог приблизиться, протянуть руку, пытаясь погладить, — она тут же замрет в тревожном ожидании, давая ему понять, что он мешает и что она терпит его исключительно как неподвижного зрителя… Бывали минуты, когда ей нравилось чувствовать его ласкающую ладонь, но эти минуты она выбирала сама. Когда он проводил рукой вдоль ее спины, она вздрагивала, нервно изгибалась, и вдруг, в самый разгар, казалось, изнемогающая от ласки, могла подняться и уйти, а он терялся в догадках… И ему приходилось принимать ее всю целиком, с непредсказуемым, своевольным характером. Иногда она исчезала. Он не осмеливался спросить ее, где она бывала во время долгих прогулок, что видела… Она бы все равно не ответила.

— Ли-и-зонька!

Но она не реагировала на призывы. Поняла, что он произносит ее имя просто так, обратить на себя внимание, и ему в сущности нечего сказать. Во всяком случае, ничего нового он сказать не может. Да и что он мог придумать нового? Еще раз высказать ей свою нежность и восхищение…

Гастон любил эти умиротворенные часы, ранним утром или поздним вечером. Его баржа стояла на Сене, и он видел, как замирала река, и в ее поразительной глади отражался лесной берег с проглядывающими меж листвой двухэтажными домиками, отражалось небо… Гастон сидел и вспоминал прошлое лето.

Лиза появилась в его судьбе неожиданно. Прислала записку на сайте знакомств, где он давненько обосновался, — какой-никакой, а все же способ привнести разнообразия в его отшельническое бытие, хотя и без особой надежды на очарование. Попадались обросшие привычками, несгибаемые девы, либо покинутые и еще не опомнившиеся истерички, а то и явно больные, депрессивные, которых ему приходилось утешать, и, не мешкая, избавляться… Непредвиденные подарки, вроде той мулаточки с Антильских островов, случались не часто.

И вот явилась Лиза. Ее лаконичное послание пришлось кстати. Гастон скучал без женской компании, а из-за летних отпусков надеяться было не на что. Он тут же ответил, предложил два места встречи, оба неподалеку от Лионского вокзала, куда привозил его поезд, она выбрала площадь Бастилии.

Накрапывал дождик, они схоронились в стеклянном кафе-ротонде на берегу канала, а, когда выглянуло солнце, погуляли и разошлись. Как ему думалось, навсегда. Не потому, что она ему не приглянулась. Как раз наоборот. Приглянулась, и даже очень. На сайте преподнесла себя как «притягательную», он еще удивился: надо же, какая самоуверенность! И с виду ничего особенного. Только рыженькая, что редкость. Он всегда мечтал о настоящей рыжеволосой, но как-то не попадались, и он с годами забыл о давней юношеской мечте. И вот вспомнил… А то, что она настоящая, было видно хотя бы по тому, что в золотистых прядях, небрежно свернутых в узел, сверкали серебряные нити.

— У вас ирландские корни?

Она пожала плечами.

— Вроде бы.

Потянула она его сразу. Ему тут же, безумно, захотелось схватить ее, смять в объятьях, захотелось сорвать заколку, распустить ее чудесные длинные — он надеялся, что длинные! — волосы… Но он еще сопротивлялся, больше из упрямства, идиотского самолюбия: она, видите ли, предупредила, что он не устоит, и вот, не устоял! Лишь однажды, когда оба с чрезмерным вниманием рассматривали мальвы у воды, он, не выдержав, сжал ее плечо, она повела к нему голову, и губы ее дрогнули… Но руку не сбросила.

И сразу же, вместе с неодолимой тягой к ней, он почувствовал: будет непросто. Или даже невозможно. Не только из-за большой разницы в годах. Ощущение какой-то ее недосягаемости, словно она явилась из другого мира — тихая, задумчивая, неземная, со светлыми бездонными глазами. И Гастон, при том, что имел успех у женщин и не растерял былой уверенности в себе, здесь почувствовал, что его обычные, испытанные подходы и приемчики не годятся, и он в отчаянии курил, не зная, что предпринять. От ужина в ресторане она отказалась («Навязываться не стану», пробормотал Гастон) и, смягчив отказ тем, что вызвалась проводить его до Лионского вокзала, простилась и ушла. И на просьбу о телефоне отказала.

— Вы попадете на мой автоответчик.

И, действительно, зачем ему номер телефона, который звонит в никуда? Лишний раз раздражаться…

На вопрос о мобильном ответила:

— У меня его нет. И никогда не было.

И он поверил. У нее, может быть, у единственной в Париже, нет мобильного телефона. Что еще раз доказывало: она не такая, как все. Оставалась электронная почта. Он написал, пригласил ее к себе, без всякой надежды. Она откликнулась, как-то неопределенно. Но откликнулась! Эта загадочная рыжеволосая женщина — мечта далекой юности! — могла ступить на палубу его скромного плавучего дома! Как сделать, чтобы мечта осуществилась? И Гастон прибег к уже не раз испробованному средству, которое безотказно действовало на интернетовских дамочек: послал фотографию. Не свою, конечно. А живописного вида с его баржи на берег Сены: небо, лес до горизонта, и безмятежная водная гладь… Идиллическая картинка сработала и на сей раз. «Приеду завтра утром», — ответила Лиза. И приехала. После на редкость сырого июня установилась летняя погода, и она приехала именно в такой, легкий солнечный день. Гастон встретил ее на станции.

Не зная ее вкусов, решил: фуа-гра и шампанское, что обычно выручало своей неприхотливой изысканностью.

— Я не люблю шампанское.

Гастон приуныл. Шампанское — своего рода условный сигнал, понятный обоим. Рассчитывать на ласку, видимо, не придется. Все-то у нее не так, как у других! Но это его и привлекало. Она не манерничала, не изрекала принятые в гостях банальности, держалась просто, естественно, а его картины на стене будто и не заметила, во всяком случае не сочла нужным выказать хоть малейший интерес или похвалить для виду. Зато она легко вписалась в его непритязательный холостяцкий интерьер — там, где она проходила или присаживалась, казалось, она всегда ходила, сидела, всегда была здесь. Ее серое платье с пышной, спадающей до тонких лодыжек юбкой, заманчиво покачивалось при движении, и Гастону нравилось, что она носит платья: в сочетании со скрученными в скромный пучок волосами это придавало ей очаровательную старомодность.

С первой минуты он понял с пронзительной ясностью то, что мимолетно ощутил в их короткое рандеву, у канала Сен-Мартен, — ее присутствие делало его счастливым.

Подцепив кусочек паштета на румяный тост, пробовала, — вначале скептически, потом все с большим одобрением:

— М-м-м…

Еще бы, не «м-м-м»! Он как-никак родом с юго-запада, что славится паштетами из утиной и гусиной печенки, и уж в этом-то он разбирается… Шампанское заменили сладким эльзасским, и к вину она тоже отнеслась недоверчиво, а, распробовав, пила с удовольствием, говоря при этом, что находит белые вина кисловатыми.

Поздороваться с новой гостьей пришел Рага, длинношерстный блондин сомнительной породы, почти оглохший, малопригодный сторож, — черные, близко поставленные глазки в сочетании с вытянутым носом придавали ему глуповато-трогательный вид. Пес принял Лизу сразу, доверчиво припав к ее ногам, как мечталось припасть и самому Гастону.

— Перестаньте называть мою собаку — Рагу!

Ворчал, а про себя молил: «Называйте, как угодно, и меня можете окрестить любым, смешным, наинелепейшим именем, делайте со мной, что хотите, только не уезжайте, оставайтесь, я боюсь, что вы не вернетесь, я ужасно боюсь вас потерять!»

— А почему вы его назвали Рага?

— Не я. Так его звали до меня. Он дважды брошенный. Муж с женой, которые забрали его из приюта, снова хотели туда отдать по причине развода… Вот я его и спас. Мы уже десять лет вместе. А рага — это стиль, мелодия в индийской музыке.

После знакомства с собакой она, как ему показалось, из вежливости, заинтересовалась хозяином.

— А чем вы занимались до выхода на пенсию?

— Преподавал.

— Что именно?

— Механику жидких тел.

— В техникуме?

— И в техникуме. И на подготовительных курсах.

Он было собрался, не без удовольствия, прочитать ей коротенькую лекцию о жидких и твердых телах, но она молчала. Потом спросила:

— Вы не скучаете по работе?

Накануне у него гостили друзья из Лиона, тоже бывшие преподаватели, они вместе балагурили, как раньше, в учительской на переменке…

— Нет, не скучаю.

Приумолк, ожидая следующего вопроса. Она обвела медленным, оценивающим взглядом картинный пейзаж.

— Каким образом вы поселились на барже?

— Можно сказать, случайно. Один мой приятель написал кандидатскую о том, как парижане оборудуют баржи под жилье. Я почитал, возникло желание попробовать. Вообще-то я мечтал о лофте, но к тому времени цены на них подскочили. А тут подвернулась подходящая баржа…

— А что на ней возили?

— Гравий, песок… Это была совершенно пустая коробка. Все, кроме электричества, я сделал своими руками.

— И давно вы здесь обитаете?

— Двадцать пять лет.

— На этом же месте?

— На этом же месте.

— И вот уже двадцать пять лет вы смотрите на одну и ту же картинку… Не надоело?

— Нет. Картинка постоянно меняется. И деревья выросли…

Лизе приглянулась белая усадьба на пригорке, с закрытыми ставнями.

— Там кто-нибудь живет?

— Хозяева, кажется, англичане, иногда наведываются.

Они снова долго молчали. Гастон остро чувствовал ее присутствие, совсем близко, и молчать с ней было приятно, они словно продолжали разговор, каждый про себя. Произносить слова вслух казалось лишним.

— Вы счастливы?

В ее голосе прозвучала уверенность: разве здесь, в этом райском уголке, он может чувствовать себя иначе?

— Да.

Со временем и частью непроизвольно, жизнь его устроилась именно так, как он желал, но теперь ему хотелось признаться Лизе: «Для полного счастья мне не хватает вас!».

От ее пьянящей близости, от жаркого даже под белым парусиновым тентом воздуха, от духоты и чрезмерно выпитого вина ему стало нехорошо, он ушел вниз, в спальню, опасливо измерил подскочившее давление, полежал немного. Это ему показалось, что немного, на самом деле прошло более часа, а она просидела все это время на корме, глядя на искрящуюся воду, на противоположный берег, точно такой, как на присланной Гастоном фотографии: яркий, солнечный, под легким сислеевским небом… И, казалось, она может сидеть так вечно.

Он извинился: запланированная прогулка в лесу не состоялась! Но она не высказала ни упреков, ни сожаления.

— Ничего страшного.

И спросила расписание поездов. Было рано, около шести, — он беспрекословно, с упавшим сердцем, отвез ее на станцию. И она уехала… Он не сомневался, что навсегда.

Теперь она присутствовала на его барже постоянно. Разгуливала, качая серой юбкой у него перед глазами, обмахивала подолом стулья, волнуя тем неизведанным, что он угадывал под мягкими складками; за обедом тянула узкую кисть, чтобы пригубить вино из его бокала; играла с эхом, отсылая мягким, негромким голосом протяжное «а-а-а»; эхо катилось наискосок по воде и, отталкиваясь от берегов, возвращалось к ней, а она веселилась, как девчонка…

Гастон видел Лизу повсюду, думал о ней с утра до вечера. И мечтал…

Природа оказалась на его стороне. Пошли сухие, солнечные дни, он ухватился за удачный предлог, — не следующего же лета ему ждать! — написал Лизе. В худшем случае, она не ответит или скажет, что не может приехать. Она ответила. «Моя бабушка говорила: получить приглашение в первый раз несложно, а вот получить его вторично — гораздо сложнее!» За фразой следовало три смайлика. И он как будто услышал ее низкий, грудной смешок, она не смеялась, а добродушно гукала — коротко или, особенно довольная, по-голубиному протяжно. Предупредила, что хочет искупаться перед обедом и приедет пораньше: «Я постараюсь сесть на поезд, который прибывает в 11.41». И еще: «Будет жарко, приготовьте для меня бутылку минеральной воды комнатной температуры, плиз…» При видимой легкости, беспечности она продумывала все до мелочей и четко, как в линованной тетрадке, расписывала по пунктам. Его почему-то снова охватил страх: а вдруг не приедет? А он не представляет, где ее искать… Она приехала.

— За эти дни я успела забыть, как здесь хорошо!

И тут же, на палубе, без церемоний разделась, пока он, насвистывая, относил сумки с провизией на кухню, осталась в простом черном купальнике и, подколов волосы, осторожно спустилась в бурую воду по узким железным перекладинам. Видя, как она болезненно морщится, Гастон счел нужным пояснить:

— У меня украли лестницу со ступеньками…

Он мало что знал о ней. Она любила прожаренное мясо, не ела и не пила ничего холодного — прикоснулась к ломтику дыни, проверить… Когда он извинился за безвкусный промышленный багет — оба булочника ушли в отпуск, а до третьего он поленился доехать, — она воскликнула:

— Почему вы не предупредили меня? Я бы привезла хлеб из Парижа…

Он не спрашивал, в каком районе она обитает. Ни сколько ей лет. Того, что он знал, ему было достаточно. Из крошечных подробностей, отдельных фраз — легкими мазками! — он создавал свою Лизу, возможно, несуществующую, выдуманную им, нереальную, но он боялся реальности, так как не ждал от нее ничего хорошего. Ему хотелось писать ее портрет, но лучше бы он не заявлял об этом вслух.

— Позировать? — переспросила она удивленно. Взглянула на его любительские пейзажи, и ему стало неловко.

— Нет, ничего, это я так…

После обеда Лиза привычно устроилась на краю кормы, на том же, облюбованном месте, предпочитая его шезлонгу. Пес совершал ритуальный обход баржи, останавливался и, опустив голову, выглядывал что-то за бортом.

— Смотрит на свое отражение, заметил Гастон.

— А я думала, на рыб.

— Нет, любуется собой.

— Забавный пес. Его следовало назвать Нарциссом.

Они долго сидели рядышком, лицом к Сене, пережидая жару, следили за постоянно меняющимся речным спектаклем, переговаривались. Плескалась вода. Изредка проносились катера, и такие же, как они, разомлевшие, праздные люди махали им оттуда рукой, как своим, словно они состояли в едином водном братстве. Баржа качалась на волне, постукивая боком о причалы. Совсем близко проскользнула байдарка с молодой парой, девушка гребла впереди, парень сзади.

— А он сачкует! — неожиданно крикнул им Гастон.

Лиза повернула к нему голову, и он почувствовал, что ей понятна истинная причина залихватского выкрика и переполнявшего его ликования.

— Клемансо! Клемансо-о-о-о!

Девичий голос за их спиной надоедливо звучал в течение долгих минут.

— Дочь моих приятелей, уточнил Гастон. — Студентка. Это ее собака.

Лиза наморщилась.

— Что за идея, назвать собаку — Клемансо!

К приятелям, он архитектор на пенсии, а она еще работающая медсестра, тоже живущим на барже, он ходил выпить рюмочку перед ужином и поболтать. Клемансо, молодой, игривый, в избытке сил палевый лабрадор (это добродушнейшее существо и не подозревало, что его нарекли именем одного из самых злостных французских политиков) в конце концов нашелся и послушно затрусил домой, забежав по дороге пообщаться со старым Рага, и они закружились, обнюхиваясь, в приветственном танце.

А затем все отправились на прогулку в лес. Рага убегал вперед, периодически оглядываясь, не потерялся ли хозяин, поджидал их и снова убегал. А Лиза то и дело останавливалась: глубоко, постанывая, дышала ароматным воздухом, разглядывала красные бусинки боярышника, любовалась нежной папоротниковой зарослью и ярко-лиловым цветом вересковой поляны, и все это с преувеличенным восторгом горожанки, вновь открывающей забытые прелести леса.

А Гастон пояснял, указывая на взрытый песок:

— Это кабанчики …

Или предупреждал, когда Лиза наклонялась за спелой ежевикой:

— Не рвите внизу!

— Почему?

— Лисицы их обнюхивают, облизывают… А они болеют бешенством. Рвите на верхних кустах.

От ходьбы в теплом влажном лесу ей сделалось жарко и, стянув через голову майку, она осталась в бежевой сорочке на тонких бретельках, с кружевным уголком меж грудей.

— О-о-о-! — протянул он с преувеличенной укоризной. — Мы разгуливаем по лесу в нижнем белье!

— Так здесь никого нет!

— А я не в счет? — якобы с обидой.

На самом деле то, что она не стеснялась его, словно он бесполое существо, нисколько не задело Гастона, напротив, он расценил это как знак доверия, — в фонтенблонском лесу, с виду мирном, безопасном, похожем на огромный парк, случалось всякое, и женщины порой жестоко расплачивались за свою легковерность.

Лиза устремилась вперед. Коротенькая сорочка наискосок спадала на бежевую юбку из различных кусков, в строчках и клиньях. При всей ее хрупкости, при тонких запястьях и высокой тонкой шее, у нее были хорошие женские бедра.

— Мне нравится, когда вы идете впереди.

Она обернулась с ласковым, понимающим смешком.

Гастон нес маечку на плече, чувствуя исходивший от нее запах Лизиного тела, и был совершенно счастлив. Если бы ему пришлось всю оставшуюся жизнь носить на плече ее одежду, сопровождая в прогулках по лесу, и больше ничего, он бы не пожелал другой участи… «Ты пропал, Гастон! — говорил он себе. — Ты пропал!».

В этот ее второй приезд он позволил себе вольность: перешел на «ты». А Лиза вроде и не заметила, продолжая говорить ему «вы».

— У меня такое ощущение, что я тебе дедушка!

И она тихо смеялась.

Осмелился спросить, почему она приняла его приглашение.

— Мне хорошо здесь.

Не сказала: «с вами». А он, с некоторой долей самодовольства, отнес ее «хорошо» и к своей персоне, ведь «здесь» были не только лес, вода и свежий воздух, «здесь» был и Гастон, и он надеялся, что ей — хоть немного! — хорошо и с ним.

Два дня спустя она прислала благодарный мейл: «Вчера, ужиная с друзьями, вспоминала наш чудесный день и улыбалась, моя загадочная улыбка всех интриговала…». Гастон не стал спрашивать, что за друзья. Там, в идущей независимо от него жизни, она все же думала о нем, и этого ему было достаточно.

Отвлек его от мыслей о Лизе досадный инцидент, какие неизбежно происходили три-четыре раза в году. На превышенной скорости прошло грузовое судно (как выяснилось, его вел неопытный подручный), дом Гастона шарахнуло о берег, лопнул задний торс, треснуло бревно с амортизирующей пружиной, оба мостка влезли на палубу. Пострадал не он один — все прибрежные баржи почувствовали удар волны, а приятельская дочь от неожиданности упала в ванной комнате. Несколько дней он занимался починкой и страховыми формальностями, да еще урезонивал одного соседа — тот рвался сказать «пару ласковых» виновнику случившегося. Гастон здесь жил и старался ни с кем не ссориться, все улаживал мирным путем, да и по характеру был не воинственный, а сговорчивый. Другой сосед, на помощь которого он понадеялся, уехал на мотоциклетные сборы, пришлось Гастону потеть одному, и он потел адски, с трудом справился, но отвел и снова поставил баржу на место, а ведь ему как-никак шел седьмой десяток, — природа одарила его большой силой, и сила эта не иссякла.

Каким бы ни был в Париже август, в нем обязательно случаются горячие дни. Один такой день природа преподнесла в конце июля и снова заладила ежедневно поливать землю, правда, коротко, с передышками, все же давая обсохнуть и согреться, а со второй недели пришла настоящая августовская жара. Лиза стала приезжать чаще. Привычно спускалась по лестнице в Сену, защитив ступни пластиковымитонгами; вешала купальник сушиться на поручень и загорала на его синем пляжном полотенце, с присущей ей методичностью поворачиваясь каждые пять минут на четверть оборота. И уже милостиво позволяла Гастону несколько трепетных поцелуев. Он не мог нарадоваться тому, как она постепенно осваивает его территорию и так же постепенно допускает его до себя.

Лиза не красила ни глаза, ни губы, не носила коротких юбок и облегающей одежды, при том, что была хорошо сложена, а просторные ткани скрывали небольшую круглую грудь, но, может быть, именно поэтому Гастон находил ее чертовски соблазнительной. Лиза была сама женственность и не нуждалась в лишних ухищрениях. Не носила она и украшений, если не считать тонкого золотого кольца на левом безымянном пальце, которое раздражало Гастона, тем более что он по-прежнему мало что знал о ней.

— Ты замужем?

— Это? Нет, это не обручальное кольцо.

Спустя неделю он решился задать следующий вопрос.

— А что же это?

— Память. Об одной истории любви…

— Которая закончилась? — ревниво уточнил он.

— Ох!.. Давным-давно.

После обеда отдыхали под тентом, а около пяти отправлялись «наслаждаться лесом», как говорила Лиза. Пошли белые грибы, но Лиза приезжала с голыми ногами в сандалиях, рвалась в таком виде в чащобу, где кровожадные клещи только и ждали, как бы впиться в ее сладкое тело. Ей приходилось смиренно ходить по дорожкам. Гастон, зигзагами в сторону, набрал как-то с пяток боровичков, и снова восторгам Лизы не было конца — сложив их в соломенную шляпу, бережно несла перед собой, прижимая к груди, и так в шляпе и увезла в Париж. А пока собирались купить ей резиновые сапожки, белые грибы сошли.

Гастон жил ожиданием ее приезда. Он не знал, почему она проводит август в Париже, а не где-нибудь на морских курортах, но не решался спросить. Прозаические объяснения разрушили бы волшебство этих сказочных летних дней. «В результате какого крушения ее прибило жизненной волной к моему берегу?» — думал иногда Гастон. Он пытался уловить печаль на ее лице, но Лиза была ровно веселой, спокойной, доброжелательной, — казалось, все житейские тяготы обходят ее стороной, не задевая, или же она не придавала им значения.

Он понимал, что она приезжала к нему ради живописного места. Обитай он где-нибудь в грязном предместье, вроде Сен-Дени, в убогой квартирке с видом на бетонно-асфальтовый двор, вряд ли бы она осчастливила его своими визитами. А здесь — другое дело. Здесь был солнечный лес, небо, река… А он, Гастон, являлся всего лишь одушевленным придатком к фонтенблонскому пейзажу, мало беспокоящим и весьма полезным, поскольку служил одновременно шофером, поваром и сопровождающим. Как-то он заикнулся о совместной прогулке по Парижу, она внимательно посмотрела на него, размышляя над его предложением.

— Нет, я предпочитаю видеть вас здесь, в вашей привычной обстановке.

В следующий раз привезла котенка. Привезла не спрашивая, как будто к себе домой.

— С вами ему будет хорошо.

Большой любви кошачья порода у Гастона не вызывала. Но котенка привезла его милая Лиза, а это все меняло. Он воспринял ее жест — при других обстоятельствах, считай, бесцеремонный! — как дар, особо ценный тем, что этот дар исходил от нее. Котенок был особой женского пола, тоже рыженькой, и стал именоваться Маленькой Лизой.

А затем она исчезла. Рано или поздно это должно было случиться. И случилось. Когда он меньше всего ожидал ее исчезновения, когда стал привыкать к свалившемуся на него счастью, обосновался в нем и как-то успокоился, потеряв осмотрительность.

Их последний день оказался и последним жарким днем августа. Пожалуй, самым жарким. Железная баржа раскалилась, у Лизы отяжелела голова, она лежала пластом на диване, и Гастон делал ей компрессы на лоб. А к семи часам полегчало. Они поднялись на террасу и впервые, вместо традиционной прогулки в лесу, просто сидели и разговаривали. Впервые Гастон рассказывал о себе. О сложных отношениях с матерью, о том, как, поссорившись с ней в двадцать лет, рванул к подружке всредиземноморской городок, где та проводила каникулы у родителей, рванул, не зная ни адреса, ни телефона, только номер автомобиля, отыскал его на пляжной стоянке и до вечера прождал, пока она вернется с купания.

— Представляю вашу встречу! — вздохнула Лиза. — А как ее звали?

— Не помню…

— О-о-о! — лукаво пропела Лиза.

На самом деле он помнил имя девчушки, но не хотел произносить вслух, опасаясь, что та оживет, вернется, пусть тенью, из прошлого, и встанет между ним и Лизой.

— Да-а… — произнесла она мечтательно, — подобные минуты — единственное, что остается… Ради чего стоит жить! А все прочее, семья, работа — так, социальные обязанности, не больше…

Этот последний день был лучшим их днем. По душевной близости, началу взаимопонимания… Позже, перебирая каждую минуту этого дня, Гастон назовет его поистине безупречным.

Лиза уезжала одним и тем же поездом, в половине девятого, отказываясь от ужина, чтобы не возвращаться поздно домой («В сумке у меня фисташки, погрызу и достаточно»), и в тот, последний вечер, оба отметили: с каждым разом сумерки все гуще.

— У меня фиолетово в глазах, сказала задумчиво Лиза, когда он подвез ее к станции. — А у вас?

И у Гастона больно, тревожно сжало грудь: что будет с ними, когда наступят холода? Приедет ли она зимой? А если нет?

Первое время он надеялся, что Лиза напишет, не отходил от компьютера, по многу раз в день проверяя электронную почту… Но она не написала.

Он мог часами неподвижно сидеть на том самом месте, где любила сидеть Лиза, смотреть на противоположный берег, на белый дом с вечно закрытыми ставнями, как смотрела она, — отчего знакомый пейзаж сделался ему особенно дорогим. Теперь он все видел ее глазами. И даже собственного пса стал называть Рагу, потому что так его называла она.

На местной выставке, посвященной окрестностям Фонтенбло, Гастон показал старые картины, — он года три, как забросил живопись, — что в другое время порадовало бы его, но сейчас вызвало горечь и сожаление: Лизы не было рядом. А без нее все потеряло смысл.

СтарыйРага умер ранней весной. Гастон остался один с Маленькой Лизой, совсем взрослой девицей: как-то, робко сойдя по мостику на берег, она зажила своей, неведомой ему жизнью, подолгу исчезала, но рано или поздно возвращалась домой. Его рыжую кошечку знала вся округа.

— Лизонька!

Не обращая внимания на его зов, Маленькая Лиза обошла баржу по краю — она брезговала покрывающим террасу синтетическим газоном, который, подозрительно сверкая на солнце, не имел ни запаха, ни вкуса травы, — и скрылась в прибрежных кустах.

Как-то вместе с двумя открытками, старательно исписанными детской рукой, — обе его внучки проводили пасхальные каникулы в родительском доме, под Ажаном, — он вынул из почтового ящика коричневый крафтовый пакет без обратного адреса. Недоуменно повертел — что-то твердое, похожее на книгу. Дома вскрыл: действительно, книга. И письмо. У него забилось сердце. Даже не взглянув на подпись, он мгновенно понял, что письмо от Лизы, а ведь он не знал ее почерка. Его умилили настоящие лиловые чернила, которыми, кроме Лизы, наверное, никто не пользовался.

«Дорогой Гастон! Не знаю, с чего начать. Не знаю, с чего начали вы — с моего письма или моей книги. Только не думайте, что я использовала вас…». У него перехватило горло, он прошелся, чтобы успокоиться, но успокоиться не получалось.

«…Надеюсь, вы понимаете, что это не так. Очерк о вас — о нас! — лучший из всех написанных для этого сборника. Может быть, потому, что я вложила в него больше души…» Дальше читать не было сил. Гастон походил, отдышался, взял дрожащими руками книгу. В заголовке — крупно, эффектно, призывно — название известного ему сайта. И шрифтом поменьше: «Тринадцать страждущих мужчин». Он поморщился от маркетинговой вульгарности издания.

С задней обложки на него смотрели до боли знакомые глаза. Фотография была маленькая, черно-белая, и не передавала главной красоты Лизы — великолепного золота волос. Сколько раз она бывала у него, а он, старый дурак, ни разу не подумал ее сфотографировать! И вот это растиражированное, бесцветное изображение — все, что осталось от дорогой ему женщины… «Лиза Кейси получила известность как журналистка, работающая по „методу погружения“ в материал, когда она становится участницей описываемых событий. Так, например, в серии известных репортажей она показала неприглядную изнанку мира „высокой“ моды… На сей раз она воспользовалась излюбленным методом для написания невымышленных историй. Их герои — мужчины, которым „давно за сорок“, завсегдатаи популярного сайта знакомств. Тринадцать рассказов, тринадцать разных персонажей — инженер, высокооплачиваемый консультант или живущий на барже пенсионер…». Это про меня, подумал Гастон и снова взялся за Лизино письмо.

«…Ах вот оно что, она приехала ко мне, чтобы лучше „погрузиться в материал“! — скажете вы. Да, это верно. Впервые я ступила на баржу с намерением найти те самые подробности вашей жизни, без которых невозможен хороший очерк. Но постепенно произошло то, чего я никак не ожидала. Алхимия взаимного влечения неподвластна ни рассудку, ни силе воли. Признаюсь: я спасовала, не зная, что делать с вами, что делать с собой… Испугалась собственных чувств. И малодушно сбежала… Надеюсь, вы меня простили. Примите мой рассказ, как признательность за те незабываемые дни, что я провела рядом с вами. В нем столько же нежности, сколько подарили вы мне за наше короткое знакомство. Ваше обожание — чудесный дар судьбы. И я всегда буду помнить вас. В Париже теперь есть место, связанное с вами, сквер Гастона, наш сквер, где мы встретились в первый раз, на берегу канала… О вас мне будет напоминать лес Фонтенбло и запах белых грибов… Прощайте, милый Гастон! Целую вас крепко». Вместо подписи стояла буква «Л».

Гастон перечитал письмо. Ему-то казалось: недооценила, не поняла… Все поняла и все оценила! Он полистал сборник, посмотрел оглавление. Один очерк назывался «На барже», и он принялся не спеша читать. Странно было читать о самом себе, о своей жизни, причем в малейших подробностях. Пусть не о всей жизни, ее крошечном эпизоде, но все же… Он не видел, чтобы Лиза делала записи, но временами ловил ее пытливый взгляд: она как будто изучала его — собирала детали! — и в поезде, который увозил ее вечером в Париж, заносила все в блокнот, чтобы не потерять. И ничего не потеряла, сохранила каждое слово, каждый жест. Все детали гармонично вписались, и даже то — здесь Гастон улыбнулся, — как он спас от пилы грецкое дерево, которое почему-то мешало муниципалитету.

Он читал и плакал. Сентиментальный старик… Сочинял пламенные мейлы, исполнял для нее под гитару песни Брассенса и покупал к ее приезду красные розы. Кому-то он покажется смешным. Но он любил Лизу, как можно любить в последний раз. А она не посмеялась над его чувствами, отнеслась к ним с бережным пониманием, описала их трогательно и верно, и он был несказанно благодарен ей за то, что она так хорошо поняла его. Лучше, чем он сам.

Ему страстно хотелось увидеть ее, узнать, как она живет… Живет — без него! Но он и хотел и боялся знать, боялся этих самых жизненных подробностей, которые могли причинить ему боль… В его возрасте следовало избегать сильных потрясений. Их история… Как ее назвать? История невозможной, несостоявшейся любви — так что ли? — с внезапным исчезновением Лизы осталась вроде незавершенной. Но теперь у нее появился конец. И его написала сама Лиза. Его славная умная Лиза поставила точку, на сей раз окончательную, и лучше ничего не добавлять. Ни эпилога, ни продолжения… Да и какое продолжение? Он мог разыскать ее через издателя. Написать ей, поблагодарить за книгу, предложить встретиться, она, скорее всего, согласится, они чинно посидят за чашкой кофе, преодолевая скованность натянутой любезностью и разговором ни о чем, и расстанутся с грустным облегчением двух, в сущности, малознакомых людей, которым нечего друг другу сказать… Нет, не хотел он такой встречи!

Гастон долго сидел на холодеющей палубе, не шевелясь и замерзая. А напротив, на другом берегу, под ивами, тоже сидела маленькая человеческая фигурка и удила рыбу. Гастон смотрел на эту фигурку и думал о том, что его жизнь будет неизменно течь до конца отпущенного времени, как она текла последние двадцать пять лет, с той разницей, что теперь в ней постоянно будет присутствовать дорогая ему рыжеволосая женщина, которую он встретил слишком поздно.

Будут и другие женщины, — рано ему сдаваться! — эти женщины будут приезжать к нему в гости, в его дом на Сене, обедать и пить вино с ним на террасе, он будет прогуливать их по окрестностям… Но уже никогда не будет второй Лизы. Это он знал наверняка.

— Клемансо-о-о! — Раздался истошный девичий вопль за деревьями. — Иди сюда! Немедленно!

Вспомнив, что обещался зайти к приятелям на аперитив, Гастон заставил себя встряхнуться, поднялся со стула и, сойдя на берег, зашагал вдоль разномастных барж на приколе, с затеплившимися в сумерках кружочками иллюминаторов.

Content

Лариса Обаничева
МЕТОД ПОГРУЖЕНИЯ