Мартин Эмис

Деньги

Посвящается Антонии

Это записка самоубийцы. Когда вы ее отложите (а такие вещи всегда нужно читать медленно, чтобы не упустить ни одной улики, ни одной красноречивой оговорки), Джона Сама уже не будет. По крайней мере, по замыслу. Кто их знает, эти записки, правда? В планетарной совокупности всей жизни, записок о самоубийстве гораздо больше, чем собственно самоубийств. В этом отношении они подобны стихам, записки о самоубийстве: когда-нибудь каждому приходит в голову попробовать себя на этой ниве, и не имеет значения, есть у вас талант или нет. Все мы пишем их у себя в голове. Обычно записка — это главное. Поставив точку, вы продолжаете свое путешествие во времени. И не жизнь истекает, а записка. Или наоборот. Или смерть. Кто ж их знает, эти записки, правда?

Кому записка адресована? Мартине, Филдингу, Вере, Алеку, Селине, Барри… или Джону Саму? Нет. Она предназначена тебе, читатель мой благосклонный, ненаглядный.

М.Э.

Лондон, сентябрь 1981

* * *

Когда мое такси свернуло с Эф-Ди-Ар-драйв, чуть ли не сразу за Сотой, то из проулка, хищно скребя осями асфальт, наперерез нам выскочил набитый черными «томагавк». Резко приняв влево, мы угодили колесом в глубокую колдобину или зацепили закраину люка; крыша кабины ухнула вниз и с грохотом ружейного выстрела припечатала меня прямо по макушке. Только этого мне и не хватало, и так голова, зубы, спина и сердце все время болят, плюс крепко набрался в самолете, в глазах плывет, и весь ватный.

— Ничего себе, — выдавил я.

— Угу, — отозвался шофер из-за покрытой сетью трещин пластиковой перегородки. — Торч просто.

Водитель был лет сорока, поджарый, лысеющий. Немногочисленные пряди, длинные и влажные, свисали на шею и вдоль плеч. Для пассажира шоферы такси к этому и сводятся — сердитые шеи, сердитые лохмы. Данную сердитую шею испещряли сплошные воронки и кратеры, а багровые на просвет уши так и лучились нерастраченной подростковой злобой. Ссутулившись, он бессильно уронил на руль длинные руки.

— Всего-то сто мужиков надо, — бросил он мне. — Сто мужиков, таких, как я, и в городе этом гребаном ни одного черномазого не останется, ни пиара.

Я напряг слух. Последнее время меня стал мучить шум в ушах, мне то и дело что-нибудь мерещилось. Рев реактивного двигателя, бьющееся стекло, леденящий душу скрежет. Обычно утром, но не только. Например, сегодня в самолете — если, конечно, не путаю.

— Чего? — прокричал я в щель перегородки. — Сто мужиков? Всего-то?

— Как не фиг делать. Тушки покруче — и как не фиг делать.

— Тушки?

— Точно, пушки. Пятьдесят шестой калибр. Скорострельные.

Я откинулся на спинку и потер затылок. На паспортном контроле я проторчал два часа, подумать только. На очереди мне вообще потрясающе везет. Знакомо, правда? Хо-хо-хо! — думаю я, успешно протолкавшись в хвост самой короткой очереди и отдавив по пути не одну мозоль. Но самая короткая очередь не просто так самая короткая. Передо мной стоят одни марсиане, птеродактили, пришельцы из параллельного мира. Каждого из них неулыбчивый громила поперек себя шире в стеклянной кабинке должен выпотрошить и упаковать в цинковый гроб. «Работать или отдыхать?» — наконец услышал я вопрос. «Надеюсь, только работать», — совершенно искренне ответил я. С работой у меня обычно все путем, А вот на отдыхе вечно нарываюсь, причем весьма чувствительно для кармана… Потом полчаса в таможне, еще полчаса, пока не поймал этот вот мотор — и в придачу традиционный брызжущий пеной маньяк за рулем. Мне уже приходилось ездить в Нью-Йорке. Пять кварталов — и готово, весь изошел на слезы варварской тошноты. Даже подумать страшно, чем кончают питекантропы, которые занимаются этим весь день за деньги. Нет уж, увольте.

— Ну и зачем вам это? — спросил я.

— Чего?

— Перестрелять всех черномазых и пиаров?

— Они думают, раз я кручу баранку… — он оторвал от руля вялую расплющенную ладонь, — то уже не человек, а дерьмо.

Я вздохнул и подался к щели:

— Знаете что? — проговорил я. — Вы и есть дерьмо. Раньше я думал, это просто ругательство такое. Впервые вижу в натуре.

Машина вильнула к обочине и остановилась. Привстав с места, водитель постепенно развернулся ко мне. Лицо его было куда мрачнее, сочнее, удачней, чем я даже рассчитывал, — в наростах отложений и девчоночье, глаза сверкают, губы жеманно поджаты, словно под маской кожи скрывается другое — истинное лицо.

— Ладно, вылазь. Вылазь, кому говорю!

— Хорошо, хорошо, — и я пихнул к двери свой чемоданчик, лежавший рядом на сиденье.

— Двадцать два доллара, — сказал водитель. — По счетчику!

— Ничего ты у меня не получишь, дерьмо.

Ни на миг не отводя взгляда, шофер пошарил под рулевой панелью и дернул специальный рычажок. Замки всех четырех дверей с вкрадчивой готовностью защелкнулись.

— Слушай сюда, мудила жирный, — начал он. — Мы на углу Девяносто девятой и Второй. Деньги. Деньги гони.

Он пригрозил, что отвезет меня чуть подальше, кварталов на двадцать, и выпихнет из машины, прямо там. Когда черномазые со мной разберутся, сказал он, от меня только рожки да ножки останутся.

В заднем кармане у меня завалялись несколько купюр от прошлой поездки. Я просунул в щель перегородки двадцатку. Водитель отщелкнул замки, и я выкарабкался наружу. Ну что тут еще скажешь.

И вот я стою со своим портфельчиком в потоках сокрушительного света и островного дождя. За мной высятся корсетные ребра промзоны Эф-Ди-Ар-драйв и водные массы… Дело, наверно, уже к восьми, но плаксивое дыхание дня все так же прикрывает свой блеск, угасающий блеск, совершенно ни к черту — под дождем, под струями. На той стороне грязной улицы в дверном проеме вымершего винного магазинчика маячат трое черных подростков. Но я слишком крупная дичь, и метать заводки им явно грустно, Я вызывающе прикладываюсь к бутылке, купленной в дьюти-фри. По моему времени уже первый час ночи. Фильм просто тошнотворный. И это ведь только начало.

Я пытался поймать такси, но без толку. Это же Первая, а не Вторая, почти трущобы. Все такси направляются в обратную сторону, рвут когти по Второй и Лексингтон-авеню. Какие-то полминуты в Нью-Йорке — и уже меряю шагами асфальт, долгая прогулка по Девяносто девятой.

Знаете, еще месяц назад я бы так не поступил. Честное слово, не поступил бы. Тогда я, главным образом, избегал. А теперь только и жду, что еще произойдет. И ведь происходит. Будто никак иначе нельзя. Остается лишь смотреть в оба и ждать… Говорят, инфляция — санитар этого города. Засучив рукава, бакс приступает к расчистке авгиевых конюшен. Но и здесь происходит. Спуски ешься по трапу самолета, озираешься, вдыхаешь полной грудью — и приходишь в себя в одном нижнем белье где-нибудь южнее СоХо[1] или в больничной койке на растяжке, на груди серебряный поднос и перевитый ленточкой счет, и тип в белом говорит: «Доброе утро, сэр. Как вы себя чувствуете? С вас пятнадцать тысяч долларов…» Происходит даже здесь — и что-нибудь ждет, не дождется, чтобы произойти со мной. Я это чувствую. Последнее время жизнь кажется мне леденящей кровь шуткой. Последнее время она стала обретать, не побоюсь этого слова, форму. Что-то ждет, не дождется. И я жду. Скоро ему надоест ждать — не сегодня, так завтра. Что-нибудь ужасное может произойти в любой момент. В этом и ужас.

На нашей планете страху нечего бояться. Страх живет себе припеваючи. Все мы пляшем под его дудку. Ей Богу. И нечего морочить себе голову, сестренка… Когда-нибудь я наберусь духу и подойду прямо к нему. Подойду прямо к страху. Кто-то ведь должен это сделать. Подойду прямо к нему и скажу: «Ну ладно, стояк. Хватит. Довольно помыкать нами. Наконец нашелся кто-то, кому это осточертело. Все, баста. Выйдем, разберемся». Говорят, все задиры в глубине души трусы. Страх — задира, но что-то подсказывает мне: его не запугать. Полагаю, на самом деле страх невероятно отважен. Страх выведет меня черным ходом, прислонит к стене среди ящиков и пустых бутылок и покажет, где раки зимуют… Это может стоить мне зуба-другого или подбитого глаза, даже сломанной руки. Страх способен увлечься, как это иногда бывает — сплошной разрушительный инстинкт, никаких тормозов. Может, мне понадобятся помощники или инструмент, или старый добрый уравнитель. Нет, если как следует подумать, оставлю-ка я лучше страх в покое. Когда доходит до драки, я храбр как лев — или беспечен, или безразличен, или просто несправедлив. Но страх по-настоящему пугает меня. Слишком он хорош в драке, да и все равно я слишком боюсь.

Я прошагал квартал на запад, потом повернул к югу. На Девяностой шестой я приступом взял остановившееся у светофора такси — просто рванул дверь и зашвырнул на сиденье свой чемоданчик. Водитель развернулся, и наши взгляды с треском скрестились.

— «Эшбери», — второй раз сказал я ему. — На Сорок пятой.

Он довез меня куда сказано. Я доплатил ему остаток в два доллара плюс еще чуть-чуть. Деньги перешли из рук в руки крайне красноречиво.

— Спасибо, друг, — произнес он.

— Не за что, — ответил я. — Это вам спасибо.

Я сижу на кровати в номере отеля. Номер очень даже ничего, очень. Жаловаться абсолютно не на что. Соотношение качество-цена выше некуда.

Зубы болят по-прежнему, плюс возник новый очаг. Челюсть справа и сверху, так сказать, на северо-западе, явно распухла. Не иначе абсцесс какой-нибудь хренов, нерв задет или десна пошаливает. Черт, придется лечить. То-то доктор подскочит. Эти мои крокодильи зубы, мои английские зубы, пожалуй, не лучше, чем у среднего американского трупа. Более того, попаду на деньги. За все такое здесь надо платить и платить, как вы знаете, как я уже говорил. Надо морально подготовиться к тому, что обдерут как липку. Все прохожие, все статисты и исполнители эпизодических ролей требуют постоянных расходов, да еще каких. Скорая помощь в этом городе оборудована счетчиками с монетоприемником; вот куда меня занесло, вот к чему я вынужден привыкать. Новый очаг боли — где-то под глазными яблоками. Привет и добро пожаловать.

Я пью из зубной кружки беспошлинное виски и прислушиваюсь, не померещится ли еще что-нибудь. Хуже всего по утрам. Сегодняшнее утро — рекордное, Мне слышались компьютерные фуги, японский джем-сейшн, вой диджериду.[2] Что задумала моя голова? Хотел бы я знать, какой сюрприз она мне готовит. У меня большое желание прямо сейчас позвонить Селине и высказать ей все, что взбредет в голову. Там час ночи. Но здесь тоже час ночи, по крайней мере, у меня в голове. И Селина легко справится со мной, раз моя голова в такой плохой форме… Теперь надо как-то провести вечер. Сколько можно. Один вечер я уже провел, в Англии и на самолете. Куда еще-то. Алек Ллуэллин должен мне денег. Селина Стрит должна мне денег. И Барри Сам должен мне денег. Как быстро, оказывается, стемнело. Спокойствие, только спокойствие. Почему-то огни никак не могут устоять на месте, высоко в накренившемся небе.

Освеженный после краткого отруба, я поднялся и зашел в соседнюю комнату. Под бесстрастным взглядом зеркала занялся переосмыслением в наемном блеске глухих стен ванной. Я почистил зубы, расчесал лохмы, подстриг ногти, протер глаза, прополоскал горло, принял душ, побрился, переоделся — и в итоге выглядел ничуть не лучше. Господи, как меня разнесло. В ванной или на горшке — самому тошно. Сижу на стульчаке куча кучей, котел вот-вот перегреется, ни дать, ни взять старый, побитый жизнью бомж. Как до такого дошло? Не только же из-за всего фаст-фуда, из-за всей выпивки. Нет, налицо явный умысел. Папаша мой отнюдь не толстяк. Мать тоже не могла похвастать чрезмерными габаритами. В чем же дело? Могут ли тут помочь деньги? Все мое тело нужно высверлить, залатать, заменить. Поставить одну большую коронку. Так я и сделаю, как только разживусь деньжищами.

Селина, моя Селина, ах эта Селина Стрит… Сегодня кое-кто поведал мне одну из ее страшных тайн. Но говорить об этом сейчас я не хочу. Потом расскажу. Сначала надо выйти, выпить еще и утомиться гораздо сильнее.

Двери разъехались, и я, шатаясь, ввалился в вестибюль, сплошные тиковые панели и мерцанье огней. Люди в форме стояли, как влитые — ни дать, ни взять часовые в окопах. Я шлепнул ключ на конторку портье и серьезно кивнул. Я уже так нагрузился, что не понимал, понимают ли они, что я нагрузился. Их это волнует? А вот и плевать, я уже слишком нагрузился. По-боксерски ссутулившись, я закосолапил к двери.

— Мистер Сам?

— Он самый, — скаламбурил я. — И?..

— Сэр, вам звонили сегодня днем. Кадута Масси… Та самая Кадута Масси?

— Та самая. Она… передать ничего не просила?

— Нет, сэр. Ничего.

— Ну и ладно. Спасибо.

— Мм-хм…

Я направился к югу по Бродвею. Что еще на хрен за «мм-хм»? Я прокладывал себе путь через выдохнутое подземкой плотоядное племя. Слух мой резало гиканье сирен, свистки велосипедистов, скейтбордистов, прыгунов на «пого»,[3] мам с колясками, серфингистов. Я видел автомобили, стремительно увлекаемые вперед силой своих гудков. В воздухе неудержимо веяло состязательностью, демократией, курсивом. Эти люди на что угодно готовы, лишь бы не изменить себе — на что угодно, без преувеличения. Выпихнутый на обочину из строя шаркунов и лентяев, очевидцев и бомжей, здоровенный крикун нордического вида молотил руками воздух, предавая анафеме весь транспорт чохом. Шевелюра характерного ядовито-желтого цвета, не прическа, а омлет. Осыпая ударами невидимого противника, он с пеной у рта распинался про обман и предательство, сокращение штатов, выселение. «Это мои деньги, а ну гоните! — сказал он, — Мне нужны мои деньги, гоните их немедленно!» В городе полным-полно таких типов, типов и телок, день-деньской только и знающих, что стенать, голосить и плакаться о невезении. В каком-то журнале я прочел, что это хроники из муниципальных психушек. Их повыпускали лет десять назад, когда с деньгами случилась засада… Ничего так деньги пошутили, всем аукнулось. Араб застегивает молнию в овечьем загоне, удовлетворенно озирает стадо и говорит: «Эй, Басим. Вздуем-ка цены на нефть». Через десять лет здоровенный блондин машет руками на Бродвее, чтобы все видели.

Я нырнул в топлесс-бар на Сорок четвертой. Заносило когда-нибудь в подобные точки? Я ожидал чего-нибудь типа воровской малины, патрулируемой полуголыми горничными. А вот и хрен. Просто на возвышении за стойкой пляшут несколько цыпочек в подштанниках; ты сидишь себе и хлещешь бухло, а они трясут буферами. Виски лилось рекой, три с полтиной стопах, я полоскал северо-западный квадрат, заодно прижимая холодный стакан к пульсирующей щеке. Вроде, помогает. По крайней мере, успокаивает.

На возвышении работали три девицы, выпячивали телеса на фоне зеркальной стенки. Ради меня и рыжеватого соседа гермафродитской наружности старалась застенчивая коротышка несколько щенячьего телосложения. Ну-ка, присмотримся. В бликах ламп кожа ее отдавала нездоровой бледностью, явная предрасположенность к сыпям и аллергиям. Тяжеловатые груди уныло поникли, сеть морщинок у сосков, жировая складка над штанишками, темно-синими и с начесом, как эластиковые тренировочные. И точно, у грудей сверху — зазубринки, даже белее, чем остальная кожа. Лет девятнадцать-двадцать, и уже растяжки; явно что-то не так, усталость формы, ошибка в проекте, и настолько рано. Впрочем, она была в курсе. Обычная мордашка девки-сорванца пыталась удержать типовую ухмылку упоенной независимости, но тревога все равно прорывалась — тревога телесная, не тот, другой стыд. Если вас интересует мое просвещенное мнение, то девице в этом бизнесе ничего не светит. Но никуда мне от нее не деться, по крайней мере, ближайшие полчаса. Две ее соперницы Дальше на помосте были, вроде, куда более в моем вкусе, но стоило мне лишь покоситься в их сторону, как щека умело отдавалась пульсирующей болью. К тому же, нельзя забывать о моей чаровнице, ее чувства тоже что-то значат. Не волнуйся, малышка, я с тобой. Ты меня вполне устраиваешь. Периодически она посылала в мою сторону улыбку. Такая беспомощная, неуверенная улыбка. Да, такая стыдливая.

— Еще скотча? — поинтересовалась матрона за стойкой, пожилая дама с напомаженной прической и скрипучим голосом. На ней было трико или балетная пачка неприятного тускло-коричневого цвета, как жженый сахар. Сразу напоминает про корригирующий корсет для позвоночника, про грыжу.

— Да, — ответил я и закурил очередную сигарету. За исключением особо оговоренных случаев, я всегда курю очередную сигарету.

Прижав к щеке холодный стакан, я выматерился — шепотом, но от души. Когда я поднял взгляд, вместо прежней девицы передо мной извивалась высоченная мексиканка с хищным ртом, жарко лоснящимися буферами и черной волосяной бороздой на брюхе, исчезавшей, словно пороховая дорожка, в глянцевито-белой кобуре ее трусиков. Совсем другое дело, с чувством сказал я себе. Делюсь опытом: все, что вам нужно знать о женщине, скажет то, сколько времени, сил и бабок вкладывает она в свои трусики. Живой пример — Селина. Вот и от этих трусиков разило такой искушенностью, что у меня дыханье сперло. Оживший поллюционный сон, манящая недоступность порока. Ее зубастый оскал был адресован всем и никому. Лицо, тело, танцевальные па — предельная сосредоточенность на себе, на своем искусстве, на порнографии.

— Хотите выпить с Авророй?

Я опустил взгляд. Чучело за стойкой небрежно махнуло на соседний табурет, который действительно уже оседлала Аврора — прежняя моя девица, теперь укутанная в махровый халат.

— И что пьет Аврора? — поинтересовался я.

— Шампанское!

На стойку передо мной громко шмякнули стакан чего-то розового и со льдом — по виду, глюкозы.

— Шесть долларов!

— Шесть долларов?..

Я распластал на мокрой стойке очередную двадцатку.

— Простите, — поморщилась Аврора, характерно растягивая гласные. Явно иногородняя. — Эта часть мне тоже не нравится. Унизительно для девушки.

— Да ладно, все путем.

— Как вас звать?

— Джон.

— И чем вы занимаетесь, Джон?

Ага, беседа. Ну это ж надо. В каком-то метре от меня извивается натуральное голое чудо, а я выкладываю бабки, чтобы побазарить за жизнь с Авророй в махровом халате.

— Порнографией, — сказал я ей. — От сих до сих.

— Это интересно.

— Еще скотча? — возникла над нами старая вешалка, директриса в терапевтической фуфайке, с моей сдачей.

— Почему бы и нет, — ответил я.

— Еще шампанского для Авроры?

— Господи… Ладно, налейте.

— …Джон, вы англичанин? — произнесла Аврора с глубоким пониманием, будто это многое объясняло.

— Честно говоря, я наполовину американец и наполовину сплю. Только что с самолета.

— Я тоже. В смысле, с автобуса. Вчера только приехала.

— И откуда?

— Из Нью-Джерси.

— Серьезно? А откуда именно? Я вырос в…

— Еще скотча?

У меня поникли плечи. Я медленно развернулся.

— Сколько стоит, — проговорил я, — чтобы вы отстали от меня хотя бы минут на десять? Хотелось бы знать, — спросил я у нее. И на этом не остановился, отнюдь. Впрочем, старуха была непрошибаема. Испытанный ветеран. Я обрушил на нее всю тяжесть моего взгляда, и обычно этого бывает достаточно, пласт за пластом подростковой археологии, дешевой жратвы и легких денег, взгляд толстого питона, исполненный всех мыслимых грехов. Она ответила мне тем же, несколько секунд глаза в глаза, и ее взгляд был тверже, куда тверже. Уперев кулачки в стойку, она подалась ко мне и крикнула:

— Лерой!

Музыка тут же захлебнулась. Ряд пятнистых профилей развернулся в мою сторону. Подбоченясь, в тишине став сразу старше, буфера по команде «вольно», мексиканка взирала на меня с профессиональным презрением.

— Я еще себя не нашла. — Это опять Аврора. — Мне очень интересна порнография.

— Это тебе кажется, — сказал я. И порнографии ты тоже совершенно не интересна. — Лерой, все о-кей! Можешь расслабиться. Вес под контролем, приятель. Я уже ухожу. Вот деньги, Аврора, береги себя.

Я соскользнул с табурета, и меня тут же повело. Табурет от толчка с дребезгом шатнулся на своем основании, как подброшенная в орлянку монета. Я помахал на прощание всем бабам — смотрите, раз не насмотрелись — и по диагонали двинул к двери.

На улице все было на продажу. «Бойлеск»,[4] дипломированный массаж и потереть спинку, услада вуайера и сверкающий огнями круглосуточный порноцентр. Даже, подумать только, натура — проститутки. Но я был не в настроении покупать, не сегодня. На обратном пути к отелю обошлось без происшествий (!). Ничего не случилось. Как всегда; впрочем, ждать происшествий осталось недолго. Вращающаяся дверь занесла меня в вестибюль, и дежурный портье вскинул голову из-за своего частокола.

— Вечер добрый, — произнес он. — Сэр, пока вас не было, звонил Лорн Гайленд.

Двумя пальцами он выдал мне ключ.

— Сэр, это… тот самый Лорн Гайленд?

— Не факт, не факт, — глубокомысленно изрек я, может, правда, и не вслух.

Лифт всосал меня в свое механическое нутро и устремился ввысь. Зубная боль все это время продолжала упорствовать. Зайдя в номер, я схватил бутылку и опустился на кровать. В ожидании привычного шума в ушах я думал о воздушном транспорте и часовых поясах, о Селине… Да, пожалуй настал момент просветить вас. Может, и мне чуть полегчает, когда выговорюсь.

Сегодня утром… черт, неужели сегодня? а кажется, что сто лет назад — так вот, Алек Ллуэллин отвез меня в аэропорт Хитроу на моем же «фиаско»; зверь, а не машина. Этот враль попросил одолжить ее, пока меня не будет. Готовясь к рейсу, я по самые брови нагрузился бухлом и транквилизаторами. Летать я боюсь. Приземляться тоже. Говорили мы мало. Он должен мне денег… встали в хвост длинной очереди в кассу. Втайне я надеялся, что свободных мест не будет. Но места были, компьютер-щелкунчик выбил мне посадочный талон.

— Только поторопитесь, — добавила кассирша. Алек трусцой проводил меня до паспортного контроля, взъерошил мне шевелюру и подтолкнул к окошку. — Эй, Джон! — позвал он, когда я был уже на той стороне. — Эй, торчок!

Рядом с ним стоял какой-то старик и махал непонятно кому.

— Чего?

— Подойди сюда, — поманил меня Алек. Я подошел.

— Чего?

— Селина… она спит с кем-то еще. Часто и помногу.

— Ах ты, старый враль.

Кажется, я даже попытался съездить ему по роже. Алек вечно в своем стиле.

— Я думал, будет лучше, если ты узнаешь, — изобразил он обиду. Потом улыбнулся. — Раком, боком, она сверху. По-всякому.

— Да ну? И с кем бы это? Все ты врешь… Но с кем?!

Он так и не сказал, с кем. По его словам, это продолжается уже давно, причем с человеком, которого я хорошо знаю.

— Ах ты!.. — повторил я и в спешке ретировался.

Вот. Как-то не похоже, чтобы мне полегчало. Ни капельки. Попробовать, что ли, поспать. Лондон уже просыпается. В том числе Селина. В области затылка у меня снова возникает далекое шипение или свист, или гул, неспешно меняя тональность, выше и выше.

Иногда я просыпаюсь по утрам с таким ощущением, словно выполз из-под асфальтоукладчика.

Вам знакомы стоические аспекты ударного пьянства, беспробудного пьянства? Ударничество и беспробудность? Зато потом отнюдь не в ударе. Господи, я же не хотел ничего дурного. Только немного поразвлечься.

Шум в ушах — надежнее и, главное, дешевле любого будильника — разбудил меня в девять ноль-ноль. На высокой раздраженной ноте, словно битый час не может добудиться. Пересохшим языком я осторожно обследовал северо-западный квадрат. Без особых изменений, разве что побольнее. Горло сообщало, что первая же сигарета запалит бикфордов шнур к арсеналу в недрах грудной клетки. Похлопав себя по карманам, я все равно закурил.

Через десять минут я выполз из гальюна на четвереньках — бледный и совершенно искренне раскаивающийся крокодил. Господи, ну зачем я пил всю эту гадость. Перекатившись на спину, я ослабил галстук и стал расстегивать рубашку — и тут зазвонил телефон.

— Джон? Это Лорн Гайленд.

— Лорн! — выдавил я. Ну и мерзкий хрип. — Как дела?

— Отлично, Джон, — сказал он. — Лучше некуда. А у тебя?

— Замечательно, просто замечательно.

— Это хорошо, Джон… Джон?

— Да, Лорн.

— Джон, меня кое-что беспокоит.

— И что бы это могло быть, Лорн?

— Джон, я еще не старик.

— Я в курсе, Лорн.

— Я в превосходной форме. Просто как никогда.

— Рад за тебя.

— Поэтому, Джон, мне не нравится, когда ты говоришь, что я старик.

— Лорн, я этого не говорил.

— Ладно, не говоришь. Но намекаешь, а это, это… примерно одно и то же. Так, по-моему. Еще ты намекаешь, что я не очень активен сексуально и не могу удовлетворить моих женщин. Джон, это совершенно не так.

— Лорн, я и не сомневаюсь, что это не так.

— Тогда зачем на это намекать? Джон, я думаю, нам надо встретиться и все обсудить. Это не телефонный разговор.

— Согласен. Когда?

— Джон, мой график расписан по минутам.

— Допустим.

— Не могу же я все бросить и, и… бежать встречаться с тобой.

— Конечно, нет, Лорн.

— Джон, я очень занятой человек. Занятой и активный. Гиперактивный. В шесть утра я уже в спортклубе. Потом кувыркаюсь на татами с моим тренером по дзюдо. Во второй половине дня качаю железо. А дома уже гольф, теннис, водные лыжи, акваланг, бадминтон, поло. Знаешь, Джон, иногда я просто выбегаю на пляж и ношусь вдоль берега, как ребенок. А мои девочки, цыпы у меня дома, когда я опаздываю, они отчитывают меня, словно маленького мальчика. Потом полночи безумной любви. Вчера вот…

И так далее — честное слово, битых полтора часа. С какого-то момента я перестал отвечать. Эффекта, однако, никакого. Пришлось сидеть пень пнем, смолить сигарету за сигаретой и стоически сносить мучение.

Когда все кончилось, я хлебнул скотча, бумажным платком смахнул слезу и позвонил дежурному. Попросил кофе. Надо же иногда и пожалеть себя.

— С чем кофе? — В ответе звучало явное подозрение. На что я сказал: с молоком и сахаром. И поинтересовался:

— Кофейник большой?

— На две чашки.

— Тогда четыре кофейника.

— Будет сделано.

Откинувшись на кушетке, я стал изучать свою замусоленную, с вываливающимися листами записную книжку. Взял с тумбочки гостиничный блокнот и ручку и составил список мест, куда могло занести кочевницу Селину. Куда только ее ни заносит. Интересно, подумал я (так, из общих соображений), во что мне обойдутся все эти звонки.

Я разделся и принял ванну. Потом чернокожий, лучащийся предупредительностью коридорный вкатил столик с моим кофе. Я вылез из ванны, обмотался полотенцем и, черкнув свои инициалы в квитанции, дал парнишке доллар на чай. Парнишка был бодр и свеж; в его походке и улыбке чувствовалось радостное возбуждение. Он повел носом и скорчил невинную гримаску.

Ему достаточно было разок глянуть на меня — на пепельницу, бутылку, четыре кофейника, на мою рожу и мое брюхо, мертвым грузом свисающее за край белого полотенца, — достаточно было одного взгляда, чтобы понять, каким крепким топливом я заправляюсь.

В глубокой вентиляционной шахте под моим номером привязан пес. Настоящий талант по части лая, аж стекла дрожат. Я вдоволь наслушался его, пока сидел и изнывал с Лорном на проводе. Каждые полчаса стены каньона вибрируют в такт этому чудовищному предупреждению. Ярость положена псу по должности. На нем большая ответственность — судя по звуку, он охраняет врата ада. Его легкие бездонны, ярость беспредельна. На что ему такие легкие? Ясно, на что: никого не впускать и не выпускать.

Пожалуй, не мешало бы выдать всю подноготную о Селине, и по-быстрому. Сучка ты сучка, что со мной вытворяешь?

Как и многие девушки (на мой взгляд) — особенно компактной, верткой, гибкой, постельно искушенной разновидности, — Селина живет в закаленном страхе Агрессии, приставаний, грязных домогательств. Мир нередко творил над ней насилие прежде, и она полагает, что мир не прочь продолжить в том же духе. Ночью в койке, или откинувшись на спинку соседнего сиденья во время долгих и тревожных поездок на «фиаско», или под конец обеда в навороченном ресторане, когда всё уже выпито, Селина часто развлекала меня историями надругательств и обид времен детства и юности: елейное «Девочка, хочешь конфетку?» на пустыре, потливые допросы в сарае, какой-нибудь неуклюжий дебил в тупике или проулке, вплоть до одержимых нарциссизмом фотографов и страдающих приапизмом манекенщиков, увивавшихся на работе вокруг да около, и наконец сердитые панки, троглодиты-болельщики, автобусные бяки и буки, что злонамеренно подпирают стены, то и дело норовят ущипнуть ее за попку, за грудку и вообще не делают секрета из своих намерений… Это, должно быть, утомительно — осознание, что половина населения планеты, один на один, могут сделать с тобой все что им в голову взбредет.

А Селине должно быть особенно тяжело — притом, что, даже проторчав долгие часы у зеркала, в лучшем случае она способна добиться компромисса между недотрогой-школьницей и нимфоманкой с большой дороги: фифти-фифти. И вкусы ее тоже строго аналогичны, честное обещание бордельного ноу-хау и модного нижнего белья. Например, сопровождаю я Селину за покупками, она рассекает себе в драных шортах в обтяжку и футболке, севшей от стирок почти до нуля, или в сарафанчике с оборочками, едва прикрывающем загорелые бедра, или в чем-нибудь кисейно-прозрачном, ну вылитый презерватив, или вообще едва ли не в школьной форме… Мужики пялятся и содрогаются, пялятся и содрогаются. Гнутся в три погибели и разворачиваются в пол-оборота. Зажмуриваются и хватаются за ширинку. А иногда, видя, как я нагоняю подружку-малышку и обнимаю за мускулисто-осиную талию, они смотрят на меня и будто говорят: ведь ты этого так не оставишь, правда? Куда это годится, расхаживать в таком виде. Не тяни, если не ты, то кто же.

Я неоднократно корил Селину за ее вид. Я обращал ее внимание на тесную взаимосвязь между грязными домогательствами и ее летним гардеробом. Она же только смеется. Раскраснелась, довольна. В кабаках и на пьянках я все время вынужден защищать ее честь. Стоит кому-нибудь приложиться к ней, ущипнуть, недвусмысленно подмигнуть — и я опять устало вскидываю свои клешни, все в боевых шрамах. Я говорю ей, что это все из-за того, что она расхаживает, как обложка «Плейбоя». Это ей тоже смешно. Ничего не понимаю. Иногда мне кажется, что она готова торчать как вкопанная перед надвигающейся колесницей Джаггернаута, лишь бы водитель неотрывно пялился на ее буфера.

Кроме грязных домогательств, Селина боится мышей, пауков, собак, поганок, рака, мастэктомии, кружек со щербиной, рассказов о привидениях, галлюцинаций, знамений, гадалок, астрологических прогнозов, глубокой воды, пожаров, наводнений, афтозного стоматита, бедности, молнии, внематочной беременности, склероза, больниц, старости, водить, плавать и летать. Как и ее толстого бледного хахаля, с книжкой Селину не застанешь. Работы у нее больше нет, денег тоже. Ей двадцать девять или тридцать один, максимум тридцать три. Она все тянет и тянет и прекрасно это знает. Но сделать решительный шаг все же придется, и лучше бы поскорее.

Отнюдь не факт, что Алеку следует верить — но Селине верить нельзя ни в коем случае. Весь мой опыт свидетельствует, что с бабами нельзя быть уверенным ни в чем. Ни в чем и никогда. Даже если застанешь ее с поличным — скажем, согнутой в три погибели над спинкой кровати, с хреном твоего лучшего друга в зубах, — ни в чем нельзя быть уверенным. Она будет с негодованием все отрицать. И совершенно искренне. Зажмет хрен в кулаке и, словно в микрофон, скажет, что ты все не так понял.

Черт побери, я не изменял Селине Стрит больше года. Я пытался, честное слово, Но ничего не получалось. Просто потому что не с кем. Их не устраивает то, что я могу предложить. Им подавай заботу, чистосердечие, сочувствие — короче, как раз то, с чем у меня напряженка. Они миновали тот рубеж, когда перепихон обладал самостоятельной ценностью. Селина тоже миновала этот рубеж, давно миновала. Да, раньше она была настоящей боевой подругой, но теперь ей приходится думать о завтрашнем дне. И о деньгах. Ну хватит, Селина. Скажи мне, что это неправда.

Утром за аппаратом пришлось как следует попотеть, что да, то да, а счет какой придет… Оглоушенный кофеином, я походил на лихорадочно дергающуюся заводную куклу, жертва часовых поясов и перепоя. Телефон попался допотопный — с дисковым набором. А пальцы мои были уже до такой степени сбиты и изгрызены, что пуговицы на рубашке обжигали, словно капли расплавленного припоя. В какой-то момент пришлось задействовать левую клешню.

— Ваш номер, пожалуйста, — с вкрадчивой монотонностью гудела телефонистка, и так каждый раз.

— Это опять я, — отвечал я, и снова: — Сто первый номер. Это же я, опять я.

Начал я с собственной квартиры и звонил туда неоднократно. У Селины есть свои ключи, она вечно то там, то здесь… Я поговорил с Манди и Дебби, ее как бы соседками. Я позвонил в ее прежнюю контору. В ее танцкласс. Даже ее гинекологу. Никто не знал, где она. Параллельным курсом я тралил эфир в поисках Алека Ллуэллина. Я поговорил с его женой. С тремя из его подружек. С куратором, у которого он отмечается, пока идет его условный срок. Все без толку. Ну и кошмары лезут в голову в трех тысячах миль от дома.

Подал голос пес. Собственное лицо казалось мне крошечным и растерянным между толстыми пунцовыми ушами. Я откинулся на спинку и пронзительным взглядом впился в телефон. Несколько секунд тот крепился, но все-таки зазвонил. Естественно, я решил, что это она, и жадно схватил трубку.

— Алло!

— Джон Сам? Говорит Кадута Масси.

— Наконец-то, — сказал я. — Высокая честь для меня.

— Рада вас слышать, Джон. Но прежде чем мы встретимся, хотелось бы кое-что прояснить.

— Что именно, Кадута?

— Например, сколько, по-вашему, у меня должно быть детей?

— Я думал, одного хватит.

— Нет, Джон, не хватит.

— Что, больше?

— Гораздо больше.

— Сколько примерно? — спросил я.

— Джон, я считаю, у меня должно быть много детей.

— Ладно. Почему бы, собственно, и нет. Сколько все-таки — три, четыре?

— Посмотрим, — произнесла Кадута Масси. — Джон, я рада, что вы меня поняли. Большое спасибо.

— Рад стараться.

— И вот еще что. По-моему, у меня должна быть мать — седая, в черном платье. Но это не так важно.

— Хорошо, договорились.

— И вот еще что. Как вы думаете, может, мне изменить имя?

— На какое?

— Еще не знаю. На какое-нибудь более подходящее.

— Как скажете. Кадута, давайте встретимся.

После этого я заказал в номер целую батарею коктейлей и штабель тарталеток. Заказ принес тот же чернокожий коридорный, балансируя серебряными подносами на кончиках напряженных пальцев. Мелких купюр у меня не оставалось, пришлось дать ему на чай пятерку. Он скользнул взглядом по ряду бокалов, затем по мне.

— Угощайся, — предложил я, протягивая ему коктейль.

Он мотнул головой, сдерживая улыбку, отвернул подвижное лицо.

— Что так? — невозмутимо поинтересовался я и отхлебнул. — Слишком для вас рано?

— Большой компанией вчера гуляли? — спросил он, не в силах сохранять одно и то же выражение дольше пары секунд.

— Как тебя звать?

— Феликс.

— Нет, Феликс, — ответил я. — Это я все один.

— А… собираетесь гулять?

— Собираюсь. Но опять же один. Проклятье. У меня такие проблемы, что ты даже не представляешь. Другое расписание, Феликс. По моим часам давно пора обедать.

Он вскинул круглый подбородок и с усилием кивнул.

— Да, мужик, — сказал он, — на тебя только посмотришь — и к бабке не ходи, ясно, что, как начнешь, так никогда и не остановишься.

Тем я в этот день и ограничился. Залил в себя бухло и уничтожил закусон. Побрился. Подрочил, до мельчайших подробностей восстанавливая в памяти последнюю ночь с Селиной. По крайней мере, попытался. Воспоминания очень смутные, да еще потом такая толпа народа ввалилась… В итоге, пульсируя в такт с моим несчастным зубом, я промучился несколько часов перед ящиком, бессвязно бормоча и на грани отключки, словно престарелый призрак с богатым послужным списком, вот-вот готовый окончательно раствориться в воздухе, — спорт, мыльная опера, реклама, новости, другой мир. Лучше всего было варьете, вел программу ветеран эстрады — я его с детства помню, он уже тогда считался старпером. Ни хрена себе, эти мастодонты до сих пор на виду, до сих пор живы, до сих пор — подумать только — в шоу-бизнесе. Сейчас таких уже не делают. Нет, секундочку, давайте уточним — как раз только сейчас, в восемьдесят первом, таких и делают. Раньше не могли — техника не позволяла. Да на нем, наверно, живого места нет, сплошной триумф косметической хирургии. Хищное сиянье зубных протезов под стать мертвенно-пластроновому блеску выпяченной манишки. В контактных линзах зеленый тигриный блик. А загар-то, загар — как свежая краска. Нет, потрясающий вид, самый, что ни на есть, радужный. Кудри, как смоль, так и сочатся витаминами. Ушки на макушке, вполне аппетитные (наверно, резина). Когда я зашибу всю деньгу, которая мне в ближайшее время светит, и отправлюсь в Калифорнию делать заслуженную тяжким трудом, давным-давно обещанную себе пересадку тела, я вспомню этого зеленоглазого и скажу врачам, погружаясь в сладкие пучины наркоза: вот; это-то мне и надо; сделайте мне в точности так… Но теперь престарелый андроид по очереди выводит на сцену совсем древних типов, таких же бодрячков, железные люди в смокингах, мудацкий кордебалет — «мистер музыка», «шоу-бизнес собственной персоной» и тэ дэ. Секундочку. Я точно помню, вот этот с краю давным-давно помер. Вообще, если подумать, вся программа выглядит как-то странно, застойный дух и нездоровая фактура обработанной пленки, гробовой глянец — транс, паралич, трупный шик-блеск. Я переключил канал и потер щеки. Теперь экран показывал огромную автомобильную свалку, прессование ржавых остовов под мелодию шума в моих ушах, новый некрополь старых американских богов. Я снова сел за телефон, но никто нигде не отвечал.

За таким времяпрепровождением настало наконец время идти. Я забрался в свой необъятный костюм и откинул со лба волосы. Днем был еще один звонок. Непонятный звонок, странный звонок. Потом расскажу. Наверно, псих какой-нибудь. Ладно, ерунда.

Где же Селина Стрит? Где она? Ей-то прекрасно известно, где я. Листок с номером на самом виду, в кухне на стенке. Куда она делась? В какую даль подалась за бабками? Мучение, форменное мучение. За что мне так?

Я прошу одного. Я все понимаю и уже не мальчик. Просьба вполне скромная. Я хочу вернуться в Лондон, найти ее и побыть с моей Селиной один на один — ладно, хрен с ним, даже не один на один, просто быть рядом, ощутить ее запах, увидеть пятнышки в ее недовольно сощуренных глазах, контур искусно подведенных губ. Всего на несколько драгоценных секунд. Только чтобы закатить одну плюху, увесистую. Больше я ничего не прошу.

Теперь мне нужно в город, встретиться в отеле «Каравай» с Филдингом Гудни — моим партнером, посредником и приятелем. Я здесь из-за него. Он тоже здесь из-за меня. Вместе мы заработаем кучу денег. Заработать кучу денег — это вовсе не так сложно, как кажется. Трудности изрядно преувеличены. Заработать кучу денег — раз плюнуть. Вот увидите.

Я спустился на улицу, нырнул в ослепительно яркий воздушный океан. Облака были нанесены на плоское голубое небо впечатляюще быстрой и уверенной рукой… Вот это талант. Мне нравится небо, и я часто думаю, где б я без него был. В Англии, вот где — там небо отсутствует. Благодаря игре физиологического случая (организм договорился с ядами в насквозь прокуренном номере), я чувствовал себя замечательно, просто великолепно. Манхэттен гудел весенним озоном, готовясь к июльским пожарам и безумному августовскому зною. Прогуляюсь-ка, подумал я и отправился в путь пешком.

Свернув налево с мужской Мэдисон-авеню (застегнута на все пуговицы, словно бильярдная жилетка), я двинулся на север, в бесконечную воздушную западню. Громко переругивались водители и таксисты, в неустанном поиске приключений на собственную задницу, всегда готовые к драке, конфронтации. А вот и жизнь улицы во всем ее многообразии. Аферисты разных мастей. На углу Пятьдесят четвертой в телефонной клетке из стекла и металла неистовствовал здоровенный негр. Ясно было одно: разговор у него не из легких. Нагревшийся на солнце металл будки вибрировал в такт тяжелым хлопкам розоватой мясистой ладони. Черномазый, надсаживаясь, что-то орал в трубку — не знаю уж что. Наверняка тут как-то замешаны деньги. Деньги всегда замешаны. Может, наркота и бабы тоже. Этот город буквально источает насилие, от подземных туннелей до абстрактных воздушных путей. Какой же будет достигнут баланс? Вероятно, паршивый. Все любовные связи сто раз переплетутся и спутаются с другими такими же, где люди понимают лишь непотребство и угрозу… Мне приходилось поднимать руку на женщин. Знаю, знаю, это не спортивно. В каком-то смысле — только не смейтесь — это даже нелегко. Самим-то приходилось раздавать плюхи или (это уже к вам, уважаемые дамы) получать их? Это трудно. Надо через себя перешагнуть, особенно первый раз. Потом, правда, чем дальше, тем легче. С какого-то момента ударить женщину — раз плюнуть. Впрочем, надо бы, наверно, остановиться. Когда-нибудь надо с этим делом завязать… Я поравнялся с будкой, и негр, бросив трубку на рычаг, волчком развернулся ко мне — но сразу втянул голову в плечи и снова хлопнул по железной стенке кабины, уже слабее. Табло у нас над головой высвечивало время дня и температуру воздуха.

Когда в начале седьмого я неторопливо зашел в отель «Каравай», Филдинг Гудни уже дожидался в Диммесдэйл-рум. Стоя спиной ко мне среди высоких стульев, неровно расставленных в глубине этого стеклянного грота, он вздымал ввысь два расслабленных пальца, словно грозил кому-нибудь или ставил условия. В матовом зеркале его обесцвеченное лицо с шевелящимися губами отливало сталью. Низколобый бармен с важным видом выслушивал инструкции.

— А лед только ополоснуть, — услышал я, входя. — В стакан не надо, только ополоснуть. Ясно?

Он развернулся и, как волной, обдал меня своим бодрым тонусом — калифорнийский загар, оттенок орехового масла.

— Привет, Проныра, — сказал он, протягивая мне руку. — Давно в городе?

— Не помню. Вроде, со вчера.

Он критически оглядел меня.

— Экономическим летаешь?

— Из брони.

— Не жалей денег, Проныра. Летать надо первым классом или на «Конкорде». Экономический — это смерть. Лже-экономия. Нат? Плесни-ка моему другу «рэйн кинг». И лед только ополоснуть. Расслабься, Проныра, вид у тебя еще вполне бодрый. Нат, я прав?

— Так точно, мистер Гудни.

Филдинг облокотился о стойку темного дерева, ловко распределив вес между локтями и длинной североамериканской ногой. Под его взглядом мне всегда было как-то неуютно; искренний-преискренний, душа нараспашку, васильковый взгляд, ставший модным в первую волну звезд голливудского «техниколора». Густые волосы зачесаны назад, открывая высокий, слишком высокий лоб. Филдинг улыбался… С точки зрения англичанина, один из плюсов Нью-Йорка в том, что ощущаешь себя непривычно хорошо образованным, на пару ступенек выше по социальной лестнице. В смысле, нельзя же не почувствовать себя редким умником, даже аристократом, в общем тонкой натурой, когда идешь в полдень по Сорок второй или Юнион-сквер, или даже Шестой авеню — а вокруг сплошные служащие с одной мыслью, где бы перекусить, и глазами прогульщиков. С Филдингом у меня такого ощущения нет. Ни на сколечко.

— Лет-то тебе сколько? — поинтересовался я.

— В январе двадцать шесть будет.

— Господи Боже.

— Не пугайся так, Джонни. А вот и твой коктейль.

Неулыбчивый Нат отработанным жестом подтолкнул ко мне стакан. Жидкость казалась тяжелой, словно ртуть.

— Что в нем?

— Летнее небо, Проныра, ничего кроме… Все никак не перестроиться на здешнее время? — Он положил мне на плечо теплую загорелую руку. — Давай-ка сядем. Нат, подливать не забывай.

Я проследовал за ним к столу, ободренный таким человеческим участием.

— О жене думал? — спросил Филдинг, поправив манжеты.

— Только что говорил с Кадутой Масси.

— Серьезно? Она сама позвонила?

Я пожал плечами.

— Да. Сегодня днем.

— Значит, ей не терпится. Чудненько. Что она сказала?

— Что хочет гораздо больше детей.

— Это как?

— Ну, в фильме. Сказала, что хочет целую кучу детей.

— Устраивает, — кивнул Филдинг. — Был слух, что она сделала себе операцию, лет под тридцать. Истовая католичка, но в то же время слаба на передок. Короче, чтобы от абортов застраховаться.

— Погоди, погоди, — сказал я. — А ты уверен? Она для нас не старовата?

— «Ведьму» смотрел?

— Смотрел. Полное фуфло.

— Согласен, фильм препоганый. Но Кадута же здорово смотрелась.

— В том-то и дело. Она смотрелась, как кинозвезда, с которой все носятся как с писаной торбой. А я хочу другого. Я хочу… — Я хотел кого-нибудь из новомодных актрис, ну этих, которые ничем не отличаются от обычных затраханных жизнью домохозяек. Критики вечно распинались, как, мол, те привлекательны, как натуральны. Ничего привлекательного я в них не видел, а вот насчет натуральности согласен. По крайней мере, так мне советовал инстинкт, а кроме инстинкта, опереться мне было не на что. — А кто еще есть? Может, Хэппи Джонсон?

— Не пойдет. Она лечится.

— А что такое?

— Депрессия, глубокая, почти кататония. Принцесса Несмеяна, дальше некуда.

— Ладно, а Санни Уонд?

— Тоже не пойдет. Ее совсем разнесло, двести двадцать фунтов.

— Ни фига себе… Ладно, а Дэй Лайтбаун?

— И не думай даже. Только она завершила двухлетний курс психотерапии, как аналитик, к которому она ходила по субботам, изнасиловал ее в Бриджгемптоне. Со свиданьицем.

— Это как? В смысле, бутылкой, что ли?

— Все бы тебе на бухло перевести. Нет, это, в смысле, на свидании, типа в семь под часами. Интересная, кстати, разница. При обычном изнасиловании похоть совсем роли не играет. Главное там власть, самоутверждение, насилие — да эти козлы часто ни на что и не способны. Но изнасилование со свиданьицем — тут уж похоть фигурирует в полный рост. — Он помедлил и деловым тоном продолжил. — Как бы то ни было, этот ее психиатр раздолбал Дэй Лайтбаун просто в корягу. Все, можно списывать в утиль. Проныра, и все-таки Кадута. Она для нас — самое то, что надо. Подумай об этом. Я на тебя не давлю, но просто подумай. С Лорном говорил уже?

— Было дело.

— У него сейчас трудный период.

— Серьезно, что ли?

— Его карьера на спаде, и как раз сейчас он сделал зубы за восемьдесят тонн. Он в унынии.

— В унынии? Какой же он тогда в полном расцвете сил? Он позвонил мне и трендел без умолку часа два подряд. Филдинг, он же из меня всю душу вымотает. Я с ним не управлюсь.

— Спокойствие, Проныра. Дело в том, что Лорн Гайленд готов на все, лишь бы попасть в эту картину. Видел «Санкцию киборга»?

— Нет.

— А «Пуки отправляется в путь»? «Мистер Динамит»?

— Нет, конечно.

— Он сейчас на все готов. Космическая опера, роуд-муви, стрелялки-догонялки, телесериалы. Агент сажает на лошадь, говорит «пошел», и он скачет. Это первая нормальная роль у него на горизонте за последние четыре-пять лет. Он спит и видит, как бы к нам попасть.

— Тогда зачем он нам нужен?

— Проныра, я знаю что делаю. Гайленд прибавляет нашей затее веса. На худой конец, любой фильм с его участием какую-никакую кассу, а собирал. Телевизионные, кабельные, видео-продажи подскочат сразу процентов на пятьдесят, то есть в Гваделупе и на Тайване мы огребем о-го-го сколько. Я знаю кучу старперов, у которых под матрасом припрятано тонн пятьсот. Они не раскошелятся ни на Кристофера Медоубрука, ни на Давида Гопстера, ни на Лесбию Беузолейль — никогда о них не слышали. Но на Гайленда раскошелятся. Проныра, не упрямься. Лорн — это то, что нам надо.

— Он псих. Как мне с ним управляться?

— Очень просто. Соглашайся на все что угодно, а потом ничего не делай. Если он полезет в бутылку, так уж и быть, сними сцену, потом скажешь, что дубль потерялся. Джон, окончательный монтаж будет за тобой. Честное слово.

Что ж, это звучало вполне разумно.

— С деньгами-то что? — спросил я.

— С деньгами, — ответил Филдинг, — все великолепно. Проныра, ты спортом каким-нибудь занимаешься?

— А что? Ну… да.

— Каким именно?

— Ну… в бассейн иногда хожу. Еще теннис.

— Серьезно?

Он потребовал принести счет. Я потянулся за смятыми купюрами в кармане брюк. Сильной левой рукой Филдинг удержал мое запястье. Поднимаясь, я увидел, как он достает из бумажника пятидесятку, одну из толстой пачки.

У выхода Филдинга ждала машина — шестидверный «автократ» длиной в полквартала, с пижонски прикинутым шофером и черным телохранителем. Мы поехали в старую гангстерскую бифштексную на Бруклин-Хайтс. Я восхитился. Разговор шел о деньгах. С теми инвесторами, которых предлагал Филдинг, все должно было быть тип-топ. Да ладно, подумал я, в худшем случае расколем его папочку. Филдинговского отца звать Берил Гудни, ему принадлежит пол-Вирджинии. Может, мамашу его тоже звать Берил, и ей принадлежит вторая половина. О собственном капитале Филдинг не говорит ни слова, но настолько явного толстосума мне еще не встречалось: денег у него и так куры не клюют, но хочет он гораздо больше…

— Вообще говоря, Проныра, что ты знаешь о деньгах?

Почти ничего, ответил я.

— Ну, так давай я тебя просвещу, — начал он.

И, с дрожью истинного гурмана в голосе, его понесло о множестве параллелей и прецедентов, об итальянских кредитах, преференции ликвидности, нарушении компромиссного соглашения, гиперинфляции, синдроме злоупотребления доверием, буме и панике, американских корпорациях, здравой финансовой системе, биржевом крахе двадцать девятого года, самоубийствах на Уолл-Стрит… А я вдруг задумался, видел ли Алек высохший цветок в банке из-под варенья у кровати Селины, слышал ли, как, пойдя поссать, она насвистывает какой-нибудь мотивчик в тишине ванной комнаты, ажурные черные трусики спущены до лодыжек, словно путы на конских бабках. Об этом вообще стоит задуматься, о наших цыпочках и лучших друзьях. Если уж на то пошло, я тоже всегда заглядываюсь на ее подруг. На Дебби и Манди точно, еще на эту Хелль, из бутика, с которой они не-разлей-вода. Может быть, мы потому заглядываемся на подруг наших цыпочек, что наши цыпочки и их подруги имеют много общего. Они очень похожи, за исключением одного: с ее подругами ты все время не спишь. В койке ее подруга может дать тебе то, что твоя цыпочка не даст никогда: разнообразия. На это даже Селина не способна. Спит ли с ней Алек? Как вы думаете, а? Оказывает ли она ему те же услуги интимного свойства? Вполне может быть, правда? Вот моя теория. Я так не думаю. Не думаю, что Селина Стрит спит с Алеком Ллуэллином. Почему? Потому что он совсем без денег. А я с деньгами. Собственно, что вдруг, по-вашему, Селина так прилепилась ко мне? Ради моего пуза, кошмарных лохм, личного обаяния? Уж не пытается ли она таким образом сберечь свое драгоценное здоровье?.. Размышления эти здорово меня подбодрили, честное слово. Великая все-таки вещь — экономическая необходимость. Когда я заработаю всю эту кучу денег, моя позиция только укрепится. Тогда можно будет дать Селине пинка под зад и найти кого-нибудь получше.

Филдинг выписал чек. Я подписал несколько контрактов, направляя в свою сторону очередные денежные потоки.

Он высадил меня на Бродвее. Одиннадцать часов. Чем заняться мужику вечером на Манхэттене? Ясное дело, поисками приключений или порнографии.

Что до меня, то я с большой пользой провел четыре часа на Сорок второй, дрейфуя между залом игровых автоматов и стрип-баром в соседнем полуподвале. Экраны автоматов отражали испуганные лица сгорбленных над рычагами пролетарских призраков нью-йоркской ночи, поклонников тьмы, больше похожих на летучих мышей-мутантов или кротов, чем на людей. Писк радара, рокот и мяв блестящих приземистых роботов, готовых играть с вами, если им заплатить. Вдобавок они умеют говорить, тоже не бесплатно. «Ключ на старт!», «Виток завершен!», «Лучеметы к бою!», «Точка воспламенения!», «Разрыв времени!», «Разгерметизация!», «Потеря сознания от перегрузки!». Эти подростки, бродяги и одиночки — кобольды нового века. Наверно, их деды работали под землей. Мои-то точно. А в стрип-баре мужчины и женщины вечно противостоят друг другу, разделенные стеной выпивки, ядовитым крепостным рвом, вдоль которого курсируют сердитые матроны и злобные вышибалы.

В полдвенадцатого или около того ко мне обратилась старуха-барменша:

— Вы что, оглохли? Она же к вам обращается, Черил. Хотите выпить с Черил?

Я кинул на стойку десятку и ничего не ответил. Барменша в коричневом гондоне могла быть родной сестрой вчерашней. Вот так всегда — сплошное повторение. Правда, некоторое разнообразие вносили девицы на сцене. Штанов ни на одной не было. Сначала я подумал, что за это им платят гораздо больше. Но, как следует присмотревшись к заведению, к девицам, я пришел к выводу, что платят им гораздо меньше.

Двумя часами позже я выписывал кругаля по Таймс-сквер, явно напрашиваясь. И очень быстро напросился. Молоденькая проститутка подошла ко мне сама, совсем еще девочка. Мы поймали такси и кварталов тридцать проехали на запад, к Челси. Я всего один раз покосился на нее в подпрыгивающей на колдобинах машине. Смуглянка, губы цвета крови, волосы «Латинос» чересчур кучерявые, чтобы блестеть. Я утешился мыслью, что, кроме бутылки «Же рив», блока «Эксекьютив лайтс» и хорошей плюхи, встречу Селину целым букетом венерических болячек — «Герпес 1», «Герпес 2», «Герпес: полнометражная версия». Смутно припоминаю крошечный вестибюль какой-то переполненной ночлежки. Я заплатил за комнату, и девица повела меня вверх по лестнице. Всплыла цифра сорок долларов, и я согласился. Девица начала раздеться, я тоже. Но вдруг замер.

— Ты же беременна… — проговорил я; насколько мню, с искренним удивлением, с многоточием детской обиды на конце.

— Это неважно.

Я не мог оторвать глаз от глянцевитого, агрессивно выпирающего живота. Вроде, он должен быть мягким и беззащитным, но выглядит так агрессивно.

— Нет, это важно.

Я заставил ее одеться и сесть на кровать. Держа ее за руку, я полтора часа кряду слушал, какую лажу несу. Она все время кивала. Я заплатил ей. Кое к чему она даже прислушивалась — в общем-то, ничего сложного. Ближе к концу я воспрял духом и решил попробовать расколоть ее хотя бы на суходрочку. Я не сомневался, что она с готовностью согласится. Она похожа на меня самого. Понимает, что делать этого не следует, что надо завязывать. Но все равно делает. Я-то даже на деньги не могу сослаться. Как это назвать, когда понимаешь разницу между хорошим и плохим и выбираешь плохое — или миришься с плохим, привыкаешь к плохому?

Ничего не вышло. Я добавил ей десятку на такси. Она отправилась на дальнейшие заработки, на поиск мужиков. Я вернулся в отель, упал, не раздеваясь, на кровать и вторую ночь подряд заснул в этом городе, где все замки и выключатели перевернуты, и даже сирены воют совершенно не по-человечески.

Моя голова — это город, в разных районах которого поселились разные болячки. Жгучий зуд в челюсти и десне открыл кооператив на северо-западе. Невралгия арендовала половину дуплекса[5] в модном квартале за парком (восточные семидесятые). На южной окраине, в подбородке, пульсируют непокорные мансарды. Что касается мозга, там самый настоящий Гарлем, экспансия летних пожаров. Он бурлит и клокочет. Взрыв рано или поздно неизбежен.

Смешная все-таки вещь память. Вы не согласны? Я тоже не согласен. Память никогда меня особо не забавляла, и чем старше становлюсь, тем сильнее достают меня ее выкрутасы. Может, с памятью самой вовсе ничего и не делается, просто работы ей перепадает все меньше и меньше. Моя память, вроде, в неплохой форме. Проблема скорее в том, что сама жизнь становится все менее запоминающейся. Можете вспомнить, куда засунули ключи? С какой, собственно, стати? Лениво отмокая в ванне ближе к вечеру, слабо вспомнить, мыли пальцы ног или нет? (А на горшок сходить? Такая скукотища! После первых нескольких тысяч раз приедается хуже горькой редьки.) Я уже не запоминаю половины всего, что делаю. Не больно-то и хотелось.

Сейчас вот, например, просыпаюсь в полдень с четким ощущением, что ночью говорил с Селиной. Это вполне в ее духе — неотступно преследовать (хотя бы мысленно) в самые темные часы, как раз когда я слаб и всего боюсь. Селина знает то, что пора бы уже и всем знать. Она знает, что людей очень просто заставить бояться, дергаться и поминутно коситься через плечо. Людей очень просто запугать. Меня тоже, а ведь я еще посмелее многих буду. По крайней мере, пьянее. Вчера вот в драку ввязался ночью. Скажем так: я пай-мальчик, когда сплю зубами к стенке. Драка началась в баре, а завершилась на улице. Ударил первым я, последним — тоже я, но кто бы знал, чего мне это стоило. Тот тип дрался куда лучше, чем можно было бы подумать… Нет, Селина не звонила, не было такого. Я бы запомнил. Мотор барахлит, все время побаливает, но это какая-то новая боль, новая теснота прямо в карбюраторе. Мне и в голову не приходило, что Селина до такой степени властна над моим сердцем. Вдали от дома я как слепой щенок, Говорят же, что в разлуке сердце крепнет. Истинная правда. По крайней мере, половой распущенности мне уже точно не хватает. Я все пытаюсь вспомнить последнее, что сказал ей ночью перед отъездом, или что она мне сказала. Вряд ли что-нибудь особо важное, особо запоминающееся. А когда я проснулся утром, чтобы собрать чемодан, ее уже не было.

Четверть первого, и вот Феликс вкатывает свой многоэтажный столик; на столике пара-тройка коктейлей. Последнее время я слишком злоупотребляю кофе.

— Спасибо, друг, — сказал я и выделил ему десятку.

И, кстати, пока не забыл: я уже рассказывал о том таинственном звонке? Или нет? Точно-точно, рассказывал. Псих какой-нибудь, наверно. Ладно, ерунда… Секундочку. Вру, вру. Не рассказывал еще. Иначе запомнил бы.

Дело было вчера во второй половине дня. Я занимался тем же, чем и сейчас. Это одно из моих любимых занятий — можно даже сказать, хобби. Я лежал на кровати, потягивал коктейль и смотрел телевизор, все одновременно… Так и чувствую, как телевидение оболванивает меня. Скоро я буду таким же, как эти телеартисты. Понимаете, о чем я. Соплюхи, которые подсознательно имитируют ведущих детских передач, с их буйным восторгом и ущербным мелодизмом. Мужики, чья манера пестрит несмываемыми пятнами международной панорамы, фильмов, мыльных опер. Или вконец оболваненные: которые болтают в транспорте или на улице так, будто телевидение — это взаправду, которые одолевают телеэфир звонками, странными вопросами, странными требованиями… Утратишь волосы — всегда наготове заменитель. Утратишь чувство юмора — всегда наготове заменитель. Утратишь рассудок — всегда наготове заменитель.

Зазвонил телефон.

— Алло.

В трубке была тишина — нет, не тишина, а слабое, с присвистом, шуршание, безотрадное и отчаянно далекое, как шум, живущий в моей черепной коробке. Возможно, так шумит Атлантика, всем своим весом и объемом.

— Алло, Селина? Да скажи ты хоть что-нибудь! Кто платит за этот звонок?

— Деньги, — проговорил мужской голос. — Деньги, всегда деньги.

— Алек, ты, что ли?

— Нет, приятель, это не Селина. Отнюдь.

Я ждал.

— Я так, пыль под ногами. Накрылся из-за тебя медным тазом, и все. Ничего особенного.

— Кто это? Я вас не знаю.

— Подумать только, он меня не знает. А что, много кто из-за тебя последнее время накрывался? Может, надо счет вести?

Откуда это звонят? Может, в гостинице на коммутаторе будут знать? А что, в натуре недавно кто-нибудь из-за меня накрылся? Ничего не помню…

— Да хватит вам, — сказал я, — надоело. Вешаю трубку.

— Погодите!!! — выкрикнул он, и я с облегчением подумал: ага, значит, псих. Так что, ничего серьезного. Я ни в чем не виноват. Все в порядке, вполне.

— Ладно. Время пошло.

— Добро пожаловать в Нью-Йорк, — зачастил он. — Рейс шестьсот шестьдесят шестой, номер сто один. Спасибо за то, что летаете «Транс-американ». Не приставайте к таксистам, не цепляйтесь к пьяным. Не ходите по Девяносто девятой, оставьте в покое стрип-бары. Хотите выпить с Авророй? Держитесь подальше от всех этих порнолавочек, на которые так заглядывались, а то крышей поедете. Когда мы встретимся, главное — не трезвейте. И, черт бы вас побрал, верните мне мои деньги.

— …Погодите. Эй! Да кто это?

В ухо ударили гудки. Я повесил трубку, потом снова снял.

— Это был местный звонок, — сообщила мне девушка с гостиничного коммутатора. — Что-нибудь не так, сэр?

— Нет-нет, спасибо, — ответил я. — Все в порядке, вполне.

Так-так-так, подумал я, ну ничего себе. Звонок местный, что да, то да. Без вопросов, местный.

Без двадцати три, и я на Бродвее, двигаюсь на север. Как, по-вашему, насколько хреново я себя ощущаю?.. А вот и не угадали. Тронут вашим сочувствием (мало, мало, еще хочу; без сочувствия мне никак, хотя у самого по этой части явные проблемы). Но тут, братишка, ты лопухнулся. Ошибка вышла, сестренка. Согласен, утром было не фонтан. С другой стороны, полуторачасовой визит в «Пепперз бургер уорлд» расставил все на свои места. Четыре штуки «уолли», три «бластфуртера» и «америкэн уэй», плюс упаковка пива (девять банок). Немного отяжелел, и ко сну клонит, в остальном же — как огурчик.

Интересно, думал я, перемалывая ногами Бродвей, интересно, откуда вообще взялся этот город, как ему удалось устоять. Чья-нибудь идея-фикс и опус магнум в одном флаконе. Начинаясь от Уолл-Стрит и неуклонно забирая к дряхлым вестсайдским развалинам, Бродвей пересекает остров по дуге, единственная кривая в этом параллельно-перпендикулярном мире. Каким-то образом Бродвей всегда ухитряется выглядеть пакостней, чем те районы, по которым петляет. Возьмите Ист-виллидж — так Бродвей еще пакостнее. Дальше, Коламбус, — опять же Бродвей пакостнее. Бродвей — это сбрасывающий шкуру питон посреди нью-йоркской строгости, вечный сезон линьки. Иногда у меня бывает немного похожее ощущение. Здесь покачиваются в ступоре болваны, завороженные мелодией Манхэттена.

Но что это за бред, насчет тенниса с Филдингом Гудни? Вы помните, чтобы мы договаривались? Пожалуйста, освежите мою память. Стоило мне утром закурить первую сигарету и с чувством всхлипнуть, как позвонил Филдинг.

— О'кей, Проныра, — объявил он, — все улажено. До встречи на корте.

Разумеется, я ничем себя не выдал и, будто так и полагается, записал продиктованный им адрес. В чемодане я раскопал старые кроссовки и нечто вроде футболки. Шорты обещал одолжить Филдинг. Что до игры, то надеюсь не ударить в грязь лицом. Каких-то года четыре или пять назад я вовсю скакал по корту, когда на меня находило. С того времени, правда, ракетку в руки и не брал — но очень много смотрел теннис по ящику.

И вот, засунув свое хозяйство в полиэтиленовый мешок из «дьюти-фри», я следовал изгибу Бродвея, мимо аттракционов на углу парка, мимо опустевших вестсайдских автостоянок и зияющих выездов. Номера стритов медленно возрастали. Я рассчитывал увидеть спорткомплекс или зал, или неожиданный зеленый тенистый уголок, как это бывает в Лондоне. Ну вот, опять какая-нибудь жопа, решил я, удостоверившись, что по названному Филдингом адресу расположен небоскреб. Стеклянный фасад карабкался в небесную синеву, словно хвостик кинопленки; мне даже казалось, что я различаю перфорацию. Но все равно зашел и справился у старожилов.

— Пятнадцатый, — сказали мне.

«Что за ерунду затеял Филдинг?» — думал я, поднимаясь в лифте мимо пустых этажей, номера которых были перечеркнуты крестиками. В коридоре мне попалось знакомое лицо — Чип Фурнаки, смуглый вспыльчивый профи, обычно вылетающий из турниров высшей лиги с полуфинала. Почти сразу мне встретился Ник Каребенкян — партнер Чипа при парной игре.

Дверь отъехала, и я оказался в экваториально-зеленом предбаннике. На ровном ковре искусственного дерна стоял Филдинг Гудни и пил из высокого бокала натуральный апельсиновый сок. Круглогодичный загар оттеняли молочного цвета пушок на руках и ногах, острые складки белоснежных шортов и рубашки, тяжеловесная обесцвеченность «хай-тековской» обуви.

— Привет, Проныра, — сказал он и поманил меня к стеклянной стене. Я присоединился к Филдингу, и мы окинули взглядом корт, словно с корабельного мостика. Да нет, какой там корабль — телевидение, турнир на приз большого шлема, финалисты показывают друг другу, где раки зимуют. На противоположном краю трубки было еще одно смотровое окно, затемненное. Там сидело человек двадцать, может, тридцать. Сам корт заснимал не меньше трех этажей в высоту. Сто долларов в Час? Двести? Триста?

— А там кто? — спросил я.

— Зрители. Видишь того парнишку, в первом ряду? Это Йобург, из Техаса. Одиннадцатый по компьютерному рейтингу. Сейчас под следствием. Он берет залог, чтобы выступить во второстепенных турнирах. Взятки. Это незаконно, но в верхней тридцатке почти все имеют двойной, а то и тройной приработок. Через пару лет будет жуткий скандал. Надо бы легализовать это, и чем скорее, тем лучше. Проныра, я же капиталист. Хор-роший капиталист. Все определяется спросом и предложением. Зачем с этим бороться? Твои шорты там.

Он показал на дверь.

— Мистер Гудни! — пропела у меня за спиной девица в белом халате. — Не задерживайтесь, пожалуйста, очень вас прошу. К четырем подъедет Сисси Сколимовская. Сами знаете, какая она.

Я тоже знал, какова Сисси Сколимовская. Первая ракетка мира.

За дверью я переоделся. Красная хипповская майка с вырезом до пупа, кошмарные филдинговские шорты (ни хрена причем не теннисные — бермуды в обтяжку, клетчатые), черные носки, в драбадан разбитые кроссовки… Обычно, как я уже, наверно, говорил, в Нью-Йорк я езжу отдохнуть от привычного социального стыда, который можно считать основной профессией. Но сейчас у меня было плохое предчувствие, крайне обостренное, как в детстве. На цыпочках я проследовал в сортир. Кроссовки немилосердно жали. Наверно, мои ноги до сих пор не привыкли к смене часового пояса, вот и распухли. С трудом расстегнув молнию на бермудах, я отлил лишнее. По сравнению с насыщенными витамином В шариками нафталина, плавающими в писсуаре, моя моча казалась ужасно бледной. Да ладно, брось ты. Все равно на корт не выпустят.

Однако выпустили. Девица в белом халате выпучила глаза — на мое бегемотье брюхо, не иначе, на бугрящуюся в промежности крупную клетку бермуд, — но беспрекословно вручила мне ракетку и отворила дверь. Филдинг уже кровожадно прыгал на дальнем конце, с огромной, отблескивающей сталью ракеткой в одной руке и с дюжиной желтых теннисных мячей в другой.

— Разомнемся для начала? — крикнул он, и первый из мячей уже рвал воздух по направлению ко мне.

Мог бы и сам догадаться: когда англичане говорят, что что умеют играть в теннис, они имеют в виду совсем другое, чем американцы, когда те говорят, что умеют играть в теннис. Американцы-то имеют в виду, что умеют играть в теннис. Даже в лучшие годы я не претендовал на большее, чем статус всепогодного паркового игрока. Военная хитрость (тенденция оступаться в самый неожиданный момент) иногда позволяла мне одержать верх над более одаренными теннисистами (не мытьем, так катаньем). Но, вообще говоря, на корте я щенок. Филдинг же был хорош. Очень хорош. Не говоря уж о разнице в здоровье, мышечном тонусе, координации. Филдинг: загорелый, в отменной физической форме, с улыбкой, за которую дантисту пришлось отвалить по меньшей мере королевский выкуп, вскормлен бифштексами и молоком, подслащенным железом и цинком, двадцати пяти лет от роду, подает всем корпусом и подкручивает разворотом кисти. Я: не до жиру — быть бы живу, отчаянно трепыхаюсь на другом конце, 200 фунтов гопницких генов, бухла, шнобеля, фаст-фуда, на десять лет старше, во все лицо след разгульной жизни, единственное, что могу предложить, — это блок-драйв[6] и подрезку слева. Я поднял взгляд на смотровое окно у Филдинга над головой. Манхэттенский управляющий персонал среднего звена не сводил с нас глаз, все узколицые, словно кредитные карты.

— Ну что, — сказал Филдинг, — хочешь подавать?

— Лучше ты.

Филдинг стукнул разок-другой мячом о землю, выпрямился и нацелил свою пушку. Моя подача — не более чем судорога; в крайнем случае, если повезет, могу плюс-минус убедительно изобразить высокую подачу с задней линии. Но поза Филдинга была безупречна, каждое движение выверено до микрона — плюс оттенок суровости, присущий всем игрокам в мяч. Интересно, в чем тут дело? Что такое игроки в мяч понимают о шарообразности лучше простых смертных? Земля — шар. Это они тоже понимают.

Подачи я даже не углядел. Мяч просвистел мимо, на мгновение утратив резкость над сеткой, и первым же отскоком звучно врезался в зеленый бортик у меня за спиной. Стремительная желтая комета на фоне искусственного дерна.

— Неплохо, — откликнулся я и потрусил к другому углу, в своих черных носках и клетчатых бермудах. На этот раз я сумел-таки подгадать, куда уйдет мяч при первой подаче, но тот врезался в сетку, да так оглушительно, что я готов был взвыть; звонкий хлопок мозолистой ладони по накачанному прессу. Филдинг изящно извлек из кармана безупречно сидящих на нем шортов второй мяч. Я отступил на несколько шагов, крутя в ладони ракетку, покачиваясь всем корпусом… Но вторая его подача тоже заставила меня попотеть. Удар был поздний и низкий (наверно, «бекхенд»[7]), мяч по крутой дуге перелетел сетку и свечкой отскочил уже ближе к линии. Я еле сумел его отбить, точнее отмахнуться. Филдинг, разумеется, успел подойти к сетке, с этакой ленцой, и аккуратным тычком отправил мяч в угол. После 30:0 продолжалось в том же духе — пока в самом конце гейма мне опять не представился случай ответить на вторую подачу. Я расставил ноги пошире и рубанул сплеча, даже довольно точно. Чтобы сыграть мяч, Филдингу пришлось отойти за заднюю линию. Собственно, это оказался мой последний удар. Потом я уже был совсем не конкурент. Имел место быстрый обмен ударами, но своеобразный — Филдинг стоял как вкопанный по центру своей задней линии, а я метался по корту. Ну хватит, мысленно говорил я, ну хватит же — однако Филдинг очень не скоро соизволил зафитилить мяч вне моей досягаемости.

Мы поменялись сторонами. Я избегал его взгляда. Надеюсь, он не слышал, с каким хрипом и присвистом я дышу. Надеюсь, он не учуял — надеюсь, не видел — мусорных испарений, окутавших мое лицо, словно знойная рябь. Встав в позицию, я поднял взгляд на нашу аудиторию в высотном аквариуме. Они снисходительно улыбались.

Для начала я засадил мяч в сетку, почти у самой земли. Вторая подача у меня не-бей-лежачего, и Филдинг успел картинно отклониться назад, прежде чем вложить в удар весь свой вес. Я даже не стал делать вид, будто пытаюсь отбить. После 0:30 я залупил совсем уж наобум. Филдинг спокойно вытянул ракетку, отбил мяч с лета — прямо, так сказать, в лузу — и сделал несколько шагов к сетке. С отчаяния и обиды я вмочил вторую подачу будто первую. И удачно! Филдинг удивился меньше, чем я, но был так близко, так оскорбительно близко, что едва достал мяч и отбил вполсилы. Тот соблазнительно плюхнулся в самой середине моего поля. Я ударил довольно низко, сильно и влево от Филдинга, после чего осторожно приблизился к сетке. Большая ошибка. Именно в этот момент Филдинг решил произвести мощнейший топ-спин-драйв.[8] Желтый мяч просвистел над сеткой, мгновение помедлил, переориентировался, снова набрал скорость и угодил мне прямо в физиономию. Я рухнул как подкошенный, со стуком уронив ракетку. Несколько шоковых секунд я валялся, лапки кверху, как старый пес, как старый пес, который хочет, чтоб ему почесали его старое пузо. Отвратительное, должно быть, зрелище. Я поднялся. Потер шнобель.

— Проныра, ты жив?

— Вполне, — пробормотал я, подобрал ракетку и выпрямился. Глубоководные твари по-прежнему разглядывали нас из-за своей стеклянной стенки. Таким палец в рот не клади. Глядите, глядите, если еще не нагляделись.

Так все и продолжалось. Наверно, полдюжины очков я заработал — то Филдинг совсем уж перемудрит с подачей, то сетку зацепит, то мяч попадет у него на ребро ракетки, а пару раз, в спорных случаях, я нагло врал. Мне все время хотелось сказать: «Послушай, Филдинг, я понимаю, ты выложил за это немалые бабки, и все такое. Но, может, хватит? Потому что иначе, боюсь, я просто сдохну». Хотелось — но дыхалка отказывала. Через пять минут у меня набрался полный рот рвоты. Это был самый медленный час в моей жизни — а уж чего-чего, но медленных часов мне перепадало вдоволь.

Первый сет окончился со счетом шесть — ноль. Второй тоже. В третьем мы дошли уже до девяти — ноль, когда Филдинг спросил:

— Ну что, доигрывать будем, или так покидаемся?

— …Покидаемся.

Наконец прозвенел звонок, и появилась Сисси Сколимовская со своим тренером. Похоже, Филдинг был знаком с этой крупной, очень бледнокожей девицей.

— Привет, — сказала она.

— Здорово, Сисс, — отозвался Филдинг. — Не возражаешь, если мы посмотрим немного?

— Смотреть — пожалуйста, — сказала Сисси уже с линии, уже при деле, — только не слушать… А, б-блин!

Но я совсем не держался на ногах. Через десять минут, когда Филдинг поднялся с корта в предбанник, я по-прежнему лежал, где рухнул, и никак не мог отдышаться. Он тронул меня за плечо.

— Извини… — попробовал я привстать с кресла.

— Ничего, Проныра, ничего. Всего-то и делов — пару тонн вложить в «бекхенд», не пожалеть тысчонку на отработку подачи, бросить курить, меньше пить, правильно питаться, регулярно посещать элитные спорт-клубы и массажные салоны. Вообще-то, не помешало бы сделать кучу сложных, мучительных и дорогостоящих операций. Еще…

— Слушай, заткнулся бы, а? Я не в настроении.

— Хорошо, хорошо — чьи похороны, тот и заказывает музыку. Только, пожалуйста, обожди немного. Ты же богатым человеком будешь, когда я закончу. Для твоего блага и стараюсь.

Вскоре Филдинг спортивным шагом удалился, сказав, что опять в «Каравай». Я наконец заставил себя встать и перебрался в раздевалку, где упал на скамью и уставился в пупырчатые плитки пола. Если совсем не двигаться хотя бы полчаса, думал я, то, может, все еще более-менее и обойдется. Стоит мне только пальцем шевельнуть, полагал я, или глазом моргнуть — и раздевалка станет ареной особых спецэффектов, для самых гурманов… Потом ввалились шестеро потных громил — видимо, с соседнего корта, где играли в сквош.[9] Раздеваясь перед душем, они наперебой драли глотку, матерились и портили воздух. Ни одного лица я не видел. Стоило мне хоть чуть-чуть поднять взгляд, все поле зрения занимала чья-нибудь подмышка или волосатая спина. Один раз я открыл глаза и узрел перед самым носом здоровенный красный хрен, отражение порнографического ответного удара. Потом они устроили бой на полотенцах, минут на десять. Та девица в белом халате даже высунулась из-за двери и наорала на них сквозь клубы пара… С меня хватит, решил я. Утирая наворачивающиеся на глаза слезы, я собрал свою уличную одежду и запихал в тот же полиэтиленовый мешок. На Шестьдесят шестую я вышел в насквозь пропотевшей футболке, бермудах до колен, черных носках и хлюпающих кроссовках. Если подумать, в толпе я ничем не выделялся. Тело мое жаждало тьмы и тишины, однако солнце палило на всю катушку, пока я надрывался в бродвейской сумятице, пытаясь поймать такси.

Существует единственный способ научиться хорошо драться — это драться почаще.

Потому никто нынче и не умеет толком драться, что случай выпадает нечасто, а при нынешней узкой специализации нечего и рассчитывать на успех в каком бы то ни было деле, если относиться к нему абы как, если жалеть время. Вот и с насилием то же — надо держаться на уровне, составить свой репертуар. В, детстве (сперва в Трентоне, Нью-Джерси, а затем на улицах Пимлико) я усвоил эту истину на собственной шкуре, шаг за болезненным шагом. Вы вот, например, умеете бодаться (т. е. бить головой в лицо — прием самого ближнего боя; поражает противника до глубины души и вызывает поистине чудовищное отвращение)? Осваивать боданье я начал с десяти лет. Через какое-то время, записав на боевой счет несколько боднутых (ударять следует верхней точкой лба — в нос, губы, скулу, куда угодно), я подумал: «Да, теперь я умею бодаться». С этого момента к моему арсеналу вдруг добавилось боданье. Аналогично — с ударом коленом по яйцам, ботинком по голени и пальцами в глаза; все это лишь новые способы выразить разочарование, злость и страх, решить спор в свою пользу. Правда, необходимо тренироваться. Опыт приходит с годами, методом проб и ошибок. Телевизор тут не помощник. Холостыми патронами не обойдешься. Например, если вы когда-нибудь затеете со мной ссору, и ссора перейдет в драку, и вы попробуете меня боднуть, то, скорее всего, эффекта почти не будет. Мне не будет больно. Мне это не повредит. Я только очень разозлюсь — и ударю вас головой в лицо вдвое, втрое сильнее; вот тогда будет и боль, и ущерб — мало не покажется.

Не говоря уж о том, что, по всей видимости, я боднул бы вас раньше, гораздо раньше. В уличных и кабацких драках действует лишь один закон: максимум насилия, в первый же момент. Нечего миндальничать, нечего дожидаться эскалации. Термоядерный удар — и сразу. Что бы ни было под рукой, все сгодится: молочная бутылка, разводной ключ, брелок или горсть монет. В первый удар вы должны вложить все, на что способны. Если этого мало, если противник сильнее — все равно вам достанется от него по полной. Повторяю: экстремальное насилие — и сразу. Экстремизм — единственный и неповторимый элемент неожиданности. Что бы ни было под рукой, все сгодится. Пощады не будет.

Этот корт меня чуть не доканал, вот что я вам скажу. Трое суток я не вылезал из отеля, затаился в своей берлоге. Шум в ушах не стихал с утра до ночи, а зубная боль вела себя куда хитрее обычного — будила меня словно пинком, словно сиреной, оглушительной, неуемной, петляла и ветвилась, как речной поток. Еще я что-то повредил в спине — плюс натер сзади немереный рубец, когда споткнулся и проехался на жопе. И последнее (по очереди, а не по важности): не на шутку разыгрался гастрит, может, от всего этого фаст-фуда гребаного. Или, может, просто похмелье такое накопилось, не знаю. В первый день я вырабатывал чудовищную подъемную тягу, зависал над толчком как живое судно на воздушной подушке. Горничная караулила за дверью, но входить опасалась, и вскоре номер стал откровенно не первой свежести.

Коридорный Феликс повел себя по-товарищески — с готовностью бегал в аптеку и за бухлом. Своей оперативностью, молодым напором и беззаботностью он эффектно оттенял послеполуденный шлак. Столько бы энергии — да в мирных целях… Он даже накричал на меня, обнаружив как-то утром в полном ступоре перед ящиком (телевикторина в пол-одиннадцатого), и я уж решил, что с бухлом будут проблемы. Я в долгу не остался и тоже накричал на него.

— Ну и хрен с тобой, Феликс, — высказался я. — Буду заказывать прямо в номер, через вашу же обслугу.

Так что он продолжал выполнять мои поручения, ни минуты покоя, но глаза прятал. Я был тронут. Феликс зарабатывал на этом деньги — я уже сунул ему двадцатку. Но он заработал бы гораздо больше, если б я не просыхал. В моем нынешнем состоянии его неодобрение было бы последней соломинкой, так что я постарался, в общем и целом, особо не усердствовать.

Меня бросало то в жар, то в холод, в том числе от тоски по Селине. Я пребывал в пограничном состоянии, где нет ни сна, ни яви, где все мысли и слова, приводят к недоразумению, а разум пытается разрешить его без устали и успеха, а Селина задавала мне загадки из розового дыма. Ее плоть была при деле, охвачена фантастическими завихрениями и судорогами, на лице сияла улыбка согласия, трепет ресниц таил взгляд соучастницы, демонология нижнего белья намекала на шелк и паутину, острые плечики, огненная шевелюра, выгнутое дугой создание занято тем, что у нее получается лучше всего — и волнующее доказательство, столь насыщенное порнографией, что все это она проделывает не ради страсти, не ради удобства и тем паче не ради любви, доказательство, что все это она проделывает ради денег! Я проснулся среди ночи с бессвязным лепетом — да, я сам слышал, как сказал это, как разрешил загадку сквозь сонное бормотание, — и я сказал: вот это по мне, я люблю ее, со всем ее развратом.

Телефон — это односторонний инструмент, орудие пытки. Звонила Кадута. Звонил Лорн Гайленд. Троица ненормальных по имени Кристофер Медоубрук, Наб Форкнер и Геррик Шнекснайдер — они звонили тоже. И тот псих, настоящий псих, доподлинный, без дураков, безумец не оставлял меня в покое, трижды, четырежды, сукин сын. Признаю, он достал меня по-настоящему, задел за живое. Я тут же зверею, стоит лишь услышать в трубке характерную поскрипывающую тишину, что предваряет его спич. В голосе его унижение, горечь, бедность, невероятная злоба. А также ненависть к себе, стыд, страдание. Он срывается на бессвязность, на крик. После чего я с немалым облегчением выслушиваю красочные, подробные угрозы. Угрозы — это мне знакомо.

— Как мне вас называть? — однажды спросил я у него.

— Неподкупный, — ответил он и долго-долго смеялся, без малейшего удовольствия.

Он знал все подробности о теннисе и многословно радовался моему унижению. Наверно, проследил за мной до корта и наблюдал матч со стеклянной галереи.

— Черные носки, ну и ну, — проговорил он. — Рехнуться можно.

Общая тема? Общая тема сводилась к тому, что из-за меня его жизнь пошла прахом. Я, мол, неоднократно обманывал его, динамил сплошь и рядом. И теперь мне ни в жизнь не отмазаться. Разве что если тоже накроюсь медным тазом. Я не спорил. Я вообще старался молчать. Но не оставлял надежды, что как-нибудь он позвонит, когда я буду в драбадан пьян, — вот тогда я выскажусь на полную катушку. В голосе его звучала то мания величия, то мания ничтожности, а нередко и явная ущербность. Если до диалога все же дойдет — кто знает, чем оно кончится. Заглотив достаточно бренди, я, может, с гадом и справлюсь при помощи не слишком обширного, но забористого репертуара внезапных уличных трюков. Правда, с этими психами нельзя ни в чем быть уверенным. Помнится, схлопотал как-то я по морде от одного психа, и ощущение было незабываемое — удар качественно иной, полный зверской, беспредельной прямоты. Никаких тормозов, движок на форсаже. Они могут автобус поднять, да что угодно, если достаточно обезумеют.

Филдинг тоже звонил несколько раз. Он был сама заботливость и все корил себя, что так сурово обошелся со мной на корте. Нет, говорил я ему, это я сам виноват. Он же не издевался. Просто играл, как обычно играет. Даже (вот ужас-то) разогреться толком не успел.

— Кстати, — сказал я. — А те типы, на галерее. Кто они?

— Понятия не имею, Проныра. Да кто угодно. Может, просто приятели игроков. А что такое?

— Да один из них мне звонил, — рассеянно отозвался я, думая о своем.

— И кто бы это мог быть, Проныра? Охотник за молодыми талантами?

— Не иначе, — ответил я и потянулся за скотчем. Филдинг предложил прислать ко мне своего врача, чтобы тот осмотрел меня, но я не видел повода подвергать эскулапа такой пытке.

И кое-кто еще звонил. Кое-кто еще дозвонился до меня в Нью-Йорке. Сквозь лихорадочный лепет однажды прорезался человеческий голос.

Я уже привык думать о телефоне как о злобной истеричной твари, заводной кукле, чревовещающей в диапазоне от лести до угроз. Сделай то, думай это, притворись тем-то. Но потом прорезался человеческий голос.

Я валялся на кровати в майке и трусах, не в силах шевельнуть пальцем, — потел, матерился и пытался заснуть. Тут телефон опять выступил в своем репертуаре: трень-брень. Вот, кстати, еще одна претензия к Селине: из-за ее исчезновения приходится отвечать на все звонки, в любое время. К тому же, подумал я, это мог быть Филдинг, с рассказом об очередных причитающихся мне бабках.

— Алло, — произнес холеный голос в трубке, — это Джон?

— …Селина! Что ты со мной вытворяешь? А ну колись, куда, сучка, подевалась…

— Не угадал. Это Мартина, Мартина Твен.

Я ощутил, как бы это сказать… несколько вещей сразу. Ощутил дрожь постыдной неготовности. Улыбнулся — и почувствовал, как сходит с лица прописавшаяся там с недавнего времени гримаса. На секунду ощутил свой абсцесс, легкую щекотку, вызванную нехарактерной складкой щеки. Почувствовал, как стихает в ушах фоновый шум, — и понял, что сейчас я к этому не готов, а, может, и никогда не буду.

В ответ на мое подавленное молчание она рассмеялась. Так смеются в лицо никудышному бродяге, просравшему все и вся, — но смех был добрый. Я успел тем временем сесть прямо, закурить, присосаться к бутылке и начать приходить в себя. Потому что, скажу вам сразу, Мартина Твен — это всем телкам телка, по самым придирчивым критериям; даже по вашим, неведомый земляшка (неведомый мне). Приятель, она просто класс, образование — не подкопаешься, плюс внешность совершенно призовая, редкий случай, когда высокая и стройная фигура сочетается с нехилыми буферами и ухватистой попкой. Бойкий язычок, такие же бойкие губки, искрящаяся матовая кожа. Американка, но училась в Англии. Я всегда вздыхал по ней, безнадежно и на почтительном расстоянии, еще с киношколы.

— Мартина… Привет, как дела? Откуда ты знаешь, что я приехал?

— Муж сказал.

— Ясно-понятно, — отозвался я, поскучнев.

— Он в Лондоне, только что звонил. Так что ты тут делаешь?

— Да я довольно часто мотаюсь туда-сюда. Похоже, разворачиваемся наконец с фильмом.

— Я уже слышала от Осси. Кстати, у меня сегодня вечером кое-какой народ собирается на обед. Придешь?

— А что за народ?

— В основном, боюсь, писательская братия.

— Писательская? — с недоверием переспросил я. В Лондоне у меня живет неподалеку один писатель. Когда мы сталкиваемся, этот мудила очень странно на меня смотрит. Жуть просто.

— Именно писательская. Одна дама, обозреватель из «Трибека таймс». Писатель нигерийский, Фентон Акимбо. И Стэнвик Миллс, критик.

— Сегодня никак, — произнес я. — Должен сходить на это дурацкое сборище, там, э-э… Лесбия Беузолейль будет и Давид Гопстер.

Похоже, ее это впечатлило — судя хотя бы по возникшей паузе.

— Ну, я, в общем, так и подозревала, что ты будешь занят.

— Секундочку! А как насчет завтрака? График очень плотный, но с утра я, наверно, сумею выкроить время.

Мы договорились встретиться завтра в «Бартлби», у Сентрал-парка. В девять утра. Положив трубку, я мысленно стиснул зубы и срочно приступил к лечению гриппа. Чудодейственное средство я знаю только одно: лечь в постель, закутаться в одеяло и высосать бутылку скотча. По рецепту полагается полбутылки, но я решил на всякий случай подстраховаться. Отменил все звонки, повесил на ручку двери табличку «Не беспокоить» — и часам к десяти, даже раньше, спал как младенец.

На моих дорожных часах было восемь пятнадцать. Я выпрыгнул из постели, так и брызжа энергией, в превосходной форме — не считая пота, судорог, дрожи, явного головокружения — и с чувством, трудно описуемым и еще труднее переносимым, словно пропустил на космическом челноке свою остановку и должен был прибыть вчера на соседнюю планету, точнее на предыдущую перед соседней, на эту, что ли. Через окно во двор я осторожно изучил границы утренних владений… Кофе принесли, когда я лежал в ванной и курил, отбивая ногой судорожный такт по белой холодной эмали. Бреясь, я порезался, потом затеял титаническую борьбу со своими лохмами. Вообще-то, я предпочитаю откровенные залысины — но сероватые вихры отвешивали надо лбом застенчивые реверансы, упорно и зигзагообразно. Пришлось намочить щетку и зачесать все назад. Выйдя из ванной, проглотил кофе, давясь и обжигаясь. Восемь сорок. Форма одежды парадная: длинная куртка-клеш, резко зауженные книзу штанцы, тяжелые черные ботинки-говнодавы. Ничего алкогольного; но, запирая дверь, я репетировал, как поприветствую Мартину и со смехом закажу шампанского.

Я направился к востоку, затем к северу. Ну и странный сегодня свет, доставучий, мертвенно-бледный, желчный, словно бы утро никак не может отхаркнуть засевшую в легких ядовитую мокроту. Давай-ка, откашляйся. И самое странное, что до сих пор закрыты магазины… Почему так тихо, куда подевались все нарушители тишины? Только редкие машины с фарами-буравчиками. Что-то здесь не так, вдруг уверился я и остановил старикана в строительной каске и синем комбинезоне.

— В чем дело, друг? — спросил я, пытаясь унять дрожь в коленях, и, кажется, даже схватил его за плечо. — Куда все подевались? Неприсутственный день, что ли? Господи, как темно-то! Затмение какое-нибудь?

— Час-то который? По моим — девять.

— По моим тоже.

— Девять вечера, сынок. В это время всегда темнеет. Все уже по домам сидят.

Не знаю почему, но это оказалось последней каплей. Так что я расплакался, причем каждый всхлип давался немалым трудом, судорожным сокращением легких. Старик же проявил чудеса отзывчивости.

— Да не сокрушайся ты так, сынок, — говорил он, положив руки мне на плечи. — Ты сдюжишь, попомни мое слово. Не бери в голову, это же не последний день.

И он был прав. На третье утро я проснулся на сухих простынях. Осторожно разлепил веки, приподнялся на локтях и сел. И точно: все прошло, переселилось по другому адресу, мучает кого-то другого. Домой, подумал я, пора домой.

Выскользнув из-под одеяла, я позвонил дежурному. Изобразил бег на месте, минуту с лишним. Да, это нормальное пробуждение, вот это я понимаю. Интересно, мне кажется, или я действительно сбросил немного веса? Я вымыл голову, с шампунем. Обнаружил флакон дезодоранта и на пробу отхлебнул. Несколько раз отжался от пола. Позвонил в авиакомпанию.

Проглотив половину первой пинты кофе, я запалил сигарету. М-м, восхитительно. Как-то у меня табак и гриппак толком не сочетаются. Я вечно пеняю себе за недостаточную самодисциплину — однако что касается сигарет, упрекнуть меня не в чем. Во время болезни, осознал я, мне удалось удержаться на уровне чистым усилием воли. На второй пачке наблюдался определенный спад, недостача — впрочем, вполне поправимо, если смолить в две руки.

Я сделал несколько приседаний. Налил еще кофе и вскрыл пятый пакет загустевших сливок. Удовлетворенно зевнул. Ну что, задал я себе вопрос, может, подрочить немного?

Я раскопал в чемодане пару-тройку журналов для мужчин и снова устроился в койке, прозондировать, так сказать, почву. Ну-ка, ну-ка… Нет, это я, пожалуй, погорячился. Никакого удовольствия, плюс кошмарно разболелась шея. К тому же, порнография вызывает привыкание. Точно, точно. Я вот, например, давно уже подсел, моя нынешняя доза — три журнала в неделю и, как минимум, один фильм. Вот зачем мне столько денег — на всех этих цыпочек… Разочарованно потирая шею перед зеркалом в ванной комнате и героически глядя себе глаза в глаза, я вдруг вспомнил еще один эпизод лихорадочной сумятицы этих нью-йоркских ночей. Кому-то было не лень пройти весь коридор до двери номера 101, пройти раз, другой, а, может, и много раз, и со всей силы дергать дверь, не чтобы вломиться, но с единственной целью побушевать, попугать. Так было оно или не было, или это просто новый сон? Сейчас мне то и дело снятся какие-нибудь новые сны — исполненные грусти, пьянства, скуки своей или чужой, без конца и без края, — а также сны, которые я могу сравнить только с творческими муками, что испытывает поэт в ожидании вдохновения. Это я, конечно, условно. Понятия не имею, каково это — писать стихи. Собственно, и каково их читать — тоже… И вообще, насчет чтения (не понимаю, зачем я вам все это рассказываю — в смысле, вы что, так уж много читаете?): читать я не могу, от этого у меня болят глаза. Носить очки я тоже не могу, от этого у меня болит нос. А контактные линзы действуют мне на нервы. Так что, как видите, все свелось к выбору между болью и тем, чтобы не читать. Я предпочел не читать. Вот мой выбор (и мои деньги).

Я позвонил Филдингу в «Каравай».

— Лорн требует гарантий, — сказал он мне.

— Ну, гарантируй ему что-нибудь. А я пока домой.

— Так скоро!

— Я вернусь. Надо там кое с чем разобраться.

— В чем проблема? Женщины или деньги?

— И то, и то.

— Проныра, это одна проблема. Во сколько рейс?

— В десять.

— Значит, в аэропорт ты должен выехать в без четверти девять.

— Нет, в без четверти девять я уже должен быть в аэропорту. Я лечу «Эртраком».

— «Эртраком»?! И что у них входит в билет? Косячина, салатик и светомузыка?

— Вот и проверю.

— Послушай, Проныра… Надо, чтобы ты встретился перед отлетом с Лесбией Беузолейль. Можешь подъехать ко мне в клуб часам к семи? «Беркли», на западной Сорок четвертой. Чемоданы оставь гардеробщику, и вперед.

Да, а еще я позвонил Мартине. Она приняла мои извинения. Все они так поначалу. Собственно, она проявила редкое понимание. Мы договорились встретиться «У Густава» на Пятой авеню, в шесть ровно. Я оправдался в глазах Мартины и объяснил ей, как мне было хреново и одиноко, и вообще.

Денек ожидался занятой. В полдень я стоял в очереди на Шестой авеню, стоял в очереди бок о бок со студентами и лесорубами за дешевым местом на аэробусе с самой высокой аварийной статистикой. Поистине народная авиалиния, и мы — ее народ. Они демпингуют что есть сил, и «Эртраком» летают лишь те, кому нечего терять. Девушка в форме, с прической совершенно помидорного цвета и широким ртом опытной минетчицы, скрылась на несколько зловещих минут за загородкой, чтобы проверить платежеспособность моей карточки «Ю-Эс Эппроуч». Когда она, поспешно семеня, вернулась, то зубы ее блестели еще влажнее, освеженные благоприятным результатом проверки.

— Какой фильм будет? — поинтересовался я.

Красными ногтями девушка выстучала запрос на клавиатуре.

— «Пуки отправляется в путь», — ответила она.

— Серьезно? А кто в главных ролях?

Многотерпеливый компьютер и это знал.

— Кэш Джонс и Лорн Гайленд.

— А кто вам больше нравится?

— Не знаю даже, — ответила она. — По-моему, они оба козлы.

Я заглянул в один бар на Пятидесятой — сумеречный, но определенно не стрип-бар. Для начала я перечитал, что мне пропечатали в билете. Сосед по стойке, в строгом деловом костюме, дрожащей рукой опрокинул в глотку три темных коктейля подряд и с душераздирающим вздохом устремился к выходу… Я решил ограничиться белым вином: надо держать форму. Первая выпивка за… почти за два дня. Тогда, после всей прискорбной путаницы, ощутив себя на улице безмозглым щенком, я не мог взять в рот ни капли. Как ни старался. Так что проглотил горсть снотворного и рухнул в койку. Не знаю, что бы я вообще делал, если бы не тот старикан в комбезе. Без его человеческого участия можно было бы, наверно и концы отдать… Задумчиво пережевывая претцель,[10] я угодил прямо на шатающийся зуб, сзади и вверху. Знание и боль неразрывны, и в тот момент я неоспоримо осознал, что Селина запустила свои коготки в кого-то еще. Да и как оно могло быть иначе. Селина же не дура. Отнюдь не дура — и вполне практична. Наверняка это какой-нибудь торговец недвижимостью или богатый наследник, торчок-молокосос, короче, кто-нибудь при деньгах. Не исключено, что она с ним даже еще не спит, лишь удостаивает время от времени, чтобы не рыпался, аудиенции в ванной, шанса лицезреть себя в нижнем белье, да и без дрочилова, наверно, периодически не обходится. В конце-то концов, со мной было именно так, за ней тогда волочился этот старый хрен из рекламной фирмы, чуть ли не золотым дождем осыпал, а на всякий случай она еще прикармливала двадцатилетнего маркшейдера. Этот многофигурный балет Селина освоила до тонкостей, она опытный авиадиспетчер и никогда не путает, кому какой эшелон занять. Потом однажды тебе достается все… Где она сейчас? В Лондоне шесть вечера, смеркается. Селина озабоченно наводит марафет перед выходом. Она серьезно озабочена. Вечер еще юн, а вот Селина уже не девочка, отнюдь. Знаете что? Надо мне на ней жениться, на моей Селине Стрит. Потому что если не я, то кто же, потому что в противном случае я добавлю к своему послужному списку еще одну загубленную жизнь.

Я допил вино и расплатился; вышло на удивление недешево. Как выяснилось, вроде, я успел опустошить шесть фужеров или графинов этого стимулирующего калифорнийского напитка. Назад к отелю я двигался, маневрируя сквозь толпы (а вот опять и они) манхэттенских статистов и дублеров, невзыскательных зрителей, исполнителей проходных и эпизодических ролей, всех этих неведомых земляшек. Актерский состав запрудил улицу, плюнуть некуда. Гневно переругивались и корчили мрачные рожи таксисты. Потом я увидел плакаты: «Руки прочь от Белфаста!», «Я люблю ИРА» и «Кто убил Бобби Сэндса?» Бобби Сэндс, жертва голодовки. Для этих типов с бычьими шеями голодовка — вообще, наверно, нечто запредельное.

— Это вы мне? — крикнул я в лицо одному из манифестантов. — Прочь грязные лапы! Что вы вообще понимаете?

Потом я вспомнил, что намечался еще и визит принца Уэльского. Видно, это они к нему. Теперь я разглядел, что некоторые лозунги прямо так и говорят. Не бери в голову, принц, подумал я. Плюнь на этих недоносков. Ты классный парень, ты, пожалуй, справишься.

Вернувшись в отель, я договорился с портье. В обмен на десять баксов и столько же минут болтовни о Лорне Гайленде и Кадуте Масси он согласился оставить номер за мной до шести вечера, так чтобы я не платил за лишний день. Давний поклонник Кадуты, портье нашел теплое словечко и для Лорна.

— Тридцать пять лет подряд, и все на коне, — объяснил он. — За что и уважаю.

Ненавистные стены стоически взирали, как я пакую свое барахло. Помня о предстоящей встрече с Мартиной и не желая пускать псу под хвост достижения последних двух дней, я выхлебал кварту «шабли», дабы слегка подзарядиться на полдня вперед. Однако номер был набит скотчем, джином и бренди; не пропадать же добру. Африканской семье хватило бы всего этого на месяц, чтобы не просыхать. Звонить Селине я больше не стал. То-то она удивится.

Чинные поначалу, вскоре мои сборы выродились в форменное озверение. Под диваном я обнаружил непочатую пинту рома — видно, спрятанную туда Феликсом — и стал прикладываться к ней тоже. Разодрав большой палец замком, я несколько раз наподдал по крышке чемодана коленом. В какой-то момент отвалился на кровать и, наверно, закемарил на минуту-другую. Разбудил меня телефон. Вальяжно хлебнув рома, я закурил и неторопливо выдул дымное кольцо.

— Господи, опять вы.

— Ах ты козлина, — произнес тот же голос. — Улепетываешь, значит. Будешь теперь дома у себя динамо крутить. Что случилось-то? Провалы в памяти, небось, день туда, день сюда. Видел я, видел, как тебя корячило. Всё, кранты. С тобой кончено.

Похоже, я наконец-то дождался. Звонок-таки вовремя, настрой самый правильный. В подобных случаях главное — чтобы хватило словарного запаса. Я и так-то за словом в карман не лезу. Алкоголь же просто чудо как расширяет запас. Я крепко ухватил телефон за глотку, подался вперед и начал:

— Ладно, мудозвон, теперь ты послушай. Лечиться надо, понял? Шагом марш в свою районную психушку или в канализационный коллектор, или на переработку вторсырья, она давно по тебе плачет. Это ж надо так мозги засрать. Сам-то ты не виноват. Это все биохимия, это все деньги. Тебе выдадут на халяву немного колес, и на какое-то время полегчает.

— Еще хочу, — произнес он. — Какой стиль, просто бальзам на душу. Мы еще встретимся.

— Очень на это надеюсь. И когда я с тобой разберусь, умник, от тебя только рожки да ножки останутся.

— Мы еще…

— Мы еще встретимся. И я тебя выебу и высушу.

Я швырнул трубку на рычаг и, тяжело дыша, откинулся на спинку кровати. Требовалось как следует отплеваться. Черт, терпеть не могу лаяться по телефону. Я бросил взгляд на часы… Мать его за ногу, я что, выходит, на целый час задрых — нет, это слишком сильно сказано. Задрых — это для меня нынче слишком высокоштильно. Нынче я просто отрубаюсь, и с концами. Я высосал последние капли рома, докончил в промозглом свете паковаться, отсортировал проездные документы и вызвал коридорного.

В конечном итоге, времени для прощания с Нью-Йорком у меня оказалось вдоволь. Первым делом я выдал Феликсу полсотни. Он был как-то странно взволнован или озабочен и все пытался заставить меня прилечь. Надеюсь, внакладе он не остался. Обожаю сорить бабками. Будь вы здесь, я бы, может, и вам что-нибудь сунул — двадцать, тридцать баксов или даже больше. Сколько, собственно, надо? Что будете заказывать? И чем порадуешь меня, братишка, сестренка? Крепко обнимешь и скажешь, какой я клевый чувак? За ценой я не постою. В данном случае готов не поскупиться.

Оставив чемодан внизу, я двинул прямиком в «Мало не покажется», где зажевал семь «фастфуртеров». Они были столь восхитительны, что я аж прослезился, жуя и глотая, жуя и глотая. Потом приобрел у толстого ниггера на Таймс-сквер здоровенный косяк, марку кислоты, граммулечку кокаина, опиумную свечку и оприходовал все одним махом в сортире ближайшего стрип-бара. Наверно, я погорячился: говорят, ниггеры примешивают к дури всякую совсем уж ядерную хрень. Что-то мне это сомнительно — какая, спрашивается, выгода? На самом деле они примешивают к дури всякое фуфло, так что в итоге приобретаешь за свои кровные обычную самокрутку, клочок цветной бумаги, толченый аспирин и сухую собачью какашку. В любом случае, как уже сказал, я оприходовал все одним махом — и мне, вроде, так вставило, так проперло.

Подгоняемый моторами и гудками, я ломанулся на другую сторону улицы и зарулил в порноцентр на углу Бродвея и Сорок третьей. Как бы его описать? Больше всего похоже опять же на сортир. Собственно, это оно и есть: кидаешь в турникет на входе четвертак, уединяешься в кабинке и делаешь свое дело. Вместо граффити — надписи черным маркером на желтых карточках, пришпиленных кнопками со специальной местной символикой: ну и дырень у стервы; злоебучие свиньи в луже малофьи; Хуанита дель Пабло — сука ебаная в жопу. Интересно, кто это пишет. Наверно, с личной жизнью у них все в порядке, вполне. Тем временем по другую сторону барьера прохаживается чернокожий пролетариат с метлой или дубинкой, позвякивая мешочками четвертаков… Начал я с будки 4А, садо/мазо. Девицу завалили на спину, согнули в три погибели, засунули ей под колени бейсбольную биту и принялись лечить электрошоком. Неужто взаправду? Разряд ослепительно искрил, девица вполне натурально визжала и извивалась. Потом ей должны были ставить клизму, если верить скабрезному дацзыбао на двери, но я свалил раньше. Будь она немного посимпатичней, ну хоть чуть-чуть в моем вкусе, я бы, может, и задержался. В соседней будке крутили пастораль, я успел застать фрагмент апофеоза романтического чувства между девицей и ишаком. С улыбкой на устах она готовилась подарить вьючному животному самое дорогое, что у нее есть. Похоже, ишака такая перспектива тоже не особо вдохновляла.

— Надеюсь, сестренка, — пробормотал я уже на выходе, — хоть на бабки тебя не кинули.

Правда, эта девица была еще хоть ничего. Под конец я потратил двадцать восемь монет на сравнительно прямолинейную историю из ковбойской жизни: пацану, разинувшему от удивления варежку, доставалось по полной программе от несомненно одаренной Хуаниты дель Пабло. Перед самым оргазмом пара судорожно разлепилась, и Хуанита облапила его колени. Ясно было одно: ковбой провел по меньшей мере шесть целомудренных месяцев на молочной ферме, где питался исключительно йогуртами, пахтой и мороженым, да плюс чтобы никакого баловства своей мозолистой рукой. Когда он все же кончил, Хуанита напоминала проигравшую сторону в дуэли на кремовых тортах — собственно, так оно, пожалуй, и было. Камера гордо задержалась на ее лице, пока Хуанита отплевывалась, моргала и кашляла. На самом деле, трудно сказать, кто больше всех нагрелся в результате этой многосторонней сделки — она, он, они, я…

И вот, успев по пути пропустить стаканчик-другой, с громкой конвульсивной отрыжкой я поднимаюсь по мраморным ступеням филдинговского клуба. Вы, наверно, думаете, что я уже на грани коллапса, после рома и всей наркоты. А вот и нет. Кто угодно — только не я. Узнали наконец типаж? Некоторых, когда надерутся, тянет в сон — но это не про нас. Меня, когда надерусь, тянет искать приключений на свою задницу. Соответственно, если надрался, я внушаю себе: сиди тихо и не высовывайся. Но когда я напьюсь, то всегда высовываюсь. «Сиди тихо», — это правильное внушение. Мир здорово изменился бы к лучшему — по крайней мере, я не так часто влипал бы в разные передряги, — сиди все тихо… Короче, когда вращающиеся двери внесли меня в холл, я был бодр и полон сил для встречи с Филдингом и Лесбией Беузолейль, той самой Лесбией Беузолейль.

За конторкой дежурил седовласый робот, и мы премило потрепались, пока он справлялся обо мне по интеркому. Я рассказал ему анекдот. Как же оно там… Ломается у мужика машина, и он… Нет, секунду, вот: один фермер держит свою жену запертой в… Стоп, давайте с начала… Как бы то ни было, мы хорошо посмеялись, когда я наконец досказал анекдот или бросил это безнадежное занятие, и мне объяснили, куда идти. Потом я немного заплутал. Набрел на зал, где за квадратными столиками было полно народу в вечерних туалетах, все играли в карты или триктрак. Я сразу вышел, но у двери сшиб торшер. Какого черта он там вообще делал, на самую дорогу цоколь свой выставил. Потом меня занесло в какой-то стенной шкаф, но я все же выпутался. А когда сбегал по знакомой лестнице, то споткнулся и проехал на спине. Странно, но было не очень больно, и я отмахнулся от типа в ливрее, который, с выражением совершенного ужаса на лице, пытался помочь мне встать. Потом я затеял выяснение отношений все с тем же старым козлом в холле. Не решаясь опять пустить дело на самотек, он лично сопроводил меня к дверям Зала Плутона и напоследок с поклоном поинтересовался:

— Все в порядке, сэр?

— Просто замечательно, — ответил я. — Вот, держите.

— Спасибо, сэр, но этого не нужно.

— Да ну, бросьте. Всего-то пятерка.

— Сэр, здесь чаевые не приняты.

— Кому какое дело, никто же не смотрит. Не хочешь?.. Ну и пошел ты!..

Что ж, это поставило его на место. Ослабив галстук и выгибая шею, я вкатился в Зал Плутона, пыхтя как паровоз. Ну и жарища там была, я вам скажу, ну и темень. Вдоль стойки, дальний конец которой исчезал в дыму, парами распределились бабы и мужики — каждый согнут под своим углом, каждый изображает внимание. Споткнувшись о ближайший табурет, я въехал мордой в колонну, но продолжал движение, пока не заметил у самого конца стойки моего друга Филдинга. В белом смокинге, он шептал что-то на ухо невероятно шикарной дамочке. На ней было глубоко декольтированное платье серого шелка с муаром, которое рябило, словно телеэкран. Выбеленные на солнце тяжелые локоны обрамляли загорелую шею с трогательной межключичной ямкой. Пока Филдинг не успел перехватить меня, я подрулил прямо к дамочке и легонько чмокнул в шею.

— Лесбия, мое почтение, — сказал я. — Как делишки?

— Джон Сам! — отозвалась Лесбия Беузолейль, умело справившись с удивлением. — Рада вас видеть.

— Здорово, старина, — произнес Филдинг. — Я смотрю, Проныра, ты времени даром не терял. Так, пока не забыл, держи презент.

Он вручил мне конверт. В конверте был авиабилет на рейс Нью-Йорк — Лондон, первым классом.

— Отправление в девять, — сказал Филдинг, — но ты не опоздаешь, я это гарантирую. Ну что, по-моему, тебе явно не мешает выпить.

Ребятишки сосали шампанское, и вскоре я заорал, чтобы принесли еще одну бутылку. Пенная струя ударила куда угодно, только не в бокалы, и я заорал, чтобы принесли еще. Лесбия оказалась хохотуньей — а вертихвостку такую еще поискать надо; видели бы вы, как она помогала мне вытирать ее платье салфеткой или как игриво доставала кубики льда, которые я то и дело ронял ей за вырез. Малейший жест ее красочно резонировал со всей порнографией, что была еще так свежа в моей памяти. Жар, деньги, секс, горячка — дорвался наконец, Нью-Йорк же, первый класс, самый что ни на есть первый. Меня охватил совершенно щенячий восторг, потом принесли еще шампанского, в носу щекотали пузырьки, помню другое помещение и жуткую суматоху, и кто-то развернул меня за плечо, стало мокро, и я увидел, как Филдинг говорит…

Таксомотор подскакивал на нью-йоркских ухабах, желтая конура на колесах, бешеный пес едет домой. Высунув коричневый локоть в окошко, водила газовал на желтый и отчаянно срезал углы. Сиди тихо, сиди тихо. Я не сводил глаз с его коричневого локтя, поросшего черным агрессивным волосом. Я не сводил глаз с незнакомой местности, городской и пригородной, проносившейся за стеклом. Наконец перед лицом замелькали плоские указатели и белые огни аэропорта.

— Рейс какой? — спросил водитель, и я ответил ему, какой рейс.

Я врал. Судя по всему — по часам, а также по корешкам билетов, — оба моих рейса уже улетели. Но в аэропорту, в этом разросшемся сверх всякой меры птичнике, меня ожидал сюрприз за сюрпризом. Отправление девятичасового рейса задержали, какой-то шутник очень вовремя позвонил насчет бомбы. Только-только начали опять загружать багаж, и мне пообещали, что самолет взлетит не позже одиннадцати. Я направился к регистрационной стойке для первого класса. Там хоть можно было рассчитывать на какое-то уважение.

— Сколько багажных мест? — поинтересовалась девица за стойкой.

— Всего одно, — ответил я и с широким жестом развернулся. — Идиот чертов!

— Простите? — переспросила девица.

— Ни одного багажного места, — произнес я и улыбнулся (лучше бы я этого не делал). — Лечу налегке…

Я позвонил Феликсу в «Эшбери». Он пообещал присмотреть за моим барахлом. Я же еще вернусь… Плавясь под жарким светом, как в кресле у зубного, я избороздил весь павильон в поисках бара — мне взбрело в голову отметить избавление от Нью-Йорка. Вдоль и поперек избороздил.

— В десять — и закрыты?! — услышал я собственный вопль. — Парень, ты в «Джей-Эф-Кей» или где? Совсем уже!..

К этому моменту я стискивал в кулаках его темно-синие саржевые лацканы. Парнишка отпер прилавок «дьюти-фри» и продал мне пинту. Я упал на скамейку неподалеку от выхода и принялся отхлебывать из горла. Объявили посадку, первыми приглашали первый класс. Я поднялся и вошел в туннель.

И продолжал буравить ночь, а ночь перемещалась в противоположную сторону, с чудовищной скоростью огибая наш маленький шарик. В гордом одиночестве я пил шампанское на широком красном троне, со вкусом отгороженный от кашля и храпа, вопля и визга, родовых схваток экономического и бизнес-класса. Жизнь определенно не задалась. Я решил, что пора погадать на меню. Нет, с молодостью надо завязывать. Что такое? Вы еще спрашиваете! Эта молодость хренова в гроб меня загонит, вот что такое. Я пообедал. Посмотрел фильм; на выбор было предложено несколько картин, и я ткнул «Пуки отправляется в путь». Ну и дерьмо; и старый Лорн — просто ни в какие ворота. Что же там произошло, с Филдингом и Лесбией? Стоп, не нужно об этом. Ни в коем случае не нужно. Еще чего не хватало, забивать голову всяким вздором. Пора бы уже подрасти. Давно пора.

* * *

— Давайте же, Джон, расскажите, что вы теперь чувствуете. Вы один из лучших в стране режиссеров-рекламщиков, вам только тридцать пять, вы запускаете первый свой художественный фильм и работаете с таким людьми, как Лорн Гайленд и Лесбия Беузолейль. Ну давайте, Джон, что вы теперь ощущаете?

Не ощущал я, собственно, почти ничего. Разве только что опять в Лондоне, свалился с луны в привычную смурь, не погода, а черт-те что. Ничего я не чувствовал — но отхлебнул пива, улыбнулся в микрофон и произнес:

— Ощущение, конечно, совершенно фантастическое. С первым фильмом, Билл, всегда нелегко, но у меня хорошее предчувствие. Тьфу-тьфу-тьфу, но все складывается удачно.

— Фантастическое — это еще, наверно, слабо сказано. Феерическое ощущение?

— Перспективы самые радужные.

Билл — лондонский стрингер «Бокс оффис», специализированного голливудского издания; оттого и торжествующий тон. Сомневаюсь, правда, чтобы сегодня утром Билл особенно торжествовал. Восхищение моим успехом давалось ему явно нелегко. Но за это ему и платят.

— Пожалуйста, если можно, немного подробнее. Сценарий вы сами пишете?

— Я? Шутите, что ли? То есть, идея, конечно, моя, но мы пригласили американскую сценаристку, Дорис Артур, — (Билл кивнул), — для развития сюжета. Первоначально действие должно было происходить в Лондоне. Но теперь это будет Нью-Йорк, так что мы решили придать немного местного колорита.

— А как вам перспектива работать с Лорном Гайлендом? Вдохновляет?

Издевается, подумал я, но ответил:

— Да, очень вдохновляет. Просто восхищает. Я надеюсь, Лорн поможет мне одолеть кое-какие трудности, с его-то опытом… Секунду, этого лучше записывать не надо. Давай так: Лорн — настоящий профессионал, чувствуется старая школа. Секунду. Этого, наверно, тоже не надо. Просто напиши, что он настоящий профессионал, и ладно.

— А с Лесбией Беузолейль?

— Лесбия берет именно тем, что она вовсе не обычная тупая блондинка. Да, внешность у нее просто ах, но Лесбия еще и настоящая умница и очень тонко все чувствует. Думаю, перед ней большое будущее.

— И последний вопрос. Деньги.

— Ну, как я уже говорил, Филдинг Гудни — настоящий финансовый гений. Для него этот фильм тоже первый, но он успел собаку съесть на… на финансах. До стадии дистрибуции мы планируем обойтись без участия крупных студий. Мы набрали достаточно средних инвесторов. Часть денег будет из Калифорнии, остальное — из Германии и Японии. Сами знаете, сейчас многие так делают.

— Это точно. А какой бюджет? Шесть?

— Двенадцать.

— Ничего себе. Везет же некоторым.

— Именно.

Слава Богу, Билл наконец отстал, и я вернулся к стойке со своей пустой кружкой. Полдвенадцатого утра, воскресенье, «Шекспир». Толстый Винс и Толстый Пол — мастера на все руки и вышибалы, потомственные таланты с разницей в поколение — воздвигали, по-обезьяньи ссутулившись, штабель из ящиков с бухлом под шестиполосным зеркалом. Толстый Пол выпрямился и уставил на меня свое бесцветное обезвоженное лицо.

— Повторить? — спросил он.

— Угу, — отозвался я. — И еще скотч.

— Большой?

— Нет, двойного хватит.

Толстый Пол выставил напитки на стойку. Сложил руки на груди, наклонился ко мне и задумчиво покивал.

— Сегодня новая стриптизерша, — доверительно поделился он. — Вероника. М-м, так бы и скушал.

— Ладно, постараюсь не пропустить.

— А как Селина? Не даешь ей скучать?

— И не спрашивай.

Звякнули цепочки, и мы развернулись к запертой двери. За стеклом терпеливо маячила невысокая тень.

— А ну брысь! — огрызнулся Толстый Пол с молодецким задором.

— Это ко мне, — сказал я. — Мой автор.

Пятый день в Лондоне, а о Селине до сих пор ни слуху, ни духу.

Вчера я наконец отыскал Алека Ллуэллина, но на этом след оборвался. Врунишка Алек. Он затихарился неподалеку от Мраморной Арки в жилом комплексе с гостиничным обслуживанием — навороченная ночлежка для нелюдимых управленцев среднего звена и обеспеченных бомжей, все параллельно и перпендикулярно, по ощущению напоминает то ли больницу, то ли лабораторию: пятьдесят элементов выборки социального нисхождения под наблюдением в контролируемых условиях. По жизни Алек видит себя глубоководным ныряльщиком. Преступность, долги, наркотики — вот в каких безднах он трепыхает ластами. Алек чиркает спичкой и прикуривает; длинные пальцы, сведенные в щепоть, вторят линиям носа и подбородка, сходящимся на его породистом нервном лице. Да, он нервничает. Он сильно сдал по сравнению с прошлым годом. Тогда Алеку было море по колено. А теперь — сомнительно.

— Где Селина?

— Понятия не имею, — отозвался Алек. — Хуи пинает где-нибудь. Жопой крутит у кого-нибудь в пентхаусе. Выбирай на вкус.

— С кем она спит?

— Я-то почем знаю?

— Ты говорил, это кто-то хорошо мне знакомый. И кто же? Кто?

— Какая разница, кто. Сам подумай. Я что, должен тебе все разжевывать? Сколько ей, без малого тридцать? Для вольного стрелка это уже серьезный возраст. На все дыры мастерица успела утомиться, активы тают. Ей только и осталось, что палить очередями, пока не попадет в яблочко. Выбора-то у нее нет. Ладно, женись на ней. Или кого-нибудь другого поищу — школьницу с веснушками, разведенку с двумя детьми, суку деловую, толстую медсестру…

— Ну и врун же ты. Лишь бы языком молоть, а там хоть трава не расти. И в кого ты такой враль?

— А ты в кого такой безмозглый? Где она, по-твоему? На летних курсах? По Озерному краю рассекает?

Я обвел взглядом комнату. Взбаламученная кровать, щетка для волос, распотрошенный, вывернутый наизнанку чемодан. Поджарый Алек, тридцати шести лет от роду, отец двоих детей — что он делает в этой дыре, со всем своим образованием и классовыми привилегиями? Мы пили перно (порно) из литровой бутылки, купленной в Хитроу.

— Из-за того, что ты сказал в аэропорту, вся поездка псу под хвост, — произнес я. — Большое тебе спасибо. Как мне было хреново.

— Я просто хотел тебя предупредить.

— О чем?

— Она хочет заграбастать все твои денежки.

Я сразу оживился.

— Ну и что? — спросил я. — Ты-то тут при чем, черт побери?

— …Я тоже хочу заграбастать все твои денежки. — Он хохотнул, но не больно-то весело. — Джон, я серьезно. Неудобно тебя просить…

— А мне-то как неудобно это выслушивать. Сколько?

Он назвал сумму — совершенно умопомрачительную.

— Ты и так должен мне денег, — проговорил я. — Зачем тебе еще? С наркотой какое-нибудь дельце? Карточный долг?

— Алименты! Закон полностью на ее стороне. Стоит нам поругаться, в момент подвалит куча копов и объяснит мне, что я не прав.

— Секундочку! Ты же говорил, что все еще спишь с ней.

— Есть такое дело. Между нами говоря — просто песня; лучше, чем когда-либо.

— Не въезжаю.

— Смотри: эти волки позорные говорят, что я должен ей кучу денег. Если б у меня денег не было, все бы ничего. Но у меня до фига на счету. Беда в том, что мне кровь из носу нужно рассчитаться по одной сделке. Угораздило же ввязаться… Эти ребята шутить не любят, к если я не выложу бабки, пиши пропало. Они предупредили, что со мной сделают.

— Что именно? — с интересом спросил я.

— По затылку бить не будут. Фейс, короче, попортят. Без шуток. Если к пятнице не наскребу — то привет, Брикстон.[11]

— Господи.

— Дай мне денег, пожалуйста. Ну не жмоться ты. Как человека тебя прошу. Пожалуйста. Сколько ты получаешь за этот фильм? Восемьдесят? Сто?

— Пока нисколько.

— Ну пожалуйста. Я бы тебе обязательно дал.

— Где-то я уже это слышал.

— Я верну через десять дней. Честное слово. Я жду одного чека… Это как краткосрочный кредит, ну, на покупку нового дома, пока старый не продам.

— Я в курсе про краткосрочный кредит.

С краткосрочными кредитами опыта мне было не занимать. И так каждый раз. Деньги, прихода которых ожидал Алек, — они всегда представлялись моими. Будто каждая купюра снабжена специальной меткой: для меня. Но когда деньги в натуре приходили, то уже совсем не были похожи на мои. Гораздо больше они напоминали деньги Алека. И ему вовсе не улыбалось транжирить на меня всю сумму. Вот такие они, деньги, ненадежные. Этого у них не отнять, что да, то да.

Кое-что из этого я высказал Алеку. Он не слушал. Я тоже. Отворилась внутренняя дверь, и в комнату на цыпочках вошла высокая деваха в плиссированных трусиках. Вот это да, подумал я, вот это настоящая дока по части трусиков, спору нет. Кожа ее имела экзотический оттенок, почти смехотворно экзотический. Откуда она? С Борнео, Мадагаскара, Меркурия? Прикрывая рукой лицо, она потянулась за своей сумочкой. Щеголять грудью цвета красного дерева она не стеснялась, и заценить эти буфера доводилось уже явно куче народу. За ее спиной ослепительно, как нить накаливания, сияла кафелем каморка без единого окна. С такими ванными комнатами я был хорошо знаком, не ванная, а сплошное оскорбление действием (можно подумать, ванная как таковая — недостаточное испытание). Ощущаешь себя крысой, мочишься по-крысиному, под неусыпным оком высокоученых крысоведов.

— Куда деться косметичка, — наконец выговорила прекрасная туземка.

— Милочка, хочешь перно? — сказал Алек. — Джон, это Эйлин. Эйлин, это Джон.

— Только что зубы почистить, — ответила она, развернулась и снова исчезла в ванной, двигаясь, правда, уже более естественно. Алек и я молча проводили взглядом ее дивно покатые плечи, ухоженную попку.

— Где это можно так загореть? — полюбопытствовал я. — На острове каком-нибудь?

— «Ши-глосс»[12] творит натуральные чудеса, — процитировал он рекламный ролик, не отрывая взгляда от закрытой двери ванной. — Не поверишь, но задница у нее белая, как эти трусики. Эйлин не хочет, чтобы о ней думали, будто она загорала голышом. Считает, это неприлично. Смех, да и только.

— Трусики-то призовые, — живо отозвался я. — А теперь послушай. — Я предупреждающе постучал пальцем по бутылке. — Может, перекрыть тебе кран? Вдруг ты опять все врешь? Хотелось бы знать вообще, куда все эти бабки деваются, что я тебе даю и даю — как в прорву. — На кровати лежали, свернувшись в трубочку, два авиабилета. Я подобрал их и развернул. Лондон — Париж, первый класс. — А кто Эйлин по твоей классификации? Толстая медсестра?

— Нет, сука деловая. Билеты она покупала. И ей я тоже денег должен. — Он содрогнулся и брезгливо всплеснул руками, будто стряхивал невидимую грязь. — Как меня все это уже достало, мочи нет. Тебе-то что, попал в струю, и ни забот, ни хлопот. Слушай, душу не трави, дай денег, а?

Этого мне и надо было. Именно это я хотел увидеть, услышать и ощутить — приветственный залп его страха, на встречных курсах. Мой взлет, его падение. Воз можно, за это я на самом деле и платил.

— Ну, посмотрим, — сказал я. — Может, и придумаю чего-нибудь.

Резко тренькнул звонок, потом в дверь трижды постучали, угрюмо и сосредоточенно. Алек был уже на ногах и с натренированной бесшумностью пятился к ванной, взмахом ладони показывая, что его нет и не будет. Напоследок он энергично мотнул головой и сгинул.

Не расставаясь со стаканом и сигаретой, я отодвинул запоры и пихнул входную дверь ногой. На пороге, облокотившись о косяк, словно успел утомиться, стоял взлохмаченный толстяк и тер кулаками глаза. Скалился он злобно и устало, но во взгляде, когда он поднял голову, еще не успели погаснуть веселые искорки. Да, крупный тип, моего примерно веса. Блестящая ткань дорогого костюма отражала свет из окна в торце коридора.

— Чего надо?

— Мистер Ллуэллин? — выпрямился он.

Он явно не ожидал увидеть меня; такого, как я. Куда мне до сухопарой франтоватости Алека, до беспредельной ушлости великосветского сорвиголовы. Визитер явно не ожидал увидеть меня; такого, как он сам.

— А кто спрашивает?

— Мистера Ллуэллина случайно нет дома? Я его не застал? Не возражаете, если я взгляну?

— Возражаю.

— На самом деле, — проговорил он, — это просто глупость. Ваш приятель капитально сглупил. Но мы шутить не любим. С шутниками у нас разговор короткий. — Он шагнул вперед. — Давайте-ка разберемся.

— Как же, как же, — сказал я и шагнул ему навстречу. — Плавали — знаем. Скупаете небось чеки недействительные за полцены, а потом с ножом к горлу. — Впрочем, к моему собеседнику это явно не относилось; не костолом и не мордоворот, мелкая сошка. Вольный стрелок или фуражир. Он не выбивал из вас деньги, а нудил и выклянчивал — не мытьем, так катаньем. Занудство как средство к существованию. — Надо бы на вас заявить, — добавил я. — Тоже мне, ковбой[13] выискался. Гроза автострады.

Толстяк понуро ссутулился и отвел взгляд. На мгновение мне представилось, как он сидит у обочины в своем «криминале» или «666», весь красный и запыхавшийся, и соображает, как бы спасти положение. Но вот он плюнул на пол и криво усмехнулся.

— Передайте своему дружку, мы еще встретимся. И с вами тоже.

— Ой, боюсь, боюсь, — отозвался я.

По части запугивания этому типу ничего не светило. Тоже мне, страшилу нашли.

— До скорой встречи, — буркнул он и направился прочь по коридору, бренча ключами в кармане.

Взбодренный, я вернулся в квартиру.

— Он ушел, — провозгласил я, распахнув дверь ванной.

…Ах, порнография! Эйлин взгромоздилась на умывальник, совершенно голая. Нет, в белых трусиках. Нет, все-таки голая: молочно-белый контур — это призрак бикини. Сколько трудов-то (вдруг подумал я) ради натурализма — но, с другой стороны, чего стоит плясуньям притворяться марионетками?.. В резком белом свете ноги ее болтались на плечах у Алека, который обернулся ко мне с выражением досады и натуги. Эйлин тоже повернула голову. Взгляд ее был тусклый и фокусировался с явной неохотой — будто перед зеркалом, и заведомо без шансов обрадоваться тому, что там увидишь. Но самое странное — это был ее рот. Вот, значит, и трусики. Кружевная окантовка пенилась в углах губ, словно мятый букет.

Чек я оставил на кровати. Уже подходя к лестнице, я услышал на удивление ясный и ритмичный звук — поддакивающие всхлипы, судорожные вздохи ребенка перед чихом — и решил, что это Эйлин выплюнула кляп.

Толстый Пол нагнулся, отодвинул тяжелые черные засовы. И вот в «Шекспир» заходит Дорис Артур, гадая, на кого обратить свою благодарную улыбку. Но Толстый Пол втягивал голову в плечи, как все привратники ада, как все адские вышибалы… Филдинг Гудни сказал мне, что Дорис — «гений феминизма». Я думал, это он так насчет постельного таланта прикалывается, но теперь у меня возникли сомнения. Я хлебнул пива и приложился к скотчу, ничем себя не выдавая в слепящем сумраке. В конце концов, за плечами у Дорис университетское образование, Гарвард. Так что сориентируется как-нибудь. Вообще-то, я терпеть не могу тех, у кого за плечами университетское образование. Ненавижу всю эту публику с их учеными степенями, дипломами и похвальными грамотами, именными стипендиями и стенографией. И вы меня тоже терпеть не можете, точно? Правда, правда. Потому что я из новых людей, у нас есть деньги, но распоряжаемся мы ими на редкость бездарно. Но что я говорю: а разве нам давали шанс, по большому счету? Вы-то, может, думали, что давали — но ничего подобного. Давали нам только деньги.

После чего с чистой совестью посылали на три буквы… Что до феминизма вообще говоря, тут я солидарен с каким-нибудь мафиозным крестным отцом: глыбина, матерый человечище, с места не сдвинешь, решает разобраться наконец с досадными помехами, угрожающими всему семейному делу, и призывает под светлые очи бабье, и говорит им: ну что, равноправия захотелось? А чего так долго молчали? Мы-то думали, вас все устраивает. Молчали, молчали миллион лет или сколько там, а теперь приспичило? Впрочем, я человек покладистый. Значится, так: в какое-то ближайшее время у нас должна открыться концессия где-то в пригороде. Если ничего не обломится, и если будете хорошо себя вести, та, кто его знает, может…

— Джон Сам?

Она чуть покачивалась на носках и неуверенно меня разглядывала. Девицы, какими бы ни были они мужеподобными и агрессивными, никогда не утратят этой манеры — уязвимого упования. По крайней мере, хотелось бы надеяться. На Дорис были просторные «хабешные» брюки и летная куртка, вся в заплатах: страховка от изнасилования, аналог газового баллончика. Это не помогало. Вот уж ее, сказал я себе, вот уж ее как раз имело бы полный смысл изнасиловать. С хорошим адвокатом отделаюсь парой лет. В тюряге нынче жизнь вполне сносная. Пинг-понг, телевизор, одноместные камеры.

— Садитесь, Дорис, — предложил я, ничем не выдавая волнения. — Пиво будете? Пол!

— Нет — просто воду.

— Минералку, или из-под крана сойдет?

— Сойдет, вполне.

С усилием выбравшись из-за стола, я дотащился в своем костюме (свободного покроя) до стойки — и обернулся. Дорис осматривала кабак наметанным взглядом антрополога. Несколько месяцев назад Филдинг прислал мне первую книжку этой цыпы, тонкий сборник рассказов. В Штатах у крошки Дорис все было схвачено — судя по вырезкам, которые приложили в лос-анджелесской конторе Филдинга. Для меня специально подчеркнули фразы, где тепло говорилось об оригинальности Дорис, о свежем подходе к эротизму. Книжка называлась «Ироничный возвышенный стиль» — наверно, не просто так. Один из рассказов назывался точно так же — видимо, опять не просто так. Поздно вечером я проглядел несколько из них, зевая и отчаянно борясь со сном, в поисках обещанного свежего подхода к эротизму. Прочел рассказ, называвшийся «Ироничный возвышенный стиль». Там было о бродяге, который изъяснялся одними цитатами из Шекспира. Все что он делал — это шакалил, цеплялся и клянчил, но при том сыпал сплошным Шекспиром. Этот старый бродяга — слов нет, как он меня достал. Но даже я понимал, что ритм диалога у нее — просто закачаешься. За это мы ее и подписали. Еще Филдинг назвал ее еврейской принцессой. Что да, то да, кусочек лакомый, североафриканская царица улья, смугляночка с адскими черными глазами и потрясающим, всю душу выворачивающим ртом… Ну и ну. Не удивительно, что она предпочитает рядиться черт знает во что. Но с такой внешностью, пожалуй, не совладаешь. Не задушишь, не убьешь. Меня проняло даже через многослойную пелену застарелого похмелья, через все семь покрывал.

Как Билл из «Бокс оффис», Дорис извлекла блокнот и ободряюще уставилась на меня.

— Первоначальный замысел, — прошептала она. — Не хотели бы немного рассказать о своем замысле? Где все должно происходить?

— Чего?

— Я спрашиваю, где все должно происходить. Я пожал плечами.

— Здесь, — ответил я.

Мы вместе обвели печальным взглядом недоперестроенный подвал: красноватая древесина, влажный бархатный плюш, вяло обвисшие портьеры и витражное стекло, резко выделяющийся бильярдный стол, безрукие бандиты, Толстый Пол с его бледными глазами, лицом забулдыги и разинутой варежкой смотрит на часы, стрелки которых приближаются к полудню.

— Здесь. Я родился тут наверху. Это заведение моего отца.

— Серьезно?

Даже странно, что с ее роскошных, оливкового цвета губ мог сорваться такой штамп. Зубы ее как жемчуг, жемчуг в устричной раковине, имя которой «Шекспир». Я шумно втянул воздух и начал.

— Значит, так. У нас есть отец, мать, сын и любовница. Любовница — общая у отца с сыном. Сначала она была с отцом, но потом сын тоже затесался. Сын знает, что она крутит с папашей, но тот не в курсе, что она крутит с сыном. Понимаете? Дело в том, что отец…

— Я поняла.

— …давным-давно уже ее трахает, а теперь и сын тоже, но втихомолку. Да, а еще у нее связи с мафией — когда-то она танцевала стриптиз в мафиозном клубе. Короче, однажды в ресторан… Они все работают в ресторане или в кабаке, в баре там или в клубе. Мы еще не решили, где. И любовница тоже там работает. Короче, однажды… А мать с сыном довольно близки, и у матери к любовнице свой интерес, чисто материнский. Но она ничего не знает. Короче, однажды в ресторане, где они все работают, или в кабаке, или в баре, или в клубе — у них, значит, ежедневная доставка из пекарни — отец с сыном открывают мешок муки. Но там не мука, а героин. А отцу раньше приходилось иметь дела с мафией. Он просто хочет отдать мешок обратно. Сын же…

Я уже столько раз закатывал этот спич — главное, чтобы горло не пересыхало, и я могу трендеть так без единой запинки, без малейшего усилия. Так что мысли мои были вольны разбрестись по самым страхолюдным закоулкам, куда их всегда заносит, если за ними не следить. Живенько так бредут, пританцовывая. Что это за танец? Танец мольбы и тревоги, тщетного бдения. Наверно, у меня какая-то новая коровья болезнь, она все время заставляет сомневаться, реален ли я, и жизнь кажется фокусом, игрой, шуткой. Мне кажется… кажется, что я мертв. Неподалеку от меня живет один тип, и когда мы встречаемся, он очень странно на меня смотрит, просто жуть. Кстати, тоже писатель… Спать одному больше нельзя, вот это точно. Необходимо человеческое тепло, участие. Вскоре придется купить его прямо на улице. Просыпаюсь на рассвете — и пустота. А когда просыпаюсь ночью… лучше и не спрашивать, лучше и не говорить.

Ни на секунду не сводя с меня своих дьявольских глаз, Дорис выпросталась из куртки и промокнула платком блестящий лоб. Шелковая блузка ее, похожая скорее на мужскую рубашку, тоже светилась. Я зыркал глазами и продолжал бормотать. Видно, все-таки плоскогрудая. Но даже худоба эта странно возбуждала, особенно если посмотреть на горлышко, где замысловато переплетались жилки. У Селины горло полнее, взрывоопаснее, да и буфера тоже. Сдались мне эти буфера. Можно, наверно, и без них. Дорис вот обходится… Двери кабака распахнулись, да так и остались. Входят гуськом; завсегдатаев меньше, бездельников в отвратительных костюмах и с таблоидом под мышкой. В основном, молодежь, с химической расцветкой и звериным здоровьем, городским шумом и четкостью, со всей своей одеждой, буферами и деньгами.

— И в конце, — говорил я, — происходит крупная разборка между отцом и сыном. Плюс…

— Скажите, — перебила Дорис, — а какие вообще мотивы у персонажа Лесбии Беузолейль?

— Чего?

— У любовницы. Какие ее мотивы.

— Чего?

— Зачем она спит с двоими? Допустим, отец дает ей деньги. Но на что ей сдался сын? Это же большой риск. И сын — такой тупица…

— Ну, не знаю, — сказал я. — Может, у него поршень призовой.

— Простите?

— Может, он в койке хорош.

— Это не мотив. Драматически убедительно этого не показать. Вся же идея была в том, что наша любовница — никакая не тупая блондинка. Зачем тогда она ведет себя… как тупая блондинка? Сомневаюсь, чтобы публика это скушала. Умная женщина губит всю жизнь ради секса? Нет, по-моему, нужна какая-нибудь мотивировка.

Мимо проплыл Толстый Пол.

— Вероника уже начала, — сказал он и, вскинув растопыренные, со скрюченными пальцами, ладони, показал большие груди. Дорис приветливо подняла взгляд.

— Ах вы, цыпочки, — проговорил я. — Ах, писатели. Пошли, покажу кое-что.

Я взял ее за холодную костистую руку, и, миновав влажную пыль бархатного занавеса, мы погрузились в шум, дым и алкогольные пары. Двадцать мужиков с крепкими глотками разглядывали большую женщину на маленькой сцене. Здоровая смуглянка, дело свое знает — лицо абсолютно без выражения, как и положено. Несколько минут она изображала медленный танец, потом присела на край стула и откинулась на высокую спинку. Теперь одна ладонь месила пышную грудь, а другая шарила по блесткам на трусиках и скользнула внутрь, и заработала. Я нагнулся и прошептал Дорис в ее точеное ушко:

— Вам хорошо видно, или на плечи посадить? Скажите-ка мне одну вещь. Какие мотивы у нее? Какие у них у всех? Послушайте, прямо на выходе стоит мой «фиаско». Давайте перекусим у вас в отеле, потом поднимемся в номер, и я буду долго, прилежно учить вас мотивировке.

Она оценивающе поглядела на меня. Кивнула, улыбнулась и, раздвинув занавес, вышла, подгоняемая громким шлепком по крепкой, словно камень, попке. Я попятился за ней, бормоча под нос и не отрывая взгляда от сценической кульминации. Просто прелесть, как все они, Господи спаси, похожи, а? Все что нужно — это немного мяса и немного нервов. Нет, мяса все-таки лучше много.

Закинув куртку на плечо, Дорис поспешно собирала свое хозяйство. Ого, детка, подумал я, как не терпится-то. Может, завтрак пропустим и сразу в койку? Тут я заметил, что она ревет в три ручья.

— Спасибо, — услышал я, подойдя ближе. — Так отвратительно мне уже давно не было.

— Ну хватит, милочка, ты же знаешь, тебе понравится.

Она собрала волю в кулак. Слова давались ей с трудом, но она сумела договорить до конца.

— Тупое животное, — произнесла она. — Я-то считала, вы уже все вымерли. Думаешь, таких, как я, помимо воли тянет к таким, как ты. Но меня совершенно не вдохновляет спать с такими, как ты. Лучше бы вымерли, честное слово.

Она развернулась. Я дернулся на перехват, но не вышло. Меня занесло, и я рухнул на стол. Этот маневр — плюс дюжина пустых пивных кружек и стопаков из-под виски, среди которых я барахтался, — начали кое в чем меня убеждать. Я-то думал, похмелье как рукой сняло. На самом же деле его просто смыло морем дальнейшего бухла. Когда я наконец выправился и затеял отряхнуть костюм от мокрых осколков, то увидел, что в щель красной кулисы на меня смотрит отец. Я ответил ему смущенным, ожидающим взглядом. Но он слабо оскалился, давая понять, что я свободен, и скрылся со своим стаканом за кулисой.

Десятью минутами позже я все еще охлаждал свой лоб о морозно-гладкий фаянс «шекспировского» унитаза. Приподнял голову, мало-помалу хмурясь, и зачитал вслух граффити на ядовито-зеленом кафеле. «Бей черных». «Все бабы бляди». «На хуй Коффа».

— Что за Кофф?.. — пробормотал я себе под нос. — Ладно, на хуй так на хуй.

После сиесты мне чуть полегчало, и я храбро перелез с заднего сиденья на водительское, задержавшись только чтобы высвободить штанину, разодранную ручным тормозом. Потом направился домой — из Пимлико на Портобелло в своем пурпурном «фиаско». Кстати о «фиаско» — зверь, а не машина, купе в стиле ретро, просто загляденье. «Фиаско» радует мое сердце, тешит мое самолюбие. Когда я в Нью-Йорке, то одалживаю мотор Алеку Ллуэллину, по-товарищески. И что же я застаю по возвращении? Ветровое стекло все засрано птицами и в штрафных квитанциях, запаска продрана, в двигателе какой-то новый скрежет, бензин, масло и прочее на нулях. Чем этот тип занимался с моим дивным, несравненным «фиаско»? Можно подумать, он жил в машине, передавал ее в субаренду. Какого все-таки низкого пошиба людишки бывают. Но видели бы вы, как мальчики в гараже буквально-таки прикрывают лица от зависти и восторга, когда к ним в хламовник привозят мой «фиаско» — или буксируют или закатывают, а однажды чуть ли не на вертолете приволокли. Он норовист, мой «фиаско», подобно всем лучшим скаковым лошадям, поэтам и шеф-поварам. Нельзя ждать от него примерного поведения, это вам не «мистраль» какой-нибудь дряхлый и не «алиби». Я приобрел его в прошлом году за совершенно безумные деньги. Некоторые — возможно, среди них и Алек — обвиняют меня в помпезности, в дурновкусии. Что бы они понимали.

Мы с машиной ползли по родной улице, ползли как черепахи и грязно ругались. Припарковаться абсолютно негде. Даже в воскресенье днем припарковаться тут абсолютно негде. Можно, конечно, поставить машину во второй ряд; то-то кто-нибудь рад будет. Машины двоятся, дома же делятся пополам. Пополам, на четыре части, на восемь, на шестнадцать. Стоит домовладельцу или жучку от недвижимости увидеть приличного размера комнату, там тут же устраивают лабиринт, китайскую головоломку. Домофоны в облупленных подъездах напоминают пульт управления древнего космического корабля. Комнаты делятся и умножаются. Дома расщепляются, встают в три ряда. Люди тоже двоятся, делятся, расщепляются. В случае чего мы делим убытки поровну. И ничего удивительного, что лезем на стенку.

…Мне нравится думать о своей квартире в западном Лондоне как о настоящем плейбойском гнездышке. Но это не производит на квартиру впечатления, она так и остается берлогой, притоном, сараем — короче, лежбищем. В ней так и разит холостяцким духом, даже я это чую (скажите холостяцкому духу нет. Стоит дать ему послабление, и холостяцкий дух тут как тут, и никуда от него не деться). Как голодный тинэйджер, моя бедная квартира чахнет по женскому присутствию. Я тоже чахну. Квартира пала духом, я тоже. (Халат Селины, ее кремы и лосьоны, драгоценные залежи нижнего белья — все куда-то пропало, испарилось.) В моей квартире лохматый ковер-палас кремового цвета, здоровый шершавый диванище и овальная кровать с черным атласным покрывалом. Все это не мое. Муслиновая обивка на стенах — не моя. Предпочитаю брать все внаем. Воду, тепло, свет. Даже чай — в пакетиках. Я живу здесь уже десять лет, и вокруг ничего моего. Квартира тесноватая и обходится недешево.

Из углового окна, где нордическая кухонная выгородка, мне видны хилые бегуны, трусцой направляющиеся к парку. Немногим лучше Нью-Йорка. Эти одышливые пузаны, в массовом порядке спохватившиеся вдруг о своем здоровье, — некоторые из них выглядят так, словно бегут в гору, штурмуют вертикаль. Это все наше поколение затеяло. Прежде, видимо, никто не возражал против того, чтобы ковылять живыми развалинами. Теперь им подавай вечную бодрость. Этому нас научили шестидесятые — что быть старым позорно. Я тоже продукт шестидесятых — послушный, неулыбчивый, набравший в рот воды продукт шестидесятых, — но в данном вопросе мои симпатии целиком и полностью на стороне тех незапамятных времен, когда всех устраивало ковылять живыми развалинами. Через мутные окна моей берлоги, через многолетние напластования табачного дыма я гляжу на этих старых придурков, молодящихся кто во что горазд. Отправляйтесь по домам, говорю я. Шагом марш по домам, в койку, и побольше картошки на обед. Вчера я дрочил трижды, и каждый раз приходилось нелегко. Иногда это настоящее испытание для мышц и нервов, как любая физическая нагрузка. Главное — сила воли. И если у кого-нибудь хватит наглости заявить, будто мастурбация — это не физическая нагрузка, он просто ни хрена не врубается, В третий раз меня чуть кондрашка не хватила. Моя физическая нагрузка этим не ограничивается. Еще я хожу по лестницам — как вверх, так и вниз. Усаживаюсь в такси и за стол в кабаке, а до «Бутчерз-армз» и «Лондон-аппрентис» можно и пешком. Много кашляю. Часто блюю, и это, скажу я вам, крайне утомительно. Чихаю, отмокаю в ванной и сижу на толчке. Ложусь в койку и вылезаю из койки, часто по несколько раз на дню. В Нью-Йорке-то я еще ничего был, старался держать себя в руках и не унывать. А в Лондоне как-то, сразу распускаюсь. Заняться нечем — и, главное, не с кем. Найти бы кого-нибудь, с кем можно было изменить Селине. Например, я думал, что крошке Дорис не терпится. О бабы! О бухло! Когда глаза все время залиты, на успех у телок рассчитывать не приходится — хотя Филдинг тут удивил меня по телефону, мол на Лесбию Беузолейль я произвел неизгладимое впечатление. Да, в Нью-Йорке я был еще очень даже ничего, обворожителен, можно сказать, и бесподобен. Вот бы и продолжать в том же духе. По ту сторону можно выглядеть ходячим трупом — но все будут думать, это просто талант, это просто Европа. Признаю, не обошлось без ошибок — но кто из нас не ошибался, пытаясь раскрутиться по ту сторону. Скажем, горланить на весь пустеющий ресторан в четверть третьего утра, требуя продолжения банкета. Скажем, все время падать в дискобаре или ночном клубе или призывать всех в кабаке спеть хором. Как-то утром, в позапрошлую поездку, Филдинг пригласил меня на завтрак с тремя потенциальными инвесторами в конференц-апартаментах шикарного отеля около Саттон-плейс. Я пустился в очередной раз излагать свой замысел, и на полпути к горлу неожиданно подкатила взрывная волна рвоты. Я едва успел добежать до сортира, просторного и с замечательной акустикой; извержение бегемота в моем исполнении было слышно через дверь со всеми стереоэффектами (как потом рассказал Филдинг). Когда я вернулся к столу, на меня косились несколько странно, и то украдкой, но я попер, как танк — и, вроде, даже удачно. На их месте я бы только порадовался бесплатному представлению. Для моего бедного старого мотора, например, очень полезно, когда вижу кого-нибудь в полной заднице — и главное, чтобы без чьего-либо злого умысла, чтобы самостоятельно. Обычное невезение или природные катаклизмы тоже не устраивают, они меня только пугают. Но в Штатах народ более пуританский, оттого и недоверчивость, и искренняя забота во взгляде тогда утром, за яичницей и соком, когда я пытался толкать свою речь, перекрывая хрипом бульканье кофе в тяжелом серебряном кофейнике. Я стал издавать горлом совершенно необычный звук — давеча слышал его снова, выжимая последние капли кетчупа из пластмассового помидора. Да ладно, ерунда какая. Просто дохрипелся до истерики, и несколько человек помогали мне спуститься по лестнице и усаживали в «автократ». Обычный дешевый фарс. У женщин это особенно неприятно. Но женщины редко допиваются до такой степени; оно и к лучшему. Нет, в Англии иногда бывает — дохлые блондинки в забегаловках-забулдыжниках… Что же все-таки произошло тем вечером, в «Беркли»? Что? Что-то произошло наверняка… Кстати, одну мелкую загадку я разрешил. Теперь я понимаю, как успел на свой рейс из Нью-Йорка. Филдинг позвонил в «Джей-Эф-Кей» и сообщил, что на борту моего самолета бомба.

— Не волнуйся, Проныра, — успокоил он меня по телефону. — Я всегда так делаю, если не успеваю. Опоздавшим, конечно, устраивают допрос с пристрастием — только не первому классу. Это неэкономично.

Но вторая загадка, неразрешенная, по-прежнему не дает мне покоя.

Сегодня воскресенье, и я направляюсь из кухни в спальню. Раздвигаю белые створки встроенного платяного шкафа и вынимаю костюм, который был на мне в тот последний нью-йоркский вечер. Не в первый раз я снимаю с вешалки брюки и выкладываю их на кровати. В промежности — большое неровное пятно, коричневое на бежевом, вдоль складок высохшие сужающиеся струйки. От прикосновения запачканная ткань слегка похрустывает, едва слышно. Чем это я? Водой из крана? Нет. Это шампанское или моча. Мне кажется, я должен знать, в чем дело. Если напрячься, то память можно восстановить, но слишком уж она омерзительна, невыносима. Ой! Уберите подальше, даже думать об этом не хочу. Я снова запираю костюм в одну каталажку с его сообщниками, прячу на ночь с глаз долой.

В настоящем тоже зияют пробелы. Как вам кажется? Сегодня здесь, завтра там, шик-блеск и звезды с неба — моя жизнь выглядит вполне успешной (по крайней мере, на бумаге); но, вроде, все согласны, что у меня большая проблема. Разве не так? В чем тогда дело? Просветите меня, братики-сестрички, уж будьте так добры. Выручайте. Это все бухло, скажете вы… согласен, бухло — тоже проблема, но она стара как мир. Я же чувствую что-то новое. Словно жертва агрессии, дурачина-простофиля, мышка с кошкой. В ушах звучат непонятные голоса, с языка срываются непонятные слова. В голову лезут мысли, которые для меня слишком сложны. Я чувствую себя оскверненным… Как-то утром раскрываю таблоид и обнаруживаю, что за время моего недолгого отсутствия Англию накрыло волной бунтов, разброд и шатания в пылающих трущобах. Это все безработица, прочел я, вот почему все сами не свои. «Понимаю, — сказал я себе. — Очень хорошо понимаю». Мне и самому почти весь день нечем заняться. Сижу тут беззащитный, со своей болью в ушах и тарарамом в голове. В чем же дело, скажите на милость? Трущобы алчут денег, но у меня-то деньги есть, тьма тьмущая, а скоро будет еще больше. Чего же не хватает? О чем таком я даже не догадываюсь?

Следуя внезапному толчку (а только таким толчкам я последнее время и следую; никакой другой мотивировки), я перебрался в соседнюю комнату и пробежал взглядом по книжной полке: «Справочник налогоплательщика», «Остров сокровищ», «Ростовщики», «Тимон Афинский», «Консорциум», «Наш общий друг», «Покупки и траты», «Сайлас Марнер», «Успех!», «Рассказ продавца индульгенций», «Признания судебного исполнителя», «Алмаз величиной с отель Ритц», «Аметистовое наследство» — вот, собственно, и все. (Большинство серьезных книжек остались от предшественниц Селины, за исключением «Ростовщиков», которых я, точно помню, покупал сам.) Я оглядел свою стереосистему, последнее слово техники. Рок-музыку я перерос много лет назад и ни в какую другую до сих пор не врос. Я ждал долго и упорно — вдруг врасту, — но все без толку. Другая заветная мечта — это утреннее телешоу. Может, стоит тоже подождать. Может, и нет. Смотреть ящик — чуть ли не главный мой интерес, едва ли не основной профессиональный навык. Другое мое достижение — видеофильмы: сатанизм, море крови, мягкое порно. Когда хватает сил об этом задуматься, то я осознаю, что все мои увлечения тяготеют к порнографии. Элемент самоудовлетворения недвусмысленно выпячен. Фаст-фуд, секс-шоу, игровые и торговые автоматы, видео-ужастики, журналы для мужчин, бухло, кабаки, драки, телевидение, дрочилово. Кстати, о нем, о дрочилове — кажется, я понимаю, к чему это, к чему, на худой конец, такая изматывающая частота. Дело в том, что по натуре своей я чрезвычайно общителен. А поскольку общаться тут не с кем, остается родной кулак. По крайней мере, онанизм бесплатен, доброволен, за рамками товарно-денежных отношений.

На кварцевом кофейном столике у приземистого диванчика беспечно обдувается вентилятором стопка почты. Интересно, как давно вся моя почта свелась к одной и той же теме? Когда я вижу карты в этой колоде, когда с рыком продираюсь через частокол коварных предложений и требований, и призывов о помощи, мне хочется сказать: послушайте, может, сменим, наконец, тему? Хотя бы раз, за все эти годы? Неужели вы неспособны думать ни о чем другом?.. Когда, скажем, я последний раз получал любовное послание — или, если уж на то пошло, отправлял?

Половина седьмого. Время каяться. Я позвонил Дорис Артур в ее гостиничный номер и долго-долго извинялся. Сколько вообще раскаяния может вместить организм? Этого добра мне о-го-го сколько понадобится, когда вернусь в Нью-Йорк, — для Мартины… Впрочем, Дорис на удивление быстро сменила гнев на милость. Все они так, поначалу. Не говоря уж о том, что она получает сотню тонн баксов, дабы не утратить интереса к затее. Потом я раскопал шариковую ручку, почтовую бумагу, несколько конвертов и марки. Оценивающе согнул дугой чековую книжку. Трудясь, я старательно шевелил губами, и деньги вторили моему шепоту.

На последнем письме адрес был написан от руки — Джону Саму, эсквайру. Эту стопку цвета хаки я перебирал ужасным утром, когда вернулся из Нью-Йорка (полдень по лондонскому времени, пустая квартира, в руке стакан, то есть джин-тоник в шесть утра — воистину благая весть, как для души, так и для тела) и срочно искал дружеского участия, сочувствия; глянув на трогательные каракули, я решил, что это очередное тактичное напоминание от какого-нибудь моего мануального терапевта, цирюльника или сердечных дел мастера… Последнее время они обзавелись секретаршами из стран Содружества, чтобы надписывали конверты вручную; это придает интим. Но письмо вдруг действительно показалось мне донельзя интимным. Ощущая небывалый подъем, я перегрыз его бумажное горло. И вот что я прочел:

Джон милый

Я хочу вернуться. Не верю всему, что ты наговорил, ты наверно просто погорячился. Как ты мог такое подумать. Пожалуйста позвони, не представляю даже что буду без тебя делать.

Целую много-много раз,

твоя Селина

P. S. У меня ни гроша.

Опасно возбужденный, разгоряченный безошибочной похотью, я плеснул себе в стакан и пристально изучил письмо в поисках улик. Штемпель на конверте — десятидневной давности — был стратфордский. Бумага — гостиничная, и шапка гласила: «Цимбелин, отель-казино». Ниже приводился телефонный номер, семизначный, с дефисом после второй цифры… Что за «хочу вернуться»? Что такого ужасного я мог наговорить? Не первый раз, далеко не первый, я попытался восстановить в памяти события того вечера перед отлетом в Нью-Йорк. Что же произошло? Мы пообедали с Селиной в дорогом ресторане. Крепко повздорили на тему денег. Дома состоялся постельный раунд, по случаю прощания особо обстоятельный, Селина игрива и долготерпелива, я же напорист и любвеобилен как никогда. Потом, насколько помню, я опрокинул стаканчик-другой на сон грядущий и забылся. Иначе говоря, вечер, как любой другой. Не исключено, что под конец я мог отвесить ей плюху, но это тоже в порядке вещей. Когда утром — точнее, в полдень — я проснулся, Селина уже давно ушла. Ничего такого я не подумал. Выпил кофе по-ирландски, собрал чемодан и оставил на кухонной стенке свой номер телефона.

Мне ответил мужской голос и бесстрастно согласился выполнить мою просьбу.

— Я так и знала, что это ты, — горячо прошептала она.

— Я жду тебя, — понизив голос, отозвался я с такой же порочной хрипотцой. — Скорее, мне уже не терпится.

— Ах ты ненасытный. Как я по тебе соскучилась.

— Возьми такси.

— Такси!

— Именно.

— Слушаюсь и повинуюсь.

— И поскорее.

— Слушаюсь и повинуюсь.

Я обошел квартиру. Взял со столика письмо. Под веками у меня жуть как скреблось и зудело. Знаете что? Первый раз за все время я увидел ее почерк — неуклюжие размашистые каракули, наивные поцелуйчики. Как такое может быть? Согласен, мы не самая экспрессивная пара, но все равно. Два года же, черт побери, не хрен собачий — и ни строчки? Черт побери. Я кинул письмо на столик. Возвел глаза к потолку. Интересно, а мой почерк она видела? Да, конечно — на кредитных квитках, на счетах, на чеках.

Пенная стихия супермаркетов распахнула мне свои объятия. Чего я там искал? Шампанского. Когда я трясу мошной, Селина буквально тает. Порнография не терпит полумер. Порнография и деньги заключили надежный конкордат, носу не подточишь, и приходится платить членские взносы. Значит, «Цимбелин»? Бывал я в этом заведении, бывал, с кем-то из селининых предшественниц, то ли манекенщицей, то ли модельершей, как же ее, Синди, Линди, Джуди, Труди… Это дорогущая, но прескверная пивная плюс игорный зал, ходят туда преимущественно за казенный счет, там полно америкосов и канадцев, беговых «жучков», шлюх, всякого жулья, прожигателей жизни. Рекомендую. Меня-то занесло в Стратфорд по делу, мы снимали рекламу нового быстроразогреваемого рулета с яйцами и ветчиной, или это был не рулет, а булочка, или «богатырский», из целого батона, сэндвич; как же его звали, «ом-лет», «ам-лет»… вспомнил — «гам-лет». Съемки проходили в каком-то театре, прямо на сцене. Актер в черном трико, с черепом и скипетром, все дела, ему еще не давала проходу полоумная девица, которую он довел до ручки. И тут вдруг подваливает эдакая длинноногая буферастая цыпа в кружевных трусиках и лифчике, с парой дымящихся «гамлетов» на подносе. Она подмигивает этому доходяге — и все путем. У меня, наверно, ни одного ролика не было без фигуристой цыпочки в нижнем белье. Можно сказать, это мой отличительный знак. На особую тонкость я никогда и не претендовал. Но после моих роликов «быстрое питание» разлеталось просто со сверхзвуковой скоростью.

Из мокрого белого света я нырнул в стеклянный лабиринт «Винофермы». Ничего себе, сколько бухла, и сколько плебейского — бочонки нигерийского шерри, литроиды аляскинского портвейна. У них даже эта отрава есть, «Алко» — в пузатых пластмассовых бутылях без этикеток. Зуб даю, «Виноферма» начиналась в ответ на повышенный спрос местных бомжей и алкашей, их тут пруд пруди. Даже сегодня между стеллажами мелькали совершенно жуткие рожи. Я задержался в дегустационном зале солодового виски, и вдруг перед самым моим носом вынырнул лысый стариковский череп, беззубый провал рта шибанул зловонным выхлопом — ни дать, ни взять саламандра из огня и крови. Ленивая мольба его была исполнена самооправдания, и попрошайка тыкал в недавний шрам, рассекший пузырящуюся ожогом щеку. Фигушки, приятель, подумал я, здесь попрошайничать не положено, это рождает уйму совершенно нежелательных ассоциаций. Я бы дал ему фунт, только чтоб отвязался — но, разумеется, один из членов прыщавого триумвирата, сторожившего выход, уже возложил, зевая, тяжелую длань на плечо несчастного, мол, скатертью дорожка. На выход, приятель. Почему? Потому что так велят деньги. Я взял три бутылки французского, обернутые в хрустящий пергамент, все как обычно. Мою кредитную карточку тщательно сверили с блокнотом, в котором фиксируются номера лопухнувшихся аферистов и завзятых неудачников. Потом, бренча стеклотарой, я проследовал в соседнюю дверь, где круглые сутки обналичивают чеки, но почему-то снимают за эту полезную услугу чуть ли не половину суммы. На самом деле, даже больше половины — по крайней мере, такое ощущение. Чем дальше, тем больше. Когда-нибудь я приду сюда, выпишу чек на пятьдесят фунтов, подсуну в щель, выжидающе замру — и через какое-то время поинтересуюсь, как там, собственно, мои денежки. А цыпочка за стеклом поднимет взгляд и скажет: «Вы что, читать не умеете? Комиссионная ставка сто процентов».

К дому я двинулся кружным путем, надо же было убить время до ее появления — Селины б/у, Селины уцененной, утратившей товарный вид. Я просто без ума от этого. От всего этого — без ума. Подобно Селине, район наш определенно на подъеме. Вот здесь, напротив, был итальянский ресторан третьего поколения: полотняные скатерти и задастые, чопорные официантки в черном. Теперь это «Бургер-ден». Совсем рядом — «Бургер-хатч». А также «Бургер-шак» и «Бургер-пауэр». Где быстрое питание, там и деньги быстро крутятся. Уж я-то знаю, я помогал. Может, еще и не все места забиты, еще есть, во что вложиться. Что ни витрина, то бутик и гнутые неоновые трубки. Сколько бутиков может быть на нормальной улице — тридцать, сорок? Тут, например, был книжный магазин, все по разделам и в алфавитном порядке. Был, да сплыл. Диктат рынка, едрить его. Теперь здесь бутик, и всем заправляют три крутые телки, о-го-го какие, палец в рот не клади. Из музыкального магазина (флейты, гитары, ноты) сделали супермаркет «Сувениры». Из аукционного зала — видеоклуб. Из кошерной кулинарии — массажный салон. Уловили тенденцию? Район определенно на подъеме, и я только рад. Честное слово. Ресторан жалко — я часто бывал там, и Селине нравилось, — а все остальное мне и на хрен не было нужно, так что я только рад.

Вырвавшись из цепких лап автобусно-демографического кошмара, я с облегчением отправился петлять среди пыльных площадей и сонных гостиниц. Я смотрю, жилая застройка кое-где тоже явно на подъеме — цивильный лоск появляется, увлажнители воздуха, мрамор. Толстосумы, рекламщики, молодожены с острым нюхом — все рвутся поскорее застолбить участок. Последнее время в моем районе можно даже наткнуться на какую-нибудь почти знаменитость. Например, старый актер, горестно горланящий арии в сомнительных пивнушках. А иногда я вижу дикторшу из новостей, как она запихивает свое потомство в битый «бумеранг». Двое бывших телеведущих (один вел чат-шоу, второй — викторину, но его вообще поперли с телевидения, и теперь он спивается) каждый день берут по кебабу в парке Зильчестер-гарденз, сурово и сосредоточенно. Да, чуть не забыл, — еще неподалеку от меня живет один, с позволения сказать, писатель. Мне его как-то показали в пивняке, потом я встречал его в зале игровых автоматов «Фэмили фан», а еще видел, как он направляется в прачечную-автомат с синей сумкой для белья. Вряд ли писатель такую уж большую деньгу зашибает, верно?.. Каждый раз он замирает как вкопанный и глазеет на меня. Морда скептически перекошена — но кривая всезнающая ухмылка явно намекает на тайный сговор. Меня от него просто трясет. «Что, съел?! — однажды крикнул я ему с другой стороны улицы и вскинул два пальца буквой «V»,[14] и угрожающе потряс кулаком. А ему хоть бы хны — с места не сдвинулся, все глазел и глазел. Зовут его, если мне не соврали, Мартин Эмис. Никогда о нем не слышал. Читали его что-нибудь?

…Меня снова передернуло, и я глянул вверх. Погода все такая же, то есть никакая. Иногда, когда небо настолько же серое — безупречно серое, можно сказать, отрицание самой идеи цвета, — и сгорбленные миллионы поднимают взгляд, тяжело отличить воздух от дефектов зрения, словно все эти плывущие вверх-вниз размытыми завитушками песчинки являют часть самой стихии, дождь, споры, слезы, пленка, грязь. Возможно, в такие моменты небо — всего лишь сумма той грязи, что скопилась в наших глазах.

Все готово. Я опять у себя в квартире. Сменил постельное белье, запихал куда подальше все носки, припрятал журнальчики. Скоро прозвенит звонок, и появится Селина, с ее персидскими глазами, дорожной сумочкой, страстным горлышком, всеведущим нижним бельем, запястьями в шрамах, ароматом будуара и, вполне возможно, запахом других мужчин. Впрочем, с точки зрения порнографии это вполне допустимо, в пределах нормы. Сойдет. Я еще не настолько хорошо вас знаю, чтобы раскрыть все, чем мы с Селиной занимаемся в койке. Хотя, может, все равно расскажу. Кому какое дело? Мне — ни малейшего. Она потаскуха? Спит с мужиками за деньги? Нет, только не Селина. Просто пока меня нет в городе, она снимает порнушку для частного просмотра в моей старой башке. Сегодня я сорву главный куш. Беспокоиться уже, можно сказать, не о чем, товар в пути.

Пока в холодильнике — не слишком вместительном, зато мощном — охлаждалось шампанское, я откупорил банку пива и проглотил десяток капсул витамина Е. Жить не могу без витаминов, а также без пенициллина и болеутоляющего. Болеутоляющее — это, я вам скажу, вещь… Беспомощно, оцепенело, не находя себе места, я мерил скрипучими шагами квартиру. Стоял столбом. Сидел сиднем. Дотянулся до пульта дистанционного управления и включил телевизор. На прокатном экране с упреждающим шипеньем и треском возник принц Уэльский. Здрасьте, давно не виделись. Когда это ты успел вернуться, принц? Ему предстояла свадьба, где-то через месяц. Он заарканил хорошенькую малютку по имени леди Диана. Непохоже, чтобы она устроила ему веселую жизнь — по крайней мере, такую, как мне Селина… На экране промелькнул быстрый ряд хроникальных кадров: принц играет в поло, лезет на скалу, пилотирует истребитель, распоряжается на линкоре. Сидит у камина, тихо болтая со своей матушкой, цыпой-дрипой. Потом, развернувшись к камере анфас, принц ответил на вопросы о своем детстве и юности. Он искренне благодарен тому, сказал принц, что ему настолько рано внушили самодисциплину. По мнению принца, без самодисциплины мало-мальски цивилизованное существование просто немыслимо… Какая жалость, что мне никто не внушил самодисциплину — в детстве, когда все усваивается само собой. Еще могли бы внушить мне чувство гордости, собственного достоинства, а заодно и французский, если уж на то пошло. И ведь без малейшего напряга можно было, самотеком. Но ничего подобного никто мне не внушал, и я решил взять дело в свои руки. Периодически я усаживаюсь и пытаюсь внушить себе самодисциплину. Правда, надолго меня не хватает (все-таки самодисциплина — это довольно скучно), и в конце концов я всегда отправляюсь искать приключений.

Прозвенел дверной звонок, и я встал с дивана — руки в карманах, пересчитывают купюры.

— Спала с кем-нибудь последнее время?

Вечер достиг наконец обещанной, неминуемой стадии. Мы только что вернулись домой, отобедав в «Крейцере». Это у нас традиция, так у нас принято. Ресторан служит дорогостоящим фоном для наших примирений, обманов, эротического стимулирования. Мясо было сочным, вино кроваво-красным. Не обошлось и без бренди, а также пышных пудингов. Без пары-тройки сальностей. Селина в приподнятом настроении, а что до меня, то мне сегодня море по колено.

— Да, — ответила она, выдержав паузу, и отхлебнула шампанского.

— И с кем? Я его знаю?

— …Да.

— Выкладывай-ка лучше начистоту.

— Я была у себя в комнате. Забралась с коленями на стул у окна и смотрела на пустырь. Там сейчас так красиво. Потом перед отелем остановилась шикарная черная машина. Вся в золоте и хромировке. Стекло в дверце опустилось, оттуда высунулась рука с двенадцатью перстнями и поманила меня.

— А что на тебе было?

На ней был черный удлиненный лиф с перехлестом Между ног, чулки с хромовым блеском и золотистые туфельки.

— На мне был белый халатик, который остался со школы. Такой вот коротенький, досюда всего. Трусики я еще не надела, потому что только вышла из ванной.

— И что ты сделала?

Она встала со стула и пересела ко мне на кровать. Двумя руками убрала назад волосы, обнажая изменчивое горлышко.

— Я встала со стула и на цыпочках спустилась по лестнице. Забралась в шикарную черную машину.

— И что он сделал?

Я уложил ее на спину. Черный лиф был застегнут на сорок черных пуговок с петельками из шелкового шнура. Уже на тридцать девять. Уже на тридцать восемь.

— Он усадил меня верхом. Как на кабестан или пожарный гидрант. Положил руки на мои плечи и надавил. Я подумала: он не сможет проникнуть, я не смогу впустить его. Но он был такой сильный, просто невероятно, и руки тяжелые, как золото. Было больно, но я уже вся текла, такая жидкая сладкая боль. Я — хрен, подумала я, просто хрен.

Потом, когда она в изнеможении распростерлась рядом со мной на атласном покрывале, я выкурил сигару, допил шампанское и задумался о добропорядочной жизни. Некоторым образом, в некотором смысле, я, наверно, действительно был бы не прочь жить добропорядочно.

Но как это делается?

В глубине души я вполне счастлив и радуюсь жизни. Говорят, что счастье — это избавление от боли, так что, пожалуй, счастья у меня должно быть хоть завались. Потому что избавляюсь от боли я каждый божий день. С другой стороны, так же часто я от нее волком вою.

Собственно, без этого и не приходилось бы так часто от нее избавляться, и не было б столько счастья.

— Знаете, чего мне хотелось бы? — спросил Роджер Фрифт. — Чтобы перед визитом ко мне вы так не усердствовали.

— Ну что еще такое?

Во избежание недоразумений спешу добавить, что Роджеру двадцать шесть, он щеголь каких поискать и гиперактивный гомосексуалист.

— Язык ваш, он весь… Это же, в конце концов, просто моветон. Себя не жалеете — о других бы хоть подумали. Знаете, насколько мне так тяжелее?

— Кто сказал, что должно быть легко? За это тебе и платят. И немало, кстати.

— Откиньтесь на спинку. И расслабьтесь… О Господи!

Как же, расслабишься на этом его электрическом стуле. Роджер — мой гигиенист, кудесник-полостник (речь не о полостных операциях, а о гигиене полости рта). Четырежды в год он обрабатывает мои десны и корни своими крючковатыми пинцетами, шпильками и клиновидным шилом, с писком и с визгом. Мы называем это глубинным удалением налета, снятием камня. Что за бред, какой на хрен камень? Чего он ко мне прицепился, спрашивается? Папашу моего зубной камень никогда не беспокоил. Мамашу тоже, насколько мне известно. Она умерла, когда мне было всего ничего. Если подумать, ей тогда тоже всего ничего было, но думаю об этом я нечасто… Тот зуб в северо-западном квадрате, я с ним чуть только на стенку не лез — несколько дней назад он успокоился, и я был так счастлив, просто невообразимо. Но вчера он опять заявил о себе. На самом деле не больно-то он и успокаивался, я так и чувствовал, как он там урчит-гудит, планирует возвращение на сцену. Надеюсь, Роджер справится с ним, избавит меня от боли, и я снова буду счастлив. Селина тоже так умеет. Причиняет мне боль — потом облегчает ее. Счастлив ли я? Не уверен. Но оттого, что Селина вернулась, мне определенно легче. По крайней мере, в то время, когда она со мной, она не с кем-нибудь другим. Судя по всему, тем вечером я накричал на нее и выгнал прочь, перед отлетом в Нью-Йорк. Не помню. Судя по всему, я обозвал ее шлюхой, вымогательницей, подстилкой — и сказал катиться к чертям собачьим. Она скрылась во тьме без гроша в кармане. Убедительно? Или не очень? Не помню. Об этом мы почти не говорим. Зато мы говорим о деньгах. Она хочет совместный банковский счет. Что скажете?

— Ух! — выдохнул Роджер, и, по правде говоря, пахнуло на меня отнюдь не розами.

К этому времени во рту у меня деловито булькали уже три каких-то приспособления.

— Полегче там, — с трудом выговорил я.

— Неприятные ощущения есть?

— Боль, что ли? Еще какая! Потому я и здесь.

— Так оно и должно… О, гляди-ка, подвижность!

Прозвучало это поощрительно, словно речь шла о социальной подвижности, о подъеме по иерархической лестнице.

— Шатается, что ли? — хрипло пробулькал я.

— Надо проверить, живой ли он, — сказал Роджер и потянулся за суставчатым никелированным щупальцем бормашины. — Чувствуете что-нибудь?

— Что именно?

— Давление.

— На зуб? Нет.

— Неудобство?.. Жизнеспособность минимальная, — пробормотал он.

Я так и подскочил и закашлялся, выплюнув все скобы и форсунки.

— Ты это о чем, а? Слушай, говори по-человечески. Он шатается, мертвый и скоро совсем выпадет. Да? Нет?

— Удалением я не занимаюсь, — поджав губы, произнес Роджер. — Обратитесь к миссис Макгилкрист.

— Тогда просто почисть, — сказал я.

Роджер вставил на место железяки, которые я выплюнул, и, увлекшись тонкой настройкой, замурлыкал какой-то мотивчик. Его клювастые инструменты хищно позвякивали, хищно и болезненно. Да уж, нелегкую я ему задал задачку, со своим северо-западным квадратом.

Наконец он удовлетворенно хмыкнул и кончиками пальцев изящно извлек у меня изо рта все свои приспособления.

— Десна травмирована формой корня, — задумчиво проговорил он. — Сполосните.

— Травмирована? — Я отхлебнул пузыристой жидкости и выплюнул порозовевшую струю. — Это как?

— Ну, корень имеет очень необычную форму.

— И десне это не нравится? У нее по этому поводу травма?

— Но зуб еще живой, — сказал Роджер.

В приемной, жаркой, как парник, я забрал свою куртку. В углу сидели двое, расплывчатые и самодостаточные, как любые призраки в любой приемной. Я расплатился в окошечке регистратуры, чем отвлек регистраторшу от вязанья, — пятнадцать фунтов наличными плюс видеокассета. Никакого чека. Теневая экономика. С Селиной у нас тоже сплошная теневая экономика. Учетных книг мы не ведем, и вообще никакой писанины, ни единого письма, ни одной строчки. Ни джентльменского соглашения, ни даже крепкого рукопожатия. Но мы и так все понимаем.

— Селина, — обратился я к ней через два дня после возвращения, — по пути в аэропорт Алек сказал мне странную вещь.

— Что? — спросила она, снимая куртку, и явно замялась, — Ты меня даже не поцелуешь?

— Он сказал, что ты спишь с кем-то еще, часто и помногу, — сказал я, отхлебнул из стакана и закурил очередную сигарету.

— Он английский аристократ, — сосредоточенно произнесла Селина. — На Уолл-Стрит он удвоил семейное состояние. Он присылает за мной своих слуг…

— Да нет, я серьезно. Без дураков. Он сказал, что у тебя есть кто-то на стороне. Кто-то, кого я знаю.

— И ты, дурачок, поверил? Не слушай ты его. Кстати, однажды он ко мне приставал.

— В натуре? Вот сукин сын.

— Он поцеловал меня в грудь. Потом взял за руку и прижал к своему члену. Потом…

— Господи Боже. И где вы при этом были? В койке, что ли?

— Здесь, на кухне. Он заходил, когда тебя не было.

Я плеснул себе в стакан еще и спокойно сказал:

— Селина, к тебе все пристают. Даже официанты в ресторанах. Каждый встречный-поперечный.

Она зажмурилась и рассмеялась, но сразу посерьезнела.

— Он же, кажется, твой друг.

— Все мои друзья тоже пристают к тебе.

— У тебя же нет друзей.

— Терри приставал к тебе. И Кейт. Даже папочка — это вообще почти инцест.

— Не слушай ты его. Разве не знаешь, как Алек тебе завидует? Он хочет убить нашу любовь.

Эта идея поразила меня своей новизной, во всех смыслах. Скручивая пробку со второй бутылки скотча, я вдруг подумал: «Чего-то еще явно не хватает. Но чего?» Сказал же я только:

— Ты серьезно так думаешь?

— Осторожно, льется же. Не налегал бы так, а? Еще и шести нет. Ты, кстати, получил те бумаги из банка? Сколько ты тут уже пьешь?

— Какие еще бумаги?

— Сам знаешь, какие бумаги. Мне нужна самостоятельность, хоть немного.

— Конечно, конечно.

— Мне уже двадцать восемь.

— Двадцать восемь? Никогда бы не дал.

— Спасибо, милый. По-моему, ничего такого особенного я не требую. Грегори вот выплачивает Дебби какое-то содержание. Почему ты так боишься этого? По мелочам ты не скупишься, согласна. Но как только доходит…

— Конечно, конечно.

Вся беда в том, что Селина для меня слишком умна. Я попытался сменить тему. Я уже усвоил, что сменить с ней тему можно единственным способом — отправиться в «Бутчерз-армз». Как вообще можно сменить тему, если тема всего одна? Разве что прибегнуть к насилию. Это поможет — на какое-то время. Однако, разумеется, насилие больше не вариант. Я об этом даже не думал — так, разве что секунду-другую. Самоусовершенствование, которым я тут решил подзаняться, — это абсолютно серьезно. Самодисциплина. Более цивилизованное существование.

Так что я встал с дивана, велел ей заткнуться и отправился в «Бутчерз-армз».

Щупая несчастный зуб языком и крутя шеей в поисках такси, я курсирую вдоль стоматологического пояса, минуя штукатурку и лепнину пульпитных улиц и кариозных площадей, минуя ограждения, тисненые крылечки, дорогие клиники, арабов под местным наркозом, осоловевших страдальцев зубами в лучшем парадно-выходном наряде, их женщин в мехах и гарлемском лаке, их расфуфыренных детишек, мрачных, как туча или, наоборот, радости полные штаны, — через рассекаемые автобусами трущобы Оксфорд-стрит и в Сохо, где что ни шаг, то общепит, секс или кино, по сужающимся улочкам, которые в конце концов привели меня к стеклянному заповеднику «Карбюртон, Лайнекс и Сам».

По мне, так «Карбюртон, Лайнекс и Сам» — это тоже своего рода приемная. Но какое место! Видели бы вы, как много мы друг другу платим, как мало работаем, и насколько тупы и бездарны многие из нас. Видели бы вы разбросанные там заявления об издержках и авиабилеты, видели бы наших секретарш. Когда мы учредили «К. Л. и С.» пять лет назад, это был настоящий прорыв. Да и до сих пор. Множество контор пытались сделать то же самое, но ничего у них не вышло. «К. Л. и С.» — это рекламное агентство, производящее собственные телеролики. Звучит раз плюнуть, верно? Попробуйте, попробуйте. Ключевой фигурой был ваш покорный слуга, с его скандальной телерекламой курева, бухла и порножурналов. Помните, какой хипеж был жарким летом семьдесят шестого? Мои нигилистские ролики огребли кучу призов и судебных повесток. Тот, который рекламировал порножурнал, вообще ни разу не показывали — только в суде. Вся эта шумиха и придала нам веса, обеспечила трескучий старт, позволила уйти в отрыв — вперед и с песней. Наш финансовый гений Найджел Троттс, засевший в подвале со своей секретаршей, ксероксом и бушелем растворимого кофе, — только он работает полный день. И то из любви к искусству.

— Найджел замастырил курьера на голландские Антилы, — сообщат мне за моим столом.

— Круто! — восхищусь я, как положено.

Все мы, такое впечатление, зарабатываем кучу денег. Как будто сами их печатаем. Даже секретарши купаются в роскоши. Машина — бесплатно. Машина — за счет заведения. Заведение — за счет кредита. Кредит — за счет конторы, причем беспроцентный. Но самое интересное, сколько все это может продолжаться. Меня этот вопрос ужасно беспокоит — сложные проценты. Не может же это быть законно. Нельзя так обращаться с деньгами. Но мы обращаемся. Какие мы алчные! Ни капли совести. Собственными глазами однажды видел, как Терри Лайнекс, этот жирный псих, выгреб тонну из мелких расходов на уик-энд в Дьеппе. Резекцию матки своей супруги он оплатил как служебные расходы — и так же выправил зубы дочке. Даже купание своего пуделя он уводит из-под налогообложения — Фифи по совместительству числится у нас сторожевой собакой. Мы прикинули, что в 1980 финансовом году Кейт Карбюртон потратил на ленчи 17 тысяч фунтов, без учета обслуживания и налога на добавленную стоимость. Видели бы вы их городские особняки и дачные домики-пряники в Костволде. Видели бы вы их машины — «томагавки», «фарраго», «бумеранги». Я тоже надираю фирму и родное государство пять лет кряду — и чем в итоге могу похвастать? Съемной берлогой, «фиаско», строящей недотрогу Селиной. Куда я их все подевал, деньги? Профукал. Просто профукал. И почему-то денег все равно остается целая куча.

— Супружнице я сказал, — провозгласил Терри Лайнекс, взгромоздив свою задницу ко мне на стол, — можешь, мол, покупать домой что угодно, любую агрегатину. Но когда что-нибудь сломается, меня чтобы не дергать, договорились? Прихожу я домой в пятницу вечером, захожу на кухню и спрашиваю: «Это что, фильм ужасов?» Стоит там новенькая поломойка, и весь пол в какой-то черной срани. «Чего встал как пень? — спрашивает она. — Звони им, пускай чинят». И что я сделал?

— Что ты сделал?

— Подал на них иск. Звякнул в «Куртис и Куртис», достал мистера Бенсона уже дома. Через десять минут захожу на кухню, и там — оба-на! — елозит пузом кверху пакистанец в комбезе, воронку вылизывает. Бесплатно. Ни забот, ни хлопот. Здорово, а? Я теперь все время так. Погнал тут мотор на техосмотр. Четыреста фунтов. Что я сделал?

— Подал на них иск.

— Подал на них иск, именно что. «Сэр, как будете платить? — спросил он у меня. — Наличными, чеком, кредиткой?» «Это я буду платить? — сказал я ему. — Еще чего. Это вы будете платить. Как засужу — мало не покажется». Они аж с лица спали, В итоге, я заплатил тридцать шесть фунтов. А на той неделе чуть не засудил фининспектора.

— Круто! — сказал я.

— Нет, но приколись, а?

Я сказал, что прикалываюсь, и продолжил разгребать жуткий бардак в своем столе. Это я типа того, что закругляться тут должен, бабки подбивать. Древние ящики битком набиты рваной бумагой — квитанции, декларации, отчеты… За пять лет ни разу не платить налоги — вот откуда у меня столько денег. В конторе все думают, будто я делаю шаг на следующую ступеньку. Иногда возникает желание, чтобы все-таки сначала у меня спросили. Но они только закатывают глаза, присвистывают и ободряюще потирают руки. Обо мне пропечатали в «Бокс оффис» (интервью), «Турновер» (очерк), «Маркет форсиз» (краткая биография). Моя тридцатипятиминутная короткометражка «Дин-стрит» получила поощрительную премию жюри приглашенных критиков на кинофестивале в Сиене. Я хэдлайнер, центрфорвард. У Питера Сеннетта это получилось. У Фредди Джайлса с Ронни Темплтоном тоже. И у Джека Конна. Все они теперь живут в Калифорнии. Выдавились по капле из мира простых смертных. У каждого теперь новый дом, новая жена, новый загар, новый причесон. На своих восьмицилиндровых «гиенах» и приземистых «акапулько» с откидным верхом они рассекают по приморским автострадам и, утопив педаль в пол, мчатся на ежедневную подзарядку ДНК, профилактику плазмы крови. Дважды или трижды в месяц они устраивают себе длительный уик-энд на архипелаге тысячи островов, в мире, который позабыло время, в океане восторга. И все думают, что в самом ближайшем времени я буду там же. Мне так почему-то не кажется. Я сейчас остро ощущаю положение неустойчивого равновесия. Или пан, или пропал. По правде говоря, мне страшно, аж поджилки трясутся. Меня все время подмывает выкрикнуть: «Денег дайте и отвяжитесь все на хрен!» А если ничего не выгорит, путь назад все равно закрыт… В январе я и сам был в Калифорнии — в Лос-Анджелесе. Деловая часть поездки прошла без сучка, без задоринки, и действительно казалось, что нет ничего невозможного. А вот с досугом совсем другое дело, там я, можно сказать, серьезно влип. Надо бы не забыть как-нибудь вам об этом рассказать. История просто призовая… Собственно, тогда-то я и познакомился с Филдингом, уже на самолете обратно в Нью-Йорк. Оба летели первым классом, случайное совпадение.

— Джон, ты бы что предпочел? «Бредлайн»? «Ассизи»? Может, в «Махатму»?

Терри Лайнекс и ребята хотят вытащить меня на ленч. Только что вошел Кейт Карбюртон, громко имитируя ладонями пердеж. Последнее время эти, так сказать, увертюры случаются все чаще. По моим ощущениям, это новый способ выпихнуть на пенсию по старости. Но я не против, отнюдь. После такого утра необходимо подзаправиться, бензин почти на нуле. Разумеется, я иду с ними — так же, как уйду без оглядки, когда будет подходящий момент, когда надо будет резко отрываться. Самого бы только не разорвало… Перешучиваясь, мы выскакиваем из такси в своих кашемировых пальто с подбитыми плечами. Девушка в совершенно лесбийском костюме и пышном желто-розовом шейном платке (по-моему, я мог бы переспать с ней, если бы захотел, но не исключено, что просто это у нее такая профессиональная манера) радушно проводит нас к нашему столику. Но столик не тот! Прежде чем Терри Лайнекс успеет развопиться, что затаскает администрацию по судам, Кейт Карбюртон отводит девушку в сторону и занудным тоном напоминает ей, какую прорву денег мы тут тратим. На нее это производит впечатление. На меня тоже. В самом скором времени нас усаживают за другой столик (какой-то старикан пятится, не успев даже салфетку из-за ворота извлечь), гораздо лучше, круглый столик, ближе к двери, с бутылкой шампанского за счет заведения.

— Сэр, администрация приносит извинения, — говорит девушка, и Кейт снисходит до кивка.

— Так-то лучше, — бормочет себе под нос Терри.

— Именно, — говорит Кейт. — Именно что.

Мы пьем шампанское. Заказываем еще бутылку. Девушки наши по очереди заканчивают пудриться, и официантка препровождает их к новому столику. Митци, секретарша Кейта. Крошка Белла, которая сидит у нас на телефоне. И хищница Труди, многофункциональная женщина-вамп и пиар-стратег. (Что до найма женского персонала, то мы в «К. Л. и С.» традиционно обращаем внимание только на внешность.) В основном, им придется хохотать и слушать. Немного болтать тоже, но только если героями их историй выступаем мы. Тусклый июньский свет, не июнь, а издевательство, постепенно заливает помещение, набухая, как женский сосок или наполненный ветром парус. На краткое мгновение все мы жутко засвечены, вылитые монстры. На краткое мгновение весь ресторанчик превращается в консервную стекляшку, выставка маринованных достижений косметологии и стоматологии. Но теперь-то самая потеха и начинается. Терри кидает в меня хлебными катышками, Найджел под столом исполняет свой коронный номер — изображает собаку и шумно обнюхивает колготки Труди. Я замечаю, что за соседним столиком пара средних лет нервно ежится и ниже склоняется над своей едой. Тем временем я, встряхнув бутылку шампанского и зажав горлышко пальцем, окатываю Терри шипучей струей, и хором с Кейтом Карбюртоном мы несколько раз исполняем припев «We are the Champions».[15] Да, боюсь мы испортили аппетит этой парочке. Наверно, раньше таким, как они, в подобных заведениях было по кайфу, тишь, гладь да божья благодать, пока тут не стали появляться такие, как мы. И мы пришли надолго. От нас так просто не отделаешься… Наконец раздают меню, словно сценарий для ознакомления, и мы ненадолго умолкаем и сосредоточенно хмуримся, разбирая незнакомый шрифт.

Четыре часа. В тяжелом, недвижном, изнурительном воздухе Лайнекс и Сам покачивались с носка на пятку перед писсуарами в подвале. Я услышал медленный скрип трехфутовой молнии Терри, потом шум струи, ударившей в фаянсовую чашу. Вот так и каждый день, почти каждый, псу под хвост.

— Брр, — передернуло Терри.

— Как там твой детородный?

Терри покосился вниз.

— Такой же зеленый, — ответил он своим писклявым, бесплотным голосом типичного жиртреста.

— Это все та дрянь, которую ты подцепил в Бали? Что там было? Сифак?

— Сифак? — переспросил Терри. — Не, приятель, бери выше. Просто чума.

Потом его налитое кровью лицо сделалось серьезным.

— Джон, ты последнее время рога никому не наставлял? Детей не сбивал ничьих?

— Чего? — сказал я и уперся рукой в кафельную стенку, так меня повело.

— Я хочу сказать… может у кого-нибудь на тебя серьезный зуб быть?

— А как же, — отозвался я и переступил с ноги на ногу. Бывали дни, когда мне казалось, что серьезный зуб на меня у всех поголовно.

— Совсем серьезный? — уточнил Терри. — По большому счету?

— Вряд ли. А что такое?

— Занесло меня недавно в «Крысу-мутанта», — сказал Терри Лайнекс. — По сравнению с ними, мы вообще трезвенники. Там народ просто как с цепи сорвался. Спортивный перепой, высшая лига. И вот один из этих громил спрашивает у меня: «Слушай, Джон Сам — это не твой партнер часом?» «Ну и что с того?» — говорю я. «Его заказали, — говорит он. — Не знаю кто, не знаю за что, но какая-то каша заваривается». Смотри: что это за точка, ты знаешь, и лажу там могут трепать какую угодно. Но чтобы совсем уж на пустом месте — это вряд ли… Поспрашивать?

Я взглянул в раскрасневшееся лицо Терри — его кривые лохмы, пол-уха откушено, ноздри разной величины. Зубы торчат во все стороны, как битое стекло по верху бетонированного забора. Терри — один из новых принцев, гений безудержной импровизации. В настоящее время голубая мечта его — нанять шофера-инвалида. Тогда можно будет налепить на стекло соответствующий значок и парковаться где угодно.

— Ладно, поспрашивай.

— Есть, сэр, — отозвался он. — Всегда лучше перестраховаться. Усек?

И вот я двигаюсь домой на исходе скомканного дня, лавирую в толпе братьев и сестер, то встречаясь, то не встречаясь с ними взглядами, и мне даже почти приятно осознавать, что подозрения подтвердились, что теперь все официально.

— Шах, — сказал я.

Селина возмущенно посмотрела на меня. Ее глаза, мечущие молнии, вернулись к доске. Она фыркнула и наобум двинула своего чернопольного слона.

— Шах, — повторил я.

— Ну и что?

— Это значит, что я угрожаю твоему королю. Могу его съесть.

— Ну и на здоровье. Подумаешь, напугал.

— Ты не понимаешь. Весь смысл же…

— Я пошла в ванну. Терпеть не могу шахматы. Куда двинем? Только не в индийский и не в китайский. И не в греческий. «Крейцер».

— Как скажешь. — Я вернул в исходное положение тяжелые фигуры.

— На голове у тебя просто кошмар. Дал бы мне подстричь.

— Я в курсе.

Ровно сегодня я заходил в парикмахерскую — двадцать фунтов как с куста. Хренов коротышка-гомик покопался в моих лохмах и с отвращением поинтересовался, сколько мне лет. Тот же самый вопрос задавал Роджер Фрифт. Это все сердце. Мотор барахлит, старый, тик-так, сбивается с ритма.

Я зашел в спальню и порылся в комоде, в ящике с нижним бельем Селины, рассчитывая удивить ее результатами раскопок, когда выйдет из ванной. Оба-на, что-то новенькое. И это… Тронув на пробу пальцами новенький лиф, я ощутил в области шва что-то твердое. Что бы это могло быть? Китовый ус? Нет — свернутые трубочкой потертые десятки… двести фунтов! Что она, совсем соображение потеряла — устраивать тайник в ящике с нижним бельем? Прекрасно же знает, что я все время там копаюсь.

Она вышла из ванной, опоясанная полотенчиком для рук. Я ткнул пальцем. Она и бровью не повела — ну, почти — при виде кучи денег, небрежно раскиданных с ее стороны кровати.

— Откуда это у тебя?

— Выиграла!

— Во что?

— В рулетку!

— А кто-то говорил, что без гроша в кармане…

— Это была моя последняя пятерка! Я поставила на номер, когда уже уходила!

— Это тридцать к одному, а откуда еще пятьдесят?

— Чаевые!

— Ты же говорила, что работаешь там, верно?

— Верно!

— И кем?

— Крупье!

Я помедлил, изображая свирепый оскал. Раньше Селина работала крупье, что правда, то правда. В «Цимбелине» нанимают вертихвосток патрулировать зал — это тоже правда. В мини-юбках и полупрозрачных блузках. Можно подумать, они просто заглянули перекурить, но на самом деле при исполнении, и заходить с лохами дальше определенной черты им строго-настрого воспрещено — как я выяснил однажды вечером, нет, ночью, когда цыпочка, с которой я тогда был, уже залегла на боковую.

— А все-таки, откуда мне знать, вдруг ты просто развлекалась там с кем-нибудь?

— Позвони Тони Девонширу!

— Кто такой Тони Девоншир?

— Управляющий!

— Ну, ладно…

— Давай же! Позвони ему!

— Хорошо, хорошо.

— Кстати, по-моему, я говорила тебе вынести мусор. Вынеси сейчас, будь так любезен. И почему бы нам завтра не поесть днем в городе, а потом зайдем в твой банк, разберемся со счетом. Так и так все уйдет на квартплату, а я еще должна шестьдесят своему гинекологу. Согласись, куда разумнее было бы мне перебраться сюда. Осторожно, помнешь. Ой, смотри, как они сели. Наверно, и не налезут уже. Ну-ка, ну-ка… о-па! Но все равно, наверно, с этими подвязками и поясом не сочетаются, правда?

Я опустился на мятые купюры.

— Угу, — сказал я. — Поди сюда.

«Фиаско» нужен капитальный ремонт. Селине — совместный банковский счет. Алек Ллуэллин должен мне денег. И Барри Сам должен мне денег. Надо бы поскорее опять съездить в Америку и заработать побольше.

Я пригласил Дорис Артур на ленч. Она простила меня за то, что приставал к ней. Настолько убедительно простила за то, что приставал к ней, что я попробовал опять. На этот раз дело было не в бухле, а в самой бабенке. Покушав, мы обсудили наши наметки, в ее номере. Вообще-то, в голове у меня четко сидят шесть больших сцен, которые я знаю как снять, и задача Дорис — придумать ненавязчивые переходы между ними.

— Знаете что? — сказала она, выскользнув из-под меня и деловито отсоединив мои клешни от своих бедер. — Вы снова вдохновили меня на борьбу. Я-то думала, мы почти победили, но, оказывается, еще пахать и пахать.

Благодаря Селине, второе приставание не имело таких кошмарных последствий, как первое. Но все равно дело было плохо — опять же благодаря Селине. Селина — она… И, кстати, я пропустил стаканчик-другой с моим осветителем, Кевином Скьюзом, и с ассистентом, Десом Блакаддером. Филдинг говорит, чтобы я немедленно сажал их на зарплату, и что съемки начинаем осенью. Но на студиях сейчас мертвый сезон, так что месяцок потерпят, никуда не денутся.

Но вытерплю ли я? Куда, спрашивается, подевалась вся погода? Куда? В апреле пожалуйста — цветочный буран, солнечные стрелы, стремительные пятнистые облака. В мае — зябкий свет, на небе сплошь единство и борьба противоположностей. И вот июнь, лето, грязный мелкий дождик, словно выплеск из-под колес на шоссе, и не небо, а черт знает что, совершенно черт-те что. Летом Лондон — как старик с дурным запахом изо рта. Если прислушаться, можно различить усталый всхлип, бульканье мокроты. Уродский Лондон. Даже само слово это сопряжено с тяжелым стрессом.

Иногда, идя по улице, я сражаюсь с погодой. Вызываю на поединок всю небесную канцелярию, показываю им, где раки зимуют. Молочу воздух руками и ногами, зверски скалюсь. На меня оборачиваются, иногда смеются, но мне наплевать. Со своим пузом, я делаю каратистские прыжки, выбрасываю смертоносный кулак, метя как можно выше. И при этом рот на замке не держу, отнюдь. Они думают, что я спятил, ну а мне наплевать. Просто мне это уже осточертело. Осточертело, что погода не-бей-лежачего. Кто-то ведь должен принять меры, и если не я, то кто же.

Последнее время Селина Стрит не дает мне покоя — вынь да положь ей совместный банковский счет. Своего счета у нее нет, и вот — приспичило. И денег нет, а хочется. Когда-то у нее был счет; сердце разрывается, когда видишь, какими смехотворными суммами она оперировала, — 2 фунта 43 пенса, 1 фунт 71 пенс, 5 фунтов. Но счет все равно закрыли, ей так и не удалось туда ничего положить. Селина утверждает, что совместный счет необходим ей для ощущения собственного достоинства, самоуважения. Я возражал, мол, ее самоуважение и собственное достоинство и так неплохо поживают, при нынешней системе премиальных выплат и материального стимулирования. На мой взгляд, если девица на нуле, то у нее есть два способа самоутвердиться — либо метать все время заводки, либо постоянно строить козью морду, пока ты не капитулируешь. (Уйти они не могут — без гроша-то в кармане.) Метать заводки не в ее стиле — Селина прекрасно знает, что сразу схлопочет плюху (по крайней мере, схлопотала бы раньше, прежде чем я начал новую жизнь, главное теперь, чтобы она не пронюхала об этом начинании). А на то, чтобы постоянно строить козью морду, у нее не хватает терпения. Это долговременный проект. Так что Селина изобрела третий способ… Целую неделю она не притрагивалась к косметике, носила майку в пятнах муки и заляпанные овсянкой тренировочные, а спать ложилась с крем-маской на лице, в бигудях и театрально задрипанной ночнушке. Я так и не выяснил, секс был совсем снят с повестки дня (точнее, ночи), или как. У меня не хватило духу поинтересоваться.

Но позавчера я решил открыть-таки совместный счет. Под бесстрастно-бдительным оком Селины, нахохлившейся совершенно по-орлиному, я заполнил все бумаги. Тем утром она заявилась в койку в черных чулках, бахромчатом поясе с подвязками и атласным ремешком, шелковом болеро, муслиновых перчатках, цепочке поперек пузика и золотистой горжетке. Вынужден признать, я повел себя абсолютно по-свински. Через полтора часа она повернулась ко мне, так и не снимая ноги со спинки кровати, и сказала: «Делай со мной что хочешь, куда угодно». Вот это совсем другое дело, вот это я понимаю — самоуважение, собственное достоинство.

Вчера вечером, примерно без двадцати одиннадцать, я сидел в «Слепой свинье». Завтра в Америку. Я был в задумчивом настроении — самокопательском, душа нараспашку, философском, — нагрузился, короче, как следует. Селина отправилась повидать Хелль, эту ее подружку из бутика. У меня был готов для Селины подарок — новенькая чековая книжка. Посмотрим, насколько термоядерная будет реакция. Селина тоже готовила мне подарок — новые постельные прибамбасы, из тех, которыми Хелль торгует строго из-под прилавка. Я сидел себе, никого не трогал, пальцем не шевелил, даже не дышал — ни дать, ни взять рептилия, отражение специфического вкуса хозяина заведения по части домашних животных, — когда кто бы вы думали сел напротив? Тот самый тип, Мартин Эмис, писатель. С бокалом вина и сигаретой, а также с книжкой в мягкой обложке. Смотрелась та довольно серьезно. Он тоже, в некотором роде. Невысокий, плотный, волосы длинноватые… Обе двери пивняка были распахнуты, а за ними — ночь и духота. В начале лета почему-то всегда так — дни едва теплые, а ночи жаркие. Полный беспредел. Все позволено.

Как уже говорил, я ощущал прилив дружелюбия — так что зевнул, отхлебнул из своего стакана и прошептал:

— Миллион-то продали уже?

Он метнул на меня совершенно параноидальный взгляд — даже удивительно, насколько параноидальный. Собственно, парень и не виноват — в этом-то пивняке, где кругом сплошные турки, психи, марсиане. Все эти иностранцы… допустим, по-английски они не говорят — но земная ли вообще это речь? Больше похоже на радиопомехи, интерференцию. На сонар, писк летучих мышей, птеродактильское наречие, рыбье бульканье.

— Простите? — переспросил он.

— Говорю, миллион-то уже продали?

Он расслабился. Кривоватая улыбка, уклончивый прищур.

— Не шутите так, — сказал он.

— А если серьезно, сколько?

— Разумное количество.

Я икнул и пожал плечами. Снова икнул.

— Вот черт, — сказал я. — Извиняюсь.

Я зевнул и обвел взглядом заведение. Эмис опять уткнулся в свою книжку.

— А вы… — начал я. — Вы что, каждый день так и пишете? Рабочий график, все дела?

— Нет.

— Черт, ну что ж я так разыкался.

Он продолжил чтение.

— А вы… Ну, когда пишете, заранее все придумываете или, это… как пойдет?

— Ни так, ни так.

— На автобиографической основе, — проговорил я. — Ничего, кстати, вашего не читал. У меня вообще на чтение мало времени.

— Кто бы мог подумать, — отозвался он. И опять уткнулся в книжку.

— Кстати, — сказал я, — ваш папаша, он ведь тоже писатель? Наверно, легче так было?

— Конечно. Крепкая цеховая традиция.

— Чего?

— Закрываемся, — провозгласил мужик за стойкой. — Скоро закрываемся.

— О, выпить еще хотите? — спросил я. — Может, скотч?

— Нет, спасибо.

— Да и я уже, того, вполне нарезался. И баба моя скоро вернется. У нее, типа, деловой обед. В связи с ее бутиком. Пытается, это, инвесторов привлечь.

Он ничего не ответил. Я зевнул и с хрустом потянулся. Икнул. Вставая со стула, я зацепил коленной чашечкой угол столешницы. Эмисова рюмка шатнулась на ножке, как подброшенная в орлянку монета, но у него оказалась хорошая реакция, и почти ничего не расплескалось.

— Блин, — высказался я. — Ладно, Мартин, до скорой встречи.

— Несомненно.

— …Чего-чего ты сказал?

Я вдруг понял, как меня раздражает его высокомерный тон, его загар или его книжка. Или то, как он пялится на меня на улице.

— Ничего, — ответил он. — А что такое?

— Как-как ты меня назвал?

— Никак.

— Я что, вру, что ли? Вру, да?

— Да успокойся, приятель, успокойся. Ты молодец, все у тебя получится. До скорой встречи.

— …Ладно.

— Только береги себя.

— Ладно. Ну, Мартин, пока, — сказал я и на подкашивающихся ногах вписался в дверной проем.

Одиннадцать вечера — час беспредела. Полицейские в рубашках с короткими рукавами (все мы последнее время так ненавязчивы, так неформальны во всем, что касается преступности) стоят по шесть вокруг белых фургонов, финансовой скорой помощи с аккуратной красной полоской, обслуживание на поворотах с главной трассы, за кюветом. Где-то скапливалась шпана, уличные драчуны готовились начать свое шоу. Судя по всему, в прошлую субботу здесь была натуральная революция. Я обедал один у окна в «Бургер-бауэре» и ничего не заметил. По-моему, здесь что ни вечер, то полный беспредел. Всегда был и всегда будет. В одиннадцать вечера на Лондон обрушивается буря, массовое безумие, пей до дна и хватай, что плохо лежит… А вот и они опять. Не стесняйтесь, говорю я. Вам море по колено, а мне и подавно, живем только раз. Нечего стесняться.

Бей-круши.

— Усекла, Селина, — втолковывал я ей по окончании моего личного беспредела. — Слушай меня, и слушай внимательно. Пока меня не будет, чтобы юная леди сидела тише воды, ниже травы. Усекла? Чтобы никаких мне больше фокусов! Ты теперь, детка, на зарплате сидишь, и мое слово, черт побери, закон. Никто еще не объезжал Джона Сама на кривой, ясно? Никто!

— Ась? Ничего не слышу. Морду бы хоть от подушки оторвал.

— И пусть только кто-нибудь попробует меня надуть — сразу об этом пожалеет. Живо поймет, что не на того напал…

— Чего? Да оторви ты свою… Так о чем это ты?

С кряхтеньем я перевалился на спину.

— Ты видел в Нью-Йорке Мартину Твен? — требовательно поинтересовалась Селина.

— Почти. Мы созванивались и хотели договориться, но график был слишком плотный.

— Думаешь, она кисонька-лапонька, со всеми ее дипломами и толстой задницей.

— Ну, не знаю…

— И думать забудь, она же по уши семейная. Заруби себе на носу: есть только один способ удержать женщину — жениться на ней.

— Конечно, конечно.

Я вылез из койки и направился в соседнюю комнату — пропустить рюмочку на сон грядущий. Через час-другой мне послышался голос Селины, шепот, грудной стон. Я оторвал задницу от дивана и на цыпочках прошел к двери, и заглянул в спальню. Селина распростерлась в теплой койке совсем голенькая, без единой фетишистской подпорки. Кстати, Хелль и ее бутик сегодня просто превзошли себя, слов нет… Я придвинулся поближе. Селина спала, удовлетворенно причмокивая, безмятежно, без малейшей задней мысли. Местами она казалась совсем еще ребенком, но очень отдельными местами — дрожанье век, тень улыбки. Она явно путешествовала сквозь время — но куда? В этот момент Селина шевельнулась, нежно, текуче, приближаясь к идеальной горизонтали, как вода выравнивает уровень.

У Селины Стрит нет денег, совсем нет. Подумайте только. Часто у нее не хватало на автобусный билет, на пакетик чая. Она крала. Закладывала одежду в ломбард. Спала с кем попало ради денег. Когда денег нет, это больно, это очень неприятно. Пора, давно пора дать ей хоть немного. Она всегда говорила, что при помощи денег мужчины держат женщин в своей власти. И я всегда соглашался. Вот почему я отказывался дать ей денег. Хотя пора, все-таки пора. Дать. Вот, держи… Я неслышно прокрался к окну спальни и сунул руку между черных занавесей. Весна была самой холодной в этом веке. Теперь по стеклу, по всем шести створкам шлепала июньская слякоть. Ну там и холод. Когда холодно, тогда особенно ощущаешь свои деньги. Рельефно, в полный рост.

* * *

Я облокотился на стойку бара и разглядывал первую полосу «Морнинг лайн»: «Ложь ведьмы ради доктора Секса», «Всего лишь… телячьи нежности», «Я за ИРА — рыжий Кейт», «Тайны любви с телекарликом — стр. 4». Ничего картинка мира, а? Позор, просто позор… В Польше скоро, похоже, серьезная заварушка будет. «Солидарность» настроена по-боевому. Если и дальше в таком же духе, Москва их живо построит, ать-два. Я бы точно не миндальничал, известное дело: дай палец — по локоть откусят… Продолжают судачить о приданом леди Дианы. На приданое мне наплевать, лучше бы напечатали еще раз тот знаменитый кадр, где она стоит с ребенком, и платье просвечивает. Барменша, которая вышибла мозги своему дружку пивной кружкой, получила восемнадцать месяцев (условно). Как так? Она сослалась на предменструальный синдром. По-моему, ПМС и без того серьезный фактор риска для мужиков, а тут еще такое позорное соглашательство. Так, очередную бабушку изнасиловали прямо на дому, шайка черномазых и скинхэдов. Прямо какое-то массовое поветрие, геронтофилическое. Этой вообще восемьдесят два. Брр, в таком возрасте только изнасилования и не хватало. А, вот опять про эту малолетку, которая при смерти, — если верить «Лайн», у нее аллергия к двадцатому веку. Бедняжка… У меня, сестренка, тоже проблемы, но совершенно иного рода. У меня к двадцатому веку не аллергия, а наркотическое привыкание.

В третьем терминале царил терминальный хаос, воздух и свет насыщены апокалиптическим предчувствием, всепланетная паника, финансовый Судный день. Нас ждет новый мир, мы оставляем Землю, пока еще есть надежда, пока остается шанс. Я встал в очередь, прошел регистрацию, поднялся наверх, отметился в баре, прошел досмотр и рамку металлоискателя, отметился в следующем баре, опустошил дьюти-фри, скатился по эскалатору — и мерил шагами зал ожидания, пока не объявили посадку на ковчег — каждой твари по паре… В салоне (тоже своего рода зал ожидания) мы расселись ровными рядами, будто аудитория, ну-ка, посмотрим, что у них тут за арт-терапия: фоновая музыка, от которой зубы ноют, а на экране-простыне домашнего кинотеатр — вид гавани, исполненный освежающе бездарной кистью. Потом со своим непременным номером выступили стюардессы — песня без слов безумству храбрых, пантомима в спасжилетах. Особого энтузиазма публики эта издевательская пародия на пляску смерти не вызвала. И вот наконец рев двигателей и разгон, и свобода. «Поехали!» — сказал я, когда с легкостью необыкновенной мы взмыли в воздух.

Сверху мне открылась ажурная сетка улиц во всей красе, о которой те даже не подозревают. Я скромно летел экономическим классом, но самолет, заложив вираж, пожирал семь галлонов топлива на милю. Даже «фиаско» экономичнее. И хоть летел я, повторяю, экономическим, но мне тоже требовалось мое топливо. Держа наготове сигарету и зажигалку, я ждал, когда погаснет надпись «Не курить». Вывернув что есть мочи шею, не отрывал взгляда от столика с напитками, медленно и скорбно приближавшегося по проходу. В два счета заглотив ленч, я очаровал вечноулыбчивую стюардессу и расколол ее на добавку. Обожаю самолетную кормежку, и я уверен, что на ней можно как-нибудь сшибить деньгу — придумать бы только, как. Я пытался заинтересовать Терри Лайнекса идеей открыть забегаловку, где подавали бы самолетную жратву. Разумеется, в соответствующей обстановке — кресла, ремни, подносики, одноразовые порцайки, и тэ дэ. Можно даже озаботиться видеофильмами, затемнением, отдельными местами для курящих и некурящих, бумажными пакетами… Терри сказал, что ход моих мыслей ему нравится, но лохи будут засиживаться слишком подолгу. Питание выйдет недостаточно быстрым, чтобы принести быстрый заработок…

Нацепив наушники (ничего себе, сколько за них дерут), я посмотрел фильм. Оказалось, конечно же, полное дерьмо, какого еще поискать. Надеюсь, мой фильм будет лучше. По крайней мере, денег должен собрать побольше. (Продажа авиалиниям через три месяца после выпуска? То-то должна быть трагедия для всех заинтересованных лиц.) Знаете, больше всего в жизни я хочу — можете назвать это моей самой заветной мечтой — огрести немереную кучу денег. Я бы хоть в алхимики подался, сохранись еще где-нибудь такая профессия… Мы перемещались в пространстве и во времени. Надо как-то убить еще четыре часа. Увы, курение и выпивон не претендуют на ваше внимание безраздельно. Единственный, по-моему, недостаток этого рода деятельности. Некоторым людям (такое впечатление) чего ни дай — все мало. Новенькая чековая книжка Селину уже не устраивает — подавай теперь еще кредитную карту «Вантэдж». И, кстати, ребенка. Подумать только… Я обвел взглядом на четверть пустой салон. Все или спали, или читали. Да, в такие моменты чтение — вещь, наверно, полезная. Растрепанная девица передо мной читала толстый журнал — вроде, на французском, но даже я мог понять, что статья была о технике фелляции, оральное ноу-хау. Меховая шубка на соседнем сиденье безудержно распушилась, будто наполняемый спасательный плот. Девица летела к своему мужику — или, наоборот, от него, к другому. Сидевшая рядом со мной серьезная девушка в очках читала, по контрасту, книжку «Философия Руссо». По крайней мере, было понятно, как начать разговор. Я загреб очередную горсть бутылочек и до конца полета грузил соседку насчет своей философии. Было нелегко, но время мы скоротали.

— Я избороздил этот мир вдоль и поперек, — произнес Филдинг Гудни, — мир порнографии. Главное, Проныра, держать руку на пульсе человеческих слабостей, тогда не прогадаешь. Чужое пристрастие — твоя козырная карта. Наркотики, алкоголь, азартные игры, любое видео — вот где главная кормушка. В наши дни респектабельный бизнесмен должен отслеживать динамику этого рынка. Угадывать, где будет следующий прорыв. По всем прогнозам, определяющим фактором в ближайшее время должна быть обыкновенная лень. Куда-то вылезать, напрягаться — это уже не катит. Все пристрастились сидеть дома. Почему, собственно, и в таком топе вся эта дрянь, быстрое питание. Заглотить свои химикаты, заглотить поскорее — и назад, в норку. Или прихватить дерьмо с собой. На улице неуютно, дома лучше. Что касается порнографии…

— …Да? — отозвался я.

Я отхлебнул своего малинового напитка. Закурил очередную сигарету. Мы сидели в итальянском ресторанчике сильно южнее СоХо — Трибека и еще какая-то приставка. Заведение мафиозное, сказал Филдинг, и я ему верил — кругом парча, полумрак, тихо, как в церкви. Я-то стандартный, без особых заморочек, земляшка — но Филдинг, с его белым костюмом, загаром и блондинистой шевелюрой, выделялся розовым слоном на фоне жмущихся по стенам цвета запекшейся крови мертвенно-бледных воротил ритуальных услуг. Типы эти, такое ощущение, передвигались, не шевеля ногами. В этот момент мимо нашего столика — одного из лучших во всем заведении, и к которому нас провели буквально в мгновение ока, со всем почтением, — проследовал классический оперный негодяй, смесь беспредела и материнской любви в равных пропорциях, сопровождаемый огненно-рыжеволосой красоткой.

Филдинг поднял взгляд и сделал паузу.

— Антонио Пизелло, — наконец сказал он. — Он же Тони Каццо, со Стейтен-айленда. Пять лет назад ему стрельнули прямо в сердце. И знаешь, что его спасло? — Выпрямив длинный большой палец, Филдинг ткнул себе в ребра. — Пачка кредитных карточек, под резинкой, в нагрудном кармане. Был мальчиш-плохиш, но теперь почти полностью легализовался.

— А девица?

— Уилла Глюк. С мозгами у нее тоже ничего. Девочка по вызову, такса — тонна за ночь. Уже, правда, почти отошла от дел. А десять лет оттрубила на панели, рядовым составом, самым рядовым — ну, по баксу с хрена. Никто не знает, как ей удалось перескочить в высшую лигу. Так не бывает. Приглядись только, глазищи какие. А губы-то, губы. И ни одной зацепки. Ничего не могу понять. Это меня просто бесит, когда не могу чего-нибудь понять.

Воистину прискорбная недоинформированность. Филдинг улыбнулся, беспомощно развел руками, затем сделал решительный знак бдительно караулящему официанту — пальцы буквой «V». Еще два «ред снэппера».[16] И меню (малиновое, с бахромой и прочими прибамбасами, напомнившее мне и моим пальцам Селину и все ее тайны) — которое Филдинг держал изящными загорелыми ладонями в обрамлении лазурных манжет с золотыми запонками. По ходу обеда Филдинг разъяснял мне про доходность порнографии, про пандемониум Сорок второй стрит, про «Бойлеск» и цепных уникумов Седьмой авеню, про сеть «Малибу» со свальным бултыханьем в сумерках до последнего, фигурально выражаясь, издыхания исполнителя главной мужской роли на полу мотеля, про вездесущую мягкую эротику во всемирной кабельной сети с непременной ретушью причинных мест, про уму не постижимые девиации Германии и Японии, про ориентацию на извращения в системе «видео — почтой», про мафиозную сеть снафф-порно,[17] зародившуюся в Мехико и приказавшую долго жить в Нью-Йорке.

— Значит, это правда? — живо поинтересовался я.

— Конечно. Только их было немного, и лавочку быстро прикрыли. — Я заметил, что режет ягнятину Филдинг по правилам, но когда ест, перекладывает вилку в правую руку. — Да ладно, Проныра, будь реалистом. Если какой-то спрос был, не мог же кто-нибудь не попробовать обеспечить предложение… Да и девицы были сплошь бродяжки.

— А ты… видел когда-нибудь?

— Ты хоть понимаешь, что спрашиваешь? Это же фактически было бы соучастие в убийстве первой степени. Нет, Проныра, туда я и не совался. Это была организованная преступность, сверхорганизованная. Никак иначе. Снафф-порно — вот уж зацепка так зацепка.

И тут его манера, излучаемое им силовое поле вдруг изменились — но ненадолго. Он заговорил горячо, доверительно.

— Клинч, точно? Доказательство, что порнография развращает, верно? — Потом он расслабился, убавил интенсивность поля. — Нет, Проныра, слишком рискованно. Никто бы не решился. Проблема с дистрибуцией.

Мы перешли к обсуждению нашей проблемы с дистрибуцией — каковой проблемы, если верить моему другу Филдингу, перед нами вовсе не стояло. Мы просто сдадим готовый продукт в аренду прокатным фирмам — таким образом, сказал Филдинг, сохраняется творческая свобода, плюс денег в итоге будет гораздо больше. Я думал, такой номер могут выкинуть только самые-самые большие акулы — но парнишка все рассчитал! Связи у него были — просто закачаешься; и отнюдь не только в киноиндустрии. Пока он их расписывал, я вливал в себя то граппу, то эспрессо, то граппу, то эспрессо, целый железнодорожный состав, и мне слышался шорох крупных купюр, виделась толчея больших нулей. Деньги — мои телохранители.

— Знаешь что, Проныра, — сказал он, — порой бизнес представляется мне таким здоровенным глупым псом, который воем воет, лишь бы с ним поиграли. Хочешь знать, что мне подсказывает интуиция? На каком пагубном пристрастии можно будет скоро заработать миллион? Сказать?

— Скажи, — ответил я.

— Телячьи нежности, — проговорил Филдинг. — Представь: двое лежат в обнимку, им тепло и хорошо. Главное тут маркетинг придумать грамотный. Может, начать с самоучителя? Видео? Ночные рубашки? Секция и симпатичные инструкторши? Подумай об этом, Проныра. Если мозгами пораскинуть, где-то там в телячьих нежностях миллионы и миллионы должны быть.

Филдинг оплатил счет — более чем скромный, — оставил на подносике двадцатку. На улице ждал прокатный «автократ». В какой-то момент Филдинг развернулся ко мне и на фоне мелькающих кварталов средней части города произнес:

— Ой, Проныра, я же тебя обманул тогда. Убийство не первой степени — второй. В Нью-Йорке убийство первой степени — это полиция, охрана тюремная, такая всякая шушера. Прости, пожалуйста.

Возле Таймс-сквер я вышел. Услышал, как Филдинг называет водителю адрес на Парк-авеню. Женский район.

Нетвердой поступью я рассекал зной порнографической ночи. По моим биологическим часам и координатам завзятого путешественника во времени, было шесть вечера, а бухла-то сколько уже… Как далеко меня занесло за сегодняшний день, и в пространстве, и во времени. Как мне требовалось задрыхнуть. Где-то рядом с «Эшбери», говорит Филдинг, завелся маньяк, который скачет по крышам. Его кайф в том, чтобы скидывать камни и черепицу на головы гулякам и театралам. Уже отмечено пять случаев, и ни единого промаха. Один случай был смертельный. Убийство второй степени. Ультрафиолетовые полицейские устраивают засады на крышах, но он уходит из всех ловушек, этот психопат-верхолаз, адепт желоба и карниза, контрфорса и мансарды, этот художник от бесконечного пространства. Ловко и безошибочно ориентируется он в готическом частоколе пожарных лестниц, водосточных труб и телевизионных антенн, а вечерний Бродвей хрустит внизу пластиком одноразовых стаканчиков, и все без какой бы то ни было материальной заинтересованности. По крайней мере, для него, там, наверху — без малейшей.

В Нью-Йорке вы меня уже видели и представляете, как я там и что. Интересно, в чем все-таки дело, наверно, в этой энергии, электричестве, заразительном искрении и мельтешении, так что устоять абсолютно невозможно — ать-два, горе не беда. В Нью-Йорке я сам на себя не похож, эдакий живчик, неуемный деляга. Сегодня утром я опять с места в карьер взялся за дело, несмотря на смену часовых поясов и похмелье, которое любого другого уложило бы пластом, — пожалуй, даже похуже, чем то, калифорнийское похмелье. Уже семь месяцев прошло, а мне все никак не оправиться. Может, калифорнийское похмелье так и пребудет со мной до конца дней… Я рассказывал вам, что учудил тогда в Лос-Анджелесе? Да уж, будет о чем вспомнить на свалке. Помните, этот огромный негрила с бейсбольной битой?.. Как только ни приходится рисковать шкурой, и все ради смеха, чисто ради смеха. Нередко мне кажется, что калифорнийское похмелье такое стойкое, потому что мне все никак не поверить, что выжил.

Не вылезая из кровати, я эффективно пристроил у себя на пузе телефон, записную книжку, пепельницу и кофейную чашку и задумался над первым пунктом повестки дня — Кадута Масси… Как и все, как и вы сами, я сто раз видел Кадуту на экране, в костюмных драмах, мюзиклах, итальянских эротических комедиях, мексиканских вестернах. Я видел, как она съеживается от страха и ходит гоголем, надувает губки и глумливо скалится. В детстве она была моим любимым мастурбообъектом, как и всех остальных. И чем больше я о ней думал, тем сильнее склонялся к тому, чтобы вспомнить детство. Когда-то она была здоровая, от сохи, девка, родом — судя по широким бедрам и губищам — из наивной глубинки, и это ободряло. Прошедшие годы пощадили Кадуту Масси. Прошедшие годы не пощадили больше почти никого. Прошедшее время было своенравным, жестоким и мстительным. Время ломилось кованым сапогом. Кадута же, в свои сорок с хвостиком, вполне могла сыграть романтическую героиню в нужном нам ключе — если, конечно, дать ей достаточно пожилого и/или бисексуального партнера… Как вы помните, поначалу я артачился. Я бы предпочел не ее, а какую-нибудь менее роскошную, менее удачливую актрису, не столь явно в своем уме — например, Санни Уонд или даже Дэй Лайтбаун. Не знаю почему. Но Филдинг уверял, что без Кадуты нам ловить нечего, и я сдался — против денег не попрешь. Кадута, жена заблуждающегося Лорна Гайленда, соперница грудастой Лесбии Беузолейль, мать алчного раба дурных привычек, нечистого на руку Кристофера Медоубрука или Давида Гопстера, или Наба Форкнера — хрен его знает, кого мы там в конечном итоге подпишем. Роль ей отводилась пассивная, но в чем-то центральная. Грустно, короче. Я бы предпочел более реалистичный типаж… Понимаете, исходный-то импульс у меня был, так сказать, персональный, личного свойства. Автобиографический. Очень личного свойства, моего собственного.

Я позвонил в «Цицерон», где Филдинг разместил Кадуту со всей ее свитой. Трубку поднял мужчина. Кадута продиктовала мне адрес в «маленькой Италии» и попросила зайти к двум часам. Потом я звякнул в свою лондонскую берлогу. Занято. Занято… Филдинг говорит, что Кадуте нужно ободрение. Постараюсь ее не разочаровать. Главное, чтобы моего запаса хватило на двоих. Вчера, после душераздирающего воссоединения с моим чемоданом, я попытался обменяться с Феликсом рукопожатием по-негритянски, два притопа, три прихлопа. Зачем, спрашивается. Только ради контакта, простого человеческого контакта. Все мы, в конце концов, не более чем люди, лишняя похвала и поддержка никому бы, наверно, не помешали. Ободрение вечно в остром дефиците, вам не кажется? Не обманывайся, братишка. Дамочка, скажите положа руку на сердце. Когда последний раз свой другой такой же давал вам поплакаться в жилетку, гладил по головке, шептал на ухо слова утешения? Правда же, такое бывает нечасто. По крайней мере, хотелось бы гораздо чаще. Ну что, по рукам? Эх, наверняка думаете вы, поплакаться в жилетку — чертовски заманчиво звучит.

Я зевнул и потянулся — и чуть не разлил кофе. Дернувшись придержать чашку, я задел пепельницу. Дернувшись придержать пепельницу, разлил кофе и заодно зацепил сгибом локтя провод от трубки — так что когда последним героическим усилием я выпрыгнул из кровати, то телефон, качнувшись маятником, врезал мне по голени и с хрустом упал на ногу… Через двадцать минут, когда боль почти прошла, я разлепил слипшиеся страницы записной книжки в надежде, что не обнаружу телефона Мартины. От этого звонка, от извинений мне очень хотелось отвертеться. Ну-ка, что у нас тут, снизу вверх: «Трексакарна», «Транс-американ», «Тереза», телеремонт… Мартина Твен. Секундочку!.. Это не мой почерк. Это почерк… Селины?.. Вот ведь сучка. Интересно, это упрек, или она издевается? Я демонстративно захлопнул книжку (хлюп). А потом все-таки позвонил.

Как серфингист, я лавирую в буре атмосферных помех Манхэттена. Несмотря ни на что. «Сдавайся!» — кричат указатели на перекрестках. Не вздумай. Главное — это как раз не сдаваться. Бороться, искать и упираться рогом — все, короче, сводится к силе воли. Итак, диспозиция по состоянию на середину дня: в руке второй скотч, на поясе мятая скатанная пакистанская ночная рубашка, на коленях у меня полуголая секс-стюардесса. Место действия: «Острова блаженных», Третья авеню. Об этом заведении я прочел в журнале «Отребье»… Обстановка вполне по мне: круглая комната без окон, сутенерский рай в шалаше — жилистые лианы, пластмассовые виноградные грозди, пальмовые листья на потолке, садовые фонарики и птичье щебетание из скрытых динамиков. Я даже заметил, что насвистываю одну из любимых песенок Толстого Винса. Как же ее… «Услада отшельника». Знаете, бывают мужчины, которые приходят в подобное заведение, чтобы потрахаться. Но самоусовершенствование — вовсе не такая безнадежная вещь, как обычно думают. Взять хоть меня. Я зашел только, чтобы мне подрочили.

— Так и что вы делаете? — говорил я. — Сначала полотенцем, потом феном, что ли?

У дамочки, с которой мы беседовали, были проблемы с волосами. Впрочем, она сама напрашивалась — какого хрена отрастила патлы до жопы? Расплющенная собственным весом, ее монолитно-черная шевелюра искрилась радужными отблесками, как нефтяная пленка на луже. Когда она встала, чтобы подлить мне в стакан, и повернулась спиной, треугольник бикини почти скрылся под нижним краем смолистой копны. Ну почему у меня не могут быть здоровые американские волосы вместо этой половой тряпки на макушке… С самого начала дама сердечно заверила меня, чтобы я не стеснялся «пригласить кого угодно, кто мне приглянется» (не считая надетого на ней бикини, это был единственный намек, что мы сидим не в салоне красоты и не в библиотеке, а в борделе. Я тоже не подавал вида). Тогда я так и не понял (до сих пор не понимаю), относила ли она к числу «кого угодно» и себя. Да, она запросто взгромоздилась ко мне на колени — но лишь для того, чтобы мне было удобней пощупать ее патлы. Может, она тут просто барменша, кассирша, на все руки подавальщица… и, может, я уже слишком хорошо ее узнал. Под боком у меня лежал водонепроницаемый прозрачный пакет с бумажником (деньги, предметы первой необходимости). Предварительно, кстати, заставили принять обжигающий душ, и мне добродушно ассистировали два толстых негра в гавайках навыпуск и потрепанных соломенных шляпах. После вошебойки — собственно острова Блаженных. От всех этих перелетов и суеты мой шум в ушах совершенно стервенеет. В настоящий момент наблюдался стереоэффект, в обоих каналах завывали реактивные двигатели, хищно порыкивал огонь, пожирая перекрытия где-то этажом ниже. Я прижал ко лбу свеженаполненный стакан, будто пытаясь утихомирить болезненную пульсацию — пластмассовый стакан, пластмассовый лед, самолетная выпивка. Не жизнь, а сказка; без шуток.

— Два раза мыть не надо, — убеждал я ее. — Волосяные мешочки расширяются, а потом активное вещество из шампуня высыхает и затвердевает.

— Неужели? — отозвалась девушка. — Да что вы говорите.

— Чистая правда, — побожился я.

Вот уж по этой части я настоящий дока. Может, в анатомии я не силен — но что касается волос, кому угодно дам сто очков вперед. Это все благодаря стилисткам, визажисткам и ассистенткам косметологов, с которыми я обычно зависал — не говоря уж о моих собственных парикмахерских психодрамах,[18] не говоря уж обо всех потраченных деньгах. Я кивнул и отхлебнул из стакана. Огляделся. Где же остальные кандидатки? Как бы то ни было, эта цыпа в белом бикини, похоже, не возражала немного поболтать, особенно на такую животрепещущую тему. Не исключено, что такая перспектива вдохновляла ее куда больше, чем завалиться со мной в койку — что было бы, правда, несколько прибыльней. Меня развитие событий пока тоже устраивало. Мне нравилось, что я спокойно сижу и потягиваю скотч, нравилось, что я не распростерт на бетонном полу в подвале, исполняя главную роль в снафф-картине. Нет, пока все весьма цивильно, весьма.

Она выгнула спину, изучая треснувший ноготь на ноге. На фоне копны волос ее узкие покатые плечи смотрелись еще беззащитнее, еще бледнее… впрочем, я себя тут же мысленно одернул — тоже мне, любитель местного колорита нашелся. Сама по себе девица, костлявый тинэйджер с выбритыми подмышками, устраивала меня на все сто процентов. Но поскольку я — это я (по крайней мере, пока), и никто другой, то отклонений от классического сценария не потерплю: самцы должны трясти мошной и делать свой безответственный выбор.

— А где твои подружки? — спросил я.

Она пожала плечами и огляделась, будто спрашивая, где мои приятели. Потом встретила мой взгляд и серьезно, с оттенком грусти, поинтересовалась:

— Кстати, а как вас зовут?

— Мартин, — тут же ответил я.

Терпеть не могу своего имени. Представьте только: вот родился у вас малютка-сын — и вы что, не можете придумать ничего лучше, чем назвать его Джоном? Джон, да еще и Сам. Молчаливое большинство.

— А тебя как звать?

— Кличут Моби. Вы женаты?

— Нет. Как-то не складывается.

— И чем вы занимаетесь, Мартин?

— Моби, я писатель.

— Как интересно, — сурово отозвалась она. — Писатель? И что вы пишете?

— Всякое разное. Прозу.

— Джон равиоли мейнстрим? — послышалось мне.

— Чего-чего?

— Ну, то есть, мейнстрим или там фантастику, детективы?..

— А что такое мейнстрим?

— Хороший вопрос… — произнесла она, оценивающе улыбнувшись. — А я вот на колледж зарабатываю. Английская литература, третий курс. А вы романы пишете или рассказы? И как, говорите, вас зовут?

Я уже давно созрел поинтересоваться у Моби, чем, собственно, занимается она, и сколько это стоит — но почуял спинным мозгом, что мы не одни, что поголовье баб возросло. Я обернулся. В затемненном проеме дальнего коридора возникла, покачивая бедрами, фигуристая цыпа в кружевных трусиках и лифчике. Фигура примерно как у Селины, плюс ряд усовершенствований, плод извращенного ума, с упором на выпуклости, как фронтальные, так и тыловые. И я подумал: хочу. Мне, для меня. Со вздохом она опустилась на черный пластмассовый гриб у стойки. Через несколько секунд мимо проследовал на подкашивающихся ногах мужчина с изможденной, но самодовольной улыбкой, в безупречном костюме-тройке.

— Береги себя, Ши-Ши, — грудным голосом произнес он.

— И вам того же, — отозвалась Ши-Ши строго деловым тоном. — Спасибо, что воспользовались нашими услугами. Заходите еще.

Клиент Ши-Ши прошаркал мимо. Лицевые мышцы его удовлетворенно ослабли, все до единой, и, казалось, лицо вот-вот соскользнет, обнажив череп. Этот тип явно ни в чем себя не сдерживал — в кулуарах, с Ши-Ши. Насытил все органы чувств под завязку.

— Ши-Ши, — сказала Моби, — а Мартин писатель. Из Англии.

— Серьезно? — спросила Ши-Ши.

— Серьезно, — ответил я и встал. Пузатый, серокожий, закутанный в простыню с цветочным узором. Под па-па-па, под паль-мой, под пальмой мы живем.

— Неужели это оставляет тебя равнодушным? — спросили у меня через десять минут.

— И да, и нет, — ответил я.

— Да не может быть. Это ведь так волнующе.

— Пожалуй, — сказал я. — Наверно, да. Волнующе.

И действительно, я лежал голый в запертом бунгало при свете свечей наедине с прилежной Ши-Ши, чья пухленькая ладошка скользила по волосистому склону моего бедра с внутренней стороны… На какое-то мгновение, еще под пальмой, я вдруг заколебался, прежде чем сделать выбор. А вдруг малышка Моби обидится, что я предпочел ей более талантливую коллегу, — и хлопнет дверью, заплачет навзрыд, покончит с собой. Но, похоже, на островах Блаженных жалеть себя не принято. Знаете, все-таки бордели — не моя стихия. Мне никогда не удается полностью задавить в себе сопереживание — каким бы ничтожным оно ни было, и как бы я ни старался. Давлю и давлю, а толку чуть… С Моби мы распрощались вполне душевно, и Ши-Ши повела меня по сужающемуся коридору, стены и даже потолок которого были обиты такой же ковровой дорожкой, как была расстелена на полу. Наконец мы зарулили в пропитанную благовониями каморку. Ши-Ши встала подбоченясь в дверях и сказала мне лечь на высокую кушетку у стены, словно для медицинского осмотра. Да, вот на что это было больше всего похоже — на столь пугающий, давно оттягиваемый и зловеще накладный визит к дерматовенерологу.

— Ну что же вы, — с игривым возмущением произнесла она, — располагайтесь поудобнее.

Я послушно вжался спиной в твердые подушки, на дюйм-другой.

— Нет — снимите саронг! Секундочку, я сейчас вернусь.

Так что я валялся голый в стерильно безвоздушной каморке, ждал возвращения Ши-Ши и начинал серьезно жалеть, что не попытал счастья с Моби.

— На вашем месте, — продолжила Ши-Ши, — я бы не смогла остаться равнодушной.

— Да что вы говорите.

— Я бы так волновалась, так волновалась.

— По крайней мере, я жду этого с нетерпением.

— Еще бы.

— Скучать, надеюсь, не придется.

— Я бы так волновалась…

— О чем, собственно? — уточнил я, нахмурившись.

Ши-Ши недоверчиво надула губки.

— Ну, то есть, лицом и фигурой тебя Бог не обидел, — сказал я, — но…

— Да нет же! Не обо мне речь — о вашей новой принцессе!

— Ах, о ней…

Мы стали очень серьезно обсуждать будущую принцессу Уэльскую. Судя по всему, будущая принцесса Уэльская в большом фаворе у всех шлюх с Третьей авеню. Ши-Ши была без ума от прически леди Дианы, от того, как она одевается и держит себя. Не обошла вниманием Ши-Ши и принца Чарльза. Принц Эдвард ей тоже нравился. Даже для герцога Эдинбургского у нее нашлась пара теплых слов. После получаса такой светской беседы я почувствовал, что крыша вот-вот уедет окончательно, так что хлопнул в ладоши и произнес, может, излишне резко:

— … Ладно, так что мы можем предложить?

— Что угодно, — ответила она, не сбиваясь с темпа. — А какие будут чаевые?

— Огласите список.

— Без затей, по-французски, по-английски, по-гречески, по-турецки. Или фифти-фифти.

— … Что такое фифти-фифти?

— Без затей плюс по-французски.

— А по-английски?

— Хлыст и наручники.

— А по-турецки?.. Нет, и слышать не хочу. Знаете что, давайте-ка… просто подрочите мне, хорошо?

— Подрочить? — окаменела Ши-Ши. — Как скажете. А какие будут чаевые?

Голый-то я был голый, но презерватив с деньгами оставался при мне. На входе я уже раскошелился на сорок баксов. Сколько у них тут, интересно, берут за мастурбацию? Хотя бы примерно?

— Полсотни? — неуверенно сказал я.

— Послушайте, — сказала Ши-Ши. — Собирайте-ка свои манатки, прямо сейчас, и катитесь на Седьмую авеню или Сорок вторую стрит. Хотите потратить полсотни — там вам помогут. Полсотни? Не на такую напал.

— Секундочку, секундочку, не сердитесь. — Признаюсь, меня откровенно поразил этот ее новый тон. Акула капитализма, бессердечный ростовщик. — Простите, если обидел, я в этом деле новенький. Намекнули бы, ну хоть по порядку величины.

— Если пятьдесят наличными, то семьдесят пять по карточке плюс кредитная надбавка, это пятнадцать процентов, иначе мы теряем на аренде. Или оформить чек за водолечение, это то же самое минус пятнадцать процентов плюс надбавка десять долларов. При таких чаевых все едино.

— …Сто семьдесят пять долларов? За то, чтобы просто подрочить?!

— Послушайте, мы же не на Седьмой авеню, а на Третьей. Собирайте-ка свои манатки…

— Хорошо, хорошо.

Все продумано; какой-нибудь мужик не поленился, пораскинул мозгами, и ведь небось продумано куда тщательнее, чем этот сральник пальмовый, с чириканьем и фонариками. Валяешься тут в чем мать родила и торгуешься, как на базаре. Не в том даже дело, что с ней чувствуешь себя крохобором, а самым крохобористым из всех крохоборов… Ши-Ши вышла, едва ли не вприпрыжку. Но вскоре вернулась. С рамкой аппарата для проверки кредитных карт. И что мне туда засунуть — «Ю-Эс Эппроуч» или свой конец? Сэр, будьте так добры, вставьте головку… Вопрос о нижнем белье потребовал дополнительного балансирования бюджета. Лифчик Ши-Ши сняла сразу. О трусиках, сказала она, мы не договаривались.

— Да уж, ты знаешь, как мужика раззадорить, — сказал я, утратив всякий пыл, и накинул еще двадцатку.

В итоге, когда я добрался до Кадуты, то был, мягко говоря, несколько не в форме. Только и успел, что опрокинуть стаканчик — другой, заглотить какого-то фаст-фуда и вскочить в такси. Когда-нибудь с фаст-фудом тоже надо будет завязывать. Пора, пора. Давно пора сделать фаст-фуду ручкой… От Ши-Ши толку было мало. На островах Блаженных я проторчал в общей сложности час с лишним, но собственно дрочилово заняло всего ничего — я бы сказал, секунд сорок пять. Тяжелый случай; я чуть мозги не вывихнул, пытаясь припомнить случай потяжелее.

— Переволновался, наверно, — тихо сказала Ши-Ши, вскрывая упаковку бумажных платков. И да, и нет. Между нами говоря, это был один из тех случаев, когда оргазм наступает почти сразу, минуя стадию эрекции. Наверно, Ши-Ши включила какой-то секретный физиологический механизм, чтобы закруглиться поскорее. Потом она попыталась опять развести бодягу о королевском семействе, но я оперативно собрал свои манатки и был таков. Главная беда, что все это так… неудовлетворительно. Обычную мастурбацию тоже не назовешь особо удовлетворительной, но она хоть не стоит пять баксов в секунду. Накладные расходы, как правило, невелики. Нет, что ни говори о дрочилове, но оно хоть не стоит восемьдесят пять фунтов.

Поездка в такси потребовала от меня недюжинных усилий — затор на заторе, в час по чайной ложке. Когда я был в Нью-Йорке первый раз, даже пробки представляли интерес. Теперь же я могу спокойно обойтись и без нью-йоркских пробок. Жалко, что никак не удается освоить метро. Я пытался, честное слово. Но как ни напрягаюсь, каждый раз все кончается тем, что вылезаю из канализационного люка на бульваре Дюка Эллингтона с крышкой от мусорного бака на голове. Да уж, Нью-Йорк на кривой не объедешь… Я взглянул на часы. Я елозил по грязному заднему сиденью, потел и матерился. Припекает уже будьте-нате, репетиция перед безумным августовским зноем. Из множества инструкций, приклеенных к стеклянной перегородке, одна позаботилась поблагодарить меня за то, что не курю. Вот гады, а. Не рановато ли благодарить. Я же еще не так чтобы не курил. В конце концов, до того, чтобы не корить, так и не дошло. Я как закурил, так и не останавливался. Лохматый типус за рулем выкрикнул что-то неслышное и немного пометался, но я сидел себе тихо-спокойно и даже не думал начинать не курить, и ничего не случилось.

Если верить местным слухам, то Маленькая Италия — один из самых чистых и безопасных анклавов на всем Манхэттене. Стоит только по улице прошаркать какому-нибудь ханыге из Бауэри или торчку-доходяге, как из ближайшей траттории появляются пятеро серьезно настроенных пузанов с бейсбольными битами и длинными топорищами. Но, по мне, Маленькая Италия ничем не отличается от Виллидж. Пожарные лестницы выглядели так, словно ими и вправду пользовались по назначению, — закопченные, как головешка. В этих забитых транспортом ущельях никогда не отмыть пердеж всех грузовиков и отрыжку всех легковушек, пузырьками вскипающие в бензиновых и фреоновых испарениях. Что делает в такой трущобе звездно-полосатая Кадута? У нее же есть номер в «Цицероне», оплачиваемый Филдингом Гудни, со своим парикмахером, телохранителем, 73-летним бойфрендом… Я метался по улице как угорелый, пока не отыскал чумазую дверь.

— А теперь, мистер Сам… Джон, поговорим о нашем фильме, — сказала Кадута Масси. — Значит, по замыслу наша Тереза должна быть из… Брэдфорда. Так вот, по-моему, это совершенно не убедительно.

— Да нет, Брэдфорд — это было в английском варианте. Теперь же все происходит в Нью-Йорке, и можно…

— Я бы предпочла Флоренцию. Или Верону.

— Конечно. Пожалуйста; Как вам будет угодно.

— А как фильм называется?

— «Хорошие деньги», — ответил я.

На самом деле, мы это еще не решили. Филдингу нравилось название «Хорошие деньги». Мне — «Плохие деньги». Филдинг предложил назвать «Хорошие деньги» для американского проката, а «Плохие деньги» для европейского, но я в этом выгоды не видел.

— Хорошо, — произнесла Кадута. — А скажите мне, Джон. Эта Тереза… Сколько ей лет?

— Ну… за тридцать, — осторожно сказал я. На самом деле, тридцать девять.

— Прошу прощения, но, если правильно понимаю, у нее двадцатилетний сын.

— Да, действительно. Значит, немного постарше.

— Мне вот, — проговорила Кадута, — сорок один.

— Серьезно? — отозвался я. — В самый раз.

— Так скажите, пожалуйста. Почему женщина в таком возрасте станет срывать с себя одежду и все время требовать секса?

На коленях у меня стояла чашка кофе с блюдцем, и я все никак не мог продышаться в атмосфере неаполитанского, как я думал, зноя. Квартира кишмя кишела детьми — младенцы в пеленках, карапузы на четвереньках, неугомонные сорванцы, угловатые подростки. Плюс, по меньшей мере, трое типичных отцов семейства, в комбинезонах с жилетками, горбились за кухонной дверью над винными бутылками без этикеток и макаронами в кровавом соусе, источающими пар. Даже нашлось место — у выхода, на стульях с высокими спинками — для пары бабушек с ног до головы в черном. Однако ни одной матери семейства не видать. В остальном же, такое впечатление, что вся компания — прямым ходом с Эллис-Айленда… Кадута явно играла роль царицы улья, эдакой пчелиной матки. Она то и дело властно хлопала в ладоши и разражалась тирадами на итальянском. Как магазинный Санта-Клаус, она по очереди сажала детей к себе на колени; дети отсиживали положенное и уступали место следующему. То и дело в гостиную заходил вразвалочку кто-нибудь из папаш и обращался к Кадуте — почтительно, но в то же время с некой наигранной веселостью. Бабушки, сверкая единственным зубом, бормотали под нос, мелко трясли головой и крестились. Часто Кадута и ко мне обращалась по-итальянски, что никак не способствовало прояснению ситуации.

Я прочистил горло.

— Прошу прощения, Кадута, но в чем все-таки дело?

— Мистер Гайленд… он сказал, что в фильме будет несколько откровенных постельных сцен.

— С вами?

Она вздернула подбородок и кивнула.

— Какие еще постельные сцены, что за бред. Никаких постельных сцен не планировалось.

— Лорн Гайленд сказал, что мистер Гудни обещал ему три длинных любовных сцены, полная обнаженка.

— Господи помилуй, да сколько Гайленду лет? Что это ему взбрело обнажаться?

— Он отвратительный тип. Послушайте, мистер Сам… Джон. Вы должны обещать мне, что этого не случится.

— Обещаю. — Я обвел взглядом комнату. Старухи у двери поощрительно улыбнулись. — Послушайте, Кадута. Никаких любовных сцен с вами и Лорном не планировалось. Ну, то есть, одна-две сцены, когда вы с ним в постели, будут, но это, типа, утренний разговор под одеялом. Не возражаете?

— Джон, буду с вами откровенна, — произнесла Кадута и шуганула детей с колен. — Как я говорила, мне сорок три. И грудь уже… не фонтан. Живот в норме, задница тоже, но грудь?.. — Она сделала жест в воздухе. — И на бедре целлюлит второй степени. Что скажете?

Мне сказать было нечего. На Кадуте был костюм из серой замши. Слегка привстав, она задрала юбку. Я увидел верх чулок, нежную кожу, трусики за миллиард лир. Кадута оттянула кожу на бедре и собрала в недовольную складку.

— Видите? — произнесла она и стала расстегивать блузку.

Я снова огляделся. Один из папаш просунул голову в дверь. Голова улыбнулась и опять скрылась в кухне. Старухи не сводили с меня глаз. Лица их стали совершенно непроницаемыми. Кто-то из детей требовательно постучал меня по колену, словно возвращая мое внимание к богине на бархатном троне.

Глядя мне глаза в глаза, Кадута раздвинула оборки на своей блузке. Отстегнула застежку на уровне перемычки между чашками внушительного лифчика.

— Подойди ко мне, Джон, — сказала она.

Я встал и подошел к ней, и опустился на колени. Она прижала меня к своему сердцу. Щекой, ухом я ощутил мерный мощный стук в недрах смертной плоти.

— Джон, у тебя ведь никогда не было матери.

Ответ мой прозвучал приглушенно, но сказал я вот что:

— Нет. Никогда не было.

Последний подсчет дает, что в голове у меня звучат четыре отчетливых голоса. Во-первых, конечно, трескотня денег, которую можно изобразить как смазанную полосу в верхнем ряду клавиш пишущей машинки —!@#$%^&*() — сложение, вычитание, совокупные страх и жадность. Во-вторых, голос порнографии. Этот часто похож на скороговорку полоумного ди-джея: «ты глянь, какие буфера и волосатая нора, как раз такие номера со мной проходят на ура, о-па, бля, о-па, двигай, сучка, попой»… И так далее. (Один из подголосков порнографии в моей голове — это голос черномазого бомжа с Таймс-сквер, одержимого или недоразвитого. Монолог его, неразборчивый, но однозначно похотливый, звучит следующим образом: у-гу гу-гу ту-ту ёптыть у-гу гу-гу мнэ-э у-у нахр-р. И я, как выясняется, нередко думаю примерно так же.) В-третьих, голос дряхления и эрозии, каждодневного путешествия во времени, неуклонно слабеющий голос уязвленной досады, печальной скуки и тщетного протеста…

Номер четыре меня особенно достал. Мне и остальные-то голоса на хрен не нужны, а уж этот — тем более. Он самый недавний. Он говорит, что пора на пенсию, что надо подумать о вещах, о которых я никогда не думал. В нем бьется нежелательный ритм паранойи, ярости и слезливой истерии, обретших дар речи в приступах просветления, — пьяный базар в трезвом воспроизведении. А по ящику все крутят припадочную рекламу или новости хреновы… Это не мои голоса, они все откуда-то извне. Устроить бы себе головомойку, смыть бы их куда подальше, и чтобы с концами. Они как вампиры — сами войти не могут, ждут приглашения. Но если дождались, прилипнут как банный лист. Нельзя их пускать, этих кровопийц. Что бы вы ни делали, но пускать их нельзя.

Но как вам Кадута, а?

И если вы думаете, что она вела себя странно, то посмотрели бы вы на меня. Я ревел в три ручья. Кадута тоже. Плюс двое детей и одна из старух. Через какое-то время присоединились и папаши. Каждый считал своим долгом ободряюще лыбиться и не мог сдержать слез. Какая лажа (даже я это понимал). Фуфло, а не искусство. Но чего еще от меня ожидать? Последнее время я так изголодался по человеческому теплу, что иногда достаточно инструкции на коробочке болеутоляющего или тюбике витаминов («При первых же проявлениях простуды обязательно…»), чтобы в голосе появилась мужественная хрипотца. И я, безусловно, оценил Кадутины прелести, причем всей мордой лица. Минут, как минимум, десять я сопел и зарывался поглубже, и причмокивал, и вовсю работал языком. Только не подумайте ничего такого. Мне и в голову не пришло бы приставать к Кадуте — нет, только не к Кадуте, — а если вам придет, то я на вас места живого не оставлю. Когда я вернулся в гостиницу, меня все еще переполняли чувства, били через край. На прощание Кадута напутствовала меня — как воина перед битвой, словно невеста или мать, ускоряя шаг и пригибаясь к окну моего отъезжающего такси, — следующими словами:

— Защити меня, Джон! Защити!

Я понимал, что это значило. Кипя благородным негодованием, я схватил трубку и набрал номер Лорна Гайленда.

— Послушай, Лорн, — начал я, когда женский голос наконец соизволил позвать великого человека к аппарату. — Я только что встречался с Кадутой Масси. Эти сцены, которые ты ей предложил — она не хочет раздеваться, и должен сказать…

— ЧТО ЗНАЧИТ, ОНА НЕ ХОЧЕТ РАЗДЕВАТЬСЯ?! КАКАЯ-ТО ДОЛБАНАЯ ТЕЛЕАКТРИСКА! ДА Я СОРВУ ВСЕ ЕЕ ТРЯПКИ!..

Я отдернул трубку на вытянутую руку. Больше всего меня впечатлило, насколько моментально Лорн вышел из себя. Неожиданно, в мгновение ока — будто и выходить не надо, будто давным-давно не в себе. Я тоже вспыльчив, но даже мне нужно какое-то время на разгон. Пара-тройка секунд, чтобы распознать последнюю соломинку. Но для некоторых явно каждая соломинка — последняя. Для некоторых первая соломинка — уже последняя.

— Секундочку, Лорн, послушай, — наконец вставил я. — В сценарии же нет никаких постельных сцен с Кадутой. Вот с Лесбией Беузолейль — пожалуйста, сколько угодно. Но не с Кадутой. Она…

— Какой еще сценарий? Никто не показывал мне никакого сценария!

— Лорн, сценарий еще в работе, его пишет Дорис Артур. Но одно могу сказать точно: никакой обнаженки с Кадутой у тебя там не будет. Может быть, полуобнаженка. Но никакой обнаженки. И это мое последнее слово.

Я откинулся на спинку и благодарно приложился к бутылке из дьюти-фри. Теперь слушать Лорна было одно удовольствие. Его безумная ярость отыграла свое. Он взял себя в руки. Теперь он просто был чудовищно зол.

— Последнее слово? — сказал он. — Последнее?! Ну ты, сосунок. Слушай сюда, кусок дерьма. Это тебе не кто-нибудь, это я, Лорн Гайленд! Я! В этой роли мне надо как следует оторваться! Вам, наверно, не я нужен, а какой-нибудь старый пердун. Да хоть Кэш Джонс! — Лорн рассмеялся. — Хотя что это я. Против Кэша я ничего не имею. Сто лет его знаю, он один из моих старейших, один из ближайших друзей. Мы с ним не-разлей-вода. — Лорн помедлил. — Но если хотите снимать Лорна Гайленда, ему надо дать как следует оторваться, показать себя, ну, во всей красе. Понимаете? «Пуки отправляется в путь» видели? Хорошо, что вы позвонили, Джон, — и Лорн вдруг сменил тон, — потому что я хочу рассказать, какая у меня новая мысль. Я, конечно, не писатель. Ну, то есть, отдельные сцены писать приходилось, собственно, я… короче, речь вот о чем. Этот молокосос… Хрен знает, кого вы там нашли, мне по фигу, но у нас с ним должна быть драка, так?

— У отца с сыном, да.

— И, по замыслу, он побеждает, так?

— Так.

— По-моему, драматически это недостаточно убедительно.

— Почему?

— Зрители подумают, что он сильнее.

— Конечно. В смысле, ему же всего двадцать, а вам… а вы зрелый мужчина.

— Но я знаю этого парнишку, которого вы пробуете на роль. Мелкий гопник. Да я его голыми руками могу разорвать!

— Публика-то этого не знает. Они подумают, что он победил, потому что на сорок лет моложе.

— А-га, понял. Вы думаете, раз я не такой молодой, то он сильнее. Чушь!

— Лорн, я так не думаю. Но публика будет думать именно так.

— Хорошо, хорошо. Не будем мелочиться. Давайте сделаем так… И, кстати, вся сцена должна быть нагишом, мы все голые, только так. Этим я не поступлюсь, главная тема — в этом. Так, значит, мы трахаемся с Кадутой, верно? Засадил по самые яйца, и понеслось. Она вся… Нет, секунду. Не Кадута, а Лесбия. С Кадутой я уже потрахался, теперь трахаю Лесбию, точно? Засадил по самые яйца, и понеслось. Она, значит, вся в слезах, совершенно не в себе. Настоящая истерика. И тут, Джон, входит этот молодой актер, тоже в чем мать родила, чтобы окончательно выяснить отношения. И я, значит, стрелой из постели, хоть и голый, и начинаю мордовать его почем зря. И вот я уже почти порвал его на куски, как Лесбия, тоже голая, начинает кричать: «Лорн! Лорн, детка! Милый, что ты делаешь? Прекрати, любимый, прекрати, пожалуйста!» И я понимаю, что слишком… это во мне зверь проснулся, потому что, Джон, мы живем в ужасном мире, это совершенно, Джон, безумный, кошмарный… мир. Так что Лесбия с Кадутой уводят меня, и я чуть не плачу от мысли, что натворил. И тут этот мелкий гопник заходит со спины и бьет меня по голове монтировкой. Ну, Джон? Что скажете.

— Посмотрим, Лорн…

— Нет, это вы посмотрите. Вот увидите!

Тр-рах.

Я повесил трубку и опустил взгляд. На коленях у меня лежала прозрачная папка с послужным списком Лорна — где я и нацарапал его телефон. Пробежав глазами по странице, я узнал, что в свое время Лорну доводилось воплощать на экране или на сцене образы Чингисхана, Аль Капоне, Марко Поло, Гекльберри Финна, Карла Великого, Поля Ривира,[19] Эразма, Уайетта Эрпа,[20] Вольтера, Ская Мастерсона,[21] Эйнштейна, Джека Кеннеди, Рембрандта, Бейба Рута,[22] Оливера Кромвеля, Америго Веспуччи, Зорро, Дарвина, Ситтинг Булла,[23] Фрейда, Наполеона, Человека-паука, Макбета, Мелвилла, Макиавелли, Микеланджело, Мафусаила, Моцарта, Мерлина, Маркса, Марса, Моисея и Иисуса Христа. Отнюдь не все имена были мне знакомы, но, видимо, это сплошь большие шишки. В общем, наверно, Лорну было с чего возомнить о себе.

Ничего себе, какой длинный день выдался. Да уж, вот это денек. Знаете, который нынче, по-нашему, час? Четыре утра. Вот если бы вы были здесь — сестра, мать, дочь, возлюбленная (племянница, тетушка, бабушка), — то мы могли бы немного поговорить и понежиться; только не подумайте ничего такого. Намерения самые невинные. Может, вы позволили бы мне примостить физиономию в мягкой скобке у вас между лопаток. И ничего больше, честное слово. Вы — чистейшей прелести чистейший образец. Не пьете, не курите и, пожалуй, сравнительно разборчивы в половых связях. Или я не прав? Это-то мне в вас и нравится… Так вот, я прикинул и решил, что передо мной на выбор шесть вариантов. Можно было тихо-мирно завалиться спать, пропустив на сон грядущий стаканчик-другой скотча, заглотив парочку-тройку транквилизаторов. Можно было вернуться на острова Блаженных и выяснить, чем все-таки промышляет крошка Моби. Можно было позвонить Дорис Артур. Можно было успеть на секс-шоу, за углом на Седьмой авеню, такой-разэдакой. Можно было пойти куда-нибудь и надраться. Можно было надраться прямо в номере.

В конце концов, я надрался прямо в номере. Проблема в том, что сначала я осуществил все остальное. Иногда у меня возникает чувство, будто жизнь проходит мимо, точнее проносится, как экспресс, в дыме и грохоте, сила неодолимая, ужас неописуемый. Проносится — но на самом деле двигаюсь только я. Я не станция, не остановка, я и есть экспресс.

— Давай, Проныра, рассказывай о буферах. Во всех подробностях.

— Ни за что. Отстань, говорю тебе. Это касается только Кадуты и меня. И не упрашивай. На устах моих печать.

— Вообще-то, у нее есть такое же гнездышко в Риме и еще в Париже. Она там появляется в среднем раз в год. Семьи не возражают. От них только и требуется, что упрятать куда-нибудь настоящих мамаш, когда ей приспичит почувствовать себя матерью-героиней, и должным образом подготовить детишек. Ну, Проныра, хоть немного расскажи, какая у нее грудь, а? Крупнее, чем у Дорис Артур?

«А у кого не крупнее?» — с теплотой подумал я. Мы шагали по Амстердам-авеню на север, и я отсчитывал медленно возрастающие номера улиц, которые мы пересекали. Восемьдесят седьмая. А вот и Восемьдесят восьмая. «Автократ» неприметно следовал за нами, четко соблюдая дистанцию в один квартал. До сих пор мне не приходилось бывать на северо-западе Манхэттена, и все же какое-то смутное воспоминание брезжило. Воспоминание о том, как непривычно тихо вел себя мой шаткий зуб последнюю неделю или две, а то и дольше… За фантастически плотоядным ленчем в аргентинской забегаловке на Восемьдесят второй мой друг Филдинг обнадежил меня в том, что касается всей истории с Лорном и Кадутой. Все конфликты, объяснил он, волшебным образом сойдут на нет, как только у нас будет сценарий. Кинозвезды всегда устраивают черт знает что, пока нет сценария. А потом и думать забывают о характерах и образах, всецело сосредоточившись на вещах, наподобие количества реплик, экранного времени и числа ближних планов. Дорис Артур уже вернулась в Штаты, стучала по машинке в арендованном коттедже на Лонг-Айленде. Я с нежностью представил ее среди огородных агрегатов и садовых столиков, в енотовой шапке и брезентовых брюках, как она качает насос и чинит крышу с пятком гвоздей и парочкой вересковых трубок в белоснежных зубках. Черновик, пообещал Филдинг, будет готов уже через три недели.

— Куда мы идем? И зачем пешком?

— Смотри, Джон, какой солнечный день. Мы просто любуемся местными достопримечательностями. Скажи-ка мне. Чем тебя поразила Дорис, при ближайшем рассмотрении?.. В смысле, физически, — добавил он и так мечтательно сощурил глаза, что я сбился с шага и произнес:

— Богатый личный опыт, а? Ничего себе. И как она?

— Послушай-ка. Давай ты расскажешь мне про Кадутины буфера, а я тебе — все без утайки о Дорис и ее постельных привычках. Идет?

— Ну, они большие и, в общем, отвисшие — но, главное, тяжеленные, с очень глубокой ложбинкой. Сидят, конечно, на грудной клетке и расширяются чуть пониже, но все равно очень такие, знаешь, основательные и…

— Все, понял. Нет, Проныра, не пойдет. Я думал, вдруг она сподвиглась-таки на операцию. Я знаю, что ты думаешь: мол, старая шлюха, вся в шрамах от подтяжек, это не то, что нам нужно. Мол, нам нужно что-нибудь понатуральней. Но, Джон, кинозвезды и натуральность — вещи несовместные. Сам увидишь.

— Хорошо. Теперь — Дорис. Колись.

— Боюсь, я ввел тебя в заблуждение. Я знаю все, что нужно знать о постельных привычках Дорис, то есть ничего. Проныра, Дорис — лесбиянка.

Я споткнулся и замер как вкопанный, и щелкнул пальцами в воздухе.

— Так вот в чем дело! То-то я и думал… Нет, но какая сучка.

— А ты что, пытался клинья подбивать?

— А как же. Ты, что ли, нет?

— Нет, я знал с самого начала. Это было ясно из рассказов.

— Каких еще рассказов? Давай, посплетничай хоть, мне тоже интересно.

— Ее рассказов, Джон. «Иронический высокий стиль». Помнишь?

— Ах, ее рассказов…

Но тут я заметил, как изменился пейзаж, как потемнело, несмотря на солнце, на сочный воздух, на невинную голубизну небосвода. Три квартала назад были крылечки под навесами, привратники в ливреях и, сколько хватало глаз, благородный коричневый песчаник. Теперь же не видно ни одной машины, ни одного служителя закона. Мы обогнули расползающуюся губчатую груду выпотрошенных матрасов и раззявивших вывихнутые челюсти (мордой книзу, в канаве) чемоданов, увидели темные замкнутые профили за стеклом и проволочной сеткой — страна безденежья, холодной воды и домов без лифтов. И так внезапно — распад, ощутимое отсутствие всякого согласия, всякого консенсуса, если, конечно, не считать пролетарской ненависти или гнева, естественного следствия близкого соседства имущих и неимущих, ближе, чем две грани ножа… Я отметил нищету, и нищета отметила меня. Также я ощутил — не к месту, не ко времени и не по делу, — что мы с Филдингом должны смотреться чистой воды голубыми: он в кроссовках, неоновом комбинезончике и романтически встрепанный, я в пиджаке с огромными подбитыми плечами, узких брючках и тупоносых говнодавах. Даже отъявленные манхэттенские гомики (представлялось мне) с тревогой взирали на нас из своих мансард и кондоминиумов и думали: уж насколько мы стыда не знаем, но эти типы вообще дают…

— Эй, браток черномазый!

Девяносто восьмая улица. Я повернул голову. Два негра; с поводка рвется здоровенная собака.

— Оба-на! Кажись, мой песик хочет белой задницы ням-ням.

— Филдинг, — напряженно произнес я, — не пора ли нам пора? Зови машину. Костей же не соберем.

— Проныра, держи хвост пистолетом. Все под контролем.

Он был не прав. Филдинг был не прав. Контроль утрачивался на глазах. С моим-то опытом рукоприкладства, безошибочно ощущаешь ситуацию, когда ни ноги, ни наглость не спасут. Когда требование сатисфакции нельзя оставить безответным. Меньше чем в квартале впереди разрозненные отбросы общества сбились плотным строем и закупорили улицу. Я различал яркие футболки, бицепсы, щетину на лицах. Этим людям было нечего сказать нам — кроме того, что мы белые, и у нас есть деньги. Возможно, также они говорили: нечего шляться по трущобам, по крайней мере, в Нью-Йорке. Нечего, нечего — так как шляться по трущобам означает делать вид, будто сомневаешься в их реальности. Так вот, трущобы реальны. Что они нам сейчас и продемонстрируют, со всей наглядностью. К этому моменту я уже, инстинктивно или по привычке, выискивал в цепи слабые и сильные звенья. Слева нечего и соваться. Лучше ближе к обочине — точно, вид у коротышки вполне болезненный. Осыпать шквалом ударов, прорвать линию обороны и резко ломануться вон к тому зеленому склону. Я позволил себе покоситься на Филдинга. Тот поднял правую руку, делая знак «автократу», но шага не сбавлял и взгляда не отводил. Машина рывком одолела разделявший нас квартал и опять сбавила скорость до пешеходной. Филдинг наконец замедлил шаг. Произвел замысловатый жест, красноречивый, донельзя искренний. Все — под контролем. Дорога освободилась, и мы прошли.

— Проныра… Колумбийский университет… да и чикагский, и лос-анжелесский — все американские колыбели учености окружены худшими, обширнейшими, самыми засранными трущобами во всем цивилизованном мире. По-другому в Америке не умеют. Что все это значит? Какая в этом скрыта сермяжная правда? А вот отсюда, Джон, великолепный вид на Гарлем.

Я посмотрел на университетский комплекс. Окинул оценивающим взглядом. Я уже видел эти здания, эти портики и колоннады — нос задран, грудь выпячена, культурная гордость укоренена. Ничего нового. С рукой Филдинга на плече, я теперь приблизился к гребню крепостного вала. Мы облокотились на ограждение и посмотрели вниз, вглядываясь в переплетение ветвей деревьев, сломавших хребет в последней отчаянной попытке взять утес штурмом. За ними простирались квадратные мили Гарлем — часть вторая, иная, скрытая половина юного Манхэттена.

— И что это было? — спросил я, закуривая очередную сигарету. Я все еще чувствовал тяжесть нерастраченного боезапаса, прилив адреналина.

— Всего лишь машина, ничего больше.

— И что, охрана держала их на мушке? Я не заметил.

— Нет-нет. Ну, наверно, оружие было под рукой. Но дело не в том. Машина сама по себе дает минуту-другую. А больше нам и не надо было.

Кажется, я понял. «Автократ», шофер, телохранитель — это демонстрировало им всю ширину пропасти, волшебную дистанцию. Как там был филдинговский жест… одна ладонь лодочкой у сердца, другая указывает на машину, вежливо представляя, говоря: «Это деньги. Здесь все знакомы?» Потом ладони сводятся вместе, взгляд искренний-искренний, завершение простого доказательства. И они посторонились — поспешно, отдавливая друг другу ноги и спотыкаясь; мне это напомнило транспорт, уступающий дорогу скорой помощи или королевскому кортежу.

— Но зачем? — спросил я.

— Достопримечательности. Местный колорит. Можешь забирать машину, Проныра. А я побежал обратно.

Он потрусил прочь. Первые двадцать шагов он держал голову высоко, чтобы кислород лучше поступал к легким, потом втянул ее в плечи и размеренно заработал локтями. Я отвернулся и окинул взглядом косой пологий клин улочек и приземистых построек, и впервые шум в моих ушах отыскал правильную ноту, подходящую мелодию. Басовитое гуденье воплотилось в дурное предчувствие, будто бы среди дымоходов и посадочных огней Гарлема притаилась моя погибель, моя личная погибель — притаилась в ожидании рождения, свободы или прилива сил.

Есть только один земляшка, который ко мне по-настоящему не равнодушен. По крайней мере, он преданно следует за мной, не упускает ни одной мелочи и все время звонит. Больше не звонит никто. Селину не застать. Остальных волнуют только деньги. Деньги — единственное, что нас связывает. Долларовые купюры, фунтовые банкноты — все эти бумажки на самом деле ноты отчаяния, записки самоубийцы. Деньги — записка самоубийцы. А тот тип — он тоже говорит о деньгах, но его интерес персонального свойства. Персональнее некуда.

— О них ты и не думаешь, — скажет он. — Совсем не думаешь. В трущобы лезешь, а о них не думаешь — об остальных.

— О каких еще остальных? — спрошу я. — О вас, что ли, о неимущих?

— Послушай. Я голодал, и мне приходилось красть, только чтобы остаться в живых. При этом тебя хватает, ну… на неделю. Через месяц ты приобретаешь определенный вид. Вид человека, который вынужден красть еду, чтобы оставаться в живых. А вот это уже всё. Кранты. Больше красть не выйдет. Почему? Потому что все сразу все понимают, как только ты заходишь в магазин. Они видят, что у тебя за душой ни гроша. Причем давно. Только представь.

— Брр, мороз по коже. Опять же доказывает, что быть бедным глупо. Нашел, чем удивить. Я, можно сказать, всю жизнь только это и слышу.

— И все равно ты на мели. Без гроша в кармане.

— Вот и нет. Бабок у меня просто море, а скоро будет еще больше. Это у тебя, приятель, явно с наличностью туго.

Телефонный Франк оказывается экспертом не только по части денег или их отсутствия. Еще он соловьем разливается о телках. Например:

— Женщин ты просто используешь. Попользовался — и выбросил.

— Опять не угадал. Я бы рад, но никого из них это почему-то не устраивает.

— Для тебя женщины — только порнография.

— Прости, друг, но мне пора бежать. Важное деловое свидание… надеюсь, не только деловое.

— Мы как-нибудь встретимся.

— Очень на это надеюсь… Пока, Франк, до скорого.

На Банк-стрит я прибыл ровно в восемь, с последним светом. Небо над головой еще мерцало, но к розовому и голубому примешивалась зеленоватая пелена, украшательский оттенок авокадо и агорафобии… Я — в своем лучшем костюме, темно-сером в тонкую меловую полоску. Плюс широкий серебристый галстук, завязанный крупным виндзорским узлом. Вест-виллидж, где улицы носят не номера, а имена.

Банк-стрит походила на фрагмент сентиментального Лондона: робкий коричневый песчаник, окаймленный черными перильцами и бледными цветочками, даже застенчивый аромат листьев и сучьев в вечернем воздухе. Я обратил внимание на гуттаперчевого черного мальца, возраста Феликса или чуть постарше, который вышагивал под ручку с хорошенькой подружкой. Небрежно потянувшись за ограду, он сорвал с дерева розовый цветок и предложил девице. Та повертела его перед носом, лицо ее на мгновение озарилось, потом выпустила цветок из рук.

— Эй, какого черта? — сказал парнишка. — Какого черта, это же было так красиво. Так красиво — цветок, и вообще. Зачем бросила, сучка?

Он вырвал руку и ускорил шаг, вколачивая каблуки в асфальт, сердито горбя плечи. Девица отстала и присела на корточки, и стала собирать в подол платья сухие лепестки.

Я прикинул, что мне нужно было как-то убить полчаса. Свернув пару раз направо, я обнаружил, что меня занесло на виадук в нижней части Восьмой авеню — район не так чтобы бедный, но почти. Ремонт обуви, закусочная «Азия де Куба», «Клуб экстаза и агонии», экстрасенсорная консультация и диагностика, «Все для байкеров», а также винный, пивняк, атрибутика. Закраины вентиляционных решеток похожи на огромные подошвы — интересно, это так по замыслу? На капотах припаркованных машин молодежь играет в шахматы. Бледная татуировка на бледном старом плече. Вот, опять началось: стар и млад, здоровье и немочь смешиваются, как имущие и неимущие уникумы Америки, красота и уродство, манхэттенские чудеса зноя и холода. Некоторые персонажи в кошмарном состоянии. Им явно не помешал бы капитальный ремонт, приток инвестиций, некоторое облагораживание. Но такая чересполосица как раз в моем вкусе. Меня она возбуждает. Лондон после этого кажется водянистым и разреженным… Меня омывал желтый свет закрытых банков, муниципальные и финансовые, мать их так, структуры уже свернули лавочку. Почему банки не могут проявлять такую же разносторонность, спонтанность и изобретательность, как любое другое американское предприятие? Почему нет, например, центра «Все для банкиров»? Не знаю, но я чувствую себя увереннее. Весь день ничего не пил. Ничего не пил за ленчем, хоть и заказал кошмарный «Сюрприз Мальвины» (куча мала бифштексов на тройной решетке). Сегодня вечером я ни в коем случае не должен ударить в грязь лицом. Я принял душ и все такое, и, в общем, выгляжу вполне сносно. Эта пробежка с Филдингом, это трущобное сафари явно пошло мне на пользу. Очень кстати, потому что я должен быть сильным. Вы думаете, это паранойя, но я четко ощущаю, что какая-то каша заваривается. Или вы тоже из числа кашеваров? Это ужасное ощущение у меня еще с прошлой поездки, ощущение… скрытой подоплеки. Я пытаюсь убедить себя, что все дело в психологическом настрое: бедный мальчик и страх успеха. Дело не в фильме. С фильмом все в ажуре. Фильм никуда не денется. Дело в чем-то другом, в чем-то куда более серьезном. Серьезнее, чем то, что вытворяет со мной телефонный Франк, что бы это ни было. Серьезнее, чем то, что вытворяет со мной Селина, что бы это ни было. Серьезнее, чем то, что я вытворяю с собой сам… Отвернувшись от витрины — ну почему всегда должно быть именно так? — я наткнулся на здоровенную, рыжую бабищу ростом почти под два метра, в неустойчиво сидящей шляпке с плотной, в мушках, вуалью до подбородка. Она угрожающе нависала надо мной, и мне показалось, я даже ощутил ее горячее дыхание.

— Простите?.. — сказал я, но она и бровью не повела (наверно), продолжая пялиться на меня через свою маску… Где же я мог видеть эту ненормальную? Вот, глядите — опять эта сука. Где-то я ее определенно видел.

Вернулся я тем же маршрутом, через «голубой» район, Кристофер-стрит. Обогнул и «розовый» район — по крайней мере, две мускулистых девицы преградили мне доступ в святая святых. Потом нашел заведение с недвусмысленной вывеской «Для одиночек», и никто не препятствовал мне войти… Об этих рассадниках венерических инфекций я читал в «Отребье» и в «Миазмах», причем оба журнала держались подчеркнуто высокомерного тона. Год или два назад ходил слух, что подобные точки кишмя кишат стюардессами, фотомоделями и деловыми женщинами: пять минут, пара пива — и ты уже в гостиничном номере или служебной квартире, и какая-нибудь очаровательная малютка делает над твоей физиономией шпагат. А вот и неправда! — писали в «Отребье». Не исключено, что какое-то время так и было, утверждали в «Отребье», но буквально через пару недель свое веское слово сказали местные авторитеты, и халява кончилась. Девицы разбежались. «Миазмы» даже выслали на проверку отряд симпатичных репортеров мужского пола, и все поголовно вернулись несолоно хлебавши… Что ж, данное заведение выглядело вполне прилично, единственная загвоздка — ни одной женщины. Они все в «розовых» кафе, в лесбийских дискобарах. Так что я присоединился к полудюжине синюшных нелюдимов и вплотную занялся «сайдкаром».[24] Восемь двадцать, говно базар. За тебя, Мартина, мысленно произнес я и распластал на мокром цинке двадцатку.

Мартину-то помните, Мартину Твен? Только не говорите, что забыли. И как воспоминание, приятель? Что встает перед мысленным взором, сестренка? Наверняка же помните. Я-то прекрасно помню. Благо есть что вспоминать, за столько-то времени. С Мартиной дело в том… дело в том, что мне никак не удается найти голос, к которому она бы прислушалась. Голоса денег, возраста, порнографии (все эти неконтролируемые вещи) — совсем не то, с Мартиной им не совладать. Я думаю о ней, и внутри у меня кипит безъязыкая революция — так же я ощущаю себя в Цюрихе, Франкфурте или Париже, когда аборигены меня не понимают. Мой язык тщетно ворочается в поисках систем и закономерностей, которых нет и не может быть. Потом я перехожу на крик… Взять хоть людей, с которыми мне обычно приходилось общаться: стилисты, фотомодели, актеры, продюсеры, бездельники, куда-ветер-дует, чего-изволите, не-могу-знать, чинуши и финансисты — сплошные пройдохи. Женщины тоже, только и делают, что жонглируют — сексом, временем, бабками. А кто не пройдоха, кто честен и прямодушен? Уж точно не я. Меня жизнь гнула и корежила, долбила и рихтовала, пока не втиснула в эту заковыристую форму. Каждая жизнь — это шахматная партия, пошедшая прахом на седьмом ходу, и вот игра стала скованной, дремотно-тягучей, каждый ход вынужденный, все фигуры пришпилены, на прицеле, в жестком цугцванге… Но тут и там порой мелькают персонажи, которым, вроде, нет преград ни в море, ни на суше, и их пример ужасен. Как правило, денег у них куры не клюют.

Взять хоть ее английского мужа, Осси — тот давно обеспечил себя на всю жизнь, но работает он с деньгами, с деньгами в чистом виде. Ни с чем больше его работа не связана, только с ними. До баловства с акциями, фондовыми ценностями, товаром, фьючерсными сделками он не опускается. Только деньги. Незримо присутствуя в башнях на Шестой авеню и Чипсайде,[25] белокурый Осси при помощи денег покупает и продает деньги. Вооруженный одним лишь телефоном, он покупает деньги за деньги, продает деньги за деньги. Он работает в пазах и трещинах между валютами, покупая и продавая с наценкой, ежедневно лавируя курсами обмена. За эти услуги он получает денежное вознаграждение. И немалое. Просто красота, и Осси тоже красавец.

С «сайдкара» я переключился на «олд-фешнд».[26] Все равно на эти званые обеды я всегда заявляюсь слишком рано. Вот ухожу поздно, но не так поздно, как нужно. Бармен, повторите. Жадно хлебая упоительную смесь, я ощутил характерные флюиды, женское присутствие. Повернувшись, я обнаружил, что у стойки рядом успела устроиться девушка. И вибрирующим голосом заказывает белое вино. Я для разнообразия заказал «манхэттен».[27] В Нью-Йорке полным-полно сногсшибательных девиц с бархатной кожей и кремовыми зубками — и здоровенными буферами, но это уже, такое впечатление, само собой разумеется. Тут не может быть без подвоха. (А вот и он: большинство их психованные. Это полезно помнить.) Цыпочка на соседнем табурете — она выглядела, как Клеопатра. Не знаю, в чем тут дело, но я сходу распознал в ней прирожденную вертихвостку, на все дыры мастерицу, отъявленную фаллопоклониицу и тэ дэ. У меня глаз алмаз. Я покосился на часы — полдевятого… нет, полдесятого. Оба-на. Пора двигаться.

— Вас угостить? — поинтересовался я.

Ее так и передернуло, плечи поникли. Она мотнула головой.

— Белого вина? — не отставал я.

— Спасибо, не надо.

— Что значит «спасибо, не надо»? Вы что, читать не умеете? Бар — для одиночек.

— Прошу прощения! — громко сказала она. — Бармен! Этот мужчина ко мне пристает.

— Еще бы я не приставал. — Я легонько постучал ее по плечу, одним пальцем. — А ты чего ждала, детка? Что ты здесь тогда делаешь? Тебе что, калифорнийское шабли нравится? Или эти пластмассовые утята на стенах?

— Эй, вы, там. Заткнитесь или убирайтесь.

Это вступил бармен.

— А что такое? Я тут что, единственный грамотный? Над входом же вывеска — «Для одиночек». Яркая, неоновая. Я один, ты одна. Какие проблемы?

— Он напился.

Это вступил один из нелюдимов.

— Ну-ка, кто там такой смелый?

Я вертко соскользнул с табурета. Почему-то это привело к необходимости второго маневра, а именно подниматься с пола.

— Ну так еще бы, десять коктейлей подряд!

— Эй, держи его… давайте… вот так…

Началось мельтешение; меня держали за руки, толкали коленом в спину, дергали за волосы. Как время-то летит, подумал я. Пожалуй, пора двигаться.

Через пятнадцать минут, или, может, через двадцать, я стоял и пялился на кабину лифта: железная решетка, двери гармошкой. Я развернулся и прошел по коридору, и позвонил в дверь. Да, я был пьян, но у меня открывалось второе дыхание. Просто дело в том, что одни умеют пить, а другие нет. Еще стаканчик-другой, и я буду как огурчик. Я поправил галстук и пригладил волосы. Еще раз нажал на звонок и долго держал кнопку. Скрипучей дробью раскатились шаги, кто-то сбежал по деревянной лестнице. Дверь распахнулась.

На пороге стоял Осси, в жилете и рубашке. За ним, в торце коридора, виднелась Мартина — в переднике и с тарелками в руках.

— Здорово, старик! — хрипло выдавил я. — Шел вот мимо, дай, думаю, зайду…

Осси сделал шаг вперед.

— Уже поздно, — сказал он. Из-за его плеча удивлению выглянула Мартина. — Пора домой, Джон. Ясно? Домой.

Дверь захлопнулась. Да что с ним такое? — подивился я. Какая муха его укусила? Ну да, я немного опоздал, но… Я глянул на часы. Те показывали четверть второго. Тут я кое-что вспомнил. Я не только поздно пришел, но и поздно ушел.

Точно-точно. На званом обеде я уже был. И кое-что подсказывало мне, что вел я себя там не лучшим образом.

Сегодня мой день рождения. Мне тридцать пять. Если верить последней хорошей книжке, которую я прочел, это означает, что я на полпути в моем путешествии сквозь время. Но ничего подобного я не ощущаю — какое там полпути… Престижный номерной знак на моем «фиаско» гласит: ОАР 5. В глубине души я еще ребенок, но я достаточно серьезный партнер в компании «Брюхо, Ухо и Непруха». Такое ощущение, будто я только-только начал. Такое ощущение, будто вот-вот закончу, вот-вот. Да, ощущение именно такое.

Наступило утро, и я встал… Звучит не больно-то интересно или сложно, правда? Вы, небось, каждый божий день так делаете. У меня же был ряд проблем. Начать с того, что я валялся под каким-то кустом, уткнувшись мордой в мокрую крапиву, в россыпь мятых сигаретных пачек, использованных презервативов и пустых пивных банок. Самое подходящее для меня место, чтобы заново родиться — а ощущение было именно такое. Мучительная штука — роды, сплошные сопли и вопли. Потом надо было отряхнуться, удостовериться, на месте ли бумажник, руки-ноги, яйца, жизненный тонус. Потом надо было с воем метаться по бетонному лабиринту под рассветным дождем, пока паника не унялась, и я наконец, на непривычно безлюдных улицах, осознал город и себя в нем. Потом надо было поймать такси, чтобы вернуться в гостиницу. Водила не хотел меня брать, пока я не показал ему деньги. Я его не виню. Мне снились — а кому нужны сны, с такой ночной жизнью? — пытки, хохот и гогот, впивающиеся в слабый позвоночник щипцы.

В ванной я медленно разделся перед зеркалом. Сперва лицо: над левым глазом красовалась сероватая припухлость, и с той же стороны волосы были изрядно опалены. Драка? Не похоже. Если даже и драка, то я победил. Особых телесных повреждений не заметно; дрожь — да, немое хныканье в контрастном свете, но повреждений нет. Я обернулся и охнул. Ничего себе. Господи Боже. На моей спине, на широкой белой спине виднелись тридцать-сорок ярко-красных отметин, симметричный узор, как будто я спал на гвоздях. Я загреб в горсть складку кожи и сумел поближе рассмотреть одну из этих бескровных ран. Углубление, красная ямка; мой дрожащий палец погрузился до половины ногтя. Я отступил от зеркала. Этим телесные повреждения исчерпывались. Больше ничего нового. Пухлый бумажник был в неприкосновенности: кредитные карточки, восемьдесят с чем-то долларов, тридцать с чем-то фунтов. Похмелье тоже не пострадало. Мое похмелье с честью выдержало очередное испытание.

Итак. Ночь, или часть ночи, я провел на клочке земли в царстве алфавита — авеню Б, самая глубинка восточного Манхэттена. Плодотворно пообщавшись с Банк-стритовскими деятелями, совместив приятное с полезным, я, судя по всему, решил это отметить, пропустить стаканчик-другой. Неудачная мысль! Крайне неудачная! Кто-то в какой-то момент обработал меня неким инструментом, арматуриной или тупоносым финаком. Рубашка была местами продрана — но не пиджак, мой лучший пиджак. Время — полдевятого. Я плеснул на лицо водой и ощутил в спине первый горячий зуд. Потом меня минут десять выворачивало наизнанку — чудовищные конвульсии, которых я не мог ни сдержать, ни вынести. Потом вдвое дольше просидел под горячей струей душа, включенного на полную мощность, но гниль упорно не желала смываться. Должно быть, я очень несчастен. Только так я могу объяснить собственное поведение. Глубочайшая, едрить ее, депрессия. Тяга к самоубийству. Только вот с чего бы.

Возьмем мою жизнь. Я знаю, что вы думаете. Вы думаете: здорово! великолепно! Вы думаете: везет же некоторым! Может, на взгляд со стороны так и кажется — со всеми этими авиабилетами, ресторанами, таксомоторами, кинозвездами, Селиной, «фиаско», деньгами. Но моя жизнь — это еще и моя личная культура; именно это я вам, в конце концов, и демонстрирую, именно это и доверяю — свою личную культуру. И как вам она? Приглядитесь, приглядитесь. Оцените, в каком она состоянии. Явно же в кошмарном. Вот почему я мечтаю расстаться с миром денег в пользу… в пользу чего? В пользу мира мысли и чудес. Но как туда пройти? Подскажите, пожалуйста. Своими силами у меня никогда не выйдет. Я просто не знаю дороги.

Пару дней не происходило ничего особенного, что меня вполне устраивало. Не происходило ничего. То есть, это я так говорю — на самом же деле чего только мы ни затевали, с моей бедной спиной.

Мы с моей бедной спиной написали письмо Мартине. Да-да, письмо. Я даже специально выбрался и купил в помощь данному начинанию на Шестой авеню словарь. Вам вообще знакомо такое похмелье, когда не уверен, как пишется «я» или «вы», не говоря уж о «прошу прощения» или «последний раз»? На то, чтобы, соответственно, написать, запечатать, снабдить маркой и отправить письмо, у меня ушло по целому дню — но в конечном итоге я с этой задачей справился. Я извинялся за свое поведение (сами понимаете, как это бывает: стаканчик-другой, шутка-другая, а там недолго и контроль утратить) и спрашивал, нельзя ли мне все-таки в какой-нибудь момент пригласить ее на ленч. В конце-то концов, отмечал я, единственное о чем мы еще не пробовали договариваться — это о ленче. Коктейль, завтрак, обед — но не ленч. Я сказал, что «вполне пойму», если она подсчитает, так сказать, убыток и поставит на этом точку. Я бы на ее месте, сказал я, точно отказался бы от моего приглашения, на полном серьезе. А вы разве не отказались бы?

Мы с моей бедной спиной пригласили на коктейль Лесбию Беузолейль. Слава Богу, о погроме в клубе «Беркли» не было сказано ни слова. Выглядела Лесбия превосходно — воплощенные юность и здоровье — и на нынешней стадии вела себя вполне примерно. В общем, не удивительно. Она получает 750 тонн баксов. Единственное ее условие — она отказывается заниматься домашней работой. В фильме. Подметать пол — ни в коем разе. Даже чашку сполоснуть. Эмансипация, однако. С кем бы она хотела играть, спросил я. С Кристофером Медоубруком, Давидом Гопстером или Набом Форкнером? Лесбия ответила, что предпочла бы в фильме партнера посмуглее. С Лесбией главное, как она сама и отметила, что она не просто тупая блондинка. Я согласился. Да, она немного похожа на тупую блондинку. Иногда она даже ведет себя и говорит, как тупая блондинка. Но такое впечатление обманчиво. Это — главное.

Мы с моей бедной спиной несколько раз уже встречали филдинговских толстосумов. Со Стюардом Каури, Бобом Камбистом и Рикардо Фиском мы пообедали во французском ресторане «Золотая клетка». С Табом Пентманом, Биллом Леве и Грэшамом Таннером мы прошлись по ночным клубам. Странные они типы, эти толстосумы, гостиничные бароны из Майами, скотовладельцы из Небраски, нефтяные короли из Мэриленда. Их интересуют только кинозвезды и деньги. О деньгах они говорят в американском акульем стиле, как будто деньги — единственное мерило, единственный критерий. В их компании мне легко, как выясняется. Платит за все Филдинг. Результат же — налицо. Каждая встреча заканчивается тем, что все толстосумы наперебой говорят: «Вписываюсь» или «Хорошо, уговорили», или «Считайте меня в доле», или «О'кей, по рукам». Филдинг уже планирует, как отсечь на хрен пару-тройку рыбешек помельче.

Кстати, однажды поздно вечером мы с моей бедной спиной дозвонились до Селины. В моей лондонской берлоге было семь утра. Селинин голос звучал далеко и холодно, как раз, как я люблю. Через какое-то время, не воркованием, так руганью, она сумела меня ублажить. Должен сказать, такой телефонный минет — горячая линия, межгород — также относится к числу наших прискорбных привычек… Я заметил, что это извращение, как и все прочие, поставлено в Нью-Йорке, оплоте предприимчивости, на профессиональную основу. Рекламные колонки журнала «Отребье» кишмя кишат шлюхами с дистанционным управлением, которые день-деньской сидят у телефона, чем и зарабатывают себе на жизнь, прямо как Осси Твен. Ты звонишь им, даешь номер своей карточки и базаришь за порнографию, сколько хватит денег. Если подумать, это должно быть даже дешевле, чем с Селиной (как-никак, еще гостиничная наценка). В конце концов, она там, но они-то тут… Я уже хотел дать отбой, когда Селина с подозрительно натуральным возбуждением завела речь об этом своем новом богатом дружке, трансатлантическом денежном воротиле, как он возил ее по отелям, разряжал в пух и прах и шпарил на полу, как собаку. Короче, ничего особенного — но тон ее мне не понравился. Кончай, сказал я. Но она продолжала дразнить меня своим далеким голосом. Она сказала, что если она не тут, значит, она там, с ним, и повторила, чем они занимаются. Хватит, сказал я.

— Тогда женись на мне, — ответила Селина, ни капли не любезно.

Филдинг выгнул спину и потерся о фестончатый чехол лимузинного сиденья, совершенно по-кошачьи. Поправил манжеты.

— Я бы сказал, остановимся на Гопстере, — твердо проговорил он.

— Это что, его настоящая фамилия? Не может быть.

— Может, может, — заверил меня Филдинг и рассказал о двух актерах с юга, звавшихся Брайан Ханыган и Клаус Бздец. Он издал смешок, раскатистый, уверенный, миллионодолларовый смешок — как бы нехотя. Самый лучший смех всегда звучит как бы нехотя. Вы что угодно готовы отдать (ну, почти), лишь бы послужить для этого смеха источником, так сказать, вдохновения. — А что если, — проговорил Филдинг, — что если для британского рынка обозвать его Лобстером?

— Но согласись, у нас проблема.

— Я говорил с его агентом. Тот понимает, что рано или поздно с этим надо будет что-то делать. Беда в том, что парнишка — из Бронкса. Закремнился в полный рост и вообще ненавидит всю эту голливудскую возню. Но играет — закачаешься. Выпить хочешь?

— Спасибо, не надо.

— Что такое? Уже пять.

— Спасибо, не надо.

У меня были свои причины. С какой новости начать — с хорошей или плохой? Хорошая новость в том, что сегодня утром звонила Мартина, и мы договорились на завтра на ленч. Плохая новость в том, что хорошая новость принесла мне такое облегчение, Привела в такой восторг, что я тут же рванул в бар и залил глаза по самое некуда. «Ну и что, собственно? — спросите вы. — Что в этом нового?» Согласен, но самое плохое с этой плохой новостью в том, что алкоголь очень плохо на меня подействовал. Я ни капли не опьянел, хотя с уверенностью на это рассчитывал. Зато моментально наступило похмелье. Честное слово. Я скептически заказывал стакан за стаканом в безнадежной попытке отсрочить это умозаключение. Вот почему я выпил так много. Но самое смешное, что сегодня утром я проснулся чертовски бодрым и до безобразия полным сил — несмотря на затяжной вечер в компании с телевизором и бутылкой «Би-энд-Эф». То ли это какая-то новая реакция на разницу в часовых поясах, то ли организм окончательно взбунтовался. Короче, надо бы поскорее рвать в Калифорнию, пока не поздно, а то этим, как их, трансплантаторам нечего будет трансплантировать. Может быть, даже прямо сейчас — пускай ставят временную замену. И ведь одними телесными страданиями дело не ограничивается — налицо и душевные. Умственные. В башке моей правят бал грех и преступность, мысли же все в вакууме, в свободном падении. Надо бы очистить организм от всей этой дряни. Нет, не так — хуже, гораздо хуже. Надо бы очистить организм от самого организма. Истинно так.

— Проныра, сосредоточься, — произнес Филдинг. — Вопрос, можно сказать, кардинальный. Значит, смотри. Медоубрук — надежный вариант с точки зрения денег. А Наб Форкнер, по-моему, будет неплохо смотреться с Лесбией. Но Гопстер — это элемент риска, заявка на будущее. Что меня и привлекает. Давай, Проныра, подключай свой могучий инстинкт. Я — за Гопстера.

— Плесни-ка скотча, — сказал я.

Требовалось, увы, некоторое самокопание, поскольку прообразом для данного персонажа послужил, в определенной степени, я сам. Дуг, он же Сын, беспринципный, жадюга, торчок и предатель. В финал, если я правильно понимаю, выходили Кристофер Медоубрук и Давид Гопстер — ну, на крайний случай, учтем и Наба Форкнера. Медоубрука я прекрасно себе представлял — надежный кирпичик актерского ансамбля, но никак не звезда. Ну да вы его видели. Веснушчатый янки, долговязый и немного нескладный. Обычно играет старших братьев, краснеющих простофиль, нервозных корешей, улыбчивых отличников учебы и умственного труда. То есть, Дуг — типаж для Медоубрука абсолютно не характерный, но именно к такому эффекту я и стремился. Про Гопстера я был наслышан, но ни разу не видел его в деле. Он засветился в нескольких бродвейских постановках и снялся в единственном фильме под названием «Троглодит», который еще только монтировали. Собственно, сейчас мы ехали глянуть черновую монтажную копию. На похвалу критики не скупились, и Филдинг видел в Гопстере восходящую звезду.

Мы прибыли по указанному адресу на Парк-авеню (двусмысленное, если подумать, название). Дверь нам открыл тяжеловес, ну вылитый президентский телохранитель, и сопроводил в кинозал для высшего начальства мест на шесть, пропитанный атмосферой неторопливых допросов, односторонних зеркал, корпоративной пропаганды. Агент Гопстера был уже там, Геррик Шнекснайдер — безнадежный тип во французской блузе, с шейным платком расцветки а-ля салями и самым замысловатым двойным начесом поверх лысины, какой мне только доводилось встречать в шоу-бизнесе. Одна желтоватая прядь взмывала от загривка, другая же начиналась от холеного левого бакенбарда. Голова его неудержимо напоминала сливочный пломбир с сиропом — честное слово, Геррик мог бы воткнуть в ухо ложку, прилепить на макушку засахаренную в ликере вишню, и это ему ничуть бы не повредило. Я вливал в себя халявное шампанское (большую часть без остатка впитывала иссохшая пустыня моего языка) и слушал раболепно-беззубые шуточки Геррика. Агенты стали последнее время неотличимы от шестеренок большого бизнеса — но Геррик мог перещеголять самого клоунского клоуна. В какой-то момент Филдинг упомянул деньги. Агент растянул губы, как доктор, сообщающий смертельный диагноз, и произнес:

— Пожалуй, после «Троглодита» мы рассчитываем на пять.

Другими словами, гонорар Гопстера нынче составлял полмиллиона долларов. Филдинг лишь кивнул и поинтересовался:

— Как он сейчас, не слишком загружен?

Загружен тот сейчас был не слишком, отчасти потому что после «Троглодита» никто не мог позволить себе его загрузить.

«Троглодит» начался мерным движением камеры вдоль ряда наскальных росписей: мужчина, женщина, драка, порево, тигр — оба-на, космический корабль. Камера отъехала назад, показывая общий вид пещеры. Шайка или племя первобытных обезьян зябко жались по углам (значит, огня еще не знают). Гопстер точил свой каменный топор. Башка квадратная, подбородок квадратный, морда загорелая или просто грязная, желваки так и перекатываются. На следующее утро (по крайней мере, скоро) Гопстера утянули на мостик своего замаскированного корабля пришельцы — зловредные, конической формы, изъясняются бибиканьем, — которые затем скакнули во времени и выгрузили его в Гринвич-виллидж, 1980 год. Был летний вечер, так что в толпе Гопстер не особо выделялся — заросший волосом, в боевой раскраске и набедренной повязке. Оглядевшись и нахмыкавшись, Гопстер непроизвольно спас поддатую девицу, которой собирались попортить фейс в заварушке перед баром «Для одиночек». Она ведет его домой, в свою шикарную квартиру. Опять нечленораздельное хмыканье. Она решает, что он литовец или там албанец — каких только маргиналов в Нью-Йорке ни встретишь. Гопстер принимает стакан-другой огненной воды, и девица ведет его в койку, где он жарит ее, как никто и никогда. На следующее утро девица ушла рано, Гопстер же продолжает дрыхнуть — видно, плохая диета… Потом блестящая сцена: Гопстер вваливается на кухню и встречает соседей. Те уже привыкли, что девица обычно подцепляет несколько неотесанных типов, но Гопстер (который щелкает орехи зубами, глотает яйца прямо в скорлупе, а сосиски сырыми) — это что-то новенькое. После нескольких ненавязчивых переходов, виртуозно ненавязчивых, жанр наконец определился — романтическая комедия, слегка пародийная. Девушка оказывает на Гопстера цивилизующее влияние (учит его говорить, одеваться, правильно есть), а он на нее — децивилизующее (краткий курс пьянства, беспорядочных связей, саморазрушения, алчности). На какое-то время они всерьез одичали, когда с Гопстером, на почве урбанизации, случился нервный срыв, — и даже я, хоть был навеселе, смахнул сентиментальную слезу. Всю дорогу Гопстер безмолвно хранил стоически озадаченное выражение, комичное и благородное одновременно; и как это ему удавалось? Особенно хорош он был в конце, когда пришельцы-затейники (которые отслеживали развитие событий и, если что, приходили на выручку) возвращают его в каменный век. Гопстер более-менее понимает, что должно произойти — и, со своим скудным запасом слов и жестов, пытается объяснить это девушке. И вот он стоит обездоленный на голом утесе под вой ветра. Хмурится, напряженно замирает — вглядывается в Пологую лощину. Там сидит девушка, дрожа от холода и неслышно бормоча, с последней сигаретой и электрической зажигалкой. Титры. Я был до глубины души растроган. Растроган? Да со мной натуральный нервный срыв случился. Когда я рванул в сортир, слезы еще лились ручьем. Сомневаться не приходилось: перед Гопстером — большое, очень большое будущее.

В «автократе» я повернулся к Филдингу и хрипло спросил:

— Говорить-то он может? По-человечески?

— Кто, Гопстер? Конечно. Прошлой осенью он играл Ричарда второго. Немного смущается из-за акцента — но артикуляция превосходная. Так что скажешь, Проныра?

— Скажу, что надо брать Гопстера.

Мы направились прямиком в отделанный филенкой ресторан между Пятой и Шестой, где была назначена встреча с Кристофером Медоубруком, для предварительного ознакомления. После «Троглодита» это было особо тягостно. Я только глянул на Медоубрука и сразу понял, что нам он ни к черту не годится. Стулья с высокими спинками, напомнившие мне своей угловатостью и вертикальностью Селинин торс, будто специально были спроектированы таким образом, чтобы клиентам с больной спиной жизнь медом не казалась. Под конец я юлил и вертелся почти столько же, сколько Кристофер Медоубрук, — а тот юлил и вертелся преизрядно. Ясно было одно — он в совершенно кошмарной форме. На положительного персонажа он никак не катил. На отрицательного — тоже. Вылитая размазня, жертва обстоятельств. Такие же трясущиеся губы, такой же ищущий взгляд я видел однажды у занюханного гомика на бульваре Сансет — выдолблен, высушен и просит еще. После рукопожатий, первых коктейлей и трех минут невнятной болтовни, словно мы трое боги, обезьяны или космонавты, Филдинг сделал плохую вещь. Отбыл на легкий ужин с Калугой и Лесбией в «Цицероне». Потом он божился, что предупреждал меня накануне вечером. Не сомневаюсь, ни капли не сомневаюсь. Я беспомощно посмотрел на него, и он обещал вернуться в десять.

Как только мы остались одни, Медоубрук стиснул мою ладонь, пригнулся и зашептал:

— Сэр, я должен получить эту роль, обязательно должен. Пожалуйста, сэр, это очень важно.

И он разревелся. Только этого мне не хватало… Разумеется, дело было в деньгах. Семьдесят пять штук. Кокаиновый долг — правда, не его, сам он давно завязал. Это его друг кинул, очень близкий друг, и как он только мог. Его матери нужно делать операцию. Ему самому нужно делать операцию. И так далее. Полагаю, теоретически мне и более лихо приходилось — но нечасто, и ненамного более. Господи, неужто я на него похож… иногда? Неужто проявляю столь же упертую, затверженную немощь? Он проглотил четыре коктейля. Устроил бессмысленную свару с метрдотелем. Официант ответил тем, что вручил ему раскаленную тарелку с супом. Медоубрук опрокинул огненное варево себе на колени и издал вопль такой чудовищной силы, что ресторанный кот (сонный разжиревший перс) ломанулся, как камикадзе, прямо через стеклянную стенку, усеяв осколками весь вестибюль. Потом Кристофер удалился в сортир на двадцать минут, а когда прихлюпал назад, то тикал и щелкал, как счетчик Гейгера. В этот момент я заметил, что у него только одна ноздря. Порок имеет привычку оставлять след прямо на лице, чтобы все видели. В Лондоне, в ближайшем к дому винном магазине, работает чувак с носом цвета давленой клубники. Я его избегаю. Хожу в следующий винный, где у продавца все пока с носом в порядке… Теперь Медоубрук взялся за Шекспира. Быть или не быть. Завтра, завтра, завтра. Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда. С отчаяния, и несмотря на все загогулистые зигзаги, несмотря на алфавитный винегрет моего алкотона, я переключился на скотч. Тут вернулся Филдинг. Медоубрук стал махать кредитной карточкой и громогласно заявил, что за ужин платит он. Только, предупредил он, суп не считать. Карточку ему вернули на серебряном подносе. Аккуратно разломанную на четыре части.

— Умираю, — сказал Медоубрук.

— Бог ты мой. Пошли отсюда.

Это был я. Уже на ногах. Филдинг тоже встал.

— Свободен, Крис, — проговорил он и извлек из бумажника две пятидесятки.

Когда таксомотор петляет между небоскребами, появляется ощущение, обостренное ощущение (а как иначе?) ничтожности всех человеческих помыслов — в Нью-Йорке, где всегда чувствуешь высоту и тяжесть вышестоящих структур. Власть, целеустремленность, значимость — все там, наверху. Никак не здесь, внизу. Бог зажал нью-йоркские колонны между пальцами и как следует потянул. Так что земля должна чувствовать себя опущенной. Я сижу в такси, куда-то еду, командую при помощи денег. Мой голос более весом, чем у людей, которых я вижу из окна машины, у кочевников, перекати-поле. Их голос абсолютно невесом. Двадцать третья и шныряющие псы.

Теперь я абсолютно точно знаю, что Селина не спит с Алеком Ллуэллином — по крайней мере, в данный момент, плюс еще какое-то время. Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что был не прав насчет крошки Селины. На самом деле она мне верна. Да, она ведет себя так, будто неверна мне. Как будто гиперневерна. Но она ведет себя так, поскольку знает, что мне это нравится. (Почему мне это нравится? Точно же нравится, правда? Почему тогда не нравится?) Селина лишь старается мне угодить. Вот если бы она действительно мне изменяла, то вела бы себя по-другому, правда? Тогда б она вела себя, как будто верна мне, а уж этого за ней точно никто не замечал. Очень утешительно. Да ладно, новость-то хорошая.

— Алло, — осторожно произнес я, думая, что это Лорн или Медоубрук, или телефонный Франк.

— Джон? Это Элла Ллуэллин. Я звоню, потому что… по-моему, ты должен это знать. Боюсь, новость плохая.

Да ладно тебе, Элла, со мной-то зачем этот тон. Мы же как-то разок перепихнулись — помнишь, на лестнице? — когда Алек отрубился на кухне.

— А, Элла, привет. Ну, давай, говори, — сказал я и приготовился к худшему.

— Алек в тюрьме, в Брикстоне. Дело послали на доследование. К этому уже давно шло. Он просил, чтобы я тебе передала.

Плохая новость? Плохая? Да известие — просто зашибись. И прежде чем хитрая мордочка Селины опять смогла узурпировать мой внутренний взор, я ощутил прилив чистейшей, невиннейшей радости, что мой самый близкий, самый старый друг попал в такую серьезную передрягу. Ведь так приятно, когда равный тебе низвергается. Знакомое ощущение? Правда же, просто восторг. И не стыдитесь, если есть возможность не стыдиться. Теперь Алек никуда не денется, не сбежит, не исчезнет, не вырвется на свободу. Не взлетит туда, к ним. А должен будет остаться здесь, со мной. Даже еще ниже, гораздо ниже.

Предстоящее рандеву занимало одну из верхних позиций в списке моих страхов. С чего бы это? Как может перспектива тихого мирного ленча с красивой и умной девушкой в не самом худшем ресторане вызывать неподдельный ужас? Вопрос на пять баллов. (Перед прошлыми встречами с ней у меня тоже поджилки тряслись, правда ведь. Правда.) Но в итоге эффект был самый что ни на есть умиротворяющий. Только умиротворившись, понимаешь, насколько это было необходимо — умиротвориться. Я сходил с ума. Я просто умирал. Вот чем я занимался — умирал.

Прежде чем говорить о выпавшем из моей памяти званом обеде, мы говорили, не побоюсь этого слова, об эстетике. Точнее, Мартина говорила. Эстетика — та тема, которую я раньше обсуждал разве что с моим зубным техником, миссис Макгилкрист (например: «если для эстетики, придется раскошелиться на коронку»), или иногда с каким-нибудь сбрендившим осветителем-оператором, который заимел свою точку зрения на эстетику крупного плана «рампбургера», наплыва на «херши-кингсайз», наезда на «запараму». Мартина же говорила об эстетике в более общем ключе. Она говорила о восприятии, о представлении, об истине. Она говорила об уязвимости человека, который не знает, что за ним наблюдают, — о разнице между портретом и набросанным втихомолку этюдом. Ближайшая литературная аналогия — отличие повествователя, осознающего себя как повествователь, от повествователя поневоле. Почему нас так трогает беззащитность любимого человека, когда он (она) не знает, что мы на них смотрим? Почему задвинутая в угол пара туфель вышибает слезу? А любимый/любимая, когда спит? Может, мертвое тело любимого человека выражает весь пафос этого отсутствия, беспомощность незнания о слежке… Актерам за то и платят, чтобы притворялись, будто не осознают этой слежки, но они, конечно же, полагаются на сговор со зрителем, и это почти всегда срабатывает. А некоторым и платить не надо (подумал я), некоторые актерствуют чисто из любви к искусству — вот с них лучше бы глаз не спускать.

Я сидел, подавшись вперед, на самом краешке стула. Удержать нить ее рассуждений мне удавалось от силы несколько секунд, пока не вмешивалось отчасти лестное ощущение усилия — или осознание, что слежу за собой, — и мысли разбегались куда попало. Я ощущал сильное напряжение. Насколько сильное? Бывает и сильнее… Заведение — преимущественно деревянное и выскобленное добела, ну вылитое швейцарское шале — располагалось неподалеку от Банк-стрит, в Вест-виллидж. Точка, повторяю, не самая худшая, трезвого образа жизни, упаси Господи, не проповедует — но внушала подозрения о диетическом питании, о макробиотике, о долголетии. Пара официантов, точнее официант и официантка, обслуживали деревянные кабинки. Ганзель — туда, Гретель — сюда. При взгляде на них меня пробирала дрожь. Не официанты, а медперсонал. Не еду разносили они, а лекарство, эликсир. И жратва самая что ни на есть здоровая — не то что это дерьмо на окраинах. Очень хотелось чего покрепче, но приходилось поддерживать жизнь супницами белого вина, точнее их частой сменой. Мартина ограничилась чаем и держала чашку обеими руками, как девушкам и положено, широко разведя пальцы, впитывая тепло. Когда ела, она опускала голову к каждой вилке, не сводя с меня глаз — круглых, черных, ясных.

— Может, пьяные так же, — сказал я. — Ну, не знают, что на них смотрят. Вообще ничего не знают. Я-то точно ничего.

— Они не в себе, — кивнула Мартина, — это снижает пафос.

— Еще бы. Давай, не тяни, расскажи, что тогда стряслось. Мочи нет терпеть.

— Ты действительно ничего не помнишь? Или только притворяешься?

Я подумал и ответил:

— Сил моих на это не хватает. Может, если напрячься, я бы и вспомнил — но напрягаться нет никаких сил… Кто там был хоть?

— Те же; кто и в прошлый раз. Только мои друзья. Друзья Осси — они все… Та дама из «Трибека таймс», Фентон Акимбо — писатель из Нигерии. И Стэнвик Миллс, знаток Блейка и Шекспира. Осси хотел расспросить его о «Двух веронцах».

— И… что? — Ну и компания, подумал я. — Что дальше-то было?

И она рассказала мне, что было дальше. Как выяснилось, ничего особенно страшного. Я вздохнул с облегчением. Между нами говоря, я даже впечатлился. Судя по всему, я ввалился в без четверти десять с тремя бутылками шампанского, которыми, кажется, пытался жонглировать, и тут же все выронил. Кухня, сказала Мартина, превратилась в джакузи. Изрядно приподнятый, я уселся за стол. Потом я двадцать пять минут рассказывал анекдот.

— Господи Боже. Какой еще анекдот? Очень неприличный?

— Не помню. Ты тоже так и не вспомнил. Что-то о жене фермера? Да, и о коммивояжере.

— О Господи. А потом что?

Потом я заснул. Не просто отрубился за столом, о нет. Я встал, зевнул и потянулся, и метким броском рухнул на ближайшую кушетку. Потом я храпел, сопел и скрипел зубами почти три часа, пока не вскочил в начале второго, бодр и полон сил. Все уже ушли. Я тоже ушел. Потом вернулся. Потом опять ушел.

— А что я говорил Фентону Акимбо? Говорил что-нибудь?

— В каком смысле?

— Ну, там, не обзывал черным ублюдком, или еще как?

— Нет-нет. Ты только рассказывал этот свой анекдот, и все.

— Просто здорово.

— Правда, ты кое-что сказал мне. Когда уходил первый раз.

— Что?

Она улыбнулась, несдержанно, во весь рот — не по-взрослому. Как девчонка-сорванец. Которой она, в глубине души, по-прежнему оставалась. Да ну, какое там в глубине — почти на поверхности, в пределах непосредственной досягаемости.

— Ты сказал, что любишь меня.

И рассмеялась, все тем же своим диковатым смехом. На нас стали оглядываться, и она смущенно прикрыла рот ладошкой.

— А ты что сказала?

— Я? Сейчас, попробую вспомнить… Сказала: «Не дури».

— Может, это и правда, — высказался я, осмелев. — Ин вино… как там это, ну, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, и все такое.

— Не дури, — ответила Мартина.

Правда же, она производит впечатление нормального человека — по сравнению с прочими моими знакомцами? С другой стороны, у нее всегда были деньги — никогда не было так, чтобы денег у нее не было. Деньги беспечно фигурируют в покрое и фактуре ее одежды, в замшевости сумочки, в блеске волос и яркости губ. Длинные ноги прошли изрядный путь, и не только сквозь время. Розовый язычок владеет французским, итальянским, немецким. Выжидательные глаза повидали многое и ожидают увидеть гораздо больше. Еще в юности она придирчиво отбирала кавалеров, элиту — небо и земля по сравнению с обычным сбродом, нерегулярными войсками, наемниками, рядовыми срочной службы. Улыбается она проницательно, возбужденно и игриво — но также невинно, поскольку деньги приносят ощущение невинности, если были с вами всю дорогу. Как еще можно тридцать лет проторчать на этой свете, оставаясь свободной? Мартина не светская женщина. А какая? Это-то и непонятно.

— Кстати, — сказал я, — а откуда ты всегда в курсе, когда я в Нью-Йорке и когда лечу обратно?

— От Осси, — пожала она плечами.

— А он откуда знает?

— Он же все время мотается туда-сюда. Наверняка у вас там есть какие-нибудь общие знакомые.

— Тогда понятно, — произнес я.

— Как там… твоя подружка?

— Селина.

— Точно. И как вы там? С ней? Вместе?

Я подумал и сказал — или, может, за меня высказался один из моих голосов:

— Не знаю. В смысле… ну, бывает же, что с кем-то, а все равно один.

— …Она красивая?

— Есть такое дело, — отозвался я. — А как Осси?

Она ничего не ответила.

— Он тоже красивый, — проговорил я.

Но она так и не ответила. Вместо этого она спросила, как я думаю, почему я столько пью, и я сказал, как я думаю, почему столько пью.

— Я алкоголик, — сказал я.

— Никакой ты не алкоголик. Просто жадный мальчишка, которому больше нечем заняться. Тебе еще не надоело?

— Надоело. И давным-давно. Еще как надоело.

Через двадцать минут мы стояли на топком тротуаре. Напротив блестел огнями ряд витрин, словно на кинопленке, типичный манхэттенский мелкий бизнес: таиландская прачечная, ремонт сумок, кулинария («У Лонни» — «Лучшие сэндвичи» — «Даешь ядерное разоружение!» — «Извините, закрыто»), полутемные джунгли цветочной лавки, дзенские сувениры («Принимаем все кредитные карты»), феминистский книжный. Мы с Мартиной исполняли неловкий танец расставания, ограниченный набор па. Она еще стояла лицом ко мне, но плечи уже отворачивались… Когда сам маленький и пытаешься укрыться от чего-то большого (снился когда-нибудь такой сон?), то единственный выход — забиться в узкую щель, куда преследователь не сможет пролезть. Но тогда нужно там и сидеть, в узкой щели, или сжаться и забиться еще глубже. Так вот, в узкой щели мне надоело. Узкая щель задолбала меня по самые гланды. Мне надоело, что меня разглядывают, а я не в курсе. И как меня достали все эти отсутствия.

— Ну хорошо, — с отчаяния выпалил я. — Так помоги мне! Дай почитать что-нибудь. Покажи, что стоит почитать. — Я кивнул на книжную витрину напротив. — Что-нибудь познавательное.

Она сложила руки и задумалась. Я понял, что она довольна.

— Хорошо? — спросил я.

Вместе мы перешли через ухабистую улицу. Мне было сказано подождать снаружи. Витрину украшали стопки последнего термоядерного достижения феминистской мысли: «Ни за что в жизни», автор — Карен Кранквинкль. Я пробежал глазами приложенные ксерокопии отзывов и рецензий. Женатая женщина и мать троих детей, Карен Кранквинкль полагала, что интимная близость — это всегда изнасилование, даже если ни один из партнеров так не считает. Она задорно скалилась с оборота обложки. Да уж, какое там насиловать — я бы к ней и на пушечный выстрел не подошел. С другой стороны, может, они все будут так выглядеть, после нескольких тысяч изнасилований.

Вернулась Мартина. Она купила мне книгу в твердой обложке и в супере. Возможно, не новую, но все равно книжка выглядела баксов эдак на пять.

— Ущерб велик? — поинтересовался я.

— Ущерб нулевой. Забирай так.

— Когда мне позвонить?

— Когда прочтешь, — сказала она и отвернулась.

«Мистер Джонс, хозяин Господского двора, запер на ночь курятники, — прочел я, — но забыл закрыть лазы, потому что был сильно пьян». Я потянулся и потер глаза. Там что, до самого конца так же будет? В смысле, не померещился ли мне иронический, как его, подтекст? Если так, то не возражаю. Шутки я люблю. Я свел руки в замок за головой и задумался. Что еще, на хрен, за лазы?.. Видите? Книжный червь, гигант мысли. Мартина даже мой шум в ушах вылечила. Три часа с лишним уже — и ни писка. С чтением и всякими такими делами нужно быть в подходящей форме. Главное — это спокойствие. Чтобы никто не доставал. Свои мысли должны быть слышны ясно, беспрепятственно. На обратном пути с ленча (я решил пройтись) мне было уже легче. Уличные наблюдатели и наблюдаемые сделались куда как понятнее. Эта мартинина книжка… за ленч мы платили поровну, так что книжка — подарок, настоящий, черт побери, подарок. Как давно я не получал подарков от женщин? Надо сейчас позвонить ей и сказать спасибо за книжку. Что может быть проще.

Я осторожно потянулся к аппарату. Рука замерла над трубкой, как над взрывателем. Фатальное промедление. Долбануло, как триста тонн тротила.

— И не надейся, приятель. Шансов — ни малейших. И думать об этом забудь. Ты с ней? Ты? С ней? Что там за книжку она тебе дала? «Работа над собой»?

Он расхохотался и продолжал хохотать. Хохот звучал отвратительно, и я подумал, с чем бы его сравнить, но решил, что это лишнее. Только стиснул покрепче трубку и вкрадчиво проговорил:

— А смех-то ни к черту. Над смехом еще работать и работать. Звучит совершенно ненатурально… Чего бы тебе, кстати, не отвязаться? А, как мысль?

— И пропустить самое интересное? Да ты шутишь! Скажи-ка мне одну вещь. Ты ей про субботнюю ночь говорил? Что ночевал под забором?

— Чего?

— Субботнюю ночь помнишь? Когда тебя выстирали и высушили?

— Значит, — произнес я, — это был ты.

Мне это приходило в голову, но я старательно гнал такую мысль, надеясь, что стычка была все же случайной. В моем состоянии всегда надеешься, задним числом, на случай. Логическое обоснование было бы совершенно лишним.

— Э… не совсем. Я только наблюдал.

— Это все ты, сукин сын.

— Нет, не я! На каблуках, на высоких каблуках! Это была женщина!

Отбой. Зато какую побудку сыграли у меня в голове. Подъем по тревоге. Распахнулась дверь, и звуки оглушительной гурьбой вырвались из заточения. На тошнотворный миг я ощутил спиной ее неуклюжий вес, вот она пошатнулась, выправилась и сказала… Что она сказала? Нет уж, долой такие воспоминания. Я сделал ряд звонков. В авиакомпанию. Домой, где никто не брал трубку. И Мартине, только чтобы попрощаться. Эти звонки прошли вполне мирно. Только Филдинг решил кое-что с меня стребовать. Только Филдинг наложил на меня очередную епитимью.

— Давид, — произнес я. — Мое почтение.

Я покосился на Филдинга Гудни, тот пожал плечами.

— «Троглодит» нас восхитил, — продолжал я. — Вы потрясающе сыграли. Честное слово, просто… потрясающе.

В полумраке я ощутил тычок под ребра — филдинговский локоть.

— Нет слов, просто нет слов. Я был восхищен… вашей интерпретацией. Давид, мы хотим предложить вам роль в «Хороших деньгах», вот зачем мы пришли… Слушай, Филдинг, да долбись оно все конем, — повернулся я. — Давай возьмем Медоубрука или Наба ФоркНера, или кто там еще был. Я больше не могу.

— Хорошо. Очень хорошо. Садитесь, пожалуйста, — произнес Давид Гопстер.

Мы находились на сороковом этаже «Ю-Эн Плаза».[28] Предварительно двое охранников в темно-фиолетовых блейзерах несколько минут продержали нас на улице, внимательно изучая через скрытую камеру, а потом еще просветили рентгеном и неприлично ощупали.

— Гопстер, Давид, — задумчиво повторил третий охранник, со всех сторон окруженный фикусами в кадках, панелями интеркомов и экранами кабельных систем слежения. — Квартира на другое имя.

Наконец он дал добро, и лифт пополз наверх; мне это напомнило, в меру моей испорченности, неумолимый подъем рвотных масс по пищеводу.

— Я миссис Гопстер, — заявила сухонькая старушенция, открывшая нам дверь. То есть, не совсем еще старушенция, но все лицо ее избороздили морщины, особенно плотно в углах глаз и рта. Процесс был явно трудоемкий, бороздить пришлось неоднократно. Такой эффект бывает зимой в Лондоне, когда смотришь сквозь строй деревьев, и голые ветви перекрещиваются до тех пор, пока не останутся лишь разрозненные пятнышки света, в треугольных скважинах. Лицо работящее и обработанное. Но глаза ярко сияли.

— Здрасьте, — сказал я.

— Очень приятно, миссис Гопстер, — серьезно проговорил Филдинг и поднес ее ладонь к губам, а затем бережно прижал к своей груди. Мне эти нежности показались абсолютно ни к селу, ни к городу, но миссис Гопстер явно была тронута. Она довольно долго изучала Филдинга глаза в глаза, а потом поинтересовалась:

— Вы спасены?

Пока Филдинг выкручивался («Ну конечно же, мадам…» — начал он), я, отвернувшись, разглядывал кухню или маленькую гостиную — простых очертаний, но полную рукотворных покровов и оттенков. Повернув к нам холеный профиль, там сидел смуглый низколобый тип, когда-то могучего сложения, в двубортном костюме в узкую полоску. Он поглядел на телевизор на изувеченном фигурной резьбой серванте (баскетболисты в прыжке), поглядел на часы (жест вялый и стоический), поглядел на меня. Мы обменялись короткими взглядами. Безжалостными. Проницательными, до самых печенок. С презрением или с досадой, или со скукой фыркнув, он отвернулся. Да, хватило одного взгляда, и даже я сказал себе, не мог не сказать: «Бедные бабы». Этот никому спуску не даст. Признаюсь, к встрече на высшем уровне я был явно не готов — во власти страха, послеполуденного скотча и тяги домой. Пришла и моя очередь — миссис Гопстер стиснула мой локоть и с надеждой поинтересовалась:

— А вы спасены?

— Простите?..

— Непременно спасен, — пришел на выручку Филдинг, и я сказал:

— Угу, а как же.

— Очень рада. Проходите, Давид ждет вас.

Она провела нас длинной анфиладой прихожих. Стены были мышастого цвета, но в окна били отсветы расплавленной предвечерней лавы Ист-Ривер. Я видел бильярдный стол, костюм-тройку в полиэтиленовой упаковке, различные религиозные украшения и причиндалы, их особый бледный ореол. Только ореола мне и не хватало. В гостиной, когда мы вошли, было темно, как в кинозале; во главе длинного стола искрился чей-то силуэт. Миссис Гопстер беззвучно канула, и не во тьму, а совсем даже наоборот. Времени было пять часов.

— Два года назад, — продолжал актер, — я проходил у вас пробы. — Он брезгливо фыркнул. — Для рекламы.

— Да? — ответил я. — Ничего не помню.

Голос его звучал немного искусственно, натужно. Я распознал эту натугу. В его возрасте я говорил так же, борясь с дефектами дикции. Само слово «дикция» звучало у меня похоже на фикцию. Гопстер пытался совладать с необъезженными окончаниями, с изворотливыми Гласными. Сейчас-то я говорю нормально. Но, скажу я вам, попотеть пришлось.

— Я вам не подошел. Недостаточно хорош был. Для вашей рекламы.

— Серьезно, что ли? — спросил я. — А что за реклама была, не помните?

— Нет, не помню. Потушите!

Речь шла о моей сигарете.

— А… где пепельница?

— Потушите немедленно!

— Господи Боже! — сказал я и умоляюще воззрился на Филдинга. Это просто инсценировка похмелья, подумал я и что есть сил затянулся. Тлеющий лиловатый отсвет позволил мне лучше разглядеть Гопстера, его выпирающие из-под футболки тугие бицепсы. Он как-то странно наклонял голову и горбил плечи, словно бы только что поднял взгляд от рогатого руля спортивного велосипеда. Гопстер улыбался.

— Ну, хорошо, — изрек он. — Курите. После того, как народ прознал о «Троглодите», мне показывали целую кучу сценариев. Роуд-муви, боевики, романтические комедии, прочий хэппи-энд. — Он мотнул головой. — Но теперь я заинтересовался. Заинтересовался «Хорошими деньгами». Давайте только сначала проясним пару вещей. Как вам самому этот персонаж, который Дуг?

— Ну, в чем-то симпатичен.

— Он же дегенерат.

— У него такие проблемы, что вы и не поверите.

— Значит, так. Никакого курения, никакой выпивки и никакого секса.

— В фильме.

— В фильме.

Никакого, так никакого, подумал я. Потом подумал еще немного и поднял палец.

— А похмелье изобразить?

— Конечно, — ответил он. — Я же актер.

— Секундочку. А в «Троглодите» были постельные сцены.

— Он же был дикарь. Но меня другое беспокоит. Эта драка в конце. Скажите, пожалуйста, Сам. Зачем мне драться со стариком?

Я заметил, что Филдинг смотрит на меня и тоже ждет ответа. Ничего, скоро это кончится. Конец всему, в том числе и этому, не за горами.

— Там, типа, кульминация, — объяснил я. — Вы с Лорном деретесь из-за девушки. Еще из-за денег. Это…

— Ну да, ну да. Но со стариками не дерутся. По крайней мере, не так. Мордобой-то зачем?

— А что если он вас побьет? Можно и так сделать. Хотите? Или если вы ему монтировкой по кумполу?

Он с жалостью посмотрел на меня и выпятил массивный подбородок, поджал полные плосковатые губы.

— До этого не дойдет, — проговорил он. — Я и так найду, как с ним разобраться. Мало, что ли, способов — гипноз, сила воли… Ладно, это все поправимо. Геррик говорит, через две недели черновой вариант будет уже готов. Тогда и приходите, обсудим еще раз. Мама проводит вас к выходу.

На полпути к двери я развернулся, сделал вид, будто просто следую сценарию данного конкретного похмелья, прошагал обратно к столу и остановился, руки в карманы, прямо перед Гопстером. Тот поднял голову. Угу, даже лицо его было мускулистым — можно подумать, он и ушами железо качает.

— Когда-нибудь мы встретимся.

— Что-что?

— Номер сто один.

— Простите?..

— Ладно, ерунда. Знаете, мне ваш фильм действительно понравился. Зацепил, вот — глубоко зацепил. До встречи, Давид.

Мы стояли на раскаленной песочнице тротуара и наблюдали стену смерти на Первой авеню. Выходя из тоннеля, дорога там разветвляется и резко взмывает вверх. Оказавшись на эстакаде, колесное стадо немедленно впадает в панику, фырчит и взбрыкивает. Филдинг сказал «автократу» отъехать, и мы предались раздумьям — облаченный в сизый костюм продюсер, облаченный в мешковатый угольно-черный костюм и израненную плоть режиссер. Знаете, как только нам открыли дверь, вмятины у меня на спине принялись немилосердно зудеть, отвратительно зашуршали. Может, надо обратиться к врачу — вдруг там заражение. Или, может, загрузиться пенициллином из личных запасов. Интересно, сколько в Калифорнии берут за спину? Так или иначе, ночь придется провести, приклеившись спиной к самолетному полиэстеру. Лучше домой. Домой.

— Ну что, — произнес я, — еще один псих. Именно этого нам и не хватало. И что за «вы спасены»? От кого?

— Спасенный — значит утвердившийся в вере. Это, Проныра, фундаментализм, самое вульгарное и пролетарское из всех американских верований. Никодим, и так далее. Евангелие от Иоанна, глава третья. Если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия.

— Чего?

— Смотри Библию, Проныра. Читал когда-нибудь?

— Читал, читал.

— Гопстер очень религиозный. Просто святой. Не слышал? Помогает в больницах, в социальной службе Бронкса. Все деньги, которые папаша не спустит на баб или на бегах, Давид жертвует благотворительности.

— Я же сказал. Еще один псих.

— Он нам нужен. Действительно нужен. С ним ансамбль будет просто идеальный. Самое то, что надо. Этот парнишка взлетит высоко, очень высоко. Как думаешь, Проныра, — сказал он и коротко хохотнул, — у него есть разрешение на все эти мышцы? Понимаю, понимаю, что тебя беспокоит — но можешь расслабиться. Он вполне контролируем. Дорис все учтет в сценарии, и как только Давид увидит текст, станет как шелковый. Они все станут как шелковые. К тому же, ты ему нравишься. И всем им тоже. Жалко, конечно, что тебе надо лететь, Только все на мази…

Да ладно, — сказал я себе, — прикинуть бюджет и заняться сценарием я спокойно могу и в Англии. Если Дорис Артур закончит с опережением графика, можно послать пакет экспресс-почтой, дойдет за сутки. Филдинг пообещал, что тем временем снимет мансарду или студию, и в следующий приезд мы устроим пробы на эпизодические роли — официантов, танцовщиц, гангстеров.

— То-то повеселимся, — сказал он. — Проныра, нас ждет светлое будущее.

Мы крепко-накрепко обнялись, щека к щеке. Как мне, оказывается, именно этого не хватало — живых человеческих тисков. Подъехал «автократ», и я подписал на капоте очередные контракты (дважды — где отмечено «РАСПИСЫВАЕТСЯ УЧАСТНИК СОГЛАШЕНИЯ» и где «РАСПИСЫВАЕТСЯ САМ»). Филдинг махнул на прощание рукой и скрылся за черным стеклом.

Налитый кровью глаз солнца всю дорогу разглядывал меня с явным неодобрением. В «Эшбери» мне сообщили, что мистер Гудни уже «позаботился» о счете, более того, он зарезервировал номер 101 до дальнейших распоряжений. Что ж, какая-никакая, а уступка. К «Эшбери» Филдинг относился крайне неодобрительно и все наседал на меня, чтобы я снял люкс или этаж в «Бартлби» или «Густаве» у Централ-парка. Но «Эшбери» ближе к моей весовой категории. И я здесь привык.

Следующий этап — сборы и тэ дэ. Когда я засовывал книжку Мартины между складками моего лучшего костюма, в дверь постучали, и вошел Феликс. Он нес белую Коробку размером с небольшой гроб, перевязанную ярко-розовой лентой с пышным бантом. У Селины есть набор такого же цвета — лифчик и трусики. Вообще, у меня на нее серьезные виды. Ну что, еще один подарок?

— Примите посылку, — произнес Феликс, распрямляясь.

Даже когда он стоял расслабившись, все равно казалось, что Феликс бежит на месте.

— Держи, Феликс. Ты настоящий друг.

Он взял купюру, но сохранял озадаченное выражение.

— Не многовато будет? — добродушно поинтересовался он. — Перепил, что ли?

Мало есть на свете вещей лучше, чем невольная улыбка черномазого. Сто баксов она стоит. Даже больше. Веки его были бесконечно черны, что делало прищур пристальней, а улыбку — вкрадчивей. Поэтому Феликс навсегда сохранит наглый вид, даже когда станет из черного мальца черным мужиком. Не исключено, что когда-то и я имел такой же вид, но утратил. В школе мне все время говорили стереть с лица эту гнусную ухмылку. Но я даже не догадывался, о какой ухмылке речь, так что как я мог ее стереть?

— Да ладно тебе, — сказал я. — Деньги даже не мои. Купи подарок подружке. Или маме.

— Полегче, полегче, — отозвался Феликс.

Черный чемоданчик лежал на постели рядом с белой коробкой. Я потянул за ленточку, поднял крышку и услышал собственный хриплый крик отторжения, гнева и, возможно, стыда. Я разорвал ее в клочки голыми руками. Потом встал посреди комнаты, говоря себе: спокойно, главное — не горячиться. Но слезы успели хлынуть ручьем, неудержимо. Короче, момент не лучше любого другого, такой же скверный. Я скажу вам, что это был за подарок, и, думаю, вы меня поймете. В коробке не было ни записки, ничего, только резиновая женщина, по-поросячьи розовая, с влажным блеском и широким оскалом.

Знаете, мне говорили, что я не люблю женщин. Какой вздор. Телки — это очень даже круто. Мне говорили, что мужчины вообще не любят женщин. Неужели? А кто тогда? Потому что женщины других женщин точно не любят.

Иногда жизнь становится очень знакомой. Иногда в глазах у жизни появляется до боли знакомый блеск. Вся жизнь — это вендетта, заговор, мандраж, оскорбленная гордость, вера в себя, вера в справедливость ее приливов и разливов.

Есть одна тайна, которой не знает никто: Бог — женщина. Оглядитесь! Неужто не очевидно?

* * *

Над входом в бар покачивается вывеска с портретом Шекспира. Портрет тот же самый, который я помню со школы, когда морщил лоб над «Тимоном Афинским» или «Венецианским купцом». Получше, что ли, нет? Неужели он действительно все время так выглядел? Вообще-то, его рекламисты давно могли бы уже и подсуетиться, что-нибудь посимпатичней предложить. Выступающая нижняя губа с бомжовой щетиной, уродский подбородок, подернутые тиной бабулины глазки. А причесон-то, причесон. Ну не смех ли? Уильям Шекспир всегда приносил мне грандиозное облегчение. После гнетущего визита к зеркалу или недоброго слова от подружки, или обалделого взгляда на улице я говорю себе; «Какой все-таки Шекспир был урод». Эффект просто чудодейственный.

— Толстый Винс, — спросил я, — что ты ел сегодня на завтрак?

— Я? Сегодня на завтрак я ел маринованную селедку.

— А на ленч?

— Рубец.

— А что ты будешь сегодня на обед?

— Мозги.

— Толстый Винс, да ты больной.

Толстый Винс таскает в «Шекспире» ящики с пивом — плюс, на добровольных началах, вышибала. Последние тридцать пять лет он бывает здесь чуть ли не каждый день. Я тоже — по крайней мере, мысленно. В конце концов, здесь я и родился, наверху. Он отхлебнул пива. Толстый Винс препогано выглядит, и его сын Толстый Пол тоже… К Толстому Винсу я испытываю какое-то особо сердечное чувство, отчасти потому что он также страдает сердцем. Его сердце не дает ему спуску, и мое когда-нибудь тоже пойдет на приступ. Подозреваю, у Толстого Винса ко мне тоже особо теплое чувство. Раз в пару месяцев он отводит меня в сторонку и, дыша перегаром, интересуется, как мои дела. Никому больше это не интересно. Только ему. Иногда он заводит речь о моей матери. Толстый Винс тоже вдовец. Его жена умерла оттого, что была слишком простонародна. Всю недолгую жизнь она была явно не в своей тарелке. Моя же мама загадочным образом пришла в упадок, не более того. Хорошо помню, как после школы я забирался к ней в постель. Распад ощущался совершенно явственно. Ностальгия по Америке. Переизбыток Барри Сама. Толстый Винс по совместительству работает помощником управляющего бильярдной в «Виктории». Порядки у него там вполне либеральные, и бильярдисты в нем души не чают. В подвале он оборудовал небольшую кухоньку, где и готовит свою жуткую, стряпню. Толстый Пол гоняет шары, строит из себя акулу зеленого сукна и отвечает за микроволновку. Распластавшись над столом номер один, он пригибает голову так, что кий продавливает на подбородке ямочку, и берет костяные шары в перекрестье прицела… Вскоре после смерти моей матери Толстый Винс затеял с моим отцом знаменитую драку у мужского сортира в проулке за «Шекспиром», когда заведение еще только раскручивалось.

— Это настоящая еда, сынок, — произнес Толстый Винс. — Тебе-то откуда знать, всю жизнь в кабаке ошиваешься. Дай тебе пакет сухариков, ты уже на седьмом небе от счастья.

— Помнишь Лайонела? — спросил Толстый Пол.

— Помню, — ответил Толстый Винс.

Толстый Винс, конечно, не королевской крови, но определенную сдержанность в речи проявляет, звуки цедит. Не то что сынуля — Толстый Пол, поперек себя шире, морда совершенно каменная, бритый затылок и зверские светлые брови, придающие глазам выражение куницы-ветерана, вдоль и поперек изучившей все крысоловки и заячьи силки. Толстого Пола ни капли не волнует его акцент. И ведь, в чем весь ужас, никакой каши во рту, каждый слог звучит угрожающе четко. Нечего и пытаться передать эту феерию в письменном виде. Придется вам домыслить.

— Встречаю, значит, его в субботу, — сказал Толстый Пол. — Фу! говорю я, ты что, кэрри наелся? Не, говорит он, кэрри в пятницу было. А что сегодня, спрашиваю я. Три пиццы с пряностями, говорит он, и два китайских супа. Пока он на антибиотиках только из-за этой дряни под мышкой, типа лишая. Через день сталкиваюсь с ним в клубе для дальнобойщиков. Па, ты слышал, там поставили автомат для этих долбаных чипсов. Чипсов! — Судя по всему, Толстый Пол до сих пор не мог оправиться от такого удара. — Воттакенная хренотень, полная жидкого дерьма, раз в месяц кто-нибудь приходит и доливает через воронку еще жира. Тридцать пенсов пакет. Лайонел, значит, стоит у агрегата и давится, засыпает в пасть горстями. Брр. Нет, но какая дрянь. Слов нет. На четвертом пакете он поворачивается ко мне и говорит, ума, мол, не приложу, с чего бы все эти проблемы с кожей!

— Пусть скажет спасибо, что еще жив, — проговорил Толстый Винс, — с тем, что он ест.

— Видел, какое он брюхо нажрал?

— Его отец отбросил копыта в пятьдесят один. Пять лет сидел на диете, но все толстел и толстел. Потом вдруг выясняется, что он уминал диету плюс всю свою обычную жратву. А что это была за жратва… нет, лучше и не думать. Когда Ева вернулась, она спрятала его челюсти, но он смолол все в кашу и все равно заглотил. И денег у него сколько-то было.

— Деньги… — задумчиво протянул Толстый Пол. — Какой в них, на хрен, толк, когда здоровья нету.

Говорят, французы живут, чтобы есть. Англичане же, с другой стороны, едят, чтобы умереть. Я взял свою кружку, переместился к стойке и ухватил пакетик чипсов — с креветочно-рольмопсовым вкусом, — а также упаковку хрустящих ветчинных хлебцев. Громко хрустя, я развернулся и стал разглядывать народ. Все-таки, когда зависаю в «Шекспире», я не совсем уродина. Рядом с Филдингом и кинозвездами я, конечно, не смотрюсь — но здесь мне все карты в руки. Эти пролетарские бабищи, они страшнее смерти. Тяжелая все-таки жизнь у пролетариата, износ высок. И кабаки не помогают, отнюдь. Я снова развернулся и оперся о стойку, в обрамлении геральдических уличных знаков, зазывающих на пиво и бильярд, пластмассовых пепельниц размером с супницу, потертых пупырчатых подставок под пиво, которые кажутся влажными, даже когда сухие. На квадратной деревянной колонне висела доска меню, с нацарапанными мелом навязчивыми перепевами фарша в кляре и поджарки-ассорти; «и» и «или» были подчеркнуты, «кофе» и «чай» экзотически закавычены. Мой взгляд остановился на циферблате древнего ящика для пожертвований. «Доверьте предсказание своей судьбы Обществу друзей больницы Святого Мартина». Кидаешь в щель монету, и стрелка, крутнувшись, указывает на тот или иной жребий. Выбор, честно говоря, небогат. «Обмани могилу, портер — это сила». «Шар в лузу — не обуза». «Прочь тоску-кручину, ждите крошку-сына»… Ничего особо угрожающего. Хотя любые знамения меня пугают. Вот если бы Общество друзей больницы Святого Мартина предлагало, скажем, что-нибудь от облысения или конский возбудитель, тогда им не пришлось бы подачки клянчить. Я просунул в щель десятипенсовик, и монета, удовлетворенно звякнув, упала на дно ящика. Крутнулась стрелка: «Деньги на подходе». Я кинул еще одну монету: «Остерегайтесь ложных советов». Хорошо, договорились. Я поднял голову, и кривое балаганное зеркало со скрипом повернулось вокруг оси; из-за отворившейся стеклянной двери выглянул мой отец и ободряюще поманил меня, словно с боковой линии поля. Так что я поднырнул под канаты.

— Здорово, пап, — сказал я.

На нем была черная кожаная куртка и белый шелковый шарф. И шевелюра у папаши очень даже ничего, серебристая и обильная. Хотел бы я так же выглядеть в его возрасте. Собственно, я не возражал бы выглядеть так и сейчас. Вообще-то, я не возражал бы выглядеть так лет пять назад или даже десять, если подумать. Все дело в сердце, в моторе. Мой барахлит.

— Не называй меня так, — поморщился он. — Мы же друзья. Зови меня Барри. Так вот, — проговорил он, обнимая меня скрипучей рукой за плечи и ведя в гостиную, она же кабинет, — я хочу познакомить тебя с Врон.

— Врон?

Он что, уже на роботов перешел, подумал я. Папа дернул меня за волосы, и я остановился.

— Да, Врон, — повторил он. — Будь добр, веди себя как следует.

И в моем-то произношении это имя звучит черт знает как. А у папаши трудности с буквой «р» (небный какой-нибудь дефект, или с уздечкой не того), так что в его варианте Врон звучало еще хуже.

Все эти годы явно пошли гостиной на пользу. Теперь здесь пахло деньгами. Ребристую и прыщеватую газовую горелку, в зыбком тепле которой я натягивал школьную форму, заменила черная корзинка для яиц с имитацией угля. Вместо древнего стола, за которым я завтракал, стоял застекленный коктейль-бар с отделкой из пупырчатого пластика, тремя высокими табуретами, впечатляющей батареей сифонов и шейкеров. Врон откинулась на спинку эффектного дивана, обитого белым рубчатым вельветом. Бледная брюнетка, уютно сложена моего возраста. Где-то я ее уже видел.

— Очень рад вас видеть, — произнес я.

— Премного о вас наслышана, Джон, — отозвалась Врон.

— У нас такое счастье, — с хрипотцой проговорил папа. — Правда, красавица моя?

Врон кивнула.

— Сегодня для моей Врон особый день. Врон, покажи ему.

Врон села прямо, запахнула полы расписанного иероглифами платьица и, махнув широким рукавом, вытащила с полки кофейного столика порнографический журнал «Денди»… В чем, в чем, а уж в порнографических журналах я разбираюсь: «Денди» — издание не самой высокой пробы, ориентированное на скромные запросы и мозолистые ладони работников физического труда; типичный образец — беспутная домохозяйка или веснушчатозадая шведка, самозабвенно выкручивающаяся из типового нижнего белья.

— Присядьте, Джон, — объявила она и похлопала рядом по дивану.

Послюнив кончики пальцев, она стала листать журнал. Со вздохом, едва не кудахча от наслаждения, нашла нужный разворот и ласкающе примостила у меня на коленях. Отец тоже сел. Руки их легли мне на плечи; их перезрелые, выжидающие, такие человеческие лица оказались в дюйме от моего.

Я раскрыл журнал пошире. С правой страницы прямо на меня смотрело лицо Врон крупным планом. Горло ее пересекала надпись «Врон» — опять же в кавычках, со всей несбыточностью их экзотического посула.

— Ну давай, Джон, — услышал я ее шепот.

Я перелистнул страницу. Врон в типичных придурочных оковах и альковах, делает все то, за что этим девицам платят. Я перелистнул страницу.

— Помедленней, Джон, — услышал я ее шепот. Врон на железном стуле, локти вбок, приподнимает тяжелые груди. Врон, выгнув спину и задрав ноги, лежит на взъерошенном белом ковре. Врон распростерта на багажнике «гиены» с откидным верхом. Врон в полуприседе на зеркальном полу. Я перелистнул страницу.

— Вот, — услышал я шепот Врон.

На последнем двойном развороте Врон стояла на коленях, вскинув к аппарату перетянутый подвязками зад, глубоко проминая пурпурными ногтями кожу ягодиц. Теперь я узнал ее. Вероника; одаренная стриптизерша. Отсюда же, из «Шекспира».

Врон всхлипнула и расплакалась. Папа мужественно поглядел на меня. Если не ошибаюсь, он тоже обронил слезу-другую.

— Я… я так горжусь, — выдавила Врон.

Отец набрал полную грудь воздуха и встал с дивана. Звучно хлопнул по крышке бара.

— Розовое шампанское, — объяснил он. — Сегодня же особенный день, так? Ну хватит, Врон. Хватит, глупышка. Держи, милая, за тебя пьем. — Он снисходительно шевельнул носом. — Держи, Джон.

— Врон, Барри, — произнес я. — Будем здоровы.

Домой я поехал на «фиаско». Не считая поврежденной системы охлаждения, периодических неисправностей с тормозами и гидравликой, а также склонности резко принимать влево в самый неожиданный момент, машина в сравнительно приличном состоянии. По крайней мере, заводится она чаще, чем не заводится, в общем и целом. Сомневаюсь, чтобы Селина часто выводила «фиаско», пока я в Штатах, а Алеку Ллуэллину машина ни к чему, он круглые сутки под замком… Дорога от Пимлико до Портобелло заняла полтора часа с лишним, и когда я припарковал «фиаско» на двойной желтой линии у своей берлоги, было уже заполночь. Почему дорога заняла у меня полтора часа с лишним? Полуночная транспортная пробка. Можно подумать, час пик. Это все долбаная свадьба в королевском семействе. Почти час я проторчал в закупоренном туннеле. «Фиаско» перекалялся. Я перекалялся. Все машины были набиты иностранцами и ухмыляющимися пьяными. Горловина туннеля раздулась, как при эмфиземе, — от табачного дыма, выхлопных газов и сквернословья. Наконец мы выехали под звездный полог. Соедините точки… У Лондона сбит суточный ритм. У Лондона культурный шок. Все не то и все не так.

Когда я вошел со стаканом в руке, Селина присела в кровати.

— Чем занимаешься? — спросил я.

— Книгу читаю.

— Чего?

На коленях у нее действительно лежала «Милочка». Рядом — телепрограмма.

— И как там Барри?

— Нормально.

— Видел его новую корову? Он говорит, что собирается жениться на ней. А недавно опять приставал ко мне.

— Не приставал. И как это было?

— Он засунул голову мне под юбку.

— Что?

— Я думала, он шутит, пока он не попытался стянуть с меня зубами трусики.

— Господи Боже.

— Доктор?

— Да?

— Доктор, кажется, у меня синяк на бедре, с внутренней стороны. Не посмотрите? Бензиновый король предложил мне пятьдесят нефтедолларов за минет в лифте.

— И что ты сделала?

— Потребовала семьдесят пять. Но тогда он захотел по полной программе, и, по-моему, он слишком стиснул мое бедро. Не посмотрите, доктор?

Я сказал ей, чтобы кончала с этой докторской ерундой, и говорила по-человечески — о бензиновом короле, его нефтедолларах, о том, что он с ней сделал… На последнем издыхании она произвела звук, которого я от нее никогда еще не слышал — ритмическое подвыванье, безудержно порывистое или безнадежно умоляющее. Слышать этот звук мне доводилось, но не от Селины.

— Ты что, — негодующе сказал я (вроде, в шутку), — не придуриваешься?

Она вздрогнула и гневно вспыхнула.

— Придуриваюсь, конечно, — выпалила она.

Самое интересное, что единственный способ, каким я могу заставить Селину действительно захотеть спать со мной — это самому не хотеть спать с ней. Способ безотказный. Она распаляется не на шутку. Беда в том, что когда я не хочу спать с ней (такое бывает), я действительно не хочу спать с ней. Когда такое бывает? Когда я не хочу спать с ней? Когда она хочет спать со мной. Мне нравится спать с ней, когда ее такая перспектива ни капли не вдохновляет. Она почти всегда спит со мной, если я как следует накричу на нее или стану угрожать, или дам ей достаточно денег.

Замечательная система. Работает как часы. Мы с Селиной моментально находим общий язык. Селина же все понимает. В двадцатом веке она как рыба в воде. Настоящий городской ребенок. Когда мы в постели, разговор иногда заходит о… Занимаясь любовью, мы часто говорим о деньгах. Мне это нравится. Люблю сальности.

Не спалось. Сна ни в одном глазу, хоть ты тресни. Зато Селина спала как убитая. Это у нее тоже хорошо выходит, соня она первостатейная, с детской такой улыбочкой.

Я вылез из кровати, прошлепал на кухню в своей кургузой ночной рубашке и плеснул себе выпить. Огляделся в поисках улик. Когда я приехал из аэропорта — вчера, плюс-минус неделя, — то квартира показалась мне какой-то встрепанной, не до конца обжитой, как будто уборщице не дали завершить свой труд или снова успели напачкать. На столе стояли цветы, зато в корзине для белья — ни одной пары трусиков. В холодильнике было свежее молоко, зато в чайнике — совсем дохлая заварка, а ведь Селина у нас знатная чаевница. С чаем она очень разборчива и нередко таскает пачку в своей сумочке… Она меня ждала. Я это сразу понял по ее волнению, наигранному, чересчур драматичному. «Где ты была?» — спросил я. «Здесь!» — воскликнула она, весело мотнув головой. «Откуда ты знала, что я прилетаю?» «Ничего я не знала», — твердила она. А я никому не говорил, что возвращаюсь, даже Элле Ллуэллин, никому. Ладно, фиг с ним, подумал я и попробовал тут же завалить Селину в койку, с корабля на бал. Мне было охота поскорее восстановиться во владении. Она позволяет мне какое-то время поваландаться с ней, не скупится на эти притворные ахи-вздохи, до которых, как прекрасно знает, я весьма охоч, и обещает в полной мере проявить свой необузданный, Богом данный талант — как вдруг трубит отбой, скатывается с постели, оправляет платье, приглаживает волосы, переодевает туфли, припудривает носик, выпускает изо рта мой прибор и требует ленч.

Мы отправляемся в «Крейцер». Я обжираюсь и упиваюсь так, будто сегодняшний день — последний. Сказать нам особо нечего. Да и как тут задашь каверзный вопрос, когда тебя ведут на четвереньках вверх по лестнице. Еще чего не хватало, чтобы я ей суфлировал. Меня слишком пугает перспектива землетрясения или ядерной войны, или инопланетного вторжения, или Судного дня — что они встанут между мной и заслуженной наградой. Ничего вы не добьетесь от Джона Сама, кроме светского трепа, лести и визгливых требований налить еще. Ополоснув рот чем покрепче, чтобы зубы не ныли, я мчусь домой и оставляю «фиаско» посреди улицы. К этому моменту я уже всемогущий кудесник жратвы и бухла, приворотного зелья и любовных чар. Селина заходит в спальню с низко опущенной головой. Оглушительно крякнув, жарко пыхнув, я расстегиваю ремень.

…С кофейного столика я взял стопку почты и сдал себе конверт снизу. Тот содержал перечень моих банковских счетов, я сразу его узнал — с характерной коричневой виньеткой и сургучной печатью, словно запекшаяся кровь. Разумеется, теперь банковский счет уже не мой. Теперь это совместный банковский счет. Половина его принадлежит Селине — чтоб укрепить ее достоинство, самоуважение, помните? Я взломал печать большим пальцем. И перечень был, вот не сойти мне с этого места, длиной в три страницы! Среди лаконичных пунктов дебетовой стороны — «Ю-Эс Эппроуч», «Виноферма», доктор Марта Макгилкрист, газ, «Крейцер», «Махатма», «Транс-американ», опять «Виноферма — теперь толпилась целая армия новых селининых партнеров родом из времен оных. Ну и компания! Можно подумать, что когда Селине приспичит потратиться, она зависает в Трое или Карфагене: «У Зевса», «Голиаф», «Амариллис», «Афродита», «Ромео и Джульетта», «Ромул и Рем», «Элоиза и Абеляр»… Я с самого начала подозревал, что Селина тратит все деньги на массаж, парикмахеров и нижнее белье, — но это еще когда с деньгами у нее было туговато. Наиболее предательски смотрелся единственный пункт на кредитовой стороне — две тысячи фунтов, с авансового счета. Жаловаться, пожалуй, не на что. Так мы и договаривались. Таково наше джентльменское соглашение. Но в том-то вся и беда с этим достоинством и самоуважением — они в такую чертову уйму денег обходятся!..

Так вот, теперь я один из безработных. Чем мы занимаемся целый день? Сидим на крылечке или топчем тротуары, группами и поодиночке. Тротуары — как бесшвейные ковры после изуверского кутежа с тошнотворным бухлом и суррогатной жратвой; можно подумать, вчера небесная канцелярия весь вечер топила свое горе в вине, а потом в полном составе блевала с высоты тридцать тысяч футов. Мы сидим, нахохлившись, в парках, окруженные плебейскими цветами. Ничего себе (думаем мы), как медленно жизнь-то течет. Я вырос в шестидесятые, когда возможностей было море, подходи — бери. А нынешняя молодежь разлетается из своих школ, и куда? Никуда, попросту на хрен. Молодежь (и это видно по их лицам), прикинутые под стегозавров горемыки, никчемушники с петушиными гребнями, они выработали подходящую реакцию на все это — а именно никакую. Им все пофигу. Очередь за пособием начинается прямо с детской площадки. Уличные беспорядки — это их игры и танцы, весь Лондон им — гимнастический зал. Другие же тем временем повсюду копят жизнь. Деньги так близко, буквально рукой подать, но все на другой стороне — вы только и можете, что прижать лицо к стеклу. В мое время, если хочешь, можно было просто забить на учебу, податься хипповать. Деньги и об этом позаботились — теперь податься некуда. От денег не укроешься. Теперь от денег укрыться негде. Так что иногда, когда ночи жаркие, деньги бьют витрины и хватают, что плохо лежит.

Тем временем какие-то совершенно примитивные твари разъезжают вокруг при деньгах на своих «торпедах» и «бумерангах» или сидят при деньгах в «Махатме» или в «Ассизи», или просто стоят при деньгах — в магазинах, в кабаках, на улицах. Они всяких форм и расцветок бывают — невольно облагодетельствованные глобальной шуткой, которую отмочили и продолжают отмачивать деньги. Они ничего не делают — за них работает национальная валюта. В прошлом году все распивочные кишмя кишели немыслимо расточительными ирландцами; в карманах у тех были не деньги, а бери выше — евроденьги. На Ближнем Востоке деньги хоть лопатой греби, и новая армия захватчиков финансового пространства начинает разорять Запад. Каждый раз, когда фунт подвергается групповому изнасилованию на международном валютном рынке, то всем арабским телкам отламывается по новой меховой шубе. Бывают здесь, конечно, и белые финансовые воротилы — аборигены, самые натуральные англичане. Сплошной криминальный элемент, никак иначе, с их тугими бумажниками, гнилым базаром, бандитскими рожами. И я такой же. Я один из них, белый или хотя бы цвета пасмурного неба, не волосы, а мочалка, пепельный локоть выставлен в окно «фиаско», неулыбчиво пялюсь на светофор, вконец отупел от всех издевательств — но при деньгах. Деньги у меня есть, но я не умею их контролировать, так что Филдинг то и дело подкидывает еще. По-моему, деньги вообще неконтролируемы. Даже тем из нас, кто при деньгах, это не под силу. Жизнь — ее только ленивый грязью не поливает, а вот по адресу денег почти никто не прохаживается. Короче, деньги — охренительная вещь.

Уйдя с работы и поставив все на фильм, я тоже оказался в подвешенном состоянии. Так откуда ж мне знать, чем заполнить день? Понятия не имею. Может, посоветуете что-нибудь? Деньги здесь плохой советчик. Так ведь и проваляюсь в койке без малейшего понятия до тех пор, пока… Пока что? Жизненный опыт, конечно, полезная штука, но зачем так долго? Проснись и пой, вперед и с песней, одна нога здесь, другая там, ну же!.. Ну же! Я дрейфую, дрожу, бреду на ощупь, слепо шарю — и вот я наконец у цели, полураздетый на кухне с сигаретами и кофеварочными фильтрами. Иногда вредные привычки могут очень даже полезную службу сослужить; по крайней мере, заставляют вылезти из-под одеяла. Я смотрю в окно, вижу улицы, небо цвета подмокшего сахар — и я ошеломлен этим, сбит с толку, поставлен в тупик. Сами окна чуть более понятны. Двойные рамы остеклены грязью. Они похожи на ветровое стекло «фиаско» после пробега в тысячу миль, испещренное почерневшей кровью насекомых девятисотмильной давности, пунктиром сажи, отпечатками пальцев немытых призраков. Даже грязь подчинена каким-то закономерностям, стремится к систематизации… Когда я ушел с работы, ощущение было, словно в конце семестра, словно субботним утром, великолепное ощущение, прямо как чего-то незаконного. Но конец означает, что должно начаться что-нибудь другое — а я так до сих пор и не почувствовал, что, собственно, должно-то начаться. Пока что ощущение никакое, на редкость хреновое. Селина встает рано. Уличный инстинкт (свидетельством которому — заострившийся подбородок, даже острые зубки) гонит ее в мир денег, курсов обмена. У нее доля в том бутике в Челси, почти на краю света, ну помните, я говорил, там заправляет эта ее подруга, Хелль, очень полезная подруга. Селина хочет, чтобы я вложил в их бутик деньги. Вкладывать я не хочу, но, похоже, придется. В таком случае не видать мне этих денежек как своих ушей.

В итоге я раскладываю пасьянс. Мартинина книжка лежит закрытая на прикроватном столике — я так и не сдвинулся с первой фразы, так и не понял, что там за лазы. Я перевожу взгляд на телевизор, на видеомагнитофон. Когда-то я мог похвастать довольно приличной коллекцией видеокассет, но сейчас ни на что продолжительное меня не хватает. Всю порнуху я видел уже раз сто, да и зачем она мне сейчас нужна, с Селиной-то. Я кормлюсь ежевечерними дозами хаотичной телеснеди. Короткометражки о дикой природе, комедийные сериалы. Футбол, бильярд, боулинг, «дартз». «Дартз»! О-хо-хо. Скоро и я буду такой же, как эти пузаны с их кружками и мишенями, страшные люди. А потом, ссутулив плечи и уставив взгляд на изуродованный тротуар, я шаркаю в кабак, пристраиваюсь в углу у огня, хлебаю пиво и изучаю таблоид.

Русские покажут Польше, где раки зимуют. На месте русских я сделал бы именно так, чисто для поддержания престижа — в смысле, надо же задавить слух в зародыше. Похоже, принц Чарльз крутил интрижку с одной из сестер Дианы — давно, прежде чем понял, что во всей семье леди Ди самая безбашенная. Очередной затюканный супругой судья присудил какую-то телку к десяти фунтам штрафа за убийство молочника — предменструальный синдром, ПМС. Говорят, Англия и Штаты не в лучшей форме. Ну так что удивительного? У них во главе актеришка, у нас баба. Опять беспорядки в Ливерпуле, Бирмингеме и Манчестере, старые кварталы оставлены на позор и разграбление. Извините, парни, но у ПМ[29] как раз ПМС. Какая-то женщина отдала своего пятилетнего сына незнакомцу в кабаке за пару пива. Она ушла от своего сожителя, безработного.

Я решаю простенький кроссворд. В зале автоматов играю в звездные войны, дергаю рычаг однорукого бандита. И ощущение при этом, как у робота с роботом-партнером, платным партнером. Мы оба однорукие бандиты. Захват, толчок, разворот на триста шестьдесят, пинок, увертка, разворот на сто восемьдесят, победа, поражение. Нынче все делается автоматически — автозахват, автопинок, призовая игра. От машин меня тошнит, и без разницы, проигрываю я или выигрываю… Но будь у них тут даже просто дырка в стене, я бы все равно сунул туда деньги. Перебираюсь в другое заведение, ем дрянную еду, пью дрянное вино. Просаживаю бабки в букмекерской конторе. Обхожу газетные киоски и разглядываю девиц в журналах. Возвращаюсь домой, падаю в койку — и опять все по новой. Ничего не понимаю, и никто не может мне помочь. Сижу как на иголках. Когда-то энергия била из меня фонтаном. Сегодня достаточно сказать только слово «энергия», как я тут же брык с копыт долой от усталости. Пока Дорис Артур не закончит сценарий, заняться решительно нечем. Что до бюджета, мой первый помощник Микки Оббс сидит до первого дня съемок на предварительном гонораре размером в полставки, равно как и Дес Блакаддер с Кевином Скьюзом. Прикинуть бюджет спокойно может и Микки.

Взять хоть вчерашний день.

Одиннадцать сорок пять, и я завалился в «Джека-потрошителя» — самый дальний из моих ближайших пивняков. Народу в гадюшнике собралось не смертельно много, но девица за стойкой все время куда-то пропадала или старательно прятала глаза. Двое-трое новоприбывших были тепло встречены, внимательно выслушаны, прилежно обслужены и даже не обсчитаны — но ни на мою протянутую пятерку, ни на отрывистые «Кгхм, прошу прощения…» никто не реагировал. Что ж, не на того напали.

— Ну что? — громко сказал я. — В смысле, есть у меня шансы, если еще месяцок-другой поторчу тут?

На меня обернулись — но не барменша. Та подошла к кассе и выбила чек; со звонким дребезгом отъехал ящик с мелочью. Сохраняя натянутое выражение (нет, на прирожденную барменшу она никак не тянула), отдала сдачу перед самым моим носом, который давно должен был разъяренно побагроветь.

— Вас не обслуживаем, — заявила она.

Лицо ее дрогнуло, и наконец она встретила мой взгляд. В маленькой вселенной ее лица все было на месте, чинно-благородно. Народ у стойки навострил уши.

Для справки: когда я только вошел, мне очень хотелось выпить. И это было пять минут назад.

— Чего?! — спросил я. — Как это не обслуживаете? Что вдруг?

— После того, что вы тут устроили вчера вечером…

— Как это вчера вечером? Ноги моей тут вчера не было.

— Вы даже не помните, так напились. Джером! — позвала она. — Джером!

Джером — крашеный блондин, с серьгой в ухе и весь в джинсе, — с неохотой оторвался от окна, где у него был выстроен игрушечный город печек и микроволновок.

— Да?

Это был вклад Джерома. Девица занялась чем-то своим.

— Расскажи ему, — бросила она через плечо. — Это же он тут был вчера вечером.

— Какой, на хрен, вчерашний вечер? — спросил я. — Заладили да заладили. Говорю же, ноги моей тут не было вчера.

— Секундочку, — сказал Джером. — Флора, по-моему, это позавчера было.

— В воскресенье вечером.

— А сегодня у нас что?

— Понедельник, — ответила Флора. — Я ж и говорю, это вчера вечером.

— Ну, так вчера или позавчера? — поинтересовался я. — Весь день работаете в сраном кабаке, а сами вспомнить не можете.

— Он разбил автомат, — сказала Флора Джерому, который недовольно скрестил на груди руки. — Потом сцепился с мистером Бевериджем. Потом пытался ко мне приставать.

— Ну да, ну да, — отозвался Джером.

— Джеромище, — позвал я. — К тебе обращаюсь. Знаешь что? На хрен пошел. Флорочка. Иди сюда, к дяде.

Флора тоже скрестила руки на груди.

— И близко к нему не подойду, — заявила она.

Я уронил голову. Сделал глубокий вдох. К глазам подступили слезы. Черт, как мне требовалось выпить. Я хотел рассказать им, какой бардак творится у меня со зрением, волосами и сердцем, и что я на дружеской ноге с Лорном Гайлендом и Лесбией Беузолейль. Впрочем, гораздо более привлекательно смотрелась компактная группа пивных кружек на стойке передо мной. Сделав широкий жест, я смахнул их на пол. Падали они довольно долго, я успел одолеть полпути до двери.

— Чтобы больше не показывался! — услышал я запоздалый окрик Флоры, когда шагнул на улицу.

Поблизости были еще два кабака, «Иисус Христос» и «Бутчерз-армз» Одна сложность — туда мне тоже вход был заказан. Пришлось податься в «Пицца-пит». Я сидел в этом тусклом караван-сарае с лоханью красного вина, и на сковородке передо мной шкворчала нетронутая пицца кинг-сайз с пряностями. Субботний вечер… страшно и подумать. Или все-таки воскресный? Я опростал следующий графин и отправился на поиски нормальной жратвы. При помощи большого количества лагера я поглотил три малокалорийных «уэйет-уотчера», два «секбургера» и «америкэн уэй», а также двойную порцию «богатырского» пирога. Секундочку, секундочку… Я ничего не забыл?

Разобравшись с ленчем, я вернулся через дорогу в магазин периодики и занял место у стены плача — стенда порнографии. Как в любой библиотеке, материал разбит по темам: одни журналы специализируются на крупнобуферастых цыпочках, другие на цыпочках в шелке, кружевах и с подвязками, третьи на грубом насилии. Ничего себе, сколько журналов специализируется на цыпочках как объекте грубого насилия. Казалось бы, достаточно, ну, от силы полдюжины ежемесячников такого профиля — но нет, оказывается, недостаточно. И у порнографии есть запах, свой особый аромат. Подозреваю, это оттого, что порнобароны используют пропитанную бумагу. Запах порнографии сухой и едкий, это запах головной: боли, ушной серы… Только что я еще раз глянул «Денди» — еще раз глянул на Врон, мою будущую мачеху. Да, память меня не подводит, буфера у нее призовые. Она даже могла бы с честью выступить в одном из журналов, специализирующихся на крупнобуферастых цыпочках. Я поставил «Денди» на место и взял со стенда «Игрушку любви». Хотите верьте, хотите нет, но сильно неприличнее журнала не бывает — по крайней мере, в Англии, по крайней мере, легально. И вот стою я, втянув голову в плечи, хрипло бормочу себе под нос, оцепенело листаю «Игрушку любви» — и вдруг журнал, открытый на центральном развороте, с громким хлопком выдергивают у меня из рук.

Я поднял взгляд — тревожно, испуганно, ничего не понимая. Пухленькая симпатичная девушка в модном шарфике, два значка на отвороте вельветового пальтишка, лицо и вся поза неколебимы, во власти священного гнева… Фоновый шелест страниц утих. Ближайший сосед отступил и пропал из поля моего зрения.

— Что вы делаете? — пролаяла она и клацнула зубами. Аккуратный ротик, средний класс, голосок и зубки твердые и чистые.

Я дал задний ход или отвернул. Даже вскинул руку, защищаясь.

— Как вам не стыдно!

— Стыдно, — ответил я.

— Только посмотрите на это. Посмотрите.

Мы уставились на упавший журнал. Тот лежал полуоткрытый на нижней полке, поверх аккуратных стопок обычной, легальной периодики. Одна из центральных страниц загнулась, словно бы тактично отводя взгляд распростертой там девушки. В дюйме-другом от ее жадного оскала вяло завис бородавчатый мужской член (туловище скрывалось за обрезом страницы).

— Это же отвратительно.

— Угу.

— Как вы только можете на такое смотреть!

— Сам не знаю.

Решимость ее несколько поколебалась. До этого момента она вообще вряд ли слушала, что я говорю. Наверно, ей немалого стоило — завестись к такому, как я, с головой погруженному в созерцание той глубины, на какую способны пасть ее заблудшие сестры. Даже с ее круглым волевым личиком, безупречными зубами и высокой нравственностью — чего-то ей это стоило. Наверняка это у нее не первый опыт, но и не сотый тоже. Взгляд ее, не утратив пронзительности, сделался несколько более осмысленным, а вопросы — действительно вопросами. Она воздела затянутый в перчатку палец.

— Но зачем тогда? Зачем? Без вас ничего этого не было бы. Только посмотрите! — Мы снова опустили взгляд. «Игрушка любви» вывернулась чуть ли не наизнанку. — О чем это вам говорит?

— Ну, не знаю. О деньгах.

Она развернулась, в тишине процокала каблучками к выходу (секунды стали тягучими, остальное движение замерло), рванула на себя стеклянную дверь и, тряхнув искрящейся копной волос, канула в уличном разброде и шатании.

Кто-то подал вполголоса реплику, кто-то хохотнул. На лица двух ошалевших девиц за прилавком выплыла улыбка облегчения. Я вернул «Игрушку любви» на стенд, потом с вызовом пролистал «Апофеоз страсти» и «Прибамбасы». Пересек дорогу, взобрался на табурет и проиграл двадцать фунтов в «3.45». Я чувствовал себя ужасно, больным, измочаленным. Ради Бога, милочка, ну почему ты не могла пристать к кому-нибудь другому? Почему ты не могла пристать к кому-нибудь, у кого чуть-чуть больше есть, что терять?

Под моросящим дождем я побрел домой, в берлогу. Ну и небо. Господи Боже! Чередуя оттенки кухонных туманов, высвечивая редкими лучами только мглу, грязные жирные стыки, воздух висел за и надо мной, как старая раковина, забитая старой посудой. Раздолбанный в хлам, не чующий под собой ног, выдохшийся, пьяный в сосиску Лондон мотает срок под опухшими небесами. В кованых воротах универмага, занимавшего цокольный этаж длинного жилого дома, стоял старик в застегнутом на все пуговицы плаще и блестящих коричневых туфлях. Он громко обращался к дождю. Рядом стояли еще старики с каменными лицами, а две женщины помоложе, в какой-то синей форме и с выражением поблекшей искренности, акцентировали и перемежали его речь маршевыми тактами флейты и барабана.

— Никогда не поздно, — сказал старик, со всей непритязательностью одного из суровых привратников Господних, — начать новую жизнь. — Щелочками глаз, поджатыми губами он встречал прогулочную иронию дневных толп, молодежи, безразличных иностранцев в тюрбанах. — И ничего такого стыдного, — проговорил он, — в этом нет. — Все равно его почти не было слышно, с этим барабаном, с дождем и молоком в воздухе.

Нет, приятель, ты не прав. Небесам стыдно, да еще как. Деревья на площадях поникли кронами, и навесы тщательно скрывают зареванные витрины. Стыдно вечерней газете в почтовом ящике. Стыдно часам над входом в тот же универмаг. Даже барабану ой как стыдно.

— Ничего себе! Да как ты умудрился довести себя до такого состояния?

— Ну все, сучка, доигралась!

— Что значит, доигралась?

— Где тебя все время черти носят, когда я звоню из Штатов?

— Что, нельзя уже на свою квартиру иногда зайти?

— Там тебя тоже никогда нет!

— Что, нельзя уже иногда телефон отключить?

— Актриса чертова! Колись, где пропадаешь!

— Ты что, так и будешь притворяться, словно не знаешь, как до этого дошло?

— Сучка, ты меня обманываешь!

— Что ты так разволновался? Я же хочу тебе кое-что объяснить, не понимаешь, что ли?

Селина расстегнула плащ. Скрестила руки, расставила ноги и ощетинилась — по-уличному, по-боевому.

— Господи, — произнесла она, — ну и экземпляр. Иди, хоть попробуй проспаться до обеда. Куда мы, кстати, идем?

Да нет, все нормально, проговорил или прохныкал я — надо только хлебнуть немного чая или там еще чего… Каким-то образом Селина умудрилась перехватить инициативу. Хотел бы я знать, как это у нее вышло. Тяжело вздохнув, я улегся на диван со своей кружкой. Сплина устроилась за круглым железным столом — с вечерней газетой, с чашкой чая, с единственной, заслуженной сигаретой. Она быстро пролистала страницы, остановилась, сдвинула брови, прочистила горло, несколько раз мигнула и, бесстрастно сосредоточившись, вперилась в газетный лист. Она читала об этом калифорнийском процессе, по поводу алиментов. Селина следила за развитием событий. Я тоже. Дела парня обстояли достаточно хреново. Насколько я понял решение суда, если девица раз в неделю варит чай для одного и того же типа, то получает половину его денег. Последнее время Селина каждый вечер утыкается в газету на одной и той же странице и зловеще затихает. Надеюсь, она не собралась требовать алименты с меня.

— Хоть раз будь реалистом, а? — позже проговорила она. — Ну как мне вбить в твою тупую башку, что я — твой последний шанс? Нет, не эти. Они слишком тесные. Ну кто еще будет с тобой нянчиться?

— Нет, не эти. Эти уже были вчера.

— Только посмотри на себя. Нет, эти надо в стирку. Согласись, ты же не подарок. Тебе тридцать пять. Пора наконец повзрослеть.

— Да, эти подойдут. И вот еще, тоже надень.

— Если ты дожидаешься кого получше… секундочку, нашла… то будешь ждать до Второго пришествия. Да кому ты нужен-то? Мартине Твен, что ли?

— Секундочку. Эти сними, надень вон те.

— Книжка у тебя от нее?

— Какая книжка? — спросил я, очередной раз восхитившись селининым чутьем.

— На прикроватном столике, в твердой обложке. Ты ее каждый вечер читаешь, и все никак с первой страницы не сдвинуться.

— Хорошо, хорошо. Это подарок.

— Надо же, подарок. И что только люди о себе воображают.

— Взгляни в лицо фактам, — проговорила она еще позже. — Пора же наконец вырасти. Я вот на тебя согласна. Согласись и ты на меня. Я бы о тебе заботилась. Позаботься и ты обо мне. Давай заведем детей. Поженимся. Не бойся взять на себя обязательства. Сделай так, чтобы я почувствовала под ногами твердую почву. Давай хоть я нормально сюда переберусь.

— Ладно. Хорошо, — сказал я. — Перебирайся нормально.

Так что следующим утром, когда вороны на площади еще продолжали свой голодный галдеж, я заказал мебельный фургон, и мы покатили под горку, к Эрлз-корт, за селининым барахлом. Ее соседки, Манди и Дебби, порхали по квартире в аппетитном дезабилье и подавали мне кофе с почтением, полагающимся толстосуму и покрывателю долга. Я развалился на кушетке в пирамидальной (так как под самой крышей) гостиной с глубоко посажеными окнами. Сквозь, эти черепичные колодцы можно было наблюдать за погодой, как раз решившейся продолжить забуксовавшую карьеру: солнце все ржавое и барахлит, то мерцает, то вдруг погаснет, как отсыревший фонарик. Собрав волосы в пучок под бейсбольной кепкой и нацепив передник, Селина занялась упаковкой, в то время как Манди и Дебби по очереди меня развлекали. Манди и Дебби тоже выглядят так, словно сошли с обложки «Плейбоя». Они похожи на Селину. Современные куртизанки — это вам не томные креолки, которые день-деньской валяются в будуаре, жуют шоколад, мурлычут и слизывают с усов сливки пополам со спермой. Нет, у них деловая голова на деловых плечах, острый нюх, лисьи повадки, и вид отнюдь не юный, а бывалый, жесткий, закаленный. В селининых отношениях с Манди и Дебби, как и с Хелль, бывают спады и подъемы. Как-то она сказала мне, с презрением и ненавистью в голосе, что Манди и Дебби не гнушаются ролью наемных спутниц, причем расклад следующий: клиент платит агентству пятнадцать фунтов, из которых цыпочке достаются два. Вы не ослышались — два фунта. Просто скандал. Поэтому ничего удивительного, что девицы подрабатывают на стороне. Правда, в этой халабуде не происходило ничего; что происходило, происходило в безликих гостиничных номерах, в отдельных кабинетах аморальных клубов и процветающих кабаков, на скользком кафеле арабских квартир. Манди и Дебби вполне вжились в роль, вид у них был достаточно бывалый — особенно у Дебби, которая так часто заглядывала мне в глаза, клала руку на колено и демонстрировала всю глубину декольте, что я чуть было не спросил ее номер телефона. Но вовремя спохватился, что в данных обстоятельствах такой шаг будет абсолютно лишним. Ее номер у меня уже был.

Я выписал чек на 320 фунтов для покрытия всевозможных издержек — Манди назвала это выходным пособием — и разместил селинины пожитки в задней части фургона. Их набралось до смешного мало. Они спокойно могли бы поместиться и в «фиаско», если бы «фиаско» был на ходу. Но «фиаско» был не на ходу. Три черных мешка с одеждой (антрацитово-блестящие, ну вылитые мусорные), чайник, две фотографии в рамках, мыльница, стул, утюг, зеркало и лампа.

— Приехали, — провозгласил я, когда внес последнюю партию груза.

— Спасибо, дорогой, — отозвалась Селина. Она стояла посреди моей гостиной… нет, не моей, съемной. — Теперь это мой дом. Очень хорошо.

Селина добавила на полку три потрепанных книжки — «От А до Я», «Популярные юридические советы», «Любовь и брак». С учетом подарка Мартины, моя библиотека явно разрастается.

— Не говори никому, — прошептал Алек Ллуэллин, — но тут очень даже ничего. Не смейся! Они увидят и подумают, что я несерьезно к этому отношусь.

— У тебя одиночная камера?

— Нет. — Алек откинулся на спинку стула. — Вернее, по замыслу-то одиночная, но там еще два человека. Жуткая скученность в этом заведении. Сплошные взломщики, аферисты и прочее жулье. У нас даже есть свой чайничек. Атмосфера самая непринужденная, кто бы мог подумать. Первым же утром просыпаюсь, и ощущение просто зашибись, ну, как в детстве. Я, значит, потягиваюсь и думаю, ну, сейчас выпью чашечку чая, а потом прогуляюсь до… И тут вспоминаю. Как обухом по голове.

— Ничего себе.

— Именно. Такое, кстати, облегчение было. Я-то думал, что с моим акцентом и пяти минут не протяну, по стенке размажут. Но ничего подобного. Похоже, тут единственное место во всей Англии, где классовая система еще работает.

Я закурил и ждал продолжения.

— Наверно, все дело в четкости речи. Остальные-то здесь, что заключенные, что персонал, говорят так, словно только что научились. Они все не могут взять в толк, каким образом меня сюда занесло. На этой почве у них натуральная паранойя. У уголовников, у замначальника — у всех. Даже начальник иногда спускается ко мне в камеру, за жизнь поговорить.

— А кормят как?

— Отвратительно. Все на соевой основе. Вполне питательно, но очень уныло. Знаешь, я всегда думал, что они кладут в кофе бром. Но этого, оказывается, и не нужно. Ничего они в кофе не кладут. И собственно кофе — тоже не кладут. Лесбия Беузолейль могла бы ходить тут в чем мать родила, и никто бы на нее даже не взглянул. Ну, может, попытались бы на стенку пришпилить. Серьезно, целый день ощущение такое, словно только что дрочил раз десять подряд. Это все еда и воздух, и клаустрофобия.

Мы сидели в готическом кафетерии. Если задрать голову, можно было подумать, что находишься в школе. Наверху, между окнами каретного сарая, плыли в лучах света пылинки, стометровка вольным стилем, и дарила терпимость к людскому шуму и гаму внизу; где заключенные сидели по одну сторону убранных желтой клеенкой столов, а посетители (женщины, дети, старики) — по другую, на кухонных стульях. Ни тебе кабинок, ни железных решеток. Если хочешь, можно было взяться за руки. Можно было целоваться. Заключенные со стажем выделялись длинными чуткими носами, и у некоторых вид был какой-то недоделанный. Они сидели на скамейке непринужденно откинувшись, жестикулировали покорно, будто оправдываясь. Женщины их беспокойно балансировали на краешке своих стульев, всем видом проявляя заботу, готовность в любой момент припасть к полу. Дети молча ерзали и зыркали по сторонам — в общем, демонстрировали чудеса выдержки, самое лучшее поведение.

— Я принес блок сигарет, — сказал я, — и дюжину вина.

— Спасибо. А ты…

— Я очень удивился, когда мне сказали, что можно принести. Полбутылки вина в день — мало, конечно, но лучше, чем ничего. Я все оставил дежурному.

— А ты книжек принес?

— Чего?

— Вот недоумок! Завтра принеси, а? Обещай, что принесешь. Как по-твоему, чем я тут весь день занимаюсь? В здешней библиотеке одни вестерны и триллеры, и то всего ничего, плюс половина страниц выдрана или залита чаем, или все в соплях. Последние несколько дней вообще пришлось за Библию взяться. Оно бы и ничего, но все начинают думать, что я свихнулся. Принеси каких-нибудь книжек.

— Я даже не знаю, что тебе нравится.

— Да что угодно! Я список дам. Романы, исторические книжки, путешествия — что попадется. Что угодно, хоть поэзию.

— Поэзию? Здесь?

— Ничего, рискну.

На Алеке был темно-синий комбинезон — как у французского работяги-синеблузника или даже какого-нибудь нововолнового малыша-нарциссиста на пробах в «К. Л. и С.»… Только увидев Алека в, так сказать, тюремной робе, я ощутил, насколько глубоко он пал. Не надо, мысленно взмолился я; хватит, глубже не надо. Иначе он просто исчезнет. Все сидящие здесь преступили черту, все они согрешили против денег. А теперь, говорят деньги, настал час расплаты.

— Кстати, случайно вспомнилось, — произнес я. — У тебя часом шести тысяч не завалялось?

Алек почесал макушку. Шевельнул острым носом.

— Я очень извиняюсь. Так неудачно все вышло…

— Что вышло-то?

— Часть я отдал Эйлин, а остальное попытался удвоить на рулетке. Не самая блестящая мысль, согласен. Да и все равно мало было. Черт, видел бы ты меня в зале суда. Чуть до инфаркта не дошло. Когда этот старый кретин в парике, когда он приговор зачитывал — я подумал, что, наверно, речь о ком-нибудь другом. Не обо мне же. И это ведь только для доследования. Вот если девятого не выгорит, тогда я влип серьезно.

— Я могу как-то помочь? — быстро спросил я.

— Да нет. С такой величиной залога — даже просить неудобно. Что сказала Элла?

— Почти ничего. Ты сильно зол на нее?

— Ну, так… Когда все время ссоримся и злимся друг на друга, бабе приятно осознавать, что закон на ее стороне — судья, пять сотен, да еще и Брикстон. Вместо того чтобы швырнуть в тебя пепельницей, она швыряет тебя в тюрьму.

— Ничего себе. Я бы…

— Она не виновата. Это какая-то чисто юридическая закавыка, из-за детей. Самое смешное, — произнес Алек Ллуэллин и описал кадыком восьмерку, — самое смешное, что Эндрю даже не мой сын.

— Откуда ты знаешь?

— Только посмотри на него. На его волосы. Посмотри на Мандолину. Небо и земля.

— Ты уверен?

— В тот месяц мы были совсем на ножах, я не спал с ней ни разу. Она говорит, что я засадил ей, когда напился. Но если я так напился, что все забыл, то засадить уж точно не мог. Короче, Элла пришла ко мне в первый же день, как меня упекли, и выплакала все глаза. Она, кстати, говорит, что пыталась дать делу задний ход.

— Да ну.

— А как Селина?

— Нормально. И, между прочим, абсолютно верна мне.

— Дурачина ты, простофиля.

Я назвал его среднюю школу. Назвал его высшую школу. Назвал колледж, в котором он учился в Кембридже.

— А теперь Брикстон, — проговорил я. — Что дальше?

— Пентонвиль. — Он достал очередную сигарету из моей раскрытой пачки. — Школа жизни, мои университеты и тэ дэ. Каждый день что-нибудь новенькое узнаешь. Например, что тебя заказали, дружище.

— А, это, — невозмутимо отозвался я. — Как же, слышал.

— Мне тут один мелкий воришка рассказывал. И заказ тоже довольно мелкий. Фунтов на пятьдесят или около того.

— А кто заказчик?

— Этого он не знал или не мог вспомнить. Зато он помнит формулировку.

— На пятьдесят фунтов? — сказал я, чувствуя странную обиду или унижение. — Подзатыльник, что ли? «Крапивка»?

— Один удар в лицо тупым предметом. Ладно, сделаю-ка я пока список. Не забудь только про книжки, понял?

Листок бумаги бесшумно перешел из рук в руки. Равно как и десятифунтовая купюра. Больше было бы нескромно. Покупать, правда, будет почти нечего, но даже здесь определенной властью деньги обладают… Вскоре его увели — охранник просто приоткрыл дверь и молча поманил Алека. Тот встал, в своем синем комбинезоне, и серьезно кивнул мне. Алек Ллуэллин, щеголь из щеголей. Я вышел тем же путем, каким вошел. Заключенные со стажем принялись обнимать и ободрять своих супруг, многие из которых терпеливо исторгали ежедневную дозу слезопада. Дети стали еще тише, исполнившись свежих предчувствий. Я миновал будку дежурного, раздевалку со скамьями, ряд полных мусорных баков и штабель старых батарей. Следующая семейная волна ждала своей очереди на вход, сбившись в кучки; следующая волна динамщиков, домушников и дуралеев выкатывалась из камер. Нагруженные бумагами, в толпе лавировали охранники в рубашках с короткими рукавами. За воротами один из постовых помог мне толкнуть «фиаско». Делая много оборотов в минуту, я выкатился вдоль зеленой полосы в Брикстон и покатился дальше. Но лишь когда передо мной раскинулась Темза, а в вышине заполоскались белесые небеса, я решился заглушить мотор и дать волю своим страхам.

Я вылез из машины. Прошел полпролета моста Баттерси. За моей спиной буравили небо четыре трубы электростанции — порог неоконченного строения, чудовищно исполинского. Подо мной вихрилась Темза, пульсировала, как человеческий мозг, посылала сигналы, и пелену застилала пелена, как будто по водной поверхности скользила более тяжелая жидкость, не оставляя сомнений, что реки — живые существа. А все живое умирает. Я вцепился в ограждение и не отпускал до тех пор, пока тошнота не покинула меня, просочившись через железные прутья, растворившись в воздухе.

Понимаете, я из нее родом — из преступной стихии. Честное слово. Она вошла в мою плоть и кровь. И никуда мне от этого не деться. Такой, как я, неспособен оставить тюрьму позади, удалиться от нее на недосягаемое расстояние. Я могу только оставить там деньги. Плоть и кровь, плоть и кровь. Когда я доберусь наконец до калифорнийских чудо-протезистов, надо будет, пожалуй, оформить заявку по полной программе и с кровью тоже разобраться.

Калифорния, страна моей мечты.

В Нью-Йорке вы меня видели и знаете, как я там и что, но в Лос-Анджелесе мне просто удержу нет — настоящий живчик, неуемный ловчила, фонтан энергии, триста тонн тринитротолуола. В прошлом декабре мою получасовую короткометражку «Дин-стрит» целую неделю ежедневно крутили в «Пантеоне небесных искусств». Я заключал сделки в надраенных до писка ресторанах, в джунглях джакузи, на мглистых берегах бассейнов. Деловая часть прошла без сучка, без задоринки, и казалось, что нет ничего невозможного. Как обычно, проблемы выплыли с досугом.

В Лос-Анджелесе без машины вы не человек. Я же не человек, если не выпью. А сочетать там выпивку с вождением нет ни малейшей возможности. Стоит вам чуть ослабить ремень безопасности, стряхнуть пепел или поковырять в носу — добро пожаловать в Алькатрас на аутопсию, вопросы потом. Такое ощущение, будто малейшая оплошность, малейший шаг в сторону чреваты мегафонным окриком, снайперами на крыше, лобовой атакой полицейской вертушки.

И что же, спрашивается, делать? Выходите вы из отеля, из «Врэймона». Над кипящим Уоттсом силуэт башен городского центра отмечен прозеленью небесных соплей. Шаг вправо, шаг влево, вы — прибрежная крыса у активной судоходной артерии. В этой забегаловке не подают спиртного, в той не подают мяса, в третьей не подают гетеросексуалам. Можете сделать маникюр любимой обезьянке, можете сделать себе татуировку на мошонке, двадцать четыре часа в сутки, но как насчет обеда? А если на другой стороне улицы видите вывеску «Бифштексы! Бухло! Мы рады всем!», то нечего раскатывать губу. Единственный способ перейти улицу — это родиться на другой стороне. На всех пешеходных переходах горит красный свет, и это символично. Именно это Лос-Анджелес и пытается всеми способами втолковать: без машины вы не человек. Без машины вам всюду красный свет, куда ни ткнетесь. Я попробовал такси. Без толку. Все таксисты родом с Сатурна, они даже не в курсе, та ли это планета или совсем другая. Каждая поездка начинается с того, что приходится учить их водить.

Я напился, позвонил в прокат, арендовал на четыре дня помятый «бумеранг» и отправился колесить, зажав бутылку между коленей. Бель-Эр, Малибу, Венис. Потом в последний вечер я совершил большую глупость, влип в ту самую передрягу, о которой уже говорил. Назидательность — не мой стиль, но это была действительно большая глупость. Я мчался по бульвару Сансет и вдруг, ни с того, ни с сего, решил свернуть налево у «Шельдта»; помнится, там расхаживали эти черные малышки в мини-шортах пастельных тонов… В итоге, диспозиция следующая: так или иначе, я валяюсь со спущенными штанами на переднем сидении «бумеранга», а закинувшаяся амфетаминами зулуска по имени Агнес пытается отсосать у меня за двадцать баксов. По-моему, очень дешево. А вам как кажется? Даже при нынешней слабости фунта, это сколько выходит, всего-то фунтов девять! Но у нас с Агнес проблема.

— Стояк — он и в Африке стояк, — помнится, втолковывал я ей, — сто потов сойдет, пока встанет.

Агнес постепенно теряет терпение и доход, я уже чуть только не высунул ноги в окно, когда вдруг звучит тяжелый хлопок по крыше машины.

Я подумал: фараоны! Я подумал: полиция нравов! С трудом задрав голову, я поглядел в опущенное окошко дверцы и в створе своих ботинок увидел накрашенную, пальчики оближешь, домохозяйку в атласном халате.

— Нельзя ли чуть-чуть поскорее? — сказала она. — Вы мне выезд загородили.

Агнес моментально, словно горькую устрицу, выплюнула мой вялый орган и на полной громкости выдала такую содержательную тираду, что даже мои, ко всему привычные уши свернулись в трубочку. В красочных деталях она живописала, что сделает с самой женщиной, ее детьми и любимой собачкой, при этом упоминались такие экзотические детали женской анатомии и телесные выделения, о которых даже я слыхом не слыхивал.

— Хорошо, звоню в полицию, — сказала наконец женщина и удалилась в дом.

Я задергался, засучил руками-ногами, но Агнес продолжала давить на меня всем своим каким-никаким, а весом, здесь же мешалась бутылка виски и еще какой-то хлам, короче, мне никак не удавалось выпрямиться и сесть. Тут дверца за головой распахнулась, свет в салоне полыхнул, как фотовспышка, и надо мной возник семифутовый негр-сутенер, со свирепым оскалом и чернущей бейсбольной битой.

Настолько голым и беззащитным я не чувствовал себя нигде и никогда. Вот как на духу — нигде и никогда. Сама бита, фактура ее поверхности, надраенной с мягким мылом или просмоленной, высветила все с непрошеной ясностью, напомнила, почему я стороной объезжал «Шельдт» и милых черных крошек с их охренительно дешевым минетом. «Это все очень серьезно, смертоубийственно, свирепо и скверно. Нечего шляться здесь по трущобам, у трущоб есть зубы». Агнес ужом выскользнула через дверцу с другой стороны, черномазый исполин вскинул свой молот. Я зажмурил глаза. Пощады не будет. Я услышал натужное мясницкое хэканье, свист разрезаемого воздуха, оглушительный удар, потом нехарактерно четким и грациозным движением я сел, произнес «Деньги», извлек из кобуры бумажник, веером сунул в потную морду сутенера пять двадцаток, захлопнул дверцу, знаком показал, что все в ажуре, и чинно-благородно выехал с Розалинд-корт. Потом вой сирен у меня на хвосте. Оставляя на асфальте непрерывный двойной след жженой резины, я ракетой пронесся по бульвару Сансет, проскочил на красный три светофора и эффектно произвел аварийную посадку на стоянке у «Врэймона». Выскользнул из машины и метнулся к лифту. Поднялся на ноги, вздернул стреножившие меня брюки и сделал вторую попытку. Повезло-повезло-повезло, вот это повезло, твердил я себе, промывая в ванной комнате номера 666 расквашенный до крови нос. Когда на следующий день с ушедшим в пятки сердцем я поехал сдавать «бумеранг», то в прокате даже не заметили разбитых фар и глубокой свежей вмятины на дверной коробке. В своем мешковатом костюме, я склонился над опаленным капотом и, судорожно стиснув ручку в пальцах с обкусанными ногтями, молниеносным росчерком выписал чек. У меня за спиной, сверкая огнями, как плавучий театр, несся на полных парах бульвар Сансет.

Через час я уже пристегивал ремень в салоне самолета. Первый класс — милостью «Пантеона небесных искусств». Поднимая за здоровье Джона Сама один мартини фабричного смешивания за другим, я тоже был как шейкер, приготавливал коктейль из веселости и трепета. Только что я прочел в «Дейли минит» о серии грабежей, избиений и убийств в районе Розалинд-корт; прошлой ночью на автостоянке нашли японского компьютерщика и немецкого стоматолога, вместо лиц — кровавая каша. Наверно, я был в шоке, или подкатила запоздалая реакция. «Повезло, вот это повезло», — бормотал я, глядя в иллюминатор на Скалистые или, может, Мглистые, или Ветвистые горы, на их облачно-снежный покров… Соседний трон занимал элегантный молодой человек — летний деловой костюм, калифорнийский загар, шикарная шевелюра. Я принял его за актера. Он поднял голову от книги (дорогой, в твердой обложке), встретил мой взгляд и отхлебнул шампанского.

— За удачу, — проговорил он. — И за деньги.

Особо упрашивать меня не пришлось, и вскоре я выболтал ему все свои мечты и страхи. Как выяснилось, он тоже был на фестивале, занимался разведкой. Он видел «Дин-стрит», и ему понравилось. А какие дальше планы, спросил он. Я рассказал ему о «Плохих деньгах» — еще одна короткометражка, ничего особенного. Мы поговорили, обсудили перспективы, обменялись телефонами — чем еще заняться в самолете; это все выпивка, это замкнутое пространство и сказки о быстром обогащении, это порнография авиалиний.

— Я позвоню, — пообещал он на развилке туннелей в аэропорту Кеннеди, и наши пути разошлись. Конечно-конечно, думал я, стоя в очереди на регистрацию на лондонский рейс.

Через три дня он вызвонил меня в моей берлоге.

— У нас есть Лорн Гайленд, — сказал он. — У нас есть Лесбия Беузолейль. У нас есть восемь миллионов долларов, чисто для затравки. Давай, Проныра, отрывай свою толстую задницу от дивана и лети сюда. Будем делать «Плохие деньги».

Я так живо себе это представляю — конструкторский отдел в Силиконовой долине. Сияет солнце, но в воздухе ни пылинки. Я уверенно двигаюсь среди инженеров, лаборантов и настройщиков, идейных вдохновителей и творческих консультантов. Кто-то показывает мне черновой набросок моих новых ушей и ноздрей. Я склоняюсь над кульманом и одобрительно изучаю образец лобка. Спецы по сердцу перепроверяют многостраничное техническое задание. Я провожу предварительную встречу с шустриками по шевелюре. Следующий пункт — генофонд, программирование ДНК, банк крови. Иногда я высказываюсь: «Выглядит неплохо, Фил», или «А какая гарантия, Дэн?», или «Конечно, Стив, но будет ли оно держать нагрузку?» Наконец я достаю бумажник, и воцаряется тишина.

— Ладно, парни, внимание на меня. Бабки я плачу немереные, но и отдачи требую в полную силу. Сколько бы это ни стоило — мне нужна голубая, королевская, самая лучшая кровь, какая только бывает. Уж в этот раз, черт побери, не лопухнитесь!

После переезда Селины Стрит, в моем житье-бытье исподволь наметились перемены. Кряхтя от натуги и по инерции дичась, квартира начинает реагировать на женское присутствие. Она распрямляется — неуклюже, с непривычки кособоко — и пытается выглядеть учтиво, предупредительно, старательно. Лишь иногда в прорезях маски мелькает коварный блеск. Постепенно квартира оттачивает свой номер. Аккуратной стопкой складирует полотенца. Сдерживает в узде холостяцкий бардак. И даже я, с моим заложенным носом, учуял, насколько лучше тут стало пахнуть. За это мне следует благодарить селинины импортные духи и шампуни, крахмальную свежесть ее белья, недешевую маслянистость ее кожи и ароматного пота. Сейчас, кстати, она тоже в ванне, моя земноводная Селина. Вскоре я услышу, как она прихорашивается в спальне перед зеркалом, нежит свои выпуклости шелком и кружевами. Мы собираемся выйти пообедать в дорогой ресторан, очень дорогой, такой, чтобы Селине было не стыдно разодеться в пух и прах… Квартира приосанилась, обрела лоск. Только не подумайте, что Селина такая уж вся из себя хаусфрау,[30] валькирия с пылесосом наперевес. Раньше уборщица приходила каждую неделю, теперь каждый день. Но Селина эффективна и практична. Оптимальное соотношение цена/качество.

А если уж дома появилась баба, то с прежним образом жизни поневоле распростишься. Да-да, распростишься. Я-то знаю — проверял. Мастурбация с бодунища на нестеленной кровати уже не вариант. Сморкнуться в кофеварочный фильтр — никакой возможности. Поссать в раковину — прибьют на месте. Ни одна женщина, достойная зваться женщиной, никогда не позволит тебе поссать в раковину. Женщины предпочитают если не шик-блеск, то тишь-гладь, хотя чаще, конечно, первое. Без женщин жизнь — натуральный кабак, причем в без четверти три все уже под столом. Вы когда-нибудь замечали, кстати, что синие, черные или красные трусы подолгу не пачкаются, зато белые… в самом деле, что такое с белыми трусами? Их хватает от силы на час. Не трусы, а просто смех, сувенир остряка-самоучки. Короче, с Селиной приходится жить в белых трусах. Наверно, они действительно лучше, хоть и приходится их все время менять.

Я зашел в спальню и вручил Селине ее игрушечный бокальчик.

— М-м, — отозвалась она, стоя перед зеркалом в полном бордельном прикиде. Какой талант. Какое мастерство. Половые признаки ее не такие уж пухлые или полные. Они просто выдающиеся, в высшей степени выдающиеся — попка, пузико, нора, буфера. Она выглядела настолько порнографично со всеми своими туалетными прибамбасами, что мне захотелось, чтобы она их тут же сняла или лучше, гораздо лучше, чуть сдвинула в сторону.

— Поди сюда, — сказал я.

— Нет.

— Почему нет?

— Сам знаешь, почему нет.

— …Видел сегодня Терри Лайнекса. Он передавал привет. Да, и с пособием на ход ноги хорошие новости. Терри выразился, цифра может быть «наполовину шестизначная».

— Это сколько? Пятьдесят штук?

— Легко.

— Тем более. Кстати, Терри Лайнекс приставал ко мне.

— Чего? Когда бы это?

— Я думала, он просто шутит. Потом мои ресницы застряли в молнии у него на ширинке. Потом он…

— Хватит, хватит! Поди сюда.

Она прогудела что-то неразборчивое.

— Почему нет?

Она втиснулась в свое черное платье.

— Сам знаешь, почему нет.

Честно говоря, я был не особо уверен. Последнее время мы ссорились из-за денег, но дело могло быть и в моем лице. Рожей я и так не особо вышел, а тут опять щеку разнесло. Это все тот же зуб. Я потащился с моим бедным ртом к Марте Макгилкрист, и она в сотый, наверно, раз вскрыла абсцесс, поставила дренаж. Любой женщине, воображающей себя феминисткой, стоит пойти и посмотреть на Марту Макгилкрист. Зверь, а не баба. Рядом с ней я как старлетка. Марта Макгилкрист — просто мужичина. Еще она сказала, что если опять будет нарывать — а нарывать будет обязательно, — то спасти зуб не удастся ни за какие коврижки. Придется ему подождать до Калифорнии, наряду со всем прочим.

Немного покричав на Селину, я вернулся к своему дивану и стакану. Телевизор был включен. Телевизор всегда включен. Сегодня днем на площади я видел двух склеившихся собак, зад к заду. Тут же стояли хозяева, ждали. Собаки тоже ждали, вид у них был смущенный, глуповатый, стоический. Они явно имели по этой части богатый опыт — или, по крайней мере, собачьи гены имели. Нечего и думать разделить парочку, это опасно… По ящику показывали документальную короткометражку о двухголовых змеях. Двухголовые змеи встречаются редко и живут недолго. Они вечно ссорятся о еде и о том, куда ползти. Они все время пытаются убить друг друга и съесть. Вскоре одна из голов начинает доминировать. Другая волей-неволей вынуждена составлять ей компанию, но права голоса уже лишена. Это помогает им протянуть еще какое-то время. Но все равно довольно скоро обе они умирают.

Если в чем-то я, пожалуй, и уверен, так это в том, что надо бы мне жениться на Селине. Да, пожалуй, так оно и есть. Пора уже вырасти, остепениться. Собственно, выбора-то и нет — затянувшееся детство, отсутствие семьи сказываются на мне самым пагубным образом. Надо с этим завязывать, пока не поздно.

Да, надо жениться на Селине, обзавестись семьей. Для безопасности. Безопасность — это звучит угрожающе. Семья — это больно круто, форменная авантюра. Подумать только — дети! Вот для чего требуется настоящее мужество. Стать мужем и отцом — что может быть круче. Но рано или поздно это удается почти всем. Вам вот наверняка уже удалось или скоро удастся. Пожалуй, мне этого тоже хочется, в некотором смысле.

Конечно, кое-чего не хватает. Заметили? То-то. Не слепые же вы, в конце концов. Не хватает мне, не хватает ей, не хватает и никогда не будет. Мы с Селиной замечательно подходим друг другу. Все у нас тип-топ. Я должен на ней жениться. Если не женюсь, то не знаю, что со мной будет. Если я не женюсь на ней, то и никто не женится, и на моей совести будет еще одна загубленная жизнь. Если не женюсь на ней, она может подать на меня в суд и потребовать все до последнего пенни.

Сегодня я порвал с привычкой и традицией и зашел на ленч в ресторан под названием «Возрожденный». Это тесноватое заведение с плохой вентиляцией, с перегородками и столами из огнеупорного пластика, наполовину дешевое бистро, наполовину забулдыжник для гопоты, а персонал — отборная итальянская гвардия плюс некоторое количество приблудного сброда, местных уборщиц, недавних бомжих, лондонских дворничих. Народ сюда заходит самый разнообразный, от мусорщиков до управленцев среднего звена. В меню преобладает жареный картофель, но лицензию на торговлю спиртным они имеют. С чего бы иначе я обратил на них внимание? Я заказал жаркое с подливой, два салатика и графин красного — а для меня, инвалида «Пицца-пита» и «Бургер-шака», «Доннер-дена» и «Фуртер-хата», это все равно что горсть коричневого риса и стакан шипучего витамина С. (Диетическое питание неподалеку тоже подают, силами престарелых хиппи или неулыбчивых датчан. Но не буду же я есть это дерьмо. Вот хоть режьте — не буду.) Я сидел и ждал, пока принесут мой заказ, когда в открытую дверь зашел Мартин Эмис — помните, писатель, с которым я как-то недавно разговорился в кабаке. Народу было довольно много, и он помедлил, вертя головой, пока не увидел свободные места за моим столиком. Вряд ли он заметил меня.

Мартин сел напротив и тут же уткнулся в книжку. Испортит он себе зрение… Мне же и так было о чем подумать — например, как одолеть изрядное похмелье, — короче, только лишних сложностей мне и не хватало. Прошлый вечер открыл, так сказать, новую главу. Коктейли — 17 фунтов. Обед — 68 фунтов. Селина — 2500 фунтов. Вы не ослышались — две с половиной штуки. Та суходрочка на островах Блаженных — да Ши-Ши просто даром работала. Я теряю хватку, разваливаюсь на ходу. Год назад по итогам двухчасового, при свечах, сеанса добычи средств Селина заработала бы разве что затрещину (не подумайте ничего такого, все было бы тихо-мирно, то есть не в ресторане, не на людях, а уже в «фиаско» или дома). Я действительно старею, действительно слабею. В спальне я дал ей чек. Она сложила его к спрятала в ложбинке между чашками своего черного лифчика. Потом я получил свое, да еще как. Через час раздался телефонный звонок. Времени было начало второго. «Не подходи», — прошептала Селина. Но я был не прочь прерваться, ровно в той же степени, в какой Селина этого не хотела. Мы разделились (это было все равно что запутавшийся шнурок развязывать), и я проковылял к аппарату. Филдинг Гудни ввел меня в курс всех последних событий: Дорис Артур прислала «не сценарий, а конфетку», Кадута Масси и Лесбия Беузолейль уже подписали контракт, Гопстер хотел сниматься, Гайленд отказывался — Лорн Гайленд сходил с ума или давно уже сошел. Деньги сыпались с неба быстрее, чем Филдинг успевал их ловить. Возбужденный, посвежевший, я захватил бутылку бренди, вернулся в спальню и заставил Селину пожалеть, что на свет родилась. Две тысячи пятьсот фунтов — это же чертова уйма денег. Но Филдинг вел речь о миллионах. Если все выгорит, я смогу спать с Селиной каждую ночь, до конца своих дней.

Принесли вино. Все равно предстояла еще целая трапеза, так что я подался вперед и проговорил:

— Это судьба.

Он вздернул голову, чуть было не запаниковал — но тут же успокоился и улыбнулся. Он меня узнал. Обычно меня узнают. С чем, с чем — а вот с узнаванием у меня проблемы нет. Это одна из немногих компенсаций за мой страхолюдный вид.

— А, привет, — отозвался он. — Мы что, так и будем каждый раз сталкиваться?

— Вы-то что делаете в этой дыре? Почему не на бизнес-ленче со своим… со своим издателем, или еще кем?

— Да ну, бросьте. С издателем у меня бизнес-ленч раз в два года. А вы чем вообще занимаетесь?

— Кино, — ответил я. — Я занимаюсь кино, днем и вечером.

— Тогда почему вы не с Лорном Гайлендом? Понимаете, о чем я? Просто это не так часто случается.

— Что это вы именно Лорна Гайленда вспомнили?

Может, конечно, он просто запомнил меня — а, может, и не просто. Все-таки я довольно известен, в определенных кругах.

— Да ничего, просто так.

— Джон Сам, — протянул я руку, и он ее пожал.

— Мартин Эмис.

— Будем знакомы.

— Секундочку, — проговорил он. — Это не вы случайно делали рекламные ролики, те, которые с эфира сняли?

— Случайно я.

— Ага, — кивнул он. — Забавные ролики были, я очень смеялся. Мы все смеялись.

— Спасибо, Мартин, — поблагодарил я. Появилась официантка с моей тарелкой — полной до краев, источающей пар. Мартин сделал свой заказ. Он удивил меня, выбрав стандартный гопнический набор — яичница с беконом и жареная картошка. Видно, не так уж и много им платят, писателям.

— До ста? — поинтересовалась девушка, одна из итальянского контингента; кожа ее была основательно натурализована кухонными испарениями.

— Нет, спасибо, тостов не надо.

— Пить што?

— Пожалуйста, чай, — ответил Мартин.

— Хочешь капельку? — спросил я, показывая на свой литр красной шипучки.

— Нет, спасибо. За ленчем я стараюсь не пить.

— Я тоже. Только никогда не получается.

— Если я за ленчем выпью, потом весь день отвратно себя чувствую.

— Я тоже. Но я весь ленч отвратно себя чувствую, если не выпью.

— Что ж, главное — сделать свой выбор, — произнес Мартин. — И вечером то же самое. Если выпил хорошо, значит утром плохо. Если утром хорошо, значит выпил плохо. И так далее. То же самое, кстати, с жизнью. Когда хочешь хорошо себя чувствовать — в молодости или в старости? Или то, или то, третьего не дано.

— Ну не трагедия ли.

Он внимательно посмотрел на меня. Я с печалью проследил за его взглядом и увидел то же, что и он. Белоснежные щеки и багровые веки, жадная прорезь рта и дубильные зубы — и лохмы, сухие ломкие лохмы, лохмы ханыги.

— И все равно выбираешь вечер, так?

— Угу.

— И отвратно чувствуешь себя утром. — Он с усмешкой покосился на мое вино. — А также в послеобеденное время.

— Вообще-то я сова, — промямлил я.

Принесли его заказ — в этом заведении кота за хвост тянуть не привыкли, — и Мартин потянулся за солью.

— Я был тогда в журнальном магазине, — негромко произнес он, уже начав есть, — когда вы с той девицей поцапались.

— Серьезно? — отозвался я, и сердце мое болезненно екнуло.

— По-моему, вы вполне достойно себя вели. Пренеприятная была ситуация.

— Еще бы, — сказал я. — Чуть сквозь землю не провалился, так неудобно.

Мартин отрезал кусочек бекона и тщательно прожевал.

— Вообще-то, — сказал он, — вы могли бы сказать, что мужчину тоже эксплуатируют.

— Какого мужчину?

— На фотографии там мужчина тоже был?

— Нет. Просто у девицы перед носом здоровый такой хрен болтался.

— Ну и чей это, интересно, хрен был?

— Да, но девки же… девки не считают это эксплуатацией. Они думают… они думают, что все мужики в любом случае этого хотят.

— Значит, они не правы, — спокойно отозвался он. — Я бы, скажем, этого не хотел. Вы бы не хотели. Мужчины делают это за деньги, так же, как и женщины.

— Да ну, должны же быть мужики, которым это нравится. Когда я был моложе, мне всегда казалось, что это самая-самая, как ее, синекура. И не забывайте, что некоторым женщинам это тоже нравится.

— Вы так полагаете?

— Уверен, — авторитетно ответил я. — Есть у меня одна знакомая, она позировала для этого журнала «Денди». Так стоит только об этом напомнить, она прямо рыдает от гордости.

— Гордости?.. Да, пожалуй, все сходится.

— Это как?

— Гоп-арт, — туманно пояснил он. — Ой, извините, мне уже бежать пора.

— Да вы что, перевариться же не успеет, это вредно. Хлебните-ка лучше.

Он мотнул головой. Прежде чем уйти, он протянул мне свободную руку, и я ее пожал.

— Приятно было пообщаться, Мартин.

— До встречи, Джон.

Джон. Ну и имечко. Гадливое, блудливое, никакое. Я оттолкнул тарелку и сосредоточился на вине. Закурил сигарету. Задумался. Гоп-арт… Искусство для гопоты… Ну да. Когда наконец Врон выплакалась — предварительно продемонстрировав потенциальному пасынку фотографии, на которых дрочит в чем мать родила, ради денег, — она подробно, с трепетом в голосе и со свежими слезами на кончиках ресниц разъяснила мне, что всегда была творческой натурой.

— Джон, я всегда была творческой натурой, — упорно повторяла она, как будто я осмелился возразить, что она была творческой натурой лишь иногда или стала только недавно.

Врон подтвердила, что в школе неплохо успевала по рисованию, и учитель часто ее хвалил. Она привела в пример свое умение штопать и вкус к интерьерному дизайну.

— Я всегда знала, что когда-нибудь попаду в книгу, — произнесла она и снова потянулась за номером «Денди», — и наконец, Джон, моя мечта осуществилась.

Она уселась поудобнее и расправила на коленях журнал; на развороте Врон — «Врон» — была запечатлена на четвереньках, вид сзади, ракурс в три четверти, на каблуках-шпильках, в чулках и в темно-красных трусиках, спущенных ниже рябых ягодиц.

— Изумительно, — выдохнул отец у меня над ухом.

— Понимаете, Джон, — сказала Врон, — если уж у вас есть творческий…

— Дар, — договорил отец.

— Творческий дар, Джон, то вы просто обязаны… обязаны, Джон, этим даром поделиться. Вот, Джон, посмотрите. — Она перевернула страницу. На следующем развороте Врон откинулась на игривом белом коврике, продев одну руку под колено, а другую засунув между ног чуть ли не по локоть; лицо ее, повернутое к объективу, выражало отвращение, переходящее в экстаз. — Видите, Джон, как я стараюсь, не жалею себя? Так мне Род все время и говорил. Род — это фотограф. Он говорил: «Не жалей себя, Врон, не жалей!..»

Через полчаса я ушел. К этому времени Врон и Барри снова успели разрыдаться — благодарно, утешительно разрыдаться, сжимая друг друга в объятиях.

А теперь — внимание на экран. Эту историю я повторять не буду.

Три года назад, когда я стал зарабатывать как следует, по сравнению со всей той мелочью, что перепадала прежде, отец просадил море бабок в карты и на скачках, и он… Знаете, что он сделал, этот паникер? Он выставил мне счет на все те деньги, которые потратил на мое воспитание. Во-во, расходную фактуру заслал, именно что. Не такое уж и дорогое, кстати, у меня оказалось детство, поскольку семь лет я провел в Штатах с маминой сестрой. Где-то у меня этот, с позволения сказать, документ до сих пор валяется. Шесть страниц формата A3, отстуканных на машинке одним пальцем. За 30 пар обуви (прибл.)… За 4 выезда на море… За мою долю бензина, израсходованного при означенных выездах… Он все-все мне припомнил — и карманные деньги, и мороженое, и визиты в парикмахерскую… К документу прилагалась пояснительная записка, где с той же дотошностью оговаривалось, что это, разумеется, только грубая оценка, и что я вовсе не обязан возмещать все расходы с точностью до пенни. Инфляцию он тоже учел. Я обошелся ему в девятнадцать тысяч фунтов.

Как бы то ни было, мы повели себя в своей обычной манере, каждый — в своей. Только манеры у нас совпадали. Получив отцовское письмо, я нажрался как свинья и послал ему чек на двадцать тонн. Получив мой чек, отец нажрался как свинья и поставил все деньги на лошадь в забеге «Золотой щит Челтенхема». Как же этого конягу звали, Суходрочка, Пидор, хрен его знает. Для стипль-чеза он был еще слишком молодой, да и статью не ахти как вышел, но папочке дали ценный совет, самый свежак. Ставки были сто к восьми, и папочка загорелся, и послал курьера. Один из его дружков-бандосов, Морри Дьюбдат, все устроил и выступил поручителем… Через десять минут Барри запаниковал и решил сыграть отбой. Но букмекер уже свалил из конторы нанимать громил, и ставка осталась в силе. Вдвое сложившись над бутылкой виски, Барри слушал радиокомментатора, а над стойкой уже мигала красная лампочка, мол, через десять минут закрываемся. Кто бы сомневался: Пидор вразвалочку миновал стартовые воротца и закружился на месте, и заплясал тарантеллу, ржа и взбрыкивая в шорах и шапочке. В конце концов жокейский хлыст возымел действие, и Пидор потрусил вслед исчезающим за поворотом соперникам. Комментатор время от времени подпускал на его счет шпильки, пока отец, допив виски, не разбил приемник и чуть не скончался от носового кровотечения.

Впоследствии Барри приобрел видеозапись этого заезда и до сих пор то и дело ее смотрит, злорадно хихикая. Пидор не просто пришел первым — он пришел чуть ли не единственным. У предпоследнего барьера образовалась хлюпающая, засасывающая куча-мала. Фыркая и спотыкаясь на каждом шагу, Пидор пробился через хаос и вышел на финишную прямую. Одинокий конь потрусил к последнему препятствию. Он не столько взял его, сколько выгрыз себе в живой изгороди сквозной проход. До финиша оставался десяток абсолютно беспрепятственных ярдов, и тут Пидор завалился набок. Жокей, совсем уже взмыленный, попробовал снова залезть в седло. Некоторые из сбитых коллег решили последовать его примеру. Минут через десять — несколько лошадей без всадников успели тем временем миновать финишную линию, а наиболее прыткий соперник взял последний барьер и угрожающе надвигался — Пидор устал кружиться на месте и наконец заступил за линию с опережением на полкорпуса.

Букмекер же был посредником, работал подпольно, и когда папочка отправился за выигрышем, то прихватил за компанию Морри Дьюбдата, Толстого Пола и двух стрелков. Вдобавок я уже успел протрезветь и сразу стал вставлять палки в колеса, пытаясь остановить платеж по чеку — пока отец не выложил всю историю, повизгивая от восторга. После месяца уличных боев он получил-таки свои бабки — не всю, конечно, сумму, но достаточно для того, чтобы расплатиться с долгами, купить пивоварню, устроить в «Шекспире» капитальный ремонт, поставить бильярдный стол, подиум для стриптиза и стробоскопы… Он говорит, что когда-нибудь вернет мне эти деньги. Впрочем, плевать. Не в том дело. Но шрам остался незаживающий. Этого батяня, видимо, и добивался.

Я расплатился по счету; время было проведено не зря, это ж сколько бренди я успел высосать, пока предавался воспоминаниям. Я поехал домой, упаковал чемодан и начал возвращение в Америку.

* * *

Стремительно и почти бесшумно «автократ» несся вдоль рядов щитовых домиков, вдоль непрерывных сцен из жизни черных меньшинств, с бесчисленными братьями на баскетбольных площадках и силуэтами матерей, взывающих из окон, затянутых проволочной сеткой. У «Ла Гардии» на берегу необъятного черного водоема крышу лимузина сотрясал рев двигателей призрачных, заплутавших лайнеров. Перечеркнутый силуэт пешехода у отсутствующей обочины, «Шаг за белую линию преследуется по закону», «Соблюдайте правила дорожного движения», «Водитель! Не занимай левый ряд», «Снижение скорости в потоке создает аварийную ситуацию», «Своевременная модернизация — ключ к успеху». Зачем моему шоферу все это читать? Неужели не хватило бы просто «Педаль в пол»? Миновав пояс пляжных халуп, мы выскочили на автостраду. И вот на горизонте снова возник характерный щербатый оскал, неровный ряд башен, незабвенная нью-йоркская графика.

У «Эшбери» я предложил водителю двадцатку.

— Спасибо, сэр, но не надо, — произнес он. — = Обо всем уже позаботились. И мистер Гудни просил, чтобы вы сразу ему позвонили, по возможности.

Я снова попытался всучить ему двадцатку. Ничего не вышло, пришлось отдать ее Феликсу.

— Проныра, я чувствую себя последней сволочью, но тебе нужно встретиться с Лорном Гайлендом — прямо сегодня.

— Ну, мать-мать-мать…

Он объяснил, зачем это нужно. Я уже собирался вешать трубку, но тут Филдинг с подозрением поинтересовался:

— Кстати, а как ты летел? Опять экономическим?

— Ну да…

— Проныра, мы должны очень серьезно поговорить — насчет твоих расходов. Возьми себя в руки. Это же просто неудобно, в конце концов. Курам на смех. Наши толстосумы этого не поймут. Сними этаж в «Густаве». Найми самолет, слетай с Лесбией и Кадутой на уик-энд на Багамы. Купи ящик шампанского, вылей в ванну и полощи там свой перец, для профилактики. Не бойся тратить. Трать, трать и трать. Что мне с тебя толку, если ты летаешь экономическим? Летай на «конкорде». Летай первым классом. Черт побери, Проныра, когда же ты научишься нормально летать.

Я побрился, принял душ, переоделся, выпил кружку очередного беспошлинного зелья и устремился на раскаленном такси в район восточных Восьмидесятых, с Си Выпиевским за рулем. Или, может, это был Выпиевский Си. Ньюйоркцы говорят, что на карточке таксиста сперва пишут фамилию, а потом имя. Но не факт, не факт. Допустим даже, там написано Смит Джон или Браун Дэвид — но как можно быть в чем-то уверенным по эту сторону Атлантики? Однажды меня вез таксист, по имени Супергрустец Морган. Или, может, Морган Супергрустец. В любом случае, глаза у него были темные и жутко меланхоличные. Супергрустные глаза…

Цель моей поездки? Попробовать ободрить Лорна Гайленда. По словам Филдинга, Лорну позарез было необходимо ободрение, причем давно. Он все ждал и ждал ободрения, а того нет как нет.

— Попробуй прямо сейчас, Джон, — посоветовал Филдинг. — И ты избавишь нас от кучи геморроя в дальнейшем.

Лорну требовалось одобрение на предмет экранного времени, количества реплик и числа ближних планов. А также на предмет его моложавости, атлетического сложения и общей популярности. Не говоря уж о характере его роли. В последнем он был не одинок. В последнем я мог ему посочувствовать.

Лорн должен был играть Гарри, никчемушного папашу. Мне казалось, что в своей версии я описал Гарри достаточно рельефно. Гарри был похож на Барри, на Барри Сама — невежда с впалыми щеками, бездумный гедонист, эталон грубости и самонадеянности, который тем не менее в хвост и в гриву эксплуатирует скромный, но неотъемлемый запас удачи и обаяния… И что это я все к папе цепляюсь? Кому какое дело? Что вообще за проблема с отцами и сыновьями? Не знаю, не знаю — вряд ли дело в том, что он мой отец. Скорее в том, что я его сын. Я под завязку набит его генами-захватчиками, как чаша для голосования — черными шарами… Да, Гарри многим обязан моему отцу, так же, как Дуг, сын, во многом напоминает меня. Когда вместо муки привозят героин, Гарри хочет вернуть его мафии. Дуг же хочет продать его по уличной цене, которая составляет два миллиона долларов. И тот, и другой — злобные жадюги, но старик Гарри еще и паникер, везучий паникер.

Филдинг предупредил меня, что Лорна не устраивает целый ряд моментов. Во-первых, Лорн хочет несколько облагородить Гарри. Лорн видит Гарри хозяином не пивняка или закусочной, а модного ресторана. Также Лорна беспокоит вопрос возраста. По словам Филдинга, тот даже пытался предложить сделать Гарри старшим братом Дуга, а не отцом. Таким образом, Лорн надеялся затушевать сорокалетнюю разницу между собой и исполнителем второй главной роли. Также Лорн беспокоился о постельных сценах.

— Меня зовут Среда, — представилась девушка у дверей пентхауса Лорна. — Секундочку, я сейчас звякну.

Она просеменила к своему столу с интеркомом. Прикид на ней был ну вылитый школьный — блузка, галстучек, плиссированная юбочка капитанши болельщиков, коротенькие носочки. Ростом она была футов шесть и смотрелась, как трансвестит высшего класса — можно подумать, и тут не обошлось без калифорнийских кудесников, без хирургии с уклоном в порнографию. Когда она склонилась над интеркомом; юбочка задралась, и я увидел белые трусики, облегавшие ягодицы, как чашки лифчика. Я задумался… Филдинг утверждал, что Лорн ничего уже не может, мол, переборщил с этим делом за первые десять лет звездного статуса — достаточно распространенный синдром в кинобизнесе. По словам Филдинга, Лорн не мог поднять свое орудие лет уже тридцать пять как. Разумеется, не следует забывать, что в свое время Лорн был очень крут, колоссален, просто гигант. Когда снимали «Гаргантюа» в Испании в пятидесятых (опять же по словам Филдинга), то Слиток (так звали продюсера) заказал чартерные секс-рейсы из Нью-Йорка, Лондона и Парижа — только чтобы Лорн не испытывал недостатка в бабах за те пять месяцев, что шли съемки. Лорн похвалялся, будто может единолично оприходовать весь контингент — с бутылкой виски и с низкого старта. Тогда-то он в натуре гигант был. Всю жизнь я видел его на экране.

— Мистер Гайленд, — хорошо поставленным голосом телеграфистки пропела Среда. — Режиссер ваш уже здесь. — Она хохотнула с игривым придыханием. — Конечно, милый. Мог бы и не спрашивать. — Она обернулась ко мне. — Прошу прощения за немного запыхавшийся вид. Лорн трахал меня весь день. Поднимайтесь, вас ждет.

Я вскарабкался по обитой чем-то мягким винтовой лестнице. В чертог небожителя. Лорн выплыл навстречу в белом халате с широкими рукавами, бесшумно ступая по ковру, как по облакам, и протянул мне руку сквозь кондиционированный воздух седьмого неба. С безмолвной настойчивостью развернувшись, он продемонстрировал ряд окон — это был его балкон, персональная ложа с видом на потливый Манхэттен. Он плеснул мне выпить. Я был удивлен, обнаружив в заиндевевшем стакане виски вместо амброзии. Потом Лорн очень долго изучал меня, со зрелой прямотой во взгляде. Я произнес речь — самую длинную мою речь, как выяснилось, за весь вечер; я сказал, что, если правильно понимаю, он хотел обсудить свою роль, поговорить о Гарри. Лорн опять смерил меня очень долгим взглядом. Потом он заговорил.

— Мне этот Гарфилд представляется человеком глубокой культуры, — произнес Лорн Гайленд. — Непревзойденный любовник, с одной стороны, отец, муж, атлет, миллионер — но, с другой стороны, хорошо начитанный человек и очень… культурный. Он поэт. У него, Джон, ищущая натура. В его руках целый мир, женщины, деньги, успех — но этот человек метит глубже. Вы же англичанин, Джон, вы должны меня понять. Его дом на Парк-авеню — настоящая сокровищница, кладезь шедевров искусства. Скульптура. Старые мастера. Гобелены. Стекло. Ковры. Сокровища со всего света. Он профессор искусствоведения в каком-нибудь университете. Он пишет искусствоведческие статьи в… в какой-нибудь искусствоведческий журнал. На досуге он блестящий археолог. К нему обращаются за консультацией, искусствоведческой консультацией со всего мира. Фильм должен начинаться с кадра, как Гарфилд стоит на кафедре и зачитывает вслух из первого издания Шекспира, переплетенного в кожу не родившегося теленка. Вся стена за ним увешана полотнами: холст, масло — старые мастера. Он поднимает голову, и когда смотрит в сторону камеры, в его монокле яркий блик, и он…

Стиснув зубы, я глядел в дальний угол и старался особо не вслушиваться. Для начала, что за Гарфилд? Отца зовут Гарри. Барри — это же не сокращение от Барфилда, правда. Просто Барри, и все. Впрочем, я прекрасно понимал, что данное разногласие окажется на повестке дня наименее принципиальным. Лорн тем временем принялся очерчивать круг чтения Гарфилда. Он довольно долго распинался о поэте по имени Римбо. Вначале я решил, что это какой-нибудь наш друг из стран третьего мира, вроде Фентона Акимбо. Но потом Лорн обронил фразу, из которой, вроде, следовало, что этот Римбо француз. Ах ты недоумок, пронеслось у меня в голове, ударение-то на втором слоге должно быть, и вообще тот, наверно, не Римбо, а Рамбо какой-нибудь. Я стал смутно припоминать, что у этого самого Рамбо имелся то ли собутыльник, то ли современник, которого звали, как сорт вина… Бордо? Бардолино? Нет, это, вроде, итальянское. Черт, как это все-таки тяжело — ничего не знать. Это крайне утомительно, и на нервах пагубно сказывается. Это просто изматывает, когда ничего не знаешь, не понимаешь. Смотришь, например, комедию, и все шутки мимо. С каждым часом слабеешь. Когда я сижу в своей лондонской квартире и пялюсь в окно, то порой думаю, как это грустно, трудно, тяжело — смотреть на дождь и не жать, почему он идет.

Итак, специально для меня на двадцать первом этаже разыгрывался целый спектакль — и не особо убедительный. Хотя бы это я понимал. В золоченых сандалетах Лорн расхаживал от окна к окну, порой нерешительно замирал, но держал осанку, обращал к небесам восторженный лик, призывал ниспослать и в то же время возносил откровения, которые нынче распространялись богами на коллегиальной основе. Как и все кинозвезды, Лорн имел рост около двух футов девяти дюймов (дело в концентрации, в сгущении имиджа), но нельзя было не признать, что старый хрен в хорошей форме, и загорело-серебристый блеск королей роботов всея Америки ни капли не потускнел. Ну конечно: это же не человек, думал я, это старый рехнувшийся робот, сплошной цинк, хром и хладагент. Он похож на мою машину, на этот долбаный «фиаско» — давно уже не в ударе, только нервы всем выматывает да денег и бензина жрет прорву.

Лорн приступил к живописанию роскошного стиля жизни Гарфилда: художественные галереи, которые тот курирует в Риме и Париже, отпуск оперного фанатика в Пальме и Бейруте, дома в Тоскане, Дордони и на Беркли-сквер, укромное бунгало на Барбадосе, конные фермы, площадка для вертолета на крыше Манхэттенского небоскреба… И пока этот старый драный пустобрех оглашал ночь надсадным лаем, я с ностальгией вспомнил свой первоначальный проект, бедный маленький проект, который я так долго лелеял в своей бедной голове. Из «Хороших денег» вышла бы неплохая короткометражка, которая обошлась бы, ну, в 75 тысяч фунтов. Теперь же, с пятнадцатимиллионным бюджетом, я был не так уверен в успехе. Впрочем, надо правильно определить приоритеты. Главное же — не хороший фильм, главное — не «Хорошие деньги». Главное — это деньги. Главное — это «Деньги».

— Лорн, — позвал я. — Лорн? Лорн! ДА ЛОРН ЖЕ!

— …Рубины, бриллианты, изумруды, жемчуга и аметист ценой полтора миллиона долларов.

— Лорн…

— Ну, Джон, что скажете?

— Лорн, если Гарри такой богатый, то кому какое дело, что у него на кухне завалялось героина на пару лимонов баксов?

— Простите?

— Это же снижает драматизм, разве нет? Подумайте минуточку. Секундочку подумайте. Если Гарри богат, то значит и Дуг тоже. Естественно, они отдадут героин обратно. Была проблема — и нет проблемы. И фильма тоже нет.

— Чушь! Гарфилд хочет отдать героин. Это второй, как его, Дуг не хочет отдавать. И знаете почему?

— Да, почему.

— Из зависти, Джон, из зависти и ревности. Он завидует Гарфилду.

О зависти Лорн распинался минут двадцать: какое это сильное чувство, как широко оно распространено, и как человек, подобный Гарфилду (по-моему, в какой-то момент он даже сказал «сэр Гарфилд»), особенно склонен вызывать зависть в людях настолько низких, слабых и подлых, как этот Дуг, — Гарфилд, с его вкусом, вертолетной площадкой, эрудицией, бунгало на Барбадосе и прочими достоинствами. Это заняло еще минут двадцать.

— Вдобавок, — произнес Лорн, — он завидует тому, что происходит между мною и Лесбией.

— Почему? Вряд ли он будет так уж завидовать, если тоже спит с ней.

— Очень хорошо, что вы сами об этом заговорили. Знаете, Джон, я не думаю — и никогда не думал — что это драматически убедительно, ну, что он тоже с нею спит.

Я тяжело уставился на него.

— В этом же нет ни малейшего смысла. Просто ни в какие ворота. — Лорн расхохотался. — Если Лесбия спит с Гарфилдом, зачем ей рисковать всем этим счастьем, всем смыслом жизни — и ради какого-то мелкого гопника… — Лорн покачал головой. — Ладно. Об этом еще можно поспорить. Но все равно мой сценарий работает. Я так вижу: Лесбия ни разу не испытывала оргазма, пока не встретила Гарфилда, этого замечательного человека, и он показал ей мир, о котором раньше она могла только мечтать, мир личных самолетов и карибских особняков, мир…

Я боялся отвести взгляд. Время шло. Вдруг Лорн замер на середине фразы, на середине эпитета и произнес:

— Пожалуй, Джон, пора поговорить о сцене смерти.

— … Какой еще смерти?

— Лорда Гарфилда, разумеется, — сказал Лорн Гайленд. — Дело обстоит так. Мафиози меня пытают, совершенно голого. Я бился как лев, но этих гадов было человек пятнадцать. Они требуют, чтобы я отдал им героин — а также культурные ценности со всего мира. Но я молчу, как партизан. Ни слова не говорю. Значит, эти недоноски меня пытают и заставляют смотреть на это Лесбию с Кадутой — может быть, тоже голых, не знаю. Не знаю, Джон, об этом еще надо, надо подумать. И вот эти женщины, когда они видят, как я молча страдаю под пыткой, голый человек, которому они обязаны всем и который затрахал их, как никто и никогда не затрахает, то эти женщины, простые голые женщины забывают о своем соперничестве и рыдают в объятиях друг у друга. Титры.

— Лорн, — сказал я, — мне пора бежать.

Добраться до двери мне удалось только через час.

Обсуждение сценария закончилось тем, что Лорн скинул халат и со слезами на глазах поинтересовался у меня:

— Ну, разве это стариковское тело?

Я промолчал. Вообще-то, ответ был «да». Я же лишь махнул рукой и скатился по лестнице.

Открывая мне дверь, Среда улыбнулась, не разжимая губ.

— Он голый? — холодно поинтересовалась она.

— Да, голый.

— Ну сколько можно, — вздохнула Среда.

И почему все это происходит со мной, все эти ошеломительные, внезапные, несообразные, эти порнографические вещи? Что ж, наверно, когда вы порнографический по натуре человек, то порнографические вещи с вами и происходят.

Наискосок я двинулся на запад через ухоженный район Ист-сайд, с его декоративными урнами, приспущенными парусящими навесами над витринами, горячим запахом непонятного мусора, и пообедал, уже будучи изрядно на бровях, с Филдингом Гудни и Дорис Артур в шумном и душном ресторанчике, облюбованном деятелями кино, всего в пяти кварталах от бурлящего Гарлема. Сценарий Дорис находился в данный момент у машинисток. Я поцеловал ей руку. Сделал знак подать шампанского. Потребовал показать мне черновой вариант сценария. Они решили меня поддразнить и сказали: поживем — увидим. Подозреваю, там много кто кого дразнил, но я уже успел изрядно перебрать, плюс смена часовых поясов, короче, не уверен. Своего девяностолетнего виски Лорн не жалел. Чего-чего, а этого у него не отнять. Принесли шампанского, и мы выпили за плоды трудов Дорис, «не сценарий, а конфетку». В заведении было полным полно кинозвезд, и все набивались новые. И что это я все с кинозвездами да с кинозвездами зависаю? Не так уж они мне и нравятся. Актеры — они все такие прозрачные. Другое дело, что профессионалы обычно безобидны. Это за теми, кто по жизни актеры, нужен глаз да глаз — и за актрисами тоже. Меня разобрала ужасная икота — больше это было похоже на серию быстрых апперкотов в подбородок. Один из ударов заклинил мышцы шеи, так что пришлось немного полежать под столом, пока судорога не отпустила. В таком ракурсе провод лампы на стойке показался мне слуховым аппаратом, торчащим у Филдинга из уха. Я задел коленом колено Дорис, раз, другой, и подумал, как это здорово, когда у молодых людей зарождается настоящее чувство. То и дело я пробивался в сортир и обратно, где вся стенка была оклеена журнальными фотками потрясных голых девок. Я наткнулся на женщину, которая вела тяжелый разговор по телефону, и попытался ее подбодрить, и не оставлял своих попыток даже после того, как откуда-то возник ее приятель или муж. Тон его мне не понравился. Он оскорбил меня до глубины души. Завязалась ссора, которая разрешилась тем, что я упал мордой в штабель мокрой картонной тары у подножия потайной лестницы. Не повезло дамочке, она была явно не прочь. Освеженный, я поздоровался с несколькими кинозвездами, ненадолго подсаживаясь к ним за столик с краткими репликами, не длиннее одной фразы, и всегда не в бровь, а в глаз. Меня пригласили в служебное помещение, где имела место перебранка с одной супружеской парой. Они сказали, что тут главные. Она была явная бандерша, в том или ином смысле, но меня это не особо беспокоило. Она все отрицала. Когда Филдинг вел меня назад к нашему столику, я обратился с неприличным, отменно сформулированным предложением к официантке-прошмандовке, которая так и загорелась, но потом впала в глубокую грусть где-то в недрах кухни, и когда я вынес двустворчатые двери, стремясь ее утешить, то двое деятелей в серых от пота футболках убедили меня, что бедному дитю уже ничем не поможешь. У меня взяли автограф. Дорис очень симпатично смотрелась в своей пижамке. Под всклокоченными волосами и бесформенной одеждой она была такая же большеглазая милочка, на все дыры мастерица и фаллопоклонница, как и все остальные. Она тоже все отрицала. Собственно, не так уж она мне и нравится. Я оглушительно потребовал портвейна и выхлебал несколько литров обжигающего черного кофе. По пути к дверям. Дорис обняла меня, но, наверно, на секунду выпустила (может, я проявил чрезмерный пыл), потому что я рванулся в забег, который закончился бы на Уолл-Стрит — нет, дальше, в Виллидж, у Мартины Твен, — если бы на моем пути не встал столик с десертом. Под аплодисменты всего ресторана я с боем ушел в ночь.

Тяжело дыша, я прислонился к фонарному столбу, пока Дорис бережно отлепляла от моего костюма апельсиновое драже и ошметки шоколадного торта. Филдинг задержался, чтобы выразить свое восхищение владелице заведения — или возместить ущерб.

— Ну и ну, — проговорила она. — Вы как, живы?

— Да знаю я, знаю, что ты лесбиянка, и все такое, но проблема-то, что ты просто еще не встретила настоящего парня. И ничего больше. Поехали ко мне в номер, побалуемся. Ну давай, милочка, точно говорю, тебе понравится.

— Дурачина ты, простофиля, — улыбнулась Дорис. Потом ее выражение изменилось, и она сказала мне что-то настолько ужасное, невообразимое, термоядерное, что я не запомнил ни единого слова. Из дверей вышел Филдинг, из-за угла выехал «автократ». Лица людей качнулись вбок, спиной вперед я забурился в такси.

И все это, можно сказать, без малейшего стресса. Подумать только, стресс! Как это люди его переносят.

Проснувшись рано утром как огурчик, я потянулся за номером «Нежности» — это самый экономичный способ определить, на каком я свете. Прочим вопросам, не менее животрепещущим — типа с кем, как, зачем и когда, — придется подождать. Среди моделей ни одной, похожей на Селину, не нашлось, и я, сам того не заметив, принялся заполнять стрессовый вопросник, где потребление никотина и алкоголя сопоставлялось с различными стрессовыми факторами, влияющими или не влияющими на ваш жизненный путь (в последнем случае рекомендовалось ставить прочерк). Если верить «Нежности», беспокоиться мне было не о чем — и, тем не менее, я смолю и бухаю, как банкрот с параличом всех четырех конечностей. И тут до меня дошло — стресс! Может быть, мне просто не хватает стресса? Может быть, хорошая доза стресса — это как раз то, в чем я остро нуждаюсь? Мне нужна тяжелая утрата, шантаж, землетрясение, проказа, членовредительство, разорение… Пожалуй, следует попробовать. Не подскажете, где можно приобрести немного стресса по сходной цене?

Стресс действительно можно приобрести, чем я и занялся. Это, наверно, Нью-Йорк так на меня действует — буря и натиск, сила и слава, электродинамика манхэттенских параллелей и перпендикуляров. Подзарядка, словно от сети. Орешек трудно расколоть, но мы не привыкли отступать.

С приятным ощущением, что продолжаю в ритме вечера накануне, со всеми его успехами и достижениями, я зашел в «Меркуцио», где купил четыре костюма, восемь сорочек, шесть галстуков и стильный легкий дождевик. Все приобретения ожидают доставки в «Эшбери» — после того, как пройдут через руки высокооплачиваемых портных. Даже галстуки, похоже, нуждаются в подгонке. Стоимость: 3476 долларов 93 цента. Я заплатил по «Ю-ЭсЭппроуч».

В «Лимопрокате» на Третьей авеню я нанял шестидверный «джефферсон» с коктейль-баром, телевизором и телефоном. Проехав всего ничего, я поставил машину на дорогущую стоянку, угол Лексингтон-авеню и Сорок третьей. Это обойдется мне в полторы с лишним сотни баксов в день.

Я зашел на ленч во французский ресторан «Золотая клетка» на Пятьдесят четвертой (сотня долларов), а массаж и душ в «Элизиуме» на Пятьдесят пятой обошлись еще в две сотни. Исчерпав запас идей и утомившись шляться по магазинам, я купил четверым алкашам и трем стриптизершам девять бутылок шампанского в стрип-баре на Бродвее. Потом я подумал, не рвануть ли на такси в Атлантик-сити, просадить энную сумму в рулетку. У меня есть идеальная система. Она никогда не работает. Но в конечном итоге я просто обналичил свои туристские чеки и противолодочным зигзагом двинулся по плавящемуся асфальту Таймс-сквер, раздавая двадцатидолларовые купюры избранным бродягам, шлюхам, старьевщицам, инвалидам времени. Дабы унять возникшее волнение, пришлось вмешаться полицейскому наряду.

— Совсем, что ли, спятил, — с максимальной убежденностью бросил мне один из полицейских. Я даже не взял за труд объяснять ему, как он не прав.

Вернувшись в свой номер, я сел к столу и задумался. Финансовые тревоги — не чета всем прочим тревогам. Если у вас десять тонн баксов долга, это вдвое тревожней, чем если бы долга было всего пять тонн — но вдвое менее тревожно по сравнению с двадцатью тоннами. Если у вас десять тонн баксов долга, это на четыре седьмых менее тревожно, чем если бы долга было двадцать три тысячи триста тридцать три доллара. А если у вас десять тысяч долга, и десять тысяч поступило на счет — то все тревоги как рукой сняло, тревожиться не о чем. С тревогами иного рода обычно совсем не так, например когда тревожишься о вероломстве вертихвосток и организма.

Я откинулся на кровать и стал тревожиться о деньгах, и очень быстро встревожился как следует. Выдернув бумажник, пересчитал справки и квитанции. По состоянию на сейчас, я полностью на нуле, И это крайне тревожно.

В дверь постучали, и я вскочил на ноги. Невероятно элегантный молодой негр вступил в номер, нагруженный большими полиэтиленовыми мешками.

— Куда их, сэр? — спросил он. — На кровать?

— Да. То есть, нет, — ответил я. — Спасибо, не надо. Я передумал. Забирайте назад.

Он непонимающе поглядел на меня и вздернул свой аристократический подбородок.

— Сэр, все условия покупки — на вашей квитанции.

— Да ладно. Кидай сюда, я пошутил.

Я дал ему десятку, и он ушел. Десятка — это много или мало?.. В течение следующего часа мне было доставлено великое множество покупок, большинство из которых явились для меня полной неожиданностью. Я устал напрягать память и лежал на кровати, и прикладывался к бутылке. Через некоторое время я стал чувствовать себя так же, как наверняка будет чувствовать себя в день свадьбы леди Диана, когда железнодорожные составы начнут доставлять подарки из стран Британского содружества. Массивный хрустальный сервиз, оранжевый ковер иранского производства, причем недавнего, испанская гитара и пара маракасов, две картины маслом (одна изображала дрыхнущих котят со щенками, вторая — обнаженная натура в стиле фотореализма), слоновья ступня, нечто, похожее на микрофонную стойку, но оказавшееся канадской скульптурой, бенгальский шахматный набор, первое издание «Маленьких женщин»[31] и прочие культурные ценности со всего мира. Когда поток, вроде бы, иссяк, я зашел в ванную и как следует проблевался. Дорогая штука стресс. Недешево обходится он организму. Но все вышло наружу — ленч, шампанское, деньги, зеленая капуста. Когда спазмы, вроде, утихли, я подошел к телефону, позвонил Филдингу и попросил выдать мне огромную сумму денег. Мне показалось, он ждал моего звонка. Мне показалось, он был только рад. Тем же вечером ко мне в номер доставили большой конверт. Там лежала платиновая карточка «Ю-Эс Эппроуч», толстенная стопка туристских чеков и справка для банка на Пятой авеню, позволяющая в случае необходимости обналичивать до тонны баксов в день. Я испытал такое облегчение, что на двое суток залег в кровать. Собственно, особого выбора-то и не было. Спокойно, говорил я себе, спокойно. Деньги неколебимы, но ты бессилен. Такое ощущение, будто что, б я ни вытворял в этом нашем мире, я только получаю больше и больше денег…

А также стресса.

— Еще раз спасибо за подарок, — проговорил я. — Именно этого мне и не хватало.

— Я же просто хочу, чтобы ты кое-что усвоил. Неужели не ясно?

— Что именно?

— Много что. Например, сочувствие. Самоконтроль. Щедрость духа. Уважение к женскому полу.

— Да пошел ты… Ой, да ничего себе, — сказал я. — Ну ты совсем псих, я только сейчас понял.

Он рассмеялся.

— Здорово, правда? — сказал он. — Кстати, на редкость тупая была шутка, с раздачей денег. Это же не так делается. Если уж хочешь раздавать деньги, сначала поучись.

— Слушай, до меня наконец дошло. И сколько ты хочешь, козлина? Сколько стоит сделать тебе ручкой?

— А вот и не угадал. Совсем холодно. Не нужны мне твои деньги.

— Ну и что же тебе тогда нужно?

— Твоя жизнь.

— Еще раз спасибо за подарок, — проговорил я. — Очень здорово.

— Так ты прочел уже?

— Ну, еще не до конца. — За время трансатлантического перелета я одолел девять страниц, но оставалось еще изрядно. — Я тут приболел немного. И когда мы сможем встретиться?

— Чем же ты занимаешься весь день, когда болеешь?

— Ну, в основном, просто лежу. Болею.

— У меня много свободного времени, — сказала она. — Осси опять в Лондоне.

— Здорово. Может, сегодня вечером?

— А тебе хватит времени? В смысле, книжку дочитать?.. Алло.

— Да, я здесь.

— Ну хватит, самоуничижение тебе не идет. Давай, как в школе. Устное изложение «Что я прочел за лето». Потом вопросы на понимание… Алло?

— Да, я здесь.

— Чудненько, договорились. Значит, когда дочитаешь, тогда и звони.

Подождите. Вот, гляньте-ка… Должен сказать, что в Нью-Йорке за мной повсюду следят. Это женщина. Лет ей сорок или сорок пять, толстые лодыжки, рост за шесть футов — на каблуках, на высоких каблуках. Она следит за мной сквозь черную вуаль, свисающую с черной шляпки. Волосы у нее короткие, рыжеватые и кучерявые. Подбородок низкий, упрямый и психованный.

Работает она по ночам. Я вываливаюсь из бара, и она тут как тут — сложив руки, караулит в дверном проеме на другой стороне улицы. Я начинаю движение, И она держит тот же темп, дистанцию. Затравленно озираясь, я покидаю порносалон, анонимным силуэтом ныряю в спазматическое мерцание неоновой вывески над выходом, и опять вижу ее — с бумажным фунтиком, хрустит попкорном или жареными каштанами. Иногда она подходит так близко, что я ощущаю на шее, на затылке ее горячее дыхание. Но я не оборачиваюсь. Кого-то она мне напоминает. Но никак не вспомнить, кого. Где же я ее видел, эту суку бешеную? Секундочку. Вот, глядите… Опять она.

Эти люди всегда безошибочно меня вычисляют. Абсолютно всегда. Просто вынюхиваю — своим животным, собачьим чутьем. Когда обвешанная пакетами бомжиха заходит в умолкающий кафетерий и неуклонно петляет между столиками, когда бродяга поднимается с тротуара и буравит взглядом толпу — все мы понимаем, кого они ищут. Я встречаю их взгляд и ничего не могу с собой поделать. Что-то во мне чем-то отзывается на что-то в них. Что-то в них чем-то отзывается на что-то во мне. Что бы это могло быть? Это зов роликов и заехавших за них шариков. Мы безошибочно распознаем этот зов и идем на него. По-моему, кое-кто или кое-что стремительно движется ко мне прямо сейчас.

— Ну ничего себе, — сказал Феликс в вестибюле, проводя пальцем по узкому лацкану моего пиджака. — Вообще-то, его стиль мне по душе. Неделю работаешь, потом месяц отдыхаешь. Что стряслось-то?

Пробы стряслись, вот что. Утром я спустился по ступенькам «Эшбери» и чуть не лопнул от хохота, такая стояла жара. Это все шуточки нью-йоркские, это не может быть серьезно. Где-то я прочел или по телевизору услышал что-то про области космоса, где летают наши большие железные бумеранги. Там очень жарко, несколько миллионов градусов по Фаренгейту. Психопатическая жара. В Нью-Йорке в июле жара тоже психопатическая. На взбрыкивающем Бродвее все такси благим матом жалуются на жизнь, курсируя туда-сюда с грузом роботов, злых собак. Я сграбастал свой багаж и нырнул в поток.

Говорят, Нью-Йорк — это джунгли. Можно пойти еще дальше и сказать, что Нью-Йорк — это ДЖУНГЛИ!!! В тени вековых стволов, слепленных из оплывающего гудрона, злобное Лимпопо заболоченной Девятой авеню несет гневную флотилию крокодилов и драконов, тигровых акул, ревунов и шаманов. На углах стоят колдуны и охотники за головами, вудуисты в трансе — аборигены, которые в джунглях, как рыба в воде. А ночью под сенью экваториальных крон и парникового облачного покрова разносится звериный вой сирен, и вспыхивают костры, чтобы не подпустить чудищ. Будьте осторожны: на улицах полно капканов, ловчих ям. Наймите проводника. Не забудьте сыворотку от змеиных укусов, от яда — духовых стрел. Никаких шуток. Джунгли — это очень серьезно.

В своей раскаленной клетке я направлялся в район мясных рынков, на край Вест-виллидж. Здешние красно-кирпичные склады по совместительству привечают выставки подвесных туш и крысиные гнезда — манхэттенская фауна, живая или мертвая, ищет себе ровню. Еще здесь находятся самые беспредельные места зависания гомиков — «Клин клином», «Ватерклозет», «Бремя и стремя». Никто не знает, что там творится. Кроме гомиков-беспредельщиков. Даже Филдинг отвечает несколько уклончиво. Не током, так плеткой, или в рожу из брандспойта, или залповый выброс фекальных масс — не лучшее, по общему мнению, времяпрепровождение, и я даже готов согласиться. Средний завсегдатай прибывает в «Клин клином» на одном такси, а отбывает домой на двух. А следующим вечером возвращается и просит еще. Они приковываются к раковинам, млеют под унитазами. Эта братия многое должна объяснить, если хотите знать мое мнение, особенно пассивные. Простите, уважаемые, за такую дискриминацию, но надо же с чего-то начинать. Ежечасно внушать безудержную тягу смертоубийству — как-то это подозрительно. Тем временем, говорит Филдинг, мать-природа смотрит на все это и притоптывает ножкой, и цокает язычком. Вечная радетельница моногамии, она скоро нахимичит какую-нибудь новую коварную болезнь. Беспредела она не потерпит.

Я отклеился от сиденья, выбрался из машины и заплатил водителю через окошко его дверцы — лондонская привычка, вредная по нью-йоркским меркам. Старый таксист и ухом не повел.

— Нет сдачи с десятки, — объявил он.

— Чего?

— Читать умеете? — Он кивнул на пожелтевшую табличку, которая провозглашала беспомощность водителя перед лицом купюр крупнее пятерки. — Сдачи нет.

— Да этому объявлению лет, наверно, десять. Ты хоть об инфляции слышал?

— Сдачи нет.

— Да хрен с ней, со сдачей. Вы тут все прямо как дети малые. Когда же научитесь смотреть фактам в глаза?

Такси устало отъехало. Я посмотрел через улицу и увидел ряд гаражных рамп с выпотрошенными остовами грузовиков. На одном из них — перевернутом брюхом кверху, со снятыми крыльями — демонстрировали загорелые торсы трое молодых людей. Двое были раздеты до пояса, худощавые, покрытые пушком, третий же являл сплошную мозаику из драной джинсы и кожи в заклепках. Я только сейчас заметил, что вход в здание, на крыше которого Филдинг арендовал мансарду, находился прямо за ними — дверь с табличкой номера между большими черными ребрами… Широким жестом я застегнул среднюю пуговицу на своем новом костюме (беловатом, с антрацитовыми швами; с момента покупки меня неоднократно посещали сомнения — жаль, что вас тут нет, очень жаль, вы бы подсказали, идет ли он мне), засунул руки в карманы брюк и вразвалочку двинулся через улицу.

Что хочу сказать: обычно гомики ко мне не пристают. Похоже, я не их тип — до такой степени, что даже немного обидно. Проблемы такой не возникает. Даже вопроса не встает. Но, шагая по испещренному колдобинами и трещинами асфальту, я ощутил, кроме привычного, иронично-агрессивного возбуждения, кое-что еще; я почувствовал, что мой вес, массу, мясо оценивают, примечают, взвешивают — не так чтобы с явным вожделением, нет, но с абстрактным плотским интересом, ощущать который мне пока не доводилось. Однако ж. Бабоньки, откликнитесь — вам-то, наверно, такое ощущение хорошо знакомо. Я не сводил взгляда с двери; на периферии поля зрения наблюдалось какое-то шевеление, но я старался его не замечать. Я миновал рубеж.

— Чтец, — послышалось мне.

Я остановился. Прижал подбородок к груди. Вы бы прошли мимо, но я пройти мимо не могу. Я обернулся и с искренним интересом спросил:

— Как-как вы меня назвали?

— Отец, — произнес один из молодых людей. Между ног у него было что-то вроде абордажного крюка. — Большой папочка.

В голове моей теснились варианты ответа один другого удачней, но я только фыркнул, дал презрительную отмашку и продолжил движение. Даже это было неумно. Даже это было, в джунглях, неосмотрительно… Я зашел в парадную, в настолько глубокую тень, что едва не ослеп. Через секунду-другую передо мной смутно забрезжил круто уходящий вверх лестничный пролет. Я шагнул к нему и тут услышал за спиной звук шагов, предсмертный хрип несмазанных петель, звон цепей. Честное слово, я буквально взлетел по ступенькам, окрыленный первобытным мочегонным ужасом от имени и по поручению неприкрытого тыла… Тяжелая дверь наверху подалась лишь с пятой попытки, но я уже успел развернуться и увидел силуэты, растворяющиеся, пожимая плечами, в ярком свете, и теперь до меня доносился только смех.

Я вскарабкался на вершину и заморгал, отдуваясь, посреди залитого светом стеклянного аквариума; воздух был настолько прозрачным и океаническим, что каждая соринка в глазу выделялась невыносимо рельефно. В дальнем углу среди сосновых подпорок стоял Филдинг Гудни, смехотворно вальяжный и решительный — можно даже сказать, кондиционированный, — в джинсах и белоснежной рубашке; молодость сидела на нем, как костюм, богатство — как загар. Он отдавал указания троим рабочим или посыльным в мешковатых синих комбинезонах. Заметив меня, он приветственно вскинул ладонь.

Дожидаясь, пока уймется склочница-одышка, я обошел снятую Филдингом мансарду. Закурил, и первая же затяжка согнула меня пополам, исторгла из легких яростный, неудержимый лай. Похмелье за похмельем со свистом промелькнули перед моим мысленным взором, и веки нестерпимо зачесались, на глаза навернулись слезы. Да уж, пить или не пить — это нелегкий выбор. В смысле, если выбираешь пить, то потом очень тяжело. Я пытался насладиться океаном света, волоча ноги мимо больничного вида ширмочек и навесов, листов декоративного картона со слоем алюминиевой фольги, верстака, древнего стола для механического бильярда. На задней стенке были развешены полдюжины белесых морских пейзажей. Художнику жизнь представлялась незамутненной, как зубная паста; или он прикидывался. Я развернулся, подставляя лицо солнцу. В таком ракурсе Манхэттен был почти не виден — только верхушки башен Всемирного торгового центра, две одинаковых золотистых зажигалки на ярком, навязчиво-синем фоне. Я мотнул головой. Соринка в моем глазу, пятно, где умирает свет, погрозило мне черным пальцем.

— Привет, Джон. Ого, какой костюмчик. В Алабаму собрался?

— Чего?

— Проныра, что-нибудь не так?

— Все так. Просто ко мне какие-то гомики привязались, по пути сюда.

Филдинг рассмеялся, потом нахмурил внимательно брови.

— И что?

— Один из них обозвал меня папочкой. К чему бы это?

— Прелесть какая.

— Ну хватит, Филдинг: Какие тут, к черту, пробы. Район совершенно гопницкий. Как ты себе это представляешь, когда наш клиент пойдет косяком, точнее клиентки?

— Очень хорошо представляю — они пойдут через парадный вход, — объявил Филдинг и положил руку мне на плечо. — Там только кондитерская и лифт, прямое сообщение. Это я тебя через черный вход завел.

— Зачем?

— В познавательных целях, Проныра. Давай я плесну тебе чего-нибудь, и можешь расслабиться. Скоро будут девочки.

Лучшего ответа я не мог и пожелать. Мы поднялись узкий подиум, где Филдинг установил кучу видеоаппаратуры (в том числе две ручных камеры), стереосистему, игровую приставку, аквариум, два диванчика с двумя низкими железными столами и низкий пузатый холодильник. Люблю новую мебель. Новехонькую, только из магазина. После детства в Пимлико и в Трентоне, Нью-Джерси, от антиквариата меня уже тошнит. И главное — чтобы не особо навороченная была. Филдинг наклонился к аквариуму и щелкнул по мутному стеклу. Я тоже заглядываю в аквариум, и все, что я вижу, это новую мебель, немного другую: головки штифтов, капельки и черно-белые полосатые высверки, колыханье оборок и мелодичное журчанье, гостиная Барри и будуар Врон.

— Все рыбы реагируют на маневры вожака, — проговорило створчатое отражение Филдинга в стекле аквариума. — Вон вожак — чернохвостый. — Он глянул на часы и выпрямился. — Так вот, сегодня мы разбираемся с нашей танцовщицей.

— Со стриптизершей? — спросил я. — А как же Лесбия?

— Ты в курсе, что эта роль для Лесбии, я в курсе, что эта роль для Лесбии. Ты в курсе, что танцовщицей будет она. Я в курсе, что танцовщицей будет она. Но эти девицы — они же абсолютно не в курсе. Усек, Проныра? Развлекуха будет качественная.

И это действительно была развлекуха. Благодаря здоровому жбану «ред-снэппера», предусмотрительно заготовленному Филдингом, я совершенно не чувствовал боли, когда к нам, качая бедрами, двинулась первая кандидатка — крупная смуглая девица с потрясающими… нет, секундочку. Может, мы начали с безотказной блондинки, которая сняла… Нет. Это была негритяночка, у нее еще… В общем, через какое-то время, после изнурительного бдения на слепящем солнце, после всего бухла, гнилого базара и порнографии, девицы несколько смешались у меня в памяти — где чьи ноги, где чьи руки, где головы, форменная расчлененка. Процедура была абсолютно одинаковая, Филдинг в два счета поставил дело на поток. В кинобизнесе есть старая добрая традиция — поддерживать непринужденную атмосферу, когда молодые женщины пробуются на роли эротического плана. Например, у Терри Лайнекса из «К. Л. и С.» припасена для подобных случаев особо выразительная фраза. Он просто говорит: «Значит так, сейчас постельная сцена. За мужика буду я». Видели бы вы, как им не терпелось, этим телкам с Манхэттена, да они были просто без ума от счастья.

Они шли к нам, боязливо поеживаясь, но трепеща от возбуждения, и нервы их, завиваясь в колечки, простирались до самых кончиков волос; каждая со своей неповторимой игрой светотени, со своим импульсом и моментом кручения. Мы усаживали их, предлагали выпить и задавали все обычные вопросы. Понукать их не требовалось — они на полном серьезе считали, будто это возможно, вероятно, несомненно, что их ждут деньги и слава, что их удел исключительность. Они рассказывали о своей карьере, о срывах, о приятелях, о психоаналитиках, о своих мечтах. На меканье-беканье или стрекотанье Филдинг давал им минут пять, а потом с блеском стратега в глазах интересовался:

— …А Шекспир?

От их ответов на этот вопрос даже меня иногда пробирал смех.

— Да, я очень хочу сыграть миссис Макбет. Или в «Антонии и Клеопатре», Или в «Комедии ушибов».

Одна девица, вот не сойти мне с этого места, была почему-то уверена, что «Перикл» — это о владельце автозавода. Другая, судя по всему, полагала, что действие «Венецианского купца» происходит в окрестности Лос-Анджелеса.[32]

— Это очень интересно, Вероника, или Энид, или Серендипити, — говорил Филдинг. — А теперь не могли бы вы, пожалуйста, раздеться.

— Под музыку?

— А как же, — говорил он и тянулся за пленкой.

— Но… я же не так одета.

— Ничего-ничего, Морин, или Эйфория, или Асцидия. Вы же актриса, верно?

И, продемонстрировав для затравки жизнерадостный оскал, девицы начинали выкидывать коленца. Я наблюдал сквозь искрящуюся пелену стыда и страха, смеха и страсти. Я наблюдал сквозь мою порнографическую пелену. И девицы слушались — повиновались зову порнографии. Искушенные горожанки, профессиональные жительницы двадцатого века. Они не танцевали, не дразнили — и даже назвать это стриптизом было, строго говоря, нельзя. Они скидывали одежду, большую ее часть, и давали вам урок анатомии. Одна, скажем, просто задрала юбку, разлеглась на полу и стала мастурбировать. Она была лучшей. За три насыщенных дня мы услышали два робких отказа. Филдинг сказал, что все дело в Шекспире, в том восторге, что порождается при соприкосновении с высоким искусством.

Периодически у меня возникало подозрение, не занимается ли Филдинг промоушном заодно и в другом смысле. Но реплики его были, как правило, весьма лаконичными: «Вот ее телефон, Проныра» или «Джон, ты ей понравился», или «А вот к этой присмотрись получше».

— А как все-таки тебе Дорис? — поинтересовался я в редкий момент затишья.

— Дорис? Никак, она же лесбиянка. Сам знаешь.

— Ну и где же этот ее хваленый сценарий?

— Терпение, Проныра, терпение. Сохраняй ледяное спокойствие. Да, кстати, сегодня тебе надо встретиться с Гопстером и кое-что с ним обсудить. Предупреждаю, задачка не из легких.

— Какая еще задачка?

Он объяснил.

— О нет, — сказал я. — Только не это. Сам обсуждай.

— Проныра, тебя он уважает. Ты для него авторитет.

— Этого еще не хватало, — отозвался я. Но дверь уже хлопнула, и к нам летела очередная секс-бомбочка, а после всего выпитого, после такого обилия впечатлений я был не в лучшей форме, чтобы спорить.

Так что, как видите, последние несколько дней мне было не до чтения. Сплошные пробы.

«Мистер Джонс, хозяин Господского двора, запер на ночь курятники, — прочел я, — но забыл закрыть лазы, потому что был сильно пьян…» Я так до сих пор и не выяснил, что это за лазы. Я специально спрашивал. Филдинг не в курсе. Феликс не в курсе. Словарь и тот не в курсе. А вы?

— Привет, — услышал я из-за спины и обернулся.

— Пошел ты, — бросил я и отвернулся.

Я захлопнул книжку и огляделся. Скажем прямо, это не самое подходящее место, чтобы светиться с книжкой — бар для голубых качков, глубоченный подвал где-то под обугленными восточными двадцатыми. Настолько глубокий, что кажется перевернутым небоскребом. Может быть, когда-нибудь весь Манхэттен станет таким же — короскребы, ядроскребы, сто подземных этажей. Отдельные ньюйоркцы, из сравнительно неприхотливых, уже обосновались в канализации, в заброшенных тоннелях метро. Деньги загнали их вглубь, опустили так, что дальше некуда… В кабаке же меня окружало сплошное безбабье, агрессивно выпяченные челюсти, стрижки под бобрик, экземпляры в коже с головы до ног, будто аквалангисты, или в костюме Адама, во всеоружии щетины, мышц и пота. Единственное, что здесь требовалось, в полумраке и россыпях опилок, это мужское достоинство, прокисший тестостерон.

— Привет, — услышал я из-за спины и обернулся.

— Пошел ты, — бросил я и отвернулся.

В общем-то, это было не самое беспредельное заведение. Подозреваю, среднестатистический манхэттенский гомик вполне мог бы заскочить сюда опрокинуть последнюю рюмочку белого вина по пути на казематное свидание или смертоубийственное рандеву в «Ватерклозете» или «Бремени и стремени». Здесь же царил полумрак, поиск на ощупь, шепоты, темные силуэты. Которые не внушают ни трепета, ни угрозы, настолько поглощены созерцанием радара, отслеживающего динамику аппетитов, что привели их сюда.

— Привет, — услышал я из-за спины и обернулся.

— Пошел ты, — бросил я и наконец присмотрелся. — Ой, привет. Я очень извиняюсь. Как дела?

— Дела замечательно. А как вам это заведение? Что-то на вас лица нет. Перепугались, что ли? Ладно. Так о чем вы хотели поговорить?

Я набрал полную грудь воздуха — и услышал, как вскипает микроволна вражеского протеста в недрах легких. Он уселся на соседний табурет. Футболка, жилистые бицепсы. Он заказал стакан воды. Из-под крана — не минеральной. Зачем ему эти пузырьки, Гопстеру.

Главное — не забывать, что он очень сложный молодой человек. Он не курит. Не пьет. Не нюхает. Не ест. Не играет в азартные игры. Не матерится. Не живет половой жизнью. Даже не дрочит. Вместо этого он отжимается. Делает стойку на руках. Практикует медитацию и гипноз. Утвердившийся в вере, он занимается благотворительностью — помогает бедным и больным… Да уж, тут мне придется задействовать свои управленческие навыки на полную мощность. Я посмотрел ему в глаза — цепкие, настороженные — и произнес:

— Давид, я хотел поговорить о вашем имени.

— Да? А что с ним такое?

— Боюсь, вы меня совсем возненавидите…

— Куда уж больше.

— Дело в том, — начал я, — что в Англии…

— Я знаю, что вы сейчас скажете. Не стоит труда. Я ждал.

— Вы хотите, чтобы я заменил «а» на «э» — не Давид, а Дэвид. Так вот, не дождетесь. Идите придумайте что-нибудь получше. Ни в коем случае. Ни за что в жизни.

— Да нет, — сказал я, — Давид сойдет. Давид пускай себе остается, в целости и сохранности. Проблема с фамилией.

— С фамилией?

— Да, с фамилией проблема.

— Гопстер?

— Угу.

Вид у него был удивленный. Такого поворота он явно не ожидал. Я заказал очередной скотч и закурил очередную сигарету.

— Дело в том, — сказал я, — что в Англии могут не так подумать.

— А что тут думать? Республиканец и республиканец.

— Верно. Только возникает левое созвучие.

— Какое еще созвучие? Джи-оу-пи, великая старая партия. Они там что, все за демократов?

— Не знаю, не знаю. Все равно возникает левое созвучие.

— Да какое еще созвучие?

Я объяснил. Это оказалось для него сокрушительным ударом.

— Прости, Давид. Честное слово, я не специально. Его юное лицо перекосилось, пошло рябью, в углах глаз прорезались морщинки, как от зубной боли. Почему никто не сказал ему раньше? Наверно, боялись, подумал я и пожал плечами, и допил очередной скотч.

— Сам подумай, — продолжал я, — вот если бы ты работал с английским актером, которого звали бы, ну хоть Урия Урлович, то ты…

— Да черт с ней с Англией. Какое мне дело до Англии?

— Но согласись, что это проблема… А поменять можно и всего чуть-чуть. Как насчет Лобстер?

— Лобстер? Ну хватит. Что это вообще за фамилия, Лобстер?

— А что, полно ведь похожих американских фамилий. Мобстер. Добстер. Тапстер. Капстер. Тостер. Давид Ростер, — на пробу проговорил я. — Или Костер, или Постер, или Состер, или… Достер, или Мостер, или…

— Еще одно слово, и я себе уши оторву.

— Или Фостер, — сказал я. — Или Зостер.

Тут я задумался. У меня возникло смутное подозрение, что Зостер тоже может ассоциироваться с чем-то не тем, с чем-то нездоровым.

Гопстер вдруг соскользнул со своего табурета. Схватив меня за галстук, будто для равновесия, он со всей актерской выразительностью принялся буравить взглядом мою переносицу. Продолжалось это долго. Наверно, он пытался меня загипнотизировать, хотя не уверен. Потом одним щелчком здоровенных костяшек он послал свой нетронутый стакан воды скользить по гладкой железной стойке — как в вестерне. Стакан остановился в нескольких дюймах от края, от обрыва.

— Давид?.. — проговорил я. Но тот повернулся и ушел.

Я хладнокровно заказал еще выпить и развернулся на табурете. Если Гопстер рассчитывал выбить меня из колеи, выбрав для встречи такую точку, то ему не повезло. К таким точкам я уже привык. Со всеми этими лесбиянками, голубыми качками, стриптизершами, трансвеститами и сребролюбцами, с которыми приходится работать, аномальность меня уже так не удивляет. Аномальность становится нормой жизни. Кто нынче натурал? Вы вот натурал? А Мартина Твен?.. Я повертел головой — лица, плечи, руки. Что до меня, в моем послужном списке голубизна не значится. Голубого прошлого у меня нет. Но разве можно в наше время быть в чем-то твердо уверенным? Может быть, передо мной большое голубое будущее. Не исключено, что как голубой я буду иметь оглушительный успех.

Эй вы, гомики-комики, творцы большого прорыва. Я к вам обращаюсь — к вам там, не к вам здесь. Значит, вы решили сами обойтись. Решили закремниться. И как вам, без них? Только представьте: ни тебе погоды, ни лунного дождя или ветра, ни биологии. Умеренная зона. Одни мужики. Когда человечество так располовинено, тепло ли у вас на душе от всеобщей похожести? Не странно ли? Заодно, кстати, расскажите, пожалуйста, мне это давно не дает покоя. Случается ли так, что у обоих не встает, хоть ты тресни? Бывают ли ночи типа «я тоже нет»? Да уж, приходится признать, этот век был ваш. Недавно я слышал, что из чулана с гиканьем вырвалась Австралия. Кто бы мог подумать — Австралия! Все эти тыкворожие деревенщины и трехпалубные пляжные мастодонты — теперь они педрилы. Что же это творится, черт подери? Некоторые во всем винят баб. А я виню мужиков. Стоит появиться первым тревожным признакам, после пятидесяти миллионов безмятежных лет, как мы выкидываем белый флаг, точнее голубой? Стыдно, стыдно. В смысле, должен же быть хоть какой-то предел голубизны. Ну хватит, парни, не оставляйте меня одного. Где старый добрый пещерный дух? Не сдавайтесь. Ни шагу назад. Чего испугались-то. Они же просто бабы, не более того.

Я заказал еще выпить. Покосившись в сторону, я увидел что-то странное, что-то аномальное — девушку, пухлую кроху-школьницу, робко пробирающуюся ко мне вдоль стойки. Она не могла быть старше шестнадцати, бедный заблудившийся ребенок, в розовой юбочке и коротенькой джинсовой курточке. Гомики стали на нее оборачиваться. Она забралась на соседний табурет и потребовала у сурового бармена апельсиновый сок. Вскоре я понял, что должен сделать. Это же очевидно. Назад в многоэтажку, пара успокаивающих слов ее матушке, молчаливое благодарное рукопожатие отца, партия в шашки с младшим братишкой и, уже на выходе, перепихон встояка, по-быстрому, но незабываемо, в комнате для игр.

— Привет, — произнес я, и она обернулась.

— Да пошел ты, — бросила она и отвернулась. Собственно, я и последовал ее совету. Уничтожил несколько пицц величиной с автомобильную покрышку в монгольской закусочной, поймал такси и вернулся в гостиницу. Потом пообедал в «Барбариго», ближайшем итальянском ресторанчике. Завтра большой день. Предстоит встреча с Мартиной, так что мне еще читать и читать.

Подарок Мартины назывался «Скотный двор», автор — Джордж Оруэлл. Читали? Как вы думаете, мне понравится? Я нацелил абажур лампы и выложил сигареты в ряд на столе. Потом выпил столько кофе, что к моменту, когда решительно раскрыл книжку, чувствовал себя, как убийца на электрическом стуле при первом щелчке рубильника. Настоящее имя автора — Эрик Блэр, но потом он стал звать себя Джордж Оруэлл. В этом его можно понять. Книжка начиналась с собрания животных, которые жаловались на свою тяжелую жизнь. Им действительно не позавидуешь — вкалывать от зари до зари, и ни тебе расслабиться, ни денег; но чего они, спрашивается, ожидали? Я не питаю реалистичных амбиций относительно Мартины Твен — только нереалистичные. Даже удивительно, что нынче доступно любому клиническому идиоту с кучей бабок. Если вы гетеросексуал, и в бумажнике что-то шуршит — можно рассчитывать на успех с самыми-самыми телками. Самые-самые мужики подаются в голубые или предпочитают порнографических цыпочек, клинических идиоток. На собрании животные поют песню. Звери Англии… Я прилег на кровать. Голова была полна помех. Не помешали бы очки. Еще не помешало бы подрочить. Но надо продолжать чтение. С чтением главное, что для негр обязательно быть в надлежащей форме. В том числе физической. Собственное тело все время отвлекает. Вот я пытаюсь читать, углубился в чтение, но то и дело должен откладывать книжку, чтобы пойти отлить, постричь ногти, побриться, сблевать, почистить зубы, причесаться, подрочить, принять аспирин, закурить сигарету, заказать еще кофе, поковырять в ухе и выглянуть в окно. Я снова начал читать. На собрании животные поют песню. Звери Англии. Как тут жарко, невыносимо жарко. Я подошел к зеркалу и принялся изучать свою спину. Все зажило, кроме одной ранки, которая воспалилась, серьезно воспалилась. Я-то готов отшутиться, спустить все на тормозах, но она очень серьезно настроена, в натуре раздосадована. Я снова начал читать. Я читал так долго, что никак не мог отделаться от мысли о том, как долго я читаю. Я позвонил Селине. Там шесть утра — я не обсчитался? — но никто не брал трубку. Она опять скажет, что выключала телефон. На двенадцать сорок пять у меня назначен ленч с Кадутой Масси в «Цицероне». Но сейчас еще только одиннадцать пятнадцать. Я снова начал читать — такое впечатление, будто всю жизнь только и делаю, что читаю, по крайней мере, страниц одолел изрядно. Должен признать, меня впечатлило, насколько поздно у Оруэлла начинается собственно действие — странице аж на седьмой. Это должно работать в вашу пользу. Только вы не находите, что чтение все-таки ужасно долгое занятие? Семь потов сойдет, пока доберешься со страницы, скажем, двадцать первой до, скажем, тридцатой. В смысле, сначала идет двадцать третья, потом двадцать пятая, потом двадцать седьмая, потом двадцать девятая, не говоря уж обо всех четных страницах. А потом еще тридцать первая и тридцать третья, конца-краю нет. Хорошо еще, «Скотный двор» не такой уж и длинный роман. Но вообще романы… они все такие длинные. Ужасно длинные. Через какое-то время у меня возникла мысль, не позвонить ли Феликсу и не попросить ли принести пива. Искушение я поборол, но это тоже заняло какое-то время. Потом я позвонил Феликсу и попросил принести пива. И продолжал читать.

С перерыва на ленч я вернулся в без четверти пять в превосходной форме, заглянув на обратном пути в кабак — другой. Оставалось три часа и сто двадцать страниц. Девяносто секунд на страницу, ерунда какая. С Кадутой Масси тоже прошло вполне мирно, в этих ее апартаментах. Я просто сидел и кивал на пару с ее старым князем Казимиром (до сих пор не может оправиться после Второй мировой), а Кадута соловьем разливалась о детях и матерях, о родовых схватках, о временах года и холмах ее родной Тосканы, где растет трава, дует ветер, а небо голубое. Судя по всему, на ее холмистой родине весна — это время возрождения, почва исторгает новую жизнь, набухают почки, а в молодых деревьях бродит сок.

— А теперь я оставлю мужчин наедине с кофе и марочным портвейном, не буду больше надоедать своей болтовней, — произнесла Кадута и испарилась.

Минут сорок пять мы с Казимиром, не говоря ни слова, глушили портвейн, пока не вернулась Кадута с тремя толстенными фотоальбомами, посвященными исключительно ее крестным детям. Никаких других детей у Кадуты нет, только крестные, зато уж этих — просто немерено. Я устроился на диване вплотную к ней и тишком-молчком урвал немало материнской ласки… Тем временем мы с книгой разогнались не на шутку. Говорю же, нет ничего проще. Моя теория в том, что помогает виски. Виски — ключ к легкому и непринужденному чтению. Или же «Скотный двор» нехарактерно легкая книжка… Единственное, во что я так и не врубился, это в свинскую тему. Придумай что-нибудь похлеще, приятель, думал я, что это вдруг именно свиньи такие все из себя умные-разумные, культурные, воспитанные? Свиней, что ли, никогда не видел? Я вот видел, и поверьте, впечатление осталось преотвратное. На свиноферму меня занесло, когда снимался ролик для каких-то новых котлет из свинины. Я чуть с площадки не свалил, когда осознал, с каким материалом придется работать. Видели бы вы этих прожорливых троглодитов, эти щетинистые мешки с дерьмом, как они хрюкают и чавкают у корыта. Откусить хвост у дражайшей супруги, когда та отвернулась — это, по меркам хлева, образцовое поведение, старосветская любезность. А стоит подумать, чем они занимаются на сеновале, так даже меня пробирает дрожь. Не случайно, скажу я вам, их так и зовут — свиньи. А вот Оруэлл считает их главными гигантами мысли на хуторе. Подозреваю, он просто никогда не видел свиней в натуре. Или же я чего-то не понимаю.

«Стоящие в саду животные вновь и вновь переводили глаза со свиней на людей, — прочел я, — и с людей на свиней и снова со свиней на людей, но не могли сказать определенно, где — люди, а где — свиньи». Круто. Я позвонил Мартине и сладкозвучно договорился встретиться с ней в «Чащобе» на Пятой авеню. Она попыталась что-то возразить — не помню что, какая-то чепуха. Я принял душ, переоделся и прибыл с хорошим запасом времени. Заказал бутылку шампанского. Выпил ее. Мартины все не было и не было. Я заказал еще бутылку шампанского. Выпил ее. Мартины все не было и не было. Какого хрена, подумал я, и решил, раз такое дело, нажраться… Когда же эта цель была достигнута, то потом, боюсь, я отбросил всякую осторожность.

Рос и воспитывался я здесь, в Соединенных Штатах самой-что-ни-на-есть Америки. С семи до пятнадцати я жил в Трентоне, Нью-Джерси. Я ничем не отличался от обычных американских детей. Забрасывал в чулан сандалеты и короткие штанишки, гордо натягивал кеды и штанишки подлиннее. У меня были кривые зубы, оттопыренные уши, стрижка под ежик, толсторамый велосипед с «белобокими» шинами и электрическим клаксоном. Акцент у меня был не английский и не американский, а что-то между — скажем так, среднеатлантический. Алек Ллуэллин утверждает, что я до сих пор иногда говорю, как английский диск-жокей. Не помню, чтобы в Штатах все казалось мне таким уж большим, но точно помню, что когда вернулся в Англию, все казалось ужасно маленьким. Машины, холодильники, дома — скукоженные, смехотворные. В Штатах мне худо-бедно запали в подсознание азы богатства и вознаграждения. Я морально приготовился подсесть в будущем на фаст-фуд, сладкие коктейли, крепкие сигареты, рекламу, телевизор с утра до вечера — а также, не исключено, на порнографию и драки. Но к Америке у меня претензий нет. Америку я не виню. Я виню папашу, который сплавил меня сюда вскоре после смерти матери. Я виню мамашу.

Я ее почти не помню. Помню ее пальцы — холодным утром я ждал у ее кровати, а она вытягивала теплую руку из-под одеяла и застегивала пуговицы на моих манжетах. Лицо ее… Нет, лица совсем не помню. Лицо оставалось под одеялом. Вере всегда нездоровилось. Я только помню ее пальцы, папиллярные линии, ногти в пятнах, вмятину от белой пуговки на кончиках подушечек. Видимо, у меня не получалось застегивать манжеты самому. На самом деле мне скорее не хватало человеческого тепла, чувства локтя. Сейчас разревусь, хотя нет, не разревусь. Никогда не ревел и никогда не буду. На самом деле, скорее мне нужно было сохранить о ней какое-нибудь воспоминание, и что у меня осталось? Только память о ее пальцах и о том, как изменился дом, досадно, непоправимо изменился, когда ее не стало.

В Трентоне мне нравились тетя Лили и дядя Норман. Вера и Лили, сестры; на фотографии, которую я давно куда-то задевал, у них вопросительное, какое-то очень американское выражение — широкие улыбки, верхние передние зубы чуть скошены внутрь, хохотушки-сладкоежки. Сестры в курсе, что они сестры, и очень тому рады. Радость на генетическом уровне. «Успеха вам, девоньки, — всегда думал я (куда же фотография-то делась). — Развлекайтесь». Также на их лицах испуг. Им двадцать и двадцать один. Знакомое ощущение. В таком возрасте пытаешься выглядеть уверенно, хотя ни черта на самом деле не петришь. В Англию сестры прибыли в сорок третьем. Не знаю, рассчитывали они обзавестись английскими мужьями или нет, но обзавелись именно что английскими мужьями. Лили вернулась домой с Норманом. Вера осталась с Барри Самом.

Мне нравились мои младшие двоюродные брат и сестра, Ник и Джулия. Друг другу они тоже нравились, и поскольку были младше, то сумели обамериканиться до такой степени, до какой мне и не светило. Правда, когда им что-нибудь угрожало, и я вставал на их защиту, с кулаками или наглым гонором, то они обычно предпочитали, чтобы я был где-нибудь подальше. Мелкие же, что они понимали. И все равно обидно. Интересно, кем бы я был в «Скотном дворе»? Сначала я подумал, что одной крыс. Но зачем же так, зачем так сурово. Сейчас, по зрелому размышлению, я пришел к выводу, что больше похож на собаку. Я и есть собака. Хозяин привязал меня к заборчику и убежал с хозяйкой подурачиться на пляже. Я мечусь, прыгаю, подвываю, натягиваю поводок, места себе не нахожу. Собака легко может пережить тычок или пинок. Для собаки тычок — тьфу, ерунда. Пинок — плюнуть и забыть. Но посмотрите, как ведут себя собаки на улице: им все интересно, до всего есть дело, за каждым углом их ждет великое открытие. И только вообразите, как это горько, мучительно — быть привязанным к забору, когда столько всего происходит, столько волнующего, потрясающего, сногсшибательного, и ведь буквально лапой подать, да поводок не пускает.

Я всегда понимал, что Америка — страна великих возможностей, страна энергичных дворняжек. Успех разлит в ее озоновом слое, это новый мир для выскочек и новой метлы, которая чисто метет, это страна, где удача улыбается и знаком показывает, что все в ажуре… Угу. Или нет. Дядя Норман начал с промтоварной лавки. Совсем маленькой, конечно. Он работал не покладая рук. Дни были долгими и безмятежными. Прошли годы. И эффект был нулевой. Дядя Норман по-прежнему владел мелкой промтоварной лавкой. Тогда он продал лавку и всецело переключился на бытовую аппаратуру. И опять ничего не вышло. Бытовой аппаратуре было сто раз плевать, что дядя Норман всецело на нее переключился. Следующим этапом был лесной склад. И опять не вышло, опять не повезло. После чего дядя Норман сделал зигзаг — взял кредит под залог дома и вложил все деньги, до последнего цента, в производство кондиционеров. Производство кондиционеров преспокойно заглотило вложенные им средства, только их и видели. Тогда дядя Норман совершил самый трудный поступок в своей жизни. Он подал заявление в приют.

Меня, пятнадцатилетнего, вернули отцу в «Шекспире»; мы с Барри были уже одного роста. Я пошел работать, что меня вполне устраивало. Моя семейка рассеялась. Лили второй раз вышла замуж; она помогает супругу держать кулинарию в Форт-Лодердейле. Джулия тоже вышла замуж, они с детьми где-то в Канаде. Ник занимается хрен знает чем где-то в Арабских Эмиратах — кажется, в Катаре. Норман в приюте. Подозреваю, он в любом случае угодил бы туда, даже если бы не разорился. Добряк-недотепа, которому на роду написаны бардак и путаница. Я должен Норману денег. В какой-то момент я что-то послал ему. Перевод вернулся. Приют — это единственное место, где деньги, так или иначе, ничего не стоят.

В пятнадцать я был бодр как никогда, мне не терпелось использовать разом все мои таланты. Рано утром я ворочал ящики с Толстым Винсом. Весь день я был на побегушках у «Элиота и Уоллеса». Вечером помогал Толстому Полу выкидывать из «Шекспира» припозднившихся ханыг. Я… Не знаю даже, зачем я вам все это рассказываю. Это слишком давние этапы моего путешествия во времени. Промежуточные пункты не играют никакой роли, когда у путешествия нет цели, только конец. На улице женщины цокают каблучками — цок-цок, качается их маятник, тик-так… Так было, теперь все по-другому. Как сгинувшей Веры, прошлого не воротишь. Будущее может пойти туда, может сюда. Перспективы будущего никогда не были столь шаткими. Рисковать деньгами, ставить на будущее не стоит. Мой вам совет: ставьте на настоящее. Самое настоящее настоящее, другого не будет, да ничего больше и нет, одно только настоящее, все взмыленное, на последнем издыхании.

— И что с тобой стряслось? — спросил я у телефона, готовый проявить бездны великодушия.

— …Я не пришла.

— Я заметил, — сказал я и сделал паузу. — А почему ты не пришла?

— А смысл? Я пыталась отменить встречу по телефону, но ты не слушал.

Я ждал.

— Я ждал, — произнес я.

Мартина вздохнула.

— Ты был пьян. Это все-таки слишком большое самопожертвование, провести вечер в компании с алкоголиком.

…Я прекрасно понимал, как она права, всегда понимал. В этом плане пьющие очень понятливы. Но обычно людям хватает такта не касаться данной темы. Правота и такт — вещи несовместные. В том-то и беда с не-алкоголиками — никогда не знаешь, что они еще сказанут. Странные они, эти трезвенники — абсолютно непредсказуемы, зашорены, привереды. Но мы стараемся потрафить им по мере возможности.

— Давай встретимся сегодня. Обещаю, что не буду пьян. И прости, пожалуйста, за вчерашний вечер.

— Вчерашний вечер?

— Да. Я немного переусердствовал.

— Вчера вечером?

— Да. Не знаю, что на меня нашло.

— Это было не вчера вечером, а позавчера. Позвони мне в восемь, тогда скажу. Если опять будешь пьян, я просто повешу трубку.

И она просто повесила трубку.

Похоже, предстоят серьезные разборки, подумал я, выбрался из постели и стал медленно раздеваться перед окном; в безветренном небе мне мерещились грандиозные химические предательства, злокозненные наложения. Я даже сказал себе: Господи Боже, опять этот коллапс, — но тут возник Феликс с моим завтраком, пожелал мне доброго утра, и все, вроде бы, пришло в норму. То есть, кроме еды. На тарелке омлет смотрелся сравнительно смирно, однако вскоре странным образом ожил.

Я позвонил Феликсу и вызвал его в номер 101.

— Послушай, — сказал я ему со всей строгостью, на какую был способен. — Что же ты меня вчера не разбудил? Я черт знает до скольки продрых. Что за безобразие, а? Время-то деньги. Проклятие, Феликс, я же деловой человек.

— Вчера? — переспросил Феликс, наклонив голову. — Приятель, да вчера тебя тут и не было. Я думал, ты уехал на уик-энд, или еще чего. Ты только вечером пришел, поздно вечером.

— Пьяный?

— Пьяный? — И стала проявляться эта его улыбка, — Дежурный не согласен, но, по-моему, вчера круче всего было, за всю дорогу. На тебе был колпачок праздничный. И вся физиономия в помаде. Пьяный?! Какое там пьяный, для этого слов еще не придумали. Это ж надо так уделаться. Просто мертвецки.

Вот это да. Ну ничего себе. Я ни хрена не помню о вчерашнем вечере, дне или позавчерашнем вечере. Но самое хреновое, что я абсолютно забыл «Скотный двор».

Чем бы я там вчера ни занимался, но в результате на заднице у меня вскочил фурункул, причем здоровенный. Не первый в моей практике, отнюдь не первый — но, пожалуй, самый здоровенный. Просто огромный. Я-то думал, что они ушли из моей жизни вместе с групповой мастурбацией и ломающимся голосом. Ан нет. Видно, дело в бухле, в дерьмовой жрачке, во всей этой порнографии… Такое ощущение, будто высиживаю раскаленный грецкий орех или плутониевый шарик, и масса в аккурат критическая. Просто диву даешься, даже немного лестно, как это в организме сохранились такие взрывоопасные соединения, злопамятные подкожные яды. Но как он, падла, болит. Если встать спиной к неподцензурному зеркалу, согнуться, насколько позволяет пузо, вдвое и с перекошенной от натуги мордой неумолимого порнографического мстителя глянуть через раздвинутые ноги — то вот он, красавец, пламенеет в самом центре левой ягодицы. Прямо в яблочко, прямо к делу. Не разводя никаких антимоний. Порою ванная комната, знакомая, как собственное тело, или просто съемная, типа этой, с ломающимися отражениями, пятнистой сталью труб, полиэтиленовой занавеской, морщинистой, словно престарелый дождевик, перемещает тебя на двадцать лет в прошлое и заставляет усомниться, а была ли жизнь, не привиделась ли… Лежать можно. Ходить больно, стоять больно, сидеть больно. Терпеть больно. Видно, дело в бухле, в дерьмовой жрачке, во всей этой порнографии.

Странный нарисовался денек, симпатическими чернилами на тонкой кальке. Я читал и перечитывал, и обшаривал память и комнату в поисках улик и упреков. Звери Англии. Боксер, здоровый битюг. Махровая салфетка в ванной напоминала роликовое полотенце в борделе в час пик. Откуда вся эта помада? С чьих она губ? Это явно была профессионалка. Добровольно меня давным-давно никто не целует. Обманщик Визгун. Видно, дело в бухле, в… Промывая фурункул (ого! моя задница и так всегда была не самым аппетитным в мире зрелищем, но теперь это просто что-то), я невольно вспоминал острова Блаженных — Ши-Ши, это она. Должен сделать одно признание. Хватит темнить. От вас-то все равно ничего не скроешь. Дело в том, что я… я вел себя вовсе не так примерно, как пытался вам внушить. Наверняка же вы заподозрили, что что-нибудь нечисто. Я возвращался на Третью авеню, не на острова Блаженных, но в похожие места, в «Элизиум», «Эдем», «Аркадию» — не чаще раза в день, честное слово, и лишь для того, чтобы мне подрочили (а когда прихворнется, или похмелье слишком сильное, то и вообще не хожу). Вместо этого я смотрю фильмы для взрослых на Сорок второй стрит. Хожу в порносалоны. В жестком порно не целуются. Если подумать, кстати, то на Третьей авеню тоже не целуются. Можно по-французски, по-английски, по-гречески, по-турецки — но они не целуются. Наверно, я немало приплатил за такое редкое извращение. Наверно, это обошлось мне в бешеные бабки. Извините, пожалуйста. Раньше я не решался выложить все начистоту из боязни, что вы от меня отвернетесь, утратите ко мне всякое сочувствие — а мне оно позарез нужно. Потерять еще и ваше сочувствие — этого я не переживу. Наполеон, заводила; этот свин любит яблоки. В кармане я обнаружил картонку со спичкам — «„У Зельды“: ресторан и дансинг, лучшие партнерши». Куда меня еще заносило? Может, спросить у этой бабы, которая повсюду за мной таскается? Она-то наверняка в курсе. В бумажнике я обнаружил упаковку с тремя презервативами, за отворотами брюк — два скуренных косяка, а в волосах — коктейльную соломинку. И чего тогда удивляться, что на жопе фурункул? Видно, дело в бухле, в дерьмовой жрачке, во всей этой порнографии.

День перевалил за середину и кренится куда-то не туда, книга замыкается на себя самое, и не за горами слово «конец», а я лежу тут и трепещу, охваченный чувством упреждающей справедливости в делах телесных, — и, может быть, ее вовсе нет, справедливости этой. Представьте монахиню, с ног до головы серую, и макияж под стать, как она корчится в своей безликой келье, проклиная боль и климакс. Некоторые дети вполне могут умереть во цвете лет от старости. Лишенные цинка или железа, марганца или бокситов, безупречные стоики исходят на шипение и хруст. У тела моего не счесть недругов, куда более отвратительных, чем все мои грехи. Недруги объединены в организацию. Они не ограничены в средствах (интересно, за чей счет). У них есть пехота, шпионы и снайперы, уличные бойцы, минные поля, системы химического оружия, термоядерные заряды. У них еще много что есть, поскольку на мониторе моего тела в отделении интенсивной терапии сейчас тоже играют в космическое вторжение, с роящимися злыднями, ложными целями, многобашенными космокрейсерами и самонаводящимися бомбами. Драка за тепленькое местечко разгорается нешуточная. И подумайте хоть секундочку о вуайере с идеальным зрением, о вертком уличном грабителе с добрым безотказным сердцем, о порнозвезде с густой шевелюрой и плоским животом, об обаятельном детоубийце с ослепительной улыбкой.

Как вообще можно вырасти, если на жопе фурункул? Кто к вам серьезно отнесется? Это все шутка, глупая шутка за мой счет.

Видно, дело в бухле, в дерьмовой жрачке, во всей этой порнографии.

— В общем-то, мне даже понравилось. Что следующее? «Медвежонок Руперт»?[33] Давай-ка сделаем перерыв. И потом пусть это будет нормальная книжка, хорошо? Сплошные хрюндели, подумать только. Стар я уже для этих басен. Понятно, что надо с чего-то начинать, но совсем уж в детство впадать зачем?

Прозвучала эта речь достаточно спонтанно; на самом же деле, с меня семь потов сошло, пока репетировал. Я рассчитывал, что Мартина пожмет плечами, извинится и подкинет мне что-нибудь посерьезнее. Она будет потрясена, даже, может, немного уязвлена и отрезвлена той неуемной силой мысли, которую начала пробуждать во мне. Я встретил ее взгляд. Живые глаза Мартины, из которых еще не ушла обида, полнились недоумением, восторгом. Вот черт, подумал я, это в натуре была шутка, с самого начала.

— Вообще-то, это аллегория, — произнесла она.

— Чего?

— Это аллегория. На самом деле речь идет о русской революции.

— Это как?

Она объяснила.

Я был потрясен, просто потрясен. В принципе, о революции я слышал — была у них там какая-то заварушка в начале века, изрядная заварушка. Но аллегория… блин, кто бы мог подумать. Мартина говорила, а я слушал. Этот здоровенный коняга, Боксер, оказывается, олицетворяет крестьянство. Всё, приплыли. Визгун — это пропагандист Молотов. В курсе ли я, что до революции Молотов был редактором «Правды»? Я был не в курсе. Чтобы скрыть панику (а это действительно паника, паника перед лицом неведомого), я стал критиковать свиней.

Почему-то Мартину это тоже изрядно насмешило. Как и у большинства людей, у нее есть два смеха — вежливый-задумчивый и настоящий. Настолько неблаговоспитанного смеха, как мартинин настоящий, я еще не слышал — безудержный, детский, но симфонический, с балансом уровней и перепевов. Да уж, Мартину хлебом не корми, только дай похохотать.

— Извини, — сказала она. — На самом деле свиньи умнее собак. У них выше отношение веса мозга к весу тела. А это главное. Свиньи почти такие же умные, как обезьяны.

— Да ну, — проговорил я. — Так-то оно, может, и так — но чего они тогда живут… как свиньи? Ну, если такие умные, и вообще? Ты-то их видела, в натуре?

— Мне нравятся свиньи, — объявила Мартина.

Она принесла стакан белого вина, усадила меня на террасе и ушла наверх переодеваться. Первая выпивка за день. Похмелья я не ощущал. Ощущал я натуральную ломку — но кислое шипенье помех эпизодически прорезали сполохи отчаянной веселости. На террасе у Мартины было полно цветов — в горшках, кадках и настенных вазах — цветов больших и маленьких, синих и красных, и над ними вились упитанные пчелы, лоснящиеся, как темная галька в быстром ручье. Демоны-соучастники с металлическим отблеском, динамо-машинки низкого полета, настолько тяжелые, что когда пикировали на цветок, то казалось, будто висят на невидимых нитях. Я был рад их компании. Они не станут тратить на меня свои самоубийственные жала. Ниже простирался клетчатый садик — мощеные дорожки, рыбные пруды, хилые фонтанчики, скамейки в завитушках; женщина в комбинезоне щелкает секатором. Нью-йоркские пернатые ежились и каркали среди кривых ветвей. Нью-йоркские пернатые — натуральные доходяги, и в этом их нетрудно понять. Их довел Манхэттен, довел двадцатый век. Типовой английский голубь выглядел бы срёди: них натуральным какаду, а малиновка — райской птицей. Нью-йоркские пернатые — как старые аферисты в грязных регланах. Они живут лишь за счет благотворительности, собесовских подачек. Они кашляют, ворчат и хлопают крыльями, чтобы согреться. Деклассированные элементы, пропустившие пару звеньев эволюционной цепи. Несладко им пришлось. Ни тебе больше пения, ни толстых червяков, ни перелетов к теплому морю. Двадцатый выдался хреновым веком для нью-йоркских пернатых, ну да они в курсе.

— Как ты там? В порядке?

Я качнулся на стуле и задрал голову. Из окна меня разглядывала Мартина, лицо ее обрамляли аккуратно расчесанные волосы.

— Нет, — ответил я, — тут просто рай.

Окно опустело. Я сидел на террасе в жарких сумерках и пил вино в компании пчел-марионеток.

Пообедали мы дома. Вначале мне было несколько не по себе. Я же заказал модный столик в «Последнем метро» на западном Бродвее и вообще настроился тряхнуть мошной.

— Отмени, — сказала Мартина.

И я отменил заказ. Она приготовила обед. Омлет, салат, фрукты, сыр. Белое вино. Двухэтажная квартира идеально соотносилась со здоровой и целеустремленной жизнью. Книги, картины, письменные столы, пишущая машинка, шахматы, теннисная ракетка, непринужденно прислонившаяся к дверце стенного шкафа. Одежда Осси на втором этаже наверняка развешена ровными рядами, уложена в аккуратные штабеля… Высокая Мартина надела вязаную кофточку с треугольным вырезом и джинсовую юбку. Тыл у Мартины вполне надежный, да и фронт впечатляет, пусть даже несколько менее, чем я представлял. Нет, это тело ее собственное, а не слепленное по какому-нибудь образцу и подобию.

— Давай никуда не пойдем, — сказала она. — Просто дома приятнее.

Можно откровенно? Вы уверены, что хотите это услышать? Так вот, признаюсь: в глубине души я всегда подозревал, что Мартина немного мазохистка. То есть, что ей неймется затащить меня в койку. Согласен, звучит не особо правдоподобно. Но и люди нынче совершенно неправдоподобные. Все может быть. Двадцать лет назад превыше всего для нее были бы ее дом, ее интересы, ее лощеный муж. На меня она и не взглянула бы. Но сейчас? Сейчас — кто его знает; никто не знает. На хрена я ей, спрашивается, сдался? За каким чертом она меня сюда затащила? Ради интересной беседы, что ли?

Впрочем, она всегда, вроде бы, относилась ко мне достаточно тепло. В шестидесятых я частенько общался с Осси и Мартиной, с идеальной парой. Он подаст ей руку на выходе из «лендровера», в котором они тогда разъезжали, и неразлучная пара направится в ярмарочный шатер или в театральное фойе, или в переоборудованное трамвайное депо, или в любимый ресторан, кабак, забегаловку. На них оглядывались, на этих двоих. Особенно впечатлял непреложный факт, что они были явной парой, зрелой, яркой парой, в то время как остальные уподоблялись блудливым котам или пребывали в наркотическом ступоре — ЛСД там, шприцы-самоколы, колеса-самокаты, да и пенициллин. Тогда Осси был актером. Шекспировского репертуара. Интересно, что она сейчас думает, когда он простой толстосум, такой же, как все остальные. Мартину я знал еще с киношколы и нередко заваливался к одаренной паре с той или иной стилисткой или визажисткой, которую, тогда обихаживал, сказать привет. Это изрядно укрепляло мою репутацию. Вроде бы, Мартина всегда была рада меня видеть. Может, она уже тогда была немного мазохистка.

Так что, когда обед подходил к концу, и Мартина стояла рядом, доливая остатки вина, я сунул руку ей под юбку и сказал:

— Иди ко мне, милая. Ты же это любишь.

Расслабьтесь. На самом деле ничего не было. Собственно, весь вечер я вел себя неимоверно пристойно. Потому что до меня наконец дошло. Я просек, чего добивается Мартина Твен, чего она хочет. Дружбы. Просто дружбы — не секса, не обмана, не заморочек, не денег, а только человеческого контакта, без трений. Ну а мне-то какой, на хрен, с этого прок, подумал я вначале. Я был вне себя от трезвости и воздержания, в голове чувствовалась необыкновенная легкость, в голове шумело, как после хорошей пьянки, а я стоически обедал с этой извращенкой, которая видела во мне только меня самого. Редкой силы извращение, исключительной силы. Но я держал себя в руках, и беседа протекала достаточно гладко. Чего только ни бывает, философски заключил я и смирился. Все равно еще этот фурункул…

Правда, уходя в полдвенадцатого, я все же попробовал одну хитрость. Иногда самые шикарные женщины почему-то наиболее обделены заботой, и кто его знает, где найдешь, где потеряешь.

— Кстати, — сказал я. — Не дашь еще чего-нибудь почитать?

— Тогда подожди секундочку.

Книга называлась «1984», и опять Джордж Оруэлл.

— Снова зверюшки? — предостерегающе поднял я палец.

— Нет. Ну так, несколько крыс.

— Снова аллегория?

— Не совсем.

— Кстати, — произнес я (вот она, хитрость), — ты мне тут недавно снилась. Сон был — просто закачаешься.

Обычно такой заход, на моей практике, вызывает либо защитную реакцию, либо откровенную панику. Но Мартина лишь глянула на меня с ровным любопытством и поинтересовалась:

— Да? И что там было?

— Ну… я, типа того, спасал тебя от краснокожих индейцев. Только они были не краснокожие, а сплошь нордические блондины. Мы спасались на моей машине, «фиаско». Только она не заводилась.

— И с чего там закачаться?

— Ну, потом образовалась другая машина, и мы уехали. Спаслись.

Тут я первый раз отклонился от истины. Сон у меня действительно был. Только на самом деле индейцы куда-то исчезли, ускакали по другим делам, «фиаско» превратился в роскошную спальню, Мартина скинула рубашку из х/б и штаны из оленьей кожи, и я любил ее до полного изнеможения.

— Просто засада была, — проговорил я. — Не заводится машина и не заводится, хоть ты тресни.

— Может, она перепила, — улыбнулась Мартина, открывая мне дверь на лестницу.

Фильм для взрослых оказался историческим и с несколько более выраженным сюжетом, чем обычно — о чернокожем владыке (Мавритания? Карфаген?) и аппетитах его одаренной жены (Хуанита дель Пабло), которая, при помощи горничной (Диана Пролетария), обслуживает не только законного супруга, но и большую часть его армии, а также отдельных слуг, рабов, евнухов, акробатов и, ближе к развязке, палачей. Под конец владыка ловит ее с поличным и отдает на растерзание львам (львы были подмонтированы очень знакомые, из какого-то старого-старого фильма). Когда я шаркал по проходу со своим Оруэллом и бутылкой, а из динамиков разносилась истеричная реклама следующего сеанса («…в главной роли Диана Пролетария! Принцесса Индии! Цветок джунглей! Роковая страсть!»), со своих мест, потирая глаза, поднялись двое негров.

— Эх, круто бы в какую-нибудь такую древность завалиться. Только не слишком, блин, далекую.

— На пару там недель.

— На пару-тройку. Слишком далеко-то на хрен? Но завалиться в древность было бы круто.

Через пять минут я сидел в стрип-баре на Бродвее и обсуждал инфляцию с танцовщицей по имени Синди, отдыхающей между выходами. Спроси вы, как я себя чувствую, и я ответил бы: какое это облегчение — вернуться в цивилизацию.

— Хотелось бы поблагодарить вас, Джон, — сказала трубка, — за незабываемую ночь.

— Какую еще ночь?

— Субботнюю. Или воскресное утро. Только не говорите, что все забыли. Мы, типа того, встречались. Вы были крайне любезны, Джон. Ни мордобоя, ничего. Сама любезность.

— Хватит чушь болтать, — сказал я.

Опять меня достает телефонный Франк. Честно говоря, меня все еще интриговала субботняя ночь. Чем сильнее я напрягался, пытаясь вспомнить — точнее, пытаясь не дать воспоминанию всплыть, — тем сильнее убеждался, что произошло что-то серьезное, основополагающее, поистине катастрофическое. Вот почему, наверно, я так нажрался в воскресенье. Чтобы закопать воспоминание поглубже, как можно глубже. Впрочем, справиться с телефонным Франком было вполне в моих силах. Он у меня еще попляшет.

— Спички-то нашел в кармане? Иди-иди, Джон, поищи. Я там тебе пару слов черкнул.

— Да ну?.. Чего?!

— Поищи, Джон, поищи. Я хочу, чтобы ты увидел доказательство.

Я подошел к гардеробу и обшарил свой костюм. Я ничего не выкидывал. Я никогда ничего не выкидываю. А вот и предательские спички, розовая картонка цвета сладкой помады — «У Зельды: ресторан и дансинг, лучшие партнерши». Я развернул картонку и прочел, что там написано.

— Ах ты псих несчастный, — проговорил я. — Идиот недоделанный. Скажи-ка одну вещь, будь так добр. Зачем тебе это? Скажи еще раз. Я все время забываю.

— Ага, мотивировки захотелось. Мотивировку, значит, подавай. Хорошо. Пожалуйста. Будет тебе мотивировка.

Потом он произнес самую длинную свою речь. Он сказал:

— Помнишь в Трентоне, в школе на Бадд-стрит, бледного очкарика во дворе? Ты его до слез доводил. Это был я. В прошлом декабре в Лос-Анджелесе ты вел прокатную машину и проскочил на красный в Колдуотер-каньоне? Такси въехало в столб, а ты не остановился. В такси был пассажир. Это был я. Помнишь, в семьдесят восьмом году в Нью-Йорке ты устраивал пробы в Уолден-центре? Заставил одну рыжую девицу раздеться, а потом не взял, и хохотал еще. Это был я. Вчера ты переступил через бомжа на Пятой авеню, глянул на него, ругнулся и хотел пнуть. Это был я. Это тоже был я.

«Эшбери». Номер 101. На моей крокодильей морде мелькают заключительные отсветы позднего, самого позднего фильма. Я не…

Я не помню бледного очкарика в слезах на детской площадке; наверняка, конечно, был очкарик-другой, чего с ними миндальничать. На каждом шагу эти бледные очкарики… Я действительно был в Лос-Анджелесе в прошлом декабре и действительно брал в прокате тачку, и не раз был на волосок от аварии. Меня часто заносило, и я бил по тормозам или по газам, смотря по обстоятельствам. На каждом шагу — на волосок от аварии… Я действительно устраивал пробы в Уолден-центре в семьдесят восьмом, подыскивал сисясто-жопастых моделей для рекламы шоколадного батончика «Херши-кингсайз». Наверняка среди них и рыжие попадались, а я был настроен очень строго, по-деловому (когда я тружусь, я совершенно другой человек, абсолютно невыносим, и куда только все обаяние девается). На каждом шагу эти рыжие… В семьдесят восьмом я не миндальничал. В прошлом году тоже. А теперь еще и это.

Вчера я шагал по золотистой Пятой авеню к каштановой прорве Сентрал-парка. Супермаркеты трудились на всю катушку, втягивая людские потоки в свое нутро и извергая наружу под наблюдением узколицых манхэттенских тотемов, этих идолов или каменных статуй, что таращатся прямо по курсу, одобряя — сурово, но беспечно — совершающиеся под ними сделки. Деньги лились рекой. На тротуаре по мелочи промышляли жулики и аферисты, картежники и наперсточники, торговцы краденым и контрабандой. Баб-то сколько нарядных повылазило, воздухом подышать, по магазинам прошвырнуться… да уж, чего-чего, а больших буферов на Манхэттене просто море. Едва ли не на каждом шагу. Тут я обратил внимание на другое распространенное зрелище — неимущий бедолага, нью-йоркский кочевник, трухлявым бревном валяющийся на тротуаре мордой книзу, боком к пенным валам ликующих потребителей. Переступая через него, я глянул вниз (волосы слиплись в корку, ухо рдеет, как гранат) и сказал — вполне благодушно, как мне показалось:

— Вставай, ленивец.

Буквально через несколько шагов я встретил Филдинга — тот выходил из книжного магазина. Под ручку мы дошли до «Каравая», где встретились, еще с двумя нашими финансистами, Баксом Дукатто и Шейлоком Стерлингом. Их чрезвычайно вдохновляла перспектива сотрудничества, и оба они были убеждены, что в кинобизнесе передо мной большое будущее. Мы заказали японский обед, и потом они все отправились на «автократе» по ночным клубам, но я успел отяжелеть и онеметь от рисового вина, так что я…

«У Зельды: ресторан и дансинг, лучшие партнерши». Внутри было нацарапано несколько слов, почерк с наклоном, неуверенный, напоминает мой. В мое время здесь, в Штатах, уроки чистописания начинались с того, что тетрадку разворачивали влево на сорок пять градусов, и почерк вырабатывался колеблющийся, неровный. «Франки плюс Джонни равно любовь» — и скреплено поцелуем, отпечаток губ в натуральную величину, помада ярко-розовая.

Вообще-то, я не очень понял, что этот подонок имел в виду под «мотивировкой».

Новый телевизионный интерком на железном столе издал сдавленное «би-бип». Филдинг вдавил кнопку, подождал, пока возникнет изображение, и удивился. Несильно — однако удивился.

— Это еще кто? — спросил я у него.

— Хорошо, Доротея, — произнес Филдинг. — Спасибо. Нет, не надо, мы вам сами позвоним. — Филдинг сел на стул и ответил: — Наб Форкнер.

— А, ну ладно, — сказал я.

Давид Гопстер свалил в самоволку. Давид ушел в подполье и не отвечал на наши звонки, так что мы с Филдингом решили, как говорится, обеспечить тылы и прощупать Наба Форкнера. Я записал его имя в блокнот — надо же было изобразить деятельность.

— О-эр-ка, — поправил меня Филдинг. — Через «эр».

— Я же так и написал, — сказал я, глянув на страницу.

— …Джон, а ты вообще много читаешь?

— Что читаю?

— Художественную литературу.

— А ты?

— Конечно. Это меня очень обогащает, идейно. Обожаю шум и ярость, — загадочно добавил он.

Вот до чего людей чтение доводит — начинаешь изъясняться подобным образом.

— Ну, последнее, что я читал, — произнес я, — это роман Джорджа Оруэлла. «Скотный двор». Точнее, перечитывал. Сейчас вот «1984» читаю.

И это была чистая правда, «1984» продвигался без сучка, без задоринки.

Доротея, или как там ее, послала нам воздушный поцелуй и процокала к выходу, застегивая на ходу блузку. Уже в дверях она сбилась с шага, испуганно замерла и поскорее юркнула в коридор. Проем заполнил Наб Форкнер. Втянув голову, он медленно протиснулся в дверь и со вздохом остановился, чтобы восстановить исходную форму, исходный вес… Вообще-то, с творчеством Наба я был совершенно не знаком. Я продремал и проикал два фильма с его участием — на высоте тридцать тысяч футов, в укромной темноте трансатлантических авиалайнеров. Пресс-релиз у меня в руках подтверждал, что Наб исполнял роли бродячего индейца-пауни в «Виски с лимоном» и глухонемого в ярком прошлогоднем бурлеске «Записки из желтого дома». И бродяга, и глухонемой, насколько я помнил, отличались буйным нравом, склонностью к внезапным вспышкам безадресного насилия — здоровенные бугаи, форменные троглодиты. И сейчас весь его вид — гориллоподобная сутулость, черные лоснящиеся волосы до плеч, тяжелые костяшки, задевающие пол при каждом шаге, — призван был акцентировать неизбывно-первобытный аспект натуры Форкнера, его пещерную щетину, доисторические джинсы, пивное брюхо благородного дикаря. Не нужно было психиатра, чтобы понять: Форкнер готов, спекся, сейчас рванет. Рост шесть футов пять дюймов, вес фунтов триста. Призовой экземпляр.

— Привет, Наб, — сухо произнес Филдинг. — Чего стул не возьмешь.

Действительно, чего? Наб взял стул и небрежным движением кисти отшвырнул в угол. Потом смахнул на пол хромированный яичный таймер Филдинга, который мы использовали вместо метронома для потенциальных стриптизерш. Ссутулившись еще сильнее, он настороженно протянул руку, в любой момент готовый одним махом очистить столешницу от всех ее хай-тековских причиндалов. Он поднял взгляд — неожиданно заискивающий, выжидательный.

Филдинг резко встал со стула.

— Спокойно, Наб, спокойно, — произнес он. Форкнер нахмурился и распрямился.

— У нас сцена ярости, так? — спросил он абсолютно спокойным голосом. — Мужского гнева. Для меня главное — методика. Мне нужно предварительно разъяриться.

С самого начала это был фарс. Наб оказался актером одной роли, ярмарочной бородатой женщиной. Для нас он был бесполезен. Ну кто поверит, что Кадута Масси произвела на свет эту гору? Как он сможет убедительно притвориться, будто уступил в драке Дорну Гайленду? А представить его в объятиях Лесбии Беузолейль? Нечего и пытаться. Пусть ждет, пока не всплывет роль очередного жирного психа… Но в любом случае мы должны были попробовать его, а он — нас. Он должен был прийти проверить, не помогут ли его распоясавшиеся гормоны, его специфический подход, специфическая версия сшибить еще пару баксов. Полагаю, все мы торгуем тем, что имеем. Актеры — мастера стриптиза, они занимаются этим целый день. Филдинг навешал на уши Форкнеру традиционной лапши, и, наконец, тот двинулся к выходу, сметая все на своем пути.

— Великолепно, — произнес я. — Теперь опять все сначала.

— Не отчаивайся, Проныра. Вся фишка в том, что и Наб, и Давид — оба сидят под Герриком Шнекснайдером. Я ему позвоню, а ты пока займись выпивкой. Твоя очередь.

Филдинг позвонил Геррику Шнекснайдеру. Он сказал, что ему нравится, как играет Наб, и поинтересовался, насколько тот сейчас свободен. Была осторожно названа ориентировочная сумма — шестизначная, но едва-едва шестизначная.

— Наб вполне свободен, — объявил Филдинг, положив трубку, и включил интерком.

— Еще бы.

— Да ладно, на вышибалу он подойдет, эдакий костолом. Глянь-ка лучше, кто к нам пожаловал. Челли Унамуно. Мексиканка. Девятнадцать лет. Говорят, она ого-го.

— Однако ж, — сказал я. — Только бы Лесбия ничего не узнала.

— Не волнуйся. А кстати, как тебе Лесбия? В личном плане.

— Тебе лучше знать. Ты ж ее проверял.

— Нет, Проныра, я для нее слишком молод. Она предпочитает зрелых мужчин. Ты более в ее вкусе.

— Лесбия берет именно тем… ну, как там она сама говорит: только потому что ты молод, красив и талантлив, это вовсе не значит, что у тебя пусто в башке. Лесбия берет именно тем, что она вовсе не обычная… — Я замялся.

— То есть, ты догадался?

— О чем?

— Она полная идиотка, — произнес Филдинг. — Лесбия берет своей большой задницей. А, Челли, привет. Проходи, садись, устраивайся поудобней. Джон? Как там наша выпивка?

Через двадцать минут, когда Челли уже одевалась (тело у нее было как в порнокомиксе, а вот глаза подкачали: но в неполные двадцать никто и не ждет от глаз умения скрывать страх, беспомощность), я встал и, как призрак, двинулся к белому окну. Я сжимал холодный стальной шейкер, и, глядя со спины, как ходят ходуном мои плечи, вы могли бы подумать, что я его трясу. Но я его не тряс. Просто я вдруг подумал: я в аду, почему-то это ад, но почему? В чем смысл этого белого шатра, с девицами, обманом и сумасбродством, и выше только небо? Я все гляжу на небо и говорю: да, я такой; лазурное, ярко-ярко лазурное. В чем же дело? Не первый и не последний раз. И никакая полиция не остановит. Я в курсе, что за мной наблюдают, вы в том числе, но теперь появился новый наблюдатель. И опять женщина. Вот ведь какая петрушка. Мартина Твен. Она поселилась в моей голове. Как она туда попала? Она у меня в голове, вместе со всеми помехами, со всем базаром. Она за мной наблюдает. Вот ее лицо, она прямо здесь — и наблюдает. Наблюдатель под наблюдением, наблюдаемый наблюдатель; дополнительный же пафос в том, что наблюдать она за мной наблюдает, но неосознанно. Нравится ли ей то, что она видит? Надо бороться, надо противостоять этому, что бы это ни было. Я совершенно не готов для полиции любви. Деньги, надо отгородиться деньгами, поставить новый денежный частокол, и побольше. Тогда мне будет ничего не страшно.

— Фиддинг, — произнес я, — что ты со мной вытворяешь? Что? Уже двенадцать дней прошло. Черт побери, где этот сценарий?

— Завтра утром, Джон. Даю гарантию.

Зазвонил телефон, и я с чувством выматерился — но это был именно тот звонок, которого ждал Филдинг. Звонил Давид Гопстер. Я вернулся к окну, а Филдинг принялся улещивать и умащивать.

— Как я и думал. Шнекснайдер тут же ему отзвонил. Дело в том, что Гопстер ненавидит Форкнера всеми фибрами души. История длинная… — Филдинг вяло пожал плечами. — Короче, Давид наш. А Геррик на хрен пошел.

— Это хорошо, — сказал я, совершенно искренне.

— Только одно условие. Приколись. Он хочет, чтобы точка была вегетарианская.

— В фильме?

— В фильме. Ну это ж надо…

Я рассмеялся, и Филдинг рассмеялся тоже, своим очаровательным, чарующим смехом. Хохоча, он продемонстрировал свои чистые зубы вплоть до восьмерок (округлые, детские, безупречные), и я оцепенело подумал: черт побери, какой же он красавец. Когда я доберусь до калифорнийских кудесников, когда войду голенький в лабораторию, помахивая чеком, то, пожалуй, я знаю, что скажу. Я скажу: «Чертежи в мусорную корзину. Макеты на свалку. Я остановлюсь на Филдинге. Сделайте-ка мне Гудни. Чтобы как две капли воды».

Как я уже упоминал, с «1984» никаких проблем не было. Аэрополоса № 1, организованная без затей, управляемая без особых сантиментов, снобизма или фаворитизма, представлялась как раз по мне. (Я видел себя молодым капралом-идеалистом на службе в Полиции мыслей.) Дополнительный плюс — сексуальный аспект, и все эти обещанные крысиные пытки. Ввалившись на нетвердых ногах в «Эшбери» поздно вечером, я был потрясен, обнаружив, что обитаю в Номере 101. Не исключено, что еще какие-нибудь детали моей жизни тоже наполнятся смыслом, обретут рельефность, если я буду больше читать и меньше думать о деньгах. Но на следующий день времени для чтения у меня не было: я только и делал, что читал.

В одиннадцать часов меня разбудил Феликс, доставивший четыре элегантно переплетенных тома «Хороших денег» — сценарий Дорис Артур на основе идеи Джона Сама. Я заказал шесть кофейников и одновременно прокрутил свой банно-прачечный цикл, как человек-оркестр. Позвонил на гостиничный коммутатор и сказал, чтобы не соединяли, кто бы там ни звонил. Устроился поудобней; из-за плеча у меня с любопытством выглядывала новая лампа на гибкой консоли. Такое ощущение, что последнее время я только и делаю, что читаю. Сижу в номере и читаю, читаю. Только сейчас это было другое чтение. Для работы. Для денег. «1. В комнате. Вечер», — с замиранием сердца прочел я, и понеслось.

Будучи в надлежащей форме, и вдобавок читателем со стажем, я одолел «Хорошие деньги» меньше, чем за два часа. Потом разрыдался, в щепки разнес стул, швырнул полным кофейником в дверь и пнул ножку кровати с такой дикой силой, что пришлось бегать по комнате, зажав рот подушкой, пока не унял наконец вопль. Невероятно, просто не могу поверить… Отчасти Филдинг был прав. «Хорошие деньги» в натуре не сценарий, а конфетка: ни единой логической несообразности, ни одной потери темпа. Диалог энергичный, забавный и соблазнительно уклончивый. Чувство ритма сказочное. При желании со съемками можно было бы уложиться в месяц. Я уселся за стол, придвинул гостиничные блокнот и ручку. Стал перечитывать.

Мать-перемать, ну что за издевательство? Просто не верится. И какая ж это сука так со мной?.. Начать хоть с Гарри, папаши, «Гарфилда» — роли Лорна Гайленда. Во вступлении, до титров, Лорн, осыпаемый градом насмешек, кубарем выкатывается в сырой пижаме из супружеской спальни, одежда мятым комом в руках. Это, фактически, его высшая точка. Дальше все по наклонной. Хотя Лорн вечно похваляется своей эрудицией, богатством и моложавостью, на самом деле (как выясняется) он редкостный невежда, на грани разорения и более или менее маразматик. И как он только на ногах держится. Когда ему наконец удается шантажом залучить в койку молодую стриптизершу (эпизод — обхохочешься), Старый Лорн не в силах поднять свой прибор. Да какое там поднять, Лорн не в силах его найти. Тогда, в слезах бессилия, он поднимает руку на издевательски скалящуюся юную красотку. Та отвечает пинком по яйцам, и Лорн закатывает редкой красоты истерику. Собственно же в сцене драки Лорн Гайленд, в пуховке с капюшоном, получает феноменальную взбучку — притом, что застал противника врасплох, спящим, и разбудил монтировкой по голове. Последние несколько слов Лорна едва слышны — из-под гипсового кокона в отделении интенсивной терапии. Что касается сына, Дуга — что касается Давида Гопстера, — ну, начнем с того, почему он не хочет расставаться с мешком героина: он давно и крепко сидит на игле, что обходится ему в тонну баксов в день. Заядлый курильщик, азартный игрок, беспробудный пьянчуга и (что Дорис хотела этим сказать?) мастурбатор до мозга костей, Гопстер вдобавок оказывается натуральным гуру или кудесником от фаст-фуда, шаманит над кухонными котлами, химичит со смертоносными добавками и клейкими приправами. О характере и масштабе его сексуальных отклонений остается только догадываться, хотя в навязчивом побочном эпизоде Гопстер совершает на пару с мамашей «благотворительный» визит в детский дом: следует быстрая смена ближних планов — Гопстер раздает большеглазым оборвышам, гладя их по головкам, шоколадки и игривые щипки.

Переходим к женским образам. Если бы вам приспичило одним словом охарактеризовать суть персонажа Кадуты Масси, на ум немедленно пришла бы «стерильность». Весь образ Кадуты к тому и сводится, насколько она стерильна, фантастически стерильна. Никаких ей дополнительных детей. Никаких ей вообще детей: даже Гопстер (как выясняется в критический момент) — ее приемный сын. Несмотря на многократно подтвержденную импотенцию супруга и несмотря на показанную в фильме ее пятьдесят третью годовщину, Кадута продолжает говорить о том, как много детей у нее когда-нибудь будет. Полно было символических моментов: Кадута сокрушенно разглядывает детскую площадку, где кишат карапузы, или задумчиво замирает у вазы с увядшими цветами. Плюс визит в детский дом. Плюс долгий сон, в котором Кадута бесприютно бредет по бескрайней серой пустыне. Короче, одна воплощенная стерильность. Даже меня проняло. А что насчет Лесбии Беузолейль — любовницы, стриптизерши? Я рассчитывал, что Дорис как коллега-феминистка удовлетворит единственное выдвинутое Лесбией условие. Я рассчитывал, что Лесбия будет избавлена от хлопот по дому — от мытья посуды, скобления полов, застилания кроватей. А вот и фигушки. В трактовке Дорис Лесбия могла бы воплощать затурканную домохозяйку в рекламе бытовой техники. Она чистила картошку, выносила мусор, драила сортир. Даже в сценах в ночном клубе Леобня постоянно мыла стаканы и гладила набедренные повязки. Ее основной сценический номер включал пантомиму с ведром и шваброй. А чем еще она брала? Правильно, догадались; наверно, даже раньше меня. Несмотря на весь свой апломб и красноречие, Лесбия тем не менее была круглой идиоткой. Грудастая пустоголовая расфуфыренная дуреха. Классическая, хрестоматийная тупая блондинка — чем и брала.

— Кто-то надо мной выжучивается, — вслух произнес я, и тут мой фурункул лопнул.

И опять началась беготня.

Я на скорости проскочил вестибюль первого этажа, где дремлющий лакей слишком поздно встрепенулся, дальше была гостиная, уставленная антиквариатом и всевозможной аппаратурой, а вот и двойные двери спальни. Ухватил за обе ручки — и распахнул… Филдинг сидел на краю кровати в черном шлафроке и даже ухом не повел. На белых простынях выделялось крепкое тело смуглого мальчика, лежавшего отвернув лицо.

Как и всех, меня до глубины души шокирует, когда вдруг открываются чьи-нибудь подлинные аппетиты, однако я уже завелся и только подумал: этот, значит, тоже пидор? Флаг ему в руки.

— Иди сюда.

— Проныра, что-нибудь случилось?

Выдержка у него была просто железная, не могу не признать. Затворяя за собой дверь, он даже зевнул и почесал в голове.

— Сценарий, — произнес я.

— Ну да, здорово же.

— …Да это полная катастрофа, неужто не ясно?

— Почему бы?

— Звезды, долбаные кинозвезды! Они к этому дерьму и на километр не подойдут. Все кончено.

— Прости, конечно, Проныра, — сказал он, наливая себе кофе из кофейника на складном столике, — но это просто выдает твою неопытность. Кофе, кстати, хочешь? Наливай. Контракты уже подписаны. Если кто-нибудь закочевряжится, то будет платить неустойку. Им надо с самого начала показать, кто здесь хозяин. Джон, да ты сам хотел реализма. Почему я, черт побери, и вписался в проект.

— Это не реализм. Это… это вандализм.

— Проныра, неужели ты сам не понимаешь, что мы затеяли? Это будет единственный фильм года, десятилетия, эпохи, который покажет доподлинное безумие кинематографа, обнаженность актеров, покажет, что происходит с…

— Тогда без меня. Я так работать не могу. Серьезно говорю: Дорис нужно послать подальше. Эта сучка совсем сбрендила, или саботажница. Сценарий у нас будет, можешь не беспокоиться, нормальный сценарий. Я своего человека привлеку. А ей выдай сколько там причитается — и пускай гуляет.

Филдинг помедлил и отвел взгляд. Можно было подумать, нарушаются его самые сокровенные планы, стопорятся, идут прахом.

— Как по-твоему, — с веселым блеском произнес он, — может, стоит, чтобы Дорис все это выслушала?

— Конечно, стоит. Вызови ее.

— Будет сделано. — И он позвал ее. — Дорис?

Дорис Артур вышла из спальни, в одних лишь трусиках, но очень клевых… И хоть я был совершенно не в себе, это следовало зафиксировать и усвоить — да и зрелище было неотразимое. Она подошла к столику с завтраком, помахивая руками с непринужденностью девятилетки на пляже. Поскольку скрывать ей было нечего, абсолютно нечего. Зато трусики — крайне полезные трусики, полезные по фетишистским меркам, не говоря уж по феминистски — трусики вмещали ого-го сколько: крепкий нервный задок, фронтальная кочка в состоянии неопределенности, будто завернутая в платок слива, прежде чем обтереть ее и разделить поровну. Наверно (подумал я), наверно, у нее будет нормальная грудь, когда пойдут дети, а потом и, потом и остальное…

— Ладно, — сказал я, — побазарим за литературу. Дорис, ты нам так подосрала… Скатертью дорожка. Слушай, Филдинг, — повернулся я к нему, — все очень просто. Кто-то должен уйти — либо я, либо она. Долбитесь на здоровье, но… Блин, а ведь что было бы, прочитай Кадута хоть одно слово этого дебилизма — и подумать страшно. Или Лорн!

— Они уже читают, — произнес Филдинг. — Сегодня утром развезли все копии. Тебе, Кадуте, Лорну, Давиду, Лесбии.

— Хорошо, — сказал я. Ход был за мной, мой бросок. Второй попытки не будет, поэтому надо от души. — Значит, хай поднимется со всех четырех сторон. И разбираться ты будешь сам, потому что я улетаю, сегодня же. И вот что еще. Я там и останусь. Мне плевать. Вернусь опять в «К. Л. и С», буду снимать рекламу и ждать, не подвернется ли чего нормального. Или она, или я, с вещами на выход. Давай решай, а то я пошел, и с концами.

Филдинг напряженно замер в кресле. Дорис беспечно прихлебывала кофе, держа чашку двумя руками. Я повернулся.

И пошел. Вдоль всей комнаты, вдоль диванов и полированных столов. Справа и слева от далекой двери мигала огоньками многочисленная электроника, серые железные кожухи, клавиатуры стационарные и выносные, целый шкаф дискет, экран за экраном, бегущие строки угловатого кибершрифта… Драматический выход, думал я, отходная ария. Убедительно получается, как есть от души. Так держать. Сейчас выйду в дверь и пошагаю дальше, и так и буду шагать до самой Англии, К больше уже не вернусь.

— Проныра, — произнес Филдинг.

Теперь — мощеный парк в средней части города, и, несмотря на все старания жары, между плитками проступает, сочится влага. Жара старалась как могла, а толку чуть. Здание в дальнем торце этого бетонного скверика претендовало на некую строгость форм, с ровными бороздками, испещрившими его угловые камни, но сама площадь была общедоступной, являла все многообразие уличной культуры, с паразитами, педрилами перехожими и птичьим пометом, саксофонистами, мелкорозничными наркодельцами и народными умельцами. На деревянной скамейке рядом со мной — Мартина Твен.

Она только что из какого-то музея. На коже ее характерная музейная бледность. Обычно Мартина бодра и румяна, но иногда странно обескровлена. Я бы приписал это факту моего присутствия, моей близости, но сейчас дело было в чем-то другом. И чувствительный компас подсказывал мне, что проблемы — с Осси. Вдобавок я думал о Селине. Только что я звонил в Лондон, и вертихвостка, о чудо, была на месте.

— Угу, — даже сказала она, — нет, это здорово. Приезжай поскорее.

Эта встреча с Мартиной… Я позвонил ей, чтобы попрощаться — уже впопыхах, уже с низкого старта, — но подумал: секундочку, не гони лошадей. Голос у нее был не ах, а когда я попрощался, то стал еще тоскливее. Оттого и эта молчаливая встреча, никакого прогресса, одно присутствие, ну и, может, некоторое утешение. А для чего еще, спрашивается, друзья нужны? Я этим вопросом часто задавался: для чего они, собственно?

У меня были и другие причины молчать. Кинозвезды, видимо, все поголовно асы скоростного чтения. Когда после ленча я прискакал в «Эшбери», там уже поджидала многочисленная засада, и все как один метили мне в лицо, причем одновременно. Кто-то метко плюнул, кто-то отвесил пощечину, кто-то высказал все, что обо мне думает, кто-то потряс кулаком, а кто-то — судебной повесткой. В числе участников были: заплаканная Среда в сопровождении негра величиной с Наба, крайне заботливого и назвавшегося Бруно Биггинсом, телохранителем Лорна. Старый князь Казимир жаждал встретиться на рассвете в Сентрал-парке, выбор оружия за мной. Геррик Шнекснайдер с тем же пломбирным причесоном рвался защищать интересы Гопстера. Истошно голосящий упырь представился как Хоррис Толчок, поверенный Лесбии… В конце концов мне пришлось позорно бежать, и, с телефоном на коленях, я затихарился в гостиничном баре. Начинало смеркаться; весь день Филдинг разъезжал с миротворческой миссией, и накал страстей несколько спал.

Но только не моих. Выйдя навстречу Мартине с хорошим запасом, я успел прочесать недра Таймс-сквер, нижних Сороковых, верхних Тридцатых. В темном проулке я увидел черный навес, который мои ноги узнали прежде меня самого, поскольку я споткнулся и, пригибаясь, похромал вперед, как раненый солдат под огнем. «У Зельды». Я подошел ближе. Ресторан и дансинг. Я стал всматриваться сквозь затененное, как у лимузина, стекло. Столы, зачехленный рояль. Вид был совершенно нежилой, вымерший, свет серый и нелицеприятный, повсюду пыль и переполненные пепельницы. Клиентура и прислуга разбрелись по саркофагам и вампирским гробам, ждут ночи… Я скользнул в бар напротив и развернул табурет спиной к стойке, лицом к забытому навесу.

— Налейте мне… как это, — произнес я. — Ну, белого вина с содовой.

— Вы уверены? — спросил бармен. Крупный, монолитно сложенный ирландец в чистом белом переднике, словно мясник в начале недели, на старте еженедельного кровопролития. В его руках, в мясницких руках («Бутчерз-армз» — машинально вспомнил я) была зажата пинта виски с кривой мерной насадкой.

— Уверен, уверен.

Он с сомнением отставил «Би-энд-Эф» в сторону.

— А где ваша подружка? — поинтересовался он, опять же без особого радушия, скорее даже откровенно враждебно. Он хочет выставить меня вон, подумал я, а я еще только пришел.

— Какая еще подружка?

— Высокая рыжая. Она вам все время ухо вылизывала.

— Когда это?

— А я почем знаю? Хрен его знает. В субботу, что ли, вечером.

— Это был не я, — привычно сказал я, — это мой брат-близнец. Расскажите-ка поподробней.

Он мрачно мотнул головой. Я предложил ему двадцатку, но он так и не раскололся.

— Я Джон, а он Эрик, — объяснил я.

— У вас? Брат-близнец? — проговорил бармен и отодвинулся подальше. — Нет, приятель, ты один. Одного более чем хватит.

…Рядом шевельнулась Мартина. Наша безмолвная встреча подошла к концу. Она встала и нагнулась извлечь засевшую в платье щепку. Потом взглянула на меня своими миндалевидными глазами. И ничего не произошло. С какой стати каждый раз что-то обязано происходить? С какой стати? Мы пожали друг другу руки, сказали слова прощания. Она спустилась по лестнице на Сорок вторую стрит между Пятой и Шестой авеню и направилась на запад, и вскоре я потерял ее из виду.

И вот я сижу в рукотворной лунной пещере в аэропорту Кеннеди с тройным «Би-энд-Эф» в кулаке, а небо демонстрирует шумный фильм о близком будущем — хороший фильм, кадр за кадром в рамке моего иллюминатора, и оператор классно поставил освещение. Вокруг снуют люди с аэропортовым выражением на лицах, с выражением отлета. Возникая со всех сторон, они медленно разбираются по нарядам, получают летное задание. Земляшки — первоклассные летуны; день — ночь, сутки прочь. «Хорошие деньги»… Что-то несомненно начало происходить. Я в прекрасной форме, я полон сил, я уже почти повзрослел. Я не просто пассажир — я один из пилотов жизни. Тайные власти, силовые поля, которые в ответе за все, — я ощутимо их поколебал. Может, конечно, ничего у меня и не выйдет — но я твердо понимаю, что делаю.

Пора лететь. Прежде чем двинуться на посадку, я ни с того ни с сего решил позвонить Мартине, еще раз попрощаться. Мне вдруг стало казаться, почти безотчетно, что летать первым классом совершенно естественно.

* * *

Недавно в нашем районе стали вдруг мочить гомиков. То есть, какое «вдруг»: погодка стоит абсолютно гомофобская, да и район наш всегда был гомофобский. В начале года воздух четко ассоциировался с мытьём посуды в холодной воде. Теперь же, когда недвусмысленно наступило лето, воздух ассоциируется с мытьем посуды в теплой воде. По ночам температура воздуха тридцать шесть и шесть, потливо, но как-то никак. Сплошные уличные празднества и трам-тарарам. На каждой улице баррикады и парадные флаги. Все разговоры о королевской свадьбе и беспорядках.

Еще у нас тут начали мочить шлюх. Недавно в нашем районе развелось до черта шлюх. Не знаю уж, кто их тут развел или что, но факт налицо; добро пожаловать, девоньки. Они стоят по одной, по две, по три. Все на нервах. Мужики подкатывают на тачках. Девицы отклячивают зад, суют голову в окошко и торгуются на чем свет стоит. Девицы все местные, а вот мужики, как правило, приезжие, так что возникает языковой барьер. «Верно, двадцать. Да нет же, фунтов!» Одна их них рыжая, совсем еще девочка, но прикинута в точности как бюргерша, с черным крысиным боа и лакированной сумочкой, с выступающими скулами и острым подбородком. Я наблюдал, как нетерпеливо она вертит попкой, заключая сделки сквозь окошко, а потом ныряет в салон за очередной дозой прибыльного страха. Другая — толстая блондинка в бесформенном зимнем пальто совершенно помойного вида. Да не может быть, сказал я себе, когда впервые увидел ее на боевом посту. И тем не менее дело у нее идет вполне бойко, вынужден признать. Я неоднократно видел, как черный палец повелительно выделял ее из группы соратниц в желтом свете фар. Еще одна — персиянка (по-моему), в лазурной юбочке с разрезом и тончайшем свитерке. Вот она точно стоит двадцать фунтов. Грудки ее упруго подрагивают при ходьбе, свежевыбритые ноги смугло блестят, и можно подумать, что ей не так приелось, что ей не так страшно быть шлюхой, как ее коллегам, которые вечно на нервах, сплошной клубок нервов.

А когда шлюхи развелись, то их начали мочить. Три недели назад в украденной машине нашли задушенную девицу. Другую нашли позавчера в подвале гостиницы, зарезанную. Но они продолжают делать свое дело на пыльных площадях, крутить свой бизнес. Это же действительно бизнес (правда?) — плата за риск, плата за страх. Мужики это любят, нервы и страх. Мужики за то и платят. Но бедные девочки, им можно посочувствовать. Вчера вечером я вернулся домой поздно и, вылезая из «фиаско», помедлил — хобец затоптать, подышать теплым ночным воздухом. Ограду соседней гостиницы, где что ни год, то пожар, подпирали две шлюхи, та рыжая и коренастая новенькая с небольшой мускулистой головкой, будто лампочка или луковица, и я сказал:

— Эй, я тут слышал, одна из ваших намедни схлопотала…

Выбор слов, может, и не самый удачный, но в моем голосе должна была ощущаться искренняя забота, сочувствие. Шлюхи отвернулись, как отворачиваются на вечеринках или в ночных клубах не шлюхи, с гражданским презрением.

— Извиняюсь, — проговорил я. — Может, вам деньги нужны. Вот, держите.

Я видел их сутенера — никчемный азиат, нервно переминающийся на углу возле испанского кафе; зубки острые, улыбка и походка широкие, под стать его клешам, в переднем кармане которых набухает параллельно ширинке свернутая в тугую трубочку выручка.

Хочу выдвинуть гипотезу: по-моему, Селина что-то замышляет. Такова моя теория. Я точно знаю, Селина что-то замышляет, — хотя с этими бабами ни в чем нельзя быть уверенным. Вчера в полдень я приехал на такси из Хитроу. Гораздо меньше утомляешься, в плане бухла, когда летишь первым классом. Селина проявила чудеса предупредительности, вся из себя на месте и при деле, словно лишь сей момент материализовалась посреди вылизанной, как котовьи яйца, квартиры, словно телепортировала. На буфете в гостиной дрыхли цветы. Я поцеловал Селину, но она увернулась. Я уловил яичный запах на выдохе, металлический привкус на губах. Ах ты, сучка, подумал я, да у тебя овуляция. Расклад у нас такой: ее это обычно заводит, а меня расхолаживает. Меня же заводит, когда она холодна. Но сейчас я о-го-го как завелся. Она же была как лед. Черт, опять малышка Селина меня обдурила. Надеясь на лучшее, я тут же повез ее в «Крейцер». Головка страждущего хрена распускала слюни у меня в пупке, а Селина гордо болтала абсолютно ни о чем. Шампанское, куча мяса, море вина. Выдающийся счет. Утопив педаль в пол, искусно увиливая от перебегающих дорогу столбов, я отвез Селину домой. Но залечь со мной в койку она отказалась. Тут я совсем завелся. Давно пора, вслух поразмыслил я, чтобы у нее была своя карточка «Ю-Эс Эппроуч» или «Вантэдж» — а, может, и та, и та. Она все равно отказалась залечь со мной в койку. Я проявил широту души и занялся планированием нового внушительного капиталовложения в их с Хелль бутик. Она все равно отказалась залечь со мной в койку. Кивая собственным мыслям, я выписал чек на три тысячи фунтов. Тогда она предложила мне подрочить (!) — ну, не открытым текстом, но предложение сводилось именно к этому. Мы сидели на кухне. Я пил бренди, Селина целомудренно отхлебывала чай. Она приложила ладонь к горлу и едва слышно мурлыкала какую-то мелодию, а я неотрывно смотрел ей в глаза. Потом меня достало, и когда она предложила подрочить (чем мы тут вообще занимаемся, а?), я согласился и сказал ей, что надеть, какие методы использовать и т. д.

— Ну ты совсем уже! — сказала она и взяла свое предложение назад.

В конце концов я решил проявить выдержку, порвал чек, допил бренди, отправился в койку и подрочил.

Я заснул. Спал я долго, по крайней мере, я так думаю. А когда проснулся, то… то разорвал путы времени. Мои координаты, показатели моих приборов остались там, среди инверсионных следов и наушников, и атлантических синоптиков. Время путешествует. Ночь и день проносятся мимо в неверном направлении. Я отстаю. Нужно догнать время, поймать его за хвост и убедиться, что захват крепок. За дверью спальни курсирует Селина, бдительно кружит, как над посадочным полем, держит дистанцию. Я позвал ее. Она возникла на пороге в ореоле света, и казалось, она уже далеко, лишь частично здесь, а так в какой-нибудь другой картине или истории… Кстати, как вы думаете, кого я сегодня увидел на стоянке такси в аэропорту? Осси Твена, собственной персоной. Я не стал пересекаться с этим завзятым летуном, который расплатился с таксистом и, тряхнув шевелюрой, застегивал куртку. Я попятился и занял свое место в очереди, и улыбнулся, вспоминая мои тайны. Интересно, лицо Мартины по-прежнему наблюдает за мной? Да, никуда не делось, правда, побледнело… А вот Селина несет мне кофе, молча, будто медсестра, и ставит кружку на прикроватный столик — и все вне пределов досягаемости моих граблей, моего зловонного выдоха.

— Алло? — произнес я.

Реплика прозвучала не лучшим образом. Но не исключено, что весь треск был только у меня в голове. Опять этот хренов шум в ушах — скоро придется сожрать кучу транквилизаторов и бухнуться на подушку. Даже оглохнув, страдальцы ушами будут, наверно, по-прежнему слышать этот шум. Не повезло. Вдвойне не повезло.

— Джон Сам? Это Мартин Эмис.

— Аллилуйя, — сказал я. — Ну, блин, наконец-то. Я из кожи вылез, пытался вас отследить. И в издательство звонил, и агенту, даже в этот магазин книжный. Чего такое? Подпольная работа?

Он не ответил. Я стал тщательно выбирать слова. Писатели — с ними нужна осторожность. Странный они народ, день-деньской так дома торчать.

— В любом случае, спасибо, что позвонили. И агенту вашему тоже спасибо, что передал. Короче. Вы в кино работали, было дело?

— …Немного, — ответил он.

— Так вот, парень, сегодня твой счастливый день. Слушай, какая у меня идея. Значит, так…

— Секундочку. Если это серьезно, звоните опять моему агенту.

— Да нет, в том-то и прелесть. Мы без агентов работаем. И без студий.

— Ну да, конечно. А распространение — в кабаках, самолетах… И прямо на улице.

— Да нет, послушайте. Я тоже сначала сомневался. Дело в том, что мой продюсер… ну, всеми контрактами занимается его адвокат, и тот получает только гонорар, без процентов. Все путем, комар носу не подточит.

Он задумался.

— А о чем разговор-то?

— В смысле?

— О какой сумме речь? Давайте так. В телефонной книге мой номер есть. Перезвоните, когда узнаете.

Он повесил трубку. Я выкурил две сигареты и набрал четырнадцатизначный номер… На Манхэттене было семь утра. Фиддинг только что вернулся с утренней пробежки, Говорил он быстро, отрывисто, так и булькал кислородом. Тон его был деловой, словно этот проект — лишь один из множества. Еще возникало ощущение, будто «Хорошие деньги» перестали волновать его как художественный проект, стали для него проектом лишь высокодоходным — и опять же одним из множеств, а не любимцем, не детищем. Таков теперь его стиль, после скандала, который я устроил с Дорис Артур. Человеческой теплоты мне, конечно, не хватает, но я стисну зубы, сдюжу и так, и, может, теплота еще вернется… Филдинг, разумеется, слышал о Мартине Эмисе — не читал, правда, ничего, но недавно были какие-то разборки насчет плагиата, и шум докатился до газет и журналов. Ага, подумал я. Значит, малышку Мартина прищучили, сцапали за попку. Похититель текста. Надо бы это запомнить.

С Филдингом мы договорились о ставке гонорара — столько-то за черновой вариант, столько-то за обработку.

— Секундочку, — произнес я. — Мы его можем задешево получить. На хрена так много?

— Не так уж и много, Джон, — строго сказал Филдинг и пустился в объяснения. Время от времени я выражал восторг сдавленным смешком. Вот, значит, как это делается. Сумма звучит совершенно безумно, несусветно — однако реально платишь буквально постранично. Черновой вариант, первая переработка, вторая — потом говоришь, мол, ни к черту это не годится, и даешь автору от ворот поворот. Так мы заполучили наш сценарий с шестидесятипроцентной скидкой. Дорис Артур была в курсе, как это делается.

Я решил рискнуть и спросил:

— А как там Дорис?

— Хорошо, — ответил Филдинг. — Я заказал ей писать новелизацию того сценария. Джон, ты был не прав.

— Филдинг, я был прав.

Дорис что-то сказала мне на выходе из того ресторанчика, на Девяносто пятой. Не помню что, но я точно знал, что больше слышать этого не хочу. Это была одна из причин дать Дорис от ворот поворот. Одна из причин. Ну да, одна из причин.

— Сегодня же черкни ему чек. Пусть начинает писать. Как там, кстати, твои финансы?

Я ответил, что финансы мои так себе. Филдинг сказал, чтобы я использовал счет специальных услуг, который он в самом скором времени восполнит.

— Не напрягайся, Проныра, — напутствовал меня Филдинг. — Все будет тип-топ.

Я плеснул себе выпить и с треском раскрыл телефонную книгу. Мартин Эмис там действительно был, даже дважды — один раз как Мартин, другой как М. Л. Некоторые на все способны, лишь бы увидеть свое имя в печати.

Предостерегающе шурша многочисленными пакетами с покупками, в дверь протиснулась Селина. Волосы ее так и лоснились, источали жар. Иногда, готов поклясться, селинина шевелюра буквально рябит, как быстрая река, — струится мазями, тайнами. Она сказала, что устала; сказала, что нехорошо себя чувствует. Она приняла аспирин и завалилась в койку. Нечего было и думать прокрасться следом. У Селины, кстати, потрясающе гладкая кожа с внутренней стороны бедра. Гладкая и блестящая, аппетитная, спасу нет. Если присмотреться, то в сухожилиях у самой промежности заметны игривые шелковистые складочки. Такие бедра — большая редкость.

Селина будто бы прямиком из журнала для мужчин. Не исключено, что она действительно оттуда — журналов этих столько сейчас развелось, за всеми и не уследишь. Обычные девушки совсем не такие, как девушки в порнографических журналах. Но вот один малоизвестный факт: девушки в порнографических журналах тоже совсем не такие, как девушки в порнографических журналах. В этом-то самая суть порнографии, самая суть мужчин: они вечно дают превратное представление о женщинах, совершенно превратное. Таких девушек, как в журналах для мужчин, не существует вообще — даже Селина не такая, даже сами девушки из журналов для мужчин не такие. Я их проверял, неоднократно проверял, так что я в курсе. Выходит, что у всего есть свой человеческий аспект, чисто человеческий. Но только попробуйте объяснить это порнографии. Или мужчинам.

Как мне удалось узнать этот малоизвестный факт? Как мне удалось проверить этих девиц, и неоднократно? Вы-то как думаете?

Верно — только благодаря деньгам.

— Скажите мне одну вещь. У вас есть строгий рабочий график, или когда пишется, тогда пишется? Или как?

— Серьезно хотите знать? — вздохнул он. — …Я встаю в семь и до двенадцати сижу пишу. С двенадцати до часу читаю русскую поэзию — увы, лишь в переводе. Быстрый перекус, и потом до трех история искусства. Потом еще час философии — не особо замороченной, достаточно общеупотребительной. С четырех до пяти — история Европы, революция тысяча восемьсот сорок восьмого и тэ дэ. С пяти до шести занимаюсь немецким. А с шести до ужина просто расслабляюсь, читаю что в голову взбредет. Обычно Шекспира.

— Да, я тут тоже недавно одну книжку перечитывал. «Скотный двор». Как вам?

— А у меня, что самое смешное, так руки и не дошли.

— А как насчет… как насчет «Тысяча девятьсот восемьдесят четыре»?

— В какой-нибудь момент, наверно, соберусь прочесть. Честно говоря, роман идей меня не особо вдохновляет. И выныривать, чтобы вдохнуть воздух, тоже не очень люблю.

— …А сколько вы зарабатываете-то?

— Когда как.

— Ну а все-таки? Он назвал сумму.

— Ни хрена себе. И на что вы тратите такую кучу бабок?

Этот Мартин Эмис живет, как студент, честное слово. Я окинул его квартиру опытным взглядом рекламщика, прикидывая объем расходов, стиль жизни, затраты на досуг. И не увидел ничего — ни магнитофонов, ни шкафчиков картотеки, ни электрических пишущих машинок, ни текст-процессоров. Только портативная «оптима» с корпусом пастельных тонов, похожая на древний кассовый аппарат. Только шариковые ручки, блокноты, карандаши. Только две пыльных комнаты с видом на закопченную площадь, и ни коридора, ни прихожей. Но зарабатывает он вполне прилично. Чего б ему не жить по самым, что ни на есть, средствам, зачем скромника изображает? Правда, судя по всему, он крепко сидит на книжках. Дорогая, наверно, привычка. И ни тебе дозу снизить, ни переломаться.

— Неплохо сработано. По крайней мере, необычно, — произнес он. На коленях у Мартина лежал развернутый сценарий Дорис Артур, и он уверенно листал его. — Это ваши пометки? Так в чем проблема?

— Проблема с героем. Проблема с мотивировкой. Проблема с дракой. Проблема с реализмом.

— Ну-ка, ну-ка, так в чем проблема с реализмом?

Я рассказал, в чем проблема. Рассказ вышел долгий.

— …вот, так что вот, — подвел я черту, — а дальше уже ваше дело.

— Да тут не писатель нужен, — высказался Мартин, — а психотерапевт.

— Расклад, значит, такой…

Я замялся.

— Ну, и какой?

Я назвал ему сумму. Это тоже заняло немало времени. Сумма была совершенно фантастическая, для писателя-то.

Мартин хохотнул. По-моему, он чуть не поперхнулся.

— …Фунтов или долларов? — поинтересовался он.

Селина говорит, что я не способен на беззаветную любовь. Это неправда. Я беззаветно люблю деньги. Беззаветнее не бывает. О, деньги, я вас люблю. Вы так демократичны — у вас нет любимчиков. Вы уравниваете шансы для меня и таких, как я.

— Фунтов, — экспромтом сказал я, — хотя начисляться будет, конечно, в долларах. Так как у вас сейчас со временем? — Он пожал плечами и скривил недовольную гримасу. — Философию придется на пару недель отложить, — сказал я, выдержав паузу, — но это жизнь. Шекспир потерпит. История может подождать. — Я хладнокровно упомянул чек, лежавший у меня прямо в кармане, и в двух словах расписал график выплат. Но я уже стал задумываться: на хрена мы так деньгами сорим? Да этому лопуху и половины хватило бы. Книжек-то сколько прикупит.

— Боюсь, я должен отказаться.

Оба-на! Вот сукин сын!

— Что? Почему? — панически зачастил я, заливаясь краской. Боль была непомерной, ошеломляющей — как будто моего ребенка жестоко обидели, или это я сам в слезах прибежал домой из школы. Я уже чуть было не отвык от укусов судьбы. А она все такая же зубастая.

— Ничего личного, — поспешил заверить он. — Просто я слишком мало о вас знаю. И о «Хороших деньгах».

— Да я же только что битый час распинался.

— В том-то и беда. — Он замялся, втянул голову в плечи. — Кто будет этот фильм ставить? Вы сами?.. Только что вы рассказали мне сюжет. Это было похоже на то, как десятилетка пытается вспомнить неприличный анекдот. Но меня беспокоит даже не это. В кинобизнесе пруд пруди косноязычных миллионеров и преуспевающих тупиц. Меня беспокоит… Понимаете, чтобы снять фильм нужна энергия, безумная энергия. Режиссеры — они, в первую очередь, безумно энергичные люди. Вы же — извиняюсь, конечно, — все время на грани отключки. Я вот гляжу на вас и думаю; если он моргнет, то схлопочет сердечный приступ. Я же вас не первый раз вижу, и вы действительно уникум. Но в другой области.

Так уж вышло, таким уж я уродился, что первая моя мысль при взгляде на женщину: перепихнемся ли? Аналогично, первая моя мысль при взгляде на мужчину: подеремся ли? Три года назад, три месяца назад, три недели назад в ответ на возражения Мартина я выдернул бы его из кресла и звезданул между глаз. По какой-то неясной причине (возможно, дело в его имени, так похожем на имя моей бледной заступницы) я испытываю к нему почти отеческие чувства: не хотелось бы накостылять ему, или чтобы ему накостылял кто-нибудь другой. Но я легко и очень ярко представляю — на другом уровне, в другой вечер, — как в припадке слепой ярости измордую Мартина до полусмерти, родная мама не узнает. Подозреваю, он об этом тоже иногда подозревает, о нашей не-разлей-вода взаимосвязи. Что бы он там ни болтал, но я его пугаю. Умненький парнишка, и язык хорошо подвешен, но я с самого начала увидел, что он дрейфит.

Я откинулся на спинку и подождал, пока уймется скандальный стук сердца; я его не торопил. Я опустил взгляд на пепельницу, на эту братскую могилу, переполненную изуродованными трупами окурков.

— Удваиваю, — произнес я и назвал новую цифру, и ощутил в паху болезненный, обморочный укол. — И это только начало. — Я извлек чековую книжку. — Ну, хватит ломаться, маленькая девочка прямо. Давай, соглашайся. Просто несерьезно — от таких денег отказываешься. Пригодится же. Купишь подарок своей подружке. Или маме. Ну давай же, соглашайся. Иначе я не переживу.

— …Хорошо, согласен.

— Спасибо, Мартин.

— Только с одним условием.

— Каким?

— Чтобы с чеком без фокусов.

— Никаких фокусов, — заверил я его, выписывая чек. — Черновой вариант потребуется уже через две недели. Да блин, всего-то и нужно, что переписать.

Он взглянул на толчею нулей.

— Так же… — промямлил он, — так же не бывает.

Я резко встал; энергично. Мартин поморщился. Он не сводил с меня взгляда. Он понимает, что происходит между нами. Или он думает, что это просто паранойя.

Нет, приятель, не просто. Это не просто паранойя. Можешь быть уверен.

У меня тоже стала развиваться паранойя — когда еду в «фиаско». Мне мерещится, что за мной следят. В зеркало заднего вида я гляжу чаще, чем на дорогу, и гораздо пристальней. Если машина поворачивает за мной один раз, это еще ничего, подумаешь, эка невидаль, с кем не бывает. Если машина поворачивает за мной второй раз, то я щурюсь и крепче сжимаю руль, но стараюсь не подать виду и немного переигрываю. Если же третий раз — то объявляется тревога всем постам. В конце концов, что есть паранойя, как не тревога всем постам. Я задраиваю люки. Применяю отвлекающие маневры. Поворачиваю за угол несколько раз подряд — проверить, повернут ли они следом. Утапливаю в пол педаль газа… Иногда я заражаюсь паранойей от машин, едущих впереди: а вдруг водитель передней машины думает, что я его преследую? Иногда мне кажется, что водитель задней машины думает, будто я преследую переднюю машину. Чтобы развеять все подозрения, в том числе собственные, я часто иду на обгон — по крайней мере, пытаюсь. Как-то «фиаско» последнее время сдал. Для обгона не хватает разгона, и вообще что ни миг, то аварийная ситуация. Последнее время «фиаско» плетется как черепаха. Давеча вот меня подрезала жестянка-инвалидка. Я катил себе величаво по Бэйсуотер-роуд к Мраморной Арке, и вдруг эта трехколесная игрушка шныряет перед самым моим носом и встраивается в свободный ряд. Я переключил передачу и дал газу — но хренов инвалид только посмеялся и сделал мне ручкой. Вчера меня обуяла паранойя, когда за мной повернул велосипедист. Я ударил по тормозам. Я просто глазам своим не поверил, пришлось ударить по тормозам. Велосипед поехал дальше. На нем сидела бабуся в платочке… Сегодня еду и вдруг чувствую страшной силы приступ паранойи. Вокруг было тихо, подозрительно тихо, и я подумал, что надо держать ухо востро. Потом до меня дошло, что именно было подозрительно. За мной никто не ехал.

Скоро закончится весь этот бардак с королевской свадьбой. Лондон похож на Блэкпул или на Богнор-Риджис, или на Бенидорм в плохую погоду.[34] Событие историческое, и подданные английской короны стягиваются в столицу, почтить присутствием бракосочетание наследника престола. Событие историческое, и они не хотят остаться в стороне. Турки, персы и мавры в халатах, новые лондонские сагибы — вид у них обескураженный, оскорбленный в лучших чувствах; они не привыкли быть в меньшинстве по сравнению с аборигенами. Бледнолицые празднователи разряжены кто во что горазд в пасмурном летнем зное. В своем поп-артовом прикиде они тискаются в транспорте, толпятся у плотоядно разверстой пасти новоявленных гостиниц. Их шумная радость не знает удержу. Настало их время… Три года назад, с точностью до месяца, я был в каком-то средиземноморском аэропорту, направлялся домой с кем-то из селининых предшественниц, с какой-нибудь Долли или Полли, или Молли. Мы прошли регистрацию, выпили по коктейлю, затоварились в дьюти-фри. Без единой задней мысли я лавировал в толпе соотечественников. Большинство дешевых английских чартеров делали здесь пересадку — на Белфаст, Манчестер, Глазго, Бирмингем и на всякую совсем уж захудалую периферию. Все мы держали путь с солнца домой на луну, все мы были в превосходной форме, несмотря на пивное брюхо и цёллюлитную подбивку, несмотря на весь парикмахерский клей и стоматологическую замазку. В киоске продавались таблоиды с Флит-стрит. Бармены изъяснялись на лаконичном, но вполне работоспособном кабацком английском: все они знали, как сказать «льда нет». Так вот, все мы возвращались домой. Девицы в опасно выпячивающихся, негабаритных футболках и обкромсанных джинсах или в суперженственной пародии на местные рюшечки-кружавчики; раскрасневшиеся, по старой памяти веснушчатые матроны в узких угловатых брючках рубчатого плиса; усатые громилы демонстрировали в баре бронзовые от загара торсы, воплощая свое представление о современном мужском идеале. Выпивки море, отпускных денег никто не считает. Вновь ощутившие свои тела, прогревшиеся, умащенные, обслуженные по высшему разряду, все они могут похвастать сексуальным загаром — здоровяки, кровь, что называется, с молоком. И вот эта невинная эволюционная катастрофа — они, я и Холли или Голли, или Лолли, шлюшка-непоседа в парусящем на ветру платьице, мы процокали, обливаясь потом, к белокрылому крикуну, бесплодно тужащемуся, как на очке, до визга, до кошмаров, до ультразвука. При своих транзисторах, беспошлинном бухле, здоровых буферах и белых брюках, мы вскарабкались по трапу в его болезненно вибрирующее чрево.

Наблюдение. Ожидание. А вот и опять они, люди… В те далекие дни транспортный поток представлялся мне совершенно безликим, безразличным — поток как поток. Теперь же я чуть лучше осознаю, что происходит у меня за спиной. Машина машине рознь, силовые поля крайне индивидуальны, кроткие, враждебные или отчужденные. Я различаю у машин морды, глаза и злорадные ухмылки, я вижу, как машина поджимает хвост, вздыбливает шерсть или демонстрирует полный пофигизм. И когда я гляжу в толпу, в скученные людские массы, то вижу не поток, а человеческие силовые поля — драндулеты, мини-вэны, лимузины, бомбовозы, живые купе и седаны, ослепляющие меня взглядом своих фар.

— Чарльз и леди Диана женятся двадцать девятого, — сказал я Селине за кофе с тостами. На ней была самая парадная ночная рубашка. Шелк густой и гладкий, как глазурь. Но почти прозрачный. — Почему бы не устроить двойную свадьбу? Вот это цирк будет. Можно прямо сейчас смотаться на Бонд-стрит и подобрать тебе колечко. Тебе какое больше нравится? С изумрудом, с рубином, с алмазом чистой воды? Потом можно позавтракать в «Ноксе». Я позвоню в авиакассу. А после регистрации слетаем на несколько дней в Париж, первым классом. Остановимся в том новом отеле, ну, который, вроде, самый дорогой в мире. Все равно тебе нужен новый гардероб. Да и свою машину давно пора. «Фиаско» для тебя великоват. Сама же говорила. А куда бы ты хотела летом съездить? Самое время подумать. На Барбадос? На Сейшелы? Шри-Ланка? Бали?

— Джон, я ничего не слышу. Эй, что ты там делаешь?

— Ничего, — ответил я, но на самом деле я был очень занят. Я успел оседлать селинин табурет и крутил один ее сосок, как ручку настройки приемника, а другой перекатывал во рту, словно леденец. — Что ты сказала? — переспросил я.

— Чего? Ой. Слушай, отстань. Все равно я хочу смотреть королевскую свадьбу по телевизору.

— Да и хрен с тобой, — сказал я.

— И с тобой тоже.

— На хрен пошла!

— Сам пошел.

— Ну и хрен с ним, — сказал я и отправился в «Бутчерз-армз».

…Жила-была одна старушка. Как-то раз к ней на огонек заглянули трое черномазых и двое скинхедов. Они избили ее, изнасиловали плюс выгребли подчистую всю кассу. Когда появился старушкин сын с фараонами, один из черномазых еще валялся в постельке, дрых. Ему было шестнадцать. Старушкиному сыну — семьдесят два. Старушке — восемьдесят девять, и она жила там одна… Взорвали какого-то арабского атамана. Ни с того ни сего, если верить «Морнинг лайн», ситуация на Ближнем Востоке опасно накалилась, и мир во всем мире под угрозой. У меня тут же возникает ряд серьезных вопросов. Подорожает ли бензин? Подвергнется ли фунт снова грубому надругательству на международном валютном рынке, групповому изнасилованию? Или, напротив, благодаря нефти фунт подскочит и обесценит причитающиеся мне американские доллары? Или же будет Мировая война, со всеми сопутствующими расходами и неудобствами… Телеведущая слегла в больницу с таинственным заболеванием. На странице пять белобрысая Улла с воттакенными буферами и в клевых трусиках. Оказывается, Сисси Сколимовская лесбиянка, и ее бывшая подруга требует через суд алименты. Роясь вчера в селинином нижнем белье, я наткнулся на пару брошюр, которых никогда раньше не видел. Юридические брошюры общего плана — о сожительстве и правах женщин… Русские танки маневрируют у польской границы. Я уже достаточно глубоко погрузился в Океанию, в «1984», так что меня гложут сомнения. Я беспокоюсь о Польше. Я беспокоюсь о Лехе и о комнате 101, о Дануте (кстати, она снова беременна) и обо всех их детях. По-моему, «Солидарности» грозит смерть от перевозбуждения. Свободным мужчинам и женщинам действия Леха кажутся вполне разумными, но в Польше-то наверняка все не так, в Польше-то у руля такие твердолобые козлы. Слышали польский анекдот, финансовый? Я очень смеялся. Вопрос: на что единственное в Польше имеет смысл тратить деньги? Ответ: на деньги. На другие деньги — наши деньги, которые жутко дорогие. Обхохочешься. Давно так не смеялся, право слово.

— Барри думает, что она уже да. Толстый Винс думает, что она уже да. Сесил думает, что она уже да. Врон думает, что она уже да. И я думаю, что она уже да.

— Что уже да? — спросил я.

— Уже спала с ним.

— С принцем Чарльзом?

— Ну да. Сам подумай. Наследник престола же, не хухры-мухры. Должен он знать, во что ввязывается, или нет?

Другой день, другой пивняк. Толстый Пол и «Шекспир».

С Толстым Полом мы как братья. Мы всегда резвились и буянили, дрались и боролись. И так лет до двадцати пяти. Потом это стало слишком болезненно. Потом он начал всегда брать верх. Я побаиваюсь Толстого Пола и стараюсь, когда он рядом, особо не напиваться. Он получает неплохие бабки за то, что дерется лучше, чем я. Я бы тоже, конечно, улучшил показатели, если б от этого зависело мое пропитание. В конце концов, говорю я себе, он профессионал, а для меня это всегда было не более чем хобби.

— Просто я завязала с сексом, — сказала Селина сегодня утром, допивая чай, который я заботливо принес ей.

— Ну и что? — спросил я.

— А повежливей нельзя? Напряги воображение. Это пройдет. Я завязала с сексом, и все.

«Ну и на хрена ты мне тогда сдалась?» — захотел сказать я. Но не сказал, удержался от искушения. Я заценил гордую драму ее лица, ямочки и створки горлышка, влажный блеск ручейков шевелюры, внушительные буфера, еще более округлившиеся, заголенное пузико, неожиданно крутые бедра, запах сна.

— И на хрена ты мне тогда сдалась?

— Ну ты совсем уже! — высказалась она.

Селинино счастье, что баб я больше не бью, завязал. Но если развяжу, она узнает об этом первая… Так что я сыграл отступление и провел скучное, но необходимое утро с моим художником-постановщиком и декоратором. Еще я позвал своего первого помощника, Микки Оббса. Эти лоботрясы сидят пока на предварительном гонораре. Филдинг завел для этого специальный счет. Потом я пригласил на ленч Кевина Скьюза и Деса Блакаддера. Они тоже на предварительном гонораре. Видели бы вы, как я их строю. Видел бы Мартин Эмис, как я и строю. Они думают, я Господь всемогущий. Их выдают деревянные улыбки, натужный смех, привычное спокойствие ненависти. Потом — в «Шекспир», повидаться с папашей, очередной раз попробовать разобраться с вечной проблемой отцов и детей.

— Где Барри? — спросил я.

— Тут, — ответил Толстый Пол. — На, держи ключи.

Отец сидел в забранном красным бархатом старом салуне и угрюмо экзаменовал стриптизерш. В общем, было с чего приуныть — таких доходяг еще поискать надо, все, как на подбор, за тридцать, многодетные затурканные домохозяйки в поисках дополнительного приработка. Некоторые даже привели с собой ребятишек, и те сидели у дальней стенки, нервно зевая. Мне они напомнили других детей — брикстонских, когда я навещал Алека. Картинка меня совсем не вдохновляла, и я развернул стул и тяжело уселся спиной к прожекторам.

— Джон, захвати стакан, — сказал Барри, покосившись на меня уклончивым взглядом должника. — Как тебя звать? Эмма, говоришь? Ну ладно, начинай.

— А что с Врон стряслось? — поинтересовался я.

— И не спрашивай. После «Денди» она как с цепи сорвалась. Теперь ей втемяшилось делать видеофильм. Сбрендила просто на этом видео. Стриптиз ее уже, понимаете ли, не устраивает. Ей теперь боди-арт подавай. Она не просто раздевается — физическую культуру демонстрирует. Устроила тут демонстрацию в прошлую среду — полная катастрофа. Спасибо, Эмма! Да-да, спасибо, хватит.

Я обернулся. Эмма прижимала одежду комом к груди. Она кивнула бледному парнишке в шортах, который соскользнул с аккомпаниаторского стула и направился к ней.

— Следующая!

— И что случилось? В прошлую среду.

Он тяжело вздохнул, не сводя глаз со сцены.

— Этот недоумок Род решил тут закосить, блин, под хореографа. Кто такой Род? Ее фотограф. Если он просто недоумок, ему крупно повезло. Иначе он у меня живо в больницу загремит, и она тоже, за компанию. Поставил он, значит, освещение, так это называлось. Тьма была хоть глаз выколи — народ мимо рта промахивался, по ногам топтались. И расклад не как обычно — ну, когда девица после номера обходит зал, и кто на что расщедрится, если в духе. Нет, на этот раз входная плата, все серьезно, по два фунта с рыла. Наконец расселись, и появляется Врон, замотанная до глаз какими-то шарфиками, вуалями, хрен знает чем еще, вертит задом на сцене минуту-другую, а потом опять уходит! Народ просто осатанел. Ну, я ломанулся за сцену и говорю ей: шагом марш обратно, и чтобы нормально разделась. Не тут-то было. Уперлась, и все. Мол, финита ля, как ее, комедия. В конце концов, мне пришлось возвращать деньги. Сердце кровью обливалось. Спасибо, милочка! Замечательно. Посмотрим, может, я что-нибудь и придумаю.

— Слушай, у меня был один вопрос. Когда ты планируешь…

— Да верну я твои деньги, верну, — сказал он и первый раз повернулся ко мне. Прищурив глаза, вывернув губы.

— Речь не о деньгах, — произнес я. — Свадьбу-то когда планируешь?

— А, свадьбу… — Он пожал плечами и неопределенно махнул рукой. — Джон, я бы попросил тебя об одной услуге. Когда будешь уходить, загляни, пожалуйста, проведать их императорское величество. Она хотела с тобой поговорить. Кстати. Эта твоя Селина… — Его оскал сделался еще шире, в щелочках глаз блеснул огонек. — Ее-то небось не надо упрашивать раздеться. Или я не прав?

— Селину-то? — с инстинктивной благонадежностью переспросил я, старый сентиментальный дурак. — Какое там упрашивать, у нее просто шило в одном месте.

Он хмыкнул и отвернулся.

— Ну, беги, сынуля. Не смею задерживать.

Врон я обнаружил перед телевизором в марципановой гостиной. Она картинно возлежала на диване, высоко задрав голову. Я увидел каблуки-шпильки, черные чулки, бирюзовое кимоно с кучей непонятных закрылок и клапанов. Черные ресницы, частые, как пряди эполет, паукообразные глазенки на фоне толстого слоя мертвенно-бледной пудры. Врон и окружавшая ее комната имели сходную фактуру — кондитерскую, шербетную, лакричную. Толкая речь (о Барри, о Роде, о недостатках прически Леди Ди), Врон кругообразными движениями предплечий массировала свои буфера — «чтобы поддерживать форму, Джон», объяснила она. Тут разговор повернул на ее тело и на то, как она его не стыдится. Другие могут сколько угодно стыдиться своего тела, но ей, Врон, стыдиться нечего.

— Ну скажите, Джон, зачем мне стыдиться своего тела? С какой стати, а?

Ответить мне было нечего. Затем Врон поинтересовалась, нет ли у меня связей в индустрии порнокино, эротического видео, или среди распространителей.

— Скорее нет, чем да. Какие там связи…

— Джон, Барри не верит, что у меня есть возможности роста. Но Род уверен в моем таланте. Джон, вы тоже творческая личность. Я вас уважаю. А вы как думаете, Джон?

— Ну, на моем опыте, повернуться может и так, и эдак.

Она задумчиво поглядела на меня, скрестив руки на голубых отворотах кимоно.

— Джон, я бы стала вам хорошей матерью, — произнесла она. — Честное слово, стала бы.

— Дистанция между автором и рассказчиком зависит от того, до какой степени рассказчик представляется автору скверным, обманывающимся, презренным или смехотворным типом. Простите, я вас уже совсем утомил?

— …А?

— Дистанция эта отчасти определяется силой традиции. Скажем, в героическом эпосе автор дает главному персонажу все, чем наделен сам, и даже гораздо больше. Эпический герой — это бог, или он наделен божественными силами, достоинствами. В трагедии же… Простите, вам нехорошо?

— …А? — повторил я.

Я только что надкусил претцель все тем же бедным-несчастным верхним зубом. Восстанавливая в памяти свою реакцию, подозреваю, что я очень живописно перекосился, а затем выдал замедленную конвульсию доходяги. Я осторожно пощупал зуб языком. Мартин продолжал удовлетворенно нести свою ахинею. Дантисты ничем не отличаются от декораторов по случаю или сантехников-энтузиастов. В детстве думаешь, будто взрослые все надежны как скала, мастера своего дела и лишнего не возьмут. Но когда вырастаешь, то вокруг все те же четырехглазые очкарики и жиртресты, задиры и книжные черви, вруны и неряхи. Я отхлебнул скотча и прополоскал северо-западный квадрат.

— Чем ниже он, так сказать, опущен, тем большие вольности вы можете с ним позволить. Фактически, он в полной вашей власти. Из-за такой вседозволенности вырабатывается вкус к наказанию. Автор тоже подвержен садистским импульсам. Полагаю, дело в…

— Ладно, слушайте, мне нужен какой-то крайний срок. Соблюдать его тик-в-тик не обязательно, просто должен же я что-то сказать Филдингу и Лорну. И Кадуте. И еще Давиду. Как насчет драки?

— Какой еще драки?

— Между Лорном и Гопстером. Большая драка, финальная.

— Ну и имечко. Курам на смех.

— Конечно, конечно. Мы пытаемся уговорить его взять псевдоним. У американцев такие фамилии сплошь и рядом. Дрочилло там, или Мудильяни. Они не замечают. Они думают, это классно.

— М-да, проблема. Как насчет… Может, он специально поддается Лорну?

— Кто, Гопстер?

— Да, Гопстер.

— Зачем?

— Показать, что он выше этого. И плюс настолько хорошо контролирует свое тело, спокойно держит удар…

— Нет-нет, Лорн на это никогда не пойдет, — сказал я. — Он хочет, чтобы Гопстер подкрался к нему из-за угла на авианосце. А потом, потом все равно хочет отделать его, чтобы родная мама не узнала.

— Гопстера?

— Гопстера, Гопстера. Дело в том, что герои не… Черт, я должен кое-что объяснить. Лорн играет героев. А герои непобедимы. Во времена Лорна они всегда были непобедимы в драках. Потом ненадолго перестали быть непобедимы, но теперь снова непобедимы. Героя можно одолеть, только если он один против десятерых, у них у всех ножи и кнуты, а он после тяжелой болезни, его мама умирает, жена беременна и…

— Понял, понял, — сказал Мартин.

— И все равно в следующей драке он побеждает.

— Тогда, может, наоборот? Лорн специально поддается Гопстеру.

— Зачем?

— Из любви к Лесбии. Из самопожертвования.

— Хм… Нет, на это Давид не пойдет. Он вообще не хочет драться с Лорном, кроме как если это абсолютно необходимо. Его еще надо как следует спровоцировать, разозлить и тэ дэ.

— Тогда это неразрешимо. Если ни одна из сторон не готова уступить…

— Вы же писатель, — сказал я. — Напрягите воображение, ради Бога. Используйте свой дар. Чем вы вообще целый день занимаетесь?..

— Если сделать две драки, то они оба захотят победить во второй. Может, вообще без драки обойтись?

— Нет, без драки нельзя. Никак нельзя. Она мне нужна.

— Ну хорошо, я подумаю.

Потом мы обсудили нашу проблему с реализмом, сидя вокруг заваленного книгами овального столика с бутылкой виски, стаканами, пепельницами, писчебумажными принадлежностями. Мартин довольно много пьет и курит, по крайней мере, последнее время. Вообще говоря, я его зауважал. Но вся эта студенческая лабуда… Знаете, что он курит? Самокрутки! Хорошо хоть хобцы на улице не собирает. За окном было соленое небо и обычный людской шум.

— Короче, вот в чем дело, вот что от вас требуется, — договорил я, — это чтобы они вели себя реалистично, но сами, об этом и не подозревали или хотя бы не очень возражали. Просто чтобы они делали, что им говорят. Ясно?

— Ничего себе «просто», — сказал он.

Мне вдруг пришло в голову поинтересоваться.

— Мартин, — произнес я, — а в романах у вас такие проблемы бывают? Ну, там, с плохим поведением, и прочее?

— Нет. Это не проблема. То есть, жалобы, конечно, случаются, но так-то все согласны, что двадцатый век — это век иронии, нисходящей метафоры. Даже реализм, кондовый реализм, по нынешним меркам слишком помпезен.

— Да что вы говорите, — сказал я и пощупал языком свой зуб.

Когда я шел домой по улицам цвета устриц и копировальной бумаги, то воздух неожиданно дрогнул и встряхнулся, как мокрый пес, и зарябил, как вода от порыва ветра. Я замер — мы все замерли — и поднял лицо к небу, словно зверь или раб, боящийся наказания, но все равно решивший рискнуть. Солнечные лучи-перила заливали светом лестницу, которая вела прямиком в лазурную даль, гораздо дальше будничного неба яичной скорлупы, грязной посуды, кухонных испарений.

— Ладно. Покажи мне что-нибудь, — сказал я и утерся ладонью.

В небесной синеве подставило бока солнцу розовое пустотелое облачко, размытая красноватая ракушка с щупальцами на концах, будто вертикальный глаз, вертикальный рот. Сердцевина заключала тварную сущность, щепетильную, женственную… Ну что, попробовать отделаться от этой мысли? Способна ли порнография, исходя из моей головы, уже лепить облака и верховодить в воздушной стихии? Секундочку… роза, губы и блеск. Ну, если тогда оно выглядело так, значит, так оно и выглядело. Вряд ли я одинок в своем подозрении: то, каков человек, определяется тем, как он смотрит на вещи. И это облако было ну вылитая пизда, без вопросов.

Вообще-то, последнее время такие ассоциации возникают у меня на каждом шагу. Я уже неделю как вернулся, а Селина все держит дистанцию. Кружит, как над посадочным полем. Каждый вечер за обедом во все более и более дорогих ресторанах я вынужден выслушивать манифест против секса, с закусок до десерта. Она говорит, что у нее особо сложная фаза, особо деликатное состояние. Сперва я думал, она играет недотрогу в расчете на джекпот, особо крупную заначку на черный день, пенсионный фонд. Я ошибался. Я предлагал ей немалые тыщи. Я предлагал ей брак, детей, дом — по полной программе. Не знаю, может, у меня подход слишком лобовой. Каждый раз она смотрит на меня с таким выражением, будто говорит: «Как ты мог?» Подсказал бы кто-нибудь, какой именно гормон во всем этом виноват. Он сидит там тишком-молчком, этот ее гормон, и подтачивает мое здоровье. Попадись только он мне в руки… Малышка Селина стала одеваться просто и безыскусно — ни тебе журнального глянца или бордельных изысков, ни, наоборот, драного тренировочного костюма или мятой больничной пижамы. Спит она голышом. И я, конечно, тоже. Я — тоже.

Сегодня вечером я принял меры предосторожности — выпил бутылку бренди — и зарулил в спальню как раз когда Селина только вышла из ванны. Она стояла у кровати в чем мать родила и, вскинув руки, расчесывала волосы. На коже еще блестели пятна влаги, словно океаны на глобусе. Я приблизился, умоляюще шаркая, и поцеловал ее в межключичную ямку. Встал на колени и приник ухом.

— Ну пожалуйста, — произнес я.

До меня доносилось шуршание гребня, японская музыка кишечного бурчания на пределе слышимости, жужжание тишины на малых оборотах.

— Десять тонн, — сказал я, — …на бутик. Молчание.

— Давай поженимся. Заведем детей. Переедем в… ну мать твою так, сколько можно? Просто закрой глаза. Это и минуты не займет. Ну хватит ломаться!

— Если бы ты любил меня, — проговорила Селина, — ты бы понял.

Так что я попытался ее изнасиловать. По правде говоря, по всей правде, попытка позорно провалилась. В этом деле я новичок, да и вообще несколько не в форме. Например, кучу времени я потратил, пытаясь зафиксировать ее руки. Судя по всему, ключ к успешному изнасилованию в том, чтобы разобраться сперва с ногами, а царапины и синяки на роже считать за бесплатное приложение. И вот еще подсказка: раздеться лучше бы заранее. Как раз когда правой рукой я сжимал ее предплечья, а левой возился с пряжкой ремня, то Селина от души заехала мне крепким костистым коленом. И, ясное, дело, прямо по яйцам, по моим бедным, невостребованно зудящим яйцам. Вот уж от души так от души, подумал я, сгибаясь в три погибели и валясь навзничь, и увлекая за собой торшер. Продышаться никак не удавалось, особенно мешал накрывший морду абажур. У меня было ощущение, что я медленно зеленею, начиная с носков. Наконец я дополз до сортира, как увечный аллигатор, и долгие месяцы извергался в аэродинамическую трубу унитаза.

Вот уж от души так от души, думал я, грызя на кухне яблоко, потом ковыляя по линолеуму и выкручивая руки. Дальше-то, черт побери, что?.. Когда я робко вернулся в спальню, Селина и ухом не повела, ноль эмоций. Она сидела, откинувшись на кроватную спинку, чуть ли не по шею задрапированная одеялом, и листала пухлый журнал.

— Прости, пожалуйста, — сказал я. — Мне очень стыдно. Никогда еще не было так стыдно.

Она повернулась на бок и разгладила подушку. Постепенно — лавируя, кренясь, надеясь на лучшее — я разделся и скользнул под одеяло, и осторожно положил руку ей на плечо.

— Селина. Пожалуйста, скажи, что не сердишься.

Она прижалась ко мне прохладной белой спиной, крепкий задок прощающе уткнулся в мои чресла.

— Не сержусь, — сказала она.

Она выпрямила левую ногу, а правую руку, ладонью кверху, подсунула под разглаженную подушку. Я долго лежал так с теплым компактным свертком в объятиях и печально слушал, как успокаивается ее дыхание.

Потом я снова попытался ее изнасиловать.

С точки зрения чистой техники, насильнического ноу-хау, вторая попытка удалась лучше, чем первая. Классом выше. Атаковал я со спины, буря и натиск, многорукий смерч. Более важную роль играл на этот раз элемент неожиданности, поскольку Селина дрыхла без задних ног. Куда уж неожиданнее. Усвоив недавний урок, я поступил умнее — распластал Селину и раздвинул ей ноги своими ногами, сделал «ножницы». Получилось! Чудненько, подумал я. Она в полной моей власти. Блестяще. Все что теперь нужно это эрекция… Свободной рукой Селина расцарапала мне бок и дернула за волосы, которые отозвались странным треском. Это мы еще переживем, подумал я. Антиэротично, спору нет, но и не слишком больно. Теперь-то что? Выход из тупика нашла сама Селина. Сосредоточившись на ближней цели, она с колоссальной силой долбанула мне по щеке своим острым локотком — и поразила в аккурат северо-западный квадрат, где влачит свое шаткое существование все тот же зуб. На этот раз я выпал в осадок еще резче, но скоро встал и, матерясь, похромал на кухню. Запивая болеутоляющие таблетки скотчем, я пришел к выводу, что это хваленое изнасилование, пожалуй, не стоит свеч. И как только насильники со всем управляются?.. Когда я решился выглянуть из кухни, Селина успела постелить себе на кожаном диване и как раз укладывалась. Под одеяло она скользнула, как в невидимый автомобиль, затворив за собой белую дверцу.

— На диване буду спать я, — заявил я. — Марш в кровать.

Ноль внимания. Тогда я накричал на нее. Впервые за ночь я почувствовал, что еще чуть-чуть — и я могу по-настоящему разозлиться. Когда Селина прошествовала-таки через комнату (уже в самой грубой своей ночной рубашке), у меня мелькнула мысль, не решиться ли на последнюю героическую попытку. Но добрый ангел-хранитель убедил меня сыграть отбой — с честью ретироваться, покуда жив. Всю ночь я проворочался на горячей шершавой коже (перекрученные простыни, казалось, обвиваются вокруг меня, как путы или портновские сантиметры) и развлекал шайку-лейку новых болей, которые с молодецким задором осваивали в моем лице неожиданный подарок судьбы, новую площадку для игр.

Когда я «проснулся», около десяти, Селина уже ушла. В утренней почте обнаружился очередной перечень моих банковских счетов. Я с нехарактерной заинтересованностью вскрыл конверт и долго изучал колонки, дебетовую и кредитовую. Вот, наконец, улика, неопровержимое доказательство того, что Селина под меня копает. За последние четыре недели она не истратила ни пенса.

— «Ростовщики». «Бюджет». «Консорциум». Слов нет. Большое тебе, Джон, человеческое спасибо.

— А чего такое? — спросил я. — Это что, не книжки?

— Да всякое такое дерьмо тут и так есть. И этого я ждал шесть недель.

— Мне-то откуда знать? Хочешь книжек, проси своих дружков из Кембриджа.

— Нет у меня дружков из Кембриджа. Ниоткуда уже нету. С чего бы, спрашивается, я стал якшаться с таким, как ты?

— Может, эту? — предложил я. — «Скотный двор»…

— Что? А, это я читал лет в двенадцать.

— Тогда ты, наверно, не понял, что это аллегория. Да и с чего бы, в двенадцать-то? Дело в том, что свиньи, они типа того, что вожди — вожди революции. А все остальные, лошади там, собаки, они… Алек, Алек. Не хотелось бы говорить, но выглядишь ты паршиво.

— А мне как не хотелось бы это слышать.

Лицо Алека Ллуэллина окрашивал низменный цвет страха. Кожа его стала болезненно-желтой, огрубела, поры расширились. Наиболее пострадали впадины под глазами, где залегли глубокие тени, будто струпья. Сами глаза (когда-то яркие, влажно блестевшие, чуть ли не искрящие) теперь принадлежали загнанному существу — загнанному в самую глубину моего друга и буравящему туманную даль в безнадежном ожидании, когда наконец будет безопасно вылезти. Алек отпустил волосы, и редкие вислые пряди сходились под подбородком… Место действия — Пентонвиль, и это вам не Брикстон, с тамошними извинениями и кивками, терпимой атмосферой. Нет, Пентонвиль источал сырость и депрессию, вонь и темень. Даже вертухаи в пропитанном потом серже не дотягивали до нормы. Два кошмарных часа я проторчал в пустом классе, один как перст, не считая компании жен — других жен, не старых и твердокаменных, а молодых и скучающих, раздосадованных, обиженных, страдающих. Этих девиц угораздило связаться с неправильными парнями — с преступниками. Может быть, правда, особого выбора не было, и просто они связались с неправильными преступниками.

— Классовая система, — сказал Алек Ллуэллин, — дала тут сбой. Мои соседи по камере форменные троглодиты, в сравнении с ними ты ну прямо Шекспир. Одного посадили за грабеж, второго за изнасилование. Единственное смешное, Джон, — произнес он своим новым голосом, неуверенным, надтреснутым, — что четко понимаешь: это не меня должны были посадить. А тебя.

Тему требовалось срочно сменить.

— Чего напрягаешься? — спросил я.

Мы сидели в сыром хлеву нижней рекреации, напоминавшей захламленную кофейню, оставленную без присмотра с шестьдесят-волосатых годов, — ни одного окна, трубки флуоресцентных ламп спазматически искрят. Каждые несколько минут я подходил к стойке и покупал Алеку очередную чашку кофе с очередной шоколадкой. Ел и пил он быстро и без удовольствия, ловил редкий миг удачи.

— Только послушай. Тут написано: «Свет выклч. в девять нуль-нуль». Ну это ж надо, «выклч»! А «нуль-нуль»? И еще: «Одна чашка „кофе“ или чая». Кофе почему-то в кавычках. С какой стати, а? В библиотеке, в библиотеке-то, написано: «На пол НЕплевать». «Не плевать» в одно слово и «не» — большими буквами. Ошибка на ошибке.

— Ну и что, — отозвался я, начиная нервничать, — значит, не все тут книжные черви. Или такие уж грамотеи. Ну, хватит, возьми себя в руки.

— Вытащи меня отсюда, — сказал он с истеричным подвизгиванием. — Это ошибка. Это же не я, это ты. Просто опечатка, типографский ляп хренов!

— Да тише ты, тише. Успокойся, ради Бога.

В некотором смысле, Алек был прав. Все это действительно во мне. Папаша моего папаши был фальшивомонетчиком, и его неоднократно заметали. Одна из его тяжким трудом изготовленных пятерок до сих пор висит над стойкой в «Шекспире» — застекленная, в рамочке. Вид у нее никудышный. Напоминает бумажное полотенце. Собственно у папани тоже богатый послужной список — это еще надо напрячься, чтобы отыскать старую лондонскую каталажку, где он в свое время не гостил. Толстый Пол отсиживал за нанесение телесных повреждений, как непосредственных, так и тяжких. Меня периодически гребли по пьяни за хулиганство, за нарушение общественного порядка, за сопротивление при задержании, а один раз даже за оскорбление фараона действием (три месяца условно). Один Толстый Винс чист перед законом. Толстый Винс — настоящий джентльмен. И все здешние обитатели, все эти недоумки в тюремных комбезах, красноносые путаники, хмурые неудачники, неуклюжие кидалы, драчливые троглодиты — мне они гораздо роднее. В меру скромных сил бултыхаются они в донном течении, противоположном поверхностному. Загвоздка в том, что если счастье изменит, если тебя запеленгуют, то отправляешься за решетку. Я снова обвел взглядом рекреацию. На этот раз при виде Алека я рассчитывал, что тюрьма отступит. Как бы не так. Наоборот, приблизилась.

Я дал ему свой носовой платок. Похлопал его по плечу. И то, и другое вышло не особо убедительно.

— Всего две недели. — проговорил я. — Через две недели уже будем сидеть в казино пьяные в зюзю, цыпочек призовых подцепим…

— Нет, только не я. Я буду с Эллой и с детьми. Теперь вся моя жизнь ради них, только ради них. — Он презрительно скривился. — Нажраться в казино, с тобой и какими-нибудь шлюхами… Вот уж райское наслаждение. Спасибо, сыт по горло.

Я отошел купить ему следующую чашку кофе, следующую шоколадку. Алек плутал по трущобам десять лет. Десять лет понадобилось ему, чтобы усвоить: трущобы — это вам не игрушки. Если что, трущобы огрызаются, своими меленькими остренькими зубками. У стойки я заплатил буфетчику в переднике; это был заключенный, удостоенный высокого доверия за образцовое поведение. Кругом одни мужики. И запах тот же — сплошного безбабья, прокисшего беспримесного тестостерона. Слава Богу, мой сегодняшний срок подходил к концу. Скоро я буду снаружи, где бабы и бабки.

Когда я возвращался к столику, затрезвонил звонок. Садиться я уже не стал. Алек заметил облегчение на моем лице, и это придало ему сил. Он уставился на меня с былым антагонизмом и произнес:

— Кстати, о том контракте на тебя.

— Ах да, — хладнокровно отозвался я. — Пятьдесят фунтов. Когда-нибудь, в самый неожиданный момент, кто-то наступит мне на ногу или за волосы дернет.

— Я знаю, кто тебя заказал.

— Серьезно? И кто бы?

— Один удар в лицо тупым предметом. Ты готов?

— Готов.

— Крепко стоишь? Лучше сядь.

— Ничего, постою.

— Тебя заказал твой папаша, — сообщил Алек Ллуэллин.

Часом позже я сидел в другой приемной — на Харли-стрит. Ожидая на низкой банкетке приема, я прилежно думал о Селине, заявит ли она на меня за изнасилование. Нет-нет, Селина на такое не способна. Если мне припаяют, она получит разве что моральное удовлетворение, а моральное удовлетворение не для нее. У меня было нехорошее предчувствие. С чего бы? Вчерашний буйный выплеск наверняка скоро забудется и быльем порастет. Нет, дело не в том — просто я чувствовал, что она от меня отдаляется. Погоди, хотелось мне сказать. Не так быстро. Да стой же ты. Секундочку… Миссис Макгилкрист недовольно вскрыла очередной абсцесс. Она сказала, что зуб уже не спасти, и скоро он опять воспалится.

Часом позже я сидел еще в одной приемной, в Сохо — «Карбюртон и Лайнекс». Я курил сигарету за сигаретой и грыз ногти. Подозреваю, любая тюрьма — это приемная, зал ожидания. Любая тюрьма — любой зал. Любая комната, по сути, приемная. В любой комнате приходится ждать. Конец всему не за горами. Наконец поджарая Труди сказала мне, чтобы я заходил.

Терри Лайнекс развалился в своей берлоге, как наклюкавшийся парковый бомж, среди фикусов и бокалов, итальянских дипломов и кубков за победу в «дартз». Было уже четыре часа, так что он скомандовал Труди принести виски со льдом.

— Ну что, старик, — произнес он, — как жизнь на переднем крае? Чем могу помочь?

— Я насчет моего пособия, на хер ноги. А черт, ну, в смысле, на ход ноги.

Я отхлебнул виски. Мысли мои по-прежнему занимала Селина. Я не покраснел и не смутился. Когда с Терри Лайнексом, то не краснеешь и не смущаешься.

— Скоро, скоро, — ответил Терри.

— И сколько?

— Ну, цифра может быть наполовину шестизначная. Легко.

— Тонн, скажем, шестьдесят.

— Типа того.

— И когда?

— Спроси у Кейта. Без тебя все как-то затормозилось, — сонно проговорил он. — Твоей энергии нам не хватает.

— Чего?

— И твоего чутья. Потом еще все эти дурацкие разборки с налогами… Подливай, не стесняйся. Как там эта твоя… Стрит, да?

— Селина. Селина Стрит.

— Точно. — Он нахмурился и облизал губы. — Вы как, разбежались уже, надеюсь?

Сила всемирного тяготения резко усугубилась по примеру так долго усугублявшейся погоды. Сила всемирного тяготения снюхалась с небесной канцелярией. Сила всемирного тяготения потянула вниз мое лицо и сердце, и эти позабытые-позаброшенные фрагменты и осколки, эти незнакомцы из нижних слоев атмосферы. Я подчинился инстинкту.

— Угу, — сказал я, — разбежались. Я ее выставил. А что такое?

— Это хорошо, — сказал Терри и зевнул. — Ну чего, рассказать?.. Была у меня на той неделе сессия с купальниками. Для «Галле». Я вызвал эту модель, правда же — Мерседес Синклер. Джон, а ты с ней работал? Охренительная телка. Хлебнуть воды из ванны, где она купалась, и то уже можно было бы гордиться. Разводить турусы на колесах мы не стали, срезу поехали «К Смиту» на… «синк-а-сет».[35] Ну, сам знаешь, как обычно делается.

Я знал, как обычно делается. «У Смита» был оборудован камерный уютный дом свиданий, весьма популярный среди рекламщиков. Заплатив Дидье тридцать пять фунтов, вы получали комнату на час плюс бутылку шампанского. В прежние времена я был там завсегдатаем, с моими Дебби и Манди, Митци и Суки. Да и не я один. Постельное белье менялось пять раз в день, но в комнатах всегда было чисто и как следует проветрено. Я отхлебнул виски и стал слушать.

— Народу что-то целая толпа была. Смех, да и только. Я еще крикнул: «Поживее, Дидье, а то мы тут до ночи проторчим!» Все так и упали. А в самом начале очереди стояла Селина с этим типом.

— Каким еще типом?

— Высокий блондин. Кажется, американец, но слишком уж изображал акцент. В любом случае, он знал, как это делается. Так вот, просит он номер на вечер. И тут Селина целый концерт закатывает. «Ни разу в жизни меня еще так не оскорбляли», е-мое, бараньи яйца. Пришлось ему за целый день платить. А шампанское, сэр, будете заказывать? В итоге он отслюнил чуть ли не тонну, а вышли они минут через сорок. Мы с Дидье так потом смеялись.

— Как его звали? Как?!

Терри пожал плечами и потянулся.

— Вот что я тебе скажу. После всего он заплатил по карточке, так что запись должна была где-нибудь остаться. Я сегодня вечером опять буду заскакивать к Дидье, заодно и спрошу. Кстати, на ночь остаюсь, первый раз. «Синк-а-сет» с Мерседес мало. Огонь-баба. Я звякну тебе утром. А Селина, конечно, симпатюля, да и во всяких штуках спец, наверно. Но ты это давно перерос. А класса у нее не было и нет.

Лондон кишмя кишит повестями, разгуливающими рука об руку, В уличной толчее мелькают бесчисленные странные пары всех мастей, возрастов и полов, дамы и вальты, вальты и десятки треф и бубен, червей и пик, разгуливающие рука об руку. Вот девица, тупорылая-тупорылая, удолбавшаяся или в дупель бухая, служит подпоркой пожилому спутнику, хромоногому, как сломанный циркуль. Никакой связи. А вот семнадцатилетняя панкерша с двумя фингалами, и без них напоминавшая бы полоумного попугая, рассекает под руку с молочником, который, можно сказать, в отцы ей годится. Что общего? Вот широкоплечая сорокалетняя блондинка с буйным почетным караулом из двух литовских пидоров в майках с вырезом до пупа. И где же у них точка соприкосновения? Лондон кишмя кишит повестями, рассказами, эпосами, фарсами, семейными сагами, мыльными операми, комедиями, боевиками, разгуливающими рука об руку.

А в каком фильме играю главную роль я? По-моему, это буффонада. Порнографическая буффонада, дуэль на тортах, комическая пауза с квартирной хозяйкой или коридорным, прежде чем возобновится настоящее порево, в другом месте. От «Карбюртона и Лайнекса» я выскочил как ошпаренный и устремился в ближайшую телефонную будку. Я заготовил вступительную речь. Но Селины не было дома. Ее нигде не было. Так что я вдребезги разнес телефонную будку. Мне давным-давно хотелось расколошматить телефон. Бакелит с готовностью дал трещину, а потом нанес ответный удар, электрошоком. Я поднялся на ноги и оставил раскаленную трубку качаться на покореженном рычаге. «Фиаско» не пожелал заводиться, так что я и ему набил морду. С корнем вырвал бампер, кирпичом высадил фары. Такая терапия оказалась вполне эффективной, и я немного успокоился, пока заезд на хищном черном такси (сплошные заторы, и шесть фунтов, как с куста) не вернул меня н прежнее состояние озверения, даже еще более озверелое. Бег с барьерами по родной лестнице, жгучая жажда убийства в обгрызенных ногтях.

В квартире, конечно же, ни души; квартира знать ничего не знала, ведать ничего не ведала и была, откровенно говоря, удивлена такому моему виду. В первый миг тишины, когда увидел конверт с размашисто выведенной буквой «джей», я подумал, что все кончено, лживая сука уже сделала ноги. Однако ее шмотки, ее мази и эликсиры, ее особый чай, атмосфера ее присутствия еще не улетучились, не развеялись, пока оставались тут. «Ужинаю с Хелль. Вернусь к двенадцати, — гласила записка. — Целую, Селина». Казалось бы, ожидание — занятие пассивное, но более активного, более утомительного занятия, чем эта вахта, это ожидание на мою долю еще не выпадало. Существует масса способов убить время, но все зависит от того, о каком именно времени речь; некоторые разновидности времени бессмертны, неуязвимы. Чем бы я ни занялся, мне тут же хотелось переключиться на что-нибудь другое, а как только переключался, немедленно оказывалось, что и это занятие ничуть не вдохновляет. В итоге меня хватило лишь на курение, выпивку, ругань благим матом и хождение из угла в угол. Оставалось только ждать. Так что семь часов кряду я пил и курил, матерился и бродил из угла в угол моего личного зала ожидания.

Она явилась в полночь. Вид у Селины был довольный, здоровый и румяный — каким-то новым, незнакомым румянцем. Я жадно втянул воздух, я был готов обличать и порицать, но обнаружил, что лишился дара речи, не от перепоя, но от ужаса. Понимаете, она знала, что я знаю, и ей было все равно… Как я ненавижу правду-матку. Я требую, я настаиваю на своем праве оставаться в неведении. Она приняла ванну. Напевая себе под нос, заварила чай. Вскоре мы отправились в постель и лежали в темноте, как пациенты, а правда-матка совершала обход, и вот-вот очередь должна была дойти до нашей палаты.

— Я беременна, — произнесла Селина Стрит.

Когда вы осознаете, что в глубине души устали от затянувшегося детства, от бездетности, это всегда застает вас врасплох. Без женщины мужчина женоподобен, и наоборот. Без детей взрослый сам как ребенок. Дети, перемены — это очередной необходимый этап, из той же серии, что уйти из дома или познать женщину и найти свое место и работу, и вступить в общий хоровод, в заманчивый и пугающий заговор. Простите, но ждать я не могу. Я прекрасно понимаю, что ситуация классическая, и кое-какие детали еще надо прояснить, плюс разобраться с этим ее хахалем и примерно покарать подлую изменщицу, чтобы неповадно было, — но лед тронулся! Процесс пошел! С прочим покончено, правда же, и точка. Хватит. Бесповоротно кончено. Так что когда она высказалась, я с громким шорохом пробороздил подбородком подушку и потянулся обнять Селину, ее горячую, задумчивую, преображенную фигурку в постели рядом со мной.

— Хорошо. Я не буду ничего спрашивать. Я все простил. Теперь это не имеет значения, давай поженимся прямо завтра.

— Он не твой, — сказала Селина. — И я могу это доказать.

Ах, эти ночи — не случайно время действия в таких случаях ночное. Днем так вести себя не получится. Днем тут же захочется на что-нибудь переключиться. Врубишь телик или отправишься в «Бутчерз-армз». Нет — только ночь. На это ушло еще семь часов и множество скальпелей, зажимов и литров горячей воды, но в конце концов правда-матка явилась на свет божий. Я испытал откровение. Было много разговоров, долгих, неприятных, срывающимся голосом. Я ни разу ее не ударил. Ударить женщину — это как войти в дверь, и следующая комната вдруг оказывается замечательным, уютнейшим местечком, где вполне допустимо, ничем не чревато и даже модно колотить женщин сколько вам заблагорассудится. Но я никуда не пошел. Я остался в своей берлоге и сыпал вопросами, как заведенный. Ну да не мне вам объяснять. В конце концов, невыносимое оказалось для нее чуть менее выносимым, чем для меня, и когда забрезжил рассвет, а пачка бумажных платков дрожмя дрожала в ложбинке между округлившимися грудями, Селина выдала мне полный ответ, всю тайну. Это было невероятно, однако я поверил.

Селина ждала моей реакции. Она еще не понимала, насколько невероятно это звучит, насколько немыслимо — по крайней мере, поначалу.

— Ты еще вел себя сравнительно прилично, — сказала она. — Сегодня же утром я перееду. Теперь это не имеет значения, можешь меня трахнуть, если хочешь.

Я хотел. Я честно попытался. Но в конце концов я просто переполз через кровать и, при содействии страсти, медленно всплывающей в памяти Селины, слезами и поцелуями превратил этот сухой кошелек в пухлый лакированный бумажник, а затем в ничто.

Телефон зазвонил в одиннадцать. Я был занят тем, что лежал в кровати.

— Передо мной список имен, — произнес Терри Лайнекс. — Одно из них его. Если услышишь знакомое имя, останови.

Через некоторое время я сказал:

— Это он.

— Что-нибудь серьезное?

— Да нет, все фигня.

— Ну вот, значит… Как его звать-то? Что такое «О.»?

Я объяснил.

— Не понял, — сказал Терри. — По буквам, пожалуйста.

— Оливер, Саймон, еще раз Саймон и Изабелла, — расшифровал я.

— Существует ли моральная философия литературы? Когда я создаю персонаж и обрушиваю на его или ее голову всяческие невзгоды, какова тут подоплека — с точки зрения морали? Можно ли призвать меня к ответу? Иногда мне кажется…

Знаете, кстати, во сколько мне влетит ремонт «фиаско»? Фунтов эдак в девятьсот. Угу. Судя по всему, тем кирпичом я ухайдакал радиатор, и теперь надо менять каркасное ребро или типа того. Вдобавок с мотором творится черт-те что. Почему, собственно, машина и не хотела заводиться. Почему я и вспылил и ухайдакал радиатор, и тэ дэ.

— А персонажи невинны вдвойне. Они не понимают, почему в их жизни происходит то, что происходит. Они вообще не понимают, что живут. Вот например…

Сегодня в десять утра Селина ушла из моей жизни. Дальше, как говорится, совсем другая история. Но надо отдать Селине должное. Снимаю перед ней шляпу. Она планирует вчинить Осси Твену иск за отцовство — и выиграет. Осси не отвертеться. Селина собрала целую армию адвокатов и врачей, и последний месяц у нее в квартире помещался штаб боевых действий. Вот почему она не… впрочем, вы уже сами догадались. Вы же не слепы. Расклад знаете. Я чувствую себя балбесом, наивным дуриком — но в то же время не унываю. Будь сильным, говорю я себе. Разочарование порождает странную решимость. Вот, наверно, почему я так погрузился в работу.

— Не стесняйтесь, там где-то была еще бутылка. Нет, мне пока не надо… Понимаете, читатели — они верующие по самому своему складу. В них тоже есть частица авторского начала, они тоже умеют вдохнуть жизнь и…

— А драка? — спросил я. — Как там продвигается с дракой?

— С дракой я уже разобрался. Все в порядке.

— …Как это?

— Элементарно. Лорн избивает Гопстера и тем сознательно провоцирует его на свое убийств — чтобы спасти Лесбию и чтобы Кадута ничего не узнала. Получается красиво, потому что Гопстер тоже хочет спасти Лесбию и оградить Кадуту.

Дошло до меня не сразу — но когда дошло, я впечатал кулак в мякоть другой ладони и произнес:

— Ну, мать-мать-мать… Мартин, ты гений. Для того я тебя и подписал. Наконец-то ты начал свой гонорар отрабатывать.

— Придется немного помудрить с переходами, но опять же смертельно. Смотрите, как ловко выходит: Лорн получает свою сцену смерти, но Гопстер может убить его как хочет — гипноз там, астральное карате… Аудитории, конечно, совсем не обязательно это знать. Вы просто делаете нарезку, все лишнее выбрасываете, и монтаж подинамичней.

— Угу.

Мы поговорили о сроках. Потом он сказал:

— Признавайтесь, Джон, что вас гложет? Какой-то вы сегодня не такой.

И я выложил ему все подчистую, насчет «фиаско». Иногда мне кажется, что ключ ко всей моей жизни в тех серийных унижениях, что мне пришлось претерпеть от рук моего «фиаско» — как я стою над вымогательским верстаком, со стен на меня, широко распахнув глаза и ноги, скалятся календарные и вырезанные из журналов голые девки, между Осси и домкратов я ловлю волчьи взгляды техников с большой дороги, а главный поворачивается ко мне с воровато-презрительной ухмылкой и говорит «Ну-ка, прикинем», и от балды называет баснословную сумму. Проблемы могут быть с клапанами, с нижней головкой шатуна, с бензопроводом. С зажиганием, с рулевым управлением, с тормозами. Я уже слышу этот их гогот, когда я сажусь за руль и спазматическими рывками двигаюсь на выход. На следующий день меня привозят обратно на прицепе. Такое впечатление, что эта машина просто не любит ездить. Она предпочитает гостить в дорогих гаражах. Честное слово, этот долбаный «фиаско» обходится мне дороже, чем, при всем желании, могла бы Селина.

— Ну, то есть, — сказал я, — машина-то по замыслу шик-блеск, но какого хрена все время ломается?

Мартин задумался.

— Это не машина, — сказал он наконец, — а просто анекдот.

— Во-во, а я что говорю, — задумчиво отозвался я.

— Джон, а у вас есть подруга?

— Подруга?! Ну да, есть одна цыпочка в Нью-Йорке. Куча дипломов, все дела.

— Да что вы говорите.

— А у вас, Мартин? Есть подруга?

— Извините, но я свою личную жизнь никогда не обсуждаю. Вот черт!

— Что такое?

Он вдруг вскочил и решительно направился в дальний угол, где стоял его маленький телевизор.

— Да что такое?

— Как что такое? Королевская свадьба.

— Ну хватит, — произнес я и опять наполнил свой стакан. Селина тоже наверняка будет сидеть где-нибудь и смотреть королевскую свадьбу в границах своих новых денег, своего нового протектората — может, номера отеля или временной квартиры немногословного посредника. Я снова наполнил мой стакан. — Только не говорите, что собираетесь смотреть всю эту лабуду.

— А что?

— Черт побери, мы же работаем. Запиши на видео, потом спокойно посмотришь.

— У меня нет видеомагнитофона.

— Да что у тебя вообще есть — при том, сколько зарабатываешь? Это просто аморально. Какой ты после этого, на хрен, потребитель? Тряхнул бы мошной для разнообразия. Научился бы хоть деньги тратить по-человечески.

— Наверно, действительно придется учиться, — ответил он, — раньше или позже. Но как-то не хочется вступать в этот мировой заговор под названием «товар — деньги — товар».

— Квартира твоя, или снимаешь? Машина есть? Да что с тобой такое?

— Ш-ш, — прошептал он. — Только поглядите, какая погода. Три недели черт-те что, а теперь вот. Явное же волшебство.

С треском, с мягким мерцанием ожил телевизор, и на маленьком экране проявилась королевская свадьба, запруженный толпой променад, солнце и кареты, вовремя доставляющие народ к церкви. Уткнув глаза под ноги и краснея от осознания, что творит историю, леди Диана медленно плыла по проходу, рука об руку с ней ковылял папаша, и замыкали шествие, самодовольно лыбясь, подружки невесты. Чарльз, моего возраста, маячил в окружении прочих принцев — все в форме, все как аршин проглотили. Прав ли Толстый Пол? Засадил уже ей принц Чарльз или нет? Ну да сегодня ночью наверняка засадит. Ерзая на стуле и бормоча под нос, я то и дело невольно косился на Мартина. Рот его был приоткрыт, глаза сощурены и не мигали. Если присмотреться, на его лице различались зоны усталости материала и замусоренные пустыри, тени и лунные пятна — неизгладимые отметины двадцатого века. Встречаются, конечно, люди, не затронутые этим явлением, темпом перемещения во времени, причем не только собственного путешествия, но также параллельного перемещения во времени всей планеты. У них особый румянец. Их не увидишь на улицах — на улицах, о которых можно сказать во множественном числе. Можно подумать, что румянцем этим они обязаны бычачьему здоровью или солнцу и ветру, или успехам косметологии — но дело только в деньгах. Деньги ведь смягчают падение, имя которому жизнь. Деньги — лучший амортизатор. Но в любом случае, Мартин не может похвастать таким румянцем. И я не могу. И вы не можете. Пожмем друг другу руки. А вот принцесса Диана может. Ей девятнадцать, у нее еще все впереди. Вот она подбирает подол и садится в карету, лошади бьют копытом. Танцуют все, вся Англия. Я снова покосился на Мартина и — клянусь, вот не сойти мне с этого места — заметил в уголке прищуренного глаза блеск серой слезы. Любовь и брак. Лошади цокают по длинному съезду.

Через какое-то время на колени ко мне упал рулон бумажных полотенец.

— Может, чаю? — услышал я вопрос. — Или аспирина? Что-нибудь успокаивающее? Не стесняйтесь. По-своему это было очень трогательно. Вот так, умница, высморкайтесь как следует. Сразу полегчает. Правда же, легче? Возьмите себя в руки. Не волнуйтесь. Все будет хорошо.

По ночам я слышу над плоскими крышами бесприютные голоса. До меня доносятся спазматические шепотки. Они приходят и уходят, им не сидится на месте. В темноте я откидываю одеяло, лунатиком бреду в ванну и склоняюсь над раковиной прополоскать саднящий пересохший рот. За окном я вижу драную семью или стаю, скучившуюся в желтом прямоугольнике света, отбрасываемом окном мансарды. Один из них машет мне рукой, приветственно или маняще. Я вздымаю бледную длань. Они жгут свечи в дымной тьме и перешептываются, шевеля огоньками сигарет. Дальше и выше, закутавшись в мятую плащ-палатку, спит на плоской поверхности крупная женщина, ее силуэт напоминает транспортир. Манхэттенские неимущие живут под землей, заселяют недостроенные ветки метро. Здешние же расползаются по крышам. Ну обложили, как есть обложили… Вот и сегодня вечером в батареях муниципальных кварталов (высящихся по всему городу, словно оставленные Богом включенные радиоприемники) ставят новый вандалистский эксперимент, достигают качественного прорыва. Детишки вдруг запали на пони: вталкивают их в лифт, вытаскивают на крышу и галопируют по галереям муниципального воздушного пространства (с одной стороны входные двери и окна, с другой — низкая стенка и вечернее небо). Честное слово. Откуда они берут пони? За какие шиши, по каким каналам? Нет, ну это ж надо, так извратиться. Черт побери, не больно-то прикольно и звучит. В свое время я тоже был вандал каких поискать, и поверьте мне, вандализм даст сто очков вперед любой другой развлекухе на халяву. Вандализм — это прикол на приколе… Жильцов будит панический стук копыт, истошное фырканье, им это ничуть не полезно, копытным тоже ничего полезного, их гены не были рассчитаны на такую ночную жизнь, на такое высшее общество. Но пожаловаться пони не могут. Они вынуждены идти на этот риск, как и все мы. Они должны приспособиться, мутировать. От судьбы-то не уйдешь. Пора, давно пора лошадкам обновить заигранный репертуар и внести свой вклад в двадцатый век.

Я весь состою из периода ожидания, культурного шока, зонального сдвига. Человек просто не приспособлен к такому порханью туда-сюда. Пятна перед глазами, натуральная Сахара во рту, провалы в памяти — все это мне давно знакомо, но последнее время изрядно усугубилось. Приходится вставать посреди ночи и навещать сортир. Мой пик усталости наступает в точности когда ему заблагорассудится, часто сразу после утреннего кофе. Устраиваясь есть, я либо голоден как волк и неприлично пускаю слюни — либо же ни с того ни с сего пресыщен до полной беспомощности. В середине дня вдруг накатывает потребность почистить зубы ниткой. Даже с дрочиловом все шиворот-навыворот: для начала я кончаю. Весь день меня преследуют ночные мысли, кидает в ночной пот. Ночью же все абсолютно иначе, опять иначе, и я — конечный продукт эволюции, соленый кильватерный след, тающий в черных водах Атлантики.

Наступила пятница и сделала свое пятничное дело, и канула в небытие, как это и свойственно пятницам. Я был в сравнительно приличной форме. Такое ощущение, словно завис в пустоте, один. Черт побери, подумал я, прорвемся. Я встал в одиннадцать, натянул джинсы, нацепил кеды и потрусил в кабак. Я уничтожил немерено кабацкой стряпни — сосиски с вареной фасолью, целая запеканка из мяса с картофелем. Кабацкой выпивки я уничтожил тоже немерено. Пиво местного разлива, отборные вина, лучшее виски и бренди. Я спустил девять пятьдесят на одноруком бандите и семьдесят пять фунтов — в ближайшей букмекерской конторе. Я купил вечернюю газету и несколько кебабов на вынос и отправился домой пить кофе. Я аккуратно обгрыз ногти. Нанес крайне замысловатый, трудоемкий, почти экспериментальный визит в ванну. В пять часов я смешал себе коктейль, прилег на диван и отрубился на четыре часа. Поднялся, вымыл голову, сполоснул чашку-другую, глянул «Морнинг лайн» и снова отправился в кабак. По пути домой заглянул в «Пицца-пауч» и выбрал самый крупный экземпляр, какой только был в меню, с самым большим количеством вложений. Тут же, рядом, завернул в «Бургер-фактори» и оприходовал пару «Гулливеров» и один «америкэн уэй». И вот на исходе дня я заварил себе чай, уютно устроился на диване и скоротал вечерок в компании бутылки скотча и нескольких порнокассет. И уснул сном праведника. Замечательно. Все прошло без сучка, без этой, как ее, задоринки. Оказывается, этот бардак с Селиной, точнее без нее, вполне можно пережить. Откуда я черпаю запасы мужества, отваги, силы воли? Я крайне впечатлялся. Я был очень удивлен. Вниз по наклонной я покатился только со следующего дня.

Моя одежда сделана из глутамата натрия и гексахлорфена. Моя еда — из полиэфирного волокна, вискозы и люрекса. Мой шампунь содержит витамины. Нет ли в моих витаминах моющих средств? Хотелось бы на это надеяться. В мозгу у меня живет микропроцессор величиной с кварк, ценой десять пенсов и заправляющий всем хозяйством. Я сделан из… из мусора, я просто мусор.

Утром в субботу я решил для разнообразия позвонить себе роскошь оторваться на «фиаско». Наверно, Осси не захочет доводить дело до суда. Бабок у него куры не клюют. Зачем ему лишняя огласка?.. Прифрантившись (галстук плюс блейзер), я выдвинулся к Челси, где в кабаках и распивочных зависают по субботам девицы из пригородов. Особо оторваться не вышло — пробки, полиция, леность реанимированного «фиаско». Но я посетил массу кабаков и распивочных (действительно забитых пригородными девицами, но исключительно в компании пригородных мужиков). По пути домой я угодил в пробку на Бэйсуотер-роуд, и тут в окошко залетела измученная оса и скрылась где-то у меня между ног. Трудно сказать, кто был в худшей форме, я или оса. Я давил на сигнал и крыл на чем свет стоит брюхатый туристский автобус, перекрывший дорогу. Я неуклюже заерзал на сиденьи — и оса меня ужалила. Я заехал в боковую улочку и спустил штаны. На бедре обнаружилось маленькое красное пятнышко. Ну точь в точь сигаретный ожог, и по виду, и по ощущению, причем самый слабенький. Это что, подумал я, обращаясь к осе, все, на что ты способна? Совсем сдала, бедняжка, вскормленная на чипсах и попкорне, отрыжке выхлопов и вонючей канавной жиже. Когда я застегивал ширинку, вдоль поребрика деловито продефилировал голубь с чипсиной в клюве. С чипсиной! Подобно слепням и прочим тварям, снимающимся в короткометражках собственной постановки, голубь жил в ускоренной перемотке. И, естественно, предпочитал быстрое питание. Ну никуда не скроешься от городской жизни. Оса сдохла. Этот укус оказался последней каплей. Мухи страдают от головокружения, а пчелы от алкоголизма. Малиновок подкашивает избыток холестерина и психосоматическая язва. Уличные псы заходятся в хроническом кашле курильщиков, заядлых торчков. Сутулые цветы на размокших клумбах подвержены ревматизму и облысению. Даже микробам, воздушным спорам все это начинает действовать на нервы.

Я включил зажигание и переулками-закоулками рванул к дому. На боковых улочках, где можно и разогнаться как следует, «фиаско» чувствует себя гораздо лучше. Потом я заметил у себя на хвосте машину. Это была не просто паранойя. На хвосте у меня действительно висела машина. Она мигала мигалками, гудела в гудок н вообще жестикулировала, по автомобильным меркам, напропалую. Я утопил педаль и на максимальной скорости проскочил пару-тройку перекрестков. Я уже, можно сказать, вышел на финишную прямую, когда машина перестала висеть у меня на хвосте. Вместо этого она обогнала меня и прижала к обочине.

— Сэр, будьте добры выйти из машины.

Мать их так, да это фараоны!

— Пожалуйста, пожалуйста, — отозвался я, вылезая. К моей досаде, я запнулся о поребрик и рухнул, как сноп. Но тут же встал и отряхнулся, источая уверенность.

— Сэр, вы сегодня употребляли алкоголь?

К этому вопросу я был, разумеется, готов. Париться не пришлось. Ответ заготовлен давным-давно, отточен до мелочей, и я выдал его, ни секунды не колеблясь.

— Надо вспомнить, — звучно произнес я. — Перед ленчем шипучий грушевый сидр и рюмашечка смородинового ликера, а потом… потом кружка портера под баранину в остром соусе.

Здорово придумано, правда? И никакой тебе ерунды насчет двух стаканов вина. Вся тема в том, чтобы сознаться, вполне жизнерадостно, в парочке несерьезных, дамских выпивонов — и главное при этом дышать в сторону. Нет, но здорово, а?

— Простите, сэр, что вы сказали?.. Нет, Стив, ты только глянь — три часа дня, и уже так надраться.

К моей досаде, я снова упал и никак не мог встать.

— Сэр, вы не возражали бы проехать в участок и там повторить еще раз… Давай, Стив, держи с другой стороны. Похоже, он с копыт долой.

Я снимаю с себя ответственность за многие из моих мыслей. Это не мои мысли. Это мысли тех сквоттеров и бомжей, которые незваными облюбовали мою голову, которые дефилируют мимо, словно эмансипированные, натурализованные грызуны, машут мне лапкой и говорят «привет-привет», а я вынужден смирно ждать, пока они варят кофе или сидят на толчке — я ничего не могу поделать. Мне приходится шаркать по двухкомнатной квартирке без коридора или прихожей, по студенческой берлоге, забитой книжками, которые я не могу прочесть. Здешние обитатели, и я в их числе — не лучше и не хуже прочих и столь же бессилен, — все Мартовские Зайцы, драные мартышки в хипповских цветастых тряпках и выцветших футболках с тремя пуговками на вороте. И ничего мне с ними не поделать, с этими неизвестными земляшками.

Понимаете, последние несколько дней (этой мыслью я особо недоволен, вообще не надо было ее в голову пускать) мне чем дальше, тем труднее свыкнуться с фактом, что все женщины в тот или иной момент давали приют в своем рту мужскому… Абсолютно все. До единой. Даже бабушки-старушки, даже дряхлые развалины, ютящиеся в углу гостиной, как кабацкие попугаи, — все они, черт побери, это делали. А если и не делали, то скоро сделают. Ну, то есть, лет через десять-двадцать вообще не останется никого, кто бы это не делал. Сестры, мамы, бабушки — опомнитесь, что вы творите? Что натворили?

Я не шокирован, просто разочарован. В моем голосе нет гнева. В моем голосе забота, нежность и скорбь. Пожалуйста, попробуйте представить мою толстую, в испарине, морду с доверчиво сдвинутыми бровями. Я пожимаю плечами и морщусь. Скрывать мне нечего. Многие из вас, милые дамы, проделывали это со мной. Спасибо. Мне очень понравилось — я был благодарен, тронут. Еще раз спасибо. Честное слово. Но что вы творите? Что натворили?

С другой стороны, чего только человеческому рту ни приходится вытерпеть. Я пытаюсь взглянуть на это вашими глазами. Непредставимо. Этот нежный конвертор перемалывает горы жратвы из стран третьего мира — пампа за пампой скота, кубокилометры морской живности, бескрайние панорамы картошки и зелени, а также конвейеры «уолли» и «бластбургеров», чаны красителей и вкусовых добавок, не говоря уж о сигаретах, термометрах, дантистских сверлах, кусачках для удаления миндалин, лекарствах, наркотиках, языках, пальцах, трубочках для принудительного кормления. Разве так можно с бедным ртом, с бедным человеческим ртом? Короче, не исключено, что на фоне всего этого, после нескончаемого фактурно-ударно-колористического мультика, мужской член выглядит сравнительно пристойно.

Да ладно, какого черта. Скоро то же самое можно будет сказать и о большинстве мужиков, так что, девоньки, все мы окажемся в одной лодке. Не исключено, что когда-нибудь дойдет очередь и до меня — с этими извращенными мыслями, что вломились ко мне в голову и решили тут поселиться, ничего нельзя исключать. Они храбреют день ото дня, с их пакетами молока на подоконниках и двойными матрасами на полу. Поначалу им было не по себе, что да, то да, но никто особо и не старался их выселить, а к неопределенности они привычны, к подвешенному состоянию. Тут приложила руку историческая необходимость. Истерическая необходимость. С течением времени не останется ни одного мужского рта, который не давал бы раньше или позже приют мужскому члену. Когда-нибудь это предстоит испытать всем мужикам, хотя мы-то уж могли бы понимать. Шуточка будет, обхохочешься.

Я стал больше ходить пешком. «Фиаско» по-прежнему под арестом. Никак не соберусь вызволить его, заплатить штраф. Слишком уж лениво. Слишком лениво. Угадайте, как долго Осси и Селина строили свои шашни. Два года. Право же, смешно. Я чуть не умер со смеху. В общем и целом, фараоны отнеслись ко мне снисходительно. Кое-кто там сомневался, можно ли классифицировать «фиаско» как средство передвижения, и сомнение сработало в мою пользу. Может, удастся отделаться обычным штрафом за пьянку. «Фиаско» вовсе не так быстроходен, как я это расписывал. Осси спал с Селиной почти так же долго, как и я, — даже дольше, учитывая последние несколько недель. Поначалу между ними были очень теплые чувства, но потом отношения стали чисто сексуальными, после той поездки в Стратфорд. «Фиаско» гораздо тихоходней, чем я это расписывал. Естественно, я отказался идти в участок и настоял, имея на это полное право, чтобы они принесли анализатор дыхания. Потом уселся на поребрик и стал смолить, как паровоз. Также я попробовал еще один трюк. Берешь мелкую монетку, желательно пенни, и катаешь во рту, как леденец. Алкогольно-респираторной трубке это очень не нравится. Но из мелочи нашелся только полтинник, и вдобавок один из фараонов меня засек. Я набрал воздуха, чтобы громко запротестовать, и подавился монетой. Когда прибыл наряд с анализатором, я уже докашлялся до посинения. А стоило мне дыхнуть в трубку, мешочек раздулся, как шар с гелием, и чуть не оторвал меня от асфальта. Судя по всему, постельные запросы у Осси в высшей степени неординарные. По сравнению с ним я середнячок середнячком. Она сказала, что уже охладела к нему, но, с другой стороны, у него такое море бабок. Я уже недель пять на голодной диете. Я так пропитался алкоголем, что даже дрочить без толку. Не жизнь, а какой-то анекдот. И вот еще засада: как бы это ни было тяжело, но должен признаться себе, что я не алкоголик. Будь я алкоголик, у меня и склад ума был бы алкоголический, и конституция. Однако ничего подобного. Осознав это, я попытался залить свое разочарование. Но продолжать пить, как алкоголик, я не могу. Это одни алкоголики могут. Только им это под силу. Только их на это и хватает.

Я стал больше ходить пешком. Безработица — это действительно проблема. Согласен. Но вот что я вам скажу. Работа — это тоже проблема. Алкогольно-респираторная проба дала тогда 339. Я позвонил адвокату, который специализируется на вождении в нетрезвом виде. У него бывали клиенты с 240. Бывали с 245. Бывали даже с 250. Но ни разу еще у него не было клиента с 339. Он все равно взялся меня защищать при условии, что я заплачу, сколько он потребует. Знаете, как малышка Селина финансировала свою аферу? Она не трогала ни моих денег, ни денег Осси. Будучи девушкой высокопринципиальной, она вкалывала как проклятая в бутике Хелль. Но бутик Хелль торгует не только одеждой — по совместительству это еще и секс-шоп. Селина Христом-Богом клянется, что трудилась только за прилавком, что она лишь торговала гондонами с усиками, трусиками с вырезом в промежности и надувными женщинами — продавщица вибраторов и упаковщица фаллоимитаторов, не более того. С праведным негодованием она отвергает любые подозрения в том, будто ассистировала и в дальнем зале, где душевые кабинки. Ой сомневаюсь, при нынешних-то адвокатских гонорарах. Впрочем, плевать. На улицах вечная круговерть, однако почти у всех вектор скорости определяется денежными соображениями. За исключением тех, у кого есть деньги. За рулем припаркованных «алиби» и «криминалов» сидят раскрасневшиеся мужики с разложенными на коленях прайс-листами и счет-фактурами. Бабы тем временем опыляют магазины. Теперь, когда я не должен больше каждый день ходить на работу… кто вообще сказал, что «должен»? С какой стати? Почему у меня не спросили? Целый день корячишься, потом, разваливаясь от усталости, приползаешь домой, и квартира встречает тебя своим несвежим дыханием. Сколько можно терпеть? Бастуйте! Саботируйте производство! Ходить на работу каждый день — это ненастоящая жизнь. В некотором смысле, так даже легче. Вот настоящая жизнь — это нехилый напряг, это как с девяти до пяти (все равно что каждый день на работу ходить). Настоящая жизнь — то, чем я сейчас занимаюсь, и, боюсь, я этого не переживу. Не каждому по плечу быть бродягой. Только бродяг на это и хватает. Только им это под силу. Я пешка в безотказно налаженном деньгами рэкете — делаю то, делаю это, у денег на побегушках. Деньги держат меня за мальчика, но и Америку тоже. И Россию. Деньги всех нас топчут, показывают нам где раки зимуют, ссут на нас и размазывают по стенке. Если завтра вдруг начнется ядерная война, если вся планета добровольно накроется медным тазом, то у всех у нас заранее заготовлены наши ноты протеста, наши банкноты, наши записки самоубийц. Деньги — это свобода. Что да, то да. Но свобода — это деньги. Без денег все равно ни тпру, ни ну. Следует оттрепать деньги, как собака треплет крысу. Гр-р-р-р-р!

— А что будет, если ты расскажешь Мартине? — спросила Селина. Я задумался. — У тебя с ней хорошие шансы, — сказала Селина. — Осси говорит, ты ей нравишься.

Как там ее лик? Привет, ненаглядная. Лик ее бледен, озабочен и не спускает с меня глаз.

Я стал больше ходить пешком. Я… Сегодня на утреннем солнце я увидел бледного парнишку лет трех-четырех, или сколько им там нынче бывает. Парнишка гулял с отцом в коляске без верха. На нем были очки с толстыми стеклами в черной оправе. Дешевая коляска, дешевые очки. Те стали сползать с его бледных ушей, парнишка попытался их удержать и поднял умоляющее лицо к папе — тридцати-с-хреном-летнему, тощему, с длинными тощими волосами, в футболке, в потертых джинсах. У парнишки было терпеливо-страдальческое выражение, свойственное бледным, низкорослым, близоруким, и он сверкнул молочными зубами, выжидающе, завороженно, с законной мольбой. Отец резким движением поправил его очки — резким, но не бездушным, отнюдь нет. Рука парнишки так и оставалась поднятой и кончиками пальцев придержала не такую бледную, не такую слабую руку… Меня проняло со страшной силой — глаза такие старые и так рано, плюс в сочетании с тем бледным, терпеливым ликом.

— Вы плакали, — сказал я.

— Совсем чуть-чуть. Почти что и нет.

— Плакал-плакал, врунишка. Я видел.

— Ну, может, смахнул слезу-другую, скупую, непрошеную. Но вы-то, вы — это было что-то невероятное. Ревели, как корова.

— Она чертовски замечательная девушка, — хрипло произнес я. — Принцесса Ди, она любит свой народ. Ради нас она готова в огонь и в воду. В огонь и в воду!

— О нет. Только не это. Ты опять собрался реветь.

— Нет… не собрался.

Мартин тщательно подлил мне в стакан. Вчера вечером я подцепил на улице проститутку и привел домой. Мы ничего не делали. Просто побазарили. Я очередной раз поплакал в жилетку. Выдал девице пятьдесят фунтов. Позавчера вечером я участвовал в уличных беспорядках. Выходя часов в одиннадцать из «Пицца-пауч», я заметил, что на Лэдброук-гроув жизнь бьет ключом, и все по голове. Я купил пинту рома в армянской кулинарии и косолапо ринулся в гущу событий. Воспоминания крайне смутные: звон стекла, осколки витрин, мышиная возня мародеров, буйная радость юных адептов хаоса. Когда я потом проснулся, спина у меня была как гофрированная крыша, опаленная, скукожившаяся. В прихожей обнаружились два телевизора — черно-белые, фунтов по пятнадцать. Избавиться от них — геморрой был еще тот. Я весь район излазил, все ноги стер, но так и не нашел мусорного бака. В конце концов пришлось запихать их в пару кривых урн. Да уж, полезная добыча, ничего не скажешь. Изнасилование и грабеж — понятия не имею, кто делает им рекламу, но достоинства этих занятий явно преувеличены. Уличные беспорядки — это иногда такой отстой. Уличные беспорядки — такая же тяжелая работа, как и все остальное.

— Кстати, — произнес я. — Прошел я тут давеча всю Чаринг-кросс-роуд, и ни в одном из книжных ничего вашего не было.

— Ну да, конечно.

— Только один из продавцов слышал о вас, и он сказал, что вы псих ненормальный.

— Знаете, почему современная литература такая беспросветная, по-моему? — спросил Мартин. — Как и все остальные, писатели сегодня вынуждены обходиться без слуг. Приходится брать стирку на дом, плюс еще себя обстирывать. Ничего удивительного, что они дают волю мрачным мыслям. Ничего удивительного, что они выжаты как лимон.

— Слушай, позвонил бы ты этому козлу, своему издателю. Устрой ему веселую жизнь.

— Ну да, ну да.

Форма рта определяет выражение лица, словно подсмотренное краем глаза в старом шестиполосном зеркале, так что граница полос проецируется в аккурат между губами, плюс вековые пятнышки и пыльные разводы. Из какого он века, совершенно ясно, и к бабке не ходи. Он ездит на маленьком черном «яго», модель 666. Ночью большие стремительные силуэты кажутся особенно темными. Самое черное, что я видел в жизни, был полоумный автобус, мчавшийся в три часа утра по Вествуд без огней и без водителя. Я прочел об этом в «Морнинг лайн». У кого-то снесло башню. Ущерб немеренный. Во сне часто так бывает, когда тебя преследуют, и каждый твой шаг, каждый крик отзывается болью. Эти сны у меня каждую ночь. Я могу бежать как угодно быстро и вопить как угодно громко. Скорость и громкость в полном моем распоряжении, но все равно я убегаю, все равно ору благим матом. Стыдоба — это девица, которая делала тебе тогда минет в сортире. Она такая бесстыдница. Яйца береги! Периодически страх от нечего делать ставит стыдобу на четыре кости. Ему не страшно. Ей по фиг. Вчера вечером я поскользнулся в ванной и разбил целую бутылку скотча. Затем подцепил на улице проститутку и привел домой. Ничего не произошло. Она была сама любезность. И знаете почему? Потому что она думала, а вдруг я хочу ее убить, вот почему. Сегодня утром, когда я волевым усилием положил конец катастрофической, головоломной мастурбосессии, подал голос телефон. Звонили из журнала «Клеопатра» с просьбой выступить «Холостяком месяца». Успех не изменил меня. Я такой же, как и всегда был.

— Не волнуйтесь, все будет тип-топ. Комар носу не подточит. Дорис Артур просто хотела подложить вам свинью. Теперь, с этими вашими звездами, все будет в ажуре. Не вешайте нос. Ну же, хватит.

Сегодня днем я зашел в парикмахерскую на Квинсвей. Пятнадцать фунтов, только за мимолетный контакт со слабым полом. На большее я не рассчитывал. Девица в халате пощупала мои волосы и произнесла глупым голосом парикмахерши:

— Да вы лысеете. Линия роста волос отступает.

— А кто не отступает? — отозвался я. Действительно, кто? Все мы отступаем, машем рукой или киваем, или посылаем воздушный поцелуй, все мы бледнеем, меркнем, съеживаемся. Жизнь — это сплошная утрата, все мы теряем отца, мать, молодость, волосы, красоту, зубы, друзей, любовь, форму, рассудок, жизнь. Теряем, теряем и теряем. Пожалуйста, заберите жизнь. Слишком она сложная штука, слишком тяжелая. У нас ни черта не выходит. Давайте мы попробуем что-нибудь другое. Уберите жизнь с прилавков. Подальше, в долгий ящик. Она чертовски сложная штука, и ни хрена у нас не выходит.

— Сценарий. Когда же. Когда?

Если бы распределить деньги ровным слоем, это было бы такое облегчение. Всем так бы полегчало. Но жизнь — жизнь ужасно сложная штука. Немыслимо тяжелая. Такая, да, такая, что… Мамочка родная, ну почему ты не сказала, почему никто не сказал, что это будет так, так…

— Ну-ну, полегче, — сказал Мартин. — Возьмите же себя в руки. Все готово. Вот оно, здесь. Тут оно. Забирайте. Вытри слезы, старина. Держи нос по ветру, хвост пистолетом. Приготовься к приятной неожиданности. Все образуется.

* * *

В данный момент времени я занимаюсь тем, за что миллионы людей на всей планете готовы отдать полжизни. Об этом мечтают эскимосы. Пигмеи спят и видят это. И у тебя, приятель, мелькала такая мысль, уж поверь мне. И у тебя, ангел мой, если ты вообще к этому склонна. Этого хочет весь мир. А я это получил. Удивительно вообще, как быстро можно в Нью-Йорке утешиться. Этот город на дух не переносит задавак, кочевряжин и пустых дразнилок. В Нью-Йорке не больно-то покочевряжишься. Там это не принято.

Я трахаю Лесбию Беузолейль. Не верите? Но это чистая правда. Более того, по-собачьи. Представили? Лесбия стоит раком и стискивает медную спинку гарцующей кровати. Если опустить взгляд, вот так, и втянуть брюхо, то мне видна ее валентинка и таинственный кончик лобковой борозды, как внутренность располовиненного яблока. Теперь-то верите. Секундочку: вот она двигает рукой, ладонь скользит наискось и вниз по бедру, на каждом ногте на десять баксов маникюра. Неужели она… Ох, ну ни хрена ж. И Селину-то нечасто хватает на такое. Наверняка даже Селину на такое не хватило бы, в первый-то раз. Что ж, настоящие постельных дел мастерицы души в себе не чают, боготворят каждый свой дюйм, Я тоже стою на четвереньках и вкалываю как проклятый. Могу теперь с полной ответственностью засвидетельствовать, что камера не врет. Я и раньше видел Лесбию голой — полуголой на экране и полностью голой, вид спереди, в одном из порножурналов, специализирующихся на знаменитостях и их нескромном обаянии, — но все равно не был готов ко всей этой ценной фактуре, к ровному дорогостоящему колориту, не говоря уж о столь явной демонстрации постельного ноу-хау. Вся атрибутика самого высшего качества, и у нее такое… Секундочку, она переворачивается. По-моему, она хочет перевернуться. Чего? А, ну да. Опять понеслось. Как я говорил, процесс был уже минут двадцать как в разгаре, но, по-моему, у меня еще о-го-го сколько пороха в пороховницах, и вообще я собой восхищаюсь, я, оказывается, еще очень даже ничего. Согласен, спина болит жутко, и правая нога вся онемела, но я намереваюсь растянуть удовольствие так долго, как только могу. Какая удача, какой приятный сюрприз, как, черт побери, весело! Буквально только что мы выбирались на ленч в Виллидж, и в такси на обратном пути она сказала… Стоп. Все — стоп. Минуточку. Я сказал, минуточку! Значит так, она хочет просунуть… или, по крайней мере, пытается… Господи, это что-то новенькое. О таком я еще не слышал. А-га, понял: нога остается на месте, а она изгибается поперек и… Ой. Секундочку! Нет-нет, понял. Понял. А затем, затем, угу, стоило нам переступить порог ее квартиры, как она выудила из холодильника бутылку шампанского, проложила кокаиновую дорожку длиной с веревку висельника и, взяв меня за руку, игриво завела в свою спальню, в свой зеркальный чертог. Это какая-то ошибка, подумал я. Она путает меня с кем-то совершенно другим. Но вдруг она уже оказалась голой и дергала пряжку моего ремня. Тогда я наконец встрепенулся и взял бразды правления в свои руки. Да ладно тебе, Лесбия, не шути. Это нереально, даже для тебя. Она пытается выгнуть голову из-за… Ну ничего себе. Какая оригинальность. Какое владение телом. Какая ритмика. Какой талантище. Это должно быть очень больно — или же она много тренируется. Я все пытаюсь понять, в чем тут загвоздка. Не может ведь она просто так, за здорово живешь? Или чтобы поддерживать физическую форму… Хотя почему бы и нет. Не исключено, что именно ради этого. Они тут вечно ищут новые экзотические способы поддерживать форму, и то, что вытворяет Лесбия, это чистая аэробика… Нет, это несерьезно. Кто, я? Ой-ой-ой. Больно же! Ой, нога моя, нога. Дай хоть… вот, так лучше. Немного лучше, почти уже можно терпеть. Жаркое дельце, что да, то да. В легких полыхает пожар, хрен горит, как наперченный. Настолько я не выматывался с того момента, когда играл с Филдингом в теннис. И даже тогда никто не использовал мои яйца в качестве силомера. Болевые пороги захлестнуло, потом волна пошла на спад. Конец, должно быть, не за горами. Каждый вздох — мука… Наконец-то она стала издавать эти звуки, какие издают все элитные телки. Не до конца уверен, что эти звуки предвещают, но Лесбия, похоже, собирает силы для какого-нибудь апокалиптического джекпота, и я, да, я тоже не отстаю, хрипя, бессвязно лопоча и цепляясь изо всех сил, а то ведь слечу — костей не соберу. Вот, сейчас или никогда. О чем бы таком подумать, что поможет мне спрыгнуть с поезда? Буду думать о Лесбии Беузолейль. Смотри-ка, работает.

…Секс подобен смерти, говорят поэты. В моем случае так же говорят врачи. Однако по мнению Лесбии Беузолейль, высшая точка — это лишь полпути. Кто бы мог подумать. Так вот, оказывается, что такое фелляция. Все прошлые разы — это была не фелляция, не совсем. Должно быть, так чувствует себя «фиаско» на автомойке. Она не просто сосет, она, скорее, ополаскивает. Струей под напором… Неплохо звучит, а? Что, небось, думаете: ох, блин, и мне бы так, хоть чуточку. Чуточку — допустим. Ну а если не чуточку, а до хрена? Через полчаса или около того Лесбия пробормотала:

— Джон? Можно мне сказать?..

— Угу, — отозвался я и нетвердо выпрямился, и втянул брюхо.

— Джон, я согласна с Лорном Гайлендом, — заговорила она, не меняя позы, прямо в микрофон. — Нам нужны откровенные сцены. По-моему, контраст выйдет красивый, чисто визуально. Надо показать, что девушка отдается старику из жалости, и еще играет роль ее художественное чувство. Это акт художественной щедрости, безвозмездный дар. Пусть она скажет что-нибудь вроде: «Ты стар. Я молода. Ты обветрен, как скалы. Я свежа и чиста, как утро. Старик, это мой дар тебе. Дар юности».

— Ну, мать-мать-мать.

— Простите?

— Где тут у тебя сортир? — спросил я.

Дальше — хуже. Но прежде чем рассказывать о последовавшей драке, расскажу-ка я о драке предшествовавшей. У меня сильное ощущение, что драк и порева предстоит еще немеренно, до заключительных титров. Я живу, как животное, — жру и еру, сплю и блюю, ебусь и дерусь — вот и весь список. Вся жизнь — борьба. Борьба за выживание. Выживание в чистом виде. Но этого же мало.

Я пригласил Лесбию на ленч. Мы поели и выпили. Я сидел напротив и молча сверлил ее мрачным болезненным взглядом, совсем не донжуанским. Лохмы кошмарические? А как же. Челюстно-лицевая паника — в полный рост. Сердчишко бухает и плюхает. Ни намека на электричество в воздухе. Я пролил ей на колени рюмку бренди. Я крыл официантов последними словами, они в ответ нахальничали и жулили. В такси на обратном пути к ее дуплексу я знай себе портил воздух, беззвучно, однако неопровержимо. Казалось, вместо языка во рту у меня пережаренная котлета. Пока швейцар картинно изображал взгляд, исполненный подобострастной похоти, в зеркале вестибюля я заметил, что у меня сломалась молния на ширинке, и в прореху печально выглядывают розоватые трусы… У меня есть теория. Дело в том, что все решают они, девицы. Решают заранее. Все уже решено, беспокоиться не о чем. Скажем, заявишься весь расфуфыренный с орхидеей наперевес и лезешь вон из кожи, и мошной трясешь со страшной силой, а они только глазками стреляют. Ни малейшего, короче, толку, если все уже не решено. Они решают заранее, из каких-то своих таинственных соображений. Вы тут как бы и ни при чем. А потом в один прекрасный вечер, когда вы сидите себе, ни о чем не подозревая, чешете под мышкой, рыгаете и думаете о деньгах, — ни с того ни с сего выпадает ваша карта.

Наверно, что-то случилось, что-то произошло на улице и склонило Лесбию в мою пользу. Не знаю. Сам по себе я ее вряд ли склонил бы… Я заплатил по счету, и вращающиеся двери вынесли нас на улицу, на выжидательно замерший воздух. Ну и жара, это же несерьезно, просто анекдот. Недельной давности похмелье обрушивалось на меня с удвоением частот и полномасштабным эффектом Допплера, так что кровь закипала в жилах, и сводило глаза, живот, горло.

— Возьмем такси? — спросил я ее.

Я судорожно замахал проезжающему желтому борту, потерял равновесие и врезался в тыльный кожух кондиционера, который с рычанием выплюнул мне в лицо порцию раскаленного вонючего воздуха. Дело происходило на Восьмой стрит, к западу от Пятой авеню, диспозиция включала яркость августовского арройо,[36] множество такси и таксистов в гавайках и буйство тропических красок, притягательных и угрожающих. Все движение на перекрестке застыло. Вот тогда что-то и случилось, как это всегда возможно в разгар лета в Нью-Йорке, окутанном зноем и выхлопами.

Футах в пятидесяти на проезжую часть выскочил здоровенный амбал, ну как с цепи сорвался, и принялся бичевать, цепью же, застрявший в пробке транспорт. Он был гол по пояс, он мотал забранными в хвостик соломенными волосами, этот цепных дел мастер. Народ начал стекаться поближе к бесплатному представлению, но неживое безгубое лицо говорило о последних вещах, говорило: все, приплыли. Цепь с тяжелым гудением разрезала воздух, затем с литейным лязгом ломала хребты, сворачивала рыла застрявшим машинам, которые негодующе ревели и затравленно вздрагивали, как скот под бичом в стойле. Мы сделали шаг поближе. Сквозь железный дребезг, сквозь всю какофонию прорезался щебет, мелодичный посвист сирен, и вот уже через улицу, пригибаясь, короткими перебежками, спешили двое полицейских. Они заняли боевую позицию, крепко сжимая тупорылые револьверы. Мужик с цепью не отступил и широко замахал перед собой, описывая гудящий круг. Фараоны неуверенно опустили пушки, замерли на полусогнутых. Им тоже не терпелось вступить в ближний бой, они полагались на крепость своих кулаков и дубинок и не сводили глаз с цепи. А-га, понял, — подумал я; они ждут, чтобы он разошелся и закрутил над головой полный круг, а когда цепь уйдет в заднюю, так сказать, полусферу, тут-то они и напрыгнут и прищучат его, как миленького. По крайней мере, в кино обычно делали именно так, и они тоже попытались. Но этот тип крепко приложил их разок-другой и ринулся в контрнаступление, молотя воздух всеми четырьмя конечностями. Ах, мушиное трепетанье рук и ног, когда вдруг закипает такая буча. Мужик был хорош, но все его каратистские ужимки и прыжки — чистая телевизионщина, в натуральной драке бесполезная. Толпы резко прибыло, и нас оттеснили, а когда мы опять пробились к краю ринга, уже прозвучал выстрел, и еще не успело развеяться зависшее вопросительным знаком пороховое облачко, и один фараон держал пистолет над головой, а его напарник, жонглируя фонарем и рацией, копошился сзади. Только тогда цепных дел мастер упал на колени, как-то растерянно вскинул стиснутые в кулак руки, уронил голову и, показавшись вдруг таким молодым, виновато хихикнул. Конец фильма. Больше кина не будет — по крайней мере, сегодня.

— Не бейте его! — крикнули из толпы полицейским, когда те наконец выдвинулись и распластали мужика на липком асфальте.

— Не бейте его! — повторил рядом со мной нордический атлант в спортивном костюме, адепт отжиманий и люцерны. Послышался многоголосый хор советов и увещеваний, а из побитых машин с руганью полезли разъяренные водители. Старый толстый негр в красном переднике важно пробился через толпу, чтобы изложить свою версию происшедшего. Нью-Йорк кишмя кишит актерами, продюсерами, творческими консультантами. Но когда мужика, уже без цепи, скрутили и швырнули в патрульную машину, и подъехала еще одна, и последний полицейский вещал в свой мегафон, как ассистент режиссера: «…Повеселились, и будет. Пожалуйста, разойдитесь. Всем разойтись. Всё, шабаш», — толпа рассосалась по джунглям, и я остался с Лесбией, которая прижимала мою руку к своей груди и говорила:

— Отвезите меня домой.

На чем я остановился? Ах, да, на сортире Лесбии, на ее санузле. Хотя больше это напоминало ботаническую лабораторию или оранжерею, оборудованную стандартными сантехническими приспособлениями разве что по забывчивости или по ошибке. Я случайно вытер руки о большой мохнатый лист и чуть не помочился в увлажнитель-переросток. Растения, земля, природа, жизнь — в Нью-Йорке все это в большой цене. Только сейчас я заметил на какой-то лиане или, может, плюще крупного попугая, недобро взиравшего на меня из-под потолка. Воздух был ароматным, жарким, насыщенным, пригодным для чего угодно, только не для дыхания. Я исполнил миссию, с которой пришел, и ретировался в зону умеренного климата.

Лесбия сидела на кровати и смотрела по шестифутовому телевизору в противоположном углу фильм для взрослых (немой, жесткое порно). Я присел рядом. Бледный толстяк шпарил бронзовокожую блондинку на шаткой железной кровати. Копия была хорошего качества, но вообще снято убогонько — стационарной камерой, ни тебе смены ракурса, ни ближних планов. Довольно быстро я осознал, что блондинка — это Лесбия Беузолейль. Чуть позже до меня дошло, что бледный толстяк — это Джон Сам. Другими словами, я сам. Как и следовало ожидать, как вы уже поняли, Лесбия играла вполне натурально. Зажмуренные глаза и артистически отвернутый временами профиль демонстрировали камере польщенное восхищение… Так, камере. Я прикинул ракурс и повернулся направо. Угу, на столике под окном, ничуть не скрываясь, торчало кувшинное рыло видеокамеры. Пара на экране часто и деятельно меняла позу. Я заметил, что эти акробатические ухищрения были призваны дополнительно подчеркнуть достоинства исполнительницы главной женской роли. Но исполнитель главной мужской роли также отнюдь не был обделен вниманием камеры, этот пузатый, актер или статист, или мастер эпизода, с его изъязвленной спиной, пивным брюхом и набухшим горлом — нет, дело было не в теле (эка невидаль, тело), а в лице. Ух, какое это было лицо! Страх и стыд в его оскаленных деснах, в старческих гримасах ужаса и удивления… Потом часть вторая, с фелляцией, и тут уж мою морду надо было видеть. Даже Лесбия высказалась на этот счет.:

— Здорово, правда? — сказала Лесбия. — Или вам не нравится? Джон, вы такой страшила. Именно это я в вас и люблю. Честно. Ваша страхолюдность взывает к моему… это скучно. Давайте я ускорю, а потом перемотаю на начало. Или вам… да, похоже, совсем не нравится.

— Мне нравится, когда в процессе, — отозвался я. — В процессе, а не потом. Как и во всех подобных случаях.

— Оно всю дорогу крутилось. Система позволяет и одновременное воспроизведение, и потом.

Фильм снова замедлился. На экране Лесбия молча шевелила губами, глядя прямо в камеру. Я же на секундочку втянул брюхо, глянул на Лесбию и снова уронил голову. О чем она говорила? Визуальный контраст. Юность и старость. Я свежа и чиста, как утро. Акт эстетической щедрости. Ясно-понятно.

— Лесбия, а тебе вообще сколько?

— В январе будет двадцать.

— Господи Боже. Почему ты не дома с родителями?

— С мамой мы на ножах, а папа умер.

— Ладно. Сотри.

— Ты о чем?

— О пленке. Сотри ее. Сейчас же.

— Нет, Джон, не сотру. Дело в том, что я ни с кем не сплю больше одного раза. А пленки храню на память.

— Сотри ее.

— Да пошел ты.

— Кому сказано, сотри.

— А ты заставь меня.

Так что пришлось ее поколотить. Да-да, поколотить Лесбию Беузолейль. Ничего извратного, всего-то несколько затрещин и подзатыльников. Причем совершенно без энтузиазма; былой энтузиазм по этой части я несколько порастратил. Но знаете что. Ей понравилось. Да-да, я в курсе, что все мужики, которые поколачивают баб, говорят, что тем это нравится. И я никогда не мог понять, зачем они пытаются вешать эту лапшу. Мне всегда было кристально ясно, что бабам, которых я бил, это ни капли не нравилось. Если б им это было в жилу, на хрена тогда, спрашивается, их бить? Они терпеть этого не могут, и каждый раз потом приходится из кожи вон лезть, цветов покупать до дури и клятвенно обещать, что больше — ни-ни. Может, мне просто не те бабы под горячую руку попадали. Некоторым это действительно нравится. Нынче в любой области человеческой деятельности найдутся свои энтузиасты. Лесбии это понравилось. Точно могу сказать. Откуда я знаю? Дело в том, что когда она стерла запись (я уже крепко держал ее за горло), то призналась, что любит сильных мужчин, и попыталась затащить меня обратно в койку.

— Ну да, конечно, — сказал я. — Если будешь хорошо себя вести, я, может, подкину как-нибудь свое грязное белье. Теперь слушай. Хватит с меня твоих завиральных идей. Ты актриса. Так что будь добра отныне и впредь заткнуть свой хорошенький ротик и делать, как скажет папочка.

— Хорошо, хорошо. А теперь залезай в кровать, страшила.

Но я заставил ее одеться и сводил в кино. Потом пицца и долгие разговоры за жизнь. Я сказал, что между нами все кончено. Что я не хочу ставить под угрозу наши рабочие отношения — наше творческое сотрудничество.

Филдинг Гудни поправил манжеты и отхлебнул вина. Неожиданно хохотнул, широко раскрыв рот. Обычная крахмальная скатерть и лакеи в смокингах, меню в бахромчатой папке и аппетайзеры по двадцать баксов, крупные мафиози и сомнамбулические топ-модели — все как обычно. Я сделал свой выбор; это было единственное блюдо, название которого я мог произнести. Кстати, один-ноль в мою пользу. Гопстер в свое время думал, что стерлядь рифмуется сами знаете с чем. Если время — деньги, то с фаст-фудом экономишь и то, и другое. Мне нравятся эти шикарные местечки в шикарном Нью-Йорке, но мое брюхо искренне возмущалось, требуя привычного дерьма. Скоро я все же сделаю фаст-фуду ручкой и начну жить по средствам.

— Что ты сделал с Лесбией? — спросил Филдинг.

— Прочитал ей небольшую лекцию, — скромно сказал я.

Вообще-то у меня было подозрение, что Филдинг имел аналогичный опыт. «Филдинг! — в какой-то момент сказала Лесбия. — Да он просто извращенец». Но почему-то я не стал выпытывать у нее детали. Наверно, опять же из скромности.

— Что бы там ни было, но продолжай в том же духе. Пока ты отсутствовал, она пыталась качать права. Они все пытались. А сейчас? Как шелковые. Абсолютно все. Не знаю, Проныра, как тебе это удалось — но факт. Лорн и Кадута от тебя без ума. Даже Гопстер считает, что ты милашка.

И как мне это удалось? Понятия не имею. Кинобизнес — это удача пополам с анархией. И вот я стоял на грани великих свершений — собственно, вцепившись в ограждение, — причем ни в одном глазу.

— Дело в новом сценарии, — сказал я.

— Да, сценарий выдающийся. Ты об этом парне можешь что-нибудь сказать? Он точно писатель? Не пиарщик там, не вудуист, не психотерапевт?

— Чего?

Филдинг пожал плечами.

— Он выдающийся манипулятор. Взял сценарий Дорис и просто залил тоннами елея.

— Но в этом-то вся и прелесть, — сказал я.

Мартин действительно почти не тронул сценарий Дорис Артур. Не считая буквально нескольких конструктивных поправок, костяк остался фактически в неприкосновенности. Сущность персонажей была такой же низменной и продажной, а сюжет — таким же рисковым и безрадостным. Мартин лишь наложил систему длинных, безудержно хвалебных монологов, организованных в порядке строгой очередности. Как же он это называл… вспомнил — апологией. Так, например, после того, как Лорн выкатывается под градом насмешек из супружеской спальни, плодовитая, но бездетная Кадута, кривясь, разглагольствует о своей неспособности удовлетворить такого неутомимого самца, как ее муж. Или вот: после того, как Гопстер поколотил Лесбию, та рассказывает Кадуте, что специально спровоцировала этого своенравного мечтателя и поэта, дабы вызвать желанный эмоциональный отклик, а сам Гопстер признается Лорну в трагической предрасположенности мужчин делать больно той, кого любишь. И так далее. Согласен, на бумаге оно выглядело довольно странно, и «Плохие деньги» (новое название) разрослись до редкой неудобочитаемости. Но все монологи пойдут под нож в монтажной (если вообще будут сняты), так что беспокоиться не о чем.

— Снимаю шляпу, — признал Филдинг. — Это ж уметь надо, так запорошить глаза. Почти порнография.

Он говорил с грустью политика, видящего, как его электорат незначительно, но редеет.

— Как там Дорис? — спросил я.

— Неплохо. У писателей, — рассеянно произнес он, — и так слишком много власти. Ну ладно, Проныра. Дальше рассчитывай, в основном, на себя. Я займусь чисто администрацией. У меня уже куча проектов на те избыточные средства, которые натекли от «Хороших денег». Пардон — от «Плохих денег». А бабки все сыплются и сыплются. Так что начинай думать о втором фильме.

— Серьезно?

— Проныра, скажи этим своим ассистентам-операторам, чтобы летели сюда. Цвет надежд — зеленый. Берешь чек и пишешь любую цифру. Кстати, пока ты не убежал, подмахни-ка пару бумаг.

На улице неумолимо поджидал черный «автократ». Рядом в готовности замер шофер — другой шофер, но из той же усатой, в мешковатых костюмах, шоферской братии. Филдинг помахал ему, взял меня под руку, и мы отправились пешочком в обход квартала. Телохранителя на этот раз не было. Второй номер расчета — это роскошь, архитектурное излишество, и даже Филдинг иногда экономил, как делают все толстосумы. Правда, водила был при пушке — под мышкой у него бугрилось, как от пухлого-препухлого бумажника.

— Кого боишься? — на ходу спросил я Филдинга.

— Бедных, — ответил он, пожав плечами.

Так что я задал второй вопрос: а зачем тогда лимузин? Филдинг лишь глянул на меня скептически. Кажется, я знаю зачем, подумал я. Шик-блеск и вся эта аура стоят уличной враждебности. Может, это даже входит в комплект поставки — прямота, завораживающая брутальность денег. Мы завернули за угол, побеседовали еще немного, и потом Филдинг залез в машину, медленно упал на сиденье.

Я зашагал к отелю. Хотеть кучу денег — это не для слабонервных. Все знают, что заработать кучу денег — занятие не для слабонервных. Но хотеть этого — тоже не для слабонервных. Для имущих деньги значат ничуть не меньше, чем для неимущих. Так написано в «Деньгах». И это правда. Существует некий общий резерв. Если вы хотите оттяпать от него здоровый кусок, тем самым вы стремитесь перетянуть одеяло на себя. Я все еще не понял, слабонервный я или нет. Посмотрим. Я только уверен, что деньги очень много для меня значат. Мартина дала мне «Деньги» и еще несколько книжек — «Фрейд», «Маркс», «Дарвин», «Эйнштейн» и «Гитлер». В «Деньгах» масса всего интересного. Например, что плохие деньги вытесняют из обращения хорошие. Закон Грэшама. Чеканить на монетах профили монархов придумали правители, чтобы потешить свою манию величия. Когда Калигулу наконец замочили, то всю денежную массу пустили в переплавку, настолько его рожа всех достала. Чего только ни использовали в качестве денег — и мясо, и бухло, и, разумеется, баб, и всякие боеприпасы. Вот такие рыночные силы я понимаю. При царе Горохе мне было бы куда легче. Вы могли бы расплачиваться со мной не деньгами, а всем этим добром — плохими деньгами. Иногда при чтении «Денег» мне становится немного странно, немного не по себе. Похоже на тот момент, на Девяносто пятой, когда Дорис Артур шепнула мне что-то непростительное. У меня возникает ощущение, как будто во всем есть свой скрытый мотив. И вы в курсе, правда же. Вы прекрасно в курсе. Ничего не понимаю. Ну да как-нибудь пойму.

Я шагал к отелю. Здесь по вечерам люди отбрасывают совершенно другие тени. Фонари ниже, и тени, соответственно, внушительнее. В болезненно-бледном Лондоне желтые фонари торчат на высоких столбах, так что тень короче, нежели сам человек, которого она преследует, опережает, гонит, которому наступает на пятки.

Когда я отворил дверь номера, телефон уже трезвонил. Я почти не сомневался, кто это решил пришпилить меня во тьме — кто-то, мне совсем не знакомый, да и вам тоже, но все равно решил пришпилить.

— Правда, он прелесть? — сказала Мартина Твен в первый мой нью-йоркский вечер. — Вся жизнь сразу так изменилась, даже не верится. Не понимаю, как я раньше без него обходилась. А теперь прихожу домой, и он тут сидит. И ночью с ним так уютно. Правда, очаровашка?

— Красавец, — подтвердил я.

— А ты выглядишь не очень, — сказала она. — Прости. Бедняжка.

— Угу. Тяжелая была неделя.

С моего последнего приезда Мартина успела обзавестись абсолютно безмозглым псом (или абсолютно безмозглым большим щенком) — черной восточноевропейской овчаркой с рыжевато-коричневым чепраком и умильно сведенными рыжевато-коричневыми бровями. Она подобрала его на Восьмой авеню, где тот нарезал отчаянные круги, без хозяина и без ошейника; на псине места живого не было — от укусов других собак, от случайных пинков и затрещин двуногих хищников с Двадцать третьей стрит. Мартина за шкирку привела его к себе домой и вызвала ветеринара. Тот прописал курс антибиотиков, и около недели щенок был совершенно никакой — не вставал с подстилки, любую жратву тут же выдавал обратно. Во что сейчас верилось с трудом — глядя на этот здоровущий тайфун благодарной истерии. Звали его Тень, а полностью — «Тень, попадающаяся на глаза» (старое индейское имя, апачское или шайенское). Я одобрил такой выбор, от всего сердца одобрил. Зачем называть собаку Черныш или Барбос. Или там Найджел или Кейт. Собачьи имена должны отражать мистическую драму жизни животных. Тень — замечательное имя. Понятное дело, он проникся ко мне с первой же минуты — собаки всегда так. Подозреваю, дело в том, что я неистощимый кладезь интересных запахов. Я тоже к нему проникся. Другого такого живчика еще поискать. Тень все не мог поверить своему счастью. Даже в самых сладких щенячьих снах на Двадцать третьей он и не догадывался, что жизнь может повернуться настолько удачно: двухэтажная квартира на Банк-стрит с мягкой подстилкой, любимой и любящей хозяйкой, жратвой до отвала и красивым новеньким ошейником из кожи со стальными накладками, который во всеуслышание провозглашал, что теперь за псиной стоят деньги, и пусть только кто-нибудь попробует сунуться.

— Действительно красавец, — проговорил я.

Мартина была довольна. Она коснулась моей руки и ушла наверх переодеваться, по пятам преследуемая Тенью.

Потягивая вино, я вышел на террасу, поздоровался с пчелами-марионетками и стал наблюдать за нью-йоркскими птицами, этими старыми аферистами. Итак, Мартина. Она не знала ничего — Осси просто уехал в Лондон, как он это часто делает. И в моем рукаве затаился крупный козырь — знание. Как мне открыть этот козырь? Открывать ли вообще?.. Размышляя на эту тему, я сперва выработал следующую стратегию: подождать, пока Мартина не продемонстрирует признаки депрессии, апатии — и тогда оглоушить ее новостью, как обухом по голове. И, конечно же, она растает в моих объятиях, ну вы понимаете, вся в слезах и смятении. Но увидев ее — этот рот, эти глаза, такие человеческие, — я усомнился в осуществимости своего плана. Эй, вы, там, девицы, к вам обращаюсь. Как мне сыграть этот козырь? Подскажите. Выложить все начистоту, как мужчина… э-э, женщине? Или попробовать заодно немного подомогаться, чисто по-дружески? Или вообще промолчать в тряпочку? Последнее, честно говоря, как-то неэкономично. Хотелось бы, так сказать, вернуть хоть часть вложений. По-моему, мне причитается… Черт, да передо мной моральная дилемма! Что с ними вообще делают, с моральными дилеммами-то? Я уже совсем заморочился с этой критикой, со всеми оговорками. Я думал, что это будет просто — рассказать Мартине Твен. Я думал, это будет раз плюнуть. Но я представляю ее лицо, когда режу правду-матку. Я представляю собственное лицо, когда режу правду-матку. Я думал, это будет просто. Это будет тяжело. Я решил. Все слишком сложно. Ничего я ей не скажу. Знаете почему? Потому что все слишком сложно, а думать лениво.

Ровно в этот момент на террасу выскочил Тень. Он устремился прямым ходом ко мне и стал жадно обнюхивать мою задницу. Ничего не имею против, но мою личную гигиену это характеризовало не самым лестным образом. Я поднял руку — предупреждающе, не более того, — и Тень заерзал на брюхе, перекатился на спину, отвернув голову и подобострастно скрючив лапы. Я понял, что когда-то этот пес очень боялся кого-то похожего на меня, такого же большого, нервного и бледного. Я сел на корточки и почесал его теплое пузо.

— Нюхай сколько влезет, — проговорил я. — Нельзя, чтобы ты меня боялся. Не потерплю.

Выпрямившись, я увидел в дверном проеме Мартину, которая с любопытством нас разглядывала.

Ближе к концу обеда в типичном для Виллидж салатном баре, где все официанты похожи на зубных техников, еда гарантирует вечную жизнь, а из туалетной раковины растет раскидистый дуб, я сделал нечто совершенно нетипичное. И я не был пьян. Стиснув зубы, я поглощал один стакан (емкостью с биде) белого вина за другим, и ничего крепче. Я накрыл ее руку своей на деревянной столешнице и произнес:

— Может, ты немного разочарована. Только не пойми меня неправильно. Я могу так говорить, потому что давно растерял в своей жизни всякие ориентиры. Но ты-то надеялась, что у тебя все будет ясно и просто. Рассчитывала на это, даже исходила из этого. Или нет. Или совсем наоборот. Не понимаю, о чем это я.

Я действительно не понимал. Это был один из моих голосов. Я часто не вижу причины, почему бы не высказаться, при том, сколько голосов звучит у меня в башке. Она шевельнула прижатой рукой, так что я закурил, а она ответила:

— По-твоему, я разочарована. Нет, не думаю. Не больше прочих.

На лице ее было удивление. Что еще? Недоверчивая, еще нерешительная радость и сосредоточенность, вызванные осознанием того, что кто-то думал о ней, думал… ну, по меньшей мере, последовательно. Согласен, это не много, основание для любви самое шаткое. Но для любви, определенно для любви.

— Я и не критикую, — сказал я. — Уж не мне критиковать. Я-то с самого начала был анекдот ходячий. В отличие от тебя.

— В конце концов все и вся сводится к анекдоту.

Угу, подумал я и хлопнул по лбу ладонью. Это была большая ошибка, хлопок по лбу. Должно быть, меня изрядно перекосило, потому что сорванцовская улыбка Мартины расплылась совсем уж до ушей. В моих ночных снах наяву ее лицо часто представлялось волшебным фонарем, такое человечное, исполненное запертого света.

— Ну сколько можно, — сказала она. — И за что тебе такие страдания.

— Понятия не имею. Смех, да и только.

Я быстро извлек бумажник из кармашка на сердце. Но Мартина успела перехватить счет, и я заметил, что ногти ее совсем не похожи на селинины. Мартинины ногти были некрашеные, обкусанные.

— За все уплочено, — произнесла она, имитируя какой-то акцент.

Дальше дело не пошло. Она так ничего и не узнала. Может, и не надо ей знать. В конечном итоге все свелось к деньгам — да-да, к ним, родимым. Если у Осси до хрена бабок, а у него именно что до хрена, то отслюнить несколько тонн в год ему раз плюнуть. Видимо, они договорились, что он по-прежнему будет заскакивать к Селине на огонек, когда в городе. Нет, но везет же некоторым. Его прикид, манера всегда меня раздражали — актер по жизни. Нет, но каков везунчик. Представьте только. Мартина в Нью-Йорке следит за порядком в его дуплексе, обихаживает его дружков-толстосумов, а, может, почем я знаю, и выматывает из него каждую ночь все жилы, в лучшем смысле. И через пару недель такой лафы он перепархивает на другую сторону Атлантики, где трахает Селину до размягчения мозгов. Возмутительно! Просто скандал. Но деньги — это тоже скандал. Против международного финансового заговора не попрешь. К нему можно только присоединиться.

Мы с Мартиной прогулялись до дома, а потом на пару выгуляли Тень. Приступ головокружения прошел, и я был снова я, мое привычное я — планировал чмокнуть Мартину в щечку, обронить на прощание пару-тройку зловещих намеков, и всё, и в обратный путь. Подстегиваемый потоком впечатлений, лихорадочно снимая в ускоренной перемотке фильм своей жизни, Тень изо всех сил тянул поводок, нетерпеливо исследовал пределы досягаемости, а также пределы запаха, зрения и слуха. Потом на секунду замер в хлюпающем полуприседе и сделал свое большое собачье дело, Я даже позавидовал этой его легкости — без «Морнинг лайн», сигареты, кофе и бездны терпения мне в таких случаях не туды и не сюды.

— Молодец, хороший мальчик, — проговорила Мартина.

— Это еще что?

— Специальный совочек.

— А, ну да, — отозвался я. — Ручная дерьмочерпалка. Вы, американцы, вообще даете. Ну хватит, ты что, серьезно собираешься… Ну хватит же.

— Тут с этим строго, — сказала она. — Могут и шум поднять.

— Эка невидаль, собачья какашка. Подумаешь.

— Неправда, она очень токсична, а на улице дети играют. Собачьи какашки заразны.

— А что не заразно? Если подумать, то все заразно. Этот твой совочек — наверняка. Может, дети тоже заразны.

— Смотри, — произнесла она.

На огибаемом таксомоторами углу Восьмой авеню Тень замер как вкопанный. Взвизгнул. Уставился по азимуту греха и смерти Двадцать третьей стрит, Челси, конца света, где все как с цепи сорвались, где все без намордников. На Двадцать третьей ни ошейников, ни поводков, ни кличек. Тень чихнул, потянул поводок, заскреб лапой морду. Вид у него был голодный и озадаченный, на мгновение волчий, словно в крови проснулся зов предков.

— С каждым вечером оно становится слабее. Но иногда он очень сильно тянет, и такое впечатление, что хочет убежать.

— Убежать от тебя? Да брось ты. Он что, себе враг?

— Но это его натура, — сказала Мартина, и вид у нее тоже был озабоченный, неуверенный.

Мы попрощались. Провожаемый ярким безутешным взглядом Тени, я поймал такси и произвел посадку. Без происшествий. Один бар, одна рюмка и затем гостиничный номер, где меня терпеливо ждал телефон и встречал приветственным зуммером, терпеливым и занудным, как боль.

У меня огромная задолженность, я столько всего не рассказал еще об этом психе, который мне названивает. Задолженность определенно надо бы ликвидировать, но беда в том, что никак себя не… Ладно уж, заставлю. Вдруг до вас дойдет, к чему все это. До меня никак не доходит. Когда все так здорово налаживается, когда жизнь так кипит и бьет ключом, тоненький голос на другом конце провода — это просто голос уличного шума, эфирного лепета, голос неведомых земляшек, вечно опаздывающих, завсегдатаев хвостов очередей, и смысл их слов срывается с крючка. Да и нечего там ловить. По меркам угрожающих телефонных звонков, эти угрожающие телефонные звонки кажутся сравнительно дружелюбными. В Калифорнии лица, осужденные за вождение в пьяном виде, обязаны посещать собрания обществ трезвости, клубов бывших алкоголиков и тому подобное. Наказание скукой. Иногда от этих звонков у меня такое же чувство, хотя я всегда пытаюсь привнести оживление.

— Как там поживает твоя подружка? — давеча поинтересовался я у него.

— Какая еще подружка?

Ну и тормоз, а? Да я этого козла в два счета за пояс заткну.

— Высокая, рыжая, злоупотребляет помадой. Она еще тогда все время вылизывала мне ухо, в кабаке напротив от «Зельды».

Он был явно озадачен.

— Ты это помнишь?

— А как же.

— Ты не помнишь, что она тебе говорила. Я точно знаю.

— Откуда?

— Потому что ноги твоей тогда в Нью-Йорке не было бы, вот откуда. Ты бы не осмелился вернуться. Никогда. Торчал бы в Лондоне со своей рыжей крошкой и носа не высовывал.

Я был озадачен.

— У тебя что, и в Лондоне филиал имеется? Никогда бы не подумал, что ты знаешь, где это. Или что вообще слышал название.

— Великан, — произнес он.

— Карлик, — ответил я.

Периодически у меня возникает ощущение, что Телефонный Франк инвалид, причем не только ума, что в чем-то он физически неполноценен. Уж всяко хотелось бы на это надеяться.

— Когда-нибудь мы встретимся.

— Я в курсе.

— Когда-нибудь мы встретимся. И тогда…

И напоследок он обычно выдает пару-тройку низкобюджетных угроз и рыков. Он как тот дешевый громила, которого папочка на меня предположительно науськал. Таких невозможно принимать всерьез. За ними не стоит денег. Но он звонит снова и снова. Теперь он звонит все чаще, особенно поздним вечером, когда мне тяжело отличить его голос от всех других голосов.

Этих голосов столько… Одним больше, одним меньше — вреда не будет. Хотелось бы надеяться, что не будет. Ну, в крайнем случае, чуть-чуть.

Теперь все на мази — без вариантов, на мази, — стоило только мне разобраться наконец с Гопстером. Он стал совсем как шелковый. Даже согласился поменять имя.

— Давид Джи, — предложил он под занавес нашей долгой беседы. — Что скажете? Был же Малькольм Икс.

— Кстати, — вдруг пришло мне в голову поинтересоваться, — а среднее-то имя у тебя есть?

— Есть. Джефферсон. Матушке эта тема не нравится, с сокращением. Она говорит, что я отступаюсь от веры.

— Ни хрена подобного, — объявил я. — Для друзей ты как был, так и останешься Гопстер. Малыш, считай, что заново родился. Давид Джи — просто идеально.

Обстоятельства сделали все за меня. Вчера во второй половине дня я подъехал на «Ю-Эн Плаза» обсудить сценарий — и миссис Гопстер открыла мне дверь, прижимая к носу окровавленный платок. Она старательно прятала взгляд, но я заметил вокруг глаз чернющие синяки. Точно — ей крепко вмочили по переносице, причем совсем недавно. Повеяло мордобоем, парафинно-бытовым, и меня бросило в жар.

— Ой, — произнес я. — Вам помочь?

Я протянул к ней руку, но миссис Гопстер стыдливо отмахнулась. Ее крохотная фигурка показалась мне еще более скукожившейся. За ней, в глубине кухни, я увидел мистера Гопстера — в жилетке и с банкой пива тот растекся в кресле перед телевизором. Он окинул меня тем же взглядом бешеного быка, ткнул пальцем в испещренный заботами лоб и беззвучно произнес: «Пх!».

Давида я обнаружил в темной пропыленной гостиной на другом конце квартиры. Сложив руки, он сидел на краю стола, его мускулистое лицо было неестественно спокойно.

— Давид, что стряслось?

— Я убью его, — без выражения проговорил он. — Я убью его, — серьезно, раздумчиво подтвердил он и направился к двери, ко мне.

Я придержал его за плечи — таки да, он весь был, как взведенная пружина. И сомневаться нечего, он действительно может убить. Вряд ли убьет, но спокойно мог бы. Я увидел свой шанс и решил не упустить, из меня так и брызнуло красноречие или авторитетность, короче, высокий стиль, без которого с актерами не управиться. Потом я услышал собственный крик:

— Нельзя! Ты не должен его убивать! О — это ты. Твой пахан — это ты, и ты — это твой пахан. Ты лучше, но когда-нибудь ты будешь таким же — и брюхо, и жилетка, и пиво, весь комплект. Никуда ты от этого не денешься. Даже когда он умрет. Я знаю, что говорю. У меня тоже есть пахан.

— Вы хоть понимаете, как это мучительно?!

— Вот и расскажи. Прямо сейчас.

Он вдруг хныкнул, совершенно по-детски. Лицо его скривилось от натуги, но все же наконец он выдавил:

— Это как с моим именем. Это как… что бы я ни делал, сколько бы ни зарабатывал, как бы ни играл, меня всегда держат за идиота. Как в анекдоте.

— Малыш, мы все как в анекдоте. Самое типичное ощущение двадцатого века. Все мы ходячие анекдоты. Давид, с этим надо просто сжиться. Не жизнь, а анекдот, сечешь?

И мы три часа проговорили в этой темноте, я и мой младший кровный братишка.

— Филдинг, а у тебя когда-нибудь бывает такое ощущение?

— Пожалуй, что и нет, Проныра. Но мне же всего двадцать пять, и пока у меня никаких проблем с родителями. Зарекаться боюсь, никуда от этого дерьма, наверно, не денешься, в конечном-то итоге. Расскажи-ка, Джон. Мне любопытно.

Мы закруглялись с бумажной работой в нашей мансарде. Тоскливо, но не особо утомительно — я просто сидел за столом и подмахивал документ за документом. Филдинг успел учредить компанию — ТОО «Плохие деньги» — и нанял трех девиц плюс рассыльного. Они работают этажом ниже. Еще почти каждый день приходит законтрактованный юрист.

— Выпьешь?

— Нет, спасибо.

— Скажи-ка, Джон. Что ты делаешь в Нью-Йорке, когда приспичит по бабам? Только не говори, что блюдешь верность той своей вертихвосточке.

— Селине? Ну, — хитро сощурился я, — она знает, как меня ублажить. Мне хватает.

— Слушай, есть одно предложение, можно на пару. Заведение на Пятой авеню. Первым делом — амброзия со льдом. Потом царица Савская заводит тебя в свой будуар и руками, губами, всем чем может делает тебе такую эрекцию, какой отродясь не бывало. Какой отродясь не видел. Опускаешь взгляд и думаешь: мать-перемать, это еще чье? Поднимаешь взгляд, а панели в потолке расходятся. И знаешь, что оттуда?

— А оттуда хлобысть — и тонна дерьма.

— Ну черт возьми, Проныра, как можно быть таким неромантичным? Так вот, потолок раскрывается, и к тебе на шелковом канате спускают натуральную принцессу, всю в масле. Она делает шпагат. Понимаешь, о чем я? Вы стыкуетесь, ну, на полдюйма. Потом заходит трехсотфунтовый сумоист, берет ее за ногу и закручивает, как волчок.

— Господи Боже.

— Штука баксов сеанс. Хорошо будет смотреться в расходной ведомости. Вот это, Проныра, досуг. Что скажешь? Можем сейчас заехать.

— Звучит заманчиво, но все-таки без меня.

— Если хочешь шоколадку, то есть одно местечко, «Эфиопия». На Мэдисон-авеню. Первым делом…

— Не рассказывай. У меня на сегодня уже забито.

— Да? С кем-нибудь, кого я знаю?

— Да нет, не знаешь.

Вы могли заметить, что, не считая отдельных случайных рецидивов, я перестал материться. Я вообще много чего начал прекращать. Все мои вредные привычки получили вышку — мат, драки, битье женщин, курение, пьянство, фаст-фуд, порнография, азартные игры и дрочилово, — все они дрожмя дрожат по камерам смертников. Сами знаете почему. Это мой новый курс… Перестать материться оказалось проще всего. Раз плюнуть. Без драк и без битья женщин я тоже как-нибудь переживу. Что до курения, то каждый раз, щелкая зажигалкой, я спрашиваю себя: «Так ли уж необходима тебе эта сигарета?» Пока что ответ неизменно утвердительный, но я ж еще только начинаю. Аналогично, когда вы запойный пьяница, то бросить пить очень тяжело. Я уже предчувствую, что бросить пить — это будет проблема. С фаст-фудом правило такое: я устраиваю один пир горой в сутки, кроме особых дней, когда я сверх обычного голоден. С азартными играми в Нью-Йорке и так не больно-то разгуляешься. То есть, наверняка где-нибудь тут должны быть игорные притоны, но мне их никак не найти. Я все тут вверх дном перерыл — но нужных притонов не найду, хоть ты тресни. Что касается дрочилова… Я с малых лет наводил справки и вот к какому выводу пришел: дрочат все. Маленькие девочки, викарии, ваш покорный слуга, да и вы сами. (Кстати, а сколько вам уже стукнуло? Братан, собери волю в кулак. Хватит, сестричка, пора завязывать.) Я вот завязываю. А вы? Согласен, проект в моем случае довольно долгосрочный, но предварительно я решил отказаться от видеопособий. А это уже половина дела. Без порнографии, какой, спрашивается, смысл дрочить? Но я, можно сказать, рассчитываю на победу. Я практически уверен, что смогу сделать всей этой дряни ручкой. В конце концов, я же перестал материться, и ничего. На черта они нужны, эти дурные привычки? Какой в них прок? Решено, это в моих силах. Собственно, я убежден, что не так уж это будет и тяжело. Беда лишь в том — именно здесь, возможно, корень всех моих проблем, — что я жуткий лентяй.

Чувствуя себя на зависть энергично и систематично, я последовал совету моего продюсера и начал репетировать с исполнителями главных ролей по парам — Лорн с Лесбией, Гопстер с Кадутой, Лесбия с Гопстером, ну и так далее. В плане человеческих отношений результат был следующий. По крайней мере, вначале, пока меня не осенило. Кадута с Гопстером — неплохо. Лесбия с Лорном — плохо. Лорн с Кадутой — очень плохо. Гопстер с Лесбией — чрезвычайно плохо. Лесбия с Кадутой — в высшей степени плохо. Но хуже всего, самыми утомительными и затруднительными были очные ставки Лорна с Гопстером. Дамы-то наши хоть использовали свои дамские стратегии, сравнительно изящные. Дамы-то хоть не грозили мордобоем. С Лорном и Гопстером я должен был изображать психиатра и лизоблюда, а также рефери — причем одновременно… По настоянию Лорна первая сессия состоялась в его пентхаусе на Пятьдесят восьмой стрит. Мы пытались отрепетировать сцену, где Гопстер говорит Гайленду, что знает насчет Любовницы и все расскажет Матери, если Лорн не согласится обтяпать дельце с героином. Давид сидел напротив Лорна и, перекосившись от отвращения, зачитывал свои строчки. Лорн выслушал его, повернулся ко мне и произнес:

— Джон, с какой стати я должен все это выслушивать? И от кого? В моем собственном доме!

Гопстер, потупившись, промямлил, что для него это трудная сцена, поскольку он всегда терпеть не мог отца. Лорн парировал заявлением, что всегда терпеть не мог своего сына (бухгалтера средних лет, как я впоследствии выяснил). Потом Лорн обвинил Гопстера, что тот замышляет перетянуть одеяло на себя, украсть его, Лорна, фильм. Гопстер выступил с контробвинением, будто Лорн пытается превратить «Плохие деньги» в очередной гайлендовский буксир. Последнее замечание было, по-моему, явно неуместным. Да черт побери, подумал яс этим сценарием даже «фиаско» не превратишь в гайлендовский буксир, при всем желании. Лорн сказал, что он сильнее Гопстера — да, и вообще круче. Гопстер предложил ему доказать это.

— Ну вот, Джон, — с торжеством повернулся ко мне Лорн, — этот гопник мне угрожает. И где? В моем собственном доме!

Я понял, что для начала необходимо вытащить их на нейтральную территорию, перенести все репетиции в нашу с Филдингом мансарду. Потом возникла транспортная проблема.

В самом начале Филдинг говорил, что нашим звездам будет предоставлено по «автократу». Я так и передал Гайленду, который заявил, что если Гопстеру дадут «автократ», то он, Лорн, не согласен на меньшее, чем «джефферсон саксес». Я передал это Гопстеру, который презрительно бросил, что будет совмещать дорогу на работу с утренней пробежкой, как всегда. Я вернулся к Лорну, который провозгласил, что будет совмещать дорогу на работу с плаванием, спринтом или тройными прыжками, пока случайно не обмолвился, что его скромные запросы вполне удовлетворил бы заурядный «тайгерфиш» или даже двухдверная крошка «маньяна». Сошлись мы все-таки на «автократе», но загвоздка была в том, что мне приходилось каждый день заезжать за Лорном в девять утра и переться восемьдесят кварталов по направлению к центру, и все это время Лорн не закрывал рта. Вскоре я выяснил, что с похмелья мне такого не потянуть. С похмелья это просто немыслимо. С каждой попыткой я все более убеждался, что это абсолютно невозможно.

В первый же день, проторчав час в пробке на Лексингтон, шофер срезал через Парк, решил попытать счастья в царстве беспредела на вестсайдских авеню. Когда Гайленд заметил вокруг зелень или отсутствие бетона (примерно на полпути), он застопорился на полуслове и вскинул стиснутый дрожащий кулак.

— Что такое, Лорн? — поинтересовался я.

Но Лорн замер, как истукан.

— Тормози, — рычаще выплюнул он, а машина тем временем выдавилась на Сентрал-парк-вест. Лорн упал на спинку, так и растекся от облегчения. — Только не через Парк, Джон, — хрипло проговорил он. — Ни в коем случае! Так ему и скажи. Сейчас пронесло, но впредь, чтобы с Гайлендом через Парк — ни в коем разе! Никогда!

А в чем, собственно, дело, поинтересовался я.

— Вертолеты, Джон, — объяснил он, уже успокоившись.

— А-га, понятно, — сказал я, и мы поехали дальше.

Но в мансарде все шло как по маслу, как по писаному. Стоило мне только понять одну поразительно простую вещь. Чего каждому из них хотелось, это сидеть целый день развесив уши и внимать беспардонной лести — согласно распорядку дифирамбов, которые Мартин вплел в ткань сценария. Целый день — это, конечно, перебор, но часик-другой — как отдай. Мне даже смутно помнилось, что какую-то такую процедуру Мартин и предлагал. Поэтому начинал я, скажем, так:

— Давид, попробуй-ка еще раз эту твою большую речь о Лорне.

А потом:

— Лорн, давай-ка опять прогоним эту твою речугу о Давиде.

И пока один разливался соловьем, другой блаженствовал. Вскоре я стал начинать с этого все репетиции, плюс опробовал схему на девочках, и с тем же успехом. Размякнув, досыта наевшись клейкой залипухи, актеры с новыми силами набрасывались на язвительный, брызжущий злобой диалог, который давал им шанс высказаться друг о друге начистоту. А высказать было что, и чем дальше, тем больше, но сценарий и это учитывал. Наши звезды стали такое выдавать!.. Особенно мальчики. «Плохие деньги» будет очень необычный фильм, что да, то да. Когда вы последний раз видели картину, где все главные персонажи были бы выставлены такими тусклыми ротозеями, такими бездумными слабаками? Вот уж реализм так реализм. Мое уважение к Мартину Эмису не знало границ.

Были, конечно, и проблемы, а чего еще ждать в городе, который весь сплошная проблема. Например, заехав к Лорну сегодня утром, я обнаружил великого человека в чем мать родила и в жестокой хандре.

— Такого с ним еще ни разу не было, — сообщила Среда, выглядевшая в прожекторах дня, как минимум, на поколение старше. — Он даже сока своего не хочет.

Неподалеку со скорбным видом маячил здоровяк Бруно. Я позвонил Филдингу, обрисовал ситуацию и сказал, чтобы тот ехал к Гопстеру с миротворческой миссией. Затем поднялся прямо к Лорну, в бордельный шик-блеск его спальни. Тот сидел нагишом на кровати, тупо уставившись в стену. Через час-другой он наконец раскололся.

— Давай без обиняков, Лорн, — сказал я ему. — Будет только легче. Давай, считай меня своим другом — и поклонником.

— Джон, дело вот в чем. Никто этого еще не знает. Ни одна живая душа, Джон, во всем мире. Кому бы это пришло в голову? Но это правда! Дело в том, Джон, и я знаю, вы никогда не поверите, но дело в том, Джон, что я очень неуверенно себя чувствую. Джон, я полный невежда. Я ничего не знаю. И потому чувствую себя очень неуверенно.

Бедняжечка, подумал я. Что бы Лорн, интересно, делал, если бы каждый день на него не сыпалось штук по тридцать? Впрочем, я знаю, что бы он делал. Бегал бы с воплями по Бродвею. Я положил руку ему на плечо. Меня вдруг осенило, что я должен сказать.

— Господи, Лорн. Если уж ты чувствуешь себя неуверенно, на что тогда надеяться нам, простым смертным?

Он поднял на меня взгляд, моргающий, нерешительный, и лицо его просветлело в мгновение ока, словно у ребенка.

— Джон, — выдохнул он через нос, — знаете что?.. Поехали снимать кино.

После мучительных маневров на Сентрал-парк-саут мы глухо завязли в одном из околобродвейских проулков. Лорн распинался о своих театральных успехах, о своей любви к сцене и прочей лабуде, когда мы осознали, что давно слышим тихий, но настойчивый стук-перестук, звон монетки о стекло. Лорн упал на брюхо, как Тень.

— Отбой тревоги, — произнес я.

В соседнем таксомоторе сидела Дорис Артур и улыбалась. Лорн, успокоившись, выпрямился. Он глянул в окно: а-га, красивая девушка, и глаз с него не сводит. Он ослепительно улыбнулся и послал ей воздушный поцелуй, затем с робким удовлетворением повернулся ко мне и рассеянно сделал ручкой Дорис, которая пронзила меня зловещим взглядом, а когда ее такси дернулось занять открывшуюся в соседнем ряду дырку, закатила глаза и вывалила свой чистый язычок, изображая крайнюю степень идиотизма или неизлечимое безумие, или сознательное подчинение психованной власти. На сердце у меня мурашки забегали, по лысине кошки заскребли. С чего бы это? К серьезным напиткам я уже три дня как не притрагивался. Без серьезных напитков можно и обойтись, если вливать в себя чертову уйму пива, шерри, вина и портвейна и если потом справиться с особо тяжелым похмельем. Наверно, у меня было особо тяжелое похмелье. Через несколько минут мы тряслись по ухабам Девятой авеню, поблизости от Мартины, и я ощутил… ощутил всю пользу этого, всю питательность. Черт побери, это было все равно что вгрызться в яблоко, схрумкать его ровными сельскими зубами. Я теперь звоню ей с работы, каждый день. О чем только мы ни болтаем. Сегодня вечером мы встречаемся. Предстоит поход в оперу, мне. «Отелло». Я с радостью предвкушаю. Ни разу в жизни не был в опере. Как вы думаете, мне это может понравиться? С Мартиной я чувствую себя сильнее. Почему с Дорис я сразу слабею? Похожее ощущение у меня бывает, когда читаю «Деньги». Я читал «Деньги» и заглядывал в остальные книжки, которые мне дала Мартина. Эйнштейн. Вот кому надо отдать должное. Таращиться в мир и раскрыть его заговоры, выведать тайны Старика. Дарвин тоже. Фрейд, Маркс — какие колоссальные отгадчики. И не думайте, что я забросил художественную литературу; сейчас вот читаю «Над пропастью во ржи» — первоклассная, по-моему, вещь, здорово написано, очень мощно. Что касается Гитлера, то я просто в ужасе. Не могу, блин, поверить. Это ж надо, так размахнуться. А я еще думал, что я агрессивный. У них там что, совсем крышу срубило, или они просто не просыхали, все эти немцы, в тридцатых-сороковых. Ну как это можно было слушать такого ублюдочного психа, крысеныша? Я в ужасе. Не могу поверить. И вы хотите сказать, что все это правда?

Что до оперы, то у них там был гала-концерт или какое-то благотворительное представление внесезонное, короче, не хухры-мухры, так что я решил взять напрокат вечерний костюм со смокингом. Филдинг назвал мне одну точку на Лексингтон-авеню, куда я и устремился сразу после репетиции с Лорном и Кадутой, прикинуть наряд.

— Ничем не могу помочь, сэр, — вежливо развел руками престарелый статист после пятнадцатого визита в кладовку.

— Чего-чего?

— Сегодня вашего размера нет. Извините.

Я сдержался и в темпе вальса рванул в следующее аналогичное заведение. Потом в следующее. И в следующее.

Господи Боже, подумал я, и ведь это, черт побери, Нью-Йорк, столица калорий, Жиртрестград, где мастодонты перекатываются, как бочки, по запруженным толпой тротуарам, и никто даже ухом не ведет, никто не тычет пальцем. Вон черномазая в бежевом брючном костюме, и рельефный контур нижнего белья проступает, как бечевка, крест-накрест опоясывающая пухлый сверток. А вон, кряхтя, переваливается пара свиных окороков. Им наплевать. Всем остальным тоже. В Лондоне стоило б такой горе мяса лишь нос на улицу высунуть, тут же вспыхнул бы натуральный бунт, революция хохота. Но здесь, в большом плавильном котле, странность как таковая — это еще не повод для смеха. Отсюда и проблема с чувством юмора. Если б оно у вас было, пришлось бы надрывать животики сутки кряду. Короче, мои метания завершились в убогой точке под названием «Большие люди» или «Хорошего человека должно быть много», или (точнее говоря) «Поперек себя шире», почти на границе с Гарлемом, и я с грехом пополам подобрал себе наряд среди жердей и орясин, пузанов и толстозадых, тяжеловесов и налившихся краской мордоворотов. На Банк-стрит я прибыл мокрый как мышь, с языком на плече, пересохшим горлом и жгучей потребностью отлить. Мартина тоже казалась расстроенной, и я глазом не успел моргнуть, как мы снова загрузились в лифт, потом в такси и тут же покатили. Мы опаздывали. Мартина, в угольно-черном платье с ниткой жемчуга на узкой колонне горла, избегала моего взгляда и резким неубедительным голосом сетовала на риск пропустить любовные дуэты в первом акте. Мой вечерний наряд она оставила без комментария — светло-лиловая двубортная тужурка, широченный галстук-бабочка, чем-то очень приглянувшийся мне розовый кушак, короткие лакированные гетры, — и я решил, что вполне вписался в образ. Светофоры, волшебным образом сговорившись, открыли нам зеленую улицу, такси изрыгнуло нас у самой лестницы. Как на школьном дворе после крупной шалости, в вестибюлях мы застали только перезвон колоколов, гуденье гудков и расфуфыренную цацу, которая с нами долго не чинилась — за рога, и в стойло. Не успев купить программку, отдавив большинство встречных ног и лишь чудом ни на кого не рухнув, мы протолкались на свои места в партере, как раз когда начало расходиться красное море занавеса.

Какая все-таки затяжная вещь опера. Тянется и тянется — по крайней мере, «Отелло». Я так понял, предстояла еще вторая часть, но даже в первой события развивались ужасно медленно. Еще меня поразило, что «Отелло» — не на английском. Я все ждал, когда ж они оклемаются и начнут петь по-человечески, но нет; видимо, так и полагалось по замыслу — испанский там, итальянский или греческий. Может, подумал я, может, это какой-нибудь чисто междусобойчик с последующим фуршетом, слет латиносов и прочих пуэрториканцев. Но аудитория при ближайшем рассмотрении оказалась на диво разнородной, в этническом плане. То есть, все эти чуваки с бизоньими бородками и причесоном, как гусарский кивер, все эти двухметровые телки с ястребиным профилем и венерианским загаром — ну, то есть, американцы как американцы. С нехорошим предчувствием я завертел головой — и не обнаружил ни одного вечернего костюма. Дамы — да, прифрантились, и то чуть-чуть, но мужики все строго прямиком со службы. Так что я спокойно мог бы рогом и не упираться. Однозначно. Ни хрена удивительного, что Мартина так на меня окрысилась. Мне вдруг пришло в голову, что на сцене я смотрелся бы куда естественнее, чем в зале.

К счастью, я, кажется, видел кино инсценировку «Отелло» или телеверсию, потому что, несмотря на всю свою тормознутость, музыкальный вариант почти не отклонялся от знакомого мне сюжета. Язык понятнее не стал, но развитие действия прослеживалось без особых затруднений. Черномазый генерал, весь из себя, прибывает в стародавние времена с назначением на какой-то остров и привозит с собой молодую жену, типа леди Дианы. Она потом начинает заигрывать с одним из его подчиненных, повесой и балагуром (я к нему сразу проникся). Короче, все как всегда. И вот, значит, она пытается конкретно запарить супругу мозги — то и дело вставляет словечко за своего дружка, какой он хороший-распрекрасный. Но об ее художествах пронюхал один местный чинодрал и решает заложить голубков генералу, авось чего отломится. Черномазый, однако, не хочет или не может поверить. Классическая ситуация. Правду говорят, что любовь слепа, думал я, ерзая в кресле.

Честно говоря, меня занимали несколько другие соображения. Вечерок выдался потливый (одно слово — джунгли), и дряхлая театральная вентиляция не справлялась с нагрузкой. Я начал замечать, что мой прокатный смокинг источает впечатляюще откровенный аромат — не какой-то один запах, но смертоносную антологию жиртрестовских испарений, след тысячи потов, что сошли с предыдущих пользователей и сойдут со следующих. Эй вы там, в заднем ряду, с подветренной стороны, неужто ничего не учуяли? Мартина и та уже стала хмуриться, дергать носом. Стоило мне заерзать, как смокинг выбирал очередную ядовитую аналогию из своего колчана. Если это не обонятельная паранойя, то набор складывался полный: пепельницы, взрывы скороварок с супом, кабинки порноцентра, журнальный глянец, винный перегар. Да уж, эта промокашка послужила самым забористым, самым закоренелым толстякам, безнадежно погрязшим в пучине порока. Я почесал нос. Ф-фу. Правая подмышка снова подпустила шипунка. Мартина повела носом и вздрогнула. Главное — не делать резких движений, подумал я и попробовал погрузиться в транс.

Судьба даровала мне еще одну причину не рыпаться. Надобность отлить — более чем насущная час назад, когда в такси я одержимо репетировал благодарное и обильное заседание на мартинином толчке — вступала в новую эпоху, в эру всеобъемлющей нужды. Казалось, на коленях у меня лежит добела раскаленное пушечное ядро. Конечно, я подумывал, не ломануться ли в сортир, но об этом явно не могло быть и речи. Тут тебе не кино. Люди, которые ходят в оперу, не ходят в туалет, даже дома. Да и если я встану во всем этом наряде, то вызову гром аплодисментов. Я вздрогнул, изогнулся и попробовал ослабить кушак, мертвой хваткой пережавший мочевой пузырь. Всколыхнулась вонь. Отелло заголосил, требуя вернуть носовой платок. Мартина повела носом и поежилась. Может, она переживала за Отелло. Но она даже не догадывалась, на какие муки «Отелло» обрек меня; она и подумать не могла, что приходится вытерпеть этому пахучему фрукту у нее под боком.

Занавес хлынул вспять. Ряды возликовали. На ватных ногах я последовал за Мартиной по проходу. В вестибюле я заметил какой-то явно туалетного вида условный знак и выдал рекордное ускорение. Проклятье! Только для инвалидов! Проход перегораживала электрическая коляска, и на меня гневно воззрился санитар или врач, короче, кто-то в белом халате. Я затормозил и развернулся, и увидел издали Мартину — она сидела в одиночестве на банкетке и без стеснения плакала, в то же время пытаясь раскопать что-то в недрах сумочки. Зачем только люди пытаются совмещать рыдания с чем-то еще. И без того смотреть больно. Я поспешил к ней. Это всего лишь «Отелло», подумал я и произнес:

— Это же все понарошку. Сплошная выдумка. Господи, да что с тобой.

Я протянул ей руку, и Мартина впечаталась щекой в предложенную ладонь, остро нуждаясь в человеческом тепле.

— Не уходи, — сказала она. — Пожалуйста, не уходи. Послушай.

Она все знала. Она знала гораздо больше, чем я. С другой стороны, кто ж не знает больше, чем я. Даже вы.

И еще один известный момент: когда что-нибудь подобное всплывает, то зачастую в совершенно несуразном порядке, и вдобавок вы едва ли в состоянии слушать. Я сидел на банкетке, закусив губу и пытаясь унять дрожь в коленках, а те ходили вверх-вниз, как сваебойные копры. Мрачный как туча, Осси прибыл сегодня днем из Лондона. Имело место выяснение отношений. Оказывается, Мартина все знала, причем с самого начала. Потрясающий у баб нюх. Осси выложил все начистоту. Селина, ребенок, ловушка. Он был раздосадован, зол, что все пошло наперекосяк. Он чуть не ударил ее, этот сукин сын. Чуть не ударил ее. Да попадись он только… Она сказала мне, что всю жизнь хотела детей, с самого детства. Осси детей не хотел, но честно старался. Они старались уже пять лет. Сидели, взявшись за руки, в приемных комнатах лабораторных центров. Жрали чертову уйму чудодейственных таблеток. Он дрочил в пробирки и ходил по дому с градусником в жопе. Все без толку. Несовместимость… А деньги-то были у Мартины. Все деньги, причем всегда. Осси неплохо зарабатывал, очень неплохо — зачем же еще, спрашивается, тратить день за днем, покупая и продавая деньги, если не ради денег? Но настоящих бабок у него никогда не было — тех, которые неуязвимы, неприкосновенны, что ты ними ни делай. В итоге она его выгнала. Сегодня днем. Ничто так не раскрепощает женщин, как деньги. Когда у бабы есть деньги, от нее глаз не оторвешь… Не отпуская моей руки (а народ уже начал помаленьку стекаться обратно в зал из буфета), Мартина поблагодарила меня за то, что я настоящий друг. Выразила признательность за мое, как его там, бескорыстие. Похвалила за мужество и сдержанность, проявленные в связи с ролью Селины. Она чувствует, сказала она, что может быть со мной откровенна (а уже зазвонили колокола, загудели гудки, и мимо нас быстро замелькали костюмы с платьями), поскольку поняла, сидя со мной бок о бок, что я тоже тронут, лелею особую боль обманутых, молчание страдальца… Ну да, видите? Ничто человеческое, во всех смыслах. Я опустил взгляд и увидел, как обкусаны, изжеваны ее ногти. Человеческая боль заполнила ее всю, до самых кончиков пальцев, а я ничего не замечал, почти ничего.

— Мартина, — произнес я. — Милая. Я…

— Уже начинается.

— Мне очень нужно в сортир.

— Времени нет. Давай быстрее.

— Куда?

— Туда.

— Нельзя. Там только для инвалидов.

— Ну давай же. Быстрее.

Через две минуты я выскочил обратно, и мы поспешили в зал.

— Теперь все нормально? — поинтересовалась она. — Ничего не болит?

— Абсолютно нормально, — ответил я и даже не покраснел.

Болело у меня все. Я не смог развязать чертов кушак. Эх, как же я с ним лопухнулся. Под глумливым оскалом служителя я дергал и прыгал, извивался и матерился. В конце концов я только туже затянул петлю вокруг расплавленной дыньки в паху. Потом я услышал из-за двери голос Мартины и, успев лишь смахнуть слезы, ломанулся на зов.

Разошелся занавес, и снова началась та же старая как мир история.

Боль очень терпелива, но даже ей иногда надоедает талдычить одно и то же. Даже боли порой приспичит попробовать себя на новом поприще. Даже боли может осточертеть делать больно и ничего кроме. Примерно через час я достиг уровня самогипнотической безучастности, невесомости; это отдаленно напоминало гневный ступор, в который я ненадолго впадаю, обнаруживая какую-нибудь новую драматичную неисправность в «фиаско» (или будучи поставлен в дорогостоящую известность о таковой). С чувством юмора у меня все в порядке, даже когда смеются надо мной, над моей жизнью. Я часто чувствую себя, как герой анекдота. Но шутка эта делается затасканной, как и все прочее. Когда до меня дошло, что жизнь моя подчинена определенным закономерностям, я первым же чуть не умер от хохота. Как остроумно, подумал я. Жизненные закономерности кажутся забавными, пока не начинают напоминать силки или проклятия. Не исключено, что все мы — калеки, они же «люди с проблемами», как у них тут принято говорить. Я вот точно. Проблем у меня — просто немерено. Я калека во всех отношениях, во всех моих бродяжьих округах. По части волос я недоразвитый, по части пуза — бомж, по части десен — инвалид. Мотор барахлит. Я ничего не знаю. Я слабый, безответственный, обескураженный, тусклый тип. Мне требуется найти новое измерение. Я устал вечно рассказывать один и тот же анекдот… И когда события на сцене близились к завершению, приемами кун-фу я загнал свою боль в угол, принудил подчиниться (о, чрево сладкой муки!), а одинокая женщина молила о прощении голосом, исповедующимся во всех опасностях и пристрастиях, коими чревата телесная природа. «Отелло?..» «Си…» Да прости ты ее, ради Бога. Трудно, что ли, понять: некоторым цыпочкам, некоторым людям одной жизни мало. Мало, и все тут! Вторую подавай! Ладно там, отвесь ей плюху-другую, преподай хороший урок, разведись, но только не это, только не… Он берет подушку. Смотреть на это выше моих сил. Трагедия, как пить дать трагедия! Нельзя же убивать ее только за то, что такова ее природа, подумал я с такой беззаветной настойчивостью, что жажда отлить всколыхнулась с новой силой, а конец представления был застлан в моих заплаканных глазах натуральным кислотным дождем.

— Проводишь меня до лифта? попросила она, и я сказал:

— Конечно.

Мартина процокала каблучками по лестнице и дальше, на площадку. Я не торопясь замыкал шествие. Чувствовал я себя… ну, бессмысленно отрицать, что я был до боли счастлив. Пока длились последние пять-шесть выходов на аплодисменты, я поделился с Мартиной своей проблемой, и в миг истерической близости она помогла мне развязать кушак, после чего меня приютил первый же найденный нами сортир для двуногих. Собственно же моча оказалась бледной и безупречной, а не темно-артериальной или гневно-рубиновой, как я опасался. Потом, рассекая, словно павы, мы переплыли через улицу и устроились с напитками в темном гулком баре старого отеля и высмеяли мой прикид, и с волнующей прямотой говорили о Селине и Осси, Осси и Селине. Потом, чураясь толчеи таксомоторов, мы прошлись по Восьмой авеню и миновали Двадцать третью стрит, миновали Челси, и бровью не повели.

— До завтра? — произнес я.

Прибыл лифт и распахнул гармошкой двери.

— До завтра, но дальше-то что?

— А ничего.

Она улыбалась весело, снисходительно или просто дружески, но вдобавок тепло, во весь рот, аппетитно. Я лениво шагнул вперед. Она шагнула назад и замерла уже в лифте, и с места не сошла. Я лениво шагнул вперед. Теперь главное — не останавливаться. И когда на ее лице внезапно отразился ужас, первая моя мысль была: «Это она переигрывает. Не такой уж я и страшный». Но потом я ощутил спиной твердое давление чьей-то грудной клетки и услышал лязг захлопнувшихся дверей лифта, и вот нас уже трое в поднимающейся кабине. Я осторожно повернулся. Крепкий черный парнишка, не старше Феликса, нет, все-таки постарше, повыше, весь трясется, в руках здоровый тесак, дюймов восемь-девять.

Ну вот и накрыло. В натуре, накрыло. И главное, в какой компании. Чего теперь? Нож, дрожащий нож — это серьезно. Только это и серьезно.

— Ладно, парень, — произнес я. Очередь была за мной. — Какие проблемы?

— Молчи, — сказала Мартина.

— Этаж. Ну, этаж?

— Седьмой, — ответила она. — Верхний.

Он хлопнул по кнопке раскрытой левой ладонью. Кабина помедлила и продолжила подъем.

— Деньги, — предложила Мартина. — Тебе нужны деньги. Вот, держи. Здесь семьдесят долларов. Бери. Можешь взять.

Она протянула ему сумочку, за ремешок. И показала вторую ладонь, пустую. Все чисто, без обмана. Видишь, говорила она, я ничего не скрываю. Слегка подрагивая, лифт шел вверх.

— Отдай ему все твои деньги, — сказала мне Мартина. — Быстрее.

— Зачем?

— Отдай!

И лицо Мартины хранило гордое или гневное выражение, глаза колюче отражали силу воли и все ее привычки. На какой-то миг оно стало опасным, ее лицо, и я понял, что выбора у меня нет: надо сопротивляться.

— Секундочку, — произнес я. — Он еще ничего даже не просил.

Когда лифт остановился, парень открыл двери и повелительно мотнул ножом. Мартина послушно вышла первой и направилась к своей двери.

— Там ничего нет. Лучше возьмите наши деньги. Пожалуйста. Обещаю, клянусь, что мы не будем ничего делать. Только возьмите наши деньги и уходите.

Господи, подумал я, это как выдача пособия из чувства вины. Люди живут в мире и согласии со своими деньгами, но когда возникает кто-нибудь действительно нуждающийся, с большим ножом, они тут же начинают думать о перераспределении богатства.

— Открывай, — показал он на дверь.

Явственно всхлипнув, Мартина зазвенела ключами. Это хорошо, подумал я. Что у нее так много замков на двери. Дабы никого не пускать. Я повернулся. Что дальше? Мы не знали. Может, и он тоже не знал — пока. Он был весь напряжен, нервы взведены до упора, и хренов тесак, тускло блестя, ходуном ходил в его дрожащей руке. Да, тряслись все. Мартина никак не могла попасть в скважину. Из-за двери донесся взволнованный повизгивающий лай. Парнишка напрягся, но куда там: напряженнее было некуда. И когда его взгляд метнулся к двери, я подумал: «Да долбись оно все колом», — и вмазал своим жирным кулаком ему по челюсти.

Время стало тягучим, как во сне, и первые секунд десять ничего не происходило. Он стоял столбом и пялился на меня — ошарашенно, безутешно. Неудачный ход, подумал я; совсем слабак стал. И как это мне вообще пришла в голову такая идиотская мысль — кулаки распускать. Теперь он сделает с Мартиной все что хочет, предварительно ополоснув тесак моей кровушкой. Но после этой интерлюдии, после долгого недоуменного затишья он отлетел-таки к стене, и я уже не отставал, заехав теперь в солнечное сплетение. Он уронил голову, так и не выпуская дрожащего ножа. Меня отбросило отдачей, но я тут же снова пошел в атаку всем своим весом — идеально прикинув угол, встретил его физиономию тяжелым мясистым коленом.

В драке главное — дать противнику однозначно понять, что проигрывает он. Как в любом спорте, все зависит от боевого духа, от правильного отношения — но все и очень непрочно. Боевой дух и правильное отношение могут испариться буквально в полсекунды — например, с хрустом вминаемого в череп носа. На то, чтобы оправиться от этого, чтобы вернуть драчливое настроение, могут уйти недели и даже месяцы — но в вашем распоряжении лишь остальные полсекунды. К этому моменту два вонючих пальца уже воткнулись в ваши глазницы, и щербатый лоб с неумолимостью кирпича идет на стыковку с вашей челюстью.

Так что вслед за ударом коленом по морде я врезал ему по яйцам, а также расквасил верхнюю губу. С глухим чвяканьем он съехал по стене на пол. Я маневрировал вокруг, уже на автопилоте, примериваясь, как бы поудобнее пнуть. Да, вот еще что — собственно, это один из положительных аспектов драки, — если уж завалил чувака, то пинать можно без особой спешки, как удобнее. Примериваясь, я пнул разок-другой, пока вполсилы, и тут мне заехали сзади по плечу, дернули за волосы. Только еще одной драки и не хватало, подумал я, разворачиваясь к Мартине.

— Прекрати немедленно.

Я опустил взгляд, тяжело дыша, успокаиваясь. Парнишка был уже не боец — нож выронил, колени подтянуты к груди, дрожащие пятки вместе.

— Ладно, — сказал я. — Звони в полицию.

— Из-за тебя нас чуть не убили. Ты хоть понимаешь?

— Чего? — Я не мог поверить своим ушам. Она, оказывается, рассчитывала держать весь процесс под контролем. Она думала, что силы ее личности на это хватит. А тут вмешался этот варвар и за каким-то хреном все испортил. — Неужто? — проговорил я. — А я-то думал, это все из-за него.

— Им нужны только деньги.

— Ты разве не слышала? Только денег им уже мало. Им нужна месть. Так просто от них теперь не отделаешься. Выгребут все подчистую, а потом все равно порежут.

В этот момент парнишка шевельнулся и попробовал привстать. Я рассеянно повернулся на одной ноге и отвесил ему пинка под зад, но думал о своем.

— Да ты просто буйный!

— Ну да, а ты хренова, как ее, резонерша.

— Резонерша?!

— Ладно, потом разберемся. Просто позвони в полицию. Быстрее.

Звеня ключами, она отворила дверь. Я прижал к стене ладони, перенес на них вес… Глаза у парнишки были открыты. Нож валялся неподалеку, но парнишка больше и не думал рыпаться. Говорю же, не боец — по крайней мере, сегодня.

— Ты один? — поинтересовался я.

Он грустно кивнул, и я тоже. Адреналин — или топливо, питающее меня в драке, — стал сгущаться, и я ощутил всю свою тяжесть, деформацию скелета. Можно победить в драке, можно даже легко победить — но в моем возрасте преимущество никогда не будет подавляющим… Несколько секунд я изучал его сокрушенное заплаканное лицо. Для такой работы он еще слишком молод, слишком мягок. По здравом размышлении я удивился, как это его вообще хватило на нас наехать. Вид у него был не настолько удолбанный, не настолько отчаянный. Может, правда, он думал, что мы легкая добыча: дама высокая, но не шибко плечистая, а ее приятель — ну вылитый клоун. Я сорвал с шеи галстук-бабочку. Тем временем на площадку выскочил Тень. Поприветствовав меня, он обнюхал нашего приятеля на полу, дергая головой, как марионетка. Мысленно перебрав варианты действий, Тень лизнул парнишку прямо в губы. Это была, наверно, последняя соломинка, решающее опускалово в катастрофически сложившийся вечер.

Вернулась Мартина и, пятки вместе, носки врозь, наклонилась над парнишкой — словно над букетом лучшей подруги или над ее коляской, поза в точности та.

— Ты как? А он?

— В порядке, в порядке. Они сказали, когда приедут?

— Пятница же, вечер…

Мы смотрели на него, а он, снизу вверх, на нас. Я переступил с ноги на ногу, и когда он, вздрогнув, поморщился, я заметил, что зубы у него, оказывается, отнюдь не идеальные. У черномазого в Нью-Йорке хлопот, конечно, полон рот — но хотя бы на дантисте можно, как правило, сэкономить. Вот невезуха. Это как некоторые девицы бывают — толстые, но доска доской. Невезуха. Двойная невезуха.

— Отпустите меня, — сказал он.

Ну не смех ли?

— Как же, как же. А кто только что махал тесаком у меня перед носом? Нет, приятель, за тобой уже выехали. Кто я по-твоему, либерал какой-нибудь?.. На себя-то посмотри. Нет, родной, сиди уж где сидишь. Ха, ты его только послушай, — повернулся я к Мартине.

Правду говорят: рисковое это дело, залететь в Нью-Йорке на гоп-стоп. И для здоровья опасно, и хлопот не оберешься, да еще плюс полиция. И по карману может ударить вполне чувствительно, вдобавок ко всему прочему.

Я чуть пупок не надорвал, только поднимая парнишку на ноги. Чуть спину не сломал, затаскивая его в лифт. По пути вниз на третьем этаже кабина остановилась, и к нам присоединилась старушка с пуделем. По-моему, она ничего не заметила. Наверно, в Нью-Йорке и не доживешь до старости, если будешь слишком много вокруг замечать. Главное не рыпаться и держать морду пуделем. Когда мы ковыляли от лифта в шеренгу по трое, я услышал вой сирен и сказал Мартине:

— Давай договоримся. Если они уже там, я ему — бабах поджопник, и сдаю с рук на руки. И никакого больше геморроя. Хорошо?

Она вышла первой, проверить метеообстановку. Я присоединился к ней на тротуаре, с моей неуклюжей похрипывающей ношей. На Седьмой авеню народ все еще бурлил в клубах табачного дыма вокруг круглосуточных закусочных и порносалонов. Донельзя возбужденные выходом в манхэттенский свет, мимо прогарцевали две поджарые борзые, следом едва поспевал старик с поводками. Я глянул направо, глянул налево, глянул через улицу. И там подпирала фонарь она, та высоченная рыжая баба с сигаретой в зубах, в той же пренебрежительно-упрекающей позе.

Я скинул инвалида с плеча и сказал:

— Давай, пошел — катись колбаской.

Но с гоп-стопом он сегодня явно переусердствовал. Уж поверьте мне, в казаках-разбойниках перед парнишкой не было никакого будущего, совершенно никакого.

— Помоги ему.

— Я пытаюсь. — Только бы дотащить его до Восьмой авеню, думал я, тогда он просто бухнется в какую-нибудь лужу или подворотню, и все будут думать, что так и надо. — Помоги мне.

В поле зрения возник помятый таксомотор. Он осторожно наблюдал за нами, словно желтушный дракон, разлюбивший к старости рисковать. Мартина бросилась ему наперерез, и я похромал следом. Такси еще сбавило скорость и наконец остановилось. Толстый рябой негр окинул нашу группу оценивающим взглядом.

— Отвезете его? — доверительно поинтересовалась Мартина.

— Больной?

— Да нет, здоровый, — произнес я. — Вот, держи двадцатку. Просто…

Я стал доставать бумажник и неловко повернулся. Парнишка снова рухнул.

— Не повезу, — сказал водила. Впрочем, с места он не двинулся. Казалось, он вообще засыпает. Явно чувствовалось, что машина для него — дом родной. Можно было подумать, он не вылезал из-за баранки последние лет двадцать.

— Удваиваю, — предложил я.

— Сказал же, не повезу.

— Но он ведь братан, черт побери. Один из ваших.

— Не моя проблема.

— Ладно, — сказал я Мартине, — пусть его забирает полиция. И, кстати, бесплатно. С меня хватит.

Снова возник звук сирены и стал приближаться, кварталах в двух-трех. Над Кристофер-стрит я разглядел вращающиеся мигалки.

— Похоже, вам позарез надо от него избавиться, — задумчиво проговорил водитель. — Сначала вызвали фараонов, потом передумали. Пожалуй, я подожду, гляну, как вы будете объясняться.

В этот миг инстинкт советовал мне, что надо рвать когти. Но водитель с натренированной непринужденностью завел назад свисавшую из окна руку, отщелкнул замок задней двери и сонно улыбнулся мне.

— Вообще-то, — сказал он, — в таких случаях я говорю: можете засунуть свои грязные деньги себе в жопу. Но с вас полтаха. И еще двадцатка тому другу, сзади. За проезд.

Мы с Мартиной сошлись на фифти-фифти. Она пыталась взять все расходы на себя — и я почему-то тоже; возможно, это генетическое. В конце концов, за «Отелло» платила она. Правда, денег у нее, если помните, куры не клюют. На третьей или на четвертой ступеньке я взял Мартину под руку. Рыжая так и несла свою вахту в обрамлении листвы, в фонарном свете. Чиркнув спичкой, она закурила очередную сигарету; вуалетка приподнялась, плечи сгорбились. Не такая уж она сегодня и сумасшедшая, подумал я. Похоже, ей удалось худо-бедно обуздать свои причуды.

— Видишь там женщину? — сказал я Мартине. — Она за мной следит. Чуть ли не каждый вечер.

— Это не женщина, — оживилась Мартина.

— Чего?

— Присмотрись, какие у нее руки. И лодыжки, плечи…

Я присмотрелся… Щиколотки были довольно тонкие, но переходили в ступню слишком резко, без характерного изгиба. Плечи — слишком мускулистые. И спина. Ну черт побери. А руки-то, руки — совсем не женские. Здоровенные клешни, мечта онаниста. Заметив, что мы на нее смотрим, она выпрямилась. Не знаю, сколько у меня оставалось пороху, но я скатился по ступенькам, выкрикивая:

— Эй, педрила! Эй, ты, не мужик!

Фигура неуверенно попятилась — в смятении, которое показалось бы мне чисто женским. Но разве стала бы натуральная женщина так пятиться?

— Поговорим, брат, — предложил я в боевом азарте (с вкрадчивой угрозой, нетерпеливо подзуживая). — Трансвестит хренов!

Ей это очень не понравилось. И когда между нами оставалось футов пятнадцать, она резво стряхнула туфли на высоком каблуке, ухватила их за ремешки и, приподняв подол платья, устремилась к Седьмой авеню. Не двигаясь, я смотрел ему вслед.

— Зачем ты так? — спросила Мартина, когда я вернулся к ней. — Ты ж ее обидел.

Моя теория в том, что… даже когда нам кажется, что мы достаточно глубоко проникли во внутренний мир другого человека, на самом деле это только кажется. Мы лишь стоим у входа в пещеру, чиркаем спичкой и быстро спрашиваем, есть ли кто-нибудь дома.

Я остался на улице один и успокоил мясистых фараонов. Мне пришлось долго ждать. Всполошившая меня машина ехала совсем по другому вызову, там были какие-то чисто голубые разборки, возможно, с членовредительством. Очередной манхэттенский тупой каламбур, очередной глупый анекдот.

— Кстати, Джон, — сказала на репетиции Лесбия Беузолейль, и лицо ее озарилось удивленным самодовольством, — я никогда не могла понять, почему их зовут голубыми. Ну что в них голубого?

Да, подумал я. Клиническая идиотка. Филдинг был прав. Потом еще одна патрульная машина и скорая помощь в кильватере, мужчина в футболке со следами крови, нагруженные носилки, и торчащая из-под простыни скрюченная рука вяло помахивает на прощание темному асфальту. Ненадолго возникла Мартина — выгулять Тень, вынести мне стакан виски со льдом и ключ. Ба, сколько лет, сколько зим — опять старушка с пуделем.

— Добрый вечер, — поздоровалась она.

— Добрый вечер, — запросто, по-соседски ответил я.

Когда наконец подъехали правильные фараоны, я с ними в два счета разобрался. Мои ответы их вполне устроили.

— Я уже совсем было припер его, но тут он как ломанется…

Не иначе как прикид помог — видно, они приняли меня за извращенца, которому аукнулись его извращенческие замыслы.

— Я побил его, но он убежал, — объяснил я.

— Ну, значит, плохо побили…

Мартина, оказывается, постелила мне на диване в гостиной. Я разделся и долго лежал наедине со своими мыслями. Сверху донеслись звуки. Я услышал плач, горе сдерживаемое и прорвавшееся, когда дыхание бурлит густо, как жидкость, когда плакальщица давится самоубийственной подушкой. Страданию нет дела до масштаба иных страданий. Оно лишено чувства коллективизма. Его ни с чем не соотнести. Вряд ли я первый это заметил. Кто бы ни сказал об этом впервые — нашлось ли у него еще что сказать? Слезы могли сколько угодно продолжать в том же духе, но я не мог. Я завернулся в простыню и, как привидение, поднялся по лестнице. Отворил дверь в комнату больной. В ее объятиях лежал Тень, мучительно вытянувшись, — на мгновение в нем почудилось что-то человеческое, будто его передвинули на следующую эволюционную ступеньку, обрекли на заточение в чужеродной натуре. Но вот он сполз на пол и с облегчением встряхнулся и выскользнул на лестницу — кажется, он был рад, что на смену заступил квалифицированный земляшка. Ничего не произошло, разве что вот. Я взял ее за руку. Взял за плечо. Погладил кончиками пальцев по холке, чтобы лучше спала. Я могу то, чего не может Тень. Я лежу у нее под боком в тепле и уюте, как в собачьей конуре, и барабанящий по крыше дождь кажется мне далекими аплодисментами. Господи Боже ты мой, в ужасе подумал я, а если это серьезно. Они беззащитнее всего, когда плачут. Когда они плачут — не промахнешься. Когда они плачут, то не в силах держать дистанцию.

На тошнотворной скорости я ревел и лязгал, носился по моему времени, нарушая все границы — времени, скорости, города, — проскакивал на красный и срезал углы, жрал бензин и жег резину, пялился в замызганное ветровое стекло и давил клаксон. Я — тот самый поезд-беглец, что со свистом проносится мимо в ночи. Не имея цели, я вслепую жал на газ, и время истекало. Я жил опрометчиво, в безрассудном темпе. Теперь хочу снизить темп, осмотреть пейзаж, разок-другой остановиться передохнуть. Я хочу поставить точку с запятой. Что если Мартина послужит мне большим тормозом… Я-то уже не способен измениться, но вдруг моя жизнь способна. Не исключено, что хватит обычной близости. Не исключено, что можно будет откинуться в кресле со стаканом в руке и предоставить жизни делать всю работу.

Я открыл глаза и не стал торопить впечатления… солнечное окно с синеватой на просвет занавеской, корешки книг на прикроватной полке, вазочка с цветочками на каминной полке над прыщеватой газовой горелкой (очень удобно после ванны или зимой), небольшой туалетный столик с зеркалом и минимумом бабских причиндалов. Детали и символы, рутина, которая не засасывает. Такой может быть зрелость. Развить в себе вкус ко сну, к молоку, к нейтральным вещам. Воздух и вода вместо земли и огня… Я повернулся вокруг оси; только записка, ее аккуратным уверенным почерком. Она встала рано, как это положено взрослым, и ушла на весь день. Не затруднит ли меня убедиться, когда буду уходить, что дверь заперта? Увидимся ли вечером? Целую, Мартина.

Воспользовавшись услугами ванной комнаты, причем в щадящем режиме, я прошлепал нагишом вниз по лестнице. В песчаном солнечном пятне дремал Тень. Шевельнув хвостом, он сонно признал во мне равного — здорово, мол, приятель. Я занялся реанимацией своего прокатного костюма. В дневном свете мой прокатный костюм выглядел еще более клоунским. Нет, не может быть, чтобы он так же отвратно смотрелся в заемном вечернем свете… Я сел на диван и помассировал себе лицо. У меня было странное, непривычное ощущение, чего-то явно не хватало. Минут, наверно, несколько я даже думал, что серьезно заболел, беспрецедентно, смертельно. В числе симптомов были призрачная ясность зрения, онемение черепа и резвость в членах, плюс таинственный водянистый привкус у корня языка. Ну вот и приплыли, подумал я, сбой мотора, засорение легких, забастовка мозга. Потом до меня дошло, в чем дело. Не было похмелья. Так вот ты какое, утро. Точно, прецеденты были. Вспомнил, вспомнил.

За это стоит выпить, подумал я. Но, как выяснилось, противостоять этому искушению было довольно легко, в общем и целом. Закурив сигарету (этим мой наряд исчерпывался), я притащил с кухни апельсинового сока, влез в костюм, попрощался с Тенью и направился к двери. Но тут же вернулся. Сделал несколько кругов по комнате и после, ну максимум, пяти минут первобытной паники тут же свыкся с ситуацией. Мартина меня заперла. Все замки, засовы и цепочки были отперты или свободно болтались. Но дверь не подавалась, дверь меня не выпускала… Впрочем, плевать. Торопиться все равно некуда. А здесь мне предоставляли еду, питье и убежище. Буду сидеть целый день на цепи, в наморднике. Впрочем, плевать.

Приготовление кофе выродилось в натуральное стихийное бедствие. Странные все-таки у меня отношения с неодушевленным, осязаемым миром, определенно странные. Я вооружился одним из серебристых агрегатов, выставленных в ряд на кухонной полке, словно рыцарские шлемы. Пытаясь отвинтить фильтр, я задел локтем пакет с молоком. Потянувшись за шваброй, опрокинул мусорное ведро. Крутнувшись волчком, дабы поймать ведро, врезался коленом в открытую дверь холодильника, получил по другой ноге выпавшей банкой маринованных огурцов, поскользнулся в молоке и очутился на полу мордой в куче мусора. А как я лопухнулся с кофемолкой… Слишком рано снял крышку, в итоге чуть не ослеп и распылил мелкодисперсный порошок по всем кухонным щелям. В конце концов я пробился на выход с чашкой едва теплого, но очень черного кофе, который стал еще чернее, когда я добавил молока. Как-то мне удалось его проглотить. Что дальше?

Некоторое время я повозился на полу с Тенью. «Хороший собак», — говорил я ему или: «Ну-ка, кто тут главный», — или же: «Мы с тобой одной крови». Но скоро он утомился и, тяжело вздыхая-зевая, побрел к своему солнечному пятну. Я включил телевизор. Поиграл кнопками. Перебрал все каналы, как по очереди, так и в произвольном порядке. Но не нашел ничего, кроме немой, с помехами, трансляции «Поля чудес» — тот же мордоворот-ведущий, те же недоумки-игроки. Я стал смотреть в окно. Позвонил Филдингу, Феликсу, Гопстеру и Кадуте. Опять стал смотреть в окно. Подумал, не прочесать ли, одержимо и методично, все мартинины вещи, но что-то меня удержало, какой-то ее след смутил… В ящиках рабочего и туалетного стола ничего интересного не нашлось, равно как и в тумбочке, серванте, картотеке, чемодане под кроватью и так далее — зато, стоя на четвереньках и завершая обследование стенного шкафа в коридоре, я обнаружил нечто крайне любопытное. Это была картонная коробка с надписью «Осси», которую Мартина явно собрала вчера вечером и выставила сюда, чтобы он потом забрал. В коробке находились различные туалетные принадлежности, пара сандалет на веревочной подошве, несколько грязных рубашек, просроченный паспорт (стройный молодой блондин с выражением классического тщеславия) и дорожный несессер со всякой всячиной — корешки чеков, счета, использованные билеты, листок из блокнота с шапкой «Цимбелин, Стратфорд-на-Эйвоне», телефонным номером и временем встречи на одной стороне и с посланием от Селины на другой. «О. О-о-о-о, — гласила записка. — Ах ты шалунишка. На Банк-стр. своей, небось, такого не дождешься. До встречи в 5. С.»

Такое впечатление, что внутри у меня живет маленький человечек, выступающий как министр или пропагандист, или концессионер онанизма. Он горой за дрочилово — он искренне считает, что дрочилово мне полезно и всегда предлагает: чего, мол, тянуть кота за хвост, давай, подрочи. Также внутри у меня живет оппозиционное полувоенное формирование, которое считает с точностью до наоборот и настроено выжечь онанизм каленым железом. Но это нерегулярная часть, эта мастурбополиция вечно занята чем-то другим, шляется хрен знает где и дергает за свои ниточки… Не знаю уж, в чем дело, но мне вдруг остро приспичило подрочить — угу, подрочить, с полной иллюстративной поддержкой. Конечно, я мог всего лишь протопать наверх, спустить штаны и предаться тяжким воспоминаниям. Ах, девоньки, где вы — все эти Джун, Джан, Джоан, Джен, Джин и Джейн. Где они все, и где Селина? Прикольно, кстати, как там Отелло взъярился от мысли, что Дездемона раздвинула ноги перед белым; что любимая раздвинула ноги перед другим. Когда я буду старый, богатый и знаменитый, может быть, кто-нибудь напишет мою биографию. А вот моя порнография уже на полках; фактический, не обозначенный на обложке автор — Селина Стрит, также хотелось бы поблагодарить множество лихих стилистов, бесшабашных координаторов проекта, неуемных творческих консультантов и неимущих художественных руководителей, слепивших все до кучи. При нынешнем состоянии рынка, с рабсилой можно не миндальничать — по крайней мере, в моем бизнесе.

Вы хоть поняли, о чем я распинаюсь, или как?

Кому нужна порнография, с такой насыщенной личной жизнью?

Порнография нужна мне.

Вдохновленный на подвиги, я приступил к вторичному прочесыванию квартиры. Тень шевельнулся и негодующе вскинул голову, когда я с кошачьей грацией двинулся вынюхивать, где что плохо лежит, оценивающе зыркая по сторонам, все чувства обострены. Ведь настоящий профессионал найдет чем поживиться даже в самом цивильном гнездышке… Стопки журналов в гостиной и ванной комнате ничего не дали. Сплошной бизнес, искусство и финансы. Я, конечно, не рассчитывал на полный комплект «Орального бешенства» или «Буфериссимо», но вы даже не догадываетесь, как часто можно раскопать старенький номер «Лотарио» или «Апофеоза страсти», или хотя бы «Нюхача» или «Милочки», или, на худой конец, какой-нибудь рекламный проспект или торговый каталог с набором подштанников, коллекцией корсетов, перечнем поясов. Цокая языком, я переместился к занимавшему всю стену штабелю книжных полок, готовый выхватить цепким взглядом корешки «Женщин Нью-Йорка», «Викторианского нижнего белья», «Красоток кабаре», «В здоровом теле — здоровый дух», «Вне закона», «Бордельеро», «Шелка», «Образов» — короче, что попадется. Но не попадалось ничего — сплошная история, литература, философия, поэзия и искусство! Возмущенный, я перебрал конверты пластинок в поисках какой-нибудь аппетитно гримасничающей панкерши или знойной соул-дивы. И что я нахожу? Кучу датских пейзажей, стилизованных зверюшек и эльфов, плюс море старых нержавеющих пердунов с густой растительностью в интеллектуально вывернутых ноздрях и моржовыми бровями. Господи, куда я попал? Порывшись наверху, я раскопал старый альбом с фотографией Мартины в сплошном купальнике, гладком и блестящем, с бронзовой от загара рукой Осси, обнимающей ее за плечи; там же была карточка одной их совершенно безгрудой приятельницы, с визгом выдающей коленца в одних трусиках под струей садового шланга. Нет, не пойдет. Не знаю, как определить порнографию, — но обязательно должен быть какой-то денежный интерес. На том или другом конце. Без денежного интереса никуда. Преисполнившись мрачной решимости, я вернулся к штабелю полок, засучил рукава и взялся за дело.

Подбор необходимого занял час. Довольный проделанной работой, я совершил ошибку, решив за раз доставить всю кипу наверх, одним эпическим рывком. Все было хорошо до верхней ступеньки. Где я потерял равновесие или споткнулся, или рухнул под тяжестью моего груза. Пришел в себя я почти сразу (кажется), от того, что в лицо мне лаял Тень. Я выкарабкался из-под моей высокохудожественной лавины, а он дрожал надо мной и клацал челюстями, городской пес-спасатель. В конце концов я доставил весь комплект в спальню и разложил на кровати. Вот уж точно, мягкая эротика, подумал я, дрожащими пальцами разматывая кушак, мягче и не бывает, но что есть, то есть…

Когда все свелось к гандикапу между «La Femme au Jardin», «La Maja Desnuda» и «Aline la Mulatresse»,[37] я услышал экстатический лай Тени и поспешный стук каблучков по ступенькам. Я только и успел, что в панической судороге хлопнуться на брюхо, — и Мартина распахнула дверь, явственно обрисовалась на пороге с улыбкой до ушей. Потом я попытался представить себе, что она увидела и что подумала. Джон Сам с раскрасневшейся, но неуверенной мордой развалился на пузе, игриво выгнув ножку, и робко листает безразмерную стопку старых мастеров. Как бы то ни было, но сказала она вот что:

— Я тебя заперла. Где ключ, который я тебе давала? Ах ты обманщик. — А потом, будто осененная внезапным озарением или вспомнив давнюю решимость: — Постелишь? Я залезу пока в душ, а потом присоединюсь.

Времени было восемь часов вечера. Выходит, я все-таки надолго тогда отрубился, на лестнице. То-то мне казалось, что день сегодня слишком темный… В десять мы позвонили в кулинарию, заказали холодных закусок и белого вина. Но аппетит был ни к черту, у еды мерещился странный привкус. Вот что еще, кстати, я узнал в тот вечер, среди всего прочего. Дездемона ничего такого не делала, абсолютно. Она была верна. Она не делала ничего и никогда.

Итак, нынче я на подъеме — по крайней мере, хотелось бы надеяться. Рост пять футов десять дюймов, вес — сотня с хреном кило. И прикид вполне пижонский — мешковатый пиджак, брюки бугрятся, как переваривающий добычу удав, яркие носки и туфли черной замши, волосы неопределенного цвета зачесаны назад, морда в бисеринках пота, чешуйчатая и шелушится, морда жирного змия, способного на внезапное послушание, на внезапный бунт. И что еще? И вы тоже часть пейзажа, братишки-сестренки, среди погоды, старения и денег, среди вещей, неудержимо движущихся прочь, пока мы остаемся прежними. За рамками пейзажа только Мартина. И кто еще? Для меня в ее глазах бушует пламя. Когда мы встречаемся губами, так осторожно, так рискованно, это поцелуй жизни, поцелуй смерти — да уж, в одиночку не поцелуешься. В ее присутствии, в ее свете мне порой кажется… а вдруг, вдруг вовсе не обязательно, вдруг вовсе не обязательно так стыдиться. Задержусь ли я тут, в ее свете? Почему-то не могу поверить. А вы можете? Но черт побери, я стараюсь. Я стараюсь.

Короче, накрыло, накрыло по полной, и уже не остановишь. Я режиссер, я должен режиссировать. Нужно постоянно держать в голове все это мельтешение, а то разлетится до своего любимого состояния, то бишь хаотического. Опять же, нельзя забывать о гордости. И о твердости. Необходимо поддерживать равновесие между характером и мотивировкой, не отступаться от реализма… кому, мне? Сразу после Дня труда[38] мы наконец увидим свет в конце туннеля манхэттенского августа, и это будет день первый базовых съемок. В день первый базовых съемок мы начинаем снимать кино. В день первый базовых съемок я получаю чек на несколько сотен тонн. Не верится, да? Надеюсь, это чудодейственным образом скажется на моей уверенности, напористости, о чем дальше — больше.

Кевин Скьюз и Дес Блакадцер уже в городе. Они прилетели вчера, первым классом, и обиженно затихарились в отеле «Хогг» на Восточной шестьдесят пятой. Судя по их голосу, они гораздо быстрее, чем я, привыкли летать первым классом. С другой стороны, именно такой этикет блюдут богатенькие, легкие на подъем гопники — ничем им не угодишь, они все принимают как должное. Мне бы такой стиль. Завтра ожидаются Сесил Слип, Микки Оббс и Дин Спирз. Декораторы и костюмеры, ассистент с «хлопушкой» и нумератором, дама с чайником, подавальщик полотенец, «поди-подай» — все они ожидались на следующей неделе, одним бесценным рейсом. Надеюсь, это чудодейственным образом скажется на моем чувстве пропорции, о чем дальше — больше.

Мы с Филдингом теперь учредители-арендаторы «Шангри-ла проуджектс», новой вест-сайдской студии, о которой вы, может быть, читали. До недавнего времени под вывеской «Шангри-ла» размещался пансион для отставных госслужащих, и здание до сих пор напоминает лондонский вокзал или средневековый идеал боевого корабля, пришвартованного к Бродвею — петляющему, с переломанным позвоночником Бродвею. В прошлом году какой-то гений от недвижимости умудрился выпереть старперов по статье о пожарном риске, снес все перегородки и крест-накрест разделил пустую коробку стен на четыре зияющих, кишащих народом съемочных площадки. В этой темной жаркой дыре я чувствую себя малолеткой, карликом. Как Филдинг и обещал, все прибамбасы на высочайшем уровне, по последнему слову техники — от компьютерной монтажной в мансарде до бассейна и буфета в цокольном этаже. В «Шангри-ла» уже раскручиваются два крупнобюджетных проекта, причем один из фильмов ставит мой коллега-пузан и земляк — Альфи Конн из Сохо. Его пивное брюхо, выбеленные солнцем лохмы, жульническая загорелая морда действуют на меня крайне утешительно. Мы пропустили с ним стаканчик-другой, со стариной Альфом, и всю дорогу он меня опекал, всю дорогу вел в счете. Очень лестно. В коридорах, лифтах, игротеке я то и дело сталкиваюсь с людьми наподобие Дэя Фаррадэя и Коннота Ширше, Сая Базхардта и Черил Торо. Видели бы вы, как на меня смотрят снизу вверх все эти охранники и посыльные, искатели натуры и декораторы, не говоря уж о звездах, продюсерах и финансистах. Просто невероятно. Они обращаются ко мне в буфете и шепотом выведывают мои надежды, сокровенные мечты. Меня приняли. Мне рады. Теперь, когда я стал меньше пить, мне все по плечу. Надеюсь, это чудодейственным образом скажется на моей физической форме, на моем самоконтроле, о чем дальше — больше.

Конечно, бывают и звездные вспышки, черные дыры, белые карлики, мертвые солнца. Как же без этого, когда имеешь дело с людьми, желающими писать сценарий собственной жизни. Вчера был довольно типичный день. Для начала мне позвонила Лесбия, обсудить сцену с Гопстером и вытиранием дверной ручки. По сценарию она вытирает ручку для того, чтобы уничтожить отпечатки пальцев Гопстера, но для Лесбии и это все равно что наряд на кухню. Я поговорил с ней, и вот она уже согласна, только при условии, что Гопстер приготовит завтрак, который они в следующей сцене разделят.

— Джон, Гопстер же деревенщина, — сказала она мне, — дубина стоеросовая. Наверняка и готовить умеет.

Я позвонил Гопстеру, и тот сказал, что не имеет ничего против готовки, но завтрак должен состоять из йогурта и люцерны, ничего больше.

— Джон, Лесбия же шлюха, — сказал он мне, — просто богатая шлюха. Наверняка и готовить-то не умеет.

Зато он категорически возражал против сцены, где Кадута трет ему спинку в ванной. Извращение какое-то, сказал Гопстер. Позвонить Кадуте я не успел — она позвонила сама.

— Джон, вы мне нужны здесь. Я хочу смотреть вам в глаза, когда скажу то, что должна сказать.

Я вызвал такси и подъехал в «Цицерон». Кадута усадила меня рядом на диван и взяла за руку. По новому сценарию у нее было пятеро остававшихся преимущественно за кадром, но конкретно сбрендивших на ее почве детей, и такой расклад Кадуту вполне устраивал. Потом она сказала:

— Джон, вы понимаете мое наваждение. Вы же не слепы.

Ну, отозвался я (к этому моменту я уже фактически сидел у нее на коленях), наверно, дело в детях, так ведь, Кадута?

— Именно так, Джон. Я ненавижу детей, всегда ненавидела. Ничего не могу с собой поделать, и это очень меня угнетает. Давайте совсем уберем их из сценария. Ну да вы сами знали. Второй момент, Джон… — проговорила она, когда я на цыпочках двигался к двери.

Второй момент касался трехсекундной сцены, где Лесбия хлопочет, расставляя цветы. Кадута полагала, что это неубедительно. Совершенно неубедительно, считала Кадута, чтобы эту шлюшку, неспособную палец о палец ударить, показывали хлопочащей, расставляющей цветы, в то время как рядом есть Кадута, которая прекрасно может сделать это сама. Вот если Кадута расставит цветы, это будет убедительно. По крайней мере, Кадуту это убедит. Я тут же позвонил Лесбии, которая безучастно согласилась махнуться. Как же, дождетесь от нее цветы расставить, держите карман шире. Только я, пятясь, миновал порог, зазвонил телефон — это была Среда, потребовавшая, чтобы я немедленно ехал к Лорну Гайленду для решающего обсуждения сценария. Я поехал к Лорну Гайленду. Тот встретил меня десятиминутным рукопожатием и анархичной часовой лекцией, из которой я сумел вычленить, по меньшей мере, дюжину довольно серьезных требований. Он требовал больше обнаженки, несколько снятых зумом эрекций в сценах и с Кадутой, и с Лесбией, увеличения доли ближних планов, введения нового женского персонажа (аристократка-искусствоведша, которая всем сердцем любит Лорна, однако на сюжет, если я правильно понял, не так чтобы влияет), существенного удлинения предсмертной речи, а также странной интерлюдии — возможно, во вступлении, до титров, — где Лорн летит на «конкорде» в Париж получать Орден почетного легиона за заслуги перед международной культурой. Если хотя бы одно из этих требований не будет удовлетворено, Лорн грозил, тыча в контракт, задействовать пункт о художественных разногласиях и за наш счет удалиться на неопределенное время на Палм-бич, «пока вы, мудачье, не разберетесь со всей этой хренотенью. Ты же культурный человек, Джон, ты должен меня понять». К семи часам вечера с превеликим трудом нам удалось достичь компромисса. Лорн откажется от всех своих требований, если я вырежу одну-единственную реплику из постпостельной сцены между Лесбией и Гопстером. Единственная реплика принадлежала Лесбии и состояла из единственного междометия: «Ух ты!..» Похоже, Лорн был доволен таким обменом — если не сказать был в восторге. Когда я, с трудом волоча ноги, спустился по лестнице, из-за стола с интеркомом поднялась мне навстречу Среда. На ней были корсетоподобные теннисные шорты и блузка с оборками, завязанная узлом над динамичной диафрагмой.

— Сэр, — произнесла она, — я хотела бы отблагодарить вас за то, что вы сделали для Лорна Гайленда. — Она встала передо мной на колени и провела большими ладонями по моим бедрам. — Могу я чем-нибудь помочь… здесь? — поинтересовалась она.

Спасибо, сказал я, но я и так в прекрасной форме, — и юркнул в дверь. По-моему, она мужик, не говоря уж о том, что только сексуальных осложнений мне сейчас не хватало, о чем дальше — больше.

В итоге на Банк-стрит я добрался в начале девятого. Потом я… ну, вечера у меня сейчас однообразны, и этот был не разнообразнее прочих.

Я открываю дверь своими ключами (да-да, своими), предварительно легонько ткнув звонок, только чтобы дать понять, мол, я дома. Треплю заходящегося в благодарной истерике Тень и целую его хозяйку в сухое чувствительное горлышко.

Я принимаю душ. Переодеваюсь. Выхожу на террасу с бокалом белого вина. Рассказываю Мартине, как прошел день.

— Ты шутишь, — говорит она, или: — Не могу поверить, — или: — Да брось ты, так не бывает.

Она поливает цветы и слушает меня вполуха. Терраса — ее гордость.

Она проводит для меня экскурсию, рассказывает, что как звать. Кое-какие цветы я знал и раньше — по рекламным слоганам, окошкам однорукого бандита, коробкам конфет. Но теперь у меня прибавилось уверенности. Эти пурпурные капризули, разевающие рты, как голодные рыбы, — их звать тюльпаны. На три стороны раскоряченные, оранжевые в крапинку — это тигровые лилии. Красные, с водоворотистым горлышком — конечно же, розы. Они еще бывают розовые или желтые. А домашний чепец с щупальцами на толстом стебле — это амариллис.

Если присмотреться поближе, в струе воды из ее шланга можно было различить все виды погоды. Дождь — это само собой разумеется, но также град, снег, радугу. Штормовую погоду. Коснувшись крана, она могла наполнить воздух солнцем или громом. Я всегда думал, что встреча с богами погоды очень дорого мне обойдется. Естественно, я потребовал бы сатисфакции. Но теперь она мой бог погоды, и я не жалуюсь. В ее лице я вижу… И в ее позе, в том, как она склонилась над цветочными ящиками. Я мог бы сказать: давай, помогу. «Ты мой принц». Вот. И я отхлебываю вина.

Пока Мартина готовит ужин, я стою в кухне, сложив тяжелые руки, и наблюдаю. Ее тонкие пальцы деловито порхают над плитой, ни одного лишнего движения. Мило, очень мило. Даже пятнышки пота на выступах синей футболки умиляют своей полукруглостью. Даже пот стремится к геометричности, к закономерности. Я осторожно прислушиваюсь к ее негромкому хмыканью — сосредоточенному, напряженному, утвердительному.

Мы ужинаем: омлет, салаты, белое мясо, белое вино. Я слежу за своим стаканом, слежу за своим весом, слежу за Мартиной Твен. Нож я держу, как карандаш. Жую неправильно и говорю с набитым ртом. Но меняться поздно. Она ест очень аккуратно и немного. С чего бы, интересно, такой скромный аппетит. Кофе? Кофе или какой-то адский восточный настой. Она моет посуду, а я вытираю.

Потом музыка. Не хриплые баллады или нравоучительные фолк-песенки, которыми Селина иногда баловалась под вечер, — но джаз, опера, классика. Я читаю мою книжку — скажем, «Фрейда» или «Гитлера». Но не «Деньги». От «Денег» я паникую, особенно когда этот деятель распинается об итальянских кредитах и американских корпорациях, о первичном накоплении капитала. Не знаю почему, но паникую. Мы играем в шахматы. Я всегда выигрываю. Я сильный игрок, и шахматы — мое главное достижение. В юности я сшибал по пятерке за партию в хэмпстедских кафе и бэйсуотерских кабаках… Я допиваю вино. Она высыпает пепельницы и запирает дверь на террасу. Все очень цивилизованно. Все крайне цивилизованно. Потом нас ждет постель, о чем дальше — больше.

Но сначала я вывожу Тень на вечернюю прогулку. Я стою с совочком и пакетиком, а пес занят своим делом. Совочек и пакетик я беру по настоянию Мартины. Правда, никогда не использую. Один и тот же тип высовывается из окна первого этажа и кричит на нас, мол, развели тут дерьмо, понимаешь. Я не отвечаю. Только говорю:

— Молодчина, Тень. Ну давай, еще потужься.

Потом мы доходим до угла Восьмой авеню, где та распрямляется, обрамляя свою порцию нью-йоркской ночи, и Тень издает звук, полный страстного томления. Звук начинается с нервного свиста в носовых пазухах. А заканчивается хлюпающим полузадушенным взвизгом. Кто у него там остался — мать, сестры, братья? Я выкуриваю последнюю сигарету, и мы смотрим в сторону Двадцать третьей, где все и вся сорвалось с цепи и не требует имен, и слышен треск электромагнитного зноя.

— Он тянул? — обязательно спросит она у меня, когда мы вернемся.

Тень натягивает поводок, и я натягиваю в ответ, но сильнее, гораздо сильнее.

— Ты святой, — произнесла Мартина.

Я поставил поднос на кровать и задернул занавески. Последнее время я стал класть в чай немного сахара. В жизни каждый день требует пунктуальных поблажек, уюта и сладости. Вылезая из-под теплого одеяла, моя душа ищет в утреннем вареве призрак пряника. Потом, на улице (и ни в коем случае не раньше), я закрепляю ощущение огоньком сигареты.

Проехать по всей длине плосковерхой Восьмой авеню, мимо подземных переходов и табличек «закрыто», — это все равно что посмотреть инопланетный документальный фильм под названием «Земляшка». Картина довольно слабенькая, убого поставлена, грубо смонтирована, ни тебе формальных изысков, ни общей идеи, а неинтересному уделено ровно столько же внимания, сколько интересному. Приходится выбирать. Приходится все время выбирать.

Я вихрем пролетел вращающуюся дверь «Эшбери», миновал улыбающихся швейцаров и сразу рванул к лестнице. Четырнадцать пролетов, четырнадцать квадратных окон с двойными рамами, и все бегом. Я ворвался в номер, откинул ключ — и спекся. Со скрежетом клокоча на каждом вдохе, бессильно уронив руки и ссутулив плечи, я обвел взглядом комнату, все ее угрожающие углы, и залился слезами. Может, я никогда не хотел этого достаточно сильно. Черт, никогда же не хотел. И в голову не приходило хотеть.

Потом я зашел в ванную, проверить, что скажет зеркало. Господи, мои глаза… как давно им не приходилось плакать. Отвыкли, утратили форму. Можно подумать, они исторгали не слезы, а кровь, всю кровь, что была в моих жилах.

Наверно, пора вам признаться. Можно попросить… а, привет, милочка. Ух ты, ну да, точно. Ладошкой по холке… а-а, хорошо. Очень хорошо, лучше и лучше, и действительно помогает. Пожалуйста, не останавливайся. Не уходи.

Наверно, пора вам признаться насчет Мартины, меня и… Наверно, пора. Братишка, плесни, пожалуйста, чуток. Очень надо. И руку на плечо, да, вот так. Сопереживание. Сочувствие. Надеюсь, вы никуда не торопитесь?

В общем-то, я с самого начала знал, что на сплошной танец живота и рахат-лукум рассчитывать не приходится. Я понимал, что все будет серьезно. Ей нравится извиваться и медлить, нащупать точку, а потом, оптимально настроившись, сцепившись, как боксеры в клинче, танцевать горизонтальный танец, с энтузиазмом, с ловкостью, с… с чувством. Она предпочитает прямоту. Можно так, можно эдак, но главное — с чувством, с теплотой.

По крайней мере, таковы мои умозаключения. Не более чем ориентировочные, согласен. Мы делим постель… сколько? — десятую ночь подряд. И мне еще только предстоит, я до сих пор не, у меня никак не… получается. Именно. Вот вы за меня и сказали.

Это очень тяжело. Очень утомительно. Сто потов сойдет, пока встанет. Стояк — он и в Африке стояк.

Горе мне, горе. Позор джунглям. Вот ведь отвратный денек. Просто обхохочешься. Жизнь — такая забавница, душа общества. Ни секунды на месте не усидит. Разумеется, я слышал этот анекдот и раньше. Анекдот с воттакенной бородой. И раньше, конечно, бывало, что техника отказывала, или метеообстановка чересчур сложная, или погода нелетная, или сплошные помехи в эфире, заносы на трассе, листопад, гололед. Но я ни разу еще не слышал этого анекдота в полном объеме, в многосерийном варианте. Мой прибор вставал на Лесбию Беузолейль. Мой прибор вставал на Селину Стрит и на чванную шлюху с Третьей авеню. Мой старый добрый прибор имел дело с королевами красоты и страхолюдинами, с такими, сякими и разэтакими — короче, мог похвастать огромным опытом. А вот на Мартину Твен не встает, хотя ты тресни. Можно подумать, она недостаточно хороша для моего прибора, вот он и кочевряжится.

— Не переживай, — сказала она вчера ночью в двадцатый раз; я уже растекся по кровати, как слезинка весом в центнер, ни одного живого места, сплошная соляная глыба.

— Да ну? — выдавил я хрипло, неразборчиво. Тогда она обняла меня и своим горячим шепотом сказала все, что было в человеческих силах сказать. — Да ну? — повторил я. Кажется, у меня и животное начало дает сбой. Даже как животное я в полном ауте. — Черт побери, — прохрипел я, — на хрена я тебе такой сдался?

«Господа, книги выставлены на продажу. Здесь их не читают. Читают не здесь. Возьмите домой и ознакомьтесь».

Так что я стою в порноцентре, ищу улики. Листаю глянцевый, со свежим типографским запахом, видеокаталог. Бабуси и внучки, испражнения, каменный мешок и кандалы, собаки и свиньи. О мир, о деньги. Наверно, есть люди, которым все это нравится. Спрос и предложение, рыночные силы. Тут, на Земле, скопился весьма разношерстный сброд, ни одной совпадающей челюсти или отпечатков пальцев. Кого тут только ни встретишь. Хлам и срам, причем ни капли стыда, ну ни капельки. Все полны решимости следовать своей натуре, и это неизбежно. Баб достало сидеть под нами, мужиками. Голубым и розовым надоело смущаться перед натуралами. У черных вот уже где сидит вся эта белая власть. Уличные преступники предпочли бы заниматься своим делом без вмешательства полиции, которая все время пытается, подумать только, арестовать их и засадить в тюрягу, ну это уж вообще. Нынче даже педофил — адепт насилия в столь чистом виде, ему, видишь ли, годятся только дети, — осмеливается показать свое замаскированное лицо; он тоже хочет немного уважения. Включите свет. Кому какое дело. Я обвожу взглядом этот магазин для остро нуждающихся: журнальные стенды, отдельные кабины, пролетариат при метле или дубинке, навьюченный деньгами. Я чувствую свою уникальность, нервничаю и в любой момент готов сорваться с резьбы — но остальные-то забежали отовариться в обеденный перерыв, быстренько удовлетворить свои запросы. То, что мне нужно, — да я терпеть этого не могу. То, что мне нужно, давным-давно сделало ручкой тому, что мне нравится, и разошлись они, как в море корабли, и я грустно, беспомощно смотрю вслед. Я стыжусь и горжусь. Стыжусь своей натуры. Тоже мне, нашел чего стыдиться.

Я снова занялся онанизмом. Посмотрели бы вы на меня. Я опять среди вас, среди большинства. Привет, давно не виделись. Вот мы валяемся пузом кверху и наяриваем что есть сил, как перекособоченный гитарист у Пикассо. Смех, да и только — но что я могу поделать? Сами знаете, как это бывает с уличными женщинами в жарких городах, в бетонных джунглях. Не в том даже дело, что погода выманивает их на улицу. Дело в том, что погода раздевает их почти догола. В рыкающем безумии августовского Манхэттена, в знойно-обморочном строе улиц женщины демонстрируют дополнительную женственность, декольте ползет вниз, а подол юбки вверх, плюс весь этот аромат, сладкая прозрачность, пьянящий осадок. Мужчины имеют бледный вид и передвигаются лихорадочно, ползком. Даже Филдингу не по себе.

— Проныра, это просто засада, — говорит он. — Рыпаться без толку, давай лучше вливайся.

Он все время предлагает удариться в какой-нибудь экзотический загул, исследовать венерианские бордели, заказать баб по телефону, по почте, наложенным платежом. С его языка слетают: эта телка, та цыпочка, эти пташки, те киски, а танцовщицы, стриптизерши, массажистки и суфражистки так и мельтешат. Если я не ослышался, он даже говорил, что может устроить уик-энд на Лонг-Айленде с Хуанитой дель Пабло и Дианой Пролетарией. Но я не нуждаюсь в этих формальных искушениях. Все происходит и так.

Я не преувеличиваю. И откуда что берется. Такое ощущение, что, ни с того, ни с сего, половина девиц в Нью-Йорке вознамерились забраться ко мне в штаны; и что они, спрашивается, там нашли, кроме старых, с растянутой резинкой трусов. Может, дело в успехе? В деньгах? Или это шаг на следующую ступеньку, отраженный свет Мартины Твен? В «Шангри-ла» старлетки не дают мне проходу, буквально осаждают, в буфете, в игротеке.

Так прямо и подваливают в тропическом наряде и предлагают срочную деловую встречу, на их территории или на моей. Или сижу в баре, пью светлое пиво и пытаюсь понять, где я мог так лопухнуться, а на соседний табурет забирается фигуристая телка и для поддержания равновесия — цап меня за бедро!

— Не предложите даме выпить? — спрашивает она. — Такая жажда…

А недавно вечером, честное слово, иду это я по Сорок третьей, никого не трогаю, а на пути у меня стоит, раздвинув ноги, нью-йорская женщина и, когда я делаю обходной маневр, запросто роняет платок. В холле «Эшбери» меня поджидают сладострастные записки. В холле «Эшбери» меня поджидают сладострастные бабы. Что вам надо? Спрашиваю я.

— Нельзя ли обсудить это у вас в номере? Очень хотелось бы обсудить это у вас в номере.

Я поскорее отваживаю их, так как мне страшно и стремно. Бухло, серьезное бухло представляется манящим как никогда. Но я обхожусь вином и транквилизаторами. Во всем этом половом ажиотаже и авитаминозе я ищу улики. И порой думаю: это я. Я и есть улика.

Худшую новость я приберег напоследок. Кажется — Господи Боже, только этого еще не хватало, — мне кажется, что я начинаю испытывать, ну, особенные чувства к Гопстеру… Угу. Дожили, называется. Пару дней назад я отвез его в «Шангри-ла» и купил ему в кафе ленч. Он долго шевелил желваками над меню, а потом затеял жалостную свару с патлатым официантом, пытаясь заказать свой салат без ничего. Как выяснилось методом последовательных приближений, бедный парнишка едва умеет читать! Я едва не рухнул с копыт долой от нежности и смущения, а заодно отметил, как восхитительно бугрятся, бунтуют и буйствуют мышцы у него на шее. Теперь, когда секретарша или телефонистка говорит «Это Давид Гопстер», то взор мой затуманивается, а в горле першит, будто на линии какая-нибудь призовая телка. Был момент, когда я втюрился, без ума втюрился в девятилетнюю дочку Алека Ллуэллина, крошку Мандолину, малютку Мандо. Влечение было определенно эротическим (мне нравились ее прикосновения), и все классические симптомы налицо (один ее недобрый взгляд, и все, кранты, можно вешаться), — но никоим образом не сексуальным, отнюдь, даже в заводе. Может, и с Гопстером что-нибудь похожее. Иногда я говорю себе: расслабься, он просто похож на тебя, каким ты когда-то был. Иногда, невзирая на всю лихорадочность и сумятицу, я пробую свыкаться с мыслью, что, может быть, влюбился в Филдинга Гудни с первого взгляда. Что же делать, что делать? Видно, придется терпеть. Надеяться на лучшее и, готовясь к худшему, молиться, чтоб оно оказалось не самым худшим. Ничего, прорвемся.

Благодаря моему искусному перевоплощению в ценителя живописи, фанатика холста и вообще знатока искусства, значительную часть этого бурного периода Мартина Твен протаскала меня по разного рода высококультурным мероприятиям. Так что я в состоянии высококультурного шока, паники, аж в глазах темно, когда меня ведут по наборному паркету и дальше, по коридорам, мимо тайных видений в световых оборках. Приходится выстоять очередь и отвалить немалые деньги за право пообтираться среди переводчиков-сквернословов, японцев с улыбками, ослепительными, как фотовспышки, бюрократов, бесконечно льющих воду, всеядных любителей, студентов, одиночек, изголодавшихся баб, сосредоточенных потребителей и дегустаторов, извергнутых конвульсивным городом. Многие, кстати, выходцы из рабочего класса, начинающие движение вверх, большинство иногородние, в блестящих кожаных жилетках и светло-коричневых брючных костюмах. Мужики все как на подбор пухлые неудачники в комбезах пастельных тонов, лыбятся, шаркают, сонно кивают. Бабы — говорящие куклы, которые пищат «мама» и уссываются, если их перевернуть, с мордашками умильными и потливыми, измазанными молоками и меренгами. Героические потребители, они от всего норовят ущипнуть по кусочку, а теперь вот приспичило заценить кусочек искусства. Похоже, они думают, что достаточно протянуть руку. Не исключено, что так оно и есть. А мне — достаточно? Сомневаюсь. Я не из тех. Я вообще не с той стороны Атлантики. Я из Лондона. Это в Англии. Я успел убедиться, если не путаю: вся эта хрень не для меня. Натуральная пытка. Пока другие наслаждаются искусством или читают книги, или слушают серьезную музыку, меня преследуют издевательские мысли о деньгах, Селине, эрекции, «фиаско». Я пытаюсь, но и это натуральная пытка. Крайне мучительная.

Какие только выставки мы с Мартиной ни посещали. Мы посетили конструктивистскую выставку где-то на восточной окраине. Вибрирующие разукрашенные столбы и вигвамы из двутавров, спазматически выгнутый железобетон, зазубренные заводные загогулины. Мы посетили модернистскую выставку рядом с Централ-парком. Обрывки игральных карт и силуэты шахматных фигур, пейзаж после битвы в преферанс и расколотые игральные кости, шулерские трофеи. Я чувствую обязанность выказывать энтузиазм, но пар давно вышел, наигранное красноречие иссякло, так что теперь я строю непроницаемое лицо, изображая предельную углубленность. Вчера мы посетили выставку классической обнаженной натуры, в мраморе. Приятно было посмотреть на женщин, умудряющихся по такой жаре сохранить хладнокровие. Впрочем, натура была не вполне обнаженной — кто-то нацепил им фиговые листочки, и совсем недавно. Смехотворно, объявила Мартина; все эти тряпочки, веточки, и придет же в голову. Не знаю, не знаю, сказал я; не горячись ты, надо же что-то и воображению оставить. Она не согласилась. Как по мне, понятное дело, они смотрелись бы куда краше в чулках с подвязками, в трусиках и туфлях на шпильке; но это уже эстетика. Завтра мы посетим большую новую выставку какого-то Моне или Мане, или Монеты, точно не помню.

И вот сижу я у Мартины в гостиной после легкого ужина, попиваю вино и задумчиво листаю «Фрейда», когда звонит телефон… Я больше не испытываю к Кадуте Масси сыновних чувств. Теперь я просто без ума от нее.

— Джон, вы для меня как сын, — сказала она мне сегодня за чаем. — Вот почему я не люблю Гопстера или Лесбию Беузолейль. Они напоминают мне о детях. А вы совсем нет.

Она поместила мою ладонь на искристый кашемир своей юбки — и мой хрен пьяно, кощунственно вскинул голову. Хорошо еще, что бронхи князя Казимира именно в этот момент решили переполниться мокротой и разбудить его. Кадута говорит мне, что Лорн стал звать ее мамой. Они подолгу, от души, беззаветно рыдают навзрыд. Лорн готов теперь жизнь отдать за Кадуту, но все равно настаивает на тех сценах нагишом.

— Но, мама, — говорит он, — это ведь может быть так красиво…

И звонит телефон. Звонит телефон, разрушая то, что можно назвать иллюзией взрослого мира, где я сижу с книжкой, разбросанными шахматными фигурами, последним актом «Отелло» и его цыганскими флейтами. Иногда я такой взрослый и сообразительный. Я читаю умные журналы и хожу смотреть фильмы для взрослых. Но звонит телефон, и это меня.

— Это тебя, — сказала Мартина и передала мне трубку, демонстрируя неодобрение или удивление (по-моему) темнотой вен с мягкой стороны предплечья.

Это меня — и угадайте кто.

— Откуда у тебя этот номер? — спросил я с искренним любопытством. Я был уверен, что никто не знает настоящей правды о моей тайной жизни. Я был уверен, что все думают, будто я каждый вечер шляюсь по бабам, гуляю напропалую и нажираюсь до усрачки. — Рыжая подружка подсказала?

— Забудь о ней. Мы… мы больше не видимся. Она говорит, ты стал такой зануда.

— Слушай, нам надо встретиться. Я готов, честное слово, готов.

Как я уже объяснял, вешать трубку без толку. Он просто будет звонить и звонить. Ему надо дать выговориться и выплакаться, выпустить пар, до последнего умиротворенного всхлипа, когда он сам будет готов попрощаться. Телефонный Франк любит подолгу распинаться о том, что это такое — быть неимущим. Телефонный Франк абсолютно неимущий. Денег у него нет. Всего остального — тоже. Когда шла раздача красоты, обаяния, удачи, бабок, то старина Франк оказывался в хвосте каждой очереди — о чем я не упустил шанса ему напомнить. Он парировал дотошным перечислением всех мучений, которым в один прекрасный день меня подвергнет, и я выслушал список от начала до конца. Потом возникла пауза и, клюнув носом, я вдруг сказал:

— Ты калека, правда?

— У меня… у меня… Ага, — ответил он.

«Ну и на что ты тогда рассчитываешь, мешок дерьма?» — хотел я поинтересоваться. Но сказал только (и совершенно искренне):

— Прости. Прости, пожалуйста.

— Один недовольный актер, — объяснил я Мартине (волновать ее по пустякам не хотелось). — Звонит все время и звонит.

— Тот, который одевается женщиной?

Подобные мысли и меня, конечно, посещали, но теперь я был уверен как никогда.

— Нет, — авторитетно заявил я. — Этот коротышка.

Я рассказал Мартине анекдот про Наба Форкнера. Кстати, мы подписали Наба, и Кристофера Медоубрука тоже, на роль двух главных громил. Работать с ними — ад кромешный, но мне серьезно кажется, что пару они составят убийственную. Наб, необъятный и безбашенный, и Крис, весь выгнивший и скукоженный. Ну точно я и Алек Ллуэллин, как мы там подбивали бабки… Сцена, когда они угрожают Давиду Гопстеру, — это действительно выглядит угрожающе. Снимем длинными планами, говорю я себе, пусть ощущение нарастает исподволь. Зависть, раздражение, ненависть нарастают исподволь.

Я выгулял Тень и лег в постель с Мартиной Твен. Нет, об этом, пожалуй, не буду. Пока что фишка в том, что мы просто ластимся и воркуем, воркуем и ластимся; сплошные, короче, телячьи нежности. Как и все девицы, она жуткая тепломанка — любит включить кондиционер, а под одеялом, наоборот, устроить сауну. Я обнимаю ее. Меня переполняет абстрактное вожделение и что-то еще, чего я не понимаю, не узнаю. Не человек и не животное, ни рыба ни мясо, пустое место — я лежу и обшариваю память в поисках поцелуев, мягких толчков, прохладительных ласк. А затем они превращаются в порнографию… Мой мысленный кинозал (эксклюзивный, посторонним вход воспрещен, но членский взнос минимален) делается затхлым и дымным — старый гадюшник с хлюпающими креслами и переполненными пепельницами, с треском пленки. Не происходит ничего. Каждую ночь я умираю смертью Дездемоны в горе подушек… Вчера я первым делом попытался задействовать утреннюю эрекцию. Можете себе представить, как Мартина удивилась. И что я при этом чувствовал. Ну да все равно ничего не вышло. Должен был пойти отлить. Иногда я думаю — может, это все из-за оперы, из-за того, что так долго крепился. Хотя, наверно, дело не только в этом. Да, пожалуй, не только в этом.

Глядите. Секундочку… А вот и снова я. Очень явственно себе это представляю. Со счастливым зевком я поднимаюсь с позопедического матраса последней старлетки. Принимаю таблетку стимулятора в натуральную величину, извиваюсь в джакуззи, полном витамина С. «Доброе утро, сэр»; это мой банщик или теннисный тренер, или тримминговщик моего пуделя, или кудесник кудрей, или юнкер юности. Я выпиваю стакан пьянящей низкокалорийной минеральной воды. Терапевт системы «дом-машина» берет меня за руку, и вот я уже рассекаю по бульвару Сансет, на башке колосится высокотехнологичный дерн, рот полон кобальта и стронция-90, плюс компьютеризованный инструмент ценой в миллион баксов, это бионическое средство устрашения покоится между ног. Операция удалась на славу. Я стал совсем другой человек, даже удивительно; мы все удивляемся.

Но дело в том, дело-то в том, что иногда у меня возникает ощущение, будто в Калифорнии я уже был — но это не помогло. Ощущение какое-то… протезное. Я робот, андроид, киборг, жертва массированной пересадки кожи. Где-то я читал — или кто-то сказал мне, или я слышал это краем уха в какой-то столовке, забегаловке, пивнухе (как бы то ни было, теперь это часть моей внутренней культуры), — что довольно многие земляшки, каждый пятый или каждый третий, а то и вообще каждый, полагают, будто все их мысли и поступки контролируются инопланетянами. И это не только обычные олухи без царя в голове или тронутые тряпичницы, но также затравленные слуховыми галлюцинациями судьи, пучеглазые плутократы и четвертованные чинуши. В прежние времена (жалко, что я так мало о них знаю. Вряд ли в нынешние времена будет шанс ознакомиться с прежними), так вот, в прежние времена эта ошалевшая покоренная шатия предавалась бы размышлениям о Боге и Сатане, о рае и аде, о судьбе духа; душу они представляли как внутреннее существо — влажно улыбающийся ангел в розовой ночнушке или гримасничающий, неприлично жестикулирующий косматый гоблин-онанист. Но теперь завоеватель — это цифровой призрак, обмотанный магнитной лентой и распечатками, и лик его инопланетный.

Иногда мне кажется, что я под чьим-то контролем. Некий космический захватчик пытается захватить мой космос, мой внутренний космос; шутничок, блин, долбаный. Но он не оттуда, не извне; он наш, в доску наш.

Встали мы поздно, сгрызли по морковке в каком-то дорогущем крольчатнике и на такси поехали в центр. Я чуть не забыл, что такое дождь, — ну да сегодняшний напомнил. Дождь выглядел так, словно никуда и не уходил, словно вернулся в свою исконную вотчину, чувствовал себя в родной стихии. Я понял, что залитая солнцем красота нью-йоркских авеню — это на самом деле воздух, пустота, в строгой симметричной рамке, но всего лишь воздух. И вот перспективу затянул туман, с дымом и клацаньем сошлись кривые челюсти. Уик-энд перед Днем труда, улицы обезлюдели, немногие машины покачиваются у обочины, как бревна в речном пороге. Мы выбрались из такси и под розовым зонтиком встали в очередь. В этот дождливый день наша цель звалась Эдуард Мане.

Первое впечатление — я как будто снова оказался в Париже. Помните ту вещь, с подавальщицей в стрип-клубе или кабаре, ее кроткий обиженный вид, закупоренные бутыльки шампанского, апельсины в вазе толстого стекла, а за девицей, в перспективе, ряд цилиндров, сплошные Безумные Болванщики… Мой парижский дебют состоялся в прошлом году, я снимал рекламу новых мороженых котлет из конины. Мы задействовали этюды с лошадьми из той галереи, у реки. Идея была следующая: парень встречает девушку перед ипподромом Дега, затем приглашает ее в шикарный пивняк на ультрамодные кабысдошьи фрикадельки или на клячбургер, короче, какая-то такая хрень… В Париже я перевозбудился. Я долго бродил пьяный по бульварам Левого берега, расталкивал алчущие покупок толпы и огибал прилавки, замирал как вкопанный каждые шагов пятьдесят, видя за стеклом очередного кафе какую-нибудь блондинку с диким загаром или бродяжку с дерзким зачесом, одну-одинешеньку со своим пивом или кофе и, такое впечатление, терпеливо ждущую, чтобы ввалился подобный мне и завел на международном языке. «Бонжур, мон пти. Хочешь, куплю тебе что-нибудь выпить? Пуркуа бы не зайти ко мне в гостиницу? Ну не ломайся, шери, ты же знаешь, тебе понравится». Меня вышвырнули заведений из шести-семи, если не десяти-одиннадцати, прежде чем я осознал. У девиц, оказывается, весь Париж по струнке ходит. Они так всех построили, что могут сидеть где угодно, и ни один ханыга, ни один бродяга не посмеет клеиться. Поздно рыпаться, подумал я. Что сделано, то сделано. Но кто позволил им такое провернуть?!

…А теперь на мокром Манхэттене в жаркой галерее, где все мы воняем сырой псиной, я смотрю на Мартину, сосредоточенно разглядывающую труп матадора, и думаю: ох уж эти женщины, как они от нас отличаются, примерно так же, как, например, французы (женщины покачиваются из стороны в сторону, когда за рулем, а смеются, главным образом, чисто по дружбе, они держат горячую чашку двумя руками, а чтобы согреться, обнимают себя за плечи, они не любят игр и спорта и говорят «ух ты» гораздо чаще, чем мы, они, на мужской взгляд, легковерны и винят вас за все ваши промахи в их снах, они конспирологи и благосклонные диктаторы), но они тоже земляшки, прямо как мы. Женщины более культурны. Одно слово, слабый пол. Дома они могут издеваться над вами напропалую, но никогда не станут делать этого на улице. Бабы часто заставляют мужиков признать женскую сторону мужской натуры. Я всегда думал, что это обычный голубой пиздеж, но теперь не уверен. Может быть, именно это со мной и произошло — я обабился. Это многое объяснило бы. Я и раньше пытался, скажем так, обабиться. Только и делал, что шастал по бабам. Это не помогло, хотя, с другой стороны, перетрахал я целую прорву. Кто его знает. Раз накрыло, то накрыло. Мое место никак не рядом с водителем. Мое место на заднем сиденье или у параши. Не факт, что я вообще когда-нибудь командовал парадом. Сейчас точно не командую.

Итак, я смотрел на Мартину, как она смотрит на Мане — грамотное отправление культурных радостей и таинств, без какого бы то ни было стеснения или чрезмерной корректности. Устрицы на завтрак, дохлая рыба, дохлее того матадора. Разряженные самки, гордость самцов в мундирах. Сад как место для труда и отдыха, затем пионы в кувшине. Подружка писателя, сам писатель за рабочим столом. Мир достатка, благополучия. Все это я видел, но блеска в них не разглядел. Мне понравились вещи с оптическим обманом и бухлом, с кабаками и жрачкой, с бесстыжей бабой на пикнике и фигуристой блондинкой — знакомые вещи, эротичные. Все это я видел. Но блеска в них не разглядел. Зато Мартина вся так и лучилась — глаза, рот, кожа. Мартину блеск переполнял от макушки до пят.

Но потом, черт побери, пришлось убегать, надо было отметиться на часок-другой на приеме, который Филдинг Гудни устраивал в «Каравае» для всех наших толстосумов. У нас теперь даже несколько толстосумш есть. Лира Крусейрос из Буэнос-Айреса, Йена Мацума из Цюриха, Валюта Грошен из Франкфурта. При виде столь явного, столь беззастенчивого разбазаривания средств мне сразу полегчало, и мотор зафырчал с утроенной силой. Сами подумайте, во сколько уже «Плохие деньги» обходятся? Ежедневно мы тратим тонн тридцать пять, если не сорок, и это при том, что съемки начнутся только в середине следующей недели… Решив, наверно, перестраховаться, Филдинг не пригласил Давида Гопстера, и Лесбия Беузолейль тоже отсутствовала. Но старшее поколение звезд светило по-прежнему: Кадута Масси в хлопотах над немощным князем Казимиром, Лорн Гайленд в робототехническом смокинге под ручку с вампирской Средой. Я увидел английский контингент — Скьюз, Блакаддер, Микки Оббс и мой вундеркинд-монтажер Дуэйн Мео. Они мрачно забились в угол, и на какое-то время мне пришлось выступить в роли наседки или садовода — всех зазвать под крылышко, всех окучить и спрыснуть. Потом бразды правления взял в свои руки Филдинг и устроил нечто вроде конкурса лести между командами спецов и звезд. Предоставленный самому себе, я нырнул в гущу толстосумчатой толпы.

Толпа оказалась на диво непритязательной, лишенной лоска — кто со сбитыми каблуками, а кому явно не помешало бы и вложить тонну-другую в шевелюру, в румянец. Воздух полнился треском и трепом благодаря отменному шампанскому, нарядным тарталеткам, расторопным раздатчикам, деньгам, и, обмениваясь то улыбкой, то кивком, то возгласом, я струился среди них вольно, как вода. Такое ощущение, что галдеж стоял исключительно на актерские темы, причем довольно профессиональный — съемки, перерывы, пробы, загруженность, перевоплощение и тэ пэ. Все поголовно — кто более, кто менее убедительно — косили под продюсеров. Ну да богатство — то же актерство, верно? Стиль, поза, интерпретация, которую навязываешь миру? Сам ты их заработал или нет, все равно, должен притворяться, что заслуживаешь их, что, выбрав тебя, деньги сделали правильный выбор, и ты, в свою очередь, стараешься не обмануть высокого доверия. С алчно горящим взором или просто с самодовольной ухмылкой, ты должен делать вид, будто это идет от души… У меня никогда не было ощущения, что я их заслуживаю за то, чем занимаюсь (даже неудобно, право слово), вот почему, наверно, деньги просачивались у меня между пальцев. Ну да эта куча не просочится, это ж какие пальцы надо иметь, и слишком она большая. Тогда придется тоже отолстосумиться.

Я дождался серьезного, заговорщицкого кивка Филдинга, обменялся рукопожатиями с Лорном и Кадутой, выскользнул на улицу и поймал такси. На Девятой авеню нам нежданно-негаданно повезло — подмигнул зеленый свет, полсотни кварталов с ветерком, и светофоры подпитывали мое возбуждение, словно говоря: ты можешь, полный вперед, пока этот пассажир на заднем сиденье не взалкал границ и тормозов, пока не запросился подальше с переднего края. Так что я вылез из машины и, чтоб утихомирить сердечный зуд, прошагал последнюю милю пешком по Челси к Восьмой, мимо синего или пурпурного неона захудалых кабаков, с промежутками черного антивещества отелей, где разбиваются сердца (какая-то квадратная черная бабища на чем свет стоит костерила портье), и помедлил в идеальных манхэттенских сумерках, в воздухе с серо-желто-серебряными вкраплениями, и загляделся сквозь проволочное ограждение на восьмерых мальчишек, пинавших мяч.

Мартина молча стояла на террасе в футболке и грамотных шортах, уперев левую руку в бок, волоча хвост шланга… Тут мы и пообедали, в условиях стопроцентной влажности, — салат, хлеб, сыр, опять это игрушечное белое вино, и со всех сторон пряный запах прелых листьев и торфа. Потом Тень дремал в умилительной позе, перемежая сонное сопение тревожными гримасами. Я сидел с «Гитлером» на коленях: заговор генералов, выжженная земля, унижение и смерть — хэппи-энд. Теперь придется перечитывать «Деньги», опять двадцать пять. Все эти книжки от Мартины. Она подарила мне набор для выживания в двадцатом веке. Но и я, в общем-то, ответил ей тем же — только собственной персоной. Мартина такая наблюдательная. Все эти недели она наблюдала за мной ничуть не менее внимательно, чем я за ней. Она узнала так много нового о путешествии нашей планеты во времени. Кое-что она переняла от этого жирного импотента, с рассудком в свободном падении по команде поворот-все-вдруг, от старьевщика, выпотрошенного и набитого под завязку, причем сплошным хламом.

— Слушай, — произнес я. — Скажи-ка мне одну вещь.

— Какую?

— На хрена я тебе такой сдался? Это же просто неубедительно. Ну, в смысле, никто не поверит. Ты бы вот поверила?

— Вот ты о чем… Да не казнись ты так, ты еще ничего. К тому же ты здесь, а где все? Ты стараешься. И ты мне просто нравишься.

— Почему? — Потому что я воплощенный двадцатый век. — Почему?

— Ты как собака.

Я напрягся. От подобных разговоров мне все еще немного не по себе. Обычно я требую, чтобы женщины относились ко мне очень серьезно, причем все время. Правда, я уже начал понимать всю чрезмерность своих требований, особенно последнее время, когда и сам с трудом удерживаюсь от того, чтобы не скорчить рожу.

— У тебя уже есть собака.

— А теперь две. О чем ты думаешь, когда не думаешь ни о чем конкретном?

— Надо подумать, — сказал я.

Мне ужасно захотелось виски; бессмысленно отрицать, что страх играет большую роль во всем происходящем на Банк-стрит. Страх перед неведомым, страх перед серьезным. Вина в бутылке оставалось примерно на стакан. Но сколько храбрости может прибавить стакан белого вина? С гулькин нос, вот сколько.

— А ты о чем? — решил я выиграть время.

— О потерях.

Она умолкла. Наверно, задумалась о потерях. Я уставился в ее глаза, в испещренные красными прожилками белки. Плакательные мышцы хорошо развиты, если не сказать накачаны. Она снова заговорила. Оказывается, имелись в виду потери личного состава, а не техники; потери медленные, но неуклонные, в среднем по человеку в год. Середину семидесятых оптичили ее бабушка с дедушкой. Далее — мать (от рака), лучшая подруга (разбилась на машине), отец (самоубийство), а год назад и единственный брат (утонул). Совсем недавно же, прошлым летом. А я ничего не знал.

— Господи Боже, — отозвался я. Конечно, богатые родственники оставляют свой след в виде наследства, чтобы помнили. В Англии все наоборот. В Англии попадаешь на бабки — с долгами там расплатиться, похороны организовать. — Но в этом-то году, — неуклюже продолжал я, — пока никого. Не потеряла еще.

— Потеряла. Осси. Это навсегда.

— А, ну да.

— Так о чем ты все время думаешь?

Лицо мое, наверно, сразу опухло, поглупело. Но я пожал плечами и ответил:

— О деньгах. Либо же страх и стыд. Надо же что-то противопоставить людям, которые могут меня возненавидеть, а больше у меня ничего и нет.

— Бедняжка, — проговорила она. — Правда, наверно, ты не так уж и одинок.

Мы легли в постель. Легли в постель по-взрослому — как будто это само собой разумеется, следующий пункт повестки дня. Ни тебе модуляторов настроения, ни внезапной серьезности, ни козлиного меканья, ни щенячьего визга, ни игривого хихиканья, и никаких прибамбасов, ни бренди, ни бордельного прикида, ни пут, ни иголок под ногти, ни третьего-лишнего. Она быстро разделась. Трусики у нее ничего такие, вполне одаренные, только их почти не успеваешь разглядеть. На длинных загорелых ногах, чуть-чуть «иксиком», но от того не менее очаровательных (бедра крутые, спина стройная, с глубокой ложбинкой, с изюминкой, так бы и скушал) Мартина проследовала в ванну. Затем возвращение, все так же в костюме Евы, и на виде спереди первый намек на интересную дряблость, первые следы времени, смерти, убеждающие, что если когда-нибудь все же повезло… тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, — то это была женщина. Точно женщина, никаких сомнений.

— Ничего себе, — произнес я, — значит, все это время, пока мы тут, у тебя еще такая куча своих забот была. А я и не знал. Прости, пожалуйста. — И я уловил отзвук ее мыслей, там же, где ее лицо, в недосягаемой высоте.

Я разделся и тоже залез под одеяло. Мы поцеловались, обнялись, и я, конечно, знаю, что я тупой тормоз, но наконец до меня дошло, что она хотела сказать своей наготой, наконец я разглядел недвусмысленное содержание наготы, и оно гласило: бери, я ничего не скрываю. Не гони лошадей, сказал я себе, а то ведь переломаешь все, такие руки-крюки… И, проснувшись утром, я, честное слово (не смейтесь, только не смейтесь), чувствовал себя, как цветок — конечно, немного подсохший, немного поникший и, возможно, без шансов на достойную жизнь, лишь на имитацию жизни, на жизнь в горшке, но распускающий остатки лепестков навстречу солнцу нового дня.

— Спустить его? Как ты думаешь?

— Спустить, спустить, — отозвался я. — Он молоток.

— А если убежит?

— Надо же когда-нибудь попробовать. Вашингтон-сквер в Нью-Йорке, воскресенье перед Днем труда, воздух тяжел, как капли на синей кухонной стенке. Очередной красный день календаря джунглей, поголовная парадная раскраска, ребятня на роликах выделывает коленца под десяток ритмов одновременно, энергичные подтянутые гомики с летающей тарелкой, которая сверхъестественно долго зависает в восходящих потоках воздушной ряби, настольные игры, полно удолбанных, крик и ругань, две полицейские машины — двери нараспашку, взведенные мышеловки в ожидании первой неосторожной лапы. И ни капли стыда, нигде. Немного угрозы, немного отчаяния и уйма прожженности, ярче всего проявляющейся в рыжей щетине фараонов, — но стыда ни капли… Пес чуть ли не наизнанку вывернулся, стремясь нырнуть в рисковое цветастое людское море. Мы спустили его с поводка. Он долго бегал расширяющимися кругами, вывалив язык на плечо, словно шарф. Потом замер и уселся в профиль, с написанным на внимательной морде чувством долга — ну вылитый шахматный конь, терпеливо дожидается в третьей шеренге и рассудительно перебирает возможные варианты.

Я купил с лотка несколько банок светлого пива. Мы уселись на каменную скамейку — Мартина в белом, белая юбка, белая блузка, я с туго перехватывающим сердце кольцом болезненно пульсирующего, злорадного возбуждения — и завели разговор. Движение вверх по эволюционной лестнице, социальная мобильность — это все, конечно, здорово, но до чего ж утомительно. Даже зарубиться, даже удержаться на месте и не сползать вниз — и то требует чудовищного напряжения. Тень снова принялся описывать вокруг нас петли, реже и реже возвращаясь за теплом и лаской, а я выбрал тему и спросил Мартину о философии. Не об ее философии — просто о философии. Она привела мне парочку примеров того, чем занимаются философы. Скажем, как можно убедиться, что «Вечерняя звезда» и «Утренняя звезда» — это на самом деле одно и то же? Я отпарировал: да ну, какое одно и то же, а если издатель и один, все равно газеты разные, с отдельными наименованиями, с независимым финансированием и налогообложением, и так далее. Мартина улыбнулась и согласно кивнула. Она хохотнула, причем по-новому — то ли выражая простую радость, то ли умывая руки. Оказывается, философия — это раз плюнуть, подумал я и сказал:

— Ладно. Давай еще пример.

Но тут ее выражение изменилось, и она вскочила.

— О нет, — сказала она. — Где Тень?

Я тоже что-то начинал волноваться. Пес не появлялся последние несколько минут, и я украдкой делал периодические попытки разглядеть его в людском мельтешении. Ничего не говоря, мы зигзагом прочесали площадь из конца в конец, обогнули периметр, затем повторили тот же знойный, кишащий толпой маршрут. Ни тебе пса, ни тени. Мы разделились и побежали расширяющимися кругами, реже и реже возвращаясь за теплом и лаской.

Часом позже я бежал в одиночку по Семнадцатой, угрожающе тряся пузом, закатывая глаза и оглашая окрестность предсмертными хрипами. Когда мы с Мартиной сталкивались и снова разбегались, она все твердила, что пса наверняка украли. Но я-то знал, что он рванул когти прочь от центра, к броду Двадцать третьей и дальше. Сначала я думал: блин, скорее бы найти гаденыша — по крайней мере, можно будет рухнуть, можно будет выпить. Ненадолго меня даже посетила мысль: а может, я, наоборот, только выиграю, если Тень так и канет? Но теперь, трусцой прочесывая параллельно-перпендикулярную сетку, я пришел к трагическому убеждению, что моя судьба неразрывно связана с собачьей; что, если Тень так и канет, я тоже вернусь на Двадцать третью стрит к волкам в людском обличье. И прости-прощай все мое облагораживание. Лишь старые центральные кварталы, холодная вода, дом без лифта. Мне показалось, что я вижу, как он мечется скачками в промежутках между неподвижными автомобилями, счетчиками парковки и пожарными гидрантами, но когда я пробился сквозь поток машин на другую сторону, то обнаружил лишь выпотрошенный мусорный бачок, колеблемый ветром. И я затопал по Восьмой авеню на край света.

Я нашел его на Двадцать первой стрит — одном из мутных притоков могучей Лимпопо. Я чуть не завопил, чуть тут же не напрыгнул, но вовремя одернул себя, перешел на черепаший шаг. Тень озадаченно замер в центре слабенького мусорного циклончика — знаете, как в городах отходы нередко устраивают беспомощную многочасовую круговерть в ловушке ветра: пустые коробки из-под еды, сигаретные пачки, пивные банки носятся по кругу, как обезглавленные цыплята, такая вот загробная жизнь… Я придвинулся совсем близко. По-моему, Тень был явно не в себе — трясся от носа до хвоста, щелкал челюстями и тянул, все тянул вялую лапу в сторону Двадцать третьей. В нем произошла огромная перемена, чисто внешне, какая-то существенная деталь отсутствовала, и я никак не мог сообразить какая. Вот черт — ошейник; ошейника нет. От силы час в джунглях, и уже настучали по кумполу, обобрали, всего лишили, даже имени. Он перевел на меня скучный взгляд и безразлично отвернулся, и хотел уже было выйти из круга — но я пролаял его имя со всей мощью, что оставалась у меня в легких, и он снова повернулся ко мне, с явным усилием, и, чуть только не скребя тротуар брюхом, двинулся на зов; безоговорочная капитуляция, предел уничижения. Я не ударил его, даже не шлепнул. Я взял его за шкирку. И довел до дома. У входа нас ждала Мартина. Раньше она не плакала, но теперь разревелась.

И когда она благодарила меня и прижимала мою руку к щеке, я подумал: она его действительно любит, этого пса. Она меня обманывала, Мартина. Значит, и ей не чуждо ничто человеческое. Отнюдь, как выясняется, не чуждо.

И раз, и два, и три, и четыре. Я лежу на четырнадцатом этаже «Эшбери» в одних трусах и болтаю лапками в воздухе, как перевернутый жук. Что я делаю? Зарядку. В данный момент качаю пресс, но есть и другие соображения, куда более далеко идущие. Я поддерживаю форму ради Мартины. Таков мой новый курс, мое превращение. И пять, и шесть, и семь, и восемь. Я одним махом перескочу болевой порог, только б его еще найти. К тому же я точно знаю, что настоящие мышцы где-то у меня в голове, мышцы разочарования. Хотелось бы, кстати, надеяться, что они еще там. Что еще не атрофировались. Еще не спились. Натренировать мозг — вот что мне надо. Найти бы какого-нибудь садиста в трико и с гантелями, чтобы согнал с моего мозга семь потов, довел его до нужной кондиции. Потому что иначе никак. Завтра день первый базовых съемок. Я получаю крупный чек. Все будут вынуждены относиться ко мне куда серьезнее — вас, мистер, это тоже касается, и вас, дамочка. Про вчера я ничего рассказывать не буду. Такое ощущение, будто единственное что нужно, это чистосердечие, такт, верность — и никаких преград не остается. Ну и дела.

Я перекатился на грудь и сделал отжимание — другое. Первое удалось без сучка, без задоринки. Ровно посередине второго обе руки одновременно подломились, и ковер стремительно бросился мне в глаза. Пока я неразборчиво матерился и вычихивал из крепко ушибленного носа ворсинки, зазвонил телефон. С Мартиной я говорил десять минут назад, так что это, наверно, Филдинг или Телефонный Франк. Старина Франк, бедный инвалид — неужто чего новое удумал?

Так что я был вдвойне удивлен.

— Привет!.. Это я. Не забыл еще?

— Да брось ты, — сказал я. — Ты что, в Нью-Йорке?

— А то.

— Не может быть.

— Очень даже может. Подробности при встрече. Как насчет ленча?

Насчет ленча было никак, так что мы договорились встретиться пропустить по стаканчику «У Бартлби» на Сентрал-парк-саут в половине третьего. Я откинулся на спину в чем мать родила (ну, почти) и моргнул раз, другой. Все мои запаздывания, метанья и прыжки, все уровни реальности безнадежно запутываются. Вы ни в жизнь не догадаетесь, кто это был, — хотя, может, и догадаетесь. Никто иной как малютка Селина..

Однако пора уже было натянуть костюм и отправляться на ленч с Давидом Гопстером и Лесбией Беузолейль — последнее ободренье и понуканье, заключительные мирные переговоры в преддверии большого дня. У меня была мысль сводить молодежь в «Балканскую кофейню» на Пятьдесят третьей… Проблемы возникли уже на входе из-за неформального прикида Гопстера (на самом деле таким нарядным я Давида еще и не видел: шелковая рубашка, модные джинсы, кожаные туфли), но я накрыл широкую ладонь метрдотеля полсотенной купюрой, и он тут же усадил нас в кабинку у самой стойки. Я мог бы уже учуять неладное, когда Гопстер с превеликой галантностью пропустил Лесбию вперед, а затем, лучась от счастья, поднес ей зажигалку. Потом, не сводя с нее глаз, он берет и соглашается на бокал шампанского! После этого (и заценив яркий румянец Лесбии, скрытную обморочную бледность Гопстера) я не мог так уж убедительно изобразить удивление, когда они, взявшись за руки, склонились ко мне и попросили быть свидетелем на их свадьбе. Ну кто бы мог подумать. Две недели назад они чуть только глотку друг другу не рвали. Мои особенные чувства к Гопстеру тихо-мирно сошли на нет (равно как и к Лесбии; собственно, ни то, ни другое толком не начиналось), поскольку первая моя мысль была: дивно, бесплатная реклама на миллион баксов. Но, с другой стороны, вторая моя мысль была: катастрофа, конец всему. Я ничего не смогу добиться от них на площадке, Гайленда кондрашка хватит, когда услышит… Надеюсь, не мне вам объяснять, что и как было дальше. После небесного уик-энда я чувствовал себя чертовски мудрым и сексуальным старпером, так что проявил чудеса дипломатии. Я рекомендовал им подождать и никому ничего не говорить. Конечно же они немного оскорбились, но я болтал как заведенный всю трапезу, и по виду, и по вкусу напоминавшую свежий улов моржовой спермы и миножьих пестиков. Речь вышла крайне убедительной и страстной. Причем я ни разу не покривил душой. Мне тридцать пять, понял я в «Балканской кофейне», и как отец я не сложился. Может, следовало завести детей, пока был молодой и глупый, пока не было времени подумать.

Когда Гопстер отлучился в туалет, Лесбия со значением уставилась мне прямо в глаза, выдержала паузу и произнесла:

— Джон, я беременна.

Великолепно, подумал я; теперь и Кадуту кондрашка хватит. Но тут мне еще кое-что пришло в голову.

— А ты уверена, что от него?

— Не совсем.

— Но ты же наверняка что-нибудь принимаешь. Или там спираль…

— Джон, скажи пожалуйста. Почему об этом должна всегда думать именно женщина?

Чего-чего?

— Потому что именно женщина всегда залетает.

— Я думала, что стерильна.

— Кто?

— Я была стерильна.

Ну да, конечно, рифмуется с «дебильна».

— И в этом году у меня уже было два аборта. Давид ничего не знает.

— Про аборты?

— Нет. Про беременность.

— Осторожнее, Лесбия, — предупредил я. — Не забыла, что он верующий? У них с этим строго — священное право на жизнь, все дела. Ну, то есть…

— Это-то все ерунда. С религией он уже завязал. Но, Джон, он ничего не знает. А я хочу рассказать всему миру.

Только попробуй, подумал я; тогда я тоже расскажу всему миру — на первой полосе «Дейли минит». Лесбия сладко потянулась. Наверняка успела загрузиться кокаином по самое некуда, плюс тупое самодовольство. Только этого мне и не хватало для полного счастья — полоумная, безмозглая, накокаиненная сучка. Но все же я сумел взять с нее клятву молчать, хотя бы какое-то время, и когда вернулся Гопстер, она отправилась по его стопам с видом, уверенным донельзя. Вообще-то ее не было так долго, что я уж подумал, не решила ли она сделать аборт прямо там и сейчас.

Давид не сводил с меня доверчивого взгляда.

— Джон, я понимаю, что вас беспокоит. Вы думаете, это сорвет работу над «Плохими деньгами». Вы не правы.

— Обнадежьте меня.

— Мы вместе репетировали. Собственно, с этого все и началось. Помните, в сценарии, этот замечательный монолог, когда Лесбия говорит о моем духовном странствии?

— Ну… да, — встревожился я.

— Это настоящая поэзия, настоящая музыка. А помните мой монолог, когда я говорю, что Лесбия — воплощение живой жизни? И на репетициях мы постепенно поняли, что смысл наших жизней определяется своего рода двойственным цветением…

— Слушай, Давид, — сказал я, — может, лучше тебе просто потрахать ее до потери сознания какое-то время, а свадьба — хрен с ней, со свадьбой, а?

Он уже было хотел замахнуться, но я упредил его своим взрослым, пристальным взглядом. Знали бы вы, как все это меня достало, этот ненавязчивый базар под сурдинку — и прежняя его ершистость была ну чистый бальзам на душу.

— Вы не понимаете, — проговорил он. — Она учит меня жить.

Это я и так понял. Выглядел он кошмарно. По его меркам, утрахался он до полного дебилизма. Со всем порошком, бухлом, хай-тековскими игрушками и хрен знает, чем там еще у Лесбии кладовка набита, — даже не представить, что эти транжиры юности вытворяют в койке. Стоило лишь подумать об этом, и меня уже замучила одышка. С другой стороны, в чем-то это меня и устраивало. Ни к чему мне, чтобы Гопстер выглядел на экране слишком уж невинным или здоровым. Еще месяц в том же духе, плюс тени под глазами навести, — и он дойдет до самой что ни на есть кондиции, лучше не пожелаешь.

— У нее же всегда были деньги, так, — говорил Давид. — Она понимает, что с ними делать. Деньги ведь… она научила меня, что деньги для того, чтоб их тратить. Раньше я вообще не носил денег, даже мелочи — ни цента. Я не хотел забывать, что такое быть бедным. Но это же просто страх. Самый обычный стыд. Почему бы и не забыть? Все это в прошлом, теперь я дружу с деньгами.

Итак, этот философ добрался наконец до вывода. Какая жалость, что вся таблоидная и полуграмотная Америка его опередила.

— Ну что ж, — произнес я. — Теперь ты знаешь.

Когда Лесбия вернулась к столу, Гопстер подскочил и вытянулся по струнке, а за кофе с тортом они ласкались и ворковали, как пара потных студентов — нет, не так, скорее даже как пара актеров во вступительном, перед титрами, эпизоде фильма для взрослых. Я смотрел на их ужимки с нейтральным любопытством, с высоты своего богатого опыта, новообретенного покоя. Аналогичное ощущение я испытывал по поводу предстоящей встречи с Селиной… ох уж эта Селина. Пожилой официант расплылся в доброй улыбке, когда я бросил на поднос кредитную карточку «Вантэдж». В любом случае, уже к сегодняшнему вечеру про их роман будет знать весь город. И да, весь этот первобытный пыл можно легко включить в сценарий, с минимальной правкой. Да, надо соглашаться на бесплатную рекламу, а с Лорном я как-нибудь договорюсь. Эта его искусствоведша-аристократка. Еще одна сцена голышом. Еще одна сцена пытки. Да хрен с ним, пусть хоть на мыле поскользнется, выходя из душа, мне-то что. Какой все-таки безумный бизнес. Даже не бизнес, а заговор, финансовый заговор. Еще я подумал, и не первый раз, какая все-таки у нового сценария сверхъестественная приспособляемость; даже немного не по себе. Филдинг был прав. С этим сценарием можно вытворять абсолютно что угодно — гибок до неприличия. Прямо как Хуанита дель Пабло или Диана Пролетария — куда хочешь, туда и втыкай.

— Сэр, ваша карточка.

Я глянул на поднос — и холодный пот стыда сковал мою грудь ледяным панцирем. Холодный пот, горячий лед. Я поднялся из-за стола. В надраенном до зеркального блеска подносе я увидел выжидательное лицо официанта — и мою кредитку, аккуратно расщепленную вчетверо.

— Где этот долбаный метрдотель? Эй вы, подите сюда.

— Сэр, такова политика компании. Мы проверили вашу карточку по компьютеру. Все выплаты приостановлены в счет компенсации задолженности.

— Значит, компьютер обосрался, неясно, что ли? Вы знаете, кто это? Лесбия Беузолейль! Знаете, кто это? Давид Гопстер! Знаете, кто я такой? Да я мог бы купить вас на корню, хоть десять раз. Я мог бы…

И так далее в том же духе. Такой засады со мной давным-давно не случалось — как минимум, пару недель. Я еще немного поразорялся, но быстро утратил пыл — слишком уж смехотворный бардак. Будет о чем рассказать Мартине, над чем похихикать с Филдингом… После трехдневного уик-энда в карманах у меня оставалось буквально несколько десяток и пятерок, но потом Гопстер извлек из заднего кармана джинсов туалетный рулон сотенных и презрительно бросил две купюры на остатки шоколадного торта. Мы проследовали гуськом на выход. Я только задержался у аналоя, задрапированного бархатом с кистями, и поинтересовался у метрдотеля:

— Вы какие-то деньги за это получаете? Верно?

— Компенсацию? Да, сэр. Пятьдесят долларов с карточки.

Я выудил свои полста из украшенного хохлатой монограммой кармашка на блейзере метрдотеля, куда он, как я успел заметить, их упрятал, и помахал бумажкой перед его носом. Потом бросил купюру на пол и вышел на улицу.

Ну не анекдот ли? Тоже мне, политика компании… но когда я добрался до «Бартлби» по выжженному реактору Сентрал-парк-саут, мне уже было ни до чего. Я даже не мог заставить себя позвонить в «Вантэдж» и устроить им небо с овчинку. Лучше напрягу какую-нибудь нашу девицу, из «Плохих денег».

— Постель и магазины, — высказалась Селина Стрит. — Ни к чему больше нас, баб, и на пушечный выстрел подпускать нельзя. А ты что скажешь?

Со всех сторон ее окружали навороченные пакетики и корзиночки, добыча с Пятой авеню. Вырядилась она с поправкой на тропические условия: балетная пачка с детскими оборками и маечка размером с лифчик в пятнах ее пряного пота. Мне кажется, или она немного раздалась в талии? Если да, то чуть-чуть.

— Совсем запыхалась, — сказала она. — А ты изменился.

— В чем?

— Ты что, пить бросил? Такой уверенный стал…

— Ты тоже. А в остальном такая же.

Впрочем, она действительно изменилась. Она заполучила то, к чему стремилась с самого начала. То, что видишь при посадке в машину и на выходе или за блеском ювелирных магазинов, или в фойе отелей наподобие этого. Своего рода сияние, с двойным остеклением от износа и метеоусловий. Она приобрела этот румянец, денежный колорит.

Селина откинулась на спинку и разговорилась. Нью-Йорк в полной мере оправдал ее ожидания. Я замахал руками, пытаясь привлечь внимание кого-нибудь из официантов, сбивавшихся с ног в переполненном аквариуме фойе. Вернее не аквариум, а витрина, где Америка делает глубокий вдох и играет мышцами крупного капитала, где среди фонтанов, буйной растительности и компьютеризованной чистоты величаво плывут лифты — павильон большой выставки будущих достижений, которую когда-нибудь окрестят «Деньги»… Неделю она провела на Лонг-Айленде, занимаясь Бог знает чем с Бог знает кем, и вид у нее был просмоленный, просоленный, очень зубастый. Прилетела она, среди прочего, для того, чтобы окончательно урегулировать мировое соглашение. Осси тоже был где-то в городе. Хотя между ними все кончено, он ведет себя как настоящий, джентльмен. Короче, жизнь била ключом, и даже почему-то не по голове. Впрочем, голова у Селины крепкая. Вдобавок она и не думала отступаться от планов насчет того, что по-прежнему именовала бутиком; заведение цвело и преуспевало, преуспевало и цвело. Не прекращая говорить, Селина в забывчивости поскребла бедро ногтем, неспешно закинула ногу на ногу и скосила взгляд на плечо, разглядывая пятнышко на лямке маечки. Я не замедлил воспользоваться возможностью оценить перспективу ее ног — и белых трусиков, надутых тугим парусом на пределе видимости.

— Я такая сентиментальная дура стала, и смех, и грех. — Селина подалась вперед. Ее взгляд медленно скользнул по моему лицу. — Сплю вот недавно с… Не скажу, с кем. И он повернул меня на живот. Ну, чтобы по-собачьи, как ты любил. И мне пришлось дать отбой. Я просто не могла.

Она покачала головой, как будто такое постоянство — действительно повод для удивления.

— Но вы начали по новой, — предположил я. — Потом.

— Естественно. Потом я взяла себя в руки, и мы начали по новой. Он такой богатый. Все утро я ходила по магазинам. Хотела купить тебе подарок. По-моему, с меня причитается. Ты вел себя как настоящий джентльмен. Но в итоге я накупила подарков только для себя. Смотри. Здорово, правда? Я знаю, ты больше любишь просто белое или черное, но ярко-красное может быть тоже очень ничего. Обычно я не стала бы столько платить за такое. Эта штучка тоже дорогущая. Застегивается между ног. А вот, смотри, стоила сотню и такая крошечная. Почти ничего не весит. Пощупай. Это подарки для меня. Но можно сделать так, чтоб это были подарки и для тебя тоже. Вообще-то, я как раз думала все это примерить. Здесь. В моем номере. И заказать шампанского. Хотелось бы подарить тебе что-нибудь на память. Я так загорела, кстати. Хочешь подняться посмотреть?

Я внимательно посмотрел ей в глаза, в глаза прошмондовки высшего класса. В них тоже сияние, свет супермаркетов в шесть вечера, конец рабочего дня и трехэтажная серебристая флюоресценция, синева синяков и устричный лоск необходимой коммерции. На лице у нее было сентиментальное выражение, а в глазах — отнюдь не сентиментальное, даже не доброе. Я ощутил опасность, аж подмышки завибрировали. Опасность не нового открытия, но реверса, поворота-все-вдруг, жестокого, долго сдерживаемого смеха. Селина была права — я действительно изменился. Я видел ее насквозь, с ее коварным предложением, с попыткой меня ущучить. И пока губы мои помнили данные Мартине обеты, я улыбнулся с сожалением (вам никогда не понять, с каким), мотнул головой и помедлил, прежде чем сказать:

— А то как же.

Двадцать пять минут четвертого. Шампанское уже несут. Кстати, что-то долго несут. Представление окончилось, зато другое началось. Это действительно представление, и весьма зрелищное — спектакль настоящей постельных дел мастерицы. Есть время подумать на фоне всего бесчувствия, время для рефлексии на фоне буйства рефлексов. Только рефлексы удерживают стриптизершу на помосте, актрису в свете рампы, в ожидании бури оваций наперекор синоптикам. Это лишь частное представление, самое частное, какое в их силах дать.

— Я хочу сверху.

— Как скажешь.

Надо мной вознеслась фигурная лепнина — глаза зажмурены, голова откинута. Я разглядывал водостоки горлышка, пристальные блюдца лифчика (одна чашка зажмурена, другая открыта, но одинаково пристальные), тонкая золотая цепочка на талии, образцово-показательные бедра в бантиках и ленточках. Ее кожа — как суперкожа, облегающая единственный орган. И даже понятно какой. Она вся — как эрекция, как ядреный хрен… Так откуда, спрашивается, этот страх, этот стыд? Я уверен, полегчает мне, лишь когда снова натяну брюки. Я должен бы залезать в свои трусы, а не в ее. Выставив локти вбок, она приподняла груди. Без толку переучиваться, на старости-то лет. Селина — привилегированный пользователь моих бедных старых чресел. Доподлинно развратная, по большому счету вульгарная, плоть от плоти двадцатого века, она всегда будет фактическим, не обозначенным на обложке автором моей порнографии — малютка Селина, ох уж эта Селина…

Она кладет руки мне на плечи, склоняется вперед, и я смыкаю губы вокруг соска. Шло время. Время шло до тех пор, пока окружающий мир — реальный мир — не постучался в дверь соседней комнаты.

— Да-да! — строго выкрикнула Селина. — Войдите! — Потом, уже мягче, на ухо: — Это шампанское. Принесли и оставят, — и совсем уже шепотом: — Не останавливайся. — Но я начал сопротивляться, как только ощутил волну воздуха от распахнувшихся двойных дверей, как только понял, что мы не одни.

В одно движение Селина привстала и развернулась, выпрямила ногу и вскочила, словно гимнастка. Я приподнял голову и вылупил глаза.

Серьезная ситуация, не детская, скажем прямо (или вы не согласны?): Селина затягивает пояс прозрачного халатика (и гневно смотрит вниз, отрекаясь заранее, — даже она не может меня простить), а на пороге Мартина в светло-сером костюмчике, черные туфельки носок к носку (и что она увидела? Ядреный хрен, пузо, испуг на морде), и ваш покорный слуга, лежачий анекдот, красный как рак, лапки кверху во всех смыслах. Конечно, со спущенными штанами меня заставали неоднократно, однако не до такой же степени — даже в «бумеранге» за бульваром Сансет под бейсбольной битой сутенера я не чувствовал себя так беззащитно.

Совсем не детская ситуация, но Мартина казалась ну вылитая маленькая девочка. Маленькая девочка, которой за один этот день удача изменяла больше, чем в сумме на ее памяти, и теперь она должна либо отвергнуть, либо принять тот факт, что жизнь может быть куда хуже, чем она думала, что жизнь по самой сути своей куда злее — и что никто не подумал предупредить.

Ее взгляд опустился и забегал. Она мотнула головой. Кажется, даже топнула ножкой.

— И еще я потеряла Тень, — сказала она.

— Только не это!

— На крыше.

И она убежала тоже, через первую комнату и через дверь, и мягкий ковер в коридоре заглушил цокот ее каблучков.

Наконец я перекатился на брюхо и дотянулся до своей одежды — трусы, дохлый костюм. Прошла, наверно, целая вечность, прежде чем я натянул свою долбаную одежонку.

— Что вдруг? — спросила Селина, вне себя от бешенства. Даже смотреть на нее было выше моих сил. — Можешь не говорить. Ты с ней спал, верно. Спал с ней. Ты. Просто анекдот.

Наконец я миновал ее, вскинув руки — то ли капитулируя, то ли защищаясь. У двери я нашел силы обернуться и спросить:

— Как ее сюда занесло?

— А я почем знаю?! — отрезала Селина. — Это номер Осси. У него и спрашивай. Или у нее.

На бойком стадионе в цокольном этаже я высосал двенадцать бурбонов — за неимением цикуты — и названивал Мартине, пока не стер пальцы в кровь. Никто не подходит. Опять никого. Короткие гудки. Снова короткие. Ненавижу этот звук. Занято, занято, занято. И когда я сидел, облапив стойку, и пересчитывал, как последняя пьянь, последние деньги, из громкоговорителя донеслось то, что прежде вызвало б у меня лишь ощущение острого неудобства, — звук собственного имени. «Джон Сам, пожалуйста к телефону». Я двинулся к розовой кабинке, и у меня мелькнула мысль: это она.

— Алло?

— Каюк. Все кончено.

Увечный голос, увечный смех.

— Ах, это ты, — проговорил я. — Ну пожалуйста, давай сейчас. Сейчас же. Я готов.

— Ладно. Слушай. Сразу за порнолавкой, где ты обычно зависаешь, есть автостоянка. Доходишь до будки, поворачиваешь направо, и еще ярдов пятьдесят-шестьдесят. Там будет выбитая дверь и куча мусорных мешков. Когда-нибудь мы встретимся. И тогда…

— Мы встретимся сейчас.

— Хорошо. Сейчас.

Я выскочил в пусковую шахту Шестой авеню, Авеню Америк, где на стартовых столах ждали своей очереди скряги с ногами-спичками. Табло у нас над головой высвечивало время дня и температуру воздуха.

— Тридцать семь, — произнес мужик с боевой позиции. — Вот скотство.

Я шагнул вперед и качнулся на фундаменте, и ощутил, что сердце мое вот-вот воспламенится, и я тоже устремлюсь по сужающейся спирали к тлеющему небу. Всем миллионом своих окон глазел Нью-Йорк сверху вниз на меня, неверного. Ну черт побери, моя жизнь была серьезной минут, наверно, десять, а теперь опять сплошной анекдот. Что ж, добавим немного злобы. Хочет шутка быть жестокой — ради Бога, не стану ей мешать, подумал я и с низкого старта взял на юг.

Готов, я был готов. Трусцой миновал проулок, забранные ставнями туалетные окна порноцентра, где наемные девицы мотали неизбывный срок в своем круге ада, во все щели и за деньги, и без конца. Трусцой миновал автостоянку, где «томагавки» и «бумеранги» смиренно подставляли ротовую щель радиатора, злясь на зной, злясь на злобу. Я помахал ребятишкам в бейсбольных кепках. Они поощрительно махнули в ответ. Давай, не сворачивай, ты на верном пути. Повернув направо, я трусцой миновал пятьдесят-шестьдесят ярдов! Вот и черные мешки, вспухшие, словно в каждом по трупу, вот и складской сарай гофрированного железа с плоской крышей и отдельно прислоненной дверью. Неплохое место для драки. Сигарета зажглась будто сама собой. Я ждал, и меня переполняла злоба. Страшно не было. Ну что еще он может у меня отнять? Я был готов, очень готов. И тут сверху упала тень, что-то тяжелое легко приземлилось на ноги, и длинные грабли зажали меня в тиски поперек корпуса.

Какая фигня, подумал я, выдавив из организма первые вольты электрошока. Просто-напросто зафигачу ему каблуком в подъем стопы, всего-то и делов. Потом локтем в морду, и дело в шляпе… И тут я с ужасом осознал, что мои ноги не касаются земли. Пинаться без толку, руки прижаты, остается разве что попробовать боднуть затылком в подбородок… черт, да где ж у него подбородок?! Никак не найти. Ситуация внезапно усугубилась: он принялся трясти меня вверх-вниз, терзая жопу острыми костями таза, а слух — издевательски-ритмичным аханьем и визгливым хохотом, а шею — раскаленным выдохом. Я впервые ощутил, как далеко у него съехала крыша, и сказал себе: нечего рыпаться, у этого типа совершенно иные источники энергии, и небось неисчерпаемые… Но я тоже не слабак, черт побери, и к тому же никогда еще не был так зол, как сегодня. Ровно в этот момент он неосторожно шагнул к противоположной стенке. Дивно; в точности то, чего я всегда хотел. Вскинув обе ноги, я оттолкнулся так, что яйца загудели, и всем своим весом впечатал его в загремевшую дверь. Он выпрямился, но хватки не ослабил, никакой пощады. Свирепо клацнув зубами, он выдрал у меня клок волос и выплюнул, и захохотал, и затряс еще сильнее… Теперь лишь один исход. Последнее медвежье объятие. Наверно, я почернел в лице — и уже эта битва, битва за воздух подсказала мне выход. В зубах у меня по-прежнему торчала сигарета, гнутая, но не потухшая. Я задрал мою бедную головушку так, что чуть не сломал шею. Но до цели было, как до луны, дюймов по меньшей мере несколько, и остатки силы сифонили из меня, как воздух из проколотого шарика. И тут он совершил ошибку, как ему и полагалось. Он зашел слишком далеко. Он засунул язык мне в ухо, а уж с этим, я точно знал, мириться было никак нельзя. Только в одном я был уверен, зато железно: мириться с этим нельзя. И с явственным хрустом позвонков я впился огнедышащим ртом ему в горло.

Я был свободен, я плясал над бездной. В шатком развороте я заехал ему прямо в морду тыльной стороной кулака. Шесть, восемь, десять раз я врезал ему справа и слева, по голове, по плечам, загоняя в землю, как палатный колышек, и когда для финального удара я занес ногу, то слишком поздно увидел лицо — слишком поздно, так как ботинок уже набрал скорость, и когда я пнул это лицо (я не хотел, честное слово, не хотел), то звук раздался невыносимо красноречивый, звонкий хруст, с каким электрический бильярд салютует серебряному шарику: «Звяк!» И знаете, что я сделал? Я пнул в лицо женщину.

— Эй, — сказал я, или: — О'кей? — или: — Вы о'кей?

Секундочку. Глядите. Оно поворачивается на бок. Изо рта вывалились куски непереваренной пищи и осколки зубов. Наши взгляды скрестились, и меня пробрал озноб. Эти глаза были мне знакомы — только на другом лице. Парик сполз, обнажив спутанные рыжие волосенки. Оно дрожало, оно было в шоке.

— Кто ты? — спросил я, глубоко затянувшись перегнутой сигаретой.

Никакая это не женщина. Голос был мужским, как и все остальное.

— При дате лягу, — неразборчиво послышалось мне. — Лютик, пес, смерд и ящик.

Я сижу в своем номере в «Эшбери», накрытый новой сетью тошнотворного страха — давно висевшей, давно грозившей. Я занимался тем, что пил скотч и читал «Деньги». Вот я встал. На медленных ногах и медленными руками прибрал к себе шариковую ручку, бумагу, словарь. Извлек транквилизаторы, которые мне дала Мартина. Она говорит, они гораздо меньше вызывают привыкание, чем та отрава, что я постоянно глотаю. Этикетка сообщает мне: «Мартина Твен — принимать перед сном»… Я сел. Выписал перечень всех наших толстосумов. Отхлебнул скотча. Проверил по алфавитному указателю в хвосте «Денег». Рикардо, Грэшам, Биддл, Барух. Нашел в словаре «каури».[39] Отхлебнул скотча, но тут же выплюнул. Нашел в словаре «валюту». Встал, подошел к окну и высунул голову в форточку. Нашел в словаре «фиск» и «шейлока». Встал, прошел в ванну и шумно проблевался. Вернулся. Принял три таблетки, запив тремя глотками виски. В дверь разок стукнули, и на пороге тут же возник Феликс — так сквозняк в мгновение ока утягивает за угол сигаретный дым; не ожидал от малыша такой прыти.

— Феликс, — хрипло проговорил я. — Что, рубашки уже готовы. Как ты вообще? Сто лет тебя не видел.

А потом я был вынужден спросить:

— Да в чем дело?

— Все кончено. Приятель, что ты натворил?

Сухими губами и с вудуистским огнем в глазах Феликс просветил меня, что Америка, оказывается, наводнена компьютерными процессорами, чьи корни расходятся от подножия небоскребов и сплетаются, от города к городу, в плотную сеть, расставляя все и вся по ранжиру, давая добро, но чаще отказ. Софтовая Америка, распяленная на гудящей решетке коннектов и дисконнектов, с полными дисплеями и логическими дисками оценок кредитоспособности. И теперь все Штаты лихорадочно вводили мое имя, а мониторы все моргали, как зашкалившие энцефалографы. Америка играла в космическое вторжение со словами ДЖОН САМ. Меня объявили врагом денег. И науськали кого положено.

— Не смеши, — отмахнулся я.

— Собери чемодан.

— Просто что-то где-то перезамкнуло.

— Да собери же! — В глазах его было негодование, мольба. — Сразу после Дня труда они делают проверку. Твое имя прогнали раз десять-пятнадцать. И такой шухер поднялся! Приятель, с тебя там причитается чертова уйма.

Мы услышали гудение лифта. Выключенный телефон заговорил со мной новым голосом, но я не ответил. Я даже не собрал чемодан. Феликс загрузил меня в служебный лифт и вывел через кухню. Рабочие в плебейских футболках среди раковин и плит проводили меня твердым взглядом. Весь мой риск был виден им, как на ладони. Мы вышли в замусоренный проулок. Темные пятна на тротуаре — никогда они не отмоются, даже через миллион лет. Мы последний раз повернулись друг к другу.

— О'кей, — произнес Феликс.

— Спасибо.

Я сунул руку в карман. Две бумажки — шесть баксов. Подумав, я протянул Феликсу пятерку.

Он глянул на купюру в своей руке. Он отдал купюру мне, а я взял.

— Нет, приятель, — фыркнул он. — Ты так и не понял. Все кончено, абсолютно.

Таким вы меня еще не видели, теперь я реактивный центнер. Я экспресс под занавес сна. Вы сидите у окна своего поезда на запасном пути и, вздрогнув, поднимаете взгляд от страницы, когда я с ревом проношусь мимо, струя в кильватере черный дымный хвост, который сгребает ваш вагон за лацканы и, тряхнув разок-другой, вышибает стекла из рам. И вот я скрылся за поворотом, и к вам возвращается спокойствие. Но там, за поворотом, я все так же лечу, и все так же сверкают пятки, все так же исхожу на вопль.

Напролом через вестибюль «Каравая» и вверх по лестнице, голова вжата в плечи. Двойные двери были настежь распахнуты, проветрить комнату больного. На пороге стояли двое охранников, «каравайная» горничная, здоровенный чувак в дешевом деловом костюме, занятый интеркомом, похожим на слуховой прибор, и высокая старушенция в пуховке и коричневых лосинах, со значком, гласившим: «У Дэйзи: рай для пенсионеров».

— Я Берил Гудни, — призналась мне она. — Его мать. А вы тот бедняжка?

Я миновал печальных женщин, испуганно шепчущихся охранников. Филдинг сидел на стуле у окна с наброшенной на плечи простыней. Почуяв мое приближение, он медленно развернулся. Ржавые волосы прилипли к черепу, распухшие губы, искаженный подбородок утратил всю решительность, утратил что-то жизненно необходимое. Хана подбородку, подумал я. А ведь там было средоточие всей его жизни.

— Деньги, — произнес я. — Где деньги?

— Какие, на хрен, деньги. Нет никаких денег.

Широким жестом я обвел номер — со всей мебелью, компьютерами, столиком для напитков, люстрой, Нью-Йорком за окном.

— И кто за все это платит?

— Ты.

— Что ты натворил?!

Он поднял на меня клоунский взгляд. И шепеляво, цепляя зазубрины, сказал:

— Проныра, мне сорок пять.

На выходе меня остановить не смогли, такую я уже набрал скорость — и скатился, пыхтя, по ступенькам на улицу, и поскользнулся, но удержал равновесие и задумался, куда бежать. На углу затормозило желтое такси, из машины вылезла Дорис Артур. Она повернула голову, сопоставляя себя со мной, с громадой отеля.

— Я вас предупреждала, — крикнула она. — Я пыталась вам рассказать.

Я подошел к ней, сгреб за воротник и утащил в боковую улочку. И откуда только у меня этот пунктик — не бить женщин. Казалось бы, ну в данной-то ситуации что может быть естественнее. Но я лишь приподнял ей голову за подбородок и проговорил:

— Сучка ты сучка. С самого же начала все знала.

— Уши бы лучше разул, качок.

— Почему? Ты ему всю дорогу подыгрывала. Тебе-то что?

Она сбросила мою ладонь, но от карательных мер я воздержался.

— Секс, — объяснила она.

— Все вы, бабы, одинаковы. Тоже мне, писательница. Все как всегда. Вешаете лапшу, вешаете, пока не появится хрен с правильной резьбой.

— Ну совсем придурок, — сказала она и улыбнулась. — Ну ничего правильно угадать не можешь. В постели он женщина.

А потом я услышал за спиной серьезный басовитый окрик. На углу изготовился тот амбал с изрыгающим треск слуховым аппаратом. И Дорис пропала, а мир снова на полной скорости уносился прочь, опять двадцать пять.

Главное было не останавливаться. Знаете что? Из меня мог бы выйти неплохой бегун. Если бы только я мог убежать от Америки — то я смог бы. Ноги у меня вполне. Жалко крыльев нет. И денег.

Следующим местом, где мне пришлось побегать, была темная плошка «Джей-Эф-Кэй», кратер, окаймленный лупоглазыми терминалами, и реактивный рев распятых беглецов кромсает небо. Только что я нагрел таксиста на двадцать пять баксов — и это не был обычный троглодит, гроза пешеходов, но честный парнишка-израильтянин, копящий деньги на колледж и высылающий предкам в Иерусалим регулярную прибавку к скромной пенсии. Подъезжая к аэропорту, он расспрашивал меня о звездном образе жизни (Лондон — Нью-Йорк, Нью-Йорк — Лондон), и я говорил, что интересных контрастов, конечно, куча, а ты, парень, хорошо водишь, сдвинусь-ка я на край, и, кстати, сколько с меня, и… я хлопнул дверью и перевалил через стену. Высота с той стороны оказалась футов десять, я приземлился на локоть и бок, вскочил на ноги и продолжал бег, углубляясь в цифровой лабиринт ограждений, подъездных полос, кабелей. Погони не было. До меня донеслось лишь озадаченное «эй!», такое усталое; парнишку уже тошнило от этих кидал и ломщиков, негодных чеков и краденых карточек, бандосов и мелких аферистов, словом, от Нью-Йорка…

Начал я с терминала «Транс-американ». Оправив костюм, деловито подошел к билетной стойке.

— Сейчас сделаем, — отозвался коротышка из-под своей шляпы. Эконом-класс, место у прохода, салон для курящих; я даже вдохновился перспективой посмотреть, какой-то завалящий фильмец. Широким жестом извлек свою платиновую «Ю-Эс Эппроуч». Коротышка ввел в компьютер мое имя и номер, сказал: — Секундочку, сэр, — и, попятившись, скрылся за низкой дверью. Насвистывая, руки в брюки, я небрежно ретировался к выходу и занял позицию у стеклянных дверей. И точно, этот тип возник снова в сопровождении двух серьезных типов в штатском. Кто это, служба безопасности аэропорта? ЦРУ? Нет, просто полиция денег — фараоны, легавые, мусора. Мусора денег — и я опять взял с низкого старта.

У стойки «Пак-эр» я запаниковал, но решил попытать счастья в «Бритиш альбигойце». Это стоило мне карточки «Эр-баджет» и увенчалось затяжной сценой погони — двадцать минут отчаянного кросса по внешнему кольцу с гончим старпером на хвосте. Манхэттен, «Джей-Эф-Кей» — эти места неузнаваемо преображаются, когда за душой ни гроша. Ты сам преображаешься, но и они тоже. Воздух — и тот преображается. Я это почувствовал, как только вышел из «Каравая». Когда у тебя есть деньги, то Нью-Йорк — сплошной шик-блеск, хрустальная оранжерея. Отбери деньги — и ты гол как сокол, и прикрываешь срам под ливнем бьющегося стекла. Каждый звук, запах, зыркающий взгляд становится куда невыносимее. Правду говорят, жестокий город. Хотя какое там жестокий, это просто полный пиздец. Все происходящее происходит исключительно на грани фола. Где все куда ярче, реалистичней. И приходится иметь дело с новой породой денежных тузов — одаренными марафонцами в неярких костюмах, что с пыхтением бегут за тобой по пятам, бренча в карманах мелочью и ключами от сейфов.

Взгромоздившись по-турецки на унитаз в терминале «Эр Киви», я обшарил все карманы в поисках денег или способов их добыть. У меня уже мелькают мысли, не продать ли часы, бумажник и трусы, запасную почку, золотые коронки. Можно добраться на автобусе до Канады и черкнуть папаше телеграмму, чтобы выслал денег, еще можно отработать проезд на какой-нибудь грязной лохани прямо через северный полюс, яйца отморозить… Фигушки, в гробу я видел этот Нью-Йорк и все их Штаты. Лучше уж попробую угон. Лучше вплавь. Ноги моей больше не будет в Америке. Никогда.

Дело в том, что я из той породы людей, кто таскает на себе тонны макулатуры. И вот на коленях у меня, серия за мятой серией, развернулась целая история моей жизни — история, скажем прямо, не фонтан, довольно тягостная. Счет за газ, оперные квитанции, талоны со скидками на курево, паспорт, телефонограммы, требования из налоговой, расписание съемок, счета и квитки из «Крейцера», от «Бартлби», с «островов Блаженных», расходные бланки, штрафы за вождение в пьяном виде, открытка с репродукцией Мане, записка от Мартины, ни гроша денег, неиспользованный авиабилет… Последнюю бумажку я вертел в руках несколько минут, прежде чем позволил себе осознать, что это такое. Неиспользованный авиабилет. «Эртрак». Нью-Йорк — Лондон. 20 кг багажа. YAP 1Y. О'кей.

О'кей? Мне так давно не улыбалась удача, что я даже не узнал ее вскинутого большого пальца, ее кривой, от уха до уха, ухмылки. Помните этот момент, давний, очень давний, когда Филдинг дал мне билет первого класса, в «Беркли»? Звонок насчет бомбы и так далее? Я ведь так и не использовал «эртраковский» билет, который купил за свои кровные в тот же день, и вот он всплыл — конечно, немного помятый, в черных пятнах от измазанных копиркой пальцев, но вполне действенный, самый настоящий, совершенно нормальный.

На удивление благожелательный носильщик просветил меня, что отделение «Эртрака» в соседнем терминале. И я ломанулся туда короткими перебежками, прячась за тихоходный автобус. Десять тридцать пять, и куча свободных мест на одиннадцати часовой рейс. Моя большеротая телка вынырнула из-за красного флага и произнесла:

— Да. Билет действителен.

— Милочка, твоими бы устами… Голосую деньгами: ваша авиакомпания — лучшая в мире. Остальные и в подметки не годятся. Можете взять их и… да черт побери, вы же народная авиакомпания! Вы бросили вызов акулам большого бизнеса и победили. Да, я слышал, что у вас финансовые проблемы, но вы справитесь. Как по-моему, так вы вполне. Сгодитесь. Теперь всегда буду летать «эртраком». Вы за нас готовы в огонь и в воду. И в воду. Только вы могли…

Потом я понял, что мог бы пороть эту галиматью до скончания века. Заткнуться меня заставил тяжелый хлопок по плечу — не полиция, совсем нет, просто «эртраковский» служащий, чей изумленный взгляд и скупые слова ободрения наконец убедили меня вытереть слезы, глубоко вдохнуть фальцетом разок-другой и проследовать к вратам. Ни багажа, ни привязанностей. Смазан и обтекаем, летуч, словно воздух. Бар в павильоне отправления уже был закрыт, но судьба или справедливость послали мне уборщика, дитя Божье, с тележкой-холодильником, полной «мальков», — и я потратил все мои $6.75 на три «Би-энд-Эф». Я ощутил такой прилив сил и гордости, что захотелось позвонить Мартине и разобраться с нашим досадным недоразумением. Но я потратил все деньги. Ну надо же было взять и потратить все деньги. Именно так. Ничего не оставил, ни единого десятицентовика.

Вскоре я пристегивал ремни в кресле у окна. Соседние сиденья пустовали, весь ряд мой. Как выгодно. Какой сервис. Когда аэробус в точности по расписанию обреченно вздрогнул, пожал плечами и неуклюже выполз на круг, я хрипло издал ликующий возглас. Я наблюдал море огней, мельтешенье мусоровозов, и я ощутил, как слабеет хватка Нью-Йорка, как смягчается в его глазах стальной блеск. Не догонишь, не поймаешь. Мы заняли наше гнездо в патронной ленте, с ревом пронизали непроглядный канал ствола и канули в ночь.

Когда самолет выровнялся, я закурил последнюю сигарету. Медленно втянул дым, сладкий как никогда. Я успел распланировать празднество на одного — кто где сидит, меню, развлечения: коктейли, обед, поздний фильм, самый поздний. Согласен, с деньгами проблема, но я всегда мог на чистом глазу выписать чек или задействовать вторую, не платиновую, карточку «Ю-Эс Эппроуч», или связать стюардессу. Что бы ни случилось, но эх, как я сегодня нажрусь в этом царстве дьюти-фри. Я завертел головой в поисках тележки с напитками. И тут одновременно произошли три вещи.

Во-первых, для начала кто-то пнул меня в морду — но изнутри. От пинка голова моя безвольно мотнулась, от этого прямого апперкота, без прелюдий, сразу в полную силу. Тем временем я ощутил, как в животе у меня заплескалось целое джакуззи отравы и жвачки. Три «Би-энд-Эф» на пустой, хоть шаром покати, желудок, плюс все это дрочилово и мочилово, все эти прятки, блядки и взятки гладки. В то же время — я всегда знал, что есть духи воздуха, боги погоды, кучевые левиафаны воздушных спор и больших амперов, буйствующие без сна и продыха на высоте тридцать тысяч футов. И вот что-то необъятное, бурлящее гневом засосало нас в свой хаос. Высоко над нами изумленно отвалились челюсти. Люди заговорили на непонятных языках, даже голос пилота спазматически вибрировал, срывался на фальцет. Это дьяволы, подумал я; на этой высоте живут упавшие с небес. Но нет, это Нью-Йорк, это все еще Нью-Йорк тянется пощекотать наши сердца своими толстыми сильными пальцами. Злостно нарушая все предупреждения, я встал и теннисным мячиком упрыгал в хвост, к сортиру.

Я никогда еще не чувствовал себя настолько пустым, как когда гарцевал на этом толчке, свесив подбородок в раковину. Сто кило? Да во мне и ста грамм не наберется. Я мертвый зуб на едком шипунке. Все что у меня есть рвется на свободу, рушится вслед пластмассовым стаканчикам, хобцам и объедкам авиапищи, вслед спешке, страху и пресеченному наведению, падает в погоду и черноту Атлантики… Самолет наконец перестало колотить. Меня тоже. Снова прозвучал голос пилота. Глотая слезы, я тоже пересчитал травмы и потери, подвел итог ущербу. У пилота свои проблемы — а у кого их нет? Пусть вгонит этот гроб хоть в Северный полюс, мне-то что. Вверху и слева опять полыхала боль. При помощи боли природа сообщает нам: что-то не так. Боль повторяет это снова и снова, хотя мы давно уже усвоили сообщение. Зуб мертв, сообщили мне, — ему уже ничего не светит. Зуб мертв, но я-то еще жив. И зазвучало второе сообщение. Деваться было некуда, пришлось выслушать.

— Как нетрудно заметить, мы начинаем разворот. Похоже, и я теперь безработный, так что… Дамы и господа, вынужден сообщить, что это последний рейс «Эр-трака». Все, накрылась лавочка. Возвращаясь в «Джей-Эф-Кей», мы снова встретим ту же турбулентность. Пожалуйста, пристегните ремни и, э-э… уберите все курительные принадлежности. Спасибо за внимание.

Я вернулся к своему месту, когда мы пронзили небо над заливом, и как раз успел увидеть тугие серебряные дуги и дряблые золотые петли, ажурную сетку улиц, о которой те даже не подозревают.

* * *

К концу романа у вас появляется ощущение какой-то небрежности. Может быть, вы просто устали страницы листать. Люди читают так быстро — лишь бы поскорее достичь конца, поскорее от вас избавиться. Я их понимаю. На как долго можно погрузиться в чужую жизнь? Минут на пять, но не на пять часов. Это требует серьезных усилий.

— Ну да, ну да, — проговорил я. — Мартин, послушай, а. Неудобно, аж жуть. Знаешь что.

— Все отменяется.

— Угу. А откуда ты знаешь?

— К этому же все и шло. Разве не понятно?

Тут-то я и выплакался, выложил все подчистую, в произвольном порядке, — Филдинг, телефонный Франк, драка за порносалоном, безжизненный номер в «Каравае»…

— Зачем? — спросил я. — Зачем он это сделал? Какой у него мотив? По телефону он всегда говорил, что из-за меня его жизнь пошла прахом. Как это могло быть? Я бы запомнил. Даже с провалами памяти, со всеми этими делами — ну точно запомнил бы.

Мартин задумался. Я ощутил прилив сердечности, когда он ответил:

— Думаю, это для отвода глаз. Вы ему ничего не сделали.

— Серьезно? Тогда же это бессмысленно.

— Ой ли? В наши-то дни? Порой мне кажется, что как руководящая сила в человеческих отношениях мотивировка изрядно поистрепалась. На то, чтобы мотивировать, ее уже не хватает. Выйдите на улицу — что, много мотивировки увидите?

— Почему меня? Это и не дает мне покоя. Почему именно меня?

— Ну, вы подходили по многим параметрам. Но интуиция мне подсказывает, что дело в вашем имени.

— А что такое с именем?

— Имя — это очень важно. Ладно, вам уже, наверно, пора бежать. Давайте я немного подумаю, а потом, если хотите, встретимся, обсудим. Не волнуйтесь. В конце концов все выяснится.

— Вы-то можете смеяться, — сказал я. — Вы-то свои деньги получили. Или хотя бы половину.

— Я так ничего с этим чеком и не сделал. Где-то он у меня тут валяется. Хотите — забирайте.

— Черт возьми, ну лох лохом. Подождите еще какое-то время, не выбрасывайте чек. Вдруг кто-нибудь из тех толстосумов и в натуре был толстосум. Вдруг какие-никакие деньги, а всплывут еще.

— Ничего-то вы не поняли. Никаких денег у толстосумов тоже не было. Очевидно же, кто они такие.

Я смотрел на него, пока он не сказал:

— Это все актеры.

Улицы поют. Честное слово. Неужели не слышите? Улицы вопят благим матом. Нам прожужжали все уши об уличной культуре. Но никакой уличной культуры нет. В том-то и дело. Тут-то и каюк. Где кончается песня и начинается вопль? В сольных супермаркетах и хоровых проулках западного Лондона певцы вопят, а крикуны поют. Их овевает выдох вентиляционных решеток круглосуточного зала игровых автоматов, круглосуточного магазина, средиземноморского гипокауста[40] круглосуточного города. Как и заведения, возле которых зависают, все крикуны тоже круглосуточные, двадцатичетырехчасовые, без перерывов на обед и выходных. Выходных у них нет. Та вот смуглоногая баба — какая, черт побери, силища! — торчит в дверях в любое время, в любую погоду. Как и прочие хористы, она вечно репетирует свою единственную претензию, единственный заговор, единственное предательство. Кончается все матерщиной и лихорадочной спешкой, как будто она не в силах больше терпеть собственное соседство, так себя ненавидит. Ну мать-мать-мать… Песня, которую поют крикуны, посвящена тому, чего они больше не могут вынести; песня определяет и имитирует смысл слова «невыносимый».

Вы, кстати, заметили, как громко стали сейчас говорить в закусочных и в кино, как бездари, барабанщики, свистуны со свистульками, соперничающие транзисторы сотрясают отлогие задние садики, как на автобусных остановках под призраками облаков видишь и слышишь язык знаков и проклятия высокой сексуальной драмы, как вообще жизнь переместилась на улицу? А в кабаках морщатся старожилы, и пиво льется рекой. Мы говорим громче, чтобы нас услышали. Скоро все мы станем крикунами.

На нас влияет телевидение. Кино тоже. Как именно, мы пока не уверены. Но мы ждем и считаем симптомы. Все знают, что с реализмом есть проблема. Некоторые считают, будто телевидение реально. А как же тогда реальность? Каждому подавай, каждый требует ярких персонажей, личную мыльную оперу, уличный театр, каждому вынь да положь хоть немного искусства в жизни… Наша жизнь тяготеет к системе, к художественной целостности, и мы хотим выявить эту систему — правда, телепаемся лишь во всех подробностях, с ключами, банными приспособлениями, кофейными чашками, ящиком рубашек, чековыми книжками, бельем, прической, карнизами, гарантией на холодильник, шариковыми ручками, пуговицами, деньгами…

Я ищу деньги. Ищу не покладая рук. Дайте мне немного денег. Ну же, ну. Прочь колебания. «На, бери»… Сегодня утром я попытался обналичить чек. Все шло без сучка, без задоринки до самой последней минуты, когда телка влепила отказ, всего-то раз мотнула головой над частоколом. Я перерыл всю квартиру. Я ожидал найти мятые фунты в старых теннисных шортах, пятерки в карманах джинсов, десятки под диванной подушкой, двадцатки в баночке на полке. Итого я нашел девяносто пять пенсов. За рулем нервно взбрыкивающего «фиаско» (бензин почти на нуле) я подъехал в Сохо к Лайнексу и Карбюртону. Не знаю уж, что день грядущий мне готовит, но дабы защититься от этого, мне позарез нужны деньги. Иначе в любой момент сверху спланирует какое-нибудь финансовое божество и зубами выдерет из моей шевелюры очередной клок. Я зашел в берлогу к Терри Лайнексу и сказал:

— Гони выходное пособие. Где мои пятьдесят кусков?

Терри обещал, что мне причитается сумма «наполовину шестизначная». И Терри сдержал свое слово. Ему, кстати, тоже было о чем беспокоиться. Объясняя ситуацию, он извел на меня бутылку скотча. Налоговая проверка, замораживание счетов — я толком и не въехал, что там и как. Мы пожали руки. Он выписал мне чек, датированный сильно задним числом. Терри обещал, что выплата будет наполовину шестизначной. Так оно и было. Сумма оказалась трехзначной. Сто двадцать пять фунтов.

Через час я пил прошлогоднее шерри-бренди на кухне у Алека Ллуэллина. Мы сидели, ссутулившись, как картежники, за квадратным столом. Ритуал многократно отработанный. Мы почти не говорили, говорить было почти и не о чем. Алек Ллуэллин должен мне несколько тысяч фунтов. Ну что сказать? Деньгами тут и не пахло, это я сразу понял. Только красные деньги, минус-деньги. Я ничего про это не сказал. Но он и так понял. От его острого чувственного лица мало что оставалось, но старый радар функционировал по-прежнему. Алек знал, зачем я пришел, и он меня боялся.

Это последний страх, который мне удастся ему внушить; дальше явно не светит. Я откинулся на спинку. Атмосфера, к моей радости, сгущалась.

Вы, наверно, теряетесь в догадках, как я покинул Нью-Йорк. Я тоже, в некотором смысле, теряюсь. Вы, наверно, ломаете голову, кто купил мне билет. Мартина? Нет. Увы, нет, не Мартина.

«Эртрак» без затей выгрузил нас в здании аэровокзала в полпервого ночи. Имела место картина маслом (кисти неизвестного художника двадцатого века — без вариантов, двадцатого): всепланетная паника, фоторепортеры, люди с папками и бэджами, истошное горе беженцев. Позаботилась ли народная авиалиния о других билетах для своего народа? Хрена лысого. В качестве компенсации нам выдали талоны на лимонад и карточки на пончики. В любом случае я был уже готов хлопнуться с копыт долой, как вдруг увидел — кого бы вы думали? Беспорядочное мельтешение разрезал человек и атомоход Биг-Бруно, в кильватер за ним пристроился Хоррис Толчок. Вот и славно. Берите меня, подумал я, сдаюсь. Но я опять сорвался в бега, увиливая от Бруно, Хорриса, полиции денег, увиливая от всей Америки… На ночь я затихарился в сортире павильона «Пак-эр». Каждые несколько секунд я слабо икал и ждал очередной подлянки от своего зуба. Там был автомат, торгующий аспирином, прямо в туалете. Но у меня не было монет. Ни единой. Если бы я мог покончить с собой тогда ночью, то обязательно покончил бы. Но самоубийство, как и аспирин, как и все остальное, стоит денег, а денег у меня не было. Накладная штука самоубийство, если вы, конечно, не настоящий герой. Я пробовал глотать мартинины таблетки. Желудок отказывался их удерживать. И ни капли бухла, чтобы запить. Часам к пяти утра я достиг точки, когда стал искренне сострадать бедному зубу, который, в конце концов, испытывал смертные муки, погибал во цвете лет насильственной смертью от своей руки.

В восемь я позвонил в «Бартлби», коллектом.[41] Самое трудное было уговорить дежурную поступиться принципами компании и принять мой звонок. Селина Стрит приехала в аэропорт немедленно; настоящая героиня. Она забрала меня из «Бритиш альбигойца» (павильон прибытия — мне казалось, там безопаснее), с ветерком умыкнула на завтрак в «Уэлкам-ин» близ «Ла Гардии». Ей достаточно было взглянуть на меня, и она все поняла. И восхитилась. Не сводя глаз с едва прикрытой сарафанчиком умопомрачительно подрагивающей крепкой попки, я нырнул вслед за Селиной в полумрак гостиничной забегаловки. Горечи я не испытывал. Кто, я?

— Вчера, с Мартиной, — произнес я, извлекая кабачковые, арбузные дольки и сельдерей из первой «кровавой мэри». — Это же была подстава, верно. Ты меня подставила.

— Да, — ответила она. — Извини.

— Но как?

— Очень просто.

Это действительно было очень просто. Мартина и Осси договорились встретиться в полчетвертого в его номере. Чисто деловая встреча. Селина же сказала ему, что якобы звонила Мартина и просила об отсрочке. Потом она отправила Осси на встречу с его адвокатами и позвонила мне. Мартина, как всегда, была пунктуальна. Мартина очень пунктуальна. Это все знают.

— Но зачем?

Как это для нее типично, подумал я. Подстава элементарная, но сыграно было грандиозно… Нет, не грандиозно. Строго в рамках необходимого. В рамках порнографии. Всего-то и надо было, что показать мне ее Восьмую авеню, средоточие мягкой эротики. Остальное я сделал сам.

— Прикольное занятие — парить людям мозги, — сказала она и закурила, что делала редко. — Тебе не понять, ты с этого не прикалываешься. У тебя к этому никаких способностей. Если ты врешь, получается даже не смешно. Но как мы с Осси прикалывались, когда вас сводили. Ловко, а? Иначе пришлось бы следить за вами по отдельности. Он был просто в ужасе, как все в итоге повернулось. Мы оба были в ужасе.

— Но каждый по-своему.

Официанток в этой темной пещере заставили втиснуться в бордельный прикид — наколки, чулки, опять двадцать пять. Явно не обошлось без маркетингового исследования, показавшего, что это самый распространенный мужской фетиш. Еще они все время говорили «добрый день», «приятного аппетита» и «пожалуйста, пожалуйста». Все думают, что это обычная американская придурь, врожденное обаяние. Бред собачий. Это политика компании, только и всего. Их специально учат. Программируют. Короче, все дело опять же в деньгах. Ненавижу. Домой хочу.

— И, сэр, десерт? После бифштекса?

— Спасибо, но я…

— Пожалуйста, пожалуйста.

— Лучше просто бренди.

— Полегче, — сказала Селина.

— А ты меня любила? Наверно, должна была быть какая-то любовь, хоть чуть-чуть, чтобы так.

— Не обязательно. Можно и прикола ради, а меня хлебом не корми, дай только… — Она пожала плечами, не безразлично, а скорее воинственно. — Не могу же я допустить, чтобы ты был счастлив с кем-то еще. Тем более с ней. Да и вообще, что она в тебе нашла?

— Не в курсе.

— Извини. Это было жестоко. А ты был бы с нею счастлив?

— Не в курсе.

Потом она сказала еще что-то… то, что я не в силах воспроизвести, по крайней мере, пока. Я быстро тонул во всей этой лжи, прямоте и темноте. Селина абонировала номер и отвела меня туда за ручку, словно маленького мальчика. Не исключено, что я попытался склонить ее к какому-то совместному акту утешения или мести — секс, битье, плач, изнасилование, точно не помню, да и какая, собственно, разница. Я рухнул на матрас и отрубился уже на втором такте пружинного скрипа.

Так я и вернулся домой. Когда я встал, оказалось, что прошло полтора дня, прошло мимо; еще выяснилось, что Селина заплатила по счету и оставила мне денег на билет из брони, плюс, умница моя, тридцать баксов на бухло. В «Джей-Эф-Кей» никто больше за мной не гонялся, отбой тревоги. Я полетел «Транс-американ», как и все. Одна железная труба доставила меня из «Кеннеди» в Англию, другая — из Хитроу в Квинсуэй, и, поднявшись по эскалатору, я ощутил на лице плотоядное дыхание лондонского утра. У парадной, с пакетом молока и газетой, меня поджидал Мартин Эмис.

И вот я дома. Дома, но все еще в бегах.

— До меня вдруг дошла одна очевидная вещь, — с удовольствием и некоторой тревогой произнес Алек Ллуэллин. — Вот ты сидишь тут, как воды в рот набрал, и пот градом. За деньгами своими пришел. Тебе нужны твои деньги. Допустим. Денег у меня ни гроша, но допустим. И тут я спрашиваю себя: а зачем тебе деньги?

Я закашлялся и наконец ответил:

— Да хрен с ними, с деньгами. Отдашь как-нибудь при случае. Давай, рассказывай, у тебя-то что и как.

— Что и как у меня. Ладно. Ну-ка, посмотрим, что и как у меня. Я сижу дома. Три недели уже во рту ни капли. Погудел как следует, когда только из тюряги выбрался, и все. Тем, что сижу здесь, я нарушаю, наверно, добрую дюжину судебных запретов. Стоит мне только вскрыть банку сидра или слишком долго задержаться в ванной, или не удовлетворить ее ночью — она может набрать три девятки, и я снова за решеткой… Не пойми меня неправильно, я в диком восторге от того, что сижу здесь. Я пытаюсь найти работу, но кто не пытается? Работа отсутствует как класс. Элла вкалывает, а я так, по дому. Курю и матерюсь, а больше заняться и нечем. Домохозяин, мать их так! Смотри, сейчас передник нацеплю, ребятишкам ленч сготовить.

Что он и сделал, когда услышал на лестнице Эллу с детьми. С приходом семьи все изменилось и осложнилось, предстало в новом свете: Элла, обкорнавшая свою легендарную шевелюру до мальчишеского ежика, дабы показать, что жизнь нынче не сахар, крошка Мандолина, моя крестная, зеленоглазая, острая на язык киса, а замыкал строй Эндрю. У Эндрю были сложности. Были, есть и всегда будут. Его пожилое и в то же время удивительно свежее личико говорило: я тут новенький, и как-то у вас не фонтан. Никто мне ничего не объяснил. Нет чтобы сказать заранее, предупредить. Хочу обратно. Не поможете?

Я встал со стула. Обычно мы чмокнули бы друг друга в щечку, обменялись бы парой-тройкой телячьих нежностей, словами утешения. В конце концов, я же вставил ей как-то раз, на лестнице, ну когда Алек уже отрубился. Знает ли об этом Алек? Сомневаюсь, потому что Элла об этом тоже не знает — уже не знает. В новой редакции этот эпизод отсутствовал. Жизнь не сахар. Так что какие уж там телячьи нежности. Ни поцелуев, ни улыбки, ни ленточек в волосах, ни провинциальных оборок на юбке, как прежде. Теперь она носит брюки — длинные штанишки.

— Ну и как наш киномагнат поживает? — спросила она.

— Не так чтобы очень.

— Выглядишь ты ужасно.

— Да ну.

— Поздоровайся с Джоном, — сказал Алек Мандолине, бочком придвигавшейся к нам. В руках у нее был сломанный зонтик.

— Здрасьте. Починить можешь? Он новый, — поинтересовалась она, вручая мне дохлую тварь. — Мне уже десять.

Девочки всегда понимают, что они девочки, с самого начала, но дети, такое впечатление, совершенно не врубаются, что они дети. Дети не знают, что такое время. Насчет детей у меня страшной силы паранойя, особенно насчет девочек. Мне никак не отделаться от мысли, что они увидят меня насквозь, ощутят своим юным естеством неведомое расстройство. Увидят все мое время, погоду, деньги и порнографию. Я всегда выдаю малютке Мандо немного денег. Она не боится резать перед взрослыми правду-матку. Лишь бы только не резала передо мной. Вот, наверно, почему я даю ей деньги… Я так и держал сломанный зонтик. Он был дешевый и новый и знал, что надолго не рассчитан. Он знал, что рассчитан на слом. Говорят, всему на свете свойствен инстинкт самосохранения. Даже песок хочет оставаться песком. Даже песок не хочет ломаться. А вот я не уверен. Такое впечатление, будто этот зонтик испытывал облегчение от того, что сломался, от того, что выломался из рамок определений и опять стал обычным пластмассовым хламом.

— Я куплю тебе новый, — проговорил я. — Но сейчас мне пора бежать.

Алек проводил меня до лестницы. Угу, там-то дело и было, на площадке.

— Кстати, — сказал я, — взаймы не дашь чуть-чуть? Ну, там, пятерку. Забыл, понимаешь, дома бумажник, а у «фиаско» бак пустой.

Алека довольно долго не было. Из-за двери я слышал приглушенные голоса в тоне требования или упрека. Слышал детский топот, сошедший постепенно на нет. Хреново-то как все, а; даже не думал, что все будет так хреново. Последнее время тормоза имели место сплошь и рядом, долгие и мучительные, — но не до такой же степени. Дверь отворилась. На пороге стоял заплаканный Эндрю.

— Что такое?

— Ты меня любишь?

— Эндрю! Ну конечно. Я…

Над ним возник Алек и отзывчиво прикрыл его бледное лицо широкой ладонью. Малец юркнул в притихшую квартиру. Алек протянул мне три фунтовых бумажки.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Ты меня очень выручил. Кстати, я как-то раз оприходовал Эллу. Прямо тут. Извини.

— Я знаю. Эндрю тоже догадывается. А я спал с Селиной.

— Серьезно? И когда бы это?

— Ой, да когда только не. Часто и помногу. Слушай, я вдруг понял. Твоя-то песенка спета, почти.

«Фиаско» сдох на Майда-Вейл. Он вдруг закашлял, негромко заржал и, скребя асфальт, притулился к поребрику, словно утомленный пловец. Я понадеялся было, что это просто бензин на нуле, — но нет, дело явно в чем-то более существенном. К тому же, я только что залил бак на три фунта. Может, сломалось сцепление. Или клапанная коробка. Или нижняя головка шатуна. Может, сломался хренов автомобиль.

Я оставил его у обочины и двинулся дальше на юг.

Без десяти три в «Шекспире». Без десяти три в террариуме, с двумя проигранными забегами, раскаленным дыханием полуденного бухла и объедками на полу. Я пил крепкое пиво, от которого только слабеешь. Мой толстый кореш Толстый Пол расщедрился на десятку. Сдачу с которой я как раз скармливал булькающему однорукому бандиту по имени «Лабиринт денег», расположенному у двери в мужской сортир, откуда веяло соленым морским запахом. Эти бандиты на все способны. Автозахват, максипинок, призовая игра. Лишь бы деньги были.

Десять минут четвертого в «Шекспире». Толстый Пол собирал стаканы и рычал: «Время!» Толстый Винс в отсутствии, а как бы мне сейчас не помешала его рука на плече. Толкнув зеркальную дверь, я прошел в гостиную. Там была Врон. Она лежала на диване и пила розовое шампанское. На коленях у нее, поверх порнографического халатика, покоился обычный журнал… Я обратил внимание, что комната успела стать еще помпезней; доминировали кондитерские цвет — малиновый, шоколадный, лимонный. У меня заныли зубы.

— Где Барри? — спросил я, перегородив своей тушей дверной проем.

— У букмекера.

Голос мой звучал хрипло, приглушенно — однако и ее тоже. Шевелилась только нижняя челюсть. Шевелилась медленно, словно была слишком щедро смазана и могла в любой момент выскользнуть. Врон распрямилась и сфокусировала на мне взгляд.

— Джон, ты за деньгами?

— Надолго он там?

— На веки вечные. — Она развернулась к циферблату часов. Локоть соскользнул, и она бессмысленно хохотнула. — Пора репетировать.

— Как это репетировать?

— А как же без репетиций? Жалко, Джон, что вы так и не сняли меня в том видео.

Она подобрала полы халата. Вскинула бокал, три глотка, четыре глотка. Наклонно двинулась к лестнице. Тяжело облокотилась о перила, о поручень, об ограждение. Взяла меня за руку.

В этой комнате спала моя мать. Здесь же она умерла. На кровати, другой кровати, покрытой шелком пронзительно-зеленого цвета — рукотворным, а не работы каких-то там червяков-шелкопрядов, с блестящими отложениями, словно лужи, что мерещатся на раскаленном асфальте, — тонула в королевской мантии Врон. На меня она не смотрела, куда уж ей. Она сосредоточенно обращалась к зеркалу в форме сердца на противоположной стене. В пыльном стекле я видел лишь отражение хрящеватых облаков. Но для Врон зеркало обрамляло голую правду жизни.

— Джон, все зависит от того, что это за книга, — начала она. — Некоторые книги, Джон, более… более взрослые, чем другие, Джон. Более… откровенные. — Так и не глядя в мою сторону, она присела и, вытянув шею, распустила волосы. Халат начал сползать с плеч, и Врон объясняющим или разоблачительным жестом натянула кружевные полы. — В некоторых книгах ты делишься своим даром больше, чем в других. И все зависит от масштаба дарования, Джон. — Она села на колени, выпрямила спину и предстала мне во всем великолепии: туфли на каблуках-шпильках, чулки в крупную сетку, серебряная кобура трусиков, двуствольный бюстгальтер. Халат сполз на кровать. — Некоторые книги следуют веяниям времени, Джон. И не обязательно в ущерб художественности. — Обе руки она завела за спину, на шее рельефно проступили жилы. Щелкнула застежкой, расправив крылья для полета, и мягкая рамка с готовностью спала, даже соскользнула с шелковистым шуршанием на пол. Побагровевшими пальцами Врон невесомо огладила грудь, словно покрывая баснословно дорогой мазью. — Но только в лучших книгах, Джон, ты демонстрируешь искусство любить себя самого — да, Джон, сам себя! — На подкашивающихся ногах я шагнул вперед, но это было тяжело, потому что жесткая эротика делает жестким сам воздух. Воздух становится жестким, как бетон или сталь.

Она откинулась на кровать, и после завороженной паузы ее рука поползла вниз, пока пальцы не нависли над мускулистой кочкой между ног.

— Джон, говорят, что в книгах ничего не пишешь. Это неправда, Джон. Еще как пишешь — слова. Я-то знаю. Мне уже приходилось. — Рука скользнула под серебряный шнур, последнюю привязь, последнее ограждение. Вскоре донеслось едва слышное ритмичное чмоканье, словно кто-то жевал резинку. — Врон, — произнесла она другим голосом, — Врон, во всем ее великолепии. Тело Врон — это высокая поэзия, вдохновенная красота. Удовольствие — ее философия. Радость — ее религия. Любовь — ее искусство… Врон! — Она перевернулась на живот. С усилием выгнула шею, держа голову прямо. Там было еще одно зеркало; Врон могла видеть то же, что и я. Бабу на четвереньках. Кулачки, вцепившиеся в серебряную полоску. Тянут-потянут. — Туда, — произнесла она, тыча пальцем. — Пожалуйста, Джон, только туда. Остальное принадлежит Барри.

— Господи Боже, — вырвалось у Мартина. — Да что с вами стряслось?

Я отмахнулся.

— Вы доктору не показывались? Слушайте, внизу стоит мой «яго». Давайте я отвезу вас в больницу Святого Мартина, в травму.

— Ерунда, — сказал я и осушил стакан. — Ничего не сломано. Это на вид только страшно.

Должен признать, видок был действительно страшноватый — как вулканический зоб. По ощущению казалось, что щека вмята от нижней челюсти до глазницы. А что в недрах творится — лучше и не думать. Растягивая губы, я слышу скрежет хрящей. Поворачивая голову, чувствую искрение тканей. Зевок чреват катастрофическими последствиями. Воистину катастрофическими. Скуловая кость на ощупь обманчиво тверда — пока, — но кажется иной, структурно иной. Пережить это горе будет тяжело. И другое, более глубокое.

— Понимаю, — проговорил он, — значит, стиснете зубы и будете терпеть. Что случилось-то?

— Я был в пивняке, — сказал я.

— И что случилось?

— Мы немного повздорили с одним типом.

— Что случилось?

— Я не хочу об этом говорить. Нельзя, что ли, сменить тему?

— …Ну хорошо. На самом деле я хотел бы вернуться к теме мотивировки. Мне кажется, эта идея взята из искусства, а не из жизни, не из жизни в двадцатом веке. Сейчас мотивировка зарождается в голове, а не в окружающем мире. Другими словами, это невроз. К тому же некоторые, эти золотые мифоманы, прекрасные лгуны — они как художники, отдельные из них. Возьмем другой недавний феномен — беспричинные преступления. Прошу прощения. Вы слушаете?

— Да, да.

Случилось вот что.

Я стоял, шатаясь, возле зеленой кровати. Все заняло меньше минуты; ну прямо… ну прямо Сорок вторая стрит. Кошмарно воняло горелым полиэтиленом, загашенными плевком свечами, серой или порохом. Пытаясь натянуть штаны, я согнулся в три погибели от нового приступа мучительной тошноты. Жесткое порно на то и жесткое, до нутра конвульсии пробирают. До самой что ни на есть сердцевины. Врон распростерлась на брюхе, выкатив глаза, высунув язык, — но настолько оцепенело, что я замер и прислушался к ее дыханию. Едва слышный присвист сопровождался тихим ритмичным чмоканьем. Я обернулся. В дверях стоял Барри Сам и жевал резинку.

— Плакали, Джон, твои денежки, — невозмутимо произнес он. — Со свистом канули. — И показал, куда именно.

Я протиснулся мимо него и сбежал по лестнице. Толкнул зеркальную дверь. Я понимал, что это еще не конец, отнюдь.

У опустевшей стойки меня ждал талантливый Толстый Пол. В руке у него был черный носок. Я понимал, что это значит. Казалось, ноги подо мной дрожат и расплываются — словно при виде сквозь воду. Интересно, а черный ход заперли? Какая разница. Бежать все равно без толку. Поймают же и тогда отделают как следует, живого места не оставят. Не в той я был форме, чтобы бежать. Да и стоять тоже, но стоять было надо.

— Нет, — объяснил Толстый Пол, — так просто не уйдешь. Ну куда ты, дурашка? Все должно быть честно, Джон. В смысле, они же только во вторник поженились.

Он закивал, растянув бледные губы. Подошел к бильярдному столу. Шары упали с фугасным грохотом, раскатились по сукну. Он продемонстрировал мне два, черный и белый.

— Ну хватит, — сказал я. — Сколько можно. Да мы же как братья.

Толстый Пол смеется редко — такое впечатление, что его рот для этого просто не приспособлен, — но сейчас он рассмеялся. Потом опять посерьезнел. Задумался. Вернул шары на пронзительно-зеленое сукно и зашел за стойку к кассе. Звякнул колокольчик. Сигнал к началу первого раунда. Нет, пятнадцатого. Толстый Пол достал два столбика монет в банковской упаковке. Вложил в носок и потянул тяжело обвисшую черную мошонку.

— Весит примерно так же, — заинтересованно проговорил он, — но с монетами гибче. Въехал? Заживет быстрее.

— Слушай, Толстый Пол, — сказал я. — Деньги. Сколько он тебе обещал? Полтаху или типа того. Я дам тысячу. Только отпусти.

Толстый Пол нахмурился.

— Да нет, это же выпивкой. Не деньгами. Про пятьдесят фунтов — это он так, в «Крысе-мутанте» трепался. Ладно тебе, Джон. Смотри на вещи проще.

Он подошел поближе. В такт шагам донесся тихий ритмичный перезвон. Не чмоканье.

— Куда? — спросил я.

— В лицо.

— Как сильно?

— Со всего размаху.

— Сколько раз?

— Всего один. Но без сопротивления. Договорились? Извини, Джон.

Я не двинулся с места, чтобы то, что должно произойти, произошло поскорее; чтобы уж поскорее конец.

Сверху послышался шум, гневный или боязливый возглас — но это мог быть и смех, просто смех. Качнувшись, рука ушла на замах. Продолговатый черный мешочек соблюдал дистанцию. Куда ему спешить, он успеет качнуться, когда рука замахнется полностью, — второе качание.

Через некоторое время я услышал лязг отодвигаемых засовов, и Барри Сам помог мне выйти в пронизываемый сполохами туман. Я снова упал. Он посмотрел на меня сверху вниз, презрительно и радостно. Презрение было мне знакомо, а вот радость — это что-то новенькое. Долго ему пришлось дожидаться этой радости. Целых тридцать пять лет.

— Ну что, сынуля. Теперь мы квиты.

— Ты, — выдавил я. — Ты мне отец или кто.

— Или кто, — ответил он, а потом сказал, кто мой настоящий отец. — Толстый Джон, жиртрест хренов — ну совсем ничего не знаешь, ублюдок этакий, сукин ты сын.

Самое смешное, что я чувствую себя получше. Честное слово. Весь этот опыт пошел мне на пользу. Я ощущаю веское спокойствие, я полон достоинства. Я точно знаю, что вполне в силах совладать с моей жизнью. Все складывается удачно как никогда. Собственно, перспективы теперь самые радужные, когда я решился покончить с собой. Да, я решился. Решился. Нет ничего проще. Самое трудное — это решиться, но жизнь решила за меня. Сегодня же вечером. Благо все причиндалы под рукой. Сегодня вечером, один. В последнюю очередь.

— Еще раз спасибо, что зашли, — сказал я.

— Пожалуй, мне пора, — шевельнулся Мартин. — Не буду вас отвлекать.

— Нет, не уходите!.. Пожалуйста, останьтесь. Хоть на часок-другой.

Он вздохнул и наклонил голову.

— Ну пожалуйста. Хоть на часок-другой. Понимаю, вы мне ничем не обязаны. Ну да, я втянул вас во всю эту хрень. Но больше я ни о чем не попрошу. Ну пожалуйста, чисто по дружбе.

Мартин понуро обвел взглядом комнату. Покосился на часы.

— Я вот… читал тут недавно книжку, о Фрейде. А вы что сейчас читаете?

— Далось вам это хваленое чтение, — отозвался он. — Примерно как женские образы у Шекспира — слишком уж переоценены. На вашем месте я не забивал бы такую симпатичную головку этой чепухой… А там что? Кегли?

— Там? Да вы что, это же шахматы. Из оникса.

Мартин извлек наугад фигуру из яшмовой коробки.

— А это кто? Король или ферзь?

— Это пешка. Что, не похожа?

— Вы много играете?

— Ну да, когда-то играл. А вы? Сильный игрок?

— Естественно, — ответил он. — Может, партию? Чтобы время скоротать.

— Конечно, — согласился я, и от внезапного возбуждения меня бросило в жар. Что вдруг? Перспектива реабилитации, отмщения? Ну я ему покажу, подумал я, этому задаваке, студенту хренову, этому трезвеннику со всеми его хиханьками-хаханьками и дипломами. Он меня за неуча держит. Ну я его проучу. Под орех разделаю. — О'кей, — сказал я. — Играем на деньги.

— На деньги? Вы что, думаете мы «дартз» мечем в каком-нибудь «Джеке-потрошителе»? В шахматы не играют на деньги.

— Десять фунтов ставка. С удвоением. Играем на деньги.

— …Но у вас ни гроша.

— Да ну? Один этот набор уже полтыщи фунтов стоит. Вон там в шкафу кашемировое пальто, оно потянет на тонну, как минимум. Не говоря уж, — сказал я, выставив палец, — не говоря уж о моем «фиаско». Да что такого смешного?

— Ничего. Извините. Слушайте, вы точно уверены, что не хотите лучше в очко или в крестики-нолики? Нет? Ладно. Только чур без поддавков, договорились?

— Какие на хрен поддавки. Готовься к неприятному сюрпризу. Ну все, начали.

Я извлек из коробки триктрака кубики с цифрами на гранях. Выставил шахматные часы, на один час. Эмису выпало играть белыми.

— Ха! — вырвалось у меня. d — d3. Я вас умоляю. — Где вы учились играть? По книжке какой-нибудь?

Играть по правилам не в моих правилах, но большинство дебютов успели неизгладимо осесть в моей памяти. Не думал, что кто-нибудь сумеет удивить меня раньше миттельшпиля, — но крошка Мартин вышел из ряда вон уже на пятом ходу. Устроил бессмысленную конную вылазку, загарцевал в середине доски, пока я вел наступление по всему фронту. Такой дебютный план действительно есть, но за черных, никак не за белых. Тоже мне игрок, подумал я и удвоил. А он как возьмет да упрется рогом. Я, не веря, уставился на брошенные им кубики… Шахматы — это встреча умов, столкновение индивидуальных культур, и где-нибудь на стыке обычно возникает толстый стыдливый шов. Я тоже уперся. И он. И снова я. Последнее удвоение дало 32. Пока хватит.

— Я тут думал о вашем нью-йоркском приключении, — произнес он, спешно ретировавшись конем на вторую горизонталь. — Кажется, я понял, как там и что. Рассказать мою теорию?

— Секундочку помолчите. Я думаю.

В развитии фигур я его опережал, но моя пешечная структура была несколько дырявой. Затем несколько ходов царила тишь да гладь, каждый растил свой садик, последовали короткие рокировки. Я все вникал в позицию, а он принялся методично обрабатывать мои выдвинутые вперед пешки. Парировал я это без труда, но с потерей атаки: пришлось отвести артиллерию с его оголенного королевского фланга, а также от центра, куда Мартин стал выводить некоторые легкие фигуры — того же коня, активного чернопольного слона… Вот черт, подумал я, опять эта параша. За какие-то три хода меня загнали в тягуче-беспросветную позицию, мои фигуры беспомощно сгрудились, ни просвета, ни продыха. Чтобы хоть как-то раскрутиться, требовались по меньшей мере два промежуточных хода, но я не мог позволить себе сбиться с навязанного ритма. Каждый мой ход являлся тонкой подстройкой, ювелирной ремонтной работой в сужающемся пространстве.

— Филдинг Гудни… — произнес Мартин. — Все шло у него без сучка, без задоринки, пока не появился я. Я был джокером в колоде. Не знаю… не знаю уж, насколько реалистичной была его схема, но рассчитывал он, видимо, вот на что. Удваиваю, — произнес он и сделал ход.

Вторым слоном он атаковал моего коня, загнал в капкан возле королевы, и без того тонущей в параноидальной толчее придворных. Просто кошмар, замуровали, демоны, все простреливается, кругом сплошные вилки, вернее, вилы. Я глотнул скотча и приценился к потенциальным разменам. Вариантов было два, и каждый со своим серьезным минусом — сдваиванье пешек, вскрытие вертикали для его ладьи из центра, которая тогда… Да это же мат, почти сразу! Какие уж тут поддавки, подумал я и вскинул руку к пострадавшей щеке.

— С теми актерами, которых он подписал на главные роли, с их неврозами и претензиями, сценарий Дорис Артур и был рассчитан на полную неприменимость. Забавно смотрелось бы, как вы из кожи вон лезете, пытаясь их задобрить. Но вы сдюжили. В вас оставалось побольше пороха, чем он думал. Какой-то резерв сил, которые он не сумел подорвать.

— Продолжайте, — сказал я.

Я вдруг увидел свет, вдохнул воздуха. Если бы удалось незаметно сдвинуть ферзя на третью горизонталь, то я мог бы прикрыть коня, вывести слона, и тогда у него под боем окажется… угу. Только дай мне передышку, сукин ты сын. Всего один промежуточный ход. Давай, болтай дальше. Покосившись на часы и для отвода глаз нервно поежившись, я осторожно извлек ферзя из сердцевины улья. Мартин подумал и пассивно двинул пешку.

— Продолжайте.

— Эти девицы, которые не давали вам прохода последний раз. Они тоже сидели на ставке. Или же… или репетировали. Но вы были не настолько тупы или пьяны, как он рассчитывал. Вы удержались. Потом эта ваша подруга, с дипломами. Может, она тоже оказалась джокером, как и я. Второй джокер в колоде.

Наконец-то, кажется, мне удавалось худо-бедно наладить контригру. Трудно описать, но такое впечатление, что тот край доски погрузился в спячку. Промежуточных ходов появилось — хоть жопой кушай; можно было подумать, я вообще играю с Селиной, и белые фигуры образуют симпатичные узоры на далеких квадратах. Я не встречал ни малейшего сопротивления. Мартин праздно двигал пешки на своем ферзевом фланге, не обращая внимания на ядерный арсенал, который я накапливал слева. И вот мои слоны дружно принялись нашаривать лучами прожекторов его короля, а приземистые ладьи изготовились к стрельбе, как только тот юркнет на единственную открытую для бегства вертикаль. Время тоже было на моей стороне.

— Судя по всему, первоначально Филдинг планировал вот что. Вы, кстати, канцелярию-то смотрели? Очевидно нет. Связанные по рукам и ногам сценарием Дорис Артур, который, по сути, немногим лучше изощренного теракта, направленного против всех основных персонажей одновременно, Лорн, Кадута, Гопстер и Лесбия поднимают бунт. Филдинг тут же вчиняет им штраф за нарушение контрактных обязательств. Ничего особенного. Иски совершенно рядовые. Так бывает каждый божий день. Актеры все застрахованы от этого, так что никто ничего не теряет, кроме, конечно, Джона Сама. Филдинг тоже застрахован от незавершения проекта. Но потом вы сбили его планы тем, что привлекли меня.

— Удваиваю, — произнес я и перевернул кубик с 64 на 16; обычный прием из арсенала записных мотов. — Тысяча шестьсот фунтов. Идет?

Ему просто не интересно, подумал я. Все его ходы чисто выжидательные — но чего он ждет? Я тем временем почти успел добиться искомой позиции. А Мартин может ждать хоть до морковкина заговенья. Когда выведу коня, то мелочиться не буду, обрушусь в самое что ни на есть средоточие его защиты. В промежность. Мы с моими ладьями устроим там натуральное светопреставление. Эк я его. Не хорошо даже, а просто дивно.

— Как он управлялся с деньгами, это другой вопрос. Как там эта фраза?.. «Бешеное проворство сложных махинаций». Вы говорили, у него был целый номер компьютеров. Он явно занимался хакерством — ну, вскрывал базы данных, банковские и корпоративные. В конце концов его, конечно, прищучили бы. Но в какой-то момент он имел в своем распоряжении реальные деньги. Он мог бы очень неплохо подняться. Но деньги его не интересовали. Деньги как таковые. Удваиваю.

И этого молодчика тоже, по-моему, не интересуют. Или я чего-то не понимаю? Я скоренько окинул взглядом его фигуры, прикинул возможные траектории, сектора обстрела. И не увидел ничего — ни хрестоматийной жертвы, ни зубодробительной комбинации, ни гениального проблеска. То есть, эти пешки на ферзевом фланге могут, конечно, причинить некоторое беспокойство чуть позже, но… Позже? Ну, мать-мать-мать. Говорят же, что пешка — душа шахмат. Видно, именно поэтому я не обращаю на пешек особого внимания, по крайней мере до эндшпиля, когда поневоле о душе задумаешься. Эти четыре белых скинхеда надвигались на меня, словно космические захватчики сквозь экранную круговерть. Линия обороны черных встречала их зиянием прорех. Маятник снова качнулся в противоположную сторону.

— Самое странное, — задумчиво проговорил Мартин, — самое странное, почему Филдинг не рванул когти раньше. Наверно, его слишком захватил собственный вымысел, со всеми многочисленными нюансами. Фокусник, лгун-умелец, сценарист — в чем-то они даже беспомощны. Ну и нельзя забывать оборотную сторону его характера. Все это сыграло свою роль. Почему он не дал вам тогда спокойно уйти из «Каравая»? Потому что крепко подсел. На вымысел, на игру. Он хотел доиграть до конца. Как и все мы. Неудавшийся актер, он и отомстить хотел по-актерски. Отомстить реальной жизни.

На фланге началась разборка, пешки показали зубы. Должно быть, это нас раззадорило, потому что когда закипело основное кровопролитие, пленных мы не брали. Сгинувшие пешки вдохнули новую жизнь в его спящие фигуры; и вот все мое таким трудом возведенное строение рухнуло, я схватил что успел и с жалобным воем откатился на задний рубеж. Сводки доносили, что потерял я всего-то на пешку больше, но две мои фигуры находились под боем, и жирная ладья Мартина внедрилась на мою вторую горизонталь. Свести бы к ничьей, подумал я, хоть бы свести к ничьей. Выигрыш мне уже никак не светит. Но я не могу позволить себе проиграть — еще одного проигрыша я точно не переживу.

— Вы можете вспомнить, — спросил он, — что Филдинг сказал тогда после драки? Что-то ведь он сказал. Вспомните, пожалуйста.

— Да не помню я. Лютик… пес… смерд и ящик. Что-то типа того. Бред, короче, какой-то.

— А может, «лютый пес смердящий»?.. Потрясающе. Чистый перенос. Предатель Яго! Знаете что? Играете вы сильнее, чем я думал, но все равно это избиение младенцев. Давайте так. Если выигрываете вы, я плачу. Если ничья, то выигрываете вы — это будет с моей стороны акт доброй воли. Если выигрываю я, то я просто возьму у вас какую-нибудь одну вещь. Какую захочу, но лишь одну. — Он кивнул на кубик. — Все равно деньги сейчас — это просто анекдот или символ. Пола, статуса, фаллический символ. Ничего не забыл?

Ах ты лиса, подумал я. Ссылку на его драндулет я не мог не уловить. Мартину явно не давал покоя «фиаско».

— По рукам?

— По рукам.

И шансы свести к ничьей у меня были. Да, размен вышел не в мою пользу, ладью на коня, но я отыграл потерянную пешку и вступил в окончание, как уличный пес, рвущийся к дому — и к еде, теплу, укрытию. Диспозиция следующая. Белый король, пешка, ладья; черный король, пешка, конь. Пешки друг против друга на вертикали ферзевого слона. То есть, теоретически Мартин мог бы, наверно, и выиграть, но на моей стороне было время. Беседу он поддерживал, можно сказать, собственноручно — и все за счет своего времени. Теперь у меня оставалось девятнадцать минут, а у него — меньше семи… Наши пешки пошли в лобовую атаку, сопровождаемые королями. Его ладья загуляла по всей доске, приблизилась, снова отступила. Мой конь твердо держал рубеж. Сплошные пробки, объезды и тупики; любой решительный ход Мартина привел бы к вилке на короля и ладью. Тикали секунды. Я даже осмелился на вылазку конем, безобидно вклинившись между его ладьей и пешкой.

— Изумительно, — произнес он и сделал выжидающий ход королем.

Я жадно уставился на доску. Ладью можно было безболезненно скушать. Размен, потом сблокированные пешки — и ничья. Финита. По-моему, у меня даже приключился средней силы стояк, когда я склонился к Мартину и проговорил:

— Друг, надеюсь, ты это серьезно, потому что взять ход обратно я не позволю. Удваиваю.

— Удваиваю.

— Удваиваю.

— Удваиваю.

Я откинулся на спинку и стал смаковать скотч. Какая роскошь — даже с перекошенной мордой, в съемной берлоге, на пределе сил. Пусть Мартин осознает, что его ждет. Я возьму его ладью конем. Он возьмет моего коня — или сдаст партию. Итак, останутся четыре фигуры: его король слева от моей пешки, мой король справа от его пешки. Когда я получу чек, порву тот в мелкие клочки и швырну Мартину в лицо. «Вот ваша плата», — скажу я и укажу ему на дверь.

— Шестьдесят четыре тысячи фунтов, — проговорил он. — Сомневаюсь, что у вас столько наберется. Но я все равно возьму то, что хотел. Пропажи вы не заметите. Вы даже не знали, что у вас это есть.

— На что вы нацеливались? На «фиаско», правда?

— Вы не понимаете. Это не машина, а посмешище. Кажется, я понял, как Филдинг это провернул, откуда взял деньги. Сколько вы потратили за всю эту аферу? Лично?

— Не в курсе. Вряд ли много. За все платил Филдинг.

— А вот и нет. До меня наконец дошло. Задумка была — блеск. Вы же подписывали кучу документов. Так вот, подозреваю, вы подписывали их дважды. Один раз в графе «Участник соглашения», другой раз в графе «Сам». Но это же ваше имя. И компания, которую вы учредили, называлась не «Гудни и Сам», а «Сам и Сам». Просто «Сам». Гостиницы, авиабилеты, лимузины, зарплаты, аренда студии. Все это вы оплачивали сами. Сам.

Я пожал плечами с полнейшей невозмутимостью и сказал:

— Продолжим игру.

Я взял его ладью. Он взял моего коня. Четыре фигуры застыли — ни туда, ни сюда. Мы встали со стульев, потянулись и с вызовом глянули друг на друга. Я предложил ему руку для пожатия и сказал:

— Ничья.

— Нет. Боюсь, вы проиграли.

— Да ну, совершенно патовая же ситуация.

Я легкомысленно показал на доску — и увидел, что он прав. Я мог двигать лишь короля, снимая при этом защиту со своей пешки. Мартин же затем спокойно ел мою пешку королем, не снимая защиты со своей.

— Цугцванг, — проговорил он.

— Это что еще за хрен?

— В буквальном переводе это значит «обязан ходить». То есть, проигрывает тот, чей ход. Если бы сейчас ход был мой, вы бы выигрывали. Но ход ваш. Так что вы проигрываете.

— Игра случая. Дуракам везет.

— Едва ли, — ответил он. — Оппозиция — тоже своего рода цугцванг, когда взаимоотношение между королями становится регулярным. Бывает, правда, и косая оппозиция, и коневая. В теории композиции есть такое понятие, этюды на тему полей соответствия. Дело в том…

Я зажал уши. Мартин продолжал говорить — призрачный, вощеный, с рябью на лице. Не знаю, услышал ли он мой новый голос, или тот звучал лишь у меня в голове, но я произнес:

— Я посмешище. Посмешище! А ты… Это все ты.

Я и не заметил, как первый раз замахнулся, — но он заметил. Он пригнулся или шмыгнул в сторону, или резко отклонил корпус, и мой кулак врезался в бра у него над головой. Крутнувшись по широкой дуге, чтобы вмочить тыльной стороной руки, я споткнулся о низкий стул, ребро спинки которого угодило мне под дых. Вскочив, я замолотил воздух, как мельница. Я метался по комнате, как большая обезьяна в маленькой клетке. Но ни одна плюха не достигала цели. Черт побери, да его тут просто нет, просто нет. Последний удар поверг меня ниц возле носорожьего дивана, который пнул меня прямо в лицо своим квадратным, окованным железом, ботинком. Нарыв у меня в голове лопнул или вскрылся. Комната накренилась, забурилась и с реактивным свистом унеслась в ночь.

Когда я очнулся, Мартин по-прежнему был в комнате и по-прежнему говорил.

Когда я очнулся, Мартина уже не было, и не доносилось ни звука.

Как только рассвело, я вышел на улицу в последний раз. Потом вернулся. Что тут еще скажешь? Чихающий полицейский, скорбный регулировщик движения, лысый чернокожий почтальон в кроссовках. И люди, один за другим, движущиеся курсом ночь — день по своим привычным делам. Потом я вернулся. Ну что тут еще скажешь? Что?

Я выставил в ряд бутылки скотча, выложил мартинины транквилизаторы и еще сорок таблеток из моей кухонной аптечки. Набросал записку самоубийцы, на этот раз коротенькую. Она гласила: «Дорогая Антония, пожалуйста, не заходи в спальню. Отправляйся домой и позвони в полицию. Прошу прощения, что задолжал. Прошу прощения за весь бардак». Горстями засыпал в рот таблетки и проглотил. Эффект был на удивление быстрый. Сначала туман клубился, словно любовь, да-да, словно любовь, какой на этом свете не сыщешь, и я залился слезами и произнес:

— Ну давай. Возьми меня. Поскорее, ну давай же.

Но потом я ощутил последний прилив стыда. Вся жизнь моя была анекдотом. Вот смерть — это будет серьезно. Потому, наверно, я так и боюсь… Дружище, не надо брать с меня пример. Пожалуйста, сестренка, попробуй как-нибудь иначе. Скоро нас обоих не будет. Давай напоследок подрожим вместе от страха. Дай руку. Чуешь дрожь…

* * *

Декабрь, январь. 1981, 1982.

Угадайте что. Я тут давеча концы чуть не отдал. Угу. Был, можно сказать, на волосок от гибели. Кто виноват? Ну конечно. «Фиаско». Рассекаю это я себе милях на двадцати пяти в час. Хотя, если подумать, вряд ли скорость была выше двадцати или пятнадцати. Холодная погода «фиаско» не по нраву. Жаркая тоже, да и дождливая. Честно говоря, «фиаско» почти всегда подкладывает свинью, если нужно куда-нибудь ехать. При всех его достоинствах, проехать без затей из пункта А в пункт Б — это не из репертуара «фиаско». Больше всего ему нравится — и в этом он настоящий профессионал — торчать на месте… Глубокие слякотные колеи основательно избороздили магистральные трассы. Такая дорожная обстановка машинам наиболее ненавистна, скорость движения определяется скоростью самого медленного, тысячного звена: после вас, только после вас. Я резко вильнул вправо, решил на пробу срезать, откромсать от внешнего ряда новый ломтик. Не исключено, что до «фиаско» никто по этой улочке сегодня еще и не ездил. На вид асфальт казался мокрым, а по ощущению сухим. Я рванул к перекрестку, тронул тормоз и очутился на идеально гладкой стремнине черного льда. Микросекунду или две я даже ощущал удовлетворение от того, что «фиаско» решил наконец себя показать. Вернувшись волею заклинивших колес на предыдущий этап в развитии транспорта, мы как на санках скользили по улице игрушечного городка. Ух ты, подумал я. Дальше-то что?

Мы вылетели на широкую улицу, со скоростью звука, скоростью вопля, только вопля никто не слышал. А улица такая цивильная! Изумленно фыркнул толстый автобус. Кто-то сделал сальто через руль велосипеда. С дребезгом содрогнулся, с лязгом тормознул молочный фургон. «Фиаско» вполоборота развернулся на своих полозьях и боком пропахал слякоть по направлению к машинам, припаркованным у противоположной обочины. Я беспомощно боролся с рулем. Словно корабль к пристани, «фиаско» вплыл в узкую бухточку и со скрежетом замер — видимо, надолго.

Я выбрался наружу. Улица замерла столбом и хлопала глазами. Я кинул монету в счетчик парковки, зашел прямиком в распахнувшую мне двери «Принцессу Диану», заказал двойной скотч и тяжело облокотился на стойку, в шоке от воображаемых ран. Господи Боже. Чуть ведь концы не отдал.

В Лондоне Рождественские праздники. Рождественские праздники — это время, когда мелочь из рук таксиста кажется раскаленной, словно монеты, извергнутые недрами однорукого бандита, когда конторские крысы пытают счастья в роли кабацких остряков и за длинными столами дешевых бистро, когда в застывшие предновогодние дни люди хвастают перед всем миром своими подарками в автобусах и поездах метро: воротнички охватывают шею, как холодный компресс, перчатки лежат на коленях, окоченевшие, как маринованные осьминоги, блестят в наемном свете часы и авторучки. Рождественские праздники — это время, когда все девицы воркуют, как мол все «мило» и «чудесно».

Первый в этом году снегопад вызвал замешательство, бардак и анархию, как и каждый год. Всю неделю я бродил по лондонским улицам и никак не мог взять в толк, на что они похожи. Что-то до ужаса знакомое. Люди вихляются на своих дефектных гироскопах. С гиканьем топчут испещренную следами копыт парчу. Мы смотрим под ноги, чтобы не споткнуться, но вряд ли скажем, что видим под ногами. Минут пятнадцать снег был скрипуче-белым, хрустяще-чистым. А потом — совершенно бесцветным, даже не серым. На что это похоже? С грязной накипью и запруженными канавками то мути, то блеска, этот снег похож на полный отстой, на лондонское небо. Летнее лондонское небо — вот на что похожи зимние улицы. Точно же, на летнее небо. Так что, опять двадцать пять?

Второй в этом году снегопад вызвал замешательство, бардак и анархию, как и каждый год. Второй снег оставался белым и крепким гораздо дольше, чем первый. Второй снег был куда качественнее — видно, и стоил дороже. Как и каждый год, снег свалился как снег на голову. Все удивились. Я удивился. С другой стороны, удивительная все-таки штука снег. На какое-то время пейзаж: сделался совершенно лунным. Стало тихо. Пока наутро тишину не нарушил извиняющийся шепот смущенных автомобилей. На цыпочках мы вышли на улицу и завертели головами, щурясь и моргая. Можно подумать, каждый считает, что он в ответе за все. Но порой мы все-таки воздаем себе должное.

Кстати, о долгах. В которых я как в шелках. Не подскажете часом, где можно снять квартиру подешевле? Не одолжите немного денег — до четверга? Я верну. Честное слово, верну. Мартин был прав. Как всегда, до меня дошло последним: мои адвокаты наконец установили, кто финансировал всю психодраму, от закусок до десерта, от «а» до «я». Я и финансировал. Дурачина-простофиля. Блин! Почему я не прочел ни одной бумажки из всего, что он мне на подпись подсовывал? Ну как слепого щенка обвели, честное слово! Впрочем, он сумел очаровать еще кучу народу, всем пыль в глаз пустил; у меня есть доказательство, потому что восемь или девять из них подавали на меня в суд, в том числе Лорн Гайленд, Кадута Масси, Лесбия Беузолейль и Давид Гопстер. В конце концов я обзвонил всех четверых и честно поплакался в жилетку. Свой иск Кадута отозвала довольно быстро, но чисто в психологическом плане с ней оказалось тяжелее всего.

— Я, давшая тебе… но зачем, Джон? Зачем? Ну скажи, зачем? Зачем? Зачем ты так с родной… ну зачем?

Будь у меня по пятицентовику на каждое кадутино «зачем?», я бы не сидел в этой заднице. Ответа я так и не знаю. Зато Лорн меня приятно удивил. Он был спокоен — и благожелателен — как никогда.

— Ничего, Джон, — сказал он мне, — это бывает.

Ой ли?

— Сплошь и рядом, Джон, — заверил он меня.

Ой ли? Да неужто? С Гопстером, как и следовало ожидать, проблем не возникло. «Троглодит» сделал в Нью-Йорке большие сборы, и Гопстера подписали на серию романтических комедий. Не исключено, что вы о нем слышали, — теперь его звать Дэвид Родстер. А вот его давешняя подружка Лесбия Беузолейль, напротив, жаждет моей крови. Хоррис Толчок мучает меня ежедневно — не по телефону, так по почте.

— Я располагаю видеозаписью, — недавно объявил он, — где вы, голый, избиваете мою клиентку. Приятель, тебе припаяют за изнасилование.

Но мой адвокат полагает, что удастся спихнуть все на Гудни. Филдинг в настоящее время проходит психиатрическое обследование в исправительном учреждении в Палм-Спрингс. Хотите знать, зачем ему это было надо? Действительно хотите? Ладно, позвоните Берил. Звякните его матушке. Я дам вам ее номер. Она и расскажет, зачем. Про его мотивировку она может говорить часами. Она даже перезвонит вам. Если вы действительно хотите узнать, зачем Филдингу это было надо, позвоните Берил Гудни. Ее номер 2210–6110. Код 215.

Без денег вам один день от роду. Без денег в вас один дюйм роста. Плюс до нитки раздеты. Но самая прелесть, что когда у вас нет денег, то с вас ничего и не возьмешь. А то ведь могли бы взять, еще как могли бы. Но когда вы на мели, никто и не почешется. С другой стороны, теперь мне обещают вчинить не только гражданские иски, но и уголовные. Речь идет о попытке экстрадиции (внимание на экран, формулировка — закачаешься) по обвинению в «безрассудности, несправедливом обогащении и грубом безразличии». Мой адвокат говорит, что мы еще поборемся, и что шансы очень даже ничего, если только я буду платить ему чертову уйму денег. При нынешнем положении дел в Америку мне лучше бы не соваться. Но у меня нет ни малейшего желания туда соваться. Я не в состоянии позволить себе туда сунуться… И я так быстро выпадаю из-под всего этого влияния. Моя жизнь утрачивает форму. Большие силы, пентаграммы власти и успеха не способны более ни повредить мне, ни порадовать.

Толстый Винс нашел для меня работенку — торговать с лотка мороженым в Гайд-парке. Приступаю с весны. Еще он предлагает мне попробовать вышибалой; он думает, у меня получится. Возможно, когда-нибудь я вернусь в рекламу. Все рекламщики просто обожают, когда ты лопухнешься, и любят выказывать свое обожание. В данный момент мое имя смешано с дерьмом. Это часть той платы, которую они взыщут с меня за то, чтобы принять обратно. В конце-то концов примут. Но иногда я думаю, что не захочу возвращаться. Когда вижу по ящику рекламу, мне становится тошно, до самых печенок. Никуда от телевидения не денешься, телевидение — это религия, мистика для заурядных умов, и я не хочу работать в такой чувствительной области, не хочу навязывать товар. Если бы все мы отложили свой инструмент, взялись на десять минут за руки и перестали верить в деньги, то они враз исчезли бы. Естественно, мы так никогда не сделаем. Может быть, в деньгах и кроется главный заговор, главный вымысел. Не говоря уж о главной наркозависимости — все мы наркоманы, и никак не переломаться. Это даже не изобретение двадцатого века (кроме характерного надрыва). При всем желании, завязать с этой дурью не выйдет. Желтый дьявол сидит на горбу крепко, хрен скинешь.

Я по-прежнему ору благим матом, заливаюсь слезами и бессвязно лопочу, впрочем я всегда был такой. Я пью, дерусь и рассекаю по улицам, как по кренящейся палубе. Я по-прежнему зона повышенного риска. Я по-прежнему старая трущоба.

Что до моей попытки самоубийства, то вы уже, наверно, поняли, что вышел облом. Я высосал полторы бутылки скотча и проглотил девяносто таблеток транквилизаторов. Какое-то время я чувствовал себя просто зашибись. Экая фигня, самоубийство, подумал я, раз плюнуть. Я сидел и ждал. Потом возник страх. Будто усушка и утруска; казалось, мир становился больше и чернее, а я бледнел и уменьшался. Надо срочно выпить, сказал я себе, и принять транквилизатор. Вдруг я опять взбодрился, ощутил прилив оптимизма. Вдребезги расколошматил телевизор, стереосистему и видак. Хотел было сбегать вниз и показать «фиаско», где раки зимуют, но к этому моменту я уже довольно часто падал, плюс вспомнил, что машина осталась на Майда-Вейл. Наверно, как раз тогда у меня возникли первые серьезные сомнения. «Да слушай, я же пошутил, — кричал я. — С кем не бывает. Ну перепил немного, ну погорячился. Поспешил. У человека что, нет права на ошибку?» Я изобразил бег на месте и пару отжиманий. Набрал ванну холодной воды и плюхнулся туда, почти не раздеваясь. Развел и выпил на кухне здоровую банку горчицы с уксусом. Сунул два пальца в рот, едва ли не до смерти засношал собственные миндалины — и никакой, представьте, радости, ну ни малейшей. Казалось, я так и чувствую, как смерть кружит вокруг моей головы, увертывается и финтит, дожидается шанса сделать выпад. В итоге я всю ночь ходил по квартире из угла в угол… К утру, когда день за окном покатился по наезженным рельсам, я так устал, что решил завалиться в койку, и будь что будет. После всего испытанного возбуждения требовалось выпить. К этому моменту я был уже настолько вымотан, что мог бы, наверно, принять таблетку транквилизатора. И вряд ли следует исключать вероятность того, что я даже попытался подрочить. Как бы то ни было, через несколько часов меня разбудили двое в белых халатах и фараон. Я был совершенно неживой и все думал: а вдруг-таки да, вдруг получилось, вдруг после смерти все как и при жизни, вся та же фигня, только еще дурнее. Скорая помощь хотела промыть мне желудок, но я не дался. Я одолжил десятку у приходящей уборщицы. Собрал волю в кулак и шлялся весь день по кабакам. Знаете, что меня спасло? Подозреваю, мартинины транквилизаторы были пустышки, плацебо. Помнится, еще в Нью-Йорке я растворил парочку и удивился, как похоже на аспирин, в том числе, по вкусу. Вдобавок я с растущим скептицизмом исследовал содержимое кухонной аптечки… Вот к чему ориентировочно сводился рецепт моей попытки самоубийства: сотня жидких унций скотча, пятьдесят таблеток аспирина, недельный курс антибиотиков и дюжина пилюль сухих дрожжей. Ничего удивительного, что мне было так хреново. Прошла почти неделя, прежде чем я мог сколько-либо уверенно сказать — да, теперь я точно жив.

Короче, ясно, что я не больно много помню о той ночи и темном утре, однако я только и делал тогда, что вспоминал. Блудные воспоминания, которые я неоднократно пытался заарканить, — они просто взяли и вернулись ко мне, одно за другим, сами сдались в плен. Балансируя на грани отруба, я получил неограниченный доступ ко всему, что было скрыто, и занес это на бумагу. Иначе я опять все забыл бы. На самом деле я не помню, как вспоминал. Не помню, как записывал. Почерк в блокноте не похож: на мой, он гораздо прямее и увереннее; это ж надо было так ухайдакаться.

Я вспомнил тот вечер в клубе «Беркли»; я всегда подозревал, что там произошло что-то ужасное. Филдинг отвел меня в сортир, чтобы я остыл. Потом развернулся от своего писсуара.

— Ну ты, Проныра, и нажрался, — произнес он и обдал мои брюки струей мочи.

Я вспомнил тот вечер на Девяносто пятой стрит, когда Дорис Артур вывела меня из ресторана, а в ответ на приглашение поехать в гостиницу и совместно предаться блуду чмокнула меня в щеку и пробормотала:

— Придурок. Это все шутка, игра. Филдинг прокатит тебя по полной программе, обдерет как липку. Беги же! Линяй, пока не поздно!..

Я вспомнил тот вечер в ирландском пивняке напротив «Зельды» (ресторан и дансинг: лучшие партнерши. Худший эпизод? Возможно), как меня осыпает ласками высокая рыжая баба с глазами Филдинга.

— Знаешь, кто я? — прошептало оно. — Это же я. Не узнал? Твой продюсер. — А я лишь сижу и киваю, в ступоре, в цугцванге, в маразме…

Я вспомнил, как Мартин стоял надо мной, в моей же квартире, и хрипло, с болью в голосе повторял:

— Извините, пожалуйста, — бормотал он. — Ну пожалуйста, извините.

Все то утро, когда смерть, казалось, так близка, а жизнь так желанна, я ни разу не позвал на помощь. Интересно, почему. Никакого другого объяснения я не придумал. Пожалуйста, потерпите еще чуть-чуть. Вся моя жизнь сводилась к борьбе между страхом и стыдом. Самоубийство означает победу стыда. Стыд сильнее страха; правда, по-прежнему боишься стыда. В моем случае боишься еще и страха, и вдруг возникает желание бросить всю эту дурную затею. При успешном самоубийстве побеждает страх, но не хотелось бы, чтобы кто-нибудь явился свидетелем этой победы. Самоубийство очень стыдливо. Я бы вот не хотел, чтобы меня видели за этим занятием. Не хочу, чтобы меня так вот застали в спальне с моим самоубийством — ну хоть режьте, не хочу.

Слава Богу, у меня появилась новая подружка. Ее звать Георгина. Она работает секретаршей в мануфактурной компании в Уайт-сити. Она крупная девушка, фактически типа толстой медсестры, как раз то, что доктор прописал. Она бы вам понравилась. Я благодарен… Мы встретились в «Слепой свинье — или в «Бутчерз-армз»? Я в то время валялся ничком, будучи качественно обработан одним очень спортивным, чрезвычайно вспыльчивым и невероятно трезвым австралийцем. Она отвела меня к себе домой и собственными руками приложила к моему подбитому глазу сырое мясо. Я ухаживал за ней больше недели. Она примерно в моей весовой группе, и мы крайне прониклись друг к другу. У Георгины такие большие… У нее большое сердце, у Георгины.

Примерно дважды в неделю я пишу Мартине. Каждое утро я патрулирую босиком холодный линолеум в поисках этого красно-сине-белого конверта. Пока ничего. Но я не теряю надежды. Может, мое эпистолярное творчество и не шедевр литературы, но уж искренности там море разливанное. Должны ведь они все простить, если вы любите их достаточно сильно? Если вы открываете душу нараспашку и любите их достаточно сильно, должны ведь они все простить. Правда? Обязательно должны.

Первое время я был слишком занят, чтобы страдать по этому поводу. Теперь она приходит каждый день, эта пунктуальная боль, пунктуальная, как сама Мартина. Она лучше всех, и мне подавай только самое лучшее… Да ну? Неужто? Может, меня вообще никогда не хватало на то, чтобы хотеть самого лучшего. Культура и все такое — не в том же дело, или не только в том, что нас на это не хватает, некоторых из нас. Как нас это бесит. Но я пытаюсь. Я много читаю. Это единственное развлечение, которое я себе сейчас в состоянии позволить. Чтение дешево, этого у него не отнимешь. Я прочитал все финансово-сексуальные триллеры на полках Георгины. Я подолгу торчу в библиотеке. Хорошее место библиотека, когда ты безработный. Там тепло и бесплатно. Там кров.

Селине я тоже писал. Этот финал может быть по-реалистичней. У нее будет карапуз, дом и доход. Я знаю, что дом — это еще не кров. Но, по крайней мере, это дом. Осси с ней не останется. Если у него есть хоть капля соображения, он вернется к жене, на карачках приползет. Надеюсь, Мартина отыщет Тень… Селине я писал на адрес ее гинеколога. Я планирую воспитать ее ребенка словно моего собственного, хотя для этого я мордой не вышел, то есть классом. Принцесса Ди тоже забрюхатела. Мир плодится и размножается. И попробуйте этому помешать. Селина ответила мне, живенько и словоохотливо (лондонский штамп, обратного адреса нет), что назовет своего ребенка в честь королевского отпрыска, если, конечно, пол будет тот же. Подозреваю, речь идет о Елизавете или Марии, Георге или Якове. Одобряю. Но Селины я не увижу, пока снова не буду при деньгах.

«Фиаско» по-прежнему на ходу, пусть и не в настоящее время. «Фиаско» — мой самый дорогой каприз. «Фиаско» — гордость и радость моя. Между нами говоря, даже не знаю, как бы я все это пережил без «фиаско». Теперь я часто мою его на улице, с ведром и тряпкой, с транзистором. Будьте спокойны, этот мотор еще выйдет на трассу. «Фиаско» я не брошу. Когда я говорю о «фиаско», меня душат слезы. Мы столько всего пережили на пару с «фиаско». А предстоит гораздо больше.

Что до другого судебного дела — о вождении в нетрезвом виде, или, точнее, о владении в нетрезвом виде нестационарным средством передвижения, — то мой адвокат пытается отложить его рассмотрение на неопределенное время. Это чувствительно бьет по моему карману и наполняет его карман. Прочие нанятые мной адвокаты действуют по той же методике. Мои немногочисленные средства полностью уходят на оплату юристов. Я получаю мизерное пособие, рассчитанное на алкоголиков, крикунов и калик перехожих. Главным источником дохода является моя берлога. Я переехал в подвальный клоповник за Лэдброук-гроув и сдал мою наемную квартиру внаем полигамному шейху с караваном ребятни. Это было проще простого — я взял и поместил объявление на витрине табачной лавки, рядом с карточками, гласившими «Уроки французского, греческого и турецкого» и «Слабо позвонить?» (подпись: «Сука с Бэйсуотер»). Я до сих пор не в курсе, что значит «турецкий», и не хочу знать — после того, как вижу, в каком состоянии находится моя берлога. Каждый четверг я подъезжаю за арендной платой. Исполин в халате невозмутимо вручает мне пачку купюр. За его плечом — непостижимая атмосфера оглоушенных бабушек, обложенных отборным фольклором жен и отстеганных дочерей. Мальчик там всего один, совсем маленький; ох и повезло ж ему. Квартира непоправимо загажена, зато бабки капают, и адвокаты не ропщут. Плюс папаша периодически отстегивает мне десятку или двадцатку, когда при деньгах.

Сигаретный миллионер, я продымил целое состояние. Все это в прошлом — теперь я снизил дозу до двух (без малого) пачек в день. Это все что я могу позволить. Черт побери, я даже кручу самокрутки. Теперь я почти не пью — только один портер «Ячменный», два лагера «Любимых», коньячный напиток и несколько стаканов имбирного сидра. Или это, или бутылка болгарского портвейна или кипрского шерри на сон грядущий. Это все, что я могу позволить. На порнографии я тоже экономлю. Ни тебе журналов для взрослых, ни потереть спинку. Это слишком дорого. Я по-прежнему иногда дрочу. А кто нет? Что бы ни говорили о мастурбации, как бы ее ни третировали, но ничего дешевле и доступней просто нет. Надо отдать онанизму должное. Он глубоко демократичен.

С Терри Лайнексом я больше не вижусь, потому что он должен мне денег. С Алеком Ллузллином я больше не вижусь, потому что он должен мне денег. С Барри Самом я больше не вижусь, потому что он должен мне денег. С Мартином Эмисом я больше не вижусь, потому что я должен ему денег, в некотором смысле. Деньги, вечно деньги. Когда-то я думал, что мы с ним можем подружиться. Но теперь между нами ничего нет, когда между нами нет денег.

Вернее, один раз я его видел. Я был в кабаке, то ли в «Лондон-аппрентис», то ли в «Иисусе Христе», пил пиво и терпеливо скармливал однорукому бандиту остатки пособия. Когда он вошел, наши глаза встретились; он глянул на меня так же, как до нашего знакомства — оскорбительно, и на шее вдруг запульсировала жилка. Я заработал два тернослива и поменял их на двойной пинок на сверкающем огнями «Свичматике». В окошечках виднелись три тюльпана — джекпот, два фунта. Я поставил на кон свои пинки и, как и требовалось, удвоил. Пинок я предпочитаю не доверять технике — сентиментальная дань древним навыкам, древним ремеслам. Как бы то ни было, я промахнулся и выбил слева две вишенки. Двадцать пенсов. Потом я ощутил спиной его силовое поле. Я не обернулся.

— Эй, что вы тут делаете? — спросил он. — Ваша же песенка давно спета.

Я лишь глянул через плечо и бросил (не знаю, почему, наверно, какой-нибудь глубоко сидящий гопницкий ген надоумил):

— Отдзынь!

В шестиполосном зеркале над стойкой я видел, как он уходит — окостенело, обиженно, испуганно. Я поставил на кон свой выигрыш и довел его до 30, 50, 70 пенсов, до фунта сорока. Снова поставил на кон. Робот помедлил, замер и выплюнул десятипенсовик. По пьяни я пихнул монету в щель для жетонов, где она благополучно застряла, и меня, как всегда, вышвырнули вон за избиение железной скотины… Казалось бы, к пособию должно быть повышенно-трепетное отношение, правда оке. Как к последним на земле деньгам. А бот и нет. К пособию относишься, как к мусору, как к чему-то бросовому. Ноль ощущений.

Деньги пахнут, да еще как. Врет поговорка. Деньги откровенно воняют. Возьмите пачку потертых купюр и разверните веером перед лицом. Обмахнитесь. Ну же. Носки мальчишек и порномигрень до звона в ушах, старые дрожжи, партия хлеба, кладовки, сырые полотенца, труха из складок бумажников, пот на ладонях и грязь под ногтями людей, которые целый день этим занимаются, с пользой для дела. Нет, но какая вонь.

Я зашел к миссис Макгилкрист насчет моего многострадального зуба. Сидел с просвинцованным фартуком на коленях, пока она делала рентгеновский снимок. Ее вердикт в отношении зуба звучал: «мертв, но еще жизнеспособен». Очень знакомое ощущение. Потом она дренировала абсцесс, напропалую визжала сверлами. Затем выписала счет, но я отпарировал новым ухищрением — не заплатил. Ну что она мне сделает? Что? Зуб больше не болит. На смену боли пришло ощущение пустоты, легкости, бессодержательности. Впрочем, давеча утром я надкусил той стороной корку тоста и обнаружил, когда пришел в себя, что зуб еще не сказал своего последнего слова. В прошлом месяце я потерял еще один зуб, передний, прямо, так сказать, в центре средней части города. Это я схлопотал от какого-то араба в заведении под вывеской «На ход ноги» — новом коктейль-баре в Квинсуэе. Кто же говорил мне, что арабы не умеют драться? Поймать бы гада… Собственно, происшествие заставило меня задуматься. После этого я дрался ровно один раз. Подозреваю, у меня осталось пороха в лучшем случае на одну драку, а потом все. Надо бы с этим делом завязывать, пока оно не завязало со мной. Как-то вечером, лишенный выпивки и законной ярости, я решил показать Георгине, где раки зимуют. Это я погорячился. Дело в том, что Георгина — здоровенная телка. Ничего общего с этими субтильными цыпочками, которые визжат о пощаде, стоит вам только сжать кулак. Представьте себе, она дала мне сдачи. Я очнулся с распухшим ухом и очередным фингалом. Георгина принесла мне чаю в кровать и поинтересовалась, буду ли я продолжать в том же духе. Нет уж, сказал я, благодарю покорно. В моем возрасте драться смерти подобно. В моем-то возрасте, когда нужно все, а не восстанавливается ничего. Никакой больше миссис Макгилкрист, так что теперь одна надежда — на государственное медицинское страхование. Этот задний зуб мертв, но я-то еще жив. Переднего зуба нет, но я-то пока никуда не делся.

Сегодня я разлепил глаза и подумал, что никогда еще не чувствовал себя таким старым. Но ведь так оно и есть, в точности так. Я никогда еще и не был таким старым. И каждое утро это ощущение будет повторяться. Не только у меня, что характерно. Тебя это, братишка, тоже касается. И тебя, сестренка. Как вообще дела? Все ли путем?.. Скоро я взгляну в зеркало и увижу, что мой нос зацвел буйным цветом. Исподтишка побагровел, как ярь-медянка. Потом начнут отказывать внутренние системы. Мой толстый кореш Толстый Пол как-то высказался в том духе, что деньги не стоят ни гроша, если здоровья нет. Трудно не согласиться; но что делать, когда нет ни здоровья, ни денег? Именно когда здоровья нет, бабки очень не помешали бы.

Впрочем, не могу пожаловаться. Благодаря Георгине, я в куда лучшей форме, нежели раньше. Зашел я недавно к своему врачу — не к стоматологу, не к дерматовенерологу, а просто к терапевту, к специалисту по времени. Тот сказал, что мотор очень даже ничего тикает. Короче, акции не так чтобы устойчивы, но держатся. Врач поинтересовался, сколько я пью, курю и так далее. Я шепеляво занизил цифру раз в несколько, и все равно он был поражен — тем, сколько мне надо, сколько еще остается.

Сегодня под вечер я заявился к Георгине с бутылкой сливочного ликера «Дездемона крим». Вечер ожидался самый заурядный: спагетти, пересказ дневных происшествий, ее маленький телевизор, уют тесной кровати. Прибыл я раньше, чем думал, поскольку «фиаско», вопреки всем ожиданиям, взял и завелся. Георгины еще не было, а ключи, которые она мне дает, я все время теряю. Она живет на этой агрессивной улице в просторной однокомнатной квартире над букмекерской конторой.

Было холодно, но не смертельно. Второй снег по-прежнему окаймлял тротуары. Я присел на скамейку близ обугленного моста, у выхода из метро. На мне была старая запасная куртка — я выудил ее из позабытого секретера, и, по-моему, она даже теплее, чем кашемировое пальто, за которое я, кстати, получил 215 фунтов от старого пройдохи на Портобелло-роуд.

Четвертое января 1982 года. Мир снова вышел на работу. Из ароматического капкана подземки (ее выдох — что-то среднее между горячей отрыжкой тележки с гамбургерами и сырой стелющейся пряностью индийской кулинарии) с пятиминутными интервалами выплескивается толпа, сосредоточенно спеша с зимними лицами к еде и теплу, к домашним превратностям. Среди них будет и Георгина, и цели ее ровно такие же, все в одной комнате.

У нас в Англии жизнь очень даже ничего, но в общем и целом мир жесток, и не пытайтесь меня переубедить. Даже на самых лучших, самых свободных, самых денежных широтах наш мир шутить не любит. Если вас когда-нибудь занесет на Землю, ухо надо держать востро. Вы, наверно, слышали, что поляки-таки огребли. Угу. Военное положение. Теперь всем заправляет какой-то хрен с фамилией, словно средство от похмелья. Первое, что сделал этот пучеглазый сукин сын, — вздул все цены втрое. Про узкогубого крепыша Леха Валенсу почти ничего не слыхать. Данута успешно разродилась, но едва сводит концы с концами; тяжело одной с такой кучей ребятишек.

Не видать что-то Георгины. Иногда ее задерживают в офисе и после рабочего дня, а сверхурочных не платят. Просто возмутительно, согласен, — но с этим новым экономическим спадом, все вынуждены суетиться, так что начальники играют на страхах и думают, что лишь проявляют чувство долга. Они, наверно, тоже волнуются, а терять им, в случае чего, больше.

Я снова хочу денег, но без них чувствую себя лучше. Есть свои маленькие плюсы. Ну что с вас возьмешь, когда вы на мели? Ничего не возьмешь. Поэтому никто и не почешется. Я был богат, и я был беден. Бедному тяжелее, но богатому тоже иногда не фонтан. Между прочим, когда я устроил тот бардак с бухлом и таблетками, когда кончал с собой, то перед моим мысленным взором промелькнуло все мое будущее. И знаете что? Это было так скучно! По крайней мере, мое прошлое отличалось… чем? Какой-никакой, а занятностью. Но теперь моя жизнь утратила форму. Теперь моя жизнь — это сплошное настоящее, настоящее продолженное.

Закончить хотелось бы каким-нибудь мудрым напутствием. Надеюсь, я ближе к вам, чем этот — чем ему вообще суждено. Но будь у меня для вас хороший совет, я бы ему сам последовал. Ни с кем бы не поделился. Хотите знать смысл жизни? Жизнь — это совокупность, совокупность всех жизней, когда-либо прожитых на планете Земля. Вот в чем смысл жизни.

Да, кстати. Вроде бы, я разобрался с проблемой старения, с проблемой времени — въехал в нее, а не решил. Будучи продуктом шестидесятых, я полагал, что быть молодым — это уже достижение. Казалось, все пытаются меня в этом убедить, особенно старики. Иконоборческие порывы не оставляли места для смертности. Я поливал вас грязью, старых пердунов, а вы только кивали и улыбались. Похоже, вы считали, что я бесподобен… Если подумать, в то время я выглядел очень даже недурно. Курчавые лохмы стояли дыбом, как наэлектризованные. Живот был плоским, а зубы белыми. Не то что сейчас. Но мне твердили, что на мне свет клином сошелся, и они врали, эти старые пердуны.

Другой момент. Не факт, что это будет интересно или полезно всем, но это единственный момент, когда я могу быть уверен, что прав. При любой путанице с отцовством или материнством, если у вашего ребенка на самом деле совсем другой отец или другая мать, — расскажите ему. Расскажите ему все. Не тяните. Если вы девочка, то вы — ваша мать, и ваша мать — это вы. Если вы мальчик, то вы — ваш отец, и ваш отец — это вы. Так о какой, на хрен, жизни может идти речь, если вы не в курсе, кто вы такой?

Немногие отцы вытворяли со своими детьми то, что вытворял со мной Барри Сам. Но Барри Сам — не мой отец. Мой отец — Толстый Винс. То есть, в некотором смысле, моя жизнь с самого начала была анекдотом, с самой утробы, с первого блеска в глазах Толстого Винса. Я всегда думал, что не обижаюсь на шутки. А как насчет этой?

Я открутил крышку «Дездемоны крим» и в честь праздника приложился как следует к бутылке. Новый год же, не что-нибудь. Я шепеляво насвистывал и пел — и болтал, не зная удержу, о Филдинге, Лорне, Кадуте, Лесбии, Гопстере, о повороте-все-вдруг, обо всей истерии, обо всем заговоре… Я решил вопрос мотивировки. Мотивировку обеспечивал никто иной как я сам. Если бы не Джон Сам, афера лопнула бы через пять минут. Ключ был во мне. Нуждающийся художник — это был я. Мне позарез было нужно поверить. Мне позарез были нужны деньги. Я и мой принцип никому не доверять. Теперь я отношу «доверие» к психопатическим состояниям. Доверие — это крик о помощи. В смысле, посмотрите вокруг; и что вы ощущаете, доверие, что ли?

Мы с Толстым Винсом устроили очную ставку. Выплакались в жилетку — я в его, он в мою — в подсобке за бильярдной.

— Винс, почему ты мне ничего не говорил? — спросил я.

— Я думал, это не мое дело, сын, — ответил он.

— Но ты же видел, что никто другой не говорит. Почему тогда не сказал? — Я уставился в его лицо, в его озадаченное длинноносое лицо. — Не пойми меня неправильно, — проговорил я, приканчивая бутылку. — Я горжусь, что могу называть тебя отцом.

И я действительно горжусь им. Толстый Винс — он, по-своему, велик. Он любил мою мать, в чем у него неоспоримое преимущество перед Барри. И отнюдь не только в этом.

И Георгина любит меня. Честное слово. Она сама так сказала. Сегодня я недвусмысленно продемонстрирую, как ей благодарен. Без Георгины мне просто была бы крышка. Если я найду правильные слова, она так и засияет. Селина сияла от денег, Мартина — от картин, но больше всего от цветов… Не исключено, что от цветов Георгина сияла бы тоже, да и от денег. Но ни того, ни другого я позволить не могу. А когда смогу, говорю я себе, то Георгина меня уже не устроит. Я буду с кем-нибудь вроде Мартины (нет. Нет. Такого больше не повторится) или с Селиной, или еще с какой-нибудь Тиной, Линой или Ниной.

Небо весь день напоминало упаковку из-под яиц; может, отдельные гнезда были все же заняты. Потом волокнистый бекон заката. Теперь на далеком западе маячат ночные тучи, тощие и конные, словно скрещенные дверные ключи или испанские локомотивы. Но тучи подчиняются своим природным функциям и даже не подозревают, насколько прекрасны. А кто или что подозревает, насколько сами прекрасны? Только прекрасные женщины — и еще, наверно, мастера, настоящие мастера, а не постельных дел, водить за нос, втирать очки и вешать лапшу, с которыми только и приходилось сталкиваться. Я тоже мастер — мастер делать ноги.

Знаете, что мне тогда сказала Селина, в «Уэлкам-ин» возле «Ла Гардии», среди псевдошлюх, темноты и рева самолетов?

— Может, это прозвучит жестоко, — сказала она, — но я всегда понимала, что с деньгами ты не дружишь, что тебе ничего не светит. С самого начала понимала. Ты всегда неправильно пах. Ты никогда не пах правильно…

Холодает. Ощутимо холодает, ощутимо тянет под кров. Дайте мне кров. Откуда этот ветер? Почему он дует — звезды, мифы? Кто знает? Если я останусь бедным, Георгина останется при своем везении. Или речь не о везении? Я добр к ней. Я не могу позволить себе не быть добрым. Она меня любит. Она сама так сказала. Думаю, раньше ей очень не везло с мужиками, Георгине.

Я приветственно стянул кепку. Полотняная кепка предназначена для того, чтобы мои лохмы худо-бедно знали меру. Двадцатифунтовые визиты к парикмахеру теперь не для меня. Теперь меня стрижет Георгина и насвистывает, как садовник, а я плотнее подтыкаю простыню под подбородком и предаюсь мрачным раздумьям. Я пью и приветственно вскидываю бутылку, и не пытаюсь сдержать шепелявый словесный понос. Люди спешат из метро, очень смертные, молодые — наполовину здоровые, старые — наполовину ушлые, и все — на четверть прекрасны, на четверть мудры. Люди, я вас славлю.

И вдруг что-то легкое, чужеродное метко упало на мой неряшливо прикрытый пах. Я глянул вниз и среди складок несвежего белья увидел десятипенсовик. Я поднял взгляд, но она уже удалялась — плотненькая дамочка с живой мимолетной улыбкой. Ну как тут не рассмеяться. Как не рассмеяться. Собственно, выбора-то и нет. Я не гордый. Ради меня сдерживаться вовсе не обязательно. А вот, наконец, и Георгина выделяется из толпы; цокая каблуками, она несет ко мне свою улыбку — трогательную и нелепую, радостную, но строгую, и в высшей степени доверительную.

От переводчика

Во-первых, хотелось бы поблагодарить В. Аврутина, Ю. Аврутина и В. Рябова, чья помощь была неоценимой.

Во-вторых… конечно, текст, настолько «нагруженный» интонационно и эмоционально, настолько зависящий от голоса рассказчика, должен говорить сам за себя, не полагаясь на подпорки и комментарии. Тем не менее, буквально несколько слов.

Доминирующий авторский прием можно охарактеризовать строго по Маяковскому: «корчится улица безъязыкая». Рассказчик, Джон Сам, чувствует и осознает гораздо больше, чем способен выразить, — отсюда и маниакальное «искрение смыслов», перегруз по всем частотам. Прием сам по себе отнюдь не революционный, уже имеющий почтенную историю; достаточно упомянуть произведение, от которого Эмис отталкивался совершенно сознательно, — роман Сола Беллоу «Гендерсон, король дождя» (1959). Более того, Эмис отдал Беллоу ироническую дань, назвав в своем романе один из коктейлей «рэйн кинг», то есть король дождя. Отношения между Эмисом и Беллоу — тема отдельная, исследованная неоднократно и довольно полно; в литературном плане Мартин Эмис с самого начала подчеркнуто дистанцировался от своего знаменитого отца Кингсли Эмиса и от всей традиции английского психологического реализма, зато на почетном месте среди авторитетов числил именно Сола Беллоу. И фраза, которую цитирует в заключительной сцене «Денег» персонаж по имени Мартин Эмис — «бешеное проворство сложных махинаций», — позаимствована, с минимальными искажениями, из романа Беллоу «Планета мистера Сэммлера» (1970): «…богачи обычно скупы. Не способны отделить себя от тех приемов, которые сделали им деньги: от обмана доверия, от привычного жульничества, от бешеного проворства в сложных махинациях; от игры по правилам узаконенного мошенничества» (пер. Н. Воронель). Отсылки к Беллоу — далеко не единственные в «Деньгах», а дополнительный комизм всевозможным аллюзиям и реминисценциям придает то обстоятельство, что рассказчик, Джон Сам, их не осознает. К слову сказать, это безупречно согласуется с одним из творческих постулатов Эмиса: читателю его произведений следует отождествлять себя не с кем-то из персонажей, а с автором. Незаметно для Джона Сама, но очевидно для читателя, на заднем плане мелькают то Кафка с его «Превращением» («лежу… и болтаю лапками в воздухе, как перевернутый жук… Таков мой новый курс, мое превращение»), то «Суини-агонист» Т. С. Элиота («Под па па па, под пальмой, под пальмой мы живем» — пер. А. Сергеева); причем если второе — чистая цитата, то кафкианская ситуация вывернута наизнанку: превратившийся в насекомое Грегор Замза ощущал себя, мягко говоря, некомфортно, тогда как делающий зарядку Джон Сам, напротив, лелеет самые радужные помыслы. Впрочем, эти мотивы эпизодические, а основную часть задника занимает, конечно же, Шекспир. Об этом даже Джон Сам в курсе — хотя, как всегда, понимает все неверно. Отсылки к «Отелло» проходят через роман красной нитью — будь то опера Верди, истолкованная Джоном Самом в ключе мыльной оперы, или автомобиль марки «яго» и ликер «Дездемона крим», или же неразборчивая реплика Филдинга после драки («При дате лягу… лютик, пес, смерд и ящик»), расшифрованная «Мартином Эмисом» в заключительной сцене романа: «А может, „лютый пес смердящий“?.. Потрясающе. Чистый перенос. Предатель Яго!» Джон Сам, разумеется, пропускает расшифровку мимо ушей; но имеются в виду слова Родриго, адресованные смертельно ранившему его Яго: «Предатель Яго, лютый пес смердящий» (пер. Б. Пастернака). И перенос действительно потрясающий, так как, по отношению к Джону Саму, Филдинг играет ту же роль, что Яго — по отношению к Отелло. Но, с другой стороны, Джон Сам — никак не Отелло; скорее, он именно Родриго, пешка, вынужденная ходить, даже если цена хода — неминуемое поражение. Причем в жизни его вынуждает к этому Филдинг, а в заключительной шахматной партии — «Мартин Эмис».

Напоследок — несколько моментов чисто технических, игровых. Ориентировочные названия злополучного кинопроекта — «Хорошие деньги», «Плохие деньги» — соотносятся не только с явно упомянутым в книге финансовым законом Грэшама о вытеснении из циркуляции «хороших» денег «плохими», но и с английской идиомой: to throw good money after bad — (а) тратить деньги впустую; (б) упорствовать в безнадежном деле. Сближаясь с Мартиной Твен, Джон Сам высказывает скромное пожелание: «Теперь хочу снизить темп… остановиться передохнуть. Я хочу поставить точку с запятой». Так вот, в оригинале романа единственная точка с запятой появляется только в самой последней фразе. Добиться того же эффекта можно было бы, конечно, и в переводе — но, пожалуй, оно не настолько принципиально, чтобы ради этого перекраивать уже сложившийся синтаксис. Хотя, конечно, шутка элегантная. И должен признаться еще в одном поражении, уже совершенно позорном. Давид Гопстер. Никакой он, конечно, не Гопстер. И даже почти не Давид. На самом деле его звать Спанк Дэвис (Spunk Davis). Весь юмор в том, что на американском сленге «spunk» означает гонор, удаль, дерзость, храбрость, вспыльчивость и т. д., тогда как на английском сленге — сперму. И, разъяснив это Гопстеру (то есть не Гопстеру — Дэвису), Джон Сам напоследок язвит: каково, мол, было бы работать с английским актером по имени Джизз? («jizz» — сперма уже на американском сленге.) Организовать такую же многоуровневую игру слов по-русски, и еще чтобы имена смотрелись сколько-либо естественно — нечего было и пытаться; а оставлять как есть и давать сноску о непереводимой игре слов совсем уж не хотелось. Пришлось пойти на беззубую двухходовку с гопником Гопстером — из совершенно иного контекста: «Gopster» — сторонник Республиканской партии США (GOP — Grand Old Party — Великая старая партия; эпитет в ходу с конца XIX века). Тоже, если подумать, почти ругательство. Но, увы и ах.

Александр Гузман

Примечания

1

СоХо — район Манхэттена, известный художественными галереями и студиями. Не путать с Сохо — районом центрального Лондона, где сосредоточены французские и итальянские рестораны. Нью-йоркское название СоХо (SoHo) — это сокращение от South of Houston Street («южнее Хьюстон-стрит»).

2

Диджериду — духовой инструмент австралийских аборигенов, толстая деревянная или бамбуковая трубка длиной метр-полтора (церемониальные экземпляры могут быть вдвое, втрое длиннее). Действует как рупор, обладает низким и весьма непривычным для европейского уха тембром звучания.

3

Ходуля «пого» — популярная детская игрушка, с двумя подножками и пружиной для подскакивания.

4

«Бойлеск» (Boylesk = boy + искаж. burlesque) — музыкальная или танцевальная эксцентрика с исполнителями-мужчинами в женской одежде.

5

Дуплекс — а) дом на две семьи, двухквартирный дом; б) квартира, занимающая два этажа.

6

Блок-драйв — короткий блокирующий удар, когда не успеваешь сделать замах (в теннисе).

7

«Бекхенд» — удар слева (в теннисе).

8

Топспин-драйв — перекрученный удар (в теннисе).

9

Сквош — упрощенная разновидность тенниса: ракетки существенно меньше и легче, имеют другую форму, струны натянуты слабее, мяч меньше, корт меньше.

10

Претцель — сухой кренделек с солью.

11

Брикстон — район Лондона, населенный преимущественно выходцами из Вест-Индии; так же называется расположенная там тюрьма.

12

«Ши-глосс» (She-Gloss) — крем для загара.

13

Ковбой — налетчик-непрофессионал на воровском жаргоне (как правило, неудачливый).

14

Поднятые буквой «V» указательный и средний пальцы выражают победу или одобрение только если ладонь повернута вперед; если же ладонь повернута тыльной стороной, знак выражает возмущение, угрозу.

15

«We are the Champions» («Мы победители») — суперхит группы «Queen» с альбома «News of the World» (1977).

16

«Ред снэппер» — коктейль из джина и томатного сока с добавлением лимонного сока, соли и перца, острой соевой приправы, соуса табаско (доел, red snapper — люциан или красный берикс, порода рыбы); послужил прообразом «кровавой мэри» (заменять джин водкой стали позже).

17

Снафф-порн — порнографический фильм, кончающийся настоящим убийством одного из актеров.

18

Психодрама (мед.) — метод групповой психотерапии: пациент более или менее спонтанно инсценирует проблемные ситуации перед аудиторией, состоящей из врачей и других пациентов, причем ведущий терапевт выступает в качестве режиссера,

19

Поль Ривир (1735–1818) — народный герой Американской революции, а также выдающийся промышленник, серебряных и медных дел мастер. Ему посвящена поэма Генри Лонгфелло «Скачка Поля Ривира» (1863).

20

Уайетт Эрп (1848–1929) — легендарный деятель «дикого Запада», характерно противоречивая фигура: балансировал на грани между криминалом и борьбой с преступностью.

21

Скай Мастерсон — персонаж музыкальной комедии «Парни и куколки» (музыка и песни Франка Лессера, либретто Эйба Берроуса), многократно ставившейся на Бродвее с 1950 г. Существует киноверсия Джозефа Манкевича (1955) с Марлоиом Брандо и Франком Синатрой.

22

Бейб Рут (наст, имя Джордж Герман Рут, 1895–1948) — знаменитый американский бейсболист. Прозвище Бейб («малыш») ироническое — Рут имел рост 188 см и вес 98 кг.

23

Ситтинг Булл («Сидящий Бизон», Татанка-Йотанка, ок. 1831–1890) — индейский вождь племени сиу.

24

«Сайдкар» (слэнг) — коктейль из апельсинового ликера, коньяка и лимонного сока (доел, sidecar — коляска мотоцикла).

25

Чипсайд — улица в Лондоне, раньше дешевый рынок.

26

«Олд-фашнд» — коктейль из виски, горького пива, сахара и лимонной корочки (доел, old fashioned — старомодный; так же называют широкий стакан для коктейля).

27

«Манхэттен» — коктейль из виски, сладкого вермута, горькой настойки и пр.

28

«Ю-Эн Плаза» — комплекс из двух небоскребов на одноименной площади в Нью-Йорке, выстроенный в 1969–1975 гг. архитектором Рошем Динкалу; одно здание конторское, во втором — шикарный отель.

29

ПМ — премьер-министр.

30

Hausfrau, нем. — домохозяйка.

31

«Маленькие женщины» (1868) — сентиментальный роман американской писательницы Луизы Мей Олкотт (1832–1888).

32

Венис — пригород Лос-Анджелеса. Точно так же (Venice) по-английски пишется Венеция.

33

Медвежонок Руперт — персонаж комикса Мэри Туртель, выходившего с 1920 г. в газете «Дейли экспресс» (первый в Англии детский комикс, помещенный во взрослой газете).

34

Блэкпул — курорт в западной Англии, графство Ланкашир (самый популярный английский курорт); Богнор-Риджис — курорт в южной Англии (графство Уэст-Суссекс); Бенидерм — курорт в юго-восточной Испании (валенсийская провинция Аликанте).

35

De cinq a sept (фр.) — с пяти до семи.

36

Арройо (аггоуо, исп.) — сухое русло реки, дно оврага; улица, мостовая.

37

«La Femme аи Jardin» (фр.) — «Женщина в саду» (картина Пикассо); «La Maja Desnuda» (ucn.) — «Маха обнаженная» (картина Гойи); «Aline la Mulatresse» (фр.) — «Мулатка Алина».

38

День труда — первый понедельник сентября, выходной в США.

39

Каури — раковина, заменяющая деньги в некоторых частях Азии и Африки.

40

Гипокауст — отопительная система под полом или в стене (в Древнем Риме).

41

Коллект-колл — телефонный звонок, оплачиваемый принимающей стороной.

Content

Мартин Эмис
Деньги

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

От переводчика

Примечания