Столповский Пётр Митрофанович

Дорога стального цвета

Детям моим в добрый путь —

нелегкую дорогу.

1

— Зуб, яблок хошь?

— Давай.

— Ишь ты, давай! Слазим в сад, будут яблоки.

— Я не полезу. У меня последнее предупреждение.

Мокрогубый Санька Крутько криворото ухмыльнулся:

— Ну, Зуб, не думал, что ты слабак!

— Говорю тебе, еще одно замечание, и меня выпрут из училища.

— Не выпрут — в саду сторожа нет.

— Кто сказал?

Санька воровато огляделся и понизил голос:

— Штукатуры лазили, антоновки полные наволочки приволокли. Весь сад, говорят, обошли, сторожа нигде нет. А ты — предупреждение, предупреждение… Полезли!

Зуб думал. Ему никогда не везло в таком деле, и он об этом помнил.

— Там и сторожить-то уже нечего, — напирал Санька, — Антоновка кое-где осталась, и все.

Зуб — крутоплечий хмурый парнишка — вообще был человеком невезучим. По крайней мере он сам так считал. В двухгодичном Луковском строительном училище он висел, что называется, на волоске. После того, как две недели назад — в первые же после летних каникул дни — он прямо в столовке расквасил нос старосте группы штукатуров, волосок стал совсем тоненьким.

Подскочивший к месту происшествия мастер Ноль Нолич схватил Зуба за руку и облегченно сказал:

— Ну вот и все, голубь сизый, отмучились мы. Не дав Зубу пообедать, маленький шустрый мастер поволок его к директору. С каждым шагом настроение Ноль Нолича словно бы улучшалось. Подходя к административному зданию, он даже замурлыкал себе под нос. С него хватит этого угрюмого и совершенно неуправляемого Зубарева. Давно ведь всем говорил, что его место не в училище, а в исправительной колонии, и он — Ноль Нолич — не виноват, что его не слушали. Развелось, понимаешь, либералов…

Велев Зубу ждать, мастер юркнул в кабинет директора. Выйдя оттуда через минуту, он смерил драчуна совсем уж повеселевшим взглядом.

— Память о тебе, голубь сизый, навсегда сохранится в наших сердцах, — сказал он притворно-скорбным голосом, потому что обожал красивые выражения. — Покорнейше прошу.

И он широким жестом указал на директорскую дверь.

Директор училища страдал ожирением и одышкой. От этого он всегда был какой-то влажный, словно его постоянно держали над паром. В тот раз он даже воспитывать не стал Зуба, хотя любил это делать до страсти. Он подошел к остановившемуся у двери парнишке, зачем-то взял его за шиворот гимнастерки и не разжимал руки, пока не кончил говорить.

— Зубарев, — тяжело дыша, сказал он немного дрожащим голосом. — Пойми наконец своей глупой головой, Зубарев: ты на волоске. Можешь ты это понять или нет? — И он слегка встряхнул его. — Понял ты меня?

По всему видно, что терпение директора тоже висело на волоске. Зуб ясно чувствовал это, но все равно заоправдывался;

— Он хлеб с наших столов…

— Молчать! — взвизгнул директор и заколыхался, задышал со свистом. От его виска потянулась струйка пота. — Ты понял, я тебя спрашиваю? Отвечай! — И он сильнее тряхнул драчуна.

Казалось, директор не выдержит — задохнется. Чтобы этой беды не случилось, Зуб поспешно, хоть и с упрямой ноткой, отвечал:

— Ну, понял.

— Без «ну»!

— Понял.

Директор разжал пухлую пятерню и неожиданно тихим, страдальческим голосом произнес:

— Вон отсюда, Зубарев. Вон, пожалуйста.

Зуб вышел на огромный двор, окруженный одноэтажными общежитиями и учебными зданиями щитовой постройки. Его окликнул Ноль Нолич:

— Ну-ка, ну-ка, голубь сизый!

Подойдя вплотную, мастер посверлил его своими ехидными колючками.

— Так, так, — протянул он, по привычке то и дело поднимаясь на носки. — Судя по тому, как ты быстро выпорхнул, голубь, я действительно отмучился. Пожалей своего мастера, Зубарев, скажи, что тебя того…

С самого начала пребывания в училище Зуб сделал вывод, что между ехидством мастера и его малым ростом существует прямая связь, Можно было подумать, что он мстит своим малолетним ученикам за то, что все они вымахали выше его. Один Мишка Ковалев был чуточку ниже, Но мастер и его не особо жаловал. Должно быть, потому что Мишка один такой в группе. Как бы там ни было, а ехидство Ноль Нолича все как-то терпели. И не из боязни перед мастером, а скорее по причине сочувствия к его мелкоте.

Сухонький Ноль Нолич, то есть Николай Нилыч, никогда ничего не говорил просто и, как могло показаться, гордился своим талантом лепить завитушки из слов. Даже на занятиях, то и дело вставая с пяток на носки, он объяснял приемы кирпичной кладки примерно так:

— Если вы будете выкладывать угол как попало, то сразу прошу насушить мне сухарей.

Группа каменщиков переглядывается в недоумении, а Ноль Нолич, потешив себя паузой, объясняет:

— Потому что такой угол развалится и прибьет какого-нибудь хорошего человека. Пожалейте своего мастера…

2

— Чего молчишь, Зубарев? — допытывался Ноль Нолич. — Выгнали?

— За что это? — усмехнулся Зуб. — Наоборот, просили остаться.

— О господи! — застонал Ноль Нолич и закатил глаза. — Когда только либералы переведутся… Ну, голубь сизый! — Мастер умел мгновенно менять ехидство на злость. — В новом году мы с тобой чикаться не будем, хватит! Марш в группу!

Зуб шел тогда в общежитие и думал, что жизнь у него — сплошное недоразумение. Как с пеленок не повезло, так, видно, до конца будет. В детдоме о нем говорили: «Мучитель наш». Правда, лет до десяти он был всего только «горем нашим». Говорили так часто, что маленький Юра Зубарев и не думал брать под сомнение, действительно ли он горе и мучитель.

В училище Зуб с первых дней попал на особую заметку, потому что подрался с мокрогубым Крутько. Тот хотел с налета установить свое верховодство в группе, зарвался и попал на тугой Зубов кулак. С тех же пор у Ноль Нолича появилась поговорка: «В группе у меня тридцать два человека плюс один Зубарев. Возьмите Зубарева, дайте еще тридцать два». Это стало вроде училищного афоризма. Его подхватили, приняв на веру. Даже директор, непроницаемый для юмора человек, как-то обронил: «В нашем училище двести восемьдесят учащихся и еще один Зубарев».

Однажды вечером дежурный воспитатель видел жуткую, по его убеждению, картину. Зуб взял у кого-то из ребят увесистый перочинный нож и трижды подряд очень спокойно вонзил его в дерево с десяти или больше метров. После этого ни у кого не оставалось сомнения, что в училище попал бандит и что не сегодня, так завтра он покажет себя во всей красе. Ноль Нолич твердо решил, что такого голубя сизого он у себя ни за что не потерпит.

Когда Зуба воспитывали или просто ругали за его, а часто и не его грехи, он только сильнее насупливал брови и угрюмо молчал. И что он находил в этом своем молчании?.. Он был похож на крепкий замочек, к которому нет ключа. Добро, если б этот угрюмый мальчик Зубарев учился как положено, а то ведь не блещет, двоечки случаются.

Воспитателям не стоило никаких трудов докопаться, кто опорожнил огнетушитель, разбил стекло, насыпал на раскаленную плиту молотого перца, подключил к дверной ручке электропровод и прочее, и прочее.

— Зубарев, сознайся: опять ты? Молчишь? Ну-ка, пойдем со мной!

— Это не он, — встрянет иной раз Мишка Ковалев.

— А кто же? Ну, кто? Молчишь? Ну и не выгораживай, а то и тебя к директору поведу. Защитник нашелся…

Однажды, проверяя порядок в комнатах, Ноль Нолич неосторожно взялся за спинку Зубаревой кровати и был отброшен к противоположной стене. Оправившись от электрошока, он с искаженным злостью лицом обвел взглядом ребят, остановился на Зубе и прошипел:

— Кто подключил?

— Не знаю, — ответил тот, потому что действительно не знал, кто из ребят готовил ему такую «свинью».

Пауза была такой невыносимой, что вот-вот, казалось, разразится гром. То ли нервы у тщедушного Мишки Ковалева сдали, то ли еще какая причина, но он решил вызвать этот гром на себя:

— Я подключил, — пискнул Мишка.

Это было такое очевидное вранье, что ребята хмыкнули, а Ноль Нолич даже ухом не повел.

— Не старайся, Мишка, ничего не выйдет, — сказал Зуб. Сказал на свою голову.

В следующую секунду мастер схватил его за шиворот и, не обращая внимания на визготню Мишки Ковалева «это не он», поволок хулигана Зубарева прямо к директору.

Вечером того же дня Зуб без единого слова дал мокрогубому Крутько в ухо.

— Ладно, ладно, — заныл тот, — ты за это ответишь. Все свидетели.

А Зуб по привычке лег обутым на свою кровать, отвернув в ногах матрац, и больше не обращал внимания на Крутько. Когда тот вышел, Мишка таинственным шепотом сообщил Зубу:

— Слышь, Юра, когда Ноль Нолич спрашивал, кто подключил, Крутько на тебя смотрел. Он всегда так.

Зуб помолчал и спросил:

— А ты куда смотрел, когда Крутько на меня смотрел?

— Я? — растерялся Мишка. — Я… на него смотрел.

Зуба это развеселило.

3

Так оно и шло, так оно и ехало. Время от времени на вошедшего в какую-нибудь комнату обрушивался поток холодной воды. Иногда кто-то вытаскивал из своего кармана дохлую мышь или обнаруживал, что ночью в его ботинок ненароком помочились. Крутько всегда оставался в стороне, а Зуб не очень артачился, когда его в очередной раз брали за шиворот. И его по привычке брали за шиворот даже тогда, когда все это происходило не в его комнате. Конечно, неприятно, когда тебя берут за шиворот, но ведь кому-то надо отвечать…

Незадолго до летних каникул Зуб решил проучить скользкого Крутько. Задумал он это недурно. Но поток воды по ошибке хлынул на Ноль Нолича, который всегда появляется некстати. Зуб был настолько ошарашен преследующим его невезением, что не стал дожидаться, когда с мастера стечет вода.

— Это я, — мужественно заявил он.

Что тут началось! Зуба уже считали выгнанным из училища. Но ему тогда первый раз крупно повезло: на следующий день мир узнал, что в космос полетел Юрий Гагарин.

Училище вопило от восторга и ходило на головах, вылавливало всех Юр и качало до появления у них морской болезни. Директор тоже возбужденно колыхался, был вне себя от радости и великодушно простил Юрия Зубарева, поскольку считал, что выгонять из училища человека с таким именем по меньшей мере аполитично.

Примерно к тому времени относится дикое увлечение училищных весельчаков — делать «велосипеды», от которых между пальцами ног у спящих остаются страшные волдыри. Однажды в детдоме увальни из старших классов состроили Зубу такую шутку. Месяц мучился с ногой. Поэтому, когда он увидел плачущего над своим волдырем Мишку Ковалева, глаза у него сделались бешеными.

Крутько он догнал у пруда, за два километра от училища. Пустив ему красную юшку, он пообещал проделывать это по возможности чаще. Интерес к «велосипедам» сразу пошел на убыль и вскоре совсем пропал.

Что до самих ребят, то они Зуба уважали. А кто особого уважения не питал, тот просто остерегался с ним связываться. Природа не поскупилась на материал, когда кроила этого парнишку. Многие в училище завидовали его по-взрослому перекатистым мускулам и крутым кулакам. Конечно, иной раз и ему крепко доставалось, когда дело доходило до хорошей драки. Но он не осторожничал, если чувствовал за собой справедливость, — а вдруг, мол, не одолею.

Паренька этого уважали, и многие не прочь были бы с ним дружить. Мишка Ковалев, так тот с первых дней тянулся к нему. Хлипкий и довольно робкий Мишка больше всего на свете ценил то, чем сам был обделен — силу и смелость. Только Зуб упорно не замечал Мишкиной привязанности. Правда, он покровительствовал ему, но только как слабому. А дружбой это нельзя было назвать. Да и другим он не отдавал особого предпочтения.

А еще была у Зуба никому не понятная в группе странность. Ни с того, ни с сего он скучнел, вовсе отмахивался от ребят, а потом, ни у кого не спросясь, уходил в город. Иногда появлялся в училище только на следующий день все такой же молчаливый. Оживал он через день-другой.

Где он болтался, никто не знал, а расспрашивать было бесполезно. Мишка Ковалев объяснял это просто: ничего, мол, удивительного нет, просто характер у него так устроен, что иногда ему нужна полная свобода. Все решили, что Зубу действительно надо иногда послоняться по городу.

Конечно, воспитатели, особенно Ноль Нолич, были не в восторге от этого Зубова «устройства». Но они, видать, с самого начала решили, что рано или поздно Зубарева турнут из училища, поэтому нет особого смысла тратиться на подобного рода психологические загадки.

Словом, не успев испечься в училищном пироге, этот паренек оказался чем-то вроде отрезанного ломтя. Бывает иногда, чего уж там…

А между прочим, никакого особого «устройства» в Зубовом характере в помине не было. Будь ребята повнимательнее, они бы, наверняка, заметили одну закономерность: Зубово исчезновение совпадает с теми днями, когда ребятам особенно часто приходят посылки и письма из дома. Посылки эти приходят с маминым теплом, которого Зуб никогда не знал, но о котором мечтал с тех пор, как помнит себя. Когда Зуба угощали чем-нибудь домашним, у него было такое чувство, словно он крадет чужое, неположенное ему в жизни родительское тепло.

Было тут и другое. Однажды в детдоме, когда он учился в первом классе, объявились родители одного мальчишки. Этот счастливый случай взбудоражил детдом. Зуб твердо решил, что за ним тоже должны приехать. Ночами, укрывшись с головой одеялом, он представлял себе, как это произойдет. Иногда он засыпал со слезами на глазах, а заснув, долго счастливо улыбался.

С восьми лет, с той самой поры, Юра Зубарев стал бегать на железнодорожную станцию встречать поезда. С годами он разуверился в том, что его родители живы, вернее, окончательно поверил, что их нет. Однако привычка встречать поезда осталась. И в Луково он не изменил этой привычке.

4

…— Там и сторожить-то нечего, — уговаривал Санька Крутько. Оглянувшись по сторонам, он шепнул: — Я сала возьму, вдвоем пошамаем.

— Шел бы ты в сарай со своим салом! — зыркнул на него Зуб. — Куркуль.

Санька покраснел. В общежитии все знали, какой он прижимистый. Придет ему посылка из дома — ни с кем не поделится. Спрячется в дровяной сарай и лопает втихомолку.

Зуб обдумывал, стоит ли клевать на Санькину авантюру, а язык тем временем как бы сам собой вспоминал вкус антоновки.

— Ну что, слабо? — презрительно растянул свои мокрые губы Санька. Это был последний козырь, потому что Зуб никогда слабаком себя не выказывал. — Как хочешь, без тебя охотники найдутся, не такие, как ты.

Зуб сглотнул слюну.

— Ну гляди, нарвемся на сторожа, умоешься у меня!

И он показал Саньке свой шершавый кулак. Тот стерпел, только беспокойно шмыгнул носом. Потом спросил:

— Пацанов поманить?

— Салом будешь манить?

— При чем тут сало? Далось всем это сало…

Крутько шустро обежал комнаты и подбил еще человек семь любителей отряхивать колхозные сады. Мишку Ковалева он и не звал, поскольку — слабак. Но тот узнал, что Зуб тоже собирается, и сам напросился.

Ребятня быстро сдернула наволочки с подушек — воровать так уж воровать! Засунув их в карманы форменных милистиновых штанов, оравушка двинула за город.

Улица кончалась одноэтажными училищными корпусами. Дальше начинались широкие поля, за ними — пруд, куда ребятня бегала купаться. Еще дальше, за двумя лесополосами, раскинулся колхозный сад. До него километров пять, не меньше.

Шли по невспаханному еще жнивью. Дурачились, толкались, делали друг другу подножки. Когда это надоело, начали рассказывать всякие небылицы. Мишка Ковалев был до них падок, медом не корми. Спорили, в самом ли деле преподаватель материаловедения Степан Ильич — гипнотизер, или зря на него наговаривают. Санька Крутько утверждал, что гипнотизер. Ему якобы ребята из прошлого выпуска рассказывали. Будто один довел Степана Ильича до каления, он взял и прямо на занятии загипнотизировал его — поставил стоять столбом, чтоб другим не мешал.

Когда тема гипноза была исчерпана, разговор как-то сам собой перешел на оборотней, которые, как был убежден Мишка Ковалев, в старые времена водились в каждой, даже самой зачуханной деревеньке. Если Мишке верить, то его бабка три раза самолично видела оборотней. Однажды на ее глазах какая-то тетка вроде бы обернулась колесом от телеги и покатилась в гору. Да так быстро!..

— Дураки вы все, — негромко сказал молчавший до сих пор Зуб. — Гагарин в космос летал, а они…

На минуту все смолкли. Устыдились, должно, дремучести своей. В самом деле, у людей космос с языка не сходит, всякие созвездия и туманности на уме, к которым вот-вот полетят, а они нашли о чем судачить — о старушечьих бреднях. Опомнившись, Мишка Ковалев стал выдумывать научное объяснение оборотням, и спор снова разгорелся. Сад начинался сразу за второй лесополосой. Не доходя метров сто до посадок, Зуб обернулся на шумливую ватагу:

— Кончай базарить!

Ребятня стихла, а разгоряченный спором Мишка продолжал доказывать свое:

— Я даже читал где-то, что оборотнями прикидываются природные гипнотизеры. Сейчас таких на особый учет берут…

Зуб на ходу выдернул из земли толстую подсолнечную былку без шляпки и, ни слова не говоря, огрел ею Мишку по спине.

— Чего ты? — отскочил тот.

— Не базарь, природный гипнотизер.

5

Сад встретил настороженной тишиной, полуобнаженными ветками яблонь и груш. Всюду были видны следы осеннего сбора урожая. Земля между рядами была истоптана, исчерчена колесами повозок и «Беларусей».

Стоя за кустами лесопосадки, ребята внимательно оглядывали сад. Ни души. Но и яблок тоже не видно.

— Где ж твоя антоновка? — проворчал Зуб.

— Там, — неопределенно кивнул Санька Крутько.

— Где — там, за кудыкиной горой?

— Надо ближе к сторожке идти.

Глаза у Саньки сделались круглыми, мокрые губы подрагивали.

«Трясется, заяц», — покосился на него Зуб.

Санька сорвал тронутый желтизной лист боярышника, стал его жевать. Выплюнул, сунул в рот другой. А глазами — стрель, стрель по саду.

— Ладно, ребята, айда, — как-то вяло сказал Зуб и вышел из зарослей.

В голых междурядьях они сразу почувствовали себя беззащитными со всех сторон. Заозирались, заспотыкались о комья земли. Зуб почему-то снова вспомнил о зайцах — у них, поди, всю жизнь вот так.

Пройдя рядов пять, они увидели сторожку, а недалеко от нее — необобранные яблони. Крутько на ходу выдернул из кармана наволочку и возбужденно шепнул Зубу:

— Я ж говорил! Вот грабанем!

Вдруг впереди от раскидистой яблони отделилась тоненькая фигурка, с ружьем наперевес. Метров сорок до нее, не больше. Ватага встала как вкопанная.

— Девчонка! — протянул кто-то за спиной Зуба.

— А ну, назад! — зазвенел над садом суровый голосок. — Чего рот разинули? Назад, говорю!

Это было так неожиданно, что ребятня не кинулась врассыпную, как ей положено делать в таких случаях, а продолжала стоять.

— Ты чего тут ползаешь? — крикнул Зуб первое, что пришло в голову.

— Не твое дело! — отрезала девчонка. — Убирайтесь, не то стрелять начну!

— Да у тебя патроны хоть есть?

— Не беспокойся, имеются! Поворачивайте, говорю!

Беспрекословно подчиниться такой пигалице, пусть даже она с ружьем? Нет, этого они не могли себе позволить. Яблок им скорее всего не видать теперь, но и позорно драпать они не собираются.

— Не бойтесь, — как можно спокойнее сказал Зуб. — Какой дурак патроны ей даст?

— Не уйдете? — угрожающе спросила малолетняя сторожиха, но в ее голосе вместе с угрозой звучала растерянность.

— Дай яблок натрясти, тогда уйдем. Девчонка отвела ствол ружья немного вбок, крепко зажмурилась и выстрелила. Зуб видел, как шмякнулось крупное яблоко.

— Если второй раз пальну, — чуть не плача закричала девчонка, — тогда на себя пеняйте! Не дожидайтесь!

Орава сначала попятилась, а потом трусцой отбежала к лесополосе и скрылась в кустах.

— Я ее тут видел, — дрожащим голосом сказал Санька Крутько. — Она тут со сторожем ходила. Внучка, наверно.

— Вот малолетка! — не то восхищенно, не то со злостью воскликнул кто-то из ребят.

— Эта малолетка влепит солью в зад — не обрадуешься.

— Точно. Неделю в тазике сидеть будешь.

Зуб молчал, с прищуром поглядывая в ту сторону, где за яблонями время от времени мелькало светлое платьице. Поразмыслив, он велел разделиться на две группы и двигаться в разные стороны.

— Мальчики, я вас прошу, уйдите по-хорошему! — звенел голосок невидимой из-за яблонь малолетки.

Она, конечно, следила за ними и сразу разгадала хитрость.

— Теперь пусть стреляет, — злорадствовал Крутько. — У нее, может, и был-то один патрон — у деда стянула.

Бах! — снова разнеслось по саду. Ребята невольно втянули головы в плечи, но не остановились.

— Давай, давай, стреляй! — крикнул Санька и противно захохотал, как хохочут перепуганные, но не сознающиеся в этом люди.

Остальные тоже засмеялись, засвистели, заулюлюкали, стараясь отогнать от себя страх. Мишка Ковалев подбежал к яблоне, на верхушке которой кое-что осталось, и начал трясти изо всех сил. Остальные кинулись подбирать падалки. Каждому и по десятку не досталось.

Двинули дальше. В открывшемся междурядьи они увидели далекую уже фигурку в светлом платьице. Девчонка стояла на прежнем месте, не кричала и, как видно, не собиралась больше стрелять.

— Вот лопухи! — возбужденно вопил Санька, кривя слюнявые губы. — Сторожиху нашли! Пусть спасибо скажут, что ружье не отобрали.

— Дед, наверно, заболел и за себя оставил.

— Лопух этот дед!

— Гляньте, вон антоновка!

— Где, где? — закрутила головами ребятня.

В глубине сада, метрах в пятидесяти, ядреная желтая антоновка гнула ветки к земле. Зуб снова ощутил на языке кисло-сладкий, острый вкус яблок.

— Бежим!

К антоновке кинулись с гиком, с посвистом, замахали над головами белыми наволочками. Теперь все нипочем! Сад, можно сказать, отвоеван, рви — не хочу!

Литые, будто синим инеем тронутые, яблоки ударили в землю густо, гулко. Кулаки, а не яблоки! Ахнет такое по маковке — круги перед глазами пойдут, а по спине придется — выгнешься.

Зуб уже набил антоновкой половину наволочки, как вдруг услышал шум приближающейся машины. Все замерли, настороженно вглядываясь в прогалы между деревьями.

Зуб вспомнил, что им кричала девчонка: «второй раз пальну, пеняйте на себя, не дожидайтесь». Ясно теперь, что значит второй выстрел. И каждый из ватажки, должно, подумал о том же. Но все надеялись, что машина проезжая, не имеет к саду никакого отношения.

Грузовик вынырнул в междурядье неожиданно. В кузове стояли трое. У каждого в руках поблескивали вороненые стволы ружей. Вот тебе и антоновка…

— Тикай! — крикнул Зуб и кинулся к лесополосе. Бах! Ба-бах!

Над головой коротко шикнуло. «Дробь», — догадался Зуб. Он протаранил кусты посадки и вырвался на жнивье, чуть не потеряв форменную фуражку. Впереди, через поле, — вторая лесополоса. Побросав под яблоней набитые наволочки, по пятам бежала ребятня.

— Врассыпную! — не оборачиваясь, крикнул Зуб. — Переловят…

Главное — дотянуть до второй лесопосадки. Она такая широкая и густая, что ловить их там будет бесполезно.

Гул машины слышался где-то позади. На минуту даже показалось, что он отдаляется. Пугнули, наверное, и уехали назад.

Зуб оглянулся в ту секунду, когда из посадки на жнивье вынырнул грузовик со стрелками. Искали проход через заросли.

Ноги чуть касаются земли, в ушах — ветер. Скорее! Еще быстрее! Лишь бы до зарослей, а там ищи-свищи.

Бах! Бах!

Зуб понимал, что целят над головами. Для страха, чтоб на землю попадали.

Тяжелое дыхание сзади, кажется, Мишкино, перешло в жалкие всхлипы.

— Дяденьки! — завизжал вдруг Мишка и сразу отстал. — Не надо!..

Посадка все ближе. Но и машина почти за спиной.

Зуб снова оглянулся на мгновение и увидел, как из кузова на ходу сиганул парень и кинулся к Мишке Ковалеву. Готов один.

— За тем давай! Жми! — кричали с машины, и Зуб почему-то догадался, что это о нем.

Крутько же в это время стал петлять по полю, и стрелки, видимо, решили, что его словить будет несложно.

Глотка стала тесной для дыхания, грудь распирало до боли, а ноги едва поспевали одна за другой и слабели с каждой секундой. Машина ревела так близко, что Зуб подумал: наедет, сомнет. Он скосил глаз. Объезжают слева. Неожиданно Зуб повернулся и рванул наискосок к машине.

— Разворачивай! — завопили в кузове.

На полном ходу машина сделала широкую петлю, но Зуб уже снова бежал к посадкам.

— Ну, стервец, держись! — орали с машины. И снова — бух! бух!

Посадки — рукой подать. Но машина опять обгоняет. Уже спрыгивают на землю парни. Зуб стреканул в сторону. Погоня — за ним. Один прямо на пятки наступает.

Зуб оглянулся и рухнул на землю. Парень перелетел через него, со всего маху зарылся лицом с колючее жнивье и взвыл от боли. Зуб вскочил как на пружинах, но в это мгновение на него налетел второй стрелок. Они покатились в обнимку по стерне. Зуб остервенело вырывался, но куда там — ручищи у парня, как лапы медвежьи.

— Врешь, воробушек, не улетишь!

6

Поймали троих. Саньку Крутько сцапал шофер. Допетлялся…

Минут пятнадцать спустя машина мчалась по селу. Вскоре она остановилась у крыльца длинного приземистого дома. «Колхоз им. Чапаева» — прочли ребята прибитую над крыльцом вывеску.

Парни в промасленных спецовках высаживали из кузова троицу, крепко держа ее за шиворот. Процессия двинулась к крыльцу. Там, на лавочке, сидел сморщенный старичонка в драном малахае и пыхал цигаркой.

— Кто ж такие? — спросил он, ласково улыбаясь.

— Воры, кто ж еще! — воскликнул парень, будто удивляясь стариковой недогадливости. Из его губы, разодранной о стерню, все еще сочилась кровь. — В сад, паскудники, лазили.

— А-а… В сад — первое ребячье дело, — все так же ласково заметил старик и, вытянув губы трубочкой, бережно принял в них обмусоленную козью ножку.

Вошли в темный длинный коридор. Один из парней открыл какую-то дверь и сказал через порог:

— Привезли, Афанась Петрович. Заводить?

— Давай, давай! — донесся густой бас как из трубы, и в комнате нетерпеливо громыхнул отодвигаемый стул.

Зуба не очень дружелюбно двинули в спину, и он первый перешагнул порог.

Посреди уставленной столами и шкафами комнаты, расставив для прочности ноги в хромовых сапогах и заложив руки за спину, стоял огромный человек. У Зуба мелькнуло, что если этому человеку приделать бороду, повесить на пояс булатный меч, то будет вылитый Илья Муромец. Вида этот гигант был сурового, военного. Изрядно поношенный офицерский китель так плотно облегал его могучие плечи, что повернись он неосторожно либо напряги мышцы, и ни одного целого шва не останется. Даже по тому, как он стоял, видно было, что это и есть председатель колхоза.

— Ну что, яблошники, хорош у нас нынче урожай, а? — зарокотал «Илья Муромец», и ребята поняли, что от его шутки добра не дождешься.

Откуда они есть, председатель и не думал расспрашивать. Черные гимнастерки, форменные фуражки и ремни с бляхами, на которых отштамповано «СУ», указывали точный адрес.

— Слышим, Надюха стреляет! — с азартом начал рассказывать парень с разодранной губой. — Раз ахнула да другой. Ну, думаем, зовет…

— Молодцы, хлопцы! — весело гаркнул председатель. — От лица чапаевцев — молодцы!

— Стараемся, Афанась Петрович, — расплылись парни.

— Вот-вот, а от них спасу нет. — Он развернул свое необъятное тело к яблошникам. — А? Отбою, говорю, нет!

Ребятня жалась к стене у двери и исподлобья поглядывала на председателя. Мишка Ковалев безостановочно шмыгал носом. Шмыгать он начал с той минуты, как их изловили.

— Ну, теперь я сам с ними, — сказал парням председатель. — Гляньте, где там мой Колька. Скажите, чтоб машину подогнал.

— Есть, Афанась Петрович!

— Ну так что, яблошники? — снова зарокотал председатель, когда за парнями закрылась дверь. — Отвечать придется.

— Дяденька, — пустил давно приготовленную слезу Мишка Ковалев. — Мы ж первый раз…

— Мы ж только мимо шли, мы и не хотели, — взялся врать Крутько.

— Отставить! — посуровел председатель. — Нытьем меня не возьмешь. Умели воровать, умейте и отвечать.

Зубу неловко стало, что эти хлюпики распустили нюни перед таким богатырским человеком. Он переступил с ноги на ногу и угрюмо, с вызовом буркнул:

— Ответим.

— Вот это мужской разговор! — похвалил председатель. Он открыл дверь и крикнул в коридор, будто жернов по нему прокатил:

— Колька! Где он там?

— Бегу, Афанась Петрович! — донеслось с улицы.

— Да не беги, сейчас поедем!

Председатель отстранился от двери, и — ребятне:

— Слева по одному шагом арш! Колька, принимай этих гавриков поштучно! Да гляди, чтоб не драпанули! Голову сниму!

Драпануть было мудрено. Газик — в метре от крыльца, а на часах стоит расторопный шофер Колька.

Старик в малахае все еще сидел на скамейке.

— Командуешь, товарищ полковник? — улыбчиво спросил он председателя, когда тот появился на крыльце.

— Командую, дед, командую, — по-хозяйски оглядывал тот улицу с высоты крыльца. — Шел бы ты сад сторожить, а?

— Не-е, — засмеялся старик, мусоля козью ножку. — Ружжа боюсь. Меня, милой, как в гражданскую еще контузило…

— Контузило-то куда? — перебил председатель.

— Да как бы тебе доложить… в самое темя.

— Это нехорошо — в темя. Надо было мягкое место подставлять.

— Дак как жа? — растерянно заморгал дед. — Если б знать, с какого она зюйда прилетит…

— Ну, бывай здоров, дед, — снова перебил председатель. — Некогда нам.

Востроносый, с прочной печатью озабоченности на лице Колька захлопнул за яблошниками дверцу. Председатель с великим трудом протиснулся на переднее сиденье. Машина испуганно присела под ним и словно бы охнула. Шоферу осталось места — всего ничего.

— Давай, Колька, в училище ихнее, — бросил полковник. — Мы его с хитрого фланга возьмем, Ребята переглянулись и совсем поскучнели. Всю дорогу председатель молчал, словно бы опасаясь, что от его могучего рокота в машине сломается что-нибудь хрупкое. Только перед самым училищем он чуть повернул голову на бычьей шее и сказал:

— Я не знаю, что там вам будет — выгонят или на гауптвахту посадят, но капусту мне училище уберет. Вот так. Есть у вас гауптвахта?

— Нету, — пискнул Мишка Ковалев.

— Ты слыхал, Колька, — у них даже гауптвахты нету. Надо же!

Шофер хмыкнул и покачал головой. Дескать, как там они живут без гауптвахты, уму непостижимо.

Подъехали — удачнее некуда. Директор училища как раз спускался с крыльца административного корпуса. Домой, видно, собрался. Председатель в два мощных рывка выпростал свое тело из машины, отчего та сильно раскачалась, поздоровался с директором как со старым знакомым и крикнул:

— Колька, выпускай!

Пока ребятня вылезала, он объяснял директору, что к чему. Тот заколыхался от негодования, лицо его сразу увлажнилось.

— Так, — полез он за платком. — Так… Мы с ними разберемся, я вам твердо обещаю. С Зубаревым, например, все решено. Хватит его прощать. Я обещаю, что мы самым строгим…

— Ну, это уж вы как хотите, — перебил его председатель, возвышаясь над всеми утесом. — Меня другое волнует. Конечно, жаль будет, если об этом случае узнают, где положено. Такое ведь из года в год… Одним словом, поговорить нам надо.

Он указал глазами на вход в административный корпус.

— Конечно, прошу! — засуетился директор. И ребятам: — Кто зачинщик?

Те понуро молчали.

— Я вас спрашиваю! Ты, Зубарев?

Молчание. Только Мишка Ковалев без устали шмыгал носом.

— Ну, с тобой, Зубарев, все решено. А зачинщика найду — вместе с тобой выгоню. Вон! Все — вон, пока не вызову!

— Эт который Зубарев? — поинтересовался председатель. — Коренастенький? Ничего, подходящий паренек.

7

В общежитие шли молча. Мишка Ковалев, перестав вдруг шмыгать носом, первый юркнул в дверь, будто спасался от директорского гнева. В коридоре Зуб не выдержал и со злостью сказал Саньке:

— Ну что, сторожить нечего, трепло? Послушал я тебя, дурак…

Крутько смолчал. Перед тем, как войти в комнату, он хмуро бросил:

— Хана мне теперь, Зуб.

— Чего это — хана?

Санька оглянулся по сторонам, поманил Зуба в угол коридора и со страдальческой миной на лице зашептал:

— Слышь, Юра, если меня вместе с тобой выпрут, я пропал — убьет отец.

— Так уж и убьет, — хмыкнул Зуб, удивляясь тому, что Крутько назвал его по имени.

— Убьет, верно говорю! Он припадочный, не помнит даже, что делает. Глянь, шрам на голове, вот тут. Это он костылем меня. Еле отняли. Не веришь?

Санька снова оглянулся — не слышат ли их. Шепот его стал еще тише, еще просительнее:

— Юра, скажи, что ты подбил пацанов, а? Тебе ж все равно теперь.

— Почему это все равно?

— Так директор же сказал, что с тобой все решено. Значит, выгонит. А зачинщика вместе с тобой — того…

— Паразит ты, Санька! — не выдержал Зуб. — Врезать бы тебе, да руки неохота марать.

Зуб повернулся, чтобы идти в комнату, но Санька вцепился в его рукав.

— Ну ладно, ну паразит… Юра! Что тебе стоит, ты же свой парень!

— Какой я тебе свой? Отвали!

Крутько скривил мордаху, кажется, вот-вот заплачет. Зубу представилось на секунду, как припадочный отец будет убивать Саньку, как тяжелый костыль проломит ему голову, и Санька останется лежать белый как полотно в луже крови. А все из-за него, Зуба, который не хочет назваться зачинщиком. В самом деле, что тут такого, если выбора действительно нет — зачинщик он или не зачинщик, из училища все равно попросят убраться.

— Ладно, не ной, — мрачно обронил Зуб.

— Скажешь, Юра? — оживился Крутько.

— Скажу. Исчезни.

— Все, исчезаю! Вот это я понимаю — друг! Дай пять.

— Иди ты… Друг выискался.

— Юра, исчезаю!

Саньке Крутько сразу стало беззаботно и весело. Когда один за другим собрались рассыпавшиеся по всей округе яблошники, Санька стал с жаром рассказывать, как их изловили, как привезли сперва в колхоз, а потом в училище, как возмущался и задыхался директор. Выходило, что это была развеселая забава да и только. Остальным, конечно, крупно не повезло, что они не попали в эту потешную передряжку. Словом, Санька выглядел настоящим молодцом, не в пример писклявому Мишке Ковалеву.

8

На следующий день в первой половине дня всем троим велено было явиться на педсовет. Значит, сообразили ребята, дело пахнет керосином. Но Крутько не терялся. Он загодя предупредил всех яблошников о том, что Зуб берет основную вину на себя. Глядите, мол, чтобы в одну дудку у всех получалось.

Ребята провожали Зуба на педсовет с таким чувством, словно видели его в последний раз. Одни хвалили: верный кореш, за таким не пропадешь. Другим же эта затея совсем не нравилась. Эти другие называли Саньку Крутько хитрозадым и еще кое-какими нехорошими словами. Но что бы там ни говорили, а забрать назад свое обещание Зуб уже не мог. Для него это было совершенно немыслимым делом.

Директорский кабинет был в конце длинного полутемного коридора административного корпуса.

Ребята остановились перед дверью, обитой черным дерматином, и не решались постучаться. А может, и не надо стучаться, может, их вызовут?

Дверь была закрыта неплотно. Мишка Ковалев заглянул в щелку, увидел, как много в кабинете народу, и задрожал пойманным воробушком. Наверно, готов был драпануть отсюда.

— Ну чо трясешься? — напал на него Санька. — Смотреть противно.

— Сам не наложи, — недружелюбно оборвал его Зуб, и Крутько покорно смолк.

Голоса из кабинета директора стали доноситься громче.

— …Это же хулиган какой-то!

Зуб узнал голос Ноль Нолича, и был уверен, что коли хулиган, значит, это в его адрес. Ребятня прислушалась.

— Я не могу уразуметь, во имя чего либерализм…

Все ясно: за дверью решается судьба троицы.

— Поверьте, Николай Нилыч, у меня тоже запас терпенья не бесконечный. — Это голос директора. — Но ведь если не он зачинщик, то выгонять придется сразу двоих. А это непозволительная для нас с вами роскошь. По головке за это не погладят.

— Но почему мы обязательно должны выявлять зачинщика? Почему?

— Да потому, Николай Нилыч, что справедливость этого требует. — Даже за дверью было слышно, как тяжело дышит директор. — Элементарная справедливость.

— Странное дело, — вмешался третий голос, принадлежавший Степану Ильичу, преподавателю материаловедения. — Почему директор уговаривает мастера, а не наоборот? Неужели этот самый Зубарев стал для вас, Николай Нилыч, таким уж бельмом?

— Многоуважаемый и почитаемый Степан Ильич! — повело мастера на обычные словесные выкрутасы. — На вас когда-нибудь выливали ведро холодной воды?

— Причем здесь это?

— Если не выливали, то вам повезло. А на меня, представьте, выливали.

— Ну и помогло?

— И сделал это ваш драгоценный Зубарев.

— Почему мой? Он как раз ваш, вы у него, с позволения сказать, мастер.

Из-за двери слышалось веселое оживление педсовета. Педсовету перепалка нравилась.

— Если б я вам рассказал, что он еще проделывал, то вы бы его не защищали.

— А что он еще с вами проделывал? Это интересно.

— Я прошу не шутить со мной! — взвизгнул Ноль Нолич.

— Товарищи, товарищи! — постучал чем-то по столу директор. — Давайте прекратим… Я все же уверен, что зачинщик Зубарев. Очень это на него похоже. Поэтому тут и спорить не о чем.

Кто-то плотнее прикрыл дверь, и ребята отпрянули. Санька настороженно и заискивающе посмотрел на Зуба, вымученно, жалко улыбнулся:

— Ну что, железно? Не продашь?

Зуб не успел ответить — распахнулась дверь.

— А-а, голуби сизые! — воскликнул Ноль Нолич. — Они уже тут. Прошу, покорнейше прошу!

Педсовет был в сборе. Все взгляды остановились на вошедшей троице. А больше всего они ощупывали Зуба, словно пытались разглядеть, где у него хоронится совесть, если она вообще водится у тех, кто способен вылить на своего мастера ведро холодной воды. Мишка еще за дверью начал шмыгать носом. На лице Саньки Крутько пропечаталось такое искреннее раскаяние, что наверняка кому-нибудь из педсовета хотелось погладить его по головке. Только этот невозможный Зуб поглядывал на всех исподлобья, словно не он, а педсовет в полном составе лазил в колхозный сад.

Директор поднялся, промакнул лоб огромным платком и, сдерживая одышку, заговорил со всей строгостью, на какую только был способен:

— Разговор будет серьезный. Очень серьезный! Но сначала педсовету необходимо знать, по чьей инициативе совершено это возмутительное — я повторяю: возмутительное! — хулиганство.

— Преступление, можно сказать! — встрял Ноль Нолич. — Вы знаете, что из-за вас училищу придется всю капусту убирать?

— Терпение, Николай Нилыч, — прервал его директор. — Ну, мы ждем признания.

Зуб почувствовал, что Санькин локоть легонько коснулся его — раз да другой.

— Что, смелых нет? — повысил голос директор.

— Есть, — негромко, но твердо сказал Зуб.

— Что значит «есть»? Говори точнее, Зубарев. Ты зачинщик?

— Я.

Директор снова промакнул лоб и задышал с легким посвистом.

— Ну-ка, Крутько, подтверди — он?

Санька дрогнул всем телом, будто его пырнули под ребро. Он мгновенно залился краской, угнул голову и выронил себе под ноги:

— Он.

Зуб не выдержал, покосился на него и презрительно хмыкнул. И тут же поймал на себе пристальный взгляд Степана Ильича. Хотел выдержать этот взгляд, но не смог — отвел глаза.

— Ну вот, а вы говорите! — повернулся к педсовету Ноль Нолич. — Все стало на свои законные места.

— Тут что-то неладно, — негромко сказал Степан Ильич.

— Что ж тут неладного, скажите на милость? — насторожился мастер.

Но Степан Ильич даже не взглянул на него.

— Неладно что-то с Зубаревым. Зубарев, хочешь, я скажу, почему ты берешь на себя вину? — Взгляд у Степана Ильича словно привязь — никуда от него не уйдешь. Крутько даже дышать перестал. — Ты считаешь, что тебя в любом случае отчислят из училища. Дескать, семь бед… Верно говорю?

У Зуба мелькнуло, что Степан Ильич читает его мысли. Видно, и в самом деле гипнотизер. Но он упрямо повторил:

— Я зачинщик.

— Ты думаешь, мы тут героя выявляем? Нет, Зубарев, нам надо знать главного виновника.

— Степан Ильич, я вами удивляюсь! — с возмущением заявил Ноль Нолич. — Это никуда не годится.

— А я вам удивляюсь, Николай Нилыч, — спокойно повернулся к нему преподаватель.

Но тут директор снова постучал карандашом по столу:

— Товарищи, давайте без излишеств. — Он сердито попыхтел и добавил: — Все ясно. Прошу педсовет высказываться.

Педсовет помолчал немного, потом кто-то кинул первый камешек:

— Да, преподнесли подарочек… в капустном листе.

— Учебную программу бы не сорвать.

И началось. Зуба стыдили, бранили, пугали. Ему чего только не припомнили. У Ноль Нолича, оказывается, отличная память на этот счет. Все складывалось так, что паршивца Зубарева надо не только из училища турнуть, но еще и в милицию сдать как опасного субъекта. О Саньке же с Мишкой словно забыли, а ему все говорят, говорят. Сперва Зуб старался слушать равнодушно. Ведь все заранее решено, что ж расстраиваться. Одно неясно ему было: коли решили выгнать, зачем же напоследок валить на него все подряд? Зуба это стало задевать за живое. А вскоре он уже едва сдерживался, чтобы не выбежать из этого кабинета, хлопнув как следует дверью.

— Этого голубя сизого и в колонию-то не примут!

— Как дальше жить будешь, Зубарев?

— И выпороть его некому — детдомовский. А ведь что ни говорите, помогает иногда.

— Ничего, на стройке с ним чикаться не станут.

— Дам тебе один совет, Зубарев. Хорошенько запомни, на всю жизнь…

— Не нужны мне ваши советы, обойдусь! — неожиданно звонко, совсем по-мальчишески крикнул Зуб, и подбородок его предательски дрогнул.

— Как ты ведешь себя на педсовете? Распустился!

— Вот-вот, я с этим голубем сизым второй год чикаюсь.

И педсовет повело на второй круг.

Ноги сами собой развернули Зуба. Он выскочил в коридор, и если бы кто-то попался на его пути, сшиб бы, наверно.

— Какое хамство! — неслось вслед. — Вы только подумайте!

Подальше отсюда, в поле куда-нибудь!

— Зубарев, вернись! Вернись, тебе говорят!.. «Идите вы все!» — подумал Зуб, силясь, чтобы не пустить слезу. Он давно разучился плакать. И сейчас не простил бы себе подобную слабость.

9

Скорой нервной походкой он шел прямиком через убранное поле. Понемногу успокаиваясь, сбавил шаг. Порожние поля выглядели уныло. Скучно желтели далекие лесопосадки. Все было под стать его настроению.

Из разговоров на педсовете Зуб понял, что его пошлют в пятое стройуправление, и будет он там работать в бригаде каменщиков Ермилова. Хоть в этом повезло.

Зуб знал Ермилова по практике. Мужик строгий, даже суровый, но ребятам он отчаянно нравился своей справедливостью и умением работать как никто другой.

Однажды Ермилов решил показать ребятне класс. Отобрал себе человек пять в подсобники — кирпич и раствор подавать, расставил всех по местам и рубанул мастерком воздух:

— Старт!

Как он клал стену! Он жонглировал кирпичами. Мастерок просто порхал по кладке. Казалось, у бригадира не две руки, а больше, как у индийского божества. Но ни один кирпич не лег криво, все швы, как после проверили, были хорошо заполнены раствором.

Кирпич — ляп, мастерок — жик! Ляп — жик! Ляп — жик! Ребятня взмокла на подаче, а Ермилов знай подгоняет:

— Не зевай, рабочий класс, поворачивайся!

Ляп — жик, ляп — жик! Ряд за рядом, ряд за рядом.

Зуб вместе с Крутько ставил кирпичи на ребро под строгим углом, чтобы Ермилов мог брать их, почти не глядя. Минут через двадцать заныли руки, заломило спину. Но никто бы не посмел даже себе признаться, что устал. С Ермилова, с того вообще пот градом катился, рубаха на широченной спине — хоть выжми. Он тоже не желал скоро сдаваться, решив, должно, преподать ребятне такой урок, чтоб на всю жизнь запомнился.

Любо и весело было метаться по подмостям в этой вихревой работе. Бывают же счастливые минуты, которые часов дороже!

Когда подмости стали низки для выросшей стены, Ермилов хрипло крикнул:

— Шабаш, рабочий класс!

И тяжело опустился на ополовиненный штабель кирпича, грудь его ходуном ходила.

Зуб, хоть и вымотался порядочно, не поленился сбегать в бригадную будку за ведром воды. Первый ковшик он подал бригадиру. Ермилов осушил его одним духом, длинно крякнул, подмигнул Зубу и выплеснул остаток на его обнаженную потную грудь. Тот даже не дрогнул, только засмеялся.

От строгости и неразговорчивости Ермилова не осталось и следа. Работа его опьянила.

— Уморили, чертенята! — весело кричал он на весь объект. — Ну, чертенята! Они кого хошь умотают! Вот ты, — кивнул он на Зуба, — кончишь свое училище, ко мне просись. Понял?

— Понял.

Выходит, Зуб попадает к, Ермилову досрочно. Только помнит ли его лихой бригадир?

10

Перейдя широкое поле, Зуб вышел на окаймленный старыми ивами заросший пруд и долго сидел на берегу. Было ему так одиноко и так обидно за свою жизнь-невезуху, что несколько раз откуда-то изнутри поднимался к горлу шершавый комок. Зуб задирал голову и ждал, когда комок опустится обратно и станет легче дышать.

Высоко-высоко плыли чистые облака. Плыли они степенно и даже торжественно, не суетясь и не обгоняя друг друга. Путь их лежал прямо на восток, в далекую Сибирь. Зубу подумалось, что хоть одно из этих облаков должно доплыть до Каримских Копей, где живет его дядька Василий Павлович — единственный из оставшихся или известных ему родственников. Превратиться бы в такое облако и уплыть к нему в Сибирь. Там наверняка было бы все по-другому.

За все время дядька написал своему племяннику несколько куцых писем и в каждом напоминал, что писать не умеет и не любит, так что, мол, не обессудь. А в последнем звал к себе. Совсем, говорит, состарился, и старуха моя померла. Остался как былинка на ветру, и ни одной родимой души нету.

Звал дядька настойчиво, даже описал с подробностями, как доехать: поездом до Новосибирска, а оттуда пересесть на абаканский, от Абакана же автобус ходит до Каримских Копей. Соберешься, говорит, — пришлю денег на дорогу. Крепко, видать, надеялся на приезд племянника. В конце, после «до свидания», приписочку даже сделал: «А в Копях ты меня взажмурки найдешь. На въезде стоит кирпичный завод, а третий дом за ним будет мой. Горняцкая, 2». На всякий случай описание это Зуб запомнил.

И хочется ему к дядьке, и понимает он, что нельзя ехать к незнакомому, хоть и родному, человеку обузой. Ну кто он, что умеет в жизни? Кабы закончить училище да получить твердую специальность, тогда и печали нет. А то ведь все у него через пень-колоду. Из училища — теперь уж и не гадай — выгнали. Да еще неизвестно, как на стройке дела пойдут.

Глядя на парад пышных, нарядных облаков, Зуб думал: хорошо жить тому, у кого впереди что-то светится, огонек или звездочка есть. А у него, у Юрия Зубарева, что впереди? Да ничего. Нет у него, если разобраться, никаких особых желаний. Другие умеют всякие цели намечать, задачки себе придумывают, а он вроде и не способен. Дни как-то по-глупому проходят. Позавчера на вокзале проболтался, вчера в сад лазил за этой распроклятой антоновкой, а сегодня из училища выгнали. Завтра еще что-нибудь в этом же духе…

Нет, баста! Дальше все должно идти по-другому. Кончилось детство. Все до последнего денька вышло. Шестнадцать — это, брат, уже не детство, паспорт имеется. Он не крайний, у него тоже подходящая цель найдется. Для начала поработает у Ермилова, получит разряд, стены научится класть не хуже самого бригадира. Ну, само собой, оденется, как все добрые люди одеваются. Днем — работать, вечером — учиться… Сначала среднюю школу закончить, потом и дальше можно. Разве в институтах какие-то особые учатся, не такие, как он? А можно еще так: получить разряд и ехать к дядьке, в Сибирь. Поди, и там институты есть. Дядька одинокий стал, Зуб тоже как перст. А вдвоем они уже кое-что…

— Зуб! Вот ты где!

К берегу шел улыбающийся Санька Крутько. За ним плелся настороженный Мишка.

— Я так и знал, что ты сюда смылся.

— А ну, дуйте отсюда! — медленно поднялся Зуб.

— Чего ты? Мы ж к тебе по-хорошему.

— Вот и дуйте по-хорошему. Пожалеть захотелось? А ну!..

Зуб поднял увесистый голыш.

— Юра, мы ж…

Крутько увернулся от камня и отбежал назад.

— Директор сказал, чтобы ты за направлением шел. Тебя в пятое управление…

Второй камень не долетел. То и дело оглядываясь, ребята пошли назад. У Мишки Ковалева глаза были такие виноватые, будто он — причина всего, что произошло сегодня на педсовете. Зубу даже подумалось: приди Мишка сюда один, без этого мокрогубого, он бы его не прогнал.

Зуб лег в холодную траву. Земля пахла осенью. Хорошо бы простудиться, схватить воспаление легких. Его тогда положат в больницу, станут за ним ухаживать. Медсестра будет прикладывать к его лбу свою мягкую добрую руку, говорить ласковые слова и смотреть на него так, как умеет, должно быть, смотреть и говорить только один человек — мама.

Облака задергались, затуманились, стали наползать одно на другое. Зуб крепко зажмурился. Две горячие капли скользнули к вискам и затерялись в них. Рывком перевернувшись на живот, он уткнулся лицом в траву.

Один раз он уже болел воспалением легких — в детдоме. Бегали всем классом на лыжах, он, разгоряченный, потный, наелся снега — и готов. Была больница, были ласковые руки и глаза, полные сострадания, И все, кто тогда узнавал, что он детдомовский, относились к нему с лаской, наперебой угощали всякой всячиной. Зуб даже уставал от такого внимания, но был счастлив. В то же время он мучился от смутного ощущения, что счастье это не его, а словно бы украденное или незаконно, ошибочно полученное. Будто счастье, как это бывает с письмами, перепутало адреса и привалило ему по недоразумению. Настоящий же адресат сидит где-то и дожидается.

Ночью Зубу привиделось, будто в дверях палаты появился кто-то сердитый, посмотрел на него и сказал с негодованием: «Да это же не он! А ну, уматывайся отсюда!»

Зуб со страхом проснулся и долго смотрел в светлый квадрат потолка. Он мечтал о чуде: вдруг выяснится, что ласковая медсестра и есть его потерянная или потерявшая мать. Вот это было бы счастье!

Но чудеса такие разве случаются?

Время, по всему видно, было обеденное. Крутько, поди, уже сбегал в дровяной сарай и слопал там шматок сала. Теперь сидит в столовой, наворачивает борщ и в десятый раз рассказывает, как они лазили в сад и какие там были интересные приключения.

Вспомнилось, как однажды на занятии по материаловедению он с Санькой попал за один стол. У Крутько в учебнике вместо закладки лежала маленькая пилочка для ногтей. Кончик у нее был интересный, в виде пики.

— Попробуй, — шепнул Санька Зубу, — как скальпель отточил. Операцию можно делать.

— Тоже мне — хирург.

— А что, я крови с детства не боюсь. Дай руку, я тебе чуток надрежу.

— Нашел дурака.

— Боишься? Эх ты, слабак!

Крутько, видно, очень хотелось попробовать свой «скальпель» на живом, а заодно показать, как он не боится крови. И он долго подначивал Зуба, уговаривая дать ему руку.

— Вот такие, как ты, от каждой царапины в обморок падают, — насмешливо сказал Санька.

Если бы он сказал это не на уроке, то, наверно, получил бы затрещину. Но шло занятие. Чтобы как-то отреагировать на Санькину насмешку, Зуб решительно положил перед ним левую руку вверх ладонью.

— Режь, если ты такой храбрый.

Санька с готовностью приложил острие пилочки к запястью, и сталь довольно глубоко вошла в кожу. Из надреза длиной сантиметра в полтора выступила бусинка крови и стала расти. Глаза у Крутько нехорошо заблестели.

— Еще? — криворото улыбнулся он.

Зуб молчал, но и руку не убирал. Странно было: как можно без всякой нужды, ради одного животного любопытства и так запросто, с улыбкой резать по живому?

А Крутько и не дожидался ответа. Пилочка снова вошла в руку. Зубу даже почудилось в тишине легкое потрескивание разрезаемой кожи. Из-за непонятного глупого упрямства он не отдернул руку, хотя было очень больно. И было еще мерзко, обидно терпеть эту боль от Крутько, которого Зуб и без того презирал.

Сделав второй надрез, Санька снова было вонзил пилочку в кожу. Но в эту секунду Зуб, не помня себя от злости, так залепил свободной рукой ему в ухо, что Крутько чуть не свалился в проход.

Степан Ильич быстро подошел к их столу.

— Что произошло? Зубарев, чего не поделили?

Тот угрюмо молчал, вытирая промокашкой кровь. Степан Ильич посмотрел на три аккуратные надреза и, кажется, все понял.

— Дай сюда, — протянул он руку к Крутько. Сказано было негромко, но так, что ослушаться невозможно.

Пилочка легла на ладонь преподавателя. Он посмотрел на отточенный кончик и так же тихо спросил:

— А зарезать ты смог бы?

Крутько не ответил. Он стоял в проходе между столами, прижимая ладонь к уху.

В наступившей тишине Степан Ильич вернулся на саое место, раздумывая, видимо, как поступить в этом случае.

— Он и меня уговаривал, — нарушил тишину кто-то из ребят. — Давай, говорит, дурную кровь пущу, здоровее будешь.

— И меня тоже…

Помолчав, Степан Ильич обвел взглядом ребят и спокойно сказал:

— Продолжаем занятие. Крутько, пересядь за соседний стол. Кстати, тебе что, тоже больно бывает — за ухо-то держишься?

Ребята дружно засмеялись. В их смехе чувствовалось желание, чтобы Крутько было очень больно, чтоб он тоже почувствовал.

И вот за этого самого Крутько Зуб, не задумываясь, подставил свою голову. Пожалел бедного…

11

Тишь пруда убаюкала Зуба.

Проснулся он оттого, что продрог. Пруд взялся мелкой волной и был похож на огромную стиральную доску. Небо посерело, стало непривлекательным. Ветер дул с севера — осенний, остуженный льдами далекого океана. Вместе с запахом убранных полей он нес свежесть снежных туч.

Зуб поднялся и побрел в сторону города.

Училище, как видно, отправилось в кино. Народу почти нет. На территории установилась непривычная тишина. Конечно, об изгнании Зуба знали все — плохие вести не лежат на месте. Ребята, которых он встретил на пути к главному корпусу, провожали его взглядами, в которых сочувствие было смешано с неприятным для Зуба любопытством.

Главный корпус оказался безлюдным. Только техничка гремела где-то ведром и шумно передвигала стулья. Зуб повернулся уходить, но тут открылась дверь одного из кабинетов. Вышел Степан Ильич с повязкой дежурного воспитателя на рукаве.

— За направлением? Теперь до завтра — директор ушел.

Подойдя к насупленному Зубу, он положил руку на его плечо.

— Все образуется, Зубарев.

Тот дернул плечом, но Степан Ильич руки не убрал, только грустно, понимающе улыбнулся. Зуб поймал себя на мысли, что раньше не замечал, чтобы этот человек улыбался. Все считали его замкнутым и даже загадочным.

— До завтра ты еще наш, ершистый Зубарев. И чего ж ты, брат, такой ершистый?

— Если не нравится, загипнотизируйте, буду послушным, — съязвил Зуб, которому теперь было на все наплевать, даже на то, если его в самом деле начнут гипнотизировать.

— Вот чего не умею, того не умею.

— Зря говорят про вас, что ли?

— Говорят… Про тебя вон тоже говорят. — Степан Ильич вздохом согнал свою грустную улыбку. — Не всему верь, что говорят. А то, бывает, веришь, веришь да и захрюкаешь.

— Я хрюкать не собираюсь.

— Правильно, не надо. Поэтому на веру не все принимай.

— Значит, не верить, что про меня на педсовете говорили? — с вызовом спросил Зуб.

Очень ему было интересно, что скажет на это Степан Ильич, как он будет выкручиваться. С одной стороны, он вроде заступался за него, на Ноль Нолича нападал, а с другой — не станет же он говорить, что педсовет был несправедлив к нему. Только Степан Ильич и не думал выкручиваться. Он внимательно, словно в чем-то испытывая, посмотрел на Зуба и спросил:

— А ну, признавайся, кто ребят подбил в сад лезть. Только честно, как между мужчинами.

— Я.

— Это что, честно? Не верю.

— Говорю — я!

— Но ты хоть подумал, кого выгораживаешь, ради кого врешь? — с неожиданной злостью, даже грубо спросил преподаватель. Его рука крепко сжала плечо Зуба.

— Я не вру, понятно? — так же грубо ответил Зуб и сбросил руку а плеча. — Нечего тут…

Что ему нужно? Зачем ему знать, кто подбил пацанов? Выгнали, и делу конец. И вообще, что он орет? Голоса никогда не повысит, а тут разорался.

Но Степан Ильич уже был спокоен, и глаза его, как обычно, стали задумчивыми, как бы обращенными в себя.

— Может, это и благородно с твоей стороны, — сказал он, — только не в дело ты благородство употребил. Такие Крутько всю жизнь ищут невольников чести.

«На пушку берет, — подумал Зуб. — Откуда ему знать, что я Саньке слово давал?»

А вслух он упрямо сказал:

— Крутько тут ни при чем, нечего на человека наговаривать.

Но Степан Ильич вроде и не слышал его.

— А без чести, брат, опять же не годится, — задумчиво продолжал он. — Как тут быть? Уж если честь терять, так вместе с головой. Да…

Зубу показалось, что Степан Ильич говорит это вовсе не ему, а кому-то другому, с кем недоспорил или не смог убедить в свое время.

— У тебя, Зубарев, жизнь длинная будет, всякого повидаешь. Поэтому сразу соображай, как и честь уберечь, и головы не потерять. А то ведь сегодня ты в дураках остался. Кумекать надо.

Зуб молчал. Не все ему было понятно про честь и про голову, но он чувствовал, что этот разговор не пустой, и о нем стоит помнить. Поумнеет — разберется.

Они молча спустились с деревянного крыльца корпуса. Зуб хмуро, словно в оправдание, сказал:

— А вы бы на моем месте что сделали?

— Я на твоем месте прежде всего не лазил бы в сад, — немного сухо ответил преподаватель. — И дверью не хлопал бы. Ты этим окончательно все испортил.

Степан Ильич остановился и внимательно посмотрел на Зуба.

— Впрочем, не все потеряно, есть маленькая надежда. Ты вот что. Иди завтра к директору и расскажи все как было. Сможешь?

— Нечего мне рассказывать! — Зуб довольно недружелюбно посмотрел на преподавателя. — Вы-то чего переживаете?

— Да, ершист ты, брат, ничего не скажешь, — обескураженно пробормотал Степан Ильич. — Ладно, невольник чести, ужин скоро. С довольствия тебя завтра снимут, так что смело можешь идти в столовую.

Зуб повернулся было уходить, но Степан Ильич его остановил:

— Знаешь, Зубарев, — негромко заговорил он, — был у меня один случай. На твой сегодняшний похож. Один наглец шел по чужим горбам как по ступенькам. И я тоже свой горб подставил, хотя лучше всех знал, что подставлять нельзя. Я тогда считал, как вот и ты, будто свою честь спасаю.

Степан Ильич замолчал в задумчивости, и Зуб спросил:

— А куда он шел… по горбам?

— Наверх, куда же. Благополучно дошел. С моей помощью, к сожалению. Тогда я, кстати, тоже мог пойти и рассказать все как на духу.

— И не пошли?

— Не пошел. Считал, что это будет подло с моей стороны… Ладно, Зубарев, мне пора. На ужин приходи. Мы еще повоюем за тебя!

В столовую идти было рано. Зуб неохотно отправился в общежитие. Он злился на себя за то, что грубил этому человеку. Странно получается: хотел, чтобы Степан Ильич дольше поговорил с ним, а сам грубил ему…

12

Начали возвращаться из кино ребята. Общежитие понемногу наполнялось голосами. Зуб в это время лежал на кровати в своей комнате. Лежал прямо в ботинках, отвернув матрац, чтобы не запачкать. Так делали многие, и воспитатели устали бороться с этой дурной привычкой.

То и дело открывалась дверь, в комнату заглядывали ребячьи мордахи.

— Привет, Зуб. Уже пришел?

— Нет еще. Скройся.

Мордаха скрывалась, но появлялась другая, такая же любопытно-сочувствующая.

— Плюнь, Зуб, не переживай!

— Исчезни.

Дверь все открывалась и открывалась, ему что-то говорили, советовали не переживать, плевать и прочее. Зуба взорвало. Он стащил с ноги ботинок и, когда дверь приоткрылась в очередной раз, запустил им. Ботинок грохнулся в моментально захлопнутую дверь и отлетел под соседнюю кровать, Зуб снял второй ботинок. Но дверь больше не открывалась. Видно, было объявлено, что у Зубарева нынче неприемный день и не стоит его тревожить по пустякам. Даже те трое, которые жили с ним в этой комнате, решили не рисковать.

Он лежал и думал, что завтра начнется самостоятельная жизнь. Только на какие шиши он будет перебиваться на первых порах, до того, как что-то заработает? Учебный год только начался, практики еще не было, а в кармане только два рубля новыми. Не попросить ли у Ермилова до первой получки? Вряд ли сможет это сделать — язык не повернется.

Ничего не придумав, Зуб решил, что время подскажет выход.

Дверь приоткрылась — робко, на узкую щелочку. Зуб с удовольствием замахнулся ботинком.

— Это я, — испуганно пискнул Мишка Ковалев. Зуб опустил ботинок.

— Чего тебе?

— Просто так.

— Ну, заходи.

Мишка зашел и нерешительно сел на одну из трех свободных кроватей. Сидел и молчал. И Зуб молчал. И обоим, как это иногда случается, не было неловко от того, что они молчат.

Из привычного гула голосов выделился голос Саньки Крутько:

— Гады! — орал он на весь коридор. — Кто в чемодан лазил? Сало свистнули, гады!

— Куркуль, — усмехнулся Мишка. — Так ему и надо, куркулю.

— Дежурный! — вопил Крутько. — Кто тут оставался, говори!

— Зуб оставался, — ответили ему. — Иди, спроси, может, он взял.

В коридоре засмеялись: дескать, иди, спроси, он тебе ответит.

— И спрошу! — хорохорился Санька. — Испугаюсь, что ли?

Зуб занес над головой ботинок и стал ждать. Мишка тоже не сводил глаз с двери. Но она так и не открылась.

— Боится, жлоб, — презрительно сказал Мишка. — Эх, дать бы ему по кумполу!

— Дай, я разрешаю, — сказал Зуб. Мишка вздохнул:

— Он меня побьет. А то бы я дал.

— Ну и что ж, что побьет? Не в этом же дело.

— А в чем?

— В чем, в чем… В том, что ты решил дать ему по кумполу.

Ковалев с минуту молчал, глядя в пол. Потом решительно встал и направился к двери.

— Ты куда?

— Крутько бить, — воинственно заявил Мишка.

— Сядь, балда! — усмехнулся Зуб. — Все равно ты ему ничего не докажешь.

Мишка помедлил и нехотя вернулся на место. Зуб глянул на его плотно сжатые губы, нахмуренные брови и улыбнулся. Если бы кто-то другой собрался бить Саньку, то ничего смешного не было бы. А то — Ковалев, которого самого вечно шпыняют.

— Ты, Мишка, невольник чести, — повторил Зуб слова Степана Ильича. — Кумекать надо.

— Почему это я невольник чести? — не понял тот.

— Я и говорю: кумекать надо.

— Ну почему, почему?

— Потому что честь есть, а ума еще нету.

Они замолчали. Мишка, должно, раздумывал, почему это Зуб о чести заговорил, что его слова означают.

С улицы крикнули, что каменщикам можно идти на ужин — столы готовы. Голоса в коридоре сразу пошли на убыль.

— Зуб! — послышалось за дверью. — Айда рубать, хватит тоску разводить!

Голоса вовсе стихли. Зуб рывком поднялся с кровати, нашел ботинок и стал обуваться. Мишка сосредоточенно наблюдал за ним, потом тихо, но решительно сказал:

— Я с тобой на стройку пойду.

— Чего?! — разогнулся Зуб. — Куда пойдешь?

— У Ермилова вместе будем работать.

— Чудак ты, Мишка. — У Зуба потеплели глаза. — Кто ж тебя отпустит?

— Меня как тебя выгонят. Я что-нибудь такое сделаю, и выгонят.

— Да ты хоть тресни, тебя не выгонят.

Зуб завязал шнурки и поднялся.

— Почему это не выгонят?

— Смирный ты, вот почему. Ручной. Таких разве выгоняют?

— Я ручной?!

У Мишки нехорошо блеснули глаза, он как-то враз переменился. Зуб и рта не успел открыть, как Ковалев вскочил с кровати, на которой сидел, и довольно чувствительно ударил его кулаком в грудь.

— Ого!

— Я ручной?!

Мишка бешено заколотил кулаками.

— Ручной, да? Смирный?..

С грохотом повалилась тумбочка. Зуб еле успевал уворачиваться и хохотал. Потом сгреб Мишку в охапку и бросил на кровать.

— Ну, ты даешь! — восхищенно сказал он, ощупывая скулу, по которой пришелся хороший удар. — Ты случайно не того?

Мишка, видать, и сам не мог опомниться от этой вспышки ярости. Откуда что и взялось. Да еще кого бил — Зуба! Он тяжело дышал и виновато улыбался. А глаза все еще задиристо светились.

— Нет, Мишка, с тобой лучше не связываться, — сказал Зуб, поднимая тумбочку. — Ты опасный, психический.

Он-то, хорошо знал, как приятно Мишке слышать такое. Ковалев совсем не умел драться и даже не пытался это делать, когда требовалось. Чтоб меньше досталось. Его любой мог обидеть. И вдруг — с тобой лучше не связываться. Это не кто-нибудь, а Зуб говорит.

— Ладно, пошли на ужин, — сдерживая горделивую улыбку, сказал Мишка и первый вышел из комнаты.

В Ковалеве что-то поразительно быстро менялось. Зуб видел, что это не вчерашний трусливый пацанчик, который чуть что, начинает виновато шмыгать носом, словно у него хронический насморк. Это даже не тот Ковалев, который сегодня утром стоял перед педсоветом и умирал от страха. Почему раньше Зуб не замечал, что Мишка — мировой парень?

13

На дворе быстро темнело. Когда они вошли в просторный зал столовой, там вовсю звенели ложками. Столы группы каменщиков разместились в самом углу слева. Зуб и Мишка уселись на свободные места. Все головы повернулись к ним.

— Санька, чего ж ты? Спроси у Зуба, — подначивали Крутько.

Тот сосредоточенно глотал кашу и делал вид, что ничего не слышит.

— Крутько! — нарочито громко позвал Мишка. Тот настороженно поднял голову, — Говорят, у тебя сало увели.

— А тебе какое дело? — хмуро спросил тот.

— С чесночком было, да?

— Заткнись, а то врежу.

— Куркулей так и учат, — спокойно заключил Мишка и подмигнул ребятам.

Те аж рты пораскрывали — Мишка это или не Мишка?

— Что ты сказал, тошнотик?! — поднялся Крутько. — А ну, повтори!

— После ужина повторю, потерпи, — все так же спокойно сказал Мишка и придвинул к себе кашу.

— Нет, ты сейчас повтори! Санька грозно вышел из-за стола.

— Сядь, — негромко сказал Зуб и с прищуром посмотрел на Крутько.

— Ладно, — стушевался тот, — ладно… Я с ним еще поговорю.

Зуба он всегда побаивался, а сегодня вовсе не хотел иметь с ним дело. Но Зуб на него ни разу больше не взглянул.

Ребятня же никак не могла взять в толк, что такое сделалось с тихоней Ковалевым. И видно было, что на Санькину сторону никто даже не подумает вставать. Кто-то даже подбодрил Мишку:

— Ты не дрейфь. Если что, он будет иметь бледный вид.

— И макаронную походку, — добавили с соседнего стола.

Крутько сидел затравленный. На его жующих скулах краснели тревожные пятна.

Никто не заметил, как в столовой появился Ноль Нолич.

— Как ужин, голуби сизые? — весело спросил он. Заметив Зуба, мастер хмыкнул и направился к его столу. — А это кто такой? Ковалев, что это за человек?

— Зубарев. Не видите разве?

— Не знаю такого. У нас такой не числится. — Ехидство так и сочилось из его презрительно улыбающихся губ. — А что он тут делает, этот самый Зубарев?

— Кашу ест! — со злостью ответил Ковалев и добавил: — Ложкой. Понятно?

— Не груби мне, голубь сизый. Лучше скажи, почему он тут кашу ест, да еще ложкой. Он должен есть в другом месте.

У Зуба перехватило дух. Он весь подобрался. Так над ним еще никогда не издевались.

— Ты слышишь, Зубарев? Не собираешься ли ты у нас столоваться? Мы кого попало не кормим. Зуба подкинуло со стула. Ребята охнуть не успели, как он нахлобучил миску с кашей на голову мастера и быстро пошел к выходу.

— Ах ты, негодяй! — взвизгнул Ноль Нолич, скидывая миску на пол. — Остановите его! Держите!

Никто и не подумал останавливать Зуба. В два прыжка он соскочил с высокого крыльца и в вечерних сумерках чуть не сбил с ног Степана Ильича.

— Зубарев, что с тобой?

Зуб свернул за угол столовой и побежал по темной улице.

«Плакало мое направление, — мелькнуло у него в голове. — Возвращаться теперь нельзя».

Через квартал он еще раз свернул за угол. Сзади послышался топот. Зуб перебежал улицу и нырнул в проходной двор.

— Юра, подожди!

Это был Мишка. Вдвоем они забежали в какой-то сарай и, переведя дух, стали прислушиваться. Погони не было. Тишину нарушал только звонкий мальчишеский голос, долетавший с соседнего двора:

— … Я иду искать! Кто не спрятался, я не виноват!

— Здорово ты его! — восхищенно сказал Мишка и захохотал. — Каша потекла, ребята ржут, а он кричит: милицию зовите!

— Пусть зовет. Ему еще не так надо было. Постояв минут десять, они вышли дворами на другую улицу и двинулись куда глаза глядят.

— Что теперь будем делать? — спросил Мишка.

— Тебе ничего не надо делать.

— Я не про себя.

Зуб помолчал, потом ответил;

— Дядька у меня есть. К себе звал.

Мысль о дядьке пришла как-то сама собой. Потому, видно, что это был единственный человек, которому Зуб нужен. Конечно, никуда не годится, что он поедет сейчас, когда его турнули из училища. Беглецом явится. Но дядька должен понять его. Устроит куда-нибудь учеником. Да и каменщиком он вполне мог бы работать.

— А где дядька?

— В Сибири.

— В Сибири?! — Мишка даже остановился. — Как же ты туда попадешь?

— Больше некуда деваться. Что я тут без документов?.. Да и Ноль Нолич такое может устроить — не обрадуешься.

— Этот может. А в Сибири как ты будешь без документов?

— В училище от дядьки напишу, и вышлют. Мишка задумался.

— Трудно это. Без документов тебя милиция по дороге заберет. И денег у тебя нет.

— Ничего, Мишка, не пропаду. Тут меня быстрее посадят — за кашу.

Долго шли молча. Мишка вдруг остановился и твердо сказал:

— Я с тобой поеду. Возьми меня.

Зуб быстро взглянул на него.

— Нет, Мишка, никуда ты не поедешь. Нельзя тебе.

Помедлив, он, не глядя, сунул Ковалеву руку, тот встретил ее неожиданно крепким рукопожатием. Они не сразу разняли ладони, тепло которых поднималось к груди.

После снова ходили по улицам и говорили о Сибири, где живут — они твердо это знали — сильные, крепкие и исключительно честные люди.

Незаметно для себя они оказались рядом с училищем.

— В Сибири зима рано наступает, — сказал Мишка, — У нас и то уже прохладно. Тебе без бушлата нельзя ехать.

— Бушлат надо бы забрать.

— Я тебе принесу. Ты подожди тут, за углом, а я мигом.

Мишка убежал.

Прошло около часа, а Ковалева все не было. Зуб стал уж беспокоиться, не сцапал ли его Ноль Нолич. Хотелось плюнуть на все и самому пробираться в общежитие. Но тут послышались быстрые шаги. Из темноты вынырнул Мишка. Одет он был в Зубов бушлат, висевший на нем как пальто с чужого плеча.

— Долго, да? — виновато улыбнулся Мишка.

— Ничего… Постой, а кто это тебя?

В свете далекого фонаря было видно, что по Мишкиной физиономии размазана кровь, а нос заметно распух.

— А… — махнул рукой Мишка. — С Крутько сцепились. Я ему будь здоров навалял!

— Ничего себе — навалял, — усмехнулся Зуб.

— Ты бы на него посмотрел! Полмесяца будет фонарем светить, куркуль несчастный.

Зуб от души пожалел, что его не было в общежитии.

Мишка сбросил бушлат и полез в карман штанов.

— Ребята кое-что наскребли. Шесть рублей. Больше не набралось.

— Ну, ты даешь! И у меня пара рублей есть.

— Старыми восемьдесят получается. Вот бы превратить их в новые! Тогда точно бы доехал.

— Я и так доеду.

Прощались они как-то неуклюже. Пожали друг другу руки, потоптались. «Ну, давай», — сказал Мишка. «Ага», — ответил Зуб. Он зачем-то надел бушлат, хотя было не очень холодно. Снова протянули друг другу руки, и Зуб не мог вспомнить, что полагается говорить на прощание. То есть, он мог бы сказать многое, но ему казалось, что тут нужны слова особые — прощальные.

— Ты напиши, — сказал Ковалев, стараясь как можно крепче сжать Зубову руку. — А то я не буду знать, что с тобой.

— Ладно. Пока, Мишка.

— Пока. Я потом найду тебя.

Последние слова он почти прошептал. Зуб вгляделся в его лицо, но Мишкины глаза были сухими и строгими.

Зуб повернулся и быстро пошел по темной улице, которая скоро растворила его в себе.

— Я найду тебя! Обязательно! — донеслось до него еще раз.

Мишка таким и запомнился — непривычно строгим, даже торжественно строгим, с размазанной по мордахе кровью и распухшим носом.

14

Зуб был почти уверен, что Ноль Нолич заявил в милицию, и теперь его ищут, чтобы упрятать за хулиганство куда следует. Он привык дорого расплачиваться за каждую свою выходку, а иногда и за чужую. Поэтому, долго не раздумывая, он сел в автобус на первой же остановке и всю дорогу к железнодорожному вокзалу с опаской поглядывал на дверь. Ждал, что в автобус ворвется разъяренный мастер в сопровождении милиционеров и закричит: «Ну что, голубь сизый, удрал?»

А может, они ждут его на вокзале? От Ноль Нолича и этого надо ждать. Зуб даже подумал, не сойти ли на предпоследней остановке. Но потом решил: будь что будет!

— Вокзал, — сонно протянула билетерша и добавила совсем вяло: — Конечная.

Выскочив из автобуса с бушлатом под мышкой, Зуб нос к носу столкнулся с милиционером и оторопел.

— Чего на людей прыгаешь? — недовольно бросил милиционер, едва взглянув на Зуба.

Вместе с другими милиционер вошел в автобус и сел у окна. Видимо, ехал с дежурства домой, и его совершенно не интересовало, кто кому надел миску с кашей-размазней.

«Заяц! — разозлился на себя Зуб. — Самый настоящий заяц! А еще в Сибирь собрался».

После этого он смело вошел в деревянное здание вокзала. Никто, конечно, не собирался его хватать, и он твердо решил, что Ноль Нолич не стал заявлять на ночь глядя, а подождет до утра. Собирается, небось, сцапать Зуба, когда он явится за направлением.

Душный зал ожидания был скупо освещен и пропитан самыми разными запахами — от приторно-сладкого до пронзительно-кислого. Народу в нем собралось немало.

Вокзалы Зубу не в новинку. Любил он на них бывать и здесь, и когда жил в детдоме. Встречал поезда с затаенной надеждой, а вдруг… Науку ездить зайцем он постиг довольно быстро, а раз прокатился даже на крыше вагона. И в училище из детдома приехал безбилетником, сэкономив целых три рубля.

В проходах между рядами громоздких, прямо-таки монументальных диванов с визгом носилась детвора, ошалевшая от предстоящей поездки на поезде. Тетки и бабки покрикивали на нее и время от времени награждали безобидными шлепками. Но при всем при этом не забывали зорко следить за узлами и чемоданами, чтобы их не присмотрел лихой человек. Иные дремали сидя, запрокинув головы с разинутыми ртами, другие спали, забравшись на диваны прямо в сапогах или ботинках. Какой-то развеселый дедок в картузе, похожем на сухой коровий блин, смолил самокрутку и громко рассказывал сонному соседу про лошадь по имени Яблочко. Дедок то и дело сипло смеялся и закашливался при этом. А лицо соседа оставалось сонным и безучастным.

Все маленькие вокзалы маленьких городов устроены на один манер, Зуб уже успел в этом убедиться.

Изучив расписание, он понял, что люди ждут московский, который проходит тут в половине одиннадцатого. Этот вроде и нужен ему.

Бездумно читая какие-то правила и положения, развешанные на стенах, Зуб размышлял, как ему быть — покупать билет или сразу ехать «зайцем». А если покупать, то на все восемь рублей или же на какую-то часть? Надо что-то и на еду оставить, не святым же духом питаться. А потом, если даже купить билет на все наличные, то их, наверно, и на треть пути не хватит.

В конце концов решил, что возьмет билет. Успеет зайцем накататься.

У кассы всего два человека. Кому требовалось, те уже взяли билеты. Зуб отсчитал четыре рубля, причем половину мелочью, чтобы в поезде не растерять. Дождался своей очереди и заглянул в узкое как щель окошко.

— Если в Сибирь ехать, то где будет пересадка?

Сухощавая узколицая кассирша жевала булку. Вид у нее был не то усталый, не то больной. Не повернув головы, она бормотнула что-то неразборчивое. Зуб переступил с ноги на ногу и переспросил.

— Глухой, что ли? — сердито бросила кассирша, по-прежнему не отвлекаясь от булки. — Георгиу-Деж, говорю. Бывшие Лиски.

Зуб подал в щель свои рубли с медяками:

— На все. На четыре рубля.

— Чего? — удостоила она наконец взглядом надоедливого пассажира. — Чего ты морочишь?

— Я не морочу.

Присмотревшись к фэээушнику, кассирша, видимо, поверила, что ее и в самом деле не собираются морочить. Сухощавая рука сгребла деньги, голова наклонилась, и некоторое время Зуб видел только пучок стянутых на затылке волос. Наконец что-то там звякнуло, громыхнуло, и рука сунула в щель продолговатый кусочек картона с дырочкой посередке.

— Приключений захотелось? — спросила строгая кассирша, насмешливо поджав тонкие губы. — Будут приключения — после Лисок, если не одумаешься.

И она, не обращая больше внимания на Зуба, откусила от булки.

Билет был выписан до Георгиу-Деж. В тех краях, не говоря уж о Сибири, Зуб никогда не бывал. От билета словно бы повеяло загадочным, манящим и в то же время пугающим новизной.

Ждать поезда оставалось немного. Почитав названия городов в расписании движения, Зуб перешел к схеме железных дорог, начерченной гуашью прямо на стене. Георгиу-Деж нашел сразу. Видать, важная станция. От нее шли ветки в четырех направлениях. Самая длинная тянулась через всю Сибирь, Дальний Восток и упиралась в Тихий океан. Зуб представил, как это жутко далеко и приуныл. Ведь Новосибирск стоял примерно на середине этого бесконечного пути. Мыслимо ли добраться до него зайцем?

Но билет — в кулаке, пути назад нет.

Зуб вспомнил, что писал дядька: надумаешь, мол, приехать, вышлю денег на дорогу. Теперь поздно. К тому же Зуб не представлял, как это — просить денег у человека, которого в глаза не видел. Пусть он даже и родня. Нет, уж лучше зайцем…

15

Лязгая на стыках рельсов, змея в двенадцать вагонов врезалась между перроном и стоявшим на вторых путях товарняком. От тормозных колодок остро пахнуло жженым чугуном. Озлобленно зашипев на людей, змея проползла еще немного и замерла. Полутемный перрон сразу пришел в движение. Торопясь и обгоняя друг друга, увлекая за собой узлы и чемоданы, люди хлынули к означенным в билетах вагонам.

Бесстрастным женским голосом зазвенел репродуктор. Он извещал, что поезд такой-то, следующий туда-то, прибыл и что счет вагонов начинается не с головы, а с хвоста.

— Проснулась, тетя Мотя! — недовольно крикнул какой-то мужик с большим чемоданом и рванул в обратную сторону.

Чертыхаясь и понося диктора, а вместе с ним станционное начальство, многие побежали от головы поезда к хвосту и наоборот. Груженная узлами, красная от натуги тетка, со сбившейся на ухо косынкой, бесцеремонно толкнула Зуба и даже не заметила этого.

— Гришка, сатана, останемся! — покрикивала она на пацана, тащившего за ней огромную сумку. — Не разевай рот, тебе говорят!

Зубу тоже пришлось пробежаться. Полногрудая проводница у тамбура преградила ему путь черной коробкой фонаря.

— Разогнался. А билет? — строго спросила она, хотя впереди ни у кого билетов не требовала.

Зуб протянул билет, но проводница едва взглянула на него.

— А то лезут! — неопределенно, но строго сказала она и тут же забыла о фэзэушнике.

Оказавшись в тамбуре, Зуб с особой отчетливостью почувствовал, что перешагнул какую-то невидимую грань, за которой начинается для него загадочный мир. Все, что составляло до сих пор его несложную жизнь — детдом, училище, ребята, Мишка Ковалев, суровый бригадир Ермилов, — все остается за этим тамбуром, переходит в область воспоминаний. Впереди же — туман, и неизвестно, что он таит для Зуба. Где-то там, в невообразимой и неведомой дали, за этим туманом, должны быть Каримские Копи, дядька. Красноярский край. Это так далеко, так нереально, что Зуб как-то неожиданно ясно понял все сумасбродство своей затеи. В эту минуту он был уверен, что не доедет, затеряется в дороге, пропадет. И никогда не узнает Мишка Ковалев, куда он сгинул.

На Зуба нахлынуло острое желание выскочить из тамбура, изорвать в клочки эту глупую картонку с дыркой, сесть поскорее в автобус и — в училище, к ребятам. Он станет просить прощения у Ноль Нолича, у директора, у кого угодно, он расскажет все, что от него требуется, наобещает всего, чего захотят, он вообще будет таким, как прикажут, лишь бы его оставили в училище, лишь бы все осталось по-старому, без этого тумана неизвестности… Но Зуб не двинулся с места. Он только крепче стиснул челюсти — до боли и насмешливо скривил губы. Он смеялся над зайцем, который шевельнулся в его сердце. Он уничтожал этого подлого зайца презрением.

Поезд испуганно дернулся, словно его держали за хвост да вдруг отпустили. Тамбур наполнялся нарастающим гулом и лязгом. Стал уплывать вокзал.

Зуб все стоял у окна, Он боялся, что, уйдя в вагон, оборвет тем самым последние нити, связывающие его с миром, в котором прожил шестнадцать с лишним лет.

Проводница выключила фонарь, которым светила в ночь, хлопнула дверью и заперла ее ключом. Глянув на Зуба, она ворчливо потребовала:

— Ну-ка, дай билет.

Он дал. Проводница придирчиво рассмотрела его и вернула. Не сказав больше ни слова, она ушла в вагон.

Колеса стучали все быстрее и слаженнее, выговаривая какие-то универсальные, на все случаи годные слова. За окнами тамбура проплывали огни, плохо различимые силуэты домов. Мелькнул переезд, на котором панически разливался звонок. Поезд окунулся в непроглядную ночь. Только изредка вспыхивали блестки далеких огоньков.

Зуб почти без мыслей смотрел в бездонную темень. Беспокойство сменилось удивлением: как быстро и круто все переменилось! Еще вчера они с ребятами лазили в сад, их ловили, бухали над головами из ружей. Сегодня еще был педсовет, а буквально четыре часа назад — этот дурацкий случай с кашей. От обиды на Ноль Нолича не осталось и следа. Зуб даже подумал: усиди он на месте, все было бы хорошо.

Та-та-та, та-та-та, — торопились рассказать про свою железную жизнь колеса.

Зуб не мог прийти в себя от стремительного водоворота событий. А ведь этот водоворот только начинает раскручиваться. Что-то еще будет впереди…

— Продаешь, али как? — услышал он за спиной и обернулся.

Позади стоял тот самый веселый дедок, который смолил цигарку в зале ожидания. Он и теперь лепил самокрутку, держа в руках кисет из красного вельвета.

— Я гляжу, под мышкой держишь, — дружелюбно кивнул он на бушлат, — Так, может, продашь, сам себе думаю.

— Нет, не продаю.

— А-а. А я думал, продаешь. Я б купил. Заклеив слюной цигарку, дед стал нашаривать в карманах спички. Светлые его глаза были из тех, что все время смеются и часто подмигивают, дескать, верь, не верь, а жизнь — распотешная штуковина! И морщинки на его лице, усеянном седой щетиной, готовы были в любой миг сложиться в улыбку. И даже подвижные руки были у него какими-то веселыми, смеющимися.

— В прошлом годе один продал мне такую тужурку. Ничего себе, не обижаюсь. Ноская, главное дело. Я в ей, парень, плотничаю. Я ить сызмальства по плотницкому.

Дед раскурил самокрутку, поплевал на спичку, уронил ее себе под ноги. Пыхнув пару раз самосадным дымом, он спросил с участием:

— Едешь, значит?

— Куда? — глянул на него Зуб.

— Я говорю, на учебу, значит, едешь?

Зуб промолчал.

— А я, парень, знаешь куда еду? Скажу, дак не поверишь, ей-ей.

Дед весело помигал на него своими выцветшими смешливыми глазами, будто предвкушал, как ему сейчас не поверят, и сообщил:

— За медалями еду, главное дело. В военкомат. Зуб кивнул. За медалями так за медалями. Дед же махнул рукой и весело закашлялся. Заулыбались морщинки на его лице, заподпрыгивали худые плечи.

— И смех, и грех! Кому не скажи, все — впокатушки. Хе-хе-хе…

Смеясь и кашляя, он держал самокрутку на отлете, словно опасаясь, что и она заразится его смехом, отчего из нее может вывалиться огонек и наделать тут бед.

— Медали-то мои, главное дело, лошадь скусила! Слыхал ты про такое, чтоб лошадь на человеке медали обрывала? Не слыхал, а?

Дед говорил и не мог налюбоваться эффектом, который вызывает в Зубе эта новость.

— А зачем она обрывала? — недоверчиво спросил он.

— Дак ты и спроси ее, дуру! Дело-то как было… Дедок несколько раз кряду затянулся цигаркой, а нетерпеливые руки, жестикулируя, как бы сами продолжали рассказывать, как было дело.

— Рубили мы с кумом пятистенку председателеву брату. Последний, главное дело, венец положили, а он лес на стропила не везет и не везет. У нас и работы не стало. Я говорю: знаешь, Митрий, иди ты со своей пятистенкой к пьяному лешему болото делить. Лесу не даешь, дак мы пошли баню Тоське рубить. А он нас и давай уговаривать. К вечеру, говорит, лес будет. А чтоб к Тоське мы не ушли, он, значит, в сельпе блондинку белоголовую нам купил да еще, главное дело, огурцов малосольных из дому вынес.

Вышел в тамбур высокий мужчина — покурить. За ним — два парня, тоже с папиросами.

— Слышь, чего я ему баю, — обратился к ним дед, как к давнишним знакомым. — Лошадь, говорю, награды мои того… скусила.

И он повторил прибывшим, как рубил с кумом пятистенку, как лесу не хватило и вместо него вышла им бутылка «блондинки».

— Ну, мы ее с кумом опростали, рукой махнули да еще в сельпо сходили, — продолжал дедок. — Сидим, веселыми ребятами закусываем…

— Чем закусываете?

— Ну, этой самой… камсой-то. На сдачу свешали.

— А-а. Гы-гы! Га-га-га…

— Закусили, главное дело, глядим, свояк мой идет. Говорит, налаживайтесь ко мне в гости, брательник приехал. А брательник-то у него, знаешь, полковник.

— Отец, да ты про лошадь давай! Чего ты полковника сюда?

— Дак я и говорю про лошадь!.. Ну вот мы и надумали при всех наградах к полковнику явиться, чтоб честь по чести. Идем с кумом, рыгалиями вызваниваем. Мимо нашей пятистенки проходим, глядь, а Митрий уж с лесом обернулся. А я еще сам по себе подумал: на Яблочке привез. Лошадь у нас — Яблочко. Так-то она ничего кобыла, смирная и с понятием, только выпивших не любит — кусается, стерва. Подумал, главное дело, и забыл. Ладно. Митрий нам: разгружайте, мужики, лошадь держать нельзя. Мы только подходить, а я гляжу, Клавдия — средняя моя — бежит и на всю улицу благим матом голосит, что Витька в колодезь ввалился. Внук, значит.

Еще один курильщик вошел — сержант с голубыми авиаторскими погонами. Дед — к нему:

— Слышь, капитан, чего я баю. Лошадь, говорю, додумалась…

— Батя, да ты дальше давай! — перебил его высокий мужчина. — Внук-то что?

— А дальше — чистый анекдот! — махнул рукой развеселый дедок. — Скажешь кому — впокатушки. Я-то ухо навострил, разбираю, чего там Клавка бает, а Яблочко ко мне мордой потянулась да за грудь как грызанет! Ох, крещеные, свет с потемками перехлестнулся. Думал, ребро выдернула, стерва. Схватился я рукой за это место да бежать. Витька в колодезе — шутка ли? Прибегаю, а он, главное дело, за крылечком посиживает себе, пирожки из песочка лепит. Ах ты! — на Клавку-то я, — ах ты, дурында полоротая!

В тамбуре — дым и хохот, а веселее всех самому деду.

— Ну, батя, красиво заливаешь! — крутил головой один из парней. — Прям кино рассказываешь.

— Дак я чего ж и говорю — чистое кино!

Дед пришел в восторг от этого подозрения, словно и в самом деле дожидался, когда же, наконец, ему не поверят.

— А оно, робяты, вишь как получилось. Клавка, главное дело, порожнее ведро на край сруба поставила да забыла, пока в огороде ковырялась. Кошка думала, что там вода, полезла вроде бы как напиться да вместе с ведром и ухнула в колодезь. Ведро, сам себе думаю, неловко стояло — краешком. Клавка-то к срубу подскочи, а оттуда — вя да вя. Ну, она опрометью ко мне: Витька в колодезь ввалился.

Дед снова вытащил кисет, а от смеха у него никак новая цигарка не получается — табак просыпается.

— Ну, даешь! — веселились курильщики.

А тот, который подозревал, все крутил головой — не верилось.

— С медалями-то что?

— А медали, я ж говорю, скусила, стерва! Пока к фершалу меня, да пока что, а уж потом только в голову ударило: медалей-то нету. Туда, сюда, так и пропали. То ли сглотнула, то ли выплюнула где-то за ненадобностью. Они у меня, главное дело, на одну ленту были наколоты, а уж ленту я на пинжак цеплял. Вот она все до единой и скусила.

— С одной стороны глянуть, отец, так она с умом лошадь. Выпивший, значит, не форси медалями.

— Эт ежли с одной стороны глядеть, — рассудительно отвечал дед. — А ежли с другой стороны, дак и не ее вроде кобылье дело до моих регалиев.

Дед зашелся в кашле от новой самокрутки, и видно было, что вообще-то он лошадью доволен и зла на нее не держит.

— Ну я, главное дело, пошел к председателю сельсовета нашего. Он честь по чести акт составил, свидетелей вписал. Вези, говорит, Орфей Антоныч, в область, военкому… Как, робяты, дадут мне другие медали?

— А документы на них кобыла не съела?

— Документы дома лежали, целехоньки.

— Тогда могут дать.

— Ты, батя, залей военкому, как нам, так он тебе точно медалей навешает.

— Эт уж я беспременно, — согласно закивай дед. — Все честь честью.

Поезд тем временем сбавлял ход, из темноты выплывали огни, предвещая станцию. Вошла в тамбур проводница, Недовольно оглядела веселых курильщиков и стала отпирать дверь.

— Не продохнуть, — ворчала она. — Голова от вас раскалывается. — И вдруг визгливо закричала, указывая на пол: — Опять накидали! Только подмела!..

Зуб ушел в вагон — полусонный, пахнущий разопревшими ногами и снедью. Высмотрев пустую полку под самым потолком — багажную, он залез на нее прямо в ботинках и, кинув под голову бушлат, лег. И только тогда по-настоящему почувствовал, как сосет под ложечкой. Обед он проспал на пруду, поужинать ему не дал Ноль Нолич, а станционный буфет не работал. Теперь до утра.

— Где ж я тут раскидался? — услышал он голос деда внизу. — Тетка, кошелка моя не пробегала?

— Да я что, следом за ней хожу? — сердито ответил женский голос. — Гулять надо меньше.

— Я, тетка, еще при царе Николке свое отгулял, — засмеялся дед. — Ладно, главное дело, отгулял, все, как есть, помню. Верно тебе говорю. Был я, тетка, справный, не как нынче. Девки не прогоняли от себя. А певун был!..

— Ты кошелку свою ищи, чего подсаживаешься, — уже не так сердито сказала тетка.

— Батя, у нас твоя кошелка, — подали голос из соседнего купе.

— У вас?! — искренне удивился дед. — А чего она у вас не видала?

И он засмеялся и закашлялся так же заразительно, как в тамбуре. И другие тоже засмеялись, хоть в этой шутке ничего особенного и не было. Дед, как видно, из тех людей, за которыми по пятам ходит веселье. Вот лошадь его больно укусила да еще награды пропали. Вроде горевать надо, а он этим случаем скольких людей развеселил и еще веселить будет. Руку ему, положим, или ногу оттяпает, так он, должно, и об этом весело рассказывать будет. Послушаешь такого, так и свои беды и болячки покажутся смешными и мелкими. Легко ли жить таким людям, никто у них не спрашивает. А что другим с ними легко, так это уж точно. Вот и Зуб, посмеявшись от души в тамбуре, забыл о своих волнениях, уже без прежнего страха думал о дальней дороге в Сибирь. И не жалеет, что рискнул.

В самом деле, чего бояться? Езды туда — дня четыре, ну пять, если без перерыва ехать. И в кармане у него четыре рубля. Старыми, так это сорок рублей. Почти по десятке на день — куда и девать.

О том же, что от Георгиу-Деж ему придется ехать зайцем, Зуб старался не думать. Как-нибудь. Ездят же люди. И в такую даль тоже, наверно, ездят.

— Слышь, тетка, чего я тебе баю, — не унимался дедок. — Песни-то я играть мастер был. Ох, мастер! Голос был звонкий да переливчатый. Смеркаться, главное дело, станет, я за околицу выйду да как ударю на всю округу! Девки — валом! Орфеем-то меня за что нарекли, знаешь?

— Откуда ж мне знать.

— А я скажу. Матка меня крестить понесла, а я в пеленках лежу да песни играю, пузыри пускаю. В церкви ажно звон стоит. Пять колен без роздыху выпускал, пуще твоего соловья.

— Ой, скажет тоже! — смеялась тетка.

— Ей-ей, правду тебе баю. Поп-то матке: «Ну, раба божья, Орфея ты народила. Чистый Орфей!» А матка-то кивает: «Орфей, батюшка, Орфей и есть». Сама и слыхом про Орфея не слыхала, а поддакивает. Попу-то разве слово поперек вставляли? А он возьми да нареки меня Орфеем, фулюган. И правильно сделал.

— А кто ж такой Орфей?

— Орфей-то? — будто удивился дед такому незнанию. — Это, тетка, певун был навроде меня. Только в давнишние времена жил, я уж его не застал.

Дед Орфей все балагурил внизу ко всеобщему веселью, и никто его не окорачивал, хоть время и перешагнуло за полночь. Зуб тоже улыбался, разглядывая в полутьме потрескавшиеся от многократной покраски потолок, вентиляционную задвижку и отопительные трубы. А когда уснул, с его лица еще долго не сходила легкая, беспечная улыбка.

16

Проснулся Зуб оттого, что поезд начал дергаться и раскачиваться из стороны в сторону.

— Наверно, предупреждение не заметил, вот теперь и шарахается, — услышал Зуб солидный голос внизу. — Участок ремонтируют.

В вагон смотрел день — солнечный и, конечно, теплый. Замелькали быстрыми тенями мощные переплетения железнодорожного моста. Внизу засияло лучистое зеркало реки.

Зуб свесил голову с полки. На диванах, рядом с приготовленными для выноса вещами, сидели люди. Лица у всех заспанные, скучные. Наверно, из-за этого все они казались похожими друг на друга.

— Какая станция? — спросил Зуб.

— Георгиу-Деж будет, — ответил хозяин солидного голоса. — Дон проезжаем.

Он сидел гладко причесанный и очень важный, какими чаще всего бывают маленькие начальники. Одет он был в темно-синий пиджак, вышитую кремовую сорочку, а вместо галстука имел толстый витой шнурок, схваченный у горла железкой. Такие «удавки» уже не носили. Но солидному пассажиру они, видать, нравились, и отказываться от них он не спешил.

Зуб слез с полки, примостился на краешке дивана и, как все, стал глазеть в окно. Глаза у него еще не до конца проснулись. На спине и пояснице ныл каждый мускул, словно Зуб не спал, а ночь напролет таскал тяжелые мешки.

Вагон был не такой, как вчера. Чего-то в нем недоставало. Зуб огляделся и не сразу сообразил, что нет деда Орфея. Ночью, наверно, сошел. Уже, поди, сидит перед военкомом и рассказывает, как дура-лошадь «скусила» полный набор наград. Зубу подумалось, что развеселый дедок не потерпел бы вокруг себя эти скучные лица, раскачал бы вялых со сна пассажиров, распотешил бы их очередной байкой.

После моста поезд совсем сбавил ход и долго крался, словно принюхивался к новой местности.

— Не пускают, — продолжая смотреть в окно, авторитетно заявил пассажир со шнурком. Остальные на это никак не прореагировали, но он все равно пояснил: — Путь ремонтируют, вот и не пускают. Могут вообще остановить. У них прав хватает.

В конце вагона послышался шум и плач. Десятки любопытных голов высунулись в проход. По нему шла вчерашняя полногрудая проводница, а за ней — заплаканная женщина в пестром халате. Видимо, не собиралась выходить в Георгиу-Деж. Халат был размалеван такими яркими цветами и райскими птицами, что совершенно не вязался с серостью общего вагона и с зареванным лицом хозяйки, обрамленным мелкими завитушками волос. Женщина всхлипывала, промокала платочком нос и жалобно, с надеждой взывала к высунувшимся головам:

— Граждане, чемодан не проносили? В синем чехле был.

— Кто видел, скажите, — хмуро вторила ей проводница.

— А что, увели, да?

Женщина на такие вопросы не отвечала и продолжала взывать. На нее смотрели с сочувствием, но помочь ничем не могли.

Шествие замыкала еще одна проводница, видимо, из соседнего вагона. Она погромыхивала ключами, надетыми на палец, подозрительно присматривалась к пассажирам, как бы испытывая их совесть, мимоходом заглядывала на багажные полки.

— Этот у тебя с билетом? — кивнула она на Зуба. — Фэзэушник-то.

— Проверяла, — обернулась первая проводница.

— Товарищи, не проносили чемодан в чехле? — всхлипывала женщина. — Чехол синий, вот такой.

Она выбирала на пестром халате подходящего колера райскую птицу и указывала на нее пальцем с ярким лакированным ногтем.

— Вот такой. Граждане!..

— Кто видел, скажите?!.

Процессия удалилась. В купе заглянула голова в легкой летней шляпе. Она с удовольствием сообщила:

— Из соседнего это, из купейного. Ясное дело — женщина. Алала да алала, а какой-то разиня — фюить!

— Алала! — передразнила вчерашняя сердитая тетка. — Не алала, а хахилей, небось, завлекала. Ишь, расфуфырилась! Сидела бы на своем синем чемодане, так из-под нее бы не увели. А теперь поди, поищи.

— Глупые люди, — сказал солидный с «удавкой». — Вор, может, еще ночью сошел или даже на ходу спрыгнул, а они ходят, спрашивают.

Шляпа закивала:

— Глупые, глупые. Ну, допустим, видел я. Ей что, легче от этого будет? Пронес человек чемодан, ну и пусть себе несет. Все чего-нибудь несут.

— Да это они ее так водят, для близира, — вмешался еще один пассажир. — Проводницы-то знают, что это теперь как покойнику горчичник.

— Батюшки! — оглашенно вдруг заорала тетка и тут же успокоилась. — Ох, господи, перепугалась до смерти. Думала, платок унесли, а он подо мной.

Она вытащила из-под себя мятый, видавший виды платок. Зуб невольно усмехнулся: такой, пожалуй, не унес бы и самый неразборчивый вор. Остальные тоже снисходительно заулыбались. Даже хозяин шнурка важно покривил губы.

Наконец подплыли к длинному одноэтажному зданию вокзала. Кому нужно было сходить, выстроились в очередь и, путаясь в багаже, стали гусиным шагом продвигаться ближе к выходу.

17

Ступив на перрон с бушлатом под мышкой, Зуб первым делом увидел длинную очередь за пирожками. Не раздумывая, он пристроился в хвост. Обжаренные в масле пирожки пахли до того аппетитно, а очередь двигалась до того медленно, что Зубов желудок больно сжался от нетерпения. Словно это кулак, а не желудок. Переминаясь с ноги на ногу, Зуб исподлобья наблюдал, как старая лотошница неторопливо отсчитывала покупателям сдачу. Она неуклюже шевелила пухлыми пальцами, иногда вторично пересчитывала, боясь дать лишку. Зуб был совершенно уверен, что ковырятся она из вредности.

Поезд тем временем двинулся дальше, на Москву. В одном из окон мелькнул яркий халат заплаканной женщины. Последние вагоны бессвязно протарабанили на стыках, и остался только шум людного перрона.

Зуб купил два румяных пирожка и один за другим проглотил их, нисколько не наевшись. Подумав, он снова стал в очередь. Прежде надо подкрепиться, а уж потом соображать, как дальше быть.

Кто-то тронул его за плечо. Зуб обернулся и увидел добродушно улыбающегося высокого парня. На нем были широкий клетчатый пиджак, модная фуражка и хромовые сапоги с гармошчатыми голенищами.

— На минутку можно? — кивнул он, приглашая отойти в сторону.

Зуб с сожалением посмотрел на пирожки и отошел вслед за парнем. Тот, продолжая улыбаться, со смущением показал ему свои руки.

— Понимаешь, вчера только гипс сняли.

— А что с ними?

— Перебиты. Несчастный случай на производстве. Как хрястнуло болванкой, так обе руки пополам. Я тут недалеко живу, помоги чемодан донести, а?

И он указал глазами на перронную скамью, под которую был задвинут объемистый коричневый чемодан.

— Можно.

— Молодец, кореш! — хлопнул его по плечу парень. — Ты не волнуйся, я заплачу.

— Да ну, — смутился Зуб. — Я и так.

— Вот что значит свой мужик! — еще больше обрадовался парень.

Зуб потянулся было за чемоданом.

— Погоди, — остановил его парень. — Мне это… расписание нужно посмотреть. Ты иди через виадук, а потом прямо по улице. Там одна улица, не заблудишься. Я тебя сразу догоню.

— А вы за чемодан не боитесь? — прищурился Зуб.

Парень от души рассмеялся.

— Иди, чудило!

И он скрылся в вокзале.

Чемодан был довольно увесистым. Пока дошел до перекинутого через пути пешеходного моста, дважды менял руку. Да еще бушлат под мышкой мешал. Хорошо бы его надеть, но жарко — упреешь. Зуб считал бесконечные ступеньки и время от времени оглядывался. Парня все не было.

Сразу за виадуком начиналась улица одноэтажных домов, и Зуб неторопливо пошел по ней. Шел и думал, какие доверчивые бывают на свете люди. Нарвись этот парень на какого-нибудь проныру, и плакал бы его чемодан, как у той цветастой женщины. Неученый еще…

Зуб прошел уже порядочно и остановился, решив подождать хозяина чемодана. И вдруг увидел его впереди. Тот сделал знак рукой — двигай, мол, следом. Зуб потащил чемодан дальше, удивляясь, как это парень оказался впереди него. Может, другим путем обогнал?

Свернув в какой-то заулок, парень остановился и подождал Зуба.

— Устал? — спросил он, внимательно поглядывая по сторонам.

— Ничего. Далеко еще?

— Нет, рядом почти. Ты вроде шамать хочешь — за пирожками стоял.

— Ага. Вчера почти ничего не ел.

— Придем, порубаем.

— Не, — замотал головой Зуб. — Я в столовку пойду.

— Ладно, ладно скромничать, — по-свойски сказал парень. — Не девочка. Я тебя так не отпущу.

Зубу он нравился. Немного, правда, развязный, но зато добрый. Гипс сняли, оттого он такой веселый.

Однако за этой веселостью нетрудно было заметить настороженность — по сторонам озирается, к прохожим приглядывается. Но Зубу подумалось, что ему, должно быть, неловко: пацан тяжелый чемодан тащит, а он, такой сильный с виду, идет налегке. Не станешь ведь каждому встречному-поперечному объяснять, что у человека руки перебиты.

Когда парень спросил, кто он и откуда едет, Зуб не стал скрытничать, рассказал в двух словах.

— В Сибирь с четырьмя рублями?! — удивился тот. — Ну, даешь! А как же мать с отцом?

— Я детдомовский, — ответил Зуб, хотя не любил этого слова.

Он остановился передохнуть. Чемодан здорово оттянул руки.

— А что же дядька — не мог денег выслать?

— Он же не знает, что я к нему еду.

— Ну, даешь! — повторил парень, приглядываясь к Зубу, словно прицениваясь. — Я тоже без отца-матери рос. В детдоме только не был, Я это… в других местах был, где кормят похуже. Хорошо в детдоме?

— Ничего. Директор строгий был, а так хорошо.

— Как тебя хоть звать?

— Юрка.

— А меня можешь Паней звать.

— Как это — Паней? — удивился Зуб.

— Очень просто. Пантелеймон я. Все зовут Паней. Пошли. Видишь, хата на отшибе. Это наша.

Они двинулись к ободранной, покосившейся хибаре, с полусгнившей соломенной крышей. Тропка к ней лежала между огородами, на которых пышно ботвилась не убранная еще картошка. Изба выглядела до того сиротливо, что нагоняла тоску. Зубу сразу расхотелось туда идти. Но не мог же он повернуть назад, не донеся чемодан больному человеку.

Возле хибары темнел ветхий, наполовину разобранный сарай. По всем приметам, его пустили на дрова. От забора вообще остались редкие колья, торчащие из бурьяна вкривь и вкось. То, что было когда-то огородом, теперь стало плантацией для сорняков, которые вымахали едва ли не в рост человека.

— Я тут почти не живу, — как бы оправдываясь, заметил Паня. Помолчав, он сказал: — Ты, гляжу, мужик что надо. Вот что мы сделаем. Я дам тебе подзашибить и на билет, и на жратву. Тогда и поедешь спокойненько в свою Сибирь. Как — идет?

— Не знаю, — нерешительно ответил Зуб.

— Зато я знаю. Раз дядька не ждет, так и спешить некуда… Да ты не боись, работа не пыльная. Завтра, может, и поедешь.

— А чего мне бояться?

18

У избы стояла горбатая старуха с порожним чугунком в руках. Заслонившись ладонью от утреннего солнца, она близоруко и насторженно вглядывалась в подходивших. Одета она была в латаную-перелатаную кофту и длинную заскорузлую юбку неопределенного цвета. На ногах — большие галоши, схваченные бечевками, чтобы не сваливались.

«Как баба Яга», — мелькнуло у Зуба.

Сходство горбатой старухи с бабой Ягой усиливали свисающие с непокрытой слегка трясущейся головы сивые космы и немного загнутый книзу нос. Зубу стало не по себе от недоброго, ощупывающего взгляда старухи, от всего ее вида.

— Кого ведешь? — скрипуче и строго спросила она.

— Кого веду, того и веду, — грубо оборвал ее парень, беря у Зуба чемодан.

— Гляди, Панька, доводишься!

— Заткнись, карга! Юрка, давай в хату.

Паня с удивительной легкостью внес чемодан в темную хибару и поставил на лавку у стены.

— Эй, домовой! — крикнул он. — Живой еще?

С печи послышалось немощное кряхтение, неразборчивое бормотание.

— Ты подумай! — засмеялся Панька, словно бы удивляясь живучести обитателя печи. — И тараканы его не сожрут.

Войдя в эту грязную, нездорово пахнущую избу, парень враз переменился. Взгляд его стал бойким и вызывающим, даже злым.

— Садись, — кивнул он Зубу на лавку, но тот остался стоять. — Ну!

Зуб сел, почти со страхом оглядывая мрачные, закопченные стены и убогую обстановку. Огромных размеров печь, стол с табуретами и лавкой у стены, какие-то ящики, покрытые драным тряпьем, две старые деревянные кровати по углам — вот и вся обстановка. У печи стоят десять раз подшитые валенки. Значит «домовой» иногда покидает свое запечье.

Паня заглянул в зев печи, снял там крышку с чугунка и, обернувшись, подмигнул Зубу:

— Кашу жрать будем. Пшенную. — И тут же гаркнул: — Карга! Где ты там?

Вползла старуха, неся над собой горб. Она все так же настороженно и неодобрительно глядела на Зуба.

— Чего гаешь?

— Кореша были?

— Сейчас явятся. Чита ночевал, а Стаськи с Фроськой не было. Явятся… Ты чего приволок? — кивнула она на чемодан.

— Полкуска не глядя. Идет?

— Ишь ты, ханырик! Может, у тебя там дерьма какого наложено.

— Сама ты… Глянь! Интеллигентные люди подарили.

Паня щелкнул замками чемодана и откинул крышку.

Зуба, точно током, ударило: на самом верху лежала косынка, размалеванная яркими цветами и райскими птицами. Такой был халат у заплаканной женщины.

Загорелись у старухи глаза, еще сильнее затряслась голова. Она запустила свои сухие, цепкие лапки в чемодан и стала в нем рыться, выкидывая на лавку всякое цветастое тряпье, свертки и коробки. Вытащила две пары изящных туфелек, хмыкнула пренебрежительно и швырнула их под лавку. Затем были извлечены на свет несколько книг, которые сразу же полетели к печи — никому не нужный хлам. Пахнуло из чемодана тонким ароматом духов, и запах этот был странным и до смешного неуместным в вонючей хибаре.

В руках у старухи блеснули две бутылки с красивыми коньячными этикетками. Старуха скосила на Паню глаза и стала торопливо и неловко совать одну бутылку за другой себе под кофту.

— Ты куда?! — подскочил к ней Паня. — Это, старая, не по твоей части.

Та безропотно, хоть и с сожалением, уступила бутылки и опять в большом нетерпении запустила руки в чемодан.

Зуб с трудом приходил в себя, глядя расширенными глазами то на Паньку, то на чемодан и роющуюся в нем жадную старуху. Стала пробирать противная дрожь. Он с ужасом думал, что тоже сделался вором. Раз тащил этот чемодан, значит, вместе с Панькой обворовал ту несчастную женщину. Потом к страху прибавилась обида за то, что его так дешево провели. Зуб чувствовал себя и обокравшим, и обкраденным.

Что же он теперь болваном тут стоит? Надо же что-то делать! Надо в милицию бежать, и как можно скорее, пока они тут не растащили чужие вещи.

Но ведь он, Зубарев Юрий, тоже соучастник! Да еще при себе ни одного документа не имеет. Ясно: бродяга и вор. Случись с ним что-нибудь такое, никто и знать ничего не будет. Вроде его не бывало на свете.

Все равно нельзя стоять истуканом, смотреть на этот разбой. Надо рассказать, передать как-то…

Стараясь казаться равнодушным, Зуб поднялся с лавки. Ноги сделались деревянными.

— Я пойду, мне пора, — шагнул он к двери. — До свидания.

— Ты куда! — прыгнул ему наперерез Панька. Отпихнув Зуба от двери, он гаркнул: — А ну сядь!

Казалось, он сейчас пустит в ход кулаки. Руки у него, конечно, не перебиты, тут и дураку понятно.

Впрочем, Панька быстро подавил в себе вспышку и, подталкивая Зуба к табурету, стоящему подальше от двери, сказал более дружелюбно:

— Ну чо ты, шкетик? Чо заволновался? Я к тебе всей душой, а ты… Всполоснем глотки за знакомство, все будет о’кей! Это же твое первое стоящее дело! Соображай.

Старуха не обращала на них ни малейшего внимания, перетряхивая и оценивая содержимое чемодана. Костлявые ее руки ходили ходуном от возбуждения. А Зуб лихорадочно прикидывал, удастся ли ему унести отсюда ноги, если он внезапно кинется в дверь. Паня, по всему видать, мужик ловкий, как кошка, с ним шутки плохи. Да и дверь тяжелая — быстро не проскочишь. Но попробовать стоит.

Бушлат на лавке. Старуха навалила на него всякого тряпья. Ну и черт с ним, с бушлатом! Может, в Сибири сейчас не так уж холодно.

Паня не сводил с Зуба прищуренных глаз. Догадавшись, видимо, о его намерении, подошел к двери и задвинул тяжелый засов. Повернувшись, он сказал с недоброй усмешкой:

— Я, Юра, кулаком гвозди забиваю. Хошь, покажу. Железо! — Он сжал довольно крупный кулак и показал в воздухе, как будет забивать гвоздь. — Стукачи не выживают, можешь верить. А кто разряд по бегу имеет, тому пику под левую лопатку.

«Придется повременить, — угрюмо подумал Зуб. — Выжду подходящий момент и… А то целым отсюда не уйдешь».

— Ладно уж, дам полкуска, — проскрипела наконец старуха. — Кровопивец ты, Панька, вот ты кто.

— И еще два червонца накинешь, — не глядя на нее, бросил Панька. И Зубу: —Ну чего ты, шкетик, шебуршишься? Сегодня провернем одно дело, а завтра я тебе сам билет куплю. Человеком поедешь, в купейном. А то с четырьмя рублями в Сибирь собрался, дурак!

— А я говорю — полкуска! — оторвалась от чемодана старуха. Голос ее стал вовсе скрипучим, плаксивым. — Харчи мои жрут, в хате моей пьют да блудят и меня ж обирают! Эх вы, кровопивцы! Чита как меня на прошлой неделе оплел с котлами! Котлы-то не ходют, трояка за них не дают!..

— Ладно, ладно, заныла, карга! — скривился Панька. — Тебя оплетешь, как же. Сама любого облупишь и не улыбнешься. Давай свои полкуска.

Старуха резво, словно по команде отвернулась к печи и стала нашаривать у себя под замызганной кофтой. А Панька не сводил с нее прищуренных нехороших глаз и покусывал в раздумье губы. Скоро старуха сунула ему в руку скрученные трубочкой бумажки.

— Обирают, кровопивцы, — жалобно скрипела она, с беспокойством глядя, как Панька прячет ее деньги в задний карман штанов. — Все им мало…

— Заткнись, карга, а то еще стребую!

— Креста на вас нету! Что на Чите, что на тебе.

— А твой-то крест где, старая? Профукала? Черту за червонец уступила?

— Не бреши попусту! — повысила голос старуха. — Мой крест при мне, на вот, глянь! Тьфу на тебя, Панька!

Старуха плюнула себе под ноги и крест показывать раздумала. Вместо этого она достала из ящиков большой мешок и начала заталкивать в него содержимое чемодана. А Панька вдруг развеселился, стал посмеиваться над старухой. Ему, как видно, нравилось ее подначивать.

— Слышь, карга, куда тыщи свои будешь девать? Или с собой в могилу утащишь?

— Будет брехать! — зыркнула на него старуха. — Нашел, у кого тыщи. Разломал бы вон лучше.

Она спихнула на пол пустой чемодан.

— Ломать — не строить! — весело сказал Панька, и под его сапогами затрещал чемодан, который совсем недавно красовался в синем чехле.

Через минуту черный печной зев проглотил обломки. Паня затолкал в него книги, обрывки бумаги, пустые картонки и все это поджег.

С печи донеслось натужное кряхтение и возня. Медленно показалась седая до белизны голова с редкой растрепанной бороденкой. Она обвела водянистыми глазами избу и остановила их на Зубе. Взгляд этот не выражал ничего — пустота. И она, пустота эта, была жутковатой. Словно не человек смотрит, а нежить какая. Может, и правда домовой? Ошарашенный всем случившимся, Зуб не очень бы удивился, окажись старик настоящим домовым. В этой хибаре все может быть.

Белый старик поманил Зуба длинным высохшим перстом. Тот, сам того не желая, покорно подошел к печи, не смея оторваться от водянистых глаз. Палец медленно согнулся и трижды не очень больно постучал костяшкой по Зубову лбу. Потом голова так же неторопливо, с покряхтыванием, скрылась в тряпье на печи.

Зуб с недоумением оглянулся на Паньку. — Это он с тобой шутит, — усмехнулся тот. — Домовые все так шутят. Был домушник, стал домовой… Не обращай внимания.

Завязав обрывком мешок, старуха сняла со своей цыплячьей шеи ключ на тесемке. Отодвинув к стене расшатанный стол, который стоял на крышке подполья, она отомкнула огромный амбарный замок. Крышка была массивная и тяжелая.

— Помочь, карга? — ехидно спросил Панька. Старуха испуганно глянула на него и полезла в подполье, увлекая за собой мешок и бормоча что-то о «помощничках», которых никак черт не приберет. Прежде чем исчезнуть, она подозрительно огляделась, приговаривая:

— Упаси, господи, рабу твою…

И уж потом закрыла за собой люк.

— Нет, не упасет, — недобро усмехнулся Панька. — Она бога на черта променяла. Теперь не упасет.

Он задумчиво посмотрел на закрытый люк и сказал:

— Слышь, шкет, если за ней туда полезть, у нее разрыв сердца случится. От жадности. Она теперь не вылезет, пока всю кубышку не пересчитает.

Кто-то стал бухать в дверь.

— Эй, карга, чего заперлась? — донесся грубый голос.

Панька кинулся открывать.

— Кореша! Чита со Стаськой, — не то с радостью, не то с беспокойством сказал он. — Мировые мужики, сам увидишь.

Вошли два парня. У одного, высокого и сутулого, было какое-то обезьянье обличив. Зуб сразу смекнул, что это и есть Чита. Лоб у него чуть шире школьной линейки, близко посаженные глаза смотрели откуда-то из глубины, как из засады, а нижняя челюсть занимает добрую часть вытянутого лица. Другой — невысокий, коренастый. Наверно Стаська. Был он вареный, словно трое суток не спавший, имел лицо из тех, которые и с десятого раза не запоминаются — широкое, расплывчатое.

— Кто такой? — строго спросил Чита, кивнув в сторону Зуба.

— Хороший парень, в Сибирь навострился, — ответил Панька с преувеличенной оживленностью. Он снова задвинул засов. — Помог тут мне багаж доставить. Надежный мужик.

Чита и Стаська мерили Зуба недружелюбными взглядами, а Панька все тараторил — рассказывал, что знал о нем, упирая на то, что «мужик надежный». Чита будто и не слушал его.

— На чём работаешь? — спросил он Зуба. Тот захлопал глазами, не зная, что ответить.

— Ясно, — презрительно покривил губы Чита. — Надежный… Тебе, Паня, в детский садик надо. Воспитательницей. Любишь ты это дело — сопли фраерам утирать.

— А что? — заоправдывался тот. — С ним в самый раз вагоны бомбить. Он же в фэзэушном, на него и внимания…

— Дура! — резко сказал Чита. — А если твоего фэзэушника захомутают? Он же, как ягненок, расколется!

— Кто, этот?! — будто бы возмутился Панька. — Да он…

— Заткнись, падла! — заревел вдруг Чита. Подойдя вплотную к Паньке, он тихо, почти ласково спросил: — Ты помнишь своего Леника-грамотейчика которого? Ну-ка, вспомни Леника, параша камерная. Может, ты по лесоповалу стосковался, а? Может, думаешь, мы со Стаськой мало баланды там похлебали?

— Чита, Чита, — бормотал побледневший Панька. — Леник же совсем другое, Леник же псих был, больной…

— Так я сейчас сделаю, что ты тоже больной будешь, параша вонючая.

— Чита, ну кончай, — пятился в угол Панька.

— Так вот, паскуда, Случись чего-нибудь такое, я тебя первого пришью, — наступая на него, по-прежнему мягко и негромко продолжал Чита, и от этого его ласкового голоса у Зуба вдоль позвонка забегали мурашки, — Все ясно, Панечка? Вопросиков ко мне не поимеете?

— Не поимею, — выдохнул Панька и обмяк.

— Может, ты хочешь поинтересоваться, больно это будет или нет? — не отставал Чита.

— Не хочу.

— Вот так, Панечка. Слово ты мое знаешь, Ну-ка скажи, знаешь или нет.

— Знаю.

— Какое оно слово, а?

— Да знаю, Чита!

Стаська все это время стоял столбом и не проронил ни слова. Он только перескакивал своими сонными глазами с одного на другого, не поворачивая головы. Длинные его руки висели так, словно были непомерно тяжелыми и тянули вниз.

Чита вроде успокоился, оставив Паньку в покое. Но вдруг он молниеносно развернулся к Зубу, сгреб его одной рукой за грудки и рванул на себя. Стрельнула куда-то пуговица.

— Ну, фр-раер, гляди! — задышал он в лицо. — Если что, из могилы выну!

Он еще некоторое время держал в пятерне гимнастерку, и Зубу становилось трудно дышать. Глаза у Читы были ледяные, в руке чувствовалась страшная сила.

Панька, по всем приметам, хорошо знал цену обещаниям Читы. Он все не выходил из угла, стоял бледный, съежившийся, даже слегка передернул плечами. Потом все же решился нарушить тяжело нависшую тишину.

— Мужики, тут это… дело такое, — сбивчиво заговорил он, когда Чита разжал, наконец, пятерню и устало сел на лавку. — Тут одна дамочка два пузыря коньяка послала, очень просила принять. А то, грит, разобижусь. Хи-хи…

Он преувеличенно весело засмеялся, достал из-под лавки бутылки и ловко раскупорил одну за другой. Покосившись на них, Чита презрительно бросил:

— Интеллигенция вшивая… Где карга?

Панька указал глазами ча крышку подполья. Чита поднялся с лавки и стал на крышку. Криво усмехнувшись, он тихо, неразборчиво сказал:

— Уютно ей там будет, если что. Зажилась, грешница…

— А куда багаж будем носить! — спросил Панька.

— У нее там и без багажа хватает.

Снизу послышался нетерпеливый стук. Чита сошел с крышки, которая затем медленно поднялась. Из темного квадрата показалась косматая старухина голова и горб. Пахнуло свечной гарью.

— Чего, сатана, на крышку стал? — заорала она и смачно выругалась.

— Ты там была, что ли? — притворно удивился Чита. — И чего ж ты там, карга, пряталась? За тобой же еще не пришли.

— Она того… репетирует.

— Не ваше собачье дело до моей кошачьей жизни! — отрезала старуха.

Она поставила на пол миску с дряблыми огурцами пополам с квашеной капустой, и стала вылазить на свет божий. Пока она запирала подполье на пудовый замок, парни расселись за столом. Чита разлил коньяк в пять стаканов.

— Чего стоишь, шкет? — строго прикрикнул Панька на еще не пришедшего в себя Зуба. Он, видимо, желал показать Чите, как впредь будет обращаться с этим фэзэушником. — Особое приглашение требуется? А то я те щас сделаю реверанс!

И он глянул на Читу — как, мол, я его? Только тот и внимания не обратил на Панькины старания.

— Я не хочу, — сказал Зуб и не узнал своего голоса.

Тогда Чита медленно повернулся к нему всем телом и молча указал на место за столом. Взгляд у него был такой, что Зубу и в голову не пришло ослушаться.

Он сел на лавку, оказавшись между Панькой и Стаськой. Старуха, торопливо вешая на шею тесьму с ключом, примостилась рядом с Читой. Глаза ее не отрывались от стакана, голова уже не тряслась, а ходила ходуном. Как только Чита, а за ним и остальные потянулись к стаканам, она схватила дряблой лапкой свой стакан и стала торопливо пить мелкими трудными глотками, роняя капли коньяка на кофту. Глаза ее сразу заслезились, и слезы, блеснув, пропадали в густой пахоте морщин.

Чита управился со своим коньяком в три глотка. Выпил и презрительно сплюнул в сторону: интеллигенция… Панька со Стаськой и старуха тоже руками полезли в миску. А Чита не закусывал. Он молча уставился покрасневшими глазами на Зуба, небрежно и насмешливо приподняв верхнюю губу. Зуб понимал, что ему сейчас надо взять стакан и выпить. Но не мог. Чувствовал, что его вырвет. А лицо Читы багровело, и только массивная нижняя челюсть оставалась прежней, даже казалась бледнее обычного.

— Фр-раер, — выдавил он и кивнул на стакан. — А ну!

Зуб взял стакан, налитый чуть не до краев. Он много бы отдал, чтобы не пить эту гадость.

— Н-ну! — рявкнул, будто с оттяжкой ударил Чита, и все стали с интересом смотреть на Зуба.

Тот поднес стакан ко рту. В нос шибануло острым и вонючим, заставило передернуться так, что из стакана плеснулось немного на штаны.

— И-и-и, — противно захихикала старуха и потянулась к Зубову стакану. — Дай сюда, добро тебе переводить…

Чита, не глядя, треснул ее по лапке и снова прорычал:

— Фр-раер!

— Ну, сосунок, врежь! А то он тебе промеж глаз врежет!..

Выбора не было. Зуб решительно приложился к стакану. Огненная горечь разлилась во рту и стала проваливаться в глотку раздирающими комками. От стекающего во внутрь огня в желудке как будто начался пожар.

— До дна! — грохнул Чита кулаком по столу. Слезы застили глаза. Стакан опустел, а Зуб не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть и мучительными усилиями удерживал в себе тошноту.

Кое-как он перевел дух, и старуха, продолжая хихикать, залепила ему разинутый рот перекисшей капустой. Зуб стал жевать. Дурнота второй волной поднималась к гортани, и он снова ее сдержал. Перед глазами начало плыть сначала медленно, потом все быстрее, уши словно ватой заложило.

Он почти неосознанно жевал и жевал все, что попадало под руку. И челюсти, и желудок, и все тело делались чужими, и руки переставали слушаться его. Так странно и дурно ему еще никогда не было. Но он ел и ел, потому что желудок требовал разбавить чем-то отравное пойло.

— Во дает, сосунок! Во лопает! — словно издалека донесся до него Панькин голос.

— Трескай, малый, трескай, — подсовывала ему миску с пшенной кашей раскрасневшаяся, развеселившаяся старуха. — Трескай тут, там не дадут.

— Там тоже дают — пайки. Га-га-га!..

Зуб пытался сообразить, где это там, но мысль ускользала. Наконец понял: в тюрьме. «Сволочи! — пьяно подумал он. — Их бы сейчас одной очередью из автомата…» Он стукнул кулаком по столу.

— Не буянь, фраер, — проворчал Чита. — В рожу дам.

— Лежу на нарах, как король на именинах, и пайку серого стараюсь получать, — запел Панька и смолк. Видать, еще не выбрал свою норму — не пелось ему.

Перед глазами колебались лица, мельтешил ощеренный гнилыми пеньками старухин рот, куда-то уплывало и никак не могло уплыть обезьянье обличие Читы. А в желудке лежал тяжелый угловатый булыжник, и становилось все труднее удерживать его там. Булыжник ворочался, ему было тесно, он искал выхода.

— Чита, Панька, сволочи! — раздался над самым ухом женский голос. — Что ж вы без меня пьете?

Зуб беспомощно запрокинул голову и увидел расплывающееся, нерезкое лицо с ярким пятном посередине — накрашенными губами. Потом различил черные перехваченные желтой лентой волосы.

— Фроська, так тебя и этак, не боись, щас повторять будем!

— А кто это такой молоденький? — заворковало лицо, приближаясь к Зубу. — Это кто у нас такой хорошенький да пригоженький?

— Куси его, Фроська, куси! Га-га-га! Необъезженный лошенок-то. Куси его!

— Она не упустит, объездит! О-го-го!

— Ладно вам, кобели! Все одно на уме! — прикрикнула на ржущих Фроська. — Они тебя обижают, да? Ух ты, махонький, хорошенький, фазанчик! — засюсюкала она. — Я не дам тебя обижать. Фроська любит маленьких.

Она подсела к Зубу, притянула его к своему пышному, пахнущему духами, потом и полынью телу и погладила по вихрам. Уплывая все дальше в туман, Зуб клонил голову к ее мягкому плечу, и становилось ему лучше от этих Фроськиных ласк и сюсюканья.

— Зачем опоили фазанчика? Ах, этот нехороший Чита! Ах, этот подонок Панька!

— Кончай выдрючиваться, Фроська, — буркнул Чита, — Мужики, на бочку!

— С дам не берем! Дамы пьют задарма! На стол полетели три бумажки.

— Ты, фраер!

Зуб поводил по столу осовелыми глазами, потом полез в карман и неверной рукой выкинул все, что выгреб.

— Я ж говорю, свой мужик! Все ведь отдал, я знаю.

— Ничё, сегодня ночью зашибет… Или я его зашибу. Стаська без слов смел со стола деньги и двинул на выход.

— Хватит ему пить, не давайте больше фазанчику, — заступилась за Зуба Фроська. — Не слушай никого, не пей больше. Видишь, позеленел аж весь. Пойдем, миленький, я тебя уложу… Ой, да ты вырвать хочешь! Скорей на двор, скорей, миленький!

Она подняла Зуба за безвольные плечи и потащила из хибары на вольный воздух. Сотрясая тело, камень рвался из желудка упругими толчками.

— Фроська! — глухо окликнул Чита. — Смоется — шкуру спущу!

Зуб споткнулся о порог, и тут его начало выворачивать наизнанку.

— Ох, и свинья ты, миленький! — отряхивала руку Фроська. Она волоком оттащила Зуба подальше от крыльца. — Ну ничего, фазанчик, поблюй, легче станет.

Зуба корежило, как припадочного. По телу пробегали судороги, дрожали и подкашивались ноги. Выпучив глаза, он хлестал в бурьян, и ему казалось, что вслед за этими мучениями придет смерть.

Предательски отравленный желудок очистился от несусветной гадости, а его все дергало, все сотрясало, пока он не покрылся холодным, липким потом и не обессилел вконец. Он застонал, и стон этот похож был на рычание. Отойдя от изгаженного бурьяна, измочаленный Зуб повалился на землю.

— Миленький, пойдем в избу, — затормошила его Фроська. — Ну-ну, вставай!

Он попытался подняться, но снова перехватило дыхание, начало дергать и корежить с прежней силой. Было это так мучительно, что пальцы бессильно заскребли землю. Внутренности, казалось, не выдержат, оборвутся, и их выворотит наружу. Задыхаясь, Зуб отплевывался чем-то зеленым.

Над ним остановился Стаська с бутылками в руках. С минуту он смотрел на Зубовы корчи. Потом оттопырил край верхней губы, оскалив железные фиксы, тронул Зуба тупым ботинком, как бы примериваясь для сильного удара. Но удара не последовало.

Сколько-то времени Зуб лежал распростертый, трудно, прерывисто дышал и клацал вязкими, до одури противными зубами. Внутри было холодно, гадко и пусто, как в прелом дупле. Башка разламывалась на части.

Фроська кое-как подняла его, приставила к стене сарая, велела низко наклониться и вылила ему на голову полведра воды. Череп сдавила острая боль. Но в глазах стало проясняться, хоть мир и был еще чересчур подвижен и расплывчат.

Зуб потаращился на Фроську, пока в глазах не установилась резкость, и сказал заплетающимся языком:

— Фроська, ты хорошая.

Голос был слабый, сдавленно-стонущий.

— Хорошая, миленький, хорошая, — усмехнулась Фроська и вздохнула. — Была хорошая, да уж давно кончилась.

— Нет, ты хорошая! — с пьяной настойчивостью повторил Зуб. — Ты в тыщу раз лучше их.

— Ладно, фазанчик, пойдем в избу, я тебя уложу. Под потолком шевелились пласты табачного дыма. На столе добавилось пустых бутылок.

— Фроська, паскуда, пей! — протянул полный стакан водки Чита, плеснув себе на руку. — Пей, поминай свою проклятую душу!

Покачиваясь, Зуб повернулся к нему и угрожающе, как ему хотелось, произнес:

— Она н-не паскуда! Она хорошая!

— О-хо-хо! — взорвалась изба. — А-ха-ха!

— Уже объездила! Ну, Фроська! Ну, стерва!

— Это вы стервы! — истерически заорал Зуб срывающимся голосом, и смех оборвался.

— Но, ты, фраер! — грозно приподнялся над столом Чита. — На кого пасть растворяешь? Счет зубам потерял или как?

Старуха дернула Зуба за рукав, и он плюхнулся рядом с ней на скамью.

— Чего гаешь, малый? — заскрипела она ему на ухо. — Язык тебе не помощник, коли задом думаешь. Прикуси язык-то. Чугунком варить надо, а потом уж гаить.

И она, как недавно белый старик, постучала его по лбу костяшкой пальца.

— За Фроськину волю, за проклятую долю! — крикнула Фроська и опрокинула в себя стакан водки.

Зуба передернуло оттого, как лихо она это проделала. А та покривила крашеные губы, покрякала себе в рукав и стала закусывать.

— Фроська, зачем ты пьешь? — с болью спросил Зуб, скользя глазами за ее уплывающим лицом. — Ну зачем?..

— Пьется, миленький, вот и пью, — безразлично сказала она, хрумкая огурцом. — Чтоб везде одинаково горько было — и внутри, и снаружи.

— Нельзя так, Фроська, — совсем как старуха проскрипел Зуб, потому что его стали душить слезы. — Ты… хорошая… Ты…

У Зуба перекосило мордаху, слезы щекотно побежали к губам.

— Заткнись, миленький, — с горечью, не грубо сказала Фроська, выдавливая сок из остатка огурца. — Заткнись, апостол чертов.

— Осенний знойный ветерочек,

Зачем ты так дуешь холодно,—

гундосо запел вдруг Стаська, раскачивая над столом свешенную голову. На второй строчке голос его стал какой-то стариковский, надтреснутый, будто навек простуженный.

А Зуба душили слезы жалости к Фроське, к себе, ко всем, кому на свете плохо. И Фроська не унимала его, считая, видимо, что эти, хоть и пьяные, но чистые слезы по праву принадлежат ей. А может, она сама плакала этими Зубовыми слезами, потому что ее загрубелая и затасканная душа давно разучилась это делать. Она плакала его слезами еще и потому, что была женщина, потому что натура ее все же не могла обходиться без слез.

— Гуляй, моя детка, на свободе,

А мы за решеткой все равно, —

подхватили Панька со старухой.

Слезы прошли так же внезапно, как начались. И жуткое безразличие нахлынуло на Зуба. Оно смяло его, сгорбило, сделало маленьким и тщедушным, и даже странно ему показалось, что он еще достает ногами до пола.

Зуб слез со скамьи, доковылял до угла и, кинув бушлат на бурый, сто лет не мытый пол, рухнул на него как подкошенный.

А хибара рыдала дурными голосами, в которые вплелся теперь и Фроськин голос:

— …Не плачьте, глазки голубые,

Не плачьте, не мучайте меня…

Упав на бушлат, Зуб стремительно полетел в тартарары, кувыркаясь легко и бестелесно. И был этот полет длинным до жути, и чтобы проверить, не летит ли он на самом деле, Зуб больно стукнулся головой о пол. На мгновение полет прервался, а потом его снова понесло, понесло… Слова песни вытягивались в монотонный вой. Наконец все захлестнула чернильная темь. Зуб потерял сознание…

19

Очнулся он от невыносимой тяжести и тишины. Фроська навалилась на грудь расплывшимися телесами и гладила Зуба по голове.

— Тебе плохо, фазанчик? Плохо? — дышала она ему в лицо душным водочным зноем. — Чего ты стонешь, миленький? Поспи еще, поспи. Вишь, желтый какой.

Зуб застонал, с трудом повернулся на бок. И от этого снова стал проваливаться, кувыркаться, делаясь невесомым.

Потом наступило пробуждение. Было оно тяжелым — с чугунной головой, со страшной ломотой во всем теле и пересохшим, шершавым ртом. В хибаре разговаривали Чита и Панька. Но сначала Зуб не воспринимал смысла слов.

Он чуть приоткрыл глаза. Керосиновая лампа на столе сеяла блеклый свет. Чита и Панька сидели друг против друга и ели кашу прямо из чугунка, сдабривая ее матюками, которые сыпались через каждое слово. За окном стояла темень. Значит, проспал Зуб весь день.

— …С контейнерами они теперь за будкой ставят, — говорил Панька.

— Чего это за будкой?

— Откуда я знаю. Ставят, и все.

— Ладно, нам лучше. Если и сегодня туда поставят, то дело выгорит.

— Кто бомбить будет?

Чита помолчал, громко чавкая, потом ответил:

— Я думаю так: мы со Стаськой стрелков пасем, а ты с Фроськой и этим фраером — шмонать.

Они какое-то время ели молча. Потом Чита глухо и угрожающе сказал:

— Ну, Паня, гляди у меня! Пустит слюни — я и тебя не пожалею.

— Да ладно, — обиженно протянул Панька и швырнул на стол ложку. — Сказано ж было… Куда он теперь денется?

— Куда денется! — передразнил Чита. — Пока он рыло не замазал, глаз чтоб не спускал!

Чита снова громко зачавкал, а Панька, чтобы, видимо, переменить неприятный для него разговор, спросил:

— Куда карга смылась?

— На вокзал пятаки сшибать поковыляла. — Чита помолчал и тихо, так, что Зуб не все разобрал, добавил: — Пусть, ведьма, сшибает… нам сгодятся…

Панька в ответ зловеще хохотнул, а Зуб вспомнил, как Чита стоял на крышке подполья и, ухмыляясь, говорил, что грешница зажилась.

От страшной догадки его кинуло в пот: хотят убить. Выждут время, и старухи не станет. Как же сообщить, как дать весть милиции?..

Чита отпихнул от себя чугунок, вздохнул и сказал с задумчивой мечтательностью:

— Обрыдло мне, Панечка, в этих дурацких Лисках. Разворота тут нету. В большой город, Панечка, хочу.

— В большом городе — лафа, — согласился Панька. — Помню, в Таганроге…

«Главное — вида не подавать, — решил про себяЗуб. — А то живым отсюда не выберешься. Пойду с ними, а там выберу момент, и поминай как звали».

— …В Таганроге лафа была. В Харькове тоже правильно шмонали, пока не накрыли в малине.

— Дундуков всегда накрывают.

— Чо дундуков! Ты ж не знаешь, как дело было. Вошли Стаська и Фроська.

— Вы все обжираетесь? — громко сказала Фроська. — А чего это фазанчик до сих пор дрыхнет? Опоили мальчика, гады!

— Фраер! — позвал Чита, но Зуб не пошевелился. — Стаська, ну-ка!

Стаська с готовностью шагнул в угол, и Зубу в бок впился его тупой ботинок. На несколько секунд перехватило дыхание. Зуб открыл глаза, делая вид, что не понимает, где он и что с ним. А в душе у него накипала злость на всю эту шваль, особенно на вареного Стаську. Прямо руки зачесались смазать ему по сонной физиономии. Так бесцеремонно и безнаказанно Зуба еще никто не бил, да еще ботинком.

— Пить надо меньше, сосунок! — гоготнул Панька. — Вставай, пожри, что осталось.

Пошатываясь, Зуб поднялся с полу. Он в эти минуты не чувствовал никакого страха перед Читой и его шантрапой. Страх вытеснила злость. И если бы Стаська не отошел в другой угол хибары, он, наверно, врезал бы ему от всей души.

Чита подмигнул Зубу:

— Что снилось, фраерок? Давай, наверни пшёнки да на дело надо идти. — Он прищурился и спросил с угрожающей ухмылкой: — А может, не желаешь? Так ты сразу скажи, не стесняйся. Люди свои, обмозгуем полюбовно… как тебе потроха проветрить.

При этих словах Чита молниеносно махнул рукой, и у ног Зуба в пол воткнулся неизвестно откуда взявшийся нож.

— Ну чего ребенка пугаешь, Чита? — нерешительно завозмущалась Фроська. — Не бойся, фазанчик, это он так…

А Зуб и не боялся. Может, спросонья, а может, от нахлынувшей на него решительности, но он даже не вздрогнул. Несколько секунд он в задумчивости смотрел на нож. Потом наклонился, выдернул его из половицы и потрогал лезвие.

— Острый, острый, — заверил Чита и гоготнул. — Будь спокоен.

В детдоме Зуб искромсал все доски в дальнем углу забора — учился метать нож. Рука должна хорошо помнить бросок.

Неожиданно для самого себя он коротко размахнулся. Нож сверкнул над столом и со звуком «вау-у» глубоко ушел в дощатую стену хибары.

Панька удивленно присвистнул. Фроська ахнула:

— Ой, фазанчик!

Стаська, кажется, никогда ни на что не реагировал. Он тупо смотрел на происходящее, и руки у него висели как привязанные. Чита же на нож даже не взглянул, а сразу сказал деловым тоном:

— Понял, фраерок, вопросов не имею. Значит, ты это… по-быстрому порубай, и мы пилим на станцию. Панька! Чо шары выкатил? Дай рассолу человеку! Фраерок, а может, ты того, опохмелишься?

Зуб с отвращением замотал головой. Для него было противным одно упоминание о выпивке. Голова еще кружилась, внутри было пусто. Казалось, при каждом выдохе живот прилипает к пояснице. Во рту гадко до пошлости.

Панька не посмел ослушаться Читу. Он неторопливо черпнул из какой-то кастрюли кружкой и поставил ее на стол.

— Это у него случайно, — сказал он с кривой усмешкой.

Удивляясь собственной смелости, Зуб решительно и даже грубо потребовал:

— Дай нож!

Панька поколебался, раздумывая, не дать ли ему сразу по физиономии. Но Чита… Натянуто ухмыльнувшись, он выдернул из стены нож и протянул Зубу. Тот пил рассол — крепкий, вонючий — и не взял нож, пока не опорожнил кружку. А Панька ждал, хоть у него и кипело внутри. И Зубу очень нравилось, что он стоит и терпеливо ждет с протянутым ножом.

«Хватит с вами чикаться», — подумал он, как говаривал мастер Ноль Нолич.

Чита молча и с интересом наблюдал за всей этой картиной.

— Нарисуй круг, — сказал Зуб, беря у Паньки нож.

— Духарится мужик! — обращаясь к Чите, презрительно бросил Панька.

Но Чита кивнул на стену — рисуй, мол, рисуй.

Найденным на подоконнике гвоздем Панька нацарапал на стене маленький, размером чуть больше кружки, круг.

— Ладно, шкет! Не попадешь — по рылу смажу, чтоб не духарился, — сказал он, разобиженный такой неожиданной решимостью Зуба и его пренебрежением к своей персоне.

— Идет, — стараясь быть спокойным, ответил Зуб. — А попаду, вмажу тебе.

— Га-га-га! — заржал Чита. Такого Панька уже не мог вынести.

— Чего-о?! — двинулся он на Зуба.

— Ты, параша! — грозно привстал над столом Чита, и Панька покорно отступил. — Фраерок правильно говорит, чтоб по справедливости. Ты, фраерок, только попади, а насчет вмазать я на себя беру.

— Ну ладно — в бессильном гневе задышал Панька, не смея идти против Читы. — Ну ладно, сосунок! Гляди, зарвешься…

— Чего вы надумали, подонки? — закричала Фроська. — Делать нечего? Фазанчик, брось нож, не связывайся с ними.

Зуб словно и не слышал ее. Он старался собраться в кулак. Больше всего его волновало, что легкое головокружение, оставшееся после коньяка, и вялость во всем теле не дадут ему попасть в круг.

Он отошел к противоположной стене. Стоял он так, что нож должен был пролететь очень близко от головы сидящего за столом Читы. Зуб посмотрел на него в упор, уверенный, что он не выдержит и отодвинется. Но Чита, шевельнувшись было, продолжал сидеть, выжидающе поглядывая на метателя. В его глубоко посаженных глазах угадывалось даже не напряжение — он хорошо знал, где пролетит нож, — а какое-то нетерпеливо-тоскливое ожидание броска.

Зуб отвел взгляд от Читы и взвесил на руке нож. Сталь отполирована до зеркального блеска, ручка разноцветная, наборная. Сквозь одно прозрачное звено просвечивались три слова: «Вашим от наших».

В избе висела тяжелая тишина. Все ждали.

Чтобы нож воткнулся точно в цель, надо самому поверить в это на все сто процентов. Зуб хорошо помнил «механику» броска. Он вытянул перед собой руку с ножом, держа его в ладони как в лодочке, и так замер на секунду — ровно на столько, чтобы мысленно увидеть, как нож летит, переворачиваясь, и вонзается в центр круга.

Короткий взмах. Блеск летящего ножа. Вау-у!

— Ой, фазанчик! — выдохнула Фроська.

Скосив глаза и увидев торчащий из центра круга нож, Чита, немного как бы обмякнув, подмигнул Зубу и спросил:

— Кто еще вопросы поимеет?

— Я! — с вызовом сказал Панька.

Он грубо оттолкнул Зуба плечом и стал на его место. Быстро выхватил из голенища свой нож и в то же мгновение пустил его с большой силой. Вау-у! Теперь из круга, теснясь, торчали два ножа.

— Не сучи ногами, Пан-ня, — презрительно сказал Чита. — Фраерок еще покажет себя.

— Посмотрим, — уже не так воинственно, хоть и с понятным значением процедил Панька. — Пойдем сейчас на дело и посмотрим.

Едва взглянув на ножи, Зуб сел к столу на Панькино место, решительно пододвинул к себе чугунок и стал есть холодную, ничем не заправленную кашу. А Чита, сидя напротив и не обращая больше внимания на Паньку, объяснял, что за дело им предстоит и как они его провернут. Зуб, видимо, стремительно рос в его глазах.

Все выходило просто: они выберут удобное время, вскроют контейнер, набьют «товаром» три мешка, которые Фроська уже вытащила из фанерного ящика, и — тягу. Недалеко от станции есть укромное местечко, где они спрячут ворованное на несколько дней, пока не поутихнет шумиха. Чита говорил об этом так, словно речь шла не более как о покупке семечек на базаре. А Зубу каша не лезла в горло. Значит, сегодня он окончательно должен стать вором.

— Глядишь, и подфартит как в прошлом году в Миллерово. А, Фроська?

— Это когда шубы надыбали?

— Ну! Грабанули мы тогда. Слышь, фраерок. Открываем мы с Фроськой контейнер — шубы! Дорогущие, падла, котиковые. Тебе, фраерок, одной такой шубы хватит, чтоб десять раз в свою Сибирь съездить. Хватит, Фроська?

— Еще и останется.

— Десять штук тогда грабанули. Фроська орет: одну сама носить буду! Куда, говорю, дуре котика носить со свиным рылом! На первом перекрестке застукают.

Фроська посмеивалась. Потом спросила:

— А в Валуйках, помнишь, что надыбали? Помнишь, как ты там окорока обожрался? Ой, фазанчик, что было! Сутки штаны не надевал…

— Ладно, хватит трепаться! — грубо вдруг оборвал ее Чита и поднялся из-за стола. — Вспомни лучше шахтинского фраера который тебе…

— Чита, заткнись! — взвизгнула Фроська.

— Вспомнила? Слышь, фраерок, он ей, знаешь, что устроил…

— Чита, я тебя прошу! — со страхом и гневом закричала Фроська, взглядывая то на Зуба, то на Читу.

— Ладно уж, завязываю, — усмехнулся тот. — А то штаны вспомнила. Айда, хватит баланду травить.

Обиженно сопя, Фроська затолкала два мешка в третий и следом за Стаськой вышла из хибары. А Зуб черпнул из кастрюли еще рассолу и стал пить.

— В оба секи, понял? — вполголоса сказал Чита, и Панька послушно кивнул.

Обостренными чувствами Зуб уловил, что сказано о нем. Опасаются, что убежит. Это плохо. Глотая рассол, он чуть повернул голову и краем глаза успел увидеть, как Панька быстро провел ребром ладони по своему горлу. Ставя кружку, Зуб встретился Взглядом с Панькой. Тот смотрел на него мстительно, с недобрым прищуром. Решил, видимо, припомнить и нож, и трепку, которую он утром получил от Читы.

Нашарив за ящиками какую-то железку, похожую на шоферскую монтировку, Панька крикнул:

— Эй, домовой! Дышишь еще? Тараканы не стрескали?

На печи было тихо.

— Дед!.. Кончился, что ли?

Панька стоял и раздумывал, не заглянуть ли на печь.

— Ладно, хрен с ним, пусть карга разбирается, — нетерпеливо сказал Чита и толкнул ногой дверь. — Фраерок, за мной!

На дворе — темень, чуть смягченная вызвездившим небом. Зуб представления не имел, который теперь час. Ясно, что глубокая ночь.

Чита впереди, Панька сзади, а между ними — Зуб. Так они двинулись по тропинке между огородами, нащупывая ее больше ногами, чем глазами. Ночная сырость, тянувшая с низины, забралась под гимнастерку. Зуб сразу продрог. Сволочь Чита оторвал утром пуговицу. Грудь теперь наполовину открыта. Бушлат же он не посмел взять, чтобы не вызвать подозрений. Дрожь, конечно, была и от напряжения — настало время выбирать момент, чтобы смыться. Главное — не сдрейфить и действовать наверняка.

«Спокойно, — уговаривал себя Зуб, чувствуя спиной, что Панька не сводит с него глаз и в любую секунду готов выдернуть из голенища и метнуть нож. — Спокойно. Не здесь. Рано еще…»

Впереди, под остро пахнущими кустами бузины, их поджидали Стаська и Фроська. Дальше пошли вместе, вытянувшись в цепочку. И все огородами.

Сворачивали то налево, то направо, перепрыгивали какие-то рвы и канавы. Несколько раз Зубовы руки лизнула крапива. Панька по-прежнему дышал за его спиной.

«Пока рыло не замажет…» — вспоминал Зуб слова Читы. Ясное дело: после этого ему некуда будет деваться. Донесет на них, значит, донесет и на себя, а на такое, как, видимо, считает Чита, ни один дурак не пойдет. «Ничего, мы еще посмотрим, кто рыло замажет…»

Станция была где-то близко. Дробно лязгали сдвигаемые вагоны, паровозы и тепловозы пробовали свои пронзительные тенора и баритоны, громкоговоритель мужским голосом рокотал что-то неразборчивое, но требовательное.

Сделав приличную петлю, они перелезли через полуспревший дощатый забор. Под светом дальних прожекторов впереди заблестело густое переплетение путей. Целое поле укатанных рельсов. Тут, под деревьями, и остановились.

— Фроська! — негромко окликнул Чита.

— Ага, иду! — тревожно ответила та.

Сунув Стаське мешки, она скользнула куда-то влево и растворилась в потемках.

По рельсовому полю туда-сюда двигались составы. Они дергались, громыхали, клацали буферами. Нетерпеливо посвистывали и ухали, как филины, маневровые паровозы. Поезда, видимо, собирались тут в дальний путь в самых разных направлениях.

Шайка курила, нехотя перекидываясь словами. Ждать пришлось минут пятнадцать, которые Зубу показались целым часом. Наконец Фроська вынырнула из темноты.

— Стоят? — встретил ее Чита.

— Ага, прям возле будки, — торопливо и тревожно сообщила она. — Никого, вроде, не видно. Дайте закурить.

Чита дал ей папиросу и поднес спичку. Фроська раз пять подряд затянулась — жадно и глубоко. В мерцающем свете папиросы видно было, как дрожат у нее руки и подбородок.

— Не боись, Фроська, рожать больше не придется, — натянуто хохотнул Панька.

— Заткнись, подонок! — взвилась вдруг та и выругалась так длинно и грязно, что Зуб от удивления раскрыл рот.

— Во дает, шлюха! — буркнул Панька, на всякий случай отступая от нее. — В рожу захотела, что ли?

— Чита, ты какого… стоишь? — зашипела Фроська, — Чо он тянет на меня, подонок?

Разъяренная Фроська отшвырнула папиросу и двинулась на Паньку с явным намерением расцарапать ему физиономию.

— Тихо, вы! — захрипел Чита.

Он сгреб Фроську за шиворот, отшвырнул ее в сторону как котенка и тут же врезал Паньке по челюсти. Удар был не очень сильным, но смачным. Панька качнулся назад, защищаясь локтем, но не проронил ни звука. Смолкла и Фроська. Стаська же темнел чуть в стороне безучастным пнем.

Выругавшись и пригрозив обоим «проветрить потроха», Чита угрюмо сказал:

— Поканали, как договорились.

И они со Стаськой ушли туда, откуда только что явилась Фроська.

От волнения Зуб спотыкался на шпалах. Где ж этот момент, где?.. Впереди шла Фроська, а за спиной сопел телохранитель Панька. Если он все время будет пасти его таким макаром, то побег может обернуться ножом под левую лопатку.

Когда Зуб уже на другой стороне бесчисленных путей споткнулся и упал на какой-то стрелке, то получил под зад жестким Панькиным сапогом. И смолчал, ему было теперь не до обид. Он лихорадочно соображал, как обмануть Паньку и получить хоть маленькую возможность улизнуть.

Панька решил не мозолить глаза железнодорожникам. Поэтому они пошли в стороне от путей, запинаясь в темноте на старых шпалах и кучах шлака. Впереди показалось какое-то темное приземистое строение, а недалеко от него — состав из шести или семи вагонов. Он стоял без паровоза как бы на отшибе, и это, как видно, было наруку шайке.

Как из-под земли вырос Чита.

— Платформу с контейнерами усек? — шепотом спросил он Паньку.

— Не слепой.

— Стрелков не видно. — Чита тоже волновался, и его обезьянья челюсть даже в темноте казалась бледнее обычного. — Выжди минуты три, пока я до того края дойду, и можешь…

Прежде чем снова исчезнуть, Чита подошел к Зубу, притянул его к себе за гимнастерку и глухо сказал:

— Гляди, фраерок. А то, знаешь, неприятно, когда пером под ребра щекочут.

Чита ушел. Немного подождав, все трое с оглядками двинулись к вагонам, стараясь не попадать в полосы света. Зуб очень хотел, чтобы их заметили, подняли шум. Панька с Фроськой драпанут, а он останется. Но никого не было. В стороне беспрестанно двигались формируемые составы, свистели и ухали паровозы. В свете их фар мелькали быстрые фигуры составителей.

Подошли к платформе, плотно заставленной контейнерами. Панька вытащил из-под брючного ремня монтировку, но в это время ударил прожектор. Набирая скорость, с той стороны начинал медленно, словно ползком приближаться товарный поезд, освещая впереди себя полотно.

— Под вагон! — скомандовал Панька.

Он схватил Зуба за шиворот и поволок за собой. Все трое залегли на шпалах под брюхом вагона с контейнерами.

— Порожняк, — сказал Панька и сплюнул. — Прям возле нас пройдет, падла.

Зуб оказался бок о бок с Фроськой. Панька лежал чуть впереди и, елозя на шпалах, тыкал коленкой в лицо Зубу. Напряжение было так велико, что Зуб даже не думал отстраниться. Может, сейчас будет подходящий момент?

Но Панька, следя за составом, ни на секунду не забывал о Зубе. Когда тот неосторожно, слишком резко повернулся на бок, Панька быстро взглянул на него и сказал:

— Слышь, сосунок, перышко-то у меня далеко летит. Может, попытать хочешь?

Вскоре, содрогая землю, прошел паровоз. Набирая ход, потянулась бесконечная череда вагонов.

Где ж этот проклятый момент? Панькина голова все время повернута так, что Зуб не выходит из его поля зрения. И это начинало бесить. Зубу подумалось, что при желании можно резко выдернуть нож из-за голенища Панькиного сапога, вогнать в его широкую спину и вскочить на проходящий состав. Фроська, наверно, побоялась бы его удерживать.

Но он знал, что сделать это не сможет. Не способен он убить человека, даже такого, как Панька или Чита. Но мысль о ноже оказалась болезненно-навязчивой, дразнящей до отвращения. Зная, что поступает глупо и неосмотрительно, Зуб как бы невзначай оперся рукой о Панькин сапог и через голенище ощутил продолговатую ручку ножа. Панька испуганно отдернул ногу и подозрительно посмотрел на фэзэушника. А тот сделал вид, что ничего не случилось.

В душе у Зуба закипало.

«Гады! — думал он. — Какое они имеют право? Кто они такие, чтобы заставлять? Или им все можно? Ну так и мне все можно! Сейчас я ему, гаду… Сейчас».

До боли стиснув зубы, он пошарил вокруг себя, надеясь нащупать увесистый камень или что-нибудь тяжелое. Но между шпалами был только мелкий гравий. Зуб чувствовал, что может сорваться, кинуться на этого бандита с голыми руками.

Неожиданно Фроська, о которой он на минуту забыл, привалилась к нему, обняла за плечи и спросила:

— Фазанчик, тебе страшно? Не бойся, миленький, Фроська с тобой.

— В сопли его поцелуй, в сопли! — прокричал Панька сквозь лязг колес на стыках и хохотнул.

— Не твое дело! Хочу и поцелую!

Она и вправду впилась накрашенными губами в Зубову щеку. Тот хотел грубо отпихнуть эту прилипчивую неопрятную девку, но тут услышал ее взволнованный шепот:

— Как толкну, прыгай на последний вагон… Ой, сладенький! — тут же взвизгнула она и звонко чмокнула его в губы.

— Сдурела со страху? — зыркнул на нее Панька и брезгливо плюнул.

А длинный до бесконечности состав все набирал скорость, четко отбивая такт на стыках. Но снизу, от самых шпал, уже виден был его хвост. Вот он, совсем уже близко.

— Паня! — Фроська быстро продвинулась вперед, вплотную к Зубову телохранителю. — Паня, ты возле будки никого не видишь? Глянь-ка!

Панька мгновенно напружинился и стал всматриваться в противоположную от идущего состава в сторону, где темнела постройка.

Быстро приближался последний товарный вагон.

«Пора, пора, — застряло в голове Зуба. — Ну пора же!..»

Фроськин башмак больно ткнул его в коленку. В тот же миг Зуб выкатился из-под платформы, вскочил на ноги и рванулся вперед, оказавшись рядом с тамбуром на конце последнего вагона.

— Стой!

Сзади, буквально в десятке метров, часто заухали по гравию Панькины сапоги.

«Только бы не упасть впотьмах, только бы успеть!» — билось в затравленном мозгу Зуба.

Поручни! Зуб кинул свое удивительно легкое тело в сторону, поймал обеими руками поручни и едва не выпустил их, потому что ноги стали волочиться по гравийному полотну.

— Стой, сука! — дико хрипел Панька.

Неимоверными усилиями Зуб подтянулся на поручнях и коленкой достал нижнюю скобу, заменявшую ступень. А сапоги ухают совсем близко. Зубу показалось, что он уловил затылком Панькино дыхание. В следующее мгновение он буквально выкинул свое тело в тамбур.

Зуб оглянулся в тот момент, когда Панька со страшной силой пустил в него нож.

Бум!

Нож впился в доски вагона у самого уха. На голове запоздало зашевелились волосы.

Раскоряченная, оцепеневшая на месте фигура в клетчатом пиджаке и хромовых сапогах таяла в темноте. И пока она, яростная и безмолвная, не исчезла вовсе, Зубу казалось, что он видит горящие, остервенелые Панькины глаза и его ощеренный, искаженный гримасой рот.

Та-та-та, та-та-та-! — торопливо и вроде бы даже радостно стучали колеса.

Зуба стало трясти. Он не дрожал, его именно трясло — размеренно, мощно, безудержно. Голова была совершенно ясная, в ней легко укладывалась мысль, что он спасен, что ему больше не грозит это сволочное кодло, а его все равно трясло. Руки выписывали какие-то идиотские, бессмысленные кренделя, поясница сделалась немощной, как на шарнирах, и едва не переламывалась. Нервы, видимо, были натянуты до опасного предела — он не мог совладать с собой.

Зуб взглянул на блестевший отполированной сталью нож, с черной ручкой, и в изнеможении отвел глаза. Это была его смерть. Вполне реальная, подлая и неумолимая смерть, которая промахнулась. Вот она, теперь ее можно потрогать, чтобы лучше запомнить, какая она бывает.

Ног он не чувствовал. Боясь, что они его подведут, сел на пол тамбура. Так он сидел, стараясь унять дрожь.

Та-та-та, та-та-та…

Все ему казалось враждебным: и нож, и болтающийся на хвосте состава вагон, и сырая ночь, и ущербный, почти не дающий света месяц, и даже этот перестук колес, который до циничности радостно выговаривает:

«Про-па-дешь, про-па-дешь…»

— Гады! — дико завизжал вдруг Зуб, инстинктивно чувствуя, что именно криком он собьет со своего тела оцепенение. — Сволочи, грабители!

Он вскочил на ноги, до боли в пальцах вцепился в торцевое ограждение тамбура и завопил так, словно Панька все еще бежал за вагоном:

— Что, сволочь, попал, да? Попал?! Кому теперь в рыло? Ха-ха-ха! Что?..

Он наслаждался, упивался своими воинственными воплями. Он чувствовал, как проходит трясучка, и был рад, что никто не может увидеть и услышать его психического буйства.

Повернувшись к стенке вагона, Зуб с усилием выдернул нож и, протягивая его назад воображаемому Паньке, заорал:

— На! На, гад! Попробуй еще раз! Ха-ха-ха! Ну, чего ж ты? Кому теперь в рожу?..

20

По обеим сторонам мощно и грозно загудело. От неожиданности Зуб чуть не выронил нож на убегающее назад полотно. Это были стальные опоры. Поезд проходил по мосту через Дон.

«Куда я еду? — встрепенулся Зуб, остывая. — Я ж назад еду! Мне не надо туда, мне — в Сибирь, к дядьке!»

Далеко внизу по воде скользила узкая корка серебряной дыни — новорожденный месяц.

Мост кончился вместе с железным гулом. Поезд снова набирал скорость, вагон раскачивало и подкидывало.

Та-та-та, та-та-та, мне не-на-до-ту-да…

Справа, в сереющем звездном небе, угадывались холмы, которые быстро перерастали в горы.

У-у-а-а! — по-звериному рявкнул встречный поезд.

«Мне не надо туда, мне не надо туда», — засело в голове.

Стремительный встречный пролетел. Подчиняясь не разуму даже, а скорее панически мечущемуся страху, Зуб торопливо положил нож на пол у стенки вагона, перелез через ограждение тамбура и встал на буфер вагона. Где-то здесь должен быть толстый резиновый шланг с ручкой вентиля на конце. Он знал, что если эту ручку повернуть, состав начнет тормозить.

Вентиль очень низко. Поискав глазами опору, Зуб ухватился за край пролома в ограждении и потянулся другой рукой к шлангу. Из-под вагона несся оглушительный лязг. Повернув тугую рукоять, он отпрянул и чуть не полетел вниз — так пронзительно зашипел сжатый воздух.

Поезд не сразу начал сбавлять ход.

«Что я делаю? Я ж поезд останавливаю!»

Казалось, что сердце колотится сильнее, чем стучат колеса на стыках. Зуб слышал, что останавливать поезд — преступление, за которое полагается тюрьма. Только этого ему не хватает!

Он снова потянулся и закрыл вентиль. Шипение как обрезало. А поезд почему-то продолжал тормозить, и паровоз давал тревожные гудки.

Зуб перемахнул через ограждение, стал на подножку вагона и посмотрел вперед. Голова поезда сравнялась с какими-то огнями и постройками. Должно, полустанок. Там-то он и попадется. Надо прыгать.

Скорость была еще приличной. В страшном волнении Зуб присел на подножке, крепко вцепившись в поручень. Земли не разглядеть.

«Только бы не врезаться в столб», — мелькнуло в мозгу.

Поколебавшись секунду-другую, он отпустил поручень и прыгнул в темноту по ходу поезда.

Ступни ушли в мягкую насыпь полотна. По инерции Зуб сделал два широченных прыжка, не удержался на ногах и кубарем покатился под откос.

Ударившись о твердое, должно, о камень, он вскочил быстро, как кошка. Припадая на левую ногу, то и дело спотыкаясь и падая, побежал в гору, полого уходящую в звездное небо. Короткие гудки подстегивали его как бичом, заставляли бежать все быстрее, И чем выше он поднимался, тем светлее становилось кругом.

По вагонам судорогой прокатился многократно повторенный лязг. Поезд снова стал набирать скорость. Зуб уж подумал с облегчением, что пронесло, стал успокаиваться, даже заметил, что на голове не стало форменной фуражки — слетела, когда прыгал. Но тут от полустанка донесся слабый стрекот заведенного мотоцикла.

«Это за мной. От мотоцикла не уйти…»

Он понесся дальше, в гору, задыхаясь, обдирая руки о кустарник, скребя пальцами и ломая ногти на крутых местах. Всюду белели выступы известняка. Это были меловые горы.

За кустами Зуб не заметил вовремя обрыв, сорвался и очутился на дне неглубокого оврага. Он даже обрадовался этому — ведь наверху, на фоне неба его могли заметить.

Зуб уже не дышал — хрипел. Перед глазами разбегались цветные пятна. Но все же по дну оврага бежать было полегче — дождевые потоки выровняли его, вылизали.

Поезд ушел, и теперь стрекот мотоцикла слышался отчетливее. Он то приближался, то начинал таять вдали. Потом стал доноситься откуда-то сверху. Зуб остановился в нерешительности, загнанно заозирался. Не хотят ли ему устроить засаду там, наверху? Но мотоциклетная дробь стала быстро стихать и пропала вовсе.

У него отлегло от сердца. Мотоцикл, наверно, не имеет ко всей этой истории никакого отношения.

Просто кто-то поехал по своим полуночным делам.

Не в силах больше бежать, Зуб пошел. И только тогда заметил, что уже не хромает, хоть боль в коленке еще была. Просто ушибся, и ничего больше. Мимоходом он порадовался своим целым ногам. Они ему нужны сейчас как никогда.

Саднило ободранное при падении плечо. Гимнастерка в этом месте была разорвана и прилипала к окровавленному телу. Но и это сущая чепуха по сравнению с тем, что могло случиться за последний час.

Овраг становился все мельче. Вот он превратился в ложбинку, потом совсем исчез. Впереди открылось плоскогорье, теряющееся где-то в ночных далях. Пошатываясь и спотыкаясь, Зуб побрел по нему. Наверху было гораздо светлее. Приближалось утро.

Раздался резкий гортанный крик. Зуб вздрогнул, мгновенно напружинился. Крик повторился.

Проклятая птица! Что бы ей не спать в свое удовольствие?

Этот крик совсем его доконал. Навалилась смертельная усталость. Больше, кажется, и шагу сделать не может. Оглядев чуть посеребренную огрызком луны окрестность, он повалился на пахнущую полынью землю и долго лежал без движения. Просторно было ему под звездами. Звенела по жилам возмущенная кровь, а ему казалось, что это перезваниваются, перешептываются звезды, обсуждая свои высокие дела.

А звезды меж тем становились уже не такими лучистыми и острыми, потому что небо все больше серело, и горизонт предвещал совсем близкий рассвет.

Неожиданно за бугром взревел заведенный мотоцикл. Зуба подкинуло на ноги. Откуда это?! Мотоцикл ведь уехал совсем! В руках вели, не иначе. Вели и высматривали.

Заметив примерно в полсотне метров от себя темнеющие кусты, Зуб понесся к ним что есть мочи. По шуму мотора он догадывался, что с секунды на секунду мотоцикл покажется над бугром. Тогда он пропал. Быстрей!

Ноги едва касаются земли. Еще быстрей!

Он упал в жидкую поросль в тот момент, когда над холмом замаячили головы мотоциклиста и его пассажира. Ехали неторопливо, с выключенной фарой и озирались по сторонам. Здесь, на плоскогорье, они сразу бы заметили беглеца.

Мотоцикл взял немного в сторону, а потом, словно бы передумав, повернул прямо к кустам — редким и невысоким. Укрыться в них мудрено — все насквозь видно.

Прижимаясь как можно плотнее к земле, Зуб стал пятиться в заросли. А мотоцикл все ближе. Неожиданно ноги потеряли опору, повиснув в пустоте. Зуб оглянулся. Это была круглая глубокая яма с отвесными краями, похожая на завалившийся колодец.

Мотоцикл совсем уж близко. Сейчас его увидят. Не раздумывая, Зуб прыгнул в яму. Раздался всплеск. С головой окунувшись в холодную прелую воду, Зуб от неожиданности принял в себя порядочный глоток. Найдя ногами дно, тут же вынырнул.

Мотоцикл работал на холостых оборотах.

— Давай, давай, пройдись по кустам! — услышал он над головой резкий, властный голос и замер, стоя по грудь в воде. Он чувствовал себя в мышеловке. Кажется, все кончено, хоть добровольно вылезай. Уже затрещали под чьими-то решительными ногами кусты.

Оставался единственный выход, и Зуб ухватился за него как за соломинку. Он тихонько опустился под воду с головой, а чтобы не выплыть, запустил скрюченные пальцы в глинистое дно.

Чем дольше пробудет он в этой луже, тем больше шансов на спасение — он это хорошо понимал. Но после быстрого бега ему сразу же не стало хватать воздуха. Грудь начала болеть, словно ее рвали на части. Однако он не разжимал пальцы и только плотнее стискивал зубы. Секунд через десять живот стал делать судорожные рывки. Конвульсивно задергалось лицо. Все Зубово существо, каждая клетка организма требовала кислорода, вопила о вдохе. Вот-вот в легкие хлынет вода. «Еще! Ну еще! Раз, два, три, четыре…» Да не зря ли он мучится? Его, наверно, заметили, потому и свернули к этим кустам. Сейчас стоят на краю ямы и с ухмылочкой ждут, когда он вынырнет. Зуб вынырнет, а они спросят: «Ну, как водичка, ничего?»

«…пять, шесть, семь…»

Чувствуя, как мутится сознание, Зуб вынырнул и, выпучив глаза, стал жадно глотать воздух, стараясь шуметь как можно меньше.

— …чуть не ввалился, гадство, — услышал он обрывок фразы почти над самой головой.

— Хорошо посмотрел? — спросил властный голос.

— Да там вода!

— Ну садись.

— А может, он как услышал, так вниз?

— Может быть.

Мотоцикл рявкнул, заглушив остальные слова, и стал быстро удаляться.

Дрожа всем телом, Зуб начал выбираться из ямы, чуть не оставив ботинок в вязком дне. Он хватался за жидкие кусты, траву, скреб ногами, пока, наконец, не лег животом на край ямы.

И сделалось ему горько и обидно оттого, что за последние три дня он только и делает, что удирает от кого-то. Почему он должен удирать, скрываться, почему его травят? Он же не преступник какой-нибудь. Он, если уж на то пошло, мог бы стать преступником, грабителем. Но не стал же!

В эти минуты, как в тамбуре, Зубу снова казалось, что весь мир настроен к нему враждебно. Но за что, за что? Почему весь мир такой злой, почему травить человека доставляет кому-то удовольствие? Стреляют, кидают ножи, гоняют на мотоциклах…

Мокрый и жалкий, он пополз на четвереньках подальше от ямы. Вдохи его стали отрывистыми, с рыком. Он упал в колючие кусты лицом и сделал усилие, чтобы не заплакать. Он трудно, с болью, но бесслезно всхлипывал и дрожал всем телом. Он не заплакал.

Метрах в пятидесяти проехал в обратном порядке мотоцикл, но Зуб и не подумал прятаться. Он только нашарил рукой обломок камня и злыми глазами следил за погоней, собираясь дорого взять за свою свободу.

Сделав широкую петлю, мотоцикл выехал на чуть белеющую дорогу и стал спускаться к полустанку. Вскоре на горе установилась такая тишина, что слышно было, как кровь стучит в висках.

Тогда Зуб поднялся и побрел вперед. Куда — его не интересовало. Куда угодно, только бы подальше от железной дороги, только бы не попадаться людям на глаза. Все они звери!

Немного успокоившись, он вспомнил Мишку Ковалева. Нет, Мишка, конечно, не зверь, он — исключение. Ну, а Степан Ильич, преподаватель? Разве он похож на зверя? А дед Орфей? А ребята — в училище и в детдоме? Нет, зверей, наверно, не так уж и много на белом свете. Просто он, Зубарев Юрий, оторвался от хороших людей. К ним надо прибиваться. Тогда не страшен будет ни Чита, ни Панька — никто из звериной породы.

К хорошим людям прибиваться — вот что надо делать!

21

Шел он долго. В светлеющем небе таяли последние звезды. Запели какие-то пичуги. Было зябко. Одежда помаленьку подсыхала, но все еще была холодной и неприятной.

В какой-то лощине набрел на дикие вишни — мелкие и твердые. Попробовал их есть, но от оскомины во рту стало шершаво, как в валенке. Рядом с убранным и распаханным полем рос шиповник, еще не очень мягкий. Минут десять Зуб грыз его, выбирая ягоды покрупнее и стараясь, чтобы в рот не попадала колючая начинка. Проку от шиповника было не больше, чем от вишен, только есть захотелось сильнее, да язык заболел. Живоглоты Чита и Панька оставили ему каши на самом донышке чугунка. Ведь желудок у него был совсем пустой после выпивки. Да и сейчас он как порожний мешок.

Еще минут через двадцать ходьбы он услышал впереди слабый гудок тепловоза и остановился в изумлении. Откуда там взялся тепловоз? Ведь Зуб все время шел от железной дороги и никуда не сворачивал. Ошибки не могло быть, потому что и за спиной время от времени доносился далекий шум проходящих составов.

Все же он продолжал идти вперед, невольно ускоряя шаг и ломая голову над тем, что бы мог значить гудок впереди. Разгадка пришла, когда он вспомнил схему, нарисованную прямо на стене зала ожидания в Луково. На схеме было обозначено, что Георгиу-Деж — станция узловая, потому что от нее шли четыре красные линии, стало быть, четыре направления. Три направления известны: первое — это откуда он приехал вчера утром, второе — куда собирался ехать, то есть, сибирское направление, и еще московское. А четвертое, выходит, западное — украинское или там белорусское. Тепловозный гудок доносился, должно, с этой дороги.

За вспаханным полем пошли холмы, мелкие овражки. Зуб набрел на тропинку, бежавшую под уклон. Вскоре она привела к заросшей кустами и мелколесьем лощине. Здесь кончалось плоскогорье. С обрыва открылся простор, и Зуб отпустил глаза на волю.

Внизу раскинулись зеленые луга и убранные поля. За ними блестела широкая лента реки. Дон. А там снова поля, невысокие взлобки. У самого горизонта — кромка далекого леса, задернутого вуалью предрассветного тумана. Легко дышалсь перед этим простором.

В вышине стеклянно и нежно ударил жаворонок. Он, наверно, поднялся ввысь, чтобы поскорее выкупаться в солнечных лучах. Но его песня скоро потонула в шуме приближающегося поезда. Он ворвался в покойную тишину окрестности так бесцеремонно и безалаберно, словно земля для того только и существует, чтобы на ней прочно лежали стальные рельсы.

Железная дорога проходила у самого подножья меловых гор, под скалами, которыми заканчивалось плоскогорье. Сверху не видно было поезда, поэтому казалось, что состав несётся под землей, с грохотом рассекая меловую твердь.

Зубу хотелось в зеленые разделы. Его манили река, лес, туманная дымка у горизонта. Там привольно и ласково, там можно забыть все и жить одному в какой-нибудь лесной избушке. А если такой не найдется, то самому построить на берегу реки крепкий шалаш, который бы пах сухой лозой и сладким разнотравьем. Ему и в детдоме в грустные дни частенько мечталось сделаться чем-то вроде отшельника, жить в стороне от людей и всяких детских обид, упиваться сказочной глухоманью, полной свободой и делать что вздумается, думать о чем захочется. В пятом классе, после крушения его любви — первой, родниковой прозрачности — он чуть было не ушел в лес. Не вышло.

Минуло время сказок. Верить в сказки было все труднее. Гудок тепловоза для Зуба был куда реальнее.

Гудок был требовательным, как приказ, и, подчиняясь ему, Зуб стал спускаться по лощине. Когда вышел к железнодорожному полотну, поезда и след простыл.

22

Шагая по шпалам в сторону Георгиу-Деж, он еще не знал толком, что будет делать. Главное — удалось бы минуть эту злосчастную станцию. Ведь если Чита или Панька увидят его, то второй раз улизнуть не удастся.

А может… Зуб остановился в раздумье, потом сел на рельсу. А может, повернуть назад, в Луково? Это же глупо — ехать в такую даль из-за какой-то каши, из-за Ноль Нолича. Неужели за это могут упрятать?

Нет. Поздно поворачивать. И не в каше вовсе теперь дело. Дело теперь в том, что он решил ехать в Сибирь, к большой жизни, к сильным и добрым людям. Назад нельзя, только вперед!

Вскоре с правой стороны от путей он увидел меловой карьер. Вокруг были разбросаны какие-то постройки, чуть подальше — печи с высокими кирпичными трубами. Здесь, по всем приметам, делали известку. Все в меловой пыли, даже шпалы в этом месте вымазаны мелом. И трава, и листья на деревьях — все грязно-белесое.

Пройдя мимо не проснувшегося еще крохотного поселка, Зуб остановился у деревянного приземистого вокзальчика. Надо было посмотреть, когда здесь проходят пассажирские поезда. Но как быть — зайти или поостеречься? А ну, как по всем станциям сообщили, что кто-то остановил поезд, а потом дал тягу через меловой хребет?

Зуб посмотрел на свою одежду, не совсем еще высохшую, и невесело усмехнулся: таким поросенком он никогда еще не выглядел. В этаком замызганном виде его сразу заподозрят и сцапают.

Готовый в любую секунду драпануть, Зуб все же открыл дверь, которая заскрипела по-стариковски недовольно. За ней была маленькая комната. Ее, должно, следовало считать залом ожидания. К стенам приставлено несколько старых деревянных диванов. Посреди комнаты от пола до потолка красовалась круглая и черная, как воронье крыло, печка-голландка.

Зуб поискал глазами расписание, но тут распахнулось маленькое окошко в стене. На вошедшего уставился пожилой человек в фуражке с красным верхом. Он смотрел строго и даже с подозрением. Зуб мог дать голову на отсечение, что железнодорожник прикидывает, как его половчее словить.

Окошко захлопнулась, потому что там, за стеной, стал звонить телефон. Одним прыжком Зуб выскочил из вокзальчика, перебежал полотно и скрылся в густых зарослях лозы, тянувшихся вдоль дороги.

Он долго пробирался по ним, стараясь держаться параллельно линии. На него то и дело обрушивался град холодной утренней росы. Одежда снова стала — хоть выжимай, и он, продрогший, рискнул выйти на полотно.

Вокзальчик уже скрылся за поворотом. На путях не было ни души. Чего, спрашивается, драпанул? Какой дурак станет раззваниваться по ночам, да еще по всем дорогам, что какой-то неизвестный шалопай пытался остановить поезд? Ведь поезд только ход сбавил, не остановился. А тот человек в красной фуражке по натуре, наверно, такой, что всех в чем-то подозревает. Или это у него потому, что начальник обязан смотреть на всех прочих людей со строгостью. А он, конечно, и есть начальник, раз такую фуражку выдали.

Поразмыслив обо всем этом, Зуб стал злиться на свою трусость, из-за которой ни за что ни про что снова вымок до нитки. Если так трястись от каждого взгляда, то до Сибири не доедешь. Да и в Сибири нужны ли такие зайцы?

Тем не менее возвращаться смотреть расписание он не захотел, а решил идти до следующего полустанка.

Пока он пробирался по зарослям, взошло солнце, стало согревать отсыревший за ночь воздух. От одежды шел легкий пар. В ней было по-прежнему неуютно, зато немного теплее. И без того тяжелые ботинки казались теперь с каменными подошвами. Они набрякли и хлябали, кожа на ногах сморщилась и болела. Когда солнце пригрело сильнее, Зуб снял ботинки, связав шнурки, повесил их на плечо и зашлепал босиком по холодным еще шпалам.

23

Время от времени проносились товарняки. Пассажирский все не попадался. Нужно было скорее идти до следующего полустанка и подождать его там. Может, остановится.

Тем временем он подошел к повороту, за которым ремонтировалось полотно. Дрезина, видимо, только что привезла рабочих и покатила назад, в Георгиу-Деж. Зуб остановился вдали. Он вспомнил, что вчера утром, когда переехали мост, поезд пошел медленно и дядька со шнурком сказал, будто ремонтируют путь. Если так, то поезда должны здесь притормаживать.

И правда, очередной товарняк сбавил скорость. Но не настолько, чтобы можно было сесть на ходу. Зуб не унывал. Он решил все же дождаться у этого поворота поезда, тем более, что совсем выбился из сил. Этот дурацкий коньяк, голод и беготня доконали его.

Он лег в стороне от полотна в стрекочущую кузнечиками траву и сам не заметил, как дрема обволокла его измученный мозг, как тело словно бы лишилось веса, и легкий порыв ветра понес его вслед за облаками в голубой простор неба.

Тепловозный гудок был как удар молота, от которого небо раскололось на части. Пока Зуб соображал, где он и что надо делать, из-за поворота показался пассажирский. Шел он, как Зубу показалось, довольно тихо. В сильном волнении он стал натягивать ботинки — мокрые, разопревшие на солнце. Кое-как завязав шнурки, вскочил на ноги.

Облокотившись на окошко кабины, машинист равнодушно скользнул взглядом по одинокой вымазанной мелом фигуре парнишки и снова стал смотреть вперед, туда, где у рельсов копошилась ремонтная бригада. Поплыли вагоны. Первый, второй, третий…

Все же скорость была большая. Зуб никак не мог рискнуть и даже начал мириться с мыслью, что и этот поезд не его. Но потом он заставил себя вспомнить, как ночью садился на ходу. Ведь тоже была скорость, да еще какая! Правда, за ним гнался Панька с ножом, и Зубу некуда было деваться. Но если тогда сумел, сможет и сейчас.

Пятый вагон, шестой… Зуб побежал. Не очень быстро, дожидаясь, когда с ним поравняются поручни очередного тамбура. Прозябшие за ночь коленки двигались не так легко, как обычно. Но сложность была не в этом, а в том, что с низкой насыпи трудно достать до поручней отполированных тысячами ладоней рук.

Вот они почти рядом, за спиной. Зуб вложил в ноги всю прыть, на какую только был способен. Но все равно поезд двигался немного быстрее, чем он бежал. И вот этот миг — остается вытянуть вверх руки.

Зуб подпрыгнул, вцепился в гладкие трубы. Они дернули его так, что Зуб едва не покатился вниз. Выбросив коленку чуть не до уровня головы, он уперся ею в нижнюю подножку. Вскарабкавшись на нее, Зуб хотел передохнуть, но вовремя вспомнил о ремонтниках. Они были уже близко. А вдруг кому-то взбредет сдернуть его с поезда или на худой конец огреть лопатой. Нет уж…

Зуб заглянул в тамбур. Два пассажира дымили там папиросами. Один — в полосатой пижаме и с полотенцем на плече — от удивления открыл рот. Не дожидаясь, когда он его закроет, Зуб нашарил на торце вагона скобы, заменявшие лестницу, перевесил на них свое возбужденное, порывистое тело и быстро вскарабкался наверх.

С насыпи на него смотрели рабочие. Один — усатый, в безрукавке, надетой на голое тело, — погрозил ему пальцем и крикнул:

— Скажи мамке, чтоб выдрала тебя!

«Ладно, скажу», — усмехнулся Зуб.

Усевшись на холодный выступ, расположенный чуть ниже уровня крыши вагона — «зайцы» называют его гармошкой, — он начал приходить в себя.

И стало ему весело оттого, что выдрать его некому и что все ему дается. От Паньки с Читой убежал, с мотоциклистами тоже обошлось, дважды на поезд вскочил, один раз на ходу спрыгнул, и ничего, жив-здоров. Он, если захочет, все сможет. И в Сибирь, конечно, доедет. После всего, что с ним было, бояться нечего — страшнее уже, наверно, ничего не случится. Доедет! Вот только денег совсем нет, это плохо. Уже сейчас есть хочется так, что терпенья не хватает, а что дальше будет?

Но и это, если здраво рассудить, не так уж страшно. Нет, страшнее пережитого уже ничего не может случиться. Ну разве кто-нибудь сейчас умирает с голоду? Юрий Гагарин в космос слетал, а его тезка с голоду кончился — это как же? Чепуха это, вот что!

Конечно, зря он вчера выложил все четыре рубля, спьяну не сообразил. Надо было хоть рубль оставить. Тогда бы на одних пирожках дотянул. Разиня, что там и говорить.

Зуб машинально сунул руку в карман штанов, в котором вчера были деньги, и пальцы наткнулись на монету. Пятак! Надо же — не все вчера выгреб! Это ж целый пирожок с повидлом! Пирожки с повидлом — что может быть на свете вкуснее? Или нет, теперь повидло — роскошь для него. Лучше купить… Что же купить на единственный пятак? Кусок черного хлеба — вот что! Треть буханки дадут, можно наесться на целый день.

Ну вот, выходит, что жить можно. На сегодня пятак есть, завтра тоже что-нибудь придумается. Или уж потерпит, на худой конец. А там и на место прибудет. Все просто. В жизни вообще все очень просто, если самому не выдумывать всякие сложности.

У дядьки, конечно, глаза на лоб полезут: откуда, какими судьбами? А может, и не полезут. Может, он и не рад будет, кто его знает. Вдруг он позвал его в грустную минуту. Загрустил по старухе-покойнице и позвал, а на самом деле никто ему не нужен. Зуб ведь с ним только по редким письмам знаком, не знает, что за человек. Посмотрит дядька на него хмуро и прямо спросит: «Ну, племянничек, рассказывай, за чем пожаловал…» И Зуб с ужасом подумал, что если он и взаправду так спросит, то ничего ему не сможет сказать в ответ, а скорее всего повернется и уйдет. А идти-то ему будет некуда.

Нет, даже случись такое, уходить — это не дело. Надо будет что-то говорить. Например, обстоятельно растолковать, что не собирается сидеть на дядькиной шее, что на следующий день или прямо сейчас пойдет устраиваться на работу. Он желает работать, как все, и даже лучше. Он не боится никакой работы, пусть дают самую тяжелую.

Дядька ведь не знает, как много приходилось работать в детдоме. У них там все было свое — и поля, и огороды, и свинарник, были даже коровы, куры и кролики. Сами себя кормили. И специальность считай что есть. Пусть его вытурили из училища, но он уже умеет класть стены, как заправский каменщик. На простенок может стать, а то и на угол. Всякие маменькины сынки кирпич в руки боялись взять, а у него и до училища мозоли имелись. Недаром же Ермилов велел проситься в его бригаду…

24

Слева стремительно проносились в обратном порядке заросли ивняка, развесистые ветлы и купы берез. В редких прогалах мелькали обрывки реки и крутого урывистого берега. По правую руку горы шли на убыль. Это уже и не горы, а так, верблюжьи горбы.

А ведь скоро должен быть мост, за которым — станция. Если он приедет туда на крыше, то его в два счета сцапают — не Панька с Читой, так милиция. Надо как-то пробираться в вагон.

Тут было еще одно неизвестное. Он не знал, в какую сторону повернет поезд от Георгиу-Деж — на Москву или в Сибирь. Когда садился, не глянул на таблички, прикрепленные к бокам вагонов. Не до того было. Если поезд идет не в Сибирь, то лучше с ним вовремя расстаться.

Зуб спустился на подножку тамбура, повернул ручку двери — заперто. Взобрался на крышу, согнулся и побежал до следующей гармошки. Снова спутсился, но без толку — дверь не открывается. Поднявшись опять наверх, он увидел вдали ажурную коробку моста через Дон. Надо спешить!

А вдруг все двери заперты? Тогда другого выхода нет, как только прыгать на ходу и обходить эту злосчастную станцию стороной, пешедралом.

Третья тоже заперта. И четвертая, и пятая… Над головой замелькали стальные балки моста, по сторонам грозно загудело. После моста остается одно — прыгать.

И когда Зуб подумал так, ободранное при ночном падении плечо тоскливо заныло… Нет, он попробует еще одну дверь. Если уж и она будет заперта…

Зуб перебежал по крыше до следующего вагона. Торопливо, рискуя сорваться, спустился на подножку, повернул ручку. Все кончено — заперто. Крепко держась за поручень, он повернулся по ходу поезда, подобрался, готовясь прыгать. Поезд уже сбавлял скорость.

Вдруг он услышал над головой резкий, дробный стук по стеклу. Какой-то парень в фуражке-восьмиклинке прильнул к оконному стеклу и что-то кричал Зубу, широко разевая фиксатый рот и делая рукой непонятные знаки.

Зуб вскочил на среднюю подножку, но все равно не мог разобрать слов. В тамбуре он заметил еще несколько человек. Поняв, что до «зайца», повисшего на подножке, не докричаться, парень отошел к противоположной двери тамбура, открыл ее и махнул рукой — давай, мол, сюда.

Не теряя ни секунды, Зуб взлетел по лестнице наверх, спустился на другую сторону вагона и ввалился в тамбур.

— Ох мать не знает! Ох, и расписала б она тебе одно место! — заохал худой как жердь мужик с приготовленным для выноса чувалом.

— Куда едешь, земляк? — весело спросил парень в восьмиклинке, блеснув стальными фиксами.

— А куда поезд идет?

— Далеко — до Красноярска.

— Мне туда же.

— Что, до самого?

Но Зуб больше не слушал — вот-вот покажется вокзал. Он рванулся было в вагон, собираясь спрятаться там на багажной полке, но сразу за дверью спиной к нему стояла проводница и что-то объясняла женщине, с ребенком на руках. Похоже, шла в тамбур, а ее окликнули. Зуб захлопнул дверь и растерянно огляделся. За окном проплывали первые станционные постройки.

Взгляд упал на узкую гармошчатую дверь. Топливный отсек. Это то, что надо!

Дверь подалась с трудом.

— Во-во, там никто не найдет! — услышал Зуб, закрывая за собой створки.

В отсеке до того тесно, что повернуться негде, не говоря уж о том, чтобы устроиться поудобнее. Под ногами громыхнуло ведро. Зуб осторожно отодвинул его, кое-как установил ноги поудобнее и привалился спиной к холодным трубам. Так и стал ждать.

Колеса щелкали на стыках все реже, и поезд остановился. За дверью зашаркало множество ног, загремели коваными углами чемоданы.

— Спускайся сама! Узел я подам! — слышались голоса.

— Ребенка сначала подай…

— Серега, брательник, приехал!..

Окно отсека выходило на другую от станции сторону. Там в некотором отдалении стоял товарняк. Вдоль него шел железнодорожник с молотком на длинной ручке и большой масленкой. Он останавливался у каждой колесной пары, звякал тяжелыми крышками буксов, постукивал молотком по бандажу.

Время тянулось нудно, как загустевшая смола. Зуб представил себе, как на перроне вчерашняя полусонная лотошница продает пирожки, неторопливо пересчитывая монеты, и есть захотелось пуще прежнего. Он как будто уловил запах обжаренных в масле золотисто-коричневых пирожков с повидлом. Любимое лакомство. Кажется, ничего вкуснее не придумали. Кто-то сейчас может свободно подойти к лотошнице и купить сколько угодно таких пирожков.

Зуб нащупал в кармане пятак и тяжело вздохнул. К горлу подкатила дурнота. Зуб несколько раз глубоко вздохнул, чтобы загнать ее обратно.

Потом стало клонить в сон. Зуб крепился, не давался в липкие лапы дремы. Не время спать. Сейчас всякое может случиться. Вдруг проводница надумает заглянуть сюда или кто-то сдуру шепнет ей о «зайце» в топливном отсеке. Разные люди есть.

Наконец под полом заскрипело. Товарняк за окном чуть заметно поплыл назад. Он, конечно, оставался на месте, это пассажирский тронулся.

— Хватит прощаться, а то с ней останешься! — раздался в тамбуре молодой женский голос, должно, проводницы. — Ишь, лихач какой! Садись, кому говорят!

Хлопнула входная дверь. А Зуб все ждал, хоть у него затекли избитые на каменьях и измученные мокрыми ботинками ноги. Бурная ночь, дикая усталость и отравление коньяком делали свое дело — веки слипались сами собой. Но он противился как мог.

…Нож летел медленно, словно плыл по воде. Переворачиваясь, он блестел острым, как бритва, лезвием. Зуб видел, что нож летит ему прямо в переносицу, но не мог даже пошевельнуться…

Чувствительный удар повыше виска заставил его широко открыть глаза. Не выдержал-таки, заснул. И во сне трахнулся о вентиль какого-то крана. Нет, так дело не пойдет, надо пробираться в вагон.

Стараясь не греметь, Зуб сложил неподатливые створки двери. В тамбуре — никого. В вагон он тоже зашел благополучно. Там его выручил парень в восьмиклинке. Он стоял в дверях служебного купе и зубоскалил с молодой проводницей. За его спиной Зуб и прошмыгнул.

Он пошел по проснувшемуся и уже вовсю жующему вагону, высматривая пустую багажную полку. Его провожали взгляды — любопытные, недоуменно-настороженные и откровенно-настороженные. Зубов вид, конечно, стоил того. Надо долго валяться где-нибудь по канавам, чтобы так выгваздаться.

На всех полках — багаж. Все вагонное пространство забито чемоданами, мешками, сумками, узлами и даже фанерными ящиками. Куда столько вещей? Кажется, собираясь в путь, люди готовы тащить с собой все, что только можно впереть в вагон и засунуть на полку. Позволь только, так иные, должно, и корову прихватили бы.

Наконец нашлась одна свободная. Покосившись на пассажиров, Зуб торопливо влез наверх, под самый потолок и притаился, ожидая, что кто-нибудь завозмущается и начнет стаскивать его за ноги. Но никто не собирался этого делать. Пассажиры продолжали свой бесконечный завтрак, бубнили о чем-то своем, и Зуб успокоился.

Перестук колес доносился все глуше, вагон убаюкивал все настойчивее, все мягче.

25

Проснулся он от толчка. Поезд стоял на месте и дергался, словно вырывался из чьих-то железных рук. Убедившись, что держат его надежно, смирился и замер. В вагоне стало так тихо, что можно было разобрать, о чем переговариваются пассажиры.

— Еще деревьев много, — слышался тихий, немного грустный мужской голос. — Тополя, акация.

— Листья уже пожелтели? — так же тихо спрашивал какой-то мальчишка.

— Нет, сынка, еще зеленые. Слева береза, так та начала желтеть.

— А на акации стручки есть?

— Есть стручки.

— Я бы пищалки сделал.

— Потом сделаешь.

— А еще что есть?

— Вокзал стоит. Одноэтажный, маленький.

— Красный?

— Нет, коричневый.

— Лучше б красный был. Правда, лучше, пап?

— Ну, в какой покрасили.

— Или лучше 6 розовый.

— В розовый дома разве красят?

Странный был разговор. Хотелось спать, но Зуб все же свесил голову с полки — посмотреть, кто там разговаривает.

Отец с сыном сидели у окна. Голова у мальчишки была немного запрокинута, а глаза закрыты. Слепой. Веки время от времени вздрагивали, как бы силясь приподняться, но оставались неподвижными. Мальчишка был белобрысый, чистенький, белая рубашка застегнута на все пуговицы. Тонкие его руки покойно лежали на коленях ладошками вниз.

— А заборы в розовое красят?

— Да и заборы, кажись, не видал, — терпеливо отвечал отец.

Он все время смотрел в окно, словно хотел наглядеться и за себя, и за сына. Тут же сидели еще три пассажира и слушали разговор с молчаливым участием.

— А если на все, на все смотреть, то какого цвета больше всего? — спросил мальчишка.

Брови его судорожно изогнулись, веки задрожали, и Зуб чувствовал, как мучительно хочется ему хоть на миг увидеть белый свет, самому узнать, какого цвета больше.

— Больше всего?..

Повернув голову, отец обвел пассажиров взглядом, словно ждал от них помощи. Зуб почему-то стал опасаться, что кто-нибудь возьмет да и брякнет, мол, черного больше всего.

— Зелени много, деточка, — подала голос старушка, сидевшая на краю дивана. Слепой чуть склонил в ее сторону голову. — А зимой все белым-бело.

— Правильно бабушка говорит, — кивнул отец. — Зеленого и белого больше всего.

— Вот и неправильно, — быстро сказал мальчишка и улыбнулся одними губами. — Листья желтеют, а снег тает. А небо всегда голубое.

И он тоненько и счастливо засмеялся, словно почувствовав себя зрячим. И пассажиры тоже засмеялись.

— Господи, головушка-то разумная, — со страданием сказала старушка.

— Правильно, сынка. — Отец погладил его по светлым волосам. — Папка твой ни черта не смыслит. Конечно, голубого больше всего.

Поезд тронулся, и вскоре слов было уже не разобрать. Засыпая, Зуб улыбался.

26

Второй раз проснулся он оттого, что кто-то бесцеремонно дергал его за штанину. — Эй, штукатур, показывай билет!

Зуб со страхом глянул вниз. Там стоял пожилой ревизор в форменной фуражке и нетерпеливо пощелкивал компостером. Лицо его было равнодушным, с редкими оспяными рытвинками. — Билет, спрашиваю, имеем?

Он смотрел на «штукатура» наметенным глазом: разумеется, нисколько не сомневался, что высмотрел на верхней полке никого иного как «зайца».

— Давай слазь, приехали.

Зуб спустился. Отца с незрячим сыном уже не было. Не было и старушки.

Из вагона, конечно, не удрать. Тем более, что ревизор предусмотрительно загородил собою проход.

— Ну, извозился! — заметил он, разглядывая «зайца». — Куда путь держим?

Зуб молчал.

— Да он, мабуть, и сам не знает, — громко, как бы дивясь несообразительности ревизора, сказал сидящий у окна пожилой мужик. — Беспризорничает, да вот и все. Из ФЗО, мабуть, вдрав, а до дому страшно ехать.

— Ясно. Будем платить штраф.

Лицо ревизора стало каким-то торжественно-строгим. Он вытащил из висящей через плечо сумки книжку квитанций. Вытащил скорее по привычке, хотя опыт ему подсказывал: деньги у таких никогда не водятся. И все же, когда этот грязный, насупленный безбилетник вынул из кармана и молча протянул на ладони пятак, ревизор, которого, казалось, ничем не выведешь из служебного равновесия, неожиданно взбеленился. Моментально изменившись в лице, он швырнул квитанции в сумку и решительной рукой потянулся к Зубову уху. А когда тот за ухо не дался, ревизор схватил его за рукав выше локтя и без единого слова поволок за собой по вагону.

У дверей служебного купе, рядом с тем же фиксатым парнем стояла раскрасневшаяся проводница.

— Откуда это?! — не то удивленно, не то испуганно спросила она.

— Тебе, голубка, лучше знать, откуда! — резко ответил ревизор. — Ишь, стервец, пятак мне сует!

Вытащив Зуба в тамбур, он с силой пихнул его к входной двери и заорал:

— В Поворино чтоб духу твоего здесь не было! Увижу еще, голову отвинчу!

И он, застегивая возбужденной рукой сумку, скрылся в вагоне, хлопнув дверью.

Быстро ж с ним разделались! Глазом не успел моргнуть.

Спросонок Зуб не мог сообразить, почему этот человек взбесился. Может, решил, что «заяц» хочет откупиться от него пятаком? Или принял это за насмешку, намек какой-нибудь? Ясно было одно: виной всему пятак. Надо же было вытащить его из кармана!..

Чтобы лишний раз не искушать судьбу — вдруг Панька на этом поезде промышляет, — Зуб вылез на крышу вагона. Там он уселся на гармошке и подставил ветру заспанное лицо. Судя по солнцу, ехал он часа четыре или пять. Мало, конечно, но унывать не стоит. На этом поезде свет клином не сошелся, будут и другие. А если разобраться, то даже хорошо, что он сделает остановку в каком-то Поворино. Купит там кусок хлеба и съест, а то уже начинает мутить от голода. Такое ощущение, что желудок стал переваривать сам себя.

Если бы он вчера — первый раз в жизни! — не выпил этот вонючий коньяк, было бы намного легче. Раньше Зуб и подумать не мог, какое это противное, убийственное занятие — пить. От одного воспоминания о коньяке становится дурно и снова хочется вырвать. Странным и неестественным кажется то, что люди так запросто могут вливать в себя эту отраву. Тут есть какой-то коварный обман, а какой, Зуб не понимал, да и думать об этом не очень хотелось. Все мысли переместились в желудок.

Минут через десять справа показалось то самое Поворино, о котором говорил ревизор. Судя по тому, как начали раздваиваться, множиться и пересекаться рельсы, это была не простая станция, а тоже, наверно, узловая. Вдали показалось солидное, сияющее белизной здание вокзала.

Поезд сбавил скорость. Когда он пошел совсем тихо, Зуб спрыгнул на ходу, пробежав по инерции метров двадцать. Спрыгнул уже привычно, без особого волнения.

На вокзал не посмел идти — вдруг там околачивается кто-нибудь из Читиной шайки. Да и одежда на нем больно грязна. Осмотревшись, он двинулся сразу в городишко. Шел по улице и думал о хлебе, который купит в первом же магазине. И чем больше он думал о нем, тем сильнее резало и щемило в желудке.

Зуб заставлял себя думать о чем-нибудь другом, не о хлебе. Например, о том, как Панька с Читой остались с носом. Интересно, ограбили они вчера контейнер или нет? Может, Зуб сбил их с толку своим побегом, и они отложили это грязное дело до следующей ночи?

В голову пришла неожиданная мысль, от которой Зуб в растерянности остановился. Как он раньше не догадался? Ведь его побег может ускорить убийство старухи! А то еще и деда прикончат, если он сам не умер. Что ж он раньше-то не додумал? Воры трусливы, это каждому понятно; Чита, конечно, решил, что сбежавший «фраерок» заявит на них в милицию. Значит, шайке ничего не остается, как вовремя скрыться. Тем более Чита говорил, что его в большой город тянет. А перед тем как сбежать, он с Панькой и Стаськой кончит старуху в подполье и заберет ее кубышку. Может, они уже убили, а Зуб тут прохлаждается!..

Решение созрело само собой. Он спросил первого встречного, где почта, и ему показали за угол.

На почте он купил на свой пятак конверт с маркой, взял телеграфный бланк и сел за стол. Кривое перо на каждой букве цеплялось за бумагу и сеяло мелкие брызги разбавленных чернил. Выходили жуткие каракули, но Зуба это не смущало. Тут не до чистописания.

«Дорогая милиция! — торопливо царапал он. — В Георгиу-Деж воры хотят убить горбатую старуху, которая тоже воровка или просто покупает ворованное. Они и меня заставляли грабить контейнеры на станции. Но вы не думайте, я не согласился, а убежал. Я слышал, как они говорили, что старуху надо убить и забрать деньги, которые у нее в подполье. Одного звать Чита, другого — Панька, это значит Пантелеймон, а третьего — Стаська (Зуб подумал и не вписал Фроську). Старуху они называли просто каргой. Старуха живет в старом доме за огородами. Я адреса не знаю, но нарисую».

На этом бланк кончился. Зуб взял второй и начертил, как найти хибару. А внизу приписал:

Там есть старик на печи, который, может быть, умер сам. А если не умер, то и его могут убить. Я не мог прийти к вам заявить, а почему, не могу вам сказать, но очень прошу считать меня честным человеком.

Написав это, он вспомнил, что хотел остановить поезд и сейчас едет безбилетником. Выходит, его уже нельзя назвать честным человеком. Зуб хотел зачеркнуть последнюю строчку, но решил, что выйдет глупо и смешно, и оставил ее. Он сунул листки в конверт, заклеил его и написал адрес: «Георгиу-Деж, в милицию, срочно». Последнее слово подчеркнул три раза.

Народу на почте в этот час не было. Краем глаза Зуб заметил, что из-за стойки на него с интересом поглядывает длиннолицая, болезненно-бледная девушка, у которой он покупал конверт. Лето прошло, а ее вроде ни один солнечный луч не коснулся. Поглядывая на посетителя, она быстро и звучно стучала штемпелем по каким-то листкам. Девушка, должно, гадала, откуда мог сбежать этот грязный, взъерошенный паренек в фэзэушнои одежде. Но Зубу было наплевать, что она думает о нем. Он подошел к стойке и спросил:

— До Георгиу-Деж письмо сколько идет?

— Тебе что, срочно? — прищурилась на него девушка.

— Спрашиваю, значит, срочно.

— Завтра должно быть.

— А сегодня не успеет?

— Если сегодня, то иди на станцию и брось в почтовый вагон. — Она взглянула на стенные часы. — Скоро должен поезд проходить.

— Спасибо.

— А ты откуда такой?

Не утерпела-таки.

— Откуда и ты, — буркнул Зуб.

— Ты что, в луже валялся?

— А ты что, в погребе все лето сидела?

Пока она соображала, при чем тут погреб; Зуб хлопнул дверью. От почты он заспешил на станцию. Ничего не поделаешь, придется лишний раз рискнуть. В вокзал соваться не стал, а остановился за какими-то дощатыми постройками. Если даже Чита или Панька каким-нибудь чудом окажутся на этой станции, то он их первый должен увидеть.

Поезд и правда подошел скоро. Почтовый вагон был сразу за тепловозом. А вон и щель, куда бросают письма.

Внимательно оглядев растянутую, снующую у поезда толпу и не заметив ничего подозрительного, Зуб подбежал к вагону, сунул письмо в щель и снова скрылся за постройками.

Он сделал все, что мог. Остальное зависит от милиции. Только бы поверили ему. А то еще подумают, что кто-то решил подшутить. Нет, должны поверить. Дело ведь серьезное.

Теперь дальше надо ехать. Можно на пассажирском, а можно и на товарняке. Выбирай, что пожелаешь. На товарняке, пожалуй, лучше — там хоть психических ревизоров нет. Но бастующий желудок заставил повернуть в другую от станции сторону. Голод упрямо вел его по улицам городишки.

Он шел и думал, что в каждом доме полно всякой еды. Если зайти в любой и попросить, то его, наверно, покормят. Зуб злился на себя за такие мысли, от которых только сильнее сводило живот. Ведь все равно ни за что на свете не станет попрошайничать. Уж лучше с голоду подохнуть, чем сделаться побирком.

Ноги привели Зуба к продуктовому магазину. Не утерпел и заглянул внутрь. Заходить не стал, а только заглянул. На него пахнуло головокружительным ароматом хлеба, чего-то сладкого, острого, кислого, пряного… Никогда он не думал, что магазин может быть таким ароматным, может так кружить голову. Лучше уйти, чтоб не расстраиваться понапрасну.

В пяти шагах от двери стояли два мужика и о чем-то неторопливо разговаривали. Один из них, тот что в рабочей спецовке, держал руки в карманах, а под мышкой у него небрежно, кособоко торчала буханка хлеба. Видно, шел домой на обед и заглянул в магазин. Мужик, наверно, и думать о буханке забыл, она вот-вот упадет в пыль.

Зуб возненавидел этого человека. За то возненавидел, что он так запросто может заиметь буханку хлеба и даже забыть, что она у него под мышкой. Он, наверно, и есть-то не хочет, раз стоит и треплется. А хлеб все равно купил. Небось, хотел бы есть, так быстрее домой бы топал, а то еще бы дорогой стал помаленьку откусывать.

Конечно, Зуб понимал, какая чушь лезет ему в голову. Вконец расстроенный, он пошел прочь от благоухающего на всю улицу магазина, от этого мужика, у которого не грех было бы выхватить хлеб. Он даже не заботился, куда ведут его ноги.

Надо же — всего каких-то полчаса назад в его правом кармане лежал целый пятак! И он мог бы спокойно, как этот мужик в спецовке, купить кусок хлеба и даже подержать его ради форса под мышкой…

«Балда! — разозлился вдруг на себя Зуб. — Конверт надо было без марки взять! Вот балбес, так балбес! Дошло бы без марки, куда бы делось».

Он шел, подыскивая для себя самые обидные, самые оскорбительные слова, но в то же время внимательно смотрел под ноги. Находят же люди деньги, почему бы и ему… Но, видать, в Поворино в этот день никто не терял ни мелких, ни крупных сумм.

В каком-то переулке из ворот приземистого домика выпорхнула девчушка-школьница и чуть не налетела на Зуба. Она испуганно остановилась — тонкая и легкая, в чистеньком белом фартучке, с бантом на голове. Мотылек да и только. Видно, вернулась из школы.

Только Зуб никаких бантов не заметил, потому что в руках девчонка держала надкусанный пирожок. Вообще не было ее — девчонки. Был один пирожок. Зуб смотрел только на него и не имел сил двинуться с места.

Девчонка тоже почему-то не убегала. Она испугалась только в первые секунды, а потом к испугу добавилось любопытство. Почему этот мальчишка в измазанной одежде так смотрит на пирожок? Может, не обедал? Сама того не ожидая, скорее от растерянности, чем по сообразительности, она протянула ему пирожок:

— Хочешь?

Рука у Зуба дрогнула. Он нахмурился, покраснел, но ничего не мог с собой поделать. Когда ты голоден как сто волков, а перед твоим носом крутят пирожком, да еще таким аппетитным, то как-то забываешь следить за собой.

В общем, рука самым бессовестным образом приняла еду. Зуб успел только отвернуться и отойти шага на три, чтобы девчонка не видела, как быстро пирожок сгинет у него во рту. Больше всего он боялся, что эта первоклашка засмеется.

Девчонка все видела, но не засмеялась. Ей, видать, до жути было интересно смотреть на такого голодного человека.

— А хочешь, я еще вынесу? — спросила она ему вдогонку, и глаза ее засветились новым любопытством.

Зуб позорно остановился.

Он и раньше замечал, что руки или ноги могут иногда поступать совершенно самостоятельно и совсем не так, как того хочет голова. А тут вообще вся совесть переместилась в желудок, и ноги вытворяли, что хотели. Где-то там, в желудке, копошилась безвольная мысль, что через минуту Зуб навсегда расстанется с этим мотыльком, и о его позоре никто никогда не узнает. И сам он постарается забыть.

— Не уходи, я сейчас!

Девчонка порхнула во двор своего дома. И ведь не уходил Зуб, ждал!

Вернулась она довольная, бережно держа перед собой полную тарелку пирожков.

— Бери все!

Она, кажется, была счастлива от того, что кормит голодного человека. Это же так интересно!

Зуб как бы нехотя стал рассовывать пирожки по карманам.

— Спасибо, — выдавил он, красный от стыда.

— Пожалуйста. — Девчонка поколебалась и спросила тихо, словно дело касалось страшной тайны: — А почему ты голодный?

— Потому что давно не ел.

— Очень давно? — округлились у нее глаза. — А почему?

— Ну… вот у тебя есть дом, а у меня нет.

— Совсем-совсем?

— Конечно, совсем.

Зуб не утерпел и стал при ней есть пирожок.

— А что же ты теперь будешь делать? — с тревогой спросила первоклашка.

Девчонка — это, конечно, не совсем серьезно. Но она его накормила, и Зуб считал своим долгом немного поговорить с ней. Тем более, что в этом переулке не видно ни души.

— Я к дядьке еду, — сказал он с набитым ртом. — В Сибирь.

— В самую-самую?! Это же так долго.

— Ага.

— А если ты… — Девчонка испугалась своей мысли и перешла на шепот. — А если ты с голоду умрешь?

— Чудная! — усмехнулся Зуб. — Сейчас разве умирают с голоду?

Девчонка подумала и согласилась:

— Сейчас не умирают… А хочешь, я тебе еще чего-нибудь принесу — на дорогу?

— Не надо. Я пойду.

И он двинулся обратной дорогой — к станции. Обернулся:

— Тебе не влетит за пирожки?

— Что ты! У меня мама добрая! Она сейчас на работе. А твоя…

Она хотела о чем-то спросить — конечно, о его маме — и не спросила. Раз нет дома, откуда же быть маме? Легкая, с крылышками белого фартучка, с воздушным бантом на голове, она стояла, держа в руках порожнюю тарелку, и во все глаза смотрела вслед загадочному пареньку, который едет так далеко, что и подумать страшно. Смотрела, пока тот не скрылся за поворотом.

Пирожки были с картошкой, заправленной жареным луком. И были они неправдоподобно вкусными. Пожалуй, вкуснее, чем с повидлом. Без сомнения, девчонкина мать добрая, может, добрее всех на свете. Иначе у нее не получалось бы так вкусно.

С последним пирожком мир стал украшаться разноцветными оттенками. День, как Зуб начал замечать, стоял по-летнему теплый, даже жаркий. Дорога больше не страшила. Сейчас он вскочит на любой товарняк, который идет в сторону Сибири — бывай здорово, Поворино, пусть у тебя не переводятся хорошие люди.

27

Когда Зуб подходил к станции, его обогнали трое ребятишек с удочками, на которых весело тилипались поплавки из гусиных перьев. Оживленно разговаривая о бешеном клеве, перебивая друг друга, пацанва чуть ли не вприпрыжку пересекла железнодорожные пути. Речка, выходит, совсем близко. Зуб подумал, что если он не выстирает свою одежду, то его будут гнать с любого поезда. Хуже того — в милицию могут сдать как подозрительную личность.

И он отправился вслед за ребятишками.

Речка тихо текла в глинистых берегах, заросших кустами лозы и осокой. Кое-где она была огорожена стенами камыша. Зуб выбрал подходящее место, разделся, прыгнул с разгону с невысокого обрывчика в воду и поплыл. Плавал он прилично. Заметно остуженная сентябьрскими ночами, вода сначала ожгла, потом стала струиться вдоль тела ласково и щекотно. Только саднило ободранное плечо.

С середины реки Зуб поплыл по течению, решив после возвращаться берегом. Несколько раз ощутил нежное прикосновение к ногам. Нырнул и увидел, что у дна величаво и плавно извивались длинные зеленые пряди водорослей. Русалкины волосы.

— Эй! — услышал он с другого берега, когда вынырнул. — Плыви назад! Назад плыви! Перемет там!

У стены камыша стояла лодка. С нее махал соломенной шляпой паренек примерно Зубовых лет.

Болтаться на крючке у Зуба не было ни малейшего желания. Поэтому он в десять махов добрался до берега и вышел из воды.

Выстирав гимнастерку, брюки, носки, вымыв даже ботинки, в которые набилось много грязи из той ямы на горе, Зуб разложил все это на траве под щедрым солнышком и лег рядом. Он смотрел на спокойную реку, и спокойствие это передавалось ему. Даже странно было, что еще утром он куда-то спешил, бегал по крышам вагонов, прятался в топке. А в это самое время речка текла себе смирно, петляла несуетно, зная одно направление и больше ничего. Вот Зуб высушит одежду, опять у него начнется дорога, а речке хоть бы что — течет себе да дремлет на ходу. Поди, хорошо так течь…

Зуб старался припомнить, сказал ли девчонке «спасибо». Вроде, сказал. А все равно такое чувство, словно не поблагодарил ее за пирожки. Может, она подумала: вот, мол, какой он — я его накормила, а он, невежа… Корми таких. Нет, она так не подумала. Она слишком добра, чтобы так думать.

Зуб поймал себя на том, что ему ни капельки не совестно за этот случай. Даже удивительно. А все, наверно, потому, что девчонка какая-то особая, не как все. Даже не такая, как Нина Анисина, его детдомовская привязанность.

Вспоминая ее, Зуб каждый раз переживал заново все, что тогда стряслось с ним. Он постоянно ловил себя на том, что всех девчонок сравнивает с Ниной и неизменно отмечает: она все же лучше этой, лучше той. Он даже первоклашку с бантиком сравнил с ней. Но тут первый раз не смог сказать себе, что Нина — лучше.

28

Он в нее влюбился в пятом классе. Влюбился от одного ее взгляда. Однажды на перемене увалень Колька Мамцов сгреб Нину за толстую косу и заорал на весь коридор:

— Но-о! Поехали! Н-но!

Морщась от боли, Нина старалась вырвать косу из Колькиной пятерни. Она не визжала, как обычно визжат девчонки. Гордая была Нина. И Зубу стало ее жалко.

— Брось! — сказал он Кольке.

А тот только глянул на него и — за свое:

— Н-но, лошадка! — И губами цвыркает, как возница.

Тогда Зуб коротко, но больно ткнул ему в бок кулаком. Колька вякнул от неожиданности и отпустил косу.

— Ты чего?

— Да ничего.

— А то гляди!..

Разобиженный Колька Мамцов ушел в класс… Связываться с Юркой Зубаревым он поостерегся.

Вот в этот момент Зуб и поймал на себе взгляд Нины Анисиной. Был он и благодарный, и восхищенный одновременно, и еще он был какой-то задорно-удивленный, что ли. Словно Нина своими больщущими глазами говорила ему: как же я, мол, раньше не примечала тебя, Зубарев?

То был первый в его жизни случай, когда Зуб застеснялся девчоночьего взгляда. После он уже не мог его выдерживать. А Нина, почуяв своим взрослеющим девичьим сердцем неожиданную власть над этим неразговорчивым, крепким мальчишкой, стала время от времени тешить себя Зубовой стеснительностью. Тот становился смирным и беспомощным как ягненок, стоило только Нине взглянуть на него с этакой удивленной, но в общем-то ласковой внимательностью. Она с ума сводила Зубарева своими непостижимо загадочными глазами.

Настали для него мучительные дни. Он еще больше замкнулся в себе. Учеба пошла из рук вон плохо, хотя до этого, бывало, его хвалили. Голова напрочь утратила способность воспринимать все, о чем говорилось на уроках и о чем было писано в учебниках. С тех пор, как в мозгу стало безраздельно царствовать короткое слово «Нина», в голову ничего больше не умещалось.

— Зубарев! Ты меня слышишь, Зубарев? — выходила из себя классный руководитель Ольга Серафимовна. — О чем ты думаешь? Сядь прямо.

Зуб всегда сидел за партой вполуоборот, чтобы краешком глаза постоянно видеть Нину Анисину. То и дело голова украдкой поворачивалась. Только взглянуть.

На уроках взгляды их почти не встречались. Нина неизменно смотрела в одном направлении — на доску и на учителя, как и подобает круглой отличнице. Но если их взгляды все же сталкивались на неуловимое мгновение, то для Зуба это столкновение оказывалось катастрофическим. До конца урока он сидел с жарко пылающими ушами, боясь шевельнуться.

Кончались занятия. Если ничего больше не намечалось, мальчишки и девчонки расходились по разным спальным корпусам. Для Зуба это были неприятные минуты: Нина уходит, и он не увидит ее аж до завтрашнего утра.

Не имея сил выдержать эти каждодневные пытки, он выдумывал разные поводы, чтобы заглянуть в девчоночий корпус или хотя бы пройтись мимо него раз-другой. В иной вечер, коченея на морозе, Зуб подолгу стоял в заваленном снегом сквере и сквозь оголенные ветви смотрел на окно ее комнаты. Каждая мелькнувшая в нем тень заставляла сердце гулко колотиться.

Он смотрел на окно и был счастлив, и жалел только об одном — о том, что через час-полтора его станут искать, и тогда придется уходить из сквера.

А Нина словно бы и не замечала ничего такого. Она по-прежнему оставалась веселой и красивой. Ничего, ровным счетом ничего не менялось в ней! В уголках огромных ее глаз жили прежние лукавые искорки, на щеках вспыхивали те же поразительно нежные ямочки.

Вокруг Нины всегда собирались подруги. На переменах они щебетали о чем-то, дружно давали отпор мальчишкам, выдумывали свои, девчоночьи тайны, которые в следующие пять минут переставали быть тайнами, и для Нины, казалось, не существовало новоявленного двоечника Зубарева. Девчонки, от которых невозможно что-либо скрыть, провожали его насмешливыми взглядами, хихикали и шушукались вдогонку. Но Зуб ничего этого не замечал, потому что утратил способность замечать все, что не относится непосредственно к Нине.

Спустя время, над ним стали посмеиваться и ребята. Только делали они это с осторожностью, потому что Юрка Зубарев крут на расправу. Тем более что Колька Мамцов уже попадался на его скорый кулак. Зуб застукал Кольку, когда тот царапал сломанным пером на крышке парты: «Зубарев + Анисина — лю…» Окончание Мамцов проглотил вместе с крепкой зуботычиной.

Ольга Серафимовна стала смотреть на Зубарева, как мать смотрит на свое нездоровое дитя. Разумеется, она видела не только то, что мальчик осунулся, стал более замкнутым, рассеянным. Она замечала все и, конечно, мучилась от своего бессилия, от невозможности помочь Зубареву, исцелить его или бог знает что еще. Она и в самом деле пыталась отвлечь Зубарева от предмета его душевных пыток. Зряшная это была затея.

Чтобы не быть беспомощным наблюдателем, Ольга Серафимовна стала устраивать для него регулярные дополнительные занятия, стараясь приостановить поток двоек. Но и это ни к чему не привело, Доброе сердце учительницы страдало.

И настал день, когда чувства взяли над Зубом всю полноту власти. В тот день он вырвал из тетрадки лист и написал на нем те слова, которые давно гремели в его душе громким колоколом. И было этих слов всего четыре, и от каждого мутилось в голове, и кровь звенела по жилам.

Неделю носил он эту записку в кармане, не зная, как передать ее Нине. А когда сложенный листок поистерся на сгибах, он написл эти четыре кричащих слова на новом. И снова сердце грохотало в груди так, что его многие, должно, услышали.

В тот же день он собрал все свое мужество и во время большой перемены, когда в классе один только дежурный ковырялся у доски, вложил записку в Нинин учебник русского языка на той странице, на которой он должен быть открыт через несколько минут.

Выскочив из класса, он чуть не сбил с ног Нину. И остолбенел, глядя на нее безумными глазами.

— Зубарев, что с тобой? — спросила она, чуть улыбнувшись и глядя на него с этакой шутейной, чуть насмешливой строгостью.

Зуб шарахнулся в сторону, налетел еще на кого-то, кому-то отдавил ногу и побежал по коридору.

— Зубарев, ты куда? — окликнула его Ольга Серафимовна, направляясь в класс.

Он ничего не слышал, Было одно желание — бежать…

Начался урок. Ольга Серафимовна, вызвав кого-то к доске, чутко прислушивалась к шагам в коридоре. Но дверь не открывалась, Зубарев не появлялся. И тогда у нее невольно вырвалось:

— Кто знает, что с Зубаревым?

Мелок перестал стучать о доску. Стало тихо. Тридцать с лишним пар глаз, кроме одной пары — Нининой, спросили: «А вы разве не знаете?»

— Впрочем, не будем отвлекаться, — смутилась Ольга Серафимовна, и — отвечающему: — Еще какую роль играет частица «не»? Напиши пример.

И сама про себя придумала подходящий, но очень печальный пример: «Не любит».

На следующий день Зуб видел Нину особенно веселой, особенно подвижной. Она громче, чем всегда, смеялась. Но в то же время в поведении ее было что-то непривычно взрослое, во взгляде — какое-то беспокойное ожидание неведомого. Она только раз взглянула на Зуба, и взгляд ее сказал: «Прочла».

Было три томительных дня.

На четвертый день он нашел в своем учебнике записку: «Я не могу дружить с двоечником. Ты должен исправиться».

Это было как окно в светлый, залитый отчаянным солнцем мир. Весь урок он не разжимал кулак, в котором была записка, и вся его душа словно бы переселилась туда же, в кулак, растворилась в этих двух строчках.

Это Ее записка! Он для Нее существует! Потому что Она от него требует! Что требует — неважно. Он все готов сделать. Он исправится. Ночей спать не будет, но исправится. С этого дня — ни одной двойки!

И Зуб стал до ломоты в висках вслушиваться в слова учителей, вчитываться в неподатливые строки учебников. Он долбил французский язык до умопомрачения, добивался проклятого прононса. Двоек заметно поубавилось, а однажды тоненькая и кудрявая, похожая на подростка француженка с удивлением поставила ему четверку. Она не утерпела и воскликнула:

— Зубарев! Можешь ведь, можешь!..

Он и, верно, все теперь мог. Он в тот день осмелел до того, что написал записку фантастической дерзости: написал, что приглашает ее на каток. Детдомовские часто ходили на каток, обычно всем классом. Но он приглашал ее не классом, а вдвоем. Чтоб только он и она, и больше никого.

Весь вечер, до самого закрытия он простоял у входа на каток со связанными шнурком коньками, с надеждой и страхом всматриваясь в мелькающие веселые лица. Она не пришла.

Обиделся ли Зуб, расстроился? Да ему это и в голову не приходило! Не пришла, значит Ей так надо. Потом два дня он пытался поймать ее взгляд, который мог бы сказать, почему она не приняла его приглашение. На третий день Зуб нашел в своем дневнике записку. Короткие строки он читал как стихи, готов был петь их: «Ты еще не до конца исправился. И вообще, почему ты такой угрюмый? Мне это не нравится».

И он продолжал истреблять двойки, изо всех сил старался быть веселым. И не подозревал, как глупо он из-за этого выглядел. Ведь он старался быть веселым, а не просто был им. И оттого даже самые верные друзья как-то охладели к нему. С того времени он стал обзаводиться репутацией «психа».

От третьей ее записки Зуб ходил несколько дней как чумной. Нина Анисина писала своим красивым, строгим почерком круглой отличницы: «Зубарев, ты плохо себя ведешь, никому это не нравится. И никакой ты не рыцарь, а просто тебе делать нечего. Не придуряйся и не пиши мне больше».

Окно в светлый, солнечный мир с треском захлопнулось. Все вокруг стало сумрачным. Класс… Зачем он? Зачем этот обшарпанный коридор, в котором так противно визжат на переменах?.. Портфель оттягивает руки. Сил нет, так хочется зашвырнуть его куда-нибудь в сугроб… Пошли двойки. Французский прононс казался глупым до издевательства. А девчонки стали почти открыто смеяться над ним, Да и ребята не очень-то прятали от него презрительные взгляды: на девчонке помешался, позорник!..

Дни были лишены всякого смысла. Они не имели даже чисел. Уроки тянулись бесконечно долго. Но Зуб ни на минуту не терял надежду, что Нина поймет, как жестоко поступила с ним, увидит, насколько он ей предан. Наверно, это просто каприз. Девчонки любят покапризничать. Но это пройдет, обязательно пройдет!

Однажды, снимая свое пальто с вешалки, Зуб не утерпел и украдкой прикоснулся щекой к воротнику ее пальто. Он вспыхнул маковым цветом от этого прикосновения, будто сделал что-то запретное, даже кощунственное, и до конца дня ощущал на щеке это нежное, теплое прикосновение.

На следующий день он снова, оглядевшись, прильнул к воротнику и на секунду замер. В этот момент раздался смех Светки Зотовой, самой близкой Нининой подруги. Зуб отпрянул как ужаленный, но было уже поздно. Светка взметнула подолом платья и понеслась раззванивать: «Девчонки, что я видела! Умрете…»

На уроке Зуб то и дело обжигался о насмешливые взгляды. Проклятая болтушка! Зуб ненавидел Светку так, как только умел ненавидеть.

Вот тогда Зуб и придумал уйти в леса, жить там на манер отшельника, отказывая себе решительно во всем, кроме полной свободы. И пусть Нина Анисина знает, почему он это сделал, пусть ее мучит совесть. Да, это подло со стороны Зуба — заставлять ее мучиться, но он теперь готов на все. Даже на это! Он сегодня же уйдет в лес. Пусть даже на дворе заворачивают морозы…

Перемена, казалось, никогда не наступит. Но в положенное время прозвенел звонок. Зуб подождал, пока очистится класс, и начал собирать учебники. Закрывая портфель, он прислушался к ребячьему гомону в коридоре. Громче всех был голос Нины Анисиной. Она как будто в чем-то оправдывалась, а все смеялись над ней.

Вдруг распахнулась дверь. Порывисто вошла возбужденная Нина и направилась прямо к Зубу. Добрая половика класса залепила двери, во всех глазах стояло нехорошее любопытство.

— Зубарев! — Голос ее был на пределе, еще секунда, и он сорвется на плач. — Зубарев, говори: я писала тебе записки?

Она смотрела на него с такой злобой, что у Зуба словно оборвалось что-то внутри.

— Говори: писала? — чуть не кричала Нина.

У него пересохло в горле. Он ничего не понимал, только обостренные чувства подсказывали, что между ними неотвратимо и стремительно вырастает глухая стена.

«Скажи: не писала, — билась в голове беспомощная мысль. — Скажи! Соври! Она хочет…»

— Да, — сдавленно сказал он чужим голосом.

В дверях ахнуло и раскрыло рты. В дверях зашевелилось.

— Дурак! — закричала Нина. — Двоечник! Тупица! Когда это было? Когда?..

Она заплакала навзрыд, руками закрыла лицо и бросилась за первую попавшуюся парту. Оглушенный, Зуб смотрел, как вздрагивают ее плечи. Потом, натыкаясь на парты, он пошел. В дверях перед ним открылся живой коридор, и он вошел в него, как в костер. По бокам коридора — взгляды, взгляды. Насмешливые, ехидные, просто любопытные. Колька Мамцов… Они колют, жгут, стегают. Колька Мамцов ковыряет в носу, морща переносицу…

29

Подул ветер, закидав зеркало реки лохмотьями мелкой ряби. То и дело на берег набегали тени облаков. Зуб потрогал одежду — почти сухая. Ждать больше не стоит, досохнет на нем.

Одевшись, он направился на станцию. Хуже всего то, что не высохли ботинки. Снова придется в мокрых…

А что же было дальше?

Ничего хорошего дальше не было. В лес он, конечно, не ушел. В детстве все собираются. И все остаются. Вечером в спальном корпусе на него неожиданно напало непонятное бешенство. Самый настоящий приступ бешенства. Он дубасил кулаками налево и направо, дико орал, пока ему не расквасили нос, пока Колька Мамцов не сел ему прямо на голову, чтобы усмирить. Его оставили хлюпать окровавленным носом в запертой комнате.

Дальше он жил, как придумано для этого случая, зажав сердце в кулак. Жил, обжигаясь о ненавидящие глаза Нины Анисиной, Но понемногу и ненависть ее слабела, и любовь у Зуба притуплялась.

Зато Зубарев снова стал самим собой. Плохим ли, хорошим, но самим собой. Ему уже не нужно было кем-то казаться. И класс, особенно ребята, скоро забыли всю эту историю, для них, откровенно говоря, не совсем понятную. Но он-то не забыл. Он и не мог, и не хотел забыть.

В шестой перешел. Правда, с трудом. Но потом уж учился вполне сносно. Любовь потерял, друзей нашел. Так бывает. А что лучше — никто не взялся бы судить. Правда, и с друзьями потом пришлось расстаться. Зуб сделал все, чтобы его отпустили в Луковское строительное училище. Так, он считал, будет лучше.

Сегодня, поставив Нину Анисину рядом с другой девчонкой — с той, которая накормила его пирожками, — он впервые не мог ответить себе, кто лучше. То есть, не мог сказать, что лучше Нины все равно никого нет. Наверно, это предательство.

Конечно, эта девчушка еще ребенок, учится в первом или, может, во втором классе. Но разве это главное? Главное то, что злой она не вырастет. Это уж точно.

30

На станции он решил сесть, не мешкая, на первый попавшийся товарняк, чтобы не терять попусту время. Один, по всему видать, должен был вот-вот тронуться в сторону Сибири — в его голове стоял нетерпеливо подрагивающий тепловоз.

Зуб без суеты, спокойно облюбовал один тамбур. Не хоронясь, подошел к нему, взялся уже за поручни…

— Стой!

Охранник, в форменной одежде и с трехлинейкой в руках, вырос как из-под земли. Зуб отпустил поручни.

— Ступай! — кивнул охранник в сторону будки, стоящей недалеко от путей. — Надумаешь драпать — влеплю. У нас оно так. Не посмотрю, что малец.

Человек этот был в годах, невысокого роста и с лицом очень простецким. Говорил не зло, однако достаточно строго, чтобы Зуба не одолевали сомнения — шутит он или все это серьезно.

До самой будки охранник не сказал больше ни слова. Шел сзади и время от времени простуженно сморкался. Зуб почему-то был спокоен. Должно, по виду этого стрелка догадывался, что в этот раз ему не сделают ничего плохого.

В густо накуренной будке сидело человек пять в такой же форменной одежде, с петлицами на воротниках. Шел меж ними какой-то оживленный разговор.

Охранник подтолкнул Зуба на середину комнаты.

— Вот, Василь Евсеич, привел пассажира. Прям внаглую на семьсот двадцатый прет, и хоть бы что!

Из-за стола поднялся немолодой уже человек — полный, круглолицый, с веселыми глазами. Он подошел к Зубу, внимательно оглядел его с ног до головы.

— На семьсот двадцатый, говоришь? Чего ж тебя на этот-то понесло?

Зуб пожал плечами, дескать, мне без разницы — семьсот двадцатый или…

— Обыскал?

— А чего его обыскивать — весь наруже.

На Зуба смотрели с легкими улыбками, как на человека, попавшего в эту будку по какому-то смешному недоразумению. И он уже ничуть не сомневался, что все обойдется.

— Ну-к, что у тебя, парень?

— Да у него, Евсеич, душа, а еще вша имеется, — вставил кто-то из сидящих, и по комнате прошелся смешок. — Доставай вшу-то из кармана.

Заулыбался и круглолицый Евсеич. Но он, улыбаясь, все же провел ладонями по Зубовым карманам, и тот порадовался, что ночью забыл в тамбуре товарняка Панькин нож. Иначе было бы не до смеха.

— Ты, парень, вот что, — строго сказал Евсеич, а глаза в это время оставались у него смешливыми. — На пассажирском можешь хоть верхом ехать, слова не скажу. А на товарняках не смей. Не то забодаю.

И снова охранники хохотнули. Должно, весело было им тут смолить папиросы.

— Евсеич, спроси, он не из ФЗО сбежал? Вишь, в фэзэушном.

— Это его дело — откуда сбежал, куда прибежал, — отмахнулся Евсеич. — Иди, парень. Да вшу свою не оставляй у нас.

Веселый народ — стрелки-охранники.

Поезд, который называли семьсот двадцатым, тем временем ушел. Но минут через десять, когда Зуб был на порядочном от будки расстоянии, тронулся еще один товарняк. Конечно, нехорошо лезть на рожон, но очень уж велик соблазн. Тем более что товарняк еще не набрал большой скорости.

Зуб внимательно огляделся. Стрелков не видать. Он перебежал около десятка путей и с ходу вцепился в поручни первого подвернувшегося тамбура.

31

Снова дорога. Снова дробный стук колес. Больше он не станет делать длинных остановок. Пусть каждая минута приближает его к Сибири, к дядькиным Каримским Копям. Там он не будет есть даровые пирожки — на другой же день пойдет работать. Надо только перемочь эту проклятую дорогу, во что бы то ни стало выдюжить.

Он смотрел, как по сторонам мелькают последние дома Поворино, заросли, телеграфные столбы, и радовался. Ведь это мелькание — метры и километры, которые остаются позади. Пусть быстрее мелькают, пусть все сольется в сплошную полосу. Вперед!

Зуб еще не знает, как у него сложится жизнь там, впереди, но он уверен, что все будет по-новому. Там станет ясно и понятно, что делать и вообще зачем он, Юрий Зубарев, есть на белом свете. Там, впереди — Сибирь, хорошие, добрые люди, там что-то новое, заманчивое. Это чувство нового зовет настойчиво и властно — невозможно устоять. Вот и пусть мчится поезд так, чтобы по-над землей стоял сплошной гул.

Дорога больше не вызывала в душе тревожные чувства. Должно быть, Зуб в достатке хлебнул страхов за эти дни, чтобы его теперь непросто было чем-то напугать. Он перебирал в памяти свои последние злоключения и поражался: неужто все это было с ним, неужто это он вытерпел все страхи прошлой ночи?

Еще недавно он был уверен, что за всю жизнь не испытает ничего такого, что было бы страшнее его кладбищенского похода. Это было в детдоме года три назад. Он на спор с Колькой Мамцовым пошел ночью на кладбище за барбарисовыми листьями — для доказательства. Листьев он нарвал. Но на обратном пути принял за привидение какой-то корявый, полуобгоревший пень и чуть не умер со страху. Теперь Зуб на своей шкуре убедился, что один Панькин нож пострашнее будет всех привидений и ведьм на свете.

32

Солнце клонилось ко сну. Когда оно стало цепляться за верхушки убегающих назад деревьев, заметно похолодало. Вихрящийся в тамбуре ветер уже не был ласковым, а начало октября не казалось продолжением лета.

Поезд останавливался редко. Зуб соскакивал на ходу и где-нибудь в сторонке ждал, когда он снова тронется. На одной крупной станции сменили тепловоз. И снова торопливо заговорили колеса. Но следующая остановка, уже ночью, затянулась, поэтому Зуб вскочил на другой товарняк, который пропустили вперед.

Кажется, никогда в жизни он так не мерз и не дрожал от холода. Гимнастерку без одной пуговицы раздувало парусом, он яростно растирал ладонями плечи, грудь, ноги, колотился и терся спиной о стену вагона, но дрожь все усиливалась. Оставленный в хибаре бушлат казался теперь самой большой утратой в жизни, и Зуб проклинал себя за нее. Сказал бы, что ему холодно после коньяка, придумал бы что-то… А смог бы он в бушлате запрыгнуть на последний вагон? Наверное, нет. Но все равно бушлат казался утраченным счастьем.

Глубокой ночью наступили минуты, когда он больше не мог терпеть. Холод пронизал его до самых костей, руки и ноги — сплошной лед, тело ходило ходуном. Как только остановится поезд, он побежит в вокзал и дождется там утра. На сегодня он неплохо отмахал. Надо и честь знать.

Но поезд как назло все мчался и мчался сквозь глухую ночь. До следующей станции пришлось клацать зубами не меньше получаса. Когда стало казаться, что ему суждено замерзнуть насмерть в этом тамбуре, поезд начал сбавлять скорость. Замигали огни какой-то крупной станции. А за нею по горизонту разлилось мутноватое зарево города.

Прыгать на ходу Зуб не решился — тело настолько задубело, что он наверняка свалился бы на землю стылой колодой и размозжил бы себе голову.

Наконец товарняк остановился рядом с пассажирским поездом. Через стекла тамбура было видно, как на другой стороне пассажиры заходили в освещенные вагоны, волоча за собой багаж. Зуб заволновался: в какую сторону идет поезд? Не забраться ли ему в вагон, как в тот раз? Уж очень жалко терять время, тем более что его много было потеряно в Георгиу-Деж и Поворино.

Он пошел вдоль поезда, влезая на подножки и пробуя двери. Закоченевшие ноги слушались плохо, словно это были не ноги, а неловко прилаженные протезы. Наконец он нашел незапертую дверь. Теперь надо подождать — куда двинется поезд.

Вдоль товарняка, на котором ехал Зуб, шел осмотрщик, звякая крышками букс. Луч его фонаря заполошно метался по гравийному полотну, по колесным парам. Стоя возле пассажирского вагона, Зуб напружинился, готовый дать стрекача, если осмотрщик сделает в его сторону хоть один шаг. Но тот прошел мимо, даже не взглянув на него. «Зайцы» были ему явно неинтересны.

Поезд тронулся осторожно, врастяжку. Впрочем, тут и гадать не надо было: тепловоз подогнали с той стороны, куда надо ехать Зубу. Уцепившись за скобы на торце вагона, он решил ждать как можно дольше, чтобы проводница ушла в свое купе.

Но долго ждать не было сил. Зуб боялся, что закоченевшие руки разожмутся сами собой, и тогда ему никуда уже не придется спешить. Перебравшись на подножку, он открыл дверь и вполз в тамбур. Ему тут сразу показалось тепло. Если бы не ревизоры, вроде того нервного, да не проводницы, можно было бы все время ехать в тамбуре. Красота, даже откидной стульчик есть.

Зуб попробовал гармощатую дверь в топливный отсек. Заперто. Ничего не поделаешь, придется пробовать в вагон. Главное — не красться. Если ты крадешься, тут и гадать нечего — безбилетник. Надо идти смело, как если бы в кармане лежал не один, а целых два билета.

Решительно открыв дверь, Зуб вошел в коридорчик и нос к носу столкнулся с проводницей. Та слегка посторонилась, пропуская паренька, а когда тот уже взялся за ручку другой двери, спросила:

— Ты из какого вагона?

— Я? — обернулся Зуб.

— Ну да, ты.

— Я… не из какого.

— А-а, зайчик, — укоризненно покачала головой проводница. — И куда ж едем? Может, в Пензу?

Зуб кивнул.

— Врешь, наверно? Зуб опустил голову.

— То-то и оно, что врешь, — усмехнулась проводница. — Пензу-то мы уже проехали. Ну так куда?

— Тут близко, — начал было выдумывать, но запнулся и сознался: — В Красноярский край.

— Куда-куда? — удивилась проводница. — А ближе ты не можешь?

— Ближе мне не надо.

— И что, вот в чем есть едешь, да еще, наверно, без денег?

Зуб молчал. Что говорить? Проводница посмотрела на посиневшего от холода «зайца» долгим, внимательным взглядом. Потом решительно открыла дверь служебного купе:

— Ну-ка зайди.

Зуб не двигался.

— Да заходи ты, не бойся. Не кусаюсь я.

Он зашел.

— Садись.

Сел. Проводница села напротив. Лет ей было, наверно, за сорок. Только глаза, если в них смотреть близко, кажутся очень молодыми и немного грустными.

— Рассказывай.

Зуб взглянул на нее с удивлением и даже пожал плечами: о чем рассказывать, что ей от него нужно? Вытурить из вагона можно и без расспросов — хлопот меньше.

— Ты в ФЗО учишься?

— Учился. В строительном училище.

— Закончил, выходит.

— Выгнали.

— Вот те на! Это что ж ты там натворил?

Всякие расспросы были для него неприятным делом. Но проводница мало-помалу вытянула из него десятка два слов, из которых стало ясно, откуда он, куда едет и что едет, действительно, без гроша в кармане.

— Господи, господи! Это ж ошалеть надо — в такую даль! А они-то, в училище твоем, как отпустили? У них что, голыш заместо сердца?

Проводница посмотрела на Зуба с таким возмущением, словно он и есть тот, у кого камень в груди. А потом вздохнула и сказала:

— Мой-то парень тоже без отца растет. Нету отца, где-то в водке плавает. Мама, говорит, я в ФЗО пойду, на токаря хочу. Вот тебе и ФЗО! Отпусти его на свою голову.

Женщина рассказывала, как ей боязно отдавать своего парня в ФЗО и как было б хорошо закончить ему школу да поступить в институт на инженера. Рассказывая, она взяла со столика вязание и замелькала спицами.

— Да ты уж просто клюешь! — сказала она, заметив, что глаза у «зайца» норовят закрыться. — Голодный, поди?

Зуб замотал головой.

— Кто же тебя, интересно, накормил? — усмехнулась она.

Отложив вязание, проводница поставила себе на колени большую хозяйственную сумку.

— Давай-ка вот… Пузо — не лукошко, порожняком не любит.

На столике появилась котлета, сырок в блестящей фольге и кусок хлеба. После девчонкиных пирожков прошло много времени, есть снова хотелось. Но ему никак не верилось, что проводницы, которых он боялся и всячески избегал, могут быть такими добрыми. Казалось, это какой-то подвох. Вот он сейчас потянется за котлетой, а его ударят по руке и с издевательским смехом вытурят вон или, что еще хуже, выкинут на ходу из вагона.

— Давай-ка вот, — повторила женщина. — Чай только холодный. Ну ничего, похлебаешь.

Зуб в нерешительности и смущении смотрел на еду. Он уже подумывал, не лучше ли убраться отсюда подобру-поздорову.

— Ну-у, милый мой, так ты до дядьки своего не доедешь, — недовольно, даже грубовато сказала проводница. — Ну-ка, что я тебе говорю!

Взял котлету и хлеб, пахнущие так вкусно, что уже не раз проглотил слюну.

— Это где ж ты разодрал? — кивнула проводница на разорванную гимнастерку. — Ох, да плечо-то рассадил! С поезда, небось, сиганул? Нет, парень, тебе оборванцем никак ехать нельзя. Постой-ка, где у меня тут…

Из той же сумки она достала иголку с ниткой и, не дожидаясь, когда Зуб доест, стала штопать прореху.

Глазам сделалось горячо. Зуб часто заморгал, чтобы, чего доброго, не дать маху перед этой женщиной. Вот ведь что выходит: когда ему делают плохо, из него кувалдой слезу не вышибешь. А когда человек к нему с добром, тут и нюни наготове. Добро, оно, наверно, посильнее зла будет — не врут люди.

Заметила чего-нибудь проводница, нет ли — трудно сказать. Только она не проронила ни слова, пока ее ночной гость пил чай.

— Теперь пойдем, — сказала она, когда Зуб поставил на стол порожний стакан.

Плацкартный вагон сладко спал. С полок свисали углы простыней и одеял, торчали ноги. По всей длине вагона, споря со стуком колес, перекатывался нестройный храп. Вход в первое купе был завешан синим байковым одеялом. Проводница откинула его и указала на вторую полку, заваленную свернутыми матрацами:

— Половину наверх запихай, остальные расстели и спи. — Проводница понизила голос: — Да не высовывайся, а то сменщица у меня тетка строгая…

И ушла.

Толстыми рулонами матрацев забиты все полки. Рассовать их было нелегко. Зуб решил, что придется спать сразу на трех матрацах, как принцесса на горошине. Только он не то что горошину, булыжник бы не почувствовал под боком.

С великим удовольствием он скинул ботинки и завалился на полку. Закрыв глаза, сразу потерял ощущение, в какую сторону движется поезд. Казалось, что он несется обратно. Потом начало казаться, что с каждым толчком вагон поднимается все выше, до самого звездного неба…

33

Спал он долго, не помня никаких снов. Начал уже просыпаться, слышать как бы в отдалении стук колес. И вдруг кто-то грубо толкнул его в бок.

— Ничего себе устроился! Вот это молодец! — услышал он резкий, насмешливый голос и вскочил, трахнувшись головой о верхнюю полку.

Перед ним стояла женщина могучего сложения. Лицо словно высечено из сурового камня. Она с такой силой дернула «зайца» за ногу, что тот чуть не загудел вниз.

— А ну, выметайся! Живо! Всякий стыд, всякий срам потеряли, дьяволы! Ишь, заполз!

Спрыгнув на пол, Зуб тут же получил мощный толчок в спину и вылетел из-за занавески на проход.

— Ботинки возьму! — сунулся он было в купе. Но проводница даже слышать не желала ни о каких ботинках, и он снова вылетел вон.

— Как тараканы лезут — не уследишь!..

Тетка на весь вагон поносила потерявших совесть безбилетников, из-за которых от начальства одни неприятности.

Потерять ботинки еще хуже, чем лишиться бушлата. Зуб не мог этого допустить. Не дожидаясь третьего толчка, он сам пихнул грузную проводницу в глубь купе. В следующую секунду он сгреб ботинки и в одних носках кинулся в другой конец вагона.

— Ах, проклятый! Да я ж тебя!..

— Люся, Люся! Это я мальчика пустила! — услышал Зуб голос ночной проводницы.

— Хамло это, а не мальчик! — гремела могучая женщина. — Нашла кого пускать!..

Пробежав с ботинками в руках два вагона, Зуб остановился в тамбуре и обулся. Суровая проводница разделалась с ним так быстро и ловко, что он еще не успел как следует прийти в себя. Но уже поднималась злость на эту грубую толстуху. Зуб не против, чтобы его прогнали с полок — пожалуйста, коли билета нет. Но кто дал ей право вот так, взашей?

Злость придавала решительности. Хватит бояться! Человеком надо быть! Даже если ты едешь без билета и без копейки в кармане. Оттого что он не может купить билет, его ведь не вычеркнули из человеков!

Зайдя в общий вагон (не стоит больше связываться с плацкартными), он уселся на первое подвернувшееся свободное место и решил ехать, пока его снова не прогонят.

Пассажиры — трое мужчин и полная, измученная дорогой тетка — поглядывали на него не то с подозрением, не то с недоумением. Должно, потому, что у Зуба не было никаких вещей. Пассажир без багажа — очень странный и даже подозрительный пассажир. Зачем, спрашивается, ехать, коли тебе нечего везти? Но Зуб старался не обращать внимания на всякие там взгляды. Пусть таращутся, если кому делать нечего.

Один пассажир — длинный и сухощавый, с желтушным лицом — дольше всех изучал Зуба, глядя исподлобья. Даже зайдясь в натужном кашле, он не спускал с него заслезившихся глаз. Дескать, знаю я вас, птиц залетных: отвернись только, живо обчистите.

Неуютно было Зубу под его недоброжелательным взглядом. Но он упорно продолжал сидеть. Поезд был скорый, останавливался редко, а это — главное.

За окном вовсю светил день — такой же теплый, ласковый, как вчера. Близился, по всем приметам, полдень. На небольшой речке, промелькнувшей в прогалах придорожных зарослей, стояло несколько рыбацких лодок. По песчаному берегу носилась голопузая пацанва. Паслось на травяном удольи стадо пестрых коров. Даже не верилось, что ночью на землю опускалась такая холодрыга, от которой можно было концы отдать.

Разморенные безделием пассажиры перебрасывались какими-то комкаными, вялыми фразами, следили скучными глазами за проплывающими пейзажами. Из обрывков разговоров Зуб понял, что Волга давно осталась позади, что был уже большой город Куйбышев, а теперь ожидается Бугуруслан.

Сидящая напротив тетка пухлой полусонной рукой перебирала и разглаживала на своей юбке мелкие складки. Потом она с тяжелым вздохом развязала узел, достала из него яйцо и сказала виновато, ни к кому лично не обращаясь:

— В дороге и дела другого нет, как только есть. Жуешь, так быстрее, вроде, едешь.

Она снова грустно вздохнула, очистила яйцо, сыпанула на него щепотку крупной соли и стала есть без хлеба, как картошку. Потом очистила второе яйцо, потом с теми же тяжелыми вздохами принялась за булку с маслом. И делала она все это так, будто выполняла тяжелую и малоприятную, но необходимую работу.

— А поезд-то и вправду шибче пошел, — улыбнулся пожилой пассажир, блеснув на тетку круглыми, сильно увеличивающими очками. — Ну-ка я вам помогу.

И он полез в свой потертый портфель.

— И то верно, — оживились другие пассажиры. — Надо подсобить машинисту.

Вокруг Зуба дружно зашуршали бумагой, заработали челюстями, зачавкали и запричмокивали. К запаху вареных яиц примешался аромат жареных кур и рыбы, колбасы, сдобы и прочей снеди. Тетка тем временем достала из узла красный блестящий помидор, приложилась к нему пухлыми губами, и помидор сразу похудел и сморщился.

Зуб старался не смотреть, как люди едят. Но глаз то и дело цеплялся самым уголком то за надкусанное яйцо, то за огрызок колбасы или потерявший красоту помидор.

А поезд начал тормозить.

— Перестарались, — сказал человек в круглых очках и закрыл портфель. Он весело зачвыркал, освобождая зубы от остатков колбасы, и чвыркал в свое удовольствие очень долго.

Очередной завтрак был закончен.

Почвыркивая, очкастый пассажир спросил:

— А молодой человек куда едет?

Все посмотрели на Зуба. Но тот продолжал смотреть в окно и молчал. Он рассудил, что коли вопрос задан в третьем лице, то пусть это третье лицо на него и отвечает. Не дождавшись ответа, пассажир осуждающе сказал:

— Гордый. Гордая молодежь пошла, не то что мы, простофили.

— Может, и гордая, а по мне, так просто невоспитанная, — сказала тетка, собирая со стола яичную скорлупу. — Зачем им уважение, если они на всем готовом живут?

— А работать надо заставлять! Сызмальства! — с неожиданным злым жаром сказал сухощавый пассажир, с болезненным лицом. Сказал он это так, будто давно дожидался, когда речь зайдет о молодежи. — Работать, и все! Мы-то работали, не переломились. А они что?

Он зыркнул на Зуба колючими, глубоко запавшими глазами и заговорил громко, напористо:

— У нас как было? Научился ложку ровно держать, мочиться перестал по ночам — и в поле его. И от зари до зари вламываешь. Да так вламываешь, что ребро за ребро заходит. В холодок, бывало, поползешь до времени, а батька тут как тут. Да батогом! Да по чем попало! Взвоешь, как собака, и опять вламываешь. Вот оно откуда уважение шло, а не от безделия.

Тетка грустно кивала — так, дескать, так в старое время было. Очкастый тоже слушал с одобрением и поддакивал.

— А пахать! — все больше распалялся дядька. — Я еще сосунок, хоть и старшой, порточки еще на одном помоче болтаются, а уж батька мне плуг в зубы — двигай! Двинешь этак кругов пять, ахнешься оземь и отойти не можешь, думаешь, до смерти уходился. И не гордились! А им, спрашивается, чем перед нами гордиться, что они такое-этакое сделали в жизни?.. Пап, велосипед купи! — сказал он вдруг противным голосом, явно кого-то передразнивая. — А ты, скорохват, заробил на велосипед? Вот хоть этот, — ткнул он пальцем в Зуба. — Он копейку своим горбом заробил, чтоб гордиться?

— Ну это вы зря так, — нерешительно вмешался четвертый пассажир, до сих пор молчавший. Был он помладше всех остальных, поэтому, должно, и решился вступиться за Зуба. — Что ж, их тоже с семи лет за плуг ставить? Жизнь-то улучшается…

— Улучшается, как же! — перебил его сухощавый. — Лодырей да чужеедов всяких наплодим, так улучшится! Последние портки сползут. Ведь не хотят же, проклятые, работать! От земли в город валом прут на легкую жизнь, на хлебушек готовенький.

— Зря вы так, — вяло, явно не желая ввязываться в спор, буркнул пассажир. — Молодежь всегда была, и всегда ее ругали.

— Правильно, всегда была, — охотно согласился напористый мужик. — Только на уме у нее не шаты-баты были да не трынка-волынка, а ра-бо-та! Работа! Мы сызмальства понимали, что от всяких шаты-баты не будем богаты. А нынешние, думаете, понимают?

— Видал, как вашего брата Кондрата? — подмигнул Зубу очкастый. — Что ж ты не защищаешься?

— А чем ему передо мной защищаться? — почувствовав одобрение, снова вскинулся сухощавый. — У него ж…

Тут его снова пробрал натужный, глухой кашель. Кашлял он в этот раз долго, со всхлипом, с мученической слезой на глазах, и все вежливо молчали, понимая, что он серьезно болен. Отдышавшись, мужик обвел всех извиняющимися покрасневшими глазами и сказал:

— Извелся, пропади оно…

— Легкие у вас? — осторожно спросила тетка.

— Там у меня все, — вяло махнул рукой сухощавый. — Все, видать, на труху пошло. Прошлым летом дом дочке ставил. Сам уж не помню, как оно вышло: нога возьми да соскользни с доски, а я со всего маху и хрястнись грудью о венец. Прям подорвалось в нутрях. Год уж маюсь.

— Лечиться бы вам надо.

— Дак и лечусь. А когда тут лечиться? Их у меня семеро, и каждый жилы рвет. Одного оженишь, а уж другая на выданьи. С этой управишься, с кровушкой соберешься кое-как, а там снова да ладом. Да не как-нибудь, а чтоб не хуже, чем у людей!.. Вот я и говорю: чем ему передо мной оправдываться? Я ведь наперед про него все знаю.

Сухощавый посмотрел на Зуба с видом неподкупного судьи, который умеет видеть человека насквозь. Зуб уже жалел, что подсел к этим людям. Лучше уж на крыше ехать, чем так. Однако и уйти неловко.

— Тут и гадать нечего, — продолжал Зубов обличитель. — Из ФЗО сбежал. Год-то у них начался, а он, значит, к отцу с матерью — снова на шею. Так я гутарю или не так?.. Я-то знаю, у меня у самого младший такой же — пори не пори, ничем из него лодыря не вышибешь.

Зуб все же не выдержал: поднялся и пошел к прочь.

— Вишь, вишь! — злорадно неслось ему вслед. — Вот и погутарь с ними…

Зуб вылез на крышу вагона, уселся на гармошке. Нехорошо было у него на душе. Это верно, что он сейчас дармоед. Но ведь не потому, что работать не желает. Просто у него за последнее время все так неуклюже складывается. А работать-то он умеет. Может, не хуже этого больного мужика.

34

В детдоме ребятня работала всерьез и много. Работала с самых младших классов на детдомовских полях и огородах. Под неокрепшими детскими руками землица была неподатлива, корзинки с картошкой и разным овощем тяжелехоньки. На подводу поднимаешь такую корзинку, глаза на лоб лезут. Бывало, сядет ребятня на куче ботвы, а директор тут как тут — прямой как доска, на голове седой ежик, лицо — суровая маска, и все движения какие-то строгие, порывистые. Переступает грядки скрипучим протезом, нетерпеливой рукой на палочку опирается и успевает ею былинки на ходу сбивать, будто и они перед ним провинились.

Зуб шепчет: «Сидим, не встаем». И ребятня сидит, потому что выбилась из сил. А директор подходит и командует негромко, но так твердо, как только он один умеет: «Встать!» И все встают. Остается сидеть только Зубарев. Сидит и ждет, как директор сейчас гаркнет на него. И в самом деле:

— Встать!

Директор, чуть что, сразу переходит на крик, который никто в детдоме не выдерживает. Зубарев встает. А директор снова негромко, но твердо:

— Ваша бригада за последние полтора часа отдыхала пять раз. Я смотрел и терпел. Теперь так: когда все уйдут, вы будете работать еще час. Все!

И скрип протеза удаляется. Скрип этот унылый; кажется, что он может принадлежать только человеку, который не умеет улыбаться. От этого скрипа чугунная тоска наваливается на малолетнюю бригаду.

В конце дня, когда все, кроме одной бригады, уже собрались домой, Зубарев нечаянно подслушал разговор директора с недавно принятым врачом детдома — молодым и длинным словно жердь Сергеем Николаевичем. Зубарева послали к грузовой машине за порожними мешками. В кабине сидел директор — давал отдых натруженной за день ноге.

— …Я считаю, Иван Федотович, — взволнованно говорил врач, и голос его срывался на петушка, — я считаю, что детям вредно так много работать.

Зубарев наклонился за мешками. Видны были длинные ноги Сергея Николаевича, в стоптанных ботинках и коротких брюках. Он стоял по другую сторону грузовика у раскрытой двери кабины.

— Уважаемый Сергей Николаевич, — со слабой сдержанностью отвечал директор. — Вы молоды и не понимаете некоторых вещей.

— В данном случае я должен понимать одно, — дрожал голос врача, — то, что это противоречит медицинским нормам. И я…

— Не надо! — вскричал вдруг директор, и протез его нервно загремел в кабине. — Не надо размахивать перед моим носом вашими медицинскими нормами! Не надо, прошу! Потому что есть еще и другие нормы!

— Для них, для них, — зазвенел доведенный до самой ломкой ноты голос врача, — для тех, которые растут без родителей…

— Вот именно, без родителей! И потому их надо готовить к самостоятельной жизни. Готовить лучше, чем некоторых оболтусов, которые растут с родителями, с бабками, с тетками и всякими дедушками! Вам это ясно, уважаемый Сергей Николаевич? Ясно вам, каким мы вынуждены подчиняться нормам?

— Как врач я протестую! Я…

— Сколько угодно! — снова возбужденно загромыхал протез. — Только протестуйте где-нибудь в другом месте. Нам не нужны протестующие врачи, они мешают нам воспитывать детей. Все!

Ухнула закрываемая дверь кабины.

Примерно через месяц, когда в голых ветках засвистала осень, по спальным корпусам детдома ходила с осмотром новая врачиха — полная, румяная женщина, с крупной родинкой в уголке постоянно улыбающегося рта. Она открывала двери в комнаты и говорила:

— Здравствуйте, дети. Здоровы?.. Ну и будьте здоровы.

…Размышляя о своем детдомовском детстве, о мужике-обличителе, Зуб думал, что никогда не стал бы нападать на человека, не зная, кто он и что он.

35

Часа через два впереди показалась станция. В стороне от нее высились какие-то стальные конструкции, трубы, высокие корпуса. На путях стояло много составов с цистернами. Лязгал вагонами маневровый паровоз. Уже по станции, по вокзалу было видно, что город Бугуруслан невелик.

Соскочив на ходу, Зуб пошел к вокзалу со слабой надеждой, что там удастся разжиться чем-нибудь для желудка, который снова стал проявлять нетерпение.

Зуб только теперь понял, что есть каждый день да еще на день по три раза — дело хлопотное и страшно разорительное. И ведь так с начала до конца жизни! Мишка Ковалев, который умел пофантазировать, говорил однажды, что когда-нибудь, может, через триста лет, а может, через пятьсот, люди будут глотать что-то вроде питательных таблеток. Съел одну, и сыт весь день, а то и целую неделю. Конечно, мало кто поверил в эту чепухенцию. Но сейчас Зубу очень бы хотелось заполучить пяток таких таблеток. Ну хоть бы три штучки, чтобы только дотянуть до Каримских Копей.

— Эй, ФЗО!

К Зубу направились четверо-трое ребят, чуть постарше его, и парень лет под тридцать, похожий на бродягу. Несмотря на теплынь, на нем было потрепанное, разодранное на боку демисезонное пальто с распахнутыми полами, а на голове — черный заселенный берет. Все четверо несли лопаты.

— Ты откуда? — сходу спросил тот, который в пальто.

— А что?

— Подзаработать хошь?

Зуб подумал, что это был бы неплохой для него выход.

— Тогда давай с нами, — зачастил парень какой-то трескучей скороговоркой. — У нас как раз лишняя лопата есть. Вагоны будем разгружать, мы уже договорились. Вагон — пятнадцать рэ.

По трешке на рыло. Ну, как?

Зуб оглянулся на поезд. Скоро уйдет, надо решать.

— А вагоны с чем?

— С гравием. Да ты не бойся, пацан, впятером мы их раз-раз — и привет! Пять вагонов — семьдесят пять рэ. Чо, плохо?

Зубу вручили свободную лопату, и они пошли по шпалам малоезженного тупика. В конце его стояли платформы. Наниматель в драном пальто все тараторил, словно боялся, что и Зуб, и трое других сейчас раздумают и повернут назад. Он вообще показался Зубу каким-то беспокойным, дерганым.

— Мы один раз четыре вагона с бревнами за пару часов сделали. Вот это была работенка! Правильные тогда пацаны подобрались. А гравий, если разобраться, еще легче — шуруй и шуруй, сам сыплется. Чо, не так? Считайте, вам повезло: по пятнадцать рэ зашибем — и привет… Да вы познакомьтесь, что вы как не родные! Вот его Мишей звать, это — Витя… Ну, давайте.

Трое ребят на ходу протянули Зубу руки. Третьего парня — высокого, с широченными плечами и на вид немного увалистого — звали Юрой.

— Тезка, значит, — улыбнулся он Зубу. — Первый раз? Мы тоже. Из нефтяного техникума мы. В одной комнате живем.

Парень в пальто почему-то назвал только свою фамилию — Салкин. Вертлявый был этот Салкин. Все увивался вокруг ребят, все уговаривал их не дрейфить, убеждая, что разгружать гравий — это что-то вроде веселого развлечения. Никто и не дрейфил. А Салкин уже успел всем надоесть. Тараторя без умолку и жестикулируя, он часто спотыкался на шпалах, и все это делало его смешным и неприятным.

— Не суетись, — сказал ему Юра.

Но Салкин, по всему видать, не умел не суетиться.

36

Платформы с гравием были такими длиннющими, такими массивными, что Зуб обеспокоился: осилят ли они их за оставшийся день. Однако он уже по опыту знал, что работа только поначалу страшит, пока в нее не втянулся. А потом дело пойдет. И он, не раздумывая, полез на первую платформу.

— Ты куда? — остановил его Салкин. — Ишь, пацан! Сперва клинья выбьем, борта опустим.

Нашли в стороне увесистую плаху, выбили ею клинья, вытесанные из нетолстых бревен. Борта упали, и с платформы хлынул гравий.

— Видали? Четвертой части как не бывало! Остальное — тьфу, и привет! Начали!

Замелькали звонкие лопаты. Работали молча. Кроме Салкина. Видно, не мог его язык переносить спокойного состояния. Салкин то и дело ставил лопату торчком, опирался на черенок и принимался рассказывать очередную историю из своей богатой биографии. Например, как он тащил какому-то полковнику тяжеленный чемодан — может, с патронами, кто знает, — и как тот, не глядя, сунул ему за труды сотенную бумажку. Старыми, правда. Или как он нанялся грузить пустые ящики из-под вина и что нашел под одним штабелем.

— Я, значит, хватаю последние три ящика, а в нижнем так тоненько — дзинь! Гляжу — десять бутылок портвейна! И никого нет. Я его в кучу мусора — хоп, и привет! Покайфовал я, пацаны, как хотел!

Не было ни малейшей надежды на то, что Салкин, наконец, выговорится. Запас всяких историй был у него неиссякаем. Зуб заметил, что у Юры, его тезки, давно на скулах желваки ходят. Он между бросками раздраженно взглядывал на отдыхающего Салкина и, наконец, не выдержал:

— Слушай, что у тебя за язык такой — как пропеллер? Руками давай вкалывай.

— А чо? — наивно захлопал на него глазами Салкин.

— Я говорю, руками надо работать, а не языком! — резче повторил Юра.

— Дак я чо… Веселее под музыку пахать, — хитро улыбнулся Салкин.

— Это тебе веселее, а не нам. Салкин смолчал и взялся за лопату.

Зуб посмотрел на Юру с уважением. Он ему с самого начала нравился. Зуб не мог пожаловаться на силу, но против Юры он был котенок.

Взопрев на солнце, все, кроме Салкина, разделись по пояс.

— Мне нельзя — врачи не разрешают, — важно сказал он.

Зуб залюбовался мускулатурой Юры. От каждого движения она упруго перекатывалась и бугрилась под загорелой кожей. Лопата в его руках казалась игрушкой, гравий с нее летел дальше, чем у других.

Салкин теперь работал молча, обиженно. И все молчали. Наверное оттого, что никто не желал быть похожим на болтливого Салкина. Он уже не был тут главным — старшинство само собой перешло к Юре, хотя он сам об этом, может, не подозревал.

Работать Салкин не умел. Зуб сразу это заметил. И остальные, конечно, видели. Лопата в его руках была неуклюжей, вихлястой. Он только раз швырнет, а с Юриной лопаты уже дважды гравий слетает.

Миша и Витя работали хорошо. Они все старались кидать в такт друг другу. Миша длинный, худощавый, но руки у него крепкие и ухватистые. Он только потел больше других. Спина и грудь у него блестели под солнцем, со лба то и дело срывались горячие капли. Миша останавливался, чтобы стереть пот с лица, оглядывал чуть раскосыми, всегда смеющимися глазами парней, подмигивал Зубу и говорил одно и то же:

— Сама пойдет!

— Пойдет, куда денется, — ни на кого не глядя, ронял Витя, и они разом вонзали лопаты в гравий.

Витя коренастый и крепкий, с вьющимися волосами. Он почти не поднимал головы. Даже когда останавливался перевести дух, и то смотрел себе под ноги. Однако угрюмым или нелюдимым он не казался. Скорее он был задумчивым человеком.

Парни изредка перебрасывались словом-другим, и было понятно, что они не только учатся в одном техникуме и живут в одной комнате, но и по-настоящему дружат.

— Звонарева уже расхватали, — говорил, например, Миша.

— Ладно, на конспектах выедем, — отвечал Витя.

— Как в прошлый раз? — усмехался Юра.

— Ничего, теперь умнее будем, не засыплемся.

Вот и все разговоры. А Салкин, он и есть Салкин: не может не встрянуть, даже если не поймет, о чем речь.

— Кто, говоришь, засыпался? Кто-то насвистел на вас, да?

Ребята ухмыляются:

— Ты кидай, кидай.

Но у Салкина уже готова новая история из его бродяжьей жизни. Что он бродяга и тунеядец, выходило из его же россказней.

— В наше время, пацаны, можно засыпаться на чем угодно, — опирается он поудобнее на лопату. — Чо, не так? Вот у меня было. На одном вокзале, гляжу, сидит грузин, а рядом — мешков пятнадцать непонятно с чем. Кацо, говорит, помоги, десять рублей плачу. Мало, говорю, даешь, пятнадцать давай. Пятнадцать плачу! Помоги, кацо, в камер хоронений донести. Ну, я как дурак и таскаю эти чувалы. Перетащили, а тут мильтон подходит: ваши документы. И мне: ваши тоже. Грузин — в крик: какую имеешь правду спрашивать? Пока он орал, я боком, боком — и тягу! Вот я и говорю, пацаны, на чем угодно засыпаться можно. А то еще случай был…

— Ты лопатой больше действуй! — не выдержал Юра.

— Слушай, чо ты как надсмотрщик? — вскипел Салкин. — Ты не хочешь слушать, другие хотят.

Он все же замолкает и начинает елозить лопатой по куче гравия. В общем, получается, что разгрузка идет в четыре с половиной лопаты.

Зубу приходится туго. Слишком часто за последние дни его желудок оказывался пустым. И сейчас он словно мешок порожний. Под конец первой платформы лопата порядком его примучила. Если бы съесть чего-нибудь перед работой, хоть ломоть хлеба, то все, наверно, было бы в порядке.

Когда очищали дно платформы от остатков гравия, движения Зуба стали вялыми. Лопата заметно потяжелела. А ведь это только первая платформа, впереди еще четыре. Зуб был почти уверен, что не выдержит.

— Перекур, — сказал Юра.

— Салкин, — прищурил смеющиеся глаза Миша. — Твое время, трепись теперь сколько душе угодно.

— Ты еще пацан, чтобы подначивать меня, — огрызнулся тот.

— А ты не стесняйся, — усмехнулся Юра. — Трави пар.

Салкин насупился и молчал.

Они улеглись на штабеле занозистых досок, постелив на них рубахи. Салкин возлежал на своем затасканном пальто.

Юра внимательно присмотрелся к Зубу:

— Ты никак побледнел.

Зуб пожал плечами.

Приподнявшись на локте, Миша тоже стал его разглядывать, потом сказал:

— Не поел, наверно. Теперь все смотрели на Зуба.

— Чего молчишь, тезка? Ел?

— Ел… ночью.

Юра помедлил, потом с решительным видом сел на досках.

— Надо всем чего-нибудь порубать. Сбрасываемся по полтиннику.

Он полез в карман, отсчитал рубль с полтиной и потряс монетами.

— Салкин!

— Чо?.. Ага, щас.

Салкин достал из заднего кармана штанов красивый, разрисованный сказочными птицами кошелек, какие бывают у фасонистых дам, и вытряхнул из него монеты. Отсчитал, сколько надо, а остальное ссыпал назад.

— На развод еще осталось, — протянул он монеты.

Зуб готов был сквозь землю провалиться вместе со штабелем досок. Он уже не был бледным. Уши и щёки пылали. Угнув голову, он напряжённо ждал, когда рука протянется к нему. Такого позора он не помнил.

И рука к нему протянулась. Но в ту же секунду опустилась. Вид у Зуба был такой, что его и спрашивать ни о чем не надо. Ни слова не говоря, Юра снова полез в карман. Видя, как забеспокоился его тезка, как открыл рот, не зная еще, что сказать, он бросил:

— Молчи, тезка, свои люди… Миша, у тебя ноги длинные.

— Давай я! — оживился вдруг Салкин.

Он вскочил и быстро натянул пальто. Юра отдал ему деньги.

— Хлеба побольше.

— Да знаю я! Чо хромать учишь, я и на ту и на другую ногу умею.

— Тогда хромай. Пальто зачем надел?

— А я, может, хроник. Мне, может, остужаться нельзя.

Салкин ушел, а ребята заговорили о всяких своих делах, об учебе. Говорят они между собой, но в то же время и Зуба не забывают, вроде как и для него рассказывают. Тот, конечно, чувствовал, что они стараются загладить неловкость, и был им очень благодарен. Вот это, думал он, настоящие ребята, век бы с ними не расставаться.

Длинный Миша оказался веселым и остроумным парнем. Он рассказывал, как однажды наобум пошел сдавать экзамен в техникуме, какую нес ахинею и как его за эту ахинею прогнали с позором, велев подготовиться как следует. Чувствовалось, он рассказывал об этом не первый раз, но всем было смешно.

Из разговоров Зуб понял, что Юра не так давно отслужил в армии, был там сержантом. Он и не удивился этому. Он, может, удивился бы, отслужи Юра рядовым все три года.

Витя стал расспрашивать Зуба, кто он, откуда, и тот мало-помалу рассказал. И получилось это так, словно он рассказывает давным-давно знакомым ребятам, от которых было бы глупо и не по-товарищески что-либо скрывать. Потому что, как Юра сказал, люди они свои.

— Досталось же тебе на орехи, — покачал головой Юра.

Миша подмигнул Зубу:

— Ничего, правда? Деньги получишь, веселее поедешь.

Пришел возбужденный чем-то Салкин. С прибаутками, в которых было мало смысла и много мата, он выложил на доски две буханки хлеба, колбасный сыр, десяток помидоров, пучок лука. Достал из кармана и с подчеркнутой аккуратностью поставил солонку, какие бывают в столовках.

— Спёр? — глянул на него Юра.

— Сама за мной увязалась, — осклабился Салкин. — Я ей: кыш! А она, зараза, бежит и бежит. А чо, пригодится.

Потом он отступил шага на три, сделал руками театральный жест и азартно, с каким-то блатным выговором заорал:

— Ну, деятели, а за это еще раз скинемся! Опля! И выхватил из кармана пальто бутылку водки.

Он стоял с этой бутылкой на вытянутой руке и улыбался так широко, словно сейчас должна грянуть буря аплодисментов.

Аплодисментов, конечно, не было, и лицо Салкина начало вытягиваться в мину недоумения.

— Чо такое, пацаны? Желудки? Язвы?

— Желудки в порядке, — за всех ответил Юра. — Ты ее сам высосешь, когда закруглимся.

— Дак я ж на пятерых покупал! Вы, деятели!

— Мы тебе все дарим.

— А скидываться?

— Откуда? — с наивным видом поинтерсовался Миша.

— Связался я с вами! — скривился Салкин и с ожесточением плюнул под ноги. — Детсад! Кефирчик-молочко вам надо пить! Пацанва…

Он еще бурчал что-то, но ребята уже взялись за еду. Салкин же хмуро откупорил бутылку.

— Работать не сможешь, ухарь! — строго глянул на него Юра.

— Пацан! Я еще тебя переработаю!

И Салкин с таким высокомерием взглянул на ребят, что даже Зуб заулыбался.

— Ты сразу уточняй, чем переработаешь, — попросил Юра. — Если языком, то ты нас всех обскакаешь.

— Детсад, кефирчик-молочко, — презрительно повторил Салкин и, приложившись к бутылке, запрокинул голову.

Нервно задергался кадык на его тощей шее. Миша смотрел на эту процедуру и морщился от сострадания. Юра же и Витя вообще не смотрели. Оторвавшись от бутылки, Салкин тяжело засопел, но сразу закусывать не стал. Сперва он закупорил бутылку и спрятал ее в боковой карман пальто, которое так и не снял. А уж потом потянулся за луком.

— Хрен с вами! — сказал он с набитым ртом. — Пусть мне будет хуже.

— Будет.

— Да? Посмотрим! — повеселевшим вдруг голосом многозначительно сказал Салкин и грызанул кусок сыра. — Посмотрим, кому хуже будет.

Когда его разобрало, он опять начал трепаться о вокзалах, о своих случайных работах в магазинах и прочих заведениях. Было это неинтересно, и все поскучнели.

Юра подсовывал своему тезке пластики сыра, куски хлеба и все повторял: «Ты давай, давай». Когда остался последний помидор, Юра положил его перед Зубом. Но тот решительно запротестовал:

— Я что, больше всех работал?

— Ешь! — грозно рявкнул Юра, а сам заулыбался.

— Жри, жри, пацан, — пьяненько поддакивал Сал-кин. — Жри тут, там не дадут.

Зуб насторожился: где-то он слышал эти слова. Совсем недавно. Он ел помидор и мучительно вспоминал, потому что слова эти были ему когда-то неприятны, даже связаны с чем-то опасным и страшным…

Вспомнил! Это же горбатая старуха сказала — карга! Он уже пьянел от коньяка, когда она это сказала. А Панька или Чита — кто-то из них — добавил, что там дают пайки. В памяти всплыли пьяные, раскрасневшиеся рожи, запахи коньяка и прелой капусты, липучие, маркие губы Фроськи, поющий дурным голосом Стаська… Что стало со старухой, со стариком? Успело ли письмо? Зуб, наверно, никогда об этом не узнает.

Салкин сказал те же слова. Случайность, или он тоже связан с Читиной шайкой?

Неожиданно для себя Зуб спросил:

— Читу знаешь?

— Кого? Какую-такую Читу? Я одного Тарзана знаю, вместе по деревьям лазили. Га-га-га…

И он заржал, открыв набитый рот и брызгая крошками хлеба.

— А ты чо, пацан, тоже из зоопарка? Га-га… Про какую спрашиваешь Читу? Чо ты мне шьешь, деятель?

— Ладно, я так спросил.

Салкин, видимо, разошелся. Водка в нем бесом гуляла.

— За так делают вот так!

По тому, как он сначала отвел кулак назад, чтобы ткнуть в солнечное сплетение, Зуб понял, что драться Салкин не умеет. Зубу ничего не стоило закрыться локтем. А другая его рука как бы сама собою в то же мгновение сделала то, что не умел делать Салкин.

Салкин сдавленно ыкнул и вытаращил на Зуба глаза, не в силах вздохнуть. Все как сидели на досках, так и продолжали посиживать. Только Миша с Витей переглянулись.

Салкин еще некоторое время таращился беззвучно, потом дых воротился к нему.

— А если в рожу? — Голос у него был сдавленный и сиплый. — Ты чо, шуток не понимаешь? Я тебе один приемчик сделаю — и привет! На таблетки работать будешь и еще занимать придется. Понял, пацан?

— Понял, — ответил Зуб, подавляя в себе желание навешать как следует этому тунеядцу.

Ребята посмеивались.

— Сделай мне приемчик и успокойся, — предложил Юра.

Салкин смерил его оценивающим взглядом:

— Тебе я не хочу, я ему сделаю. Не сейчас, так после.

— Ладно, — встал с досок Юра, — хватит выдрючиваться, работать пора.

— Я не могу, мне полежать надо, — заявил Салкин и кивнул на Зуба: — Вот эта падла виновата. Пусть теперь за меня пашет, пока я не отлежусь.

Он снял пальто, расстелил его на досках и демонстративно лег, предварительно бережно вынув из кармана бутылку. Глаза у Юры посуровели. Он шагнул к Салкину:

— Сейчас я тебе помогу. Сразу пройдет.

— Иди ты! — Салкин поспешно поднялся с досок.

Оставался небольшой кусок хлеба. Юра завернул его в свою рубашку и сунул между досками в тень.

37

Гравий. Еще четыре горы гравия на колесах. С лопат со звоном срываются эти остроугольные серые камешки, и лопата тут же снова вгрызается в гору. Удар — бросок, удар — бросок. Миша сеет светлые капли пота. У Вити слиплись кудри. Лопата Юры грызет кучу с какой-то остервенелостью. Она словно бы выговаривает: «Режь! Режь!..»

После того, как Зуб поел, его лопата стала полегче. Но чувствовалось, что крепиться до конца пятой платформы будет очень трудно. Все равно он ни за что не хотел отставать от остальных ребят.

Р-режь! Ж-жик! Р-режь! Ж-жик!..

— Салкин!

— Ну чо — Салкин? Я ж говорю, полежать надо было!

— Достукаешься ты у меня, филон!

Р-режь! Ж-жик!..

После перекура взялись за третью платформу.

До чего же длинны они, эти платформы!

Подошла какая-то молодая женщина — круглолицая, румяная. В руках она держала свернутую в трубку потрепанную тетрадь в колинкоре.

— Мальчики!

— А-а, начальница! — обрадовался Салкин. — Ну как мы?

— Мальчики, нам штраф идет, быстрее надо.

— Куда ж еще быстрее? — возмущенно затараторил Салкин. — Мы ж и так пашем, аж пар идет. Я не могу изматывать свою бригаду, у меня как-никак совесть имеется. Молодежь, ее беречь надо.

— Мальчики, за перепростой вагонов нам начисляют, — повторила женщина. — Если успеете до шести, еще по пять рублей накину.

— С этого бы и начинала! — вмиг переменился Салкин. — У меня бригада — сама знаешь какая. Только пыль пойдет!

— Вот и молодцы. В шесть маневровый прибудет, не подведите.

Уже третья платформа стояла чистенькая. Сели немного передохнуть. Юра принес кусок хлеба, и все посмотрели на Зуба.

— Я не хочу, — сказал Миша.

— Мне тоже всухомятку не полезет. Юра протянул хлеб Зубу:

— На, никто не хочет.

— Я один не буду, — нахмурился тот.

— А куда ж его прикажешь? Бери, говорю!

— Один не буду! — заупрямился Зуб и повернулся, чтобы отойти прочь.

Юра поймал его за рукав и заговорил почти ласково:

— Ты чего, тезка? Перед кем тут выдрючиваться? Не заставлять же их, если не хотят.

Зуб вырвал руку из крепкой Юриной пятерни и сказал с неожиданной злостью:

— И я не хочу!

Юра стоял в растерянности, держа в руках кусок подсохшего хлеба. Вздохнул:

— Ладно, ребята, делим.

Миша и Витя потянулись к хлебу и отломили по маленькому кусочку, явно для вида. Юра тоже отщипнул. Он глянул на Салкина, который сидел чуть в стороне, секунду поколебался и протянул хлеб Зубу. Тот не сразу взял, потому что кусок почти не убавился. Но капризы разводить больше не стал. Взял хлеб, разломил пополам и по детдомовской привычке протянул Салкину ту часть, которая показалась больше.

— О гады! — осклабился тот, принимая кусок. — Сижу, думаю: вспомнят или нет? А я, между прочим, тоже не могу всухомятку.

И он направился к штабелю досок.

— Салкин! — строго окликнул Юра. — Я тебя, филона, разлюблю!

— А я чо, девочка? — окрысился тот. — Ты мне брось свои солдафонские замашки, тут тебе не армия!

— Слушай, ты! — побагровел Юра. — Если ты прикоснешься к бутылке, я ее расколю на твоей башке! После работы ты ее хоть целиком проглоти, а сейчас не смей.

Скалкин в нерешительности остановился. Он был взбешен. Будь Юра не таких внушительных размеров, он кинулся бы на него с кулаками.

— Ты еще пацан против меня! — истерически заорал он. — Сопель! Понял? Я таких, знаешь, как делал?..

Салкин орал и грязно матерился, но за бутылкой не пошел. Жуя хлеб, он продолжал сыпать матерщиной. Сыпал он ею и на платформе, когда лопаты дружно вгрызлись в гравий.

— Может, закроешь свой мусорный ящик? — не выдержал Витя.

— Пусть тренируется, — бросил Юра. — Лишь бы не филонил.

Салкин, наконец, успокоился — стал беречь дыхание. Но когда платформа была на две трети разгружена, он со злостью швырнул лопату.

— Все! Хана! Больше не могу. Лопаты смолкли.

— Как это — не могу?

— Как, как… Не могу, и все.

— Тогда чеши отсюда по холодку, без тебя управимся.

— Поглядите, вы! — плаксиво заорал Салкин, протягивая руки. — До крови измозолил!

— Этого добра и у нас хватает, — спокойно сказал Юра. — Что ж теперь, всем бросать?

— Чо бросать… Пойду рукавички попрошу.

— Кто тебе их даст?

— Дадут. Я у них в конторе видел. Юра помолчал.

— Пусть тезка сходит.

— Да он же не найдет! Он же до самого темна искать будет!

— Черт с тобой, иди. Только чтоб туда и обратно.

Салкин молча слез с платформы и пошел. По всему видно, он не очень-то спешил обзавестись рукавицами.

Вернулся он, когда четвертая платформа была разгружена, и ребята успели минутку-другую передохнуть.

— Где рукавицы?

— Кладовщика нет. Говорят, минут через двадцать будет.

Ну уж теперь и без рукавиц обойдемся. Бери лопату.

— А чо, перекуривать не будем?

— Салкин! — заревел Юра.

— Все, все, пацаны, вкалываем!

38

Пятая платформа была нагружена не гравием. На ней лежала огромная гора свинца. Зуб боялся, что свинец этот его доканает, и он рухнет, не чувствуя больше ни рук, ни ног, ни надломленной поясницы.

Вечернее солнце било теперь прямо в глаза и слепило. Стонал и матерился Салкин. От скрежета лопат о гравий заложило уши. Жиканье доносилось как сквозь вату.

Часы были только у Вити. Он изредка поглядывал на них.

— Успеем до шести? — поднял голову Юра.

— Должны.

Миша вымученно улыбнулся, стер со лба пот и сознался:

— Я уже одними нервами лопату держу.

— Ничего себе — нервишки! И снова — скрежет, звон…

— Пацаны, — заныл Салкин, — можете засекать: пять минут. Кладовщик уже пришел.

Никто головы не поднял. Четыре лопаты продолжали резать гору гравия.

— Ну не могу я, не могу! — заорал Салкин. — До костей растер! Чо я, вольтанутый — за два червонца калекой оставаться? Пять минут, и у всех будут рукавицы. А?

— Катись-ка ты!..

— Все, пацаны, понято! Витя, засекай: пять минут!

Салкин слез с платформы и побежал по шпалам в сторону вокзала.

— Я не утерплю, — тяжело дыша, сказал Витя. — Я его лопатой по голове…

Вернулся Салкин минут через десять. В руках он держал одну пару истрепанных брезентовых рукавиц.

— Говорят это… кладовщик был и опять ушел. Проморгали, елки, — оправдывался он, не решаясь подняться на платформу. — На базу, говорят… Кому рукавички?

Ребята молча и угрюмо швыряли гравий. Зубу очень хотелось сыпануть одну лопату в нахальную физиономию Салкина. По всему видно, подобные желания были и у остальных.

Решив, что бить его не будут, Салкин влез на платформу и натянул рукавицы.

— По очереди будем, ага? А если кто того, дак я это… пожалуйста.

Салкин чувствовал, что может схлопотать лопатой в любую секунду. Поэтому он не пикнул до самого конца. Он покорно ковырялся своей неуклюжей лопатой и боялся, что кто-нибудь потребует рукавицы. Но о них никто не напоминал, хотя и у Зуба, и у других черенки давно были измазаны кровью, а ладони горели так, словно их поджаривали на сковородке. У Зуба ж боль притупилась. Зато, темнело в глазах.

Наконец с платформы полетели последние камешки.

— Все-о! — дико заорал Салкин. Он размахнулся, и его лопата, переворачиваясь в воздухе, скрылась за какими-то железобетонными коробками. — Пацаны, все! Хана! Вот это двинули! Вот это мы! Чо не ржете?

«Ржать» никто не хотел. Никто даже и радость свою не выказывал. Хотя радость была велика. Приморила работа. Тяжело дыша, ребята сели рядком на борт платформы, и руки их свисали, как плети.

— Без десяти, — сказал Витя, взглянув на часы. — А начальница-то, начальница — тут как тут! — веселился Салкин, — Носом чует! Эй, начальница, принимай работу, выкладывай деньгу!

Подошла кругленькая женщина.

— Ну, мальчики, молодцы! Обещанное — ваше.

— А то как же! Денежки-то с собой?

— В конторе получите. Только борта закройте и от рельсов отгребите, а то железнодорожники ругаются, за габариты.

— Ну-у, начальница, такого уговора не было, — заартачился Салкин. — Уговор был разгружать. А габариты чистить — привет!

— Чего торговаться? — возмутилась женщина. — Всегда так было и всегда будет. Самой мне отгребать, что ли?

— Как хочешь, а мне свою бригаду жалко, — выкабенивался Салкин. Подойдя к штабелю досок, он натянул пальто, показывая тем самым, что уговаривать его бесполезно. — Кому не лень на рабочем человеке катаются. Ты глянь, глянь на их руки — в говядину изодрали!

— Мальчики, не рассуждайте, — мягче сказала женщина. — Сейчас маневровый подойдет.

Юра тяжело спрыгнул с платформы.

— Хватит трепаться, Салкин. — И женщине: — Сделаем, не беспокойтесь. Ребята, давайте по-быстрому.

— Ладно, сделаем! — поспешно согласился Салкин. — Мы народ сговорчивый, уважим. Пока я буду деньги на бригаду получать, они тут полный ажур наведут. Айда, начальница!

— Хорошо, Только без обмана.

— О чем разговор! — обиделся Салкин. — Слово бригадира! — Он обернулся и погрозил ребятам кулаком: — Пацаны, не подводить! А то рублем накажу, у меня не заржавеет.

— Лопаты, лопаты потом прихватите! — крикнула напоследок женщина.

И они вдвоем пошли в сторону вокзала. Салкин увивался вокруг женщины, балабонил без умолку и оживленно жестикулировал.

— Вот трепло! — покачал головой Витя. — В жизни таких не встречал.

— Филоны все такие.

— Клоуном бы ему. Талант пропадает.

— Злой бы получился клоун…

Закрыв борта, ребята снова взялись за ненавистные лопаты. Руки слушались плохо, суставы ломило, как от вывихов.

Маневровый, и правда, не заставил себя ждать. Ребята едва успели кончить работу. Они смотрели, как шустрый составитель, не обращая на них ни малейшего внимания, цеплял платформы к паровозу, как состав испуганно дернулся и покатил — легкий, податливый. И каждому, наверно, было жалко, что больше никогда не увидит эти платформы, на которые пролито столько соленого пота.

Без платформ кучи гравия и весь тупик как-то осиротели, показались незнакомыми. Ребята собрали лопаты и устало побрели по шпалам. У Зуба перед глазами все еще сходились и расходились разноцветные круги.

Юра обернулся на него:

— Денег хватит доехать?

— Должно хватить. Они пошли рядом.

— А то мы с ребятами можем добавить. Заработаешь — вышлешь.

— Спасибо, мне хватит.

Зуб с большим уважением глянул на тезку, и в душе у него стало светлее.

От перрона отходил пассажирский. Даже ребятам было слышно, как разрывалась какая-то женщина: «Оля! Оленька! Береги себя, детка!..» Зубу вдруг подумалось, что никто никогда ему так не кричал.

— Ты, тезка, черкнул бы нам на техникум: как добрался, как устроился.

— Ладно. Как твоя фамилия?

— Бобров. Боброву Юрию. Запомнишь? Бобер, зверь такой.

— Запомню, — улыбнулся Зуб.

Минули вокзал. Юра кивнул на длинный барачного типа дом.

— Кажется, тут.

39

В темном коридоре они увидели «начальницу».

— Лопаты принесли? Молодцы, мальчики. Ну, все поровну получили?

— Еще не получили. Где Салкин?

— Бригадир-то ваш? Сразу ушел. Получил сто рублей и ушел. Разминулись?

Ребята отправились в тупик. Они все ускоряли шаг, а потом, не сговариваясь, побежали. В тупике никого не было.

— Салкин! — на всякий случай крикнул Миша. Отозвался паровоз.

— Удрал! — выдохнул Витя. — Гад!..

— Погоди умирать раньше смерти, — глухо сказал Юра.

Но Зуб уже понял: чуда не будет. Ему за последнее время столько не везло, что в чудо он просто не позволял себе верить. Под сердцем разлился холодок. Почему-то занемели руки, словно сохнуть стали.

— На вокзал! — крикнул Юра, и четверка сорвалась с места. — В буфете околачивается, филон!

Салкина в буфете не было… Ребята обшарили всю станцию, заглянули во все уголки, в магазины, которые поблизости. Пропал! Вспомнили отходивший пассажирский, и все стало окончательно ясно. Искать Салкина не было смысла.

Они остановились у какого-то забора и не знали, что делать дальше. Зуб почувствовал страшную слабость в ногах, прислонился к шершавым доскам. Никогда с ним не случалось такой муторной, холодящей душу слабости. Наверное, сильно он побледнел, потому что Юра тихо, с беспокойством спросил:

— Тезка, ты чего?

Зуб медленно повернул к нему голову, попробовал улыбнуться, но только покривил губы. Юра чуть заметно, грустно покивал ему, в чем-то соглашаясь.

— Говорил же он, что рублем накажет, а мы… — начал Миша и замолчал.

— Гад! — крикнул Витя, и со всей мочи пнул обломок кирпича. — Есть же гады на свете!

Он тяжело задышал, глаза его не знали, за что уцепиться. Он так вдруг саданул кулаком по гулким доскам забора, что на костяшках стали медленно выступать алые бусинки.

— Ничего, — глухо, с хрипотцой сказал Юра. — Ничего. Мы еще встретимся с этой сволочью. Я теперь всякую такую вот сволочь буду метить… чтобы другие узнавали.

Губы его сжались, по тяжелым кулакам прошелся хруст. Даже под рубашкой угадывалось, как вздулись бугры мускулов.

Никто больше не хотел об этом говорить. Молчали.

Нахлынувшая слабость проходила. Отстранившись от забора, Зуб медленно оправил гимнастерку под ремнем, вытер рукавом грязное, загрубелое от пыли и пота лицо.

— Поедешь? — спросил его Юра. Тот кивнул.

— Не боишься — снова без копейки?

— Сначала боялся… Пойду я.

— Погоди!

Юра решительно выгреб из кармана все, что там было, и протянул Зубу. Тот, услышав звякнувшую мелочь, испуганно замотал головой.

— Тезка, — устало сказал Юра. — А ну…

В усталом его голосе был и укор, и даже злость. Глаза их встретились. В Юриных — требовательность, в Зубовых — боль. Зуб перевел взгляд на Мишу, на Витю и встретил ту же требовательность.

Он понял, что это не просто деньги. Это в сто раз, может, в тысячу больше и важнее, чем деньги, чем какие-то медяки. Он это понял. И взял.

Дернулся у Зуба подбородок, завыгибались брови. Он отвернулся, чтобы совладать с собой, и не сразу смог сказать «спасибо».

Ребята по очереди пожали Зубу кулак, в котором были зажаты деньги. Витя, грустно улыбнувшись, хлопнул его по плечу, Миша ткнул в грудь, и при этом глаза его стали смеющимися, как и раньше. А Юра сказал, стараясь говорить строго:

— Ты давай не очень… Чтоб целеньким у меня был.

И разошлись, раза два оглянувшись и помахав друг другу истерзанными на платформах руками.

40

В этот день, решил Зуб, можно и не есть. Правда, со времени обеда на штабеле досок прошло порядком времени, однако желудок терпел на удивление спокойно. Работа приморила. А еще встряска свое добавила. Вот желудок и примолк понятливо. А потом Юриных денег немного — рубль двадцать три копейки. Надо растянуть их на несколько дней. Зуб уже убедился, что, не имея билета, невозможно ехать без остановок и всяких пересадок с поезда на поезд.

Садиться на ночь глядя на товарняк он не рискнул. Учен уже. Октябрь — месяц все же осенний, и чем ближе к Сибири, тем становилось прохладнее.

Порою Зуб даже ощущал свежее дыхание этой огромной, загадочной для него земли. С самого детства затвердилось в голове, что Сибирь — край могучий, и люди там — кремень. Среди них нельзя не быть крепким самому. А он, Юрий Зубарев, слюнтяем быть и не собирается. Он все переможет. Сибирь будет ему по плечу.

Дожидаясь очередного пассажирского, Зуб зашел в вокзал, надеясь найти там карту. Хотелось узнать, сколько он проехал, сколько еще осталось. Но карты не было. Тут, в отличие от луковского вокзала, стены берегли.

Зашевелились пассажиры, заперебирали свой багаж. Зуб вышел на перрон.

Поезд подходил как-то устало, словно из последних сил дотягивая до станции. Лязгали откидные люки тамбуров, в дверях появлялись проводницы со свернутыми флажками в руках. Лица всех проводниц были чем-то похожи одно на другое. Должно быть, потому, что их одинаково мало интересовала и станция Бугуруслан, и те, кто сейчас пополнит вагоны. Дорога кого хочешь измотает, даже закаленных проводниц.

Поезд облегченно вздохнул сжатым воздухом и замер. Зуб пролез под вагоном на другую сторону, отошел подальше от поезда и уселся на сложенные штабелем чугунные тормозные колодки. Недалеко от него прохаживался какой-то паренек в кургузом пиджачке, в фуражке с большим сломанным козырьком. В руках он держал плетеную кошелку. Должно, такой же «заяц», как и он сам. Увидев Зуба, паренек пошел в конец поезда. Боится, что ли?

Поезд стоял недолго. Как только он тронулся, паренек в куцем пиджачке со всех ног кинулся к нему и уцепился за поручень. Зуб ухмыльнулся: что за поспешность? Он давно понял, что садиться надо на скорости. Если кому-то и вздумается за тобой погнаться, то сесть следом уже не сможет. Он это по Георгиу-Деж знал. Сдай тогда у него нервишки, сядь он не в последний тамбур, а чуть раньше, то была бы ему крышка.

Зуб нарочно подождал тот вагон, на который сел суетливый паренек. Интересно, что за нужда заставила его ехать без билета? Зуб уже чувствовал над ним превосходство — зеленый, сразу видно.

Прыгнув на подножку и ощутив знакомый рывок поручней, поскольку скорость поезда была уже приличной, Зуб первым делом повернул ручку двери. Открыта. Это то, что нужно. А пока в вагоне делать нечего, пока можно и на крыше проветриться.

Тот паренек с кошелкой уже сидел на гармошке. Когда Зуб поднялся к нему по скобам, он посмотрел на него настороженно и вместе с тем так, словно кто-то решил нахально занять его законное место.

— Здоров! — сказал Зуб, усаживаясь напротив паренька.

— Здоров.

Хозяин кошелки — щуплый, пучеглазый — продолжал приглядываться к Зубу из-под ломаного козырька. Потом, видимо, решил, что новый пассажир — человек мирный, зла ему не желает. Обычный фэзэушник. На том паренек успокоился и стал глазеть по сторонам.

Бугуруслан остался позади. Сложное чувство оставлял он у Зуба. С одной стороны, тут его обманули так подло, как никогда в жизни не обманывали. А с другой, — в Бугуруслане учатся Юра, Миша, Витя — его новые друзья, с которыми Зуб обязательно должен еще встретиться.

Он дал себе такое слово. Как только приедет на место, сразу напишет этим парням. А потом, может, через несколько лет, поедет работать туда, куда их пошлют после техникума. Хорошо бы где-нибудь в Сибири… Салкина же эти ребята рано или поздно поймают, Зуб в этом не сомневается. Они ему и за себя, и за него отквитают.

Солнце тем временем ушло на покой. Воздух сразу посвежел, хоть днем и стояла теплынь. Пока терпится, нужно ехать на крыше. Там, внизу, его еще успеют погонять.

— Куда едешь? — громко, чтобы перекрыть грохот поезда, спросил он паренька.

— В Абдулино. Тут недалеко — километров сто. А ты?

— Мне дальше.

Паренек помедлил, потом доверчиво пересел к Зубу. На его стороне лучше — ветер бьет в спину.

— У меня там бабка с дедом живут, — сказал он. — Старые уже. Мать соберет им чего-нибудь, а я везу.

— Без билета чего? Мать на дорогу не дает?

— Дает. И туда дает, и обратно, — Паренек хитро улыбнулся. — А я экономлю. На мотоцикл собираю.

— Ты что, работаешь?

— Не-е. В десятом классе учусь.

Мотоцикл, как видно, был его любимой темой. Поэтому, помолчав, он спросил:

— Есть у тебя мотоцикл?.. А я «Ковровец» куплю. Уже почти накопил, тридцать семь рублей еще надо. Ничего машинешка, жаль только — одноцилиндровая. «Ковровец» куплю, а сам снова копить буду.

— Зачем еще?

Паренек глянул на Зуба так, словно имел дело с наивным ребенком.

— Ты что, не понимаешь? Будут тети-мети, я «Ковровец» толкну кому-нибудь, а куплю «Иж-планету». Вот это техника! Видел когда-нибудь? Мечта!

И он стал взахлеб расписывать «Иж-планету».

— Может, сразу на машину будешь копить? — усмехнулся Зуб.

Но паренек усмешки не заметил. Или он не допускал мысли, что можно смеяться над таким серьезным, даже святым делом.

— Не-е, на машину мне не потянуть, — с сожалением сказал он. — Куда мне?! Это когда работать буду, тогда… Хочу на телемастера пойти. Знаешь, сколько они зашибают! Лопатой гребут, зараза.

— Жлоб ты, — разозлился Зуб.

— Почему жлоб? — заморгал паренек. — Просто экономный я.

— Ты же не работаешь, что тебе экономить? С матери да с отца тянешь — это разве экономия?

— Ага, с отца потянешь, гляди! Я раз копилку забыл спрятать, так он из нее все до копейки вытряс, зараза. А вместо денег шайбочек накидал.

У Зуба пропала всякая охота разговаривать со жлобом. Но тот не умолкал.

— А ты знаешь, что я тогда сделал? — И глаза его азартно заблестели. — Он раз пьяный пришел — магарыч где-то сшиб, — а я у него с руки часы снял и в тот же вечер по дешевке толкнул. А он подумал, что по пьянке потерял. Правда, сначала придирался ко мне — ты, говорит, и все. Потом вспомнил, что ремешок старый был, от пота уже сопрел.

Этот мотоциклист без малейшего стеснения распинался перед Зубом о том, как умеет экономить и обкрадывать своих ближних. А чего стесняться, если он с этим фэзэушником никогда больше не встретится. Бедный начинающий скряга ни дома, поди, ни в школе не смеет обо всем этом рассказывать. А душа требует излиться.

Наконец он умолк. Порылся в кошелке, стоящей на коленях, достал широкую как лепеха шаньгу с творогом и принялся жевать, вертя головой в разные стороны.

В животе у Зуба что-то тяжело заворочалось. Проклятый мотоциклист. Без его шаньги желудок вел себя смирно, будто и есть не хотелось. А теперь — пожалуйста.

Зуб глотал жидкую пресную слюну и косился не кошелку, подумывая, не перейти ли по крыше на другой вагон, чтоб не мучиться вот так! Зря он решил не есть сегодня. Надо было хоть пончик какой-нибудь купить.

Оттого что рядом сидел человек (да и не совсем еще человек), в гнусности которого не приходилось сомневаться, Зуб решил с ним не церемониться. Придав голосу как можно большее безразличие и отведя глаза, он сказал:

— Дай-ка чего-нибудь пожевать.

Зуб потом может поклясться, что говорил не он. Говорил его изголодавшийся, одуревший от постоянных мучений и начинающий враждовать с головой желудок. Желудок определенно потерял всякую совесть.

— Ты чего, голодный, что ли? — повернулось к нему недовольное пучеглазое лицо.

Зуб промолчал. А паренек не спешил раскрывать кошелку. Сунул в рот остаток шаньги, вздохнул и промямлил:

— Ты извини, но бабка и так заподозрит. Я на базаре все помидоры толкнул, что мать положила.

Зуб начал густо краснеть. Как он мог у этого скряги!.. Говорят же, что язык — враг. А желудок вообще предатель.

— Чего раньше-то не сказал, я б тебе половину шаньги отломил, — извиняющимся тоном продолжал паренек. — Сидел, молчал…

Стыд уступил место злости. Она с такой силой закипела в груди, что натруженные Зубовы руки начали подрагивать. Он уже не ругал свой язык. С языком все в порядке. Это с экономом с этим не все в порядке! Взять бы его сейчас за шкирку!..

Эта мысль острой спицей вонзилась в мозг: взять бы его… А дальше?

Зуб смотрел перед собой расширенными глазами. Дыхание стало прерывистым. Он в эту минуту боялся сам себя — злого, напружиненного.

А паренек ничего этого не замечал. Он ковырялся в кошелке, оценивая ее содержимое.

— Точно, заподозрит бабенция, — повторил он и, подражая бабкиному голосу, сказал: —Ты, сизокрылышек, не растерял чего-нибудь по дороге?.. Матери еще брякнет когда-нибудь. Так что извини.

…За шкирку, и!.. Нет, это невозможно. Он на это не способен. Бред собачий. Это брюхо бредит, не голова. Он что, судья этому гнусу? Попробуй-ка сам сигануть с крыши, каково будет.

Зуб как-то обмяк. И сразу задрожал всем телом. Должно, от холода — солнце совсем скрылось Или потому, что отделался от страшной мысли, не дал ей перейти в руки.

«Надо уйти от греха, — подумал Зуб и поднялся. — А то он начнет рассказывать, как бабку свою грабит».

Он хотел сказать на прощанье, что не очень-то, мол, нужны ему какие-то там шаньги, что он просто решил проверить жлобскую натуру. Но злость нахлынула новой волной. Она не дала ему притворяться и врать.

Хищно оскалившись, Зуб дико вдруг заорал, не помня себя:

— Лезь вниз, гад! Вниз!

Жлоб встрепенулся. В выпученных его глазах захолодел страх. Он скорее подсознательно почуял, что надо беспрекословно подчиниться. С этим фэзэушником что-то неладно.

— Сейчас, — шевельнул побледневшими губами паренек. — Сейчас…

Не спуская глаз с Зуба, он залапал трясущейся рукой по крыше, нащупывая скобу.

Зуб выхватил из другой его руки увесистую кошелку и швырнул ее далеко в сторону.

— А! А-а! — прерывисто застонал сизокрылышек.

— Сброшу гада! — хрипел Зуб, чувствуя, как холодные мурашки стягивают кожу на затылке.

— А-а! Не надо!..

Обладатель копилки, грабитель собственного отца и родной бабушки, будущий владелец автомашины долго будет гадать, каким чудом оказался в тамбуре вагона и как не свалился под откос следом за своей кошелкой. И черт его знает, о чем он еще будет думать, вспоминая этот загадочный для него случай. Может, после, вытирая мягкой тряпкой капот «Волги», станет рассказывать ротозеям, что однажды был свидетелем, как человек сходил с ума. Сидел, сидел, и вдруг — бах! И готовенький.

Зуб медленно приходил в себя. Колени, когда он сел на выступ, ходили ходуном. Не удержался. Стоило ли из-за этой мрази…

Вспышка бешенства была похожа на электрический разряд. Он, должно, начал накапливаться и зреть с того момента, как стало ясно, что Салкин сбежал. Но Зуб не старался разобраться во всех этих зарядах-разрядах. Он был вне себя, и все тут.

Однако чувство самосохранения, обострившееся за последнее время до предела, заставило его подняться и долго бежать по крышам вагонов, перепрыгивая гармошки. Остановился он совсем близко от тепловоза. Если у эконома и хватит ума поднять шум, то изловить Зуба будет очень даже непросто.

41

По земле растекались сумерки. Проплывающие вдали перелески потемнели, погрустнели. Краешки крыльев исчезнувшего за горизонтом солнца сделались грозными, багровыми, предвещая завтрашнюю стынь.

Зуб собрался было в вагон, потому что вконец задрог, но впереди замелькали редкие нестройные огни. Должно быть, это та станция, куда едет малолетний жлоб. Придется еще подрожать — в тамбурах наверняка уже столпились выходящие пассажиры.

Собираясь спускаться вниз, чтобы спрыгнуть на ходу, Зуб различил в сумерках вывеску на торце вокзальчика — Абдулино.

Спрыгнув, он отбежал в сторону и присел на каком-то бугорке, подальше от рельсов. Поезд протянуло так, что он снова оказался напротив последнего вагона. Остановка была минутная. Поезд тронулся. Зуб пошел через пути, рассчитывая сесть на последний вагон. Там, как он знал, не заперта дверь.

На освободившемся от поезда перроне он приметил парнишку в кургузом пиджачке. И тот увидел Зуба, потому что постоянно озирался. В первое мгновение обладатель копилки струхнул и даже сделал движение, собираясь драпануть. Но быстро сообразил, что фэзэушнику сейчас не до него, и начал кривляться, крутить пальцем у виска. А когда тот скрылся за вагоном, заорал:

— Эй, псих! Куда без билета лезешь? Тетя, вон парень цепляется! Зайцем едет!

Кричал он, конечно, проводнице. Придется сесть на другой вагон. Зуб припустил что было сил и начал обгонять набирающий скорость состав.

— С той стороны! — долетел до него голос жлоба. — Сейчас в вагон полезет!

Зубу удалось обогнать два вагона. Тяжело дыша, он ухватился за поручни. И уже по привычке попробовал дверь. Эта тоже была не заперта. Хорошо все-таки, когда проводницы рассеянные. Он заглянул в тамбур через давно немытое стекло. Кроме проводницы, в нем не было никого. Зуб перебрался на торец вагона и ухватился за скобы.

Надо немного подождать. Проводница уйдет, и он спокойно заберется в топку.

Через несколько минут Зуб снова заглянул в тамбур. Никого. Он смело повернул ручку, но дверь не подавалась. Заперто. Должно, все проводницы из ближних вагонов слышали, как верещал этот пучеглазый, и проверили двери.

Он снова бежал по крышам, и бежать в этот раз было страшно: в темноте можно запросто запнуться ногой за трубу вентилятора или за выступ и сыграть вниз, где бешено грохочут колеса.

Зуб все же нашел незапертую дверь. В тамбуре, куда он ввалился, гармошка топки подалась легко. В полной темноте он затворил за собой хитроумные створки и с облегчением вздохнул.

42

Зуб спал. Спать было очень неудобно и ко всему еще больно — голова то и дело безвольно грохалась о железо. Расслабившись в какую-то минуту, он соскользнул с выступа, на котором примостился, и в кровь расшиб колено.

Спать было мучительно, а не спать Зуб не мог. После бешеного дня, после пяти платформ с гравием он, кажется, заснул бы и вниз головой. Глухой ночью, желая поудобнее устроиться, стал спросонок ощупывать свою добровольную мышеловку. Где-то над головой нечаянно повернул податливый кран, и на него хлынула студеная вода. Пока он снова нащупывал этот предательский вентиль, пока заворачивал его, гимнастерка совсем вымокла.

Дрожа от холода, снова спал, точнее забывался в беспокойной, тяжелой полудреме. Во сне постанывал то ли от болей в желудке, то ли от того что тупо ныли все до единой жилки, которые он усердно надрывал, работая на тунеядца Салкина.

Эта боль оборачивалась во сне образом Салкина, одетого почему-то в кургузый пиджачок, лопнувший на спине по шву. Салкин стоял на крыше вагона и кривлялся, держа в руках кошелку. Он похлопывал по ней ладонью, дескать, тут они, твои заработанные. Зуб хочет кинуться на Салкина, но не может шагу ступить, словно держит его крепкая паутина, которой он весь опутан. А Салкин заливается, наслаждаясь Зубовой беспомощностью. Он издевательски грозит ему пальцем и кричит, давясь смехом и дурашливо взвизгивая от избытка веселья: «Накажу! Рублем накажу! Пацан!..»

Зуб вконец измучился. Прошла вечность, пока в окне, закрашенном белой краской, забрезжил рассвет. Гимнастерка к тому времени почти высохла. Он решил плюнуть на все и пробираться в вагон.

Тут ему повезло — никто не обратил на него внимания. Вскоре он прямо в ботинках лежал на полке под самым потолком. Пришлось согнуться в три погибели, потому что в ногах стоял ящик, обернутый огромным старым платком.

Пусть ревизоры стаскивают его отсюда, ему все равно. Засыпая, Зуб еще успел подумать, что ни в коем случае нельзя разгибаться. Если спихнет с полки ящик — а вдруг там телевизор! — то ему не сдобровать.

43

Проснулся он от того, что в нос шибануло запахом борща. Спал он по-прежнему скрюченным, но ящика в ногах уже не было. В первое мгновение он ужаснулся: спихнул! Однако тут же сообразил, что если бы ящик загудел вниз, на проход, хозяин не стал бы беречь Зубов сон. А никто не шумел и не стаскивал его для расправы.

Он с облегчением вытянул ноги. Это было и приятно, и немного больно. Больно потому, что позвонки, да и все натруженное тело, словно закостенели в одном положении. И еще ступни словно распухли.

Поезд мерно покачивался. За окном было пасмурно. Проплывали мокрые от дождя придорожные заросли, почерневшие телеграфные столбы.

Запах борща ему не приснился. Внизу звенели ложками, аппетитно хлюпали. Кто-то беспрестанно вздыхал, явно от удовольствия. Время от времени низкий женский голос ворковал:

— Ну, Сергунчик, ну хлебни? Ты только попробуй, а потом захочешь.

— Не захочу! — капризно отвечал Сергунчик, — Там лук плавает.

— Замучилась с ним, — вздыхал низкий голос. — Чем только живет ребенок?.. Ну Сергунчик, ну ложечку. Скажи, ты любишь свою бабушку?

— Не люблю.

— О господи!..

Зуб свесил голову. Запах борща шибанул сильнее. Ели две тетки. Сбоку отрешенно сидел парень в очках, читал книгу. Лет ему было за двадцать. Вся его поза говорила, что он сам по себе и не имеет ни малейшего отношения ни к борщам, ни к чавканию.

Одна из теток — тучная, с бровями, навсегда застывшими в страдальчески-озабоченном изгибе, — старалась впихнуть ложку борща в рот вертлявому мальчику лет пяти. Тот крутил головенкой, с отвращением морщился и катал по дивану заводную машинку. На столике вперемешку лежали раскрошенное яйцо, кусочки печенья, булки, над кусанный кругалик колбасы и другая снедь — все, что, наверно, пытались затолкать в Сергунчика. Зуб облизнул сухие, потрескавшиеся губы.

— Ну, замучилась! — вздыхала женщина и принималась сама хлебать из железкой миски, какие приносят из вагона-ресторана. — А врачи-то — зла на них не хватает! Ребенок, говорят, развивается нормально. Как же нормально, если ничегошеньки не ест? С чего ему развиваться?

Другая тетка не отвечала, ела себе и ела. Была она по-крестьянски деловитая, экономная в движениях и словах. Растянутая, сто раз стиранная кофта некрасиво висела на ее худом теле. Доев, она вылила в ложку последние капли борща. Потом собрала в щепоть крошки хлеба и отправила в рот. Поднявшись с миской в руках, она потопталась в нерешительности и спросила с виноватой улыбкой:

— Где мыть-то, я прям и не знаю.

— Что мыть? — подняла на нее удивленные глаза тучная женщина. — Да кто ж моет? Заберут и так.

Тетка села, поправила на голове простенький белый платок, и с темного ее лица не сходила озабоченность. Она то и дело натыкалась взглядом на немытую миску, и тогда руки ее машинально поправляли платок. Она, видно, всегда его поправляла перед тем как встать и пойти по делам. Парень все читал, время от времени указательным пальцем надвигая очки глубже на переносицу. Надвигая, он косил глазом на соседок, на Сергунчика, и уголки его насмешливо-снисходительных губ вздрагивали. Было похоже, что парень знает и понимает такое, до чего никому за всю жизнь не дойти.

— Ну, Сергунчик, ну, золотко, — ворковала женщина. — Три ложечки осталось, бабушка за тебя все съела.

— Ешь еще.

— Ну, что ты с ним будешь делать! — Женщина в сердцах шлепнула себя по коленке. — Это же наказание, а не ребенок!

Толстая бабка вместе с ее Сергунчиком начинали злить Зуба. Каким надо быть привередливым дураком, чтобы не уплетать за обе щеки борщ и все остальное, что лежит на столике! Разве Зуб позволил бы себе вот так кочевряжиться? Он представил, каким вкусным должен быть борщ, и сглотнул слюну.

— Сергунчик, ну оставь машинку.

— Не хочет мальчик, — не выдержала тетка в кофте.

— Да как же не хочет! Что вы мне такое говорите! — возмутилась на замечание женщина. — Надо же ему чем-то жить. Если не толкать в него, так он и совсем есть перестанет.

Тетка в кофте с недоумением посмотрела на Сергунчикову бабку, но ничего не сказала. Глаза ее снова споткнулись о немытую миску. Поправив платок, она взяла ее и поднялась.

— Водицы-то чай найду?

— Вот неймется, — хмыкнула женщина. — Там, в начале вагона, если уж вам так хочется. — А когда тетка ушла, она сказала, обращаясь к парню в очках: — Деревню сразу видать.

Тот скосил на нее глаза, и уголки его губ дрогнули. Они дрогнули и тогда, когда голод согнал Зуба с полки. Не повернув головы, парень оглядел новоявленного с макушки до пят. Зуб, видимо, по всем статьям был достоин презрения парня в умных очках. И все вокруг, если смотреть сквозь эти очки, было презренно. И даже книга вызывала у него ухмылку и, наверное, раздражала. В книге, должно, не было и близко того, что знал и понимал парень.

— Сергунчик, а яичко будешь? — не унималась женщина. У нее вроде не было в жизни другой заботы, как только натолкать в Сергунчика всякой всячины по самую завязку. — Съешь, миленький, желток. Смотри, какой желтенький — как цыпленочек!

Сергунчик больше вообще не реагировал на уговоры. Ему край как хотелось вытащить из машинки железные внутренности.

— А то мальчику отдам, будешь знать! — пустилась женщина на уловку.

— Отдай! — оживился Сергунчик и приготовился смотреть, как спустившийся сверху мальчик будет поедать ненавистный желтенький желток.

Но ни тому, ни другому удовольствия не доставили. Тогда Сергунчик подскочил к столику, схватил наполовину раскрошенную булку и протянул Зубу:

— Ешь!

— Вот и поговори с ним! — мученически вздохнула женщина, отбирая у внука булку. Брови ее изобразили предельное страдание.

Зуб не выдержал такой пытки. Поднялся и пошел по вагону. Ели почти везде. А где уже не ели, там на столиках лежали горки объедков и скомканная просаленная бумага.

Посторонившись, чтобы пропустить довольную тетку с вымытой миской, Зуб увидел, что в вагон зашеп долговязый человек, в коротком белом халате. Он нес перед собой огромную плетеную корзину.

— Булки, пироги, мармелад, эвкалипт! — монотонно кричал он. — Булки, пироги, мармелад… дай пройти… эвкалипт! Зуб поспешил к нему.

— А зачем эвкалипт? — спрашивали разносчика.

— Простуду лечить, — коротко и безразлично отвечал тот. — Что берете?

— С чем пироги?

— А эвкалипт — это что?

— С рыбой. Растение такое. Что берете?

— Странно, почему именно мармелад и эвкалипт?..

— Все свежее, — отвечал на это разносчик. — Булки, мармелад, эвкалипт!..

В проходе показывались головы. Головы раздумывали, хотят ли они есть. А если не хотят, то можно ли еще чего-нибудь съесть.

Тем временем у корзины собралось человек семь. Дожидаясь своей очереди, Зуб с большим нетерпением присматривал себе пирог. Он хотел именно пирог. Вон тот, который шире и толще других. Как он пахнет! Голова кругом идет.

Странное дело: пузырьки с настойкой эвкалипта покупали все. Иные, осмотрев с недовольной миной булки, пироги и мармелад, требовали только эвкалипт. Даже Зуб смутно почувствовал, что не прочь заиметь такой пузырек, хотя у него не было даже намека на простуду. Но такая добавка к пирогу была бы для него роскошью. Он ткнул пальцем в облюбованный пирог — самый большой, самый поджаристый:

— Вот этот!

— А эвкалипт?

— Эвкалипт не надо.

Он схватил большой мягкий пирог и с трудом удержался, чтобы тут же в него не впиться.

— Рупь десять.

Он не сразу понял, что сказано ему.

— Рупь десять! — строго повторил разносчик.

— С меня? — упавшим голосом спросил Зуб.

— А то с меня, — постно, одной стороной ухмыльнулся хозяин корзины. — С рыбой у нас дорого.

Первая мысль была — положить пирог и взять булку, которая, наверно, раз в пять дешевле. Но он не посмел этого сделать, потому что руки у него были очень грязные. С обреченным видом он выгреб содержимое кармана, отсчитал себе тринадцать копеек, а остальное отдал разносчику. Тот, не считая, кинул деньги в широкий карман халата и двинулся дальше по вагону.

— Булки, пироги…

— Товарищ продавец! — окликнула его женщина с пузырьком в руках. — Сколько раз за день принимать?

Разносчик обернулся и изобразил на своем скучном лице раздумье:

— При болях… Булки, мармелад, пироги, эвкалипт!

— Приготовьте билеты! — донесся строгий голос. С другого конца вагона шла проводница. — Билеты готовьте — контроль. Парень, где твое место? Ты, ты, с пирогом! Где, говорю, сидишь?

— Там, — неопределенно кивнул Зуб.

— Садись на место и жди.

— Проводник, что сейчас будет?

— Проверка будет.

— Я спрашиваю, станция какая?

— Челябинск скоро.

Зубово место вполне определенное — на крыше вагона. Там он и уселся с пирогом в руках.

44

Поезд шел по сибирской земле. Плыли низкие клочкастые тучи. Сырой, холодный ветер хлестал по спине. От вчерашнего тепла остались одни воспоминания. Но Зубу на все это наплевать — он управлялся с пирогом. Он глотал его, едва успевая выбирать рыбьи кости, а которые все же попадали в рот, он их перемалывал крепкими молодыми зубами. Пирог был вкусный и сочный, каких он никогда, кажется, не едал. Но все равно на душе было тяжело, потому что Юрины деньги растрачены глупо и неблагодарно. Узнай об этом Юра, Зуб сгорел бы от стыда за свое тупоумие и нетерпение. Нет, это даже не тупоумие, это жадность, обжорство. Вот дай ему пирог пошире — и все тут! Дернуло же его кинуться с грязными руками! Ведь можно было потерпеть до Челябинска и купить там полбуханки черного хлеба. Ну и камсы какой-нибудь. И сыт, и целый рубль в кармане. А сейчас в кармане бренчит тринадцать копеек. Что на них купишь?

А брюхо ликовало! А настроение неудержимо лезло вверх. Ветер был уже не такой холодный, как сначала, а пробивающаяся желтизна зарослей и перелесков не казалась унылой. Хорошо. Внизу проверяют билеты, а он здесь, и ему дела мало до ревизоров. Зубу представилось, что по вагону ходит тот нервный ревизор с сумкой через плечо, который грозился отвернуть голову. Пусть теперь достанет…

Показался большой город — с дымами, пластавшимися над бесконечными крышами, с улицами, закованными в асфальт, с людьми, не обращавшими на поезд никакого внимания, с автобусами, похожими на неповоротливых разноцветных жуков.

Должно быть, от веселости, которую дал пирог, Зуб осмелел и решил не прыгать на ходу. Висел на торце вагона, ухватившись за скобы, и ждал, когда поезд остановится. На другой стороне проплывал скрежет репродуктора, объявляющего о прибытии пассажирского. Слышались топот по перрону, возбужденные голоса встречающих, отъезжающих и провожающих.

Когда поезд встал, Зуб пролез под вагоном на перрон и бесцельно пошел вдоль состава, глазея по сторонам. Потом вспомнил о карте и пошел искать ее в вокзале. Нашел. На стене были нарисованы ломаные линии железных дорог, кружочки-станции. Выходило, что половину пути Зуб уже одолел. Осталось столько же. Ну, может, чуть меньше. Ничего, теперь выдюжит. Будет ехать без остановок. Хватит с него всяких приключений.

Объявили, что через три минуты поезд тронется. Надо успеть пролезть на другую сторону состава.

Зуб выскочил из вокзала и, прежде чем нырнуть под вагон, огляделся по сторонам — нет ли милиционера. В людской толчее мелькнула фигура, показавшаяся знакомой. Он не придал этому значения. Откуда у него знакомые в этом городе, в такой дали? Наклонившись было лезть под вагон, Зуб все-таки снова поискал глазами ту фигуру. И увидел. На другом конце длинного вокзала двое свернули за угол. Один в сером плаще, а другой в драном пальто и черном берете. Салкин же это!

Забыв о поезде, Зуб кинулся следом. Он натыкался на людей, на чемоданы, на него орали, шипели. Он боялся выпустить из виду эту вертлявую голову в берете. Салкина за углом не оказалось. Тут вообще мало было народа. Зуб пробежал еще много, свернул за какие-то постройки, беспомощно заозирался. Исчез. А может, померещилось? Откуда тут взяться Салкину? Хотя ведь он бродяга. Да и сел на поезд, который шел в этом же направлении. От перрона отходил пассажирский. Надо успеть. Придется садиться со стороны вокзала. Он же решил не делать остановок.

Зуб бросился к перрону и тут же остановился. В закутке между штабелями пустых ящиков, высившихся у приземистого строения из белого кирпича, он увидел Салкина. Тот сидел с каким-то сутулым верзилой на опрокинутых ящиках и с нетерпеливым беспокойством смотрел, как верзила бьет ладонью по донышку бутылки.

— Салкин! — кинулся к ним Зуб.

Тот сначала и ухом не повел, а потом вдруг вскочил как ужаленный.

— Ворюга! — вцепился Зуб в лацканы драного пальто. — Отдавай деньги!

— Ты чо, ты чо, пацан? — забормотал ошарашенный Салкин. — Погоди, разберемся…

— Давай сюда деньги, гад! — орал Зуб и тряс Салкина, как грушу.

— Ты кто такой? — завизжал вдруг Салкин и изо всех сил ударил Зуба по рукам. — Чо к людям пристаешь, пацан? Милицию позвать, да?

Губы у него побелели, в глазах были страх и воинственность.

— Давай деньги! — хрипел Зуб, собираясь снова схватить вора.

Салкин увернулся. Тут же пришлось уворачиваться Зубу — Салкин хотел ударить его ногой.

— Миня, Миня! Чо этот пацан пристает? Дай ему!

Верзила в сером плаще сидел на ящике и хлопал глазами. На его бурой и тупой, вытесанной на манер клоуна физиономии было что-то вроде удивления.

— Миня! Ну чо сидишь?

Салкин схватил ящик и пустил его в Зуба. Тот пригнулся. В следующую секунду Салкин всхлипнул от сильного удара в челюсть. Пока пятился, беспомощно размахивая руками, получил еще один смачный удар, от которого перелетел через опрокинутые ящики. Зуб шагнул к нему, но тут в голове загудело, в глазах сделалось темно — тупорылый обрушил на него свой ядерный кулак. Он ударил так, как бьют молотом ло наковальне.

Зуб упал на колени. Штабели раскачивались и каким-то чудом не рассыпались.

— Ишо? — услышал он над собой и в то же время как бы издалека.

— Миня, теперь я сам! Я знаю…

Удар ботинком в живот согнул Зуба пополам. Он застонал и повалился на бок.

— Молодые люди!

Проблеском сознания Зуб подумал, что этот строгий, ровный голос доносился из станционного репродуктора.

— Молодые люди, не процитировать ли вам соответствующую статью из уголовного кодекса?

Раздался топот, и все стихло.

45

Дыхание возвращалось медленно. Обливаясь холодным потом, Зуб с трудом поднялся и сел на ящик. Перед ним стоял человек в роговых очках, которые старили его молодое лицо. В руках он держал массивный портфель желтой кожи и свернутый плащ. Человек молча наблюдал.

Немного отдышавшись, Зуб взглянул на него исподлобья. Все еще стоит.

— Что, интересно смотреть?

— Не грубите, дышите глубже, — тонко улыбнулся человек, ничуть не обидевшись.

В ушах еще стоял шум. От боли в животе накатывались тошнотные волны. Кружилась голова. Она словно бы разбухла, увеличилась в размерах. Но штабели ящиков и все остальное постепенно становилось на свои места.

Разделались с ним так быстро, что опомниться не может. Это, наверно, и есть тот прием, которым хвастался Салкин — ботинком в живот, и ваших нет. Проклятый ворюга!.. Зуб понимал, что второй раз он вряд ли его когда-нибудь встретит. А если и встретит, то разве сможет отнять деньги? С этим мордоворотом он живо с ним управится.

— Надо заметить, молодой человек, что вам повезло.

Очкастый все не уходит. В чем повезло, интересно знать.

— …Вас били неграмотные хулиганы. Дилетанты, так скыть. Ни одного синяка на лице — определенно повезло. А лицо, что б вы ни говорили, это визитная карточка джентльмена.

Человек поставил портфель и присел на ящик, положив на колени свернутый плащ. Он улыбался Зубу мягко и чуть иронически. Было ему, должно, больше тридцати, но из-за роговых очков и все сорок дашь. Одет модно: серый пиджак с ворсом, коричневые брюки, светло-зеленая рубашка с полосатым галстуком. Волосы гладко зачесаны назад. Артист, наверно. Или даже ученый. По разговору видно. А приехал, конечно, издалека. Зуб подумал об этом потому, что заметил засаленный ворот рубашки.

— Вы так на меня смотрите, молодой человек, будто я вас не выручал, а участвовал в избиении. Несправедливо. Давайте-ка лучше знакомиться. Меня зовут Бронислав Власович. А вас?

— Юрий, — нехотя выдавил Зуб.

— Вот и отлично. Вам уже легче, Юрий?

— Ничего.

Зуб облизнул сухие губы. Болезненная тяжесть, которой было налито тело, постепенно таяла.

— Секунду. — Новый знакомый щелкнул замками портфеля и извлек из него бутылку лимонада. О край ящика он ловко сбил с нее железку и протянул Зубу, — Причащайтесь.

— Спасибо, не надо.

— Ну-ну, Юрий, не стесняйтесь. Пустяки это. Вот так… Речь шла, я понял, о каких-то девидендах. Эти мустанги вас обжулили?

Зуб одним духом высадил почти всю бутылку лимонада. Говорить ему не хотелось. Однако подняться и уйти теперь неловко. Очкастый как-никак выручил его, отогнал алкашей, от которых можно было ждать что угодно. И бутылку лимонада не пожалел. Не молчать же остолопом перед этим солидным и, сразу видать, культурным человеком.

— Тот, что в берете, деньги украл, — нехотя сказал Зуб.

— Украл и вас же избил? Хм… Выходка довольно подлая. И как же этот негодяй провернул свое грязное дело? Сколько он похитил?

— Мы впятером вагоны разгружали.

— Ну-ну, и что?

— По двадцать рублей нам было. А он за всех получил и…

— Ха-ха-ха! — развеселился вдруг новый Зубов знакомый. — Каков, каналья! Примитив жуткий, а поди ж ты! Шильник, чистый шильник! Таких, Юрий, даже в тюрьму неохотно принимают. Их просто бьют. Где вы учились драться?

— Я не учился.

— Не учились? Ага, значит, природные данные. Впрочем, вы успели вручить вашему мошеннику две неплохие визитки, я видел. Ах, Юрий! Мне кажется, вам стыдно быть простачком. Иметь такие умные глаза и не уметь ими пользоваться… Стыдно! Да такую птицу, как ваш грабитель, видно по первому взмаху крыла! Ну ничего, в принципе вам даже полезно пережить такую встряску.

— Что ж тут полезного? — хмуро спросил Зуб, которому никогда не нравились нотации и нравоучения.

— Все великие должны страдать, Юрий. Иначе не быть им великими. Величие страдания. Точнее, величие через страдание. В этом что-то есть, не правда ли? Достоевского читали? Еще прочтете.

Зуб взглянул на Бронислава Власовича, уверенный, что он его разыгрывает. Но лицо его в эту минуту было серьезным.

— Величие через страдание, — задумчиво, с некоторой торжественностью повторил он. — Страдание как огненный предел, в котором благородный металл очищается от шлака. Спешите страдать, молодой человек, ибо за вас пострадает кто-либо другой, и тогда не видеть вам величия.

— Сдалось оно мне, — буркнул Зуб. — Особенно, когда жрать нечего.

— Все великие хотели есть, Юрий, а наедались только перед смертью. Если, конечно, им везло. — На губах Бронислава Власовича снова играла ироническая, снисходительная улыбка. — Ничего не поделаешь, придется и вам потерпеть. Кстати, Юрий, сытость пагубна для мыслящей плесени. Хотите знать почему? Когда вы сыты, организм занят перевариванием пищи. А когда голодны, организму ничего не остается, как переваривать мысли, чувства и выдавать идеи. Не находите?

— Нет.

— Почему же? Ну-ка, ну-ка, уважаемый оппонент!

— Я головой думаю, а не животом.

— О! — удивленно сказал Бронислав Власович.

Он внимательно посмотрел на Зуба и повторил:

— О!.. Как где-то было писано, кажется, у Бабеля, он говорил мало, но хотелось, чтобы он сказал больше. Однако, Юрий, вы пошли зарабатывать свои двадцать целковых не головой, а горбом. Отчего же? Почему бы вам не использовать ваше продолжение шеи?

Зуб промолчал. Ему откровенно не нравился этот интеллигентский треп.

— Хорошо, оставим философскую материю. Скажите, Юрий, почему вы заставляете голодать свой молодой организм? Диета?

— Денег нет, — неохотно ответил тот.

— Ну, вам кругом везет. Подумайте сами, что хуже: отсутствие денег или испорченный желудок. Деньги будут и, уверяю вас, скоро. Желудки же в аптеках не продают. А что, перевелись люди, которые согласились бы вас кормить?

— Я детдомовский.

— Хм… А ваше ФЗО? Надеюсь, повар там жив-здоров и государственное обеспечение не отменили?.. Постойте, постойте, я сейчас проверю на вас свою логику. С поваром наверняка все в порядке. Признайтесь, что вас попросили оставить училище. Скажем, за непозволительную точность удара по чьей-то неопрятной физиономии. Как я убедился, вы это умеете. Вылетев из училища, вы затаили обиду на весь мир, не хотите устраиваться на работу и с тех пор слоняетесь по городу. Что с вами случилось, еще не успели понять, а что будет дальше, еще не придумали. Верно?

— Нет.

— Ну, если я и ошибся, то наверняка в мелких деталях, — самоуверенно сказал Бронислав Власович. — Интересно, в каких?

— Что меня выгнали, это и дураку понятно.

— Благодарю вас, Юрий, — склонил голову Бронислав Власович. — Раньше мне не удавалось так быстро завоевать репутацию дурака.

— Это я так, — немного смутился Зуб. — А работать я хочу, только все документы в училище остались. И что делать, тоже знаю. Я к дядьке еду в Сибирь.

— Вот вы какой, молодой человек. Что ж, сдаюсь. Однако, пойдемте-ка отсюда. Это не наше с вами место, тут, видимо, пьяницы прописаны.

— Мне ехать надо.

— Во сколько ваш поезд идет? Зуб ухмыльнулся и не ответил.

— Ясно: в кармане ни гроша. Надеюсь, сейчас логика меня не подводит?

— Тринадцать копеек в кармане.

— Ну, знаете, вы начинены сплошными загадками, — засмеялся Бронислав Власович, беря свой массивный портфель. — Так скыть, нестандартная личность.

Они вышли из-за построек. Живот уже почти не болел, голова тоже, вроде, в порядке. Легко отделался.

— Мне хотелось бы вам помочь, Юрий.

Зуб быстро взглянул на него:

— Мне уже помогли, хватит.

— Нет, нет, не пугайтесь. Я не отношусь к разряду мошенников, я честно зарабатываю на хлеб.

— А кто вы?

— Фотограф. Скромно, не правда ли?

— Я думал…

— Вы думали, что я какой-нибудь приват-доцент? Нет, молодой человек, я им никогда не стану. С тех пор, как некоторые заинтересованные службы перестали регулировать количество ученых мужей, стан доцентов разросся до неуправляемых размеров. Их слишком много, а я не хочу быть одним из многих. — Бронислав Власович помолчал, улыбаясь про себя, потом заговорил снова: — Впрочем, лет шесть назад, когда я еще не пасся на вольной ниве, у меня была слабость — писал диссертацию. Но я не сошелся с коллегами в некоторых взглядах на науку вообще, и мне пришлось бросить их на произвол судьбы. С тех пор фотоаппаратура стала для меня роднее всяких микроскопов, а портрет рядового обывателя милее самой раззагадочной плесени.

— Вы работаете в этом городе?

— Я буду в нем работать. Столько, сколько он мне позволит. А вообще-то я работаю везде, где бродят изнывающие от безделья обыватели. Они занимают не такие уж малые пространства.

Зуб с недоумением поглядывал на Бронислава Власовича. Тот перехватил его взгляд.

— Вас интересует, как называется организация, в которой я служу? Она никак не называется, поскольку штат состоит из одного человека. С государством у меня нет никаких конфликтов. Возможно, когда нас будет двое, мы придумаем название нашей организации. Скажем, «Портрет а ля филистер». Как вам нравится, Юрий?

Зуб ничего не ответил. Они тем временем дошли до какого-то сквера. Бронислав Власович предложил посидеть на скамейке.

— Я чувствую, Юрий, вас смущает моя любовь к персоне обывателя. Напрасно. Он достоин внимания. Обыватель всегда представлял собой довольно многочисленный разряд народонаселения. Не спорю, психология обывателя примитивна до тоски. Но его карманы набиты банкнотами, и он всю свою сознательную жизнь ломает голову, кому бы их отдать, как покрасивее растратить. Стоит убедить его, что отдать надо не кому-то другому, а именно тебе, и он будет уговаривать облегчить его карманы. То есть, обывателя нужно заинтересовать.

По всему видно, Бронислав Власович из тех людей, которые изнывают, если рядом не оказывается того, кто согласился бы их слушать. Он говорил и, похоже, наслаждался льющимся потоком слов. Зуб же захлебывался в этом потоке, не успевая до конца улавливать то, что говорил его новый знакомый.

— Я нашел способ заинтересовать обывателя, — продолжал Бронислав Власович, — Собственно, я и не искал. Просто давно замечено, что обыватель склонен любоваться собой. Он любуется собой до умопомрачения. Он разглядывает себя в зеркале, в фотографиях, даже в своих детях… Но это все лирика. Я сказал, что хотел бы вам помочь, Юрий.

— Спасибо, не стоит, — чуть заметно усмехнулся Зуб, подумывая, что ему давно пора быть на вокзале, а не выслушивать все эти излияния.

Фотограф, видимо, заметил усмешку или почувствовал, что фэзэушник сейчас уйдет, и заговорил горячо, напористо:

— Вы меня не поняли. Я не собираюсь дарить вам деньги на билет. Вы их честно заработаете, так же, как зарабатываю их я. То есть, без малейшего намека на жульничество. Короче, мне нужен помощник примерно на три месяца. Но если мы будем устраивать друг друга, то наш контракт можно продлевать сколько угодно. На съемки мы будем ходить вместе. На вашей совести будет приготовление растворов, некоторые операции, связанные с ножницами и еще одна маленькая, но очень важная обязанность — доставка фотографий заказчику. Жилье найдем — комнаты сдают в любом уважающем себя городе. Это, — Бронислав Власович притронулся к замызганной Зубовой гимнастерке, — это мы заменим нормальной одеждой. Через три месяца у вас будут деньги в любой конец нашей просторной отчизны.

— Мне надо ехать, — мрачно сказал Зуб.

— Позвольте, Юрий! — Бронислав Власович даже растерялся от такого упрямства. — Я туманно выражался?

— Ничего, нормально.

— В чем же дело?

Зуб посмотрел прямо в глаза своему новому знакомому:

— Я не хочу.

— Вы же говорили, что хотите работать!

— Говорил. А так не хочу.

— Но что вас смущает? — начал терять терпение Бронислав Власович. — Мы заключим договор с фотоателье, вы честно будете зарабатывать на хлеб, причем, вашему заработку позавидует любой из ваших товарищей по ФЗО. Вы на кого учились? На токаря? Ему нужно три смены за станком стоять, а вы столько же заработаете за день. Я вам предлагаю совершенно честную работу и совершенно честные отношения между нами. Наконец, со мной вы освоите выгодную профессию фотографа. Это вам не землю копать.

Зуб поднялся со скамьи.

— Подождите. Вы говорили, у вас нет документов. Кто же вас возьмет на работу, кроме меня?

— Документы пришлют.

— Подумайте хорошенько, Юрий, Вы мне понравились, только поэтому я предлагаю вам хорошее дело. При желании я мог бы найти себе десяток помощников. Но мне нужны вы.

— Нет, я пойду. До свидания.

Зуб двинулся из сквера.

— Стойте!

Что еще надо этому фотографу?

— Я вижу, Юрий, вас не уговорить, — с улыбкой подошел к нему Бронислав Власович. — Ладно, оставим. Я не обижаюсь на вас. Вы даже больше стали мне нравиться. Возьмите вот, пригодится.

Он протянул Зубу десятирублевку.

— Зачем? — растерялся Зуб. — Мне не надо.

— Ну, вы уж совсем… Берите, берите, — снисходительно улыбался Бронислав Власович, — И — попутного ветра.

— Я не возьму.

Зуб повернулся и пошел вон из сквера.

— Чистоплюй! — услышал он за спиной резкий, озлобленный голос и с трудом узнал в нем голос фотографа. — Молокосос и чистоплюй! Ты еще вспомнишь обо мне, землекоп несчастный!

Уже выходя из сквера, Зуб оглянулся. Бронислав Власович стоял посреди усыпанной желтыми листами аллеи, в задумчивости глядя на свой массивный портфель желтой кожи.

46

Нет, с него хватит прохиндеев! Прохиндеев с ножами, прохиндеев с фотоаппаратами. Сколько их на свете? Почему все эти прохиндеи липнут именно к нему, к Зубу?.. Вообще-то ясно почему. Потому что Зуб — свободно болтающаяся личность. Нерабочая личность. Отбился от своих, вот и… Если бы он работал, положим, в бригаде Ермилова, разве пристал бы к нему Салкин или Паня, или этот фотограф?

Отбился. Хороших людей искать надо. К ним надо прибиваться.

На душе была та же хмарь, которая висела над городом. В одной гимнастерке, под которой даже майки нет, Зуб основательно продрог. Оглядевшись по сторонам, он увидел вдали над крышами стрелы башенных кранов. На одной стреле трепетал на ветру красный флажок. Зубу подумалось, что краны — это как бы маяки. Они безошибочно указывают, где есть хорошие люди.

С вокзалом он решил повременить часок. Ноги как бы сами собой повернули туда, где алел флажок. Зуб не мог отделаться от мысли, что там работает бригадир Ермилов. Ну, если не он лично, то такой же правильный мужик, как Ермилов.

Шел он нерешительно, не понимая толком, почему ноги повернули в город, если ему следует идти на вокзал, Посмотреть? Ему что, делать больше нечего, как только смотреть на стройку? Пока в животе что-то есть, надо ехать, а не прохлаждаться. Надо забраться куда-нибудь в топливный отсек и ехать, покуда терпится. На этом пироге далеко можно уехать.

Ноги же продолжали упрямо вести в обратную от вокзала сторону. И Зубу ничего не оставалось делать, как сознаться самому себе, что дорога снова стала его страшить. Одолел только половину пути, а что с ним было, чего натерпелся!

Сначала робко, а потом все с большей надеждой Зуб стал думать, что его могли бы взять на работу и без документов. Если возьмут, он сразу напишет в училище и затребует все свои бумаги. А к дядьке он обязательно поедет. Весной, например, когда получит разряд. Только уже человеком поедет, со специальностью, а не шалтай-болтай.

Кран склонился над большой коробкой кирпичного здания, выведенного до первого этажа. Стрела застыла, держа на тросах поддон с кирпичом.

— Майна! — крикнул крановщице коренастый рабочий, стоящий на лесах, и поддон стал послушно опускаться.

Наблюдая за краном, Зуб обдумывал, как попроситься на работу, с чего начать. Конечно, пойдут расспросы, а это хуже, чем если бы сразу отказали.

Не уверенный, правильно ли он делает, Зуб поднялся по трапу на внутренние подмости и остановился у выведенной до метра перегородки. Десяток каменщиков — мужчины и женщины — выкладывали стены красным кирпичом. На Зуба никто не обратил внимания. Занятой народ, чего там…

— Волков, переходи на простенок, хватит пирамиду городить! — крикнул тот самый коренастый рабочий.

— Тут еще раствор есть, Николай Петрович, — отозвался длинный парень, чуть постарше Зуба.

— Не пропадет твой раствор — перебросим. Иди, тебе говорят!

Рабочий казался суетливым. Говорил быстро, в голосе слышались недовольные интонации. Наверное, он и был бригадиром.

— Половинок много, мужики! Много, говорю, половинок оставляете! — частил он, будто горох сыпал. — На забутовку их. Федотыч, ты что на забутовку пускаешь?

— Что ж мне пускать, если половина боя, — подал голос пожилой Федотыч. — Эт же обнаглеть надо — какой кирпич привезли.

— Какой, какой… Местный, говорю, привезли, самодельный, можно сказать. А вы в другой раз, если меня не будет, назад заворачивайте. Особый, мол, объект, и точка.

Зубу этот бригадир не понравился. Может, оттого, что он не имел ничего общего с Ермиловым. Тот большой, движения степенные, уверенные, языком не торопится, все больше руками да глазами. Подойдет, взглядом укажет на последний ряд кладки, спросит: «А шнур на что?» Проверишь — отклонение от шнура. Значит, переделать надо. А Ермилов уже пошел от тебя. В другой раз возьмет из твоих рук мастерок, молча уложит с десяток кирпичей и обронит: «Сопли не забывай». И покажет, как надо убирать выдавленный из-под кирпича раствор. Любил красивую работу. А это разве Ермилов?

Зуб твердо решил, что на работу он тут проситься не станет. И вообще зря сюда приперся. Ехать надо, а не распускать нюни! Как-никак полдороги еще осталось.

Он уж собрался уходить, как вдруг бригадир присел на корточки и стал пристально, с прищуром смотреть в его сторону.

— Это что за светлячок? — с возмущением спросил он. — Что, говорю, за светлячок?

Зуб захлопал глазами. Какая в том беда, что он на минуту на леса поднялся? И с какой стати его обзывают?

— Кто тут стоял? — продолжал бригадир, и Зуб понял, что он не на него смотрит, а на перегородку. — Волков, ты тут стоял?

— Ну я.

— Поди сюда!

Пока с недовольным видом подходил длинный, как жердина, и горбоносый Волков, бригадир кивнул Зубу, как бы приглашая его в свидетели непорядка:

— Понял, какие у нас зодчие? — И повернулся к Волкову, строго глядя на него с высоты своего небольшого роста. — Ты что строишь? Что, говорю, строишь?

— Как что…

— А так. Вот это, что будет? — притопнул ногой бригадир.

— Больница.

— Какая, я тебя спрашиваю, больница?

— Ну детская, — потупился Волков.

— А что ж ты мне тут светлячков понаделал? Я ж сквозь эту перегородку твоего больного ребенка вижу!

— Откуда он взялся? — буркнул Волков. Бригадир постоял молча, посопел, усмиряя свой гнев, и бросил:

— До обеда чтоб исправил. Ишь, зодчий! «Зодчий» — это у него было, видимо, что-то вроде ругательства.

Волков ушел собирать инструмент, а бригадир обратился к Зубу как к знакомому:

— Я ему говорю: где ты стоишь, тут детская кроватка будет. Не стыдно тебе, спрашиваю. А у меня, отвечает, детей нету. Ты понял, зодчий какой!.. Сам-то откуда? — спросил он вдруг.

— Я? Да так, проездом.

— А-а, проездом, значит.

Бригадир сразу потерял интерес к проезжему и повернулся уходить.

— На работу хотел, — дернуло Зуба за язык.

— На работу? — остановился бригадир. — Как это — проездом и на работу?

Зуб молчал. Зачем, спрашивается, брякнул, если решил дальше ехать?

— Проездом, парень, не работают, проездом только тещу проведывают.

Не поднимая головы, Зуб буркнул: «До свидания». И пошел по трапу, ведущему вниз.

— Ну-ну, бывай здоров, — ответил бригадир, провожая взглядом загадочного проезжего.

Уже выходя с территории стройки на улицу, Зуб услышал сверху:

— Эй, парень, погоди! — Бригадир быстро спускался по трапу. — Давай сюда!

Как не злился на себя Зуб, все же повернул назад. Впрочем, он понимал, что для обид нет причин. Кто он такой, чтобы его встречали тут с распростертыми объятиями? Так бы каждый… проездом.

— Расскажи-ка, что у тебя за нужда — ко мне-то просишься, — подошел бригадир. — А то, знаешь, хочу — этого мало. Все мы чего-то хочем.

— Долго рассказывать, — вяло сказал Зуб.

— Ладно, ладно, не выгибайся. Раз пришел, так будь добр. Сколько уж ты и на свете прожил, что долго рассказывать? — Бригадир взглянул на часы. — Обед у нас скоро. Пойдем в будку, поговорим.

47

Они сидели в будке за длинным, грубо сколоченным столом, на край которого были сдвинуты черные костяшки домино. В углу — железная печка, бачок с водой, рукомойник. По стенам на гвоздях висят фуфайки, меж которыми ютятся авоськи и сумки с обедом. Возле маленького окошка пришпилены к дощатой стене какие-то графики, инструкции.

Пока Зуб рассказывал, бригадир неотрывно смотрел в одну точку на крышке стола, и непонятно было, слушает он или думает о чем-то своем. Подвижный, шебутной на лесах, тут он сделался молчаливым, словно бы отдыхал от хлопот.

— С кладкой у тебя как? — спросил он, не поднимая головы.

— Вроде, получалось.

— Да, без документов трудно будет, — помолчав, сказал бригадир. — Прораб тут нам не помощник, надо в управление идти. Одного мы бы еще взяли… Ты вот что скажи. Зайцем еще можно ехать, хоть сам я и не пробовал. А как без денег жил?

— Так, — неопределенно сказал Зуб. — Жил да и все.

— Представляю… Мужики идут, — кивнул он на окошко. — Значит, таким макаром сделаем. В четыре мне надо в управление. Пойдем вместе. Думаю, что уломаю. А до четырех ты поработай со всеми. На кладку поставлю. Если, конечно, хочешь.

— Хочу.

— Ну вот и покажешь, какой ты есть зодчий. Стали заходить строители — мужчины, женщины.

Каждый входящий внимательно смотрел на Зуба. С расспросами, однако, к нему не приставали. Народ, видать, вежливый — надо, мол, так и сам расскажет. Заходили, мыли руки, снимали с гвоздей авоськи и усаживались за стол. По правую сторону — мужчины, по левую — женщины. Зуб хотел освободить место, но бригадир удержал его за плечо: уместимся, дескать.

— Федотыч, как там Волков?

— Светляков ловит.

— Вот и пусть ловит, срамник.

— Старается вроде.

— А то кто ж за него будет стараться?

Федотыч, которому до пенсии, может, всего год или два осталось, был человеком вполне бодрым, но на вид сердитым. Брови имел он кустистые, как усы, и они у него то сдвигались, то разбегались в стороны, смотря по тому, что он говорил.

— Доминошники уже наперегонки, сейчас сваи забивать начнут, — сказал он, и брови его сердито сдвинулись — не одобряет, значит.

Одна женщина — кругленькая, румяная, сразу видно, веселушка — не вытерпела все же:

— К нам, да? — спросила она бригадира, имея в виду сидящего рядом фэзэушника.

— К нам, Рая, к нам, — Бригадир откашлялся, придал голосу солидность и, обращаясь ко всем, начал, как на собрании: — Товарищи, тут надо один вопрос утрясти. Изложу. Вот этот товарищ, Зубарев Юрий… Как по отцу?.. Иванович. Так он желает к нам в бригаду. Но у него на данный момент нету документов. Скажу почему. — Он повернулся к Зубу. — Извини, Юрий Иванович, но у меня от бригады секретов нет. И у тебя не должно быть…

Он скупыми словами рассказал, что приключилось с этим парнем, в какую он попал «хитрую заковыку», и что если их бригада не поможет, да вторая, да третья отвернется, то ему и деваться некуда, и одно только остается — бродяжничать, потому как он есть воспитанник детдома, то есть круглый сирота.

— Какое ваше будет мнение? Кладку он знает и может приступить сразу после обеда.

— Мы-то что. В управлении как посмотрят?

— Управление беру на себя.

— Ну, тогда и разговоров нету.

— Другие мнения будут?

Бригада, считая вопрос «утрясенным», на последний вопрос не среагировала. Она опростала на стол сумки и авоськи и принялась обедать, не особо разбирая, кто что выложил. Так, по всему видать, было давно заведено.

— Чего не обедаешь, Юрий Иванович? — спросил Федотыч.

— Ты давай, управляйся, — подтолкнул бригадир Зуба. — А то гляди, аппетиты у нас — я те дам! Не успеешь обернуться, как все подберут.

— Да я… не очень… — замялся Зуб.

— Что значит — не очень? — сдвинул лохматые брови Федотыч. — А как же ты работать будешь — тоже не очень?

— Не выгибайся, у нас этого не любят, — вполголоса сказал бригадир. — Обед есть обед. Бери, что на тебя смотрит.

Не есть было невозможно. Нечестно даже. И Зуб с легким сердцем принялся за еду. Одно было неприятно: он оказался в центре внимания. С обоих концов стола ему все что-нибудь передавали.

— Юрию Ивановичу, а то у вас там ничего и нету.

Перед Зубом ложилась ватрушка.

— Бригадир, передай-ка новенькому, а то он, гляжу, еле рот растворяет.

Клали чищеное яичко.

— На, запей, Юрий Иваныч. Полбутылки молока…

— Давай, давай, чтоб без выгибаний, — подталкивал бригадир.

Подбадривая этак, он приставлял к своему животу кулак и стучал по нем вторым, дескать, трамбуй как следует.

Хорошо было Зубу и даже радостно среди этих простецких людей. Радость была большая, с трудом умещалась в нем и норовила подкатить к горлу горячей волной. Он теперь не удивлялся, почему ноги вели его именно на красный флажок.

А на правом конце стола, спешно закончив обед, уже разгребали костяшки домино.

— Заряжаю! — азартно, во все горло крикнул один из каменщиков, и женщины поспешно подхватили со стола бутылки с кефиром и молоком. — Пли!

Здоровенный доминошник так ахнул костяшкой по столу, что и впрямь получился выстрел.

— Василь, ты, никак, совсем обалдел, — незлобиво заметил бригадир. И Зубу: — Это они первую так садят и еще когда рыбу делают или в козлах кого оставляют. Уговор есть.

И в самом деле, после удара бутылки безбоязненно возвратились на стол, и обед продолжался. Женщины отнеслись к выстрелу как к делу привычному и даже необходимому, уговор же…

Пригнувшись в дверях, вошел Волков. Бригадир строго взглянул на него:

— Проверять надо?

— Проверяйте, Николай Петрович. Я спокоен.

— А то ишь, детей у него нету. Нету, так будут.

— Может, и не будут, может, я вообще не женюсь, — пробурчал парень, направляясь к умывальнику.

— Ой, Волков, не трепался бы! — моментально среагировала на это женская половина стола. — Все вы сначала треплетесь, а потом пороги обиваете.

— Кто обивает?! — презрительно скривился Волков. — Дураки одни обивают, а за умными вы сами бегаете.

— Умник нашелся! — засмеялась краснощекая Рая. — Был бы умным, так два разу одну работу не делал.

Переругиваясь с женщинами, Волков снял с гвоздя авоську и уселся на свободное место. Безнадежное это дело — отговориться сразу от пяти женщин. Но Волков был молодой и много еще не понимал.

— Поди, снова мать не то положила? — не оставляли его в покое каменщицы. — А то чуть что, мать не угодила: это ему не вкусно да то не сладко, да еще не так завернуто.

— Избаловала она тебя, Волчонок, вот что.

— Женится, пусть попробует покочевряжиться. Она его враз выставит.

— Да не женюсь я, не женюсь! — взвыл Волков. — И вообще, что вы ко мне пристали? Я вас не трогаю, и вы меня не трогайте!

— Ой, недотрога!

— Как к тебе не приставать, если ты опять в фуражке за стол сел.

— Хорошо, хоть руки приучили мыть.

— Нет, лучше на лесах обедать, — беспомощно огляделся Волков.

Бригадир подмигнул Зубу и тихо сказал:

— Воспитывают. Пришел в бригаду — оторви да выбрось. Сейчас маленько обтесался.

Женщины, видимо, решили доконать своего воспитанника:

— Ишь, губы надул! Ты что, с женой тоже губы дуть будешь?

— Фуражку-то сними, кому говорят.

— Ты слушай, Волчонок, слушай. Бабы тебя дурному не научат.

— Отстань, Райка, я тебя прошу!

Волков отпихнул от себя еду и собрался встать из-за стола.

— Сиди, сиди, отстанем, — сразу уступили женщины.

— Не серчай, Волчонок, на вот яичко съешь. — Рая положила перед парнем яичко, сняла с него фуражку и погладила по голове. — Хватит, девки, заклевали совсем ребенка. А то он уж и обедать боится приходить.

— Чего это я боюсь?

Волков застеснялся Раиной ласки, ершистость с него слетела. Он принялся за еду. Женщины положили перед ним помидор, конфету, еще чего-то, хотя у парня и без того авоська была увесистой. И было видно, что вообще-то они Волкова жалеют и никому зря в обиду не дадут.

Зуб незаметно для себя наелся так, что стал опасаться, сможет ли как следует работать. Ему было стыдно: дорвался до чужого. А бригадир все допытывался, сыт ли он.

— Рыба! — радостно гаркнул здоровенный доминошник и с такой силой грохнул по столу, что бутылки закачались, словно пьяные.

— Василь, ну ты уж совсем, — снова укоризненно заметил бригадир.

— Так рыба ж, Петрович!

— Вот тебя этой рыбой да по лбу! — возмутились женщины. — Осатанел!

— Рыба ему что, ему и оглобля — соломинка…

Между тем бригадир не без гордости рассказал Зубу, что его бригада не то что по управлению, а и по всему тресту ходит в передовиках. «Даром, Юрий Иваныч, такие флажки у нас не дают», — кивнул бригадир в сторону башенного крана. Однако он честно признался, что в августе месяце бригада Суржкова маленько их обскакала. По выработке. Правда, флаг все равно остался на кране, потому как у Суржкова был допущен прогул, а с этим делом в управлении «наведена полная строгость».

Федотыч, который тоже слушал бригадира, сказал:

— Видел на прошлой неделе Суржкова. Хорохорится. Говорит, прощайтесь с флажком.

— Слепой сказал: увидим, как безногий побежит.

48

Зубу дали поношенную спецовку, рукавицы, даже фуфайку нашли. Все это принадлежало парню, которого месяц назад взяли в армию. Звали его Сергеем. Федотыч принес из кладовки мастерок, молоток и отвес.

— Слышь, Юрий Иваныч, из пилы делал, аж поет.

Мастерок оказался легким и очень удобным в руке. Сталь и впрямь пела, если щелкнуть по ней ногтем. А отвес был выточен на токарном станке с выдумкой — фигурный, с красивыми поясками.

— Хотел было Волкову подарить, — как бы по секрету сообщил Федотыч, — да больно он у нас светляков любит. А ты, Юрий Иваныч, гляди, не позорь инструмент.

— Не опозорит, — убежденно сказал бригадир. — Этот не опозорит, я вижу.

В большом нетерпении шел Зуб на леса. Он бы взбежал на них в три прыжка, но это несолидно. Юрке Зубареву еще можно простить такое нетерпение, но Юрий Иванович, как его все теперь величали, не мог себе этого позволить. Конечно, он понимал, что Юрием Ивановичем его зовут в шутку. Однако в шутке этой чувствовался серьезный умысел. И в случае, если он не оправдает надежды бригады, тот же Федотыч безо всякой уже иронии и без величания скажет: «Обидел ты, парень, мой инструмент, не ожидал, признаться».

Нет, ему этого не скажут. Он так будет вкалывать, что про него другое станут говорить. Может быть, тот же Суржков будет оправдываться: конечно, попробуй забрать у вас флаг — вон каких каменщиков себе понахватали…

И еще Зуб вспоминал, поднимаясь на леса, бригадира Ермилова. Как он клал стену! Научиться бы работать хоть в половину такой скорости — для начала, конечно, — и тогда разряд не станет вопросом.

— Вот тебе, Юрий Иваныч, простенок, — сказал бригадир. — Одолеешь?

— Одолею.

Простенок был метра четыре длиной — есть где разогнаться.

Бригадир помахал рукой крановщице и закричал:

— Катерина! Кирпич сюда и раствор!

Сейчас же на кране щелкнуло, взвыл электромотор, и крюк стал опускаться к штабелям кирпича.

Получив все, что надо, Зуб приступил к делу. Сначала надо выложить маячки в семь-восемь кирпичей. Выше пока не надо. Потом натянуть шнур на первый ряд…

Изредка Зуб незаметно посматривал по сторонам. Никто за ним не следил, каждый занимался своим. Это успокаивало. Но скоро он так втянулся в работу, что и оглядываться позабыл.

Маячки легли строго по отвесу. Не экономя времени, Зуб несколько раз проверил их со всех сторон. Потому что от маячков зависело, как пойдут ряды — вкривь или прямо. А потом началась такая работа, что вскоре он, несмотря на холодный ветер, стащил через голову гимнастерку, которая стесняла движения.

Зуб метался как угорелый. Кидал на стену несколько лопат раствора, затем ставил на ребро длинную очередь кирпичей и хватался за мастерок. Кирпичи быстро и ладно ложились на подушку из раствора, а над ухом словно бы звучал спокойный голос Ермилова: «Сопли не забывай». И он подбирал лишний раствор, следил, чтобы шов был строго одинаковой толщины, и Федотычев мастерок пел в его руке веселую песню.

Дорога с ее поездами, проводницами, голодухой и прочими неприятностями казалась теперь такой ненужной, такой далекой и бестолковой, что Зуб ухмыльнулся про себя: хватит, проветрился, теперь работать надо.

Выложив пять рядов, Зуб вдруг похолодел: про расшивку забыл! Ведь кладка идет не под штукатурку. Эх, голова!..

— Николай Петрович, — подошел он к бригадиру, который выкладывал угол, — я про расшивку забыл.

— Сколько рядов выложил? — обернулся тот.

— Пять.

— Ну и чего испугался? В самый раз. Вот тебе моя расшивка.

Вскоре швы были расшиты по всем правилам. Между кирпичами словно протянулись ровные шнуры из раствора.

Когда Зуб кончил седьмой ряд, бригадир крикнул:

— Перекур!

И все стали стягиваться к простенку, который выкладывал новичок. Федотыч первый осмотрел работу. Опустил отвес с одного и с другого концов, свесил голову и проверил с внешней стороны расшивку. Другие тоже молча пристреливали глазом, не завалился ли простенок. Кто-то даже притащил нивелир и рейку — глянуть горизонталь.

Зуб стоял в стороне и не дышал.

— Ну, что? — обернулся Федотыч к бригадиру.

— Вижу, вижу, — улыбчиво прищурился тот. — Я и сам говорил, что не завалящий это человек. Только ты того, Юрий Иваныч, не гони как на пожар. А то надолго тебя не хватит, весь в пар выйдешь.

— Это он для разгона, — улыбнулся Федотыч. Василь, который лупил по столу в будке, тоже осмотрел простенок.

— Ну, а в домино ты играешь? — спросил он Зуба.

Спросил, должно, потому, что новичок ему пришелся по душе. Пригласить забить «козла» — это у него вроде признания. Но Федотыч сразу отрезал:

— Пустая игра. Что карты, что домино — одна бестолковщина. У нас, Юрий Иваныч, шахматы есть — Сергей оставил. И напарники найдутся.

— Волков-то, Волков! — хохотнула Рая. — Тоже проверяет. Ты у себя иди проверь, Волчонок!

— Пусть поучится, — заметил бригадир.

— Чему тут учиться? — скривился Волков, кладя на место отвес. — Он же специально старался.

— А ты, если не специально, так не стараешься? — шевельнул кустами бровей Федотыч. — Если за тобой не смотрят, так светляков можно пускать?

— Ну вот, началось, — буркнул парень. — Сказать ничего нельзя.

— А ты не только говори, ты еще и умом раскидывай.

— Гляди, Волков, — добавил бригадир, — быть тебе учеником у Юрия Иваныча.

Это оскорбление Волков не мог вынести. Он со злостью пнул валявшийся под ногами обрезок доски и ушел с глаз долой.

— Разобиделся, — заметил Федотыч.

— Характер еще не обкатался, — пояснил кто-то.

— Больно долго обкатывается, пять месяцев уже.

— Ну, это какой характер.

— Так-то он парень ласковый, с понятием, — вступилась Рая. — Толк из него будет.

— Будет. Куда денется…

Бригада перебрасывалась словами, курящие дымили папиросами, а Зуб не мог удержаться, когда кончится перекур. Как только первый из курильщиков бросил под свой каблук окурок, бригадир тут же спросил:

— Перекурили?

И пошел на свое место.

49

Выложив еще пяток рядов, Зуб притащил невысокие козлы и сделал помост.

— Юрий Иваныч уже на высоте! — крикнул кто-то.

— Давай, давай, Юрий Иваныч!

Работалось весело. Два раза у него кончался раствор, и дважды бригадир кричал наверх:

— Катерина! Сыпани щедрой клешней!

Сам Зуб еще не решался кричать крановщице. На следующем перекуре бригадир сказал ему:

— Без паспорта тебе в общежитие и соваться нечего — не поселят. Так что у меня поживешь, пока документы не вышлют.

— А чего это у тебя? — встрял Федотыч. — У меня вон хоть на велосипеде катайся.

— От тебя на работу дальше, а я рядом, считай.

— Тоже скажешь — на работу дальше. Я-то сам хожу, ничего.

— Ну это пусть он решает. Слышь, Юрий Иваныч, у меня сын Славка. Хороший парень, студент…

— А у меня кот Васька, — не сдавался Федотыч. — Тоже ученый кот, по цепи ходит.

— Федотыч, ну чего ты в самом деле!

— Да я что… пусть со Славкой, если ему хочется.

Ложились ряд за рядом, и вскоре не стало хватать подмостей. Надо было переходить на другой простенок. Но тут подошел бригадир и сказал, что пора идти в управление. Зуб с сожалением очистил инструмент и понес его Федотычу.

— Инструментик-то твой, — улыбнулся тот. — Прям по тебе пришелся. Так что тащи его в теплушку и не теряй.

Пока Зуб натягивал на себя гимнастерку, Федотыч говорил бригадиру:

— Ты там не очень, Николай, не шуми. А то ты все напролом любишь.

— А чего мне шуметь? Парень, считай, уже работает у нас. Не имеют права. Пошли, Юрий Иваныч.

— Счастливый путь. Так гляди ж, Николай.

Они занесли инструмент в будку и двинулись в управление. Бригадир велел надеть телогрейку, сказав, что про лето пора забыть. По дороге он рассказывал о себе и о бригаде. Оказывается, начинал он в ней учеником.

— Вместе с Любой начинали, считай, в один день пришли. Это жена моя — Люба. Потом она по бухгалтерскому делу пошла, а я до сих пор в одной бригаде. Придем, познакомлю. Ты ведь у меня поживешь, да? К Федотычу не надо. Он душевный мужик, но у него, знаешь, дом старый, а у меня квартира со всеми удобствами. Договорились?

— А может, примут?

— Куда, в общежитие? И не надейся. Общежитиями у нас Худяшов занимается. Такая зануда! Сейчас сам узнаешь. Он в кадрах сидит.

50

Свернули во двор пятиэтажного жилого дома. Стройуправление занимало почти весь первый этаж. Бригадир повел Зуба в самый конец длинного коридора, заглянул в одну из дверей и поманил кого-то пальцем. На двери была табличка: «Бухгалтерия».

Вышла светловолосая женщина, чем-то неуловимо похожая на бригадира.

— Коля, ну сколько тебе говорить? — недовольно сказала она. — Что ты меня пальцем выманиваешь? Девчата смеются.

— Забыл, Любаша, больше не буду, — зачастил бригадир. — Мы вот Юрия Иваныча к себе взяли, только ему жить пока негде. Пусть у нас дней десять поживет. А там документы ему вышлют, и мы его в общежитие устроим. Ты не против?

— А чего против, если человеку жить негде? — улыбнулась бригадирова жена. — Найдем место для твоего Юрия Иваныча.

— Ну вот, я же говорил — мировая женщина! Попробуй найди такую.

— Коля, ну как тебе не стыдно! — покраснела та.

— Все, все, Любаша, больше не буду.

От избытка чувств бригадир хотел обнять жену за талию, но та ударила его по руке.

— Николай!

— Все, все Любаша… Мы — к Худяшову. Юрия Иваныча ещё устроить надо, хоть он уже и работал в бригаде.

— Ты смотри, опять с ним не полайся.

— С Юрием Иванычем-то? — засмеялся бригадир.

— С Худяшовым, говорю, не скандаль.

— А чего с ним скандалить?

— Не знаю — чего. Вы ж как с ним сойдетесь, так и пошло-поехало.

— Нет, Любаша, кина сегодня не будет. Ну, мы пошли.

На двери висела табличка: «Нач. отдела кадров». Бригадир постучал в дверь и тут же ее открыл, пропуская вперед Зуба.

— Товарищу Худяшову — бригадный привет! — преувеличенно бодро сказал он.

— А, товарищ Гарнов, — недовольно покосился на вошедших хозяин кабинета. — Заходи, заходи. Чем, как говорится, обязан?

— Вот, человек на работу просится.

— Хорошее дело — на работу.

Сухощавый, гладко причесанный человек мельком взглянул на Зуба и раза три листнул лежащую перед ним амбарную книгу.

— Зубарев Юрий Иваныч. Вот, перед вами.

— Вижу, вижу. Кем просится?

Худяшов еще перелистнул журнал, явно от нечего делать.

— Каменщиком, кем же. Он у нас уже работал полдня. Выработку дал — все бы так.

— Нарушаешь, товарищ Гарнов, нарушаешь.

— Что нарушаю?

— А то, — снова зашуршали страницы. — На работу еще не оформили, а уж он работал. Нарушение это, товарищ Гарнов. Зачем, спрашивается, я тут сижу?

— Так мне же надо было узнать, чего он стоит!

— Мало ли что тебе надо. Порядок есть. Его, предположим, не приняли, а он уже работал. Кто ему платить будет? Тут, как говорится, судебными инстанциями пахнет.

— Ну уж, сразу судебными. Крючкотвор он, что ли?

— Он не крючкотвор, а я, выходит, крючкотвор? Я тут сижу, понимаешь, выдумываю всякое, да?

Бригадир, по всему видно, терял терпение, но смолчал, чтобы не испортить дело.

— Давай документы, — не глядя, протянул руку Худяшов.

Пауза была короткой, но томительной. Начальник отдела кадров с удивлением взглянул, почему в его протянутую руку не вкладывают документы.

— Тут, Сергей Семеныч, особый случай, — начал бригадир.

— Какой такой особый? Документы есть?

— Документы по почте придут.

— Ну вот! — с каким-то даже удовольствием сказал Худяшов, опуская руку. — Что ж ты мне, товарищ Гарнов, голову морочишь?

— Да кто морочит? Парню надо на работу устраиваться и документы запрашивать. Они у него в училище. Не документы же за него работать будут.

— Вот придут документы, тогда, как говорится, милости просим. А сейчас и разговора нет.

И начальник отдела кадров стал машинально листать журнал. Бригадир тяжело задышал, но заговорил спокойно, даже ласково:

— Сергей Семеныч, посуди сам. Документы будут идти дней десять. А жить-то ему надо? Не может он ждать.

— Я тоже не могу нарушать.

— Да какое ж тут нарушение, если человек работать хочет!

— Не положено, товарищ Гарнов. Понимаешь ты это — не положено!

— Ну, не знал, что ты такой…

— Какой — такой? Ну-ну, какой? — оживился Худяшов.

— Крючкотвор!

— Так. Хорошо. — Журнал с треском захлопнулся. — Ответишь. А сейчас прошу очистить кабинет. Как говорится, финита вашей комедии.

— Пойдем. Бесполезно с ним говорить.

— Вот именно — бесполезно.

— Уперся как баран.

— За барана тоже ответишь.

Зуб потянул бригадира за рукав, и они вышли в коридор.

— Николай Петрович, не надо, — сказал расстроенный Зуб. — Не стоит из-за меня.

— Понасажали тут крыс конторских! — не обращая на него внимания, сказал бригадир. Сказал нарочито громко, чтобы слышал Худяшов.

— Передовик нашелся! — неслось в ответ из-за двери. — Рабочий класс называется! Флаг ему еще повесили!

— Ты мой флаг не трожь! — окрысился на дверь бригадир. — Я его не задом высидел! А вот ты, кроме геморроя, ничего не высидишь!

— Коля! — выскочила из бухгалтерии бригадирова жена. — Прекрати сейчас же! Ты что позволяешь?

— Все, все, Любаша, я уже кончил, — сменил тон бригадир, стараясь успокоить расходившиеся нервы.

— Ну зачем ты меня позоришь? — чуть не плакала Любаша. — Не язык у тебя, а прям колотушка какая-то.

Из кабинетов выглядывали любопытные головы и тут же исчезали. Им, видимо, все было понятно.

— Любаша, ну все. С резьбы, понимаешь, слетел.

— С резьбы слетел… Если б она у тебя была — резьба. Идите домой сейчас же!

— Нет, мы к начальнику.

— На объекте начальник.

— Подождем. С ним можно говорить, он поймет. А эти… — Бригадир повернулся в сторону кабинета Худяшова и заорал: — А эти бараны разве могут человека понять?

— Колька! — топнула вконец расстроенная Любаша.

— …У них же в душе сплошные параграфы!

— Колька, заткнись сейчас же!

Показалась прилизанная голова Худяшова и ласково спросила:

— Это тоже в мой адрес?

— А то в чей же!

— Хорошо. Все слышали.

— Сергей Семеныч, не обращайте на него внимания, — просительно начала Любаша, но дверь с треском захлопнулась. — Ну вот, опять тебя на собрании будут разбирать.

Зубу давно хотелось провалиться сквозь землю. Какую он, дурак, кашу заварил со своим устройством на работу!

— Не надо из-за меня, — снова сказал он, глядя в пол, — Я не хочу устраиваться.

— Ты что? Чего ты испугался? Ты этого крючкотвора испугался?

— Я поеду.

— Да погоди ты! Он же ничего не значит. Шишка на ровном месте. Начальник в два счета все сделает.

— Нет, я пойду.

Зуб повернулся и быстро пошел по коридору.

— Юрий Иваныч! Юрка! Стой, тебе говорят! Бригадир догнал Зуба уже во дворе дома.

— Меня пожалел, да? Балда ты! Извини, конечно. Если такие, как этот, станут нами распоряжаться, знаешь, что будет на свете? Не знаешь? Бардак будет, вот что!

— Я уже вижу, что ничего не получится. Вам и так попадет.

— Ну и пусть! Умные люди есть, разберутся. А мы все равно не уступим.

— Нет, я не могу, — твердо сказал Зуб. — Так я не могу.

Бригадир внимательно на него посмотрел и тихо сказал:

— Это плохо, Юрий Иваныч, что ты так не можешь. — Он помолчал и вздохнул: — Ладно, Юрка. Наломал я тут дров, все дело испортил. Не обижайся. Может, поживешь у меня, пока документы пришлют?

— Я к дядьке поеду. Оттуда запрос сделаю.

— Федотыч ругаться будет, — усмехнулся бригадир. — Скажет, опять тебя занесло — Ну ладно, коли так. Давай лапу. Надумаешь — приезжай, возьмем в любое время. Надумаешь?

— Может быть. До свидания.

Зуб уже свернул за угол, как вдруг услышал крик:

— Стой!

К нему бежал бригадир.

— Ну надо ж — отшибло совсем! Возьми заработанное.

Он с размаху влепил в Зубову ладонь десятирублевую бумажку.

— Вы что!

— Что, что!.. Бери и не выгибайся. Заработал… Погоди, тебе ж десятки и на билет не хватит. Стой тут, а я сейчас. К Любаше смотаюсь. Подождешь?

— Ладно, подожду.

— Смотри у меня!.

Бригадир погрозил пальцем — мол, не обмани — и быстро пошел в контору. Как только он скрылся в дверях, Зуб кинулся в другую сторону и вскоре затерялся в потоке людей, спешащих по тротуару со своими неотложными делами.

Он шел в сторону вокзала и старался представить, как бригадир выскочит из конторы, как будет искать его, может, даже обежит вокруг дома. Хоть и было ему грустно, но он шел, виновато улыбаясь, и не сразу заметил, что все еще держит в кулаке десятирублевую бумажку. А вспомнив про деньги, вспомнил и про телогрейку. Остановился в растерянности. Выходит, он ее украл. Потоптавшись на месте, решил, что бригадир все равно оставил бы ему эту телогрейку. На дворе уже холодно, а ехать далеко. Он же понимает.

Успокаивая себя таким образом, он зашагал дальше и стал думать о другом: покупать билет или все деньги оставить на пропитание? По сравнению с тринадцатью копейками, которые все еще болатались в кармане штанов, десятка была целым состоянием. С ней можно смело ехать куда угодно, хоть на край света. Зубу на край света пока не надо, а к дядьке он теперь точно доедет. Он уже научен и не станет больше шиковать на рыбниках и прочих удовольствиях, а будет тратить десятку как положено. Кто знает, хорошо это или плохо, что его не взяли на работу? С одной стороны — жалко расставаться с бригадой. Больно уж люди хорошие — и бригадир, и Федотыч, и даже доминошник Василь. А с другой стороны — он же к дядьке решил. Раз решено, так и нечего вилять.

До самого вокзала его мучил вопрос: покупать билет или нет. Все же выбрал первое. Чтоб по чести-совести. Купить на пятерку. Хоть одну ночь не надо будет от проводниц да ревизоров прятаться.

Пяти рублей хватило до какого-то Татарска. Дальше надо будет переселяться на крышу. От Татарска до Новосибирска, как сказали Зубу, совсем недалеко. А там, в Новосибирске, ему надо будет сворачивать в сторону — на Абакан. Так описывал дорогу дядька. Это подтвердили Зубу и в справочном.

Сдачу дали рублями. Если ему ехать еще дня три, то на каждый день выходит по рублю семидесяти одной копейке. Куда уж лучше. Конечно, дорога хитра на выдумки, всякое может приключиться, поэтому транжирить как попало эти рубли нельзя. Во всяком случае, надо будет обходиться без рыбных пирогов. Пусть их лопает тот, у кого денег куры не клюют.

51

Поезд попался скорый. Шел он аж до Владивостока. Так разогнался, что зеленые придорожные заросли сливались за окнами в сплошную полосу. Тепловозные гудки встречных составов искажались от бешеной скорости. Они начинали с высокой ноты, а у самого вагона дико рявкали, словно хотели до смерти напугать пассажиров. И снова переходили на дискант.

Зуб и подумать не мог, как это, оказывается, приятно — чувствовать себя равноправным пассажиром. Делай что вздумается! Хочешь, смотри себе в окно, пока в глазах не зарябит, хочешь, шатайся по вагону или дрыхни на полке до пролежней. Можешь даже набраться такого нахальства, чтобы спросить проводницу, почему трубы холодные или когда она думает разносить чай. И проводница, как миленькая, станет оправдываться перед ним, Зубом. Так, мол, и так, топить еще рано, а чай в общем вагоне не положен, вы уж не обижайтесь, товарищ пассажир.

Товарищ пассажир — это, конечно, он, Юрий Зубарев. Эх, надо было на шесть рублей билет купить. А то и на все семь.

Зуба клонило в сон, но он не ложился. Хотелось вдосталь насладиться ездой с билетом в кармане. И еще хотелось, чтобы ходили ревизоры и проверяли билеты. Пусть хоть по пять ревизоров сразу является.

Сидящая напротив тетка тяжело вздохнула:

— Господи, боже мой, надоело — моченьки нет. Скорей бы приехать.

Как это может надоесть ехать с билетом? Без билета — на крыше или в топке — дело другое. Притворяется тетка, не иначе.

С ревизором Зубу повезло. Было их, правда, не лять, а всего один. Проводница велела приготовить билеты, а следом пришел человек в форменной одежде железнодорожника. Тетка стала суетливо рыться в сумке, разыскивая билет и повторяя: «Господи, боже мой, да куда ж он…» А трое молодых мужиков, которые резались в карты за столиком, и ухом не повели. Зубов билет ревизор взял первым.

— Куда едешь? — скучным голосом спросил ревизор.

— Там написано, — с нарочитой небрежностью ответил Зуб.

Ревизор хмыкнул — тоже как-то скучно — и вставил билет в свои блестящие щипцы. Щелк — дыра. Щелк — в теткином билете тоже дыра. Зуб потерял всякий интерес к скучному ревизору. Вместо того, чтобы порадоваться, что человек с билетом едет, он задает глупые вопросы. Разве это важно, куда едет? Важно — как едет!

— Ваши билеты, молодые люди.

А для тех, кроме карт, ничего не существовало.

— Отец, есть билеты, честное слово… Не в масть! Ишь, жук!

— Не задерживайте, — строго повторил ревизор. Картежники неохотно полезли за билетами.

— Никакого доверия честным труженикам, — сказал парень, одетый в толстый домашней вязки свитер.

Он потянулся к пиджаку, который висел на крючке у окна, достал из бокового кармана бумажник и развернул его. Из бумажника выпала фотография, которую поднял с пола другой игрок.

Ревизор пощелкал компостером и удалился.

— Это что, твои? — спросил игрок, подавая парню фотографию.

— Ага.

— Все трое?

— А то как же! — не без гордости подтвердил парень.

— Сам, вроде, молодой, а уже трое. Когда ж ты успел?

— Уметь надо! — засмеялся парень, пряча в бумажник фотографию. Он был снят на ней всей семьей. — Я уже походил?

— Ишь ты! У тебя же не в масть! Забирай свою даму.

— Думал, не заметите, — посмеивался парень, снова засовывая бумажник в боковой карман пиджака.

Там были еще деньги. И не так уж мало. Зуб не мог это не заметить, потому что парень разворачивал свой портмоне перед самым его носом. Зуб еще подумал, что нельзя быть таким беспечным — бросать бумажник в пиджаке. Мало ли всяких ходит.

Поезд катил и катил без остановок, покачиваясь и бодро подрагивая, словно ему неведома была усталость. Время от времени вздыхала тетка, делая вид, что ей невтерпеж больше ехать. А картежники все резались в «дурака». Тетка не выдержала — полезла на вторую полку.

За окном уже была темень, когда Зуб решил, что ему тоже пора на покой. Уже по привычке он залез на верхнюю полку, расстелил там телогрейку и лег. Вот было бы хорошо доехать спокойно до самого Новосибирска, чтоб его никто не трогал. — Хватит, башка трещит от этих карт, — сказал один из игроков. — Пойдемте перекурим.

Все трое ушли в тамбур. Зуб посмотрел вниз. Пиджак покачивался на крючке у окна. А что, если…

Тетка спала на своей полке, отвернувшись к стене.

Зуб резко поднялся на локте. Сердце заколотилось как после бега. А что, если… Он отсчитает двадцать рублей — ровно столько, сколько у него украл Салкин.

Сейчас он спустится вниз… В вагоне почти все спят… В конце концов он мог бы взять восемьдесят — за ребят тоже. Но он возьмет только двадцать, чужие деньги ему не нужны… А там ищи-свищи.

Он представил, как парень хватится денег, как сообразит, кто их взял, и будет клясть Зуба на чем свет стоит. А ведь у него трое детей. Разве они виноваты, что какой-то подонок Салкин у какого-то ротозея…

Зуб понял, что не сможет этого сделать. Он лег, и сердце помаленьку стало успокаиваться. Подумалось, что если бы бригадир с Федотычем, тезка из Бугуруслана узнали, какой он есть на самом деле, они, наверно, плюнули бы ему в физиономию. А девчушка-мотылек шарахнулась бы от него как от чумы.

Глядя над собой в потолок, Зуб уговаривал самого себя, что это была случайная, глупая мысль, можно сказать, шутка, что на самом деле он ничего такого и не собирался сделать, потому что в душе у него нет салкинской грязи. Наоборот, если бы кто вздумал спереть бумажник, он сам бы не дал этого сделать. А ну, сказал бы, положь на место, мразь такая-сякая! Работать надо!

Подумав так, Зуб стал поглядывать вниз. Вдруг и в самом деле. Но в их купе никто не заходил, пиджак сиротливо покачивался на крючке у окна. Совсем успокоившись, Зуб стал злиться на парня. Куда ж это годится — иметь троих детей и быть такой тетерей! Минут десять уже торчит в тамбуре. Тут не то что бумажник, все можно вынести из вагона. Ничего, сейчас он вернется, а Зуб скажет ему сверху: слушай, мол, картежник, ты там прохлаждаешься в свое удовольствие, а я твой пиджак карауль, да? Вот пусть вернется, разиня.

Минут через пять «разиня» вернулся, даже не взглянув на свой пиджак. Если бы он исчез, парень и тогда не вдруг хватился бы его. Зуб, конечно, ничего ему не сказал. Проучит кто-нибудь, тогда сам поймет.

Уже засыпая. Зуб слышал, как хозяин бумажника уговаривал остальных еще перекинуться в картишки.

— Втроем неинтересно, — отвечали ему. — Был бы четвертый.

— А ну, спроси у него.

— Парень, в карты будешь?

Зуб с полусна дрыгнул ногой, когда его тронула чья-то рука.

— Брыкается чего-то.

— Ладно, пусть спит…

52

Спал он невозможно долго. Затекал один бок — он поворачивался на другой. Давно наступило утро, а он все спал. Сквозь сон слышал названия станций и знал, что билет его кончился. Однако он и не думал покидать свою полку, мечтая только о том, чтобы его подольше не стаскивали вниз.

Окончательно проснулся он только к полудню. Долго лежал на спине, глядя в потолок. Ступни ног болели сильнее прежнего. Они словно разбухли, и ботинки стали тесными. Как же он забыл разуться? Надо было обязательно скинуть ботинки.

Зуб вспомнил, что за все эти дни разувался только трижды — возле меловых гор, где ремонтировали пути, когда купался в реке и еще когда спал на трех матрацах. Надо бы посмотреть, что сделалось с ногами. Но Зуб все лежал, не решаясь расстаться с полкой. Казалось, что, расставшись с полкой, он расстанется и с относительно спокойной жизнью.

Кто-то спросил, который час, и ему ответили, что половина третьего. По голосам он понял, что и тетка, и картежники давно сошли на своих станциях. Внизу были новые пассажиры.

— …Ну вот скажи, если ты такой ученый, — вопрошал какой-то сипловатый голос. — Зачем Гагарин летал туда, в этот самый космос?

— Как зачем? — удивлялся голос помоложе. — Изучал, зачем же еще.

— А чего там изучать, если там даже воздуха нет? У нас что, на земле нечего изучать?

— Так он и изучал землю. Только сверху.

— Какого ляда он сверху увидит? — напирал хозяин сипловатого голоса. — Под носом ничего не видим, а он — сверху. Давеча на стройку нам половую доску привезли. Сухонькая, звоненькая, такую попробуй достать. А они, паразиты, прям на дорогу выгрузили. Да следом МАЗ проехал. Колесом — хряп! Половины досок как и не бывало. Вот что изучать надо! А сверху такого не увидишь.

— Отец, знаете, как это называется? Демагогия.

— Что за зверь такой — гогия?

— Это когда языком попусту мелют.

— Ишь ты, ученый какой! Молод ты еще слова мне такие говорить! Я сызмальства в работе, а он мне — попусту…

— Не обижайтесь, отец, скажите лучше, вы видели, как доски ломали?

— Знаю, знаю, куда гнешь! Народное, скажешь, добро, каждый, мол, должон присматривать.

— Конечно, скажу.

— А я, неученый, другое тебе скажу: каждый сверчок знай свой шесток. Я стекольщик, я и стеклю. А он — контроль, пускай он и смотрит, чтоб не ломали. Каждый делай свое. Вот и порядок будет.

— Ну, отец, это уж совсем неинтересно.

— Ага, ты хочешь, чтобы я всякого обормота самолично за руку хватал, да чтоб они мне потом рыло начистили? Тогда б тебе было очень интересно…

Каких только разговоров не наслушаешься за дорогу! Но сейчас Зуба больше интересовали собственные ноги, чем чужие споры. И еще интересовало, не проскочит ли он невзначай Новосибирск. Уж больно долго едет.

Полежав еще с полчаса, он свесил голову и спросил осевшим от долгого молчания голосом, был ли Новосибирск. Взъерошенный после спора стекольщик сердито стрельнул в него глазом и ничего не сказал, А читавший газету человек в очках посмотрел на часы и ответил: — Часа через два будет.

Подумав, что перед таким большим городом, как Новосибирск, обязательно станут гонять «зайцев». Зуб решил, что пора и честь знать — проехаться на крыше.

На пол он ступил как на ножи и испугался. Хотел тут же разуться, посмотреть на ступни, но раздумал. Надел фуфайку и двинулся в конец вагона. Шел как инвалид и радовался, что никто за ним не гонится.

Пока искал открытую дверь, ноги помаленьку растоптались. Стало терпимо.

На крыше уже не было так вольготно, как раньше — теперь над ней тянулся толстый провод. Напряжение в нем, должно быть, такое, что прикоснись, и сгоришь. Где-то на полдороге от Челябинска поезд стал тащить электровоз.

Опасливо поглядывая на провод, Зуб уселся на краю крыши, подставив спину холодному ветру. Первым делом он скинул с ноги ботинок и присвистнул. Распухшая ступня, особенно пятка, была усеяна крошечными, но глубокими дырочками, словно в нее пальнули мельчайшей дробью. Такого Зуб еще не видывал, и что делать с этим, не знал. «Ноги надо мыть перед сном, — с ухмылкой подумал он. — Теплой водой с детским мылом».

Надо бы проветрить ноги, подсушить, но бил такой лютый ветер, что сразу пришлось обуться. Ничего, не отвалятся за двое или трое суток. Уж за это время он постарается добраться до места.

Пока поезд подъезжал к Новосибирску, Зуб продрог до костей. Сибирь, она и есть Сибирь. Страшно подумать, что было бы, не обзаведись он телогрейкой. Везет ему, честное слово! Постоянно везет. И деньги, считай, не переводятся, и фуфайку раздобыл, и проехал вон сколько. От Новосибирска до Абакана — рукой подать, и двух суток езды, наверно, нет.

Перед вокзалом поезд пошел совсем тихо. Зуб оставил его с сожалением — хорошо все же вез. Когда спрыгнул на полотно, показалось, что под ногами горячие угли.

53

Новосибирский вокзал оказался настолько огромным, что Зуб засомневался, нужно ли было такой строить. Это какую же прорву кирпича в него ухнули? Разглядывая красиво расписанные стены и высокие своды, он чуть не заблудился в залах. В одном месте так шибануло в нос запахом борща, что Зуб остановился как вкопанный. В самом углу зала он увидел высокие столики. За ними стояли люди и хлебали борщ из блестящих железных мисок. Такие он видел в вагонах.

В животе зарычала какая-то неукротимая зверина. Подумалось, что человек к одному только не в состоянии притерпеться — к голоду. В вагоне он лежал и настойчиво уговаривал себя, что не хочет есть. Ну нисколечки! И, как ни странно, уговорил. Но стоило учуять борщ, как желудок стал мстить за такой подлый обман. Ведь последний раз Зуб ел в бригаде, с того времени прошло больше суток.

Смолотив полную миску борща, четыре или пять кусков хлеба, запив все это стаканом жидкого чая. Зуб начал понимать, что дальние дороги, трудные дороги имеют свой затаенный смысл: они учат ценить даже самые маленькие радости.

54

Поезда пришлось ждать до пяти утра. Последний абаканский ушел перед самым носом. Зуб уже подумывал, не оседлать ли ему товарняк. Но сделать это на крупной станции не так-то просто, он это знал. А если и сядешь, то он, глядишь, завезет к черту на кулички.

Сидя на диване в зале ожидания, Зуб заметил, что кое-кто из пассажиров косится в его сторону. Одна тетка даже переставила подальше от него чемодан, а сумку взяла на колени. Зуб хмыкнул и отвернулся от осторожной публики. Косые взгляды ему были не в новинку, но все равно обижали его и раздражали.

Неужели он так похож на жулика? Вот это его теперь больше беспокоило.

В туалетной комнате он подошел к зеркалу. Исподлобья, довольно недружелюбно на него смотрел чумазый тип в фуфайке явно с чужого плеча. Вихры грязные, всклокоченные, обветренные губы почернели и потрескались, словно он грыз землю, В самом деле, такой в два счета может увести чужой чемодан. Зуб поднял голову выше, чтобы взгляд не казался таким уж угрюмым. Но теперь тип в зеркале приобрел нагловатый, задиристый вид. С таким только свяжись…

Зуб вздохнул и решил, что пусть голова держится так, как ей удобнее и пусть его считают кем угодно. Только бы доехать побыстрее. Все же он решил умыться. Однако холодная вода не смывала грязь и копоть дальней дороги. Рядом стоял мужчина и со старанием водил электробритвой по своим щекам. Понаблюдав за пареньком, он взял с полочки над раковиной свою мыльницу и молча протянул ему.

Лицо и руки посветлели, губы уже не черные. Зато на шее под гимнастеркой четко обозначилась граница грязи. Но делать нечего, не станешь ведь раздеваться тут до трусов.

Буфет с высокими столиками работал всю ночь. Он не давал Зубу покоя. Дело в том, что желудок поразительно быстро управился с борщом и снова требовал работы.

Устоять было трудно. Зуб решил, денег у него много, и незачем понапрасну мучить себя голодом. Хватит и на еду, и еще на автобус до Абакана останется. С такими мыслями он устроил себе настоящий пир: съел винегрет, запеченную котлету и выпил стакан молока. Все это удобно улеглось в животе вместе с тремя кусками хлеба. В кармане после такого пиршества оставалось четыре рубля двадцать копеек.

Что ни говори, началась для Юрия Зубарева развеселая, сытая жизнь. Хватит смотреть на мир голодными глазами и видеть только мрачные краски. Все-таки есть, есть у жизни розовые оттенки!

С таким настроением он разыскал свободное место, улегся на диван и малость подремал. И ему, может быть, успела присниться железная дорога стального цвета, плавно изгибающаяся по широкому полю розовых цветов. Любо мчаться по такой дороге, вдыхая розовый аромат цветов.

55

Посадку объявили, когда над домами, заслонившими горизонт, были лишь слабые намеки на рассвет. У Зуба посадка привычная — с противоположной стороны поезда. Выжидая поодаль, он с удовольствием отметил, что в начале поезда стоит тепловоз. Значит, не будет над головой страшного электропровода.

«Теперь все! — с радостью думал он, когда колеса сбивчиво заговорили на стыках. — Теперь я почти у дядьки».

Зуб сидел на крыше вагона. Ветер упруго бил в спину. Глядя на ночные огни, можно было представить себе контуры просторно раскинувшегося Новосибирска… Они весело подмигивали «зайцу». Ни сырой холод, ни даже опухшие ноги не могли испортить ему настроение.

В вагон пробраться не удалось. Сколько ни пробовал дверей, все заперты. Но он знал, что стоит отъехать подальше от большого города, и проводницам надоест возиться с ключами на каждой станции.

Так оно и было. Когда, спустя примерно час, продрогший Зуб спустился по торцевой лестнице на подножку, дверь подалась. Никто не остановил его в тамбуре. Вагон оказался не переполненным, как обычно, — почти все верхние полки свободны, выбирай любую. Прям полоса везения началась… Зуб решил ехать культурно. Вернее сказать, он решил дать отдых ногам. Снял ботинки, поставил их под нижнюю полку, чтобы никому не мешали, и залез наверх. Вскоре он заснул спокойно, беззаботно, как человек, у которого в жизни все ладится.

Спал он настолько крепко, что ревизору — высокому, хорошо сбитому человеку средних лет — стоило трудов растормошить его. Зуб встрепенулся, распахнул глаза и на вопрос, есть ли у него билет, ответил спросонья:

— Есть.

— Давай, — протянул руку контролер.

Зуб повернулся на спину, порылся в кармане брюк и подал. На билете, однажды уже продырявленном, значились два предательски четких слова: «Челябинск — Татарск». Ревизор прочел это без всякого удивления и спокойно сказал:

— Слазь.

— Мне и тут хорошо.

Должно быть, во сне он обзавелся такой наглостью. А может, у него не прошло давешнее настроение. Только ревизор и тут не удивился.

— У нас будет лучше, — сказал он с усмешкой. — Слазь.

Зашнуровав на скорую руку ботинки, Зуб взял под мышку телогрейку и пошел, куда ему велели. Давать тягу тут бесполезно — не успеет и двух дверей открыть, как его сцапают. Тем более, что он шел и от боли в ступнях чуть не кривился.

Ревизор привел Зуба в служебное помещение. Сел за столик, записал в какую-то книжку его фамилию, имя и отчество.

— Штраф полагается, — спокойно объявил он. — Билет я тебе сам выпишу. Есть деньги?

— Нет.

Ревизор и бровью не повел. Он повернулся к проводнице, которая стояла в дверях:

— Кладовка у вас запирается?

— Запирается.

— Пусть до Новокузнецка посидит. Я его в линейную милицию сдам.

— Четыре рубля есть, — хмуро сказал Зуб, которому меньше всего хотелось угодить в милицию.

— Честный парень, — усмехнулся ревизор, принимая деньги. — Сам признался. Куда едешь?

— В Абакан.

— А чего не ближе? Тебе разве не все равно? Зуб смолчал.

Ревизор достал бланки квитанций и начал писать. Потом ловко оторвал корешок, подал «зайцу».

— Это штраф, — бросил коротко. Написал и протянул вторую квитанцию:

— А вот тебе билет до Новокузнецка. Как говорится, извини за беспокойство.

Он встал, кивнул на прощанье проводнице и вышел — высокий, крепкий и невозмутимый, унося в своей ревизорской сумке последние Зубовы рубли.

56

Теперь он снова законный пассажир. Но от этого не было ему никакой радости. Сидя у окна, Зуб угрюмо смотрел на пологие поросшие тайгой сопки и ругал себя на чем свет стоит. В его положении и топливный отсек — роскошь, так нет же, развалился на полке как барин.

Тайга то вплотную подступала к поезду, то уходила в сторону, уступая пространство полям. Из тайги вдруг выбегала каменистая речка, шла некоторое время вдоль железнодорожного полотна, потом, словно бы наглядевшись на поезд, снова сворачивала, в дремучие дебри.

Здесь все было готово к зиме. Лиственные перелески и кусты оголились, трава пожухла. Небо затянули отяжелевшие тучи, готовые рассыпаться над тайгой первым снегом.

Поезд останавливался часто. На станциях пассажиры метались как оглашенные в поисках чего-нибудь вкусного. Но на этой дороге ресторанов им не порасставили. Поэтому пассажиры покупали огромные кульки кедровых орехов и грызли их без устали.

Проплывали деревянные полустанки, мелькали извозившиеся в осенней грязи деревеньки. Рубленые из толстенных бревен избы были крыты обомшелым, почерневшим от времени и дождей тесом. Зуб никогда не видел таких крыш. Ему подумалось, что это и есть самая важная примета сибирской земли. Каменный дом тут редкость, все из дерева. Рядом с избами стояли интересной постройки сараи — двухэтажные, с крутой односкатной крышей, тоже деревянной. Внизу, видимо, скотину держат, а наверху, под крышей — сеновал либо ненужный скарб хранят.

Все это могло быть куда интереснее, не лишись Зуб последних денег. В кармане осталось двадцать копеек медяками. Теперь их никак нельзя тратить. Ведь от Абакана надо еще ехать автобусом. «Зайцем» там не проскочишь, на крышу не заберешься. К тому же, неизвестно, сколько за проезд стребуют — может, полтинник, а то и весь рубль. Дядька такую деталь не описывал.

Тайга вдруг раздалась, а потом вовсе отстала от поезда. Начинался город — закопченный, угольный. Он и в самом деле был шахтерский и назывался Ленинск-Кузнецкий. Не успел поезд отойти от него, как объявили, что сейчас будет другой город — Белово. Потом Гурьевск, потом Киселевск. Такое впечатление, что это один город — громадный, разбросанный в полном беспорядке. Земля в иных местах казалась сплошь усеянной угольной пылью. Зуб уже не единожды слышал от пассажиров слово «Кузбасс». Вот он, выходит, какой — Кузнецкий угольный бассейн, о котором Зуб знал лишь по учебнику географии.

Начинало вечереть, когда объявили, что скоро Новокузнецк.

— Твоя, готовься, — строго сказала проходившая по вагону проводница.

В вечернем небе клубились дымы. Много дымов. Они застилали дальние оголенные сопки. Можно подумать, что главная забота этого большого города — коптить небо. А может, Зубу это только казалось, поскольку он смотрел на приближающийся город чересчур хмуро.

Не дожидаясь остановки, он вышел в тамбур. Там стояло человек пять, безбожно смоля папиросы. Подозрительно оглядев их, Зуб потянул дверь топки. Гармошка сложилась. Он зашел туда и закрыл за собой дверь. Никто не сказал ему ни слова.

Не успел еще примоститься, как дверь отворилась. Проводница.

— Ты здесь! А ну, марш!

В тамбуре над ним посмеивались:

— Во тетка какая! И не спрячешься от нее.

Посмеивались вроде добродушно, но Зубу хотелось так ответить, чтобы у этих курильщиков папиросы изо рта повываливались.

Проводница взяла веник и, уходя в вагон, сказала:

— Его уже раз оштрафовали, а он — пожалуйста! — И Зубу: — Чтоб больше тебя не видела, а то бригадира вызову. Не хватало мне еще…

Она ушла в вагон. Один из курильщиков посоветовал:

— Дуй в вагон-ресторан и сиди, пока не закроется. Там не проверяют билеты.

Зуб пошел по вагонам. Но до ресторана добраться не успел — поезд остановился. В одном из тамбуров, забитом выходящими пассажирами, его остановила пожилая проводница:

— Ты чего гуляешь? Где билет? Ну-ка, выходи! Давай, давай, приехали.

Чего это он такой приметный стал, что не к кому-нибудь, а именно к нему цепляются?

Он очутился на перроне. Тут его разобрала злость: было так хорошо, и вдруг все испортилось. Нет, так не пойдет. Все равно уедет на этом поезде, никто не остановит! Будет брыкаться, кусаться, но оседлает поезд. Ждать ему больше нельзя ни часу, потому что желудок снова начинает бастовать, потому что все сильнее болят ноги, а бесконечные приключения настолько измучили, истрепали нервы, что он готов теперь оседлать не то что поезд, а кого угодно, хоть самого ревизора, лишь бы поскорее кончилась эта проклятая дорога, лишь бы скорее добраться туда, где можно отдохнуть, где ему разрешат не бояться каждого встречного, разрешат работать и спокойно спать по ночам, лишь бы скорее туда, где живет недосягаемый дядька Василий Павлович, который, наверняка, поймет его и пожалеет…

Зуб хмуро огляделся. Поблизости тянулся через все пути высокий виадук. От него к платформам спускались лестницы. Мелькнула даже такая мысль: забраться на этот мост, а когда поезд тронется, спрыгнуть на крышу. Мысль была сумасшедшая, психическая. Она только сильнее разозлила Зуба.

Собственно, что выдумывать? Надо делать так, как он делал всегда.

Согнувшись, Зуб пролез под брюхом вагона на противоположную сторону состава. Минут через пять поезд тронулся, Подождав, пока он разгонится, Зуб выскочил из-за опоры виадука и побежал рядом с поручнями. Ступни жгло каленым железом. Он стал опасаться, что не сможет сесть на ходу, поэтому поспешил вцепиться в проплывавшие поручни тамбура. Ноги потащились по гравийному полотну, и он ничего не мог сделать. Из рук словно вся сила ушла.

— Затянет! — услышал он сзади испуганный крик. — Прыгай в сторону, балда! Ноги отрежет!

Этот крик подстегнул его. Поймав момент, он оттолкнулся ногой от полотна и повис на поручнях так, чтобы не чертить ботинками по гравию. Осталось подтянуться, как на турнике… Куда ж силенки подевались?.. Наконец колено уперлось в подножку. Взобравшись на нее, Зуб перевел дух. Оглянулся. На полотне стоял удаляющийся железнодорожник и грозил ему кулаком.

57

Снова был темный топливный отсек. Снова он мучительно спал, расшибая голову о вентиля, трубы, углы, обдирая колени. Что за сонная болезнь напала на него за последние два дня? Дошел, видимо, до какого-то предела.

Измучившись вконец, он сел на пол, чувствуя, как в тело вселяется стынь железа. Успокаивало лишь то, что ночью проводницы не ходят сюда за вениками, и его не погонят.

Утро, казалось, не наступит никогда. Но и это перестало беспокоить Зуба. Такое на него напало безразличие, что когда по голосам в тамбуре он понял, что поезд подходит к Абакану, то не выявил у себя никакой радости. Как-то равнодушно отметил, что вот, мол, добрался, куда хотел, что пора выходить на свет божий. Добрался, ну и делу конец. Когда-то ведь должен был добраться.

За дверью стали толпиться пассажиры, бухая в стены углами чемоданов. Зуб безо всякой осторожности раздвинул створки и вышел, не обращая внимания на удивленные взгляды.

Появилась сонная проводница, открыла дверь. Лязгнул люк, прикрывавший ступеньки. Зуб с усмешкой подумал, что сейчас он сойдет на перрон, как порядочный пассажир, и никто даже знать не будет, какую он оставил позади себя дорогу. Да и никому это не интересно. Еще он подумал, что если бы ему надо было испытать все это во второй раз, то он почел бы за счастье умереть на месте. Такая дорога может быть у человека только раз в жизни. Такие дороги не повторяются.

Поезд тихо и как-то грустно подполз к невысокому вокзалу, напоследок дернулся железным своим телом и замер. Проводница сошла на перрон. Путаясь в узлах и чемоданах, за ней хлынула толпа.

— Ты откуда взялся такой? — неодобрительно взглянула на Зуба проводница, когда он вышел из вагона.

— Из Луково, — едва взглянув на нее, ответил тот.

— Где это такое?

— В Европе.

— Хорош европеец, — сказала проводница вслед. — Тунеядец, небось, а не европеец.

Из динамика, установленного где-то за вокзалом, доносился гимн, «Шесть часов, — вяло отметил про себя Зуб, поеживаясь от холода. — Пора начинать новую жизнь».

Однако прежде надо было попасть в Каримские Копи. Новая жизнь должна начаться там, возле дядьки. Он спросил, откуда идут автобусы в том направлении, и ему указали на улицу:

— По ней прямо-прямо, а там язык до Киева доведет.

И он отправился прямо на своих издырявленных ногах. Должно, потом их так… Снова спрашивал дорогу и снова шел, стараясь становиться внешними краями ступней, чтобы было не так больно. Со стороны он, наверно, казался криволыдым. Наконец добрался до одноэтажного деревянного дома, который ютился возле городского рынка.

Что-то надорвалось у него внутри. Зуб ругал за эту надрывность ревизора, который лишил его последних рублей. Он виноват, он его вконец доконал. Но, ругая, Зуб чувствовал, что это не так. Видимо, и у железа, и у человека, и у всего на свете есть свой предел, своя последняя черта. Раньше казалось, что он будет чуть ли не прыгать от радости, когда сюда доберется. А прыгать не хотелось. Ни радости, ни удивления. Один туман в голове. Не это пройдет, это должно пройти. Все проходит. Он еще порадуется.

Подошел небольшой автобус, с широкой красной полосой вдоль всего корпуса. Из него полезли торговки. Переваливаясь с боку на бок, охая под тяжестью огромных кошелок и громко разговаривая между собой, они направились к воротам рынка. Зуб видел только плывшие по воздуху кошелки. Из них то высовывался морковный хвост, то дразнил глянцевым боком помидор, а из одной корзины, проплывшей под самым носом, невообразимо пахло чем-то жареным, наверное курицей.

Глотая слюну, Зуб провожал воспаленными глазами караван кошелок до тех пор, пока они, переговариваясь, не скрылись из вида.

По динамику объявили посадку на Каримское направление.

Автобус был маленький, и Зубу пришлось в нем стоять. Сначала ехали по улицам, но вскоре небольшой город остался позади. Начались поля. Тайги не было и в помине. Это казалось ненормальным. Как же в Сибири без тайги?

Куда ни глянь, кругом голые холмы, только слева блестела широкая лента реки. На другой ее стороне было обширное пространство пойменных лугов и зарослей кустарника.

По автобусу двигалась кондукторша, звякая мелочью и отрывая билеты. Зуб давно поглядывал на нее, зажав в кулаке свои медяки. Наконец он высыпал их на ладонь кондукторши и сказал, как говорили все:

— До Копей.

Кондукторша оторвала ему ленту билетов, собралась было кинуть мелочь в свою сумку, как вдруг с возмущением переспросила:

— Куда, ты сказал?

— До Копей.

— А что ж ты мне суешь? Еще десятик надо. Зуб отвел глаза:

— У меня больше нет.

— Ну и врать тогда нечего! Да Копей ему — видали? Дай сюда билеты.

Она оторвала часть ленты и вернула Зубу.

— В Малом Яре выйдешь.

И она пошла дальше, рассказывая не слушавшим ее пассажирам, как все норовят ее надуть, а у нее зарплата с гулькин нос, и как невозможно уследить за каждым жульем, у которого ни стыда, ни совести не имеется. По всему видно, сам того не желая, Зуб завел ее на весь предстоящий день. Надо было спросить сначала, сколько билет стоит, а уж потом совать медяки.

Минут через двадцать езды кондукторша объявила:

— Следующая — Малый Яр.

И выразительно посмотрела на Зуба: готовься, мол, вышвыриваться. Но тот сделал вид, что это его не касается, и когда автобус остановился в центре длиннющего села, выходить не стал. Не надеялся он на свои ноги.

— Эй, парень, заснул? Твоя остановка! — прикрикнула кондукторша. — Пешочком пробежишься, не будешь в другой раз врать.

— Я не могу пешком, — хмуро сказал он.

— Чего это ты не можешь?

— Ноги болят.

— Ведь опять дураков ищет! — обратилась кондукторша к пассажирам, призывая их быть свидетелями бессовестного вранья. — А ну, кому говорю?.. Коля! Помоги тут одному!

Из-за перегородки выглянул шофер — мордастый мужик с папироской в зубах.

— Кому тут помочь?

Пассажиры с интересом наблюдали, чем все это кончится. Но Зуб не дал им досмотреть — вышел. Автобус презрительно фыркнул и покатил. Ничего не оставалось, как двинуть за ним. Зуба давно уже качало. Он был уверен, что не сможет одолеть и километра.

58

Идти было все труднее. За свинарником, которым заканчивалось это безразмерное село, Зуб отдохнул. Но после остановки ноги словно сильнее отекли. Чтобы срезать путь, он пошел по тропинке, упирающейся в речной обрыв. В одном месте подобрал палку и стал на нее опираться.

Река текла светлая, быстрая, с частыми перекатными разгонами. Сверху хорошо было видно каменистое дно. Зуб спустился к берегу, разулся. В воду вошел, как в огонь — такая она была студеная. Притерпевшись маленько, он как будто почувствовал облегчение ногам.

Долго потом сидел на крутолобом валуне и полоскал, полоскал издырявленные ступни на упругом течении. Видимо, вода вымыла из ранок соль дальней дороги и лечила кожу. Наклонившись, Зуб черпнул пригоршней тугую струю.

Вода была горькой. Или ему показалось?

Он еще зачерпнул. Да, горьковатая, словно слезы. Это ж надо — целая река слез! Кто ж их наплакал? В горах река течет по каким-то горьким минералам, не иначе.

Начался нудный осенний дождь. Зуб обулся и двинулся дальше берегом горькой реки. Идти стало легче. В стороне тянулась дорога, по которой изредка гудели машины. Но Зуб не обращал на них внимания. Дорога безденежных не любит. Уж как-нибудь сам доползет с передыхом. Вон сколько от Луково проехал, а это разве расстояние?

Часа через два показался поселок. Вернее, сначала показались шахтные постройки, а уж потом дома. Как писал дядька, его дом стоит с краю, сразу за кирпичным заводом. Горняцкая, дом 2 — он помнит.

Чем ближе подходил к поселку, тем больше начинал волноваться. Как войдет в дом, что скажет? А как дядька встретит? Обрадуется ли? Видок у его племянничка, конечно, не очень привлекательный, добрые люди таких стороной обходят…

«Что будет, то и будет!» — решил Зуб. Но волнение его все равно не оставляло. Он все задавал себе вопросы, которые только путали, сбивали с толку. Как называть дядьку — просто дядькой или Василием Павловичем? А как он отнесется к тому, что его вытурили из училища? А что он скажет… А как он…

Миновал забор кирпичного завода. За ним — овраг. За оврагом начинается улица.

На большом длинном доме была прибита табличка: «Горняцкая, 2». И с той, и с другой стороны — калитки. Значит, два хозяина. Куда же заходить?

Зуб стоял столбом и не мог решиться. Когда нужно было прыгать на поезд, он не раздумывал так долго… Сердце колотилось. Как назло, кругом — ни одной живой души, у кого можно было бы спросить. Заметив у одной калитки щель почтового ящика, он подошел ближе. Может, фамилия где нацарапана.

— Здрасьте вам! — услышал он со двора. — Кого надо?

В глубине двора, у сарая стоял с вилами в руках старик. Был он высокий и сухощавый, но на вид крепкий. Одет в овчинную безрукавку, голова с глубокими залысинами непокрыта.

— Мне Зубарева Василия Павловича. — Сказал и замер.

— Зубарева?! Во как! — Старик как будто удивился. Неторопливо приставил вилы к стене сарая и направился к калитке, с любопытством разглядывая паренька в фуфайке. — Василь Палыча, говоришь? Что ж ты, милый, поздно стрянулся? Нету его, Василь Палыча.

— А где он?

— Где, где… Помер Василь Палыч. Второй уж месяц как помер, земля ему облачком.

Зубу показалось, что он стал стремительно уменьшаться в размерах. Или опять что-то сделалось с ногами? Они не хотят его больше держать. Зачем он, дурак, палку-то выкинул…

Но как же это? Он же ехал! Долго ехал! Почти как всю жизнь. Нет, такого не бывает, чтоб к человеку ехали, а его уже…

Он хотел крикнуть старику, что этого не может быть, что совестно на старости лет шутки этакие шутить! Но почувствовал, что голос пропал.

А старик, не дойдя до калитки, повернул в дом, поскольку все, что надо, сказал. Зуб постоял с минуту, собираясь с силами, и пошел на деревянных ногах, не зная даже, куда они его ведут.

59

Горька водица в реке. Видно, впрямь — слезы. С какого ж горя великого их столько наплакали?.. И дорога шла не по розовому. Розовое — это для сказок, в жизни же…

— А ты чей будешь?

Одна сказка кончилась. Должно, вторая теперь начнется…

— Слышь, сынок! Ты чего его спрашивал?

Зуб остановился. У калитки стоял тот, в безрукавке.

— Ну чего молчишь? — начал серчать старик, — Как, говорю, фамилия?

— Зубарев.

— Твоя, я спрашиваю, как фамилия?

— Зубарев.

— Дак… Божья мать! Эт как же?.. Не племяш ты ему?

Зуб кивнул.

— Эт который… Ну не дурень ли старый! Я ж подумал еще! — открыв калитку, он быстро направился к пареньку. — Детдомовец ты, так? Ну не дурень ли! Вот и ушел бы, и поминай…

Зуб смотрел на старика и ничего не мог понять. Не сам ли это дядька его? Может, правда, шутку с ним такую пошутил?

— Пойдем, милый, заходи в избу. Не серчай, как звать тебя позабыл.

— Юрий.

— Вот-вот — Юрий! Ждал тебя Василий, мне про тебя рассказывал. Говорит, через годок, как кончит училище, должен приехать. А ты вон раньше. Маленько, видишь, дядька тебя не дождался.

«Нет, это не дядька, — снова сжалось сердце. — Сосед просто».

— А мы с дядькой твоим, Палычем-то, вроде как побрательники были. Во как! — не умолкал старик. — Писал он про меня, нет? Кружанков я, Семен Мироныч. Заходи, заходи! Хозяйка моя к дочке пошла внуков попроведать. Сейчас явится. А я тут с коровой управлялся.

Старик Семен Мироныч был человеком, видать, словоохотливым и по натуре добрым. Так и кружил вокруг Зуба. Заведя в дом, он сам снял с него фуфайку, бросил пол ноги стоптанные шлепанцы. Потом провел в горницу и усадил там на старый плюшевый диван с кругляшками по бокам. И все рассказывал, как трудно помирал дядька, у которого «проклятый рак в желудке завелся», как в последний день никого не узнавал, даже его, побрательника, только с Прасковьей — хозяйкой своей покойной — разговоры вел.

Комната была удивительно уютной. На полу — домотканые дорожки, на окнах — белоснежные занавески с вышивкой, шторы на дверях. Широкая деревянная кровать убрана без единой морщинки.

— Сыновья иногда приезжают, — кивнул на нее старик. Кровать старинная, с резными спинками. На комоде опять же вышитая крестом накидка. Круглый стол посередине с точеными ножками. Из горницы двери вели еще в две комнаты. Просторно живут хозяева.

— Сурового кроя был дядька твой, с пустым человеком знаться не желал, — рассказывал Семен Мироныч. — А душу имел прямо ребячью, все ему куда-то надо, минутки не посидит. Во как! И руки у него — чистое золото. Он те самую дохлую машину сейчас раскидает, туда, сюда, глядишь, через день-другой поехала как миленькая. К нему, знаешь, со всей области увечные машины тащили. Уж хворый, гнуться не может, а не отказывается. Я ему: Вася! А он: не могу, говорит, такого вытерпеть, чтоб машинам больничные давали. Добрые люди, говорит, для езды их делали. Во как! Прасковья-покойница тоже такая была беспокойная. Чужой человек в нужде, а она, бывало, места себе не находит.

Старик помолчал, горестно вздохнул:

— Божья мать! По таким разве людям смерти ходить? Он-то без нее всего годок вынес. Семен, говорит, хорошо ли, плохо ли, а мне теперь эта самая жизнь…

Последние слова Семен Мироныч произнес сдавленно и осекся, не договорил. Моргнул с усилием, на потолок уставился, словно ему там разглядеть чего надобно. Потом сердито сказал:

— Ладно, рассупонился… Я, знаешь, не люблю этого.

Успокоившись, он снова стал рассказывать о дядьке, о том, как они с ним воевали — «до самого ихнего Берлина дотопали, и все рядышком». Они и дом вместе рубили. Вдруг Семен Мироныч перебил себя:

— Ну, голова! Что ж я тебя баснями кормлю? Вишь, дорога как тебя приморила. Не спал, поди, а? То-то и вижу: лица на тебе нет. Мы, Юрик, вот что. Я сейчас баньку протоплю, да мы с тобой как напаримся! Заново народишься. Во как! А уж опосля сядем да пообедаем как надо. Потерпишь?

— Я помогу вам топить.

— Посиди, отдохни, Юрик. Дело пустяшное, все под рукой.

Зуб слышал, как за стариком затворилась дверь, и больше ничего не помнил. Прям сонная болезнь… А когда Семен Мироныч потряс его за плечо, Зуб встрепенулся, уверенный, что снова проверяют билеты.

— Вишь, сморило как, — сочувственно сказал старик. — Ну, видно, дала тебе жару дорога! Пойдем, Юрик, дошла наша банька. Вместе похлещемся. Ох, люблю ж я это дело!..

Он покопался в старинном комоде, бормоча о том, что хозяйка некстати загостилась, и вынул стопку белья. От сынов осталось — объяснил. Вышли в сени. Там Семен Мироныч снял с гвоздя березовый веник, тряхнул им.

— Ну, Юрик, — сказал с азартом, — дам я тебе жару! Всю из тебя усталь выпарю!

Банька была бревенчатая, древняя. На белый свет она смотрела единственным подслеповатым окошком. Парила она, видать, не одно поколение людей. За долгие годы вросла в землю, один угол подгнил и осел. Она словно старая усталая бабка приступила на одну ногу, давая отдых другой.

Пригнувшись, зашли в жаркое нутро. Разделись. Зубу стыдно было своей черной шеи. Да и весь он оказался таким, будто кочегарил телешом. Но делать нечего.

Семен Мироныч черпнул ковшиком из железной бочки и плеснул на каменку. Будто взорвалась она. Пар ударил, как из паровоза. Зуб испуганно отступил в угол. Дышать ему было все труднее.

— Погрейся, Юрик, пусть дых попривыкает, а то долго не выдержишь.

Семен Мироныч уселся на лавку и стал рассказывать про шахту, поселок и про то, как тоскливо быть на пенсии. Хорошо хоть его частенько зовут в мастерские на подмогу. Никогда не отказывается, потому как «слесарное дело — это же сласть для души».

— Копи наши знаешь почему Каримскими прозывают? В старые времена охотник тут был — Карим. Развел он в этом месте костерок, камни под котелок подставил, а они возьми да и загорись. Уголь, значит. Вот люди и уважили охотника — копи эти Каримскими стали звать… Попривык, Юрик? Ну, теперь с богом. Здоровее баньки, скажу тебе, ничего на свете нету. Кто в баньке парится, в тот день не старится. Во как! Деды наши знали, что говорили.

Семен Мироныч, видимо, решил управиться с племяшом своего побрательника по-свойски. Он загнал его на выбеленную жаром полку и начал охаживать распаренным веником. И похлещет, и потрусит им над спиной, и так, и этак пришлепнет. В его руках веник словно бы танцует. Семен Мироныч, видать, большой мастер пар в кожу вгонять.

Зуб впервые попал в деревенскую баню. И в детдоме, и в училище обходился городскими, с бетонным полом и такими же лавками. В этих городских банях простыть было не мудрено, а попариться — дело сложное. А тут Зуб попал в настоящий ад. Сознание его мутилось, но он мужественно выносил пытку зноем. Были минуты, когда он переставал понимать, где пол, а где потолок. Казалось, что его тело, сделавшись невесомым, клубится вместе с паром и липнет к седому от зноя потолку.

А Семен Мироныч чувствовал себя как рыба в воде. Он сыпал шутками-прибаутками, по-детски звонко смеялся над тем, как разобрало Юрика, и все выпаривал, выпаривал из него «усталь», накопившуюся за дорогу. И дорога казалась теперь Зубу кошмарным сном, но никак не явью, испытанной на собственной шкуре. И все — и пар, и веник, вытанцовывающий на его спине, и сам старик — все казалось нереальным. Словно и взаправду шло новое нарождение на свет Юрия Зубарева, который с этого второго захода должен получиться гораздо лучше, правильнее.

Между делом Семен Мироныч рассказывал про своих сынов. Трое их у него.

Голос старика долетал как сквозь сон:

— Ладные ребяты вышли, ей-ей не хвалюсь… Ну-ка я еще наддам.

На раскаленных камнях рявкнуло, и Зуба снова закружило где-то под потолком.

— Разбрелись мои ребяты, каждый себе дело высмотрел. Николай по Тюмени ходит, нефть ищет. Я говорю, какую ж вам еще прорву нефти надо? А он мне: все сгодится, папа. Мы пока, говорит, стучимся в недры, погоди, еще двери откроем, зальем. Во как! В самую, значит, утробу норовят. А Борис — и чего ему далось! — на Дальнем Востоке сайру ловит. Как остался там после армии, так и завяз в этой самой камсе. Трудно, спрашиваю? А что б, говорит, понятно было, так труднее не бывает ни на суше, ни на воде. Да какая ж сатана тебя держит, на воде-то? А та, говорит, сатана, которую мы в банки закручиваем да вам на стол подаем. Вот и потолкуй с ним… Юрик, что это с пятками у тебя?

— Не знаю, — ворохнул Зуб непослушным языком. — От пота, наверное.

— А и верно — от пота. Не разувался, поди. На фронте в летнюю пору у нас бывало такое. Как, понимаешь, известкой.

Зуб вспомнил меловые горы. Там тоже известку делали.

— Ничего, это быстро проходит. Хозяйке надо сказать, травку чтоб заварила… А меньшой — Ленька-то — отслужил и при мне остался. С Палычем по механике работал. Дядька твой, можно сказать, все, что сам знал, в него переложил. Уж так он хотел Леньку механиком сделать — на шаг от себя не отпускал. Им с Прасковьей бог детей не дал, так он… Я иной раз сам себе думаю, чей же есть Ленька — мой или его сын? Во как! Ну, парень стал мастер хоть куда. А весной задурил. Услышал про ГЭС, и не удержишь. Шахта, говорит, ваша, неперспективная, нечего мне тут с вами толочься… Ты, поди, тоже слыхал про Саяно-Шушенскую? Тут она, под боком, считай. Как мы с Палычем не воевали, все ж утек Ленька. Да и не очень воевали, чтоб не соврать. Больно стройка интересная, мы ж разве не понимали. Сами бы… хе-хе… стреканули туда, годы вот только… А мать, та прям под замок грозилась посадить. Третьего, говорит, никуда не пущу. Во как!

Семен Мироныч еще наддал жару, от которого и так уши заложило. Первый раз, говорит, тяжко, а во второй раз сам побежишь.

— Вот приезжает Ленька на выходные, я спрашиваю: куда ж тебя, беглеца, приняли? В гарем, говорит, приняли. Лекарем. Как так — в гарем?! Ты мне, отцу, не морочь, а прямо отвечай: к какому делу пристал? А он, так его и вот этак, закатывается: не боись, говорит, по женской части я не механик, я механик по машинам. Работаю, говорит, в авторемонтных мастерских, если сокращенно, то получается «Аремм». А там все гаремом мастерские эти называют. Так что все в порядке, как у нас в танковых войсках. В танковых он служил… Юрик! Да тебе не дурно ли?

— Нет, мне ничего.

— Как ничего — разморило, гляжу, вконец. Ну-к, я тебя окачу.

Семен Мироныч хлестнул по его раскаленному телу несколькими ковшичками холодной воды, от которых Зуб и не дрогнул. Казалось, обложи его льдом, только приятно будет.

— Сядь пониже, отдышись, — сказал старик. — Я скоренько.

60

Минут через двадцать они вышли из бани. Зуб диву давался, как легко он нес свое тело, которое два часа назад казалось чугунным, и подламывало ноги. В голове, как только он вдохнул свежего воздуха, сделалось на удивление ясно. Мысли стройные, упругие.

— Хозяйка моя уж хлопочет — гостя учуяла, — кивнул Семен Мироныч на трубу, из которой вился дымок. — Ну-ка, чем она нас употчивать будет? Поднялся Зуб на крылечко вслед за стариком и сробел. Как хозяйка посмотрит на его появление, да еще в одежде ее сыновей? Очень неловко он чувствовал себя в ней. Неловко еще и потому, что сыновья, видать, ребята крупные — штаны были настолько просторные, что норовили свалиться. Приходилось придерживать их одной рукой. А в рубаху три таких, как Зуб, вошли бы. Сибирские люди.

Пока он топтался на крыльце, Семен Мироныч уже входил в дом.

— А где гостя оставил? — послышался хозяйкин голос.

— Юрик! — окликнул старик. — Иди познакомься.

Куда ж теперь деваться… Придерживая штаны и от этого еще больше стесняясь, Зуб вошел в дом. Его улыбчиво встретила полная женщина. Лет ей было, должно, меньше, чем старику.

— С легким паром вас! — Она слегка поклонилась и подала руку, быстро вытерев ее о передник. — Мария Осиповна я, знакомы будем.

— Юрий, — неловко принял он хозяйкину руку.

— Ну, мать, в жизни б тебе не догадаться, кто это есть! — нетерпеливо заговорил Семен Мироныч. — Помнишь, Василий про племяша своего рассказывал? Юрик-то! В детдоме который…

— Господи! — всплеснула полными руками хозяйка. — Сыночек ты мой! Как же ты не застал дядю своего! Ведь один ты у него был, одинешенек!

Обняв Зуба, она затряслась в плаче, и все причитала, заливала слезами уже не единожды оплаканное горе. Зуб стоит, не шелохнется и чувствует, как у самого глаза горячими сделались, вот-вот слеза оттает. Хочется ему обнять хозяйку Марию Осиповну, да не смеет.

А Семен Мироныч посуровел. Переминается рядом с ноги на ногу. Моргнул, порассматривал потолок и грубовато заговорил:

— Ну хватит, мать, хватит. Ты ж знаешь, не люблю я этого. Кормить надо парня, с дороги он. А ты слезами угощаешь. Вон одежонка ему вроде как великовата… Слышь, мать. Что сталось, говорю, того не перекроишь.

Мария Осиповна отстранилась от Зуба, оглядела его с укором, сквозь слезы сказала:

— Ты ж Николаево взял! Ленька-то поменьше ростом, нашел бы его одёжу.

— Найди у тебя, попробуй.

— Или не знаешь? В сундуке, в сенях. Откроешь, и по правую руку.

Они, видно, оба рады были отвлечься на одежду, и спорили о ней так, словно это сейчас самое важное.

— Иди, Сень, иди поройся. Прям нехорошо ты его нарядил. А у меня уж все готово.

Семен Мироныч вышел, бормоча о том, что главное для женщины — набить дом всякими тряпками, из-за которых невозможно найти то, что требуется. И бормотал он, опять же, для того, чтобы подальше уйти от темы, которая заставляет так пристально разглядывать потолок.

Только теперь Зуб обратил внимание на то, что из кухни бьют мощные волны вкусных запахов. Его закачало на этих волнах. После бани голод усилился многократно, до дурноты и резей в животе, до постыдного желания рвануться навстречу запахам и схватить что-нибудь прямо с огня.

Причитая и жалея Зуба, расспрашивая его об училище, о дороге, хозяйка накинула на стол в горнице свежую скатерть и расставила тарелки. Семен Мироныч принес одежду из сеней. Зуб пошел в соседнюю комнату переодеваться. Другие брюки были намного меньше, но и они плохо бы держались, не разыщи хозяин запасной ремень.

— Мужчины, рассаживайтесь! — позвала Мария Осиповна.

В тарелке — суп до самых краев. А в нем стоит остров — мясо. Возможно ли такое, чтобы человек каждый день ел сколько угодно супа да еще с мясом? Откуда же взяться такой прорве еды? Зубу казалось, что ему удается сдерживать себя и есть не торопясь, даже степенно. Конечно, это ему только казалось. Но хозяева будто не замечали ничего такого, только Мария Осиповна за разговорами не забывала подливать ему в тарелку, подкладывать жареной картошки и котлет. А когда Зуб наконец выдохнул, что не может больше, она с мягкой строгостью сказала:

— А стесняться прям и ни к чему. Хватит, наголодался, — И, спохватившись, что сказала не то, поспешно добавила — В училище-то, известно как, — что дадут, то и ешь.

Потом они долго, до самого темна, сидели за убранным столом. Уютно сидели, по-домашнему. Зубу казалось, что он тут долго жил, что это его дом, и люди, которые напротив, — родные ему. Вот дядька. Только звать его не Василием Павловичем… Представить было трудно, что еще сегодня утром он даже не подозревал об их существовании.

Мария Осиповна пошла встретить корову, подоила ее и снова подсела к столу.

Зуб рассказывал о себе. Он, кажется, никогда в жизни так много и так подробно не рассказывал о себе. Говорил о детдоме, об училище. Рассказал без утайки, почему выгнали. Он вообще ничего не таил от этих людей. Знал, что поймут, а если что и не так, то простят.

— А Крутько — что это за малый? — спросил Семен Мироныч, и когда Зуб рассказал, возмутился: — Юрик, ну неправильно же ты сделал! Выручить хорошего человека — дело доброе, а то вздумал кого на себе везти!

— Слово дал, не мог я…

— Эх, Юрик! Честное слово честному делу служить должно. Правильно говорю, мать?

— Так, так.

— Потому что нечестный человек о твое честное слово ноги вытрет и войдет, куда его пускать не надо. А ты потом отмывай свое слово. Да еще отмоешь ли?

61

За окном старый тополь раскачивался под студеным ветром. Заскрипел он, заохал беспомощно, когда сивер подналег на него. Боялся: не выдержат его старые, застуженные суставы последнюю, может, зимушку, подломятся. Зуб ловил в пол-уха эти стоны, и казалось ему, что на дворе уже начинается зима и над домом ходит снежная сибирская круговерть. Как хорошо, что не зазевался он в дороге, вовремя доехал!

Он рассказывал, и перед ним вставали Ноль Нолич со своими колючками вместо глаз, Мишка Ковалев с расквашенным носом. Мишка так понравился Семену Миронычу, что он шлепнул ладонью по столу: «Во, шельмец-удалец!» Когда рассказывал, как удрал от воровской шайки, Мария Осиповна снова запричитала, а узнав, что такое сотворил Салкин и как он потом разделался с Зубом, она вовсе расплакалась, и Семен Мироныч выпроводил ее в спальню.

— Не сердце у нее, а прям мякушка, — сказал он. — Наревется вот так, а потом неделю хворает. Рассказывая, Зуб сам диву давался: неужели он все это вынес, доехал целым и невредимым? Ехал каких-то шесть дней, а будто целую жизнь прожил. Семен Мироныч больше не перебивал его. Слушал молча, хмуро и все водил пальцем по узору на скатерти, словно стереть его хотел. В конце только не выдержал, спросил сердито:

— Это какая билетерша — невысокая, родинка у нее над бровью? Знаю ее, крикуху. Ни стыда у нее, ни совести, так… глотка одна.

— Господи, господи! — вышла из спальни хозяйка. — За что ж ты такой несчастный, за какие такие грехи? Да куда ж люди-то смотрели, господи?..

Она прижала к себе Зубову голову и гладила теплой рукой по вихрам, теряя в них слезы. Одна светлая капля чиркнула по щеке. Он повернул лицо к хозяйкиному фартуку, будто хотел стереть чужую слезу, да и замер так, подрагивая плечами. И где чьи слезы — разбери…

— Ох, не люблю ж я этого — скрипнул стулом Семен Мироныч. Поднялся, сказал неожиданно тонким голосом: — Ставни, думаю, расшибет, так его и вот этак! Сиверок, чую, наладился…

И вышел.

62

Они пили чай, потому что за длинными разговорами подоспело время ужина. Чай был с черно-смородинным листом, крепкий, какой и должны пить сибиряки. Хозяйка разложила по блюдечкам разного варенья и не успокоилась, пока Зуб не отведал каждого.

— Из костянички вкуснее, правда? — допытывалась она. — Ох, костяники у нас на том берегу бывает — красным красно!

Семен Мироныч пил чай шумно, с томными вздохами, со светлыми капельками на крутом лбу. Выпил три чашки, сказал, что отдых требуется. Внимательно посмотрел на Зуба:

— Вот, Юрик, — Помолчал, собрал мысли. — Это ты потом поймешь, какая у тебя была дорога.

— Я понял, — поднял голову Зуб.

— Понял? Это хорошо. Какая ж она, скажи мне.

Понять-то он, может, и понял, а вот сказать…

Сказать, что трудная, опасная — это еще не значит, что понял. Он улыбнулся и сказал, чтоб отшутиться:

— Стальная.

— Стальная… Во как! — Семен Мироныч поразмыслил и засмеялся. — Слышь мать — стальная! Ведь понял, кажись!

Он снова шумно пил чай, поддевая на кончик ложки костяничное варенье.

— Дороги, Юрик, и должны быть стальными. Дай бог хорошо тебе ходить по ним.

— Ну ты уж, Сень, навыдумываешь. Прям все дороги тебе стальные.

— Все! — убежденно ответил хозяин. — Сопливый, значит не ходи, не то поскользнешься. Юрик-то, он, извиняй, сопли поутер, ему теперь не скользко будет.

— Сень, да ну тебя! — возмутилась Мария Осиповна, — За столом, поди, сидим, не в хлеву.

— Ничего я такого не сказал. Я говорю, злыдни ему уже нипочем.

— Послушать тебя, так на свете одни злыдни.

— Значит, ты меня не тем ухом слушаешь, — улыбнулся Семен Мироныч. — Ты вот Юрика спроси, кого больше — злых или добрых. Он за дорогу всяких повидал. А, Юрик?

Зуб думал, что не обязательно на этот вопрос отвечать, но хозяева смотрели на него и ждали. Зуб слегка смутился, поставил чашку:

— Добрых, конечно.

— Ох, сынок, — вздохнула Мария Осиповна, — что ж тебе-то они мало попадались?

— Дак ведь как бывает, — вступился хозяин. — Весь луг пройдешь, добрая трава не пристанет, а попадись один репей — обязательно вцепится, стервец.

Засиделись они. Мария Осиповна взглянула на ходики и ахнула:

— Всех заговорил, старый! Время пора знать.

— Пора, — согласился Семен Мироныч. И Зубу: — Завтра прям с утра письмо пиши, пусть документы высылают. Я, если не остыну, приписочку сделаю воспитателям твоим расхорошим, так их и вот этак. Отойду, так и бог с ними. А дальше я знаю, что будем делать.

— Сень, это что ты знаешь? — с подозрением спросила хозяйка уже из другой комнаты, где ладила постель гостю.

— Завтра скажу, — подмигнул Семен Мироныч Зубу.

— Уже что-то выдумал. Говори сейчас, — напирала та. — Он выдумал, а у нас, вроде, головы нет.

— На твоей голове волос длинный…

— Ладно, ты мой волос не задевай. Слышишь, что спрашиваю?

— Вот въелась, — усмехнулся старик. — Работать будет, что я еще могу выдумать. И учиться тоже, коли захочет.

— Правильно. Только ты, Сень, с директором шахты сам поговори.

— Вот с директором и не буду говорить.

— А чего б тебе не поговорить? Вы с ним ручкаетесь, поклоны бьете…

— А того не поговорю, что он к Леньке поедет ГЭС строить.

— Ишь, чего надумал, старый! — вылетела из комнаты Мария Осиповна. — Хватит с него, наездился! Ему что, тут плохо будет?

— Ну, пошла… — махнул рукой Семен Мироныч.

— Или у нас места мало? Вон, три комнаты. Выдумал! Если б не выдумки твои, так сыновья бы не летали по белу свету, а сидели б при отце-матери. А ты и его хочешь за ворота выпроводить! Василия бы постыдился! Был бы жив, так он не выдумывал бы, чего не надо…

Слеза перехватила слово, и Мария Осиповна вернулась в комнату. Зубу неловко стало, что из-за него раздор вышел. Кто он такой, если посудить, чтобы из-за него хорошие люди ссорились?

— Сеня! — успокоившись, крикнула хозяйка. — Выкинь из головы, добром прошу!

Но Семена Мироныча слезы эти ничуть не тронули. Он даже как-то повеселел.

— А пока мы с тобой рыбку половим, — снова подмигнул он Зубу. — Рыбы у нас, скажу тебе, — невпробор!

— Бессовестный ты, Сеня, — корила Мария Осиповна, но хозяин и ухом не повел.

— Будут с Ленькой большую ГЭС строить, — мечтательно сказал он. — Саяно-Шушенскую. Всю землю электричеством зальют. А я еще съезжу да посмотрю, чего они там мне нагородят.

— Да что ты за него расписываешь? — возмущалась из другой комнаты хозяйка. — Он и сам с головой. Как захочет, так и будет.

Однако спрашивать, как захочет Зуб, они не стали. Понимали, видимо, что ему надобно пообдумать это дело. Да и время терпит. Когда еще документы придут.

63

После бесконечного лязга вагонных колес эта ночь была неправдоподобно тихой. Иногда Зубу казалось, что у него уши заложило. Или белый свет онемел. Но редкий, утихающий скрип старого тополя подсказывал, что ничего такого не случилось.

Не мог заснуть он, Юрий Зубарев. Долго лежал с открытыми глазами, и в голове роились разные мысли. Вспомнился Мишка Ковалев. Подумал, что завтра надо будет писать два письма. Второе — ему, Мишке. Пусть кончает училище и приезжает к нему на ГЭС.

Почему на ГЭС? Разве он уже решил?

Решил, решил. Как сказал Семен Мироныч, дороги все должны быть стальные…

Лежал он, не смея шевельнуться.

Чтобы не спугнуть то, что с ним происходит.

Content

Столповский Пётр Митрофанович Дорога стального цвета